Седов Б.

Удача

Б.К. Седов Удача

ПРОЛОГ

Хорошо быть богатым и здоровым.

Я, например, богат, да и здоровьем Бог не обидел.

Тут мне и позавидовать вроде можно, но не все так просто.

Просто быть богатым и здоровым – маловато будет. Гораздо важнее быть счастливым, а что такое счастье – никто не знает. Поэты, философы, мыслители всякие доморощенные – все они пытаются понять, что же оно такое, счастье это, да вот только ничего из этого не получается.

Все они думают, что если найти ответ на этот вопрос, то тут же счастье и настанет. Вроде как если разгадать генетический код, то все будут здоровыми и станут жить по восемьсот лет, как в Библии.

Открываешь Ветхий Завет и аж завидки берут! Они там все жили по семьсот да по восемьсот лет, а круче всех отличился Мафусаил. Ему удалось проскрипеть аж девятьсот шестьдесят девять лет. Но это все было только в самом начале, когда Бог еще не понял, что натворил. А когда понял, то быстренько все исправил, и люди стали жить как сейчас, лет по восемьдесят, по девяносто, кое-кто, конечно, умудрялся протянуть и за сто, однако в этом ничего особенного нет. Долгожители и сейчас встречаются.

Но это все касается, так сказать, грешного тела, а вот насчет счастья и прочей радости для души, то, по-моему, никакого такого счастья, которое молено было бы найти и нырять в нем, как алкаш в бассейне с портвейном – нет и быть не может.

Я долго думал о том, что же такое счастье, и пришла мне в голову одна неплохая мысль. На нее меня Игроки натолкнули, а именно – академик Наринский, чтоб ему провалиться. Он сказал как-то раз про полноту ощущений, и именно это помогло мне понять некоторые вещи.

Счастье – это изменение к лучшему.

Его можно сравнить с ускорением, когда тебя в спинку сиденья вжимает. А несчастье, соответственно – это когда ты мордой в торпеду летишь. Примерно так.

А то ровное состояние, когда у тебя все хорошо, но ничего не меняется, это, по-моему, тоска, да и только. Лучше уж несчастье какое-нибудь для той самой полноты ощущений, о которой говорил Наринский. Конечно, желательно, чтобы это несчастье было не очень сильным, не нужно вот этих всяких погибелей, катастроф, умираний…

Но в общем он, наверное, прав.

Ведь если взять, например, любимую женщину, то с ней как получается – расстался утром и чувствуешь, как тормозить начало. Так сказать, отрицательное ускорение, плохо тебе без нее. К вечеру похужело, а ты раз – и снова с ней! И опять ускорение, но уже положительное, полетел вперед.

Качели, понимаешь!

А если взять тебя и запереть с самой что ни на есть разлюбимой женщиной, так, чтобы деться было некуда, то очень скоро начнется беда. Для того чтобы с радостью встретиться, нужно сначала расстаться. А куда же ты расстанешься, если ты с ней в четырех стенах, и никакого просвета нет!

Это даже если с любимой.

А если просто с бабой, пусть она даже весьма смазлива и действует на тебя как «Виагра»? Это же караул! Это же настоящее несчастье!

А раз так – то выходит, что несчастье, это когда у тебя ничего не меняется. Ни к лучшему, ни к худшему.

А если это – несчастье, то что же тогда смерть дорогого человека? Горе?

Та-а-ак…

Значит, вот это – счастье, вот это – несчастье, а это – горе, блин.

Как бы мне, бедному, голову свою простреленную не вывихнуть.

В общем, получается так, что счастье – это когда ты живешь и либо страдаешь, либо радуешься. А несчастье – ровная жизнь без потрясений и событий, пусть далее в здоровом и сильном теле и с полным сундуком золотых дукатов и зеленых долларов.

А раз так – то я, значит, счастливый человек.

Причем настолько счастливый, что большинство живущих на Земле обывателей просто должны завидовать мне лютой завистью. Уж у меня эти ускорения в ту и в другую сторону такие случаются, что не всякий космонавт выдержит.

А я выдерживаю.

Молодец, черт меня побери!

Да еще и богатый.

* * *

Кончита, конечно, бабенка ничего, да вот только с головой у нее совсем беда. Грешно, конечно, говорить так о женщине, которая вытащила меня из Америки в такой момент, когда мне было попросту некуда деться, но, как говорится, правда матку режет.

Тогда, в Лос-Анджелесе, она подобрала меня около придорожной забегаловки как раз в тот момент, когда я с интересом прикидывал, сколько мне осталось топтать грешную американскую землю.

Деньги у меня были, тысяч сорок, руки-ноги на месте, а вот с ксивой – труба. Мои права можно было показывать только слепому паралитику. А про самолеты, приобретение автомобилей, мотели, в общем – про те места, где с ними мог ознакомиться компьютер, следовало забыть раз и навсегда.

Набив живот едой и пивом, я вышел из забегаловки и направился в соседний магазин, где рассчитывал купить одежду за наличные, и тут рядом со мной остановился розовый «Кадиллак» пятьдесят третьего года, за рулем которого сидела Кончита.

Сказать по правде – все это было как во сне.

Я уже решил было, что мои приключения подходят к концу, потому что с Игроками шутки плохи, и если уж они открестились от меня, то или ФБР, или ФСБ, или свои же урки – кто-нибудь меня обязательно достанет.

Но… Кончита появилась настолько вовремя, что это напомнило мне классический хэппи-энд из американского фильма.

Боже, благослови Голливуд!

Усевшись рядом с ней на мягкое сиденье «Кадиллака», я захлопнул дверь, потом тупо посмотрел на Кончиту, а она, улыбаясь во весь свой большой рот, весело поинтересовалась:

– Сеньор куда-нибудь едет?

Я не нашелся, что ответить, и пожал плечами.

– Сеньор не рад меня видеть? – Кончита обиженно надула губы.

Наконец дар речи вернулся ко мне, и я ответил:

– Сеньор рад тебя видеть. И сеньор хочет ехать куда-нибудь, но только не туда, где он может встретиться с сеньором Гарсиа и сеньором Альвецом.

Кончита звонко засмеялась и сказала:

– Закрой дверь. Курнуть хочешь?

– Давай для начала уедем отсюда куда-нибудь подальше.

– Подальше? Пожалуйста! – ответила Кончита, и «Кадиллак» тронулся с места.

Через несколько минут, когда мы оказались на хай-вэе, Кончита поддала газу и сказала:

– Открой бардачок.

Я повиновался и увидел в нем большой никелированный пистолет и маленькую дамскую сумочку.

– Открой сумочку. Я открыл сумочку. – Достань из нее портсигар.

Я достал плоский кожаный портсигар.

– Черт тебя подери! – выругалась вдруг Кончита. – Наверное, твоя русская сука высосала у тебя все мозги! Ты что, сам не можешь сообразить, что нужно делать? Зря я не перерезала ей глотку!

Я открыл портсигар и обнаружил в нем несколько самокруток весьма подозрительного вида. Выбравmy, которая была потолще, я раскурил ее, глубоко затянулся и, задержав дыхание, передал косяк Кончите.

Вообще-то я не имею пристрастия к наркотикам.

Мы, простые незатейливые алкаши, презираем это дело, предпочитая старую добрую выпивку, но в этот раз курнуть было самое то. А кроме того, марихуана не наркотик. Во всяком случае, она не вызывает такого страшного привыкания, как, например, героин или кокаин. Вспомнив про кокаин, я поморщился, потому что передо мной сразу же замаячила хищная красивая морда дона Хуана.

Я понимал, что он вовсе не исчез из моей жизни, как дурной сон, и мне наверняка предстоит еще встретиться с ним, но пусть это будет когда-нибудь потом. А сейчас я сидел в роскошном автомобиле, который со скоростью семьдесят миль в час двигался в сторону…

А куда, интересно, мы едем?

Я взглянул на Кончиту и спросил:

– Куда мы едем?

Она засмеялась, передала мне косяк и сказала: – Молодая красивая женщина… Я красивая?

Посмотрев на нее, я был вынужден признать, что она и на самом деле ничего. Конечно, ее красота была дикой, как у животного, да она и была животным, куда ей до умницы Риты…. Но, в общем, я не покривил душой, когда уверенно ответил:

– О да! Ты – красивая.

– Я знаю, – с явным удовольствием сказала Кончита. – А что же тогда спрашиваешь?

– Мне нравится, когда мужнины говорят мне об этом.

– А-а-а…

– Молодая красивая женщина имеет в багажнике своей машины сумку с миллионом долларов и хочет приятно провести время. Она подобрала на шоссе одинокого одноглазого мачо, который скрывается ото всех, и везет его во Флориду.

– Во Флориду? – изумился я. – Это ведь на другом берегу Америки!

– Ну и что? – Кончита пожала голыми загорелыми плечами. – Дороги в Америке хорошие, везде есть мотели, так какие проблемы?

– Ну… В общем – никаких, – мне было нечего возразить, – но почему именно во Флориду? У меня там, между прочим, могут возникнуть проблемы. Знаешь, сколько там русских?

– Знаю, – ответила Кончита, – но я решила предпринять кое-какие меры. Кстати, у тебя есть телефон?

– Есть, – удивленно ответил я. – А что, у миллионерши его нет?

– Дай сюда, – Кончита проигнорировала мой вопрос.

Я пожал плечами и, вынув из кармана трубку, протянул ее Кончите.

Далее не взглянув на мобильник, она небрежно выкинула его на дорогу.

– Эй, ты что делаешь? – возмутился я.

– Купишь новый. Этот – засвечен.

И опять я не смог возразить.

Гляди-ка – животное, а соображает! А с другой стороны, она же южноамериканская партизанка, значит, всякая там конспирация и прочие подпольные нюансы должны быть у нее в крови. Возможно, это даже хорошо. Возможно…

– Ну, и какие же меры ты намерена предпринять? – поинтересовался я, сделав вид, что уже забыл про телефон.

– Завтра мы будем в Эль Пасо, и там мои товарищи помогут тебе.

– Ага… – неопределенно отозвался я, – и как же они мне помогут?

– Мы сделаем тебе новые документы, и ты перестанешь прятаться по кустам. Видел бы ты себя со стороны. Когда я подъезжала к тому магазину, то еще подумала – что это за тип такой подозрительный на обочине? Сгорбился, оглядывается… Посмотрела, а это-ты! Честно говоря, я не ожидала встретить тебя снова исобиралась ехать во Флориду одна, но Пресвятая дева Мария сжалилась надо мной и послала мне моего Тэдди. Я буду называть тебя так, потому что оба твоих русских имени мне не нравятся, а кроме того – их трудно произносить.

И Кончита хозяйским жестом положила правую руку на мою ширинку.

Да, подумал я, ты получила свой подарочек. Куда же я теперь от тебя денусь! Может быть, потом, когда у меня будут новые документы, которые ты обещаешь сделать мне в Эль Пасо…

– И долго нам ехать до Флориды?

– За четыре дня доберемся. И это, между прочим, четыре ночи в мотелях, – мечтательно добавила Кончита, пошевелив рукой, лежавшей на моем мужском достоинстве.

А почему бы и нет?

В постели она была хоть куда, просто там, в сельве, когда справа – Гарсиа с Альвецом, а слева – Рита, которая опаснее их обоих вместе взятых, я не мог в достаточной степени расслабиться и беззаветно предаться блуду с этой смуглой черноволосой латинкой. А теперь… Огромная Америка, никто про нас не знает, мотель на пустынном шоссе между Лос-Анджелесом и Эль Пасо…

А что, между прочим, не так уж и плохо!

Даже отлично!

Я знаю, что потом моя жизнь обязательно вернется на обычные рельсы, но это будет потом, а пока я в отпуске.

Знахарь, ты в отпуске, понял?

Денег у тебя полно, за рулем сидит жгучая загорелая брюнетка с выразительными формами, так что тебе еще нужно?

Я улыбнулся и, повернувшись к Кончите, спросил:

– Эль Пасо – это ведь на границе с Мексикой?

– Ага, – ответила Кончита и нажала на какую-то кнопку.

Крыша машины дрогнула и медленно поползла назад, открывая мою макушку лучам жаркого калифорнийского солнышка.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ АМЕРИКАНСКИЙ СЮРПРИЗ

Глава 1 НАРОДНЫЙ МСТИТЕЛЬ ЗНАХАРЬ

Солнце опускалось к Скалистым Горам, а по широкой асфальтовой ленте, лежавшей посреди скал, камней и пыльных кактусов Техаса, неторопливо катился дорогой розовый «Кадиллак».

За его рулем сидела эффектная загорелая брюнетка в черных очках, а рядом с ней, задрав босые ноги на приборную доску, развалился коротко стриженый парень, одетый в рваную футболку и потертые джинсы. На нем тоже были черные очки, в руке он держал самокрутку с калифорнийской марихуаной и, судя по всему, наслаждался жизнью. Стереосистема, установленная в «Кадиллаке», работала на полную мощность, и из колонок, спрятанных за задним сиденьем, неслась музыка из фильма «От заката до рассвета».

Дрыгая пальцами ног в такт «Джангл буги», Знахарь смотрел по сторонам и представлял себе картины из далекого прошлого, когда в этих местах скакали и палили друг в друга ковбои в шляпах и индейцы в перьях. Кончита, откинувшись на спинку сиденья, постукивала смуглыми пальцами по баранке, сделанной из полированного красного дерева, и подпевала магнитофону.

Знахарь давно мечтал прокатиться по пустынному американскому шоссе в открытой машине. Конечно, ему приходилось много ездить по Америке, но каждый раз это было связано с каким-нибудь опасным делом. По большей части он или убегал или догонял. Но на этот раз, судя по всему, они с Кончитой просто ехали по хай-вэю и ни о чем не думали.

Беспечный ездок…

Вспомнив, чем закончился этот фильм про двух мотоциклистов, Знахарь нахмурился и выбросил окурок за борт. Кончита покосилась на него и спросила:

– Чем недоволен мой мачо?

– Твой мачо вспомнил один хороший фильм с плохим концом.

– Какой, интересно? Кончита посмотрела в зеркало.

– «Беспечный ездок».

– Я не видела.

Знахарь вздохнул и сказал:

– Это фильм про двух парней, которые едут по Америке и никого не трогают. А какие-то уроды из глубинки убивают их за то, что у них длинные волосы и красивые мотоциклы.

– А-а-а… Ты, наверное, подумал, что нас кто-нибудь посмеет тронуть?

– Да нет… Просто вспомнил. Кончита поерзала и сказала:

– Давай-ка остановимся на минутку. Знахарь усмехнулся и ответил:

– Давай. Мне тоже давно уже хочется.

Кончита съехала на обочину и, остановив «Кадиллак», повернулась к Знахарю.

– А чего тебе хочется? Знахарь засмеялся и ответил:

– Не того, о чем ты подумала. Мне просто хочется зайти во-он за ту скалу и отлить.

Он открыл дверь и шагнул на горячий асфальт.

Кончита тоже вышла из машины и направилась к другой скале, находившейся в противоположной стороне от указанной Знахарем.

– Девочки налево, мальчики направо, – пробормотал Знахарь и, стараясь не наступать босыми ногами на острые обломки древних камней, скрылся за скалой.

Через минуту из-за поворота показался старый открытый джип, который на большой скорости пронесся мимо пустого «Кадиллака». Но через сотню метров его водитель резко нажал на тормоз, и джип, оставляя на асфальте две черные полосы, остановился. Четверо парней, сидевших в нем, оглянулись, затем джип лязгнул коробкой передач и, завывая, покатился задним ходом.

В тот момент, когда запыленный американский уазик остановился рядом с розовой полированной игрушкой, из-за скалы, поправляя шорты, вышла Кончита. Посмотрев на нее, парни переглянулись, и водитель заглушил мотор джипа.

Компания, сидевшая в джипе, представляла собой обычную шайку дорожных хулиганов. Бездельники, покрытые многочисленными татуировками и увешанные цепочками, брелоками и браслетами.

Для них ситуация была совершенно ясной.

Вокруг пустыня, никого нет, а тут – такая краля!

Они вылезли из джипа и, улыбаясь, неторопливо направились к Кончите. Спешить им действительно было некуда, и они наслаждались беззащитностью жертвы. А Кончита для них была именно жертвой, хотя сами они не мыслили такими категориями и рассматривали ее просто как смазливую девчонку, которая так удачно попалась к ним в руки.

Знахарь в это время сидел за скалой и, морща лоб, размышлял о том, с чего бы это его вдруг так пробило на горшок. Он-то рассчитывал просто тихо пописать, но организм неожиданно потребовал более серьезных действий. Делать было нечего, и Знахарь, рассупонившись, уселся в тени базальтовой глыбы. Главная проблема заключалась в том, что у него не было туалетной бумаги, и теперь он думал, является ли в Америке преступлением использование для таких низких целей банкнот с портретом президента.

Он слышал шум проехавшего автомобиля, затем то, как эта неизвестная машина вернулась задним ходом, но не придал этому никакого значения. Беспечная езда по пустыне вдали от наркомафии и федеральных служб расслабила Знахаря, и он лениво размышлял, хватит ли для удовлетворения гигиенических надобностей двух купюр по двадцать долларов. Вспомнив старую шутку насчет того, как обойтись в подобной ситуации трамвайным билетом, он усмехнулся и полез в карман спущенных джинсов за деньгами.

Четверо парней медленно шли навстречу остановившейся Кончите и улыбались. Они были совершенно уверены в том, что все будет именно так, как они и рассчитывали. А именно – они отведут эту сисястую девку за скалы и трахнут ее во все дыры независимо от ее желания. Они часто делали так и ни разу еще не попадались. Они не брезговали ничем. Если видели деньги – крали или отнимали их. Видели женщину – насиловали ее. Избить до полусмерти случайно встреченного человека, особенно если он не может достойно ответить, было в порядке вещей и считалось хорошей забавой. Вот и сейчас они испытывали привычное возбуждение, которое только усиливалось от ощущения безнаказанности.

– Эй, красотка! – сказал Бен Свинья, одетый в кожаную клепаную жилетку на голое тело. – Мы тебе нравимся? Ты не бойся нас. Мы отличные ребята, а в постели так и вообще – супер.

– Правда, здесь нет постели, – подхватил Ник Пидар, заходя справа, – но это ведь не беда, верно?

Такое прозвище он получил за любовь к анальному сексу.

– А сиськи у тебя настоящие? – поинтересовался Генри Помойка, огибая Кончиту слева и доставая нож-бабочку. – А то мы не любим силиконовые и обычно отрезаем их. Господь велел обходиться тем, что есть.

Ленни Говноед, зашедший Кончите за спину, молчал, потому что однажды, когда он перебрал низкосортного героина, его заколбасило так, что он откусил себе половину языка.

Бен Свинья, Ник Пидар, Генри Помойка и Ленни Говноед были панками.

Отсюда и прозвища.

То, как они окружали Кончиту, не было продуманным планом или действием по договоренности. Этого не требовалось, потому что ими управлял древний инстинкт хищников, и всеми своими движениями они напоминали трусливую, но настойчивую стаю койотов, которые все равно добьются своего, если только разъяренный буйвол не окажется смелее и сильнее их.

Кончита, прищурившись, оглядела компанию, и на ее скулах заиграли желваки. Больше всего она жалела, что никелированный «Магнум» остался в бардачке. Она не испытывала страха, потому что вовсе не была домашней девочкой, которая при виде компании подонков испытывает парализующий ужас.

Кончила выросла среди грубых мужчин, которые с малолетства приучили ее к жестокости. Они приучили ее и к своей неудержимой похоти, поэтому перспектива быть изнасилованной не очень пугала ее. Ее окружали четверо возбужденных наркоманов, но она знала, что они не были способны даже удовлетворить ее, а не то что затрахать до смерти. Гораздо опаснее было то, что большим удовольствием для них могла оказаться изощренная кровавая расправа над беззащитной, как они думали, женщиной.

Но Кончита привыкла действовать и, усмехнувшись, громко сказала Бену Свинье, стоявшему прямо перед ней:

– Это ты, что ли, в постели супер? Да у тебя на лбу написано, что ты только и можешь, что дрочить после того, как вмажешься плохим героином!

Кончита специально повысила голос, чтобы Знахарь, который задержался за скалами, услышал ее и смог сориентироваться в обстановке.

Приятели Бена Свиньи, услышав, как латинская красотка отбрила их дружка, визгливо заржали, а Генри Помойка, вертя в пальцах нож, воскликнул:

– Ну, Бен, она тебя расколола. А я и не знал, что ты дрочишь!

– А ты зря смеешься, – Кончита повернулась к нему. – Наверняка все, что у тебя есть твердого – это ручка от твоего ножа.

Генри Помойка заткнулся, и ухмылка слетела с его лица.

– Попридержи язык, сучка, у нас для тебя найдется и твердое, и острое.

Кончита уперла руки в бока и, отставив ногу, заголосила, как на базаре:

– Что? Вы, недоноски, считаете себя мужиками? Да я такими, как вы, подтираюсь, вы на большее не годны! Твердое у них найдется! Что ты на меня уставился, ублюдок? Нравлюсь я тебе, что ли?

И она повернулась к Нику Пидару, который, расстегнув джинсы, многозначительно водил пальцем по молнии.

– Что ты там пальцем водишь? Поковыряй под юбкой у своей мамаши, козел!

Теперь заржал уже Бен Свинья.

– Гы-ы-ы! Ништяк чувиха! Заводная, люблю таких!

Знахарь давно уже услышал этот интересный разговор и быстренько закончил свои дела. Теперь он стоял за огромной гранитной глыбой и держал в руке подходящий камушек весом с килограмм.

Осторожно выглянув из-за скалы, он внимательно осмотрел плацдарм и убедившись, что никто из этих резвых и смелых ребят не вооружен пушкой, вышел на открытое место и, сильно размахнувшись, швырнул камень в голову ближайшего из отморозков.

Им оказался Ленни Говноед, стоявший к Знахарю спиной.

Увесистый булыжник с хрустом вломился ему в затылок, и Ленни, не издав ни звука, повалился на землю лицом вперед. Вокруг неподвижной головы Ленни Говноеда стала быстро натекать черная лужа крови, а все остальные, обернувшись к Знахарю, на секунду застыли от неожиданности.

Этой секунды вполне хватило, чтобы Кончита изо всех сил двинула ногой по яйцам стоявшему напротив нее Бену Свинье. Бен взвыл и, схватившись обеими руками за промежность, присел на корточки, а затем свалился набок. Отойдя на несколько шагов, Кончита коротко разбежалась и с размаху ударила его туристским ботинком за двести долларов прямо в лицо.

– Удар! – прокомментировала она свое действие.

Голова Бена Свиньи откинулась, и он замер в неподвижности.

– Гол!

Кончита задрала футболку, обнажив загорелые увесистые груди, и, подобно форварду, поразившему ворота противника, пробежалась вокруг Знахаря и двух застывших в неподвижности подонков. При этом ее грудь высоко подпрыгивала, и оторвать взгляд от этого зрелища было просто невозможно.

Трое молодых мужиков зачарованно смотрели на эту приятную картину, и только когда Кончита угомонилась и натянула футболку на свой заманчивый бюст, опомнились и посмотрели друг на друга.

То, что произошло с двумя валявшимися на щебне незадачливыми друзьями Ника Пидара и Генри Помойки, ничему не научило остальных. Они слишком привыкли к безнаказанности и к тому, что у них всегда все получается, поэтому Ник Пидар, отступив на шаг, сунул руку за спину и выкрикнул:

– Ах ты сука! Сейчас я продырявлю тебе башку. Позаимствованная из родных голливудских фильмов манера разговаривать и комментировать все свои действия оказала ему плохую услугу.

Знахарь понял, что сзади за поясом у противника имеется ствол, и, рванувшись вперед, сильно ударил Ника ладонью в грудь. Контакт получился плотным, Ник выронил пистолет и, удушливо закашлявшись, сел на землю. Кончита в это время успела подбежать к «Кадиллаку» и вытащить из бардачка «Магнум».

Трое из невезучих бандитов валялись на земле, а Генри Помойка стоял ни жив ни мертв и боялся пошевелиться. Он проклинал тот момент, когда пять минут назад сам, своим собственным языком произнес несколько роковых слов:

– Эй, Бен, притормози-ка, смотри, какие сиськи!

Бен охотно притормозил, но теперь он тихо стонал, лежа на земле с окровавленным лицом, и держался обеими руками за отбитую промежность.

Знахарь посмотрел на замершего, как статуя, Генри Помойку, потом на Кончиту, и увидев, что она передернула затвор пистолета, имея на лице весьма недоброе выражение, подошел к ней и решительно отобрал «Магнум».

– Не спеши, – сказал он, – я знаю таких тварей. И у меня есть идея получше.

Он подошел вплотную к Генри и сказал:

– Хорошо стоишь. Так и стой. Пошевелишься – я тебя убью не сразу. Примерно через час. И все это время ты будешь просить меня, чтобы я тебя убил. Понял?

Генри Помойка попытался ответить, но во рту у него пересохло от страха, и раздался только негромкий сип, как при открывании бутылки пива.

Тогда он энергично кивнул, и Знахарь сказал:

– Молодец.

Подобрав с земли пистолет Бена Свиньи, который был единственным стволом в банде, он отдал его Кончите, затем подошел к лежавшему в луже крови Ленни Говноеду, пошевелил его ногой и сказал по-русски:

– Готовченко.

– Что? – Кончита, естественно, не поняла этого.

– Подох, говорю, – ответил Знахарь. – Это хорошо. Он повернулся к Генри и спросил:

– Правда хорошо, что он подох? Генри Помойка испуганно закивал.

Бандитский кураж слетел с него, как пух с одуванчика, и теперь перед Знахарем стояла ничтожная двадцатилетняя тварь, которой лучше всего было бы вообще не родиться.

– Значит, я убил твоего друга, а ты говоришь, что это хорошо? – Знахарь преувеличенно удивился. – Может быть, это все-таки плохо?

Генри Помойка снова закивал, не зная, что ответить этому страшному человеку с большой сверкающей пушкой в руке.

Вокруг была каменистая пустыня, и Генри впервые в жизни испытал те чувства, которые приходилось переживать людям, которых он с приятелями травил с гиканьем и смехом, зная, что на сотню миль вокруг никого нет. Ему стало очень страшно, и вдруг он почувствовал, как по ноге потекла горячая струйка. Посмотрев вниз, он понял, что обмочился.

Знахарь проследил его взгляд и, увидев темное пятно на джинсах, усмехнулся:

– Говорят, что перед казнью многие гадят в штаны.

Услышав такое, Генри Помойка похолодел, у него потемнело в глазах, и он покачнулся.

Знахарь недобро ухмыльнулся и сказал:

– Бери мертвяка и тащи его вон за ту скалу. Быстро. Генри встрепенулся и, схватив мертвого Ленни Говноеда за ноги, поволок его, куда было сказано. Тем временем Ник Пидар и Бен Свинья очухались и, сидя на земле, мрачно косились на пистолет в руке Кончиты. Знахарь огляделся и сказал Кончите:

– Загони их телегу за скалы, чтобы с дороги не было видно.

Кончита кивнула и, засунув пистолет за пояс, пошла к джипу.

А Знахарь, посмотрев на сидевших на земле бандитов, сказал им по-русски:

– Эх вы, сявки помойные! Таким гандонам, как вы, место у параши.

Оба непонимающе уставились на него, и тогда Знахарь, вздохнув, снова перешел на английский:

– Вы знаете, на кого нарвались? Не знаете. …Я- русский серийный убийца и скрываюсь здесь от русских колов. На мне тридцать шесть трупов, и все с расчленением и извращениями. Теперь понятно, во что вы влипли?

Пидар и Свинья ужаснулись, а Знахарь, зловеще усмехнувшись, выразительно посмотрел на пистолет и сказал:

– Ну, что… Вставайте и идите туда.

И он указал стволом в ту сторону, куда вела полоска крови, оставшаяся на земле после того, как Генри Помойка утащил за скалы Ленни Говноеда.

Бен Свинья и Ник Пидар неохотно встали, но – что тут поделаешь – пошли, куда было сказано.

Кончита тем временем отогнала с дороги джип, и любой проезжий теперь увидел бы только розовый «Кадиллак» да парочку, стоявшую на обочине. Заехав за высокую скалу, она заглушила двигатель и пошла к месту, где Знахарь руководил действиями пленников.

На небольшой и относительно ровной площадке между двумя корявыми утесами лежал мертвый Ленни Говноед, а рядом с ним, понурившись, стояли Бен Свинья, Ник Пидар и Генри Помойка.

Если бы вместо непонятного и страшного мужика со стеклянным глазом перед ними были обычные копы, все трое вели бы себя совсем по-другому, зная, что полицейский не имеет права убить их на месте. Правда, плохие полицейские, которые не всегда чтут закон, тоже существовали, но это было такой редкостью, что чаще встречалось в кино, чем в жизни. Это какой-нибудь Грязный Гарри может застрелить подонка, да еще и в спину. А обычные копы слишком дорожат работой и благополучием.

Но сейчас все было совсем иначе.

Ленни Говноед лежит мертвый, а этот мужик только усмехается, да и бабенка оказалась не совсем простая – вон как привычно пистолет держит…

* * *

Потом Знахарь взял Кончиту под руку, и они пошли к шоссе, где их ждал шикарный «Кадиллак», в багажнике которого, между прочим, находился ящик со льдом, в котором было несколько бутылок пива «Хольстен».

* * *

Несколько часов спустя в одном из полицейских участков города Феникса, штат Техас, раздался телефонный звонок.

Дежурный офицер снял трубку и услышал взволнованный женский голос:

– Алло, вы слушаете? Какой ужас, какой ужас!

– Мадам, успокойтесь и расскажите, что произошло, – участливо сказал сержант Адаме, подражая психологу, который раз в неделю проводил у них в участке занятия.

– Кошмар! И это у нас в Техасе!

– Да что случилось?

– На девяностой миле произошло ритуальное убийство! Куда только смотрит полиция! Господи, благослови и сохрани Америку!

В трубке раздались гудки, и Адаме, озадаченно поджав губы, положил ее на аппарат. Подумав несколько минут, он понял, что от выезда не отвертеться, и крикнул в открытую дверь, за которой четверо патрульных резались в кости:

– Кончайте развлекаться! Поехали на ритуальное убийство.

И уже себе под нос:

– Только маньяков нам тут и не хватало.

Глава 2 О РЕВНИВЫХ ЖЕНЩИНАХ И ФАЛЬШИВЫХ ДОКУМЕНТАХ

Еще в России, когда мне приходилось много колесить по стране, я понял, что, передвигаясь в машине на большие расстояния, лучше останавливаться на ночлег не в центральной гостинице какого-нибудь города, а на постоялом дворе, километрах в тридцати от цивилизации. Оно и спокойнее, и дешевле.

Едешь, например, из Новосибирска в Питер, и ночь застает тебя недалеко от какой-нибудь Перми. Это там, где пермяки с солеными ушами живут. Но только неопытный путешественник попрется в город, чтобы толкаться там в гостиничном холле среди мешочников, командировочных, гастролеров разных мастей и прочей нервной публики. Знающий человек остановится в районном центре, найдет двухэтажный барак с надписью «Отель», в которой не горит половина букв, и спокойно снимет экстрасуперлюкс. Обстановка такого номера состоит из койки, холодильника и телевизора. И этого, оказывается, вполне достаточно.

Тишина, покой, благодать!

Утром, открыв окно, ты видишь, как по центральной площади бродят свиньи и курицы. А рядом с твоей машиной стоят аборигены и обсуждают ее достоинства и недостатки. Идешь в местную столовую, завтракаешь там, чем местный бог послал, и едешь дальше, отдохнувший и выспавшийся.

Америка, конечно, страна цивилизованная, здесь мешочники по гостиницам не шарятся, но я все равно предпочитаю остановиться на ночь в мотеле, стоящем на шоссе. Идешь к администратору, даешь ему полтинник, получаешь ключ и десятку сдачи. В номере – огромная кровать, телик, холодильник и душ. А что еще нужно?

Причем стоимость номера не зависит от того, сколько народу будет там жить. Однажды мы с детройтскими братками вперлись в такой номер впятером – и ничего! Администратор и глазом не моргнул. Ему-то что за дело – получил деньги и сиди, пялься в телевизор…

В общем, когда уже совсем стемнело, и мы с Кончитой были где-то посередине пути между Фениксом и Эль Пасо, впереди показались какие-то огни. Минут через пять мы подъехали к аккуратному двухэтажному бараку, стоявшему недалеко от дороги. Над ним ярко светилась надпись «Холидей Инн», и, что особенно приятно, все буквы на ней горели. Никаких свиней поблизости не наблюдалось, пьяных колхозников тоже, в общем – царил американский порядок.

Когда мы ставили «Кадиллак» на стоянку, из темноты медленно выехала полицейская машина, постояла немного рядом с нами и уехала. Так сказать, все под контролем. Моя полиция меня бережет.

Войдя в небольшой холл, мы обнаружили за стойкой администратора симпатичную блондинку лет пятидесяти пяти, которая сразу же стала широко и радостно улыбаться, показывая новые красивые зубы.

Мне с моей горячей ксивой светиться не стоило, поэтому оформление номера взяла на себя Кончита. Наши апартаменты находились на втором этаже, и вход в них был с галереи, которая шла вокруг всего отеля. Открыв дверь, я увидел знакомую картину. Просторная комната, огромная кровать, телевизор, холодильник и дверь в ванную. А что еще нужно человеку, который остановился здесь только для того, чтобы переночевать? Есть, правда, люди, которые живут в мотелях постоянно, но это их личное дело.

Бросив сумку на кровать, я было направился в ванную, но Кончита отпихнула меня и оказалась там первой. Знаем мы эти штучки. Сейчас она быстренько ополоснется и будет спрашивать, скоро ли я войду к ней, чтобы потереть спинку. А меня после приключений на шоссе что-то не очень тянуло на сексуальные забавы, поэтому, приоткрыв дверь в ванную, я сказал:

– Пока ты моешься, я схожу за газетами.

И вышел из номера.

Понятное дело, про газеты я ляпнул просто так, первое, что в голову пришло. Да и какие газеты в половине одиннадцатого ночи! Однако, выйдя на улицу и закурив, я обнаружил рядом с входом газетный автомат, мимо которого десять минут назад прошел, не заметив.

Ну что же… Газеты – так газеты.

Бросив в щель монету, я поднял крышку и взял из пачки верхний экземпляр.

Интересно у них в Америке эти автоматы устроены. Бросаешь монету – получаешь возможность открыть ящик. А открыл – так можешь забрать все, что там есть. Да вот только нет здесь таких идиотов. Это у нас, если поставить такие автоматы, уже через минуту они будут пустыми, а тетки, которые выгребут оттуда содержимое, будут продавать эти газеты у метро. То же с телефонными справочниками. У нас в России – можешь их хоть якорной цепью к будке приковывать – все равно утащат. Нужно, не нужно – один черт, унесут.

Эх, да что говорить…

Газета называлась «Феникс курьер».

Просмотрев первые страницы и не найдя ничего интересного, я полистал дальше, увидел продолжение истории про Монику Левински и осторожно опустил газету в урну. Пусть эту хрень американцы читают.

Справа от мотеля ярко светилась вывеска бара, и оттуда доносилась негромкая музыка. Подойдя к дверям заведения, я посмотрел внутрь через стекло и увидел обычную для американского бара картину. За столиками сидел народ разного возраста, а на сцене какой-то седой дядька играл на гитаре в сопровождении группы, состоявшей из таких же солидных папиков, как и он сам.

Играл он, прямо скажем, здорово. У нас для таких артистов Октябрьский зал занимают, а тут – в простом пивняке…

Америка!

Я пригляделся к дядьке, и он показался мне знакомым. Где-то я видел эту морщинистую физиономию. То ли в каком-то журнале, то ли по телевизору…

На двери висела небольшая афишка, и, прочтя ее, я понял, что мог видеть его где угодно. Это был тот самый Джон Майалл, который известен даже мне, не очень-то большому любителю музыки. И не знать таких людей просто стыдно. Вроде как не знать Марадону или Пеле.

Полюбовавшись сквозь дверное стекло на знаменитого музыканта, я бросил окурок в пластиковый бак и пошел обратно в гостиницу. По моим подсчетам, Кончита должна была уже завершить омовение, и я мог наконец, залезть под душ, чтобы смыть с себя техасскую пыль.

Когда я вернулся в номер, то увидел голую Кончиту, которая лежала на кровати и нажимала на кнопки телевизионного пульта. Опасливо прошмыгнув мимо нее, я заперся в ванной и с наслаждением залез под душ. Сначала я сделал воду горячей и, старательно намылившись, довел свою кожу до скрипа. Потом, включив холодную воду, стоял под колючими водяными иглами до тех пор, пока меня не пробрал озноб. И только после этого почувствовал себя в состоянии продолжать активную жизнь. Вытираться я не стал и вышел из ванной в чем мать родила. Это сильно обрадовало Кончиту, но я решительно отказал ей в интимной близости, пообещав, что мы вернемся к этому вопросу после посещения ближайшего бара, где можно перекусить, а заодно и послушать знаменитого белого блюзмена.

Кончита сначала огорчилась, но, видя мою непреклонность, вздохнула и начала одеваться. Я тоже нацепил на себя чистые тряпки, и мы, наконец, вышли из номера на длинный балкон.

Спустившись вниз, мы повернули в сторону бара, но не успели пройти и нескольких шагов, как из темноты показался открытый джип, в котором сидела развеселая компания. Проехав мимо нас, джип неожиданно остановился и из него раздался удивленный возглас, а затем длинная фраза на испанском.

Кончита радостно завизжала и бросилась к джипу.

Пока она там обнималась и целовалась с молодыми чернявыми ребятами, звонко тарахтя по-испански, я солидно стоял в сторонке, снисходительно глядя на эту щенячью возню. Наконец первые восторги от неожиданной приятной встречи утихли, и Кончита, повернувшись ко мне, сказала:

– Тедди, я хочу познакомить тебя со своими друзьями.

Я изобразил на лице любезную готовность и подошел к джипу.

В машине сидели четверо махровых латиносов, и на лбу каждого из них ярко светилась неоновая надпись – «наркобизнес». С трудом удержавшись от дурацкой улыбки по этому поводу, я пожал каждому из них руку, четыре раза сказал «Тедди» и выслушал четыре латиноамериканских имени, два из которых были – Педро.

Вот уж на самом деле – полным полно Педров.

Как выяснилось, латиносы направлялись в тот же бар, так что дальнейшие действия были совершенно естественны и не требовали обсуждения. Через несколько минут мы сидели за столиком и делали заказ молодой официантке, которая едва успевала записывать наши пожелания. Наконец все было заказано, официантка удалилась, а мы, попивая пивко, уставились на сцену.

Джон Майалл был потертым мужиком лет шестидесяти, и по его лицу было видно, что виски, наркотики и женщины проехались по жизни музыканта весьма основательно. Но, несмотря на это, чувствовалось, что у него такие крепкие яйца, которым могут позавидовать очень многие молодые музыканты. Опыт, мастерство, зрелость – все это было налицо. Да и остальные члены его группы выглядели не хуже. Его музыка не требовала специальной подготовки, но проникала прямо в спинной мозг, и я почувствовал, как меня начинает раскачивать и тащить. Причем раскачивать неторопливо, а тащить – уверенно. Однако, как говорится, блюз – блюзом, а кушать хочется всегда. И как только эта мудрая мысль промелькнула в моей голове, из подсобки вышла официантка, которая с трудом несла огромный поднос, уставленный тарелками и бутылками.

Один из Педров вскочил ей навстречу и, дружелюбно улыбаясь, отобрал поднос. Я подумал, что сделал он это вовсе не из любезности, а просто опасаясь того, что молодая слабая девушка может уронить нашу драгоценную жратву. Лично я, глядя на ее тонкие ручки, забеспокоился именно об этом.

На протяжении следующих двадцати минут за нашим столиком не было произнесено ни одного слова, раздавались только лязганье вилок и ножей, звон стаканов и бульканье пива. Наконец все насытились, посмотрели друг на друга слегка посоловевшими глазами и дружно рассмеялись. Перекинувшись парой ленивых фраз, мы выяснили, что каждый из присутствующих не ел с самого утра.

Кончита закурила тонкую коричневую сигаретку, мы тоже задымили, и начался непринужденный разговор людей, у которых выдался свободный вечер.

– Ты не представляешь, Тедди, как нам повезло, – сказала Кончита, многозначительно посмотрев на меня.

Я поднял бровь и продемонстрировал полное внимание.

– Перед тобой сидят те самые люди, которых я рассчитывала найти в Эль Пасо. Они помогут тебе с документами.

Я поднял обе брови и уважительно кивнул сидевшим напротив меня латиносам.

Они кивнули в ответ, и на их лицах изобразился интерес – кому это понадобились документы и какие.

Сообразив, что пора представиться, я сказал:

– Джентльмены, я не буду распространяться о роде своей деятельности, могу только сказать, что я русский и что со мной очень хотят встретиться господа из ФБР.

Один из латиносов внимательно посмотрел на меня и, не отводя взгляда, спросил о чем-то у Кончиты по-испански. Она нахмурилась и сказала:

– Бенито, говори по-английски.

Бенито недовольно покрутил головой и спросил:

– А не тот ли это русский, с которым хочет встретиться не только ФБР, но и уважаемый дон Хуан Гарсиа?

– Совершенно верно, тот самый, – спокойно ответил я, стряхнув пепел в морскую раковину. – Надеюсь, вам не приходят в голову различные… э-э-э… не очень дальновидные мысли?

– Приходят, – ответила за него Кончита, – но можешь быть уверен, что без моего согласия ничего не произойдет.

Она посмотрела на Бенито и сказала:

– Выкинь из головы глупости. Тут происходят вещи, о которых тебе знать не надо. А если попытаешься услужить дону Хуану и сообщишь ему о том, что видел нас – вспомни, что случилось с Хорхесом.

Видно, с этим Хорхесом случилось что-то сильно неприятное, потому что Бенито криво улыбнулся и развел руками – дескать, молчу, молчу…

–  Я объясню тебе, Тедди, – Кончита повернулась ко мне. – Альвец и Гарсиа объявили приз за твою голову. Но у меня другие планы, и я сделаю так, что они будут только рады снова встретиться с тобой. А если кто-то сдуру попытается мне помешать, то я… В общем, ты понял.

И она так сверкнула глазами в сторону несчастного Бенито, что он съежился в кресле, а остальные заржали.

– А что же случилось с этим Хорхесом? – поинтересовался я.

Один из Педров пожал плечами и спокойно ответил:

– Эта прекрасная сеньорита перерезала ему горло.

– Кто – Кончита? – ужаснулся я.

– Она самая, – кивнул Педро.

Я повернулся к Кончите и спросил:

– Это правда?

– Правда, дорогой, – ответила Кончита и ласково улыбнулась.

– Интересно, в мотеле есть свободные номера? – пробормотал я себе под нос.

– Номера есть, – Кончита погладила меня по колену, – но если я захочу перерезать тебе горло, то ты не скроешься от меня и на Луне.

– Хорошенькое дело… – только и сказал я. Педро улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

– Вот такая у нас Кончита! А если учесть еще и то, кто у нее приемный папаша, то лучше быть с ней очень осторожным.

–  Я догадывался, но не знал, что это так серьезно, – сказал я, глядя на довольную собой Кончиту с притворным страхом.

– Теперь знай! – ответила она и засмеялась.

В общем – шла обычная болтовня, и всем было весело. Однако меня в первую очередь интересовали документы, и я сказал Кончите:

– Ты говорила про чистые документы. Насколько это серьезно и когда можно будет получить их?

–  Я думаю, завтра в Эль Пасо ты их получишь, – ответила она. – Что скажешь, Педро?

Педро пожал плечами и сказал:

– Почему нет? Ты говорила Тедди, сколько это стоит?

–  Я заплачу сама, – уверенно сказала Кончита.

– Как хочешь. – Похоже, Педро был удивлен, но не подал виду.

– Эй, – встрял я, – у меня и у самого деньги есть!

– Когда мне понадобятся твои деньги, – Кончита повертела в пальцах вилку, – я скажу тебе. Идет?

– В общем – идет, но я пока еще могу платить за себя сам.

– Поговорим об этом в номере, – Кончита улыбнулась мне, как голодная гиена.

– Ну в номере, так в номере.

Я не стал возражать, потому что понял, что это бессмысленно.

Разговор перешел на родео, но в это время Джон Майалл вдруг заиграл «Блэк мэджик вумен», и все дружно стали вспоминать прошлогодний концерт Карлоса Сантаны. А поскольку он был тоже латиносом, то восхищению гениальным соотечественником не было предела.

Мне стало скучновато, и я украдкой зевнул. Кончита заметила, посмотрела на меня жадным взглядом и сказала обществу:

– Мы ехали весь день и устали. Встретимся завтра в Эль Пасо, в заведении Валтасара. Привет!

С этими словами она встала, и мне не оставалось ничего другого, как последовать ее примеру. Попрощавшись с амигосами, мы вышли на темную улицу, и там Кончита, прижавшись к моему плечу жаркой грудью, прошептала:

– Какой ты молодец! Ты так ловко притворился уставшим… Ты сделал это для своей маленькой Кончиты, правда?

Я закатил глаза, но так, чтобы она не видела, а потом бодрым голосом ответил:

– Конечно, дорогая, все для тебя. Но я и на самом деле устал, так что не думай, что сможешь скакать на мне всю ночь.

– А мне и не нужно всю ночь, – простонала Кончита, – мне хватит до рассвета.

– От заката до рассвета… – задумчиво сказал я, распахивая перед Кончитой дверь мотеля, – и от рассвета до заката.

– Что ты говоришь? – Кончита не расслышала.

–  Я говорю, что пора меня кастрировать.

– Кастрировать? Какой ужас! Зачем?

– Чтобы спокойно спать по ночам.

– Спать по ночам? Зачем?

На это вопрос ответить было невозможно, и Кончита втащила меня в номер, как законную добычу.

Интересно, бром на женщин действует?

* * *

В Эль Пасо мы въехали ровно в полдень. Городишко – так себе. Полмиллиона жителей, это примерно как Васильевский остров. Жарища, пыль, все как положено на юге Техаса. Однако в отеле «Эль Койот» для нас нашелся отличный четырехкомнатный номер с кондиционером, роялем и прочими излишествами. Я попытался урезонить Кончиту, но новоявленная миллионерша не желала ничего слышать. А со своей сумкой, в которой лежал миллион без малого, она обходилась так, будто там были старые газеты. Никакого почтения к крупным суммам!

Часов до трех мы барахтались в ванне, больше напоминавшей небольшой бассейн, а потом пришел Педро, который сфотографировал меня и снова ушел. Через полчаса он вернулся и вручил мне водительские права и карточку социального страхования. Когда он ушел окончательно, я стал внимательно разглядывать свои новые документы и, надо сказать, остался вполне доволен. Придраться было не к чему.

Кончита, развалившись в кресле, следила за тем, как я разглядываю ксивы, потом хмыкнула и спросила:

– Что ты там ищешь?

Я посмотрел на нее и ответил:

– Ищу оплошности в работе ваших специалистов.

– Не найдешь, – сказала Кончита, – документы настоящие.

– Что значит – настоящие?

– А то и значит. Это – не фальшивка.

– Ничего не понимаю!

– А тут и понимать нечего. Эль Пасо вроде бы и Америка, но с другой стороны – здесь полно мексиканцев. И в американских учреждениях – тоже. А у нас не принято отказывать землякам в небольших, но важных мелочах. Так что документы самые настоящие.

Я посмотрел на водительское удостоверение другими глазами.

Майкл Боткин, у которого было мое лицо, смотрел на меня с фотографии и нагло ухмылялся. Так что я теперь американец русского происхождения Майкл Боткин. Прошу любить и жаловать.

– Хоть ты и блядища беспредельная, Кончитушка, все равно спасибо тебе на добром слове, – сказал я Кончите по-русски.

Она удивленно подняла на меня глаза и спросила:

– Что это ты там вякнул? Я ничего не поняла.

– Я сказал… В общем, это была традиционная русская благодарность. Непереводимая вещь. Спасибо тебе, ты мне очень помогла.

– Спасибо – это ничто. Ты заплатишь мне за каждую букву в этих документах.

Я засмеялся и сказал:

– Я даже знаю, чем мне придется платить.

– Э, нет! – Кончита прищурилась. – Ты думаешь рассчитаться со мной постелью? Для этого я найду себе столько мужиков, сколько будет нужно. Ты один все равно не справишься.

– Так что же тебе нужно? – спросил я, хотя уже догадывался, о чем пойдет речь.

Кончита посерьезнела и, помолчав несколько минут, сказала:

– Я чувствую, что у тебя впереди очень серьезные и крупные дела. Я хочу быть в этих делах вместе с тобой.

Та-ак…

Это уже серьезно.

Она просто не понимает, с кем имеет дело. Она не знает, какой хвост тянется за мной по всему земному шару. Она не представляет, какие дела мне предстоят. Она думает, что будет подружкой крутого гангстера, а, кроме того, поимеет долю с того, во что я ввяжусь. Насмотрелась, понимаешь, всяких «Бонни и Клайдов», да еще, наверняка «Прирожденных убийц». Дурочка деревенская, я ведь даже не смогу объяснить тебе, что происходит…

Ладно. Это – она.

А я?

Разве я могу позволить себе в полной мере довериться этой дикарке? Разве способна эта молодая полуграмотная шлюха, привыкшая ховаться в сельве с автоматом и резать глотки любовникам, подняться до моего уровня? Не спорю, она смелая, резкая, энергичная девушка. Она не боится смерти и сама с легкостью убьет кого угодно. Но этого мало. Слишком мало.

И тут я вспомнил Риту…

Я вдруг увидел ее перед собой так явно, что у меня забилось сердце и внезапно пересохло во рту.

Рита…

Умница. Красавица. Образованная, с опытом, который достигается только участием в мощной системе, владеющей огромной информацией. Интеллигентная, изящная… По-настоящему изящная, а не так, как это полудикое животное, которое сидит напротив меня в кресле и водит пальчиком по капризным похотливым губам…

Нет.

Конечно – нет.

Но я не мог отказать ей в тот момент. Обстоятельства сложились так, что у меня не было выхода. Можно было убить ее и уйти, но это тоже не выход. Ее дружки уже знают про существование Майкла Боткина. Да что там знают! Они же и сделали этого самого Майкла с фамилией, которую гордо носят инфекционные бараки в Питере.

– О чем ты думаешь? – прервала мои размышления Кончита. – У тебя есть другие предложения?

Тут я мог отвечать совершенно честно. Можно было даже положить руку на Библию или подключиться к детектору лжи.

И я совершенно искренне ответил:

– Других предложений нет. Я согласен.

– Я так и знала.

Кончита поднялась с кресла и, подойдя ко мне, тихо спросила:

– Ты сейчас думал об этой своей суке? Не отвечай. Не ври мне.

Ну, блин, вот она – пресловутая женская интуиция. Я промолчал, а Кончита сказала:

– Я сделаю так, что ты забудешь о ней.

Резко отвернувшись от меня, она подошла к антикварному столику, на котором стоял богатый телефон под старину, затем повернулась ко мне и сказала:

– Сейчас я буду говорить с доном Хуаном Гарсиа. Ты уж извини, но разговор будет на испанском.

Я пожал плечами и направился к холодильнику, в котором, я уже проверил, было несколько коробок пива «Хайнекен». Открыв одну, я завалился на просторный диван и приготовился слушать разговор на красивом и непонятном языке Сальвадора Дали и Фернандо Кортеса.

А насчет Кончиты…

Поживем – увидим.

Глава 3 КОКАИНОВЫЙ ТВИСТ

На открытой террасе, в окружении белых колонн, за которыми прятались несколько мрачных мужчин в черных очках и с радиопилюлями в ушах, стоял большой каменный стол. Вокруг него, в старинных тяжелых креслах расположились Знахарь, Кончита, Рикар-до Альвец и дон Хуан Гарсиа.

Официант в белом костюме и белых же перчатках только что выкатил на террасу сервировочный столик и теперь, неслышно двигаясь, расставлял перед высоким собранием бокалы. В вазах, стоявших на столе, красовались южные фрукты, а в серебряных ведерках стыло на льду легкое вино. Знахарь, предпочитавший, как всегда, пиво, имел перед собой отдельную серебряную посудину, в которой из колотого льда торчали несколько бутылок его любимого немецкого пива «Грольш».

Выполнив свою работу, официант растаял в воздухе, и дон Хуан Гарсиа, оглядев сидевших за столом, налил себе вина. Он предпочитал делать это сам, потому что придавал особой значение тому, до какого именно уровня наполнен бокал, а объяснять это каждому лакею было попросту глупо. Знахарь откупорил бутылку «Грольша», а Рикардо Альвец наполнил сначала бокал Кончиты, которая по случаю такой важной встречи надела ажурные перчатки до локтей и сразу стала похожа на проститутку из «Метрополя», а потом уже позаботился о себе.

Итак, бокалы были наполнены, и дон Хуан Гарсиа, кашлянув, дал понять, что собирается открыть конференцию. Все посмотрели на него, и Гарсиа, приподняв бокал и посмотрев вино на свет, удовлетворенно кивнул и сказал:

– Еще несколько дней назад я не предполагал, что мы встретимся снова, да еще при таких обстоятельствах. Я уже думал, что навсегда расстался с уважаемым сеньором Знахарем, но благодаря стараниям одной молодой и красивой сеньориты…

Он многозначительно посмотрел на Кончиту, и она хихикнула.

– Благодаря ее стараниям мы встретились снова. Альвец хмыкнул и сказал:

– И, между прочим, благодаря стараниям той же самой молодой и красивой особы мистер Знахарь смог благополучно покинуть сельву.

В его голосе не было особого одобрения в адрес Кончиты, но Знахарь, заметив это, поднял палец и произнес:

– Если бы эта молодая и красивая сеньорита не вытащила меня оттуда, вы скормили бы меня крокодилам. И с кем бы вы разговаривали сейчас? А наш разговор, как мы все теперь понимаем, обещает быть весьма плодотворным.

Альвец поднял ладони и сказал:

– Согласен. Снимаю свое замечание.

Выслушав все это, Гарсиа поднял бокал и провозгласил:

– Тот, кто идет вперед, постоянно оглядываясь назад, обязательно разобьет себе затылок. Я предлагаю выпить за то, что все обернулось так благополучно. И, между прочим, исключительно благодаря интуиции нашей молодой красавицы.

Все выпили, и, поставив пустой бокал на стол, Гарсиа взял с подноса сигару, обрезал ее на миниатюрной гильотине, тщательно раскурил с помощью специальной кривой зажигалки и выпустил душистый дым в небо. Знахарь, как человек простой, закурил обычное демократичное «Малборо», Кончита с Альвецом тоже закурили, и в такой дружественной и дымной обстановке началась беседа, касавшаяся лучезарного будущего, которое, однако, просто так не придет. Придется потрудиться.

– Нам известно, – начал Гарсиа, – что уважаемый Майкл – я буду называть вас в соответствии с новыми документами – по известным причинам потерял связь с русским сообществом в Америке.

Знахарь кивнул и стряхнул пепел в огромную морскую раковину.

– И, как я понимаю, там он считается покойником, а покойники, как известно, в делах не участвуют. Короче говоря – для русских Майкла больше не существует. В этом есть много положительного. Во-первых, сам Майкл может быть уверен, что люди, которые хотели получить его голову, успокоились и больше не охотятся за ним, а во-вторых– после некоторого косметического вмешательства Майкл сможет снова появиться там, где о нем, надеюсь, к тому времени уже благополучно забудут.

Гарсиа налил себе вина, а Знахарь, вздохнув, подумал – ни хрена-то ты не знаешь, дорогой сеньор. Может, американские братки и устроили поминки по загнувшемуся в Бутырке Знахарю, да только не все. Кому надо – знают, что он жив и здоров, но молчат об этом, чтобы не беспокоить общество. Умерла – так умерла, как говорится. Но братки – это полбеды. А целая беда – это Игроки. Они точно знают, что Знахарь и теперь живее всех живых. Они знают, что он, скорее всего, шарится где-то с латиносами, потому что деться ему больше некуда. И если они просто решили плюнуть на одноглазого авантюриста и забыть о нем – слава Богу! А если нет? Если они помнят о Знахаре и считают, что он, например, слишком много знает? Если они считают его опасным, потому что он – свидетель некоторых дел Игроков? Что тогда? А тогда лучше попасть в грязные лапы Стилета, чем к Игрокам на их стерильный стол.

Знахарь открыл еще одну бутылку пива и, поерзав, уселся поудобнее. Эти старинные дубовые кресла были, конечно, красивы, спору нет, но сидеть в них было примерно как на скамье подсудимых, только с подлокотниками.

Гарсиа поднес к губам бокал, сделал небольшой глоток и сказал:

–  Я бы не хотел заострять внимание на том неприятном положении, в котором оказался Майкл, но из любой ситуации можно извлечь выгоду. Мы – деловые люди, и я хочу поговорить именно о делах.

Он посмотрел на Знахаря и продолжил:

– Наша организация занимается поставками кокаина по всему миру. Ближайший рынок – Соединенные Штаты – охвачен полностью и расширить на нем возможности сбыта уже невозможно. Установилось некое равновесие между нашими усилиями и противостоящей нам работой ФБР, поэтому мы имеем надежный постоянный сбыт, но не более того. Примерно та же картина наблюдается по всему остальному миру – в Азии, Европе и на отдельных островах.

Складно излагает, собака, – подумал Знахарь, который уже понял, к чему клонит дон Хуан Гарсиа. А тот, увлеченный изложением новых перспективных планов, продолжал:

– Но есть одно место, которое давно привлекает моих коллег, однако никто из них до сегодняшнего дня не осмеливался подумать об этом всерьез. Это место – Россия.

Гарсиа умолк и внимательно посмотрел на Знахаря, желая увидеть, какую реакцию вызовет эта революционная идея. Но Знахарь, уже готовый к такому повороту, только сдержанно кивнул, как бы говоря – продолжайте, продолжайте, я вас внимательно слушаю.

Гарсиа раскурил погасшую сигару и, испытывая некоторое раздражение, потому что рассчитывал по меньшей мере на явный интерес, сказал:

– Да, именно Россия. Я знаю, что у вас принято с гордостью говорить о том, что Россия – одна шестая часть суши. И, между прочим, говоря – Россия, я имею в виду и Украину, и Беларуссию. Остальными республиками можно пренебречь.

– А вы неплохо знакомы с тем, что происходит на другой стороне Земли, – улыбнулся Знахарь, – честно говоря, я думал, что ваши интересы ограничиваются Карибским бассейном, сигарами и крокодилами.

Все рассмеялись, и дон Хуан Гарсиа одобрительно кивнул:

–  Я ценю хорошую шутку. Однако вернемся к основной теме.

Он постучал вилкой по бокалу, и официант вынес на террасу большую карту Советского Союза, висевшую на подставке. Поставив ее рядом с Гарсиа, он удалился, и Знахарю опять показалось, что официант просто растворился в воздухе.

– Исходя из того, что мне известно о нашем уважаемом госте, я придерживаюсь мнения, что он, потеряв связи с российской организацией, вряд ли теперь займется землепашеством или разведением овец.

Знахарь засмеялся и сказал:

–  Я тоже ценю хорошую шутку!

Он приподнял свой бокал с пивом, Гарсиа отсалютовал ему фужером с вином, и они выпили.

Знахарь еще несколько минут назад обратил внимание на то, что, как только разговор перешел в область конкретных дел, Альвец и Кончита заткнулись и сидели тихо, как мышки. Разве что дышали, а так – их вроде бы здесь и не было.

Из этого следовало, что Гарсиа принимает Знахаря за равного, а эти двое – просто статисты. Во всяком случае, слова им никто не давал, а сами они, похоже, знали свое место. Где-то там, вдалеке от этой старинной каменной террасы, окруженной колоннадой, они могли вести себя так, как считали нужным, но не здесь.

Ну что же, подумал Знахарь, раз нам тут показали, к какому рангу причисляют нашу скромную персону, мы это запомним и закрепим. Кончиту – к ноге, а Альвеца… Альвеца – тоже.

– Россия, Майкл, Россия. … Я не думаю, что вы до такой степени любите свою страну, чтобы отказаться от моего предложения из патриотических соображений. У таких, как мы, – Гарсиа многозначительно посмотрел на Знахаря, – нет родины. Есть какой-то родной уголок, где мы родились и выросли, есть воспоминания детства, есть родители, если они еще живы… Но родины, за которую можно было бы пойти воевать с оружием в руках, нет ни у вас, ни у меня.

Знахарь кивнул.

Гарсиа с удовлетворением подумал о том, что его слова попали Знахарю куда надо, и он не может не согласиться с ними, но на самом деле Знахарь думал о другом.

Вот оно как – думал он – вот ты о чем… Но ведь ты, голубчик, врешь, как сивый мерин! Если на твою… твой… твое долбаное Никарагуа пойдет войной тот же Гондурас, ты ведь быстренько отстегнешь денег и организуешь освободительную армию. И будешь страстно выкрикивать на митингах горячие слова о родине, о земле предков, хотя… Скорее всего, просто слиняешь и переждешь беспорядки в тихом и благополучном месте. Например, в той же Америке.

– Да, – сказал Знахарь, – я вряд ли пойду служить в российскую армию. Но вы, уважаемый дон Хуан, так до сих пор и не сказали мне, в чем суть вашего предложения.

– Мы как раз подошли к этому моменту, – ответил Гарсиа, – и я, как было сказано в великом фильме сеньора Копполы, сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Знахарь удивленно поднял брови, но Гарсиа, засмеявшись, сказал:

– Нет-нет, вы не подумайте только, что в случае отказа вас упакуют в цементный блок, хотя с этим у нас проблемы никогда не было. Просто мое предложение будет настолько заманчивым, что я готов съесть свою шляпу, если вы откажетесь. Я не верю, что такое предложение, которое я сейчас сделаю вам, можно отвергнуть.

Ну-ну, подумал Знахарь и ответил:

–  Я вас слушаю.

Гарсиа налил себе вина, задумчиво посмотрел вдаль и сказал:

–  Я буду называть вещи своими именами. Много лет назад, в горной деревушке… Неважно, где это было. В общем, я никогда не думал, что стану тем, кто я есть сейчас. Вы, конечно, слышали такое слово «наркобарон». Могу добавить, что есть и наркокороли. А сам я, – и он посмотрел на Знахаря, слабо улыбнувшись, – наркоимператор. Во всем мире нет человека, стоящего выше меня в кокаиновом бизнесе. Для наркодельцов я как Ленин для коммунистов, с той только разницей, что Ленин был попрошайкой и грабителем, а я имею собственные деньги, и для воплощения в жизнь моих планов мне не нужно искать богатых евреев в старой, выжившей из ума Европе.

– О, – восхитился Знахарь, – да вы политик!

– Что вы! – Гарсиа небрежно отмахнулся. – От политики меня тошнит. Просто к слову… Да. Так вот, перехожу к своему предложению.

Наконец-то, подумал Знахарь и достал из подтаявшего льда бутылку пива.

– Для принятия этого решения мне не нужно было собирать совет. Мнения других людей интересуют меня только тогда, когда нужно координировать действия, а в таких случаях, как этот, я решаю все сам. Я хочу привлечь вас в свой бизнес. Мало того, учитывая ваше происхождение и определенный опыт в щекотливых делах, я хочу предложить вам стать моим наместником в России. Вы понимаете, о чем я говорю?

Гарсиа пытливо посмотрел на Знахаря.

– Повторяю. Я предлагаю вам взять на себя полное руководство кокаиновым рынком всей России. Вы станете королем кокаина на одной шестой части земного шара. Но поскольку на сегодняшний момент кокаина в Россию попадает смехотворно мало, то эту часть моей империи придется построить почти на пустом месте. С нуля. И сделаете это вы.

– Да… – Знахарь озадаченно почесал щеку, – от такого предложения действительно трудно отказаться.

– И я даже не даю вам времени на размышление, – подхватил Гарсиа, – я жду ответа прямо сейчас. Ну, не сию секунду, конечно, но во всяком случае до того, как мы поднимемся из-за этого стола.

–  Я понимаю вас, – ответил Знахарь и достал из пачки сигарету.

Альвец, сидевший до того, как статуя, ожил и поднес ему горящую зажигалку.

Прикурив, Знахарь кивнул и глубоко задумался.

Гарсиа, считая, что знаменитый русский гангстер прикидывает все «за» и «против», тактично отвернулся и вполголоса говорил что-то на ухо возникшему, как из под земли, официанту. Тот долго кивал и, выслушав уважаемого сеньора, исчез.

А Знахарь опять же думал вовсе не о том, о чем хотелось бы Гарсиа.

Для него не было тайной, что шутка насчет цементного блока была вовсе не шуткой, а нормальным предупреждением, он понимал, что предложение придется принять в любом случае, но он знал еще, что никогда в жизни не станет способствовать распространению этого сорта белой смерти в России. Там и так было достаточно возможностей закончить свои дни тем или иным мучительным способом. У Знахаря не захватывало дух при виде трехцветного флага, и опостылевший гимн не выжимал у него из глаз скупую мужскую слезу, но таким мерзавцем, каким предлагал стать дон Хуан Гарсиа, он все же никогда не был.

Знахарь умел мыслить глобальными категориями, и он прекрасно представлял себе эту картину, эту цепочку, в которой все было предельно ясно. Тупые южноамериканские крестьяне выращивают коку, не думая ни о чем, кроме куска хлеба и стакана пульке. Другие говорящие животные вырабатывают из первичного продукта героин. Наркокурьеры развозят отраву по всему свету, профессиональные убийцы прикрывают все это, продажные политики и менты получают свою долю немалую, а глупые мальчишки и девчонки умирают сотнями тысяч ради того, чтобы такие твари, как Гарсиа, обогащались.

Антинаркотическая пропаганда банальна, но банальность, как правило, является совершенной правдой. Солнце греет – банальность. Жизнь прекрасна – банальность. Кокаин – белая смерть. Тоже банальность. И тоже правда. Совершенно прямая и простая, как палка от швабры.

Гарсиа продавал смерть.

Самое смешное в этом было то, что эта смерть была вовсе не приятна. Если бы он торговал снадобьем, которое отправляло бы людей на тот свет под парусами неслыханного наслаждения, в этом можно было бы найти хоть какой-то, пусть сомнительный, но резон. Однако всем известно, что смерть наркомана мучительна и страшна.

И она совсем не добровольна, потому что сознание законченного кокаиниста или героинщика уже не принадлежит ему. С того момента, как он во второй, именно во второй раз пришел к толкачу, он пропал. И теперь его душа принадлежит какому-нибудь дону, который даже не знает о его существовании, хотя и получает от него те самые зернышки, которые его колумбийская курочка клюет от заката до рассвета и наоборот.

Знахарь посмотрел на Гарсиа, который с подчеркнуто безразличным видом любовался далекими вершинами Скалистых Гор, и, побарабанив по столу пальцами, сказал:

–  Я согласен.

Гарсиа повернулся к нему и ответил:

– Другого ответа я и не ждал.

Он щелкнул пальцами, и из-за колонны вышел все тот же официант, который на этот раз держал в белых, как снег, перчатках, пыльную, покрытую паутиной бутылку. На его лице читалось такое почтение, будто это была урна с прахом великого Монтесумы, вождя ацтеков и героя многочисленных легенд и мифов.

Официант медленно обошел стол, дав возможность каждому рассмотреть бутылку. Знахарь тоже посмотрел на выцветшую этикетку, но там все было по-французски, и единственным словом, которое он смог опознать, было «коньяк».

Завершив торжественный обход стола, официант осторожно откупорил ее и налил по чуть-чуть в широкие низкие бокалы, до того стоявшие в сторонке.

Гарсиа взял свой бокал, поднес его к лицу и, закрыв глаза, вдохнул запах старого коньяка. Потом он взглянул на Знахаря, улыбнулся и сказал:

– Держу пари, вы не угадаете, сколько этому коньяку лет и вообще откуда он взялся.

Знахарь развел руками и ответил:

– После такого предисловия я не посмею произнести ни слова.

Гарсиа посмотрел на свой бокал, в котором колыхалась маслянистая темная жидкость, и сказал:

– Пятого мая тысяча восемьсот двадцать первого года на острове Святой Елены скончался Наполеон Бонапарт. Один из моих далеких предков присутствовал при этом. Я не буду рассказывать о том, что можно найти в любом учебнике, скажу только, что мой пращур прихватил из буфета отставного императора ящик коньяка. Эта бутылка – оттуда.

– Коньяк Наполеона? – поразился Знахарь.

– Совершенно верно, – кивнул Гарсиа, – этой бутылке…

Он нахмурился, подняв глаза к небу, но Знахарь опередил его:

– Сто восемьдесят два года.

Гарсиа тяжело вздохнул и с притворной грустью сказал:

– Старею… Меня начинают обгонять.

– Что вы, уважаемый дон Хуан, – возмутился Знахарь, – как можно! Способность к быстрому счету сама по себе ничего не значит. Гораздо важнее стратегический дар, а у вас он развит в превосходной степени. Иначе вы не были бы императором.

Гарсиа взглянул на Знахаря, усмехнулся и сказал:

– Да, пожалуй… Главное – не закончить, как Наполеон.

– Вы правы, – согласился Знахарь. – За что выпьем?

– За успех нашего дела.

Бокалы с коньяком, украденным из буфета Наполеона, поднялись над столом, и настала торжественная тишина. Затем все стали причмокивать, кивать и многозначительно поднимать брови. Знахарь, хотя и не обнаружил в наполеоновском коньяке ничего особенного, не отставал от остальных по части сдержанного восторга, однако украдкой косился в сторону серебряного тазика, в котором оставалось еще несколько бутылок пива.

Наконец, торжественное дегустирование было завершено, и Знахарь, закурив «Малборо», сказал:

–  Я бы хотел ознакомиться с планом действий. Гарсиа взглянул на него и ответил:

– А никакого плана нет.

– То есть как? – удивился Знахарь. – А как же вы в таком случае рассчитываете расширить сферу влияния в сторону России?

– Это предстоит сделать вам, дорогой Майкл, – ласково сказал Гарсиа, но в его голосе прозвучал почти что приказ.

Он помолчал и продолжил:

– Вы лучше меня знаете свою страну, вам известны особенности российского криминалитета, а ведь без его поддержки, как вы сами понимаете, у нас ничего не выйдет, вы знакомы с принципами управления продажными политиками и бюрократами, вы знаете, что делать в ситуациях с русской полицией… В общем, вы русский, вам и карты в руки.

Знахарь откинулся на твердую спинку кресла и посмотрел в небо.

Над ним, в головокружительной синей вышине медленно ползла серебряная черточка, и за ней оставалась тонкая ватная полоска инверсионного следа.

А ведь там холодно, подумал вдруг Знахарь, градусов пятьдесят, наверное…

Он опустил глаза и, задумчиво вертя в пальцах сигарету, сказал:

– Значит, мне предстоит разработать весь план. Это интересно… Но и очень ответственно, не правда ли, дон Хуан?

И он посмотрел на Гарсиа.

* * *

От острова Гранд Багама, на котором мы с Кончитой проводили заслуженный отдых, до Флориды было около сотни километров. Вроде бы далеко, но я прямо-таки нутром чувствовал, как где-то там, за горизонтом, на американской земле кипит жизнь, и в этом горячем бульончике так и мелькают те люди, с которыми мне не следовало бы встречаться. Во всяком случае до того момента, как у меня появится другое лицо.

Кончита, оказавшись в таком оживленном и цивилизованном месте, как Багамы, сначала немного дичилась, но вскоре освоилась и через пару дней вела себя, как обычная богатая американка, приехавшая отдыхать на острова.

Она тратила деньги направо и налево, тусовалась в барах, арендовала катера, акваланги и спортивные самолеты, покупала все сувениры, которые только попадались ей на глаза, заказывала экзотические танцы с музыкой, в общем – прожигала жизнь, а главное – свои денежки. Я смотрел-смотрел на все это и на третий день, когда после жаркой ночи, проведенной в моих мужественных объятиях, Кончита снова засобиралась, так сказать, в свет, я притормозил ее, усадил на диван и сказал:

– Ты думаешь, миллион – это нечто бесконечное? А ну-ка, открой свою заветную сумочку.

Кончита недовольно посмотрела на меня, но сумку, в которой под шмотками лежали ее деньги, все-таки открыла.

– Теперь посчитай деньги.

То ли женщины вообще любят пересчитывать деньги, то ли после разговора с Гарсиа она признала во мне хозяина, в общем – возражать она не стала и послушно пересчитала пачки долларов. Закончив счет, Кончита нахмурила свой небольшой лобик, потом пересчитала их еще раз и удивленно посмотрела на меня.

– Семьсот восемьдесят тысяч, – сказала она растерянно.

– Вот именно, – строго сказал я. – А ведь еще шесть дней назад был целый миллион. Через месяц твоя сумка опустеет, и бывшая миллионерша пойдет мыть посуду в местном баре. А я уеду делать свои дела без тебя. Мне не нужны партнеры, которые тратят деньги на ерунду, забывая о том, что для них есть более достойное применение. Ты, наверное, забыла, что хотела быть со мной в деле. Или ты передумала и решила стать обыкновенной пляжной потаскушкой, как все эти белобрысые американки, а потом выскочить замуж за какого-нибудь клерка из Детройта?

Кончита посмотрела на меня и решительно задернула молнию сумки.

– Мой мачо прав. Я глупая женщина, но теперь я поняла это и немедленно иду заказывать билеты на самолет в Европу.

Я не ожидал такой моментальной реакции на свои справедливые слова и только успел открыть рот, чтобы ответить хоть что-нибудь умное, а Кончита, хлопнув дверью, уже умчалась.

Ох, уж эти горячие латиноамериканские девушки!

* * *

И опять я сижу в «Боинге», и опять он несет меня через океан.

Несет меня, так сказать, лиса за темные леса, за высокие горы, в какие-то норы… или просторы? Черт его знает, не помню.

А на самом деле несет меня этот «Боинг» в Европу. В тот самый Гамбург, где два года назад я совершал в компании с Наташей смертельные прыжки и ужимки.

Чего только там не было!

И джигиты из Аль-Каиды, и спецы из ФБР, и сволочь-боцман, который сдал меня полиции, и погони по автобанам…

Если все вспомнить, можно книгу написать.

И назвать ее, например, – «Невероятные приключения Знахаря в стране гансов».

Ладно, если доживу до пенсии, куплю компьютер и займусь мемуарами. Буду писать бестселлеры. Издатели, надо полагать, перегрызут друг другу глотки в борьбе за право напечатать мою писанину.

Кончита спала в соседнем кресле, а я, потягивая пиво «Грольш», вспоминал, как не далее месяца назад летел в таком же «Боинге». Но только рядом со мной вместо смуглой латинской красотки сидели два российских спеца, которые, выполняя свою работу, сопровождали меня в Бутырку. Нормальные ребята… Сильные и смелые, и вроде бы еще не опаскудившиеся. А то, что они меня на цугундере волокли, так ведь я, если честно посмотреть на это дело, для всех обычных людей – опасный преступник, рецидивист, мафиози, убийца, коррупционер, вор в законе, беглый каторжник и еще черт знает кто.

А то, что стоит за всем этим на самом деле, никого не интересует.

Да и хрен с ним.

Мне удалось в очередной раз вырваться из смертельного капкана, и теперь главным для меня было благополучно добраться до моих камушков в гамбургском отделении «Дойче банка», а после этого залечь в косметической клинике, где из меня сделают писаного красавца, которого никто не сможет узнать.

И тут меня пробила простая, но неприятная, как геморрой, мысль.

Как только, черт меня побери, я не допер до этого раньше!

У меня имеется прекрасный американский паспорт. Это хорошо. Но ведь после операции у меня будет другое лицо! И что мне тогда делать? Я посмотрел на спящую Кончиту, хотел было разбудить ее, но, сообразив, что «Боинг» не развернешь обратно, передумал. Да и зачем!

С Гарсиа, что ли, беседовать?

Гарсиа…

Губу он, конечно, раскатал неслабо.

Россию ему подавай!

Интересно, как он видит все это в своих наркобаронских мечтах?

Стоит он, к примеру, около огромной карты мира и втыкает флажки в те места, где его люди уже продают кокаин. А Россия – без флажков.

Но вот ловкий парень Знахарь, выполняя его императорскую волю, начинает талантливо действовать, и Гарсиа, довольно поглаживая свои пижонские усики, втыкает острые булавки с флажками в Новгород, Москву, Питер…

Флажков становится все больше, русские безмозглые мальки покупают колумбийскую отраву, грабя ради этого старушек, несущих домой только что полученную пенсию, на дискотеках шныряют нанятые Знахарем толкачи, торговля идет в полный рост…

Оживляются шарлатаны, которые берутся за один сеанс и двести долларов избавить клиента от наркозависимости, менты хапают взятки, отпуская мелких торговцев отравой, крупные дилеры отстегивают крупные суммы крупным ментам и чиновникам, подростки с испорченными кокаином зубами разносят товар по школам, русская братва крышует все это дело, в общем – жизнь бурлит, и дон Хуан Гарсиа едва успевает подсчитывать прибыли.

Вообразив такую картину, я почувствовал, как в районе моего солнечного сплетения повеяло прохладным адреналиновым ветерком.

Ну ты и тварь, Гарсиа!

Для тебя, значит, Россия – просто грязный рынок, страна третьего или даже четвертого мира, ты русских за баранов держишь, которым можно втюхивать смертельную отраву и не заботиться о том, как они там друг друга хоронить будут?

Я, конечно, не до такой степени патриот, чтобы тусоваться с разными идиотами на митингах, но все-таки Россия – моя страна, и я не допущу, чтобы такие подонки, как Гарсиа и Альвец, сеяли в ней смерть, имея с этого гешефт.

Не допущу, и точка.

А ведь Гарсиа считает меня совершенным уродом, для которого жизнь других людей не дороже туберкулезного плевка!

В общем-то, его можно понять. Он, конечно, навел обо мне справки и узнал, что Знахарь безжалостный убийца, злодей, беглый зэк, авантюрист, каких поискать, да и вообще – такой фрукт, что любо-дорого посмотреть.

Но ведь это только если посмотреть издалека или послушать чьи-нибудь праздные базары. А по-настоящему меня знали только те, кого уже нет в живых – Настя, Наташа, Костя… А из тех, кто все еще дышит – Рита.

Моя Рита…

Где она сейчас?

Двигает, наверное, фишки со своими Игроками, а по всей Земле от этих передвижений только треск идет.

Игра, мать ее!

Ладно.

Вернемся к нашим баранам. То есть – к Гарсиа и его компании.

Я знаю, что я сделаю.

Проще всего было бы убить его и всех, кто подвернулся бы при этом под руку, но это не вариант. Вокруг наркоимператора постоянно трется множество наркопринцев и наркографов, и, как только Гарсиа отправится на свидание с пресвятой девой Марией, на его месте сразу же окажется новый повелитель.

И в кокаиновой империи не изменится ровным счетом ничего.

Я, конечно, грохну его в конце этого тайма, но раньше нужно сделать кое-что другое. А что именно – я уже знаю.

Единственное, что может по-настоящему потрясти его самого и его империю – это крупная потеря денег. А еще лучше – товара. Так что, сеньор Гарсиа, давай, выращивай коку, гони из нее свое зелье, складывай все это в мешки, а там и я подоспею.

И тогда небо покажется тебе не то что с овчинку, а с заношенную солдатскую портянку.

Все, что ты творишь, – делается ради денег, вот я тебя по кошельку и вдарю.

Да так, что ты хрен очухаешься.

В конце прохода показалась стюардесса, и я поднял палец, чтобы она обратила на меня внимание. Улыбнувшись и кивнув, стюардесса поправила подушку под головой какого-то спящего негра и, виляя задом, направилась ко мне.

Зря виляешь, подумал я, мне не это нужно.

Когда она подошла, я любезно оскалился и сказал:

– Принесите мне еще пару бутылочек «Грольша».

Глава 4 КОНЕЦ КОНЧИТЫ

Сидя в такси, за рулем которого находился молодой усатый турок, Знахарь и Кончита медленно ехали по вечернему Гамбургу.

Перелет из Америки прошел благополучно, никто не попытался захватить самолет, таможенные формальности прошли на удивление гладко, и теперь русский американец Майкл Боткин и никарагуанская студентка Кончита Торрес направлялись в гостиницу «Альте Дойчланд», где для них был зарезервирован обычный скромный люкс. Об этом Кончита позаботилась еще на Багамах. И, находясь под впечатлением разговора со Знахарем, который справедливо обвинил ее в расточительстве, она с трудом, но все же сдержала свои дикарские аппетиты и не потребовала президентских апартаментов с павлинами и бассейном.

Знахарь решил в целях безопасности снять два номера в разных гостиницах, и сейчас они ехали в «Альте Дойчланд», где должна была жить Кончита. Самому же Знахарю предстояло поселиться на следующий день в отеле «Бисмарк».

Ввалившись вслед за Кончитой в номер, Знахарь сунул коридорному двадцатку, и тот, козырнув, провалился сквозь землю. А точнее – сквозь ковер.

В очередной раз подивившись высоким профессиональным качествам некоторых работников сферы обслуживания, Знахарь огляделся и удовлетворенно улыбнулся. Этот люкс стоил раз в десять меньше, чем те нелепые хоромы, в которых они с Кончитой провели на Багамах несколько дней. Урок экономии пошел ей впрок.

Кончита, небрежно бросив сумку на просторную кровать, направилась в ванную. Знахарь хотел было сказать, что теперь его очередь мыться первым, но заметив какую-то дверь, открыл ее, а там оказалась еще одна ванная.

Так что когда Кончита, поплескавшись немного, томно воззвала к нему, то не получила ответа и, выглянув, услышала, как Знахарь напевает «Марш энтузиастов» за соседней дверью.

Открыв ее, Кончита с неудовольствием увидела, что ее избранник и партнер, наплевав на то, что она изнемогает от страсти, нагло намыливает голову и, похоже, совсем забыл о том, что совсем рядом с ним находится молодая горячая девушка.

– В следующий раз я позабочусь о том, чтобы в номере было не больше одной ванной комнаты, – ядовито сказала она и, хлопнув дверью, пошла посмотреть, сколько в номере кроватей.

Закончив мыться, Знахарь вышел в гостиную, чувствуя себя свежим, отдохнувшим и готовым к дальнейшим действиям.

Но поскольку за окном уже стемнело, было ясно, что действия могут касаться только ресторана и прочих развлечений. Дела, а именно – банк и косметическая клиника автоматически переносились на завтра.

Кончита, полностью одетая, сидела в кресле и, демонстративно не обращая на Знахаря внимания, пялилась в телевизор, на экране которого страстно двигали бровями и тыкали друг в друга напряженными указательными пальцами смуглые герои какой-то латиноамериканской мыльной оперы. При этом они говорили по-немецки, и это придавало зрелищу особый смак.

Знахарь вспомнил, как смотрел однажды в Алма-Ате Штирлица на казахском языке, рассмеялся и пошел в спальню одеваться. После душа он почувствовал голод и решил, не тратя времени на пустые разговоры с Кончитой, привести себя в соответствующий выходу в немецкое общество вид.

Одевшись, он сказал Кончите:

– Все, хватит смотреть ерунду. Пошли в ресторан, поужинаем.

Девушка бросила на него косой взгляд и ответила:

– Можешь идти один. Найдешь там себе немецкую красотку и развлекайся с ней сколько угодно.

Знахарь поднял брови и удивленно посмотрел на Кончиту.

Не хватало еще, чтобы эта никарагуанская полудикая самка вообразила себе невесть что, подумал он, подошел к телевизору и выключил его. Потом он вплотную приблизился к креслу, в котором сидела Кончита, взял ее за ухо и силой поставил на ноги.

Скривившись от боли, Кончита с удивлением смотрела на Знахаря и не узнавала его. Она еще не видела своего мачо таким.

Не отпуская ее уха, Знахарь внимательно посмотрел Кончите в глаза и заговорил медленно и раздельно.

– Ты, животное, – сказал он и сжал пальцы еще сильнее, – когда я говорю тебе что-нибудь, ты должна внимательно слушать меня и делать то, что я тебе приказываю. Ты путаешь жизнь с телесериалом, а я не такой, как твои чернявые латиносы, и не буду с тобой препираться. Я просто убью тебя, несмотря на то, что ты помогла мне.

Он продолжал смотреть Кончите в глаза, и она почувствовала, как мурашки медленно ползут по ее коже.

– Ты можешь воображать себе все, что тебе угодно. Ты можешь перерезать глотки своим тупым любовникам, можешь молоть языком с другими бабами, но со мной это не пройдет. То, что ты оказалась здесь со мной – случайность. Я прекрасно помню, что ты спасла меня, но вовсе не собираюсь платить за это так, как ты себе представляешь.

Знахарь отпустил ее ухо и, повернувшись к Кончите спиной, подошел в дивану и сел на него, закинув ногу на ногу. Кончита осталась стоять на месте, глядя на него, как баран на мясника.

– Запомни – я не твой. Я – сам по себе. И упаси тебя Бог еще раз открыть рот не по делу. Я тебе все зубы выбью. Понятно?

Кончита с ужасом смотрела на него и видела перед собой страшного русского гангстера, который только что безжалостно унизил ее и, как в каменном веке, указал ей, какое место она может занимать рядом с ним.

Включился могучий инстинкт подчинения сильному самцу, и Кончита, не сводя со Знахаря широко раскрытых глаз, кивнула.

– Ты не кивай, – поднажал Знахарь, – ты словами скажи – понятно?

– По… Понятно…

– Вот так, – Знахарь удовлетворенно кивнул и встал. Вдруг он широко улыбнулся и сказал совершенно другим голосом:

– Дорогая, а не пойти ли нам в ресторан поужинать? Кончита вздрогнула и быстро ответила:

– Конечно… Дорогой…

Знахарь сделал руку кренделем, и Кончита поспешно уцепилась за его локоть.

Любезно открыв пред ней дверь, Знахарь, как истинный джентльмен, пропустил даму вперед и, выйдя в коридор, увидел официанта, катившего тележку с закусками.

– Досточтимый сэр, – Знахарь обратился к нему по-английски, – доставьте в этот номер дюжину лучшего пива и побольше крабов. Ставить все это в холодильник не нужно.

– Слушаюсь, милорд, – ответил официант тоже по-английски и покатил тележку дальше.

Идя к лифту по толстой ковровой дорожке, Знахарь думал о том, что так, как он только что обошелся с Кончитой, можно обходиться только с примитивными существами. А посколько Кончита именно такой и являлась, то, значит, все было правильно.

Знахарь прямо кожей чувствовал, как изменилось ее отношение к нему.

Теперь он был для Кончиты господином и хозяином.

Поставив ее на место, он понял, что на самом деле именно в этом она и нуждалась. Такие, как она, получив свободу и не имея никакого принуждения, не знают, что с этим делать, и начинают искать подходящие формы поведения. Но, как показывают многочисленные примеры, это приводит лишь к тому, что они становятся капризными и вредными стервами, которые постоянно пробивают мужиков, как бы проверяя – а что еще те смогут стерпеть.

Знахарь самым решительным образом пресек это в зародыше, и теперь рядом с ним была послушная, мягкая и внимательная девушка. Он понимал, что очень вовремя выбил из нее дурь, потому что, если бы дело зашло дальше, то эту дурь пришлось бы выбивать в прямом смысле. А Знахарь не любил бить женщин, хотя ему и пришлось несколько раз в жизни делать это.

Уже подходя к лифту, он представил, как повела бы себя Рита, если бы кто-нибудь попробовал обращаться с ней так, как он только что с Кончитой.

Это было настолько смешно, что он громко рассмеялся, напугав девушку.

Она отстранилась и дрожащим голосом спросила:

– Ты смеешься надо мной?

Знахарь обнял ее за плечи и ответил:

– Ни в коем случае, моя сахарная. Я просто вспомнил один случай с лифтом.

Кончита облегченно вздохнула и положила голову ему на плечо.

– Ты так испугал меня… Ты такой сильный.

И она преданно посмотрела своему повелителю в глаза. Знахарь улыбнулся и ласково ответил:

– Моя киска будет хорошо себя вести?

– Конечно, мой зайчик, – с готовностью ответила Кончита.

Знахарь кивнул, и в это время перед ними распахнулись двери лифта.

Они вошли в кабину, и Знахарь расслабленно спросил лифтера, украшенного галунами и аксельбантами:

– Где у вас тут ресторан?..

Лифтер исполнительно кивнул и нажал нужную кнопку.

* * *

Я терпеть не могу всех этих пошлых «зайчиков», «кисок» и «рыбок», но Кончите такая форма обращения очень понравилась.

Ну и черт с ней.

Буду теперь называть ее всеми ласковыми зоологическими прозвищами, какие только придут в голову. Интересно, на каком она сломается?

На гиенке или на акулке?

Мы сидели в роскошном кабаке, находившемся на первом этаже, и официант, только что принявший у нас заказ, торопливо удалялся в сторону кухни.

– Скажи, Кончита, – поинтересовался я, – ты впервые в Европе?

– Да, дорогой. Та-а-ак.

Похоже, она теперь задолбает меня этими водевильными обращениями.

– Слушай, Кончита, – обратился я к ней, – называй меня как раньше. Не нужно этого – «да, дорогой», «нет, дорогой». Ладно?

Она зыркнула на меня, и я вдруг понял, что не я один такой умный.

Точно!

Она так же, как я, решила поиздеваться, и теперь будет обращаться ко мне, как в тех самых сериалах, которые я так ненавижу. А я-то еще подумал, что она сдалась!

Я погрозил ей пальцем и многозначительно сказал:

– Не надо. Не стоит испытывать мое терпение. Помни о том, что я сказал тебе в номере. Я не шутил, и не советую проверять, насколько серьезными были мои слова.

Кончита потупилась и сказала:

– Ладно, можешь не повторять. Я все помню.

Она подняла на меня большие черные глаза и спросила:

– Но как же мне теперь называть тебя? Я привыкла, что тебя зовут Тедди, а теперь ты – Майкл…

– Вот Майклом и называй.

– Майкл… – Кончита выразительно надула губы. – Майкл… Ладно, пусть будет Майкл.

– Кстати, – я, наконец, вспомнил то, о чем подумал еще в самолете, – что я буду делать с документами после операции? Нужны новые. Майкл Боткин скоро закончится.

– Не беспокойся, – ответила Кончита, – наши люди есть и в Гамбурге.

– Но тут документы будут не такими настоящими, как те, которые мне сделали в Америке.

– А кто сказал тебе, что ты получишь американские документы? Тебе сделают немецкие, и они будут такими же настоящими, как те, что у тебя сейчас, – сказала Кончита, явно гордясь возможностями наркомафии.

– Ну, если так, тогда ладно, – я кивнул. – Это значит, я теперь буду русский немец?

– Точно.

– Надо выбрать имя. Не хочу быть каким-нибудь Гансом или Адольфом.

– А давай, ты снова будешь Теодором, – оживилась Кончита, – и тогда я снова смогу называть тебя Тедди.

Нет, подумал я, Теодор – нормальное немецкое имя, не хуже других, однако лично я предпочел бы остаться Майклом Боткиным.

– А эти твои деятели – они могут сделать мне документы на то же имя, то есть на Майкла Боткина?

– Они все могут, – ответила Кончита и задрала нос. Подумав, она посмотрела на меня и спросила:

– Почему тебе так нравится этот Боткин?

– Это российская историческая личность, – ответил я, – знаменитый человек.

– Он был революционером? – с надеждой спросила Кончита.

– Да… Пожалуй… Пожалуй, его можно назвать революционером. Но не будем об этом, ладно?

– Ладно, – вздохнула Кончита, – смотри, Майкл, официант идет.

* * *

Проснулся я оттого, что горячий луч солнца уперся мне прямо в левый глаз.

Обычно, если за окном темно или пасмурно или если шторы с вечера плотно задернуты, я могу дрыхнуть до второго пришествия. Или до такого состояния, когда начинаешь чувствовать, что отлежал бока. Но когда меня будит жаркое летнее солнце, сон улетает, как пыль на сквозняке, и хочется улыбаться и чирикать.

Чирикать я, понятное дело, не стал, потому что не умею, а вот улыбка сама собой появилась на моем лице, и я, лежа с закрытыми глазами, представил себе, что нахожусь где-нибудь на даче в Сосново, и можно будет, выйдя из хибары, сонно побродить по грядкам в семейных трусах.

Однако, когда я открыл глаза, то, как и следовало ожидать, увидел себя не в скромной дачной комнате, а в огромной спальне европейского отеля, и рядом лежала, раскинувшись во сне, голая и смуглая черноволосая красотка. Одеяло валялось на полу, и я впервые смог спокойно разглядеть эту женщину.

Кончита лежала на спине, закинув одну руку за голову, а другой, как на старинной картине, прикрывая свои гладко выбритые прелести. Кстати, меня всегда занимал вопрос, почему это у женщин – прелести, а у нас – срам. По моему, то, что можно увидеть между ног у мужчины, срамом назвать ну никак нельзя. Разве что если оно имеет размер колпачка от авторучки. А так – вполне приличное устройство, особенно в возбужденном состоянии.

Однако, пора вставать, товарищ граф, вас ждут великие дела!

Да уж, дела меня ждали если не великие, то, во всяком случае, важные.

Вчера я вернулся из косметической клиники, где провел целых две недели, и Кончита сначала не узнала меня, что было очень даже неплохо. А потом, поняв, что это все-таки я, набросилась на меня, как хохол на сало.

В перерывах между захлестывавшими нас волнами страсти она томно шептала, что все эти две недели ждала только меня и даже не смотрела на других мужчин. Это, по правде говоря, меня совершенно не интересовало, но Кончита повторяла эту декларацию так настойчиво, что убедила меня совершенно в обратном. И мне оставалось только надеяться на то, что она не наградит меня каким-нибудь горбатым триппером вроде того, которым я стращал мореманов на «Несторе Махно».

Время от времени она отстранялась от меня и начинала придирчиво осматривать мое лицо. При этом она ахала, восхищаясь мастерством хирургов, а я лишь самодовольно хмыкал. Еще бы – за двести пятьдесят тысяч долларов на меня набросилась целая свора мастеров по изменению внешности, причем все они были как минимум профессорами.

И теперь узнать меня было практически невозможно.

Вот только стеклянный глаз…

Но мало ли у кого стеклянный глаз! Я думаю, во всем мире наберется не один миллион одноглазых. Так что об этом можно было не беспокоиться.

Я посмотрел на стенные часы.

Половина одиннадцатого.

Через полчаса придет человек, который сфотографирует меня, а еще через два часа я смогу, ничем не рискуя, отправиться в «Дойче Банк», прошептать менеджеру на ухо тайные цифры и запустить руки по локоть в мои бриллианты. Насчет «по локоть» я, конечно, завернул, но заграбастать полную горсть, а то и две – легко.

После этого я собирался снять номер в «Бисмарке», ведь до сих пор я неофициально жил у Кончиты, закупить некоторое количество новых шмоток, а потом выполнить свое обещание и слетать с ней на один день в Париж.

Вчера, в постели, она призналась мне, что всю жизнь мечтала побывать в Париже. А я, дурак, расслабившись, опрометчиво пообещал ей, что после того, как получу документы и схожу в банк, мы отправимся в Париж.

Ладно, хрен с ним.

Один день не в счет.

А кроме того, я и сам еще не был в этом самом Париже.

Правда, как сказал Владимир Семенович, мы там нужны, как в бане пассатижи, да и мне лично вся эта Франция даром не нужна, но зато потом можно будет небрежно сказать – а, Париж… Был я там. Ничего особенного.

Я посмотрел на сладко спавшую Кончиту и подумал – могу ведь еще, черт побери, угомонить ненасытную бабу!

Могу!

И я осторожно, чтобы не разбудить лежавшее рядом со мной лихо, встал с постели и отправился принимать душ.

Стоя под колючими прохладными иголочками, я растирал себя большой морской губкой и чувствовал, как бодрость и желание действовать постепенно наполняют меня примитивной и оттого могучей радостью бытия.

Закончив водные процедуры, я вышел в спальню и увидел, что Кончиты в постели нет. Зато из другой ванной доносились плеск воды и ругательства. Кончита была недовольна тем, что в номере две ванных. Понятное дело – если бы была одна, то сейчас Кончита наверняка была бы под душем вместе со мной, и… И мои мысли автоматически направились бы в другую сторону. А ведь мне дела делать нужно, а не кувыркаться с ней с утра до вечера. Ей ведь, если подумать хорошенько, кроме койки ничего не нужно. А я считаю, что телу – время, а делу – еще больше времени. Так что тут мы с Кончитой расходились во мнениях самым серьезным образом.

Я быстро вытерся и столь же быстро оделся.

И вовремя, потому что, как только я застегнул пуговицу на джинсах, завершив этим свое облачение, из ванной выскочила мокрая Кончита.

Судя по всему, она рассчитывала застать меня в такой же кондиции, но не тут-то было. Я уже был одет, и мой срам, в отличие от ее прелестей, был надежно скрыт от ее жадного взора и шаловливых ручек.

Кончита окинула меня недовольным взглядом и сказала:

– Ты только и думаешь, как бы скрыться от меня. Наверное, там, в клинике, с молоденькими медсестричками…

Она неожиданно заткнулась и посмотрела на меня с испугом.

Ага, небось вспомнила тот разговор в ресторане, когда я пообещал выбить ей зубы. Я, конечно, не собирался исполнять свою угрозу, но она-то этого не знала! Вот и хорошо. У них, у диких латиносов, дать бабе в зубы или пырнуть навахой любовника – нормальная вещь. Вот пусть она и про меня так думает. Мне от этого только спокойнее и удобнее.

И, для того, чтобы закрепить у нее инстинкт подчинения, я сузил глаза и тихо спросил:

– Что ты там сказала про медсестричек?

– Нет, Майкл, ничего, – торопливо ответила Кончита и шмыгнула обратно в ванную.

Вот так-то, подумал я, знай наших!

Заказав по телефону завтрак, я включил телевизор и, усевшись в шикарное бархатное кресло, стал с умным видом следить за тем, как Баричелло пытается обойти на повороте Шумахера. Из этого ничего не получалось, а просто подрезать его или спихнуть с трассы, конечно же, было нельзя.

А жаль, потому что в этом случае гонки «Формулы 1» стали бы намного интереснее и зрелищнее. Правда, прибавилось бы трупов, но ведь народ всегда хотел бесплатного хлеба и кровавых зрелищ…

Кончита вышла из ванной полностью одетой, чем весьма порадовала меня, и одновременно с этим раздался вежливый стук в дверь.

Я решил продемонстрировать знание немецкого и громко сказал:

– Вилькоммен!

Кончита посмотрела на меня с уважением, дверь открылась, и официант вкатил столик с завтраком. Поставив все, что я заказал, на большой стол, покрытый белоснежной скатерть, он поклонился и вышел.

Завтрак прошел в тишине, и я был доволен этим.

Говорить с Кончитой было не о чем. Когда дело касалось героина, кокаина, оружия или человеческих отношений на уровне телевизионной мексиканщины – другое дело. Но сейчас ни одна из этих тем меня не интересовала, поэтому, закончив с немецкими разносолами, я быстро опрокинул в себя чашечку черного кофе и встал из-за стола.

Не успел я прикурить от зажигалки, выполненной в виде грудастой позолоченной девушки, как в дверь снова постучали. Стук был не таким, как при визите официанта, и я понял, что это пришел фотограф.

Когда в ответ на приглашение Кончиты дверь открылась, эротичная зажигалка выпала из моих пальцев.

На пороге стоял тот самый Педро, который фотографировал меня в Эль Пасо.

Однако…

Я посмотрел на Кончиту и увидел, что она довольна произведенным эффектом не меньше, чем недавно закончившейся ночью сексуальных безумств.

Педро улыбнулся мне и, не тратя времени зря, сказал:

– Привет! Встань к этой белой двери.

– Привет… – ответил я и прислонился спиной к двери огромного стенного шкафа.

Педро вытащил из сумки все тот же электронный «Кодак», который я видел при таких же обстоятельствах чуть больше двух недель назад, прицелился в меня объективом и нажал на спуск. Несколько щелчков прозвучали так быстро, будто это был не фотоаппарат, а автомат Калашникова.

Затем Педро снова улыбнулся мне и, не сказав ни слова, ушел.

Я отклеился от двери, повернулся к Кончите и спросил:

– Они что – всей компанией следуют за тобой? И чуть не добавил – как на собачьей свадьбе. Кончита пожала плечиком, отчего ее бюст тяжело колыхнулся, и ответила:

– Ну, не всей, конечно… Но кто-то ведь должен следить, чтобы со мной ничего не произошло. Правда?

– Правда, – ответил я и усмехнулся.

Теперь для меня перестало быть секретом, как Кончита проводила время, пока я валялся в косметической клинике. Правда, я там тоже времени зря не терял, так что она была права, когда заикнулась о молоденьких медсестричках…

Но это – не ее дело.

– Когда мне принесут документы? – поинтересовался я.

– Часа через полтора – два, – ответила Кончита, – а мы тем временем могли бы…

– Нет, не могли бы, – отрезал я, увидев по ее лицу, о чем она подумала, – сегодня мне нужно быть в хорошей форме, а секс, хоть и приятен, но расслабляет. Мне нужно быть предельно собранным и внимательным. «Дойче Банк» – не булочная, и бриллианты – не коржики. И, кроме того, я ведь не знаю, что меня там ждет. Многое могло измениться с тех пор, когда я был тут в последний раз.

И в самом деле – а вдруг на мой вклад наложен арест?

Мало ли что задумали федералы?

Они, конечно, не знают кода, но чем черт не шутит…

Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говаривал Гриша Стеганый, сидевший на ижменской зоне за ограбление банка. Он недобдел тогда, и всю их компанию повязали в дверях с мешками денег за плечами.

Тьфу-тьфу-тьфу!

– Ладно, – вздохнув, сказала Кончита, – раз ты меня не хочешь, я пойду в магазин и куплю себе что-нибудь.

– Пойди, – согласился я, – и заодно купи мне несколько рубашек на твой вкус.

Кончита кивнула, взяла сумочку и вышла.

А я, наконец, остался один и мог покумекать о делах своих скорбных.

А покумекать было о чем.

Великий дон Хуан Гарсиа поручил мне разработать операцию по превращению России в придаток его наркоимперии. И мне нужно было придумать такой план, который, с одной стороны, показался бы дону Хуану абсолютно надежным и выгодным, а с другой – позволил бы мне так же абсолютно надежно уничтожить его. Это было не просто, и полтора часа напряженных размышлений пролетели, как несколько минут.

Когда раздался уже третий за сегодняшний день стук в дверь, я вздрогнул и, встав с кресла, сказал:

– Войдите.

На пороге стоял Педро.

Наверное, он совсем не любил шевелить языком, потому что, бросив на стол плотный серый конверт, подмигнул мне и, так и не сказав ни слова, ушел.

Я тупо посмотрел на закрывшуюся за ним дверь и, все еще перемалывая в голове варианты обработки дона Хуана, подошел к столу.

В конверте оказалось почти то же самое, что лежало в моем бумажнике.

Такие же американские права на имя Майкла Боткина, но с другой фотографией, и такая же карточка социального страхования. Сравнив то, что я уже имел, с тем, что принес Педро, я убедился, что номера документов разные, а значит – это не простая копия, только с другим лицом на фотографии.

Кончита, между прочим, сказала, что на этот раз у меня будет немецкая ксива… Надо бы поговорить с ней об этом. Но – потом. А сейчас нужно было быстро сваливать из номера, пока она не вернулась и не сбила меня с делового настроя.

Сунув новые документы в бумажник, я завернул старые в полиэтиленовый мешочек, добавив туда для веса небольшую бронзовую пепельницу. Потом, зайдя в ванную, я отыскал в аптечке лейкопластырь и крепко обмотал им сверток. Положив его в карман, я вышел из номера и пошел вниз пешком, чтобы не напороться в лифте на Кончиту.

Выйдя на улицу, я нацепил черные очки и, повернув налево, направился к Эльбе, чтобы бросить в ее мутные воды маленький увесистый пакет. Говорят, все тайное обязательно становится явным, но если кто-нибудь и найдет лет этак через двести на дне реки мои поддельные документы, пусть попробует найти меня.

Посмеемся вместе.

* * *

В банке все прошло гладко.

Кельнер… Тьфу, черт, так и тянет на пивную терминологию!

Не кельнер, конечно – клерк, а точнее – менеджер внимательно посмотрел на бумажку с цифрами, которую я сунул ему под нос, потом так же внимательно посмотрел на меня, любезно улыбнулся и проводил меня в закрома.

Оставшись наедине с полированным металлическим ящичком, я открыл его и подумал, что если бы кто-нибудь взял отсюда пару десятков камней, я бы этого и не заметил. Наверное, профессиональные финансовые воротилы не одобрили бы такого отношения к богатству, но мне было наплевать на их мнение. Поэтому я, не считая, загреб полную горсть бриллиантов и по-простому высыпал их в карман джинсов.

Задвинув шкатулку на место, я нажал кнопку и через несколько секунд в хранилище вошел менеджер. Наверное, он ждал за дверью.

Поблагодарив его за внимание, я вышел из банка и, поймав такси, поехал в отель «Бисмарк». Там я зарегистрировался как простой и честный русский американец Майкл Боткин и снял скромный номер на третьем этаже.

Одна кровать, одна ванная, один телевизор – всего по одному.

И я – один.

Хорошо!

Найдя в холодильнике пиво, я открыл бутылку и, сделав хороший глоток, завалился с ногами на кровать. Одиночество – приятная вещь. И неизвестно еще, что хуже – не иметь возможности перекинуться с кем-нибудь словом или не иметь возможности остаться наедине с собой.

Я включил телевизор и увидел Микки Мауса, который долбил огромной кувалдой по голове свирепого пса. Морда у пса была удивленная, и из-под кувалды во все стороны летели искры. Переключившись на другой канал, я угодил прямо на пресс-конференцию Чубайса, который обещал европейским инвесторам золотые горы, но потом, а сейчас им нужно было всего лишь раскошелиться на какие-то жалкие четыре с половиной миллиарда евро. От зрелища его бессовестной морды мне стало кисло, и я быстро нажал на следующую кнопку.

Во! Другое дело!

Золотой мальчик Оскар де ла Хойя изящно переигрывал какого-то свирепого мексиканского бойца. Непринужденно передвигаясь по рингу, он уворачивался от яростных ударов противника, а сам тем временем успевал зацепить его то по голове, то по туловищу. Молодец!

Лежа на кровати с бутылкой пива в руке и следя за боксерами, я вдруг понял, как мне надоела эта латиноамериканская шлюха. Даже если не сравнивать ее с Ритой, даже если бы Риты вообще не было в моей жизни, все равно – Кончите не место рядом со мной. К чертям собачьим таких баб, у которых в голове нет ничего, кроме секса, денег и революционного терроризма.

И тут же у меня в голове созрел план дальнейших действий.

Сейчас я возвращаюсь к Кончите в отель и объявляю, что она свободна.

И пусть только вякнет!

Тогда я покажу ей, кто тут хозяин. А она, если угодно, может идти к своему папаше-любовничку и жаловаться ему на русского Знахаря, который послал ее на хрен. Этот Альвец и так-то был для меня никто, а теперь, когда Сам Великий Наркоимператор наделил меня властью, место ему – под никарагуанской лавкой.

А Кончита…

Ну, дам я ей еще один миллион, чтоб она угомонилась. И все дела.

В таком бодром и решительном настроении я покинул отель «Бисмарк» и поехал к Кончите. Но когда я без стука вошел в ее номер и проследовал прямо в спальню, потому что где ей еще быть, как не в спальне, то мое настроение резко изменилось.

Кончита лежала поперек растерзанной кровати, уставившись в потолок неподвижными открытыми глазами, и из ее груди торчала рукоятка ножа.

Точнее – не ножа, а узкого и длинного стилета.

Лезвие попало точно в сердце, поэтому крови вытекло совсем немного – всего лишь короткая черная струйка, которая уже начала засыхать.

Над изголовьем кровати, на стене, красовалось изображение какого-то цветка, сделанное губной помадой, и я почему-то стал судорожно вспоминать, что же это за цветок. В его очертаниях было что-то знакомое.

Но ситуация не предполагала разгадывания шарад и ребусов, поэтому я сходил в ванную, намочил полотенце и стал скрупулезно протирать все места, где за эти два дня могли остаться мои отпечатки пальцев. Это была кропотливая, но тупая работа. Моя голова оставалась сво-боднной и, тщательно протирая подлокотники кресел, косяки и ручки дверей, столы и прочие места, к которым я мог прикасаться, я не переставал думать об изображении, находившемся над кроватью.

И додумался-таки!

Жирными росчерками темнобордовой помады на стене германской опочивальни была изображена маргаритка.

Конечно же, маргаритка!

А значит…

Я бросил мокрое полотенце на стол и, закурив, уселся в кресло, которое только что протер. Интересно, Маргарита убила ее из ревности или для того, чтобы подставить меня?

Вот это было настоящей загадкой.

Ну, как бы там ни было, а ноги отсюда делать надо. Хорошо еще, что я никак не фигурировал в документации отеля. Поэтому, протерев все, о чем смог вспомнить, я заглянул в спальню, посмотрел в последний раз на мертвую Кончиту и, вздохнув, вышел из номера.

А на дверь повесил табличку «do not disturb» – «не беспокоить».

Спускаясь по лестнице и старательно отворачиваясь от всех, кого встречал, я думал о том, какая же я все-таки бессердечная скотина.

Только что убили женщину, с которой я провел не одну бурную ночь, а мне – хоть бы хны. Единственное, что меня занимало в эту минуту, так это то, что если раньше женщины, которые были рядом со мной, просто погибали от такой опасной близости, то теперь они начали убивать друг друга.

Ну и где же тебя теперь искать, Маргарита Левина?

Глава 5 В «ОДЕССЕ» ВСЕ СПОКОЙНО

Когда несколько лет назад я впервые оказался в Нью-Йорке, то, как и все приезжие, первые несколько дней ходил по его узким улицам, задрав голову. До сих пор удивляюсь, как это меня не обчистил какой-нибудь карманник. Для мастеров работы по ширме я был весьма лакомым кусочком.

Однако – пронесло.

Теперь же, когда я уже сбился со счета и не помню точно, сколько раз мне приходилось спускаться по трапу на серый асфальт аэропорта Кеннеди, все эти небоскребы и прочая американская экзотика вызывали у меня интереса не больше, чем киоск сапожника на углу Большого проспекта и Седьмой линии.

Итак, я – Майкл Боткин, русский американец.

Мое водительское удостоверение выдано в Денвере, штат Колорадо.

Во всяком случае, на нем так написано. Я не очень уверен, что в этом Денвере много русских, может быть, их там и вовсе нет. Но меня это беспокоить не должно. Американцам, которым предстоит рассматривать мои документы, до этого нет никакого дела, а русские, с которыми мне предстоит встречаться, могут засунуть свое любопытство известно куда. Тем более что я знаю, с какими именно русскими я встречусь уже сегодня вечером. И с ними у меня разговор короткий.

Но это – вечером.

А пока мне нужно устроиться и, между прочим, купить машину.

И то и другое не представляло из себя ни малейшей проблемы, и таксист, как всегда, оказавшийся русским эмигрантом, повез меня из аэропорта прямо на Манхеттен, где я собирался снять скромную, но уютную квартирку.

Хватит с меня русских поселений вроде Бруклина, в которых всякие там тети Хаи из Бердичева говорят на чудовищной смеси английского и русского кухонных жаргонов. Буду жить в дорогом районе, можно сказать, в самом центре мира.

Я сейчас человек серьезный, цивилизованный и, между прочим, никакой не Знахарь, легенда уголовного мира. Не дай Бог! Я – Майкл Боткин из Денвера, и никаких разговоров.

Приехал поговорить с русскими авторитетами, но сам – белый зайчик.

Почти.

Про зону только у Солженицына читал, а феню знаю исключительно по анекдотам. Сам по себе парень крутой, но не в смысле уголовщины, а просто – решительный и смелый человек. И богатый.

На носу у меня сидели модные дымчатые очки в золотой оправе, и они делали из меня по меньшей мере директора банка, а то и дипломата. Да и вообще, новая морда за двести пятьдесят тысяч долларов с каждым днем нравилась мне все больше и больше. С ней я выглядел как-то благороднее, значительнее, и если можно было подозревать меня в каком-нибудь преступлении, то уж никак не в гоп-стопе или торговле кокаином.

Я выглядел по меньшей мере как высокопоставленный торговец государственными тайнами.

Попетляв по Манхеттену, таксист остановил свою телегу около небольшого четырехэтажного дома на Тридцать пятой улице, удивительно напоминавшей старый добрый Васильевский остров, и сказал:

– В этой хибаре можно снять хорошую квартирку на полном пансионе. Я знаю хозяина, и он…

– Русский, что ли? – перебил я водителя, собираясь уже отказаться от этого места.

– Ни Боже мой! – возмутился мастер. – Нормальный ирландец из Дублина в пятом колене.

– Годится, – сказал я и вышел из машины. Получив двадцатку на чай, мастер расплылся в улыбке и добавил:

– Дочка у него – м-м-м! Рыжая и с зелеными глазами. Будь я помоложе… Эх, старость не радость!

Я в который раз удивился, как это люди в сорок, ну, сорок пять лет ставят на себе большой осиновый крест. Ладно, это их личное дело.

– Как его звать?

– Мистер Мак-Клоски. Скажете – от Лейбница.

– Это от какого еще Лейбница? От физика, что ли?

– Ха! Нам эта физика не нужна. Мы из Житомира, все больше по меховой части, – ответил Лейбниц и дал газу.

«Крайслер» выпустил облако вонючего дыма и сорвался с места, чуть не наехав на кошку. Кошка едва успела отскочить в сторону и посмотрела вслед стремительно удалявшейся машине с выражением типа «демократы проклятые».

С удовольствием осмотрев фасад дома, которому было лет сто, я подошел к единственному подъезду и нажал на кнопку звонка. Ждать пришлось недолго, дверь отворилась, и я увидел перед собой очень красивую девушку лет двадцати пяти в длинном зеленом платье.

Лейбниц не соврал.

Таких рыжих я еще не видел.

Копна мелко вьющихся волос цвета благородной меди напоминала раннюю осень, на маленьком аккуратном носу сидели несколько веснушек соответствующего оттенка, а глаза были зелеными, как малахит.

Я открыл рот, но не смог ничего сказать.

Девушка выжидательно смотрела на меня и тонко улыбалась.

Похоже, она привыкла к тому, что мужчины приходят в остолбенение, когда видят ее, и получала от этого особое женское удовольствие.

Усилием воли я закрыл рот, кашлянул, прочищая неожиданно пересохшее горло и сказал:

– Мисс Мак-Клоски?

– Да. Что вам угодно?

– Мне угодно снять квартиру в этом прекрасном доме, – ответил я.

Остолбенение прошло, и теперь я почувствовал прилив вдохновения.

Жаль только, что у меня не было такого красивого хвоста, как у павлина.

– Мистер Лейбниц… – начал я, но девушка, улыбнувшись, прервала меня.

– Я видела его в окно, – сказала она, – он такой милый, всегда привозит нам очень приличных постояльцев. Вы ведь приличный человек?

– Я?!

Придирчиво оглядев себя, я уверенно воскликнул:

– О, да! Я очень приличный человек, уверяю вас. Вы не найдете никого приличнее меня в радиусе двух тысяч морских миль.

Склонив рыжую головку набок, отчего я пришел в щенячий восторг, девушка сделала шаг назад, пропуская меня в дом, и сказала:

– Ну что же, заходите, мистер Очень Приличный Человек. Надеюсь, ваша самооценка соответствует истине.

Я отрывисто кивнул, как офицер вермахта, получивший медаль из рук самого фюрера, и вошел в прохладный полумрак холла.

Оглядевшись и в очередной раз восхитившись увиденным, я сказал:

– Не думаю, что мог бы найти в Нью-Йорке, да и вообще в Америке место, более соответствующее моим вкусам. Мисс Мак-Клоски, а скажите…

– Меня зовут Молли, – девушка снова тонко улыбнулась, и я чуть не подскочил от восторга, – потом, когда-нибудь, меня станут называть миссис Как Нибудь Иначе, а пока я просто Молли, и это очень меня устраивает.

Я с трудом убрал с лица идиотскую счастливую улыбку и сказал:

– Не знаю, что бы я стал делать, если бы вас звали по-другому. Девушка с такими волосами и такими глазами должна быть только Молли. Вы любите Бернса?

Этот вопрос выскочил у меня сам собой и оказался как нельзя более уместен.

– О-о… Вы знаете Бернса? У вас странный акцент. Откуда вы?

– Я из России. Там все любят Бернса.

Молли засмеялась, и тут я понял, что имели в виду писатели, сравнивающие женский смех с серебряным колокольчиком. Избитое сравнение, но…

У Молли так оно и было на самом деле.

– Не врите, мистер…

– Боткин, – с готовностью сказал я, – Майкл Боткин. Лучше – просто Майкл.

– Майкл, как вам не стыдно!

– Стыдно. Согласен. А вы согласны сдать мне квартиру?

– По-моему, согласна.

– А мистер Мак-Клоски?

– Ему нет до этого дела. С тех пор, как я стала совершеннолетней, он забросил управление домом, и теперь хозяйка – я.

– Прекрасно! Покажите мне мою квартиру, я сгораю от нетерпения.

Я и на самом деле хотел поскорее увидеть свою будущую берлогу, потому что, если она окажется такой, как я ее себе представлял, любой «Хилтон» я буду отныне считать просто поганой ночлежкой.

– Ну что ж, пойдемте.

Молли изящным жестом поддернула подол своего зеленого ирландского платья и стала подниматься по старинной дубовой лестнице, которая очень приятно поскрипывала под ее легкими шагами.

Глазея по сторонам, я шел вслед за ней и чувствовал, что попал, куда надо.

Здесь не было ничего, ни одной вещи, которая напоминала бы о суетливом изменчивом мире, окружавшем этот старый кирпичный дом. Даже электрические выключатели были сделаны из затейливой латуни лет сто назад, а потемневшие от времени дубовые стенные панели напоминали о замках, рыцарях и Круглом Столе.

Поднявшись на второй этаж, Молли свернула в сумрачный коридор, заканчивавшийся небольшим окном, и сказала:

– Надеюсь, второй этаж вас устроит?

– Конечно, – поспешил согласиться я, – более чем устроит. В таком доме я готов жить даже в подвале.

В коридоре было четыре резных двери, по две с каждой стороны.

Подойдя к одной из них, Молли повернула бронзовую ручку и, шагнув в сторону, сказала:

– Прошу вас!

Подтянув живот, я прошел мимо нее и, оказавшись в предназначенных мне апартаментах, замер.

Лучше и придумать ничего было нельзя.

Просторная комната мягко освещалась двумя большими окнами, за которыми шевелилась зеленая, как глаза Молли, листва большого тополя.

На стенах, затянутых тусклым узорчатым шелком, висели несколько старинных картин, а между ними торчали темные бронзовые подсвечники, обещавшие уют и покой долгими зимними вечерами. Справа от двери был камин из грубого камня и за его кованой решеткой лежали дрова – поджигай и кайфуй. Посередине комнаты стоял большой дубовый стол, покрытый гобеленовой скатертью, и в центре стола высился старинный бронзовый канделябр.

Как видно, Молли любила свечи, их теплый неяркий свет, притягивающий взгляд и наводящий на спокойные мысли…

Справа и слева в обеих стенах были двери.

Заметив, что я смотрю на них, Молли сказала:

– Слева – спальня, справа – ванная.

Я кивнул и, подойдя к окну, открыл его.

Комната наполнилась негромким шелестом листвы, послышались казавшиеся далекими звуки большого города, и я почувствовал себя дома.

Точно такие же квартиры можно найти где-нибудь на Васильевском острове или на Петроградской, в них живут люди, которым удалось всеми правдами и неправдами сохранить дух старого Города, его настроение, историю своего рода…

На стенах их квартир так же висят старинные картины, дверные ручки так же скалятся львиными усмешками, а кое-где можно встретить даже дореволюционный фаянсовый сливной бачок и болтающуюся на почерневшей цепочке фаянсовую же белую ручку с синим оттиском фабриканта.

Вздохнув, я отвернулся от окна и, посмотрев на Молли, которая с любопытством наблюдала за мной, сказал:

– Выпишите чек. Я займу эту квартиру… Ну, скажем, для начала на месяц.

Честно говоря, я бы ее купил.

Молли подняла тонкие брови и удивленно сказала:

– Вы даже не поинтересовались, сколько это стоит.

– Да, – я спокойно посмотрел ей в глаза, – вы правы. Это меня не интересует.

– Ну что же… – она снова улыбнулась своей удивительной тонкой улыбкой, – вот они, оказывается какие – русские миллионеры. Вы ведь миллионер?

Я рассмеялся, чувствуя легкость во всем теле, и ответил:

– Да, я миллионер. Что-нибудь не так?

– Нет, что вы, все в порядке, – Молли посмотрела на меня и вдруг покраснела, – просто я не видела раньше ни одного русского.

– Ну вот – смотрите! Ни черной бороды по грудь, ни красных шаровар, ничего такого. Я вас разочаровал?

– Честно говоря – да.

– Интересно, чем же?

Мне и в самом деле стало интересно, чем же такой гарный хлопец, как я, миллионер, да еще и с новой мордой, может разочаровать прелестную рыжую ирландскую девушку с зелеными, как трава, глазами.

– Ну-у-у… – Молли снова покраснела, – если бы вы были не миллионером…

– Увы, – я развел руками, – но тогда я бы не пришел сюда и не смог бы познакомиться с вами. Так что – лучше уж быть миллионером.

Молли стрельнула в меня своей тонкой улыбкой, потом резво повернулась на месте, зашуршав платьем, и, оглянувшись через плечо, сказала:

– Пойдемте, Майкл, я познакомлю вас с папой. Хоть я теперь и распоряжаюсь тут сама, он по-прежнему любит знакомиться с новыми жильцами.

Я послушно кивнул и вышел вслед за ней из комнаты. У Молли была удивительно ровная и узкая спина…

* * *

Не понял!

Прошлым летом я сам видел, как «Одесса» превратилась в пыльную груду кирпичей, а теперь стоит себе на прежнем месте.

Возродилась, как, понимаешь, Феликс из пепла!

Приглядевшись, я увидел, что возродилась она, конечно, не волшебным способом, а трудами американких работяг. Ничего не скажешь, постарались. Все было сделано, как раньше – ну просто тютелька в тютельку.

И разношерстная публика, оживленно шарахавшаяся по Брайтону, была все той же. Постояв у входа в «Одессу» и поглазев на постылые русские вывески про колбасу и кожаные пинжаки, я подошел к дымчатой стеклянной двери и протянул руку к длинной никелированной штанге, служившей дверной ручкой.

Но дверь открылась раньше, чем я успел до нее дотронуться, и передо мной образовался здоровый лоб, который с любезной улыбкой посмотрел на меня и сказал:

– Добро пожаловать в русский ресторан «Одесса». Мы рады видеть вас и надеемся, что вам здесь понравится.

У меня отвисла челюсть, но, сделав вид, что все так и должно быть, я улыбнулся ему в ответ и шагнул через порог.

Да, блин, новая метла по-новому метет.

Вышибала – вон какой любезный, да и в холле поприличнее стало.

Я вспомнил ту потную обезьяну, которая даже не потрудилась открыть передо мной дверь, и усмехнулся. Интересно, что он за человек, этот Витек Скуратов, новый король русского Нью-Йорка?

Оглядевшись, я повернулся к вышибале и сказал:

– Видите ли…

Я помял подбородок, как бы в задумчивости, и продолжил:

–  Я вообще-то сюда не ужинать пришел, хотя и слышал, что у вас приличная кухня.

Вышибала важно кивнул, подтверждая, что кухня здесь действительно что надо, и одновременно показывая, что ему известно – не все приходят сюда штевкать.

–  Я слышал, что здесь были небольшие проблемы, – сказал я для поддержания разговора, – взрыв или что-то вроде того… Это правда?

– Ага, то есть – да.

Вышибала кашлянул в кулак и добавил:

– Прошлым летом арабские террористы взорвали ресторан, но русская община отстроила его заново.

– Это делает честь русским, живущим в Америке, – я одобрительно кивнул, – американцы, например, не собираются восстанавливать «близнецов». А это, между прочим, было бы хорошим жестом.

Вышибала кивнул, но я увидел, что беседа на отвлеченные темы уже начинает утомлять его, и поэтому вернулся к основной причине своего визита в возрожденную «Одессу».

– Мне сказали, – я понизил голос, – что здесь можно найти человека по имени Виктор Скуратов. Вы не могли бы помочь мне в этом вопросе?

Вышибала посмотрел на меня другими глазами.

Я прямо-таки почувствовал, как он со скоростью кассового аппарата оценивает мой костюм, золотые очки, дорогие зубы, манеры, лицо, в общем – осуществляет экспресс-фэйс-контроль.

– А по какому вопросу вам нужен Виктор Васильевич? – вежливо, но холодно поинтересовался вышибала.

– По личному, любезный, по личному, – ответил я, засунув руки в карманы брюк и покачавшись с носков на пятки, – исключительно личный интерес. Но, возможно, он станет общим для нас с уважаемым Виктором Васильевичем. Так и передайте.

Вышибала подумал секунду-другую, затем широко улыбнулся и сказал:

– Прошу вас, пройдемте в зал, присядете за столик, может быть, аппетит разыграется, а я тем временем узнаю, чем можно вам помочь.

И он, сделав рукой широкий гостеприимный жест в сторону мраморной лестницы, пошел впереди меня.

Я смотрел на его мощную спину и диву давался.

Это как же нужно было построить братков, чтобы они вели себя так… ну, прямо скажем, не побоюсь этого слова – культурно!

Интересно, интересно…

Виктор Васильевич, значит…

А фамилия у него хороша. Ничего не скажешь.

Знаменитая фамилия. Может быть, он и братву в традициях своей фамилии воспитывает? Тогда понятно, почему здешний вышибала такой вежливый да ласковый. А вот, скажем, дыба у Виктора Васильевича имеется?

Поднявшись вслед за вышибалой на второй этаж, я увидел, что зал выглядит точно так же, как и до взрыва «Одессы», да и происходит в нем все то же самое. Те же мясистые тетки, та же «Тетя Хая» в исполнении подобострастных лабухов, то же беспредельное обжиралово и та же дикая, первобытная пьянка.

А куда ж оно денется!

Тьфу!

Усевшись за крайний столик у окна, я отвернулся и стал смотреть на улицу, стараясь не слышать того, что происходило вокруг.

За моей спиной раздался молодой женский голос, я оглянулся и увидел официантку, которая, глядя на меня с готовностью ко всему, спросила:

– Что будем кушать?

– Ничего не будем, – отрезал я, – принесите мне сто граммов водки и больше ничего.

В глазах официантки мелькнуло сожаление – такой с виду сладкий клиент и так мало заказал, но она пересилила себя и, улыбнувшись, пошла за водкой.

А я тем временем проводил над собой совершенно особую работу.

Так сказать – аутотренинг пополам с самогипнозом.

Ты – не Знахарь, твердил я себе, ты – просто богатый человек, который, конечно же, знает о существовании уголовного мира, но сам к нему – никаким боком.

Ты просто хочешь вложить деньги в криминальный бизнес и иметь с этого свой навар.

Ты не разбираешься в тонкостях преступных ремесел, а тем более – в жизни братвы. Хоть российской, хоть американской.

Ты понимаешь, что это риск, но ты – смелый человек и готов в случае чего постоять за себя.

Ты – не Знахарь.

Если ты увидишь кого-нибудь из тех, с кем встречался раньше – ты не узнаешь его.

Официантка, притащившая небольшой поднос, на котором торжественно и гордо стояла одинокая, но вместительная рюмка, поставила его передо мной и, сделав книксен, ушла.

Я мрачно посмотрел на рюмку, взял ее твердой рукой и, не поморщившись, мужественно влил в себя. Поставив пустую посудину обратно на поднос, я с удовольствием почувствовал, что водочка оказалась правильная – без сивухи и грамотно охлажденная.

Закурив, я выпустил дым в потолок и, вольготно развалившись, уставился на знакомую дверь, за которой сейчас решался вопрос, касающийся моей персоны.

Вообще-то вопросы задают, а решают – задачи…

Ладно, хрен с ними, с грамотеями этими.

Значитца – Виктор Васильевич Скуратов, подумал я, чувствуя, как хорошая водка благотворными струйками жидкого огня расходится по моему молодому и крепкому организму.

Раз меня не зовут уже минут пять, а то и семь, значит – сидишь ты там, за известной дверью, и чешешь репу, думая, кто это такой пришел к тебе по личному делу, да еще и в надежде на то, что это дело станет общим.

Думай, думай…

Посмотрим, как ты умеешь думать.

Наконец дверь открылась, из нее вышел вышибала и, широко улыбаясь, направился ко мне. То, что он лыбился во все шестьдесят четыре фарфоровых зуба, ничего не значило. Они тут все нахватались американских манер и будут улыбаться, даже вышвыривая тебя за дверь.

Ну, положим, меня-то не очень вышвырнешь…

Хотя, черт побери, я ведь теперь не Знахарь, не вор в законе, не авторитет уголовный, так что, если кто-то будет меня вышвыривать, придется смирить гордыню и просто сделать нормальный возмущенный вид.

Но это, конечно же, никак не относилось к сегодняшней ситуации.

Ну, пришел мужик, ну, спросил Виктора Скуратова, так ведь Скуратов этот вполне легальная личность, почему бы и не спросить, а если не хочет Скуратов с мужиком разговаривать – тоже никаких проблем – Виктор Васильевич занят.

И все дела.

Сиди и пей водку.

Пока я думал обо всей этой ерунде, вышибала дошел до меня и, слегка поклонившись, сказал:

– Виктор Васильевич примет вас. Прошу.

И снова гостеприимно повел рукой. В точности так же, как внизу, в холле.

Наверное, тренировался перед зеркалом.

Я улыбнулся, встал и пошел следом за ним.

Войдя в кабинет, я увидел знакомую картину.

За большим столом, правда, уже другим, не тем, который стоял тут раньше, сидел худощавый седой мужчина лет сорока, на диване слева от него расположились двое спортивных братков, а справа – мать честная – за маленьким столиком с бумагами и ноутбуком сидел тот самый бухгалтер, который был тут еще при покойном Алексе.

Я еще не совсем привык к тому, что меня нельзя узнать, и поэтому почувствовал, как под ложечкой засосало. Но старичок только скользнул по мне равнодушным взглядом и снова уткнулся в свою бухгалтерию.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич, – вежливо сказал я.

– Здравствуйте, – так же вежливо ответил Скуратов. Я огляделся и увидел, что присесть мне было некуда. Ага, знаем мы эти штучки, это специально для того, чтобы визитер почувствовал себя неловко.

Ну, небольшая демонстрация зубов не помешает, подумал я, и, посмотрев на одного из сидевших на диване братков особым взглядом, сделал едва заметный жест рукой. Браток послушно встал и отошел в угол.

Скуратов удивленно проводил его глазами, а я тем временем, аккуратно подтянув брюки, уселся на его место. При этом я зацепил коленом другого братка, и он, неловко кашлянув, встал и присоединился к своему корешу.

Вот так.

Я посмотрел на Скуратова и, увидев в его глазах интерес, улыбнулся.

– Меня зовут Майкл Боткин, – сказал я. – Очень приятно.

Скуратов тоже улыбнулся, но только одними глазами, и ответил:

– Виктор Скуратов.

Я кивнул и достал из кармана запечатанную пачку сигарет.

Настала небольшая пауза, во время которой я неторопливо сорвал с пачки «Малборо» тонкую целлофановую пленку, вытащил из-под клапана серебряную бумажку, поискал глазами пепельницу, нашел, положил в нее смятый мусор, вытащил из пачки сигарету, размял ее, сунул в рот, потом достал из другого кармана зажигалку, закурил, откинулся на спинку дивана и, наконец, благожелательно посмотрел на Скуратова.

Во время этого спектакля в кабинете стояла мертвая тишина, в которой только тихо шелестели бумажки, а потом щелкнула зажигалка. Все смотрели на меня и ждали, что будет дальше.

Скуратов еле заметно улыбался, понимая мою игру. Я тоже понимал, что он понимает. И так далее. Короче говоря, с первой же минуты мы поняли друг друга.

Посмотрим, что будет дальше.

– Так что у вас за дело, Майкл? – спросил Скуратов, закрывая лежавшую перед ним конторскую тетрадь.

– Дело, Виктор, весьма интересное и, возможно, конфиденциальное, – я выразительно кивнул в сторону братков и бухгалтера. – Может быть, нам лучше поговорить с глазу на глаз?

Скуратов прищурился, выдержал паузу и кивнул.

– Хорошо, пусть так.

После этих слов братки и канцелярский дедушка встали и молча вышли из кабинета.

–  Я слушаю вас, – сказал Скуратов и закурил «Беломор». Выпустив облако густого синего дыма, похожее на тракторный выхлоп, Скуратов положил руки перед собой и внимательно посмотрел на меня.

Дескать – давай, излагай свое дело.

Я изящно стряхнул пепел в миниатюрный гробик черного цвета, по углам которого скалились маленькие черепа, и начал:

– Буду говорить, называя вещи своими именами. Так удобнее.

Скуратов кивнул.

–  Я русский американец. Чем я занимаюсь тут, в Америке – не важно. Хотя, собственно… Если говорить честно – ничем не занимаюсь. А в России я – теневой владелец новой телекомпании. Там есть люди, представляющие мои интересы, имеется, так сказать, зицпредседатель, в общем – другие делают для меня большие дела на мои деньги. Дела идут, контора пишет, деньги капают, я доволен. Но, как вы знаете, во время еды приходит аппетит. И теперь я хочу, чтобы мои деньги работали на меня и здесь, в Америке.

Скуратов снова кивнул, но ничего не ответил. Поняв его молчание как приглашение продолжать, я сказал:

– Вкладываться в американский бизнес мне не хочется, да и прибыли тут, сами знаете, не такие, к которым привыкли мы, русские. Поэтому я и пришел к вам. Я хочу, чтобы мои деньги работали в русском бизнесе. В американском русском бизнесе, каким бы он ни был.

– Каким бы он ни был… – Скуратов задумчиво посмотрел на меня. – А вы знаете, кто я такой?

– Знаю, – ответил я уверенно, – но не считаю обязательным произносить это вслух. Поверьте мне, я знаю о вас и о вашей деятельности достаточно для постороннего человека, и я отдаю себе отчет в том, куда пришел и с кем говорю.

– Интересно, – Скуратов усмехнулся, – откуда вы все это знаете?

– Слухами земля полнится, – отмазался я, – вы же понимаете, что шила в мешке не утаишь. Все все знают, но молчат. Потому что лучше молчать и ходить, чем молчать и лежать.

– Молчать и лежать… – Скуратов рассмеялся. – Хорошо сказано!

Я скромно пожал плечами и вытащил из пачки новую сигарету.

Скуратов тоже взялся за пачку «Беломора» и, вытряхивая из нее папиросу, спросил:

– Чай, кофе, пиво?

– Конечно, пиво! – с энтузиазмом ответил я. – У вас «Грольш» есть?

– А как же, – ответил Скуратов и нажал на кнопку селектора.

Пока он давал распоряжения невидимым слугам, я незаметно рассматривал его, делая вид, что интересуюсь интерьером кабинета.

Скуратов был худощав, и опытному глазу, а мой глаз давно уже стал именно таким, было ясно видно, что худоба его весьма специфична. Кожа обтягивает череп так, как это бывает только у тех, кто достаточно времени провел на зоне. Может быть, кто-то этого и не видит, но человеку, знакомому с темой, такая физиономия говорит о многом.

А я знал о Скуратове больше, чем можно было прочитать по лицу.

Вор в законе, авторитет, четыре ходки, побег, наконец – эмиграция.

И теперь – смотрящий по русскому Нью-Йорку.

Конечно, в Америке все было не так, как на моей далекой родине.

Братва не ходила по улицам и учреждениям, демонстрируя свою силу и влияние. Никто не быковал, потому что здесь за это дело можно было очень быстро оказаться за решеткой. Все было тихо и пристойно. Но – только снаружи.

А внутри русской диаспоры, так сказать, под ковром, все происходило точно так же, как и в России. С той только разницей, что человек, занимающийся абсолютно чистым бизнесом, мог быть уверен, что к нему никто не придет, и никакая братва не будет вести с ним душные разговоры.

Это – железно, как утюг.

Но мне еще ни разу не приходилось встречать русского, которого бы не привлекал какой-нибудь левак. Наверное, это у нас в крови. То налоги объехать, то прибыль утаить, то пиратской водкой поторговать – что угодно, лишь бы организовать себе геморрой.

А братва тут как тут.

Вот и получается, что весь русский бизнес, хоть в России, хоть в Америке – полузаконный, а то и попросту криминальный. А дальше – пошло-поехало!

Взятки, подкуп, коррупция…

А братва – тут как тут!

Так что, если ты русский и хочешь что-нибудь делать, сразу иди к пахану.

Пахан все тебе объяснит, и все у тебя будет хорошо, и будет тебе счастье, только позолоти ручку.

Передо мной стояла непростая задача.

Мне нужно было показать себя, с одной стороны, человеком серьезным, богатым и решительным, а также – удачливым бизнесменом, а с другой – внушить Скуратову, что я не имею никаких дел с криминальным миром и вступаю с ним в отношения впервые.

Но в то же время я – не лох, так что пытаться просто обуть меня не рекомендуется. Для этого я заготовил легенду о моей собственной службе безопасности, которая может не хуже всяких уголовников разобраться с любой проблемой и даже сделать так, что человек исчезнет навсегда.

Открылась дверь, и в кабинет вошел аккуратный официант, в руках у него был большой поднос, а на нем – пиво, вобла и раки.

Поставив его между нами, он поклонился и вышел.

Скуратов взял с подноса воблу, решительно оторвал ей голову и сказал:

– Прошу вас, Майкл, угощайтесь чем Бог послал.

Я кивнул, открыл бутылку пива и стал медленно наливать его в высокий стакан, а Скуратов, следя за тем, как толстая пена поднимается по стеклу, спросил:

– Скажите, Майкл, а сколько денег вы намерены вложить в бизнес, каким бы он ни был?

Я закончил наливать пиво, аккуратно поставил бутылку на стол, потом отпил глоток, облизнул губы и, посмотрев Скуратову прямо в глаза, сказал:

– Хорошее пиво, свежее… А насчет денег – я думаю, миллионов пять – десять.

Скуратов поперхнулся и выронил папиросу.

При этом он сбил локтем бронзовую статуэтку голого юноши с крылышками на щиколотках, и она с грохотом покатилась по столу.

Дверь резко распахнулась, и на пороге показались оба братка.

В руках у них были стволы, направленные на меня.

Скуратов, одной рукой зажимая рот в приступе кашля, другой сделал повелительный жест – дескать, убирайтесь, все в порядке.

Братки исчезли, сверля меня глазами, а Виктор Васильвич Скуратов, наконец прокашлявшись, сказал:

– Извините. Все никак не могу отвыкнуть от «Беломора». Сами знаете – такой горлодер…

Потом он поставил статуэтку на место и, глядя мимо меня, осторожно спросил:

–  Я не совсем расслышал… Сколько, вы сказали?

Глава 6 ГУТЕН ТАГ, ГЕНОССЕ МЮЛЛЕР!

Проснувшись, я потянулся и открыл глаза.

За окном легкий ветерок шевелил тихо шелестевшую листву тополя, доносились гудки автомобилей, крики детей и прочий городской шум.

Я лежал в постели один и это доставляло мне немалое удовольствие.

Женщина, тем более красивая женщина – это хорошо. Но жизнь одинокого мужчины тоже не так плоха, как может показаться на первый взгляд.

Это – свобода.

Тебе не нужно помнить о том, что рядом с тобой находится существо, присутствие которого нужно постоянно иметь в виду при всех своих передвижениях и действиях. Я не говорю, что это плохо, наоборот, иногда это доставляет удовольствие и даже наслаждение, но, как говорится, сделав вдох, нужно не забыть сделать выдох.

Вот и я сейчас – выдох, ноги на ширине плеч.

Один в тихой комнате, за окном лето, где-то в доме ходит ирландская красавица Молли, которая по первому требованию принесет завтрак и не будет при этом задавать лишних вопросов – куда да когда…

Бодренько вскочив с постели, я позвонил в старинный колокольчик, стоявший на каминной полке и направился в ванную.

Напевая свою любимую песенку «Ничего на свете лучше нету», я встал под душ и добрых пятнадцать совершал водные процедуры, намыливаясь душистым мылом, которое пахло полынью. Наконец я весь аж заскрипел от чистоты и свежести и вылез из итальянской душевой кабины. Посмотрев на себя в огромное зеркало, я увидел не очень знакомого крепкого парня, который улыбался, как школьник в первый день каникул.

Свое тело я узнал, конечно, сразу, а вот лицо…

Здорово поработали немецкие косметологи, ничего не скажешь.

Приблизившись к зеркалу, я поворачивался так и этак, придирчиво рассматривая свое новое табло. Нет, догадаться можно было, но для этого требовалось знать меня долго и близко. А людей, которые имели такое удовольствие, на американском континенте вроде бы не было.

Разве что Рита приедет…

Ну вот.

А все так хорошо начиналось – проснулся один, свободный, этакий одинокий пират, все отлично, впереди великие дела, и на тебе – вспомнил о Рите…

Конечно, воспоминания о ней были исключительно приятны, но когда вспоминаешь о женщине, с которой у тебя связано столько хорошего и нежного, перестаешь принадлежать исключительно себе.

Начинаешь думать, желать, и это, между прочим, вредит делам.

Накинув мохнатый халат, я туго подпоясался и, выйдя из ванной, увидел рыжую зеленоглазую Молли, которая заботливо расставляла на столе завтрак, достойный английского лорда.

Она повернулась ко мне и, улыбнувшись, сказала:

– Доброе утро, сэр Майкл!

– Доброе утро, мисс Молли, – ответил я.

Такое старинное обращение друг к другу мы практиковали уже третий день, и это доставляло нам обоим удовольствие.

А еще я научил Молли говорить по-русски «овсянка, сэр», и теперь каждый раз, принося мне какую-нибудь еду, она торжественно провозглашала с милым акцентом:

– Овсьянка, сэр!

«Сэр» у нее получалось, естественно, без всякого акцента, зато от ее «овсьянки» я кайфовал, как кот от валерьянки.

Закончив сервировку, Молли придирчиво осмотрела стол и сказала:

– Овсьянка, сэр!

Я почувствовал, как дурацкая улыбка растягивает мой рот, а кроме того…

Кроме того – мне захотелось крепко и нежно обнять Молли.

Вот, блин, приехали.

Ну что это такое – стоит рядом со мной появиться красивой девушке, и я уже готов! А как же Рита? Да я и Риту не прочь обнять! Крепко и нежно.

И как это теперь называется? То ли я кобелина позорный, который под каждую юбку нос сует, то ли, если говорить другим языком – любвеобильный мужчина с просторным сердцем.

Ну, это кому как больше нравится.

Тут я, к счастью, уловил запах, исходивший из-под фарфоровой крышки, которая прикрывала что-то, лежавшее на фарфоровом блюде, и этот инстинкт, тоже, между прочим, один из основных, победил любовную лирику.

Я почувствовал, что во мне проснулся аппетит, а любой нормальный голодный мужчина, если его поставить между женщиной и едой, выберет еду.

Потом можно и женщиной заняться, но сначала – еда.

Закон жизни!

Я потер руки и сел за стол.

Молли подошла ко мне и, перегнувшись через мое плечо, подняла фарфоровую крышку. И тут я почувствовал себя настоящим ослом, стоящим перед двумя кормушками.

Я глядел на огромного дымящегося омара, лежавшего на блюде, а плечом почувствовал, как Молли на секунду прижалась ко мне маленькой твердой грудью. Мне захотелось повалиться на пол и заколотить пятками по паркету. Но я взял себя в руки и, изо всех сил сохраняя на лице выражение снисходительной доброжелательности, сказал:

– Прекрасно! Обожаю омаров.

– Вот и хорошо, – ответила Молли. – Бон аппетит! Я кивнул и потащил блюдо к себе.

Молли пошла к двери и, уже открыв ее, быстро оглянулась.

Я успел поймать ее веселый зеленый взгляд и все понял.

Конечно же, для нее не были секретом ни мое замешательство, когда она ткнулась грудью в мое плечо, ни мой истерический внутренний импульс.

Она видела все это так же ясно, как я видел ее тонкие пальцы,

Наверное, я все-таки не такой уж умелый лицедей, чтобы тягаться в этом с женщинами, ведь они животные интуитивные и чувствуют все нутром.

Баба, она, так сказать, сердцем чует.

А моих талантов, как видно, хватает лишь на то, чтобы обводить вокруг пальца тупых и примитивных мужиков, каким я и сам являюсь.

Эх, блин!

Я тяжело вздохнул и отвернул омару хвост.

* * *

Вчера вечером я имел долгий разговор со Скуратовым и, кроме всего прочего, намекнул ему, что у меня есть камни, которые я хотел бы продать.

Скуратов сказал, что свяжется с одним из натуральных американцев и узнает, что можно сделать. После этого он любезно проводил меня до двери своего кабинета, и я, спустившись по мраморной лестнице «Одессы», вышел на улицу, где меня терпеливо ждал новенький голубой «Порш Каррера».

Эту симпатичную коляску я купил на следующий день после первой встречи со Скуратовым. Его прозвище, между прочим, как и следовало ожидать, было – Малюта. Но произносилось оно только за глаза. Вышибала Генчик, который почему-то проникся ко мне уважением, предупредительно сообщил мне, что произносить это слово вслух не рекомендуется.

– Малюта этого не любит, – сказал Генчик и опасливо огляделся, будто Скуратов мог неожиданно выйти из большого зеркала, которым была закрыта одна из стен в предбаннике ресторана.

Я вышел на улицу, сел в машину и, отъехав от поребрика, направился в сторону своего нового дома, где Молли уже готовила для меня ужин.

Это было вчера, а сегодня…

Сегодня мне предстояло позвонить дону Хуану и сообщить ему скорбное известие, касавшееся Кончиты, а, во-вторых, в полдень меня ждала встреча с неким Генри Смитом, которого Скуратов сосватал мне по части бриллиантов.

Этот Генри Смит, как сказал Скуратов, большой специалист в области купли-продажи драгоценных камней, деньги у него имеются в количестве, достаточном, чтобы купить половину Манхэттена, а за порядочность Смита как делового партнера он, Скуратов, ручается мне своим зубом.

Положим, один зуб – не такая уж надежная гарантия в многомиллионной сделке, ну да ладно. Ручаться за других людей – дело щекотливое, сам знаю. Так что я не стал заострять внимание на теме гарантий, а просто запомнил, где и когда у меня должна быть встреча, и перевел разговор на другую тему.

Закончив завтрак, я позвонил в колокольчик, чтобы Молли унесла посуду, а сам скрылся в спальне, подальше от соблазна. Сейчас мне нужно было делами заниматься, а не нервничать, глядя на соблазнительную рыжую ирландку.

Усевшись на кровать, я посмотрел на телефон и, вздохнув, снял трубку.

Набрав номер, я услышал несколько гудков, затем раздался щелчок, и знакомый голос произнес по-испански короткую фразу.

Наверное, что-нибудь типа «я вас слушаю».

– Приветствую вас, уважаемый дон Хуан, – вежливо, но без особой радости сказал я.

– А, Майкл, – Гарсиа перешел на английский, – я уже давно жду вашего звонка. Да и от Кончиты нет никаких известий, а уж она могла бы прочирикать пару слов старому дону.

– Вот как раз по поводу Кончиты я вам и звоню, – сказал я и сделал небольшую паузу.

– А в чем дело? – поинтересовался Гарсиа. – Она опять что-нибудь натворила?

– Нет, дон Хуан, не натворила. И теперь уже не натворит ничего и никогда.

– Вот как… – похоже было, что Гарсиа понял меня с полуслова, – рассказывайте. Я слушаю.

– Шестнадцать дней назад, – заговорил я ровным голосом, – в Гамбурге, в гостинице «Альте Дойчланд», кто-то проткнул ее стилетом. Я как раз вернулся из города и, войдя в спальню, увидел, что она лежит на постели, а из ее груди торчит стилет вроде того, который вы мне показывали. Дело было сделано и исправить уже нельзя было ничего. Я не был зарегистрирован как жилец, поэтому просто уничтожил все свои отпечатки пальцев и ушел. Как вы понимаете, светиться мне было ни к чему. Что было дальше – не знаю. Надеюсь, после всех полицейских процедур ее похоронили по-человечески.

Выслушав мой доклад, а я говорил без всяких эмоций, в деловом стиле, Гарсиа надолго замолчал, и я, тактично не прерывая его молчания, слушал в трубке его спокойное дыхание.

Понятное дело, я не стал говорить ему о маргаритке, которую Рита нарисовала на стене помадой. Незачем ему знать такие подробности. Кто знает, может быть он тоже догадается, что к чему, ведь дураки не становятся наркоимператорами. Даже наверняка догадается. Так что – молчание и еще раз молчание.

– Вы сделали то, зачем поехали в Европу? – спросил наконец Гарсиа.

Спокойно так спросил, будто я рассказал ему не о смерти молодой красивой девушки, которая наверняка была его любовницей, а о сломавшейся расческе…

– Да, конечно, – так же спокойно ответил я, – поправил свое финансовое положение, позаботился о внешности, причем очень удачно, ну, и… в общем, Кончита успела сделать мне документы.

Гарсиа помолчал еще немного и сказал:

– Хорошо. Когда мне ждать вас?

– Наверное, я закончу свои дела дня через три, – ответил я.

– Тогда через три дня я жду вас в Эль Пасо, – сказал Гарсиа и повесил трубку.

Ишь, какой деловой, недовольно подумал я, даже не соизволил попрощаться.

Ладно, хрен с ним, сейчас не время самолюбие расчесывать.

Положив трубку на аппарат, я вышел в гостиную и увидел, что на столе стоит высокий узкий кофейник, и из его белого фарфорового носика медленно поднимается тонкая струйка пара.

Молли…

Вздохнув, я налил себе чашечку бразильского кофе и, подойдя к окну, задумчиво уставился во двор.

И что это меня так тянет выглядывать из этого окна?

Наверное потому, что и этот дом, и этот двор со стоящим в нем тополем и молодой мамашей, которая, наклонившись над коляской, поправляла там что-то, сильно напоминал мне мою питерскую родину.

Я давно не был дома и уже начал скучать по своему Городу, по его улицам, домам, по тому бардаку, который царил повсюду, в общем – ностальгия прихватила.

Но я знал, что это дурацкое чувство проходит на следующий же день после того, как ты спустишься по пулковскому трапу. Будто и не уезжал никуда. Будто и не скучал в далеких землях по тем местам, которые с детства стали частью тебя самого…

Выходишь на улицу и видишь те же, что и раньше, опухшие рожи алкашей, которые топчутся рядом с ларьками, те же озлобленные лица обворованных работяг и пенсионеров, те же раскормленные морды гаишников, высматривающих добычу…

Те же отморозки на «зубилах» с черными стеклами, те же крутые с виду папики на корейских джипах, бандиты в «Мерседесах», безголовая мелюзга в спущенных штанах, старшеклассницы, давно познавшие все прелести постельного беспредела…

Если не знать обо всех этих тонкостях российской жизни, то Город наш весьма прекрасен, небо очень даже голубое, да и Нева течет, как раньше, при Петре Первом.

И Пушкин тут гулял, и Достоевские всякие с Аверченками…

В общем – хороший Город.

Только почему-то все время хочется из него уехать.

А уедешь – тянет обратно.

Это вроде как если бы твоя любимая женщина оказалась шлюхой. И ты то бросаешь ее, то возвращаешься к ней, любя и ненавидя, и никак не можешь порвать с ней, потому что если не обращать внимания на ее паскудные привычки – она прекрасна. А если закрыть глаза на то, что она прекрасна, то выходит, что она распоследняя тварь. И ей бы нужно все зубы выбить вместо того, чтобы признаваться в любви, потому что через час после того, как ты с ней расстанешься, она уже раздвинет ноги под кем-нибудь другим и будет, задыхаясь, шептать ему те же слова, которые шептала тебе, а ты наивно думал, что они предназначены только для твоих ушей…

Так почему же меня так тянет к этой каменной шлюхе?

Я усмехнулся и, допив кофе, поставил чашку на подоконник.

Посмотрел на часы и увидел, что уже половина двенадцатого. Пора ехать в Центральный Парк. Через полчаса я должен встретиться там с этим самым Генри Смитом. Он будет сидеть на скамье около фонтана «Ангел вод», и на груди у него будет значок с надписью «если ты такой умный, то где же твои денежки?»

Прямо шпионаж какой-то! Будто мы с этим Смитом будем не о камушках болтать, а подрывными микропленками обмениваться.

Генри Смит… Генри Смит…

Какая-то мысль вертелась в моей голове, но поймать ее было так же трудно, как поднять с пола скользкую вишневую косточку.

* * *

Знахарь поставил «Порш» на платную стоянку около Центрального Парка и, по привычке оглядевшись, пошел по аллее, которая должна была вывести его к фонтану с фигурой крылатого парня с непонятной гитарой в левой руке.

До встречи оставалось еще десять минут, поэтому он шел по аллее не торопясь, с интересом поглядывая по сторонам и пытаясь найти хоть какое-то различие между американцами, предававшимися радостному безделью на просторах Центрального Парка, и посетителями ЦПКиО имени Сергея Мироныча Кирова, находившегося в восьми тысячах километров отсюда.

Никакого различия не было.

На просторных зеленых лужайках так же валялись полуголые граждане, некоторые из них читали книги, другие время от времени прикладывались к таинственным бутылкам, спрятанным в серые бумажные пакеты, мамаши бдительно следили за мелюзгой, которая пыталась влезть куда не надо, между расслабленно лежавшими на траве людьми бегали разнокалиберные собаки, в общем – обыкновенный парк культуры и отдыха.

Проходя по Горбатому мосту, Знахарь усмехнулся.

И в самом деле – разве найдется в мире хоть один город, в котором не было бы мостика с таким названием! Да и не такой уж он и горбатый, в Питере и погорбатей найдется, и не один…

Наконец впереди показался фонтан, изображавший большую чашу, в которой стояла еще одна, поменьше, а на самом верху был какой-то то ли ангел, то ли просто древний юноша, и в левой руке у него был струнный инструмент неизвестной конструкции.

Замедлив шаги, Знахарь стал приглядываться к людям, сидевшим на скамьях вокруг фонтана. Мамаши, пенсионеры, влюбленная парочка, опять мамаши, а на той, которая стояла в тени огромного клена, сидел…

Знахарь резко остановился и задержал дыхание, как перед прыжком в воду.

Он был уверен, что теперь опознать его невозможно, но все-таки хотел повнимательнее рассмотреть этого человека, не показываясь ему, и лишь потом уже подходить и начинать разговор.

Достав из кармана пачку сигарет, Знахарь закурил, не сводя глаз с сидевшего в десяти метрах от него джентльмена, и почувствовал, как в нем взводится тугая пружина. Этой встречи он ждал так долго, что в водовороте событий и приключений уже почти успел забыть о своем желании. Но судьба неожиданно выбросила ему счастливый билет, и теперь перед ним, поглядывая на часы, сидел тот самый человек, который…

Только сейчас Знахарь понял, что в имени Генри Смита показалось ему странно знакомым.

Генри Смит…

А в немецком варианте – Генрих Мюллер.

Да!

Тот самый Генрих Мюллер, который украл у Знахаря сокровища Золотой Орды, который купил кусок волжского берега и окутал тремя рядами колючей проволоки найденную Знахарем пещеру.

Знахарь прислонился к дереву и закрыл глаза.

Время стремительно полетело вспять, и он снова увидел перед собой скалистый берег Волги, песок, на который набегали мелкие волны, живую и веселую Наташу, живого Костю, который задумчиво протирал затвор «Моссберга», хищного и опасного Надир-Шаха с пистолетом в руке, Алену с Алешей и…

И трупы, кровь, смерть…

А потом пещера, и в ней…

Тяжелые темные знамена и златошитые хоругви, золотые царские кубки и серебряные длинногорлые кувшины, кованые сундуки и украшенные затейливой резьбой шкатулки, толстые рассыпающиеся книги и покоробленные пергаментные свитки, увесистые золотые распятия и потрескавшиеся мрачные иконы, давно истлевшие меха, позолоченные доспехи и латы, мечи, алебарды, боевые топоры, резные луки с давно лопнувшими тетивами – великое множество старинных дорогих вещей, с каждой грани которых, с каждого изгиба, с каждого завитка назойливо и хищно прыгало в глаза золото, золото, золото…

Оттолкнувшись спиной от дерева, Знахарь потряс головой, избавляясь от наваждения, от навалившихся на него воспоминаний, и посмотрел на продолжавшего сидеть Мюллера.

Что делать дальше – он уже знал.

Жаль только, подумал Знахарь, что это происходит не где-нибудь в России.

Там, понятное дело, и стены помогают. Там можно было бы заманить Мюллера в такое место, откуда у него был бы только один выход – на тот свет, и спокойно, не торопясь, поговорить обо всем.

Обо всем…

Но, в общем, и здесь при желании можно было сделать нечто подобное, вот только рассчитывать на чью-то помощь не приходилось. Знахарь не хотел впутывать в это дело Скуратова с его братвой, потому что, если бы они догадались, о каких фантастических суммах идет разговор, цена жизни Знахаря мгновенно упала бы до нуля.

Ладно, подумал он, по ходу дела разберемся.

Знахарь глубоко вздохнул, придал лицу выражение доброжелательного спокойствия и решительно направился к скамье, на которой сидел Смит-Мюллер.

Главное – не спешить и не совершать необдуманных импульсивных поступков.

Остановившись в двух шагах от Смита, Знахарь прочитал надпись на его значке и, внутренне усмехнувшись, вежливо поинтересовался:

– Мистер Смит?

Смит поднял голову и, взглянув на Знахаря, встал.

– Совершенно верно. Генри Смит, – сказал он, внимательно глядя на Знахаря.

– Майкл Боткин, – представился Знахарь и протянул Смиту руку.

Его сердце билось, как у кролика.

Несмотря на то, что Знахарь был уверен, что его нельзя узнать, адреналина в его крови хватило бы на целый взвод новобранцев, брошенных в настоящую смертельную атаку.

– О нашей встрече позаботился мистер Скуратов, – сказал Знахарь и почувствовал, что начинает успокаиваться.

Смит не узнал его.

Да и с как он мог узнать человека, с которым виделся один раз в жизни, год назад и на протяжении всего лишь получаса. К тому же пластическая операция, совершенно изменила внешность Знахаря.

Знахарь успокоился окончательно и, любезно притронувшись к локтю герра Мюллера, сказал:

– Мистер Скуратов сказал мне, что вы можете помочь в одном весьма тонком деле.

– О, – Смит усмехнулся, – тонкие дела – мой конек. Конечно, подумал Знахарь, например – присвоить пещеру с сокровищами.

–  Я хочу показать вам то, что у меня есть, и потом мы поговорим о ценах и объеме сделки. Естественно, товар у меня не с собой, но мы можем поехать туда, где он находится, и вы сами все увидите.

– Не возражаю, – кивнул Смит.

И они степенно пошли к выходу из парка.

– Скажите, Майкл, – Смит улыбнулся, отмахнувшись от голубя, который попытался приземлиться ему на голову, – вы позволите называть вас так?

– О да, конечно, – с готовностью согласился Знахарь.

Сейчас он был согласен на все, даже на то, чтобы его называли желтым земляным червяком, лишь бы не упустить этого человека.

– Вы ведь русский… задумчиво сказал Смит, – я был в России. Москва, девушки…

И он мечтательно закатил глаза.

– Вы знаете главные русские слова, – с одобрением сказал Знахарь, и оба засмеялись.

– И что вы делали в России? – Знахарь наклонился и потрепал по загривку темнорыжего ирландского сеттера, который, подбежав, стал обнюхивать его брюки.

– Ничего, – небрежно ответил Смит, – простой американский турист.

Ну-ну, подумал Знахарь, знаем мы таких туристов. А потом сокровища пропадают. Так, непринужденно беседуя, они добрались до выхода из парка и оказались на автостоянке.

– Поедем на моей? – полуутвердительно спросил Знахарь, указывая на свой новенький «Порш», – тут недалеко, всего полчаса.

– А почему бы и нет, – легко согласился Смит, – день у меня сегодня свободный, и, кроме встречи с вами, никаких дел нет.

– Вот и хорошо, – Знахарь щелкнул пальцами, – а кроме того, в том месте, куда я вас привезу, вы отведаете такого кофе, какого вам еще не приходилось пробовать.

Именно в это момент ему пришла в голову гениальная мысль, и план дальнейших действий сложился в голове за какие-то несколько секунд, которые ушли на то, чтобы подойти к машине и открыть дверь.

Теперь он точно знал, куда отвезет Смита и что произойдет дальше.

Еще во время своего первого визита в Америку Знахарь познакомился с седым турком Али, который держал в Бруклине крошечную кофейню на два столика. Лучшего кофе Знахарь не пил никогда и нигде. От маленькой, игрушечного размера, чашки вольтаж в организме резко поднимался, и кровь начинала мчаться по жилам с утроенной энергией. Сам Али был очень приветлив и любезен, совсем как хозяин какой-нибудь чайханы. Он неизменно встречал гостей широкой белоснежной улыбкой, которую оттеняли усы, густые и черные, как у Саддама Хусейна. Их знакомство неожиданно стало таким доверительным, что Али продал Знахарю новенькую «Беретту», которая не позже чем через три часа спасла ему жизнь.

И вот теперь, вспомнив Али, этого серьезного и надежного мужика, Знахарь решил открыться ему и попросить о поддержке. Знахарь рассчитывал на его помощь в том случае, если со Смитом возникнут какие-нибудь осложнения. А кроме того, у Али постоянно паслась какая-то турецкая братва, и выглядели эти черноглазые и черноволосые крепкие пацаны точь-в-точь, как чеченские или азербайджанские бандюки. Так что через полчаса Смит должен был оказаться в надежной ловушке.

Тогда и о сокровищах можно будет поговорить.

Голубой «Порш Каррера» мчался по Бэлт Парквэй.

Справа простирался океан, а слева теснились безрадостные кварталы Бруклина, в которых влачили свое существование эмигранты, приехавшие в Америку кто за колбасой, а кто за свободой. Но те, кто приехал за колбасой, находились в лучшем положении, ведь что такое колбаса – знают все, а философские диспуты по поводу того, что представляет из себя желанная, но такая неуловимая свобода, идут уже не одну тысячу лет, а результата так и не видно.

Смит со знанием дела объяснял Знахарю разницу между африканскими и якутскими бриллиантами, а Знахарь, понимающе кивая и поднимая брови в нужных местах, украдкой разглядывал своего попутчика.

При виде этого мужественного загорелого лица в памяти сразу же всплывало выражение «белокурая бестия». Коротко остриженные выгоревшие волосы, голубые глаза, волевой подбородок… Знахарь снова, как и прошлым летом, подумал, что Мюллеру очень бы пошла черная форма «Люфтваффе».

Наконец впереди показался поворот, от которого до чайханы Али было рукой подать. Знахарь притормозил, и Смит, прервав увлекательный рассказ о драгоценных камнях, сказал с улыбкой:

– Я так расхвастался на профессиональную тему, что и не заметил, как мы уже доехали.

* * *

Только бы Али был на месте!

Если его нет, или если он продал свою лавку, тогда – труба.

Тогда мне придется попросту гасить этого белоглазого ганса где-нибудь в тихом месте и везти его в багажнике в ближайший лесок.

А там уж как получится.

Подъехав к чайхане, я заглушил двигатель и сказал Смиту:

– Все, приехали. Эта кофейня принадлежит моему другу, и то, что является предметом нашего разговора, хранится у него.

Говоря это, я молил всемилостивого Аллаха, с которым вовсе не был знаком, чтобы Али оказался на месте.

Так оно, к счастью, и вышло.

Увидев знакомые черные усы и белоснежные крупные зубы, я подумал – может, ислам принять?

Али, на котором был его обычный белый передник, развел руки в знакомом гостеприимном жесте и, спустившись по трем ступенькам, сказал:

– Добро пожаловать в мою скромную чайхану. Наступил очень важный момент.

Али не мог узнать меня, а Смит не должен был увидеть этого.

Поэтому я, опережая Смита, быстро сказал:

– Прошу вас, посидите секунду в машине.

Смит кивнул, а я, выскочив из «Порша», развел руки в таком же жесте, как и Али, и, приобняв его за плечи, увлек внутрь чайханы.

Али не сопротивлялся, но на его лице появилось выражение непонимания.

Когда мы скрылись от взора Смита, я оглянулся и заговорил по-русски:

– Али, ты не можешь меня узнать, но я – Знахарь. Я сделал пластическую операцию. Вспомни наши дела, «Беретту» и все прочее. Быстро спроси меня о чем-нибудь, что знаем только мы с тобой.

Али прищурился и впился в меня взглядом. Его взгляд быстро бегал по моему лицу, ощупывая и измеряя его, но я видел, что Али меня не узнает.

Вот он – второй конец палки, которой я хотел огреть Смита-Мюллера!

Наконец Али крякнул и, посмотрев в сторону входа, сказал:

– Ладно, докажешь потом. Говори, что случилось. У меня отлегло от сердца, и я с облегчением сказал:

– В машине сидит человек, который ограбил меня на… В общем – очень крупно ограбил. Он тоже не узнает меня, и слава Аллаху. Я привел его в ловушку, и он не должен уйти от меня. Я думаю, что он не вооружен, но на всякий случай прикрой меня. И вообще, когда мы зайдем в лавку, запри дверь. Я сказал ему, что ты мой товарищ по нелегальному бизнесу, и сейчас у нас с ним должен быть очень серьезный разговор.

Али пристально посмотрел на меня и, улыбнувшись, сказал:

– Доказательств не нужно. Я узнал тебя по манерам, а главное – ну кто еще может прибежать с такими бредовыми затеями? Конечно, только мой друг Знахарь!

И, похлопав по плечу тяжелой рукой, подтолкнул меня к двери.

Я вышел на крыльцо и, спустившись к машине, сказал:

– Прошу вас, Генри, гостеприимный хозяин ждет нас. Смит кивнул и вылез из машины. Потянувшись, он посмотрел на небо и сказал:

– Бруклин, конечно, поганый район, но здесь так тихо… Совсем не то, что на Манхеттене.

– Не скажите, – возразил я, – я нашел себе такую квартирку, что жил бы там и жил! И место тихое.

– Это где? – поинтересовался Смит.

– На Тридцать пятой улице, – ответил я небрежно, зная, что только очень богатые люди могут позволить себе жить в том месте.

– Да вы миллионер! – с притворным ужасом воскликнул Смит.

– Вот и хозяйка то же самое сказала, – ответил я. И мы дружно засмеялись.

Непринужденно беседуя таким образом, мы поднялись на каменное крыльцо, причем в дверях возникла приятная заминочка типа «только после вас», которая тут же разрешилась, и мы наконец вошли в кофейню, в которой, как и прежде, стояли два столика, а вокруг них – металлические хромированные стулья с черными кожаными подушками.

Усадив нас за столик, Али закрыл входную дверь и перевернул на ней табличку. Теперь для всех прочих посетителей заведение было закрыто.

– Сейчас я сделаю для вас лучший в Америке кофе, и даже не пытайтесь опровергнуть это, – грозно провозгласил Али и скрылся в подсобке.

Я беспомощно развел руками и жалобно посмотрел на Смита.

– Пока он не угостит нас своим фирменным кофе, ни о каких делах и речи быть не может, – сказал я обреченно.

– Это ничего, – Смит небрежно махнул рукой, – спешить нам некуда, а я вообще люблю восточное гостеприимство.

– Но только не в том случае, если вас пытаются накормить сырыми бараньими глазами, – ехидно заметил я.

– Фу, какая гадость, – Смит сморщился, – где это так угощают?

– В России, – ответил я, – точнее, в бывшем Советском Союзе, в южных республиках.

Смит сидел спиной к окну, и я увидел, как из-за угла вышел рослый молодой турок, по-хозяйски уселся за руль моего «Порша» и, спокойно закурив, выставил локоть в окно.

Ну, Али, ты – супер, подумал я.

Видать, понял, что дело серьезное, и решил действовать по-взрослому.

Теперь этот путь для Смита был закрыт.

Во мне поднималось радостное, а точнее – злорадное чувство, которое может испытывать любой человек, в руках которого оказался вор, крупно обчистивший его. А Смит ничего не подозревал, и я наслаждался, представляя, какой через несколько минут у него будет бледный вид.

Я был полным хозяином положения, и тут Али подыграл мне так, что лучше и придумать было нельзя.

Он вышел из подсобки, неся перед собой поднос.

Подойдя к нашему столику, он, улыбаясь, поставил одну чашечку перед Смитом, вторую – передо мной, а потом, сняв салфетку с чего-то еще, лежавшего на подносе, спокойно положил передо мной позолоченный «Магнум».

Вот это был ход!

Можно было начинать.

Я благодарно кивнул Али, взял тяжелый пистолет и, повертев его в руке, с улыбкой посмотрел на Смита. Я не мог не улыбаться. Радость возмездия переполняла меня.

Смит тоже улыбнулся и, глядя на меня, спросил:

– Вы что – грабить меня собрались? Я не ношу с собой денег.

– Грабить? – я изобразил изумление. – Ни в коем случае.

– Так в чем же дело?

Смит посмотрел на Али, который, пряча в усах улыбку, стоял в дверях подсобки, опершись плечом на косяк, и поигрывал пушкой.

– В чем дело… – задумчиво повторил я и убрал с лица улыбку. – Сейчас я объясню вам, в чем дело. Вы знаете, кто я такой?

– До сегодняшнего дня не знал, да и сейчас, честно говоря, не знаю, – спокойно ответил Смит, – вижу только, что попал в какую-то странную ситуацию, и хотел бы получить от вас объяснения.

– Обязательно, – заверил я его, – непременно.

Я картинно повернулся к нему профилем и спросил:

– А так не узнаете?

– И так не узнаю.

– Хорошая работа, – с удовлетвореним сказал я, снова поворачиваясь к нему фасом. – Это стоило двести пятьдесят тысяч американских долларов.

– Что стоило?

– Пластическая операция.

Наступал самый приятный момент нашего разговора, и мне ужасно хотелось сказать какую-нибудь идиотскую фразу типа «ваша карта бита» или «ваша игра окончена, полковник Шмультке», однако я, понятное дело, удержался.

Но очень хотелось.

– Сейчас я задам вам один вопрос, и вы поймете, почему я так щепетильно отношусь к кандидатуре будущего партнера по сделке.

Смит спокойно смотрел на меня и ждал моего вопроса.

Сейчас.

Я глубоко вздохнул и раздельно, тщательно произнося каждый звук, спросил:

– Скажите мне, герр Мюллер, как вам удалось так оперативно купить участок на берегу Волги?

Удар был нанесен, и он достиг цели.

Смит-Мюллер вздрогнул, его глаза расширились, и он уставился на меня, как на внезапно ожившего каменного сфинкса, который задал ему загадку, у которой нет разгадки.

Ах, как я наслаждался ситуацией, как я радовался!

Если бы это было уместно, я бросился бы в пляс, но…

Ситуация была более чем серьезной, и проявление щенячьей радости было совершенно неуместно. Хотя, как я думаю, древние дикие люди в подобных случаях не скрывали своего ликования.

И правильно делали.

Мюллер совершенно остолбенел, и тогда я с удовольствием, с расстановочкой, зная, что он никуда не денется, заговорил:

– Вы попались, герр Мюллер. Вы в ловушке, в капкане, называйте это как угодно, но отсюда у вас есть только два выхода. Один, нежелательный ни для вас, ни для меня – в могилу. Я убью вас, не моргнув глазом. Поверьте мне на слово, рекомендую. Другой – желательный для меня и неизбежный для вас в случае, если вы выберете жизнь – вернуть ситуацию в то состояние, когда я мог распоряжаться тем, что находится в пещере.

Мюллер молчал, а я продолжал говорить, чувствуя, что каждое мое слово подобно иголке, втыкаемой под ноготь:

–  Я не скажу, что искал вас все это время. У меня и других забот хватало. Но я ни на минуту не забывал, как вы со мной обошлись. Я могу долго говорить на эту тему, но хочу все-таки услышать ответ на свой вопрос. Я признаюсь вам – это праздный вопрос, но он меня интересует. Итак – кто? Кого вы купили?

Мюллер не сводил с меня глаз и медленно, как бы не в силах поверить тому, что видит и слышит, качал головой из стороны в сторону.

Так же качал головой Вован Балда, когда я всадил ему пулю в центр груди.

Покачал немного и повалился на спину. Мертвый.

Я уже испугался, что Мюллер сейчас откинет копыта прямо за столиком, и вся моя хитрая операция обернется позорным пшиком, но он перестал качать головой, кашлянул, прочищая неожиданно пересохшее горло, потом провел рукой по лицу и сказал по-русски:

– А вы, Знахарь, лучше, чем мы думали.

Глава 7 У ВАС ЕСТЬ ПЛАН, МИСТЕР ЗНАХАРЬ?

Немая сцена продолжалась, но теперь акцент сместился в сторону Знахаря.

Позолоченный пистолет замер в его руке, и Знахарь, удивленно приоткрыв рот, смотрел на сидевшего напротив него мужчину, ничего не понимая.

Мюллер, который сам только что испытал нечто подобное, почувствовал себя отомщенным и, усмехнувшись, сказал:

– Один – один!

Знахарь закрыл рот и, повернув голову к Али, стоявшему в дверях с пистолетом в руке, посмотрел на него беспомощным взглядом, как бы ища поддержки.

Али пожал плечами и переступил с ноги на ногу.

В воздухе долго висела пауза, достойная гоголевского «Ревизора», и наконец Мюллер нарушил ее, сказав:

– Вы бы, Константин, убрали пистолет, а то неловко как-то…

Знахарь посмотрел на нелепо сверкавший в его руке «Магнум» и протянул его Али. Тот принял оружие и вышел в подсобку.

Знахарь и Мюллер остались наедине.

Они молча смотрели друг на друга и было видно, что у каждого из них вдруг появилась масса вопросов к собеседнику.

Так прошла минута, другая, и наконец Знахарь, почувствовав, что снова может соображать и говорить, спросил:

– Так вы, значит, русский?

– А как же! – охотно откликнулся Мюллер, который тоже опомнился и вновь обрел уверенность и спокойствие, – натуральный русский. Ну, во всяком случае – почти русский.

– И как вас зовут на самом деле?

– А так и зовут. Генрих Мюллер. Я из поволжских немцев, так что тут никаких шпионских псевдонимов и фальшивых документов. Вроде бы и немец, а на самом деле обыкновенный русак.

– Та-ак…

Знахарь потрогал стоявшую перед ним чашку с успевшим остыть кофе, повернулся в сторону кухни и позвал:

– Али, дорогой, выйди на минутку!

Али вышел из подсобки, и у него в руках уже не было никаких пистолетов.

– Что ты хочешь? – ласково спросил он Знахаря по-русски.

– Кофе остыл. Ты не сделаешь нам новый?

– Конечно, о чем разговор, – ответил Али и, забрав чашки, стоявшие перед собеседниками, удалился.

Мюллер посмотрел ему вслед и, усмехнувшись, сказал:

– И кого только не встретишь в этой Америке! То Знахаря, которого не узнать, то турецкого гангстера, говорящего по-русски…

– …то русского немца, который ограбил этого самого Знахаря, – подхватил Знахарь, многозначительно посмотрев на Мюллера.

Мюллер нахмурился и, задумчиво посмотрев в окно, за которым стоял уже пустой «Порш», сказал:

– Я, конечно, не был готов к такой неожиданной встрече, но что поделаешь…

Он повернул голову к Знахарю и, посмотрев ему в глаза, добавил:

– Вы, я вижу, хотите задать мне много вопросов. Я отвечу на них, но предупреждаю, что разговор примет совсем не такое направление, как вы думали.

– Посмотрим, – ответил Знахарь.

Али принес кофе, и на этот раз, кроме двух чашечек, на подносе ничего не было.

Мюллер осторожно взял горячую толстенькую чашку, поднес ее к губам и, попробовав кофе, повернулся к Али, который стоял в сторонке и ревниво наблюдал за дегустацией.

– Уважаемый Али, – сказал Мюллер с интонацией посла, зачитывающего правительственную ноту, – я полностью согласен с заявленной вами оценкой этого прекрасного напитка и заверяю вас, что никогда еще не пробовал кофе, который был бы лучше этого.

Али слегка поклонился, пряча в густых черных усах довольную улыбку.

– Откуда вы знаете русский? – спросил Мюллер, приложившись к чашечке еще раз, – вы говорите почти без акцента.

–  Я жил в России, – охотно ответил Али, – бизнес! Пирожки-мирожки, всяко-разно…

– Ага… – неопределенно отозвался Мюллер и поставил пустую чашечку на стол.

Знахарь к этому моменту тоже успел выпить свой кофе, и Али, забрав пустую посуду, пошел в кухню. На пороге он обернулся и сказал:

–  Я вижу, что вам нужно поговорить, поэтому не буду мешать. Если что – позовете.

Произнося последние слова, он выразительно посмотрел на Знахаря, и тот кивнул.

– Ну что же, уважаемый Знахарь, задавайте ваши вопросы, – сказал Мюллер, достал из кармана плоский кожаный портсигар, вынул из него тонкую коричневую сигарку и закурил, окутавшись облаком ароматного дыма.

Знахарь тоже закурил и, вертя пальцем лежавшую перед ним пачку «Малборо», сказал:

– Да, я буду задавать вопросы, но сначала хочу сказать вам, что в вашем положении ничего не изменилось. Вы по-прежнему э-э-э… в плену. Без моего согласия вы отсюда не выйдете и… Ну, в общем – все, что я сказал раньше, остается в силе. Вы меня понимаете?

– Вполне, – Мюллер стряхнул пепел в массивную стальную пепельницу с выбитой на ней надписью «Дженерал Моторс», – но сначала я сам скажу вам кое-что. Это должно избавить вас от необходимости говорить лишнее. Не возражаете?

– Валяйте, – ответил Знахарь и приготовился слушать. Мюллер пожевал тонкими губами, взглянул на Знахаря и спросил:

– Что мне передать Рите, когда я ее увижу? Знахарь сжал зубы и, сузив глаза, спросил:

– Что это значит?

– А вы не поняли? – Мюллер усмехнулся. – Ну, подумайте сами, вы же умный человек. Теперь у вас достаточно информации, чтобы сделать необходимые выводы.

– Нет уж, – Знахарь решительно пристукнул ладонью по столу, – хватит с меня загадок. Давайте, рассказывайте, что там у вас.

– Хорошо, – Мюллер с готовностью развел руками, – как скажете. Но сначала – еще кофе. Мне действительно не приходилось еще пробовать ничего лучше.

Знахарь позвал Али и попросил его сделать еще две чашки. Али кивнул и пошел выполнять просьбу своего русского друга. Пока он занимался приготовлением лучшего в мире кофе, Знахарь и Мюллер не произнесли ни одного слова.

Наконец кофе был принесен, поставлен перед ними, и Мюллер, с наслаждением сделав маленький глоток обжигающего нектара, сказал:

– Начну с самого главного. Я, как и Рита – Игрок. Это должно объяснить вам многое, если не все. Мы потеряли вас в Германии, когда вы, как выяснилось теперь, сделали пластическую операцию. Между прочим, именно благодаря настойчивости Риты вы до сих пор живы. Ваша неуправляемость грозит вам серьезными проблемами, но я не буду рассуждать на эту тему. Вы уже слышали все это и от Риты, и от Наринского.

– Значит, одна компания… – недовольно пробурчал Знахарь.

– Совершенно верно – одна компания. Вот только вы почему-то не хотите в ней участвовать. Ладно, сейчас не об этом речь.

Мюллер пригубил кофе и продолжил:

– Вас интересует судьба сокровищ Золотой Орды. Обнаружив их, вы сочли себя законным владельцем клада и совершенно резонно хотите прибрать его к рукам. Но этого не будет. Мы отдаем себе отчет, что это насилие, но – увы. Вы можете застрелить меня, но от этого ничего не изменится.

Знахарь спросил:

– Значит, Рита с самого начала знала обо всем? О пещере, о кладе, о том, что вы отобрали его у меня? Знала, да?

– Знала, – Мюллер кивнул, – теперь вы видите, какой она сильный Игрок.

– Да уж… – Знахарь криво усмехнулся, – вижу.

– А что касается сокровища, – Мюллер допил кофе и одобрительно заглянул в пустую чашку, – тут, понимаете, такое дело…

Он закурил новую сигарку и сказал:

– Вы – безответственный человек, Константин. Я не имею в виду, что вы не отвечете за свои слова или поступки. Речь о другом.

Мюллер с интересом посмотрел на Знахаря и спросил:

– Вы хоть представляете себе, сколько стоит все, что было в пещере?

– Что значит – было?

– То и значит. Мы же не могли оставить это там! Вывезли, конечно, и теперь все эти золотые и бриллиантовые цапки рассредоточены по всему свету. И не под защитой каких-то первобытных хитростей и дикарских ловушек, как в фильмах про Индиану Джонса, а в банках и сейфах, за толстыми стенами и бронированными дверями. А главное – не в одном месте, чтобы какой-нибудь ловкий проходимец вроде вас не мог хапнуть все это одним ударом. Чувствуете, как я заговорил?

– Чувствую, – ответил Знахарь, который чувствовал и еще кое-что.

А чувствовал он, что о сокровище можно забыть.

Навсегда, будто бы его не было.

Все.

Мюллер посмотрел на него и сказал:

– Да вы не переживайте! Я объясню вам некоторые вещи, и вы сами поймете, что иначе и быть не могло.

– Ну-ну, – скептически отозвался Знахарь, который теперь уже твердо знал, что его ограбили, и это окончательно, и никакого возврата не будет, – расскажите мне, почему мое богатство нужно вам больше, чем мне. Давайте!

– А оно нам и не нужно, – ответил Мюллер. – Разве что так, на расходы… Гораздо более важным здесь является то, что оно ни в коем случае не должно находиться в ваших руках. Вы ведь так и не ответили – представляете ли вы, сколько это все стоит?

– А вы знаете? Так скажите мне, убогому.

– Извольте. Я не буду называть сумму, потому что она выходит за рамки здравого смысла, но скажу, что на эти деньги можно с легкостью развязать глобальную войну. Представьте себе, что вы оказались за рулем бульдозера величиной… ну, скажем, с гору Арарат. Человечков, которые там, внизу, даже не видно. Вы слегка пошевелили каким-то незнакомым рычагом, а там снесло пять городов. Вот такой масштаб возможностей. Вы не готовы. И никто не готов. А мы – Игроки – знаем это и отнимаем такие опасные игрушки у тех, кому они попадают в руки. В мире и так хватает войн, кровопролития и прочего, как сейчас говорят – беспредела. Причем на это тратится не так уж и много денег. А вы, если бы это богатство попало к вам в руки, легко могли бы купить, например, Турцию и Грецию со всеми потрохами, и ради развлечения натравить их друг на друга, снабжая при этом всем необходимым для войны. Это в средиземноморском масштабе. А в мировом – тоже без проблем. Политики продажны, это известный факт. И при таких деньгах организовать вооруженный конфликт между Португалией и Египтом – раз плюнуть. Потом втянуть в это Францию, потопить от имени Израиля десяток японских судов, демонстративно сбить китайской ракетой американский «Шаттл»… На все, что я перечислил, уйдет такая мизерная доля тех богатств, что и считать не стоит. Деньги – это сила, энергия. Причем, чем их больше, тем эффективнее и опаснее становится эта энергия. Для сравнения – сначала дрова, потом бензин, потом электричество… А завладение таким богатством, как сокровище Золотой Орды, можно сравнить с открытием атомной энергии. И теперь представьте себе, что вы стоите рядом с самой главной и самой страшной кнопкой. Вы умны, но недостаточно. У вас есть совесть, но она ущербна. Вы не лишены известного благородства, но вы мстительны. К тому же вы – вор в законе, уголовный авторитет. Ладно, нам известно, что вы давно уже наплевали на воровские понятия, но все равно вы связаны с ворами. Откройте словарь Владимира Даля и посмотрите, что значит – воровской. И даже если вы сами не сделаете ничего опасного для людей, ваше богатство можно отнять у вас. Сейчас это сделали мы. А если бы это были ваши уголовные кореша? Или дон Хуан Гарсиа? Или гордые воины Аль-Каиды? А если вы просто сойдете с ума? Сбрендите, спятите, рехнетесь, крыша у вас съедет? Что тогда?

Мюллер остановился и перевел дыхание.

Знахарь молчал, придавленный этой короткой, но очень увесистой речью.

Он понял Мюллера, и у него не было ни малейшего желания продолжать разговор на эту тему.

Поэтому, вытащив из пачки очередную сигарету, он повертел ее в пальцах и, не глядя на Мюллера, сказал:

–  Я понял вас. Забудем об этом. Но у меня есть вопрос, на который я хочу получить ответ.

Мюллер посмотрел на него и, повысив голос, сказал в сторону кухни:

– Уважаемый Али, вы слышите меня?

Али немедленно появился на пороге, и Мюллер, с обожанием глядя на него, спросил:

–  Я могу получить еще одну чашку вашего прекрасного кофе?

Али расцвел и ответил:

– Конечно! Костя, ты тоже будешь? Знахарь хмуро кивнул.

Али вышел, а Мюллер, глядя на Знахаря с искренним сочувствием, спросил:

– Можно, я попробую ответить на ваш вопрос прежде, чем вы зададите его?

– Валяйте…

Знахарь был сильно недоволен тем, как все повернулось, и не скрывал этого, но еще более он был недоволен тем, что Мюллер был совершенно прав, и, по сути дела, отвозил его, как тупого школяра, у которого отобрали рогатку.

Видя это, Мюллер сказал:

– Да вы не расстраивайтесь. Деньги у вас есть, а на ваш невысказанный вопрос я отвечу так – Рита сейчас в Европе по делам, так сказать, фирмы, и вернется через неделю.

Недовольство Знахаря выросло еще на несколько градусов.

И об этом они знают!

Мюллер при виде появившегося в дверях Али с очередной порцией лучшего в мире кофе радостно потер ладони и сказал:

– С этого дня пью кофе только у вас.

Али довольно кивнул, а Мюллер, повернувшись к Знахарю, воскликнул:

– Да перестаньте вы киснуть! Нам еще нужно решить, что делать с Гарсиа. Вы же понимаете, что не справитесь в одиночку.

Знахарь вяло улыбнулся, а Мюллер, подмигнув ему, сказал:

– Можете считать, что вы только что выиграли жизнь. Этот разговор был запланирован. Не на сегодня, конечно, потому что никто не знал, когда и где мы снова найдем вас, но на тот случай, если бы до Знахаря не дошло сказанное мной, его было решено ликвидировать. И никакая Рита не помогла бы. Вот так.

Знахарь посмотрел на него и громко спросил:

– Али! У тебя пиво есть? Али вышел в зал и ответил:

– Для дорогих гостей у меня есть все. Тебе какое?

– «Грольш».

– Сейчас, дорогой!

Али скрылся в подсобке, а Мюллер, подняв брови, спросил:

– Вы не боитесь садиться за руль после пива? Знахарь посмотрел на него и язвительно ответил:

– Возможно, организовать всемирную бойню мне и не удастся, но уж на то, чтобы купить любого копа в Нью-Йорке, денег хватит!

* * *

Я сидел у иллюминатора и вспоминал разговор с Мюллером.

Этот поволжский немец положил меня на обе лопатки, размял, перевернул пару раз, еще разочек размял и с довольным видом откинулся на спинку кресла, дымя своей пижонской сигаркой. Ну, а мне оставалось только проглотить пилюлю и делать вид, что все в порядке.

Вообще-то, если рассудить здраво, все и было в порядке, хоть и погладили меня Игроки против шерсти. Самое главное, как я понял, они решили меня пощадить. Конечно, такая формулировка задевала мое самолюбие, но тут уж ничего не поделаешь. А в том, что они ребята серьезные и укокошили бы меня чисто и профессионально, если бы приняли такое решение, я теперь не сомневался ничуть.

Пронесло, если называть вещи своими именами.

Ясен перец, герою всех времен и народов Знахарю это не по вкусу, но…

Приходится засунуть свою гордость куда подальше и не сердить Больших и Сильных дядек, в компании которых обретается, между прочим, и моя Маргарита.

Думая о ней, я испытывал странное чувство.

Когда-то, в детстве, еще в шестом классе, я влюбился в девчонку из параллельного класса. Но я был обычным шалопаем в помятой школьной униформе, а она относилась к совсем другому слою общества.

В общем – кухаркин сын и дочка профессора.

Зависть…

Нет, это была не зависть.

Но какое-то тоскливое чувство охватывало меня, когда я своим незрелым мальчишечьим умишком в очередной раз понимал, что та жизнь, к которой принадлежит она, мне недоступна. Это уже потом, после института, до меня дошло, что в отношениях с женщиной разница в кастах не имеет ни малейшего значения, но тогда…

Я стоял вечерами под ее ярко освещенными окнами и с тоской смотрел, как за занавесками мелькают неясные тени, которые говорили мне гораздо больше, чем значили. Я страдал оттого, что там происходит нечто такое, чего я недостоин и не буду достоин никогда.

Глупо…

Но – факт.

Вот и с Ритой то же самое.

Она принадлежала мне, как женщина.

Она же была обычной бабой, да – умной, да – образованной, да – сильной и энергичной, но со мной, с избранным ею мужчиной, Маргарита становилась покорной и нежной, хотя и не без фокусов.

А там, среди Игроков, она превращалась в какое-то существо из другого мира, и я не раз замечал в ее взгляде жалость, которую она, впрочем, умело прятала. То есть – это она думала, что умело…

Иногда я чувствовал себя дикарем из племени ни бум-бум, которого полюбила приехавшая изучать нравы этого племени профессорша из Гарварда. Приехала по делам и – на тебе – влюбилась. А дикарь этот суетится, у него много своих дикарских дел, и все такие важные, необходимые, блин! И вот она с высоты своего положения жалеет его и по-бабски любит, но, если высшая необходимость белых богов потребует – грохнут этого дикаря во благо прогрессивного человечества, и все дела.

А еще Мюллер, этот сукин кот, сказал – вы, мол, уважаемый Константин, себя берегите, а то, если погибнете безвременной трагической смертью, то Маргарита сильно расстраиваться будет.

Это, значит, ты веди себя хорошо, а то – сам понимаешь…

Да понимаю я, понимаю!

Ну, Мюллер мне, когда я его обратно на Манхеттен вез, дал еще несколько весьма дельных советов насчет того, как вести себя с Гарсиа. Хорошие советы. И я, надо сказать, с удовольствием принял их к сведению. Все-таки они, Игроки эти, оч-чень серьезные люди. И Игра у них – всем играм игра…

* * *

Самолет пошел вниз, я ощутил приятное чувство небольшой потери веса, и одновременно с этим зажглись надписи про курение и ремни, а из-за занавески вышла стюардесса и сказала, что через двадцать минут мы приземлимся в Эль Пасо.

Так оно и вышло.

Мы благополучно приземлились, и первым, кого я увидел, спустившись по трапу, был Рикардо Альвец, приемный папаша ныне покойной Кончиты. Какой он ей папаша – известное дело, но меня это, конечно же, не касалось, а тем более теперь, когда она отправилась на свидание к Кетцалькоатлю.

Пожав друг другу руки, мы молча пошли к выходу из аэропорта, и только когда уселись в солидный белый «Бьюик», Альвец положил руки на руль, помолчал немного и, повернувшись ко мне, сказал по-русски:

– Вас не узнать. Да… Расскажите мне про Кончиту. Дон Хуан пересказал мне ваш разговор, но я предпочитаю услышать это, так сказать, из первых уст. Сами понимаете, хоть и приемная, но все-таки дочь.

Он сказал это совершенно искренне, и я в очередной раз удивился, как это у них все совмещается. Ведь она ему и дочка вроде, хоть и приемная, он ее растил, кормил, ухаживал, любил, наверное, по-своему… А с другой стороны, она мне сама призналась однажды, что он ее с одиннадцати лет во все ее маленькие дырки трахал!

Ну, свое недоумение я, понятно, оставил при себе, и, сделав соответствующее такой грустной теме лицо, подробно рассказал ему обо всем, что увидел, когда вернулся в отель. Про маргаритку на стене я, естественно, умолчал.

Выслушав меня, Альвец глубоко вздохнул и, молитвенно воздев глаза, сказал:

– Надеюсь, она в раю. Моя девочка…

Я опять сделал скорбное лицо, хотя мне жутко захотелось то ли заржать, то ли ляпнуть какую-нибудь пошлость, и ответил:

–  Я тоже надеюсь… Ну что, поехали? Дон Хуан ждет, наверное?

– Ждет, а куда он денется.

Альвец вздохнул еще раз, нажал на педаль, и тяжелый представительский «Бьюик» мягко выкатился на полосу, которая вела в сторону хайвэя.

Минут пять Альвец молчал, потом крякнул и сказал:

– Слушайте, Знахарь, я хочу задать вам один вопрос… Он вам не понравится, но вы ответьте мне спокойно. Просто… В общем – вы ответьте, и забудем об этом. Годится?

Я пожал плечами и ответил:

– Ну, годится. Давайте ваш вопрос.

Альвец снова помолчал, как бы не решаясь начать, и наконец спросил:

– А может быть, вы сами убили Кончиту?

Нелепость такого вопроса лишила меня дара речи.

Однако, если подходить с их мерками, в этом, наверное, не было бы ничего из рядя вон выходящего. Ведь пришло же это ему в голову! Значит, у них и так бывает… Да, блин, латиносы!

Я недовольно покачал головой и сказал:

– Со всей ответственностью заявляю, что не имею к этому никакого отношения.

– Ладно, – Альвец кивнул, – забыли.

Я покосился на него и понял, что ничего он не забыл, и теперь мне следует держать ухо востро. Коварство и мексиканщина – это нам еще по сериалам известно.

Альвец же, изобразив на лице равнодушие, сказал:

– А вы, Знахарь, быстро в гору пошли. Не ожидал от вас такой прыти. И теперь, между прочим, я ваш подчиненный. Так что прошу любить и жаловать. Любить – не обязательно, а уж жаловать – как сами решите.

Я пробурчал что-то невразумительное и уставился в окно.

Ох, не нравится мне все это!

Через полчаса «Бьюик» торжественно причалил к уже знакомой мне каменной террасе, окруженной колоннадой. Выходя из обтянутого белым бархатом салона, я увидел сидевшего в тяжелом дубовом кресле дона Хуана Гарсиа, который отсалютовал мне сигарой размером с палку твердокопченой колбасы.

Помахивая рукой, как Брежнев при виде Индиры Ганди, я приблизился к Гарсиа, и мы обменялись рукопожатиями. Он при этом продолжал сидеть. Наверное, это только у нас, у русских, принято отрывать задницу от стула, подумал я, и уселся напротив него.

– Я позволил себе заказать вам пиво, – сказал Гарсиа, не обращая ни малейшего внимания на Альвеца, который сел сбоку от него, – надеюсь, угадал.

Он сдернул салфетку с серебряного ведерка, и я увидел несколько бутылок «Грольша», воткнутых в колотый лед.

Альвец многозначительно поджал губы, дескать – ишь, какое уважение, а я, вытащив бутылочку и открыв ее, сказал:

– Ваша предусмотрительность, дон Хуан, выше всяких одобрений. Вы знаете, что нужно вашим людям.

Дон Хуан одобрительно кивнул, и я понял, что мой намек на то, что я теперь его человек, пришелся ему прямо куда надо.

В самую точку.

Я начал неторопливо наливать пиво в высокий стакан, а Гарсиа, внимательно разглядывая меня, сказал:

– Если бы я не знал, что Альвец придет именно с вами, я бы ни за что не узнал вас. Шикарно! Великолепно! Прекрасно! И, наверное, дорого. Я угадал? У вас и голос изменился, между прочим…

Я пожал плечами и, с удовольствием сделав глоток холодного пива, ответил:

– Насчет голоса – элементарная коррекция голосовых связок. Причем в любой момент можно легко вернуть все в первоначальное состояние. А деньги… Ну, как сказать… Двести пятьдесят тысяч.

– О… Серьезные деньги.

– Вы знаете, дон Хуан, жизнь дороже, чем самые серьезные деньги. А мне с моим лицом дорога была одна – в могилу. Сами знаете.

Гарсиа кивнул, а Альвец, посмотрев на меня, сказал:

– Да, если бы в аэропорту вы не подошли ко мне сами, я решил бы, что вы не прилетели.

Я развел руками – дескать, я здесь ни при чем, это все мастерство хирургов, и налил себе еще пива. Альвец тем временем вызвал официанта, появившегося будто из-под земли, и стал что-то нашептывать ему.

Гарсиа посмотрел на Альвеца, усмехнулся и спросил:

– Что вы там секретничаете? Думаете, я не знаю, что вы заказываете?

Повернувшись ко мне, он сказал:

– Сеньор Альвец обожает тако. Вы пробовали?

– Пробовал, – ответил я, содрогнувшись, – в Фениксе. У меня тогда чуть глаза из орбит не вылезли.

Гарсиа засмеялся и, посмотрев вслед неслышно уходившему официанту, сказал:

– Да, я с вами согласен. Излишне острая пища вредит здоровью.

Ишь, гнида, о здоровье своем заботишься! А как насчет тех, кто покупает твое зелье? Их здоровье тебя интересует, или как? А их жизнь, которой после знакомства с твоими толкачами грош цена?

Понятное дело, я не произносил этого вслух, а только подумал.

А вслух сказал:

– У нас, у русских, есть поговорка – было бы здоровье, а остальное купим.

Гарсиа опять рассмеялся.

– Отличная поговорка, – воскликнул он и от восторга даже хлопнул в ладоши, – а остальное – купим! Верно!

Похоже, у него сегодня было прекрасное настроение.

Ну что же, тем лучше. Это значит, что те идеи, которые я собирался ему изложить, должны ему понравиться. Тем более, что в них было несколько, я бы сказал, весьма оригинальных изюминок, и они должны были заинтересовать и привлечь его.

Будто услышав мои мысли, Гарсиа посмотрел на меня и сказал:

– Надеюсь, вы уже готовы рассказать мне о своем плане. Ведь у вас уже есть план?

Я чуть было не добавил – мистер Фикс, но сдержался и ответил:

– Да, у меня есть план. И, я надеюсь, он вам понравится.

– Я тоже надеюсь, – сказал Гарсиа, – а остальное – купим!

И мы засмеялись, как старые добрые друзья, собравшиеся в тени древней колоннады выпить доброго вина и поговорить о приятных вещах.

Солнце клонилось к западу.

Глава 8 ЧТО МОГУТ ДЕНЬГИ

Проходя через пулковскую таможню, я слегка нервничал.

А все из-за того, что в моем чемодане среди шмоток были грамотно разложены пачки долларов. Немного, всего сто тысяч, но все-таки деньги. Еще у меня были карточки «Виза» и «Мастер Кард», на них денег было, конечно, больше, но живая наличка мне была нужна сразу же, поэтому, посомневавшись чуть-чуть, я решил рискнуть и попытаться протащить с собой деньги.

Я не знал точно, сильно ли я рискую этими деньгами, черт его знает, что там новенького выдумали российские таможенники, может быть, обнаружив эти деньги, они и бровью не поведут. А может – засветится у них в глазах ненасытная жажда раскулачивания, и они, злорадно тиская потными руками пачки моих баксов, будут многократно пересчитывать их, надеясь увидеть, как меня корчит от жадности…

Но ничего такого не произошло.

Я прошел через таможню, как сквозь турникет в метро, и через полминуты уже стоял на родном растрескавшемся асфальте.

Вокруг входа толпились подозрительные личности в потертых кожаных куртках и, играя ключами от машин, монотонно бубнили:

– Куда едем, куда едем…

Пройдя мимо них, я вышел на круглую площадку, вокруг которой было не протолкнуться от стоявших как попало машин, и подошел к старому, но ухоженному «Мерседесу», за рулем которого сидел седой усатый дядька в кожаной шоферской кепке.

Остановившись рядом с открытым окном, из которого торчал локоть водителя, я поставил чемодан на асфальт, неторопливо достал сигареты и закурил.

Дядька спокойно смотрел на меня и даже не ждал, когда я наконец заговорю. Он просто знал, что мне нужно, и молчал. Такие дядьки, много повидавшие и давно уже не суетящиеся перед клиентом, всегда привлекали меня гораздо больше, чем жадные до чужих денег разбитные извозчики, снимающие с растерявшихся в чужом городе приезжих по полторы тысячи за то, чтобы доехать от Московского вокзала до Купчино.

Я посмотрел вокруг и сказал:

– Все так же… Ничего не изменилось. Дядька усмехнулся и ответил:

– А куда оно денется!

Я согласно кивнул и полуутвердительно спросил:

– В Город ста долларов хватит?

– Конечно, хватит, – небрежно ответил шофер и мотнул головой, дескать, давай, залезай.

Я обошел машину и, закинув чемодан на заднее сиденье, уселся рядом с водителем. Салон старого «Мерседеса» был таким же потертым и добротным, как его хозяин, и еще был он таким же надежным и спокойным.

Я опустил стекло и, стряхнув пепел на улицу, сказал:

– Слушай, отец, давай ехать не спеша.

Он понимающе кивнул и поинтересовался:

– Что, давно в Питере не был?

– Как тебе сказать… Наезжал часто, но по большому счету можно сказать – и не был.

Дядька врубил передачу и плавно тронулся.

– Ну, а сейчас, – спросил он, – надолго?

– Не знаю еще. Но уж всяко нагуляюсь.

Водитель кивнул еще раз и выехал на дорогу, ведущую к Пулковскому шоссе.

Легкий теплый ветерок залетал в салон и шевелил мои волосы. Я не стригся месяца два и чувствовал, что уже слегка оброс. Пора было нанести визит парикмахеру и навести красоту.

Выехав на трассу, дядька повернул направо, развернулся напротив поста ГАИ, причем один из ментов, стоявших у самой дороги, подмигнул ему, а мой водитель сделал менту ручкой.

– Что – знакомые? – спросил я.

– В гробу я видал таких знакомых, – ответил водитель, – за двадцать пять лет они из меня столько денег высосали, что теперь я для них уже как родной. Пидары…

– Знаем, знаем, – согласился я, – проходили.

– Вот и я говорю.

Впереди показалось знакомое аникушинское долото и два высотных дома по бокам. Я почувствовал жажду и спросил:

– А как насчет того, чтобы взять пивка? Что-то у меня в горле пересохло.

– А тебе какого пивка – обычного или поприличнее?

– Поприличнее, – уверенно ответил я, – желательно – «Грольш».

– А-а, знаю такое, – кивнул водитель.

По его лицу было видно, что он знает все не только о пиве, но и о прочих разновидностях алкоголя. Но было видно еще и то, что эта богатая практика осталась в далеком беспутном прошлом, а теперь он давно уже ведет праведный образ жизни, прикладываясь к рюмке только по семейный праздникам.

Мужику было лет шестьдесят пять, но выглядел он крепким и бодрым.

Молодец!

– Тогда мы сейчас свернем направо, – комментировал свои действия водила, – теперь – налево, на Ленсовета, и вот он, твой магазин.

«Мерседес» остановился около сверкавшей стеклами и металлом новой одноэтажной постройки, через окна которой виднелись полки, уставленные тысячами разнокалиберных бутылок.

Над входом в модерновый магазин была большая надпись «Ликер Стор».

Ну, блин, достали эти знатоки английского, нет, чтобы нормально написать по-русски – «Алкогольная лавка» … Все их на иностранщину тянет!

Ладно, хрен с ними, подумал я, главное – чтобы там пиво было.

Выйдя из машины, я ловко увернулся от пьяного, которого в этот момент повело как раз в мою сторону, и вошел в распахнутую по случаю жаркой погоды дверь.

Сидевший на стуле охранник поднял на меня глаза и, убедившись, что я приличный человек, снова уткнулся в книгу. Я подошел к прилавку и, пробежавшись глазами по полкам, с удовлетворением отметил, что здесь было все, чего только может пожелать страдающая душа любителя выпивки.

Джин, виски, текила, сакэ, французский коньяк, украинская горилка, грузинская чача, на которой так и было написано золотыми буквами – «Чача», и еще многое другое. Я не стал утруждать себя поисками того, что мне было нужно, и обратился к смазливой блондинке, опершейся лобком на прилавок.

– Дайте мне шестерочку «Грольша», – сказал я, подло надеясь, что она не поймет меня.

Но продавщица только кивнула и вытащила из холодильника картонную рамку, в гнездах которой сидели шесть маленьких бутылочек пива.

– Двести восемьдесят, – сказала она и пробила чек. Я полез в карман и только тут понял, что у меня нет русских денег.

– Доллары возьмете? – спросил я.

– Нет, – ответила она, и я удивился.

А она по-хозяйски положила руку на мое пиво, как бы говоря – гони рубли, иначе не увидишь пива, как своих ушей.

– Минуточку, – сказал я и вышел из лавки. Подойдя к «Мерседесу», я открыл дверь, бросил на сиденье сто долларов и сказал:

– Дайте мне триста рублей.

Водитель, не моргнув глазом, вытащил толстую пачку денег и протянул мне три сотни.

– Спасибо, – сказал я и вернулся в магазин. Получив свое пиво, я снова устроился рядом с водителем, открыл бутылочку и высосал ее залпом.

Седой дядька уважительно посмотрел на меня и сказал:

– И это правильно.

– Конечно, правильно, – ответил я.

Потом благородно отрыгнул, вытащил сигареты и закурил.

– Так куда поедем-то? – благодушно спросил водитель.

– Куда поедем… – я задумчиво почесал нос и ответил: – А я пока не решил.

Достав еще сто долларов, я отдал их водителю и сказал:

– Сколько сейчас времени-то?

Он посмотрел на поцарапанные командирские часы и ответил:

– Половина первого.

– Ага… Это значит – жизнь кипит и все организации работают.

– Точно, – подтвердил водила и вытащил пачку «Беломора».

– Тогда поработайте сегодня на меня, – сказал я, – ну, а денег я вам еще отстегну. Сам я не дурак, но долларов у меня – как у дурака фантиков. Годится?

– Годится, – с удовольствием ответил дядька, закуривая, – еще бы не годилось!

– Значит так, – я на минуту задумался, – мне нужно купить машину.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – подтвердил я, – и чтобы сразу все оформили. Все документы, номера, страховку, что там еще нужно… Да! Имейте в виду, что я американский гражданин. Может быть, я не имею права покупать новую машину.

– Да-а-а… Сразу видно, что вы долго были за границей. Придется вам напомнить.

– Что именно? – спросил я.

– Если у вас действительно денег куры не клюют, то вы имеете право на все. За деньги можно оформить телегу хоть на марсианина. Припоминаете?

Я засмеялся и ответил:

– Да я и не забывал об этом. Просто – мало ли что тут успело произойти, пока меня не было! Может быть, взяточники резко перековались и объявили борьбу коррупции. Откуда я знаю!

– Перекуются они, как же! Ладно, поехали. Водила усмехнулся и, покрутив головой, запустил двигатель.

– Надо же – перековались! – повторил он и засмеялся.

– И куда мы поехали? – спросил я, открывая еще одну бутылочку.

– Как куда? – удивился дядька. – Машину покупать. Вам какую?

* * *

Автомобильный салон «Суперавтогипербалтэкстрамаркет» находился на какой-то кривой и грязной улочке в самом конце Купчино.

Еще там, у алкогольной лавки, я объяснил водиле, что именно мне нужно, и он, сказав, что все понял, привез меня в этот подозрительный автосалон. А нужен мне был новый и быстрый, но недорогой и не особо выделяющийся автомобиль, который в случае чего не жалко было бы и выбросить, о чем я и сказал седому автомобильному волку. После этого мы познакомились, чтобы было удобнее обращаться друг у другу, и Петрович, как звали моего водителя, повез меня в подходящее место.

Покачавшись на колдобинах и даже зацепив пару раз днищем за торчавшие из дороги булыжники, «Мерседес» подъехал к проволочной ограде, за которой в несколько рядов стояли новенькие казахстанские «Дэу» и Всеволожские «Форды».

Въехав в покосившиеся ржавые ворота, Петрович подкатил к вагончику, из которого сразу же вышли двое откровенных бандюганов, одетых в приличные черные костюмы, которые смотрелись на них, как ласты на корове.

– Все путем, не беспокойтесь, – сказал Петрович, заметив, что я пристально рассматриваю коротко стриженых торговцев движимостью.

Мы вышли из машины, и один из бандюков, подойдя к Петровичу, протянул ему руку и сказал:

– Здоров, Петрович!

– Здоровей видали, – ответил Петрович и так сжал руку братка, что тот поморщился.

– Ну ты и лось, – уважительно сказал бандюган, – недаром братва говорит, что…

– Ладно, Толян, неважно, что там братва говорит, – прервал его Петрович, – нужна приличная телега.

– Легко! – ответил Толян. – Какая именно? И повернулся ко мне.

Я посмотрел на него, потом на стоявшие рядком скромные «Дэу», и сказал:

– А вот такая. Только чтобы она быстрая была. Не люблю, когда бараны на «бомбах» вперед вылезают.

– Это можно, – ответил Толян, оценивающе глядя на меня. – Есть со спортивным двигателем от «Рено», автоматическая коробка, двести сил, спецзаказ для своих. Но стоит подороже, сами понимаете.

– Понимаю, – я кивнул, – сколько?

– Ну, сколько… «Дэу Нексия» стандартной комплектации – девять двести. Эта – семнадцать с половиной. Устроит?

– Устроит.

Я пристально посмотрел на Толяна и добавил:

– Но только чтобы все было чисто. Мне проблемы не нужны.

Толян протестующе выставил перед собой ладони:

– Обижаете! Мы работаем чисто. Нам геморрои тоже ни к чему.

– Вот и хорошо, – я посмотрел себе под ноги, – а как насчет страховки, техосмотра, номеров и всего прочего? Мне нужно все сразу. Чтобы я мог спокойно уехать отсюда и ни о чем не думать.

– Элементарно. Но стоить будет немного дороже.

– Двадцатка за все – нормально?

– Нормально, – кивнул Толян.

Такой сговорчивый клиент, как я, был для него просто подарком.

– Когда будет готово? – спросил я и полез в карман за деньгами.

– Через три часа, – ответил Толян, не отрывая взгляда от моей руки. – Нужно будет съездить к ментам, решить там все.

Я отсчитал ему двадцать тысяч баксов, отдал свою американскую ксиву и, повернувшись к Петровичу, сказал:

– А мы пока покатаемся по Городу, верно? Петрович, как видно, не ожидавший от меня таких решительных действий, только кивнул, а я, снова посмотрев на Толяна, пересчитывавшего деньги, спросил:

– Вы, я надеюсь, люди серьезные? За слова отвечаете? Толян посмотрел на меня, как сержант на генерала, и ответил:

– Все будет четко, как в Швейцарии. Отвечаю.

– Ну, смотри, – строго сказал я и, похлопав Петровича по плечу, сказал:

– Поехали кататься!

Петрович развернулся налево кругом и, подойдя к машине, распахнул передо мной дверь.

Я завалился на потертое бархатное сиденье, а он, бережно закрыв дверь, шустро обежал «Мерседес» и сел за руль.

– Куда едем? – любезно спросил Петрович.

Было очевидно, что то, как резко я решил проблему с машиной, произвело на него впечатление, и он понял, что перед ним не обыкновенный богатый придурок, а человек не простой, да еще и привычный к тому, как нужно разговаривать с братвой.

Так-то оно так, да не совсем.

Ведь сейчас я был совершенно один.

Абсолютно!

Для всех я был просто Майкл Боткин, русский американец. И не было у меня за спиной ни воров, ни Игроков – никакой силы, которая могла бы поддержать и защитить. И я уже не мог сказать в критической ситуации – стоять, я вор в законе Знахарь! Скажи я такое – тут же мне кранты и придут. Во-первых, Знахарь вроде как помер в Бутырке, а, во-вторых, если не помер – воры, менты и ФСБ тут же устроят за ним охоту. Да такую, с улюлюканьем и борзыми собаками, что земля у меня под ногами гореть будет. Такое уже бывало. Проходили.

Может быть, Игроки и следят за мной, берегут меня, так сказать, но я-то ведь этого не знаю!

Так что – один я в поле воин.

И, как говорится, если что – никто не узнает, где могилка моя.

Пока я размышлял на эти не очень веселые темы, Петрович почтительно ждал, что же я ему отвечу.

– Куда едем… А поехали на набережную! Давно я там не был.

– Слушаюсь, – ответил Петрович и врубил передачу.

* * *

Когда мы с Петровичем, накатавшись по центру до опупения, вернулись в автосалон, Толян со своим корешем уже ждали нас.

Перед вагончиком стояла серебристая «Нексия», которая почти ничем не отличалась от обычного «Опеля» восьмидесятых годов. Точно такие же обводы, та же форма, только задние фонари были какими-то другими.

А так – «Опель Кадет» и все тут.

Толян почтительно вручил мне мою ксиву, пачку документов на машину и даже открыл передо мной дверь.

Я попытался дать Петровичу еще одну сотню, но он наотрез отказался, заявив, что получит долю за клиента с продавцов. При этом он заржал и чувствительно пихнул Толяна локтем в бок. Тот засмущался и сказал:

– Разберемся.

Мне уже порядком надоела эта компания, поэтому я, не задерживаясь, пожал всем руки, поблагодарил Петровича и, закинув чемодан в багажник «Нексии», уехал.

Машинка оказалась скромной, но очень резвой.

Осторожно выкатившись по колдобинам на Бухарестскую, я утопил железку в пол, и «Нексия» рванула вперед не хуже какого-нибудь американского «Корвета». Меня вдавило в спинку сиденья, и стрелка спидометра сразу же показала сотню.

Одобрительно кивнув, я скинул газ и спокойно поехал в центр.

Новая жизнь…

Я чувствовал себя человеком-невидимкой.

Никто не мог узнать меня с моим новым лицом, и я с удовольствием представлял себе, как спокойно захожу куда угодно, и никто меня не узнает, никто не шепчет соседу – Знахарь пришел, никто не хватается за пистолет и никто не говорит – будем брать живым.

Я мог заявиться в любое место, где собирается братва, и никто меня бы не узнал.

Можно было, например, посетить ресторан «На нарах».

В последний раз я был в этом шалмане для избранных в качестве распорядителя на поминках Стилета, который, падла, на самом деле и не собирался умирать.

Можно было спокойно гулять на глазах у эфэсбэшников и не опасаться того, что они меня опознают и повяжут.

Можно было…

Да много чего можно было.

А пока мне нужно было снять номер в какой-нибудь приличной гостинице, помыться, переодеться и просто отдохнуть.

Рассуждая таким нехитрым образом, я доехал до площади Восстания и повернул налево, на Невский. Впереди, в мутном мареве, виднелась Адмиралтейская игла, и я вспомнил, как много лет назад гулял по Невскому с молоденькими красивыми девушками. Сам я в то время тоже был молоденьким. Насчет красоты – не знаю, но юным и непорочным я точно был, хотя теперь и сам с трудом верил в это.

Я недолго думал о том, какую гостиницу выбрать.

Больше всего меня привлекала «Прибалтийская», и чтобы окна были на запад, на залив. Вот туда-то я сейчас и направлялся.

Переехав через Дворцовый мост, я принял вправо и оказался на Стрелке Васильевского острова. Над Ростральными колоннами болтался небольшой дирижабль, под которым реяло полотнище с надписью «Мы веселимся или как?».

Я ничего не понял и проехал мимо, соображая, что бы это могло значить.

Веселятся они, блин…

В стране черт знает что делается, а они – веселятся. Наверно, если бы они знали, что дон Хуан Гарсиа готовится осчастливить Россию кокаиновым снегопадом, они веселились бы еще больше.

Промчавшись по набережной Макарова, я повернул на Малый и, увидев впереди несколько зеленых светофоров, поддал газу. Пролетев без остановки до Восемнадцатой линии, я сбавил скорость, и тут из-за стоявшего у поребрика «Уазика» выскочил мент.

В одной руке он держал радар, в другой – полосатую палку, которой указал сначала на меня, потом повелительным жестом на свободное место рядом с «Уазиком».

Чертыхнувшись, я нажал на тормоз и, резко вильнув, остановился в десятке метров от мента. Он закинул радар в «Уазик» и неторопливо направился ко мне. Я никогда не видел, чтобы люди ходили так неторопливо и лениво, как этот сытый подонок. Даже на похоронах убитые горем родственники переставляют ласты быстрее.

Из машины я, естественно, выходить не стал, а просто открыл до отказа окно и приготовил документы. Подойдя к окну, гаишник сделал ленивое движение правой рукой, приподняв ее сантиметров на двадцать и снова безвольно уронив. Это, по всей видимости, заменяло отдание чести.

– Сержант Брдргрищенко. Документики… – сказал мент.

Я протянул ему документы, и он начал изучать их.

Прошла целая минута, которую он отпустил мне на то, чтобы я сам начал разговор, но я молчал, и, не дождавшись заветного предложения разобраться на месте, он тяжело вздохнул и сказал:

– Нарушаем… Вы знаете, с какой скоростью ехали?

– Конечно, знаю, – бодро ответил я, – примерно сто тридцать.

– Вот видите, – горестно отозвался мент. – Значит – нарушаем сознательно. И что будем делать?

–  Я не знаю, что вы собираетесь делать, – равнодушно сказал я. – Мое дело – нарушать, а уж вы сами решайте, что дальше.

Мент крякнул и вдруг шумно потянул носом.

Видимо, из салона понесло пивом, которого я, катаясь по Городу с Петровичем, выпил ровно шесть бутылочек.

– Сколько сегодня выпили? – спросил мент уже другим, строгим голосом.

Видимо, почувствовал, что добыча может быть более крупной, чем при превышении скорости.

– Шесть бутылок пива, – спокойно ответил я, – и еще выпью.

– Не знаю, не знаю…, – с сомнением сказал мент. – Сейчас машинку на штрафплощадочку, а потом будем разбираться. Выйдите из машины.

Петрович, катая меня по Городу, между делом рассказал мне о том, что происходит на фронте штрафов, взяток и вообще отношений с гаишниками, и теперь я точно знал, как себя вести. Я, конечно, и раньше знал, как разговаривать с жадными разжиревшими свиньями в форме сотрудников ГИБДД, но свежая информация не помешала, и я старательно намотал ее на ус.

Заглушив двигатель, я вышел из машины и встал напротив мента.

Ростом он был примерно с меня, но весил килограммов сто тридцать, и этот вес приходился вовсе не на могучие мышцы, а на тугое сало и дикое мясо. На его багровом затылке я насчитал четыре складки, подбородков было всего лишь два, зато второй весил килограмма три, а нос был защемлен между весьма выдающимися и выпуклыми щеками. Брюхо у него, естественно, тоже имелось, а под носом росли густые черные усы.

– Значит, машинку сейчас на штрафплощадочку, – повторил мент, – но сначала оформим протокольчик.

– Машинка, штрафплощадочка, протокольчик… – усмехнулся я. – Ты что, в песочнице сидишь, что ли?

Мент удивленно посмотрел на меня и сказал:

– А вы не наглейте.

–  Я наглею? – удивился я. – Ладно, не будем об этом. Ты лучше послушай, что я тебе скажу.

– Ну и что вы мне скажете? – хмыкнул мент.

Я достал из кармана пачку баксов и повертел ею перед его носом.

– Видишь? Это доллары. Сейчас я дам тебе сотню и поеду дальше. А если ты упрешься, то я дам твоему начальнику пять. И все равно поеду дальше, но тогда ты останешься ни с чем и даже больше чем ни с чем. Я долго не был в России, и в первый же день видеть твою поганую морду – слишком большое огорчение. Поэтому, если ты упрешься, как баран, я дам другим людям тысячу, и тебя на следующий же день повяжут на взятке. Ты ведь не можешь не брать взятки – тебе нужно приносить деньги начальнику. Верно? Верно. Поэтому держи сотню и будь здоров.

Я протянул ему купюру, но он стоял и молчал, не зная, как отреагировать на такую наглую, но в то же время совершенно справедливую декларацию. Тогда я сунул деньги ему в нагрудный карман рубашки, забрал из его неподвижной руки документы и открыл дверь «Нексии». Уже сев за руль, я высунулся в окно и добавил:

– А если сообщишь своим по рации, что тут такой сладкий ездит, тогда у нас с тобой будет совсем другой разговор.

Отъехав, я посмотрел в зеркало. Мент так и стоял как столб, глядя мне вслед.

Мне вдруг пришла в голову дурацкая мысль, что он сейчас очухается и бросится за мной в погоню, но этого, конечно же не произошло. Ему нужно было кормить жену и детей, из которых при таком отце вырастет известно что, поэтому он схавал и то, что я ему сказал, и сто долларов.

Работа у него такая.

И такие вещи, как гордость, честь и совесть, этой работе только мешают.

Наконец впереди показалось массивное здание гостиницы «Прибалтийская». Подъезжая к пандусу, я вспомнил, как дважды встречался здесь со Стилетом. Оба раза мы стояли на берегу, и ветер красиво раздувал наши плащи. А мы с ним вели конкретные базары о делах скорбных, и скоро мне предстояло встретиться со Стилетом снова, и не один раз. Он фигурировал в моих коварных планах, и в той операции, которую я намеревался провести здесь, в Городе, ему отводилось важное место. Потом я, конечно, разменяю его, как обычную фигуру… Но это – потом.

А пока мне нужен был номер с видом на залив.

* * *

Помывшись и переодевшись в свежее, я стоял у огромного окна, пил кофе и смотрел на Залив с высоты одиннадцатого этажа.

По небу быстро ползли красивые тучи, над сизой водой тут и там мотались паруса виндсерферов, несколько белых пароходов медленно двигались по фарватеру, а из Петродворца в туче водяной пыли неслась «Ракета» на подводных крыльях.

Ах, как я люблю свой Город…

И вовсе не потому, что я та самая лягушка, которая хвалит родное болото.

Нет.

Просто я никогда не поверю, что какая-нибудь Тюмень или Самара может вызывать у человека, живущего там, такие чувства, как Петербург. Да, я питерский шовинист. Но мой шовинизм имеет очень веские основания, и никто не сможет доказать мне, что я неправ. Я видел много городов мира и точно знаю, что любить можно очень немногие из них. В России – тьфу, не в России, конечно, а в бывшем Союзе – таких городов я могу назвать, наверное, только один. Это – Киев. Ну, может быть, еще Москва, но она гнилая насквозь, и даже сами москвичи не очень уверенно возражают, когда говоришь им такое.

Я посмотрел на стенные часы.

Половина седьмого.

Ну что же, можно начинать многоходовую комбинацию моей Игры.

Я поставил пустую чашку на подоконник и, отвернувшись от окна, направился к двери. Мой номер был довольно просторным, но, конечно не шел ни в какое сравнение с теми апартаментами, которые я занимал в «Отель Рояль», когда под видом Уильяма Паттерсона ошивался в Лондоне вместе с Натали Романофф – Наташей.

Однако, несмотря на это, мне вполне хватало и места и сервиса, так что роптать не приходилось. Все было нормально.

Выйдя в коридор, я запер дверь, дошел до пустой конторки дежурной по этажу и бросил ключи на стол.

Где она, блин, шляется?

Я вызвал лифт и тут услышал в конце коридора какой-то шум и смех.

Посмотрев туда, я увидел, как дежурная, оправляя юбку и смеясь, выскочила из какого-то номера и быстро пошла к своему рабочему месту.

Следом за ней из двери высунулся чернявый хачик в трусах и, размахивая рукой, громко сказал:

– Нэ надо баяться! Мы прыличние льюди! Захады еще!

Дежурная отмахнулась и, продолжая улыбаться, зашла за свою загородку и, отдуваясь, уселась в кресло.

Я внимательно посмотрел на нее и понял, что она обязательно зайдет в этот номер еще раз. А может быть, и не раз. Смотря сколько заплатят.

Да, это тебе не «Рояль Отель»…

Справедливости ради нужно сказать, что внизу, в вестибюле, уровень сервиса был несколько лучше.

Один из расторопных молодых людей, внимательно следивших за обстановкой, увидел меня и, кивнув, поспешил на улицу. Когда я вышел на пандус, моя новенькая «Нексия» уже стояла перед входом. Сунув парню десятку баксов, я сел за руль и медленно поехал вниз. Долгое пребывание за границей приучило меня не спешить там, где пешеходы и машины двигаются по одним и тем же дорожкам. Мало того, в Штатах я научился останавливаться и пропускать тех, кто хотел перейти дорогу перед моей машиной. Пешеход делал мне ручкой, я отвечал тем же, и все были довольны.

Тут, в Питере, такие манеры были не совсем уместны, что и говорить – культура вождения в России всегда оставляла желать лучшего, и я знал, что через несколько дней снова стану рулить как все, нагло и агрессивно, но… Но это будет потом. А пока – американский парень Майкл Боткин едет культурно и вежливо.

Будьте любезны.

Доехав до Наличной, я встал на красный свет, и рядом со мной остановился черный «Мерседес», водитель которого пренебрежительно покосился на мою скромную коляску.

Ну-ну, подумал я и, как только «Мерседес» тронулся с места, резко вдавил педаль газа. Спрятанный под капотом «Нексии» двигатель «Рено» тонко взвыл, и «Мерседес» стал быстро уменьшаться в зеркале заднего обзора.

Вот так, дорогой товарищ, не надо судить по внешнему виду.

Притормозив перед поворотом на улицу Беринга, я услышал сзади рев двигателя, и обиженный мною водитель «Мерседеса» с визгом резины повернул направо из второго ряда, чуть не врезавшись во встречную маршрутку. Водитель маршрутки резко крутанул рулем и ловко увернулся от встречного удара.

Вывернув на Беринга, я легко обошел «Мерседес» и резко тормознул перед Малым проспектом. Поперечные машины шли сплошной чередой, и «Мерседес», который так же резко остановился слева от меня, нетерпеливо взревывал двигателем. Сидевший за его рулем откормленный папик не смотрел на меня, но явно жаждал реванша.

Наконец в веренице машин, ехавших по Малому, образовался разрыв, и я, как пуля, вылетел с перекрестка, повернув при этом налево. «Мерседес» проиграл старт, и тут у его водителя вскипело говно.

Он надавил на железку так, что двигатель «Мерседеса» взвыл, будто ему дали по его железным яйцам. Но при той же мощности моя тележка весила в три раза меньше, так что у гордого обладателя дорогой понтовой машины не было никаких шансов. Я легко оторвался от него и тут вдруг увидел впереди того самого мента, с которым разбирался несколько часов назад.

Он стоял на том же самом месте спиной к нам, но услышав звуки, которые обычно можно услышать только на автомобильных гонках, обернулся.

Я притормозил, «Мерседес» с воем мелькнул слева от меня и стал быстро удаляться, а мент, перейдя на нашу сторону дороги, сделал ему палкой. У «Мерседеса» загорелись тормозные фонари и, приняв вправо, он остановился около мента.

Проехав мимо них на скорости сорок километров в час и поймав злобный взгляд водителя «Мерседеса», который как раз выбирался из салона, я мило улыбнулся ему и помахал рукой. Мент, узнав меня, недобро сощурился и отвернулся к «Мерседесу».

А ничего телегу подвинтил мне Петрович!

С такими приятными мыслями я остановился на углу Восьмой линии и, задумчиво глядя на красный сигнал светофора, стал соображать, как бы половчее добраться до Сампсониевского проспекта.

Именно там, в ресторане «На нарах», я хотел начать свою новую Игру, и первым партнером, с которым я хотел бы встретиться, был Стилет.

Но он об этом еще не знал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РУССКАЯ ЛОВУШКА

Глава 9 ВИВАТ, ПЕТЕРБУРГ!

Ресторан «На нарах» располагался на Сампсониевском и не пользовался популярностью у простых людей.

То есть, может быть, он и пользовался бы ею, если бы простых людей пускали в этот очень специальный ресторан. Его тяжелая и толстая дубовая дверь, внутри которой была упрятана десятимиллиметровая стальная плита, могла открыться только перед авторитетным уркой, или бандитом, или человеком, которому была назначена здесь деловая встреча.

Здесь отдыхали, решали вопросы и встречались с партнерами уголовники, которые давно уже завоевали себе нормальную нишу в разношерстном российском обществе. У них были свои газеты, свои радиостанции, так почему же не быть и своему ресторанчику, где можно спокойно, без посторонних, посидеть и покалякать о делах скорбных?

Сумрачное фойе, отделанное темно-зеленым бархатом, слабо освещали тускловатые бронзовые светильники под старину, висевшие на стенах, а на полу лежал новенький палас, которым заменили старый, вытертый и несколько дней назад безнадежно испорченный кровяными пятнами ковер. Пьяный Абрек, похваляясь новеньким «Вальтером», случайно нажал на спусковой крючок и продырявил пьяному Стоматологу ногу. Стоматолог взревел от боли, вытащил старенький «Макаров» и продырявил ногу Абреку. После этого стволы у них отобрали, самих отправили в больничку, где правильный доктор, не задавая лишних вопросов, принялся врачевать незадачливых стрелков, а ковер заменили.

В стене, противоположной входу, была дверь, по бокам которой в удобных креслах развалились двое коротко стриженых мощных ребят. Это были Барсик и Могила, уже четыре года охранявшие заведение, в котором с момента открытия не побывало ни одного постороннего человека. Они были одеты в черные костюмы, черные рубашки и черные штиблеты с квадратными носами.

Оба занимались боями без правил и регулярно посещали тренировочный зал, где один из членов сборной России за хорошие деньги поддерживал их в хорошей бойцовской форме. Барсика и Могилу интересовали не только бои без правил. Деньги и умелые блондинки также входили в круг их интересов. Но – больше ничего.

На экране подвешенного к потолку большого плоского телевизора Роман Зенцов душил великого Боба Шрайбера. Этот бой Могила и Барсик смотрели уже раз тридцать, но все еще не могли насытиться зрелищем победы нашего парня над знаменитым чемпионом. Кроме того, они изучали технику боя, а повторение, как известно – мать учения.

– Не, ты видел? – Барсик ткнул пальцем в экран. – Я же говорил, что снизу!

– Да говорил, говорил, – поморщился Могила, не отрывая внимательного взгляда от экрана, – все верно, снизу.

– Вот и не спорь больше!

Барсик довольно откинулся на спинку кресла и достал из кармана пачку сигарет. Могила покосился на него и сказал:

– Это уже шестая.

– Ну и что? – легкомысленно отозвался Барсик.

– А то, что Михалыч сказал – не больше десяти в день. А у нас еще весь вечер впереди.

И Могила неодобрительно поджал губы. Тренировавший Барсика и Могилу Михалыч, как оба уважительно называли его, категорически настаивал на том, чтобы его ученики бросили курить или хотя бы понемногу сокращали количество сигарет.

Могила, не такой заядлый курильщик, как Барсик, просто взял да и бросил.

Завязал напрочь.

А Барсик, который смолил с шести лет, так смело поступить не смог, и теперь Могила постоянно шпынял его, напоминая о словах учителя. Барсик вяло огрызался, но курить все-таки продолжал, хотя и меньше, чем раньше.

Наконец Боб Шрайбер застучал рукой по ковру, и рефери остановил схватку.

– От так от! Знай наших! – Могила сжал огромный кулак и потряс им в воздухе.

– Россия скоро всех раком поставит, – поддержал его Барсик, закуривая шестую сигарету.

В это время дверь медленно открылась, и на пороге показался крепкий молодой мужчина в дорогом костюме и дымчатых очках.

Охранники одновременно встали, и Могила, сделав шаг навстречу посетителю, вежливо сказал:

– Извините, ресторан закрыт на мероприятие.

–  Я знаю, – ответил мужчина, продолжая спускаться по ступенькам.

– Вам назначено? – спросил Могила, решив, что это специальный посетитель.

– Мне? – вошедший засунул руки в карманы и огляделся, – нет, мне не назначено. Но я ищу одного человека, и мне сказали, что его можно найти именно здесь.

Было видно, что внушительные фигуры стражей не произвели на него никакого впечатления.

– А кто вам нужен? – поинтересовался Могила, небрежно поведя плечами.

Мужчина скользнул по нему взглядом и ответил:

– Мне нужен Владимир Федорович Толоконников. Он помолчал секунду и добавил:

– Стилет.

– А по какому вопросу он вам нужен? – вступил в разговор Барсик.

– По такому, который ну никак не касается ш… швейцаров.

Мужчина широко улыбнулся, и оба вышибалы поняли, что он хотел сказать – шестерок. Это было одновременно и демонстрацией уверенности в себе и намеком на то, что каждый сверчок должен знать свой шесток и не задавать лишних вопросов.

– Сейчас его нет, – сказал Могила, проглотив намек, – но он приедет через полчаса. Будете ждать?

– А как же! Обязательно буду. Мне сказали, что у вас тут приличная кухня – это правда?

– Совершенная правда, – ответил Могила, который услышал однажды это выражение в телевизионном сериале про Россию девятнадцатого века.

Он, как старший на воротах, уже принял решение впустить этого человека и позволить ему дожидаться Стилета в зале. Сняв с крючка на стене висевший там металлодетектор, он подошел к гостю и сказал:

– Извините, но у нас такой порядок. Поднимите руки в стороны, пожалуйста.

Мужчина улыбнулся и охотно выполнил просьбу. Пошарив прибором по его телу, Могила повесил прибор на место и, улыбаясь, сказал:

– Все в порядке. Прошу вас.

И сделал рукой гостеприимный жест в сторону двери, завешенной темно-зеленой портьерой.

– А у вас строго! – улыбнулся ему в ответ гость.

– Что поделаешь, – Могила развел руками, – безопасность превыше всего.

– И это правильно, – кивнул гость, проходя вслед за Могилой в сумрачный зал.

Проводив гостя к отдельно стоявшему в углу столику, Могила предупредительно отодвинул кресло и отправился за официанткой Валюшкой, которая в это время торчала на кухне и чесала языком с посудомойкой Земфирой.

Усевшись в мягкое кресло, Знахарь растегнул пиджак и от нечего делать стал разглядывать давно знакомый ему зал. На стенах в дорогих рамках висели неумелые, но сделанные «с чувством» рисунки зэков, между ними красовались наручники, заточки, фигурки, вылепленные из хлебного мякиша, а под самым потолком зал окружала колючая проволока на фарфоровых изоляторах. В углу стоял макет лагерной вышки, и на ней торчал игрушечный вертухай в тулупе и с автоматом.

Знахарь в очередной раз с удивлением подумал о том, как же все-таки непонятно должны быть устроены те люди, которые страстно желают вырваться с постылой зоны, а добившись этого, обустраивают себе место для отдыха по образу и подобию покинутого ими ада.

Из подсобки вышла официантка Валюшка, увидела Знахаря и, нацепив на лицо дежурную улыбку номер два, направилась к нему.

В руке она держала меню, но, когда попыталась положить его перед посетителем, тот удержал ее руку и отрицательно помотал головой.

– Не надо, – сказал Знахарь, – я так спрошу. Валюшка сменила улыбку на номер пять и склонила голову набок.

– Во-первых – пиво «Грольш». Имеется?

– Имеется, – ответила Валюшка.

– Во-вторых – раки есть?

– Есть.

– Отлично! – Знахарь потер руки. – Четыре бутылочки «Грольша» и десяток раков, да покрупнее.

– А горячее? У нас есть…

– Нет-нет, благодарю вас, – прервал ее Знахарь, – может быть попозже, когда придет тот, кого я жду. А пока – только пиво с раками.

– Хорошо.

Валюшка развернулась и, виляя задом, пошла в подсобку.

Знахарь проводил ее взглядом и хмыкнув, достал сигареты.

Первый этап проверки прошел удачно – ни Могила, ни Барсик не узнали его.

Но это был только первый, самый легкий этап. Оба бандюка видели Знахаря раньше всего лишь несколько раз, да и то мельком, в полутьме вестибюля. Больше он не встречался с ними нигде. Вот Стилет – другое дело.

Знахарь был совершенно уверен, что теперь его не узнать, но от прожженного урки, с его невероятной подозрительностью и маниакальной способностью просчитывать то, что люди пытались от него скрыть, можно было ожидать всего.

В предбаннике послышался смех и веселые голоса.

Знахарь повернул голову в ту сторону и замер.

В зал, хохоча, ввалился Доктор. Тот самый Доктор, который провел рядом со Знахарем почти полгода в качестве его телохранителя и помощника и выпил с ним не один ящик водки.

Эта неожиданная ситуация могла обернуться серьезными последствиями, если бы Доктор узнал своего бывшего начальника. Деваться, однако, было некуда, и Знахарь нарочито спокойно стряхнул пепел в бронзовую пепельницу, изображавшую сани-розвальни, и откинулся на спинку кресла.

Доктор окинул Знахаря беглым взглядом и, быстро пройдя через зал, скрылся в подсобке. Через несколько секунд оттуда послышался смех и довольный визг официантки.

Знахарь выпустил из груди воздух и вдруг понял, что не дышал с того момента, как в дверях появился его бывший помощник, он же телохранитель, он же секретарь, он же почти что друг…

Не узнал.

Это было хорошо. Даже очень хорошо.

Знахарь улыбнулся сам себе и подумал, что ему просто повезло, что Доктор заявился сюда раньше Стилета. Теперь встреча с уголовным авторитетом Владимиром Федоровичем Толоконниковым уже не представлялась Знахарю такой рискованной, как пять минут назад. Все было ясно. Стилет не сможет узнать его, тем более, что у Знахаря теперь новый голос.

И, как бы в подтверждение его мыслям, из подсобки вышел Доктор и уселся через несколько столиков от Знахаря. В зале, кроме них, не было никого, и Доктор, с чужой улыбкой посмотрев на Знахаря, приветственно помахал ему рукой. Он совершенно справедливо рассудил, что если человек сидит в этом зале, значит – он свой. Иначе бы его не пустили сюда.

Знахарь улыбнулся в ответ и наклонил голову.

Контрольный выстрел – подумал он.

Знахарь почувствовал, как нервное напряжение, которое не отпускало его с тех пор, как он сошел с трапа в Пулково, пропадает, как вода, уходящая в песок. Уверенность вернулась к нему, и когда из подсобки, откинув штору, вышла официантка, несущая поднос с пивом и раками, Знахарь приветствовал ее радостным возгласом:

– А вот и наше пиво!

При этом он боковым зрением следил за Доктором, но тот и ухом не повел, услышав новый голос своего бывшего шефа. Это привело Знахаря в отличное состояние духа, и он, налив себе пива, отсалютовал Доктору полным стаканом. Тот снова улыбнулся и помахал рукой.

С удовольствием осушив стакан, Знахарь поставил его на стол и, выбрав рака покрупнее, с хрустом взломал его панцирь.

Прошло полчаса, потом сорок минут, потом еще десять, и только через час, когда Знахарь уже решил отложить встречу на другой раз, в фойе послышались голоса, и в зал, сопровождаемый Барсиком и Могилой, вошел Стилет.

Подмигнув Доктору, который, увидев уважаемого человека, привстал со стула, Стилет внимательно посмотрел на Знахаря, а стоявший рядом с ним Могила вполголоса сказал ему что-то на ухо. Кивнув, Стилет подошел к столику Знахаря и спросил:

– У вас свободно?

– Если вы Владимир Федорович, то – да, – ответил Знахарь, который был уже слегка утомлен сидением в полутемном зале.

– Да, я Владимир Федорович, – ответил Стилет и уселся напротив Знахаря.

К нему тут же подбежала официантка, и Стилет, не глядя на нее, сказал:

– Мне – как всегда.

Официантка убежала, а Стилет, продолжая рассматривать Знахаря, сказал:

– Ну вот, я – Владимир Федорович. Что вам угодно? Знахарь неторопливо закурил и, выпустив дым в сторону, ответил:

– Меня зовут Майкл Боткин. Я – русский американец. Если вам удобнее, можете называть меня Михаилом.

– А по отчеству? – спросил Стилет.

Знахарь засмеялся и сказал:

– Вы знаете… Я так давно живу в Америке, что уже забыл, что такое отчество. Так что, если вы не возражаете – просто Михаил. Или Майкл.

– Ладно, – согласился Стилет, – я вас слушаю… Майкл.

– Обратиться к вам мне посоветовал Георгий Иванович Белкин.

Стилет прекрасно знал, что Георгий Иванович Белкин, он же Марафет, уже два месяца как в могиле, и отправил его туда не кто иной, как Знахарь, который сидел у Стилета в печенках и снился в кошмарных снах.

Поэтому Стилет слегка напрягся и с напускным равнодушием спросил:

– А давно вы с ним виделись?

Знахарь наморщил лоб, как бы напрягая память, и, помедлив, ответил:

– Не скажу точно, но месяцев, наверное, пять назад я имел с ним интересную беседу на выставке спортивного снаряжения в Чикаго.

– Ага… – Стилет расслабился, – и о чем же вы говорили?

– Говорили мы много о чем, – Знахарь задумался на секунду, – но главной темой нашего разговора были деньги.

– Деньги? – Стилет усмехнулся. – Это интересно.

– Да, это интересно.

– А после этого вы его видели?

– Нет, как-то не пришлось, – ответил Знахарь, вспомнив при этом, как он собственными руками убил Марафета в старом полуразвалившемся сарае.

– Так вы говорите – деньги… И что?

– Ну, для того, чтобы нам с вами было проще разговаривать и чтобы мы правильно понимали друг друга, мне придется рассказать вам кое-что.

–  Я слушаю вас, – сказал Стилет и достал серебряный портсигар.

Но в это время Валюшка вынесла в зал поднос, на котором стоял небольшой хрустальный графинчик и несколько тарелок.

– Прошу прощения, – извинился Стилет и стал ревниво следить за тем, как Валюшка выставляла на стол перед ним затуманившийся тяжелый графинчик, в котором лениво колыхалась густая морозная водка, узкую длинную тарелочку с ломтями белой и красной рыбы, маленькую корзиночку с тонко нарезанным хлебом и вазочку толстого стекла. В вазочке была слева икра красная, а справа – икра черная.

– Спасибо, девочка, можешь идти, – благодушно сказал Стилет, и Валюшка направилась к двери.

Но Знахарь, почувствовав, что разговор, пожалуй, удастся, остановил ее:

– Э-э-э… Девушка, принесите мне еще раз то же самое.

Валюшка сделала книксен и исчезла за темнозеленой шторой.

– А может – водочки? – спросил Стилет, многозначительно кивнув на графинчик.

– Не в обиду, – Знахарь приложил ладонь к груди, – я сегодня по пиву.

– Ну, по пиву, так по пиву, – согласился Стилет, – а я привык старые косточки водкой греть.

– Ну уж и старые! – возразил Знахарь. – Вам, наверное, лет сорок, а вы говорите – старые!

– Да нет, молодой человек, не сорок, а все пятьдесят четыре.

– Ни за что бы не поверил!

– Ладно, бросьте, – Стилет махнул рукой. – Что я, девушка, что ли?

Конечно же, он ни на секунду не допускал, что кто-то может, глядя на его потертое жизнью табло, ошибиться в оценке возраста, но примитивная лесть всегда приятна, и Стилет не стал возражать.

Налив себе водки, он опрокинул содержимое стаканчика в рот, громко потянул носом и зачерпнул витой ложечкой красной икры. Отправив икру вслед за водкой, он положил ложечку на место и, достав сигареты, сказал:

– Хорошо!

Потом закурил, с удовольствием затянулся и, посмотрев на Знахаря просветленным взором, спросил:

– Так что вы хотели рассказать для лучшего взаимопонимания?

Но только Знахарь открыл рот, как Валюшка снова помешала ему начать деловой разговор. Она принесла пиво и раков.

Знахарь засмеялся и сказал:

– Ну не хочет ваша служанка, чтобы я говорил. Что ты будешь делать!

Стилет усмехнулся и, наливая себе вторую, отозвался:

– Ничего, нам спешить некуда. Вы, я надеюсь, тоже не спешите?

– Не спешу, будьте уверены, – ответил Знахарь. – Я, знаете ли, летел из Штатов для того, чтобы говорить с вами о делах, а не для того, чтобы спешить. Торопливость нужна при ловле блох.

– То есть – вы хотите сказать, что прилетели сюда специально ради разговора со мной?

Было видно, что Стилет заинтригован.

– Да, именно так, – подтвердил Знахарь, наливая себе пива. – Георгий Иванович сказал мне, что на вас можно положиться, как на каменную стену.

– Теперь я вижу, что вы действительно долго жили в Штатах, – Стилет кивнул сам себе, – у нас так не говорят.

И он пустился в рассуждения по поводу каменной стены, не подозревая, что Знахарь специально исказил известную поговорку, чтобы убедить собеседника в подлинности своей американской биографии.

Выслушав доброжелательные поучения Стилета, Знахарь поднял руки, как бы сдаваясь, и сказал:

– Вы меня пристыдили. Теперь я буду внимательнее. Однако давайте поговорим о деле.

– Давайте, – согласился Стилет и налил себе третью. Знахарь опасливо покосился на дверь в подсобку и начал уже в третий раз:

– Для начала я скажу вам, что я знаю, кто вы такой. Вы – авторитет, вор в законе и вообще – уважаемый в определенных кругах человек.

– Это вам Мара… Георгий Иваныч сказал? – прищурился Стилет.

– Да, он. А еще он сказал, что вы – смотрящий по городу и поэтому имеете здесь власть, которая будет поглавнее, чем официальная.

– Возможно… Продолжайте, я вас слушаю.

– Еще Георгий Иванович сказал, что в делах вам можно доверять, как самому себе. И что то дело, очень крупное дело, которое я хочу вам предложить, без вас не пройдет. А с вами – наоборот, может получиться в лучшем виде.

– И что это за дело?

Стилет посмотрел на графинчик, но решил подождать.

– Что за дело… Ну, я скажу вам так. Сам я к криминалу никакого отношения не имею. Но, с другой стороны, знаю об этом все. У нас ведь все все знают, но молчат, потому что лучше молчать и ходить, чем молчать и лежать.

Стилет засмеялся:

– Это американская поговорка?

– Нет, – Знахарь слегка улыбнулся, – эту поговорку я придумал сам. Так вот, о криминале. Чем я занимаюсь в

Америке – неважно. С русским криминалитетом у меня там не было никаких контактов. Георгий Иванович – первый. Скажу честно, что у меня там, в Америке, имеется собственная… как бы это сказать… собственная силовая структура. Но опять же подчеркиваю – не имеющая никаких связей с русской мафией. Поэтому я – человек, не засвеченный ни с какого боку.

Знахарь сделал паузу и налил себе пива, а Стилет, не теряя времени, наполнил рюмку.

– Ну, будьте здоровы! – сказал Знахарь, подняв стакан, из которого поползла густая пена.

– И вам того же, – ответил Стилет и хлопнул четвертую за этот вечер рюмку отменной водки, сделанной в подпольном цеху, который обслуживал исключительно уважаемых людей.

– Итак, о сути дела, – начал Знахарь, но, оборвав сам себя, оглянулся и вполголоса спросил:

– А вы, Владимир Федорович, уверены, что в этих стенах можно говорить обо всем?

– Вы имеете в виду микрофоны и прочий шпионаж? – Стилет усмехнулся. – Да я бы себя уважать перестал, если бы хоть на секунду засомневался в безопасности этого помещения. Для этого есть специальные люди, они свое дело туго знают. Так что говорите, не бойтесь.

– Хорошо, – Знахарь потер подбородок. – Кокаин.

– Что – кокаин? – не понял Стилет.

– Кокаин. Производится только в Южной Америке. Сюда попадает какими-то левыми и ненадежными путями. Торговцы – каждый сам по себе, в общем – совершенно неразработанная грядка.

– И что? – Стилет подобрался.

Он не ожидал, что этот Майкл с места в карьер затронет такую крупнокалиберную тему, и теперь слушал его, как кошка мышь.

– А то, что я лично знаком с производителями товара в Никарагуа, и, мало того, являюсь правой рукой дона Хуана Гарсиа, который не кто иной как простой кокаиновый император. Интересно?

– Продолжайте, – требовательно сказал Стилет, – я вас очень внимательно слушаю.

– Продолжаю. Еще раз скажу, что тема кокаина в России совершенно не развита, и теперь перейду к главному.

Знахарь сделал паузу, чтобы до Стилета дошла важность его слов, и сказал:

– Четыреста тонн кокаина.

– Сколько?

Стилет был ошарашен.

– Четыреста тонн. Вы понимаете, сколько это денег? Вы понимаете, что с таким количеством товара мы будем контролировать всю Россию?

– Да… Понимаю…

–  Я доставлю в Город четыреста тонн кокаина, а вы должны расчистить поляну так, чтобы на ней и пылинки не было. Всех неорганизованных торговцев – к ногтю. Действовать придется без жалости и сомнений. Всех, кто может быть полезен – прибрать к рукам, а остальных… Сами понимаете.

Стилет представил себе масштабы того, о чем говорил этот сумасшедший Майкл Боткин, и ему стало не по себе.

– Вы знаете… – Стилет недоверчиво покрутил головой, – для меня такое предложение весьма неожиданно.

Но тут его вертануло в сторону измены, и он, прищурившись, сказал:

– А если я не поверю вам и решу, что вы хотите втянуть меня в какую-нибудь заблуду? Ведь вы знаете, что синица в руках гораздо толще журавля в небе! Если я прикажу своим людям устранить вас? Что тогда?

– Тогда вы не проживете и дня, – жестко сказал Знахарь. – Пять минут назад я сообщил вам, что у меня имеется собственная, изолированная от любых криминальных сообществ, силовая структура. Мои люди убьют вас, вот и все.

Знахарь отчаянно блефовал, но он знал, что при таких ставках любой блеф оправдан, и тут же получил доказательства этого.

– Вы не подумайте ничего лишнего, – Стилет пошел на попятную. – Честно говоря, ваше предложение такое… такое нереальное! Вроде как – достать Луну с неба.

– Совершенно реальное. Я привожу в Город четыреста тонн кокаина, а вы подготавливаете почву. Причем не только в Городе, но и в других местах, где сможете. И, конечно же, вы должны понимать, что это – война. Бизнес, который я предлагаю вам, будет самым крупным из всех, что на данный момент имеются в России. И очень многим он придется не по вкусу. Но, с другой стороны, тот, кто будет его держать, займет такое положение, что смотрящий по городу будет подавать ему пальто.

–  Я понимаю ваш намек, – Стилет усмехнулся, – не я, так кто-нибудь другой. Вы это имели в виду?

– Честно говоря, нет, – ответил Знахарь, – но, конечно же, так оно и есть. Не вы, так кто-нибудь другой. Однако я не люблю резко менять направление, по которому иду, и надеюсь, что Георгий Иванович не ошибся, назвав мне именно вас.

– Он не ошибся… – Стилет задумчиво посмотрел на Знахаря. – А вы знаете, что два месяца назад его убили?

– Нет, до этой минуты не знал, – Знахарь нахмурился. – А за что?

– Неизвестно. Но, скорее всего, на деловой почве. И убил его один русский деятель. Его зовут Знахарь.

– Знахарь… Да, я слышал это имя, но никогда не встречался лично. В Штатах это известная фигура. Но – не встречал.

– А я бы, если встретил… – лицо Стилета исказилось, и он сжал кулаки, – если бы встретил…

– Что, у вас с ним были проблемы? – участливо спросил Знахарь.

– Проблемы… – Стилет покрутил головой. – Не будем об этом.

Он посмотрел на Знахаря и сказал:

– Ваше предложение… Прямо скажем – шикарное предложение. Но я не могу прямо сейчас сказать вам «да». Я скажу вам «да» завтра.

– А вы уверены, что скажете именно «да»? – улыбнулся Знахарь.

– Вы сделали мне предложение, от которого невозможно отказаться, – Стилет тоже улыбнулся, – но вы же понимаете, что я должен обдумать свой ответ, даже если я уже сейчас знаю, что он будет положительным. Дело слишком серьезное.

– Хорошо. Где мы увидимся завтра?

– А где вы остановились?

– В «Прибалтийской», – ответил Знахарь, понимая, что скрывать место проживания – глупо.

– Очень хорошо. Тогда – в двенадцать часов дня на берегу залива, за гостиницей. Самое подходящее место для серьезных деловых разговоров.

– Годится. – Знахарь поднялся из-за стола.

– Годится. – Стилет тоже встал.

Они крепко пожали друг другу руки, и Стилет, повернувшись к Доктору, который вполголоса беседовал с каким-то братком, незаметно появившимся в зале, сказал:

– Проводи гостя.

Доктор встал, подошел к двери и откинул перед Знахарем портьеру.

Проходя мимо него, Знахарь почувствовал, как его кольнула иголочка грусти. Оказывается, в положении человека-невидимки были свои минусы. А ведь как здорово было бы хлопнуть Доктора по плечу и спросить – ну, что, Доктор, как твои дела-делишки? А Доктор бы ответил – слышь, Знахарь, дела у прокурора, а делишки у моей шишки!

И оба рассмеялись бы, как раньше…

Выйдя на улицу, Знахарь уселся за руль своей новенькой «Нексии» и, засунув ключ в замок зажигания, подумал – и почему это Стилет так любит встречаться на этом месте, за гостиницей?

Может, оно у него пристреляно?

* * *

Разбудил меня решительный стук в дверь.

Сначала я хотел сделать вид, что меня нет, но стук повторился и был он уже гораздо более требовательным, чем в первый раз. Чертыхаясь, я сполз с кровати, нацепил халат и, подойдя к двери, распахнул ее.

В коридоре стояли худой ментовский майор и несколько омоновцев.

Так, блин, приехали – подумал я.

Неужели Стилет постарался? Быть того не может. Да и какой смысл?

– Вы в этом номере живете? – спросил майор, стоявший прямо перед моей дверью.

Толпившиеся за его спиной омоновцы угрюмо давили меня недобрыми взглядами через прорези в масках и шевелили пальцами на спусках укороченных автоматов.

– Да, я живу в этом номере, и я гражданин Соединенных Штатов Америки, – ответил я, завязывая кушак. – А в чем дело?

– Вы слышали что-нибудь этой ночью? – спросил майор, пропустив мимо ушей мой намек на разницу в положениях, которая вытекала из разницы в гражданстве.

– Ничего не слышал, – ответил я, – ночью я обычно крепко сплю. А что случилось?

– Ничего особенного, – ответил майор.

Но тут за его спиной двое санитаров пронесли носилки, на которых лежал человек, накрытый окровавленной простыней. Там, где под простыней была голова, крови было особенно много. А из-под простыни высовывалась безвольно болтавшаяся смуглая рука, заросшая густым черным волосом.

– Ага! – сказал я и, высунувшись в коридор, посмотрел налево.

Дверь в тот номер, из которого вчера выглядывал хачик в трусах, была открыта, и как раз в это время из нее вынесли другие носилки, на которых под простыней лежал еще один труп, тоже весьма окровавленный.

– Ого! – сказал я и посмотрел на майора, – теперь это называется «ничего особенного»?

Майор открыл было рот, чтобы что-то сказать мне, но тут откуда ни возьмись, появился телеоператор и человек с микрофоном на длинной ручке. Они попытались прошмыгнуть мимо майора в сторону места кровавых событий, но не тут-то было.

Майор сделал знак омоновцам, и пронырливых телевизионщиков профессионально оттеснили на площадку к лифтам. Оттуда послышались слабые возгласы «вы не имеете права», «люди имеют право знать», но они быстро стихли, и мы с майором снова посмотрели друг на друга.

– Вопросов больше нет? – спросил я, демонстративно взявшись за ручку двери.

– Назовите ваше имя, – сказал майор.

– Узнайте его у дежурной, – ответил я и начал закрывать дверь.

Майор подпер дверь ногой и сказал:

– Она тоже… там.

И мотнул головой в сторону хачиковского номера.

Я посмотрел туда и почувствовал, что моя злость куда-то улетучилась. Я отпустил дверь и, внимательно посмотрев на майора, только теперь увидел, что у него под глазами серые мешки, а склера покрыта отчетливо видной сеткой кровеносных сосудов, которая появляется от недосыпания и переутомления.

Ощутив некоторую неловкость, я сказал:

– Извините, майор. Я по утрам не очень вежлив, особенно если меня так резко будят. Меня зовут Майкл Боткин. Если будет нужно – я к вашим услугам, но я в самом деле ничего не слышал.

Майор кивнул и, посмотрев в сторону лифта, где омоновцы небрежно зажимали в угол репортеров, сказал:

– Этим уродам только бы крови побольше… Я тоже посмотрел туда и спросил:

– Так что же случилось?

Майор с силой потер руками лицо и, пожав плечами, ответил:

– Наркокурьеры. Обычное дело. Вечером смотрите новости, там все расскажут.

Потом он придал лицу официальное выражение и добавил:

– Извините за беспокойство. И ушел.

Я закрыл дверь и, чувствуя, что сна у меня уже ни в одном глазу, направился в ванную, где, встав под душ, за десять минут привел себя в бодрое и дееспособное состояние.

После этого быстро оделся и, посмотрев на часы, вышел из номера.

Было ровно одиннадцать, и я еще вполне успевал на утренний шведский стол. Спустившись вниз, я огляделся и увидел вход в харчевню.

Войдя внутрь, я почувствовал, как внутренний компас уверенно указывает на стойку, где теснились разнокалиберные бутылки, но сделав усилие над собой, направился в сторону молочного ряда.

Набрав творога, кефира, сырников со сметаной и прочей белой еды, я уселся в дальний от спиртного угол и, поглощая полезную для организма пищу, стал проводить с самим собой воспитательную работу. Дело в том, что в последнее время я стал сильно ударять по алкоголю. Каждый день – не меньше восьми бутылок пива, не говоря уже о выстрелах по печени и мозгу из бутылок с джином, виски и текилой. Это никуда не годилось. Когда делаешь серьезные дела, нужно поддерживать тело в бодрости, а мозг – в ясности. Это пусть паханы решают свои проблемы за бутылкой водки. У них и проблемы все такие, что без поллитра не разберешься. А мне сейчас нужно, чтобы мозг работал, как компьютер.

Поэтому трезвость – норма жизни.

Алкоголь – враг ума.

С утра выпил – весь день свободен.

Хотя… Это уже вроде бы из другой оперы.

В общем – кончай, Знахарь, бухать. Иначе все это плохо кончится.

Накачав себя таким решительным образом, я проглотил последний кусок сырника, весьма, между прочим, неплохого, допил кефир и чувствуя, что насытился, встал из-за стола.

Выйдя из шведского буфета, я поднялся на свой этаж и, вернувшись в номер, заказал по телефону кофе. Говорят, что кофе тоже вызывает зависимость, но во всяком случае он не действует на мозг угнетающе. Так что пиву и водке – нет, а кофе – да, и еще раз – да.

Через несколько минут в дверь вежливо постучали, и в номер вошла молоденькая официантка. Она поставила поднос на журнальный столик, рядом с которым я, сидя в кресле, пялился в телевизор, и ушла. На подносе был высокий узкий кофейник, фарфоровая чашка с блюдцем, сахарница и какой-то проспект.

Я налил себе кофе, положил половину чайной ложки сахара, размешал и, сделав глоток, с умным видом взял глянцевый цветастый проспект. Открыв его, я узнал, что в гостинице работает массажный салон, предлагающий уважаемым клиентам любые виды массажа. Дальше шли фотографии массажисток, и, посмотрев на их лица, я понял, что это попросту реклама проституток, обслуживавших гостиницу «Прибалтийская».

Плюнув, я швырнул проспект в угол и глотнул еще кофе. Он был хорош, ничего не скажешь. Крепкий, горький и ароматный. И без той кислинки, которая некоторым нравится, а меня, например, только раздражает.

Пощелкав от нечего делать кнопками телевизионного пульта, я не нашел ничего интересного и посмотрел на часы.

Без четверти двенадцать.

Ну что же, пора идти на свидание со Стилетом.

Чувствуя, как хороший кофе приятно разгоняет по телу бодрость и энергию, я резво вскочил с кресла. Накинув летнюю куртку, потому что знал, как дует на Заливе, я вышел из номера, бросил ключ на столик дежурной, подошел к лифту и нажал на кнопку вызова.

Дожидаясь лифта, я посмотрел в тот конец коридора, где был номер ныне покойного хачика. Дверь, из которой час назад вынесли трупы, была распахнута, и в ней отражались какие-то тени, двигавшиеся в номере. Наверняка это были менты и эфэсбешники. Больше некому. Уборщица появится там только после того, как они закончат свою работу.

Дверь лифта открылась, и я поехал вниз.

* * *

Стилет появился ровно без двух двенадцать.

Знахарь, который пришел на место встречи на три минуты раньше, стоял, сложив руки перед собой, и спокойно смотрел, как черная «БМВ», мягко покачиваясь на колдобинах, подъезжает к кромке асфальта.

Наконец машина остановилась, и из нее вышел Стилет.

Нагнувшись, он сказал что-то внутрь, выслушал ответ и кивнул.

Закрыв дверь, он, улыбаясь, пошел навстречу Знахарю, а машина медленно поехала задним ходом и, завернув за павильон, в котором располагалось кафе, исчезла из виду.

На Знахаре были черные очки, на Стилете – тоже.

Но американец Майкл Боткин был одет в жизнерадостные светлые одежды, а русский вор в законе Стилет, как всегда, придерживался угрожающих мрачных тонов: черные брюки, черные лаковые штиблеты и темно-серая шелковая рубашка. Погода была теплой, но с Залива сильно дуло, и на Стилете, который, как видно, тоже учитывал это, был длинный черный лайковый плащ. Тот самый, в котором он приезжал на это место два года назад.

Знахарь сделал несколько шагов навстречу неторопливо приближавшемуся к нему Стилету, и они пожали друг другу руки.

Пока Знахарь ждал Стилета, он присмотрел подходящую скамейку, одиноко стоявшую над небольшим, метра в два, обрывом, сбегавшим к воде.

– Владимир Федорович, в ногах правды нет. Присядем?

И он указал Стилету на скамью. Стилет согласился:

– Ваша правда, Майкл.

Любезно поддерживая друг друга под локотки, высокие договаривающиеся стороны направились к скамье. Знахарь слегка опередил Стилета и, достав из кармана белоснежный платок, смахнул со скамьи пыль. Платок после этого полетел в небольшую кучку мусора, находившуюся поблизости.

Стилет развел руками и сказал:

– Вы так любезны!

Знахарь тоже развел руками и, сдержанно улыбнувшись, уселся на скамью, поддернув брюки.

Стилет откинул длинные полы плаща и сел в метре от него.

Будущие партнеры посмотрели друг на друга, и Стилет сказал:

– Вы ждете моего ответа. Вчера я сказал вам, что сегодня отвечу – да. Так вот, я отвечаю вам – да. Я согласен. Я был согласен еще вчера, но мне нужно было освоиться с этой мыслью, так сказать, привыкнуть к ней, приспособиться.

Знахарь слушал его и удивлялся, что уголовник Стилет так гладко и любезно разговаривает с ним. Совсем не так, как разговаривал тогда, когда они были ровней, и их связывали грязные и кровавые дела. Не мог же он так обтесаться за два года! Тем более, что он мужик взрослый, и перевоспитаться в таком возрасте почти невозможно. Скорее всего, подумал Знахарь, Стилет всегда разговаривал с посторонними людьми, не принадлежавшими к криминальному миру, на нормальном цивильном языке. А со своими, конечно, переходил на феню, и его речь становилась совершенно другой. Резкой, агрессивной и напористой. Это было новостью для Знахаря, и он с неподдельным интересом слушал, как вор и убийца Стилет гладко и культурно строит фразы, правильно излагает мысль и делает соответствующие сказанному сдержанные жесты.

– Да, я согласен. Но вы, конечно, понимаете, что принципиальное согласие – это одно, а проработка частностей – совсем другое.

– Конечно, понимаю, – согласился Знахарь, – вот мы сейчас и поговорим о частностях. А по поводу того, что вы приехали с положительным ответом, я даже и не сомневался. Такое предложение отвергнуть невозможно. Так?

– Так, – Стилет засмеялся, – вы играли наверняка.

– А я всегда играю наверняка, – ответил Знахарь, – иначе нельзя.

Он достал сигареты и, закурив, сказал:

– Так вот, о частностях. Через месяц в Неву войдет океанский туристский паром. Он встанет к берегу около моста Лейтенанта Шмидта. На следующий день в нем будет обнаружена неисправность, на устранение которой потребуется не меньше месяца. За это время мы сможем спокойно переправить весь товар на берег.

– А я, значит, должен до прибытия парома подготовить все здесь. То есть – складские помещения, охрану и все прочее.

– Совершенно верно, – Знахарь щелчком отбросил окурок, – и среди это прочего главным должна быть полная зачистка Города от тех наркоторговцев, которые имеются на сегодняшний день. Вы понимаете, насколько серьезна эта задача?

– Да-а… – Стилет озабоченно покачал головой, – это значит, нужно будет направить всю братву на благое дело – очистить город от наркотиков. Нелегко, но справимся.

–  Я тоже так думаю. Если Георгий Иванович, царство ему небесное, говорил правду, то вам это вполне по силам.

– Да, – Стилет, задумчиво прищурившись, посмотрел вдаль, – он говорил правду. А что насчет парома? Как вы обеспечите безопасность груза? Я имею в виду – как вы спрячете его? Ведь таможенники тоже не лыком шиты.

Знахарь засмеялся.

– Сейчас я скажу вам – как, и вы упадете со скамейки.

– Упаду? – Стилет с притворным ужасом схватился за спинку скамьи. – Тогда нужно держаться покрепче. Давайте, говорите.

– За определенную и весьма круглую сумму товар спрячет… Ну, угадайте с трех раз – кто?

– Даже угадывать не буду, – Стилет замотал головой. – Говорите, не томите.

– Знаменитый… Великий… Непревзойденный… Дэвид Копперфилд!

Стилет выпучил глаза и уставился на Знахаря.

– Это фокусник этот американский? Он был поражен.

– Именно он. – Знахарь не скрывал, что был доволен произведенным впечатлением.

– Ну, вы даете… – Стилет смотрел на Знахаря с изумлением и восторгом. – Теперь я вижу, что вы действительно серьезно подходите к вопросу.

– А иначе никак нельзя. Такие деньги!

Стилет сощурился.

– Хорошо, – сказал он, – я сделаю то, что от меня требуется. Но это настоящая война, кровь, трупы… Вы понимаете?

– Конечно. Однако я не думаю, что власти будут мешать вам. А кроме того, вы можете через свои каналы распространить информацию, что воры решили очистить город от скверны. Кстати, тех чиновников, которые греются на наркотиках – тоже… устранить. Потому что потом они будут только мешать. Тех, кто станет сотрудничать с нами – оставить, а остальных… Сами понимаете.

– Да, конечно… – Стилет кивнул, – понимаю. Он достал сигареты, и оба закурили. Помолчав несколько минут, Стилет сказал:

–  Я тут вчера посчитал на калькуляторе… Четыреста тонн кокаина – это получается такая сумма, которую даже страшно произнести вслух. Вы хотите купить их?

– Ни в коем случае, – спокойно ответил Знахарь, – я представляю кокаиновую империю дона Хуана Гарсиа и отвечаю перед ним за эту операцию. Он доверяет мне, а я доверяю вам. Товар приходит на реализацию без всякой предоплаты. И каждый из нас – я имею в виду себя и вас, Владимир Федорович, отвечает за это самым элементарным образом – просто своей собственной жизнью. Должен вам сказать, что международный наркокартель представляет из себя такую силу, что если понадобится устранить весь криминал Санкт-Петербурга, это будет сделано в течение суток. Такая у него сила. Но захватить российский наркорынок извне картель не может. Для этого нужны местные человеческие ресурсы. Поэтому Гарсиа и доверил мне договориться с российской стороной, что я и сделал. И, как я понимаю – вполне успешно. Ведь так?

И Знахарь пытливо посмотрел на Стилета.

– Да, конечно, – ответил Стилет, который слушал краткую, но содержательную речь Знахаря чрезвычайно внимательно, – но, признаюсь вам, некоторый у меня мандраж присутствует. Такими крупными делами я до сих пор не занимался. Да и не слышал ни о чем подобном. Но вы не беспокойтесь, глаза боятся – руки делают.

– Вот именно! – подхватил Знахарь. – Не боги горшки обжигают.

– Да, конечно, – повторил Стилет и встал, – значит, говорите, через месяц?

– Через месяц, – подтвердил Знахарь, тоже поднимаясь, – я сам приеду на этом пароме, и вы встретите меня с оркестром.

– Очень хорошо, – Стилет махнул рукой, и из-за павильона медленно выкатилась черная «БМВ». – Вы сегодня вечером что делаете?

– Улетаю в Штаты, – Знахарь, как бы извиняясь, развел руками. – Чувствую, что вы хотели предложить мне культурную программу, но – увы! Надо делать дела.

– Жаль, конечно, – Стилет протянул ему руку, – но вы правы. Надо делать дела.

Последовало крепкое рукопожатие, и Стилет, не оглядываясь, направился к машине. Знахарь смотрел ему вслед и приветливо улыбался.

Когда «БМВ» развернулась и исчезла за массивным зданием гостиницы, улыбка сползла с лица Знахаря, и он, закурив последнюю сигарету, скомкал пачку и бросил ее в ту же кучу мусора, где уже лежал его платок.

Посмотрев на платок, Знахарь усмехнулся и пошел в гостиницу.

Теперь ему предстояло позаботиться о билете на ближайший рейс до Нью-Йорка.

Глава 10 А ВАС, ЗНАХАРЬ, Я ПОПРОШУ ОСТАТЬСЯ

В последний раз я пересекал океан на холодильнике «Нестор Махно».

Гостеприимная американская земля в те дни загорелась под моими ногами, и мне пришлось срочно устроиться на корабль с таким интересным названием в качестве судового врача.

Вообще поездка была ничего себе, только вот с этой капитанской подстилкой не очень красиво вышло, но зато и капитан отомстил мне по полной. Когда мы благополучно добрались до Гамбурга и я сошел на берег, боцман Михалыч, правая рука капитана, подставил меня в ювелирной лавке.

Он, паскудина, сунул мне в сумку колье за двадцать тысяч баксов, а сам свалил. Ну, меня и повязали на выходе. Повезли в кутузку, а там я увидел свою физиономию среди портретов самых опасных террористов мира. Пришлось срочно гасить немецких ментов, благо их было всего двое, и делать ноги. Но, несмотря на это, сам по себе рейс через Атлантику доставил мне настоящее удовольствие.

И сейчас, стоя на носу парома и глядя на волнистую поверхность океана, которая постепенно сглаживалась по мере удаления к горизонту и становилась там выпуклой и тяжелой, я наслаждался морскими и небесными далями, соединявшимися где-то вдалеке…

Я не знаю, во сколько обошелся дону Хуану Гарсия этот белоснежный океанский утюг с двусмысленным названием «Аврора». Он мне не говорил, а я не спрашивал. А насчет названия, то я себе представляю, как удивятся жители Города, когда в Неве появится еще одна «Аврора». И привезет она в Россию четыреста тонн кокаина. Это, конечно, не так опасно, как то, что началось после известного выстрела той, старой «Авроры», но все равно – геморрой серьезный.

Конечно, было бы проще всего настучать куда следует, и паром арестуют, тайники вскроют, а Гарсиа с Альвецом повяжут, но мне этого было мало. Я хотел большего. Я хотел, чтобы на запах кокаина слетелись все, кто готов травить свой народ ради высоких прибылей, все, кто планирует распространять смертельный снежок в школах, институтах и на дискотеках, везде, где много глупых детей. Да, именно детей, потому что любой девятнадцатилетний балбес, который на голову выше меня и имеет хрен, как у жеребца, и трахает этим хреном сисястых десятиклассниц, остается ребенком несмотря на все эти внешние признаки зрелости и мужественности.

Попробуйте-ка присадить на наркотики взрослого сорокалетнего мужика – ничего из этого не выйдет. То есть, может быть, и выйдет, но случается такое настолько редко, что и говорить не стоит. Вот они, падлы, и приучают к героину да кокаину тех, у кого еще ума нет. Так сказать, с младых ногтей.

Эти люди, которых и людьми-то назвать язык не поворачивается, действуют по той же схеме, что и простые отравители. Подсыпать человеку отраву и, когда он сдохнет, забрать его деньги. То же самое, только события расположены в другой последовательности.

В тот день, когда мы со Стилетом пришли к соглашению на ветреном берегу Залива, я, вернувшись в гостиницу, сел на диван и крепко задумался. Мне предстояло отсутствовать в Городе целый месяц, и за это время Стилет должен был собрать в кучу всех желающих участвовать в деле. Среди них должны были оказаться и профессиональные наркодилеры, у которых хватит ума поступить под начало серьезных людей, и чиновники из городской управы, которые обеспечивают неприкосновенность дискотек и прочих мест, где жужжит молодежь, и менты, которые привыкли кормиться с наркобизнеса, – короче говоря, все заинтересованные в массовом убийстве молодежи деятели.

А кроме того, городские морги станут работать в три смены, потому что стилетовская армия, а она у него весьма многочисленна, начнет, точнее – уже начала планомерное уничтожение самостийных наркодилеров. И народу они положат – страшно подумать. Сотни – это и к бабке не ходи. А то и за тысячу перевалит. Или за две. Бр-р-р!

У телевизионщиков, конечно, по этому поводу – именины сердца, праздник, рейтинг криминальных новостей зашкалит за все мыслимые планки…

Но меня все это не касается.

Мое дело, так сказать – операция «Трест».

И вот тогда… А тогда начнется самое сложное.

В первые же дни я должен узнать их всех поименно. Если удастся – лично. Это, конечно, опасно, но ничего не поделаешь. Лучше всего устроить всеобщий сходняк, но это уж как выйдет. Я не очень уверен, что какой-нибудь депутат или, скажем, высокопоставленный мент согласятся участвовать в общем собрании наркоторговцев, где будут и серьезные уголовники, и клубные толкачи, и еще всякая мелкая шваль.

Но можно обмануть их и назначить встречу, не предупреждая, что там будут и все остальные. А дальше… А дальше мне нужна помощь Игроков. Я же не могу вытащить из-под стола «Максим» и начать валить их рядами, как Анка-пулеметчица! Значит, первым делом мне нужно будет связаться с Игроками. Я понятия не имел, как это сделать, хотя некоторые соображения по этому поводу у меня имелись. А если они окажутся пустышкой – я попал. То есть лично я, конечно, не попал, потому что мог спокойно продолжать руководить наркобизнесом, как мы с Гарсиа и договорились, но я не мог делать этого, потому что если я и негодяй, то не до такой же степени! Втягивать в это ментов я тоже не мог, потому что был твердо уверен в том, что городские чиновники и менты, которые окажутся замешаны в это грязное дело, наверняка выйдут сухими из воды. А кроме того, конфискованный кокаин пропадет с моих глаз, и я не смогу лично убедиться в том, что он уничтожен. И он опять отправится к тем, кому предназначен.

Игроки…

Мне нужны Игроки.

Когда они не нужны, то появляются, как из-под земли, и начинают влезать во все, путать карты и навязывать свои условия. А когда нужно – хрен их найдешь.

Ну где же ты, Рита, черт бы тебя побрал, игрунья моя ненаглядная!

И выходило, что единственной надеждой был для меня геноссе Мюллер. Он сказал, что в ближайшие месяцы не будет вылезать из Нью-Йорка, и я рассчитывал позвонить Али, который на всякий случай дал мне свой номер, и пусть он со всей своей турецкой мафией достанет Мюллера хоть из-под земли.

А уж если и это не получится, тогда – не знаю…

Одна особо крутая волна ударила в белую скулу парома, и высоко взлетевшие брызги попали мне в лицо. Я вздрогнул и, глубоко вздохнув, отвлекся от своих невеселых мыслей.

Вот плыть бы так по морю-океану, и чтобы не было в трюме никакого кокаина, не было на борту Гарсиа с Альвецом, не ждал бы меня в Городе Стилет с целой компанией разношерстных уродов…

Эх, блин… Если бы да кабы!

– Океан прекрасен, не правда ли? – раздался за моей спиной голос Гарсиа, и я, придав лицу беззаботное выражение, повернулся к нему.

– Вы, как всегда, правы, дон Хуан, – ответил я. – Я пересекаю океан второй раз и до сих пор не перестаю восхищаться его невероятными пространствами, синей водой и голубым небом.

Выдав эту дурацкую, но вполне подходящую к случаю фразу, я повел рукой в сторону океанских просторов с таким выражением на лице, будто сам изготовил их из хаоса и тьмы.

– А я не перестаю восхищаться изощренностью вашего ума, – сказал Гарсиа. – Вот уже сколько раз я спускался вниз, обходил все известные нам места, и не смог ни к чему придраться. Этот Копперфилд – мастер своего дела.

– Да, уж это точно, – согласился я, – он мастер иллюзии. А мы рассчитываем именно на иллюзию. Ведь обычно проверять начинают там, где видно что-то подозрительное, а мимо совершенно невыразительных и ровных мест любой профессионал пройдет и ничего не заподозрит. Ну, а Копперфилду все равно, где применять свое искусство, лишь бы деньги платили.

Я снова повернулся лицом к океану и спросил:

– Как там сеньор Альвец? Гарсиа засмеялся и ответил:

– Лежит в каюте в окружении тазиков. Я говорил ему, что нужно выйти на палубу, тогда станет легче, а он только ругается и стонет. И посылает меня к черту. Меня – своего дона! Вы представляете?

– Да, – я тоже засмеялся, – это вопиющее нарушение субординации.

– Ладно, – Гарсиа махнул рукой, – он сейчас не в себе, а я не настолько глуп, чтобы из-за мелочей портить отношения со своими друзьями.

–  Я тоже так считаю.

– Скажите, Майкл, – Гарсиа озабоченно нахмурился, – тот человек, который организует нам встречу… Вы вполне уверены в его надежности?

– Абсолютно, – уверенно ответил я, – во-первых, я объяснил ему, что против всемирного наркосиндиката его группировка – ноль. Если будет нужно, их раздавят, как комаров, и его – в первую очередь. Убийство – дело несложное, и он понимает это, поэтому никаких сюрпризов быть не должно. А во-вторых…

Что именно во-вторых, я сказать не успел, потому что Гарсиа неожиданно схватил меня за руку и, указывая пальцем мне за спину, удивленно воскликнул:

– Это что еще за чертовщина!

Я обернулся и увидел, что почти прямо по курсу нашего белоснежного утюга из-под воды медленно поднимается черная рубка подводной лодки, которая шла в том же направлении, что и мы.

Похожая на высокий черный горб надстройка субмарины гнала перед собой пенящийся вал зеленой океанской воды и поднималась все выше и выше. Наконец, когда она вылезла над поверхностью на высоту трехэтажного дома, показалась палуба, похожая на спину огромного кита, и я впервые в жизни увидел атомную подводную лодку, так сказать, в полный рост.

Зрелище, признаюсь, было впечатляющее. Длиной она была метров сто, не меньше, и смотрелась рядом с нашим паромом, как огромный черный волк рядом с белым барашком. Я посмотрел на Гарсиа, он посмотрел на меня, и наверняка выражение моего лица было таким же дурацким, как и у Гарсиа.

Потом мы снова уставились на подлодку, а у нее в это время на верхушке рубки что-то раздвинулось, и образовалось углубление, окруженное бортиком. В этом похожем на балкончик пространстве одна за другой показались несколько фигурок, причем некоторые из них были черного военного цвета, а две – какие-то, прямо скажем, гражданские, светлые.

Я почувствовал, что наша «Аврора» замедляет ход, и сказал Гарсиа:

– По-моему, нас будут брать в плен. Гарсиа процедил сквозь зубы:

– Не знаю, что бы это значило, но мне это очень не нравится.

Мы плыли все медленнее и медленнее, подводная лодка тоже замедляла ход, сохраняя постоянную дистанцию около двухсот метров, и наконец оба корабля остановились, покачиваясь на больших и ленивых океанских волнах.

На палубе субмарины появилась большая надувная лодка, в нее резво запрыгнули около десятка фигурок, и лодка, описав полукруг, понеслась в нашу сторону, подпрыгивая на волнах. С левого борта послышалось металлическое лязгание, и я понял, что с лодки по радио потребовали спустить трап, что наш капитан и сделал.

Он, конечно, был прав, потому что при такой встрече следует делать то, что говорят. Лично я, если бы при таких обстоятельствах меня попросили бы сплясать вприсядку, не раздумывал бы ни секунды. Уж больно серьезно выглядел медленно покачивавшийся на поверхности океана черный атомный монстр.

В динамиках палубной трансляции раздался шорох, и бодрый голос капитана произнес:

– Прошу пассажиров не беспокоиться и покинуть верхнюю палубу. Остановка будет недолгой, это обычная инспекция ООН.

Какая, на хрен, инспекция ООН? Может быть, богатые бездельники, предававшиеся на пароме пьянству и разврату, и схавают подобную лапшу, но я-то понимал, что все это неспроста.

Немногочисленные пассажиры, ошивавшиеся на баке и с любопытством глазевшие на такое чудо, как атомная подводная лодка, с недовольными физиономиями потянулись к двери, ведущей в надстройку. Мы с Гарсиа, переглянувшись, направились было туда же, но…

В этот момент на палубе стали появляться наши гости, и, к своему величайшему удивлению, среди недобро выглядевших морячков в черной униформе и с короткими автоматами в руках я увидел Риту и Наринского.

Рита помахала мне рукой и, сделав несколько шагов в мою сторону, сказала:

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

Я, ничего не понимая, остановился, Гарсиа тоже.

На его лице отразилась целая гамма чувств, и главным среди них было ясно читавшееся желание выпустить мне кишки.

Но я-то был здесь совершенно ни при чем!

Однако Рита, похоже, была совершенно другого мнения.

Она подошла ка мне и, положив руку на мою могучую грудь, сказала:

–  Я так соскучилась… А ты?

– Вы что – спятили? – зашипел я в ответ, глядя то на нее, то на Наринского, который стоял чуть в стороне. – Вы что делаете?

Гарсиа, находившийся в нескольких метрах от нас, внимательно смотрел на Риту, и в его взгляде я, к своему удивлению, увидел торжество.

– Где Альвец? – спросила Рита, не обращая внимания на мои многозначительные злобные взгляды.

Гарсиа, услышав это, усмехнулся.

– Где Альвец? – повторила Рита. – Все кончено. Твой план отменяется.

Я просто не знал, что делать.

– Каюта 422, – ответил я, чтобы хоть что-то сказать. Наринский кивнул матросикам, и трое из них бодренько поскакали к двери, ведущей в пасажирские палубы парома. Рита посмотрела им вслед, потом повернулась к Гарсиа и сказала:

– А вы отойдите к борту.

Гарсиа, ухмыляясь, выполнил ее требование и отошел к высокому фальшборту, за которым виднелась черная надстройка подводной лодки, плавно двигавшаяся то вверх, то вниз.

– Может быть, ты объяснишь мне, в чем дело? – спросил я у Риты, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и требовательно.

– Конечно объясню, милый. Но лучше пусть это сделает Владилен Михайлович.

Услышав это, Наринский кивнул и подошел к нам. Я не стал дожидаться его объяснений и заговорил сам:

– Вы хоть понимаете, что срываете важную операцию? Что я – зря готовил все это? Зря встречался со Стилетом и организовывал встречные действия? Значит, все, что я сделал, – побоку, а вы теперь сами решаете, что будет дальше, так?

Наринский примирительно выставил ладонь и сказал:

– Успокойтесь, Константин. Все совсем не так плохо, как вы думаете. Уже одно то, что вы смогли, по сути дела, изъять из оборота такую фантастически крупную партию наркотиков, делает вам честь. А остальное, извините, не ваше дело.

– Но ведь смысл операции был не только в том, чтобы ограбить Гарсиа, но и в том, чтобы собрать и уничтожить его контрагентов на нашей стороне!

Я был вне себя.

Со мной обошлись, как с мальчишкой, и я был готов броситься на лощеного академика с кулаками. Но это было бы слишком по-детски, и я с трудом, но все-таки сдерживался.

Дверь надстройки распахнулась, и на палубе в сопровождении трех автоматчиков показался Альвец. Выглядел он неважно. Во-первых, морская болезнь серьезно пожевала его, а во-вторых, он был попросту пьян. Один из морячков поддерживал его под локоть, и Альвец, недовольно оглядываясь на провожатого, постоянно дергал рукой.

Альвеца подвели к нам, и он, увидев Риту, вытаращил налитые кровью глаза и удивленно сказал:

– Ничего не понимаю! Что вы здесь делаете, прекрасная сеньорита?

Гарсиа, услышав его слова, криво усмехнулся и бросил:

– Сейчас поймете, сеньор Альвец. Прекрасная сеньорита и наш дорогой русский друг работают вместе. Теперь вы поняли?

– А-а-а… Ну-ну! И Альвец усмехнулся.

Да что же они все усмехаются-то, подумал я, может, я чего не понимаю?

Рита посмотрела на Гарсиа и сказала:

– Ну что, дон Хуан, настало время проводить нас к тайникам.

Гарсиа, скотина, опять усмехнулся и ответил:

– А это уж пусть ваш Знакар делает. Он лучше меня знает – где и как. С Копперфилдом он договаривался, вот пусть и показывает.

Рита посмотрела на меня, и я, пожав плечами, сказал:

– Пошли.

А что я еще мог сказать?

Первые, самые близкие тайники находились в носовой части парома, и хитрость заключалась в том, что изгиб скулы парома снаружи и изнутри не соответствовали друг другу. В двух образовавшихся полостях, которые получились весьма вместительными, уместилось чуть ли не по пятьдесят тонн порошка, упакованного в многослойные пластиковые мешки. Остальное было распихано по кораблю в емкостях, замаскированных не менее хитроумно. Работа обошлась примерно в полтора миллиона, но масштабы планировавшейся операции позволяли Гарсиа пойти на такие расходы, поэтому он даже не пикнул, когда я сказал ему, сколько нужно заплатить корабелам.

Мы спустились в трюм, я указал матросам на нужные места, и они начали резать железо болгарками. Сыпались искры, воняло горячим железом, и, наконец, минут через десять перед нами открылась большая корявая дыра, за которой виднелись аккуратно уложенные мешки с кокаином.

Наринский пригнулся и шагнул внутрь тайника.

Я видел, как он достал из кармана маленький красный шведский ножик, открыл его и надрезал один из мешков. Потом он сунул в отверстие палец и, вытащив его обратно, понюхал и осторожно лизнул.

Пожевав губами, он сплюнул и, выбравшись обратно, сказал:

– Пошли отсюда.

Рита вопросительно посмотрела на него, и он, вздохнув, бросил:

– Сахар.

Рита сжала губы и, увидев, что я собираюсь открыть рот, сказала:

– Лучше молчи.

Я заткнулся, понимая, что в деле произошел совершенно неожиданный и, по всей видимости, очень неприятный оборот. Теперь я понял, почему Гарсиа и Альвец усмехались, наблюдая за решительными действиями Игроков и вооруженных матросов с подводной лодки. Они, конечно, знали, что мы найдем в тайниках совсем не то, что там должно было быть, и это доставляло им немалое удовольствие. Я бы и сам кайфовал в такой ситуации.

Мы вышли на палубу и направились на бак, где под охраной морячков около фальшборта стояли Гарсиа с Альвецом.

Увидев наши изменившиеся физиономии, они переглянулись, и Гарсиа, злорадно ухмыляясь, шагнул мне навстречу и сказал:

– Вы, мистер-товарисч Майкл-Тедди-Константин-Знакар, наверное, считали меня дураком. Но, как видите, сами остались в дураках. Наверное, вы думали, что ваша дикарская русская хитрость пройдет в Южной Америке? Вы ошиблись. Вы очень серьезно ошиблись. Я с самого начала знал, что вам нельзя доверять, и распорядился по-своему. Я неплохо повеселился, наблюдая, как под вашим руководством в тайники загружают сахар. Да, русский сеньор, обыкновенный кубинский сахар! А настоящий кокаин, все четыреста тонн, будет в России через тридцать шесть часов. И вы ничего не сможете сделать. Кроме того, вы ничего не сможете узнать даже от меня, потому что я и сам не знаю, каким путем он туда прибудет. Если хочешь, чтобы тайна осталась тайной, поручи дело кому-нибудь другому и не спрашивай его, как оно будет сделано. Мои люди, которые везут в Россию товар, сообщат мне, как они это сделали, только после того, как все будет закончено. Таков был мой приказ. Так что даже я ничего не знаю. Наивный русский дикарь…

Я молчал.

Наринский тоже молча смотрел на Гарсиа, и только Рита, вздохнув, сказала:

– Что ж, если бы вы владели информацией, это было бы гарантией вашей жизни. А так…

Она вытащила из сумочки, висевшей на ее плече, большую никелированную пушку, неторопливо передернула затвор и выстрелила Гарсиа в голову. Он взмахнул руками и повалился назад, ударившись затылком о фальшборт. Альвец отскочил в сторону, с ужасом глядя на мертвого Гарсиа, а Рита, ничуть не изменившись в лице, перевела ствол на него и дважды нажала на спуск. В груди Альвеца появились две черные дырки, быстро заплывшие кровью, он закашлялся и рухнул рядом с Гарсиа.

Рита убрала пистолет в сумочку, а Наринский, недовольно покачав головой, ткнул пальцем в мертвецов и приказал матросикам:

– За борт.

Двое плечистых парней в черной форме и черных пилотках закинули автоматы за спину и, дружно взявшись, перебросили трупы через фальшборт. Послышался всплеск, и я почувствовал какое-то опустошение в душе. Ощущение было похоже на то, как если ты, заранее напрягшись, берешься за массивную чугунную гирю, а она оказывается картонной, и ты, не удержавшись от собственного мощного рывка на ногах, падаешь на спину.

Все смеются, а ты – дурак дураком.

Сейчас, понятное дело, никто надо мной не смеялся, но дураком я себя чувствовал, и еще каким!

Это – точно.

Рита подошла ко мне и, посмотрев снизу вверх, тихо сказала:

– Пойдем, Костик, ничего не кончилось. Все только начинается, и все оказалось гораздо хуже, чем мы предполагали.

Она взяла меня под руку и повела к трапу, и я шел рядом с ней послушно, как ягненочек. А что мне еще оставалось делать!

* * *

Подводная лодка без опознавательных знаков двигалась на глубине пятидесяти метров в направлении северо-северо-востока.

Каюта, в которой обитали Знахарь и Рита, была размером с обыкновенное купе в спальном вагоне. Знахарь лежал на узкой койке, совсем не предназначенной для любовных утех, и рассеянно водил пальцем по ложбинке на спине Риты, уютно примостившейся рядом с ним.

Некоторое время назад каюта оглашалась страстными стонами и прочими звуками, сопутствующими жарким объятиям и энергичным движениям двух сплетающихся тел. Теперь же тишину, царившую в каюте, нарушали лишь тихий шум двигателя, доносившийся откуда-то издалека, и спокойное дыхание утомленных любовников.

Знахарь глубоко вздохнул, открыл глаза и слабым голосом произнес:

– Ты так и не сказала мне – вы знали обо всем, что я затеял, с самого начала?

Рита, уткнувшись носом ему в шею, кивнула.

– И ты ничего не сказала мне? Рита кивнула еще раз.

Знахарь открыл рот, собираясь сказать что-то язвительное, но Рита накрыла ладонью его губы и отрицательно покачала головой.

– Не говори ничего, – прошептала она, – не надо. Есть вещи, которых ты не знаешь.

– Почему не знаю? Потому что – не Игрок?

– Ага…

– То есть, значит, рылом не вышел, – с неудовольствием пробурчал Знахарь, – так, что ли?

– Отчасти так, но в большей степени просто от того, что ты не осведомлен о многих вещах, которым мы придаем особое значение. И вообще, тебе что – не о чем больше поговорить с любимой женщиной?

Знахарь смутился.

– Что значит – не о чем? – попытался вывернуться он.

– То и значит. Тебе хорошо со мной?

– Хорошо ли мне с тобой… – Знахарь улыбнулся. – Мне так хорошо с тобой, что я не представляю, бывает ли лучше.

– И мне с тобой хорошо, – Рита погладила Знахаря по лицу. – А теперь представь себе, что я говорю – давай, Костик, бросай все свои метания, и заживем с тобой нормальной семейной жизнью. Тебе ведь хорошо со мной, вот и бери меня, живи со мной, как все. Что ты скажешь?

Знахарь задумался.

Он представил себе уютный домик на берегу моря, а лучше – океана, себя, сидящего в кресле-качалке, Риту, выходящую на крыльцо, заслоняющую рукой глаза от солнца, рыжего сеттера, который с радостными телодвижениями бросается ей навстречу… Чего-то не хватало.

Знахарь знал – чего, и изо всех сил противился этому, не позволяя нежеланным подробностям проявиться в воображении… Но оно все-таки прорвалось, и в идиллической картине появились недостающие детали. За дверной косяк держалась маленькая девочка, сосредоточенно переносящая ножку через казавшийся ей высоким порог, а в тугом животе Риты, похожем на спрятанный под платьем глобус, сидел еще более маленький мальчик.

Это было прекрасно и совершенно соответствовало древним, как сама жизнь, радостям бытия, но оно же было и концом чего-то, без чего Знахарь не мыслил себе своей, мужской, жизни.

– Нет, – сказал Знахарь грустно, но твердо, – я скажу – нет. Потому что…

– Не говори ничего, – прервала его Рита, – я знаю, что ты скажешь. И я тоже скажу – нет. То, что могло бы у нас с тобой получиться – чудесно. Но я знаю точно – если стану матерью, то инстинкты пересилят все, что я так люблю сейчас, и я превращусь в обычную бабу. И тебе станет скучно со мной. Ты начнешь убегать от меня, врать, тебе самому будет от этого плохо, и… И вообще. Понимаешь?

– Угу, – Знахарь наклонил голову и поцеловал Риту в макушку, – понимаю. И что же нам делать?

– Пусть все остается, как есть. Поверь мудрой женщине с двумя высшими образованиями.

– Чихать я хотел на оба твои образования, – презрительно фыркнул Знахарь, – образование – ничто. Знание – да, сила. А образование – просто диплом, и уж дипломированных мудаков я видел столько, что до Москвы раком не переставить.

– Фу, грубиян! – воскликнула Рита и оттолкнула Знахаря.

При этом она забыла, что лежит на самом краю узкой койки, и с грохотом свалилась на пол, больно ударившись локтем о край противоположной койки.

– Уй-юй-юй! – заныла она, потирая ушибленный локоть.

– Это тебя Аллах покарал за непочтительное отношение к мужчине, – сказал Знахарь, глядя на Риту сверху вниз и усмехаясь.

– Да-а-а… А тебе лишь бы смеяться над несчастной женщиной! Вот лишу тебя доступа к своему прекрасному телу – тогда узнаешь!

– Все, молчу! – с комическим ужасом воскликнул Знахарь. – Молчу и осознаю свою генеральную ошибку. На пути к твоему телу я готов свернуть все препятствия, пересечь моря и горы, а также продать Родину. Желательно – подороже.

– То-то же! – сказала Рита, поднявшись с пола и встав над Знахарем. – Что ты сейчас видишь?

– Я? – Знахарь гнусно усмехнулся. – Я сейчас вижу нечто, очень похожее на бутон розы, которое…

– Ты, кобелина, кроме этого вообще ничего не способен видеть, – отрезала Рита, – а на самом деле ты сейчас видишь женщину, которая просто очень хочет есть. Вставай, жалкий неудачник, пошли в кают-компанию. Там я буду ужинать, а ты – задавать свои идиотские вопросы академику Наринскому.

Рита начала одеваться, а Знахарь внимательно следил за этим стриптизом наоборот и наконец сказал:

– Надо будет открыть стриптиз-клуб, в котором девушки будут выходить на сцену голыми, а уходить в полной амуниции, включая шубу и шапку-ушанку.

–  Я знала, что ты извращенец, но чтобы настолько…

Рита заправила клетчатую рубашку в джинсы, застегнула молнию и, презрительно взглянув на Знахаря, вышла из каюты. Знахарь вздохнул и вскочил с койки. Во-первых, он тоже почувствовал, что проголодался, а во-вторых, просто хотел быть рядом с Ритой. Через полминуты он вышел в узкий коридор и решительно повернул направо, надеясь, что кают-компания именно там.

* * *

– Вы совершенно напрасно так нервничаете, – сказал Наринский, намазывая масло на кусок белого хлеба, – наши люди уже оповещены о том, что на пароме ничего нет, и предприняты все меры, чтобы кокаин не попал в Россию. А кроме того – вы себе представляете, что это такое – четыреста тонн груза? Их, знаете ли, в прямой кишке через границу не протащить.

– Чушь! – ответил Знахарь, наливая себе в чашку крепкий чай. – Четыреста тонн – объем серьезный, согласен, но вы должны представлять себе протяженность российских границ. Вы что, хотите расставить на границах и таможнях своих Игроков? Смешно! Я еще со школы помню – двадцать тысяч суша, сорок тысяч море. Шестьдесят тысяч километров! А человеческий фактор?

– Что вы имеете в виду? – спросил Наринский, сосредоточенно намазывая на бутерброд черную икру.

– Что имею, то и введу, – Знахарь начал терять терпение. – Там, где, как вы считаете, надежно закрыто, можно попросту купить людей. Есть суммы, которые валят с ног любого, самого свирепого, сторожа. А уж о чиновниках и говорить нечего. У них хватательный и брательный рефлексы в крови.

– Ну, определенный риск, конечно, имеется, – рассудительно согласился Наринский и откусил от бутерброда с икрой большой кусок.

– Слушайте, вы, академик хренов, – Знахарь подался вперед, – вы играете в ваших заоблачных высях, и для вас народы и судьбы не более, чем фишки и ходы. А я человек простой, приземленный, и я знаю, чем это оборачивается для людей, живущих внизу, на земле. Огромная партия отравы, двигающаяся из пункта А в пункт Б, для вас просто пешка, ну – фигура. А я точно знаю, что ее можно сравнить с атомной бомбой. Только бабахнет она не в каком-то определенном месте, а на всей территории большой страны, без всякого дыма и огня. Но жертв будет не меньше, чем в Хиросиме. Вам не приходит в вашу ученую голову, что это разновидность войны? Что

Гарсиа и Альвец были не просто спекулянтами высокого полета, а генералами какой-то неизвестной армии, и цель у них была – не деньги, а трупы?

Наринский перестал жевать и посмотрел на Знахаря.

– Интересная мысль, – сказал он, подняв брови, – но не оригинальная. То, что вы додумались до этого, делает вам честь, но… Вы действительно считаете нас этакой самозваной элитой, оторвавшейся от реалий жизни? Если так, то вы сильно ошибаетесь.

Он посмотрел на Риту, потом снова на Знахаря и, положив недоеденный бутерброд на тарелку, сказал:

– Мне сорок четыре года. Моему сыну сейчас было бы двадцать два. Три года назад он погиб в Чечне. Сначала его взяли в плен, а потом, через полтора месяца издевательств, убили. Вот и думайте – оторван я от низкой и грязной жизни или нет.

Знахарь молчал, а Рита, посмотрев на него, вздохнула и сказала:

– Костя, ты не думай, что мы плохо знаем жизнь. Мы как раз очень хорошо ее знаем. Просто мы знаем больше, чем ты, и эти знания не для слабонервных.

– Слабонервный – это я, что ли? – Знахарь усмехнулся.

Наринский взглянул на него и, долив себе чаю, сказал:

– В определенном смысле – да. Вот я вам сейчас нарисую картинку.

Он отхлебнул чаю, потом поставил стакан на стол и полез в карман.

Маргарита кашлянула, и Наринский сконфуженно пробормотал:

– Да, действительно… Здесь ведь нельзя курить. Покрутив головой, он снова взялся за подстаканник и сказал:

– Картинку… Ладно, вот вам картинка. Полководец отправляет в бой три тысячи солдат. Он точно знает, что половина из них останется лежать мертвыми. Полторы тысячи вселенных обратятся в ничто. Но город, в котором живут сто тысяч, будет спасен. Он может не жертвовать этими солдатами, но тогда погибнут сто тысяч. Вот такая арифметика. И мы, Игроки, постоянно сталкиваемся с такими ситуациями. Но та ситуация, которую я вам только что описал, – слишком проста. А бывают и посложнее. Например, имеется некая злая сила, которая готовит, э-э-э… Ну, скажем, очередную злодейскую акцию. Просто остановить их, то есть – схватить или даже убить – мало. Потому что уцелевшие продолжат свое дело при попустительстве общества. Поэтому нужно вынудить общество принять законодательные меры и приложить государственную мощь, чтобы лишить эту злую силу возможности существовать и действовать в дальнейшем. И мы, зная, что готовящаяся акция чревата жертвами, не противимся этому и даже в некоторых случаях способствуем тому, чтобы она прошла успешно и как можно более драматично. И тогда потрясенное общество не сможет не принять меры к предупреждению множества таких же акций в будущем. Что вы смотрите на меня, как на вурдалака? Вы кино помните – «Место встречи изменить нельзя»? Жеглов кладет кошелек в карман Кирпича, а дурачок Шарапов начинает распускать слюни насчет чистых рук. Помните? Очень хорошо. Так вот – у нас грязные руки, будьте уверены. Они в крови и в дерьме. У хирургов руки тоже в крови и дерьме пациентов. Понимаете?

Знахарь молчал.

– Злодея нужно брать с поличным, – продолжил Наринский, – и мы заботимся о том, чтобы это самое поличное было при нем, и даже помогаем ему. Иногда – ценой человеческих жизней. Вы думаете – это легко?

Он посмотрел на Знахаря.

– Конечно, вы так не думаете. Но вам не дает покоя мысль – как можно, зная, что человека ждет смерть, не воспрепятствовать этому? Отвечу – можно. Это чудовищно трудно, но если ты точно знаешь, что такова цена жизни двух десятков других людей – можно. Вы никогда не строили модели ситуаций, от которых наше сознание обычно бежит, как черт от ладана?

– Не приходилось, – буркнул Знахарь.

– А зря. Ну, скажем… – он посмотрел на Риту и усмехнулся, – Маргарита Левина сидит связанная, у нее на коленях бомба, а перед вами – кнопка. А где-то в сторонке под дулами автоматов пятнадцать человек. Некие вооруженные люди говорят вам – нажми кнопочку, и мы отпустим их. А не нажмешь – всех постреляем. Что вы будете делать?

Знахарь посмотрел на Риту и увидел, что она еле заметно улыбается.

– Что за чушь! – возмутился он. – И думать даже не хочу.

– Вот! – Наринский поднял палец. – Вот именно! Вы не хотите даже думать о таком. Вы изо всех сил сопротивляетесь, лишь бы не оказаться перед таким выбором, вам страшно даже помыслить об этом. А мы постоянно сталкиваемся с подобными ситуациями.

Он помолчал и тяжело добавил:

– И нажимаем на эти кнопки.

Знахарь, уставившись в стол, вертел пальцем чайную ложку. Рита наблюдала за ним, а Наринский, внезапно постарев лет на двадцать, поморщился, будто у него случилась изжога, и потянулся за электрическим чайником.

– Вы, наверное, до сих пор думаете, что Игра для нас – вроде масонской ложи, где в торжественной обстановке происходят красивые тайные ритуалы, а потом члены этой ложи плетут интриги, используя других людей в своих интересах. Если вы действительно воображаете себе именно такое положение дел, то очень серьезно ошибаетесь. Однажды оказавшись в Игре, ты больше не можешь из нее выйти, потому что… Потому что ужаснувшись тому, что тебе открылось, ты понимаешь, что нет ничего более важного. История вполне может идти своим ходом и без нас. Но мы не можем не вмешиваться в нее, потому что слишком часто человечество оказывается в опасной близости от края пропасти. Простите мне это избитое сравнение. И тогда мы вмешиваемся. Как вы думаете, почему мы убили президента Кеннеди?

– То есть – как? – Знахарь открыл рот и выпучил глаза. – Вы?

Наринский засмеялся.

– Ну, не в прямом же смысле! Хотя предполагался и такой вариант… Нет, конечно – нет. Мы направили ничего не подозревающих людей по пути, определенному нами. Ну, а дальше известно – Даллас, штат Техас, бах-трах, и нет Кеннеди.

– Ну?

– Что – «ну»? Кеннеди планировал предоставить некоторые преимущества некоторым общественным течениям, те, в свою очередь, поддержали бы некоторых политических деятелей, связанных с некоей террористической организацией, которая неминуемо воспользовалась бы влиянием этих деятелей на некоторых генералов из Пентагона, и путем смертельного шантажа и давления на семьи этих генералов добилась бы того, что была бы спровоцирована ядерная война. Высшие цели этой террористической организации, кстати, еще и религиозной – апокалипсис и конец света.

– Что за бред! – Знахарь недоверчиво мотнул головой.

– Никакой это не бред, – твердо ответил Наринский. – Никто из перечисленных мною людей и в мыслях не имел ничего подобного, но если бы Кеннеди продолжал свою деятельность, ситуация неизбежно сложилась бы именно так, и не иначе. Обстоятельства выстроились бы именно таким образом, и мы не сидели бы сейчас в подводной лодке и не пили бы чай.

– Но почему вы так уверены в этом?

– Информация – самый дорогой товар. И у нас его больше, чем у кого-либо. Если бы мы точно знали, что пьяный тракторист Вася допивает последнюю рюмку из бутылки, а в это время из Крыжополя отправляется пассажирский поезд, то мы остановили бы его, не стесняясь в средствах.

– Почему?

– Потому что магазин, в котором он хочет взять еще одну бутылку, закрылся по случаю того, что на него спикировала налоговая полиция, и Васе придется ехать на своем раздолбанном тракторе через переезд. Там его колымага обязательно упадет на бок, потому что между рельсов имеется яма, а тут и поезд подоспеет. А поскольку сразу за переездом начинается спуск, то катастрофа со множеством трупов неизбежна. Информация!

– Вы хотите сказать, что вы просчитываете варианты развития событий в масштабе всей нашей Земли?

– Я не хочу, я говорю это. Тысячи специалистов, мощнейшие компьютеры, какие не снились и Пентагону, все это работает в одном направлении – определение областей наибольшего риска.

– Ну, знаете, это уже фантастика какая-то!

– Странно слышать это от вас, Константин. Вы же умный мальчик и должны понимать, что и подводная лодка, в которой мы находимся, и ваш мобильный телефон, и всякие космические дела – все это когда-то было фантастикой. И однако сейчас вы принимаете эти вещи как должное. Нес па?

– Что? – Знахарь нахмурился. Рита засмеялась:

– Дикарь ты, Костик! Нес па – по французски – «не так ли».

Наринский посмотрел на нее, потом на Знахаря, и сказал:

– Мы проследим, чтобы кокаин не попал к потребителям. Наш российский отдел занимается этим уже шесть часов. Пока что никаких новостей нет, но, как вам известно, предупрежден, значит – вооружен.

– Ладно, – Знахарь положил руку на стол, – делайте, что хотите, но я тоже должен участвовать в этом. Иначе я спать спокойно не смогу.

– Сможешь, – Рита выразительно посмотрела на Знахаря и поиграла бровями, – это я тебе обещаю.

Наринский засмеялся и встал.

–  Я пойду в свою келью. Двое суток без сна – это, знаете ли…

Он вышел из кают-компании.

– Пойдем и мы. Ага? – сказала Рита Знахарю.

– Ты только об одном думаешь, – Знахарь недовольно насупился.

– А о чем еще думать, когда и пойти-то некуда, – резонно ответила Рита. – Не дуйся, пойдем.

– А чья это подводная лодка? – неожиданно спросил Знахарь.

– А тебе не все равно? – ответила она и засмеялась.

Глава 11 ГРАФ МОНТЕ-ЗНАХАРЬ

Я стоял по колено в мягком облаке и смотрел на академика Наринского, который, сидя на позолоченной витой скамеечке, виртуозно играл на какой-то многострунной мандуле.

У его ног сидела Рита, одетая в римскую тогу и, мечтательно глядя на Наринского, вертела на пальце шнурок, продетый через засушенное человеческое ухо. Она повернулась ко мне и сказала:

– Информация!

Это слово гулко отозвалось в неведомых пространствах, летая и отражаясь от облаков, потом вильнуло хвостиком и стрелой помчалось вниз. Я перегнулся через край облака и посмотрел ему вслед. Внизу, на далекой земле вдруг расцвел красивый радужный гриб атомного взрыва, и Наринский, прервав игру, пояснил:

– Вы не волнуйтесь, Константин, это временно, мы обо всем позаботимся.

Я хотел возразить ему, но язык не двигался, и в груди не было воздуха.

Покачнувшись, я сделал шаг назад и неожиданно почувствовал, что моя нога попала в пустоту. Пушистый, как ватная борода деда Мороза, край облака мелькнул мимо моего лица и, падая спиной вперед, я увидел Риту, которая, глядя мне вслед, смеялась и, поворачиваясь к Наринскому, жестом подзывала его, причем на ее лице было выражение типа «скорее, скорее, а то не успеете увидеть».

Я сильно удивился, и тут все вокруг меня стало стремительно темнеть, какие-то мрачные тени обняли меня и понесли в неизвестном направлении, в ушах запел дикий хор, страшные голоса этого хора превратились в визг, затем в ультразвук, и вдруг все смолкло.

Я лежал на чем-то мягком и теплом.

Вокруг было темно и тихо.

Мне было хорошо, хоть я и не понимал, где я.

Я не чувствовал своего тела, и это начало беспокоить меня. Тела не было, а я был. Это было странно и непонятно, а потом спокойное отстраненное непонимание постепенно стало превращаться в страх. Я хотел пошевелить хоть чем-нибудь, но я не знал, чем я могу шевелить… Я хотел издать звук, но не понимал, где моя голова, где горло, где язык…

Наконец ужас объял меня целиком и, собрав все силы, я разорвал неощутимые путы, мертво державшие меня, и закричал изо всех сил.

Из моего горла вырвался слабый вздох, и я проснулся.

Я лежал на чем-то мягком и теплом.

Вокруг было темно и тихо.

Мне было хорошо, хоть я и не понимал, где я.

Но на этот раз я был, я слышал звук своего дыхания, и я пошевелил рукой.

Тут же где-то вверху раздался еле слышный щелчок, и вокруг меня разлился мягкий свет. Я понимал, что он был мягким, но после нескольких веков, проведенных в полной темноте, этот спокойный свет показался мне ослепительным.

Я изо всех сил сжал веки и некоторое время наблюдал за цветными кругами и кольцами, плававшими в светящемся пространстве передо мной. Наконец ощущение света перестало быть болезненным, и я осторожно открыл глаза.

Белая комната без окон.

Совершенно белые стены, белый пол, белый потолок и четыре маленькие телекамеры по углам, тоже белые, только их объективы были как маленькие черные глазки.

Я лежал на матрасе, а он, в свою очередь – просто на полу, без всякой кровати. Отведя руку в сторону, я потрогал пол – он был теплым.

Не знаю, нужно ли мне это было, но я попытался встать.

С первого раза у меня ничего не вышло.

Я не мог напрячь живот и согнуться в поясе. Тогда я перекатился на бок, затем лег ничком и попытался оттолкнуться от пола, но смеющаяся Земля не позволила мне этого. Она нежно и мощно притягивала меня к себе, и я не мог разорвать ее мощные объятия.

Некоторое время я лежал не двигаясь и, тяжело дыша, набирался сил.

Наконец, почувствовав, что силы вроде бы возвращаются, я попытался оттолкнуться от пола еще раз, и это мне удалось. Стоя на коленях, я оперся руками о стену и, хотя и с трудом, но все-таки поднялся на ноги.

Меня качало и мотало, будто после двух литров водки, но постепенно это прошло, и я смог выпрямиться и даже сделать руками несколько движений, расправляя затекшие плечи. Жизнь возвращалась ко мне, и вместе с ней возвращалась память. Но я решил не напрягать ее раньше времени, потому что гораздо больше меня интересовало, где я сейчас нахожусь.

Я сделал несколько осторожных шагов и убедился в том, что ноги носят меня. Тогда я присел несколько раз – получилось. Решительно взмахнув руками, я понял, что непонятное оцепенение прошло, и теперь я совсем в порядке.

Оглядевшись еще раз, уже более внимательно, я убедился в том, что нахожусь в замкнутом пространстве без окон. Размером оно было примерно три на три метра. До потолка столько же.

Абсолютно все было чистого белого цвета. В одной из стен угадывалась дверь, ее контур был очерчен тонкой, как карандашная черта, щелью. В двери на уровне пояса имелось так же плотно запечатанное окно размером с большую книгу. Угол около двери был отгорожен тонкой стеночкой, которая доходила до уровня плеч, и за белой пластиковой занавеской виднелся унитаз.

Короче говоря – одиночка.

Но она была какой-то странной, совсем не похожей на те, что мне приходилось видеть в тюрьме. Скорее это напоминало «музыкальную шкатулку» из фильма «Ошибка резидента». Меня окружала полная тишина, и единственным звуком, который нарушал ее, было мое собственное дыхание.

Повернувшись, я посмотрел на то место, где очнулся.

Белый матрас, лежавший на полу, белая подушка, белое шерстяное одеяло…

Тогда я посмотрел на себя – просторная белая рубаха и белые порты.

На ногах – ничего, но это и неважно, потому что белый пол был теплым.

Со стороны двери послышался неожиданный шорох, и, оглянувшись, я увидел, что в ней образовалась темная глубокая ниша, в которой стоял поднос, а на нем – какая-то еда. Это было весьма кстати, потому что, кроме всех прочих чувств, вернувшихся ко мне вместе с сознанием, было и чувство голода.

Когда кормят – нужно есть.

Это железное правило я выучил уже давно.

Может быть, какой-нибудь истеричный парнишка и стал бы сейчас биться в стены и кричать, требуя ответа на множество своих дурацких вопросов, может быть, он объявил бы голодовку или попытался бы разбить головой унитаз.

Кто угодно – но не я.

Ситуация, в которой я находился, интриговала меня, и я понимал, что дальше будет что-то другое. Если человека сажают в камеру просто для того, чтобы он состарился и умер в ней, то нет никакой нужды делать ее стерильно чистой и белой, как снег. Хотя… Может быть, мои враги как раз придумали что-то новенькое, может быть, дверь сейчас откроется, и войдут полковники с пачками документов, которые скажут – все, Знахарь, ты допрыгался, постановлением Особой Тройки ты приговорен к пожизненному заключению в нашей новой тюрьме. А чтобы тебе не было совсем уж грустно, мы покрасили все в белый цвет. Будь здоров, не кашляй, живи долго и счастливо.

Нет. Это – глупость.

Я решительно шагнул к двери и вытащил из ниши поднос.

На нем помещалась пластиковая тарелка с манной кашей, пластиковая мисочка с творогом, два горячих яйца, большой кусок белого хлеба и пластиковый стакан с молоком. Ишь, блин, как в санатории, подумал я и усмехнулся. Главное – еда тоже вся белая. Это уже интересно.

Я быстро расправился с едой и задвинул поднос обратно в нишу. Заслонка бесшумно закрылась, и на двери снова можно было увидеть только тонкую, с волос, щель, образующую прямоугольный контур.

Так, накормили.

А что дальше?

А дальше – если им что-нибудь нужно, пусть сами проявляют инициативу. А от меня они не дождутся ни истерик, ни проявлений нетерпения. Кто – «они» – я понятия не имел, но уж если они позаботились поместить меня в такие оригинальные условия, значит им что-то нужно. Им, а не мне. А значит – и заговорить первыми должны они, а не я.

Будем ждать-с!

Я подошел к лежавшему на полу матрасу и опустился на него.

Удобно подоткнув под голову подушку, я закрыл глаза и только теперь позволил себе восстановить те события, которые предшествовали моему беспамятству, закончившемуся в этой странной белой камере.

Двое суток на подводной лодке не оставили у меня никаких оригинальных воспоминаний, кроме длинного и не очень приятного разговора с Наринским. Все остальное время мы с Ритой провели в тесной каютке, которая будто специально была предназначена для любовных утех. В таком маленьком пространстве куда ни повернешься – обязательно наткнешься на Риту. А как наткнешься, так… В общем, понятно.

Наконец субмарина поднялась на поверхность, и мы, то есть – я, Рита и Наринский вылезли на макушку рубки. Нас сопровождали два молчаливых матросика, которые напомнили мне мрачных ребят из экипажа капитана Немо. Рядом с подводной лодкой покачивался на волнах здоровенный океанский катер, из тех, что иногда показывают по телевизору. Такая мощная скоростная лайба, длинная и узкая.

Перебравшись на катер, мы спустились в салон, который был похож на кабину в самолете, столько было в нем разных приборов и непонятных устройств. За штурвалом, тоже похожим на самолетный, сидел человек в гоночном шлеме.

Как только мы расселись по мягким удобным креслам, он мельком взглянул на нас, как бы удостоверяясь в том, что мы уже устроились, и решительно двинул вперед какой-то рычаг. Взвыл мощный двигатель, меня прижало к креслу, и началась гонка. Часа три мы неслись со скоростью не меньше ста километров в час, взлетая и падая на особо крупных волнах, и я, честно говоря, испытал настоящее удовольствие. Наконец на горизонте справа показался какой-то берег, потом он исчез, и слева показался другой, потом он еще несколько раз появлялся и исчезал, становясь все ближе, и наконец я увидел в отдалении оба берега неизвестного мне залива. Через некоторое время они сошлись где-то впереди, и я понял, что морское путешествие подходит к концу.

Берега были густо застроены домами, которые на таком расстоянии казались маленькими неразборчивыми коробочками. Среди множества построек, плотно теснившихся на низком берегу, я заметил какое-то крупное сооружение, и оно показалось мне знакомым.

Будто услышав мои мысли, Наринский повернулся ко мне и спросил:

– Ну как, узнаете место?

За всю дорогу мы не произнесли ни слова, и теперь, услышав его вопрос, я почувствовал, будто с моих глаз упала пелена.

Конечно!

Как я мог не узнать этого места? Мы находились в Финском заливе, справа были постройки Юго-Запада, слева – Кронштадт, а прямо перед нами, естественно, Васильевский остров и гостиница «Прибалтийская».

До нее оставалось километра два, и Наринский, похлопав капитана, а точнее – пилота по плечу, сказал:

– Теперь можно спокойно выпить кофейку.

Пилот потянул на себя главный рычаг, и катер, замедлив ход, опустился на воду всем корпусом. Теперь мы двигались со скоростью обычной прогулочной посудины. Наринский оглянулся к Рите, которая сидела позади меня, и кивнул ей.

Рита открыла сумку и достала из нее большой термос.

Первым получил дымящуюся чашку капитан, он же пилот, потом – Наринский, а потом я. Кофе был хорош. Горький и ароматный.

Но, с удовольствием выпив кофе до последней капли, вместо привычной адреналиновой бодрости я почему-то почувствовал сонливость, желание прилечь, чтобы меня никто не беспокоил, и отключился…

Расставив таким образом все по своим местам, я понял, что моя дорогая Рита, повинуясь, естественно, распоряжению Академика Вселенских Наук Наринского, коварно подсыпала мне в кофе сильнодействующее снотворное. А потом они без проблем отвезли мое бесчувственное тело куда им было нужно. И теперь я, стало быть, нахожусь у них в… Не знаю, где. В общем – у Них.

На то, чтобы вспомнить и проанализировать все это, ушло минут десять.

Я открыл глаза и подумал, что неплохо было бы проверить, как работает здешний унитаз. Поднявшись со своего белого матрасика, я подошел к отгороженному углу, отдернул занавеску и с удовольствием выполнил требования утомленного приключениями организма.

Спустив воду, я снова задернул занавеску, потянулся и вдруг почувствовал, что хочу спать. Опустившись на свое лежбище, я лег на бок, укрылся одеялом и закрыл глаза. Последней моей мыслью было ленивое предположение, что они опять усыпили меня. Не иначе как творожок был со снотворным…

Но это совсем не взволновало меня, я зевнул еще раз и уснул.

* * *

Проснулся я оттого, что в камере зажегся свет, а из угла, где был унитаз, послышался какой-то шум.

Я открыл глаза и, чувствуя, что совершенно выспался, бодро вскочил на ноги. Отодвинув занавеску, я увидел что часть стены справа от унитаза отъехала в сторону, и в образовавшемся проеме оказалась душевая кабина. Ухмыльнувшись, я сделал свои обычные утренние дела и решительно шагнул внутрь открывшейся ниши. На белой пластиковой полочке нашлись мыло, зубная щетка и паста.

Насвистывая, я открыл воду и минут пятнадцать приводил себя в стерильное состояние. Когда я вышел из-под душа, стена закрылась, а в двери открылось то самое отверстие, через которое я вчера получил еду. На этот раз там лежало аккуратно сложенное махровое полотенце. Я вытерся и положил его обратно. Амбразура закрылась, но через полминуты открылась снова, и теперь там стоял поднос с завтраком.

Я надел белую пижаму, другого названия для моей одежды я не смог подобрать, и, вытащив поднос, уселся на пол. На этот раз еда не была белой. Как видно, невидимый распорядитель здешних дел все же не был законченным маньяком.

Жареная рыба с пюре, два толстых бутерброда с сыром, яблоко, крепкий чай в пластиковом стакане и…

И пачка сигарет с зажигалкой.

Во, блин!

Санаторий, да и только!

Закончив с завтраком, я поставил поднос на место, и он тут же исчез за плотно закрывшейся дверкой. Я уселся на матрас, опершись спиной о теплую стену, и с удовольствием закурил.

Пока все шло нормально. И, судя по всему, следовало ожидать контакта.

Вот только – с кем? С Наринским? С Ритой? Или они оба придут? Вопросов было много, но я уже и сам начал понемногу понимать, к чему весь этот цирк.

Я посмотрел на сигарету и понял, что курить придется рядом с унитазом. Не трясти же пепел на этот стерильный белый пол, что я – свинья, что ли?

Выкурив две сигареты, я почувствовал, что удовлетворил никотиновый голод, и тут мне в голову пришла интересная мысль – а как тут устроена вентиляция? Внимательно оглядев камеру, я не нашел ни одного отверстия. Тогда я закурил третью и стал следить за дымом. Он поднялся к потолку и исчез в нем. О, как! Наверное, потолок был сделан из какого-то пористого материала, не поскупились Игроки на отделку узилища…

Усевшись на место, я стал ждать.

Но прошел час, затем другой, и ничего не происходило.

Часов у меня не было, поэтому я определял время на глазок. Но я не знал, что сейчас снаружи – утро, вечер или ночь. Это начинало меня раздражать, и внутри зашевелилась страшненькая мысль – а если это все-таки настоящее заточение? Может быть, я зря жду визита Игроков, зря придумываю язвительные фразы, которыми намерен встретить их? Может быть, вот тут-то, в этой комнате, все и кончилось? И именно отсюда начнется моя долгая, а также белая и стерильная дорога в будущее, имя которому – Вечность?

Я не увижу больше ни одного человеческого лица, не услышу обращенных ко мне слов, и единственным звуком будет здесь звук моего собственного голоса, произносящий никчемные и странные фразы, которые, бессмысленно прозвучав, умрут здесь вместе со мной…

Но это же пытка, а любая пытка должна иметь какой-то смысл, если только те, кто держат человека в одиночке, не наслаждаются тем, как их узник постепенно сходит с ума. Игроки, а я был твердо уверен, что нахожусь именно в их руках, такими маньяками не были, значит… Ну, и что это значит?

Я запутался и начал с самого начала.

Я – у Игроков.

Они отстранили меня от операции с кокаином.

Ага! Может быть, они просто хотят подержать меня тут, пока разберутся с этим делом, а потом отпустят? Но зачем тогда эта белая камера, зачем вся эта клоунада с бесшумным подсовыванием подноса с едой, с открывающейся стенкой, за которой был душ?..

Ничего не понимаю.

Если Наринскому нужно было дезактивировать меня на некоторое время, он мог просто оставить меня с Ритой в каком-нибудь спокойном месте, на острове, в конце концов, да и все тут! Или, может быть, Наринский решил изъять Знахаря из общества навсегда – тогда проще было бы меня застрелить или отравить… И кормить через амбразуру не надо! Еще и сигареты дали…

А может быть, он все-таки решил меня уничтожить, а сердобольная Рита уговорила его не делать этого? Но она же понимает, что лучше сразу убить, чем заставить человека из года в год, из десятилетия в десятилетие разглядывать свои стареющие и покрывающиеся морщинами руки, свое умирающее тело…

Что-то здесь не так.

За такими не совсем приятными размышлениями прошло еще часа два.

Я выкурил полпачки и вконец запутался в предположениях и вариантах своего непонятного будущего.

Сейчас бы пивка, тоскливо подумал я, и тут где-то вверху послышался электрический щелчок. Я так и подскочил от неожиданности. Посмотрев на потолок, я не обнаружил на нем ничего нового. Матовая белая поверхность и четыре маленьких камеры слежения по углам. Я совсем забыл о них, а ведь наверняка все это время кто-то внимательно следил за мной. Понятное дело, не за тем, как я сидел на унитазе или ел, а за тем, каким было мое лицо во время всех этих моих размышлений. Впрочем даже идиоту было бы понятно, о чем будет думать человек в моем положении.

Вот его разбудили, дали умыться, накормили и оставили в покое. И никаких намеков на то, чтобы объяснить где он и что его ждет. И этот человек естественным образом начинает размышлять на строго определенную тему. Размышления отражаются на его лице. И опытный психолог, следя за ним, сможет определить, что происходит у этого человека внутри. Понятное дело, можно сохранять каменную неподвижность мимики, но она-то ведь тоже говорит о многом…

Щелчок повторился, и в камере раздался странный, какой-то совсем не человеческий голос. Было впечатление, что ко мне обращается робот. Сначала я не понял, в чем дело, а потом вспомнил, что существуют приборы, которые обезличивают голос и вообще могут придать ему любое звучание. Иногда нечто подобное можно услышать на музыкальных записях.

Голос сказал:

– Константин Разин, вы находитесь в специальном изоляторе, принадлежащем известной вам организации. Инициатором помещения вас сюда является Владилен Наринский. Вопросы, касающиеся местонахождения этого изолятора и сроков вашего пребывания здесь, останутся без ответа. Вы можете задавать любые другие вопросы и получите на них ответы в зависимости от того, будет ли в этом смысл.

Голос умолк, и я понял, что над потолком имеется еще некоторое пространство, где и был, судя по всему, установлен динамик.

Да, блин, интересно получается…

«В зависимости от того, будет ли в этом смысл!»

Это для кого, для них, что ли?

Я закурил и, перебравшись поближе к унитазу, чтобы стряхивать в него пепел, уселся на пол, опершись спиной о стену.

Выпустив дым в потолок и представив себе, что он угодил прямо в нос моему невидимому собеседнику, я подумал и спросил:

– Который час?

– Ответа не будет.

Понятно. Ничего другого и не следовало ожидать. Ладно, тогда попробуем по-другому.

– Кто вы? – спросил я и глубоко затянулся. После небольшой паузы прозвучал ответ:

– Лично я – ваш персональный наставник. Вы можете называть меня Наставником.

– Наставник… Интересно… Вы – Игрок? – Да.

– Зачем я здесь?

– Здесь будет решена ваша дальнейшая судьба.

– Вы считаете себя вправе решать мою судьбу? – Да.

Однако строго…

Я бросил окурок в унитаз и закурил следующую сигарету.

Тут мне в голову пришла оригинальная мысль, и я ехидно спросил:

–  Я могу получить пиво?

– Да.

Я был уверен в том, что мне откажут в такой идиотской просьбе, но вышло совсем по-другому. И я не нашел ничего лучше, чем ляпнуть:

– Это что, исполнение последнего желания приговоренного к смерти?

– Возможно.

Да-а-а… Тут не забалуешь!

– Что значит – «возможно»? – поинтересовался я. Голос ответил:

– Это будет зависеть от результата наших бесед.

– Вы сказали – бесед. Вы собираетесь беседовать со мной долго и упорно?

– Все зависит от ваших ответов на мои вопросы.

В двери открылось отверстие, и я увидел две бутылки пива, стоявшие на уже знакомом мне белом подносе. Рядом с ними имелся пластиковый стакан.

Поднявшись с пола, я забрал поднос, и амбразура закрылась.

Посмотрев, каким пивом решили побаловать меня Игроки, я возликовал.

Это был мой любимый «Грольш». Но я обрадовался не сорту пива, стал бы я восторгаться из-за такой ерунды. Это был знак. Это была Рита. Только она могла позаботиться о том, чтобы мне выдали именно «Грольш».

И, значит, сейчас она сидит рядом с этим долбаным Наставником и, глядя на экран монитора, видит меня.

Я нагло посмотрел в черный глазок камеры и сказал:

– Спасибо, Рита. В ответ – тишина. Ага, значит, я угадал.

Но тут мне в голову пришла мысль о том, что это вовсе не Рита, а хитрый Наринский решил подсунуть мне мой любимый сорт пива, и теперь, видя, как я обрадовался своей фантазии, сидит и хихикает, сволочь…

А ответа нет специально для того, чтобы я мучился, думая – угадал или нет.

Радость, на короткий миг охватившая меня, пропала, и я с испорченным настроением снова уселся рядом с унитазом.

Видели бы меня сейчас урки – сидит, парашу обнимает.

Вспомнив про них, я поморщился. Да пошли они в жопу!

Я открыл пиво и, проигнорировав стакан, присосался к горлышку.

Ну что же, пока жить можно, а дальше – увидим.

– Наставник, – я не удержался и рыгнул, – простите… Вы сказали – мои ответы на ваши вопросы. Ну так давайте, задавайте ваши вопросы.

Некоторое время он молчал, потом прозвучал вопрос:

– Кто вы? Я удивился:

– Вы что, не знаете, кто я такой?

– Это не ответ. Повторяю вопрос – кто вы? Я допил пиво и задумался.

– Не пытайтесь дать готовый и окончательный ответ, – прозвучало под потолком, – он в любом случае будет неверным. Советую вам – думайте вслух. Вы можете верить мне. Быть наставником – высокая честь, и я ни в коем случае не преследую низкие цели, направленные вам во вред. Итак – кто вы?

В камере настала тишина, и я задумался. Кто я?

Вопрос, конечно, интересный… Я открыл вторую бутылку пива и, глотнув из нее пару раз, сказал:

– Ну, человек, руки-ноги-голова. А еще кто? Наставник молчал.

Думать вслух я не собирался, да и сказать-то было нечего. Разве что – я, мол, вор в законе? Ну да, когда-то я считался вором в законе, но сам-то я плевать хотел на это, да и про воровские понятия забыл уже давно, они для меня не больше, чем детские правила игры в казаки-разбойники…

Преступник? Но преступление определяет закон, а закон, как известно, придумывают люди. Так что, если они придумают, что чесать левой рукой правое ухо – преступление, то половина народу тут же станет преступниками.

Злодей? Вряд ли, потому что я ни разу не убил человека, не угрожавшего мне, а любой, кто отстаивает свою или чужую жизнь с оружием в руках, вовсе не убийца, а воин…

Богач? Ну да, богач, только это никак не характеризует самого человека. Да и богатства мои были сейчас далеко от меня.

Искатель приключений? Возможно, но только с небольшой добавкой – на свою задницу. Это было уже гораздо ближе к теме, и я вспомнил, как Наташа, бывшая когда-то моей любимой женщиной, говорила мне, лежа на берегу Эгейского моря:

– … ты похож на клиента психиатрической клиники, у которого тяжелый случай помешательства. И помешательство это выражается в том, что он хочет покончить с собой наиболее дорогим и сложным способом, причем ему обязательно нужно, чтобы в этом участвовало как можно больше людей и было как можно больше зрителей. А я – попросту медсестра, которая не спускает глаз с этого буйного пациента и то стаскивает его с подоконника, то отнимает у него опасную бритву, то перерезает веревку, которую он уже приспособил на крюке для люстры…

А потом, в лондонском миллионерском кабаке она, напившись красного, как кровь, вина, сказала:

– … и тогда остается то, что у нас просто свербит в заднице, и мы хотим приключений. Вот что остается. Вообще-то, все, что бы люди ни делали, они делают ради собственного удовольствия. И подвиги совершают, и предают, и детей плодят, и убивают, все – ради своего собственного удовольствия…

Я вздохнул и глотнул пива.

Наверное, она была права, и у меня попросту свербит в заднице.

Но ведь как свербит! И не угомониться мне, несчастному! Денег – вагон. Пластическую операцию сделал. Живи где хочешь, занимайся чем угодно, хоть балетную школу открывай, если в голову взбредет! Нет, лезу куда не звали…

Но, с другой стороны, я ведь не могу спокойно смотреть на то, как всякие подонки готовят людям пакости! Что же мне, в какие-нибудь органы идти?

При мысли об этом меня аж передернуло.

Помнится, по ранней молодости я сдуру приперся в отделение милиции и говорю – давайте я у вас буду художником-оформителем работать, плакаты рисовать агитационные. А главный мент мне отвечает – давай, но только сначала поступи к нам в милицию работать, как положено, а когда будет нужно, мы будем тебя от службы освобождать, чтобы ты рисовал нам транспаранты.

Я оттуда так дернул, что мент, наверное, долго удивлялся – как это так, только что стоял человек, и вдруг исчез. А меня тогда такая смертельная тоска охватила, будто во вселенной жизнь отменилась, не меньше…

Так что же мне делать?

Я глотнул еще пивка, и тут вспомнил, как Наринский сказал мне, что я – Игрок.

А потом и Рита сказала:

– Ты сильно вырос. Ты стал слишком самостоятельной фишкой, и незря Наринский сказал тебе, что ты – Игрок. Это не совсем так, потому что ты не знаешь еще Правил Игры, ты ведешь себя, как тебе заблагорассудится, а мы, Игроки, подчиняемся этим правилам, и, уверяю тебя, более жестких правил нет нигде в мире. Ты должен быть Игроком, но сам этого еще не понял. И мне предстоит убедить тебя в этом…

Вот оно как получается…

Я посмотрел на потолок и сказал:

– Вы только что сказали мне, чтобы я не давал готовых и окончательных ответов. Я понял, что вы имели в виду. А если я все-таки дам вам такой ответ, и он не будет устраивать вас, что тогда?

Наставник молчал некоторое время, потом ответил:

– У вас хорошая реакция, Константин. Я вижу, что вы уже поняли, о чем идет речь, и нам не придется вести длительных бесед. Поэтому, прежде чем вы дадите мне ваш окончательный ответ, я вкратце обрисую вам ситуацию. Очень коротко. Вы готовы выслушать меня?

– Да, я готов, – ответил я.

Я уже понял, о чем будет идти речь, а также понял и то, что у меня нет выхода. И теперь весь разговор был для меня пустой формальностью. Если Наставник хочет произнести свою речь – пусть произносит. А я послушаю. И увижу – соответствует истинное положение дел тому, что я представляю себе, или не соответствует.

В потолке снова щелкнуло, и Наставник заговорил:

– Вы стали слишком выдающейся социальной единицей, чтобы можно было позволить вам действовать дальше самостоятельно. Есть люди, которых можно не трогать, но такие, как вы, неминуемо влезают в самую высокую политику, причем свойства их личности приводят к тому, что дело заканчивается социальными потрясениями и миллионами трупов. Некоторых из вас приходится насильственно нейтрализовывать, вплоть до физического уничтожения, а некоторым мы предлагаем быть с нами, потому что они представляют из себя ценность для Игроков, а значит, и для всех остальных людей.

– Вы имеете в виду – для всего человечества, что ли?

– перебил я его, саркастически усмехнувшись.

– Примерно так, – ответил Наставник, – но только не лично и персонально, как некий мессия в сиянии славы, а как один из многих людей, которые занимаются очень тяжелой и очень грязной работой.

– Понятно. Я понял, чего вы хотите. Тогда слушайте мой готовый и окончательный ответ. Вы спросили меня

– кто я такой. Отвечаю – я Игрок. Довольны?

Ответом было молчание.

– Вы меня слышите? – спросил я, глядя в потолок. Ответа не было.

– Ну и черт с вами, – пробормотал я и, допив пиво, почувствовал, что первая бутылка уже дошла до мочевого пузыря.

Выполнив требование организма, я завалился на матрасик, закинул руки за голову и, закрыв глаза, стал думать о том, что сейчас происходит там, где сидит перед микрофоном Наставник. Воображение рисовало совершенно дурацкие картины, похожие на то, что можно увидеть в каком-нибудь американском фильме.

Например – открывается дверь, а за ней стоят Наринский и Рита.

Оба в униформе Космических сил Галактической эскадры, Наринский в полном облачении Звездного Маршала, весь в орденах и позументах, а Рита в обтягивающем серо-зеленом комбинезоне, выгодно подчеркивающем ее привлекательные формы.

Увидев меня, Рита с визгом бросается мне на шею, а Наринский, сдержанно кивая, одобрительно говорит:

– Сынок, я знал, что не ошибся в тебе! Рита, прижимаясь ко мне грудью, шепчет:

– Теперь ты с нами. И мы вместе будем вести борьбу против Всемирного Зла.

Торжественная музыка, конец четырнадцатой серии. А может быть и так – я стою перед Наринским, а он сидит за столом и, презрительно кривясь, говорит:

– Вы, Знахарь, как были обыкновенным поганым уркой, так им и подохнете. Думаете, мы не знаем, что вы решили согласиться на все, что угодно, лишь бы вырваться от нас? В стенах вашей камеры вмонтированы детекторы лжи восьмого поколения, и каждая ваша мысль была перед нами, как на ладони. И мы точно знаем, что вы только и мечтаете, как бы встретиться с братвой и снова заняться злодействами. Поэтому извольте получить пулю в лоб.

Но все вышло совсем по-другому.

Примерно через час дверь бесшумно открылась, и я увидел незнакомого лысого мужика лет тридцати пяти в обычном сером костюме. Мужик посмотрел на меня и будничным голосом сказал:

– Пойдемте со мной.

После этих слов он бросил на пол моей камеры войлочные тапочки вроде тех, которые выдают в музеях.

– Пол в коридоре холодный, – пояснил он и, повернувшись ко мне спиной, пошел куда-то.

Я встал, нацепил тапочки и вышел в коридор.

Тут уже не было ничего белого, обычный коридор, как в любом учреждении, какие-то двери, пожарный кран, урна, рядом с которой лежала обгоревшая спичка, мигающая лампа дневного света под потолком…

Догнав своего провожатого, я молча шел за ним, изучая его лысину, на которой было несколько родинок, образовавших узор, похожий на ковш Большой Медведицы. Наконец мы дошли до нужной двери, и, открыв ее, лысый шагнул в сторону, пропуская меня вперед.

В просторном кабинете без окон стояли вдоль стен несколько диванов и кресел и больше ничего. Диваны были свободны, а в креслах сидели, как я и ожидал, Наринский, Рита, и – надо же – Мюллер.

Ну, и, понятное дело, никаких фантастических мундиров, орденов и прочей лабуды. И никакого счастья по поводу моего эпохального заявления. Все просто сидели и молча смотрели на меня. Дверь за моей спиной закрылась, и Наринский сказал:

– Садитесь, Константин, где вам больше нравится. Я огляделся и сел так, чтобы мне удобно было видеть всех, не вертя головой.

– Чай, кофе?

Будничность моего вызволения из этой странной белой тюрьмы слегка испортила мне настроение, поэтому я позволил себе капризно ответить:

– Пиво!

– Обойдешься, – сказала Рита.

Я посмотрел на нее и увидел, что она серьезна и невозмутима.

Пожав плечами, я сказал:

– Ну, тогда сигарету. Я свои оставил в номере. Наринский улыбнулся и, встав, подошел ко мне.

Я взял сигарету из протянутой мне пачки и прикурил от зажигалки, которую он мне поднес.

Вернувшись на место, Наринский пижонским жестом подтянул брюки и сел.

– Сейчас я расскажу вам кое-что, и вы удивитесь, – сказал он, – а может, и не очень.

Я опять пожал плечами и, затянувшись, коротко ответил:

– Валяйте.

Он кивнул и сказал:

– Разговоры с Наставником, кстати, это именно он привел вас в этот кабинет, были пустой формальностью. Пока вы спали, мы подвергли вас действию гипнонаркотика, и побеседовали с вами по душам. Это был долгий и очень интересный разговор.

– Вы – это кто? – недовольно поинтересовался я, уязвленный тем, что хитрые Игроки все-таки обскакали меня.

– Мы – это я, Маргарита и ваш любимый герр Мюллер.

– Ну и как? – спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Я чувствовал себя дураком, и это мне не нравилось.

Да и кому бы понравилось, если бы ему вдруг сказали, что узнали о нем все, что он тщательно скрывал от других. Наверное, это отразилось на моем лице, потому что Наринский усмехнулся и сказал:

–  Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Так вот, в подобных процедурах соблюдается определенная этика, и если вы думаете, что мы сладострастно выслушивали ваши откровения по поводу того, как вы в детском саду лазили в трусы девчонкам, то вы ошибаетесь. У нас другие цели, и нас интересуют более серьезные вещи. Я сказал вам однажды, что вы – прирожденный Игрок. Повторю это и сейчас, тем более, что наш с вами разговор, о котором вы, естественно, ничего не знаете, лишний раз подтвердил это. Далее – беседу с Наставником вы закончили заявлением, что вы Игрок. Я не думаю, что вы примитивно соврали, лишь бы вас оставили в покое. Но знаю также, что вы не в полной мере отдаете себе отчет в том, что это значит. И сейчас я спрашиваю вас еще раз – вы Игрок? Вы – с нами?

– А если я скажу – нет? – поинтересовался я просто так, на всякий случай.

Я уже знал, что моим окончательным ответом будет – да, но хотел знать, насколько серьезны Игроки в своих намерениях.

– Если вы скажете – нет, а я совершенно уверен в том, что этого не будет, тогда вы просто исчезнете. И я, и Наставник уже говорили вам, что в самостоятельном, исправляемом состоянии вы стали опасны.

– Вы меня убьете? Застрелите?

– Лично я – вряд ли. Но если вы настаиваете… И Наринский, скотина, любезно улыбнулся.

Глава 12 КАК ПОЖИВАЕШЬ, СТИЛЕТ?

Знахарь, одетый в купальный халат, стоял у большого окна, заложив руки за спину, и смотрел на Залив с высоты десятого этажа.

На этот раз они с Ритой жили в двухэтажном люксе, из тех, что обычно снимают эстрадные звезды или крупные жулики. Когда Знахарь снова появился в гостинице и подошел к стойке администратора, тот узнал его и с ходу предложил тот же номер, что и месяц назад, но Знахарь, помня, как по коридору на носилках одного за другим проносили хачиков, накрытых окровавленными простынями, решительно отказался и потребовал номер, соответствующий прихотям красавицы, стоявшей у него за плечом. Администратор понимающе поднял брови, и через несколько минут молодой мальчишка в униформе отеля уже тащил к лифту увесистую сумку Риты.

Оказавшись в номере, Рита огляделась и, сунув мальчишке мелкую зеленую купюру, решительно направилась в ванную. Знахарь посмотрел ей вслед и, пройдясь по обоим этажам номера, обнаружил еще одну ванную. Злорадно ухмыляясь, он быстро разделся и встал под душ. Минут через десять, когда он в очередной раз намылился шампунем для настоящих мужчин, дверь отворилась, и в ванную вошла голая и мокрая Рита. Подбоченясь, она посмотрела на стоявшего под душем Знахаря и сказала:

– Ты думаешь, от меня так легко скрыться? Знахарь повернулся к ней и, выпустив изо рта фонтанчик, ответил:

–  Я ничего не думаю. У меня вообще нечем думать. Только эмоции и немного рефлексов, ты что – не знала?

– Да и с рефлексами у тебя не очень, – сказала Рита, подходя к просторной душевой кабине, в которой плескался Знахарь, – на меня, например, ты не отреагировал никак.

– Наверное, на меня так подействовали препараты, которые вы подсыпали мне в вашем тайном замке. Кстати, я так и не понял, где он находится.

– Потом поймешь, – ответила Рита и встала под душ рядом со Знахарем. – Тебе теперь предстоит понять очень многое.

– Тайное знание властителей мира? – саркастически поинтересовался Знахарь.

– Вроде того. Потри мне спинку.

И Рита повернулась к нему спиной.

– Пожалуйста, – ответил Знахарь и стал намыливать загорелую спину Риты.

– Тщательнее, – сделала она замечание, – и нежнее. Что я тебе – мужик какой-нибудь в бане? Скоблишь, как коня!

– Слушаю и повинуюсь, – ответил Знахарь и стал нежно водить губкой по лопаткам Риты.

Через минуту он почувствовал, что рефлексы и инстинкты в нем начали просыпаться.

– Ой, что это такое в меня уперлось? – невинно удивилась Рита.

– Я не знаю, – ответил Знахарь, продолжая водить губкой, но уже не так старательно.

Рита завела руку за спину и, поймав то, что упиралось в ее гладкие ягодицы, воскликнула:

– Не может быть!

Она повернулась к Знахарю лицом и, держа его за главный рычаг управления мужчиной, сказала:

– Ты пытался подло обмануть меня и заманил к себе, пообещав, что ничего не можешь. А это что такое?

И она возмущенно потрясла мужским достоинством Знахаря, от чего оно стало еще более твердым и целеустремленным.

– Я ничего тебе не обещал и не заманивал, – возразил Знахарь, впрочем, не слишком уверенно.

– Так, – решительно сказала Рита, – и теперь ты, конечно, попытаешься гнусно овладеть мной в душе?

При этом ее пальцы ползали по попавшему в плен горячему банану, и она, уже не решительно, а просительно прошептала:

– Ведь попытаешься, правда?

И, повернувшись к Знахарю спиной, низко наклонилась, прогнув спину.

То, что открылось глазам Знахаря, заставило его выронить губку и, положив руки на узкую талию Риты, сделать инстинктивное движение бедрами. Его твердый нефритовый стержень скользнул вперед и оказался в горячем плену нежных яшмовых ворот Маргариты.

Это было настолько приятно, что Знахарь, застонав, сделал неосторожное движение и, поскользнувшись, потерял равновесие. При этом он наступил на лежавшую под ногами намыленную губку и, взмахнув руками, грохнулся на кафельный пол, больно ударившись плечом о край раковины.

Рита, державшаяся за никелированную трубу, проходившую вдоль стены на уровне пояса, оглянулась, чтобы посмотреть, куда делось то, что только что сладко пронзало ее, и, разочарованно выпрямилась.

– У бедного Ванюшки вечно в жопе камушки, – прокомментировала она то, что увидела. – Уже на ногах не стоишь.

– Это я от наслаждения, – ответил Знахарь, морщась и потирая плечо. – Чтоб тебе провалиться, похотливая самка!

Рита стояла над ним и с огорчением смотрела на то, как только что возбужденное и твердое мужское достоинство Знахаря уменьшается на глазах и превращается в сморщенный мягкий отросток.

Презрительно фыркнув, она повернулась к Знахарю спиной и вышла из ванной.

А он, непристойно ругаясь, с трудом поднялся на ноги, и, держась за пострадавшее плечо, снова встал под душ, вполголоса проклиная Риту с ее необузданными желаниями.

* * *

Знахарь отвернулся от окна и, подойдя к столу, налил себе пива.

Рита, закутавшись в просторный махровый халат, сидела на диване и смотрела телевизор. На экране голый Джеки Чан, панически оглядываясь, бежал по рынку, ловко прикрывая срам то букетами, то сковородками, то сплетенными из бамбука тарелочками.

– Вот это мужик, – одобрительно сказала Рита, – не то что некоторые.

Знахарь усмехнулся и, поднеся ко рту стакан с пивом, тут же поморщился от боли в плече.

– Ему за это деньги платят, – ответил он и сделал большой глоток.

– Ты и за деньги так не можешь.

– Вот и чеши к нему в Китай, если он тебе так нравится, – резонно сказал Знахарь и, допив пиво, поставил стакан на стол.

– Языка не знаю, – вывернулась Рита.

– А для того, что тебе нужно, языки знать не обязательно. Даже можно быть глухонемой.

– Вот уж увольте, – Рита передернула плечами, – я уж лучше тут с тобой, убогоньким, чем с Джеки Чаном глухонемая.

– Тогда и не выступай.

Знахарь повалился в кресло и положил босые ноги на журнальный столик.

При этом полы халата распахнулись, и Рита немедленно посмотрела в ту сторону. Знахарь тщательно прикрылся и сказал:

– И не думай даже. На сегодня хватит того, что было в ванной.

Он закурил и, выпустив несколько дымных колец, спросил:

– Так где же все-таки находится эта ваша база?

После разговора с Игроками Знахарю дали переодеться в его собственную одежду и проводили на первый этаж, где в гараже где стоял микроавтобус с затемненными стеклами. Когда они с Ритой забрались внутрь и расположились в удобных креслах, он понял, что затемненными эти стекла выглядели только снаружи, а на самом деле они были просто черными и совсем непрозрачными. Так что его надежды выяснить, где он находился эти несколько дней, не оправдались. Когда через полчаса езды микроавтобус остановился, Знахарь, выйдя из него, увидел уже «Прибалтийскую». И вычислить, откуда они приехали, было невозможно.

– Давай, колись, – настойчиво повторил Знахарь. Но Рита, не отрывая глаз от экрана, только поморщилась и сказала:

– Все узнаешь, но позже.

Потом она вздохнула и, взяв пульт, решительно выключила телевизор.

Повернувшись к Знахарю, повозилась, устраиваясь поудобнее, и сказала:

– А ведь тебя уже решили ликвидировать.

– Ну и что же помешало? – спросил Знахарь.

– Не что, а кто. Я помешала.

– Интересно, каким образом? – Знахарь с любопытством посмотрел на нее.

– А очень просто, – Рита посмотрела на столик. – Дай мне сигареты.

Знахарь встал и принес ей сигареты, пепельницу и зажигалку.

– Сядь рядом.

Он послушно опустился на диван рядом с Ритой. Она закурила, затем осторожно положила руку ему на плечо и спросила:

– Больно?

– Терпимо, – ответил Знахарь. – Ты давай, рассказывай про ваши тайны мадридского двора.

– Никаких особых тайн нет, – ответила Рита, – просто я отозвала Наринского в сторонку и сказала ему, что если он допустит твою ликвидацию, я ликвидирую его самого. Еще я сказала, что женщина, которая по-настоящему любит мужчину, сделает все, чтобы спасти ему жизнь. Даже пожертвует своей жизнью. Женщины ведь меньше боятся смерти, чем мужчины, ты знаешь это?

– Ну… Слышал.

– Вот. А я знаю. И Наринский тоже знает.

– Здорово у вас там проблемы решаются! – Знахарь усмехнулся. – Подошел к начальничку и сказал, что грохнешь его, если он не сделает по-твоему. И все дела.

– Не все так просто, – Рита стряхнула пепел. – В нашей организации отношения совсем не такие, как в других местах. Я не смогу объяснить тебе все прямо сейчас… Потом сам увидишь и поймешь. Если мозгов хватит.

Знахарь повертел головой и сказал:

– Что-то я тебя не пойму. То я – умный, то – тупой… Ты реши сначала, какой я, а потом уж или говори мне все, или не говори ничего.

– Видишь ли, Костик, – сказала Рита проникновенно, – ты то тупой, то умный. И эти перемены в тебе не поддаются систематизации. И тут уж ничего не поделаешь. Но я о другом…

– А о чем?

– Знал бы ты, как мне не хочется говорить тебе об этом… Но придется. И ты, конечно же, тут же продемонстрируешь все низкие стороны своей натуры.

– Ладно, хватит предисловий, – Знахарь встал и подошел к холодильнику. – Давай, не тяни.

Он открыл дверцу и, повернувшись к Рите, спросил:

– Пиво будешь?

– А там водка есть?

Знахарь пошарил в холодильнике и сказал:

– Водки нет. Есть джин.

– Еловая отрава… Ладно, давай джин.

– Хорошо. А я – пиво, не хочу мешать.

Знахарь подвинул к дивану журнальный столик и расставил на нем бутылки, стакан и маленькую толстую стопку для джина. Налив в стопку еловой отравы, он открыл для себя бутылку пива и снова устроился рядом с Ритой. Она взяла стопку с джином, понюхала его и поморщилась.

– Вообще-то приятно пахнет, но очень крепкий… Я знаю – ты хочешь подпоить слабую женщину и овладеть ею, когда она не сможет оказать никакого сопротивления.

Знахарь глотнул пива и ответил:

– Если ты думаешь, что трахать пьяную бабу приятно, то глубоко ошибаешься. Так что забудь об этом и давай, говори. Я слушаю.

Рита медленно высосала сорокасемиградусный джин, затем глубоко втянула носом воздух и, поставив пустую стопку на столик, резко выдохнула.

– А вообще – ничего, – сказала она, – хорошая вещь. Потом она подсунула ноги под спину Знахаря и сказала:

– Для того, чтобы лишить тебя удовольствия сказать некоторые вещи, я скажу их сама. Игроки обосрались. Мы упустили кокаин. Где он теперь – неизвестно. Но то, что он в России – точно, причем именно в Питере. И, поскольку он всплывет только по каким-то криминальным каналам, ты должен срочно подключаться к операции. Так что, господин вор в законе, твой выход.

– Та-а-ак… – Знахарь кивнул сам себе, – вот, значит, в чем дело… Значит, я вам просто нужен стал. А ты говоришь – спасла, потому что любишь.

– Так оно и есть. Хочешь – верь, хочешь – нет. Я не собираюсь ничего доказывать и препираться с тобой по этому поводу. И вообще – сейчас мы говорим не о нас с тобой, а о деле.

– Между прочим, я давно уже не вор в законе Знахарь, а простой американец Майкл Боткин, и поэтому не имею никаких уголовных привилегий.

– Зато ты имеешь финансовые привилегии. Денег у тебя – хоть жопой ешь. Будет мало – Игроки добавят. И ты можешь запросто купить любого Стилета или еще какого-нибудь авторитетного урку. Сам говорил, что правильные воры давно уже вымерли, как мамонты.

– Да, пожалуй… Ну ладно. Давай, рассказывай подробности.

– Сейчас, только налей мне еще джина. Между первой и второй – сам знаешь.

– Да ты алкоголичка! – Знахарь улыбнулся и взялся за квадратную бутылку.

– От такого и слышу!

И Рита лягнула Знахаря розовой пяткой.

* * *

– Значит, говорите, парома не будет? – переспросил Стилет.

Мы сидели за отдельным двухместным столиком в ресторане «Метрополь».

Минуту назад я сообщил Стилету, что ситуация резко изменилась, и теперь требуются срочные совместные действия для того, чтобы как-то все исправить.

В нескольких шагах от нас, за другим столом, расположились четверо братков из армии Стилета. Они пили «Нарзан» и бдительно зыркали по сторонам, готовые пресечь любые посягательства на персону своего пахана, а также на меня, дорогого американского гостя и партнера.

– Да, уважаемый Владимир Федорович. Парома не будет, – ответил я.

И приступил к изложению фантастической и драматической легенды, которую мы с Ритой придумали после того, как она все-таки овладела мной на широкой многоспальной кровати, подальше от скользкого кафеля и мыльных мочалок.

– Скажу вам честно, – начал я свой рассказ, – я даже не предполагал, что Гарсиа пойдет на такие хитрости. Совершенно случайно я узнал, что на этом пароме ничего нет, и кокаин идет в Питер каким-то другим путем. Но то, что он все-таки идет, и именно сюда – точно. Я разозлился на Гарсиа за то, что он не до конца доверял мне, и мы повздорили. Он споткнулся и выпал за борт в открытом океане.

– Споткнулся? – Стилет с усмешкой посмотрел на меня.

– Ага.

– И случайно выпал за борт?

– Ага.

– Да… Ну что же, всякое бывает, – Стилет сокрушенно покачал головой.

– Забыл вам сказать, – добавил я, – его правая рука, некто Альвец, тоже споткнулся.

– И тоже – за борт?

Стилет смотрел на меня, широко улыбаясь. Я смущенно пожал плечами и кивнул:

– Да, вы знаете, тоже…

– А вы непростой человек, – Стилет одобрительно хлопнул меня по больному плечу, и я поморщился.

– Что такое? – озабоченно спросил он.

– Поскользнулся в ванной.

– И за борт?

Мы расхохотались.

Братки, сидевшие за соседним столиком, посмотрели на нас и снова отвернулись, внимательно изучая обстановку вокруг.

– Почти что так, – я потер плечо. – В общем, ушибся.

– Ничего, – Стилет успокаивающе махнул рукой, – у молодых быстро все проходит. Ну что, еще по одной?

– С удовольствием, – ответил я, и Стилет на правах хозяина наполнил наши хрустальные рюмки.

– Давайте-ка за ваше здоровье, – сказал он, – чтобы плечо поскорее прошло.

– Не возражаю, – ответил я. Мы чокнулись и выпили.

Ледяная водка потекла в мой организм, и я отправил ей вдогонку кусочек селедки какого-то совершенно особого посола. Селедочка была – что надо.

– И что нам теперь делать? – спросил Стилет, с хрустом пережевывая соленый огурец.

– А вот я вам сейчас расскажу все до конца, а потом будем вместе думать.

– Одна голова – хорошо, а две – лучше, – кивнул Стилет.

– А я слышал так, – отозвался я, – одна голова – хорошо, а две – уже некрасиво.

– Некрасиво… – Стилет соображал несколько секунд, потом рассмеялся, – это американский юмор такой?

– Да, американский. Так вот, на пароме до того, как Гарсиа случайно выпал за борт, у нас с ним состоялся разговор на повышенных тонах. И из этого разговора я понял, что он по-прежнему рассчитывает на меня, то есть наше соглашение остается в силе, но только в последний момент он решил подстраховаться и отправил груз другим путем. Как он сказал – вовсе не из-за того, что он не доверяет мне, а просто на всякий случай.

– Ага, – Стилет кивнул, – так сказать – береженого Бог бережет.

– Вроде того. Но, поскольку его уже давно съели акулы, я не знаю, где груз. Я теперь вообще не знаю ничего, кроме того, что товар уже здесь, в Петербурге. И где он – неизвестно. А ведь четыреста тонн – это не сумка с афганским героином. Такое количество просто так, на авось, через границу не протащишь.

– А может быть, у этого Гарсиа еще с кем-нибудь была договоренность, – задумчиво произнес Стилет, закуривая, – из тех же соображений – береженого Бог бережет…

– В том-то и дело, что я этого не знаю. Но товар обязательно должен объявиться здесь. Иначе и быть не может.

– Да уж… – Стилет прищурился и просмотрел куда-то вдаль. – Способ, конечно, есть. Мы уже почти очистили город от наркоты, еще чуть-чуть – и можно медаль за чистоту выдавать. Нашими силами уничтожено тысяча девятьсот торговцев, начиная от серьезных и заканчивая уличной шантрапой. В городе – паника. Наркоманы кончают с собой толпами. В общем – кое для кого настали черные денечки.

– Странно… А почему в средствах массовой информации об этом ничего нет?

– А потому, уважаемый Майкл, что я решил, что такая груда трупов – это уже слишком. Поэтому их всех вывозили в очень тихие места и тщательно прятали. Когда-нибудь, конечно, некоторых из них найдут, но никто не сможет связать эти трупы с тем, чем мы занимаемся сейчас. Простая предусмотрительность.

– Да, вы серьезно взялись… – я кивнул, – очень серьезно.

– А иначе нельзя, – Стилет повертел в пальцах зажигалку. – У нас ведь серьезное дело, не так ли?

– Да, вы правы, – я опять кивнул, – на сто процентов.

– Вот именно. Так вот, когда мы очистим поляну до конца, кокаин, который появится после этого, и будет тем, что мы ищем. А дальше – дело техники.

– Дай Бог, дай Бог…

Я посмотрел на запотевшую бутылку, и Стилет, заметив мой взгляд, сказал:

– А еще по одной?

– А с удовольствием, – ответил я и при этом ничуть не покривил душой.

Мы хлопнули еще по одной, и Стилет, закусив на этот раз ложкой черной икры, сказал:

– Пока вас не было, я организовал, так сказать, штаб из людей, которым доверяю. Их, к сожалению, немного, но зато они надежны и не подводили меня ни разу. И завтра вечером я хочу видеть вас на нашем совещании. Вы расскажете им все, что рассказали мне, и будем решать, как быть дальше.

– А вы уверены, что им можно доверять? – спросил я, представив себе тех, кому доверяет Стилет.

– Да, – твердо ответил он, – скажу вам прямо – не все из них преданы мне за совесть. Некоторые – за страх. Но это такой страх, что они и подумать не могут о том, чтобы предать меня.

– То есть – на крюке.

– Именно так. Причем на таком крюке… Ну, вам это знать не обязательно.

– Меньше знаешь – дольше живешь? – я улыбнулся.

–  Я вижу, вы там, в своих Америках, не отстаете от жизни, – Стилет проницательно посмотрел на меня. – Я думаю, что вы вовсе не такой простой заморский бизнесмен, каким прикидываетесь. Судя по некоторым вашим замашкам, вы обязательно должны быть связаны с кем-то из уважаемых людей. Я не прав?

Только этого мне и не хватало.

Наверное, я недостаточно хорошо контролировал себя, и что-то в моих манерах насторожило Стилета. Он почувствовал исходящую от меня привычную уверенность в себе, которая вырабатывается только годами определенного образа жизни.

Осторожно, Знахарь, осторожно!

Я посмотрел на Стилета и сказал:

– В чем-то вы, конечно, правы, но я не хотел бы касаться этого вопроса. Вот если у нас с вами все получится, тогда можно будет немного пооткровенничать. Вы согласны?

– Да, Майкл, я чувствовал, что вы непростой человек… А в общем, конечно, согласен. Просто так трепать языком про себя самого – недостойно мужчины. Но я чувствую, что вам есть что рассказать. Разумеется в том случае, если у нас с вами все срастется и появится взаимное доверие, основанное на удачных совместных делах.

Знал бы ты, подонок, что я могу тебе рассказать – сдох бы на месте от удивления, подумал я, а вслух сказал:

– Вы правы, Владимир Михайлович. Вот будет у нас с вами удача – посидим за бутылочкой, покалякаем о жизни…

– Есть предложение, – Стилет решительно пристукнул ладонью по столу, – давайте выпьем на ты. А то как-то…

– Не возражаю, – охотно ответил я.

Мне и самому надоело величать этого прожженого урку по имени-отчеству. Тем более, что он неоднократно пытался меня угробить. Да, знал бы он, с кем сидит, с кем водку пьет… Не зря все-таки я выложил за новую морду и новый голос четверть миллиона баксов. Вот за это я и выпью.

– Ну, давай, – сказал Стилет, наполнив рюмки.

– Давай, – откликнулся я, и мы выпили.

– Хочешь – называй меня Володей, – сказал Стилет, – а хочешь – по погоня лову, Стилетом.

– Годится, – ответил я. – Ну, а ты меня – как тебе удобней. Майклом или Мишей, это уж как тебе больше нравится.

– Ага, – Стилет кивнул и зацепил вилкой соленый огурчик. – А скажи мне, Миша, отчего тебе все-таки в Америке не сидится? Деньги у тебя есть, живи себе, отдыхай… А ты вот опять в Россию наладился, да еще с таким серьезным делом. Опасное ведь дело, сам понимаешь.

Похоже, его потянуло на разговоры за жизнь, и это было неплохо.

Но, с другой стороны, я слишком хорошо знал Стилета, чтобы расслабиться и начать болтать, не думая. С ним следовало быть очень осторожным и постоянно контролировать свою речь. Стилет, конечно, паскуда, каких поискать, но в проницательности и в умении скрывать свои истинные намерения отказать ему я не мог.

– Да как тебе сказать, Володя, – я задумался, – там, конечно, хорошо, особенно если деньги есть, но как-то пресно, что ли… Да, пожалуй, именно так – пресно.

– Угу, – отозвался Стилет, накладывая себе салат, – это ты хорошее слово придумал – пресно. А здесь, значит, имеется в жизни соль.

– Вот именно – имеется, – согласился я, – и соль и, если захочешь, перчик с горчицей.

– Но ведь и там, в Америке, можно рисковые дела найти.

– Найти-то можно, да вот срока там серьезные. Кому охота получить тридцать или пятьдесят лет тюрьмы? А здесь, сам знаешь, Володя, адвокату дал, прокурору дал, ментам дал – и свободен. Разве не так?

– Так, – Стилет кивнул, – я бы и сам давно отъехал за границу, но дома и стены помогают, даже если ты в крытке.

– В чем? – переспросил я, сделав вид, что не понял.

– В тюрьме, значит, – пояснил Стилет, – в камере сидишь.

– А-а-а, понятно. Ну что, еще по одной?

– Давай, Миша, – согласился Стилет, – но это будет уже по последней. У меня сегодня еще дела есть.

– Годится, – ответил я и налил по рюмахе на ход ноги. Мы выпили, и Стилет, не закусывая, достал сигарету и закурил.

– Значит так, Миша, – сказал он, внимательно разглядывая огонек сигареты. – Завтра, в семь часов вечера, жду тебя в гостинице «Балтийский двор». Это место спокойное, там, кроме своих, никого не бывает. Приедешь, тебя встретят и проведут куда надо. Будут там люди разные… Серьезные люди. Но скажу тебе сразу, что хозяин все-таки я. Так что ты, главное, меня слушай, и все будет путем.

– Понял, – сказал я, – гостиница «Балтийский двор», семь часов вечера.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Стилет и встал.

Одновременно с ним поднялись из-за стола его гвардейцы.

Я тоже встал, мы со Стилетом пожали друг другу руки, и он ушел, сопровождаемый телохранителями.

А я снова уселся в кресло и глубоко задумался.

«Балтийский двор»…

Это ведь то самое место, где меня короновали.

Именно там Стилет организовал посвящение меня в рыцари уголовного ордена, именно оттуда я вышел коронованным вором в законе. И весь этот спектакль был затеян Стилетом исключительно ради того, чтобы добраться до моих денег. А то, что встреча с моими будущими партнерами состоится именно там, говорило о том, что все осталось по-прежнему. Криминалитет процветает, имеет свои гостиницы, радиостанции, заводы, пароходы…

Пароходы.

И мои мысли снова перескочили на кокаин.

Рита уверенно сказала, что он уже здесь, но ни словом не обмолвилась, откуда информация. Значит, хоть я теперь и Игрок, но до их уровня не дотягиваю. Не дорос, так сказать, и поэтому – знай свое место и не суй нос, куда не следует.

Блин!

Поманив пальцем проходившую мимо официантку, я расплатился и пошел к выходу из ресторана. Краем глаза я увидел, как из-за стоявшего в углу столика поднялся молодой парень, бросил на столик деньги и, зевнув, пошел вслед за мной.

Интересно, это человек Стилета или агент Игроков?

Глава 13 ГДЕ МОЙ КОКАИН?

Полковник Виктор Андреевич Емельянов сидел за большим письменным столом и недовольно хмурился. Напротив него сидел майор Леонид Зосимович Квитко, и на его лице тоже отражалось недовольство происходящими в Городе событиями.

На столе стояла бутылка «Столичной» и два стакана.

Бравые офицеры спецслужб только что приняли по сто и, не нарушая вековой традиции, выдерживали некоторую паузу, чтобы дать дешевой водке дойти до желудка и оказать свое действие на привычные ко всему организмы.

Емельянов выдвинул ящик стола и, достав пачку сигарет «Ява», закурил.

Некурящий Квитко проследил за его действиями и, ощутив первые признаки водочного кайфа, сказал:

– Ну и что вы думаете по этому поводу, Виктор Андреевич?

Емельянов глубоко затянулся, выпустил облако сизого дыма и ответил:

– А я ничего не думаю, Леонид Зосимович. Это ваше дело – думать, а мы, начальники, решаем, правильно вы думаете или нет.

– Хорошо ты устроился, Андреич… Мне бы так!

– Да ладно тебе, Зосимыч! Оно ведь как, выше сидишь – ниже падать.

Полчаса назад оба вернулись из кабинета генерала Прикладова, который сделал им очень серьезный втык, и теперь переваривали полученные пилюли, а также кумекали, что делать дальше.

– Нет, ну ты смотри, что получается, – заерзал в кресле Емельянов, – торговцы пропадают один за другим. И, главное, среди них наши люди – осведомители и еще эти…

– Вот именно – эти!

Квитко стукнул кулаком по столу.

Поступать так в кабинете начальника было грубейшим нарушением дисциплины, но сейчас они беседовали не как начальник с подчиненным, а просто как партнеры по бизнесу.

–  Я в это дело двадцать три штуки вложил, и теперь получается – все пропало? – Квитко еще раз стукнул по столу.

– Не стучи, – поморщился Емельянов, – и так мозги раком. Двадцать три штуки… А моих там пятьдесят без малого было – так мне что теперь, головой по столу бить?

Полковник Емельянов и майор Квитко были сотрудниками спецотдела ФСБ по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Но, как принято в России, что охраняешь – то имеешь, и поэтому оба офицера одной рукой искореняли наркобизнес, а другой – участвовали в нем и даже имели очень неплохую прибавку к зарплате.

Такие понятия, как честь офицера или простая человеческая совесть находились далеко за пределами их представлений о жизни, поэтому гораздо больше усилий они прилагали не к тому, чтобы остановить наркоторговлю, а к тому, чтобы она процветала.

За прошедший месяц в Городе волшебным образом исчезли почти две тысячи наркодилеров. Такая мелочь, как Штуцер или Фонявый со своей шантрапой не интересовали ни Емельянова, ни Квитко. Мало того, именно эту мелюзгу они время от времени сдавали представителям закона, доказывая тем самым, что борьба идет и успехи имеются.

Но Балкон или, например, Француз вовсе не бегали с дозами по школам и дискотекам, а вели свой бизнес солидно, под маркой официальных фирм. Они находились под опекой Квитко и Емельянова, отстегивали им за крышевание, а также имели в обороте средства, предоставленные доблестными борцами за здоровый образ жизни. Это были как раз те самые двадцать три и пятьдесят тысяч долларов, о пропаже которых сокрушались сидевшие за бутылкой водки офицеры.

Наркодилеры исчезали таинственным образом.

Никто не мог их найти. Мало того, те, кто мог что-то знать, тоже пропадали. Вслед за ними пропадали те, кто мог знать о тех, кто мог знать, и так далее. Никаких следов, никаких намеков, ничего.

Наконец, третьего дня, на заброшенной стройке был найден труп Балкона.

Нарковоротила, одетый в кашемировое пальто и шелковое кашне, валялся в ржавом ящике с давно засохшим цементным раствором. Его лицо было искажено болью и страхом, а на туловище имелось восемь ножевых ран. Во-первых, это говорило о том, что его убили вовсе не те, кто ликвидирует объекты аккуратно и профессионально, а, во-вторых – весьма отчетливо намекало на то, куда делись остальные две тысячи толкачей.

– Две тысячи – ты представляешь? – Квитко разволновался и налил еще по сто. – Это же уму непостижимо! Я думаю, что здесь не обошлось без Центральной конторы. Наверняка они решили произвести решительную зачистку и, догадываясь кое о чем, ничего не сообщили по регионам.

– Возможно… – Емельянов задумчиво взял стакан и посмотрел его на свет, – возможно… Но у меня есть другое предположение. То, что они, как ты сказал, догадываются кое о чем – ерунда. Там, в Центре, тоже люди сидят, и они тоже хотят кушать булку с икрой. У меня есть некоторые связи, так что…

Он резко опрокинул в рот водку и, поморщившись, продолжил:

– Так что я бы знал. А вот если это война организаций, тогда получается совсем другой коленкор. Ведь посмотри – те структуры, которые были в городе, и структурами-то назвать нельзя. Ну, приехал какой-то хачик, которому повезло, что он смог провезти шесть килограммов товара. Вокруг него сразу образуется временная, подчеркиваю – временная структура, причем, конечно же, наши люди там в первых рядах.

– Были, – хмыкнул Квитко, – если Балкон мертвый, то и Француз наверняка тоже. Так что про наши денежки можно забыть.

– Да, наверняка, – Емельянов поджал губы и кивнул, – но я говорю не об этом. В том, что происходит, я вижу нечто… Нечто очень интересное и, возможно, полезное для нас.

– Для нас – это для нас? – спросил Квитко, многозначительно посмотрев на Емельянова.

– Ну, а для кого же еще, – усмехнулся Емельянов, – не для Прикладова же!

– Приложить бы этого Прикладова… – пробормотал Квитко. – Сидит, как прыщ, только работать мешает…

– А ты не беспокойся, его и без нас приложат. Он вроде как и борзой такой, резкий, но тоже не без греха. Причем его грехи не то, что наши. Там поинтереснее дела будут. Так что не думай о Прикладове, а думай о нас.

– Да я думаю… – вздохнул Квитко.

– Это хорошо, – кивнул Емельянов, – но сейчас ты лучше не думай, а слушай, что я тебе говорю. Потому что тут начинаются интересные дела.

Емельянов почувствовал, что водка, с одной стороны, расслабила его, а с другой – несколько воодушевила, и поэтому мысли текли без запинки, смело поворачивая в любую сторону, что было весьма полезно при разрешении сложных проблем.

– И дела эти вот какие… Слушай меня внимательно и вникай. Мой личный опыт, а ты знаешь, что он у меня имеется, говорит – затевается большое дело. Очень большое. Такое, какое нам и не снилось. И на те деньги, которые мы потеряли за этот месяц, можно просто плюнуть. Сейчас я скажу тебе, что происходит.

Емельянов сделал паузу и посмотрел в потолок.

Когда он говорил о своем опыте, это не было пустой похвальбой полковника, принявшего на грудь двести граммов водки. Опыт у него был, и была интуиция. И его интуиция, подогретая спиртным, выдала на гора готовую схему того, что происходило в Городе, а скорее всего – и во всей стране.

– Значит так. Россия – страна отсталая. Во всем мы подражаем Западу. Значит, когда придет время настоящей, подчеркиваю – настоящей организации наркорынка на всей территории России, это тоже придет с Запада. Вот оно и началось. Понимаешь? Исчезновение наркодельцов из Города – это подготовка поляны к настоящему вторжению. Расчистка территории, пропалывание грядки – называй как хочешь. В таких вещах я не ошибаюсь, так что ты мне верь. Смотри – в других городах ничего подобного не происходит. Значит – все начнется именно здесь. Кроме того, Город – морской порт. Вникаешь? Вот именно – товар придет морем. Дальше – здесь его должны встретить. Кто именно – сейчас скажу.

Емельянов взял со стола бутылку, в которой оставалось примерно сто граммов, поболтал ее и сказал:

– Маловато будет. Слышь, Зосимыч, там на книжной полке…

– За третьим томом «Капитала», – засмеявшись, подхватил Квитко и встал.

– Вот именно. Там, – и Емельянов указал на казенный книжный шкаф, на полках которого громоздилась служебная литература, – да, на верхней полке, за книгами.

Квитко пошарил на полке и вытащил из-за книг бутылку «Старки».

– Давай ее сюда, – сказал Емельянов.

– Даю, – ответил Квитко и поставил бутылку на стол.

– Эти остатки я уберу, потом как нибудь… Давай, открывай.

Емельянов, перед которым с необычайной ясностью открылась вдруг суть происходящего, был возбужден. Такие прозрения случались у него не часто, но он давно уже знал, что это – момент истины. И теперь он думал только о том, как бы получше и потехничнее встроиться в ту новую систему, которая обязательно – он знал это наверняка – появится в Городе в самое ближайшее время.

Квитко разлил «Старку», и Емельянов, взяв стакан, сказал:

– Давай-ка, майор, выпьем за наш успех. Сейчас я расскажу тебе, каким он будет.

Квитко пожал плечами, дескать – тебе лучше знать, и они выпили по третьей.

– Ну вот, – Емельянов закурил и, откинувшись в кресле, посмотрел на Квитко, – теперь слушай сюда. Со дня на день в Город должна прийти крупная, по-настоящему крупная партия наркотиков. Ее должны встретить. Кто? Я знаю – кто. Смотрящий по Городу – Владимир Федорович Толоконников. Знаешь такого?

– А кто ж Стилета не знает? – Квитко отлично знал Стилета и имел с ним некоторые дела, о которых предпочитал не говорить никому, в том числе и Емельянову.

– Вот именно. И зачистка Города – его рук дело, я уверен в этом. А значит – он и примет товар. Это только на словах авторитеты против наркотиков, а на самом деле они на воровские понятия чихать хотели и готовы делать деньги на всем, что угодно. Хоть на крови христианских младенцев. Поэтому мы, я имею в виду тебя и себя, должны успеть договориться с ним до того, как все начнется.

– Понятно… – Квитко задумался. Емельянов посмотрел на него и сказал:

– Это хорошо, что понятно. Но это еще не все. Исходя из вышесказанного, ты должен встретиться с ним и, во-первых – сказать, что нам все известно, естественно, обходя вопрос, что именно известно, а что – нет. А во-вторых – убедить его в том, что лучше сотрудничать с нами, чем иметь от нас геморрой. Потому что если нам все известно, то геморрой будет серьезный. Он уже не сможет надеяться, что все это можно будет провернуть втихаря. Короче – если он будет упираться, намекни, что мы натравим на него всю Контору. И тогда ему кранты.

– Стало быть – шантаж, – усмехнулся Квитко.

– Он самый. Но не простое тупое вымогательство. Ты должен объяснить ему, что с нашей помощью дело пойдет гораздо лучше. Ну и, конечно, он должен будет время от времени сдавать нам кого-нибудь. Сам понимаешь, результаты нашей работы должны быть налицо.

– Это понятно… – Квитко внимательно посмотрел на Емельянова. – Значит, говоришь, Стилет?

– Он самый. Больше некому. Ну, а наши дивиденды в этом деле легко перекроют то, что мы потеряли.

– Дай-то Бог… – Квитко перевел взгляд на бутылку. – Ладно, задание понял. Давай по последней, товарищ полковник, да я пошел.

– Куда это?

– Как куда? К Стилету!

– Люблю исполнительных подчиненных, – Емельянов восхищенно покрутил головой, – ты ему еще говорить не закончил, а он уже отжимается.

– А я не люблю терять время попусту, – парировал Квитко, – тем более, ты сам сказал, что нужно поспешать.

– Ладно, это я так, – примирительно сказал Емельянов. – Ну, будь!

– Будь!

Они приняли по последней, и майор Квитко, на которого выпитое не оказало никакого видимого действия, встал и, небрежно махнув рукой около виска, вышел из кабинета.

Когда за ним закрылась дверь, полковник Емельянов еще долго сидел, прищурившись в неведомые дали, и в его голове все более четко вырисовывался план предстоящих действий.

А также – круглые суммы со многими нулями.

* * *

Гостиница «Балтийский двор» была одним из тех немногих мест, где никогда нельзя встретить кого-то постороннего. Если какой-нибудь дикарь, приехавший в Город из глухомани, сдуру совался сюда в надежде получить ночлег, ему вежливо отказывали, ссылаясь на отсутствие свободных мест. А угрюмые взгляды братков, кучковавшихся по углам вестибюля, помогали ему смириться с неудачей.

Когда Знахарь подъехал к ступеням, ведущим к входу в гостиницу, то заметил нескольких братков, стоявших в непринужденных позах рядом с двумя жирными иномарками. Иномарки были с черными стеклами, братки – в черных очках, и Знахарь усмехнулся. Прямо «Матрица» какая-то, подумал он, выходя из машины.

Братки прекратили беседу и недобро уставились черными окулярами на Знахаря, который тоже был в очках, но не в черных, а в дымчатых, и не в китайских за двести рублей, а в итальянских за шестьсот долларов. Знахарь не обратил на братков никакого внимания и стал неторопливо подниматься по ступеням.

Открыв стеклянную тонированную дверь, он увидел прямо перед собой широкоплечего коротко стриженого парня в черном костюме и черных лаковых штиблетах. Парень стоял на самом проходе, сложив руки на ширинке, и, похоже, не собирался двигаться с места.

Подойдя к неподвижному стражу вплотную, Знахарь внимательно посмотрел ему в глаза и спокойно спросил:

– Ну что, шагать разучился?

Парень, привыкший к тому, что его поза и общее выражение лица и фигуры останавливают кого угодно, не ожидал такой наглости и совершенно справедливо рассудил, что так может вести себя только тот, кому это позволено. А раз так – то этот человек свой и ему можно войти.

И он шагнул в сторону, освобождая Знахарю дорогу.

– Молодец, – сказал Знахарь и, подойдя к одному из кожаных диванов, стоявших вдоль стен, уселся на него и закурил.

Страж, проследив за передвижением Знахаря, достал из кармана рацию и заговорил с кем-то. Кивнув несколько раз, он подозвал жестом одного из стоявших у стойки братков, которые делали вид, что беседуют о живописи, и, указывая на Знахаря, что-то ему сказал. Браток подошел к Знахарю и вежливо спросил:

– Мистер Майкл Боткин?

– Да, это я, – дикторским тоном ответил Знахарь.

– Прошу вас.

Знахарь встал и, рассеянно уронив сигарету на пол, проследовал за предупредительно оглядывавшимся на него братком.

Проходя мимо стойки, он, к своему удивлению, увидел за ней чернявого Паука, правую руку уральского Дяди Паши. Паук пристально посмотрел на Знахаря, и тот, хоть и был уверен в том, что узнать его невозможно, несколько напрягся и неуместное игривое настроение пропало. Но Паук, который за эти годы успел перебраться в Город и стать управляющим гостиницей, по привычке внимательно оглядел незнакомого человека, а затем вернулся к бумагам.

Поднимаясь вслед за своим провожатым по лестнице, Знахарь испытал странное чувство. Он был здесь несколько лет назад при весьма щекотливых обстоятельствах и теперь снова увидел все тот же предбанник, обшитый дубовыми панелями, ту же тяжелую толстую дверь, которая вела в тот самый банкетный зал, где проходила его коронация…

Интересно, кого он увидит в этом зале сегодня?

Ну, Стилет – понятно. А кто еще?

Кто еще смог выжить в этой банке с пауками?

Провожатый открыл дверь, и, шагнув внутрь, Знахарь остановился и с вежливой улыбкой окинул взглядом небольшой сумрачный зал, в котором вокруг просторного круглого стола расположились Стилет и еще трое солидных, не чета братве из вестибюля, мужчин.

Стилет, поднявшись со своего председательского места, обошел стол и, вежливо взяв гостя за локоток, подвел к своему месту, усадил в пустовавшее соседнее кресло и сказал:

– А вот и наш уважаемый гость и партнер мистер Майкл Боткин. Но, поскольку он русский, то, как мне кажется, можно обойтись без мистеров и Майклов. Правильно?

Он вопросительно посмотрел на Знахаря, и тот, кивнув, ответил:

– Правильно. Я думаю, что Миша будет в самый раз. Мы же тут не конституцию обсуждать будем.

Вокруг стола прокатился сдержанный смех.

– Вот именно, – поддержал Знахаря Стилет, – так что, присаживайся, Миша, потолкуем. А потолковать у нас есть о чем. Ты как – водочки, пивка?

На столе стояли бутылки со спиртным и минеральной водой.

Окинув стол взглядом, Знахарь повернулся к Стилету и сказал:

– Володя, а если я попрошу пива «Грольш»?

– Без вопросов!

Стилет щелкнул пальцами, и от стены отделился незаметный прежде официант, который расторопно выскочил из зала.

– Пока он ходит, мы тут познакомимся. Кстати, Миша, у тебя погонялово имеется?

Знахарь удивленно посмотрел на Стилета.

– Откуда? – ответил он. – Я ведь не сидел.

– А-а-а… – похоже, Стилет был разочарован. – Ну, ладно.

Знахаря развеселила примитивная хитрость Стилета, который все же имел какие-то тайные мысли и, судя по всему, не мог поверить, что человек, решившийся на такое серьезное и опасное дело, не имеет криминального опыта. В этом, конечно, был определенный смысл, но такой проходной вопрос был слишком прост, если, конечно, он не являлся маскировкой для более умной пробивки.

– Погонялова у меня нет, – Знахарь улыбнулся, – а в школе, в младших классах, звали Жиртрестом. Я тогда толстый был.

– Ну нет, – Стилет решительно помотал головой, – такое не пойдет. Жиртрест!

И он раскатисто засмеялся.

Вслед за ним захохотали все, в том числе и сам Знахарь.

Дверь открылась, и официант, обогнув стол, поставил перед Знахарем поднос с четырьмя маленькими бутылочками «Грольша». Знахарь кивнул, и официант снова исчез в тени портьеры.

Стилет оглядел стол и сказал:

– Ну вот. Теперь у всех все есть. Кто хочет, сам наливает, сам пьет, сегодня у нас без тостов, не те дела.

Сидевшие вокруг стола зашевелились, зазвякали посудой, а Стилет, следя за тем, как Знахарь наливает себе пиво, сказал:

– Сейчас я познакомлю тебя с моими коллегами.

Знахарь наполнил стакан и, закрыв бутылку фарфоровой пробкой на проволоке, с выражением любезной готовности оглядел сидевших вокруг стола авторитетов.

–  Я не буду говорить о том, кто чем занимается, это выяснится в процессе совместной работы, – сказал Стилет, – а если просто по именам, то… Вот Санек, по пого-нялову Старый. Сам видишь, что он вовсе не старый.

Знахарь кивнул Старому, вполне приличному мужчине лет сорока, который больше походил на начальника цеха, чем на уголовного авторитета. Тот кивнул в ответ.

– Это – Василь Иваныч, – Стилет уважительно указал на седого, но уж совсем не пожилого благообразного толстяка, который сразу заулыбался Знахарю. – Между прочим, я только сейчас сообразил, что он тоже как-то без погонялова обходится.

Василь Иваныч развел руками – дескать, что поделаешь!

– А это, – и Стилет повернулся в сторону худого и загорелого брюнета, – наш друг и коллега Беркут, он же Афанасий. Сразу предупреждаю – не терпит, когда его Афоней называют, так что имей в виду.

Знахарь серьезно кивнул Беркуту, как бы говоря – я не назову, не беспокойся.

– Ну вот. Всех всем представил, теперь твое слово, Миша. Ты мне тему исполнил, теперь ознакомь с ней остальное общество.

Знахарь допил пиво, снова наполнил стакан, затем неторопливо подвинул к себе пепельницу, закурил и сказал:

–  Я начну с самого начала, чтобы не было вопросов. Возражений, естественно, не последовало, и Знахарь начал:

–  Я русский американец. Живу в Штатах уже восемнадцать лет. Чем я занимаюсь там – неважно. Я богат, поверьте на слово, а если не поверите, то все равно скоро убедитесь. У меня есть свое хорошее дело, все у меня в порядке, но…

Знахарь повертел рукой в воздухе.

– Но… скучно там, в Америке. А если жить там не скучно, то получить за развлечения пятьдесят лет тюрьмы – это не для меня.

– Пятьдесят лет… – повторил Василь Иваныч, – да, это серьезно.

При этих словах выражение у него на лице было такое, будто его самого только что приговорили к этому сроку.

– В общем, о том, кто я такой, вам уже рассказал Володя.

Знахарь слегка поклонился в сторону внимательно слушавшего его Стилета.

– А теперь я, рассчитывая на то, что здесь можно говорить прямо и называть все без исключения вещи своими именами, скажу о сути нашего дела, которое, как я знаю, уже начало воплощаться в жизнь.

Все закивали и зашевелились. Каждый налил себе что хотел, и общество приготовилось слушать. Знахарь отпил пивка и начал:

– Вы представляете себе, что такое четыреста тонн кокаина?

Василь Иваныч тут же вынул из кармана миниатюрный калькулятор и начал нажимать кнопки. Знахарь остановил его жестом и сказал:

– Не надо. Потом посчитаете. А кроме того – на вашей машинке разрядов не хватит.

Василь Иваныч усмехнулся и убрал калькулятор.

– Вы не представляете, что это такое, – уверенно сказал Знахарь, – потому что одно дело – просто умножить цифры и получить сумму, от которой глаза на лоб полезут, и совершенно другое – организовать все это. Это ведь и люди, и помещения, и транспорт, и связи, причем связи разные, в том числе и с официальными людьми. Это – огромный бизнес, и подходить к делу нужно совершенно не так, как – вы уж меня простите – принято у вас. Это не ограбление и не захват какого-нибудь производства, и не простой подкуп нужного человека. Тут не обойтись обычными мерами. То, к чему мы приступили, а я уверен в том, что после сегодняшнего разговора всем будет ясно, что обратного пути нет, можно сравнить разве что с ленинским планом ГОЭЛРО.

Стилет усмехнулся, и Знахарь, заметив это, сказал: -Я понимаю, сравнение забавное, но… Без всякого калькулятора могу сказать вам, что если эту партию распределить среди тех, кто в Городе является нашим клиентом, а их наберется около трехсот тысяч, то на рыло выйдет примерно по полтора кило. Этого за глаза хватит, чтобы человек просто подох. Так что, рассчитывая действия и распределяя товар, нужно следить за тем, чтобы клиенты оставались в относительно добром здравии и продолжали покупать товар, а не мерли, как мухи. Знаете, почему самые страшные эпидемии все-таки благополучно заканчиваются? Потому что чума, например, быстро и надежно убивает того, в ком живет, и ей скоро становится просто негде жить. И мы должны больше заботиться не о том, чтобы рынок расширялся за счет новых клиентов, а о том, чтобы старые, надежные потребители оставались дееспособными. Кроме того, смертность среди наших клиентов является нашим врагом. Постоянно растущие цифры статистики заставляют общество бить тревогу, а дальше – сами понимаете. То, о чем я сейчас говорю, никогда не интересовало торговцев наркотиками во всем мире. Все и всегда были озабочены только тем, чтобы сбагрить отраву, а дальше – да пусть все передохнут, как собаки. Лишь бы деньги заграбастать. И я настаиваю на таком подходе к делу, когда здравый смысл оказывается сильнее, чем простая жадность.

Знахарь замолчал и налил себе пива.

Все понимали, что его речь не закончилась, и поэтому молча ждали, когда докладчик промочит горло. Сделав несколько глотков, Знахарь поставил стакан перед собой и, закурив, продолжил:

– Все, что я сказал, касается того, как мы будем работать в будущем. Но есть проблема, не решив которую, мы не сможем приступить к делу. Сейчас я расскажу вам о том, какие события происходили до моего прибытия в Город. Это очень важно, и я надеюсь, что вместе мы найдем правильный способ действий.

Он помолчал и сказал:

– Дон Хуан Гарсиа, бывший владелец этой партии товара, решил подстраховаться и отправил груз другим путем. Но вся схема осталась прежней. Груз должен был встретить я, а уважаемый Володя, – Знахарь кивнул в сторону Стилета, – обеспечить приемку и размещение. Но произошло нечто непредвиденное. Гарсиа и его подручный Альвец споткнулись и упали в море, и теперь я не знаю, что с грузом.

– Но вы хотя бы уверены, что груз прибыл именно в Питер? – спросил Беркут, который слушал Знахаря чрезвычайно внимательно.

– Абсолютно. Гарсиа с Альвецом выбыли из игры совершенно неожиданно и не успели связаться со своими людьми, чтобы изменить план действий. Так что все остается по-прежнему, и груз должен быть именно здесь. А мы должны его найти раньше, чем какая-нибудь случайность разрушит наши планы.

– Да уж, ситуёвина… – вздохнул Беркут.

Тут в разговор вступил Санек по прозвищу Старый.

– Четыреста тонн груза – не иголка, – уверенно сказал он, – найдем. Сколько это будет по объему?

Василь Иваныч с готовностью вытащил калькулятор и стал считать, бормоча себе под нос:

– Так… Если принять удельный вес кристаллического кокаина за полтора, тогда получается… – он быстро щелкал кнопками, – двести шестьдесят шесть, считай – двести семьдесят кубометров. Это значит… Если объем трейлера… Нет, трейлер столько не потянет. Та-а-ак… Короче – семь железнодорожных вагонов, а если в трейлерах…

– Успокойся, Василь Иваныч, – прервал его вычисления Стилет, – Миша сказал, что мы должны встретить груз, а это значит, что и перегружать его на сушу – тоже наше дело. Так что груз до сих пор на воде. Ведь через океан его не на поезде везли, так ведь?

Знахарь посмотрел на Стилета и кивнул.

Урка, а понимает, подумал он и сказал:

– Все верно. Груз еще на воде, и наша задача – найти его.

Стилет налил себе водки, понюхал ее зачем-то и, поморщившись, выпил.

– Какая гадость эта ваша заливная водка, – сказал он и сочно захрустел маринованным огурчиком.

– Значит так… – задумчиво произнес Беркут, – тогда – морской порт. Кто у нас там есть?

– Ну как кто? – удивился Стилет. – Акакий Акакиевич, кто же еще!

Все засмеялись, а Стилет, увидев, что Знахарь непонимающе смотрит на веселящихся авторитетов, пояснил:

– Да была у него смешная история с шинелью… Потом расскажу. А его на самом деле Игорем звать.

И весело покрутил головой, как видно, вспоминая забавные подробности этой истории.

– Ну что же, – Василь Иванович оглядел присутствующих, – тогда надо побеспокоить Акакия. У меня с ним хорошие дела имеются, так что… Так что мне с ним и говорить.

– Вот и хорошо, – подытожил Стилет, – на этом пока и остановимся.

Он посмотрел на Знахаря и сказал:

– Да, Миша, задал ты нам задачку! Знахарь развел руками и ответил:

– Зато если решим ее, сам понимаешь.

– А если не решим, – Стилет усмехнулся, – будем утешаться тем, что очистили Город от наркотиков. Правда, очень скоро все опять будет по-прежнему, но это уже не наша забота.

– Да ладно тебе, Федорыч, – успокаивающе сказал Беркут, – все будет путем. Я верю тому, что говорит Миша. А иначе зачем бы он тебя побеспокоил?

– Все верно, – Стилет вздохнул, – все верно… Но труды нам предстоят – ого-го!

– Это точно, – подтвердил Знахарь, – а самое главное, нам нельзя забывать, что масштаб операции выходит далеко за рамки Города. И нам предстоит завоевывать всю Россию. А ведь в каждом городе имеется хозяин этой темы. И это пахнет войной.

Стилет остро посмотрел на Знахаря.

– А вы, Майкл Боткин, соображаете, ничего не скажешь. И, говорите, раньше никаких таких дел не было?

– Ни боже мой! – Знахарь решительно повел ладонью. – Исключительно законопослушный гражданин.

– Ладно, – Стилет усмехнулся, – ты, Миша, не подумай чего… Захочешь, сам потом расскажешь о себе. А пока – молчу и не пристаю с вопросами. Каждый человек имеет право хранить свои тайны.

– Не понимаю, о чем это ты, – Знахарь пожал плечами.

– Ну, не понимаешь – и ладно, – Стилет согласно кивнул. – Значит, так – деловой разговор окончен, Василь Иваныч займется Акакием, а я предлагаю перейти к необязательной части нашей конференции. Как насчет поросенка с кашей?

– И это правильно, – голосом Горбачева сказал Старый, – что-то я проголодался. А с какой кашей?

– Вот подадут, тогда и узнаешь.

Стилет нажал на кнопку под столом, дверь открылась, и он сказал появившемуся на пороге официанту:

– Давай горячее.

Глава 14 УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ

Игорь Игоревич Сердобольский был в дирекции Пароходства далеко не последним человеком. И уважали его не только за то, что он занимал высокий пост, а еще и за умение решать проблемы, которые время от времени возникали в таком важном и щекотливом деле, как морские перевозки. А поскольку Пароходство и Морской Порт, как Ленин и Партия – близнецы-братья, то Игорь Игоревич с легкостью улаживал любое недоразумение и там и там, особенно если в этом были заинтересованы такие же высокопоставленные, как и он сам, сухопутные люди.

Вор в законе Стилет, понятное дело, высокопоставленным не был, но влиятельность криминалитета вполне можно было сравнить с весом городской управы, поэтому Сердобольский охотно поддерживал с ним отношения, основанные на взаимной выручке и поддержке.

Был Сердобольский знаком и с Василь Иванычем, тоже вором в законе, тоже авторитетным человеком, и не проходило месяца, чтобы кто-то из них не оказал бы другому какую-то услугу. То Сердобольскому нужно было убедить в чем-то несговорчивого чиновника, и тогда крепкие ребята из окружения Василь Иваныча объясняли непонятливому упрямцу, в чем он не прав, то Василь Иваныч обращался к Игорю Игоревичу с просьбой посодействовать по морской части…

Ты – мне, я – тебе.

Этот железный закон человеческого общежития, существующий уже сотни тысяч лет, пока что еще никто не отменил, и Сердобольский с Василь Ивановичем раз за разом убеждались в его справедливости.

Войдя в приемную Игоря Игоревича, Василь Иваныч положил перед секретаршей коробку конфет размером с Большой Географический Атлас, сладко улыбнулся и, кивнув на заветную дверь, вполголоса спросил:

– Там?

Секретарша, приятная блондинка с некоторыми признаками аппетитной пухлости, давно знала Василь Иваныча, поэтому также вполголоса ответила:

– Там, но у него сейчас Аристов. Они уже долго сидят, так что скоро, наверное, освободится.

Аристов был начальником милиции Города, а в народе был известен как Арестов. Такая трансформация фамилии объяснялась его любовью к арестам, причем арестовывались по большей части те, кто не мог принести ему потом неприятностей. Во всяком случае, он ни разу не побеспокоил серьезных и уважаемых людей, и Стилет, равно как и Василь Иваныч, а также прочие авторитеты Города, высоко ценили такую предусмотрительность и тактичность со стороны высокого милицейского чина.

Понимающе кивнув, Василь Иваныч уселся в глубокое мягкое кресло и стал рассматривать глянцевый журнал с заграничными красотками.

Минут через пять дверь кабинета отворилась и в приемную вышел полковник милиции Вениамин Аркадьевич Аристов. Он был в штатском, и на его лице таяла улыбка, вызванная, по всей видимости, прощальными доброжелательными шутками, которыми он обменялся с Сердобольским.

Увидев сидевшего в кресле Василь Иваныча, Аристов на мгновение замер, потом едва заметно кивнул вору в законе и, широко улыбнувшись секретарше, отбыл. Посмотрев ему вслед, Василь Иваныч хмыкнул, с легким кряхтением поднялся из кресла и уверенно прошел в кабинет Сердобольского.

Игорь Игоревич поднял глаза на вошедшего и, увидев, кто к нему пришел, встал и, обойдя стол, протянул руку дорогому гостю.

Крепкое мужское рукопожатие длилось недолго, всего лишь несколько секунд, но за эти краткие секунды оба вспомнили, сколько славных и ловких дел было провернуто за долгие годы знакомства, сколько пользы они принесли друг другу…

– Присаживайся, Василь Иваныч! Сердобольский по-приятельски подтолкнул Василь

Иваныча к креслу.

– Чайку? Кофейку? А может… А?

Он снова уселся в свое важное кресло и, нажав кнопку селектора, сказал:

– Леночка, зайди.

Аппетитная Леночка тут же вошла в кабинет, и Сердобольский спросил:

– Ну что, решил?

– Да я чайку, как всегда, – улыбнулся Василь Иваныч, – от кофе сердце пошаливает, а насчет чего другого, так я уже сегодня норму принял. А норма – сам понимаешь, дело строгое.

– Понял. Леночка, гостю чаю, а мне – кофе. Леночка кивнула и вышла, а Сердобольский, положив руки перед собой, посмотрел на гостя и спросил:

– Ты по делу или как?

– По делу, – ответил Василь Иваныч.

– Тогда давай в темпе. Мне через двадцать минут в мэрию ехать надо. Ты уж извини, что я тебя тороплю.

– Ничего, – успокоил хозяина Василь Иваныч, – уложимся.

– Тогда я слушаю. Что там у тебя, излагай.

Василь Иваныч внимательно посмотрел на свои пальцы, потом поднял глаза на Сердобольского и начал излагать:

– Интересует меня один занятный кораблик. Должен был прийти в порт несколько дней назад…

* * *

Стилет сидел на заднем сиденье большого черного джипа и смотрел в окно.

Полчаса назад ему позвонил человек, назвавшийся представителем организации, заинтересованной в успехе дела, к которому Стилет намерен приступить, и предложил встретиться. При этом он сказал, что разговор будет серьезным, и от результатов этого разговора зависит опять же успех грядущего дела.

Это очень не понравилось Стилету, потому что об этом самом грядущем деле не должен был знать никто, кроме него самого, его людей и Майкла Боткина. А тут вдруг звонит какой-то незнакомец и пытается встрять с разговорами. И еще при этом явно прикрывает трубку рукой, чтобы нельзя было опознать голос…

Нехорошо.

Но Стилет, конечно же, согласился и назначил встречу на привычном ему месте, позади гостиницы «Прибалтийская», на берегу залива. Когда Знахарю пришла в голову мысль о том, что это место пристреляно, он, сам того не зная, попал в самую точку. На восьмом этаже стоявшего рядом с гостиницей дома была скромная однокомнатная квартирка. И в этой квартирке каждый раз, когда Стилет встречался с кем-нибудь на берегу, находился снайпер, вооруженный винтовкой «Баррет М95» калибра 12.7 миллиметра. Винтовка была снабжена глушителем и оптическим прицелом. Так что, если бы Стилет решил, что человек, пришедший на встречу с ним, заслуживает немедленной ликвидации, он сделал бы условный жест, и удлиненная пуля в стальной оболочке в ту же секунду сделала бы жизнь его собеседника укороченной.

Необходимости в таких решительных действиях не возникало еще ни разу, но тем не менее Стилет, отправляясь на свидание под шум волн, каждый раз набирал тайный номер и говорил – иду на прогулку. После этого он вешал трубку, а снайпер доставал из шкафа дорогой чехол, в котором хранилось еще более дорогое изделие заокеанских оружейников, и устраивался у приоткрытого окна.

Джип остановился на привычном месте, у кромки асфальта, и Стилет, придерживая длинные полы черного лайкового плаща, выбрался из просторного салона.

В условленном месте, заложив руки за спину, стоял человек, которого Стилет прекрасно знал – это был майор ФСБ Квитко, с которым Стилет давно уже имел деловые отношения. Так почему же он не представился, когда звонил, почему изменил голос? Непонятно.

Подойдя к Квитко, Стилет протянул ему руку и с неудовольствием спросил:

– Чего это ты в шпионов играешь? Первый день знакомы, что ли?

Квитко пожал протянутую руку и ответил:

– А сейчас такое времечко беспокойное, да и телефонная связь… Ты слышал, что прослушивание мобильников уже почти разрешено?

– Да? – Стилет поднял брови. – Не слышал. Так, разговоры ходят, а чтобы конкретно – нет.

– Ну, вот теперь знай. Ладно, я не об этом говорить хочу.

– Давай присядем, – и Стилет указал на скамейку, на которой он в прошлый раз сидел и беседовал о делах скорбных со Знахарем.

Они подошли к скамье и, смахнув с нее пыль, уселись.

– Ну, что у тебя там? – спросил Стилет, доставая сигареты.

– Что у меня там… – Квитко тоже вынул пачку. Закурив, он выпустил струйку дыма, которая тут же была унесена ветром, и ответил:

– А у меня там вот что.

Он погладил себя по колену и, посмотрев Стилету прямо в глаза, сказал:

– У меня там такое, чего раньше не было. И оно тебе не понравится. Но не понравится только сначала. А потом ты поймешь, что к чему, и согласишься со мной.

Стилет ответил ему таким же пристальным взглядом и сказал:

– Продолжай, я тебя слушаю. Квитко глубоко затянулся и сказал:

– Ты ждешь очень крупную партию товара. Она придет морем. Ты расчистил город и подготовил поляну. Все это нам известно. Поэтому давай договариваться о том, как мы будем сотрудничать. Без этого ничего не выйдет. Отвечаю.

Произнеся эти несколько коротких фраз, Квитко умолк и, прищурившись, стал рассматривать далекий горизонт.

Он ждал ответа.

Для Стилета такой резкий ход был полной неожиданностью и он, сузив глаза, спросил:

– И откуда только такие точные сведения?

– Служебная тайна.

– Да уж, вы, блин, так служите, что любо-дорого… Стилет начал злиться, и, заметив это, Квитко сказал:

– Я предупредил тебя, что сначала это тебе не понравится. Так что не нервничай и успокойся.

– Емельянов тоже знает? – спросил Стилет.

– И он знает, и еще кое-кто.

Насчет кое-кого Квитко добавил на всякий случай, потому что точно знал, о чем сейчас подумал Стилет. Он усмехнулся и сказал:

– Если ты думаешь, что уберешь меня и Емельянова и таким образом избавишься от геморроя, то сильно ошибаешься. Наоборот, геморрой появится, если нас не будет в этом деле. Посуди сам, такая партия наркотиков – это тебе не чемоданчик с анашой. Тут нужна серьезная поддержка. Нас ты знаешь, а тех, кто займется вами в случае, если мы исчезнем – нет. Так что… думай.

Но Стилету уже не нужно было думать.

Он понял, что Квитко прав. Без поддержки со стороны ФСБ ничего не получится. Поэтому нужно договариваться.

Стилет кашлянул и, деликатно дотронувшись до рукава Квитко, сказал:

– Все путем. Просто я от неожиданности… Ну, разозлился, что ли…

– Вот и я говорю. Все нормально. А насчет товара…

– Ты понимаешь… – прервал его Стилет, – насчет товара тут интересное дело получается. Точные сведения должны быть сегодня вечером. Но кое-что мы можем обсудить прямо сейчас. При товаре есть человечек один, русский американец. Так вот я думаю, что он немножко лишним станет чуть попозже. Но не все так просто, как ты думаешь.

– Это понятно, – кивнул Квитко. – А как этого человечка звать?

* * *

Рита с самого утра уехала куда-то за город и должна была вернуться не раньше, чем послезавтра.

Я был один, и звонок Стилета застал меня в душе.

Чертыхнувшись, я быстренько смыл с себя пену и, стараясь не поскользнуться, выбрался из ванной. Хамски вытерев руки портьерой, я взял лежавший на столе мобильник.

–  Я слушаю! – Мой голос вовсе не был добрым и дружелюбным.

– Ты, Миша, только не укуси меня за ухо, – раздался в трубке усмехающийся голос Стилета.

– А, это ты… – ответил я. – Насчет «не укуси», так это верно. Ты меня прямо из душа вытащил.

– Ну, извини, – сказал Стилет. – В общем – так. Давай через час встретимся в кабаке, там же, где и в прошлый раз.

– А что, есть новости?

– Да, есть. Похоже, мы нашли твою посудину.

– Отлично! – Я и в самом деле обрадовался. – Через час буду.

– Все, давай, домывайся, – сказал Стилет и отключился.

Дальше все происходило быстро и четко, как в армии.

Я ополоснулся, закончив помывку своего бесценного тела, энергично вытерся, нацепил шмотки, причесался перед огромным зеркалом, надел штиблеты, щелкнул каблуками, положил в карман мобильник и вышел из номера. Через несколько минут я уже сидел за рулем «Нексии» и спускался по пандусу гостиницы.

Отъехав от гостиницы на пару кварталов и уперевшись в улицу Беринга, которая шла вдоль Смоленского кладбища, я посмотрел на часы и понял, что зря так спешил. До встречи оставалось еще сорок минут, а уж до «Метрополя» я всяко доберусь минут за пятнадцать. Так что у меня оставалось время для того, чтобы обдумать предстоящий разговор.

Я принял вправо и остановился у поребрика.

Выйдя из машины, я увидел, что в ограде кладбища полно дырок.

Говорят, что прогулки по кладбищу способствуют размышлениям, особенно о бренности бытия, так почему бы мне не прогуляться тут, подумал я и, посмотрев направо и налево, решительно перешел через дорогу.

На кладбище было тихо, как на всех кладбищах мира.

Покойнички, понятное дело, лежали смирно и ни гу-гу, народу не было никого, и, похоже, только я один в этот летний вечер удостоил своим присутствием эту последнюю пристань, которая ждет любого из нас, если только ему не светят в соответствии с его верованием погребальный костер или мутные воды Нила.

Иногда я, как и все люди, думаю о том, что настанет неизвестный заранее день, и я исчезну из этого мира. Всякие там христиане уверенно толкуют, что после этого человек попадает в другой мир, где совсем другие порядки, но я не верю им.

Все они врут.

Причем врут неумело, противоречиво и, ко всему прочему, именно эту противоречивость преподносят как особый признак достоверности той ахинеи, которую несут доверчивым слушателям.

Они говорят, что в том, другом мире, люди тоже имеют тело.

А тело, как известно, имеет разные органы, которые, судя по всему, в загробной жизни ни к чему. Ни желудок, ни зубы, ни то, что между ног…

А еще там все в каких-то одеждах ходят, и кто только эти одежды шьет?

И из чего? И как шьет – вручную или на швейных машинках?

Множество таких простых детских вопросов появляется при размышлении о загробной жизни. И, когда задаешь эти вопросы человеку, говорящему тебе о том свете, он или снисходительно усмехается, или начинает беситься. Это – в зависимости от темперамента и общего состояния нервной системы. Но ответить не может ни один из них.

Я огляделся и неторопливо пошел по одной из дорожек.

На покривившейся могильной ограде сидела здоровенная, черная, как антрацит, ворона и, склонив голову набок, внимательно следила за мной.

– Здравствуй, птичка, – сказал я ей.

– Карр! – ответила она и, тяжело снявшись, улетела. Наверное, она сказала мне что-нибудь вроде – «а пошел ты!»

А может быть, и на самом деле поздоровалась. Кто знает…

* * *

Мы снова сидели за тем же столиком, и так же через два стола от нас четверо стилетовских бойцов бдительно охраняли подступы к нам. На столе, как и в прошлый раз, стоял пузатый графинчик с водкой, несколько маленьких бутылочек «Грольша» для меня лично, селедочка, огурчики…

Стилет крякнул, приняв рюмаху, хрустнул огурцом и сказал:

– В общем, стоит там один кораблик, «Карлос Костанеда» называется. Большой такой контейнеровоз. Приписан, естественно, к Либерии, пришел с грузом кофе, сахара и еще какой-то мутоты. Его уже разгрузили, но шестнадцать двадцатипятитонных контейнеров остались в трюме. Порт назначения – Мурманск. Все опечатано, никаких проблем, и погранцам на это дело наплевать. Они знают, что в Мурманске эти контейнеры другие погранцы встречать будут. И вот тут самое интересное начинается. Капитан этой посудины вроде нервничает и чего-то ждет. Значит, ждет он своего этого, как его…

– Дона Хуана Гарсиа он ждет, вот кого, – сказал я.

– Вот именно. Но только он его, как я понимаю, не дождется, потому что дон Хуан этот с твоей помощью благополучно споткнулся в открытом океане. Я правильно понял?

– Правильно, Володя, правильно, – подтвердил я и налил себе пива.

– Во-от… О чем это я? Да! А тебя капитан этот знать не знает. Поэтому получается пат. Знаешь такой шахматный термин?

– Знаю, а как же, – снова подтвердил я неоспоримую правоту Стилета.

– Естественно, ни в какой Мурманск капитан идти и не собирался, потому что контейнеры должны были снять с корабля вы с дон Жуаном, и собирается этот капитан отчаливать восвояси не далее как завтра. Уже заявку подал. Сечешь?

– Секу.

– Ну и как, есть мнение?

Я подумал и, не лукавя, ответил:

– Пока что нет. А у тебя, Володя?

– А у меня есть, – улыбнулся Стилет, и в его улыбке не было ничего хорошего для капитана «Карлоса Костанеды».

Я изобразил повышенное внимание и приложился к пиву.

– Мои люди уже договорились с двумя рыбаками.

– С рыбаками? – я удивился. – А зачем с рыбаками? Стилет поморщился и пояснил:

– Ну, не с рыбаками, конечно, а с капитанами двух рыболовецких сейнеров. Нормальные сейнеры, по пятьсот тонн.

– А-а-а…

– Короче, когда этот контейнеровоз выходит в залив, подальше от Города, мы натурально берем его на абордаж и забираем груз. На самом контейнеровозе и на лайбах этих имеются стрелы, то есть – краны. Перегружаем товар, и все дела. А капитан может после этого обращаться в милицию – дескать, отняли у меня груз колумбийского кокаина. Нормальный ход?

Я восхищенно покачал головой, при этом совсем не притворяясь:

– Да уж, ход нормальный, ничего не скажешь. Ты, Володя, действительно серьезный парень. Только как ты его на абордаж брать будешь, если у него без груза борт в шесть этажей над водой?

– А вот тут и для тебя, Миша, работка найдется. Ты, я вижу, парень спортивный, и к тому же еще и жалуешься, что нет у тебя в Америках приключений… Так я тебе здесь такие приключения устрою, что закачаешься. В этом деле будет участвовать вертолет. Ты с несколькими моими ребятами с этого вертолета на палубу контейнеровоза сойдешь и с капитаном разберешься. А потом уже, как говорится, без шума и пыли займемся перемещением груза. А? Что скажешь?

– Да, это будет приключение хоть куда.

Я представил себе завтрашние кувыркания и… И почувствовал, что во мне приятной холодной волной поднимается адреналин.

– Да, это – то, что надо, – твердо сказал я и посмотрел на Стилета.

Он был доволен своим планом и не скрывал этого. Я тоже был доволен.

Пока что.

– А потом что? – спросил я на всякий случай.

– Потом, – Стилет небрежно махнул рукой, – «Карлос» этот двигает дальше, ему ведь деваться некуда, а мы спокойно отваливаем в тихое место. А дальше – как мы с тобой и договорились. Занимаемся торговлей.

И вот тут, сам не знаю, что во мне проснулось, какое-такое семнадцатое чувство, в общем – глянул я на Стилета и увидел в его лице тот самый двадцать пятый кадр, который обычно не виден.

И прочел я в нем, в кадре этом, свою судьбу, как на картинке нарисованную.

А была она проста – пулю в башку, и на дно с привязанным к ногам колосником.

Горелым и ржавым, как в песне поется.

Вообще-то колосников на современных судах днем с огнем не сыщешь, значит, привяжут какую-нибудь другую железяку. Неважно.

Главное, что Стилет в моей судьбе уже поставил жирную точку.

С кровавой кляксой.

Ладно, разберемся.

– Все понятно, – сказал я. – Когда и где?

– Вот это я понимаю, – одобрительно кивнул Стилет, – никаких лишних разговоров и полное взаимопонимание. Говорю – когда и где.

Он посмотрел на часы, прикинул что-то, пошевелил губами и объявил:

– Завтра в пятнадцать ноль-ноль на Кировских островах у Яхт-клуба. Там будет ждать вертолет. Сейчас, знаешь, прогулочных вертолетов до черта, так что никто даже внимания не обратит. До тех пор, пока какой-нибудь из них не рухнет на головы прохожих, всем это до лампочки. Ведь эти вертолеты давно уже свой срок отходили.

– А наш? – с подозрением спросил я.

– Наш в полном порядке. Я себе не враг, будь уверен, – Стилет уверенно поджал губы. – Теперь о «Карлосе». Он отваливает в двенадцать, пока из порта выползет, пока что, а наши ребята на «рыбаках» уже будут ждать его в заливе. А тут и ты на вертолете подтянешься.

– Но ты понимаешь, что капитана «Карлоса» гасить нельзя ни в коем случае?

– А как же! И очень хорошо, что ты это тоже понимаешь. Команда – хрен с ними. Из территориальных вод они как-нибудь выберутся. А капитан только о том будет думать, как бы ему ноги из России унести. И нам это на руку. Все просчитано, чувствуешь?

– Да, чувствую, – честно ответил я. – Как шахматная партия.

– Вот именно! – и Стилет от чувств налил себе водочки. – Как, понимаешь, у Каспарова.

– Не зря покойный Георгий Иванович посоветовал мне обратиться именно к вам, – подлил я масла Стилету на грудь, но реакция была совсем не той, которую я ожидал.

– Ну ты даешь, Миша, – строго посмотрел на меня Стилет. – Кто же перед важным делом покойников вспоминает? Это молодым дурачкам все равно, а я, старый и опытный, в приметы верю. И тебе, между прочим, советую.

– Виноват, исправлюсь, – сказал я и встал. – Я поехал к себе. Нужно отдохнуть перед делом.

– Правильно, – одобрил Стилет и протянул мне руку.

– А ты-то сам где будешь? – спросил я, пожимая его клешню.

– На одном из сейнеров, – ответил Стилет, – там и встретимся.

– О\'кей, – сказал я и ушел.

Через двадцать минут я уже был в гостинице и, конечно же, первым делом направился не к кровати, чтобы углубленно заняться отдыхом, а к телефону.

События разворачивались стремительно и совершенно неожиданно.

По дороге в гостиницу я еще раз прокрутил в голове все новости и пришел к выводу, что стилетовский план проскочит на ура, потому что он был совершенно в моем стиле. Но я не мог допустить, чтобы кокаин попал в Город, и поэтому нужно было действовать очень быстро.

Первым делом я позвонил в Штаты.

Мюллер снял трубку после четвертого звонка.

У меня отлегло от сердца, и я сказал ему:

– Это ваш друг с Волги.

– А-а, узнаю, узнаю, – ответил Мюллер и зевнул.

– Вы там что, еще спите? – поинтересовался я, совершенно уже успокоившись.

Честно говоря, до того момента, как я услышал ленивый голос Мюллера, мне с трудом удавалось сдерживать самую настоящую панику, которая пыталась завладеть мной. Но теперь я уже точно знал, что все в порядке, поэтому мог позволить себе разговаривать спокойно.

– У вас там уже полдень, – укоризненно сказал я, – а вы, Генрих, морду давите. Не стыдно?

– Не-а, – ответил Мюллер и опять зевнул.

– Ладно, черт с вами. Слушайте внимательно. Я нахожусь в гостинице «Прибалтийская», номер тысяча четырнадцать. Крайне необходимо, чтобы кто-нибудь из наших общих друзей срочно со мной связался. Срочно – значит немедленно.

– А где Рита? – спросил Мюллер.

– Рита уехала неизвестно куда и сказала, что вернется послезавтра. Если бы она была рядом, я не стал бы тратить деньги на звонок в Штаты. Кроме вас, у меня ни на кого выхода нет.

– Понятно, – Мюллер помолчал, – денег жалко. Это при вашем-то финансовом положении… Недаром говорят, что чем богаче человек, тем более он становится жадным. А что, действительно дело серьезное?

– Серьезнее некуда, – я пропустил его шуточку мимо ушей, – дело касается двух латиносов, до которых теперь не добраться никому.

– Вот как… Хорошо. Будьте у телефона, вам позвонят.

И Мюллер повесил трубку.

А я встал, закурил сигарету и стал ходить по номеру, поглядывая на телефон.

Черт бы побрал этих Игроков! Когда они не нужны, то появляются как из-под земли. А когда мне нужно найти их, то приходится звонить в Штаты. Хоть бы оставили какой-нибудь номер для связи…

Наконец, минут через пять, телефон зазвонил.

Я подскочил к нему, остановился, успокоил дыхание и, сняв трубку, томным голосом сказал:

– Хх-алло…

В трубке раздался голос Риты:

– Костик, милый, что там у тебя стряслось?

Глава 15 ПИРАТЫ АТЛАНТИЧЕСКОГО ОКЕАНА

Подъехав к Яхт-клубу, Знахарь остановился в нескольких метрах от украшенных якорями ворот и посигналил.

Дверь будки охранника отворилась, и из нее вышел помятый тип в старой зеленой фуражке пограничника. Обойдя машину Знахаря, он остановился около двери водителя. Знахарь помолчал, ожидая какой-нибудь реплики, но охранник молчал, и ему пришлось спросить:

– Как проехать к главному зданию? Охранник посмотрел на него и сурово ответил:

– Вообще-то въезд по пропускам…

Знахарь понял, в чем дело и, достав из кармана рубашки купюру достоинством в пятьдесят рублей, протянул ее охраннику:

– Вот пропуск.

Охранник непринужденно принял бумажку и, подойдя к воротам, распахнул их. При этом на его лице было выражение благодушной рассеянности.

Медленно проехав мимо охранника, Знахарь повернул на какую-то дорожку и через минуту увидел прямо перед собой здание Яхт-клуба. Рядом с ним, на зеленой лужайке, бессильно повесив крылья, стоял вертолет.

Знахарь не знал марки этой машины, но неоднократно видел, как над Петропавловской крепостью поднимаются такие же вертолеты, битком набитые желающими поглазеть на Город с высоты. Подъехав к вертолету, Знахарь вышел из машины и увидел небольшую группу молодых и крепких мужчин, которые на этот раз были одеты не в традиционные похоронные костюмы и черные лаковые шкары, а в разноцветную спортивную форму и удобные для резвых телодвижений кроссовки.

Одобрив про себя их понимание ситуации, Знахарь подошел поближе и узнал двух из пятерых стоявших перед ним ребят. Вчера они сидели за соседним столиком в «Метрополе» и, попивая пивко, бдительно смотрели по сторонам.

Один из вчерашних парней сделал шаг навстречу Знахарю и, протянув руку, сказал:

– Здравствуйте, Михаил! Я – Толик. Можно по погонялу – Клещ. Все в сборе, ждем сигнала.

Знахарь кивнул и поздоровался за руку с каждым из братков.

– Оружие есть? – спросил он.

– А как же, – ответил Клещ, – полная коробка.

И он кивнул в сторону открытой двери вертолета. На полу кабины стояла белая коробка из-под «Столичной». Знахарь посмотрел на нее и спросил:

– А для меня найдется?

– Выбирайте, что вам больше нравится, – с улыбкой ответил Клещ.

Знахарь забрался в кабину и, откинув картонный клапан, заглянул в коробку. Там навалом лежали пистолеты, обоймы и ручные гранаты. Крякнув, он посмотрел на Клеща и сказал:

– Так… Гранаты отменяются. Ни в коем случае. Интересно, что за умник придумал такое?

Клещ застеснялся и ответил:

– Ну, это… На всякий случай.

А на лице у него было написано, что ему страсть как хочется кинуть куда-нибудь парочку гранат.

Знахарь покрутил головой и стал выбирать себе оружие.

Любимой «Беретты» среди груды маслянистых железяк не нашлось, поэтому он остановился на большом и тяжелом «ТТ». Взяв с продавленного жесткого сиденья какую-то тряпку, он тщательно протер пистолет и засунул его за пояс. Потом положил в карман летней куртки четыре запасных обоймы и легко выскочил из вертолета.

– Теперь все слушают меня внимательно, – сказал он и достал сигареты.

Некурящий Клещ неодобрительно посмотрел на пачку «Малборо», но, естественно, ничего не сказал. Закурив, Знахарь начал инструктаж.

– Наша задача – нейтрализовать команду судна. Подчеркиваю – не завалить, а именно нейтрализовать, потому что после окончания операции контейнеровоз должен благополучно продолжить свой путь. Поэтому особое внимание обращаю на то, что капитан и радист должны по-любому остаться невредимыми. Если кто из матросиков будет сильно дергаться – поступайте с ними, как хотите. Но главные люди должны остаться целыми. Капитан – для того, чтобы вести судно, а радист будет держать связь с берегом и докладывать, что все путем. Стилет говорил вам, в чем суть дела?

Клещ, который, судя по всему, был старшим в группе, ответил:

– Он сказал, что наше дело – остановить корабль. А дальше другие люди подтянутся.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

– Хорошо.

Знахарь подумал и сказал:

– Нужен большой кусок белого картона, – он оглянулся на коробку из-под водки, – вроде этого, и жирный черный фломастер.

– Вован, мухой! – скомандовал Клещ, и широкоплечий здоровяк, резво перебирая кривоватыми мускулистыми ногами, затрусил в сторону здания Яхт-клуба.

* * *

Капитан контейнеровоза «Карлос Костанеда» сеньор Луис Бергамо находился в просторной капитанской рубке и задумчиво смотрел в огромное окно. Судно медленно двигалось к выходу из порта мимо стоявших у пирса судов.

Капитан выполнил свою работу, он доставил груз в Россию, где уже совсем другие люди должны были забрать его. Поэтому никто не мог бы упрекнуть его в невыполнении обязательств.

Конечно, Луиса Бергамо волновало то, что сеньор Гарсиа не встретил его, но вовсе не это было причиной его плохого настроения.

Проблема заключалась в том, что, по его распоряжению, один из контейнеров был умело вскрыт, и двести килограммов кокаина в многослойных прочных пластиковых мешках перекочевали совершенно в другое место. Говоря проще, Луис Бергамо обокрал своего работодателя. Если бы груз благополучно остался в России, то этого бы просто не заметили. В случае чего Бергамо мог отпереться. А теперь придется возвращать мешки на место, снова опечатывать контейнер, а главное – выпустить из рук то, что Бергамо уже считал своим, собственным…

На таких судах, как «Карлос Костанеда», давно уже не было красивых, но устаревших штурвалов, их заменяла рулевая машинка, обычная железная коробка с ручкой, как у трамвая.

Рулевой Хорхе Нуэвос стоял у рулевой машинки, прислонившись к ней животом, и небрежно пошевеливал вытертую до блеска стальную рукоятку. Он был опытным рулевым и уже далеко не в первый раз приводил суда в этот порт. Поэтому Бергамо не беспокоился о том, как его «Карлос» выйдет на фарватер, как пройдет по Заливу – он знал, что все будет в порядке.

Мысли Бергамо снова и снова возвращались к кокаину, и он все еще надеялся, что дело завершится благополучно.

Пока что все шло почти так, как было задумано.

По плану сеньора Гарсиа, выгрузив петербургский груз, Бергамо должен был выйти в залив, где его встретят и заберут груз, по документам предназначенный к доставке в Мурманск. После этого, выйдя из территориальных вод России, Бергамо мог со спокойной совестью поворачивать в сторону Южной Америки и, поплевывая за борт, подсчитывать гонорар.

Но в Петербурге его должен был встретить Гарсиа, и это означало бы, что все идет по плану. Гарсиа не появился, и теперь Бергамо не знал, что делать. То есть, что делать, было известно – рулить восвояси, будто ничего не произошло, и доставить груз обратно, вернуть его на место.

А вот это старому морскому волку Луису Бергамо совсем не нравилось.

Он уже считал украденный кокаин своей собственностью и из последних сил надеялся на то, что все обойдется, что на палубе появится дон Хуан Гарсиа и, играя изящной тросточкой, скажет с улыбкой:

– Все в порядке, дорогой Луис, не нервничай. Приступаем к разгрузке.

Но дон Хуан не появлялся, и настроение капитана Бергамо портилось все больше и больше…

* * *

Стилет стоял на палубе рыболовецкого сейнера № 51 и, держась за облезлый фальшборт, подозрительно принюхивался к дивным ароматам, доносившимся из открытого трюма. В трюме было пусто, но запах рыбы давно пропитал все судно и избавиться от него не было никакой возможности.

В кабельтове от 51-го на небольшой финской волне покачивался сейнер № 52. Оба судна дрейфовали, дожидаясь информации, которая должна была поступить с мощного прогулочного катера, подкарауливавшего «Карлос Костанеда» на фарватере.

Все происходило в сорока километрах от Города, и залив был пуст, если не считать нескольких яхт, паруса которых мотались где-то на горизонте, да далекого силуэта землечерпалки, которая выглядела как таинственное железное чудовище, занимающееся чем-то непонятным.

На обоих сейнерах было в общей сложности восемьдесят готовых ко всему бойцов Стилета. Все были вооружены и настроены крайне решительно. Сказав Знахарю, что понимает важность сохранения жизни капитана и радиста контейнеровоза, Стилет соврал.

Фантастические, невероятные размеры близкой добычи вскружили ему голову, и, если команда «Карлоса» окажет хоть какое-нибудь сопротивление, он был готов уничтожить всех до единого, а там – будь что будет. Кроме того, поскольку Знахарь тоже был приговорен, то Стилет считал себя единственным хозяином как ситуации, так и кокаина.

Оба капитана сейнеров тоже не были новичками в темных делах.

Один из них еще в советское время отмотал восемь лет за валюту, а другой давно уже имел тесные деловые связи со Стилетом, оказывая ему помощь в нелегком деле контрабанды.

Гонорары, обещанные Стилетом, давали обоим капитанам возможность уволиться и доживать свой век в благополучии и достатке. Но Стилет, не любивший лишних свидетелей, подумывал о том, что было бы неплохо, если бы они тоже, как и Знахарь, исчезли навсегда. Стилет не был уверен в том, что следует поступить именно так, но сама идея имела в себе некое здравое зерно, и поэтому он отложил окончательное решение на неопределенный срок.

Бойцы, слонявшиеся по палубе, выглядели серьезно и опасно.

Стилет привлек к этой операции своих лучших людей, и перед выходом в Залив, еще на берегу, он предупредил их, что если возникнут какие-то проблемы с погрузкой, например, не получится перегрузить товар кранами, то их ждет напряженный физический труд. Нужно будет вручную перекидать четыреста тонн груза, но в этом случае каждый получит дополнительно по две тысячи долларов.

Один из братков, бывший штангист, наморщил лоб и, шевеля губами, принялся умножать и делить. Через минуту он сказал:

– Это получается по пять тонн на рыло. Если мешки по пятьдесят килограммов… Сто мешков. Ха!

Он оглядел братву и пренебрежительно произнес:

– Семечки! Часа за три, а то и за два справимся. Братва загудела и закивала.

И у многих тут же возникла надежда на то, что кран все-таки сломается, и появится возможность заработать две тысячи долларов за час.

Стилет сплюнул за борт и закурил.

Сигаретный дым хоть как-то заглушал рыбную вонь, и Стилет курил одну за другой, чувствуя, что скоро у него из ушей полезет никотин.

Прошло уже больше двух часов, но рация, висевшая на фальшборте, молчала. Время от времени Стилет нетерпеливо нажимал на кнопку приема, боясь, что рация просто испортилась, но из динамика слышалось обычное шипение. Рация была в порядке.

Наконец, когда терпение Стилета подошло к опасной черте, за которой дело могло обернуться истерикой, раздался сигнал вызова, и Стилет, уронив сигарету, схватил рацию и поднес ее к уху.

– Я слушаю, – нервно произнес он. Ответом было только одно слово:

– Можно.

Стилет отключил рацию и, повернувшись в сторону рулевой рубки, где за открытым иллюминатором маячила физиономия капитана, выкрикнул:

– Полный вперед!

Капитан кивнул, и из машинного отделения послышался стук судового дизеля, который начал набирать обороты. За кормой поднялся бурун мутной воды, и сейнер двинулся в сторону фарватера.

Второй сейнер тронулся с места с опозданием всего лишь в несколько секунд.

Оба судна не были быстроходными, поэтому неторопливость, с которой они направились к месту предстоящей операции, бесила Стилета. Однако он все же понимал, что тут ничего изменить нельзя, поэтому сдерживал себя и молчал.

Раньше, особенно в годы бурной уголовной молодости, Стилету приходилось участвовать в налетах, но сейчас его ждал настоящий морской абордаж, и он нетерпеливо постукивал рукой по фальшборту, внимательно глядя вперед, где скоро должен был показаться силуэт контейнеровоза.

До точки рандеву, а по-сухопутному – до того места, где пираты должны рассчитывали настичь свою жертву, было около десяти морских миль, то есть – чуть больше шестнадцати километров.

Свежий ветер овевал лицо Стилета и шевелил его короткие седые волосы, а выражение его лица было точь-в-точь таким же, как у капитана пиратского судна, плывущего по бурному Карибскому морю.

* * *

«Карлос Костанеда» вышел на фарватер и уже два часа медленно шел в сторону Балтийского моря.

Настроение у сеньора Бергамо испортилось окончательно, и он уже начал подумывать о том, что пора бы отправить в трюм двух доверенных матросиков, чтобы они вернули украденные мешки на место и привели контейнер в первозданный вид.

Вздохнув, Бергамо взялся за микрофон системы внутреннего оповещения, чтобы вызвать матросиков и распорядиться насчет кокаина, но тут заметил справа по борту, примерно в миле, два рыболовецких сейнера, которые шли параллельным курсом на сближение с «Карло сом».

Неожиданно сверху послышалось железное кудахтанье, и метрах в пятидесяти перед рубкой с неба спустился и завис над мачтой вертолет. Его дверь была открыта, и в проеме виднелся человек, державший в руках большой кусок белого картона.

На картоне крупными черными буквами было написано: «GARCIA».

Уже потерявший всякую надежду Бергамо воспрял духом и убрал руку с микрофона. Наконец-то пропавший Гарсиа объявился!

Обернувшись к рулевому, Бергамо сказал:

– Стоп машина.

Рулевой кивнул и перевел ручки машинного телеграфа в положение «стоп».

Дрожь, пронизывавшая корпус судна, угасла, и контейнеровоз стал замедлять ход.

Надев белую фуражку, Бергамо вышел из рубки и спустился по трапу на палубу. Завернув за надстройку, он отправился на корму, где над вертолетной площадкой уже завис, медленно опускаясь, зеленый вертолет с непонятными русскими буквами на борту.

Наконец колеса вертолета коснулись палубы, винт замедлил движение и остановился, и из вертолета легко выскочил незнакомый Бергамо молодой мужчина, за спиной которого появились четверо русских гангстеров в черных очках и спортивных костюмах. В том, что это гангстеры, Бергамо не сомневался ни секунды. Он прекрасно знал эту публику и смог бы отличить гангстера от обычного человека, будь он хоть китайцем, хоть пигмеем.

Бергамо нахмурился, но мужчина, улыбаясь, подошел к нему, протянул руку и сказал по-английски:

– Сеньор Гарсиа серьезно заболел и поручил мне принять груз. Меня зовут Майкл Боткин.

Бергамо уже слышал эту фамилию в разговорах Гарсиа и Альвеца, поэтому успокоился и, пожав протянутую ему руку, сказал:

– Однако, мистер Боткин, вы заставили меня поволноваться.

–  Я приношу свои извинения, – ответил Знахарь, – но иногда обстоятельства бывают сильнее нас. Надеюсь, вы знакомы с такими вещами.

– О да, конечно, – сказал Бергамо, – я понимаю вас.

– Пройдемте в рубку, – предложил Знахарь, – нужно решить, как будем организовывать перегрузку.

– Прошу вас, – Бергамо гостеприимно показал рукой и направился обратно в рубку.

Прибывшие на вертолете люди молча пошли за ним.

Когда все вошли в рубку, Знахарь плотно закрыл дверь и кивнул одному из своих гангстеров. Тот кивнул в ответ и, подойдя к рулевому, встал у него за спиной.

Знахарь, достав сигареты, подошел к Бергамо и сказал:

– Минуту назад вы услышали от меня, что иногда обстоятельства бывают сильнее нас. Так оно и есть.

Он распахнул полы куртки, и Бергамо увидел черный пистолет за поясом у Майкла Боткина. В этом не было ничего из ряда вон выходящего, ведь дело, которым занимался Боткин, было опасным, и наличие оружия подразумевалось само собой.

Но одновременно с движением Знахаря все четверо гангстеров, которые молча стояли в рубке, вынули пушки, и ситуация стала напряженной.

Знахарь посмотрел на Бергамо и сказал:

– Чтобы расставить все по своим местам и не заставлять вас излишне волноваться, говорю сразу – это ограбление. Дергаться бесполезно, мои люди будут стрелять без предупреждения. Сейчас я скажу, что вам следует делать. Вы поняли меня?

Бергамо вытаращился на Знахаря и молчал.

– Не нервничайте, сеньор, прошу вас. Вы поняли меня?

– Да, я вас понял, – Бергамо заставил себя произнести эту короткую фразу.

– Объявите по трансляции, что вся команда должна собраться в столовой.

Бергамо вздрогнул и, взяв микрофон, произнес в него:

– Всем без исключения собраться в корабельной столовой. Имеется срочное сообщение.

Голос капитана разнесся по всему судну. Знахарь, внимательно слушавший Бергамо, улыбнулся и, забрав у него микрофон, сказал:

– Вы понимаете ситуацию даже лучше, чем я ожидал. Теперь давайте вместе решать, как будем перегружать товар.

Бергамо пожал плечами и, смирившись с неизбежностью, ответил:

– Давайте.

Знахарь посмотрел в окно, за которым виднелись мачты сейнеров, стоявших под высоким бортом контейнеровоза, и спросил:

– В каких контейнерах товар?

– В двадцатипятитонных, – ответил Бергамо.

– Это плохо, – Знахарь нахмурился, – но не смертельно. Он побарабанил пальцами по компасу, подумал минуту и сказал:

– Насколько я понял, ваша команда готова к тому, чтобы перегрузить товар на другое судно. Так?

– Так, – коротко ответил Бергамо.

– Грузовые стрелы в порядке?

– В порядке.

– Хорошо. У вас есть свободные поддоны? – Да.

Знахарь помолчал еще немного и решительно объявил:

– Порядок работ будет следующим. Вы получаете в дополнение к вашим людям еще восемьдесят человек. Контейнеры вскрываются, мешки перекладываются на поддоны и спускаются в трюмы сейнеров. Все должно идти гладко, спокойно и весело. Если я замечу хоть что-нибудь подозрительное, вы немедленно будете застрелены. После этого мои люди уничтожат всю вашу команду и закончат работу сами. Судно потопят.

–  Я понял вас, мистер Боткин, – хрипло ответил капитан и откашлялся, – никаких проблем не возникнет.

– Вот и хорошо. А теперь пошли в столовую, вы объявите команде аврал.

Через два часа погрузка была закончена, и разгоряченные работой братки дружелюбно прощались с ничего не подозревавшей командой «Карлоса».

Трудившиеся плечом к плечу русские и латиноамериканские грузчики хлопали друг друга по потным плечам, закуривали и произносили интернациональное слово «о\'кей».

Наконец вся русская братва покинула палубу контейнеровоза и спустилась на сейнеры. Знахарь, подошедший к трапу последним, сказал провожавшему его капитану Бергамо:

–  Я надеюсь, у вас не возникнет серьезных неприятностей. Вас просто ограбили. Кстати, когда увидите бывших хозяев товара, передайте им привет от Знахаря.

Это имя тоже было знакомо капитану Бергамо, и он, с удивлением посмотрев на молодого пирата, сказал:

– Ах вот как…

– Да, сеньор, именно так. А Гарсиа с Альвецом давно уже сожрали акулы, и организовал это именно я. Это тоже можете передать. Желаю удачи.

И Знахарь, гулко стуча каблуками по металлическому трапу, спустился на палубу сейнера.

Капитан Луис Бергамо смотрел ему вслед и думал о том, что тех двухсот килограммов кокаина, которые все-таки остались у него, должно хватить на то, чтобы надежно скрыться от хозяев груза и дожить свой век под другим именем.

* * *

Отвалив от контейнеровоза «Карлос Костанеда», сейнеры, заметно осевшие под тяжестью груза, взяли курс на Санкт-Петербург.

На носу одного из них стояли Знахарь и Стилет.

Они молчали, но, наконец, Стилет не выдержал и, сильно хлопнув Знахаря по плечу, широко улыбнулся и сказал:

– Ну, бля, Миша, у меня нет слов! Знахарь улыбнулся в ответ:

– У меня тоже.

И они крепко пожали друг другу руки.

– Ты знаешь, Миша, – Стилет крякнул, ухватив себя за подбородок, – я не хотел говорить раньше времени, чтобы не сглазить, но у меня тут кое-что есть.

Он полез во внутренний карман плаща и вынул оттуда маленькую водки с выцветшей зеленой этикеткой.

– Настоящая, еще с тех времен!

– С тех самых? – приятно удивился Знахарь.

– Ага, – Стилет посмотрел водку на свет. – Разлив тысяча девятьсот сорок девятого года. Мой год рождения. Давай за успех?

– Давай! А из чего пить будем?

– Как из чего? А из горла! Что мы, не мужики, что ли? И Стилет, ловко сорвав с бутылочки бескозырку, приложился к ней и забулькал.

Отпив ровно половину, он протянул маленькую Знахарю, и тот, ни в чем не уступая Стилету, бодро высосал оставшуюся водку.

Потом, перегнувшись через фальшборт, он с силой ахнул бутылкой по мятой железной скуле сейнера, и мелкие осколки стекла, сверкая на солнце, посыпались в мутную воду залива, набегавшую на форштевень.

– На счастье, – сказал Знахарь и вытер губы. Оба закурили и умолкли.

Нужно было, во-первых – ощутить, как старая выдержанная водка приживается в желудке, а во-вторых – успокоиться и перейти к обсуждению дальнейших действий. Дело только начиналось, и это понимали оба.

Стилет, намеревавшийся застрелить Майкла Боткина, теперь уже сомневался в своем решении и думал о том, что иметь рядом такого серьезного компаньона все-таки полезнее, чем избавиться от него. Масштабы операции выходили за все вообразимые рамки, и денег должно было появиться столько, что хватило бы и на двадцать человек. Жаба, постоянно беспокоившая Стилета, угомонилась, и он решил, что живой Майкл Боткин будет несомненно нужнее, чем мертвый.

Знахарь бросил окурок за борт, закурил следующую сигарету и сказал:

– Да-а-а… Водочка хороша, не то, что сейчас.

– Вот и я говорю, – согласился с ним Стилет. – Коммуняки, хоть и падлы были последние, но кое-что правильно делали.

– Согласен, – Знахарь плюнул за борт, – и что у нас дальше?

– А дальше вот что, – Стилет тоже плюнул за борт, – дальше…

Он прервал сам себя и полуутвердительно спросил:

– Может, еще по одной? Хорошо пошла! А?

– А у тебя еще есть? – воодушевился Знахарь.

– Ну, не такая же, но есть, конечно.

– Давай, – Знахарь решительно кивнул. – Но главное, не перебрать. Дело-то еще не закончено!

– Считай, что закончено, – Стилет пренебрежительно махнул рукой. – Я имею в виду, с этим грузом. Дальше, конечно, еще непочатый край, а с грузом – не беспокойся.

Он повернулся к браткам, который толпились на палубе, не выходя, однако, на бак, где беседовали два великих человека, и пили пиво, ящики которого громоздились вдоль борта.

– Савелий! – позвал Стилет, и от толпы отделился худой, но жилистый браток с запавшими щеками и недобрым взглядом.

Подойдя к Стилету, Савелий молча посмотрел на него, и Стилет, кашлянув, сказал:

– Ты, это, принеси-ка нам бутылку коньячка и закусь, какая там найдется.

Савелий так же молча кивнул и ушел.

– Молчаливые у тебя ребята, – сказал Знахарь, глядя ему вслед.

– Говорят – меньше знаешь, дольше живешь, – отозвался Стилет. – А я еще думаю, что меньше болтаешь языком, тоже дольше живешь. Мои ребята это хорошо знают, поэтому без дела рта не открывают. Это мы с тобой можем трендеть, сколько влезет. А они – ни слова без моего разрешения.

– Строг ты, однако, – усмехнулся Знахарь.

– А иначе нельзя, – развел руками Стилет, – сам знаешь.

– Ну, я этого особенно не знаю, но, в общем, согласен с тобой, – сказал Знахарь, который как раз вспомнил, что по легенде он далек от уголовных дел. – Так что у нас дальше?

– Дальше…

В это время появился Савелий, который бережно нес бутылку армянского коньяка и тарелку. На тарелке были лимон, яблоко, два банана и две стопки.

Поставив все это на какой-то железный ящик, Савелий вынул из кармана нож, нажал кнопку, и из ножа, сверкнув на солнце, выскочило лезвие. Положив нож рядом с тарелкой, Савелий молча посмотрел на Стилета.

Тот кивнул и сказал:

– Спасибо, дорогой. Можешь идти. Молчаливый Савелий опять кивнул и ушел к братве.

Стилет, на правах хозяина, взял бутылку и стал открывать ее, приговаривая:

– А вот мы сейчас ее откроем, коньячок хороший, пять звездочек, а на самом деле уже все пятнадцать будет… И кто только сказал, что водку с коньяком мешать нельзя? А мы сейчас смешаем и ничего страшного…

Он ловко порезал лимон и наполнил стопки. Протянув одну Знахарю, а другую взяв сам, он торжественно поднял локоть на уровень плеча и сказал:

– А вот теперь не из горла, а как у белых людей принято – цивильно, из посуды. За успех нашего общего дела!

– За успех! – отозвался Знахарь.

Они выпили, и Стилет, морщась от вкуса лимона, сказал:

– Ты спрашиваешь, что дальше. А дальше – так. Мы входим в Неву, проходим весь Питер и направляемся в сторону Ладоги. В тридцати километрах от города на берегу Невы имеется участок с выходом на берег. Хороший такой участок, триста метров берега, и в глубину нормально. Огорожен как следует, собачки там, люди со стволами…

– Твой участок?

– Ага, мой… Вот… Значит, встаем у берега, и, как стемнеет, выгружаем все это дело. Кораблики с братвой уходят, а другие люди спокойно, за несколько дней, увозят все это в грузовиках в надежное место.

– В еще более надежное? – Знахарь поднял брови.

– Конечно. Ну, посуди сам – товар видели восемьдесят человек. Они нормальные ребята, но, как говорится, береженого Бог бережет.

– Правильно, – Знахарь покачал головой.

– Вот… А у меня перевозить и грузить его будут всего четверо.

– Все четыреста тонн?

– Все четыреста тонн. Главное – не спешить. Два грузовика, четыре человечка… Закидали вдвоем пять тонн, это всего лишь сто мешков на двоих – увезли. Вернулись – снова загрузили и увезли. Так за недельку спокойно и управимся. Грузовики строительные, раствором да цементом заляпанные – кто их остановит!

Стилет умолчал только о том, что эти четыре человечка должны были бесследно исчезнуть после окончания перевозки.

Сами они об этом, понятное дело, не знали.

– А то, другое, место – оно надежное? – заботливо спросил Знахарь, который сразу догадался о незавидной судьбе перевозчиков.

– А там, Миша, не одно место. Вот ты за границей живешь, значит – должен знать английскую поговорку – не клади все яйца в одну корзину.

– И это правильно, – решительно одобрил Знахарь. – Ну что, еще по одной? У меня уже дошло, так что – для закрепления достигнутого успеха.

– Конечно, дорогой, конечно! – с кавказским акцентом воскликнул развеселившийся Стилет. – О чем ты говоришь!

И он налил еще по одной.

Они выпили и мечтательно уставились в морскую даль.

До Города было около тридцати километров, так что времени для того, чтобы выпить и помечтать, было предостаточно.

Вдалеке послышался звук мотора и, посмотрев в ту сторону, Знахарь со Стилетом увидели два белоснежных катера, которые быстро приближались, подпрыгивая на невысоких волнах.

Стилет нахмурился.

– Это еще что? – пробормотал он и полез за сигаретами.

Катера приблизились, и оба пирата увидели, что на палубах дорогих модных посудин, которые можно увидеть разве что в фильмах о жизни миллионеров, вольготно расположились совершенно голые загорелые красотки. За штурвалами катеров стояли мускулистые и не менее загорелые мачо, которые, презрительно взирая на воняющие рыбой облезлые сейнеры, успевали одновременно и рулить и елозить руками по прильнувшим к ним красавицам.

Описав круг, один из катеров подошел к сейнеру, на носу которого стояли Знахарь и Стилет, и одна из красоток, встав во весь рост, сняла черные очки.

Братва восторженно завопила, а Знахарь почувствовал, что у него резко подскочил адреналин и забилось сердце.

Это была Рита.

– Привет, мальчики! – радостно закричала она. – Как вас много! Давайте к нам, а то скучновато стало, нас тут восемь приятных девушек, а ребят только двое!

Братва словно взбесилась, и раздались крики:

– Давайте лучше вы к нам!

– А мне вон та, черненькая, нравится!

– Девчонки, как насчет палчонки? – А я двух хочу!

– Колян, я щас кончу, бля буду!

Стилета охватила легкая паника.

Он повернулся к братве и шикнул, но в общем гвалте его никто не услышал.

Знахарь не сводил глаз с Риты, и она, встретившись с ним взглядом, едва заметно кивнула. Знахарь понял, что сейчас что-то произойдет, и приготовился ко всему.

– Вас слишком много, – капризно надула губы Рита, – мы сейчас будем выбирать.

Остальные красотки в это время выразительно гладили себя по крупным бюстам и делали такие движения бедрами, будто им сильно хотелось в туалет.

Братки совершенно вышли из под контроля, и Знахарь увидел, что Стилет не знает, что делать.

В это время катер, на котором стояла Рита, покачиваясь на волнах, приблизился к самому борту, а второй катер уже стоял рядом с другим сейнером, и правивший им мускулистый мачо держался за какую-то веревку, свисавшую с фальшборта сейнера.

Переглянувшись, оба мачо наклонились и достали из-под белых пластиковых скамеек два одинаковых больших чемодана. Судя по тому, как напряглись их мощные мышцы, чемоданчики весили килограммов по сорок, не меньше.

Потом они синхронно опустили чемоданы в воду и приложили их к бортам сейнеров чуть ниже уровня ватерлинии. Чемоданы прилипли к металлу, и Знахарь все понял.

Рита посмотрела на него и кивнула.

Знахарь решительно перескочил через фальшборт и свалился прямо на двух красавиц, которые продолжали трясти сиськами, отвлекая внимание братвы.

В тот же момент моторы катеров взревели, и две дорогие белые игрушки стали стремительно удаляться от сейнеров. Знахарь успел посмотреть назад и увидел, как Стилет провожает его ничего не понимающим взглядом.

Через десять секунд катера были уже в трех сотнях метров от рыболовецких посудин, доверху нагруженных кокаином, и Рита махнула рукой.

Катера остановились и закачались на волнах.

Рита достала из какого-то бардачка черную коробочку, открыла крышку и набрала код. Потом она посмотрела на Знахаря, протянула коробочку ему и сказала:

– Давай. Сделай это сам.

Знахарь взял пульт в руки, посмотрел на ставшие маленькими сейнеры, с которых все еще доносились крики возбужденной братвы, и сказал:

– А я с ним сейчас водку пил…

Он взглянул на Риту и, стиснув зубы, нажал на красную кнопку.

Два мощнейших взрыва слились в один.

В воздух поднялись два фонтана воды, метров по пятьдесят, а сейнеры просто разлетелись на куски и затонули раньше, чем с неба перестали сыпаться обломки и куски тел.

Знахарь смотрел на это, открыв рот, а Рита, забрав у него пульт, сказала:

– Ультратолуол. В десять раз мощнее пластида. Знахарь оглянулся и увидел, что красотки уже успели надеть купальники и с любопытством разглядывают его.

Заметив это, Рита нахмурилась и, взяв Знахаря под руку, грозно сказала им:

– Мое!

Девушки захихикали и одна за другой спустились по маленькому деревянному трапу в салон, а мускулистый мачо усмехнулся и подмигнул Знахарю.

Знахарь посмотрел на Риту и сказал:

– Может, там еще кто-нибудь живой остался… Рита с сожалением посмотрела на него и ответила:

– Во-первых, после ультратолуола – вряд ли. Во вторых – до берега пятнадцать километров. А в третьих…

Она повернулась к мачо и сказала:

– Возвращаемся в Город.

Тот повернул рычаг, и катер, плавно разогнавшись, понесся в сторону Города.

Второй катер, сохраняя дистанцию, двигался параллельным курсом. Красотки, бывшие на нем, тоже приняли пристойный вид.

– Что в-третьих-то? – спросил Знахарь.

– Смотри, – ответила Рита и указала пальцем вперед. Знахарь посмотрел, куда было указано, и увидел, что навстречу им несется плоский сизый скутер, почти незаметный на фоне таких же серо-голубых волн.

Промчавшись мимо белых прогулочных катеров, скутер заложил крутую дугу и направился в сторону взрыва. Было там что-нибудь на воде или нет, Знахарь не видел, потому что они удалились от того места уже почти на километр.

Раздались несколько далеких автоматных очередей, потом снова настала относительная тишина, нарушаемая только ровным гудением двигателей, и серый скутер помчался в сторону горизонта.

Знахарь проводил его взглядом и повернулся к Рите.

– А вот тебе и в-третьих, – сказала она.

– Однако вы серьезно работаете, – задумчиво сказал Знахарь, глядя на нее. – Раз – и никого нет.

– И еще четырехсот тонн кокаина как не бывало, – добавила Рита. – Нормально?

– Нормально-то оно нормально… А как насчет отравления окружающей среды? Или, например, кто-нибудь захочет достать со дна целый мешок?

– А ты попробуй теперь найти это место, – улыбнулась Рита. – Да и глубина там – сто семьдесят метров. А насчет отравления – давай посчитаем вместе, чтобы ты мог спать спокойно.

Она повернулась к мачо, стоявшему за маленьким полированным штурвалом красного дерева, и сказала:

– Гена, у тебя на посудине калькулятор имеется?

– Посмотри в салоне, там где рация, – отозвался мачо, не оборачиваясь.

Рита нырнула в салон, а Знахарь посмотрел на мачо и спросил:

– А ты, Гена, значит, тоже Игрок?

– Да, Костя, тоже. Как и ты.

Из салона вышла Рита, держа в одной руке калькулятор, а в другой – бутылку пива «Грольш».

Протянув пиво Знахарю, она включила калькулятор и начала считать:

– Значит, так… Берем кубический километр воды… Это немного, прикинь сам.

Знахарь огляделся, посмотрел на небо, на Залив и кивнул.

– Да, пожалуй.

– Та-а-ак… Кубический километр – это миллиард тонн. А кокаина было четыреста тонн. Делим и получаем… Шесть нулей после запятой и четверка. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – согласился Знахарь и откупорил бутылку.

В это время катер подпрыгнул на волне, и Знахарь облился пивом.

Рита хихикнула. Знахарь, грозно посмотрев на нее, сказал:

– Убью на месте.

Игрок Гена оглянулся и усмехнувшись, поддержал его:

– Правильно. С ними только так и можно.

–  Я припомню это вам обоим, – зловеще ответила Рита, – мужские шовинистические свиньи!

Знахарь пожал плечами и глотнул пива.

ЭПИЛОГ

Солнце опускалось к горизонту, по небу плыли редкие розовые облачка, а Знахарь стоял у окна на десятом этаже и смотрел на выпуклую поверхность Залива.

В дымке маячил Кронштадтский собор, смутно виднелась дамба, тут и там на воде покачивались маленькие, словно игрушечные, катера, на которых в Залив вышли любители посмотреть на закат, в общем – была нормальная летняя вечерняя идиллия.

Час назад Гена высадил их с Ритой на берег напротив гостиницы «Прибалтийская» и умчался вместе с красотками в сторону Петровской косы.

Знахарь чувствовал в душе какое-то странное опустошение.

Чего-то не хватало.

Знахарь знал, что это быстро пройдет, поэтому он, хмыкнув, отвернулся от морского пейзажа и посмотрел на Риту, которая сидела с ногами на огромном диване и молчала, зная, что сейчас Знахаря лучше не трогать. В его голове должны были улечься все неожиданные впечатления, которые он получил всего лишь каких-то полтора часа назад.

– И что теперь? – спросил Знахарь, направляясь к холодильнику.

– Пока ничего, – спокойно ответила Рита, – пока – отдыхаем.

– Согласен, – сказал Знахарь, открывая дверцу холодильника.

– А вот послушай, что я тебе скажу.

– Говори, – ответил Знахарь, беря из холодильника бутылочку «Грольша».

– За последний месяц были уничтожены тысяча девятьсот двадцать два наркодилера, восемьдесят триотъявленных бандита и один криминальный авторитет. Причем наркодилеры были уничтожены под чутким руководством этого самого авторитета. Стилет постарался на славу. Тебя впечатляет этот результат?

– Впечатляет, – соврал Знахарь, открывая пиво и заваливаясь в глубокое кресло.

– Не ври, – сказала чуткая Рита, – женщину не обманешь. У тебя был такой голос, будто ты ответил мне, куда положил спички.

– Ты, как всегда, права, – равнодушно согласился Знахарь, – яина самом деле ничего не чувствую.

– Это нормально, Костик. Все пройдет, и ты снова будешь скакать – хвост пистолетом. И все же я заострю твое внимание на некоторых вещах. Сейчас ты воспримешь их, так сказать, холодным и тупым мозгом, но они отложатся в твоей памяти. А потом, когда будет нужно, они всплывут, и ты поймешь все по-настоящему.

– Валяй, – сказал Знахарь и снова приложился к пиву.

– В общей сложности – две тысячи восемь гнусных, опасных тварей и четыреста тонн отравы. Между прочим, в процессе распространения и потребления этого кокаина погибло бы не менее ста тысяч человек.

– Да ладно тебе! – недоверчиво вскинулся Знахарь, которого, несмотря на его неестественное спокойствие, все же впечатлила невероятность такой цифры.

– Не веришь? – Рита усмехнулась. – Тогда слушай, двоечник несчастный.

– Ну-ну давай! – хмыкнул Знахарь.

– Дам я тебе потом, – парировала Рита, – а сейчас слушай внимательно. Четыреста тонн. Четыреста тысяч килограммов. Делим на сто тысяч – получается четыре килограмма. А теперь ответь мне – появится ли вокруг четырех килограммов кокаина хотя бы один труп?

– Наверняка, – был вынужден признать Знахарь, – а может быть, и не один. Или кто-то крякнет от перебора, или кого-нибудь убьют… Наверняка появится. Да.

– Поехали дальше. Сто тысяч разделить на две тысячи. Еще восемь подонков не в счет. Получается пятьдесят. Значит, с твоей помощью мы спасли по пятьдесят человек на каждый труп из тех двух тысяч. Мы убили одного человека, чтобы спасти пятьдесят, и так – две тысячи раз. Вникаешь? Это та самая смертельная арифметика, о которой тебе говорил Наринский.

Знахарь молчал, потрясенный тем, что за абстрактными цифрами встают человеческие жизнь и смерть, судьбы людей, их страдания, надежды и ужас, последний предсмертный хрип…

И все это в таких умопомрачительных масштабах…

Зазвонил телефон.

Знахарь удивленно посмотрел на аппарат, а Рита, резво вскочив с дивана, сказала:

– Это меня. Тебе сюда, насколько я понимаю, звонить некому.

Она взяла трубку и деловым тоном сказала:

– Я слушаю.

Потом она долго молчала, кивая невидимому собеседнику, и наконец произнесла:

– Все понятно. Сейчас буду.

Положив трубку, она посмотрела на Знахаря и, вздохнув, сказала:

– Вот так всегда… Только настроишься отдохнуть, обязательно какая-нибудь скотина помешает.

– Это Наринский, что ли?

– Ну, а кто же еще? – Рита в сердцах пнула ни в чем не повинный стул и, подойдя к стенному шкафу, широко распахнула его створки.

– Та-ак… Что бы такое надеть… Говорит – будь при полном параде! Сволочь!

Знахарь, не выдержав, засмеялся.

– И ты тоже сволочь! – завопила Рита. – Все вы, мужики, сволочи! Убила бы всех подряд! Ух!

– Ага! – поддакнул Знахарь. – И прямиком в лесбиянки.

– Вот только это меня и удерживает. Терпеть не могу этих ковырялок! А так бы всех вас, гадов…

Она вытащила из шкафа ярко-красное платье и, повернувшись к Знахарю, сказала:

– Это то самое, в котором я с тобой к Терминатору в гости ходила. Помнишь?

– Ага, помню, – мстительно кивнул Знахарь. – Это когда ты меня своим корешам сдала. Помнишь?

– Дурак, – с железной женской логикой ответила Рита. – Я тебя спрашиваю – надевать его или нет?

– Надевай, – Знахарь пожал плечами. – Мне-то что?

Рита метнула в него злобный взгляд и удалилась в ванную.

Знахарь посмотрел ей вслед и пробормотал:

– Женщины…

Потом он встал и подошел к холодильнику.

Открыв его, он с удовольствием заглянул внутрь и громко, чтобы его услышала Рита, переодевавшаяся в ванной, сказал:

– Разница между пивом и женщиной заключается в том, что пиво никогда не спрашивает, почему от тебя пахнет другим пивом и сколько этого другого пива ты сегодня выпил!

Из ванной раздалось: – Дурак! Дурак и сволочь!

* * *

Я сидел на шатком стульчике и, положив локоть на исцарапанный пластмассовый стол, смотрел на Неву.

За моей спиной молча взирал на морское училище бронзовый Иван Федорович Крузенштерн, а прямо передо мной безостановочно ползла в сторону Европы темная вода Невы.

Наступили сумерки, и повсюду зажглось множество фонарей.

За соседним столиком весьма приличный молодой человек охмурял девушку, и она ничего не имела против. Судя по всему, оба были беззаботными студентами, и их жизнь протекала совсем не так, как у меня. Хотя, кто знает, как повернется колесо Фортуны…

Я, например, в свое время тоже был счастливым студентом, учился на врача, мечтал о том, как буду мужественно и смело бороться за жизни людей, а вышло совсем по-другому. И теперь оглянуться, посмотреть в прошлое – просто страшно. В любой день из последних пяти лет моей жизни – страшно.

Сижу на набережной, пью пиво, богатый, никто меня не опознает, никто не закричит – ага, попался, все вроде в порядке. Но это только кажется. Впереди, в будущем – чисто. Но опять же – это только потому, что меня там еще нет.

А может быть…

Я ведь много раз думал об этом, мечтал даже, но все как-то не получалось.

Все ждал, что настанет специальный момент, когда я смогу сделать это подготовившись, не с бухты-барахты, а все хорошенько обдумав, взвесив и рассчитав…

Но ведь такого момента может и не настать.

Никогда.

Я закрыл глаза и почувствовал, что если я не сделаю этого прямо сейчас, то пружина моей жизни будет с каждым днем закручиваться все туже и туже и наконец со звоном лопнет. И я полечу в равнодушное пространство, безвольно раскинув руки, и холодные звезды будут светить в мои неподвижные зрачки…

Открыв глаза, я встал и пошел к машине.

Я чувствовал себя, как школьник, который сбежал с уроков.

Удаляясь от школы, он с каждым шагом чувствует себя все легче и невесомей и, завернув за угол, пускается бегом. Ноги не чувствуют земли, теплый весенний ветерок дует в лицо, мир начинает светиться яркими красками, а впереди неизвестность и свобода…

* * *

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Рита.

В номере было темно и тихо.

– Ты почему это трубку не берешь? – грозно спросила она у темноты и тишины. – Спишь, что ли?

Темнота и тишина не ответили.

Нашарив выключатель, Рита зажгла свет и огляделась.

На столе лежал лист бумаги, рядом с ним валялась шариковая ручка.

Подойдя к столу, Рита взяла бумагу и прочитала:

...

«Милая Рита!

Я знаю, что ты будешь называть меня дураком и сволочью, но мне все это надоело. Я устал. Я больше не хочу. Глупо писать – прощай, поэтому я и не пишу этого. Я просто постараюсь скрыться от всех и жить тихо и спокойно. Крутые горки укатали меня, и я решил исчезнуть. Если получится – то навсегда. И еще – я вовсе не бегу от тебя, наоборот, я хотел бы, чтобы ты была со мной, но мы оба знаем, что это невозможно. Твои игры для тебя важнее всего остального, и я не хочу, чтобы ты заездила меня этими идиотскими приключениями до смерти. Я не железный и не бессмертный.

Я тебя люблю.»

Рита уронила бумагу на пол и, подойдя к дивану, бессильно опустилась на него.

Некоторое время она бессмысленно смотрела в пространство перед собой, потом закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Слезы текли по ее щекам и ладоням, она провела рукой по губам, вытирая соленую влагу, и прошептала:

– Дурак… Дурак и сволочь…

Content

Седов Б. Удача

Б.К. Седов Удача

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ АМЕРИКАНСКИЙ СЮРПРИЗ

Глава 1 НАРОДНЫЙ МСТИТЕЛЬ ЗНАХАРЬ

Глава 2 О РЕВНИВЫХ ЖЕНЩИНАХ И ФАЛЬШИВЫХ ДОКУМЕНТАХ

Глава 3 КОКАИНОВЫЙ ТВИСТ

Глава 4 КОНЕЦ КОНЧИТЫ

Глава 5 В «ОДЕССЕ» ВСЕ СПОКОЙНО

Глава 6 ГУТЕН ТАГ, ГЕНОССЕ МЮЛЛЕР!

Глава 7 У ВАС ЕСТЬ ПЛАН, МИСТЕР ЗНАХАРЬ?

Глава 8 ЧТО МОГУТ ДЕНЬГИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ РУССКАЯ ЛОВУШКА

Глава 9 ВИВАТ, ПЕТЕРБУРГ!

Глава 10 А ВАС, ЗНАХАРЬ, Я ПОПРОШУ ОСТАТЬСЯ

Глава 11 ГРАФ МОНТЕ-ЗНАХАРЬ

Глава 12 КАК ПОЖИВАЕШЬ, СТИЛЕТ?

Глава 13 ГДЕ МОЙ КОКАИН?

Глава 14 УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ

Глава 15 ПИРАТЫ АТЛАНТИЧЕСКОГО ОКЕАНА

ЭПИЛОГ