Чарльз Паллисер

Непогребенный

Автор выражает благодарность следующим лицам, чьи советы помогли данному роману появиться на свет: Хелен Аш, Джеймсу Бакстону, Джейн Дорнер, Мэри Дав, Роджеру Эллиотту, Лорне Гибб, Джону Хэндзу, Тому Холланду, Хантеру Стилу и Джанет Тодд.

Посвящается Э. Р.

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Не многие из вышедших в недавнее время книг делались предметом столь бурных дискуссий, как «Турчестерская тайна», которая увидела свет три года назад. Бывая в гостях, я нередко являлся свидетелем ожесточенных споров между приверженцами противоположных теорий. Разумеется, меня спрашивали о моем мнении, но я неизменно отделывался общими словами. Загадка, как представлялось, была уже разрешена, однако слухи продолжали циркулировать, и ничем не подкрепленные обвинения против самых почтенных особ с каждым десятилетием делались все нелепее. Публикация книги, которую вы держите сейчас в руках, должна, впрочем, положить конец всем догадкам, так как составляющий ее основу рассказ позволяет совершенно по-новому взглянуть на открытия мисс Нейпир.

Каким образом попала ко мне рукопись Куртина, я описываю в «Послесловии», где объясняется также, почему, прежде чем вскрыть печать на документе, я вынужден был предпринять поездку в Женеву. Она состоялась, невзирая на значительные трудности, восемь месяцев назад – едва лишь положение на Континенте сделало путешествия возможными. Поездка тянулась медленно и была сопряжена с неудобствами; цели я достиг только на третий день.

Взяв на станции такси, я прибыл в большой дом на берегу озера, окруженный сосновым парком, редким и мрачным; зловещее впечатление, им производимое, с каждой минутой усиливалось: небо темнело, приближалась буря. С трудом припоминая французские слова, я попросил шофера подождать.

Служанке, открывшей двери, мое имя оказалось знакомо, и все же я не был уверен, что меня впустят в дом. Несколькими днями ранее я послал из Англии письмо, в котором указал точный срок своего прибытия и выразил надежду, что хозяева не станут возражать, – однако времени для отправки ответа не оставил. Тем не менее я надеялся на лучшее, поскольку письмо составил весьма продуманно.

Служанка провела меня в холл, предложила сесть и исчезла. В доме было холодно, и я подумал, что здесь, как и в Англии, трудно с топливом. Мне пришло в голову, что как раз по этой причине в парке попадаются пни. Пока я созерцал эту картину запустения, на серое зеркало воды постепенно стали опускаться сумерки. Я ждал уже сорок минут и начал отчаиваться, но тут служанка вернулась и повела меня через дверь к величественной лестнице. Поднявшись, мы вошли в гигантский зал, в дальнем конце которого, обрамленное отдернутыми занавесками, виднелось широкое окно, а за ним – хмурое небо и темная поверхность озера. Сбоку от окна стоял большой черный рояль, крышка его была опущена. По другую сторону (мизансцена самая эффектная) на стуле с высокой спинкой восседала человеческая фигура. Я двинулся вперед, как запоздавший театральный зритель к своему месту, и тут, словно по сигналу, небо прорезала вспышка молнии.

Служанка зажгла лампу поблизости от госпожи и забрала поднос с остатками чая. Старая леди знаком предложила мне сесть, и, пока она следила за служанкой, я смог изучить ее черты: большой нос и яркие голубые глаза на умном и недоверчивом лице. Когда служанка ушла, я начал беседу с благодарности за то, что меня, незнакомого человека, согласились принять.

Хозяйка бесцеремонно прервала меня словами:

– Мы когда-нибудь прежде встречались?

Для женщины за девяносто голос ее звучал на удивление твердо; он был также поразительно низок – чего, впрочем, я ожидал. Вопрос сбил меня с толку: я надеялся выведать желаемое с помощью уговоров и лести, теперь же приходилось изменить тактику.

– Нет, если быть точным. Но я вас видел однажды, много лет назад.

– При каких обстоятельствах?

– Это было в Турчестере.

Она пристально в меня вгляделась, но признаков беспокойства я не заметил.

– Вы ошиблись. Это исключено.

– Я видел вас в тот день, когда вы давали лучшее в жизни представление.

Она слабо улыбнулась:

– Да, я знаю этот жалкий театрик на Хай-стрит. Некогда я изучила его во всех подробностях. Но выступать там мне не довелось.

– А я и не говорю, что видел вас именно там. Она взглянула еще внимательней:

– Вы родились, должно быть, через добрых два десятка лет после того, как я оставила сцену.

– Сцену? Да.– Заметив ее удивление, я добавил: – Когда вы узнаете, что я привез, вы все поймете.

Я произносил это, и сердце мое колотилось. Я жаждал доказательств. Мне требовалось подтверждение того, что она – та самая женщина, которую я искал. Я говорю не о юридических доказательствах: таковые уже имелись. Ряд сделок с собственностью, переездов из страны в страну – данные за несколько десятилетий были собраны достаточно полные и достоверные. Но мне все так же мучительно хотелось знать, что это она и есть. Я надеялся услышать из ее уст слова, которые помогли бы связать женщину, сидящую передо мной, с той, которую я видел однажды и мельком, но с тех пор хранил в памяти.

Было очевидно, что мое замечание ей не понравилось, и она, словно желая приблизить конец нашей встречи, произнесла:

– В письме утверждалось, будто у вас имеется некая вещь, принадлежащая мне.

– И которую я хотел бы лично вручить законной владелице, дабы исправить давнюю несправедливость.

Она кивнула:

– Именно так вы писали. Что же это? Вы ожидаете, что я вам заплачу?

– Не деньгами. И в мои намерения не входит торговаться. Данный предмет – ваша собственность.– Я понял, что затронул главную цель своей поездки раньше, чем следовало. Чуть помедлив, я добавил: – Ваша и вашего сына.

Непроизвольно встряхнув головой, старая леди впервые устремила на меня взгляд, полный неприкрытого интереса и, как мне показалось, злобы. Но через миг она снова спряталась за маской. Я продолжал, стараясь выдерживать деловой тон:

– Чтобы вас не беспокоить, я пытался отыскать его сам. Но все мои усилия ни к чему не привели. Если бы вы указали, где он находится, я перестал бы вам докучать и уладил бы дело с вашим наследником.

– С моим наследником? – В ее тоне мне почудилась насмешка.

– Полагаю, ваш сын является вашим наследником?

– Вы можете полагать все, что вам угодно.

– Что ж, наследник он или нет, дело касается его в той же мере, что и вас. – Она молчала, и я задал жестокий вопрос, припасенный заранее: – Не скажете ли, он жив?

Я не заметил в собеседнице никаких признаков волнения. Чуть помолчав, она произнесла:

– Так нельзя ли получить ту вещь, которая, вы говорите, мне принадлежит?

Я встал, вытащил из кармана конверт и, сам не чуждый театральности, эффектным жестом протянул хозяйке.

Та схватила его и вскрыла. Принято считать, что глубокие старики постепенно удаляются от суетных интересов, волнений и алчности. Увиденное мной свидетельствовало об обратном, и, наблюдая, с каким нетерпением владелица рвет конверт, я чувствовал, что, хотя бы частично, уже достиг своей цели: мотивы поступков и движения совести стали для меня гораздо яснее, чем прежде.

– Что это такое? Что это значит?

Она пренебрежительно уронила содержимое конверта на столик, стоявший рядом.

– Это ключи к тайне, – невольно вырвалось у меня.– Не возьмете ли их?

– Никак не пойму, о чем вы?

– Вы их не узнаёте?

– А почему я должна их узнать?

– Это ключи от дома в Турчестере. Хорошо вам известного. – Хозяйка обратила на меня слегка удивленный взгляд, не проявляя никаких других признаков волнения. Я попытался ее расшевелить: – Я их спас, еще немного – и они были бы навсегда потеряны.– Она все еще молчала, и я добавил: – В тот день – я разумею день, кардинальным образом перевернувший вашу жизнь й столь же существенно сказавшийся на моей, – я следовал за вами, когда вы вышли из задней двери того самого дома. Вы меня не заметили или, быть может, сочли, что я не представляю опасности.

Я умолк, но ответа не дождался. С минуту мы оба молчали. Затем хозяйка дернула шнурок колокольчика. Тут же вошла служанка, которая, вероятно, караулила за дверью. Старая леди произнесла на хорошем французском:

– Джентльмен уходит. Проводите его.

– Ваша служанка понимает английский? – спросил я. Хозяйка ничего не отвечала, уставившись в окно.– Мне необходимо разыскать вашего сына. Как его сейчас зовут?

Она наконец обратила на меня взгляд, в котором сквозила враждебность, смешанная с равнодушием, и я понял, что на ответ рассчитывать не приходится.

Я встал.

– Ваша поездка закончилась ничем, – проговорила старая леди.– Однако не я тому виной.

– Все же она оказалась небесполезной. Кое-что прояснить для себя – вот к чему я главным образом стремился.

Она не выказала никаких признаков интереса.

– При встрече с вами, – продолжал я, – мне сделались понятнее многие загадки, которые не давали мне покоя вот уже больше четырех десятков лет.

Я направился к двери, но на самом пороге меня настиг оклик:

– Мистер Бартрам! Вы забыли ваши ключи. Я развернулся и снова двинулся к ней.

– Я их не забыл. Уверяю, не было и дня, чтобы я о них не думал. Они ваши, и, отдавая их вам, я испытываю несказанное облегчение. – Я остановился шагах в десяти от хозяйки.– Имя Перкинс вам знакомо?

Она никак не отозвалась.

Видимо, в моем голосе появились угрожающие нотки, потому что служанка испуганно спросила:

– Не сходить ли за Пьером, мадам?

Старая леди, не сводя с меня глаз, нетерпеливым жестом приказала ей замолчать.

– Вы думаете когда-нибудь о молодом человеке по имени Эдди Перкинс? – повторил я.

К моему удивлению, хозяйка улыбнулась.

– Вы-то, судя по всему, думаете. Почему же так долго медлили? – Она кивком указала на столик.– Если бы вы вовремя воспользовались этим, даже последний тупица все бы понял. Что же вы – робели?

– Я был еще ребенком.

– А я в детстве ничего не боялась. Или, вернее, если и боялась, все равно поступала так, как мне хотелось. Ведь правда, есть разница между тем, кто в жизни разыгрывает роль по бумажке, и тем, кто импровизирует?

– Это вам неплохо удавалось.

– Просто великолепно.

– Исповедуетесь?

– Исповедуюсь? Да нет, дружочек, хвастаюсь. Самые великие из актеров создают образ прямо на глазах у публики, а не просто демонстрируют заранее изготовленную куклу. Выйти на сцену и сделаться другим человеком – человеком в критических обстоятельствах; говорить и не знать, что произнесешь в следующее мгновение! Ввязаться в опасную авантюру и восторжествовать – вот самое увлекательное приключение в жизни. Неужели вам это не понятно?

– Я никогда не выступал на сцене.

– А я имею в виду не только сцену. Речь о том, чтобы оставаться живым. Иначе вы покойник, не удостоившийся похорон.

– Так вы ни о чем не жалеете?

– О том только, что пришла пора умирать.

Не было смысла снова спрашивать ее о Перкинсе, который умер оттого, что ему не хватило воображения жить иначе, нежели днем сегодняшним. Я шагнул за порог.

Моя поездка увенчалась и более конкретным результатом. Пока поезд совершал свой нынешний – и по необходимости извилистый – путь к берегу, на дорожных вывесках стали появляться знакомые названия: эти фламандские города и деревни за последние четыре года сделались для англичан зловеще привычными. В памяти всплыли скорбящие матери моих учеников, для которых у меня не нашлось слов утешения. Затем мне вспомнилось, как старая дама невольно вздрогнула при слове «сын»; я стал рисовать себе ее образ, мысленно увидел черный рояль с опущенной крышкой – и тут же понял, как мне следует поступить.

Со смертью старой леди (это произошло ровно два месяца назад) было устранено последнее препятствие, которое не позволяло мне опубликовать документ, помещенный ниже. В качестве предисловия необходимо только скопировать с конверта, где он хранился, краткое пояснение (возникло оно по причине моего собственного вмешательства, о чем я долгое время не подозревал): «Только что я узнал, что неверно оценивал роль Ормонда: как мне теперь стало известно, он умер за много лет до событий, о которых здесь ведется речь. Тем не менее сохраняю эти записи в прежнем виде, поскольку в них содержится доподлинный отчет о том, чему я сам был свидетелем, а также выводы, сделанные мною впоследствии, – пусть и не во всем верные. Э. К.».

РАССКАЗ КУРТИНА

ВТОРНИК, ВЕЧЕР

Пока воспоминания мои свежи, спешу в точности описать то, что я видел и слышал менее недели назад, когда мне встретился человек, который расхаживал по земле, как любой из нас, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что его самым жестоким образом отправили на тот свет.

Начало моей поездки не предвещало ничего хорошего. Из-за ледяного тумана, который на два дня плотно укутал всю южную половину страны, мой поезд задержался, и я опоздал к пересадке. Чтобы достичь места назначения, пришлось еще два часа путешествовать сквозь раньше обычного наступившие сумерки. Сидя один в плохо освещенном вагоне, я смотрел не столько в книгу, которую держал в руках, сколько за окно: по мере того как сгущался туман и темнело, окружающий пейзаж становился все более непривычным и расплывчатым. Постепенно мною овладело чувство, что поезд уносит меня не вперед, а назад – из моего собственного бытия и времени в прошлое.

Внезапный толчок вернул меня к действительности: поезд начал тормозить и, дернувшись еще несколько раз, остановился среди темноты, которую едва-едва рассеивали тусклые огни вагона. Мы настолько выбились из расписания, что я понятия не имел, моя ли это станция. Приблизившись к дверям, я попытался разглядеть вывеску в болезненно-желтом свете отдаленного газового фонаря и услышал, как стукнуло окно и один из попутчиков спросил, не подошел ли поезд к конечной станции. Кто-то ответил ему с платформы, что эта станция предпоследняя, и назвал ее – она-то мне и была нужна.

Я достал с полки саквояж и сошел на платформу; из других пассажиров моему примеру последовали не более двух или трех. Они скрылись из виду, а я немного задержался, поскольку не ожидал, что будет так холодно; топая и похлопывая себя по бокам, я старался привыкнуть к нечистому воздуху, в котором резкий запах мороза мешался с дымом тысяч городских каминов.

Остин предупреждал, что будет занят и не сможет встретить меня на станции, поэтому мне следует прямиком отправиться к нему домой. Меня это вполне устроило, поскольку я боялся, что на станции его не узнаю. Я никак не мог решить, что будет для меня неприятней: увидеть, что он переменился или, напротив, что он остался прежним. Как бы то ни было, в первую очередь я боялся не того, что найду его постаревшим, а того, что пойму по его лицу, как постарел сам.

Поезд свистнул и отошел от платформы, напоследок обдав меня облаком дыма и копоти с ядовитым минеральным запахом, словно бы извергнутым земными недрами. Во вновь наступившей тьме был виден только газовый рожок, освещавший, предположительно, воротца на выходе с перрона. Я направился туда и около ограждения был встречен по уши укутанным в шарф железнодорожным служащим, который, не снимая перчатки, протянул руку за моим билетом.

На площадке у перрона я обнаружил, что попутчиков уже и след простыл. На месте оставался лишь один кеб, в который я и сел. Физиономия извозчика, с носом картошкой и отвисшей нижней губой, не внушала доверия, а к тому же от него крепко припахивало прокисшим пивом. Я назвал адрес, кеб качнулся и покатил.

С городом я не был знаком, однако знал, что станция находится примерно в миле от центра. Через оконце шаткого экипажа почти ничего не было видно, и только по шуму я догадывался, что мы на дороге не одни. Вскоре начался легкий подъем, и я предположил, что впереди вершина холма, где древние римляне построили крепость для охраны перекрестка.

По обе стороны дороги тянулись ряды коттеджей; кое-где в освещенных окнах виднелись люди, сидевшие за ужином. Я сказал себе, что, пусть до сих пор поездка складывалась не особенно удачно, мне, по крайней мере, не придется торчать эту неделю в колледже среди оставшихся там коллег, занудливых холостяков.

Едва подъем сделался круче, кеб притормозил, и я удивился тому, что сердце у меня забилось быстрее. Я уже много раз задавал себе вопрос: как мой старый приятель устроил свою жизнь? На выпускном курсе мы частенько обещали друг другу, что мир еще о нас заговорит: мы учились со всем усердием и жаждали известности. Жалеет ли он о том, как повернулась его судьба? Счастлив ли в своем отдаленном городишке? Нашел ли, чем себя утешить? Время от времени от общих знакомых до меня доходили слухи о нем, но я не очень им верил. Я размышлял о нем снова и снова и, когда получил приглашение (чему немало удивился, после того как мы долгие годы не общались), не смог воспротивиться соблазну.

Экипаж преодолел крутизну и, грохоча колесами по булыжнику, покатил быстрее. Показались туманные ореолы уличных фонарей, и в косых столбах света, пронзавших густой туман, я разглядел, что Хай-стрит, куда мы, судя по всему, добрались, почти пуста – и мостовые, и тротуары. Слушая гулкий стук копыт нашей лошади, я воображал, что путешествую по разграбленному городу, откуда только-только удалился враг. Внезапно под доносившееся со всех сторон эхо копытного звона меня начало кидать из стороны в сторону, экипаж проделал несколько крутых поворотов и въехал под большую арку. Я подумал, что извозчик по ошибке привез меня в гостиницу, но тут раздался – можно сказать, как гром среди ясного неба – удар тяжелого колокола. Последовало еще четыре удара – каждый, казалось, наплывал на предыдущий, распространяясь в тумане подобно кольцам ряби, – и я понял, что передо мной собор. В тумане я не заметил, как мы к нему приблизились.

Кеб вильнул в последний раз и остановился. В нескольких ярдах виднелось крыльцо – западная дверь трансепта. В ярком свете калильной сетки мне бросились в глаза куча кирпичей и несколько деревянных планок, прикрытых просмоленной тканью.

– Что, в соборе ведутся работы? – спросил я извозчика, выходя.

– А то они когда-нибудь кончались! – отозвался он. Пока я расплачивался, дверь ближайшего дома распахнулась и вышедший оттуда человек бросился мне навстречу.

– Старина, как я рад тебя видеть! – воскликнул молодой голос, такой знакомый, что я вздрогнул. Голос был тот же, но обладателя я не узнавал: это был мужчина средних лет с морщинистыми щеками и высоким лбом, на который спускались редкие пряди седоватых волос. Остин заключил меня в объятия, и, ощутив его хрупкость, я вспомнил, как он бывал не по-английски импульсивен и переполнен эмоциями, заставляя меня отчасти завидовать, а отчасти – немного пугаться.

– Спасибо, что приехал.– Не размыкая объятий, он похлопал меня по спине.– Господи тебя благослови. Господи благослови.

При этих словах я почувствовал глубокое раскаяние. Кто бы мог подумать, когда наша дружба была в разгаре, что мы расстанемся на такой долгий срок, поскольку Остин будет замешан в одно из самых тяжелых событий моей жизни. Впоследствии я первый написал ему, показывая, что не прочь возродить дружеские отношения. И лишь когда он не ответил, я задумался над тем, не ощущает ли он вину за свое тогдашнее поведение, и далее меня не оставляли мысли о роли, им сыгранной или ему приписанной. Как бы то ни было, я в первое же Рождество послал ему краткое поздравление, через год другое и так далее; прошло несколько лет, и он начал отвечать – еще более коротко и нерегулярно.

О его делах я узнавал от общих знакомых, однако известия поступали все реже: один потерял с ним контакт, другой уехал за границу, третий умер. Но месяц назад, когда я давно уже решил, что наша дружба обратилась в прах, от Остина пришло письмо, составленное в самых теплых выражениях: он приглашал – уговаривал – меня приехать в любое время (он всегда дома), только, мол, «наберись терпения, чтобы вынести общество нудного старого брюзги, ~в которого я обратился» . Вначале я задумался о том, вспыхнут или, напротив, угаснут искры прежнего товарищества, если на них подуть, но, догадываясь, как ему пришла в голову эта идея, ответил все же, что охотно приеду, тем более как раз вознамерился осмотреть древние земляные укрепления замка Вудбери, на границе городка, и сделать замеры. Я писал, что явлюсь в начале января, когда буду возвращаться от племянницы, и постараюсь предупредить его заранее. (На самом деле мои планы неожиданно поменялись, и я послал записку всего лишь за несколько дней.)

Я слышал, как кеб у меня за спиной разворачивается в узком проезде между собором и домами.

Не снимая рук с моих плеч, Остин слегка отступил, и только тут я смог разглядеть его в слабом свете калильной сетки, от которой нас отделяло полтора десятка ярдов. Мне улыбался прежний Остин. Тот же веселый блеск больших черных глаз, та же мальчишеская пылкость. Он улыбался и, судя по всему, был очень рад меня видеть, но во взгляде его я заметил некоторую уклончивость, тень тайных мыслей. Думал ли он о том же, о чем и я: что же сделали с тобой годы? Что дали они тебе взамен веселой юности, ими унесенной?

– Дорогой Остин, ты прекрасно выглядишь.

– Расцвел, когда тебя увидел. Входи, дружище.

Он поднял мой саквояж и театрально согнулся под его тяжестью. Я попытался выхватить саквояж, но не успел; на мгновение мы вновь обратились в шаловливых студентов.

– Что там такое? Книги, наверное?

– И рождественские подарки для детей моей племянницы. Есть, правда, и для тебя подарочек.

– Ух ты, здорово! Обожаю подарки, – на ходу бросил Остин через плечо. У двери он посторонился и жестом пригласил меня войти первым.

Я оглядел фасад:

– Какой красивый старый дом.

Не успев это выговорить, я понял, что дом не столько красивый, сколько своеобразный. Он был узкий, вытянутый в высоту, со створчатыми окнами и дверьми, расположение которых столь разительно отклонялось от линейного как по вертикали, так и по горизонтали, что он казался пьяным, ведомым под руку двумя приятелями – соседними, более крупными домами.

– Это служебное жилье. Расценивается как преимущество, но иной раз я думаю, пусть бы мне приплатили за то, что я здесь живу. Лучшие дома – на Нижней площади.

Тем временем кебмен завершил свой затруднительный маневр и грохотание кеба затихло вдали. За порогом мне пришлось спуститься на две ступени: уровень мощенного булыжником двора за века вырос. В тесном темном холле я первым делом обнаружил лестницу – дом сплошь состоял из лестниц, поскольку был построен на старинный манер, и на каждом этаже располагалось всего по две комнаты. Когда я снял пальто и шляпу, Остин отвел меня в приемную. Задняя комнатка, как я разглядел, служила кухней. В гостиной (Остин называл ее столовой – и, судя по накрытому на двоих столу, он и правда здесь питался), несмотря на недавно разведенный огонь, было зябко. При свете газовой лампы я смог наконец хорошо разглядеть Остина. Нос его явственно покраснел по сравнению с прежними временами, а кожа, хотя оставалась бледной как полотно, огрубела и покрылась морщинами. Худобы и стройности он не утратил. (Боюсь, обо мне этого сказать нельзя.) Странно, но он как будто сделался выше. Заметив мой изучающий взгляд, он улыбнулся, и я тоже ответил ему улыбкой. Затем он отвернулся и принялся наводить порядок, словно мой приезд застал его врасплох.

Он все время расспрашивал меня о поездке, а я задавал вопросы о доме, его расположении и удобствах. Я сидел за столом на одном из двух имевшихся там старых стульев. Мебель была обшарпанная и ломаная, обивка лоснилась. Старинные панели за два века успели почернеть от свечной копоти, дощатый пол прикрывал один лишь поношенный турецкий ковер. Глупо, но мое сердце забилось чаще. Обстановка была убогая, почти что нищенская. Мне вспомнились моя удобная квартира и университетские слуги, которые поддерживали там идеальный порядок.

Остин взял с пристенного столика графин и налил мне стакан мадеры. Принимая у него вино, я внезапно ощутил запах этого дома – густой, тяжелый, сокровенный. Я с усилием втянул носом воздух. Прикрыл глаза и стал думать о том, что совсем рядом находится собор, где под каменными плитами гниют кости и плоть; задал себе вопрос, что может скрываться под домом, расположенным в тени этого громадного здания. Запах был сладкий, грубый, и я вообразил себе тяжесть разлагающегося трупа, его липкие объятия; внезапно пришло ощущение, что еще немного – и мне сделается плохо. Я сумел глотнуть немного вина, отвлечься от этих мыслей, и все встало на свои места. Подняв глаза, я встретил любопытный взгляд Остина и изобразил улыбку; затем мы выпили за здоровье друг друга и за встречу.

О чем нам было говорить после столь долгой разлуки? Казалось глупым затевать банальную светскую болтовню о погоде, поездке, соседстве дома с собором и вытекающих из этого преимуществах и неудобствах. Тем не менее так мы и поступили. Все это время я не сводил с Остина глаз, поражаясь тому, как изменили его годы. И почти не сомневался, что у него в голове бродят те же мысли. Вернемся ли мы к мальчишескому тону общения, который так нравился нам когда-то? Или, что было бы гораздо лучше, выработаем новый, более зрелый? Не предстоит ли нам то и дело сбиваться на старый, теперь уже неуместный тон и вспоминать затем, как мало общего осталось у нас сегодня?

– Как я рад тебя видеть, – произнес я, когда беседа ненадолго прервалась.

Его губы дрогнули, и, не переставая улыбаться, он отпил из стакана.

Я почувствовал, что отвечаю идиотской улыбкой. Только чтобы не молчать, я ляпнул: « Сколько же лет минуло с нашей последней встречи?» Не успев закончить, я уже пожалел о сказанном. Странное дело: решишь не затрагивать в разговоре определенную тему – и она тут же просится тебе на язык.

Словно бы ничего не вспомнив при этих словах, он отставил стакан и принялся считать по пальцам.

– Двадцать лет.

– Больше. Двадцать два. Почти двадцать два. Он с улыбкой покачал головой.

Я не собирался затрагивать этот предмет вообще, но раз уж о нем зашла речь, мне захотелось выяснить все точно и этим ограничиться.

– Ты провожал меня на вокзале в Грейт-Ярмуте. Провожал. Такое у меня сохранилось последнее воспоминание: ты стоишь на платформе, и поезд трогается.

В его взгляде не отразилось ничего, кроме вежливого любопытства.

– Странно. Мне помнится, что мы с тобой возвратились в Лондон поодиночке.

– Ничего подобного. Вижу как сейчас: ты стоишь и машешь мне рукой. Это было двадцать восьмого июля – летом минет двадцать два года.

– Должно быть, ты прав. Ты из тех, кто знает прошлое.

– Очень трудно знать истину о прошлом, Остин. Но, поверь, то лето сохранилось в моей памяти как живое.

Произнося это, я не сумел сдержать волнение. Зубы выбили дробь о поднесенный ко рту стакан. Внезапно я испугался, что Остин назовет одно из двух имен, которые нам с ним упоминать не следовало. Стараясь унять дрожь в руке, я опустил стакан.

– Не будем спорить. Не важно.– Он улыбнулся и добавил: – А теперь о будущем. Ты можешь остаться до воскресенья?

– С удовольствием. Но придется утром выехать пораньше: племянница ждет меня в рождественский сочельник к полудню.

– А где она живет?

– В Эксетере – я упоминал в письме.

– А, ну да. Договорились. Мы будем проводить вместе вечера, а днем, боюсь, мне придется работать.

– Я и сам буду занят большую часть дня.

– Да, ты писал. Надеюсь, проклятый холод и туман не очень тебе помешают.

Я улыбнулся. Странно сказать, но у Остина всегда была склонность к проказам. Всего несколько дней назад я обратился к нему в письме с вопросом, удобно ли будет, если я нарушу нашу договоренность и приеду, не предупредив его заранее. Он ответил, что будет очень рад. А перенес я свой приезд на более раннее время вот почему. Получив от Остина приглашение, я вспомнил, что в библиотеке колледжа хранятся не внесенные в каталог бумаги, которые принадлежали некоему Пеппердайну, антикварию (он посетил город вскоре после Реставрации). Просматривая их, я наткнулся на письмо, которое – как я объяснил Остину – сулило разрешение многолетнего ученого спора, связанного с моим любимым периодом – царствованием короля Альфреда: нужно было только разыскать в библиотеке настоятеля и капитула некий документ. Я загорелся и поменял свои планы: задумал навестить Остина по пути к племяннице, а не в новом году, когда буду возвращаться.

– Я думал, – продолжал он, – после долгой дороги тебе захочется провести вечер дома, а я приготовлю ужин.

– Как в старые добрые времена! – воскликнул я.– Помнишь? Когда мы жили на Сидни-стрит, мы по очереди жарили на рашпере отбивные?

Нахлынули воспоминания, и у меня на глаза навернулись слезы.

Остин кивнул.

– Помнишь твои « отбивные святого Лаврентия », как ты их называл? Зажаренные до хруста, как бедный святой? Эти трапезы ты называл «аутодафе», ибо, по твоим словам, от едоков требовалось больше веры, чем от несчастных жертв инквизиции.

Он улыбнулся, тронутый, скорее всего, не этими воспоминаниями, а тем, что я их храню.

– Я запасся бараньими отбивными и каперсами. За прошедшие годы я поднабрался опыта и обещаю: их можно будет есть без всяких мук.

Странно было думать, что Остин самостоятельно ведет хозяйство. В былые годы он не отличался опрятностью: в его комнате в колледже пол вечно был усеян крошками, одежда валялась на стульях, посуда подолгу стояла немытой. Впрочем, комната, где я находился сейчас, содержалась не многим лучше.

– Пойдем, я покажу тебе твою спальню. Ты, наверное, захочешь умыться, пока я готовлю.

– Я успею заглянуть в собор? Долго сидел в поезде – неплохо бы размять ноги.

– Ужин будет готов через полчаса, не раньше.

– А собор в такое время еще открыт?

– Сегодня – открыт.

– Отлично. Мне не терпится увидеть деамбулаторий. Остин, как мне показалось, даже вздрогнул от удивления:

– Я думал, ты прежде здесь не бывал.

– Ну да, старина, но я прекрасно знаю собор по описаниям и картинкам. Деамбулаторий там один из красивейших во всей Англии.

– Что ты говоришь? – бросил он рассеянно.

– Да и в целом здание прелюбопытное, к тому же в совершенной сохранности.– Я припомнил, что обнаружил по прибытии, а также расплывчатый ответ, данный кебменом, и спросил: – Там теперь ведутся работы?

Он усмехнулся:

– Ты затронул больной вопрос: никогда прежде горожане так не схлестывались между собой.

– То есть со времен осады. Не забывай об этом.

– Работы действительно ведутся, потому-то туда и можно проникнуть так поздно.

– А что за работы? Не реставрационные, как принято говорить?

– Нет, они только органом занимаются.

– Даже и в этом случае возможен значительный урон.

– Едва ли. Орган станет намного лучите. К нему приделают паровой двигатель и перенесут механизм ниже, со старой консоли на новую галерею.

Я невольно покачал головой:

– Не стоило. Звучание от этого не улучшится.

– Напротив. Кроме того, его настроят, выровняют темперацию и вообще внесут много усовершенствований. Сейчас у него мал диапазон, нет ни горна, ни Кремоны.

Я поразился его знаниям, хотя помнил, что он умел петь и немного играл на флейте.

– Ты играешь на органе? Я не знал.

– Нет, – резко отозвался он. – Просто наслышан – разговаривал со знатоками.

– Если затеять работы в старом здании, никогда не знаешь, чем это закончится. Опыт последних тридцати лет показывает: когда церковные органы переводят на паровую силу, за этим следуют большие разрушения.

– Ладно. – Эту странную улыбку, как я только что вспомнил, Остин, по-видимому, всегда обращал только к самому себе.– Если надо что-то сделать, дабы приспособить здание к современным нуждам, то пусть действуют. Это же не мумия, чтобы хранить ее в музее под стеклом.– Я собирался возразить, но он вскочил.– Я должен показать тебе твою спальню. Он всегда был легок на подъем – готов в любую минуту сорваться с места ради какой-нибудь безумной затеи. И так же скор был его ум – правда, чересчур поспешен и лишен настойчивости. Я мыслил, пожалуй, немного медленней, но последовательней и глубже – возможно, именно потому, что не так легко увлекался и отвлекался. Поэтому неудивительно, что из нас двоих именно я занялся наукой, хотя в годы учебы он проявил себя блестяще.

Итак, он схватил мой саквояж и поспешил прочь, а мне осталось только за ним последовать. В холле он взял подсвечник и зажег свечу от огня в камине, пояснив, что газ имеется только на первом этаже. Затем он запрыгал вверх по лестнице, а я, почти в полной темноте, поплелся сзади. Он дождался меня на площадке, загроможденной стоячими часами, так что для нас обоих едва хватило места. Когда мы одолели последние несколько ступеней, Остин толкнул дверь и продемонстрировал мне уютную заднюю комнатку, которая служила ему кабинетом. Переднюю, большую комнату он – с явной самоиронией – назвал гостиной.

Мы прошли еще марш чудной старой лестницы, ступая по голым доскам (поношенный ковер был постелен только внизу), и Остин распахнул передо мной дверь спальни со словами:

– Надеюсь, проклятые колокола тебя не потревожат.

– Я успел к ним привыкнуть, – заверил я, – за тридцать-то с лишним лет.

Комната, где половина потолка была наклонной, напоминала каюту корабля, тем более что пол тоже был отнюдь не прямой, а окна – крохотные.

Остин вышел, давая мне возможность распаковать вещи и умыться. Пахло затхлостью: видимо, комната некоторое время пустовала. Я открыл окошко, и внутрь полился обжигающе-холодный, отдающий дымом воздух. Поблизости неясно маячил в завихрениях тумана собор, и казалось, будто он движется. Со стороны Соборной площади не доносилось ни единого звука. Продрогнув, я закрыл окно. Маленькое зеркальце над умывальником было затуманено; я протер его носовым платком, но отражение осталось неясным. Рядом с умывальником лежал кожаный дорожный несессер с инициалами «О. Ф.», знакомый мне со времен колледжа. Выглядел он ничуть не более изношенным, чем тогда. Распаковав вещи и умывшись, я предался мыслям о том, как изменился Остин. Он и прежде был не чужд театральности, но теперь, казалось, пристрастился к ней еще больше – как будто намеренно. Я вновь задал себе вопрос, зачем он меня пригласил: не для того ли, чтобы замолить грехи двадцатидвухлетней давности?

Как же, не роясь в прошлом, дать ему понять, что я его не виню?

Спустившись, я застал Остина в кухне; он крошил лук. Он оглядел меня с загадочной улыбкой и чуть погодя спросил:

– Где же мой подарок?

– Ох, какой я дурак. Вынул его из саквояжа и положил на кровать, чтобы не забыть. Пойду принесу.

– Потом. А сейчас отправляйся в собор. Ужин будет готов через двадцать минут.

Я послушался его. На Соборной площади я увидел двух мужчин, поспешно выходивших из двери южного трансепта, как раз напротив дома Остина. Вероятно, только что закончилась вечерня. Я вошел и, только когда за мной захлопнулась тяжелая дверь, поднял глаза; мне хотелось в полной мере ощутить трепет, который охватывал меня всякий раз при входе в древнее сооружение, где я раньше не бывал.

Хор, словно ждавший моего прихода, внезапно затянул песнопение а капелла: высокие мальчишеские голоса парили над низкими мужскими, сплетаясь в единство, которое напоминало гармонию между идеализмом и реальностью. Голоса звучали приглушенно, и где находились хористы, оставалось только гадать. Я не ожидал услышать пение в столь поздний час.

В огромном здании царили почти полная тьма и холод – снаружи и то было теплее. В воздухе стоял застарелый запах ладана, и я вспомнил, что здешний настоятель тяготеет к Высокой церкви. Глядя себе под ноги, я двинулся по каменным плитам – настолько изношенным в середине, что они напоминали мелкие суповые миски. Достигнув центра собора, я обернулся и поднял голову: передо мной открылась длинная перспектива нефа с рощей толстых стволов-колонн, чьи ветви вплетались в замысловатое кружево перекрытия. В далеком западном торце, подобно темному озеру под затуманенной луной, ловило своими неровными стеклами вспышки газового света окно-роза. Редкие лампы лишь помогали оценить масштабы арок. Насладившись этим зрелищем, я задрал голову и бросил взгляд на своды. Ощутив свежий аромат дерева, я представил себе, как семь с половиной сотен лет назад были подняты на высоту сто двадцать футов эти тяжелые балки и громадные каменные блоки. Подумать только – когда-то это древнее здание выросло над низкими городскими крышами, поражая взгляды своими размерами и новизной. Поистине чудесно, что оно пережило почти нетронутым гражданские войны эпохи Генриха VI, уничтожение аббатства, а также артиллерийский обстрел при осаде 1643 года.

Голоса замерли, наступила тишина. Я обернулся, и мой взгляд натолкнулся на нечто чудовищное: в трансепте громоздилась новая органная галерея – неохватная и безобразная. Сияя металлическими трубами, полированной слоновой костью и черным деревом, она больше всего напоминала гигантские часы с кукушкой, привидевшиеся в кошмарном сне.

И новый шок: до моего слуха донеслись резкие возбужденные голоса, источник которых в этом гулком пространстве невозможно было определить. Взойдя по'ступеням в алтарную часть храма, я различил в дальнем конце огоньки. Вновь раздались крики и музыкальный звон лопат, ударяющих о камни; огромное здание, казалось, воспринимало и поглощало все звуки, как почти восемь сотен лет поглощало человеческие радости и печали. Обогнув ряды сидений, я обнаружил троих работающих мужчин – вернее, работали только двое, а третий руководил. Пар от их дыхания клубился в свете двух фонарей; один стоял на полу, другой был нахально водружен на епископское надгробие.

Рабочие, вывернувшие несколько больших каменных плит, были молодые и безбородые, а их старший начальник, с пышной черной бородой, важный и сердитый на вид, походил на пирата. Но меня больше заинтересовал высокий старик в черной сутане, который наблюдал. Ему было никак не меньше семидесяти – вероятно, он родился еще в прошлом веке; с большими мешками под глазами и с глубокими складками на впалых щеках, он походил на человека, который уже не один десяток лет переживает ужасную обиду, некогда ему нанесенную. Глядя на его высокую фигуру и гладкий безволосый череп, я готов был подумать, что он не человек, а ожившая – вернее, обретшая некое подобие души – частица собора. Его рот, вытянутый в ровную горизонтальную линию, хранил неодобрительное выражение. Я подошел и обратился к старику:

– Не будете ли вы так добры объяснить мне, что они делают?

Он покачал головой:

– Творят бесчинство, сэр.

– Вы церковный служитель?

– Главный, причем уже двадцать пять лет, – с меланхолической гордостью отвечал старик, выпрямив спину.– И ту же должность отправляли мой отец и дед. И все мы в отрочестве пели в хоре.

– Правда? Замечательная династия. А следующее поколение?

Его лицо потемнело.

Моему сыну это безразлично. Печально, когда твое собственное дитя пренебрегает делом, которому ты посвятил всю Жизнь. Вы меня понимаете, сэр?

– Могу себе представить. Хотя у меня самого детей нет.

– Очень жаль, сэр.– Голос собеседника звучал серьезно.– Это, должно быть, очень печалит вашу жену и вас, вы уж меня простите за такие слова.

– Жены у меня тоже нет. Прежде была. Я... то есть...– Я замолк.

– Тоже очень жаль, сэр. Мне недолго осталось ходить по земле, но меня утешает, что я оставлю после себя троих прекрасных внуков, точнее – троих внуков и двенадцать правнуков.

– Вас можно поздравить. А теперь не расскажете ли мне, что здесь творится? Если вы проработали в соборе столько лет, вы должны знать это здание вдоль и поперек.

– До последнего уголка, сэр. И мне больно видеть, как его кромсают.

– Но зачем это делается?

– Из-за проклятого органа. В трансепте построили новую консоль. Вы, должно быть, заметили это жуткое нововведение, не орган, а паровоз какой-то! А теперь для него прокладывают трубы.

– Неужели они собираются вскрыть пол по всей длине? – Я сопроводил свои слова жестом.

– Именно. Их ничто не остановит. Им все нипочем.

– Чем же была плоха старая консоль? Сколько мне помнится, это было красивое сооружение, относящееся к началу семнадцатого века.

– Чистая правда, сэр. Но, похоже, оно не устраивало его милость, а ведь он играет – не то что мы, всего лишь слушаем. И потом еще должны будем любоваться этим вавилонским безобразием до конца своих дней.

– Вы говорите об органисте?

Он словно не слышал моего вопроса.

– Иные из каноников желали иметь орган большой и громкий, расположенный именно здесь, на виду у прихожан, чтобы им было удобно подпевать, другим же нравился старый: он хорошо звучит вместе с хором и в отличие от нового не заглушает голосов.

– В стране не найдешь церковной общины, где не шли бы подобные споры между ритуалистами и евангелистами.

– Вот уж верно, сэр. В дни моего детства ничего подобного не было. Либо ты был добрым христианином и молился в соборе, либо несогласным, папистом, вот и весь выбор. А нынче все несогласные и паписты – члены англиканской церкви и дерутся друг с другом из-за облачений, свечей, ладана и шествий. На мой взгляд, все это балаган и комедия и не имеет ничего общего с истинным поклонением Всемогущему Творцу.

– Так теперь приверженцы евангелического направления решают, как поступить с органом?

– Ну да, ведь он крутит ими как пожелает. А раз так, то что там затраты, что там разрушения – он должен получить такой орган, какого желает.

Я предположил, что старик по-прежнему говорит об органисте.

– А остальные каноники не воспротивились?

– Доктор Локард попытался, но их было слишком много. И недавнюю суету вокруг школы затеяли, похоже, также они.

О докторе Локарде я был наслышан.

– А что произошло со школой? – спросил я, желая узнать, не затронуты ли здесь интересы Остина и не потому ли он и пригласил меня столь внезапно. Он был человек несдержанный и своими опрометчивыми поступками уже не раз навлекал на себя неприятности.

Но, по-видимому, старый служитель понял, что наговорил лишнего, и в ответ пробормотал только:

– Этот вопрос будут решать на предстоящем собрании каноников. Больше я ничего не знаю.

А когда оно состоится? Каноникам бы следовало распорядиться о прекращении работ.

– В четверг утром.

– Это слишком поздно!

Я поспешно спустился на хор, к рабочим. Вы здесь старший? – спросил я бородача.

Он ответил любопытным взглядом.

– Я.

Рабочие замерли и прислушались.

– Здесь нельзя прокладывать трубы.

– Да неужели?

Мне не понравилось, как он держится.

– От ваших действий серьезно пострадает здание.

– Я делаю, что мне сказано.

– Погодите, – начал я.– Разрешите мне...

– Я подчиняюсь мистеру Балмеру и доктору Систерсону – и больше никому, – оборвал он меня, делая подчиненным знак вернуться к работе. Они, покосившись на меня, обменялись ухмылками; один из них вновь замахал мотыгой.

Я возвратился к церковному служителю.

– Если уж нельзя не прокладывать трубы, их нужно пустить в обход, чтобы причинить меньше повреждений.

– Вы правы. Однако, сэр, откуда вам все это известно? Простите, но не припомню, чтобы я вас раньше здесь видел.

– А я никогда здесь и не бывал. Но я изучал архитектуру соборов вообще и конкретно об этом прочел немало.

– А где, по-вашему, следует проложить трубы, сэр?

– Затрудняюсь ответить. Можно, я поднимусь на галерею для органа? Старого органа? Оттуда мне будет лучше видно.

– Разумеется, сэр, прошу.

– Я вас не задержу? Вы еще не собираетесь закрываться?

– И близко нет, сэр. Обычно мы закрываемся после вечернего песнопения, однако сегодня – и завтра вечером – работы продолжатся до восьми или девяти, и мне придется запереть за рабочими дверь трансепта. Ее я всегда закрываю последней.

– Почему же они работают так долго?

– К пятнице все нужно закончить. После полудня состоится большая служба с повторным освящением органа, приедет сам епископ. Потому и хор репетировал допоздна.

Служитель взял с надгробия фонарь и двинулся через алтарную часть храма к маленькой задней дверце. Меня неприятно поразило, что многие из старинных дубовых панелей были сняты и несколько штук лежало на пороге.

– Сам я наверх не пойду, сэр. Суставы болят – ревматизм. Вы протиснетесь мимо панелей? Их сняли, чтобы без помех работать над консолью.

– А назад их поставят?

– Да-да, слава тебе господи. Но на пару недель дверь они перекрыли.

Он протянул мне фонарь, и я взобрался по лестнице на галерею для органа, хорошо разглядел оттуда алтарное пространство и хор и понял, какие разрушения сулит задуманный план работ. Увидел я, кроме того, как можно выполнить эти работы, не подвергая здание такой опасности.

Уже собравшись спускаться, я заметил, что со стороны алтаря к старику служителю кто-то приближается. Это был низкорослый моложавый мужчина с преждевременной лысиной, сверкавшей, когда на нее падали отблески света.

Присоединившись чуть позлее к старику, я обнаружил, что они с незнакомцем беседуют, поглядывая на рабочих.

– Это доктор Систерсон, ризничий, – сказал мне служитель.

Молодой человек с дружелюбной улыбкой протянул мне руку. Вид у него был домашний, очень ухоженный, и мне пришла в голову странная фантазия, что жена вымыла его и упаковала, как ценную вещь, прежде чем выпустить за порог. Я отрекомендовался и, поскольку должность собеседника предполагала ответственность за здание храма, объяснил, что действия рабочих меня тревожат.

– Думаю, вы правы, – отозвался он.– К несчастью, Балмер, здешний смотритель, на несколько дней уехал по срочному семейному делу. Мне самому данный метод ведения работ казался несколько сомнительным, и я подозревал, что мастер неправильно понял свою задачу.– Он с улыбкой добавил: – Вы подтвердили, что я опасался не зря.

Я рассказал, что, глядя с галереи, наметил, как можно было бы иначе проложить трубы.

– Они могут пройти вот здесь и как раз под этим надгробием.– Я указал на искусный барельеф, украшавший большую мраморную плиту высоко в стене. Он относился к началу семнадцатого века и изображал, мозаикой в базальте, два ряда коленопреклоненных фигур, женских и мужских, один напротив другого; ряды постепенно уменьшались по высоте, поскольку за взрослыми следовали дети. Барельеф располагался не на одной плоскости со стеной, а на несколько дюймов выдавался наружу.

– Это памятник, а не надгробие, – пробормотал доктор Систерсон.– Памятник Бергойну. У него довольно занимательная история. Я как раз только что был на приеме у моего коллеги, доктора Шелдрика, – поводом послужила публикация первой части его исторической работы... – Внезапно он оборвал себя.– Прошу прощения. Вам это, конечно, неинтересно.

Я помотал головой:

– Напротив. Я сам историк. Он улыбнулся:

– Вот почему вас так заботит сохранность памятников старины.

– Джентльмен много чего знает об этом древнем здании, – вставил главный служитель.

– Не сомневаюсь, больше моего, Газзард, – со смешком произнес доктор Систерсон. Он отступил назад, наклонил голову к плечу и стал изучать предложенную мною идею.

Затем он обратился к мастеру:

– Я решил последовать совету этого джентльмена. Трубы будем прокладывать вот там.

Выслушивая более подробные объяснения, бородатый сверлил меня через плечо доктора Систерсонй свирепым взглядом, но затем неохотно проинструктировал своих подчиненных.

Довольный собой, я простился с собеседниками и оглядел деамбулаторий – великолепный, как я и ожидал, – а затем прошелся по другую сторону алтаря и не встретил там никого, кроме молодого человека в рясе, которого принял еще за одного служителя.

В одной из боковых капелл я преклонил колена. В детстве я был очень набожным. Затем решил, что я скептик, а в Кембридже назвался атеистом. Так оно было или не так, знаю одно: несколькими годами позднее, переживая самый тяжелый в своей жизни кризис, я обнаружил, что не могу молиться. В духовном смысле собор ничего для меня не значил. Это был прекрасный монумент в честь огромной и удивительной ошибки. Я чтил моралиста из Галилеи – или иного автора приписываемого ему учения, – но не мог поверить в то, что он – Сын Божий.

ВТОРНИК, ВЕЧЕР И НОЧЬ

В одном из домов на Соборной площади горел свет и на занавесках двигались тени. Должно быть, там проходил прием, упомянутый доктором Систерсоном. Я подумал, что Остин тоже получил приглашение, но из-за моего приезда был вынужден его отклонить. Снимая в холле у Остина шляпу и пальто, я почувствовал запах жареного мяса. Хозяина я застал в кухне; одной рукой он держал над огнем сковороду с длинной ручкой, в другой был стакан вина. На пристенном столике стояли две открытые бутылки кларета, причем одна, как я заметил, была уже наполовину пуста.

– Тебе часто приходится стряпать? – спросил я с улыбкой, пока Остин наливал мне вино. Я пытался представить, как он здесь живет.

– Интересуешься, большая ли у меня практика? – Он рассмеялся. Затем с шутливой серьезностью добавил: – Уверяю тебя, при моих доходах не сделаешься завсегдатаем ресторана. Ну что, нагулял аппетит?

– Увидел то, чего как раз и боялся: в соборе творится варварство.

– Прокладка труб, только и всего, – воскликнул Остин, яростно переворачивая кусочки мяса на сковороде.

– С этого обычно и начинается. Помню, что произошло несколько лет назад в Чичестере. Решили проложить газовые трубы для отопления, при этом разрушили кафедру, ослабили конструкцию, и в результате рухнула башня над средокрестием.

– Вряд ли здание обрушится оттого, что снимут несколько плит.

– Тронут опорные столбы, а это всегда чревато; как сказал старик служитель, о последствиях никто не задумывается и не беспокоится.

– Так ты познакомился с Газзардом? Бодрый старик, правда? Подозреваю, собор его не так уж и заботит. Чего он на самом деле боится, так это как бы не расшевелили соборного призрака. Все служители перед ним трепещут.

– В таком древнем здании должен быть не один призрак, а несколько.

– Этот самый знаменитый и страшный. Дух казначея. Уильяма Бергойна. Обратил внимание на фамильный мемориал?

– Да, хотя в подробностях не рассмотрел: было темно.

– Красивая работа. Собственно, памятник играет в истории о призраке не последнюю роль.

– Как же он является, этот призрак?

– Как и положено любому уважающему себя призраку. Разгуливает – я бы даже сказал, шествует – ночами по собору и Соборной площади, пугая народ.

Я усмехнулся:

– Голову носит под мышкой?

– На обычном месте, насколько мне известно.

– И какая же обида мешает ему мирно покоиться по ночам в могиле? Ведь история привидения всегда начинается с какой-нибудь ужасной несправедливости.

– Величайшая из несправедливостей: он был убит, а виновники избежали правосудия. После ужина я тебе расскажу. Нет-нет, молчи. Сопротивляться бесполезно: под Рождество самое время для таких рассказов. Я буду негостеприимным хозяином, если ты у меня не отправишься спать запуганный, на трясущихся ногах.

– Придется и мне образцово исполнить долг гостя: сидеть не шелохнувшись, замерев от ужаса.

Он весело объявил, что ужин готов, и поручил мне отнести в столовую тарелки и блюда.

Мы уселись за небольшой стол (собственно, это был карточный столик, неуместно зеленая поверхность которого была прикрыта сомнительной чистоты скатертью) и приступили к аппетитному ужину: пряным бараньим отбивным с жареной репой и замечательному айвовому пирогу – купленному в булочной, как подчеркнул Остин, дабы не внушать мне преувеличенного представления о своих кулинарных талантах. Мы оба вволю пили кларет, причем в Остина вместилось много больше, чем в меня. В комнате было по-прежнему тесно и пахло газом, пищей, углем и вдобавок чем-то не совсем приятным, но приступ тошноты не повторился.

За едой Остин то болтал без умолку, то затихал, словно погрузившись в собственные мысли. Я попробовал поговорить о том, что нас прежде объединяло, но он остался равнодушен, и мое сердце екнуло при воспоминании о том, как мы, бывало, засиживались допоздна за беседой о Платоне. Я попытался затеять разговор о городе – школе и местном немногочисленном обществе, – но он избегал моих вопросов.

Я обнаружил, что о былом он тоже не расположен беседовать. Вероятно, оно просто стерлось у него из памяти. Когда я упоминал о прежних знакомых или эпизодах прошлого, он пропускал мои слова мимо ушей. Я заговорил о наших соучениках по Кембриджу, о том, что с ними стало, и Остин улыбался и кивал; если бы я спросил, он рассказал бы мне о тех, с кем продолжал встречаться, но я не спрашивал. Я поведал, что пишу работу о короле Альфреде и интересуюсь его героическим сопротивлением нашествию язычников, а Остин довольно безразлично кивал. Чем дольше я наблюдал, тем более задавался вопросом, почему он решил возобновить наше знакомство.

Наконец он встал.

– Давай-ка отправимся с десертом наверх и...

– Стоп! – Я поднял руку.– Это входная дверь. Кто-то пришел.– Я был уверен, что слышал щелканье замка.

– Ерунда, – нетерпеливо отмахнулся Остин.– Должно быть, скрипнула лестница. Дом старый, вот и бормочет себе под нос, как маразматик. Так вот, пойдем-ка наверх, и я расскажу тебе историю о неугомонном канонике.

– Поведай прежде свою собственную! – вырвалось у меня.

Я не собирался высказываться напрямую, но вино – хотя я выпил не так уж много – меня раскрепостило. Два десятилетия он прожил в этом городе, уныло втолковывая математику неотесанным отпрыскам преуспевающих торговцев льном, аптекарей и фермеров. Я часто размышлял о его замкнутой, скучной жизни и задавал себе вопрос, думает ли он обо мне и о том, что наши судьбы могли сложиться совсем иначе.

Он ответил странным взглядом.

– Я имею в виду историю твоей жизни. Тех лет, что ты здесь провел.

– У меня нет истории, – проговорил он коротко.– Работаю потихоньку. Не о чем рассказывать.

– Как-никак два десятка лет с лишним – а тебе и сказать нечего?

– А что сказать? У меня есть друзья, некоторых ты увидишь. Кое-кто из моих сослуживцев в школе – холостяки, как и я, – тесно сдружились, есть у меня знакомые и в городе. Компания беспутных, неряшливых мужчин, которые просиживают в пивных, потому что никто их не ждет дома. Допущен я и в более благородные круги, так как иные из ясен каноников и преподавателей видят во мне что-то вроде домашней собачонки.

Я улыбнулся:

– А ты никогда не подумывал о женитьбе? Он бросил на меня смеющийся взгляд:

– Кто лее на меня польстится? Я и в молодости не был завидным женихом, а уж теперь и вовсе.

Расспрашивать дальше я постеснялся, чтобы не быть заподозренным в праздном любопытстве. Я подумал о его деликатности: я ведь ни разу не услышал от него вопроса, касающегося моей жизни в годы нашей разлуки, который мог бы быть мне неприятен. Мне пришло на ум, что он пригласил меня ради совета или помощи, а по какому поводу – о том я, после разговоров в соборе, тоже догадывался. По крайней мере, у него будет возможность облегчить душу.

– В школе все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я слышал, там идут какие-то споры. Остин вдруг вгляделся в меня пристально:

– Ты о чем? Кто сказал тебе такое? Я пожалел о своей болтливости.

– Старик... служитель... упоминал о каких-то неладах.

– Газзард? А с чего ты решил, что ему об этом что-нибудь известно? – Он ел меня глазами.– Думали бы они лучше о своих собственных делах. Этот Газзард – ни дать ни взять старая кумушка. Как и большинство каноников. Только и делают, что придумывают гадости друг о друге. Или еще о ком-нибудь, кто попадется на язык.

– Какие такие гадости?

– Да ты и сам можешь вообразить.

Он отвернулся, и стало ясно, что он потерял к этой теме интерес. Я вспомнил, как раздражала его моя привычка подолгу рассматривать предмет под разными углами зрения. Для Остина факт был фактом и ни в каких обсуждениях не нуждался. Он встал.

– Пойдем наверх. Я развел огонь.

В холле я заметил какой-то сверток, прислоненный к стене напротив двери комнаты. Я был уверен, что прежде его тут не было.

Остин поднял сверток.

– Как он тут оказался? – спросил я.

– Ты о чем? – поспешно отозвался он.– Я оставил его здесь перед ужином, чтобы не забыть, когда пойду наверх.

Без дальнейших слов мы поднялись по лестнице и застали в гостиной уютно горящий камин. Я подсел к огню, а Остин оставил сверток на полу у другого стула и зажег свечи. Затем, открыв бутылочку недурного портвейна, он наполнил стаканы.

Это так походило на старые времена, что мне живо представились неосуществленные замыслы, и я рискнул поинтересоваться:

– Помнишь, как на старшем курсе мы толковали однажды, что неплохо бы заниматься наукой в одном и том же колледже?

Остин помотал головой:

– Разве?

– А как нас вдохновляла идея посвятить себя интеллектуальным занятиям?

Его губы тронула саркастическая усмешка.

– Ты, наверное, считаешь, что такое возможно только в Кембридже – ну, или в Оксфорде?

– Вовсе нет. К примеру, я высокого мнения об уме каноников...

– Каноники! – прервал меня Остин.– Я избегаю их, насколько возможно. За редкими исключениями это, очень ограниченная публика. Именно потому большинство их помешаны на внешних формах: благовония, облачения, свечи, процессии. В церкви полно таких людей, в университетах – тоже. Эмоциональная жизнь сведена к нулю; умом дерзки, что нетрудно, а чувствами робки.

– Я слышал, что капитул терзают постоянные конфликты между приверженцами евангелической и ритуалистической доктрины, – добавил я, избегая упоминать имя Газзарда.

– Тем и вызваны разногласия о работах в соборе, – кивнул Остин.– Иные смотрят на него как на красивую старинную оболочку; они хотят сохранить его материальный облик, так как ничто другое для них не существует.

Я спрятал свое раздражение за улыбкой.

– Неужели каждый, кто любит старые церкви, – богоотступник?

– Я говорю о тех наших современниках, кто творит религию из материй второстепенных или чуждых христианству: музыки, истории, искусства, литературы.

Его речь дышала таким негодованием, что я, нисколько не желая втягиваться в спор, все же счел нужным объяснить свою позицию:

– Со своей стороны должен сказать, что для меня важна нравственная ценность произведений искусства, таких как собор, но не груз суеверий, с ними связанный.

Остин сел в кресле боком, перекинув ноги через подлокотник (мне вспомнилось внезапно, что такая привычка была у него и в юности), и яростно на меня уставился, что вкупе с несолидной позой выглядело довольно забавно. Он с расстановкой повторил мои слова:

– Груз суеверий. Откуда же они берутся, как не от тебя и тебе подобных? Это вы собираете в кучу различные доктрины, чтобы состряпать из них новую форму суеверия, куда более опасную, чем любые суеверия христианства. А к тому же и бесполезную. Она бессильна разрешить главные человеческие проблемы: потери, смерть близких, неизбежность собственной смерти.

– А разве такой должна быть религия? Утешительной сказкой? Я, подобно римским стоикам или моим любимым англосаксам до обращения в христианство, предпочитаю правду, какой бы суровой она ни была.

– Суровей христианства ничего не существует.

– Так ты уверовал, Остин? Прежде ты был скептиком.

– С тех пор минуло два десятка лет, – огрызнулся он.– А ты думал, за пределами Кембриджа ничто никогда не меняется?

Перемена в самом деле произошла разительная. В свое время, равняясь на передовых старшекурсников нашего поколения, мы были вольнодумцами в духе Шелли. Со всей страстью бичевали религию как организованный обман. Я не отказался от своих убеждений, и, собственно, опыт историка заставил меня еще более убедиться в том, что религия есть заговор сильных мира сего против остального человечества. Однако с годами я смягчился и теперь скорее жалел верующих, чем неистово их осуждал.

– Впрочем, я и в университетские годы был верующим. – В голосе Остина чувствовалась горечь.– Я только притворялся агностиком, чтобы ты и твоя компания надо мной не смеялись.

При поступлении в колледж Остин придерживался трактарианизма и этим щеголял (думаю, в пику отцу, который принадлежал к Низкой церкви, служил викарием и не мог похвалиться ни знатностью, ни богатством), но затем быстренько объявил себя атеистом. Неужели это я его обратил, сам того не заметив? Он был так податлив? Если я и повлиял на него, то не потому, что был умнее, – просто лучше понимал, в чем моя вера и чего я хочу. Остин был несколько ленив, то есть склонен плыть по течению; в отличие от меня он не держал себя в ежовых рукавицах. Именно из-за этой личной особенности он подпал под влияние человека, который очень мне навредил.

– На старших курсах мы не задумываясь называли христианство суеверием, – продолжал Остин.– Суеверием, которое совсем уже выдохлось под солнцем рационализма и вот-вот исчезнет окончательно. А теперь я проникся обратным убеждением: если у тебя нет веры, значит, все, что ты имеешь, это суеверие. Боязнь темноты, привидений, царства смерти – от этого никуда не денешься. Чтобы избавиться от страхов, мы нуждаемся в сказках. Ты, например, берешь свои утешительные мифы и сказки из истории – как с этим твоим королем Артуром.

– Артуром? О чем ты?

– Ты же сам недавно говорил, что пишешь труд о короле Артуре.

– Бог мой, да нет же. Я пишу о короле Альфреде.

– Артур, Альфред, какая разница? Ну спутал я их – но суть дела от этого не меняется. Ты сочиняешь сказки, чтобы себя утешить.

– В отличие от Артура Альфред – признанная историческая фигура, – вознегодовал я.– Чего не скажешь об Иисусе из Назарета. При всем моем уважении к моральной системе, которую связывают с его именем.

– Уважение к моральной системе, которую связывают с его именем! – фыркнул Остин.– Я говорю о религии, вере, принятии абсолютной реальности спасения или вечных мук. Ты – как и прочие наши ровесники – потерял веру оттого, что решил, будто наука может объяснить все. Когда-то я и сам так считал, но потом понял, что разум и вера вовсе не противоречат друг другу. Это системы реальности разного порядка. Теперь мне это известно, а когда я был моложе, то заблуждался вместе с тобой. Ныне я знаю: свет существует потому, что есть тьма. Жизнь – потому, что есть смерть. Добро – оттого, что есть зло. Спасение существует, потому что есть проклятие.

– А яйца существуют, потому что существует бекон! – не удержался я.– Чушь собачья!

Остин ответил мне холодным взглядом своих больших черных глаз, будто ответа по существу я не заслужил.

– Прости, – сказал я.– Мне не следовало так говорить. Но ты в это веришь, так как тебе хочется думать, что ты будешь спасен. Ты попался в ту самую ловушку, о которой мы оба часто говорили. Приманкой послужила вечная жизнь и прочая ерунда.

– Что ты знаешь о моей вере? – произнес он мягко.

Внезапно я до конца понял то, о чем наполовину догадывался с первой же минуты приезда: Остин для меня полнейший незнакомец. Еще более меня обескуражила мысль, что и двадцать пять лет назад, думая, что изучил Остина вдоль и поперек, я на самом деле знал его очень мало. Человек, глядевший на меня сейчас с таким презрением, in potentia[1] присутствовал и в моем прежнем приятеле, а я об этом даже не подозревал.

Мы надолго замолкли. За окнами густой туман обвивал площадь и собор плотным, но холодным и влажным шарфом. Остин пил, по-прежнему бросая на меня взгляды поверх стакана. Я прятал глаза и тоже потягивал вино. Он опустил стакан на пол и переменил позу.

– Я хотел рассказать тебе о привидении.

Его голос прозвучал любезно, словно бы мы не стояли только что на грани открытой ссоры. Я откликнулся на его новое настроение:

– В самом деле, неплохо бы послушать.

Спустя два дня мне показалось символичным, что рассказ об убийстве Остин вел в пределах вольного района Соборной площади, но тогда я не ждал ничего, кроме возобновления былых – таких уютных – доверительных отношений. Он начал:

– За два последних века многим попадалась на глаза высокая фигура в черном, молча обходившая собор и площадь.

Я кивнул, однако он добавил:

– Ты скорчил скептическую гримасу, но по крайней мере часть этой истории имеет материальное подтверждение. Ее можно увидеть и даже потрогать, если тебе, как Фоме неверующему, нужны подобные доказательства: она запечатлена на камне и находится менее чем в полусотне ярдов от нас.

– Что же это?

– Всему свое время. Лет приблизительно две с половиной сотни тому назад пост каноника-казначея фонда занимал Уильям Бергойн. Если бы ты открыл окно – но только, пожалуйста, не делай этого, холод собачий! – и посмотрел налево, то увидел бы здание прежнего дома казначея. Теперь оно зовется новым домом настоятеля, хотя и это название давно уже не соответствует действительности. Это здание уступало размерами тогдашнему дому настоятеля, а от епископского дворца не составляло и одной трети, однако было так красиво, что остальные дома на площади не годились ему и в подметки. Предшественник Бергойна смог навести на дом блеск, поскольку потихоньку подворовывал из фонда (должность казначея была лакомым куском для тех, кто не брезговал попользоваться случаем). Бергойн же не только сам не поддавался искушению, но и другим этого не позволял. Именно по причине своей честности он нажил себе могущественного врага. Это был честолюбивый каноник по имени Фрит, Ланселот Фрит, приблизительно ровесник Бергойна, служивший заместителем настоятеля. Он был человек, глубоко погрязший в болоте меркантилизма.

– Я слышал о нем! – воскликнул я.

– Вот как? Но пока молчи и слушай. До появления Бергойна Фрит пользовался практически неограниченной властью, поскольку старый настоятель был ни на что не годен. Он правил капитулом в союзе с каноником Холлингрейком – библиотекарем, человеком ученым, но жадным и бессовестным. Можешь себе представить, как обрадовались они новоприбывшему.

– Должен сказать тебе, Остин, – вставил я, не удержавшись, – что недавно обнаружил совершенно новую версию дела Фрита.

– Интересно-интересно, – небрежно отозвался он.– Однако дай мне закончить мою историю, а потом уж изложишь свою. Иначе мы запутаемся. Бергойна и Фрита разделяла не только личная неприязнь. Бергойн был человек набожный, далекий от мирского, посвятивший себя молитве, а Фрит жаждал власти, науку не ставил ни в грош и преследовал одни лишь материальные интересы.

– Погоди минутку, – снова не выдержал я.– Мне попалось свидетельство очевидца, согласно которому Фрит в тот роковой день лишь потому ввязался в неприятности с военными, что очень любил книги.

– Не верится, – проговорил Остин.—'Причина в том, что он пытался трусливо бежать.

– Мой свидетель говорит иное, – запротестовал я.– Он утверждал...

– Расскажешь, когда я закончу. История и так путаная, а ты еще перебиваешь.– Прежде чем продолжить, он по учительской привычке сделал паузу.– Каноники в те времена были ленивые и жадные (теперешние недалеко от них ушли!) и не только позволяли зданию ветшать, но пренебрегали и другими своими обязанностями, касающимися воспитания и благотворительности. Бергойн попытался это изменить. Он хотел отремонтировать собор, чтобы туда вновь устремились прихожане со всего города, а также восстановить школы и богадельни. Чтобы выкроить деньги, он решил ужать те расходы в соборе, которые полагал несущественными, при этом не мог не затронуть интересы многих каноников и в результате нажил себе еще больше врагов. Кульминацией событий сделался скандал из-за какой-то собственности фонда, которую Бергойн задумал продать, чтобы выручить деньги на ремонт. Фрит предъявил старинный документ, лишающий его такого права; впоследствии этот документ оказался подделкой. Бергойн заподозрил обман и должен был бы понять, что противники готовы на любую подлость. Тем не менее он не сдался, осуществил задуманное и собрал большую часть нужной суммы. Казалось бы, это была победа, но за нее пришлось заплатить. Таинственным образом – вероятно, в какой-то связи с интригами и заговорами, которым не было конца, – ему стала известна некая жуткая тайна, столь ужасающая, что, размышляя над нею, он изменил прежнему уединенному и правильному образу жизни и начал проводить ночи в обветшавшем соборе или мерить шагами Соборную площадь.

– Полагаю, ты откроешь мне, в чем заключалась эта тайна?

– Не рассчитывай: Бергойн унес ее в могилу. Так или иначе, узнав ее, достойный и респектабельный клирик превратился в страдальца, терзаемого мрачными мыслями. Это была очень опасная тайна.

– Ты хочешь сказать, его убили, чтобы предотвратить разоблачение?

– Похоже на то. Однажды ранним утром его изувеченное тело нашли под лесами, которые были подготовлены для столь ненавистного его сослуживцам ремонта.

– Словно бы он был наказан за свой успех?

– Версию убийства подкрепляет еще одно обстоятельство: той же ночью бесследно исчез каменщик собора, некто Гамбрилл. Он тоже не ладил с Бергойном. Существует и другое объяснение пропажи Гамбрилла и смерти каноника: их обоих мог убить молодой рабочий, помощник Гамбрилла. Эти слухи ходили в городе еще много лет.

– Что за причины могли толкнуть его на убийства?

– Известно о старинной вражде между его семейством и Гамбриллом. Но давай перейдем к призраку – это ведь история о привидении. Погребальная служба по Бергойну в соборе была нарушена стенаниями столь жуткими, что часть присутствующих в испуге разбежалась. С тех пор долгие годы собор посещает призрак Бергойна, и нередко, особенно в ветреную погоду, от памятника исходят душераздирающие стоны. Этого-то призрака и боится старый Газзард: считает, что нынешние строительные работы его расшевелили. Вот и вся обещанная история.

– Тоже мне, история, – недовольно проворчал я.– Никакой определенности – сплошные загадки.

– Я говорил уже, что имеется ключ, хотя также несколько загадочный.

– Речь идет о тайне, которую узнал Бергойн? Или о том, кто его убийца?

– Смотря как истолкуешь. Наутро после убийства на стене дома Бергойна (того, что зовется теперь новым домом настоятеля) была найдена надпись. Судя по всему, кто-то успел вырезать ее ночью – и это за короткое время, при свете фонаря!

– И что в ней говорилось?

– Точные слова я забыл, так что прочтешь завтра сам.

– Какой же ты противный, Остин. Я думаю, не отправиться ли мне туда сию же минуту.

– Да ладно тебе. Нельзя же среди ночи расхаживать по чужим владениям.

– А кто там теперь живет? Кто-нибудь из каноников?

– Это частная собственность. Владелец – пожилой джентльмен. Дождись, пока станет светло, тогда сможешь прочесть надпись через ворота, даже не заходя во двор.

– Не могу же я пялиться на чужой двор на виду у хозяина.

– Он очень постоянен в своих привычках. Приходи между четырьмя и половиной пятого, и, будь уверен, никто тебя не застигнет.

– Вот бы узнать, существуют ли письменные источники этой истории, – принялся я размышлять вслух.– Им самое место в библиотеке настоятеля и капитула. Спрошу завтра у библиотекаря, когда его встречу.

Остин бросил в мою сторону быстрый взгляд:

– Ты увидишься с Локардом? Зачем?

– Из-за моей работы.

– Работы? А какое он к ней имеет отношение?

– Прямое! – Я улыбнулся.– Я надеюсь, он направит мои поиски в самое удачное русло.

– Я думал, ты собирался бродить по этим злосчастным римским валам вдоль винчестерской дороги. При чем же тут Локард?

– Ты имеешь в виду насыпи вокруг замка Вудбери? До недавних пор они считались римскими, но, вероятно, это неправильно. Собственно, они либо...

– Да бога ради! Вопрос в том, их ли ты намерен изучать?

– Когда я впервые тебе писал, моей целью были именно они. Знаешь ли ты, что их до сих пор ни разу по-настоящему не обследовали? Потому-то никто понятия не имеет о том, построены они до римлян, римлянами или же англосаксами. Моя собственная...

– Но ты поменял свои планы?

– Разве я не упоминал в последнем письме, что передо мной открылась гораздо более заманчивая перспектива? Выходит, я не объяснил достаточно четко, что речь идет о работе совершенно иного рода. Ну конечно! Потому ты и выразил надежду, что непогода мне не помешает! А я-то думал, это шутка!

Я рассмеялся. Остин, однако, спросил раздраженно:

– О чем это ты?

– Недавно я узнал, что в библиотеке может найтись манускрипт, который способен поставить точку в захватывающе интересном и очень важном научном споре.

Остин направился к камину. Стоя ко мне спиной, он нащупал что-то на каминной полке и принялся набивать трубку. Прежде я не видел, чтобы он курил.

Я продолжал:

– Я готовил монографию о «Жизни Альфреда Великого» Гримбалда, правильное название – «De Vita Gestibusque Alfredi Regis»[2]. Ты слышал об этом произведении?

– Кажется, нет, – пробормотал Остин.

– Гримбалд – клирик, современник Альфреда; на него ссылается Ассер в своей гораздо более известной «Жизни Альфреда Великого ». В его увлекательнейшем рассказе славный король словно бы оживает. Тебе непонятно, почему труд Гримбалда, в отличие от труда Ассера, мало кому знаком?

– Полагаю, сейчас ты мне объяснишь.

– Дело в том, что подлинность его не была однозначно установлена. Я же рассчитываю доказать аутентичность труда Гримбалда и на его основе составить биографию Альфреда. Скажу не преувеличивая: эта работа перевернет все наши представления о девятом веке, ибо у Гримбалда имеется поразительный материал, не использованный историками...

– Потому что они считают его подделкой, – прервал меня Остин.

– Не все, а некоторые. Вероятно, портрет, нарисованный Гримбалдом, служит им укором в их своекорыстном цинизме. Видишь ли, в рассказе Гримбалда Альфред предстает человеком храбрым, находчивым и ученым, к тому же на редкость великодушным и всеми любимым. К примеру, в нем повествуется о дружбе короля с великим Вулфлаком, ученым и святым.

– Вулфлаком?

– Он был наставником короля в его детские годы и оставался рядом в один из критических моментов его жизни. Гримбалд описывает, как они обсуждают роль королевской власти в ночь накануне решающей битвы при Эшдауне. Есть замечательная глава, где Альфред – сопровождаемый самим Гримбалдом – посещает учеников при аббатстве здесь, в Турчестере. Сверх всего, труд Гримбалда – единственный источник, из которого мы знаем о мученичестве Вулфлака.

Заметив пустой взгляд Остина, я спросил:

– Тебе об этом ничего не известно? Он покачал головой.

– А о том, как он был в плену у датчан?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – произнес он чуть ли не раздраженно.

– Тогда я тебе расскажу. Я думал, эту удивительную историю знает каждый английский школьник.

– Я знаю о тех треклятых пирогах. Я рассмеялся:

– Очень поздняя и путаная традиция. А вот рассказ о мученичестве Вулфлака – подлинный и очень трогательный. Я его хорошо помню, но на случай, если какая-нибудь деталь ускользнет, принесу сверху текст Гримбалда.

– Это ни к чему, – потряс головой Остин.

Я поспешно поднялся в спальню и взял с пристенного столика книгу, рядом с которой оказался мой не совсем удачный рождественский подарок Остину – молодая леди в лавке очень красиво его упаковала. Прихватив и то и другое, я стал спускаться и был несколько удивлен, когда на лестничной площадке встретил Остина, который почему-то возвращался с нижнего этажа. В комнате я вручил ему подарок, он поблагодарил и, прежде чем сесть в кресло, положил пакет на пол. Подарок оказался на том месте, где прежде лежал сверток, и я, любопытствуя, куда девался последний, огляделся. Ни на книжных полках, ни на столике у окна свертка не было. Возможно, Остин спрятал его в большой шкаф. Или отнес обратно вниз? Но почему?

– Я вскрою подарок позже, – проговорил Остин.– Ведь половина удовольствия в предвкушении.

Я кивнул, но не очень радостно, поскольку уже знал, что ошибся в выборе.

Усевшись, я нашел в книге нужный раздел.

– Ты рассказал мне одну историю, приключившуюся в Турчестере, а я поведаю тебе другую. Как тебе известно, город был столицей королевства Альфреда, и главной его твердыней был замок.

Остин обернулся; изо рта у него довольно забавно торчала трубка.

– В детстве Альфред проявлял интерес к знаниям, в высшей степени необычный для тех времен. Как юный принц, он должен был освоить прежде всего искусство войны. Этим искусством он тоже овладел, и очень неплохо. Но он не пренебрег и грамотой, что почиталось излишним в аристократических и королевских семьях, тем более для отпрыска захудалого монарха, который правил в королевстве, ютившемся на самых задворках европейской цивилизации, каким был в то время Уэссекс. Юношей Альфред выучил также латынь. Возможно, страсти к знаниям он предался потому, что, имея нескольких старших братьев, никак не рассчитывал на королевский титул. Гримбалд повествует, как отец Альфреда призвал к себе молодого монаха из Саксонии, чтобы тот учил его сына. Это был Вулфлак – в те суровые времена один из ученейших людей всей Западной Европы. Случилось так, что все старшие братья Альфреда полегли в битвах с датчанами и в самом юном возрасте он взошел на престол – как раз когда королевство столкнулось с наибольшей опасностью за все время своего существования. В восемьсот шестьдесят пятом году на его берега высадилось огромное войско датчан, намеренных завоевать и заселить всю Англию. Альфред оборонялся храбро и умно, умудряясь удерживать под своим скипетром и слабодушных, склонных скорее подчиниться и платить дань, чем воевать с датчанами.

К восемьсот девяносто второму году у Альфреда за плечами оставались уже почти тридцать лет правления и бесконечные войны с датскими захватчиками. Его старый друг и наставник Вулфлак был тогда епископом Турчестерским. Альфред успешно оборонял Уэссекс, однако датчане овладели обширными землями на севере и востоке Англии. В начале лета они отправили в Уэссекс огромное войско, которое чинило на своем пути разбой и разрушение. Эта новость достигла ушей Альфреда здесь, в городе, где он находился вместе со своим советом старейшин. Гримбалд пишет:

Король держал военный совет, и было решено отсрочить выступление на несколько недель, чтобы созвать войска из графств. Вслед за тем молодой королевский капеллан тайком отозвал Альфреда в сторону и предупредил, что Беоргтнот, его племянник и – как считал король – верный сторонник, вместе с другими танами и в сговоре с Олафом, предводителем датчан, задумал его убить и завладеть королевством. Альфред, хоть и верил капеллану как самому себе, все же не мог принять за истину столь страшное разоблачение. Тем временем пришла весть, что датчане осадили Эксетер, и Альфред, сопровождаемый большинством танов, среди которых был и Беоргтнот, отправился туда, оставив город на попечение Вулфлака. Король ехал на полудиком жеребце, звавшемся Ведерстепа («Попирающий бурю»); жеребец этот не терпел никакого иного наездника, и смотрел за ним верный младший конюх. При короле была его казна: три больших, окованных железом сундука с золотом, серебром и драгоценными камнями – датчане ничего так не жаждали, как ею завладеть.

Следующий раздел я читать не стану, скажу только, что, к несчастью, капеллан был прав в отношении королевского племянника. (Кстати, упоминания об этом молодом священнике довольно интересны, и я составил на его счет небольшую теорию). Беоргтнот вступил в сговор с Олафом, и нападение на Эксетер было задумано, чтобы выманить короля из Турчестера. Когда Альфред покидал столицу, датчане уже успели разделить свою армию на две части: меньшая осталась под Эксетером, дабы задержать там короля, другая же, большая, под началом самого Олафа, поспешила к Турчестеру кружным, отклонявшимся далеко на север путем. Поскольку гарнизон был слаб, враги овладели столицей без особого труда. Прибыв в Эксетер, Альфред обнаружил, что датчане его уже покинули. Он устремился в Турчестер, застал там датчан и ужаснулся известию, что они захватили Вулфлака в заложники. Следующий раздел я зачитаю.

Услышав это, Остин тихонько вздохнул.

– Нет, в самом деле, это очень важный раздел, сам увидишь.

Олаф отправил Альфреду послание, в котором говорилось, что он убьет Вулфлака, если не получит большую часть золота и серебра и если король не даст торжественную клятву жить с датчанами в мире. Альфред ответил, что оставил казну в Эксетере и пошлет за нею своих воинов, и Олаф согласился ждать десять дней, но предупредил, что нарассвете десятого дня золото должно быть у него, иначе Вулфлак умрет. Правда меж тем заключалась в том, что Альфред хранил золото при себе, про Эксетер же сказал с целью выиграть время: дней через девятъ-десять должно было подойти подкрепление. На совете старейшин Беоргтнот, поддержанный теми из танов, кто задумал предательство, призвал короля выдать казну. Не видя другого выхода, король предложил внезапную и дерзкую атаку на город. Таны не соглашались: они хотели дождаться подмоги. Дни шли, но свежее войско не появлялось. Наконец, на девятый день, Альфред объявил танам, что намерен предаться в руки датчан, дабы спасти жизнь своего бывшего наставника. Таны ужаснулись (но не Беоргтнот с сообщниками: они, напротив, втайнеобрадовались) и принялись убеждать Альфреда, что королевство без него погибнет. Альфред, в сопровождении одного лишь молодого капеллана, удалился в свои личные покои, дабы молить Бога наставить его на правильный путь.

Дальнейшее повествование поразительно. Едва ли не впервые со времен римской цивилизации автор заглядывает внутрь человеческой души. И конечно, классическая дилемма: привязанность против долга. Кстати, не появилось ли у тебя догадок насчет моей гипотезы?

Остин молчал.

– Гримбалд продолжает:

Король спросил у священника совета, и молодой человек, глубоко тронутый его почтительным отношением и встревоженный предполагаемым предательством Беоргтнота, стал убеждать его расстаться с золотом. Вслед за тем подоспеет подкрепление иможнобудет напасть на датчан. Король возразил, что для этого ему придется нарушить торжественную клятву – величайшая провинность перед Господом. Юный священник стал уверять его, что обещание, данное язычникам, в глазах Господа ничего не стоит.

Знаешь, это был очень практичный совет. Целесообразный как с военной, так и с политической точки зрения. Да и против теологии капеллан тоже не погрешил. Но Альфреда, вероятно, связывал дохристианский, англосаксонский кодекс морали, так как автор продолжает:

Однако Альфред твердил, что честь запрещает ему такой поступок. И вот, после трех часов молитвы и беседы, король явился перед советом и сказал, что принял решение: его долг – самолично договориться с врагом и при необходимости предложить себя в заложники вместо епископа. Таны взъярились, и самые верные из них громче прочих кричали о том, что не позволят этого королю. Тут взял слово Беоргтнот и вызвался сам пойти к датчанам, дабы попробовать уладить дело, и Альфред доверчиво согласился. И Беоргтнот отправился к Олафу, но целью имел не помочь дяде, а предать его. Онрассказал предводителю датчан, что золото Альфреда находится при нем и он ждет прибытия нового войска, а посему нужно требовать от него незамедлительных уступок. Тем временем привели Вулфлака и двух его капелланов, и Беоргтнот, с омерзительным двуличием, высказал ему сочувствие. Однако ученый епископ и сам лелеял тайный замысел – правда, самый честный и благородный, – а именно: отправить Альфреду весть, значение которой будет понятно только ему самому. И епископ поручил Беоргтноту: скажи своему дяде, пусть не падает духом, а подумает этой же ночью о словах высокоученого Плиния: «Истинный мудрец даже при наступлении тьмы найдет светоч, что затмил солнце, в то время как глупца ослепит и обычная заря». Это высказывание он вспомнит без труда. Епископ заставил неграмотного королевского племянника затвердить послание наизусть. Замысел ученого мужа состоял в следующем: глубоко изучив карту неба и законы движения звезд, Вулфлак знал, что ближайшим же утром, на рассвете, произойдет затмение солнца. А поскольку они с королем недавно читали вместе труды Плиния, где это явление описывается, он не сомневался, что Альфред его поймет. Но, к несчастью, Беоргтнот заподозрил, что послание содержит тайный смысл, и решил не передавать его вовсе. И вот, возвратившись в английский лагерь, он заявил Альфреду и совету старейшин, что его попытка договориться с датчанами ни к чему не привела.

Тем временем Олаф, по совету Беоргтнота, приказал, чтобы Вулфлака подвесили на западных воротах городских укреплений, на виду у осаждающего войска. Узрев это, Альфред преисполнился гнева и печали и объявил, что сдастся врагу взамен епископа. Таны (а с ними лицемер Беоргтнот и его сообщники) со слезами на глазах молили его не делать этого, ибо, как они говорили, датчане непременно его убьют. Но Альфред ответил, что употребит ныне своювласть для назначения себе преемника и останавливает выбор на своем племяннике, который, если сам он умрет, прекрасно его заменит. Дошло до того, что самые верные из танов, видя его решимость, попытались силой помешать ему выйти за порог его личных покоев.

Король же, накануне условленного десятого дня, когда Вулфлака должны были убить, воспользовался предрассветной темнотой и бежал, переодевшись в платье одного из своих слуг. Неузнанный, он добрался до конюшен, где держали армейских лошадей, и нашел своего собственного жеребца – свирепого Ведерстепу, не подпускавшего к себе никакого другого наездника. Пока король седлал его, жеребец артачился, но с Альфредом на спине успокоился, потому что узнал своего хозяина. От шума проснулся младший конюх и, как только убедился, что жеребец затих, сразу понял: незнакомый наездник не кто иной, как сам король.

– Кстати, – вставил я, – не знаю, знакома ли тебе картина Ландсира из Национальной галереи на этот самый сюжет?

– Ландсира? – Остин улыбнулся.– Как она называется? «По следу короля»?

Я мгновенно понял, что это шутка, и рассмеялся:

– Нет, это брат Эдвина, Чарлз Ландсир. Название картины: «Верный конюх узнает короля Альфреда». Очень трогательная сцена. На переднем плане король, в его благородных чертах перемешаны прекрасно отображенные художником вина и благорасположенность; он отворачивает голову, услышав изумленный возглас, только что сорвавшийся с уст красивого юноши, который взирает на короля с почтением и преданностью.

Остин вынул изо рта трубку и улыбнулся.

– В самом деле? Непременно посмотрю, когда в следующий раз буду в Лондоне.

В его словах мне почудился какой-то намек, но смысла я не понял.

Ну ладно, вернемся к Гримбалду.

Юноша схватил коня под уздцы и стал кричать, пока не сбежались все слуги. Танов так тронули мужество и решимость короля, что они согласились напасть на город, не дожидаясь подкрепления. Тут же разбудили солдат, сделали перекличку и выстроили войско напротив городских стен. Епископ по-прежнему был подвешен над главными воротами, и все понимали, что он вот-вот может умереть. Перед самым рассветом войско было приготовлено и ждало королевского сигнала, чтобы начать штурм. В тот же миг дневное светило, едва поднявшееся над Вудберийскими холмами, начало заволакиваться черной тенью; тьма сгущалась и сгущалась, пока не сделалась непроглядной, поднялся холодный ветер. Солнце, спрятавшееся за диском луны, испускало вспышки пламени. Лошади тревожно заржали, птицы стаями беспорядочно кружили в небе, гадая, не пора ли устраиваться на ночлег. Ни один живой человек не наблюдал подобного прежде, и каждому казалось, что наступил конец света. Один Альфред узнал в происходящем затмение; объезжаяряды войск, он кричал, что через минуту-другую солнце вернется. Но он опоздал, и среди солдат началась паника. Датчан тоже охватил ужас; Олаф, стоя над главными воротами, решил, что тьму призвал своими заклинаниями Вулфлак, и приказал обрезать державшие его веревки. Когда тело ученого грянулось о землю, тьма уже начала рассеиваться. Останки мученика датчане самым постыдным образом швырнули в колодец вблизи Старого собора – теперь весь христианский мир знает его как Колодезь Святого Вулфлака. Вообразите себе ужас и горе Альфреда. Он сумел собрать свою рассеявшуюся армию, но штурмовать город силами испуганных солдат не было никакой возможности, тем более захватить противника врасплох уже не удалось. По счастью, на следующий день подоспело подкрепление, Альфред немедленно приступил к штурму и, разбив врага наголову, отвоевал город. В Старой монастырской церкви отслужили обедню, Олафа, его семью и танов крестили, азатем они с Альфредом обменялись богатыми дарами. После захвата столицы выплыло на Божий свет и предательство Беоргтнота: один из капелланов Вулфлака, некто Катлак, поведал, как принявший мученическую кончину епископ пытался передать королю весть о затмении. Беоргтнот и сам разоблачил себя, бежав на северо-восток, в подвластные датчанам области. Прах Вулфлака извлекли из колодца и похоронили в Старом соборе в черном каменном гробу, окованном свинцом и украшенном фигурами, которые изображали...[3]. Тело обмыли, умастили, закутали в тонкое...

Это, кажется, не особенно интересно.

Старый собор был разграблен датчанами, а когда его ремонтировали, произошел необычный случай. Датчане проделали в стене дыру, и Катлак обнаружил спрятанный там старинный документ. Это была хартия, в которой один из прежних уэссексских королей даровал аббатству определенные привилегии. Альфред объявил хартию действительной и утвердил эти привилегии навечно, пожаловал епархии и другие дары, дабы тем самым почтить память своего покойного друга и учителя. С той поры начали происходить чудеса, связанные со св. Вулфлаком, а прежде всего с колодцем, куда было брошено его тело. Обнаружилось, что вода из колодца исцеляет страшные язвы, деревья, политые этой водой, дают плоды среди зимы...

В том же духе написано еще много, не сильно интересно и не больно убедительно, поэтому здесь я останавливаюсь.

Меня очень взволновала эта история – я всегда волнуюсь, когда думаю об этом необычайном человеке, английском короле-книжнике, который спас нацию от уничтожения.

– Не догадаешься ли, в чем заключается моя гипотеза относительно молодого капеллана? – спросил я.

Остин помотал головой.

– Ты обратил внимание, что он единственный персонаж, о мыслях и чувствах которого нам рассказал автор? В сцене, когда Альфред молится, Гримбалд пишет, что капеллан был «глубоко тронут почтительным отношением короля и встревожен предполагаемым предательством Беоргтнота». Я думаю, молодой священник был не кто иной, как сам Гримбалд.

Остин поджал губы.

– Это объясняет, почему в его уста был вложен столь мудрый совет.

Я рассмеялся.

– Очень циничное наблюдение. Однако ты прав, и это подтверждает мою теорию, которую я недавно опубликовал в «Трудах английского исторического общества».

– Но насколько достоверна эта повесть? Меня она убеждает не больше, чем пресловутые пироги.

– Здесь имеются определенные трудности, – признал я.

– Что ты скажешь о предсказанном Вулфлаком затмении?

– Да, тут возникает ряд щекотливых вопросов. Астрономические знания, необходимые в данном случае, были утрачены уже несколько столетий назад – собственно, с падением эллинистической цивилизации. Однако, без сомнения, труды Птолемея и Плиния были тогда в Англии известны, потому Вулфлак и Альфред, наблюдая затмение, вполне могли понимать, что это такое.

– А происходило ли оно в то время? Это можно установить?

– О том, что именно в те дни имело место затмение, сведений нет. Это одна из причин, почему многие ученые отрицают подлинность «Жизни».

– Считают ее подделкой? Но кто ее состряпал и зачем?

– Что ж, сохранился один-единственный манускрипт, с предисловием Леофранка, который описывает, как он поручил изготовить и распространить копии, с тем чтобы каждый знал, каким мудрым и ученым королем был Альфред.

– А в самом манускрипте нет ли каких-нибудь ключей?

– К несчастью, он был уничтожен в тысяча шестьсот сорок третьем году, при разграблении здешней библиотеки. Таким образом, все, что мы имеем, это весьма неудовлетворительное издание по тексту Леофранка, опубликованное в тысяча пятьсот семьдесят четвертом году антикварием Паркером.

– А чего бы ради кто-нибудь стал изготавливать подделку?

– По моему мнению, едва ли кто-то это сделал, но я готов допустить, что оригинальный текст Гримбалда был изменен и дополнен Леофранком. Он, несомненно, добавил концовку, где повествуется о том, как была найдена старинная хартия, обогатившая аббатство; ему же можно приписать рассказы о чудесах, цель которых – привлечь в аббатство паломников.

– В таком случае, не мог ли он подделать и весь текст?

– Именно такое предположение выдвинул три месяца назад некто Скаттард – мошенник, позорящий звание ученого; его статья, где он нападает на меня в самых яростных выражениях, была опубликована в том же журнале, что и моя. Он утверждает, будто Леофранк состряпал текст на основе отрывков, натасканных из различных источников.

– Ты говоришь об этом Леофранке, словно он твой ближайший сосед. Бога ради, кто же он был?

– Ты в самом деле не знаешь? Это был епископ, учредивший здесь, в Турчестере, культ святого мученика Вулфлака. Скаттард утверждает, будто он затеял это, чтобы собрать средства для уничтожения англосаксонского собора и строительства нового...

– Я заметил, что Гримбалд пишет «Старый собор», а это значит, что рассказ был составлен, когда на его месте уже стоял новый. То есть не раньше тысяча двести какого-то года, не так ли?

– Это было начало двенадцатого века, Остин.

– Прости. У меня немного путаются тысяча сотые, тысяча двухсотые и тысяча трехсотые годы. Средневековье для меня – это сплошные монахи и сражения, пока не появляется Генрих VIII с его женами.

Я содрогнулся и продолжил:

– Манускрипт, опубликованный Паркером, был скопирован приблизительно в тысяча сто двадцатом году, что согласуется с датировкой Леофранка. Но ты прав, Скаттард нашел тут аргумент в свою пользу. Он заявляет, что все затеи Леофранка – Колодезь Вулфлака и его гробница, ставшая в Средние века объектом паломничества, – основаны на этой подделке.

– Согласно Скаттарду, Вулфлак не был святым мучеником?

Я кивнул:

– Он идет гораздо дальше: по его теории, Вулфлак и вовсе не существовал. Верно то, что ссылки на него содержатся только в Гримбалдовой «Жизни». Но я в своем ответе, опубликованном в этом месяце, среди прочих аргументов привожу вопрос: отчего же в таком случае Леофранк подделал биографию Альфреда, а не самого Вулфлака?

– Возможно, потому, что избранный им способ куда хитроумнее. Он пишет биографию Альфреда, в которой святому Вулфлаку отводится выдающаяся роль, и таким образом с большим успехом протаскивает мученика в историю.

– В точности то же ответил и Скаттард, – мрачно кивнул я.– Если принять эту теорию, не столь уж невероятными покажутся и прочие его дикие домыслы. И венец всего – неслыханная, абсурдная идея, будто Альфред не разбил датчан, а, напротив, был разбит ими, платил им дань и числился в их вассалах.

Остин бесстрастно меня разглядывал.

– А разве все это так валено?

– Я не могу спокойно смотреть, как кто-то за счет ложных научных идей строит себе карьеру. Эта публикация сделала его главным претендентом на новую должность профессора истории в Оксфорде. Но если я найду то, что ищу, а именно: оригинальный текст Гримбалда, который, как я думаю, видел антикварий Пеппердаин в тысяча шестьсот шестьдесят третьем году, я опровергну аргументы Скаттарда и докажу подлинность «Жизни» Гримбалда.

– А до того, как Скаттард опубликовал свою статью, кто был наиболее вероятным кандидатом?

Я почувствовал, что краснею.

– Я тогда раздумывал, выдвигать ли свою кандидатуру, если ты это имеешь в виду.

– И Скаттард на тебя напустился, потому что видел в тебе возможного соперника?

– Вне всякого сомнения.

– Так значит, обнаружение манускрипта существенно повысит твои шансы?

Меня поразила злоба в его тоне, и я подумал, не объясняется ли его горький настрой тем, что он, обладая блестящими задатками, получил весьма скромный диплом и, таким образом, не смог остаться преподавать в колледже. Частично в этой неудаче был виноват он сам, поскольку упорно отказывался браться за неинтересную ему работу, хотя имелись и другие причины.

– Я далеко не уверен, что мне нужен этот пост. Тихие кабинетные занятия и преподавание – вот все, чего я желаю, и это у меня уже есть. Уважение и привязанность учеников значат для меня больше, чем профессорское звание.

Остин самым вызывающим образом улыбнулся:

– А что будет, если ты найдешь манускрипт, но он не подтвердит твою теорию?

Чтобы перевести разговор на другую тему, я произнес:

– А не пора ли тебе, Остин, посмотреть твой подарок? Он поднял пакет.

– Я о нем чуть не забыл.– Он очень бережно развернул бумагу и извлек книгу.– Спасибо.

Несколько неловко я сказал:

– Мне кажется, здесь сделано неизмеримо много для разрешения спорных вопросов, касающихся хронологии.

– Очень мило с твоей стороны. Уверен, это ценный труд.

Притворившись заинтересованным, он открыл книгу и стал просматривать.

– Автор – из Колчестерского колледжа, а это для нас с тобой лучшая рекомендация. В своей области он поистине блестящий специалист. Знаю, ты не согласишься, но он утверждает, что геологические открытия отодвигают сотворение мира на миллионы лет назад. Я понимаю, что...

– С Локардом ты хочешь встретиться из-за этого треклятого манускрипта? – прервал меня Остин.

– Ты ведь с ним знаком?

– О да, мне он известен. Известен как бессердечный и честолюбивый ученый сухарь. Он один из тех, для кого видимость важнее сути, форма ценнее содержания. Ему подобные торчат на берегу житейского моря, не решаясь замочить хотя бы подошвы.

– Пусть себе бережет свои ноги, лишь бы дело знал, – усмехнулся я.

– Как ученый он, может, что-то и знает, но не как носитель духовного звания. Снаружи он ритуалист, а внутри такой же безбожник, как, например, автор вот этого.– Он похлопал по книге. – Подобно многим в наши дни, он пренебрег существом религии и обратился к внешним атрибутам. Все эти научные гипотезы про обезьян, окаменелости и галактики не имеют отношения к делу. Пусть все на свете можно объяснить одной теорией – назовем ее рационалистическо-научной, – но это не значит, что не существует другой, более обширной теории, по отношению к которой первая играет подчиненную роль.

– А, ты говоришь о том, что, сотворяя мир утром в понедельник четыре тысячи четвертого года до Рождества Христова, Бог подкинул окаменелости с целью испытать нашу веру – как утверждают твои достославные единомышленники?

– Нет, я не об этом. Если ты снизойдешь до того, чтобы выслушать мои аргументы, тебе, наверное, станет ясна моя точка зрения.

В его словах я уловил обиду умного человека, упустившего в жизни свои возможности. Мы ненадолго смолкли.

– Надеюсь, ты не нажил себе врага в лице доктора Локарда, – произнес я, вспомнив слова старика Газзарда. – Судя по всему, он человек влиятельный.

– Влиятельный? Ну и чем же он может мне навредить? – спросил Остин, роняя книгу на пол.

– В худшем случае он может добиться, чтобы тебя уволили.

– Да, по мирским меркам он человек влиятельный, если ты это имеешь в виду.

– Как ты проживешь, если потеряешь должность?

– С трудом. У меня нет за душой ни запасов, ни друзей, которые могли бы помочь. Но неужели ты думаешь, что я буду плакать по своей работе – обучать деклассированных юнцов в скверном маленьком городишке? Меня тянет обратно в Италию. Помнишь, я был там однажды?

– Но, Остин, на что ты будешь жить? Даже в Италии без какого-нибудь дохода не обойтись.

– Ты все на свете сводишь к деньгам и службе. Неужели ты не понимаешь, что это вещи второстепенные? В конечном итоге.

– Какие же тогда первостепенные?

Он уставился на меня с непостижимым выражением, и когда мне стало ясно, что другого ответа не будет, я спросил:

– Ты хочешь сказать, что важнее всего спасение души? Я постарался, чтобы в моем тоне не прозвучал сарказм.

Но на лице Остина появилась горькая улыбка:

– Ты только что обвинил меня в том, что я верю в « вечную Жизнь и прочую ерунду».

– Прошу прощения. Я на минуту забылся. Насмехаться над чужими верованиями противно моим принципам.

– Как бы эти верования ни были смешны? – В голосе Остина чувствовалась ирония.

– История говорит, что едва ли не во всех обществах большинство людей верило в бессмертие души. Веруя в божественное воздаяние, ты, по крайней мере, солидарен с большинством.

Он жестом остановил меня:

– Я еще сам не разобрался. Я верю в добро и зло, в спасение и проклятие. Верю полностью и безоговорочно. Это для меня такая же реальность, как стул, на котором я сижу. Еще большая. По твоим словам, я попался на приманку вечной жизни, но послушай, осуждение для меня более реально и убедительно, чем спасение. И гораздо более вероятно.

А я-то уж было решил, что вот-вот его пойму.

– Почему ты так говоришь?

Он смотрел мне в глаза, пока я не отвел взгляд.

– Позволь, я обращу к тебе твой же вопрос. Что для тебя первостепенно? Что в конечном итоге главное?

Ответить оказалось нелегко.

– Наверное, наука. Истина. Гуманизм.– Я замолк.– Бога ради, Остин, это вопрос для студентов. Главное – стараться быть порядочным человеком. Стараться делать максимум. Я имею в виду, уважать и понимать других людей. Реализовывать свои интеллектуальные способности, обеспечивать потребности и наслаждаться прекрасным.

– Вот и различие между нами. Позволь, я тебе объясню. Предположим, тебе нужно описать свою жизнь как некое путешествие, что бы ты тогда сказал?

– Не понимаю.

– Я говорю о том, что для тебя жизнь – это медленное продвижение по открытой равнине; и спереди и сзади земля просматривается до горизонта.

– Ясно. А твоя жизнь тебе представляется иначе? Он улыбнулся:

– Да. Для меня жизнь – опасный поиск в густом тумане и тьме; под ногами узкая горная тропа, с обеих сторон бездна. Временами туман рассеивается, и, когда светлеет, я замечаю рядом головокружительные обрывы, но впереди виден пик, к которому я стремлюсь.

– В моей жизни тоже случаются нежданные приключения. К примеру, когда мне попалась ссылка на то, что в здешней библиотеке может найтись манускрипт...

– Я не о манускриптах говорю, – прервал меня Остин.– Как насчет страстей?

Я неловко ухмыльнулся:

– В нашем возрасте, Остин...

– В нашем возрасте! Что за чушь. Можно подумать, ты старик.

– Остин, мы уже не юнцы. Нам обоим скоро минет полсотни.

– Полсотни! Разве это возраст? Впереди еще несколько десятков лет.

– Так или иначе, страстей мне хватило, пора поставить точку.

– Полагаю, ты намекаешь на...

– Молчи, Остин. Право, я не хочу ворошить прошлое.

– Ас тех пор?

– С тех пор?

– Прошло уже больше двух десятков лет. Неужели с тех пор для тебя все кончилось, кроме профессиональной жизни?

– Моя профессиональная жизнь – которой ты, видимо, пренебрегаешь как малозначительной – даровала мне множество радостей и преимуществ. У меня есть ученики, коллеги, научные труды и книги. Полагаю, я уважаемый человек в колледже и в своей профессии. Можно смело утверждать, что многие из молодых людей, которых я учил, чувствуют ко мне такую же привязанность, как я к ним.

– Ты словно бы говоришь о прошлом. Разве у тебя нет желания завладеть этой должностью? Или тебя вполне устраивает, что она достанется этому типу – Скаттарду, так ты его назвал?

– Я уже сказал, что не намерен ради нее унижаться. Кроме того, это риск.

– Риск?

– Если станет известно, что я домогался профессорского звания и потерпел неудачу, я буду унижен.

– И это ты называешь риском?

– Мне не нужна эта должность. Моя профессиональная жизнь и без того полна.

– Отлично.– Остин откинулся на спинку кресла.– Ты никогда не подумывал о том, чтобы снова жениться?

– Я все еще женат, – отозвался я коротко. И, встретив испытующий взгляд Остина, добавил: – Насколько мне известно.

– Насколько тебе известно. Что ж, могу сказать...

– Я не хочу ничего знать. Я сказал уже, у меня нет желания обсуждать это.

– Неужели двадцать лет назад ты забыл о страстях навсегда? Ты ни к кому не питал с тех пор нежных чувств? – В его тоне слышалось скорее нетерпение, чем симпатия.

– Как бы я мог? Я не свободен. Кроме того, как я уже сказал, страстей мне хватило с избытком на всю жизнь.– Видя, как Остин молча за мной наблюдает, я ляпнул: – Я совершенно счастлив тем, что имею.

– Счастье, – произнес он мягко, – это нечто большее, чем отсутствие несчастий.

– Возможно, однако меня пугает воспоминание о том несчастье, которое я пережил двадцать лет назад. Отсутствие страданий – этого с меня довольно.

– Как ты можешь такое говорить? Единственное, что в жизни важно, – это страсть. Единственное.

На язык напрашивалось множество ответов: что так называемая страсть – это часто не более чем юношеская любовь к приключениям, желание оказаться в центре внимания, но, взглянув Остину в лицо, я не решился заговорить. В нем была такая сосредоточенность, такая сила чувств. Я отвел глаза. На что, черт возьми, он намекает? Что за страсть составляет существо его жизни? Кто объект этой страсти? Странно было даже связывать понятие «страсть» с человеком нашего возраста. И все же я не исключал, что он прав. Безусловно, прав, если речь идет о любви. Однако слово «любовь» Остин не упоминал.

– Что ты имеешь в виду под страстью?

– Как будто и так не понятно! Я имею в виду, что мы живем не в себе и для себя, а существуем настолько, насколько нас воссоздает воображение другого человека, – существуем, участвуя в его жизни с максимальной полнотой. Это участие касается воображения, интеллекта, физической и эмоциональной сферы – со всеми конфликтами, которые отсюда вытекают.

– Я в это не верю. По-моему, наш удел – полное одиночество. То, что ты описываешь, это просто временная одержимость.– Я улыбнулся.– Именно временная, пусть даже иногда она длится всю жизнь.

– Одиночество становится нашим уделом только по нашему собственному выбору.

Я был не согласен, но возражать не стал. Меня охватило любопытство.

– А это отвлеченное понятие, которое ты именуешь страстью, сильно отличается от любви, привязанности?

Он как будто на миг задумался, прежде чем ответить:

– Скажу так. О страсти речь идет в том случае, если человек, к которому ты испытываешь соответствующее чувство, просит тебя преступить границы нравственности и ты соглашаешься.

– Ты говоришь о чем-то вроде лжи или кражи? Он усмехнулся:

– Приблизительно. Или о чем-то похуже, если ты способен такое вообразить.

– Не представляю себе, чтобы я такое сделал.

– Разве? Помолчав, я спросил:

– Так значит, в данное время имеется какой-то объект твоей страсти?

Он безмолвно кивнул.

– Я заинтригован.– Я сделал паузу, давая Остину возможность что-нибудь добавить. Он не произнес ни слова. Кто была та загадочная женщина, которую он любил? И не было ли связано с этим разговором полученное мною приглашение? А неприятности, в которые он – несомненно – впутался?

– Скажи, ты счастлив? Следуя своей страсти.

– Счастлив? – Остин рассмеялся.– Счастье – это то, что испытываешь, прогуливаясь в погожий денек или вернувшись домой после приятной встречи с друзьями. Нет, страсть не сделала меня счастливым. Она повергла меня в бездну отчаяния. Вознесла на вершины восторга.– И едва слышным шепотом, так что я не знал, не обманывает ли меня слух, добавил: – И увлекла к погибели.

– Если есть выбор, я предпочту скорее счастье, чем страсть.

– Если ты можешь так легко отодвинуть ее в сторону, значит, со студенческих времен ты нисколько не повзрослел, – отозвался он. И с оттенком глубочайшего презрения в голосе спросил: – Говоришь, тебе хватило страстей? Одной недолгой женитьбы достало на все эти годы?

– Довольно об этом, Остин.

– Думаю, твой случай тяжелее моего.– Он произнес это серьезно.– В смертный час ты поймешь, что никогда и не жил.

– Ну нет, я жил.

– Однажды. Двадцать с лишним лет назад.

Я был ошеломлен, услышав его холодный, едва ли не насмешливый тон. Он делал вид, будто не понимал, что это для меня значит. Не понимал?

– Я бы предпочел не говорить об этом.

– Ты, наверное, винишь себя?

– Виню себя? Да, пожалуй. Я был наивен, доверчив, не знал жизни. И, поскольку уж затеялась откровенная беседа, признаюсь, что долгое время злился на тебя.

– Ты злился на меня?

– Остин, что бы я ни чувствовал в то время, ты должен понять: если бы я на тебя обижался за роль, которую ты сыграл, я бы ни за что не принял твое приглашение.

– А какую роль я, по-твоему, сыграл?

– Боюсь, придется тебе довольствоваться тем, что уже сказано. Я не собираюсь проводить... эксгумацию, после стольких-то лет.

– Ты в самом деле не слышал никаких новостей?..

– Она мертва. Для меня она мертва.

– Я слышал от одного старого приятеля в Неаполе...

– Не хочу ничего знать, Остин. Больше ни слова. Я предполагаю, она жива, потому что, если бы она умерла, я бы от кого-нибудь об этом услышал.

– Я слышал от одного старого приятеля в Неаполе, что у них родился ребенок. Ты знал об этом?

Бок пронзило болью, словно от удара кинжалом. Я встряхнул головой. Голос Остина доходил приглушенно, как через слой воды:

– Девочка. Сейчас ей около пятнадцати. Мне сказали, она очень умная и красивая. Похожа на мать, а глаза от отца.

Я спрятал лицо в ладонях.

– Не хочешь слышать правду, да? Странно для историка. Похоже на профессиональную несостоятельность, не думаешь?

Я отнял ладони и отвернулся.

– Зря я приехал.

– Все это – твое пристрастие к успокоительным компромиссам.– Он коротко рассмеялся.– Вот в чем твоя страсть: компромисс. Не насмехаешься над чужими верованиями, какими бы неправильными они тебе ни казались. Как это типично для среднего класса, как характерно для англичанина и для обывателя. Но ты очень многого не понимаешь. Твое существование всегда было привилегированным, защищенным. А теперь ты и вовсе заполз в раковину. Ты всю жизнь перестраховывался, осторожничал. Тебе и не снились те ужасы, падения и восторги, которые пережил я.

Он остановился. Потом добавил:

– Но я очень рад, что ты меня простил.

С минуту, не меньше, мы сидели молча. Я заметил, как при свете единственной свечи и гаснущих углей в камине вокруг нас сгущались тени. Я даже слышал, как внизу, на лестничной площадке, тикали часы.

– В гостиницу идти слишком поздно, – произнес я, вставая.– Но сразу после завтрака я покину твой дом.

Остин походил на человека, пробуждающегося после наркоза или гипнотического транса.

– Ты должен остаться. Прости, если я тебя обидел. Сам не знаю, как у меня все это вырвалось. Ну скажи, что ты не уйдешь.

– Думаю, мне нужно уйти.

– Слушай, если абсолютно честно, я был не в себе. Сядь, прошу тебя.

Я нехотя повиновался, и он продолжал:

– У меня неспокойно на душе. Иначе бы я этого не наговорил.

– Я догадался.

– Я обращался не столько к тебе, сколько к самому себе. Любой, кого бы принесла нелегкая в это кресло, услышал бы то же самое, что и ты.– Он отвернулся.– Честно говоря, в последние несколько недель я хожу по лезвию бритвы.

– Расскажешь, в чем дело?

Он обратил ко мне страдальчески искаженное лицо.

– Не могу. Но представь себе положение столь невыносимое, что начинаешь думать о самоубийстве как единственном выходе.

– Боже милосердный! Выбрось из головы эти чудовищные мысли. Ты ведь не всерьез?

По лицу Остина медленно разлилась сардоническая ухмылка.

– Я отверг эту идею. Так что по крайней мере на этот счет можешь быть спокоен.

– Доверишься ли ты мне настолько, чтобы рассказать свою историю, Остин?

– Ты останешься до воскресенья?

– Хорошо-хорошо. Я остаюсь.

– Благослови тебя Бог, дружище.

Я ждал, что он заговорит, но он, вероятно, не собирался со мной откровенничать. Так или иначе, я решился начать сам, но тут часы на лестничной площадке пробили час.

– Уже так поздно? – вырвалось у меня.

– Еще позднее.– Остин вынул свои часы.– Не слышал разве соборный колокол? Уже почти два. Эти часы ходят как бог на душу положит.

– Тогда почему бы не показать их часовщику? Остин улыбнулся.

Раздражающий, непостижимый Остин! Как же я любил его в юности и как горевал, что утратил его дружбу.

– Завтра у меня много дел, – проговорил я.– Пойду спать.

Обменявшись рукопожатием, мы расстались. Я первым отправился наверх и обнаружил, что на лестнице и в спальне, по контрасту с теплой гостиной, ужасно холодно. Немного отодвинув занавеску, я увидел за окном еще более густой, чем прежде, туман. Остин вначале сходил вниз, а через двадцать минут я услышал, как он поднимается и открывает дверь своей спальни на другой стороне площадки. В постели я полчаса читал (я привык читать перед сном и без этого не мог заснуть), но сосредоточиться на книге мне в этот раз было трудно.

Меня расстроила гневная вспышка Остина. В университете он не был таким несдержанным. Вероятно, у него многое накипело на душе. Я снова подумал о том, в кого он был влюблен и не любовь ли угрожала его положению в школе. Кто она – жена коллеги? Или мать ученика?

У меня не шла из головы новость, которую сообщил мне Остин. Как раз чтобы оградить себя от таких новостей, я в свое время порвал с некоторыми друзьями и знакомыми. Почему Остин упорно заговаривал о прошлом, почему навязал мне это жестокое известие? Не желал ли он избавиться от своей вины? Но я не видел в нем ни малейших признаков раскаяния в той – весьма значительной – роли, какую он в свое время сыграл.

Все, чего я хотел двадцать пять лет назад, это заниматься наукой и иметь жену и детей, а Остину, очевидно, все это было не нужно. Я думал, что его запросы меньше моих, но теперь заподозрил обратное. Он не смог получить такой диплом, которого заслуживал по своим дарованиям, потому что как раз накануне экзамена ввязался в очередную заварушку, как он их называл. В Остине скрывалось нечто дикарское и опасное: я почти забыл об этом, но теперь он мне напомнил. Он мог отбросить и достоинство, и самоконтроль. Что, если он, обиженный, чувствуя себя неудачником, совершил какой-то серьезный промах?

Я задул свечу и попытался заснуть. Остин был прав: на Соборной площади царила ничем не нарушаемая тишина. Как в колледже во время каникул. Пожалуй, даже чересчур глубокая. Я вспомнил, как спустя год или два после большой паузы, случившейся в моей жизни, я решил, что в доме под Кембриджем чересчур тихо, и перебрался в колледж, в свое старое холостяцкое жилье. Шум, который создают студенты во время триместра, чаще успокаивает, чем мешает; в каникулы тишина становится давящей. Сейчас не слышалось ничего, кроме соборного колокола, отбивавшего четверти, а когда он низким звоном возвестил о наступлении очередного часа, раздались отзывы с других колоколен, приглушенные туманом; город был погружен в него, как в океан, над поверхностью торчали только шпили и башни. Кроме этих звуков доносился лишь скрип дерева: дом, как старик, скрипел суставами, изнемогая от долгого, мучительного дряхления. Я подумал о том, что должно было происходить в этом доме: люди умирали, рождались дети, случались печали, звучал смех. Мне казалось, что это скрипят деревянные борта корабля. Дом был кораблем, но облачное море находилось над нашими головами. Значит, корабль плывет ниже поверхности воды. Пока в моем мозгу проплывали эти нелепые образы, я погрузился в сон или как будто полусон.

Внезапно я пробудился и несколько минут не мог понять отчего. Потом повторился звук, заставивший меня открыть глаза. Это был ноющий плач, что-то среднее между вскриками и рыданиями, – почти нечеловеческий. В полусне мне подумалось, что это призрак, историю которого я узнал от Остина, но звук был реальный, и источник его находился внутри дома. Я зажег свечу, и комната наполнилась мерцающими тенями, что отнюдь не помогло мне успокоиться. Собравшись с духом, я встал с постели, накинул халат и вышел на лестничную площадку. Звук, как я и догадывался, шел из комнаты Остина. Я постучал и, выждав мгновение, толкнул дверь.

В тусклом свете я увидел на кровати человеческую фигуру. Подняв свечу, я разглядел Остина, одетого в ночную рубашку; он стоял на кроватном покрывале, преклонив колена. Руки он прижал к ушам, словно защищаясь от оглушительного шума. Глаза его были открыты, и, как мне показалось, он разглядывал что-то в изножье кровати. Заметив, как торчат из-под ночной рубашки его тонкие ноги, белые и костлявые, я почувствовал жалость и легкое отвращение.

При виде его бледного выразительного лица, на котором была написана мука, я забыл обо всем, что он сделал, и сердце у меня екнуло. Была ли это привязанность к человеку, стоявшему сейчас передо мной, или печаль по юноше, место которого он занял?

Я подошел к кровати. Он смотрел на меня – во всяком случае, глаза его были открыты и лицо обращено ко мне. Я испытал странное чувство, когда понял, что, глядя в упор, он меня не видит. Кто или что ему грезится – я не представлял.

Обращаясь ко мне и одновременно не ко мне, он произнес:

– Она говорит, он это заслужил, за многие годы. Говорит, это не месть, а акт справедливости. Все эти годы он избегал воздаяния.

– Остин, – сказал я.– Это я, Нед.

Не сводя с меня невидящего взгляда, он продолжал:

– Он должен за все заплатить. Она так говорит. И еще: если не мы, она сама это сделает.

Я потряс его за плечи и прижал к себе.

– Остин. Дорогой друг.

Внезапно он вздрогнул, и в его широко открытых глазах мелькнула искра понимания. Миг он оставался в моих объятиях, но затем довольно резко оттолкнул меня.

– Дорогой старый дружище, – произнес я, – мне очень тебя жаль. Чем тебе помочь?

– Слишком поздно.– Он дважды тяжело вздохнул и добавил: – Со мной все в порядке. Возвращайся в постель.

– Остин, дорогой, я не могу покинуть тебя в таком состоянии.

– Все в порядке. Иди. Просто приснился плохой сон.

Он говорил таким тоном, что спорить не приходилось. Ошеломленный, я послушался, но заснуть мне удалось далеко не сразу.

При виде его ранимости и мук все мои обиды рассеялись как дым. Не напугала ли моего старого друга история о привидении – та самая, которая, по его словам, должна была лишить меня сегодня спокойного сна? Однако ужас в его лице говорил о чем-то гораздо более серьезном. Я не мог не сочувствовать, ибо сам часто становился жертвой ночных кошмаров, особенно в худшую пору своей жизни, когда в течение нескольких месяцев я просто боялся идти в постель. Не был ли кошмар, приснившийся Остину, связан с теми событиями? Не преследует ли его ощущение вины? Я не знал в точности, какова была его роль, но долю ответственности он, без сомнения, нес. Быть может, он пригласил меня, чтобы попытаться загладить свою вину? Или, попав по непонятной причине в тяжелое положение, нуждался в моей помощи? А женщина, упомянутая им во сне, – та самая, к которой обращена его страсть?

СРЕДА, УТРО

Меня разбудил соборный колокол, хотя сосчитать удары я не успел. Комната была погружена во тьму, плотные занавески не пропускали свет, и догадаться о том, сколько пробило, не представлялось возможным. Я зажег свечу и усилием воли заставил себя вылезти из постели: в нетопленой комнате царил собачий холод. Одевшись, я взглянул на свои часы. Они показывали восемь! Ужаснувшись, что уже так поздно, я отдернул поношенные занавески: туман не рассеялся. Но даже при плохой видимости потемневшие от времени камни собора маячили буквально в двух шагах от окна.

На лестнице я учуял запах кофе и тостов и в столовой застал Остина, накрывавшего на стол. Он улыбнулся, и воспоминания о том, каким он был ночью во время кошмара – да и вечером, за ожесточенным спором, – в тот же миг стерлись.

– Рад видеть, что ты пришел в себя.

– Прости, что побеспокоил тебя ночью, дружище, – произнес он, опуская глаза.– Вышло так, что я не тебя напугал своей историей, а самого себя.

– Ты в самом деле казался до смерти напуганным. Помнишь, что ты бормотал о мести, воздаянии и справедливости?

Он отвернулся, чтобы присмотреть за кофе.

– Мне привиделся в кошмаре Гамбрилл, каменщик собора. Помнишь, у него был подмастерье, которого заподозрили в причастности к его убийству? Подмастерье звался Лимбрик; много лет назад на крыше собора произошел несчастный случай, отец этого Лимбрика погиб, а Гамбрилл покалечился и потерял глаз. Вдова погибшего утверждала, что они повздорили и Гамбрилл убил ее мужа.

– Силы небесные! – весело воскликнул я, садясь и принимаясь за завтрак.– Не городок, а притон убийц! Так вот о какой женщине ты говорил во сне!

Остин казался растерянным.

– О женщине? И что я сказал?

– Разобрать было трудно. Она как будто настаивала на том, чтобы кто-то за что-то заплатил. Это была мать того молодого человека?

– Мать молодого человека? – повторил он, не сводя с меня глаз.– Ты о ком?

Я не смог скрыть свое удивление.

– О вдове Лимбрика, конечно. О матери юного подмастерья.

– Понятно. Да, наверное, это была миссис Лимбрик. Она годами размышляла о смерти своего мужа и подстрекала сына к мести.

После завтрака – а он прошел в спешке, так как Остин боялся опоздать в школу, – я сказал, что немедленно отправляюсь в библиотеку настоятеля и капитула, где надеюсь поговорить с доктором Локардом, хотя мое письмо дошло до него в лучшем случае только вчера. Остин объяснил, что служебные обязанности задержат его до вечера, однако мы сможем вместе пообедать в городе.

Мы вышли из дома, и Остин закрыл дверь.

– Ты можешь входить и выходить, когда угодно, ключи не нужны.

– Ты не запираешь дверь?

– Никогда. Но ключи прячу.

Меня удивили его слова: какой смысл прятать ключи, если не запираешь дверь? Но вероятно, он говорил о других ключах, потому что ключи от дома он сунул в карман, когда мы отправились в путь. На Соборной площади было так же промозгло и мглисто, как накануне. Подняв взгляд, я заметил голубей, притулившихся под свесом крыши собора, и мне пришло в голову, что в тумане видишь яснее, так как больше напрягаешь зрение. Замысловатый танец птиц на узком выступе вызвал в моей памяти шотландский замок, где я однажды ночевал, стоявший на опасном утесе среди океана. Одна из комнат располагалась наверху высокой башни, на подоконники садились чайки и издавали печальные крики, словно неумолчно пророча беду.

Остин сказал, скорчив гримасу, что уже опаздывает на первый урок и не может позволить себе удовольствия познакомить меня с доктором Локардом; он указал мне на юго-восточный угол Верхней Соборной площади, где находилась библиотека, и поспешил прочь.

Когда я вскарабкался по выщербленным каменным ступеням и толкнул тяжелую дубовую дверь, в ноздри мне ударил запах старых книг и кожи, воска и свечей. Передо мной простиралась длинная красивая галерея: помещение библиотеки прежде было большим холлом аббатства. Справа и слева, на равных интервалах, от стен отходили под прямым углом выступы с книжными полками, оставляя в середине только узкий проход. Это были старые сооружения из дуба, на несколько футов превышавшие человеческий рост. В этой старинной части библиотеки многие книги до сих пор были прикованы цепями.

За столом у двери сидел молодой человек. Когда я вошел, он поднялся. Я сказал, что посылал письмо доктору Локарду и хочу его видеть, и юноша, заверив, к моей радости, что доктор Локард меня ждет, пригласил следовать за собой.

– Здесь, должно быть, приятно работать, – решился заметить я, пока мы двигались в конец галереи.

Мой сопроводитель был немного неуклюжий юноша под тридцать, с лицом некрасивым, но выдающим ум и веселый нрав. Он энергично кивнул:

– Летом замечательно, однако зимой, на мой вкус, слишком холодно и темно.

– Сейчас здесь на вид довольно уютно. И можно воображать, что попал в семнадцатый век: о современности почти ничто не напоминает.

В конце галереи, прежде чем переступить порог двери, которая, как мне показалось, в старые времена вела в другое здание, молодой человек обернулся и произнес:

– Вы совершенно правы, сэр. Я часто чувствую, будто через плечо мне заглядывают выдающиеся люди, когда-то здесь работавшие: Бергойн, Фрит и Холлингрейк.

– Такое чувство едва ли вселяет бодрость, – заметил я.

Молодой человек рассмеялся, затем, посерьезнев, постучался в дверь слева и тут же вошел. Комната была просторная, сплошь отделанная старинными дубовыми панелями, с высокими и тяжелыми стеклянными витринами и с черным книжным шкафом, где стояли древние тома в кожаных переплетах. Человек, сидевший за столом у окна, при виде нас поднялся. Он был высок и – на середине шестого десятка – все еще красив, с требовательным выражением серых глаз, проницательных, но лишенных тепла. Мне было известно, что в своей области (впрочем, от меня далекой) доктор Локард считается блестящим знатоком, – но прежде всего он был прекрасным латинистом.

Он приветствовал меня по имени, и мы обменялись рукопожатием. Он пригласил меня сесть и представил мне моего спутника, который, как он объявил, был его первым помощником и звался Куитрегардом. Молодой человек двинулся к выходу, но доктор Локард остановил его у порога.

– Пожалуйста, попросите Поумранса принести нам с гостем кофе.– Он обратился ко мне: – Вы ведь не откажетесь от чашечки?

Я поблагодарил. Куитрегард, однако, ответил:

– Поумранса пока нет, сэр. Если позволите, кофе принесу я.

– Пожалуйста, не беспокойтесь из-за меня, – вставил я.– Я только что позавтракал.

– Хорошо. Отложим кофе до того времени, когда мистер Поумранс соизволит осчастливить нас своим появлением.

Куитрегард вышел, и доктор Локард кивнул в сторону закрывавшейся двери:

– Из этого молодого человека выйдет превосходный библиотекарь. Латынью владеет изрядно и знаком с множеством ранних источников.

Я заверил, что его помощник произвел на меня наилучшее впечатление, и мы перешли к разговору о делах.

– Ваше письмо я получил вчера, – начал библиотекарь, – и был чрезвычайно заинтригован. Хотя ваша тема далека от моих собственных научных интересов, в библиотеку приходят по подписке «Труды английского исторического общества», и мне попались на глаза как ваша статья, так и ответ Скаттарда.

– Очень приятно это слышать. Но, надеюсь, аргументы Скаттарда вас не убедили?

– Боже меня упаси высказывать суждение, касающееся сложнейшей и к тому же чуждой мне области. Однако доводы Скаттарда показались мне очень вескими. Он замечательно способный и заслуженный ученый – хотя едва перешагнул порог сорокалетия, – и от него многого можно ждать. Его книга о восьмом веке рассеяла туман неосновательных предположений, затемнявших прежде этот предмет.

Услышав ответ, я опешил.

– Как бы то ни было (а я думаю, что он чересчур легко отвергает блестящие открытия своих предшественников в науке), в данном вопросе он не прав.

Взгляд доктора Локарда был бесстрастен.

– Если вы найдете то, что ищете, его доводы будут разбиты. Но чего я не понял из вашего письма, это причину вашего оптимизма.

– Не знаю, известно ли вам имя антиквария и ученого Ралфа Пеппердайна?

Доктор Локард кивнул:

– Автор «De Antiquitatibus Britanniae»?[4]

– Именно. Так вот, он умер в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году и архив оставил своему старому колледжу – по случайности это и мой колледж тоже. Стыдно сказать, но бумаги никто основательно не изучил. Две недели назад я их просмотрел, так как собирался сюда и вспомнил, что Пеппердайн однажды посетил Турчестер. Мне попалось письмо, которое он написал во время посещения этой библиотеки в тысяча шестьсот шестьдесят третьем году.

– Да? В наши трудные времена это может открыть перед фондом небезынтересные перспективы.

– Верно, а кроме того, в письме содержится нечто, как мне кажется, особо для вас любопытное.– Я вынул из портфеля рукописную копию.– Пеппердайн приводит, со слов очевидца, описание смерти настоятеля Фрита.

– В самом деле? Оно значительно отличается от принятой версии?

– Что его смерть произошла совершенно ненамеренно, по причине неправильно понятого приказа?

– Да, хотя эту версию выдвинул дежурный офицер, который имел все основания представить дело именно так.

– Пеппердайн дает совершенно другое объяснение. Доктор Локард улыбнулся:

– Это лишает смысла все споры, которые велись до сих пор. Когда появится историк фонда, занимающийся этими вопросами, он будет вам очень благодарен.

– Разве соответствующего исторического труда до сих пор не существует?

– Нет ничего, кроме нудного тома, опубликованного в середине прошлого века. И в настоящее время никаких работ не ведется, разве что дилетантские попытки, совершенно неграмотно использующие источники. Что же говорит Пеппердайн?

– На начале письма задерживаться незачем. Там описывается путешествие, состояние дорог и говорится, что он прибыл двумя неделями раньше и поселился во дворце вместе со своим другом епископом. А дальше интересно.

Вчера на обеде с господином настоятелем я слышал рассказ о смерти его покойного предшественника, опровергающий лживые слухи. Как вам, скорее всего, известно, когда силы парламента заняли город, они постыдным образом заточили настоятеля в его собственном жилище, ибо по причине его близости к королевской партии можно было опасаться, что он поднимет народ на сопротивление. Я получил сведения от некоего Чампнисса; он прослужил здесь священником сорок с лишним лет и был всей душой привязан к злополучному Фриту. В утро его смерти Чампнисс заметил на Соборной площади шесть солдат, судя по всему пьяных; они проложили себе путь к библиотеке, а затем принялись разбойничать: били окна, грабили и крали. Старик рассказывал мне, что настоятель, должно быть, наблюдал это поругание из окна настоятельского дома и, безмерно возмутившись, забыл о своем статусе арестованного и поспешил за порог, дабы их остановить. Увидев, как он вбегает в библиотеку, Чампнисс испугался за него и бросился туда же, на выручку. Обогнув угол здания, он обнаружил коленопреклоненного настоятеля, а перед ним – солдат; настоятель сжимал в руках какую-то бумагу и молился. Чампнисс слышал, как он громко взывает к Господу о прощении для своих убийц – один из которых, совсем мальчишка, заливался слезами. Когда Чампнисс приблизился, настоятель заметил его и жестом отослал прочь. Двое солдат схватили Чампнисса под руки и оттащили, но он успел увидеть, как подошел офицер, который, как ему было известно, питал к настоятелю ничем не оправданную враждебность. Из-за угла до его слуха долетели два или три выстрела. Даже сейчас, двадцать лет спустя, старик не мог рассказывать это без слез.

Я остановился.

– Напрашивается вывод, что этот офицер и приказал убить настоятеля, не так ли?

– Сцена, нарисованная Пеппердайном, так театральна, что это наводит на подозрения.– Доктор Локард сжал губы в иронической усмешке.– Знакомы вам работы Чарлза Ландсира? – (Я кивнул.) – Сентиментальность та лее, разве нет? Далее рыдающий юный солдат – смазливый юноша на картине обязателен. Представляете себе полотно: «Турчестерский настоятель возносит молитву за своих убийц»?

Я улыбнулся.

– Пусть далее старик был пристрастен, это не значит, что на его рассказ нельзя положиться.

– Конечно. Однако можно ли быть уверенным, что Пеппердайн не исказил его слова?

– Не вижу причин, зачем ему это делать. Библиотекарь посмотрел на меня задумчиво.

– Да? Мой принцип как историка состоит в том, что, сталкиваясь с противоречивыми свидетельствами, я выясняю, какой взгляд на события выгодно поддерживать тому или иному очевидцу. Таким путем, как мне кажется, легче всего добраться до истины. Вот в этом случае, если Пеппердайн обращался в письме к могущественному роялисту, у него были основательные причины толковать происшедшее в пользу настоятеля, не правда ли?

– Его корреспондент, Джайлз Булливант, был, скорее, тоже ученым, человеком отнюдь не влиятельным в политике. Они с Пеппердайном интересовались судьбой античных текстов в позднее Средневековье, что и побудило Пеппердайна приехать в Турчестер. Его надежды не оправдались, потому что никто не удосужился привести рукописи в порядок после разграбления библиотеки.

– Боюсь, вы обнаружите, что за последующие два века дело продвинулось мало.

Я смерил библиотекаря удивленным взглядом.

– Это правда. К большей части манускриптов никто не прикасался с тысяча шестьсот сорок третьего года, когда в библиотеке все было перевернуто. Что пишет Пеппердайн о местонахождении интересующего вас манускрипта?

– Увы, ничего определенного: «Я обыскал верхний этаж старой библиотеки и не обнаружил ничего заслуживающего внимания. Манускрипты в подземелье новой библиотеки находятся в страшном беспорядке; чтобы их осмотреть, потребовалось бы много дней или даже недель, но на это жалко труда, так как они по большей части представляют собой старинные архивы аббатства».

Я прервал чтение:

– Не объясните ли, о чем он говорит? Доктор Локард улыбнулся:

– Лучше покажу, ведь с тех пор мало что изменилось. Я пожал плечами, выражая удивление, и вновь обратился к письму.

– Далее он пишет: «Случайно я наткнулся на манускрипт, интересный, вероятно, для тех, кто занимается историей диких племен, которые господствовали в Англии в темные века, до завоевания. Он рассказывает – на самой прискорбной латыни – историю короля, чей прежний наставник (а впоследствии столичный епископ) был на его глазах убит язычниками, захватившими город. Я, следственно, оставил манускрипт там, где его нашел».

– Что же он нашел, по-вашему?

– Не зная ничего об англосаксонском периоде, Пеппердайн не заподозрил, что манускрипт, который он вкратце пересказал, является версией событий, описанных в Гримбалдовой «Жизни».

Доктор Локард вздрогнул. Изо всех сил стараясь говорить спокойно, без дрожи в голосе, я добавил:

– Убежден: это не что иное, как оригинальный текст Гримбалда.

– В таком случае он поможет узнать точно, насколько Лео-франк исказил источник.

– И доказать, что, в противность нелепому утверждению Скаттарда, он не сочинил подделку, а всего лишь поправил существующий текст.

– Что будет означать, насколько я понимаю, полный переворот во всех альфредианских штудиях.

– Если текст Гримбалда в основном подлинный, с его «Жизнью» придется серьезно считаться – как с одним из важнейших источников по соответствующему периоду.

– Вам, должно быть, не терпится приступить к поискам? Позвольте, я покажу вам библиотеку.

Вместе мы вернулись в большой холл и по старинной деревянной лестнице поднялись в огромное помещение второго этажа, где через верхние половины высоких окон проникал дневной свет, позволяя любоваться красивым, с подбалочниками, перекрытием.

– После грабежа и пожара, – пояснил доктор Локард, – сотни книг и рукописей сложили там, где они были брошены. Печатные книги оставались на полу, на первом этаже, где за последующие месяцы и годы их рассортировали, но манускрипты представляли серьезнейшую проблему. Одни были написаны на непонятных языках, другие – неразборчивым почерком, поэтому главный библиотекарь произвел предварительный отбор: манускрипты, которые требовали срочного занесения в каталог, отделили от тех, которые могли подождать.

– На чем основывалось это разделение?

– В несрочные попали по большей части собственные документы библиотеки и фонда: касающиеся здания, доходов от аренды и тому подобное; их перенесли в подземелье новой библиотеки, и с тех пор их вряд ли кто-нибудь держал в руках. Важные же доставили сюда, чтобы каталогизировать. Он показал мне полки, где хранились манускрипты.

– И это было сделано?

– Работы начались лишь восемь лет назад, когда главным библиотекарем стал я.– После краткой паузы он промолвил спокойно и выразительно: – Через полгода, надеюсь, я смогу доложить настоятелю и капитулу, что всё готово. Остаются неразобранными по большей части те манускрипты, которые в тысяча шестьсот сорок третьем году были помещены в подземелье.

– Поздравляю вас, доктор Локард.

Он выразил свою благодарность кивком.

– А теперь пойдемте в подземное хранилище.

Мы спустились вниз и, проходя по первому этажу, встретили в одной из секций молодого ассистента, сидевшего за столом.

– А, Куитрегард, – произнес доктор Локард.– Не могли бы вы принести лампу и проводить нас в подземелье?

Мы перешли в другую часть здания, известную под названием новой библиотеки, где находился вход в подземелье, и начали осторожно спускаться по темной лестнице вслед за молодым человеком, освещавшим путь. Лампа была необходима, потому что газовое освещение отсутствовало и все подземелье представляло собой древний погреб под старым холлом, где сильно пахло пылью, пауками и ветхой бумагой.

Помещение было необъятное, несколько минут я следовал за двумя своими провожатыми по лабиринту из старинных шкафов, и при каждом повороте мне открывались в неверном свете лампы новые полки со связками желтеющих рукописей и картуляриев в кожаных переплетах. Я тут же понял, как прав был Пеппердайн, когда утверждал: чтобы изучить эти бумажные и пергаментные кипы, потребуются не месяцы, а годы.

– Слава богу, – вырвалось у меня, – что не придется копать здесь.

Доктор Локард остановился и повернулся ко мне.

– Почему вы так считаете?

– Просто потому, что Пеппердайн здесь не рылся и, следовательно, обнаружил манускрипт в другом месте.

Несколько мгновений доктор Локард, казалось, размышлял, а потом спросил:

– Скажите, доктор Куртин, прав ли был Пеппердайн, исходивший, как кажется, из того, что его корреспондент не интересуется англосаксонским периодом?

– Как ни удивительно, Булливант внес немалый вклад в изучение англосаксов, разыскав и опубликовав весьма важные материалы.

– Тогда, согласитесь, странным представляется утверждение Пеппердайна, что манускрипт его не заинтересует.

– У вас, кажется, зародились догадки? Можно ли узнать, что вы имеете в виду?

– Просто нам не следует забывать о том, к кому обращается Пеппердайн и каковы его мотивы. Наука – это не только сотрудничество, но и соревнование – подобно игре. Вы играете для того, чтобы выиграть, но должны соблюдать правила.

– Вы намекаете на то, что он придумал манускрипт? – испуганно спросил я.– Что он ничего не находил?

– О нет. Это было бы нарушением правил.

– Тогда, боюсь, я вас не понимаю.

– Возможно, ссылка на манускрипт была приманкой, чтобы завлечь Булливанта в Турчестер, где бы он потерял время и деньги, разыскивая текст Гримбалда не там, где он находится. Время и деньги, которые в противном случае были бы употреблены на научное соперничество с Пеппердайном.

Странно было слышать подобные изощренные догадки от лица духовного звания, но, подумав о нравах в ученой среде, я в принципе с ним согласился.

– Однако, по словам Пеппердайна, он не просматривал манускрипты, хранящиеся внизу. Следовательно, если даже вы правы, Булливант не стал бы здесь искать.

– Давайте внимательней изучим письмо.

Мы последовали за Куитрегардом вверх по лестнице, а затем он возвратился к своим обязанностям. В кабинете библиотекаря доктор Локард положил письмо на стол, и мы склонились над ним.

– Слова Пеппердайна – «чтобы их осмотреть, потребовалось бы много дней или даже недель, но на это жалко труда» – ясно свидетельствуют, что внизу он не искал, – заявил я.

– Однако они недостаточно определенны. Я предполагаю, расчет был на то, что Булливанту бросится в глаза эта уклончивость.

– Вы хотите сказать, по замыслу Пеппердайна, Булливант должен был предположить, что, напротив, он вел внизу поиски и пытается скрыть это?

– Вот именно.

Я с тревогой подумал о том, что рассуждения доктора Локарда вполне убедительны.

– А поскольку, – продолжал он, – манускрипты с верхнего этажа внесены в каталог – за исключением немногих, но и те уже были просмотрены – и нужного среди них не найдено, то он вполне может оказаться и внизу.

Логика доктора Локарда казалась неопровержимой. На поиски у меня имелось всего три дня, и чтобы наткнуться на вожделенный манускрипт, требовалось большое везение. Я приуныл и не сумел это скрыть.

– Я был бы рад предложить вам помощь, но мы с ассистентами едва справляемся со своей основной работой.

– Спасибо, что не пожалели для меня времени, – пробормотал я.– Сомневаюсь в успехе своих поисков, но утешаю себя мыслью, что если они все же окажутся небесполезны, тем большей будет моя заслуга перед наукой – учитывая условия там, внизу.

Я отправился было к двери, но меня остановили слова доктора Локарда:

Я вот о чем подумал: поскольку вскоре мы примемся за материалы из подземного хранилища, я могу завтра утром составить вам компанию и начать их просматривать.

Я повернулся:

– Вы в высшей степени великодушны.

– Ну что ж, договорились. В одиннадцать у меня собрание капитула – как, увы, всегда по четвергам, – но до этого будет несколько свободных часов. Не начать ли нам в половине восьмого – это час открытия библиотеки по четвергам?

– Очень хорошо.

– Кроме того, я отряжу в ваше распоряжение одного из моих помощников. Жаль, что Куитрегард мне нужен самому, – он стоит десятка таких, как Поумранс, – однако последним, плох он или хорош, можете располагать. Кстати, он только что прибыл и таится, как я заметил, в одной из секций. Сейчас я вас познакомлю.

Мы вернулись в главную галерею, где обнаружили высокого худого юношу, который стоял в одной из амбразур и глядел в окно. Заслышав наши шаги, он вздрогнул и обратил к нам длинное и костлявое, небрежно вылепленное лицо. Мне подумалось, что эта крупная голова и лицо с грубыми чертами могли бы принадлежать викингу, только в глазах проглядывало мучительное томление юности.

– Разрешите представить вам моего второго помощника, Поумранса.

Мы обменялись рукопожатием, и Поумранс пробормотал, что польщен знакомством.

– Прошу вас оказывать доктору Куртину всяческую помощь, – добавил библиотекарь.

– Постараюсь, сэр.

– Одних стараний может оказаться недостаточно, – подмигнул мне доктор Локард.

Прощаясь, я снова его поблагодарил. Затем мы с подручным, прихватив по лампе, спустились в* подземелье, и я в полной растерянности огляделся. Было вполне возможно, и далее вероятно, что где-то здесь находится старинный фолиант, который способен перевернуть все наши представления о девятом веке. Если Гримбалд будет реабилитирован, придется замолчать глумливым иконоборцам, по чьим утверждениям, история короля, который мечтал дать образование представителям всех сословий, питал интерес к исламу и мавританской культуре, думал об осушении болот с помощью ветряных мельниц и так далее, – не более чем корыстная и полная анахронизмов выдумка Леофранка.

Шансы были малы, однако выигрыш велик, и я, вдохновившись этими мыслями, взялся за кипы пыльных манускриптов. От юного Поумранса толку было не много, ибо языками, помимо родного, он не владел, а также не имел опыта палеографических исследований, необходимого, чтобы бегло читать старинные рукописи. Но я нашел ему работу: снимать сверху большие кипы пергаментов и бумаг и стирать с них пыль и паутину, чтобы я мог их просмотреть.

Часа через два Поумранс меня покинул, объяснив, что в это время ходит домой обедать. Я поднялся наверх в час пополудни; доктора Локарда не было видно, но я кивнул Куитрегарду, и он ответил улыбкой. За дверью, спускаясь с крыльца, я встретил даму, которая как раз поднималась. Она была высока и стройна, ненамного моложе меня, но все еще красива, с тонкими чертами лица и большими серыми глазами. Она кого-то мне напомнила, но кого, я сказать не мог. Мы обменялись улыбками незнакомых людей, подозревающих, что между ними существует какая-то связь и впереди новая встреча.

СРЕДА, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

Я выбрал на Хай-стрит самую респектабельную, на мой взгляд, гостиницу, «Дельфин», и наскоро перекусил. На Соборную площадь я возвращался через старые ворота на северной стороне; минуя привратницкую, я заглянул в одно из узких, с мелкими стеклами окон и увидел большую классную комнату, где сидело два десятка мальчишек. Должно быть, я наткнулся на Академию Куртенэ. В голове живо замелькали воспоминания: шипение газовых ламп, запах мела и грифельной доски. Со вздохом по далеким школьным денькам я стал огибать площадь, по пути упражняя один из важнейших инструментов историка – воображение. В конце площади я застыл, отдавшись мыслям. Дом, перед которым я стоял, принадлежал в свое время Бергойну; затем он сделался новым домом настоятеля, и именно отсюда выбежал Фрит за несколько минут до своей смерти. Затем он, волей или неволей, перешагнул порог монастырского клуатра – без сомнения, через эту самую дверь. Я так увлеченно рисовал себе эту сцену и взвешивал, хватит ли мне смелости прочитать надпись, что не заметил рядом двоих людей, которые пытались привлечь мое внимание. Один из них был молодой ризничий, другой, много старше, тоже, судя по одежде, принадлежал к духовным лицам.

– Простите, доктор Систерсон, я задумался. Пытался вообразить себе события сентября тысяча шестьсот сорок третьего года, когда на эти места пала тень позорного деяния.

– Новомодный научный метод, – сухо прокомментировал спутник ризничего.– Намного облегчает утомительную работу историка.

Рассмеявшись, доктор Систерсон произнес:

– Доктор Куртин, это доктор Шелдрик, управитель нашего собора.

Мы пожали друг другу руки. Когда я упомянул свой колледж, доктор Шелдрик промолвил:

– Вы, должно быть, знаете моего юного двоюродного брата, достопочтенного Джорджа де Вильерса, который учится на старшем курсе. Он готовится к экзамену по классической филологии, на степень с отличием.

– Конечно, мне он известен, но моя специальность – история.

– Знаю-знаю ваши труды и репутацию, доктор Куртин.– Он произнес это грозно, словно бы с осуждением.– Я и сам некоторым образом историк.

– Так оно и есть, господин ректор, – подтвердил доктор Систерсон. И добавил, обращаясь ко мне: – Доктор Шелдрик пишет историю фонда. Первый выпуск уже увидел свет.

– Да-да.– Мне показалось странным, что Остин не упомянул эту работу как один из источников истории Бергойна. Еще больше удивляло, что и доктор Локард о ней умолчал, хотя мне вспомнился его уничижительный отзыв о дилетантских попытках. Затем я припомнил, что доктор Систерсон говорил в соборе об исследованиях Шелдрика.– Я слышал об этом от вас вчера.– И обратился к старшему из собеседников: – Кажется, я наблюдал прием, который вы давали вчера вечером по случаю этой публикации?

Воцарилось странное молчание. Похоже было, что я затронул щекотливую тему.

– Мне бы очень хотелось ознакомиться с вашей работой, доктор Шелдрик, – поспешно вставил я.– Она захватывает период Бергойна и Фрита?

– Нет, в первом выпуске я дошел только до конца тринадцатого века.

Я был удивлен, что он не предлагает мне экземпляр своего труда, как принято между учеными.

– Однако у доктора Шелдрика имеется черновик следующего выпуска, который включает период гражданской войны, – вмешался доктор Систерсон.– Собственно, он находится сейчас у меня: доктор Шелдрик любезно предложил мне прочесть его и высказать свои скромные советы.

– Буду ждать публикации с величайшим интересом. Доктор Систерсон бросил взгляд на коллегу:

– А что, если я одолжу черновик доктору Куртину?

– Почему бы и нет, – бросил тот не особенно любезно.

– Он у меня в конторе, – пояснил доктор Систерсон.– У вас есть время пройтись туда со мной?

Я изъявил готовность и поблагодарил обоих джентльменов. Мы расстались с доктором Шелдриком и направились к ризнице.

– Управитель сегодня немного озабочен, – пояснил доктор Систерсон, как только мы отдалились от доктора Шелдрика.– Прошлым вечером был довольно неприятный эпизод во время...

– Простите. Извините, что прерываю вас, но не могли бы вы сказать, кто эта леди?

Женщина, которую я видел до обеда на крыльце библиотеки, следовала по другой стороне площади перпендикулярно курсу доктора Шелдрика и, встретив его, остановилась и заговорила.

– Это миссис Локард, – с улыбкой отозвался собеседник.– Приятнейшая дама, большая подруга моей жены.

– А также доктора Шелдрика, насколько я могу судить, – не без шаловливости добавил я.– Он прямо-таки расплылся в улыбке.

Доктор Систерсон оглянулся, усмехнулся, и мы двинулись дальше.

– Вы совершенно правы. Ее нельзя не любить. Вскоре мы оказались в конторе ризничего, и он протянул мне толстую пачку листов, исписанных, как я заметил, очень аккуратным, но не слишком изящным почерком.

Не удержавшись, я спросил:

– Не понимаю, почему доктор Локард не упомянул работы доктора Шелдрика, когда я сегодня утром спрашивал его об истории фонда?

Доктор Систерсон игриво погрозил мне пальцем:

– Ну-ну, доктор Куртин. Не толкайте меня на нескромность.

Я рассмеялся, поблагодарил его, сунул рукопись под мышку и вышел. В два я снова приступил к работе в пыльном подвале. Скоро появился Поумранс и уделил мне полчаса, но он был так рассеян и неуклюж, что я почувствовал облегчение, когда он удалился пить чай.

Приблизительно в три ко мне спустился Куитрегард и сказал, что доктор Локард приглашает меня на чашку чаю. Я обрадовался случаю выйти на свежий воздух.

Когда я вошел в кабинет, библиотекарь поднялся мне навстречу. На его столе стояли чайник, две чашки, тарелки и два блюда – одно с сандвичами, другое с пирожными.

– Поскольку мы утром говорили о Фрите, – начал он, – вам, наверное, будет интересно взглянуть на его портрет.– Он указал на картину, висевшую у окна, и я подошел ближе.

– Написано через несколько месяцев после его назначения настоятелем.

Как ни странно, портрет изображал не властного, неразборчивого в средствах человека, а, наоборот, вдумчивого и даже утонченного. Я обернулся к библиотекарю:

– Если бы вы мне сказали, что это Бергойн, я бы не удивился. Это лицо скорее аристократа и ученого, чем человека суетного и сластолюбивого.

– К сожалению, Бергойн ни разу не позировал для портрета, или же его портреты не сохранились. Но Фрит, невзирая на свои слабости, имел и большие заслуги. Он отличался способностями и усердием и многое сделал для фонда. От Бергойна остались не живописные изображения, а научные работы.– Он указал на ряд томов в старинном книжном шкафу.– Это издание одного сирийского манускрипта – до сих пор считающееся авторитетным. А теперь позвольте мне сменить тему и продемонстрировать вам одно из самых двусмысленных сокровищ библиотеки.– Он подошел к стеклянной витрине у стены, отпер ее и достал большую рукопись на пергаменте.– Что вы об этом скажете?

Я внимательно осмотрел рукопись, чтобы не ляпнуть второпях глупость. Похоже было, что это средневековый документ, переписанный на пергамент красивым канцелярским почерком.

– Это, без сомнения, какой-то юридический акт, и относится он, я бы сказал, к началу пятнадцатого века.

– Верно. Так вот, казначей Бергойн желал собрать деньги, чтобы спасти здание собора, которое находилось тогда в очень плохом состоянии. Ему пришла мысль ради экономии упразднить одно из учреждений фонда.

– И на чем он остановил выбор?

– На колледже регентов. Школе церковной музыки, где обучали мальчиков и юношей не только для местного хора, но и для хоров других соборов. Бергойн сумел привлечь на свою сторону большинство в капитуле, однако Фрит воспротивился и, что характерно, отказался признать свое поражение. Он с моим предшественником по должности – неким Холлингрейком – переворошил массу старинных записей фонда и через неделю или две извлек документ, который похерил замыслы Бергойна... Между прочим, не забывайте о сандвичах и пирожных. Их приготовила моя жена. Так вот, этот документ мы и держим сейчас в руках – оригинальный акт дарения, датированный тысяча четыреста двадцать четвертым годом.

– Так я был прав! – вырвалось у меня. Чуть помолчав, доктор Локард продолжил:

– По акту фонд получал в дар близлежащее поместье, в том числе красивый дом и несколько ферм, для поддержки колледжа. Но в нем оговаривалось, что в случае упразднения колледжа земли должны быть проданы и выручка передана в личное распоряжения того, кто будет в это время отправлять должность настоятеля. Фриту ничего не стоило уговорить старого настоятеля, и тот заявил, что в таком случае употребит эти деньги на личные нужды. В результате предложение Бергойна все же было отвергнуто.

– Странно, что даритель проявил такую щедрость по отношению к настоятелю.

Доктор Локард улыбнулся:

– Действительно странно. Вам не пришло в голову, что документ фальшивый?

Я почувствовал, что краснею.

– Разумеется, но это очень искусная подделка.

– Это потому, что она, предположительно, скопирована с подлинного документа. Фальсификатор всего лишь добавил – на подобающе дурной латыни – условие, согласно которому правом собственности наделялся лично держатель настоятельской должности.

– А существует ли оригинальный документ?

– Лучшее доказательство подделки – оригинал, на котором она была основана. Поскольку он грозит фальсификатору разоблачением, можете не сомневаться, что его уничтожили.

– Вы подозреваете, что это Холлингрейк состряпал подделку? Кстати, пирожные – пальчики оближешь.

– Когда Фрит стал настоятелем, он дал Холлингрейку пост казначея – щедрая награда, поскольку открывала путь к обогащению. Боюсь, однако, Фрит опередил его на этой дорожке: ирония в том, что он воспользовался поддельным завещанием, закрыл колледж, продал землю и деньги положил себе в карман.

– После такого ожесточенного противостояния Бергойну? Что за алчный лицемер! Но как с этим смирились остальные каноники?

Доктор Локард бросил на меня взгляд, исполненный кроткого любопытства:

– Вероятно, Фрит нашел способ усыпить их совесть.

Я не сразу понял, на что он намекает.

– Они были подкуплены?

– Фрит сделался богачом. Он приобрел во владение изрядный кусок земли и красивый усадебный дом в нескольких милях от города. Он мог себе позволить щедрые траты.

– А Холлингрейк?

– Как ни странно, протоколы заседаний капитула свидетельствуют о его открытой вражде с Фритом; я подозреваю, что дележ добычи прошел не гладко.

– Жаль, что потомки лишились музыкального колледжа.

– Так или иначе, он не пережил бы протектората: пуритане не терпели церковной музыки. Собственно, колледж продолжил существование, сжавшись до размера школы певчих, и занимает он то же здание в северной части Верхней Соборной площади – старую привратницкую.

– Я видел ее днем, когда возвращался после ленча в «Дельфине».

– Ох, бедняга, – воскликнул доктор Локард.– Вам пришлось питаться в гостинице? Вы живете как коммивояжер – просто жалость берет. Мы с женой будем счастливы, если вы окажете нам честь пообедать у нас, пока вы здесь гостите.

– С огромным удовольствием.

– Вы приехали сюда с супругой, доктор Куртин?

– Нет-нет. Она... То есть нет.

– Как долго вы предполагаете у нас пробыть?

– Не долее утра субботы. В этот день меня ждет моя племянница с семьей.

– До субботы? Так вы скоро уедете? Но кажется, завтра вечером мы с женой оба свободны.

– Вы очень любезны.

– Чуть позже я с ней переговорю и немедленно извещу вас.

Я поблагодарил за чай и сказал, что мне пора возвращаться к работе.

– Прибавили или убавили вам оптимизма утренние поиски?

– Надеяться можно только на случай. Если манускрипт все еще существует, думаю, вы, доктор Локард, найдете его, составляя каталоги подземного хранилища, хотя ждать придется, возможно, не один год.

– Для вас это будет весьма неудачный вариант, поскольку, как я понимаю, это уменьшит ваши шансы занять профессорскую кафедру.

Я неловко усмехнулся:

– Я даже не кандидат.

– Однако вы были бы весьма серьезным претендентом, особенно сейчас, когда Скаттард, вероятно, удалится со сцены.

– Скаттард удалится? Почему – он чем-то себя дискредитировал?

Доктор Локард улыбнулся:

– Ничего подобного. Я думаю, ему – весьма вероятно – предложат пост ректора в его собственном колледже.

– В таком возрасте?

– Он в большом фаворе у нынешней администрации, о чем свидетельствует его недавнее назначение в соборную комиссию. Он очень способный человек со здравыми взглядами, и он далеко пойдет.

– У него имеются влиятельные друзья, с этим я согласен. И он, несомненно, оправдает доверие руководства.– Я встал. – Не смею вас дольше задерживать, доктор Локард.

Хозяин тоже поднялся.

– Куда послать уведомление, что мы с женой завтра свободны и ожидаем вас к обеду? Вы, кажется, остановились в «Дельфине»?

– Нет, я устроился у своего старого приятеля по колледжу. Вы, наверное, его знаете. Остин Фиклинг.

– Разумеется, знаю.– Доктор Локард подошел к стеклянной витрине и, повернувшись ко мне спиной, стал укладывать документ на место.– Приглашая вас, я не имел представления о том, что вы приехали навестить друга. Вероятно, У Фиклинга на ваш счет другие планы. Мне не хотелось бы ставить вас в неловкое положение.

– Вы очень деликатны, – пробормотал я.– Да, кажется, Фиклинг упоминал о завтрашнем совместном обеде.

– Надеюсь, как-нибудь в другой раз вы сможете...

– Конечно, конечно. Вы очень любезны, доктор Локард. Тем не менее я с удовольствием встречусь с вами завтра в половине восьмого. Жду этого с нетерпением.– Он глядел на меня молча, а потом внезапно кивнул.

Я снова поблагодарил за чай и вернулся в подземное хранилище. За работой я предался невеселым размышлениям о сложностях местной политики. Как другу Остина, мне, несомненно, было однозначно отведено место в лагере евангелистов.

Приблизительно через час, когда я уже поставил крест на Поумрансе, он неожиданно спустился и подошел с лампой ко мне.

– А, вот и вы, – произнес я.– Я вас ожидал раньше.

– Начальник решил, что я ему после обеда нужен наверху.

– Хорошо, но раз вы здесь, не будете ли вы так добры снять с верхней полки эти большие кипы бумаг?

– Простите, но я спустился, чтобы сказать: уже почти двадцать минут пятого и библиотека закрывается.

– Понятия не имел, что уже так поздно! – За день я успел изучить содержание четырех полок из общего количества семь-восемь сотен. Забирая лампу и одолженную доктором Систерсоном рукопись и следуя за молодым человеком по лестнице, я понял, что затеял совершенно бессмысленное предприятие.

Темноту в библиотеке рассеивала одна-единственная лампа у двери; помещение, казалось, опустело.

– Доктор Локард у себя? Я хотел бы с ним попрощаться.

– Нет, он ушел домой.

– А Куитрегард?

– Отправился с ним вместе. Он часто заходит к доктору Локарду, чтобы помочь с собранием каноников.

Юноша распахнул для меня дверь, и я попрощался. Я задумал еще одно дело, поэтому поспешно, пока не стемнело, зашагал вдоль собора к задам нового дома настоятеля. Дом был большой, ветхий от старости, с фронтонами, окна со средниками, высокие трубы скручены, как леденец. От Соборной площади его отгораживала высокая стена, поэтому я подошел вплотную к воротам и стал через решетку разглядывать задний фасад. Я смог различить только большую табличку из черного мрамора, вделанную в кирпичную стену. Там были вырезаны буквы, но в сумерках и на таком расстоянии прочитать надпись было невозможно. Мне пришлось навалиться на ворота и вытянуть шею, сознавая при этом, какое нелепое зрелище я собой являю (счастье еще, что видеть меня было некому); кроме того, я боялся потерять равновесие, потому что локтем прижимал к себе рукопись доктора Шелдрика. Я заметил, что ворота не заперты, однако распахнуть их и войти не решался.

Внезапно в нескольких ярдах от меня мелькнул огонек фонаря, и я понял, что на заднем дворе кто-то есть. Я был неприятно поражен: Остин уверял, что в этот час дом будет пуст! Не успел я пошевелиться, как луч переместился в моем направлении и послышался высокий голос, настолько своеобразный, что он надолго застрял у меня в памяти и в мыслях:

– Я вас вижу. Хватит робеть. Входите, прошу вас. Ворота не заперты.

Рассыпавшись в извинениях, я отказался, но старый джентльмен (как я догадался, судя по голосу) приблизился к воротам и повторил:

– Да будет вам стесняться. Входите.

Он распахнул ворота и с улыбкой сделал приглашающий жест, и я, краснея от неловкости, вошел.

Роста мой собеседник был среднего, сложения худощавого – впрочем, в последнем уверенности не было, потому что он был закутан в пальто и шерстяной шарф. Под старомодной шляпой я рассмотрел энергичное лицо, выражавшее одновременно настороженность и веселое любопытство; черты были тонкие, кожа бледная, щеки гладкие. Но более всего поражала пара ярких голубых глаз, взгляд которых был прикован ко мне.

– Искренне прошу меня простить, сэр. Я и понятия не имел, что во дворе кто-то есть.

– Наверное, только выживший из ума старик решится в такую погоду выйти за порог, но мне захотелось подкинуть на растения еще соломы. Уверен, мороз ночью усилится.

Я заметил, что на всех подоконниках имелись цветочные ящики.

– Я видел, что вы пытаетесь прочесть надпись, – проговорил он, не переставая улыбаться.

– Я совершил непростительную вольность, вторгшись в ваши владения.

– Вовсе нет, вовсе нет. Я очень горжусь этой надписью. И этим старинным домом тоже. Мне повезло, я живу в необычном старом доме, где случилось немало странных и ужасных событий, и я считаю, что любопытные взгляды посторонних – малая за это цена.

– Вы очень великодушны, сэр. Еще раз прошу прощения.

– Я не вас имел в виду, сэр, а тех, кто заглядывает в окна.

– Это, должно быть, невыносимо. Я вас понимаю, поскольку живу в Кембриджском колледже и сам до некоторой степени подвержен той же напасти.

– Из тех, кто пытался прочесть эту надпись, вы принадлежите к самым воспитанным. Вы так старались не нарушить границу, что я боялся, как бы вы не упали.

– Потешный же у меня, наверное, был вид.

Мой собеседник сделал несколько шагов к стене и поднял фонарь.

– Теперь можете прочитать?

Надпись сохранилась плохо, а там, где камень выщербился, буквы совсем исчезли. Но старый джентльмен знал текст наизусть, и мы прочли хором:

Все вещи крутятся, и человек, рожденный для трудов, крутится вместе с ними. А посему, когда пробьет назначенный час, вознесшиеся падут, а падшие вознесутся. Тогда виновный будет разорван в куски вслед за невиновным, погубленный их собственной машиной в самый миг своего торжества. Ибо когда содрогнется земля и затрясутся башни, могила выдаст свои тайны и все сделается явным.

Да уж, сплошные загадки, думал я про себя, заучивая текст.

– Известна ли вам история этой надписи? – спросил старый джентльмен.

– Мне говорили, что ее нашли наутро после смерти казначея Бергойна и что она обличает каменщика Гамбрилла как его убийцу.

Старый джентльмен кивнул:

– В моей семье сохранилось предание, что Гамбрилл сам высек ночью эту надпись, тем признаваясь в своей вине.

– Однако, – продолжал я, – в это трудно поверить, поскольку тон надписи скорее мстительно-ликующий, чем покаянный.

– Верно, – согласился собеседник.– Но, быть может, Гамбрилл считал, что он вправе хвалиться этим убийством. Слова о вознесшихся и падших указывают, вероятно, на аристократическое происхождение казначея и низкий род каменщика.

Я кивнул, сообразив, что это предположение хорошо сочетается с идеей, которая пришла мне в голову за завтраком, после слов Остина – каких именно, я не помнил.

– Каким образом погиб Бергойн?

– Это не было точно установлено. Его нашли под обрушившимися лесами, а леса были воздвигнуты для того, чтобы взамен надгробного памятника его же семейства установить мемориальную доску. Удивительно, что тяжелую плиту поместил в стену не кто иной, как Гамбрилл.

– В одиночку?

Похоже на то. А затем, согласно преданию, Гамбрилл явился сюда и незадолго до рассвета вырезал эту надпись.

– Ночью? И никто его не услышал? – спросил я с улыбкой.

В свете фонаря я разглядел, что старый джентльмен тоже улыбается.

– Что ж, на такой версии остановились мои предки более двух веков назад.

– Как этот дом перешел во владение вашей семьи?

– Это целая история. Каноник-казначей, бывший непосредственным предшественником Бергойна на этом посту, потратил немалые суммы на расширение и отделку дома, воспользовавшись богатством, которое накопил за время пребывания в должности.

– Вы хотите сказать, что он совершил хищение?

– Да, или, точнее, присвоение, простите мне эту банкирскую педантичность.– Старый джентльмен хихикнул.– Вскоре после смерти Бергойна на должность заступил новый настоятель, и, поскольку это здание было на Верхней Соборной площади самым большим, он уговорил капитул сделать его новым домом настоятеля. К немалой досаде тогдашнего казначея.

– Настоятелем этим был, если не ошибаюсь, Ланселот Фрит?

– О, да вы хорошо осведомлены, – воскликнул старый джентльмен.– В таком случае дальнейшее вас не удивит: после его смерти капитул счел, что над домом тяготеет злой рок, и постановил продать его и переместить настоятеля в прежнюю резиденцию. Дом купил в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году мой прапрадед, Джеймс Стоунекс, и сохранил за ним то же название.

– Следовательно, через эти самые ворота, – я обернулся, чтобы на них взглянуть, – увлекли настоятеля его убийцы?

– Несомненно, через эти ворота он шагнул навстречу своей смерти, однако на казнь он шел добровольно.

– Добровольно? И почему вы называете это казнью? Его смерть считается одним из самых позорных убийств за всю нашу историю.

– Предание, сохраняющееся в моем семействе вместе с домом, говорит иное.

– Горю нетерпением его услышать.

– Сейчас у меня нет времени, – извиняющимся тоном произнес мой собеседник.– В этот час я обедаю. Поздновато, конечно, но это диктуется моей работой. Приходите послезавтра к чаю, и я расскажу вам подлинную историю о том, как встретил свою смерть настоятель Фрит.

– Вы необычайно любезны.

– Отлично, договорились. Я жду вас через несколько минут после половины пятого. Пожалуйста, не опаздывайте, потому что моя жизнь расписана по минутам и в шесть я должен буду возвращаться в свою контору.

Я заверил, что приду вовремя. На мгновение возникла неловкость, когда мы стояли рядом, и он проговорил:

– К сожалению, сейчас я не могу пригласить вас в дом.

– Ну да, конечно, это понятно, – отозвался я, несколько растерянный. Затем (его жест показался мне странно нелюбезным) он распахнул ворота, улыбкой и поклоном как будто приглашая меня выйти.

– До пятницы, – добавил он.

Я вышел, попрощался и двинулся прочь, оставив хозяина у ворот.

Затем произошло нечто необычное. Я находился ярдах в пятидесяти от угла собора и видел сквозь сумеречную дымку, что там маячит какая-то фигура. Когда я приблизился, она скрылась за углом. Я почти не сомневался, что это Остин. Странно было думать, что он приблизился крадучись, а потом поспешно скрылся. Впрочем, размышлял я по пути вокруг площади к его дому, нечто подобное в его поведении наблюдалось и раньше. Он как будто был мне рад и одновременно не рад.

Я знал, что смогу войти в дом: по словам Остина, дверь он всегда оставлял открытой. Мне вспомнилось загадочное замечание, которое он по этому поводу сделал утром, и я вдруг понял, почему он прятал ключи (он использовал не один, а несколько), хотя никогда не запирал парадную дверь: среди них был ключ от тайника. Далее если в дом кто-нибудь проникнет, он не сумеет найти одновременно и тайник, и ключ. Что же такое прячет Остин? Я всю дорогу не переставал ломать над этим голову и очнулся от размышлений только у двери; отодвинув задвижку, я заметил на полу листок бумаги. Подобрав его, я поспешил в столовую и зажег газ. В записке было сказано:

Пожалуйста, пообедай где-нибудь без меня. Мне неожиданно пришлось задержаться. Вернусь около десяти.

О.

Меня поразила краткость, граничившая с грубостью. Он не объяснял свой негостеприимный поступок и не просил прощения. Если это Остина я видел только что на площади, то почему он, вместо того чтобы поговорить со мной, бросился наутек?

Я снял шляпу и пальто, налил себе стакан хереса и подсел к столу. Происходящее выглядело очень странно. Я не сомневался в том, что Остин впутался в какую-то интригу. Мне мало что было известно о его жизни здесь, но разве мог быть счастлив в этом скучном городишке обладатель высшего кембриджского балла по математике, человек, которого ждало блестящее будущее? Я не однажды подталкивал его к тому, чтобы он мне доверился. Не ошибался ли я, когда предполагал, что он пригласил меня с целью спросить совета? В этом случае я, быть может, неправильно представил себе последовательность событий: что, если сначала он послал приглашение, а потом на него свалилась эта – неизвестно в чем заключавшаяся – забота и теперь ему не хватает времени и вообще не до меня? Тогда почему он не отменил приглашение? Или – если я был сейчас в его доме лишним – не позволил мне переселиться в гостиницу, когда я дал ему такую возможность? Зачем было приглашать меня, а потом вести себя так странно? Этому не было объяснения. Чем более я раздумывал о грубом тоне записки, тем более негодовал. Мы планировали вечером вместе пообедать в какой-нибудь гостинице, и я надеялся, что мы наконец начнем лучше понимать друг друга.

Внезапно мои раздумья прервал тяжелый гул. Соборные часы пробили половину восьмого. Как неотвратимо близость собора напоминает человеку о ходе времени, подумалось мне. Безмятежное существование в колледже притушило во мне это чувство. Наблюдая каждый год прибывающие когорты молодежи, я как-то забыл о том, что время утекает. В некотором смысле я по-прежнему считал себя молодым и воображал, что вся жизнь впереди. Но одновременно я отдавал себе отчет в том, что это иллюзия. Мне под пятьдесят, и жребий мой уже брошен. Хорошо это или плохо, но жизнь сложилась и до самой смерти уже не изменится.

Я почувствовал голод и встал. Мой взгляд упал на рукопись доктора Шелдрика, лежавшую тут же, на столе, и я решил прихватить ее с собой и за обедом, в одиночестве, просмотреть. Сунув рукопись под мышку, я вышел на улицу и направился на Хай-стрит – как раб привычки, к «Дельфину».

СРЕДА, ВЕЧЕР

Я сидел в обширной и мрачной столовой, где был единственным обедавшим, и мне прислуживал, с похоронной торжественностью последнего жреца умирающей церкви, угрюмый официант. Это окружение вполне гармонировало с древним, пришедшим в упадок городом, где на темных улицах, среди обветшавших зданий не было заметно ни следа какой-либо деятельности. Я предположил, что деловая активность пришла в упадок во время гражданской войны, когда город подвергся осаде, и с тех пор так и не возродилась. Это навело меня на мысль о странном старикане, который показал мне надпись.

Мне вспомнились загадочные слова: Когда пробьет назначенный час, вознесшиеся падут; когда я их читал – а в голове у меня все еще вертелся рассказанный Остином сон, – мне пришло на ум, что они могли быть намеком на совершенное Гамбриллом убийство Лимбрика, отца его подмастерья. Не говорилось ли в надписи именно об этом убийстве? А если это было признание Гамбрилла в том, что во время ссоры, когда он лишился глаза, он скинул своего соперника с крыши собора? Но нет, не может быть, чтобы надпись вырезал Гамбрилл. И все же я дорого бы дал за возможность взобраться на крышу и самому осмотреть место происшествия. Остин утверждал, что надпись намекает на тайну, которой бредил Бергойн, и я попытался извлечь из ее библейского слога какой-нибудь скрытый смысл. Текст не поддавался расшифровке, и я спросил себя, не содержится ли каких-нибудь полезных сведений в труде доктора Шелдрика.

Изучая рукопись над жирной бараньей отбивной и водянистым кларетом, я набрел на рассказ об интересующих меня событиях. Слог грешил тяжестью, педантичностью, часто напыщенностью, однако рассказанная история завораживала, я прочел ее единым духом и тут же просмотрел снова, более внимательно. Иные из открытий доктора Шелдрика меня поразили – в особенности касающиеся тайны, которую грозил разоблачить Бергойн.

Я понял, почему доктор Локард с усмешкой отказал Шелдрику в академичности: он часто забывал указывать источники и, очевидно, во многом опирался на малодостоверную устную традицию.

Поев, я предпочел не возвращаться пока к Остину, а отправился в бар, где уселся и заказал себе бренди. Из посетителей кроме меня там находились всего двое пожилых мужчин, которые с заговорщическим видом жались в углу. Я раздумывал, не затеять ли с Остином откровенный разговор на предмет того, не лучше ли будет мне уехать. Я мог бы далее поинтересоваться, не означает ли его странное поведение, что он считает себя виноватым передо мной. Я без конца прокручивал в голове все те же мысли, говоря себе, что глупо было надеяться на возобновление нашей дружбы. Слишком много утекло воды, да и старые раны все еще не залечены. Я и не представлял себе, что прошлое может отзываться такой болью. А кроме того, Остин имел слишком мало общего с собою прежним. Я перебирал в уме его загадочные поступки и странные слова, сказанные им за то короткое время, что мы пробыли вместе. Остин сделался хитрым, чего прежде за ним не водилось. В юности он был открытым, импульсивным, ранимым. Теперь, выходит, он приучился лавировать и темнить? Я вспомнил его обильные возлияния, вспыльчивость, игру в прятки этим вечером на Соборной площади. Можно было подумать, он утратил самостоятельность и целиком подчинился чьей-то непонятной и зловещей воле.

Тем временем к двум остальным посетителям присоединился третий, помоложе. Я едва воспринимал звуки их беседы, пока внезапно они не сделались громкими. Один из стариков, в косо нахлобученной, видавшей виды шляпе, произнес в полный голос:

– Не стоило затевать эту петрушку. В таком древнем здании может приключиться все, что угодно. Не буди лиха, пока спит тихо, – я всегда говорил.

– Ты ни дать ни взять старик Газзард, – отозвался молодой человек.– Ему всякая новая затея что нож острый. Он сейчас ходит кислый-прекислый.

– Пари держу, это сточные трубы, – продолжал старик.– Им не одна сотня лет. Один бог знает, что там есть внизу. Лежит, спрятанное с давних пор от глаз людских.

– Да хватит тебе дурить.– Это заговорил, вынув изо рта трубку, второй старик.– Нет в соборе никаких сточных труб.

– А может, лучше бы они были, – с отвратительным смешком парировал первый.– В последние два десятка лет оттуда сильно припахивает.

– О чем это вы? – с негодованием воскликнул молодой. Я его вспомнил: это был один из церковнослужителей, я видел его накануне вечером в соборе.

– О том, что каждый встречный-поперечный знает про каноников.– Старик в шляпе театрально подмигнул.

– Вы не смыслите, что говорите, – возразил собеседник, упомянувший Газзарда.– Да они друг с друга глаз не спускают. Если один учинит что-нибудь неподобающее, остальные в два счета повесят его, растянут на дыбе и четвертуют.

– Они следят друг за другом, спору нет*. Но не всегда могут уследить. А если и поймают, не всякий раз выдадут.

– Неправда ваша. Спуску никому не бывает, потому что у них идут раздоры между папистами, с их курениями и римскими штучками, и другой компанией, похожей скорее на методистов, чем на нормальных служителей церкви.

– А я вот что скажу: паписты, сектанты или добрые английские протестанты, все они не станут рыть себе яму, а это значит, рыльце в пушку никому не покажут.– Старик в шляпе, снова хихикнув, добавил: – Да ладно бы только рыльце.

– Ну что вы об этом знаете? – запротестовал церковнослужитель.– Стоит одному только протянуть руку к чужому шестипенсовику, как другие тут же цап его за рукав.

– Ну и простота! Я не о шестипенсовиках толкую. А как насчет истории со школой?

– Никак не пойму, о чем это вы.

– Ну да, как же, не поймете.

– А что ты об этом слышал? – Второй старик вынул изо рта трубку.

– Да наверняка то же, что и ты. Этот каноник просто с языков не сходит.

Оба старика хрипло закудахтали. Курильщик задумчиво сделал глубокую затяжку и выпустил дым со словами:

– Директору школы невдомек, какой день недели самый вольготный.

– За исключением воскресений, когда «Красный лев» закрыт. Только тогда Эпплтон не торчит вечером в кабаке.

Второй старик ухмыльнулся:

– Вот почему у Шелдрика так долго были развязаны руки.

– Постыдились бы нести такую чушь! – произнес молодой.

– Настоятель дорого бы дал, чтобы избавиться от этой парочки; он спит и видит, как бы закрыть школу и разогнать всю шайку-лейку, – добавил старик в шляпе.

– Ерунда! – возмутился церковнослужитель.– Собор не может существовать без школы.

– Ах вот как, ерунда? А что насчет их общего собрания завтра утром?

– Собрание капитула, об этом вы говорите? Ну да. И что же?

– Ради того-то оно и собирается. Но только ничего у него не выйдет.

– Почему не выйдет?

– А из-за этой лисы Слэттери. У него все козыри, он творит, чего его левая нога захочет. И настоятель не смеет его тронуть.

– Что это вы говорите? Настоятель волен делать все, что пожелает.

– Только не с мастером Слэттери. Он такой вони напустит, что все они задохнутся.

– Ерунду вы говорите, – воскликнул церковнослужитель, но старик в шляпе не обратил на него внимания.

– Похоже, он вчера вечером взял что-то из дома Шелдрика и теперь никто не может и пальцем к нему притронуться.

– И что же это? – спросил второй старик. Его приятель пожал плечами:

– Что бы это ни было, но если оно выйдет на поверхность, не миновать большого скандала и полетят головы. Потому настоятель не может ничего с ним поделать, хотя с большим удовольствием указал бы ему на дверь. Ему и его супружнице.– Он осмотрелся, а потом подмигнул так лихо, что все его лицо неузнаваемо исказилось. Второй старик рассмеялся.

– Его супружнице? Вы о чем? – презрительно фыркнул молодой человек.

– Да не строй из себя простофилю, – проговорил старик в шляпе.– Неужто не слышал, что о нем болтают на всех перекрестках?

Я заметил, как приятель, оглядываясь на меня, тронул его за рукав и как старик в шляпе тоже оглянулся, – и мне внезапно стало неловко. Что же я делаю: сижу и слушаю сплетни людей злых и непросвещенных. И все же то, что они сказали, приоткрыло мне глаза на трудности, из-за которых лишился покоя Остин. Безусловно, со школой все было не так просто и положению моего друга что-то угрожало. Я вспомнил, что и Газзард, и доктор Локард упоминали о важном собрании капитула, назначенном на завтрашнее утро. Но кто этот Слэттери и что за козыри он имеет на руках?

Было уже поздно. Я встал и направился на Соборную площадь. Огибая восточный конец собора, я заметил в окнах движущиеся огни и тени и очень удивился. Вчера вечером главный служитель сказал, что работы продолжатся до восьми или девяти. Я взглянул на свои часы. Они показывали половину одиннадцатого. Я подумал о только что подслушанном разговоре и поднялся по ступеням. Перешагнув порог, я едва не задохнулся: в воздухе стоял сильный и очень неприятный запах. Застарелый и гнилой, он заставлял думать о чем-то худшем, чем плохие сточные трубы.

Под башней средокрестия перемещались фонари, и я поспешил туда. Там возились несколько рабочих с инструментами, а чуть в стороне стоял доктор Систерсон, поглощенный беседой с мастером. Старик-служитель, как в прошлый раз, наблюдал; и когда я приблизился, приветствовал меня вежливо и с торжественной серьезностью.

– Бога ради, что произошло? – спросил я.– Утечка газа? Старик помотал головой:

– Это все из-за работ. Не нужно было их затевать. Сняли вот там плиты, и видите, что открылось.– Он указал на тонкую трещину в стене трансепта, длиной приблизительно в два фута.

– Должно быть, пол рядом чуть опустился, – предположил я.– Не повреждена ли газовая труба? Отсюда, наверное, и запах.

Газзард пожал плечами, выражая отчаяние и недоумение:

– Сэр, в этой части здания нет газовых труб. Мы понятия не имеем, откуда идет запах.

– Тогда я так же теряюсь в догадках, как и вы.

– Мастер следовал вашему совету, как распорядился доктор Систерсон.

Уловив в его словах упрек, я быстро проговорил:

– Боюсь, он допустил промах, когда пытался следовать моему совету. Прежде чем затевать работы в старом здании, нужно очень многое узнать о его конструкции.

– А вы хорошо разбираетесь в старых зданиях, сэр?

Я всмотрелся в его лицо. Не думает ли он возложить на меня часть вины?

– Ну, я немного сведущ в истории архитектуры, хотя, конечно, на дилетантском уровне. Кстати, я бы очень хотел взойти на башню.

В то же мгновение мистер Систерсон взглянул в мою сторону, улыбнулся и жестом показал, что скоро ко мне присоединится.

– Вы уж простите меня, сэр, – отозвался старый служитель, – но это никак не в моей власти. У меня нет даже ключей от той двери. Туда никого не пускают – по приказу настоятеля и капитула. Там слишком опасно.

– Ну да, понятно.

В конце концов, подумал я, шпиль находился в угрожающем состоянии два века назад, может быть неустойчив и сейчас.

Мистер Систерсон приблизился и поздоровался со мной.

– Положение аховое.– Далее сейчас, в критические минуты, с его лица не сходила любезная улыбка.

Я наморщил нос:

– А запах!

– Откуда он взялся – полнейшая загадка. Боюсь и подумать о том, что скажет Балмер завтра, когда вернется. Он и в лучшие времена не стесняется в выражениях.

Я протянул Систерсону связку рукописей:

– По крайней мере, я рад случаю вернуть вам вот это.

– Неужели уже прочли?

– До последнего слова. И желал бы поговорить с вами и услышать ваше мнение.

– Увы, я так пока и не нашел времени прочесть! Но мне тем более хочется обсудить рукопись с вами и узнать, как трактует доктор Шелдрик некоторые таинственные эпизоды из истории собора. Знаю, уже поздно, но не «согласитесь ли вы зайти ко мне и побеседовать за стаканом вина?

– Не осмелюсь вторгаться к вам в этот час. Ваша супруга будет недовольна.

– Напротив, я уверен, что она будет очень рада вас видеть. Кроме того, у нее уже есть одна гостья – ее подруга миссис Локард. Час назад, когда я уходил, они не собирались расставаться. Уверен, они до сих пор строят всякие планы по поводу приданого для младенцев и благотворительного ухода за больными.

Я не сумел дольше противиться искушению и последовал за доктором Систерсоном к двери, радуясь возможности выйти на свежий воздух. Путь к дому на Верхней Соборной площади занял не больше одной-двух минут. Он находился на той же стороне площади, что и дом Остина, но был существенно просторнее, с двойным фасадом, на первом этаже – эркеры. Поскольку стоял он на углу и часть окон смотрела на Нижнюю Соборную площадь, я подумал, что днем отсюда открывается замечательный вид на зеленую лужайку. Доктор Систерсон провел меня в гостиную, где я застал его жену, стройную молодую женщину, и леди, известную мне как миссис Локард. У обеих на коленях сидело по ребенку: у миссис Систерсон мальчик, а у миссис Локард девочка. На ковре играли мальчик и девочка постарше.

После обоюдных представлений миссис Локард произнесла:

– Муж рассказывал мне о вас, доктор Куртин.

– Да, – подхватила миссис Систерсон, встряхивая ребенка и не отрывая глаз от его лица, – я слышала, доктор Локард говорил моему мужу, что вы надеетесь научить его, как управляться с библиотекой. Это будет очень великодушно с вашей стороны.

Воцарилось молчание. Я заметил, как ее супруг покрылся краской стыда. Спасла нас миссис Локард, заявившая как ни в чем не бывало:

– Муж упоминал о вашей чрезвычайно интересной теории по поводу затерявшегося манускрипта.

Мы поговорили об этом, а тем временем каноник, поскольку его супруга была занята, сам налил мне чаю. Он объяснил ей, что недавно встретил меня в соборе, а когда миссис Локард спросила, удалось ли разрешить возникшее там затруднение, нам пришлось признаться, что не удалось.

– За всю жизнь не припомню такой суматохи, как в последние день или два.– Миссис Систерсон повернулась к своему мужу: – Нет ли каких-нибудь новостей о бедном докторе Шелдрике?

– Нет, насколько мне известно, – отозвался тот.– Вы слышали, доктор Куртин, что управителя вчера вечером ограбили?

– Бог мой! Даже не имел представления. Он ведь как раз устраивал прием?

– Да. Собственно, когда я встретил вас в соборе, я оттуда и пришел. Потом я к нему вернулся, и чуть позже была обнаружена кража.

– Насколько я понимаю, первым ее обнаружил настоятель, – заметила миссис Локард.

– Верно. Доктор Шелдрик пригласил его в библиотеку, чтобы продемонстрировать свои недавние приобретения (он заядлый коллекционер антикварных изданий), и настоятель заметил на секретере в другом конце комнаты следы взлома.

– Как это неприятно, – неразборчиво пробормотала миссис Систерсон, занятая ребенком.

– По словам доктора Шелдрика, всего-то и исчезло, что сверток, форматом и толщиной с большую книгу, в котором было пять миниатюр; он не хотел поднимать из-за этого шум, но настоятель уперся и потребовал вызвать полицию.

– Ничего себе, не вызывать полицию! – вмешалась миссис Систерсон.– Миниатюры, должно быть, стоят уйму денег.– Ее муж улыбнулся.

– Вспомни, дорогая, что у доктора Шелдрика немалое состояние. То, что для нас уйма денег, для него пустяк.– Он обратился ко мне: – Он состоит в родстве с одним известным герцогским домом.

– О чем не устает нам напоминать, – беззлобно вставила жена.

Я поймал взгляд миссис Локард и понял, что ей тоже смешна эта смесь дурновкусия с наивностью и она с трудом прячет улыбку.

– Известно ли, когда в точности было совершено ограбление? – спросил я.

– Доктор Шелдрик сказал офицеру полиции, что уже несколько дней не подходил к секретеру и, соответственно, точное время кражи установить невозможно. Экономка, однако, с уверенностью утверждала, что в тот же вечер тщательно осматривала комнату и ничего необычного не заметила.

– Что думает полиция: виновен кто-нибудь из слуг или во время приема в дом проник посторонний?

– Доктор Шелдрик непреклонно стоит на том, что слуги вне подозрений. Они все работают у него уже многие годы. А полицейский сержант говорит, что незаметно пробраться в дом во время приема тоже было невозможно: всюду кишмя кишели гости и прислуга.

Я усмехнулся:

– Тогда остаются только гости.– Доктор Систерсон взглянул на миссис Локард, и я поспешно добавил: – Я конечно же шучу. Понятно, это были друзья и коллеги доктора Шелдрика.

– Да, – подтвердила миссис Локард.– Среди гостей были только каноники и служащие собора и их жены.

– В таком случае очевидно, что никто из них ничего подобного совершить не мог.

– Да-да, – осторожно высказался доктор Систерсон.– Трудно поверить, чтобы кто-то из них пошел на такой риск ради серии миниатюр.

– Значит, это посторонний, – предположила миссис Локард, – хотя одному богу известно, как он умудрился пройти незамеченным.

– Загадочная история, – задумчиво проговорил доктор Систерсон. – Сержант собрал всех нас в приемной и спрашивал, не заметил ли кто-то чего-нибудь подозрительного. Разумеется, никто не отозвался.

– Мистер Эпплтон очень разозлился, правда, Фредерик? – Произнося это, миссис Систерсон не отводила глаз от личика ребенка.

– Директор школы церковного пения, – пояснил ее муж.– Он несколько раскипятился и спросил сержанта, не подозревает ли он одного из нас. Не то чтобы он это наотрез отрицал. Тогда мистер Слэттери указал, что ни у кого нет при себе такой громоздкой вещи, как сверток с миниатюрами.

– Какой он странный, этот мистер Слэттери, – безмятежно бормотала миссис Систерсон, улыбаясь ребенку. – Он даже предложил сержанту обыскать его.

Супруг кивнул.

– И он был совершенно прав. Не приходилось сомневаться, что громоздких предметов никто на себе не прятал.

– Какое необычное происшествие, – заметил я.

– История казначея Бергойна еще необычней.– Доктор Систерсон рассмеялся.– Горю нетерпением услышать, что о ней говорит доктор Шелдрик.

– Полагаю, для уважаемой госпожи она не представит интереса...

– Напротив, – возразила миссис Локард.– Мне очень любопытно. А кроме того, перед Рождеством самое время рассказывать истории у камелька.

Миссис Систерсон ненавязчиво ее поддержала, молоденькая служанка отвела в постель старших детей, младшие уснули на руках у матери и миссис Локард, и мне оставалось только приступить к краткому пересказу первой главы прочитанного мною сочинения.

Положив на колени рукопись доктора Шелдрика, чтобы было удобно время от времени в нее заглядывать, я начал:

– Это история о том, как вражда между каноником-аристократом и простым мастеровым повлекла за собой гибель их обоих. Каноник-казначей Бергойн был убит, согласно доктору Шелдрику, так как собирался разоблачить очень тяжкое преступление, хранившееся в тайне. Он встретил свой конец во время большой бури, которую вспоминают до сих пор, так как в ту ночь упала колокольная башня над главными воротами Соборной площади, – поистине чудо, что при этом никого не убило.

– Верно, – подтвердил доктор Систерсон.– Простите, что на секунду вас прервал. Но буря обрушила и часть другого здания на Верхней Соборной площади, и тут, к сожалению, без жертв не обошлось. Доктор Шелдрик упоминает об этом?

– Нет.

– Прошу прощения. Пожалуйста, продолжайте.

– Уильям Бергойн – одна из наиболее крупных фигур в истории собора. Он сделался каноником-казначеем в тридцать три года, и если этим выгодным назначением в столь молодые лета он был обязан, вероятно, своей учености и семейным связям, то сделаться в последующие десять лет самым влиятельным человеком в капитуле ему помогли, несомненно, ум и сила воли. Это был блестящий талант, проявлявший себя не только в науке (он изучил в Кембридже греческий, древнееврейский и древнесирийский языки), но также в практической и политической области. Кроме того, он был честолюбивой и упрямой личностью, с выраженным чувством собственного достоинства и Гордостью за свою семью. В результате среди тесного кружка соборных служащих он нажил себе немало недоброжелателей и даже ненавистников: одним не нравился его острый язык, другим – неукоснительное следование своим обязанностям. Но даже враги не решались упрекнуть его в недостойном поведении: он был слишком горд, говорили они, чтобы снизойти до этого.

Его внешность бросалась в глаза, вскоре он всем запомнился, и стоило ему ступить на Соборную площадь, всех, кто служил церкви – от скромного привратника до самого епископа, – охватывал трепет испуга. Это был высокий и стройный человек с большим носом и проницательными серыми глазами на длинном худом лице. Ходил он неизменно в самом простом черном платье и высокой шляпе, а шею его всегда обвивала цепь, которую полагалось носить казначею. Он был холост и то немногое время, которое оставалось от должностных обязанностей, посвящал ученым занятиям и составлению проповедей.

Миссис Систерсон, не спуская глаз со спящего ребенка, произнесла: « Будто слышишь самого каноника Шелдрика », – и я, оторвавшись от рукописи, заметил, как ее муж и миссис Локард обменялись веселыми взглядами.

– Говорили, что он чрезвычайно высокоморален в частных делах, его имя не упоминалось ни в одном скандале, связанном с женским полом, хотя, когда он появился в городе, немало юных леди положили на него глаз. А он был бы богатой добычей, потому что кроме пребенды и доходов каноника мог ожидать еще семейного наследства. Более того, при его амбициях и способностях он не сегодня-завтра должен был получить как минимум епископский пост. Казначей не завел себе близких друзей в городе, к жовиальной компании коллег он тоже не присоединился; открыто осуждая излишества, которых не чуждались в те дни церковнослужители, он бросал тем самым тень на их совместные развлечения. От этого сурового, подчиненного дисциплине образа жизни он отказался только за несколько месяцев до своей безвременной кончины.

Пост казначея, сила ума, упорство в отстаивании своего мнения – все способствовало тому, чтобы Бергойн сделался ведущим представителем капитула в его многочисленных спорах с городским муниципалитетом. Разумеется, фонд в тот период располагал куда большими средствами и властью, чем в наши дни. Ему принадлежала в городе немалая собственность, отсюда и происходили постоянные раздоры с мэром и муниципалитетом.

Но, дружно противостоя городу, капитул был тем не менее далек от внутреннего единства. Доктор Шелдрик сравнивает общину из пятнадцати каноников, живших в служебных домах на Соборной площади, с Оксфордским или Кембриджским колледжем, где на каждом шагу натыкаешься на враждебность и соперничество. Я испытал на своей шкуре, как жестоки и бессмысленны эти конфликты.

– Боюсь, нам всем от них досталось, – прокомментировал доктор Систерсон, глядя на жену библиотекаря. Та печально улыбнулась и поцеловала макушку ребенка, спавшего у нее на коленях.

– Когда Бергойн появился, настоятель был уже стар; с годами его все больше одолевала немощь, он слабел умом, и молодой каноник полностью подчинил его себе. Прочие не могли или не желали выступить против своего казначея, хотя многих возмущало, что он присвоил себе такую власть. К моменту прибытия Бергойна большинство каноников были арминиане, то есть склонялись к прежним католическим ритуалам и обыкновениям, хотя сам католицизм отвергали. Большая часть городских жителей разделяла их воззрения – собственно, многие втайне оставались католиками, невзирая на то что это было крайне опасно. Когда архиепископом Кентерберийским был Лод, арминиане находились на подъеме, а духовенство с кальвинистским уклоном, напротив, безжалостно преследовалось. Но теперь все переменилось. Фракция кальвинистов забрала власть в парламенте и при дворе, так как Лод зарвался, уговаривая короля затеять войну с шотландцами, чтобы навязать им свой молитвенник. Последовавшие несчастья привели его к падению.

За десять лет, которые этому предшествовали, в капитуле не утихали споры между Бергойном, главным из кальвинистов, и традиционалистами – ими заправлял заместитель настоятеля Ланселот Фрит. Самая ожесточенная вражда разгорелась из-за строительных работ в соборе, ибо, как я далее объясню, этот вопрос фокусировал в себе все остальные.

Во всех этих спорах Бергойн и Фрит представляли собой прекрасную пару оппонентов, так как были весьма схожи: умные, честолюбивые и гордые. Но если Бергойн с аристократической брезгливостью отвергал интриги и скрытность, то Фрит отнюдь не гнушался лицемерия и бывал неразборчив в аргументах. К своему посту он поднялся из самых низов, проложив себе путь хитростью и уловками.

– Так утверждает доктор Шелдрик? – спросил молодой каноник.

– Почти слово в слово, – заверил я его.

– Мне кажется невеликодушным так описывать человека, который пробился наверх благодаря своему упорному труду и природным дарованиям, – мягко заметил доктор Систерсон.

Я понял его. Мне самому пришлось добиваться успеха собственными стараниями, и я был лишен полезных связей и прочих преимуществ, которыми, судя по всему, располагал доктор Шелдрик.

– Но подумайте о его бесчестном поведении в случае с певческим колледжем.

– А что такого он сделал? – спросила миссис Локард. Я с улыбкой обернулся к ней:

– Еще немного – и вы узнаете. Собственно, доктор Шелдрик упоминает колледж как основное яблоко раздора в капитуле. Только появившись, Бергойн ясно дал понять, что не одобряет того, насколько большое значение придается музыке в организации служб в соборе. Рассуждая как строгий кальвинист, он считал музыку чувственным наслаждением; преподнесенная под маской духовности, она, скорее, поощряет грубые, плотские мысли. Он не упускал ни малейшей возможности передать доход, принесенный колледжем, фонду, а поскольку регент, то есть каноник, отвечавший за музыку, был близким другом Фрита, можете себе представить, что отношения между этими двумя со временем ничуть не улучшались.

Враждебность Фрита к чужаку росла с каждым днем, ибо все очевидней становилось, что первый претендент на наследование настоятельской должности теперь не Фрит, а Бергойн. Мало того что ему благоприятствовали тогдашние политические веяния, он еще принадлежал к семейству Бергойнов, влиятельной, склонной к кальвинизму династии, владения которой располагались большей частью вокруг Турчестера, а глава, герцог Турчестерский, приходился казначею дядей. Как в парламенте, так и при дворе герцог имел огромное влияние. Основным обиталищем Бергойнов был Турчестерский замок, в нескольких милях от города; им принадлежали в графстве необъятные земли. (Тут доктор Шелдрик совершает пространный экскурс в историю Бергойнов, на мой взгляд излишний. Он упоминает, что ныне род почти полностью вымер, а титул упразднен.) Веками Бергойнов хоронили в соборе, где им поставлены многочисленные красивые памятники. Какая горькая обида должна была зародиться во Фрите против человека, который разрушал все, во что он верил, и отнимал у него единственную возможность получить власть и богатство. Он не имел состояния, но был женат и обременен многочисленным потомством, потому испытывал постоянную нужду, и солидный настоятельский доход пришелся бы ему весьма кстати.

Все эти проблемы внезапно выплеснулись на поверхность, когда разгорелся ожесточенный спор из-за плачевного состояния собора. Службы проходили только на клиросе, так как основная часть здания стояла перекрытой и не использовалась со времен роспуска парламента. Это было предпринято, поскольку появились признаки, что шпиль неустойчив, а на его ремонт у фонда не было денег. Изолировать большую часть здания удалось легко, так как клирос отделялся от нефа каменной перегородкой.

– Перегородка, – воскликнул доктор Систерсон.– Слыша это слово, я всегда вспоминаю об алтарной преграде, хотя это, конечно, несколько иное понятие.

– Но в соборе нет перегородки, – заметила миссис Локард.

– Действительно нет, и о причине этого вскоре пойдет речь. Перегородка имела в середине единственную дверь, и она была заделана кирпичом. В основную часть собора можно было проникнуть только через портал в конце нефа. Он был постоянно заперт, и ключ к нему имелся всего один – громадный, длиной почти в фут.

– Я вижу его каждый божий день, – ввернул доктор Систерсон, – он все еще используется. А хранит его главный церковнослужитель.

– Как и во времена Бергойна. В те дни эту должность отправлял древний старик по фамилии Клаггетт. Бергойн обычно брал у него ключ и бродил ночью по собору, так как с самого начала глубоко озаботился его заброшенным, ветхим состоянием. Это, по мнению казначея, оскорбляло как честь рода Бергойнов (собор был, можно сказать, их домовой церковью), так и его собственное достоинство как будущего настоятеля. Он ясно видел то, что не умели или отказывались разглядеть другие каноники: если обрушится шпиль, все остальное здание погибнет безвозвратно. Перспектива сделаться настоятелем половины собора была достаточно безрадостной, но еще печальнее представлялась участь настоятеля руины. Несколько лет он безуспешно добивался, чтобы капитул поддержал его проект реставрации шпиля. Каноникам не хотелось выкладывать громадную сумму за счет своих личных доходов. Бергойн до хрипоты спорил с ризничим, который плясал под дудку Фрита и отказывался признать, что собору грозит полное разрушение.

Из частых ночных обходов громадной ветхой оболочки нефа и трансепта Бергойн вынес убеждение, что не сегодня-завтра собору придет конец. Пол под средокрестием был весь усеян обломками кирпича, потому что между стропил десятилетиями валились со шпиля камни и деревянные брусья, которые пробивали дыры в кирпичном своде. Бергойна часто сопровождал каменщик собора – некто Джон Гамбрилл. Эти двое были полностью единодушны в вопросе о починке шпиля: Гамбрилл получал плату с ведущихся в соборе работ.

– Думаю, доктор Шелдрик не совсем справедлив, – прервал меня доктор Систерсон. – Гамбрилл был лучший каменщик в городе и один из лучших в стране, его работами восхищаются современные историки архитектуры. Он любил собор, где проработал всю свою жизнь, и не мог не возмущаться тем, что капитул не выделяет средств на его спасение. Мне понятны его чувства, потому что мои собратья-каноники косятся на меня из-за каждого пенни, потраченного на здание.

В первый раз я видел его почти что сердитым.

– Уверен, вы правы. Однако доктор Шелдрик указывает, что за все время работы Гамбрилла в соборе он то и дело ссорился с капитулом. Был у него в юности темный эпизод, навлекший самые мрачные подозрения. Эта история сама по себе представляет интерес. В четырнадцать лет Гамбрилл поступил подмастерьем к тогдашнему каменщику собора и благодаря упорной работе и сноровке быстро прославился. Очень скоро стали говорить, что более умелого мастерового свет не видывал. Он имел дар не только к ремеслу, но и к ведению дел, и этот его талант вызвал зависть у помощника мастера, тем более что Гамбриллу была обещана рука хозяйской дочери и наследницы, а это могло означать, что к нему перейдет со временем и пост главного каменщика. Когда эти двое работали на крыше собора, произошел несчастный случай и помощник, Роберт Лимбрик, погиб. Гамбрилл остался в живых, но потерял правый глаз и охромел. Вдова Лимбрика принесла жалобу на Гамбрилла в суд лорд-канцлера, обвиняя его в убийстве ее мужа. Тем не менее позднее отношения были улажены, потому что Гамбрилл взял сына погибшего к себе в подмастерья. Ко времени описываемых мною событий все это осталось в далеком прошлом, и Гамбрилл, сын прачки и неизвестного отца, сделался благодаря своему трудолюбию, способностям и примечательной честности одним из самых процветающих в городе людей. Он унаследовал от своего тестя красивый дом на Хай-стрит с прекрасным садом, выходившим на Соборную площадь, обставил комнаты элегантной мебелью и жил благополучно с женой и пятью детьми.

Он был высокий, красивый мужчина, всеми любимый за искренность и щедрость, за то, что не имел обыкновения кривить душой. Если соседи оказывались в нужде, он тут же приходил на помощь – хотя так же был скор на гнев и, как поговаривали, злопамятен. В городе ходили слухи, что, обставляя дом, он позволил себе неразумные излишества, на которых настаивала его супруга – женщина алчная, своекорыстная, желавшая во что бы то ни стало переплюнуть знакомых и соседей, – и потому залез в долги. Если это соответствовало действительности, он тем более был заинтересован в крупном заказе на восстановление собора. По словам доктора Шелдрика, Гамбрилл с горячностью одобрил замыслы Бергойна, и оба, полностью игнорируя ризничего, принялись строить планы и прикидывать затраты.

Несмотря на разницу в общественном положении и религиозной направленности, Бергойн и Гамбрилл вначале очень хорошо ладили. Кроме собора их объединяла еще одна страсть, хотя Гамбрилл не сразу об этом узнал. Он обожал музыку и был одаренным скрипачом. Бергойн тоже втайне любил музыку, хотя и считал ее греховным светским удовольствием. В юные годы в Кембридже он наслаждался музыкой невозбранно, однако затем научился противиться искушению, направляя свой ум на путь молитвы. Явившись в собор, он в первые годы не обращал внимания на хор и колледж певчих, но далее Бергойн стал замечать, как Гамбрилл при звуках музыки весь уходит в слух, как он напевает или насвистывает, и это оживило его собственное давнее пристрастие.

Однажды Гамбрилл рассказал Бергойну, что его племянник одарен певческим талантом и семейство надеется, что ему будет позволено бесплатно учиться в колледже в качестве награды за пение в хоре. Бергойн отказался помочь, сославшись на то, что эта область находится вне его власти. Но днем или двумя позднее Гамбрилл с мальчиком случайно встретились ему на Соборной площади, и, познакомившись с последним, Бергойн по какой-то причине переменил свое решение и согласился ходатайствовать за него перед регентом. Того, должно быть, удивило обращение Бергойна, но пение мальчика оказалось столь многообещающим, что ему была предоставлена стипендия для оплаты стола и крова. Поместили его, весьма удачно, в той части здания колледжа, которая примыкала к дому Гамбрилла, то есть в старой привратницкой на Соборной площади.

Если регента удивила перемена в настроении Бергойна, то дальше ему пришлось поразиться еще больше, ибо с той поры казначей отдался страсти к музыке со всей мощью своей суровой натуры. Он проводил в соборе многие часы, чтобы слушать репетиции хора, забывая при этом о своих обязанностях. Его любимым местом была галерея для органа, откуда он мог наблюдать за хором с высоты, оставаясь незамеченным. Он вознамерился расположить к себе регента, которого прежде презирал за низкое происхождение, выписал ради этого из Лондона инструменты и ноты и сделался чем-то вроде покровителя колледжа. Они с регентом так тесно сдружились, что тот вручил Бергойну свои ключи, дабы он мог входить и выходить, когда пожелает.

Все это время Бергойн, в качестве казначея, делал все возможное, чтобы изыскать средства для запланированных им и Гамбриллом работ: увеличивал арендную плату и преследовал должников по всей строгости закона. Потом он задумал свой коронный номер: упразднить колледж певчих.

– При его любви к музыке не кажется ли это странным? – спросила миссис Локард.

– Безусловно, и доктор Шелдрик предполагает, что его желание закрыть колледж было вызвано страхом перед искушением – как для других, так и для себя. Он понимал, что сопротивление будет отчаянным, поэтому, прежде чем обнародовать этот план, попытался привлечь на свою сторону большинство в капитуле. Он постарался разбудить спящую совесть некоторых собратьев-каноников, для чего мягко пенял им за различные несовершенства и упущения, а самым неподатливым напоминал, каким боком выйдут им их слабости, если станут предметом публичной критики.

Я заметил, что доктор Систерсон улыбается, и он отозвался на мой любопытный взгляд словами:

– Доктор Шелдрик рассматривает поведение Бергойна в весьма щадящем свете.

– Вы так думаете? Он кажется мне достойной восхищения фигурой.

– А вам не приходило в голову, что его брезгливое презрение к мирским заботам некоторые коллеги расценивали как заносчивость?

– Нет, я бы не сказал. – Слова доктора Систерсона на удивление меня задели.– Мне он представляется аскетом и человеком принципов.

– Мне думается, – мягко заметила миссис Локард, – что при его богатстве и привилегированном положении ему было трудно понять коллег, не обладавших подобными преимуществами.

Мы с доктором Систерсоном кивнули. Я продолжал:

– События играли на руку Бергойну. В год, предшествовавший его смерти, весной, трещина в шпиле, возраст которой исчислялся уже десятилетиями, внезапно расширилась, и даже самые упрямые из каноников вынуждены были согласиться с тем, что при первой же сильной буре он может рухнуть. Тут-то Бергойн и выступил перед капитулом с предложением пожертвовать колледжем, но зато сохранить собор. Он потребовал полностью восстановить шпиль и показал, что оплату работ сполна покроет стоимость имущества, пожертвованного на содержание колледжа (это были усадебный дом и три фермы в деревне Комптон-Монахорум). Ему противостояли самые влиятельные из каноников: Фрит, библиотекарь Холлингрейк, старик настоятель, ризничий и регент, которые указывали на то, что музыкальная деятельность составляет славу и гордость собора. Бергойн, однако, располагал голосами тех, чью совесть он сумел пробудить, и его предложение прошло минимальным большинством, при немалом ропоте и недовольстве. Фрит и Холлингрейк, однако, состряпали документ, который ваш, миссис Локард, супруг любезно продемонстрировал мне сегодня днем. Таким образом, Бергойн все же не сумел закрыть колледж.

– Мы не вполне уверены, что подделка сфабрикована ими, – возразил доктор Систерсон.– Возможно, они нашли фальшивый документ, изготовленный ранее, и приняли его за подлинный. Но даже если Фрит сам изготовил подделку, кто скажет, какими мотивами он руководствовался?

– Самыми низменными, – сказал я, обращаясь к обеим леди.– Видите ли, спустя несколько лет, сам сделавшись настоятелем, Фрит использовал фальшивый документ, чтобы закрыть колледж и присвоить себе имущество, пожертвованное на его содержание.

– Какой стыд, – пролепетала миссис Систерсон.

– А что, если, – предположила миссис Локард, – он предвидел гражданскую войну и рассчитывал сберечь собственность фонда, чтобы ее не конфисковал парламент?

– Вы очень благородно мыслите, однако все дошедшие до нас сведения говорят о том, что Фрит был алчной натурой.

Доктор Систерсон взглянул на спящих детей и улыбнулся:

– Как отец большой и очень молодой семьи, я едва ли возьму на себя смелость его осудить, даже если он руководствовался чисто мирскими побуждениями.

На мгновение я опешил, но потом понял, что он, должно быть, шутит. Я продолжил:

– Вернусь к истории Бергойна. Карта его была побита Фритом, и он кипел от ярости, однако же не оставил борьбы и вскоре получил на руки козырь. Он добился от своего дяди и остальных членов семьи обещания предоставить половину нужной суммы. Часть денег должна была пойти на сооружение в соборе мемориала в честь прежнего герцога, приходившегося Бергойну дедом.

– Монумент Бергойна! – вскричала миссис Локард.

– Именно, – подтвердил я.– Когда Бергойн ознакомил капитул с этим новым предложением, Фрит немедленно понял, что монумент и щедрая субвенция на восстановление собора станут в совокупности неоспоримым аргументом, который решит в пользу Бергойна вопрос о настоятельской должности. Однако отказаться от пожертвования было нелегко. С другой стороны, каноники по-прежнему артачились, не желая выкладывать из своего кармана остающуюся сумму. И тут Бергойн совершил – по мнению доктора Шелдрика – роковую ошибку. Он попросил Гамбрилла пересмотреть смету, с тем чтобы спасти шпиль самыми малыми средствами. Гамбрилл был поражен предательством союзника. Он настоял на том, чтобы казначей поднялся вместе с ним на башню, и продемонстрировал ненадежность балок, раскачивая их одной рукой; он показал даже, как легко можно обрушить одну из них. Бергойн тем не менее остался при своем. Каменщик смягчился только после того, как услышал о монументе (исполнение которого, само собой, должны были поручить именно ему) и решил сделать его своим шедевром.

Бергойн подвигнул Гамбрилла свидетельствовать перед капитулом, что падение шпиля разрушит не только собор (на эту перспективу каноники еще могли взирать относительно равнодушно) – пострадают, вероятно, и дома на площади. Перед лицом угрозы их собственной жизни и жизни домашних каноники согласились наконец восполнить недостающую сумму из своих собственных средств.

Бергойн и Гамбрилл добились своего, и, как пишет доктор Шелдрик, Гамбрилл торжествовал победу над ризничим, не упуская ни единой возможности обмануть его, обвести вокруг пальца, унизить перед рабочими, в результате чего каноник, и без того человек не крепкого здоровья, заболел и вынужден был отказаться от должности.

– От души сочувствую этому бедняге, – с улыбкой воскликнул доктор Систерсон.

– Бедный доктор Систерсон, – вздохнула миссис Локард.– Завтрашнее собрание капитула, наверное, не очень-то вас радует.

– Совсем не радует. Придется сообщить новость, что какое-то время в соборе будет затруднительно проводить богослужения.– Он испустил комический вздох, вылившийся в широкую улыбку, и попросил меня продолжать.

– У Бергойна и Гамбрилла были теперь развязаны руки. Но в следующие месяцы они стали хуже между собой ладить. Бергойн не доверил пока Гамбриллу починку шпиля, а настаивал на том, чтобы тот сосредоточился на работе, которую каменщик полагал куда менее ответственной: например, на подготовке к переносу алтаря в центр здания.

Их зарождающуюся враждебность сдерживал (по крайней мере так казалось) Томас Лимбрик, работавший под началом Гамбрилла. Это был сын человека, погибшего в тот самый день, когда был покалечен Гамбрилл, и многие горожане говорили, что Гамбрилл проявил великодушие, предоставив ему работу, – хотя кое-кто объяснял его поступок иными мотивами. Лимбрику, трудолюбивому и способному молодому человеку, доверяли и казначей, и каменщик, потому он и имел возможность улаживать их разногласия.

Бергойн добился всего, чего желал: собор ремонтировался, и его предстоящее открытие должно было значительно укрепить позиции казначея. Однако он не выглядел счастливым; казалось, что-то тяготит его душу, и он, прежде аккуратный во всех мелочах, мог иной раз появиться на людях небритым или нечесаным. Он опаздывал на собрания капитула, все чаще пренебрегал своими обязанностями и даже отвлекался во время службы. Раз или два в середине проповеди он останавливался, теряя нить. Он завел привычку беспокойно расхаживать по улицам в ночные часы, так что его несколько раз – к своему глубокому смущению – останавливали городские стражи, пока не научились узнавать его в полной темноте (в ту пору улицы не освещались) по длинной фигуре, высокой шляпе и духовному одеянию.

– Более того, он изменил даже своей привычной трезвости, – ввернул доктор Систерсон, – и несколько раз его видели пьяным.

– В самом деле? Доктор Шелдрик об этом не упоминает. Все в городе гадали, что за тайная страсть не дает канонику спокойно спать...

– Он был влюблен, – промолвила нараспев миссис Систерсон.

Мы все в изумлении обернулись к ней, а она послала улыбку своему супругу, который покраснел и опустил взгляд.

– Ну что ж, – продолжал я, – злые языки поговаривали о женщине, однако казначея ни разу не застали в компании какой-либо представительницы слабого пола. Доктор Шелдрик, однако, впервые дает достоверное объяснение.

– Неужели? – удивленно воскликнул доктор Систерсон. Он бросил взгляд на жену, но она не видела в тот миг ничего, кроме ребенка.

– Правда заключается в том, что Бергойна постиг душевный кризис из-за некоего тайного преступления, им обнаруженного; мрачное открытие потрясло его и лишило обычной надменной уверенности.

– Действительно? Так утверждает доктор Шелдрик? – Доктор Систерсон взглянул на миссис Локард и спросил у меня: – В чем же заключалась, по мнению доктора Шелдрика, эта тайна?

– Финансовые злоупотребления со стороны Фрита. Узнав о его безнравственности, Бергойн пришел в смятение.

– Понятно. – Доктор Систерсон с улыбкой откинулся на спинку кресла. Я подумал, не ждал ли он чего-то другого.– Но разве ему не было уже известно, что Фрит корыстолюбив и нечист на руку?

– Да, но он был потрясен масштабами и продуманным характером его преступлений. А кроме того, намекает доктор Шелдрик, обнаружилось, что в злоупотреблениях по уши замешан и Гамбрилл, которому казначей верил.– Увидев скептическое отношение доктора Систерсона, я и сам усомнился в разоблачении доктора Шелдрика. – А вы чем бы объяснили внезапную перемену в поведении Бергойна?

– Я полагаю, что он действительно обнаружил нечто глубоко его потрясшее, но финансовые вольности Фрита тут ни при чем.

– И что это было, по-вашему?

Доктор Систерсон посмотрел на дам, чье внимание в эту минуту было поглощено ребенком на руках у миссис Систерсон, и произнес спокойно:

– У меня нет ничего, кроме предположений, и мне не хочется порочить кого бы то ни было, даже если этот человек мертв уже более двух веков.

Я ответил удивленным взглядом, но доктор Систерсон поджал губы и чуть мотнул головой, указывая, что предпочитает промолчать об этом предмете в присутствии дам, и мне ничего не осталось, как продолжить:

– В апреле того же года Бергойн совершил длительную поездку в Лондон. Вернувшись, он признался Гамбриллу, что намерен поручить работу над мемориалом итальянским скульпторам из столицы. Гамбрилл был глубоко оскорблен этим унижением его профессионального достоинства. Через день или два он объявил, что шпиль вот-вот рухнет и потому доступ в башню отныне закрыт для всех, кроме него самого и его работников. Бергойн был взбешен этой попыткой заставить его поторопиться с ремонтом, но оспаривать заявление главного каменщика не мог и скрепя сердце подчинился запрету. И вот Гамбрилл перегородил лестницу внизу башни крепкой дверью, ключи от которой имелись только у него и у одного из каноников.

Если решение Бергойна заказать монумент в Лондоне вызвало у Гамбрилла гнев, то он был взбешен вдвойне, когда через месяц-другой узнал, где Бергойн намерен его поместить: на самом заметном месте, как раз на алтарной стороне перекрестия. С этой целью Бергойн решил убрать перегородку. Остальные каноники, разумеется, протестовали, но тогдашняя политическая ситуация складывалась явно на пользу Бергойну. Архиепископ Лод сидел в Тауэре, откуда его в скором времени должны были повезти на казнь, а победоносные кальвинисты требовали убрать барьеры между паствой и священником, отправляющим службу. Капитул был бессилен. Когда Гамбрилл узнал от Лимбрика, что ему поручает Бергойн, он пришел в ужас.

– Ничего удивительного, – сочувственным тоном заметил доктор Систерсон. – Разобрать старинную и красивейшую часть собора – здания, которое он любил и сохранял всю жизнь, во имя которого даже пожертвовал глазом, – это он воспринял как кощунство.

– У доктора Шелдрика несколько иная трактовка. Он утверждает, что Гамбрилл был тайным католиком, как многие в этом сонном старинном городе. Из-за этого ему грозила опасность разориться и даже попасть в тюрьму, но в его представлении собор по-прежнему был католическим святилищем, которым незаконно завладели личности, намеренные разрушить все, ради чего он существует. В соборе произошла безобразная сцена: каменщик схватил казначея за бороду и принялся громко обличать его разрушительную деятельность. Бергойн направился к выходу, и Гамбрилл, не замолкая, последовал за ним на Соборную площадь и далее, до задней двери его дома, пока не был удержан Лимбриком. В те минуты, вероятно, оба подписали себе приговор.

Перед Гамбриллом, разумеется, встал выбор: отказаться от поста или выполнять распоряжения Бергойна, и, будучи кормильцем семьи, он не мог позволить себе широких жестов. Бергойн мог бы выгнать его за порог, но в городе не было другого каменщика, способного выполнить такую работу, и казначей понимал, что Гамбрилл – мастер, каких мало.

Итак, Гамбрилл разобрал перегородку, заменив ее деревянной, чтобы закрыть доступ в неф, пока шпиль не починят.

Лимбрику отныне была присвоена роль посредника; с его помощью Бергойн и Гамбрилл избегали прямого общения друг с другом. По крайней мере так предполагали. Много позднее, когда произошло то, что произошло, поговаривали, будто Лимбрик намеренно ссорил этих двоих ради своих собственных целей, делая в то же время вид, что подталкивает их к примирению.

С тех пор Бергойн никогда не приходил в собор наблюдать, как работает Гамбрилл и его подручные. Вместо этого он вновь стал являться по ночам, будто бы с целью проверить работу Гамбрилла, не сталкиваясь с ним самим; однако было замечено, что он задерживается в здании все дольше и дольше; иной раз он возвращал ключ Клаггетту, главному служителю, только на рассвете. Старик часто бодрствовал ночами, потому что серьезно хворал.

Поведение Бергойна давало все больше пищи для сплетен. Его экономка описывала впоследствии, как он целыми ночами шагал взад-вперед по комнате или беспокойно обходил площадь, словно мучаясь неразрешимой дилеммой. Позднее, зная больше, чем прежде, многие из горожан стали утверждать, будто много раз видели его на северной стороне площади: он заглядывал через садовые ограды в задние окна домов, выходящих на Хай-стрит. Некоторые предполагали, что он смотрел на дом Гамбрилла и раздумывал, нужно ли разрушать его счастье и счастье его жены и детей. А иным приходила мысль, что он, одинокий и завистливый человек, досадовал на семейное благополучие своего супостата. Выдвигались и другие догадки.

События достигли апогея за две недели до Великой бури. В то воскресенье Бергойн читал проповедь на главной службе в соборе. Он взошел на кафедру бледный, изможденный, и паства начала перешептываться, потому что за последние недели слухи о его странном поведении успели широко расползтись. Но когда он заговорил, его голос зазвучал решительно, а слова полились безостановочным потоком. Он начал с того, что яростно обличил моральную неустойчивость, сулил вечные муки тому, кто поддастся искушению и умрет не раскаявшись. Потом он заявил, что имеет в виду определенного человека, находящегося сейчас среди паствы; он обвиняет его в тайном преступлении – но умалчивает, в каком именно. Речь казначея была так страстна, а смысл ее так темен, что некоторые заподозрили его в умственном помешательстве. Из его слов многое не было понято, но слушатели их запомнили: Меж нас находится некто, вошедший в дом Божий с греховными помыслами и гордыней в сердце, но прикрываясь одеянием святости. Ему одному в этом собрании ведомо, какая темень царит в потаенных глубинах его существа. Ему одному ведомо, как он свернул со своего пути на греховную и чуждую тропинку, ведущую в гнилое болото.

Сойдя с кафедры, он оставил горожан и своих собратьев каноников в недоумении. В последующие дни все только об этом и говорили. Ряд лиц подозревался в различных преступлениях, атмосфера в городе был отравлена слухами. Гамбрилл, как было замечено, не поддерживал разговоров на эту тему, что навлекло на него тень подозрения – впрочем, не больше, чем на многих других. Фрит приметно нервничал, выдавая, что считает себя тем самым человеком, на которого указывал Бергойн. И если доктор Шелдрик прав относительно его финансовых нарушений, у него были все основания для страха.

В следующее воскресенье большая часть горожан теснилась на клиросе и даже в преддверии храма, чтобы послушать поднявшегося на кафедру Бергойна. Его слова сделались более определенны, но все же недостаточно ясны, чтобы слушатели их поняли. Бергойн сказал: Горе тому, кто в безмерной гордыне невежества тщится спрятать свой позор. Пусть он вознесен в глазах людских и, летя вниз с высот, где сошелся врукопашную со своим Недругом, мнит, что грех его прикрыт, но порочность его еще предстанет всем взорам. Воистину, и в темных углах не спрятать ему свои грехи. Истина разоблачит его сущность. В этот миг многие обратили внимание на странное поведение Гамбрилла. Он побелел как полотно; когда же Бергойн объявил, что в следующее воскресенье явит миру грешника на этом самом месте, Гамбрилл, как было замечено, содрогнулся.

Все взоры обратились к Гамбриллу, который, со смертельным ужасом на лице, внезапно вскочил и, расталкивая толпу, выбрался к двери. Многие из тех, кто трепетал от страха, заподозрив в неведомом грешнике себя, при виде бегства Гамбрилла облегченно вздохнули. И Бергойн не произнес слов, изобличавших Гамбрилла.

В последующую неделю в стене, где прежде была перегородка, проделали углубление для памятника. Сам монумент прибыл из Лондона во вторник, и когда Гамбрилл увидел повозку, грохотавшую по Соборной площади, то сказал Лимб-рику, что устрашен как уродством памятника, так и его весом и опасается неприятных последствий, когда он будет вставлен в стену.

Субботний день начался с необычной для этого времени года жары и духоты, низко нависших облаков и коротких, но бурных ливней. Старики, покачивая головами, предсказывали свирепую бурю, а некоторые ворчливо бормотали насчет ненадежности шпиля. К концу рабочего дня Гамбрилл – выполнявший на совесть даже это, ненавистное ему задание – подготовил все необходимое. Тяжелую плиту подняли на леса под башней, чтобы в понедельник установить на приготовленное место в стене, футах в двенадцати над полом. Гамбрилл распорядился закончить работы пораньше, так как буря должна была вот-вот разразиться: солнце садилось в облака, вскипавшие, как ведьмовское варево.

Бергойн по обыкновению явился в дом к Клаггетту около десяти – ветер как раз задул сильнее. Старик был уже совсем болен, жена и дочери суетились вокруг него, но ключ канонику отдала молоденькая служанка. Через час или два над городком во всю мощь разразилась буря, бомбардируя его градом величиной с дроздовое яйцо, срывая с крыш черепицу и кружа ее в воздухе, будто листья, разбивая окна и даже опрокидывая дымовые трубы. Среди шума и грохота хлопающих дверей и бьющегося стекла, в раскатах грома старый Клаггетт впал в забытье, и близкие поняли, что он умирает. Послали за врачом, а один из слуг кинулся к дому регента, который был близким другом старика. В суматохе никто не вспомнил о том, что Бергойн не вернул ключ.

Около двух ночи буря достигла апогея, и все, кто спал – или пытался заснуть – в домах на Верхней Соборной площади, услышали страшный шум и ощутили толчок. Некоторые из каноников и младших служителей выбежали наружу и увидели, что обрушились крыша и верхний этаж старинной колокольной башни над главными воротами. Пока испуганная маленькая толпа – включавшая Фрита, регента и даже старого настоятеля – осматривала руину и возносила благодарственные молитвы за то, что на ночь там никто не оставался, вновь послышался треск. В этот раз они с ужасом поняли, что исходит он от самого собора. Оглядев здание, насколько это было возможно в плотном мраке, они установили, что шпиль как будто цел, но войти внутрь, пока бушевала буря, никто не решился. Потом служанка Клаггетта сообщила, что Бергойн не вернул ключа. Но, даже зная об этом, присутствующие не отважились пойти на поиски.

Доктор Систерсон поднялся и направился к открытому окну.

– Понимаю почему. Сейчас безмятежная ночь. Но представьте себе разгул бури.

Я присоединился к нему. На площади тускло светили фонари. Сквозь туман и тьму напротив проглядывала громада здания, похожая на утес.

– До чего же страшно, – подхватил я, – находиться у подножия гигантского собора и ждать, что в любую минуту его башня может обрушиться.

Ризничий согласно вздрогнул.

– Пожалуйста, закрой окно, Фредерик, – запротестовала миссис Систерсон, неправильно оценившая намерения мужа.– Холодно, а кроме того, ты разбудишь детей.

Хозяин повиновался, и мы вернулись на свои места. Я продолжал:

– У дома настоятеля собралось еще несколько каноников, они наблюдали, но не двигались с места. Многие боялись даже находиться у своих домов. Прибыл Лимбрик и сказал, что, пока не кончится буря, в собор входить ни в коем случае нельзя. Все ждали. Когда небо над Вудбери-Дауне озарили первые проблески рассвета, буря почти улеглась. Трясясь от страха, старик настоятель, Фрит, регент, Лимбрик и один из младших церковнослужителей осторожно пробрались в собор.

Представляете, каково им было двигаться в глубь нескончаемого нефа в свете двух или трех фонарей, когда вокруг шпиля и башни все еще завывал ветер, напоминая о том, что в любую минуту им на голову могут посыпаться камни и балки? И сквозь вой ветра им слышался другой звук, от которого волосы вставали дыбом, – словно бы человеческий голос, мучительно стонущий и причитающий.

Когда каноники приблизились к перекрестию, в темноте перед ними внезапно вырисовался какой-то гигантский предмет. Даже поняв, что видят леса, которые рухнули и лежат кучей досок и щепок, они не совсем оправились от испуга. Выяснилась причина грохота, который слышался в окрестностях собора. Подойдя ближе и подняв фонари, они заметили лужицу темной густой жидкости, сочившейся из-под сломанной балки. Они прислушались и убедились, что звуки, похожие на человеческий голос, на самом деле вызваны ветром. В остальном в соборе было тихо. Лимбрик поделился со своими спутниками предчувствием, что под обломками обнаружится тело их коллеги. Также именно он первым обратил внимание на поразительный факт: нигде не было ни следа мраморной плиты, помещенной на леса накануне вечером. Лимбрик осветил фонарем стену, куда собирались вставить плиту, и – о чудо! – она оказалась на предназначенном для нее месте, высоко над их головами. Каноники смотрели и не верили собственным глазам. Плита была аккуратно установлена в подготовленное углубление, и швы вокруг заделаны.

Лимбрик послал за своими работниками, и два часа ушло на разборку кучи деревянных обломков. Тут наконец вспомнили, что Гамбрилл не показывался с самого начала грозы. Лимбрик поспешил к нему домой и узнал, что жена мастера видела его в последний раз предыдущим вечером, около девяти. Она предполагала, что он наблюдает за собором, опасаясь за его сохранность во время бури; теперь же она встревожилась.

Когда Лимбрик возвратился с этими новостями в собор, остаток упавших лесов убрали и под ним обнаружилось тело. Оно было так жестоко изуродовано, что Бергойна узнали только по одеянию каноника, цепи – атрибуту казначейской должности – и ключу от западной двери, который Бергойн взял в доме Клаггетта. Лимбрик поделился с Фритом (их взаимопонимание росло на глазах) своими подозрениями: не сбежал ли Гамбрилл потому, что он убил Бергойна. В тот день Гамбрилл не появился, и в городе его больше никогда не видели. Бегство было сочтено доказательством его вины. Причиной убийства стало грозившее ему разоблачение.

– Яне понял, – возразил доктор Систерсон. – Какого разоблачения боялся Гамбрилл?

– У доктора Шелдрика есть на этот счет теория. Лимбрик подсказал Фриту, что ключом могут послужить казначейские счета, которые вел Бергойн; в них содержались данные по работам, выполнявшимся Гамбриллом. Эти двое взломали кабинет Бергойна, нашли счета, изучили и через несколько дней выступили с заявлением, что, сравнивая их со счетами за фактически выполненную работу, пришли к выводу: Гамбрилл растратил часть средств, предназначенных для содержания собора.

– Это довольно просто, как мне кажется, – проговорил доктор Систерсон.

– Но вы сказали, у доктора Шелдрика имеется теория, – заметила миссис Локард. – Значит, он это объяснение не принял?

– Он утверждает, что Фрит убедил Лимбрика фальсифицировать счета Бергойна, чтобы свалить на Гамбрилла всю вину.

– В то время как сам Фрит втянул Гамбрилла в хищение денег фонда? – предположил доктор Систерсон.

– Именно. Кстати, правильный термин, я думаю, – присвоение. Вот потому-то ему и удалось подговорить Гамбрилла, чтобы он убил Бергойна.

– Благие небеса! А есть ли этому какое-нибудь подтверждение?

– Только косвенное. Эта теория не противоречит фактам, и Фрит, как кажется, был на такое способен.

– Способен толкнуть человека на убийство! – воскликнула миссис Локард.– Вы слишком низкого мнения о человеческой натуре, доктор Куртин.

Я опешил.

– Согласно историческим материалам, он показал себя жадным и бессовестным человеком, когда подделал документ с целью кражи собственности фонда.

– Даже если это правда, до убийства тут далеко.– Миссис Локард улыбнулась.– И еще меня смущает роль, которую доктор Шелдрик приписывает каменщику. Разве гордый и добросовестный человек, которого вы описали, стал бы обкрадывать свой любимый собор, даже при всей его неприязни к каноникам?

– Но кто-то же убил Бергойна.

– Если это был Гамбрилл, – сказал доктор Систерсон, – думаю, деньги тут ни при чем. Мы знаем о нем одно: он любил собор и считал, что Бергойн собирается его разрушить.

– Фрит и Лимбрик убедили окружающих, что убийца, скорее всего, Гамбрилл, – продолжал я.– Оставалась только одна загадка: как попала на свое место мемориальная плита. Лимбрик и мастеровые, работавшие в соборе накануне, уверяли, что в одиночку с ней бы никто не справился. Горожане решили меж собой, что не иначе как Гамбриллу помогал сам дьявол.

– Что ж, это кажется единственным рациональным объяснением, – улыбнулась миссис Локард.– Мне непонятно одно: почему он бежал из города?

– Меня это тоже озадачило, – кивнул доктор Систерсон.– Смерть Бергойна вполне могла сойти за несчастный случай, и если бы Гамбрилл спокойно вернулся домой, никто бы не узнал, что он тут замешан.

– Оставить жену и маленьких детей! – негромко воскликнула миссис Локард, бросая взгляд на спящего у нее на коленях ребенка.– Поступок из ряда вон выходящий.

– Согласен, это странно, – отозвался я.

– Доктор Шелдрик холостяк, вот он об этом и не подумал, – вмешалась миссис Систерсон.

Ее муж хмыкнул:

– А меня так и подмывает сказать, что это дети Гамбрилла и довели.– Мы улыбнулись, и он продолжил: – Кстати, доктор Шелдрик поведал, что стало в дальнейшем с Лимбриком?

– Он взял на себя дела Гамбрилла и стал их вести от имени его вдовы.

– Правда? А вдова и дети – какова их судьба?

– Через несколько лет она обратилась к судебным властям с просьбой признать ее мужа умершим, и после долгих проволочек это было сделано.

– И Лимбрик на ней женился? – спросила миссис Локард.

– Весьма проницательное предположение, если мне позволено будет так сказать. Похоже, что за предыдущие годы она прижила с ним нескольких детей.

– Мне кажется, он сыграл в этой истории решающую роль.

– Возможно ли, – предположил доктор Систерсон, – что Лимбрик под маской миротворца подогревал вражду между Бергойном и Гамбриллом?

– Подозреваете, он сам приложил руку к смерти Бергойна? Не исключено; однако доктор Шелдрик даже не упоминает эту гипотезу среди тех, которые рассматривались, а ведь семья покойного приложила массу усилий, чтобы выяснить истину. Племянник Бергойна, молодой человек по имени Уиллоуби Бергойн, две недели провел в Турчестере, пытаясь до чего-нибудь докопаться. Он знал, разумеется, что его дядя не со всеми в капитуле ладил, но свидетельств, достаточных для обвинения, так и не нашлось.

Мы еще несколько минут строили догадки и предположения, но затем гул соборного колокола напомнил, что час уже очень поздний. Доктор Систерсон спросил, не соглашусь ли я проводить миссис Локард к дому настоятеля, и я, несмотря на ее возражения, с удовольствием взял на себя эту обязанность. Мы вышли на площадь и всю короткую дорогу говорили о докторе Систерсоне, его жене и их очевидном счастье.

Когда мы приближались к дому настоятеля, моя спутница сказала:

– Ваша история каноника Бергойна просто зачаровала меня. В вашем пересказе она ожила. Вы, наверное, замечательный преподаватель.

– Насчет этого не знаю, но я действительно стараюсь оживить прошлое. Мне кажется важным донести до молодежи, что наши предшественники тоже были живыми людьми, со своими страстями и страхами.

– И все же мы не можем быть до конца уверены, что каноник Бергойн обладал такой благородной душой, как утверждает доктор Шелдрик, а заместитель настоятеля Фрит был таким чудовищем?

– Абсолютно уверены – нет. Но если все свидетельства бьют в одну точку, тогда можно говорить о достаточной степени уверенности.

– Не кажется ли вам, что, рассуждая о людях прошлого, мы читаем в них свои собственные желания, ибо мы заблуждающиеся смертные и не способны судить беспристрастно?

– Такая опасность действительно существует. Единственная защита от этого – понимать себя и делать поправку на свою предвзятость.

– Такова, без сомнения, стезя мудрости, – с улыбкой произнесла миссис Локард.– Но ей не так-то легко следовать.

К моей досаде, дом настоятеля был уже рядом. За вечер я сообразил, кого мне напоминает миссис Локард, и, прощаясь, высказал надежду до отъезда увидеться с нею вновь. Пожимая мне руку, она ответила, что тоже на это надеется, и когда зевающая служанка отворила дверь, я поклонился и направился к дому Остина.

СРЕДА, НОЧЬ

Пересекая темную Соборную площадь, я вспоминал о шумной, теплой, пропитанной любовью атмосфере, которую только что покинул, и моя собственная жизнь показалась мне по контрасту очень спокойной. Вокруг не слышалось ни звука, и хоть мне всегда нравилась тишина, нынче она стала приобретать зловещий оттенок. Систерсон, будучи на десять лет моложе меня, охотно взвалил на себя заботы и обязательства, которых я тем или иным путем избежал. Мне подумалось, что из троих знакомых мне каноников он меньше всех забивал себе голову мелочным соперничеством в капитуле.

Дверь дома Остина была у меня перед глазами, но внутрь еще не хотелось, поэтому я решил обойти кругом собор, который напоминал гигантского зверя, сидящего в темной клетке площади. Испытывал ли я злорадство при мысли о том, что Остин ни в одном отношении не сумел благополучно устроить свою жизнь? Мне не досталось семейного счастья, такого как у доктора Систерсона, но по крайней мере у меня есть интересная, уважаемая и хорошо оплачиваемая работа, в то время как мой друг увяз в скучном и гнетущем провинциальном болоте. В противоположность ему я занимался тем, что мне нравилось и чем я всегда хотел заниматься: учил студентов, вел научные исследования и писал книги. Конечно, Остин был прав, утверждая: счастье – это нечто большее, чем отсутствие несчастий. Задумавшись об этом, я допустил, что не могу назвать себя счастливым человеком. Мне пришло в голову, что иным дан талант быть счастливыми, другие же как будто ищут повод чувствовать себя несчастными. Возможно, они просто боятся разочарований. Мне казалось, счастье дается само собой, если не совершаешь неправильных поступков. Я был осторожен и совершил за свою жизнь очень немного ошибок. Но среди них была, конечно, одна крупная, и за нее я продолжал расплачиваться до сих пор.

Как это ни смешно, я не переставал думать о себе как о молодом человеке. Даже в обществе старшекурсников я воображал себя почти что их ровесником, едва-едва старше. Чем это объяснялось: тем, что я по-прежнему считал, будто моя взрослая жизнь пока не началась? Но теперь я внезапно осознал, что мне под пятьдесят и уже слишком поздно. Дальнейшая моя жизнь будет точно такой же, как и последние тридцать лет.

Но, продолжая воображать себя юношей, я иногда задавал себе вопрос: что, если я, в юном возрасте начитавшись книг, почерпнул из них теоретические познания о взрослой жизни и отчасти лишил себя таким образом отрочества и юности? Из-за этого я куда раньше, чем следовало бы, влюбился в свою будущую жену.

Огибая восточный конец собора, я чувствовал себя на пустой площади как призрак. Но обо мне, в отличие от каноника Бергойна, через две сотни лет никто не вспомнит. Даже через пятьдесят. И никто не будет носить мое имя. Что я оставлю после себя? Несколько пыльных книг, которые будут лежать непрочитанными на верхних полках библиотек? Обрывки воспоминаний в головах моих студентов – но с чего бы им меня вспоминать?

Я понял, что, не желая посвящать время и внимание вещам и людям, для меня скучным, я во многом обеднил свою жизнь. Старинные тексты, разночтения или лакуны в исторических свидетельствах, забытые языки – все эти предметы буквально зачаровывали меня, и к тому же – еще одно преимущество, – исчерпав интерес, их можно было тотчас отложить в сторону. Иных страстей я не знал, и за последние двадцать два года своей жизни ни разу не позволил себе увлечься другой женщиной. Находил ли я оправдание в том, что мне нельзя было жениться? Но я знал, что всегда любил себя только в той мере, в какой чувствовал любовь других людей. Мы ценим себя настолько, насколько нас ценят другие, ибо, можно сказать, мы храним себя для других. В таком случае, какие у меня были основания ценить себя? Удовлетворялся ли я сознанием того, что ни о какой любви – или даже семейном счастье – не может быть и речи? Давний печальный опыт запугал меня настолько, что я навсегда отказался от мысли доверить кому бы то ни было свое душевное спокойствие? Быть может (забегу чуть вперед), именно эти, тронувшие глубины моего воображения мысли породили самый беспокойный в моей жизни сон, который привиделся мне в пятницу, в первые утренние часы.

Газ в холле не горел, и я предположил, что Остина все еще нет. Я снял пальто и шляпу, зажег свечу и направился вверх, но на площадке второго этажа меня настиг приветственный оклик из гостиной. Войдя, я застал в комнате почти полную темноту, только тлевшие в камине угли мерцали красным. Остин сидел за столом, перед ним стояли бутылка и два стакана.

– Входи, садись и давай выпьем, – воскликнул он.

– Можно зажечь свечу? – Он кивнул, и я поспешно воспользовался разрешением.

Осветив комнату, я увидел улыбающееся мне лицо Остина. На мгновение, при свете свечи, он показался тем самым юношей, которого я знал давным-давно.

Он поднял бутылку, чтобы налить вини в чистый стакан. Потом улыбнулся и сказал:

– Удивительное дело. Похоже, вино кончилось. Будь другом, достань из буфета еще бутылку.

Я потянул за ручку шкафчика.

– Заперто.

– Не этот, – резко произнес Остин.– Бога ради, я имел в виду вот тот. Сядь, я сам достану.

Я сел, а он подскочил к буфету у дверей. Когда еще одна бутылка старого портвейна была открыта, настроение его явственно улучшилось.

– Дружище, – сказал он, – я из-за тебя переволновался. Боялся, что ты обидишься и уедешь восвояси, а как раз этого мне и не хотелось. Ни в коем случае.

Я видел, что Остин сильно набрался и его слова нужно принимать с большой поправкой, но все же был тронут. Глядя на его пьяное веселье, я вспоминал, как часто мы устраивали у себя на квартире попойки, продолжавшиеся далеко за полночь, и при мысли о том, что было и что могло бы быть, у меня защемило сердце.

– С чего ты взял, что я такое выкину? – спросил я, садясь напротив.

Он наполнил до краев мой стакан.

– Да потому, что я вел себя как последний хам. Лез в бутылку, оспаривал каждое слово. Оставил тебе эту записку. Но я... Если бы ты только знал. Мне было так...

Я прикрыл его ладонь своей, и он умолк.

– Дорогой Остин, я нисколько не обижен, ни капельки. Я ведь понимаю, тебя что-то гнетет.

Он как будто удивился:

– Ничего подобного. У меня все в порядке.– Он отнял свою руку.

– Дружище, не нужно передо мной притворяться. Я заметил, что нервы у тебя на взводе. И этот ночной кошмар... Ты чем-то озабочен, и я, кажется, догадываюсь чем.

Он широко открыл глаза.

– И чем же, по-твоему?

Я смешался, потому что не собирался высказывать свою догадку. На самом деле я имел в виду сплетни, подслушанные сегодня вечером.

– Я знаю, в школе какие-то серьезные неприятности.

– В школе? Что ты имеешь в виду?

– Я слышал (не спрашивай, как и от кого: не могу сказать), что директор колледжа не у всех пользуется авторитетом и...

– А, ты о ректоре. У меня он, безусловно, авторитетом не пользуется.

– И что дело приближается к точке кипения.

– Вот как! Да там вечно все кипит и бурлит. Бури в стакане воды – для посредственностей самая подходящая питательная среда. Это им заменяет настоящую жизнь. Однако все происходящее не имеет ни малейшего значения. А ты уже сочинил в уме какую-то драматическую историю? У тебя слишком живое воображение. А в результате ты не видишь того, что творится у тебя под самым носом. Так любишь обозревать дали, что пропускаешь факты, вполне очевидные для менее восприимчивых людей. Ну ладно, прости, что разочаровал тебя.

Я усмехнулся, но не без тени тревоги:

– Ты уверен? Я слышал, школьное начальство могут принудить к тому, чтобы оно уволило часть персонала.

– Вот как? А ты считаешь, для меня предел мечтаний провести остаток жизни в этом треклятом городишке? Да я сплю и вижу, как бы быстрее отсюда убраться.

– Но, Остин, без жалованья тебе не прожить.

– Деньги не стоят того, чтобы о них беспокоиться.

Меня поразили его слова. Правда, он и студентом-старшекурсником проявлял ту же беззаботность, характерную скорее для отпрысков богатых семейств. А ведь отец Остина отнюдь не процветал, уступая даже моему собственному. И если меня относительный недостаток средств заставил искать надежную и интересную работу с порядочным жалованьем, то Остин ни о чем подобном не заботился.

– Ты хочешь сказать, у тебя сейчас есть деньги? Остин улыбнулся.

– У меня за душой ни гроша.– Хорошо знакомым мне жестом, беспомощным и самоироничным, он откинул назад голову и развел руками, указывая на комнату с изношенным ковром и шаткой мебелью.– Моих заработков едва-едва хватает на жизнь, и скопить я ничего не сумел. Если бы злоба и происки, в которых здесь нет недостатка, привели к тому, что меня бы уволили без предупреждения, тогда мне действительно пришлось бы туго. Но едва ли до этого дойдет.

– Эпплтон что-нибудь имеет против тебя?

Остин вздрогнул:

– Эпплтон? А он тут при чем?

– Он ведь директор или, как ты сказал, ректор, так ведь?

– Школы певчих! – воскликнул Остин.– Соборной школы певчих!

– Разве это не часть школы Куртенэ?

– Разумеется, нет. Это два совершенно разных заведения. У нас – ректор.

– Я думал, школа певчих – просто отделение средней школы.

– Ничего подобного. Школа певчих подчиняется непосредственно настоятелю и капитулу.

– А школа Куртенэ – нет?

Он передернул плечами:

– Что за мысль! Под бдительным оком каноников, этих узколобых старых баб, академические успехи школы певчих оставляют желать много лучшего. Да как ты мог подумать, что я имею какое-то отношение!..

– Прости. Я представления не имел, что эти две школы так разительно отличны.

– В школе Куртенэ учащихся в десять раз больше, чем в школе певчих, где готовят прежде всего хористов. Их привратницкая нашей Куртенэ и в подметки не годится. Привратницкой мы издавна зовем школу певчих, и это пренебрежительное прозвище, потому что две школы всегда враждовали между собой.

– А мальчишки, наверное, дерутся.

– Да уж. Но, к несчастью, раз школы не ладят, то и контакты между преподавателями не поощряются. А у меня как раз завелся добрый приятель из школы певчих – отличный парень, я хочу вас познакомить, – и эта дружба не дает покоя обитателям нашего маленького гадюшника.

– Я бы не поверил, если б не знал так хорошо Кембриджский колледж.

– Где ты почерпнул эту историю?

Растерявшись, я не решился признаться, что подслушивал в баре чужой разговор. Не прибегая к прямой лжи, я ответил:

– Помнишь, я вчера вечером разговаривал со стариком церковнослужителем и он упомянул школу? Он сказал, что о ней пойдет речь на завтрашнем заседании капитула.

– Ну да, есть один вопрос, касающийся школы певчих, из-за которого у каноников болят головы. Но Куртенэ тут ни при чем. Я тебя неправильно понял. Здесь все ладно, за исключением обычных учительских перепалок и тупости.

Он произнес это сердитым голосом и резко отвернулся, из чего я заключил, что очень его раздражаю. После долгой паузы я спросил:

– Стоит ли мне задерживаться? Может, я тебе мешаю? Он приблизился и похлопал меня по руке:

– Нет-нет. Не уезжай. Мне очень важно, чтобы ты остался. Этим ты мне поможешь.

Меня глубоко тронули его слова. Он продолжал:

– Побудь еще хоть несколько дней.

– В субботу мне непременно нужно ехать.

– Суббота? Отлично.

– В субботу днем я должен быть у племянницы, поэтому никак не могу остаться дольше.

– Пусть будет суббота. Этого достаточно. Боюсь, я был не очень-то гостеприимным хозяином. Постараюсь исправиться.– Остин поднялся и вновь наполнил мой стакан. Затем он, по старой своей привычке, уселся в кресло боком и сползал в нем все ниже, так что дальше я наблюдал его физиономию в обрамлении ног.

В последовавшей уютной тишине я размышлял над его странными словами «суббота – этого достаточно», пока не услышал вопрос:

– Как прошло посещение библиотеки? Нашел то, что искал?

Я усмехнулся:

– Бог мой, Остин, это не так просто, как тебе кажется. Но доктор Локард мне очень помог.

– Да уж, личность отменная.

– Вполне приятный человек, – произнес я осторожно.

– Не сомневаюсь. Пока ты представляешь для него интерес, тем или иным способом можешь содействовать его карьере, он будет самым что ни на есть приятным человеком. Не обаятельным – обаяния в нем нет. Обаяние – вещь в его глазах сомнительная, ниже его достоинства.

– Со мной он держался очень мило. Мы разговаривали об убийстве настоятеля Фрита.

– Волнующая тема.

– Очень увлекательная. В Кембридже, перед самым отъездом, я нашел письмо, датированное тысяча шестьсот шестьдесят третьим годом; оно проливает на это убийство новый свет, и я надеюсь набрать материал для публикации в «Трудах английского исторического общества». Эта статья должна наделать много шуму.

– Тогда поторопись, а то Локард тебя обскачет и присвоит всю славу себе.

– Не думаю, Остин. У него публикаций раз-два и обчелся, но все они очень высокого качества. Насколько я понимаю, он внес весьма значительный вклад в научное изучение раннего периода кельтской культуры, раскрыв ошибки дилетантов, на долю которых приходится большая часть вышедших до сих пор трудов. Едва ли такой человек унизится до кражи и плагиата.

– Если он пустился осваивать в науке новую область, то Руководила им не любовь к истории, а амбициозность. Он не ученый, а политик; в твоем успехе он не заинтересован, не надейся.

– Напротив, он из кожи вон лез, чтобы мне посодействовать; предоставил в мое распоряжение одного из своих молодых помощников – правда, тот, как ни печально это говорить, не хватает с неба звезд.

Остин взглянул на меня с внезапным интересом:

– Ты ведь не имеешь в виду этого чудака Куитрегарда? Он – первая кумушка в Турчестере, не верь ни одному его слову.

– Нет, я говорю о другом – о Поумрансе. Проку от него не много. Да и впечатление он производит не особенно приятное. А вот Куитрегард мне как раз понравился. Не знаю, с чего ты взял, что он чудак. Так или иначе, я провел в поисках манускрипта утро и весь день – но, боюсь, без толку.

Несмотря на свое обещание быть любезным, Остин угрюмо замолк.

– Кстати, о докторе Локарде, – сказал я.– Я виделся вечером с его женой.

– При каких обстоятельствах? – небрежно обронил Остин.

– В гостях у доктора Систерсона.

– Систерсон дурак, но безобидный.

– Миссис Локард очаровательна. А детям Систерсонов она как вторая мать.

– Никому не придет в голову сказать о ней что-нибудь плохое.– Остин как будто досадовал.– Разве только она уж очень липнет к детям. У нее был ребенок и умер маленьким, а затем оказалось, что больше она не сможет иметь детей.

– Вот жалость! – вырвалось у меня.– Такая милая женщина, по-матерински заботливая. И такая красавица. В самом деле, совершенно...

– А как тебя туда пригласили в такой поздний час?

– Я разговорился с доктором Систерсоном.

– На Соборной площади? Было, наверное, очень холодно там стоять. И что за беседа помогала вам согреться?

– Это было не на площади. После обеда в «Дельфине» я на обратном пути увидел в соборе свет, зашел и застал там доктора Систерсона.

– Да что ты? Собор должны были давно закрыть.

– Рабочие остаются там допоздна.

– Да, чтобы подготовить орган к пятнице. Но дольше девяти они никогда не задерживались.

– Там что-то случилось, и им пришлось работать ночью. По той же причине там находился и доктор Систерсон.

– О чем вы говорили? – Остин начал внимательно меня слушать.

– Случилось то, чего я боялся: эти олухи натворили там дел. В стене трансепта открылась трещина, и пошел ужасный запах.

Остин выпрямился в кресле, приняв более обычную позу, и встревоженно взглянул на меня:

– Что это значит?

– Возможно, слегка опустилось основание опорного столба. Если собор построен на заболоченной почве, возможно, где-то в полости был заперт болотный газ и теперь он вышел наружу.

– Не придется ли из-за этого отложить торжественное открытие органа?

– Не знаю.

– А ты не спрашивал?

– Нет.– Я был растерян.– Разве это важно? Остин медленно покачал головой.

В тот же миг начал бить большой соборный колокол.

– Час, – пробормотал Остин.– Тебе пора спать.– И, словно поправляя свои слова, добавил: – Я не даю тебе лечь.

– Ты прав, завтра мне нужно пораньше быть в библиотеке. Я постараюсь утром тебя не будить.

– Об этом не беспокойся, – проговорил он рассеянно.– У меня завтра очень хлопотный день. Я встану в то же время, что и ты. А может, и раньше.

Обменявшись рукопожатием, мы расстались. Через четверть часа я лежал в постели, удобно пристроив открытую книгу. Я слышал, как Остин ходит по своей спальне на той стороне лестничной площадки, потому что, помня о его давешнем ночном кошмаре, оставил свою дверь приоткрытой.

Я скользил взглядом по странице, но ничего не воспринимал. Я вспоминал о том, какое раздражение вызвали у Остина мои расспросы, и мне пришло в голову, что сам он ни разу не осведомился о моих делах. Вначале я думал, что он деликатно обходит болезненные для меня темы, но теперь понял: ему просто неинтересно. В юности я не осознавал, насколько он погружен в себя, – потому, возможно, что и сам был настроен точно так же. Но чем старше я становился, тем более интересными находил других людей, а себя, соответственно, менее.

Однако, внезапно припомнилось мне, Остин следовал за мной, когда я посетил дом настоятеля, чтобы прочесть надпись. Значит, ему в конечном итоге все же небезразличны мои поступки?

МЕЖДУ СРЕДОЙ И ЧЕТВЕРГОМ

Стрелки часов приближались к двум, когда я задул свечу и попытался уснуть. Едва погрузившись в смутный мир теней и неясных образов, я услышал донесшийся с лестничной площадки шум и вернулся к действительности. В старом доме постоянно раздавались скрипы, но этот звук был резче и громче. Я вслушался и различил чьи-то осторожные шаги по ступеням – один, потом другой. Остин спускался по лестнице! Я тут же вообразил себе, как мой друг выходит из парадной двери с широко открытыми глазами, но со спящим умом. Я встал, натянул в темноте что-то из одежды и ощупью добрался до двери. Памятуя, что лунатика не следует внезапно будить, я на цыпочках пересек лестничную площадку и спустился на марш вниз. Потом прислушался, но не различил ни звука, если не считать громкого тиканья старых часов на нижней площадке. Когда я достиг следующего марша, парадная дверь мягко открылась и тут же захлопнулась. Цепляясь за перила, я ускорил шаги, насколько это было возможно в полной темноте. В холле я вслепую нащупал вешалку и на ней мое пальто. Я надел его, потихоньку открыл дверь и осмотрелся. Впервые за несколько дней поднялся ветер и в воздухе замелькали – а точнее, запорхали – редкие снежинки. Туман рассеялся, сквозь полосы облаков проглядывала бледная луна, и в ее свете я заметил человеческую фигуру, огибавшую угол трансепта.

Я поспешил следом, тоже обогнул угол, и в тот же миг Остин исчез в переулке между угловым зданием и новым домом настоятеля. Ступая быстро, но бесшумно, я пустился за ним. На ум пришли непрошеные воспоминания о подобной же погоне, происходившей много лет назад.

Остин не походил на лунатика: он шагал слишком быстро и целенаправленно. Переулок был извилистый, и, отставая от Остина всего на несколько ярдов, я уже потерял его из виду. Мне пришло в голову, что, поскольку он бодрствует, опасность ему не грозит и я не имею права следить за ним. Но при мне случилось уже не одно странное событие, у меня есть все основания подозревать, что мой друг в опасности, – так не будет ли в данном случае оправдан поступок, который в иных обстоятельствах являлся бы бесчестным? Мне не пришлось долго раздумывать над этой этической дилеммой, так как на выходе из переулка я Остина не обнаружил. Передо мной находился ряд небольших коттеджей, так что Остин мог зайти в один из них или свернуть в ту или другую улочку. Я остановился. Вокруг царила тишина. Казалось, весь город дышит ровно, как спящее дитя. Я поспешил вперед. Если Остин вошел в один из коттеджей, там загорится свет или послышатся голоса. Я проследовал вдоль коттеджей – всюду было темно и тихо. В конце под прямым углом шла другая улица, она была не освещена и, насколько я мог различить, пуста в обоих направлениях. Остина я потерял.

Я и сам потерялся. Несколько минут я бродил в растерянности по тихим улицам. Откуда я пришел – отсюда? Тот ли это переулочек? В темноте все дома были похожи. И я мог бродить по тем же улицам, не узнавая их. Но мне нравился свежий ночной воздух и ясная погода после длительного и душного тумана, а под размеренный шаг хорошо думалось. Куда мог направляться Остин в такой час? Что за дело его позвало и к кому? Почему его так встревожила неприятность, приключившаяся в соборе?

Под конец я все-таки обнаружил свой переулок и возвратился на площадь. Передо мной в угрожающей близости маячила громада собора, на ней поблескивали лунные блики. Я подумал о том, как все вокруг него рушилось, сносилось и перестраивалось, включая гигантское аббатство, некогда его окружавшее. Внушительные размеры собора делали город похожим на столицу; он был в свое время – и долго оставался – одним из самых значительных научных центров средневековой Европы, куда устремлялись студенты из таких отдаленных городов, как Кордова и Константинополь. Мне взгрустнулось при мысли о сокровищах огромной библиотеки, пропавших, когда аббатство было распущено, и о былом содружестве равнодушных к земным радостям ученых.

Минуя холодные камни, бывшие свидетелями стольких страстей, я волей-неволей обратился мысленно к истории убитого каноника Бергойна; затем у меня в мозгу замелькали картины гибели настоятеля Фрита. Что-то заставило меня пройти мимо дома Остина и сделать круг по площади. Тьма стояла почти непроницаемая. Лишь в западном конце нефа тускло горела масляная лампа; масло в ней, вероятно, кончилось еще к полуночи, и теперь она должна была вот-вот погаснуть.

Древний ужас перед темнотой овладел мною: страх того, что существует зло и что ночью оно обретает власть. Перед глазами стояло лицо мертвеца, ухмыляющийся череп. В мозгу беспрерывно вертелась история Бергойна. Я – историк и обязан мыслить строго рационально, сознавая, что прошлого больше нет. Однако, в силу своего призвания, я даже среди мирных английских лугов или в тихих переулках не могу не ощущать боль и страх, пережитые мертвецами, и потому склонен считать, что частицы прошлого сохраняются; ближайшей аналогией было бы, пожалуй, изображение на дважды экспонированной фотопластинке. Откуда нам знать, что случается с нами после смерти?

Я услышал приглушенный звон и понял, что в соборе все еще трудятся рабочие. И действительно – окна были чуть заметно освещены, а внутри двигались тени. Я подошел к двери в конце южного трансепта и толкнул ее. Дверь отворилась, и я тихо проскользнул в здание. На гигантских каменных колоннах виднелись капли, как если бы они, несмотря на холод, покрылись испариной. В самом деле, можно было подумать, что все здание дышит. Словно гигантское живое существо. Я услышал мягкий журчащий звук, жутким образом схожий со стонами боли и горестными причитаниями, и, даже зная, что это всего лишь ветер, почувствовал, как по затылку у меня побежали мурашки.

Я спокойно направился к алтарю, где шла работа. Трое строителей трудились, а за ними, обратив ко мне спину, наблюдал старик Газзард, церковнослужитель.

Никем не замеченный, я остановился под башней средо-крестия. Внезапно я ощутил на себе чей-то взгляд и посмотрел вверх, на галерею для органа. Я сделал это неосознанно. Я находился в том непродолжительном состоянии отрешенности, когда кажется, что дух и тело расходятся в разные стороны, словно без усилий удержать их вместе невозможно, и что время прекращает свой бег. Вернее, кажется только впоследствии, так как осознаешь все это лишь задним числом. В такие моменты я, бывало, прочитывал, вроде бы внимательно, несколько страниц книги, а потом обнаруживал, что не могу вспомнить ни слова. И задавал себе вопрос: если мой дух не был погружен в книгу, где же он витал?

Так было и в этом случае. Лишь взглянув на галерею для органа, я осознал, где нахожусь, но не мог сказать ни сколько прошло времени, ни как я туда попал. Над краем ограждения выделялось из тьмы бледное пятно, которое под моим взглядом обрело форму человеческого лица, смотревшего как будто прямо на меня. Холодное, белое, пустое лицо с глазами, как две стекляшки, – пустыми, но притом внимательными. Эти глаза проницали мою душу, вернее, отсутствие таковой, ибо они находили – а может, порождали – во мне ответную пустоту. Это лицо принадлежало существу не нашего мира. Как долго мы созерцали друг друга – или созерцал только я (не почудился ли мне его ответный взгляд?), – сказать было невозможно. Лицо исчезло; я, вздрогнув, словно бы пробудился, покрытый холодным потом, и в то же мгновение восстановил последовательность событий. Кого я только что видел? У меня была по этому поводу догадка, но я не решался принять ее. Все, что я знал и во что верил, перевернулось бы с ног на голову.

Не сходя с места, я следил, кто появится из двери, ведущей к органной галерее. Наконец поняв, что никого не дождусь, повернулся и как завороженный зашагал вдоль трансепта к выходу.

Когда я пересек порог и закрыл за собой дверь, меня едва не ослепила нежданная белизна. Воздух был наполнен движением; это мелькали мириады снежинок, то попадая в лунный луч, то скрываясь за его границей. Пока я оставался в соборе, снегопад разгулялся всерьез и снег уже покрыл булыжную мостовую и крыши домов. Я и не представлял себе, что прошло так много времени. И как всегда, мир, осыпанный первым снегом, словно народился заново. Невольно мне вспомнилось детство: как я, вместе со своей няней, спешил через снегопад к пруду, чтобы поглазеть на конькобежцев; как возвращался из школы после окончания первого школьного семестра, а экипаж, приближаясь к Лондону, все глубже увязал в снегу; как я в рождественский сочельник ожидал отца, зная, что мне будет позволено отведать вместе с родителями горячего пунша и лечь спать попозже. Воскрешенные памятью картины глубоко тронули меня; по контрасту с недавними переживаниями они показались столь чистыми и светлыми, что на глаза мне навернулись слезы.

А затем произошло странное. Я не более чем передаю свои тогдашние впечатления. Так что пусть уж читатель меня простит.

Ярдах в шестидесяти от меня, у входа в тот переулок, где исчез Остин, стояла фигура в черном, освещенная бледными лунными лучами и четко выделяющаяся на снегу. Но это был не Остин. Этот человек был гораздо выше. Лицо его я узнал, так как только что видел его на галерее для органа. Если это был обычный смертный, он никак не мог пробраться сюдабез моего ведома, так как я следил за выходом с галереи, а потом удалился через единственную незапертую дверь собора. И снова это существо, казалось, смотрело на меня. Взгляд был долгий и презрительный. Потом незнакомец отвернулся и неуклюжими шагами устремился в переулок. Он хромал и походил на подбитого зверя, который тащится прочь, исполненный боли и ярости.

Я видел Уильяма Бергойна. Я был уверен в этом. Но тогда мир оказывался вовсе не таков, как я себе представлял. Мертвые могут подниматься из могил: ведь только что мне явился человек, который умер две сотни лет назад. Это означало, что все разумные и прогрессивные идеи, положенные в основу моего мировоззрения, были детскими играми, в которые можно играть только днем. Когда опускается тьма, в дело вступают иные силы, они всемогущи, иррациональны и привержены злу.

Не знаю, как долго я там стоял – десять минут, пятнадцать или полчаса; никогда еще время не казалось мне столь иллюзорным понятием. Придя в себя, я взглянул на заснеженную мостовую. Поверхность снега между мною и входом в переулок была совершенно гладкой. Существо из плоти и крови не могло бы не оставить на ней следов!

Я жаждал убраться подальше, но только не в дом Остина. После случившегося невыносимо было и думать о том, чтобы вернуться под крышу, а тем более в древнее строение, полное, как мне теперь представилось, обманчивых теней и приглушенных голосов, которые слышались в скрипе старого дерева. Я поспешил вдоль стены собора в обратном направлении, миновал ворота и очутился на безмолвной Хай-стрит. Я шагал быстро и наобум. Как долго я бродил по спящим улицам, мне неведомо.

Мирный облик города убедил меня, что обычная жизнь, в которой люди спят и работают, еще существует, ибо происшедшее можно было сравнить с предсмертным воплем посреди домашнего музицирования – мгновением острейшей муки и гнева, способных даже спустя две сотни лет поднять мертвеца из могилы. Я шел куда глаза глядят, едва замечая дорогу. И где бы я ни проходил, легкое снежное покрывало, которым был окутан теперь весь город, лежало нетронутым, если не считать моих следов. Помню, что взбирался по пологому склону холма, следуя поворотам извилистой дороги, вдоль которой стояли большие виллы с коваными решетками балконов, с верандами и крашеными деревянными ставнями; вспоминаю, как помедлил на вершине, чтобы окинуть взглядом дома и длинные сады, которые простирались до самой речки, сплошь затененной плакучими ивами; помню, как подумал, что летом там, должно быть, чудесно, а зимой, в лунном свете, деревья выглядят угрюмыми и сиротливыми. Я размышлял о родителях, детях, слугах, спавших под этими крышами, и со вздохом представлял себе, как приятно и уютно здесь расти детям, а родителям – растить детей.

С вершины город виделся мне игрушечным и слегка размытым из-за снежной пелены. В центре вздымалась над низкими крышами окружающих домов темная громада собора, и, вспомнив тесную площадь, целиком погруженную в его тень, я не захотел туда возвращаться.

Постояв еще несколько минут, я отправился в путь. С холма я спустился другой дорогой, и навстречу мне никто не попадался, пока на городской окраине, больше похожей на деревню, меж домиков с соломенными крышами я не набрел посреди изрезанной колеями улицы на тележку молочника, хозяин которой, молодой здоровяк, прокричал веселое приветствие. Встреча с живым человеческим существом вернула меня к действительности. Я устремился обратно к центру города, ориентируясь на торчавший в темном небе шпиль собора. Вскоре я подобрался к нему так близко, что окружающие дома заслонили его от меня. Затем зазвучал соборный колокол, и я убедился, что нахожусь от него в двух шагах. Пробило половину четвертого. Я было совсем заплутался среди узких переулков и садов, но затем набрел на одну из тех улиц, где побывал, когда упустил Остина. Внезапно мне в ноздри проник аромат масла и имбиря. Поблизости пекли булочки!

Я пошел на запах и свернул в узкую длинную улицу, где светился один-единственный огонек. По обе стороны стояли высокие, обветшавшие от старости дома из блеклого красного кирпича; краска с окон и дверей частично осыпалась, обнажив гнилое дерево. На всех фасадах виднелось по нескольку колокольчиков и табличек с именами – верный признак того, что дома были поделены на квартиры. Я подошел к единственному освещенному окошку и заглянул внутрь.

Между изношенными занавесками имелся просвет, и через него я разглядел часть лица Остина и нижнюю половину его туловища. Он сидел в кресле и разговаривал, но собеседник находился вне моего поля зрения. Я видел, как Остин поднес ко рту стакан и выпил. Я напряг слух и различил приглушенные голоса, один из которых был женский. Находился ли в комнате кто-нибудь еще кроме этой женщины и Остина, определить было невозможно. Затем в просвете занавески появилась рука, для женской как будто крупноватая, однако с тонкими и изящными пальцами; протянувшись к Остину, она странным интимным жестом на миг коснулась его колена.

Остин ответил своей невидимой собеседнице нежнейшей улыбкой, и лицо его осветилось таким откровенным счастьем, что я внезапно вспомнил, как много лет назад он обращал такой же взгляд ко мне, и ощутил укол сожаления и даже ревности. Я наблюдал за ним не долее нескольких секунд, поскольку боялся быть обнаруженным, хотя понимал, что, вероятнее всего, в освещенной комнате оконные стекла кажутся черным зеркалом. Я отпрянул от окна и, ошеломленный, побрел по улице.

Так вот в чем заключалась его тайная страсть: убогая связь с женщиной из этого запущенного квартала. Как я был глуп, когда ломал себе голову, что гонит его из дому посреди ночи! Больше всего я боялся, как бы он не проведал, что я за ним следовал. В то же время я не мог оправиться от изумления. Остин, каким я его знал прежде, никогда не прибегал к услугам продажной любви – в отличие от многих наших товарищей по университету. Более того, я ни разу не слышал о каких-либо его интрижках с женщинами. Когда он водил дружбу с моей женой, у меня ни разу не зародилось и тени опасения.

Я подумал о том, как он спешил к своей любимой по темным и безмолвным улицам. В его возрасте это просто смешно. И все же вызывает зависть. До чего же бесстыдно мой друг потакает своим желаниям! При этой мысли я вынужден был остановиться и глубоко втянуть в себя воздух.

В конце улицы я немного пришел в себя и даже понял, где нахожусь. Я добрался до угла той самой улицы, которая вела к переулку, где скрылся из виду Остин. Я пошел назад прежней дорогой. Тут у меня мелькнула мысль, что мои предположения не обязательно справедливы. Может быть, Остин действительно влюблен в женщину, вполне достойную его любви. Однако же эта полуночная встреча указывала на не вполне легальный характер их связи. Что, если его любимая – замужняя дама? Или даже супруга коллеги, а может – одного из тех, кто имел отношение к собору? В таком случае, кто же она? Мне вновь вспомнились обманутые надежды, волнения, обиды и мечты, о которых я за два десятилетия успел забыть. Кто эта безрассудная повелительница, взявшая над Остином такую власть – способная, к примеру, призвать его к себе посреди ночи, невзирая на опасность? Этим, быть может, закончился период опалы, когда ему приходилось с болью наблюдать, как она дарит благосклонные улыбки сопернику. Вспомнив свои собственные страдания, я не знал, завидовать Остину или пожалеть его.

Затем мне пришла в голову ужасная догадка. Нет, я не мог в нее поверить. Могла ли такая женщина снизойти до Остина? И все же Остин прежний, если он все еще существовал, был бы достоин ее любви, поскольку его лучшие качества заслуживали восхищения. А ведь она, как никакая другая женщина на свете, была способна обнаружить их и оценить, ибо – я в этом убедился – она всегда думала о людях хорошее и старалась приискать оправдание их дурным поступкам. Поистине жуткая мысль: как часто люди благородные и снисходительные обращают свою любовь к тем, кто ее не заслуживает.

Я вернулся к дому Остина, стряхнул на пороге снег с сапог и с зажженной свечой отправился в гостиную. Я решил, как поведу себя в дальнейшем. С момента моего приезда Остин не впервые поступал странно: следил за мной на площади, резко менял свои настроения, переходя от дружелюбия к враждебности. Нынешние обстоятельства – полуночный час, снегопад, фигура, недавно мне явившаяся, – выходили за границы обычного и потому оправдывали меры, в другой обстановке недопустимые. Я начал подозревать, что между кражей миниатюр (миниатюр ли?) у доктора Шелдрика, произошедшей ночью во вторник, и странным пакетом, который непонятно как обнаружился у Остина в холле, существует связь.

Я направился к шкафчику. Дверцы были прочные, и, подергав их, я убедился, что они заперты.

Я оглядел комнату. Мне бросилось в глаза, что опрятнее всего в доме содержатся книги. Чем это объяснялось: Остин никогда к ним не прикасался или, напротив, преданно за ними следил? На фоне идеального порядка было особенно заметно, что на одной из полок имелся том, снятый со своего места и лежавший на боку. Заметив в томе закладку, я взял его в руки; он оказался сборником волшебных сказок, а наклейка внутри указывала, что он принадлежит библиотеке Куртенэ. Повинуясь непонятному побуждению, я отнес книгу к себе в спальню и затем поправил постель и залез под одеяло.

Я открыл заложенную страницу и, убедившись, что здесь начинается одна из сказок, принялся за чтение. Однако сосредоточиться мне не удавалось. Возможно ли, спрашивал я себя, что фигура, которую я видел на галерее, а затем на площади, – плод моего воображения? Разумеется, за вечер я выпил один или два лишних, по сравнению со своей обычной нормой, стакана вина. Приняв это во внимание, я смог объяснить многое из того, что видел, но не все. Возможно, к примеру, я простоял на ступенях собора дольше, чем мне казалось, и к тому времени, когда догадался поискать взглядом следы, они успели скрыться под снегом. Непонятным оставалось, как ухитрился незнакомец, не обогнав меня, попасть с галереи на место, где я его увидел позднее. Даже сейчас, в уютной постели, я не мог заставить себя посмеяться над испытанным тогда суеверным ужасом: меня не покидало странное чувство, что я столкнулся с выходцем из иного мира или иного времени. Непрошенно пришли на ум слова Остина о вечном проклятии – о том, что его таинственная страсть ввергла его в погибель. Существо, с которым я встретился этой ночью, было недобрым – и даже проклятым, если за этим словом скрывается какой-то смысл.

Любопытствуя, что читает Остин, я нехотя просмотрел раскрытую сказку. Это оказалась довольно обычная история про храброго юного принца и прекрасную принцессу из зачарованного замка, но, как ни странно, она сильно меня растревожила.

Дойдя до конца, я некоторое время лежал, вспоминая кое-какие страницы собственной жизни. Приблизительно через час я услышал, как Остин пробрался в дом и поднялся по лестнице. Прошло еще полчаса, прежде чем я забылся беспокойным сном.

ЧЕТВЕРГ, УТРО

Остин, вероятно, спал еще хуже, чем я: без четверти семь, сойдя к завтраку, я не застал его в столовой. Я приготовил для нас обоих кофе и тосты, а через несколько минут он появился, бледный и осунувшийся. Я надеялся, что он заговорит о ночных происшествиях, поэтому за едой мы обменялись двумя-тремя фразами, не более. Я заметил, что, когда Остин подносил к губам чашку, рука его тряслась. Он избегал моего взгляда, я поступал точно так же, смущенный мыслью, что он, быть может, дознался о моей слежке. Он мог меня видеть или – это только что пришло мне в голову – заметить в холле следы растаявшего снега.

Наконец Остин произнес:

– Я буду ждать тебя у библиотеки в час закрытия.

– Зачем?

Он явно был удивлен.

– Ты разве забыл, что старый мистер Стоунекс ждет нас сегодня к чаю?

Я не сразу сообразил, о чем он говорит. Наконец я вспомнил, что фамилия, которую он произнес, мне знакома. Конечно! Вчерашний пожилой банкир назвал ее, говоря о своем предке, который купил дом.

– Но он пригласил меня на завтра. То есть нас.– Я не мог понять, как Остин узнал об этом.

– На сегодня. Он имел в виду сегодня.

– Я уверен, что он называл завтрашний день. Пятницу.

– Он поменял день.

– Но, Остин, откуда ты знаешь? Я забыл тебе сказать, что виделся с ним вчера, когда пришел посмотреть надпись.

– Знаю.

Я удивился. Не хочет ли он признаться, что шпионил за мной? Внезапно смутившись и не желая ничего больше слушать о его странном поведении, я продолжил:

– Мне и в голову не приходило, что ты ко мне присоединишься. Откуда тебе известно, что он перенес дату?

– Откуда? Он мне сказал. Вчера вечером я его случайно встретил. Я и сам забыл вчера поставить тебя в известность.

– А как он узнал, что ты мой друг? Уверен, я ему об этом не говорил.

– В этом городе секретов не существует, – отрезал Остин, и стало понятно, что более подробного ответа я не дождусь. – Итак, я встречаю тебя у библиотеки, когда она закроется, и мы вместе идем туда.

Я кивнул. Это было странно. Если Остин не следил за мной вчера, когда я беседовал с пожилым джентльменом на заднем дворе нового дома настоятеля, то почему он затеял с мистером Стоунексом разговор? Похоже, мои подозрения подтверждались. Он следовал за мной по пятам и, вероятно, желал выяснить, как прошла наша со стариком встреча.

Через несколько минут Остин наскоро привел себя в порядок и был готов к выходу, хотя по-прежнему выглядел небритым и неряшливо одетым. Я подождал его. Открыв дверь, мы обнаружили, что в последние часы снега успело нападать несколько дюймов. Мы молча побрели по почти нетронутому снежному полю.

У двери трансепта мы миновали двоих мальчиков. Один из них обхватил другого за плечи, и я улыбнулся Остину, гадая, не напоминает ли ему эта картина нашу собственную молодость, но он как будто не заметил их. Мальчик постарше, бросивший на Остина презрительный взгляд, был одет, как я понял, в форму средней школы – синюю куртку, бриджи, башмаки с пряжками; во втором же мальчике, одетом в простую черную курточку и бриджи, я заподозрил ученика школы певчих. Я вспомнил слова Остина о соперничестве двух школ; эта картина им противоречила. Когда мы проходили мимо, младший мальчик что-то говорил (а вернее, пытался сказать: он отчаянно заикался) об опоздании и о грозящих ему неприятностях.

Через секунду я оглянулся и увидел, что старший мальчик запихивает младшему за шиворот снежок. Младший сопротивлялся, и противник два раза подряд довольно сильно ударил его в грудь. Я готов был вернуться назад, но увидел, что старший ослабил хватку и младший пустился наутек. В отличие от бдительных школьных учителей моего детства Остин словно бы не видел происшедшего.

Мы молча дошли до конца собора, и напоследок Остин вновь напомнил мне об условленной встрече. Тут же я заметил юного Куитрегарда, огибавшего деамбулаторий; мы обменялись приветствиями и последние несколько ярдов прошли вместе. Я упомянул о сценке, которой недавно стал свидетелем. Куитрегард сказал, что видел несколькими минутами ранее мальчика из школы певчих, и добавил, что его брат учился в этой школе. До библиотеки мы добрались незадолго до половины восьмого, и Куитрегард отпер большую дверь.

– Вы и сами, наверное, там учились? – спросил я.

– Я учился в школе Куртенэ – в средней школе.

– Удивительно, что братьев послали учиться в разные школы, – заметил я, топая по коврику у дверей, чтобы стряхнуть с сапог снег.

– Вы же понимаете, какой из меня певец.

– И все лее я удивлен, так как считал, что две эти школы на дух друг друга не переносят.

Куитрегард рассмеялся:

– Мальчишки дерутся, не без того. Но не думаю, что недоброжелательство существует и на официальном уровне.

– По словам моего друга Фиклинга, вражда между двумя заведениями зашла столь далеко, что начальство косо смотрит на его дружбу с одним из учителей школы певчих.

Молодой человек проворно отозвался:

– Скорее всего, тут дело не в самой дружбе.– Потом вспыхнул и проговорил: – Доктор Локард просил меня передать вам его извинения, доктор Куртин. Он не сможет, как рассчитывал, помочь вам в работе сегодня утром. Ему придется готовиться к собранию капитула. Внезапно всплыли важные дела.

– Могу только пожалеть об этом.– Этот отказ, как я подумал, выстраивался в один ряд с отозванным приглашением на обед, а значит, мои шансы найти манускрипт еще уменьшились.

Молодой человек, должно быть, заметил, что я разочарован, и из сочувствия предложил выпить чашку кофе, прежде чем спускаться в пыльное подземное хранилище. Он добавил:

– Когда придет Поумранс, он затопит камин, так что немного погодя нам станет теплее.

Я с благодарностью согласился, но отметил про себя, что внизу мне от камина теплее не станет. По пути в уютную нишу, где Куитрегард готовил кофе, он произнес:

– Думаю, не выдам тайны, если скажу вам, что сегодняшнее собрание будет переломным. Ожидается длительный и сложный разговор.

Я вспомнил слова Газзарда о том, что этим утром будут обсуждать ситуацию в школе, и мысленно связал предполагаемый перелом со сплетней, которую услышал накануне вечером в баре. Однако я воздержался от вопросов, чтобы не ставить Куитрегарда в неловкое положение. Мы сели и принялись ждать, когда закипит чайник.

– Разумеется, мне очень досадно, что доктор Локард не сможет оказать мне сегодня свою столь ценную помощь, – заметил я.– Но боюсь, никто на свете не способен мне помочь.

Даже если манускрипт находится в библиотеке, я могу искать полгода и все же его не обнаружить.

Молодой человек, склонившийся над печкой, выглядел немного смущенным. Я предположительно объяснил его смущение тем, что он подслушал наш с доктором Локардом разговор о манускрипте.

– Очень хотелось бы вам помочь, – проговорил он. – Я отдал бы все, только б найти его для вас, и уверен, доктор Локард предпочел бы, чтобы манускрипт был найден кем-нибудь из его сотрудников.

– Я бы тоже этого хотел. Доктор Локард отзывался о вас в самых лестных выражениях и – весьма любезно с его стороны – заверил, что сможет освободить вас на несколько часов, дабы я воспользовался вашим ценным содействием.

– В самом деле? – Куитрегард отвернулся, чтобы достать банку с кофе, и произнес через плечо: – Как бы то ни было, должен, к сожалению, вас огорчить: вчера днем доктор Локард напомнил мне о том, как важно для нас продолжить каталогизацию рукописей, и дал работу, которая займет еще как минимум неделю.

– Досадно. Но, по крайней мере, я получил от доктора Локарда полезный совет. Его интерпретацию единственного свидетельства, которое у меня имеется, нужно признать мастерской. Я должен объяснить, что речь идет о письме, написанном во времена реставрации антикварием по фамилии Пеппердайн, который...

– Признаюсь, я подслушал ваш разговор.– Молодой человек, оторвавшись от кофейника, бросил на меня виноватый взгляд.– Ничто не указывало на его конфиденциальный характер.

– А он никоим образом и не был конфиденциальным. В таком случае вы знаете, с каким блеском доктор Локард распознал истинную суть документа. Это было впечатляющим примером исторического анализа.– Куитрегард низко склонился над кофейником, и я не видел его лица. Я продолжал: – И вы, вероятно, слышали также, что это письмо открывает новые перспективы в деле настоятеля Фрита?

– Да. Эта история всегда буквально завораживала меня.

– В таком случае вам будет интересно узнать, что сегодня мне предстоит выслушать еще одну версию. Вчера я ходил к новому дому настоятеля, чтобы прочесть надпись на стене.

– Знаменитые сатанинские письмена.– Куитрегард с улыбкой обернулся ко мне.– Правда, я сомневаюсь, что они имеют отношение к смерти настоятеля Фрита.

– Конечно нет. Мне они понадобились в связи с историей казначея Бергойна.– Молодой человек вновь скептически поднял брови.– Дело, однако, не в этом, – продолжал я.– Я собирался рассказать вам, что случайно разговорился со старым джентльменом, который там живет, и он пригласил меня прийти завтра на чай. То есть, – поправился я, – сегодня.

Куитрегард заметно удивился.

– В самом деле? Мистер Стоунекс?

– Да. Он упоминал, что знает другую историю о смерти Фрита – унаследовал ее вместе с домом. И обещал рассказать мне за чаем.

– Я не могу прийти в себя от изумления. Вы удостоились редкостной чести. Он настоящий отшельник. Правда, остерегусь назвать вас счастливчиком. Я слышал, мистер Стоунекс не отличается вежливыми манерами.

– Он просто рассыпался в любезностях по моему адресу. Куитрегард поднял брови:

– Я удивлен без меры, доктор Куртин.

– Тому, что кто-то был со мной любезен? – спросил я шутливо.

Он улыбнулся:

– После того, что я о нем слышал, в такое приглашение просто трудно поверить. А я вырос в Турчестере и сплетни о мистере Стоунексе слышу всю жизнь. Если он с кем-то бывает учтив, то исключительно с детьми, а точнее – только с мальчиками из школы певчих, которую сам в свое время посещал. Кстати, по дороге сюда я видел, как он разговаривал с одним из них.

– А что говорят о нем в городе?

– Его имя склоняют на каждом углу, но достоверно о нем почти ничего не известно. Он персона выдающаяся: единственный владелец банка Турчестера и графства.

– Может быть, он приветлив только с теми, кто не знает о его положении в городе, – вроде детей и приезжих. Но выходит, он очень богат?

– А у вас не создалось такого впечатления? – Молодой человек улыбнулся.

– Никоим образом. Одет он бедно. Да и дом – по крайней мере снаружи – не блещет роскошью.

– Говоря без обиняков, он известный скряга и на себя и свои удобства тратит минимум, а на других – и вовсе ни пенса. Но на самом деле он один из богатейших в городе людей, если не самый богатый. А живет как нищий затворник. Я никогда не слышал, чтобы у него бывали гости.

– А разве у него нет друзей или родственников?

– Хороших – или вообще каких-нибудь – отношений он не поддерживает ни с кем из родни, хотя молва упоминает сестру, с которой он поссорился много лет назад. А о друзьях и говорить нечего.

– Тогда я действительно удостоился редкой чести. Интересно, какой меня ждет прием. Что я там застану?

– Любопытно было бы от вас узнать. – Куитрегард улыбнулся.– В доме будет чисто прибрано, потому что туда каждый день приходит женщина наводить порядок. Вещи будут разложены по местам, но вам бросится в глаза, что все они видали виды. Ему страшно даже подумать о каких-нибудь тратах, исключение составляет только коллекция старых карт.

– Он просто чудак или речь идет о чем-то более серьезном?

– С головой у него все в порядке. Пожалуй, я не назвал бы его и чудаком: он ведь процветающий банкир, которому люди доверяют свои деньги. Оригинал – это да. И оригинальность его, пожалуй, сводится к абсолютной упорядоченности существования. Он похож на философа Канта, который, говорят, придерживался такого строгого распорядка, что горожане, его соседи, проверяли по нему часы.

– А есть ли причины для такой его пунктуальности и замкнутого образа жизни?

– И то и другое – от страха перед грабителями. Болтают, что мистер Стоунекс держит свое состояние в наличных и золоте и спрятано оно в доме. Не могу сказать, так это или не так. Я бы скорее поверил, что он хранит свои ценности в кладовой в банке. Но горожане считают иначе, и причина, как я полагаю, в том, к каким изощренным мерам он прибегает, чтобы обезопасить себя от грабителей. А теперь, вероятно, он и не может поступать иначе, раз уж ходят слухи, что в его доме есть чем поживиться.

Куитрегард засмеялся, и я улыбнулся в ответ:

– А в чем эти меры заключаются?

– Он никого к себе не приглашает. Ваш случай – из ряда вон выдающийся.– Куитрегард привстал и отвесил мне шутливый полупоклон. Он нравился мне все больше и больше.– Дом никогда не остается пустым, а сам хозяин покидает его, только когда идет в банк. Ключи, в единственном комплекте, он носит при себе на цепочке, запасных нет ни у кого, даже у старой женщины, миссис Баббош, которая приходит каждый день, чтобы сделать уборку, стирку и приготовить еду.

– Если у нее нет ключей, а мистер Стоунекс большую часть дня проводит в банке, как она попадает в дом и как уходит?

– Очень хороший вопрос. Это од на из самых оригинальных деталей того образа жизни, который избрал для себя старый джентльмен. Он впускает прислугу в семь, и она готовит ему завтрак. В полвосьмого он уходит и запирает ее в доме.

– И она весь день сидит взаперти?

– Нет, в полдень он возвращается на ленч. Все окна в доме забраны ставнями и заперты, так что старушка никого не может впустить. Несколько часов после полудня она бывает свободна, так как обед приносит официант из соседней гостиницы. Приходит он ровно в четыре, с боем часов. Хозяин отпирает дверь только в установленные часы: в семь, в четыре и в шесть, когда миссис Баббош возвращается, а он убывает в банк. В девять мистер Стоунекс приходит из банка и выпускает прислугу.

– Вчера он упоминал про обед. Кажется, он сказал, что ждет обеда, однако было много позже четырех: я вышел отсюда в четверть пятого, когда ваш сослуживец запирал библиотеку.

Куитрегард улыбнулся:

– Наверное, вы его неправильно поняли. Уверяю: если бы в его дневном распорядке возникли хоть малейшие отклонения, весь город только об этом бы и судачил.

– Эта строгость расписания побуждает задуматься. Интересно, не было ли в его прошлой жизни вещей, от которых он нынче пытается спрятаться.

Молодой человек глянул на меня с недоумением.

– Иногда люди подчиняют свою жизнь заведенному порядку, чтобы отгородиться от болезненных воспоминаний.– (В худшие времена я и сам превратил себя в кукушку из часов: вставал из-за стола или выходил из кабинета, только чтобы поесть, прочитать лекцию или дать консультацию студентам. Юноша библиотекарь явно не понимал, о чем я говорю, и я оставил эту тему.) – Как долго он ведет такое существование?

– Скрягой и отшельником он был всю жизнь, но к особым ухищрениям обратился лет восемь или девять назад.

– Если у него нет родственников, то что он собирается делать со всем этим, так тщательно сбереженным добром?

– Все горожане хотели бы знать ответ на этот вопрос.

– И ни у кого нет никаких предположений? – спросил я с улыбкой.

– Горожане подозревают – вернее, надеются, – что он оставит наследство фонду собора, для своей старой школы. К ней он, на свой сдержанный манер, питает привязанность, так как пережил трудное детство и один или двое из его учителей были к нему очень добры.

Пробили соборные часы, и я поднялся:

– Что ж, было очень приятно, но мне пора за работу. Куитрегард тоже встал:

– Вы собираетесь опять рыться в подземном хранилище?

– Ну да.– После того, что я ему рассказал, меня удивил этот вопрос.

На мгновение Куитрегард замялся, словно желал, но не решался что-то сказать, потом усмехнулся и произнес:

– Как бы вам не замерзнуть. Поумранса пока нет. По четвергам он обычно опаздывает: знает, что доктор Локард будет занят из-за собрания капитула.

Поблагодарив за кофе, я отправился вниз, к кипам ветшавших рукописей, и возобновил работу. Вопрос Куитрегарда был, по всей видимости, праздным, но он заставил меня задуматься: а прав ли я, ведя этот усердный поиск? Тень сомнения появилась еще во время нашего разговора. Библиотекарь вел себя довольно странно: отменил приглашение на обед, сегодняшнюю совместную работу, да и, судя по словам Куитрегарда, отряжать мне в помощь своих сотрудников тоже не собирался. А если доктор Локард – одержимый научным соперничеством и изощренным интриганством – не желает, чтобы я откопал в его библиотеке манускрипт Гримбалда? Если он вознамерился сам отыскать этот манускрипт? Неосторожное замечание миссис Систерсон могло попасть в точку: разве не унизительно для доктора Локарда, если важное открытие в библиотеке, под самым его носом, сделает чужак, и это когда он с помощниками вот-вот возьмется за каталогизацию оставшихся материалов! Остин предупреждал меня о его амбициях, намекал и на неразборчивость в средствах; с первым я согласился, второе же отрицал. Не был ли я наивен? Не дал ли мне доктор Локард коварный совет, следуя которому я зря потеряю время? Не поступает ли он со мной так, как, согласно его же предположению, поступал Пеппердайн с Булливантом? Быть может, он решил взяться за исследования англосаксонской истории – не странное ли иначе совпадение, что он прочел мою статью в сборнике и ответ Скаттарда?

Все утро я рылся в кучах покрытых паутиной, ветхих манускриптов, причем Поумранс так и не явился, что усложнило мою задачу, хотя рассчитывать можно было только на его физическую, но никак не интеллектуальную поддержку. В полдень я покинул библиотеку и пустился в нелегкий путь по снегу, который под ногами прохожих сначала превратился в слякоть, а потом смерзся в неровную грязную массу. Я решил отправиться на ленч в гостиницу, где ел накануне, но в бар на сей раз не зашел. Вернувшись в начале второго в библиотеку, я застал Куитрегарда за приготовлением кофе и принял приглашение выпить с ним чашечку.

Едва в кофейнике закипела вода, в помещение ворвался Поумранс с криком:

– Заведующий обставил Шелдрика вчистую! Его так отделали, что костей не собрать. Придется самому уволиться. Все только об этом и трещат.– Заметив меня, он умолк, и его длинное костистое лицо сделалось пунцовым.

Куитрегард ухмыльнулся:

– Садись, Поумранс, выпей кофе.

Молодой человек рухнул на стул, как марионетка, у которой обрезали нитки.

– Он только что был на спевке хора, – пояснил Куитрегард.– Они там, как я понимаю, между сплетнями иногда поют.

– Ну нет, это ты брось. Хормейстер у нас сущий зверь. Работать заставляет до седьмого пота.

– Нужно бы и мне перенять его повадки.

– Кстати, завтра днем я никуда не уйду. – А как же служба с органом?

– Отменяется.

Куитрегард удивленно поднял брови.

– Что-то такое стряслось в соборе, – пояснил Поумранс. – Так что после вечерни орган играть не будет.

– Что-то стряслось? – повторил Куитрегард.– А не мог бы ты высказаться чуть точнее, Поумранс?

Молодой человек пожал плечами в знак того, что ему ничего больше не известно.

– Рабочие слегка повредили базу колонны, – пояснил я, довольный, что могу поделиться с Куитрегардом кое-какими сведениями о его родном городе. Как я и рассчитывал, он, удивленный, повернулся ко мне. Я добавил: – А кроме того, пошел непонятный запах.

Поумранс наморщил нос:

– Гадость страшная. Попробуй-ка петь, когда противно рот открыть.

– Думаю, рот ты всегда открывал охотно, с самого часа рождения, – заметил Куитрегард.– Но когда же состоится служба?

– Наверное, на следующей неделе.– Бегло взглянув на меня, Поумранс вновь обратился к своему сослуживцу: – А к тому дню, похоже, успеет смениться органист.

Куитрегард улыбнулся:

– Возможно. Посмотрим.

– Ну что ж, – проговорил я, – пора мне возвращаться к трудам праведным. Сизифовым трудам.

Куитрегард взглянул на Поумранса:

А теперь будь хорошим мальчиком, отправляйся копировать в журнал вчерашнюю работу.

Мне вас не хватало сегодня утром, мистер Поумранс, – сказал я с иронической вежливостью.– Вы сможете потом спуститься и мне помочь?

Нет-нет, – немедленно отозвался тот.– Заведующий сказал, больше я не должен.– Перехватив взгляд Куитрегарда, он покраснел.

– Ну давай, старина, – мягко проговорил старший сослуживец, и юноша отправился в дальний конец длинной галереи.

Я ждал, что Куитрегард заговорит, но он, казалось, погрузился в собственные мысли. Чтобы прервать молчание, я спросил:

– Почтенные каноники действительно так ополчились друг на друга? Он улыбнулся:

– По большей части это честные и неглупые люди, которые с удивительной легкостью приписывают своим коллегам самые гнусные мотивы.

– Мне это известно по колледжу, где я преподаю. Просто поражаешься, когда вполне достойные люди начинают видеть в других достойных людях бесчестных негодяев только потому, что их взгляды на какой-то вопрос расходятся.

– И как правило, их подозрения не оправдываются.

– Думаю, я могу угадать, какова истинная основа их расхождений.

Куитрегард взглянул удивленно:

– В самом деле?

– Самая распространенная, не так ли?

– Да? – Он отвернулся, чтобы собрать посуду.

– Широко известно, что большинство турчестерских каноников принадлежит к высокой церкви – настоятель в особенности, – однако есть и приверженцы евангелического направления. В Англии нет ни одного капитула, где существовало бы единство.

Куитрегард повернулся ко мне и любезно кивнул:

– Понимаю, куда вы клоните.

– Я предполагаю, доктор Локард – «высокий»?

– До головокружения.

– А доктор Шелдрик – «низкий». Он кивнул:

– Почти наравне с землей.

– Ну вот, это все объясняет. Наверное, каноники годами ссорились – то есть, прошу прощения, расходились во мнениях – по таким обычным поводам, как ладан, облачения, гимны и тому подобное. Но сегодня, вероятно, обсуждался вопрос куда более серьезный.– Куитрегард безмолвствовал, и я спросил: – Как управитель собора, несет ли доктор Шелдрик долю ответственности за школу певчих?

– Непосредственно – нет.– Куитрегард бросил на меня любопытный взгляд.– Но одна из его обязанностей – надзирать за поведением ее директора.

– А оно было сомнительным?

– Подвергалось сомнению – безусловно.

Мне безумно хотелось вытянуть из него, в чем обвинялся доктор Шелдрик и почему его, судя по всему, вынуждают уйти с поста, если он всего лишь недостаточно строго надзирал за директором? Было ли это связано с загадочной кражей во вторник вечером у него в доме? Однако я понимал, что каждым новым вопросом ставлю молодого человека во все более неловкое положение. Я все же позволил себе еще один вопрос, сформулированный очень обтекаемо:

– Доктор Локард более других настаивал на том, чтобы капитул принял меры?

Куитрегард улыбнулся.

– Доктор Локард проявил обычную для себя решимость, следуя тому, что он считает своим долгом.

– Верю, что он человек решительный. А кроме того, он несколько скептичен в оценке человеческой природы.

– Временами, наверное, чересчур скептичен.– Он умолк и смерил меня нервным взглядом.– Если бы я мог высказаться совершенно откровенно, в расчете на вашу скромность...

Наконец его прорвало.

– Можете полностью на меня положиться.

– Мне кажется, доктор Локард склонен чрезмерно усложнять дело, особенно когда судит о мотивах, которыми руководствуются ближние.– Он немного помолчал и добавил осторожно: – По этой причине его научный подход иногда чересчур... воинственен. К примеру, при всем моем к нему уважении я не уверен, что согласен с его интерпретацией письма Пеппердайна.

– В самом деле? Вам не кажется, что Пеппердайн хотел ввести Булливанта в заблуждение?

– Мне представляется, он ненамеренно указал на подземное хранилище, просто потому, что в письме имеется двусмысленность.

– Так и где же, по-вашему, он нашел манускрипт?

– На верхнем этаже.

– Но ведь почти все манускрипты, которые там находятся, включены в каталог?

– Почти все. Но если наверху, среди неучтенных, нужного манускрипта не окажется, вы почти ничего не теряете: ведь чтобы найти его внизу за остающиеся день или два, потребуется везенье почти невероятное.

Его логика была безупречна. Я гадал, не был ли неудачный совет дан доктором Локардом намеренно, и мне пришло в голову, что молодой человек как раз это и подозревает.

– Вы подсказали мне блестящую идею. Я очень вам благодарен.

Он явно был доволен и настоял на том, чтобы проводить меня на верхний этаж. Там он показал мне полки с неучтенными манускриптами, и я тут же убедился, что смогу просмотреть их за два-три дня. Находиться тут было куда приятней, чем внизу: не пыльно, светло, чисто и гораздо теплее. Изменились к лучшему не только шансы на успех, но и условия работы.

Я начал стаскивать вниз тяжелые тома переплетенных вместе манускриптов, водружать их на стол и просматривать. Поработав часа два и изучив четыре тома, я почувствовал, что устал сидеть. Чтобы размять ноги, я обошел вокруг стола и глянул на книги, внесенные в каталог. При этом меня заинтересовали три больших фолианта, стоявшие.на одной из верхних полок. Я вскарабкался на стул и увидел на корешках книг надписи, сделанные от руки, почерком, характерным для семнадцатого века: «Записи Святоиоанновского канцлерского суда по делам о вольностях»; в каждом случае следовали даты: 1357-1481, 1482-1594 и 1595-1651. Это были, скорее всего, документы давно упраздненного суда – подобного мировому суду, – под юрисдикцией которого находилась Соборная площадь, и я подумал, что здесь могут найтись ссылки на происшествие, повлекшее за собой смерть отца Лимбрика и увечье Гамбрилла. Из любопытства, а также чтобы передохнуть, я положил третий том на стол и раскрыл.

Я быстро пролистал книгу и убедился, что каждая запись (их делал, вероятно, судейский клерк) кратко излагает обвинение, показания свидетелей и решение канцлера. Я нашел 1615 год, самую раннюю дату, к какой мог относиться интересующий меня случай, и стал читать более внимательно. В записях за 1625 год я нашел то, что искал: Эллис Лимбрик, вдова покойного Роберта Лимбрика, служившего помощником у каменщика собора, подавала жалобу на Джона Гамбрилла, который «по небрежности или злой воле» сделался причиной смерти ее мужа. Она утверждала, что имела место ссора, так как Гамбрилл замыслил присвоить себе должность главного каменщика, обещанную ее мужу, ради чего обвинил Лимбрика – по ее словам, облыжно – в том, будто он обманывает соборные власти и подвергает опасности своих товарищей, закупая для крепления дерево низкого качества.

Далее следовал краткий рассказ о происшедшем двух свидетелей (рабочих) и самого Гамбрилла. Вероятно, их показания полностью совпали, и клерк не стал делать между ними различия. Когда Джон Гамбрилл и Роберт Лимбрик возводили свод башни над средокрестием, произошел несчастный случай: они поднимали своей машиной тесаный камень, но тут развязался узел на веревке, Джон Гамбрилл оступился и упал, что повлекло гибель Роберта Лимбрика; он стоял наверху и потому жестоко поранился, получив не меньше сотни переломов. Из этого на удивление расплывчатого свидетельства я уяснил одно: падая, Гамбрилл так или иначе столкнул вниз своего подручного.

Канцлер нашел Гамбрилла невиновным. Однако, как писал клерк, вдову его решение не удовлетворило, и через посредничество самого канцлера Гамбрилл предложил уладить спор тем, что возьмет в подмастерья ее старшего сына Томаса (двенадцати лет), не требуя платы за обучение. Мне бросилось в глаза сходство со словами надписи. В первую очередь я задумался о слове «машина», которое присутствовало и тут и там, и у меня начала формироваться теория. В начале семнадцатого века это слово могло нести одно из трех значений: изобретательность (мастерство), заговор или механизм. Здесь, без сомнения, имелось в виду какое-то механическое устройство, тогда как надпись была еще дальше от ясности, говоря: погубленный их собственной машиной.

На этом записи кончались. Я лениво перевернул страницу, дабы удостовериться, что больше ничего нет, и обнаружил отдельный, не вшитый в книгу лист. Несколько секунд я разглядывал его, пока не понял, что передо мной манускрипт, в полный лист, относящийся к гораздо более раннему периоду – предположительно к одиннадцатому веку, заключил я, судя по несколько неуклюжему протоготическому почерку. Я прочел первые слова: «Quia olim rex martyrusque amici dilectissimi fuissent»[5], – и мое сердце застучало быстрее. Я принялся лихорадочно читать и убедился в своей правоте: это была история осады Турчестера и мученичества святого Вулфлака. С чрезвычайным спокойствием я сказал себе, что нашел тот самый манускрипт: часть ранней версии Гримбалдовой «Жизни». Мои предположения оправдались. Сочинение существовало до того, как Леофранк приложил к нему руку.

Две сотни лет его не касался ничей взгляд. Внезапно меня осенила идея, что лист оставил в книге записей Пеппердайн, который взялся за нее после того, как случайно обнаружил «Гримбалдов манускрипт». Он обошелся с листом так небрежно, потому что был равнодушен к периоду, обозначенному им как темные века до Завоевания. Он искал судебные записи, так как, подобно мне, заинтересовался историей Бергойна и Фрита. Должно быть, он тоже предположил, что гибель казначея была так или иначе связана с предыдущей жизнью его предполагаемого убийцы, и, как хороший историк, обратился к доступным источникам. Доктор Шелдрик, подумал я, этого не сделал и потому упустил возможность уязвить своего соперника доктора Локарда, найдя манускрипт под самым его носом.

В тот же миг я услышал чьи-то резвые шаги на лестнице и, не дав себе времени на размышление, захлопнул книгу с остававшимся там манускриптом и поставил ее обратно на полку.

В комнату ворвался юный Поумранс и сообщил, что библиотека закрывается. Я машинально последовал за ним, мы обменялись какими-то замечаниями, хотя голова моя думала о другом. Почему я спрятал манускрипт? Поступил бы я так же, если бы на месте Поумранса оказался доктор Локард или даже Куитрегард? Почему я не крикнул Поумрансу, что нашел искомое и прошу поззать доктора Локарда? Наверное, надо мной возымела власть та атмосфера тайны, в которой манускрипт так долго пребывал, и я не решился столь бесцеремонно и поспешно ее нарушить. Или у меня имелись другие причины, не вполне мною осознаваемые?

Я покинул библиотеку ошеломленный, не наткнувшись, к счастью, ни на доктора Локарда, ни на Куитрегард а.

ЧЕТВЕРГ, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

Выйдя на темную Соборную площадь, я направился было куда глаза глядят, но тут кто-то шагнул ко мне из широкой полосы тени рядом с дверью. Это оказался Остин. Я совершенно забыл о том, что мы условились встретиться.

Рассказать ли ему о моем открытии? Внутренний голос шепнул, чтобы я этого не делал. Остин был бледен и, казалось, нервничал.

Мы обменялись ничего не значащими приветствиями, и, следуя за Остином, я побрел вокруг площади. Я шел машинально, не думая о том, куда мы направляемся и зачем встретились. Мы оба молчали: Остин тоже как будто был погружен в свои мысли. Я думал, что бы такое сказать, но любая тема в сравнении с моим открытием казалась тривиальной. Нужно было как-то пережить предстоящий вечер и долгую ночь и дождаться открытия библиотеки. Как досадно, что только по четвергам она открывается рано утром! Придется маяться до половины девятого.

Не раскрывая рта, мы обошли кругом весь собор, и тут внезапно Остин воскликнул:

– Слишком рано. Он еще не готов.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сообразить, о чем это он. Увидев задние ворота нового дома настоятеля, я вспомнил: мы собираемся пить чай у мистера Стоунекса.

Я вытащил часы и при свете газового фонаря, стоявшего поблизости, рассмотрел циферблат.

– Напротив, старый джентльмен сказал явиться в половине пятого, а сейчас ровно столько и есть.

– Все равно он еще не готов, так что зайдем на несколько минут ко мне.– И Остин тут же зашагал прочь.

Озадаченный, но не способный заставить свою голову работать, я потащился за ним, и мы продолжили круг по площади. Смеркалось, вокруг не было ни души. Я вспомнил слова Куитрегарда о пунктуальности старого джентльмена и удивился еще больше. Когда мы проходили мимо дома капитула, его окна слабо светились, отчего в сгустившихся тенях между контрфорсами мне чудились человеческие фигуры. Этот свет, а также приглушенные звуки рояля и сливающихся в гармонии голосов свидетельствовали о том, что там репетирует хор. Мы обогнули угол трансепта, я вспомнил, что там стояло накануне ночью привидение, и спросил:

– Он хромает?

Остин, вздрогнув, обернулся ко мне:

– Почему ты спрашиваешь?

– Меня просто заинтересовала его история.

– Его история? Ты о ком?

– О Бергойне. Его призрак хромает? Он всмотрелся в мое лицо.

– Бергойн не хромал. – Голос Остина звучал почти сердито.– Это Гамбрилл хромал. Ты их спутал.

Я не потрудился его поправить.

– Ради всего святого, почему ты сейчас об этом задумался?

– Я просто хотел знать, не рассказывают ли люди, что призрак хромает?

– Призрак? – прошипел Остин.

– Призрак Бергойна.

Он остановился и посмотрел на меня:

– О чем ты говоришь?

Я не знал, что ответить. Не рассказывать же было ему о том, что я видел в первые утренние часы неподалеку от того места, где мы стояли. Как объяснишь, что привело меня сюда в такое время?

Несколько шагов мы прошли в молчании, а у дверей дома Остина я произнес:

– Я раздумывал над тем, что дух будто бы не находит себе покоя, если тело не погребено. И мне было непонятно: действительно ли дух, являющийся на площади, – Бергойн, ведь его тело было предано земле?

– Никак не возьму в толк, о чем это ты болтаешь? – Остин скинул пальто.

– О теле. Трупе убитого.

– Убитого? – запинаясь спросил он, меряя меня испуганным взглядом.

– Я говорю о том, что мне показалось удивительным: Бергойн погребен, но призрак его расхаживает по земле.

– Но, бога ради, это же предание. Ты ведь не веришь в эту чепуху?

– Но есть ведь также поверье, что призрак является в тех случаях, когда смерть человека осталась неотомщенной. Предполагаю, убийство Бергойна не было отомщено, потому что Гамбрилл бежал от наказания.

– Зачем ты порешь всю эту чушь?

– Дружище, просто чтобы не молчать.

– Если ты не можешь выдумать ничего другого, то лучше прикуси язык.

Он отвернулся, быстро дернул веревку от калильной сетки, чтобы прибавить огня, и стал подниматься по лестнице. Я зажег свечу и последовал за ним. В гостиной я водрузил подсвечник на низкий столик и сел к очагу, а Остин подошел к окну, вжался в угол и, не отдергивая занавески, приподнял ее уголок, чтобы незаметно наблюдать за происходящим снаружи. Видя, что он не расположен к беседе, я взял книгу и попытался читать. Прошло три или четыре минуты, и за это время Остин несколько раз вынимал свои часы и смотрел на циферблат.

Что станет теперь с манускриптом, думал я. Хотя мне достанется честь первооткрывателя, смогу ли я его опубликовать, это еще вопрос. Судьбу его, вероятно, будет решать доктор Локард. Ужасная мысль: манускрипт может попасть в руки невежды или, хуже того, человека, заинтересованного в том, чтобы преуменьшить его значение. В руки Скаттарда – почему бы и нет? Бегло просмотрев манускрипт, я понял, что нет ничего проще, чем интерпретировать его неправильно.

А затем случилась, наверное, самая позорная минута в моей жизни. Мне подумалось: поскольку я сунул манускрипт туда, где он преспокойно пролежал уже два века, то никому и знать не нужно, что я его нашел. Вернее, что я нашел его именно там. Не составит никакого труда объявить, что манускрипт обнаружился среди бумаг Пеппердайна в библиотеке моего колледжа. Антикварий вполне мог купить его в библиотеке настоятеля и капитула Турчестерского собора. В этом случае судьба манускрипта целиком и полностью будет зависеть от меня. Но что это за мысли? На миг я вообразил себе безумную картину, как я украдкой выношу манускрипт из библиотеки. Немыслимо. Полный бред. Это значило бы скатиться ниже самого Скаттарда. А кроме того, доктор Локард, зная о цели моих поисков, сразу заподозрит истину.

Внезапно Остин воскликнул:

– Нам пора!

К моему изумлению, он бросился к двери, мигом сбежал по лестнице, накинул пальто и стал нетерпеливо ждать, пока я в потемках осторожно сойду вниз.

За минуту-другую мы той же дорогой вернулись к новому дому настоятеля. Поскольку позднее от меня потребовали описать все детально и имелось существенное расхождение в свидетельствах, я расскажу точно, что видел и слышал, – хотя оценил я все это только задним числом, уже зная о происшедшем.

Мы прошли через задние ворота, по заднему двору и постучались в дверь. Она тут же распахнулась, и передо мной предстал человек, которого я видел накануне.

– Очень рад вам, доктор Куртин.– Старый джентльмен расплылся в улыбке, а затем без церемоний кивнул Остину.

После обмена рукопожатиями он пригласил нас войти. Я заметил, что Остин дрожит. В доме было зябко, но мне показалось, что он дрожит не от холода. Войдя, я произнес:

– Я очень волнуюсь, когда думаю, что здесь жил Уильям Бергойн.

– И Фрит, – добавил хозяин. – Не забывайте о Фрите: это фигура, в нашей истории гораздо лучше изученная.

– Однако запомнившаяся скорее своей смертью, а не тем, что он совершил при жизни, – нашелся я, и хозяин энергично закивал.– Ибо деяния его были низкими и подлыми, тогда как Бергойн – личность поистине замечательная: блестящий ученый, в самом расцвете лет сраженный смертью.

Тем временем мы прошли через обширную старую кухню, к которой примыкали кладовые и буфетные, и углубились в темный коридор.

– Низкими и подлыми. Да, верно, – согласился наш хозяин, поворачиваясь к нам лицом, когда мы подошли к следующей двери.– Снимайте ваши пальто и шляпы, – предложил он. Пока мы вешали одежду на крючки, он добавил: – Мы будем пить чай в общей комнате. Там гораздо уютней, чем в столовой.

За еще одной дверью обнаружилась большая общая комната, имевшая, как было принято в старину, выход прямо на улицу. Как и положено, она представляла собой нечто среднее между кухней и столовой; сбоку виднелась большая плита, на которой кипел металлический чайник. Одну из стен почти полностью занимал огромный шкаф для посуды, около уличной двери стояли красивые старинные часы, центр занимал неохватный дубовый стол, с четырьмя или пятью стульями.

– У меня имеется экономка, но после полудня ее здесь не бывает, так что обойдемся своими силами, – пояснил мистер Стоунекс, когда мы вошли.

Помня рассказы Куитрегарда, я был очень удивлен царившим в комнате беспорядком. На полу валялись ведерко для угля, каминные щипцы, кочерга, два кувшина, ведро и множество пустых консервных банок. В посудном шкафу ящики были выдвинуты, их содержимое – столовые приборы, салфетки, циновки – частично вынуто. Чашки, тарелки, блюдца, блюда громоздились в шкафу как попало. Дверца буфета была приоткрыта, и я увидел, что там тоже все перевернуто вверх дном. Особенно бросался в глаз большой пристенный стол, заваленный коробками, письмами (в стопках, перевязанных красными ленточками), бумагами, документами, расписками и т. д. Куча была так велика, что часть барахла упала на пол. Среди этого хаоса особенно нелепо выглядела детская грифельная доска с какой-то надписью; рядом лежало несколько кусочков мела. Дубовый стол в центре обширной комнаты выглядел как островок порядка: на скатерти из тонкого камчатого полотна стояло три нарядных чайных прибора, блюда с бутербродами, двумя тортами (один с фруктами, другой шоколадный), а также пирожными.

Из любопытства я стал искать глазами хозяйский обед и обнаружил несколько грязных тарелок на углу переполненного пристенного столика. Согласно рассказу Куитрегарда, прислуга старого джентльмена, миссис Баббош, должна была уйти в полдень и вернуться только в шесть. Я предположил, что именно она приготовила закуски.

Заметив, как я вопреки всем приличиям удивленно оглядываю комнату, мистер Стоунекс сказал:

– Я тут кое-что искал. Один документ. Хотел показать его вам.– Обращаясь к Остину, он добавил: – Я не сумел его найти.

– Вы его не нашли? – повторил Остин. Старый джентльмен улыбнулся:

Ужасно досадно. Как бы то ни было, прошу садиться.

– Но вы должны его найти! – вскричал Остин.

– Очень на это надеюсь.

Мы расселись вокруг стола, и я проговорил: Можно спросить, что это за документ?

– Я собирался вам сказать. – При этих словах Остин смерил хозяина удивленным взглядом.– Это рассказ о смерти Фрита, записанный спустя пять десятков лет. В доме служил старик, когда-то поступивший сюда поваренком. Мой дед в юности заинтересовался этой историей и незадолго до смерти старого слуги дословно занес его свидетельство на бумагу.

– Я с громадным удовольствием посмотрел бы его, но все же вам не стоило так беспокоиться, – заметил я, оглядывая устроенный им беспорядок.

– Я думал, отчет найдется среди документов; мне и в голову не приходило, что нужно будет перевернуть вверх дном все в доме.– Мистер Стоунекс обращался скорее к Остину, чем ко мне.– Увы, среди бумаг его не оказалось.

– Тогда где же он может быть? – строго вопросил Остин. Меня удивила его реакция: я не думал, что его так волнует история Фрита.

Старый джентльмен обернулся, указывая на груду коробок и бумаг на пристенном столе:

– Здесь, конечно. Я притащил сюда все коробки с документами, которые есть в доме, и, пока мы пьем чай, буду их просматривать. Кстати, угощайтесь, пожалуйста. Я только что пообедал, поэтому ничего не хочу.

Я последовал приглашению и начал с бутерброда. Остин, по-видимому, тоже был сыт и есть не стал.

Хозяин снял с плиты чайник и налил кипяток в чайничек для заварки. Тем временем он продолжал беседовать с нами через плечо:

– Я знаю большую часть этой истории на память, потому что мы с братом сделали из нее игру.– Он помолчал, а потом быстро добавил: – И с сестрой, конечно.– Он спросил меня: – Вы знаете, что я вырос в этом доме?

– Для ребенка это, должно быть, чудесное место.

– Здесь полным-полно коридоров и темных уголков, где можно скрываться, поэтому мы часами упоенно играли в прятки. А как мы доводили взрослых! Прятались, шпионили, выскакивали как снег на голову.– Он усмехнулся.– Мы любили рядиться: шпаги, плащи, бороды. Мне это безумно нравилось. Мы разыгрывали известные сцены из истории: казнь королевы Марии Шотландской, сожжение Жанны д'Арк. И одной из самых любимых для нас, кровожадных юных дикарей, была сцена смерти настоятеля Фрита. Я улыбнулся:

– И как вы ее разыгрывали? Поставив чайник на стол, хозяин сказал:

– Мы взяли за основу рассказ поваренка и распределили между собой роли. Я любил играть офицера, командовавшего гарнизоном. Он в этой истории фигура самая что ни на есть ключевая, если не сказать героическая.

Любезность хозяина удивляла меня еще больше, чем беспорядок в комнате. Мистер Стоунекс и в нашу первую встречу показал себя совсем не таким, каким его описывал Куитрегард, теперь же это различие сделалось разительным. Должно быть, подумал я, к приезжим он куда более благосклонен, чем к местным горожанам. Однако же он так непринужденно общается с Остином, который уже долго здесь живет, – должно быть, все еще считает его чужаком, хотя прошло уже двадцать лет. Правда, мне трудно было определить, насколько близко они знакомы, так как Остин явно питал к старику почтение и даже побаивался его.

– Разве? – спросил я.– Но ведь он был в этой истории сугубо отрицательным персонажем?

– Он действовал смело и решительно, как и следует в критических обстоятельствах, – возразил хозяин. И выкрикнул: – А мы сыграем снова в эту игру и убедимся сами!

– Что вы имеете в виду? – спросил Остин.

– Мы разыграем эту сцену. Вы историк, – обратился он ко мне.– А значит, сумеете облечь плотью сухой костяк прошлого.

– От историка воображения не требуется, – отозвался я. – Собственно, оно ему только мешает.

– Думаю, у тебя его достаточно, чтобы помешать целому колледжу историков, – едко заметил Остин.

– Тогда вы просто созданы для этой игры, – вмешался хозяин.

Он остановился в середине комнаты:

– Вообразите, что сейчас десятое сентября года от Рождества Христова тысяча шестьсот сорок третьего, – начал он театрально.– Настоятель Фрит пребывает в своем кабинете – это соседняя комната. Поваренок сидит здесь и чистит горшки. В кухне находятся двое солдат парламента: настоятель фактически посажен под домашний арест. Половина одиннадцатого, настоятелю остается жить менее часа. Он этого не знает, но судьба его предрешена.

– Благие небеса! – воскликнул я.– Значит, по-вашему, его смерть не была случайностью? – Я вспомнил, что при первой нашей встрече он говорил о «казни» настоятеля.

– Я в этом убежден, – заявил хозяин, разливая чай и вручая нам чашки.– Судите сами. Мне нужно, чтобы вы представили себе обстановку. Три недели назад парламентская армия подошла к городу и начала осаду. Там царил панический ужас. Многие из более состоятельных горожан сумели бежать – в их числе жена настоятеля Фрита и девять его детей. Он отослал их, в сопровождении нескольких слуг, в безопасное место – красивый усадебный дом в нескольких милях от Турчестера.

– Который он украл у колледжа!

– А, вы знаете об этом! Тогда вам известно, каким он был алчным негодяем.– Не отходя от стола, старый джентльмен добавил: – Пожалуйста, берите сладкое.

Я поблагодарил и начал нарезать шоколадный торт для себя и Остина. Старый джентльмен продолжал:

– Большинство горожан не имело слуг, на попечение которых можно было бы оставить свою собственность, поэтому им приходилось охранять ее самостоятельно – если она уже не пропала, так как многие дома были полностью или частично разрушены. Собор был обстрелян, несколько зданий на Соборной площади загорелось. Шесть дней назад городской комендант согласился капитулировать, при условии, что защитникам города будет позволено его покинуть и что город не будет разграблен.

Он переместился к пристенному столику, где стояли сахарница и кувшинчик с молоком. Я заметил, как он, вместо того чтобы взять их, принялся рассеянно стирать тряпкой надпись на грифельной доске. Потом принес сахар и молоко нам с Остином. Далее он вернулся к столу, нагруженному документами, и принялся их разбирать; он стоял вполоборота к нам и продолжал говорить:

– Роялисты бежали, но сторонники парламента, нарушив свое слово, разграбили и сожгли много домов. На шестой день армия двинулась дальше, оставив в городе небольшой гарнизон во главе с молодым офицером. Это я.– Он выпрямил спину и изобразил на лице юношескую решимость. Передо мной стоял, раздумывая над своими дальнейшими шагами, двадцатипятилетний офицер.– Положение мое отчаянное. Как может горстка солдат сдерживать шесть тысяч обозленных, готовых на все горожан? Только при помощи доброй воли, а иначе – страха. Но о доброй воле речи идти не может. А теперь положение еще осложнилось. Три дня назад – седьмого – по городу поползли слухи: приближается армия роялистов. Горожане возликовали. Спасение близко! На рыночной площади собралась толпа, и я приказал солдатам разогнать ее, стреляя поверх голов. Народ обозлился еще больше.

Я взял пирожное и заметил попутно, что Остин не притронулся к еде.

– На следующий день настоятель, известный приверженец королевской партии, произнес в соборе проповедь, призывая народ восстать; перед собором затеялся бунт, и я волей-неволей снова отдал приказ стрелять в воздух. На этот раз была ранена женщина: ее задела случайная пуля. Перед лицом крайней опасности я побоялся, что восставший народ провозгласит настоятеля своим главой, и приказал держать его под домашним арестом, для чего отправил к нему на постой двоих кавалеристов. Девятого я приходил сюда, чтобы сообщить ему об этом.

– Однако он был лицо духовное, – вмешался я.– Сан требовал уважения, пусть даже его носитель был алчным и бесчестным интриганом.

Старый джентльмен вышел из роли и сурово заметил:

– Вы – Фрит!

– Прошу прощения. Что вы имеете в виду?

– Это ваша роль. Поэтому не нужно говорить о нем. Особенно в таких выражениях. Говорите от его имени и защищайте себя.– Внезапно он вновь превратился в юного офицера.– Господин настоятель, вы не покинете этот дом без моего разрешения.

– Я представитель церкви, – произнес я не слишком уверенно.– Вы обязаны проявлять ко мне уважение.– И с сознанием своего величия добавил: – Юный сэр.

– Вы дурак, сэр, – сурово отозвался хозяин, и я почувствовал, что краснею.– Причем дурак безнравственный, поскольку занимаетесь политиканством ради собственных целей, рискуя многими жизнями.

– Бред.– Моя реплика была несколько вялой. Старый джентльмен, на миг возникнув, нахмурился; это значило, что мне следует лучше стараться. Затем он мгновенно исчез вновь.

– Вы предатель, сэр. Вы надеетесь, что, если вы поможете отвоевать город для короля, вас вознаградят епископским саном. За всем, что вы делаете, стоит корыстный интерес.– Договорив, он отвернулся и стал рыться в куче документов.

– Чем же вы можете подкрепить подобное утверждение? – вопросил я негодующим тоном; как ни странно, мне захотелось защитить Фрита.

– Рассказами о том, как вы вели себя прежде, – отозвался собеседник, откладывая в сторону документ.– Вы алчная и честолюбивая посредственность; возвышения вы добились, раболепствуя перед начальством и помыкая нижестоящими. Вы ограбили фонд и присвоили себе имущество колледжа.

– Я отвергаю эту клевету. Собственностью колледжа я завладел лишь затем, чтобы она не была конфискована вашими друзьями, сторонниками парламента.

– Тьфу! Если вы говорите искренне, то это показывает, как легко вы оправдываете себя в собственных глазах, что служит признаком глубоко укоренившейся нечестности. Или вы хотите сказать, что вас никогда не посещали постыдные честолюбивые мысли, что вы не мечтали возвыситься? Что вам ни разу в жизни не хотелось присвоить чужое? – Он пронизывал меня взглядом, и я не знал, играет он роль или действительно обвиняет меня. Не прочел же он мои мысли? Вспомнив об искушении, которому подвергся недавно, я покраснел.

– Я... Нет.

– Вы требуете уважения к сану и все же замыслили убийство Уильяма Бергойна, чтобы избавиться от соперника, претендовавшего на должность настоятеля. За одно это я привлек бы вас к суду и.повесил, и никто в городе не пролил бы над вами слезу.

– Я не замышлял его смерти.

– Что же, вы не стремились его уничтожить?

– Да, я его ненавидел. Ненавидел за то, что он, пользуясь незаслуженными преимуществами, собирался сделаться настоятелем вместо меня. И еще за то, что он умнее меня! – взвился я. Что заставило меня это выкрикнуть?

– Если вы намерены убить всех, кто умнее вас, вам немало придется попотеть.

Прежде чем я успел произнести слово в свою защиту, хозяин, все еще в роли молодого офицера, сказал:

– Вышло, однако, что я рассчитал неправильно. Видя, как поступают с человеком, которого они, при всем к нему презрении, все же признали своим главой, горожане разъярились. В то же день озлобленная толпа явилась на Соборную площадь, чтобы его спасти. Снова мне пришлось приказать своим людям открыть огонь, и на этот раз несколько человек было ранено. Мне ясно, что в следующий раз горожане выступят организованней и большими силами, и тогда нам несдобровать. Так вот, сэр, что мне делать?

– Согласен, перед вами трудная дилемма. И что вы предприняли?

– Мне нужно найти способ избавиться от настоятеля, но сделать это таким образом, чтобы запятнать его в глазах горожан. Мне известно, что они презирают его за жадность и продажность, а в истории с Бергойном подозревают и нечто худшее. Необходимо напомнить им об этом. Тем или иным способом я должен отделить Фрита – общественного деятеля и символа сопротивления – от Фрита – презираемого частного лица. Необходимо его опозорить, выставив на общее обозрение его известные слабости. Я знаю, что Холлингрейк, казначей, злится на него за какую-то давнюю совместную затею. Нет врагов более жестоких и готовых к мести, чем прежние союзники – как и прежние любовники. Я велел негласно привести его ко мне.

– Господин казначей, – внезапно обратился он к Остину, отчего тот вздрогнул, – понимаете ли вы, что действия Фрита угрожают самому существованию фонда? В своей жажде чинов и богатства он, того и гляди, навлечет на ваши головы гнев парламента.

Меня немало утешила реакция Остина, который с открытым ртом уставился на старого джентльмена. Я справился лучше, чем он.

– Да что вы, – запротестовал я.– Неужели, по-вашему, Холлингрейк был замешан в это дело?

Хозяин не отрывал взгляда от Остина.

– Собор и все его человеколюбивые труды поставлены на карту этим азартным игроком, этим бессовестным негодяем, ограбившим собственную семью.

На лице Остина, воззрившегося на хозяина, был написан откровенный ужас, и я начал подозревать, что на самом деле он исполняет свою роль лучше, чем я. А что означали слова, будто Фрит ограбил свою семью? Я об этом ничего не знал.

– Я прошу, чтобы вы помогли мне с ним разобраться.

– Вы предполагаете, что существовал заговор? – воскликнул я.

Старик хозяин обратил ко мне холодный взгляд своих молодых глаз:

– Это оправдано ситуацией. Идет гражданская война; если я потеряю контроль над общественным порядком, может погибнуть множество народу. Кроме того, город перейдет в руки противника. В таких обстоятельствах вполне допустимо пожертвовать одной жизнью.

При этих так хладнокровно сказанных словах у меня по коже подрал мороз.

– Но кто однажды принял этот принцип, будет применять его снова и снова, – возразил я.– Всегда найдется оправдание тому, чтобы пожертвовать одной жизнью ради спасения многих.

– Иногда это бывает правильно, – бесстрастно произнес старик.

Его замечание меня поразило. Он, кажется, понял, о чем я думаю.

– В конце девятнадцатого века, ведя безопасное и удобное существование, трудно, наверное, поставить себя на место человека, вынужденного к решительным действиям, – сказал он.– Что бы вы сделали в таком случае, доктор Куртин: смирились с обстоятельствами и уступили город врагу? Или кинули кости, рискуя всем, что имеете?

– Не знаю.

– Отважиться на такой риск – это приключение, которому в жизни нет равных. Только так человек может почувствовать, что живет. Иначе он покойник, только не погребенный.

Произнося эти слова, он не спускал глаз с Остина, который с расстановкой кивал.

– А Холлингрейк понимал, в чем его приглашают участвовать? – спросил я.

Старый джентльмен обернулся и подарил меня восхищенным взглядом, словно я придумал новый поворот в игре. Затем он обратился к моему другу:

– Что скажете, Фиклинг? Вы так его играете, что должны лучше нас с Куртином понимать, чем он руководствовался. Догадывались вы, что заговор, в который вы ввязываетесь, закончится смертоубийством?

Остин с трудом выговорил:

– Да, догадывался. Хотя каким-то образом вытеснил это из своего сознания.

– Тогда, парень, играй роль, которую на себя взял! – взревел старый джентльмен. В миг он вновь преобразился в юного офицера и презрительным тоном произнес:

– Просто выполняйте то, что я говорю, а к самому делу вы не будете иметь отношения.

Остин смотрел на него, как кролик на удава.

– Так или иначе, – продолжал молодой офицер, – с ним должно быть покончено.

– С ним должно быть покончено, – повторил я и взглянул на Остина, который по-прежнему ел глазами своего мучителя.– Любопытная фраза.

Остин неспешно кивнул.

– В чем суть заговора? – спросил я. Оба обернулись.

– Нет-нет, – вскричал старый джентльмен, – вам до поры до времени лучше ничего не знать. Но обещаю, что очень скоро вам все станет ясно!

В то же мгновение высокие стоячие часы в углу издали скрипящие звуки, словно прочищали горло, и тягуче пробили первую четверть.

Хозяин посмотрел на Остина.

– Не может быть! – воскликнул тот и вынул свои часы.

– Они спешат, – пояснил мистер Стоунекс.– Уж не знаю почему – все остальные часы в доме идут точно.

Остин обратился ко мне:

– Который, по-твоему, теперь час? Я вынул часы:

– Без минуты или без двух пять.

– То же и на моих часах. – Он обернулся к старому джентльмену.– Я не хотел бы полностью пропустить вечерню. Куртин еще не слышал орган, а с завтрашнего дня такой возможности уже не будет.

– Тогда вы можете уйти в половине шестого и застать конец службы.– Затем хозяин поднял руку и заговорил тише: – Сейчас половина одиннадцатого в то фатальное утро. Я поваренок.– При этих словах он, казалось, уменьшился в размерах и еще больше помолодел, в глазах появилось наивно-испуганное выражение. Внезапно он с силой ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула посуда.– Вдруг кто-то заколотил в парадную дверь.– Вздрогнув, как мальчик-слуга, он робко двинулся туда.

У двери он выпрямился и снова сделался офицером. Рассказчик начал занимать меня больше, чем история, которую он излагал: слишком расходилась эта темпераментная, экспансивная личность с образом одинокого скряги, нарисованным Куитрегардом.

– Мальчик, где мои солдаты?

Съежившись от страха, мальчик пролепетал:

– В кухне, ваша честь.

– Позови их.

Мальчик торопливо засеменил туда. У двери он обернулся и словно бы вырос и растолстел; он вошел в комнату шаркающей походкой, со слегка пристыженным видом, одной рукой вытирая рот, а другой теребя прядь волос на лбу.

– Слушаю, сэр.

Каким-то чудом старый джентльмен вызвал и его напарника: поменьше ростом, но такого же пьяного. Офицер рявкнул:

– А где третий?

Солдат повернулся к своему невидимому напарнику, пожал плечами и ответил:

– Стоит на посту, ваша милость, как вы изволили приказать, у задних ворот.

– Отлично. А теперь слушайте внимательно. Армияроялистов приближается, чтобы атаковать наши позиции.

– Это вы придумали? – спросил я.

– От первого слова до последнего, – бросил хозяин через плечо.– Однако слухи такие шли, и им, похоже, верили.– Он продолжал: – У нас нет надежды удержать город, поэтому мы немедленно передислоцируемся в деревню, в нескольких милях от Турчестера; оттуда можно контролировать единственный мост через реку. Если мы сумеем там укрепиться, у парламента будет хорошая возможность отвоевать Турчестер. Деревня называется Комптон-Монахорум.– Старый джентльмен примолк и многозначительно посмотрел на меня.

– Где была усадьба настоятеля! – вскричал я.

Он не отозвался, но изобразил на лице выражение тупой сосредоточенности.

– Как нам поступить с его милостью настоятелем, сэр?

– Его мы возьмем с собой в качестве заложника. Я обернулся к нему:

– То, что вы описываете, взято из потерявшегося манускрипта?

– Да. Но там приводится только свидетельство поваренка. Он не всегда правильно оценивал увиденное и услышанное, а в данном случае уж точно заблуждался.

– Простите. Я не разделяю вашу точку зрения. Вся наша система правосудия основывается на предположении, что свидетели способны правильно излагать события.

– С этим я не спорю, – колко отозвался старый джентльмен.– Я лишь утверждаю, что временами они неверно их толкуют. Опираясь на свой разум и на знание того, что произошло в дальнейшем, я восстановил истинный ход событий. Наблюдайте и судите сами. Трое военных остались в комнате, а мальчик выскользнул за дверь, чтобы найти своего хозяина.

Раз или два боязливо оглянувшись на нас, он широкими шагами направился к двери. Затем выпрямился и сказал мне:

– За дверями кабинета он обнаружил вас, трясущегося от страха. Вы все подслушали – как и было задумано – и понимаете, что ваша жизнь, а также вашей жены и детей висит на волоске. Но как бежать и доставить их в безопасное место? Путь к задней двери лежит через эту комнату, а здесь полно солдат. Но даже если вы доберетесь до задней двери, у ворот, ведущих на площадь, поставлен часовой. Он открыл дверь, и мы перешли в холл.

– В этот миг кто-то стучит в окно. Вы открываете. Я заколебался, и он повторил подсказку:

– Вы открываете.

Я сделал вид, будто открываю створку окна, попутно заметив, что она приколочена гвоздями. Мне вспомнились слова Куитрегарда о том, к каким изощренным мерам прибегает старый джентльмен, дабы обезопасить себя от взломщиков.

– За окном находится Холлингрейк, – проворно шепнул хозяин, кивком призывая Остина включиться в игру.– На нем высокая шляпа и светло-красный плащ с высоким воротником. Вы радуетесь, видя его. В один миг вы забываете о своем недоверии к нему. Как быстро мы прощаем себе обиды, причиненные ближним, , когда возникает нужда в помощи последних! Вы просите помочь вам бежать, и Холлингрейк отвечает, что затем и явился.– Он помедлил, ожидая, что заговорит Остин. Однако мой друг ответил ему сердитым взглядом. Старик невозмутимо продолжал: – Холлингрейк влезает в окно и сообщает что-то очень приятное для вашего слуха.

Он замолк, но Остин не поддержал реплику.

– Он говорит, что разработал план вашего бегства. По его словам, часовой у задних ворот только что разрешил ему войти и, без сомнения, позволит беспрепятственно выйти. Вы мгновенно понимаете, что задумал казначей. Холлингрейк, соответственно, отдает вам свои, очень приметные, шляпу и плащ, и они с мальчиком помогают вам вылезти из окна. На задворках вашего сознания мелькает вопрос, чем таким тяжелым наполнены карманы плаща. Мальчик следит, как вы спешите мимо ни о чем не подозревающего солдата. Еще через несколько мгновений он видит, как я, офицер, и двое солдат выбегаем из дома вам вдогонку. Мы ожидали вашего появления!

– Я попался в ловушку! – мрачно произнес я.

– Минуты через две мальчик слышит ружейные выстрелы. Он выбегает на площадь: вы лежите в дверях клуатра, окруженный солдатами. Поблизости теснятся пораженные горожане. Я обшариваю карманы вашего плаща и – о стыд! – достаю несколько крупных драгоценных камней и предметы золотой утвари из собора. Я не верю собственным глазам. Показываю находку горожанам, они узнают драгоценности и ужасаются. Вы не можете произнести ни слова, но, истекая кровью, свидетельствуете свой позор.

– Бедняга Фрит, – вырвалось у меня.

Что бы он ни натворил в свое время, такая постыдная и несправедливая смерть делала его достойным жалости. Лежать, чувствуя, как жизнь утекает из твоего тела через отверстые раны, и знать, что ты останешься в людской памяти трусливым воришкой.

Старый джентльмен ухмыльнулся:

– Даже поваренок, главный свидетель происшедшего, не понял, что случилось на самом деле.

– Но есть и другой рассказ, противоречащий этому, – запротестовал я и поведал ему о письме антиквария.– Согласно свидетельствам, о которых говорится в письме Пеппердайна, Фрит увидел, как солдаты грабят библиотеку, и выбежал, чтобы их остановить. Таким образом, он умер как доблестный ученый муж, обороняя книги.

Хозяин громко и презрительно фыркнул:

– Вздор! Библиотека из дома не видна.

– Вы уверены?

– Пойдемте, я вам покажу. Лучше всего площадь видна из столовой, и если и там библиотека окажется недоступной глазу, значит, в других комнатах и делать.нечего.

Мы направились по коридору, но тут Остин вскрикнул:

– Что вы делаете? Туда нельзя! Вы не столовую имели в виду!

Мистер Стоунекс взглянул на него спокойно и холодно:

– Нет, я имел в виду именно столовую.

– Кабинет, вы хотели сказать.

– Ничего подобного.– Он улыбнулся мне.– Там окна выходят на улицу.

– Здесь был кабинет настоятеля? – Я указал на дверь позади нас.

Он кивнул.

– Можно мне взглянуть? Я хотел бы проверить вашу гипотезу, что настоятель слышал, как офицер приказывал взять его заложником и, вполне вероятно, убить.

– Пожалуйста-пожалуйста.– Он стал рыться в кармане.– Эта комната всегда на замке.– На его лице появилась гримаса огорчения.– Жаль, но у меня нет при себе ключа. Я могу сходить за ним наверх, если это доставит вам удовольствие.

– Ни в коем случае, не стоит беспокоиться.– Я удивился, поскольку Куитрегард говорил, что мистер Стоунекс всегда носит ключи на цепочке.

С подчеркнутым равнодушием пожав плечами, он повел нас дальше по коридору. Спустившись затем на пару ступенек, он открыл дверь и впустил нас в столовую. Комната была большая, но с низким потолком и темная, с единственным тусклым источником света в дальнем конце. Стены были отделаны дубовыми панелями; в центре, занимая почти всю длину комнаты, помещался длинный стол. В конце стола, ближе к окну, догорала единственная свеча. Выглянув в окно, я убедился, что прямо перед ним находится собор, огромный и заслоняющий почти все остальное.

Приглядевшись, я с трудом различил в глубоких сумерках краешек библиотеки, выступавший из-за угла дома капитула.

– Дверь библиотеки много левее, ее не видно. Ее заслоняет дом капитула, – пояснил старый джентльмен, выглядывая из-за моего плеча.

Пришлось признать, что он прав. Осмотрев площадь, я установил, что отсюда видно одно из верхних окон дома Остина. Я сообразил, что это, должно быть, окно гостиной.

Тем временем свеча на столе оплыла и погасла.

Хозяин зажег газовый рожок, в его свете мне бросился в глаза портрет, висевший рядом. Проследив мой взгляд, хозяин пояснил:

– Это мой отец в молодости.

На портрете был изображен юноша в костюме, какие носили на рубеже веков. Тонкое, даже несколько женственное лицо говорило о любви к удовольствиям, но едва заметный звериный оскал не сулил ничего доброго тому, кто встал бы на пути этого человека. Рассматривая портрет, я решил, что улавливаю, несмотря на разницу в возрасте, сходство с нашим хозяином.

– Он был красивым мужчиной.

– Без сомнения, он разбил немало девичьих сердец. – Старый джентльмен усмехнулся.– Он провел бурную юность, то и дело впутываясь в неприятные истории. Несколько раз дрался на дуэли с разъяренными братьями и любовниками и почти вчистую промотал свое наследство. Однако он вовремя одумался, заключил выгодный брак и до конца жизни занимался отцовским банком. К сожалению, умер он молодым – следствие прежнего беспутства.

– Вы его помните? Он кивнул:

– Когда он умер, я был очень молод, но воспоминаний сохранилось немало. Он всегда искрился весельем. При его жизни дом был наполнен хлопотливыми слугами, звучала музыка, расхаживали нарядные гости, сияли огни, устраивались приемы, карточные вечера, обеды. Весь день и до поздней ночи приезжали и уезжали красивые кареты.

Он покачал головой, и я задумался над тем, как его жизнь, начавшаяся в атмосфере веселья и тепла, свелась к существованию старого отшельника в большом пустом доме, не имеющего ничего, кроме памяти о далеком прошлом. Внезапно я озяб.

Хозяин отвел нас назад в общую комнату и настоял, чтобы мы сели. Я добродушно проговорил:

– Мое единственное возражение опровергнуто, и я готов признать вашу версию убийства настоятеля весьма правдоподобной.

– Не знаю, почему вы употребили это слово. Фрита не убили – он был казнен. Его смерть была необходимым условием спасения многих жизней.

– Такой прагматический подход к человеческой жизни едва ли оправдан, – возразил я и в поисках поддержки обратил взгляд к Остину. Но он ограничился тем, что качнул головой, словно отказываясь высказать свое мнение.

– Это религиозный подход, основанный на моральных абсолютах, – совершенно бесстрастно ответствовал старик. – Я же придерживаюсь того гуманного воззрения, что человеческие интересы следует взвешивать на весах и делать выбор в пользу многих за счет немногих.

– Я и сам именую себя гуманистом, – вознегодовал я.– Но подобные воззрения отвергаю напрочь. Жизнь человеческая священна.

– Священна? – старый джентльмен.– Вы можете использовать это слово и одновременно называться гуманистом?

Прежде чем я нашелся что ответить, меня поддержал Остин:

– Куртин прав. Убийство – предельное зло, и убийце не избежать вечного проклятия.

Мистер Стоунекс круто повернулся и наградил его странным взглядом, которого я не понял. В тот же миг часы у двери начали бить последнюю четверть.

– У лее должно быть полшестого, – проговорил Остин.– Как бы нам не пропустить конец вечерни. Взгляни на свои часы, Куртин.

Немного удивленный его просьбой, я вынул часы:

– Да, ты прав.

– Почему эти часы в отличие от всех прочих ходят неверно? – внезапно спросил Остин старого джентльмена.– Им что-то мешает?

– Мешает?

– Тормозит гири?

Хозяин улыбнулся, пересек комнату и быстро открыл футляр часов. Спиной к нам он заглянул внутрь и сказал:

– Нет, там ничего нет.

Поворачиваясь, он, как мне показалось, что-то сунул в карман – ключ от футляра, подумал я, хотя не видел, чтобы он отпирал футляр.

– Спасибо, Фиклинг, – поблагодарил мистер Стоунекс.– Это была очень здравая идея.

В тот же миг, кладя конец всем разговорам о времени, забили соборные часы. Не знаю, как в столице, а в Турчестере была половина шестого.

– Нам пора, – твердо объявил Остин.– А то мы совсем пропустим службу.

Такой внезапный уход показался мне нарушением приличий, но я вспомнил, что наш хозяин в шесть должен вернуться на работу, поэтому не будет в обиде. Мы прошли через кухню к задней двери, где и попрощались. Когда я обменивался с хозяином рукопожатием, послышался стук в парадную дверь. Старый джентльмен сказал:

– Он очень точен.– Заметив, улыбнулся краешком рта, он пояснил: – Это официант из гостиницы напротив. Он принес мне пинту эля.

Меня это удивило, так как Куитрегард, описывая распорядок дня старого банкира, ни словом не упомянул о данной привычке. Мы в последний раз поблагодарили хозяина за гостеприимство и вышли. В доме мы пробыли чуть дольше трех четвертей часа.

ЧЕТВЕРГ, ВЕЧЕР

Мы поспешили в собор, но попали туда уже к самому концу службы, и потому финал токкаты и фуги Баха пришлось слушать, стоя поодаль. Пахло в соборе гораздо сильнее, чем накануне; несмотря на холод, запах, казалось, проникал в ноздри теплой струей. Я утешался тем, что пробудем мы в соборе недолго.

Священник, отправлявший службу, причетники, хор потянулись от алтаря, разошлись и немногочисленные прихожане. Чуть позднее, когда мы с Остином вполголоса беседовали друг с другом, возле нас внезапно возник незнакомец. Должно быть, он потихоньку подобрался к нам из восточного конца нефа.

– Это Слэттери, – пояснил Остин.– Мартин Слэттери.

Слэттери был высок, моложе нас лет на пятнадцать, с очень примечательным лицом – красивым, капризным и заносчивым. Прямые черные волосы были приглажены и блестели, как звериная шкура, и сам их обладатель напомнил мне какое-то дикое животное. Глядя на его лицо, я вспомнил выражение, относимое к охотничьим собакам: «в стойке». Широко раскрытые голубые глаза, казалось, искали в моих чертах признаки того, что знакомство со мной может быть выгодным или, наоборот, опасным. Я ощутил скрытое в этом человеке огромное обаяние, но одновременно заподозрил, что он способен на любой дурной поступок. Разумеется, у меня были все основания не доверять другу Остина.

Слэттери был мужчина высокого роста, но ладонь, которую он небрежно протянул для рукопожатия, оказалась на удивление изящной. Хватка ее была настолько тверда, что я облегченно вздохнул, когда он быстро освободил мою руку.

– Прошу прощения, я слушал вашу игру минуту-другую, не более, – проговорил я.

– Я играл жутко, – отозвался он с обаятельной улыбкой.– Вы ничего не потеряли.

Черты его лица казались мне знакомыми. Недавно я их видел, но где – вспомнить не удавалось.

– Уверен, это не так, – пробормотал я первое, что пришло мне в голову.

– Клянусь, я никогда еще не играл так плохо здесь, в соборе. Не мог справиться со своими руками. Они действовали сами по себе.– Он вытянул пальцы вперед, как бы представляя на суд, и вгляделся в них с ироническим почтением, которое вызвало во мне странную тревогу.– Хорошенькое прощание с органом!

– Когда его вновь запустят, вы не раз еще на нем сыграете.

– Сомневаюсь.– Произнеся это, Слэттери улыбнулся Остину, который прежде неотрывно смотрел на него, но теперь опустил веки. Тут я заметил старика служителя Газзарда, который стоял невдалеке и глядел на нас. В его глазах я прочел неодобрение; в ответ на мой кивок он отвернулся.

– Не пойти ли нам глотнуть пива? – предложил Остин. Мы согласились и двинулись к выходу. Мы с Остином шли впереди, на Слэттери я оглянулся лишь за пределами Соборной площади и заметил в его походке не лишенную надменного величия хромоту. Тут же меня осенило, что Слэттери и был той хромающей фигурой, которую я видел прошлой ночью. Потому-то, вероятно, он и показался мне знакомым, хотя в моем мозгу дремали как будто и какие-то другие воспоминания. Если в переулке мне встретился именно он, то он же стоял ранее на галерее для органа. Но в таком случае как он смог незаметно спуститься с галереи и попасть на площадь?

Значит, там имеется другая лестница. Я замедлил шаги, дал Слэттери меня обогнать и пошел следом за ним и Остином.

Я радовался, что события, которые я готов был счесть мистическими, объяснились естественным образом, но в памяти сохранялся тревожный след явственно ощутимой злой воли, исходившей от этой фигуры. А кроме того, что делал там Слэттери в столь поздний час? Правда, подумалось мне, органная галерея – не самое неподходящее место для органиста. Вспомнил ли он, что видел меня накануне? Нет, решил я, вряд ли, иначе бы он как-нибудь себя выдал.

Остин с другом, опережавшие меня на несколько шагов, о чем-то тихо беседовали, наклоняя друг к другу головы. На секунду Слэттери схватил Остина за предплечье и не сразу отпустил. Вскоре мы вошли в таверну – при гостинице «Ангел» на Чансери-стрит.

Остин пошел к стойке, а мы со Слэттери устроились в нише у окна, выходившего на улицу.

– Вам нравится преподавать, мистер Слэттери? – спросил я, подыскивая тему, которая интересовала бы нас обоих.– Фиклинг говорит, вы учительствуете в школе певчих, а также имеете в городе частных учеников.

– Нравится? Для меня это как тюремный приговор. В молодые годы я питал к музыке настоящую страсть, а после того, как мой отец, записной пропойца, не только не озаботился тем, чтобы дать мне другую профессию, но и покалечил меня под пьяную руку, пришлось волей-неволей зарабатывать музыкой себе на хлеб. И вот из-за этого мой интерес к музыке почти совсем потух.

Ничем не выдав, что удивлен этим замечанием, я продолжил:

– Однако, если не ошибаюсь, мальчики певчие одарены музыкальными способностями? Должно быть, это благодарные ученики.

– Если бы хормейстер знал свое дело, так бы оно и было. Но он в музыке не силен, а потому, набирая учеников, смотрит на что угодно, только не на голос и музыкальный дар.– Просияв улыбкой, он добавил: – Постепенно я и сам притерпелся к посредственности; да и чего же другого можно ожидать от этой чертовой дыры.

Тут возвратился Остин, неся выпивку. Уловив последние слова своего друга, он вгляделся в него, как мне показалось, с беспокойством.

– Вы давно здесь живете? – спросил я.

– Лет восемь или девять. Впервые я приехал, потому что у меня здесь живет род... – Он прервался и, прежде чем продолжить, бросил взгляд на Остина.– Я хотел сказать, у меня здесь жила родня. В том, что я остался, виновата проклятая лень. Я тот сом, который забивается под корягу не потому, что ему там хорошо, а по наклонности к безделью.

– А сомы – бездельники? – Эта мысль меня позабавила.

– А разве у них есть дела? – парировал Слэттери и с ухмылкой отпил из стакана.

– На свете есть места и похуже, чем английский город с собором, – рискнул заметить я.

– Но есть и лучше. Где звучат музыка и смех, где улицы залиты солнечным светом.

– Вы говорите об Италии? Он кивнул.

– Вы хорошо изучили эту страну?

– Не совсем, но надеюсь изучить лучше. В Италии я провел свои счастливейшие годы. Прежде всего, там селятся самые интересные из англичан. Все те, например, кто не вписывается в тесную ячейку официального брака, куда нас загоняет протестантство. Там я познакомился с Фиклингом.

– В самом деле? Я думал, вы встретились здесь.

– Нет, наше знакомство состоялось в Италии. Последовательность обратная: свой пост в соборе я получил через Фиклинга. Нас представили друг другу наши общие друзья во Флоренции, которые знали, что мы оба имеем отношение к Турчестеру. Я случайно упомянул, что только-только нанес непродолжительный и довольно бесплодный визит своей здешней родне. Так что, сами понимаете, с Италией у меня связано немало приятных воспоминаний. Итальянцы так любят музыку. И понимают ее. А здесь я играю с каждым днем все хуже – не метать же бисер перед свиньями. Кроме того, как бы плохо я ни играл, соперника у меня нет. Я стал ненавидеть собственную игру.

– Не так сильно, как прихожан, – заметил Остин.

– Посему обе стороны будут равно довольны, если орган неделю-другую простоит без дела.– Потом он мягко добавил: – Но, похоже, мне в любом случае не придется больше на нем играть.

– Правда ли, что починка займет столько времени? – спросил Остин.

– А знаешь...– начал Слэттери. Проигнорировав вопрос Остина, он вознаградил его заговорщической улыбкой, обращенной также и ко мне. – Я выяснил у этого придурка Бал-мера, смотрителя, как рабочих угораздило наворотить дел. Во вторник вечером в соборе появился какой-то любитель совать нос в чужие дела и стал убеждать этого зануду Газзарда, что первоначально задуманный план работ губителен, и предложил новый, от которого пошли все беды. Газзард – чтоб его черт побрал – передал этот нескладный совет Систерсону, поскольку Балмер как раз хоронил кого-то из своих бесчисленных братьев и сестер. И ризничий – чего и ждать от такого безмозглого идиота? – распорядился пустить трубы другим путем и навлек на свою дурацкую башку кучу неприятностей.

– Я подозреваю, рабочие сделали не совсем то, что им посоветовали, – сказал я.– А следование первоначальному плану привело бы к еще более печальным результатам.

– Так испортить дело вряд ли смог бы даже остолоп Балмер. Теперь им придется укреплять часть пола и стену трансепта, и один черт знает, когда это кончится. Того и гляди, все треклятое здание обрушится на их пустые головы. Но мне-то теперь что за дело?

Он усмехнулся и сделал большой глоток эля. Я поймал взгляд Остина и отвел глаза.

– Не обитаете ли вы, мистер Слэттери, в одном из этих прелестных домиков на Соборной площади? – спросил я, чтобы перевести разговор на менее щекотливую тему.– Они на редкость живописны.

– К сожалению, нет. По сравнению с моим обиталищем даже хибара Фиклинга покажется епископским дворцом. Я живу в квартире на занюханной улочке, здесь, поблизости.

Следуя ходу собственных мыслей, я спросил наобум:

– Ваша супруга, должно быть, досадует, что к вашей должности не прилагается один из этих замечательных старых домов близ собора.

– Моя супруга? – Он удивленно улыбнулся, потом вскинул голову и рассмеялся.– La dame n'existe pas[6].

Остин не поднимал взгляда. Неужели я неправильно понял разговор, подслушанный в баре? Они ведь упоминали «супружницу» Слэттери?

– Понимаю, в чем дело.– Улыбка Слэттери напоминала лисий оскал.– Вы слышали, что обо мне болтают. Подхватили одну из злобных сплетен, без которых горожанам жизнь не в радость. Что они говорили?

Я не склонен к поспешным суждениям, но тут понял, что Слэттери мне решительно не нравится. Он походил на завсегдатая баров, а мне это было совсем не по душе. Он то бахвалился, то строил из себя жертву и, судя по всему, был убежден, что имеет право получать жизненные блага даром, не обременяя себя трудом. Мне встречалось немало студентов-старшекурсников, похожих на него: озлобленных младших сыновей или отпрысков обедневших семейств. Я огорчился тому, что Остин тесно сблизился с таким человеком.

– Хватит, Мартин, – вмешался Остин.

– Кто это наболтал? Похоже, старая кумушка Локард? Фиклинг говорил, что вы с ним накоротке.

Положительно, этот молодой человек был невыносим.

– Нет, уверяю вас, мистер Слэттери, я ни с кем не обсуждал ваши дела. Да и с чего бы? До сих пор я едва знал о вашем существовании.

– В этом городе полно ядовитых языков, и мне знакомы по крайней мере трое: Локард, его вкрадчивый лизоблюд Куитрегард и это трепло Систерсон.

– В каждом замкнутом сообществе люди любят сплетничать, и не всегда со зла, – мягко проговорил я.– Но можно не обращать на это внимания. Собственно, как и на другие вещи. Вам не кажется, что для счастья нужно очень немногое? Книги, музыка, несколько добрых друзей.

– Нет. Совершенно с вами не согласен. Жизнь должна быть драмой, щекотать нервы. Многие всю жизнь проводят в полусне, избегают страстей и риска. С тем же успехом они могли бы быть покойниками.

Сам не зная почему, я начал злиться:

– Чтобы пощекотать себе нервы, мне вполне достаточно литературы, истории, музыки.

Он смотрел на меня и, я бы сказал, молча смеялся.

– Тому, у кого есть воображение, интересны даже самые обычные вещи, – продолжал я.– Самое безопасное существование – иные с презрением назовут его заурядным – может таить в себе незаметный посторонним драматизм.

– А может ли существование быть безопасным? Ведь все мы идем стезей, окутанной туманом, и, когда порыв ветра открывает в нем просвет, видим под ногами узкую, как лезвие, тропу, а по сторонам – бездонные пропасти.

Я поднял на него удивленный взгляд. Но, прежде чем я нашелся с ответом, вмешался Остин:

– Вы оба говорите одно и то же.

Вздрогнув от неожиданности, мы обернулись к нему.

– Ты, Куртин, утверждаешь, что под поверхностью обыденной жизни скрываются приключения и драматизм. На то же указывает и Слэттери.

Я собирался возразить, но не успел. В бар влетел незнакомый мне мужчина и крикнул своим приятелям, сидевшим в противоположном углу:

– Там что-то стряслось – напротив, у дома старикана. Он и еще двое приникли к окну, соседнему с нашим. Мы тоже выглянули и обнаружили, что у дверей противоположного дома собралась дюжина зевак; они перегородили улицу, и появись здесь экипаж, проезд ему был бы закрыт. В толпе виднелись двое полицейских, один из них колотил в дверь костяшками пальцев.

– Что там творится, не пойму, – протянул Слэттери.

К двери подбежал еще один человек, с большой киянкой в руке.

– Всё страннее и страннее, – прокомментировал Слэттери. Затем он обратился к Остину: – А это не дом ли старого чудилы? Как, бишь, его?

Остин тряхнул головой, словно понятия не имел, о чем говорит его друг.

– Послушайте, – повысил голос Слэттери, поворачиваясь к мужчинам у соседнего окна.– Чей там дом напротив?

– Старого мистера Стоунекса, банкира, сэр, – отозвался один из троих, не отрываясь от окна.

– Вот-вот, – кивнул Слэттери.

Конечно! Это был уличный фасад дома, откуда мы не так давно вышли. Я не узнал его, поскольку видел до сих пор только заднюю часть дома. Я взглянул на Остина: он пил.

– Мы были там меньше часа назад, – произнес я.

– Да что вы? Будь я проклят. Что там могло случиться, вам не приходит в голову?

– Ни малейшего понятия.

Внезапно послышался громкий стук, и я увидел, что один из полицейских пытается с помощью киянки вскрыть парадную дверь, а другой (сержант, как я заметил) им руководит.

– Не думаешь ли, что нам нужно обратиться к полицейским? – спросил я Остина.– Им может понадобиться наша помощь.

Он покачал головой, то ли сомневаясь, то ли не зная, что ответить. Но тут вмешался Слэттери:

– Думаю, вам следует пойти туда. А то позднее ваше поведение будет выглядеть чертовски подозрительно.

Оставив недопитые стаканы, мы вышли на улицу и направились к двери напротив. Я проложил себе путь через толпу зевак и приблизился к сержанту, который наблюдал за попытками констебля взломать дверь. Я объяснил сержанту, что мы с Остином покинули этот дом меньше часа назад, и он очень этим заинтересовался. Я махнул своим спутникам и представил их. Сержант кивнул и произнес:

– Мистера Фиклинга я, конечно, знаю. А с мистером Слэттери, если не ошибаюсь, я имел честь познакомиться вечером во вторник, не так ли?

Слэттери отвесил глубокий поклон и одарил полицейского обаятельной улыбкой:

– Это было честью скорее для меня, сержант, хотя повод для знакомства выдался не совсем радостный.

– Мы виделись у каноника Шелдрика, – пояснил мне полицейский.– Печальная история с кражей миниатюр.

– Я слышал об этом, – заметил я Остину, но тот смотрел в сторону.

– И удалось ли вам, в результате ваших высокопрофессиональных стараний, обнаружить пропажу? – спросил Слэттери.

Полицейский, смерив его холодным взглядом, проговорил:

– Собственно, не удалось, мистер Слэттери. Однако я догадываюсь, что с ними случилось.

– Догадливость как раз и должна быть вашей сильной стороной.– Эти слова Слэттери сопроводил самой неотразимой из своих улыбок.

Пока длилась беседа, регулярно повторялся стук молотка.

– Где мистер Стоунекс? – спросил я.

– В том-то и вопрос, сэр, – отозвался сержант.

Тут заговорила старая женщина, которая все время стояла рядом с ним:

– На моей памяти ничего подобного не случалось. Хозяин живет по часам.

– Это миссис Баббош, – пояснил сержант.– Она приходит каждый день готовить и убирать.

– Я как раз пришла приготовить ужин, но старый джентльмен не отозвался на стук, хотя я колотила в дверь, пока не отбила себе кулак. Такого прежде не бывало.

– В котором часу вы пришли? – спросил сержант.

– Без нескольких минут шесть, как всегда. Я подумала, что-то неладно в банке и старого джентльмена позвали, и пошла туда, но мистер Уоттам, – она кивком указала на аккуратно одетого мужчину, стоявшего рядом, – ответил – нет, мол, все в порядке.

– Не припомню такого случая, чтобы мистер Стоунекс не вернулся в банк в начале седьмого, – вступил в разговор ее сосед.– И так продолжается без малого три десятка лет. Я мистер Уоттам, джентльмены, имею честь состоять секретарем-управляющим банка Турчестера и графства.

Сержант и мы трое обменялись с мистером Уоттамом рукопожатиями, и он продолжил:

– Я был так встревожен вестями, которые принесла эта добрая женщина, что отправился сюда. Мы с нею постучались с парадного входа, потом обошли дом и проверили заднюю дверь, но она тоже оказалась заперта. Тогда мы отправили посыльного в полицейский участок.

Толпа тем временем росла; вскоре нас разглядывало не меньше двух десятков зевак.

– Теперь вам известно то же, что и мне, сэр, – проговорил сержант.

Тут констеблю, орудовавшему киянкой, удалось пробить одну из дверных панелей. Он ногой расширил отверстие, чтобы в него можно было пролезть. Сержант согнулся в три погибели и проник в дом, дав второму полицейскому указание никого туда не впускать, пока он не вернется.

– Странное дело, – заметил я своим спутникам.– Когда мы уходили, хозяин дома был совершенно здоров. Правда, Остин?

Мой друг торжественно кивнул. Слэттери улыбнулся:

– Предположим, его вызвали по срочному делу. Когда он возвратится и обнаружит, что дом взломан, а улицу запрудила толпа праздных ротозеев, боюсь, как бы его легендарное добродушие ему не изменило.

– Разве он славится добродушным нравом? – начал я, но тут же сообразил, что Слэттери иронизирует. И все же сегодня днем старый джентльмен был с нами отменно любезен.

Тут приблизительно на высоте моей талии довольно нелепым образом возникла заметно побледневшая физиономия сержанта, и он выбрался наружу через проломленную панель. Поднявшись на ноги, он отряхнул с колен пыль. Констебль приблизился, ожидая распоряжений, но сержант смотрел не на него, а на нас. Как будто бы случайно, его взгляд упал на мистера Уоттама.

– Пошлите за врачом, – тихо выдавил он. Управляющий заколебался, судя по всему раздумывая, не задать ли вопрос.– Давайте быстрее, – мягко добавил сержант, и мистер Уоттам поспешил прочь.

– Старому джентльмену нездоровится? – спросил я. Сержант только мотнул головой. Сделав глубокий вдох, он внезапно опустился на ступеньку. Словно прикрывая своего начальника, констебль принялся отгонять от двери зевак.

– Пожалуйста, отойдите, – уговаривал он их.– Не загораживайте проезд.

Толпа, состоявшая преимущественно из мужчин и мальчишек, неохотно подалась назад и остановилась в нескольких ярдах; все делали вид, будто их здесь удерживают совершенно другие интересы. Вскоре сержант кивком подозвал к себе второго полицейского, и они шепотом обменялись несколькими словами. Я заметил, что лицо младшего вытянулось и рот приоткрылся. Затем полицейский опустился на колени и полез в дверь.

– Дик, – тихонько окликнул его сержант.– Первым делом пойди и узнай, заперта ли задняя дверь. – Констебль кивнул и исчез в проломе.

– Дверей там всего двое? – от волнения забыв правила грамматики, спросил сержант у миссис Баббош.

Служанка кивнула.

Перехватив взгляд миссис Баббош, я понял: она начинает сознавать, что в событиях, благодаря которым она на время оказалась в центре всеобщего внимания, нет ничего веселого. Остин закрыл лицо руками и отвернулся. Я заметил, как Слэттери схватил его за рукав и, встряхивая, начал шептать что-то ему на ухо.

Тут появились два молодых констебля, и один из них выкрикнул:

– Мы получили от вас вызов, сержант, и ни секунды не медлили.

Он осекся, увидев, что привставшего со ступеньки сержанта явно шатает; тот жестом пригласил обоих новоприбывших отойти с ним в сторону.

Толпа, разросшаяся до тридцати душ, громко роптала – видимо, недовольная своим изгнанием с места событий. С другой стороны, наша группка у дверей (миссис Баббош, человек, который принес молоток, Слэттери, Остин и я), как бы наделенная полуофициальным статусом, хранила молчание и наблюдала за тремя полицейскими, стараясь уловить суть их тихих переговоров. Я уже собирался потребовать объяснений, но тут констебль, названный Диком, вылез наружу. Я расслышал, как он сказал своим товарищам:

– Задняя дверь заперта, сержант. И ключей нигде не видно.

Сержант кивнул и обратился к человеку с киянкой:

– Сломайте ее напрочь, бога ради!

Тот вскинул инструмент и принялся колотить по оставшейся части двери. Рама подалась прежде, чем были окончательно разломаны панели.

Далее появился, в сопровождении мистера Уоттама, худощавый молодой человек с черным саквояжем и коротко переговорил с сержантом. Оба они вошли в дом, а трое констеблей остались охранять дверь. Через минуту сержант вышел и послал одного из своих младших сослуживцев на железнодорожную станцию отправить телеграмму.

Когда тот поспешно удалился, сержант взял миссис Баббош за локоть и повел ее к двери. По пути он бросил нам троим:

– Вас я тоже попрошу войти, джентльмены.

– Всех? – спросил я.

– Да, пожалуйста. Кажется, вы трое – последние, кто побывал в этом доме.

– Двое – да, но не этот джентльмен.– Я указал на Слэттери, который не спешил прояснить недоразумение.

– Вы не были здесь днем вместе с другими джентльменами, мистер Слэттери?

– Не был.

– А где вы находились, сэр?

– Дайте подумать. С половины пятого до пяти я играл на фортепиано, аккомпанируя репетиции хора. Затем три четверти часа играл на органе в соборе. И в обоих местах меня видело немало народу.

– Ага, это была церемония открытия нового органа, – заметил сержант.

– Нет, она была назначена на завтра. Собственно, ее отложили. Я же сопровождал вечерню, как и ежедневно, в пять.

– Прекрасно понял вас, сэр. Вы готовы полностью отчитаться в своих передвижениях, как и в прошлый вторник вечером.

С иронической улыбкой Слэттери поклонился.

– В таком случае, – продолжил сержант, – внутри мне понадобятся только доктор Куртин и мистер Фиклинг.

Проводив нас загадочной ухмылкой, Слэттери остался на тротуаре в обществе мистера Уоттама и двоих констеблей. Миссис Баббош, войдя в перевернутую вверх дном общую комнату, выдохнула: «В жизни ничего подобного не видела!» К моему облегчению (я ведь не подозревал, что застану в доме), комната выглядела точно так же, как час с небольшим назад, когда я уходил. Возглас миссис Баббош объяснялся, на мой взгляд, следами поспешных поисков, предпринятых мистером Стоунексом. Я заметил, что, пока мы входили и осматривались, сержант пристально за нами наблюдал. Странным образом повторяя то, что произошло здесь ранее, мы вновь сели за стол; мне досталось хозяйское место (вернее, предназначенное для хозяина: мистер Стоунекс тогда почти не присаживался), Остин занял свой прежний стул и склонил голову над усыпанной крошками тарелкой, миссис Баббош молча расположилась на стуле, который раньше занимал я.

Сержант встал в центре комнаты, с блокнотом и огрызком карандаша в руках. Затем он произнес:

– Я сержант Адамс. Боюсь, мне придется задать вам несколько вопросов.

– Прежде не будете ли вы добры сказать нам, что случилось? – спросил я.

– Это мне предстоит выяснить, сэр.

– Я имею в виду, здесь ли мистер Стоунекс?

– Мне не хотелось бы ничего говорить, пока я не услышу доктора Карпентера.

– Значит, мистера Стоунекса сейчас осматривает врач?

– Да. А пока мы ждем, я бы желал немного вас расспросить. Итак, миссис Баббош, по вашим словам, вы в последний раз видели мистера Стоунекса в двенадцать, когда он вернулся из банка? – Она кивнула.– И это соответствовало его обыкновению?

– Верно, сэр. Ох, ужасы какие!

Сержант Адамс чуть переждал, пока миссис Баббош не взяла себя в руки.

– Мистер Стоунекс впустил вас в семь, и с тех пор вы оставались в доме?

Она кивнула.

– И после того, как хозяин отправился в банк, в дом никто не входил?

– Если бы кто и захотел, не мог бы, сэр. Обе двери были заперты, а у меня ключей нет. Есть только один комплект ключей, и хозяин всегда держит его при себе. Он носит их на кольце у пояса.

– А как же окна?

– Они все прочно забиты гвоздями.

– Вы уверены, что в доме никто не прятался?

– А где бы? Я все уголки облазила с тряпкой.

– Судя по вашим вопросам, сержант, – вмешался я, поскольку был возмущен его отказом объяснить ситуацию и все больше тревожился, – могу ли я предположить... что случилось нечто ужасное?

Прежде чем сержант успел ответить, на пороге появился молодой доктор, и сержант, обменявшись с ним взглядами, встал. Несколько минут они шептались в дверном проеме, а потом сержант вернулся на прежнее место и произнес мягко:

– Будьте так добры, миссис Баббош, пройдите к доктору. Думаю, он хочет кое-что сказать вам первой.

С помертвевшим от испуга лицом миссис Баббош позволила проводить себя к порогу, где молодой хирург взял ее под руку. Трудно было обманываться далее в оценке происходящего.

– Сержант, – вскричал я, – я требую: скажите, что произошло. У старого джентльмена случился приступ? Он упал с лестницы?

– Я понимаю ваши чувства, джентльмены, – отозвался сержант. – Но мне пока лучше помалкивать. А теперь прошу в точности описать все, что случилось сегодня днем.

Мы с Остином (по большей части я) объяснили, что без двадцати минут пять вошли в заднюю дверь, а покинули дом через минуту или две после того, как часы пробили половину шестого.

– Очень полезные сведения, очень-очень, – произнес сержант, делая запись в блокноте.– Теперь нужно выяснить, что произошло между половиной шестого и шестью, когда к парадной двери явилась миссис Баббош.

В комнату стремительными шагами вошел молодой констебль, ранее посланный на станцию.

– Он уже в пути, сержант, – отрапортовал констебль.– Сразу телеграфировал ответ.

Сержант Адамс, нахмурившись, отвел его в сторону, и они шепотом обменялись несколькими словами. Затем он указал подчиненному на стул у стены, а сам продолжил допрашивать нас с Остином.

– Не принимал ли старый джентльмен при вас других посетителей или, может, он упоминал, что кого-то ожидает?

– Нет, кажется, нет. Уверен, что нет. Остин поднял взгляд:

– Пиво.

– Пиво? – удивился я.

– Помнишь, когда мы уходили, кто-то постучал в дверь?

– А, конечно. Старый джентльмен объяснил, что ждет официанта с пивом.

– Что за официанта, как вы думаете?

– Вероятно, того, который носит ему обед, – предположил я, припомнив, что говорил Куитрегард. Потом я поправил себя: – Приносил ему обед.

– Как зовут этого официанта? Он упоминал? Мы с Остином обменялись взглядами.

– Понятия не имею, – произнес я, а Остин, в знак своей неосведомленности, помотал головой.

– А как держался старый джентльмен, не казался ли он обеспокоенным или испуганным?

– Ничего подобного, – заверил я. – Он был очень дружелюбен и словоохотлив.

– Правда? Дружелюбен и словоохотлив? – Сержант усердно царапал в блокноте.– Вы тоже так считаете, мистер Фиклинг? – (Остин молчал.) – Вы здоровы, мистер Фиклинг?

– Конечно здоров, – поспешно отозвался Остин. Сержант помедлил и посмотрел на него:

– Боюсь, мне придется просить вас взглянуть на старого джентльмена.

– Зачем это? – воскликнул Остин.

– Совершенно обычное дело, сэр.

– Старуха опознает его лучше, чем я. Я и видел-то его пару раз, не больше.

– Тем не менее, сэр, я вынужден настаивать. Нужно, чтобы все было чин по чину.

Между тем доктор ввел в комнату миссис Баббош и бережно усадил на стул. Лицо она прикрывала платком. Сержант промолвил мягко:

– Миссис Баббош, не можете ли вы назвать мне имя официанта, который приносил мистеру Стоунексу обед?

Она отняла от глаз платок и взглянула удивленно:

– Зачем он вам? Его фамилия Перкинс. Эдди Перкинс. Парнишка старого Тома Перкинса.

Сержант Адамс перевел взгляд на своего сотрудника:

– Пойдите с Гарри и приведите его. Констебль проворно удалился.

– Мистер Фиклинг, не хотите ли последовать за доктором Карпентером?

Остин неуверенно встал. Доктор ободряюще ему улыбнулся, и они вместе вышли.

– Простите, сэр, придется попросить вас подождать здесь, – сказал мне сержант.

– Хорошо, – согласился я.

Сержант последовал за Остином и доктором Карпентером, оставив меня и миссис Баббош в общей комнате. К моему удивлению, ждать пришлось больше сорока минут. Вначале мы с миссис Баббош затеяли отрывочную беседу, но вскоре исчерпали все общие для нас темы. Служанка повторяла и повторяла: «Ну кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать?». Я гадал, где может находиться Остин и о чем они толкуют с сержантом Адамсом. Разговор последнего со Слэттери дал мне обильную пищу для размышлений, и в моем мозгу одна странная идея сменяла другую.

Наконец явился сержант и сказал:

– Не соблаговолите ли пройти со мной, сэр?

Я последовал за ним в холл. Когда дверь закрылась, он взял меня за рукав и осторожно произнес:

– Должен предупредить, сэр, вас ждет неприятное зрелище.

В середине небольшой комнаты стоял на коленях доктор, но при моем появлении он поднялся и отошел в сторону. Первое, что я увидел, был лежавший на полу топор; лезвие и топорище покрывали следы крови. Голова трупа была отвернута в сторону. Я обошел вокруг, стараясь не ступать в лужицы и пятна крови. Оказавшись по другую сторону, я поднял взгляд и почувствовал, что вот-вот потеряю сознание. С тех пор я все время старался забыть увиденное, поэтому скажу только, что это было жестоким свидетельством уязвимости нашей тленной оболочки.

– Тот ли это человек, с которым вы простились здесь в половине шестого, сэр? – спросил сержант.

Не решаясь открыть рот, я кивнул.

– Как вы можете быть уверены, сэр, при том что...– Он деликатно оборвал конец фразы.

– Одежда, – с трудом выговорил я. – Я запомнил одежду. Сержант взял меня за рукав и вывел в холл. Я думал, что мы возвращаемся в общую комнату, но он сопроводил меня по коридору и со словами «прошу сюда» впустил в столовую. Затем он закрыл дверь и замер на месте.

Едва мы остались наедине, мне внезапно пришла в голову мысль, от которой я, в своем взвинченном состоянии, разразился смехом. Сержант Адамс, бросив на меня пытливый взгляд, предложил мне сесть. А рассмеялся я оттого, что понял: возможно, я один из подозреваемых. Мне представилась картина: меня держат в этой комнате, и сержант с констеблями час за часом сыплют вопросами, пока я не сломаюсь и не сделаю признание.

– Вы здоровы, сэр?

– Вполне, сержант Адамс. Просто немного расстроен.

– Вполне можно понять, сэр.

Я сел к большому старому столу, а сержант, включив сначала горелку, устроился у другого его конца, спиной к окну:

– Теперь мы одни, сэр, и если вы хотите что-нибудь мне сказать, прошу вас.

Этот вопрос так точно совпал с ходом моих мыслей, что я невольно улыбнулся:

– Вы предлагаете мне признаться? Он не откликнулся улыбкой.

– Я предлагаю рассказать мне все, что может пролить хоть какой-нибудь свет на это печальное дело. К примеру, сэр, меня озадачивает время. Точно ли вы запомнили час, когда вы с мистером Фиклингом покинули этот дом? Не маловато ли оставалось времени для всего, что произошло потом? Вы уверены, что пробыли здесь до половины шестого?

– Абсолютно. Перед уходом у нас был разговор о времени. А почему вы спрашиваете?

– Вы разговаривали о времени, – повторил он.– Не объясните ли подробней?

– Нет, сержант, не думаю. Это просто смешно. Я пережил потрясение и, ей-богу, не расположен отвечать на кучу бессмысленных вопросов.– Сержант сверлил меня невозмутимым взглядом, и, чуть помедлив, я проговорил: – Мы просто обсуждали точность наших часов: сравнивали их с часами в общей комнате, которые спешили. Мистеру Фиклингу непременно хотелось, чтобы мы застали конец вечерни и я послушал игру мистера Слэттери.

Сержант сделал отметку в блокноте.

– Теперь я должен спросить, в каком состоянии были комнаты, которые вы осмотрели? И не бросились ли вам теперь в глаза какие-нибудь перемены?

– Никаких. Насколько я могу судить, раньше все было в том же виде.

– Вероятно, вы хотели сказать, сэр: за исключением того, что в общей комнате наличествуют следы обыска?

– Нет, сержант, я хотел сказать именно то, что сказал; как, впрочем, и всегда. У меня такой принцип: говорить именно то, что думаю, и думать, что говорю. Если вы будете так любезны это запомнить, процедура сведется к минимуму.

Меня раздражало, что он продолжал глядеть на меня с прежней невозмутимостью. Помолчав, он произнес:

– Когда вы прибыли, вы застали комнаты в том же состоянии, что и сейчас, сэр?

– Именно. Если быть абсолютно точным, в этой и общей комнате, а в других я не был, на мой взгляд, ничто не изменилось с тех пор, как я явился к мистеру Стоунексу сегодня без двадцати пять.

– А как же беспорядок в той комнате, выдвинутые ящики, разбросанные бумаги и прочее?

– Повторяю, сержант, то же я застал и в прошлый свой приход.

– И как мистер Стоунекс объяснил этот беспорядок?

– Самым естественным образом. По его словам, он кое-что искал.

– Что?

– Документ.

– Юридическую бумагу? – проворно спросил сержант.

– Нет. Рукописный отчет об убийстве настоятеля Фрита. Сержант нахмурился:

– Чьем убийстве?

Объяснения заняли некоторое время: сержант ничего не слышал об убийстве Фрита и подумал, что речь идет о преступлении, совершенном не так давно.

– Мистер Стоунекс сказал, что перед вашим с мистером Фиклингом приходом открыл ящики и разбросал по полу их содержимое так, как вы видите сейчас?

– Да, пожалуй. Хотя сейчас, пожалуй, беспорядка больше. Нет, не стану утверждать, что прежде беспорядок был такой же.

Он долго писал. Потом произнес внезапно:

– С каких пор вы обитаете у мистера Фиклинга?

– Приехал во вторник вечером.

– Давно вы с ним знакомы?

– Мы дружны больше двух десятков лет.

– Случалось вам бывать здесь у него прежде?

– Нет, – ответил я и нехотя признался: – До прошлого вторника я не виделся с ним двадцать лет.

– Не рассказывал ли он вам о каких-либо своих затруднениях?

– Мистер Фиклинг не говорил мне ничего такого, что могло бы иметь отношение к данному трагическому происшествию.

Сержант продолжал тем же тоном:

– А Слэттери? Его вы давно знаете?

– Мистера Слэттери я впервые в жизни увидел приблизительно за полчаса до того, как встретил вас.– Мой голос прозвучал на удивление сварливо. От этого мне стало казаться, что я лгу. Кроме того, направленность допроса нравилась мне все меньше и меньше.

– Вы ни разу прежде не говорили с ним и не видели его?

– Никогда. – Тут мне вспомнилась фигура, виденная ночью.– То есть... Нет. Никогда.

– Кажется, вы заколебались, сэр?

– Нет, я никогда прежде не встречал мистера Слэттери.

– Не упоминал ли о нем мистер Фиклинг?

– Нет. То есть не припомню, чтобы упоминал. Может, он говорил об органисте, когда я еще не знал, что это его друг.

– Органист? Вы имеете в виду мистера Слэттери?

– Да.

– Мистер Слэттери – помощник органиста.

– В таком случае, полагаю, о нем речь совсем не заходила. Я думал, мистер Слэттери – органист.

– Понятная ошибка, сэр. Мистер Слэттери фактически исполнял обязанности органиста, поскольку старый джентльмен, держатель этой должности, серьезно болел. Однако мистер Слэттери находится на этом посту временно.

– Понятно. Теперь, подумав, я припоминаю: мистер Фиклинг что-то об этом говорил. И сам мистер Слэттери тоже упоминал...

Я осекся. Странная ситуация. Совершенно посторонний человек задает мне вопросы о разговорах между мною и моим другом, и я отвечаю. И причина всего – то, что лежит на полу в комнате напротив. При этом непрошеном воспоминании я спрятал лицо в ладонях.

– Поверить не могу, что кто-то мог такое сотворить. Трудно примириться с тем, что подобное злодеяние возможно.

– Да, сэр, трудно поверить. Один из самых страшных случаев на моей памяти.

– У него остались родственники? Или близкие люди?

– Честно говоря, сэр, я пока не знаю, жив ли кто-нибудь из его родни.

– Должны быть племянники и племянницы. Он упоминал брата и сестру.

– Все это выяснится, наверное, в ближайшие дни, сэр. Наследство будет немалое, и претенденты, разумеется, не заставят себя ждать. А теперь не могу ли я узнать, каким образом вы получили приглашение на чай к мистеру Стоунексу?

Я объяснил, что встретил мистера Стоунекса у задних ворот его дома, куда пришел, чтобы прочесть надпись, имеющую, по-видимому, связь с убийством каноника Бергойна.

– Еще одно убийство, – сухо заметил сержант.– Похоже, в последние несколько дней, сэр, никто ничем другим не интересовался.

– Мы с мистером Стоунексом побеседовали об этой истории, а потом о случае с настоятелем Фритом, и он пригласил меня через пару дней на чай.

Сержант Адамс опустил свой блокнот и воззрился на меня:

– Это несколько удивляет, сэр, ведь старый джентльмен был настоящим затворником.

– Причиной приглашения был наш общий интерес к обстоятельствам смерти Фрита. Старый джентльмен желал ознакомить меня с иной версией этого происшествия.

– Таким образом, приглашение на чай вы получили в среду?

– Верно.

– Знал ли мистер Слэттери, что вы приглашены на сегодня к мистеру Стоунексу?

– Нет, насколько мне известно. Какое это имело к нему отношение? Впрочем, мистер Фиклинг, когда договаривался с ним о встрече после вечерни, мог упомянуть случайно, что мы будем пить чай у мистера Стоунекса.

Сержант долго писал в блокноте, и я наконец не выдержал и спросил:

– А теперь, надеюсь, мне будет позволено удалиться?

– Конечно, сэр. Однако я буду очень благодарен, если вы задержитесь еще на несколько минут.

Я неохотно согласился. Сержант вышел, а я остался ждать. На сей раз он задержался на целых двадцать минут, и, сидя один в почти полной темноте и тишине (из других помещений не доносилось ни звука), я сделал для себя открытие: кто-то все же совершил это злодеяние, и, быть может, меня от него отделяет каких-нибудь несколько минут ходьбы. Я пытался не думать о том, что видел недавно. Зверское преступление прервало размеренный ход моей жизни, и от этого голова у меня кружилась и комната, где я находился, казалась нереальной. Со школьного детства мне не доводилось видеть насильственно пролитой крови. Меня встревожили расспросы сержанта об Остине. Он, несомненно, вел себя странно в последние дни, но у меня не было причин связывать это с убийством. Последнее, судя по всему, повергло его в такой же ужас, что и меня.

Вернувшийся сержант сел и задал вопрос:

– Вы абсолютно уверены, сэр, что, придя к мистеру Стоунексу, застали в общей комнате беспорядок?

– Еще раз, сержант: да, застал.

– Очень хорошо, сэр. Мистер Фиклинг подтверждает, что мистер Стоунекс очень беспокоился по поводу времени. Вы не уловили отчего?

– Понятия не имею.

– Надеюсь, сэр, вы не примете в штыки мой вопрос: не насторожило ли вас что-нибудь в поведении мистера Фиклинга, пока вы у него гостили?

– Я возмущен, сержант. Вы и Фиклингу задавали такие вопросы обо мне?

– Другому джентльмену, сэр, я задавал те вопросы, которых требует от меня служебный долг.

– Все это крайне нелепо. Я отказываюсь отвечать на вопросы, касающиеся моих личных дел. Они не имеют никакого отношения к убийству.

– Понимаю вас, сэр, – отозвался полицейский с раздражающей бесстрастностью. – И последнее. Вы упомянули, что встретились с покойным у задней двери его дома. Это было вчера после полудня, не так ли?

Я кивнул.

– К какому дню относилось приглашение?

– К какому дню?

– Когда я полчаса назад задал вам этот вопрос, вы сказали, сэр, что старый джентльмен пригласил вас на чай «через пару дней». Если ваше знакомство произошло вчера, то к сегодняшнему или к завтрашнему дню первоначально относилось приглашение?

– Ах, вот что. Вы совершенно правы, сержант. Оно относилось к завтрашнему дню, пятнице. Но лотом он перенес встречу.

– Вы не знаете почему?

– Спросите мистера Фиклинга. Это он мне сказал.

– Собственно говоря, я его уже спрашивал. Мне хотелось выяснить, знали вы об этом или нет.

– Если вы уже расспросили мистера Фиклинга, не понимаю, зачем вам обращаться с этим вопросом еще и ко мне.

– Просто я надеюсь, что вдвоем вы вспомните больше.

– Мне не нравится ваша манера сновать от одного из нас к другому и искать разницу в наших показаниях.

– Ничего подобного, сэр. Я давно установил, что если опрашивать свидетелей вместе, они часто упускают детали. Одному, к примеру, дело помнится несколько иначе, чем другому, но он не решается об этом упомянуть, а между тем он может быть прав.

Я встал:

– Если мне придется принести свидетельство на коронерском дознании, я отвечу на все уместные вопросы коронера, а до тех пор не произнесу ни слова. Надеюсь, теперь мне можно уйти?

Полицейский улыбнулся и тоже встал:

– В любое время, когда вам вздумается, сэр. Я не имею не только права задерживать вас против вашей воли, но даже ни малейшего желания. Очень благодарен вам за содействие. Однако вот-вот сюда прибудет майор, и я был бы вам еще более признателен, если бы вы его дождались.

– Где мистер Фиклинг?

– Он любезно согласился подождать майора в другой комнате, сэр.

Я нашел Остина сидящим за столом; лицо его было белей полотна.

– Жуткое дело, – прокомментировал я.

Он промолчал, откинувшись на спинку стула и глядя в потолок.

ЧЕТВЕРГ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Спустя некоторое время с улицы донесся шум подъехавшего экипажа. Дверь открылась, и вошли двое мужчин. Один из них был полицейский в форме, другого (на вид ему можно было дать около шестидесяти), плотного и с военной выправкой, отличали багровый цвет лица, глаза слегка навыкате и большие седые усы. Заслышав стук колес, пришел из холла и сержант.

– Ага, Адамс! – пророкотал новоприбывший.

Они обменялись рукопожатием, Адамс вполголоса что-то произнес, и крупный мужчина бросил на нас взгляд искоса. Затем, обратившись к нам, он представился:

– Я майор Антробус, суперинтендент. Мне страшно неловко, что мы доставили вам столько неудобств, джентльмены. Но нельзя ли попросить вас еще чуть-чуть подождать?

Мы с Остином выразили готовность, и майор с сержантом поспешно вышли. Я вынул часы. Они показывали половину девятого. Я удивился, как много прошло времени, и подумал, что должен был уже проголодаться, однако есть мне ничуть не хотелось.

Я краснею, записывая эти строки, однако могу быть вполне откровенен, поскольку к тому времени, когда кому-нибудь попадет в руки данный рассказ, я буду уже покойником. Постыдная правда заключается в том, что, сидя там, я поймал себя на мыслях о манускрипте и о своем страстном желании поскорее вернуться в библиотеку и прочитать его. И как только я додумался до такого – прикарманить находку; мне с трудом верилось, что меня хотя бы на минуту посетила столь безумная идея. Вставшая передо мной проблема заключалась в том, как отвечать, когда доктор Локард спросит, где и каким образом я нашел манускрипт, – а такой вопрос непременно должен был возникнуть. Будет неудобно признаваться, что я пренебрег его советом; кроме того, чтобы не навлечь на его голову неприятности, не следовало выдавать Куитрегарда, благодаря которому я сделал эту находку.

Остин не поднимал глаз от пола. О чем он думал? Молчание становилось все более неловким. Наконец я нарушил тишину:

– Трудно поверить, что еще недавно он был жив. Грозное предостережение всем нам. Среди кипенья жизни...

– Попридержи язык, – рявкнул Остин.

Ясно было, что сегодняшние события потрясли его, во всяком случае, не меньше, чем меня. Через двадцать минут дверь открылась и в комнату вошел майор с сержантом и доктором Карпентером.

– Это не может быть правдой, – говорил майор.– По вашим собственным словам, вы не в состоянии судить определенно.

– Нет, но это кажется вероятным, – отвечал молодой доктор.

– Вероятным? Это в высшей степени неправдоподобно. Более того, совершенно невозможно. Четыре часа назад он был в этой комнате и разливал чай.– Он отвернулся от доктора, словно ставя на нем крест, и обратился к нам с Остином: – Мне очень жаль, что вы потеряли так много времени, джентльмены; теперь постараюсь зря вас не задерживать. Я понимаю, что вы находитесь здесь с половины седьмого и участвовали в опознании тела – одно из самых неприятных зрелищ, с какими я сталкивался за долгое время службы. А кроме того, вам обоим пришлось отвечать на множество вопросов?

– Верно, – подтвердил я. – Но я охотно исполню то, что считаю своей общественной обязанностью. Уверен, ваш подчиненный руководствовался благими побуждениями.

– Мы очень благодарны вам, сэр, – отозвался майор. Затем он заговорил с пожилой служанкой:

– Итак, миссис Баббош, по словам сержанта, вы утверждаете, что появились у парадной двери чуть раньше шести и не смогли попасть в дом. Кто-нибудь видел, как вы пришли и обнаружили, что дверь заперта?

Лицо старой женщины вытянулось от испуга.

– Не знаю, сэр.

– Никто не может подтвердить, что мистер Стоунекс не отозвался на стук и не впустил вас в дом, как делал каждый раз в шесть вечера на протяжении двадцати пяти лет?

– Как бы он смог, сэр? Бедный джентльмен лежал в той комнате мертвый.

– А вот это нам еще предстоит выяснить, почтеннейшая. – Майор, полуобернувшись, улыбнулся нам с Остином.– Лежал ли он мертвый в ту минуту, когда вы подошли к двери? Или он открыл дверь вам и вашему сообщнику?

Миссис Баббош тревожно оглядела всех присутствующих.

– Ну, давайте же, почтеннейшая. Поберегите мое время. Меня вызвали сюда с небольшого семейного торжества. Послезавтра, черт возьми, рождественский сочельник. Я намерен разобраться с этим делом до праздников. Выкладывайте все начистоту. Что вам известно об убийстве? Есть ли у вас сыновья, внуки, племянники? Нет ли в вашем семействе молодого человека, которому до зарезу нужны деньги?

Обернувшись, майор многозначительно посмотрел на нас с Остином, словно желая сказать: «Вот-вот я доберусь до истины».

– У нас ни у кого нет денег, сэр. Но ни одному из моей родни даже в голову не придет совершить такое злодеяние.

– Ах, так? Могу вам обещать, что мы самым тщательным образом проверим каждого мужчину, состоящего с вами в родстве. Самым тщательным образом.

– Никаких дурных дел за ними вы не найдете. Разве что брата, Джима, однажды судили за браконьерство. Но только один раз. Он два года просидел в тюрьме.

– Ага! – воскликнул майор. – Вот мы и докопались до сути. Похоже, ваш брат применил силу, пытаясь бежать? Потому он и получил такой большой срок?

– Нет, сэр. Просто судья был в дружбе с джентльменом, во владениях которого поймали моего брата. Вот и засудил его на всю катушку.

– Озлобленный и закоренелый преступник! И где же он находится, этот ваш брат, почтеннейшая?

– На кладбище, сэр. Его уже десять лет как похоронили. Улыбка сползла с лица майора.

– Все это будет расследовано, обещаю вам. Но факт остается фактом: вам нечем доказать, что в шесть часов вы не входили в дом.

Я гадал, в чем состояла окольная стратегия майора, поскольку гипотеза, будто миссис Баббош с сообщником в шесть часов побывала в доме, вызывала множество возражений: прежде всего, на преступление оставалось слишком мало времени. Та же мысль, видимо, посетила и сержанта, так как он отозвал своего начальника в сторону, и они несколько минут шептались.

Затем майор обратился к нам:

– Как я понял, джентльмены, в половине шестого, когда вы уходили, раздался стук в парадную дверь и покойник объяснил, что это официант, Перкинс, принес пиво?

– Да, верно, – сказал я.

Майор круто повернулся и наставил палец на миссис Баббош:

– Вам ведь знаком этот Перкинс?

У нее округлились глаза.

– Эдди я знаю с тех пор, когда он был мальчишкой. А еще раньше знала его отца. Только не понимаю, почему вы говорите таким тоном, будто в этом есть что-то худое.

– Попрошу не дерзить, почтеннейшая. Задавая вопрос, я жду прямого, без выкрутасов, ответа. Так что дайте мне простой ответ на простой вопрос.

– Какой вопрос, сэр?

– Приходили вы с Перкинсом сюда в половине шестого?

– Нет, сэр, что вы! И молодой Перкинс наверняка тоже не приходил.

– Вы обвиняете этих джентльменов во лжи? – прервал ее майор.

Она, обернувшись, изумленно воззрилась на нас:

– Нет, сэр, разве можно? Если они говорят, что он приходил, мне сказать нечего, кроме одного: прежде он никогда так не делал. Нет, все равно мне не верится: постучись он вдруг в это время, старый мистер Стоунекс нипочем не отворил бы дверь. Эдди он впускал только в четыре, с обедом. А в другое время открывал только мне.

– Он открывал дверь только вам, – повторил майор.– Выходит, вы практически признаете, что приходили в половине шестого с Перкинсом? Никто другой не получил бы доступа в дом.

– Да не приходила я! Что вы заладили: приходила да приходила. Меня мистер Стоунекс впускал только в семь утра и еще раз в шесть вечера. А в другое время, сколько ни стучись, хоть руки себе отбей, он бы и не подумал открыть. До смерти боялся, что его ограбят.

– Хорошо, теперь идите, – заключил майор.– Пока вы мне больше не нужны. Но только отправляйтесь домой и сидите там.

С рассерженным и испуганным видом старая женщина повернулась к дверям.

– Прежде чем вы уйдете, миссис Баббош, – вмешался сержант, – не повторите ли еще раз для майора, что удивило вас в этой комнате.

– Да весь этот кавардак, – отозвалась она, оглядывая помещение.– В полдень, уходя, я оставила комнату чисто прибранной.

– А чай? – напомнил сержант.

– Этих пирожных я в глаза не видела. И вообще, за все время, что я здесь работаю, ни один гость не был зван к чаю.

Майор удивленно перевел взгляд с миссис Баббош на сержанта.

– Значит, по вашим словам, – мягким тоном подсказал сержант, – мистер Стоунекс не предупредил вас, что ждет гостей на чай? И вы не готовили закуски?

– Вы правы, сэр. Я ни сном ни духом об этом не ведаю.

Сержант посмотрел на начальника. Распорядившись: «Хорошо, можете идти», – тот следил, пока за миссис Баббош не закрылась дверь. Затем он сказал нам с Остином:

– Эта женщина лжет. Дело самое что ни на есть примитивное. Преступники по самой своей природе люди ограниченные. Убийца, вероятно, Перкинс или родственник миссис Баббош, а она впустила его в дом, когда старый Стоунекс открыл ей дверь, как обычно, в шесть.

– Осмелюсь заметить, сэр, – вставил сержант Адамс, – если бы убийца проник в дом так поздно, времени на преступление ему бы не хватило. Я сам получил вызов до половины седьмого, а миссис Баббош должна была еще сходить за мистером Уоттамом, вернуться с ним сюда, и только затем он отправил посланца в полицейский участок.

– Ну, это проще простого. Сообщник все время оставался в доме. Замысел был хитрый: он и эта Баббош договорились, что она поднимет тревогу, пока он будет еще там. Таким образом, он получил в свое распоряжение еще самое малое полчаса. А то и больше. Вы ведь, как я понимаю, вошли внутрь без десяти семь? Сообщник вполне мог задержаться в доме до этого времени, так как – по вашему собственному признанию – вы не позаботились поставить караул у задней двери.

– Это правда, сэр. Я думал, что старому джентльмену сделалось плохо – и не более того. Но пусть я не послал констебля к задней двери, это ничего не меняет: через несколько минут я ее проверил, и она оказалась заперта, так что этим путем выбраться наружу было невозможно.

Майор хмыкнул:

– Хорошо, парадная дверь тоже была заперта, а он тем или иным путем все же скрылся. Вы нашли ключи?

– Мы обыскали тело и весь дом, сэр.

– Ну что ж, поищите еще, сержант. Сержант вышел. Майор покачал головой:

– Вопиющее упущение – не послать тут же человека к задней двери. Не самый лучший пример расследования – а дело-то проще пареной репы.

– Неужели все так ясно? – спросил я.

– Пара пустяков. Грабитель или грабители проникли в хорошо охраняемый дом богатого человека, по слухам хранившего у себя деньги и ценности, убили владельца и перерыли все в поисках поживы. Адамс сделал все, чтобы замутить воду, однако способ запутать дело всегда найдется. Я часто повторяю: искусство расследования состоит в том, чтобы свести кажущуюся сложность к простой истине.– Он с улыбкой обратился ко мне: – К примеру, сержант передал мне, что днем, когда вы пришли сюда на чай, в доме царил хаос, словно после обыска.

– Да, я это говорил.

– Что вы имели в виду: действительно обыск или просто старый джентльмен открыл ящик-другой, пытаясь найти документ, который хотел вам показать? – Не дожидаясь ответа, он повернулся к Остину: – Мистер Фиклинг, если я вас правильно понял, вы описали это как следы небрежного поиска?

Остин кивнул. Я удивленно уставился на него.

– Вы в самом деле настолько расходитесь в своих впечатлениях, джентльмены? – Он обратился ко мне: – Разве вы настаиваете на том, что в прошлый раз застали точно такой же хаос, как и сейчас?

– Полагаю, за каждый предмет я не мог бы поручиться.

– Хорошо. Тогда, очевидно, грабители обыскали дом, добавив беспорядок к уже имевшемуся. Ну вот, мы продвигаемся.– В комнату вошел сержант. Майор резко развернулся к нему: – Ну как, Адамс?

– Не нашел, сэр.

– Завтра с рассветом отправьте лучших полицейских обыскать все углы. Ключи должны быть где-то в доме.

– Осмелюсь заметить, сэр, человек, который это совершил, должен был воспользоваться ключами, чтобы запереть за собой дверь.

Майор кивнул, и сержант продолжил:

– В таком случае они могут оказаться где угодно. Он постарался избавиться от них как можно скорее, ведь это неопровержимая улика.

– Как только рассветет, обыщите задний двор. Если ничего не найдете, велите вашим людям внимательно обследовать ближайший угол собора.

Когда он замолк, раздался стук в парадную дверь, и Адамс впустил в дом двоих полицейских, которые вели молодого человека в наручниках. Взгляд у него был испуганный, одежда порвана, лицо в кровоподтеках.

– Ага! – вскричал майор.– Достославный Перкинс, официант. Откуда на вас эти царапины и синяки?

– Он пытался бежать, сэр, – пояснил один из констеблей.

– В самом деле? При нем что-нибудь нашли?

– Ничего, сэр.

– Деньги? Ключи?

– Нет, сэр.

– Отправляйтесь к нему домой, сержант, и найдите вещи, которые он отсюда украл. И не забудьте поискать те самые ключи.

Сержант кивком простился и поспешил прочь. Майор обратился к задержанному:

– Я так понял, что вы близкий друг миссис Баббош? Официант изумленно разинул рот, и майор рявкнул:

– Вам она знакома – ну же, выкладывайте.

– Кто же не знает тетушку Мег, сэр.

– Что случилось сегодня в половине шестого, когда вы пришли в этот дом?

Молодой человек вспыхнул и опустил глаза:

– Меня здесь не было, сэр. Я прихожу только в четыре. Точно по соборным часам. Старый джентльмен был очень строг насчет этого.

– Мистер Стоунекс велел вам прийти в половине шестого и принести кружку эля.

– Нет, сэр. Не было этого! – Официант был красен как рак и не поднимал взгляда. Он явно говорил неправду, и само его неумение лгать породило во мне подозрение, что он невиновен.

– Вы лжете! – выкрикнул майор. Он указал на нас.– Оба джентльмена знают об этом со слов самого мистера Стоунекса. Кроме того, они слышали, как вы в это время стучались в дверь.

Официант обратил испуганный взгляд к нам:

– Я не понимаю. Это неправда. Не было такого.

– Я с вами еще поговорю об этом. Уведите его в столовую.

– Мне нечего сказать, – воскликнул молодой человек, когда его уводили.

Майор улыбнулся нам с Остином:

– Благодарю вас, джентльмены. Нет нужды вас больше задерживать. Вы можете идти. Очень признателен за помощь.

– Если потребуюсь, вызывайте меня без церемоний, – сказал я.– Я остановился у Фиклинга.

– Как долго вы намерены пробыть в нашем городе?

– Еще два дня. В субботу я уезжаю.

– Боюсь, вам придется участвовать в коронерском дознании. Вам обоим, джентльмены.– Он кивнул Остину.

– Конечно, – отозвался я.– Вы знаете, когда оно состоится?

– Завтра, надеюсь.

– В таком случае, трудностей не возникнет.

После нового обмена любезностями, наслышавшись извинений майора за причиненные неудобства, мы с Остином вышли на улицу. Там я заметил, что Остина трясет, и схватил его под руку.

– Нам нужно поесть, – сказал я.– Уже поздно, у нас давно и маковой росинки во рту не было.– Напротив была гостиница, где мы несколько часов назад пили пиво, но мне не хотелось туда возвращаться. В первую очередь я боялся, что в баре нас подстерегает Слэттери.– В «Дельфин»? – предложил я. Остин молча кивнул.

Вскоре мы расположились в опустевшей столовой. Официант, чей рабочий день уже заканчивался, неохотно согласился принести нам из кухни немного холодного жареного мяса с вареным картофелем.

– Ну и дела, – сделал я банальное замечание, когда молчать дальше стало неловко.

Остин не отозвался, и это меня не удивило: с той самой минуты, когда начался переполох, он явно был не в себе.

– Мне показалось оскорбительным поведение сержанта, – заметил я.– Он, видимо, вообразил, будто один из нас лжет – если не оба. А некоторые его вопросы просто выходили за рамки приличий.

Остин поднял глаза:

– В самом деле? О чем же он хотел узнать?

– Я отказался говорить о вещах, которые не имеют отношения к случившемуся. Ему, судя по всему, не дает покоя то, что несчастный старик Стоунекс поменял дату приглашения. Тебя он тоже об этом спрашивал?

Остин кивнул. Вновь воцарившееся молчание было прервано официантом, который принес две тарелки с засохшими кусками мяса и холодным соусом, а также блюдо с картофелем – покрытым пятнами и чуть теплым.

– Адамс, мне кажется, измыслил какую-то гипотезу: якобы старый джентльмен кого-то ждал.

– Нет резона это обсуждать, – произнес Остин.– Майор прав. На самом деле история самая простая.

– Думаю, он ошибается в том, что миссис Баббош замешана в преступлении.

– Это сделал Перкинс. Старуха, может, помогала ему, а может, нет.

Нет. Но все же насчет пирожных она лжет, как по-твоему?

– Как пить дать.

– Но почему? Что ей за смысл так убого и бесцельно лгать?

– Кто знает? Таких людей трудно постичь. Но это не меняет того факта, что убийство совершил Перкинс.

– Ты уверен?

Остин положил нож и вилку.

– Все очень просто. Когда Стоунекс попросил его принести пиво в половине шестого – чего никогда прежде не делал, – Перкинс понял: этим случаем можно воспользоваться, чтобы его ограбить. Стоунекс впустит его в дом, и никто не будет об этом знать. Как он мог предвидеть, что у Стоунекса будут гости и он им расскажет об официанте с заказом?

Я кивнул:

– Таким образом, преступление было задумано спонтанно?

– План преступления – да, но о самом преступлении он мог размышлять не один месяц. Разумеется, он знал, что хозяина дома придется убрать.

Я содрогнулся:

– Но, Остин, зачем он... Зачем он сделал это таким образом?

– Каким еще образом? – спросил Остин раздраженно.

– Ты видел. В этом-то уж не было необходимости. Он пожал плечами:

– Кто знает? Так ли это важно?

Мы закончили ужин и двинулись домой, почти не разговаривая по дороге. Вернулись мы далеко за полночь и сразу отправились в постели. Долгое время я не мог заснуть. Если бы Перкинс хоть чуть-чуть походил на злодея, на душе у меня было бы спокойней, но согласиться с тем, что юноша, совсем птенец, похожий на моих студентов, мог сделать такое с беззащитным стариком, знакомым ему с детства?.. Видеть брызжущую кровь и наносить один за другим новые удары? А хруст костей, а лопающиеся глаза? Что нужно было делать, чтобы так изуродовать голову, лицо? Трудно поверить. И трудно думать хорошо о человеческом роде. Значит, вот мы каковы: жестокие обезьяны, которые носят одежду, моют и опрыскивают благовониями свои тела?

Я думал о том, как Гамбрилл покончил со своим соперником, сбросив его с крыши собора, как юный Лимбрик, подстрекаемый озлобленной матерью, годами лелеял в душе план отомстить за отца, как он прятал свою ненависть и принимал благодеяния от человека, которого надеялся когда-нибудь убить. А что, если Гамбрилл догадывался о его тайной ненависти и пытался подкупить его своим покровительством?

Но прежде всего я размышлял о манускрипте и досадовал на обстоятельства, отвлекавшие меня, когда нужно было заботиться об одном: как бы кто-нибудь не злоупотребил им в своих интересах, ибо он являлся достоянием истории, а не отдельных людей и даже не общественных институций. И наконец я забылся беспокойной дремотой, изнуряющей более, чем бессонница. К утру мне привиделся самый страшный за всю мою жизнь сон, от которого я пробудился с колотящимся сердцем и покрытым испариной лбом. Это был один из тех кошмаров, которые отбрасывают длинную тень на остаток человеческой жизни, словно какая-то частица мозга опять старается вас в него затянуть.

ПЯТНИЦА, УТРО

Проснулся я в печально-задумчивом настроении, и оттого во время завтрака мы с Остином по большей части молчали. Разговоры были мне даже и нежелательны: я не хотел сообщать Остину о своей находке, так как не подготовился к осложнениям, которые неминуемо должны были возникнуть. До сих пор Остин был совершенно равнодушен к моим изысканиям, и я надеялся, что и сегодня не услышу от него вопросов. Однако перед выходом из дома он полюбопытствовал:

– Куда ты собрался?

– Снова в библиотеку.

– Ты не забудешь о дознании?

– Оно состоится сегодня?

– Как будто. В любом случае ты должен там быть. Твои показания очень важны.

– В самом деле?

– Все, что от тебя требуется, это описать то, что ты видел и слышал. Свидетельство человека с твоим общественным положением легко опрокинет нелепые теории, которые может выдвинуть Адамс, дабы блеснуть изобретательностью.

Я кивнул, натягивая на себя пальто. Чуть погодя Остин добавил:

– Ты, наверное, увидишь доктора Локарда?

– Сомневаюсь.– Я подумал о том, как библиотекарь отменил приглашение и обещанную помощь.

– Хорошо, но если все же увидишь, ни слова не говори об этой истории.

– Почему?

– От него одни неприятности. Все, что ты скажешь, он исказит в своих интересах.

– Какие у него тут могут быть интересы?

– Очень существенные. Все время ходили слухи, что Стоунекс завещал свое состояние фонду. Локард спит и видит, как бы его заполучить.

– Если найдется соответствующее завещание, так оно и будет. Как же иначе? – Я произнес это небрежно, ибо был убежден: причину того, что доктор Локард не сходит у Остина с языка, нужно искать в политике капитула. Я предполагал, что его расстроила победа доктора Локарда над каноником Шелдриком на вчерашнем собрании капитула. Как я догадывался, речь шла не только о разгроме приверженцев низкой церкви, но и об отставке его друга Слэттери.

Я так стремился пораньше попасть в библиотеку, что не стал дожидаться своего друга и простился с ним поспешней, чем хотел бы при сложившихся обстоятельствах.

Когда я добрался до библиотеки, юный Куитрегард как раз отпирал дверь. Он приветствовал меня улыбкой и, пропуская внутрь, произнес:

– Я собираюсь готовить кофе и почел бы за честь...

– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – отозвался я, поспешно переступая порог.

– Но вы слышали новости о мистере Стоунексе? – крикнул он мне в спину.

– Конечно. У меня большая часть прошлого вечера ушла на помощь полиции.

– Мне это известно, сэр, и я очень сочувствую вам и мистеру Фиклингу.

Я замер и обернулся:

– Как вы узнали?

– О, в этом городе нет секретов. Однако я имел в виду не эти новости, а свежие, за сегодняшнее утро.– Я отрицательно мотнул головой, и Куитрегард, для пущего эффекта помедлив, сообщил: – В убийстве обвинен официант Эдди Перкинс.

– Это меня ничуть не удивляет. Он сознался?

– Не то чтобы сознался, но поздно вечером, при обыске его дома, полицейские нашли какие-то важные улики.

– А что именно? Он сделал гримасу:

– Не знаю. Но он не отрицал, что взял это из дома Стоунекса. Видимо, отпереться было невозможно.

– Выходит, он все же сознался?

– Нет, он по-прежнему заявляет, что об убийстве ничего не знал.

– Он все еще стоит на том, что не возвращался в дом в половине шестого?

– Это он признал. Но только потому, что нашелся свидетель, видевший его в это время.

– Свидетель? А кто он, вам известно?

– Нет, сэр! Но вся история чертовски захватывает, как по-вашему?

Я улыбнулся:

– И все же вопреки всем уликам он настаивает, что не убивал старого джентльмена?

– Да.

– Упорство, далекое от логики. Наверное, он туп как пробка.

– Туп и жесток, очевидно. Какое ужасное деяние. А что пришлось пережить вам? Узнать о страшной смерти человека, с которым вы виделись всего лишь час или два назад.

На его располагающем лице было написано такое сочувствие, что мне захотелось пойти ему навстречу и удовлетворить любопытство, которое он не мог скрыть, но притяжение моей находки было чересчур велико. Я поблагодарил Куитрегарда за слова поддержки и поднялся по лестнице на верхний этаж.

Мгновение я прислушивался, не раздаются ли сзади шаги, а затем извлек манускрипт из тома, где вчера его оставил, и положил перед собой на стол. Сам его вид доставлял мне несказанное удовольствие. Что может быть реальней и что может быть важнее? Именно в этом – в ученых занятиях – сосредоточиваются порядок, разум и истина. Я начал переводить поблекшие страницы и убедился: мое вчерашнее первое впечатление было верным, я имел дело с манускриптом, написанным около 1000 года, то есть значительно раньше, чем исправленный текст Гримбалдовой «Жизни», который относился к 1120 году. Но все же по мере чтения моя надежда получить доказательство того, что сочинение существовало прежде, чем Леофранк взялся его пересматривать, зашаталась. То, что я видел, было, несомненно, версией истории об осаде Турчестера и мученичестве святого Вулфлака (хотя король и епископ не были названы по именам), но она существенно отличалась от исправленного текста, появившегося в 1120 году. Канва событий была та же, но поведение действующих лиц трактовалось совершенно иначе.

Когда первый час работы был на исходе, я услышал на лестнице топот и едва успел спрятать манускрипт под одним из лежавших на столе томов, как в комнату ворвался Поумранс.

– Они нашли тело! – кричал он.– Они нашли тело!

– Боже правый! – воскликнул я, вскакивая на ноги.– Кого на сей раз?

За один миг в моей голове промелькнула тысяча догадок; причудливое видение: миссис Баббош, задушенная, с накинутым налицо кухонным полотенцем, тут же сменилось другим: Остин распростерт на спине, горло перерезано, рядом валяется бритва.

– Это в соборе! – выдохнул Поумранс.– Я побежал смотреть.

В соборе? Что бы это значило?

Поумранс развернулся и направился обратно к лестнице.

– Подождите секунду! – крикнул я.

– Не могу! – бросил он через плечо.– Я поднялся только потому, что мне велел Куитрегард.

Он вновь припустил по лестнице. Ошеломленный, я последовал за ним, задержавшись только, чтобы надеть пальто и шляпу. Я видел, как молодой человек промелькнул в дверях библиотеки, а снаружи мне встретился Куитрегард: он стоял на крыльце, без пальто, и глядел в сторону собора.

– Я отдал бы все, чтобы пойти посмотреть, – пояснил он.– Но нельзя оставить библиотеку без присмотра.

– Что там за новая напасть?

– Не знаю.– Его голос прозвучал жалобно.– Пожалуйста, вернитесь потом и расскажите мне.

– Хорошо, – пообещал я и поспешил через площадь к южному трансепту, где перед единственной открытой в это время суток дверью столпилась орава народа.

Полицейский и один из служителей преграждали путь в здание. Среди зевак обнаружился Поумранс; когда я подошел, он бросил на меня молящий взгляд, как будто я мог впустить его внутрь. Я узнал одного из констеблей: накануне он доставил Перкинса; при виде меня он сделал приветственный жест и посторонился, словно бы мне полагался беспрепятственный доступ ко всем мертвым телам.

Я увидел под башней средокрестия несколько человек и, подойдя ближе, понял, что они собрались у монумента Бергойна, который сейчас представлял собой зияющую дыру в кирпичной кладке, частично скрытую лесами. Перед лесами я заметил тали, а гигантская плита, составлявшая видимую часть монумента, лежала на полу неподалеку. Чуть в стороне я разглядел своего старого приятеля Газзарда и направился к нему. Он с мрачной любезностью меня приветствовал, и я спросил, что здесь происходит.

– Они сообразили, что запах идет оттуда, и рано утром начали вскрывать стену.

– Я полагаю, когда пол просел, кладка тоже задвигалась и в ней образовалось отверстие.

Он пожал плечами:

– Как только удалили несколько кирпичей, вонь пошла просто жуткая.

– Я не понимаю. Это ведь мемориал, а не гробница.

– Ну вот, они и нашли то, что пахло. Его перенесли туда. Но меня к нему что-то не тянет, сэр.

Я поблагодарил Газзарда и подошел поближе, хотя запах стоял ужасающий. Двух из стоявших там я узнал: это были доктор Карпентер и доктор Систерсон, но третий был мне незнаком. Второй раз за два дня мне пришлось наблюдать, как молодой доктор склоняется над трупом. Мне показалось, что покойный был очень древним стариком: лицо сморщенное, зубы обнажены в оскале, тело так ссохлось, что выглядело слишком маленьким для взрослого человека. Я разглядел, во что он был одет: полотняное белье, похожее на античную тунику. Внезапно мне на ум пришли слова из надписи: Ибо когда содрогнется земля и затрясутся башни, могила выдаст свои тайны и все сделается явным.

– Посторонитесь, будьте добры, – обратился ко мне незнакомец.

Но тут поднял взгляд доктор Систерсон и бодро произнес:

– Я знаю этого джентльмена.– Он сделал шаг ко мне и протянул ладонь для рукопожатия со словами: – Очень рад вас видеть.– Он указал на своего спутника: – Это мистер Балмер, смотритель строения. А этот джентльмен – выдающийся историк, доктор Куртин.

– А, я вас знаю.– Балмер проговорил это без улыбки и пожал мне руку. На вид ему можно было дать лет пятьдесят; ростом он был невысок, плотен, с тяжелыми челюстями и почти голым черепом.

– С доктором Карпентером я знаком, – сказал я доктору Систерсону, который собирался представить нас друг другу.

Доктор небрежно кивнул. Доктор Систерсон улыбнулся:

– Теперь здесь присутствуют представители всех необходимых профессий: медик скажет, как умер бедный джентльмен, архитектор – как он попал в стену, и историк объяснит, что на самом деле произошло.

– А к тому лее и теолог, – не без сарказма заметил молодой доктор, – чтобы мы узнали высший смысл всего этого.

Ризничий произнес с улыбкой:

– Как историку, это будет вам захватывающе интересно, доктор Куртин. Кажется, тело было замуровано сразу после смерти. Поэтому оно идеально сохранялось в безвоздушном пространстве, пока несколько дней назад полость не была вскрыта.

– А вскрыта она была, повторяю, – злобно прервал его Балмер, – вследствие безответственного нарушения моих инструкций.– Говоря это, он вскинул подбородок в мою сторону и несколько секунд ел меня таким выразительным взглядом, что мне стало тревожно.

– Да, мистер Балмер, – отозвался Систерсон.– Я уже попросил у вас прощения и взял на себя всю ответственность. Мастер действовал исключительно по моим указаниям.

– Одна поправка, доктор Систерсон: тело было замуровано не после смерти, – заговорил доктор Карпентер, до сих пор молча рассматривавший труп. – Несчастный был помещен в мемориал еще живым.

– Возможно ли это установить?

Обернув руку куском ткани, доктор опустился на колени и поднял одну из ладоней мертвеца.

– Смотрите. Ногти сломаны, костяшки пальцев вздуты – это значит, он царапался и колотил в стену, пытаясь выбраться из гробницы. Должно быть, он задохнулся, и произошло это через несколько часов, а то и дней.

От этой мысли мне сделалось дурно, тем более что вонь стояла непереносимая. Я содрогнулся от ужаса, когда представил себе, как человек скребся в стенки своего каменного гроба, кричал, пока легким еще хватало воздуха, стучал кулаками в холодный мрамор.

– Итак, тайна наконец раскрылась – спустя два с половиной века, – заметил доктор Систерсон.

– Да, – кивнул я.– Теперь нам известно, почему исчез Гамбрилл. Бедняга не сбежал. Он и сам был убит. Ясно и то, почему плита выступала из стены.

– Однако теперь мы столкнулись еще с одной загадкой, – добавил доктор Систерсон.– Его-то кто убил?

Балмер обменялся взглядом с врачом.

– А нас не посвятите? – спросил он.– О ком идет разговор?

Мы с ризничим в два голоса изложили историю Бергойна. Когда мы закончили, смотритель улыбнулся и довольно мрачно пошутил:

– Мне как преемнику Гамбрилла вполне понятно его желание убить одного из каноников.

Доктор Систерсон не смог прикрыть улыбкой свою растерянность, но доктор, засмеявшись, спросил:

– Но имелись ли у него для этого особые причины?

– Это непонятно, – ответил я.– Они ссорились из-за того, что каноник не особенно стремился сохранить шпиль. Как вам, вероятно, известно, – обратился я к Балмеру, дабы его умиротворить, – неф не использовался более ста лет после роспуска парламента, так как шпиль грозил обвалиться, и в результате...

– Понятия об этом не имею. Говоря без обиняков, доктор Куртин, меня не заботит, что и почему делали строители в прошлом. Как человек практический, я интересуюсь одним: будет ли здание стоять в будущем.

Наступило неловкое молчание.

– А кроме того, Гамбрилл опасался, что Бергойн обвинит его в хищениях, – пробормотал доктор Систерсон, надеясь разрядить обстановку.

– Насколько я понимаю, правильный термин – присвоение, – сказал я, вспомнив свой первый разговор со старым банкиром. Ризничий поднял на меня удивленный взгляд. Я начал объяснять разницу, но меня прервал молодой врач:

– Я заинтригован, джентльмены. Вы сказали, современники событий решили, что Гамбрилл убил Бергойна, загадочным образом установил на место плиту, закрепил ее в стене и затем исчез. Как же выглядит эта теория в свете того, что мы теперь узнали?

– Все стало гораздо яснее, – отозвался я.– В дело был замешан третий. И он должен был обладать соответствующей сноровкой, чтобы замуровать Гамбрилла в гробнице. Иными словами, это был каменщик.

Я подождал, давая время ризничему отозваться на мой намек.

– Томас Лимбрик! – воскликнул он.

– Кто это? – спросил доктор Карпентер.

– Молодой каменщик, работавший у Гамбрилла, – объяснил ризничий.

– Он был сыном прежнего помощника каменщика, который тоже работал с Гамбриллом, – добавил я.– Отец погиб в результате несчастного случая на башне, когда Гамбрилл лишился одного глаза. Вдова обвинила Гамбрилла в убийстве. – Тут я вспомнил, что хотел узнать у смотрителя, в каком состоянии находится шпиль и можно ли будет мне подняться по лестнице, которая, по словам Газзарда, была заперта на замок.

– И после исчезновения Гамбрилла, – добавил ризничий, – молодой Лимбрик унаследовал его предприятие.

– А также его вдову.

– Так что для убийства Гамбрилла мотивы у него имелись, – заключил ризничий.– Но зачем ему понадобилась смерть каноника?

Доктор вернулся к трупу и опустился рядом с ним на колени, прислушиваясь в то же время к нашим словам.

– Если вообще понадобилась, – произнес я.

– Простите меня, джентльмены, – вмешался смотритель.– Все это весьма увлекательно, однако, к несчастью, фонд платит мне не за то, чтобы я здесь стоял и обсуждал исторические байки. Работа не ждет.

– Прежде чем вы уйдете, мистер Бал мер, – сказал я, – один вопрос относительно шпиля. По своим соображениям мне бы очень хотелось подняться на башню и взглянуть на него. Это действительно слишком опасно?

– Прошу прощения? – Он быстро обернулся, чтобы посмотреть мне в лицо.– Я не совсем вас понял.

– Мне сказали, что башня закрыта для посетителей, поскольку находится в аварийном состоянии. Я хотел узнать, не сделаете ли вы для меня исключение?

Выпученными глазами он уставился на меня:

– Могу вас заверить, башне ничто не угрожает. Честно говоря, высказаться в ином смысле – значит подвергнуть мою профессиональную состоятельность настолько серьезному сомнению, что мне просто не хватает слов.

– Видимо, я что-то не так понял, – ввернул я.

Я видел, как пульсировала жила на его большом голом лбу.

– Вот это весьма вероятно, доктор Куртин.– Он медленно, с особым значением повторил: – Весьма вероятно. Тем не менее позвольте мне кое-что прояснить. Несмотря на безупречное состояние башни, вам ни при каких обстоятельствах не дозволяется на нее подниматься. – Он выразительно посмотрел на зияющую дыру в стене и добавил, адресуясь скорее не ко мне, а к доктору Систерсону: – Хватит с собора и уже понесенного ущерба.

Он кивнул нам и, отрывисто бросив: «Доброго дня, джентльмены», – поспешил в сторону западного портала.

– Боюсь, я его обидел, – сказал я ризничему.– Наверное, он относит на мой счет неприятность с собором. Однако во времена Бергойна шпиль и башня, несомненно, грозили обвалиться.

– Это странная история. Теперь они в отличном состоянии, и никто толком не знает почему.

– Никто не знает почему? – Я рассмеялся.– Не могли бы вы объяснить, что вы имеете в виду?

– В период реставрации фонд затеял ремонт здания, пострадавшего во время гражданских беспорядков. Как ни странно, обнаружилось, что башня и шпиль не нуждаются в починке. А приблизительно сорок лет назад при осмотре было установлено, что где-то между тысяча шестисотым и тысяча шестьсот шестидесятым годом кто-то их очень искусно и удачно укрепил. Но записей никаких не существует.

– В таком случае, почему в башню закрыт доступ?

– Там находится какая-то древняя машина, которая может быть весьма опасна для всякого, кто к ней приблизится.

Я был заинтригован. В отчете о смерти Лимбрика-старшего упоминалась некая машина; кроме того, я вспомнил надпись: «все вещи крутятся, и человек, рожденный для трудов, крутится вместе с ними», – и мне пришла в голову одна идея.

– Что же это?

– Никто по-настоящему не знает.

– В самом деле? Даже Балмер? – спросил я с улыбкой.

– Он признался, что совершенно сбит с толку.

– Он хорошо разбирается в строительстве соборов?

– Честно говоря, не очень. Хотя, я уверен, он толковый инженер. Перед тем как его нанял капитул, он строил мосты.

– Там есть большое колесо? – Ризничий уставился на меня, как на умалишенного.– Я о машине в башне. Приделано к ней гигантское колесо?

– Как ножное колесо, какие бывают в тюрьмах? – спросил он.

Я улыбнулся:

– Именно. Но немного поменьше. Приблизительно в полтора человеческих роста.

– Вынужден признаться, что я никогда там не бывал. Боюсь высоты. Но думаю, что есть.

Я догадывался, что это была за машина, и если я был прав, несколько фрагментов головоломки вставали на место. Однако при том, как я допек смотрителя, ожидать от него разрешения не приходилось.

Тут подошел доктор Карпентер:

– Скоро придут служащие из похоронного бюро, и я им скажу, чтобы забрали тело в морг.

– Я уведомил власти, – проговорил ризничий.– Думаю, будет устроено дознание.

– Кстати, – спросил меня доктор, – вам известно, что дознание по поводу смерти мистера Стоунекса состоится сегодня днем?

– Ужасное дело, – потряс головой доктор Систерсон.– Мне очень жаль, доктор Куртин: для вас все это – в чужом пиру похмелье.

Я поблагодарил его и обернулся к доктору:

– Нет, неизвестно. Хотя майор предупреждал меня, что оно может быть назначено на сегодня.

– В ратуйте, в два, – сказал он.– Но вероятно, вы знаете, что полиция нашла в доме Перкинса тайник с банкнотами?

– Остается предположить, что в его виновности теперь нет сомнений.

– Вероятно. – Доктор обратился к ризничему, показывая связку ключей: – Что делать с этим?

– Их нашли на теле? – спросил я.

– Рядом, – ответил доктор.

– Я их отдам доктору Локарду. – Ризничий принял у доктора ключи. Я заметил, что связок было две, каждая на металлическом кольце.– Это по его, библиотекарской, части.

– Я удивлен, что не вижу его здесь, – заметил я.

– За ним, разумеется, послали сразу, как только обнаружили эту печальную находку, – пояснил ризничий, – но он оказался занят.

– Я знаю, он очень интересуется этой историей. Он будет в восторге, когда узнает, что тайна раскрыта.

– Раскрыта? Не уверен, – проговорил доктор Карпентер.– Как по-вашему, доктор Куртин, что точно случилось той ночью?

– Бергойн погиб при падении лесов, которое устроил Гамбрилл – быть может, с помощью Лимбрика. Но затем самого Гамбрилла одолел его подручный и замуровал бесчувственное тело в стену.

– Ив одиночку поднял на место плиту? – Доктор Систерсон покачал головой.

– Да, это возможно.– Я не стал излагать свою теорию, поскольку хотел сначала получить доказательства.

– Все это весьма убедительно, – проговорил доктор Карпентер.– Но, к сожалению, основано на ложной посылке.

– Что вы имеете в виду? – вознегодовал я.

– Если я правильно вас понял, вы говорили, что Гамбрилл потерял глаз?

– Да.

– Тогда тело ему не принадлежит: оба глаза на месте. Я удивленно воззрился на него:

– Не может быть!

– Если вы сомневаетесь в моем клиническом заключении, то не хотите ли составить собственное? – с улыбкой предложил доктор.

При мысли о том, чтобы подойти к телу ближе, меня пробрала дрожь. Молодой умник выставил меня идиотом – и это было обидно.

Я собирался произнести слова, о которых бы впоследствии пожалел, но тут через южную дверь вошли трое незнакомцев – служащие похоронного бюро. Наскоро простившись с собеседниками, я поспешил на улицу.

Юный Поумранс все еще стоял среди небольшой толпы на ступенях; когда я проходил мимо, он поймал меня за рукав и взмолился, чтобы я рассказал о происходящем в соборе. Я вкратце поведал о находке и быстро вернулся в библиотеку. Куитрегард предложил мне чашку только что приготовленного кофе. Я согласился, поскольку знал, что он жаждет услышать новости, а кроме того, я и сам не прочь был облегчить душу после недавних мрачных впечатлений. И вот, как ни тянуло меня обратно к манускрипту, я сел и изложил Куитрегарду все, что мне удалось узнать. Как я заметил, эта тайна чрезвычайно его увлекала.

– Возможно, – заключили, – на дознании всплывет что-нибудь новенькое, но пока я теряюсь в догадках.

Куитрегард стукнул себя по лбу:

– Кстати, о дознании. Пока вас не было, приходил констебль из конторы коронера, чтобы сообщить: дознание по поводу смерти бедного мистера Стоунекса состоится сегодня днем.

– Мне уже сказал доктор Карпентер. В ратуше. Где это?

Он объяснил.

– Вы знаете, говорят, его состояние исчисляется в сотнях тысяч?

– И оно оставлено школе певчих?

– Ничуть не бывало, сэр. Я хочу сказать, таково было, вероятно, его намерение, но завещание не найдено. У адвоката его нет – так мне сказали. И пока что поиски в доме и в банке ничего не дали.

– В случае смерти без завещания наследниками станут ближайшие родственники – если они еще живы. О них что-нибудь известно?

– У него была сестра, но они перестали видеться чуть ли не с ее детства. Лет сорок назад.

– И брат, – ввернул я.

Молодой человек широко раскрыл глаза:

– Нет, брата не было. То есть я хотел сказать, прошу прощения, но вы ошибаетесь.

– Но мне ясно вспоминается, что он вчера упоминал своего брата. Он рассказывал о своем детстве в новом доме настоятеля и об играх, которые любили они с сестрой... и братом, – это его слова.

У Куитрегард а округлились глаза.

– Ни разу не слышал о брате. Мне известно, что он ссорился с сестрой, которая была много его моложе, и что она уехала из города, когда ей не исполнилось и двадцати. Помню рассказы моих родителей: с ней был связан какой-то скандал. Она как будто влюбилась в актера-ирландца из заезжей театральной труппы. Она хотела выйти за него замуж и, когда не получила позволения от брата, бежала со своим возлюбленным. С тех пор горожане потеряли ее из виду. До меня дошел слух, что она и сама...

– Разве нельзя допустить, что существовал еще и брат, который, быть может, умер или тоже уехал из города совсем молодым?

– Не исключаю, но я, наверное, знал бы о нем. В городе много судачили о мистере Стоунексе и его делах, как вы можете себе представить. А если он просто оговорился?

Я улыбнулся:

– Вы имеете в виду, что он хотел сказать «сестра», а сказал «брат»? Такое едва ли возможно. Загадочная история. Вам не трудно будет справиться у ваших дедушек и бабушек, не приходилось ли им слышать о брате?

Он грустно улыбнулся:

– К несчастью, их уже нет в живых.

– Прошу прощения. Разумеется, это дело давнее. Я думаю, остался ли в живых кто-нибудь, помнящий старого мистера Стоунекса. Я говорю об отце покойного. Его портрет производит очень сильное впечатление.

– Такой ли уж он старый, сэр? – шутливо спросил Куит-регард.– Он не дожил и до пятидесяти.

Я рассмеялся:

– Старый он для вас, а для меня – трагически молодой. Теперь я припоминаю, старый джентльмен вчера говорил вскользь о смерти отца и о своем горе.

– Это меня удивляет. Мой дед рассказывал, что отец с сыном ненавидели друг друга. Старший считал своего наследника человеком холодным и расчетливым.

– Со временем обиды теряют остроту. Вы сами в этом убедитесь, когда доживете до моего возраста. К тому же нет ничего невероятного в том, чтобы печалиться о смерти человека, которого вы ненавидели.

– Уверен, вы правы, сэр. Однако мой дедушка не раз повторял, что у мистера Стоунекса было несчастливое детство, так как отец считал его занудой, не способным наслаждаться жизнью. Вот почему мальчик вырос с ненавистью в душе. Сестра, напротив, была у отца любимицей и обожала его.

– Догадываюсь, что их ссоры после смерти отца объяснялись и этой причиной тоже. Подобные люди порождают в окружающих сильные эмоции. Если верить вчерашним словам старого джентльмена, его отец был человеком обаятельным, эгоистичным и бесшабашным.

– Он определенно бывал горяч и несдержан в юности, – с довольно смущенным видом заметил молодой человек.

– Но затем, потеряв отца, исправился – как утверждал старый джентльмен. Вернулся в город и принялся усердно трудиться ради процветания банка.

– Так говорят всегда, сэр. Но мой дедушка смотрел на это дело под другим углом и говорил обычно, что старший мистер Стоунекс вернулся с единственной целью обобрать банк и что, когда он умер, банк был на грани разорения и сыну пришлось тридцать лет восполнять ущерб, который отец нанес банку за пять.

– Любопытно. Хотел бы я знать, где тут правда. Но, наверное, нам это никогда не откроется, – вздохнул я.– Сплошные загадки.

– Не припомню другой такой череды волнующих событий, – сказал молодой человек.– Бедный мистер Стоунекс, тело в мемориале Бергойнов, вчерашний скандал с доктором Шелдриком и даже кража в его доме, случившаяся во вторник.

– Не существует ли связи между некоторыми из этих происшествий?

Куитрегард опустил взгляд:

– Ума не приложу, сэр. Но народ рассказывает много странного об ограблении доктора Шелдрика.

– Кого-нибудь подозревают?

– Говорят, украденный предмет может представлять большую опасность, если попадет не в те руки.

– Опасность для доктора Шелдрика?

– И для доброго имени фонда. Такие ходят сплетни.

– Чем может быть опасна серия миниатюр?

Он поднял глаза и покраснел. Тут я понял, что был глуп. Я заглотнул остатки кофе и встал на ноги.

– Если прибудет доктор Локард, не будете ли вы добры сказать ему, что я прошу его уделить мне несколько минут?

Я решил не откладывать больше разговор с доктором Ло-кардом о своем открытии. Его необходимо поставить в известность, и почему бы не сделать это сегодня.

– Доктор Локард здесь, – удивил меня молодой человек.– Он пришел незадолго до вас и отправился в верхнюю галерею.

Я пришел в ужас, поскольку внезапно вспомнил, что оставил манускрипт на столе, прикрытый одной-единственной книгой. Если доктор Локард его обнаружил, он удивится, почему я не сообщил ему о своей находке. Я испугался, что он заподозрит меня в намерении ее утаить.

Я поспешил вверх по лестнице и, к своему огорчению, нашел доктора Локарда склоненным над столом именно там, где раньше помещался я. Когда я приблизился, он поднял взгляд и улыбнулся уголками губ:

– Должен поздравить вас, доктор Куртин. Вы сделали поистине замечательное открытие.

Манускрипт лежал перед ним.

– Я обнаружил его как раз перед тем, как Поумранс принес новость о трупе в соборе, – сказал я смущенно.– Я собирался поставить вас в известность, но, взбудораженный, забыл обо всем на свете.

– Это был день открытий и треволнений, – прокомментировал он сухо.– Почти такой же драматичный, как вчерашний.

Он обвел жестом книжные полки:

– Где он нашелся – здесь?

– Это была чистая случайность. Я нежданно-негаданно наткнулся на записи канцлерского суда, стал их просматривать и между страницами обнаружил манускрипт. – Я указал на книгу, раскрытую на той странице, где он лежал.

– Удивительное совпадение, – заметил доктор Локард. Я думал иначе, однако решил не объяснять, как прикинул, что смертью отца Лимбрика мог интересоваться двумя веками ранее Пеппердайн, и потому взялся просматривать судебные записи.

– Я успел только пробежать его по диагонали. Судя по всему, это как раз то, что я надеялся отыскать: часть оригинальной версии Гримбалдовой «Жизни».

– Я и сам имел для ознакомления не больше двадцати минут, – проговорил доктор Локард.– Но я заметил, что там не указано имен. Даже захватчики именуются здесь просто «pagani»[7], в то время как город обозначается как «civitas»[8]. Более того, я заметил некоторые явные несообразности, и мне пришла на ум одна идея. Но не попробовать ли нам вместе в этом разобраться?

Я чувствовал себя ребенком, наблюдающим, как старший брат или сестра хватает и разворачивает его рождественский подарок. Но выбора не оставалось, я подсел к нему, и, как школьники, у которых на двоих один букварь, мы начали переводить текст:

Король и мученик были некогда ближайшими друзьями, однако их дружба прервалась, так как последний порицал своего бывшего ученика за его слабости. К примеру, мученик упрекал короля за то, что он не уступил трон племяннику, когда тот вошел в возраст. В присутствии советников короля мученик указывал ему, что как сын старшего брата предыдущего короля молодой человек имеет все права на власть. Более того, было широко известно, что король убил своего отца и старшего брата. Среди слушателей многие склонялись на сторону королевского племянника, считая, что он крепче будет держать в руках бразды правления и на него можно будет положиться скорее, чем на его дядю.

– Это любопытно, – проговорил доктор Локард.– У Альфреда, кажется, были невелики шансы взойти на престол, не так ли?

– Нет ни одного свидетельства в пользу того, что он убил кого-то из членов своей семьи, – вознегодовал я. Доктор Локард отрицал, что знает этот период, однако он не только прочел мою и Скаттарда статьи, но и явно был знаком с некоторыми источниками. Указывало ли это на его блестящую ученость или прав был Остин, когда подозревал, что он начал профессионально заниматься периодом английской истории, предшествующим завоеванию?

– Нет, но их, я думаю, и не могло быть, поскольку король держал под контролем все, что о нем писали, и, соответственно, до нас эти свидетельства не дошли. Однако продолжим.

К королю пришло спасение, когда королевству внезапно стали угрожать чужаки: страну наводнила огромная армия язычников, которые грабили и разбойничали, опустошая все вокруг. Король оставил мученика во главе города, лежавшего на пути язычников, а сам отправился будто бы с ними воевать. На самом же деле он, в страхе за собственную жизнь, повел армию в противоположном направлении. Так из-за королевской трусости враг овладел городом и взял мученика в заложники.

– Поздравляю, вы оказались правы, – с улыбкой произнес доктор Локард.– Это, несомненно, более аутентичная версия истории; можно предположить в ней оригинальный текст Гримбалда, до вмешательства Леофранка.

– На чем вы основываетесь, утверждая это? – в смятении спросил я.

– Она выглядит правдоподобней, чем нелепо героический образ короля в позднейшей версии.

– Я не согласен, – несколько холодно возразил я.– Такой принцип исторических исследований представляется мне сомнительным и опасным.

– Разумеется, развенчание короля еще не является доказательством подлинности, но я думаю, что вскоре найдутся подкрепляющие свидетельства. Однако продолжим, – сказал он, снова склоняясь над рукописью.

Когда эта новость дошла до короля, советники вынудили его вернуться и осадить город. Поскольку король был слишком напуган, его племяннику пришлось служить посредником в переговорах с врагами. Их предводитель пригрозил, что убьет мученика, если король не выдаст ему свое золото. Когдаже племянник сказал, что казна отослана в надежное место, предводитель потребовал в заложники самого короля, пока казну не доставят. Узнав об этом, король отказался как послать за казной, так и сдаться в заложники. Вражеский предводитель пригрозил, что, если его требования не выполнят, он на следующий же день убьет мученика. Королевский племянник на собрании советников выступил за то, чтобы король исполнил требования язычников.Когда золото отдадут язычникам и те освободят короля, можно будет напасть на врага и отвоевать сокровища. Король, не доверявший племяннику, отказался. Тогда королевский племянник объявил, что сам заменит собой мученика, и советники приветствовали его храбрость. И вот он вернулся к врагам и был приведен к их вождю; туда же доставили из места заточения и мученика. Когда племянник предложил задуманный обмен, предводитель язычников со смехом отказался, добавив, что племянник храбрец, однако ему нужен не он, а его дядя. Чтобы заставить короля пойти на эти условия, он велел подвесить мученика над главными городскими воротами. Однако мученик был человек мудрый и ученый; он знал, что вскоре произойдет затмение. Ему также было известно, что короля это небесное явление не удивит: много лет назад, когда он служил королю наставником, они вместе читали и переводили Плиния. И вот он попытался через племянника передать королю послание, ничего не означавшее для посторонних (и даже для самого племянника, в котором было больше от воина, чем от ученого), но понятное, как он рассчитывал, королю. Когда племянник вернулся к осаждающей армии, мученик висел на виду у всех на городской стене, удерживаемый веревками.

Возвратившись к дяде, королевский племянник поведал ему и советникам о своей неудаче. Он передал также послание от мученика, и король понял его смысл, однако прикинулся, будто не понимает. Скорая смерть мученика была наруку королю: он боялся, что советники замыслили отдать его в руки врага. Если мученика отпустят, думал король, советники откажутся выдать золото, он, король, будет убит, и на его место посадят племянника. Обнаружив, что его охрана действует теперь как стража, он утвердился в своих подозрениях. Потому король решил бежать. Но бегство казалось неосуществимой мечтой, потому что за каждым его шагом следили. И все же один план пришел ему в голову – правда, связанный с позором и унижением. Поздно ночью король потихоньку обрил себе бороду и нарядился в платье одной из женщин, служивших при дворе. Неузнанный, он миновал стражу и направился к конюшне. Там он сел на собственную лошадь, но животное не узнало хозяина в женском платье. Наездник он был неловкий и, когда лошадь взбрыкнула, свалился на землю. В таком недостойном виде он был обнаружен одним из помощников конюха, узнавшим его даже в женском наряде и поднявшим тревогу. Король попытался снова вскочить на лошадь, но юноша схватил ее под уздцы и кричал до тех пор, пока не сбежалась стража и не задержала короля.

– В этом уже больше смысла, – пробормотал доктор Локард.– Король бежит не навстречу опасности, а от нее.– Он повернулся ко мне: – Вы не находите, что в этой версии история с лошадью и подручным на конюшне убеждает куда более, чем сентиментальный рассказ Леофранка?

– Нет, – потерянно возразил я.– Леофранк, по-моему, не менее убедителен.

– Звучит интригующе.– Доктор Локард презрительно сжал губы.– Итак, вы, доктор Куртин, изменили свое мнение и теперь утверждаете, что манускрипт не подлинный, не относится к оригиналу Гримбалдовой «Жизни», возрастом не превосходит Леофранка и не послужил ему источником?

– Я пока что не решил, – произнес я, стараясь вложить в свой ответ как можно больше достоинства.

Я пребывал в отчаянии. Манускрипт явно относился к более раннему периоду, чем леофранковский, содержал в себе близкие параллели последнему, и, особенно имея в виду его турчестерское происхождение, трудно было отрицать очевидное: именно на нем основал свой текст Леофранк.

– Посмотрим, что там дальше, – предложил доктор Локард.

Из-за этого трусливого поступка уважение к королю было подорвано. Племянник и прочие лорды решили передать его врагам в обмен на мученика и послать за казной. Уже рассвело. Осаждающее войско было выстроено, чтобы наблюдать сдачу короля, и когда солнце поднялось над горизонтом, все увидели мученика, все еще подвешенного над городскими воротами и, судя по всему, чуть живого. Тут король припомнил послание мученика и сказал племяннику и остальным лордам, что за такое неслыханное вероломство, как сдача его неприятелю, Господь покарает их, потушив солнце. Рассмеявшись, они приготовились вывести его вперед. В тот же миг на солнце начала наползать тень, тьма сгущалась и сгущалась, пока не сделалась непроглядной. Застывшим в страхе племяннику и лордам король сказал: если они его отпустят и вернут ему всю полноту власти, солнце вернется, и они тут же согласились на его условия. Тем временем вражеский предводитель, стоявший над главными воротами, вообразил, что это мученик при помощи своей магической силы заставил солнце исчезнуть. Поэтому он приказал обрезать державшие его веревки. Старик низринулся навстречу смерти как раз в ту минуту, когда тьма начала рассеиваться.Король ликовал: он был спасен и сохранил свою казну. Советники короля и лорды поверили, что король вначале заставил солнце исчезнуть, а потом вернул его. И потому, когда он приказал убить своего племянника, большинство его поддержало. Завязалась борьба, и племянник был убит. Язычники, видя, что их враги бьются между собой, внезапно пошли в отчаянное наступление и полностью разбили королевские войска. В обмен на уход неприятеля король был принужден отдать ему свою казну, но теперь ему это было не страшно, так как соперник погиб, всех остальных племянников он тоже убил, оспаривать права на трон было некому. Более того, он так мало уважал убитого епископа, что...

– И здесь текст внезапно обрывается. Ну что ж, вы сделали выдающееся открытие, доктор Куртин. Если это тот самый манускрипт, который вы искали, он действительно заставит заново переписать всю историю девятого века. А вы обратили внимание на то, что он подтверждает тезис Скаттарда: Альфред потерпел поражение от датчан, сдался им и платил дань?

Я кивнул, не решаясь открыть рот.

– Мне кажется весьма вероятным, что кто-то в альфредианский период – допустим на секундочку, что Гримбалд, – сочинил отчет о правлении короля, содержавший немало деталей, которые его порочили. Двумя веками позднее Леофранк превратил текст в панегирик королю – ради собственных интересов, которые состояли в том, чтобы привлечь к гробнице святого Вулфлака паломников со всей Европы. Разумная гипотеза, как вы считаете?

– Возможно, – согласился я с отчаянием в душе. Мне не хотелось выдавать свое разочарование. Неужели такова правда об Альфреде: он был убийца, трус и подлец? И мое великое открытие повлечет за собой фундаментальный пересмотр всех взглядов на альфредианский период (на что я, впрочем, надеялся, не предвидя, какие страдания это мне причинит)?

– Латынь, разумеется, испорченная, – продолжал доктор Локард.– Навязчиво повторяется один и тот же стилистический прием – никак не могу сообразить, что он мне напоминает. Может, потом додумаюсь.– Он встал.– Мне нужно найти ризничего и узнать, что сделали с телом Гамбрилла.

– Не Гамбрилла. – Я с радостью воспользовался случаем его поправить.– У трупа оба глаза на месте.

– В самом деле? – Он удивленно на меня уставился.– Это интересно.

– Как по-вашему, чье это может быть тело?

Он на мгновение задумался и снова сел.

– Выбор невелик. Той ночью умерли два человека.

– Бергойн? Но его тело было найдено.

– Так ли? Тело, найденное под рухнувшими лесами, было опознано только по одежде.

– Но если бы оно принадлежало Гамбриллу, его бы опознали по отсутствующему глазу.

– Не думаю: лицо ведь было изуродовано до неузнаваемости. Оба они были высокого роста, примерно одинакового возраста. Оставалось принять более очевидное предположение. Очевидное, но ошибочное, как часто бывает с очевидными предположениями. Этому меня научил мой опыт историка.

Его слова напомнили мне о мистере Стоунексе и породили череду мыслей, следовать которой у меня не было времени. Принудив себя сосредоточиться на предмете обсуждения, я спросил:

– В таком случае, кто убил Бергойна и Гамбрилла? И по какой причине?

– Убийца был не один. Гамбрилл убил Бергойна и решил ради шутки – мрачной, но вполне уместной – поместить тело в семейный мемориал, в это безобразное сооружение, из-за которого у них шли раздоры.

– Доктор Карпентер заверил нас, что тот человек был помещен в стену живым и умер от удушья.

Доктор Локард поднял одну бровь:

– Да уж, шутка поистине варварская. Но вот новый юмористический поворот: немедленно вслед за тем Гамбриллу подстраивают падение лесов, и он тоже гибнет.

– Кто подстраивает? Лимбрик? – предположил я.

– Безусловно, он. И между двумя убийствами существует связь. Гамбрилла мучила совесть за тайное преступление, им совершенное; вспомните, как он повел себя, когда решил, что Бергойн грозит его разоблачить.

– А его тайная вина заключалась в том, что он убил отца Лимбрика?

Доктор Локард удивленно взглянул на меня:

– Вам об этом известно?

– А как, по вашему мнению, Бергойн раскопал секрет Гамбрилла?

– Думаю, Гамбрилл сам ему признался, когда они были дружны. А когда они стали врагами, он испугался, что Бергойн его выдаст.

– И убил его, – кивнул я. – Но он не знал, что Лимбрик – противник еще более опасный. Как же это случилось?

Доктор Локард улыбнулся:

– В день гибели своего отца Лимбрик был еще ребенком, но когда между двумя мужчинами вспыхивает вражда не на жизнь, а на смерть, я вспоминаю старинную французскую поговорку: Cherchez la femme![9] Мне представляется, что мать Лимбрика настраивала его против Гамбрилла, снова и снова повторяя эту историю.

– Итак, все эти годы Лимбрик таил в душе зло и ждал случая убить своего покровителя, – согласился я.

– И такой случай подвернулся в ночь, когда Гамбрилл убил Бергойна.

– Ирония заключается в том, что всей этой череде событий дал толчок Бергойн, когда стал грозить Гамбриллу разоблачением.

Доктор Локард снова улыбнулся:

– Это Гамбрилл, несомненно, считал, что Бергойн ему угрожает.

Я заколебался:

– А по-вашему, он был не прав?

– Участникам событий было известно далеко не все. От них ускользнули другие трагические происшествия. Вам известно, что в ту ночь была страшная буря?

Я кивнул.

– А знаете ли вы, что от бури как будто погиб один из тех, кто спал в старой привратницкой?

– Припоминаю, об этом говорил доктор Систерсон, когда мы обсуждали сочинение доктора Шелдрика.

Доктор Локард мрачно осклабился:

– А, ну да, знаменитая история фонда. Доктор Шелдрик, верно, не упоминает этот случай?

– Как ни странно, нет.

– Рассказал ли вам доктор Систерсон, кто именно погиб?

– Нет.

– Это был один из мальчиков певчих – из колледжа регентов. На него обрушилась крыша. Удивительно было то, что в целом здание не потерпело большого ущерба. Собственно, поговаривали даже, что умерший выглядел так, словно бы не погиб под обломками, а был избит до смерти. На кровати лежали упавшие балки, но, похоже, все они были недостаточно тяжелыми, чтобы убить человека.

– Кто-нибудь видел, как обрушилась крыша?

– Нет. И никто из других мальчиков ничего не слышал. Погибший спал один в комнатушке под крышей.

– И вы усматриваете связь между этим и другими событиями той ночи?

– А вам не кажется, что иначе это было бы странным совпадением? – Несколько секунд он сверлил меня задумчивым взглядом.

– Если связь и существует, признаюсь, мне она непонятна.

– При расследовании преступлений обычно принимается не та гипотеза, которая наилучшим образом увязывает между собой обстоятельства, а та, которая наиболее удобна ведущим расследование.

Я немного поразмышлял над его словами.

– Гипотеза о том, что Гамбрилл убил Бергойна, была в то время всем удобна, но действительности она не соответствует – вы это хотите сказать?

– И хотя имелись люди, знавшие об этой истории еще кое-что, у них были веские причины помалкивать.– Он сделал паузу.– Вчерашняя трагедия – еще один пример. Полиции проще всего принять версию об ограблении и убийстве.

– Вы не верите, что старого джентльмена убил официант?

– Напротив. Я уверен, что убийца он. Но думаю, полиция не понимает его мотивов. Он не мог не знать, что нельзя будет просто ограбить мистера Стоунекса: его придется убить, дабы он не обвинил грабителя. Мыслимо ли решиться на такое тяжкое преступление без расчета на богатую поживу?

– Предположим, он верил, что в доме спрятаны деньги. И думаю, он их нашел.

– Двадцать фунтов, всего-навсего.

– Вы хорошо информированы, доктор Локард. Но для человека в его обстоятельствах это огромная сумма. Заработок за несколько месяцев.

– И все же такой риск она не оправдывает.

– Хорошо, если оставить этот вопрос в стороне, как вы объясняете происшедшее?

– Думаю, ему заплатили за убийство.

– Заплатили? Кто?

– Те, кто рассчитывал получить выгоду от смерти старого джентльмена.

– И кто это?

– Если он не оставил завещание – ближайшие родственники.

– А разве он умер без завещания? Я слышал...– Я прикусил язык. Мне пришло в голову, что не стоит упоминать слова Куитрегарда о завещании в пользу фонда.

– Едва ли он не составил завещание. Тем не менее оно не найдено.

– Не понимаю.

– Мне думается, что Перкинс получил плату не только за то, чтобы убить мистера Стоунекса, но и за то, чтобы найти завещание.

– Тогда оно, вероятно, уже уничтожено.

– Скорее всего. Однако доказать это будет трудно. – Пока я думал над его словами, он добавил: – Надеюсь только на то, что он во всем сознается, когда после дознания его дело передадут в суд.

– Вы уверены, что так оно и будет?

– Если жюри не запутается.

– Запутаться ничего не стоит.

– Но нужно непременно довести до сознания присяжных, что Перкинс, совершив убийство, обыскал дом.

Я взглянул на него удивленно.

– Мне сказали, что в разговоре с полицейскими вы упомянули, будто при вашем с Фиклингом появлении беспорядок в доме уже был.

– Верно.

– Именно такие вещи путают присяжных и сбивают их с правильного пути.

– Все очень просто. Мистер Стоунекс до нашего прихода просматривал свои бумаги, потому что искал документ, который хотел мне показать.

– Документ? – проворно переспросил доктор Локард.

– Он вас заинтересует: рассказ очевидца о смерти Фрита...

– Это не был какой-нибудь юридический документ?

– Нет-нет. Это было свидетельство того, что убийство Фрита произошло в результате заговора, организованного офицером, который командовал парламентским гарнизоном.

– В самом деле? Звучит в высшей степени неправдоподобно.

Я вкратце пересказал историю, услышанную нами от старого джентльмена.

– Полнейшая чушь, – живо заметил доктор Локард.– Эта версия решительно противоречит той, весьма убедительной, которая известна капитулу и передается из поколения в поколение. Посторонних в нее никогда не посвящали, так как она представляет каноников в неблагоприятном свете. – Он улыбнулся.– От вас тем не менее я ее не скрою. Ее источник – один из каноников, Синнамон. Он видел, как солдаты начали грабить казначейство и как Фрит примчался туда из нового дома настоятеля. Синнамон и сам поспешил в казначейство, где обнаружил настоятеля, который дрался с одним из каноников.

– Благие небеса! Кто это был?

– Холлингрейк, библиотекарь.

– Поразительно, – воскликнул я, вспомнив, как доктор Локард сам утверждал, что эти двое совместно подделали документ.– Он ведь был тогда уже казначеем?

– Да, вы правы! Историю капитула вы знаете лучше меня. Фрит пытался опрокинуть лампу, чтобы устроить в казначействе пожар.

– Фрит хотел сжечь казначейство? Это неслыханно!

– Теперь вы понимаете, почему эта история хранилась в тайне. Фриту удалось разжечь огонь, и Синнамон стал его тушить. Холлингрейк вырвался из рук Фрита и, пока Синнамон удерживал настоятеля, кинулся к сундуку, открыл его и вынул какую-то бумагу, похожую на документ. Увидев это, Фрит бросился на Холлингрейка, и завязалась потасовка. Настоятель осыпал казначея ударами и ругательствами. Затем каноникам пришлось спасаться бегством из охваченного огнем здания. Когда они оказались на улице, в дело вмешались солдаты и оттащили Фрита от Холлингрейка, но тот бросился на него снова и стал бить его, лежачего, ногами; именно в этот момент один из солдат, к несчастью, разрядил во Фрита свое ружье.

Невольно я выпалил:

– Меня удивляет, что вы полностью отвергаете историю мистера Стоунекса и в то же время верите этой!

– Я верю в нее именно потому, доктор Куртин, что она так невероятна и позорит капитул. Тот факт, что она запомнилась и передавалась из поколения в поколение, придает ей вес.

– Значит, логика такова: чем скандальней история, тем она правдоподобней.

– Какой смысл Синнамону лгать? Что он от этого выигрывал?

– Кто знает? Однако, по его словам, Фрит побежал в казначейство, а не в библиотеку? – Мне вспомнилось, как мистер Стоунекс отверг свидетельства, упомянутые Пеппердайном, на том основании, что библиотека не видна из окна столовой.

– Помещения тогдашнего казначейства нынче принадлежат библиотеке. Казначейство было так серьезно повреждено, что пришлось перевести его в другое здание.

Выходит, свидетели, о которых говорил Пеппердайн, могли быть правы! Задумавшись о том, что вытекало из такой возможности, я спросил:

– А этот Синнамон не был, случайно, регентом?

– Да, был. По-вашему, это имеет значение?

– Возможно.

Собственно, у меня в голове зародилась некая гипотеза: я пытался представить тогдашнюю политику капитула, размышляя о своем собственном колледже, где внутри замкнутой группы людей с несколько отвлеченными интересами многие годы копились обиды и взаимное непонимание.

В тот же миг пробили соборные часы, и доктор Локард встал.

– К сожалению, мне пора возвращаться к своим обязанностям.– У лестницы он обернулся.– Очень надеюсь, что ваше свидетельство не помешает жюри установить истину: Перкинс обшарил дом в поисках завещания.

– Я должен описывать то, что видел, доктор Локард. Таков долг свидетеля.

Поколебавшись, он добавил:

– Как я понимаю, показания Фиклинга расходятся с вашими?

– Ему не так бросился в глаза беспорядок, только и всего.

– И все же... вы не думаете, что давать в суде противоречивые показания было бы несколько неловко?

Пожелав мне на прощание доброго утра, он стал спускаться. Когда эхо его шагов затихло в углах старинного здания, я сел и принялся рассматривать манускрипт. Доктор Локард лишил меня радости от находки, и я негодовал на него за это. Кроме того, меня раздражало, что он, лучше постигнув историю Бергойна, старается уязвить меня своим превосходством. У меня было чувство, что он играет со мной, как удильщик с рыбой. Что означал этот мальчик, умерший в ночь гибели Бергойна? Существовала ли связь между этими двумя смертями, а если да, то какая? Я не мог понять, на что намекал библиотекарь. Но меня преследовал образ настоятеля, который поджигает строения собственного собора на собственной площади, а за несколько минут до гибели затевает отчаянную драку с другим каноником. Если эти картины соответствовали действительности, то что за ними стояло?

Если я собирался явиться на дознание вовремя, пора уже было подумать о ленче. Выйдя из библиотеки, я взглянул в конец площади и увидел новый дом настоятеля. Итак, свидетель Пеппердайна не ошибся и с его версией событий следует считаться. Я пошел в ту же гостиницу, что и обычно, размышляя над тем, как это странно: пища и обслуживание были так себе, однако же я возвращался туда снова и снова. Я решил, что, наверно, предпочитаю привычное зло, опасаясь зла еще большего. В голове вертелись вопросы: где сейчас Остин и как сказались на нем результаты схватки в капитуле.

За едой я представил себе, как Синнамон, каноник, ответственный за музыку, должен был ненавидеть Фрита за то, что он сделал. Если поверить его свидетельству, что за предмет послужил яблоком раздора? Внезапно мне пришли на ум слова доктора Локарда, произнесенные позавчера: «Лучшее доказательство подделки – оригинал, на котором она основана» . Если Холлингрейк владел оригиналом того акта, который он и Фрит подделали, дабы помешать Бергойну закрыть колледж, тогда он мог вертеть Фритом, как хотел. Вероятно, он держал оригинал в казначействе под замком. Что, если Фрит при виде солдат, вламывающихся в казначейство, решил воспользоваться случаем и уничтожить под шумок оригинальный акт, дабы избавиться от шантажиста?

Я заплатил по счету и направился в ратушу.

ПЯТНИЦА, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

Меня направили в большую, продуваемую сквозняком комнату с темной дубовой отделкой; день был тусклый, и свет нескольких газовых ламп едва-едва рассеивал сумрак. На огромных полотнах, украшавших стены, были изображены прежние мэры – многие из них в знак принадлежности к местному ополчению были нелепо выряжены в военную форму, иные же восседали на лошадях, являя собой зрелище еще более гротескное. На самой большой картине, посвященной приезду покойного короля, были запечатлены мэр и городской совет; коленопреклоненные, они выстроились в линию перед его величеством.

Явился я довольно поздно, и на передних скамьях сидело уже довольно много публики, среди которой я узнал сержанта Адамса и майора Антробуса. Я нашел себе место немного поодаль, надеясь, что они меня не заметят. За несколько минут до назначенного времени прибыл Остин со Слэттери. Они как будто не заметили меня и обосновались по другую сторону прохода. Вскоре служитель впустил жюри – пятнадцать скромно одетых мужчин – и отвел их на скамью присяжных. Затем явился коронер – рыжеватый коротышка, несколькими годами старше меня, с мелкими чертами лица – и сел лицом к публике. В тот же миг в комнату поспешно вошел доктор Локард, сопровождаемый лысым незнакомцем на вид лет пятидесяти. Он заметил меня и, что мне показалось удивительным, занял место рядом, спутник же уселся с другого его бока.

– Это мистер Торрольд, – шепнул он.– Поверенный покойного мистера Стоунекса.

Мы обменялись рукопожатиями, но сказать ничего не успели, так как началось слушание. Я задумался, почему доктор Локард и адвокат наследодателя явились вместе, но затем вспомнил, что старый джентльмен, по словам Куитрегарда, интересовался школой певчих.

Для начала коронер поставил присутствующих в известность, что вместе с присяжными он побывал этим утром в морге, где осмотрел тело, а также на месте происшествия, то есть в новом доме настоятеля. В морге состоялось опознание тела секретарем-управляющим банка мистера Стоунекса – мистером Алфредом Уоттамом. Показания относительно причины смерти были взяты сегодня после полудня у доктора Карпентера, который, к сожалению, был вызван на срочную консультацию и потому выступит позднее, чем предусмотрено обычным порядком.

Первым был вызван для дачи показаний майор Антробус. Он уверенно встал на свидетельское место, опершись большими ладонями на деревянное ограждение.

– Что вы обнаружили по прибытии в дом, суперинтендент? – спросил коронер.

– Следы обыска, и мне сразу стало ясно, что совершено убийство с целью ограбления. Показания двоих джентльменов, приглашенных мистером Стоунексом на чай, убедили меня в том, что убийство произошло в промежутке с половины шестого до шести часов. Эти два свидетеля рассказали, что, покидая дом, они слышали, как к парадной двери явился официант Перкинс, которого покойный ожидал с пивом ровно в половине шестого. Поэтому я послал за Перкинсом двоих полицейских, и в тот же день, отвечая на мои вопросы, он утверждал, что ничего не знает о преступлении. Он сказал, что явился в дом, как обычно, в четыре часа, но – беспрецедентный случай – нашел в незапертых дверях записку с приглашением войти. Однако он, по его словам, исполнил свои обязанности привычным образом: поставил на стол обед, забрал грязную посуду, оставшуюся со вчерашнего дня, и ушел. Он полностью отрицал, что возвращался туда в половине шестого.

– Упоминал ли он, что покойный велел ему вернуться?

– Он это отрицал. Тем не менее позднее, вечером, нашелся свидетель, который видел его у парадной двери нового дома настоятеля ровно в половине шестого.

– Присутствует ли этот свидетель в зале?

– Да. Это мистер Эпплтон, директор соборной школы певчих.

– Вы предъявляли Перкинсу доказательство, что он лжет?

– Да, и он полностью поменял свою версию событий и признал, что возвращался туда в половине шестого.

– С пивом?

– Нет. По его словам, старый джентльмен оставил ему записку, где было сказано просто, чтобы он вернулся за дальнейшими указаниями. Тогда я отправился в дом Перкинса – дело близилось к полуночи – и нашел спрятанный в буфете пакет.

– Этот? – Коронер указал на пакет в коричневой бумаге, лежавший перед ним на столе.

– Да. Его вскрыли и обнаружили банкноты общим достоинством в двадцать фунтов. Деньги были испачканы кровью.

Со скамьи присяжных и из зала донеслись взволнованные возгласы; все вытянули шеи, чтобы разглядеть страшную улику.

– Как Перкинс объяснил эту находку?

– Он вновь поменял показания: днем, доставив старому джентльмену обед, он обнаружил на столе в общей комнате пакет, а рядом записку.

– Что же там было сказано? – спросил коронер с саркастической улыбкой.

Майор посмотрел в свой блокнот.

– Я точно записал его слова. Согласно его утверждению, в записке говорилось: «Я занят. Не беспокойте меня. На стол накройте, как обычно. Этот пакет для вас. Храните его у себя и никому не проболтайтесь. Если сегодня днем к вам придет кто-нибудь и потребует пакет – отдайте. Если никто не придет, верните пакет мне в половине шестого и получите вознаграждение».

– Что вы предприняли?

– Я задержал его и предъявил обвинение в убийстве.

– Если Перкинс удалился, не совершив убийства, возможно ли, что в оставшиеся полчаса его совершил кто-то другой?

– Исключается: покойный так боялся грабителей, что открывал дверь только в установленное время тем лицам, которых ожидал. Вот почему я могу утверждать с уверенностью, что он сам впустил в дом убийцу.

– Мог кто-нибудь завладеть ключами от дома?

– Нет, мистер Аттард. Ключи от двух дверей имелись в единственном экземпляре. Хозяин всегда носил их с собой на кольце.

– Найдено ли кольцо с ключами?

– Нет, хотя в данную минуту мой сержант тщательно обыскивает дом Перкинса: можно не сомневаться, что убийца забрал ключи с собой.

– Отчего вы так уверены?

– Оттого что обе двери – и выходящая на улицу, и задняя – были закрыты. Через которую из них он вышел – неизвестно, однако он ее запер за собой.

– Каково хладнокровие! Вероятно, он хотел, чтобы преступление как можно дольше не было обнаружено. Благодарю вас за свидетельские показания, майор Антробус.

Незадолго до того, как майор закончил давать показания, в зал влетел и уселся доктор Карпентер. Теперь он занял свидетельское место и показал, что был личным врачом мистера Стоунекса, и, прибыв в дом около семи, осмотрел тело. Позднее в тот же вечер он сделал полное посмертное исследование.

– И что, доктор Карпентер, вы установили относительно причины смерти? – спросил коронер.

– Я обнаружил перелом подъязычной кости и, соответственно, делаю заключение, что покойный был задушен.

В зале раздались вздохи изумления. Коронер произнес:

– Удары по голове и лицу не были причиной смерти?

– Нет, сэр. Они были нанесены, когда мистер Стоунекс уже был мертв.

– Вы в этом уверены?

– Без малейшего сомнения.

– Каким образом были причинены повреждения в области лица?

– Думаю, на голову накинули какой-то предмет одежды – собственно, поблизости было найдено пальто в пятнах крови, – и затем по лицу было нанесено несколько ударов топором, который также лежал возле трупа.

– Сколько было нанесено ударов?

– По моей оценке, семь или восемь. Они были очень сильные; имеются множественные переломы спинки носа, верхней челюсти, выбиты зубы, выкатились из орбит оба глаза.

– Убийца должен был испачкаться в крови?

– Человек, бивший топором по лицу, – осторожно отозвался доктор, – едва ли был забрызган кровью, так как жертва была уже мертва. Живое тело дало бы обильное кровотечение, мертвое – нет. Этот факт, а также отсутствие кровоподтеков дают мне основание утверждать, что смерть наступила ранее.

– Если убивать жертву уже не требовалось, зачем были нанесены эти удары?

– Могу только гадать. Избыточное насилие говорит обычно о том, что убийца приходится жертве родственником, возлюбленным или близким другом.

Это было очень интересное замечание. У мистера Стоунекса не было близких друзей, вряд ли имелась возлюбленная, так что я стал размышлять о его брате. Я не сомневался, что ключом к убийству является мотив, а у Перкинса таковой пока не просматривался – разве что он действовал необдуманно, повинуясь минутному побуждению. Слова доктора, а также тот факт, что при отсутствии завещания наследство доставалось ближайшему родственнику, указывали нужное направление поисков.

– В котором часу наступила смерть? – спросил коронер.

– К тому времени, когда я осматривал тело, то есть к семи часам, мистер Стоунекс уже был мертв в течение как минимум двух, а скорее всего, трех часов.

Я подался вперед. Если не манеры, то, во всяком случае, профессионализм молодого доктора произвел на меня большое впечатление, но эти слова были явной чушью. Коронер, судя по всему, подумал о том же:

– Два, а то и три часа? Абсолютно исключено! Доктор Карпентер произнес спокойно:

– Тем не менее после простой пальпации я пришел к выводу, что покойный умер приблизительно в четыре. Вынося это заключение, я опирался на эксперименты, которые несколько лет назад проделали в больнице Гая два очень уважаемых хирурга.

– Это полный бред, – воскликнул коронер.– В половине шестого покойный еще ходил и разговаривал.

– Я могу только доложить о своих наблюдениях, – спокойно отозвался доктор.– Оценку подтвердили данные вскрытия, которое я провел вчера ночью. Трупное окоченение началось в десять, а это указывает, что смерть наступила не позднее четырех.

– Вы же не станете утверждать, что старый джентльмен, с которым доктор Куртин и мистер Фиклинг пили чай, был призраком?

Молодой доктор ответил немым взглядом, в котором читались упорство и даже – как я подумал – вызов; публика захихикала. Когда смешки стихли, коронер спросил:

– Где и когда вы получили диплом врача, доктор Карпентер?

– Два года назад в больнице Святого Фомы.

– И сколько останков убитых вы осматривали за это время?

– Два.

– Хоть один из них был задушен?

– Нет. Одного закололи кинжалом, другой погиб от пистолетного выстрела. Но в студенческие годы мне выпала удача проходить шестимесячную практику в отделении больницы в качестве ассистента при докторе Таллентайре, к которому часто обращался за консультациями Скотленд-Ярд. В это время я получил весьма основательную подготовку по судебной медицине.

– Будучи студентом? – саркастически переспросил коронер. Не дожидаясь ответа, он заключил: – Благодарю за свидетельство, доктор Карпентер.

Вспыхнув, молодой человек освободил свидетельское место. Затем мистер Аттард вызвал мистера Торрольда, и тот принес присягу. Он объяснил, что был адвокатом покойного и лет двадцать назад составлял для него завещание. По условиям последнего, все свое имущество мистер Стоунекс оставлял фонду Турчестерского собора для использования в интересах соборной школы певчих, которую мистер Стоунекс посещал в детстве.

– Было ли найдено завещание?

– Нет.

– У кого оно хранилось?

– У самого покойного. Обычно он держал его в личном банковском сейфе, но недавно упомянул, что хочет сделать дополнительное распоряжение. Вероятно, он забрал завещание домой, чтобы поразмыслить на досуге. Поиски велись и в банке, и в доме. Надо сказать, у моего клиента была манера прятать вещи в самых неожиданных местах, поэтому поиск еще продолжается.

– Какова будет судьба имущества, если завещание не отыщется?

– Если мистер Стоунекс будет признан умершим без завещания, наследниками станут ближайшие из родственников.

– А что о них известно?

– Насколько можно судить, кроме сестры, других родственников у него не было. Она и станет наследницей, а если ее нет в живых, наследство перейдет к ее наследникам, кто бы они ни были.

Меня поразило, что мистер Торрольд не упомянул брата. Быть может, о нем забыли? Вот и Куитрегард никогда о нем не слышал.

– А о ней что известно?

– Она уехала из города совсем молодой, и, по-видимому, больше тридцати лет о ней ничего не было слышно. Мистер Стоунекс упоминал ее при мне всего один раз: восемь лет назад она послала к нему своего сына – клянчить деньги, как он выразился. Судя по всему, мистер Стоунекс ответил отказом, и больше он никогда не затрагивал при мне эту тему.

Мистер Торрольд вернулся на свой стул рядом с доктором Локардом и мной, а на свидетельское место был вызван сержант. Пока он туда добирался, я размышлял о только что услышанном. Все более вероятной казалась гипотеза, что в случае невиновности Перкинса убийцей был близкий родственник жертвы, который, если не всплывет завещание, явится наследником.

– Удалось ли вам найти ключи в доме Перкинса, сержант?

– Нет, сэр.

– Вероятно, он, уйдя из дома мистера Стоунекса, выбросил их как неоспоримое доказательство своей вины.

– Если он виновен, – спокойно заметил сержант. Из публики и со скамьи присяжных донесся шепот.

– Есть ли у вас причины сомневаться в его виновности, сержант?

– Целый ряд фактов, сэр, не укладывается в общую картину. Покойный никогда прежде не приглашал к себе гостей. Более того, доктор Куртин сказал мне, что, как ему показалось, дом был полностью обыскан перед их приходом. Кроме того, по его утверждению, мистер Стоунекс беспрестанно интересовался временем. Все это указывает на наличие в деле подводных камней, и я не исключаю, что старый джентльмен кого-то ожидал и искал какую-то нужную для посетителя вещь.

Мысли сержанта метили туда же, куда и мои собственные. Во время чаепития старик был неестественно весел и оживлен, что вполне могло объясняться ожиданием важного визитера. Внезапно меня осенило, что настоящим объектом поиска могло быть завещание, а отчет об убийстве Фрита – лишь предлогом. Но зачем оно ему понадобилось? И как странно, что старый джентльмен забыл, куда его дел.

Коронер был невозмутим:

– Ваши предположения выглядят очень шаткими, сержант.

– А вот еще, сэр. Мистер Стоунекс неожиданно изменил дату чаепития. Первоначально оно должно было состояться сегодня. Не исключено, что он это сделал из-за ожидавшегося посетителя.

– Как он объяснил изменение своих планов?

– Мистер Фиклинг встретил его случайно в среду вечером, и мистер Стоунекс сказал, что чаепитие переносится, так как отменено торжественное открытие нового органа.

– Очень странно, – невольно пробормотал я.

– Прошу прощения, – вполголоса произнес доктор Ло-кард.

– Виноват, – шепнул я.– Я не хотел произносить это вслух.

Остин, должно быть, что-то напутал. В последние дни он то и дело совершал промахи, что объяснялось, скорее всего, рассеянностью отчаянно влюбленного человека. Однако я не мог себя обманывать: в свете происшедшего многое в поведении Остина настораживало. Казалось удивительным, что, когда мы в половине пятого приблизились к дому мистера Стоунекса, Остин заявил, будто старый джентльмен еще не готов, хотя условленный час уже пробил. А почему он якобы не заметил, что в доме перед нашим приходом все было перевернуто вверх дном? Одной рассеянности тут было мало.

– Вот еще странный факт, – продолжал сержант.– Служанка, миссис Баббош, настаивает на том, что она не готовила стол и вообще не знала о чаепитии. Поэтому я решил узнать, где мистер Стоунекс приобрел закуски. Мои подчиненные опросили всех булочников в городе – ни один из них не продавал сладостей, которыми мистер Стоунекс потчевал гостей.

– Не понимаю, какое это имеет значение.

– Это подтверждает догадку, что мистер Стоунекс желал скрыть свою затею.

– Не хотите ли вы сказать, будто он сам спек пирожные? – Публика отозвалась на саркастическое замечание коронера робкими смешками.– Все это, сержант, предположения, не подкрепленные ни одним конкретным фактом.

– При всем моем почтении, сэр, то же относится и к гипотезе, что убийца – Перкинс.

– Если не Перкинс, то кто, по-вашему, совершил убийство?

Публика затаила дыхание. У сержанта задвигались на скулах желваки. Обведя взглядом зал, он произнес наконец:

– Нет, сэр, не могу сказать.

– Тогда не думаю, что стоит еще тратить время на отрицание очевидного, – заключил коронер и тут же отпустил полицейского.

Я гадал, знает ли сержант о брате и не пришла ли ему в голову та же цепь догадок, что и мне: посетитель был тем самым таинственным братом, что объясняло как поиски завещания, так и его исчезновение, а изуродованное лицо жертвы свидетельствовало о том, что убийца был близким человеком, имевшим с убитым свои счеты. Но все лее некоторые детали не сходились. Зачем старый джентльмен разыскивал завещание? Собирался доказать брату, что все свое состояние завещает фонду? Что, если брат пришел в ярость, задушил его и затем в придачу изуродовал свою жертву топором? А после этого завладел завещанием? Хватило бы на все это получаса между половиной шестого и шестью?

А может быть, мистер Стоунекс потому-то и искал завещание, что хотел поместить его в безопасное место, боясь своего брата, который при отсутствии завещания становился наследником? В таком случае, не успел ли он до прихода убийцы перепрятать документ?

Следующим был вызван для дачи показаний мистер Эппл-тон, высокий и худой человек с сутулой спиной и длинным напряженным лицом, подтвердивший, что видел Перкинса у двери убитого минут в тридцать пять шестого.

– Почему вы так уверенно называете время? – спросил коронер.

– Все очень просто. Я шел из собора, где в пять началась вечерня. Перед самым началом службы регент сказал мне, что не явился один из мальчиков певчих. Этот мальчик и прежде несколько раз прогуливал службу. Нигде его не найдя, я отправился к новому дому настоятеля.

– Почему?

– Я знал, что у него с мистером Стоунексом завязалась как будто дружба, и, естественно, я задался вопросом, какого рода интерес мог питать пожилой джентльмен к неоперившемуся юнцу.– Когда шепот в зале стих, он продолжил: – Я чувствовал, что мой долг – расследовать это дело. Я шел с площади и, встретив на задворках дома старую женщину, спросил, не видела ли она мальчика в форме школы певчих. Она сказала, что минуту-две назад видела такого с той стороны, у парадной двери. Я обогнул дом, мальчугана не обнаружил, но заметил официанта из гостиницы «Ангел» – теперь я знаю, что это арестованный, Перкинс; он стоял и стучался в дверь. Тут я взглянул на часы, так как хотел вернуться в собор к окончанию службы, приблизительно в двадцать минут шестого, и поговорить с регентом, пока он не ушел. Я увидел, что в запасе у меня всего-навсего четыре минуты.

– Так это случилось без двадцати четырех минут шесть?

– Совершенно точно.

– Кто была эта женщина? Ее вызвали свидетелем?

– Я ни разу не видел ее, ни прежде, ни потом, и поэтому ничего не смог сказать о ней полиции.

– Благодарю вас, мистер Эпплтон.

Затем два констебля привели на свидетельское место задержанного, Перкинса, и все время, пока он давал показания, стояли рядом, по обе стороны.

– Я разрешил вам свидетельствовать в последнюю очередь, – проговорил коронер, – чтобы вы могли ответить на все уличающие вас показания, если, конечно, сумеете. Должен вас предупредить: ваши дела складываются не лучшим образом. Вы пока не под судом, моя главная цель – выяснить, как умер мистер Стоунекс. Однако если присяжные вынесут вердикт, что свидетельские показания указывают на вас как на виновника, против вас будет выдвинуто обвинение и вы будете привлечены к суду. Понятно?

– Да, сэр.

– Если вы сможете прояснить дело, сказав правду, это пойдет вам на пользу, так как, должен заметить, особенные подозрения вызывает ваша манера многократно менять показания. Ну что ж, для начала вернемся к тому моменту, когда вы принесли старому джентльмену обед. Вы говорили майору, что нашли записку от мистера Стоунекса о пакете, который был спрятан у вас дома. Вы продолжаете утверждать, что так оно и было?

– Да. Только он не был спрятан; я убрал его в буфет от греха подальше и не вскрывал, а о крови мне ничего не известно.

– Расскажите присяжным, что случилось в четыре часа, когда вы пришли в новый дом настоятеля.

– Прежде всего меня удивило, что он не отозвался на мой стук в парадную дверь. Там была записка: «Входите». Я дернул дверь, и – да – она оказалась незапертой. Я оторопел: такого никогда раньше не бывало. У кого бы, а уж у мистера Стоунекса двери были всегда на замке.

– Итак, вы вошли. Что случилось затем?

– Я, как всегда, выложил обед на стол. А потом увидел послание.

– А, знаменитое послание. Давайте-ка полностью проясним этот вопрос. При первой беседе оно не всплывало и вообще вы отрицали, что возвращались в дом в половине шестого. Впоследствии, когда мистер Эпплтон проинформировал полицию, что видел вас в это время у парадной двери, вы перестали запираться, но сослались на записку, обнаруженную вами в четыре. О пакете вы по-прежнему молчали. Затем при обыске у вас находят пакет, и вы сознаетесь, что взяли его, однако опять ссылаетесь на некое послание. Я правильно излагаю факты?

– Да, сэр. Я свалял дурака, не сказав вам правду сразу же, но я думал, мне никто не поверит. Уж очень это было похоже на вранье.

– Все зависит от этого послания. Оно у вас? Он широко открыл глаза.

– У меня?

– Ну да, да. Оно у вас, это знаменитое послание? Уходя, вы забрали его с собой?

– Нет, сэр. Как бы я мог, сэр?

– А вы не подумали о том, что оно послужит оправданием, если вас обвинят в присвоении имущества старого джентльмена?

– Я не мог, сэр. Оно было написано мелом на школьной доске.

– Ах вот как? Мелом на школьной доске? Что же, мистер Стоунекс учился читать и писать?

Присяжные и зрители засмеялись, но я к ним не присоединился. Внезапно я вспомнил инцидент, о котором до этого начисто забыл. Когда мы приступали к чаепитию, наш хозяин рассеянно стер надпись с грифельной доски, стоявшей на пристенном столике. Не значило ли это, что и весь рассказ Перкинса правдив?

Передо мной лежали все фрагменты головоломки, но я не мог составить из них картину. Прежде я выработал гипотезу с неизвестным братом, но как же тогда послание и пакет? Надпись мелом и пакет заставляли предположить, что мистер Стоунекс сам готовил ловушку для Перкинса. Я не исключал, что старый джентльмен на это способен, поскольку помнил, как он перед самым нашим уходом хладнокровно оправдывал возможность убийства. Однако жертвой пал он сам, и убийца, кто бы он ни был, кипел такой яростью, что до неузнаваемости изуродовал лицо покойника.

До неузнаваемости! Поразительная гипотеза пришла мне в голову. Она объясняла изуродованное лицо жертвы ненавистью между братьями. Она же позволяла понять, в какого рода ловушку заманили Перкинса и с какой целью это было сделано. Более того, я наконец сообразил, почему было так важно найти завещание, ибо я теперь уверился в том, что его-то мистер Стоунекс и искал.

С нескрываемым презрением коронер продолжал:

– Значит, вы действительно возвращались в половине шестого?

– Да, сэр. Я стучал много раз, но никто не откликнулся, а дверь в этот раз оказалась заперта. Так что я взял пакет домой. Когда же я услышал, что старый джентльмен найден убитым, я решил никому не говорить о пакете. Мне было страшно. Правда, пакет я не прятал. Просто отнес в кухню и положил в надежное место.

– Уйдя оттуда, где вы находились до десяти минут седьмого?

– Я пошел прямо домой, сэр. Со мной была жена – спросите ее, она подтвердит.

– Не сомневаюсь. Поскольку уж речь зашла о вашей жене, как долго вы состоите в браке?

– Почти четыре года, сэр.

– А сколько у вас детей?

– Четверо.

– Вам, должно быть, не хватает денег.

– Времена трудные, сэр.

– С каких пор вы носили мистеру Стоунексу обеды?

– Начал год назад, сэр.

– Вы слышали разговоры о том, что он богач?

– Да, сэр.

– И вам известно, что он всячески оберегал свой дом от грабителей?

– Да, сэр.

– Вы знакомы с этой женщиной – Баббош?

– Сэр, кто ж не знает тетушку Мег.

– Вы с ней судачили о мистере Стоунексе?

– Мы иногда говорили между собой о нем и его странностях.

– А не случалось ли вам обсуждать, как бы ей впустить вас в дом, чтобы вы могли ограбить старого джентльмена?

– Нет, сэр.

– Констебли, уведите его, – проговорил коронер, словно бы внезапно устав допрашивать Перкинса.

Следующим был я. Пока я пробирался на свидетельское место, Слэттери послал мне самую очаровательную из своих улыбок, а Остин сверлил меня взглядом, белый как мел и несчастный.

Когда я ответил на несколько вопросов и коронер меня поблагодарил, я добавил:

– С вашего разрешения, мистер Аттард, мне кажется, я мог бы предложить гипотезу, объясняющую все загадки этого дела.

Коронер явно удивился, но ответил очень любезно:

– И сам я, и, уверен, присяжные будем очень благодарны за помощь такого выдающегося ученого, как вы, доктор Куртин.

– Спасибо, мистер Аттард. Мне кажется, сержант был прав, когда предположил, что мистер Стоунекс вчера днем ожидал посетителя. Прежде всего: в разговоре со мной он упомянул, что ребенком играл в этом доме со своим братом.

Публика зашепталась, и коронер произнес:

Я живу в этом городе с рождения и никогда не слышал, чтобы у покойного был брат.

– Именно. Вот почему это замечание так важно; и я уверен, оно вырвалось у мистера Стоунекса невольно. Он проговорился, следуя своим мыслям.

– Вы хотите сказать, – спросил коронер с удивленным видом, – что у него был незаконный брат?

– Нет, мистер коронер. По-моему, этот брат был законный, хотя, возможно, сводный – от более раннего и тайного брака. Я предполагаю, что он был старше покойного и его сестры.

– Бурная личная жизнь его отца ни для кого не была секретом, – серьезно заметил коронер.

Я кивнул, вспоминая портрет мистера Стоунекса-старшего и слова старика о его наклонности к беспутству.

– Я подозреваю, что брат имел над ним некоторую власть и занимался шантажом.

– Вы хотите сказать, что покойный обманул его с наследством?

– Возможно. Предположим, мать старшего брата еще была жива, когда отец вступил в брак с матерью мистера Стоунекса и его сестры; зная об этом, старший брат мог бы доказать, что прочие дети – незаконные, и имел бы больше прав на отцовское наследство, чем они. Быть может, он долгие годы шантажировал покойного. Как бы то ни было, согласно моим догадкам, мистер Стоунекс проговорился о его предстоящем приходе и тем ускорил трагедию.

– Так вот почему мистер Стоунекс так внезапно перенес время чаепития? – предположил коронер.

– Именно. Более того, подозреваю, что старый джентльмен перед приходом брата искал какую-то потерянную вещь или документ, а то, что он сказал относительно отчета о смерти Фрита, было не более чем предлогом, объясняющим беспорядок в доме.

– Это очень остроумно и весьма убедительно, – заключил коронер, и я был вознагражден согласным шепотом в зале и на скамье присяжных. Я увидел, как улыбнулся мне Слэттери, а доктор Локард, не вставая со стула, взволнованно подался вперед.

– В пользу этой теории говорит еще одно воспоминание. Перед нашим уходом мистер Стоунекс обыскивал футляр старинных часов. Он что-то оттуда вынул, не дав мне взглянуть на находку. Теперь, задним числом, я догадываюсь: он нашел то, что искал.

– И что, по-вашему, это было?

– Вероятно, завещание.

Произнеся это, я краешком глаза увидел, как доктор Локард начал оживленно шептаться с адвокатом, сидевшим рядом.

– Странно, что ему пришлось обшарить весь дом в поисках собственного завещания.

– Он был стар и, возможно, сделался рассеянным.

– Но зачем бы оно ему понадобилось так срочно?

– Нельзя ли мне будет изложить до конца свою гипотезу, а по ходу дела дать и ответ на ваш вопрос?

– Конечно, доктор Куртин.– Коронер вежливо кивнул.– Как вы видите, суд затаив дыхание следит за этой – возьму на себя смелость так сказать – впечатляющей демонстрацией ваших криминалистических талантов.

– Спасибо, мистер Аттард. Чтобы объяснить свои предположения, я вернусь к записи мелом на школьной грифельной доске, о которой говорил Перкинс майору. Я могу подтвердить его слова, потому что сам ее видел.

В зале раздались изумленные возгласы.

– Вы прочли это послание, доктор Куртин?

– К несчастью, нет. Я просто видел, как мистер Стоунекс с рассеянным видом что-то стирал. Я не упоминал об этом прежде, потому что совершенно забыл и вспомнил только полчаса назад, после того как услышал о надписи от задержанного.

– Значит, вы допускаете, что Перкинс говорит правду?

– Да. Я верю, что мистер Стоунекс приготовил пакет и доверил его Перкинсу, написав послание мелом на доске.

– Ага! – воскликнул коронер.– Я начинаю постигать вашу мысль. Он так поступил, чтобы брат – а он и был той таинственной личностью, которая упоминалась в послании, – мог забрать пакет у Перкинса?

– Нет, мистер коронер. Чего ради такие сложности? Если брат должен был явиться в тот же день, почему бы просто не передать ему пакет из рук в руки?

– Его поведение для меня загадка. Но одно мне становится ясно: вы намекаете на то, что мистера Стоунекса убил этот самый таинственный брат.

– Нет-нет, мистер коронер, как раз нет. Моя версия покажется еще более странной.

Наградой за эти слова послужили изумленные вздохи публики.

– Вы меня поражаете, доктор Куртин. Я думал, ваша версия объяснит все факты. Если старый джентльмен был убит своим законным братом, тогда мотивом, несомненно, послужило желание завладеть наследством.

– Как историк, я приучен не верить очевидному, мистер коронер. Данная версия, разумеется, приходила мне в голову, но она не объясняет главные загадки, а именно: зачем мистер Стоунекс дал Перкинсу пакет с банкнотами, запятнанными кровью, зачем преступник без всякой необходимости взялся за топор, зачем старый джентльмен перерыл до нашего прихода весь дом, зачем он так пристально следил за временем, зачем так неожиданно перенес дату чаепития. Из всех этих загадок самая удивительная – изуродованное лицо трупа, и я, как мне кажется, могу разрешить ее таким образом, что все остальные прояснятся сами собой.– Я сделал паузу, чтобы дождаться полной тишины, – риторический прием, в совершенстве освоенный за долгие годы преподавательской работы.– Мотив я усматриваю только один: помешать опознанию тела.

Я видел, как публика и присяжные стали обмениваться изумленными взглядами.

– Однако тело было опознано как принадлежащее мистеру Стоунексу.

– Убитый, без сомнения, был одет в его платье и походил на него возрастом, статью и общим обликом. И все же, раз лицо было намеренно изуродовано до неузнаваемости, значит, тело не принадлежит мистеру Стоунексу.

Коронер вылупил на меня глаза. Ему пришлось потрясти колокольчиком – настолько громким сделался шум в публике. Я заметил, как Слэттери схватил Остина за руку и зашептал что-то ему на ухо.

– Бога ради, чье же оно в таком случае?

– Чье же, если не человека, похожего на мистера Стоунекса и близкого ему по возрасту, то есть его брата?

Публика разинула рты.

– Пожалуйста, продолжайте, доктор Куртин.– Коронер покачал головой.– Честно говоря, я не знаю, что и думать.

– Брат явился после нашего с мистером Фиклингом ухода. Возможно, он вошел через заднюю дверь в то самое время, когда несчастный Перкйнс стучал в парадную. Я предполагаю, что мистер Стоунекс его задушил.

Несколько секунд продолжалась ошеломленная тишина, затем публика снова зашумела. Коронеру пришлось постучать по столу, и только после этого я смог продолжить:

– Мистер Стоунекс надел на убитого свое платье и затем изуродовал ему лицо.

– Но, доктор Куртин, я просто-напросто не понимаю, что за резон ему был так поступить.

– Тут я возвращаюсь к завещанию. Зачем мистеру Стоунексу понадобилось найти его и уничтожить? Чтобы имущество не перешло к фонду собора. Если завещание не будет найдено, наследником станет ближайший родственник.– Я торжествующе помедлил.

– Я, наверное, туп, но мне никак не уследить за вашей мыслью.

– Кто его ближайшая родня, как не брат? Он вознамерился выдать себя за своего брата и предъявить права на наследство.

Зрители молчали. Кое-где послышалось хихиканье, но оно быстро стихло. Мистер Аттард смотрел на меня широко открытыми глазами.

– Он рассчитывал вернуться, замаскировавшись под собственного брата?

– Именнотак.– Еще не закончив, я понял, насколько нелепа эта идея. Однако она очень многое объясняла. Я не сомневался, что без перевоплощения дело не обошлось.

В публике послышался сдавленный смех.

– А как насчет его сестры? Ее претензии более основательны: их родство признано законом.

– Я предполагаю, что ее нет в живых. Или, если старший брат располагал доказательствами того, что его сводные брат и сестра незаконнорожденные, мистер Стоунекс сможет оспорить ее права на наследство.

Во взгляде коронера читалось изумление. Тут поднялся с места мистер Торрольд.

– Как юрист, ведущий имущественные дела усопшего...– Он помедлил и улыбнулся мне.– Надо было сказать, предполагаемого усопшего, так как на этот счет возникли сомнения. Так вот, как юрист я обязан сказать: хотя я не усматриваю пока основательных причин сомневаться в принадлежности найденного вчера тела моему покойному клиенту, мистеру Стоунексу, тем не менее по этому вопросу должна быть достигнута полная ясность, и потому я предлагаю, чтобы вызвали для дачи показаний его личного врача.– Мистер Торрольд сел.

– Я как раз это и намеревался сделать, мистер Торрольд.– Голос коронера прозвучал слегка раздраженно. – Установить личность погибшего – первое требование к дознанию.

Юрист привстал и поклонился.

– Я никоим образом не желал предвосхищать ваши действия, мистер коронер. Я не удержался от этого замечания лишь потому, что речь идет о весьма значительном наследстве.

Коронер кивнул ему.

– Доктор Карпентер еще не ушел? Молодой доктор поднялся с места.

– Скажите, доктор Карпентер, остались ли у вас сомнения, что тело, которое вы осматривали и позднее вскрывали, принадлежало мистеру Стоунексу?

– Ни малейших. Он был моим пациентом два года, и я лечил его от ряда заболеваний. Во время вскрытия я обнаружил не одну особую примету, включая шрамы и пятна на коже. Мысль о том, что это не мистер Стоунекс, а его брат – пусть даже идентичный близнец! – представляется мне, честно говоря, совершенно нелепой.– Произнося это, он устремил взгляд на меня, аудитория засмеялась, и я почувствовал, что краснею.

– Благодарю вас, доктор Карпентер, – проговорил коронер.– Вы удовлетворены, мистер Торрольд?

Юрист вновь встал:

– В этом отношении – полностью, мистер коронер. Но меня интересует еще кое-что. Свидетель ссылался на эпизод, когда, как он полагает, было найдено завещание; и я бы хотел, если позволите, задать ему несколько вопросов по этому поводу.

– Разумеется. Но прежде я хотел бы спросить вас. Вы сказали, что единственной известной родственницей усопшего является его сестра; жива ли она – никто не знает, и также неясно, имеется ли у нее сын. Что вы скажете о предположении, будто у покойного был старший брат – возможно, сводный?

Мистер Торрольд улыбнулся:

– Я никогда об этом не слышал. Мои отец и дед представляли интересы отца покойного мистера Стоунекса и, уверен, ни о каком законном брате не имели понятия.

– А если это был незаконный сын? – спросил коронер. Адвокат снова улыбнулся:

– Почему бы и нет – но он ни на что не мог бы претендовать. Как бы то ни было, я хотел сказать следующее: поскольку завещание, которое я сам составлял, не найдено, чрезвычайно важно выяснить, что с ним произошло.

– С какой целью, мистер Торрольд?

– Сейчас об этом рано говорить, но если до последней минуты оно находилось у покойного, а после убийства и ограбления исчезло, тогда естественно было бы предположить, что его уничтожил убийца.

– И что из этого следует?

– Весьма существенные выводы. В английском праве понятие «последняя воля усопшего» трактуется буквально. При соблюдении определенных условий ее необязательно даже фиксировать на бумаге. Важно установить, каковы были намерения завещателя в последний час, и если удастся доказать, что он не собирался отменять завещание и что оно было похищено и незаконно уничтожено, тогда оно должно быть исполнено.

– Исполнено? Каким образом?

– Думаю, я могу очень точно его воспроизвести, опираясь как на память, так и на записи, сделанные в то время.

– Понимаю. В таком случае, что за вопрос вы хотели задать свидетелю?

Адвокат повернулся ко мне:

– Вы нам очень поможете, доктор Куртин, если припомните какой-либо факт, подтверждающий, что найденный документ действительно являлся завещанием мистера Стоунекса.

– Боюсь, что я ничего не смогу добавить к уже сказанному: мистер Стоунекс сунул в карман какой-то предмет, который он, как мне показалось, нашел в футляре часов.

Мистер Торрольд наклонил голову набок и сопроводил свой вопрос очаровательной улыбкой:

– Он обошелся с ним бережно, как с чем-то нужным? Не запихнул небрежно, как малозначительную ерунду?

– Все, что знаю, я уже сказал.

Адвокат любезно меня поблагодарил, сел на место и принялся спокойно беседовать с доктором Локардом.

Тут встал сержант Адамс, и коронер спросил его:

– Вы хотите задать вопрос свидетелю?

– Да, сэр. Я слушал вас с большим интересом, доктор Куртин, и думаю, кое в чем вы близки к истине. Однако есть важные факты, не нашедшие объяснения. Как вы считаете, чего добивался мистер Стоунекс, когда писал мелом послание с инструкциями Перкинсу?

– Ему нужен был человек, на которого падет подозрение в убийстве. Потому он вознамерился сам забрать пакет, замаскировавшись под таинственного незнакомца. Но по неизвестным причинам от этого плана пришлось отказаться.

– Понятно. А почему он поместил в пакет деньги, запятнанные кровью?

– Расчет был на то, что, если пакет забрать не удастся, подозреваемым станет Перкинс.

– Я ждал этих слов, сэр: мне пришло на ум то же самое. – Он помолчал, словно ему неловко было задавать следующий вопрос.– И наконец, доктор Куртин, не могли бы вы хотя бы отчасти прояснить, почему доктор Карпентер убежден, что покойный умер приблизительно в четыре часа?

Этот вопрос привел меня в замешательство, ибо моей первой мыслью было, что доктор подкуплен, однако я вспомнил, как высокомерно он вел себя утром в соборе, и решил: он слишком горд и ни за какие деньги не подвергнет риску свою репутацию.

– Я могу только высказать догадку, – решился я, – что в данном случае – вероятно, против обыкновения – доктор Карпентер чересчур поспешно положился на свою профессиональную опытность.

Публика вознаградила меня хихиканьем, коронер улыбнулся краешком губ. Адамс с разочарованным видом сел.

– Спасибо, сержант.– Мистер Аттард повернулся ко мне.– И вам спасибо, доктор Куртин. Думаю, нам не стоит дольше вас задерживать. Ваши показания дали суду обильную пищу для раздумий.

Спускаясь со ступенек, я размышлял над последним вопросом сержанта и пожалел, что изощрялся в остроумии насчет юного хирурга. Но все же он не мог не ошибаться. И тут в моем мозгу начала формироваться еще одна странная идея – даже причудливей той, которую я только что изложил коронеру; эти мысли меня так взволновали, что я почувствовал, как мои щеки загорелись огнем. Если я прав, то теперь мне известно, почему мистер Стоунекс перенес приглашение на чай: он хотел сделать нас с Остином свидетелями.

Тем временем вызвали Остина, и он, как старик, на нетвердых ногах прошаркал к свидетельскому месту.

– Когда вы были в четверг днем в новом доме настоятеля, не обратили вы внимания на что-нибудь неуместное или подозрительное?

– Нет, ничего такого не было.

– Тогда что вы могли бы добавить к сказанному доктором Куртином?

– Только то, что, когда мы пришли, я не заметил в доме следов обыска. Да, старый джентльмен рассказывал, что искал документ, повествующий о смерти Фрита, но того беспорядка, который я застал там позднее в тот же день, еще не было.

Этот ответ меня удивил. К моменту нашего прихода в общей комнате все было перевернуто вверх дном. Остин явно был не в себе; слова он произносил медленно и с оглядкой.

– Вы заметили, как покойный вынимал что-то из футляра старинных часов?

Остин улыбнулся, вернее, его лицо растянулось в жуткой гримасе, долженствовавшей изображать веселье.

– Такие необычные действия я бы уж точно запомнил. Нет, ничего подобного я не видел.

Это выходило из всяких рамок! В конце концов, именно он подал мысль заглянуть в часы!

– Что вы скажете о надписи мелом, которую покойный стер в вашем присутствии?

– Ее я тоже не видел. То есть доску я заметил, но не припомню, чтобы на ней была надпись. Мистер Стоунекс просто перекладывал ее и при этом машинально по ней провел.

– А как насчет свидетельства доктора Куртина, что покойный упоминал своего брата?

– Такой ссылки я не слышал. Думаю, доктора Куртина подвел слух. Старый джентльмен, несомненно, говорил о своей сестре.

– Спасибо, мистер Фиклинг. Вы можете сесть.

В интересах гипотезы, которая созревала в моем мозгу, важно было прояснить деталь, относительно которой сержант, должно быть, понял Остина неправильно. Я встал.

Остин, не дойдя до своего места, ошеломленно на меня воззрился.

– Вы хотите задать вопрос мистеру Фиклингу? – Коронер был удивлен.

– Да, мистер Аттард. Меня интересует кое-что сказанное сержантом.– Я повернулся к Остину: – Ты говорил ему, что случайно встретил мистера Стоунекса в среду вечером и он перенес чаепитие на вчерашний день? – Остин осторожно кивнул.– По твоим словам, в качестве причины он назвал перенос освящения нового органа? – Он еще раз кивнул.– Ты можешь объяснить это подробнее?

– Он сказал, что в пятницу после полудня банк не должен был работать, но теперь планы изменились и ему нужно быть в банке.

Это не могло быть правдой.

– В котором часу вы встретились? Остин колебался.

– Должно быть, ранним вечером.

Я удивился. Остин явно перепутал все на свете.

– Ты запамятовал. Об органе тебе сказал я, и разговор состоялся очень поздно.– Остин открыл рот, словно собираясь заговорить, но не произнес ни звука.– Разве ты не помнишь, – продолжал я, – как мы беседовали тем вечером?

– Беседовали?

– О событиях двадцатилетней давности. Он кивнул.

– Тогда вспомни: вначале я упомянул, что, возвращаясь после обеда, зашел в собор и узнал об отсрочке. Ну, как?

Несколько секунд Остин ел меня глазами.

– Да. Вероятно, так и было. Насчет времени я ошибся, но все остальное помню точно. Произошло это после нашей с тобой беседы. Ночью я не мог уснуть и, когда ты лег спать, вышел прогуляться и встретил мистера Стоунекса.

– Где? – спросил я.

– От своего дома я пошел к заднему двору нового дома настоятеля, а мистер Стоунекс как раз собирался войти.

Он лгал. Запутаться он не мог. Сколько бы ни выпил той ночью. Или же сегодня, до расследования. А если он лгал, значит, имел на то причины, и это порождало в моем мозгу тревожные мысли. Не забывчивость и не опьянение побудили его отрицать описанные мною факты. Внезапно мне захотелось любой ценой вывести на свет Божий истину.

– А куда ты пошел потом? – Я догадывался, что прилюдный намек на его полуночные похождения заставит Остина оторопеть.

– Доктор Куртин, – прервал меня коронер, – я сомневаюсь, что это имеет отношение к делу.

– У меня есть повод задать этот вопрос, мистер коронер. Если вы проявите немного терпения, то вскоре все поймете.

Мистер Аттард кивнул. Остин пристально глядел на меня, ухватившись за край ограждения.

– Куда я пошел? Да никуда. Я гулял по городу минут двадцать, а потом вернулся домой.

– И никуда не заходил?

Он смерил меня испуганным взглядом.

– Нет-нет. Никуда.

– Очень странно. Знаешь, я и сам в ту ночь не мог заснуть и, когда услышал, как ты спускаешься по лестнице, тоже вышел на улицу.– По его лицу я видел, что он не имел об этом ни малейшего понятия и оцепенел от страха.– Я хотел тебя догнать, но ты шел слишком быстро и исчез в проходе, который ведет с площади на Орчард-стрит.

В зале царила ничем не нарушаемая тишина.

На лице Остина была написана боязнь. Ясно было, что какая-то сцена, увиденная мною в среду ночью, вселяет в него тревогу. Мне очень хотелось понять, в чем дело, но у меня никак не увязывались в единую цепочку таинственная женщина, которая разговаривала с Эпплтоном, брат жертвы и следы поисков в доме. Я подумал, что в событиях могла участвовать еще одна женщина – ее я видел тогда ночью в доме на Орчард-стрит, – но какое она имела отношение к тревоге, явственно испытываемой Остином?

Я обернулся к мистеру Аттарду:

– Мистер коронер, мне кажется, я знаю, как убийца ввел нас в заблуждение относительно времени убийства. По-моему, жертва погибла гораздо ранее, чем нам казалось.

Остин побледнел как полотно. Я заметил, что сержант Адамс подался вперед, а коронер застыл, держа на весу перо. Я снова обратился к Остину:

– Я думаю, что жертва лежала мертвой в другой комнате еще до нашего с тобой прихода.

Послышался гул голосов. Шум был громкий, и мне показалось, что я один слышал восклицание Остина:

– Кто же тогда угощал нас чаем?

Это замечание меня удивило. В нем не было смысла. Я случайно обратил внимание на Слэттери: он уставил страшно напряженный взгляд на Остина и что-то ему подсказывал – что именно, я не разобрал.

– Я понимаю, чего ты добиваешься! – вскричал Остин.– Но я к этому не имею отношения. Я с полудня вел уроки в школе – тьма свидетелей это подтвердит. Я находился на виду у всего класса до начала пятого, а дальше я был с тобой – от закрытия библиотеки и до той минуты, когда полиция обнаружила тело.

– Джентльмены, пожалуйста, – проговорил коронер.– Мистер Фиклинг, прошу вас, успокойтесь.

Остин обернулся к нему:

– Этот человек затаил на меня злобу: он вбил себе в голову, что двадцать лет назад я его предал.

– Это неправда, – воскликнул я.– Если бы я не простил тебя уже давно, ноги бы моей здесь не было.

– Ты меня простил, – издевательским тоном повторил Остин.– Как великодушно с твоей стороны.

Я глядел на его глумливую пьяную физиономию, исполненную злобы, и не понимал, как я смог внушить себе, что простил его. Или что он питал ко мне когда-либо хоть какие-то добрые чувства.

– Вы можете садиться, мистер Фиклинг, – сказал коронер.

Фиклинг поплелся обратно, а коронер обратился ко мне:

– Доктор Куртин, я не понял, что стоит за вашими словами, будто жертва была мертва еще до вашего прихода.

– Я говорил о том, что мистер Стоунекс убил своего брата до нашего с Фиклингом прихода. Его тело лежало в кабинете.

– Доктор Карпентер уже засвидетельствовал невозможность этого. Труп, несомненно, принадлежит мистеру Стоунексу, банкиру, а не его гипотетическому брату.

Я раскрыл было рот, готовясь сказать, что доктор, очевидно, подкуплен, но передумал.

– Итак, – продолжил коронер, – я собираюсь посоветовать жюри выбросить из головы этот ложный след. Тем не менее благодарю вас, доктор Куртин.

Я сел и бросил взгляд на Фиклинга и Слэттери. Последний улыбался своему другу, а тот походил на выжатый лимон, но кивал в ответ. Я понял, что мое последнее заявление не встревожило их, а, наоборот, успокоило. Я, должно быть, приблизился вплотную к истине, но все же не достиг ее. И еще один сюрприз: доктор Локард повернулся и одарил меня ободряющей улыбкой.

Коронер объявил, что опрос свидетелей закончен и он намерен немедленно обратиться с речью к присяжным.

– Некоторые из заслушанных вами свидетелей, – сказал он, – пытались запутать это очень простое дело. Но долгий опыт работы коронером убеждает меня в том, что в каждом преступлении остаются детали, которые не удается до конца понять. Тем более не избежать этого нам, поскольку мы столкнулись с извращенным умом, с человеком, способным на хладнокровное убийство; в его действиях бесполезно разыскивать рациональные мотивы, руководящие более достойными представителями рода человеческого. Посему я рекомендую вам отнестись к этому делу как к случаю – при всей его жестокости – очевидно простому. Что касается свидетельства доктора Карпентера относительно времени наступления смерти, то тут вам понадобится изрядная доля скептицизма. Отложите в сторону и изобретательную теорию доктора Куртина: ее можно положить в основу увлекательного романа, но не показаний в зале суда. Все сколько-нибудь достоверные факты указывают на Перкинса как на убийцу: мистер Стоунекс впустил его в дом в половине шестого, у Перкинса были найдены запачканные кровью банкноты, он много раз менял свои показания, когда всплывали новые свидетельства. Я обращаюсь к старшине присяжных: посовещайтесь и решите, готовы ли вы вынести свое определение здесь и сейчас или вам необходимо удалиться для этого в специальную комнату?

Присяжные вкратце посовещались, и старшина, грузный мужчина с красным лицом, похожий на процветающего бакалейщика, произнес:

– Мы не станем удаляться, ваша честь. Мы уже все решили.

– Отлично. И каково ваше решение?

– Мы пришли к выводу, что покойный был противозаконно лишен жизни и его убийцей является арестованный, Эдуард Перкинс.

Послышался крик боли, словно кого-то ударили. Все мы оглянулись на арестованного: его лицо перекосило от ужаса. Распорядившись, чтобы его до суда содержали под стражей, коронер встал, и мы молча наблюдали, как он удалялся и как выводили из зала арестованного.

Я двинулся вдоль ряда стульев, но обнаружил, что выход загораживает широкая фигура майора; тогда я пошел в другой конец, однако и там наткнулся на препятствие: доктора Локарда, беседовавшего с адвокатом. За ними я заметил сержанта Адамса, который как будто хотел что-то мне сказать, но тоже застрял на месте. Пока я стоял так, всеми забытый и растерявшийся, сзади загудел голос майора (он отвечал на вопрос, которого я не слышал):

– Заверяю вас, это всего лишь формальность. При таких уликах его не оправдает ни одно жюри. Он будет повешен еще до Пасхи.

Я приблизился к доктору Локарду и услышал, как он договаривался с мистером Торрольдом о том, что придет сегодня днем к нему в контору; затем адвокат поспешно удалился. Я с облегчением заметил краешком глаза, что Фиклинг тоже уходит – в компании Слэттери.

К моему удивлению, доктор Локард повернулся ко мне и с широкой улыбкой произнес:

– Доктор Куртин, сегодняшний вечер у нас с женой неожиданно оказался свободен. Вы окажете нам высочайшую честь, если согласитесь у нас пообедать. Мне необходимо обсудить с вами некоторые вопросы.

Не успев за краткий миг найти причины для отказа, я принял приглашение, и мы условились относительно времени.

Обменявшись со мной рукопожатием, доктор Локард устремился к мистеру Уоттаму и майору. Но уйти мне не удалось, потому что путь к отступлению преградил сержант Адамс:

– Меня очень заинтересовало то, что вы сказали, доктор Куртин. Чрезвычайно заинтересовало. Хотя, признаюсь, ваша идея, что мистер Стоунекс убил своего брата, не кажется мне правильной, но в чем-то вы, вероятно, не так уж далеки от истины.

– Не знаю, сержант Адамс. Честное слово, не знаю. Понизив голос и озираясь, он спросил:

– Вы расслышали, что мистер Фиклинг произнес в самом конце?

– Простите. У меня сейчас нет времени это обсуждать.

– Вы могли бы найти этот дом на Орчард-стрит, сэр?

– Я вынужден просить вас, сержант, освободить мне проход.

– Не заглянете ли вы завтра в полицейский участок? В любое время. Я буду там весь день.

– Едва ли у меня до отъезда найдется свободный час.

– У меня есть ваш адрес в Кембридже, доктор Куртин. Я мог бы приехать, когда вам будет удобно.

– Простите.– Я протиснулся мимо него. Выбравшись на улицу, я поспешил к Соборной площади.

Нельзя было терять ни минуты. Сержант был прав: я вплотную подобрался к истине. И все же пока она от меня ускользала. Почему Фиклинг так горячо стал доказывать свое алиби, хотя я ни в чем его не обвинял? Он опасался каких-то моих слов – каких? Сверх того, у меня в голове вертелась необычная фраза, которая заинтриговала и сержанта: Кто же тогда угощал нас чаем?

Мне непременно хотелось до прихода Фиклинга упаковать свои вещи и покинуть его дом. Быстро шагая по тихим улицам, я надеялся, что он со Слэттери еще не успел вернуться к себе. Уже смеркалось, и один за другим зажигались газовые фонари, хотя на площади, когда я вывернул туда из северных ворот, освещения пока не было. Чем объяснялось столь внезапное дружелюбие доктора Локарда? Почему его не отвратило мое публичное столкновение с Фиклингом? Без сомнения, более всего другого он боялся скандала.

Когда я вошел в дом, там, казалось, было пусто. Я не хотел привлекать к себе внимание, поэтому не стал зажигать газ в холле, а ограничился свечой, поднеся ее к запальнику. Я прямиком направился в свою комнату и проворно упаковал саквояж.

Фиклинг был замешан в убийстве. Я в этом не сомневался. В моем мозгу начала формироваться гипотеза. Теория с братом была ошибочной, хотя я достаточно приблизился к разгадке, чтобы напугать Фиклинга. Мне было ясно, что Перкинс невиновен, а раз так, приходилось усердно искать свидетельства в пользу новой гипотезы. Наилучшим доказательством послужили бы ключи от дома жертвы – уничтожить их не могли, только выбросить или где-нибудь спрятать.

Спускаясь, я случайно обратил внимание на старинные часы, показания которых не имели ничего общего с действительностью. Я вспомнил, что они постоянно врали. В точности как часы старого мистера Стоунекса! Я опустил на пол саквояж и канделябр, открыл футляр часов и нащупал гири. К одной из них что-то было привязано. Я приподнял этот предмет, и оказалось, что это комплект ключей. В тот момент я был убежден, что раскрыл преступление. Передо мной были ключи, с помощью которых убийца вчера днем проник в дом жертвы, а затем запер за собой дверь. Мне стало страшно при мысли о том, что я затеваю. Это погубит Фиклинга и еще несколько человек, но спасет от виселицы ни в чем не повинного Пер-кинса. Я обнаружил, что перспектива увидеть Фиклинга опозоренным и наказанным ничуть меня не тревожит. Он предал меня, бесстыдно использовав нашу прежнюю дружбу – нашу юношескую привязанность. Он обошелся со мной как с идиотом. Я не знал, повесят ли его, и не дошел до того, чтобы надеяться на это. Но он совершил – или по меньшей мере помог совершить – страшное деяние и не должен был уйти от правосудия. Я вынул ключи и стал их рассматривать в тусклом свете свечи. Их было два на одном кольце; большой, очевидно, был ключом от входной двери. Схватив подсвечник, я скатился по лестнице и попробовал сунуть ключ в отверстие замка. Он повернулся. Это не был ключ от нового дома настоятеля. Меня охватило разочарование. Конечно, какой смысл убийце оставлять у себя ключи? Покинув новый дом настоятеля, он, несомненно, при первом удобном случав от них избавился.

Другой ключ был слишком мал для двери – вероятно, это был ключ от буфета. Буфет! Перед моим мысленным взором возник Фиклинг, во вторник ночью поднимавшийся по лестнице, когда я собирался спуститься. Он относил ключ обратно в тайник, после того как спрятал загадочный пакет? Освещая себе путь свечой, я поспешил наверх, в гостиную. Ключ подошел к шкафчику, дверца тут же распахнулась. Там я увидел несколько предметов, один из которых походил на тот самый пакет. Я вскрыл его и, удалив несколько слоев обертки, при свече стал изучать содержимое. Сперва я удивился, затем пришел в смятение. В определенном смысле эти картинки были прелестны и могли оказаться совершенно невинными, но после услышанных мною намеков и обрывков фраз я понимал, что это не так. О том, что они собой представляли, я промолчу; скажу одно: это были фотографические пластинки. Многое из того, что я слышал, подслушал, видел и даже о чем догадывался, теперь получило подтверждение. Времени на раздумье у меня оставалось мало. С одной стороны, я не имел права их брать, с другой – Фиклинг тоже владел ими незаконно. Их прежний владелец также не мог претендовать на то, чтобы их вернули: такие фотографии вообще не следовало делать. Если Фиклинг обнаружит, что они пропали, он все поймет, но это соображение меня не останавливало. Однако, бога ради, как я должен был ими распорядиться?

Я снова запечатал пакет, взял с соседнего столика карандаш и сделал на нем надпись: «Настоятелю, в собственные руки». Я лишь смутно представлял себе, какие осложнения за этим могут последовать, но предполагал, что, получив пакет, настоятель избавится от пут и сможет свободнее вершить правосудие. Я запер шкафчик и вернулся на лестничную площадку. Едва я успел возвратить ключи на прежнее место, как стукнула парадная дверь и в доме послышались голоса.

Газ я не зажигал, поэтому вошедшие не должны были догадаться, что они здесь не одни. Не раздумывая, я задул свечу. С облегчением я услышал, что они направляются в переднюю гостиную. Я сунул пакет в саквояж, подхватил его и в темноте прокрался вниз по лестнице.

Проходя мимо двери, я заглянул в комнату и увидел их. Они были поглощены своим занятием и не заметили меня. Я был так поражен, что застыл на месте. Конечно, как человек с житейским опытом да еще проведший всю свою взрослую жизнь в университете, я был наслышан о таких вещах.

Но, столкнувшись с ними в реальности да еще так внезапно, я испытал по меньшей мере смущение. Однако, в сущности, что есть любовь? Если она сама по себе добро, то не все ли равно, какие формы она принимает? Применимы ли к ней понятия «извращение» и «противоестественность»? В древности любовь принималась во множестве форм, и только иудеохристианство, с его ограниченностью и фанатичной слепотой, вздумало накинуть на нее узду.

Теперь у меня на многое открылись глаза. Не было неизвестной любовницы, которую Фиклинг посетил ночью в среду; а руки, которые я видел в окне, принадлежали Слэттери. Но в таком случае кто была та женщина, голос которой я слышал?

Я, должно быть, стоял как прикованный секунд десять, и наконец Слэттери, чье лицо было обращено к двери, взглянул через плечо Фиклинга и увидел меня.

Слэттери улыбнулся и произнес:

– Вы, наверное, очень шокированы, доктор Куртин. Фиклинг обернулся, и на его лице я прочел неприкрытую ненависть и страх.

– Какого черта ты тут делаешь? Я опустил взгляд на свой саквояж:

– Я надеялся, нам удастся избежать новой встречи.

– Да уж конечно.

– Вы сказали, я должен быть шокирован, – обратился я к Слэттери.– Что меня действительно потрясло, это ваши совместные проделки в последние несколько дней. Теперь я знаю, почему ты придумал, будто встретил ночью в среду несчастного мистера Стоунекса, – сказал я Фиклингу.– Мне уже все понятно.

– В таком случае... – начал Фиклинг, но Слэттери волнующе-интимным жестом взял его за руку и мягко произнес:

– Что вам понятно, доктор Куртин?

– Вы собрались спокойно наблюдать, как ни в чем не повинного молодого человека повесят за убийство, которому вы пособничали. Вы оба.

Фиклинг смотрел в пол, но на лице Слэттери изобразилось откровенно показное изумление.

– Я весь день был на репетиции хора и играл на органе, а Фиклинг сопровождал вас. Каким же образом мы могли соучаствовать в преступлении?

– Как уже было сказано, мистер Слэттери, – произнес я решительно, – я понял, в чем заключалась хитрость. Человек, поивший нас чаем, и тот, который погиб, – разные люди.

– Вы собираетесь убеждать власти, чтобы они поверили еще одной вашей примечательной теории? – Слэттери все еще улыбался.

Я промолчал.

– Это твоя месть? – спросил Фиклинг.

– За что? – спросил я. Он не отозвался.– Что ты мне сделал, отчего бы я замыслил отомстить тебе?

На его лице появилась злобная улыбка.

– Ты уверял, что простил меня.

При этих словах я ощутил такое отчаянное желание схватить его и, стукнув предварительно головой о стенку, придушить, что я пошатнулся и вынужден был опереться рукой о спинку стула.

Немного овладев собой, я проговорил со всем спокойствием, на какое только был способен:

– Ты помог ему соблазнить ее, так ведь?

– Соблазнить ее! – передразнил он.– Он ее не соблазнял. Что за вздор. Это она его соблазнила. Но ты прав: я их познакомил, так как подозревал, что он тот человек, который может ее спасти.

– Спасти ее?

– Она рассказала мне, что вышла замуж с единственной целью: избавиться от своей матери. Тебя она считала невыносимым занудой. Физически отталкивающим к тому же.

– Ты врешь. Она меня любила. Когда мы вступали в брак, нас связывала взаимная любовь.

– Ты что, в самом деле не понимаешь? Самообман – это худший вид обмана. Ты слюнтяй. Пичкаешь себя утешительной ложью.

– Это ты лжец. Лжец и предатель. Замыслил предать своего ближайшего друга, разрушить его счастье. А теперь еще хвалишься этим.

– Предать, – ухмыльнулся он.– Тебе нужно, чтобы тебя предавали, это помогает тебе утвердиться в своем моральном превосходстве.

– Значит, сейчас мне остается только радоваться, ты ведь для этого меня и пригласил? Чтобы опять предать. Ты хотел мною воспользоваться. Использовать мое доброе имя, чтобы обеспечить алиби себе и своим сообщникам. Ты плел мне о Бергойне, уговаривал пойти и прочесть надпись, ничего общего с ним не имеющую! – только чтобы я наткнулся у нового дома настоятеля на этого человека.

– Вы говорите о мистере Стоунексе? – с озадаченным видом спросил Слэттери.

– Я вовсе не законченный идиот, мистер Слэттери. Согласен, я много раз бывал бестолков, но иногда соображал совсем неплохо.

– Что ж, наполовину я с вами согласен, – отозвался он с омерзительной улыбкой.

Подзадоренный его словами, я выпалил:

– Человек, которого я встретил днем в среду, был не мистер Стоунекс – тот находился поблизости и спокойно обедал.

Слэттери стукнул себя по лбу:

– Конечно! Это был его брат.

Я презрительно от него отвернулся. Я построил на оговорке неправильную гипотезу, и теперь мне было стыдно об этом вспоминать. Но по крайней мере я в отличие от других не просмотрел некоторые настораживающие факты, хотя и не сумел правильно свести их воедино.

Фиклинг нерешительно растянул губы в пьяной ядовитой улыбке:

– Его брат-близнец. Не забывай об этом, Мартин.

– Не брат. Тут я был не прав. Не брат, а муж сестры. Я заподозрил, что он оговорился, но неправильно понял, как именно.

Я думал, что мое открытие заставит их оторопеть, однако они, хотя и обменялись нервными взглядами, совсем не казались раздавленными. Что это значило: я все еще не додумался до полной правды?

– И что вы собираетесь делать? – В вопросе Слэттери не прозвучало ничего, кроме умеренного любопытства.

– Не знаю. Похоже, вы всех обдурили. Хотя, думаю, сержант о многом догадывается. Не исключено, что и другие тоже, но у них есть причины вас покрывать. А я понял теперь, отчего каноники к вам так снисходительны. Но имейте в виду: скоро вашей безнаказанности придет конец.

К своему удовольствию, я убедился, что на сей раз вывел их из равновесия. Фиклинг вздрогнул, и даже Слэттери явственно встревожился. Достигнув желаемого, я проворно открыл дверь и вышел на улицу. Они это заслужили. Меня не мучила совесть из-за того, что я собирался сделать. Слова Фиклинга попали в цель. В тот миг я верил, что он сказал правду. Она меня не любила. Я ее. не привлекал.

Я пересек тихую и пустую Соборную площадь и осторожно сунул пакет в почтовый ящик дома настоятеля. Затем я отправился на Хай-стрит и снял комнату в «Дельфине ». Я настолько пал духом, что готов был отослать доктору Локарду записку с извинениями. Меня пугали и новые вопросы относительно убийства, и дипломатические усилия, необходимые, чтобы устроить судьбу манускрипта. Но затем я подумал, как горько стану упрекать себя, если упущу случай снова побеседовать с миссис Локард, и решился пойти.

ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР

Обиталище мистера Локарда – дом библиотекаря – представляло собой просторный и удобный старый дом на Нижней Соборной площади. Дверь открыла служанка и, приняв пальто и шляпу, сказала, что ей велено проводить меня в кабинет хозяина; там я и нашел его сидящим за столом у окна, меж тем как в камине ярко пылало пламя. Встав, доктор Локард тепло меня приветствовал.

– Я еще раз просматривал манускрипт. – Доктор Локард кивком указал на стол.

– Он у вас здесь?

– Одна из немногих привилегий, сопряженных с моей должностью, – пояснил он с улыбкой, – состоит в том, что мне позволено брать на дом книги и рукописи. Не желаете ли сесть и вдвоем ознакомиться с ним заново?

– А как же!

Мы устроились за столом.

– Вам, наверное, интересно будет узнать, что я установил его источник, – сказал доктор Локард.

– Источник? – Я удивленно на него воззрился.

– Просматривая манускрипт сегодня утром, я понял: что-то мне в нем знакомо.

– Вы упоминали однообразный стилистический прием, к которому автор питал слабость, но в чем он состоит, не объяснили.

– Избыток превосходных степеней. Я был уверен, что сталкивался с такой особенностью прежде, и затем мне припомнилось вот что.– Он открыл книгу, лежавшую на столе.– Это «Vita Constantini»[10], которая, как вам, вероятно, известно, является жизнеописанием франкского святого, жившего в десятом веке, запись же относится к одиннадцатому.

– Но как она могла послужить источником Гримбалдова манускрипта, написанного веком или двумя ранее?

– Прошу вас, доктор Куртин, ненадолго набраться терпения. Я начну читать несколько фраз, предшествующих кульминационной точке текста, и вам сделается ясно: речь идет о том, как смело святой Константин противостоял современным ему правителям.– Он начал читать латинский текст, чередуя оригинал с переводом: – Король Хагебарт мало уважал церковников, чему наглядным примером служит то, как он поступил с ученым епископом Грегориусом, мучеником.

– Doctissimusuapertissimus!– воскликнул я.– Целые две ненавистные вам превосходные степени.

– Причем в одном предложении, – добавил он, содрогнувшись.– А далее следует интересная фраза: Поскольку в детстве король обучался у епископа Грегориуса, когда этот премудрый старик был приставлен к сыновьям и племянникам прежнего короля, приходившегося Хагебарту отцом, Хагебарт не удостоил его почетного или хотя бы пристойного погребения, каковое полагалось бы человеку подобной учености и святости.

Доктор Локард смотрел на меня торжествующе. Я тоже уставился на него.

– Чему вы здесь придаете такое значение, доктор Локард?

– Эллипсису.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Бессмыслица: король отказывает своему старому наставнику в почетном погребении именно потому, что был его учеником.

– Вы правы. Если, разумеется, автор не придерживается особо пессимистического взгляда на отношения между преподавателями и учащимися.

Не обратив внимания на мою шутку, он продолжил:

– Но если мы разорвем это обескураживающее высказывание и вставим в середину найденное вами инфолио, на стыках получится вполне осмысленный текст. Тогда рассказ о смерти епископа будет иллюстрировать мысль, высказанную автором. Итак, первая фраза манускрипта, который вы нашли этим утром, должна звучать вот как: Поскольку в детстве король обучался у епископа Грегориуса, когда этот премудрый старик был приставлен к сыновьям и племянникам прежнего короля, приходившегося Хагебарту отцом, король и мученик были некогда ближайшими друзьями. И заключение должно быть таким: Более того, он так мало уважал убитого епископа, что не удостоил его почетного или хотя бы пристойного погребения, каковое полагалось бы человеку подобной учености и святости.

Перечитав текст несколько раз и поразмыслив, я вынужден был признать, что доктор Локард прав.

– Кто-то убрал найденную вами страницу из манускрипта с «VitaConstantini», – проговорил доктор Локард.– Случайно или по умыслу, но от «Vita» уцелела единственная копия, вот почему текст остался неполным и только бессмысленная фраза указывала, что тут имеется лакуна.

Я попытался скрыть свое разочарование.

– Поздравляю вас, доктор Локард, с этой блестящей научной идеей.

– Более того, – продолжал он, словно бы не услышав мой комплимент или не сочтя его заслуживающим внимания, – в пользу такой интерпретации имеется еще одно свидетельство. События, описанные в этой части «Vita Constantini», происходили в девятьсот шестьдесят восьмом году. Так вот, я порылся в различных анналах этого периода и в «Chronicon de Ostberg»[13] обнаружил такую запись, относящуюся к данной дате: «К большому испугу всего народа, в том году, в декабре двадцать второго дня, вскоре после полудня солнце на несколько минут покинуло небосклон».

Он поднял глаза – на его лице был написан восторг.

– Да, это решает дело, – признал я.– Тогда я предполагаю, что Леофранк вырвал страницу из франкского манускрипта и использовал как источник для своей «Жизни».

– Преобразовав его таким образом, чтобы прославить Альфреда и Вулфлака, – добавил доктор Локард.

Не подтвердив подлинность Гримбалдовой «Жизни», мое открытие фактически доказало, что она была выдумана Леофранком. И заставило серьезно усомниться в существовании Вулфлака. Доктор Локард разбил мои надежды дать толчок к фундаментальному переосмыслению личности Альфреда, а ведь он был в данной области не более чем дилетантом! Я чувствовал себя униженным. Я убеждал себя, что как историк ему не уступаю, пусть даже он, судя по всему, прочел все материалы, относящиеся к сфере моих интересов, и обладал поразительной памятью и лингвистическими дарованиями. Он казался мне не более чем логической машиной, не творцом, а разрушителем, холодным, лишенным воображения и потому не способным воспринять дух прошлого. В момент своего триумфа он был отталкивающе холоден. Глядя на него, я готов был его возненавидеть за то, что он не упивался своей победой надо мной. Можно было подумать, он настолько меня превосходит, что мое унижение ему нисколько не льстит. Одно меня утешало: рассказ о предательском и трусливом поведении короля, как выяснилось, не имел к Альфреду никакого отношения. Оставался неразрешенным один важный вопрос.

– Что вы намереваетесь предпринять с публикацией, доктор Локард?

– Материал столь важен, что научный мир должен узнать о нем незамедлительно. Практически получено доказательство, что все относящееся к Гримбалду не может рассматриваться как источник. Что требуется в идеале, это научное издание манускрипта, а также соответствующих источников. Собственно, требуется несколько томов.

– Всенепременно, – горячо согласился я.– Однако такое издание будет чрезмерно дорогим даже для какого-нибудь из университетских издательств.

– Манускрипт был найден в этой библиотеке, где он пролежал почти восемь сотен лет, – с холодной страстью архивиста произнес доктор Локард.– Леофранк был здешним епископом. Мне бы желалось, чтобы настоятель и капитул поддержали этот проект. «Annales Thurcastrienses»[14].

Я взирал на него изумленно.

– Такое возможно?

Он задумчиво покачал головой:

– Не исключено. В настоящее время фонду предстоят крупные расходы, но, если положение изменится, могут высвободиться определенные ресурсы.

Ненадолго наступило молчание.

– Для работы над подобным изданием, – начал я осторожно, – потребуется ученый с глубоким знанием периода и источников.

– Нужен будет ответственный редактор, который бы осуществлял надзор, – вполне подойдет ученый из Оксфорда или Кембриджа, поскольку ему нет необходимости бывать в Турчестере постоянно: здесь будет работать ассистент или ассистенты. Вы один из трех или четырех крупнейших знатоков в данной области, и, поскольку вы сыграли главную роль в обнаружении манускрипта, выбор совершенно очевиден. Разумеется, право голоса принадлежит не только мне. При некоторых обстоятельствах я вообще буду отстранен, а решение примет настоятель с остальными канониками.

– При каких обстоятельствах? – осмелился я спросить. Он смерил меня задумчивым взглядом:

– Я буду откровенен. Все зависит от суда над Перкинсом, от того, как решится дело с наследством, завещанным фонду.

– Что-нибудь новое выяснилось?

– Торрольду пришла из Йоркшира телеграмма от женщины, которая уверяет, что она сестра Стоунекса.

– Действительно ли она та, за кого себя выдает?

– Разумеется, это будет проверено, однако, похоже, она говорит правду. Много лет она служила в Харрогейте экономкой, но недавно перенесла удар и лишилась способности работать.

– Таким образом, фонд теряет наследство?

– Если не удастся доказать, что завещание было уничтожено вопреки воле наследодателя. Все решает ваше свидетельство, что он искал завещание, доктор Куртин. Торрольд меня уверял, что требуется только засвидетельствовать: судя по тому, как мистер Стоунекс упоминал завещание, он не собирался его уничтожить. В таком случае завещание можно будет восстановить по черновику, который Торрольд, к счастью, сумел отыскать.

– Фиклинг по-прежнему станет отрицать эпизод с футляром часов.

– После его сегодняшнего выступления веры ему как свидетелю не будет.

– Он, безусловно, врет по поводу собственной роли. Все виновные должны быть привлечены к ответственности.

– Ваша гипотеза относительно брата...

– Теперь я понимаю, что был не прав. Брата не существовало.

На лице доктора Локарда отразилось изумление.

– Значит, вы склоняетесь к версии, что Перкинс убил старика и разыскал завещание за плату, полученную от сестры?

– В таком случае, – ответил я вопросом на вопрос, – кто нанял Перкинса от ее имени, она ведь находится в Йоркшире?

– На это наплюйте, – рявкнул он. Но тут же одернул себя и продолжил, уже тщательнее выбирая слова: – Я хотел сказать, пусть этим займутся компетентные инстанции, то есть Торрольд и полиция. Им можно довериться, они сделают все, что требуется. С вашей стороны, доктор Куртин, было бы крайне неразумно вмешиваться в это дело и дальше. Если вы выдвинете обвинение против Фиклинга, неизбежно возникнут некоторые осложнения и пострадают все вокруг. В особенности вы как его друг.

– Наша дружба осталась в прошлом. Он теперь не тот человек, которого я знал в Кембридже. Тот был честный и порядочный. За исключением его, как он сам говорил, загулов, которые продолжались по нескольку дней, – думаю, спиртное и довело его до нынешнего состояния.

– Фиклинг пал жертвой дурного влияния. В городе о нем идет нехорошая слава. Не раз и не два его приходилось подбирать в сточной канаве и относить домой. А его дружба со Слэттери породила совсем уже неприятные толки.– Поколебавшись, доктор Локард произнес: – Они неоднократно публично ссорились по пьяному делу, и один раз Фиклинг, как я понял, пытался убить Слэттери. Но ни слова больше об этом.

В тот же миг раздался стук в дверь и на пороге появилась служанка:

– Госпожа говорит, обед готов, сэр. Она ожидает вас в столовой.

– Благие небеса! Уже так поздно! – Он обратился ко мне: – Ради бога, простите меня. Я собирался отвести вас в гостиную и познакомить со своей женой.

Направляясь к двери, я напомнил ему, что уже имел удовольствие быть представленным миссис Локард. Хозяин повел меня в столовую – обширную комнату в передней части дома, – где мы застали его супругу.

– Роберт в последние дни был так занят, что я его почти не видела, – сказала она с улыбкой, когда мы обменялись рукопожатием.

– Да, конечно. Но венец всего – эта история с телом в мемориале.

– И что там, по-вашему, на самом деле произошло? Доктор Локард давал указания горничной относительно первого блюда.

– Ваш супруг предложил остроумную разгадку: тело принадлежит канонику Бергойну, который был убит каменщиком собора, Гамбриллом, так как Бергойн собирался обвинить его в убийстве.

– Этому я не верю.– Доктор Локард оторвался от разговора о супе и его температуре.

Я вспыхнул:

– Мне показалось, вы это заявили сегодня утром, беседуя со мной.

– Я, видно, не сумел достаточно ясно выразиться.– Облаченные в форму нарочитой любезности, эти слова показались мне еще более обидными.– Я хотел сказать следующее: я считаю, Гамбрилл верил, что Бергойн собирается публично обвинить его в убийстве отца Лимбрика. Но я отнюдь не думаю, будто намерения Бергойна в самом деле были таковы.

– Как запутанно, – пробормотала миссис Локард, улыбаясь мне.

– Однако надпись на новом доме настоятеля, – начал я, – указывает, что Гамбрилл...

– Надпись! – воскликнул он.– Она не имеет никакого отношения к убийству Бергойна. Она была помещена там не ранее тысяча шестьсот шестидесятого года и говорит об убийстве Фрита.

– В самом деле? Очень трудно понять, к чему она относится.

– Она сформулирована в двусмысленных выражениях, так как в то время Бергойны оставались могущественным семейством. Ее соорудили каноники, прежде всего Чампнисс, ризничий.

– Это свидетель, показания которого слышал Пеппердайн двадцать лет спустя. Я не знал, что он был ризничий. Но разве он тот самый каноник, которого унизили Бергойн и Гамбрилл, доведя до нервной болезни? Тогда бы он не дожил до этого времени.

– Именно о нем я и говорю. Как ни странно, он пережил большинство каноников. Чампнисс был преданным сторонником Фрита и очень о нем горевал, так что надпись в действительности обвиняла в убийстве семейство Бергойнов.

– Это было правдой?

– После осады офицер, который командовал гарнизоном и в определенном смысле несет ответственность за смерть Фрита...

– Простите, что я вас перебиваю, – вмешался я, – но мне известна эта история.

– Тогда вы знаете также, что офицер этот был Уиллоуби Бергойн, племянник казначея, и поймете, почему каноники возлагали на него вину.

Я кивнул. Хотя про себя удивился. Выходило, что объяснение, которое я слышал вчера днем, было неверным: старший офицер не выполнял хладнокровно свой долг по сохранению города, а мстил за семейную обиду. Я вспомнил, как близко, согласно Пеппердайну, Чампнисс подошел к тому, чтобы обвинить офицера в убийстве Фрита. Даже после поражения круглоголовых задевать такое влиятельное семейство, как Бергойны, было делом небезопасным. Тогда не исключалось, что каноники сочинили завуалированное обвинение, придав надписи двусмысленный характер.

Пока служанка убирала суповые тарелки, ненадолго установилась тишина.

– Но если не Гамбрилла, то кого собирался Бергойн обвинить? – спросил я.

Библиотекарь загадочно улыбнулся:

– Помните, во время той бури погиб один из мальчиков певчих? – (Я кивнул.) – Это был племянник Гамбрилла.

– Совпадение? – Я вспомнил намек доктора Локарда, что мальчик был убит.– Вы возлагаете вину на Бергойна?

– Откуда мне знать, что случилось той ночью? Мне под силу только строить предположения, как, впрочем, и вам. И ваши могут оказаться удачнее моих.

Если мальчика убил Бергойн, ему требовался мотив. Причем очень существенный. Что могло таковым послужить? Внезапно я догадался, на что намекает Локард.

Я бросил взгляд на миссис Локард, которая что-то обсуждала со служанкой.

– Думаю, я понял, кого Бергойн собирался обличить. Локард кивнул. В тот же миг его жена обернулась к нам и произнесла:

– Прошу прощения, доктор Куртин. Вы говорили, бедный каноник был убит каменщиком. Но в таком случае кто убил самого каменщика?

– Очень хороший вопрос.

– Лимбрик, – заявил доктор Локард.– Помощник каменщика.– Заметив на моем лице скептическое выражение, он добавил: – Без подручного как сумел бы Гамбрилл водрузить на место плиту, заживо замуровав Бергойна?

Я поткал плечами:

– Но разве это посильная задача даже и для двоих?

– Вполне – с помощью ворота, который был приготовлен на лесах. Там имелся свинцовый противовес, так что они могли медленно спустить плиту до нужного места.

– Двоим это тоже было бы трудновато, – пробормотал я.

– У вас имеется лучшее объяснение, доктор Куртин? – Доктор Локард улыбнулся краешком губ.

– Все, что мне доступно, это выдвинуть гипотезу. Мне кажется, я могу вообразить себе, что случилось той ночью...

– Не следует выходить за пределы достоверных фактов, – прервал меня библиотекарь.– Согласно имеющимся свидетельствам, это произошло так: когда Бергойн взял ключи и ночью отправился в собор, Гамбрилл и Лимбрик последовали за ним. Они напали на него и, когда он потерял сознание, решили, вероятно, что он мертв. Они подняли его на леса, затолкали в выемку и закрыли мемориальной плитой.

– Задача, которая едва по плечу пяти-шести человекам, – дополнил я. Его гипотеза казалась куда более фантастической, чем моя собственная.

Доктор Локард кивком обозначил, что слышал мое замечание, но, проигнорировав его, продолжал:

– Затем Лимбрик убил Гамбрилла, обрушив на него леса.

– Зачем они сняли с Бергойна верхнее платье и зачем Гамб-рилл надел его на себя?

– Это второстепенные детали.

– По-настоящему убедительная версия должна разрешать все загадки.

Встав, чтобы разрезать принесенный служанкой ростбиф, хозяин произнес:

– Надежда нереальная и, я бы сказал, странная в устах историка.

Эта реплика меня обидела, но я подумал, что лучшей местью было бы найти доказательство его неправоты. Резонерство доктора Локарда исключало элемент неведомого, а чтобы его учесть, требовалось воображение.

Я заставил себя улыбнуться:

– У нас совершенно разные подходы. С моей точки зрения, на достоверность может претендовать только та гипотеза, которая объясняет все, даже странности. Создать приблизительную версию, учитывающую лишь основные элементы загадки, в любом случае нетрудно. Но если она закрывает глаза на противоречащие ей факты, ее нельзя признать удовлетворительной .

– Какая же гипотеза удовлетворила бы вашим требованиям, доктор Куртин?

– Кое в чем, быть может, причудливая, но объясняющая все странности. А чтобы такую создать, зачастую требуется немалое воображение.

Доктор Локард неприязненно поджал губы:

– Историку это не подобает.

– Однако противоположный подход ничуть не лучше, ибо чреват разрушением. Если в деле имеются противоречия или нелепости, их объясняют ошибками или обманом. Но в большинстве случаев кажущиеся несоответствия являются следствием неких обстоятельств или мотивов, не упомянутых в исторических записях. Я хочу только сказать, что долг историка – искать недостающий фрагмент головоломки.

– Не могу с вами согласиться. Историк обязан придерживаться известных фактов, а не иллюзий, созданных собственным воображением. Из дела, которое мы обсуждаем, известно, что у Лимбрика была причина ненавидеть Гамбрилла и что он впоследствии женился на его вдове. Этого достаточно, чтобы принять простое и очевидное объяснение: вдвоем они убили Бергойна, а затем Лимбрик прикончил своего нанимателя. Отвергать его было бы нелогично – более того, в корне неправильно.

Я обернулся к миссис Локард:

– Я оказался в меньшинстве со своим подходом. Практически то же самое сказал сегодня и коронер, когда предостерегал присяжных от моей теории.

Служанка протянула мне тарелку с ростбифом; хозяин уже успел отрезать себе кусок.

– Согласен, в том объяснении убийства, которое коронер предложил жюри, имеется ряд мелких странностей...– начал доктор Локард.

Не удержавшись, я прервал его:

– Время смерти? Варварски изуродованное лицо жертвы? И это мелочи?

Библиотекарь продолжил, словно бы не слыша меня:

– Однако истинное существо дела очень простое. Перкинса толкнули на убийство. Ему заплатили, чтобы он убил старого джентльмена и завладел завещанием.

– А вы с этим не согласны, доктор Куртин? – спросила миссис Локард.

– Я убежден: молодой человек невиновен.

– Честно говоря, ваша позиция меня удивляет, – произнес ее супруг.– Как бы то ни было, я надеюсь, что ко времени суда будет прослежена связь между Перкинсом и сестрой покойного.

– Выходит, завещание так и не обнаружилось? – спросила жена.– И она наследница?

– Перкинс, несомненно, получил деньги за убийство. Доказательства всплывут не сегодня-завтра.

– Нет, – ответил я на вопрос миссис Локард.– Завещание не было найдено.– Я удивился, что она еще не слышала об этом от своего мужа.

– Ине найдется, – продолжил доктор Локард.– Перкинс забрал его, когда обыскивал дом. Это обязательно должно выясниться. И потому, Куртин, когда на суде вас вызовут свидетелем, вам бы не следовало напускать туману, утверждая, что перед вашим приходом дом уже был обыскан. Это только собьет присяжных с толку.

– Несущественная странность?

Он кольнул меня пристальным взглядом:

– Именно. И постарайтесь избегать других материй, которые могут замутить воду; таких, например, как стертая надпись на грифельной доске, которая невесть откуда взялась на дознании, хотя полиции вы о ней не сказали ни слова.

– Это вдруг всплыло у меня в памяти, буквально в тот же миг.

Доктор Локард очень осторожно произнес:

– Вы очень многое вспомнили – надеюсь, сумеете вспомнить и еще больше.

– Вполне возможно. Память – странная штука.

Мы только что приступили к еде, но тут он отложил в сторону нож и вилку.

– Потребуется совсем пустяк. Торрольд уверяет меня, что завещание мистера Стоунекса вполне может быть утверждено – достаточно будет вашего письменного показания под присягой. Он восстановил его по черновику.

– Торрольд? Душеприказчик Стоунекса?

– Он также представляет интересы настоятеля и капитула.– Я был удивлен. Те и другие обязанности представлялись мне несочетаемыми или я был нелепо щепетилен? – Сестра, разумеется, оспорит такой ход, но, по словам Торрольда, шансы на победу есть. Особенно если Перкинса осудят.

– И что я должен вспомнить?

– Всего лишь несколько слов мистера Стоунекса: он, мол, нашел завещание в футляре часов и намерен отдать его куда-нибудь на сохранение – может быть, своему юристу или в банк.

– Фиклинг это оспорит. Он обвинит меня во лжи. Доктор Локард отодвинул свою тарелку.

– Позвольте мне быть совершенно откровенным. В этом деле есть аспекты – они касаются Фиклинга, Слэттери, по меньшей мере одного из моих коллег-каноников и других лиц, – вам, как человеку со стороны, без сомнения, неизвестные. Если восстановленное Торрольдом завещание будет принято и утверждено, эти побочные обстоятельства не придется делать достоянием публики, поскольку сестре покойного – или другому нанимателю Перкинса, кто бы он ни был, – станет все равно, осудят обвиняемого или оправдают. Наследством распорядятся в соответствии с последней волей мистера Стоунекса, невзирая на то, кто является наследником по закону. С другой стороны, если восстановленное завещание будет отвергнуто, во время суда над Перкинсом неминуемо будут обнародованы некие факты. Я от души надеюсь, что этого не произойдет, ибо для многих это явится настоящей катастрофой, но если придется заплатить эту цену – ладно, пусть так.

Наступило молчание. Я перевел взгляд с хозяина на его супругу: она слегка зарделась и смотрела в сторону. Следующую реплику я сформулировал очень осторожно:

– Мне бы не хотелось давать такие показания, поскольку речь идет о подсудимом, которого могут приговорить к смертной казни.

Доктор Локард произнес низким напряженным голосом:

– Если вы, дав нужное свидетельство, допустите, чтобы завещание было исполнено, на суде можете говорить что угодно. Тогда никого не будет заботить, признают Перкинса виновным или нет.

– А если я откажусь, тогда процесс получится весьма скандальным?

– Неизбежно. Обнаружатся некоторые обстоятельства, дискредитирующие Фиклинга, и вам это будет весьма неприятно.

Я не ответил. Мне пришло в голову, что, отправив настоятелю пакет с фотографическими пластинками, украденный у Шелдрика, я дал ему в руки оружие, которое при определенных обстоятельствах может быть с успехом использовано для осуждения Перкинса. Я пожалел о своей наивной импульсивности.

Доктор Локард продолжал:

– Злые языки не пощадят никого. Понимаете, что я имею в виду, доктор Куртин? – Я молча смотрел на него.– Первым следствием станет то, что мне не удастся уговорить своих собратьев каноников доверить вам публикацию манускрипта, поскольку все прошлые знакомцы Фиклинга окажутся под подозрением. Вы ведь не женаты?

– У меня нет жены.

Он взглянул на миссис Локард, а потом опять обратился ко мне:

– Холостой друг Фиклинга окажется, говоря без обиняков, беззащитен перед сплетнями самого зловредного толка.

Миссис Локард опустила глаза.

– Мне нечего скрывать.

– Нисколько не сомневаюсь, доктор Куртин. Допустим, собой вы готовы рискнуть, но как насчет семьи, друзей?

– У меня нет семьи.

– Никого из близких? – воскликнула миссис Локард, пытаясь перевести разговор на другую тему. – Как печально. Ни братьев, ни сестер?

Доктор Локард раздраженно отвернулся.

– У меня была сестра – она умерла четыре года назад. Из родственников осталась только ее дочь. Я как раз собираюсь провести праздники с нею и ее мужем.

– А дети у них есть?

– Две маленькие девочки. У меня для них полный саквояж подарков.

– Вижу, вы преданный дядя... и двоюродный дед. А своих детей у вас нет?

– Как я уже сказал, у меня нет жены.

Фраза прозвучала более отрывисто, чем я рассчитывал, и я заметил, что миссис Локард вздрогнула.

Но тут вошла служанка и протянула хозяину записку. Извинившись, он вскрыл и прочел послание.

– Не знаю, как просить у вас прощения, но меня вызывают в дом настоятеля.

– В такой час? – воскликнула жена.

– Что-то стряслось, и настоятель желает со мной посоветоваться.

– Да ты едва успел притронуться к еде, Роберт.

– Ради бога, извините, – сказал мне доктор Локард.– Пожалуйста, доедайте десерт, а я надеюсь в ближайшее время присоединиться к вам в гостиной.

Как только он ушел, я проговорил:

– Я должен просить у вас прощения за грубость. Сам не знаю, почему я так рявкнул.

– Мне не следовало задавать этот вопрос.

– Ничего подобного. Вина целиком на мне. Я расстроен из-за всего, что произошло в последние два дня.

– Мне так жаль, что вам пришлось участвовать в этой жуткой истории с бедным мистером Стоунексом. Вы, должно быть, места себе не находите.

– А в довершение всего неприятность, каких мало. Узнать, что твой старый друг... вовсе не друг.

Я поднял глаза и встретил взгляд ее серых глаз.

– Этой ночью мне приснился страшнейший кошмар. Вернее, утром. Я проснулся с чувством неизбывного отчаяния, которое не покидало меня весь день. Как странно: большее всего я потрясен тем, чего на самом деле не было.

– Я не удивляюсь вашему кошмару. В последние дни вам пришлось так близко наблюдать смерть... насильственную смерть.

– И все же сон как будто не имел ничего общего с дневными переживаниями. Мне кажется, на меня повлияла история, которую я недавно прочел; глупость, но, сам не знаю почему, она меня вывела из равновесия. Думаю, меня пугает не смерть: глядя утром на тело Бергойна, я нашел это зрелище печальным и трогательным. Даже мистер Стоунекс. Он умер страшной смертью, но теперь покоится в мире. Меня встревожила не смерть, а ощущение зла.

– Поскольку они оба были убиты?

– Убийство – это только часть. Зло проявляет себя не только в убийстве. И, Богу ведомо, не каждое убийство происходит от зла.– На ее лице выразилось удивление, и я добавил: – К примеру, если мистера Стоунекса убил Перкинс, им руководило не зло, а жадность и глупость.

– Но вы не верите, что это его рук дело?

– Нет. Я убежден, что это убийство – результат ненависти, оттого-то у меня неспокойно на душе.– Я не собирался описывать, как жестоко было изуродовано лицо старика.– Я знаю, что зло находилось от меня в двух шагах.

– Это слово применяется к самым различным понятиям.

– Для меня оно означает удовольствие мучить ближних или видеть их страдания.

– Есть ли среди нас такие, кто в этом совершенно неповинен?

Я не ожидал услышать это от нее. Поскольку вопрос застал меня врасплох, я невольно произнес:

– Я, несомненно, ощутил сегодня зло в самом себе, и это напугало меня больше всего.

Глазом не моргнув от моего признания, миссис Локард заметила:

– Не кривя душой, мы все должны признать, что не чужды зла. Наша религия учит за зло воздавать добром. Но это трудно.

Мне не хотелось говорить, что религии у нас разные. Да и отбросил ли я все христианские суеверия, если все еще толкую о зле?

– Особенно трудно, когда тебе причиняет боль человек, бывший твоим другом и потому знающий, как тебя лучше уязвить.

– И все же не кажется ли вам, что мучить ближних стремится только тот, кто сам несчастен?

– Вероятно, так и есть. Но меня поразила его злоба, желание во что бы то ни стало ранить побольнее. То же поразило меня ужасом и в ночном кошмаре: ощущение зла.

– Не хотите ли рассказать мне о нем? По-моему, если с кем-нибудь поделиться, легче бывает забыть о кошмаре.

– Было бы невеликодушно вам его навязывать.

– Мне в самом деле интересно. Я хотела бы послушать, доктор Куртин. Но прежде давайте перейдем в гостиную, будем пить кофе.

Вскоре мы уселись на широкую софу в ярко освещенной комнате, где в камине весело потрескивало пламя. Хозяйка потребовала обещанного рассказа.

– Ну что ж, сон был удивительнее некуда, – начал я.– Я стискивал в руках какое-то существо, издававшее самый отвратительный запах. Глаза у меня были закрыты. Я как будто боролся с ним. Находился я где-то высоко. Лежал в кровати, как мне кажется. За окном кричали птицы. Больше всего меня мучило ощущение, будто это существо мне в чем-то родственно. Оно было едва ли не частью меня самого. В отчаянии, пытаясь спастись, я оторвал его руку – или, скорее, то, что ее заменяло: крыло или щупальце – и почувствовал боль в своей левой руке. Я проснулся – во сне, хотя думал, что наяву, – и обнаружил, что лежу на софе в своей комнате в колледже. Меня грызло ужасное, беспредельное отчаяние. Было прежде время, когда я спал на этой софе. Не самый счастливый отрезок моей жизни. Потом я пробудился по-настоящему и ощутил под собой свою руку, словно бы отрезанную. Я на ней спал, и она совсем онемела.

Миссис Локард сочувственно вздрогнула:

– Кошмары как стервятники: нападают, когда мы совсем беспомощны.

– Я плохо спал с самого приезда. Буду счастлив отсюда уехать.– Назавтра мне предстояло долгое путешествие в поезде, из одного места, где мне были не рады, в другое.– Простите. Я был невежлив.

– Ничего подобного. Вам не терпится встретить Рождество, да и дети ждут не дождутся своего дядюшку.

– На самом деле я боюсь туда ехать.

Если миссис Локард была удивлена, она ничем этого не выдала и стала ждать продолжения. Увидев на ее лице явственное сочувствие, не имеющее ничего общего с пустым любопытством, я произнес:

– Они так радуются своему новому младенцу, так влюблены друг в друга, что я им, конечно же, не нужен. Они приглашают меня каждый раз из жалости, чтобы мне не пришлось встречать Рождество в одиночестве.

– Я уверена, что они хотят вас видеть. Просто убеждена.

– Зачем я им сдался?

– Мне кажется, вы человек очень добрый. Доброжелательный и благородный. Простите за дерзкое предположение, но я не верю, что у вас нет друзей, которые вас любят.

Я улыбнулся.

– Несколько приятелей по колледжу, таких же старых зануд. Думаю, «любовь» не совсем подходящее слово, чтобы обозначить, какие чувства мы друг к другу питаем. Мне следовало остаться с ними в колледже, как обычно, а не навязываться к племяннице. Ужасно, когда из-за чужого счастья тебе становится печально на душе. Винишь себя в том, что ты завистник.

– Было бы противоестественно не испытывать такого чувства. Вы же не желаете им зла.

– Нет-нет. Я никому не желаю зла. Просто хочу чуточку счастья для себя. В юности я и представить не мог, что к пятидесяти годам окажусь ни с чем. Думал, все, чего я желаю, само собой осуществится. У меня был единственный шанс, и я его упустил.

Я тут же пожалел о своем признании, и, вероятно, угадав это, миссис Локард проговорила:

– Если ты не один, одиночество может ощущаться еще острее.

Ее откровенность меня удивила. Я достаточно наблюдал, как обращается с нею муж, чтобы представить себе их совместную жизнь. В памяти непрошено и ярко всплыла картина, виденная два часа назад в передней гостиной, и внезапно мне показалось, что я прожил трусливую, лишенную дерзновенности жизнь. По крайней мере, Бергойн и Фиклинг поступили иначе.

– В особенности если нет детей, – добавила она.

– Я очень об этом жалею, – отозвался я, вспомнив слова мистера Систерсона о том, что она потеряла ребенка.– И с возрастом все больше и больше.

Миссис Локард одарила меня печальной улыбкой:

– Мне известны джентльмены значительно старше вас, которые женились и заводили детей.

– Что касается женитьбы, второй возможности у меня не будет.

– Но если я правильно поняла, вы сказали, что у вас нет жены?

– Я не могу вступить в брак. Чуть раньше я был не только невежлив. Я еще и покривил душой. Я сказал, что у меня нет жены. На самом деле...– Я приостановился.

– Не говорите, если вам не хочется, – мягким голосом вставила миссис Локард.

– Она от меня ушла. Я был потрясен. Просто уничтожен. Легче говорить о ней как о мертвой. Я старался думать, что она мертва. Но теперь я знаю, что это неправда. Не она была мертва все эти годы. Это я был мертв.

– Понимаю. Когда любишь, то доверяешь другому оценку твоей значимости, а когда тебя бросают, нисколько не сомневаешься: причина в том, что ты не стоишь ни гроша. Это похоже на смерть.

– Вы в точности описали, что я чувствовал. Можно поведать вам всю историю?

– Вам действительно этого хочется?

– Да, хотя до сих пор я никому не говорил ни слова. Достаточно лжи и умолчаний, я собираюсь рассказать вам всю правду. Но захотите ли вы слушать эту довольно заурядную повесть?

– Каждая такая повесть единственная в своем роде.

– Двадцать лет назад я женился на женщине... вернее, девушке, так как она была десятью годами меня младше. Она была дочь главы одного оксфордского колледжа. Очень красивая. Милая и красивая, как картинка. Начну с того, что я любил ее, и – верю до сих пор – она меня тоже любила. На первых порах мы были счастливы. На первых порах! Но все развивалось очень быстро. Мы пробыли вместе недолго: меньше года. Когда я впервые ее увидел, ей было пятнадцать. Но тогда ее отослали на учебу за границу, и снова я встретил ее однажды в Рождество, когда меня как раз избрали членом совета моего старого колледжа, Колчестера. В январе я сделал предложение, а в апреле мы поженились. После медового месяца (его мы провели в шотландском замке, принадлежащем родственникам жены) мы вселились в дом, который мне предоставил колледж. Тогда мы были счастливы.

У меня был друг. Старый друг со студенческой скамьи. Он не получил тот диплом, на который надеялся, и не смог стать преподавателем колледжа, но не уехал и устроился учителем в одну из школ певчих. Он был остроумен, обаятелен, смешил мою жену, сверх того, он пел и играл на флейте, в то время как моя жена пела и играла на фортепьяно, так что они все вечера проводили вместе, за занятиями музыкой. И я был ему благодарен, так как боялся, что наша обыденная жизнь кажется жене скучной. Она, наверное, чувствовала себя одинокой: в Кембридже у нее было очень немного приятельниц. Я был полностью поглощен своими обязанностями (я сделался тем временем младшим деканом в своем колледже) и историческими исследованиями; день я проводил в колледже, а вечерами по большей части работал у себя в библиотеке. И вот мой друг начал приводить с собой своего приятеля. Я был глупцом. Самодовольным идиотом. Едва ли мне стоит продолжать.

– Если хотите, продолжайте, – ласково отозвалась миссис Локард.

– Я одновременно понимал и не понимал – не хотел понимать, – что делает мой друг. Много лет спустя я его простил. Или, скорее, думал, что простил, так как не хотел видеть в происшедшем его вину. Только недавно я узнал, что самые худшие мои подозрения были справедливы. Он, должно быть, имел на меня зуб. Наверное, завидовал моей удаче. Я продвигался как ученый, счастливо женился. У него не сладилось ни то ни другое. Так что он мне завидовал, но также, думаю, немного меня ревновал. А может, он хотел угодить своему приятелю, пусть за мой счет. К этому приятелю он был очень привязан. Особо привязан. История банальная – как сюжет французского романа.

Как я уже сказал, моя жена была молода, красива и, в дополнение ко всему, богата. Об этом я, кажется, не упомянул? Ее мать происходила из состоятельной семьи. Так что моя жена была настоящим сокровищем. Я должен был почитать себя счастливчиком. Я и осознавал это, и одновременно не осознавал. Мой друг, школьный учитель, стал ходить к ней реже, а вместо него повадился являться его приятель, так и не сделавшийся моим приятелем: я его отчего-то недолюбливал. Он был красив, обаятелен и умел вести увлекательные беседы. Он бывал в экзотических странах и пережил необычные приключения. У него имелось небольшое собственное состояние. Достаточное, чтобы удовлетворять некоторые свои прихоти – но отнюдь не вести ту жизнь, к которой он стремился. Он писал стихи и путевые заметки – молодую женщину, которая не знала никого, кроме нудных университетских преподавателей, он, надо полагать, просто ослепил. Однако он ее не стоил. Я чувствовал себя таким униженным, когда она предпочла его мне.

Мне пришлось ненадолго замолкнуть.

– Самое тяжелое, худшее из худших время я пережил, когда начал подозревать, но не знал наверняка. Оно пришлось на конец летнего триместра, перед самыми каникулами. Как-то я вернулся домой в неурочное время и, проходя мимо открытого окна, увидел в гостиной их двоих. Они всего лишь без слов и без улыбки глядели друг на друга, сидя на разных концах софы, и их глаза излучали напряженную, почти вещественную страсть. Она казалась такой милой и невинной, но я понял, что она готовится меня предать. Я принялся за ней следить. Теперь мне стыдно вспоминать об этом. Когда она думала, что я нахожусь в колледже, я, как тать, слонялся по улицам у стен нашего дома, чтобы выяснить, куда ходит моя жена и с кем встречается. Самое удивительное, что я начал ее бояться.

– Бояться?

– Да, в буквальном смысле бояться. Она могла причинить мне такую боль. Я чувствовал, что совсем ее не знал. Она была совсем не той женщиной, которую я полюбил. Невинная и милая юная девушка, которую я любил, не могла бы поступить со мной так жестоко. Нелепая история: думаю, сами мои подозрения подтолкнули ее к тому, чтобы их оправдать. Наверное, они возникли еще до того, как для них появилась почва, прежде чем ситуация сделалась непоправимой. Но я молчал. Оказалось, я не мог говорить с ней об этом. Когда же я наконец обнаружил... Когда я узнал правду... Весь Кембридж узнал ее задолго до меня. Я был так унижен. Нет, я, кажется, догадываюсь, о чем вы подумали. Я не мог ей простить отнюдь не то, что она меня опозорила в глазах посторонних. В конце концов, я ведь остался в Кембридже, а мог бы отказаться от должности и уехать. В том доме, однако, я жить не смог. Мне там было страшно. Я стал ночевать на софе в своей старой квартире в колледже. Через год я отказался от дома.– И снова мне пришлось ненадолго прерваться. – Простите, у меня выпало из головы, о чем я собирался рассказать.

– Вы рассказывали о том, как вы обнаружили истину. Но, пожалуйста, если это вас расстраивает, ни слова больше.

– Кульминация наступила во время летних каникул. Мы трое – мы с женой и мой друг, школьный учитель, – отправились на побережье, а точнее, в Грейт-Ярмут. Она была очень спокойна и печальна. Я опасался, что она скучает по своему любовнику, но все еще не был уверен в их взаимных чувствах и отношениях. Я пытался поговорить с нею, но не сумел. Ночью накануне отъезда в Кембридж я наконец завел речь о том, что меня интересовало. К моему ужасу – а также, наверное, облегчению, – она призналась. Изложила мне всю историю. Как думала, что любит меня, но когда встретила этого человека, узнала, что такое истинная страсть. И он отвечал на ее чувства, говорила она, с таким пылом, которого она никогда не наблюдала во мне. Хотя, бог свидетель, я ее обожал. Предполагаю, что ее новый приятель гораздо лучше умел выражать свои чувства. Она сказала, что наш друг, школьный учитель, видимо, с самого начала догадывался о происходящем и даже как будто поощрял их.– Я опустил глаза. Пора было положить конец экивокам. Я сказал: – Они стали любовниками, она мне призналась.

Я помолчал, прикрыв лицо руками.

– Она была не та женщина, которую я полюбил и взял в жены. Не та невинная юная девушка, которую я любил. Это был настоящий обман.

Я почувствовал прикосновение к своему рукаву и опустил ладони. Миссис Локард заботливо смотрела на меня:

– Простите, доктор Куртин, но, возможно, в этом и была причина вашего взаимного непонимания. Вы думали, что женились на невинной юной девушке, а она, возможно, больше себя такой не ощущала, а может, и в начале вашего знакомства была иной.

Мне вспомнились жестокие слова Фиклинга о том, почему она за меня вышла.

– Вы хотите сказать, что она притворялась?

– Не совсем. Во всяком случае, не намеренно. Возможно, она все больше ощущала, что вы не понимаете ее истинной природы, не принимаете ее такой, какова она на самом деле. Вам хотелось, чтобы она оставалась милой юной девушкой, а она росла, училась и менялась.

– А я погрузился по уши в работу и ничего не замечал? В этом может быть зерно истины.

– Я говорю о большем: вы желали, чтобы она оставалась такой, какой вы ее себе вообразили при первом знакомстве. Поэтому, когда она призналась, вы обвинили ее в предательстве, в том, что она с вами лукавила, и это молено понять, она ведь так больно вас ранила. Вы думаете, она руководствовалась только себялюбивыми побуждениями, но что, если она с самого начала чувствовала себя обманщицей – еще раньше, чем на самом деле вас обманула? Она ощущала вину и стала думать, что это не кончится добром для вас обоих.

– Кто-то совсем недавно говорил мне нечто подобное. Не могло ли у меня возникнуть извращенное желание быть преданным женой, чтобы ощутить свое превосходство? Уподобиться герою-мученику?

– Есть люди, которые толкают близких на предательство. Они многого требуют от себя и не сознают, как тяжело с ними другим. Их ожидания трудно оправдать. Иной раз им даже бывает приятно, если их подводят. Но сказать, что они хотят быть обманутыми, было бы преувеличением.

– Мне казалось, я был с ней добр и по-отечески заботлив. Я ведь был много ее старше.

– Но если я не ошибаюсь, доктор Куртин, в этом отчасти и заключалось затруднение. Вы обращались с ней не так, как ей хотелось. А тот, другой человек, возможно, говорил с ней на равных, как со взрослой. С ним она чувствовала себя собой, а с вами – нет.

Я не был уверен, что понимаю ее. Заметив мою растерянность, миссис Локард произнесла:

– Могу ли я спросить: когда ваша жена сделала вам признание ночью в Грейт-Ярмуте, просила ли она вас о разводе?

– Нет. Она, по ее словам, сознавала, что поступила неправильно. Она порвала связь со своим любовником и желала одного: чтобы мы оставались мужем и женой. Чтобы жить как прежде.

– Выходит, вы отказались?

– Не отказался и не согласился. Я обнаружил, что не способен дать ответ. Я знал: что бы она ни говорила, все полностью поменялось. С этих пор я не смогу ей доверять. Она была не та невинная, бесхитростная девушка, на которой я женился. Если она могла причинить мне такую боль, значит, она меня не любит. Хуже того, я усомнился, что она любила меня прежде. Я спросил себя, не была ли ее любовь притворством. Не находила ли она меня всегда скучным и некрасивым? В наших взаимоотношениях ничто не менялось, и мы вернулись в Кембридж, едва друг с другом разговаривая. Каждый день ей приходили послания от любовника. По нескольку раз в день. Он уговаривал ее отправиться с ним за границу. Была уже середина августа.

Когда я остановился, миссис Локард спросила мягко:

– И тогда?

– И тогда ничего. Я пребывал в смятении, но объясниться с женой не мог. Когда она хотела ко мне прикоснуться, я отшатывался. Мы бродили по дому, как два призрака. Через десять дней она отправилась к своему любовнику. С тех пор я ее не видел и не получал от нее вестей. Несколько лет я давал окружающим понять, что я вдовец. Это не вполне ложь, потому что жена для меня мертва, однако на самом деле она жива и мы все еще связаны узами брака. Они с любовником живут во Флоренции – по крайней мере, жили там, когда я в последний раз о них слышал.

– Но вы так и не развелись? Я покачал головой:

– Через моих адвокатов было оформлено раздельное жительство. Она получила назад все свое состояние – я не хотел претендовать даже на малую часть. Ее любовник может теперь позволить себе такое существование, к какому он всегда стремился.

– Жена не просила вас о разводе, чтобы они могли пожениться?

– Просила, но я отказал, поскольку не готов узаконить связь, основанную на предательстве.– На последних словах мой голос дрогнул. Как напыщенно прозвучала эта фраза, произнесенная вслух, после того как я много раз повторял ее про себя.

– Вижу, воспоминания по-прежнему для вас болезненны. Мне не стоило затевать эти расспросы.

– Нет-нет, напротив. Возможность выговориться приносит мне облегчение. Я не всегда себя так веду. Все, что случилось в последние дни... И эта новость.– Отвернувшись, я произнес: – У них дочь. Я только что об этом узнал, и воспоминания ожили. Теперь ей пятнадцать. Это мог бы быть наш ребенок. Я о ней понятия не имел. Мне рассказал Фиклинг, желая меня ранить.– Как только эти слова слетели у меня с языка, я понял, что выдал Фиклинга как того самого посредника, однако, подумал я, миссис Локард уже и сама об этом догадалась.

– Да, это не могло вас не расстроить. У бедного мистера Фиклинга более чем достаточно причин самому быть несчастливым и желать того же другим. Но вы же не думаете, что они завели ребенка с единственной целью причинить вам боль.

– Нет-нет, я вовсе не считаю себя пупом земли. Мгновение она колебалась.

– Я могла бы сказать жестокую вещь, от которой вам, должно быть, станет легче. Сказать?

– Да, пожалуйста.

– Когда тебя отвергли и заставили страдать, возникает мысль, что обидчик того и добивался и злобные намерения будут руководить им и в дальнейшем. Эта мысль мучительна, но она же и утешает: выходит, ты обидчику по-прежнему небезразличен. Однако, думая так, почти всегда ошибаешься: никто не ставит целью тебе навредить, это получается случайно. Чаще всего ты обидчика просто не интересуешь. Не он делает тебе больно – ты сам причиняешь себе боль, поскольку некоторым образом тебе это приятно.

Трудно было принять эти слова, но я чувствовал их справедливость. Я, как болячку, растравлял воспоминания о жене, поскольку не хотел потерять ее окончательно. Мне пришло в голову, что, мучая себя, я стремился по-прежнему ощущать свое моральное превосходство.

– Так вы думаете, что я должен дать им развод?

– Я думаю, что развод нужен вам самому. – Заметив мое удивление, миссис Локард продолжила: – Не лучше ли будет оставить все в прошлом? Не усложнять жизнь ни им, ни себе?

– Мне? Тот факт, что в глазах закона я все еще женат, ничем мне не мешает.

– Не мешает? Разве это не то же самое, что откладывать похороны, когда человека все равно не воскресишь? Ведь оплакивать потерю начинаешь только после похорон.

– Оплакивать? Этим я занимаюсь уже двадцать лет.

– Однако, оплакав прошлое, люди с ним расстаются.– Миссис Локард смягчила свой упрек улыбкой.– А вы этого не сделали.

– С прошлым нельзя расстаться, – возразил я.– Наше прошлое – это мы сами. Как историк, я обязан так считать.

Она помолчала, подыскивая, казалось, подходящие слова.

– Отказ дать развод вредит не только вашим чувствам, но и законным интересам. Любовники не могут пожениться, но вы тоже не имеете права вступить в брак.

Я удивленно улыбнулся. Какой необычный оборот приняла наша беседа.

Миссис Локард тоже ответила мне улыбкой:

– Почему бы и нет? В том возрасте, когда мы, женщины, как принято считать, уже ни на что не годны, мужчины, которым повезло гораздо больше, могут еще жениться и даже заводить детей.

– Это значило бы простить жену и ее любовника, но почему им должно достаться все, а мне ничего, если виновны они, а не я?

– Они поступили не лучшим образом – ваша жена, ее любовник и ваш друг, – это невозможно оспорить. Но по собственному опыту я знаю, что к себе мы подходим обычно с более суровыми мерками, чем к другим, так что, виня их, вы, вероятно, еще больше вините себя самого.

– Виню себя? За то, что не уследил, вы хотите сказать? Она смерила меня взглядом.

– Не спорю, я не был безупречен. Я был наивен и доверчив, и это шло от самодовольного представления, будто привязанность жены ко мне ничто не поколеблет.

Миссис Локард промолчала, и, чуть-чуть выждав, я спросил:

– Вы думаете, я должен был ее простить и принять обратно?

– Доктор Куртин, мне даже в голову не приходило выносить подобные суждения. И насколько я поняла, у вас не оставалось такой возможности. Вы ведь не могли с женой даже говорить.

– Меня одолевала такая буря чувств.

Произнеся эту фразу, я тут лее понял, что она ничего не объясняет. Мне захотелось дополнить ее, назвать причину, отчего я не мог говорить с женой, объяснить, что девушка, которую я полюбил, и женщина, которая намеренно причинила мне боль, никак не увязывались в моем сознании в единое целое, но тут открылась дверь и вошел доктор Локард. Он успел снять пальто и шляпу, но не избавился от деревянной коробки длиной в добрый фут. Осторожно опустив свою ношу на пристенный столик, он повернулся и смерил нас любопытным взглядом, и я даже с испугом подумал, не заметны ли на моем лице следы волнения. Наливая себе кофе, доктор Локард извинился за свое долгое отсутствие.

– Что-нибудь случилось, Роберт? – спросила его жена. Прежде чем ответить, доктор Локард удобно расположился перед камином.

– Есть новость очень печальная, но имеются и недурные. Печальную только что сообщил мне настоятель: несчастный Перкинс рано утром найден мертвым.

Его жена охнула и закрыла лицо руками.

Пока доктор Локард рассказывал, как молодой человек ухитрился повеситься в камере, я постепенно овладел собой. Со слов доктора Локарда сделалось ясно, что иных предположений, кроме самоубийства, не существует.

– Как полиция могла допустить такой недосмотр? – воскликнул я.

– Остались как будто вдова и несколько сирот. Сколько детей бедной женщине придется содержать в одиночку? – спросила миссис Локард.

– Власти проявили в данном случае непозволительную небрежность, – согласился доктор Локард.

– Детей, мне кажется, четверо, – сказал я миссис Локард.

– Необходимо провести для них подписку, – заметила она.

– Безусловно.– Я снова обратился к ее супругу: – Итак, теперь мы никогда не узнаем правды.– Я испытывал смешанное со стыдом облегчение, так как был теперь избавлен от некоторых сложностей. Кроме того, мне пришло в голову, что, отдав в руки настоятеля свидетельство прегрешений Шелдрика и шантажа со стороны Слэттери и Фиклинга, я в итоге все же не повредил несчастному Перкинсу.

– Да, суда теперь не будет, – согласился он, выразительно на меня глядя.– Хотя вину Перкинса можно считать доказанной, поскольку невиновный не совершит самоубийства. Однако я надеюсь, несмотря на его смерть, правда относительно уничтоженного завещания все же выйдет наружу.

– Не знаю, каким образом.

– Все зависит от вас, Куртин. Еще в большей степени, чем прежде. Виновники не должны уйти безнаказанными потому лишь, что у Перкинса не хватило мужества примириться с неизбежным. Если вы подпишете показания, составленные так, как я уже говорил, закон все же восторжествует.

Я не отозвался, и он продолжил:

– Если вы беспокоитесь из-за Фиклинга, доктор Куртин, можете выбросить его из головы. Вторая новость заключается в том, что он и Слэттери получили расчет.

– Увольнение Фиклинга меня нисколько не удивляет. Но я любопытствую насчет Слэттери. Предполагают, что он сыграл какую-то роль в недавних событиях?

Доктор Локард пронзил меня пристальным взглядом:

– Какую роль он мог сыграть?

– Я не уверен, но чувствую, что без него не обошлось. Убедившись, что я ничего не добавлю к своим словам, доктор Локард продолжил:

– Откровенно говоря, доктор Куртин, их увольнение не соотносится прямо с убийством Стоунекса; скорее оно связано с тем, что один из каноников дал настоятелю обязательство не позднее чем через месяц оставить свой пост по причине слабого здоровья.

Его жена подняла глаза:

– Это доктор Шелдрик? Доктор Локард вздрогнул.

– Уверен, я могу рассчитывать на вашу осмотрительность, – обратился он ко мне. Миссис Локард вспыхнула.– Этим вечером случилось происшествие, позволившее настоятелю без каких-либо неприятных последствий разрешить трудную ситуацию.

– Не стану больше донимать вас расспросами, – сказал я, не без тайного удовольствия наблюдая, как он удивлен тем, что я нисколько не любопытствую. Известно ли ему то же, что и мне, спрашивал я себя. Почему бы ему не догадаться о том, что это я помог разрушить власть Фиклинга и Слэттери над Шелдриком, а через него и над всем сообществом каноников?

– Торрольд набросал примерно, какие от вас требуются показания.– Доктор Локард полез в карман.

– Торрольд? Вы с ним виделись?

– В свете нового поворота дел он, конечно, давал настоятелю консультации.– Доктор Локард протянул мне лист бумаги.– Здесь всего лишь перечисляются основные положения. Торрольд советует составить эту бумагу в Кембридже, при помощи своего адвоката, чтобы не было подозрений в сговоре.

– Боже упаси.– Я взглянул на документ. Торрольд привел там точную формулировку слов мистера Стоунекса, которые я должен был засвидетельствовать: «Я намерен поместить эту копию завещания у своего адвоката».

– Пожалуйста, не забывайте, о чем мы сегодня беседовали, – проговорил доктор Локард.

– Нельзя ли подумать над своим решением до завтра?

– Над решением?

– Решением о том, припоминается ли мне такое замечание мистера Стоунекса.

– Ради бога.

Ненадолго воцарилась тишина.

– Я боюсь, что с уходом доктора Шелдрика у тебя намного прибавится работы, Роберт, – заметила миссис Локард.

– Разумеется, пока должность управителя не займет новый человек, мне придется взять на себя присмотр за школой певчих.

Я взглянул на него удивленно.

– В случае неспособности управителя выполнять свои обязанности библиотекарь действует как его дублер, – пояснил доктор Локард.

– Понятно. Такой же порядок предусмотрен и для других должностей?

– Да. Например, за казначеем следует, так сказать, тенью вице-настоятель.

– А за ризничим – регент?

– Да, – ответил он, и во взгляде его зажглось любопытство.

– Я думал о смерти Бергойна. Надо полагать, система с тех пор не менялась.

– Меняется только то, что совершенно явно мешает работе. – Доктор Локард встал. – В этом сила англиканской церкви.– Он подошел к пристенному столику и открыл коробку, которую там оставил.– И раз уж мы заговорили о Бергойне, я думаю, это вас заинтересует, Куртин. Настоятель отдал их мне на сохранение. Они будут выставлены в библиотеке.

– Что это, Роберт? – Миссис Локард не поднималась с софы, я же подошел посмотреть.

Доктор Локард вынул из коробки и положил на стол два комплекта ключей, каждый на короткой цепочке. В одном ключей было два, оба крупные, а в другом – шесть маленьких, разного размера. Доктор Локард поднял вторую связку.

– Это, как я понимаю, набор собственных ключей Бергойна: от конторы, дома, сундуков и прочего.

– Вероятно.– Я пояснил миссис Локард: – Эти ключи были найдены на теле, обнаруженном утром в соборе.– Я вновь обратился к ее мужу: – Помню, в труде доктора Шелдрика говорилось, что на трупе, который был принят за Бергойна, не обнаружили его ключей, поэтому Фриту и Лимбрику пришлось взламывать дверь его конторы.

– Что меня озадачивает, это происхождение остальных двух, – произнес доктор Локард, указывая на вторую связку.

– Они ведь очень большие, не правда ли? – согласился я.– Для частного дома слишком велики.– Собственно, я догадывался о назначении по крайней мере одного из ключей.– У меня как раз при мне мои собственные ключи, и один из них не уступает в размерах этим, поскольку моя квартира относится к началу семнадцатого века и замки сохранились с тех времен.– Я вынул из кармана свои ключи и положил их рядом с другими.– Ключи Бергойна даже больше.

– Хотел бы я знать, зачем ему понадобился этот второй комплект, – произнес доктор Локард, когда мы подошли к буфету, где стоял кофейник.

Мгновение все молчали. В первый раз в жизни я внезапно решился на смелый поступок, и мое сердце бешено забилось.

– Ну как, Роберт, ты раскрыл тайну? – спросила миссис Локард со своего кресла у камина, где она плела кружево.

Я оглянулся и, увидев, что ее муж наливает кофе, схватил связку ключей.

– Хотите еще чашку, доктор Куртин? – спросил доктор Локард.

Я обернулся к хозяину и хозяйке:

– Спасибо, нет. Я прекрасно провел вечер, но уже поздно, а завтра утром вас, наверное, ждет масса дел. Мне тоже предстоит долгое путешествие.

– Будьте добры, непременно зайдите ко мне перед отъездом. Мне очень хочется узнать, что вы решите. Я все утро, с половины девятого, буду в библиотеке. Хочется еще поработать над манускриптом.

– Уверен, там найдется еще много интересного.

Он улыбнулся:

– Надеюсь, мы сможем завтра обсудить условия его публикации.

Я молча наклонил голову.

– До свиданья, доктор Куртин, – сказала миссис Локард.

– Большое спасибо за приятный вечер, – отозвался я. Пожимая мне руку, она произнесла с улыбкой:

– Подозреваю, что в ближайшем будущем вы Турчестер не посетите?

– Поскольку суд отменяется, на это трудно рассчитывать. Но я надеюсь, мне выпадет удовольствие как-нибудь принять вас обоих в Кембридже.

– Мне бы этого очень хотелось. Роберт посещает Кембридж время от времени, и его можно уговорить, чтобы он взял и меня.

– Я провожу вас, доктор Куртин, – проговорил ее супруг.

– Очень надеюсь, что ваши личные дела уладятся, доктор Куртин, – вполголоса произнесла миссис Локард, когда ее муж вышел в холл.

– Наша беседа принесла мне большую пользу. Никогда ее не забуду.

У парадной двери доктор Локард взял мою руку и, не выпуская ее, сказал:

– Жду не дождусь, когда узнаю о вашем решении.

– Так или иначе, завтра узнаете.

Он отпустил мою руку, и я нырнул во мрак Соборной площади.

ПЯТНИЦА, НОЧЬ

Итак, Фиклинг все же остался без работы. Это было делом моих рук, но я не торжествовал. Так или иначе, я почти не сомневался, что в нужду он не впадет. Тут тоже, как ни странно, решение зависело от меня. Мне не приходилось винить себя в том, что с ним произошло, так как я наконец понял: он завлек меня в город якобы ради примирения, а на самом деле собирался мною воспользоваться. Он не ожидал того, что я встречусь с доктором Локардом и получу кое-какие сведения об обстановке в капитуле, ведь я должен был все время торчать на Вудбери-Даунс.

Я размышлял о словах миссис Локард. Мысли о женитьбе, возможной, если я буду свободен, приходили мне раз или два, и я подумывал о вдове одного моего сослуживца – женщине лет на десять моложе меня, оставшейся без мужа год назад с двумя маленькими детьми. Она отличалась добрым, мягким характером, и, как мне казалось, я ей нравился. Трудно было взять на себя такую ответственность при моих доходах. Профессорского жалованья хватило бы с избытком, но я знал, что, если издание манускрипта будет поручено Скаттарду, кафедра мне никак не светит. Тем или иным путем доктор Локард добьется, что я не буду признан даже как открыватель.

Я помедлил вблизи старой привратницкой, в том месте, где раньше, вероятно, стояла стена, огораживавшая сад за домом Гамбрилла. Я видел высокую черную фигуру каноника Бергойна; в незапамятные времена он стоял здесь ночь за ночью и думал о «тайном преступлении», которое привело его к смерти. Не каменщика он имел в виду – теперь мне это было известно. Даже если он знал об убийстве Роберта Лимбрика, не об этом преступлении он грозил поведать миру. Нет, скрытый отвратительный проступок, к разоблачению которого он себя подталкивал, был совершен – или только задуман – им самим. Я припомнил слова его проповеди: Ему одному ведомо, как он свернул со своего пути на греховную и чуждую тропинку, ведущую в гнилое болото.

Бергойн, должно быть, в эти недели сильно мучился, понуждая себя сойти с неправедного пути, на который его завела судьба. Он узнал, что от любви до ненависти один шаг, поскольку очень уж велика власть, которую получает любимый над любящим.

Много лет и я пребывал в таком же рабстве. Теперь я понял, что давно уже свободен. Мои чувства к жене превратились в привычку, пустую оболочку, содержимое которой со временем усохло, а я об этом не подозревал. Я идеализировал ее и раздувал потухшее пламя, отчасти чтобы избавить себя от хлопотной необходимости начинать новую жизнь. Миссис Ло-кард помогла мне это осознать, но решило дело замечание Фиклинга, нацеленное на то, чтобы меня уязвить. Повторив жестокие слова моей жены, что она вышла за меня с единственной целью избавиться от материнской власти, он раскрыл мне ее ограниченность. В своем воображении я возвел ее на пьедестал, но теперь понял: она обычная женщина с заурядным умом. Изгнание духа состоялось.

Мне предстояла теперь трудная задача признать, что я был ребячлив и сентиментален, и известить жену о своем согласии на развод. А затем открыть в своей жизни новую главу. Бергойн избрал другое средство освобождения. Он ненавидел не столько объект своей любви, сколько саму любовь – позорную и мерзостную, как ему казалось. Ему одному... ведомо, какая темень царит в потаенных глубинах его существа. В течение двух недель он принуждал себя обличать свои грехи публично, хотя и в завуалированной форме. На меньшее его совесть не соглашалась. На следующий день он должен был исполнить свое слово и открыть всю истину перед собранием горожан. Для отступления оставался лишь один путь. И Бергойн увидел выход. Среди ночи, пока бушевала буря, он явился сюда, к старой привратницкой, где помещался колледж, и с помощью своего ключа вошел внутрь. Ключ дал ему регент, и он мог ночами входить и выходить – что и проделывал уже, как я полагаю, множество раз.

Под раскаты грома и шум дождя он незамеченным прокрался по лестнице и на какие-то минуты или даже секунды поверил, что единственным решительным поступком может вернуть себе свободу. Гамбрилл показывал ему, при каких условиях может обрушиться крыша, и под прикрытием грозы ничто не мешало Бергойну пустить эти знания в ход. Он совершил деяние, страшнейшее, нежели все, что он делал раньше, хотя его больной совести это преступление представлялось наименьшим злом. И как же он поступил дальше?

Мне захотелось повторить его путь и воссоздать в воображении его мысли. Доктор Локард, подумалось мне, этого бы не одобрил. Что бы я увидел, если бы перенесся в ту ночь и спрятался в соборе? Я вошел в темное здание – незапертое, так как рабочие все еще трудились, дабы исправить ущерб, который сами же и нанесли. Как и в первую ночь после своего приезда, я застал их в соборе, только на этот раз в другом месте; при свете двух фонарей они врубались во внутренности древнего строения. Старый Газзард, как всегда, маячил поблизости, в тени; завидев меня, он не выказал ни удивления, ни радости.

Я поздоровался и без околичностей спросил:

– Помните, как я приходил сюда поздним вечером в среду, а вы с рабочими пытались распознать, откуда идет запах? – Он кивнул.– Той ночью в собор приходил кто-нибудь еще? Много позже, я имею в виду часа в два?

Он нахмурился.

– Да. Этот самый мистер Слэттери. Как-то прознал о случившемся и пришел спросить, как оно отразится на органе.

Мастер сказал ему, что органом нельзя будет пользоваться несколько недель. Вид у него сделался самый кислый.

Я поблагодарил Газзарда. Он подтвердил мои собственные догадки: я рассказал Фиклингу о неприятности в соборе, тот передал новость Слэттери, и последний отправился узнать, сможет ли он играть на органе днем в пятницу (первоначальная дата чаепития), дабы обеспечить себе алиби. После разговора с мастером заговорщики сошлись ночью в доме на Орчард-стрит и решили перенести задуманное на завтра.

Когда старый служитель отвернулся, я схватил один из фонарей, стоявших на гробнице, и направился к двери башни. У меня была теория о том, что там можно обнаружить, и я хотел ее проверить. Я попробовал один из ключей, которые взял у доктора Локарда как бы по ошибке, вместо своих собственных. Мне пришло в голову, что я с успехом осваиваю воровское ремесло: фотографии, ключи и вот теперь фонарь. Второй ключ повернулся в замке. Я не удивился, поскольку предполагал, что за последние два века ни разу не возникло повода поменять замок на новый.

В ту трижды роковую ночь сюда явился Бергойн, по-прежнему прикрываясь одеянием святости, и использовал эти самые ключи, чтобы войти в эту самую дверь. (Услышав объяснения доктора Локарда, как каноники друг друга заменяют, я понял, что в связке ключей от колледжа, позаимствованной Бергойном, имелись и ключи от башни, поскольку обязанности больного ризничего были доверены регенту.)

Я начал подниматься по узкой лестнице. Справа виднелась запертая дверца, которая, как я знал, вела на органную галерею; я догадался, что Слэттери воспользовался ею утром в четверг, поскольку обычный путь был закрыт, и таким образом выбрался из собора незаметно для меня. Я принял его за привидение. Осталось только посмеяться над собственным легковерием.

Я снова принялся описывать круги по винтовой лестнице. В воображении я воссоздавал чувства Бергойна, взбиравшегося той ночью на башню. Снаружи бушует буря: трещит черепица, гремит гром, ветер завывает, как обезумевший фагот. Бергойн в смятении. Только что он пересек черту, которая полностью отделила его от прошлого, от других людей, от всего, что было ему привычно. Убив мальчика, он добился не спасения, а проклятия, и это сделалось ему понятно сразу вслед за убийством. Он знает, что проклят – проклят в буквальном смысле. Признаки того же понимания я наблюдал в последние дни на лице другого человека, и мне было ясно, что это значило для того, кто принимает вечное спасение и проклятие как абсолютную реальность.

Я добрался до верха лестницы и находился под самым шпилем башни. Завершив последний круг, я увидел то, чего и ожидал: огромное деревянное колесо в два человеческих роста, а вернее, его остов, от которого сохранилась лишь часть стоек и спиц. Оно простояло здесь так долго, что все забыли о его назначении. Но я знал: это было ножное колесо-лебедка, с храповым механизмом и двумя ободами. Внутрь входил человек и, вращая колесо, сообщал валу силу, достаточную, чтобы поднять почти две тонны груза.

Оно было устроено еще во времена возведения собора и служило для подъема строительных материалов. Гамбрилл использовал его, чтобы тайком отремонтировать шпиль, используя средства, в хищении которых его впоследствии обвинили. После смерти мастера у Лимбрика нашлись свои причины желать, чтобы Гамбрилла подозревали в хищении. А точнее, с горечью поправил я себя, в присвоении.

Опираясь на надпись и бумаги капитула, я воспроизвел предположительный ход событий: как-то, много лет назад, Гамбрилл использовал при работе это колесо и в результате остался без глаза. В колесе находился старший Лимбрик, а Гамбрилл опускался вместе с тяжелым грузом, по мере того как постепенно разматывалась веревка. (Как было сказано в надписи: Все вещи крутятся, и человек, рожденный для трудов, крутится вместе с ними.) Футов за пятнадцать до земли веревка лопнула, груз упал, вал начал с бешеной скоростью вращаться в обратном направлении, а вместе с ним и ножное колесо, и человек, в нем находившийся, погиб. Он, говоря словами надписи, былразорван в куски. Гамбрилл тоже упал и получил серьезные ранения – более серьезные, чем рассчитывал, ибо, я убежден, он сам и перерезал веревку.

Доктор Локард ошибался. Надпись поместили на стену не каноники, желавшие обвинить семейство Бергойна в убийстве своего настоятеля, а младший Лимбрик – чтобы указать на Гамбрилла как на погубителя своего отца, поплатившегося за это преступление.

В точности как в ту ночь Бергойн, я поглядел в просвет между балками на вершину свода. Тогда в кирпичной кладке имелись проломы, через которые можно было поднять или опустить строительный груз. Или человеческое тело. В прошедшее воскресенье Бергойн объявил, что через неделю явит народу грешника на этом самом месте. Его тело рухнет в дыру свода и будет найдено на сто двадцать футов ниже, у подножия алтарных ступеней. В точности по его предсказанию: но порочность его еще предстанет всем взорам. Воистину, и в темных углах не спрятать ему свои грехи.

Я обернулся, оперся на край слухового окошка и выглянул наружу. Надо мной маячили гигантские колокола. Ночь стояла тихая, внизу мирно спал город, его хаотически разбросанные остроконечные крыши напоминали темные волны застывшего моря. У подножия собора виднелся лабиринт узких улочек, далее поблескивала в лунном свете река, высился холм, где я, охваченный ужасом, бродил позапрошлой ночью. Я улыбнулся, вспомнив о своем тогдашнем суеверном страхе. Во Вселенной не существует злых сил. Зло творят люди, потому что, как сказала миссис Локард, собственные несчастья побуждают их искать горького удовольствия в страданиях ближних.

В письме адвокатам жены я скажу, что сделаю все возможное, дабы ускорить развод. Фиклинг был прав. Я сам напрашивался на то, чтобы меня предали. В ту минуту я понял намеки миссис Локард. На мне лежит часть вины за случившееся. Однако слово «вина» тут не совсем подходило: я не чувствовал себя виновным. Скорее, я теперь сумел взять на себя ответственность за то, что сделал и чего не сделал.

Я принял и еще одно решение, давшееся мне гораздо легче. Меня соблазняла сделка, предложенная доктором Локардом. Благодаря этому предложению я, во всяком случае, осознал, что мое равнодушие к житейскому успеху было до некоторой степени притворным.

Почти двести сорок лет назад, также ночью, на том же месте стоял Бергойн, собираясь с духом, чтобы броситься вниз, а сзади по лестнице тихонько поднимался Гамбрилл. Что между ними произошло? Признался ли Бергойн, что убил мальчика, племянника Гамбрилла? Понял ли, что тот собирается с ним расправиться? А если понял, приветствовал ли такую смерть как замену самоубийства?

Как бы то ни было, Гамбрилл придушил его. А затем забрался в ножное колесо и спустил тело – как он думал, безжизненное – на пол.

Я вернулся к подножию башни, запер дверь и направился к мемориалу Бергойна. На полу собора Гамбрилл по какой-то причине стянул с каноника верхнюю одежду. А потом затолкал своего заклятого врага в выемку высоко в стене, предназначавшуюся для плиты.

Установить на место гигантскую плиту из резного мрамора он сумел без помощи свыше или содействия Томаса Лимбри-ка. Он использовал ворот на лесах в сочетании с ножным колесом, принявшим на себя большую часть веса. Ему пришлось раз десять подниматься и спускаться по лестнице; в каждом случае он проворачивал ножное колесо еще на несколько шагов и стопорил его при помощи храпового механизма, а затем спускался, карабкался на леса и придавал плите нужное положение. На эту работу у него ушло, наверное, часа два. Потом он закрепил плиту известковым раствором.

Но зачем ему понадобилось надевать одежду Бергойна? И зачем он снял с тела ключи, которые Бергойн позаимствовал у Клаггетта и должен был ему вернуть? Должен был вернуть! Внезапно меня осенило. Старый служитель лежал при смерти, а ранее тем вечером Бергойну отдала ключи его молоденькая служанка, «слишком робкая, чтобы взглянуть джентльмену в лицо». Гамбрилл облачился в одежду Бергойна, намереваясь выдать себя за него и в таком виде вернуть ключи. Если бы «Бергойн» в ранний утренний час вернул ключи и лишь затем исчез, а Гамбрилл находился бы с этого момента в присутствии свидетелей, его алиби было бы обеспечено. Я понял все детали убийственного замысла. Да и мне ли было их не понять?

Изобретательно. Но неужели он действительно совершил дурацкую ошибку и обрушил на себя леса? В это трудно было поверить. Произошло следующее: плиту на вороте уравновешивал груз; когда плита была установлена, его следовало опустить на пол при помощи храпового механизма на вороте. Гамбрилл этого не сделал, веревка под напряжением лопнула, противовес всей тяжестью повис на вороте, и вся конструкция обрушилась на Гамбрилла в самый миг его торжества.

Миг его торжества! Конечно же. Тогда виновный будет разорван на куски вслед за невиновным, погубленный их собственной машиной в самый миг своего торжества. Лимбрик потихоньку вошел через незапертую дверь и узрел человека, убившего, как он думал, его отца. Всю жизнь он лелеял замысел отомстить, и теперь такая возможность сама шла ему в руки. Стоит перерезать веревку – и Гамбрилл погибнет так же, как убитый им Роберт Лимбрик. Итак, слово машина в надписи можно было понимать во всех трех смыслах: интеллектуальном (Гамбрилла погубила его собственная изобретательность), политическом (он пал жертвой своих же интриг) и физическом (на него обрушилась его собственная машина).

Я принял еще одно решение. Я буду претендовать на профессорскую должность вне зависимости от того, будет ли со мной соперничать Скаттард и достанется ли ему право публикации манускрипта. Я сделаю попытку не потому, что рассчитываю на удачу; моя цель – доказать другим, что я считаю себя достойным кандидатом, и себе – что не боюсь проиграть. Теперь я мог, не чувствуя вины, признаться себе в том, что желаю этого поста, со всем почетом, властью и – почему бы и нет? – материальными преимуществами, которые к нему прилагались.

До гостиницы я добрался в половине второго, и мне пришлось колотить в дверь, чтобы достучаться до ночного портье, задремавшего у камина в холле. Я оставил ему распоряжение разбудить меня в шесть, чтобы я успел на почтовый поезд. В ту ночь я спал очень мало. На следующее утро, когда я в одиночестве завтракал в столовой, мне принесли послание. Как я и ожидал, в пакете лежали мои ключи с запиской от доктора Локарда: «Надеюсь, мое послание застанет вас до отъезда. Будьте так добры, когда придете этим утром в библиотеку, захватите с собой ключи, взятые по ошибке. Я, как уже говорил раньше, буду работать с манускриптом и жду возможности вновь обменяться с вами мнениями».

Я отослал ему ключи с извинениями за свою оплошность, приложив краткую записку, где благодарил его и его супругу за гостеприимство. Я писал, что вынужден отказать себе в удовольствии вновь побеседовать с ним о манускрипте, поскольку решил отправиться с первым же поездом, дабы не опоздать к месту назначения. Кроме того, я должен его разочаровать: после долгих размышлений я пришел к выводу, что не могу вспомнить ничего, заслуживающего быть зафиксированным в виде письменных показаний под присягой. К посланию я присовокупил чек для миссис Локард – вклад в ее подписку в пользу семьи несчастного Перкинса.

Исполнив этот долг, я упаковал вещи, заплатил по счету и с огромным облегчением погрузился в ждавший меня кеб.

Все время после приезда к племяннице я писал этот рассказ. Я понимаю, как далеко ушел от темы убийства, однако нити так тесно переплелись, что их невозможно распутать. Наверное, я был очень скучным гостем, потому что постоянно раздумывал над вопросом, о котором не мог поведать окружающим: следует ли сообщить властям о своих подозрениях? Как их обосновать? Поскольку коронер отверг мою теорию о загадочном сводном брате – ошибочную, но содержавшую в себе зерна истины, – едва ли есть надежда, что кто-нибудь примет еще более удивительную гипотезу, пусть даже она удовлетворительно объясняет самые разительные противоречия. Это тот случай, когда нельзя ограничиваться очевидным; без помощи воображения истину раскрыть не удастся.

Поскольку несчастный Перкинс мертв, я не вижу смысла выдвигать обвинения против лиц, которые все равно не будут осуждены. Но мне хотелось бы все же, чтобы истина была сохранена на бумаге, раз уж не видно иного способа донести до детей Перкинса, что юстиция оплошала и доброе имя их отца запятнано зря. Единственное его преступление заключалось в том, что он лгал полиции, – поступок глупый и предосудительный, однако понятный, если учесть всю тяжесть обвинений, которые, как он сразу догадался, могли пасть на его голову.

Что я собираюсь делать с этим документом? Я еще не решил. Само собой, в настоящее время его публиковать нельзя, поскольку еще живы виновные в убийстве. Таким образом, я располагаю неограниченным временем, чтобы решить, как им распорядиться.

Эдуард Куртин, Эксетер и Кембридж, январь 1882 г.

ЗАКОЛДОВАННАЯ ПРИНЦЕССА

Давным-давно в далеком королевстве жил юный прекрасный принц; он был не только красив, но вдобавок умен и добр, и все, кто его знал, души в нем не чаяли. Его отец и мать – король и королева той страны – любили принца без памяти, но из трех братьев он был младшим, а значит, трон унаследовать не мог, и приходилось искать себе какое-нибудь другое занятие. Так что однажды он должен был покинуть королевство и пуститься на поиски приключений, и он не мог дождаться этого дня, но притом и грустил, ведь расставаться с теми, кого любишь, несладко. Помня об этом, принц не упускал случая послушать рассказы странников, прибывших недавно из чужеземных краев. А до поры до времени он прилежно учился и во всем вел себя так, как подобает юному принцу. Вместе с наставниками он читал старинные книги, а у старых воинов из свиты отца учился обращаться с мечом, щитом и копьем, как в пешем бою, так и в конном. Но всего чаще он седлал своего жеребца, брал сокола и собаку и отправлялся, заодно со своими братьями и молодыми придворными, в окрестные густые леса на охоту. Жеребца, сокола и собаку подарил принцу его отец, и ничем другим он так не гордился, как этой красивой троицей.

И вот как-то странник, пришедший из-за морей, гор и рек, рассказал принцу историю. За тридевять земель от его королевства находилась страна, король которой обитал в высоком мрачном замке, окруженном нехожеными лесами, без конца и краю. Замок высился на берегу широкой реки, и добраться туда можно было только на лодке, потому что леса, полные опасностей, ни один путник пересекать не решался. У короля было единственное дитя, красавица дочь, и ей предстояло после его смерти сделаться королевой той страны. Мужа у принцессы не было, ибо некая волшебница наложила на нее заклятие: взять принцессу в жены мог только тот, кто придет в замок через лес. Король издал указ, что этот смельчак после его смерти унаследует королевский титул. Королевство было богатое и могущественное, и немало принцев отважилось попытать счастья, но все они погибли в пути через лес, ибо опасностям там не было числа. Страшнее же всего было чудище, которое подстерегало путников, убивало их и поедало.

Услышав этот рассказ, принц задрожал от нетерпения и ужаса и решил, что уж он-то непременно добьется руки принцессы. Когда он объявил об этом, отец, мать и двое старших братьев закручинились, но отговаривать его не стали, ведь им было известно, что такова судьба младших сыновей: они должны преодолевать опасности, иначе им своего счастья не добиться. И потому они вручили ему дары, полезные в предстоявшем испытании. Король дал ему меч, который сам носил в юные годы, – на его отлично закаленном клинке было выгравировано старинное заклинание. От матери он получил красивую, хитросплетенную кольчугу; весила она мало, но пробить ее мог только самый свирепый удар. Старший брат подарил принцу кинжал из прекрасной стали, самый острый, какой выходил когда-либо из рук кузнеца, а второй брат – щит, легкий-прелегкий, но на диво прочный. Старая нянюшка принца плакала больше всех и, проливая слезы, собрала ему корзинки с провизией: караваями хлеба, сырами, вяленым мясом, сушеными плодами и бутылями вина. И вот одним прекрасным утром в раннюю летнюю пору принц надел доспехи, вооружился, приторочил к седлу припасы и, простившись с родными и друзьями, отправился в дорогу, а с ним сокол на запястье и собака, которая бежала рядом с жеребцом.

День сменялся ночью, а ночь – новым днем, а принц все ехал и ехал, пока не достиг наконец опушки громадного дремучего леса, посреди которого стоял замок с прекрасной принцессой. Под сенью могучих деревьев принц оказался в темноте, тропинок в лесу не было, звезды, ночью не проглядывали, да и солнце днем едва виднелось – как тут не сбиться с пути? Три дня принц кружил по лесу и поел и выпил все, что приготовила ему старушка няня. Вокруг то и дело слышалось журчанье воды, но ни реки, ни ручья принц найти не мог. Под конец третьего дня, когда сгущались сумерки, у принца подвело живот, а жажда уже мучила так, что не было сил терпеть. И вот впервые ему попалась на пути живая душа: навстречу шла старушка с большой корзиной.

– Матушка, – обратился к ней принц, – я проголодался и хочу пить. Если у тебя в корзине есть еда и питье, не уделишь ли мне толику?

– Еды и питья у меня вдосталь, – отвечалаона.– Нотебе я их не дам.

– Тогда позволь, я куплю у тебя припасы. У меня есть с собой золото.– И принц вытащил из седельной сумки пригоршню монет.

– Убери свои деньги подальше, – проговорила старушка.– Что толку мне от них здесь, в лесу?

– Что же мне сказать или сделать, чтобы ты со мною поделилась?

Она посмотрела на принца странным взглядом и лишь затем сказала:

– Отдай мне все, что имеешь: меч, кольчугу, кинжал, щит, сокола, собаку и коня. И тогда получишь все, что есть у меня в корзине.

– Если я отдам тебе все, чем можно себя оборонить, что будет, когда я встречусь с опасностями, таящимися в этом лесу, особенно с чудищем, которое убивает и пожирает людей?

Старая женщина ответила с улыбкой:

– Отдав мне, что я прошу, ты ничего не потеряешь, ведь от чудища тебя не спасут ни конь, ни оружие.

Она говорила так уверенно, что принц не усомнился в ее словах. И вот он сошел с коня и протянул старухе уздечку, снял и отдал ей доспехи, вручил меч, а потом и кинжал, щит, сокола и собаку.

Старая женщина дала ему корзину, и, открыв ее, он нашел там в изобилии еду и питье. Принц наелся, напился, а остатки отложил впрок.

Потом старуха сказала:

– До тебя я встречала в лесу много юных принцев, и каждый угрожал мне оружием, требуя отдать припасы. Один ты не обратился к силе, а мирно уступил мне все, чем владел. В благодарность я собираюсь поведать тебе секрет, которого не знали другие принцы. Я открою, как спастись от чудища, когда оно тебе встретится, а что это произойдет, можешь не сомневаться.

Принц ее поблагодарил, и она продолжила:

– Все другие принцы погибли оттого, что полагались на оружие и собственную силу. Чудище не побороть ничем, кроме правды и храбрости, а у тебя они есть – ты это уже доказал тем, как обошелся со мной. Поэтому я открою тебе секрет, как одолеть чудище. Да будет тебе известно, что стоит взглянуть чудищу в лицо – и человек застывает на месте, вот почему никто из видевших его не остался в живых.

– Такое уж оно страшное и уродливое? – спросил принц.

– Кто взглянул на него, тот, считай, пропал – вот и все, что тебе следует знать. Поэтому как только заметишь чудище издалека или почуешь его запах, так закрывай глаза. Найти его ты сможешь и с закрытыми глазами, по жуткой вони. Оно кинется к тебе со страшным ревом, но ты не открывай глаз и не ударяйся в бегство. Если ты. боишься не удержаться и разомкнуть веки, тогда, оказавшись рядом с чудищем, надень себе на глаза повязку. Оно обхватит тебя, желая задушить, но ты не противься. Отбрось страх, забудь о вони и с маху целуй чудище куда придется.

Принц вздрогнул, и старая женщина сказала:

– Вижу, ты сомневаешься, но вот тебе слово: поцелуй вернее любого оружия, он обожжет чудище и ранит больнее, чем меч.

Поблагодарив старуху, принц простился с ней и побрел дальше в глубину леса.

К полуночи открылась вдруг перед ним большая поляна и видно все стало, как днем, потому что листва не заслоняла больше луну и звезды. Принц почуял ужасный запах и заметил, что на земле тут и там валяются куски человеческих тел. Все принцы, вступавшие в лес прежде него, лежали на этой поляне: руки, ноги и головы были раскиданы как попало. Ужас охватил принца, когда он увидел, что тела и кости наполовину обглоданы. На дальней стороне поляны что-то двигалось. Это была тварь, стоявшая к принцу спиной; подойдя ближе, принц разглядел, что она гложет большую берцовую кость. Тут же принц сорвал у себя с шеи шарф и прикрыл глаза надежной повязкой. Стоя так с колотящимся сердцем, он понял, что жуткая вонь – запах крови, гниющих тел и застарелой грязи – становится все сильнее, а это значило, что чудище приближается.

За топотом послышалось шумное дыхание, и принца обдало смрадом, а потом он ощутил на себе руки чудища, холодные и чешуйчатые. Руки сомкнулись у него на затылке, тварь опрокинула его на землю, навалилась сверху и начала душить. Но, помня о словах старухи, принц заставил себя поднять голову и, коснувшись губами холодной кожи, запечатлел на ней поцелуй.

Взвыв изо всей мочи, чудище освободило принца. Топот затих вдали, и жуткий запах стал рассеиваться. Принц поднял повязку и успел увидеть, как чудище, хромая, скрылось под сенью листвы.

Последний раз окинув устрашенным взором поляну, принц поспешил дальше в лес. Рассвет уже близился, и при первых лучах солнца вдали блеснула вода, а затем показался замок, стоявший высоко над городом и рекой.

У ворот принц объявил о себе и сразу был приглашен внутрь с подобающими герою почестями – ему ведь первому из принцев удалось пересечь окрестные леса. Его проводили к королю, и тот со слезами благодарности бросился на шею человеку, освободившему его дочь от заклятия. Король безмерно радовался, что жених дочери и его собственный наследник – такой красивый и любезный принц, а в придачу еще и храбрец.

Послали за принцессой, и, когда она пересекла порог, принц увидел, что она так юна и прелестна, как ему и не мечталось. Ее глаза были поразительно красивы, и, взглянув в них, принц не смог отвести взор, так велика была охватившая его любовь. Движения ее были скромны и грациозны, в улыбке светилась очаровательная робость, и чем больше принц смотрел на принцессу, тем больше восхищался. Король устроил в честь принца пир, на который созвал весь двор, а потом – к радости жениха – объявил, что свадьба будет сыграна в тот же вечер.

О свадьбе оповестили обитателей замка и горожан, стали готовить большой пир, и кавалеры и дамы, разряженные в пух и прах, поспешили в замок со всех сторон. Король, чья королева умерла от горя много лет назад, когда на принцессу было наложено заклятие, вручил принцу руку дочери, и все придворные дамы, как подобает в таких случаях, залились слезами. Пиршество началось, и когда оно было в самом разгаре, новобрачные потихоньку ускользнули в приготовленную для них спальню, которая находилась под самой крышей в одной из башен над рекой.

У принцессы была верная служанка, состоявшая при ней, по словам принцессы, с тех еще пор, когда она была ребенком. Пока принц ждал на большой кровати с отвернутым пологом, служанка раздела свою госпожу перед окном, откуда струился лунный свет. Сначала служанка сняла ожерелья и браслеты, потом туфли; распустила золотистые косы, расстегнула пояс и позволила корсажу упасть на пол, а принц все смотрел и не мог насмотреться на красоты, которые ему открывались. Под конец она стащила через голову госпожи сорочку, и новобрачная предстала перед супругом без всяких нарядов, но оттого еще более прекрасная. Вообразите себе, что чувствовал принц, когда его горящий желанием взор медленно спускался со стройной шеи на пышную грудь, потом на гладкий живот и остановился наконец в самом низу, где нашел след ожога в форме его собственных губ.

Вскочив с кровати, принц прижался спиной к двери – даже стоя на поляне и ожидая с завязанными глазами приближения чудища, он не был так испуган.

Опечаленная принцесса поведала принцу, что злая ведьма заколдовала ее, осудив скитаться по лесу и убивать и пожирать тех, кто будет искать ее руки. С помощью обжигающего поцелуя принц победил ее и снял заклятие. Принцесса сказала, что любит его: он ведь ее спаситель, а кроме того, он молод, красив и храбр.

От ужаса и удивления принц не мог раскрыть рот; тогда в разговор вступила служанка и поведала принцу, что она – та самая старая женщина, которую он видел в лесу. Ей было поручено встречать на пути к поляне всех женихов, чтобы выяснить, заслуживают ли они помощи. Кроме самого принца, все они оказались недостойны, потому что угрозами отнимали у старухи провизию. Все как один понадеялись на свою молодость, силу и оружие, но не смогли одолеть чудище. Только ему был открыт секрет, как противостоять чарам, и у него достало мужества последовать полученному совету. Надев на глаза повязку, он спас себя, иначе бы он застыл, поддавшись очарованию принцессы, а прежде всего ее прекрасныхглаз, когда она приближалась к нему, нагая и испускающая трупный запах.

Служанка закончила свою речь словами, что честность и храбрость помогли принцу снять с принцессы заклятие, а теперь он должен принять ее как свою супругу. Принц никак не мог прийти в себя; с трудом открыв рот, он ответил отказом. Он не сможет взять в жены чудище, которое убивало и пожирало людей. Распахивая дверь, он обещал поднять тревогу и открыть всем обитателям замка, что чудище, долгие годы бродившее по лесу, это не кто иной, как принцесса.

Но служанка со смехом возразила, что ничего он этим не добьется: в замке и без того всем известна правда. А теперь все радуются тому, что ужасные чары, от которых так долго страдало все королевство, сняты.

Принц остановился, не зная, как поступить дальше. Тем временем принцесса, все время взиравшая на него с любовью, сказала, что служанка ему солгала. Она и есть та колдунья, которая наложила заклятие и заставила принцессу убивать женихов. Чары еще не сняты окончательно, для этого нужно, чтобы принц, зная все о принцессе, согласился от чистого сердца назвать ее своей супругой. Если он ее отвергнет, заклятие вновь возымеет силу и принцесса возвратится в лес. Едва замолкнув, она, прикрытая только своими длинными золотистыми волосами, медленно стала приближаться к принцу.

Он поднял руку, чтобы ее остановить. Служанка с улыбкой подтвердила слова принцессы.

– Я та колдунья, которая наложила на принцессу заклятие, – сказала она.– А твой поцелуй потому причинил ей такую боль, что заставил вспомнить о человеческой любви, каковую принцесса отвергала, пока жила в лесу и питалась трупами. Теперь ты должен решить, примешь ты ее в жены или отвергнешь.

По-прежнему не способный разомкнуть уста, принц помотал головой.

Тогда колдунья рассмеялась и спросила:

– Не желаешь ли, чтобы я вернула оружие, которое ты отдал мне в лесу?

– Да! – воскликнул принц.

Колдунья залилась смехом, и в тот же миг комната и обе женщины начали постепенно таять в воздухе. Когда исчез и замок, принц почувствовал, что падает, и свалился наконец на мягкую подстилку из листьев. Вокруг снова оказался лес. В лунном свете принц узрел на себе кольчугу, при нем были и меч с кинжалом, а рядом валялся щит. Оглядевшись, принц обнаружил сокола и собаку, а конь стоял в нескольких шагах, встряхивая гривой и нервно раздувая ноздри. Тут же юный принц заметил, что его напугало: вокруг простиралась большая поляна, усеянная человеческими останками, а у далекой опушки, в слабом лунном свете, возникла и стала приближаться какая-то фигура.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Я родился в Хайдарабаде, где мой отец служил в индийской армии офицером. Едва мне исполнилось двенадцать, родители решили послать меня на обучение в Англию – не только потому, что климат там здоровее и школы, как принято считать, лучше, но и по причине некоторых трудностей, которые они испытывали в Индии. Ввиду тех же обстоятельств средства у них были очень ограниченны, и меня, не лишенного музыкальных способностей (весьма скромных, как выяснилось впоследствии), определили в хористы, поскольку в этом случае за мое обучение и содержание не приходилось платить.

Детей в эту школу принимали обычно с семи или восьми лет, и к двенадцати годам у них уже завязывались прочные дружеские союзы, куда новичку вроде меня доступ был заказан. Я был, наверное, странным мальчишкой – с усвоенными в Индии привычками и не по годам задумчивым, чему сложные домашние обстоятельства только способствовали. В семье я остался единственным ребенком, с тех пор как в возрасте трех лет умерла от желтой лихорадки моя младшая сестра (мне самому было тогда восемь). Я любил ее без памяти, и ее смерть, а также другие семейные невзгоды (последствия которых я испытал на себе) наложили на меня, и без того склонного к меланхолии, печать недетской серьезности; в результате ребяческие увлечения моих сверстников оказались мне чужды. На половине летнего триместра я убедился в том, что темой дня в школе является крикет – игра, к которой у меня не было ни способностей, ни интереса. Я начал сильно заикаться – возможно, потому, что чувствовал себя несчастным изгоем. (По крайней мере, не помню, чтобы я заикался до того, а если у меня и был этот недостаток, то в Индии, где я бойко болтал со своей няней на хиндустани, никто его не замечал.) Другие мальчики стали еще больше меня третировать, я все реже открывал рот и пользовался любой возможностью, чтобы остаться в одиночестве. Когда им надоедало мучить насекомых или гонять кошек, они принимались за меня; доводить меня до бешенства было их любимым занятием, так как из-за сильного заикания мои попытки постоять за себя вырождались в клоунаду.

Кроме мальчишек меня невзлюбил еще и директор, хотя я никогда не озорничал и не нарушал никаких правил. Но со мною чаще, чем с другими, приключались всякие истории – потому, наверное, что я, замечтавшись, то и дело куда-нибудь опаздывал или что-нибудь забывал. Мой воображаемый мир был гораздо приятней и интересней того, в котором мне было предписано жить; думаю, директор очень злился, когда видел, что я витаю в эмпиреях.

Директор (звание слишком пышное, так как весь преподавательский состав ограничивался помимо него двумя учителями, работавшими на полную ставку, да помощником органиста – он учил нас музыке) имел обыкновение внезапно впадать в ярость и жестоко нас колотить. В обычных обстоятельствах формальную порку тростью по рукам или ягодицам заменяли простые затрещины. Серьезные проступки, однако, карались тростью по ягодицам. Причин его ярости мы не постигали; они поддавались исследованию не более, чем причины, по которым сегодня идет дождь, а завтра засияет солнце. Лишь повзрослев, я догадался: он злился и досадовал на судьбу, вознаградившую его надежды и мечтания всего-навсего постом директора крохотной, ничем не выдающейся школы в захолустном городишке. Еще я понял, что во многих случаях его буйство и непредсказуемость бывали вызваны винными парами.

Учиться нам приходилось мало, так как едва ли не все время уходило на пение в хоре. Вечерню служили каждый день, за исключением воскресений, когда служб с пением не было. Кроме того, мы каждый день репетировали – час перед завтраком и еще полчаса перед вечерней. Лишенный музыкальных способностей, я трепетал перед хормейстером, молодым человеком, который вознамерился во что бы то ни стало поднять репутацию хора и обращался с нами особенно строго. Музыкальное искусство в соборе пришло в упадок из-за длительной болезни пожилого органиста; долгие годы за церковное пение никто, кроме него, не отвечал. (Регент также был стар и хором не интересовался.) Желая выправить положение, фонд, за семь или восемь лет до моего приезда, принял на работу помощника органиста – ему не было тогда и сорока, хотя нам он молодым не казался. Назначение его было временным, но периодически возобновлялось ввиду затянувшейся болезни органиста (по крайней мере, такое выдвигалось объяснение). Он должен был играть на службах, учить нас музыке; кроме того, предполагалось, что он вместо старого органиста примет на себя большую часть забот о хоре, однако помощник органиста был ленив и предпочитал проводить время, слоняясь по городским тавернам. Он не бил нас и вообще не делал ничего плохого, но в его неуклюжей походке, небрежной одежде, кривой улыбке и саркастических замечаниях таилось нечто неприятное и пугающее, и его мы боялись даже больше, чем хормейстера.

Последняя должность была учреждена приблизительно в то же время, когда я поступил в школу, после того как каноникам пришлось признать, что и при наличии помощника органиста качество пения выше не стало. Поэтому в хор меня принимал не хормейстер. Он, напротив, часто говорил мне, что в хористы я не гожусь. Не то чтобы я с ним не соглашался или мне очень нравилось в хоре, но одно было хорошо: пел я без заикания. Правда, это меня не спасало, и когда хормейстеру казалось, что я пою во время вечерни фальшиво или слишком тихо (чтобы он не слышал), он унижал меня, а то и колотил. Так же хормейстер обходился и с другими мальчишками, но я был убежден, что за отсутствие музыкальных способностей и заикание он избрал меня своей главной жертвой. Потому-то иногда я и прогуливал вечерню, даже зная, какое наказание за этим последует. Хормейстер доложит о прогуле директору, а тот поймает меня и отходит тростью. Но взамен я получал несколько часов свободы, а к тому же синяки от порки придавали мне некоторый вес в глазах соучеников. Иной раз я решал, что лучше быть битым, чем выставленным на посмешище.

Можно упомянуть еще, что пуще трости директора мы боялись получить затем приглашение на чай к управителю, долженствовавшее подбодрить выпоротого.

Жизнь мы вели самую жалкую. Под школу было отведено темное старинное здание в тени собора на Верхней Соборной площади – бывшая привратницкая. Спать приходилось почти на самом верхнем этаже, в низеньких, на колесиках кроватях. В девять нас запирали и предоставляли обычно самим себе, и радостного в этом ничего не было, так как старшие мальчишки мучили и унижали младших, а я, хоть и относился к первым, разделял участь последних.

С тех пор не прошло и сорока лет, но, кажется, подобное могло происходить только в другой исторический период. Ни одной школе не позволено в наши дни так обращаться с детьми. Спальня зимой не отапливалась, и в любое время года там кишмя кишели крысы. Нас помещалось восемнадцать в одной большой комнате; суровыми зимними ночами мы запирали окна так плотно, как только позволяли расшатанные рамы. В половине седьмого нужно было вставать и одеваться, чтобы успеть к утренней репетиции, за ней следовал скудный завтрак, а далее мы собирались в большой классной комнате на первом этаже, где едва горел камин и вечно пахло самыми дешевыми сальными свечами.

Моим любимым днем недели была суббота, но только до сумерек, когда день сменялся самой ненавистной ночью; ночи на воскресенье я проводил в старой привратницкой один. Моя семья некогда была связана с Турчестером, однако родственников у меня там не имелось. И вот по субботам, после репетиции и завтрака, когда других мальчиков до воскресной утренней службы отпускали к родным, я оставался в полном одиночестве, и никого из взрослых не заботило, чем я занят, поскольку у кухарки и горничной был выходной. Во всяком случае, никто не делал мне ничего плохого. Я проводил день, слоняясь по городу, и возвращался, только чтобы поесть хлеба и сыра, оставленного мне служанками. А ночью, чтобы не спать в огромной спальне, я уносил свою постель в комнатушку под самой крышей – хотя это меня не спасало.

Я чувствовал себя одиноким, отчего и завязал дружбу, вследствие которой оказался замешан в это дело.

Разумеется, я не хочу сказать, что был беспросветно несчастен. Бывали минуты, – когда я наслаждался жизнью: летом, лежа с книгой в траве на Нижней Соборной площади, или осенью, запекая каштаны на углях в классной комнате. Раз или два один из младших каноников, доктор Систерсон, приглашал меня к себе, где со мной ласково обходились его дружелюбная супруга и дети; а еще время от времени я участвовал в играх, и все забывали, что я не такой, как другие. Позднее – не в то время, о котором я сейчас рассказываю, – у меня даже появился приятель – тихий и робкий мальчик; раньше я его не замечал, разве что иной раз восхищался тем, как он умудряется избегать насмешек за свою нелюбовь к грубым играм, шуму и так далее. (У него был брат, много его старше, работавший в библиотеке.) Еще мне нравилось изучать латынь и греческий, преподавал которые старый учитель, страстно увлеченный античной литературой и бескорыстно расположенный к ученикам.

Но в свой первый осенний триместр – после скучных летних каникул, которые я провел у пожилых дяди и тети в отдаленной деревушке в Камберленде, – я все больше и больше скисал. Целыми часами я воображал себе различные варианты обретения свободы. Умирают мои родители, перестает поступать плата за обучение, и меня отпускают на все четыре стороны самому зарабатывать себе на жизнь. Или кто-нибудь меня усыновляет. А если ничего этого не произойдет, в один прекрасный день я просто убегу. У меня были все причины этого желать.

Мало того что меня преследовали собственные товарищи, у всех нас, хористов, имелся общий источник неприятностей: еще одна школа на Соборной площади. Нас, певчих, обучали из милости; школа располагалась в старой приврат-ницкой, а это служило поводом для насмешек. Мальчишки из Куртенэ были богаты – во всяком случае, богаче большинства из нас – и самоуверенны. Они расхаживали по городу в своей приметной форме – синяя блуза, голубые бриджи и туфли с пряжками – и бдительно охраняли свои владения, Нижнюю Соборную площадь, так что нам туда путь был заказан, если мы не хотели быть битыми. С другой стороны, они как ни в чем не бывало разгуливали по нашей территории – Верхней Соборной площади, – а мы должны были проворно убираться с дороги, иначе нам доставалось на орехи.

Однажды в субботу, к концу сентября, пересекая Верхнюю Соборную площадь, я заметил впереди старого джентльмена, знакомого мне в лицо; под мышкой, слева, он нес два каких-то предмета (похожих на большую книгу и пакет), а в правой руке – свой обычный кожаный чемоданчик. Пакет выскользнул, но он, не заметив этого, продолжил путь. Я подобрал пакет и, догнав старика, отдал. Он поблагодарил, и мне показалось, что на него произвели сильное впечатление мое заикание, желтоватый цвет лица и несколько экзотические манеры. Узнав, что я родился в Индии, он заинтересовался, поведал о своей любви к дальним странам и показал книгу, которую держал под мышкой. Он пояснил, что это красивая подборка географических карт, отпечатанная двести лет назад в Лейдене. По его словам, он собирал коллекцию карт и атласов. Он надеется как-нибудь познакомить меня с ней, сказал он. Мне о нем было известно только, что он живет в большом старинном доме в конце Верхней Соборной площади.

Впоследствии я время от времени натыкался на старика и за октябрь и ноябрь побеседовал с ним раз пять, неизменно у задних дверей его дома. Как-то я встретился с ним случайно в субботу, когда на площади было пусто, упомянул, что этот день провожу в одиночестве, и он пригласил меня на чай через неделю, поставив условием, чтобы я никому об этом не говорил; это будет наша тайна, он не поделится ею даже со своей экономкой, а бутерброды и пирожные купит сам. Предположительно я догадывался, чего ожидать: ведь я был уже дважды зван на чай к доктору Шелдрику, который от случая к случаю приглашал к себе в дневное время мальчиков. (Директор об этих посещениях то ли не знал, то ли не заботился – скорее последнее, поскольку они с управителем были стойкими приверженцами Низкой церкви и союзниками в запутанных политических делах капитула.)

Я был по натуре подозрителен и уже умел хранить секреты; как скрытность, так и инстинктивное недоверие к людям были привиты мне с самых ранних лет вследствие упомянутых выше семейных неурядиц, из-за которых мои родители вскоре разъехались. Причастность к так называемому делу Стоунекса повлияла на меня ужасно – и оттого, что никто о ней не знал, мне приходилось еще хуже. В то время я поклялся себе не открывать никому тайн, в которые проник совершенно случайно. (По правде говоря, у меня не было друга, которому я рискнул бы довериться.) Молчание тяготило меня, заставляя чувствовать себя виноватым, но снять с себя этот груз я не мог. Долгое время я хранил в тайне все, что мне было известно, и избегал разговоров на соответствующую тему; и лишь несколько лет назад, когда в одной из газет появилась совершенно нелепая статья, позволил себе отправить туда письмо с исправлением фактических ошибок. Именно это письмо совершенно непредвиденным и ненамеренным образом снова втянуло меня в дело Стоунекса, и оно же, хотя и не впрямую, дало толчок к написанию настоящего «Послесловия» . Кроме несчастных детей бедолаги Перкинса, я, вероятно, остаюсь на сегодняшний день последним в живых из всех жертв этого дела.

И вот в начале декабря, в субботу, я первый раз пересек порог этого дома – первый из двух, поскольку я был там еще лишь однажды. (После смерти старого джентльмена его сестра за считанные месяцы обратила все унаследованное имущество – прежде всего банк, но также и различные владения в городе и окрестностях – в наличные и уехала жить за границу. В доме вскоре обосновалась адвокатская контора Голлопа и Кнаггза, существующая по сей день.)

Чаепитие у старого джентльмена очень мне понравилось. Он усадил меня за стол, сам сел напротив и разговаривал со мной как со взрослым. В отличие от управителя он не стал сюсюкать, а главное, ни словом не упоминал о порке.

Старый джентльмен спросил меня об учебе. Я сказал, что люблю греческий и латынь, поскольку мне нравится преподаватель классических языков, а он признался, что ненавидел этот предмет и знал его из рук вон плохо. (Замечу попутно: благодаря добродушному старому учителю я так пристрастился к классической филологии, что продолжил заниматься ею в частной средней школе, а затем и в Кембридже.) Как я узнал, старый джентльмен тоже обучался в свое время в школе певчих. Мы убедились в том, что по прошествии шести десятков лет в жизни учеников изменилось очень мало. Обнаружилась и еще одна деталь сходства.: по его словам, в моем возрасте он тоже заикался. Мы посудачили об учителях. Мистер Стоунекс спросил меня о помощнике органиста, я мало что смог сказать, и это, кажется, его удивило.

Перед самым моим уходом старый джентльмен спохватился, что забыл об обещанных атласах. Он, на мой взгляд, слишком много времени потратил на рассказы о том, как в детстве хотел стать моряком или исследователем дальних стран, чем и объяснялась его любовь к атласам. От мечты о путешествиях пришлось отказаться: преждевременно умер его отец, оставив на него, совсем молодого, семью. Дальше он в довольно туманных, на мой взгляд, выражениях, заговорил о том, как над ним посмеялась судьба: он спал и видел вернуться в родной город героем – великим воином или смелым путешественником – и пожать лавры всеобщего преклонения, и на его долю в самом деле выпал подвиг, но только тайный. Благодарности и восхищения он не дождался, его подвиг не был признан, а его самого гонят и презирают. Описывая это, он совсем расстроился. Тогда я, конечно, его не понял и только три года назад догадался, что он имел в виду. (Эти ничего для меня не значившие слова я запомнил потому, что вскоре сам сделался хранителем страшной тайны.) Старый джентльмен так увлекся своей историей, что забыл о времени. Звон старинных часов (к счастью, они немного спешили) напомнил нам, что час уже поздний; мне пришлось проститься, так и не увидев хваленые атласы, и хозяин обещал, что вскоре пригласит меня еще раз и я смогу всласть ими налюбоваться.

Мистер Стоунекс проявил ко мне большую доброту, и все же не думаю, что он был очень хороший человек. Определенно, не совсем хороший. Он плохо обошелся со своей сестрой, когда она была совсем юной и ей приходилось трудно. Помню, когда я узнал, что все его состояние отойдет сестре, которая, как оказалось, жила в Харрогейте, едва сводя концы с концами, мне, как и многим в городе, подумалось: ну вот, из зверского убийства старого джентльмена проистекут хоть какие-то положительные последствия. Сестра, как выяснилось, жила несколько лет в крохотном домишке и недавно перенесла удар, приковавший ее к постели. Есть что-то очень романтическое в подобных историях: на забытого родственника, страдающего от болезней и бедности, внезапно сваливается громадное состояние.

Через несколько лет после убийства, в феврале 1903 года, в «Дейли Мейл» появилась статья. По утверждению журналиста, сестра мистера Стоунекса всегда считала, что брат обманул ее при дележе отцовского наследства. В статье пересказывалась эта история. Отец больше любил дочь, чем старшего ребенка; враждебность между братом и сестрой усиливало еще и несходство их характеров: брат был осторожен, необщителен, робок, сестра – темпераментна, склонна к крайностям, не терпела однообразия. Когда умер отец, сестре было четырнадцать, и брат, семью годами ее старше, в отместку стал плохо с ней обращаться.

В шестнадцать лет она была одной из самых богатых наследниц в округе, но брат отказал ей в приданом, отчего молодые люди из благородных семей не спешили претендовать на ее руку. Устав от дурного обращения со стороны брата, она позволила себя соблазнить и увезти человеку много ее старше – актеру, который посетил город в составе театральной труппы. Она и сама пробовала добыть себе пропитание на театральных подмостках, но, за исключением нескольких блестящих успехов в самом начале, карьера не задалась. У нее было все: страсть, убедительность и дерзновенность, однако она не умела держаться в рамках написанного текста и все время импровизировала, в результате другие актеры отказывались выходить вместе с нею на сцену и менеджеры перестали ее нанимать. В последующие годы, по словам сестры мистера Стоунекса, брат все так же удерживал ее долю наследства. Достигнув двадцати одного года, она попробовала заявить о своих правах, но потерпела неудачу, и тогда любовник бросил ее с малолетним ребенком. Автор статьи упоминал, что соблазнитель и сам был связан родственными узами с одним аристократическим ирландским семейством и, невзирая на свой несколько сомнительный способ заработка, не оставлял надежд на выгодную женитьбу.

Все это, разумеется, происходило лет за тридцать до того времени, о котором я повествую: когда я сидел напротив мистера Стоунекса за большим столом в общей комнате и он рассказывал, как ему пришлось пожертвовать своими детскими мечтами. Несколькими годами позднее я предположил, что его мучила совесть за то, как он поступил с сестрой; может быть, он даже видел во мне сына своей сестры, которого прежде прогнал от порога без гроша в кармане. Я ему сочувствовал, поскольку знаю, как давит ощущение вины, ведь если искать среди ныне живущих людей виновника несправедливого и жестокого убийства, о котором сейчас идет рассказ, то это окажусь именно я. Гораздо позже, однако, я убедился в том, что решительно ошибался на его счет.

После того чаепития я разговаривал с мистером Стоунек-сом еще только дважды, и первая из этих бесед состоялась спустя неделю, а следовательно, за семь дней до смерти старого джентльмена. Мы столкнулись на Соборной площади, он спросил, где я собираюсь провести рождественские праздники, и я ответил, что останусь в школе: тетя и дядя меня больше не приглашают, поскольку сочли себя слишком старыми и больными для таких хлопот. Он ничего не сказал, но как будто задумался. Больше я с ним не встречался вплоть до дня его смерти.

Дело Стоунекса всю жизнь не шло у меня из ума, но еще несколько месяцев назад я не подозревал, что когда-либо получу новые сведения, а тем более обнародую те, которые хранил от всех в тайне. Цепочка событий, приведшая к раскрытию истины, началась со статьи в «Дейли мейл», хотя сама статья не содержала в себе ничего, кроме сплошной лжи. Публикация была приурочена к кончине профессора Куртина; журналист воспользовался тем, что доброе имя покойников дозволено чернить безнаказанно. С самого дня убийства мистера Стоунекса не было недостатка как в дичайших версиях, так и в клеветнических измышлениях по адресу различных участников событий. Странность этой статьи заключалась в том, что автор, не зная, жив ли еще Остин Фиклинг, просто-напросто полностью исключил его из своих рассуждений, продемонстрировав тем самым крайнюю степень трусости и беспринципности.

Заметка была озаглавлена « Разоблачение турчестерского заговора». Прежде всего автор заявлял, будто с самого начала циркулировали слухи, что доктор Куртин тем или иным образом был замешан в деле об убийстве. Никому до этого всерьез не приходило в голову, что доктор Куртин лгал, хотя жертвой обмана его считали многие. Согласно журналисту, теория о таинственном брате, выдвинутая доктором Курти-ном на дознании, являлась намеренным искажением истины. Бредовая идея автора заключалась в том, что доктор Куртин якобы сам забил до смерти мистера Стоунекса, когда пришел к нему на чай, а затем несколько часов перерывал дом в поисках денег и ценных бумаг. Таким образом, писал автор, молодой врач был прав, утверждая, что ко времени осмотра тела мистер Стоунекс был мертв уже несколько часов.

Зная, что эта идея не имеет ничего общего с действительностью, я все же не поддался искушению обнародовать сведения, которыми располагал сам. Тем не менее я позволил себе послать издателю газеты краткое письмецо; пояснив, что учился тогда в школе и был шапочно знаком с мистером Стоунексом, я указывал на обстоятельство, которое в прах разбивало все доводы автора статьи. А именно: в день убийства вместе с доктором Куртином в новом доме настоятеля находился и Остин Фиклинг, причем на дознании эти двое противоречили друг другу. Таким образом, участие доктора Куртина в заговоре практически полностью исключалось. Письмо было опубликовано, и последовал обмен мнениями. Именно вследствие этой публикации мисс Нейпир, автор книги, изданной затем под названием «Турчестерская тайна», обратилась ко мне через несколько лет с просьбой о помощи.

Старый джентльмен не представлял себе, как поддерживало меня воспоминание о его доброте в последующие недели, когда все мои беды, казалось, удвоились. Я не зна прежде, что такое английская зима, а в тот год она выдалась суровой, с продолжительными морозами и плотным, удушающим туманом. Нам, в нашей огромной спальне в старой привратницкой, приходилось разбивать утром лед в ведрах, чтобы умыться. Хотя мы затыкали щели в окнах тряпками, ночами через них утекало последнее тепло, и мы, под нашими тонкими одеялами, часто не могли заснуть. Я страдал от озноба, без конца кашлял и хлюпал носом.

Близилось Рождество, и меня все больше и больше удручала перспектива провести его одному в старинном здании. Мы, мальчишки, часто пугали друг друга рассказами о духах, там обитавших; и в самом деле, с лестницы ночами доносился скрип, словно кто-то пробирался в пустующую чердачную комнатку под самой крышей. Среди учеников из поколения в поколение передавалась повесть о призраке – призраке каноника из старых времен, – который неизвестно зачем прокрадывался ночами на чердак. Много раз я лежал ночью без сна и слушал шаги привидения. Даже в окружении спящих товарищей я чувствовал себя при этом неуютно. Страшно было и подумать о том, чтобы на десять дней рождественских каникул остаться с этими звуками наедине. Особенно после того, как я заподозрил, что иной раз по лестнице и в самом деле кто-то поднимается. В день Рождества (в том году он выпал на воскресенье) все другие хористы после второй утренней службы должны были отправиться домой, а я – остаться в одиночестве. Правда, предполагалось, что за мной будут присматривать директор и его жена, но оком не только недоброжелательным, а еще и нетрезвым. Я опасался, что доктор Шелдрик принудит меня провести праздник с ним – только фотографий по причине холода делать не будет.

Потому я так и дорожил дружбой с мистером Стоунексом. Нашелся взрослый человек, который ценил меня самого по себе, ничего от меня не желая, – и это придавало мне значимость в собственных глазах. И совсем уж переполняло меня гордостью то, что нашу дружбу нужно было хранить в тайне. Я думал об этой дружбе перед сном, держался за нее, как за волшебный талисман. Мне было известно нечто, о чем другие мальчики не подозревали. О чем не догадывались даже учителя. (Я привык держаться за свои секреты, возможно, чересчур привык. Привычка молчать сделалась моей второй натурой.) Я рисовал себе картины, как старый джентльмен объявляет меня своим приемным внуком и забирает из школы к себе в дом. Но это были пустые мечты, а реально можно было надеяться на то, что он пригласит меня к себе на рождественский обед.

В четверг накануне Рождества я с еще одним хористом возвращался к себе после утренней репетиции. Всю предыдущую ночь шел снег – зрелище для меня необычное, поскольку я никогда его прежде не видел. Я был погружен в собственные мысли, напуганный объявлением, которое сделал во время репетиции хормейстер, и заметил старого джентльмена (он, вероятно, направлялся в банк), лишь когда нас разделяло каких-нибудь несколько шагов. Внезапно мистер Стоунекс окликнул меня по имени. Второй мальчик, шагавший впереди, из любопытства обернулся; в тот же самый миг я заметил молодого мистера Куитрегарда, который, как обычно в это время по четвергам, шел открывать библиотеку.

Мистер Стоунекс спросил, не приду ли я к нему на рождественский обед. Потом добавил:

– Вы ведь не видели еще мои карты? Сегодня днем я должен получить замечательный старый атлас; если вы у меня будете, я вам его покажу.

– Я бы очень хотел, сэр. Когда?

– Сегодня днем, – отозвался он.

Его слова были двусмысленными, но мне так хотелось получить приглашение на этот день и прогулять вторую репетицию, что я истолковал их в свою пользу. В душе я подозревал, что атлас будет доставлен сегодня, а посмотреть на него я смогу в Рождество, и таким образом приглашение это являлось не более чем выдуманным предлогом, чтобы пропустить репетицию. Однако положение мое было отчаянным, и я ухватился за соломинку.

Мисс Нейпир послала мне письмо с просьбой помочь ей в работе над книгой четыре года назад, как раз когда над Европой начала сгущаться черная тень, которая ныне только-только успела рассеяться. Я отказался. Не потому, что не испытывал интереса, – напротив, не проходило дня, чтобы я не вспоминал, с болью в душе, бедного Перкинса. Знаменитый комплект ключей от дома мистера Стоунекса, наделавший в свое время так много шуму, долгие годы находился у меня на столе, где я созерцал их каждый день. Эти ключи служили ответом на вопрос, как убийца выбрался из дома, оставив двери закрытыми, и потому делали бессмысленными любые споры о виновности или невиновности Перкинса.

Ничего этого я мисс Нейпир объяснять не стал, а написал только, что много лет назад принял решение не обнародовать по этому делу никаких не известных публике сведений. Однако тон ее письма, откровенный и дружелюбный, располагал к себе, и я предложил дать мне на просмотр готовую рукопись, чтобы очистить ее от фактических ошибок, какими пестрела вздорная газетная статья. Я совершенно недвусмысленно оговорил, что воздержусь от советов по поводу каких бы то ни было предположений, сделанных автором книги. Мисс Нейпир поблагодарила меня и приняла эти условия. Таким образом, через несколько месяцев я получил рукопись «Турчестерекой тайны» и сделал несколько фактических поправок, о чем автор с благодарностью упоминает в « Уведомлении ».

Именно эта ссылка, а также более раннее письмо в газету косвенным путем привели к тому, что мне было поручено опубликовать приведенный выше рассказ. Поскольку я был упомянут в книге как преподаватель и архивариус школы певчих, около года назад ко мне обратился с письмом библиотекарь Колчестерского колледжа. (Необходимо пояснить, что сразу по получении диплома я возвратился в Турчестер и – хотя это может показаться странным – поступил учителем в ту самую школу, где прежде был так несчастлив. Сам не знаю, что послужило причиной: желал ли я, памятуя о собственных несчастьях, облегчить положение нынешних учеников или меня, словно привидение, тянуло к тому месту, где столь многое было пережито. К тому времени со смерти мистера Стоунекса прошло уже девять лет и многие из тех, кого упоминал доктор Куртин, давно уже покоились в могиле. Однако довольно об этом, я повествую не о собственной жизни – она в последнее время не столь интересна и мне самому, что уж говорить о других людях.)

Гипотеза, выдвинутая в «Турчестерской тайне», широко обсуждавшаяся и в основном принятая публикой, меня не занимала, поскольку я знал, что она неверна. Я немало позабавился, слушая во многих домах и барах города горячие споры по ее поводу. Если ко мне взывали, надеясь из первых рук получить сведения о происшедшем, я сумрачно мотал головой, хотя честнее было бы, конечно, открыто заявить, что я предпочитаю хранить их при себе. Хотя книга мисс Нейпир не содержит неизвестных мне фактов, касающихся убийства, меня очень привлек собранный ею материал о ранних годах мистера Стоунекса, о его отношениях с сестрой и отцом – натурой весьма неординарной, – а также о дальнейших судьбах связанных с этим делом лиц.

Мисс Нейпир сообщает, что сразу после смерти отца мистер Стоунекс положил конец многим роскошествам, на которые тот не скупился ради дочери, и сестре пришлось забыть о богатых нарядах, горничных, бесконечных гувернантках, которых она третировала, и о предоставленном в ее исключительное распоряжение выезде с пони. Своевольная, балованная барышня наверняка решила, что брат желает отыграться за те притеснения и насмешки, которым подвергал его отец. Верно, что в последующие два года он не выказал готовности уделить ей что-либо из их общего наследства, а также не следил за ней как должно, почему она и смогла сблизиться с актером, с которым впоследствии бежала. Мисс Нейпир подтверждает, что через пять лет, достигнув совершеннолетия, сестра потребовала свою долю большого, как она полагала, наследства, но не получила ничего. Последовала ожесточенная схватка в суде, и, возможно, мистер Стоунекс прибегал не только к законным методам, дабы удержать наследство сестры. Мисс Нейпир открывает, впрочем, что у него были веские основания так поступить. Когда отец ребенка мисс Стоунекс убедился в том, что богатое наследство ей не достанется, он тут же ее бросил.

Оставшись без средств к существованию и потерпев неудачу на сцене, она нашла себе место экономки в Харрогейте и тем же занятием зарабатывала себе на жизнь ни много ни мало – почти двадцать пять лет. Сын ее вырос в бедности. Он был глубоко ожесточен и против своего отца, который бросил их с матерью, и против дяди, отказавшего матери в законной доле родительского наследства. Мать называла себя миссис Стоунекс и намекала, что является вдовой некоего Стоунекса, принадлежавшего к хорошо известной семье с запада. Возможно, она надеялась, что неженатый брат назначит ее сына своим наследником. Однако, поддавшись злобным чувствам, она разрушила собственные планы тем, что внушила сыну ненависть к дяде, который якобы их обездолил. Она не уставала ему напоминать, как бы они жили, получив то, что причитается им по праву и морали: ей не пришлось бы потеть за корку хлеба, а его ждало бы блестящее будущее. В результате мальчик, порывистый и необузданный по натуре, воспылал против дяди такой злобой, что в восемнадцатилетнем возрасте отрекся от родства со стороны матери и принял фамилию отца.

В поисках своего отца юноша отправился в Ирландию, где попытался установить родственные отношения с большими семействами Ормонд и де Бург (отец всегда утверждал, будто связан с ними кровными узами). Однако его без церемоний отвергли, указав, что ни он, ни его отец не имеют никаких законных оснований претендовать на это родство. Затем он отыскал отца – как выяснилось, безнадежного пьяницу, обремененного долгами и многочисленными незаконными отпрысками мал мала меньше. Взъярившись на сей раз против отца, юноша обвинил его во всех своих несчастьях, не исключая и хромоту, хотя, по правде, она была врожденной, а отнюдь не приобретенной. Обманувшись в надеждах на отцовских родственников, он с новым пылом взялся за семейство матери и украденное наследство. Но если в первом случае он обольщался претензиями отца на аристократическое происхождение и, открыв истину, был страшно разочарован, то к дяде он с самого начала не питал иных чувств, кроме обиды и желания отомстить.

Меня особенно заинтересовали изыскания мисс Нейпир, касающиеся дальнейшей судьбы сестры мистера Стоунекса, после того как последняя получила наследство брата. О том же предмете упоминал и библиотекарь, когда прислал мне письмо с извещением, что профессор Куртин (выйдя в отставку, он возвратился в Кембридж в качестве почетного члена совета колледжа) доверил правлению колледжа запечатанный конверт с рассказом о событиях, свидетелем которых он явился. Там, как все решили, содержались сведения, способные пролить новый свет на дело Стоунекса. За несколько лет до своей кончины он оставил сопроводительное письмо с указанием вскрыть конверт не ранее того, как со дня смерти автора минет пятнадцать лет (они только что истекли, сообщал библиотекарь), и соблюсти при этом ряд условий. Как раз для выполнения этих условий библиотекарю и понадобилась моя помощь.

В ответном письме я пообещал содействовать, чем только смогу. В следующее послание библиотекарь вложил копию сопроводительного письма доктора Куртина. Едва ли нужно говорить, как меня удивило, что рассказ непосредственного участника событий должен был увидеть свет так много лет спустя, и как мне хотелось, чтобы поставленные условия были выполнены. Я никогда не надеялся, что кто-либо поверит моей версии событий, поскольку принадлежала она всего лишь двенадцатилетнему мальчишке. Но вот мне стало известно свидетельство, которое ее подтверждало. Исходило оно от человека, который в тот роковой день тоже побывал в новом доме настоятеля и имел причины скрыть часть того, что знал.

Хотя в то время я не подозревал о существовании доктора Куртина, он – как я убедился, читая отчет, – заметил эпизод с моим участием, произошедший утром вслед за тем, как мистер Стоунекс пригласил меня к себе на Рождество. (Которое оказалось на самом деле несчастливейшим Рождеством в моей жизни.) Внезапно открывшаяся приятная перспектива так меня вдохновила, что я расслабился и, пересекая Верхнюю Соборную площадь, не успел убраться с пути большого мальчика из Куртенэ. Он стал дразнить меня упоминанием старой привратницкой, я попытался ответить, но начал отчаянно заикаться, он состроил рожу, выхватил у меня листок с нотами и бросил в грязный снег. Потом он меня ударил, наступил на ноты и втоптал их в грязь, еще и порвав при этом.

Весь тот день я трясся от ужаса, ожидая второй репетиции.

Мисс Нейпир ухитрилась разыскать сестру мистера Стоунекса; оказалась, что она обитает в огромной вилле в окрестностях Женевы. На просьбу мисс Нейпир о встрече она не откликнулась, но неутомимая писательница сумела вступить в контакт со слугами, которые у нее работали. Она узнала, что хозяйка виллы не имеет друзей и принимает только своих финансовых советников. Насколько было известно слугам, родственников у хозяйки тоже не осталось. Мисс Нейпир длительное время искала ее сына (на позднем этапе ее задачу осложнила начавшаяся война), который, вероятно, являлся единственным наследником ее внушительного состояния, однако ничего не смогла о нем узнать.

Чуть менее года назад я получил от библиотекаря Колчестерского колледжа сопроводительное письмо, составленное доктором Куртином. Там было сказано: «По прошествии пятнадцати лет со дня моей смерти конверт разрешается вскрыть, если будут выполнены перечисленные ниже условия. Когда мой рассказ будет прочитан библиотекарем, ректором и членами совета колледжа, его можно использовать так, как они сочтут нужным. Условие заключается в том, чтобы оба нижепоименованных лица были к тому времени официально признаны умершими, в противном же случае конверт должен оставаться запечатанным до смерти последнего из них».

Библиотекарь утверждал, что один из этих людей еще жив, и просил сведений о другом. Собственно, по этому вопросу я сообщался письменно с мисс Нейпир, но ни к какому заключению мы не пришли. Беседа в Женеве тоже не помогла, но на обратном пути мне пришла в голову идея, которая затем принесла плоды. Поэтому через несколько месяцев я смог предоставить доказательства, удовлетворившие библиотекаря и ректора колледжа, что названного в письме лица нет в живых.

Библиотекарь послал мне к тому же заметку, сделанную доктором Куртином на конверте, в котором хранился его рассказ. Я был заинтригован, поскольку точно знал, когда и почему это добавление было внесено. Я сам и дал к этому толчок.

Став взрослым, я постарался как можно больше узнать о людях, замешанных в этом деле. Однажды, когда я был студентом-старшекурсником в Кембридже, до меня дошли новости об одном из них, и через несколько дней я отправился поездом в Оксфорд, где доктор Куртин – то есть профессор Куртин – уже три года заведовал кафедрой средневековой истории, после того как Скаттард, занимавший этот пост с 1882 года, внезапно умер в сорокачетырехлетнем возрасте. Заведовать публикацией Турчестерского манускрипта фонд поручил Скаттарду, однако профессор Куртин выпустил тем временем в свет авторитетную и увлекательную «Историю Альфреда Великого». Именно благодаря этой биографии он получил в конце концов кафедру, несмотря на то что, по мнению некоторых его коллег, отошел в своем труде от строгой научности, отдав дань воображению. Я посетил лекцию, которую он читал в тот день. Говоря о правлении Этельреда Неразумного, он необычайно живо представил слушателям основных действующих лиц этого загадочного периода – хотя, возможно, дал излишнюю волю своей фантазии, в ущерб строгим фактам. После лекции я подошел к нему и поблагодарил за полученное удовольствие. Когда я упомянул, что учился в Турчестере, профессор Куртин тут же пригласил меня на чаепитие в свой кабинет.

Я завел было разговор о деле Стоунекса, но профессор Куртин дал понять, что не хочет об этом распространяться. Потом я упомянул, в прошедшем времени, Остина Фиклинга. Он начал меня расспрашивать, я ответил, что недавно узнал о Фиклинге плохие новости, и показал вырезку из газеты «Турчестер Кларион». Это было сообщение о смерти Фиклинга в Риме после долгой и мучительной болезни. Журналист пространно вспоминал дело Стоунекса и случайно заметил, что ирландский актер Валентайн Батлер (он носил и другое имя – Валентайн Ормонд), который бежал с младшей сестрой мистера Стоунекса, умер за много лет до убийства.

Прочитанное явно взволновало профессора Куртина. Я сделал вид, будто думаю, что он удручен смертью своего старого друга, но в глубине души предполагал иное. Должно быть, именно после этого случая он написал на конверте, что был не прав относительно исполнителя роли. Увидев в заметке дату смерти Ормонда, профессор Куртин понял ошибочность своей гипотезы, что мистера Стоунекса изображал во время чаепития муж его сестры. Эта родственная связь, как он думал, породила оговорку, единственную за все время представления, в остальном безупречного. Когда Ормонд отпал, профессор Куртин задумался, конечно, кто же на самом деле сыграл роль мистера Стоунекса. Его изначальное предположение, что обманщик допустил весьма значимую оговорку, было правильным, но в чем она заключалась, он так и не понял.

Профессор Куртин был так любезен, что при прощании пригласил меня как-нибудь попить чаю у него дома и познакомиться с его женой и детьми – вернее, детьми его жены.

День убийства я провел в тревоге, так как на утренней репетиции хормейстер объявил, что недели две, начиная с завтрашнего дня, орган не будет действовать и, дабы восполнить этот недостаток, мы во время главной рождественской службы должны будем петь псалмы а капелла. Я был назначен одним из солистов! Мне вручили ноты, по которым я должен буду петь на дневной репетиции, а спустя всего несколько минут их разорвал и перепачкал мальчишка из Куртенэ. Ненавистные ноты навлекли на мою голову еще большую беду: хормейстер требовал, чтобы партитура возвращалась ему в безупречном состоянии, а иначе впадал в ярость. Я догадывался, что он поручил мне петь соло с единственной целью меня унизить. Как же он будет обрадован, когда я покажу ему испорченные ноты, давая предлог выпороть меня еще сильнее, чем обычно. Остаток дня я размышлял в школе о том, какой стыд и унижение ждут меня на вечерне.

Разумеется, решение закрыть орган после четверговой вечерней службы повергло в панику не меня одного. Как показано в отчете доктора Куртина, отсрочка освящения обновленного органа спутала планы заговорщиков.

Хотя мисс Нейпир привела несколько поразительных фактов относительно убийц и их мотивов, а также выдвинула теорию, которую можно смело назвать блестящей, быть вполне откровенной она не могла, поскольку не знала, живы ли затрагиваемые ею лица. Ей, разумеется, было известно, что Остин Фиклинг успел умереть, а почти девяностолетняя леди до сих пор здравствует. Но у нее не было сведений о человеке, которого она не могла назвать по фамилии, а именовала «главным заговорщиком» и который, подобно Фиклингу, исчез сразу же после убийства. Именно этот человек, доказывала она, вовлек в заговор Фиклинга. Заговорщикам требовалось на кого-нибудь свалить убийство, и при помощи надписи мелом на грифельной доске к преступлению припутали ни о чем не подозревавшего Перкинса. Кроме того, нужен был в высшей степени почтенный свидетель, который дал бы уличающие Перкинса показания, и в силки заманили ни о чем не подозревавшего доктора Куртина.

Мисс Нейпир обнаружила свежее упоминание о главном заговорщике, из которого следовало, что, разменяв восьмой десяток, он еще здравствует. От его прежнего знакомого она узнала, что его видели недавно в Неаполе.

Мне в тот же миг стало ясно, кого она считает главным заговорщиком, и мою догадку подтвердило сопроводительное письмо доктора Куртина, где были названы двое подозреваемых. Желая поскорее ознакомиться с рассказом Куртина, я взялся расследовать, жив ли еще этот человек. В результате моих усилий два месяца назад, вслед за кончиной старой леди (которая случилась через полгода после моего к ней визита – внешне неудачного, но на самом деле весьма полезного), в профессорской комнате колледжа собрались ректор колледжа, члены совета и, в качестве единственного постороннего, я; засим библиотекарь вскрыл печать и зачитал вслух рассказ доктора Куртина.

Одна из загадок, которые стояли перед мисс Нейпир, заключалась в том, каким образом убийца проник в дом, если мистер Стоунекс открывал дверь только миссис Баббош и официанту и только в то время, когда их ожидал. Блестящее предположение мисс Нейпир разрешило эту трудность: убийца явился за минуту или две до Перкинса, то есть до половины шестого, и мистер Стоунекс думал, что открывает дверь официанту.

Такую же остроумную гипотезу мисс Нейпир выдвинула и по поводу того, как и когда убийца покинул старый дом настоятеля: убийца переоделся в женское платье; он был той самой женщиной, которую директор, Эпплтон, встретил на задворках дома без двадцати шесть и которая, в ответ на его вопрос обо мне, направила его за угол, к парадной двери.

Собственно, оба эти предположения, изобретательно связывавшие воедино все известные факты, были ошибочны, хотя и недалеки от истины. Женщина, встреченная Эпплтоном, была и в самом деле женщиной, а мистер Стоунекс не открывал дверь своему убийце в половине шестого, поскольку был уже мертв. Однако мисс Нейпир высказала две верные догадки: относительно способа, при помощи которого убийца проник в дом, а также относительно того, что человек, встреченный директором, изображал лицо противоположного пола.

Весь день размышляя над своим положением, я внезапно решил, что прогуляю не только репетицию, но и вечерню. Прежде я себе подобного не позволял и о возможных последствиях не имел понятия, но куда более зримо мне представлялся неизбежный позор, ждавший меня на вечерне.

Я убедил себя в том, что действительно приглашен сегодня мистером Стоунексом поглядеть на новый атлас, и, еще не решив, идти или нет, прибрел все же к парадной двери нового дома настоятеля.

Было десять минут пятого; называю это время с точностью до минуты, так как, освободившись от школьных занятий без четверти четыре, я постоянно рисовал себе в мыслях картины: вот другие мальчики приходят на репетицию, вот хормейстер отмечает присутствующих – и высчитывал, когда он поймет, что меня нет. Подойдя к парадной двери мистера Стоунекса, я заметил Перкинса, который нес в гостиницу напротив вчерашние грязные кастрюльки и тарелки.

Когда я подошел, мне бросился в глаза пришпиленный к двери обрывок бумаги, на котором мелкими, различимыми только вблизи буквами было написано: «Входите». Догадываясь, что приглашение адресовано официанту, я предпочел отнести его на свой счет и потому, после безрезультатного стука, дернул дверь; она оказалась незапертой, и я вошел.

Общая комната была пуста и выглядела точно так же, как в последний раз, только на столе был сервирован не чай, а обед. Еда, оставленная Перкинсом, остывала. Рядом с кастрюльками и тарелками лежал большой, переплетенный в кожу том, который я осмелился открыть и обнаружил, что это старый атлас с самыми восхитительными картинками ручной раскраски. Атлас явно был тот самый, о котором старый джентльмен упоминал утром, и я, уверенный, что хозяин задержался где-то в доме, решил ждать, пока он не выйдет к обеду.

Десять минут я разглядывал атлас. Потом почувствовал себя неловко: вдруг мистеру Стоунексу не понравится, что я его здесь ожидаю. Все более удивляло, что никто не приходит, еда остывает и в доме не слышится ни звука. Заглянуть в другие помещения я не осмеливался. Осматриваясь, я увидел на пристенном столике доску, а на ней послание мелом, в точности как описал впоследствии официант. Не сомневаюсь, что Перкинс пересказал его правильно, поскольку я тогда подумал: раз мистер Стоунекс занят, значит, ждать не стоит, – и вышел на улицу.

Я находился в затруднительном положении. Пока не стемнеет, я рисковал привлечь к себе внимание, расхаживая по городу в школьной форме – простая черная курточка, крапчатые бриджи и белый шарф, – ведь всем было известно, что у нас в это время репетиция. Мне пришла в голову мысль. Потихоньку – чтобы не попасться на глаза знакомым – я обогнул угол, подобрался к собору и заглянул в окно дома капитула, где проходила репетиция. Я увидел стоявшего у рояля хормейстера – он никогда не садился, чтобы иметь возможность без промедления отвесить кому-нибудь из мальчиков затрещину. Раз он играл на рояле, значит, мистера Слэттери еще не было, и это меня не удивило, поскольку он частенько опаздывал. Чуть позже – приблизительно без двадцати пять – он влетел в помещение, как всегда с вызывающей и одновременно ленивой гримасой на лице. Хормейстер зыркнул на него, однако мистер Слэттери, хитро улыбнувшись, придвинул стул и сел к клавиатуре. Должен оговорить, что ничего необычного я в его внешности не заметил. Одежда его была в беспорядке, но так он ходил всегда. Одутловатое лицо раскраснелось – однако это можно было приписать выпивке. Короче говоря, он выглядел так, словно провел день, как обычно, – тихо-мирно сидя в пивной. Следующие несколько минут я наблюдал со стороны, как другие мальчики и мужчины певцы занимались своим обычным делом без меня, и при этом испытывал странное чувство, что я больше не один из них – как если бы я умер. Все мои страхи из-за испорченных нот показались мне вдруг смешной ерундой.

Сцена казалась уютной, хотя, окажись я внутри, меня бы затрясло от страха. Газовые лампы были выключены, только в углу ярко полыхало пламя в печке, приглушенно слышалась музыка. Однако я не обольщался этой мирной картиной и предпочитал оставаться снаружи, в холоде и темноте. Незадолго до пяти, к самому концу репетиции, прибыл на вечерню Эпплтон, хормейстер отозвал его в сторону, лицо директора потемнело, и я понял, что речь идет обо мне. Чувство отчужденности исчезло, и, увидев, как Эпплтон шагнул к двери, я не усомнился, что он идет меня искать. Внезапно меня осенила мысль, что самый лучший способ не попасться ему на глаза – это следовать за ним.

Больше получаса я таскался за ним в сумерках. Игра мне понравилась, однако рос и страх, поскольку рано или поздно придется обнаружить себя и получить порцию розог. Приблизительно в двадцать минут шестого Эпплтону встретился на Сент-Мэри-стрит приветливый молодой человек, который работал в библиотеке настоятеля и капитула. Разговора их я не слышал, но предположил затем, что мистер Куитрегард, ничего дурного в виду не имея, упомянул о нашей утренней встрече с мистером Стоунексом, после чего Эпплтон поспешно направил стопы к Соборной площади. Чуть позднее половины пятого я следовал, ярдах в пятидесяти позади директора, мимо задворков нового дома настоятеля. С доктором Куртином и Остином Фиклингом мы разминулись, вероятно, совсем ненамного.

Я поравнялся как раз с задней дверью, когда Эпплтон внезапно обернулся, и, чтобы не быть замеченным, мне пришлось прижаться к воротам. Я испугался, что он направится в обратную сторону и наткнется на меня, но он просто заслышал сзади шаги. Это была старая женщина. Эпплтон обратился к ней, как свидетельствовал потом на дознании, с вопросом, не видела ли она меня. Она ответила, что видела, кажется, у парадной двери. Тогда я не слышал, разумеется, их разговора, но Эпплтон, к моему облегчению, двинулся через переулок и обнаружил на улице – как он опять же утверждал перед жюри – не меня, а стучавшего в дверь Перкинса. (Думаю, женщина затем его туда и послала, чтобы ему попался на глаза Перкинс.)

Чего не заметил Эпплтон – но заметил, следуя за ним в нескольких ярдах, я, – это что женщина вышла из задней двери нового дома настоятеля.

Мисс Нейпир заподозрила, что старая женщина имеет прямое отношение к тайне, и собрала почти все необходимые для разгадки данные, но все же неправильно расположила фрагменты головоломки, а иные и вовсе не обнаружила. Например, она не поняла, почему лицо жертвы было так зверски изуродовано. Самое главное, она оставила без внимания слова доктора о том, что смерть жертвы наступила раньше, чем можно было заключить из всех прочих показаний. Кроме того, время прихода убийцы, предположенное мисс Нейпир, слишком позднее: он не успел бы за десять минут изуродовать лицо жертвы (ухитрившись не испачкаться при этом в крови), перевернуть весь дом в поисках завещания, а затем покинуть его в двадцать минут шестого, когда мы с Эпплтоном видели вышедшую оттуда женщину.

Поняв, что женщина явилась из нового дома настоятеля, я заинтересовался, ибо знал, какую уединенную и упорядоченную жизнь ведет старый джентльмен, и сам убедился в том, что всего лишь час назад в доме было совершенно тихо. Поэтому я оставил директора и последовал за женщиной. Пройдя несколько ярдов, она исчезла в дверях клуатра. Я приблизился к дверному проему и под прикрытием сгущавшихся сумерек заглянул внутрь: женщина перегнулась через каменную стенку, ограждавшую Колодезь святого Вулфлака, и что-то туда кинула. Затем она поспешно удалилась через дверь собора. Я бросился туда, где она только что стояла. Отверстие колодца было окружено (как и сейчас) большой каменной чашей конической формы; кинутый женщиной предмет попал на ее край и скользил к центру, где должен был свалиться на глубину в сотни футов. Я перелез через стенку и, не без риска, потянулся за ускользающей вещицей. Это оказались два больших старинных ключа на железном кольце.

Когда я узнал от библиотекаря, что рукопись доктора Куртина останется запечатанной до тех пор, пока не будет достоверно известно о смерти второго лица из его списка, я глубоко задумался, не зная, как поступить дальше. И тут мне пришло в голову, что страстная любовь к музыке не должна была угаснуть. Я договорился с одним своим приятелем, довольно известным композитором, и от его имени разослал письма музыкальным издателям, а также торговцам нотами. Вот самый существенный раздел этого письма:

Около восьми лет назад мне встретился некий джентльмен, большой знаток и любитель органа и музыки, написанной для этого инструмента. Услышав мое имя, он был так любезен, что заверил меня в своем знакомстве с моими сочинениями и высокой их оценке, хотя, как вам, вероятно, известно, в то время я писал исключительно для фортепиано; когда же я упомянул, что собираюсь написать пьесу для органа, он горячо поддержал мое намерение и попросил прислать ему копию готовых нот. На работу ушли годы, но теперь я близок к завершению своей «Фантазии ля мажор для органа».

К несчастью, я задевал куда-то бумажку с именем и адресом джентльмена, который, насколько мне помнится, проживал в Риме или Неаполе. Я беру на себя смелость обратиться к вашей фирме, так как указанный джентльмен упоминал, что, пребывая на континенте, получал от вас по почте ноты.

Как это ни нелепо, я не могу даже припомнить его точную фамилию. В памяти всплывает что-то вроде Батлер Ормонд или Ормонд де Бург. Что до имени, то он звал себя не то Мартин, не то Валентайн.

Упомянутые фамилии принадлежат, разумеется, тем семьям, к которым желал бы себя причислить любовник «миссис Стоунекс». Моя маленькая хитрость сработала, и я получил от одного из издателей ответное письмо:

Вероятно, вы имеете в виду мистера Ормонда Мартина, джентльмена, который долгие годы регулярно приобретал у нас ноты, для органа. К сожалению, должны вам сообщить, что три года назад он скончался; мы узнали об этом после того, как получили обратно из Флоренции от его адвоката и душеприказчика – с понятной ввиду нынешних условий задержкой – последний пакет с заказанными им нотами.

Итак, когда мисс Нейпир собирала материалы для своей книги, он был жив, но когда я посетил его мать, уже два года покоился в могиле. Поскольку время и место смерти выяснились, получение документального свидетельства от британского консула во Флоренции свелось к простой формальности. От него я узнал, между прочим, что последние тридцать пять лет своей довольно скандальной жизни «мистер Ормонд Мартин» провел в Италии богатым бездельником.

Достав ключи из чаши колодца, я вернулся в классную комнату, спрятал их в свою коробку и стал ждать, когда меня вызовут на расправу. Последняя, однако, задержалась, так как в тот день новость об убийстве мистера Стоунекса отвлекла директора от моего проступка, а на следующий день ему нужно было идти на дознание. Как лее я надеялся, что, увлеченный бурными событиями, он не вспомнит о моих прегрешениях. Остаток четверга и пятницу я мучительно раздумывал, не поделиться ли с кем-нибудь тем, что мне было известно, однако в таком случае пришлось бы рассказать, как я подружился с мистером Стоунексом, как был зван в его дом на чаепитие и, главное, как побывал там снова без приглашения, – и я побоялся. Насколько важны ключи, я, разумеется, не имел ни малейшего понятия.

После завтрака в субботу директор вызвал меня к себе в кабинет. Несмотря ни на что, он не забыл обо мне. Уверен, если бы он спросил, зачем я в четверг вместо дневной репетиции пошел в новый дом настоятеля, то с перепугу и от расстройства я выложил бы ему все, что знал. Но мотивы прогула его не интересовали; он подошел к наказанию просто и по-деловому, сопровождая удары шумными, благоухающими бренди выдохами. В тот же день из случайно подслушанного разговора взволнованных слуг я узнал о смерти Перкинса.

Через несколько месяцев, когда я отправился в Кембридж и выложил перед ректором и членами совета Колчестерского колледжа документы из Флоренции с необходимыми доказательствами, обнаружилось, что присутствующие буквально заворожены этим делом (иные даже располагали полной, я бы сказал, научной подборкой сведений), и я как молчавший до сих пор свидетель вызвал у них живой интерес. После весьма торжественного вскрытия печатей рассказ профессора Куртина был зачитан библиотекарем. Чтение заняло почти весь день, с перерывом на ленч. Затем ректор попросил меня на несколько минут удалиться, чтобы в соответствии с условиями, поставленными профессором Куртином, члены совета обменялись мнениями. Когда я вернулся, ректор спросил, не возьмусь ли я опубликовать этот рассказ, а также написать к нему предисловие. Я немедленно согласился.

Беря на себя эту задачу, я намеревался по мере сил дать объяснение событиям, затронутым в рассказе, дабы подготовить своего рода научное издание с комментарием. К примеру, я заинтересовался книгой волшебных сказок, которую профессор Куртин нашел в среду ночью в доме Фиклинга и читал, ожидая его возвращения. Книга принадлежала библиотеке Куртенэ, где я и обнаружил ее спустя сорок пять лет. (Судите сами, почему эта история произвела на доктора Куртина такое впечатление.)

Ночью в пятницу, как говорится в рассказе, доктор Куртин догадался о том, как старый друг – бывший друг, сказал бы я – воспользовался им в своих целях. Тот заманил доктора Куртина в Турчестер и хитростью заставил поддержать своим непогрешимым авторитетом не истину, но ложь. В первый вечер Фиклинг рассказывает ему историю о привидении, дабы он отправился читать надпись, встретил старого джентльмена – а вернее, того, кто сыграл его роль, – и принял приглашение на чай. Встреча, разумеется, была подстроена. Человек, выдавший себя за старого джентльмена, расположился у задних ворот, не сомневаясь, что мистер Стоунекс в это время будет занят обедом. Заговорщики рассчитывали внушить доктору Куртину, что поил его чаем сам мистер Стоунекс, – хотя ко времени прихода гостей настоящий мистер Стоунекс уже должен был умереть.

Мисс Нейпир подошла близко к разгадке, когда предположила, что убийца покинул дом, переодевшись женщиной – той самой, которую видел Эпплтон, – однако же это была настоящая женщина. Это ее голос слышал доктор Куртин, когда ранним утром того же дня наблюдал за Фиклингом в окно дома на Орчард-стрит. Однако в новом доме настоятеля она побывала не одна, потому что напасть на мистера Стоунекса в парадной двери, задушить его и протащить тело через общую комнату было бы непосильно и женщине во цвете лет, не говоря уж о даме в возрасте, пусть даже здоровой и сильной (и вовсе не переносившей удар).

Мисс Нейпир была почти права в своей догадке, что убийца, а вернее, убийцы, проникли в дом, постучавшись в парадную дверь за несколько минут до официанта, которого ожидал мистер Стоунекс, но на самом деле это произошло в четыре, а не в половине шестого. Через десять минут, когда пришел я, старый джентльмен уже был мертв.

Наверное, он узнал тех, кто напал на него. Одна была ему известна, но он не виделся с нею уже почти сорок лет. Со вторым, скорее всего, он тесно общался однажды, восемь лет назад, когда тот явился потребовать свою законную, как ему представлялось, долю наследства. (После этого случая мистер Стоунекс начал усиленно заботиться о своей безопасности.)

Убийцами, должно быть, руководило чувство праведной мести, они были убеждены в законности своего жестокого деяния. Объясняться было уже поздно, однако нужно отметить, что по иронии судьбы обвинения против мистера Сто-унекса не имели под собой никакой почвы. Мисс Нейпир не одну неделю копалась в архивах банка Турчестера и Графства (который был приобретен банком Сомерсета и Туршира и сделался его частью) и обнаружила, что слухи, исходившие от деда Куитрегарда, соответствовали действительности. Когда мистер Стоунекс в двадцатидвухлетнем возрасте унаследовал от отца банк, ему открылась страшная истина: предприятие было мошенническим. При обороте семьдесят пять тысяч фунтов оно было обременено гигантскими долгами, а резервов не имело и находилось поэтому на грани краха. Годами грабя банк, его отец залез в карманы сотен людей, которые хранили там свои сбережения, закладывали недвижимость или принимали векселя. Крах банка мог погубить самих этих людей и всех, кто от них зависел. Помимо того, глубоко обижаясь на дурное обращение со стороны отца, сын все же питал к нему странную привязанность и не хотел, чтобы его нечестность была обнаружена и память подверглась поруганию. Поэтому он поставил перед собой задачу восстановить активы банка, а для начала виртуозно состряпал акт, в котором долги уравновешивались полученными суммами, так что о его затруднительном положении не догадался даже старший клерк. Все сводилось к доверию: пока казалось, что дела идут хорошо, векселя банка продолжали циркулировать. В этом и заключался долговременный и тайный подвиг, на который он мне туманно намекал.

Мистер Стоунекс не решился довериться сестре, так как сомневался, что темпераментная юная особа станет держать язык за зубами, в то время как малейший слух о неблагополучии повлек бы за собой отказ банка платить по обязательствам. Он вынужден был поэтому строго ограничить ее расходы, чему она не видела оправдания. По тем же причинам брат не решился повести переговоры о замужестве сестры; объяснить это не было возможности, и сестра всю жизнь винила брата за свою несчастную судьбу. Бегство сестры принесло ему кроме позора некоторое облегчение. Заявив достигшей совершеннолетия сестре, что наследства не существует, брат не лгал. Собственно, лишь после трех десятков лет упорной работы, постоянных забот и мучительной экономии (от последней привычки не удалось избавиться, даже когда нужда в ней отпала) мистер Стоунекс сумел спасти банк и его вкладчиков.

Ничего обо всем этом не зная, сестра и племянник (только что задушивший старого джентльмена теми самыми руками, которые он несколько часов спустя оцепенело разглядывал при встрече с доктором Куртином) оттащили тело в холл. Именно тогда они, должно быть, устроили ловушку для Перкинса, поместив послание на парадную дверь и сделав надпись на грифельной доске. Он проглотил наживку и унес с собой пакет, который должен был неминуемо привести его через несколько месяцев на виселицу (Перкинс понял это лишь в пятницу ночью, в камере, одинокий и напуганный).

Думаю, в ту минуту, когда я приблизился к парадной двери и прочел послание, которое убийцы не успели убрать, они как раз стаскивали со старика верхнее платье. Услышав мой стук, они должны были содрогнуться, так как он застал их в самый опасный момент предприятия. Вероятно, они заглянули через дверную щель из холла в общую комнату, увидели, что там находится всего лишь мальчишка, и решили подождать, пока я уйду.

Я отнял у них не меньше четверти часа, так что им не хватило времени протащить тело по коридору в столовую, как было задумано. Поэтому они решили оставить его на месте. (Вот почему Фиклинг так ужаснулся, когда доктор Куртин выразил желание осмотреть столовую.) Тем временем Фиклинг, с доктором Куртином, приблизился к порогу дома, но, не обнаружив условленного сигнала, увел его обратно, к себе домой.

Как только я ушел, миссис Слэттери в одежде своего брата убрала со стола обед, выпачкала тарелки, словно мистер Стоунекс ими воспользовался, а еду упаковала, чтобы забрать с собой. Затем она приготовила приборы для чая и выложила на стол пирожные, которые сама же рано утром испекла, – именно их запах привел доктора Куртина к дому заговорщиков. Ее сын в это время разоблачался в кабинете, чтобы не испачкать в крови платье, когда будет уродовать топором лицо своего дяди.

Должно быть, я учинил немалый переполох, поскольку Слэттери не полагалось бы в этот раз опаздывать: репетиция, а затем вечерня должны были обеспечить ему надежное алиби. К тому же после моего нечаянного вмешательства у них оставалось всего несколько минут, чтобы отыскать завещание, а без этого вся затея теряла смысл, если их целью было обогатить себя, а не школу певчих. Они взялись за обыск общей комнаты. Не найдя завещания, изобретательная актриса придумала историю с пропавшим отчетом об убийстве Фрита, чтобы продолжать розыски прямо под носом доктора Куртина. В спешке заговорщики допустили одну маленькую ошибку, забыв стереть надпись мелом и спрятать грифельную доску.

Через минуту-другую после моего ухода Слэттери спешно покинул новый дом настоятеля, посетил, вероятно, пивную, где осушил мимоходом стакан пива, и явился на репетицию – как я заметил, случайно заглянув в окно, – с минимальным опозданием. Только после этого его мать зажгла в окне столовой свечу, сообщая Фиклингу, что пора вести доктора Куртина.

И в заключение успех заговорщикам обеспечил Фиклинг, догадавшийся по плохому ходу часов, что старый мистер Стоунекс повторил его остроумную идею, использовав часовой футляр в качестве тайника. Как следствие, завещание было благополучно уничтожено, а наследство досталось сестре жертвы. Эту тему можно завершить любопытным постскриптумом. Как сообщила одна швейцарская газета, старая леди пережила всех в своем состоятельном семействе (и унаследовала, вероятно, долю, которая досталась ее сыну); не имея, таким образом, наследников, она умерла без завещания, и ее имущество перешло к швейцарской казне.

Позднее, в субботу утром, остальные мальчики ушли. Я остался один, и, к моему восторгу, Эпплтон с женой забыли о моем существовании. Тело так ныло после порки, что я не смог, как обычно, отправиться на прогулку по городу. Вместо этого я глазел из окна классной комнаты и раздумывал о событиях предыдущего дня. Новость о самоубийстве Перкинса добавила к моим телесным мукам моральные. Укрытый покрывалом, чтобы хоть немного согреться (разводить огонь для себя одного мне не разрешалось), я лежал в комнатушке верхнего этажа и думал о том, какое жалкое, одинокое Рождество ждет меня назавтра – а ведь я мог бы в этот день рассматривать карты мистера Стоунекса и есть его обед. Мне было жалко старика, но еще больше я жалел Перкинса, его вдову и сирот и не переставал спрашивать себя, не мог ли я спасти ему жизнь, если бы набрался смелости и поведал кому-нибудь об увиденном и показал ключи. Но нашелся человек, который обо мне не забыл. К полуночи я услыхал знакомый скрип и понял: это доктор Шелдрик карабкается по лестнице, дабы втереть бальзам в мои раны.

Филип Бартрам, Турчестер, 17 августа 1919

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Имена исторических персонажей, живших ранее конца девятнадцатого века, даны курсивом.

Адамс: сержант полиции.

Альфред: король Уэссекса в девятом веке.

Антробус, майор: суперинтендент полиции.

Аттард: коронер.

Баббош, миссис: служанка мистера Стоунекса.

Балмер: смотритель строения.

Бартрам, Филип: издатель отчета Куртина.

Беоргтнот:племянник Альфреда, согласно «De Vita Gestibusque Alfredi Regis».

Бергойн, Уильям: каноник-казначей.

Бергойн, Уиллоуби: офицер парламента и племянник каноника Бергойна.

Булливант, Джайлз: корреспондент антиквария Ралфа Пеппердайна.

Вулфлак: согласно «De Vita Gestibusque Alfredi Regis », епископ Турчестерский во времена Альфреда, мученик.

Газзард: старший служитель.

Гамбрилл, Джон: каменщик собора.

Гримбалд: предполагаемый автор « De Vita Gestibusque Alf redi Regis» («Жизни Альфреда Великого»).

Карпентер, доктор: врач.

Клаггетт: старший служитель.

Куитрегард: первый помощник библиотекаря.

Куртин, Эдуард: автор рассказа.

Леофранк: в начале двенадцатого века епископ Турчестерский.

Лимбрик, Эллис: мать Томаса.

Лимбрик, Роберт: отец Томаса, служивший помощником каменщика собора.

Лимбрик, Томас: мастер у Гамбрилла.

Локард, миссис: жена библиотекаря.

Локард, Роберт: библиотекарь.

Нейпир, мисс: автор «Турчестерской тайны».

Пеппердайн, Ральф: антикварий, в 1663 году обнаруживший в библиотеке документ, поисками которого занимается Куртин.

Перкинс, Эдди: официант в гостинице «Ангел».

Поумранс: второй помощник библиотекаря.

Синнамон: регент.

Систерсон: ризничий.

Слэттери, Мартин: помощник органиста и учитель в школе певчих.

Стоунекс: старый банкир, который был убит.

Стоунекс, миссис: мать Слэттери.

Торрольд: адвокат Стоунекса и фонда собора.

Уоттам: секретарь-управляющий в банке Стоунекса.

Фиклинг, Остин: школьный учитель в академии Куртенэ, товарищ Куртина по Кембриджу.

Фрит, Ланселот: заместитель настоятеля, впоследствии сделался настоятелем и был убит.

Холлингрейк: библиотекарь, затем казначей.

Чампнисс: ризничий.

Шелдрик: управитель собора.

Эпплтон: директор школы певчих при соборе.

Примечания

1

Потенциально (лат.).

2

«О жизни и деяниях короля Альфреда» (лат.).

3

и т. д., и т. д.

4

«О древностях Британии» (лат.).

5

Так как король и мученик были некогда ближайшими друзьями (лат.).

6

Таковой не существует (фр.).

7

Язычники (лат.).

8

Город (лат.).

9

Ищите женщину (фр.).

10

«Жизнь Константина» (лат.).

11

Ученейший (лат.).

12

Нагляднейший (лат.).

13

«Хроника Остберга» (лат.).

14

«Турчестерские анналы» (лат.).

Content

Чарльз Паллисер
Непогребенный

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

РАССКАЗ КУРТИНА

ВТОРНИК, ВЕЧЕР

ВТОРНИК, ВЕЧЕР И НОЧЬ

СРЕДА, УТРО

СРЕДА, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

СРЕДА, ВЕЧЕР

СРЕДА, НОЧЬ

МЕЖДУ СРЕДОЙ И ЧЕТВЕРГОМ

ЧЕТВЕРГ, УТРО

ЧЕТВЕРГ, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

ЧЕТВЕРГ, ВЕЧЕР

ЧЕТВЕРГ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

ПЯТНИЦА, УТРО

ПЯТНИЦА, ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ

ПЯТНИЦА, ВЕЧЕР

ПЯТНИЦА, НОЧЬ

ЗАКОЛДОВАННАЯ ПРИНЦЕССА

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Примечания