Седов Б. К.

Рок

Б. К. Седов

Рок

Пролог

Говорят, что не стоит зарекаться от тюрьмы да от сумы.

Совершенно с этим согласен, а лично от себя могу только добавить, что зарекаться не стоит вообще. Недаром народная мудрость говорит о той самой вороне, которая зарекалась говна не клевать.

Вот и я о том тоже…

Год назад, приземлившись в Пулково после всех моих американских и германских приключений, я думал о том, что теперь-то уж ничто не заставит меня покинуть родную до оскомины российскую землю, на которой я родился и которая в должное время примет меня в свои недра.

Однако все оказалось совсем не так.

То есть в свои недра она меня, конечно же, примет, если только мой хладный труп не брякнется оземь где-нибудь в пыльной Оклахоме, чистеньком Цюрихе или революционном Гондурасе. В общем, понял я, что надеяться на тихую и спокойную жизнь не стоит даже с таким богатством, как у меня. А если рассудить здраво и не притворяться перед самим собой, то именно оно, богатство мое, сундучки мои кованые с золотишком да с алмазами, именно весь этот сказочный клад, свалившийся мне на голову, и не даст мне спокойной жизни.

А вот тут я, похоже, и соврал.

Клад этот, чтоб ему сгореть, вовсе не сваливался на мою голову.

Я же сам в погоне за приключениями на собственную задницу нашел оба Корана, сам организовал тот дурацкий конкурс красоты, сам пробрался во дворец к шаху, причемнароду при этом положил - мама не горюй, сам нашел пещеру на Волге, сам… Эх, да что там!

Сам. Все сам.

И нечего изображать из себя игрушку в руках коварной судьбы.

У меня и без этих сокровищ денег еще оставалось столько, что хватило бы на все, что только может прийти в голову. И от ментов поганых скрыться ничего не стоило, и от воров жадных, и от фундаменталистов арабских…

Да за пару лимонов зеленых мою физиономию так могли бы перекроить, что не то что мама родная - апостол Петр не разобрался бы, кто перед ним. За такие деньги из меня хоть китайца, хоть Мэрил Стрип сделать могли бы. И скрылся бы я от тех, кто меня сильно обнять хочет, навсегда и навеки.

Вот только от самого себя мне не скрыться.

Тут уж никакие пластические операции не помогут. Как морду ни меняй, а нутро все равно тем же останется. А таких операций, чтобы нутро изменить, пока что не делают. Ну разве что лоботомия… Но это, честно говоря - не для меня.

Видел я этих прооперированных ребят.

Одно слово - овощи!

Изо рта слюни текут, из штанов - то, что через низ выходит. Счастливая улыбочка… Эх, и обозлились бы все эти Дяди Паши со Стилетами, если бы я попал к ним в руки в таком виде.

Вот он - Знахарь, бери его, делай с ним все, что хочешь!

Только толку с этого - ноль.

Можно, конечно, почикать этого Знахаря, можно ему ручки-ножки к ушам завернуть, можно даже паяльник в жопу засунуть. И что? А ничего. Ну будет этот самый овощ визжать и хрюкать от боли, будет слюни пускать и штаны пачкать, но ведь даже слова не скажет. В голове-то у него - пусто!

А им всем именно моя голова нужна. И ценят они ее повыше, чем голову того же академика Ландау или, скажем, Альберта Эйнштейна.

Вот какой я, оказывается, ценный парень! А самое главное, неугомонный.

Да уж…

Правильно сказала Наташа тогда на греческом острове: «Все, что мы делаем, мы делаем исключительно ради собственного удовольствия». И во все эти заблуды я лезу по своей собственной воле. Похоже, что я, как и Наташа, царство ей небесное, стал адреналиновым наркоманом. Экстремалом этаким. Надо бы, кстати, попробовать с моста на резинках прыгнуть…

Я посмотрел в иллюминатор и увидел далеко внизу аккуратно нарезанные голландские угодья, на которых частыми столбиками торчали ветряные мельницы, медленно шевелившие щепочками крыльев.

Голландия.

Это слово не вызывало у меня никаких ассоциаций, кроме тюльпанов и легализованных наркотиков. Ну еще художники… Ни хрена не помню. Брейгель, что ли, или этот, как его - Ван Тог? Ну совсем ничего в голове нету. Будто мне самому эту самую лоботомию сделали. А, вот! Еще Левенгук, который микроскоп изобрел, он тоже вроде бы голландец.

А еще в Голландии сливочное масло, коровы размером с грузовик и тугие толстопятые девки в национальных передниках, которые за этими коровами смотрят. И девки эти такие же, как коровы. Большие, сисястые и тупые. Похоже, на этом мое представление о Голландии исчерпалось, и, снова посмотрев вниз, я решил, что остальное придется познавать по ходу дела.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Именно глаза, а не глаз, потому что моему новому помощнику Косте удалось-таки убедить меня вставить стеклянную фиксу. И он, конечно же, был прав на все сто процентов. Уж больно приметен человек с черной шелковой повязкой на лице. А глазик этот новый был сделан по высшему классу. Он даже мог поворачиваться вместе с настоящим. После косметической операции я начал носить дымчатые очки, и теперь никто не могдаже заподозрить, что я одноглазый, как пират. Или как циклоп.

За последнее время все мои недруги, которые жаждали встречи со мной, привыкли к тому, что Знахарь ходит с повязкой, не скрывая своего увечья. А теперь, даже если я пройду в двух шагах от кого-нибудь из них, то на меня наверняка просто не обратят внимания. А это было весьма полезно для моего здоровья и для моих дальнейших планов.

Костя сидел через проход от меня и читал какую-то книжку. Он настоял на том, что будет наблюдать за ситуацией со стороны, и в нужный момент появится, как туз из рукава. Пусть те, кого заинтересует моя персона, не догадываются о том, что я не один.

Тогда, на Волге, после посещения пещеры Али-Бабы, мы первым делом выгрузили мертвецки пьяного капитана нашего пароходика на безлюдный берег километрах в десяти от пещеры, а затем на всех парах направились в Казань.

На казанской пристани распоряжаться начал Костя, и уже через минуту водитель старого «Форда», сжимая в зубах пятьдесят долларов, мчал нас в городскую инфекционную больницу. Там Костя раздал еще несколько зеленоватых бумажек, и главврач, который сразу стал чрезвычайно предупредителен, расторопен и понятлив, занялся нами лично.

Я объяснил ему ситуацию, естественно, не касаясь имен и обстоятельств, то есть рассказал о том, что один злодей ввел девушке культуру столбняка. Алена получила несколько уколов в разные части своего молодого тела, главврач поклялся именем профессора Бехтерева, что теперь опасность миновала, и я, наконец, успокоился.

После этого, оставив Алену в гостинице, мы с Костей арендовали за пятьсот долларов моторную лодку, положили в нее две лопаты и отправились обратно к пещере. Сказать по правде, когда мы причалили к тому месту, где несколько часов назад стоял ржавый «Степан Разинь», я начал волноваться.

Нам предстояло похоронить Наташу. Сначала я хотел организовать это по полной программе, на кладбище, с памятником, но потом вспомнил, что однажды уже делал этодля другой женщины. Повторяться не хотелось, и поэтому я решил просто похоронить ее в лесу, подальше от берега Волги. Закончив это невеселое дело, мы зашвырнули лопаты в кусты и, спустившись с обрывистого берега, залезли в моторку.

Старый «Вихрь» завелся не сразу, поэтому пришлось прибегнуть к волшебным российским заклинаниям, касавшихся матерей тех, кто его изготовил, а также родственников хозяина моторки. Заклинания подействовали, и мы, наконец, тронулись в обратный путь. Я оглянулся на медленно удалявшийся берег и подумал о Наташе, которая теперь покоилась в земле. Никто чужой не смог бы найти ее могилу. Уж об этом мы позаботились. То, место, где мы похоронили ее, было тщательно замаскировано дерном. Никто не должен был побеспокоить ее, и поэтому мы сделали все честно и аккуратно.

Да, мы постарались, как могли, и теперь Наташу могли найти разве что археологи из далекого и счастливого будущего.

В динамиках раздался щелчок и негромкий женский голос произнес:

«Через несколько минут наш самолет начнет снижаться для посадки. Экипаж: просит пассажиров пристегнуть ремни и не курить».

Я, отвлекшись от воспоминаний, начал искать завалившуюся куда-то пряжку ремня.

Наконец пряжка нашлась, я пристегнулся, и проходившая мимо усталая стюардесса поправила на мне ремень и привычно улыбнулась. Так, наверное, будут улыбаться на моих похоронах, подумал я, и хмыкнул. Стюардесса вопросительно посмотрела на меня, но я улыбнулся ей в ответ и отрицательно покачал головой.

Самолет медленно опустил нос и начал мягко проваливаться вниз.

Я всегда любил смотреть в иллюминатор, вот и сейчас уперся носом в выгнутое холодное стекло. Правое крыло, недалеко от которого я сидел, указывало вниз, и подо мной аккуратными прямоугольниками разного цвета медленно поворачивались голландские просторы. Самолет плавноскользил к земле и через несколько минут должен был приземлиться в аэропорту Амстердама, столицы тюльпанов и легализованного гашиша.

Допрыгаются когда-нибудь эти либералы, ох, допрыгаются…

Аукнутся им все эти наркобары, свободная продажа легких наркотиков, вся эта псевдосвобода с порнографией вкупе. Вот превратится Голландия в страну обкуренных недоумков, которые, кроме травки и постели, ни о чем не думают, задергаются тогда правители ихние, да только поздно будет. А хачики-то арабские - уже наготове. И тогда будут они всем заправлять, а голландцы безголовые переквалифицируются в гардеробщиков и дворников. И станут бородатым прислуживать. Гадом буду, так и случится, если не очухаются голландцы от своего либерального кайфа.

А вообще-то хрен с ними со всеми. У меня и своих забот хватает.

Внизу совсем уже близко замелькали служебные постройки с непонятными голландскими надписями, колеса со стуком зацепили посадочную полосу, и тут же турбины взвыли на реверсе. Почувствовав твердую землю, пассажиры радостно загомонили и стали аплодировать. Меня потянуло вперед, самолет катился все медленнее и наконец со скоростью обычного рейсового автобуса свернул на боковую полосу, ведущую к зданию аэровокзала.

Давешняя стюардесса вышла из-за занавески и сказала:

«Прошу всех оставаться на местах до полной остановки. К выходу мы вас пригласим».

Она повторила эту фразу на английском и на голландском и исчезла за занавеской. Ну что ж, как скажешь, подумал я и снова уставился в окно. Самолет остановился, и настала тишина, нарушаемая только негромкими разговорами дисциплинированно сидевших на своих местах пассажиров.

В Голландии я еще не был, подумал я, и тут проводница наконец разрешила нам всем выметаться из самолета.

Мы с Костей переглянулись и кивнули друг другу.

Привет, Амстердам!

Часть первая

Глава 1. Золото, бриллианты
Отель, в котором мы поселились, имел приятное для русского уха название «Ханс эн Мойше», которое, однако, говорило вовсе не о дружбе немца с евреем.

На самом деле эти два слова значили «Гусь и мышонок».

Если ты побывал в одной гостинице - считай, что видел их все.

Что отель «Хилтон» в Лондоне, что дом приезжих «Герасим» в Хацапетовке - по большому счету никакой разницы нет. Место, которое никогда не станет твоим. Временное пристанище. Казенный уют. Дежурные улыбки и фальшивое радушие. И то, что в «Хилтоне» ты платишь тысячи долларов, а в заштатном постоялом дворе - сотни рублей, вовсе не говорит в пользу дорогого отеля. Разницы нет.

Но можно посмотреть на это и с другой стороны.

Старинные дорогие картины на чистых стенах номера в дорогом европейском отеле, выглядят гораздо привлекательнее шустрых тараканов, которые иногда падают в закусь, расставленную на тумбочке из-под давно сгоревшего черно-белого телевизора. Вежливые слуги почему-то располагают к себе больше, чем не очень трезвая горничная, вечно недовольная постояльцами. А уж обед на белой, как альпийский снег, скатерти не идет ни в какое сравнение с позавчерашними щами в плохо вымытой тарелке, особенно если в этих щах только что погибла крупная муха, отливающая металлической синевой. Так что, хоть все постоялые дворы и одинаковы по сути, я все-таки предпочитаю те, где за мои собственные деньги мне доставят наименьшее количество неприятных ощущений.

Окна нашего номера выходили на уютную круглую площадь, выложенную древней брусчаткой, и вокруг этой площади были аккуратно расставлены чистенькие домики, один из которых был не иначе как ратушей, а в остальных располагались разнообразные магазинчики, которые хотелось называть старинным уютным словом «лавка».

Полюбовавшись из окна на площадь с ратушей, мы с Костей решили немного отдохнуть с дороги и заказали в номер пива и крабов. На крабах настоял Костя, и у меня появилось сильнейшее подозрение, что они в свое время произвели на него такое же неизгладимое впечатление, как огненная вода на индейца, и теперь он будет трескать их при любой возможности и в неприличных количествах. Ну да и ладно, пусть трескает. Моих денег хватит, чтобы обеспечить крабами все его потомство в шести поколениях.

Развалившись в креслах, обтянутых расшитым шелком, мы тянули пиво и лениво перебрасывались незначительными фразами.

- А что, Костя, - обратился ко мне тезка, поставив на инкрустированный столик пустой стакан, по стенкам которого стекала пивная пена, - мне тут нравится. Совсем не то, что в Казани.

- Еще бы тебе не нравилось, - усмехнулся я, наливая себе еще пива, - за полторы штуки баксов в сутки всякому понравится. А если не понравится, то можно высказать претензию, и, будь уверен, они тут засуетятся, как наскипидаренные. У тебя есть претензия?

- У меня? - изумился Костя. - Не-ет, у меня претензий не имеется. Тут тебе не Казань, где я обнаружил под раковиной чьи-то засохшие носки.

- Вот и хорошо, - одобрил я его ответ. - А теперь давай-ка лучше порассуждаем о том, что нам предстоит сделать.

В моем номере Костя был как бы гостем. Мы тщательно скрывали, что путешествуем вместе, и, прежде чем постучать ко мне, Костя бдительно осмотрел коридор и убедился в том, что его никто не видит. Его номер был напротив, так что в случае чего он мог сразу же вмешаться в ход событий, если они станут неприятными для меня.

- Кстати, - сказал я по-английски, - мне до сих пор так и неизвестно, знаешь ли ты иностранные языки. Как насчет этого?

- Насчет этого, - без малейшей задержки ответил Костя на английском, - у меня все в порядке. Может быть, в моем английском и нет такого наглого американского прононса, как у тебя, зато я окончил английскую школу, да и в университете с иностранным у меня было все нормально. Между прочим, я еще и немецкий знаю.

И он бойко затарахтел на языке поэта Гейне и доктора Геббельса.

Я ничего не понял, но то, что с немецким у него было тоже все в порядке, до меня дошло сразу же. Поэтому я замахал обеими руками, и Костя с довольной улыбкой заткнулся.

- Так… Экзамен сдал. Давай зачетку.

- Вот она, - ответил Костя и подвинул ко мне пустой стакан.

Делать было нечего, и я выставил ему зачет, открыв новую бутылку и наполнив его стакан до краев. Пена поднялась кексом, но не потекла вниз. Хорошее пиво, подумал я и налил себе.

Мы приложились к пиву, и беседа на некоторое время прервалась.

Пиво действительно было весьма приличным. Делая заказ, я по привычке назвал свое любимое пиво «Грольш», но официант в белых перчатках пренебрежительно ухмыльнулся и сказал, что это водичка для учителей воскресных школ. А если господа желают попробовать настоящий голландский бир, то он может предложить дюжину прославленного темного «Риддер Донкера». Кругозор следует расширять, поэтому мы согласились.

Через несколько минут в номер вкатили сверкающую тележку с пивом, крабами и хрустальными стаканами. Поклонившись, слуга исчез. Темный «Риддер Донкер» и в самом деле оказался весьма приличным варевом, ничем не уступающим «Грольшу», и мое почтение к голландским пивоварам слегка подросло.

Пиво было ощутимо крепким, и, с удовольствием почувствовав, как алкоголь наносит моему организму непоправимый вред, я закурил сигарету и глубоко затянулся. Костя сделал то же самое.

Все это было весьма приятно, но не могло продолжаться долго. Мы прилетели в Амстердам вовсе не для того, чтобы накачиваться голландским пивом. Сегодня - ладно. День приезда и все такое. Но с завтрашнего утра начинаются дела, и дела серьезные, так что особенно расслабляться не стоило.

Я посмотрел на стол и увидел, что из двенадцати небольших бутылочек осталось всего четыре. Перехватив мой взгляд, Костя тоже пересчитал их и сказал голосом радиодиктора, ведущего производственную гимнастику:

- И достаточно.

- Правильно, - поддержал я его, - завтра утром ставим ноги на ширину плеч - и вперед.

- Главное - не забыть прижать локти к бокам, а уши - к голове.

- Точно.

Шутки - шутками, а действия нам предстояли грандиозные, и, помня о том, что говорила Наташа, я был склонен считать их в большей степени игрой, чем делами. Да оно так и интереснее. А кроме того - с чего начинается «Пиковая дама»?

Правильно!

Что наша жизнь? Игра!

Вот и поиграем.

И на этот раз - с бо-ольшими козырями. Я посмотрел на Костю и спросил:

- Ты уверен, что сможешь достать приглашения?

- Считай, что они у нас в кармане.

- Точно? Не забывай, что от этого зависит очень многое. Если мы не попадем на аукцион, то столкнемся с большими трудностями. Мы, конечно, все сделаем, но это будет геморрой и ненужная суета.

- Да точно, точно, - отмахнулся Костя, - не беспокойся, тезка, все будет как надо. Если ты забыл, что работа федерального спеца - грязное дело, так я тебе напомню об этом. У нас, то есть правильнее будет сказать - у них, я-то ведь уже пять лет, как не с ними, очень многое основано на шантаже. Человек, находящийся на крюке, из страха может сделать очень многое, а главное - будет держать язык за зубами. Здесь, в Амстердаме, у меня как раз есть такой человечек. Когда-то он был простым советским гражданином, потом соблазнился красивой западной жизнью и попытался стать шпионом за заграничные шмотки и тонкую пачку долларов. В общем, история как в классическом советском фельетоне. А мы, чекисты, тут как тут. Хвать его - и к ногтю. Сажать в тюрьму - резона нет. А вот сделать из него своего агента - милое дело. И пусть он не имеет никакого влияния в этой самой Голландии, куда мы его таки выпустили, но зато теперь нам с тобой нужно два приглашения на аукцион, и, уверяю тебя, он ушами землю рыть будет, а приглашения достанет.

- Это хорошо, - согласился я, - но для гарантии скажи ему, что он получит столько денег, сколько потребуется не ему лично, а для того, чтобы достать приглашения.

- Обойдется, - пренебрежительно бросил Костя.

- Нет, не обойдется, - решительно возразил я, - один только кнут, один только страх не являются гарантией. А вот ты ему и кнут покажи, и пряник дай понюхать, и тогда мы будем застрахованы от того, что он с отчаяния начнет прятаться от нас. Ведь тогда мы окажемся в дурацком положении. Понимаешь?

- Понимаю, - вздохнул Костя. - Как скажешь, так и будет.

- Мне нравится твоя понятливость. За это можно и еще по одной.

Мы разлили пиво, и я спросил:

- А чем он тут занимается?

- Он владелец похоронной конторы. Обслуживает исключительно православных русских. А поскольку их тут, как тараканов на столе у алкаша, то работы у него хватает. В общем, не бедствует.

- Ишь ты, - я покрутил головой. - Его фамилия случайно не Безенчук? А контора не «Милости просим» называется?

- Не-ет, - засмеялся Костя, - он простой советский Семен Борисович Лившиц, а если точнее, то - Соломон Борухович. А здесь он - хер ван Леевен. И считается русским.

- Ну, это нам знакомо. Я, когда в Штатах ошивался, тоже сначала не мог понять, почему это америкосы называют русскими всех, кто приехал из бывшего Союза. И армян, и евреев, и казахов. А потом привык и перестал обращать внимание.

- И это правильно, - сказал Костя и открыл две последние бутылочки.

- Так значит, будут приглашения? - строго спросил я.

- А как же! Да ты сейчас сам все услышишь.

Костя потянулся к телефону, но добротное голландское пиво сделало его движение неточным, и он опрокинул пустую бутылку.

- А пивко-то ничего себе! - удовлетворенно заметил он, нагибаясь за укатившейся под кресло посудиной. - Хорошо цепляет.

- Ага, - подтвердил я и окинул взглядом стол. Все бутылки были пусты, от крабов не осталось и следа, так что я со спокойной совестью взял со стола миниатюрный селектор и нажал кнопку.

- Администратор слушает, - раздался из селектора приятный женский голос.

- Нужно убрать в номере.

- Сию минуту, - ответила невидимая голландская красотка и отключилась.

Прошло меньше минуты, и в дверь постучали.

- Войдите, - сказал я, и на пороге показались две крупные румяные девушки в униформе отеля. На передниках были изображены гусь и мышь, которые держали в руках, а точнее - в лапе и в крыле по кружке пива с высокой шапкой пены.

Девушки быстро осмотрели фронт работ, видимо, нацеливаясь перевернуть и пропылесосить весь номер, но я охладил их трудовой порыв, сказав:

- Нет-нет, просто уберите со стола.

На их лицах отразилось разочарование, и одна из них спросила:

- И все?

- И все, - кивнул я.

Девушки мигом убрали со стола и ушли.

Костя сидел в кресле с сигаретой в одной руке и радиотелефоном в другой. Уставившись в потолок, он шевелил губами.

- Номер забыл? - поинтересовался я.

- Вот еще, - ответил Костя, - просто я его вспоминаю.

- А если не вспомнишь?

- Исключено. Вас, простых урок, этому не учат, а мы, профессиональные шпионы, владеем приемами запоминания. Без этого - никуда. Так что сейчас… сейчас… Есть!

- Вспомнил?

- Вообще-то вспоминают то, что забыли. А я с помощью особых приемов извлекал информацию из долговременной памяти.

- Хорошо. Извлек?

- А как же!

- Ну-ну…

Костина манера разговора иногда до боли напоминала мне Наташу. Вот и сейчас, когда он проехался насчет тупых урок и ловких шпионов, я словно наяву увидел перед собой свою сумасшедшую компаньонку по смертельным прыжкам и ужимкам.

Почувствовав легкую грусть, я вздохнул и спросил:

- А скажи мне, Костя, почему это ты разговариваешь, как Наташа? Может, вы с ней, как бы это сказать, некоторое время провели вместе?

Он невесело улыбнулся и, помолчав, ответил:

- Нет, не провели, хотя когда-то я очень этого хотел. - Он помолчал и добавил: - Нас было пятеро друзей. Мы и в универе были вместе, и в училище… Ну и, понятное дело, у нас выработался свой язык, своя манера выражаться. А потом мы с Наташей ушли из ФСБ, а из тех троих, кто там остался, двое погибли, а Мишка застрелился. Так что теперь из нашей когда-то веселой и дружной компании остался только я один.

- Извини, - сказал я.

- Да ладно, о чем ты говоришь, - ответил Костя. - Ну что, звонить?

- Давай, - согласился я и тайком посмотрел на опустевший стол.

Хотелось еще пива, но нужно было хотя бы выдержать пристойную паузу.

Что я - алкаш какой-нибудь, что ли?

Костя набрал номер и приложил трубку к уху.

Потом он нажал на кнопку громкой связи, и в номере стали слышны гудки, потом раздался тихий щелчок, и мужской голос поинтересовался с еврейским акцентом:

- Вам кого?

- А мне тебя, Сеня.

- И что? Кто это?

- С тобой говорит Вениамин Апполинариевич Ментиков, - четко и раздельно произнес Костя.

Настала тишина, которую нарушало только дыхание Лившица, звучавшее в динамике телефонного аппарата.

- О Господи, - наконец сказал он уже без всякого местечкового акцента, - жили, не тужили… Что тебе нужно?

- Да ты не беспокойся, ничего особенного.

- Знаю я ваше «ничего особенного». А потом - контейнеры, микропленки и прочая херня.

- Не беспокойся. Действительно - ничего особенного. Но очень важно и очень нужно. И если ты не сделаешь этого, вот тогда начнется та самая херня, о которой ты только что сказал. И даже больше.

- Ладно. Давай, говори.

Костя посмотрел на меня и сказал:

- Через четыре дня, восьмого числа, в королевском павильоне состоится международный аукцион драгоценностей. Мне нужны два приглашения.

- И все?

- И все.

- Та-ак… Точно все?

- Точно.

- Я знаю об этом аукционе. А тебе известно, что все приглашения именные?

- Известно, - соврал Костя.

- И что я теперь должен делать? Брать наши с Софочкой приглашения и подделывать в них имена, как оценки в дневнике?

- Ого! - удивился Костя. - Видать, похоронный бизнес не так уж и плох, раз ты ходишь по таким мероприятиям?

- Ну, плох, не плох - мое дело. А вот как сделать приглашения для вас… Разве что Давид Рувимович…

- Да хоть Давид Рувимович, хоть Цодик Соломонович, хоть сам пророк Моисей, но чтобы приглашения были. Иначе - сам знаешь. У нас длинные руки.

Костя подмигнул мне, и я зажал рот, чтобы не рассмеяться и не нарушить такой щекотливый разговор.

- У них длинные руки! А у нас длинные ноги, - не растерялся питерский Лившиц. - Может, померяемся?

- Не советую, - угрожающе сказал Костя и тут же смягчил тон: - Между прочим, если для этого нужны деньги, скажи. Деньги есть.

- С этого и нужно было начинать. А то - длинные руки, длинные руки… Говори имена.

- Бабкин Константин Александрович и Берзин Виктор Сергеевич. Оба - граждане России.

Берзин - это я.

Документы на это имя Костя принес мне через два дня после того, как мы вернулись из Татарии в Питер. Он сказал, что в течение трех месяцев они будут абсолютно надежны, а потом следует поменять их на другие. Я не стал спрашивать, в чем тут дело, да и не нужно мне было вникать во все эти заморочки.

Я вполне доверял этому темноволосому жилистому парню со шрамом на левой скуле. Во-первых, моя собственная интуиция подсказывала мне, что ему можно доверять, а во-вторых - он помогал Наташе, когда она уберегала меня от опасностей, о которых я даже и не подозревал, он же готовил вместе с ней мой побег из «Крестов».

- …Виктор Сергеевич, - бормотал в трубку Лившиц.

Он записывал наши имена, и было слышно, как на том конце линии ручка шуршит по бумаге.

- Так. Позвоните мне завтра в одиннадцать утра. Посмотрим, что удастся сделать.

- Не «посмотрим», а чтобы приглашения были, - твердо сказал Костя.

- Ладно, ладно, не напирай. Все. И Лившиц повесил трубку.

Я посмотрел на Костю, и он сказал:

- Этот Лившиц не такой уж слабый парнишка. Хоть и попался на позорном деле, но все-таки он не из тех, кто сразу же превращается в студень.

- Я это понял, - кивнул я.

- Да. Но крючочек у нас достаточно крепкий. В абонентском сейфе Банка Голландии лежит пистолет, из которого шесть лет назад были застрелены двое полицейских. Тогда убийцу так и не нашли. А на пистолете этом - отпечатки пальцев Лившица. И он об этом знает.

- Так он что - и тут успел отличиться?

- Конечно нет! Он тут вообще ни при чем. А с пистолетом этим я сам все организовал.

Костя помолчал и добавил:

- Слушай, давай не будем об этом. Это та самая грязь, о которой я меньше всего хотел бы говорить с тобой. Ты ведь тоже подставленный со всех сторон, и сделали это такие ребята, как я. Понимать?

- Да, понимаю, - ответил я. - Не будем.

- Вот и хорошо, - с видимым облегчением сказал Костя.

Он снова помолчал, потом кашлянул и спросил:

- Слушай, а тебе не кажется, что по пивку можно пройтись еще разочек?

Я рассмеялся:

- А я и не знал, что у вас там, в этом вашем федеральном спецпансионате, еще и чтение мыслей преподают!

Костя тоже засмеялся и ответил:

- А ты бы посмотрел на себя со стороны, когда следил за тем, как девки бутылки со стола собирали! Да у тебя на лбу было написано, что тебе еще пива хочется.

- Да? - Я почесал лоб. - Нужно следить за собой, а то кто-нибудь сильно вредный сможет прочесть мои самые важные мысли.

- Не помешало бы, - согласился Костя и взял со стола селектор.

Нажав кнопку, он барским голосом сказал по-английски:

- Дюжину «Риддер Донкера» в номер, - и отключился.

Я посмотрел на часы, засек положение секундной стрелки, и мы оба уставились на дверь. Через двадцать семь секунд раздался стук, и мы одновременно и радостно воскликнули:

- Войдите!

На пороге показалась уже знакомая никелированная тележка, уставленная пивом и стаканами. Костя осмотрел ее и разочарованно протянул:

- А где крабы?

- Вы не заказывали, - любезно ответил официант.

- Зато заказываю теперь. Крабов, и побольше!

- Слушаюсь, - отозвался официант и бесшумно пропал.

Я встал с кресла и подошел к окну.

На улице начало темнеть, и по периметру площади загорелись старинные фонари.

Понятное дело, светилось в них электричество, но сами столбы и прочая арматура были весьма антикварными. Мне захотелось прогуляться по этому старинному и красивому городу, и, повернувшись к Косте, я сказал:

- Пошли, прошвырнемся по Амстердаму?

- А пиво?

- Ты что, думаешь, там, на улице, пивных нету, что ли?

- Хорошая мысль. Пошли.

Мы направились к выходу, но в это время дверь открылась, и официант вкатил тележку, на которой стояло огромное блюдо, накрытое сверкающим колпаком.

- Господа хотят отменить заказ? - не моргнув глазом, поинтересовался он.

- Ни в коем случае, - с жаром ответил Костя, - оставьте все, как есть, а господа пока что прогуляются.

- Может быть, поставить в холодильник?

- Вы очень любезны, - согласился Костя. Выйдя из гостиницы, мы остановились на минуту, решая, в какую сторону идти, и в это время из сгущавшихся сумерек в свет фонаря вышли двое здоровых широкоплечих ребят в спортивной униформе «Адидас».

Я увидел, что они обуты в лаковые штиблеты с квадратными носами, и меня охватила тоска.

Один из них хлопнул другого по плечу и сказал:

- Да ты не ссы, брателла! Как Бульдозер сказал, так и будет. Он пацан конкретный. А с этим барыгой мы разберемся в лучшем виде. Он и бабло нам отдаст до последней копейки, и сосать будет у всех по очереди. Так что - все путем.

- Да я и не ссу, - ответил другой, - только Акимов просто так деньги не отдаст. Кто же просто так свое отдает?

- Что такое «просто так» - знаешь? Вот мы ему «просто так» и организуем. Так что отдаст как миленький. А эти его интернаты сраные и так обойдутся. Этих детишек обиженных надо просто утопить, как щенят, чтобы не коптили небо. Тоже мне, благодетель нашелся! Пошли, брателла, на набережную, пощупаем кочки у здешних мокрощелок! Они тут сговорчивые, особенно если травкой угостишь.

Оба заржали и направились в одну из узких улочек, отходивших от площади.

Я посмотрел на Костю и поразился тому, как изменилось его лицо. Теперь это было лицо безжалостного убийцы. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне, посмотрел в глаза и спросил:

- Ну что, хочешь грохнуть их?

Я твердо ответил:

- Хочу.

- Так за чем же дело стало? Пойдем и замочим.

- Нет, Костя. У нас дела поважнее. Так что… Извини.

- Да уж. Твари поганые. - И Костя смачно харкнул на землю. Потом снова посмотрел на меня и сказал: - А пойдем-ка, тезка, да по водочке!

- А пойдем! - согласился я. - Пивом голову не обманешь.

И мы тоже направились в одну из узких извилистых улочек, отходивших от старинной площади с ратушей.

Но улочку мы выбрали совсем не ту, в которой скрылись два подонка, решавших, как они отнимут у какого-то Акимова деньги, предназначенные неизвестным убогим детям. Улочку мы выбрали совсем другую, чтобы избежать соблазна, если случайно наткнемся на этих двух конкретных пацанов.

А соблазн был, и немаленький. Вот тебе и Голландия, страна тюльпанов.

* * *

Королевский павильон, в котором проходил всемирный аукцион драгоценностей, издалека смотрелся как обыкновенная дачная веранда. Правда, подойдя ближе, мы убедились, что застекленные рамы, из которых состояли стены этого летнего павильона, имели причудливый фасон и были сделаны из мелкого чугунного литья, толстые стекла имели зеркальную фаску, а внутри все было отделано красным деревом и голубым бархатом.

В общем - ничего. Но у нас в Царском Селе есть сараи и поинтереснее.

Павильон располагался в глубине живописного парка со множеством извилистых дорожек, статуй и фонтанчиков. И, понятное дело, везде росли тюльпаны. Я не люблю эти юбилейно-похоронные цветы, и мне стало немного кисловато от их однообразного изобилия. Но, как говорится, в чужой монастырь со своим портвейном не ходят, так что я засунул свое недовольство поглубже и постарался не обращать на тюльпаны внимания.

Мне не приходилось бывать на таких мероприятиях, и поэтому я предполагал, что это будет пафосная тусовка вроде церемонии вручения «Оскара». Но все оказалось гораздо скучнее. Простым гражданам, которые толпами слонялись по королевскому парку в компании приятелей, девушек, детей и собачек, до всей этой ювелирной оргии не было никакого дела, и они равнодушно бросали безразличные взгляды в сторону огромной стеклянной шкатулки, за прозрачными стенами которой ненормальные богачи насмерть бились друг с другом за право обладания каким-нибудь бессмысленным кусочком минерала в металлической оправе.

И, конечно же, вокруг павильона ошивались крепкие ребята в строгих костюмах, черных очках и с радиопилюлями в ушах. Они бдительно смотрели по сторонам и прислушивались к руководящим указаниям, звучащим в наушниках. Еще можно было увидеть нескольких фотографов и двух телеоператоров. И все. И никакой помпы. Так что, когда мы с Костей предъявили одному из стражей свои приглашения, он мельком взглянул на них, кивнул и, отвернувшись, зевнул, прикрыв рот ладонью.

У него на запястье, покрытом мелкими белыми шрамами, был вытатуирован орел, держащий в когтях молнию. Видать, раньше, до этой тоскливой халтуры, у этого парня была бурная и полная опасностей жизнь. А теперь все изменилось, и он охраняет выживших из ума миллиардеров, которые по большому счету никому не нужны. Как бы в доказательство моей мысли к одному из шикарных лимузинов, натыканных вокруг павильона, подковылял ушастый бассет и, подняв короткую ногу, пометил сверкающий бампер. Охранник ухмыльнулся и посмотрел на меня. Я ухмыльнулся в ответ и шагнул в дверь. Костя последовал за мной.

Внутри, как и следовало ожидать, было организовано нечто вроде небольшой сцены, на которой за кафедрой стоял лысый аукционист с деревянным молотком в руке. Двое его подручных вытаскивали на сцену бархатный планшет с закрепленной на нем безделушкой. Потом он объяснил, что это за безделушка, и начался торг. Тоска, да и только. Интересно, что никто из сидевших в зале, а было их человек пятьдесят, не больше, не пытался хотя бы рассмотреть предмет торга. По всей видимости, лоты были изучены ими уже давно, и их можно было даже не показывать.

Драгоценности меня не интересовали, самому их было некуда девать, а кроме того, если бы я показал здесь кое-что из того, что лежало в моей (теперь уже моей) пещере на берегу Волги, многие из присутствующих просто сдохли бы от зависти, не сходя с места. Итак, меня интересовали люди, я хотел найти человека, который смог бы купить кое-что из моих сокровищ, и я смотрел не на сцену, где потел размахивавший деревянным молотком ювелирный тамада, а в зал, на сидевших в королевских креслах богатеев.

Честно говоря, я не увидел ни одного приятного лица.

Наклонившись к Косте, я прошептал:

- Лившиц здесь?

- Нет его, - тихо ответил Костя, - да и не могло быть. Мы ему своим появлением все настроение испортили.

- Понятно.

Я снова стал изучать публику.

Костя толкнул меня локтем и тихо сказал:

- А вот посмотри-ка ты на этого арийца, - и он показал глазами на светловолосого мужчину лет сорока, сидевшего недалеко от нас в том же, что и мы, ряду.

Приглядевшись, я понял, что Костина характеристика оказалась как нельзя более точна. Несмотря на то, что незнакомец сидел, было ясно, что он высокого роста, с благородной осанкой. При взгляде на его мужественное загорелое лицо моментально вспоминалось выражение «белокурая бестия». Коротко остриженные выгоревшие волосы, голубые глаза, волевой подбородок…

Я подумал, что ему очень бы пошла черная форма «Люфтваффе», и тут же получил подтверждение. Не в том смысле, что он служил в «Люфтваффе», конечно, а в смысле, что это был настоящий стопроцентный ганс.

Аукционист, выкрикивавший свои заклинания, произнес очередное, ганс поднял палец, и в зале настала тишина. Я не прислушивался к тому, что происходило до этого, но понял, что он вырвался вперед и никто не осмеливается назвать более высокую цену.

- Четыре миллиона девятьсот тысяч - раз, четыре миллиона девятьсот тысяч - два, четыре миллиона девятьсот тысяч - три. Продано! Лот под номером тридцать девять уходит к господину Мюллеру.

По залу пронесся вздох, на сцену вышел помощник и унес небольшой бархатный планшет, в центре которого была закреплена какая-то маленькая блестящая хреновина.

На лице Мюллера не дрогнул ни один мускул.

Он отреагировал на приобретение драгоценности стоимостью в пять миллионов долларов так же равнодушно, как если бы рассчитался в кассе за двести граммов семипалатинской колбасы. Хорошая у парня выдержка.

Я стал следить за ним внимательнее, но в это время Костя снова толкнул меня локтем и прошептал:

- Пошли на улицу. Здесь больше делать нечего.

Я удивился, но Костя уже поднялся с кресла, и мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Выйдя на солнышко, мы закурили.

- Ну давай рассказывай, почему это ты решил, что там нам теперь нечего делать, - сказал я.

- Элементарно, Ватсон! - ответил Костя. - Смотри сам. Немец, сильный загар, алмазы. Ничего в голову не приходит?

В моей контуженной голове зашевелились какие-то смутные ассоциации, потом они стали более ясными, и наконец сам собой всплыл очевидный вывод.

- Африка. ЮАР.

- Точно! Соображаешь, тезка, поздравляю.

- Ну это ты соображаешь, а я - так, прогуляться вышел.

- Ладно, какая разница, - сказал Костя, - главное, что мы, кажется, нашли человека, который тебе нужен.

- Пожалуй, - согласился я, - теперь нужно придумать, как к нему подобраться.

- Это не так сложно, как может показаться с первого взгляда. - Костя выпустил вверх тонкую струйку дыма. - Мне всего лишь нужно намазать сапоги салом, вычесать солому из волос и отправиться к нему в роли секретаря одного российского воротилы, который имеет очень серьезное деловое предложение и до поры хочет оставаться инкогнито. Вряд ли немец откажется. А тебе хватит и одной минуты, чтобы молча положить перед ним кое-что из того, что мы привезли с собой. Когда он увидит это, разговор пойдет сам собой. Ты пойми, что все эти лимузины, охранники, рации и прочая лабуда - просто баловство и мишура. На самом деле вы оба - обыкновенные пираты, которые встретились на берегу моря, чтобы обсудить под шум прибоя свои сомнительные делишки. Совершенно первобытная ситуация. Для таких, как он, да и как ты тоже, перерезать глотку конкуренту - обычное дело, разве что это будет сделано не кривым зазубренным кинжалом, а подписью на финансовом документе. А на крайняк и кинжалом можно. Не думаешь же ты, что эти ребята из народной дружины?

И он кивнул в сторону многочисленных охранников, лениво прогуливавшихся вокруг павильона и не обращавших друг на друга ни малейшего внимания. Да, подумал я, ребятки нормальные. Наверняка все они или бывшие спецназовцы или просто профессиональные убийцы и могут замочить кого угодно, не моргнув глазом.

Я представил их одетыми в советские кепки и пальто с красными повязками на рукавах. Картинка получилась нелепая, и я засмеялся.

- Вот именно, - сказал Костя, - и, между прочим, одного из них я знаю. Вон тот, без мочки на левом ухе. Это Айзек Маретти. Когда-то он проходил по Интерполу как известный киллер, его долго искали, а потом вдруг выяснилось, что он чист и невинен, как ягненок. Понятное дело, такое отбеливание стоит немаленьких денег, но, как видно, он оказался кому-то нужен. Интересно, кому…

Тут Костя прищурился и пробормотал:

- А что если… Чем черт не шутит!

И, оставив меня в недоумении, он заложил руки за спину и ленивой походочкой направился к этому самому Айзеку.

Пока он шел по усыпанной красным толченым кирпичом дорожке, я поразился тому, как изменился мой… Не знаю даже, как его теперь называть. Слуга? Помощник? Компаньон? Скорее всего - компаньон с ограниченными правами. Другого определения в голову не приходило.

Сделав два шага в сторону Маретти, Костя превратился в гангстера.

Он был очевидно опасен и совершенно уверен в себе. Вокруг него так и светилась аура пренебрежения к жизням окружающих людей. Он стал похож на такого же, как и все эти охранники, безжалостного и равнодушного типа, но что-то в его неторопливых и уверенных движениях намекало на то, что он не просто профессиональная шестерка с пушкой, а человек, который сам привык такими шестерками распоряжаться. И когда он приблизился к Маретти и встал к нему лицом, все так же держа руки за спиной, реакция гангстера подтвердила это впечатление.

Маретти подобрался, и это было реакцией на приближение уважаемого человека. Склонив голову набок, Костя спросил его о чем-то. Маретти ответил утвердительным кивком. Тогда Костя засунул в нагрудный карман пиджака указательный и средний пальцы и вынул визитную карточу, которыми мы обзавелись перед тем, как отправляться в Амстердам.

На карточке было написано, что mr. Viktor S. Berzin является генеральным директором акционерного общества «Русньюпроджект».

Понятное дело, никакого такого общества не существовало и в помине, но для того, чтобы приблизиться к человеку и сказать ему несколько первых важных слов, этого вполне хватало. А дальше - кому какое дело, что это за «Русньюпроджект», позднее об этом никто и не вспомнит, потому что речь пойдет вовсе не о каких-то русских новых проектах, а о старых добрых камушках и золотишке.

Держа карточку перед носом Маретти, Костя сказал еще несколько слов. Телохранитель взял ее и, кивнув, сунул в карман. Костя улыбнулся и, потрепав гориллу по плечу, направился ко мне.

Подойдя, он сказал:

- Все, пошли отсюда. И, между прочим, с тебя кабак.

- А что такое? - поинтересовался я.

- А то такое, что я угадал. Вот что значит интуиция бывшего агента федеральной службы безопасности. Как ты думаешь, с кем я сейчас разговаривал?

- Понятия не имею. То есть имею, конечно, ты ведь сам сказал, что это какой-то Айзек Маретти, бывший киллер и так далее.

- Правильно. Но тебе даже и в голову не пришло, что он может работать как раз на того самого немца, который нас интересует. А мне пришло, и завтра мы будем ждать звонка от уважаемого герра Мюллера, южноафриканского золотопромышленника и алмазокопателя. Русский воротила господин Берзин хочет сделать ему очень интересное предложение, касающееся торговли алмазами.

Ай да Костя! Ну молодец. С таким помощником много дел наворотить можно, если только шею себе не свернешь. Оно ведь как - чем выше влезешь, тем сильнее шмякнешься. Тьфу-тьфу-тьфу!

От избытка чувств я пихнул Костю в плечо. Он пихнул меня, мы жизнерадостно засмеялись, как два первокурсника, и направились к выходу из королевского парка, провожаемые равнодушными взглядами охранников, которых не смутил бы и тот вариант, при котором мы выхватили бы пушки и уложили друг друга на месте.

Они и не такое видали. Одно слово - специалисты.

* * *

Вернувшись в отель, мы первым делом заказали пива с крабами, а потом Костя снял трубку и лениво простонал в нее, что хочет иметь в номере персональный компьютер для того, чтобы выйти в Интернет.

Пиво принесли через минуту, компьютер - через три.

Я пока что ничего не понимал, но Костя, дождавшись, пока расторопный мальчик подключил дорогой ноутбук к электрической и телефонной розеткам, сунул ему десять гульденов и сразу же уселся за клавиатуру. Мальчик ушел удовлетворенный, а Костя, бормоча что-то себе под нос, защелкал клавишами.

Держа в руке стакан с пивом, я уселся в кресло рядом с ним и спросил:

- А можно мне узнать, что это ты делаешь?

- Конечно, можно, - ответил Костя, не переставая нажимать на клавиши и следить за тем, что происходит на экране. - Сейчас я влезу в некоторые сайты и файлы, в которые простым гражданам вход запрещен, и мы узнаем об этом самом Мюллере все что нужно.

На экране мелькали надписи «Интерпол», «секьюрити», «розыск» и прочие заманчивые слова. Наконец появилась русская надпись «Информация закрыта, введите ваш личный код».

- Личный код тебе… - пробормотал Костя, - я сейчас тебе такой код заправлю, что ты у меня раскинешь ножки, как пьяная восьмиклассница.

Он набрал длинную комбинацию цифр и букв, изображение мигнуло, и появилась новая надпись - «введите пароль».

- А у нас и парольчик для тебя найдется на все случаи жизни, - сказал Костя и снова набрал какую-то ахинею.

Надписи исчезли, и на темно-зеленом фоне появилась надпись «поиск по имени». Костя откинулся на спинку кресла и, повернувшись ко мне, улыбнулся:

- Ну вот. Сейчас мы, не торопясь, под пивко, все и выясним.

- Ловко ты это… - сказал я. - А что это за архивы там, в компьютере?

- Это не архивы, - ответил Костя, наливая себе пиво, - это, тезка, база данных федеральной службы безопасности. И в ней есть много такого, от чего у тебя волосы дыбом встанут и глаза выскочат.

- А про меня там есть? - спросил я. - Интересно, знаешь ли.

- И про тебя есть, - сказал Костя, поднося к губам стакан, - да только это неинтересно. Уж извини, но слишком ты мелкая букашка. Да ты сейчас и сам это поймешь.

Он отпил пива и, посмотрев на меня, сказал:

- Между прочим, за эти коды и пароли несколько человек жизни лишились. И теперь мы можем узнать такое… Ты себе и представить не можешь.

- Ну, например?

- Ну-у-у… Хочешь узнать, кто на самом деле убил президента Кеннеди?

- А что, там и это есть?

- Там много чего есть. И если бы нас сейчас застукали те, кому надо, то пуля в голову, и все дела. Без разговоров. Просто уничтожение на месте. Информация, которую мы сейчас можем получить, опаснее пятидесяти водородных бомб. Представь себе, что есть колодец, из которого пьют все живущие на земле люди. И над этим колодцем висит ведро с цианистым калием. Так вот мы сейчас в это ведро заглядываем. Если оно опрокинется - всем кирдык.

- Да ладно, - не поверил я, - что-то уж слишком…

- Ничего не слишком, - оборвал меня Костя, - в этой и еще в нескольких подобных базах данных просто правда. Но такая правда, и столько правды, что если она упадет на наш мир, то просто раздавит его. Ее слишком много. Если бы она открывалась все время и постепенно, то ничего страшного не произошло бы. Ну, скандалы, ну, несколько войн, ну, пара миллионов трупов, самоубийства, разоблачения… Все это и так происходит постоянно и непрерывно. Но в этих архивах критическая масса опасной информации давно уже так зашкалила, что и смотреть-то страшно. Поэтому - смерть на месте. И, поверь мне, досье на какого-то урку по кликухе Знахарь не интереснее вырезанной на скале надписи «Здесь были Ося и Киса».

Последнее высказывание Кости слегка задело меня, но в глубине души я понимал, что моя скромная персона - ничто по сравнению с судьбами мира. Ладно, замнем для ясности.

- А если нас таки застукают те самые, кому надо?

- А не застукают, - уверенно ответил Костя. - Советские хакеры - лучшие в мире. И тот путь, по которому мы сейчас влезли в базу данных, постоянно меняется. Тот, кто захочет проследить, откуда сквозняк, просто увидит непрерывно растущий список адресов, причем настоящих, и через полчаса их будет несколько тысяч, а дальше - больше. И даже если все реально существующие в Интернете адреса закончатся, программа будет изобретать новые. Так что пытаться найти нас - пустое занятие. Отвечаю.

- Ладно, верю. Так что у нас там насчет герра Мюллера?

- Насчет герра Мюллера? Легко!

И Костя набрал в пустой строке слово «Мюллер».

По экрану снизу вверх побежали строчки, и каждая из них начиналась с Мюллера. Бежали они, бежали, и наконец остановились.

- Та-ак, - удовлетворенно сказал Костя, - восемь тысяч двести одиннадцать Мюллеров. Ну, который тебя интересует? Может быть, тот, который со Штирлицем в кошки-мышки играл? Или, например, вот этот - Гарри Мюллер, американский гражданин, наемный убийца, уничтожен ФБР, последней в его списке была Мэрилин Монро… Ух ты, а я и не знал! Вообще-то об этом никто не знал… Так… Иеремия Мюллер, двойник Глена Миллера, погиб в авиакатастрофе. Ага, значит, Глен Миллер и на самом деле живой, ну, во всяком случае, не погиб тогда вместе со своим оркестром. Интересненько… Ладно. Нам нужен наш Мюллер. Тогда напишем вот здесь «ЮАР» и нажмем эту клавишу.

На экране замелькало, и наконец я увидел фотографию того самого арийца, которого час назад мы видели на аукционе живьем.

Под цветным фотопортретом южноафриканского немца начинался текст, из которого следовало, что Генрих Мюллер, сорока двух лет, родился в Иоганнесбурге, окончил Гарвард, владеет несколькими алмазными копями и золотыми приисками в Южной Африке, предполагаемый капитал - девяносто миллиардов долларов, причастен к перевороту в Зимбабве, связан с неофашистами в Германии и Испании, поддерживает апартеид, два недоказанных убийства, подкуп государственных чиновников, был в Москве во время путча, имеет склонность к черным девственницам не старше двенадцати лет, собственный госпиталь, доля в компании «Макинтош», резус-фактор, группа крови…

Богатая биография, ничего не скажешь.

Костя прочитал все это одновременно со мной и, глотнув пива, спросил:

- Ну как тебе наш Генрих? Нравится?

- Да уж… Мюллер хоть куда, - задумчиво ответил я. - Но, с другой стороны, все, что здесь о нем написано, говорит только о том, что найти с ним общий язык по такому щекотливому вопросу, как наш, не составит большого труда.

- Правильно. Но это говорит еще и о том, что с ним нужно держать ухо востро, а то как раз получишь нож в спину. Это я, конечно, в переносном смысле, но не исключено, что такое может произойти и в натуре. Я знаю этих ребят. Разбойнички еще те. Это как раз тот самый случай, когда если Боливар не вынесет двоих, то или стреляй первым, или сам получишь пулю. Причем - в спину. У них не заржавеет.

- У меня тоже. Но ты только на его глаза посмотри! Это же сталь! Лед!

- Ага. Мороз по коже. Ах, как мне страшно! Пойду съем несколько крабов, чтобы успокоиться.

И Костя перебрался за большой стол, на котором красовалось блюдо с крабами. Я тоже почувствовал, что пора перекусить, и, не раздумывая, присоединился к нему.

Пока мы хрустели крабовыми панцирями, я поглядывал на экран, где все еще красовался мой будущий контрагент, и думал о том, как бы это мне и бабушку съесть, и самому живым остаться. Было очевидно, что этот парень не чета всяким там Стилетам и Дядям Пашам, рядом с ним мои «друзья» выглядели, прямо скажем, жидковато. Все-таки, несмотря на то что они были очень опасными и подлыми тварями, ни корешились с такими же подонками из милиции и правительства, от них так и несло вонючей подворотней.

А этот арийский красавчик с Гарвардом за спиной и собственными алмазными копями был совсем другим.

Да, Знахарь, это тебе не пахан Железный и не вор-генерал Губанов.

Это, знаешь ли, даже не Надир-Шах со своими обкуренными архаровцами.

Я думаю, что герр Мюллер на этих героев ислама чихать хотел с высокой колокольни. Такие люди, как он, наверняка имеют связи на том уровне, где принимаются решения, развязывают и прекращают войны, свергают и назначают то или иное правительство, где президенты покупаются, как портовые шлюхи.

Мы дружно хрустели крабами, булькали пивом, и лучше этого занятия ничего невозможно было придумать. Но все хорошее когда-нибудь обязательно заканчивается, и, действительно, раздался телефонный звонок.

Я кивнул Косте, и он, наскоро вытерев руки салфеткой, взял трубку.

- Говорите, я вас слушаю, - сказал он по-английски.

Там стали говорить, и я попытался угадать, о чем идет речь, но Костина физиономия оставалась непроницаемой, так что у меня ничего и не получилось.

- К сожалению, я не могу пригласить его к телефону. Господин Берзин сейчас находится на банкете в мэрии в качестве почетного гостя. Хорошо. Благодарю вас, мистер Маретти. Обязательно. Не стоит. Всего доброго.

Костя повесил трубку, а я, выпучив глаза, спросил:

- Какая мэрия? Какой банкет? Это что, тот самый гангстер? Ничего не понял.

- Сейчас поймешь. Звонил Маретти. Он очень сожалеет, что не застал тебя на месте, но завтра, ровно в двенадцать часов дня, Мюллер будет ждать тебя в своем офисе на Кинкерстраат. Годится?

- Годится.

- Ну, Знахарь, ты доволен своим секретарем?

- Доволен. Возьми с полки пирожок.

- Не хочу. Вот я лучше сейчас возьму эту прекрасную крабовую ногу… - и Костя схватил с блюда здоровенную красную ногу, похожую на цепочку сарделек, - и съем ее.

Он с хрустом взломал тонкие доспехи, под которыми скрывалась нежная бело-розовая мякоть, я последовал его примеру.

Похоже, сегодня мы сидим на крабовой диете.

А завтра - герр Мюллер.

* * *

Офис алмазного воротилы Генриха Мюллера был по-солдатски скромен.

Светлая комната метров на пятьдесят, большой белый стол и несколько белых же кресел. На столе - белый телефон и белая пепельница. Вместо одной из стен огромное окно из тонированного стекла, сквозь которое можно любоваться антикварными видами Амстердама.

С одной стороны стола, спиной к окну, сидел Генрих Мюллер. Его прямая спина не прикасалась к спинке кресла, руки спокойно лежали на столе. Мюллер был в белом костюме, резко контрастировавшем с его африканским загаром. Напротив, по другую сторону стола, в кресле развалился Знахарь. Заложив ногу на ногу так высоко, что были видны носки, он вертел в пальцах сигарету и выжидательно смотрел на хозяина.

Мюллер поднял выгоревшие брови, посмотрел в потолок, затем на пепельницу и, снова наведя свои холодные голубые глаза на Знахаря, ответил:

- Это смотря какое предложение, господин Берзин. Мое время стоит дорого, и поэтому давайте перейдем от туманных намеков к конкретным заявлениям.

- Давайте, - покладисто ответил Знахарь и полез во внутренний карман пиджака, обсыпавшись при этом пеплом.

Вытащив какую-то вещицу, сверкнувшую тусклым золотом и радужным спектром алмазной грани, он любовно посмотрел на нее, потом подышал, потер ее о лацкан пиджака и небрежно бросил на стол. Со стуком прокатившись по полированной столешнице, вещица замерла в нескольких сантиметрах от сцепленных пальцев Мюллера.

Мюллер опустил глаза и спокойно посмотрел на то, что лежало перед ним.

Через несколько секунд нордическая невозмутимость исчезла с его лица, как дым сигареты на сквозняке, и он с изумлением посмотрел на Знахаря, озабоченно стряхивавшего с пиджака пепел.

- Откуда… - Мюллер поперхнулся и закашлялся. - Откуда это у вас? Как… Я не понимаю, как это могло к вам попасть?

- О, господин Мюллер, - улыбнулся Знахарь, - это совсем не те вопросы, которых я ждал от вас. Вы же не археолог, не ученый, и поэтому более уместен был бы вопрос «сколько это стоит». Не правда ли?

- Да, конечно… - Мюллер осторожно взял двумя пальцами увесистый золотой перстень с несколькими камнями и миниатюрным профилем конской головы.

Поднеся драгоценность к глазам, он, как бы не веря своим глазам, медленно повертел головой, затем, не отрывая взгляда от перстня, на ощупь вытащил из стола большую лупу и стал тщательно изучать камни и конскую голову.

Знахарь, прищурившись, следил за ним и, судя по всему, был доволен реакцией мультимиллиардера.

- Перстень Александра Македонского… - пробормотал Мюллер, - тот самый, который пропал как раз после…

Положив перстень на стол, Мюллер посмотрел на Знахаря и требовательно спросил:

- Где вы это взяли?

- Господин Мюллер, вы опять задаете не тот вопрос. - Знахарь улыбнулся и тоже сел прямо, положив руки перед собой на стол. - Я, конечно, могу ответить на него, но только в том случае, если вы скажете мне, зачем вам нужно это знать.

Знахарь прекрасно понимал, что за этим вопросом скрывалось простое, как каменный топор, желание узнать место и забрать все, что там есть.

Мюллер молча сверлил Знахаря взглядом.

Наконец он опустил взгляд на лежащий перед ним перстень и сказал:

- Это очень дорогая вещь. Вы представляете, сколько она может стоить?

- Меня это не интересует. Я могу подарить ее вам просто так, на память. Но условием такого подарка будет наше соглашение.

- Соглашение? О чем же?

- А вот об этом нам следует поговорить, не учитывая того, сколько стоит ваше бесценное время, - сказал Знахарь, чувствуя, что железо разогрелось достаточно, и его можно ковать.

Мюллер пристально посмотрел на Знахаря и нажал одинокую кнопку на столе. За спиной Знахаря открылась дверь и мужской голос произнес:

- Я слушаю, мой господин.

- Сигары и виски, - сказал Мюллер.

- Яволь, майн херр.

Знахарь представил себе, что в дверях стоит денщик в форме рядового вермахта с засученными рукавами, и ему стало смешно.

Фыркнув, он взглянул на Мюллера и сказал:

- Простите.

Мюллер поднял бровь и поинтересовался:

- Я сказал что-нибудь смешное?

- О нет. Конечно нет. Но мне показалось, что за моей спиной встали призраки Третьего Рейха.

Мюллер снисходительно улыбнулся.

- Я понимаю вас. Это моя маленькая слабость. Все, кто работает на меня, должны быть исполнительны и дисциплинированны, как солдаты. Порядок и дисциплина - вот залог успеха в любом деле. Каждое мое распоряжение - приказ, который не подлежит обсуждению и должен быть исполнен без промедления. За нарушение - строгое наказание, и об этом знают все мои подчиненные.

- Это серьезно, - одобрительно кивнул Знахарь. - А что за наказание, если не секрет? Надеюсь, не повешение перед строем?

Мюллер прищурился и сказал:

- А почему бы и нет?

- Но это же негуманно! - с притворным ужасом воскликнул Знахарь.

Мюллер усмехнулся, поняв иронию Знахаря, и ответил:

- Вы бы еще Женевскую конвенцию вспомнили.

- А что это такое? - с невинным видом поинтересовался Знахарь.

Несколько секунд оба молчали, затем дружно засмеялись.

Первый этап взаимного прощупывания прошел удачно. Два пирата сидели на берегу моря и под шум прибоя обсуждали свои дела, не забывая, впрочем, о том, что в любой момент можно получить от собеседника удар кинжалом.

Дверь открылась, и денщик, который оказался обыкновенным молодым мужчиной в дорогом костюме и с пистолетом под мышкой, поставил на стол поднос.

- Благодарю вас, Рудольф, вы свободны, - сказал Мюллер.

Рудольф четко кивнул и вышел.

Знахарь оглядел поднос, на котором стояли бутылка «Баллантайна», толстые низкие стаканы и коробка сигар, и сказал:

- Да, господин Мюллер, признаться, я начинаю думать, что арийская идея не так плоха, как то, во что она превратилась в тридцатые годы…

- Этот полукровка Шикльгрубер все извратил. Что мог, и если бы я мог… - Мюллер побагровел и замолчал.

- Я понимаю вас, господин Мюллер, - сочувственно сказал Знахарь, - наш народ пережил нечто подобное. И, между прочим, должен вам сказать, что именно известный вам Ленин первым показал всему миру, как партия может править страной. Но только Гитлер смог по-настоящему понять эту великую идею. К сожалению, как вы совершенно справедливо заметили, он извратил ее. Увы! Такова судьба всех великих идей.

Слушая его, Мюллер одобрительно кивал, разливая маслянистую янтарную жидкость в толстостенные тяжелые стаканы.

Закончив это ответственное дело, он сказал:

- Я чувствую, что сегодняшний день принесет нам обоим удачу и богатство. Выпьем за это!

- С удовольствием, - ответил Знахарь и приветственно поднял тяжелый стакан, в котором лениво колыхалось дорогое британское виски, за версту шибающее ячменной сивухой.

Пираты выпили, и Мюллер закурил сигару. Знахарь от такого удовольствия отказался и вытащил из кармана пачку сигарет.

- Давайте будем совершенно откровенны, - предложил Мюллер, выпуская в потолок облако дыма, пахнущего не в пример лучше, чем виски.

- Давайте, - согласился Знахарь и нажал на клавишу зажигалки, выполненной в виде миниатюрной гильотины.

Скошенный нож скользнул вниз, голова привязанной к плахе куколки отвалилась, и из обрубка шеи вместо крови выскочил голубой язычок газового пламени. Когда Знахарь отпустил клавишу, нож вернулся в исходное положение, а голова приросла на место.

- Забавная вещица, - сказал он, прикурив, и посмотрел на Мюллера.

Мюллер ответил вежливым кивком. Поставив зажигалку на стол, Знахарь внимательно изучил огонек сигареты, затем снова поднял глаза на сидевшего перед ним алмазного барона и сказал:

- Мы, конечно, будем совершенно откровенны, не забывая, однако, что совершенно откровенными нам нельзя быть ни в коем случае.

Мюллер молчал. Его лицо выражало лишь внимание к словам собеседника. Знахарь выдержал паузу, чтобы дать своим словам дойти до сознания Мюллера, и, поболтав виски в стакане, продолжил:

- Наша с вами откровенность будет ограничиваться тем, что мы оба признаем, что нас интересуют деньги. У меня есть вещи, у вас есть капитал. Вы приобретаете у меня эти вещи, оставляя себе зазор на прибыль, и в результате этого мы оба получаем деньги. Я вижу ситуацию именно так. Что скажете?

- Совершенно справедливо, - встрепенулся Мюллер, который, похоже, думал о чем-то своем, хотя и связанном с темой разговора.

Знахарь понимал, что Мюллер в этот момент скорее всего размышлял о том, как бы облапошить партнера. И «облапошить» было слишком мягким словом для обозначения тех безжалостных и кровавых событий, которые могли начаться, если этот загорелый белокурый немец решит попытаться наложить лапу на богатство Знахаря.

- Поэтому давайте прекратим разговор об откровенности и перейдем к более важной теме. А именно - к тому, какой механизм сделок будет наиболее надежным и наименее рискованным для нас обоих.

- Вы хорошо ведете переговоры, - сказал Мюллер. - С вами приятно иметь дело.

- Благодарю вас, - Знахарь склонил голову, - однако дела у нас еще впереди, и нужно обсудить, какими они будут.

- Да, конечно, - согласился Мюллер. - А скажите, господин Берзин, много ли у вас вещей, подобных этой, которые могут оказаться интересными для меня.

И он кивнул на перстень, украденный у Александра Македонского неизвестно кем и неизвестно когда. Знахарь тоже посмотрел на перстень, потом перевел взгляд на Мюллера и, пристально глядя ему в глаза, раздельно сказал:

- Для того, чтобы приобрести их все, ваших восьмидесяти миллиардов не хватит. Придется заложить копи, прииски и госпиталь. А то и обратиться за помощью к ребятам из «Макинтоша». Но вы не беспокойтесь. Я вовсе не предлагаю скупить все, что у меня есть. Надо же и себе что-нибудь оставить.

На худых скулах Мюллера заиграли желваки, он прищурился и, слегка подавшись вперед, сдержанно произнес:

- Ваша поразительная осведомленность в некоторых вопросах начинает вызывать у меня беспокойство.

- Весьма возможно. Но ведь я мог бы и не демонстрировать ее, а оставить при себе как козырь. Согласитесь, что с моей стороны это было хорошим шагом к нашему взаимопониманию.

- Принимаю.

Мюллер решительно кивнул, как бы отметая сомнения, и, впервые за всю беседу расслабленно откинувшись на спинку кресла, светским тоном поинтересовался:

- Так что у вас там за вещицы?

Глава 2. Ну, Мюллер, погоди!
Я никогда не любил Невский проспект.

Может быть, в то время, когда в мире еще не было ни электричества, ни автомобилей, а в городе жили не пять миллионов, а, скажем, двести тысяч человек, он был другим. Очень может быть.

Но правы оказались грозившие небу узловатыми пальцами пророки и юродивые, предрекавшие, что придет время, и небо опутает железная паутина. Так оно и вышло. Время пришло, и теперь, поднимая голову, я всегда вижу над собой переплетение железных, медных и алюминиевых проводов, идущих во все стороны сразу. И если кто-нибудь вздумает взлететь в небо прямо с одной из улиц города, ему следует быть очень осторожным, потому что в лучшем случае он рискует запутаться в проволоке, попортить свои крылья и грянуться оземь, а в худшем - просто превратится в обугленное пугало.

Я стоял на набережной Лейтенанта Шмидта и, опершись на гранитный парапет, смотрел на то, как у самой воды двое подвыпивших молодых мореманов, по всей видимости - курсанты морского училища, возбужденно размахивая руками и делая рефлекторные движения тазом, морочат головы двум потасканным старшеклассницам. Опытным взглядом я отчетливо видел, что девкам уже наскучила болтовня раскрасневшихся морячков, и они ждут, когда же соблазнители наконец перейдут от слов к действиям.

Народная мудрость гласит, что рожденный пить - ничего другого не может. Эти двое ребят явно были рождены пить, а не тратить драгоценную мужскую силу на никчемных молодых потаскух. Настоящие моряки. Так что, судя по всему, дело окончится ничем.

Усмехнувшись, я выпрямился и посмотрел на свои руки.

На ладонях отпечатался шершавый гранитный рельеф, который исчезнет через несколько минут, как это было уже много раз…

Я повернулся спиной к Неве и направился к своей стоявшей в двух шагах белой «бомбе», но вдруг заметил вертевшегося возле заднего бампера бомжа.

- Эй, уважаемый, тебе чего? - окликнул я его, подойдя вплотную к машине.

Бомж дернулся, оглянулся и, увидев меня, покачнулся и оперся рукой на багажник. Машина квакнула, и я, вынув из кармана пульт, отключил сигнализацию.

- Слышь, хозяин, давай я тебе стекла протру, а ты мне на пивко…

- Вали отсюда, пока цел, - ответил я, представив, во что могут превратиться мои прекрасные тонированные и бронированные стекла, если он до них дотронется.

- Да я ничего… - стушевался бомж и, чуть не задев меня плечом, поканал через дорогу в сторону Десятой линии.

Я уже собрался было открыть дверь и полезть внутрь, но неожиданно для самого себя остановился. Что-то было не так, и я уставился в спину удалявшегося бродяги.

Будто почувствовав мой взгляд, он воровато оглянулся и, увидев, что я смотрю ему вслед, ускорил шаги. Это мне не понравилось, хотя и могло быть всего лишь проявлением привычного страха, который ничтожный задроченный бомж испытывал перед благополучным человеком в дорогой машине.

Он скрылся за углом, а я стоял и шевелил мозгами, соображая, в чем же дело. Наконец до меня дошло, и я рванул было через дорогу вдогонку за ним, но слева раздался пронзительный сигнал, и мне пришлось резко остановиться. Вильнув, меня объехала одна машина, потом еще одна, в общем, их было не меньше десятка. Я стоял, матерился и, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо ждал, когда они все проедут.

Когда я перешел через дорогу и завернул за угол, то увидел, что Десятая линия пуста вплоть до Большого проспекта, и по ней, завывая поганым советским двигателем, быстро удаляется «восьмерка» с черными стеклами и без заднего номера.

Это было уже совсем интересно.

Проводив взглядом «восьмерку», свернувшую на красный свет и исчезнувшую за углом, я достал из кармана сигареты и неторопливо пошел к своей машине. Пока я шел, в моей голове еще раз прокрутились кадры, на которых был бомж, сначала вертевшийся около моей «БМВ», а потом чуть не задевший меня своими ужасными шмотками.

Теперь я понял, что же в этой, на первый взгляд самой обычной, ситуации так насторожило меня.

Во- первых, у него были ясные и трезвые глаза.

Во- вторых, я успел заметить, что у него чистая шея.

И в- третьих, а это было самым главным, от него не воняло. Мало того, я почувствовал запах дорогого одеколона «Фаренгейт». Ну не пил же он его, в самом деле! На те деньги, которые стоит микроскопический флакон этого парфюма, можно купить сотню бутылочек «Красной шапки».

А кроме всего прочего, я был совершенно уверен, что это именно он так резво свалил на красной помойке с черными стеклами и без номеров.

Остановившись рядом со своей машиной, я не торопился открывать дверь. Береженого Бог бережет, решил я и, достав из кармана трубку, набрал Костин номер.

- Городской морг слушает, - ответил Костя.

- Будешь так шутить, как раз там и окажешься, - сказал я недовольно. - Быстро приезжай на Васильевский. Я жду тебя около памятника Крузенштерну. И возьми свой чемоданчик, кто-то вертелся около моей машины.

- Понял, - ответил Костя и отключился.

Я убрал трубку и подумал, что неплохо было бы устроить Косте хороший втык. Честно говоря, с его появлением я стал чувствовать себя намного увереннее, но иногда его шутки принимали специфический оттенок, а я знал, что все произносимые слова в той или иной степени имеют силу заклинаний, так что…

Так что было бы полезно вдолбить ему, чтобы он думал, прежде чем болтать языком. Выражаясь на блатном жаргоне, ему следовало следить за метлой или фильтровать базар.

Недалеко от того места, где стояла моя «бомба», имелось уличное кафе, представлявшее из себя несколько зеленых пластиковых столиков под зелеными покосившимися зонтиками, на которых было написано «Бочкарев». Вокруг столиков стояли зеленые пластиковые стулья, и даже на расстоянии было видно, что сидеть на них - дело непростое.

Я подошел к одному из столиков и, пошевелив рукой легкий ненадежный стул, осторожно опустился на него. Стул покосился, начал плавно ехать в сторону, но все же остановился, и я, наконец, смог расслабиться.

За стойкой девушка лет сорока с запудренным бланшем под правым глазом зыркнула на меня и отвернулась. Поскольку я не собирался ничем травиться в этой уличной забегаловке, то тоже отвернулся и стал разглядывать стоявший у противоположного берега Невы огромный белый паром с заграничной надписью «Frie-drich Nietzsche», напоминавший обыкновенную многоэтажку с балконами.

Не понимаю, что люди находят в морских круизах. Неужели приятно забраться на две недели в гостиницу и торчать там безвылазно? Да еще если она постоянно качается, а кроме того, где-нибудь на середине Балтийского моря может неожиданно булькнуть на дно. Не понимаю.

Пьянствовать и трахаться можно с тем же успехом и на берегу, в сухопутных ресторанах кормят наверняка лучше. К тому же ты можешь в любой момент прервать этот так называемый отдых и заняться любым другим делом…

Не понимаю.

- Ради господа нашего Иисуса Христа подайте на хлеб, - послышалось у меня за спиной.

Обернувшись и едва не сверзившись с неустойчивого стула, я увидел оборванную нищенку неопределенного возраста, которая тянула ко мне грязную руку, страдальчески заломив брови.

Я смотрел на нее и молчал, ожидая, что будет дальше.

- Дай вам Бог здоровья, благослови вас Господь, три дня ничего не ела, живу, чем добрые люди подадут, крыши над головой нет, не дайте погибнуть… - завела она привычную пластинку.

- Пошли со мной, - прервал я ее.

- Это куда еще? - подозрительно спросила побирушка, прервав причитания.

- В булочную. Я тебе хлеба куплю.

Страдание и скорбь тут же исчезли с ее лица, и она презрительно ответила:

- Пошел ты на хер!

Повернувшись ко мне спиной, она пошла в сторону сидевших на парапете парня с девушкой, бормоча себе под нос:

- Умник, бля, в булочную, хлеба он мне купит, да я сама тебе…

Что она там могла мне, я уже не расслышал, зато увидел, как парень, чувствуя себя благодетелем и красуясь перед своей девушкой, вынул из кармана мятый червонец и протянул его попрошайке. Та схватила купюру и, униженно кланяясь, спрятала ее в карман. Потом, устремив взгляд куда-то за мою спину, наверное, увидев там очередную жертву, еще раз прошла мимо меня, и тут из ее лохмотьев вывалился мобильник. Стукнувшись об асфальт, он развалился напополам.

Громко выматерившись, нищенка резво нагнулась и подобрала половинки.

Ловко соединив их вместе, она защелкнула корпус, потом набрала какой-то номер и поднесла трубку к уху. Послушав немножко, пробормотала «пора новый покупать», бросила на меня безразличный взгляд и, сунув трубку в карман, бодрой походкой пошла через дорогу.

Я не смог удержаться и громко засмеялся.

Нищенка, которая как раз была на середине проезжей части, обернулась, показала мне средний палец и крикнула молодым голосом:

- Фак ю!

Я веселился от души и совсем забыл, что стул, на котором сижу, мягко говоря, не совсем надежен. Он покачнулся, и я чуть не упал на спину. С трудом удержавшись на ногах, я в сердцах пнул стул ногой и обратился к буфетчице:

- Ну что, блин, не можете стульев нормальных купить? Ждете, когда кто-нибудь шею себе сломает? А если это будет человек, который за это вашего хозяина раком поставит, а? Не думали об этом?

Буфетчица равнодушно посмотрела на меня, потом отвела взгляд и сказала в пространство:

- Вот вы с хозяином и разговаривайте. А я человек маленький.

Я набрал воздуха, чтобы высказать ей все, что думаю по поводу таких хозяев и таких маленьких людей, но тут рядом с кафе остановился Костин «Вранглер».

- Привет, тезка!

- Привет, тезка!

Иногда мы здоровались именно таким образом. Но чаще просто называли друг друга по имени, что было весьма приятно после многолетнего употребления моей блатной кликухи.

Костя достал из чемоданчика небольшую плоскую коробочку, на которой было множество кнопок и индикаторов. Подсоединяя к ней короткую черную антенну сложной формы, он задумчиво рассуждал:

- Ну, я надеюсь, твою телегу не заминировали, хотя и такое возможно. Скорее всего, просто установили радиомаяк, и теперь будут пасти тебя. Но мы это все изменим… Сейчас проверим, что у нас имеется, а потом изменим. Вот только узнать бы, кто это…

- Вот именно, - вставил я, следя за его манипуляциями.

Наконец прибор был готов, и Костя направил его на «БМВ».

Тут же раздался тихий писк, и Костя удовлетворенно хмыкнул:

- А что я говорил!

И полез под задний бампер.

Пошарив там, он выпрямился и показал мне маленькую радиоклипсу, держа ее двумя пальцами.

- Какая гадость эта ваша заливная рыба, - сказал он с большим чувством.

- Да, тут ты, конечно, прав, - поддержал я его, разглядывая радиомаяк, который должен был предательски сообщать кому-то о моих передвижениях.

Тут за нашими спинами скрипнули тормоза, и, оглянувшись, я увидел, как из сильно подержанной светло-серой «БМВ-525» с темными облезлыми стеклами вылез какой-то хачик. Выпятив живот, он важно огляделся и, демонстративно вытащив брелок, нажал на кнопку. Его «БМВ» громко свистнула и мигнула фарами. Еще раз оглядевшись, он вразвалочку направился к зеленым зонтикам, и по выражению лица буфетчицы я понял, что именно он и является хозяином этих долбанных стульев.

Внезапно мне в голову пришла оригинальная мысль.

- Слушая, Костя, - сказал я, - а прицепи-ка эту хреновину на его помойку.

Костя посмотрел вслед хозяину уличной разливухи и, судя по выражению его лица, тоже не испытал к нему симпатии.

- Легко, - сказал он и, громко чертыхнувшись, бросил на землю отвертку, которая закатилась как раз под багажник хачиковской машины.

Хозяин кафе оглянулся и, увидев, как Костя, разведя руки, идет к его телеге, под которую все еще катилась отвертка, отвернулся. Я не заметил, как Костя установил маяк. Но когда он вернулся ко мне, в его руках была только отвертка.

- Поставил? - недоверчиво спросил я.

- Обижаешь, начальник, - огорчился Костя.

- Ладно, не щурься, просто я ничего не заметил.

- Если бы ты заметил, - наставительно сказал Костя, - тогда мне - грош цена.

- Согласен.

- Так. Сейчас я на всякий случай проверю, нет ли там у тебя маленькой хорошенькой бомбочки, и можно отваливать.

Он обошел мою машину вокруг, нагибаясь через каждые полметра, и, наконец, вернулся к тому месту, с которого начал.

- Все чисто, - сказал он и, разобрав прибор, убрал его в чемоданчик, - можно уезжать. Ты сейчас куда?

- Хочу братца с сестрицей навестить.

- Дело хорошее.

Костя посмотрел на хачика, беседовавшего с буфетчицей, и сказал:

- Не исключено, что этого невинного сына гор или, наоборот, степей ждут большие неприятности. У него ведь тоже «БМВ», и тоже светлая. Соображаешь?

- А как же! Да вот только десять минут назад я на его стуле чуть голову себе не разбил, так что теперь пусть он за меня пострадает. Заслужил.

- Так-то оно так… Но ведь он может пострадать очень сильно.

- Не волнует.

- Ах, какой ты жестокий, - ужаснулся Костя. - А если его, бедного, завалят вместо тебя, ты как - будешь спать спокойно?

- Очень спокойно. Как, впрочем, и ты.

- Ах, какие мы бессердечные… Ладно, поехали отсюда.

Мы уселись по машинам и поехали в разные стороны.

Я - в Осельки, где жили Алена с Алешей, а Костя - к себе домой. У него, в отличие от меня, есть своя собственная квартира, в которой он живет, как все добропорядочные и законопослушные граждане. Но сдается мне, что недолго ему так жить осталось. Вот засветится он пару раз со мной в каких-нибудь веселых приключениях, глядишь, дело и до пластической хирургии дойдет. Мы уже говорили с ним об этом, и он отнесся к такой перспективе с философским спокойствием. Мне, говорит, все равно, какая у меня морда будет. Главное, чтобы человек был хороший.

А человек он и в самом деле хороший.

Всяко лучше меня, негодяя.

* * *

Знахарь заметил хвост еще на проспекте Руставели.

Новенький «Форд Фокус» ехал в сотне метров сзади с той же скоростью и в том же ряду. Ехал ровно, не отставал и не обгонял, послушно повторяя вслед за Знахарем все его маневры. Знахарь специально несколько раз делал вид, что хочет свернуть с трассы. Сначала - на проспекте Науки, потом на Северном, на Луначарского и, уже перед самым переездом, - на проспекте Просвещения. Он включал поворотник и перестраивался в крайний ряд. «Форд» делал то же самое, а когда Знахарь, не выключая мигалку, продолжал ехать прямо, водитель «Форда» в точности повторял его действия.

Все это сильно смахивало на открытое наблюдение, целью которого является вовсе не слежка, а игра на нервах и провокация, и Знахарь никак не мог сообразить, что же нужно этому назойливому и не скрывающему своих действий преследователю.

Перед переездом, после которого начинались дачно-колхозные места, образовалась небольшая пробка. Подъезжая к ней, Знахарь едва успел нажать на тормоз и увернуться от вынырнувшего откуда-то сзади большого квадратного джипа «Мерседес». Джип, вильнув, подставил Знахарю высокий черный зад и резко остановился. К счастью, скорость была невысока, и ничего неприятного не произошло. Но теперь «БМВ» Знахаря была зажата между «Мерседесом», стоявшим впереди, и подтянувшимся вплотную «Фордом». Обе машины были с затемненными стеклами, а у стоявшего сзади «Форда» тонированным было и лобовое стекло.

Это совсем не понравилось попавшему в ловушку Знахарю, поэтому он правой рукой достал из «бардачка» «беретту» с глушителем, а левой вынул из нагрудного кармана телефон. Самое время было позвонить Косте. Но в трубке вместо знакомого сигнала слышались только хрип и треск, очень напоминавшие глушилку. Было похоже, что люди, преследовавшие Знахаря, подошли к делу всерьез.

Чертыхнувшись, Знахарь бросил телефон на сиденье и стал наблюдать за задней дверью «Мерседеса». Никто не мог гарантировать, что сейчас из какой-нибудь незаметной дырочки или щелочки не вылетит пуля, направленная ему в голову. Правда, лобовое стекло выдерживало автоматную очередь, но, как говорится, береженого Бог бережет.

Не обнаружив подозрительных отверстий в кузове и двери «Мерседеса», Знахарь несколько успокоился и посмотрел на стоявший сзади «Форд». Силуэт водителя еле просматривался сквозь затемненное стекло. Знахарь взял трубку и, включив ее, снова услышал только помехи. Он взглянул в зеркало, и ему показалось, что сидевший за рулем «Форда» человек смеется. Его плечи вздрагивали, а голова была повернута назад, по всей видимости, к тому, кто сидел на заднем сиденье. Теперь Знахарь был уверен в том, что не сможет связаться с Костей и рассчитывать остается только на себя.

Шлагбаум поднялся, и стоявшие друг за другом машины медленно тронулись, переваливаясь через раздолбанный переезд. Знахарь двигался, зажатый между «Фордом» и «Мерседесом». Пока что не стоило даже дергаться. Но он был готов ко всему, а лежавшая на правом сиденье «беретта» напоминала о ему том, что жизнь быстротечна и полна неожиданностей.

О том, чтобы ехать в сторону Осельков, где на конспиративной даче расслаблялись Братец с Сестричкой, не могло быть и речи. Наоборот, нужно было уводить преследователей в любую другую сторону, и Знахарь, прикинув возможные варианты, решил для начала попробовать просто оторваться от нежеланных попутчиков, а если не получится, то рвануть туда, где не так много народу, а там уж как выйдет.

Переезд остался позади, и колонна стала двигаться побыстрее. Одновременно с этим увеличились дистанции между машинами, но встречные автомобили, двигавшиеся один за другим, не давали Знахарю шанса рвануть и обогнать «Мерседес». Скорость выросла до тридцати, затем до пятидесяти, и Знахарь решил все-таки попытать счастья. Но в тот момент, когда слева открылось свободное пространство, как бы приглашавшее совершить обгон, произошло нечто совсем неожиданное.

Слева от «БМВ» вдруг появился грузовик «ГАЗ-59» с длинным деревянным кузовом, и в этом обшарпанном ящике то ли сидел, то ли стоял на коленях человек, который держал на плече гранатомет и, прищурив левый глаз, целился прямо в Знахаря. Это переходило рамки любых приличий, и Знахарь, резко повернув вправо, дал газу. Там было колхозное поле, совсем не предназначенное для того, чтобы по нему ездили дорогие заграничные автомобили, но выхода не было, и, сжав зубы, Знахарь успел только подумать, что нужно было пристегнуться.

В тот момент, когда «БМВ» скакнула на кооперативную плантацию с какими-то неизвестными чахлыми посадками, гранатометчик нажал на спуск. В последний момент он машинально дернул рукой вслед за уходящей из прицельной рамки белой машиной, и граната угодила прямиком в один из столбов электропередачи, которые стояли вдоль дороги. Столб был деревянным и сильно подгнившим, поэтому от прямого попадания кумулятивной гранаты он переломился, как мокрая сигарета, и повалился на дорогу, что имело катастрофические последствия.

Натянувшиеся провода потащили за собой другие гнилые столбы, и не менее десятка из них рухнули прямо на проезжую часть и на машины, двигавшиеся по ней. Проржавевшая проволока со скрипом и визгом рвалась и скручивалась кольцами, от которых во все стороны летели синие искры, испуганные водители давили на тормоза и вертели рули, машины сталкивались друг с другом, а гранатометчик удостоился особого приза, выданного ему господином Случаем.

Одна из петель ржавого стального провода упала прямо ему на плечи, и для начала он задергался, как стареющий эстрадный певец, желающий заслужить симпатии молокососов, а потом, когда продолжавший движение грузовик натянул проволоку, его попросту перерезало пополам от шеи до под мышки. Половинки упали в кузов, и на асфальт сквозь щелястое дно хлынула кровь.

Растерявшийся водитель «газона» нажал на тормоз, и тут же сзади в него врезался «Форд Фокус», который пытался отъехать левее, подальше от опасного электричества. Человек, управлявший «Фордом», не успел притормозить, и американская телега всеволожской сборки въехала прямо под кузов грузовика, упершись носом в задний мост. Крышу «Форда» снесло вместе с головами пассажиров аж по самые двери. Для них приключения окончились навсегда.

Наконец на подстанции сработал автомат, и смертельно опасные провода, извивавшиеся между втыкавшимися друг в друга машинами, превратились в обычную проволоку. Все, кто мог врезаться в кого-нибудь другого, уже врезались, все остановилось, и настала тишина.

Ошеломленные водители, ругаясь и стеная, начали вылезать из своих покалеченных машин, а в нескольких сотнях метров от места, где все это произошло, по кочковатому полю, подскакивая и кренясь на поворотах, в облаке пыли удалялись белая «БМВ» и гнавшийся за ней большой квадратный «Мерседес». Окна «Мерседеса» были открыты, из них торчали мотавшиеся во все стороны руки с пистолетами, и были слышны слабые хлопки выстрелов.

Но тем, кто мог это слышать, было не до того. У них и своих проблем хватало.

В этой аварии, которую показали в вечерних новостях, поучаствовало двадцать семь машин. Труп был всего один, но зато какой!

Телевизионщики были довольны.

* * *

Знахарь подскакивал на сиденье, как котенок, которого трясут в коробке из-под ботинок. Он уже несколько раз прикусил язык, и по подбородку стекала струйка крови. Сзади ревел мощным двигателем черный «Мерседес», а по бронированным кузову и стеклам белой «БМВ» время от времени резко щелкали пули.

Впереди показалась наезженная колея, пересекавшая поле в непонятном направлении, и, не видя другого выхода, Знахарь направил машину в ту сторону. Оказавшись на относительно ровной дороге, «БМВ» стала вести себя гораздо лучше, и Знахарь добавил газу. Взлянув в скачущее зеркало, он увидел, что «Мерседес» повторил его маневр, и из-под всех его четырех колес взметнулись фонтаны земли. Мощный внедорожник приближался.

Знахарь, с трудом удерживая машину на извилистой кочковатой дороге, заросшей сорняками, понятия не имел, что делать дальше. В таких условиях джип имел несомненные преимущества, и вскоре можно было ожидать неприятного удара бампером в багажник.

Однако Верховный Распорядитель Турнира рассудил иначе, и впереди мелькнула серая полоска асфальта. До нее было не более сотни метров, и Знахарь поднажал, рискуя улететь в турнепс. Перед самой дорогой он резко затормозил, слегка подвернув руль, и машину выкинуло на асфальт как раз в нужной позиции. То есть - носом вдоль дороги.

Тряска закончилась. Облегченно вздохнув, Знахарь вдавил железку в пол.

Мощный двигатель, сработанный в цехах бывшей компании «Мессершмитт», взвыл, и «бомба» понеслась вперед. В зеркале было видно, что «Мерседес» повторил этот маневр и помчался следом. Но на асфальте приземистая «БМВ» имела очевидные преимущества перед высоким и гораздо менее устойчивым джипом, и у Знахаря появилась надежда уйти от преследователей.

Гонка по извилистой однорядной дороге, рассекавшей колхозные угодья, проходила на стадии увеличения скорости. В голубом небе ярко светило солнце, птицы деловито летали над чахлыми злаками, взращенными ленивыми пьяными колхозниками, в траве копошилась всякая живность, а по узкой полоске асфальта неслись две железные букашки, управляемые безумцами. Эта милая картинка рассмешила Знахаря своей абсурдностью, и он, увеличив скорость до 130 километров в час, представил, как сидящий на облаке старенький Бог с бородой, как у гитариста из группы «ZZ Тор», грустно смотрит на дела своих возлюбленных чад и горестно качает умной головой.

Водитель джипа тоже прибавил скорость и теперь, вписываясь в повороты, которые Знахарь на относительно легкой «БМВ» проходил спокойно, испытывал некоторые затруднения. Он вынужден был входить в управляемые заносы, тормозить двигателем, постоянно переключать передачи, в общем, выполнять нелегкую работу шоссейного гонщика, но, несмотря на все эти трудности, не отставал, и расстояние между машинами было не больше сотни метров.

Знахарь нажал на педаль еще немножко, и услышал, как включился турбонаддув. Почувствовав, что его приятно вдавило в спинку сиденья, Знахарь взглянул на спидометр и увидел, что стрелка резво ползет к отметке 150. Бросив взгляд в зеркало, он порадовался тому, что заметно отставший «Мерседес» съехал на обочину, проходя поворот по малому радиусу. При этом он поднял тучу пыли и сбил столб с дорожным знаком, оповещавшим о том, что впереди предстоит ограничение скорости до 40 километров в час.

Что ждет его там, впереди, за небольшим холмом, Знахарь не знал.

А следовало бы.

За поворотом стоял другой знак, предупреждавший о небольшом объезде длиной 200 метров, устроенном в связи с ремонтом проезжей части. Тут же стоял знак «25 км», сразу за ним «10 км», и дальше временная грунтовая дорога резко уходила в сторону и шла параллельно основной полосе прямо по полю. На ремонтируемом участке этого деревенского шоссе асфальт был снят и велась подготовка к укладке нового покрытия. Знахаря ждали впереди 200 метров неровно насыпанного щебня. И он летел на этот геморрой со скоростью под 150!

Делать было нечего.

Знахарь успел только поблагодарить себя за то, что пристегнулся, выехав с грунтовки на асфальт, и тут началось. Когда он влетел на щебенку, то почти оглох от грохота, с которым мелкие камни били в днище «БМВ». Скорость стала снижаться, и ему пришлось нажать на газ, чтобы не остановиться в щебне, задерживавшем машину не хуже тормозного парашюта. «БМВ» подпрыгивала, снова падала на брюхо, разбрасывая фонтаны щебня, и все же неслась вперед, хотя скорость и упала до 80 километров в час.

Наконец засыпанный щебнем участок дороги кончился, и настала блаженная тишина. Спидометр показывал 55 километров в час. Знахарь снова дал газу, и тут из-за поворота выскочил очередной гонщик. Мощному и тяжелому джипу на щебенке было гораздо труднее, чем «БМВ». Фонтаны камней накрыли обочину дороги, колеса «Мерседеса» на четверть зарылись в слой щебня, его стало водить из стороны в сторону, и скорость резко упала. Только благодаря хорошей реакции водителя джип не перевернулся. Но даже она не смогла уберечь его от заноса, который вывел «Мерседес» прямо на стоящий на обочине дорожный каток, весивший около десяти тонн.

Раздался громкий удар, одновременно с ним хруст, и джип, несшийся по гравию под сотню, мгновенно остановился. Он стал похож на черное вареное яйцо, брошенное в стенку. Передние колеса разошлись в стороны, как разведенные в жесте сожаления ладони, двигатель вылетел из моторного отсека и, кувыркаясь, укатился в поле, крыша сгорбилась, однако бронированные стекла выдержали и только потрескались. Все, что было внутри, так там и осталось.

Знахарь уже успел отъехать метров на двести, но, увидев в зеркале, что произошло с джипом, резко сбросил скорость и через несколько секунд остановил машину. Неторопливо открыв дверь, он вышел на шершавый неровный асфальт и с удовольствием потянулся. Не сводя взгляда с разбитого вдребезги «Мерседеса», неподвижно уткнувшегося в большой и тяжелый дорожный каток, он достал из кармана пачку «Мальборо» и закурил.

Так он стоял несколько минут, жадно затягиваясь и выжидательно глядя на потерпевший крушение джип. Сигаретный дым медленно уплывал в небо, вокруг трещали кузнечики и вообще стояла нормальная августовская благодать. Наконец Знахарь докурил сигарету и, бросив окурок на дорогу, тщательно растоптал его. Потом сел за руль и, включив задний ход, начал медленно приближаться к разбитому джипу.

Остановившись на границе, отделявшей асфальт от неровно насыпанного щебня, Знахарь взял в правую руку «беретту» и вышел из машины. Пройдя по хрустевшей под ногами щебенке, он подошел к перекосившейся водительской двери «Мерседеса» и осторожно потянул ее. Дверь скрипнула, но не открылась. Тогда он дернул посильнее, и она распахнулась с протяжным скрежетом.

Знахарь был вынужден отскочить в сторону, потому что прямо ему под ноги вывалился изуродованный труп водителя. Вместо головы у него было неприятное кровавое месиво, в котором угадывались серые мозги, голубоватые осколки черепа и клочья темных волос.

На просторной «торпеде» вповалку теснились еще три трупа, и все они выглядели не лучше. Понятное дело, если машина на скорости больше ста километров в час врезается в неподвижное препятствие, то все, что имеется в салоне, летит в лобовое стекло. А эти ребята даже не удосужились пристегнуться, хотя это вряд ли помогло бы. Знахарь вздохнул. Ему так хотелось задать преследователям несколько интересных вопросов, но теперь никто из этих людей не мог на них ответить. Жаль, конечно, но что поделаешь, подумал он, и повернулся к «Мерседесу» спиной.

Вдалеке послышался слабый шум мотора, и, приглядевшись, Знахарь различил примерно в километре от места событий какую-то машину, медленно двигавшуюся в его сторону по той самой дороге, где только что происходила смертельная гонка. Через несколько минут эта машина должна была оказаться здесь, и поэтому настала пора уезжать.

Вздохнув еще раз, Знахарь быстро пошел к «БМВ». Сев за руль, он бросил взгляд в зеркало и, убедившись, что приближавшаяся машина все еще далеко, нажал на газ. Теперь оставалось нарезать несколько кругов по окрестностям и, убедившись, что никакого хвоста нет, смело направляться в Осельки.

Алена и Алеша ждали его, и Знахарь знал это. Он уже успел привязаться к этим молодым и чистым ребятам, и ему было наплевать, соответствует ли это каким-то там воровским понятиям. У него давно уже были свои собственные понятия о жизни, и никто не смог бы убедить его в том, что они неверны.

Знахаря не беспокоило то, что он был неправильным вором в законе.

Он хотел быть правильным человеком.

* * *

В номере гостиницы «Чингисхан» было прохладно и тихо, хотя за тонированными стеклами больших окон, выходивших на парк Мусы Джалиля, стояла ужасная жара. Солнце, уже спускавшееся к горизонту, старательно выжигало окрестности, однако нас с Костей это совершенно не беспокоило. Мы сидели в дорогих апартаментах для вип-персон и глушили пиво. Крабов здесь не нашлось, и Костя был недоволен сервисом. Пожалев его, я дал денег коридорному, и тот пообещал сгонять в какой-то из местных дорогих кабаков, где этот деликатес должен быть наверняка.

Костя сидел в глубоком кресле перед телевизором и увлеченно смотрел передачу, в которой рассказывалось о методах работы американских спецслужб, а также о том, как двое наших спецов стажировались у них на базе в течение шести месяцев. Спецы были тупые и патриотичные, и на их рожах отчетливо читалось мнение, что все эти американские игры в шпионов не для настоящих мужчин.

Костя громко выругался и сказал:

- Вот козлы! Этого, слева, я знаю. Он, конечно, парень неслабый, но мечтает примерно о том же, что и покойный генерал Губанов. Он, сука, как только представится возможность, обязательно постарается выщемить побольше денег из своей работы. Но, будем надеяться, его кто-нибудь грохнет.

Я посмотрел на экран и увидел обычное рыло, которое могло с равным успехом принадлежать хоть бандиту, хоть менту.

- Может, его и грохнут, - сказал я, попивая пивко, - но ты только представь себе, сколько дерьма он успеет наворотить до этого.

- Да… - невесело согласился Костя, - это точно. Вот поэтому я от них и ушел. А ведь когда-то мечтал быть этаким Бэтменом, который гасит злодеев… Да я и сейчас об этом мечтаю.

И он, улыбнувшись, посмотрел на меня.

Я кивнул, и Костя снова уставился на экран.

А я, открыв очередную бутылочку «Грольша», откинулся на заваленную разнокалиберными валиками просторную оттоманку и задумался.

Позавчера, когда я приехал, наконец, к Алене с Алешей, они встретили меня как родного папу. Я аж чуть не прослезился. Меня сопроводили в баньку, где Алеша как следует отходил меня веником, а затем усадили за деревянный стол, врытый под яблоней, и стали накачивать ароматным чаем с разными душистыми приправами.

Алена уже сняла с руки повязку, и я не мог без боли смотреть на ее левый мизинец, который стал короче на две фаланги. Но, похоже, ее саму это уже не очень беспокоило. Во всяком случае, она вела себя так, будто все в порядке, и, наверное, была права. Подумаешь - маленький кусочек тела! Она ведь не собиралась стать арфисткой, поэтому такая потеря не должна быть для нее трагедией. А для того человека, который когда-нибудь полюбит ее, это не будет иметь никакого значения. А если будет, то, значит, он ее недостоин, и я лично дам ему пинка под зад и доходчиво растолкую, в чем он не прав.

Алеша в последнее время не отходил от компьютера, который я ему подарил, и вроде делал успехи в его освоении. Причем, что было особенно приятно, его совершенно не интересовали компьютерные игры. Ни стрелялки-бродилки, ни стратегии с квестами. Большей частью он сидел в Интернете и качал оттуда научную и философскую информацию. Однажды он залез на какой-то чат, так его чуть не стошнило от тупости тех, кто там чирикал, и теперь он, похоже, понял, зачем на самом деле существует компьютер.

Умный мальчик. Мне даже пришла в голову мысль, что неплохо было бы отправить его в Кембридж или в Оксфорд, и я загорелся этой идеей, но Алеша охладил мой пыл, сказав, что для начала не помешало бы освоить курс обычной средней школы. И он, конечно же, был прав. В общине его научили читать, писать и считать, но не более того. Так что со всякими Йелями и Сорбоннами придется повременить.

В общем, в моей семье, а я не воспринимал Братца с Сестрицей иначе, все было в порядке. Пока что мне удавалось не светиться где не надо, и всякие Стилеты с Дядями Пашами были далеко и не напоминали о своем существовании. Менты тоже не беспокоили. Паспорт на имя Берзина работал исправно, о чем свидетельстовал беспроблемный полет в Амстердам и обратно, а также равнодушие гаишников, пару раз останавливавших меня со своим идиотским вопросом:

- Сержант Пердодрищенко. Проверочка документиков.

Я, не глядя на поганого мусора, совал ему через приоткрытое стекло права и через полминуты спокойно ехал дальше.

Пока все было в порядке.

Но, как научила меня жизнь, все проходит. И мой покой, скорее всего, мне только снился. Во-первых, мне предстояли оч-чень щекотливые дела с этой белокурой бестией Генрихом Мюллером, а во-вторых - было бы глупо надеяться на то, что воры, которых я в очередной раз кинул через колено, забыли обо мне.

Да и у федералов память хорошая, так что расслабляться не следовало.

И вообще, кому же это понадобилось стрелять в бедного несчастного Знахаря из гранатомета? Вот этого я не понимал. Это никак не влезало в мою многострадальную голову.

Причем все было организовано как следует. Три машины, взявшие меня в коробочку, были тайной за семью печатями.

На воров не похоже. Им мои деньги, конечно, нужны, так что они наверняка будут меня ловить и пытать, но какими бы уродами ни были Саша Сухумский, Дядя Паша и Стилет, они не такие дураки, чтобы убивать курицу, несущую золотые яйца. А если бы они еще узнали про мои новые сокровища…

О- о-о… Я даже представить себе не могу, что бы тогда началось.

Ладно. Это - не воры.

Поехали дальше.

Федералы?

Вряд ли. Если бы они решили избавиться от такого геморроя, как я, то, вычислив Знахаря, просто и без затей грохнули бы его. И все дела.

Тогда кто?

И вот когда я начинал думать об этом, то чувствовал себя висящим в глупой и никчемной пустоте, где нет ничего, никакой черной кошки и даже никакой комнаты, в которой она могла бы быть.

Воины Аллаха?

Возможно, но очень маловероятно.

Во- первых, в джипе все были европейцами, а во-вторых, если они знают что-то о сокровищах мурзы, тогда я, как и ворам, нужен им живой и невредимый.

Не понимаю. Не понимаю…

Взглянув в окно, я увидел пыльный закат, не имевший ничего общего с фантастической картиной волнующегося океана, в который садится огромное красное солнце. То незабываемое зрелище, которое я в свое время наблюдал с кормы белоснежного холодильника «Нестор Махно», навсегда запало мне в душу, и всякие другие закаты теперь только огорчали меня своим несовершенством и малым масштабом. Ладно, морской волк, будь доволен тем, что видишь. Аллах велик, и ты должен радоваться любой картине, которую он тебе показывает в своей безграничной милости. Так говорил Надир-шах. К счастью, он больше ничего не скажет.

Я посмотрел на Костю, который уже вырубился в кресле перед телевизором, и почувствовал, что меня тоже клонит в сон. Завтра предстояло ехать в пещеру и как следует разобраться с моими новыми сокровищами, взять кое-что для Мюллера, а заодно и поискать, нет ли какого-нибудь способа открывать пещеру изнутри. Находиться там, помня о том, что вход может закрыться раз и навсегда, не очень-то приятно.

Правда, мы с Костей приготовили кое-какие технические средства, которые должны обезопасить нас от неприятных неожиданностей. Это был портативный двадцатипятитонный шведский домкрат особой конструкции, который используется при вскрытии завалов, и простая, но надежная и прочная стальная подпорка, изготовленная по моему чертежу на местной станции «Вольво». Сначала директор станции, маленький сытый татарин с лысиной и брюшком, стал морщить жопу и говорить о престиже фирмы, но, когда я положил перед ним пятьсот долларов, тут же заткнулся и вызвал по селектору механика Шахмаметьева и сварщика Нигматуллина. Он отдал им чертеж и повертел в воздухе зеленой соткой. Работяги схватили бумажку и умчались выполнять заказ. Остальные четыреста долларов директор автосервиса положил себе в карман.

Обычное дело.

Что касается Кости, пускавшего в кресле пузыри, то я решил посвятить его в тайну пещеры вот по какой причине: я понимал, что мне одному не потянуть это дело. Не имея помощника, я был бы вынужден сильно рисковать, находясь в пещере. Если, не дай Бог, я попаду в ловушку, меня никто не спасет. А кроме этого, я представил себе, как прошу его остаться за кустиками, пока я открываю ее, и… И все прочее. Это попахивало идиотизмом и совсем мне не нравилось.

А насчет того, как открыть пещеру вдвоем, то Костя, которому я объяснил принцип работы противовесов, мигом придумал надежный и безотказный способ. Для этого мы еще в Питере изготовили четыре пары двойных сумок, которые должны были заполняться песком и вешаться на торчавшие из скалы каменные пальцы наподобие того, как на спину лошади вешаются вьючные мешки.

Так что - приехали, набрали в сумки песочку и повесили их на рычаги. Пещера открылась, и - добро пожаловать. Сезам, так сказать, отворился. Потом сняли груз, песочек высыпали, пустые сумки свернули и отвалили.

Надежно и просто.

Да. Я ни минуты не жалел о том, что рассказал Косте о тайне входа в пещеру. И, более того, даже почувствовал некоторое облегчение. Возможно, оттого, что теперь тяжесть этой тайны лежала не на мне одном.

Да и вообще - если не доверять никому, то в конце концов останешься один.

Совсем один.

Я зевнул и пошел принять душ перед сном. Проходя мимо Кости, я толкнул его в плечо и сказал: - Сударь, а вы не желаете перебраться в койку и спать по-человечески?

* * *

Я стоял по колено в теплой мутной воде и не мог поверить глазам.

Вдоль берега торчали три ряда свежеоструганных столбов, и на них была натянута колючая проволока. Во внутреннем ряду проволока крепилась на фарфоровых изоляторах, а через каждые пятьдесят метров внутри ограды торчали вышки вроде тех, которые украшают любое не столь отдаленное место.

Первой возникла безумная мысль, что теперь здесь будут париться зеки.

Но, когда я увидел многочисленные таблички с надписями «Стой. Запретная зона. Токсичные отходы», а также «Министерство атомной промышленности», бредовая идея насчет зоны отпала сама собой.

Но при чем тут какие-то токсичные отходы?

Какое, на хрен, министерство, какая, к черту, атомная промышленность?

Что значит - «стой»?

Неужели за те три недели, пока я отсутствовал, в верхах что-то решили, и все мои планы рухнули?

Я представил себе, как полупьяный Вася-экскаваторщик крушит могучим ковшом скалу, а оттуда вдруг водопадом начинают сыпаться золото и бриллианты.

Бред какой-то. Прямо как в «Двенадцати стульях». Для полного соответствия нужно, чтобы Костя хватил меня по горлу ржавой бритвой.

Нет, этого не может быть.

Да, это так и есть. Разуй глаза.

Я почувствовал себя обворованным, и все, что успел навоображать себе за этот месяц, разом превратилось в дым, в туман, в белую горячку.

Все рухнуло в один момент.

Я беспомощно оглянулся к Косте.

Он стоял в воде рядом со мной, держа за носовой кнехт моторку, на дне которой лежали никому теперь не нужные мешки для песка, дорогой шведский домкрат, спецподпорка и сумки для золотишка и камушков.

Прищурившись, он оглядывал уходящую за пределы видимости непреодолимую колючую ограду, но, похоже, его это не очень волновало. Понятное дело, он ведь не видел собственными глазами того, что было в пещере, и для него все это было чем-то не очень реальным.

Ему легче.

А мне? Мне-то что делать?

Ставшее недоступным сокровище вовсе не вцепилось своими золотыми когтями мне в сердце, я не испытывал любви к этой мертвой груде золота, антиквариата и алмазов с изумрудами, но…

Но я все- таки чувствовал, как у меня что-то отняли.

Что- то, по праву мне принадлежащее. Что-то, без чего я вполне могу жить и проживу, будьте уверены, но…

За прибрежными скалами, как раз там, где был вход в пещеру, мощно взревывали моторы какой-то строительно-разрушительной техники, и каждый их звук отдавался в моем мозгу, как шорох земли, сыплющейся на крышку гроба, в котором лежала моя мечта. Пусть не мечта всей жизни, но все же…

- Да, хрен тут теперь половишь рыбку, - раздался сзади хриплый голос, и, оглянувшись, я увидел сидевшего в полусгнившей плоскодонке аборигена в ватнике и дырявой кепке.

Сообразив, что он может внести некоторую ясность в понимание происходящего, я повернулся к нему и, с трудом сохраняя спокойствие, спросил:

- Слушай, мужик, а ты случайно не знаешь, что это тут такое затеяли? Какая-то колючая проволока, запретная зона… Ничего не понимаю.

- А-а-а… Так вы не местные, значит… Понятно. Тогда, конечно, вы ничего не знаете, - закивал мужик.

Я заметил, что у него дрожат руки, и вспомнил, что в лодке у нас имелась бутылка «Джонни Уокера», припасенная специально для того, чтобы обмыть удачный визит в гости к сокровищам.

Какие, на хрен, сокровища, самое время выпить на их поминках!

- Выпить хочешь? - спросил я у мужика.

- А кто ж не хочет, - обрадованно ответил он. Я кивнул Косте, и он достал из лодки бутылку. Сорвав винтовую пробку, я, стараясь не смотреть в сторону берега, разлил дорогое пойло по пластмассовым стаканчикам, и мы выпили за удачу. Этот крайне неуместный тост был произнесен мужиком, и я только нервно хихикнул перед тем, как отправить в рот заграничную отраву.

Мужик вытер рот, крякнул, посмотрел на бутылку и одобрительно сказал:

- Хорошая штука. Наверное, пару сотен стоит. Ага. Пару сотен. Только - долларов.

Но я не стал говорить ему об этом, чтобы не расстраивать. А то еще начнет считать, сколько косорыловки можно купить на шесть тысяч, и хватит его кондратий. А он еще должен был рассказать нам все, что знает об этом неприятном для нас сюрпризе.

- Так что там с этой стройкой? - спросил я, закуривая.

- С какой стройкой? - удивленно спросил мужик, не отводя глаз от бутылки, стоявшей на борту моторки и покачивавшейся вместе с ней.

- Эй, очнись, - окликнул я его, толкнув в плечо.

Мужик с трудом оторвал взгляд от красной этикетки, посмотрел на меня и сказал:

- А-а-а… Со стройкой! Так бы сразу и сказал. Значит, это, как ево…

И он опять загипнотизированно уставился на бутылку.

- Слушай сюда, - Костя с силой развернул его к себе, - тебя спрашивают, да еще и стакан наливают, а ты не уважаешь гостей.

Мужик моргнул и вроде очухался.

- Сейчас расскажу. Да у нас тут об этом уже каждая собака знает.

- Вот и давай, рассказывай, - подбодрил его Костя, - а я пока еще по одной налью.

- Ага. Ну, это… В общем, губернатор продал этот участок каким-то буржуям. Сейчас они все продают, чего ни попадя. Дай такому взятку, он и мать родную продаст. Это, как его… Сечас вспомню… Ага. Государственно-частный консу… конса…

- Консорциум?

- Во-во! Это самое и есть. Язык сломаешь. В общем, какой-то государственно-частный этот самый, как ты его назвал, по переработке и захоронению токсичных и ядерных отходов. Как раз неделю назад и продал. А эти тут же и понаехали, техники навезли…

Мужик замолчал и стал бдительно следить за тем, как Костя разливает виски.

Наконец стаканчики были наполнены, и мы выпили за неминуемую кару для тех, кто распродает народное достояние.

Мужик крякнул и сказал:

- Хороша штука. Наверное, все-таки больше двух сотен стоит.

- Да нет, как раз две, - успокоил я его.

- А-а-а… Ну ладно. Вот я и говорю, набросились, как волки. Проволоку натянули на следующий же день. Я-то как раз тут рыбку ловил. И этот, главный у них, худой такой, а глаза, как у фашиста, немчура поганая, как же его… Ну этот, который в кино с Шелленбергом…

Невероятная догадка шевельнулась в моей голове, но, прежде чем она успела оформиться в отчетливую мысль, мужик хлопнул себя кепкой по колену и воскликнул:

- Вспомнил! Точно. Мюллером его звать. Генрих Мюллер. Такой, знаешь ли, худой, загорелый, и перстень с лошадью на пальце…

Глава 3. Чип и Дейл спешат на помощь
Вот я и говорю, что зарекаться не стоит.

Статуя Свободы все так же стоит на своем островке и тычет в небо факелом. Никуда она не делась. Все такая же зеленая, дура железная…

А я опять сижу на скамеечке на берегу Бэттери Парка, и мимо меня пробегают толстые негритянки, желающие согнать жир, и их собачки, которым эти пробежки надоели хуже горькой редьки, но сказать они ничего не могут.

Я чувствовал себя так, будто и не уезжал из Америки год назад.

Все выглядело точно так же, да и было точно таким же.

Небоскребы, толпы разноцветного народа, полицейские в черной форме, множество автомобилей, и среди них ни одного «Жигуля». Еще в прошлый раз я внимательно рассматривал машины, стараясь ради интереса найти среди них хоть один, привезенный из Совка. Все глаза проглядел, но так и не нашел. Нету здесь ни «Жигулей», ни «Москвичей», ни «Волг». Одни иномарки. Хотя, какие же они иномарки? Это как раз наши уродцы были бы здесь иномарками. А все эти «Форды», «Крайслеры» и «Бьюики» - как раз самые что ни на есть отечественные изделия. Забавно!

Небоскребы…

На месте разрушенных одиннадцатого сентября «Близнецов» теперь был мемориальный пустырь, который местные жители украшали кто во что горазд. Городские власти так еще и не решили, что построить на этом месте, а лично я из принципа отстроил бы эти здания заново. Это было бы хорошим жестом.

А еще хорошим жестом было бы взять в заложники всех арабских мусульман Америки. Вот происходит, к примеру, какая-то очередная херня, и десять тысяч американских хачиков по алфавиту выдворяются из страны. Пусть даже они ни в чем не виноваты, но это как раз тот самый случай, когда они получат именно то, что творят их долбаные собратья. Это был бы нормальный ход, да только американскому правительству слабо сделать такое.

Ну и хрен с ними со всеми.

Меня гораздо больше интересовало, как дорогой геноссе Мюллер узнал про мой тайник. Я чуть не вывихнул себе мозги, пытаясь понять, как такое могло случиться. И даже дошел до совершенно бредовых мыслей о том, что у него в кабинете установлена аппаратура для чтения мыслей. Чушь, конечно, пусть об этом какой-нибудь Роджер Желязны пишет, но все же… Что-то здесь не так.

Первые несколько дней после экскурсии к пещере я просто был в шоке.

Меня то разбирала дикая злоба, и я представлял себе, как сдираю с Мюллера шкуру и сажаю его на щепастый кол, то наваливались уныние и скука, и я начинал жадно трескать водку, чтобы заглушить их. Костя, понимая, что в таком состоянии трогать меня не стоит, только молчал и неодобрительно косился в мою сторону.

Наконец я перестал рвать на голове волосы и посыпать ее пеплом от сигарет.

Вместо злобы и желания отомстить появилась холодная уверенность в том, что я найду-таки этого проклятого Мюллера и вытрясу из него все. Во-первых, заберу у него свои сокровища, во-вторых, он расскажет мне, как ему удалось так быстро решить вопрос с этим участком на берегу Волги, и в-третьих - как он смог вообще узнать о пещере. Я-то ему ничего не рассказывал!

Успокоившись, я отбросил все злобные и мстительные мысли, мешавшие трезво оценить ситуацию, и приступил к конструктивным рассуждениям. Костя, увидев, что я наконец пришел в себя, воспрянул духом и принял активное участие в разработке плана.

Целую неделю мы не вылезали из гостиничного номера в Казани, выпили целую бочку кофе и пару багажных тележек пива, и наконец схема действий была готова. А кроме того, была готова и команда.

Тогда я купил всем билеты, и мы полетели в Нью-Йорк.

И вот теперь я сижу в Бэттери Парке и смотрю на океанский залив, а члены моей команды шляются неизвестно где. Никто из них не был до этого в Америке, и я дал всем отпуск. Пусть насладятся заокеанской парашей. Пусть насмотрятся на все это до зевоты. Во всяком случае, когда мы начнем действовать, они не будут глазеть по сторонам, дивясь какой-нибудь очередной американской диковине.

Старшим в команде был, понятное дело, Костя.

Кроме него, имелся молодой компьютерный гений Вадик Смолин, которого Костя выдернул из Московского университета и который, как все молодые компьютерщики, был в первую очередь хакером, а уж потом программистом. Сначала Вадик пренебрежительно морщился, и было видно, что ему совсем неинтересно выслушивать, как Костя туманно намекает на интересное будущее, таящее в себе неожиданные приключения и возможное богатство. Тогда я дал Косте свободу в этом вопросе, и он сделал Вадику предложение, от которого тот не смог отказаться.

Костя сказал ему, что предстоит рискованная игра с крупнейшими серверами мира, которые нужно взломать. В случае удачи Вадик получит в качестве гонорара собственную компьютерную фирму на территории США, оснащенную оборудованием, которое позволит исполнить его заветную мечту и создать компьютерную игру нового поколения.

Об этой игре Вадик нам все уши прожужжал. Это, говорит, будет вроде как «Квэйк», но игроку не потребуется наблюдать за происходящим на экране. Он сможет находиться внутри игрового пространства и в натуре ощущать все, что происходит с его героем. Для этого на голову игрока надевается шлем.

А вот когда разговор заходил о том, что же это за шлем такой, Вадик закрывался, как устрица. Единственное, что удалось из него выжать, так это то, что про такие вещи раньше писали только в фантастических романах, и вот как раз принцип соединения человека с компьютером и есть то самое изобретение, которое сделал Вадик и которое должно перевернуть мир не хуже, чем изобретение радио.

На этом мы его и взяли. Я пообещал ему, что профинансирую все исследования и разработки, касающиеся его изобретения. Чем черт не шутит, может, Вадик и вправду создаст нечто такое, что изменит жизнь на Земле. Главное, чтобы не получилось как с атомной энергией.

Хотели как лучше, а получилось - как всегда.

За одну только эту фразу Черномырдину нужно памятник поставить. Правда, за все остальное его нужно под этим самым памятником и похоронить, причем живьем…

Ладно, проехали.

Вторым, а точнее, третьим номером была двадцативосьмилетняя красотка Маргарита Левина.

Зная, что без женщины в некоторых вопросах будет трудновато, я дал Косте задание, и он приволок из Питера этакую мисс Ленинградская область.

Вот уж кому в паре с Джеймсом Бондом работать, так это ей, и только ей.

Рита была длинноногой шатенкой и предпочитала носить деловой костюм с рискованно короткой юбкой, модные очки в толстой черной оправе и туфли на высоком каблуке. А рост у нее был метр восемьдесят четыре. Я специально поинтересовался. Это, значит, она на два сантиметра выше, чем я.

Классическая женщина-вамп.

Карие глаза, волосы, мягко собранные на затылке, длинная красивая шея, длинные пальцы с тщательно обработанными овальными ногтями, гладкие стройные ноги, четко очерченные крупные губы и маленькая родинка под левым ухом.

Она была завораживающе красива. В общем - баба хоть куда.

Но все ее физические данные не стоили бы больше двухсот долларов вечером на Староневском проспекте, если бы не то, что она была аспиранткой нового факультета психологии при питерском университете.

Будучи умной, проницательной и исключительно хитрой сукой, Рита умела расположить к себе почти любого мужика. Она могла влюбить в себя хоть профессионально недоверчивого вертухая, хоть подозрительного до судорог хозяина корпорации. Досконально изучив труды американца Карнеги, она в совершенстве овладела искусством манипулировать людьми. Но при этом с чисто университетской циничностью говорила, что он - подонок и тварь, и за такие книги его нужно попросту расстрелять, потому что он учит людей тому, как уничтожать других.

Мы с Костей были защищены от ее чар хотя бы тем, что, приведя ее пред мои светлые очи, он, посмеиваясь, рассказал о ней все. И, не стесняясь ее присутствия, охарактеризовал Риту как исключительно умную и хитрую суку. Она обворожительно улыбнулась мне, как бы извиняясь за своего приятеля, и тут же дала ему звонкий подзатыльник. Костя втянул голову в плечи и развел руки, дескать - вот видишь, я же говорил!

В общем, теперь у меня имелось секретное гипнотическое оружие, которое я был готов использовать против разных там банкиров, правителей и бизнесменов, которые, как правило, легко падают к ногам красивых и умных женщин.

Ну а что касается Алеши с Аленой, то они, хоть и не обладали никакой особой ценностью, были в команде на правах… Не знаю даже, как и сказать. Проще всего - на правах родственников. Честно говоря, я не хотел впутывать их в свои дела, потому что толку от них не было никакого, в жестокой мирской жизни они до сих пор были совершенно не искушены и вообще представляли собой фактор риска, потому что, как это уже случалось с ними обоими, их могли как минимум взять в заложники.

Единственное, чем Алеша превосходил всех нас, так это тем, что он был гениальным стрелком, а точнее - снайпером. И я, обнаружив у него это качество, стал баловать парня, покупая ему дорогое оружие. Он радовался винтовкам и карабинам, стоившим десятки тысяч долларов, как ребенок, а я только ухмылялся, как довольный папаша. Алена, выросшая, как и Алеша, в тайге, среди потомственных охотников, тоже умела обращаться с этими дорогими железными игрушками.

* * *

Приехав в Штаты, где в скором времени должна была начаться охота на Мюллера, я поначалу хотел снять квартиру на Манхеттене, но, рассудив здраво, предпочел поселиться в уединенном домике вдалеке от центра.

Пораскинув мозгами, мы с Костей выбрали северное направление и вскоре нашли такое тихое и респектабельное место. Если ехать по берегу океана на север, то минут через сорок пять оказываешься в штате Коннектикут. А проехав еще немного, натыкаешься на небольшой городок Гринвидж, в котором так спокойно, что хочется снять шляпу и перестать шмыгать носом.

Гринвидж расположен на самом берегу Атлантического океана, и, пошныряв на нашем микроавтобусе «Шевроле» по его пустынным и чистым улочкам, мы уже через час сняли небольшой двухэтажный домик с видом на океан. Одиннадцать тысяч долларов в месяц не показались мне чрезмерной платой за тишину и спокойствие. Заплатив за три месяца вперед, мы отправились обратно в Нью-Йорк, чтобы забрать оттуда Риту, Вадика, Алену и Алешу, ожидавших нас в гостинице.

Вечером мы уже сидели в просторной гостиной нашего нового дома и расслаблялись после переезда.

Огромная светлая комната выходила на океан своим… Назвать это окном было затруднительно. Одна из стен была стеклянной и, стоило нажать на кнопку, разделялась на две части и бесшумно исчезала. Так что мы сидели как бы на частично открытой террасе и вдыхали запах моря.

Наш домик, который в России вполне мог бы стать гордостью какого-нибудь оборзевшего от безнаказанности вороватого генерала, стоял на покатом склоне, покрытом густым зеленым ковром знаменитой травы «Кэнэда Грин». До воды было метров триста, и на принадлежавшем народу Америки пляже в вечерних сумерках резвились редкие купальщики, чьи приглушенные, но жизнерадостные крики доносились до нас.

Мы расположились вокруг большого низкого стола в больших низких креслах и, благодушно посматривая друг на друга, попивали кто сок, кто чай, а кто и пивко. По пивку, понятное дело, ударяли мы с Костей да еще наша университетская красотка, которая на этот раз была одета в огромные колониальные шорты и модно разорванную футболку с надписью «Redneck rampage», что в переводе на русский означало примерно «ярость жлоба».

- У вас есть план, мистер Фикс? - спросила она, глядя на меня и держа в руке бутылку пива.

Я ответил:

- А как же, госпожа Маргарита, конечно, есть.

- Так может быть, уже настало время посвятить всех нас в твой гениальный замысел?

В ее голосе послышался едва уловимый сарказм, но я уже знал, что это просто ее манера разговора. И, кроме того, она по привычке провоцировала собеседника. Надо будет сказать ей, чтобы он приберегла эти штучки для других. Но не сейчас. Воспитанием Риты я займусь как-нибудь наедине, чтобы не поставить ее в неловкое положение перед другими. Вообще-то, я с удовольствием поставил бы ее и еще в какое-нибудь подходящее положение, да вот только эта мысль каждый раз пропадала сразу же после того, как возникала. Что-то в этой женщине было не так. Я имею в виду - не так для меня. Именно для меня, потому что покувыркаться с такой кралей должно было быть весьма приятным занятием для кого угодно. Кроме меня.

Во всяком случае, пока я не испытывал никаких желаний.

- Посвятить в замысел?… - Я закурил и посмотрел в сторону океана. - Должен сказать, что замысел имеется только в самых общих чертах. Точнее говоря, я знаю, какой цели нужно достичь и с чего следует начать. А там уже видно будет, как все пойдет. И поэтому нам предстоит оперативно менять направление своих действий в соответствии с открывающимися возможностями. То есть - действовать по обстоятельствам.

Все слушали меня молча.

Я обвел взглядом присутствующих и поинтересовался:

- Я доступно излагаю?

Маргарита, едва заметно улыбнувшись, кивнула, и я едва удержался от того, чтобы не начать ее воспитание прямо здесь и сейчас.

Дождется она у меня. Точно.

У остальных вопросов не было. Я продолжил свое выступление:

- Основной целью наших совместных действий является обнаружение некоего Генриха Мюллера и выяснение степени его защищенности. После того, как эта задача будет выполнена, все присутствующие, кроме меня, Кости, Вадика и Риты, отправляются на Гавайи и сидят там тихонечко, наслаждаясь солнцем, воздухом и водой.

Алеша нахмурился, соображая, потом посмотрел на меня и спросил:

- Это значит, что ты попросту хочешь избавиться от меня и от Алены?

- Совершенно верно, - твердо ответил я, - ты понял меня правильно.

- Но почему же так? - с обидой спросил Алеша. - Чем же мы тебе не угодили?

- Видишь ли, Алеша, - помедлив, ответил я, - из всех присутствующих именно вы с Аленой представляете для меня наибольшую ценность. А говоря проще - вы мне слишком дороги, чтобы я позволил себе втянуть вас в такие события, где вас могут попросту убить. Понял?

- Понял, - сказал Алеша, - но ведь мы уже бывали в таких ситуациях, ты же отлично знаешь об этом.

- Бывали, говоришь? Это точно, бывали. Но только в каком качестве? Не помнишь? Так я тебе напомню. Вы подвергались смертельной опасности и, так сказать, прошли испытание. Все верно. Но вы были заложниками, и, кроме геморроя, я ничего с этого не имел. И был вынужден подставлять под пули людей, чтобы вытащить вас. Может быть, ты посчитаешь, во сколько жизней обошлась ваша с Аленой свобода? Ну-ка, скажи мне, сколько трупов осталось в Самаре и в Казани. Давай, я жду.

Алеша набычился и замолчал.

Понятное дело, тут ему сказать было нечего. Но на его лице ясно читалось, что он, несмотря ни на что, остается при своем мнении.

- Мы с тобой еще поговорим о том, чего тебе следует желать, а от чего нужно держаться как можно дальше, - многообещающе сказал я.

Алеша замолчал, и, решив, что он угомонился хотя бы на некоторое время, я продолжил разговор: - Значит, так. Нас интересует господин Генрих Мюллер. Костя, расскажи о нем вкратце.

Костя кивнул и почесал без запинки, будто читал текст с монитора компьютера:

- Генрих Мюллер, сорока двух лет, родился в Иоганнесбурге, окончил Гарвард, владеет несколькими алмазными копями и золотыми приисками в Южной Африке, предполагаемый капитал - девяносто миллиардов долларов, причастен к перевороту в Зимбабве, связан с неофашистами в Германии и Испании, поддерживает апартеид, два недоказанных убийства, подкуп государственных чиновников, был в Москве во время путча, имеет склонность к черным девственницам не старше двенадцати лет, собственный госпиталь, доля в компании «Макинтош»…

Я слушал его и восхищался.

Ну, блин, и память у парня! Понятное дело, их там, в федеральной конторе, специально обучали, тренировали память, да и вообще, я, конечно же, слышал о специальных методах запоминания, но все равно это производило неслабое впечатление.

Отбарабанив все, что было у него в голове по Мюллеру, Костя замолчал и посмотрел на меня.

Я кивнул и сказал:

- Вот такой парень этот Мюллер. Внешне - типичный арийский симпатяга. Хороший рост, соответствующая осанка, энергичный, худощавый, загорелый, белобрысый, в общем - белокурая бестия. Мечта любой Гретхен или Марты.

- Я хочу встретиться с ним, - низким голосом простонала Маргарита, - ты так его описал…

- Встретишься, будь уверена, - пообещал я, - но только Костя не сказал всего.

- Он импотент? - ужаснулась Маргарита, и я вдруг вспомнил Наташу.

Что- то у них было общее. Что-то такое… Я повернулся к Косте и сказал:

- Костя, я вполне тебе доверяю и уверен в том, что люди, которых ты привел, тоже заслуживают доверия. Я ни минуты не сомневаюсь в правдивости информации, касающейся Маргариты. Но ты не сказал мне, откуда ты знаешь эту маньячку?

Костя замешкался с ответом и бросил панический взгляд на Маргариту.

Она засмеялась и сказала:

- Не мучай бедного Костю. Я сама скажу тебе. Она взяла сигарету, Костя поднес ей зажигалку. Маргарита затянулась и, погрустнев, сказала:

- Наташа была моей подругой. Мы вместе с ней прыгали с моста с резинками на ногах. Продолжать?

- Нет, не нужно, - ответил я. Продолжать действительно не было смысла.

Мне все стало ясно. Это была одна компания. Вот только…

- Но я надеюсь, что ты хотя бы не бывший сотрудник федеральной службы безопасности?

Маргарита засмеялась и сказала:

- Не беспокойся. Я именно тот человек, за которого ты меня принимаешь.

Да- а-а…

Вот, блин, соратнички на мою голову, один лучше другого.

И, уже предчувствуя ответ, я спросил у Кости:

- А ты, мать твою, тоже прыгал на резинках?

- А как же! - жизнерадостно воскликнул он. Все. Это - кранты.

Я обреченно вздохнул и открыл бутылку пива.

Все они были одного поля ягодами. Но, с другой стороны, я ни разу не имел претензий к Наташе, да и Костя показал себя отличным специалистом. Так что единственное, что по-настоящему беспокоило меня, это их склонность к экстриму.

Желая оставить за собой последнее слово в этой маленькой разборочке, я грозно сказал Маргарите:

- Я тебе потом расскажу, за кого я тебя принимаю. Если ты захочешь.

Маргарита фыркнула и опустила голову, чтобы я не видел, как ее разбирает смех. Ладно, подумал я, поговорим потом. Я тебе мозги вправлю, будь уверена.

- Так вот, - продолжил я прерванную речь, - насчет господина Мюллера.

Обведя общество взглядом, я с удовлетворением убедился, что все без исключения внимательно слушают меня. Даже Костя, который знал все, что я намеревался озвучить.

- Генрих Мюллер - очень опасный человек. Он способен на большой риск, и это говорит о том, что он готов к ситуациям, которые могут возникнуть в результате его рискованных действий. Вы теперь знаете, насколько он богат, и я добавлю, что богатство - это сила, и она, помимо всего прочего, может быть выражена в произвольном количестве вооруженных профессионалов, которых он может привлечь для защиты своих интересов.

Костя одобрительно кивнул, да я и сам чувствовал, что говорю ясно и доходчиво.

- Генрих Мюллер ограбил меня на сумму, называть которую я не буду, но скажу только, что она больше любой, которую вы можете назвать навскидку. В его амстердамском офисе сейчас располагается уже совершенно другая контора, не имеющая к нему ни малейшего отношения. Этого, понятное дело, и следовало ожидать. Где он - мы не знаем. Но зато знаем, что он слишком крупная фигура, чтобы скрыться бесследно и навсегда. Поэтому мы начинаем охоту на Мюллера.

- Только не забывай, что он сам может начать охоту на тебя, - негромко заметил Костя. - Ограбленного нужно убить, чтобы избежать преследования с его стороны. Элементарная логика и, с позволения сказать, здравый смысл.

- Да, пожалуй, ты прав, - согласился я.

Костя, конечно же, был прав на все сто. А вот сам я почему-то не допер до такой элементарной вещи. Молодец тезка, ничего не скажешь.

- Мы начинаем охоту на Мюллера, - повторил я, - но когда мы его найдем, а мы обязательно его найдем, то не будем наскакивать на него впрямую. За нас это сделает русская мафия, которая имеется в Америке. Это будет гораздо безопаснее для нас, да и результат должен оказаться более оптимистичным.

- Что касается русской мафии, - подала голос Маргарита, - то как раз сейчас в Нью-Йорке находится Владилен Михайлович Наринский.

- А это кто? - поинтересовался я. - Очередной авторитет?

Маргарита вздохнула, как бы показывая, насколько она устала от моей непроходимой тупости и неосведомленности, снова напомнив мне при этом Наташу, и ответила:

- Да, это - авторитет. Но только не уголовный, а научный. Владилен Михайлович Наринский - один из ведущих специалистов Института США и Канады при Академии наук. Он как раз занимается проблемами преступного интернационала, которым и является международная мафия. В свое время я посещала его семинары и могу с уверенностью сказать, что никто не расскажет тебе лучше него, что такое американская русская мафия и с чем ее едят. Я успешно строила ему глазки, и он, конечно же, запомнил меня. Так что, если хочешь, я могу организовать встречу с ним.

- А что он тут делает?

- Послезавтра начинается всемирная конференция по проблемам организованной преступности, он будет делать доклад о психологии риска в финансовых играх.

- Годится, - сказал я, не раздумывая, - веди меня к своему профессору.

- Он не профессор, - возразила Маргарита.

- А кто же он тогда? - удивился я.

- Академик.

- По мне, так хоть профессор, хоть академик, главное, чтобы человек хороший. А хороший - это сейчас значит - полезный. Посмотрим, что он такое может о мафии рассказать, чего я не знаю.

- Будь уверен, - кивнула Маргарита, - расскажет.

- Пошли купаться! - неожиданно сказала молчавшая до этого Алена, и я посмотрел на океан.

Солнце садилось у нас за спиной, и никакой красивой золотистой дорожки на воде не было. В следующий раз нужно будет устраиваться на Западном побережье, подумал я и сказал, с трудом выбираясь из глубокого мягкого кресла:

- Купаться? А что, хорошая мысль!

* * *

Встреча с академиком произошла в уже известном мне кафе «Рокси» на Тайме Сквер. Год назад я просидел в этом кафе всю ночь, дожидаясь возможности попасть на корабль, уходящий из Штатов.

Владилен Михайлович Наринский оказался вовсе не таким, каким изображают профессоров и академиков в романах и фильмах.

Не было ни седых кудрей, ни сюртука, обсыпанного сигарным пеплом, словом, этот академик не имел ничего общего с устоявшимся в общественном сознании образом гениального, но слегка повернутого ученого. Наоборот, сорокапятилетний подтянутый спортивный мужик в дорогом костюме, мучительно напомнил мне о чем-то другом.

Увидев Маргариту, он расцвел и, распахнув объятия, шагнул ей навстречу.

- Ну, дорогая Рита, теперь вы уже не моя студентка, и никто не сможет обвинить меня в приставании к ученице.

И академик решительно облапил ее.

Потискав не имевшую ничего против Маргариту, он наконец отпустил ее и повернулся ко мне.

- Наринский, - коротко представился академик и протянул мне руку.

- Берзин, - так же коротко ответил я и пожал его крепкую сухую ладонь.

Мы уселись за столик, но в этот момент у него в кармане запищала трубка, и, извинившись, он поднялся из-за стола и отошел в сторонку.

Я, воспользовавшись этим, тихо спросил у Маргариты:

- А он случайно не из ФСБ?

- Нет, не оттуда, - ответила она.

- А-а-а… - разочарованно протянул я.

- Он из ГРУ.

- М-м-м… - почтительно промычал я, выпятив губу и кивая головой.

- То есть сейчас он, конечно, уже не работает в этой конторе, но поднялся до академика пользуясь возможностями именно ГРУ. Так что это тебе не какой-нибудь кабинетный растяпа.

- Понятно, - сказал я.

Наринский вернулся к столу и, извинившись, снова уселся напротив меня.

- Так что же вас интересует? - спросил он, косясь на Маргариту и все еще улыбаясь.

Я был готов к этому вопросу и ответил:

- Я понимаю, что вы человек занятой, поэтому заранее обдумал свой вопрос. Надеюсь, вы ответите на него кратко и по существу.

- Это значит, вы подготовились… И хотите меня, бедного академика, застать врасплох. Так?

Я засмеялся:

- Конечно же, нет. Я думаю, что трудновато застать вас врасплох.

- Посмотрим. Ладно, спрашивайте. Я достал сигареты, закурил и сказал:

- Меня интересует структура российской мафии, находящейся и действующей на территории Соединенных Штатов. Вы уж извините, что я употребляю слово «мафия», но просто оно короткое и удобное.

- Согласен, - ответил академик и, бросив на меня пытливый взгляд, спросил: - А могу я знать, зачем вам такие сведения?

- Можете, - охотно ответил я, - но, уверяю вас, это вам совершенно ни к чему.

- Ага, - кивнул Наринский, - меньше знаешь, дольше живешь. Так?

- Примерно, - кивнул я. - А это случайно не вас травили собаками на воркутинской пересылке, когда вы пытались бежать прямо из вагонзака?

Академик вытаращил глаза, подняв брови, потом до него дошло, и, расхохотавшись, он сказал:

- Сдаюсь, молодой человек. Вы меня усмирили. Я не буду задавать лишних вопросов. - И, повернувшись к Маргарите, он спросил с притворным ужасом: - Рита, кого вы привели? Вы что, смерти моей хотите?

Маргарита развела руки и ничего не сказала. Но было видно, что она довольна тем, как идет беседа.

Не дождавшись ответа от своей бывшей студентки, Наринский снова повернулся ко мне и сказал:

- Ладно. Расскажу вам самые основные вещи. Как раз принесли кофе, и, держа в руке маленькую чашечку, от которой шел легкий парок, академик начал свой рассказ:

- Начнем с того, что все те, кто на протяжении почти пятидесяти лет говорил о холодной войне, жестоко ошиблись. То, что происходило, на самом деле было не более чем взаимными угрозами соседей, оскорбляющих друг друга через забор. За спиной каждого маячили ядерные ракеты, но никто не осмеливался пустить их в дело, потому что все понимали, что на этом все тут же и закончится.

Сделав глоток кофе и одобрительно кивнув, академик проложил:

- Настоящая холодная, то есть почти бескровная, война идет именно сейчас. Судите сами. Для того, чтобы по схеме классической горячей войны захватить, например, американские спортивные залы, руководство, самих спортсменов и заставить всю эту отрасль работать на себя, так сказать - поработить, русским заинтересованным лицам пришлось бы совершать массу сложнейших и труднейших действий. А именно - собирать армию, пересекать океан под ударами авиации противника, высаживаться на берег под огнем береговой артиллерии, постоянно вступая в бои и неся неизбежные потери, медленно продвигаться в глубь территории, сталкиваясь с сопротивлением населения и с неизбежными партизанскими действиями. Вы следите за моей мыслью?

Я кивнул, ужасаясь при этом картине, которую нарисовал академик.

- Хорошо. Наконец, ценой неизбежных потерь, исчисляемых сотнями тысяч, а то и миллионами трупов с той и с другой стороны спортивные залы и все остальное захвачены. Картина, понятное дело, совершенно абсурдная. Но добавьте к спорту колбасную промышленность, автомобильную индустрию и все прочее, и вы получите схему любой захватнической войны. Война, она всегда одновременно и захватническая, и освободительная. История человечества не знает ни одного случая, когда враждующие стороны посылали бы свои войска на необитаемый остров, чтобы они там разобрались друг с другом. Ладно, я сейчас говорю не об этом.

Наринский отхлебнул кофе и заговорил снова.

- А теперь представьте себе другой вариант. Несколько виз, авиабилеты, десяток миллионов хорошо сделанных фальшивых долларов, парочка покойников - и весь бокс восточного побережья в руках у русских. Это что - не война? Если называть войной только кровавую бойню, происходящую на большой территории и с участием огромных толп разъяренного народа, то - конечно, не война. А если говорить о захватнической сути, то это - самая настоящая война, причем война умная, экономичная и чрезвычайно успешная. Вот так.

Я был поражен. Ведь все именно так и есть, академик прав! И я сам неоднократно думал на эту тему, но ни разу не додумывал ее до конца. Видать, академиком можно стать, только если будешь думать о каком-то вопросе до упора. Надо взять это на заметку.

Наринский допил кофе и, промокнув белоснежным платком губы, сказал:

- Я, собственно, нарисовал вам общую картину, чтобы вы не думали, что русская мафия в Америке - это просто Васек Горбатый и Беня Арфист, которые хотят пощипать жирных и глупых американцев.

- Я так и понял, - сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

- Будем надеяться, - с сомнением сказал академик. - А теперь я расскажу вам о специализации мафии в Америке вообще. Это необходимо для дальнейшего понимания общей сути происходящего. Суть в том, что организованная преступность в США явно делится по национальной принадлежности. Итальянская мафия в США контролирует азартные игры и профсоюзы. Китайцы - торговлю живым товаром. Черная и латиноамериканская мафия - менее организованы, но контролируют почти всю уличную торговлю наркотиками… А что касается русских, то хочу обратить ваше внимание на то, что в Америку из России отъехали самые крутые и энергичные из молодых авторитетов, которым было тесно в понятийном пространстве криминализированной России. Мало того, захватывать Америку ринулись взращенные в период холодной войны военные кадры. Они воспитывались для борьбы с мировым ипериализ-мом и для захвата всего мира. Но все изменилось, и им так и не пришлось реализовать себя в настоящих боях и сражениях, где они были бы неминуемо израсходованы, то есть - уничтожены. Тут получилось примерно то же, что и с террористами. В свое время СССР и Америка выращивали в странах третьего мира бешеных псов, рассчитывая, что те будут грызть противника. Но обстоятельства изменились, и теперь оставшиеся без дела террористы грызут и убивают своих создателей. Ситуация - как в фильме ужасов, когда созданный безумным ученым монстр набрасывается на своего творца.

- Понятно, - прервал я увлекшегося академика. - А что же все-таки насчет русской мафии?

Наринский помял подбородок и сказал:

- Русским в Америке не хватает итальянской семейственности и китайского чувства национального единства… Но русские сразу же проявили себя тем, что они более умны и решительны, более жестоки, и для них не существует никаких внутренних ограничений.

- Беспредел?

- Вот именно, беспредел. И если русских бандитов, находящихся в Америке, сплотить - они станут непобедимой силой. И тогда Америке, как сейчас выражается молодежь, - кирдык. Я правильно произнес это слово?

Он с улыбкой повернулся к Маргарите.

Улыбнувшись в ответ, она кивнула, и академик с довольным видом жестом подозвал официантку. Пока он распоряжался насчет кофе и обсуждал с Маргаритой, какое пирожное она предпочитает в это время суток, я думал о том, что Наринский, сам того не зная, попал прямо в точку.

Моей целью как раз и было сплотить американский русский криминалитет и натравить его на Генриха Мюллера. И тогда, каким бы он крутым ни был, от него только перья полетят. А я, со своей стороны, найду способ заставить его вернуть то, что он украл у меня.

Обязательно найду.

Наконец Наринский и Маргарита договорились, официантка пошла за заказом, а академик, ослабив галстук, неохотно оторвал взгляд от сидевшей рядом с ним красавицы и, посмотрев на меня, сказал:

- А теперь я расскажу вам о том, какие ниши в теневой экономике Соединенных Штатов заняты российскими криминальными интервентами. И на этом наша беседа закончится. А потом, если прекрасная дама не возражает, я предложу ей посетить со мною Кар-неги-Холл, где сегодня выступает товарищ Паваротти.

И он жестом шулера достал из воздуха два синих билета.

Маргарита сделала большие глаза, потом посмотрела на меня и сказала:

- Костя, ты проиграл. Я ухожу к этому джентльмену. Паваротти лучше пива, а ты, к сожалению, этого не знал.

- О я, несчастный! - Я схватился за голову. - Как я переживу эту потерю?… Что я скажу моим друзьям?

- Ты скажешь им, что я приеду поздно. И еще ты купишь мне ласты, маску и трубку, потому что завтра утром я хочу понырять около скал. Может быть, там найдется какой-нибудь затонувший корабль с грузом золота.

- Что бы ни делала женщина, она всегда думает о деньгах, - вздохнул я.

Потом повернулся к академику и грустно спросил:

- Так что вы хотели рассказать мне о русской криминальной интервенции?

Глава 4. Кто может быть надежнее врага?
Алекс, которому Знахарь позвонил рано утром, от неожиданности потерял дар речи.

- Алекс?

- Да, это я.

- Здравствуй, Алекс. Это говорит Знахарь. Возникла долгая пауза. Оно и понятно. Если тебе звонит человек, который в прошлом году уложил пятерых твоих людей, а тебя пощадил, хотя и продырявил ногу - удивишься, пожалуй. Да и не сразу найдешь, что сказать.

Наконец Алекс холодно произнес:

- Здравствуй, Знахарь. Чем обязан?

- Абсолютно ничем. Как твоя нога?

- Если ты серьезно - то почти нормально, но пока еще хожу с тростью. А если нет - то лучше бы ты не звонил.

- Я совершенно серьезно. Я хотел бы встретиться с тобой. Могу я сегодня приехать в «Одессу»?

- Конечно, можешь. Америка - свободная страна. Только… Ты не боишься?

- Нет, Алекс, не боюсь. Что-то подсказывает мне, что у нас с тобой, несмотря на то что произошло прошлым летом, нет причин палить друг в друга. Что скажешь?

Алекс помолчал и сказал:

- Пожалуй, ты прав. И кроме того, я помню то, о чем ты просил меня не забывать.

Перед внутренним взором Знахаря развернулась картина прошлогодней бойни в нью-йоркских трущобах, когда он убил всех, с кем Алекс приехал, чтобы забрать его, Знахаря, и сдать неизвестным заказчикам. Он вспомнил, как сказал тогда лежавшему перед ним окровавленному авторитету:

- Живи, Алекс, и помни, что ты меня продал, а я тебя не убил. Помни и не забывай.

- Это хорошо, что у тебя такая хорошая память, - сказал Знахарь, - но я хотел бы, чтобы мы с тобой не вспоминали больше о той истории. Будет лучше, если мы хорошо поймем друг друга в том разговоре, который нам предстоит. Очень важный разговор.

- Ну что же… Если разговор важный, то приезжай. Буду рад.

- Будешь рад? - усмехнулся Знахарь.

- Да. Когда бывшие враги становятся друзьями, это же гораздо лучше, чем когда бывшие друзья становятся врагами. Не так?

- Так. Только скажи мне, там у тебя есть люди, которые могли бы меня узнать?

- Кроме меня и Льва Захаровича, который выправлял тебе ксиву, никого. А он без моего разрешения не то что не дышит, а даже и не думает.

- Очень хорошо. Тогда жди меня к трем часам. И если кто-нибудь из твоих захочет моего мяса, ты ему скажи, что я просто так, один, без прикрытия, на стрелки не хожу. Теперь все очень сильно изменилось, и ты убедишься в этом сам.

- Ладно, если будет нужно, так и скажу. Но только желающих не найдется, будь уверен.

- Вот и хорошо.

Знахарь повесил трубку и задумался.

Конечно, его намек на мощное прикрытие был адресован не каким-то там неизвестным людям, а именно Алексу, и тот, безусловно, понял это. На самом же деле Знахарь собирался идти в «Одессу» один, если не считать Костю, который будет в это время ошиваться где-нибудь поблизости, прослушивая разговор Знахаря с Алексом, готовый вмешаться, если что. На Знахаре будет миниатюрный микрофон, а у Кости - плейер с приемником. В последнее время разработки в этой области шагнули далеко вперед, и комплектик за восемьсот долларов обеспечивал устойчивую связь на расстоянии до трех километров.

Алекс…

Знахарь был уверен, что бояться ловушки ему нечего.

Что- то в этом тертом авторитете располагало к себе, но Знахарь не забывал и о том, что Алекс -обычный вор и убийца. Может быть, и не совсем обычный, все-таки вор в законе, но именно вор и убийца, и никто другой. Ладно, подумал Знахарь, черт не выдаст, свинья не съест.

В половине третьего, по дороге на Брайтон, Знахарь остановился у богатой антикварной лавки, в которой продавались сувениры и прочие безделицы, и купил за четыре с половиной тысячи долларов шикарную трость, отделанную перламутром, серебром и слоновой костью.

Трость предназначалась Алексу и должна была послужить знаком примирения и уважения. А если не послужит, подумал Знахарь, то можно будет обломать ее об голову Алекса. Но все-таки он надеялся на благополучный исход этой встречи.

Выйдя из лавки с упакованной тростью в руке, Знахарь поймал взгляд Кости, сидевшего в скромном «Форде», стоявшем впритык к его разъездному «Бьюику», и, увидев, что тот усмехнулся, погрозил ему свертком. Костя тут же сделал деревянное лицо и, запустив двигатель, изобразил полную готовность следовать за машиной шефа и бдительно следить за его безопасностью.

С того времени, когда Знахарь был на Брайтоне в последний раз, эта суетливая улица ничуть не изменилась. Все тот же мусор, те же разговоры на таком русско-американском диалекте, что и Толстой, и Марк Твен, если бы услышали их, завертелись бы в своих гробах, как крокодилы, разрывающие лошадь.

Поставив «Бьюик» напротив входа в «Одессу», Знахарь надел дымчатые очки и подумал, что как раз в этом случае для большей неузнаваемости ему следовало бы приехать с повязкой на глазу. Однако возвращаться ради этого в Гринвидж было бы слишком. Он вздохнул, нажал кнопочку на брелоке, запиравшем машину, огляделся по сторонам и направился через дорогу к входу в ресторан. Костя, выйдя из «Форда», который он поставил в двадцати шагах от машины Знахаря, потянулся и, поправив в ушах наушники плейера, стал глазеть по сторонам. Подойдя к дверям «Одессы», Знахарь кашлянул и негромко сказал:

- А вот она и «Одесса». Видишь? - и посмотрел на стоявшего на другой стороне улицы Костю. Тот кивнул.

Знахарь, убедившись, что связь функционирует исправно, взялся за массивную бронзовую перекладину и, открыв дверь, вошел внутрь.

В полутемном вестибюле ресторана все было по-прежнему.

Точно так же, как год назад, на высоком стуле перед игровым автоматом сидел изнывающий от скуки вышибала. Оглянувшись, он окинул Знахаря оценивающим взглядом и снова вернулся к увлекательной погоне за космическими кораблями противника.

История повторяется, подумал Знахарь и, решив изменить ее, подошел к швейцару.

- Ты, баран, тебе за что деньги платят? Здоровяк в черном засаленном костюме подскочил так, словно ему в зад ткнули горящим окурком. Соскочив со стула, он резко обернулся и уставился на Знахаря. Было совершенно ясно, что он не понимает, как себя вести. С одной стороны, его только что оскорбили, а с другой - стоявший перед ним человек не был похож на обычного посетителя и как бы имел право разговаривать с шестерками так, как считает нужным. Знахарь разрешил его сомнения, сказав:

- Проводи меня к Алексу. Он меня ждет. Теперь все встало на свои места, вышибала понял, что опростоволосился, не открыв перед важным гостем дверь и не встретив его с должным почтением.

Угодливо поклонившись, он пошел по лестнице на второй этаж, то и дело оглядываясь и жестами приглашая Знахаря следовать за ним. Когда они поднялись в зал, Знахарь остановился и сказал: «Иди, доложи Алексу, что важный гость пришел, а я пока здесь постою».

Вышибала кивнул и поспешил к резной дубовой двери, за которой располагался кабинет Алекса. Знахарь стал разглядывать музыкантов, которые на половинной громкости старательно разучивали в пустом зале новый хит, только что пересекший океан:

«…В натуре, в натуре,

К любой козырной шкуре

Приду и лягу на кровать,

Век воли не видать!»

Вспомнив, что он слышал эти дикие частушки в момент своего фантастического побега из «Крестов», Знахарь усмехнулся. А ведь это было совсем недавно, подумал он, и в то же время как будто на другой планете и совсем в другие времена…

Вышибала снова появился в зале и, шустро подбежав к Знахарю, сказал:

- Александр Иванович ждет вас.

Знахарь кивнул и направился к двери в кабинет, а вышибала вернулся на первый этаж, где его ждал игровой автомат с космическими ракетами и стрельбой.

Когда Знахарь вошел, Алекс поднялся из-за стола и, прихрамывая, двинулся ему навстречу.

Они остановились и молча посмотрели друг другу в глаза. После долгой паузы Алекс первым протянул Знахарю руку. Пожатие было крепким. Потом Знахарь сказал:

- Я вот тут привез тебе, Алекс, небольшой подарок. Надеюсь, он тебе понравится.

С этими словами он протянул сверток Алексу.

Тот с интересом развернул упаковку и, увидев, что внутри находится миллионерская антикварная трость, расцвел.

- Ну, Знахарь, угодил! Прямо в точку. Лучше и придумать не мог.

И он еще раз, теперь уже с чувством, потряс руку Знахаря.

Лед, как говорится, был сломан. Тот факт, что Знахарь привез дорогую трость человеку, которого сам же сделал хромым, был знаменательным и многозначительным.

Усевшись на свое место, Алекс вертел трость в руках и, разглядывая ее, приговаривал:

- Ишь ты, блин, и серебро тут, и перламутр, и слоновая кость… А это что?

И он отвинтил резную рукоятку трости, изображавшую мастерски вырезанную собачью голову. Знахарь даже и не заметил этой особенности, когда покупал подарок. Алекс, принюхавшись к отверстию, удивленно поднял глаза на Знахаря и сказал:

- Коньяком пахнет… Слышь, Знахарь, да это фляжка! Трость и фляжка в одном флаконе. Ну, удружил, теперь вся братва от зависти лопнет. Такой подарок!

Наконец, вдоволь навосхищавшись тростью, он отложил ее в сторону и спросил:

- Может, кушать хочешь? Или выпить, а?

- Спасибо, Алекс, но я только что из-за стола, так что… Разве что пивка. У тебя «Грольш» есть?

- Обижаешь! - возмутился Алекс и нажал кнопку селектора.

- Слушаю вас, Александр Иваныч, - послышался сиплый голос.

- Шесть бутылок «Грольша» и нашу фирменную закусь к пиву.

- Слушаюсь.

Селектор умолк. Алекс, открыв перед Знахарем деревянную коробку с сигарами, откинулся на спинку кресла и, пристально глядя на гостя, сказал:

- После того, как ты уехал, я стал интересоваться, кто же это такой резкий да смелый посетил наш тихий городок на Гудзоне.

- И как, узнал? - усмехнулся Знахарь, отказавшись от сигар и закурив обычное колхозное «Мальборо».

- Узнал, - кивнул Алекс, - я о тебе много чего узнал. И если бы знал все это раньше, то сам порвал бы тех заказчиков на клочки. Ты, Знахарь, знай, что между нами никаких проблем нет и не может быть. То, что случилось тогда, - ошибка, заблуда, непонятка. Давай поговорим об этом в последний раз и забудем навсегда. Годится?

- Годится, - кивнул Знахарь, чувствуя, что Алекс говорит вполне искренне.

- Я только одну вещь хочу узнать, - Алекс замялся, - кто же это тогда заказал мне поймать такого зверя, как ты?

- А я и сам не знаю, - признался Знахарь, - их всяких разных столько было, что сразу и не поймешь, кто откуда выскакивал. А кем были именно эти - понятия не имею. Точно говорю.

- Ну не знаешь, и ладно. Все, забыли. Раздался тихий стук в дверь, и халдей, одетый под

Иванушку- дурачка, вкатил в кабинет тележку с пивом и огромным подносом, на котором высилась гора крупных раков, от которых шел ароматный пар. Поставив поднос на стол между собеседниками, халдей поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

- О-о-о… Это серьезно, - был вынужден признать Знахарь.

- А то! - горделиво ответил Алекс, отодвигая в сторону телефон и засучивая рукава рубашки. - Вот сейчас мы под пивко да под раков о делах наших скорбных и покалякаем.

Он открыл бутылку пива, налил себе и Знахарю, взял с подноса красного горячего рака и, решительно отломав ему клешню, сказал:

- Ты говорил о важном разговоре. Я готов. Слушаю тебя.

Знахарь взял со стола холодный стакан с пивом и, сделав пару глотков, спросил:

- Ты хотел бы узнать, где находится норка, в которой лежит восемьдесят миллиардов долларов?

Алекс осторожно положил рака и его клешню обратно на блюдо, вытер руки салфеткой и, внимательно посмотрев на Знахаря, извиняющимся тоном сказал:

- Я в последнее время стал плохо слышать. Наверное, возраст… Ты не мог бы повторить еще раз?

Знахарь засмеялся:

- Знаем мы эту глухоту. Но для тебя повторю. Восемьдесят миллиардов долларов.

- Ага… - сказал Алекс и, подняв брови, уставился пустыми глазами на лежавшую около Знахаря пачку сигарет.

Помолчав некоторое время, он снова перевел взгляд на Знахаря и спросил:

- А ты, я так понимаю, знаешь такую норку?

- Норку я не знаю, но я знаю, у кого она есть. И у меня есть отличная идея, как к этой норке подобраться. Но для этого нужно будет поработать так, как не работали даже строители египетских пирамид.

Алекс пожал плечами и сказал:

- Ну рабочих-то мы найдем, да и стволы найдутся… Знахарь улыбнулся и налил себе пива.

- Эх, Алекс, Алекс, - сказал он, - все бы тебе с пистолетиками баловаться! Тут дело посерьезнее будет. И человек этот - он не какой-нибудь барыга, которому паяльник в жопу засунул - и забирай все, что хочешь. Не-ет…

- А кто же он такой? - поинтересовался Алекс.

- Кто именно - ты узнаешь чуть позже. А пока… А пока я расскажу, что нужно для этого сделать. Дела предстоят серьезные. Ты даже не представляешь себе, Алекс, на сколько серьезными они будут.

- Ну-ну, - сказал Алекс, закуривая, - давай, я слушаю.

Знахарь молчал и смотрел на Алекса.

В этот момент он снова превратился в того, кем не был уже давно.

Перед Алексом сидел уверенный в себе уголовный авторитет, вор в законе, человек, для которого жизнь других людей не стоила ровно ничего, а их интересы имели право на существование, только если они совпадали с его собственными.

- Сейчас я скажу тебе кое-что, и от того, как ты это примешь, будут зависеть наши дальнейшие отношения. Если ты откажешься быть со мной в этом деле, я найду на твое место другого, а ты станешь не игроком, а фигурой. Не пешкой, конечно, не шестеркой какой-нибудь, но - фигурой. И, между прочим, в моих руках.

- Ну если в твоих, то это еще не так страшно, - усмехнулся Алекс.

- Только до тех пор, пока интересы дела не заставят разменять тебя, - жестко отрезал Знахарь, - и, я надеюсь, ты ценишь мою откровенность.

- Такое трудно недооценить, - покачал головой заинтригованный Алекс. - Вообще-то я не привык быть фигурой в чужих руках. И, между прочим, ты до сих пор не сказал, что же это за дело такое.

- Сначала я хочу услышать - ты со мной или нет.

- За восемьдесят миллиардов - с тобой.

- Хорошо. Ты сказал - я услышал. А теперь слушай.

Знахарь воткнул окурок в пепельницу и, устроившись в кресле поудобнее, начал излагать Алексу свой план.

- Что мы имеем в Америке? Мы имеем множество группировок русской братвы, которые гребут каждая под себя, думая только о том, чтобы набить себе карманы. Одни занимаются экспортом проституток из Восточной Европы, другие продают спортсменов, третьи держат торговлю драгметаллами, еще кто-то пытается по старинке рэкетировать русских предпринимателей, и что из этого получается, ты знаешь.

Алекс кивнул.

Не далее как вчера по телевизору показали троих перепуганных русских бандюков, которые, только приехав в Америку, сразу же решили заняться привычным выколачиванием денег из русских работников американского малого бизнеса.

Закончилось это тем, что, послушав их конкретные базары про крышевание и про то, что нужно делиться с братвой, плюгавый и лысый хозяин обувной мастерской хладнокровно достал из стола устрашающую позолоченную пушку пятидесятого калибра и, пальнув разочек в потолок, положил братков на пол и вызвал копов. Те надели на неудачливых утюгов наручники, объяснили им их права, причем хозяин лавки любезно перевел все это на русский язык, и, завернув им щупальца за спину, увезли.

- Нас с тобой не интересуют такие уроды, разве что как мясо, которое нужно будет послать туда или сюда, - продолжал Знахарь, - и поэтому я говорю о серьезных людях, которые занимаются серьезными делами, но у которых все-таки не хватает ума объединиться. А ведь если объединить всех русских, то мы сможем поставить раком и хваленую итальянскую мафию, и черных, и китайцев… С китайцами, между прочим, будет сложнее всего. А итальянцы - да ты сам посмотри, Алекс, - это же хачики, самые натуральные хачики!

- Точно! - Алекс ударил ладонью по столу. - А я-то, бля, одиннадцатый год все пытаюсь понять, кого они мне напоминают. Хачики! Ну, Знахарь, это ты в самое яблочко засадил, в самое шоколадное пятнышко! Точно - приехали с юга, торгуют помидорами, оливковым маслом, оружием, и замашки у них те же самые, что у айзеров. Да-а-а…

- Хрен с ними, с макаронниками. Короче говоря, я решил заняться объединением русских группировок, и ты мне в этом поможешь.

- На это деньги нужны, между прочим, - резонно заметил Алекс, - и не маленькие.

- Деньги есть. А если будет мало, то появятся еще.

- Слушай, Знахарь, - Алекс потер подбородок, - а ведь если это получится, то ты станешь главным русским паханом в Америке.

- Нет, это ты им станешь, Алекс, - возразил Знахарь.

- Я? - изумился Алекс.

- Именно ты. Во-первых, мне эта Америка и на хрен не нужна. У меня свои интересы. А во-вторых, тот, кто делает такое дело, на которое я замахнулся, должен оставаться в тени.

- И если главного грохнут, то настоящий главный останется цел, - продолжил Алекс. - Так?

- Так, - ответил Знахарь, испытующе глядя на него.

- Тогда зачем мне этот геморрой?

- Сейчас объясню. У меня, - Знахарь сделал ударение на слове «меня», - есть своя цель. Для ее достижения мне нужно объединить все русские группировки Америки. Я сделаю это, но не буду светиться, как главный. А когда мои дела срастутся, я тихо отвалю. А ты останешься здесь главным, и тебе в наследство достанется весь объединенный русский криминал Америки. Теперь понял?

- Понял… - медленно произнес Алекс, - понял… Непростое дело. Но стоящее. - Он взглянул на Знахаря и спросил: - И про то, что у тебя за интерес в этом деле, ты мне не скажешь?

- Нет, Алекс, не скажу. Потому что, во-первых, меньше знаешь - дольше живешь, а во-вторых - тебе может захотеться туда, куда целю я. И тогда я потеряю только что обретенного друга, и он снова станет моим врагом.

- Ишь ты, - усмехнулся Алекс, - прямо тайны мадридского двора.

- Именно так. Об этом больше не говорим. Годится?

- Годится.

- А теперь я расскажу тебе кое-что о том, что известно мне, и о том, что я могу для начала сделать для тебя.

* * *

Вернувшись в Гринвидж после разговора с Алексом, я завалился на диван в своей комнате и, сказав Косте, чтобы меня не беспокоили, стал анализировать беседу с нью-йоркским авторитетом.

Вроде бы все складывалось как надо.

Наживку в виде маячивших где-то на горизонте восьмидесяти миллиардов Алекс заглотил аж до самой печени, и это было хорошо. С флоридскими и лос-анджелесскими, которые, как и Алекс, занимались спортсменами и проститутками, у него были проблемы, и это тоже было хорошо. Все они, включая Алекса, пока еще не понимали, что объединившись, могли бы достичь более ощутимых результатов. А раз с чего-то все равно нужно начинать, то, значит, для начала этим и займемся.

Теперь - информация.

Когда я ввалился в нашу фазенду и потребовал холодного пива, Вадик принес мне распечатку файлов, в которые он влез, блуждая по Интернету. В досье, которое он самым беззастенчивым образом двинул в секретных файлах ФБР, было много чего о тех ребятах, с которыми мне предстояло столкнуться. Но вся эта информация мало чего стоила без тех сведений, которые я получил от Алекса и которые мне еще предстояло получить по своим каналам.

И все- таки я не мог не признать, что Вадик поработал на славу. Без этого молодого компьютерного гения было бы трудновато. Теперь такое время, что стволы и телефонные звонки мало что решают. И те, кто все еще не осознал это, наверное, скоро просто вымрут, как динозавры. Так что нужно шагать в ногу со временем и не морщиться при виде компьютера, а то так и останешься дремучим разбойничком вроде уральского Дяди Паши.

Мои размышления прервал стук в дверь, и я недовольно проскрипел:

- Ну кто там еще? Я же сказал - не беспокоить, у меня совещание.

Дверь тихо открылась, и на пороге показался Вадик, который держал в руке тонкую пачку бумаги.

- Что тебе, головастик?

- Костя, у меня для вас приятные новости, - вежливо сказал Вадик.

- Ну давай, говори, - сказал я, поднимаясь с дивана, - что за новости?

- Вот, пожалуйста, - и Вадик протянул мне несколько листов компьютерной распечатки, - вы просили про Мюллера - вот вам Мюллер. Здесь самая полная информация о нем, которую только можно найти в Интернете. Если бы те, к кому я лазил, сейчас оказались здесь, они разорвали бы меня на мелкие кусочки.

- И к кому же ты лазил?

Вадик посмотрел в потолок, пошевелил губами и начал загибать пальцы:

- ФБР, ЦРУ, из русских - ФСБ и ГРУ, потом еще Моссад… Этот, как его, всемирный фонд информации о драгоценных ресурсах Земли, тоже секретный, потом…

- Хватит, - засмеялся я, - будем надеяться, что тебя не застукали и к нам не приедут злые американские полицейские вместе с местными федералами.

- Не, не приедут, - пренебрежительно махнул рукой Вадик, - им слабо меня застукать. Не доросли еще.

- Как это - не доросли? - удивился я. - Ведь это же взрослые дяди все сделали, а ты уже потом пришел, на готовое, так что всяко они должны лучше тебя в таких вещах разбираться.

- Плох тот ученик, который не превзойдет учителя, - отчеканил Вадик и гордо вышел из комнаты, закрыв перед моим носом дверь.

Ну, блин, и молодежь пошла, ошеломленно подумал я и снова завалился на диван. Но после того, как прочел первые строчки из принесенного Вадиком досье на Мюллера, вскочил и возбужденно забегал по комнате.

Ай да Вадик, ай да сукин сын!

Теперь Мюллеру крышка. Теперь я знаю, как его взять.

Правда, для этого придется потрудиться, но оно того стоит. Так что, Мюллер, ешь ананасы, жуй рябчиков, а твой последний денек уже начал приближаться.

И самым ценным в этих бумажках было то, что теперь я знал, кто из российских высших чиновников помог Мюллеру хапнуть тот участок земли, на котором находилась моя пещера Али-Бабы. А с виду такой приличный дядька! Каждый раз, когда его показывают по телевизору, начинаешь думать, что не все еще потеряно, не погибла еще Россия…

Ну, падла, вернусь в Россию - разберемся.

Я тебе, бля, устрою Россию для бедных!

* * *

Знахарь и Алекс сидели в кабинете Алекса и внимательно смотрели на большой плазменный экран плоского телевизора, висевшего на стене.

Только что закончился бой между двумя боксерами-полутяжами, и одного из них унесли с ринга на носилках. Победитель, вскочив на канаты в углу ринга, бил себя в грудь, как разъяренный орангутан. При этом он бросал в публику огненные взгляды и что-то кричал.

- А теперь давай посмотрим, что у нас тут, - сказал Знахарь, и оба повернулись к монитору компьютера, стоявшего в углу на белом офисном столе.

На экране большого ноутбука, которым Алекс пользовался только для того, чтобы следить по Интернету за тем, как идут дела в «черном» спортивном тотализаторе, появились какие-то таблицы, списки, цифры…

- Вот, смотри, - и Знахарь ткнул пальцем в один из столбцов. - Видишь?

- Вижу, - ответил Алекс, следя за его пальцем.

- Ну, сколько должно было быть? А сколько стало?

- Ага… Точно! На восемнадцать с половиной штук больше.

- Именно! Ты только что получил из воздуха, а точнее - из кармана лохов восемнадцать тысяч долларов. И хрен они когда-нибудь разберутся, что там в сети произошло и куда на самом деле делись их денежки.

- А если разберутся, - озабоченно спросил Алекс, - что тогда?

- А вот тут самое интересное и начинается, - и Знахарь развалился в кресле. - Если мы не захотим, то не разберутся никогда. А если захотим, то все стрелки укажут туда, куда нам будет нужно. То есть…

- То есть? - как эхо, повторил Алекс, зачарованно слушая Знахаря.

- То есть, если нам будет нужно, они укажут, что в работу сервера вмешался хозяин магазина напротив. И именно он подстроил все так, чтобы прикарманить эти деньги. Представляешь, что начнется?

- Интересно… - Алекс прищурился. - Очень интересно. Это значит, если мы, к примеру, только к примеру, опустим Канадского Петьку, а он постоянно ставит на спорт, и переведем стрелки на Таракана из Детройта, то тут они друг другу глотки и перегрызут.

- Элементарно. Но только нужно помнить о том, что это оружие следует использовать только в самом крайнем случае. Вроде атомной бомбы. Понимаешь, Алекс?

- Понимаю, понимаю… - Алекс посмотрел на Знахаря с нескрываемым уважением. - А ты, однако, голова!

- Ну это, положим, не я голова, а один мой человек, я-то в компьютере только пасьянсы раскладывать могу. А вот человек этот…

- А что за человек? - заинтересовался Алекс.

- А-алекс, - укоризненно протянул Знахарь.

- Извини, я это по привычке, - усмехнулся Алекс, - сам понимаешь, все нужно знать, на всех пульсах руку держать. У меня, кстати, вчера одна девица так хорошо руку на пульсе держала… И знаешь, в каком месте у меня был этот пульс?

- Конечно, знаю, - ответил Знахарь.

Оба засмеялись, потом Знахарь посерьезнел и спросил:

- Ну что, пора тебе сказать, что ты решил.

- А что тут решать, - пожал плечами Алекс, - все само за себя говорит. Сегодня же я свяжусь с флоридской и лос-анджелесской братвой, и будем назначать сходку. А дальше - как выйдет, сам понимаешь.

- Все выйдет как надо, - уверенно сказал Знахарь. - Я со своей стороны тоже позабочусь об этом. Все будет о'кей.

- Тогда до завтра, - сказал Знахарь, вставая.

- До завтра, - ответил Алекс.

Когда Знахарь вышел, Алекс еще долго сидел перед компьютером, разбираясь в столбцах цифр, и наконец сказал сам себе:

- Эх, не свернуть бы шею… А вообще - нормально.

Глава 5. Русские - они и в Майами русские
В просторный холл гостиницы «Тампа Бэй» вошли шестеро мужчин и, оглядевшись, направились к стойке администратора.

«Тампа Бэй» была одной из сотен гостиниц Майами, где находили себе приют любители солнца, жары и теплой зеленой океанской водички. По холлу сновали полураздетые курортники, которых легко можно было разделить на две категории. Одни, покрытые загаром разнообразных оттенков, относились к тем, кто уже стал на этом берегу своим. В их движениях были неторопливость и достоинство, а также некоторая размеренность, происходящая от многочасового прожаривания на солнце. Только что прибывших можно было сразу же определить по состоянию кожи, цветом напоминавшей нежный лягушачий живот, и по нетерпеливым взглядам, выдававшим желание поскорее забросить вещи в номер и отправиться на пляж. Первые с чувством превосходства смотрели на бледных городских заморышей, забывая о том, что всего неделю назад они сами были такими же зеленовато-белыми и так же суетились в предвкушении пляжных удовольствий.

Шестеро прибывших, а это были Знахарь, Алекс, Костя и трое простых, но весьма внушительных братков, выполнявших обязанности охранников и прислуги, получили ключи от трех двухместных номеров и пошли к лифту. Все три номера находились на восьмом этаже.

Войдя в номер вслед за Знахарем, Костя закрыл за собой дверь и метко швырнул спортивную сумку в открытый стенной шкаф. После этого, завалившись на одну из двух просторных кроватей, он закинул руки за голову и сказал:

- Что-то мне все это не нравится.

Знахарь последовал его примеру и рухнул на вторую кровать.

- И что же тебе не нравится? - спросил он, тоже закидывая руки за голову.

- А мне все не нравится. Во-первых, Коля Геринг мог бы послать людей, чтобы нас встретили по-человечески. Ковровых дорожек в аэропорту нам, конечно, не надо, но Алекс и Знахарь - это все-таки не Васька Кривой и Колька Хромой. Неуважуха, понимаешь?

- Понимаю, - ответил Знахарь, который и сам ощущал некоторый напряг.

Алекс, сообщивший ему о назначенном в Майами сходняке, ничего не сказал о процедурном вопросе. Сообщил только, что на их имена заказаны три номера в обычном отеле, и сказал, когда самолет. И теперь нужно было ждать звонка.

Костя глубоко вздохнул и сказал:

- Лень-матушка раньше нас родилась. А работать все-таки надо.

Он со страдальческим вздохом поднялся с кровати и, вытащив из шкафа только что заброшенную туда сумку, достал из нее небольшой несессер. Открыв его, он вынул маленькую пластмассовую коробочку, напоминавшую электробритву, и посмотрел на Знахаря.

Знахарь кивнул, и Костя, включив детектор, стал методично обследовать номер.

В первый раз детектор запищал, когда Костя поднес его к большому торшеру, стоявшему между кроватей, а второй сигнал прозвучал в непосредственной близости от вмонтированного в стену бара.

Обойдя номер еще раз и не забыв заглянуть в ванную, Костя выключил прибор и, показав Знахарю два пальца, убрал его в несессер. Потом он достал оттуда же миниатюрные бокорезы и, выразительно пощелкав ими в воздухе, снова посмотрел на следившего за его действиями Знахаря.

Знахарь опять кивнул, и Костя, осторожно вытянув из замаскированных гнезд микрофоны, отстриг их и отнес в мусорную корзину.

- Не хрен баловать, - прокомментировал он свои действия, убирая инструмент в сумку. - Если это гостиничная техника, то это их проблемы. Мы ведь можем и в суд подать. А если эти номера принадлежат Герингу, и он прослушивает тех, кого он сюда вселяет, то пусть знает, что мы не пальцем деланы и себя уважаем. Верно, тезка?

- Верно, тезка, - согласился Знахарь. Тут нежно зазвонил телефон. Знахарь снял трубку.

- Знахарь, это я, - раздался голос Алекса. - Звонил Геринг, назначил нам встречу. Ресторан «Чичако», девять часов вечера.

- Понял, - ответил Знахарь. - А тебе не кажется странным, что нас никто не встретил?

- Ну… Может, занят человек, всякое бывает.

- Да нет, Алекс, здесь что-то другое. Мы ведь не валенки какие-нибудь, и не на пикник приехали, а по важным делам.

- Не бери в голову. Все в порядке.

- Будем надеяться, - с сомнением ответил Знахарь. - Ресторан «Чичако», девять вечера.

- Да. До встречи.

Повесив трубку, Знахарь посмотрел на Костю и сказал:

- Ну что, до вечера мы свободны, как сопля в полете. По-моему, самое время сходить на пляж. Как ты считаешь?

- Так и считаю, - согласился Костя. - Быть в Майами и не окунуться - это просто неприлично. Вроде как для колхозника - быть в Москве и не посмотреть на мертвого Ленина. Пошли!

И они отправились на пляж демонстрировать свои позорно бледные тела.

В это время в одном из номеров гостиницы около небольшого пульта, оборудованного в раскрытом чемодане, сидел ничем не примечательный человечек. Он нервно щелкал тумблерами, вертел ручки и, наконец, недовольно повертев головой, снял трубку и набрал номер.

Через несколько секунд ему ответили, и он заговорил:

- Коля, это я, Заноза. Они вырубили оба микрофона. Точно вырубили, я отвечаю.

Человечек помолчал, слушая собеседника, потом сказал:

- А ничего такого особенного и не говорили. Только были недовольны, что их не встретили. Это точно, Коля, обойдутся. Да, все в сборе, в девять часов в «Чичако».

Помолчав еще, человечек засмеялся:

- Ладно, купим новые. В первый раз, что ли?

* * *

«Чичако» оказался обычным русским кабаком на окраине Майами и сильно напоминал «Одессу» на Брайтоне. Он располагался на первом этаже, и через большие витринные стекла прохожие могли посмотреть, что там происходит, и решить, стоит ли заходить в этот полуцивилизованный шалман. При этом происходил естественный отбор, и внутри оказывались те, кому там было самое место, а именно - те, кому был по душе родной совок семидесятых годов. Дым коромыслом, мясистые тетки, раскрасневшиеся от водки, халдеи в расстегнутых рубашках, дикие пляски перед сценой… Те же пьяные рыла и те же «Поспели вишни» или «Оц, тоц, Зоя, ты всем давала стоя», которые в восьмой раз исполняют для тети Фейги ничем не отличающиеся от вороватых халдеев лабухи, готовые за деньги сбацать все, что угодно.

Посмотрев на сцену, Знахарь увидел знакомую картину. Руководителю оркестра, гитаристу с бегающими глазами, только что вручили сотку баксов, и он, подобострастно закивав, со счастливым лицом объявил, что следующая песня - «Сиреневый туман» - исполняется специально для Вована из Клина.

А закончится все это по давно известной схеме - мордой в салат.

Спортивные и жизнерадостные молодые американцы с их загорелыми белозубыми американочками не проявляли желания посетить это злачное место и быстро проходили мимо распахнутых дверей, в которых стояли двое звероподобных амбалов в несвежих белых рубашках с закатанными рукавами. Из рукавов торчали мощные грабли с разнообразными татуировками на лагерную тему.

Нетрезвый администратор проводил гостей в угол, где их усадили за большой стол, сервированный человек на двадцать. Кроме Знахаря, Алекса, Кости и троих алексовских братков, пока никого не было.

Знахарь, налив себе пива, облокотился на толстый диванный подлокотник и стал внимательно оглядывать зал. Костя бросил быстрый взгляд в сторону стойки и тихо сказал:

- Мне здесь не нравится. Нужно было встречаться в «Одессе».

Алекс хмыкнул и ответил:

- Так бы они туда и приехали! Это только мы такие дураки, что приперлись на сходняк аж во Флориду.

В одном из внутренних помещений ресторана, соседствовавшем с основным кормежным залом, на стене висела картина.

Она была написана на стекле и изображала лунную ночь. Картину эту можно было рассматривать с обеих сторон, потому что на самом деле она была окном между залом и потайным кабинетом хозяина ресторана Коли Геринга. Со стороны кабинета картина была завешена плотной шторой, не позволявшей посетителям ресторана догадаться, что за картиной устроено окно. А если Герингу нужно было посмотреть, что делается в зале, он гасил в кабинете свет, отдергивал штору и наблюдал за своими посетителями.

Полюбовавшись на сидевших за большим угловым столом гостей, Геринг задернул штору и, с кряхтением опустившись в кресло, сказал Крокодилу, прислонившемуся к стене и полировавшему ногти бархатной салфеткой:

- Сидят, голубчики. Отправь к ним Малюту с ребятами, чтобы не скучали.

Крокодил кивнул и, отклеившись от стены, вышел из кабинета.

В коридоре, рядом с входом в кухню, стояли трое коротко стриженных бугаев, незатейливо любезничавших с молодой тугой поварихой Галей, на лице которой было написано полное согласие с тем, что эти ребята могли предложить ей сегодня после двух часов ночи, а также и в любое другое время суток.

Конкретные «американские» пацаны принимали мужественные позы, матерились, не стесняясь присутствия дамы, которая, впрочем, не обращала на это ни малейшего внимания, да и вообще чувствовали себя совершенно в своей тарелке, хотя принадлежала эта тарелка, конечно же, не им, а Герингу.

- Слышь, Малюта! - обратился Крокодил к одному из бандитов, и тот обернулся. - Иди с пацанами в зал и займи гостей разговорами. Скажи, что Крендель задерживается, но скоро будет.

Малюта кивнул и пошел в зал. Двое его бойцов сделали поварихе Гале ручкой и направились вслед за ним.

К столу, за которым сидели Знахарь и его компаньоны, приблизились трое явных бандюков. Один из них довольно любезно поздоровался:

- Добрый вечер, господа. А кто из вас Знахарь? Знахарь поднял на него глаза и сказал:

- Ну я Знахарь. Что дальше?

Бандюк протянул через тарелки с салатами татуированную руку и сказал:

- Я - Малюта. Это - наши пацаны. Геринг просил передать свои извинения - он сейчас очень занят, но скоро выйдет к вам.

Знахарь ответил на рукопожатие, небрежно кивнул остальным и сделал приглашающий жест:

- Прошу вас.

Вновь прибывшие уселись за стол, и Знахарь сказал:

- Ну что, по рюмахе за знакомство?

Малюта окинул взглядом компанию и одобрительно ответил:

- А что - в самый раз!

Водочка была разлита, и знакомство произошло.

Дожидаться остальных резона не было, все стали накладывать себе закуски, и за столом стала происходить та самая легкая суета, которая снимает напряжение между незнакомыми людьми, в общем - наступило некоторое доброжелательное оживление.

От дверей послышались приветственные возгласы, удары могучих рук по широким спинам и плечам, и Малюта, обернувшись, сказал:

- А вот и Крендель с пацанами подтянулся.

В дверях, за которыми светился радостными разноцветными огнями флоридский вечер, стоял невысокий молодой мужчина и смотрел на Знахаря. Вокруг него бурно обнимались крепкие коротко стриженные братки.

Дверь, ведущая во внутренние помещения ресторана, распахнулась, и в зал вышли двое мужчин. Один из них, массивный и багровый, еще издалека раскрыл широкие объятия и звучно пророкотал:

- Какие люди!

За его спиной маячил широкоплечий, но худой субъект с желтоватым костистым лицом. Он слабо улыбнулся, обнажив крупные острые зубы, из-за которых и получил свою кликуху, - Крокодил.

Алекс наклонился к Знахарю и тихо сказал:

- Ты понял? Нас встречать ему в падлу было, а как Крендель приехал, он тут же выскочил, как на веревочке. Говорю тебе, не нравится мне все это. Они с Кренделем кореша, а мы тут чужие.

- Ладно, не суетись, - оборвал его Знахарь, который и сам почувствовал, что предстоящий разговор совсем не обязательно пойдет по удобным и приятным для всех рельсам.

Когда с приветствиями было окончено, Геринг, Крокодил и Крендель в сопровождении своих бойцов, которых было трое, направились к столу Знахаря. Малюта встал, поздоровался за руку с Кренделем, похожим на бригадира могильщиков, затем повернулся к молча наблюдавшему за происходящим Знахарю и сказал:

- А это наши гости из Нью-Йорка - Алекс, Знахарь и их пацаны.

Последовали рукопожатия, объявления имен и кликух, наконец, все расселись вокруг стола, и Геринг, как хозяин, взял слово:

- Мы собрались сегодня для того, чтобы обсудить наши дела. Люди из Нью-Йорка, - и он вежливо кивнул в сторону Алекса и Знахаря, - хотят сделать нам предложение. Будем надеяться, что это будет интересное предложение и что оно принесет нам всем дополнительную прибыль.

Геринг, как и многие долго прожившие в Америке люди, строил фразы, как бы переводя их с английского. Когда-то это коробило Знахаря, но потом он привык, и теперь эту деревянную речь воспринимал как нечто совершенно обычное.

- Но сначала я хочу приветствовать своих гостей и прошу всех приступить к моему скромному угощению, - закончил Геринг свое корявое выступление.

Общество не возражало, и в течение получаса за столом звякали рюмки, лязгали вилки и ножи, булькала разливаемая в хрустальные стопарики водка, а также звучали незначительные реплики, касавшиеся погоды, курса евро, температуры океана и прочей чепухи.

Наконец Крендель, откинувшись на спинку дивана, закурил контрабандную «беломорину» и сказал:

- Вот тут уважаемый Геринг говорил о каких-то предложениях, которые приготовили наши дорогие гости… Неплохо бы послушать, что они сами скажут об этом.

Все закивали, Знахарь взглянул на Алекса, и тот, отодвинув от себя тарелку, достал дорогой кожаный портсигар, не торопясь закурил и, аккуратно убрав портсигар в карман, заговорил тоном директора корпорации:

- Дело, о котором я буду говорить, очень серьезное. Изложить его вкратце, как идею ограбления ночного магазина, не удастся. Поэтому я начну издалека и буду говорить последовательно. Уважаемый Знахарь сделал мне предложение, которое трудно переоценить. Речь идет о восьмидесяти миллиардах.

Все зашевелились, и над столом пронесся глухой ропот.

Знахарь слушал Алекса и удивлялся тому, как мгновенно этот блатной урка превратился вдруг в бизнесмена, корректно и грамотно излагающего перспективный план развития.

- Пока я не буду говорить, что это за деньги, где они и как к ним подобраться. Об этом, если потребуется, скажет сам Знахарь. От себя скажу, что я готов присоединиться к нему и использовать в этом деле все свои финансовые и человеческие резервы.

- Восемьдесят миллиардов… - недоверчиво протянул Крендель и шмыгнул носом. - Что-то больно сладко. А кто ответит за то, что это не фуфло?

- Я отвечу, - сказал Знахарь, посмотрев на Кренделя, - это моя информация и моя идея.

- А чем ответишь-то? - поинтересовался Крендель. - Я, например, тебя знать не знаю. Кто ты такой, что тебе нужно на самом деле - никому не известно. Ведь для такого дела потребуются серьезные вложения. А я просто так деньги не показываю.

- Крендель, очнись, - вмешался Геринг, - я же тебе говорил, что это Знахарь, человек уважаемый, вор в законе…

- А по мне - хоть знахарь, хоть лекарь, без разницы. А если это еще и тот самый Знахарь, о котором мне Стилет по телефону рассказывал, так я постараюсь держаться от него подальше. Грубить уважаемому человеку, конечно, не буду, но вокруг него столько покойников, что я лучше в сторонке постою. Вот так.

Высказав таким образом свое мнение, Крендель бросил на Знахаря быстрый взгляд и, шмыгая носом, нарочито расслабленно потянулся к бутылке с минералкой.

Услышав о Стилете, Знахарь, внутренне подобравшись, приготовился к любым неожиданным поворотам в разговоре.

- Ты, Крендель, молодой и горячий, я тебя понимаю, - примирительно прогудел тучный Геринг, которому на вид было лет под пятьдесят, - но давай послушаем, что сам Знахарь скажет.

И он всем телом повернулся к Знахарю. Знахарь кивнул и сказал:

- Я понимаю Кренделя. Он не хочет с разгона влезать в какое-то непонятное дело, и это, конечно же, правильно. Да и уважаемый Алекс не совсем верно начал.

- Главное в нашем деле - верно кончить, - встрял Малюта, и все засмеялись.

Незамысловатая шутка несколько сгладила возникшую было неловкость, и Знахарь почти с благодарностью посмотрел на Малюту, который подмигнул ему в ответ.

- Так что я сам начну с самого начала, - сказал Знахарь, - а пока - может, еще по одной?

- Это правильно, - поддержал его Геринг. Малюта расторопно открыл морозную «Столичную» и принялся ловко разливать медленную прозрачную жидкость по стопкам.

Пока он занимался этим, Знахарь окинул взглядом сидевших за длинным столом людей и машинально пересчитал их. Со стороны Знахаря, включая его самого, было шестеро, Геринг с Малютой, Крокодилом и двумя шестерками, и Крендель с тремя бойцами. Всего компания состояла из пятнадцати человек. Бойцы, несмотря на жаркую погоду, по традиции были в черных кожаных куртках, а их начальнички, понятное дело, позволяли себе одеваться кто как хочет и были прикинуты в соответствии с сезоном.

Наконец водка была разлита, прозвучал тост за удачу, и Знахарь начал излагать основную идею:

- Насколько мне известно, уважаемые Алекс, Геринг и Крендель занимаются одним и тем же бизнесом - спортом и девочками.

Уважаемые кивнули, и Знахарь продолжил:

- А еще мне известно, что хоть сферы вашего влияния и далеки одна от другой, вы все же умудряетесь иногда сталкиваться локтями и огрызаться друг на друга.

- Это откуда, интересно, такие сведения? - неугомонный Крендель враждебно прищурился на Знахаря.

Знахарь посмотрел на него и решил сыграть посильнее. Надо сказать, что одним из принципов, которым он руководствовался в жизни, был - «разделяй и властвуй». Принцип не самый достойный, зато - весьма действенный.

- У каждого свои источники, - ответил Знахарь. - Вот, например, откуда ты взял сведения о девяти наивных украинских девушках, которые предназначались Герингу? Они ведь пропали тогда совершенно бесследно, но почему-то обнаружились у тебя в Лос-Анджелесе. Что скажешь?

Крендель, сжав зубы, промолчал, зато Геринг, налившись багровым цветом, придушенно прошипел:

- Так вот кто у нас такой ловкий!

Знахарь пощелкал у него перед носом пальцами и сказал:

- Смотри сюда и слушай меня.

Геринг, зло сопя, отвернулся от смотревшего в тарелку с салатом Кренделя и уставился красными глазками на Знахаря.

- Я сказал об этом, чтобы показать вам всем, что знаю многое. Я и о тебе могу много чего сказать, и об Алексе. Но не стану этого делать, потому что вы тут же перестреляете друг друга, и мне не с кем будет работать. Поэтому не стоит разрывать отношения из-за незначительных накладок в делах.

Крендель напрягся и, через силу посмотрев Герингу в глаза, сказал:

- Я тогда не знал, что они именно твои, а когда узнал, то уже было поздно, и я решил не поднимать этот вопрос, чтобы не было лишней вони. По бабкам разберемся. Идет?

Геринг посопел еще немного и, наконец, неохотно буркнул:

- Ладно, идет.

Камень, брошенный в мутный омут бандитских отношений, поднял волну и разбудил дремавших до этого чертей. Теперь Знахарь видел, что Геринг и Крендель смотрят друг на друга, не скрывая недоверия и без всякой симпатии, которую они изображали час назад. Это было как раз то, чего Знахарь и добивался. Так было гораздо легче подчинить себе этих людей и заставить их делать то, что ему было нужно. Он перестал играть в демократию и заговорил по-другому - веско, напористо, постукивая пальцем по столу:

- Мне не нужны люди, которые выхватывают друг у друга куски, пользуясь невнимательностью партнера и прочими подходящими обстоятельствами. Вы должны объединить свои усилия и свои дела. Когда ваш бизнес станет общим и вы будете вместе распоряжаться всеми русскими девками и русскими спортсменами Америки, все разногласия исчезнут сами собой, и никто не сможет соперничать с вами в вашей отрасли.

- Ха! - саркастически отреагировал Крендель и потер нос. - Объединишься тут, пожалуй! Ты про Жору Марафета слышал?

- Слышал, - согласился Знахарь. - А сам ты что про него скажешь?

- Я что скажу? А я скажу, что тот, кто попробует навести у него на Западном побережье свои порядки, тут же ноги и протянет. А ты говоришь - объединить бизнес. Он знаешь кто? Он - король Калифорнии. Девками он не занимается, но весь спорт - его. И если он увидит, что кто-то начинает по весу равняться с ним, хоть даже и в другой теме - все. Могила. Четыре сбоку - ваших нет. Понял?

- Понял, - кивнул Знахарь. - Вот именно для того, чтобы разобраться с ним, вы все мне и нужны.

- Разобраться с Марафетом? - Крендель посмотрел на Знахаря, как на сумасшедшего. - Не-ет, это - без меня. Я еще не совсем охуел. Разобраться с Марафетом! Нет, Знахарь, ты, видать, ничего не знаешь. А я знаю и скажу тебе кое-что другое.

Он бросил взгляд на своих братков, и те напряглись.

- Я скажу тебе вот что… Ты тут про какие-то миллиарды грузишь, будто все вокруг лохи последние, ты хочешь в Америке свои порядки навести, ты хочешь с уважаемыми людьми разобраться… А вот Стилет сказал мне, что у тебя где-то какие-то камушки есть, и тот, кто тебя ему предоставит, получит половину этих камушков. Стилета я знаю и верю ему. Он человек достойный. А вот ты что за хрен с горы, откуда взялся и что тебе нужно, мне неизвестно. И поэтому я думаю, что лучше мне про твои сказки о миллиардах забыть, а тебя самого взять и подарить Стилету. Вот это будет нормально. Понял?

И тут же все трое его братков выхватили пушки и направили их на Знахаря.

Но Геринг с Крокодилом и Малютой, а также двое их пацанов были другого мнения и наставили стволы на кренделевских ковбоев.

А Знахарь, Костя и Алекс, поскольку были без оружия, сидели и смотрели на то, как их ребята взяли на мушку не ожидавшего такого поворота событий Кренделя.

Крендель посмотрел на Геринга и тоскливо сказал:

- Ты купился на эти гнилые базары, Геринг…

- Я-то не купился, а вот ты - молодой и глупый дурак, который хочет продать одного вора в законе другому, а ведь они потом тебя же и разорвут, - рассудительно ответил Геринг.

Метрдотель, заметив, что в углу зала атмосфера накалилась до предела, подошел к сцене и, взяв в руки микрофон, задушевным голосом произнес:

- В ресторан поступил звонок, сказали, что заложена бомба. Мы уверены, что это просто хулиганы, такое уже бывало, но на всякий случай прошу вас спокойно покинуть заведение. Счета оплачивать не нужно, ресторан берет расходы на себя, и мы снова ждем вас завтра, когда все будет в порядке.

Посетители стали подниматься из-за столов и потянулись к выходу, с сожалением оглядываясь на остававшуюся закусь и выпивку.

До Знахаря долетела фраза:

- Бля, этих пидаров бы сюда, я бы их тут быстро раком поставил, а бомбу эту в сраку забил…

Говоривший был размером с двустворчатый шкаф и весил килограммов под двести, так что ему вполне можно было поверить на слово.

Через несколько минут ресторан опустел, и в зале остались только сидевшие за дальним столом люди, которые держали друг друга на мушке и обменивались напряженными взглядами.

* * *

В полицейском участке на Уиллоу-стрит раздался телефонный звонок.

Дежуривший в этот день сержант Хайдеггер скорчил недовольную мину и взял трубку:

- Полиция. Сержант Хайдеггер.

В трубке послышалась возня, потом мужской запыхавшийся голос переспросил:

- Полиция? - И, будто отвернувшись от трубки, прорычал: - Заткнись, засранец, а то я тебе мозги вышибу! - Потом снова в трубку: - Это Стилсон, из магазина «Берег Майами». Я тут воришку поймал, приезжайте, заберите его. - И снова в сторону: - Молчи, я тебе говорю, иначе мне придется вызывать не копов, а катафалк!

Хайдеггер устало улыбнулся слушавшему его разговор по второй трубке патрульному Медовицу.

- Говорите ваш адрес, сейчас приедем.

- Бич-драйв, тридцать восемнадцать, напротив ресторана «Чичако».

- Это там, где русские гангстеры собираются?

- Вот-вот, именно там. Магазин «Берег Майами».

- Ждите, выезжаем. Смотрите только, не прибейте его совсем.

- Это уж как выйдет. Не дергайся, скотина, ноги вырву!

Хайдеггер положил трубку и, тяжко вздохнув, сказал Медовицу:

- Поеду за этим страшным грабителем. Буду брать его в одиночку. Если не вернусь, деньги - вдове.

Медовиц сочувственно покачал головой:

- Я тебя понимаю, Майк. Может быть, вызвать войска?

- И так справлюсь, - заверил приятеля Майк и, надев фуражку, пошел к выходу из участка.

На Бич- драйв было не протолкнуться.

Эта узкая кривая улица всегда была забита пешеходами, которые демонстрировали полное презрение к автомобилям и ходили, где им вздумается. Больше всего им нравилось ходить по самой середине проезжей части, пренебрежительно поглядывая на осторожно пробиравшиеся между ними автомобили.

Но Майк Хайдеггер был полицейским, и его автомобиль был украшен всеми необходимыми символами и внешними устройствами. На дверях красовались крупные гербы с надписью «служить и защищать» и аббревиатурой «MPD», что означало «Полицейский Департамент Майами». Майк не мог позволить праздным гулякам плевать на свою персону при исполнении служебных обязанностей, и поэтому, приближаясь к месту происшествия, включил мигалку и жестом пианиста нажал на кнопку сирены.

* * *

Одиннадцать готовых к стрельбе пистолетов в неудобном пространстве ресторанного купе - это все-таки многовато. Все держали друг друга на мушке, что создавало патовую ситуацию, и Знахарь не хотел, чтобы она обернулась для него персональной секцией в холодильнике местного морга.

Глядя на Кренделя, он вежливо поинтересовался:

- Ну и что будем делать дальше?

Крендель, часто дыша и нервно зыркая по сторонам расширенными блестящими зрачками, отрывисто заговорил:

- Тебя, потрох, не спрашивают. Геринг, ты что, все еще не понял, что здесь какая-то подстава? Жопой клянусь, этот его базар - поганка.

Геринг, продолжая держать его на мушке, спокойно ответил:

- А ты жопу-то побереги, а то знаешь, как бывает? Поклялся жопой и ошибся. И тогда твоя личная жопа становится общей. Слыхал про такое?

- Я-то слыхал, но Знахарь этот не зря здесь появился - это точно.

Пока они препирались, не опуская пистолетов, Костя незаметно изучал ситуацию, запоминая, чей ствол куда смотрит, просчитывая возможные траектории, оценивая позы напряженно сидевших вокруг стола людей.

Он и на самом деле был «хорошим шпионом». Одним из лучших. Но грязь и подлость дела, которому в свое время он попытался честно служить, внушили ему в конце концов отвращение к этому делу, и теперь он принадлежал себе. Даже став человеком Знахаря, известного уголовного авторитета, он твердо знал, что не перешагнет одному ему известной черты, за которой любой человек становится подонком и дрянью.

Неожиданно по стенам ресторана пролетел синеватый отблеск, и на улице завыла полицейская сирена.

- Падла, бля! Он, гнида, нас ментам сдал! - заорал вконец спятивший Крендель, нервы русских гангстеров не выдержали, и началась стрельба.

Костя обхватил Знахаря за шею и, уперевшись обеими ногами в край стола, сильно оттолкнулся, опрокинув назад двухместный диванчик, на котором они сидели. Знахарь больно ударился затылком об пол, а на низкой стеночке, отделявшей купе от зала, появилось несколько пулевых пробоин. И были они как раз там, где только что находились его голова и грудь.

Геринг, с самого начала державший Кренделя на мушке, несколько раз нажал на спуск, и Крендель повалился лицом на стол.

Кренделевские бойцы палили прямо перед собой куда попало, а поскольку в мишенях недостатка не было, то их пули тоже нашли себе добычу. Но и сами они через несколько секунд перестали двигаться, застыв в нелепых позах и истекая кровью.

Перестрелка оказалась короткой только потому, что Геринг сделал правильный выбор, и все его стволы были направлены на Кренделя и его людей. Лос-анджелесская делегация была полностью уничтожена.

Из людей Геринга не пострадал никто, зато трое бойцов Алекса, которые сидели прямо напротив кренделевских орлов, полегли все до единого.

Геринг окинул поле боя быстрым взглядом и, посмотрев на лежавшего Знахаря, которого Костя все еще прижимал к полу, усмехнулся и сказал:

- А у тебя хороший помощник.

Костя скатился со Знахаря и быстро поднялся на ноги.

Знахарь, держась за затылок и морщась, тоже встал и, оглядев валявшихся на диванах в разных позах окровавленных мертвецов, присвистнул.

- Хорошо поговорили! - сказал он и с извиняющимся видом посмотрел на Геринга.

- Вам пора идти, - ответил тот, засовывая пистолет сзади за пояс.

- Пожалуй, - согласился Знахарь. Он повернулся к сидевшему неподвижно Алексу и сказал: - Пошли отсюда. Вечеринка окончена.

Алекс не отреагировал, и, приглядевшись, Знахарь заметил на его цветастой рубашке маленькую дырочку прямо напротив сердца.

Вздохнув, Знахарь посмотрел на Геринга. Тот развел руки:

- Извини, брат, я не успел сказать тебе, что этот урод Крендель очень плотно сидел на кокаине. Поэтому-то он так рвался на конфликт. Герой, бля, подвиги, бля…

- А-а, - понимающе кивнул Знахарь. - Ну что же, рвался - нарвался.

- Да, не повезло… - сказал Геринг и, посмотрев в окно, занервничал: - Все, давайте отваливайте, пока копы не приехали. В ту дверь, пройдете по коридору до конца и выйдете на параллельную улицу.

- Пошли, - сказал Костя и подтолкнул Знахаря, который с сожалением смотрел на убитого Алекса.

- А ты как? - спросил Знахарь у Геринга, делая шаг к выходу.

- Я разберусь, не беспокойся, - ответил Геринг и оценивающе посмотрел на трупы. - Они пришли ко мне в кабак и постреляли друг друга. И все дела.

Знахарь кивнул и направился к выходу.

Костя последовал за ним, а Крокодил с Малютой стали сноровисто перемещать покойников, создавая картину, которая должна была убедить полицейских в правдоподобии версии Геринга.

Майк Хайдеггер, услышав стрельбу, доносившуюся из русского ресторана, и увидев сквозь большие окна вспышки выстрелов, озарявшие полутемный зал, сразу же забыл о своем воришке и, резко дав задний ход, отъехал на безопасное расстояние. При этом он опрокинул тележку мороженщика, и ее хозяин, обкуренный ямайский негр со множеством косичек и в большом толстом берете, по-хозяйски облокотился на капот полицейской машины и заголосил:

- Слышь, мужик, ты что, спятил? А ну, давай, покупай теперь все мое мороженое!

Хайдеггер, который тоже был чернокожим и отлично знал этого мороженщика, высунулся в окно и ответил:

- А пошел ты в жопу! Будешь выступать, я тебя упакую, и тогда будешь курить плохой козий помет вместо хорошей травки. Понял?

Поклонник философии Боба Марли понял сказанное и, бормоча невнятные угрозы, стал подбирать с асфальта свой товар, а Хайдеггер, ухмыльнувшись, включил рацию и вызвал подмогу.

Глава 6. Король умер, да здравствует король
Я сидел за столом ныне покойного Алекса и разглядывал людей, расположившихся напротив меня на двух больших диванах и в нескольких креслах.

Смотрел я на них и не мог понять, на хрена мне сдался этот Нью-Йорк.

Все получилось совсем не так, как я хотел. Сходняк во Флориде обернулся кровавой бойней, никакой договоренности не получилось, потому что нам с Костей пришлось тем же вечером делать из Майами ноги, и результатом всех наших действий за эти несколько дней стало то, что я получил в наследство Центр Мира.

Вчера, приземлившись в аэропорту Кеннеди, мы сразу же направились на Брайтон и стали действовать по плану, который мне навязал Костя. Нельзя сказать, что я сильно сопротивлялся его доводам. В глубине души я понимал, что нужно поступить именно так, а не иначе. В противном случае был реальный риск того, что над Нью-Йорком встанет какой-нибудь пахан, выдвинувшийся из среднего звена, и все пойдет прахом. Понятное дело, нерешаемых проблем нет, но это опять стрельба, трупы…

Так что я согласился занять освободившееся кресло, и мое сопротивление не многим отличалось от того, которое оказывает ребенок, которому предлагают горькое лекарство, которое все равно придется принять. А для собственного удовольствия можно и покапризничать, и ножками по паркету постучать.

Приехав на Брайтон, мы деловым шагом вошли в кабак, и Костя, взяв за галстук вышибалу, сказал ему, чтобы вся алексовская братва, которая имеется на данный момент в кабаке, собралась у хозяина.

Быстро поднявшись в кабинет Алекса, мы заняли основные позиции.

Выглядело это так. Я уселся за просторный стол, на то самое место, где последние одиннадцать лет сидел Алекс, а Костя - слева от меня, за торец того же стола. Перед собой он положил внушительный пистоль, у которого был взведен курок, и повернул оружие так, чтобы этот взведенный курок был виден всем.

Мы посмотрели друг на друга, и я сказал Косте:

- Ты бы еще ноги на стол задрал для понта.

Костя хмыкнул, но взял пистоль со стола, осторожно спустил курок и убрал пушку в подмышечную кобуру.

Ждать пришлось недолго.

Не прошло и нескольких минут, как в дверь постучали.

- Войдите, - сказал я и приготовился ко всему.

Дверь открылась, и в кабинет вошли четверо братков, один из которых был не совсем трезв, но держался прямо и вполне владел собой. Следом за ними робко вошел вышибала, и тут Костя сделал первый ход:

- Кто на дверях?

Вышибала растерялся и промычал:

- Так это, сами сказали - всех…

- Иди на свое рабочее место. Будешь нужен - позовут.

Воротчик кивнул, развернулся через левое плечо и исчез, бережно прикрыв за собой дверь.

- Присаживайтесь, - Костя указал братве на диваны, и ничего не понимающие пацаны молча уселись напротив нас.

Костя взглянул на меня, и я понял, что настало время моего выступления.

Кашлянув, я оглядел мордоворотов и сказал:

- Алекса больше не будет. Сегодня его застрелили в Майами.

- Оп-па! - воскликнул нетрезвый браток и, хлопнув себя по коленям, удивленно повернулся к приятелям.

- А кто? - спросил другой, у которого левая бровь была рассечена небольшим шрамом, как у Юрия Гагарина.

- Крендель из Лос-Анджелеса, - ответил я.

- Вот падла! - Гагарин ударил кулаком по ладони. - А как это вышло?

- На сходняке он открыл стрельбу, нескольких братков положил и Алекса тоже. Ну его, понятное дело, грохнули на месте. И всех, кто с ним приехал.

- Жалко, что не я, - резюмировал Гагарин. - И что теперь?

Я посмотрел на Костю и понял, что настал тот самый момент, когда я должен провозгласить в свою собственную честь «Король умер - да здравствует король».

- Говоришь, что теперь?… А теперь - вот что. Меня зовут Константин Владимирович. Завтра, в три часа дня, здесь, в этом кабинете, должны сидеть все авторитеты Нью-Йорка. Будет совещание, на котором я изложу программу дальнейших действий. Тот, кто не соизволит явиться, наживет себе большой геморрой.

Сделав небольшую паузу, чтобы сказанное дошло до слушателей, я сказал:

- Все свободны.

Ошеломленные братки дисциплинированно встали и вышли.

Костя подмигнул мне и сказал:

- Это все семечки. Вот завтра паханы придут, посмотрим, как ты будешь с ними разговаривать. Их просто так не построишь, не то что этих… - и он кивнул в сторону двери.

- А я буду разговаривать с ними почти так же, - ответил я, чувствуя, что вступаю в новую, интересную и опасную игру, - а если кто вякнет, придется его гасить. При захвате власти всякое бывает.

- Понятно, - кивнул Костя, - это нам известно. Но только не надейся, что я стану твоим штатным палачом.

- Я об этом даже и не думаю, - ответил я, - для таких дел другие найдутся. А твоя реплика, прямо скажем, довольно дурацкая.

- Ладно, - вздохнул Костя, - дураки часто правду говорят. Завтра посмотрим.

- Завтра посмотрим, - согласился я и нажал кнопку на столе, чтобы вызвать официанта и заказать пива.

Это было вчера поздно вечером, а сегодня на диванах и в креслах передо мной сидели те самые паханы, которых я распорядился оповестить о совещании.

Их было пятеро.

Я смотрел на этих прожженых урок и удивлялся, как это их с такими рожами впустили в Штаты. Понятное дело, Америка - не рай, но ведь головой думать тоже надо. Даже в каком-нибудь частном кафе можно увидеть надпись «Извините, но Вас могут не впустить без объяснения причин». Это значит - фэйс-контроль. А говоря попросту - смотрят на твою рожу и решают, пустить тебя или нет. И, между прочим, это правильно. Если ты стоишь на дверях и видишь, что у желающего попасть в твое заведение на лбу написано, что от него можно ждать проблем, то и нечего ему тут делать.

А уж у четверых нью-йоркских авторитетов, сидевших напротив меня, не то что на лбу, а прямо на руках было синими узорами написано все, что они из себя представляют и чего от них можно ждать. Ничего хорошего, между прочим.

Я кашлянул и продолжил рассказ.

- …а потом Крендель вытащил пушку, и началась стрельба. Алекса убили. Теперь на его месте буду я, и если кто-нибудь не согласен, я готов выслушать мнение. Но предупреждаю, что от этого ничего не изменится. Алекс перед смертью успел сказать мне, что я его наследник. Понятное дело, доказать этого я не могу, потому что свидетелей не было, но отстоять свое право готов. Так что если у кого-нибудь есть вопросы - спрашивайте.

Я, конечно же, соврал насчет завещания Алекса, но по логике вещей так оно и было. Я должен был принять эстафету, а доверить дела по Нью-Йорку кому-нибудь из сидевших напротив меня людей было бы неимоверной глупостью. Все они не доросли до этого уровня, и, оказавшись над городом, любой из них наверняка натворил бы такого, что потом хрен расхлебаешь.

Между прочим, здесь, в Америке, наши бандиты чувствовали себя совсем не так, как в беспредельной России. Они, конечно, гнули пальцы и надувались крутизной, но только в обществе соотечественников. А перед представителями американской власти и закона, а тем более перед полицейскими они все были тише воды и ниже травы. Это только у нас, в России, все куплены и проданы оптом и в розницу. Это только у нас существует прейскурант, в котором оценено все. У нас ведь как - поймали тебя пьяного за рулем, а ты отстегнул сотку баксов, и гуляй. Нашли у тебя в машине ствол - сунул пятьсот тех же баксов, и свободен. Любой чиновник продается, любой начальник покупается. А уж менты - так те еще и пострашнее бандюков будут. А здесь, в Америке, - хрена лысого.

Я четко видел, что авторитеты, сидевшие передо мной, не чувствуют себя так уверенно, как российские бандиты, у которых за спиной мощная государственная поддержка и которые знают, что во всей России нет силы, способной им противостоять.

Здешние паханы убедились, что есть большие и страшные американские дяди, которые, если будет нужно, разорвут им жопу, предварительно объяснив права и позволив один раз позвонить по телефону. Здесь проблемы и вопросы не решаются так, как в России. Если ты попал - то это всерьез и надолго. Причем действительно надолго, потому что срока тут дают щедро. Могут, например, сунуть три пожизненных. Цирк, да и только!

Витя Гоблин, владелец всех русских алкогольных лавок Нью-Йорка и окрестностей, оглядел присутствующих и спросил:

- Так это, значит, вроде как - король умер, да здравствует король?

Я усмехнулся и кивнул.

- Именно так.

- А если кто не согласен, его - это самое?

- Ну почему же сразу «это самое»? Можно ведь и по-человечески договориться.

Гоблин подался вперед и сказал:

- По-человечески? Это хорошо, когда по-человечески. Ладно. Вот я тебя от имени общества и спрашиваю. Во-первых, что теперь будет, а во-вторых - чего ты хочешь?

Ну, слава тебе яйца! Первую часть разговора проехали, подумал я и сказал:

- Сейчас обо всем поговорим, но лучше под пиво. Никто не возражает?

Никто не возразил, и я нажал на кнопку.

Дверь тут же открылась, и халдей, на этот раз одетый не в клоунский псевдорусский костюм, а в обычную тройку, спросил:

- Чего желаете, Константин Владимирович?

- Давай всем пива и раков.

- Слушаю, - ответил он и исчез.

Снова повернувшись лицом к сидевшему напротив меня цвету русского криминалитета Нью-Йорка, я сказал:

- На первый вопрос я отвечу сразу же и окончательно. Что теперь будет? А ничего особенного. Каждый занимается тем же и так же. Так что в этом смысле между мной и покойным Алексом никакой разницы нету. Я не собираюсь тянуть грабки к вашим нелегким трудовым заработкам.

Гоблин, говоривший от лица общества, хмыкнул, остальные заулыбались.

- А вот насчет того, чего хочу я… Это совершенно отдельный и очень серьезный разговор. И он наверняка будет долгим, поэтому я и сказал, чтобы нам принесли пива и раков. Под пивко оно лучше пойдет.

Изя Бушель, сидевший на краю дивана, сверкнул на меня очками и поинтересовался:

- А что, Знахарь, все, что про тебя рассказывают, - правда?

Я развел руки и ответил:

- Ну это смотря что рассказывают.

- Ну про то, как ты Аль Каиду опустил, про то, как из «Крестов» на ракете свалил, еще всякое-разное…

- А какое - всякое-разное?

Бушель покосился на Гоблина, кашлянул и сказал:

- Какое? Говорят, что питерский авторитет Стилет назначил за тебя хорошие деньги. Тут об этом много говорили. Хотелось бы услышать, что ты сам скажешь.

Я оглядел компанию и увидел, что им действительно хочется услышать, что я сам скажу по этому поводу. Так сказать, из первых уст.

Ну что же, хотят - услышат.

Тут дверь за моей спиной открылась и двое халдеев внесли пиво и дымящееся блюдо с раками.

Пока они расставляли все это на столе, я молчал, наблюдая за их действиями, а когда они вышли, сделал приглашающий жест:

- Прошу! Чем богаты, сами понимаете. Уговаривать не пришлось, и мои собеседники, не чинясь, стали наливать себе пиво и хрустеть раковыми панцирями.

Глотнув пивка, я закурил и сказал:

- Хотите про Стилета? Пожалуйста. Костя, прикрой дверь.

Халдеи, уходя, то ли случайно, то ли специально не закрыли дверь до конца, а я не хотел, чтобы наши разговоры стали достоянием посторонних ушей. Кабинет Костя проверил, подслушивающих устройств в нем не оказалось. Зато по моему распоряжению были установлены микрофоны и две видеокамеры. Так что потом мы могли в спокойной обстановке проанализировать то, о чем тут будет идти речь.

- Спасибо, Костя.

Он кивнул и снова развалился в кресле.

- Так вот, насчет Стилета. Я не буду рассказывать вам всю историю, так сказать, от Адама и Евы. А начну я с того момента, когда молодой, да ранний урка по кликухе Знахарь неожиданно разбогател. Свалилось на Знахаря, на меня, значит, богатство немереное. Прознал про это Стилет, падла жадная, и решил на это богатство руку наложить. И не просто взять меня в клещи и выбить деньги, а по-хитрому. Для этого организовал он сходняк, на котором меня короновали. А когда стал я ему ровней, то он с корешами своими погаными да с Дядей Пашей уральским стали меня грамотно в оборот брать. Дескать, ты, Знахарь, неправильный вор в законе. Мол, не несешь денежки свои в общак, людей дорогих имеешь, в общем, нарушаешь старинный воровской закон. Я, как услышал эти его речи, чуть со стула не упал. Он ведь сам, гнида, в богатстве купается, виллы у генералов-воров покупает, бизнесы всякие имеет, и в общак, между прочим, несет только объедки свои. А все остальное - себе в рыло. Как и Дядя Паша, и все прочие. Подумал я и сказал ему - а пошел бы ты, Стилет, куда подальше. Законы воровские уже умерли, новых пока еще нет, а ты, если денег моих хочешь, закажи сначала себе пиджачок из красного дерева полированный, а потом можешь и попробовать. И с тех пор он, гнида, ночей не спит, все на мои деньги дрочит. Покушения устраивает, с федералами в долю вошел, чтобы меня взять… В общем, не будет ему теперь покоя до тех пор, пока я живой на свободе гуляю. Ведь если бы я тогда не слинял из «Крестов», в тот же вечер шестерки Саши Сухумского сделали бы из меня фарш. А они там все в доле были. И главный мент города, и начальник «Крестов», и Стилет, и Сухумский, и эти пидары из мэрии… В общем - вся компания одним салом мазана.

Я прервался, чтобы хлебнуть пива. Гоблин, пристально глядя на меня, спросил:

- Отвечаешь, что именно так все обстоит?

- А ты скажи мне, чем ответить, - сказал я, - жизнью, что ли? Так моей жизни давно уже грош цена. За моей шкурой столько охотников набралось, что их в колонну по четыре строить можно. А тех, кто теперь в земле гниет, так до меня и не добравшихся, уже, наверное, больше сотни будет.

- Так что, получается, что Стилет - гнида казематная?

- Именно так. Спорю на оставшийся глаз, что вы до последнего момента не могли решить, то ли работать со мной, то ли сдать меня Стилету, как неправильного вора. Не так?

- Так, - Гоблин решительно кивнул, - именно так.

- Ну и что решили?

- Так ведь ты же сам видишь, что мы у тебя сидим и пиво твое пьем, а не ты у нас в подвале Стилета дожидаешься.

- Ну вот и хорошо. Значит, с этим вопросом ясно?

- Ясно.

- А насчет Стилета… Гадом буду, когда он точно узнает, где я и чем занимаюсь, то сюда заявится. Если не сам, то шестерок своих пришлет по мою душу. Он теперь до конца жизни не успокоится по поводу моих денег.

- Это ничего, - отмахнулся Гоблин, - пусть приезжает. Мы его тут встретим, как дорогого гостя.

Я кивнул, а Костя сказал:

- Я его даже лично встречу. А вам, господа, для общего сведения сообщаю, что я бывший офицер ФСБ, и знаю обо всех вас много такого, что вы старательно друг от друга скрываете. Это я не к тому, что теперь, дескать, вы все у меня на крюке, вовсе нет. Я шантажом не занимаюсь. Зато я знаю, кто такой на самом деле этот Стилет. Он продаст кого угодно и кому угодно. Вы тут все не ангелы, и таких, как вы, в светлое будущее не возьмут, но Стилет - особый случай. Ему и в нашем темном настоящем делать нечего. Так что при случае я его просто грохну. Для общей пользы дела.

- Ишь, какой принципиальный, - язвительно заметил Слава Хороший, наливая себе пенящееся пиво. - А что, у вас в ФСБ все такие чистенькие да чест-ненькие, как ты?

- Сам знаешь, что там за люди. И вот именно поэтому я уже пять лет как ушел из конторы. Такая же грязь, как и везде. Между прочим, чтобы между нами не было неясностей, сразу скажу - я не с вами. Но беспокоиться вам нечего, сдавать вас или играть свою игру я не собираюсь.

- А с кем же ты, - спросил Гоблин, - и зачем тебе все это?

- Я со Знахарем. А зачем мне это - мое дело. С вас хватит и того, что можете смело поворачиваться ко мне спиной. В гнилые игры не играю.

- Посмотрим, - проворчал Гоблин, - посмотрим… Я решил, что пора съезжать с этой скользкой темы, и сказал:

- А теперь, господа, поскольку между нами установилось некоторое принципиальное согласие по общим вопросам, позвольте мне перейти к главной теме нашего сегодняшнего собрания.

Заинтересованные моим официальным тоном, все повернулись ко мне, и я, глядя на пять уголовных морд, слегка окультуренных многолетним пребыванием в богатой и сильной стране, сказал:

- Сейчас я расскажу вам, чего я хочу. Заранее предупреждаю, что все, о чем я буду говорить, будет исполнено. Поэтому каждый из вас, если почувствует, что ему такое не по силам, может встать и уйти. Никаких санкций не последует, но, когда начнутся действия, ему придется сидеть и не высовываться. Я понятно излагаю?

Гоблин кивнул за всех.

* * *

Я попал.

Я опять попал.

Да что же это делается? Не успеет в моей душе затянуться одна кровоточащая рана, как я тут же нахожу себе новую беду…

…и если боль твоя стихает,

Значит, будет новая беда…

Так в песне поется. Правильно поется, черт побери.

В Душанбе, в одном из скверов, стоит статуя девушки.

Это - Настя. Моя Настя.

Та самая женщина, которую я любил. По-настоящему любил. И, навсегда прощаясь с ней, я был уверен, что теперь никогда не смогу быть ни с какой другой женщиной. Однако вскоре у меня появились другие девушки, правда, ни одну из них я не допустил до своего сердца… Но до других мест допускал, и с большим удовольствием. Правда, каждый раз после этого чувствовал себя свиньей, предающей самое дорогое, но пересилить себя не мог, да и не хотел, и мое естество снова искало и находило источники плотских развлечений и удовольствий.

Потом появилась другая женщина.

Обстоятельства нашего знакомства были весьма неблагоприятными. Наташа была подсадной федеральной шкурой, которая сдала меня со всеми потрохами подонку Губанову. Тут-то для меня и началась веселая жизнь.

На некоторое время эта сука исчезла из моего поля зрения, но потом появилась снова и вдруг…

Вдруг я увидел, что эта прожженая циничная красотка вовсе не обычная курва, которая служит хозяину за страх или за жирную кость. Ей было наплевать и на высокие государственные интересы, и на жизнь какого-то уголовного урки, которым как раз был я.

Эта сумасшедшая баба была просто повернута на ощущении опасности. Вроде тех идиотов, которые прыгают с моста на резинках или кувыркаются в бочке, летя с Ниагарского водопада. И в том, как она обошлась в свое время со мной, не было ни подлости, ни низости. Я для нее был всего лишь одним из условий смертельно опасной игры.

И вот когда мне неожиданно открылась ее сущность, я понял, что именно такая женщина мне и нужна. Наташа полюбила меня, и я чувствовал, что мне это приятно. Причем приятно не так, как бывает, когда нежная женская рука прикасается к не менее нежному мужскому инструменту, нет, это было скорее осознание того, что в мире есть женщина, которой можно доверять до конца, которая выбрала ту же игру, что и ты, которая любит тебя таким, какой ты есть, и которую, в конце концов, ты можешь полюбить и сам.

Все к этому и шло.

Несколько раз она спасла меня от смерти, несчетное количество ночей мы провели с ней, сплетаясь в порывах страсти, она удивляла меня умом, радовала жизнелюбием, и я уже готов был сдаться ей на милость, признав, что она мне дорога…

Но в пещере, полной сокровищ, путь к которым был усеян трупами соискателей, Надир Шах дважды выстрелил ей в грудь. И теперь тело Наташи лежало в земле, а ее душа наверняка вела свои женские разговоры с душой Насти.

Между прочим, моя первая жена тоже была убита. Смерть она приняла страшную, под стать своей грязной и мелкой душонке. Ее укусила змея. Она сама была змеей, и змея же поставила точку в череде ее никчемных и скучных дней, наполненных жадностью и подлостью. Хрен с ней.

А вот то, что все мои женщины погибают, хреном не перечеркнешь.

Недаром умная Наташа, умирая на моих руках, прошептала:

- Не трогай Алену… Пожалей ее.

И она была права! Я ведь уже положил глаз на юную и невероятно привлекательную сестру Насти. И, если верить тому, что я всех своих женщин загоняю в могилу, готовил ей ту же незавидную участь.

И тогда я приказал себе отвернуться от Алены раз и навсегда, и приказ этот выполнил. Алена, ощутив неожиданный холод, исходивший от меня, тоже перестала делать некоторые женские движения, которые всегда приводят к близости.

Между нами была стена имени Снежной Королевы. Мы прекрасно видели друг друга через прозрачный, как стекло, лед, но не более того. А помимо этого я, напившись однажды джина, усадил Алену напротив себя в кресло и рассказал ей все, касающееся моих сердечных дел и того, чем всегда эти дела заканчивались. Бедная девочка сначала испугалась, потом ей стало жалко меня, и мы долго сидели, обнявшись, и плакали в три глаза.

А потом все это кончилось, и я мог больше не беспокоиться за сестру той, которая открыла для меня любовь.

И вот теперь…

Маргарита Левина. Рита.

Марго, как попытался однажды назвать ее Костя, но я, сразу же вспомнив другого Марго, сидевшего со мной в «Крестах», решительно потребовал избегать этого имени. Костя покладисто кивнул.

Вернувшись в Гринвидж после плодотворной беседой с нью-йоркскими авторитетами, мы с Костей решили искупаться. Время было позднее, второй час ночи, на пляже никого, и купались мы, понятное дело, голышом.

Теплая океанская вода ласкала утомленное за день тело, в черном небе мерцали звездочки, которые были точь-в-точь такими же, как в Питере, в общем - полная благодать.

Через пять минут купания Костя зашиб палец на ноге и, ругаясь, похромал в фазенду. Я остался в океане один и, раскинув руки, неподвижно покачивался на поверхности соленой воды, глядя в страшную вышину черного неба, где перемигивались микроскопические огоньки недостижимых звезд.

Вокруг была тишина, и вдруг я услышал негромкий женский голос:

- Я не помешаю тебе, Костя?

Перевернувшись на живот, я глотнул воды и закашлялся.

Встав на дно, а было там как раз по шею, я увидел на фоне освещенной фазенды четко очерченный женский силуэт.

Это была Рита.

Зная, что я вижу ее темный силуэт на светлом фоне, она медленно повернулась боком, и я понял, что на ней ничего нет. Надо сказать, увиденное превосходило всякие ожидания.

- Так помешаю или нет?

Я вспомнил, что вежливые мальчики не оставляют вопрос без ответа, и пробулькал:

- Конечно нет! Места всем хватит.

- Сейчас увидим, - усмехнувшись, ответила Рита и, многозначительно покачивая бедрами, вошла в воду.

Атлантический океан - очень большая ванна.

Две бутылки с письмами от робинзонов могут плавать в ней миллион лет и никогда не встретятся. Но течения, которые сталкивают мужчину с женщиной, намного сильнее всяких там гольфстримов и теорий вероятности.

Не прошло и двух минут, как рядом со мной раздался плеск и показалась мокрая голова Риты, которая подплыла ко мне под водой.

- А вот и я.

После этого она встала на дно рядом со мной и откинула темные мокрые волосы назад, сразу став похожей на русалку.

Я молчал и ждал, что будет дальше.

Сказать по правде, я знал, что должно было произойти дальше, и вовсе не противился этому. Я в первый же день нашего знакомства понял, что Рита подходит мне во всех отношениях. Следя за ней, за ее движениями и мимикой, за ее постоянно менявшимся, как погода над морем, лицом, я находил в ней все новые и новые подтверждения того, что эта очень привлекательная внешность скрывает за собой еще более привлекательное содержание. Но, по какому-то мне самому непонятному капризу, я не предпринимал никаких шагов к сближению и, как терпеливый чукча у полыньи, ждал, когда она сама придет ко мне.

Вот она и пришла. И даже без одежды.

- Костя, я тебе нравлюсь? - спросила Рита, слизывая с губ соленую морскую воду и медленно приближаясь ко мне.

В ее глазах можно было увидеть все, чего только может пожелать мужчина. Я желал многого, и поэтому увидел еще больше, чем желал.

- Очень нравишься, - ответил я, потихоньку пятясь от нее.

- А почему же ты за все время ни разу не прикоснулся ко мне?

Я пожал плечами и улыбнулся. Ну не рассказывать же ей, в самом деле, какую игру я затеял!

- А почему ты сейчас пятишься, как рак? Ты что, меня боишься?

- Конечно, боюсь. А вдруг ты маньячка и хочешь изнасиловать меня?

Рита смотрела на меня широко открытыми глазами и медленно двигалась ко мне. От ее голых плеч расходились две маленькие черные волны.

- Изнасиловать - это когда ты не хочешь. Но ведь ты же хочешь, правда?

Она положила руки мне на плечи, и из воды чуть-чуть показались ее полные груди, поднявшиеся от этого движения.

Я перестал пятиться, и Рита прижалась ко мне, издав тихий стон. Почувствовав, как по мне заскользили теплые и упругие выпуклости ее тела, я решил, что пора кончать играть в недотрогу.

Но Рита опередила меня, как она нежно, но решительно взяла быка за рога. То есть - схватила меня за член, который мешал ей прижаться ко мне.

- Я знаю, для чего у меня существует то место, куда мы сейчас упрячем эту твою штуку.

- Интересно, для чего? - спросил я, испытывая сильное желание поскорей упрятать эту свою штуку именно в то место, которое она имела в виду.

- Сейчас я расскажу тебе, - прошептала Рита, продолжая нежно сжимать под водой мой член. - Когда мужчина и женщина хотят крепко обняться, у мужчины вдруг вырастает спереди твердый и горячий банан. Он торчит и мешает обниматься. Поэтому природа устроила так, чтобы он мог спрятаться в специальное место в теле женщины и не мешал. Правильно?

- Э-э-э… Правильно, - согласился я. С такой оригинальной точкой зрения я еще не сталкивался, но она чем-то понравилась мне, и я добавил: - Так, может, обнимемся?

- А ты сильно хочешь меня обнять? - спросила Рита, сжимая в руке неопровержимое доказательство того, что так оно и есть.

- А разве ты сама не видишь?

- Не-ет, это не то… Я хочу услышать это от тебя. Скажи мне об этом. - И Рита приблизила ко мне мокрое улыбающееся лицо.

При этом она сделала еще несколько особых движений из женского пыточного арсенала, предназначенного для выжимания из мужчины разнообразных приятных признаний. Надо сказать, я уже был готов признаться в чем угодно. Хоть в том, что это я застрелил горячо любимого народом Сергея Мироныча.

Я судорожно вздохнул и, едва не захлебнувшись, произнес:

- Я хочу тебя обнять.

- Сильно хочешь?

- Сильно…

Она отпустила мой, как она выразилась, горячий банан, и он пружинисто заколыхался в глубине, целя в неизвестность.

Рита положила обе руки мне на плечи и, подняв небольшую волну, обняла меня ногами за талию. При этом она смотрела мне прямо в глаза, и в ее зрачках сверкали береговые огни, находившиеся за моей спиной.

Потом ее бедра ослабли и стали медленно скользить вниз, пока я не почувствовал, что мой бивень прикоснулся к нежному и горячему входу в то самое место, куда его следовало упрятать, чтобы не мешал обниматься.

- Это только глупые сучки направляют его руками, - прошептала Рита, - настоящая женщина найдет его и так.

Она вильнула бедрами и скользнула вниз.

Я почувствовал, как Рита наделась на меня, словно жаркая перчатка на напряженную руку, и увидел, что ее глаза затуманились и из них исчезло игривое выражение. Она поймала меня в извечную женскую ловушку и, судя по всему, не собиралась отпускать.

Последнее, что мелькнуло в моей бедной контуженной башке, это беспокойство о том, не поднимем ли мы с Ритой такие волны, которые, как цунами, обрушатся на ничего не подозревающий спящий берег, и не приведет ли это к человеческим жертвам.

А если и приведет - хрен с ним. Не наше дело.

Очнулся я лет через пятьдесят.

Я лежал на песочке, не успевшем остыть после жаркого солнечного дня, и бездумно пялился в черное небо, где между мерцающими звездами медленно плыл огонек спутника.

Интересно, что это за спутник?

Может быть, это космическая станция, на борту которой сейчас происходит эксперимент по зачатию в невесомости… Может быть. А может быть, это баллистическая ракета, направленная, к примеру, на Северную Корею, которая вовсе оборзела и показывает всему миру атомный кастет? Тоже может быть.

А если это спутник-шпион, и именно в эту минуту Стилет сидит перед монитором и, нажимая на кнопки, видит в инфракрасных лучах, как я кувыркаюсь на берегу океана с потрясающей девушкой, и кривит рыло в злобной усмешке?

Нет. Уж этого никак не может быть.

Кстати, насчет потрясающей девушки. Интересно, где она?

Я повернул голову налево и увидел Риту, лежавшую рядом со мной.

Ее глаза были закрыты, и она улыбалась.

Услышав, как зашуршал под моей головой песок, она открыла глаза и повернулась на бок. Мы долго смотрели друг на друга, потом она сказала:

- Я спасла твою никчемную жизнь, вытащив тебя на берег. Когда мы кончили, ты сделал вид, что хочешь утонуть, и мне пришлось спасать тебя. И, между прочим, я делала это из последних сил, потому что на самом деле лучше было бы, если бы ты вытащил меня. Я тоже хотела утонуть, потому что еще никогда в жизни не испытывала таких ощущений.

Мой ответ был краток:

- Угу.

На большее я просто не был способен.

Не понимаю, почему наши далекие предки выбрались из океана на сушу. Жить, а главное - размножаться в воде гораздо приятнее. Не иначе, как их какой-нибудь доисторический бес попутал. Хотя… Бесы, они и тогда и сейчас - одни и те же.

- Пойдем в фазенду, - предложила Рита, - и там продолжим наше приятное занятие.

- Угу, - ответствовал я.

- Что «угу»? Отвечай по-человечески! - возмутилась Рита и, взвившись над песком, обрушилась на меня всей своей мягкой тяжестью.

Я наконец вышел из оцепенения и, почувствовав, что готов повторить процедуру упрятывания в женское тело мешающих частей моего организма, крепко прижал ее к себе.

- Ну уж нет, - возмутилась Рита, не сопротивляясь, впрочем, - на песке пусть кто-нибудь другой трахается. Я не хочу потом вытряхивать из себя камушки и ракушки. А ну вставай, лентяй несчастный, пошли в дом!

Я неохотно отпустил ее и поднялся на ноги. Рита оценивающе оглядела меня ниже ватерлинии и удовлетворенно кивнула.

- Надеюсь, в постели ты окажешься не хуже, чем в океане.

- Лучше, намного лучше, - убедительно сказал я, отряхиваясь.

Рита снова, на сей раз критически посмотрела на мои собачьи попытки и сказала:

- Объясняю для тупых. Войди в воду и снова выйди. Результат будет гораздо лучше.

И тут же подала мне пример, с разбегу бултыхнувшись в океан.

Я последовал за ней, но, когда вынырнул и приготовился схватить ее, чтобы повторить морские процедуры, увидел, что она уже быстро идет к берегу, опасливо оглядываясь на меня и смеясь.

- Я сказала - в постели, а не в воде. Наверное, ты не расслышал.

- Да расслышал я, расслышал, - недовольно пробурчал я, окунулся еще пару раз и пошел на берег.

Мы натянули халаты и направились к фазенде, откуда доносились музыка и смех.

- А знаешь, - сказала Рита, беря меня под руку и прижимаясь к моему плечу тугой грудью, - хорошо бы вот так же, только без всех остальных… Как ты думаешь?

- Так и думаю, - согласился я и вздохнул, - да вот только это как-нибудь в другой раз. Совсем в другой раз и при других обстоятельствах.

Рита тоже вздохнула и ответила:

- У таких, как ты, не бывает ни других разов, ни других обстоятельств.

Возразить я не мог, поэтому сделал мужественное лицо и хлопнул Риту по виляющей ягодице.

Она взвизгнула и, выбрасывая из-под ног фонтанчики песка, побежала к фазенде. Я бросился за ней, и в это время на освещенную террасу вышел Костя с бутылкой пива в руке.

- Явились, голубчики, - зловеще произнес он, увидев нас, - а я-то уже думал, что ты, Костик, утонул к чертовой матери, и я могу спокойно отправляться в Россию и ловить там рыбку в речке, а также собирать в лесу грибочки. Но, оказывается, зря я надеялся на спокойную старость. Живучий ты все-таки…

- Не дождетесь, - ответил я. - Пиво-то еще осталось, или все вылакали?

- Осталось, не бойся, - успокоил меня Костя. - Тебе, между прочим, звонили.

- Кто?

- Коля Геринг.

* * *

Перестрелка в ресторане «Чичако» не привела ни к каким особенным последствиям. Прибывшие через несколько минут полицейские увидели перепуганного толстого хозяина, который заламывал руки и сетовал на несчастную судьбу эмигранта, не знающего покоя даже в благословенной Америке, а также совершенно достоверную картину произошедшего, из которой следовало, что посетившие ресторан русские гангстеры в ходе вечеринки поссорились и постреляли друг друга.

Все было очевидно, и никаких лишних вопросов не возникло.

А кроме того, местное отделение полиции, в котором нес свою нелегкую службу офицер Майк Хайдег-гер, за двенадцать лет было уже в достаточной мере коррумпировано хлебосольным Колей Герингом, регулярно снабжавшим утомленных службой копов то дымящимся русским борщом, то пельменями, то красной или белой рыбкой, заботливо нарезанной на отливающие перламутром тонкие ломтики.

Трупы увезли, Геринг дал ни к чему не обязывающие показания, кровь отмыли, и на следующий день в «Чичако» опять зазвучала разухабистая «Тетя Хая», и толстобокие русские тетки, увешанные бриллиантами и золотом, снова азартно трясли над паркетом сиськами, утирая пот с жирных лбов и тугих щек.

Посмотрев на эту радующую сердце прирожденного кабатчика картину, Геринг задвинул шторку и, отдуваясь, опустился в кресло.

Крокодил, как всегда, стоял, приклеившись к косяку, и дымил сигарой.

- Ты так и не сказал мне, что думаешь по поводу Знахаря, - сварливо пробурчал Геринг.

- То есть как это - не сказал? - поднял брови Крокодил.

- А вот так! - ответил Геринг. - Только то, что он, по твоему мнению, нормальный пацан.

- А ты что хотел услышать? Рекомендацию для приема в партию?

- Не прикидывайся дураком, Крокодил, ты прекрасно знаешь, что меня интересует. Давай, говори.

- Ну… Ладно, Коля, если ты так уж хочешь… Мое личное мнение - подчеркиваю, мое личное - такое. Знахарь - мужчина серьезный, причем настолько серьезный, что других таких здесь просто нету. И если он пойдет наверх, а он точно пойдет на самый верх, то лучше всего заранее быть с ним. Если мы сейчас откажем ему в поддержке, а потом придем на готовенькое, то потеряем лицо.

- А если у него ничего не выйдет?

- Выйдет, будь уверен. Я таких людей нутром чую. Один из тысячи.

- А из десяти тысяч?

- Тоже один.

Геринг засопел и стал без нужды перекладывать на столе бумаги.

- Втянешь ты меня, Крокодил, в геморрой, ой, втянешь… - Он покачал головой.

- Вот еще, - обиделся Крокодил, - больно нужно! Ты спросил - я ответил. А решать - тебе!

- Разобраться с Марафетом… Это, знаешь ли, не гомельских гопников где-нибудь в Бруклине разогнать. Тут, если промахнешься, кранты! Марафет - это тебе не какой-нибудь король карманников.

Геринг пожевал губами и хлопнул толстой ладонью по столу.

- Ладно, где наша не пропадала! Звони Знахарю и скажи, что мы с ним.

- Давно бы так, - облегченно выдохнул Крокодил, который с первого взгляда почувствовал в Знахаре самурайскую уверенность в том, что смерть - тоже часть жизни.

* * *

- Ну и что сказал Геринг? - поинтересовался Знахарь, вытираясь огромным махровым полотенцем с изображением Шваценеггера в роли Терминатора, который держал в мощной руке кружку пива и улыбался в сорок восемь зубов.

- А ничего не сказал, - ответил Костя, открывая пиво. - Это вообще был не сам Геринг, а человек от него. Крокодилом называется.

- А-а, такой высохший и с зубами, как у акулы, - кивнул Знахарь.

- Вот-вот, он самый. Он сказал, что Геринг согласен.

- Ага… - Знахарь попрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. - Согласен, значит… Это хорошо. Это очень даже хорошо. Это значит, что товарищ Марафет должен сейчас икать и чесаться.

- Это кто должен икать и чесаться? - спросила Рита.

Она уже была причесана и одета в шелковый халат, расшитый огромными розами и умильными кошками. Знахарь посмотрел на халат и поморщился.

- В ванной что, другого не было? - спросил он. Рита осмотрела себя и сказала:

- А мне нравится. Я же не говорю тебе ничего насчет твоего полотенца.

- Мое полотенце символизирует мужественность и силу. А твой халат - из серии «покупай живопись».

- Иди в задницу, - небрежно бросила Рита и повалилась в кресло.

Халат при этом распахнулся, и Знахарь успел заметить, что трусы на ней были, к счастью, без роз.

Бросив мужественное полотенце на тахту, Знахарь тоже рухнул в кресло и спросил у развалившегося на диване Кости:

- Ну-с, а что поделывают наши юные пионеры? Костя посмотрел на часы и ответил:

- А наверное, как раз взлетают.

- Что значит - взлетают? - не понял Знахарь.

- А то и значит. Когда я вернулся с пляжа лечить зашибленный палец, то увидел, что братец с сестричкой пакуют шмотки. Я спросил их, куда это они собрались, и они ответили, что раз ты считаешь, что они не доросли до настоящих дел, то отправляются в Диснейленд, где им самое место.

- И ты их не остановил? - ошарашенно спросил Знахарь.

- Не-а, - беззаботно ответил Костя, - они уже достаточно взрослые детки. Хрен остановишь.

- И не просили ничего передать?

- Как это не просили? - удивился Костя. - Очень даже просили.

Он, преувеличенно кряхтя, поднялся с дивана, повернулся к Знахарю задом и спустил трусы.

Знахарь смотрел на его волосатый зад и ничего не понимал.

- Это Алеша просил тебе передать, - пояснил Костя и снова натянул трусы.

Маргарита заливисто смеялась и дрыгала в воздухе ногами, расплескивая по паласу пиво.

- А от Алены никаких посланий не было? - спросила она в промежутке между приступами смеха.

- От Алены - ничего, - с сожалением вздохнул Костя, - а то я бы передал.

- Гоги передаст! - Рита истерически захохотала и выронила бокал с пивом.

Глава 7. От Марафета до Стилета
Офис Жоры Марафета находился на двадцать первом этаже нового небоскреба «Звезда Лос-Анджелеса». Огромные, во всю стену, бронированные окна выходили на Тихий океан, и где-то там, за горизонтом, за огромной выпуклостью воды, находилась Россия, которую Марафет покинул навсегда.

Возможно, он и не покинул бы страну, в которой родился тридцать восемь лет назад, но там его ждали лагеря и тюрьмы, а если бы открылись некоторые тайные страницы его биографии, то он наверняка получил бы вышку.

Так что лучше уж на двадцать первом этаже в Америке, чем в камере смертников в России - так рассуждал Марафет, и был, конечно же, прав.

Свою карьеру Марафет начал еще в одной из новосибирских школ, отнимая у тех, кто послабее, деньги на завтрак. Через некоторое время он понял, что у слабых мало денег, и, собрав подходящую компанию, стал отнимать деньги у тех, кто был сильнее его. Сильные не догадывались, что для того, чтобы противостоять Марафету, а тогда он был просто Жорой Беляевым, нужно объединиться, и Жора процветал. Дело дошло до того, что сильные, как, впрочем, и слабые, сами стали приносить ему деньги, не дожидаясь экзекуции. Это было гораздо удобнее, чем каждый раз выколачивать дань, поджидая жертву в раздевалке.

Дальше - больше.

Жора перестал лично участвовать в вымогательстве, поручив это своим верным помощникам. Теперь он спокойно сидел на уроках, снисходительно слушая нудные разглагольствования малограмотных учителей, и с непоколебимой уверенностью подсчитывал деньги, которые принесет ему после уроков Игореха Клещ, прозванный так за упорство и настойчивость, необходимые при вымогательстве.

После школы, а Жора, как ни странно, успешно окончил ее, он резко свернул с одобренной обществом дороги и не стал ни студентом, ни рабочим, ни солдатом.

Шел 1983 год. Призрак организованного бандитизма бродил по России.

Жора Беляев, уже получивший среди корешей прозвище Марафет, собрал вокруг себя небольшую, но крепкую компанию таких же, как он сам, подонков, и, умело руководя ею, приступил к грубому отъему денег и имущества у беззащитных граждан.

Он имел влияние на других молодых бандитов, но по-настоящему закрепил свой авторитет, когда, поймав одного из своих подручных на утаивании общественных, то есть - его, марафетовских, денег, хладнокровно застрелил его на глазах потрясенных братков. Ему давно хотелось испробовать в деле новенький «Макаров», который он купил на местном рынке месяц назад.

Труп спустили в сибирскую речку, а Марафет понял, что убить человека не сложнее, чем выбить ногой фанерную дверь дачной веранды, за которой мирно пьют чай ничего не подозревающие обыватели.

Свой первый срок он получил в 1986 году, когда их компанию взяли на ограблении кооператива, занимавшегося дорогими шапками и шубами. Отсидев два с половиной года и впитав огромное количество жизненной мудрости и опыта, которыми охотно поделились с ним татуированные гнилозубые паханы, Марафет вышел на свободу.

Оглядевшись, он с удовлетворением отметил, что благосостояние предприимчивой части населения значительно выросло, а это обещало рост и его личного благосостояния. Грабить простых людей стало невыгодно, и Марафет, покумекав, сделал правильный вывод. Перед его внутренним взором вдруг образовалась странная, но приятная схема, а точнее - карта движения денег. Ручейки, озера, реки и моря рублей, долларов и марок пронизывали общество, и оставалось только выбрать место, в котором предстояло забросить сеть.

Рассуждения Марафета были просты.

Работяга несет свои жалкие деньги в лавку. Все работяги носят деньги в лавку, и поэтому отнять деньги у лавочника примерно в тысячу раз выгоднее, чем у работяги. Но Марафет не остановился на этом выводе. Он пошел дальше.

И его рассуждения привели его к тому, что он увидел весь путь денег - от ничтожного продавца в кооперативном ларьке до зубчатого кирпичного забора на Красной площади, по углам которого торчат острые башни с рубиновыми звездами. Непрерывный поток денег тек из ларька в Кремль, останавливаясь на некоторое время в определенных местах, и вот именно эти места заинтересовали Марафета.

Он отдавал себе отчет в том, что идея поставить на гоп-стоп Кремль или госбанк может прийти в голову только законченному идиоту. Поэтому следовало вмешаться в ход событий пониже, там, где деньги уже стали достаточно крупными, но еще не попали под защиту самых главных воров, тягаться с которыми - себе дороже.

Последовали несколько ограблений оптовых баз, нападения на неофициальных инкассаторов, и вдруг Марафет увидел, что не один он такой умный. А еще он увидел, что, как грибы после дождя, неожиданно и быстро выросли многочисленные крыши, и сам он стал просто одним из десятков тысяч таких же жадных до денег и жестоких бандюков. Сферы влияния, иерархия группировок, сращивание криминала с милицией, все эти приятные новшества свалились на Россию, как горячий асфальт из кузова грузовика, и Марафет оказался закованным в тесные рамки общепринятых преступных нормативов.

На протяжении нескольких лет он был обычным рэкетиром, на нем повисло несколько убийств, и наконец настал тот час, когда Марафет понял, что оставаться в России - смерти подобно.

Вызов, ОВиР, виза, билет, аэропорт Кеннеди, Брайтон, американская русскоязычная братва, удачные и неудачные наезды на бывших соотечественников, еще несколько трупов и…

Повзрослевший и поседевший Марафет сидит в собственном офисе на двадцать первом этаже небоскреба в Лос-Анджелесе и задумчиво смотрит на бескрайнюю океанскую гладь.

В последние годы поток эмигрантов из России, хоть и ослаб, но все же остался достаточно густым, чтобы Марафет, выбравший своей темой спорт, чувствовал себя при делах и не ощущал пустоты за спиной.

Ни один из фигуристов, борцов, гимнастов и боксеров, приехавших на Западное побережье из далекой России, не мог надеяться на то, что ускользнет от пристального внимания Марафета. А если кто-то и пытался обойтись без поддержки этого влиятельного русского американца, то его находили и доходчиво объясняли, что даже Бог рекомендовал делиться. То же касалось и тренеров, и владельцев спортивных школ, и вообще всех русских, кто занимался спортом на берегу Тихого океана.

Телефон коротко пикнул, и Марафет снял трубку.

- Алло… А-а, Стилет, здравствуй, дорогой!

Закурив сигару, Марафет откинулся на спинку офисного кресла, и между ним и Стилетом начался обычный разговор двух опасных людей, которые делают вид, что сильно уважают друг друга, а на самом деле каждый осторожно ведет свою линию, думая только о том, чтобы собеседник ни в коем случае не догадался об его истинных намерениях.

- Ну что у вас там, в далеких Америках? - бодро начал Стилет.

- А что у нас тут? Да все то же. Доллар вроде еще не покраснел, все такой же зеленый, океан на месте, птички поют. Сам-то как? - умело поддержал дружескую беседу Марафет.

- Да сам-то я нормально. Все путем. А звоню я тебе, честно говоря, по делу.

- Вот так всегда, - с притворной грустью сказал Марафет, - звонит тебе уважаемый человек, ты хочешь с ним о приятных вещах покалякать, о рыбалке там, о девушках, а он все о делах, о делах… Когда же эти дела кончатся? Когда же мы на бережку с удочками сядем?

- Ой, не говори, Жорик, - вздохнул Стилет. - Но кто-то же должен заниматься делами, разве не так?

- Твоя правда, Стилет, твоя правда… Ну так что там за дело-то?

- А дело у меня такое, - Стилет сделал задумчивую паузу, - дело такое… Ты про человечка одного слышал? Знахарем зовется.

- А кто ж про Знахаря не слышал! Слышал я о нем, конечно. Тут про него такое рассказывают, что заслушаешься. Врут, наверное…

- Да нет, Марафет, не врут. Правду говорят.

- И про арабов, и про побег из «Крестов», и про богатство его неслыханное - все правда?

- Точно говорю. Все - правда.

- Все, говоришь, правда… Значит, и то, что ты за ним охотишься, да еще и призы обещаешь - тоже правда?

Стилет помолчал и ответил:

- Правда.

- Ага…

Теперь паузу взял Марафет.

Он выпустил облако сигарного дыма и посмотрел сквозь него на сверкающую поверхность океана.

Стилет…

Марафет прекрасно понимал, что это за человек.

Марафет, в отличие от хитрого и жадного Стилета, был еще и умным. Если бы кто-нибудь потрудился измерить коэффициент интеллектуальности того и другого, то сравнение было бы далеко не в пользу Стилета. Марафет хоть и был таким же хладнокровным гангстером, не останавливающимся ни перед чем в достижении своих целей, как и его «приятель», намного превосходил его и в способности оценивать общую картину ситуации, и в понимании сути вещей. По части последнего Марафету, конечно, было далеко до Конфуция или, например, Платона, но по сравнению с тупым и жадным Стилетом, не видевшим дальше своего сиюминутного интереса, он был великим философом, а также стратегом и тактиком.

Да и вообще - местечковый урка не мог сравниться с человеком, который смог добиться влияния в такой могучей и законопослушной стране, как Америка.

Поэтому Марафет решил сыграть со Стилетом по-другому.

- Значит, Знахаря хочешь получить?

- Да, - быстро ответил Стилет, - за ним должок имеется.

- Должок, говоришь? Это как - он у тебя в долг брал?

- Нет, в долг не брал, но должок имеется.

- А я вот кое-что другое слышал. Например, что он питерской братве пятьдесят миллионов баксов на общее дело отсыпал, а тебя жаба разобрала, и ты хочешь у него все забрать, а его самого грохнуть. Нехорошо получается. Он ведь вроде вор в законе, так?

Стилету не понравилось такое развитие разговора, но он сделал вид, что все в порядке, и, стиснув зубы, ответил:

- Это откуда ты такую поганку услышал? Бабки он в общак, конечно, прислал, но живет не по понятиям. Вот за это и ответить должен. Да и какой он вор в законе? Так - дурилка картонная.

Стилет прикусил язык, поняв, что ляпнул лишнее, но было поздно.

- Понятно. Это значит, если он тебе свою мошну отдаст - тогда все по понятиям будет. А я вот еще слышал, что у тебя с ментами погаными полная любовь и согласие, и еще, что ты себе воинскую часть откупил и устроил там поместье, как у графа Толстого, - это как, по понятиям? А насчет дурилки картонной - так ты ведь вроде сам его и выдвинул, и рекомендовал, и людей убедил, чтобы его короновали, что - не так?

- Слушай, Марафет, - сорвался Стилет, - я что-то не понял твоих базаров. Ты что - под меня роешь?

Марафет засмеялся:

- На хрен ты мне нужен! У меня в Америке все в порядке, и такие троглодиты, как ты, меня не интересуют. Меня интересуют деньги, а не то, как вы там, в совке, друг у друга куски рвете. Так что или говори по делу, или - до свидания.

Это было прямым оскорблением.

Никто из окружающих не смел так разговаривать с вором в законе Стилетом.

Но разница в их положениях была чудовищной, и даже Стилет понимал это.

Рядом с благополучным и богатым Марафетом, которого, кроме всего прочего, защищал американский закон, он был просто грязным убийцей и вором, который делится добычей с такими же грязными и продажными стражниками и покупает грязных и продажных чиновников.

Одним словом, Стилет не мог угрожать Марафету, поэтому он проглотил оскорбление и через силу сказал:

- Ну по делу, так по делу. По моим сведениям, у Знахаря в европейских банках имеется около ста миллионов баксов. Если я его получу - половина твоя.

- Так он и отдаст эти деньги, - недоверчиво сказал Марафет, который отлично знал обо всем, но решил не показывать своей осведомленности.

Он видел перед собой две возможности.

Встав на сторону примитивного и жадного Стилета, он имел шанс получить половину знахаревских денег. Но Марафет был дальновиден и понимал, что сотрудничество с грязным подонком может выйти ему боком. Выбивать деньги из своих - тоже бизнес, но подобные действия ставили его на одну доску с такими уродами, как Стилет. Кроме того, при определенных обстоятельствах за это можно было и ответить.

Но можно было принять сторону Знахаря и, рассказав ему все, захватить и распотрошить Стилета. Это тоже принесло бы некоторую прибыль, а кроме того… кроме того, иметь союзником такого человека, как Знахарь, это весьма перспективно. Но Знахарь мог со временем подвинуть самого Марафета, и тогда… Тогда - беда.

Но существовала еще и третья возможность.

Самому захватить Знахаря, выдавить из него капитал, а Стилета просто замочить, чтобы не мельтешил под ногами. Заказать кого-нибудь в России, находясь в Америке, было гораздо проще, чем наоборот.

Все эти резоны промелькнули в голове Марафета за несколько секунд, и он сказал:

- Ты, Стилет, не обижайся, если что не так. Просто у меня сегодня с утра печень болит, вот я и бросаюсь на всех подряд. А насчет Знахаря - мысль неплохая. Позвони мне дней через пять. Я тут по своим каналам узнаю, что к чему, глядишь, и образуется подходящий вариант. Годится?

- Годится, - облегченно вздохнул Стилет. - Ты это, с печенью-то не шути, а то как же рыбку-то ловить, да без водочки?

- Я стараюсь, - виновато ответил Марафет, - но не всегда получается.

- Ну бывай.

- Бывай.

Марафет положил трубку и улыбнулся. С печенью у него было все в порядке.

Да и с головой тоже.

Стилет, совсем потерявший голову в кровавых криминальных игрищах, знал о Марафете далеко не все. А кроме того, что было скрыто от Стилета, существовали вещи, о которых не знал вообще никто, кроме агента ФБР Смита. Все агенты ФБР, работающие с простыми гражданами, носили простую фамилию Смит. Это вроде как простой русский Кузнецов.

Никто, кроме самого Марафета, агента Смита и его непосредственного начальства, не знал, что русский авторитет Марафет был осведомителем ФБР.

Марафета взяли на крюк, когда его люди прессовали приехавшую из Саратова русскую гимнастку, оказавшуюся агентом того же вездесущего ФБР. При этом марафетовские братки завалили двух ее товарищей, натуральных русских, и перед Марафетом встал выбор - тридцать лет в одиночке или работа на федералов.

Он раздумывал не более трех секунд.

И с того дня, а прошло уже шесть лет, двадцать два мелких русских гангстера закончили свою американскую карьеру за решеткой. Понятное дело, в жертву американским федералам Марафет приносил только тех, кто ему мешал, или тех, кого он приговорил сам. Но каждый раз все было организовано чисто, и Марафет оставался вне подозрений и по-прежнему пользовался на Западном побережье авторитетом и специфическим уважением.

А на тех двух мертвых русских, да и на других, которые время от времени отправлялись вслед за ними, американским спецслужбам было наплевать точно так же, как москвичу наплевать на то, что рыночные хачики убивают друг друга в своих малопонятных разборках.

И теперь перед Марафетом стояла интересная задача. Он любил интересные задачи, особенно если за правильное решение полагался приз.

Сняв трубку, Марафет сказал:

- Володенька, зайди ко мне, разговор есть.

* * *

Костя сидел в темной гостиной перед телевизором и, попивая пивко, смотрел, как черные супертяжеловесы увесисто лупят друг друга испачканными кровью белыми перчатками, гениальный Вадик торчал в своей комнате перед компьютером, резвясь в океане информации, а Знахарь с Ритой раскинулись на просторной кровати в спальне и тяжело дышали.

Последнее восхождение на сверкающие вершины блаженства отняло у них все силы, и, ласково проведя рукой по гладкой спине Риты, положившей голову ему на грудь, Знахарь понял, что больше не может сделать ни одного движения.

Далеко за окном расстилалась мерцающая гладь ночного океана, высоко в небе медленно плыла похожая на сырой блин луна, заливавшая спальню призрачным бледным светом, в кустах трещали цикады, в общем - южная ночь и полная благодать. Мечта курортника.

Рита лежала спиной к окну, черты ее лица были почти неразличимы в темноте, и только открытые глаза блестели, отражая освещенную луной комнату.

Она глубоко вздохнула и, уткнувшись носом в шею Знахаря, тихо сказала:

- Костя, расскажи мне о себе.

Это был неожиданный вопрос, и Знахарь задумался. Наверное, думал он слишком долго, потому что Маргарита слегка потрясла его за плечо и спросила:

- Ты там не уснул часом?

- Нет, не уснул, - задумчиво ответил Знахарь, - просто я не знаю, что тебе рассказать. Моя богатая биография…

- К черту твою богатую биографию, - оборвала меня Рита, - просто расскажи о том, какой ты был до того, как началась вся эта чертопляска.

- Какой я был?…

Знахарь закрыл глаза и почувствовал себя летящим сквозь время в обратную сторону. И, что самое интересное, вокруг него становилось все светлее и светлее. Будто он, сидя на уэлссовской машине времени, летел из эпохи мрачной и опасной в радостную и светлую.

Какой он был…

И он вдруг понял, что, захваченный событиями, не оставляющими ни секунды на размышления, он за последние несколько лет, наполненные стрельбой, беготней, риском и смертью, ни разу не остановился, чтобы осмыслить то, что с ним происходит.

- Знаешь, Маргарита, это не так просто.

- Знаю. А ты попробуй, - ответила она и прижалась к Знахарю, уютно потеревшись щекой о его плечо.

- Попробуй… Легко сказать!

Он немного помолчал, не находя, с чего начать, и, наконец, заговорил, сначала неуверенно, часто замолкая и с трудом подбирая слова, а потом все спокойнее и ровнее.

Когда- то давно, несколько жизней назад, он работал реаниматологом в большой больнице. По вечерам ее подъезд ярко освещался и белые микроавтобусы с красными крестами начинали привозить со всего города людей, пострадавших от собственной неосторожности, от рук злодеев или просто от нелепой случайности. Этих несчастных приносили к нему, и он бросался на них, как вампир на жертву.

Умирающие люди, которых он вытаскивал с того света, другие, кого вытащить не удавалось, кровь, грязь, брань и слезы - все это (только нужно понять неожиданное слово правильно) все это было здорово. Конечно, он не радовался страданиям тех, кто попадал к нему, и если бы всего этого не случилось, он был бы только рад.

Но так не бывает, и он жил тем, что боролся с безвременной и неуместной смертью. Эту смерть, младшую сестру большой, настоящей смерти, можно было победить, и он побеждал ее. И каждый раз, одержав пусть временную, но все-таки победу, он, наверное, был счастлив.

Маргарита пошевелилась, крепче прижимаясь к нему, и Знахарь погладил ее по голове.

Реаниматологи пили разведенный спирт из мензурок, расставленных на операционном столе рядом с только что умершим человеком, они закусывали принесенными из дома бутербродами, тыкая пальцами в растерзанную мертвую плоть и споря о характере повреждений, приведших к смерти, они жадно жили на самом краю бытия, азартно борясь за жизни тех, кто выпал за ограждение, но еще не канул в бесконечность…

Это была настоящая жизнь.

В ней не было выдуманных кем-то неестественных правил, никто не пытался возвыситься над другими обманом и силой.

Деньги, которые… Да разве это деньги!

И черт с ними. Правильно сказано - не в деньгах счастье.

Им, тем, кто ежедневно соприкасался с тайной сплетенных в непостижимый узор жизни и смерти, было не до денег. То, что происходило под их руками и на их глазах, было дороже и больше всяких денег.

Протертые штаны - ерунда. Нет денег на такси, и приходится идти домой через весь город - мелочь. Пустой холодильник - наплевать. Когда лежащий перед тобой человек открывает глаза и даже не понимает, откуда он только что вернулся - штаны, такси и холодильник превращаются в ничто, в презренную пыль, перечеркнутые тем, что ты смог сделать.

Ежедневность и обыденность спасения человеческих жизней порой обесценивали значимость происходящего, но только для тебя самого. Для того, чтобы напомнить тебе, что ты делаешь, достаточно было посмотреть в глаза спасенного тобой человека.

Там можно было увидеть все.

Знахарь рассказывал Рите о своей прошлой жизни, все более увлекаясь рассказом и заново переживая те радости и неудачи, которые наполняли его жизнь каких-то пять лет назад. Он размахивал в темноте руками, смеялся, вспоминая забавные моменты, говорил голосами героев своего повествования, а Рита смеялась вместе с ним, и один раз, увлекшись рассказом, даже громко сказала:

- Утопить его, гада, нужно было, а не спасать! Знахарь засмеялся, а потом вдруг умолк.

Рассказ о его прошлой жизни подошел как раз к тому периоду, когда его бывшая, а теперь уже мертвая жена решила сделать из него убийцу, посадить в тюрьму и завладеть квартирой. Говорить об этом не хотелось, но Рита, сжав руку Знахаря, тихо сказала:

- Говори дальше, рассказывай, я хочу знать все. И он начал ровным голосом рассказывать о том, как, ничего не понимая, сидел на скамье подсудимых и слышал слова своей жены, говорившей, что она и не подозревала, с каким чудовищем делила кров и постель, как молча выслушал приговор за убийство, которого не совершал, как отправился в тюрьму, не веря, что все это происходит с ним на самом деле. Он рассказал о том, как в камере старый прожженый зек, потемневший от приговоров и чифира, выслушав его рассказ, скрипуче засмеялся, а потом объяснил глупому и наивному парню, что его просто подставили, и теперь эта провинциальная сука, которую он по недомыслию сделал своей женой, владеет его квартирой, в которой родились и умерли его родители и родители его родителей…

Он рассказал о том, как бежал с зоны, как принес смерть и продажному прокурору, и своей жене, и еще нескольким людям, которые посчитали, что он просто вещь, с которой можно обойтись, как им хочется…

Он рассказал о том, как Наташа, с которой он познакомился вроде бы случайно, сделала его игрушкой в грязных руках генерала ФСБ Губанова, о том, как он по неведению украл из банка воровской общак, тем самым подписав себе смертный приговор, и оказался между трех сил, каждая из которых желала снять с него шкуру и сделать из нее бубен.

Менты, воры и ФСБ охотились за ним азартно и умело.

Но Верховному Игроку, расставлявшему фишки на доске жизни, этого показалось мало, и Он устроил так, что Знахарь, сам того не желая, вызвал на себя арабских наркобаронов, украв у них драгоценности, принадлежавшие аж самой Аль Каиде. В дело до кучи включились еще и международные террористы.

Зоны, побеги, Душанбе, Майорка, Нью-Йорк, Гамбург, Дюссельдорф, какой-то белый пароход с дурацким названием «Нестор Махно», шкатулки с бриллиантами и изумрудами, воровские сходки, московские ювелиры, покушения, поездки к уральским паханам, смертельные интриги, неожиданная любовь, смерть женщины, впервые зажегшей в сердце Знахаря настоящую любовь, дворцы шахов, сокровищницы, тайны трех колец и двух Коранов, богатства, накопленные за триста лет татаро-монгольского ига - все это было густо замешано на стрельбе, крови и трупах.

Знахарь снова увлекся, и Рита, слушавшая его рассказ, затаив дыхание, только еле слышно ахала в особенно напряженных и важных местах.

За окном светлело, и проснувшийся океан начал негромко шуметь, перекатывая волны, гонимые утренним ветерком.

Из комнаты Вадика, находившейся на втором этаже, вдруг послышался шум упавшего на пол стула, и вслед за этим прозвучал победный вопль:

- Есть!

Потом хлопнула дверь и стало слышно, как Вадик бежит вниз по лестнице.

Не успел Знахарь прикрыть себя и Риту одеялом, как дверь распахнулась, в комнате зажегся свет, и Вадик, уже раскрывший рот, чтобы разбудить Знахаря и сообщить ему нечто очень важное, резко остановился, увидев, что его патрон не один в постели.

Смутившись, он встал на пороге и промямлил:

- Извините, Костя, я не знал…

- Чего ты не знал, охламон? - поинтересовался Знахарь, заинтригованный неожиданным визитом юного гения. - Ты не знал, что нужно стучаться?

- Извините…

- Ладно, - смилостивился Знахарь, - ну что ты ворвался, как наскипидаренный? Чувствую, у тебя какие-то новости.

Вадик посмотрел на Риту, потом снова на Знахаря и выпалил:

- Я забрался к Марафету и теперь могу поступить с ним, как Бог с черепахой!

- Ну уж и как Бог! - с сомнением произнес Знахарь, который на самом деле, зная мальчишку, был уверен, что так оно и есть.

- Точно. Я взломал Западную сеть тотализаторов, через нее влез во Всеамериканскую, а потом выделил все черные каналы, по которым делаются неофициальные ставки. Потом я… ну, вам этого не понять… короче, теперь Марафет лежит передо мной, как лягушка на уроке биологии. А кроме всего прочего, я взломал его банковские линии и счета, и теперь его можно просто ограбить и оставить без копейки. Вот так.

Вадик с мальчишеским самодовольством смотрел на Знахаря, и тот, не в силах отказать ему в похвале, спросил:

- Точно?

И когда Вадик уверенно кивнул, сказал:

- Молодец. Награждаю тебя орденом сутулого. Рита захлопала в ладоши, а Знахарь, приняв деловой вид, спросил:

- Ну и когда мы сможем сыграть в футбол короной Марафета, повелителя русской диаспоры на Западном берегу Америки?

- А когда угодно, - радостно ответил Вадик. - Хоть сейчас!

Знахарь посмотрел на часы и сказал:

- Нет, голубчик. В половине пятого утра я предпочитаю спать.

Вадик покосился на Риту и, криво ухмыльнувшись, сказал:

- Ага! Спать, конечно…

Рита, хмыкнув, небрежно откинула одеяло и, встав перед Вадиком руки в боки, угрожающе сказала:

- Цыц, малявка! Убью на месте за непристойные намеки!

Вадик, выпучив глаза и разинув рот, воззрился на стоявшую перед ним обнаженную Риту. Если бы у него по подбородку потекла слюна, это было бы совершенно нормально. Все волосы на гладком и смуглом теле Риты были тщательно уничтожены, а кроме того, она вызывающе выставила вперед красивую загорелую грудь с острыми коричневыми сосками. Знахарь увидел, что бедный мальчик начинает терять рассудок.

- Пожалей юного гения, - сказал он, едва сдерживая смех, - ему еще рано смотреть на такие шокирующие картины.

Вадик закрыл рот и, придя в себя, пренебрежительно бросил:

- Вообще-то ничего, но мои девушки не такие старые, как ты.

Теперь рот открыла Рита.

Помолчав от изумления несколько секунд, она набрала воздуха в легкие и завопила:

- Что-о-о? Я - старая? Ах ты, снеток несчастный, да я тебя!

И она стала озираться в поисках предмета, которым можно было бы уложить Вадика наповал. Он решил не дожидаться, когда она найдет подходящий инструмент, и быстренько шмыгнул в дверь.

Глядя на закрывшуюся перед ее носом дверь, Рита возбужденно дышала и шевелила губами, проклиная наглых щенков, потом повернулась к Знахарю и, горестно посмотрев на него, упавшим голосом спросила:

- Костик, я правда старая?

Она встала на цыпочки и вытянула сложенные руки вверх, как летящий со стартовой тумбочки пловец. Ее тело стало длинным и изящным, как у змеи, а грудь при этом поднялась явно выше линии горизонта. Увидев все это, Знахарь сказал:

- Глупости. Погаси свет и иди сюда.

Часть вторая

Глава 1. Ошибка хакера
Владимир Каюкин, которого братьей по понятным причинам называли просто - Каюк, а Жора Марафет, помня телесериал с Высоцким, величал Володенькой, стоял перед дверью своего босса и не решался постучать.

В жестокие средние века властитель мог приказать отрубить голову гонцу, принесшему неутешительные новости. А Володенька принес Марафету новости, назвать которые неутешительными было бы так же нелепо, как сказать про перелом позвоночника, что это - легкое недомогание. Поэтому Володенька переминался перед белой дверью и тупо смотрел на собственный согнутый указательный палец, висевший в воздухе в сантиметре от двери. Он понимал, что за те вести, которые он принес шефу, голову ему не отрубят, но извечный страх слуги перед могущественным хозяином держал его за руку.

Наконец Каюк решился и осторожно постучал.

Открыв дверь, он вошел в кабинет и увидел довольную физиономию босса, сидевшего за столом и курившего сигару.

- Ну что, Володенька, - благодушно поинтересовался Марафет, - как жизнь молодая?

Каюк ужаснулся, потому что видел, что Марафет доволен как раз потому, что еще не знает, что произошло несколько минут назад.

- Жизнь… да, жизнь хорошо, - ответил он, с тоской глядя на хозяина.

- Что-то по тебе не видно. Ты, часом, не заболел?

Каюк решился наконец и выпалил:

- Георгий Иваныч, вы… мы попали.

- Что значит «попали»? - удивился Марафет. - Как это «попали»? Ничего не понимаю, говори толком.

Он только что подсчитал на пальцах, на какую сумму увеличилось его состояние за последние полчаса, и результат привел его в такое благодушное настроение, что он стал живой иллюстрацией к пословице «сытый голодного не разумеет». Он никак не мог посочувствовать удрученному чем-то Каюку, выражение скорби на лице Володеньки было ему непонятно, как надпись на китайском языке, а слово «попали» прозвучало столь же неуместно, как «вечная память» на свадьбе.

- Что случилось, Володенька? - Марафет, наконец, заставил себя включиться в происходящее и положил сигару в пепельницу.

- Георгий Иваныч, - Каюк прерывисто вздохнул, - вот распечатка ставок, и отдельно - наши столбцы.

Он положил на стол перед Марафетом несколько листов бумаги и сделал шаг назад. Марафет взял бумаги, дальнозорко отставил их от себя и сказал:

- Присаживайся, в ногах правды нету.

Каюк кивнул и осторожно сел в стоявшее по другую сторону стола кресло.

Марафет надел очки и углубился в столбцы цифр. Через полминуты его шея и лицо начали багроветь. Дочитав до конца все четыре листа, он швырнул их на стол и уставился на обмершего Каюка невидящими глазами.

- Этого не может быть! - наконец произнес он тихим, но не предвещавшим ничего хорошего голосом.

- Георгий Иваныч… - начал было Каюк.

- Заткнись.

Каюк заткнулся и достал сигареты. Ему было позволено курить в кабинете босса, не спрашивая на то разрешения. Марафет, сам будучи заядлым курильщиком, понимал, что некоторые вольности для подчиненных необходимы.

Наконец Марафет шумно вздохнул, его взгляд приобрел осмысленное выражение, а угрожающая багровость исчезла.

Посмотрев на Каюка, он медленно произнес:

- Пятьдесят миллионов… Этого не может быть. Каюк осмотрительно молчал.

- Но я же не ставил на этих уродов, да еще столько! Может быть, это ты ошибся? А?

И он с величайшим подозрением взглянул на Каюка.

Тот мигом представил себе свинцовую пулю, с хрустом влетающую ему в череп, и похолодел. Вскочив, он забыл о какой бы то ни было субординации и завопил:

- Георгий Иваныч, вы что - спятили?!.

При других обстоятельствах подобная вольность обошлась бы ему дорого, но в этой ситуации она послужила доказательством его полной непричастности к произошедшему.

- Сядь на место и следи за базаром, - только и сказал Марафет.

Каюк сел в кресло, а Марафет, рассуждая сам с собой, пробормотал:

- Я не мог поставить такую сумму. Ты - тоже… Кроме нас с тобой, никто не допущен к ставкам. Значит… Что же это значит? Так. Давай с самого начала.

Каюк кивнул.

- Из распечатки следует, что я поставил по десять миллионов на заведомо слабых бойцов. Компьютер не рассуждает и поэтому молча принял ставки. Конечно, если бы ставки принимал человек, он бы удивился и обязательно поинтересовался, не ошибся ли я…

Марафет вдруг грохнул кулаком по столу и, снова побагровев, заорал:

- Блядь! Заебали эти компьютеры! Каюк съежился и выронил сигарету.

- Ты мне еще ковер прожги! - накинулся на него Марафет. - Прибью!

Каюк соскользнул на пол, схватил закатившуюся под стол и, к счастью, не успевшую прожечь дорогой ковер сигарету и вернулся в кресло.

Марафет придирчиво следил за его судорожными движениями, потом вдруг усмехнулся и сказал:

- Ладно, Володенька, не дергайся. Думать надо, а не суетиться.

Каюк кивнул, и Марафет продолжил свои рассуждения:

- Компьютер принял ставки, и я пролетел на пятьдесят миллионов долларов… Да я таких денег сроду не ставил, что я - вовсе, как ты говоришь, спятил? - Он посмотрел на Каюка. - Слышь, как там называются эти, взломщики, что ли, которые в чужие компьютеры влезают?

- Хакеры! - с готовностью первого ученика выпалил Каюк.

- Ишь, блядь, хакеры! Короче, тут без хакеров не обошлось.

- Точно, Георгий Иваныч, - подтвердил Каюк, - и к бабке не ходи.

- Да. Но ты понял, что в этой истории самое интересное?

Каюк пожал плечами, преданно глядя на шефа.

- Вот то-то и оно. А самое интересное, что никто этих денег себе в рыло не отправил. Эти пятьдесят лимонов распределились между теми, кто выиграл. И все эти выигравшие получили по чуть-чуть. Значит, цель была другая… Ты что, до сих пор не понимаешь, что произошло?

- Ну-у… В общем…

Марафет обреченно махнул рукой, и Каюк замолчал.

- Смотри. Этот, как его… хакер залезает в мой счет и… Падла, он ведь в мой счет влез! Ненавижу компьютеры! Попробовал бы он в мой сундук влезть или в банковский депозитный сейф!

Марафет вздохнул и начал снова:

- Хакер залезает в мой счет и от моего имени ставит на провальных бойцов. Значит, сам он никакой выгоды не имеет. Я теряю хорошие деньги, очень хорошие, даже - огромные. И все. Значит - цель была именно опустить меня на бабки. Только опустить, а не присвоить их. Такое может позволить себе только очень богатый человек. Вариант бескорыстного хулиганства я не беру в расчет. Хакера можно вычислить, и поэтому вряд ли кто-нибудь из этих маменькиных сынков пошел бы на такой риск ради спортивного интереса. Тут ведь и грохнуть могут. Так, дальше. Тот, кто это сделал, не боится. Значит, это не только богатый, но и смелый человек, уверенный в себе.

Каюк начал улавливать ход мыслей Марафета и кивнул уже с пониманием.

- А это значит, что кто-то роет под меня. Кто-то из таких же, как я. Ты понял?

Марафет без особой надежды взглянул на Каюка. Но Каюк все понял и ответил:

- Да, Георгий Иваныч, я понял. И это значит, что этот неизвестный хакер…

- Забудь про хакера. Ему просто дали денег. Мы его, конечно, найдем, но не это главное.

- Я понимаю. Так вот, этот человек знает, что ответ будет обязательно. И он уже готов к действиям. Это нужно иметь в виду.

- Конечно. Ну что же… В общем, ситуация ясна. В первую очередь нам нужно узнать, кто этот хакер, как он смог влезть ко мне и вообще откуда он взялся. А главное - на кого он так ловко сработал. Дальше придется действовать по ситуации. Сообщи всем, повторяю - всем без исключения, что в наше дело пытаются влезть. Пусть примут меры. Про эти деньги не говори никому, ни одной живой душе, достаточно того, что об этом знаем мы с тобой.

Каюк кивнул.

- Найди мне этого хакера. Нанимай кого угодно, хоть сто других хакеров, но представь его мне на блюдечке. Живого! Денег не жалей. Я чувствую, что начинаются очень серьезные дела, и поэтому все силы надо направить на поиски взломщика. Повторяю - живого. И запомни, эти пятьдесят миллионов - херня. Я их верну. А вот то, что за всем этим кроется, вот это и есть настоящий геморрой. Причем очень крупный.

Марафет внимательно посмотрел на Каюка и сказал:

- Все, иди.

Каюк встал и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.

Марафет проводил его взглядом и пробурчал:

- Хакер, бля… Ладно, разберемся.

* * *

С тех пор, как команда Знахаря приехала в Нью-Йорк, Вадику ни разу не удалось вдоволь побродить по великому и странному городу, соединяющему в себе все лучшее и все худшее всех городов мира.

И вот, наконец, через два дня после того, как по распоряжению Знахаря он с большим удовольствием и не без злорадства похозяйничал в финансовом хозяйстве Марафета, уменьшив один из его банковских счетов на полсотни миллионов, Знахарь смилостивился и отпустил Вадика, как выразился Костя, в увольнение.

Вадик, как всякий уважающий себя исследователь, решил погрузиться в американскую жизнь полностью и отказался от предложения Риты, которая хотела отвезти его на Манхеттен в своей машине. Небрежно махнув рукой, он пешком отправился на остановку автобуса, где под жарким полуденным солнцем томились две молодые загорелые девчонки, седая леди неопределенного, но почтенного возраста, прижимавшая к иссохшей груди собачку, и какой-то работяга в униформе электрической компании.

Автобус, подкативший к остановке через каких-нибудь полчаса, дизайном напоминал о безвозвратно ушедших благословенных пятидесятых годах, но выглядел так, будто только что сошел с конвейера. В салоне работал кондиционер, и, устроившись у окна, Вадик долгие полтора часа наблюдал американские пейзажи, а также ту самую двухэтажную Америку, которую в свое время описали Ильф и Петров.

Наконец автобус добрался до Бэлт Парквэй и покатил по берегу вдоль Бруклина, в котором жили, рождались и умирали русские, которые никогда не были и так никогда и не станут американцами. Когда автобус проезжал под мостом Верезано, Вадик, как и сотни тысяч людей до него, открыл рот и не закрывал его до тех пор, пока это достижение человеческого технического гения не осталось позади. Вадику пришло в голову, что под этим мостом вполне могли уместиться все мосты Петербурга, и от этой мысли он поначалу пришел в восторг. Но, вспомнив штучную работу Охтинского моста, который вернул теперь свое старое имя и снова назывался мостом Императора Петра Великого, хмыкнул и, как нормальный питерский шовинист, подумал, что хоть Верезано и потрясает своей невероятностью, Охтинский все равно лучше.

Успокоившись при этой мысли, Вадик засунул в рот очередную резинку и, посмотрев в сторону Бруклина, решил, что там ему наверняка нечего делать, потому что уж больно безрадостными были эти пятиэтажные американские трущобы, кое-где перемежавшиеся трехэтажными кондоминиумами, то есть - теми же многоквартирными постройками. И жили в них такие же, как и в далекой России, Марьи Васильевны и Ревекки Моисеевны.

Наконец автобус въехал на Манхеттен и остановился недалеко от Бэттери парка. Двери зашипели и открылись, и Вадик вышел на твердую землю острова, удивительно напоминавшего Васильевский. Основное сходство было в продольном расположении авеню, сразу же напоминавших о Большом, Среднем и Малом проспектах, и множестве стрит, нарезавших длинный, как селедка, Манхеттен на поперечные дольки. Стритов было за двести, и этим Манхеттен, конечно же, перещеголял Васильевский остров. Зато на Васькином даже за Двадцать четвертой линией не было никаких трущоб, а также всяких там Гарлемов, по которым белому человеку было, по слухам, ходить небезопасно.

Оглядевшись и почувствовав некоторую приподнятость духа, вызванную пребыванием в легендарном Нью-Йорке, Вадик направился к берегу, невольно повторяя маршрут Знахаря, когда тот точно так же осваивал американскую землю. Выйдя к воде, он уселся на каменную скамью и, так же, как десятки миллионов его предшественников, устремил взгляд на торчавшую посреди залива позеленевшую от времени и сырости Статую Свободы, стоявшую к нему спиной.

День был теплым, но с океана сквозило, и, посидев минут десять и не найдя в этом занятии ничего интересного, Вадик поднялся и, непочтительно повернувшись к Великому Атлантическому океану задом, направился в каменные джунгли, высившиеся перед ним. Конечно же, современный продвинутый питерский мальчик Вадим не пялился на небоскребы, как деревенский пентюх на здание ГУМа, но впечатление оказалось неслабым, и он все-таки испытал стандартный культурный шок, который, впрочем, через каких-то полчаса бесследно прошел.

Навстречу Вадику двигались толпы людей, одетых кто во что горазд, и он с интересом разглядывал их. Смуглые индуски в сари, развязные негры в приспущенных штанах, ортодоксальные евреи, чьи пейсы развевались по ветру, как ленточки бескозырки, бизнесмены в деловых костюмах и с «дипломатами», волосатые хиппи образца семидесятого года, явно русские мясистые тетки с традиционными сумками и еще множество представителей рода человеческого. И все они спешили.

Не спешили только бездомные, расположившиеся на поребриках и у стен.

Спешить им было некуда, и они потягивали таинственное пойло из бутылок, спрятанных в серых бумажных пакетах. Вадик знал, что употреблять спиртное на виду у всех запрещал американский закон, и сразу же вспомнил о том, что по питерским улицам бродят тысячи людей, открыто сосущих пиво прямо из горлышка. Сам он так не делал никогда и предпочитал наливать пиво в стакан.

Поглазев на бродяг, он решил зайти перекусить в какую-нибудь недорогую харчевню, но тут его взгляд наткнулся на вывеску, говорившую о том, что здесь всего лишь за десять долларов в час можно выйти в Интернет. Заведение называлось «Бешеная мышь», и на витрине был изображен Микки Маус, с безумным видом отплясывающий на компьютерной клавиатуре.

Вадик был умным двадцатилетним мальчиком. Мало того, про него можно было смело сказать, что он - юный компьютерный гений. Но все имеет обратную сторону, и Вадик, конечно же, был сетевым маньяком. При виде заманчивой вывески он тут же забыл обо всем, кроме того, что сегодня с самого утра еще ни разу не присел перед монитором.

То есть, как говорят алкоголики, - уже два часа дня, а еще ни в одном глазу.

Итак, Вадик решительно шагнул в распахнутую дверь «Бешеной мыши», намереваясь посидеть совсем немножко и просто посмотреть, не произошло ли в Сети чего-нибудь новенького. Так, полчасика, не больше.

Сунув двадцатку молодому чернокожему менеджеру с ямайскими косичками, Вадик уселся за один из компьютеров и первым же делом нарушил строгое указание Знахаря в файлы Марафета без его личного распоряжения не лазить. Вадику было интересно, что там происходит, и, поколдовав над клавиатурой, он увидел, что интересующий его путь заблокирован. Он попытался зайти с другой стороны, но там оказалась та же история. Конечно же, Вадик мог взломать все, что угодно, но для этого требовалось время, да и местный компьютер был слабоват, так что, сделав еще несколько попыток, он плюнул на это бесполезное занятие. К тому же он вспомнил, о чем говорил ему Знахарь. Поэтому, решив, что даже обстоятельства заставляют его следовать указаниям босса, Вадик полез в сайты, касавшиеся системных новинок, и уже через несколько минут отвлечь его от монитора мог только звук разорвавшейся за спиной гранаты.

* * *

Марафет сидел в офисе и делал втык Саперу.

Сапер, коренастый брюнет с поломанным носом и мятыми ушами, стоял перед столом начальника, опустив голову, и горестно шмыгал носом. Он отвечал за фильтрацию прибывающих на территорию Марафета, а именно - на Западный берег, людей, и вчера позорно упустил четверых гимнастов из Белоруссии, прилетевших из бывшего СССР поздно вечером. Они, конечно, никуда не денутся, но сейчас их местонахождение было неизвестно, и это значило, что придется терять время, тратить лишние деньги, а если они переберутся на Восток, то и вовсе будут потеряны для короля Запада.

Король Запада был вне себя и напоследок пообещал Саперу, что лично купит грузовик бетонного раствора, чтобы испытать на практике итальянский способ увековечения нерадивых подчиненных. Отпустив не на шутку струхнувшего Сапера, Марафет сломал две сигары, затейливо выматерился, потом, наконец, закурил третью и откинулся на спинку кресла, энергично выпустив облако дыма в потолок.

В это время раздался телефонный звонок и, взяв трубку, Марафет рявкнул:

- Ну что там еще?

Это был Каюк.

- Георгий Иваныч, есть новости по ставкам. Марафет осторожно положил сигару в пепельницу и уже нормальным голосом спросил:

- По ставкам? Зайди ко мне.

Два дня назад, после разговора с Каюком, касавшегося потерянных пятидесяти миллионов, Марафет полчаса сидел один, напряженно обдумывая ситуацию, затем вызвал Каюка и сказал ему, что выделяет на поиски сетевого взломщика один миллион долларов. Поиски должны начаться немедленно, а именно - в ту же минуту. Каюк кивнул и выбежал из кабинета.

И вот теперь Каюк сообщает, что есть новости по ставкам…

Это уже кое-что.

- Зайди ко мне, - сказал Марафет и бросил трубку. Через минуту раздался негромкий стук в дверь, и на пороге появился Каюк.

Пройдя к столу, он без приглашения сел напротив Марафета и с ходу начал свой доклад.

- Значит, так. Как вы и предполагали, этот хакер опять сунулся к нам. Зачем - неизвестно, да это и неважно. Зато ловушки, установленные нанятыми мною людьми, тоже хакерами, сработали, и сейчас мы точно знаем, откуда он пытался влезть в наши файлы.

- Когда это было? - подавшись вперед, спросил Марафет.

- Первая попытка произошла час назад, а пять минут назад мои люди установили, откуда он работал.

- Ну и где этот ловчила?

- В Нью-Йорке, на Тридцать пятой улице, в офисе Интернета под названием «Бешеная мышь». Это вроде переговорного пункта. Платишь бабки, садишься за компьютер и - развлекайся сколько хочешь.

- Он все еще там?

- Да. Потыкался к нам, ничего не вышло, и полез в другие сайты. Но так там и сидит.

- Кто у нас в Нью-Йорке?

- Басмач и Витек Вареный.

- Быстро связывайся с ними. Скажи, чтобы брали его. Живого, только живого!

Каюк поспешно встал с кресла, но Марафету показалось, что тот не очень торопится, и он заорал:

- Я кому сказал - быстро!

Каюк вылетел за дверь, как пробка из бутылки, а Марафет, оставшись один, возбужденно заходил по кабинету, бормоча:

- Ну все. Ну все. Я тебе, пидару, лично жопу разорву. А потом ты мне скажешь, кто тебе заплатил, а потом…

Что будет потом, он пока и сам не знал, но тем, к кому это относилось, можно было не завидовать. За всю свою жизнь Марафет лично убил одиннадцать человек и неоднократно организовывал допросы с таким пристрастием, что некоторые из его подчиненных падали в обморок, не в силах выдержать зрелища изощренных садистских пыток, которым Марафет подвергал свои жертвы.

- Ну все, гнида, тебе - кранты, - удовлетворенно сказал Марафет и, сняв трубку, распорядился, чтобы ему принесли кофе.

Дело сдвинулось с мертвой точки.

* * *

Вадик, увлекшись, летал по Интернету не хуже резвящегося в море дельфина и вдруг почувствовал, как кто-то постучал его по плечу. Недовольно обернувшись, он увидел за своей спиной обкуренного менеджера, который, жестикулируя растопыренными пальцами, как звезда рэпа, сказал:

- Ну, мужик, ты крутой. Точно тебе говорю. Однако твоя двадцатка уже кончилась, и поэтому или гони монету, или…

И он с сожалением развел руки.

Вадик потер уставшие глаза и с удивлением спросил:

- Это что, я, значит, сижу здесь уже два часа?

- Точно, мужик! - ответил рэпер, пританцовывая. - По десятке в час - как раз получается двадцать баков. Ну, что решил?

Вадик встал и, потянувшись, сказал:

- Ладно, на сегодня хватит. А машины у вас слабоваты.

- Какие есть, - опять развел руки менеджер, - какие есть.

Вадик вышел на улицу и, прищурившись, пока глаза привыкали к переходу от полутьмы к яркому солнечному свету, огляделся. Он пришел слева, со стороны залива, значит, продолжать экскурсию следует, двигаясь направо. Кроме того, в той стороне виднелась вывеска китайской харчевни, называвшейся «Золотая пагода». Вспомнив, что он хотел зайти туда еще два часа назад, Вадик решительно направился в сторону «Золотой пагоды», предвкушая, как будет лакомиться хвалеными креветками по-императорски, о наличии которых в меню говорила крупная надпись на цветастом фанерном щите, стоявшем напротив входа.

Через минуту после того, как Вадик покинул «Бешеную мышь», у дверей компьютерного офиса резко остановилась черная «БМВ», из которой выскочили двое рослых коротко стриженных молодых мужчин в черных очках. Быстро оглядевшись, они вошли внутрь и через полминуты вышли.

Вместе с ними вышел и чернокожий любитель рэпа, который, ткнув большим пальцем направо, сказал:

- Он туда пошел, точно вам говорю, мужики! Мужчины в черных очках переглянулись и пошли туда, куда им было указано, а менеджер «Бешеной мыши», потерев между пальцами десятку, сунул ее в карман спущенных по самое некуда широких обвислых штанов и сказал:

- Легкие деньги! Эти русские…

После этого он развернулся на пятке и шмыгнул в свою нору.

Войдя в «Золотую пагоду», Вадик первым делом направился в туалет.

Он был культурным мальчиком и привык мыть руки перед едой, к тому же его мочевой пузырь настоятельно требовал опорожнения, что Вадик и сделал. Облегчившись, он подошел к раковине и стал мыть руки. Закончив это не менее важное дело, он вытащил из закрепленной на стене кассеты несколько бумажных полотенец, насухо вытер руки и, критически осмотрев себя в зеркале, взялся за ручку двери.

Вход из обеденного зала в «комнату отдыха», как в Америке называется туалет типа «сортир», был замаскирован небольшим лабиринтом из затянутых полупрозрачной бумагой ширм, которые были расписаны иероглифами и стильными китайскими рисунками.

Выйдя из сортира, Вадик остановился на секунду, чтобы сориентироваться в направлении, и вдруг услышал сквозь ширму негромкий голос, быстро и возбужденно говоривший по-русски.

- Куда он, блядь, делся? Может, черный соврал? Я ему, блядь, голову в штаны вобью!

- Тихо, не нервничай, - ответил другой голос, - никуда он не денется. Только помни, что Марафет сказал.

- А что он такого сказал?

- Да у тебя, видать, от кокаина вовсе мозги отморозило! Пушку убери, мудак! Марафет сказал - живым его привезти, понял? Убери пушку, говорю!

- Ладно, ладно, блядь… Вадик замер.

Русская речь в сочетании с именем Марафета произвела на него шокирующее впечатление. А упоминание про пушку и про то, что его нужно привезти живым, сделало ноги ватными и непослушными. Вадик затравленно оглянулся и увидел, что за бумажным углом лабиринта открывается проход в служебное помещение, где суетились китайцы в белых поварских халатах и колпаках.

- Посмотри в сортире, - раздался голос одного из русских, и тут оцепенение, охватившее было Вадика, прошло.

Быстро оглянувшись, он бросился в сторону кухни и на повороте задел плечом здорового парня в черных очках, направлявшегося в туалет.

Парень пошатнулся и, сообразив что-то, сказал:

- Эй ты, стой!

На Вадика эти слова подействовали, как выстрел на спринтера.

Свистнув кроссовками по кафельному полу, он бросился в глубь служебных помещений ресторана, заклиная всех демонов, чтобы там нашелся другой выход.

- Басмач, это он! - послышалось у Вадика за спиной, и он прибавил ходу.

В это время из боковой двери вышел китаец в белом, несший перед собой огромный поднос с креветками по-императорски. Ударив локтем по подносу, Вадик проскочил мимо опешившего китайского кулинара и бросился в сторону дневного света, мелькнувшего в конце коридора.

Китаец, выронив поднос, с ужасом уставился на рассыпанную по полу кучу дымящихся креветок. Витек Вареный, погнавшийся за Вадиком, с размаху вступил лакированным ботинком в гору деликатесного продукта и, понятное дело, поскользнулся. Мчавшийся следом за ним Басмач не успел среагировать и врезался в падающего братка. Повалившись на горячую креветочную кучу, оба обожглись и стали громко ругаться по-русски. Изо всех щелей тут же высыпали китайцы и завопили по-китайски. Тогда обдолбанный Басмач вытащил из-за пояса большой пистолет, и это подействовало должным образом - китайцы исчезли и сразу стало тихо.

Поднявшись на ноги, Вареный и Басмач отряхнулись и бросились к служебному выходу, в открытую дверь которого только что выскочил тот, кто был нужен им живой, и только живой.

В американских фильмах много беспардонного вранья и глупых выдумок, но узкая, заваленная мусором улочка, на которой оказался Вадик, была в точности такой, как в любом голливудском боевике про полицейских и бандитов. Две высоких стены со множеством дочерна грязных окон, по большей части забранных ржавыми решетками, разделяла узкая щель, в которой могли, пожалуй, разъехаться два мотоциклиста, но не более того.

Вадик не придумал ничего лучше, чем броситься к уходившей вверх пожарной лестнице, которая была сварена из решетчатых ступеней, закрепленных на старых железных стойках, доходивших до самой крыши. А до крыши было около семи этажей.

В его голове мелькнула на первый взгляд нелепая, а на самом деле вполне разумная мысль. Хорошо, что перед началом этого неожиданного и неприятного приключения он успел сходить в туалет. Обмочиться во время бегства было бы не только глупо, но и опасно.

Поднявшись на уровень второго этажа, он услышал внизу топот и крик:

- А ну стой! Стой, блядь, все равно поймаем! Другой голос сказал:

- Давай за ним!

Эти кровожадные выкрики воодушевили беглеца и добавили его ногам резвости, а рукам - цепкости. Вадик, конечно, не был таким мощным мужланом, как его преследователи, но на его стороне были молодость и отсутствие вредных привычек. Он не курил и не употреблял наркотиков, а пиво пил только изредка. Поэтому расстояние между ним и бандитами увеличивалось с каждой секундой. Соревнование на лестнице он выиграл вчистую, но впереди была крыша, а что там - неизвестно.

Басмач и Вареный, громко пыхтя и матерясь, взбирались по пожарной лестнице, пачкая руки ржавчиной и грохоча железными ступенями. Выбравшись на крышу, Вадик посмотрел вниз и увидел в нескольких пролетах от себя стриженые затылки и мощные шеи преследователей. Как раз в это время один из них поднял налившееся кровью лицо к небу, увидел Вадика и хрипло заорал:

- Стой, блядь, я тебе говорю! Стой, козел, хуже будет!

Логики в этом страстном призыве не было никакой, поэтому Вадик, оглянувшись и увидев, что с этой крыши можно спрыгнуть на другую, пониже, бросился туда. В этот момент над краем крыши показалась голова Басмача. При виде спускающегося на кровлю соседнего дома Вадика он почему-то крикнул:

- Стой, кто идет! Стой, стрелять буду!

При других, не столь экстремальных обстоятельствах, Вадик наверняка повалился бы на спину и задрыгал бы ногами от хохота. Но сейчас ногами нужно было дрыгать ради спасения собственной жизни, и он поспешил к видневшейся из-за низкого ограждения пожарной лестнице, ведущей вниз. Конкретные пацаны гнались за ним, в руке одного из них был пистолет. Вадик соскочил на первую площадку и начал быстро спускаться вниз. У него не было никакого плана, да и вообще он впервые попал в такую переделку, поэтому он просто убегал в открывающееся перед ним пространство.

Спустившись на два этажа, он услышал наверху ругань и железный лязг лестницы, на которую ступила нога преследователя, и тут увидел перед собой разбитое окно, за которым была темнота и неизвестность.

Не долго думая, он шагнул на подоконник и спрыгнул внутрь.

Вокруг него был серый полумрак, под ногами визжали и скрипели осколки оконных стекол и разбитой посуды, воняло дерьмом и мочой, а кроме того, из самого темного угла раздался хриплый голос, который произнес по-английски:

- Вали отсюда, здесь мое место!

Это был хороший совет, и Вадик, освоившись, наконец, с темнотой, разглядел сорванную с петель дверь, за которой угадывался заваленный хламом коридор, ведущий в неизвестность. Расставив для устойчивости руки, он пробрался к двери и, выглянув, увидел, что в конце длинного, узкого и грязного коридора, вдоль которого зияло множество выломанных дверей, имелось ярко светящееся окно.

Свет всегда привлекает тех, кто надеется на лучшее, и Вадик бросился к окну, скользя на развалившихся пачках старых журналов и спотыкаясь неизвестно обо что. Если бы у него было время на размышления, он мог бы вспомнить, что иногда свет привлекает к себе мотыльков, и чем это для них кончается - тоже известно. Но времени хватало только на то, чтобы соображать, куда поставить ногу, чтобы не свернуть шею, поэтому через десять секунд Вадик уже был у окна, а его преследователи, выскочив в коридор, едва успели увидеть, как он мелькнул в освещенном прямоугольнике, спрыгивая куда-то вниз.

Разогнавшись по коридору, Вадик вскочил на подоконник с такой уверенностью, будто знал, что за окном его ждет паркет спортзала с положенным на него гимнастическим матом. Но когда он увидел, куда его неотвратимо тянет набранная в коридоре инерция, кровь отхлынула от головы, и под ложечкой у него мгновенно образовалась сосущая пустота. Под ногами, пятью этажами ниже, был выщербленный и покрытый геологическими трещинами асфальт. Мгновенно представив, как мимо его лица мелькает пятнистая и неровная стена, а внизу ждет неминуемый удар, Вадик попытался остановить движение своего тела, схватившись за полусгнившую деревянную раму. Ногти скользнули по трухлявому дереву, сдирая давно отслоившуюся краску неизвестного оттенка, и Вадик начал вываливаться из окна.

Ужас охватил его, но в последний миг, перед тем, как закрыть глаза, чтобы не видеть надвигающийся асфальт, он успел заметить, что ниже этажом из стены торчит нелепый железный балкончик, обнимавший узкое высокое окно. Невероятным образом изогнувшись, ему удалось направить движение своего тела в сторону этого балкончика, который был не больше метра в ширину и в глубину, и через секунду все его существо потряс болезненный удар о железо, и в этом ударе была животная радость жизни, все еще могущей ощущать боль и страдать.

Скривившись от боли в правой голени, которой он все-таки задел за перила этого идиотского, но так вовремя оказавшегося на пути балкончика, Вадик ударил локтем в совершенно непрозрачное стекло, и окно разбилось. Просунув руку внутрь, он нащупал щеколду и с трудом поднял раму. Перевалившись через подоконник, он рухнул на кучу какого-то мусора, и в эту же секунду услышал крик:

- А, блядь, ебаный в рот!

И тут же хилый балкончик загудел от удара тяжелого тела.

После этого настала тишина, длившаяся секунды три, а затем снизу послышался звучный шлепок. Выглянув в окно, Вадик увидел, что внизу, на асфальте, в позе индейца, слушающего, не приближается ли стадо бизонов, лежит один из его преследователей и вокруг его головы быстро увеличивается черная блестящая лужа.

Выскочив вслед за Вадиком в коридор, бандиты увидели, как он смело спрыгнул вниз. Это навело их на мысль, что там имеется какая-то надежная поверхность, и Басмач, с ходу перескочивший через подоконник, немедленно убедился в ошибочности такого мнения. В следующую секунду он уже летел вниз и через миг со всего маху ударился спиной о перила торчавшего, как выдвинутый спичечный коробок, и такого же маленького, балкона. Его позвоночник не выдержал, и дальше он летел, уже не чувствуя ног. Небо и асфальт несколько раз быстро поменялись местами, потом Басмач почувствовал мощнейший удар одновременно по всему организму, и все пропало. Из-за мусорного бака вышел недовольный Ангел Смерти, сильно дал басмачевской душе в рыло и, завернув ей ласты за спину, утащил в ад.

Задрав голову, Вадик увидел, что высунувшийся из окна Вареный целится в него из пистолета, и тут же отскочил от окна. Сверху послышалась возня, и Вадик понял, что его преследователь сейчас спрыгнет на балкон. Нужно было бежать дальше, и Вадик бросился к закрытой двери, моля неизвестно кого, чтобы она оказалась не заперта. Неизвестно кто услышал его мольбы, и дверь распахнулась от первого же толчка.

Выскочив в точно такой же, как и этажом выше, коридор, Вадик подумал, что неплохо было бы сообщить о происходящем Знахарю, и на бегу достал из кармана мобильник. Нажав кнопку быстрого набора, он прижал прыгающую трубку к уху, и тут за его спиной раздался выстрел. Вареный в пылу погони совершенно забыл о том, что Марафет самым строгим образом наказал доставить хакера живьем, и, увидев четкий силуэт беглеца на фоне окна, резко остановился и, задержав рвущееся из прокуренной груди дыхание, нажал на спуск.

Вадик почувствовал, что у него почему-то вдруг запершило в горле и зажгло между лопаток. В горле образовался колючий ком. Остановившись, он судорожно заперхал и с удивлением увидел, что на пол перед ним толчками льется что-то темное и, как ему показалось, горячее. Опустив голову, он поразился тому, что это темное выплескивается прямо из середины его груди. В следующий миг черный занавес опустился на его глаза, и они перестали видеть мир. Вадик умер, и его пустое тело со стуком упало на пол. Мобильник выпал из его навсегда расслабившейся руки, и откинувшаяся пола спортивной куртки накрыла его, спрятав от глаз осторожно приближавшегося с пистолетом наготове Вареного.

* * *

Трубка запищала как раз тогда, когда Знахарь переворачивал на сковородке огромный кусок рыбы. Во все стороны брызгал раскаленный жир, и он чувствовал себя, как вулканолог, осторожно приближающийся к пышущему диким жаром жерлу вулкана.

Чертыхнувшись, Знахарь быстро перевернул рыбу, с неудовольствием увидев, что кусок упал на сковородку криво, вытер руки бумажным полотенцем и взял трубку. На дисплее был номер Вадика. Приготовившись обругать его за то, что мальчишка звонит в такой ответственный момент, Знахарь нажал кнопку и поднес трубку к уху.

- Алло! Ответа не было.

Вместо него в трубке раздался какой-то шум, затем выстрел и звуки, напоминающие рвоту. Потом что-то тяжело упало, и трубка, по всей видимости, стукнулась об пол.

Затем хриплый голос с досадой произнес:

- Вот блядь! Наповал!

Знахарь слушал эту страшную радиопостановку с остановившимся дыханием. В трубке зазвучали попискивания другого телефона, и тот же хриплый голос произнес:

- Марафет, это я, Вареный. Тут такое дело… В общем, этот мудак Басмач застрелил мальчишку. Да. Нет, не получится. Он упал с пятого этажа и разбился на хуй. Да. Да. Да. Понятно. Да. Заберу.

Раздался писк отключения, и Вареный сказал сам себе:

- Ну вот. Хоть одна польза от Басмача получилась. Сам сдох, а меня выручил.

Послышался шорох, потом Вареный хмыкнул и сказал:

- Та-ак… Значица, Вадим Смолин… Ишь ты, бля, сколько у тебя денег-то, Вадим Смолин! Ну, спасибо и на этом.

Раздались удаляющиеся шаги, и Знахарь, глубоко вздохнув, понял, что он остался на линии в одиночестве.

Медленно опустив руку, он посмотрел на трубку, все еще связывавшую его с мертвым Вадиком и, широко размахнувшись, изо всей силы бросил ее в стену. Стена была сделана из гипсокартона, поэтому трубка вместо того, чтобы брызнуть во все стороны мелкими кусками, воткнулась в гипсовую плиту и застряла в ней. Знахарь почувствовал себя куском никчемного дерьма и, жутко сморщив лицо, подошел к дивану и бросился на него лицом вниз.

Маргарита, наблюдавшая за происходящим из кресла, не издала ни звука. Она молча смотрела на Знахаря, и ее лицо было похоже на грустную икону.

От забытой на сковороде рыбы шел густой синий дым.

Глава 2. Марафет и Маргарита
Марафет сидел за столом и задумчиво вертел в руках бумажник Вадика.

Напротив него, с трубкой около уха, расположился Володенька, который внимательно слушал своего телефонного собеседника и делал короткие заметки в блокноте. Марафет следил за ним, не переставая водить пальцем по потертой коже бумажника. Наконец Володенька закончил разговор и положил трубку.

- Ну, что там? - нетерпеливо спросил Марафет. Володенька убрал ручку в нагрудный карман рубашки и сказал:

- Этот Смолин прибыл из России одиннадцать дней назад в составе частной туристской группы. Всего их было пять человек - трое мужчин и две женщины. У одного из мужчин искусственный глаз. Все они направились в Нью-Йорк и, похоже, где-то там и остановились.

- Та-ак… Так, - сказал Марафет, посмотрел на бумажник и бросил его на стол, - и после этого началось. Разборка в Майами, фокусы с моими счетами… Да, Володенька, пожалуй, ты прав. Этот, с одним глазом - Знахарь. Больше быть некому.

- Да, Георгий Иваныч, некому, - подтвердил Володенька. - А ты знаешь, что теперь он сидит в «Одессе» и рулит нью-йоркской братвой?

- Что-то слышал… Так это, значит, серьезно?

- Серьезнее некуда. Он занял место Алекса, и никто даже не пикнул.

- Никто не пикнул… Ладно, блядь, посмотрим. Значит, получается так, что этот хакер работал на него.

- Получается так, - согласился Володенька, - именно так.

- Ну что же, - Марафет встал и посмотрел на Володеньку взглядом маршала Жукова, - значит, там, в «Одессе» этой, он и сдохнет. Я не позволю всяким выскочкам хозяйничать тут и опускать меня на бабки. Собирай людей, Володенька.

Володенька кивнул и вышел из кабинета.

* * *

- Ты только посмотри на эту парочку! - сказал Костя, который стоял у приоткрытой двери и выглядывал в зал.

Заинтригованный Знахарь, подойдя к двери, выглянул из кабинета и убедился, что посмотреть и в самом деле было на что. В этот вечер в «Одессе» было назначено «мероприятие», о чем гласила висевшая на дверях табличка.

Возможно, американец, если бы смог прочесть эти непонятные и странные буквы, решил, что ресторан закрыт на дезинфекцию, или на ремонт, или на обыск, но любому советскому человека слово «мероприятие» в данном случае говорило совсем о другом. И уж, конечно же, вовсе не о том, что в помещении ресторана кем-то принимаются какие-то меры. Просто в «Одессе» справляли свадьбу.

Столы с праздничной снедью, составленные буквой «П», были застелены пока еще белоснежной скатертью, которой уже недолго оставалось хранить свою крахмальную чистоту. Как художник, подойдя к свежему, еще нетронутому холсту, раздумывает, прежде чем положить первый мазок, так и родственники с гостями замерли в почетном карауле над столом, внимая плоскому красноречию и сальным намекам профессионального тамады, нанятого за пятьсот долларов.

Тамада был плотненьким и румяным брюнетом с проседью, он живо поворачивался во все стороны, как бы стараясь успеть одарить своим профессиональным ленконцертовским радушием всех присутствовавших, и на его бывалом лице, как на старых потертых ботинках, начищенных восстанавливающим кожу кремом, отражалась вся его богатая свадьбами и похоронами биография.

Гости были самыми обычными. Старые нарумяненные самки, бывшие кому-то мамашами, а кому-то и бабками, плотные тетки в шелковых платьях и с высокими, покрытыми лаком, прическами, их мужья, которые перемигивались, имея в виду, что сейчас можно будет, невзирая на жен, поддать как следует, дальние родственники, которые, пытаясь скрыть неловкость, строили из себя бывалых и свойских ребят, длинные юнцы в нелепых пиджаках, чьи-то дочери, вызывавшие у присутствовавших холостяков совершенно определенные соображения, не идущие, впрочем, дальше опрокидывания на стол в подсобке, в общем - самые обычные свадебные гости.

Во главе стола торчали жених с невестой.

Невеста была рослой и полной брюнеткой третьего срока, с большими пухлыми пальчиками, округлыми плечами, многолитражным бюстом, который мог принимать любую форму, и просторной мягкой спиной, плавно переходящей в широкий круп. Ее лицо было тщательно затонировано, что создавало контраст с натуральным цветом дородной, но вялой шеи и полуобнаженных покатых плеч.

Жених был невысоким, чернявым и шустрым. По весовой категории он не дотягивал до своей избранницы разряда на четыре, но его это, судя по всему, ничуть не смущало. Он бойко стрелял глазами по сторонам, время от времени поднимая многообещающий взгляд на свою старательно смущавшуюся невесту, кивал в ответ на поощрительные гримасы мужчин, улыбался прожженым теткам, бросавшим на него призывные взгляды, в общем - вел себя опытно и непринужденно.

Речь тамады окончилась отработанным на сотнях свадеб и надежным, как топор палача, тостом, и все неожиданно для самих себя закричали «горько». Жених с невестой посмотрели друг на друга, невеста наклонилась, и они поцеловались. Кто-то из гостей начал громко считать, на него шикнули, и тут оркестр вдарил по Мендельсону.

Знаменитый марш слушали, как гимн Советского Союза на партийном съезде - стоя и молча. Наконец музыка смолкла, и тамада произнес поставленным баритоном:

- А теперь прошу дорогих гостей к столу!

Дорогие гости быстро уселись, и зал наполнился лязганьем вилок, звоном посуды, невнятными, но оживленными разговорами о «вон той тарелке с салатом», и, наконец, невинная белизна крахмальной скатерти была нарушена первым мазком селедки под шубой, которую не удержал на ложке один из гостей. Как иной художник не знает, что окажется нарисованным на его картине в конце работы, так и по началу свадьбы было невозможно было определить, в какие дивные узоры сложатся винные и салатные пятна на скатерти к концу вечера. Все зависело от вдохновения.

Полюбовавшись на свадьбу, Знахарь покачал головой и с усмешкой закрыл дверь. Он уселся в кресло и, посмотрев на Костю, сказал:

- Да-а-а… Давненько я всего этого не видал. А ведь и сам когда-то женихом был, и вот точно так же, в кабаке, с толпой совершенно не нужных мне людей…

- Не говори, - согласился Костя, - самое обидное в этом деле то, что, пока не попробуешь сам, не поймешь, какой все это бред. Ведь оно как получается - выбрал ты себе женщину, она, соответственно, тоже тебя выбрала, и получаешь ты в нагрузку к ней целую толпу каких-то дядьев, свояков, шуринов, прочих всяких, кто там еще имеется… А ведь ты их не выбирал, не искал, и не нужны они тебе точно так же, как и папаша с мамашей твоей зазнобы.

- Точно, - подтвердил Знахарь, - так и есть. И они, блин, тут же наседают на тебя всем своим кланом и имеют в виду, что теперь ты у них вроде собственности. А если ты покупаешь машину, они соображают - теперь у нас есть машина.

- Ага, - подхватил Костя, - вот-вот! И ты им вроде как должен за то, что получил их дочку. То есть - они и ее своей собственностью считают.

- Да ну их в жопу. Давай-ка лучше прикинем, что у нас там по Марафету получается.

- Давай, - согласился Костя.

Знахарь нажал на кнопку, вызвал официанта и заказал пива.

Иногда о делах хорошо поговорить под пиво.

* * *

В то время, когда Знахарь с Костей критиковали замшелые традиции и первобытные принципы брака, на Брайтоне происходили незаметные для посторонних, но весьма значительные приготовления. Несколько автомобилей с черными стеклами остановились напротив ресторана, на крышах двух домов, стоявших напротив кабака, появились какие-то люди в спецодежде с непонятными инструментами в чехлах, а сам Брайтон с обоих сторон от «Одессы» на расстоянии квартала перегородили полосатые барьеры с надписью «Осторожно, дорожные работы». Люди, участвовавшие в этих приготовлениях, не привлекали к себе внимания, потому что делали все со скучными лицами привычных к рутинной работе специалистов. Именно поэтому потом никто из прохожих не смог вспомнить, как выглядел хотя бы один из этих «рабочих».

В двух кварталах от «Одессы» стоял большой черный джип с тонированными стеклами, и в нем сидели трое мужчин в строгих костюмах. Один из них, на заднем сиденье, держал в руке микрофон рации и прислушивался к тому, что слышалось из динамика. Двое других - один за рулем, другой рядом с ним - курили с отсутствующим видом.

Пока в динамике слышался лишь шум эфирных помех, Володенька нервно вертел в руке микрофон и поглядывал на часы. Но как только рация щелкнула и послышался приглушенный голос, сказавший «Третий готов», он оживился, а сидевшие впереди мужчины обернулись к нем.

В течение двух минут о готовности доложили еще восемь номеров.

Володенька, которого так называл только Марафет, а братва именовала просто Каюком, взглянул на Годзиллу и Хромого, сидевших впереди, и, откашлявшись, сказал в микрофон:

- Ну, с Богом. Начали.

И в тот же миг по вечернему Брайтону прокатился оглушительный сдвоенный хлопок. Это два гранатометчика, засевшие на крышах, выпустили по окнам «Одессы» две кумулятивные гранаты. Влетев в зал, гранаты пропахали свадьбу, убив несколько человек, включая тамаду, и взорвались у дальней стены, пробив две дыры на соседнюю улицу.

На несколько секунд в ресторане и на улице настала полная тишина.

Но когда шок, вызванный взрывами, прошел, в «Одессе» и на Брайтоне поднялся дикий крик. Люди, прогуливавшиеся по замусоренной улице, заметались, потом сориентировались и дружно бросились бежать подальше от места событий. Те, кто был в ресторане, закричали, завизжали, кто-то кинулся к окровавленным останкам родственников, кто-то, обезумев от страха, устремился к выходу, перескакивая через трупы и опрокинутые столы, а некоторые застыли в ужасе, не зная, что делать и куда бежать.

Сразу после взрывов Костя и Знахарь вскочили из-за стола, побросав стаканы с пивом, и, выскочив в зал, быстро прошли к незаметной дверке в углу, замаскированной тяжелой бархатной портьерой. За дверкой была узкая железная лестница, втиснутая в тесный проем, и через несколько секунд они уже выходили на соседнюю улицу, сделав вид, что две дыры, образовавшиеся в стене на уровне второго этажа, ужасно удивили их. Смешавшись с запаниковавшей публикой, они растворились в толпе и, выйдя на следующую улицу, тут же поймали такси.

- В Гринвидж, - сказал Знахарь. Водитель, трогаясь с места, спросил:

- Вы не знаете, что это там взорвалось?

- Нет, - ответил Костя.

- Наверное, опять какие-нибудь долбаные арабы, - уверенно заявил таксист и, вывернув на Бэлт Парквэй, дал по газам.

А на Брайтоне в это время все только начиналось.

Из машин, стоявших напротив «Одессы», выскочили вооруженные люди и открыли плотный огонь по фасаду здания. Через пять секунд в трехэтажном доме не осталось ни одного целого окна. Стекла со звоном сыпались вдоль стены, из ресторана доносился многоголосый вопль свадьбы, которой не дали попеть и поплясать, а стрелки побросали стволы в распахнутые двери машин и стали ловко забрасывать в окна ресторана гранаты. Изнутри послышались частые взрывы. Гранатометчики, обосновавшиеся на крыше, пальнули еще по разику и, безответственно бросив дорогие гранатометы, спокойно удалились в сторону пожарных выходов.

Обычное бандитское нападение обернулось кошмарной кровавой бойней, и из ресторана неслись уже не панические вопли, а душераздирающие стоны смертельно раненных людей.

Израсходовав гранаты, нападавшие слаженно достали из багажников небольшие плотно упакованные свертки, представлявшие собой килограммовые брикеты тротила с радиовзрывателями, и стали метко швырять их в развороченные окна. Выполнив эту часть своей нелегкой и опасной работы, они запрыгнули в машины и, взревев мощными двигателями, уехали, сбив один из полосатых барьеров.

Каюк, наблюдавший за происходившим с расстояния ста пятидесяти метров, убедился, что его люди покинули опасную зону, вынул из кармана небольшую коробочку, открыл крышку и, задержав дыхание, нажал на красную кнопку.

Тридцать четыре тротиловых шашки по килограмму каждая взорвались одновременно. Такого в Нью-Йорке не было давно. Джип подпрыгнул, у сидевших в нем людей заложило уши, а во всех соседних домах вылетели стекла. Над «Одессой» поднялся фонтан пыли и кирпичей, затем он осел, и с Брайтона в образовавшуюся между домами брешь стало видно соседнюю улицу. В двух домах, соседствовавших со зданием ресторана, стены провалились внутрь.

«Одессу» сровняли с землей в буквальном смысле слова, а из тех, кто находился внутри, не осталось в живых никого. Марафет сдержал обещание, его ответ на финансовый удар Знахаря был более чем внушительным.

Теперь никто не мог тешить себя надеждами, что можно решить возникшие проблемы посредством каких-то там терок, сходняков и прочих пустопорожних базаров. Время разговоров кончилось, и все понимали, что произошло.

Знахарь и Костя, ехавшие в это время в Гринвидж, дружно молчали минут пятнадцать, а потом Костя спросил:

- Ну и что ты думаешь по этому поводу? Знахарь пожал плечами и ответил:

- А что тут думать? Это война.

* * *

На одной из тихих улиц Лос-Анджелеса, вдалеке от небоскребов, шума и суеты центра города стояло длинное невысокое здание с большими окнами, утопавшее в пыльной зелени. На крыше торчала сделанная из нержавеющих метровых букв надпись «Пэсифик Холл». Почти весь объем этого добротного амбара занимал огромный зал, и только в левом, разделенном на два этажа, конце имелись лестницы, коридоры и кабинеты.

Когда- то этот дом был построен как склад для продукции одной быстро двигавшейся в гору фирмы, но потом она так же быстро прогорела, и просторная коробка перешла в собственность муниципалитета. После небольшой перестройки склад превратился в общественный холл, в котором теперь происходили спортивные состязания, выставки, концерты и прочие события городской культурной жизни.

Для того, чтобы организовать в нем, к примеру, выставку лопат и граблей разных народов и эпох, достаточно было подать в соответствующий отдел муниципалитета заявку, оплатить аренду и - пожалуйста! Выставляйся на здоровье. Впрочем, можешь даже не выставляться, а просто закупить грузовик пива и оттягиваться в помещении площадью полторы тысячи квадратных метров. Можешь кататься по полу, орать, как в лесу, бегать голым, в общем - делать все, что душе угодно, но строго в пределах срока аренды. А потом - будь добр очистить помещение и уступить его какому-нибудь собранию баптистов-верхолазов.

За тридцать лет «Пэсифик Холл» видел много разных чудес, в том числе - собрание филиппинских неонацистов, выставку засохших коровьих лепешек, удивлявшую разнообразием форм и расцветок экспонатов, лесбиянский форум, закончившийся грандиозной оргией, две дуэли - одну на пистолетах, другую на боевых топорах времен Эрика Рыжего, и многое, многое другое.

- Это здесь, - сказал Каюк, останавливая длинный «Линкольн» напротив серого кирпичного здания, фасад которого был украшен транспарантом с надписью по-русски и по-английски:

«Русская неделя в Лос-Анджелесе».

Марафет, сидевший, как и положено боссу, на заднем сиденье, через дымчатое стекло внимательно осмотрел «Пэсифик Холл» подобно генералу, осматривающему поле предстоящей битвы, то ли домушнику, прикидывающему, как он будет ставить хату.

Когда до Марафета дошла информация о том, что в «его» Лос-Анджелесе, а он считал все русское этого города своим, какие-то неизвестные люди проводят культурную акцию, не посоветовавшись с хозяином, он не стал возмущаться и лезть в бутылку. Раньше, в далекое советское время, когда Марафет был простым совковым бандитом, он просто приказал бы своим охочим до расправы бойцам разобраться с самовольщиками, но в Америке он превратился в дальновидного бизнесмена и решил лично посетить выставку, чтобы посмотреть, нельзя ли извлечь из всего этого нормальную спокойную пользу.

Каюк вышел из машины и почтительно открыл лакированную дверь, за которой сидел Марафет. Двое мексиканских подростков, увидев эту полную скромного величия сцену, спрятались за толстый ствол вековой липы, и один сипло прошептал:

- Это итальянская мафия! Сейчас он будет целовать ему руку.

- Ха! - пренебрежительно ответил другой. - Ты что, не видишь, что это русские? Посмотри на его ботинки.

Русские мафиози, не подозревая, что являются объектом пристального внимания двух малолетних мексов, неторопливо перешли через дорогу и скрылись в дверях «Пэсифик Холла». Юные мексиканцы посмотрели им вслед и отправились в переулок, где у них была назначена встреча с уличным торговцем наркотиками.

Войдя в просторный зал, Марафет благожелательно огляделся.

Как и следовало ожидать, русская неделя в Лос-Анджелесе проходила весьма скромно. Ни тебе фейерверков, ни шествий по улицам, никаких медведей на цепях и плясок в лаптях. Основному, американскому населению этого огромного города было глубоко наплевать на подобное мероприятие, как на какой-нибудь день Гондураса. Но русские, изнывавшие от традиционной американской скуки, с радостью тусовались в «Пэсифик Холле» с утра до вечера.

Зал был украшен множеством ярких плакатов, привезенных из России, венками и букетами, на стендах стояли добротные книги и толстые глянцевые журналы, изделия народного промысла, православный инвентарь, нелепые спортивные кубки и прочая чепуха, которая имела такое же отношение к русской культуре, как поленница дров к старинному собору в Кижах, построенному без единого гвоздя.

Прямо напротив входа стояло чучело усатого Петра Первого, который с любезной улыбкой официанта приглашал то ли войти, то ли отправиться с ним за компанию прорубать окно в Европу.

Народу в зале было немного, но Марафет сразу же увидел четверых фигуристов и двух боксеров, которые уже прошли с ним собеседование и теперь являлись почти что его собственностью. Спортсмены оживленно поглядывали в угол, где на столах были расставлены бесплатные напитки, среди которых особо выделялось пиво, но девушка, вокруг которой они столпились, почему-то привлекала их больше. Внимательно посмотрев на нее, Марафет почувствовал, что если бы перед ним поставили выбор - эта девушка или пиво, - он тоже выбрал бы ее. Красивая, длинноногая, длинные темные волосы уложены гладкими волнами, а округлая грудь обтянута тонкой футболкой.

Каюк, стоявший за спиной Марафета, звучно сглотнул и пробормотал:

- Во, бля, краля!

- Цыц! - сказал Марафет и, нацепив на лицо улыбку доброго богатого дядюшки из Техаса, направился к спортсменам.

Увидев неприятно знакомое лицо, те приувяли и благоразумно переместились ближе к пиву, а солидный папик одобрительно оглядывая зал, приблизился к любезно улыбавшейся ему красавице, вытянув перед собой руку со сверкающим перстнем.

Девушка шагнула навстречу гостю, важность и значительность которого чувствовались даже на расстоянии пятидесяти ярдов, и он, изящно склонившись, приложился к ее узкой и загорелой ручке. Спортсмены вздохнули и стали звякать пивными бутылками.

- Рад видеть на американской земле настоящую русскую красавицу, - проворковал Марафет.

Красавица сделала книксен, умело продемонстрировав подвижность бедер, а также изящество загорелых лодыжек, и ответила:

- Меня зовут Маргарита. Я хозяйка этого балагана.

- Так уж и балагана! - возмутился Марафет. - Прекрасная организация, отличное оформление! Я не понимаю, чем вы недовольны? О, простите, меня зовут Георгий Иванович. Ваша красота так подействовала на меня, что я чуть не забыл представиться.

- Не беспокойтесь, я привыкла к этому.

- К чему? - Марафет поднял брови. - Уж не к тому ли, что мужчины, оказавшись рядом с вами, теряют голову?

- И к этому тоже, - призналась Маргарита, виновато склонив голову.

Разговор стал принимать чрезвычайно приятное для Марафета направление.

Общество Маргариты возбуждало его, и самым приятным было то, что это возбуждение выходило далеко за рамки обычного желания увидеть, как эта красотка послушно раскинет свои длинные загорелые ноги.

Нет, Марафет всеми жабрами своей души почувствовал, что он не зря приехал в этот долбаный «Пэсифик Холл». Прошло не более двух минут, а он уже понял, что эта женщина стоит многого. Только законченный идиот мог бы просто полюбезничать с ней, поглазеть на тошнотворные балалайки, матрешки и патриотические плакаты, а после этого отвалить восвояси.

Женщин в жизни Марафета было более чем достаточно. Деньги делали доступной любую, и это ему уже приелось. Но в этой женщине были сталь и бархат, сила и нега, обещание и тайна. И Марафет, ни секунды не сомневаясь, тут же выкинул из головы все свои дела.

Обернувшись к Каюку, он бросил небрежно:

- Свободен.

Каюк, нисколько не удивившись такой неожиданной перемене в планах хозяина, который намеревался попробовать на прочность и прибрать к рукам «Русскую неделю в Лос-Анджелесе», кивнул и удалился.

Марафет повернулся к Маргарите и сказал:

- Расскажите мне о вашей организации. Возможно, я смогу оказаться вам полезным.

При этом он осторожно взял Маргариту под руку и повел ее к стоявшему в углу столику, который окружали несколько кожаных кресел. Он сам удивлялся, откуда в нем взялись совершенно ему не свойственные предупредительность, любезность и такт. Это тоже было очень приятно, и таким он вдруг понравился сам себе. То, что это происходило исключительно из-за присутствия Маргариты, было очевидно и рождало желание не отпускать ее, не расставаться с ней, не терять эту неожиданную и безусловно драгоценную находку. Они уселись в кресла, и Марафет, продолжая удивляться той уверенности, с которой он играл эту непривычную, но несомненно достойную роль, заговорил:

- В этих местах, далеких от…

Маргарита прервала его милым жестом и, повернувшись к протиравшей и поправлявшей стоявшие на стеллаже спортивные кубки девушке, сказала, чуть повысив голос:

- Лидочка, принесите нам кофе.

Ее чистый голос разнесся по залу, и Марафету вдруг вспомнилась школа, шлепки баскетбольного мяча по паркету, звонкие голоса девчонок, которых он, как и все прочие мальчишки, с замиранием сердца хватал за разные места, пользуясь суматохой игры…

Лидочка положила тряпку на стол и, играя довольно приятными ягодицами, направилась к двери, ведущей в офисную часть «Пэсифик Холла». Проводив девушку оценивающим взглядом, Марафет определил ее полную пригодность к использованию по прямому назначению, но вынужден был признать, что рядом с Маргаритой она смотрелась, как смазливая фрейлина, сопровождающая сногсшибательную принцессу из неизвестного королевства.

Марафет снова открыл рот, но Маргарита остановила его еще одним изящным жестом из своего убийственного арсенала: сказала:

- Давайте сделаем по-другому. Я знаю, о чем вы собираетесь меня спрашивать, а вы знаете, что я отвечу вам. Все это, - и она обвела рукой и взглядом пространство зала, - не стоит того, чтобы тратить время и слова, и поэтому мы не будем говорить о судьбах и интересах эмигрантов.

- Но ведь вы же сами представились как хозяйка этого балагана, - искренне удивился Марафет, - а значит, вы заинтересованы в том, чтобы все это двигалось и имело смысл… Странно.

- Ничего странного. У меня - свои цели, а это - всего лишь средство.

- И какие же у вас цели? - поинтересовался заинтригованный Марафет.

- О-о-о… Очень далеко идущие. Но я не намерена рассказывать об этом человеку, с которым только что познакомилась, хотя и вижу, что он, судя по всему, заслуживает доверия. Лучше вы расскажите мне о себе. Вы выглядите, как крестный отец из фильма о мафии.

И Маргарита, игриво улыбаясь, посмотрела на Марафета.

А он…

Он был сражен.

Такая женщина… Такая женщина!!! Наверняка с ней можно быть предельно откровенным уже хотя бы потому, что она все равно все видит и понимает. Что-то подсказывало ему, что упустить такой шанс… Он сам не понимал, что именно так привлекло его в Маргарите, он был просто сражен, уничтожен.

Он влюбился с первого взгляда и уже видел в ней верную любовницу, соратницу и сообщницу. Раньше он думал, что такое может быть только в книгах или фильмах, и вот теперь…

Нет, подумал он, нужно быть полным идиотом, чтобы упустить ее. Ну а если все получится не так, как он уже страстно представлял, то на дне Тихого океана много места, хватит на всех. Марафет уже считал Маргариту своей и готов был убить ее, если она ему изменит.

Он посмотрел на Маргариту нежным взглядом убийцы, вздохнул и сказал:

- Вы не ошиблись, Маргарита. Я - именно тот самый крестный отец, и мои непослушные русские дети живут на этом берегу от Канады до Мексики.

- Я так и подумала, - кивнула Маргарита, не сводя с него прямого и открытого взгляда. Зрачки ее темных глаз были огромными и глубокими.

«Она что, по кокаину ударяет?» - подумал Марафет и, решив, что это, в конце концов, не беда, продолжил:

- Вы, как я погляжу, умны, и это мне нравится. Но я хотел бы заверить вас в том, что между правительством и мафией - я не возражаю против этого слова - нет никакой разницы. Я не имею ничего общего с теми козлами…

Когда прозвучало это слово, по лицу Маргариты скользнула гримаска неудовольствия, и Марафет, почувствовав, что дал косяка, тут же поправился:

- Простите, вырвалось. Иногда приходится разговаривать и на таком языке. Так вот, я не имею ничего общего с теми людьми, которые грабят других, ничего не давая взамен. Те, кто приходит ко мне за поддержкой, получают ее, но за все нужно платить, вот они и платят. Кто деньгами, кто возможностями - кто как может. А когда кто-то обманывает меня, то есть - человека, помогшего в трудную минуту, то ему приходится дорого платить за это.

- Чем платить - жизнью? - хладнокровно поинтересовалась Маргарита, все так же внимательно глядя на Марафета.

В очередной раз восхитившись ее смелостью и спокойствием, Марафет пожал плечами и ответил:

- Бывает, что и жизнью. Но, поверьте мне, это не просто месть за напрасно потраченные деньги и время.

- Я понимаю вас, - кивнула Маргарита, - если вы спустите с рук одному, потом другому, то вас перестанут уважать, и люди будут думать, что с вами можно обходиться таким недостойным образом.

- Совершенно верно! - восторженно воскликнул Марафет. - Вы понимаете меня с полуслова.

- Да, я умная девочка, - улыбнулась Маргарита, - умная и смелая.

Марафет был в восторге. Правда, где-то в глубине его сознания мигала тревожная лампочка, напоминавшая о том, что бабы могут и до цугундера довести, но очарование Маргариты было настолько сильным, что эта лампочка помигала еще немного и погасла. Возможно, она и вовсе перегорела. Марафета тянуло к Маргарите, как лосося к месту нереста, и он не мог сопротивляться этому. Такого в его жизни еще не было. Какие-то полчаса, и он рассказывает этой женщине о том, о чем при других условиях стал бы молчать, как партизан. Уму непостижимо!

Лидочка принесла, наконец, кофе, и совершенно потерявший голову владыка Западного берега получил тайм-аут. Настало время взаимной предупредительности, любезных жестов, сахара, ложечек, улыбок, аромата бразильского кофе и прочих приятных и ни к чему не обязывающих вещей.

Кофе был хорош, но горяч, и, сделав первый обжигающий глоток, Марафет поставил миниатюрную фарфоровую чашечку на блюдце. Посмотрев на Маргариту, он улыбнулся и произнес:

- Вы сказали, что я, на ваш взгляд, заслуживаю доверия. Я запомнил эти слова и попытаюсь еще раз спросить вас - какие же у вас цели?

- Женщины… - Маргарита тоже поставила чашку на стол, давая ароматному напитку остыть, - женщины любят тайны. Женщина без тайны - как пустой кошелек. Одна видимость. Но я могу сказать вам, что эта тайна - временная. Придет время, и мои планы станут явными. О них узнают все, кому это будет нужно. И, если это будет нужно вам, вы тоже узнаете обо всем. Так что - никакой особой тайны нет. Просто есть вещи, говорить о которых раньше времени глупо. И уж вы-то должны понимать это, как никто другой.

Марафет понимал такие вещи, поэтому кивнул, выставив перед собой ладони:

- Все. Молчу. Сажаю свое любопытство на цепь. Но помните, что оно сидит и ждет, так что надеюсь, что в свое время…

- Конечно, Георгий Иванович, конечно. Правда, может случиться так, что моя тайна окажется не такой интересной, как вы предполагаете, так что заранее прошу прощения. Но, как я уже говорила, женщины любят тайны, и, признаться, я получаю специальное женское удовольствие, скрывая от вас то, на что намекнула.

- Я понимаю вас, - усмехнулся Марафет, - понимаю. Но тогда скажите мне вот о чем… Скажите мне, все это, - и он небрежно махнул рукой вокруг себя, - вот это все - оно вам нужно?

- Нет, - свободно ответила Маргарита.

- Я так и думал, - кивнул Марафет.

Он посмотрел на часы и, снова устремив взгляд в глубокие и манящие его глаза Маргариты, сказал:

- На берегу океана есть ресторан. Он называется «Катти Сарк». Я приглашаю вас провести со мной вечер. Если вы откажетесь, это разорвет мое сердце, и с горя я прикажу своим верным рабам взорвать эту лавочку к чертовой матери. Вы видите, что вы со мной сделали?

- Вижу, - ответила Маргарита и, ласково улыбнувшись, положила узкую ладонь на вздрогнувшую от прикосновения руку Марафета, - вам не придется взрывать муниципальную собственность. Я принимаю ваше приглашение. Вы интересны мне.

Едва сдерживая возбуждение, Марафет встал и, наклонившись, поцеловал руку Маргариты. Выпрямившись, он сказал:

- В восемь часов за вами приедет лимузин.

- Вы знаете, где я живу?

Марафет самодовольно ухмыльнулся и, не сказав ни слова, вышел из зала.

Володенька стоял, прислонившись к кирпичной стенке, и скучал.

При виде необычно воодушевленного босса, он отлип от стены и, сделав шаг навстречу, спросил:

- Ну, как телка, нормальная?

- Молчи на хуй! Не твое собачье дело, - ответил Марафет и летящей походкой направился к машине.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Маргарита быстро приняла душ и, вытираясь мохнатым полотенцем с виньеткой отеля, вышла в спальню.

Взглянув на часы, она увидела, что до свидания с Марафетом остался еще час. Подойдя к зеркалу, занимавшему всю стену, она критически осмотрела себя и не нашла никаких изъянов, кроме маленького шрама на внутренней поверхности бедра, который остался у нее с детства. Однажды, когда она лазила с мальчишками на деревья, под ней обломился гнилой сук, и, свалившись на землю, она напоролась на кусок арматуры, торчавший из земли. Было море крови, родственники вокруг нее падали в обмороки, но все обошлось, и теперь Маргарита даже была рада тому, что у нее есть материальное доказательство того, что она когда-то была маленькой девочкой.

Одевшись, Маргарита подошла к зеркалу вплотную и стала смотреть себе в глаза. Она многозначительно шевелила бровями, презрительно щурилась, удивленно округляла рот, трепетала ноздрями, в общем, занималась мимической гимнастикой, и это занятие отняло у нее добрых полчаса. Роковая женщина всегда должна быть в форме, и Маргарита никогда не забывала об этом. Наконец она была вполне готова, чтобы идти на свидание с ничего не подозревавшим Марафетом и вернуться, неся на шесте его шкуру.

Маргарита села в кресло и поставила на колени телефон.

Наморщив лоб и подняв глаза к потолку, она пошевелила губами и, вспомнив номер, быстро набрала его. Пока в трубке звучали гудки, она еще несколько раз повторила мимический этюд милой девичьей забывчивости, затем на другом конце линии сняли трубку и голос Знахаря произнес:

- Посольство Занзибара слушает.

Маргарита усмехнулась и спросила:

- Это у вас продается славянская кровать с тумбочкой?

Знахарь ответил официальным тоном посла, зачитывающего ноту с объявлением войны:

- Свободные граждане Занзибара спят на своей свободной земле и не пользуются дьявольскими изобретениями белых ублюдков, - и, изменив тон, спросил: - Ну, что там у тебя?

- У меня все в порядке, - ответила Маргарита и потянулась за сигаретами, - клиент созрел. Он в меня влюбился, и теперь я стою перед выбором - ты или он. Должна тебе сказать, что он выглядит намного солиднее тебя.

- Зато у меня больше денег.

- А у него лимузин.

- Тебе лимузин нужен? Сейчас пойду и куплю.

- А у него благородная седина и золотой перстень.

- Седина у меня тоже есть, а перстни я не ношу из принципа.

- Он солидный.

- А я молодой.

- Он ведет меня в ресторан.

- Я куплю тебе собственный ресторан.

- Он держит все Западное побережье.

- Но скоро станет нищим. Маргарита вздохнула и сказала:

- Вот именно это и удерживает меня от того, чтобы, забыв о тебе, броситься в его объятия.

Знахарь тоже вздохнул и ответил:

- Все вы, бабы, такие…

- Нет, не все! Я одна такая. Что, скажешь - нет?

- Одна, одна, успокойся. Давай, рассказывай, как все прошло.

- Ну… Он явился на выставку на второй день. Я встала в позицию номер восемь, сделала глазки номер тридцать один, и у него съехала крыша. Он с ходу заявил, что весь этот русский балаган не для меня, и пригласил в лучший кабак Лос-Анджелеса. Через час, когда мы с ним встретимся, он наверняка предложит мне стать его женой. А также подельщицей, бандершей и марухой.

- И вас обоих когда-нибудь расстреляют туманным утром у крепостной стены.

- Здесь тебе не Испания. Здесь сажают на электрический стул.

- Тоже нормально. Я бы посмотрел. Ты мне лучше скажи, заинтриговала ты его или нет?

- Ха! Я заинтриговала его так, что он теперь ночей спать не будет, пытаясь догадаться, что же у меня за тайные планы. Я использовала самый верный способ. А именно - сказал ему всю правду.

- Что значит «всю правду»? - забеспокоился Знахарь.

- А то и значит. Я сказала, что эта русская неделя - только для отвода глаз, что у меня другие цели, что со временем общественность, в том числе и он, узнает все, и это окажется не таким интересным, как ему кажется сейчас. В общем, дала ему понять, что по бабской привычке делаю секреты на ровном месте.

- А он что?

- Он сверкнул глазами и сказал, что я поразила его в самое сердце. Обещал взорвать «Пэсифик Холл», если я откажу ему в свидании.

- Ого!

- Вот тебе и «ого»! Он, в отличие от некоторых, ведет себя, как настоящий влюбленный джентльмен. Не то что ты. Хвать меня в воде и давай трахать без разговоров. Чуть океан из берегов не вышел.

- А как еще с вами обходиться?

- Вот я сегодня и узнаю.

- Между прочим, в океане ты сама ко мне пришла.

- Ну и пришла.

Разговор перешел в фазу приятной болтовни ни о чем, но в это время в трубке у Маргариты раздался мелодичный сигнал.

- Извини, - прервала она себя на полуслове, - звонят по второй линии. Это, наверное, за мной лимузин приехал.

- Ладно, сердцеедка, ни пуха.

- К черту тебя, - ответила Маргарита и переключилась на вторую линию.

В трубке раздался вежливый голос администратора:

- Миссис Левина, за вами приехала машина.

- Благодарю вас, - ответила Маргарита и повесила трубку.

Поднявшись из кресла, она снова подошла к зеркалу, вильнула несколько раз бедрами, скорчила несколько ужасных рож, сладко улыбнулась напоследок и сказала:

- Красота - страшная сила.

Закинув на плечо дамскую сумочку, она вышла из номера.

* * *

- И вам никогда не хотелось бросить все и уехать из России навсегда?

Задав этот традиционный вопрос, Марафет положил салфетку и, открыв коробочку красного дерева, достал из нее дорогую сигару ручной крутки.

Столик, за которым они сидели, стоял на каменной террасе, открытой в сторону океана. Кроме них, на террасе не было никого, и ничто здесь не напоминало о том, что это ресторан, что где-то еще сидят другие парочки, что администрация считает деньги, что бармен в этот момент втягивает в туалете очередную дорожку кокаина.

Сверху - далекое темно-синее небо, в котором уже начали появляться звезды, снизу - огромный выпуклый океан, светящийся всеми оттенками синих чернил. На поверхности воды шевелилась и переливалась расплавленная золотистая полоса, уходившая вдаль, прямо к распухшему красному шару заходящего солнца, прикоснувшегося к горизонту.

Маргарита посмотрела на собеседника и тонко улыбнулась.

Вот сидит она за шикарно сервированным столиком, напротив - нормальный и даже симпатичный мужик средних лет, ничто в нем сейчас не напоминает бандита, убийцу и вымогателя, наоборот - любезный и предупредительный, вежливый и остроумный…

Сидел бы тут вместо него Знахарь, Костя, Костенька…

Она вздохнула и ответила:

- Конечно, хотелось. Но для того, чтобы жизнь в чужой стране не превратилась в унылый ад, нужны деньги, которые, как известно, дают свободу.

- И вы хотите сделать эти деньги здесь?

- Ах, Георгий, - Маргарита, естественно, называла Марафета по имени, - вы, конечно, умны, но, прошу вас, не надо пытаться узнать мою тайну.

- Хорошо, - засмеялся Марафет, - я вижу, что вас не проведешь.

- Вот именно, - согласилась Маргарита. - А насчет денег… Я не первый раз за границей и не первый раз в Америке. Мне приходилось и работать здесь, чтобы кушать и одеваться. Всякое бывало. И здесь я поняла одну вещь.

- Ну-ка, ну-ка. - Марафет заерзал, устраиваясь поудобнее и всем своим видом показывая, что ему чрезвычайно интересны рассуждения этой прекрасной и безусловно умной женщины.

Он не притворялся. Маргарита виделась ему именно такой.

- Для того, чтобы любить и дружить, нужно время, - сказала Маргарита, - я имею в виду свободное от других занятий время. Любовь и дружба - действия, тоже требующие времени. Действия очень приятные, но вовсе не обязательные. А обязательные - те, которые обеспечивают существование и не имеют никакого отношения ни к дружбе, ни к любви. В России люди могут наплевать на все ради любви и дружбы.

А здесь - нет. Здесь выбор между зарабатыванием денег и дружбой всегда заканчивается похоронами дружбы, и одиночество человека в этой долбаной Америке ужасно. Поэтому мне нужны деньги, которые дадут мне возможность иметь время. И это время я хочу отдать друзьям, таким же богатым бездельникам, какой я хочу стать, и любви, если она у меня будет.

Слушая Маргариту, Марафет поражался, насколько внятно эта странная и прекрасная женщина изложила то, о чем он и сам иногда пытался поразмыслить. Но у него для этого не хватало ни ума, ни образования, и сказанное Маргаритой вознесло ее в глазах Марафета на недосягаемую высоту.

- А если бы у вас были эти деньги? - спросил он, глядя на Маргариту в упор и вертя в пальцах так и не прикуренную сигару.

- Такой вопрос обычно задают те, кто хочет дать денег, - ответила Маргарита. - Вы что, хотите дать мне денег? А что я должна буду сделать для этого? Переспать с вами? Но это не стоит той суммы, которая мне нужна, да я и не ложусь в постель за деньги. Что я, проститутка, что ли? Может быть, я произвела на вас такое впечатление?

Это был классический наезд, и Марафет смутился.

- Нет, что вы, конечно нет. Я совсем не это имел в виду.

- А если не это, то что? Марафет задумался.

Маргарита решила смягчить ситуацию и сказала:

- Если бы вы хоть чем-то не понравились мне, я не сидела бы с вами здесь. И даже скажу больше - насчет постели. Я ведь вижу, как вы смотрите на меня. Вы меня хотите. И я пока не вижу, почему бы и нет. Вы - приятный мужчина, сильный, решительный, опасный, все это привлекает женщину. Так что - почему бы и нет. Но… Но я пока не вижу, почему - да. Вы понимаете меня? Возражений нет, но нет и того, что потянуло бы меня к вам. Пока - нет.

В глазах Марафета блеснула надежда, тем более сильная, что женщина сама заговорила о том, о чем он беспрестанно думал с первых же секунд их знакомства. Он хотел обладать этой женщиной, и она сказала ему, что видит это и не возражает. Но…

Маргарита читала мысли Марафета так же легко, как надписи на заборе, и когда в его глазах мелькнуло последнее «но», она засмеялась и сказала:

- Вот именно. Все влюбленные мужчины одинаковы. И юнцы, и старики испытывают одно и то же. Одинаковы и женщины. Поэтому мы ждем от вас скачков и песен. Те суки, которые просто продаются за деньги и жратву, как почти все на свете жены, - просто говорящие животные. А настоящие женщины…

- Такие, как вы?

- Такие, как я.

- Ага… - на лице Марафета появилось странное выражение, - ну что же…

Он посмотрел на Маргариту и встал.

- Забудьте о том, что я - уголовный авторитет и хозяин Западного берега.

Он легко вскочил на каменный парапет и, замерев на секунду, взмахнул руками и, сильно оттолкнувшись, прыгнул в воду вниз головой с высоты пятнадцати метров.

Маргарита ахнула и, опрокинув стул, вскочила. Подбежав к краю балкона, она успела увидеть, как Марафет, грамотно вытянувшись в полете, вошел в воду. Через несколько секунд его голова показалась над поверхностью, и он, отплевываясь, прокричал:

- Ну как, годится?

Маргарита без всякого притворства схватилась за левую грудь, удерживая сильно забившееся сердце, и ответила:

- Вы с ума сошли!

Марафет засмеялся и стал выбираться на камни. Маргарите, разумеется, и в голову не могло прийти, что с этого балкона он прыгал не в первый раз и поэтому ничем не рисковал. Бывало, что напившись с братвой текилы, они демонстрировали друг другу настоящую пацанскую смелость и пьяную удаль, так что на самом деле Марафет продемонстрировал растерявшейся Маргарите давно отработанный трюк.

Зато обслуга привыкла к фортелям Марафета и его корешей, поэтому, когда он мелькнул мимо кухонного окна, повар хмыкнул и сказал уборщику:

- Опять эти русские нажрались и сигают в воду. Уборщик подошел к окну, посмотрел вниз и сказал:

- Хорошо еще, что в русскую рулетку не играют.

Ему однажды пришлось убирать террасу после гангстерской разборки, и трупы, лежавшие в лужах крови, запомнились ему на всю жизнь.

Через несколько минут Марафет снова появился на балконе.

С его итальянского костюма текла вода, но на лице была довольная улыбка и выражение «вот так, голубушка, слово за тобой».

А Маргарита и в самом деле почувствовала древнее, как каменный топор, чувство женщины, перед которой распускает перья нормальный мужик. И теперь слово действительно было за ней. Она растерялась. Только что она вертела этим не очень умным гангстером как хотела, и вдруг он обычным мальчишеским приемом полностью обезоружил ее. Если бы он сейчас схватил ее и повалил прямо на этот стол, она не смогла бы сопротивляться и только стонала бы в его сильных руках, отдаваясь, как на все согласная шлюха.

Но она не знала, что Марафет и сам дрейфил, как никогда: вдруг эта недоступная женщина обзовет его идиотом и дикарем и, гордо повернувшись, уйдет навсегда?

А недоступная женщина просто смотрела на него и молчала.

Наконец она взяла себя в руки и, как ни в чем не бывало, поинтересовалась:

- Как водичка?

Марафет, почувствовав облегчение от того, что его не послали к черту, пригладил короткие мокрые волосы и уселся напротив Маргариты.

- Водичка… А ничего водичка, между прочим, - весело ответил он и окончательно успокоился. - Искупнемся?

Маргарита засмеялась и, чувствуя, что наваждение прошло, сказала:

- Нет. Не сегодня.

Это, конечно же, значило, что их знакомство не заканчивается.

Воспрянувший Марафет расправил намокшие манжеты, разгладил перекрутившийся галстук, налил Маргарите и себе водки и, подняв хрустальную рюмку, сказал:

- Я предлагаю вам работу. Мне нужен помощник и советник в моих самых ответственных делах. До сегодняшнего дня у меня был один… Но теперь я не могу представить себе на этой должности никого, кроме вас. Сумму своего заработка назначите сами. Согласны?

Маргарита тоже подняла свою рюмку, без улыбки посмотрела на Марафета и, нахмурив тонкие брови, отвела взгляд.

У Марафета внутри все обвалилось.

Но Маргарита снова взглянула на него, улыбнулась и спросила:

- Я могу быть уверена, что вы не покупаете меня? Марафет закивал так, что у него чуть не оторвалась голова.

- Тогда - согласна, - ответила Маргарита.

Они сдвинули нежно зазвеневшие рюмки, и в это время с одной из яхт, стоявших на рейде, с треском и шипением в темнеющее небо понеслись разноцветные огни.

- Ого, - сказала Маргарита, - это нам салютуют?

- Нет, - засмеялся Марафет, - но если будет нужно…

- Понятно. Тогда - за успех!

- За успех! - ответил Марафет и опрокинул водку в рот.

Маргарита опустошила свою рюмку маленькими женскими глоточками, но не поморщилась при этом и даже не сделала традиционного выдоха.

Марафет с восхищением посмотрел на нее и сказал:

- По-моему, пора приниматься за омаров по-мексикански.

- А это как? - спросила Маргарита, отправляя в рот ломтик лимона.

- Сейчас узнаете, - ответил Марафет и, взяв со стола потемневший от времени бронзовый колокольчик, позвонил.

Дверь, ведущая на террасу, отворилась, и на пороге показался официант.

- Омары, - объявил Марафет, и официант исчез. Поставив колокольчик на место, Марафет посмотрел на Маргариту и сказал:

- А ведь я о вас ничего не знаю. Расскажите мне о себе.

Глава 3. Гамбургер с глушителем
Сережа Пончик, младший брат Коли Геринга, шел по набережной и глазел по сторонам. Вот уже три года он жил в Америке, куда его вытащил Геринг, справедливо рассудивший, что способному боксеру-супертяжу в бесперспективной России делать нечего.

Геринг любил своего двадцатипятилетнего брата, называл его мальком и пончиком и всячески способствовал его продвижению в боксерском мире Америки, но пока это не давало желаемых результатов. Стодвадцатикилограммовый боксер, имевший такое забавное прозвище, успешно валил на настил ринга русских боксеров, однако, встречаясь с местными черными, сам частенько оказывался в нокдауне, а то и в нокауте. Так что мечты о боях за чемпионский титул пока что так мечтами и оставались.

В свои дела Геринг его не допускал, считая, что если итальянцы идут в гангстеры целыми семьями, то это их личное дело, а Сережа пусть будет нормальным человеком, пусть занимается боксом, и вообще - нечего ему делать там, где люди обтяпывают темные дела и стреляют друг в друга.

Он устроил Пончика в дорогой колледж, и теперь с гордостью отмечал, что молодой бугай говорит по-английски все лучше и лучше, что у него появляются американские девчонки, и что Пончик совсем не похож на типичного представителя русской диаспоры. Русские, живущие в Америке, традиционно кучкуются друг с другом и варятся в собственном бульоне, ничем не отличаясь от хачиков, которые, оказавшись в Москве или в Питере, так чурками и остаются, не принимая культуры той страны, в которую приехали жить. И детей своих воспитывают в тех же кишлачных традициях, обрекая их на отчуждение и изоляцию.

То же самое происходило и с русскими эмигрантами, и Геринг был доволен, что Пончик, по всей видимости, должен был избежать этой участи.

Пончик имел много свободного времени, а старший брат щедро снабжал его деньгами, так что жизнь в Майами была для него просто раем. Он не употреблял наркотиков, и этому были две причины. Первая, элементарная, касалась того, что спорт и наркотики несовместимы, а второй причиной был состоявшийся в один из его первых американских дней разговор с братом. Геринг тогда сказал, что если он хотя бы заподозрит Сережу в употреблении наркотиков, то отправит его обратно в Россию, не выслушивая ни объяснений, ни оправданий. Пончик хорошо знал своего брата, и был уверен, что тот выполнит обещание. Поэтому, когда на вечеринках ему предлагали покурить травки или дернуть кокаина, он отказывался с твердостью генерала Карбышева, чем привлекал к себе похотливых флоридских школьниц, наверняка знавших, что в постели он окажется гораздо надежнее, чем обкуренный или обдолбанный снежком местный парень.

Посмотрев на океан и увидев показавшиеся вдали тучи, Пончик решил, что сегодня обойдется без купания и без девушек. Свернув с набережной, он углубился в одну из узких и тенистых улочек, где было полно разных забегаловок и уличных кафе.

Пончик еще ничего не ел с самого утра, и его могучий организм требовал пищи. И не какой-нибудь традиционной американской дряни вроде гамбургера или пиццы, а настоящего мяса и свежих овощей.

Конечно, можно было отправиться в ресторан к брату, там перед Пончиком поставили бы тазик с жареным мясом и еще один - с огурчиками и помидорчиками, но для этого нужно было идти за шесть кварталов, где он оставил машину, а потом ехать в другой конец города. Так что выбор сам собой пал на ресторан «Лоун Стар», что в переводе означало - «Одинокая Звезда».

В этой ковбойской харчевне можно было получить увесистый кусок жареной говядины толщиной с Библию, к нему - огромную горячую картофелину, выпускающую пар через лопнувшую кожу, а внутри картофелины, в глубине дымящейся трещины - быстро тающий кусок сливочного масла.

Представив себе такую картину, Пончик почувствовал, что его рот наполнился слюной. Он громко сглотнул и ускорил шаг. Повернув за угол, Пончик вспомнил, что к стэйку идет еще и овощной салат на тарелке величиной с колесо от «Бьюика», и пошел еще быстрее.

До ресторана «Лоун Стар» оставалось не больше двух коротких кварталов, как вдруг за его спиной раздался голос:

- Слышь, Пончик, погоди минутку!

Остановившись, Сережа недовольно обернулся и увидел перед собой типичного конкретного пацана. То есть именно этого парня он раньше не встречал, но точно такие же часто приходили по делам к брату.

Сережа прищурился и, небрежно пошевелив внушительными плечами, поинтересовался:

- Ну, чего тебе?

Светловолосый коротко стриженный браток в темных очках сильно уступал супертяжеловесу Пончику в габаритах, но тоже был рослым и крепким.

- Да мне, в общем-то, ничего особенного. Меня Геринг послал.

- А-а-а… - Пончик расслабился. - Ну и что там у него?

- Он просил передать тебе… Давай отойдем в сторонку, тут, понимаешь, дело такое, не для посторонних.

И пацан, повернувшись к Пончику спиной, направился в узкий промежуток между домами. Пончик, пожав плечами, последовал за ним, и они скрылись от взоров прохожих. Пройдя с десяток шагов, пацан остановился и обернулся так неожиданно, что Пончик чуть не натолкнулся на него. Когда Пончик увидел лицо человека, который представился, как посланник его брата, то поразился тому, как оно изменилось.

- А дело вот какое, - сказал тот и сделал быстрое движение.

Нижним зрением Пончик успел увидеть солнечный блик, скользнувший по полированной стали, и тут же его пронзила острая боль, вспыхнувшая ниже брючного ремня. Он с изумлением опустил глаза и, как в замедленном кино, увидел длинное и узкое окровавленное лезвие, которое в этот миг выходило из его паха. Нож был зажат в кулаке, покрытом татуировками. Не успел Пончик поднять взгляд, как нож сделал еще четыре быстрых движения вперед и назад.

Боль стала невыносимой, и Пончик, почувствовав внезапную слабость, рванулся в сторону, но напавший на него человек сделал шаг, как партнер в танце, и остался рядом. Пончик попытался поднять руки, чтобы защититься, но татуированный поднял нож выше, кольнул Пончика слева под ребро, потом быстро повернул нож так, что лезвие, вошедшее в тело на два сантиметра, оказалось направленным косо вверх, и с силой вонзил его Пончику в сердце.

Этот профессиональный удар снизу оказался роковым, Пончик, так и не успев ничего понять, повалился на землю. Татуированный ловко подправил падающее тело, и уже мертвый Пончик тяжело упал на кучу черных пластиковых мешков с мусором.

Бросив в мусорный контейнер нож и платок, которым он его держал, убийца огляделся и, убедившись, что его никто не видит, вынул из нагрудного кармана цветастой рубашки какую-то бумажку и сунул ее мертвому Пончику за пазуху.

После этого он оглянулся еще раз и быстро пошел по узкой щели между домами в сторону соседней улицы. Выйдя на солнце, он поправил темные очки и, уже не торопясь, дошел до стоявшей у тротуара открытой машины, за рулем которой сидел похожий на него тип. Когда убийца открыл дверь и уселся рядом с водителем, тот, даже не повернув головы, завел двигатель и тронулся.

Отъехав на несколько кварталов, он спросил тусклым голосом:

- Сделал?

- Сделал, - ответил убийца, доставая сигареты.

- Записку оставил?

- Оставил. Все путем.

Водитель кивнул, и через несколько минут открытая машина, которых в Майами полно, затерялась в лабиринте улиц среди таких же кабриолетов, в которых сидели радостные американцы, не подозревавшие о том, что только что в их городе произошло очередное убийство.

Тучи над океаном сгущались, и с воды потянуло прохладным ветерком.

Наверное, собирался дождь.

* * *

На столе в кабинете хозяина ресторана «Чичако» Коли Геринга стояли два телефонных аппарата - белый и черный.

Номер белого был заявлен в рекламных проспектах и являлся официальным телефонным номером ресторана, по которому заинтересованные лица могли узнать о наличии свободных мест, заказать столик или поинтересоваться относительно меню.

Черный же использовался исключительно для связи с братками.

Когда раздался телефонный звонок, Геринг, сопя, вгрызался в жирную куриную ногу, запеченную в грузинском соусе. Покосившись на прервавший его трапезу черный телефон, Коля сипло вздохнул, вытер руки салфеткой, бросил ее на стол и грузно повернулся в кресле. Сняв трубку, он, не переставая жевать, недовольно спросил:

- Ну?

- Коля? Это я, Крокодил.

- Привет. Чего тебе?

- Тут такое дело… В общем…

- Слушай, ты мне жрать мешаешь! - возмутился Геринг. - Давай или говори, или вешай трубку.

- Пончика убили. Сережу, то есть.

- Сережу… То есть как это - убили?

- Обычно, ножом убили. Пять ножевых ран. Труп был обнаружен между домами недалеко от набережной, лежал на куче мусора.

- Откуда сведения?

- Мне позвонил Майк Хайдеггер, ну, этот черный полицейский, которого мы прикормили, и сообщил, что у них объявили об этом убийстве.

- Но кто мог? Ведь Сережа и пальцем никого, и к нашим делам никак…

- А самое главное, - перебил Геринга Крокодил, - у него под рубашкой нашли записку.

- Какую еще записку?

- Обычную, бумажную. И в ней написано - «Привет от Знахаря».

- Что-о? - взревел Геринг и вскочил с кресла, опрокинув стол. - От Знахаря?

- Да, от Знахаря.

- Блядь! От Знахаря… Так, быстро ко мне. И всех наших собери. Мигом, мухой, одна нога здесь…

- Понял, - ответил Крокодил и повесил трубку.

- От Знахаря… От Знахаря, - бормотал ничего не понимающий Геринг, - но как же так? Ведь Сережа совсем ничего…

Геринг посмотрел на трубку, которую он все еще держал в руке, потом швырнул ее на пол и стал с остервенением топтать, выкрикивая:

- Ну, блядь, Знахарь! Ну, гнида! Прав был Крендель насчет этого Знахаря… Сука! Блядь! Ну все. Кранты тебе, пидар одноглазый. Все. Я тебя достану, петух залетный. Ой, достану!

Он пыхтел и брызгал слюной до тех пор, пока трубка не превратилась в кучку раздавленной пластмассы и цветных проводков. В это время открылась дверь и в кабинет просунулся привлеченный шумом Малюта. Геринг посмотрел на него безумными глазами, потом шумно выдохнул и сказал:

- Закрыть ресторан. Если есть посетители - выгнать на хуй. На дверь - табличку «закрыто». Быстро!

Малюта кивнул и исчез.

Геринг рухнул в кресло и, тяжело отдуваясь, пробормотал:

- Ну, Знахарь! Ты у меня кровью умоешься, бля буду.

* * *

Было пять часов утра, и далекий океанский горизонт уже начал наливаться розовым цветом, говорящим о том, что там, вдали, в прохладном голубом небе скоро покажется край огромного огненного шара.

- Вот и Ричмонд проехали, - сказал Знахарь и зевнул. - Долго еще?

- Миль шестьсот, - ответил Костя. - Это примерно тысяча километров, а по времени - часов восемь.

- Я уже всю задницу отсидел, - пожаловался Знахарь и опустил стекло.

В салон микроавтобуса «Додж» ворвался свежий ветерок.

Знахарь взял рацию и, нажав кнопку, спросил:

- Ну как вы там, не уснули еще?

В рации раздался шорох, затем щелчок и бодрый голос Петрухи ответил:

- Ни в коем случае. Мы тут как огурчики. Разве что Малой уснул. Я в зеркало смотрю, а его телега едет как-то странно.

Рация зашипела, и голос Малого возмущенно произнес:

- Это кто тут тебе уснул? Просто Колян разлил «кока-колу» и теперь ползает под ногами, вытирает.

По хайвэю, повторявшему береговую линию Атлантического океана, мчалась небольшая колонна машин. Впереди, в «Додже», ехали Знахарь с Костей и двое крепких ребят. За ними следовал «Линкольн», в котором сидели четверо, а замыкал колонну натуральный «Лендровер», более подходящий для поездок по бездорожью Африки. В «Лендровере» ехали еще пятеро бывших гвардейцев Алекса. Все сопровождавшие Знахаря люди, не считая, конечно, Кости, раньше принадлежали к нью-йоркской группировке, которой руководил Алекс, а после его смерти они, не сомневаясь ни минуты, перешли под начало Знахаря. Он имел беседу с каждым из них и объяснил некоторые вещи, о которых они прежде и не догадывались. Например, что гнуть пальцы - неприлично, а в слове «звонит» ударение ставится на букву «и».

Вчера, посоветовавшись с Костей, Знахарь решил перебраться в другое место. Надеяться на то, что их фазенда в Гринвидже не засвечена, уже было нельзя, и поэтому, потыкав пальцами в карту Восточного побережья и поспорив немного, они решили направиться в Джексонвилль, который находился в самом основании продолговатого полуострова Флорида. Это была территория Геринга, но Знахарь рассчитывал до времени оставаться в тени, и то, что он намеревался устроиться прямо под боком у своего врага, было хитрым тактическим ходом, придуманным Костей.

- Тут по карте, - вмешался Петруха, - через пятнадцать миль будет большая заправка с кормежкой. Может, остановимся, похаваем да и косточки разомнем? Что скажешь, Знахарь?

Знахарь с усилием выгнул спину и подумал, что насчет косточек Петруха определенно прав.

- О'кей, уговорил, - вздохнул он.

В рации послышался радостный вопль Петрухи:

- Привал, пацаны! Ништяк!

Знахарь усмехнулся, выключил рацию и поправил черную шелковую повязку, которую носил вот уже второй день по причине того, что пустая левая глазница воспалилась, и он не мог безболезненно вставить на место искусственный глаз.

Костя, сидевший рядом с ним, положив ноги на приборную панель, широко зевнул и сказал:

- А остановиться нужно, это точно. Иначе можно проснуться на больничной койке или, того хуже, в морге. Мы ведь, считай, почти тыщу верст отмахали.

- Типун тебе на язык, - возмутился Знахарь, - болтаешь невесть что!

- С каких это пор ты стал суеверным? - Костя изобразил удивление.

- Я вовсе не суеверный, просто не надо притягивать неприятности. Один мой знакомый все говорил про педиков, про то, как они друг друга в очко тянут, а потом на рыбалке упал с обрыва - и прямо жопой на торчащую корягу. Хорошо так вошла, мокрая, знаешь ли, скользкая такая… Ну, его зашили, конечно, но с тех пор он об этих делах не то что говорить, а даже слышать не может.

- Ну-у-у, - развел руки Костя, - это же совсем другое дело.

- А ни хрена не другое. Короче - ты понял.

- Понял, - Костя огорченно кивнул, - вот всегда так - стоит человеку получить хоть какую-то власть над другими, он первым делом начинает затыкать рты. Известное дело, проходили…

- Тебе заткнешь, пожалуй… - буркнул Знахарь и, откинувшись на подголовник, закрыл глаза.

Через десять минут Злодей, сидевший за рулем, объявил:

- Подъезжаем к заправке. Ага, вижу «Макдоналдс»! Вот и покушаем заодно.

Злодей никогда не «жрал», не «хавал» и даже не «ел». Он всегда только «кушал», а весу в нем было сто тридцать килограммов, и никакого жира.

Знахарь открыл глаза и увидел, что они приближаются к просторной и совершенно пустой стоянке, в одном углу которой виднелась заправка с множеством колонок, а в другом красовался стеклянный барак, над которым на высокой мачте был закреплен жестяной гамбургер размером с их микроавтобус. Это и был тот самый «Макдоналдс», на который были устремлены хищные взгляды сидевших в трех машинах русских братков. «Додж» остановился, рядом с ним встали «Линкольн» и «Лендровер», и из машин стали, не торопясь, выбираться молодые крепкие люди, лица которых отнюдь не светились добротой и любовью к ближнему.

* * *

- Слышь, Геринг, ну на хрена мы тащимся в этот долбаный Гринвидж? Надо было отправить туда пацанов, и все дела. Вечно тебе нужно самому встрять в какой-нибудь геморрой!

Говоря это, Крокодил ковырял в крупных, отбеленных американскими дантистами зубах спичкой и бездумно пялился на летящий навстречу асфальт.

- Тебя забыл спросить, - мрачно ответил Геринг, тоже глядя на дорогу.

Перед его внутренним взором рисовались приятные картины, касавшиеся ближайшего будущего Знахаря, и Геринг не знал, которую из них выбрать. То он представлял себе, как Знахарь стоит перед ним на коленях и, с ужасом глядя в дуло пистолета, вымаливает жизнь, то прикидывал, сколько кубометров раствора понадобится, чтобы забетонировать вражину живьем, то пытался вспомнить телефонный номер Некрофила, который мог бы сначала использовать Знахаря во все дыры, потом изощренно лишить его жизни, а потом использовать еще раз.

Геринг с Крокодилом сидели на заднем сиденье черного «Мерседеса», а за рулем, небрежно придерживая его одним пальцем, комфортно развалился Малюта.

- Но ведь для грязной работы есть другие люди, - продолжал нудить Крокодил. - Зачем самому-то беспокоиться?

- Зачем? - Геринг повернулся к Крокодилу. - Вот когда у тебя брата грохнут, тогда узнаешь, зачем! Это мое личное дело, и я сам, лично, завалю его. Мамой клянусь! И не лезь ко мне с этими базарами, достал уже!

- Ладно, ладно, - отмахнулся Крокодил, - ты главный, ты и решаешь. Только, кроме личного, есть еще и, так сказать, общественное. И если не ты его грохнешь, а он тебя, кто тогда будет делами заниматься? Не по понятиям это.

- Что-о? - Геринг выпучил глаза и побагровел. - Что ты сказал? Не по понятиям, говоришь?

Он прищурился так, что глаза у него стали похожи на узкие щелочки, прорезанные в красном сале, и змеиным шепотом поинтересовался:

- Так ты по понятиям соскучился? Интересно… А может быть, отправить тебя обратно в совок, чтобы ты там с уркаганами всю оставшуюся жизнь на понятиях провел? Может быть, ты снова хочешь на зоне с грязными паханами вошкаться? Или на воле с ментами погаными миловаться? Чтобы авторитеты гнилые приняли тебя в свою дружную семейку? Хочешь? Устрою. Бля буду, устрою. Вот еще раз услышу от тебя про понятия - так и сделаю. Отправлю на хрен обратно, и все.

Геринг был толстым и апоплексичным и совершенно не походил на жестокого и безжалостного человека. Но на самом деле он был гораздо опаснее, чем худой и страшный с виду Крокодил, которому было бы в самый раз сниматься в гангстерских боевиках. Крокодил это знал, поэтому молча проглотил гневную тираду Геринга и только стал активнее мусолить спичку.

- Выброси спичку, - приказал Геринг, - видеть не могу, как ты жрешь деревяшки с утра до вечера, как какой-нибудь бобер!

- Ну ты же видишь, какие у меня зубы, - возразил Крокодил, однако спичку выбросил, - если я не буду что-нибудь грызть, у меня рот закрываться перестанет.

Геринг криво ухмыльнулся и ничего не сказал. Гроза миновала, и Крокодил облегченно вздохнул. Малюта, сидевший за рулем, вдруг сбросил газ и, внимательно глядя куда-то в сторону, пробормотал:

- Ну-ка, ну-ка… Интересненько… «Мерседес» катился по инерции, а Малюта все смотрел в зеркало, и на его лице отражалась напряженная работа мысли. Заинтригованные Геринг с Крокодилом тоже обернулись, но не увидели ничего особенного, кроме большой автостоянки с заправкой и «Макдоналдсом».

- Ну и что ты там увидел? - сварливо поинтересовался Геринг.

- Сейчас расскажу, - ответил Малюта и решительно свернул с дороги.

Ехавшие следом три новеньких «Форда», набитые готовой на все братвой, повторили его маневр и тоже остановились на широкой ровной обочине.

Малюта повернулся к Герингу и сказал:

- Два месяца назад я ездил в Нью-Йорк по общим делам и встречался там с людьми Алекса. Только что я видел на стоянке двух из них - Петруху и Малого. Я их хорошо запомнил. И если тот одноглазый тип, который был вместе с ними, не Знахарь - я готов съесть твои штаны. Я отвечаю, Геринг.

Геринг резко обернулся в сторону стоянки, но ничего не увидел.

- Точно там был Знахарь? - спросил он, подавшись к Малюте всем своим грузным телом.

- Больше некому, - уверенно ответил Малюта, - и к бабке не ходи.

- Ну что же, - сказал Геринг, нервно потирая друг о друга толстые ладони, - значит, теперь в Гринвидж тащиться не надо.

Он посмотрел на Крокодила и сказал:

- Выйди к братве и скажи, что все меняется. Будем валить его прямо здесь. Но помни - вы занимаетесь людьми Знахаря, а его самого оставьте мне. Понял?

Крокодил молча кивнул и, открыв дверь, вылез из машины.

Солнце уже поднялось над горизонтом на высоту двойного чизбургера и оранжевым огнем отражалось в дымчатых стеклянных стенах «Макдоналдса».

* * *

В начале шестого утра в круглосуточных харчевнях обычно бывает пусто. «Макдоналдс», стоявший на дороге номер сорок четыре, в пятнадцати милях от Ричмонда, не был исключением из этого простого правила. Поэтому, когда в пустой стеклянный павильон, потягиваясь и разминаясь, вошли тринадцать крепких молодых мужиков недоброго вида, а один их них был еще и с пиратской повязкой на глазу, девушка за кассой, она же - на раздаче, слегка напряглась. Увидев это, Знахарь улыбнулся и, подойдя к ней, сказал:

- Расслабьтесь, мисс, это - не ограбление. Мы просто хотим есть и платим наличными. Заказ будет крупным - посмотрите, какие мальчики.

Девушка посмотрела на мальчиков и криво улыбнулась.

Кроме нее, по случаю ночной смены в ресторане было всего лишь два человека - повар и уборщик. На заправке скучали еще двое, а больше в радиусе пяти миль не было никого, так что если бы Знахарь на самом деле решил организовать ограбление, его бы ждал полный триумф.

Первым к стойке подошел Злодей и, улыбнувшись девушке с высоты двух метров, скромно заказал четыре двойных королевских и три больших картошки. При этом он вертел в пальцах полтинник. Увидев в руке страшного громилы деньги, а на его лице непритворное чувство голода, девушка облегченно улыбнулась и стала нажимать кнопки на кассе. Повар за загородкой засуетился, загремел железной посудой, и по залу разнесся запах жареного фарша. Уборщик в это время спал на стуле, подперев голову шваброй, рукоятку которой он собственноручно укоротил до того самого размера, который позволял спать сидя.

Знахарь, засунув руки в карманы, озирался, рассматривая более чем спартанскую обстановку в зале, а остальные, поеживаясь от утренней прохлады, переговаривались вполголоса о пустяках.

С улицы послышался звук моторов, и Знахарь, лениво обернувшись к прозрачной дымчатой стене, выходившей на стоянку, увидел, что напротив входа в «Макдоналдс» остановились четыре машины - черный «Мерседес» с темными стеклами и три совершенно одинаковых новеньких «Форда». Двери машин одновременно открылись, и из них резво полезли молодые коротко стриженные пацаны в черных костюмах. Для того, чтобы понять, кто это, Знахарю понадобилось не более секунды. Ярлык «русская братва» был написан у каждого на лбу крупными жирными буквами, и у каждого же в руке был ствол. А когда из «Мерседеса» выбрались вооруженные Геринг с Крокодилом, Костя, стоявший у стеклянной стены, быстро отошел вглубь и, обернувшись, громко командовал:

- Завтрак отменяется. Оружие к бою!

Такая команда была непривычна для людей Знахаря, но ее лаконичность и исчерпывающая ясность мгновенно настроила всех на нужный лад, и в руках всех присутствовавших, кроме, разумеется, персонала харчевни, появилось оружие.

Знахарь, пнув по пути спящего уборщика, подскочил к стойке и, указывая в сторону туалета, очень убедительно сказал девушке:

- Если хотите жить - бегом в туалет и на пол, все трое. Быстро!

Жить они, по-видимому, хотели, потому что выполнили распоряжение с такой быстротой, что Знахарь даже удивился. Вот что значит практика, подумал он и выхватил из подмышечной кобуры «беретту». Его люди в это время быстро рассредоточились по залу и кухне - кто укрылся за опрокинутым столиком, сделанным из отштампованного стального листа, кто спрятался за кухонную плиту, а двое, выскочив через черный ход, осторожно пошли вокруг ресторана, заходя нападавшим в тыл.

Передернув затвор, Знахарь укрылся за квадратной колонной и, оперевшись на нее плечом, понял, что она никак не может послужить достаточно надежной защитой от пуль, потому что сделана, как и все постройки в Америке, из гипсокартона. За такими колоннами только в прятки играть, подумал он и, выставив пистолет перед собой, перебежал в кухню, где из-за плиты выглядывал сидевший на корточках Костя.

В этот момент выстроившиеся перед фасадом бойцы Геринга дружно открыли огонь. Стеклянная стена высотой в три метра и шириной во весь зал мгновенно стала матовой, затем превратилась в слой мелкой стеклянной крошки, висящий в воздухе, и в следующую секунду обрушилась на пол длинной грудой фальшивых алмазов.

Поскольку люди Знахаря успели спрятаться, никто из них не пострадал, к тому же преимущество было на их стороне, потому что они видели нападавших как в тире. Зазвучали ответные выстрелы, и пятеро стрелков Геринга повалились на землю, обливаясь кровью. Геринг, увидев такое дело, быстро отбежал в сторону и скрылся за углом. Оставшиеся девять братков залегли за высокой клумбой с веселенькими цветочками, и началась перестрелка.

Работники американского общепита сидели на полу в сортире, крепко обнявшись, и молились американскому католическому богу. Один из них был протестантом, но при таких обстоятельствах это уже не имело никакого значения, и их совместная искренняя молитва неслась в пустой черный космос со скоростью света.

Геринг, отскочивший за левый угол здания, осторожно крался вдоль стены, рассчитывая обойти ресторан с тыла и застать Знахаря врасплох. А из-за правого угла в это время выдвинулись Злодей и Колян. Они зашли с фланга, и сильно поредевшая армия Геринга оказалась перед ними как на ладони. Не теряя времени, они открыли огонь, и еще четверо геринговских пацанов навсегда угомонились, растянувшись на чужой, но такой же сырой, как в России, земле. Оставшиеся пятеро обернулись на звуки выстрелов, но Колян со Злодеем снова спрятались.

В момент перестрелки одна из пуль, выпущенных с улицы, перебила тросик, на котором висело тяжелое светящееся табло с цветными фотографиями жратвы и ценами на нее, и оно свалилось прямо на Знахаря, больно ударив его по руке, в которой он держал пистолет. «Беретта», крутясь, вылетела на середину зала, и поднять ее не было никакой возможности.

- Черт! Надо же так! - в сердцах выругался Знахарь. - Прикрой меня, Костя, а я через задний ход и к машине. Там есть еще один ствол.

Верный Костя не успел отговорить его от этого безрассудного поступка и объяснить, что скоро все и так закончится. Знахарь метнулся к задней двери и выскочил на улицу. И тут ему в нос уткнулся никелированный ствол «люгера». Не кто иной, как Геринг, взял Знахаря на мушку и злорадно процедил сквозь зубы:

- Сам выскочил! Молодец, ты-то мне и нужен!

С неожиданной для своей комплекции легкостью Геринг развернул Знахаря к себе спиной, обхватил локтевым сгибом левой руки за шею, а правой воткнул «люгер» ему в ухо.

Приблизив толстые губы к уху Знахаря, он с еле сдерживаемым бешенством прошептал:

- Ты не бойся, я тебя сейчас убивать не буду. Я тебя потом убью, по-другому, - и все же не выдержал, сорвался и закричал: - Ты зачем, гнида, Пончика, братика моего, убил? А, сучара?

И сильно ударил Знахаря рукояткой пистолета по голове.

- Ты зачем пацана завалил? Он же не при делах был! Вообще не при делах!

Снова уткнул ствол пистолета Знахарю в ухо и тяжело задышал:

- Ах, как мне хочется шлепнуть тебя прямо сейчас… Но уж нет, потерплю. Ты захотел сделать мне плохо - ты сделал. А теперь я сделаю тебе в сто раз хуже. Поверь мне.

Знахарь пошевелил шеей, пытаясь ослабить хватку Геринга, но тот только усмехнулся:

- Что, блядь, воздуха мало? Это ничего. Тебе скоро всего мало будет.

Знахарю все же удалось схватить глоток воздуха, и он прохрипел:

- Я не трогал твоего брата. Я об этом вообще ничего не знаю.

- Оставь эти песни для кого-нибудь попроще, - прошипел Геринг. - А теперь мы с тобой, как шерочка с машерочкой, потихоньку пойдем к моей машине. Дернешься - разнесу башку. Понял? Понял, я спрашиваю?

- Понял, - выдавил Знахарь, едва не теряя сознание от железной хватки Геринга.

- А раз понял, тогда пошли. - И Геринг потащил Знахаря за угол дома.

- Никуда вы не пойдете, - раздался вдруг у него за спиной спокойный голос, и Геринг резко развернулся, прикрываясь Знахарем и прижимая к его голове ствол пистолета.

В трех метрах от них стоял Костя и целился из «магнума» прямо Герингу в лоб.

- Только дернись, - выкрикнул Геринг, - я его пристрелю!

- Ага, сейчас, - ответил Костя и нажал на спуск. Знахарь почувствовал, что хватка Геринга ослабла.

Он обернулся и увидел, что толстый Геринг лежит на спине, открыв неподвижные глаза, и в центре лба у него - маленькая дырочка. А вокруг головы, струясь из разнесенного вдребезги затылка, уже успела растечься солидная лужа черной крови.

- И вы не смоете всей вашей черной кровью… - ни к селу ни к городу прохрипел Знахарь и, держась за отдавленную Герингом шею, нагнулся за его «люгером», который лежал на раскрытой пухлой ладони убитого авторитета.

- Оставь, - сказал Костя, - все кончено. Сваливать пора.

Знахарь недоверчиво посмотрел на него, но Костя повторил:

- Пора сваливать. Мы их всех положили. Из них бойцы - как из говна пуля. Такие могут только безоружных граждан побеждать.

- А наши как?

- Никак. Все целы.

Они вошли в зал, где толпились возбужденные братки, и Костя сказал:

- О! Чуть не забыл, - и направился в сторону туалета, где ховались перепуганные работники «Макдоналдса».

- Эй, ты что? - окликнул его Знахарь, решивший, что Костя пошел устранять свидетелей.

- Ничего, не волнуйся, - ответил тот и скрылся за дверью сортира.

Через полминуты он вышел оттуда и, подойдя к какой-то двери, открыл ее. Там, в стенном шкафу, оказался видеомагнитофон. Костя нажал на «стоп», вытащил кассету и, помахав ею в воздухе, сказал:

- Это записи камеры слежения. Им они ни к чему, а мы на досуге, да под пивко, полюбуемся на свои подвиги. Все, пошли, пока никто не приехал, а то действительно придется валить свидетелей.

Перешагивая через трупы, вся компания быстро вышла на улицу, уселась в машины и помчалась в том же направлении, в котором следовала пятнадцать минут назад. Менять планы смысла пока не было, и колонна из трех машин быстро двигалась на юг, в Джексонвилль.

- А покушать так и не удалось, - проворчал Злодей, одной рукой держась за руль, а другой пряча пистолет под коврик. - Обидно…

- Тебе бы только жрать, - хмыкнул Костя, - проглот.

Через двадцать минут напротив «Макдоналдса» остановился сверкающий открытый «Кадиллак» 1953 года, и из него вышел длинный тощий негр с четырьмя тугими косичками и в черных очках. Он был одет в цветастую просторную рубашку и приспущенные широченные порты. Увидев разгромленную харчевню и гору трупов перед ней, он замер, широко раскрыв рот, потом почесал яйца и громко сказал:

- Правильно говорил мне мой папа. Все белые - козлы.

После этого сел обратно в машину и, включив музыку на полную катушку, поехал дальше, стуча руками по рулю в такт блатным частушкам, которые ритмично декламировал известный на всю округу местный чернокожий рэпер.

Песня была про братву, стволы и большие черные сиськи.

Глава 4. Сало в шоколаде
На окраине Джексонвилля, на тихой улице Пионеров Запада, когда-то был пансионат для детей доблестных джексонвилльских пожарников, чем-то напоминавший обычный пионерский лагерь.

Этот пансионат, занимавший по российским меркам пятьдесят соток плодородной флоридской земли, был выстроен на средства города и поэтому не очень соответствовал первоначальному проекту. Половину денег, как положено, украли, и бассейн, находившийся перед небольшим двухэтажным особняком в шестнадцать комнат, был не мраморным, как предполагалось, а просто кафельным, а узорную кованую ограду заменяла обычная проволочная сетка. Сетка густо заросла вьющимися растениями, и с улицы практически ничего не было видно. Знахаря это весьма устраивало, и он арендовал пустующий дом вместе с участком.

В скромном бассейне, который должен был быть двадцатипятиметровым, но в процессе стройки уменьшился ровно в два раза, колыхалась зеленая прозрачная вода, и на берегу этого кафельного пруда в полосатых шезлонгах возлежали Знахарь и Костя. Оба были в плавках и черных очках, а между шезлонгами стоял пластиковый ящик со льдом, из которого торчали бутылки с прохладительными напитками. С утра Знахарь объявил день отдыха, запретив при этом употребление спиртных напитков. Развлечений здесь не было никаких, поэтому браткам не оставалось ничего другого, как загорать, - и вот на территории бывшего пансионата, куда ни глянь, повсюду валялись голые мужики разной степени загорелости.

Знахарь и Костя тоже напоминали два хорошо прожаренных бифштекса, но, в отличие от остальных, у них было развлечение, каковое состояло в попытках заставить мозг напряженно работать. Как известно, при высокой температуре мозг размягчается, и наступает легкая и не очень опасная стадия слабоумия, поэтому оба собеседника время от времени с трудом поднимались с шезлонгов и безвольно падали в бассейн. Теплая вода на некоторое время сообщала их мозгам некоторое подобие активности, и выбравшись на берег, они могли минут десять плодотворно работать головой. Потом мозги снова размягчались, и приходилось лезть в воду, чтобы вернуть им работоспособность.

Наконец Костя сказал:

- Все. Я знаю, что нужно сделать.

Он с трудом поднялся с шезлонга и побрел в дом.

Через пять минут он вышел, неся два надувных матраса и ножной насос. Еще через десять минут они со Знахарем плавали на матрасах, ленивыми движениями обрызгивая себя водичкой. Так дело пошло лучше, и Костя спросил:

- Ты уверен, что Марафет не догадывается, что мы все знаем?

Знахарь помолчал и ответил:

- Посуди сам. Вареный, когда застрелил Вадика, не знал, что у того под курткой лежит включенная трубка. Если бы он ее нашел, тогда - другое дело. Он смог бы определить, куда Вадик звонил, и тогда им было бы ясно, что мы все знаем. А так Марафет и предположить ничего не может. Да и вообще, он на Западном берегу Америки, мы - на Восточном, какая может быть связь! По идее, нам и в голову не должно прийти, что убийство Вадика - его рук дело.

- Не скажи… - вздохнул Костя и побрызгал на себя водой, - это только если он не знает, что Вадик был нашим человеком. А если знает, тогда… Нужно иметь в виду все варианты. Согласен?

- Согласен. - Знахарь сделал вид, что кивнул.

- Ладно. Будем исходить из того, что Марафет не знает о том, что нам известно, кто убил Вадика, и что это именно мы организовали ему попадалово на пятьдесят лимонов. Тогда давай сначала.

- Давай. - Знахарь опустил руку в воду и подумал о том, что она могла бы быть и попрохладнее.

- Значит, так. Марафет звонит тебе и предлагает встретиться. При этом он даже не намекает, о чем именно хочет говорить с тобой. Просто - о сотрудничестве. Встреча произойдет на нейтральной территории. А ведь мог бы и к себе пригласить.

- Ну, это объяснить просто. Он хочет, чтобы я поверил ему, и именно поэтому хочет встретиться у третьего лица. Этот Мыкола Берендей должен быть гарантом взаимной безопасности.

- Вообще это довольно забавно, - усмехнулся Костя. - Чикаго, блин, Америка, понимаешь, доллары, блюз… Ты знаешь, что Чикаго - мировая столица блюза?

- Не-а… - лениво ответил Знахарь.

- Темнота! Ладно, разговор не о блюзе. Я говорю - забавно, что именно там развернулись хохлы с этим Мыколой во главе.

- Хорошо, что не чукчи.

- Чукчи у них тут свои имеются. Эскимосами называются, - авторитетно заявил Костя.

- Знаю.

- Так… - задумчиво произнес Костя и спустил ноги в воду, - значит, Марафет предложил встретиться на нейтральной территории под поручительство чикагской мафии хохлов, во главе которой стоит Мыкола Берендей. Понятно. Хочет покалякать о делах. Это тоже понятно. А вот если…

Костя открыл глаза, снял темные очки и, прищурившись, повернул голову в сторону Знахаря, который покачивался на матрасе в метре от него.

- А вот если, - повторил он, - этот Мыкола с ним в сговоре? Если они хотят взять нас тепленькими, когда мы и подозревать ничего не будем? Что тогда?

- Тогда нам кранты, - рассудительно ответил Знахарь.

- Вот именно, - согласился Костя. - А мне не нравится, когда мне корячатся кранты.

- Фу, - поморщился Знахарь, - корячатся… Что за жаргон? И это бывший офицер ФСБ, опора нации… Позор. Позор, и все тут.

- Молчи, вор в законе! Прыщ на теле Отчизны.

- Я авторитет, и все урки дрожат передо мной.

- Вот я посмотрю, как перед тобой Марафет задрожит.

Знахарь вздохнул и, повернувшись, лениво свалился с матраса в воду. Вынырнув, он выпустил изо рта фонтанчик и, перевернувшись на спину, сказал:

- Марафет не задрожит. Это точно. А ты, между прочим, как раз и будешь наблюдать со стороны, как он не задрожит.

- Что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду, что пойду на эту встречу один, а ты со всеми нашими людьми, которые имеются в наличии, будешь наблюдать за всем происходящим со стороны.

- Но ведь…

- Никаких «но»! Как я сказал, так и будет. Марафет не должен даже догадываться, что я приехал в Чикаго не один. Пусть видит, что я ничего не боюсь. А кроме того, ты не забыл, что там у нас имеется Рита?

- Наш засланный казачок… - усмехнулся Костя.

- Скорее - казачка. Так вот, вы будете очень-очень внимательно следить за мной, и если что - спасать.

- Спасать… - повторил Костя и скептически хмыкнул: - А если Марафет решит просто грохнуть тебя без разговоров?

- Для того, чтобы грохнуть, не нужно устраивать такого спектакля, - возразил Знахарь, плавая вокруг Кости, - я вообще думаю, что он, зная о моих деньгах, - а он наверняка о них знает, - попробует вписать меня в какое-нибудь дело, чтобы эти деньги вытянуть. Пока я богат, я нужен ему только живой, и обязательно в качестве партнера. Это - точно.

- Ну-ну…

- Во тебе и «ну-ну». В общем, пора звонить ему и договариваться о встрече.

- Так иди и звони! Но только помни о том, что я тебе сказал. От Марафета можно ожидать чего угодно. Вероломство и коварство пока никто еще не отменял.

- Ишь ты, Шекспир двадцать первого века!

И Знахарь неожиданно перевернул матрас, на котором нежился Костя.

Подняв фонтан брызг, Костя, уж от кого-кого, а от Знахаря не ожидавший вероломства и коварства, панически забил конечностями по воде и выпучил глаза. А Знахарь тем временем выбрался на край бассейна и, насмешливо глядя одним глазом на Костю, спросил:

- Тебе не приходилось исполнять в школьных спектаклях роль Муму?

Костя, отплевываясь и фыркая, подплыл к нему, закинул руки на бортик и ответил:

- Если ты вообразил себя Герасимом, то тебе придется объясняться с Марафетом жестами, а по телефону это не прокатит.

Знахарь вздохнул:

- Да хрен с ним, с Марафетом этим! Что я - урок не видел, что ли? Меня гораздо больше беспокоит Рита. Прошло уже две недели, а она так ни разу и не позвонила.

- Не волнуйся, - сказал Костя и положил голову на край бассейна, - бабы, они живучие и хитрые. А уж Рита - просто чемпионка по этой части.

- Будем надеяться, - сказал Знахарь.

- Да не вздыхай ты, - усмехнулся Костя. - Получишь свою Риту в целости и сохранности. Все будет нормально.

Знахарь задумчиво посмотрел на небо, и это было его большой ошибкой.

Костя, увидев, что босс потерял бдительность, схватил его за лодыжку и сильно дернул. Взмахнув руками, Знахарь обрушился в бассейн, а Костя, выбравшись из воды, с насмешкой посмотрел на начальника и сказал:

- Это тебе за Муму. А вообще, как мне показалось, ты собирался звонить Марафету. Но я предлагаю сначала пообедать. Как говорил один умный человек, основа каждого мероприятия - сытый желудок.

- А этот человек жив? - спросил Знахарь, вылезая из воды.

- Жив.

- Тогда он действительно умный.

И они пошли в дом, перешагивая через неподвижные тела валявшихся тут и там братков, которым предстояло очередное рискованное приключение.

Вдруг Костя остановился и, повернувшись к Знахарю, спросил:

- Слушай, а как ты себя чувствуешь в роли короля Восточного берега?

Знахарь поморщился и ответил:

- Наверное, я первый в истории король, который хочет уничтожить своих подданных всех до единого. То, что теперь я должен рулить всеми этими уродами от Майами до Бостона, совсем меня не радует.

- Что, тяжела шапка Мономаха? - язвительно спросил Костя.

- Вот прикажу тебе голову отрубить, тогда узнаешь, - пообещал Знахарь.

- Не губи, владыко! - воскликнул Костя и, распахнув перед Знахарем дверь, согнулся в шутовском поклоне.

* * *

Я давно уже привык к тому, что так называемые американские города не имеют ничего общего с настоящими городами, одним из которых, конечно же, был есть и будет мой любимый Питер.

Стремление людей к независимости, подкрепленное американскими свободами, привело к возникновению специфического вида городской застройки, благодаря которому Ильф и Петров назвали Америку двухэтажной. Как-то мы с Костей разговаривали об американских городах, и я объяснил ему, в чем тут дело.

У нас, например, в четырехсотквартирном доме живут четыреста семей, и все это занимает площадь, ну, скажем, сто на пятнадцать метров. А в Америке эти четыреста семей имеют четыреста домиков, и каждый участок занимает тридцать метров по фронту. Значит, для того, чтобы разместить эти четыреста домиков, нужна улица длиной шесть километров. По двести домиков на каждой стороне. И вот результат - вся Америка представляет собой огромную деревню, в которой от булочной до прачечной - километры. И без машины ты просто умрешь с голоду и завшивеешь в грязных шмотках, если у тебя нет собственной прачечной в подвале. Но у американцев и машины есть, и стиральные автоматы. Так что живут себе припеваючи. Правда, припевать приходится в обществе семьи, а если семьи нет, то в одиночку или в баре, где по вечерам собираются такие же идиоты, которые друг другу сто лет не нужны. Америка…

Вот я и говорю, что Чикаго - такая же двухэтажная бесконечная деревня, в центре которой имеется сотня нормальных городских домов да десяток небоскребов, которые по вечерам красиво освещены и поэтому выглядят весьма живописно.

Мои гвардейцы, которыми без меня руководил Костя, прибыли еще вчера, так что, спускаясь с трапа «боинга», я был уверен, что за каждым мои шагом бдительно следят расторопные ребята с биноклями, пушками и рациями. Конечно же, кроме них за мной следили такие же расторопные ребята Марафета, у которых тоже имелись рации, бинокли и пушки, но тут уж ничего не поделаешь. Таковы правила игры, и не я их выдумывал.

В одной руке у меня был небольшой чемоданчик со шмотками, другой рукой я вертел пижонскую тросточку, а на морде красовались черные очки. Воспаление глазницы прошло, я наконец смог вставить стеклянный глаз и поэтому не привлекал особого внимания своей экзотической черной повязкой.

«Боинг» стоял в пятидесяти метрах от входа в здание аэропорта, и я сразу увидел двух крепких ребят в черных костюмах и черных очках, которые, заметив меня, решительно пошли навстречу. Марафет любезно сообщил мне, что меня встретят как положено, и выполнил обещание. Глядя на твердо шагавших ко мне марафетовских пацанов, я в который уже раз с тоской подумал о том, что уголовная братва никогда, наверное, не откажется от этих мрачных черных костюмчиков, больше подходящих гробовщикам. Хотя, возможно, они сознательно одеваются так, чтобы создать у окружающих соответствующее впечатление о себе и напомнить о бренности нашего существования.

- Знахарь? - спросил остановившийся прямо напротив меня тип со сломанным носом и сильно помятыми ушами.

- Знахарь, - ответил я и протянул ему свой чемодан. На его лице отразилось непонимание, и я сказал:

- Чемоданчик возьми.

Видно было, что это ему не очень понравилось, а может быть - даже очень не понравилось, но он взял мой чемодан и сказал:

- Там машина ждет.

Я кивнул и пошел следом за ним. Второй шел позади меня, и я почувствовал себя под конвоем. Вот идиоты, подумал я, надо же хотя бы притворяться гостеприимными! А так они просто выдали намерения того, к кому я приехал. Конечно, может быть, я и ошибаюсь, может быть, они просто не умеют вести себя иначе, что взять с тупых шестерок… И все же я достал из кармана платок и, вытерев пот со лба, уронил его на бетон.

Для тех, кто наблюдал за моим прибытием, это говорило о том, что мне что-то не понравилось, и следует держать ухо востро. Подобрав платок, я сунул его в карман и, сопровождаемый гарными хлопцами Мыколы Берендея, вошел в огромный прохладный зал аэропорта.

Недалеко от двери стоял еще один рослый парубок в черном костюме, но, в отличие от моих конвоиров, он, увидев меня, улыбнулся, шагнул навстречу и протянул руку.

- Приятно видеть уважаемого человека. Меня зовут Василь, а по погонялову - Вакула. Называй, как больше нравится.

Я окинул его взглядом и сказал:

- По комплекции ты точно Вакула, но лучше по имени. Здравствуй, Василь.

И я ответил на предложенное рукопожатие.

Той паузы, в течение которой его рука висела в воздухе, пока я оглядывал его и произносил эту короткую фразу, как раз хватило на то, чтобы он понял, что говорит не с фантиком, который сует грабку кому попало и не думая. Он это понял, и на его лице отразилось признание моего превосходства. Отношения бандюков строятся, как в стае животных - каждый жест должен быть четко выверен. Приоритеты и старшинство выражается в жестах, интонациях и движениях тела. Ошибешься - можешь себя уронить. И по тому, как браток размахивает руками, топыря пальцы, и базарит, обильно уснащая речь блатным жаргоном, можно с уверенностью сказать, что он просто шестерка, которая пытается скрыть свое ничтожество и низшее положение в воровской иерархии.

Василь был восьмеркой, а может быть, даже и девяткой, потому что две гориллы в черных очках, одна из которых несла мой чемодан, смотрели на него, как солдатики на сержанта, которому до дембеля осталость две недели.

Он любезно взял меня под локоток и повел к выходу, говоря при этом с мягким хохлацким акцентом:

- Тебя уже ждут, стол накрыт, и горилка стынет. Тут на машине - двадцать минут. Проголодался, наверное, с дороги?

- Ну не то чтобы проголодался, - ответил я, - но от угощения не откажусь.

Мы вышли на улицу, и Василь указал на белоснежный шестидверный лимузин с черными стеклами, стоявший напротив входа.

- А вот и наша бричка. Прошу!

И он распахнул передо мной широкую толстую дверь, обтянутую изнутри тонкой серой кожей. Братки в это время усаживались с моим чемоданом в приземистый «Корвет» 2002 года выпуска.

Я залез внутрь и с комфортом устроился в большом стеганом кресле. Оно было тоже обшито серой кожей, как, впрочем, и все внутри этого комфортабельного средства передвижения. Василь устроился напротив, нажал на кнопку, и лимузин мягко тронулся. Видать, кнопочка была соединена с водителем, скрытым от нас стеганой серой перегородкой.

- Ну что, за приезд? - спросил Василь, открывая небольшой бар, отделанный красным деревом.

- Честно говоря, сейчас не хочется, - вежливо ответил я, - лучше уж, когда приедем. За столом, так сказать.

- Понял, - ответил Василь и закрыл бар.

- Я лучше закурю, - сказал я и достал сигареты. Василь нажал на другую кнопку, и около моей руки из подлокотника выскочила пепельница. Было видно, что ему нравится хвастаться передо мной этими убогими чудесами, и я, решив подыграть ему, сказал:

- Хорошая машина.

Василь самодовольно усмехнулся и небрежно заметил:

- Мыкола выложил за нее двести косых.

- Двести косых?

Я сделал вид, что удивился, и Василь расцвел, но я тут же испортил ему настроение, сказав:

- У меня таких два, и я отдал за них всего лишь триста. Думаю, что Берендей переплатил.

Василь, не зная, что сказать, неопределенно пожал плечами и, повернувшись к окну, сказал:

- А вот у нас тут новый стадион, в этом году построили.

- Кто построил, Берендей, что ли? - восхищенно спросил я.

- Та ни… - Василь поморщился, - какой Берендей… Это муниципалитет построил. Городской стадион. Специально для бейсбола.

- А-а-а… А я думал - Берендей. Вот хвастливый мудак!

Чтобы сменить тему, я поинтересовался:

- А там, у Берендея, салом угощать будут? Вы же хохлы, так что уж насчет сала…

Василь оживился и затараторил:

- А как же! Четырнадцать сортов! И он стал загибать пальцы:

- Сало соленое, сало копченое, сало маринованное, сало топленое, сало вяленое, сало томленое, сало…

- А сало в шоколаде у вас есть? - прервал я его излияния.

Он запнулся и посмотрел на меня с недоумением:

- В шоколаде? Ни-и-и… В шоколаде нема. Разве такое бывает?

- Бывает, - авторитетно заявил я. - В Германии с салом тоже все в порядке, так вот там я и пробовал сало в шоколаде. Хорошая штука, знаешь ли!

- В шоколаде… - пробормотал Василь, - ишь ты… И он глубоко задумался.

* * *

Резиденция Мыколы Берендея располагалась в живописном пригороде.

Небоскребы Чикаго маячили где-то на горизонте, и до них было как минимум километров двадцать, а здесь, на чистеньких зеленых холмах, царила натуральная благодать с птичками, бабочками и прочими кузнечиками.

Лимузин остановился перед решетчатыми воротами, на которых была надпись «Частная собственность». Такая же надпись повторялась на маленьких табличках, висевших на ограде из проволочной сетки, и эта ограда уходила в обе стороны на неопределенное расстояние. Знахарь прикинул размеры берендеевских владений и, усмехнувшись, покачал головой. Все говорило о том, что Берендей - мужик серьезный и обосновался тут надолго.

Камеры наблюдения, торчавшие по обеим сторонам ворот, повернулись в сторону лимузина, и через несколько секунд створки медленно отворились. Когда лимузин проезжал через ворота, Знахарь обратил внимание, что на земле лежала стальная полоса с острыми зубьями. В случае необходимости она могла принимать вертикальное положение, и незваного гостя наверняка ожидала замена всех колес за собственный счет.

Ровная дорожка, посыпанная толченым кирпичом, извивалась между небольшими зелеными холмами, на которых кое-где росли ухоженные кустики и ровные деревца. За очередным поворотом Знахарь неожиданно увидел грядки с луком, укропом и редиской, а чуть в стороне тянулись борозды картошки. Он удивленно посмотрел на Василя, и тот, довольный произведенным впечатлением, с гордостью сказал:

- А это - огород Мыколы. Он никого до него не допускает, все делает сам, своими собственными руками. Говорит, что это - как его… Психотерапия, что ли?

- Может быть, трудотерапия? - спросил Знахарь.

- Не… психо. Точно, психо.

- Ну ладно, психо, так психо, - согласился Знахарь.

Между тем лимузин, сделав последний поворот, оказался перед невысоким, но большим по площади двухэтажным домом.

Дворец чикагского уголовного батьки был выстроен из натурального дерева, и Знахарю тут же вспомнился терем Дяди Паши, а также обе его банщицы.

- Слушай, Василь, а банька у Берендея есть?

- А как же! - ответил Василь и уже приготовился рассказать о берендеевской баньке, но тут лимузин остановился, и ему пришлось открыть дверь и выскочить первым, чтобы с почтением помочь Знахарю выйти из машины.

Выбравшись из лимузина, Знахарь с удовольствием потянулся и набрал полную грудь чистого и свежего воздуха. С шумом выдохнув, он одобрительно сказал:

- Да, тут не то, что в вонючем городе.

- Точно, - подтвердил Василь и сделал гостеприимный жест. - Добро пожаловать к нашим пенатам!

Знахарь удивился и хотел спросить у Василя, знает ли он, что означает это древнее заграничное слово, но тут дверь просторной и добротной фазенды распахнулась, и на пороге показался жилистый чернявый мужичок, с ноготок - Знахарь даже подумал, что этот Мыкола вряд ли достанет ему до плеча. Так и оказалось.

Увидев его, Василь встал по стойке «смирно» и сказал:

- Мыкола Тарасович, а вот и Костя Знахарь! Знахарь смотрел на Берендея, стоявшего на крыльце, и никак не мог заставить себя отключиться от того былинно-могучего образа, который вызывало у него имя Мыкола, да еще с таким внушительным погонялом Берендей, каковые должны были бы принадлежать рослому хохлу с сивыми усами и четырьмя складками на шее, а не этому задохлику…

Берендей смотрел на Знахаря и хитро улыбался. Наконец он вдоволь насладился растерянностью гостя и сказал без всякого хохлацкого акцента:

- Не подходит, да? Ничего, я уже привык. Мне даже нравится, когда те, кто видит меня впервые, теряются и не могут сориентироваться.

Он легко сбежал с крыльца и протянул Знахарю цепкую лапку.

- Николай Тарасович Берендюк. Он же Мыкола Берендей. Теперь, я надеюсь, все вопросы снимаются.

Знахарь пожал крепкую ручонку и ответил:

- Константин Владимирович Разин. Он же Знахарь.

- Наслышан, наслышан, - уважительно сказал Берендей. - Ну что же, прошу к столу. С дороги - первое дело.

И он повлек Знахаря в дом.

Знахарь и в самом деле был на голову выше Берендея, но не это выбило его из колеи. Он настроился разговаривать с обычным уголовником, пожирателем сала и вообще - с этаким куренным батькой, а Берендей оказался вполне образованным и даже интеллигентным человеком, что следовало из его правильной и гладкой речи, звучавшей с интонациями преподавателя университета. И еще из всего этого следовало, что он гораздо умнее и опаснее, чем можно предположить, а значит - нужно держать ухо востро. Сделав такой вывод, Знахарь неожиданно для самого себя успокоился и, с любопытством оглядываясь на исключительно деревянный интерьер берендеевской фазенды, шагнул через порог.

* * *

Знахарь сидел за просторным деревянным столом, уставленным разнообразной снедью и бутылками многих калибров, среди которых особо выделялась длинногорлая четверть с мутной жидкостью. Напротив него устроился Берендей, который, жестикулируя сигаретой, доброжелательно поощрял гостя попробовать то или иное блюдо. От выпивки Знахарь отказался, справедливо предпочитая быть совершенно трезвым, а хохлацких разносолов все-таки отведал, вознося с каждой новой пробой хвалу гостеприимному хозяину, который сам солил огурчики, коптил сало, вялил леща и вообще, судя по всему, имел немалую склонность к натуральной жизни и домашним продуктам.

- Потом я окончил Киевский университет, факультет журналистики, - благодушно разглагольствовал хозяин, пуская дым в потолок, - а дальше, как говорится, фортуна повернулась ко мне, извините, жопой. Одна ходка, вторая, ну да сами все знаете.

Знахарь кивнул.

- Да-а-а… - Берендей задумался, - вот оно как… Ну а теперь, как видите, сижу тут в Чикаго, занимаюсь делами помаленьку.

- Так уж и помаленьку, - возразил Знахарь, отодвигая тарелку и закуривая, - вы зря так скромничаете, Николай Тарасович, я о вас много слышал. И дела ваши…

- Э-э, у меня не дела, а делишки, любезный Константин Владимирович, - махнул рукой Берендей. - Вот у Боярина - дела. Не чета нашей возне.

Услышав имя Боярина, Знахарь насторожился.

Именно этот человек интересовал его в Америке больше всех остальных. Именно он был нужен Знахарю для того, чтобы…

Знахарь изобразил на лице недоумение:

- Боярин… Что-то знакомое. Николай Тарасович, вы не напомните мне, кто это такой?

- Ну как же, как же, - укоризненно покачал головой Берендей, - это, батенька, алмазы, изумруды и прочие минералы, столь высоко ценимые красивыми женщинами и жадными мужчинами, а также желтый, белый и прочие дорогие металлы. Боярин, то есть - Владимир Петрович Бояринов, сорока двух лет от роду, уважаемый человек, питерский, между прочим, как и вы сами, контролирует вывоз этих блестящих побрякушек из России, и упаси вас Бог попробовать обойти его. Я думаю, что это не ваша тема, но все же хочу предостеречь и посоветовать: только через него, и никак иначе. Самодеятельность в этом вопросе карается им очень строго.

- Строго - это, надо полагать, совсем строго? - Знахарь многозначительно поднял брови.

- Да, Константин Владимирович, - Берендей сокрушенно покачал головой, - совсем строго. Строже не бывает. Да что далеко ходить - один их моих людей привез из Киева камушки, немного привез, всего каратов на сто, и попытался продать их в обход Боярина. Так он исчез! И здесь его нет, и там его нет… И совершенно неважно, где он теперь. Главное, что теперь его нет, и, я полагаю, уже не будет нигде и никогда. Вот вам Владимир Петрович Бояринов.

И Берендей развел руки, как бы смиряясь с неизбежностью приливов и отливов, а также лунных затмений и прочих совершенно не зависящих от него явлений природы.

Знахарь покивал, поджав губы, и, чтобы окончательно убедиться в достоверности информации, которую он имел относительно Боярина, спросил:

- А где этот почтенный человек обитает?

- Ну, это же всем известно! У него скромный особнячок в Бостоне, гораздо меньше, чем моя халупа.

- Ну какая же это халупа… - начал было Знахарь, но Берендей, поморщившись, махнул рукой и прервал его:

- Бросьте, Знахарь, не надо. Мы оба с вами городские и отчасти культурные люди. И этот деревянный сарай, в котором я живу, иначе как халупой не называется. Ну, большой, ну, отделан с некоторым, я бы даже сказал, мастерством и этаким изяществом, но сарай - он сарай и есть. Я мог бы купить себе типичный американский особняк в дорогом районе, но… Ладно, расскажу вам кое-что.

Он налил себе и Знахарю из большой мутной бутыли и сказал:

- Сам гоню. Попробуете - скажете, что думаете по поводу моих способностей.

Знахарь, решивший все-таки выпить для пользы дела, кивнул и взял стопку.

Отсалютовав друг другу, они выпили, и Знахарь понял, что всякие там водки и виски - просто гнусное пойло по сравнению с этим домашним продуктом.

Поставив пустую стопку на стол, он покачал головой и сказал:

- Вы знаете, Берендей, я вам ничего не скажу по поводу ваших способностей. Я лучше буду молчать.

Берендей довольно улыбнулся и сказал:

- То-то! У меня в подвале еще пиво зреет, но это через недельку.

Он посерьезнел и, закурив, продолжил:

- А насчет этой халупы… Во время моей последней отсидки веселый кум замуровал меня в подвале. Натурально заложил кирпичом, как в рассказе Эдгара По «Бочонок амонтильядо». Читали?

Знахарь кивнул.

- Я сидел в абсолютной темноте и тишине ровно год. В моей темнице было два отверстия - через одно вытекало мое дерьмо, через другое мне просовывали хавку, и в это время гасили со своей стороны свет. Потом задвигали отверстие бетонным блоком и - снова тишина… Я даже лучика не видел. Когда кум выпустил меня из этой могилы, то Эдмон Дантес по сравнению со мной выглядел, наверное, цветущим здоровяком.

- Да-а-а… - Знахарь не знал, что и сказать.

- Ну, дальше - понятно. Кончился мой срок, и вскоре кума привезли ко мне запакованного и перепуганного. Он пытался угрожать, но я только смеялся и радовался. Его замуровали так же, как меня, и кормят до сих пор. За все заплачено.

- Давно это было?

- Э-э-э… Не соврать бы… примерно одиннадцать лет назад.

- Одиннадцать лет? - Знахарь ужаснулся.

- Да, примерно так.

- И он жив до сих пор?

- Да.

Знахарь представил себя замурованным в каменном склепе, и зябкая судорога передернула его плечи.

- Да, Знахарь, одиннадцать лет. И будет сидеть там до самой смерти, дай ему Бог здоровья и долгих лет жизни.

- Однако…

- Теперь, я надеюсь, вы понимаете, почему мой просторный деревянный дом стоит посреди поля, под большим небом, вокруг него чирикают птички, а я в свободное время ковыряюсь в грядках.

- Да, - медленно ответил Знахарь, - теперь понимаю.

- Вот и хорошо. Я знал, что вы меня поймете. Берендей посмотрел на часы и поднялся из-за стола.

- Нам пора, - сказал он, - через полчаса вы встретитесь с Марафетом. Под вашу встречу снят номер в гостинице «Иллинойс», это в центре. Давайте еще по одной, на дорожку, да и поехали.

- Давайте, - согласился Знахарь и тоже встал. Они хлопнули еще по стопочке и вышли на улицу, где Василь любовно полировал куском замши и без того сверкающий лимузин.

Знахарь поднял голову и, помня рассказ Берендея, посмотрел на высокое небо совсем другими глазами. Одиннадцать лет… Наверное, это слишком. Сам он просто убил бы своего врага, но не стал бы обрекать его на такой ужас. А может быть, и стал бы, кто знает…

Оглядевшись, он еще раз полюбовался зелеными холмами и стал спускаться с крыльца. Василь стоял рядом с распахнутой дверью лимузина, в недрах которого уже сидел Берендей и делал Знахарю приглашающие жесты. Знахарь кивнул и тоже забрался в серое кожаное нутро нелепо длинной машины. Василь сел за руль, повернул ключ, и лимузин мягко тронулся с места. «Корвет», в котором сидели сопровождающие высокого гостя парубки, последовал за ним.

Когда лимузин поравнялся с аккуратным огородом, взращенным трудами Берендея, Знахарь спросил:

- Так вы действительно сами все это копаете?

- А как же, - гордо ответил чикагский авторитет. - Это только полные идиоты считают, что кайф в том, чтобы ничего не делать. Любой труд почетен, и эти мои взгляды, между прочим, - одна из причин того, что я теперь не в России, а в Америке. А Россия наша… - Берендей тяжело вздохнул. - Россия - это вроде как зона самого легкого режима. Везде паханы, кумы, понятия… Да что я вам говорю! Сами знаете.

Знахарь знал и поэтому только кивнул, ничего не ответив.

Лимузин выбрался на широкую трассу и плавно набрал скорость.

* * *

Гостиница «Иллинойс» представляла собой небольшую коробку из стекла и бетона. Выйдя из лимузина, Знахарь окинул ее взглядом и, обернувшись к Берендею, сказал:

- Да-а… Лет двадцать назад такая архитектура была в моде.

Берендей пожал плечами и ответил:

- В Чикаго, в общем-то, и гранд-отели всякие имеются, но я решил, что для ваших дел такой караван-сарай будет удобнее. Да оно и поскромнее, понезаметнее.

- Согласен, - ответил Знахарь и последовал за Берендеем, направившимся к входу.

Василь и двое братков остались в машинах.

Войдя в вестибюль, устланный большим потертым ковром, Знахарь огляделся. По углам - пальмы в кадках, вдоль стен выстроились низкие диваны, стойка с торчащим за ней администратором… Все как обычно.

С одного из диванов поднялся молодой крепкий парень в черном костюме и направился навстречу Берендею и Знахарю.

Подойдя, он протянул руку Берендею и сказал:

- Здравствуйте, Николай Тарасович!

- Здорово, Каюк!

Встречающий повернулся к Знахарю и представился:

- Володя Каюк.

- Знахарь, - коротко ответил Знахарь, пожимая его руку.

И тут же в глубине сознания, где-то на тридцать третьем уровне, тихонько звякнул сигнал тревоги. Что-то в этом рукопожатии было не так. Рука этого бандита как бы жила отдельно от остального тела, и это говорило о том, что Каюк протягивал ему руку как постороннюю вещь, а не как часть себя, и, значит, скрывал что-то важное и касающееся непосредственно Знахаря.

Знахарь насторожился, но не подал вида. Единственное, что его беспокоило, - знают ли его люди, где он сейчас находится, следят ли за ситуацией, готовы ли прийти на помощь.

Каюк гостеприимно повел рукой, и все трое направились к лестнице, по которой сбегала потертая ковровая дорожка. Ступив на нее, Знахарь усмехнулся и сказал:

- Видать, дела в этом постоялом дворе идут не слишком хорошо, раз коврики такие старые.

Берендей посмотрел под ноги и ответил:

- Не все в Америке так здорово, как может показаться.

- Ну, это нам известно, - ответил Знахарь, вспомнив трущобы Нью-Йорка.

Поднявшись на второй этаж, они некоторое время шли по коридору, пока Каюк не остановился перед одной из дверей. Он осторожно постучал.

В номере раздался мужской голос:

- Войдите.

Каюк открыл дверь и шагнул в сторону, пропуская Знахаря вперед.

Войдя в номер, Знахарь остановился и огляделся.

Напротив входа в большом кресле развалился Марафет, который дымил сигарой и даже не соизволил встать, чтобы поздороваться со Знахарем.

Рядом с ним, в кресле поменьше, сидела Рита.

Ее спина была выпрямлена, плечи расправлены, в руках она держала блокнот и ручку. Прямо идеальная секретарша, подумал Знахарь и посмотрел ей в глаза. Рита ответила взглядом, не выражавшим абсолютно ничего, и повернулась к Марафету, как бы ожидая распоряжений.

На двух диванах, стоявших у стен, сидела марафетовская братва.

Это были простые ребята, не умевшие, в отличие от своих боссов, искусно лицемерить, и именно в их глазах Знахарь прочел истинный смысл происходившего.

Он попался.

Снова посмотрев на Марафета, он шагнул вперед и сказал:

- Может быть, ты, Марафет, не меня ждешь?

- Тебя, Знахарь, тебя, - ответил Марафет.

- А что же не здороваешься?

И Знахарь, подвинув свободное кресло, уселся прямо напротив Марафета.

- А что с тобой здороваться-то? - сказал Марафет. - Здороваются с теми, кому желают здоровья.

- А мне ты, стало быть, не желаешь? - поинтересовался Знахарь и полез в карман за сигаретами.

Братки нервно зашевелились, но Марафет нахмурился, и они успокоились. Закурив, Знахарь выпустил дым в потолок, стряхнул пепел на ковер и откинулся на спинку кресла. Он решил попытаться взять инициативу в предстоящем разговоре в свои руки. Ему неоднократно приходилось бывать в ситуациях, не обещающих ничего хорошего, и он давно понял, что сидеть и молчать, отдавая все возможности врагу, а вокруг были, конечно же, враги, - по меньшей мере глупо.

Повернувшись к сидевшему за его спиной Берендею, Знахарь спросил:

- Ну а вы что скажете, Николай Тарасович? Может быть, объясните мне, что все это значит?

Берендей развел руки и сказал:

- А это ничего особенного не значит. Просто уважаемый человек, которого я знаю достаточно давно, попросил меня помочь встретиться с другим человеком, которого я совсем не знаю. Разве я могу отказать ему в этой незначительной просьбе? А уж что у вас тут дальше будет - не мое дело.

И он, улыбаясь, снова развел руки.

- Понятно, - сказал Знахарь и снова повернулся к Марафету: - Так что там насчет моего здоровья? И вообще, я что-то не очень понял - ты приглашаешь меня на переговоры о сотрудничестве, а вместо этого сидишь со своими вооруженными шестерками и даже поздороваться не хочешь? Нехорошо…

Берендей нахмурился и сказал:

- Что-то ты больно уверен в себе. Может, я чего не знаю? Так ты скажи.

- Ты много чего не знаешь, Марафет. Но, поскольку я сижу тут в окружении твоих людей и все это вовсе не похоже на деловые разговоры, потрудись объяснить, в чем дело, и почему это твои братки вместе с этой марухой смотрят на меня, как на говядину на прилавке.

Услышав, как Знахарь отозвался о Маргарите, Марафет напрягся и процедил сквозь зубы:

- Следи за базаром, Знахарь! Кто эта женщина - не твое дело.

Рита недоуменно подняла бровь, и этот маленький жест означал - ну, погоди, Костенька, я тебе потом припомню «маруху»!

- Короче, - оборвал Знахарь Марафета, - я слушаю тебя.

- Ты меня слушаешь? - Марафет начал терять самообладание. - Это я тебя буду слушать, а ты мне будешь рассказывать. И рассказывать ты мне будешь очень хорошо и охотно. А Палач тебе поможет.

И Марафет кивнул на сидевшего слева от него мрачного типа с перебитым носом, и ушами, похожими на цветную капусту. Маленькие глазки Палача отнюдь не светились умом и добродушием, заячья губа приоткрывала металлические зубы, а на правой руке у него было всего четыре пальца, которые постоянно шевелились.

- Сначала ты расскажешь мне историю своей жизни, я ее с удовольствием послушаю под водочку - о тебе, знаешь ли, много чего рассказывали, а потом, - и Марафет подался вперед, - потом ты расскажешь мне про пятьдесят миллионов, которые я, как последний дурак, сам того не зная, почему-то вдруг поставил на провальных бойцов и, естественно, проиграл. Ты, случаем, ничего об этом не знаешь?

Он сверлил Знахаря пронзительным взглядом, а тот в это время следил боковым зрением за Ритой и смог прочесть на ее лице, что она ничего не знала о готовящемся захвате Знахаря. Ага, подумал Знахарь, значит - не так уж Марафет и доверяет своей новой и ослепительно красивой правой руке. А почему, интересно? И он с глупым торжеством влюбленного понял, что Марафету так и не удалось сделать Риту своей наложницей. Уж в постели бы он ей рассказал все, и она смогла бы предупредить об опасности…

Просчитав все это в течение секунды, Знахарь усмехнулся и, мотнув головой в сторону Палача, сказал:

- А я и не знал, что ты, Марафет, в свободное время занимаешься магией и оживляешь мертвецов. Это же надо - такой урод!

Палач заворчал и угрожающе зашевелился, но Марафет, не глядя на него, цыкнул:

- Сиди, не дергайся!

Палач замер. Марафет, глядя на Знахаря, задумчиво сказал:

- Ишь ты, смелый парень… А зря. Ты, Знахарь, наверное, не понимаешь, что происходит. Так я тебе объясню. Ты опрокинул меня на пятьдесят лимонов и отрицать это бессмысленно. Мы взяли твоего хакера, как его… А, вспомнил - Вадим Смолин. Он перед смертью, причем - смертью лютой, все рассказал. Понимаешь, Знахарь? И теперь ты для начала вернешь мне мои деньги с хорошими процентами, а потом… Я, пожалуй, знаю, что потом. Я не буду отдавать тебя Палачу. Ты, я слышал, в единоборствах большой мастер, так вот ты у меня будешь выступать простым мясом в боях без правил, а я буду на тебя ставить. Нормально?

Кровожадно засмеявшись, Марафет повернулся к браткам, как бы приглашая их по достоинству оценить такую оригинальную идею. Те одобрительно заржали, а Знахарь воспользовавшись моментом, бросил взгляд на Риту и увидел, как она, чуть нахмурив тонкие брови, медленно закрыла глаза. Это значило - не беспокойся, я сделаю все. Потом она посмотрела Знахарю прямо в глаза и едва заметно кивнула, как бы подтверждая свое безмолвное послание.

Знахарь повернулся к Марафету, который все еще веселился по поводу предстоящего развлечения, и вспомнил предсмертный звонок Вадика Смолина, юного компьютерного гения.

Вадик пытался позвонить Знахарю, но Вареный застрелил его, и Знахарь слышал, о чем Вареный говорил по телефону с Марафетом над трупом мальчишки. Да, они вычислили и убили его, но доказательств связи Вадика со Знахарем нет, так что…

- Слышь, ты, баран! - окликнул Знахарь веселившегося Марафета, и тот, утирая выступившие от смеха слезы, обернулся. - Ты говоришь, что ты много обо мне слышал? Ни хрена ты не слышал. Во-первых, я не имею никакого отношения к твоим финансовым проблемам, а во-вторых - понятия не имею, какого вы там хакера замочили. И в-третьих - если бы ты слышал обо мне достаточно много, в твою тупую башку никогда в жизни не пришла бы эта идиотская идея - захватить меня. Это пытались сделать многие, но - догадайся, что с ними сталось?

- Ну и что с ними сталось? - поинтересовался Марафет, все еще хихикая.

- А они сдохли все до единого.

- Что ты говоришь! Это значит, что и я сдохну?

- Обязательно.

- Это почему же?

- А потому, что ты ни за что не убьешь меня прямо сейчас. Жаба не позволит. Ты хочешь сначала получить мои деньги, и ты знаешь, что они у меня есть, а уж потом… А потом, Марафет, не все так гладко получится, как ты думаешь. Денег ты от меня не получишь, да и ни к чему они тебе, потому что мертвому деньги не нужны. Сдохнешь, как собака. Отвечаю.

- Ой, какой грозный! - Марафет испуганно заслонился руками. - Я тебя боюсь!

Братва заржала, оценив тонкий юмор босса, и даже Рита едва заметно улыбнулась, но ее улыбка была адресована, конечно же, Знахарю, а не упивавшемуся иллюзией триумфа Марафету. Знахарь знал, что Рита действительно сделает все и, если будет нужно, просто застрелит калифорнийского воротилу.

- Ладно, хватит базарить. - Марафет встал, и одновременно с ним поднялась Рита, которая, все так же держа в руках блокнот, смотрела на него с готовностью немедленно записать любую из его мудрых мыслей.

- Значит так, - Марафет посмотрел на Знахаря, как на вещь, - Вареный, возьми четверых, мало ли что он захочет оттопырить, и везите его ко мне на Пикник-стрит, а там глаз с него не спускайте, а то я с вас шкуру спущу. Я приеду через два часа, и тогда начнутся настоящие разговоры.

Он посмотрел на Маргариту и сделал руку кренделем.

Маргарита улыбнулась, взяла его под руку и презрительно взглянула на Знахаря. Они вышли из номеpa, а с дивана поднялся Вареный и, подойдя к Знахарю, сказал:

- Встань.

Знахарь, не торопясь, встал и посмотрел на Вареного в упор.

То, что Вареный увидел в его взгляде, не обещало ничего хорошего, поэтому он сделал шаг назад и кивнул браткам.

Четверо встали с диванов и окружили Знахаря.

Вареный быстро обыскал пленника и сказал:

- Что же ты без ствола? Или действительно ничего не боишься?

- Бояться нужно не мне, а тебе, - спокойно ответил Знахарь, - и ты меня боишься. Правильно делаешь, между прочим. Я таких, как ты, знаю. Мясо с глазами…

- Ты не базарь лишнего, - ответил Вареный, глядя на Знахаря с опаской, - ты знай, Марафет сказал - если будет дергаться, кончить его. Тебя, значит.

- Я дергаться не буду. Это ты будешь дергаться перед смертью.

- Сказал - не базарь, - повторил Вареный и подтолкнул Знахаря к двери. - Еще раз говорю, дернешься - кранты.

Знахарь усмехнулся и, в окружении пяти конкретных пацанов, одетых в костюмы могильщиков, вышел в коридор. Когда они пересекали холл, администратор, все так же торчавший за стойкой, проводил их равнодушным взглядом и снова повернулся к телевизору. Там шла двадцать девятая серия популярнейшего сериала всех времен и народов «Я люблю Люси».

Оказавшись на улице, Знахарь увидел, что из стоявшего неподалеку от входа джипа на него смотрит Костя. Встретившись с ним взглядом, Знахарь отрицательно покачал головой, и на лице Кости появилось выражение сильнейшего недовольства. Знахарь нахмурился. Костя, неодобрительно покачав головой, отвернулся и завел двигатель.

- Сюда, - сказал Вареный и подтолкнул Знахаря к лимузину.

Знахарь удивленно посмотрел на Вареного и спросил:

- Я что-то не понял, это телега Берендея или Марафета?

- Не твое дело, - ответил Вареный и снова подтолкнул Знахаря.

- Да, блин, дела… - пробормотал Знахарь и, пригнувшись, нырнул в знакомое серо-кожаное нутро лимузина.

Братки, бдительно озираясь, залезли вслед за ним, дверь захлопнулась, и лимузин направился в сторону Пикник-стрит, где должна была решиться дальнейшая судьба Знахаря. Джип, в котором сидели Костя и еще четверо, поехал следом, но марафетовские орлы ничего не заподозрили.

Ничто не мешало Косте остановить лимузин, пострелять всех и вызволить пленника, но выразительный взгляд Знахаря запретил предпринимать что-либо без крайней необходимости, и теперь Костя, сидя за рулем джипа, нервно жевал незажженную сигарету и ругался вполголоса, глядя на маячившую в сотне метров впереди широкую белую корму лимузина.

Наконец его раздражение достигло предела, и он, в сердцах ударив ладонями по маленькой толстой баранке, воскликнул:

- Ну вот любит он эту херню, ну что ты будешь делать?! А?

Глава 5. Враги сожгли родную хату
Они привезли меня на какую-то тихую улочку и выгрузили напротив небольшого уютного домика, утопавшего в зелени. Улочка была совершенно пустой, кое-где напротив таких же уютных домиков стояли сверкающие машинки, в общем - благолепие и тишина. Как на ухоженном кладбище.

Интересно…

Марафет сказал «отвезите его ко мне на Пикник-стрит». Что он имел в виду?

То, что он снимает этот домик-пряник, или то, что здесь его чикагская резиденция, так сказать - посольство? Тогда на стенке домика не хватало бронзовой таблички с надписью, а рядом - будки с тонированными стеклами, и чтобы в ней сидел жующий резинку вооруженный бандюган.

Братки, вытащив меня из машины, разделились. Двое из них непринужденно расположились около лимузина, лениво облокотившись на него, а трое, включая Вареного, подперли меня с боков и сзади и направили в дом.

Ну, делать нечего. В дом - так в дом.

Войдя в гостиную, мы дружно остановились, с удивлением глядя на Риту, которая сейчас должна была находиться рядом с Марафетом, а вместо этого сидела на диване с мокрым полотенцем на голове и страдальческим выражением на лице.

- Ты че, Ритка? - сочувственно поинтересовался Вареный. - Башня болит, что ли?

- Какая башня? Что значит - Ритка? Ты что, любезный, вовсе спятил, забыл с кем разговариваешь? Вот погоди, вернется Георгий Иванович… - капризно заныла Рита, поправляя полотенце на голове.

- Да ладно, ладно, - струхнул Вареный, - это я так, ничего особенного…

- Следи за языком, питекантроп, - сказала она и со вздохом откинулась на спинку кресла, закрыв глаза.

Вареный бросил на нее опасливый взгляд и, повернувшись ко мне, сказал:

- Ну вот, дорогой товарищ Знахарь, будем ждать хозяина. Садись в это кресло и не дергайся.

Кресло стояло в углу и, с одной стороны, обеспечивало обзор всей комнаты, что было мне на руку, а с другой - в случае чего, выскочить из угла было бы не просто, и это мне совсем не нравилось. Но делать было нечего, и, сидя в кресле, я видел перед собой двух пацанов, разместившихся на дорогих музейных стульях, за их спинами Риту, старательно изображавшую мигрень, и Вареного, который тусовался по комнате и, судя по всему, никак не мог придумать себе занятие.

Пацаны, жуя жвачку, бдительно следили за мной, Рита время от времени горестно вздыхала, а Вареный наконец нашел пульт от телевизора и сел боком ко мне, уставившись в ящик.

Рита приоткрыла глаза и слабым голосом простонала:

- Сделай потише… Там по какой-то программе «Крестный отец» идет.

- Да ну? - обрадовался Вареный и стал нажимать кнопки на пульте, пытаясь найти нужный канал. - А по какой, не помнишь?

- Нет… - отозвалась Рита. - Кстати, этот ваш Знахарь на молодого Аль Пачино похож.

Я с удивлением взглянул на нее, а братки вместе с Вареным - на меня.

Уж никак я не был похож на чернявого макаронника Аль Пачино. Интересно, что она имела в виду?

Я посмотрел на Риту и увидел, что она, воспользовавшись тем, что все трое недоверчиво разглядывали меня, пытаясь найти в моей славянской внешности сходство со знаменитым актером, делает мне какие-то знаки. Двигая бровями и вращая глазами, Рита быстро указала мне пальцем на дверь в туалет и снова притворилась умирающей лебедью.

- Да ну, - презрительно сказал Вареный, - какой он Аль Пачино! Тот черный, как хачик, а этот - белобрысый. Ничего похожего.

- Я имела в виду - если его покрасить, - сказала Рита и еще раз метнула яростный взгляд в сторону сортира.

- Ну если только покрасить…

Моя голова между тем работала как компьютер, который пытается завести на посадку одновременно четыре «боинга». Причем - зимой, в тумане и ночью.

Аль Пачино… «Крестный отец»… Туалет…

Туалет!

Точно - туалет!

Ну я тупой! Мог бы и сразу врубиться. Я посмотрел на Риту и увидел, что она едва заметно улыбнулась, поняв, что я догадался, что она имела в виду.

Я нахмурился, поерзал в кресле и сказал:

- Слышь, Вареный, а как тут у вас насчет сортира?

- У нас - нормально. А у тебя что - медвежья болезнь началась?

Братки заржали, а Вареный, держа руку на засунутой за пояс пушке, встал со стула и сказал мне:

- Иди в эту дверь. И не надейся, окон там нет. Можешь попробовать свалить через унитаз, я не возражаю.

Братки снова заржали, а Вареный, вынув пушку, многозначительно помахал ею перед моим носом и сказал:

- Давай, шевелись. И без фокусов.

Я медленно встал с кресла и направился к туалету. Открыв дверь, я оглянулся на Вареного и спросил:

- Это ничего, если я закроюсь? А то как-то неудобно…

- Закройся, закройся, - снисходительно ответил Вареный, - а то еще навоняешь нам тут…

Я вошел в туалет, заперся на задвижку и стал греметь крышкой унитаза и стульчаком. Потом я затих, потом натужно закряхтел и с помощью языка издал несколько специфических звуков, что вызвало в комнате взрыв хохота.

- Ну точно, медвежья болезнь! - раздался голос Вареного. - Слышь, ты там только стены не забрызгай!

Братки зарыдали от смеха.

А я в это время осторожно снял крышку бачка и увидел там…

Все было почти как в кино.

На дне бачка лежал длинный полиэтиленовый сверток, замотанный скотчем. Я подтянул рукав пиджака и вынул его из воды. Когда я размотал скотч, в моей руке оказался черный увесистый «магнум» с глушителем. Я нажал кнопку на рукоятке, и на мою ладонь выпала полная обойма. Вбив ее обратно, я передернул затвор, встал лицом к двери и тихо отодвинул шпингалет.

Братки продолжали ржать. Тогда я спокойно открыл дверь, держа пистолет перед собой, и, когда они повернулись ко мне, быстро выстрелил два раза. Оба братка повалились со стульев, не успев убрать с физиономий гримасу смеха, а Вареный застыл, протянув руку к пушке, которую неосмотрительно положил перед собой на журнальный столик.

- Я же говорил, что ты сдохнешь, - сказал я ему, целясь в лоб. - Говорил?

- Го… говорил… - пробормотал Вареный, косясь одним глазом на мой пистолет, а другим - на свой, лежавший перед ним на столике.

- А ты не верил. И зря. - Я нажал на спуск. Голова Вареного дернулась, он закрыл глаза и рухнул на пол.

Пистолет работал абсолютно бесшумно, и было слышно только, как в нем с лязгом двигаются детали. Я выстрелил еще три раза, для гарантии, и посмотрел на Риту, которая хладнокровно следила за происходящим.

- Давай кричи, чтобы те двое прибежали, - сказал я, и Рита завизжала так, будто нашла у себя в трусах скорпиона.

Я отскочил в сторону и спрятался за дверью как раз вовремя, потому что через несколько секунд дверь с шумом распахнулась, и в гостиную, потрясая пистолетами, ворвались двое конкретных пацанов. Когда они проскочили мимо меня, я вышел из укрытия и всадил каждому из них пулю в спину.

Как- то раз профессиональный наемник Генри Хасбэнд сказал мне, что в этих играх нет честных бойскаутов, и выстрел в спину -не подлость, а козырь. Я часто вспоминал его слова и думал о них. И в конце концов пришел к выводу, что он прав. Действительно-а если другой парень окажется быстрее тебя? Что тогда? Тогда получится, что тебя с твоим благородством закопают в землю, а он будет продолжать творить свое дерьмо. Все правильно. Выстрел в спину - козырь.

Подойдя к упавшим пацанам, я выстрелил каждому из них в голову и повернулся к Рите, которая неодобрительно качала головой.

- Ну ты и коварный! - сказала она, глядя на пять трупов, валявшихся на полу в разных позах.

- Какой есть, - ответил я. - А вот ты мне лучше скажи, этот Марафет - он тебе, как я понимаю, не до конца доверяет?

- Получается, что так, - вздохнула Рита и сняла с головы дурацкое полотенце. - Я могу, конечно, допустить его до своего тела, и он расколется, как гнилой орех.

- Я тебе допущу, - грозно сказал я. - Ты видела, какой я бываю в гневе?

И указал на покойников.

- Видела, видела, - отмахнулась Рита. - А ты видел бы, как Марафет вокруг меня токует! Как восьмиклассник! Он влюбился в меня, как… как… в общем, он от меня без ума. Но, сукин сын, за собой следит и лишнего не болтает. В этом смысле - молодец.

Рита посмотрела на меня снизу вверх и жалобно спросила:

- А ты что, совсем не рад меня видеть?

Я смутился, снова посмотрел на трупы и сказал:

- Рад, конечно, но ты же видишь…

- И не поцелуешь даже?

Я подошел к креслу и наклонился в Рите.

Она нежно обвила мою шею руками и притянула к себе. От нее пахло полынью и еще какой-то душистой травой. Я почувствовал на шее прикосновение ее теплых губ. Она прошептала:

- Костик, мокрый хвостик… Я так по тебе соскучилась! А ты?

Тут ее рука скользнула к моей ширинке, и я почувствовал, что тоже соскучился, и даже очень сильно.

Рита хихикнула, а я, мягко отстранившись, выпрямился и сказал:

- Рита, мать твою! Ритушка, милая моя, ты что, совсем спятила? Ты посмотри, что вокруг делается, - и я обвел рукой живописно заляпанную кровью и мозгами комнату, - ты что, возбуждаешься от этого? Я, например, не могу.

- Я возбуждаюсь от тебя, - ответила Рита, нежно глядя на меня, - а что вокруг делается - так мне на это наплевать. Понял?

- Понял, - буркнул я. - Все, мне пора сваливать.

- Понимаю. - Рита грустно опустила голову и замолчала.

Потом она снова посмотрела на меня и сказала совершенно другим, деловым голосом:

- Нужно поставить мне синяк. Для достоверности.

- Ты что, не в своем уме? - возмутился я, представив, как даю Рите в глаз.

- Нужно! - Рита требовательно нахмурила тонкие красивые брови.

Я сжал зубы и подошел к ней вплотную.

Рита зажмурилась, ожидая удара, и я, улыбнувшись, нежно поцеловал ее в дрожащие губы. Не хватало еще, чтобы я, хотя бы и в интересах дела, бил по лицу свою любимую женщину!

- Все, я пошел. - Я резко отвернулся от нее и вышел на улицу.

Усевшись за руль лимузина, я завел двигатель и нажал на газ. Лимузин мягко рванулся вперед, а я, представив, как Рита ставит синяк сама себе, громко засмеялся. Метров через триста я увидел в зеркале вывернувший из переулка джип, в котором сидела

Костина команда, и, свернув на обочину, остановился.

Джип затормозил в сантиметре от моего бампера. Я вышел из лимузина.

Потянувшись, я подошел к джипу. Из открытого окна на меня молча смотрел Костя.

- Короче, все умерли, - сказал я. - Пиво есть?

* * *

Эзра Дженкинс, восьмидесяти пяти лет, сидел на крыльце и наблюдал в морской бинокль, как в доме напротив голая Молли Киркпатрик, стоя перед открытым окном, принимала соблазнительные позы.

Дело происходило ночью, и никто не видел, чем занимается старый Эзра Дженкинс. Но Молли Киркпатрик знала об этом и каждый вечер долго раздевалась перед окном, а потом, закусив губу, томно изгибалась и гладила себя по разным частям тела, делая вид, что не подозревает о престарелом наблюдателе.

Ей было шестьдесят два года, и поэтому никому, кроме Эзры, для которого Молли была почти что девушкой, не пришло бы в голову глазеть на ее сомнительные прелести. Все это началось два месяца назад, и теперь оба думали о том, как бы перейти к непосредственному контакту, однако при встрече чинно раскланивались, делая вид, что не имеют к ночным представлениям никакого отношения.

Наконец Эзра Дженкинс не выдержал и, застонав, излил семя в брюки, представляя, что его мягкий член находится в это время у Молли во рту. Он закрыл глаза и опустил бинокль. Сердце старика часто стучало, руки вспотели, а дыхание стало быстрым и неглубоким. В такие моменты он побаивался, что неожиданно умрет, но пока обходилось, и поэтому Дженкинс не отказывался от ночных сеансов пенсионного стриптиза.

Через несколько минут пульс успокоился, дыхание стало ровным, и Эзра, глубоко вздохнув, открыл посоловевшие глаза.

Над горизонтом висела огромная желтоватая луна, и расслабленный Эзра с удивлением заметил на ее полной физиономии какую-то странную черную полоску. Он моргнул несколько раз, затем прищурился и, вспомнив наконец, что у него на коленях лежит мощный морской бинокль, поднял его пятнистой морщинистой рукой и поднес к глазам.

«Цейссовская» оптика приблизила луну, и Эзра разглядел, что по ее диску медленно движется длинная вертикальная гирлянда, состоявшая из маленьких черных шариков. Моментально сообразив, что на старости лет он может стать свидетелем визита инопланетян, а заодно привлечь к своей никому не нужной жизни внимание прессы и телевидения, Эзра, кряхтя, поднялся с кресла и, шаркая, заспешил в дом за видеокамерой, на которую иногда снимал ночные выступления Молли Киркпатрик. Камера была снабжена телеобъективом. Впереди Эзру ждала известность, которая, кстати, могла приблизить тот момент, когда Молли разденется для него не в доме напротив, а в его одинокой стариковской спальне.

* * *

Знахарь сидел в джипе и смотрел на монитор.

В зеленоватом свете прибора ночного видения на экране медленно проплывали кусты и холмы усадьбы Берендея. Камера смотрела точно вниз, и крестик, отмечавший центр изображения, полз по грядкам и извилистым дорожкам.

Наконец слева показался край крыши берендеевского дома, и Знахарь сказал в микрофон рации:

- Обе - стоп.

Изображение остановилось и, качнувшись несколько раз, замерло.

Костя, сидевший рядом со Знахарем и нервно наблюдавший за экраном, не выдержал и сказал:

- Дай-ка лучше я.

И, заметив колебания Знахаря, добавил:

- Давай-давай! У меня лучше получится. Знахарь сделал недовольную физиономию, но отдал микрофон Косте. Тот облегченно вздохнул и, внимательно посмотрев на экран, скомандовал:

- Правая - два метра.

Эта оригинальная идея пришла в голову Косте, и, когда он изложил свой план Знахарю, тот только взглянул на хитро щурившегося приятеля и сказал:

- Да-а-а… Был бы ты террористом - цены бы тебе не было!

- А ты думал! Между прочим, таким вещам в Конторе не учат, сами изобретаем. И, как ты понимаешь, ни патентов, ни гонораров…

И Костя грустно вздохнул.

А идея была и в самом деле оригинальная.

Двадцать два метеорологических зонда, грузоподъемностью четыре килограмма каждый, были привязаны к длинному капроновому тросу, прикрепленному к ящику, в котором находилось семьдесят килограммов тротила, и представляли собой длинную гирлянду. После того, как ящик бодро оторвался от земли, на него установили радиоуправление, телевизионную камеру, направленную строго вниз, и передатчик, отсылающий изображение на монитор. Потом, путем подбора мешочков с песком, систему уравновесили так, что подъемная сила не превышала полукилограмма, и ящик можно было удержать у земли мизинцем.

К нижнему концу троса прикрепили две прочные лески, намотанные на большие спиннинговые катушки, и двое помощников, державших эти катушки в руках, стали медленно отпускать лески, одновременно расходясь в стороны. У каждого из них были наушники, и Знахарь, смотревший на монитор, мог корректировать движение бомбы. Тихий ночной ветерок плавно нес необычный летательный аппарат в сторону берендеевской фазенды, до которой было чуть больше километра. Разойдясь метров на пятьсот, помощники остановились и, прислушиваясь к указаниям, звучавшим в наушниках, продолжили травить лески. Наконец на экране показалась берлога чикагского пахана, и Знахарь скомандовал «стоп».

Теперь вся система представляла собой огромный треугольник, в двух нижних вершинах которого стояли люди, регулировавшие длину сторон, сходившихся к третьей вершине, где в пятидесяти метрах от земли неподвижно висел смертоносный заряд, способный превратить четырнадцатиэтажный точечный дом в груду кирпичей. Слабый ветерок натягивал лески, и ящик висел практически неподвижно, повинуясь малейшему движению операторов.

Костя, забравший у Знахаря микрофон, скомандовал:

- Правая - два метра.

Изображение передвинулось и остановилось. Костя продолжал:

- Левая - пять… Правая - два… Правая - один… Через минуту крестик указал точно на центр крыши берендеевского терема, едва уместившегося на мониторе, и Костя облегченно произнес:

- Обе - стоп.

Он повернулся к Знахарю и, усмехнувшись, сказал:

- Командор, настал час возмездия, однако. Знахарь, напряженно следивший за изображением, встрепенулся и, посмотрев на Костю, спросил:

- Думаешь, настал?

- В самый раз.

- Ну что же…

Знахарь взял лежавший на сиденье пульт и, откинув крышечку, прикрывавшую красную кнопку, взглянул на Костю.

- Так будет с каждым, кто посягнет, - торжественно начал он, - кто посягнет… Э-э-э… В общем, пиздец тебе, Николай Тарасович Берендюк!

И он решительно нажал на кнопку.

Ночную тишину, мирно повисшую над фазендой Берендея, нарушил громкий хлопок. Это отстрелился замок, удерживавший семьдесят килограммов тротила.

Времени, которое понадобилось, чтобы ящик долетел до крыши берендеевского дома, хватило как раз на то, чтобы Берендей и его пацаны, смотревшие по видику фильм «Маленькая Одесса», успели удивленно уставиться на потолок. В следующую секунду ящик грохнул по крыше, сработал контактный взрыватель, и деревянный потолок просторной комнаты влетел в пол, по пути превратив сидевших перед телевизором людей в кровавые ошметки. Отразившись от земли, взрывная волна пошла в стороны, и бревенчатая постройка разлетелась так, будто по ней ударили кувалдой размером с троллейбус.

Взрыв послужил для двух операторов стартовым выстрелом, и, побросав катушки, они рванули к джипу. Каждому из них предстояло пробежать по ровному полю примерно двести пятьдесят метров, и через полминуты оба, запыхавшись, вынырнули из темноты. Не останавливаясь, они нырнули в джип, мотор взревел, и организаторы кровавого злодеяния скрылись в ночной тьме.

Эзра Дженкинс стоял на крыльце и, глядя в видоискатель камеры, снимал на фоне касающейся горизонта Луны вертикальную цепочку черных шариков, похожую на бусы. Неожиданно в нижнем конце гирлянды что-то сверкнуло, и она стремительно унеслась в ночное небо. А от места вспышки отделилась черная точка и стала падать вниз. Через секунду она слилась с землей, и в этом месте беззвучно сверкнуло ослепительное пламя. До места взрыва было километров пять, и в течение пятнадцати секунд Эзра снимал бесшумно разлетавшиеся и падавшие горящие обломки неизвестного происхождения, а потом тугой воздух ударил его в грудь, и он, выронив камеру, повалился на дощатый настил крыльца. По улице волной пронесся звон вылетающих стекол, и Молли Киркпатрик, завизжав, задернула шторы.

Сеанс стриптиза закончился, и если бы Молли знала, что Эзра снимает не ее, а какую-то хреновину на горизонте, он закончился бы еще раньше.

Глава 6. Ищите женщину!
Владимиру Петровичу Бояринову было сорок два года.

До того, как восемь лет назад он перебрался из Москвы в Бостон, его жизнь была похожа на жизнь любого из сотен тысяч удачливых авантюристов, наживавших состояния на беззаконии и кризисах, царивших в России.

Его коньком были драгоценные камни и золото. Если бы Владимир Петрович родился не в России, а в той же Швейцарии, то со своими талантами он наверняка стал бы известнейшим в мире человеком, причем человеком уважаемым на уровне правительств. Но судьба распорядилась иначе. Жадные до чужих денег бандиты заинтересовались его коммерческими успехами, и началась обычная история. Наезды, крыши, разборки… Поняв, что теперь ему не выкрутиться из затягивавшегося узла криминальных обстоятельств, Бояринов без особого желания, но осознавая необходимость, организовал собственную команду, которую окружающие почему-то называли преступной группировкой.

Его люди занимались исключительно защитой его интересов, они никогда не посягали на чужое, не грабили граждан, не делали руководителям различного ранга предложений, от которых те не смогли бы отказаться, не подкупали чиновников, которые только этого и ждали, и все же… В глазах общественности он был главой преступной группировки Боярином, и изменить это оказалось невозможно.

Пообщавшись с паханами, Боярин понял, что становиться с ними на одну доску - смерти подобно, и воспротивился их настойчивому желанию сделать его своим. Дело дошло до вооруженных конфликтов, появились трупы с той и с другой стороны, прокуратура с радостью перенесла Боярина из разряда непонятных людей в привычную категорию уголовных авторитетов, и тут уж его жизнь стала просто невыносимой. Закончилось все по известной схеме - загранпаспорт, виза, билет, Шереметьево, аэропорт Кеннеди.

В Америке Боярин опять же не избежал контактов с русской братвой и, убедившись, что все дороги ведут если не в Рим, то в криминал, плюнул на свои, бывшие когда-то незыблемыми, принципы и сделал то, чего от него ждали все. А именно - прибрал к рукам всю русскую торговлю драгметаллами и драгоценными камнями на территории Соединенных Штатов, используя для этого приемы, проверенные веками: устрашение, шантаж, убийство. Теперь мимо него не проходила ни одна сделка, и в определенных кругах шутили, что если Путин захочет подарить Бушу камушек каратов на десять, ему придется сначала посоветоваться с Боярином, а то может нехорошо получиться.

Боярин сидел на белокаменной скамье в своем маленьком садике, который раскинулся перед небольшим особняком на окраине Бостона, и напряженно думал.

Только что Муравей, прозванный так за малый рост и трудолюбие, положил ему на колени распечатку, из которой следовало, что повелитель Западного побережья Жора Марафет нарушил негласную конвенцию и вторгся на принадлежавший Боярину рынок алмазов.

Если бы Марафет, который по своему рангу был Боярину почти ровней, просто продал бы несколько дорогих камней, то Боярин позвонил бы ему, пожурил, а потом они полюбовно решили бы, как разойтись. И все. Но Марафет, используя подставных лиц, выкинул на рынок целую партию алмазов, причем по таким низким ценам, что это безусловно наносило серьезнейший ущерб интересам Боярина.

В Америке это называлось демпингом.

Как это называлось бы в России, Боярин не знал, но пришел в негодование, очень быстро превратившееся в холодное бешенство, и было отчего. Сумма сделки была не очень большой, всего лишь восемнадцать миллионов, но цены… Марафет отдал алмазы за полцены, и Боярину это грозило потерей миллиардов.

Бросив распечатку на песок, которым были посыпаны дорожки в его садике, Боярин перевел взгляд на окружавшую его зелень и попытался успокоиться.

Кусты жасмина, шиповник, розы… Иногда Боярин мечтал о том, чтобы эти невинные растения, прекрасные закаты и восходы, безграничность океана, мерцание звезд в ночном небе, спокойные поля и величественные горы стали тем, что наполняло бы его жизнь, но…

Вступив однажды на путь, вымощенный золотом и драгоценностями и снабженный указателями в виде денежных купюр и финансовых документов, Боярин, как и многие тысячи других, таких же как он, обрек себя на невозможность возвращения к безмятежной и счастливой жизни. И вел этот путь к раскаленным воротам, за которыми вспыхивали мрачные зарева, и горячий ветерок доносил оттуда запах серы и обуглившихся надежд.

Аминь.

Боярин поднялся со скамьи, вздохнул и подошел к небольшому фонтану в виде мраморной девушки, нежившейся под тонкими струями, мягко взлетавшими из-под полированного бортика низкой мраморной вазы, в которой эта девушка стояла. Остановившись перед ней, Боярин сложил руки на животе и влюбленно посмотрел на каменную красотку, изготовленную по его заказу.

Иногда ему хотелось, чтобы порозовела ее кожа, чтобы заблестели влагой и мигнули неживые каменные глаза, чтобы развились по ее согревшейся юной груди застывшие каменные локоны, чтобы выпрямилась она и посмотрела на Боярина с лаской и желанием, но он понимал, что такое уже было однажды и, как известно, кончилось для Пигмалиона весьма грустно.

Вдруг раздался громкий щелчок, и мраморная голова девушки, отвалившись назад, со звонким стуком упала к ее ногам. Из того места на шее статуи, куда угодила пуля, разлетелись мелкие осколки, и один из них вонзился Боярину в щеку. Сморщившись от боли, он пригнулся и бросился к только что покинутой им скамье. Свалившись за нее, он услышал, как вторая пуля попала в его укрытие, снова вызвав фонтан каменной крошки, с шорохом ударившей по кустам. Тогда, извиваясь, как морской пехотинец, ползущий под паутиной из колючей проволоки, Боярин со всей возможной скоростью устремился в заросли шиповника и через несколько секунд надежно скрылся из поля зрения неизвестного снайпера. Выстрелов слышно не было, да и какой идиот в наше время будет палить из снайперской винтовки без глушителя. Боярин понимал это и вовсе не пылал мстительным желанием немедленно найти и схватить неудачливого убийцу.

Но понимал он и то, что снайперы, не способные с первого раза попасть в неподвижную цель, никому не нужны, а значит… Значит, зря он прятался, поддавшись непреодолимому инстинкту самосохранения. Снайпер вовсе не имел целью застрелить его, и эти два выстрела были всего лишь оповещением, что начинается новая игра, в которой одной из ставок может стать его, Боярина, жизнь.

Боярин был хорошим игроком в покер и, поняв смысл события, поднялся с земли и с треском выдрался из колючих кустов. Демонстративно не глядя по сторонам, он старательно отряхнулся, озабоченно хмурясь и сокрушенно покачивая головой, затем посмотрел на валявшуюся в фонтане отбитую голову девушки, у которой при падении откололся нос, выругался и направился в дом.

Поднимаясь по мореным ступеням крыльца, Боярин чувствовал в спине сильный зуд, вызванный назойливыми мыслями о пальце на курке и крестике в оптическом прицеле, но только открыв дверь, позволил себе обернуться и показать невидимому стрелку выставленный средний палец.

После этого он, не торопясь, шагнул через порог и закрыл за собой дверь.

* * *

Я чувствовал себя на седьмом небе.

Рита, распластавшаяся рядом, положила мне на грудь голову и левую руку.

Мы оба глубоко и быстро дышали, и наши сердца колотились так, что это наверняка было слышно соседям. Только что мы достигли вершины, оказавшись на которой, начинаешь видеть звезды и кометы, и чувствуешь, как тело пронзают одновременно раскаленная солнечная плазма и космический мороз.

В такой долгой разлуке, какую перенесли мы с Ритой, были и сладость и опасность. Сладость, понятное дело, заключалась в той страсти, которая, накопившись за две недели, вырвалась, наконец, на волю и захлестнула нас ошеломляющей волной, уносящей вдаль от постылого берега обыденности и одиночества и дарящей полет между небесами и землей, между раем и адом.

Ну а опасность - что же опасность…

Элементарно, Ватсон! Во-первых, можно крякнуть от избытка чувств и от взрыва бешено освобождающейся энергии в момент оргазма, но такой печальный исход грозил апоплексическому старцу, каковым я пока еще не был. А во-вторых, и это уже касается всех возрастов, можно, перестаравшись, сломать инструмент любви, который некоторые по недомыслию считают вечным и прочным, как Баальбекская веранда. Это серьезное заблуждение, и в пору моей реаниматорской деятельности я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда в приемный покой врывался мужик с выпученными глазами, державшийся за промежность и умолявший спасти его. В общем-то, в этой травме нет ничего особенно страшного. Все поправимо, но люди, с которыми это случалось, почему-то предпочитали, чтобы у них оказались сломанными обе ноги, а не член.

Ну да Бог с ними, с дураками.

В общем, ничего я себе не сломал и ничего Рите не проткнул.

И лежали мы с ней, запыхавшись, и не могли пошевелить ни рукой, ни ногой, не говоря уже о других шевелящихся органах. Сладкие мурашки бегали по моему телу, огромная кровать, верой и правдой послужившая нам, плавно раскачивалась в пространстве, в ушах шумел прибой, а потолок эротично изгибался, и по нему временами пробегала непристойная дрожь.

Прошло некоторое время, может быть - десять минут, может быть - десять лет, и, наконец, я почувствовал себя способным пошевелить языком. Но не более чем для того, чтобы хрипло и тихо сказать:

- Я вроде живой. А ты?

Указательный палец на левой руке Риты зашевелился, и, скосив глаз, я увидел, как он, слабо двигаясь, написал на моей груди - «да».

Посмотрев наверх, я увидел, что потолок обрел былую неподвижность и надежность, и радужные переливы, которыми он светился совсем недавно, исчезли, уступив место бесстрастному белому цвету.

Тогда я собрал силы и повернулся на левый бок.

Мы оказались нос к носу, и я чувствовал теплое дыхание Риты, которое щекотало мне губы, вызывая желание чихнуть. Так оно и вышло. Несколько раз судорожно втянув в себя воздух, я чихнул и почувствовал, что именно в этот момент силы и способность к действию вернулись ко мне.

Я резко сел на кровати, комната пару раз качнулась, но сразу же прекратила эти фокусы, и я, повернувшись к Рите, спросил:

- Хочешь пить?

Рита, не открывая глаза, задергала головой, видимо, думая, что она кивает.

- Я говорю - пить хочешь? - повторил я свой вопрос и потеребил ее твердый коричневый сосок.

Это было генеральной ошибкой, потому что Рита, не открывая глаз, стремительно выбросила вперед руку и точно ухватила меня за мою утомленную и жалко сморщившуюся часть организма.

Вот это инстинкт!

Я приятно поразился тому, как безошибочно женщина может ориентироваться в интересующем ее пространстве, но тем не менее осторожно разжал ее теплые пальцы и сказал:

- Слушай, милая, пожалей меня хотя бы на время. Четыре раза подряд - не многовато ли?

- Неа! - ответила Рита и открыла глаза. Сказать, что они были осоловевшие - значит ничего не сказать.

Они были мутные, бессмысленные, томные, и в них не выражалось ничего, кроме желания продолжать заниматься любовью без перерыва в течение ближайших четырехсот лет.

Так, сказал я себе, хватит.

Я взял Риту на руки и отнес в ванную. Там, усадив ее под душ, я безжалостно открыл холодную воду и сразу же предусмотрительно выскочил за дверь.

В ванной раздался визг, и Рита, выскочив из огромной белой чаши, бросилась на меня. Мы повалились на кровать, и она, колотя кулаками по моей мужественной груди, закричала:

- Убью гада! Жизни решу! Над слабой женщиной издеваться?

Я сопротивлялся как мог, и, наконец, Рита устала.

- Так ты хочешь пить или нет? - снова спросил я ее.

- Хочу, - соблаговолила, наконец, ответить Рита, - но из твоих коварных рук я не приму ничего, даже если буду умирать от жажды. Понял, гад?

И она, встав с постели и виляя задом, отправилась в далекое путешествие к холодильнику, стоявшему в другом конце огромного гостиничного номера, который мы сняли исключительно для того, чтобы наедине обсудить некоторые деловые вопросы. Прошло уже три часа, а к делам нашим скорбным мы так и не приступили.

Рита сразу же набросилась на меня, повалила на постель и… Ну, в общем, ясно, что мы обсуждали и какие вопросы решали. В основном это были вопросы взаимодействия полов и выносливости молодых энергичных организмов. Дискуссия была напряженной и интересной и доставила сторонам немалое удовольствие, однако вопросы так и не были решены, и, по всей видимости, так и не будут решены никем и никогда.

Мы сидели за столом и были полностью одеты.

На этом настоял я, причем меня неоднократно называли то сволочью, то импотентом, то интересовались, не сменил ли я ориентацию. Я с присущим мне мужеством вынес все это и не дрогнул ни единым мускулом лица.

И теперь Рита, держа в руке чашку кофе, смотрела на меня взглядом следователя городской прокуратуры и ждала ответа на свой вопрос.

- Что значит - долго ждать? - Я посмотрел в окно. - Ничего подобного. Уверяю тебя, Боярин уже позвонил Марафету и наговорил ему кучу неприятных вещей.

- Ну предположим. А что дальше?

- А дальше вот что.

Я начал излагать Рите план дальнейших действий и с облегчением увидел, что по мере того, как она понимала, насколько рискованной будет ее роль, этот план нравился ей все больше и больше. Наконец она совершенно расцвела и, поднявшись со стула, обошла стол и поцеловала меня в макушку.

- Костик, ты - молодец, - заявила она. Но тут же грустно вздохнула и, взглянув на часы, сказала: - А мне пора ехать к Марафету и изображать подельницу. И он опять будет смотреть на меня бараньим взглядом и испускать волны животной похоти. Ох, не выдержу, поддамся его чарам…

- Утоплю в Атлантике! А еще лучше - продам тебя каком-нибудь сутенеру, - пообещал я и тут же пожалел об этом, потому что Рита только обрадовалась.

- Это мысль. Каждый день - мужики, и все разные, и много, и не устают, не то что некоторые…

- Ладно, - я махнул рукой, - иди себе, нимфоманка, а то как бы Марафет и на самом деле не заподозрил чего-нибудь.

Рита еще раз чмокнула меня и отвалила, а я рухнул на кровать и, включив телевизор, бездумно уставился на экран, где две голые девки с большими силиконовыми сиськами валяли друг друга в жидкой искусственной грязи.

Вот ведь херня какая!

Одно слово - американцы…

* * *

Боярин, хоть и был возмущен до глубины души, не спешил реагировать на ходы, предпринятые, как он считал, подлым Марафетом. По логике вещей следующим действием должен быть разговор, и он сознательно отдавал инициативу противнику. Марафет, по мнению Боярина, наверняка ждал звонка и возмущенных вопросов, но Боярин молчал, чем должен был повергнуть Марафета в недоумение и заставить его совершить какую-нибудь серьезную ошибку, которой можно было умело воспользоваться.

А Марафет, даже не подозревавший ни о суматохе на алмазном рынке, вызванной якобы его беспредельными действиями, ни о стрельбе по Боярину, закончившейся разрушением красивой статуи, спокойно сидел у себя в офисе и думал о том, как же ему отомстить хитроумному Знахарю, который теперь, после неудачной истории с Берендеем, наверняка будет держать ушки на макушке и не позволит просто так подобраться к себе.

Со времени бесшумной стрельбы по произведениям искусства прошло два дня, Марафет никак не напоминал о себе, и Боярин начал нервничать. Он был терпелив, но молчание противника действовало ему на нервы. Наконец, когда он уже почти решил опуститься до того, чтобы позвонить Марафету и потребовать объяснений, в его доме раздался телефонный звонок.

Это наверняка был Марафет, и Боярин мстительно дал телефону прозвонить раз пятнадцать, прежде чем снял трубку.

- Я слушаю, - холодно произнес он.

- Владимир Петрович?

Голос, произнесший эти два слова, принадлежал вовсе не Марафету, а какой-то незнакомой женщине и был весьма приятен.

- Совершенно верно, - ответил Боярин, моментально сменив тон на любезный и предупредительный.

- Владимир Петрович, нам необходимо срочно встретиться, потому что информация, которой я обладаю, с каждым часом становится все более важной.

- Что вы говорите? - вежливо удивился Боярин. - И о чем же вы хотите мне поведать?

- Это касается вашего бизнеса, и это совершенно не телефонный разговор.

- И что вы предлагаете?

- Нам необходимо встретиться. Скажите, где и когда вам удобно.

- Ну раз это так срочно… - Боярин помолчал секунду. - Раз это так срочно, мне будет удобно сейчас и здесь, то есть - у меня дома. Вы одна?

- Да, я одна.

- Тогда записывайте адрес.

- Благодарю вас, не нужно. И женщина прервала связь.

Боярин удивленно поднял брови и, положив трубку на телефон, пошел в спальню, чтобы переодеться и встретить гостью как подобает джентльмену.

Через двадцать минут по гостиной проплыл низкий звук электрического гонга, и Боярин, взглянув на экранчик связи с калиткой, увидел женщину в белом деловом костюме и большой белой шляпе с вуалью. Не без удовольствия отметив хороший вкус гостьи, Боярин нажал на кнопку, и калитка медленно отворилась. Женщина вошла в сад, и Боярин направился к двери, чтобы встретить ее на крыльце.

Подойдя к дому, Рита увидела, как на просторное крыльцо, сделанное из массивных дубовых досок, вышел господин средних лет в дорогом темном халате, из под которого виднелись безукоризненно выглаженные брюки. На ногах хозяина были туфли за шестьсот долларов, отвороты халата обшиты благородным черным шелком, а сам халат был подпоясан толстым шелковым шнуром с кистями.

Спустившись навстречу Рите, господин улыбнулся и сказал:

- Вы даже не представились мне по телефону. Как мне вас называть?

Маргарита улыбнулась в ответ и ответила:

- Называйте меня Маргаритой. Это мое настоящее имя.

- Мое имя вы знаете, и, увидев вас, я понял, что, к сожалению, не могу называть себя Мастером.

Боярин огорченно развел руки и сделал шаг в сторону, пропуская Риту в дом. Она кивнула и начала подниматься по ступеням. Следуя за ней, Боярин окинул взглядом ее фигуру и восхищенно сложил губы, как будто собирался присвистнуть, однако, конечно же, не сделал этого. Обогнав красавицу у дверей, он распахнул перед ней створки.

Милостиво кивнув, Рита вошла в гостиную и увидела, что на инкрустированном перламутром столике стоят букет цветов, бутылка шампанского и два бокала. Улыбнувшись, она обернулась к Боярину и спросила:

- Владимир Петрович, а если бы я выглядела как продавщица из рыбного отдела - что тогда?

- Тогда я стал бы разговаривать с вами на улице, - нисколько не смутившись, ответил Боярин, который именно так и собирался поступить в том случае, если… - В том случае, если бы ваша внешность совершенно не соответствовала вашему голосу, - тогда на улице, - сказал он и учтиво подвинул одно из стоявших у столика антикварных кресел.

Рита аккуратно сняла большую белую шляпу с изящно изогнутыми полями и ковбойским жестом швырнула ее на стоявший в другом конце гостиной диван.

- Ого! - усмехнулся Боярин. - Похоже, вы не такая уж цаца, как это может показаться с первого взгляда.

- Точно, - подтвердила Рита и опустилась в кресло, умопомрачительно поведя при этом бедрами, обтянутыми короткой белой юбкой.

У Боярина сперло дыхание, и он, не спуская с Риты глаз, уселся напротив нее.

- Я вас слушаю, - сказал он и взялся за бутылку с шампанским, намереваясь открыть ее.

- А пива у вас нет? - спросила Рита, и Боярину пришлось встать и принести из холодильника на кухне шесть бутылочек пива в картонке и два высоких стакана.

Открыв две из них, он налил себе и гостье. Отпив немного, Рита посмотрела на хозяина и сказала:

- Я обойдусь без предисловий.

- И это правильно, - кивнул Боярин, не притрагиваясь к пиву.

Он не любил эту, как он говорил, ячменную кислятину, и держал ее в доме исключительно для гостей.

- Я работаю на Марафета, - заявила Рита, глядя Боярину прямо в глаза.

Он никак не отреагировал на это неожиданное заявление, и Рита продолжила:

- С некоторых пор я - его правая рука и знаю о его делах все. Или почти все. Я не собираюсь открывать причины, по которым решила нанести вам визит и сказать то, что скажу, и надеюсь, что вы не будете спрашивать о них. Это - личное.

Боярин кивнул и опять ничего не сказал.

- Вам, конечно же, известно о появлении на рынке алмазов по демпинговым ценам. Возможно, вы уже знаете, точнее - предполагаете, откуда они появились. Со своей стороны я, зная ситуацию изнутри, говорю вам, что это - Марафет. Он хочет ослабить ваши позиции, и я думаю, что в определенной мере это ему удалось. Если вы скажете, что ничуть не пострадали от этой его акции, я вам не поверю. Марафет хотел нанести вам финансовый ущерб, и он его нанес.

Боярин молчал.

- Далее. Стрельба по вашим статуям - тоже его рук дело. Точнее - его головы. Ясно, что он не будет лазить по деревьям со снайперской винтовкой. Я знаю исполнителя и думаю, что он вас не интересует. Заказчик - Марафет. Я сама покупала снайперу билеты Майами-Бостон и обратно. Эта акция направлена на то, чтобы обеспокоить вас и подтолкнуть к ошибкам.

Боярин кивнул. В том, о чем говорила ему эта великолепная женщина, для него не было почти ничего нового, он всего лишь получил подтверждения тому, о чем догадывался и сам. И она наверняка знала об этом. Его интересовало, что она скажет дальше. Словно угадав его мысли, Рита сказала:

- Но все это должно быть понятно вам и без меня. А теперь - главное. - И она без всякой связи вдруг заявила: - У вас дрянное пиво. Можете открыть шампанское.

Боярин вздрогнул и принялся торопливо откручивать проволоку с горлышка «Советского полусладкого».

Следя за его движениями, Рита сказала:

- Я, конечно, скажу банальность, навязшую у всех в зубах, но все-таки наше, российское, шампанское - лучшее из всех.

Она помолчала и добавила:

- Вы не спешите так, у нас есть время.

Боярин замедлил движения, поражаясь тому, как на него подействовала эта невероятная женщина. Он видел многих красоток, без проблем получал их в свое распоряжение, но эта… У него не было слов.

Наконец он с тихим хлопком открыл бутылку, умудрившись не пролить при этом ни капли, и наполнил бокалы. Посмотрев на Риту, Боярин сказал:

- Марафет - это, конечно, интересно и важно, но сегодня меня гораздо больше заинтересовали вы.

И он, не сводя с Риты глаз, в которых светились восхищение и удивление, поднес бокал к губам. Рита улыбнулась и, подняв свой бокал, благосклонно кивнула, от чего у Боярина снова перехватило дыхание.

- Я привыкла к комплиментам, - сказала она, - но все равно каждый раз мне приятно слышать их, и, признаюсь, ваши слова меня тронули.

Они пригубили шампанское.

Поставив бокалы на стол, они снова улыбнулись, и Боярин, не желая показывать, что он потерял голову из-за бабы, сделал серьезное лицо и сказал:

- И все же, хоть мне и не хочется этого, давайте вернемся на время к деловой части нашего разговора.

Рита, тоже посерьезнев, сказала:

- А насчет главного… Как вы уже, я надеюсь, поняли, поведение Марафета выглядит несколько странно. У вас нет общих дел, ваши интересы нигде не пересекаются, у вас не было поводов к вражде, и вы наверняка не понимаете, что ему нужно. Так я вам скажу, что ему нужно.

Лицо Маргариты стало жестким, и она заговорила твердо и уверенно:

- Вы правильно понимаете, что не можете интересовать Марафета как конкурент. Но вы - один из тех, кто мешает ему осуществить его планы. Всего лишь один из многих. Для того, чтобы подсластить пилюлю, скажу, что главный из многих. Цель Марафета - объединить весь российский криминал Америки и встать во главе. Это - все. Можете задавать вопросы.

Маргарита взяла со стола бокал с шампанским и добавила:

- Простите, что я так смело причислила вас к категории криминала.

Боярин был ошарашен.

Марафет, пахан средней руки, бывший бандит, рэкетир и убийца…

И он хочет руководить нелегальным бизнесом целой страны? Кто - этот человек, которому больше подходят такие определения, как главарь, вожак или атаман?

Смело. Смело и глупо.

Боярин посмотрел на Риту и сказал:

- У меня нет вопросов. Скажите, от какого кутюрье ваш костюм?

И он потянулся за сигарой.

* * *

Витек Контролер, получивший от щедрот Марафета трехдневный отпуск, проводил его в Бостоне, и не просто в Бостоне, а в объятиях своей марухи, которая до переселения в Америку была проституткой и стояла на проспекте Ветеранов.

Еще в России Витек однажды снял ее за двадцать долларов, и то, что она ему устроила в постели, превзошло все его самые смелые ожидания. До нее у Витька было достаточно девок, и он знал толк в постельном спорте, но Лариска, Ларек, как он нежно называл ее, оказалась бриллиантом, найденным в навозной куче.

Она трахалась, как умалишенная, визжа и принимая позы, от которых йоги пришли бы в остолбенение. Она делала минет так, будто хотела всосать весь мир, ее руки знали все особенности мужской физиологии настолько, что порой казалось, будто Лариска сама ее придумала. Короче говоря - она была супер.

А на вид - ничего особенного, обычная уличная шлюшка…

Когда Витек отвалил в Штаты и встал под знамена Марафета, первое время он как-то обходился, но однажды понял, что без Лариски ему труба. Понятное дело, он не собирался на ней жениться, но иметь ее в пределах досягаемости было необходимо. Витек накопил деньжат, организовал Лариске вызов, и через некоторое время в Бостоне поселилась очередная российская шлюха. То, что она так же сходила с ума в объятиях других мужиков, нисколько не беспокоило демократичного Контролера. Зато тот отрадный факт, что теперь за два часа он мог добраться до источника неземных наслаждений, радовал его безмерно.

В этот теплый вечер, который завершал его трехдневные каникулы, Витек, как всегда, покидал свою зазнобу с шумящей, словно пылесос, головой и совершенно без сил. Выйдя на улицу, он обернулся и увидел в освещенном окне силуэт Лариски, которая уже разговаривала с кем-то по телефону. Поняв, что в самое ближайшее время на нее, страстно дыша, навалится какой-нибудь клиент, Витек снисходительно усмехнулся, понимая, что ей нужно зарабатывать деньги, иначе настанут трудные времена.

Повернув направо, он пошел по узкой, наполненной синими сумерками улице, в конце которой находилась остановка автобуса, идущего в аэропорт. Билет до Майами был у него в кармане, деньги еще оставались, и Витек подумал, что в аэропорту можно будет приложиться к пиву. Посмотрев на часы со светящимся циферблатом, он прибавил ходу, чтобы не опоздать на автобус. В это время в двадцати метрах впереди распахнулась утонувшая в зелени калитка, и на тротуар вышла стройная девушка в белом костюме и белой шляпе. Попрощавшись с кем-то невидимым, она достала из маленькой белой сумочки сигареты и закурила. Огонек зажигалки осветил на миг ее лицо, и Витек с удивлением узнал новую зазнобу Марафета, которая поразительно быстро заняла ближайшее к нему место в иерархии марафетовской группировки.

Первым побуждением Витька было подойти к ней и поздороваться, но что-то заставило его остановиться и повернуться к Рите спиной. Он услышал приближающееся цоканье ее каблуков и, когда оно поравнялось с ним, плавно развернулся, оставаясь к Рите спиной. Через несколько секунд он посмотрел ей вслед и уже не в первый раз подумал, что такой козырной бабе неплохо было бы засадить по самые гланды. Но, увы, красотка принадлежала Марафету, и Витек, вздохнув, заспешил на автобус. Его удивила эта неожиданная встреча, и он не мог понять, что Рита делает в Бостоне. А еще он удивлялся тому, что неожиданно для самого себя скрыл от Маргариты свое присутствие.

И, конечно же, он даже не подозревал, что его личный ангел-хранитель оказал ему сегодня колоссальную услугу. Если бы Рита узнала Витька, последним, что он увидел бы в этой жизни, стал бы ствол маленького дамского пистолета, лежавшего в той же маленькой белой сумочке, что и сигареты с зажигалкой. Если бы Рита поняла, что тайна ее визита к Боярину перестала быть тайной, она убила бы несчастного похотливого Витька, не раздумывая ни секунды.

* * *

Проводив Риту, Боярин вернулся в дом, налил себе шампанского и долго сидел с бокалом в руках, размышляя о превратностях судьбы, посылающей таким уродам, как Марафет, такие подарки, как эта прекрасная женщина, в то время, как он, Боярин, страдает без настоящей женской красоты и ласки.

Это были грустные мысли, и если бы Боярин был поэтом, то в этот вечер из-под его пера наверняка вышел бы сонет, посвященный Рите. Но Боярин был так же далек от творчества, как чукча от разведения улиток, поэтому никаких стихов не получилось, и мысли сами собой перешли к делам скорбным, а именно - к Марафету.

Порассуждав и даже немного поспорив с самим собой, Боярин снял трубку и, глядя в записную книжку, набрал длинный номер. Через несколько гудков трубку сняли, и Боярин услышал ответ Марафета:

- Алло, говорите!

Сделав над собой усилие, Боярин вежливо сказал:

- Здравствуй, Марафет, это Боярин.

- А-а, здравствуй, дорогой, здравствуй! Чем обязан?

Марафет разговаривал так, будто не имел никакого отношения к недавним событиям, и его лицемерие начало злить Боярина.

- Чем обязан, говоришь? А сам что - не знаешь?

- Нет, пока не знаю. Ну как вы там, на севере, не завидуете нам? Все-таки две тыщи верст! У нас тут жара, благодать, хочешь - приезжай, встречу, как полагается.

Эти слова прозвучали настолько цинично, что у Боярина от злости перехватило дыхание. Мало того, что Марафет, выбросив на рынок дешевые алмазы, опустил Боярина на очень крупную сумму, он еще и снайпера послал, да и вообще планирует подмять, а то и уничтожить Боярина, и вот теперь… И вот теперь он разговаривает, как ни в чем не бывало! Может быть, он рассчитывает на то, что Боярину неизвестно, откуда ветер дует?

- Ты мне не грузи, - зло прервал марафетовские любезные речи Боярин. - Ты думаешь, что мне ничего не известно? Полчаса назад…

Тут он резко замолчал. Не хватало только сгоряча выдать Маргариту!

- Что полчаса назад? - поинтересовался Марафет, тон которого перестал быть любезным.

- Ничего, - ответил Боярин. - Ты скажи мне лучше, кто это такой умный выкинул на рынок камни за полцены?

- Какие камни? - искренне удивился Марафет.

- Обыкновенные. Булыжники, блин!

- Какие, на хрен, булыжники? - Марафет ничего не понимал и уже начал терять терпение.

- Ты целку из себя не строй! - взорвался Боярин. - Мне все известно!

- Что тебе известно-то? Ты толком говори, а то орешь, как ишак, я ведь и рассердиться могу.

- Ты? Рассердиться? Ах ты… Ладно. Раз ты этого хочешь, я тебе все разжую, но, бля буду, потом тебе отвечать придется.

- Ты меня не пугай, - Марафет тоже завелся, - давай говори, что у тебя там.

- Мне известно, что это ты выкинул на рынок алмазы по демпинговым ценам, зная, что это нанесет мне ущерб. Это - раз. Мне известно, что это ты послал ко мне снайпера, который, бля, раскокал у меня в саду мою любимую статую. Но меня не запугаешь, так и знай. Это - два. И мне известно, что ты хочешь подгрести под себя весь нелегальный бизнес в Штатах. Тоже мне - Робур-завоеватель! Это - три. Хватит, или продолжать?

Марафет молчал, и Боярин злорадно подумал, что прижал его к стенке, но на самом деле тот был ошарашен нелепостью обвинений и просто не находил, что сказать. Наконец он набрал в грудь воздуха и заорал в трубку:

- Да ты что? Ты заболел, что ли? Ты вконец охуел, наверное, в своем Бостоне? Что ты несешь, подумай сам! На хрен мне эта Америка, какие, на хрен, камни, какой снайпер?

- Ты не прикидывайся, мне все известно!

- Да что тебе известно-то? - Круг разговора замкнулся, и выяснение отношений грозило перейти в простое препирательство.

Почувствовав это, Боярин заставил себя снизить тон и почти спокойно сказал:

- В общем - так. Надо встретиться и все обсудить не по телефону.

- Ага, сейчас! - насмешливо ответил Марафет. - Сначала ты несешь невесть что, и, между прочим, за такие базары уже отвечать надо по полной, а потом - на тебе! Встретиться ему захотелось! Знаю я эти встречи - после них трупы грузовиками увозят. Ты не подумай, что я боюсь, и не таких видали, просто ты меня серьезно озадачил, и теперь я буду разбираться сам. Понял?

- Что - чует кошка, чье сало съела?

- Да пошел ты!

- Так значит - не будет встречи?

- Не будет.

- Ну смотри, падла, я тоже не буду сидеть сложа руки. Так что аукнутся тебе и камушки, и снайпер, и твои наполеоновские планы.

- Давай-давай!

В трубке раздались гудки.

Как Боярин и предполагал, из разговора ничего толкового не вышло, зато теперь перед ним открылись, как на ладони, все коварство и вся подлость, а также невиданное лицемерие Марафета. Боярин не боялся конфронтации с флоридским авторитетом. Он знал, что в конечном счете все решают деньги, а уж денег-то у него было заведомо больше, чем у бывшего рэкетира Марафета.

Война так война, решил Боярин и, сняв трубку, набрал номер.

- Петрович, - сказал он спокойно, - есть серьезный разговор. Давай приезжай и возьми с собой Утюга с Заводным.

- Утюга с Заводным? - удивился Петрович, заведовавший бояриновской службой безопасности, а также бывший у него на должности верховного главнокомандующего. - Неужели что-то серьезное?

- Серьезнее некуда, - ответил Боярин, - давай, жду.

И повесил трубку.

Глава 7. Не ходи в сарай со Знахарем
Маргарита сидела в кресле, откинувшись на подголовник и закрыв глаза.

По ее подбородку стекала струйка крови, белая шелковая блузка была разорвана до пояса, и Марафет с вожделением смотрел на крупную загорелую грудь Маргариты, туго привязанной к большому офисному креслу.

- Да-а-а… Баба хоть куда… Жалко, что я тебя так и не трахнул. Хотя…

Марафет соскочил со стола, на котором сидел, и подошел к Маргарите вплотную.

- Хотя… Это никуда не уйдет. Вот ты мне все расскажешь, потом я тебя оттарабаню во все дыры, говорят, что маньяки сильно тащатся с такого удовольствия, а потом… А потом - посмотрим. Но обещаю тебе - то, что будет потом, не понравится тебе еще больше.

Он повернулся к Маргарите спиной и, подойдя к столу, закурил.

Глубоко затянувшись, он снова подошел к Маргарите и выпустил дым ей в лицо.

- И ведь как ты, сука, меня окрутила! - Он усмехнулся. - А я и рад, перья распустил, со скалы прыгал как пацан…

Марафет резко повернулся к стоявшему у двери Витьку и строго спросил:

- Ты уверен, что это была она?

Витек испуганно кивнул. Он не ожидал, что его рассказ о случайной встрече в Бостоне приведет к таким последствиям.

- Точно? Ты не кивай, ты словами скажи.

- Это была она. Точно. Я сразу ее узнал.

- Ладно. Считай, что я тебе должен. Но если ты ошибся - тебе не жить. Иди.

Витек юркнул в дверь и плотно закрыл ее за собой. В коридоре он долго стоял, прижавшись в стене спиной, и тупо моргал глазами. Потом он шмыгнул носом, вытер его тыльной стороной ладони и зашагал подальше от этих непонятных и страшных дел. Авось завтра все устаканится, подумал он и направил свои стопы в бар «Крутая волна», где можно было принять на грудь и отвлечься от нервной работы.

Марафет взял стоявший у стенки стул, поставил его спинкой вперед напротив Маргариты и уселся на стул верхом. Положив руки на спинку, он оперся на них подбородком и посмотрел на Маргариту долгим взглядом.

Ненависть в его глазах сменялась животным желанием, на смену желанию приходила страсть маньяка, наслаждавшегося беззащитностью жертвы, неожиданно для себя он начинал почти восхищаться умом и смелостью этой женщины, и, наконец, Маргарита увидела в его взгляде расчетливую жестокость, говорившую о том, что все эти романтичные переживания - всего лишь сиюминутная слабость.

На самом деле Марафет просто хотел выяснить, кто послал к нему эту умопомрачительную шпионку, что у нее общего с Боярином, и вообще - чем все это пахнет. И для этого он был готов на все. Гнев улегся, боль от сознания того, что любви не будет, да и не могло быть, утихла, и остался только болезненный интерес к тому, что же он услышит, когда заставит эту красивую суку говорить. А в том, что он сможет развязать ей язык, он не сомневался.

- Ну что же, - сказал Марафет, решившись, наконец, начать допрос, - время пришло. Я не буду тебя ни о чем спрашивать, потому что ты сама прекрасно знаешь, что меня интересует. А для того, чтобы ты начала рассказывать об интересующих меня вещах, я сам расскажу тебе, что буду делать для того, чтобы ты стала разговорчивой.

- Дай сигарету, жаба, - сказала Маргарита, презрительно глядя на Марафета.

Он удивленно поднял брови и, улыбнувшись, заметил:

- А как же «вы», а как же «сударь» и прочее?

- Обойдешься.

- Что ж… Это упрощает дело. Пытать женщину из высшего общества, может быть, и занятно, но такую… Такую - проще. А сигарету я, конечно же, дам.

Он достал из кармана сигареты, прикурил одну и сунул в губы Маргариты огоньком вперед. Маргарита дернулась и отвернулась, насколько позволял скотч, обмотанный вокруг ее шеи.

- Ах, простите, ошибся! - воскликнул Марафет, перевернул сигарету и вставил ее Маргарите в рот. - Я вас не обжег?

Она презрительно посмотрела на него и глубоко затянулась.

Пока Маргарита курила, пепел падал ей на ноги, и Марафет следил за тем, как серые невесомые комочки скатывались на ее гладкие бедра, едва прикрытые и без того короткой, а теперь, после возни с привязыванием к креслу, высоко задранной белой юбкой.

Докурив сигарету до самого фильтра, Маргарита выплюнула окурок, и Марафет, проследив за тем, как он закатился под стол, сказал:

- Это вам не идет. Впрочем, скоро вам мало что пойдет. - И вдруг, подавшись к ней, заорал: - Ты что, курва, о себе думаешь? Ты думаешь, что я так и буду играть с тобой в джентльмена? Сука!

И, так же неожиданно успокоившись, он усмехнулся и сказал:

- Посмотри на свои гладкие ухоженные ногти. Я вырву их плоскогубцами, и ты будешь всю оставшуюся жизнь прятать свои изящные пальчики. Это, конечно, если они успеют зажить до того, как ты превратишься в холодное гнилое мясо. А еще… - Он посмотрел на ее грудь. - А еще я возьму кусачки и откушу твои соски. Твои прекрасные крупные и твердые соски. Как, нравится?

- Нет, не очень. А ты сам собираешься делать это? Не стошнит?

- Не стошнит. А если стошнит, то позову кое-кого из своих пацанов. Некоторые любят такое.

- А самому, значит, слабо, - разочарованно протянула Маргарита.

- Ну и слабо, - согласился Марафет, - только для тебя от этого ничего не меняется. А еще… Ты знаешь, что значит - осквернить рану?

- Пока не знаю, хотя слышала это выражение.

- Так я тебе расскажу, - кивнул Марафет и, достав сигареты, закурил. - Это когда грязный бандит всаживает тебе в бок нож, а потом, вынув его, начинает трахать тебя в эту дырку. В горяченькую и мокренькую. Сечешь?

- Ага. Так меня еще не трахали.

- Могу устроить.

- А что еще можешь, кроме этого?

- Я много чего могу. Но в первую очередь тебя будут трахать до тех пор, пока у тебя матка через рот не вылезет. Это - точно.

- Так меня тоже еще не трахали.

- Уверяю тебя, это не так приятно даже для нимфоманки. Первые несколько часов ты, может быть, еще сможешь получать удовольствие. Но потом начнется кое-что другое. А часиков через тридцать… Ну, сама увидишь.

Маргарита посмотрела на Марафета и сказала:

- Дай еще сигарету.

- Да сколько угодно! - ответил он и вставил ей в губы прикуренную сигарету, но на этот раз уже без фокусов.

Прищурившись от дыма, попавшего в глаз, Маргарита задрала голову, выпустила дым в потолок и спросила:

- Хорошо. А если я расскажу тебе все, что тогда? Ты меня отпустишь?

- Не знаю. А что - ты уже готова рассказать? А как же партизанская твердость, верность присяге, я уж не знаю, кому ты там присягала, а как же это, как его… умираю, но не сдаюсь?

- Ты знаешь, Марафет, - Маргарита впервые назвала его так, - все бы ничего, но вот соски… Понимаешь, я очень люблю ходить в футболке и без лифчика. И чтобы соски торчали. Понимаешь?

- Понимаю, - ответил Марафет и уставился на ее соски, - очень даже понимаю. И одобряю.

- А еще я скажу тебе кое-что другое. И это изменит твои планы, очень сильно изменит.

- О-о-о… Я слышу в твоих словах угрозу, - улыбнулся Марафет, - это уже интересно. Ты хоть понимать, что сейчас ты, как говорят злодеи в кино, в моих руках?

- Конечно, понимаю. А ты понимаешь, что в твоих руках может оказаться ядовитая змея или, например, граната с выдернутой чекой?

- Ого! Это как понимать?

- Сейчас поймешь. Ты хотел узнать все? Сейчас узнаешь. Принеси пива.

- Что-о? А устриц тебе не хочется?

- Сейчас - нет. Давай, шевелись. Ты хотел разговора - ты его получишь. Считай, что ты меня уговорил. Или - испугал. Это как тебе больше нравится.

Марафет изумленно покрутил головой, но обернулся к двери и крикнул:

- Лысый!

Дверь открылась, и на пороге показался человек, полностью соответствовавший этому прозвищу. У него не было ни прически, ни бровей, ни ресниц, и, если бы его выкрасили в зеленый цвет, он стал бы вылитым Фантомасом, но раза в два помощнее.

- Принеси пива.

Лысый молча кивнул и ушел.

- Освободи мне руки, - потребовала Маргарита.

- А больше ты ничего не хочешь? - ехидно поинтересовался Марафет.

- Ты что - боишься меня? У тебя же тут полный дом вооруженных бандитов, а я - всего лишь слабая женщина.

- Знаем мы таких слабых женщин, - недовольно пробурчал Марафет, но все же взял из канцелярского набора, стоявшего на офисном столе, небольшой ножичек и разрезал скотч на руках Маргариты.

С треском отодрав руку от кресла, она немедленно всунула палец в ухо и стала яростно чесать его. При этом она бормотала:

- Ни хрена-то ты не понимаешь в пытках. Все тебе - щипцы, мясо, ногти… Вот китайцы - молодцы. Таракана в ухо, и все дела. А ты - мясник, вот ты кто.

Марафет с удивлением и интересом уставился на Маргариту, чувствуя, что она снова начинает завладевать им. В это время за его спиной открылась дверь и прозвучал хриплый голос Лысого:

- Я пиво принес.

- Поставь на стол, - сказал Марафет, не поворачиваясь.

Лысый поставил поднос с пивом и стаканами на стол, бросил жадный взгляд на задорно прыгавшую в такт чесательным движениям обнаженную грудь Маргариты и вышел, закрыв за собой дверь.

Наконец Маргарита закончила чесаться и сказала:

- Ты лопух, Марафет. Оно чесалось уже полчаса. И через какие-нибудь десять минут я и так рассказала бы тебе все. Без всяких пыток, только за возможность почесаться. Давай, наливай.

Марафет был в восторге. Злость прошла, нервы успокоились, и он снова восхищался этой женщиной и получал неописуемое наслаждение от общения с ней. Правда, теперь оно было окрашено в иные тона, но общество Маргариты по-прежнему опьяняло его даже в этих малоприятных обстоятельствах. Налив пиво в стакан и протянув его Маргарите, Марафет развернул стул в нормальное положение и удобно уселся на него.

- Ну, я слушаю тебя, - сказал он и приложился к пиву.

Маргарита опустошила свой стакан, деликатно рыгнула и, взглянув на Марафета, сказала:

- А говорить-то особенно и нечего. Ты, я вижу приготовился слушать двухчасовую исповедь… Расслабься. Ничего такого не будет.

И она протянула Марафету пустой стакан. Он послушно наполнил его, и Маргарита, сделав глоток, сказала:

- Боярин и Знахарь. Это они подставили тебя на пятьдесят миллионов. Они хотят прибрать тебя к рукам. И они это сделают, будь уверен. Раз решили - сделают, им не слабо. А я работаю на Знахаря. - Она с сожалением посмотрела на Марафета и добавила: - Ну что, разговор окончен? Или сказать тебе еще что-нибудь?

Марафет не слышал ее.

Боярин и Знахарь… Ни хрена себе!

Это серьезно. Это более чем серьезно. Это так серьезно, что дальше ехать некуда. Боярин - ладно. А вот Знахарь… Под ним уже половина русских в Америке, после его приезда начались непонятные и неприятные дела и посыпались трупы - Алекс, Крендель, Геринг, Берендей… И каждый раз после смерти очередного авторитета его хозяйство переходило к Знахарю.

И теперь, когда к Знахарю присоединился Боярин, будущее Марафета оказалось под угрозой. Марафет понимал, что этот неожиданный для него союз двух сильных и богатых людей вовсе не грозил ему риском оказаться на улице и рыться в мусорных ящиках, но… Положение подчиненного совершенно не устраивало Марафета, а кроме того, кто этого Знахаря знает, может быть, он решит для надежности грохнуть Марафета, да и дело с концом. Он же не чикался ни с Герингом, ни с Берендеем, а чем Марафет лучше этих уже мертвых людей?

Дела, подумал Марафет, дела…

Он посмотрел на Маргариту новыми глазами.

Во- первых, было совершенно очевидно, что она его не боится. Во-вторых, в ее глазах прыгали какие-то непонятные огоньки, и Марафету показалось, что она даже получает удовольствие от ситуации. А кроме того, он понял, что был на волосок от гибели. Если бы он начал калечить ее, то Знахарь…

- Говоришь, работаешь на Знахаря… Это значит… Блядь, это очень плохо!

- Конечно, плохо, - согласилась Маргарита. Марафет помолчал, потом на его лице отразилась решимость, и он, глядя Маргарите в глаза, сказал:

- Понятно. Все понятно. Я оказался в капкане. А ты знаешь ли, красотка, что загонять зверя в угол нельзя? Что он может потерять страх и броситься?

Маргарита кивнула.

- Ну вот и хорошо, раз знаешь. И я сейчас нахожусь как раз в таком положении. И дальше будет происходить следующее.

Марафет с силой потер ладонями лицо и, снова посмотрев на Маргариту, сказал:

- Теперь ты будешь у меня заложницей. Если такая баба, как ты, работает со Знахарем, значит - это его баба. Иначе и быть не может. Это очень хорошо. Это значит, что ты ему дорога. Я буду договариваться со Знахарем, и я не позволю разменять себя, как пешку. Если мы со Знахарем не договоримся, с тобой произойдет все то, о чем я только что говорил. Бля буду! И я не посмотрю на то, какая ты красивая да изящная, какая ты умная и какой у тебя высокий полет. Я изуродую тебя, как бог черепаху, и отпущу. И весь остаток жизни ты будешь корчиться, как раздавленная лягушка. Ты мне веришь?

И он приблизил лицо к глазам Маргариты, прикоснувшись носом к ее носу.

Она увидела в его зрачках страх, жестокость и отчаяние.

- Верю, - ответила она.

- Верь, - кивнул Марафет и отодвинулся. Он встал, повернулся к Маргарите спиной и громко позвал: - Лысый!

Лысый тут же появился на пороге.

- Возьми людей и отвези эту женщину в дом на Кавентри. Посадите ее в подвал и охраняйте. И имейте в виду, что она опасна, как… как… - Он повернулся к Маргарите и закончил: - Как Миледи. Это сравнение вам нравится?

- Нравится. Вы повезете меня вместе с креслом или все-таки освободите?

Марафет хмыкнул и, взяв со стола канцелярский ножичек, разрезал скотч.

Маргарита отодралась от кресла и встала. Подойдя к Марафету, она с силой наступила высоким и острым каблуком ему на ногу и сказала:

- Это тебе за сигарету.

Марафет сморщился от боли, но не убрал ногу. Глядя, как ее уводят трое здоровенных братков, он усмехнулся и пробормотал:

- Какая женщина… Какая женщина!

* * *

Я сидел на переднем сиденье «Лендровера» и вспоминал вчерашний разговор с Марафетом. Костя, крутя полированную баранку красного дерева, беззаботно посвистывал и стучал пальцами по рулю в такт музыке, которая ритмично шипела в его ушах, заткнутых наушниками плейера.

Марафет позвонил мне поздно вечером.

- Але, Знахарь, - сказал он, не поздоровавшись, - есть разговор.

- А-а, Марафет, - ответил я, заваливаясь на диван, - что скажешь?

- Я говорю - есть разговор, - повторил он.

- Такой важный разговор, что даже здороваться не надо?

- Если бы ты знал, о чем, тоже забыл бы о вежливости.

- Ладно. Чего тебе?

Марафет сделал паузу и ровным голосом сказал:

- Маргарита сидит у меня в подвале и не знает, что с ней будет дальше. Я пока тоже не знаю. Все зависит от тебя.

Эти три короткие фразы ударили по моей голове как три мешка с песком.

Нокдаун.

Первые несколько секунд я ничего не соображал.

Потом начали появляться мысли, они множились, как снежная лавина, налезали друг на друга, толкались и кричали, и это было невыносимо. Я потряс головой и сказал:

- Мне нужно подумать. Подожди.

- Думай, - ответил Марафет и умолк. Машинально закурив, я уставился на телефонную трубку и представил, как Маргарита, связанная по рукам и ногам, лежит в сыром и холодном подвале на вонючем тюфяке, ее прекрасное тело покрыто синяками и ссадинами, а в дверях торчит какая-нибудь татуированная горилла и, довольно скалясь, отпускает гнусные шуточки.

Чушь.

Этого не может быть, потому что…

А почему, собственно, этого не может быть?

Рита в заложницах, и Марафет собирается о чем-то говорить со мной. Следовательно, он рассчитывает на некое согласие в пока не известных мне вопросах. Если это согласие будет достигнуто, Риту надлежит вернуть в целости и сохранности. Он должен понимать это и, соответственно, не будет обращаться с ней, как какой-нибудь дикий чеченец. Хорошо. Будем надеяться, что я не ошибся.

Придя к такому зыбкому, но обнадеживающему выводу, я снова приложил трубку к уху и услышал спокойное дыхание Марафета, который терпеливо молчал.

- В каком она состоянии? - спросил я.

- В нормальном, не беспокойся, - ответил Марафет. - Зато у меня теперь нога болит. Она мне каблуком чуть ступню не проткнула.

Значит, действительно в нормальном, подумал я и сказал:

- Ладно. Я готов говорить.

- Говорить буду я, а тебе следует слушать.

- Давай. Я слушаю, - нетерпеливо ответил я.

Я был готов выслушать все, что угодно, лишь бы Рита поскорее оказалась на свободе, и не просто на свободе, а рядом со мной. И не просто рядом со мной, а в моих объятиях.

- Несколько дней назад, - начал Марафет, - один из моих людей был в Бостоне по делам и случайно увидел, как Маргарита вышла из дома одного известного нам человека. В это время она должна была находиться совсем в другом месте, и это сильно заинтересовало меня. Ты, случайно, не знаешь этого человека?

Следовать логике «я не я, и лошадь не моя» было глупо, тем более что мне уже почти все стало ясно, поэтому я ответил:

- Знаю. Она была у Боярина.

- Хорошо, - удовлетворенно сказал Марафет, - хорошо, что ты не строишь из себя целку. Это значит, что мы сможем договориться.

- Пока не знаю, - сказал я, - говори дальше.

- Не знаешь? - удивился Марафет. - Ладно… На следующий день я серьезно поговорил с ней, и она рассказала мне все. О том, что это именно ты опустил меня на пятьдесят лимонов, о том, что вы с Боярином хотите прибрать к рукам все, в том числе и меня. Это меня не устраивает, и я хочу встретиться с тобой, чтобы обсудить некоторые вещи, касающиеся будущего. Я хочу, чтобы оно было светлым для нас обоих, а главное - для меня. Если мы не договоримся, Маргарите будет очень плохо. Я не буду ее убивать, но то, что с ней произойдет, будет хуже смерти.

Я сразу же вспомнил, как Надир-шах угрожал нарезать на порции Сестричку Аленушку, и по моему телу пробежала волна адреналина. Придавив ее усилием воли, я ответил:

- Я готов встретиться. Но теперь слушай мои условия. Разговаривать мы будем один на один. Никакого оружия, никаких братков по бокам. Надо найти уединенное место, и там мы с тобой все решим.

- Интересно… Нет, в общем - все нормально, но я не пойду на эту встречу один. Я не хочу, чтобы вы меня просто грохнули. Со мной будут мои люди. Это мое условие.

- Годится. Бери с собой хоть целую роту, но говорить мы будем с глазу на глаз.

- Хорошо. Я позвоню тебе через полчаса. И он повесил трубку.

Какая все-таки умница моя Рита!

Догадалась повесить Марафету на уши лапшу про то, что я в сговоре с Боярином. Один Боярин - куда ни шло. Один Знахарь - тоже как-нибудь. А Знахарь с Боярином вместе - это тебе не просто двое братков, тут и шею свернуть недолго.

Рита, ты просто молодец!

Отличный ход.

И вот теперь я сидел в машине и ехал на встречу с Марафетом.

Я уже примерно знал, как она будет проходить и о чем будет идти речь, поэтому чувствовал себя уверенно.

Следом за моим «Лендровером» по залитому солнцем хайвэю, ведущему на запад от Джексонвилля, мчались еще семь машин, в которых сидели готовые на все ребята, знавшие, что ставкой в игре, затеянной Знахарем, то есть - мной, является вся русская Америка. О таких крупных делах они раньше и мечтать не могли, поэтому относились ко всему, касавшемуся этой темы, с полной серьезностью и максимальной ответственностью. Думаю, что ни один, даже самый крупный, мафиози, ни один крестный отец самого высокого полета не замахивались на то, что готовился сделать я, и поэтому мои солдаты, а называть их иначе я теперь просто не мог, были до конца верны мне, тем более что они твердо знали, что все остальные уже не пляшут.

Марафет - мелочь.

Единственным фактором, который заставлял меня быть с ним крайне осторожным, была, конечно же, жизнь Риты. Если бы не это, то сразу же после телефонного разговора время жизни Марафета стало бы исчисляться часами и минутами. Но у него в руках была женщина, которую я любил, и я был вынужден до времени считаться с ним.

А то, что я любил ее, стало мне окончательно ясно после того же разговора, когда я понял, что сделаю для нее все. Я понял, почему монархи развязывали войны, почему герои предавали своих друзей и соратников, почему какой-нибудь великий полководец отправлялся вдруг в кровопролитный поход…

Женщина.

Всюду - женщина.

Не зря сказано - если чего не понимаешь, ищи женщину.

Вот и я, во главе целой толпы вооруженных до зубов головорезов, отправлялся сейчас спасать свою любимую женщину. На этого говнюка Марафета мне было наплевать, но Маргарита…

Впереди показался поворот, о котором Марафет сказал по телефону, и Костя сбавил скорость. Грунтовая дорога, уходившая в открытое поле, обнесенное покосившейся кое-где проволочной оградой, упиралась в большой сарай, стоявший в полукилометре от трассы.

Когда- то один неудачливый бизнесмен попытался организовать здесь ферму по разведению страусов, но его дела пошли через пень-колоду, он потерял все, и теперь никому не нужная ферма, точнее, обнесенное оградой поле и стоявший посередине его сарай, находилась в запустении.

Здесь- то и должна была произойти встреча великих канцлеров, как сказал вчера Костя, начищая и смазывая свой «магнум».

В некотором отдалении от сарая мы увидели несколько машин, возле которых толпились люди Марафета, приехавшие раньше нас. Где-то среди них должен быть и он сам, но с такого расстояния разглядеть его было невозможно, да я и не пытался. Ни к чему торопить события.

Покачиваясь на колдобинах, колонна наших машин медленно приближалась к сараю, и я сказал Косте:

- Возьми правее. Остановись в ста метрах от них.

Костя кивнул, и «Лендровер» свернул на кочковатое поле, так и не увидевшее ни одного страуса. Наконец стратегическая точка была достигнута, мы остановились, ребята выбрались из машин, и на поле образовался равносторонний треугольник со сторонами метров по сто, в двух вершинах которого стояли две группы машин и вооруженных людей, а в третьей находился сарай, в котором высокие договаривающиеся стороны должны были обсудить насущные проблемы и решить важные вопросы.

Я вылез из джипа и, пройдя несколько шагов в сторону армии противника, остановился. От стоявших напротив нас людей отделился человек в длинном черном плаще и направился ко мне навстречу. Это, по всей видимости, был Марафет. Раньше я его не видел, и в моей голове мелькнула мысль о том, что, воспользовавшись моей неосведомленностью, он мог отправить на разговор со мной кого-нибудь другого, но тут я услышал, что один из бойцов, стоявших за моей спиной, сказал:

- Ишь какой бодренький, прямо как пять лет назад. Мы тогда с его братками на спор со скалы прыгали.

- Это Марафет? - спросил я, не оборачиваясь.

- Ну а кто же еще! Он и есть. Я его сразу узнал. Я кивнул и пошел навстречу Марафету.

Мы сошлись точно на середине. Остановившись в нескольких шагах друг от друга, мы оба заложили руки за спину и молча посмотрели друг другу в глаза. Марафет был совершенно спокоен, и это немного задело меня. Я рисковал жизнью женщины, любимой женщины, но все-таки не своей жизнью, а вот он… Он должен был понимать, что сейчас на карте стоит его собственная шкура, из которой я при неблагоприятном для него стечении обстоятельств сделаю бубен.

Кивнув, я расстегнул куртку и, подняв ее полы, повернулся вокруг своей оси, чтобы Марафет увидел, что я не вооружен. Он сделал проще. Расстегнув длинный черный плащ, он повел плечами, и плащ, соскользнув, улегся у его ног множеством дорогих складок. Под плащом была черная шелковая рубашка и никаких пистолетов. Молодец, блин, пижон вроде меня, умеет себя показать, отметил я и, кивнув еще раз, повернулся к сараю. Марафет повторил мое движение, и мы слаженно зашагали по кочкам в сторону большого дощатого сооружения, дверь которого была сорвана и висела на одной петле.

В дверях произошла водевильная заминочка, когда мы стали любезно пропускать друг друга вперед, но я, прервав это глупое топтание, шагнул внутрь и огляделся. Большой сарай был абсолютно пуст, в нем не было ни одной вещи, кроме прислоненной к дальней стене сломанной лопаты.

Я прошел на середину сарая и, повернувшись к следовавшему за мной Марафету, остановился.

Он подошел ко мне и, достав из кармана брюк пачку сигарет, сказал:

- Я оставил зажигалку в плаще. У тебя есть?

- Есть, - ответил я, тоже достал сигареты, и мы закурили.

Затянувшись несколько раз и посмотрев на уплывавший вверх дым, нарезанный на полоски узкими солнечными лучами, пробивавшимися сквозь щели между рассохшимися досками, я сказал:

- Заложник у тебя, так что - тебе и говорить.

- Ладно.

Марафет пустил колечко дыма, посмотрел на меня и сказал:

- Козырь в этой игре один, и он у меня. Он помолчал и продолжил:

- Я хочу получить обратно деньги и договориться о том, что мой бизнес останется таким же, как и раньше. Я не хочу портить наши отношения. Это все.

Я засмеялся:

- Во-первых, у нас нет никаких отношений, а во-вторых, если бы они и были, ты безнадежно испортил их, когда убил мальчишку.

- Я не хотел его убивать, мне просто нужно было выяснить, откуда ветер дует. А тот, кто его убил, сам подох, так что…

- Вареный обманул тебя. Это он застрелил Вадика. Вадик в этот момент набрал мой номер, но не успел ничего сказать, зато я слышал по телефону, как Вареный обшаривал его и как он после этого звонил тебе и врал, что Вадика убил Басмач.

- Ну хочешь, я тебе отдам Вареного? Делай с ним, что хочешь.

- Нет, - ответил я, - мне не нужен этот тупой подонок. Мне нужен ты.

Глаза Марафета расширились.

- Мне нужен ты, - повторил я, - а кроме того, я не люблю, когда кто-то берет в заложники моих любимых женщин.

Он открыл рот, но не успел ничего сказать, потому что в этот момент мой правый кулак вылетел вперед со скоростью летящего камня и ударил его в горло.

Марафет вскинул руки и захрипел.

Мой следующий удар пришелся в его левый висок, и я отчетливо услышал, как треснула височная кость. Он поднял руки к голове, и тут я тыльной стороной ладони вбил кости его носа прямо в его жадный мозг.

Он уронил руки и мягко, как упавшее с вешалки пальто, повалился на утоптанный земляной пол.

Я сделал шаг назад и, достав сигареты закурил. При этом я не сводил с него глаз и ждал, что он шевельнется, чтобы добить. Но этого делать не пришлось. Он лежал неподвижно, как вещь, а на его брюках спереди появилось быстро увеличивавшееся мокрое пятно.

Я его убил.

Убил совершенно хладнокровно, следуя плану, который составил для себя еще вчера вечером. Я не сказал о своих намерениях никому, даже Косте, и он сейчас ждал того, что мы с Марафетом выйдем из сарая под ручку, беседуя о погоде и прочих приятных вещах, как и следует двум договорившимся уважаемым людям.

Прости меня, Костя, но - хрен тебе.

С некоторых пор мое отношение к тем, кто берет людей в заложники, резко изменилось, и ни один террорист, попавший ко мне в руки, не мог рассчитывать на благополучное продолжение своей жизни. Я приговорил их всех еще тогда, на Исаакиевской площади, когда посланник Надир-шаха Ахмад показывал мне фильм, который должен был устрашить меня и сделать сговорчивым и послушным.

Марафет лежал на боку, и я толкнул его тело ногой. Он перевалился на спину, и я увидел, что к его широко раскрытым неподвижным глазам прилип какой-то мусор с пола. Ну что же, значит - он точно мертвый, подумал я, повернулся и пошел к двери. Предстоял наиболее ответственный момент операции, но я ни секунды не сомневался в том, что все пройдет как надо.

Выйдя на улицу, я остановился и прищурился.

Когда глаза привыкли к яркому дневному свету, я, не торопясь и засунув руки в брюки, пошел в сторону сгрудившихся вокруг своих машин марафетовских братков, которые даже не подозревали, что их повелитель уже лежит на земле мертвый.

Подойдя к ним, я остановился и, оглядев ничего не понимающих бандитов, сказал:

- Прошу внимания. Во-первых, если кто-то решит стрелять, пусть сперва сосчитает хотя бы до пяти. Ситуация такова, что поспешные импульсивные действия могут повредить всем.

Они смотрели на меня и молчали.

- Марафет мертв. Я только что убил его голыми руками. Все честно.

Они зашевелились и загалдели, глядя то на меня, то друг на друга, но ни один из множества стволов, которые они держали в руках, не направился в мою сторону.

- Тихо! - Я поднял руку, как на митинге. Братва заткнулась.

- Теперь тот из вас, кто хочет заниматься делами и дальше, будет со мной. Те, кому это не подходит, могут уйти и даже унести с собой свое оружие. Преследования не будет.

Я замолчал и, строго оглядев стоящую передо мной небольшую толпу братков, завершил свою речь:

- Со всеми вопросами к моему помощнику. Обернувшись, я жестом подозвал Костю, и он, держа в руке «магнум», подошел ко мне.

- Ствол можешь убрать, - сказал я ему так, чтобы мои слова услышали все.

Он засунул пистолет в кобуру и, улыбнувшись браткам, сказал:

- Это и к вам относится, между прочим. Оружие постепенно исчезло, и Костя, продолжая дружелюбно улыбаться, спросил:

- Бригадир-то кто?

Из толпы выбрался рослый широкий парень со сломанным носом и, хмуро глядя на Костю, сказал:

- Ну я бригадир…

- Меня зовут Костей, - сказал Костя. - А тебя?

- Кувалда.

- Да я не погонялово спрашиваю, ты мне имя свое скажи.

- Имя… Альберт, - сказал Кувалда и застеснялся.

- Очень приятно, - ответил Костя и протянул ему руку.

Я посмотрел на них и обратился к Альберту:

- Первое, что тебе нужно сделать, - немедленно освободить женщину, которая у вас там в заложниках. Возьми своих и моих людей и - мухой! И чтобы ни один волос! Жизнью ответишь.

Альберт кивнул и повернулся к Косте, а я сказал:

- Что-то я утомился сегодня. Вы тут разбирайтесь, а я поехал в Джексонвилль. Риту привезете туда.

Костя хотел что-то спросить, но я остановил его жестом:

- Потом. Все - потом. И пошел к машинам.

Мне хотелось остаться одному и переварить все то, что произошло за последние несколько дней. А потом меня ждала встреча с Ритой, и я хотел…

В общем, я много чего хотел.

Но больше всего я хотел забраться в ванну и до скрипа отмыть руки, которыми только что убил Марафета, посмевшего прикоснуться к моей…

Эпилог
Академик Владилен Михайлович Наринский был в ударе.

Ослабив галстук и расстегнув верхнюю пуговицу белоснежной шелковой рубашки, он произносил речь о русской мафии в Америке.

Подчеркивая важные моменты, он делал решительные жесты правой рукой, а левой время от времени прикасался к Рите, то приобнимая ее за плечи, то бережно прикасаясь к ее загорелой руке. Рита отвечала ему игривыми взглядами, ахала в нужных местах, трогательно складывала на груди руки, в общем - реагировала, как он хотел. И, похоже, она не просто умело подыгрывала его разглагольствованиям и распусканию перьев, а участвовала в этом дуэте совершенно искренне.

Мне это не нравилось.

Я смотрел на академика и его бывшую ученицу, и мысль о том, что они связаны гораздо теснее, чем можно было предположить, не оставляла меня. Откуда я знаю, может быть, они были любовниками?

Разум подсказывал мне, что ревность, это чудовище с гнилыми глазами, именно с гнилыми, а не с зелеными, как написала, томно закатив кокаиновые зрачки, какая-то сильно утонченная поэтесса, свойственна только неуверенным в себе людям, у которых не хватает смелости доверять тому, кого они, как им кажется, любят. Я твердо знал, что одним из признаков настоящей высокой любви является отсутствие ревности, кроме того, прочитал однажды, что это чувство недостойно настоящего мужчины, а в другой книге нашел вполне подходящее ко мне самому определение. Там говорилось, что не ревнивы только крайне самоуверенные люди. Уж я-то именно таким и был, и наверняка именно поэтому никогда не испытывал мук ревности.

Но в этот раз я почувствовал, как этот гнилоглазый зверь стучится в мою душу в надежде на то, что я пущу его в себя, что я позволю ему хозяйничать в моем сердце и управлять мною, что я позволю ему жить во мне и поганить мои мысли и чувства, превращая их в дерьмо. Почувствовав это, я разозлился, а когда сообразил, что пытаюсь ворваться в несуществующее прошлое, да еще и не свое, мне стало стыдно, и ревность пропала, оставив только запах, как в телефонной будке, где за минуту до тебя кто-то испортил воздух.

Я успокоился и налил себе пива.

Наринскийвещал.

- Вы еще молодой человек, - говорил он, - и поэтому, как все недостаточно пожившие люди, принимаете многие вещи такими, какими их видите. То есть - такими, какими они выглядят на первый взгляд.

И он бросил очередной, далеко не первый, взгляд на Риту.

- Вот вам элементарный пример. Ни одно социальное преобразование не происходит по воле народа. Народ, как самостоятельная сущность, способен только на кровавые бунты, не приводящие ни к чему, кроме многочисленных убийств тех людей, которых он избрал как идолов зла. Толпа, как известно, тупа, и ее можно направить куда угодно, но решает это не она, а те, у кого хватает умения, хитрости и смелости оседлать ее.

Он снял несуществующую волосинку с колена Риты, и мне стало смешно.

Заметив мою улыбку, он поднял бровь и сказал:

- А вы, между прочим, зря смеетесь. Сейчас вы поймете, о чем я говорю, и убедитесь, что ничего смешного здесь нет.

- Что вы, что вы, - возмутился я, - это я не по поводу сказанного. Честное слово!

Наринскийподозрительно посмотрел на меня и, решив, что не стоит принимать близко к сердцу гримасы одноглазого разбойника (и где только Рита его откопала), сказал:

- Ладно. Тогда нальем еще.

Мы с Костей пили пиво, а Рита с академиком - шампанское.

Налив себе и Рите «Советского», Наринский поднял бокал и провозгласил:

- За прекрасных дам! Мы дружно выпили.

Поставив фужер в пепельницу и даже не заметив этого, Наринский откашлялся и продолжил выступление.

- То, что я сказал выше, давно стало общим местом. Не менее очевидным является и то, что пресловутая перестройка - вовсе не воплощенное решение народных масс. Как всем давно известно, партийная верхушка, наворовав столько, что дальше уже некуда, столкнулась с проблемой использования захваченного богатства. Иметь фантастическую кучу денег и не иметь возможности свободно и открыто тратить их - нелепость, граничащая с горем. Осознав это, заинтересованные лица решают устроить себе некую своеобразную демократию. Подчеркиваю - именно себе, а не народу. То, что эту несчастную пародию на демократию автоматически получат еще и ничего не соображающие массы, в расчет не бралось. Могут делать с ней, что заблагорассудится. Все равно ничего не выйдет. Это вроде как дать дикому крестьянину принтер без компьютера. Вещь нужная, полезная, а толку с нее, как от лягушки красной икры.

Наринскийпрофессиональным лекторским жестом вытер лоб платком и убрал его в жилетный карман.

- Это я к тому, что даже видя очевидное, люди предпочитают принимать как факт совершенно другое, а именно - то, чего бы им хотелось. А хотелось бы им видеть, как народ, наконец, скинул ненавистное иго подлых коммунистов. Вот и вы, Константин, не желаете повернуться лицом к вопиющим фактам, которые по большомусчету скрыть невозможно, да их и не пытаются скрыть, зная, что народ сам придумает себе дезинформацию, в которую будет верить свято и непогрешимо. Он наставил на меня палец и сказал:

- Вот уже не в первый раз я слышу от вас, что мафия состоит из бандитов и неудавшихся спецов. А я вам говорю, что это - вполне удавшиеся и процветающие спецы, и что они выполняют приказы своих начальников, которые как были при коммунистах, так есть и сейчас. И уничтожают, показывая это по телевизору, только тех, кто, наивно рассудив, что можно создать преступную группировку на ровном месте, идет в бандиты самостийно. Вот их-то и кладут, простите, рылом на асфальт, они-то и отправляются на скамью подсудимых. Они, да еще те, кто недостаточно добросовестно выполняет приказы начальников. Почему, как вам кажется, крупные предприятия не подвергаются так называемым наездам? И не только крупные, а вообще все, в которых имеется отдел кадров? Объясняю - начальником отдела кадров на каждом таком предприятии является действительный майор Загоруйко или подполковник Пилипчук. И можете ли вы себе представить, что глава какой-нибудь царскосельской группировки, капитан ГРУ Жеманский пошлет на эту, к примеру, фабрику тампонов своих пацанов, чтобы они прижали директора? Да на следующий день этот подполковник втопчет этого капитана в соответствующий ковер! А вы говорите - мафия!

Наринскийоткинулся на спинку кресла и снова вытер лоб.

- К сожалению, у меня сегодня опять мало времени, и я не могу рассказать вам многое из того, о чем бы вы хотели знать. Но тем не менее хочу поблагодарить вас за рассказ о, так сказать, внутренней жизни преступных группировок. Я, конечно, специалист, это моя работа, но самой ценной является информация из первых рук.

Он встал и, слегка покачнувшись, удивленно заметил:

- А все-таки шампанское на меня подействовало! Боже мой, как я буду читать сегодня!

Рита посмотрела на него и с улыбкой сказала:

- Насколько я понимаю, до лекции у вас еще целый час, так что - пока доберетесь, все выветрится.

- Будем надеяться, - с сомнением ответил Наринский.

Он повернулся к нам с Костей и, протянув руку, сказал:

- Буду рад встретиться с вами еще раз. Весьма познавательно.

Последовали рукопожатия, затем он повернулся к Рите и склонился над ее рукой.

- Весьма сожалею, что сегодня в Нью-Йорке нет ни одного приличного концерта. Однако хочу заручиться вашим согласием на следующий раз.

- Я согласна, - милостиво ответила Рита, - только не на классический вокал.

- Слушаю и повинуюсь, - ответил Наринский и, отпустив наконец ее руку, удалился преувеличенно твердой походкой.

Посмотрев ему вслед, Рита вздохнула и сказала:

- Вот настоящий джентльмен! Не то что некоторые. Некоторые посмотрели друг на друга и пожали плечами.

- Вовремя он отвалил, - сказал я. - Через двадцать минут явится Боярин.

- А что - мы готовы, - развел руки Костя. - А ты готова?

И он посмотрел на Риту.

- Я готова всегда и ко всему, - отчеканила она и презрительно посмотрела на нас. - Даже к тому, что Боярин увидит меня в такой компании.

Я оглядел нашу компанию и не нашел в ней ничего предосудительного.

Двое вполне приличных молодых мужчин, один из которых в темных очках по причине стеклянного глаза, и сногсшибательная темная шатенка в белом деловом костюме и простых очках в толстой темной оправе.

Нормальная компания.

- Это Боярин пусть считает честью встретиться с нами, - сказал я, наливая себе пива.

Мы сидели в том самом кафе «Рокси», за тем самым столиком, что и в прошлый раз. Место, которое только что освободил академик Наринский, с минуты на минуту должен был занять Владимир Петрович Бояринов, уважаемый человек, глава преступной группировки, контролирующей русский сектор рынка драгоценных камней и драгметаллов в Америке.

Он был нужен мне для того, чтобы можно было приступить к основной части моего, вернее, теперь уже нашего с Костей и Ритой плана. Именно его знание темы могло оказаться неоценимым в той комбинации, которая сидела в моей голове, как осиновый кол в груди вампира. Он, конечно, будет всего лишь фигурой в нашей игре, фигурой, но не пешкой. Но, как и любая фигура, он может пойти в размен, о чем ему знать, конечно же, не обязательно.

- Ага, идет, - подал голос Костя.

Я обернулся и увидел очень приличного джентльмена в полосатом костюме и дорогих штиблетах, который, удивленно глядя на Риту, приближался к нашему столику.

Подойдя, он оглядел всех нас, потом с подозрением посмотрел на Риту и сказал:

- Я случайно не ошибся столиком?

- Ни в коем случае, - сказал я, вставая и подавая ему руку. - Я - Константин, он же - Знахарь. Это - мои помощники. Мой тезка Константин и известная вам Маргарита.

Боярин машинально пожал протянутые руки и, снова уставившись на Риту, хотел что-то сказать.

- Позвольте объясниться, - прервал я его, - Маргарита всегда была со мной, а у покойного Марафета находилась лишь в качестве моего агента. Этого не объяснить в двух словах, и я обещаю вам, что чуть позже для вас не будет ничего неясного в этой комбинации. А самое главное, насколько мне известно, вы ничуть не пострадали от того, что вас, вы уж простите, не ввели в курс дела. Сейчас все встанет на свои места. Прошу вас!

И я радушно указал ему на свободное кресло.

Боярин, нахмурившись, покачал головой, но в кресло уселся и, мало того, расстегнув пиджак, обернулся и щелкнул пальцами.

На щелчок примчался расторопный черный парнишка, и Боярин, подчеркивая, что пока что он сам по себе, сказал:

- Двойной эспрессо.

Мальчишка умчался, а Боярин, обернувшись к нам, сказал:

- Ну что же, уважаемый Знахарь, раз вы любезно назначили мне встречу, то вам и слово.

Я кивнул и ответил:

- Совершенно верно. Вы, в свою очередь, любезно согласились на это встречу прийти, и я считаю себя обязанным изложить вам некоторые свои соображения и предложения.

Боярин кивнул и, слегка смягчившись от моей любезности, посмотрел на меня несколько приветливее, чем минуту назад.

- Для начала я буду краток, - сказал я, - а уж потом, когда мы придем к принципиальному согласию, а я не сомневаюсь, что так и случится, можно будет развивать тему и углубляться в частности.

Боярин опять кивнул, и в этот момент мальчишка принес кофе.

Взяв с блюдца миниатюрную толстенькую чашечку, Боярин поднес ее к губам и покосился на Риту. Заметив это, она повернула голову к нему и улыбнулась. Черт ее знает, где она только научилась этим многозначительным улыбкам и взглядам! Скорее всего, это заложено в каждой женщине, просто не каждая знает об этом, а из тех, кто знает, далеко не каждая умеет это использовать…

Да- а-а…

- Так вот. Для начала я буду краток, и пусть вас, Владимир Петрович, не смущает моя откровенность в некоторых вопросах. Вы знаете, кто я?

-  Ну, по слухам - знаю, - ответил Боярин, пригубив ароматный кофе, - а лично, как вы понимаете - нет.

- Да, конечно, - кивнул я, - а вам известно, какие события начали происходить в… э-э-э… в специфической части русской диаспоры с того момента, как я в очередной раз ступил на американский берег?

- Еще бы не известно, - хмыкнул Боярин, - горы трупов и море крови. Все только об этом и говорят.

Я специально не употреблял жаргонных выражений и прочей уголовной лексики. Пусть знает, что уровень дела, в которое я его хочу втянуть, гораздо выше примитивного вымогательства.

- Правильно. Все так и есть. Но, прошу вас принять мои слова на веру, во всех случаях инициатором бойни был не я. Каждый раз кто-то чего-то от меня хотел. Ну, собственно говоря, не «чего-то», а просто моих денег. А кое-кто пытался выполнить заказ одного питерского подонка, вора в законе Стилета, который посмел объявить за меня награду. Причем не из своих денег, а из моих, после того, как выбьет их из меня. Все желающие подохли. Даю вам слово, что я не начинал ни одного из этих прискорбных инцидентов. Вы мне верите?

Боярин внимательно посмотрел на меня и ответил:

- Во всяком случае, я пока что не вижу повода вам не верить. А кроме того, я и сам знаю, что некоторые… как бы их назвать… неосмотрительные люди купились на обещания вора в законе Стилета и попытались сдать ему Знахаря, который, как мне известно, тоже является вором в законе.

- Так и есть, - сказал я, - вор в законе Знахарь.

Я заметил, что Боярин следует моему примеру и говорит на нормальном языке. Это было хорошим знаком, и я продолжил.

- Дело, которое я хочу предложить вам, самым прямым образом касается русского криминалитета Америки, но… - Я сделал паузу. - Но по уровню оно так же далеко от авторитетов, воровских понятий и прочей уголовной лабуды, как Большой театр от сельского клуба.

Боярин слушал меня с возрастающим интересом, и я, к своему удовольствию, не увидел в его глазах жадно подпрыгивающей жабы, предвкушавшей утолщение мошны. Обычно при разговоре о каком-то грядущем деле собеседники выдавали себя тем, что я отчетливо слышал, как у них в головах начинали вертеться колесики счетчика, умножающего и складывающего возможные прибыли. Проще говоря, почти все мои бывшие партнеры думали в первую очередь о деньгах. А Боярин ждал от меня изложения конструкции, которую я для него приготовил.

Это хорошо, подумал я.

Если его и на самом деле в первую очередь интересуют предстоящие непростые действия - это очень даже хорошо. Во всяком случае, такой партнер лучше, чем жадный хапуга. Если он и предаст, то не за деньги, а просто так.

Хотя - какая разница!

- Темой нашего разговора, - я решил перейти к делу, - будет объединение всего криминалитета Америки. Это - средство. А цель… О цели чуть позже.

- Ничего себе, - прищурился Боярин, - не крутовато ли?

- Крутовато? Возможно, и крутовато. Но только для тех, кто будет вне этого. А так - ничего необычного. Вот вы, например, держите руку на камнях, покойный Марафет был королем Западного берега… Между прочим, если вы заметили, этих королей почти и не осталось уже.

- Заметил, как тут не заметить.

- Ну вот - а вы говорите! Сейчас невероятно удобный момент, чтобы централизовать управление и организовать всех. А то получается, что каждый, простите, пахан, сидит на своей грядке и отпихивает локтями других. С этим пора кончать. А кроме того, общий для всех порядок приведет к урегулированию отношений между регионами и отраслями нашего нелегкого бизнеса.

- Вот насчет нелегкого - это точно, - вздохнул Боярин, - все проблемы происходят именно от разногласий. А так их можно будет устранить…

Он посмотрел на меня и сказал:

- Но вы же понимаете, что для того, чтобы создать одну общую систему, придется собирать всеамериканский сходняк? Я вижу, что эта терминология, да и то, что за ней кроется, вам не по душе. Не скрою, я и сам не в восторге от всего этого, но тут уж ничего не поделаешь. Придется собирать сходняк, и на нем будут те самые урки и паханы, общество которых вам так претит.

- Ну ничего, - отмахнулся я, - переживем. Я их столько уже видел… Кстати…

И я с замиранием сердца сделал первый пробный ход.

- Ваша тема - камни, и я хочу спросить вас, не знаете ли вы приличных контрагентов из американцев, англичан или кого-нибудь еще, в общем - не из русских?

- Ну… - Боярин поднял брови, - такие люди, конечно, есть. Ну, скажем, имеется один немец из ЮАР, некто Генрих Мюллер, не слышали о таком?

Вот он - первый осторожный ход в игре, которая должна была перевернуть все. Боярин сам назвал это имя. Мое сердце билось, как у трахающегося кролика, но я равнодушно полез в карман за сигаретами и сказал:

- Нет, не слышал. Серьезный человек?

- Серьезнее некуда. А вы что - решили заняться камнями? В этом случае вам придется испросить у меня разрешения!

И Боярин засмеялся.

Я тоже улыбнулся и, щелкнув зажигалкой, сказал:

- Я думаю, что камни в нашем деле тоже будут. И, естественно, без вашей помощи мне будет трудновато. Но не они, не камни, - главное. Давайте-ка вернемся к теме сходняка.

- Давайте, - согласился Боярин и посмотрел на Риту. - А вы, - сказал он ей, - выглядите еще более великолепно, чем в прошлый раз, когда нанесли мне визит в моем скромном доме.

- Благодарю вас, - Рита склонила голову, - вы чрезвычайно любезны. - Потом она повернулась ко мне и сказала: - Костя, ты не верь ему. У них тут у всех какая-тоневероятная мания скромности. Прибедняются, как казанские сиротки.

Боярин засмеялся, довольно поглядывая на Риту, а я сказал:

- Давайте-ка возьмем чего-нибудь выпить. Чтобы беседа шла плавно и согласно. Что скажете, Владимир Петрович?

- Абсолютно с вами согласен, - энергично кивнул Боярин, - Константин… э-э-э… Простите, не знаю, как вас по батюшке.

- А мы сейчас выпьем как раз за то, чтобы без батюшки.

- Отлично, - согласился Боярин, обернулся и щелкнул пальцами.

Через минуту черный мальчишка убежал за заказом, Боярин, повернувшись к Рите, сыпал комплиментами, Костя, ухмыляясь, внимательно слушал, что он несет, а я думал о том, что белобрысому Мюллеру, который носил подаренный мною перстень Александра Македонского, должно сейчас сильно икаться, потому что я уже держал в руках тончайшую ниточку, которая вскоре должна была превратиться в толстый канат, и тогда - держись, Генрих Мюллер, южноафриканский мультимиллиардер, владелец заводов, больниц, пароходов…

А может, и не больниц.

Но это без разницы. Главное - я закончил все подготовительные действия, и теперь тот момент, когда я потрогаю тебя за твое толстое бриллиантовое вымя, был уже не за горами.

И тогда тебе капут, майн либер фройнд!

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

18.04.2008

Content

Седов Б. К. Рок

Б. К. Седов Рок

Пролог

Часть первая

Часть вторая