Куропаткина Марина

Тайны смертей русских поэтов

Марина Куропаткина Тайны смертей русских поэтов

Введение

Кто кончил жизнь трагически – тот истинный поэт,

А если в точный срок – так в полной мере.

Эпиграфом к этой вступительной статье стали строки из стихотворения В. С. Высоцкого. Он часто задумывался о том, что в России многие поэты заканчивают свою жизнь трагически, умирая при этом молодыми. Наиболее талантливые мастера слова – А. С. Пушкин, С. А. Есенин, В. В. Маяковский – ушли из жизни, не дожив до 40 лет. И сам Высоцкий предчувствовал свою раннюю кончину.

Однако дело не только в том, что поэты умирают молодыми, но и в том, что их смерть нередко таинственна, непонятна, окружена недомолвками, и разобраться в ее причинах зачастую бывает очень непросто. По самым различным причинам обстоятельства гибели поэтов долгое время скрывались или их близкими, или по решению правоохранительных органов.

Но все же разобраться в обстоятельствах гибели того или иного поэта можно. Для этого необходимо изучить не только его последние дни, но и всю жизнь, так как именно в образе жизни, восприятии мира, как правило, кроется причина ранней гибели. Нередко поэты даже предчувствуют свой конец, что отражается и в их творчестве.

И не нужно в раннем уходе поэта непременно видеть трагедию. Ведь поэт – человек, который не может жить спокойно, не может просто теплиться, как лампадка, он должен пылать, как факел, освещая мир вокруг, помогая увидеть его и другим людям. И если он сознательно идет на это, его не останавливает мысль о том, что можно сгореть раньше других, при этом, возможно, сделав чью-то жизнь светлее. Поэтому поэты не молчат, а кричат о своих чувствах, независимо от того, какие они: любовь или ненависть, горе или радость, веселье или грусть, вкладывая в свое творчество всю душу без остатка.

Трагедия в другом – в том, что нередко поэты умирают насильственной смертью. И причиной этого нередко является их творчество, которое кому-то кажется опасным.

Эта книга – попытка разобраться в судьбах некоторых известных и любимых в России поэтов, в том, как складывалась их судьба, что стало причиной их гибели. Жизнь многих из них интересна и легендарна, однако действительность зачастую удивительнее некоторых легенд.

Иван Семёнович Барков. «Жил грешно, и умер смешно…»

Иван Барков по праву считается одним из самых выдающихся поэтов России, хотя прославился он не теми произведениями, которые можно читать в школе или институте, наслаждаясь красивым слогом и идеально подобранными метафорами, а такими, которые обычно читают тайком.

Стихи Баркова поражают удивительным сочетанием сарказма, грубости и сквернословия. Во времена жизни поэта его произведения так и назывались – «срамные вирши». При жизни Барков был популярен в определенных кругах и терпимо воспринимался в других, но когда в России книгопечатание стало свободным, все изменилось – его практически забыли, так как вниманию читателей были предложены другие, более интересные и удобочитаемые произведения других авторов.

Однако литература вечна, и во все времена находились желающие ознакомиться с работами скандально известного Баркова, тем не менее в 1991 году российские читатели были все еще вынуждены ограничиваться прочтением ксерокопий текстов сомнительного достоинства и качества, но к началу 1992 года произведения Баркова стали печататься в таких солидных изданиях, как «Литературное обозрение» (выпустившее номер с откровенным эротическим содержанием, с Барковым в качестве центральной фигуры), «Библиотека», «Звезды», «Девичья игрушка», «Ладомир» и т. д.

Первые официально изданные стихи Баркова были почти моментально раскуплены. Но если для филологов, историков и поклонников необычного вольного жанра они были интересны сами по себе, то большинство читателей, как правило, смогло одолеть всего лишь по несколько произведений Баркова, сквернословность и однообразие которых порой угнетают.

Ценители срамных опусов были немало разочарованы, не обнаружив в изданиях поэмы о Луке Мудищеве, которая к тому времени уже была широко известна. Мало кто знает о том, что это знаменитое произведение на самом деле вышло из-под пера не Баркова, а одного из его почитателей и пародистов. Поэма была написана через несколько десятков лет после смерти поэта.

Талант Баркова уникален прежде всего тем, что он развился в совершенно неподходящих для этого условиях. Чтобы убедиться в этом, можно просмотреть его биографию, которая с точки зрения многих известных писателей, настолько не соответствует проявлениям его поэтического дара, что такое сочетание кажется в высшей степени парадоксальным.

Иван Семёнович Барков родился в 1732 году в семье петербургского священника. Пока мальчик был маленьким, он часто бывал в церкви, с интересом изучая иконы и молитвенники. Очаровательный малыш пользовался безусловной любовью прихожан, которые периодически подсовывали ему сладости и игрушки.

Когда маленький Иван немного подрос, его отправили на обучение в Александро-Невскую семинарию. Так поступали со всеми сыновьями лиц, имеющих духовное звание. В семинарии мальчик проявил себя как старательный, но непоседливый ученик. У него были и друзья, и враги, но в целом жизнь Ивана протекала спокойно.

Все изменилось весной 1748 года, когда в семинарию приехали И. А. Браун и М. В. Ломоносов. Эти ученые отбирали ребят для приема в Академию. Руководители семинарии отказалось направить Баркова для сдачи отборочного экзамена, поэтому молодой человек отважился без разрешения явиться к Михаилу Васильевичу и лично попросить его об испытаниях. Дерзкий и шустрый юноша необычайно понравился Ломоносову, и тот охотно разрешил пареньку пройти экзаменацию, после которой написал в канцелярию Академии: «Сего Апреля 24 дня приходил ко мне из Александровской Семинарии ученик Иван Барков и объявил… что весьма желает быть студентом при Академии Наук, и для того просил меня, чтоб я его екзаменовал. И по его желанию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинской язык столько знает, что профессорския лекции разуметь может… При том объявил он, что учится в школе Пиитике, и что он попов сын, от роду имеет 16 лет, а от вступления в Семинарию пятой год…». При этом ученый уверенно предполагал, что Барков и «в науках от других отметить себя может».

Четверых успешно сдавших отборочный экзамен семинаристов официально приняли в Академию. Их документы сдали в академическую канцелярию, которой было постановлено: «… написать их в академический список и обучаться им некоторое время в Гимназии, ибо оные от профессоров принимать лекции не гораздо еще в хорошем состоянии. Жалованья им производить по 3 руб. 50 коп. на месяц из положенной суммы на академических учеников».

Во время обучения в Академии Иван Барков был одним из самых старательных учеников. Юноша с огромным удовольствием изучал гуманитарные науки. Он учился на курсе красноречия и поэтики, который преподавал И. Э. Фишер, посещал лекции В. К. Тредиаковского, где познавал секреты стихосложения, с огромным энтузиазмом изучал работы авторов эпохи Античности и делал многочисленные переводы научных и религиозных текстов.

Тем не менее, несмотря на успехи в учебе, Иван Барков не был в числе любимчиков преподавателей, поскольку отличался крайне независимым и буйным нравом, который не считал необходимым скрывать от окружающих. Дисциплину Барков считал ненужной и ущемляющей его свободу. Один из преподавателей студента по этому поводу сказал, что молодой Иван «средних обычаев, но больше склонен к худым делам».

Но это еще не все. Барков, словно презирая свое церковное воспитание, начал регулярно напиваться, буйствовать в пьяном виде, драться и скандалить.

В 1751 году терпение ректора Академии С. П. Крашенинникова было подвергнуто жестокому испытанию. Как он сам позднее докладывал в канцелярию, Барков, уйдя без разрешения из Академии, явился домой к Крашенинникову и «с крайнею наглостию и невежеством учинил ему прегрубые и предосадные выговоры с угрозами, будто он его напрасно штрафует». Взбешенный поведением студента, ректор вызывал военный караул и быть бы пьяному студенту поротым, но в его затуманенном алкоголем мозгу вспыхнула оригинальная мысль. Повиснув на руках солдат, он во все горло заорал: «Слово и дело!». Этими поистине волшебными словами он дал понять, что имеет некоторые сведения о заговоре против трона. Излишне осведомленного школяра быстренько повязали и немедленно доставили «куда следует».

Перепуганный студент, попав в лапы государственных дознавателей, быстро убедился в том, что неуместные шутки могут обернуться тюрьмой, а то и каторгой. Барков моментально решил покаяться, что и сделал с большой артистичностью и подкупающей искренностью. Раздраженные следователи буквально пинками выгнали проштрафившегося студента на улицу и погрозили напоследок при повторении инцидента отдать юношу в матросы.

Шло время. Перепуганный Барков вел себя идеально даже на взыскательный взгляд Крашенинникова, но уже через год забыл обо всех обещаниях и дал себе волю. Во время одного из своих загулов он стал зачинщиком скандала и был наконец-то высечен, по выражению ректора, «за пьянство и за ссору в ночное время». Терпение Крашенинникова наконец-то лопнуло, и он с особым удовольствием в 1751 году вышвырнул Баркова из Академии.

Однако корректор Академии Алексей Барсов выразил несогласие с решением ректора и написал в канцелярию горячее и чрезвычайно жалостливое послание, где говорил, что Барков находится «в трезвом уме и состоянии и о прежних своих продерзостях сильно сожалеет». Служащие канцелярии сжалились над вовремя раскаявшимся студентом-недоучкой и отправили его набираться знаний в типографию при Академии. Поскольку Барков ранее проявил себя умным и талантливым студентом, ему позволили продолжить обучение под личным руководством С. П. Крашенинникова, а также заниматься на уроках немецкого и французского языков.

Между тем финансовые дела Баркова шли все хуже и хуже. Ему не хватало денег не только на водку, но и на приобретение предметов первой необходимости. Озабоченный Барков решил найти себе хорошо оплачиваемую работу. Он попросил перевести его из типографии на работу в канцелярию Академии. Понимая, что служащие канцелярии никоим образом не захотят видеть в своих рядах пьяницу и скандалиста, он решил уповать на жалость официальных лиц, и в своем прошении прочувствованно написал: «А понеже в убогом моем нынешнем состоянии определенным мне жалованьем, которого годовой оклад состоит токмо в тритцати шести рублях, содержать себя никоим почти образом не можно, ибо как пищею и платьем, так и квартиры нанять чем не имею…»

Как и предполагалось, канцелярия сжалилась над предприимчивым юнцом и постановила: «…оному ученику Баркову быть впредь до усмотрения в Канцелярии Академии Наук для переписки на бело случающихся дел, нежели он худые свои проступки оставит и в порученном ему деле явится прилежен, то без прибавки жалованья оставлен не будет…»

Так желание Баркова наконец было исполнено. Крашенинников, окончательно избавившись от беспокойного подопечного, вздохнул с облегчением.

Новые обязанности Ивана, занимающего должность копииста, не показались ему обременительными, скорее наоборот. Уверовавший в свою полную безнаказанность, Иван расслабился и опять пустился во все тяжкие. Его очередная эскапада закончилась арестом и громким скандалом. Теперь власти на полном серьезе собрались отдать нашкодившего буяна в матросы, но… судьба, а в данном случае канцелярия, опять сжалилась, постановив: «Понеже ученик Иван Барков за продерзости ево содержится при канцелярии под караулом, а ныне он в виностях своих признавается и впредь обещает поступать добропорядочно… да и для наступающего праздника Стыя Пасхи, из-под караула его свободить». А вот следующие строки постановления могли удивить кого угодно: «…и к производимому ево нынешнему жалованью к 36-ти рублям прибавить ему еще четырнадцать рублей…» Однако руководство канцелярии все же разумно решило подстраховаться и вписало в постановление предостережение, где говорилось о том, что если Барков будет повторять свои «продерзости», он «непременно отослан будет в матросскую вечную службу».

Прочитав постановление, Иван не на шутку задумался. Бросить пить и куролесить представлялось ему делом решительно невозможным, однако следить за собой получше было совершенно необходимо. Поэтому обеспокоенный Барков решил вплотную заняться работой, чтобы как можно больше занять свое время. И опять судьба пошла ему навстречу – у него появилась возможность поближе познакомиться с М. В. Ломоносовым, к которому чаще всего посылали молодого человека для снятия копий и переписки документов.

Ломоносов, уже давно упрашивающий Академию выделить ему помощника «для употребления по бумажным делам», искренне обрадовался присланному канцелярией Баркову. Тот, решивший стать идеальным переписчиком и панически боявшийся ссылки на корабль, некоторое время вел себя более чем прилично. Он не дерзил, послушно выполнял все распоряжения ученого и терпеливо избегал скандальных ситуаций. Ломоносов не мог нарадоваться на столь старательного и послушного подопечного, о чем незамедлительно сообщил в канцелярию, сопроводив записку благодарностью. Чиновники, немало удивленные таким поворотом событий, недоуменно жали плечами и оставили все как есть.

В этот период Иван старательно переписал «Древнюю российскую историю», написанную самим Ломоносовым, и всю «Российскую грамматику», а также скопировал Радзивилловскую летопись Нестора. На первый взгляд скучноватый процесс переписывания летописей и документов был для Баркова очень увлекательным в основном по причине того, что его работа сопровождалась красочными, эмоциональными и подробными комментариями Ломоносова, охотно занимавшегося с бывшим студентом.

При помощи Михаила Васильевича Барков приобрел ценный опыт исторического исследования и обширные знания по источниковедению. Чтобы скомпоновать свои новые знания, Иван самостоятельно написал свою первую научную работу, которая называлась «Краткая российская история». Она вышла в 1762 году и была высоко оценена Г. Ф. Миллером, который написал и опубликовал свою рецензию в известном научном журнале «Ежемесячные сочинения и известия о ученых делах».

Миллер по достоинству оценил работу И. С. Баркова, сказав, что собранные, проанализированные и предложенные им факты гораздо более точные, чем приведенные в работе Вольтера «Истории Российской империи при Петре Великом».

Однако из-за сотрудничества с Ломоносовым Барков был все же вынужден расстаться с мечтой о прекращении практики длительных и частых запоев. Несмотря на впечатляющую репутацию и невероятный ум Ломоносова, этот ученый, так же как и Барков, с удовольствием потреблял спиртные напитки, а пребывая в сильном подпитии, выражался откровенно и неприлично. Достоверно известен факт, что Ломоносов однажды при встрече с И. Д. Шумахером, «сложив неприлично перста», демонстрировал собеседнику кукиш, сопровождая свой крайне недипломатичный жест сакраментальной фразой: «Накось, выкуси!»

Ломоносов нередко ругался со своими противниками-поэтами и, не выбирая выражений, говорил о них самые неприятные вещи, даже не догадываясь о том, что молодой Барков, слушая его, находил оправдание и собственному вульгарному поведению. Однако не только общение с Ломоносовым и попытки обуздать собственную бунтарскую натуру занимали много времени у Баркова. Вдохновленный очередной речью своего наставника, он вскоре решился взяться за Радзивилловскую летопись. Ее срочно требовалось отредактировать и подготовить к печати. Впрочем, она уже была хорошо знакома Ивану, поскольку ранее он переписывал ее по просьбе Ломоносова.

Академия планировала издать российские летописи для того, чтобы ознакомить с ними не только научные круги, но и более широкий и менее просвещенный круг читателей. Полный энтузиазма Барков проводил долгие часы, склонясь над рукописными страницами так хорошо ему знакомого научного труда. К сожалению, работой руководил не он сам, а И. И. Тауберт, поэтому Ивану приходилось точно выполнять все указания своего непосредственного начальника. Тауберт приказал Баркову исправить в тексте все непонятные выражения и слова, адаптировать к новым требованиям орфографию и заполнить имеющиеся в летописях пробелы сведениями из других исторических документов.

Радзивилловская летопись была издана в 1767 году, уже после ухода Баркова с работы при Академии. Эта научная популяризованная работа была во многом неточна, в основном из-за бесконечных поправок, внесенных Таубертом, но оказала большое влияние на мировоззрение широкой публики. Она позволяла всем желающим ознакомиться с отечественной историей и подготовила россиян к восприятию других публикаций исторических и научных рукописей.

В 1762 году Барков сочинил оду, посвященную дню рождения Петра III. Сразу после этого Ивана, по протекции Ломоносова, назначили в Академию переводчиком. Из-под его пера вышли художественные переводы произведений Горация, текстов речей Марка Аврелия, басен Эзопа и т. д.

Впервые попробовал себя в поэтическом жанре Барков еще в студенческие годы, однако никому свои произведения не показывал. Дело в том, что ему совершенно не нравилось писать произведения в одическом жанре, который наиболее ценился его современниками. Стихи Баркова, по мнению общественности, являлись ярким примером реализма эпохи классицизма. Они сочетали в себе уличную вульгарность и высокий стиль. Н. И. Новиков, который некоторое время общался с необычным поэтом, называл Баркова «человеком острым и отважным». Он же с гордостью отмечал, что Иван написал большое количество «невозможных в печати целых и мелких стихотворений в честь Вакха и Афродиты… все сии стихотворения у многих хранятся рукописными».

Необходимо отметить, что произведения Баркова стали пользоваться популярностью у читателей определенного круга не потому, что представляли собой оригинальное, ранее неизвестное поэтическое решение. Вероятно, что здесь важную роль сыграла поддержка Ломоносова, который с энтузиазмом воспринимал все начинания автора. Сатиры Баркова вызывали особое восхищение знаменитого ученого, особенно сатира, в которой высмеивался давний соперник Ломоносова В. К. Тредиаковский.

Известно, что так называемые непечатные произведения Ивана Баркова негласно одобрялись Ломоносовым. Более того, исследователи уверены, что именно благодаря такому колоссу науки, как Ломоносов, Барков стал основоположником «порнографического стиля».

О популярности Баркова можно судить не только по официальным отзывам о его творчестве, но и по многим байкам и анекдотам, которые пользовались огромной популярностью у народа. Эти юмористические рассказы с удовольствием обыгрывались авторами мемуаров достаточно влиятельных лиц XIX века. И если верить им, Барков был человеком самого «веселого и беспечного нрава».

Например, известно, что писатель А. П. Сумароков был очень высокого мнения о Баркове, как об ученом и литературном критике, а потому нередко просил его высказать мнение об очередном своем сочинении. По воспоминаниям одного из современников Баркова, в изложении современного автора Сергея Макеева обычно это выглядело следующим образом: «Барков пришел однажды к Сумарокову. “Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!” – сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: “Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий”. Сумароков чуть его не зарезал…»

Современники Баркова считали поэта крайне распутным. В народе была распространена легенда, что у Баркова было свое имение, куда он часто привозил подруг и собутыльников. Барков был пьяницей, но великолепным любовником, и именно он стал прообразом знаменитого Луки Мудищева.

Так же в некоторых мемуарах, написанных современниками Баркова, встречалась такая история: однажды Барков сочинил неприличные стихи про Григория Орлова и императрицу Екатерину. Оповещенная императрица рассердилась, велела привести к ней автора позорных виршей, закрылась с ним в спальне и велела охране никого не впускать. На исходе третьих суток Барков на подгибающихся ногах и без штанов вышел от императрицы, а вскоре был награжден графским титулом. Насколько достоверна эта история, не известно, но сплетники с большим удовольствием обсуждали ее при любой возможности, придумывая все новые и новые подробности.

Однако, по всей видимости, большинство шалостей и хулиганств, приписываемых Баркову – не более чем легенды. Достоверных сведений о жизни Баркова, не приукрашенной народными байками, известно крайне мало. Как уже было сказано выше, Михаил Васильевич Ломоносов на протяжении десяти лет открыто поощрял Баркова и покровительствовал ему. Со смертью Ломоносова звезда Баркова начала постепенно закатываться.

Руководство Академии и других официальных учреждений перестало снисходительно наблюдать за деятельностью грубого хамоватого поэта. Лишенный поддержки покровителя, Барков был изгнан с должности, занимаемой в Академии, что лишило его возможности зарабатывать себе на жизнь.

Некоторое время он жил в бедности, граничащей с нищетой, но тем не менее продолжал писать. Казалось, что чем больше поэт голодал, тем более язвительными и меткими становились его сатиры и пародии.

Как и у многих выдающихся людей, у Баркова имелись не только враги, доброжелатели, но и подражатели. Однако, несмотря на все усилия последних, никто так и не смог повторить в своем творчестве свойственное Баркову необычное сочетание непринужденного изящества и откровенной грубости.

В 1763 году Барков занимался переводом басен Федра и сатир Горация. Он также написал «Житие князя Антиоха Дмитриевича Кантемира», которое впоследствии приложил к своим «Сатирам». Стих Баркова был на удивление легким и гладким. В этом поэт очень походил на Сумарокова и Ломоносова. Однако слава его нашла только после издания его «срамных» стихов, о которых митрополит Евгений Болохвитинов отзывался с крайним осуждением и презрением.

Грубые стихи Баркова оказались в то время столь популярными, что для их обозначения был даже придуман особый термин – их стали называть «барковщина». В свое время Пушкин говорил, что Барков является одним из первых российских поэтов, отказавшихся от архаического стиля и начавших писать оригинальным народным живым языком.

Если внимательнее изучить дошедшие до настоящего времени произведения Баркова, их можно условно разделить на две группы: печатную и непечатную.

К печатной группе произведений относятся ода Петру III «На всерадостный день рождения», «Сокращение универсальной истории Гольберга», «Житие князя А. Дмитриевича Кантемира», стихотворные переводы с итальянского «Мир героев», «Федра, Августова отпущенника, нравоучительные басни», «Квинта Горация Флакка Сатиры или Беседы». Эти работы Баркова были хороши для его современников и возможно, для исследователей нашего времени, однако не они принесли славу поэту.

Превосходным примером печатных произведений Баркова является ода «Бахус». Она примечательна тем, что в ней нет ни одного грубого, а тем более нецензурного слова или выражения. Видимо, причина такого трепетного отношения к сюжету оды «Бахус» в том, что поэт в произведении писал о своей давней мечте, а не фантазировал на тему извращенных и грубых сексуальных игр.

Вышедший из-под пера Баркова, Бахус принимает любого желающего в свой храм, где и судебный исполнитель вершит свои нечистоплотные дела, «служа и правым, и виновным», и «солдат о службе тут не тужит», а рядом с ним находится «боец кулачный и подъячий».

И вот нетрезвый уже поэт и изрядно захмелевшие приверженцы Бахуса утирают пьяные слезы умиления, ибо:

Источник благостей толиких,

Вдруг составляя брань и мир,

Из малых делаешь великих,

Меняешь с рубищем мундир.

А раз уж дело дошло до традиционного российского гулянья с водкой и закуской, без драки оно никак не обойдется. Барков, и сам известный забияка, пьяница и скандалист, оставить такой поворот дел без внимания никак не мог, и вот было издано его очередное произведение – ода «Кулачному бойцу».

Ценитель и частый участник кулачных драк между посетителями кабаков, Барков ухитрился ярко и красочно передать настроение раззадоренных алкоголем, затмевающим разум, и яростью двух бойцов:

Нашла коса на твердый камень,

Нашел на доку дока тут,

Блестит в глазах их ярость, пламень,

Как оба страшны львы ревут…

Непечатная группа произведений Баркова сделала писателя знаменитым, не давая забвению охватить его творчество. В середине XVIII века россияне с некоторым удивлением, брезгливостью и интересом зачитывались стихотворными сатирами Баркова. Они были тем более интересны людям, поскольку, по мнению Н. И. Новикова, Барков создавал в первую очередь «остроумные и колкие сатиры, написанные прекрасными стихами, на глупости новейших русских поэтов».

Многие «сатирические сочинения» Баркова создают у читателей преувеличенно благодушное настроение за счет ироничных, но не злых мотивов. Например, в оде «Утренняя заря» они, разумеется, непристойны, но не производят неприятного впечатления:

Уже зари багряной путь

Открылся дремлющим денницам.

Зефир прохладный зачал дуть

Под юбки бабам и девицам…

…О утро, преблаженный час!

Дражайше нам златого века.

В тебе натуры сладкий глас

Зовет к работе человека.

Очень интересен сборник Баркова, посвященный Белинде: «…тебе, благословенная красавица, рассудил я принесть книгу сию, называемую “Девичья игрушка”. В этом произведении автор остроумно и прямым текстом объясняет читателю, что такое эта „игрушка“ и как в нее „играть“. Разумеется, прочитав весьма развратное творение поэта, Белинда была недовольна Барковым.

На что тот ответил: «Ты приняла книгу сию, развернула и, читая первый лист, переменяя свой вид, сердишься. Ты спыльчиво клянешь мою неблагопристойность и называешь юношем дерзновенным. Но вместе с сим усматриваю я, ты смеешься внутренно, тебе любо слышать вожделение сердца твоего». Может быть, именно такой реакции автор и ждал от всех своих читателей.

Н. И. Новиков, близко знакомый с творчеством Баркова, определил поэта как человека отважного и язвительного, который написал «множество целых и мелких стихотворений в честь Вакха и Афродиты, к чему веселый его нрав и беспечность много содействовали».

Но не только Новиков в своих мемуарах описывает работы Баркова. Карамзин, например, позволил себе назвать Баркова в своих рукописях русским Скарроном. В принципе, произведения Ивана можно назвать грубой и здоровой порнографией. И это будет самым точным определением, подразумевающим здоровые инстинкты людей и человеческую натуру, типичную для того времени.

Однако не только творчество «охальника-поэта» регулярно потрясало мораль и нравственность российского человека XVIII века. Словно бы подтверждая свою скандальную репутацию, Барков даже смерть свою обставил максимальным количеством интригующих несуразностей. Причем существует как минимум три различные версии этой смерти, весьма существенно отличающиеся друг от друга.

Итак, Иван Барков умер в 1768 году. К тому времени он уже ни дня не мог обойтись без алкоголя. Его здоровье сильно ухудшилось, а благосостояние так и не стало хорошим. Точная дата смерти поэта, к сожалению, осталась неизвестной.

Причина этого, видимо, в том, что факт кончины поэта долгое время оставался неподтвержденным, из-за попыток его последователей и подражателей скрыть от общественности изо всех сил неприглядную кончину своего наставника и вдохновителя.

Согласно самой распространенной версии, поэт, утомленный жизненными неурядицами, покончил собой. Версию самоубийства особенно отстаивали молодые дворяне – однокашники Пушкина. По их свидетельству можно заключить, что грубиян и охальник Иван Барков, решив покончить с собой, затопил камин, закрыл крышку, засунул в камин голову и отравился угарным газом.

Вероятно, причиной столь радикального сведения счетов с жизнью стала депрессия поэта, вызванная избытком в его крови алкоголя, проблемами в личной жизни и очередными неурядицами с издателями и критиками. Что же касается камина, скорее всего, в том состоянии, в котором пребывал Барков, было сложно подыскивать другие способы самоубийства, или же отравление угарным газом показалось ему наиболее быстрым и безболезненным способом покинуть опостылевший мир.

Согласно второй, не менее удивительной и скандальной, версии, Иван Барков перед смертью находился в состоянии длительного запоя. Почувствовав себя нехорошо, он отправился в нужник. Там у него неожиданно начался психический припадок. Потерявший над собой контроль, поэт упал, ударился головой, провалился в нужник и утонул. Что и говорить, очень некрасивая смерть, но более чем вероятная.

Достоверно известно, что на протяжении всей своей жизни Барков частенько злоупотреблял спиртными напитками, и можно справедливо предположить, что в роковой день он отправился в нужник в изрядном подпитии. Между тем санитарно-гигиенические приспособления XXI и XVIII веков сильно отличаются. Если для того, чтобы утонуть в современном унитазе, человеку необходимо приложить очень большие усилия, то провалиться сквозь ненадежный деревянный пол или упасть в дыру обычного примитивного «деревенского домика» просто, достаточно лишь поскользнуться или оступиться, а там все сделает сила земного притяжения. Скорее всего, так и произошло. Пьяный Барков зашел в нужник, неловко повернулся, оступился и упал.

Впрочем, возможно, события развивались и по-другому: Барков зашел в нужник, и у него начался припадок, который затуманил разум, сделал его движения судорожными и плохо контролируемыми. Было бы удивительно, если бы в таком состоянии писатель благополучно выбрался. В лучшем случае он получил бы множество синяков, ссадин, а то и переломов, в худшем же… Одно можно сказать точно, грязная, долгое время скрываемая смерть поэта подарила любителям сплетен великолепную тему для обсуждения.

Третья версия смерти Баркова – не менее компрометирующая, чем предыдущие две. Согласно ей, Барков умер в запущенном и дешевом публичном доме. Смерть его наступила в результате побоев.

Не секрет, что Барков был частым посетителем и игорных, и публичных домов, да и обычные женщины не обделяли его своим вниманием. Стало быть, тот факт, что умер он в публичном доме, совсем не удивителен. Более того, любитель побуянить и поскандалить, Барков мог с легкостью ввязаться в драку и погибнуть в ней. Так что третья версия смерти Баркова также вероятна, как и две предыдущие, хотя и кардинально отличается от них.

Впрочем, все версии заканчиваются одним – незадолго до смерти Барков написал и оставил на самом видном месте в доме записку следующего содержания:

Жил грешно

И умер смешно:

Голову казнил сам,

А… оставил вам!

Слова записки вроде бы свидетельствуют в пользу первой версии о самоубийстве, хотя возможно, что автором записки был не сам Барков, а один из его подражателей, написавший ее уже после смерти Баркова.

Но так или иначе, достоверно известно только одно: умерший поэт был найден друзьями, и выглядел при этом крайне компрометирующее. Где он был похоронен и при каких обстоятельствах, исследователям выяснить не удалось.

Излишне говорить, что необычные обстоятельства смерти Баркова произвели в обществе фурор. Его друзья и поклонницы изо всех сил опровергали множащиеся нелепые слухи. Враги поэта тем временем злорадно потирали руки и всеми способами препятствовали попыткам установить истину.

Более того, после смерти Баркова некоторые писатели начали ему подражать, приписывая скандально известному поэту авторство своих произведений. Среди них были и весьма знатные господа – такие, как А. В. Олсуфьев, Ф. И. Дмитриев-Мамонов и И. П. Елагин.

Имя Баркова проставлялось на титульных листах сборников срамных стихотворений, лишь несколько из которых действительно были написаны усопшим. Как уже упоминалось выше, известное в наше время произведение «Лука Мудищев» на самом деле было написано отнюдь не самим Барковым, а его подражателем.

«Лука Мудищев» вызывает бурю восторга практически у всех поклонников срамных виршей и даже то, что с подлинным авторством произведения исследователи так и не разобрались, его принято считать одним из самых выдающихся шедевров барковского литературного стиля.

Один из составителей «срамных» сборников, Валерий Сажин высказал предположение, что подобное использование имени и репутации Баркова в совокупности с пародией на его творчество является не чем иным, как проявлением уважения к поэту со стороны его коллег-литераторов.

Эта версия более чем вероятна, поскольку многие писатели XVIII века в свое время неоднократно высказывали свои симпатии к создателю срамных виршей. Вот только у этой монеты была и обратная сторона. Так, например, всю ответственность за разгульную, похабную, мужиковатую, грубую и зачастую издевательскую поэтическую продукцию возлагали на Ивана Баркова, который к ней абсолютно никакого отношения не имел. Видимо, тут был расчет на то, что мертвый поэт возмущаться таким произволом не будет, а следовательно, ему можно приписать что угодно. Такой вот барковский парадокс является важной частью наследия поэта.

В современном мире, где на полях интеллектуальных сражений уверенно властвует наука, дух произведений Баркова не утратил своей первоначальной вызывающей колоритности. Напротив, пройдя сквозь века, не сгинув в бюрократических лабиринтах и препонах коммунизма, он не просто дошел но наших дней, но и расцвел с необыкновенной пышностью. Срамные вирши обросли традициями, вновь обрели своих почитателей и недоброжелателей, стали совершенствоваться охваченными вдохновением подражателями Баркова. Причина такого подъема барковского поэтического стиля в том, что он в чем-то соответствует тем потребностям, которые испытывают к поэзии широкие народные массы, иначе имя Баркова уже давно было бы забыто, как и его произведения.

Антон Антонович Дельвиг. Трагическая измена

Было раннее утро, едва начинало светать, но в доме никто не спал. Слуги, стараясь двигаться как можно тише, занавешивали черным полотном зеркала и снимали украшения с елки.

В спальне у кровати сидела молодая женщина. Было видно, что ей пришлось просидеть в кресле всю ночь: она была одета, причесана, и прическа даже не помялась. В открытую дверь комнаты то и дело заглядывали слуги и бросали на женщину неодобрительные взгляды. Но она, не обращая на них никакого внимания, не сводя взгляда с того, кто лежал в постели, облизывая пересохшие губы, тихонько пела песню на стихи, написанные ее мужем:

Ты лети, мой соловей,

Хоть за тридевять земель,

Хоть за синие моря,

На чужие берега;

Побывай во всех странах,

В деревнях и в городах:

Не найти тебе нигде

Горемычнее меня.

Но муж уже не отвечал ей, и, как бы крепко она ни сжимала его руку, та была холодной: перед рассветом муж умер, оставив ее вдовой.

Вообще с этой песней было связано множество печальных воспоминаний. Дело в том, что поэт написал стихотворение «Соловей» после того, как услышал о ссылке одного из самых близких своих друзей в Бессарабию. Этим другом был А. С. Пушкин.

Вскоре появилась и музыка к этим печальным строкам, от которых веяло такой безнадежностью. Их написал довольно известный в то время композитор А. Алябьев. Музыкант сочинил мелодию, находясь в тюрьме. В жизни он был вспыльчивым человеком, часто выходил из себя и мог наговорить лишнего. Но в этот раз он перешел все границы: во время карточной игры с друзьями ему показалось, что сосед старается подсмотреть его карты. Он не сдержался, начал кричать, завязалась ссора… В гневе Алябьев ударил обидчика по голове тяжелым подсвечником. Мог ли он подумать, что этот удар будет роковым? Молодой человек упал, его лицо было залито кровью. Через пять минут он умер. Алябьева посадили в тюрьму. Он написал свое лучшее произведение, однако раскаянием дела не поправишь и мертвого не воскресишь.

Такова печальная предыстория этого известного романса, который стал своеобразным реквиемом для автора стихов – Антона Дельвига.

В наши дни имя Дельвига почти забыто: Пушкин затмил для нас всех поэтов-современников. Да и в начале XIX века, когда он жил, его творчество было понятно далеко не всем. Однако Дельвиг был талантливым поэтом и забыт незаслуженно.

Об истинной причине смерти Дельвига стало известно не сразу. Официальная причина смерти – воспаление легких. Многие винили в смерти поэта климат: Санкт-Петербург стоит на болотистой местности, зимы здесь холодные, а здоровье у поэта было недостаточно крепкое. Простудился и умер. Знакомые Дельвига говорили: да, всему виной климат, но политический. Дельвигу грозила ссылка. Незадолго до смерти у него состоялся серьезный разговор с одним высокопоставленным чиновником, и поэт, человек очень впечатлительный и с богатым воображением, вполне мог в буквальном смысле этого слова расстроиться до смерти.

Однако истинная причина смерти поэта была другой. О ней поначалу не подозревал никто, не знали даже близкие друзья. Вдова поэта хранила молчание и отказывалась с кем-либо обсуждать обстоятельства смерти мужа. И только спустя некоторое время стала известна правда. Причиной смерти Дельвига стала супружеская измена.

Антон Антонович Дельвиг родился в 1798 году в Москве. Его отец, барон, по происхождению был лифляндцем.

Детство Антона было обычным, он не блистал никакими особыми талантами и не интересовался литературой. Начальное образование он получил в одном из частных пансионов в Москве. После того как мальчику исполнилось 13 лет, он поступил в Царскосельский лицей, где, как известно, учился и Пушкин. Там Дельвиг и Пушкин познакомились, подружились и оставались в прекрасных отношениях на протяжении всей жизни.

В лицее, как и в пансионе, Дельвиг не блистал талантами. Он не проявлял никакого интереса к точным наукам, не владел ни одним иностранным языком. Физическое здоровье Антона Дельвига было не очень крепким, поэтому он не любил шумных игр, уклонялся от физических упражнений.

Свободное время Дельвиг предпочитал проводить в тихом спокойном месте, с книгой в руках. Родители не запрещали ему читать, даже высылали книги, однако мало интересовались их выбором. Таким образом, мальчик читал все, что попадало ему в руки, и через некоторое время стал более сведущ в некоторых вопросах, чем это допускалось для его возраста.

Однако одна необычная особенность у него все же проявилась: он оказался наделен чрезвычайно богатым воображением. Однажды Дельвиг сочинил историю о том, как, будучи маленьким, вместе со своим отцом принимал участие в войне. Точнее, воевал его отец, а сам Антон, как получалось из его слов, всюду сопровождал своего родителя. Мальчик так подробно описывал армию, местность, по которой они двигались, военные события, что у его друзей не возникло никаких сомнений, что он говорил правду. На протяжении нескольких вечеров он «вспоминал» все новые и новые подробности из своего прошлого и ни разу не сбился. Ученикам лицея ничего не оставалось, как поверить ему.

Зачем он придумал эту историю? Наверное, для того, чтобы как-то выделиться среди сверстников, стать знаменитым. И это ему прекрасно удалось – несколько дней весь лицей говорил только о необычайном путешествии Дельвига. Очень скоро об этом стало известно учителям. Наконец, усомнившись в рассказах мальчика, его вызвал к себе директор.

Нимало не смущаясь, Дельвиг повторил свой рассказ и сделал это настолько убедительно, что у директора не возникло ни малейших сомнений в его правдивости, и он отпустил мальчика. И лишь через несколько лет Дельвиг признался своим самым близким друзьям, что вся эта история была выдумкой от первого до последнего слова.

Заметив, что все вокруг пишут стихи, Тося, как его звал Пушкин, тоже попробовал заняться стихосложением. Узнав о том, что ленивец Тося пишет стихи, его поначалу подняли на смех. Пушкин даже посвятил ему двустишие:

Ха-ха-ха, хи-хи-хи!

Дельвиг пишет стихи.

Однако очень скоро стало ясно, что у Дельвига выдающийся талант, и к концу года он завоевал звание второго поэта лицея. Первым, разумеется, был Пушкин.

Но вот время учения окончено.

Шесть лет промчалось как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины.

И уж Отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

Это строки из «Прощальной песни воспитанников императорского Царскосельского лицея», написанной Дельвигом, которая стала своеобразным гимном лицеистов. С большинством друзей пришлось расстаться. Однако с некоторыми – В. К. Кюхельбекером, Е. А. Баратынским и, конечно, с А. С. Пушкиным – Дельвиг продолжал поддерживать теплые дружеские отношения.

Свою карьеру Дельвиг начал со службы в Департаменте горных и соляных дел, затем перешел в канцелярию Министерства финансов. Но служба совершенно не увлекала его, он относился к ней довольно равнодушно. Он совершенно не интересовался подсчетом финансов, вместо этого пытался на службе урывать минуты для того, чтобы написать очередное стихотворение.

В лицее ходили легенды о его лени. Известно было и о его равнодушии к учебе. Иногда он совершал удивительные поступки: на одном из скучных уроков он спрятался под партой и проспал там до конца занятий. Также равнодушно он относился и к службе.

Дельвиг прекрасно понимал, что с его репутацией он никогда не сделает удачной карьеры, однако не делал ничего для того, чтобы исправить ситуацию. Более того, он, в полной мере осознавая свои недостатки, откладывал работу в сторону, брал чистый лист бумаги, макал перо в чернильницу и писал:

Я благородности труда

Еще, мой друг, не постигаю.

Лениться, говорят, беда:

А я в беде сей утопаю.

Не дожидаясь отставки, Дельвиг подал прошение о переводе в Публичную библиотеку. В 1821 году оно было удовлетворено.

Новая служба больше отвечала склонностям Дельвига, однако и на сей раз он не проявил достаточного рвения. Он являлся в библиотеку поздно, уходил рано, предпочитая все свое время проводить с друзьями.

В 1819 году Дельвиг вместе с Пушкиным, Кюхельбекером и Баратынским основали Союз поэтов. Друзья видели смысл жизни в том, чтобы полнее наслаждаться всеми радостями жизни. Вскоре у них нашлось немало противников, которые награждали юных поэтов нелестными прозвищами, самым известным из которых было «вакхические поэты». Однако друзья не обращали на это внимание. Они устраивали вечера, на которых читали свои стихи, пили шампанское. Вскоре они заинтересовались политикой, и их забавы стали более дерзкими. Дельвиг, так же как и многие другие в то время, посещал масонские собрания. Однако к политике он относился с таким же равнодушием, как и к службе, предпочитая проводить свободные вечера на литературных собраниях, которых в то время было немало.

Особенно часто Дельвиг посещал литературный салон Софьи Пономарёвой. Впервые попав туда из-за любви к литературе, он очень быстро влюбился в хозяйку салона, которая к тому времени уже разбила немало мужских сердец.

Софья Дмитриевна Пономарёва действительно была неординарной женщиной, и не было ничего удивительного в том, что она с легкостью кружила головы мужчинам. Она была замужем за статс-секретарем канцелярии по принятию прошений Акимом Ивановичем Пономарёвым. Молодая женщина была неплохо образована, знала четыре языка, а также прекрасно говорила и писала по-русски, что в то время было редкостью. Кроме того, она интересовалась литературой и открыла в Санкт-Петербурге салон под названием «Литературное Собрание». Там она принимала самых знаменитых в то время поэтов и писателей, которых развлекала игрой на фортепиано, пением и декламацией стихов. На ее вечерах царила веселая и оживленная атмосфера. Их посещали поэты Е. А. Измайлов, О. М. Сомов, И. А. Крылов, Н. И. Греч, П. А. Катенин, братья Княжевичи, А. В. Поджио и др.

Измайлов, редактор журнала «Благонамеренный», поместил в одном из номеров описание этих литературных вечеров: «В Петербурге с нынешней зимы завелись в некоторых домах литературные собрания. В положенный день на неделе сходятся там пять–десять человек известных литераторов и молодых людей, желающих только сделаться известными, пьют чай, разговаривают о материях, словесности, наук и художеств касающихся, сообщают друг другу свои замечания, наблюдения, открытия, обсуживают вместе и общими силами важные предметы, сходятся и расходятся, чтобы завтра продолжить начатое. Польза таких собраний очевидна и желательно, чтоб они более входили в обыкновение…»

Посетив салон Пономарёвой, Дельвиг стал бывать в нем регулярно. Влюбившись в хозяйку, он, как и многие другие, посвятил ей несколько стихотворений. Однако она не отвечала на его чувства, как, впрочем, и на ухаживания многих других поклонников. Ей доставляло удовольствие разбивать их сердца.

К тому времени Дельвиг уже добился всеобщего признания как поэт. Кстати, он первым из всех своих друзей начал публиковать свои произведения и прославился. Впервые его стихи были опубликованы в 1814 году в популярном журнале «Вестник Европы». Кстати, решение о публикации было принято Владимиром Измайловым, который впоследствии стал соперником Дельвига в салоне Пономарёвой.

Отсылая стихи в журнал, Дельвиг не подписал их, и они были опубликованы анонимно. Впоследствии Пушкин, составляя воспоминания о своем друге, по поводу этого случая писал, что стихи «привлекли внимание одного знатока, который, видя произведения нового, неизвестного пера, уже носившие на себе печать опыта и зрелости, ломал себе голову, стараясь угадать тайну анонима…». Самому автору на момент публикации стихов было всего лишь 16 лет, и он еще продолжал учиться в лицее.

После окончания лицея Дельвиг продолжал писать стихи и публиковал их уже под собственным именем. Кстати, именно Дельвиг впервые отнес в издательство стихи Пушкина и косвенно способствовал той славе, которая впоследствии окружала поэта.

Таким образом, в салон Пономарёвой Пушкин и его друзья попали уже признанными в Санкт-Петербурге поэтами, к их мнению прислушивались, их ценили, ими восхищались.

Но, несмотря на это, никому из них, в том числе и Дельвигу, не удалось добиться взаимности от Пономарёвой, для которой не существовало никого, кроме молодого и довольно посредственного, по всеобщему признанию, поэта Владимира Панаева.

Дельвиг же влюбился не на шутку. Он все чаще посещал салон своей музы и наконец стал бывать на каждом литературном собрании. Заметив, что молодая женщина не обращает на него никакого внимания, он только вздыхал, сидя в углу, или, выбрав момент, когда она не была окружена поклонниками, протягивал ей свой альбом, чтобы она написала ему что-нибудь на память. Пономарёва не отказывалась, брала перо и, подняв глаза к потолку и на секунду задумавшись, легко и быстро, ровным мелким и изящным почерком писала короткий стишок. Молодая женщина, кроме прочих талантов, обладала и этим – писала неплохие стихи.

Наконец Дельвигу надоела роль обожателя. Ведь он мужчина, и к тому же известный поэт, черт возьми! А она водит его за нос и смеется над ним, как над мальчишкой! Вдохновение Дельвига иссякло, он стал пристальнее оглядываться по сторонам в поисках более достойного предмета воздыханий. Именно в это время произошла встреча с его будущей супругой, Софьей Михайловной Салтыковой. Девушка была красива, весела, как и Пономарёва, интересовалась литературой, а также знаменитым поэтом Дельвигом.

Он начал общаться с ней, приезжал в гости, писал письма, когда не был занят. И вот в июне 1825 года Дельвиг послал своим родителям такое письмо: «Благословите вашего сына на величайшую перемену его жизни. Я люблю и любим девушкою, достойною назваться вашей дочерью: Софьей Михайловной Салтыковой. Вам известно, я обязан знакомством с нею милой сестрице Анне Александровне, которая знает ее с ее раннего детства. Плетнёв, друг мой, был участником ее воспитания. С первого взгляда я уже ее выбрал и тем более боялся не быть любимым. Но, живши с нею в Царском Селе у брата Николая, уверился, к счастию моему, в ее расположении. Анна Александровна третьего дни приезжала с братом в Петербург и, услышав от Софьи Михайловны, что отец ее Михайла Александрович говорит обо мне с похвалою, решилась открыть ему мои намерения. Он принял предложения мои и вчера позволил поцеловать у ней ручку и просить вашего благословения. Но просил меня еще никому не говорить об этом и отложить свадьбу нашу до осени, чтобы успеть привести в порядок свои дела. Он дает за нею 80-ть тысяч чистыми деньгами и завещает сто тридцать душ. Вы, конечно, заключите, что богатство ее небольшое, зато она богата душою и образованием, и я же ободрен прекрасным примером счастливого супружества вашего и тетушки Крестины Антоновны…»

Это письмо невольно наводит на размышления. Влюбленный, по его словам, Дельвиг не посвящал своей невесте стихов. Лишь намного позже, незадолго перед смертью, он посвятил ей одно стихотворение, начинавшееся словами: «За что, за что ты отравила…». Действительно ли он так сильно любил свою избранницу или же им двигало стремление обзавестись семьей, надежда, что молодая жена будет заботиться о нем?

К тому же не совсем ясно, почему Дельвиг так пренебрежительно отзывается о приданом девушки. Ведь сам он не имел ни одной души и жил только на жалование, которое получал в библиотеке, а также на гонорары от стихов.

Однако поняв, что на жалование библиотекаря, которого еле-еле хватало ему одному, не удастся жить с молодой женой, Дельвиг добавляет в письме к родителям: «Между тем я ищу себе места, которое бы могло приносить мне столько, чтобы мы ни в чем не нуждались». Но это лишь слова: как известно, поэт не был способен всего себя посвящать службе, да и не стремился к этому. Он не интересовался ничем, кроме литературы.

1825 год стал для Дельвига очень бурным, полным самых разных впечатлений. Из-за нерадивого отношения к службе в Публичной библиотеке, где он все еще числился, Дельвиг был вынужден подать в отставку. Впоследствии он служил в разных ведомствах, но нигде не сделал карьеры.

В этом же году произошло восстание декабристов. Несмотря на свое равнодушие к политике и тайным обществам, Дельвиг неожиданно проявил большой интерес к судьбе декабристов. Он лично был знаком с некоторыми из них, присутствовал на публичной казни пятерых заговорщиков.

Еще одно важное событие произошло в жизни Дельвига в 1825 году – его женитьба на С. М. Салтыковой. Свадьба состоялась осенью.

Писать стихи Дельвиг не переставал. Он завоевал известность как автор романсов, элегий и посланий, кроме того, писал прекрасные сонеты. Исследователи творчества Дельвига называют его новатором в идиллии. В этих произведениях он описывал идеальный мир, полный гармонии, и чистые отношения. К идиллиям относят его произведения «Купальницы», «Изобретение ваяния». Однако в «Конце золотого века» – одной из более поздних идиллий, написанной в 1829 году, – поэт показал крушение этого идеального мира. Вообще, в его стихах преобладала тема разлуки, несчастной любви, измены. Причина этого была, вероятно, в самом складе характера поэта. Но и семейная жизнь, которая поначалу казалась безоблачной, очень скоро разочаровала поэта.

Поначалу девятнадцатилетняя жена Софья восхищалась своим мужем, называла его очень умным, добрым, скромным. Очень скоро она завела литературные вечера. Главный салон Санкт-Петербурга, в котором некогда царила Пономарёва, уже не существовал – его хозяйка скоропостижно скончалась. На смену ей пришли другие, которые стремились копировать ее образ жизни. Не была исключением и молодая баронесса Дельвиг. А сам Дельвиг неожиданно оказался в том же положении, что и муж Пономарёвой в свое время. Софья Михайловна была окружена поклонниками, которые восхищались ею, посвящали ей стихи. Она стала уделять мужу все меньше времени, перестала находить его добрым и интересным.

Поначалу Дельвиг относился к этому спокойно. На вечерах присутствовали его друзья, жена исполняла романсы на его стихи, в том числе знаменитого «Соловья». Но со временем отношения между супругами становились все более прохладными.

Дельвиг с головой окунулся в литературную деятельность, которую забросил из-за приготовления к свадьбе. С 1825 года он начал издавать альманах «Северные цветы». Забыв о своей природной лени, он с неожиданным упорством взялся за работу над журналом, проявлял незаурядные организаторские способности, писал критические очерки о современной литературе, привлекал для работы в журнале молодых и малоизвестных, но талантливых авторов. И, разумеется, он стремился публиковать произведения своих друзей, в том числе Пушкина и Кюхельбекера, невзирая на то, что его друзья находились в то время в опале.

Несмотря на занятость, Дельвиг следил за тем, что происходит в мире литературы не только в России, но и за границей, успевал читать стихи и прозу, интересовался переводными изданиями и даже сам занимался переводами.

Выше упоминалось о том, что Дельвиг не отличался усердием в учебе и не освоил ни одного иностранного языка. Однако, будучи немцем по происхождению, немецкий он знал в совершенстве, на память цитировал в оригинале Шиллера и других авторов. Он беспокоился об отсутствии переводов многих всемирно известных литературных произведений и стремился привлечь молодых авторов для того, чтобы они исправили это.

Так, в 1826 году он писал М. П. Погодину: «…Вы мне давно знакомы и не по одним ученым, истинно критическим историческим трудам; но и как поэта я знаю и люблю вас, хотя, к сожалению, читал только один отрывок – перевод первой сцены трагедии: “Двадцать четвертое августа”. Ежели вы не продолжаете переводить ее, искренно жалею. Мы теряем надежду читать эту трагедию в русском верном и прекрасном съемке. Позвольте мне начать приятнейшее с вами знакомство просьбою. Не подарите ли вы в собрание “Цветов” моих один или два ваших цветков. Вы ими украсите мое издание и доставите мне приятный случай прибавить благодарность к почтению и любви к вам и вашему таланту, с которыми имею честь быть, милостивый государь, вашим покорным слугой».

В 1829 году Дельвиг издал альманах «Подснежник», а также сборник своих стихов. В этом же году он стал редактором еще одного печатного органа – «Литературной газеты». Именно из-за этого, как считали многие, здоровье литератора было серьезно подорвано. «Литературная газета» стала причиной ряда столкновений с цензурой.

Этот альманах представлял собой полемический орган литераторов, относящихся к пушкинскому кругу. Окружающие называли их литературными аристократами.

В 1830 году альманах пытались закрыть, но Дельвиг, использовав свои связи, смог получить разрешение на продолжение работы. Однако это не помогло. Его несколько раз вызывали в третье отделение, где он имел весьма неприятные беседы с его начальником А. Х. Бенкендорфом. Газету закрыли. Дельвиг был чрезвычайно расстроен. Он забросил все дела, практически не уделял внимания жене. «Литературная газета» была самым важным его делом, и он был готов сделать все, чтобы продолжить его. Наконец он получил разрешение снова издавать альманах, при условии что главным редактором будет О. М. Сомов. Через него третье отделение рассчитывало влиять на публикации издания.

Однако Дельвиг делал все возможное для того, чтобы политическая направленность издания не изменилась. Он похудел, побледнел, сам перестал писать. Будучи очень впечатлительным человеком, он воспринимал все происходящее как трагедию всей жизни.

В конце ноября 1830 года его снова вызвали к начальнику третьего отделения. Утверждают, что последний разговор с Бенкендорфом стал самым неприятным для Дельвига. Бенкендорф кричал на литератора, топал ногами, грозил ссылкой в Сибирь, если «Литературная газета» не будет закрыта.

Дельвиг спокойно стоял и слушал. Неизвестно, какая буря бушевала в душе гордого немецкого барона, но он ничем не выдал своего раздражения. Наконец Бенкендорф успокоился. Извинился за свою горячность. Еще раз напомнил о том, что этот разговор последний, что альманах должен быть закрыт, иначе – Сибирь. И разрешил идти.

Дельвиг вышел на улицу. Жизнь казалась конченой. У него были долги, и не было никакой надежды в ближайшее время раздобыть денег. К тому же его «Литературную газету», в которую он вложил столько сил, теперь неминуемо закроют. Мысли о Сибири также пугали Дельвига. До этого времени его друзья нередко находились в опале, но никого еще не ссылали в Сибирь. О нем все забудут, и, возможно, ему придется провести там остаток жизни. Это означает разлуку с друзьями, со всем, что ему дорого.

Дельвиг медленно шел по улице, не замечая обжигающе холодного ветра. Снег падал ему на голову, за воротник. Его руки и лицо покраснели от мороза, но он даже не замечал этого. Сел на покрытую снегом и льдом лавочку. Задумался.

Как уже неоднократно упоминалось выше, Дельвиг был чрезвычайно впечатлителен и обладал богатым воображением. И вот теперь воображение рисовало ему различные картины, одну страшнее другой. Тучи в душе поэта постепенно сгущались, казалось, помощи ждать неоткуда.

Наконец поэт вспомнил о своей жене. Вот кто поддержит его, кто поедет за ним даже в Сибирь. Ведь жена должна всегда быть рядом с мужем… Ведь многие жены декабристов последовали за своими мужьями в ссылку… Такие мысли одолевали поэта, а сам он быстрым шагом шел к дому.

Необходимо заметить, что, несмотря на прохладные отношения с женой, несмотря на множество поклонников, окружавших Софью, Дельвиг не допускал мысли о том, что она может предпочесть ему другого. Тем неожиданнее было для него то, что произошло дальше. Придя домой, он застал жену в объятиях очередного поклонника – С. А. Баратынского, брата Е. А. Баратынского, прекрасного поэта и одного из его лучших друзей.

Дельвиг не поверил своим глазам. Потом потребовал объяснений. Он еще не верил в то, что только что увидел своими глазами, пытался убедить себя, что это случайность, которую Софья объяснит. Однако жена и не думала скрывать измену. Наоборот, начала кричать, что Антон сам виноват во всем: почти не уделяет ей внимания, у них нет денег, они почти нигде не бывают, в конце концов, ей с ним скучно, она его больше не любит.

Этого Дельвиг никак не ожидал. Его же еще называют виноватым! Желая прекратить упреки жены, он закричал: «Замолчи!», – и выбежал из комнаты.

…Дельвиг вернулся домой через 2 дня, рано утром, и сразу же повалился на постель прямо в одежде. Софья боялась подойти к нему. Вскоре стало ясно, что Антон Антонович серьезно болен. Пригласили врача, который осмотрел поэта и поставил диагноз – «нервная лихорадка».

Между тем Дельвигу становилось все хуже. У него поднялась температура, начался сильный кашель. Стало ясно, что лихорадка перешла в воспаление легких. Поэт все чаще терял сознание. Рассказывали, что в бреду он все время твердил: «Соня, зачем же ты это сделала?» Болезнь продолжалась больше месяца. Поэт ослабел настолько, что не мог самостоятельно повернуть голову. Он лежал на подушках и тяжело дышал. Вскоре стало понятно, что ему не выжить.

Антон Дельвиг скончался 14 января 1831 года. Многие не знали о его болезни, и известие о смерти стало для них неожиданностью. Друзья горько оплакивали его. Пушкин, узнав о смерти поэта, написал: «Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас».

Через несколько месяцев после смерти Дельвига его вдова Софья Михайловна вышла замуж за Баратынского.

Александр Сергеевич Пушкин. Женская месть

Наверное, нет в России такого человека, которому не знакомо творчество А. С. Пушкина. Многие современные авторы уделяют большое внимание биографии поэта и его произведениям.

До недавнего времени некоторые сведения о жизни Пушкина были по идеологическим соображениям скрыты от массового читателя, и официальной причиной гибели поэта считалась банальная дуэль. Но сейчас, когда стали доступны некоторые архивные материалы, выдвинуты новые версии о причинах гибели поэта. Чтобы лучше разобраться в тайнах жизни и смерти великого поэта, следует внимательно изучить его биографию.

Александр Сергеевич Пушкин родился 6 июня 1799 года в Москве. Его отец, Сергей Львович Пушкин, был родом из помещичьей и некогда богатой семьи. Его предкам в Нижегородской губернии принадлежало несколько поместий. Несмотря на то что не все имения достались С. Л. Пушкину, наследством своим он совершенно не дорожил, проматывал его и совершенно не заботился о хозяйственных делах. Сергей Львович служил в Московском комиссариате, но относился к службе не слишком серьезно.

Его брат Василий Львович был достаточно известным поэтом. Вообще, среди знакомых Пушкиных было много талантливых писателей. Отец Пушкина также отличался любовью к литературе, особенно он увлекался французской классикой. В узком кругу друзей и родственников С. Л. Пушкин читал русские и французские стихи собственного сочинения.

Мать поэта, Надежда Осиповна, происходила от Ибрагима Ганнибала, впоследствии изображенного А. С. Пушкиным как петровский «арап».

Александр не был единственным ребенком в семье, кроме него, у Пушкиных было еще двое детей – старшая дочь Ольга и младший сын Лев. Детям Пушкины не уделяли особого внимания, к тому же Александр был не самым любимым ребенком в семье.

Воспитание Александра Сергеевича Пушкина нельзя считать идеальным. Различным наукам маленького Александра обучали постоянно сменявшие друг друга французы-гувернеры или случайные учителя. Ребенок был предоставлен самому себе, и учителя не имели на него абсолютно никакого влияния. Детство Пушкин провел в Москве, на лето выбираясь в подмосковное имение бабушки – уезд Захарово.

До 11 лет Александр воспитывался в доме родителей. В 8 лет он уже умел писать и читать, а также сочинял небольшие комедии и эпиграммы на своих учителей. Сочинял он преимущественно на французском языке.

Русскому языку учителя А. С. Пушкина в этот период уделяли очень мало внимания, обучение велось исключительно на французском. Это произошло из-за любви отца А. С. Пушкина к этому языку: библиотека Пушкиных состояла из произведений французских авторов.

Гувернером Александра также был француз, достаточно умный и образованный человек. Благодаря стараниям С. Л. Пушкина и гувернера Александру с раннего детства была привита любовь к французскому языку. Ребенок перечитал большинство книг в отцовской библиотеке, проводя там бессонные ночи.

В 1810 году в Царском Селе Александр I велел построить новый лицей, который планировалось сделать одним из привилегированных учебных заведений. Воспользовавшись своими влиятельными связями и знакомствами, отец будущего поэта принял решение обучать там своего старшего сына. В июне 1811 года юный Александр вместе со своим дядей отправился в Петербург поступать в Царскосельский лицей.

12 августа Александр успешно сдал вступительный экзамен. 19 октября 1811 года лицей был официально открыт. Началась лицейская жизнь А. С. Пушкина.

Царскосельский лицей являлся закрытым учебным заведением. Первый год в нем училось всего 30 человек. Все они являлись детьми малообеспеченных дворян, которые тем не менее обладали определенными служебными связями.

В Царскосельском лицее А. Пушкин получил прозвище Француз за свое пристрастие к французской литературе. Александр был довольно популярен в лицее, в некоторых соревнованиях, проводимых среди учеников, он был одним из первых.

В 1812 году, во время войны между Россией и Францией, армия Наполеона вошла в Москву, оказался под угрозой вторжения и Петербург. Среди учеников Царскосельского лицея воцарился дух либерализма. В учебное заведение стали проникать различные сплетни об Александре I и его ближайшем окружении.

В Царском Селе в это время в гусарском полку находился П. Я. Чаадаев, который значительно повлиял на формирование политических взглядов А. С. Пушкина. П. Я. Чаадаев поддерживал либеральные направления того времени и этим оказал влияние на внутренний мир Александра, значительно расширив его кругозор. П. Я. Чаадаеву Пушкин посвятил одно из своих стихотворений политического характера.

Александр поддерживал отношения с литературным кружком, образовавшимся вокруг Н. М. Карамзина. К тому же в этот кружок уже долгое время был вхож дядя Пушкина.

Оказал влияние на Александра и К. Н. Батюшков, один из наиболее популярных поэтов того времени. Его творчество очень нравилось Пушкину.

Несмотря на то что Константин Батюшков был уже известным в Петербурге поэтом, а об Александре мало кто знал, Батюшков сам приехал в Царское село специально для того, чтобы познакомиться с Пушкиным. Причиной подобного решения было написанное юным лицеистом стихотворение «К Батюшкову», которое сам Батюшков посчитал довольно неплохим, хотя и несколько запанибратским:

Философ резвый и пиит,

Парнасский счастливый ленивец,

Харит изнеженных любимец,

Наперсник милых аонид!

Почто на арфе златострунной

Умолкнул, радости певец?

Ужель и ты, мечтатель юный,

Расстался с Фебом наконец?

Несмотря на то что К. Батюшков не считал себя ни радости певцом, ни мечтателем юным, ни наперсником аонид, он отметил произведение А. С. Пушкина, назвав его талантливым.

В этот период в России стали образовываться различные литературные общества. Одним из таких обществ был «Арзамас», сформировавшийся в октябре 1815 года и просуществовавший чуть более 2 лет. Известным было также литературное общество под названием «Беседа». «Беседа» и «Арзамас» соперничали между собой.

Вскоре после знакомства с Батюшковым А. Пушкин спросил про «Арзамас», и беседа пошла именно об этом литературном обществе. Позже ходили слухи о том, что Александр написал это стихотворение не столько для того, чтобы выразить свое восхищение творчеством К. Батюшкова, сколько желая через него сблизиться с членами литературного кружка «Арзамас».

В этом разговоре Пушкин показал себя довольно зрелым человеком несмотря на юный возраст. По его мнению, за внешней веселой атмосферой общества скрывалась борьба против всего лжепатриотического, старого и застывшего. Жар, с каким Александр рассуждал на любую тему, поразил Батюшкова, и он прямо спросил, с кем Пушкин – с «Арзамасом» или «Беседой» Пушкин без колебаний ответил, что, конечно же, с «Арзамасом». Он добился своего, став завсегдатаем этого литературного общества.

Пушкин не упускал ни одного шанса познакомиться с интересными ему людьми. Дом Н. М. Карамзина, находящийся в Царском Селе, посещали В. А. Жуковский и П. А. Вяземский, с которыми там и познакомился Александр. Это знакомство впоследствии отразилось на творчестве Пушкина, особенно это заметно в произведениях, написанных после 1815 года.

Пушкин очень ценил творчество Вольтера. Под влиянием его произведений у Александра в отрочестве возник интерес к сатире.

В то время появились поэты – представители новых течений – барды и оссианисты. Их творчество не оставило равнодушным и Пушкина, который много времени провел, изучая эти направления.

Популярной была и элегическая поэзия, в частности произведения таких известных французских поэтов, как Мильвуа и Парни, творчеством которых Пушкин также интересовался.

В период обучения в лицее Пушкин прославился как довольно талантливый поэт. Произошло это, когда Александру было 15 лет. Свое первое произведение он опубликовал в июльском номере «Вестника Европы». Стихотворение называлось «К другу стихотворцу».

У А. Н. Оленина устраивались вечера, посвященные философии, поэзии и т. д. Этот дом посещало большинство талантливых писателей того времени. Среди поэтов наиболее выделялись Николай Гредич и баснописец Иван Крылов. Они являлись основателями и лидерами этого кружка. Пушкину очень нравились произведения этих поэтов, и он посещал кружок А. Оленина во многом ради общения с ними. Время от времени бывал там и К. Батюшков.

Несмотря на учебу и общение с друзьями-писателями, с которыми юный лицеист проводил много времени, он не переставал писать. В 1815 году Пушкин на экзамене с большим успехом прочитал свое стихотворение «Воспоминание в Царском Селе». При этом присутствовал известный поэт Г. Р. Державин, который очень высоко оценил творчество лицеиста. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил», – вспоминал с гордостью впоследствии Пушкин, однако в тот знаменательный день мальчик испытывал не гордость, а только страх перед таким великим человеком. Прочитав стихотворение, Александр убежал и отказывался возвращаться даже после того, как его разыскали и сообщили, что Державин в восторге от стихотворения и требует автора назад, желая обнять.

Царскосельский лицей Пушкин закончил летом 1817 года. Выпускные экзамены были проведены 9 июня. Александр с блеском выдержал испытание. На выпускном экзамене он прочитал стихотворение, которое называлось «Безверие».

На этом экзамене присутствовал член литературного общества «Арзамас» Ф. Вигель, который позже вспоминал: «На выпуск молодого Пушкина смотрели члены „Арзамаса“ как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно Жуковский, восприемник его в „Арзамасе“, казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо. Чадо показалось довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья на перерыв баловали маленького брата. Спросят: был ли он тогда либералом? Да как же не быть восемнадцатилетнему мальчику, который только что вырвался на волю, с пылким поэтическим воображением, кипучею африканскою кровью в жилах, и в такую эпоху, когда свободомыслие было в самом разгаре».

Через некоторое время после окончания Царскосельского лицея А. С. Пушкин был направлен в Коллегию иностранных дел, которая позже, в 1832 году, сформировалась в Министерство иностранных дел. В Министерстве иностранных дел коллегой А. С. Пушкина был А. С. Грибоедов.

После окончания лицея Александр Пушкин около 3 лет все время проводил в Петербурге, почти не выезжая. С 1817 года он часто стал печататься в различных литературных журналах. Именно в это время Пушкин поставил перед собой цель – выпустить собственную книгу.

Александр был полон надежд. Однако самостоятельная жизнь принесла и первые разочарования. Клуб «Арзамас», в котором юный поэт собирался стать полноправным членом, распался.

На политические взгляды Пушкина большое влияние оказало общение с Н. И. Тургеневым, П. Я. Чаадаевым, товарищем по лицею И. И. Пущиным. Александр Пушкин близко общался с представителями либерального офицерства, знакомство с которыми он завязал еще в лицейские годы. Несмотря на все эти неосторожные знакомства, сам Пушкин в тайные общества не вступал. Все свободное время он проводил на литературных собраниях. В марте 1819 года он стал членом литературного общества «Зеленая лампа». Многочисленные пирушки, проходившие в «Зеленой лампе», скрывали истинную цель этого общества – неприятие александровского режима и внедрение либеральных идей. Это нашло отражение в творчестве Александра Пушкина – в это время он написал такие стихотворения, как «Вольность», «Сказки», «Деревня».

В правительстве о Пушкине ходили различные слухи. Его политические взгляды создали ему дурную славу. Используя его имя, многие авторы того времени писали эпиграммы, направленные против Александра I, Аракчеева. Это, разумеется, очень плохо отражалось на репутации молодого поэта.

Произведения Пушкина (или других авторов под его именем) стали орудием борьбы тайных организаций. Неопубликованные произведения Пушкина были в то время известны ничуть не меньше опубликованных официально.

В этот период своей жизни Александр Пушкин был очень увлечен театром. Но это увлечение носит совершенно не театральный характер, здесь опять замешана политика. У Пушкина появилось очень много знакомых в театральном мире. Его приняли в круг А. А. Шаховского, который занимал тогда «левый фланг» театральных кресел.

В то время Александр продолжил работать над своей поэмой «Руслан и Людмила». В 1818–1819 годах он опубликовал всего лишь 6 стихотворений.

Вообще этот период времени можно назвать наиболее праздным в жизни Александра Пушкина. Его можно было встретить в различных светских салонах. Особенно часто он посещал салон княгини Голицыной.

В среде молодых офицеров Пушкин также был довольно частым гостем. Так как службой Александр не был обременен, его жизнь в то время состояла из развлечений – игры в карты, попойки – и, конечно же, сердечных увлечений.

Пушкин всегда был легко увлекающимся молодым человеком. Большинство его привязанностей были мимолетными. Скорее, это был ни к чему не обязывающий легкий флирт, не имевший никаких последствий.

Но если Александр влюблялся, обычный флирт его не устраивал. Ему обязательно нужно было физическое обладание любимой женщиной. Несмотря на то что Александр внешне был не очень привлекателен, немногие женщины оставались к нему равнодушными.

Если избранница была недоступна, Пушкин начинал испытывать настоящие душевные муки. Многие его приятели говорили, что он в такие моменты буквально сходил с ума. Но это случалось нечасто.

В Царскосельском лицее с Пушкиным учился барон М. А. Корф, который вспоминал об Александре: «В лицее он превосходил всех чувственностью, а после, в свете, предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий… У него господствовали только две стихии: удовлетворение чувственным страстям и поэзия; и в обеих он ушел далеко».

М. А. Корфа нельзя было назвать другом А. С. Пушкина, но тем не менее, его слова подтверждаются неоспоримыми фактами. Однажды с Александром случилась одна довольно пикантная история. Это произошло, когда он еще учился в Царскосельском лицее. В одном из коридоров Александр заметил фигуру женщины. Было темно, и он не видел ее лица. Незаметно подкравшись к загадочной незнакомке, Пушкин обнял ее и попытался поцеловать.

Внезапно незнакомка обернулась, и Александр Пушкин увидел перед собой лицо немолодой уже женщины. Это оказалась фрейлина, княжна В. М. Волконская, которая к тому же была высоконравственной старой девой.

Смутившись своего поступка, Александр тотчас же убежал. Княжна узнала его, и Пушкину грозили большие неприятности, вплоть до отчисления из лицея, так как Волконская пожаловалась государю. Наказание удалось смягчить благодаря вмешательству директора лицея Е. А. Энгельгардта, которому удалось получить прощение.

Свои юношеские страсти Пушкин удовлетворял, обращаясь к женщинам легкого поведения. Не оставляя никакого следа в душе молодого поэта, такие встречи быстро забывались.

Красивые светские дамы легко пленяли сердце А. С. Пушкина. Каждую свою влюбленность Александр переживал как тяжелую болезнь. Именно благодаря этим чувствам и рождались замечательные стихотворения.

Еще будучи лицеистом, Александр Пушкин познакомился в театре с сестрой своего друга Екатериной Павловной Бакуниной. Это была любовь с первого взгляда.

Любовь поэта к прекрасной Екатерине была недолгой и продлилась всего лишь одну зиму. Через некоторое время он познакомился с красавицей-вдовой Марией Смит (в девичестве Шарон-Лароз). Встречи осложняло одно интересное обстоятельство – Мария Смит являлась родственницей директора Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардта.

Недолго думая, пылкий Александр решился назначить свидание Марии. Несмотря на юный возраст своего поклонника, молодая вдова охотно приняла его ухаживания.

Но все-таки настоящая его любовная жизнь началась, конечно же, после окончания Царскосельского лицея. Среди его избранниц были такие дамы полусвета, как Ольга Массон и некая Штейгель.

В то время была популярна актриса театра Екатерина Семёнова, красотой и талантом которой Александр был очень скоро покорен. Но актриса не ответила Пушкину взаимностью. Об этом свидетельствовал ее близкий друг Н. И. Гнедич.

Первой его столичной любовницей стала уже немолодая, но все еще красивая княгиня Евдокия Ивановна Голицына, которая была на 20 лет старше Александра. В своем доме княгиня Е. И. Голицына собирала весь высший свет. И Пушкин был там одним из самых желанных гостей. Любовь поэта к княгине продлилась недолго, и уже в декабре 1818 года А. И. Тургенев говорил: «Жаль, что Пушкин уже не влюблен в нее…»

Праздная жизнь Александра Пушкина так бы и протекала беззаботно, если бы в правительстве наконец не обратили внимание на его излишне показную браваду статусом оппозиционного гражданского поэта. Недовольный поступками поэта, Александр I решил выслать Пушкина в Соловки или в Сибирь: «Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает», – аргументировал он свое решение.

Ходили слухи, что Александр Пушкин был секретно арестован, отвезен в тайную канцелярию и сильно высечен. Все могло бы закончиться очень серьезным наказанием, но благодаря ходатайству Карамзина приговор А. Пушкину был смягчен, и его выслали в Екатеринослав. Приговор был замаскирован переводом по службе, так как канцелярия Пушкина относилась к Коллегии иностранных дел.

К этому времени поэма А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» уже была в печати, выпуск же своих стихов он передал Всеволожскому.

Прибытие в Екатеринослав для Пушкина началось с болезни, он простудился и некоторое время провел в постели. Об этом событии Александр писал: «Приехав в Екатеринослав, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в бреду, без лекаря, за кружкой оледенелого лимонада. Сын его… предложил мне путешествие по Кавказским Водам… я лег в коляску больной; через неделю вылечился».

Несмотря на то что Александр Пушкин, по его собственному признанию, устал от разгульной жизни в Петербурге, совсем отказываться от любви он не собирался. Первым ярким событием в ссылке для него стала встреча с 22-летней Екатериной, 16-летней Еленой и 14-летней Марией – дочерьми генерала Раевского.

Пушкин долгое время не мог выбрать между ними и был влюблен сразу во всех. Младшая из них, Мария, позже княжна Волконская, впоследствии вспоминала: «Как поэт, он считал долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался».

Кроме генерала Раевского и Пушкина, в поездке в Крым принимали участие дети генерала. Позже, на Кавказе, к ним присоединился старший сын генерала – Александр. Кавказские горячие воды способствовали улучшению здоровья Пушкина. На Кавказе, в Пятигорске, он провел около 2 месяцев (с 5 июня по 5 августа). Именно в этой поездке А. Пушкин наконец определился, выбрав своей музой Марию Раевскую.

Мария и Александр много времени проводили вместе, гуляя по берегу моря. Они много разговаривали, и Пушкин поражался уму девушки, которой в ту пору едва исполнилось 15 лет. Но окончательно сердце Пушкина было покорено после одного случая. Однажды, проезжая в карете недалеко от моря, Мария приказала остановить: ей захотелось прогуляться по побережью. Она бегала по берегу и, играя с волнами, нечаянно промочила ноги.

Молодому поэту надолго запомнилась эта прогулка и непосредственность девушки. Впоследствии он очень восторгался ее грацией. Через некоторое время появились новые стихотворения А. Пушкина, посвященные Марии Раевской:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

Свое увлечение юной дочерью Раевского Пушкин тщательно скрывал от окружающих. Эта было довольно сильное чувство, глубоко запавшее в душу поэта. По мнению многих друзей Пушкина, чувство к Марии Раевской, несмотря на многочисленные увлечения, жило в поэте вплоть до его женитьбы.

Через некоторое время все вместе – Пушкин и генерал Раевский с детьми – направились в Крым, проезжая Кубань, Тамань, Керчь и Феодосию, далее путешествие продолжилось морем.

Вся компания поселилась в Гурзуфе, в доме Ришелье. Там Пушкин прожил около месяца – с 18 августа до 5 сентября 1820 года. Позже он писал Дельвигу, что там «…жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского Lazzaroni». Именно в беседах с генералом Раевским у Пушкина и зародилась мысль о создании «Кавказского пленника».

В это время канцелярия Пушкина была направлена из Екатеринослава в Кишинёв. Туда же следовало явиться и Пушкину. Его путь проходил через Перекоп, Херсон и Одессу. В Кишинёв Александр приехал 21 сентября.

Там его встретил друг по литературному обществу «Арзамас» – Орлов. Служба не доставляла Пушкину больших неудобств, и он много путешествовал. За три года он посетил Киев, Аккерманн, Одессу, Измаил и Каменку.

В Каменке Александр вновь попал в тайное общество. В Южном обществе он познакомился с декабристами. В Каменке Пушкин дописал повесть «Кавказский пленник».

В 1823 году Пушкин возвратился в Кишинёв, там его приняли в масонскую ложу «Овидий».

В Кишинёве пламенное сердце поэта вновь было покорено, теперь уже женой богатого бессарабского помещика, Людмилой Инглези. В жилах темпераментной Людмилы Инглези текла цыганская кровь, и она со всем пылом откликнулась на любовь Пушкина.

Внезапно тайна связи поэта с женой бессарабского помещика открылась. По этому поводу разразился грандиозный публичный скандал. Впервые Пушкину грозила такая серьезная неприятность – разгневанный муж вызвал его на дуэль.

Положение спас Иван Никитич Инзов, являвшийся в то время наместником Бессарабии, у которого служил Александр Пушкин. Пользуясь служебным положением, он посадил Александра на гауптвахту, а семье Инглези посоветовал тотчас же уехать за границу.

Это, чуть было не ставшее трагедией, приключение не остановило Пушкина, и через некоторое время он опять находился в поисках новой любви. Любовные привязанности сменяли одна другую. Недолго повстречавшись с Мариолой Ради, Пушкин оказался в объятиях Аники Сандулаки, а через некоторое время уже проводил время с красавицей Мариолой Балш.

Яркий роман у Пушкина был с Калипсо Полихрони. Это была красивая гречанка с удивительно нежным голосом. Она оставила яркий след в душе поэта, став его музой. А. Пушкин посвятил этой женщине стихотворение «Гречанке».

В Киеве Александр Пушкин продолжил праздную жизнь. Высший свет города собирался в то время в губернаторском доме на Левашовской улице. По всем праздникам и выходным, а иногда даже и в будни, здесь было много гостей. Среди приглашенных однажды оказался и Пушкин. Блеснув в свете, он продолжил свой путь к месту своей ссылки.

На следующий год, вернувшись в Киев, Александр Пушкин остановился в доме Раевских, у которых был общий сад с домом губернатора, Ивана Яковлевича Бухарина, и его супруги, Елизаветы Фёдоровны. Пушкина приглашали на все балы и вечера, проводимые в этом доме. И конечно же, здесь его ждало новое любовное увлечение.

Внимание молодого поэта было направлено на дочерей графа Ржевусского, элегантных и красивых полячек. Несмотря на то что обе были замужем, это не мешало им флиртовать с многочисленными поклонниками.

Младшей дочери графа Эвелине в то время исполнилось всего 17 лет, и, по словам ее знакомых, она отличалась красотой ангела. Старшая дочь Каролина тоже была очень красива, но это была красота сладострастной Пасифаи.

Пушкин отдал предпочтение старшей сестре. Но в Киеве Каролине и Александру не суждено было быть вместе, и, ослепив его своей красотой, она на некоторое время исчезла из жизни поэта. Впоследствии А. Пушкин вспоминал «волшебный взор валькирии» и «соблазнительные формы Венеры».

Через некоторое время Александр Пушкин вновь встретил Каролину, это произошло уже в Одессе. Встреча произошла на вечере у губернатора, куда Каролину пригласили вместе с сестрой и ее мужем. Каролину Собаньскую (в девичестве Ржевусскую) неохотно приглашали на различные рауты, делая это исключительно ради ее мужа.

В тот день, как, впрочем, и всегда, высокая стройная Каролина выделялась из толпы ярким нарядом. На ней был красивый головной убор со страусовыми перьями, который к тому же делал ее еще выше. Именно такая красота никогда не оставляла Пушкина равнодушным.

Александр, встретившись с предметом былой любви, вновь был очарован. Он не скрывал своего обожания, бросая на женщину страстные взгляды. Однако это заметила не только сама Каролина, но и муж ее сестры Эвелины, Ганский. Зная характер Каролины, Ганский решил предостеречь Пушкина, сообщив, что для его свояченицы чувства поклонников не имеют значения. Для нее это лишь флирт и холодное бесчувственное кокетство. Все это было истинной правдой, но на Александра такое предупреждение совершенно не подействовало, он сходил с ума от любви к молодой женщине.

Единственное, что омрачало радость от встречи с Каролиной, это ощущение некоторой удрученности и скованности в ее присутствии. Пушкину было непонятно, куда делись его остроумие и непринужденность. Пересиливая себя, поэт старался казаться смелее и раскованнее, но все его ухаживания Каролина встречала насмешками.

Ослепленный любовью, Александр старался попасть на все рауты, которые посещала его избранница. Он постоянно стремился остаться с ней наедине – в театральной ложе, на морской прогулке, на балу, используя любой благоприятный момент.

Однажды произошел случай, после которого у Пушкина появилась надежда, что его чувства взаимны. Произошло это 11 ноября 1823 года в кафедральном Преображенском соборе во время крещения сына графа Воронцова. Окунув пальцы в купель, Каролина коснулась ими лба поэта, словно обращая его в свою веру.

В этот день после церемонии Пушкин был очень взволнован, он не находил себе места, бросая влюбленные взгляды на Каролину. Александр в самом деле был готов сменить веру, да что веру, он был готов перевернуть небо и землю, лишь бы это помогло ему завоевать сердце красавицы!

Еще один раз Пушкин решил, что близок к победе, когда они вместе читали роман Бенжамена Констана «Адольф». В своих фантазиях он представлял Каролину Элеонорой, героиней этого романа. Между ними действительно было много общего – не только чарующая красота, но и полная взлетов и падений жизнь, страсть и тайны.

Лишь по прошествии нескольких лет Пушкин смог признаться Каролине, насколько сильна была ее власть над ним, и что он «познал все содрогания и муки любви». Тем не менее поэту пришлось смириться с недоступностью красавицы Каролины, он отступил, так ничего и не добившись. Но еще долгое время Каролина оставалась для него музой, вдохновляя на творчество.

Благодаря помощи друзей Александра Пушкина в 1823 году перевели из Кишинёва в Одессу. В этом городе он провел лишь год, но и за это время в его сердце вновь зародилась любовь. Первым его любовным увлечением в Одессе стала жена богатого коммерсанта, Амалия Ризнич.

Муж Амалии, Иван Ризнич, очень любил шумные вечера, и его дом всегда был полон гостей. На один из таких раутов был приглашен Александр, где он и познакомился с Амалией.

Амалия пленила поэта своей необычной красотой. Среди ее родственников были итальянцы, немцы и евреи. Смешение кровей различных национальностей стало причиной ее яркой внешности. Это была высокая и стройная женщина с изящной фигурой и необычными, горящими глазами. Несмотря на то что у этой женщины было множество поклонников, она, в отличие от Каролины, не осталась равнодушной к Пушкину. Но этой любви не суждено было долго продолжаться. Ревнивый муж, узнав об обмане Амалии, разлучил влюбленных. Свою жену он полностью лишил материальной поддержки и отправил ее в Италию.

Пушкин тяжело переживал расставание с Амалией. Он буквально не находил себе места, стал задумчивым и грустным. Красавице Амалии он посвятил стихотворение «Для берегов отчизны дальней…».

Для берегов отчизны дальней

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленья страшного разлуки

Мой стон молил не прерывать.

Но ты от горького лобзанья

Свои уста оторвала;

Из края мрачного изгнанья

Ты в край иной меня звала.

Пережив муки расставания, А. Пушкин нашел утешение в объятиях Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой (в девичестве Браиицкой). Поэта не остановило то, что Элиза была связана узами брака с влиятельным генерал-губернатором графом Воронцовым.

Вигель вспоминал об Элизе: «С врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, и никто лучше ее в этом не успевал».

Во взаимности Элизы Воронцовой можно было не сомневаться – об этом говорят стихотворения Пушкина, написанные в ее честь. Многие известные люди того времени впоследствии писали о многочисленных публичных скандалах, сопровождавших эту пару.

Несмотря на то что Пушкин и Воронцова старались скрыть свою любовную связь от окружающих, графу Воронцову стало о ней известно. Пользуясь служебным положением, генерал Воронцов направил Пушкина в Херсонский уезд для подготовки сведений о ходе работ по истреблению саранчи. Такое направление Александр Пушкин счел оскорбительным и подал прошение об отставке. Просьба была удовлетворена, и А. Пушкин, расстроенный любовными переживаниями, отправился в Михайловское, куда прибыл 9 августа 1824 года.

В Михайловском в это время находилась семья Пушкиных. Отец, Сергей Львович, взял на себя обязанность наблюдать за Александром. В этот период Пушкины, а в особенности младший брат Александра, Лев, решили подготовить побег поэта за границу. Чтобы это осуществить, предполагалось получить средства от изданий, но бегство так и неудалось.

Несколько первых месяцев, проведенных в Михайловском, Александр Пушкин очень переживал и беспокоился о Елизавете Воронцовой, оставленной им в Одессе. Результатом переживаний стали прекрасные стихи.

В Михайловском Александр Пушкин продолжил работу над романом «Евгений Онегин», закончил поэму «Цыганы», работать над которой начал еще в Одессе, а также написал шутливую поэму «Граф Нулин».

14 декабря 1825 года произошло восстание декабристов. Александр Пушкин не принимал в нем участия. Позже Жуковский писал Пушкину: «Ты не в чем не замешан – это правда? Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством».

Правительство было настроено против Александра Пушкина и искало способы, чтобы его обезоружить. В Михайловское тайно был направлен политический агент Бошняк, который должен был выяснить некоторые моменты: как А. Пушкин отзывается о правительстве, призывает ли крестьян к восстанию. Аргументы для обвинения не были найдены.

Через некоторое время тоска Пушкина о потерянной любви Елизаветы прошла, и ему вновь захотелось внимания местных красавиц. Вскоре нашелся и объект для поклонения. В расположенном рядом селе Тригорское жила семья Осиповых, мать – Прасковья Александровна, ее дочери от предыдущего брака – Анна и Евпраксия, падчерица Александра Ивановна и племянница Анна Ивановна.

Познакомившись с этой семьей, Александр стал их частым гостем. Осиповы были покорены его жизнерадостностью, энергией и любовью к творчеству.

Молодой человек много времени проводил с девушками этого семейства, которые с удовольствием кокетничали с молодым поэтом. Поначалу, чтобы никого не обделить своим вниманием, Александр никого не выделял, одинаково общаясь со всеми девушками. Он ухаживал за всеми и дарил им стихотворения для домашних альбомов. Но вскоре, отдав предпочтение хозяйке дома, Пушкин стал ее любовником. Она была на 15 лет старше Александра.

Через некоторое время, пресытившись ею, А. Пушкин обратил внимание на ее дочь, 15-летнюю Евпраксию или, как он называл ее, Зизи. Зизи в то время была влюблена в Александра, буквально обожествляя его. И конечно же, вскоре она стала его любовницей. Родственники Зизи, узнавшие об их любовной связи, тотчас же заговорили о скорой свадьбе. Но этому не суждено было случиться, так как в Тригорское к своим родственникам в это время приехала Анна Керн.

Александр был уже знаком с Анной, они встречались в Петербурге. Ненадолго обратив на нее внимание, Пушкин нашел ее милой, но не более. После этого они не виделись 6 лет.

Встретив Анну вновь, поэт влюбился в нее с первого взгляда. Зизи была тотчас же им позабыта. Он видел одну только Анну, думал только о ней. Именно чувства к этой женщине вдохновили его на простые, восхитительные, знакомые каждому стоки:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Записав стихотворение на листе бумаги, он преподнес его предмету своего обожания в качестве любовного дара. Через 40 лет Анна Петровна Керн воспоминала: «Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него мелькнуло в голове, не знаю».

У Анны Керн была двоюродная сестра, Анна Вульф, безответно влюбленная в Пушкина. Сестры вместе собирались уезжать в Ригу, и Александр передал письмо Анне Вульф, хотя предназначалось оно для другой сестры: «Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь – камень, о которой она споткнулась, лежит у меня на столе… Мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, – нет, эта мысль для меня невыносима…»

Пушкин написал Анне Керн: «Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных».

Через некоторое время Пушкин написал письмо Прасковье Александровне Осиповой, в котором размышлял об Анне Керн, не сомневаясь, что она прочтет эти строки: «Хотите знать, что за женщина г-жа Керн? Она податлива, все понимает; легко огорчается и утешается так же легко; она робка в обращении и смела в поступках; но она чрезвычайно привлекательна».

Эти строки запали в душу Анне Керн и она впоследствии часто их вспоминала. «Ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. Прощайте – мне чудится, что я у ваших ног, – место, которому я от всей души завидую».

Повинуясь страстному порыву, Александр призывал Анну оставить все: мужа, дом, семью и быть с ним. В своем письме к возлюбленной Пушкин писал: «Вы скажете: „А огласка, а скандал?“ Черт возьми! Когда бросают мужа, это уже полный скандал, дальнейшее ничего не значит или значит очень мало… Если вы приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности – в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно, и всю неделю – у ваших ног».

Поверив пламенным речам поэта, Анна Керн опрометчиво бросила своего мужа. Оставшись одна, Анна поняла, что у нее совершенно нет средств, так как бывший муж отказался помогать ей материально.

Анна не отчаялась и попыталась хоть как-то заработать себе на жизнь переводами с французского и чтением корректуры. Теперь, когда она была абсолютно свободна, Анна не видела никаких помех для встреч. Но проходили дни, а от Александра Пушкина не было никаких вестей.

Лишь в 1826 году, вернувшись из Михайловского, Пушкин встретился с Анной. Он ничем не выделял ее среди других женщин, общаясь с ней так же, как и с остальными. Спустя какое-то время они все же сблизились, но Пушкин уже относился к ней не так восторженно. В письмах к своему другу Сергею Соболевскому он писал о ней очень вульгарно и грубо. Позже он говорил: «Может быть, я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно…»

Анна Керн долго не могла забыть поэта и часто перечитывала его письма. После смерти Пушкина она продала их, чтобы хоть немного заработать на жизнь. Через некоторое время умер ее второй муж, и сын позвал ее к себе в Москву.

Стихотворение, которое Пушкин посвятил Анне Керн, она передала Глинке, который вскоре написал романс, благодаря которому имя Анны стало известным.

В это время Александр получил приказ прибыть в Москву. 8 сентября 1826 года он прибыл в столицу и в этот же день получил аудиенцию у Николая I. После этой встречи А. Пушкин получил абсолютную свободу к публикации, но его стихотворения должны были поступать на просмотр и последующее разрешение самому Николаю I. Посредником между ним и Николаем I был назначен Бенкендорф, шеф жандармского корпуса.

Высший свет Москвы встретил Александра Пушкина очень восторженно. На любых раутах ему были рады, его постоянно приглашали на различные балы и приемы. Слава поэта гремела по столице. За право публикации его произведений боролись лучшие издательства Москвы. Деньги, полученные от этого, Пушкин небрежно тратил на игру в карты.

В ноябре 1826 года Пушкин возвратился в Михайловское. Николай I поручил ему написать записку о народном воспитании. Это был своеобразный политический экзамен для поэта. От его результатов зависело отношение к нему правительства.

Не желая противоречить себе, но в то же время искренне стремясь выполнить требование императора, Пушкин написал записку довольно уклончиво. Николаю I это не понравилось, и через Бенкендорфа Пушкину было сообщено, что на записку наложена резолюция о том, что Пушкин не выдержал испытания царской цензуры.

Через некоторое время Александру Пушкину объяснили смысл царской резолюции. По решению Николая I Пушкину запрещалось издавать что-либо на общих основаниях. Уже издающиеся произведения изымались из печати. Все произведения поэта могли быть опубликованы только после личного одобрения Николая I. Правительство стремилось диктовать Пушкину свои условия, пыталось перетянуть его на свою сторону и использовать как глашатая политических идей.

В это время Александра Пушкина все чаще видели задумчивым и грустным. Причиной тому было не разногласие с правительством, а одиночество. Пушкин начал задумываться о браке и искать подходящую по положению в обществе спутницу жизни.

Множество женских лиц сменилось в то время перед взором поэта. Софья Фёдоровна Пушкина, Анна Алексеевна Оленина, Екатерина Николаевна Ушакова, Наталия Николаевна Гончарова… Он не знал, кого выбрать.

Все дамы были красивы и хорошо воспитаны, прекрасно держались в обществе, но были, к сожалению, не очень богаты.

Сначала Александр Пушкин сватался к Софье Фёдоровне Пушкиной, но его ждал отказ. Через неделю после этого события С. Ф. Пушкина приняла предложение В. А. Панина, и 8 декабря 1826 года было объявлено об их помолвке.

Затем Александр Пушкин обратил свое внимание на Екатерину Николаевну Ушакову. Дело шло к свадьбе, но внезапно Пушкин уехал в Петербург, и целый год от него не было никаких вестей. Свадьба была расстроена.

Следующей его избранницей стала Анна Алексеевна Оленина. Это был бы выгодный брак: отец Олениной в то время являлся директором Публичной библиотеки, а также был президентом Академии художеств. Родители Анны были решительно настроены против этого брака, и Александр Пушкин получил решительный отказ.

Неудачи отразились и на произведениях Александра Пушкина. Именно в эти годы он писал свой знаменитый роман в стихах «Евгений Онегин». Тогда же из-под его пера вышли роман «Арап Петра Великого» и поэма «Полтава».

Примерно в это же время Пушкина критиковали в различных литературных обществах. Была опубликована «Гавриилиада», ставшая впоследствии скандально известной. Правительство начало поиски автора произведения. Подозрение пало на Александра Пушкина, который решительно отрекся от поэмы. Ему даже пришлось подтвердить отречение от нее в письменном виде.

В это время Пушкин вспомнил об оставленной им Е. Н. Ушаковой. Встретившись с Екатериной, он узнал, что она помолвлена с другим.

В декабре 1828 года московский танцмейстер Иогель давал большой бал. Именно на этом балу Александр Пушкин и встретил Наталию Гончарову, которой в это время было 16 лет.

Несмотря на молодость, Наталью уже стали называть одной из первых московских красавиц. У нее было много поклонников, которых она пленила своей одухотворенной, «романтической» красотой.

Полюбив ее с первого взгляда, Александр Пушкин не замедлил с предложением руки и сердца. На предложение Александра Пушкина Наталия Гончарова ответила неопределенно – это было и полусогласие, и полуотказ.

Огорченный таким поворотом дела, Александр решил уехать на Кавказ. Впечатления от поездки он отразил в своем произведении «Путешествие в Арзрум». В это время А. С. Пушкин хотел принять участие в Турецкой войне, в которой уже участвовало большинство его знакомых. Решение Пушкина вызвало в правительстве недовольство, и поэт был вынужден вернуться.

В апреле 1830 года Пушкин вновь посватался к Наталии Гончаровой, и наконец услышал долгожданное «да». Сразу после получения согласия А. Пушкин писал: «Участь моя решена. Я женюсь… Та, которую любил я целые 2 года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством – Боже мой – она… почти моя… Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастье, я мог обойтись без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?»

Несмотря на то что все формальности вроде бы были обговорены, свадьба постоянно откладывалась. Александр Пушкин не находил себе места, настаивая на том, чтобы их поскорее обвенчали. Наконец причина была выяснена – у Наталии Гончаровой просто не было денег на приданое.

Здесь нужно отдать должное жениху – узнав об этом недоразумении, он сразу же заложил свое имение – деревню Кистенёвку, с 200 душами крестьян, которую выделил ему отец. Находилась деревня в Нижегородской губернии.

Полученные деньги он привез своей невесте и велел шить приданое. Впоследствии княгиня Долгорукова вспоминала: «Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Николаевны».

Однако счастье от скорой женитьбы не было безоблачным. Иногда Пушкин становился мрачным и нервным, в эти периоды он часто жаловался своим друзьям.

Через некоторое время Александр Пушкин уехал в Болдино для оформления на себя имения. В Москве началась эпидемия холеры, везде были расставлены карантины. В результате этого Пушкин задержался в Болдине на три месяца – с 7 сентября по 2 декабря 1830 года.

Беспокоясь за жизнь Наталии Гончаровой, Пушкин писал в Болдине довольно тревожные стихотворения – «Бесы» и «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»).

Время, проведенное в Болдино, наложило свой отпечаток на творчество поэта. В этот период он написал такие произведения, как «Повести Белкина», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость», «Пир во время чумы», «Домик в Коломне», «История села Горюхина», «Сказка о попе и работнике его Балде». Александр Пушкин наконец закончил поэму «Евгений Онегин», также он написал множество критических статей.

Когда до свадьбы оставалась всего лишь одна неделя, Пушкин написал своему другу Н. И. Кривцову: «Женат – или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и против женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В 30 лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей…»

5 декабря 1830 года Александр Пушкин вернулся в Москву. В церкви Вознесения Господня 18 февраля 1831 года состоялась его свадьба с Наталией Гончаровой.

Свадьба была очень торжественной. Наталия Николаевна Гончарова больше не была для Александра Пушкина тайной и прекрасной мечтой. И хотя он начал относиться к ней не так возвышенно, как раньше, он еще более полюбил ее: «…Женка моя прелесть не по одной наружности», – через несколько дней после торжества писал А. Пушкин Плетнёву.

Первое время он жил с женой в Москве, они снимали квартиру на Арбате в доме Хитрово. Позже, в мае 1831 года, чета Пушкиных переехала в Царское Село. Здесь А. Пушкин написал «Сказку о царе Салтане».

В июле 1831 года Александру Пушкину разрешили использовать государственные архивы, чтобы написать «Историю Петра Великого». С октября 1831 года до конца своей жизни Пушкин со своей семьей жил в Петербурге. В 1832 году у Александра и Наталии родилась дочь Мария, год спустя сын Александр, в 1835 году сын Григорий, еще через год дочь Наталия.

В 1831 году Пушкин придумал идею «Дубровского» и «Историю Пугачёва». Чтобы собрать материал для «Истории Пугачёва», он отправился по местам событий, после этого уехал в Болдино и прожил там до середины ноября. Там он написал «Историю Пугачёва», «Медного всадника», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о мертвой царевне», «Пиковую даму» и множество стихов.

В 1832 году, когда Пушкин был в Москве в гостях у П. В. Нащокина, он начал писать свой роман «Дубровский».

В декабре 1833 года Николай I пожаловал Александру Пушкину должность камер-юнкера при своем дворе. Это не понравилось Пушкину, он воспринял подобную должность как личное оскорбление. Это привело к очередному конфликту с императором.

Кроме семьи Пушкиных, в Петербурге жили также и две сестры Наталии. Чтобы позволить такой многочисленной семье вести достойную светскую жизнь, Александр Пушкин вынужден был заложить драгоценности. Когда его долг вырос до 60 тысяч рублей, поэт обратился за помощью к Николаю I, чем оказался еще больше привязан ко двору.

В 1835 году жене Александра Пушкина, Наталии Николаевне, начал оказывать знаки внимания молодой офицер Жорж Шарль Дантес. Весь высший свет это активно обсуждал. Спустя какое-то время А. Пушкин получил анонимное письмо, где сообщалось об измене Наталии с Николаем I.

Подозревая, что автором письма является приемный отец Дантеса – Луи Геккерен, и что сам Дантес просил его об этом для своих целей, Пушкин вызвал его на дуэль. Но дуэль предотвратило вмешательство Жуковского. Чтобы примирить враждующие стороны, Дантеса вынудили жениться на сестре Наталии Пушкиной, Екатерине. Но даже после этого слухи не прекратились, говорили, что брак Дантеса и Екатерины – лишь прикрытие его связи с Наталией.

Не выдержав, Александр Пушкин повторно вызвал Дантеса на дуэль. Вызов был принят, и 27 января 1837 года дуэль состоялась. Это произошло у Комендантской дачи на Чёрной речке.

Поэт был смертельно ранен. Александр Пушкин умер 10 февраля 1837 года. Несколько дней спустя тело поэта было перевезено в село Михайловское. Похоронили Александра Пушкина у Святогорского монастыря.

Дуэль была официальной версией смерти поэта. Однако некоторые друзья и современники Александра Пушкина считали иначе. Многие подозревали, что Дантес был лишь орудием в чьих-то умелых руках. На основе некоторых документов и воспоминаний впоследствии были сделаны выводы, что эти подозрения не беспочвенны.

Достаточно будет вспомнить Идалию Полетику. Идалия была родственницей Наталии Пушкиной. Первое время Идалия была очень дружна с семьей Пушкиных, они совершали совместные прогулки, проводили вместе вечера. Но вмиг все изменилось.

Наверное, никто сейчас не сможет с уверенностью сказать, что же на самом деле произошло между Александром и Идалией. Однако известно, что по какой-то причине она возненавидела Пушкина всей душой.

Существовала версия, что Идалия была обижена на Пушкина из-за одной из написанных им эпиграмм. Но вряд ли это могло послужить причиной лютой ненависти.

Возможно, есть еще одна причина этой ненависти. П. Бартенев в то время писал, что Александр Пушкин «не внимал сердечным излияниям Идалии Григорьевны и однажды, едучи с ней в карете, чем-то оскорбил ее».

Чем же можно оскорбить красивую женщину, вызвав в ней обиду на всю жизнь? Размышляя, многие современники А. Пушкина пришли к выводу, что Александр не ответил на любовь Идалии, которая, как всем было известно, сама испытывала к нему сильную страсть. До этого красавица Идалия Полетика не знала любовных поражений.

Только этим можно вызвать ненависть влюбленной женщины – смертельным оскорблением. После этого сердце Идалии жаждало только одного – мести. Именно она начала распространять слухи об измене Наталии Пушкиной. Именно она сплотила вокруг себя всех, кто не любил Александра. И именно она решилась на интригу, которая, как известно, привела поэта к смерти.

Л. Гроссман в своем романе «Записки д,Аршиака» дает Идалии Полетике довольно точную психологическую характеристику: «Идалия Полетика принадлежит к типу тех живых, подвижных и разговорчивых женщин, которым свойственны обычно рискованные похождения и смелые светские интриги. Южный темперамент превращает их жизнь в богатую эротическую эпопею, а личные столкновения заставляют их сплетать сложные и таинственные комбинации, в которых находят себе выход их честолюбие, вражда, ненависть, а подчас и жестокая мстительность. К такому типу женщин принадлежали Катерина Медичи, Елизавета Австрийская и Марина Мнишек… Она одерживала бесчисленные победы или же искусно заплетала тайные нити своих домашних заговоров».

Без сомнения, именно такая и только такая женщина способна на изощренную месть своим обидчикам. Желая отомстить Александру, она пыталась устраивать свидания Наталии и Дантеса.

Жорж Дантес на самом деле был влюблен в Наталию, об этом свидетельствует его письмо, которое он пишет в 1836 году Геккерену, своему усыновителю: «…Я безумно влюблен.

Да, безумно, так как я не знаю, как быть, я тебе ее не назову, потому что письмо может затеряться, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты будешь знать ее имя. Но всего ужаснее в моем положении то, что она тоже любит меня, и мы не можем видеться до сих пор, так как муж бешено ревнив…»

В конце своего письма Дантес написал: «До свидания, дорогой мой, будь снисходителен к моей новой страсти, потому что тебя я также люблю от всего сердца».

Впоследствии многие авторы находят в этом подтверждение его бисексуальности. Нет сомнения в том, что, ухаживая за дамами, Дантес был в любовной связи и с Геккереном. В то время об этой связи ходило множество самых разнообразных слухов.

Н. И. Трубецкой вспоминал об этом: «Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккереном, или Геккерен жил с ним…»

Современный автор В. Кунин пишет: «Состоявшие в безнравственной интимной связи, эти люди готовы были замарать кого угодно, не считаясь с честью и достоинством русских дворян, чтобы скрыть свои пороки и взаимоотношения. Жертвой их стала первая красавица Петербурга и поэт – ее муж. Долгие ухаживания и “безумная страсть” Дантеса стоили недорого».

Это одно из мнений, но мало кто знает, что в феврале 1836 года Дантес написал Геккерну еще одно письмо: «Она сказала мне, я люблю вас так, как никогда не любила, но не просите у меня никогда большего, чем мое сердце, потому что все остальное мне не принадлежит, и я не могу быть счастливой иначе, чем уважать свой долг. Пожалейте меня и любите меня всегда так, как вы любите сейчас, моя любовь будет вашей наградой. Право, я упал бы к ее ногам, чтобы их поцеловать, если бы я был один, и уверяю тебя, что с этого дня моя любовь к ней еще возросла, но теперь это не то же самое: я ее уважаю, почитаю, как уважают и почитают существо, к которому вся ваша жизнь привязана».

Ясно видно, что Дантес принял решение поступить благородно по отношению к Наталии. И если бы не вмешательство Идалии, дуэли бы не было.

И она решила действовать. Она уговорила Дантеса на тайное свидание с Наталией.

В своей квартире в кавалергардских казармах 2 ноября Идалия Полетика устроила свидание Жоржа Дантеса и Наталии Пушкиной. Возможно, эта встреча была неожиданной для Наталии, и она поехала в гости к Идалии по ее приглашению, а совсем не для свидания с Дантесом. Но сложилось так, что, кроме Дантеса, в квартире Идалии никого не было.

По одной из версий, это свидание на улице охранял будущий муж Идалии, а в то время любовник – Пётр Ланской. Через некоторое время Наталия рассказывала об этом свидании В. Вяземской. Оказывается, Жорж Дантес угрожал застрелить себя, если Наталия «не отдаст ему себя».

3 ноября Александру Пушкину и ближайшим его друзьям были разосланы письма, в которых сообщалось о принятии Пушкина в «Орден Рогоносцев». Поэт потребовал у жены объяснений. Поверив ее рассказу, он вызвал на дуэль Дантеса.

Впоследствии ходили слухи, что все эти письма были написаны под диктовку Идалии Полетики. У многих исследователей жизни и творчества Александра Пушкина не остается сомнений – в смерти поэта виновна именно эта женщина – Идалия Полетика…

В. Г. Белинский писал о Пушкине: «Пушкин принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества. Каждая эпоха произносит о них свое суждение, и как бы ни верно поняла она их, но всегда оставит следующей за ней эпохе сказать что-нибудь новое и более верное, и ни одна никогда не выскажет всего».

В 1859 году А. Григорьев размышлял: «Пушкин – наше все: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашем душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другим миром. Пушкин – пока единственный полный очерк народной личности… полный и целый, но еще не красками, а только контурами набросанный образ нашей народной сущности… Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после и будет правильного и органически нашего».

Так сложилась судьба талантливого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, всю свою жизнь ценившего женскую красоту и разбившего немало женских сердец. Опасности можно было ждать совершенно с другой стороны – от обманутых мужей, правительства, опасавшегося смелых стихотворений Пушкина. А погиб поэт из-за мести отвергнутой им женщины, не сумевшей простить подобного пренебрежения.

Михаил Юрьевич Лермонтов. Слепой рок

Когда речь заходит о ранней и трагической гибели Михаила Лермонтова, многим сразу же вспоминается версия, которую раньше излагали в школе на уроках литературы: поэт в своем творчестве резко критиковал правительство, императору Николаю I это не нравилось, а дуэль, на которой погиб поэт, являлась замаскированным убийством. Мартынов, убийца Лермонтова, вызывая его на дуэль, якобы выполнял приказ. Но приказ кого? Императора или кого-то другого?

В последние годы появилось множество статей, посвященных Лермонтову, в которых излагаются различные версии его гибели.

Так, по одному из предположений, Мартынов по договоренности с Лермонтовым должен был нанести ему легкое ранение, чтобы поэт имел повод выйти в отставку. Для этого и была затеяна дуэль. Однако Мартынов промахнулся, став невольным убийцей поэта.

Ходили слухи, что Мартынов до конца жизни мучился из-за совершенного поступка, считал себя убийцей гения и под конец жизни спился.

Однако все изложенное выше – не более чем версии.

Те, кто увлекается мистикой, при обсуждении обстоятельств гибели Лермонтова обязательно упоминают о страшной грозе, которая разразилась вскоре после того, как поэт упал на землю замертво. Как бы сама природа оплакивала невосполнимую утрату.

В том, что Лермонтов был личностью незаурядной, не сомневается, наверное, никто. Да и сам он на протяжении своей недолгой жизни неоднократно упоминал о высоком предназначении, которое должен исполнить. Так ли это на самом деле, или Лермонтов страдал манией величия?

Нельзя не признать, что Михаил Лермонтов был гениальным поэтом, и погиб, не успев, возможно, создать своих лучших произведений. Многие согласятся с тем, что его ранняя гибель стала серьезной потерей для литературы. Однако это мнение высказывают потомки, хорошо знакомые с его творчеством. Что касается его современников, то многие отмечали, что у поэта был очень тяжелый характер, а сам он был человеком довольно мрачным, возможно, даже неприятным.

Михаил Юрьевич Лермонтов прожил недолгую жизнь – всего 27 лет. За это время он все же успел сделать многое. Он написал прекрасные произведения. Наиболее известными из них, знакомыми каждому со школьной скамьи, являются «Бородино», «Герой нашего времени», «Ветка Палестины», «Бэлла», «Тамань», «Мцыри», «Парус» и др. Его деятельность не ограничивалась литературой: известно, что Лермотов писал прекрасные пейзажи и картины на батальную тему.

Однако причина его ранней смерти все же не в политической направленности его стихов, как было принято считать в советские годы. Причиной, вероятно, все же является его мировоззрение.

Михаил Юрьевич Лермонтов родился в 1814 году в Москве в семье отставного капитана. Его родители любили друг друга, но бабушка будущего поэта со стороны матери всегда была против их брака, так как считала, что ее дочь имела хорошее приданое и могла сделать лучшую партию. После рождения мальчика ничего не изменилось, она все так же плохо относилась к Юрию Лермонтову, хотя и нежно полюбила внука. Из-за бабушки в семье Лермонтова нередко случались ссоры. В 1817 году мать Михаила умерла.

Еще до ее смерти бабушка забрала внука в свое имение в Тарханах, в Пензенской области, и запретила отцу принимать участие в воспитании сына, заявив, что в противном случае она лишит мальчика наследства матери. Сам не имея состояния, Юрий Лермонтов был вынужден пойти на эти условия. Ему разрешили видеться с сыном всего лишь несколько дней в году. Кто знает, не было ли это ошибкой: возможно, если бы мальчик остался с отцом, его жизнь сложилась бы иначе.

Сам маленький Михаил почти не помнил мать. У него сохранились лишь обрывки воспоминаний: как она укачивала его на руках, пела колыбельную. По отцу он скучал и хотел видеть его чаще, но это было невозможно. Мальчик ждал совершеннолетия, надеясь, что тогда он сможет регулярно видеться с отцом, но судьба распорядилась иначе: Юрий Лермонтов умер, когда его сыну едва исполнилось 17 лет. Михаил очень переживал, и позднее посвятил своему отцу стихи, начинавшиеся строками:

Ужасная судьба отца и сына

Жить розно и в разлуке умереть…

Бабушка, Е. А. Арсеньева, очень любила внука и не отказывала ему буквально ни в чем. За мальчиком ухаживала нянька, крепостная Марфа Коновалова. Когда он подрос, его воспитанием занялась немка Христина Осиповна Ремер. Мальчик прекрасно овладел немецким и французским языками, изучил историю, географию, словесность, математику. Кроме того, он научился играть на скрипке и фортепиано. Ребенок любил читать, много рисовал и лепил из воска. Известно, что однажды он вылепил сцену охоты на зайца, которая всех привела в восторг, а в другой раз еще более сложную композицию – битву Александра Македонского. Кроме того, у него был кукольный театр, для которого он также сам сделал кукол.

Михаил рос добрым, веселым, серьезным и любознательным мальчиком, несмотря на то что бабушка его баловала. Так, П. А. Висковатый, биограф Лермонтова, сообщает: «Все ходили кругом да около Миши. Все должны были угождать ему, забавлять его. Зимой устраивалась гора, на ней катали Мишеля. Святками каждый вечер приходили в барские покои ряженые из дворовых, плясали, пели, играли, кто во что горазд. Все, которые рядились и потешали Михаила Юрьевича, на время святок освобождались от урочной работы». Если вдруг мальчик простужался, Арсеньева освобождала крепостных девушек от работы, чтобы они молились за здоровье мальчика. При таком отношении характер Михаила мог испортиться, но этого, по всей вероятности, не произошло. Доказательством может служить происшествие, которое записал его друг детства, А. П. Шан-Гирей: «Крестьяне из Тархан запомнили такой случай из детства Лермонтова: вышел однажды Мишенька на балкон, а в селе-то избы по-черному топились. Он и спрашивает: „Почему дым через крыши идет? Я видал, как дым через трубы идет, а тут через крыши“. Рассказали ему. Тут он пристал к бабушке: „У тебя кирпишна (кирпичный завод) своя, дай мужикам кирпичей на печки“. Ну, бабка его любила. Мужикам кирпичей дали, сложили печки с трубами. До крестьян-то Мишенька добрый был».

Однако, возможно, именно воспитание бабушки было косвенной причиной того, что с детских лет Лермонтов чувствовал исключительность, свою избранность, отличие от других людей, чего не считал нужным скрывать. Это же убеждение можно обнаружить в его стихах.

Маленький Лермонтов не отличался крепким здоровьем, и бабушка решила отвезти его на Кавказ, в Горячие воды (с 1830 года – Пятигорск). Первая же поездка произвела на него очень сильное и глубокое впечатление: до сих пор он знал только русскую природу Тархан и, когда увидел горы, полюбил их мгновенно и на всю жизнь. Местные жители, их нравы, обычаи, праздники также восхищали его. Здесь же, по его собственному признанию, он впервые влюбился. «Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду? Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушка, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я ее видел там. Я не помню, хороша она была или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей», – записал он в своем дневнике через 7 лет.

После того как Михаилу исполнилось 13 лет, Арсеньева переехала вместе с ним в Москву, где наняла мальчику учителей. Они должны были подготовить его к поступлению в IV класс Университетского благородного пансиона. Через год юный Лермонтов благополучно выдержал экзамен и был зачислен в пансион. Именно в этот период он впервые попробовал писать. Его произведения того времени – «Черкесы», «Кавказский пленник», «Корсар», «Преступник», «Два брата» и др. Тогда же, в 1829 году, шестнадцатилетний Лермонтов начал работу над поэмой «Демон», которую не переставал редактировать до самой смерти.

В 1830 году Лермонтов поступил в Московский университет на нравственно-политическое отделение, с которого был отчислен через 2 года. В официальных биографиях советского периода сообщается, что молодой поэт не был удовлетворен уровнем преподавания, посчитав его недостаточно высоким, из-за чего и подал заявление об уходе. Однако в действительности студент Лермонтов просто не сдал очередной экзамен, за что и был отчислен из университета.

После этого он переехал в Петербург и поступил в Школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров, где проучился, как он сам говорил, «два страшных года». В 1834 году он был определен в лейб-гвардии гусарский полк, стоявший в Царском Селе.

Для Лермонтова началась самостоятельная, полная искушений жизнь. Он много времени проводил в Петербурге, гулял с друзьями, ухаживал за женщинами, разбивал сердца, притворяясь влюбленным и разрывая всякие отношения после того, как очередная девушка, не выдержав его пылкости, говорила ему «да». Однако по-настоящему он любил только одну женщину – Варвару Лопухину – и очень переживал, когда узнал, что она вышла замуж за Н. И. Бахметьева. Это случилось в 1835 году.

Этот же год был отмечен еще одним важным событием: произведения Лермонтова впервые были опубликованы. Дело в том, что Лермонтов не переставал писать, но писал для себя, не надеясь быть опубликованным и в то время еще особенно не стремясь к этому. Свои произведения он давал читать только близким друзьям. На все уговоры послать хоть одно стихотворение в газету он только отмахивался. Наконец, один из его друзей, попросив у него повесть «Хаджи-Абрек» якобы для того, чтобы почитать, вместо этого отнес ее в журнал «Библиотека для чтения», где она была напечатана. Узнав об этом, Лермонтов был очень недоволен, грозил, что больше никому не даст читать своих работ. Несмотря на убеждение в собственной избранности, о которой твердил с детства, он почему-то был уверен, что повесть в лучшем случае раскритикуют. Вопреки его ожиданиям повесть одобрили, но Лермонтов еще долгое время сомневался в своих силах. Как поэт он был известен только в кругу знакомых.

В 1837 году умер Пушкин, и Лермонтов, который, как и многие другие, восхищался его творчеством, выразил свое мнение о случившейся трагедии в стихотворении «На смерть поэта». Стихотворение в списках моментально разошлось по рукам, его лихорадочно переписывали и заучивали наизусть. Тогда же имя Лермонтова стало широко известно, причем не только любителям литературы, но и правительству. Время в стране было еще не совсем спокойным, император посчитал стихотворение призывом к революции, и Лермонтов был переведен на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк. Однако на Кавказе он пробыл недолго: используя связи, вмешалась бабушка, и меньше чем через полгода вышел приказ о его переводе в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, стоящий в Новгороде.

Бабушка хотела улучшить условия службы любимого внука, а вместо этого ухудшила их: Лермонтов был более чем доволен службой на Кавказе, который очень любил, Новгород же его совершенно не привлекал, и он уже почти решился подать в отставку. Однако до этого не дошло. Он отправился в Новгород, но меньше чем через два месяца был снова переведен в Царское Село, где встретился со своими друзьями. Теперь он был знаменит, у него была даже репутация героя, особенно в глазах женщин. Молодой человек с серьезным взглядом темных глаз казался им очень привлекательным. Светские кокетки одна за другой, пытались по-настоящему увлечь его, но успеха не добивались. Лермонтов по привычке продолжал ухаживать за всеми, изображая светского льва, но на самом деле не мог забыть Варвару, которую все еще любил.

На протяжении всего этого времени Лермонтов не переставал писать. Именно в этот период он начал работу над «Героем нашего времени». Это произведение позже сделало его бессмертным.

В 1840 году Лермонтов поссорился с сыном французского посла Э. Барантом. Причина ссоры была банальна: молодые люди устроили дуэль из-за женщины.

Как вспоминают современники Лермонтова, хорошо знавшие его, Лермонтов всегда был ярым противником дуэлей, и лишь однажды до 1840 года всерьез собирался послать вызов Дантесу, убийце Пушкина, однако ему не удалось это сделать из-за того, что тот вскоре после случившегося покинул страну. По иронии судьбы Лермонтову через 3 года пришлось драться с французом из-за женщины в том же самом месте, на Чёрной речке, где был убит Пушкин. Условия поединка были очень суровыми и оставляли очень мало шансов остаться в живых.

…Был уже глубокий вечер, луна ярко светила на небе, однако на Английской набережной в Петербурге, во дворце графа Лаваля, все окна были освещены. Граф давал бал. На нем собралось блестящее общество. Веселье было в самом разгаре. Молодой поручик с темными серьезными глазами и гордой осанкой разговаривал с прекрасной молодой женщиной. Женщина то и дело смеялась, закрывая лицо веером. Казалось, ее не интересовал никто, кроме ее кавалера. Однако ею в этот момент интересовались, хоть она и не замечала этого: другой молодой человек не сводил с нее глаз, причем на его лице все явственнее проступала досада. Это был сын французского посланника, барон Эрнест де Барант. Делая глоток из большого бокала с вином, уже не первого в этот вечер, Эрнест продолжал злиться. Девушка обещала этот танец ему, а вместо этого уже целых 20 минут кокетничает с этим поручиком! Наверняка они говорят о нем! И она над ним смеется! Как бы узнать, о чем все-таки они говорят?

Он оглянулся и увидел своего хорошего знакомого, который, кроме всего прочего, был у него в долгу. Через минуту этот молодой человек подошел к колонне, у которой стояла пара, и изобразил на своем лице глубокую задумчивость. Затем, взяв с подноса проходящего мимо слуги бокал шампанского, он направился к де Баранту. Еще через минуту молодые люди уже оживленно разговаривали вполголоса.

Прошло еще полчаса. Пара наконец-то наговорилась и разошлась: девушка отправилась к своим подругам, а ее кавалер, поручик Михаил Лермонтов, – в противоположную сторону. Но не успел он пройти и несколько шагов, как путь ему преградил сын французского посланника.

Что произошло между ними дальше, Лермонтов изложил в рапорте своему полковому командиру генералу-майору Плаутину: «Господин де Барант стал требовать у меня пояснения насчет (будто бы) мною сказанного. Я отвечал, что все ему передано несправедливо, но так как он был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения давать не намерен. На колкий его ответ я возразил такой же колкостью, на что он сказал, что если б он находился в своем отечестве, то знал бы, как кончить дело. Тогда я отвечал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы не больше других позволяем себя оскорблять безнаказанно. Тогда он меня вызвал, и мы, условившись, расстались».

Противники договорились встретиться в полдень 18 февраля за Чёрной речкой. Секундантом Лермонтова согласился стать его друг Алексей Столыпин, секундантом де Баранта стал француз виконт Рауль д’Англес, полярный исследователь.

Условия были таковы: сначала противники должны были драться на шпагах до первой крови. Даже если рана будет глубокой, поединок не останавливается, а продолжается на пистолетах с 20 шагов. Стрелять должны были одновременно, по сигналу.

Лермонтов сообщал: «Так как господин де Барант считал себя обиженным, то я и предоставил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, но с нами были и пистолеты. Едва мы успели скрестить шпаги, как у моей конец переломился, и он слегка оцарапал мне грудь. Тогда мы взяли пистолеты».

Далее о произошедшем свидетельствует Столыпин: «Стрелять они должны были по сигналу вместе; по слову раз – приготовляться, два – целить, три – выстрелить. По счету два Лермонтов остался с поднятым пистолетом и спустил его по слову три. Барант целил по счету два. Направления пистолета Лермонтова при выстреле я определить не могу и могу только сказать, что он не целил в де Баранта». Сам Лермонтов в рапорте докладывал: «Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я выстрелил уже в сторону. После сего он пожал мне руку и мы расстались».

Так закончилась дуэль де Баранта и Лермонтова. Никто из противников не пострадал, даже не был серьезно ранен. Однако де Баранта такой исход сражения не устраивал. Почему-то он желал гибели своего противника, особенно после того, как в свете стало известно, что он остался жив лишь по его милости. Этого он не мог простить Лермонтову и стал искать случая очернить поэта.

За участие в дуэли Лермонтов находился под арестом, де Барант же остался на свободе. Он нашел способ передать Лермонтову приглашение выйти. Найдя предлог, Лермонтов смог выйти из камеры, где находился в заключении, и наткнулся прямо на де Баранта, который уже ждал его. Он не ожидал ушата оскорблений, которыми тотчас облил его противник, и чуть было не кинулся на него тут же, в помещении тюрьмы. Лермонтов, разумеется, тотчас же вызвал его, но де Барант уже был удовлетворен тем, что серьезно скомпрометировал своего врага. При двух свидетелях, караульных офицерах, он признал свою неправоту, повернулся и вышел, а о поведении Лермонтова сразу же стало известно в свете.

Таким образом де Барант все же достиг своей цели. В чем была причина злости француза: ревность или, возможно, что-то иное? Но, как бы то ни было, репутация Лермонтова была испорчена.

Состоялось разбирательство, в результате которого генерал-аудиториат вынес решение: «Подсудимый Лермонтов… подлежит лишению чинов и дворянского достоинства с записанием в рядовые, но принимая во внимание: а) то, что он, приняв вызов де Баранта, желал тем самым поддержать честь русского офицера; б) дуэль его не имела вредных последствий; в) выстрелив в сторону, он выказал тем похвальное великодушие, г) усердную его службу, засвидетельствованную начальством… выдержать его еще под арестом в крепости на гауптвахте три месяца и потом выписать в один из армейских полков…»

Наказание было слишком суровым. Однако за поэта перед императором Николаем I, который должен был утвердить приговор, вступился сам великий князь Михаил Павлович, который, также ознакомившись с делом, нашел поведение Лермонтова благородным. В результате Лермонтова перевели на Кавказ, в Тенгинский пехотный полк.

Так закончилась дуэль Лермонтова и де Баранта. Ссылку на Кавказ поэт воспринял не как наказание, а как удачу. Он служил, принимал участие в боях, ему даже удалось отличиться, за что он был награжден. В свободное время Лермонтов продолжал писать стихи, рисовать пейзажи, например «Этюд сражения при Валерике».

Через год поэт, получив отпуск, посетил Петербург, где друзья выхлопотали для него разрешение остаться в столице еще на некоторое время. Сам он решил выйти в отставку. Почему-то ему не хотелось возвращаться на Кавказ, он медлил, переносил дату отъезда… В чем причина этого? Те, кто общался в Лермонтовым в то время, утверждали, что поэта вдруг начали мучить тяжелые предчувствия. Он все время вспоминал о сражении, о кровопролитии…

Истинной причиной многие называют происшествие, случившееся с Лермонтовым в Петербурге. Он решил посетить некую Александру Филипповну, гадалку, жившую в городе. Рассказывали, что она предсказала Пушкину смерть от «белого человека», что в точности исполнилось. Лермонтова интересовало, удастся ли ему получить отставку. Однако гадалка, странно взглянув на него, заявила, что отставки с военной службы он не получит, вскоре его ожидает совсем другая отставка, после которой он уже ничего не пожелает, а уехав из Петербурга, он туда больше никогда не вернется.

Это предсказание заставило Лермонтова еще сильнее задуматься. Он продолжал медлить с отъездом. Однако вернуться в полк пришлось: Лермонтов получил приказ оставить столицу в 48 часов и отправиться на юг.

Не желая ехать в полк, где, как он думал, ему суждено пасть в бою, Лермонтов подумывал отправиться в Пятигорск. Но, не зная, какое принять решение, он, по его собственному признанию, решил довериться случаю и бросил монетку. Ему выпало ехать в Пятигорск, что он и сделал, сообщив в полк, что плохо себя чувствует и ему требуется лечение на водах. К тому же в городе в то время находился и его друг, Н. Мартынов, с которым они когда-то вместе учились.

Примерно в это время Лермонтов написал стихотворение «Сон», в котором описал свою гибель:

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

Лежал один я на песке долины;

Уступы скал теснилися кругом,

И солнце жгло их желтые вершины

И жгло меня – но спал я мертвым сном.

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

Казалось бы, это стихотворение – пророчество, поэт во всех подробностях описывает собственную гибель, которая вскоре и произошла, только в тот момент не палило солнце, а шел проливной дождь. Однако в действительности все намного проще. У этого стихотворения есть своя история. Ее записала Екатерина Сушкова, знакомая Лермонтова.

Лермонтов, будучи влюблен в нее, ревновал девушку к другу, Алексею Лопухину. Желая убедиться в искренности чувств Екатерины, Лермонтов заявил, что вызовет Лопухина на дуэль. О том, что случилось потом, Сушкова записала в своем дневнике: «Он уехал, я осталась одна с самыми грустными мыслями, с самыми черными предчувствиями. Мне все казалось, что Мишель лежит передо мной в крови, раненый, умирающий…». Дуэль, конечно же, не состоялась. Однако девушка, встретив Лермонтова в следующий раз, рассказала ему о своих опасениях, а Михаил заявил, что напишет об этом. Именно этому событию и посвящено стихотворение «Сон».

Ссора с Мартыновым началась на вечере, который проходил в доме Верзиловых. Ее причина до сих пор не известна. Князь Александр Васильчиков, также бывший на вечере, вспоминал: «Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, довольно острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали; знаю только, что, выходя из дому на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову, и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: „Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах“, – на что Лермонтов таким же спокойным тоном отвечал: „А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения“… Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере нам, Столыпину, Глебову (другим секундантам) и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожною и мелочною, что до последней минуты уверены были, что она кончится примирением».

Друзья, в том числе и князь Васильчиков, пытались помирить Мартынова и Лермонтова, но им это не удалось. Однако все они до последнего были уверены, что дуэль закончится примирением. Но прошло три дня, а примирение не состоялось. Считается, что одной из причин были слова Лермонтова «потребуйте от меня удовлетворения». Вызов сделал Мартынов, но после того, как Лермонтов сам предложил это. Значит, именно Лермонтов считал себя пострадавшим, и извиниться должен был Мартынов. Однако именно Мартынов считал себя обиженным. Как бы то ни было, примирение не состоялось, поединок был назначен, условия оговорены.

Наиболее полное описание того, как он проходил, оставил князь Васильчиков: «15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.

Когда мы выехали на гору Машук (близ Пятигорска) и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде “марш”. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: “Сходись!”

Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил.

Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.

Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать на дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (лил проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли. Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу.

Столыпин и Глебов уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а меня с Трубецким оставили при убитом. Как теперь, помню странный эпизод этого рокового вечера; наше сиденье в доле при трупе Лермонтова продолжалось очень долго, потому что извозчики, следуя примеру храбрости гг. докторов, тоже отказались один за другим ехать для перевозки тела убитого. Наступила ночь, ливень не прекращался…

Вдруг мы услышали дальний топот лошадей по той же тропинке, где лежало тело, и, чтобы оттащить его в сторону, хотели его приподнять от этого движения, как обыкновенно случается, спертый воздух выступил из груди, но с таким звуком, что нам показалось, что это живой и болезный вздох, и мы несколько минут были уверены, что Лермонтов еще жив».

Так трагически закончилась дуэль между Лермонтовым и Мартыновым. Было проведено не одно расследование для выяснения обстоятельств смерти, но новых подробностей обнаружено не было. По всей видимости, это была трагическая случайность, ведь Лермонтов не любил дуэлей.

Но действительно ли это было случайностью? Какие отношения связывали Лермонтова и Мартынова? После роковой дуэли Мартынов дожил до 60 лет. Он пытался написать воспоминания о Лермонтове, но не закончил их.

Однако, по мемуарам других современников, история отношений между Лермонтовым и Мартыновым не совсем обычна. Их знакомство состоялось в конце 20-х годов XIX века. Известно, что Лермонтов, еще будучи учеником пансиона, посещал дом Мартыновых, дружил со своим ровесником Николаем, был в хороших отношениях с его сестрами Натальей и Юлией. Затем, будучи исключен из университета, он поступил в школу прапорщиков, где в то время учился Николай Мартынов.

И в то время, и впоследствии они представляли собой две противоположности. Сослуживец Мартынова В. А. Бельгарт вспоминал: «Он был очень красивый молодой гвардейский офицер, высокого роста, блондин с выгнутым немного носом. Он был всегда очень любезен, весел, порядочно пел романсы и все мечтал о чинах, орденах и думал не иначе, как дослужиться на Кавказе до генеральского чина».

В то же время М. Тургенев так описывал М. Лермонтова: «В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно темных глаз. Их тяжелый взор странно не согласовывался с выражением почти детскости нежных и выдававшихся губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых плечах, возбуждала ощущение неприятное, но присущую мощь тотчас сознавал всякий».

Карьера Мартынова шла очень успешно, и в 1841 году он вышел в отставку в чине майора, Лермонтов же все еще оставался прапорщиком.

Отношения друзей были сложными. Рассказывали, что Лермонтов держал себя с Мартыновым довольно надменно, звал его Мартышкой, часто писал на него эпиграммы. Почему же они продолжали общаться друг с другом, оставались друзьями? Да и можно ли такие отношения назвать дружбой?

По всей вероятности, Мартынов преклонялся перед гением Лермонтова. Об этом говорит и то, что Мартынов упорно стремился походить на Печорина. Выйдя в отставку, он резко изменил свою внешность, чтобы усилить сходство с литературным героем: отрастил бакенбарды, нарядился в черкесский костюм, везде носил с собой огромный кинжал. Кроме того, он стал мрачным, суровым и молчаливым. Перемена была такой разительной, что многие знакомые, увидев его, пугались.

Лермонтов часто смеялся над другом, но Мартынов почему-то все прощал ему. Однако, по всей вероятности, чаша терпения переполнилась, почитание таланта обернулось ненавистью, что и стало причиной такого трагического финала. Васильчиков вспоминал, что Лермонтов незадолго до поединка говорил: «Нет, я сознаю себя настолько виновным перед Мартыновым, что чувствую, что рука моя на него не поднимется». Затем он добавил: «Я стрелять не хочу! Вам известно, что я стреляю хорошо, такое ничтожное расстояние не позволит мне дать промах». И действительно, Лермонтов стрелял прекрасно, намного лучше Мартынова. Тот, прекрасно умея фехтовать, стрелять из ружья, что необходимо для военного, пистолет в тот день взял в руки третий раз в жизни…

Вероятно, Лермонтов был уверен в счастливом исходе дуэли, Мартынов же попал ему в сердце по чистой случайности. Сам он говорил: «Злой рок судил мне быть орудием воли Провидения в смерти Лермонтова, я уже считаю себя не в праве вымолвить хотя бы единое слово в его осуждение, набросить малейшую тень на его память».

Иван Андреевич Крылов. Легенда о блинах

На протяжении долгого времени считалось, что знаменитый баснописец Иван Андреевич Крылов умер от того, что объелся блинами. Эта причина смерти указывается во многих биографиях поэта. Между тем это не более чем миф, а причина смерти Крылова иная. Вообще, Крылова можно назвать человеком-загадкой. Его биография довольно противоречива. О нем еще при жизни ходило множество легенд, некоторые из которых литератор поддерживал сам. Причем легенды, как ни странно, рисуют его не с лучшей стороны, между тем как многое, что описывалось в них, как выяснилось, не совсем соответствовало действительности.

Так можно ли разобраться, что являлось правдой, а что вымыслом, и от чего в действительности умер Крылов?

Иван Андреевич Крылов родился в 1769 году в Москве. Его отец был военным, офицером, выслужившимся из солдат. Детство мальчика прошло на Урале и в Твери. В 1774 году отец вышел в отставку и некоторое время занимал должность председателя губернского магистрата.

После того как отец умер, мать переехала в Петербург в надежде добиться пенсии, но это ей не удалось. Оставшись почти без средств к существованию, она была вынуждена сама зарабатывать на хлеб себе и содержать сына, поэтому нанималась на поденную работу в богатые дома. Для того чтобы свести концы с концами, мать устроила мальчика на службу. Он получил должность писца в канцелярии в Казенной палате. К тому времени Ивану еще не исполнилось и 15 лет.

Об образовании Крылова также ходит немало легенд. Где он получил образование и каким оно было? Он умел читать и писать, раз его взяли на должность писца. Когда речь заходит о том, где и чему он учился, приводятся противоречивые сведения. В некоторых биографиях указывается, что он был ленив, учился очень плохо, не проявлял способностей ни к какой науке. Упоминается, правда, что он научился говорить по-итальянски и играть на скрипке. Однако в других источниках говорится, что он прекрасно владел четырьмя иностранными языками и, хотя из-за службы не мог посвящать достаточно времени учению, был очень способным молодым человеком, много читал и с настойчивостью и упорством занимался самообразованием.

Литературным творчеством Крылов начал заниматься довольно рано. Уже в 1782 году он написал комическую оперу «Кофейница», а в период с 1786 по 1788 увидели свет комедии «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей», «Проказники», трагедия «Филомена». Автору в то время еще не исполнилось 20 лет. Поэтому нет ничего удивительного, что первые сочинения Крылова постигла неудача: их не печатали и не ставили в театре.

В 20 лет молодой человек уже издавал собственный журнал под названием «Почта духов». Такое странное, на первый взгляд, название, было выбрано потому, что журнал был построен в виде своеобразной переписки волшебника с духами.

Вскоре журнал был закрыт, по одной из версий – цензурой за чрезмерно радикальную направленность, по другой – сам закрылся из-за того, что у него оказалось всего-навсего 80 подписчиков. Однако, прежде чем закрыться, журнал просуществовал 8 месяцев, а Крылов приобрел ценный опыт, который пригодился ему в будущем.

Неудача не обескуражила начинающего литератора. Он продолжал пробовать свои силы в литературе. Примерно в то же время появились его первые басни. Но и они прошли незамеченными.

В 1792 году Крылов совместно с А. И. Клушиным, И. А. Дмитриевым и П. А. Плавильщиковым основал журнал «Зритель», но и он просуществовал всего несколько месяцев, возможно, из-за событий тех лет, происходящих в Европе, в частности, революции во Франции. Многие журналы и газеты в Российской империи были признаны вредными и запрещены. В типографии «Зрителя» произвели обыск, за самим Крыловым пристально наблюдала полиция.

Журнал действительно имел политическую направленность, в нем обсуждались наиболее актуальные темы, иначе его просто не стали бы читать. А читателей у «Зрителя» было несколько больше, чем у «Почты духов». Но, опасаясь ссылки, Крылов был вынужден подчиниться и закрыть журнал. А так как он являлся владельцем типографии, которая была практически его единственным источником средств к существованию, он вскоре возобновил выпуск журнала, переименовав его в «Санкт-Петербургский Меркурий». Против этого издания цензура уже не возражала.

Все это время Крылов не переставал писать, но его сочинения практически не публиковались. Наконец Крылов принял решение закрыть журнал и отправился путешествовать. Несколько лет он ездил по провинциальным городам, побывал в Саратове, Тамбове, Нижнем Новгороде, затем направился на Украину. На что же он жил все это время? Те, кто знал его хорошо, утверждали, что он увлекся картами, начал играть, и ему стало неожиданно везти в игре настолько, что он выиграл крупную сумму, достаточную для путешествия. Он действительно играл и практически никогда не оставался в проигрыше. Так прошло несколько лет.

Новая страница его жизни началась после того, как он познакомился с князем С. Голицыным, который взял Крылова к себе на службу сначала в качестве личного секретаря, а вскоре назначил учителем своих детей. Крылов преподавал своим ученикам основы русской словесности, иностранные языки и игру на музыкальных инструментах, а в свободное время продолжал писать. В этот период из-под его пера выходили в основном пьесы, которые настолько нравились Голицыну, что по его приказу ставились в его домашнем театре. Наибольший успех имела пьеса «Триумф, или Подщипа», высмеивавшая чрезмерное увлечение императора Павла I прусской культурой, модой и методами ведения войны. Крылов сам сыграл в ней главную роль.

После дворцового переворота 1801 года, когда к власти пришел Александр I, положение Голицына изменилось. Князь был назначен на должность генерал-губернатора Лифляндии (так называли местность, располагавшуюся на территории современных северной Латвии и южной Эстонии и в то время относящуюся к Германии), и Крылов в качестве личного секретаря и правителя канцелярии в течение 2 лет служил в Риге, после чего вышел в отставку.

К этому времени в Петербурге наконец-то была поставлена одна из многочисленных пьес Крылова под названием «Пирог», которая имела успех. Ободренный этим, Крылов переехал из Серпухова, где он жил у своего брата, Льва Андреевича Крылова, офицера Орловского мушкетерского полка, в Петербург и решил все время посвятить литературной деятельности. В этот период он написал еще 2 пьесы – «Модная лавка» и «Лентяй». Но подлинного успеха на литературном поприще он все же достиг благодаря своим басням.

Серьезно Крылов стал заниматься баснями еще тогда, когда служил учителем у Голицына, сделав перевод нескольких басен Лафонтена. Переехав в столицу, он показал две из них – «Дуб и трость» и «Разборчивая невеста» – Ивану Ивановичу Дмитриеву, поэту и баснописцу, уже добившемуся признания. Дмитриев высоко оценил перевод и заявил, что Крылову нужно писать именно басни, а не пьесы. Однако сам Крылов в то время не обратил на совет никакого внимания – он все еще был увлечен театром. Но именно тогда и состоялось рождение Крылова-баснописца. Ему было в то время 37 лет.

Крылов продолжал писать пьесы, в которых высмеивал приверженность аристократии теперь уже к французской культуре, языку и слепое подражание парижской моде и манерам поведения («Модная лавка» и др.). Эти пьесы имели успех, ставились в столичных театрах, даже при дворе. Однако одновременно он начал писать и басни, которые с удовольствием публиковали, так как Крылов был уже довольно известен.

В 1809 году вышел первый сборник басен Крылова, благодаря чему автор за очень короткое время стал невероятно популярным. К тому времени он уже перестал писать пьесы для театра и сам поверил в то, что именно басни являются его настоящим призванием.

Поначалу он только переводил произведения Лафонтена («Стрекоза и муравей», «Волк и ягненок» и др.), но со временем стал находить и собственные темы для произведений, в основном на злобу дня («Квартет», «Лебедь, Щука и Рак», «Волк на псарне»). За всю жизнь он создал более 200 басен.

Крылов достиг славы и богатства, но продолжал писать до последних дней жизни. Он был окружен всеобщим уважением, его творчеством восхищались, а книги расходились огромными тиражами. В. Г. Белинский, один из самых авторитетных критиков того времени, утверждал, что в русской литературе имеется лишь четыре классика: Державин, Пушкин, Грибоедов и Крылов.

В силу того, что о раннем периоде жизни Крылова было известно очень мало, о его жизни стали рождаться самые различные слухи, которые Крылов не только не опровергал, но иногда даже поддерживал. Так, он говорил, что очень ленив (что едва ли было правдой) и неряшлив.

Несмотря на официальное признание, он продолжал работать: с 1810 года он служил помощником библиотекаря, а затем и библиотекарем в Императорской публичной библиотеке. Кроме того, Крылов был избран членом Российской академии и получил золотую медаль за литературные заслуги. Его произведения неоднократно переиздавались, каждый раз все большим тиражом. Наконец, в 1830 году, после того как вышло восьмитомное собрание его сочинений, Николай I произвел его в статские советники. Значительная пенсия позволяла ему безбедно жить до конца своих дней.

Во второй половине жизни главным удовольствием Крылова стали изысканные лакомства. Из-за невоздержанности в еде у него были серьезные проблемы со здоровьем. Он сильно растолстел, даже обрюзг, и превратился в того Крылова, портрет которого знаком каждому русскому человеку с детства. Однако мало кто внимательно рассматривал его лицо, а между тем, внимательно изучив портрет, можно сделать вывод, что жизнь этого человека не всегда протекала спокойно, у него случались взлеты и падения, он также познал разочарования и, возможно, увлекался не только игрой и обжорством, но был подвержен и другим страстям.

Как бы то ни было, несмотря на проблемы со здоровьем, Крылов прожил 75 лет. Он умер не от обжорства, а от воспаления легких, что подтвердил его лечащий врач Ф. Галлер.

Узнав о смерти Крылова, великий князь Н. М. Романов заявил, что баснописец, вероятно, «сделался жертвою обычной неумеренности в еде», что и послужило причиной появления легенды о блинах.

Перед смертью Крылов приказал раздать всем, кто придет на его похороны, по экземпляру его нового издания басен на память, что и было исполнено.

Афанасий Афанасьевич Фет. Русский помещик

До сих пор нельзя с уверенностью сказать о происхождении А. А. Фета. Неизвестна точная дата рождения поэта, и существуют сомнения, кто же на самом деле был его отцом.

Когда мать Афанасия познакомилась с его отцом, Афанасием Неофитовичем Шеншиным, она была замужем за другим – Иоганном Фётом.

Это произошло в начале 1820 года в Дармштадте (Германия), где находился на лечении Афанасий Неофитович Шеншин, русский офицер в отставке. В то время ему было 44 года, он был довольно богатый орловский помещик.

С 22-летней Шарлоттой он познакомился в доме ее отца, обер-кригскомиссара Карла Беккера. Шарлотта была замужем за чиновником Иоганном Фётом. Между Афанасием и Шарлоттой вспыхнула любовь, и она, бросив все – семью, мужа, дочь Каролину, отца, свой дом – бежала с Шеншиным в Россию.

Шарлотта к этому времени уже была беременна, что не помешало ей обвенчаться С Афанасием Шеншиным по православному обряду в 1822 году спустя 2 года после рождения ребенка. Впоследствии она взяла себе имя Елизавета Петровна Шеншина.

Когда ребенок родился, в метриках его записали как Афанасия Афанасиевича Шеншина. Так было до 1834 года, до тех пор пока Афанасию не исполнилось 14 лет.

В 1834 году губернские власти, получив донос, начали наводить справки о супругах Шеншиных, их браке и рождении ребенка.

Тогда было неизвестно, кто же на самом деле отец ребенка – А. Н. Шеншин, Иоганн Фёт или кто-то другой… Старший сын соседа Шеншиных, Льва Толстого, Сергей Львович, писал: «Наружность Афанасия Афанасьевича была характерна: большая лысая голова, высокий лоб, черные миндалевидные глаза, красные веки, горбатый нос с синими жилками… Его еврейское происхождение было ярко выражено, но мы в детстве этого не замечали и не знали».

Шеншин решил отвезти ребенка в лифляндский городок Верро (сейчас эстонское Выру), так как опасался, что его признают незаконнорожденным.

В Верро он договорился с семьей Фётов, чтобы они признали Афанасия «сыном умершего ассесора Фёта». Несмотря на то что до этого Иоганн не признавал мальчика своим сыном, его родственники удовлетворили просьбу А. Н. Шеншина. Никто тогда не мог предположить, что это будет началом последующих жизненных неприятностей А. Фёта. В результате этого русский столбовой дворянин в одну минуту стал иностранцем, утратив тем самым все права на родовое имение Шеншиных.

Через некоторое время Афанасий Фёт поступил в немецкий пансион. Мальчик был очень одинок, так как в его классе не было ни одного русского. Он был полностью оторван от своей родной семьи, даже на каникулы его не забирали домой.

В вышедшей уже после смерти Фёта его книге «Ранние годы моей жизни» он вспоминает, что, возвратившись домой, во время верховой прогулки «не смог совладать с закипевшим в груди восторгом: слез с лошади и бросился целовать родную землю». Также он вспоминал: «В тихие минуты полной беззаботности я как будто чувствовал подводное вращение цветочных спиралей, стремящихся вынести цветок на поверхность». Возможно, это были одни из первых поэтических строчек будущего поэта. Очевидно, что для ранимого мальчика такая вынужденная оторванность от семьи была настоящей жизненной катастрофой, определившей впоследствии очень многое в его жизни.

Обучаясь в Московском университете, Афанасий Фёт начинает писать стихи. В 1842 году в журнале «Отечественные записки» было опубликовано его первое стихотворение. Именно в это время «ё» в фамилии поэта была изменена на «е». Теперь он стал Афанасием Афанасьевичем Фетом. Поэт был не против такой поправки и взял эту фамилию как псевдоним.

Стихотворения Фета очень понравились Тургеневу, и хотя Авдотья Панаева позже вспоминала: «Тургенев находил, что Фет так же плодовит, как клопы, и что, должно быть, по голове его проскакал целый эскадрон, от чего и происходит такая бессмыслица в некоторых его стихотворениях», – она была все же неправа.

В 1844 году А. А. Фет закончил Московский университет и, как гессен-дармштадтский подданный, сразу же поступил унтер-офицером на службу в Орденский кирасирский полк. Одной из причин поступления на военную службу было желание Фета выслужить потомственное дворянство и вернуть утраченное положение.

Уже в 1846 году он получил русское подданство, право на которое давал первый обер-офицерский чин (в кавалерии ротмистр). По указу Николая I русское дворянство можно было получить только после присвоения первого штаб-офицерского чина (майор). Поэтому, возвратив себе русское подданство, он в 1853 году добился перевода в гвардейский полк, находившийся рядом с Петербургом. Из-за постоянно меняющихся императорских указов, с каждым разом все более завышающих планку воинского звания, Афанасий Фет так и не смог дослужиться до дворянства.

В 1858 году Фет решил уйти в отставку. В то время он был в чине штабс-ротмистра, соответствовавшего майорскому цензу, а дворянство обеспечивал уже только полковничий чин.

Летом 1860 года Фет приобрел имение Степановка на юге Мценского уезда – «200 десятин черноземной земли и маленький недостроенный дом».

Иван Петрович Борисов, ближайший друг и родственник Фета, женатый на его сестре Надежде, переписывался с Тургеневым и сообщал ему новости о Фете, о его делах.

В одном из писем в 1861 году он писал: «Не могу, хотел бы воздержаться, но нельзя Вам заранее не поведать о восхитительной статье Фета “Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство”. Ничего не выдумано, все истинная правда. Но все это передано неподражаемо, фетовски. Боюсь, однако, что злодеи скажут, что автор не бросается уже с 14-го этажа, но летит еще выше, выше. Я был в восторге, слушая его. Вы же из его писем уже знаете, в каком оно духе. Скоро весь плач Иеремии прольется на страницы “Русского вестника”. Катков уже взял».

Тургенев на это письмо ответил: «Вы совершенно верно определили его характер – недаром в нем частица немецкой крови – он деятелен и последователен в своих предприятиях, при всей поэтической безалаберщине – и я уверен, что в конце концов, – его лирическое хозяйство принесет ему больше пользы, чем множество других, прозаических и практических». Позже Тургенев писал Фету: «А жажду я прочесть Ваше “Лирическое хозяйство”. Я уверен, что это вышло преудивительно и превеликолепно».

В этом же году Фет дописал статью и тотчас же отправил ее в журнал. Она появилась в третьей книжке «Русского вестника», а так как во второй книжке того же журнала был опубликован роман Тургенева «Отцы и дети», статью Фета читатели восприняли как комментарий к ставшему сразу популярным роману.

М. Н. Катков изменил заглавие статьи, она была опубликована под названием «Заметки о вольнонаемном труде» и была теперь ориентирована не на «лирическое», а на «публицистическое» начало. С этого времени статья Фета всегда воспринималась как публицистический «роман русского помещика», отражающий программу «консервативного почвенничества».

Именно из-за этой «публицистической» позиции, неосторожно заявленной в экстремальную «эпоху реформ», и появился миф о «Фете-крепостнике», «реакционере, обскуранте и замшелом консерваторе, который прикрывается маской „нежного поэта“.

Истинный же смысл статьи Фета был совершенно другим. Ведь и в своем письме к Тургеневу Борисов писал, что история первоначального хозяйствования в имении описана «неподражаемо, фетовски». А в основе «фетовского» стиля была прежде всего лирика, и статья была написана в этом же стиле.

Это подтверждает и упоминание Борисова о «14-м этаже». Это был намек на высказывание Фета в статье «О стихотворениях Ф. Тютчева»: «Кто не в состоянии броситься с 7-го этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик». В своем письме Борисов «удваивает» количество этажей, намекая, что А. Фет в своей статье поднимается «еще выше, выше».

Через некоторое время Фет написал Льву Толстому экспромт, который назывался «К бюсту Ртищева в Воробьевке». Это было как бы обращение к бывшему хозяину имения А. Фета:

Поэт! Легко сказать: поэт –

Еще лирический к тому же!

Вот мой преемник и сосед,

Каких не выдумаешь хуже.

Поэт безумствовать лишь рад,

Он слеп для ежедневных терний…

В то время распространено было мнение, что у лирического поэта никак не может и не должно быть своего «хозяйства». Фет не был с этим согласен:

Тупым оставим храбрецам

Все их нахальство, все капризы;

Ты видишь, как я чищу сам

Твои замки, твои карнизы…

Фет в своем творчестве хотел изобразить новый тип «лирика», которому небезразличны «ежедневные тернии», который не желает «безумствовать», а хочет постепенно создавать собственное «лирическое хозяйство», существующее наравне с повседневными делами обычной рядовой усадьбы.

Таким образом, авторское название очерка имело более глубокий смысл, чем то, под которым оно было опубликовано.

В 1873 году Афанасий Фет подал на имя царя прошение «о разрешении мне воспринять законное имя отца моего Шеншина», которое было удовлетворено. Вышел царский указ «О присоединении отставного гвардии штабс-ротмистра Аф. Аф. Фета к роду отца его Шеншина со всеми правами, званию и роду его принадлежащими». После этого друзья Фета вспоминали, что он был полностью удовлетворен и в своем завещании указал похоронить себя в золотом камергерском мундире.

Впоследствии Фет писал: «Если спросить: как называются все страдания, все горести моей жизни, я отвечу: имя им – Фет». Однако хозяином он стал отличным, многие его соседи-помещики очень уважали его.

Через некоторое время он написал своему другу: «Я был бедняком, офицером, полковым адъютантом, а теперь, слава Богу, Орловский, Курский и Воронежский помещик, коннозаводчик и живу в прекрасном имении с великолепной усадьбой и парком. Все это приобрел усиленным трудом, а не мошенничеством».

С одной стороны, это был ранимый ангелоподобный поэт, а с другой – весьма волевой и властный человек, хозяйственный и немного прижимистый. Тургенев писал о Фете: «Он с такой интонацией произносил целковый, даже цалковый, что уже кажется, – будто он его в карман положил».

Через некоторое время Фета избрали на почетную должность мирового судьи, которую он занимал целых 11 лет.

В 1873 году, как считает литературный критик Вадим Кожинов, Фет, разбирая семейный архив, нашел подтверждение тому, что он является сыном А. Шеншина.

В это время он продолжает активно писать стихи, было опубликовано несколько его сборников, имеющих одно общее название «Вечерние огни». Но тем не менее поэт был популярен лишь в кругу своих близких друзей.

П. И. Чайковский писал в одном из своих писем: «Фет есть явление совершенно исключительное; нет никакой возможности сравнивать его с другими первоклассными или иностранными поэтами, искать родства между ним и Пушкиным, или Лермонтовым, или Ал. Толстым, Тютчевым… Скорее можно сказать, что Фет в лучшие минуты выходит из пределов, указанных поэзией, и смело делает шаг в нашу область. Поэтому Фет часто напоминает мне Бетховена… Подобно Бетховену, ему дана власть затрагивать и такие струны нашей души, которые недоступны художникам, хотя бы и сильным, но ограниченным пределом слова. Это – не просто поэт, скорее – поэт-музыкант…»

Слова Чайковского подтверждает сам Фет: «Меня всегда из определенной области слов тянуло в неопределенную область музыки, в которую я уходил, насколько хватало моих сил…» Неслучайно многие из его стихотворений были впоследствии положены на музыку.

По мнению друзей, Фет обладал удивительным «чувством поэзии», он мог улавливать тончайшие душевные движения, «дрожь», «трепет», переходы красок и звуков в природе, «волшебные изменения милого лица», – все то, что впоследствии в живописи будет названо импрессионизмом.

Н. А. Некрасов вспоминал: «Смело можем сказать, что человек, понимающий поэзию и охотно открывающий душу свою ее ощущениям, ни в одном русском поэте, после Пушкина, не почерпнет столько поэтического наслаждения, сколько доставит ему г. Фет».

Лев Толстой, прочитав стихотворение Фета «Майская ночь», написал ему: «Развернув письмо, я первое – прочел стихотворение, и у меня защипало в носу; я пришел к жене и хотел прочесть, но не мог от слез умиления. Стихотворение – одно из тех редких, в которых ни слова прибавить, убавить или изменить нельзя…»

Нельзя сказать, что жизнь Афанасия Фета была безоблачной и счастливой. Скорее, она была довольно драматичной, во многом из-за переживаний Фета по поводу своего происхождения. Кроме того, для переживаний имелись и другие мотивы.

Когда Фет проходил военную службу в Херсонской губернии, он встретил 20-летнюю Марию Лазич. Это была очень красивая, умная и образованная девушка. Она также полюбила Афанасия, но семья Марии была очень бедной, что и помешало счастью влюбленных. Дело в том, что Фет хотел жениться на богатой женщине, чтобы получить за ней хорошее приданое и поправить свое материальное положение.

Эта любовь, эта «сласть грез» закончилась ужасно. Мария Лазич, максималистка по натуре, поняв, что без любимого человека жизнь ее не имеет смысла, решила уйти из жизни. Она выбрала страшную смерть – от спички загорелось ее платье. Пламя удалось погасить, но ожоги были смертельны, и спасти Марию не смогли. Она умерла через 4 дня после этого в страшных мучениях, все время повторяя: «Он не виноват…»

Только после смерти Марии Афанасий Фет понял, насколько сильно любил ее. Однако изменить уже было ничего нельзя. Долгое время он не мог забыть эту девушку и посвящал ей множество своих стихотворений:

Ты, дней моих минувших благодать,

Тень, пред которой я благоговею…

В 1857 года Фет женился, тогда ему было 37 лет. Брак был очень удачным, за невестой Афанасий получил хорошее приданое. Его женой стала Мария Боткина, которая происходила из семьи богатых чаеторговцев. Несмотря на то что Боткина была некрасива и уже немолода, супруги жили довольно счастливо. Все были довольны. Он получал средства, она – возможность за ним ухаживать, оберегать его.

Материальные средства Фет использовал с пользой для себя, став богатым помещиком. Помещиком Афанасием Шеншиным. С этого момента одновременно существовали с одной стороны поэт Фет, с другой – помещик Шеншин.

В это время он больше занимался своим поместьем, а не творчеством. Как образно сказал о нем один из его биографов: «Фет, как соловей, пел только на заре – в молодости и в старости».

Смерть Афанасия Фета, так же как и его рождение, была покрыта тайной, которую удалось раскрыть лишь через 25 лет. Известно, что к концу жизни Фета терзали обычные «старческие» недуги – ухудшение зрения, «грудная болезнь», мучительные боли, удушье и т. д.

В это время Фет уже не мог писать сам и диктовал свои произведения секретарю – Екатерине Фёдоровой. Женщина с уважением относилась к работе Фета и скрупулезно записывала все, что он диктовал. По этому поводу сам Фет однажды заметил: «Моя старуха Муза, спит, спит, да вдруг во сне проснется и забредит, а Екатерина Владимировна запишет кошмар». Однако это было не что иное, как обычное старческое ворчание.

Афанасий Фет умер 21 ноября 1892 года. Причина его смерти неизвестна, но, видимо, поэта посещала мысль о самоубийстве. Однако ни жена, ни секретарь ничего не сообщают об этом. В подробностях стало известно лишь о последних минутах его жизни, немного сумбурных, совершенно непонятных даже тем, кто неплохо знал его.

Так, сообщается, что примерно за полчаса до своей смерти Фет потребовал шампанского. Жена, испугавшись за его здоровье, отказала поэту в этой просьбе. После этого Фет отправил ее за разрешением к врачу. Видимо, в последние дни здоровье его значительно пошатнулось, раз для того, чтобы выпить вина, ему потребовалось разрешение. Существует и другая версия: такая просьба могла стать просто поводом для того, чтобы отослать жену.

Оставшись наедине со своим секретарем, Фет продиктовал ей довольно необычную записку: «Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий, добровольно иду к неизбежному». Под этими строчками он сам подписал: «21-го ноября Фет (Шеншин)». Впоследствии эту записку посчитали предсмертной.

О том, что произошло далее, сообщала единственная свидетельница, секретарь Фета. Фёдорова рассказала, что поэт схватил нож и хотел ударить себя в грудь, но она, испугавшись, попыталась отобрать его и в результате поранила себе руку. Фет выбежал в столовую к буфету, возможно, чтобы взять другой нож, но вдруг, тяжело задышав, упал. Через несколько минут он умер.

Самоубийство не состоялось, но очевидно, что Афанасий Фет заранее все обдумал и готовился именно так уйти из жизни. Всю свою жизнь поэт преодолевал трудности, уготованные ему судьбой. Он был хозяином собственной жизни, добился очень многого только собственными силами и ушел из жизни, когда сам счел это необходимым.

Фет никогда не боялся смерти, она была ему даже безразлична. Он только жалел, что придется расстаться с творческим «огнем»:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем

И в ночь идет, и плачет уходя.

При жизни Фета его стихи были мало кому известны. И только после его смерти, в конце 90-х годов XIX века, о его творчестве стало широко известно. Последователями этого талантливого поэта были поэты-символисты Константин Бальмонт, Александр Блок, Валерий Брюсов, Андрей Белый.

Николай Степанович Гумилёв. «Мы все приговорены к смерти»

Судьба этого русского поэта была очень трагичной. Его произведения было запрещено издавать на протяжении 60 лет. Власть в то время стремилась навсегда стереть из памяти людей само имя этого талантливого поэта. Человека могли расстрелять просто за хранение в квартире портрета Н. С. Гумилёва.

Николай Степанович Гумилёв родился 3 (15) апреля 1886 года в городе Кронштадте в семье морского врача Степана Яковлевича Гумилёва и его второй супруги Анны Ивановны. До 9 лет Николай прожил в Царском Селе, куда С. Я. Гумилёв после отставки перевез своих близких, затем в 1895 году вся семья переехала в Петербург.

По словам родных, в детстве мальчик был очень болезненным и нервным ребенком. Врачи обнаружили у него повышенную чувствительность нервной системы.

Любой, даже малейший, шум вызывал у Николая сильную боль в голове. Среди других особенностей можно отметить то, что он довольно хорошо различал запахи и звуки, очень эмоционально реагировал на поступки окружающих. Время от времени его болезнь настолько обострялась, что мальчик полностью терял слух и ориентацию в пространстве.

Впоследствии ходили слухи, что в 11 лет Николай пытался покончить жизнь самоубийством, но эту информацию родственники тщательно скрывали.

У Николая был сильный характер, проявившийся уже в детстве. Среди своих сверстников он был явным лидером, способным всех увлечь своими яркими идеями и фантазиями. Но в то же время Николай рос довольно спокойным ребенком, он почти никогда не плакал и не капризничал. И в этом тоже проявлялась сила его характера.

Мать Николая, очень внимательная к сыну, сохранила его детские стихи:

На ступенях балкона

Я вечером сяду,

Про век Наполеона

Слагая балладу.

И пронесут знамена

От Каэро к Парижу.

На ступенях балкона

Я их не увижу.

Летние каникулы Николай проводил в Поповке, фамильной усадьбе под Питером – так родители пытались укрепить его слабое здоровье. Друг детства Лев Леман вспоминает об этих днях: «Гумилёв носился и на оседланных и на неоседланных лошадях, и смелостью своей вызывал восторг товарищей. В центре пруда был островок – обычное место сражений. Компания делилась на 2 отряда: один защищал остров, другой брал его штурмом. Во всех этих играх Гумилёв выделялся абсолютно взрослой храбростью при всей своей милой наивности, и резкой вспыльчивостью, при бесконечной доброте. А за чрезвычайной гордостью его скрывалась крайняя застенчивость… Он пользовался неизменной, сопряженной с уважением, любовью товарищей, и авторитет его во всех случаях был непоколебим».

1900–1903 годы Гумилёв провел в Тифлисе. Некоторое время Николай Гумилёв учился в тифлисской гимназии. Там же было впервые опубликовано его стихотворение.

В это время Николай большинство своих стихотворений писал о любви. Именно в этот период жизни Николая впервые посетило это волшебное чувство. Некоторые стихи он посвящал прекрасным незнакомкам. Но иногда, как и большинство поэтов, мальчик одно и то же стихотворение посвящал совершенно разным девушкам.

Через некоторое время семья Гумилёвых опять вернулась в Царское Село. В 1906 году Николай закончил свое гимназическое образование. В то время он очень увлекался творчеством Ф. Ницше и символистов, к тому же директором Николаевской Царскосельской гимназии тогда был поэт-декадант И. Ф. Анненский. Общение с ним, разумеется, не могло не отразиться на литературных предпочтениях начинающего поэта.

Чуть раньше, в 1905 году, Н. Гумилёв опубликовал свой первый сборник стихов, который назывался «Путь конквистадоров», которым очень заинтересовался В. Я. Брюсов. Творчество Н. Гумилёва отличалось оригинальностью. В его персонажах видна романтика подвига, склонность к экзотике и волевой характер – все это, по свидетельству друзей Николая Гумилёва, наблюдалось и в характере самого поэта.

В 1908 году Н. Гумилёв издает следующий сборник экзотических стихотворений – «Романтические цветы». Многие стихи из этого сборника посвящены Анне Горенко, впоследствии А. А. Ахматовой, которая через некоторое время стала его женой.

Николай Гумилёв познакомился с Анной Горенко еще в 1903 году. Николай в то время был очень дружен с ее братом Андреем. Юноша с первого взгляда был сражен красотой Анны. Впоследствии он целых 6 раз делал ей предложение, на которое девушка либо неопределенно пожимала плечами, либо отвечала решительным отказом.

Много раз Н. Гумилёв пытался преодолеть эту любовь, несколько раз он травился и стрелялся в Булонском лесу в Париже. И лишь чудом его всегда спасали. В Гренвилле на пляже, куда он специально приехал, Николай пытался утопиться, его опять спасли.

Николай долгое время не видел Анны, стараясь ее забыть, у него были бурные романы, один из них, с поэтессой Е. Д. Васильевой, закончился дуэлью с Максимилианом Волошиным.

Несмотря на это, поэт всегда помнил Анну. Он без промедления отвечал на ее письма, посылал подарки и сувениры, всегда интересовался ее мнением о своих стихах, которые немедленно сжигал, если они чем-то не нравились Анне. Так произошло и с пьесой «Шут короля Бативоля».

Николай Гумилёв очень любил путешествовать. Особенно он грезил Африкой. Вообще, восторженность Африкой Н. Гумилёв пронес через всю свою жизнь. Большинство его произведений посвящено именно этой теме: «Озеро Чад», «Африканская ночь», «Красное море», «Леопард», «Гиена», «Жираф», «Носорог», «Мик», «Сахара», «Абиссиния», «Египет», «Галла», «Судан», «Мадагаскар», «Сомалийский полуостров», «Либерия», «Экваториальный лес», «Дагомея», «Замбези», «Нигер», «Алжир и Тунис», «Рождество в Абиссинии» и т. д.

Анна Ахматова писала о Н. Гумилёве: «Невнимание критиков и читателей безгранично. Что они вычитывают из молодого Гумилёва, кроме озера Чад, жирафа, капитанов, и прочей маскарадной рухляди? Глухонемые, не демоны, а литературоведы, совершенно не понимают, что они читают, а видят Парнас и Леконт де Лилля там, где поэт просто истекает кровью. Я согласна, что трудно угадать в “Дворце великанов” Царскосельскую башню, с которой мы (я и Коля) смотрели, как брыкается рыжий кирасирский конь, а седок умело его усмиряет; что в ненюфарах “Озер” не сразу усмотришь желтые кувшинки в пруду между Царским Селом и Павловском, и что, только говоря об Анненском в “Семирамиде”, Гумилёв, наконец, осмелился произнести имя своего города, который казался ему слишком прозаичным и будничным для стихов, но ощущение, но трагедия любви – очевидна во всех юных стихах Гумилёва! Героиня так же зашифрована, как и пейзаж – иначе и быть не могло!»

Возможно, путешествиями Н. Гумилёв залечивал свои душевные раны, нанесенные безответной любовью:

…Я женщиною был тогда измучен,

И ни соленый, свежий ветер моря,

Ни грохот экзотических базаров,

Ничто меня утешить не могло.

О смерти я тогда молился Богу!

Позже Эрих Голлербах писал в своей книге «Из воспоминаний о Николае Гумилёве»: «Многие зачитываются в детстве Майн-Ридом, Жюлем Верном, Гюставом Эмаром, но почти никто не осуществляет впоследствии, в своей “взрослой” жизни, героического авантюризма, толкающего на опасные затеи, далекие экспедиции. Он осуществил».

В 1906 году Н. Гумилёв решил уехать в Париж, где в университете Сорбонны изучал французскую живопись, литературу, театр. В 1907 году Николай опубликовал 3 выпуска литературно-художественного журнала «Сириус». Впервые в Африку, а точнее в Египет, он отправился в 1908 году, впоследствии он еще несколько раз побывал там – в 1909, 1910 и 1913 годах. Во время своих путешествий он собирал образцы изобразительного искусства, местные народные песни и различные этнографические материалы.

В 1908–1909 годах Николай Гумилёв учился в Петербургском университете, сначала на юридическом факультете, затем перевелся на историко-филологический.

Примерно в это же время он начал печатать свои произведения в журналах «Весы», «Русская мысль», газете «Речь» и т. д. В 1910 году Гумилёв издал сборник своих стихотворений «Жемчуга». Приняв еще в 1909 году участие в организации работы журнала «Аполлон», Николай Гумилёв до 1917 года вел в нем постоянную рубрику под названием «Письма о русской поэзии». Критические заметки прославили его. В. Я. Брюсов писал о Н. Гумилёве: «Его оценки всегда по существу; они выявляют в кратких формулах самую сущность поэта».

В 1910 году Анна Горенко наконец согласилась стать женой поэта. Немедленно появились и следующие знаменитые строчки («Она»):

Я знаю женщину: молчанье,

Усталость горькая от слов

Живет в таинственном мерцаньи

Ее расширенных зрачков.

Ее душа открыта жадно

Лишь медной музыке стиха

Пред жизнью дольней и отрадной

Высокомерна и глуха

Неслышный и неторопливый

Так странно плавен шаг ее,

Нельзя назвать ее красивой,

Но в ней все счастие мое.

В 1911 году, желая обособиться от Вячеслава Иванова, а также от «теургического» символизма, Н. Гумилёв создает «Цех поэтов». Кроме самого Н. Гумилёва, туда входили А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, С. М. Городецкий, М. А. Зенкевич и многие другие поэты.

Это новое направление в своем творчестве – акмеизм – они называли наследником символизма, который, по их мнению, закончил «свой путь развития». В статье «Наследие символизма и акмеизм» (1913) Н. Гумилёв направляет поэтов к «вещности» окружающего мира.

Поэму «Блудный сын» принято считать первым акмеистическим произведением Николая Гумилёва. Впоследствии эта поэма была включена в сборник «Чужое небо», написанный Гумилёвым в 1912 году.

Этот сборник стихотворений имел большой успех. Брюсов говорил, что значение стихов Николая Гумилёва «гораздо больше в том, как он говорит, нежели в том, что он говорит».

В 1914 году Николай Гумилёв решил записаться добровольцем на фронт. Его направили в лейб-гвардии уланский полк. Уже в 1915 году Гумилёва наградили двумя Георгиевскими крестами. Сослуживцы Николая вспоминали, что Гумилёв совершенно не боялся смерти, его как будто притягивала любая опасность.

Война не помешала литературной деятельности Н. Гумилёва. В это время он выпустил сборник стихотворений «Колчан» (1916), сказку «Дитя Аллаха», больше похожую на драму и драматическую поэму «Гондла» (1917 год).

Н. Гумилёв очень много писем написал с фронта Анне и их сыну Льву: «… “где она, где свет веселый серых звезд ее очей” и думаю при этом о тебе, честное слово. Сам я ничего не пишу – лето, война и негде, хаты маленькие и полны мух. Целуй Львёнка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю. В конце сентября постараюсь опять приехать, может быть, буду издавать “Колчан”. Только будет ли бумага, вот вопрос. Целую тебя, моя дорогая…»

В 1916 году Н. Гумилёв добивается, чтобы его направили на Салоникский фронт в русский экспедиционный корпус. Но на этот фронт Гумилёв не попал: полк был расформирован.

В 1918–1921 годах Николай Гумилёв был очень популярен в Петербурге. Он опубликовал большое количество своих произведений, читал лекции и работал в издательстве «Всемирная литература».

В это же время, в 1918 году, Н. Гумилёв внезапно развелся с Анной Ахматовой. Развода попросила она.

Спустя некоторое время Анна Ахматова сказала: «В 1916 году, когда я сожалела, что все так странно сложилось…» На что Н. Гумилёв ответил: «Нет, ты научила меня верить в Бога и любить Россию». Тогда Николай Гумилёв был уже увлечен Ларисой Рейснер, а чуть позже познакомился с Анной Энгельгардт, которая и стала его второй женой.

В 1921 году Гумилёв был учителем и наставником начинающих поэтов на студии «Звучащая раковина», а также руководил Петроградским отделением Союза поэтов. Большинство стихотворений, сочиненных в этот период, вышли уже после смерти поэта, в Берлине, в сборнике «Огненный столп».

Осенью 1920 года Николай Гумилёв был номинально вовлечен в конспиративную деятельность – он обещает участникам «таганцевского заговора» свою помощь в случае антиправительственного выступления.

3 августа 1921 года Николай Гумилёв внезапно был арестован ЧК по сфабрикованному делу, его обвиняли в участии в антисоветском заговоре.

Георгий Иванов, близкий друг Николая, писал: «Он твердо считал, что право называться поэтом принадлежит только тому, кто в любом человеческом деле будет всегда стремиться быть впереди других…»

О своей смерти Н. Гумилёв думал всегда. Поэтесса Ирина Одоевцева была свидетельницей большого монолога Гумилёва о смерти, который он произнес в 1920 году: «Я в последнее время постоянно думаю о смерти. Нет, не постоянно, но часто. Особенно по ночам. Всякая человеческая жизнь, даже самая удачная, самая счастливая, трагична. Ведь она неизбежно кончается смертью. Ведь как ни ловчись, как ни хитри, а умереть придется. Все мы приговорены от рождения к смертной казни. Смертники. Ждем – вот постучат на заре в дверь и поведут вешать. Вешать, гильотинировать или сажать на электрический стул. Как кого. Я, конечно, самонадеянно мечтаю, что умру я не на постели. При нотариусе и враче…

Или что меня убьют на войне. Но ведь это, в сущности, все та же смертная казнь. Ее не избежать. Единственное равенство людей – равенство перед смертью. Очень банальная мысль, а меня все-таки беспокоит. И не только то, что я когда-нибудь, через много-много лет, умру, а и то, что будет потом, после смерти. И будет ли вообще что-нибудь? Или все кончается здесь, на земле: “Верю, Господи, верю, помоги моему неверию…”».

Накануне ареста Н. Гумилёв вновь разговаривал с И. Одоевцевой: «Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни. Обыкновенно я, когда влюблен, схожу с ума, мучаюсь, терзаюсь, не сплю по ночам, а сейчас я весел и спокоен».

Последним, кто разговаривал с Николаем Гумилёвым перед его арестом, был Владислав Ходасевич, который также, как и Гумилёв жил в так называемой гостинице для ученых и поэтов – «Доме Искусств».

В. Ходасевич вспоминает: «В среду, 3-го августа, мне предстояло уехать. Вечером накануне отъезда пошел я проститься кое с кем из соседей по “Дому Искусств”. Уже часов в 10 постучался к Гумилёву, он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было… Я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно было еще зайти к баронессе В. И. Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилёв начинал упрашивать: “Посидите еще”. Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев у Гумилёва часов до 2-х ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Фёдоровне и великих княжнах. Потом Гумилёв стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго – “по крайней мере, до 90 лет”. Он все повторял: “Непременно до 90 лет, уж никак не меньше”. До тех пор собирался написать кипу книг. Упрекал меня: “Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на 10 лет моложе. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студентками в жмурки играю – и сегодня играл. И потому непременно проживу до 90 лет, а вы через 5 лет скиснете”. И он, хохоча, показывал, как через 5 лет я буду, сгорбившись, волочить ноги и как он будет выступать “молодцом”. Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилёва, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне, что ночью Гумилёва арестовали и увезли».

Через некоторое время после ареста Н. Гумилёва И. Одоевцева говорила: «О том, как Гумилёв вел себя в тюрьме и как погиб, мне доподлинно ничего не известно. Письмо, присланное им из тюрьмы жене с просьбой прислать табаку и Платона, с уверениями, что беспокоиться нечего, “я играю в шахматы”, приводилось много раз. Остальное – все только слухи. По этим слухам, Гумилёва допрашивал Якобсон – очень тонкий, умный следователь. Он якобы сумел очаровать Гумилёва или, во всяком случае, внушить ему уважение к своим знаниям и доверие к себе. К тому же, что не могло не льстить Гумилёву, Якобсон прикинулся – а может быть, и действительно был – пламенным поклонником Гумилёва и читал ему его стихи наизусть».

В газете «Петроградская правда» 1 сентября 1921 года было опубликовано сообщение ВЧК «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти», к этому сообщению прилагался список расстрелянных участников заговора. Всего их было 61 человек.

Тринадцатым в списке был «Гумилёв, Николай Степанович, 33 лет, бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии “Издательства Всемирной литературы”, беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности».

В марте 1922 года были сообщены некоторые подробности об этой казни: «Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской железной дороги. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи. Часть обреченных была насильно столкнута в яму, и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».

Позже Георгий Иванов приводит слова Сергея Боброва: «Да… Этот ваш Гумилёв… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук (то есть от чекистов, членов расстрельной команды). Улыбался, докурил папиросу… Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодечество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает…»

Интересовалась судьбой Гумилёва и его бывшая жена, Анна Ахматова: «Я про Колю знаю… их расстреляли близ Бернгардовки, по Ирининской дороге… я узнала через 10 лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. 2 братские ямы на 60 человек…»

Позднее, в 1950-е годы, была выяснена причина, по которой арестовали Николая Гумилёва: «…не донес органам советской власти, что ему предлагали вступить в заговорщическую офицерскую организацию, от чего он категорически отказался».

По законам того времени, с Николаем Гумилёвым поступили совершенно несправедливо, так как по уголовному кодексу РСФСР (статья 88–1) он «подлежал лишь небольшому тюремному заключению (сроком от 1 до 3 лет) либо исправительным работам (до 2 лет)».

Н. Гумилёв в своем творчестве оказался пророком. В стихотворении «Рабочий» присутствуют следующие строки:

Он стоит пред раскаленным горном,

Невысокий старый человек.

Взгляд спокойный кажется покорным

От миганья красноватых век.

Все его товарищи заснули,

Только он один еще не спит:

Все он занят отливаньем пули,

Что меня с землею разлучит.

Пуля, им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной…

Лишь спустя 70 лет, проанализировав все существующие документы, историки пришли к выводу, что все дело Таганцева было полностью сфальсифицировано. Николая Гумилёва, как следует из материалов следствия, признали виновным в «активном содействии Петроградской боевой организации в составлении для нее прокламаций контрреволюционного содержания, в обещанном личном участии в мятеже и подборе враждебно настроенных к Советской власти граждан для участия в контрреволюционном восстании в Петрограде, в получении денег от антисоветской организации для технических нужд».

Были проверены все документы, находящиеся в архивах КГБ, имеющие отношение к этому делу. Генеральный прокурор СССР не обнаружил там никаких сведений, подтверждающих контрреволюционную деятельность Н. Гумилёва. Дело поэта Николая Гумилёва было прекращено в 1991 году за отсутствием состава преступления…

Валерий Яковлевич Брюсов. Злой демон

К сожалению, в настоящее время имя Валерия Яковлевича Брюсова мало известно российскому читателю, а ведь в свое время творчество этого поэта привлекло внимание таких известных литературных деятелей, как А. Белый, А. Блок и М. Цветаева.

Брюсов на протяжении своей недолгой жизни успел проявить себя не только как талантливый поэт, но и как прозаик, критик и драматург. Из-под его пера вышло большое количество фантастических произведений, считающихся по меркам его современников более чем прогрессивными, и стихи, которые не оставляли равнодушными никого. А еще Брюсов на протяжении всей своей творческой жизни считался самым скандальным поэтом рубежа XIX–XX веков. По мнению М. Латышева, «до Брюсова таких скандалезных поэтов в русской поэзии не было».

Самым известным шокирующим произведением Валерия Брюсова, по мнению его знакомых, было опубликованное стихотворение, которое состояло всего из одной строчки: «О, закрой свои бледные ноги!».

На рубеже столетий он по праву считался несомненным лидером молодежных столичных декадентов, постоянно привлекая к себе внимание московских сплетников, газетных репортеров и постоянных посетителей светских салонов.

На Владислава Ходасевича, известного писателя начала прошлого столетия, Валерий Брюсов при знакомстве произвел незабываемое впечатление. Значительно позднее, вспоминая эту в чем-то судьбоносную для себя встречу, Ходасевич говорил: «Когда я увидел его впервые, было ему года двадцать четыре, а мне одиннадцать. Я учился в гимназии с его младшим братом. Его вид поколебал мое представление о “декадентах”. Вместо голого лохмача с лиловыми волосами и зеленым носом (таковы были “декаденты” по фельетонам “Новостей дня”) – увидел я скромного молодого человека с короткими усиками, с бобриком на голове, в пиджаке обычнейшего покроя, в бумажном воротничке. Такие молодые люди торговали галантерейными товарами на Сретенке».

Однако обычным и неприметным молодым человеком Валерий Брюсов ни в коем случае не был и не мог стать, поскольку своим характером, развитым интеллектом и хорошо известным красноречием сильно выделялся в любой толпе.

Поразительно, но «поздний» сын XIX века был не просто поэтом, но и хладнокровным ученым, стремящимся к новым знаниям и освоению новых областей науки. Его передовые идеи далеко не всегда с восторгом встречались литературной публикой, но неизменная яркость образов, трогательная чуткость, образность мыслей и выражений, а также саркастическая нотка, присутствующая практически во всех его стихотворениях, принесла поэту славу всеобщего любимца.

Непостоянство русской литературы с ее часто меняющимися нравственными нормами в полной мере нашло отражение в творчестве Брюсова. Он стал ее воплощением и самым ярким представителем, прекрасно осознавая это.

Молодой поэт, находящийся на гребне популярности, обласканный народным мнением, нелюбимый критиками и овеваемый ветрами светских сплетен, однако еще не до конца усвоивший все тонкости стихосложения, был очень высокого мнения о своих способностях. Такого высокого, что, отказываясь видеть собственное несовершенство, позволил себе дать несколько советов молодому поэту:

Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета:

Первый прими: не живи настоящим,

Только грядущее – область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Если внимательнее вчитаться в эти строки, можно понять, что писал он их в первую очередь самому себе, как бы давая определенную установку своей творческой работе и личной жизни. Особенно примечательны те слова, которые он написал в пятой и шестой строках: «никому не сочувствуй, Сам же себя полюби беспредельно». Может быть, именно такое отношение к окружающим, а особенно к женщинам, которое он холил и лелеял в своем характере, и стало впоследствии причиной тех нелепых роковых событий, которые привели поэта к трагедии.

У всего в мире есть свое начало, и, говоря о судьбе талантливого человека, будет нелишним вернуться к истокам, понять, каково его происхождение и каким путем пришел поэт к той жизни, которую можно назвать как блистательной, так и трагичной.

Валерий Яковлевич Брюсов родился в Москве 1 декабря 1873 года, в семье зажиточного купца. Мать будущего поэта, несмотря на то что ребенок не отличался крепким здоровьем и приятной внешностью, и, как выяснилось впоследствии, имел скверный характер, все же посчитала его «очень хорошеньким» и с согласия отца мальчика, Якова Кузьмича Брюсова, назвала сына Валерием, красивым и очень редким в то время именем.

Дед Брюсова Кузьма Андреевич до середины XIX века был крепостным крестьянином. Откупившись от своего барина, он занялся торговлей пробкой, вскоре разбогател и обзавелся семьей.

После смерти Кузьмы Андреевича лавка, капитал и дом перешли по наследству отцу будущего поэта, который с некоторой неохотой взялся за дело, но вскоре значительно улучшил семейное достояние.

Отец Валерия Брюсова был по меркам того времени образованным и прогрессивным. Рано выучившись грамоте, Я. К. Брюсов внимательно изучил труды Ч. Дарвина и К. Маркса, прочел многие произведения отечественной литературы и свел знакомство с несколькими известными литературными и научными деятелями.

В книге «Из моей жизни» Валерий Яковлевич Брюсов написал: «В 70-х годах отец мой был близок с Н. А. Морозовым, будущим шлисельбуржцем, образ которого я помню из дней моего раннего детства. Над столом отца постоянно висели портреты Чернышевского и Писарева».

Общение с отцом во многом способствовало развитию маленького Валерия Брюсова. Мальчик, которого родные обычно называли Валей, рос любознательным и упрямым. Являясь единственным ребенком в семье, он практически ни в чем не знал отказа и был сильно избалован. Разумеется, подобное отношение со стороны родителей могло быстро сделать мальчика эгоистичным и капризным, однако его увлечение литературой позволило этого избежать.

Читать Валерий научился практически самостоятельно в четырехлетнем возрасте. Первыми печатными текстами, которые он прочел, стали статьи из газет и финансовые отчеты. Для воспитания будущего поэта в дом приглашались многочисленные гувернантки и учителя, которые нередко становились жертвами розыгрышей мальчика.

Образование мальчика родители старались дать наиболее рациональным. Знания, которые давались Валерию, строго разграничивались и были преимущественно техническими и математическими. Единственными игрушками, с которыми мальчику разрешалось играть, были различные модели двигателей, паровых машин, приборы для проведения физических опытов. Разумеется, мальчик, за неимением более подходящих для его возраста игрушек, вынужден был довольствоваться имеющимися, экспериментируя с ними, что нередко приводило к печальным последствиям: сожженному ковру, изрезанным простыням, сломанной мебели. Тем не менее его никогда за это не ругали, считая, что таким образом мальчик готовится к великой карьере ученого.

Любые упоминания о религии и сказках в семье Брюсовых считались нерациональными, а потому были строго запрещены отцом. В своей «Автобиографии» Валерий Брюсов писал: «Нечего и говорить, что о религии в нашем доме и помину не было: как вера в домовых и русалок».

Еще в детстве Брюсов начал читать очерки, биографии и научные труды знаменитых ученых. Когда его сверстники играли в войну и мяч, Брюсов увлеченно разглядывал зоологический атлас и представлял себя «то изобретателем воздушного корабля, то астрономом, открывшим новую планету, то мореплавателем, достигшим Северного полюса».

Когда Валерию Брюсову исполнилось восемь лет, он написал свое первое стихотворение. Еще через 3 года его произведения были опубликованы в журнале для детей «Задушевное слово».

В 1885 году Брюсов поступил на обучение во второй класс одной из самых престижных московских гимназий, основанной Ф. И. Крейманом. Дети, которые там обучались, были родом из очень богатых и знаменитых семей. Неудивительно, что худой, сутулый, диковатый и умный мальчик немедленно привлек к себе внимание сверстников.

Новенький пришел учиться в класс с уже сложившимися отношениями между учениками, поэтому очень скоро стал среди них белой вороной. Его постоянно изводили насмешками, неоднократно делая мишенью жестоких шуток. Чем больший ум выказывал малолетний поэт, тем больше над ним издевались одноклассники.

К сожалению, крепким телосложением и большой физической силой мальчик похвастаться не мог, поэтому не стремился дать достойный отпор своим обидчикам. Однако Брюсов, получив в доме отца необычное образование и развив свой талант изобретателя, все же нашел выход из положения.

И пусть никто из преподавателей и сверстников так и не смог доказать, что худой, слабосильный и болезненный мальчик смог незаметно и быстро вынести из классной комнаты все учебники одноклассников и спрятать их на чердаке, сорвав таким образом урок, его репутация значительно улучшилась.

Прошло некоторое время, и вот уже повзрослевший Валерий Брюсов стал душой компании среди сверстников, которые считали его самым умным и красноречивым гимназистом. Брюсов мог не только легко запоминать материал, но и вдохновенно пересказывать книги, добавляя в свои рассказы вымышленных персонажей и дополнительные подробности.

Никогда не знающий сказок, маленький Брюсов давал волю своей фантазии, и по коридорам гимназии начинали вышагивать рыцари в белых доспехах, в руках товарищей расцветали невиданные цветы, а преподаватели превращались в коварных королей и жестоких завоевателей.

Налаживая отношения со сверстниками, Брюсов тем не менее не забывал и о своих детских увлечениях. Он увлекся сначала математикой, затем философией. В своем кандидатском сочинении он подробно анализировал теорию познания Лейбница, которая в дальнейшем оказала существенное влияние на формирование мировоззрения Брюсова.

В 1890-х годах Брюсов всерьез увлекся литературой, при этом его особое внимание привлекли французские поэты-символисты. Именно знакомство с их творчеством, пронизанным духом декадентства, и помогло ему обрести цель. В своем дневнике он писал: «Да! Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно идет вперед, развивается, и будущее будет принадлежать ему, особенно, когда оно найдет достойного вождя. А этим вождем буду Я! Да, Я!» Энергично, со всем своим юношеским пылом, Брюсов начал воплощать свою мечту в жизнь.

Именно благодаря эксцентричным эскападам Брюсова «декадентский бунт» конца XIX века привлек к себе внимание общественности. Первый свой поэтический сборник, написанный в духе декадентства, Брюсов назвав «Шедевры» («Chefs d’oeuvre»). Стихотворения, из которых он был составлен, дышали ничем не прикрытым эгоцентризмом, свободоволием, дерзостью и презрением к устоявшимся традициям и идеалам.

Вышедший позже сборник рассказов Брюсов назвал «Это Я» («Me eum esse»). Он шокировал и критиков, и обывателей, и коллег поэта причудливыми образами и эротическими сценами. Таким образом Брюсов хотел уничтожить привычные стереотипы мышления и показать, что художник имеет право так творчески самовыражаться, как он сам этого захочет. Говоря об этом стремлении Брюсова, Андрей Белый (Борис Бугаев) сравнил поэта с мощным «стенобитным тараном». Он говорил, что «идущие вслед за ним ощущали вольнее себя».

Зерна «нового стиля», которые Брюсов посеял в благодатной почве своего отечества, дали богатые всходы. Под влиянием работ М. Метерлинка, Ш. Бодлера и П. Верлена он расцвел на зависть всем традиционалистам.

«Новый стиль» Брюсова основывался на лирике мельчайших нюансов, изменчивого настроения и часто абсурдных ассоциаций. Один из современников поэта сказал, что именно Брюсов «дал толчок к созданию новой, более усовершенствованной и более чуткой поэтики в русской лирике».

Широкая публика восприняла новое направление творчества Брюсова как очередное издевательство над основами поэзии. Его имя стало нарицательным и в дальнейшем стало твердо ассоциироваться с понятиями «декадентство», «ниспровергатель основ», «шарлатан» и «сумасшедший».

Открыто признавая себя символистом, Брюсов был решительно не согласен с мнением обывателей. Он считал свой новый стиль единственно возможным и наиболее перспективным. В своем трактате «О искусстве» он писал: «Символисты не хотели отделять писателя от человека, литературную биографию от личной. Символизм не хотел быть только художественной школой, литературным течением. Все время он порывался стать жизненно-творческим методом, и в том была его глубочайшая, быть может, невоплотимая правда…»

Книга «О искусстве» – далеко не единственное произведение Брюсова, которое наглядно отражает характер поэта.

В 1894–1895 годах свет увидел выпуск «Русские символисты», составленный и редактированный Брюсовым. Он также являлся автором многих размещенных в нем произведений. В то время Брюсову было всего двадцать лет. Он учился в Московском университете и выглядел в соответствии со своим мировоззрением, решительным образом выделяясь на фоне более консервативных студентов.

Брюсов был очень высоким, сутулым, угловатым, порывистым и властным человеком. У него были усы, густые черные волосы всегда немного встрепаны, как будто поэт совсем недавно проснулся, и весьма примечательная бородка. В общем, привлекательным Валерия Брюсова назвать было трудно, однако от женщин, желающих свести с ним близкое знакомство, отбоя не было. В 1897 году он женился на Иоанне Матвеевне Рунт.

Обилие поклонниц, с которыми он охотно проводил время, не помешало молодому студенту в 1899 году успешно закончить университет. С этого момента он стал совершенно свободным от каких-либо обязательств и решил посвятить себя любимому делу.

В 1894–1895 годах Брюсов выпустил еще три сборника «Русские символисты». Они были составлены почти полностью из его собственных произведений, выпущенных под псевдонимами. Альманахи быстро стали популярными, и Брюсова начали считать «главарем московских декадентов».

Начиная с 1900 года Валерий печатался в журнале «Ребус», известной газете «Русский листок», в журнале «Ежемесячные сочинения» и в «Мире искусства».

В это же время издательство «Скорпион» выпустило потрясшую общественность книгу Брюсова, которая называлась «Третья стража». Именно этот сборник принес Валерию Брюсову всеобщее признание. Это был момент славы, которого он так долго ждал, лучшая пора в его жизни. Активный деятель, работающий в издательстве «Скорпион» и журнале «Русский архив», а также корреспондент английского журнала «Athenaeum», Валерий Брюсов оказался на пике популярности. Он был доволен собой и окружающим миром, но этот период полной самодостаточности и умиротворенности быстро прошел.

В мировоззрении поэта произошло заметное изменение, которое вынудило его «взяться за молот». Революционные умонастроения в то время витали в воздухе. Высокие идеи, новые требования морали и слишком активный неуживчивый характер поэта немедленно превратили Брюсова в скрытого агитатора, но все же активно выступить на стороне бунтовщиков он не посмел, ограничившись созерцательной позицией.

Тем временем он с огромным неослабевающим энтузиазмом составляет сборники «Северные цветы», являющиеся как бы предвестьем расцвета новой поэзии. Ответная реакция на выход этих альманахов превзошла все ожидания поэта. На гребне поднявшейся под их влиянием волны возвысились поэты нового столетия и символизма Александр Блок, Андрей Белый и Вячеслав Иванов.

Именно в это время в жизни Брюсова появляется Бугаев, новый человек, привлекший его своей непосредственностью и талантом. Борис Бугаев в своих воспоминаниях о первой встрече с Валерием говорил так: «Он стоял у стены, опустивши голову, лицо – скуластое, бледное, черные, очень большие глаза, поразила его худоба: сочетание дерзи и насупом, напучены губы, вдруг за отворот сюртука заложил он угловатые свои руки, а белые зубы блеснули мне в оскале без смеха; глаза ж оставались печальны».

Молодые люди быстро сблизились и старались больше времени проводить вместе, наслаждаясь обществом друг друга. Одним летним вечером 1902 года Валерий Брюсов вписал в свой дневник несколько новых строчек, пронизанных столь несвойственной для него теплотой к другому человеку: «… был у меня Бугаев, читал свои стихи, говорил о химии. Это едва ли не интереснейший человек в России. Зрелость и дряхлость ума при странной молодости». Эта запись показывает, что и самовлюбленный Брюсов отметил неординарность своего нового друга.

Бугаев являлся преданным последователем Брюсова, также пропагандирующим символизм. Однажды во время выступления перед обществом поэтов, собирающимся у М. С. Соловьёва, ему предложили взять псевдоним, чтобы не расстраивать родителей, прочивших сыну судьбу ученого. Именно Соловьёв придумал молодому поэту новое имя – Андрей Белый.

Брюсов, заинтересованный в благополучии нового друга, с любопытством наблюдал за перепитиями творческой жизни Андрея Белого. Одному из своих знакомых Валерий Брюсов написал: «У меня душа успокаивается, когда я думаю, что он существует».

Однако вскоре судьба нанесла Брюсову сокрушительный удар. Его отношения с Белым, бывшие всегда теплыми и близкими, резко ухудшились, чуть было не закончившись дуэлью. Казалось, что ненависть, вспыхнувшая между двумя молодыми людьми, со стороны не поддавалась никакому объяснению и была абсолютно беспочвенной. Но на самом деле все было иначе: причиной ссоры стала женщина.

Любовь в жизни и творчестве Брюсова занимала значительное место. Он выпустил замечательный и изысканный сборник сонетов под названием «Роковой ряд».

Большинство исследователей утверждает, что все стихотворения этого цикла женщинам, с которыми поэт имел близкие отношения, но некоторые историки уверены в том, что часть стихотворений посвящена именно Андрею Белому.

В сонетах Брюсов воспевал красоту близких женщин, «любимых, памятных, живых!», а также некие образы близкого человека, «томившие сердце мукой и отрадой».

Достоверно известно, что в «роковом ряду» любимых женщин Брюсова стояли Н. А. Дарузес, Е. А. Маслова, М. П. Ширяева, Н. Г. Львова, А. А. Шестаркина, Л. Н. Вилькина, А. Е. Адалис и, разумеется, жена поэта.

По вполне понятной причине Брюсов не указал в своих записях, кому посвящал те или иные стихи, за исключением одного произведения, в котором упоминается имя Нина. Кем она была, эта женщина, у которой поэт спрашивал: «Ты – ангел или дьяволица?» Ведь именно о ней Брюсов говорил много и с таким чувством, проявления которого не могли оставить равнодушными никого, а особенно близкого друга поэта – Андрея Белого. Именно Нине Ивановне Петровской Валерий посвящает эти строки:

Ты – слаще смерти, ты желанней яда,

Околдовала мой свободный дух!

Отношения Брюсова с Петровской длились семь лет и постоянно обсуждались в литературных кругах столицы. Они сыграли роковую роль и в жизни самого поэта, и в жизни Андрея Белого, и ветреной, стремящейся к быстрому успеху Нины Петровской.

Ее биография не отличается излишним драматизмом. В юности Петровская окончила гимназию, вышла замуж за богатого и известного владельца издательства «Гриф» и благодаря этому попала в круг писателей и поэтов.

Практически полное отсутствие литературного дара не помешало ей написать и издать сборник рассказов «Sanctus amor». Эта женщина охотно проводила время в компании самых известных литературных деятелей Москвы.

Нина Петровская не была красива. Ее внешность поражала тонким ненавязчивым сочетанием юношеского очарования и женского лукавства, что делало ее очень привлекательной в глазах мужчин. Со своим непоседливым характером, чувственностью и цинизмом Нина Петровская быстро стала заметной фигурой столичного общества.

Прошло совсем немного времени, и она совершенно очаровала уже довольно известного к тому времени поэта Андрея Белого. Их отношения длились недолго, но привлекли к себе внимание всего московского бомонда, в том числе и Брюсова.

Некоторое время он с беспокойством следил за развивающимся романом близкого друга и ветреной кокетки, готовый в любой момент вмешаться и вырвать Андрея Белого из рук корыстной Нины Петровской. К счастью, его вмешательства не потребовалось. Очень скоро Андрей Белый разочаровался в предмете своих грез и решительно порвал с Петровской отношения.

Этот разрыв очень живописно описал Владислав Ходасевич: «Он бежал от Нины, чтобы ее слишком земная любовь не пятнала его чистых риз. Он бежал от нее, чтобы еще ослепительнее сиять перед другой». Трудно сказать, действительно ли все было именно так. По одной из версий, Андрей Белый расстался с Ниной Петровской именно из-за неодобрения Брюсова, которого очень любил и чье мнение уважал.

Но сам Валерий Брюсов очень настороженно отнесся к этому разрыву и решил подстраховаться. Для дерзкого и популярного поэта не составило большого труда привлечь к себе внимание брошенной женщины. В первую очередь Брюсов заинтересовал ее только как человек, с помощью которого она сможет отомстить бывшему возлюбленному, заставить его ревновать, может быть, и вернуть. Однако у Валерия Брюсова, прекрасно понимающего мотивы поведения Петровской, не было намерения позволить женщине вновь завоевать сердце Андрея Белого.

Несмотря на то что Брюсов много слышал о Петровской, официально они познакомились только после ее разрыва с Андреем Белым. Произошло это на одной из литературных встреч у общих знакомых. До этого момента Нина Петровская лишь однажды видела его портрет, и Брюсов сразу же привлек ее внимание. Ее впечатление от портрета во многом совпадало с мнением Кречетова, который ехидно подсмеивался над поэтом: «Совершеннейший волк! Глаза горят, ребра втянуло, грудь провалилась. Волк, да еще голодный, рыщет и ищет, кого бы разорвать».

Впрочем, после знакомства с Брюсовым Петровская решила, что, несмотря на то что Валерий холодный, сухой и в общем-то неприметный человек, его талант и слава в известной степени компенсируют эти недостатки.

Брюсов же, встретившись наконец лицом к лицу со своей соперницей, которую он заранее зачислил в разряд личных врагов, в течение всего вечера старательно и демонстративно не замечал ее. Девушка, которой едва исполнилось 20 лет, видя подобное пренебрежение, приняла решение во что бы то ни стало добиться любви поэта, публично рассказывая о пока еще не состоявшихся отношениях между ними.

Понимая причины такого ее поведения, Брюсов тем не менее решил не разоблачать ее игру, снисходительно принимая знаки внимания, которые Нина Петровская ему оказывала.

Ободренная такой реакцией Валерия Брюсова, девушка решила идти до конца. Но Брюсов, уже имевший опыт в общении с противоположным полом, терпеливо ждал, когда Петровская сама сделает решительный шаг и вызовет его на откровенный разговор.

Молодой Андрей Белый, испытывая к Брюсову весьма сложные чувства, и видя, что отношения между ним и Ниной Петровской быстро развиваются, не понимая причины, по которой эти отношения изменились, возмутился. Выгадав момент, когда Брюсов вернулся с очередной встречи с Ниной Петровской и был совершенно не расположен выяснять отношения с другом, Андрей Белый прямо и откровенно высказал тому свои претензии и, не слушая объяснений, потребовал, чтобы тот перестал общаться с коварной и очаровательной женщиной, ставшей причиной конфликта.

Брюсов, находившийся не в лучшем расположении духа, не выдержал давления со стороны друга, вспылил и наговорил ему много обидных слов. Разрыв между ними был неизбежен. Взбешенный и огорченный ссорой с Андреем белым, Брюсов решительно и быстро разорвал все отношения с Петровской и ударился в загул. Он прекрасно понимал, что сам виноват в ссоре с Андреем Белым, однако не знал, как исправить ошибку.

Прошло несколько недель. Выросшая между ними стена отчуждения начала сильно тяготить обоих. Устав от разлуки, молодые люди, наконец, решили объясниться друг с другом, и в конце концов помирились. Вскоре после этого Брюсов решил съездить в Италию, набраться новых впечатлений и подумать о своих отношениях с близкими людьми, а фактически с Андреем Белым. Однако эта разлука совсем не способствовала творческой деятельности, а потому к написанию своей новой работы, трактату «Ключи тайн», Брюсов приступил только после возвращения на родину.

В 1903 году Брюсов закончил и опубликовал сборник стихов «Городу и миру» («Urbi et orbi»). Эта книга, без сомнения, является вершиной творчества поэта. В ней были собраны стихотворения, написанные им в течение последних трех лет.

Книга «Городу и миру» продемонстрировала литературному сообществу оригинальность брюсовского жанра, образность, необычайную широту мысли поэта и достоинства его поэтического стиля. Этот сборник почти мгновенно поставил Брюсова в один ряд с самыми знаменитыми поэтами того времени.

Тем временем в поле зрения Брюсова вновь появилась Нина Петровская, и отношения между ним и Андреем Белым вновь стали напряженными. Чтобы отвлечься от личных проблем, Брюсов обратил свое внимание на Русско-японскую войну. Воодушевленный, веря в скорую победу, Брюсов с новыми силами взялся за перо. Его новые произведения были полны решимости и гордости за свою страну. Он писал:

Качнулись роковые чаши,

При свете молний взнесены:

Там жребии врага и наши,

Знамена тяжкие войны.

Молчи и никни ум надменный!

Се высшей истины пора!

Между тем Нина Петровская незаметно для самой себя прониклась искренним чувством к Брюсову и со всем пылом своей души начала завоевывать его сердце. К сожалению, как раз в то время бывшие друзья временно прекратили общаться, а потому Петровской было несложно привлечь к себе внимание поэта.

Прошло некоторое время, и Брюсов понял, что влюбился. Нина Петровская была первой женщиной, любовь к которой стала той самой любовью, о которой он столь охотно писал в своих стихах. В очередной раз, встречаясь с дамой своего сердца, сжимая ее руку и заглядывая в чарующие глаза, Брюсов ощущал прилив вдохновения. Вспоминая об этих моментах, он писал: «Никогда не переживал я таких страстей, таких мучительств, таких радостей». Лучше всего эти чувства выражены в стихах сборника «Венок»:

Выше! выше! все ступени,

К звукам, к свету, к солнцу вновь!

Там со взоров стают тени,

Там, где ждет моя любовь!

Именно в период своего увлечения Петровской Валерий Брюсов начал писать произведение «Огненный ангел» – один из его известных романов, посвященный именно ей, – «правдивую повесть, в которой рассказывалось о дьяволе, не раз являвшемся в образе светлого духа одной девушке и соблазнявшем ее на разные греховные поступки…».

В своих письмах к Нине Петровской Валерий Брюсов говорит: «Чтобы написать Твой роман, довольно помнить Тебя, довольно верить Тебе, любить Тебя». Поскольку она была рядом с ним в момент написания произведения, то именно она и стала музой и путеводной звездой поэта. В своих письмах к ней Брюсов откровенно и трогательно пишет: «Любовь и творчество в прозе – это для меня два новых мира. В одном ты увлекла меня далеко, в сказочные страны, в небывалые земли, куда проникают редко. Да будет то же и в этом другом мире».

Критики нередко говорили про Брюсова, что ему для творчества необходим лишь повод, которым может стать любовь, горе, боль или счастье. Его знакомые поэты тоже прекрасно знали об этой его особенности, говоря, что он «скорбь венчал сонетом иль балладой». Так, при написании «Огненного ангела» Брюсов изобразил себя положительным героем, а вот Андрея Белого, отношения с которым в тот момент у него были достаточно прохладными, – королем Генрихом, присвоив ему характер и внешность прототипа: небесно-голубые глаза, золотисто-русые волосы, прекрасное лицо и изящное тело.

Сама Нина Петровская во время написания романа активно сопереживала Ренате, главной героини «Огненного ангела», считая, что ее прототипом является она сама. Она была готова умереть, чтобы Брюсов смог написать с нее смерть Ренаты, говоря, что хочет стать «моделью для последней прекрасной главы».

Жарким летом 1905 года Валерий Брюсов и Нина Петровская отправились в поездку по Финляндии, к озеру Сайма, на берегах которого провели много счастливых часов. Там Брюсов создал новый цикл любовных стихотворений. Вспоминая эту поездку, он говорил своей возлюбленной: «То была вершина моей жизни, ее высший пик, с которого, как некогда Пизарро, открылись мне оба океана – моей прошлой и моей будущей жизни. Ты вознесла меня к зениту моего неба. И ты дала мне увидеть последние глубины, последние тайны моей души. И все, что было в горниле моей души буйством, безумием, отчаяньем, страстью, перегорело и, словно в золотой слиток, вылилось в любовь, единую, беспредельную, навеки».

Страсть между Брюсовым и Петровской была столь сильна, что они не могли жить друг без друга, задыхаясь в разлуке, и забрасывали друг друга частыми письмами. Сколь долгой ни была бы разлука, Брюсов встречал Нину с такой радостью, как будто она была его «жизнью и светом солнца». Этот его неприкрытый восторг нашел отражение в новых стихах автора:

Ты вновь со мной! ты – та же! та же!

Дай повторять слова любви…

Хохочут дьяволы на страже,

И алебарды их – в крови.

Звени огнем, – стакан к стакану!

Смотри из пытки на меня!

Плывет, плывет по ресторану

Синь воскресающего дня.

Однако и в этой идиллии появилась трещина. Девиз «Все или ничего!», по которому Нина Петровская жила всю свою жизнь, сыграл с ней дурную шутку. Считая, что влюбленный поэт принадлежит только ей, она с каждым днем все сильнее и сильнее ревновала его к творчеству.

Сначала Брюсов пытался ее понять, затем убедить, что его поэзия – это то, чем он дышит, без чего не сможет жить. Да, он любил Нину, но поэзия – это госпожа, которой он будет служить всю жизнь. В отчаянии, не зная, как еще убедить любимую, Брюсов говорил: «Я живу – поскольку она (поэзия) во мне живет, и когда она погаснет во мне, умру». Возможно, в какой-то момент поэту и удалось бы переубедить возлюбленную, но в одном из разговоров с ней он произнес фразу, которую женщина восприняла как последний удар по ее чувствам: «Во имя поэзии – я, не задумываясь, принесу в жертву все: свое счастье, свою любовь, самого себя». Понимая, что Брюсов никогда не будет принадлежать только ей, сгорая от ревности, Петровская решила ему отомстить.

Тем временем Россию захлестнула волна насилия. По стране ураганом прокатился дух первой революции. Обилие бытовых проблем, постоянные скандалы и ссоры с любимой помешали Валерию определиться со своей политической позицией. Однако, стараясь быть объективным, он счел своим долгом написать несколько стихотворений, посвященных революции. В своем произведении «К счастливым» Брюсов обращается к людям будущей России с такими словами:

И ляжем мы в веках, как перегной,

Мы все, кто ищет, верит, страстно дышит,

И этот гимн, в былом пропетый мной,

Я знаю, мир грядущий не услышит.

И словно предчувствуя безнадежность усилий, Валерий подводит черту: «Дышать грядущим гордая услада».

Несмотря на свое неопределенное отношение к революции, Брюсов относился к людям, напуганным идеей переворота, с большим презрением. Поэтому сразу после опубликования царского манифеста в октябре 1905 года Брюсов написал стихотворение «Довольным», каждое слово которого буквально сочится ядом поэта и презрением ученого:

Довольство ваше – радость стада,

Нашедшего клочок травы.

Быть сытым – больше вам не надо,

Есть жвачка – и блаженны вы!

По большому счету, все созданные им в это время произведения пронизаны духом революции. Это особенно заметно на примере некоторых стихотворений «Венка» и драмы «Земля. Сцены из будущих времен», которая, собственно, и стала родоначальницей российской научной фантастики XX столетия.

Период между революциями также ознаменовался окончанием написания романа «Огненный Ангел» и рукописным воззванием «К народу»:

…Но ты не узнал моего горького голоса,

Ты не признал моего близкого лика, —

В пестром плаще скомороха,

Под личиной площадного певца,

С гуслями сказителя вечных времен.

…Я слушал твой голос, народ!

…Без тебя я – звезда без света,

Без тебя я – творец без мира,

Буду жить, пока дышишь ты

и созданный тобою язык.

Однако, несмотря на эти наполненные горечью строки, Брюсов до конца остался верен себе в непостоянстве и парадоксальности. В одних своих произведениях он превозносил волю народа, а в других предавал ее осмеянию. Это отчетливо видно на примере стихотворения «Грядущие гунны», где поэт в полной мере использовал любимые приемы символистов – образность и ассоциативные ряды:

Где вы, грядущие гунны,

Что тучей нависли над миром!

Слышу ваш топот чугунный

По еще не открытым памирам.

В данном случае гуннами автор называл как раз революционеров, которые, будто ураган, разрушили старую культуру, оставив на ее месте дымящиеся развалины.

Между тем в межреволюционный период личная жизнь Брюсова сильно изменилась, поскольку поэт наконец-то помирился со своим другом Андреем Белым. Как только это произошло, Валерий Брюсов окончательно отказался от попыток примириться с Петровской. Не в силах оправдать свою страсть к поэзии, в письмах к ней он писал: «Милая, девочка, счастье мое, счастье мое! Брось меня, если я не в силах буду стать иным, если останусь тенью себя, призраком прошлого и неосуществленного будущего».

Со временем любовь Брюсова к Нине Петровской превратилась в холодный пепел бывшей страсти. Пытаясь подготовить ее к окончательному разрыву, он понимал, что импульсивность и взрывной характер женщины не позволят ей уйти спокойно и без сожалений. Пытаясь объяснить ей свои чувства, он в отчаянии писал:

Тайной волей вместе связаны.

Мы напрасно узы рвем,

Наши клятвы не досказаны,

Но вовеки мы вдвоем!

Ненавистная! любимая!

Призрак! Дьявол! Божество!

Душу жжет неутолимая

Жажда тела твоего!

Как убийца к телу мертвому,

Возвращаюсь я к тебе.

Что дано мне, распростертому?

Лишь покорствовать Судьбе.

Прошло совсем немного времени, и Брюсов поставил точку в своих отношениях с Ниной Петровской, но женщина так и не успокоилась. Скорее всего, ее психика уже находилась в расстроенном состоянии, и после ухода любовника Петровская окончательно перестала себя контролировать, чем можно объяснить невероятный случай, произошедший на глазах множества людей.

В 1907 году Валерий Брюсов пришел в Политехнический музей послушать лекцию Андрея Белого. Нина Петровская, также придя на собрание, увидела бывшего возлюбленного, воодушевленно внимающего речам лектора. Петровская молча достала револьвер, подошла к Брюсову и выстрелила в него в упор. Оружие дало осечку. После кратковременного замешательства присутствующие вырвали из рук женщины револьвер, скрутили ее и вывели из здания музея.

В своих мемуарах Владислав Ходасевич, присутствующий при инциденте, написал: «Замечательно, что второго покушения она не совершила. Однажды она сказала мне (позднее): „Бог с ним. Ведь, по правде сказать, я уже убила его тогда, в музее“.

Угнетенная разрывом с Брюсовым, Нина Петровская несколько раз подумывала о самоубийстве, а затем начала регулярно принимать морфий и злоупотреблять спиртным. Через некоторое время она уехала из России, со слезами на глазах вспоминая своего возлюбленного, который однажды декламировал ей строки из «Огненного ангела»:

Вспомни, вспомни! луч зеленый

Радость песен, радость плясок!

Вспомни, в ночи – потаенный

Сладко-жгучий ужас ласк!

В течение ряда лет Нина Петровская переезжала с места на место, из города в город, из поселка в поселок, как будто бежала от чего-то. Она вела нищенскую и одинокую жизнь, постоянно употребляла наркотики и алкоголь.

Ходасевич, встретивший ее однажды во время путешествия по Италии, в своей автобиографии написал: «Война застала ее в Риме, где прожила она до осени 1922 года в ужасающей нищете. Она побиралась, просила милостыню, шила белье для солдат, писала сценарии для одной кинематографической актрисы, опять голодала. Пила. Перешла в католичество. „Мое новое и тайное имя, записанное где-то в нестираемых свитках San Pietro, – Рената“, – писала она мне, – вспоминал Ходасевич. – Жизнь Нины была лирической импровизацией, в которой, лишь применяясь к таким же импровизациям других персонажей, она старалась создать нечто целостное – “поэму из своей личности”. Конец личности, как и конец поэмы о ней, – смерть.

В сущности, поэма была закончена в 1906 году, в том самом, на котором сюжетно обрывается “Огненный ангел”. С тех пор и в Москве, и в заграничных странствиях Нины длился мучительный, страшный, но ненужный, лишенный движения эпилог».

Жизнь не пощадила Брюсова. Он больше не любил Петровскую, но и забыть ее не мог. Измученный воспоминаниями и угрызениями совести, он, несмотря на отчаянное сопротивление Андрея Белого, также начал принимать морфий. Близкий друг Брюсова Владислав Ходасевич вспоминал: «В конце 1919 года мне случилось сменить его на одной из служб. Заглянув в пустой ящик его стола, я нашел там иглу от шприца и обрывок газеты с кровяными пятнами».

Когда в Москву переехало советское правительство, Брюсов под давлением обстоятельств поступил на службу. М. Латышев, описывая этот перелом в жизни поэта, счел возможным сделать это от лица Брониславы Матвеевны Погореловой, свояченицы Брюсова:

«Как-то, в мрачное осеннее утро, в квартире Брюсовых раздался резкий звонок, и в переднюю ввалилась группа: немолодая, решительная баба и несколько рабочих. Сразу тычут ордер из местного Совета рабочих депутатов – на реквизицию.

– Тут у вас книги имеются. Покажите.

Ввалившуюся компанию повели в кабинет… Баба безостановочно тараторила:

– Подумайте – столько книг! И это – у одного старика! А у нас – школы без книг. Как тут детей учить?

Компания переходила от полки к полке. Время от времени кто-нибудь из “товарищей” вытаскивал наугад какой-нибудь том. То выпуск энциклопедического словаря, то что-нибудь из древних классиков. Одного из незваных посетителей заинтересовало редкое издание “Дон-Кихота” на испанском языке. Все принялись рассматривать художественно исполненные иллюстрации. Потом баба захлопнула книгу и с укоризненным пафосом произнесла:

– Одна контрреволюция и отсталость! Кому теперь нужны такие мельницы? Советская власть даст народу паровые, а то и электрические… Но все равно: эту книгу тоже заберем. Пущай детишки хоть картинками потешатся… Вот что, гражданка (это сестре И. М-не). Завтра пришлем грузовик за всеми книгами. А пока… чтоб ни одного листочка здесь не пропало. Иначе придется вам отвечать перед революционным трибуналом!

Супруги Брюсовы стояли в полном оцепенении.

Когда Аннушка захлопнула дверь за неожиданными посетителями, она вернулась в кабинет:

– Барыня, а вы бабу-то не узнали? Да ведь это прачка Дарья. Помните, у ней всегда столько белья пропадало? Еще покойная Матрёна Александровна хотели на нее в суд подавать! А вы, барин, не убивайтесь. Неужели на такую прачку не найти коммуниста покрупней? Да я бы на вашем месте к самому Ленину пошла!

Иоанна Матвеевна снова пришла в себя:

– Аннушка, пожалуй, права. Только не к Ленину, а к Луначарскому следует обратиться… Неужели отдать без боя все твои книги этой прачке?

Потрясенный всем происшедшим, очень бледный, стоял Брюсов у своих книг и машинально раскладывал все по прежним местам. Он так любил свои книги! Годами собиралась его библиотека. Были в ней редкие, дорогие издания; их не сразу удавалось приобрести, и ими он так дорожил… После обеда он позвонил Луначарскому. На следующий день – ни жуткой бабы, ни страшного грузовика.

А вечером Валерия Яковлевича посетил сам нарком.

На той же неделе Валерий Яковлевич получил приглашение к Троцкому».

Эпилог в изложении Брониславы Погореловой выглядит так:

«Вскоре после этого захожу к Брюсовым и застаю всю семью на кухне. Сестра и Аннушка раскладывают на столе только что полученный “паек”. Огромная бутыль подсолнечного масла, мешок муки, всевозможная крупа, сахар, чай, кофе, большой кусок мяса».

Этот новый неожиданный поворот в жизни Брюсова плачевно сказался на его творчестве. Он начал писать на заказ, превратившись в «родоначальника советской литературной Ленинианы», стал писать примитивные произведения, лишенные поэтического духа прежнего Брюсова:

Пред гробом вождя преклоняя колени,

Мы славим, мы славим того, кто был Ленин,

Кто громко воззвал, указуя вперед:

«Вставай, подымайся, рабочий народ!»

Так творчество Брюсова пришло в упадок, за которым последовало постепенное ухудшение здоровья, сопровождавшееся сильным упадком физических сил.

Брюсов был еще совсем не стар, но дряхлел устрашающе быстро. Наркотики, осуждение коллег и читателей, а также осознание собственного краха как величайшего поэта нового столетия быстро подтачивали силы Брюсова. Понимая, что конец близок, Брюсов написал и отослал в издательство свой последний сборник стихов «Mea» («Спеши»).

В стихотворении «Ожерелье дней» поэт с обреченной покорностью судьбе заявил: «Пора бы жизнь осмыслить, подытожить…» К. В. Мочульский, прочитав эти строки, в одном из своих трудов написал, что «результат этого “подытоживания” – полная душевная опустошенность, ледяная пустыня жизни вокруг и – единственное утешение – “работа до жаркого пота”. Это все, что осталось от дерзаний “сверхчеловека” и планов „конквистадора“.

Опустошенная и уставшая душа поэта стала холодна, растопить ее не могли даже самые близкие друзья и родственники. И только маленькому мальчику Коле, который приходился поэту то ли воспитанником, то ли племянником, это оказалось под силу.

Уставший от жизни и крушений надежд, Брюсов, словно бдительная нянюшка, ни на минуту не отпускал от себя Колю. По словам Мочульского, «он поселил его у себя и все досуги отдавал ему: играл с малышом в охотников на диких зверей, с увлечением собирал для него марки. Брюсов часто хворал, вечера проводил дома, работа его быстро утомляла: лежа на диване, он запоем читал романы Купера, Дюма, Эмара». Однако даже общество милого сердцу ребенка не смогло возродить Брюсова к жизни. Его стихи, которые восхваляли новую власть, больше нельзя было назвать примером высокой поэзии. Они возмущали не только творческую элиту, но и самого Брюсова, который с горечью осознавал, что творчески исчерпал себя, а потому должен бросить творческий путь. Разумеется, для человека, посвятившего всю свою жизнь поэзии, навсегда расстаться с миром грез и любимой с детства “музой” было немыслимо. Брюсов так и не совладал с собой, тщетно пытаясь вернуть прошлое, от которого он так глупо отказался после встречи с Троцким.

Последней вспышкой творческой активности Брюсова стала его поездка в Крым летом 1924 года. К тому времени его здоровье было окончательно подорвано моральными терзаниями, лишениями и злоупотреблением морфием. В Крыму Валерий Брюсов с неохотой осмотрел немногие достопримечательности, в глубине души пытаясь обрести то необыкновенное состояние души, при котором поэта посещает вдохновение. Убедившись в невозможности этого, поникший, с потухшими глазами, поэт посетил своего старого друга Волошина, некоторое время гостил у него, и специально для хозяина написал стихотворение, которое назвал «Максимилиану Волошину».

В гостях у Волошина Брюсов опять встретился с Андреем Белым и провел с ним много времени. Впоследствии Белый вспоминал: «Мы провели с ним дней десять в уютнейшем доме поэта М. Волошина, передо мной прошел новый Брюсов, седой и согбенный старик, неуверенно бредущий по берегу моря и с подозрением поглядывающий на солнце. Меня поразили: его худоба, его хилость и кашель, мучительный, прерывающий его речь; по-иному совсем поразили меня: его грустная мягкость, какая-то успокоенность, примиренное отношение к молодежи, его окружавшей, огромнейший такт и умение слушать других».

Однажды, в роковой для Брюсова день, он, Андрей Белый и еще несколько гостей Волошина отправились на экскурсию в горы и попали под сильный дождь. Согласно одной из версий, Брюсов снял с себя пиджак и отдал его одной из женщин, чтобы защитить от дождя, а сам простудился. По другой версии, о которой до настоящего времени было мало известно, Брюсов и Белый отделились от своих товарищей и отправились на уединенную прогулку, во время которой некоторое время сидели или лежали на холодной земле и промокли под дождем.

Вернувшись в дом, Брюсов заболел. У него поднялась температура и начался кашель. Белый, которому поход в горы не повредил, не отходил от друга ни на минуту. Он давал мечущемуся в жару Брюсову лекарство, обтирал его холодной губкой и развлекал смешными историями.

Когда болезнь, наконец, отступила, Брюсов и Белый вернулись в Москву, где Брюсов вновь занялся делами, несмотря на то что чувствовал себя недостаточно хорошо. Их отношения стали как никогда теплыми, но судьба не пощадила Брюсова, и осенью того же года он опять слег с высокой температурой. Ослабленный морфием организм не смог перебороть болезнь. Врачи поставили страшный диагноз: «воспаление легких».

Встревоженная жена день и ночь не отходила от постели умирающего супруга, прекрасно понимая, что теряет его. Не обманывал себя и сам Валерий Брюсов. Чувствуя приближающийся конец, он ни на минуту не выпускал руки жены.

Большую часть своего времени Брюсов проводил в постели, глядя на щели в потолке, неразборчиво бормоча что-то под нос. Иногда на его лице вспыхивала улыбка: к нему приходили воспоминания о ранней юности. Мир тогда был прекрасен, а молодой поэт – любим и беспечен. Все изменилось.

Ушли в прошлое балы и собрания поэтов, толпы поклонников и поклонниц, счастливые дни, которые он проводил в объятиях жены, дружба.

Болезнь Брюсова стала подлинной трагедией для поэтов и читателей. Долгое время он был кумиром людей творчества, непререкаемым авторитетом и судьей, и вот в один миг этот колосс пал, сраженный недугом.

Узнав о приближающейся смерти друга, Андрей Белый впал в отчаяние. Долгими часами он сидел в кресле, раз за разом перечитывая произведения Брюсова, и перелистывал в памяти страницы воспоминаний прошлого.

Ночью 9 октября 1924 года Брюсов потерял сознание. В 10 часов утра он на несколько минут пришел в себя и, видя над собой залитое слезами лицо жены, протянул к ней руку. Брюсов умер на ее руках с просьбой сохранить и опубликовать его последние стихи, написанные уже на пороге смерти.

И вот поэта не стало. Тем не менее для людей, лично знакомых с Брюсовым, эта история так просто не закончилась. Еще при жизни имя Брюсова оказывалось не раз связано с оккультными науками, неудивительно, но и после своей смерти поэт стал героем невероятной мистической истории.

Хорошая знакомая поэта А. П. Остроумова-Лебедева гостила вместе с Брюсовым в Коктебеле и там же занялась написанием его портрета. Она сделала несколько набросков, подобрала краски, приступила к созданию картины, но поняла, что не может передать характер оригинала. Работа совершенно не клеилась. Мельчайшие нюансы, без которых портрет поэта оставался всего лишь безличной, неправдоподобной копией, оставались за пределами восприятия художницы и никак не хотели раскрываться.

Сделав несколько неудачных попыток придать портрету личностные черты натурщика, Анна Петровна серьезно задумалась. В это время в мастерскую вошел ее муж, С. В. Лебедев, и некоторое время с интересом беседовал с Брюсовым об оккультных науках.

После смерти поэта художница вспоминала: «Когда Брюсов упомянул об оккультной науке, мой муж заметил, что такой науки нет, а оккультизм есть дело веры. “Вы верите, а я не верю”. – “Как вы можете говорить, что такой науки нет?! Вы просто не знаете этой науки, и потому не имеете права говорить, что ее нет. Есть много выдающихся людей, которые признают оккультизм наукой, изучают его. Эта наука в своей истории имеет целый ряд доказательств. И я не верю в нее, а знаю, что потусторонний мир существует так же, как и наш”.

Выдохнув эти слова, Брюсов вскочил с места, забыв о том, что он позирует».

На лице, в позе и голосе поэта был такой порыв, раздражение и возмущение, что Анна Петровна поняла, почему у нее не получалось отобразить в портрете истинный характер поэта – «хотя я изображала его с глазами, смотрящими на меня, они были закрыты внутренней заслонкой, и как бы я ни пыхтела над портретом, я не смогла бы изобразить внутренней сущности Брюсова. Он тщательно забронировался и показывал мне только свою внешнюю оболочку. Но если бы он был более откровенен, распахнулся бы, и я поняла, что в нем кроется, каков он есть на самом деле, смогла бы я изобразить его? – это еще вопрос. Может быть, его внутренняя сущность была так чужда мне, что у меня в душе не нашлось бы соответствующих струн передать ее моими художественными возможностями».

Законченный портрет Брюсова совсем не понравился художнице, и она уничтожила его. Впрочем, узнав о смерти поэта, она сильно пожалела о своем поступке, ведь этот портрет мог стать последним его изображением.

Расстроенная Анна Петровна решила восстановить уничтоженный портрет, пользуясь немногочисленными фотографиями поэта. Она работала долго и упорно, однако вскоре сильно заболела и некоторое время не вставала с постели, а потому была вынуждена прервать работу. Но однажды она увидела перед своим окном силуэт странного человека. Присмотревшись повнимательнее, она в ужасе вскрикнула. «В первое мгновение я подумала, что вижу сатану. Глаза с тяжелыми-тяжелыми веками, упорно злые, не отрываясь, пристально смотрели на меня. В них была угрюмость и злоба. Длинный большой нос, высоко отросшие волосы, когда-то подстриженные ежиком. И вдруг я узнала – да ведь это Брюсов. Но как страшно он изменился! Но он! Он! Мне знакома каждая черточка этого лица, но какая перемена! Его уши с едва уловимой формой кошачьего уха, с угловато-острой верхней линией стали как будто гораздо длиннее и острее. Все формы вытянулись и углубились. А рот – какой странный рот. Какая широкая нижняя губа! Приглядываюсь и вижу, что это совсем не губа, а острый кончик языка. Он высунут и дразнит меня. Фигура стояла во весь рост и лицо было чуть более натуральной величины. Стояла, не шевелясь, совсем реальная, и пристально, злобно-насмешливо смотрела на меня. Так продолжалось 2–3 минуты. Потом – чик, и все пропало. Не таяло постепенно, нет, а исчезло вдруг, сразу, точно захлопнулась какая-то заслонка». Шокированная увиденным, художница отказалась от мысли закончить портрет поэта и поскорее избавилась от набросков.

Та сущность Брюсова, которую художнице не удалось увидеть в поэте в Коктебеле, та, которую она охарактеризовала как сущность «без лица и названья», стала видна ей со всей очевидностью. Возможно, именно эту внутреннюю сущность поэта увидел в нем Врубель, когда сказал, что глаза Брюсова похожи на «провалы в дымно-огненные бездны». Еще более мрачно и категорично прозвучали слова Нины Петровской, считающей, что Брюсов – это «огненный язык в футляре, душа которого сгорела в адском огне».

Александр Александрович Блок. Опустошенное сердце

Серебряный век в руcской литературе – особенный период. Он отмечен творчеством таких замечательных поэтов, как Валерий Брюсов, Андрей Белый и, конечно, Александр Блок.

Удивительно талантливый и многогранный литератор, Блок в рекордно короткое время завоевал внимание отечественных критиков и читателей. Его творчество прекрасно отражало веяния того времени, а потому сборники его стихов неизменно пользовались большим успехом у людей самых разных социальных сословий.

Жизнь Блока, видного представителя творческой богемы конца XIX – начала XX века, постоянно находилась в поле зрения окружающих. К сожалению, она оказалась недолгой и оборвалась более чем трагически. Точные причины его смерти до сегодняшнего дня так и остались невыясненными. Множество версий, зачастую противоречащих друг другу, не только не дают возможности разобраться в причинах трагедии, но, наоборот, окутывают их покрывалом недосказанности и неясности.

Итак, что же можно сказать об одном из талантливейших и, пожалуй, несчастнейших людей литературной России? Наверное, начать лучше с 1880 года, когда в большом густонаселенном Санкт-Петербурге родился светловолосый и хрупкий мальчик, которого назвали Александром.

Можно сказать, что судьбу Александра во многом определило его происхождение. Ребенок родился в крайне неблагополучной семье. Его родители постоянно конфликтовали, что не могло не отразиться на жизни маленького Александра.

Отец Саши, Александр Львович Блок, родился в городе Пскове 20 октября 1852 года. В 1880-х годах преподавал в Варшавском университете на кафедре государственного права. Он был человеком с сугубо научным складом ума, а вот его стремления носили больше художественный характер. Отец Саши на протяжении всей жизни время от времени писал различные художественные произведения, однако особого успеха у читателей они не имели.

Вспоминая об этой стороне жизни Александра Львовича, Александр писал: «Выдающийся музыкант, знаток изящной литературы и тонкий стилист, – отец мой считал себя учеником Флобера. Последнее и было главной причиной того, что он написал так мало и не завершил главного труда жизни: свои непрестанно развивавшиеся идеи он не сумел вместить в те сжатые формы, которых искал; в этом искании сжатых форм было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и физическом облике его. Я встречался с ним мало, но помню его кровно».

В своем известном произведении «Возмездие» Александр сделал своего отца прототипом одного из главных героев. В его описании буквально сквозит гордость за близкого человека и в то же время безмерная печаль:

Его отмечены черты

Печатью не совсем обычной.

Раз (он гостиной проходил)

Его заметил Достоевский.

– «Кто сей красавец?» – он спросил

Негромко, наклонившись к Вревской:

– «Похож на Байрона».

Словцо крылатое все подхватили,

И все на новое лицо

Свое вниманье обратили.

На сей раз милостив был свет,

Обыкновенно – столь упрямый.

«Красив, умен» – твердили дамы,

Мужчины морщились: «поэт»…

М. А. Бекетова, которая знала Александра Львовича, прочитав «Возмездие», утверждала, что поэт в своем произведении сильно идеализировал своего отца. Вероятно, причиной этого стало подсознательное желание поэта видеть своего отца добрым, ласковым и общительным человеком, ведь этих качеств Александр Львович практически полностью был лишен, что не могло не отразиться на его отношениях с сыном.

Отец и мать Саши поженились за несколько лет до его рождения, но их семейная жизнь не сложилась во многом благодаря тяжелому характеру Александра Львовича. М. А. Бекетова, тетя Саши, внимательно наблюдала за развитием событий в семье Блоков. Ее воспоминания Александр впоследствии опубликовал в своих биографических очерках: «Жизнь сестры была тяжела. Любя ее страстно, муж в то же время жестоко ее мучил, но она никому не жаловалась. Кое-где по городу ходили слухи о странном поведении профессора Блока, но в нашей семье ничего не знали, так как по письмам сестры можно было думать, что она счастлива. Первый ребенок родился мертвым. Мать горевала, мечтала о втором».

Когда жена Александра Львовича была беременна в очередной раз, теперь уже Сашей, Блоки приехали в Петербург и остановились в доме Бекетовых. Увидевшая свою сестру М. Бекетова пришла в ужас: «Сестра поразила нас с первого взгляда: она была почти неузнаваема. Красота ее поблекла, самый характер изменился. Из беззаботной хохотушки она превратилась в тихую, робкую женщину болезненного, жалкого вида». Страшась за жизнь сестры, М. Бекетова вместе со своим отцом уговорили Блока «оставить жену у нас. Она была очень истощена, и доктор находил опасным везти ее на последнем месяце беременности, тем более, что Александр Львович стоял на том, чтобы ехать без всяких удобств, в вагоне третьего класса, находя, что второй класс ему не по средствам.

В конце концов он сдался на увещания, оставил жену и уехал один.

К утру воскресенья, 16 ноября 1880 года, у нее родился сын – будущий поэт и свет ее жизни».

Поразительно, но Александр Львович, человек, богато одаренный природой, проявлял себя жестоким деспотом. Сестра его жены, Александры Андреевны, со страхом наблюдала за жизнью семьи Блоков, с горечью констатируя: «Александр Львович, во-первых, держал жену впроголодь, так как был очень скуп, во-вторых, совсем не заботился об ее здоровье и, в третьих, – бил ее», впрочем, «Александр Львович только пугал, унижал и мучил жену, он не наносил ей увечий, не покушался на ее жизнь. Но довольно и этого…»

Своего отца Саша знал плохо. Сделав его прототипом в «Возмездии», Александр писал:

Отца он никогда не знал.

Они встречались лишь случайно,

Живя в различных городах,

Столь чуждые во всех путях

(Быть может, кроме самых тайных).

Отец ходил к нему как гость,

Согбенный, с красными кругами

Вкруг глаз. За вялыми словами

Нередко шевелилась злость…

Именно таким Александр Львович и остался в памяти своего сына.

Отец и мать Саши развелись, когда ему не исполнилось еще и 9 лет, но, как оказалось, было уже слишком поздно. Повадки и нрав Александра Львовича прочно вошли в сознание маленького Саши, повлияв на дальнейшее развитие его характера, и, видимо, частично став причиной нарушений психики, которые начали проявляться незадолго до смерти поэта.

Саша всегда был центром внимания своей матери и ее родни. Он был очень живым и активным ребенком, но немного капризным, а в какие-то моменты откровенно злым (в этом, вероятно, проявлялось влияние его отца). В воспоминаниях его тетки М. А. Бекетовой Саша навсегда остался как ребенок «капризный, своевольный, с неистовыми желаниями и непреодолимыми антипатиями. Приучить его к чему-нибудь было трудно, отговорить или остановить почти невозможно.

Мать прибегала к наказаниям: сиди на этом стуле, пока не угомонишься. Но он продолжал кричать до тех пор, пока мать не спустит его со стула, не добившись никакого толка».

К. И. Чуковский, много знающий о ранних годах Александра, удивлялся количеству женщин, постоянно окружавших поэта. По словам самого Блока, у него было «золотое детство, елка, дворянское баловство». Неслучайно в поэме «Возмездие» он называет себя «баловнем и любимцем семьи».

Мать Саши, понимая, что общество отрицательно относится к детям, оставшимся без отца, вскоре после развода решила снова выйти замуж. Вскоре она обвенчалась с Францем Феликсовичем Кублицким-Пиоттух, поручиком лейб-гвардии гренадерского полка.

Согласившись выйти замуж за Франца Феликсовича, Александра Андреевна хотела найти в нем в первую очередь человека, способного стать ее сыну хорошим отцом, но вышло иначе. Оказалось, что поручик вообще равнодушно относился к детям, а маленького Сашу сразу невзлюбил, так как ревновал к нему свою жену. Общество мальчика откровенно тяготило Франца Феликсовича.

Писать стихи Саша начал очень рано, по его собственным словам, «чуть ли не с 5 лет». Александра Андреевна была его единственным читателем, поклонником и критиком в одном лице. По словам М. А. Бекетовой, именно она «привила сыну чистоту вкуса, воспитанного на классических образцах, тяготение к высокому и к подлинному лиризму. С уверенностью можно сказать только одно: мать открыла ему глаза на Тютчева, Аполлона Григорьева и Флобера».

Когда мальчику исполнилось 10 лет, мать решила отдать Сашу в гимназию. Когда ребенку исполнилось 11 лет, она осуществила свое намерение. Вопреки ее ожиданиям, учиться с другими ребятами мальчику не понравилось. Когда его спросили, что же больше всего произвело на него впечатление в гимназии, Саша коротко ответил: «Люди».

Детство, отрочество и юность поэта шли неспешно, без каких-либо особых потрясений, вплоть до 1897 года. М. А. Бекетова, в своем дневнике удивлялась: «Сашура росту очень большого, но дитя. Увлекается верховой ездой и театром. Возмужал, но женщинами не интересуется».

Это действительно было так, но очень скоро все изменилось – в жизнь Александра внезапно вошла Ксения Садовская. Познакомились они на курорте в Южной Германии. Эта тридцатисемилетняя дама отличалась красивой внешностью и явно собиралась завести короткий, ни к чему не обязывающий курортный роман. Узнав о намерениях Ксении, мать Саши лишь посмеялась, а вот тетка сильно разозлилась. Что же касается поэта, то он впервые в своей жизни отдался на волю чувств.

Симпатичный талантливый юноша и умудренная богатым жизненным опытом зрелая красотка… Они проводили вместе много времени. Оглядываясь на эти дни, Блок позже вспоминал: «Ее комната, чай по вечерам, туманы под ольхой, и я полощу рот туалетной водой…» Спустя четыре недели Садовская уехала, но регулярно посылала Саше длинные письма, с радостью получая ответные послания. Именно Ксении Садовской, своей первой женщине, Блок посвятил первые стихи своего любовного цикла.

Прошли годы. Возмужавший Александр уже забыл о своей первой любви. И вот до него дошла странная весть. В Одессе в одной из больниц появилась полубезумная нищая старуха, лишившаяся всего: детей, дома, состояния, но пронесшая сквозь горнило Гражданской войны свое самое главное сокровище – письма молодого гимназиста, которые были перевязаны алой лентой и аккуратно зашиты в подол ее юбки.

Врач, на попечении которого находилась старуха, преданный почитатель Блока, случайно обратил внимание на посвящение Блока в цикле стихов «Через двенадцать лет». Это посвящение – «К. М. С.» – удивительным образом совпадало с инициалами его подопечной. Пораженный медик поспешил навести справки. Оказалось, что медленно умирающая старуха является той самой богиней, которую в своем творчестве воспевал Блок. Она же, впервые узнав о посвященных ей бессмертных строках, не сдержавшись, заплакала…

Александр Блок прожил пусть не очень долгую, но бурную жизнь. Разумеется, Ксения Садовская была первой, но не единственной Прекрасной Дамой в его жизни. С очередной музой Блок встретился в усадьбе Дмитрия Менделеева. Ею стала единственная дочь хозяина дома – красивая шестнадцатилетняя блондинка Люба. Александру хватило одного взгляда на девушку, и он мгновенно пал к ее ногам.

В 1901 году на Пасху мать подарила Александру сборник стихотворений Владимира Соловьёва. Этот известный поэт из первых «чистых символистов» проявил себя также как публицист и философ, писатель, уверенный в том, что жизнь человека на Земле является всего лишь неким подобием жизни в высшем духовном мире. Соловьёв в своих произведениях уверенно говорил о том, что для того, чтобы подготовить людей к жизни в высшем мире, необходимо Мировое духовное сознание, воплощенное в Вечной женственности.

Молодой впечатлительный Блок, проникшись идеями Соловьёва, решительно определил Любу Менделееву как идеальное воплощение Вечной женщины, а также сделал ее Прекрасной Дамой своего сердца. Этот момент стал поворотным и в поэзии, и в личной жизни Блока. Он наконец-то обрел во многом вымышленный, но, с его точки зрения, идеальный вариант земного воплощения Любви и Женственности, которому можно поклоняться, но не пятнать низменными инстинктами, то есть обожать на расстоянии, не осмеливаясь посягнуть на него, прикоснуться руками.

С этого момента веселая и эксцентричная Люба Менделеева в сознании Блока умерла как реальная женщина. На протяжении следующих десяти лет он воспринимал ее только как свою Прекрасную Даму. Спустя два года после знакомства, наполненных тайными встречами, эмоциональными письмами и объяснениями, молодые люди все-таки поженились.

Однако за два дня до свадьбы, которую пышно отпраздновали в Шахматове, Блок в своем дневнике сделал странную запись: «Запрещенность всегда должна оставаться и в браке… Если Люба наконец поймет, в чем дело, ничего не будет… Все-таки, как ни силюсь, никак не представляется некоторое, хотя знаю, что ничего, кроме хорошего, не будет…» Уже значительно позднее непонятный смысл этих слов станет ясен Любе, которая слишком поздно «поймет, в чем дело».

Среди приглашенных на торжество гостей были многие поэты того времени, в том числе и Борис Бугаев, с которым Александр был в достаточно хороших отношениях. К большому сожалению Блока, Борис приехать не смог, но спустя какое-то время нанес семье Блоков свой первый и далеко не последний визит. Там он и познакомился с красивой и жизнерадостной Любой, о которой был весьма наслышан от Саши.

Очень скоро Бугаев стал частым гостем Блоков. Александр и Борис сдружились, называя друг друга не иначе как «брат». Они могли часами разговаривать о поэзии, зачитывать вслух свои стихи и спорить на политические темы. Однако не только дружба связывала между собой этих двух безусловно разных по характеру, но одинаково талантливых людей. Их объединила любовь к жене Блока – Любе.

Одна вполне земная женщина и два гениальных поэта три мучительных года не могли разобраться в своих отношениях. Блок, не желающий обострять отношения с любимым другом, постоянно уходил от откровенных разговоров и объяснений. Люба, страшившаяся определенности и гнева мужа, так и не нашла в себе силы отдать предпочтение одному из поэтов. Борис Бугаев, пишущий под псевдонимом Андрей Белый, за три года успел довести себя до почти неконтролируемой истерики и чуть ли не до умопомешательства.

Наконец, не выдержав постоянного напряжения, Бугаев начал забрасывать жену друга длинными красочными письмами, которые Люба сначала зачитывала Блоку, а затем хранила в глубокой тайне от мужа. Так прошло еще несколько месяцев.

Наконец Блок, устав от недосказанности и притворства, с непередаваемой иронией дал понять Бугаеву, что знает о его отношениях с Любой. Напуганный разоблачением, Бугаев, осторожно выбирая выражения, дипломатично нахамил Александру и сбежал. Люба, напуганная не меньше Бориса, вступилась за своего поклонника. Блок, забавляясь ситуацией, но не показывая этого, украдкой посмеялся над влюбленными.

Разумеется, как и все в мире, парадоксальная и невероятная ситуация, сложившаяся в семье Блоков, имеет свою причину, ведь совсем не случайно Александр позволил лучшему другу и жене вести себя так. Причина эта удивительна и совершенно невероятна.

Люба, преклоняясь перед Блоком, во время их первого любовного объяснения прямо сказала поэту: «Для меня цель и смысл жизни, все – ты». Эти ее слова были абсолютно искренни. Она действительно была готова терпеливо принимать все странности Блока, но лишь до определенного момента.

Первый раз она заметно встревожилась незадолго до свадьбы, когда возбужденный Саша, покрывая поцелуями ее руку, горячо объяснял: «Понимаешь, моя любовь к тебе совершенно необыкновенна, а значит, в ней не может быть ничего обыкновенного! Понимаешь? Ни-че-го!»

Практичная и рассудительная Люба, желающая получить от супружеской жизни обычные человеческие радости, с нетерпением ждала свадьбы, уже начиная подозревать неладное.

К сожалению, ее опасения оправдались, пылкий и романтично настроенный Саша в первую брачную ночь с помощью всего нескольких слов ухитрился довести жену до состояния полной прострации.

Когда гости проводили молодоженов в их спальню и закрыли двери, Саша уверенным жестом предложил супруге сесть на кровать и внимательно слушать. Несколько удивленная таким вступлением, Люба подчинилась.

Александр, нервно прохаживаясь перед ней по комнате, решительно приступил к объяснению:

– Любовь моя, ты, наверное, знаешь, что происходит между супругами во время их совместной жизни? – глядя на немного удивленное лицо жены, он решился уточнить, – Я имею в виду физическую близость.

Люба кивнула, немного смутившись.

– Да, конечно, но я в этом ничего не понимаю. Мне рассказывали, и я немножко догадываюсь… – она смущенно, но с затаенной радостью замолчала.

Блок глубоко вздохнул и решительно отрезал:

– Я не знаю, как это бывает у других, но нам эта близость не нужна.

– Как не нужна? Почему?

– Потому что радости плоти низки и непотребны. – Блок помолчал. – Ну подумай сама, разве я могу видеть тебя земным воплощением Вечной Женственности, если буду использовать тебя, как обычную безнравственную девку?! Пойми, ведь интимная близость – это ничто иное, как извращенная дьяволом истинная любовь. Отношения, основанные на ней, не могут быть длительными, поскольку принесут горе и мне, и тебе.

Помедлив еще немного, Саша с неожиданной горечью прошептал:

– Все равно ведь ты когда-нибудь уйдешь к другому, да и я тоже уйду. Мы оба свободны и беззаконны. Нас ничто не держит.

Эти слова юного супруга Люба запомнила навсегда. Неудивительно, что, когда в ее жизнь свежим ветром ворвался Борис Бугаев, она не сопротивлялась своим чувствам. Саша, Люба и Борис оказались прочно связаны невидимыми, но крепкими узами недомолвок и любви.

Зная, что Люба никогда не уйдет с Бугаевым, поскольку, несмотря ни на что, оставалась верной женой, Александр Блок однажды грустно написал:

Что огнем сожжено и свинцом залито —

Того разорвать не посмеет никто!

Эти строки поэт посвятил жене.

Вскоре Люба и Бугаев расстались, чтобы встретиться вновь только у гроба Блока.

… А в то время, пока Люба выясняла отношения с Борисом, Блок склонился к ногам своего очередного увлечения – актрисы Наталии Волоховой. Красивая и эффектная женщина превратилась в воображении Блока в Снежную Деву, став прототипом героинь циклов стихов «Фаина» и «Снежная маска».

Блок даже не пытался скрывать свои отношения с Наталией от жены. Они длились почти 2 года, и, хотя Блок написал много прекрасных стихов, не дали обоим любовникам ничего хорошего. Ведь о каком счастье может идти речь, если у одного из влюбленных «в книгах – сказки, а в жизни – только проза есть».

Тем временем Люба, убедившись, что Блок абсолютно не соответствует ее представлению о том, каким должен быть муж, решила взять судьбу в свои руки и самостоятельно начала устраивать свои дела. Когда Блок удивился столь радикальному изменению в поведении свой Прекрасной Дамы, Люба, мило улыбаясь, категорично заявила ему: «Я же верна моей настоящей любви! Курс взят определенный, так что дрейф в сторону не имеет значения, правда, милый?»

После недолгих раздумий «милый» согласился с женой, поскольку ее позиция полностью соответствовала той, которой просил ее придерживаться сам Александр в первую брачную ночь. А Люба тем временем с головой окунулась в омут светской жизни, выступая в театре, путешествуя по всей России и не забывая писать мужу о всех своих романах, которые заводила от скуки. В каждом таком послании она обязательно писала Блоку: «Люблю тебя одного в целом мире».

Прошло совсем немного времени, и Люба вернулась домой. К тому времени она уже была в положении и справедливо опасалась, что Блок откажется от нее, когда узнает об этом. Вопреки всем ее ожиданиям, Саша принял ее с неподдельной радостью и объявил: «Пусть будет ребенок. Раз у нас нет, он будет наш общий…» К сожалению, судьба распорядилась иначе. Ребенок, прожив всего несколько дней, умер. Безмерно огорченный Блок, плача, сам похоронил малыша и впоследствии нередко приходил на его могилу.

Вскоре Блоки отправились в длительное путешествие по Италии. Когда они вернулись в Россию, Александр начал писать новый цикл стихов, а Люба вновь вернулась в свет. В 1913 году она отдалилась от мужа, видела его очень редко, большую часть времени живя в другом городе.

Блок, смиренно принимая поведение жены, печально писал ей в одном из писем: «Приехала бы, весна, я бы тебя покатал и сладкого тебе купил. Ты даже почти не пишешь…» Он начал понимать, что Люба хорошо усвоила его мировоззрение и отношение к личной свободе супругов. Но было уже слишком поздно.

В отчаянии, понимая, что теряет жену, Блок обратил свое внимание на актрису Любовь Александровну Андрееву-Дельмас, которой и посвятил в дальнейшем один из своих наиболее примечательных циклов стихов – «Кармен». И Блоку, и Дельмас в то время было по 34 года.

Поэт бредил своей новой любовью, приходил на каждое ее выступление, писал ей бесконечные любовные письма: «Я не мальчик, я много любил и много влюблялся. Не знаю, какой заколдованный цветок Вы бросили мне, но Вы бросили, а я поймал… …Я не мальчик, я знаю эту адскую музыку влюбленности, от которой стон стоит во всем существе и которой нет никакого выхода…»

Несмотря на такие пылкие послания, поэт никак не решался познакомиться со своей новой женщиной-мечтой, предпочитая наблюдать за ней из-за кулис и с дальних рядов зрительского зала. Однако вскоре этого стало недостаточно, и он сделал решительный шаг, передав ей через швейцара театра номер своего телефона с просьбой позвонить, которую она охотно выполнила.

Дельмас и Блок впервые встретились лицом к лицу в марте 1913 года. В память об этой минуте Блок написал:

Ты встанешь бурною волною

В реке моих стихов,

И я с руки моей не смою,

Кармен, твоих духов…

По меркам Александра, они были вместе очень долго, несколько месяцев, но судьбу обмануть не сумели. В жизни поэта нет места постоянству. Блок писал Дельмас, что они должны расстаться, потому что их совместное счастье исчерпало себя.

Он был уверен, что им обязательно нужно расстаться, потому что искусство может быть только там, где есть страдания, холод и потери.

Блок служил поэзии и не смел отдать всего себя одной конкретной женщине. Пытаясь объяснить это Дельмас, он написал ей: «Я не знаю, как это случилось, что я нашел Вас, не знаю и того, за что теряю Вас, но так надо. Надо, чтобы месяцы растянулись в годы, надо, чтобы сердце мое сейчас обливалось кровью, надо, чтобы я испытывал сейчас то, что не испытывал никогда…»

Но не только любовь сильно повлияла на жизнь и творчество Блока. Россия вступила в Первую мировую войну. Приняв участие в военных действиях, Александр вновь вернулся в Петроград, где начал помогать новому послереволюционному правительству. В этот период он написал знаменитых «Скифов» и поэму «Двенадцать», которые немедленно привлекли внимание как простых обывателей, так и большевиков.

Началась гражданская война. Семья Блоков временно оставила в стороне размолвки и сплотилась перед новой бедой. Вспоминая эти страшные дни, Блок угрюмо писал в своем дневнике: «Мороз. Прохожие несут какие-то мешки. Почти полный мрак. Какой-то старик кричит, умирая с голоду…»

В 1921 году Блок заболел. Вероятно, причинами этого стали и творческий кризис, и голод, который поэту пришлось пережить во время гражданской войны, и серьезное истощение нервной системы. Родные поэта, серьезно обеспокоенные его состоянием, часто навещали Блока. Несколько раз его посетил и давний друг С. М. Алянский. Вспоминая об этих нечастых визитах, Алянский писал в своем дневнике: «Александр Александрович перемогался всю вторую половину мая и почти весь июнь. Потом он слег и пытался работать, сидя в постели. Болезнь затягивалась, и самочувствие неизменно ухудшалось. Однако Любовь Дмитриевна и все, кто заходил в эти дни на Офицерскую узнать о здоровье Блока, надеялись на выздоровление, никто не думал о грозном исходе болезни.

Один Александр Александрович, должно быть, предчувствовал свой скорый уход. Он тщательно готовился к нему и беспокоился, что не успеет сделать всего, что наметил, и поэтому торопился».

Так прошло несколько недель. Врачи, которых приглашали к Блоку, лишь беспомощно разводили руками. Алянский, в очередной раз побывавший у постели больного, уже не сомневался в скорой смерти друга. Значительно позднее в своих мемуарах он описал один эпизод, который произошел во время очередного посещения умирающего: «…Спустя несколько дней Любовь Дмитриевна, открывая мне дверь, поспешно повернулась спиной. Я успел заметить заплаканные глаза. Она просила меня подождать, и, как всегда, я прошел в маленькую комнату, бывшую раньше кабинетом Блока. Скоро Любовь Дмитриевна вернулась и сказала, что сегодня Саша очень нервничает, что она просит меня, если не спешу, посидеть: быть может, понадобится моя помощь – сходить в аптеку. Но не прошло и десяти минут, вдруг слышу страшный крик Александра Александровича. Я выскочил в переднюю, откуда дверь вела в комнату больного. В этот момент дверь раскрылась, и Любовь Дмитриевна выбежала из комнаты с заплаканными глазами… Немного погодя я услышал, как Любовь Дмитриевна вернулась к больному. Пробыв там несколько минут, она пришла ко мне и рассказала, что произошло. Она предложила Александру Александровичу принять какое-то лекарство, и тот отказался, она пыталась уговорить его. Тогда он с необыкновенной яростью схватил горсть склянок с лекарствами, которые стояли на столике у кровати, и швырнул их с силой о печку».

Когда Алянский в очередной раз пришел к Блоку, он стал свидетелем того, как поэт совершенно спокойно, без малейшего волнения на лице или в голосе собрал и сжег свои записные книжки. Мемуарист был потрясен: «Если б я мог предположить, что Блок уничтожает дневники и записные книжки в припадке раздражения, тогда факт уничтожения меня не удивил бы. Но это происходило на моих глазах, внешне Блок оставался совершенно спокоен и даже весел. И этот “безумный” акт в спокойном состоянии особенно потряс меня».

Блок, к ужасу своих друзей и родных, угасал буквально на глазах и с каждым днем вел себя все более непредсказуемо и ненормально. Наверное, здесь в полной мере проявилась наследственность, полученная его отца, который даже в здоровом состоянии не отличался спокойным нравом и зачастую вел себя нелогично.

Под влиянием болезни Блок превратился с нервного агрессивного деспота, который своими постоянными выходками изводил окружающих его людей. Скорее всего, это происходило вследствие нарушений психики, которые уже давно подтачивали здоровье поэта. Впрочем, время от времени Александр брал верх над своей болезнью, и тогда в семью Блоков возвращался жизнерадостный доброжелательный Саша, всегда внимательный к окружающим и вдохновенно рассматривающий лица окружающих его близких людей. Увы, такие случаи просветления наступали все реже и реже. С. М. Алянскому повезло застать Блока в один из таких моментов, накануне смерти поэта. Эта их встреча была последней. Вспоминая о ней, Алянский затем рассказывал: «Он пригласил меня сесть, спросил, как всегда, что у меня, как жена, что нового. Я начал что-то рассказывать и скоро заметил, что глаза Блока обращены к потолку, что он меня не слушает. Я прервал рассказ и спросил, как он себя чувствует и не нужно ли ему чего-нибудь.

– Нет, благодарю вас, болей у меня сейчас нет, вот только, знаете, слышать совсем перестал, будто громадная стена выросла. Я ничего уже не слышу, – повторил он, замолчал и, будто устав от сказанного, закрыл глаза. Я понимал, что это не физическая глухота…

Мне показалось, что я долго сижу. Александр Александрович тяжело дышит, лежит с закрытыми глазами, должно быть, задремал. Наконец решаюсь, встаю, чтобы потихоньку выйти. Вдруг он услышал шорох, открыл глаза, как-то беспомощно улыбнулся и тихо сказал:

– Простите меня, милый Самуил Миронович, я очень устал.

Это были последние слова, которые я от него услышал. Больше я живого Блока не видел».

Врачи, лечившие Блока, по словам Георгия Иванова, «так и не смогли определить, чем он, собственно, был болен». Выдвигалось множество предположений – от самых невероятных до самых обычных. «Сначала они старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать морфий…»

Так отчего же все-таки умер Блок? Может быть, он сам верно определил причину своего недуга, сказав однажды: «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем».

Как бы то ни было, одной из официальных версий болезни Блока были прогрессирующая деградация нервной системы и последующее сумасшествие. Скорее всего, этот слух распространили большевики, опасаясь реакции общественности на поэму «Двенадцать». В пользу этого предположения также говорят постоянные просьбы Блока уничтожить все экземпляры этого произведения. За пару дней до смерти он в один из кратких моментов просветления умолял жену: «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги».

В июле врачам показалось, что здоровье Блока начало улучшаться, но 25 числа наступило ухудшение. Испуганная Люба хотела отвезти Александра за город, однако врач убедил ее в том, что поэт слишком ослаб и не переживет переезда.

Уже в первых числах августа Блок перестал приходить в сознание, иногда бредил и кричал. Врач А. Г. Пекелис, на протяжении всего хода болезни наблюдавший Блока, в своей «Краткой заметке о ходе болезни» писателя заключил: «…Процесс роковым образом шел к концу. Отеки медленно, но стойко росли, увеличивалась общая слабость, все заметнее и резче проявлялась ненормальность в сфере психики, главным образом в смысле угнетения… Все предпринимавшиеся меры лечебного характера не достигали цели, а в последнее время больной стал отказываться от приема лекарств, терял аппетит, быстро худел, заметней таял и угасал и при все нарастающих явлениях сердечной слабости тихо скончался».

Умер Блок в 10 часов 30 минут 7 августа 1921 года. Борис Бугаев, несмотря на свои разногласия с Александром, встретил это известие со слезами на глазах. С не меньшим отчаянием восприняли смерть Блока и остальные его современники-поэты.

Но смерть Блока до сих пор остается загадкой, впрочем, некоторое время назад кандидат медицинских наук Л. А. Батурина и доктор медицинских наук М. М. Щерба предприняли попытку выяснить настоящую причину смерти одного из величайших поэтов Серебряного века. Что же они обнаружили?

Внимательно изучив медицинские документы и мемуары друзей Блока, исследователи пришли к выводу, что Александр Блок «погиб от подострого септического эндокардита (воспаления внутренней оболочки сердца), неизлечимого до применения антибиотиков. Подострый септический эндокардит – это „медленно подкрадывающееся воспаление сердца“. Развившись, это заболевание привело к закупорке сосудов внутренних органов и мозга, конечностей и кожи. Затем развилось воспаление головного мозга. Ситуацию, несомненно, ухудшило присутствующее у Блока психиче-ское перенапряжение, приведшее к сумасшествию.

Последними словами, которые Блок написал в своей жизни, была строчка в его дневнике: «Мне пусто, мне постыло жить!».

Сергей Александрович Есенин. Тайна комнаты № 5

Утро 28 декабря 1925 года было хмурым и пасмурным, но не морозным, что вообще-то было обычно для ленинградских зим. Надо отметить, что в этот год первая половина зимы выдалась особенно теплой, и потому гостиница «Англетер» практически не отапливалась. Ее жизнь шла своим чередом. Часы показывали начало одиннадцатого.

Женщина, закутанная в теплую шаль, уже некоторое время стучала в дверь комнаты № 5, за которой не было ни движения, ни звука. Это была Елизавета Устинова, жена заведующего вечерним выпуском «Красной газеты», жившая она с мужем здесь же, в номере 130. И зашла она за самоваром, который одолжила соседу накануне. Соседа звали Сергей Александрович Есенин.

Дверь не отпирали. В это время подошел Вольф Эрлих, который должен был встретиться с поэтом в это утро. Эрлих заподозрил неладное, и основания у него для этого были. Душевное состояние Есенина оставляло желать лучшего. Совсем недавно, не долечившись в московской клинике, где он пытался избавиться от алкоголизма, поэт неожиданно решил переехать в Ленинград. Он словно бежал из Москвы, от прошлого, от шлейфа скандалов, тянувшегося за ним. А может быть, и от чего-то еще.

Отчаявшись достучаться, Устинова отправилась к управляющему гостиницы, чтобы спросить запасной ключ или отмычку. Замок поддался с трудом, с другой стороны торчал ключ. Что же увидели Эрлих и Устинова, войдя в номер Есенина?

Вид смерти всегда поражает живых. Насильственная смерть поражает вдвойне. Поэт висел в переднем правом углу на веревке, привязанной к трубе центрального отопления, рука его судорожно сжимала все ту же злополучную трубу. Лицо покойного было повернуто к стене, впрочем, это лицо уже было неузнаваемо. Смерть наложила на него свой отпечаток, словно маску.

Женщина вскрикнула, побежали за управляющим. Комендант тут же стал звонить во 2-е отделение ленинградской милиции. Так начинали развиваться события в тот трагический день, когда стало известно о смерти поэта Сергея Есенина.

«Самоубийство… самоубийство…», – передавалось из уст в уста и в литературных кругах, и в среде знакомых и друзей поэта. Появились некрологи в газетах. «Красная газета» одной из первых опубликовала статью под названием «Сергей Есенин покончил жизнь самоубийством». Сомневался ли Георгий Устинов, написавший сей некролог, что дело обстояло именно так, что поэт добровольно ушел из жизни? Что рассказала ему жена, которая первой нашла мертвого Есенина? Предположений и версий о смерти Есенина и в те дни было великое множество, но и по прошествии лет это дело нельзя считать закрытым. Слишком много противоречий, слишком мало доскональности в ведении документов по этому случаю.

Между тем газетчики публиковали разные, подчас совсем невероятные версии.

Пожалуй, более или менее достоверно могли воспроизвести события те, кто вошел в 10 часов 30 минут в комнату № 5 гостиницы «Англетер».

Вскоре по вызову явился Н. Горбов – участковый надзиратель 2-го отделения ЛГМ. Был составлен протокол. Этот примечательный документ был составлен огрызком карандаша – короткие, четкие фразы, описывающие положение трупа, состояние комнаты.

Всеволод Рождественский, который приехал позже, вспоминал: «Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным, – в нем ничто уже не напоминало прежнего Сергея. Только знакомая легкая желтизна волос по-прежнему косо закрывала лоб».

«Страшно… Нелепо», – так свои ощущения описывает Иннокентий Оксенов, пришедший вместе с В. Рождественским, Н. Никитиным, Б. Лаврентьевым и М. Слонимским. Все они узнали о страшной вести неожиданно и не были готовы к тому, что предстало их взору. Что чувствовали они, хорошо знавшие Есенина, находясь в этой комнате, глядя на мертвое тело? Конечно, скорбь, потерю, трагизм случившегося. Но еще и негодование, злость. Воспоминания из дневника того же Оксенова: «Лежал Есенин на дровнях головою вниз, ничего под тело не было подложено. Мы разошлись, и каждый унес в себе злобу против кого-то, погубившего Сергея».

Что имел в виду Оксенов, описывая чувства провожавших Есенина на Обуховку людей? Закралось ли у него подозрение, что поэту помогли погибнуть, думал ли он о косвенных виновниках случившегося? Возможно, виноваты жизненные обстоятельства, внутренний конфликт, ставший причиной душевного надлома Есенина в последние месяцы, постоянные нападки недоброжелателей. А возможно, Оксенов что-то заметил, находясь в злосчастном номере гостиницы, и это навело его на мысли, что поэта погубили не косвенно, совсем не косвенно.

Вообще все, близко знавшие Есенина, отмечали, что в последние месяцы что-то трагическое сгущалось над его головой. Словно тени, которые то мимолетны, то пугающе ощутимы. А его стихи того времени просто кричат о диссонансе его душевного состояния и окружающей реальности. Желал ли он смерти? Искал ли ее? Возможно, иначе бы не было попыток самоубийства, пьянства, бесконечных скандальных выходок. Друзья и знакомые Сергея Есенина пытались ему помочь. Например, редактор крупного литературного журнала «Красная новь» Александр Воронский неоднократно вытаскивал поэта из неприятных ситуаций, связанных с пьяными скандалами. Но можно ли помочь тому, кто уже считает себя обреченным? В нетрезвом виде Есенин говорил неосторожные слова, которых говорить не следовало, которые могли привести к его гибели.

Да, и политика здесь тоже присутствовала. Троцкий, Бухарин, Фрунзе, Зиновьев, Каменев – и это еще не все, кто в те годы определял направление политических бурь, – по-разному относились к поэту. Одни любили его творчество, другие ругали. Как, впрочем, и его самого обожали, уважали, критиковали, ненавидели. Мог ли конфликт с представителями власти стать причиной гибели поэта?

Многие биографы поэта полагают, что причины его внутреннего конфликта нужно искать в детстве.

Сергей Есенин родился в зажиточной крестьянской семье 3 октября (21 сентября) 1895 года в селе Константиново Рязанской области. Отношения между родителями не были гладкими, многие годы они жили раздельно. Сергея до поступления в училище воспитывал дед – личность яркая и неординарная. Именно он привил мальчику любовь к чтению и книгам. Родители всегда поощряли сына к учению. И, надо отметить, учился он всегда легко и с охотой. Но в остальном он рос сорванцом и заводилой среди друзей-мальчишек. Без участия Есенина не обходилась ни одна проказа на селе.

Дед Сергея Есенина по отцовской линии в молодости собирался уйти в монастырь, из-за чего получил прозвище Монах. Потом, в 28 лет, он женился на своей односельчанке, однако прозвище осталось. С того времени членов семьи Есениных так и звали: мужик – значит Монах, женщина – Монашка. Так будущего поэта и звали в детстве односельчане – Серёга-Монах. Но, к огорчению родителей Есенина, в церковь мальчик ходить не любил и особого рвения в вере не проявлял. В 11–12 лет Сергей отказался носить нательный крест. К прозвищу Монах добавилась приставка – Безбожник. Может быть, тогда в душе подростка поселились первые признаки того конфликта с собой и с реальностью, что привели поэта к столь трагической гибели в номере «Англетера».

Но, как бы то ни было, в короткой и яркой жизни Сергея Есенина самой большой загадкой остается его смерть.

Было проведено, конечно, следствие. И лишь относительно недавно материалы дела о самоубийстве С. А. Есенина стали доступны для широкой общественности. Протоколы допросов свидетелей, акт осмотра места происшествия, заключение экспертизы – все эти довольно немногочисленные документы все же наводят на определенные размышления. Если вчитываться в скупые официальные строки, возникает довольно противоречивая картина:

...

«Акт о самоубийстве Есенина составил участковый надзиратель 2-го отделения ленинградской милиции 28 декабря 1925 года. Рукой участкового надзирателя Н. Горбова.

28 декабря 1925 года составлен настоящий акт мною, участковым надзирателем 2-го отд. ЛГМ Н. Горбовым в присутствии управляющего гостиницей «Интернационал» тов. Назарова и понятых. Согласно телефонного сообщения управляющего гостиницей гражданина Назарова Василия Михайловича о повесившемся гражданине в номере гостиницы. Прибыв на место, мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде, шея затянута была не мертвой петлей, а только одной стороной шеи, лицо было обращено к трубе и кистью правой руки захватился за трубу, труп висел под самым потолком, и ноги от пола были около 1,5 метра, около места, где обнаружен был повесившийся, лежала опрокинутая тумба, а канделябр, стоящий на ней, лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре его было обнаружено на правой руке выше локтя, под левым глазом синяк, одет в серые брюки, ночную белую рубашку, черные носки и черные лакированные туфли. По представленным документам повесившийся оказался Есенин Сергей Александрович, писатель, приехавший из Москвы 24 декабря 1925 года. Удостоверение ТЦ № 42-8516, и доверенность на получение 640 рублей на имя Эрлиха.

Управляющий – Назаров

Понятые (подписи неразборчивы)

Милиционер (подпись неразборчива)

Участковый надзиратель 2-го отд. ЛГМ – Н. Горбов».

Что же получается? Петля не затянута на шее, она вообще намотана как шарф. Веревка как будто предназначалась для того, чтобы поддерживать тело в висячем положении, а вовсе не для того, чтобы затянуть горло мертвой петлей. Опять же труба… Почему Есенин держался за трубу, был ли это неосознанный жест в смертельной агонии или он из последних сил цеплялся за жизнь? Синяк на лице и раны тоже фигурируют во всех документах.

Особый интерес вызывает рана на лбу поэта. Этот рубец отчетливо виден на посмертной фотографии Есенина, сделанной Наппельбаумом. Предположение, сделанное Оксеновым, что это ожог от трубы, потому как труп был прислонен лицом к ней, вряд ли верно. В Ленинграде была оттепель, и отопление в гостинице отключили, трубы не были горячими. Да и ожога на руке поэта не было обнаружено. Откуда взялись раны на плече и кровоподтек под левым глазом, тоже остается тайной. По словам людей, которые общались с ним последние четыре дня, Есенин ни с кем не дрался и вообще почти не выходил из гостиницы. Рана на руке, впрочем, оказалась вполне объяснима – накануне 27 декабря, поэт сам порезал руку, чтобы написать кровью ставшее знаменитым стихотворение:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова

Не грусти и не печаль бровей —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Это стихотворение в прессе называли не иначе, как предсмертным. Можно ли считать его еще одним аргументом в пользу самоубийства поэта? Предположительно, оно предназначалось Эрлиху. Нашли его в папке Есенина среди других рукописей. Но это лишь озвученная версия событий.

А между тем слухи ходили самые разнообразные. В печать просочилась информация, что когда утром 28 декабря поэта нашли мертвым, в номере на полу была кровь и царил настоящий погром. Вещи были разбросаны, открыты все чемоданы, бумаги и рукописи рассыпаны по полу, словно в комнате шла борьба.

Справедливости ради необходимо отметить, что описания состояния номера надзиратель Горбов практически не делает. Он отмечает только опрокинутую тумбу и канделябр. Неодинаково описывают то, что увидели в номере, и пришедшие литераторы. В. Рождественский ясно пишет, что тело Есенина находилось на ковре, недалеко от двери. В то же время И. Оксенов отмечает, что труп лежал на низкой кушетке.

Интересная история получается и с пиджаком поэта. Тот же В. Рождественский повествует о том, что модный пиджак висел на спинке стула, когда он зашел в номер. Но через некоторое время, когда тело Есенина увозили на Обуховку, пиджак уже не смогли обнаружить. Конечно, хорошую вещь вполне мог украсть кто-нибудь из обслуживающего персонала. Но в любом случае представители милиции не обратили внимания на это странное обстоятельство. Как, впрочем, и на многие другие обстоятельства этого дела. Вывод был сделан заранее – самоубийство.

Следствие было чисто формальным. На самые важные улики, которые могли пролить свет на эту историю, работники милиции попросту не обратили внимание. Складывается такое впечатление, что всем, кто вел это дело, хотелось поскорее закрыть его, все делалось со странной поспешностью и небрежностью. Очень удивляет заключение эксперта Гиляровского, который проводил вскрытие. Ну как может произойти такое вдавливание трубы, от которого под кожей обнаружилось 20 граммов, мозга! Нужно сильно ударить человека трубой по голове, чтобы нанести такую травму. Но эксперт тоже не останавливается на этом вопиющем факте. «Смерть от асфиксии, по причине удушения», – таково заключение эксперта.

Что же случилось той зимней ночью в номере 5 гостиницы «Англетер»? Этот вопрос до сих пор мучает многих, хотя прошло уже почти 80 лет. Может быть действительно, поэт сам, устав от травли и душевного разлада, решил покинуть этот мир. А может быть, ему помогли это сделать. Но кому нужна была смерть поэта, кому он мог мешать? И здесь предположений возникает много. Лишь по прошествии стольких лет некоторые делали начинают проясняться. Много было попыток раскрыть эту тайну прошлого столетия. Кое-что удалось выяснить благодаря расследованию, проведенному на основе архивного и документоведческого анализа, сделанного В. Кузнецовым и Ю. Прокушевым. И надо сразу отметить, что всплывающие факты порой настолько неожиданны и так расходятся с официальной версией, которая существовала столько лет, что вопросов возникает еще больше.

При изучении документальных материалов гостиницы за 1925–1926 годы – в основном это финансово-экономические бумаги, а также реестры жильцов, проживающих в то время в «Англетере», – выясняется, что ни фамилия Есенина, ни фамилия Устиновых нигде не отмечена. Хотя именно в этой гостинице учет жильцов и вообще вся документация велись очень строго, ибо в то время «Англетер» считался режимным общежитием и цитаделью ГПУ. И поэтому документы бесстрастно фиксируют тот факт, что в то время, а точнее, в ноябре или декабре 1925 года, в № 5/6 проживал некий Георгий Осипович Крюков, который после всех событий таинственно исчез.

То, что в номере, где нашли тело Есенина, была вторая дверь, является фактом неоспоримым. Ранее номер 5 был определен под аптеку и в смежной комнате находилось помещение склада. Кстати, здесь же необходимо отметить, что и второй номер, который фигурирует в деле, тоже был смежным. Речь идет именно о номере 130, в котором якобы жила чета Устиновых. В номере 131 никогда никто не жил, никогда он не отмечался в реестре постояльцев. И лишь только по инвентаризационной записи можно понять, что он существует и используется по какому-то своему назначению.

Однако если в номере 5 Есенин в тот момент не жил, где же он был эти четыре дня после приезда в Ленинград? И почему не нашлось свидетелей (кроме Устиновых и Эрлиха) того, что поэт остановился в «Англетере»? Ведь в то время многие известные культурные деятели останавливались в этой гостинице. К тому же Есенин был общительным человеком и вряд ли стал бы в одиночестве сидеть в своем номере. Но тем не менее никто, кроме вышеназванных людей, ни словом не обмолвился о том, что встретил в эти дни в «Англетере» Есенина. Правда, позже нашлись некие темные личности, которые утверждали, что видели накануне нетрезвого Есенина в компании неизвестных людей. Но их показания не выдерживают никакой критики. Один утверждал, что, зайдя в комнату Есенина, увидел большой и длинный стол и полную комнату пьяного народа. Однако известно, что в номере 5 был лишь небольшой столик с пятью ящиками «под воск», именно его и описывает надзиратель Горбов. Больших столов в номерах в этом крыле гостиницы не было вообще.

Очень многое в показаниях свидетелей невольно наводит на подозрения. Стоит опять вернуться к загадочному номеру 130. По одному из дубликатов реестра за тот год установлено, что в этом номере жил человек, который вскоре после случившегося был арестован и пропал. Получается, что не жили в то время там супруги Устиновы. Да и были ли они вообще супругами? Известно, что некая женщина, звавшаяся Елизаветой Алексеевной Устиновой, была в близких отношениях с Георгием Устиновым и даже имела от него сына. Но только имя у нее было другое, и ее роль в этой трагедии отнюдь не второстепенна. Настоящее ее имя – Анна Яковлевна Рубенштейн. Кстати, и оно настоящее ли?

Рубенштейн А. Я. была фанатичной революционеркой и сменила за свою жизнь много имен и фамилий. Вообще в ее биографии много белых пятен. Но в то памятное время она работала ответственным секретарем в «Красной газете» и, как полагают, выполняла какие-то секретные поручения как агент ГПЧК. В 1937 году она была расстреляна в Соловках по обвинению в террористической деятельности. Вполне вероятно, что эта женщина была причастна к гибели Кирова. И в истории с Есениным у нее была своя роль. Как она оказалась в гостинице утром 28 декабря 1925 года? Скорее всего, именно она, а не Г. Устинов, писала те статьи в «Красной газете», которые должны были извратить и скрыть правду на долгие годы.

Хотя справедливости ради следует сказать, что Георгий Устинов в этой истории тоже не является белым агнцем. Он тоже свидетельствовал или лжесвидетельствовал?

Другой участник драмы – Назаров Василий Михайлович, управляющий гостиницы. Интересные подробности много лет спустя рассказала его вдова. Пожилая женщина запомнила эту ночь на всю жизнь. Именно с того злополучного звонка жизнь ее семьи навсегда изменилась. Телефон зазвонил поздно вечером 27 декабря. Голос был незнакомый, к телефону попросили мужа. Разговор со звонившим был коротким, Назаров быстро собрался и ушел на работу. Вернулся он только на следующий день. И надо сказать, он никогда не рассказывал жене, что произошло той зловещей ночью с 27 на 28 декабря.

Буквально через два дня после случившегося в гостинице он уходит в отпуск на два недели. Но сразу после отпуска его переводят заведующим небольшого склада, а через очень короткое время он оказывается под арестом за явно сфабрикованную недостачу. Потом годы лагерей, ссылки. По словам вдовы Назарова., тайна той зимней ночи до конца жизни мучила этого человека.

Что же касается Вольфа Эрлиха и его участия в этой истории, пока остается неоспоримым лишь одно: днем 28 декабря 1925 года он ничего не знал о стихотворении, якобы посвященном ему. Потом он утверждал, что просто забыл о нем. Но все, кто знал этого человека, не верили в это. Если бы Есенин действительно посвятил Эрлиху свое последнее стихотворение, то он говорил бы об этом всем и каждому. И он обязательно об этом написал бы в привычной для него трогательной манере. Но об этих строках, написанных кровью, Вольф Эрлих, похоже, узнал из газет. И поспешил «вспомнить» о загадочном листке бумаги. Действительно ли он предал друга и знал о готовящемся капкане для Есенина? Или просто испугался, как и многие другие в этом деле? Возможно, история когда-нибудь ответит на этот вопрос.

Остается несомненным одно: Есенин чувствовал, что круг преследования сужается. Постоянные провокации скандалов в общественных местах не прекращались. Было заведено несколько уголовных дел. Чекисты упорно пытались найти доказательства причастности поэта к организации русских националистов. Дело «четырех поэтов» насчитывает несколько томов. Имя Есенина в нем фигурирует постоянно. За ним, несомненно, все время велась слежка. Его друзей – Ганина, Орешина и Крычкова – расстреляли в застенках ГПУ. Хотя Есенин, возможно, и рассчитывал на своих высоких покровителей, но явно понимал, что эта игра в кошки-мышки с ГПУ не продлится долго.

После возвращения поэта из США, куда он ездил со своей второй женой Айседорой Дункан, события начинают развиваться, и точка в них будет поставлена в «Англетере». Семейная жизнь Дункан и Есенина была непродолжительной и бурной. Без скандалов не обошлось и за границей. По приезде в Россию они расстались. Было ли у Есенина искушение остаться в США? Высказывания свидетелей противоречивы. Конечно, поэт очень любил родину, конечно, он тосковал по России в этой поездке. Но тем не менее беспокойство о том, как обстоят дела дома, не оставляло его.

Отношение к крестьянству особенно огорчало, да и как могло быть иначе, ведь он сам был выходцем из этой среды.

Мир таинственный, мир мой древний,

Ты, как ветер, затих и присел.

Вот сдавили за шею деревню

Каменные руки шоссе.

Да, в те годы деревня действительно была в тисках, ее душили непомерные поборы и голод. И Есенин писал о деревне, но о той, которую помнил в пору детства.

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты – в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Между тем у власти были свои планы на талантливого поэта. Новая власть хотела контролировать все сферы жизни, и поэзию в том числе. Но не каждый может творить по ранжиру. Есенин не мог. Конечно, он симпатизировал революции и поддержал ее, ведь он был из народа – крестьянский поэт. Но многие, очень многие, кто сначала с воодушевлением радел за новый режим, разочаровались в нем – льющаяся кровь всегда отрезвляет.

Есенин дал понять Троцкому, что писать по указке он не будет. Он отказался заведовать литературным журналом. Естественно, он понимал: от него хотят, чтобы он хвалил то, что нравится власти, и ругал то, что ей не нравится. По такому пути пошли многие творческие люди, но не Есенин. Беседа с Троцким была решающей. Но Есенин никогда не был трусом, и он решил «не согласиться». В 20-е годы несогласие было равносильно брошенному вызову. Поэтому поэт лишился не только покровительства высших лиц, но встал на опасный путь, который вел в застенки ГПУ.

После серии спровоцированных скандалов репутация Есенина, и без того не блестящая, была запятнана такими словесными ярлыками, как «душевно больной», «скандалист», «гениальный алкоголик» и т. д. А душа у поэта болела, и это отражалось на его личной жизни и выражалось в злоупотреблении алкоголем. Отношения с женщинами не складывались, со своими детьми он виделся редко. Оставались только друзья. А были ли у него настоящие друзья? Как показала история, многие только назывались друзьями, но впоследствии предали и поэта, и память нем.

В декабре 1925 года Есенин лечился от алкоголизма в московской клинике. Это лечение было возможностью на время отделаться от травли и преследований. Его обвиняли в национализме, что было безосновательно. Есенин мог ненавидеть человека, но чтобы нацию…

Он уезжает в Ленинград неожиданно, не закончив курс лечения. Причина, побудившая его к этому, точно не установлена. Скорее всего, причин было несколько, в том числе настоятельные советы Эрлиха перебраться в бывшую столицу России. Как бы то ни было, но 24 декабря он приехал в город, который стал последним в его жизни.

Есть несколько версий смерти Есенина, и одной из них является следующая.

Судя по фактам, которые удалось установить столько лет спустя, Есенин умер не в «Англетере». Туда его тело перенесли уже после смерти. Все было подготовлено: и свидетели, и исполнители.

То, что поэту перед смертью наносили побои, можно понять из акта вскрытия. Раны на плече, на лице, на руке – такие повреждения невозможно получить самому по неосторожности. Что хотели узнать или получить от него палачи? Это тоже остается тайной.

Висело ли вообще когда-нибудь тело Есенина на трубе в номере? Все свидетели, которым можно верить, видели труп уже внизу. Все они утверждают, что рука поэта была неестественно согнутой, окоченевшей. А ведь при повешении окоченение не наступает. Задушили Есенина скорее всего уже после удара по голове. Та самая рана на лбу, видимо, была смертельной, а удавка уже закончила дело. Есенин боролся за жизнь, боролся отчаянно, возможно, с людьми, которых знал. Как перенесли тело в гостиницу, можно только предположить, но то, что нести было недалеко – это ясно. Скорее всего, все произошло в соседнем здании, том самом невзрачном доме по адресу проспект Майорова 8/23. В 20-е годы именно в этом здании ГПУ вело допросы, и сюда доставляли всех неблагонадежных и недовольных Советской властью. В гостинице же чекисты отдыхали от «трудов праведных» и иногда назначали встречи.

У кого созрел план инсценировать самоубийство, тоже неизвестно, да это и неважно, чекисты уже поднаторели в подобных спектаклях. Самым важным во всем этом была информация. Именно для этого нужны были «свидетели», подтверждавшие, что Есенин жил эти четыре дня в гостинице. Необходимо было внушить газетчикам версию, что произошло самоубийство. Установка была дана, и все действующие лица старались вовсю. Общественность поверила в самоубийство поэта. И объяснения нашлись: пил часто, неуравновешен был, непредсказуем. Стихотворение же стало дополнительным, завершающим штрихом к трагедии. А что, красиво… Последние строки собственной кровью – и в петлю.

Милиция, впрочем, выжидала. И дело закрыли лишь тогда, когда стало ясно, что версия о самоубийстве прочно вошла в умы людей.

А те, кто сомневался, и тем более те, кто знал правду, молчали. Почти все свидетели тех событий погибли – кто в лагерях, кто был расстрелян, кто покончил с собой. Совпадение или закономерность?

Есенина похоронили в Москве, на Ваганьковском кладбище. И сейчас люди приходят на его могилу, несут цветы, восхищаются его стихами. И многие, наверное, очень хотят узнать правду о смерти Есенина. Возможно, когда-нибудь всплывут неизвестные факты или свидетельства, похороненные в «красных» снегах смутных лет. И тогда мы узнаем, как на самом деле погиб гениальный русский поэт Сергей Есенин.

Владимир Владимирович Маяковский. Любовь и смерть

Услышав о самоубийстве Сергея Есенина (другие версии случившегося в то время не рассматривались), Владимир Маяковский довольно категорично осудил поэта, назвав его поступок трусостью. Прошло всего пять лет, и Маяковский не смог найти иного выхода, как покончить с собой.

Было проведено множество экспертиз и сделан совершенно определенный вывод: это могло быть только самоубийство. Но почему поэт, всегда высказываясь против такой смерти, в последней записке написал: «…это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет».

Многие считают причиной его самоубийства неразделенную любовь к Веронике Полонской, но на самом деле она отвечала на чувства Маяковского. Другие в качестве причины называют неудачно прошедшую выставку. Но в действительности внутренний конфликт был значительно глубже, чем бытовые или любовные неудачи.

Когда умер Есенин, в его самоубийство моментально поверила вся страна. В самоубийство Маяковского, напротив, долго не верили, причем не верили те, кто знал его хорошо. Утверждали, что он всегда резко осуждал такие поступки, что Маяковский был слишком силен, слишком велик для этого. Да и какие у него были причины для самоубийства?

Когда Луначарскому позвонили и сообщили о случившемся, он, решив, что его разыгрывают, бросил трубку. Многие, услышав, что Маяковский застрелился, смеялись и говорили: «Прекрасная первоапрельская шутка!» (трагическое событие действительно случилось 1 апреля по старому стилю). После публикаций в газетах люди начали размышлять о происшедшем, но и тогда в самоубийство не верил никто. Готовы были скорее поверить в убийство, в несчастный случай. Но предсмертная записка Маяковского не оставляла никаких сомнений: он именно застрелился, и сделал это сознательно.

Вот текст записки:

...

«Всем

В том, что умираю, ни вините никого, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.

Мама, сестры и товарищи, простите – это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.

Лиля, люби меня. Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.

Если ты устроишь им сносную жизнь – спасибо.

Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.

Как говорят —

«инцидент исперчен»,

любовная лодка

разбилась в быт.

Я с жизнью в расчете

и не к чему перечень

взаимных болей,

бед

и обид.

...

Счастливо оставаться.

Владимир Маяковский.

12/IV-30 г.

Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.

Сериозно – ничего не поделаешь.

Привет.

Ермилову скажите, что жаль – снял лозунг, надо бы доругаться.

В. М.

В столе у меня 2000 рублей – внесите в налог.

Остальное получите с Гиза.

В. М.»

Оставалось только гадать, что послужило причиной такого поступка. И действительно, вскоре стали высказываться самые невероятные предположения. Например, писатель и журналист Михаил Кольцов утверждал: «Нельзя с настоящего, полноценного Маяковского спрашивать за самоубийство. Стрелял кто-то другой, случайный, временно завладевший ослабленной психикой поэта-общественника и революционера. Мы, современники, друзья Маяковского, требуем зарегистрировать это показание».

Поэт Николай Асеев через год после трагедии писал:

Я знал, что к сердцу свинец неся,

Поднимая стотонную тяжесть ствола,

Ты нажим гашетки нажал не сам,

Что чужая рука твою вела.

Однако не все были так категоричны в суждениях. Например, Лиля Брик, которую Маяковский очень любил и которая хорошо знала поэта, узнав о его смерти, спокойно сказала: «Хорошо, что он застрелился из большого пистолета. А то некрасиво бы получилось: такой поэт – и стреляется из маленького браунинга». По поводу причин смерти она заявила, что поэт неврастеник и что у него была «своего рода мания самоубийства и боязнь старости».

И все-таки понять поступок Маяковского нелегко. Для того чтобы составить определенное мнение, необходимо постараться понять, каким человеком он был, как жил, кого любил. И самый главный вопрос, который волнует всех, кто любит его творчество: можно ли было его спасти?

Владимир Владимирович Маяковский родился в 1893 году на Кавказе. Несмотря на дворянское происхождение, его отец был лесничим. По линии матери в роду были кубанские казаки.

В детстве Маяковский мало чем отличался от своих сверстников: учился в гимназии, и поначалу очень хорошо. Затем интерес к учебе пропал и пятерки в аттестате сменились двойками. Наконец мальчика отчислили из гимназии за неуплату денег за обучение, что его совершенно не огорчило. Это произошло в 1908 году, когда ему было 15 лет. После этого события он с головой окунулся во взрослую жизнь: познакомился с революционно настроенными студентами, вступил в большевистскую партию и наконец оказался в Бутырской тюрьме, где просидел 11 месяцев.

Именно это время Маяковский впоследствии называл началом своего творческого пути: в тюрьме он написал целую тетрадку стихов, которую у него, правда, отобрали при освобождении. Но Маяковский уже точно представлял свое будущее: он решил «делать социалистическое искусство». Думал ли он тогда, что это приведет его к такому концу?

Литературой Владимир увлекался всегда, много читал, еще учась в гимназии. Кроме этого, он серьезно увлекался живописью, к которой у него были неплохие способности. Поэтому в 1911 году он поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Там он познакомился с Давидом Давидовичем Бурлюком, художником и поэтом, последователем футуристского течения.

Футуризм (от латинского futurum, что в переводе означает «будущее») – литературно-художественное течение, зародившееся в начале XX века в Италии и ставшее популярным в других странах Европы, в том числе в России. Его сущность заключалась в отрицании художественных и нравственных ценностей традиционной культуры. Однако в России термином «футуризм» чаще всего обозначались все левые течения в искусстве того времени. Наиболее ярким выражением этого направления считалось творчество поэтов и художников, входивших в группу «Гилея», среди которых был и Бурлюк. Они «отождествили поэтическое слово с вещью, обратили его в знак самодовлеющей физической данности, материал, способный к любой трансформации, к взаимодействию с любой знаковой системой, любой естественной или искусственной структурой. Т. о., поэтическое слово мыслилось ими универсальным „материальным“ средством постижения основ бытия и переустройства реальности» (БСЭ).

Маяковский увлекся новым течением, читал стихи Бурлюка и показал ему свои. Бурлюк заявил, что у молодого человека талант, что он прекрасный поэт. Будучи к тому времени уже известным, он расспрашивал каждого знакомого: «Как вы относитесь к творчеству Маяковского? Как, вы о нем ничего не слышали? Это знаменитый поэт! Мой друг!» Маяковский пытался остановить его, но Бурлюк был неудержим. «Гениально, гениально!», – кричал он и уже тише говорил своему новому другу: – «Пишите, пишите больше, не ставьте меня в глупое положение».

С того времени Маяковский на некоторое время забросил живопись, сидел и писал. Бурлюк приходил к нему, приносил книги и выдавал 50 копеек в день, чтобы его друг не умер с голоду. То, что писал Маяковский, значительно отличалось от его первых поэтических опытов тюремного периода. Сам Маяковский впоследствии говорил, что те стихи были довольно слабыми, но все же предпринимал попытки разыскать отобранную тетрадку.

В конце 1912 года Маяковский заявил о себе. Он получил приглашение приехать в Петербург для участия в выставке художников «Союз молодежи». На ней среди прочих работ экспонировался портрет работы Маяковского. Через несколько дней состоялось его первое публичное выступление в клубе «Бродячая собака». Еще три дня спустя он выступал в Троицком театре, где читал доклад «О новейшей русской поэзии». Еще спустя несколько недель, в том же году, его стихотворения «Ночь» и «Утро» были опубликованы в альманахе «Пощечина общественному вкусу». В этом же номере альманаха был опубликован манифест футуристов, в котором предлагалось отказаться от классиков русской литературы – А. Пушкина, Л. Толстого, Ф. Достоевского и других, а также игнорировать современных авторов – М. Горького, А. Куприна, Ф. Сологуба, А. Блока, которые, по их мнению, преследовали лишь материальную выгоду. Манифест был подписан Д. Бурлюком, А. Крученых, В. Хлебниковым и В. Маяковским.

На протяжении еще двух лет Маяковский продолжал заниматься живописью, но не оставлял и литературу, а также вел активную общественную деятельность. Она заключалась в том, что он читал лекции о футуризме, участвовал в дискуссиях о современной литературе, читал стихи. Нередко его общественная деятельность приобретала скандальный оттенок. Так, однажды он среди прочих поэтов должен был выступать на «Втором диспуте о современном искусстве». Не обращая внимания на программу диспута, согласно которой он должен был выступать седьмым, Владимир громко, на весь зал заявил, что он футурист и на этом основании желает говорить первым. Его пытались урезонить, на что молодой человек, еще повысив голос, произнес, обращаясь к зрителям: «Господа, прошу вашей защиты от произвола кучки, размазывающей слюни по студню искусства». Разумеется, после этих слов в помещении поднялся страшный крик. Одни кричали: «Прекрасно, пусть говорит!», «Долой!» – требовали другие. Шум продолжался в течение 15 минут, диспут был, можно сказать, сорван. Наконец Маяковскому позволили говорить первым. Можно представить, какова была его речь после таких вступительных слов. После этого речи остальных участников, разумеется, не могли произвести сильного впечатления.

Конечно же, на другой день все газеты описывали скандал, разразившийся на лекции о современном искусстве. Таким образом проходило большинство остальных публичных выступлений молодого поэта.

Из-за скандалов, окружавших имя Маяковского, он в 1914 году был исключен из художественного училища. Вместе с ним был исключен и Бурлюк. Владимир (ему в то время исполнился 21 год) по поводу исключения заявил: «Это все равно, что выгнать человека из отхожего места на чистый воздух». Что ж, художника из него не получилось, тем лучше, он будет поэтом! К тому же у него уже вышел первый сборник стихов, и это только начало.

Действительно, Маяковский в 1913 году выпустил свой первый сборник, в который входило всего четыре стихотворения, который был смело и просто озаглавлен «Я». Это произошло следующим образом: Маяковский от руки переписал четыре стихотворения в тетрадку, его приятели В. Н. Чекрыгин и Л. Шехтель проиллюстрировали их. Затем сборник был размножен литографским способом. Всего было выпущено 300 экземпляров, которые в основном разошлись по знакомым. Но это не беспокоило молодого поэта. Будущее представлялось ему светлым и безоблачным.

…Шел 1915 год. Маяковский написал свою знаменитую поэму «Облако в штанах» и читал ее везде, где мог, не только на литературных вечерах, но и в гостях, своим знакомым. В тот жаркий июльский вечер он, уступая уговорам своей подруги Эльзы Коган, согласился посетить ее сестру. Эльза была старинной приятельницей Владимира, они знали друг друга уже не один год. Девушка была влюблена в него без памяти, Маяковский же, ненадолго увлекшись Эльзой, быстро остыл, но они все же остались друзьями, и Эльза, несмотря ни на что, надеялась, что сможет вернуть расположение знаменитого поэта. Итак, они пришли в гости.

Маяковский представился, обвел глазами собравшихся, ни на ком не задержав взгляда. Потом привычно встал в дверном проеме, открыл тетрадь и, не спрашивая ни у кого разрешения, ни на кого не обращая внимания, начал читать.

Вскоре все замолчали и стали внимательно слушать. Поэма действительно производила сильное впечатление, которое еще более усиливалось от того, что ее читал сам автор. Едва он закончил, все начали аплодировать и восхищаться. Маяковский поднял глаза и встретился взглядом с молодой темноволосой женщиной. Она смотрела на него вызывающе и немного насмешливо. Неожиданно ее взгляд смягчился, в нем сквозило восхищение.

Маяковский вдруг услышал, как Эльза говорит: «Моя сестра, Лиля Брик, а это ее муж, Осип», – но даже не повернул головы в ее сторону. Весь мир перестал для него существовать, он видел одну только Лилю. Затем он сдвинулся с места, подошел к Лиле, произнес: «Можно, я посвящу это вам?», – и, не дожидаясь ответа, раскрыл тетрадь, достал карандаш и аккуратно вывел под заглавием «Лиле Юрьевне Брик». Эльза в этот момент поняла, что поэт навсегда потерян для нее.

Прошло около четырех лет, на протяжении которых между Лилей и Владимиром развивался бурный роман. Они то встречались, то расходились, то писали друг другу горы писем, то игнорировали друг друга. Впрочем, игнорировала Маяковского в основном Лиля, он же забрасывал ее записками, умолял ответить, иначе он умрет, застрелится… Молодая женщина не обращала на это никакого внимания, спокойно сообщая в очередном письме, что Петербург ей надоел, что она с мужем уезжает в Японию, но скоро вернется и привезет своему Володе халат, и чтобы он не забывал ее, продолжал писать.

Но однажды, по свидетельству Лили, Маяковский действительно едва не застрелился. Это случилось в 1916 году. Рано утром Лилю разбудил телефонный звонок. Она подняла трубку и услышала голос Маяковского: «Я стреляюсь. Прощай, Лилик». Молодая женщина растерялась, но только на секунду. Она не восприняла это как дурную шутку, в последнее время Володя часто говорил о смерти. Она ни минуты не сомневалась, что он способен это сделать. Крикнув в трубку: «Подожди меня!» – она, накинув халат, а поверх него легкое пальто, выбежала из дома, взяла извозчика и поспешила на квартиру Маяковского. Добравшись до квартиры, она принялась колотить кулаком в дверь. Ей открыл сам Маяковский, живой. Он пропустил ее в комнату и спокойно сказал: «Стрелялся, осечка. Второй раз не решился, ждал тебя».

После этого Лиля стала уделять Маяковскому больше внимания, ведь он был незаурядным человеком, знаменитым поэтом.

Иными словами, образовался типичный любовный треугольник: Лиля, ее муж и любовник. Однако развязка получилась совершенно неожиданной и далеко не типичной. Лиле такие отношения надоели, и она предложила Маяковскому поселиться с ними. Маяковский был на седьмом небе от счастья. Муж Лили также ничего не имел против.

Они решили жить в Москве и нашли небольшую квартирку без удобств. На дверь повесили табличку: «Брики. Маяковский». Так они начали жить втроем.

По Москве поползли слухи. Все начали обсуждать эту необычную «семью втроем». Лиля называла Маяковского своим мужем, а он ее – женой. Осип относился к этому совершенно спокойно. Он был совершенно уверен, что, несмотря на темперамент (у нее всегда было множество поклонников), она любит его одного. Лиля действительно сильно любила его, или уверяла, что любит. Так, несмотря на свои многочисленные увлечения, она оставалась с первым мужем до самой его смерти, а когда его не стало, призналась: «Когда застрелился Маяковский – умер великий поэт. А когда умер Осип – умерла я».

Но и после смерти Осипа Брика характер и темперамент Лили ничуть не изменились: у нее по-прежнему было много поклонников, затем она снова вышла замуж за литературоведа Василия Абгаровича Катаняна, которого, как утверждают, также нежно любила, и который очень сильно любил ее, несмотря на ее преклонный возраст.

…Поселившись в одной квартире с мужем и любовником, Лиля всячески опровергала слухи о «любви втроем». Вот как описывала подобную жизнь сама Лиля (это признание она сделала через много лет после того, как умерли Маяковский и Осип): «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался к нам, царапался в дверь и плакал».

Маяковский был вынужден мириться с присутствием Осипа: он не мог жить без Лили. С ее мужем у него сложились прекрасные отношения. Но когда Лиля начала заводить новые романы, Маяковский не стерпел этого и начал устраивать возлюбленной сцены ревности. Осип пытался успокоить его словами: «Лиля – стихия, с этим надо считаться. Нельзя остановить дождь или снег по своему желанию». Но Володя ничего не хотел слушать, он продолжал требовать, чтобы Лиля принадлежала если не ему одному, то хотя бы им двоим. Однажды он в припадке ярости сломал кресло, Лиля же не обращала на его ревность никакого внимания. Когда друзья заводили с ней разговор о ее втором муже, она беспечно отвечала: «Страдать Володе полезно. Он помучается и напишет хорошие стихи». В этом Лиля не ошибалась: она прекрасно знала характер Маяковского и то, что любовные страдания являются лучшим стимулом к творчеству. И действительно, Володя много писал. Именно в этот период он создал поэму «150 000 000», прошла премьера его «Мистерии-буфф».

Так не могло продолжаться долго. Маяковский был окончательно издерган, но и покинуть «свою Лиличку» он не мог, не представляя себе жизни без нее. К тому же, живя с Лилей и Осей, он принял условия совместного проживания, которые предложила ему Лиля: днем каждый имеет право делать то, что захочет, а ночью все трое собираются в своей квартире и получают удовольствие от общения друг с другом.

Брики уехали в Ригу. Маяковскому не оставалось ничего, кроме как писать письма. Лиля, устав от его ревности, предложила на время расстаться. Но на это не был согласен Маяковский. Однако у него не было выбора: он был вынужден подчиниться решению Лили расстаться ровно на три месяца, за это время не предпринимать попыток увидеться, не звонить друг другу, не писать писем.

…Маяковский сидел в комнате в полном одиночестве. Друзей к себе не пускал, хотя они, услышав, что Лиля прогнала его, приходили поддержать поэта. Несмотря на условие, он видел Лилю ежедневно: приходил к подъезду дома, где она жила, и ждал, когда она выйдет на улицу, но подойти к ней не смел. Затем он возвращался домой и принимался писать ей письма с уверениями в вечной любви, верности, просил его простить за ревность. Вот отрывок одного из таких писем: «Так тяжело мне не было никогда – я должно быть действительно черезчур вырос. Раньше прогоняемый тобою я верил во встречу. Теперь я чувствую что меня совсем отодрали от жизни что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я это всегда говорил всегда знал теперь я это чувствую чувствую всем своим существом, все все о чем я думал с удовольствием сейчас не имеет никакой цены – отвратительно.

…Я ничего тебе не могу обещать. Я знаю нет такого обещания в которое ты бы поверила. Я знаю нет такого способа видеть тебя, мириться который не заставил бы тебя мучиться.

И все таки я не в состоянии не писать не просить тебя простить меня за все. Если ты принимала решение с тяжестью с борьбой, если ты хочешь попробовать последнее ты простишь ты ответишь.

Но если ты даже не ответишь ты одна моя мысль как любил я тебя семь лет назад так люблю и сию секунду что б ты не ни захотела, что б ты ни велела я сделаю сейчас же сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться если знаешь что любишь и в расставании сам виноват.

Я сижу в кафэ и реву надо мной смеются продавщицы. Страшно думать что вся моя жизнь дальше будет такою…»

Так прошло три месяца. Маяковский бежал на вокзал: там они договорились встретиться с Лилей, чтобы вместе, только вдвоем поехать в Петроград. В саквояже он нес подарок для своей любимой – поэму «Про это», которую написал в «изгнании».

Увидев Лилю, он в ту же секунду забыл обо всех своих мучениях, простил ей все измены. Она тоже скучала по нему, радовалась встрече, а прочитав поэму, простила ему все. Мир был восстановлен, Володя вернулся в квартиру Бриков, и все пошло по старому. Но могло ли это продолжаться бесконечно?

Прошло еще семь лет. Внешне его жизнь казалась вполне удавшейся. Он добился всеобщего признания, у него не было никаких конфликтов с властью. После смерти Ленина, глубоко потрясшей его, поэт написал поэму «Владимир Ильич Ленин», которая была прекрасно принята и вскоре напечатана отдельным изданием. Он неоднократно выступал с докладами, которые уже не были такими скандальными, как в молодости. Издавались и другие его произведения, его пьесы ставились в театрах.

Маяковский совершил несколько поездок за границу. Первая поездка состоялась в 1922 году, он посетил Ригу, Берлин, Париж. В 1925 году он снова поехал в Европу, а также побывал в Мексике и Соединенных Штатах. В 1928 году поэт еще раз ездил в Берлин и Париж.

В 1930 году было решено отпраздновать своеобразный юбилей Маяковского: 20 лет творческой деятельности, или, как тогда писали на афишах, 20 лет работы. Настало время подвести итог, и Маяковский задумался: что он сделал за эти 20 лет? В этом году ему исполнялось 37. Он давно уже отказался от своих футуристических взглядов на искусство, что проявлялось в признании творчества Пушкина, Достоевского, Толстого и других классиков русской литературы.

За годы творческой деятельности он успел сделать немало, и не только в литературе. 1 февраля открылась выставка его работ, вскоре после этого прошла премьера пьесы «Баня».

Но личная жизнь не принесла ему радости. Над его желанием иметь нормальную семью, детей смеялись все, и в первую очередь Лиля. Она уверяла, что пока он страдает, он настоящий поэт, но если она родит ему ребенка, он уже никогда не родит ни одного талантливого стиха. Сам Маяковский давно смирился с Лилиными изменами. К чему ему нормальная семья, дети, если долго он не проживет? По свидетельствам очевидцев, он сам неоднократно говорил: «Застрелюсь, покончу с собой. 35 лет – старость. До тридцати лет доживу. Дальше не стану».

И все же он пытался, отчаянно пытался найти женщину, которая понимала бы его так, как Лиля, но не причиняла бы ему столько мучений. Но и Лиля прекрасно осознавала это и была начеку. Все началось с того, что один из его романов неожиданно закончился беременностью девушки. Это случилось в 1926 году, когда Маяковский путешествовал по Америке. Там он встретил Элли Джонс.

Володя, узнав о случившемся, был ошарашен. Да, конечно, он никого не будет любить так же сильно, как Лилю, но ребенок… Разумеется, Маяковский берет на себя всю ответственность, будет присылать деньги. Возможно, дело дошло бы до женитьбы, но Лиля сделала все, чтобы ее Володя как можно скорее забыл об этой женщине. Она применила не раз испытанное средство: пригрозила расставанием. Это было единственное, с чем Маяковский все еще не мог бороться: он не мог жить без Лили, ради нее он был готов отказаться от всего мира.

Речи о женитьбе на Элли больше не было. Маяковский, как верный рыцарь, продолжал всюду ходить за Брик, но становился все печальнее и печальнее. Он понял, что так больше продолжаться не может, это тупик. Лиля имеет над ним безграничную власть. И он стал предпринимать попытки освободиться от этой власти любой ценой. Вскоре он познакомился с библиотекаршем Натальей Брюханенко и влюбился в нее. Через некоторое время они вдвоем уехали отдыхать в Ялту, а Лиля рвала и метала. Она слала ему письма, в которых не переставала спрашивать, любит ли Володинька ее по-прежнему? В Москве все врут, что он хочет жениться, неужели он разлюбил свою Лиличку? Маяковский устало отвечал: да, хочет жениться и жить с Натальей. Возможно, в этот раз Маяковскому хватило бы сил уйти от Лили. К тому же Наталья была очень умной женщиной и прекрасно понимала его внутреннее состояние, но у нее не хватило сил, чтобы бороться с такой стихией, как Лиля.

Брик приехала на вокзал встречать Володю из Ялты. Она стояла на перроне веселая и уверенная в себе. Володя первым вышел из вагона и кинулся целовать Лилю. Затем появилась Наталья… встретилась взглядом с Лилей… Этого оказалось достаточно. Она развернулась и отправилась к себе на квартиру. Одна, без Володи.

Маяковский все чаще стал говорить о самоубийстве как о единственном выходе. Он устал воспринимать весь мир глазами Лили. Она заметила его депрессию, забеспокоилась, начала устраивать вечера, пыталась развлечь его, предлагала почитать стихи. Он читал, все хлопали, восхищались, и Лиля громче всех. Шли недели, Маяковский становился грознее тучи, Лиля не знала, что делать. Наконец, она решила, что поездка за границу поможет ему развеяться. Он отправился в Париж, где вскоре познакомился с красавицей Татьяной Яковлевой. Девушка была действительно невероятно красива и работала моделью у Коко Шанель. У нее было множество поклонников, среди которых – знаменитый оперный певец Федор Шаляпин.

Лиля, разумеется, знала о новом увлечении Маяковского. Более того, именно она спланировала их знакомство: в Париже жила ее сестра Эльза, которая и помогла ей все устроить. Лиля думала, что легкая интрижка поможет Маяковскому снова ощутить вкус жизни. Эльза сообщала сестре о каждом шаге Маяковского в Париже. Также бывало и раньше, когда он приезжал во Францию, и обычно Эльза писала сестре обо всех увлечениях Володи: «Пустое, не беспокойся». Но на этот раз Маяковский, пользуясь тем, что Лиля далеко, предпринял очередную попытку разорвать эту разрушающую его душу связь: он сделал Татьяне предложение.

Эльза сразу же сообщила об этом Лиле, та забила тревогу. Маяковский вернулся в Москву спокойный, веселый и взялся за работу. С Лилей он был очень внимателен, заботлив. Поэт уверенно смотрел в будущее. Брик не знала, что делать, но Татьяна была далеко, во Франции, а Володя здесь, в Москве… Вскоре она показала ему письмо от сестры из Парижа: среди прочего Эльза писала, что приятельница Маяковского, Татьяна Яковлева, приняла предложение руки и сердца от виконта де Плесси.

Раздался страшный шум: это Маяковский бросил в стену стакан, перевернул кресло и выбежал из комнаты. Он не мог поверить в измену, уверял себя, что тут что-то другое. Он кинулся за визой, но Брики, на протяжении нескольких лет сотрудничавшие с ЧК, использовали свое влияние. В выезде за границу Маяковскому было отказано.

Маяковский в бешенстве повесил на дверь Бриков листок со словами: «Здесь живет Брик – не исследователь стиха. Здесь живет Брик – следователь ЧК», но большего он сделать не мог. Еще одна попытка обрести свободу окончилась крахом.

Маяковского уже не радовало ничто. Выступления по случаю 20-летия работы стали для него пыткой. Ему казалось, что его творчеством перестали интересоваться, на выставку работ не ходят, постановка «Бани» неудачна. У него ничего больше не осталось, так зачем же жить? Все чаще он жаловался на сильнейшие головные боли. Он медленно умирал и сам прекрасно осознавал это.

Это стали замечать не только Брики, но и все вокруг, как друзья Маяковского, так и посторонние люди. Да, его выставку бойкотировали писатели, которых он больше всего ждал. Но те, кто пришел, отмечали состояние самого Маяковского. Луначарский, побывав на выставке, отзывался о ней примерно так: «Пожалуй, мне становится ясным, почему у меня остается неприятный осадок от сегодняшней выставки. Виной этому, как ни странно, сам Маяковский. Он был как-то совсем не похож на самого себя, больной, с запавшими глазами, переутомленный, без голоса, какой-то потухший. Он был очень внимателен ко мне, показывал, давал объяснения, но все через силу. Трудно себе представить Маяковского таким безразличным и усталым. Мне приходилось наблюдать много раз, когда он бывал не в духе, раздражен чем-нибудь, когда он бушевал, негодовал, разил направо и налево, с размаху задевал иногда и „своих“. Я предпочитаю его видеть таким по сравнению с его нынешним настроением. На меня это подействовало угнетающе».

Выставка открылась 1 февраля, но ее работа была продлена до 25 марта. Все это время Маяковский был печален и подавлен. 16 марта состоялась премьера «Бани». Пьеса не была плохой, но постановка была признана неудачной. Публика встретила спектакль довольно холодно. Но печальнее всего были рецензии на него, появившиеся в газетах. Первая статья появилась за семь дней до премьеры. Критик, написавший ее, по его собственному признанию, не видел постановки, но все же написал довольно жестокую рецензию. Писатели, бойкотировавшие выставку Маяковского, также отнеслись и к пьесе, развернув в газетах кампанию по травле поэта. Поэт пытался отбиваться, но его практически никто не поддерживал. Конфликт с писателями был серьезным и глубоким, и начался уже давно. Когда-то Маяковский был поэтом революции, но она уже давно закончилась. Между ним и другими писателями возникло какое-то недопонимание, они не понимали его искусство, а он не понимал их. Он рассорился со многими современниками, с теми, с кем когда-то работал, например с Борисом Пастернаком, а с другими, как, например, с Есениным, никогда не находил точек соприкосновения.

Но теперь все это исправлять было уже поздно, да и никому не нужно. Однако оставлять нападки на «Баню» без ответа он не желал. Особенно его возмутила статья критика Ермилова, озаглавленная «О настроениях буржуазной „левизны“ в художественной литературе». Именно она была опубликована за неделю до премьеры. В качестве ответа на статью Маяковский повесил в зале театра лозунг, на котором было написано:

«Сразу

не выпарить

бюрократов рой.

Не хватит

ни бань

и ни мыла вам.

А еще

бюрократам

помогает перо

Критиков –

Вроде Ермилова…»

Маяковского заставили снять лозунг, и он был вынужден подчиниться. Именно об этом случае он упоминал в предсмертной записке.

Видимо, он уже в то время решился на роковой шаг, но оттягивал, откладывал его на день, на неделю. И все же не мог говорить ни о чем другом, кроме своей скорой смерти. Так, 9 апреля состоялось его выступление в Институте народного хозяйства имени Плеханова. Присутствующих поразило, что он говорил о себе как о человеке, который знает, что скоро умрет: «Когда я умру, вы со слезами умиления будете читать мои стихи. А теперь, пока я жив, обо мне говорят много всякой глупости, меня много ругают…» (по воспоминаниям В. И. Славинского). Поэт начал было читать поэму «Во весь голос», но его прервали. Тогда Маяковский предложил писать записки с вопросами, на которые он будет отвечать. Ему передали первую записку, и он громко прочитал: «Верно ли, что Хлебников гениальный поэт, а вы, Маяковский, перед ним мразь?». Но и тут поэт проявил силу воли, ответил вежливо: «Я не соревнуюсь с поэтами, поэтов не меряю по себе. Это было бы глупо». Так проходило все выступление. Если в начале своего творческого пути он сам не останавливался перед тем, чтобы раздуть скандал, теперь он стремился прекратить его, но это ему не удавалось, причем скандал разгорался не только на выступлении, но и вокруг всей жизни и творчества Маяковского.

Но могло ли это послужить причиной самоубийства? Поэт всегда равнодушно относился к нападкам на свое творчество, всегда находились люди, которые его не понимали, но было немало и поклонников его таланта. Конечно, он не испугался нападок, страх не мог повлиять на его решение свести счеты с жизнью. Злость, которая мало-помалу овладевала им, могла повлиять на его душевное состояние. Очевидцы утверждали, что на выступлениях находились люди, которые напоминали ему, что он не раз говорил, что не собирается жить до старости, застрелится, и спрашивали, когда же это случится, сколько еще ждать? Сейчас самое время, он исписался, его творчество никому не понятно и не интересно.

Разумеется, это было не так. Если бы стихи Маяковского были неинтересны, неактуальны, если бы их не понимали, то его просто перестали бы печатать, на его выступления – ходить, о его существовании забыли бы. Он же, напротив, как никогда был в центре внимания, но внимания негативного.

Лиля была уверена, что если бы в то время она была в Москве, Маяковский остался бы в живых. Но ее не было: она вместе с мужем была в Лондоне.

Воспользовавшись ее отсутствием, Маяковский последний раз в жизни предпринял попытку устроить личную жизнь, на этот раз с актрисой Вероникой Полонской. Вероника была замужем, но сильно влюбилась в Маяковского. Ему же этого было недостаточно, он требовал все новых и новых доказательств ее любви, настаивал, чтобы она ради него бросила театр и принадлежала ему безраздельно. Напрасно Вероника пыталась объяснить, что театр – это вся ее жизнь.

Маяковский не желал этого понимать. Всей ее жизнью должен был быть только он один, остального мира для нее не должно существовать.

Так, сам того не замечая, Владимир пытался навязать Веронике такой же стиль отношений, который сложился у него с Лилей, только на этот раз в роли Лили выступал он. Умея забывать ради любимой женщины обо всем на свете, он теперь требовал такого же отношения от Вероники. Вероника любила Маяковского, но театр бросать не собиралась. Маяковский ее тоже любил, но его любовь больше напоминала одержимость, он требовал: «Все или ничего!».

На дворе уже стоял апрель. Маяковский все больше превращался в живой труп, везде его ругали, многие друзья публично отрекались от него, он избегал встреч с людьми, продолжал поддерживать отношения только с самыми близкими, но и общением с ними уже тяготился.

12 апреля он написал предсмертное письмо. День закончился, наступила ночь, затем другой день. Маяковский не застрелился и не уничтожил письмо. Вечером 13-го он пошел в гости к Катаеву, узнав, что там будeт Полонская и ее муж Яншин.

Присутствующие подшучивали над Маяковским, иногда довольно жестоко, но он не отвечал на нападки, не обращая на них никакого внимания. Он надеялся выяснить отношения с Полонской и весь вечер кидал в нее записки, которые писал тут же. Полонская читала, отвечала. Оба не говорили друг другу ни слова, их лица то прояснялись, то снова становились мрачными. Катаев назвал эту переписку «смертельной молчаливой дуэлью».

Наконец, Владимир собрался уходить. Катаев впоследствии утверждал, что гость выглядел больным, кашлял, вероятно, у него был грипп. Хозяин, предчувствуя неладное, настаивал, чтобы Володя остался ночевать у него, но поэт категорически отказался, проводил Полонскую с Яншиным, затем отправился домой, в квартиру Бриков. Он провел ночь в одиночестве, а утром 14 апреля отправился к Полонской и привез ее на такси в свою квартиру. Что происходило между ними дальше, Полонская рассказывала неоднократно, в том числе следователю:

...

«Владимир Владимирович быстро заходил по комнате. Почти бегал. Требовал, чтоб я с этой же минуты осталась с ним здесь, в этой комнате. Ждать квартиры нелепость, говорил он.

Я должна бросить театр немедленно же. Сегодня же на репетицию мне идти не нужно. Он сам зайдет в театр и скажет, что я больше не приду.

…Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас. Я по-человечески люблю и уважаю мужа и не могу поступить с ним так.

И театра я не брошу и никогда не смогла бы бросить… Вот и на репетицию я должна и обязана пойти, и я пойду на репетицию, потом домой, скажу все… и вечером перееду к нему совсем.

Владимир Владимирович был не согласен с этим. Он продолжал настаивать на том, чтобы все было немедленно или совсем ничего не надо. Еще раз я ответила, что не могу так…

Я сказала:

«Что же вы не проводите меня даже?»

Он подошел ко мне, поцеловал и сказал совершенно спокойно и очень ласково:

«Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…» Улыбнулся и добавил:

«Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?»

«Нет».

Он дал мне 20 рублей.

«Так ты позвонишь?»

«Да, да».

Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери.

Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору. Не могла заставить себя войти.

Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье: в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела. Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди его было крошечное кровавое пятнышко.

Я помню, что бросилась к нему и только повторяла бесконечно: «Что вы сделали? Что вы сделали?»

Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все силился приподнять голову. Казалось, он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые…».

Но и после трагической гибели нападки на Маяковского прекратились не сразу. На похороны, проходившие в Москве, пришли попрощаться с поэтом 150 000 человек.

В Ленинграде состоялся траурный митинг. Атмосфера скандала некоторое время поддерживалась, но по прошествии некоторого времени совершенно рассеялась, как ночной туман, унесенный утренним свежим ветром.

Осип Эмильевич Мандельштам. Жертва преследования

Очень трагична судьба поэта Осипа Мандельштама. Большую часть жизни пытавшийся противостоять новой «неправильной» власти, он не смог выдержать ее жестокого удара…

Родился Осип Эмильевич Мандельштам в Варшаве 15 декабря 1881 года в еврейской семье мелких купцов. Детство и юность он провел в Павловске и Петербурге. Позже поступил в Тенишевское училище, где проучился до 1907 года.

В юности Осип Мандельштам был увлечен эсеровским движением (воспоминания «Шум времени»). В 1907 году он отправился в Париж, где прослушал курс лекций. В Париже Осип Мандельштам провел два года. Вообще всю свою юность Мандельштам посвятил образованию, в 1909–1910 годах он был в Гейдельберге, в 1911–1917 годах в Петербургском университете изучал романскую филологию.

Осип Мандельштам впервые начал писать стихотворения в 1906 году, писал он в основном в народном стиле, с 1908 года он вплотную занялся творчеством, в это время им было написано много стихотворений. Свое первое произведение Осип Мандельштам опубликовал в 1910 году.

В этом же году Мандельштам начал интересоваться символизмом, он познакомился с В. И. Ивановым, отправлял ему свои стихи.

В это время он пытался сочетать «суровость Тютчева с ребячеством Верлена», возвышенность с детской непосредственностью. Стихотворения Осипа Мандельштама полны размышлений о хрупкости окружающего мира и самого человека, о неразгаданной вечности судьбы. В одном из стихотворений, написанных в юности, Осип Мандельштам написал:

Неужели я настоящий

И действительно смерть придет?

После этого Ирина Одоевцева задала ему вопрос: «Осип Эмильевич, неужели вы правда не верите, что умрете?». На это О. Мандельштам ответил: «Не то что не верю. Просто я не уверен в том, что умру. Я сомневаюсь в своей смерти. Не могу себе представить. Фантазии не хватает».

Строчки его стихотворений неожиданно просты и полны конкретных образов – описание природы, стихотворные натюрморты и т. д.

В своих произведениях после 1910 года автор ищет смысл жизни и спасение в религии, в это время его часто можно было встретить на заседаниях Религиозно-философского общества, но, несмотря на это, в его стихах религиозная тема в целом целомудренно-сдержанна. В 1911 году Осип Мандельштам решил принять крещение, проведенное по методистскому обряду. Из стихотворений, написанных в эти годы, было опубликовано не более трети.

В 1911 году О. Мандельштам очень много времени проводил с Николаем Гумилёвым и Анной Ахматовой, а также в обществе акмеистов.

В 1913 году в программной подборке акмеистов были опубликованы его стихи «Notre Dame» и «Айя-София».

Смысл программы акмеистов для Осипа Мандельштама заключается в своего рода конкретности, «посюсторонности», «сообщничестве сущих в заговоре против пустоты и небытия». По его мнению, человек должен через творчество преодолеть свою хрупкость и сформировать собственное мироздание («…Из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам»).

В этот период своей жизни Осип Мандельштам уподобляется зодчему – свою первую книгу поэт назвал «Камень». Точно так же, по его мнению, «зодчески» должны складываться общественные отношения, да и само общество в целом. На эту тему он написал статьи «Петр Чаадаев», «Скрябин и христианство», а также стихотворения о всеединящем Риме.

Стихи этого времени Осип Мандельштам наполняет восторженной торжественностью и возвышенными интонациями. Это «Петербургские строфы», «Бах», «Я не увижу знаменитой “Федры”». Но в то же время большое количество стихотворений он писал на бытовые и обыденные темы – «Кинематограф», «Домби и сын». Все это создавало довольно причудливую картину, характеризующую душевное состояние поэта в этот период его жизни.

К этому времени Осип Мандельштам уже стал довольно известной фигурой в различных литературных кружках, его принимали в петербургской богеме. Высший свет восторгался стихами поэта и, конечно же, им самим, во время чтения своих стихотворений автор приобретал ребячливый, задорный и одновременно торжественный вид.

В 1914 году началась Первая мировая война. Сначала Осип Мандельштам выступал за ее необходимость, но потом резко развенчал ее, выражая свое отношение к ней в стихотворении под названием «Зверинец».

Впоследствии он выразил свое отношение к Октябрю 1917 года, называя революцию катастрофой для страны («Кассандре», «Когда октябрьский нам готовил временщик…»). Но в то же время он выразил надежду, что новое «жестоковыйное» общество может быть подкреплено основателями старой веры и культуры, которые придадут ему что-то домашнее, «эллинское» (но не римское). На эту тему он написал свои статьи «О природе слова», «Слово и культура», «Гуманизм и современность», «Пшеница человеческая» и др.

В 1919–1920 годах Осип Мандельштам принял решение уехать из Петербурга, где тогда начался голод, на юг. Он побывал в Крыму, на Украине, на Кавказе, об этом путешествии поэт вспоминает в своем произведении «Феодосия».

Через некоторое время поэт вместе со своей женой, Н. Я. Хазиной, вернулся обратно в Россию. В 1922 году они поселились в Москве.

Жена Мандельштама, Надежда, была довольно экстравагантной женщиной. Ирина Одоевцева в своей книге «На берегах Невы» так описала свое первое впечатление от знакомства с ней: «Дверь открывается. Но в комнату входит не жена Мандельштама, а молодой человек в коричневом костюме. Коротко постриженный. С папироской в зубах». Так выглядела жена поэта. Это сегодня подобный вид никого не шокировал бы, но тогда…

Женитьба изменила поэта. Творчество Осипа Мандельштама приобрело новое направление – смысл его стихов теперь все чаще становится неуловимым, более расплывчатым, особенно это заметно по сборникам «Tristia», «Вторая книга». По мнению поэта, «живое слово не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, …милое тело».

Слова в его стихотворениях объединяются только благодаря звукам и семантической эмоции («Россия, Лета, Лорелея»), иногда даже теряется связь между ними. Основными темами творчества поэта в это время стали смерть, «черное солнце» любви, круговорот времен, историческая катастрофа, «ночное солнце» возрождающейся культуры, а в центре его творчества – «святые острова» Эллады («Золотистого меда струя…», «На розвальнях…», «В Петербурге мы сойдемся снова…», «Сестры тяжесть и нежность…» и др.).

После 1923 года Осип Мандельштам разочаровывается в новом обществе. Все громче и громче он заявляет, что ему более близок старый век, а бурная современность его совершенно не привлекает («Нашедший подкову», «1 января 1924»).

Наконец, исчерпав темы, интересовавшие его ранее, или лишившись вдохновения, Мандельштам вообще перестал браться за перо. С 1925 года в течение пяти лет он не написал ни одного стихотворения и только в 1928 году опубликовал свой итоговый сборник «Стихотворения», а также прозаическую повесть «Египетская марка», главная тема которой – человек на распутье эпох.

С 1928 года в творчестве Осипа Мандельштама наблюдается застой: «…чувствую себя должником революции, но приношу ей дары, в которых она не нуждается». Он выступает за необходимость революции, но совершенно не принимает новую власть.

В 1930 году он опубликовал «Четвертую прозу», резко обличающую существующий режим, а в 1933 году инвективу в стихах (эпиграмму), направленную против Сталина («Мы живем, под собою не чуя страны…»).

Этот бунт против новой власти придал силы Осипу Мандельштаму, и он вновь вернулся к творчеству. В этот период он написал множество стихотворений о чести и совести, к которым призывали революционные «разночинцы», о новой культуре человека («Армения», «За гремучую доблесть грядущих веков…», «Сохрани мою речь…», очерки «Путешествие в Армению»).

Характер произведений поэта с каждым разом становился все более резким. Он написал эссе «Разговор о Данте», и это не могло остаться незамеченным, особенно со стороны правительства. Действительно, на поэта вскоре обратили пристальное внимание, и, наконец, в мае 1934 года он был арестован за эпиграмму и другие «антисоветские» стихи и сослан на Северный Урал, в Чердынь. Однако ссылка сама по себе ни для кого не была неожиданностью в то тяжелое время. С точки зрения исторической правды интерес вызывает не то, за что поэт был сослан, а то, кем был выдан ордер на его арест. Под ордером «на производство ареста-обыска гражданина Мандельштама» стояла подпись зампреда ОГПУ Агранова.

Агранов известен не одним подобным делом, на его совести аресты Н. Гумилёва, Н. Клюева и т. д. Незадолго до своего собственного ареста Агранов сфабриковал дело о «заговоре врагов народа» – хотел отличиться и этим себя спасти. Но это не помогло – он был расстрелян в 1938 году.

В ссылке О. Мандельштам пытался покончить с жизнью. Попытка не удалась, но поэт был отправлен на медицинское освидетельствование, результатом которого стал перевод его в Воронеж.

В Воронеже Осип Мандельштам пробыл до мая 1937 года, ведя полунищенское существование. В этот период поэт жил только благодаря помощи своих друзей и жены. О своей жене он говорил: «Тем, что моя “вторая жизнь” еще длится, я всецело обязан моему единственному и неоценимому другу – моей жене».

Сначала Осип Мандельштам ждал расстрела. Но неожиданно ему смягчили приговор, что привело поэта в еще большее душевное смятение. В результате он написал целый ряд стихотворений, в которых открыто принимал советскую власть и выражал готовность даже пойти на жертвенную смерть («Стансы», так называемая ода Сталину). Многие исследователи его жизни и творчества впоследствии видели в этом самопринуждение или эзопов язык.

«Стихи о неизвестном солдате» – самое необычное и «темное» стихотворение Осипа Мандельштама тех лет, в нем поэт раскрывает картину революционной войны, показывает истинный смысл выживания человечества и всего мирового разума.

О. Мандельштам был уверен, что «ода» поможет ему спастись, утверждал, что «это была болезнь», и стремился ее преодолеть. Его ссылка закончилась, и, возвратившись из Воронежа, поэт около года жил в Подмосковье. Но это не принесло ему ни счастья, ни душевного покоя: он продолжал ожидать репрессий, его жизнь, по собственным словам, проходила «как в страшном сне». Наконец его ожидания оправдались: в мае 1938 года его повторно арестовали «за контрреволюционную деятельность» и сослали на Колыму.

По официальной версии, он умер в сталинском пересыльном лагере от паралича сердца. По свидетельствам очевидцев, в то время он был в состоянии, близком к сумасшествию. Однако точная дата и подробности гибели Осипа Мандельштама долгое время не были известны. Но сегодня, когда многие сведения, ранее скрытые, становятся достоянием общественности, стало известно об обстоятельствах гибели поэта.

Так, некоторое время его гибель замалчивалась. Даже свидетельство о смерти было выдано через несколько лет. Вот как об этом вспоминала Надежда Мандельштам: «В июне сорокового года брата Осипа Мандельштама, Шуру, вызвали в загс Бауманского района [г. Москвы] и вручили ему для меня свидетельство о смерти О. М. „Возраст – 47 лет, дата смерти – 27 декабря 1938 года. Причина смерти – паралич сердца“. Это можно перефразировать: он умер, потому что умер. Ведь паралич сердца это и есть смерть… и еще прибавлено: артериосклероз… По сведениям Хазина, Мандельштам умер во время сыпного тифа».

Кто же такой Хазин, о котором упоминала Надежда? Это доктор, который хорошо знал Мандельштама, так как лечил его в лагере. Он сообщал, что в тюрьме у поэта окончательно помутился рассудок. Его пришлось положить в больницу для душевнобольных, но и там его болезнь прогрессировала. Он всего опасался, отказывался от еды, подозревая, что в ней яд, и очень сильно похудел. Отказываясь от полноценного питания, он собирал объедки на помойке, где и заразился тифом. В то время в лагере не было лекарств от этой болезни, и его не смогли спасти.

Один из лагерников, с которым сидел Осип Мандельштам, также вспоминал: «Однажды, несмотря на крики и понукания, О. М. не сошел с нар. В те дни мороз крепчал… Всех погнали чистить снег, и О. М. остался один. Через несколько дней его сняли с нар и увезли в больницу. Вскоре Казарновский услышал, что О. М. умер и его похоронили, вернее, бросили в яму… Хоронили, разумеется, без гробов, раздетыми, если не голыми, чтобы не пропадало добро, по нескольку человек в одну яму – покойников всегда хватало, – и каждому к ноге привязывали бирку с номерком».

Итак, согласно этим и некоторым другим, сходным свидетельствам очевидцев, Мандельштам умер зимой, вполне возможно, что и в конце декабря. Год также не вызывает сомнений: они же утверждают, что это произошло в первый же год нахождения Мандельштама в тюрьме, то есть зимой 1938–1939 года.

Известно, что в то время и при подобных обстоятельствах даты о смерти в официальных свидетельствах ставились часто произвольно. Большинство дат смерти заключенных относили к военному периоду, таким образом на войну списывали действия НКВД.

Однако дата в свидетельстве о смерти, по всей вероятности, правильная, почему же в таком случае само свидетельство выдали только в 1940 году? По этому поводу Надежда Мандельштам писала: «Выдача свидетельства о смерти была не правилом, а исключением. Гражданская смерть – ссылка, или, еще точнее, арест, потому что сам факт ареста означал ссылку и осуждение, – приравнивался, очевидно, к физической смерти и являлся полным изъятием из жизни. Никто не сообщал близким, когда умирал лагерник или арестант: вдовство и сиротство начиналось с момента ареста. Иногда женщинам в прокуратуре, сообщив о десятилетней ссылке мужа, говорили: можете выходить замуж…».

Лишь в 1989 году удалось прочитать личное дело «на арестованного Бутырской тюрьмы» Осипа Мандельштама и установить, наконец, точную дату смерти поэта. В его личном деле существует акт о смерти О. Мандельштама, который составили врач и дежурный фельдшер лагеря. Исходя из этих документов и была предложена очередная, наиболее полная версия гибели поэта.

25 декабря 1938 года вдруг резко ухудшилась погода, начался ветер и пошел снег. Ослабленный голодом Осип Мандельштам не сумел подняться с постели и выйти расчищать снег.

Отказ выйти на работу был равносилен самоубийству, но поэт действительно был очень болен и на другой день, 26 декабря, его перевели в лагерную больницу. Еще сутки спустя, как указано в официальных документах, 27 декабря, в 12.30 он умер.

Вскрытие произведено не было, и точную причину смерти поэта сегодня, вероятно, определить не удастся. Однако его сильное истощение, а также тот факт, что на улице стоял сильный мороз, а у поэта наверняка не было теплой одежды, дают основание полагать, что смерть наступила от естественных причин. Можно ли было его спасти? В наши дни, когда медицина творит чудеса, конечно. При желании его можно было спасти и в те годы, но не в условиях лагеря. Однако душевное состояние поэта говорит в пользу того, что даже если бы он и остался жив, то провел бы остаток жизни в клинике для душевнобольных. Его болезнь прогрессировала, еще более усугубляясь тяжелыми условиями жизни. От этого поэта, скорее всего, не смогли бы вылечить и сегодня.

Осипа Мандельштама похоронили в начале 1939 года как простого лагерника, в общей могиле. Место его погребения было обнаружено почти полвека спустя, в конце 1990 года, искусствоведом Валерием Марковым.

После ликвидации территорию теперь уже бывшего лагеря отдали морскому экипажу Тихоокеанского флота. Воинская часть охраняла лагерь, который считался объектом особой государственной важности. В результате все лагерные захоронения были сохранены, благодаря чему и удалось обнаружить могилу.

О смерти Осипа Мандельштама и обнаружении места его захоронения писали в газетах, и люди, которые прошли через подобные испытания которым удалось выжить и которые всю жизнь боялись рассказать правду, теперь начали говорить ее.

Так, одна из статей о смерти Мандельштама попалась на глаза Юрию Моисеенко – бывшему узнику сталинских лагерей. Он написал в газету письмо: «Как прямой свидетель смерти знаменитого поэта, хочу поделиться дополнительными подробностями…

Лагерь назывался «Спецпропускник СВИТЛага», то есть Северо-Восточного исправительного трудового лагеря НКВД (транзитная командировка), 6-й километр, на «Второй речке». В ноябре нас стали заедать породистые белые вши, и начался тиф. Был объявлен строгий карантин. Запретили выход из бараков. Рядом со мной спали на третьем этаже нар Осип Мандельштам, Володя Лях (это – ленинградец), Ковалев (Благовещенск)… Сыпной тиф проник, конечно, и к нам. Больных уводили, и больше мы их не видели. В конце декабря, за несколько дней до Нового года, нас утром повели в баню, на санобработку. Но воды там не было никакой. Велели раздеваться и сдавать одежду в жар-камеру. А затем перевели в другую половину помещения в одевалку, где было еще холоднее. Пахло серой, дымом. В это время и упали, потеряв сознание, двое мужчин, совсем голые. К ним подбежали держиморды-бытовики. Вынули из кармана куски фанеры, шпагат, надели каждому из мертвецов бирки и на них написали фамилии: «Мандельштам Осип Эмильевич, ст. 58, срок 10 лет». И москвич Моранц, кажется, Моисей Ильич, с теми же данными. Затем тела облили сулемой. Так что сведения, будто Мандельштам скончался в лазарете, неверны».

Заместитель председателя Мандельштамовского общества Павел Нерлер отзывался о гибели поэта: «История гибели Мандельштама по-своему уникальна. Мы часто говорим про безвинно репрессированных. Но вина Мандельштама перед советской властью очевидна – он написал едкие стихи на Сталина. Людей расстреливали за анекдот, за случайную фразу. Здесь иначе. Мандельштама берут – и начинается странная игра. Несколько лет власть словно пробует поэта на зуб, взвешивает, решает: сохранить? погубить?».

Он же говорил: «”Дело Мандельштама” ведет “Христофорыч” – известный в московских литературных кругах оперуполномоченный Николай Христофорович Шиваров, на протоколе допроса – его имя… Давил психологически (на О. Мандельштама) – угрожал, насмехался, шантажировал: говорил, что Мандельштам загубил своих родных. Он на подследственного смотрел как на вошь, держался сверхчеловеком, заявлял, что “страх полезен поэту”, рождает новые эмоции. Впрочем, Мандельштам был не из тех, кто способен конспирировать, отпираться. На первом же допросе сознался, что крамольные стихи написал он. Шиваров достал текст – Мандельштам сам внес поправки. Признался, что в юности был членом эсеровской партии. Назвал людей, которым читал стихотворение… Потом в разное время были арестованы три человека (из названных О. Мандельштамом) – Владимир Нарбут, Лев Гумилёв и Борис Кузин. Но интересно, что ни у кого из них в деле, насколько я знаю, эпизод с мандельштамовским стихотворением не фигурировал… Мандельштам, конечно, не был физически смелым человеком – с нормальной точки зрения. Боялся высоты. Панически боялся милиционеров. Многого боялся. Но при этом иногда совершал поступки, на которые ни у каких смельчаков решимости не хватало. В 1918 году знаменитый эсер-чекист Блюмкин хвастался в компании всевластием: достал стопку смертных приговоров, потряс в воздухе. Мандельштам подскочил, выхватил эти приговоры, порвал. В 1928-м вступился за совершенно незнакомых людей – пятерых безвинно арестованных стариков-бухгалтеров, пол-Москвы поставил на ноги. Это был человек с обостренным неприятием несправедливости. А если несправедлива сама жизнь – что может сделать поэт? Только писать. „Что ни казнь у него – то малина“ – кто еще тогда решился такое сказать про Сталина?».

Николай Алексеевич Клюев. «Старообрядец»

Николай Алексеевич Клюев – личность неоднозначная. Многим он известен лишь как поэт, современник и хороший друг Есенина. Некоторые считают его простым деревенским мужиком, выходцем из народа, и писавшим о народе и о деревне. Некоторые считают его стихи прекрасными, другим они кажутся непонятными. О том, каким он был в жизни, сегодня известно не много: он как бы находится в тени своего друга Есенина, на творчество которого, как признают многие, оказал значительное влияние.

Николай Алексеевич Клюев родился 10 октября 1884 года в деревне Коштуге Коштугской волости Олонецкой губернии на реке Вытегра.

Любовь к искусству, по мнению исследователей творчества поэта, была привита ему матерью, происходившей из крестьянской старообрядческой семьи. Население деревни, в которой родился Клюев, было своеобразной сектой, строго соблюдавшей религиозные обычаи. Мальчик все свое детство провел в этой секте, и нет сомнений в том, что именно это и повлияло на его мировоззрение.

Мать, Прасковья Дмитриевна, родилась в Заонежье в семье старообрядцев. Она научила Николая всему тому, что знала сама. Именно она привила Николаю любовь к народному творчеству – он очень ценил русские народные предания, песни, духовные стихи, сказки. Позже Николай Клюев вспоминал: «Грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости обязан своей покойной матери, память которой и чту слезно, даже до смерти». Стихотворения, посвященные матери, литературные критики признали вершиной творчества Н. Клюева.

Николай Клюев всегда тепло отзывался о матери и очень тяжело переживал ее смерть: «А так у меня были дивные сны. Когда умерла мамушка, то в день ее похорон я приехал с погоста, изнемогший от слез. Меня раздели и повалили на пол, близ печки, на соломенную постель. И я спал два дня, а на третий день проснулся, часов около 2 дня, с таким криком, как будто вновь родился. В снах мне явилась мамушка и показала весь путь, какой человек проходит с минуты смерти в вечный мир. Но рассказать про виденное не могу, не сумею, только ношу в своем сердце. Что-то слабо похожее на пережитое в этих снах брезжит в моем „Поддонном псаломе“, в его некоторых строчках».

В своих письмах, автобиографических заметках, рассказах Н. Клюев всегда подчеркивал, что в его семье было много даровитых, недюжинных, артистических людей. Он говорил, что все таланты в людях его рода заложены в них самой природой.

Позже, в 1893 году, Николай учился в церковно-приходской школе в Вытегре, после этого поступил в городское училище, а затем и в Петрозаводскую фельдшерскую школу, которую не закончил из-за болезни.

Так излагаются события его детства в официальных биографиях. Однако в действительности родители Клюева принадлежали к секте хлыстов. То, что мальчик с рождения находился в этой секте и принимал участие в религиозных обрядах, не могло не наложить своего отпечатка.

Однако сегодня мало кто знает, что это за секта, и чем она страшна для взрослых, не говоря уже о детях. В энциклопедиях об этой секте приводятся довольно скудные сведения, например, такие: «Хлысты (христововеры), секта духовных христиан. Возникла в России в кон. 17 – нач. 18 вв. Считают возможными прямое общение со „Святым духом“, воплощение Бога в праведных сектантах – „христах“, „богородицах“. На радениях доводят себя до религиозного экстаза. Имеются небольшие общины хлыстов в Тамбовской, Самарской и Оренбургской обл., на Сев. Кавказе и Украине». Однако время от времени в печать просачиваются сведения и том, как в действительности проходят радения, что представляет собой «религиозный экстаз» и что происходит потом. Очевидцы рассказывают, что радения нередко заканчиваются «свальным грехом». Кроме того, нередко секту хлыстов связывают и с сектой скопцов.

И связывают не зря. Известно, что сам Клюев покинул секту после того, как его против его воли пытались оскопить. Это произошло не в детском, а в подростковом возрасте. Однако через некоторое время он снова восстановил связи с сектантами, которые продолжал поддерживать на протяжении всей жизни.

Так, Николай Клюев отправился в путешествие, во время которого посетил ряд старообрядческих монастырей. Его друзья впоследствии утверждали, что он посетил Индию, Иран и Китай, где его кругозор значительно расширился. Причем интересовался он не только культурой и образом жизни этих народов. Находились люди, которые совершенно серьезно, но осторожно, вполголоса, утверждали, что на Востоке он изучал магию. Еще больше людей утверждало, что Клюев владел гипнозом и неоднократно демонстрировал свои способности. Вообще поэт являлся довольно разносторонней личностью – он хорошо пел, умел играть на нескольких музыкальных инструментах, обладал прекрасным актерским талантом. Однако все это проявлялось только при личном общении. На первый взгляд Клюев был обычным человеком, имел даже довольно отталкивающую внешность, одевался очень просто, как мужик, приехавший на ярмарку из соседней деревни: в простую рубашку, подпоясанную на поясе, и штаны, которые заправлял в сапоги. Так он ходил и по столице, несмотря на то, что все его друзья, даже бывшие деревенские жители, уже давно облачились в модные костюмы и носили галстуки.

В начале 1900 года пятнадцатилетний Николай начал писать стихи. А в 1904 года он впервые опубликовал свои произведения. В петербургском альманахе «Новые поэты» были напечатаны стихотворения Клюева «Не сбылись радужные грезы…», «Широко необъятное поле…» и др. С 1905 года Клюев начал печататься в московских сборниках «Прибой» и «Волны». В своих ранних стихотворениях Клюев чаще всего писал о народном гневе и горе: «Народное горе», «Где вы, порывы кипучие».

Где вы, порывы кипучие,

Чувств безграничный простор,

Речи проклятия жгучие,

Гневный насилью укор?

Где вы, невинные, чистые,

Смелые духом борцы,

Родины звезды лучистые,

Доли народной певцы?

Родина, кровью облитая,

Ждет вас, как светлого дня,

Тьмою кромешной покрытая,

Ждет – не дождется огня!

Этот огонь очистительный

Факел свободы зажжет

Голос земли убедительный —

Всевыносящий народ.

Это стихотворение ясно показывает, что поэту не были чужды революционные веяния того времени. И действительно, он принимал активное участие в подпольной деятельности. В связи с этим в начале 1906 года Николая Клюева арестовали, обвинив его в «подстрекательстве» крестьян и «агитации противозаконных идей». Поэт в это время общался с различными революционными организациями, что было замечено Московским жандармским управлением.

С этого момента начался тюремный период в его жизни – полгода Николай сидел в тюрьме в Вытегоре, а затем его перевели Петрозаводск.

Через некоторое время после этого стали ходить ложные слухи о смерти Николая Клюева от сердечного приступа на станции Тайга. Говорили, что в то же время пропал его чемодан с рукописями.

В раннем творчестве Н. Клюева видны и его бунтарские идеи, связанные непосредственно с религией. Революция представлялась ему наступлением Царства Божьего.

В своих стихотворениях Николай Клюев пытался защитить «дремучие» вековые устои. Опасность он видел в наступлении на Россию «железной» городской культуры. Все это привело к полному неприятию социального прогресса.

Через некоторое время Николая Клюева освободили, но и после этого он не оставил своей нелегальной деятельности. Он начал общаться с революционной народнической интеллигенцией. В это время поэт очень подружился с Марией Добролюбовой, которая была сестрой поэта А. Добролюбова. М. Добролюбову еще называли «мадонной эсеров».

Таким же опасным было и знакомство с поэтом Л. Д. Семеновым. Благодаря этой дружбе Николай Клюев начал печататься в московском журнале «Трудовой путь», но через некоторое время его закрыли, обвинив в антиправительственной направленности.

Осенью 1907 года Николая Клюева призвали на службу в армию. Это было невыносимо для ранимого сердца поэта, и он попытался отказаться от службы по религиозным убеждениям.

Отказ не приняли во внимание, Н. Клюева арестовали и привезли в Петербург. Там поэта поместили на обследование в госпиталь, в котором его признали негодным к военной службе. Обрадовавшись подобному исходу дела, Николай Клюев уехал в деревню.

В 1907 году Н. Клюев начал переписываться с А. Блоком. Эта переписка была важной как для одного, так и для другого поэта.

Впоследствии было найдено 37 писем Клюева к Блоку, основной темой которых было обсуждение проблемы взаимоотношений народа и интеллигенции.

Блок цитировал строчки из этих писем в своих статьях, называя их «документом огромной важности – о современной России – народной, конечно». «Слова его письма кажутся мне золотыми словами», – говорил А. Блок.

Благодаря поддержке Блока произведения Н. Клюева были опубликованы в журналах «Золотое руно», «Новая земля» и др. Через некоторое время Н. Клюев стал сотрудничать и с другими журналами: «Заветы», «Современник», «Нива» и др. В журнале «Новая земля» Николая Клюева даже пытались представить в образе своеобразного пророка и проповедника, выразителя «нового народного сознания», считающего просветление народа своей миссией.

В 1911 году в Москве был впервые опубликован сборник стихотворений Николая Клюева «Сосен перезвон» с предисловием В. Брюсова. Очень быстро этот сборник стал популярным среди завсегдатаев различных литературных кружков. Практически все влиятельные критики Москвы единогласно признали сборник ярчайшим событием литературной жизни этих лет.

После выхода сборника стихотворений Н. Клюев стал довольно заметной фигурой как в писательских, так и в богемных кругах. Он принимал участие в заседаниях «Цеха поэтов» и в собраниях акмеистов. В это время поэта часто можно было встретить в литературно-артистическом кафе «Бродячая собака».

Николай Клюев стал практически центральной фигурой литературной жизни того времени. Он был очень популярен, с ним хотели познакомиться многие известные и влиятельные люди. Его творчеством также интересовались. Поклонниками творчества Н. Клюева были не только Блок и Брюсов, но и Городецкий, Мандельштам, Гумилёв, Ахматова и др.

Сам поэт не прекращал писать. В тот период вышло два сборника его стихотворений. В первый сборник, «Братские песни», входили религиозные стихотворения, а второй, под названием «Лесные Были», – это скорее собрание фольклорных песен.

В 1915 году Н. Клюев познакомился с Сергеем Есениным, и вокруг них образовалось общество, в которое входили поэты с новокрестьянским направлением в творчестве (П. Орешин, С. Клычков, А. Ширяевец и др.). С 1915 года Николай Клюев и Сергей Есенин вместе выступали в прессе и на чтениях. Через некоторое время Н. Клюев стал духовным наставником и учителем С. Есенина.

Дружба Клюева с Есениным была настолько крепкой, что два года они жили вместе в одной квартире, которую приобрел к этому времени Клюев. Ходили слухи, что двух поэтов связывала не только дружба. Множество своих стихотворений Н. Клюев посвятил своему близкому другу. Впоследствии, используя все свои связи, он даже спас С. Есенина от мобилизации в действующую армию.

В 1916 году Николай Клюев выпустил свой новый сборник «Мирские думы», основной темой которого были военные события.

Произошедшую в 1917 году Октябрьскую революцию Н. Клюев очень поддерживал, считая ее необходимой для российского общества и единственным выходом для крестьянства. В эти годы Н. Клюев испытал небывалый творческий подъем, и написал большое количество стихотворений.

В 1919 году Николай Клюев выпустил сборник «Медный Кит», куда он собрал различные революционные стихи: «Красная песня», «Из подвалов, из темных углов…».

В этом же году был опубликован двухтомник «Песнеслов», в который вошли как старые, уже изданные ранее стихотворения, так и совсем новые.

В 1922 году вышел лучший, по мнению критиков, прижизненный сборник Н. Клюева – «Львиный хлеб».

Во всех произведениях, написанных Клюевым в те годы, отражаются его внутренние переживания и мучения. Николай Клюев верил, что все прошлые страдания должны искупиться и пройти вместе с образованием «братства», «мужицкого рая». Во всем творчестве Николая Клюева того времени проскальзывают его тоска и плач по погибающей Руси.

В 1922 году вышла статья Л. Троцкого, в которой он критиковал Николая Клюева. Называя Клюева «кулацким поэтом», он заклеймил его этим прозвищем на целое десятилетие. Эта статья поставила Николая в затруднительное положение. Нужда, которую он испытывал в это время, подорвала веру поэта в себя. Н. Клюев обратился за помощью в Союз поэтов, он писал М. Горькому: «…Нищета, скитание по чужим обедам разрушает меня как художника».

Все это время Н. Клюев продолжает писать стихи. После смерти С. Есенина Клюев в память о нем написал стихотворение «Плач о Сергее Есенине».

Помяни, чёртушко, Есенина

Кутьей из углей да из омылок банных!

А в моей квашне пьяно вспенена

Опара для свадеб да игрищ багряных.

А у меня изба новая —

Полати с подзором, божница неугасимая,

Намел из подлавочья ярого слова я

Тебе, мой совенок, птаха моя любимая!

Николай Клюев очень переживал смерть Есенина. З. Н. Дыдыкин вспоминал, как он и его отец познакомились с Н. Клюевым и о переживаниях поэта о погибшем друге: «Мой отец познакомился с Николаем Алексеевичем Клюевым на выставке в Союзе художников в 1925 году, где была представлена его первая работа – бюст Сергея Есенина.

Бюст был создан под впечатлением трагических событий, произошедших в гостинице «Англетер». Работа выражалась большой эмоциональностью и выразительностью, поэтому отец, не будучи тогда еще членом Союза художников, смог участвовать в выставке. Клюев, осматривая выставку и остановившись у бюста поэта, воскликнул: «Ой, Сереженька!». Николай Васильевич стоял рядом, и спутник Клюева сказал: «А вот и автор». Так состоялось это знакомство».

В 1931 году Николай Клюев решил поселиться в Москве, но и там его произведения были запрещены – любое стихотворение отклонялось всеми редакциями.

В результате этого Н. Клюев в эти годы часто голодал, но тем не менее не бросал своей писательской деятельности. З. Н. Дыдыкин вспоминал о поэте в эти годы: « Клюев часто бывал в нашем доме. Мы жили на проспекте Римского-Корсакова, в мансарде, куда вела высокая железная лестница. Ходил он чаще к маме, так как голодал, и мама, очень добрый и хлебосольный человек, всегда его кормила. Иногда, не застав никого дома, присаживался на нижнюю ступеньку лестницы и ждал, когда кто-нибудь придет.

Я помню одну Пасху: сидит за столом, держит пасхальное яичко в руке, в рубашке навыпуск, вышитой по вороту и рукавам крестиком, в коричнево-малиновых тонах. Бросалось в глаза гладкое, моложавое лицо, сам он был крепкий, небольшого роста, полноватый. Была в доме одна памятная фотография этого пасхального дня, снятая в нашей квартире за пасхальным столом в кругу наших родственников. Он сидит боком, в руках его – пасхальное яичко.

Любил рассказывать свои сны, рассказывал очень красочно, неудержно фантазируя. Висит рубашка с пояском, поясок оживает и превращается в змею, обвивается вокруг ножки стола и стоит, как кобра. Я после этого кричал всю ночь. В разговоре очень «окал». Поверх рубахи носил поддевку темного цвета, черную шляпу, сапоги, вокруг шеи обмотан шарф. Николаю Васильевичу подарил книгу своих стихов с автографом. Где книга сейчас – неизвестно.

Бывали мы с отцом у него. Квартира была недалеко от Дома композиторов, во дворе налево. Около двух комнат. Бросалось в глаза обилие стеллажей, типа библиотечных. Сидел со свечами, и при этом был телефон. Висело много икон с лампадами, и на столе одна очень большая свеча».

В эти годы Николай Клюев проявлял симпатию к семнадцатилетнему художнику-графику А. Н. Яр-Кравченко, которому он посвятил большое количество своих стихотворений.

В середине 1934 года Николая Клюева перевели в Томск. Поэт очень переживал подобное отлучение от литературы. В эти годы все свои силы он направлял на восстановление своего имени и возможности издавать свои произведения. Николай Клюев писал: «Не жалко мне себя как общественной фигуры, но жаль своих песен-пчел, сладких, солнечных и золотых. Шибко жалят они мое сердце».

5 июня 1937 года в Томске Николая Клюева арестовали, обвинив в «контрреволюционной повстанческой деятельности».

В октябре 1937 года там же, в Томске поэту был вынесен смертный приговор.

Позже выяснилось, что сибирским НКВД было сфабриковано дело о «Союзе спасения России», подготавливающим восстание, направленное против советской власти. Роль одного из лидеров этого союза приписывалась Николаю Клюеву.

Ходили слухи, что настоящая причина ареста Николая Клюева заключалась в другом. Н. Клюева арестовали по доносу, и обвинялся он в измене Родине, но фактически – за гомосексуализм. Якобы в эти годы Н. Клюев обратил свое внимание на поэта П. Васильева, который являлся родственником одного партийного функционера. Влиятельному родственнику не понравилась подобная симпатия, и он незамедлительно принял меры.

Расстреляли Николая Клюева в 1937 году.

Марина Ивановна Цветаева. Последние дни

По утверждению Елены Поздиной, старшего научного сотрудника Литературного музея Марины Цветаевой, находящегося в Елабуге, тщательно исследовавшей жизнь и творчество великой поэтессы, Марина Цветаева жила как поэт и умерла тоже как истинный поэт.

Не секрет, что творческая жизнь Цветаевой прошла под знаком скандала. Пересуды и обсуждения шокирующих подробностей из ее жизни продолжаются и по сей день. Неудивительно, что до сих пор так и не выяснено, какие из них действительно имели место, а какие были просто выдуманы склонной к распространению порочащих слухов толпой и заинтересованными лицами из государственного аппарата.

До сих пор непонятно, по какой причине Цветаева все же решилась так радикально решить все свои проблемы, одним махом освободившись и от постылой жизни, и от борьбы за свое существование. Самоубийство – необратимый шаг, и решиться на него можно только в страшном душевном смятении или же по трезвому расчету, впрочем, как выяснили историки, второе к Цветаевой ни в коей мере не относилось, поскольку она, как и всякий поэт, любила жизнь, тем более свою, и много лет боролась за свое существование.

Несмотря на то, что причины, которые подтолкнули поэтессу к роковому решению, так и остались до конца не выясненными, можно предположить, что это была совокупность непроходящей нищеты, душевного нездоровья, притеснений НКВД и сама Елабуга – бесцветная и безгранично жестокая провинция, куда Цветаеву привела жизнь.

Однако самоубийство обычно происходит вдали от чужих глаз и, по мнению самой Цветаевой, сказавшей эти слова о Маяковском, «длилось оно не спуск курка». По мнению исследователей, Цветаева еще задолго до своей смерти размышляла о самоубийстве, как бы программируя на него свое сознание, ведь недаром важную роль в ее творчестве играла тема смерти и сопутствующих ей негативных эмоций, достаточно вспомнить хотя бы ее известное произведение, написанное незадолго до смерти, которое так и называлось – «Смерть»:

Смерть – это нет,

Смерть – это нет,

Смерть – это нет.

Нет – матерям,

Нет – пекарям.

(Выпек – не съешь!)

Смерть – это так:

Недостроенный дом,

Недовзращенный сын,

Недовязанный сноп,

Недодышанный вздох,

Недокрикнутый крик.

Я – это Да,

Да – навсегда,

Да – вопреки,

Да – через всe!

Даже тебе

Да кричу, Нет!

Стало быть – нет,

Стало быть – вздор,

Календарная ложь!

Что же привело к формированию в ее мозге суицидальных идей, ведь родилась и выросла она во вполне респектабельной и уважаемой семье?

Марина Цветаева родилась в 1892 году в Москве. Ее мать была известной в то время пианисткой, ученицей А. Г. Рубинштейна, а отец – профессором столичного университета, основавшим в районе Волхонки Музей изящных искусств.

Детство Марины Цветаевой прошло за границей. Она много времени провела в Швейцарии, Франции, Италии и Германии, сопровождая свою медленно умиравшую от чахотки мать на различных курортах и в оздоровительных заведениях.

Частые переезды не давали девочке возможности постоянно учиться в одном и том же учебном заведении. В конечном итоге ее образование начало пестрить разноцветными лоскутами разнородных и часто никак не скомпонованных знаний, почерпнутых в российских гимназиях, пансионах Фрейбурга и Лозанны. Богато одаренная от природы, девочка быстро овладела немецким и французским языками.

Становление Марины Цветаевой как поэтессы тесно связано с деятельностью московских символистов. Она свела близкое знакомство с В. Я. Брюсовым, который оказал сильное влияние на формирование ее ранних поэтических мировоззрений. Подружившись с Л. Л. Кобылинским, Цветаева стала принимать участие в мероприятиях, организуемых руководством издательства «Мусагет».

Большое влияние на становление поэтического дара Цветаевой оказал М. А. Волошин, когда она гостила у него в Крыму. В своих первых сборниках стихов «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом», а также в поэме «Чародей» поэтесса отдавала предпочтение детальному и очень точному описанию прогулок по бульвару, домашнего быта, портретов друзей и знакомых, отношений между членами ее семьи. Все это пронизано духом юности и детской простоты, которую Марина спустя какое-то время утратила, перейдя на более сентиментальные темы. В ее произведении «На красном коне» хорошо видно, как прежний простодушный стиль изложения переходит на романтический и интригующий, свойственный большинству сказочных поэм и баллад.

В 1920-х годах творчество Цветаевой стало еще более зрелым. Из-под ее пера вышли книги «Ремесло» и «Версты», в которых все так же присутствует дух сказки, но уже с более серьезной политической и социальной подоплекой. Тут же имеется и цикл стихотворений, посвященных современникам Цветаевой, поэтам А. А. Ахматовой, А. А. Блоку и другим, а также реальным историческим личностям или таким легендарным литературным героям, как Марина Мнишек и Дон Жуан.

Если сравнивать Марину Цветаеву с другими российскими поэтами, можно увидеть, что их творчество существенно разнится благодаря мотивам их произведений. Если у Есенина, Пушкина и Брюсова в творчестве преобладает возвышенный романтизм, пронизанный духом надежды, особенно в любовной лирике, то в произведениях Цветаевой, напротив, ведущими являются мотивы горя, обездоленности, отчаяния и сопереживания угнетаемым и гонимым, к которым поэтесса причисляла и себя.

С 1918 по 1922 год Марина проживала в охваченной революцией Москве, с трудом перебиваясь случайными приработками, вынужденная практически одна содержать своих малолетних детей. В это время ее муж С. Я. Эфрон служил в белой армии, поэтому Цветаева терпела многочисленные неудобства. В довершение ко всему и сама поэтесса активно сочувствовала белому движению, смело объявив об этом в своем сборнике стихов под названием «Лебединый стан».

С 1922 года Цветаева начала вести эмигрантскую жизнь. Она некоторое время жила в Берлине, затем в Праге, потом, в 1925 году, в Париже. Она постоянно ощущала нехватку денег и элементарных вещей, в том числе и еды. Критики и земляки-эмигранты с каждым днем относились к ней со все большей враждебностью.

В 1937 году муж Цветаевой, Сергей Эфрон, мечтая, наконец, вернуться в СССР, согласился стать заграничным агентом НКВД. Но прошло совсем немного времени, и он неожиданно обнаружил, что оказался замешанным в заказном политическом убийстве. Понимая, что лишних и слишком умных свидетелей нигде не любят, он бежал из Франции, вернувшись, наконец, в Москву. Вскоре Марина с сыном вслед за Сергеем и дочерью также вернулись на родину.

Через несколько месяцев, в 1940 году, в Москве и начался роковой для Марины Цветаевой путь, в конце концов приведший ее к смерти. Тогда она, уже отчаявшаяся найти для себя место в новом послереволюционном мире, писала в дневнике: «Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего – себя, своей головы, если эта голова – так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк…».

Итак, Марина уже напрямую говорит о крюке, год спустя которым все-таки решится воспользоваться. Что же подтолкнуло ее к этому? Возможно, последним гвоздем в крышке уже маячившего на горизонте гроба стал арест ее близких людей, настигший Марину ровно за год до того, как была сделана эта запись в дневнике. Адриана и Сергей Яковлевич Эфрон, дочь и муж Цветаевой, были схвачены полицией и отправлены одна в тюрьму, другой – на плаху.

Следом за первой в дневнике Цветаевой появилась еще одна запись: «Я год примеряю смерть. Все уродливо и страшно. Проглотить – мерзость, прыгнуть – враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже – посмертно – боюсь. Я не хочу умереть. Я хочу не быть. Вздор. Пока я нужна… но, Господи, как я мала, как я ничего не могу! Доживать – дожевывать. Горькую полынь».

Но все же, несмотря ни на что, Марина Цветаева была сильной, и хотя несчастье, обрушившееся на семью, подкосило ее, у женщины все же оставалось немного сил на последний рывок вверх, к воздуху. Ей надо было жить хотя бы ради сына. Однако злая судьба не дала ей этой возможности, отобрав смысл жизни любой творческой личности – Цветаеву перестали печатать.

Если в эмиграции ее произведения хоть как-то доносились напечатанным словом до читателей, то после возвращения в Москву даже эта ниточка, связывающая ее с литературными кругами России, прервалась.

Арест дочери, гибель мужа, запрет на распространение произведений, война, эвакуация, унижения, нищета, затем Елабуга, Чистополь и опять мысли о самоубийстве… Круг замкнулся, и злосчастный «крюк» вновь возник на горизонте жизни Цветаевой.

Последние дни Марины Цветаевой прошли в безвестной пелене отчаяния. Во многом душевное состояние поэтессы можно почувствовать, прочитав воспоминания о предсмертном периоде ее жизни Лидии Чуковской, которая опубликовала их в книге «Предсмертие».

Вот первые впечатления Чуковской от встречи с Цветаевой в тот период: «Женщина в сером поглядела на меня снизу, слегка наклонив голову вбок. Лицо того же цвета, что берет: серое. Тонкое лицо, но словно припухшее. Щеки впалые, а глаза желто-зеленые, вглядывающиеся упорно. Взгляд тяжелый, выпытывающий.

– Как я рада, что вы здесь, – сказала она, протягивая мне руку. – Мне много говорила о вас сестра моего мужа, Елизавета Яковлевна Эфрон. Вот перееду в Чистополь, и будем дружить.

Эти приветливые слова не сопровождались, однако, приветливой улыбкой. Вообще никакой улыбкой – ни глаз, ни губ. Ни искусственно светской, ни искренне радующейся. Произнесла она свое любезное приветствие голосом без звука, фразами без интонации. Я ответила, что тоже очень, очень рада, пожала ей руку и заспешила на почту».

8 августа 1941 года Цветаева вместе с ребенком присоединилась к группе литераторов, которые собирались ехать в Елабугу и Чистополь, и вместе с ними села на пароход «Чувашская республика». 18 августа пароход прибыл в Елабугу, Цветаева с сыном сошла на берег и сразу же занялась поисками жилья и работы.

Известно, что только через несколько дней, 21 августа, она наконец-то нашла себе более чем скромное жилье – отгороженный занавеской угол в маленькой и бедной избе на Ворошиловской улице, где поселилась с сыном. Угол был настолько маленький, что они едва помещались там.

Цветаева, понимая, что для того, чтобы жить, необходимы деньги, села на пароход и уехала в Чистополь, чтобы попытаться устроиться там на какую-нибудь работу и купить немного еды. Ее записи в дневнике полны скорби и покорности судьбе: «Я когда-то умела писать стихи, теперь разучилась… Я ничего не могу…»

26 августа поэтесса написала прошение: «В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда». Отдавая записку в руки секретаря, женщина прекрасно понимала, что столовая, где она мечтает работать, будет открыта только в начале осени.

В произведении «Предсмертие» Лидия Чуковская описала свою очередную встречу с Мариной Цветаевой, произошедшую как раз в то время, когда поэтесса пришла узнать ответ членов парткома на свое прошение: «…Лестница. Крутые ступени. Длинный коридор с длинными, чисто выметенными досками пола, пустая раздевалка за перекладиной; в коридор выходят двери – и на одной дощечка: „Парткабинет“. Оттуда – смутный гул голосов. Дверь закрыта.

Прямо напротив, прижавшись к стене и не спуская с двери глаз, вся серая, – Марина Ивановна.

– Вы?! – так и кинулась она ко мне, схватила за руку, но сейчас же отдернула свою и снова вросла в прежнее место. – Не уходите! Побудьте со мной!

Может быть, мне следовало все-таки постучаться в парткабинет? Но я не могла оставить Марину Ивановну».

Лидия Чуковская принесла для Марины Цветаевой стул и сочувственно оглядела ее. Та выглядела очень плохо. Осунувшаяся, подурневшая женщина ничем не напоминала прежнюю Марину Цветаеву, стихи которой заставляли сходить с ума как мужчин, так и женщин. Судьба вдоволь поиздевалась над ней, вынудив приползти как за милостыней к двери парткома и униженно просить предоставить ей хоть какую-то работу: «Сейчас решается моя судьба, – проговорила она. – Если меня откажутся прописать в Чистополе, я умру. Я чувствую, что непременно откажут. Брошусь в Каму».

Встревоженная нездоровым видом и горячими словами случайно встреченной знакомой, Чуковская стала ее уверять, «что не откажут, а если и откажут, то можно ведь и продолжать хлопоты. Над местным начальством существует ведь еще и московское. (“А кто его, впрочем, знает, – думала я, – где оно сейчас, это московское начальство?”) Повторяла я ей всякие пустые утешения. Бывают в жизни тупики, говорила я, которые только кажутся тупиками, а вдруг да и расступятся. Она меня не слушала – она была занята тем, что деятельно смотрела на дверь. Не поворачивала ко мне головы, не спускала глаз с двери даже тогда, когда сама говорила со мной».

Когда дверь парткома наконец-то открылась, в коридор вышла и печально посмотрела на Марину Вера Васильевна Смирнова, которая охотно хлопотала за поэтессу. «Цветаева поднялась навстречу Вере Васильевне резким и быстрым движением, – вспоминала Чуковская, – и взглянула ей в лицо с тем же упорством, с каким только что смотрела на дверь. Словно стояла перед ней не просто литературная дама – детская писательница, критик, – а сама судьба».

В этом была вся Марина. С отвагой и дерзостью, которой славились многие российские поэты, готовые принять вызов судьбы и бросить его обратно, она ждала приговор. «Вера Васильевна заговорила не без официальной суховатости, и в то же время не без смущения. То и дело мокрым крошечным комочком носового платка отирала со лба пот. Споры, верно, были бурные, да и жара.

– Ваше дело решено благоприятно, – объявила она. – Это было не совсем легко, потому что Тренев категорически против. Асеев не пришел, он болен, но прислал письмо за… В конце концов Совет постановил вынести решение простым большинством голосов, а большинство – за, и бумага, адресованная Тверяковой от имени Союза, уже составлена и подписана. В горсовет мы передадим ее сами, а вам сейчас следует найти себе комнату. Когда найдете, – сообщите Тверяковой адрес – и все».

После этого Вера Васильевна предложила Цветаевой поискать себе жилье в районе улицы Бутлерова и, подумав, добавила: «Что касается вашей просьбы о месте судомойки в будущей писательской столовой, то заявлений очень много, а место одно. Сделаем все возможное, чтобы оно было предоставлено вам. Надеюсь – удастся.

– Вера Васильевна простилась и ушла в парткабинет заседать. А мы по лестнице вниз.

Я ничего ни от кого не слыхала ранее ни о грядущей столовой…, ни о месте судомойки, на которое притязает Цветаева. О, конечно, конечно, всякий труд почетен! И дай ей бог! Но неужели никому не будет стыдно: я, скажем, сижу за столом, хлебаю затируху, жую морковные котлеты, а после меня тарелки, ложки, вилки моет не кто-нибудь, а Марина Цветаева? Если Цветаеву можно определить в судомойки, то почему бы Ахматову не в поломойки, а жив был бы Александр Блок – его бы при столовой в истопники. Истинно писательская столовая».

28 августа Цветаева села на пароход и вернулась к сыну в Елабугу. На другой день Георгий, сын Цветаевой, написал в своем дневнике, что его мать так и не смогла нигде найти работу. В качестве единственного варианта ей предложили занять должность переводчицы в НКВД, где она должна была переводить с немецкого на русский. Узнав об этом факте из биографии поэтессы, многие начали думать о том, что Цветаеву хотели «завербовать» органы государственной власти.

Как провела Цветаева предпоследний день в своей жизни, известно мало. Но можно предположить, что она была на грани отчаяния. Последний день в ее жизни, 31 августа, был выходным – воскресеньем, а следовательно, люди, проживающие в одном доме с Цветаевой, отсутствовали. Поэтесса решила этим воспользоваться. Она написала три записки: сыну Георгию, людям, которые возьмут на себя хлопоты, связанные с ее похоронами, и Асеевым.

Незадолго до этого она с болью и отчаянием обреченного писала: «Почему вы думаете, что жить еще стоит? Разве вы не понимаете будущего?». А потом подвела итог: «Нет будущего. Нет России», – ведь с Россией она прежде всего ассоциировала себя.

Днем 31 августа Марина Цветаева повесилась, покончив с собой и со своим нищенским существованием, лишенным даже маленького лучика надежды.

На третий день, 2 сентября, Марину Ивановну Цветаеву тихо похоронили в одной из бесчисленных могил Елабужского кладбища. Место ее последнего упокоения до сих пор не найдено. Незадолго до своей смерти Марина, словно бы уже предчувствуя скорый конец, написала удивительное по своей эмоциональной силе произведение, которое стало ее предсмертным реквиемом самой себе:

Умирая, не скажу: была.

И не жаль, и не ищу виновных.

Есть на свете поважней дела

Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты, – крылом стучавший в эту грудь,

Молодой виновник вдохновенья —

Я тебе повелеваю: – будь!

Я – не выйду из повиновенья.

Даниил Иванович Хармс. Детский поэт, который писал для взрослых

Даниил Иванович Ювачев родился в Санкт-Петербурге в 1905 году. Ювачев – его настоящая фамилия, псевдоним Хармс он взял значительно позднее.

Точная дата рождения Даниила Ювачева неизвестна. Иногда этот день отмечали 17 декабря, иногда 12 января. Сам Даниил Ювачев в своем автобиографическом произведении «Как я родился» предлагал официально записать день своего рождения 1 января 1906 года, но эту идею не поддержали, и принято стало считать днем рождения Д. Ювачева 17(30) декабря.

Отец Даниила был морским офицером и в 1883 году принимал участие в революционном движении, за что был привлечен к суду. В 1884 году по «делу 14-ти» его приговорили к смертной казни. Впоследствии этот приговор заменили 15-летним заточением, четыре года из которых он провел в одиночной камере в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, а остальные на каторге. Там отец Даниила Хармса написал большое количество книг, в том числе и на религиозные темы: «Восемь лет на Сахалине» (1901), «Между миром и монастырем» (1903), «Шлиссельбургская крепость» (1907), «Тайны Царства Небесного» (1910).

Во время ссылки на Сахалине Иван Павлович Ювачев следил за работой метеостанции. Через некоторое время он был освобожден досрочно, после чего поселился во Владивостоке.

За время своей каторги он очень сильно изменился – из революционера и атеиста превратился в государственника и ревностного христианина.

В это время у Ивана Ювачева начала проявляться склонность к мистике. И все это несмотря на то, что он был членом-корреспондентом физического отделения Академии наук. Отрицая признанное большинством толкование Священного Писания, приведенное в религиозных брошюрах, он даже имя для своего сына выбрал не просто так.

Рождению мальчика предшествовали три события. Первое – это то, что его рождение совпало с днем памяти святого Даниила. Второе – отец Хармса увидел этого древнееврейского пророка во сне. Третье – имя Даниил переводится как «Суд Божий», и Иван Ювачев видел в этом священный знак из-за событий, связанных с революцией 1905 года. Таким образом, Даниил Ювачев с самого своего рождения соединил в себе определенную долю мистики и реализма.

Мать Даниила Ювачева была дворянкой и также имела отношение к каторжной жизни: в 1900-е годы она содержала в Петербурге приют для бывших каторжанок.

Даниил Ювачев учился в немецкой школе (Петершуле), находившейся в Санкт-Петербурге и считавшейся привилегированной. Благодаря этой школе Даниил довольно основательно изучил иностранные языки – немецкий и английский.

В 1924 году Ювачев поступил в Ленинградский электротехникум, но через год был оттуда отчислен за «неактивность в общественных работах» и «слабую посещаемость». После этого он решил более не заниматься своим образованием в учебных заведениях и все свое время полностью посвятил литературной деятельности. В это время основным его доходом были гонорары за публикации.

Даниил, наряду с писательством, стал заниматься и самообразованием, более всего ему нравилось заниматься философией и психологией. Об этом он написал в своем дневнике.

Ювачеву очень нравилось творчество поэта А. В. Туфанова, он почувствовал в себе «силу стихотворства» во многом благодаря его стихотворениям.

А. В. Туфанов в свою очередь был последовтелем В. В. Хлебникова, книга которого «К зауми», написанная им в 1924 году, была в то время очень популярна. Также В. В. Хлебниковым в марте 1925 года был основан Орден Заумников. Среди главных фигур здесь был и Ювачев, которому принадлежал титул «визирь зауми».

Благодаря А. В. Туфанову Д. Хармс познакомился с учеником поэта-«хлебниковца» А. Введенским, на творчество которого оказал влияние И. Г. Терентьев. Перу А. Введенского принадлежит множество агитпьес, например «актуализующая» сценическая обработка «Ревизора», которую впоследствии спародировали в «Двенадцати стульях» И. Ильф и Е. Петров.

А. Введенский являлся наставником Д. Ювачева, к тому же между ними сложилась крепкая дружба. Тем не менее неправильно было бы утверждать, что их объединяет какое-то общее направление в творчестве. В творчестве А. Введенского присутствует определенная дидактическая установка, а у Ювачева установка скорее игровая.

Благодаря А. Введенскому Даниил Ювачев познакомился с довольно известными людьми – Л. Липавским и Я. Друскиным, которые впоследствии стали его друзьями. Я. Друскин и Л. Липавский закончили философское отделение факультета общественных наук. Их учителем был русский философ Н. О. Лосской, высланный в 1922 году из СССР. Друзья не отказались от своего учителя и стремились продолжить его дело – развивали идеи интуитивного знания и самоценности личности.

Впоследствии эти люди так или иначе оказали влияние на мировоззрение Даниила Ювачева. Более 15 лет они были восторженными слушателями и почитателями его творчества. Я. Друскину во время блокады удалось сохранить сочинения Хармса.

В 1922 году Друскин, Введенский и Липавский создали тройственный союз, а себя стали называть чинарями. Через три года в этот союз приняли и Даниила Ювачева. Именно в это время он и взял себе псевдоним Хармс – множественное число английского слова «harm» – «напасти». Под этим псевдонимом Д. Ювачев и стал скандально известен среди литераторов-авангардистов. Также он поменял и свой титул, вместо «визиря зауми» он стал «чинарем-взиральником».

Свои произведения, написанные для детей, Даниил Ювачев подписывал и другими псевдонимами: Чармс, Шардам и т. д. Своей настоящей фамилией Даниил Хармс никогда не пользовался.

В марте 1926 года Д. Хармса приняли во Всероссийский союз поэтов, где во вступительной анкете его псевдоним был закреплен. В этот союз Даниил Хармс представил большое количество своих произведений, некоторые из которых – «Стих Петра Яшкина – коммуниста» и «Случай на железной дороге» – были опубликованы в малотиражных сборниках Всероссийского союза.

В этот период Д. Хармс писал только детские стихотворения, и в СССР до конца 1980-х годов было напечатано лишь одно «взрослое» стихотворение Д. Хармса «Выходит Мария, отвесив поклон».

Благодаря членству в литобъединении Даниилу Хармсу была предоставлена возможность читать свои стихи перед широкой публикой. Этой возможностью Хармс воспользовался всего лишь один раз – в октябре 1926 года.

Хармс писал необычные стихотворения, драматичность которых была скрыта за их игровым началом. В 1926 году он и А. Введенский пытались поставить синтетический спектакль авангардистского театра «Радикс», который назывался «Моя мама вся в часах». К сожалению, этот спектакль так и не был до конца подготовлен.

Даниил Хармс через некоторое время после неудавшейся постановки спектакля познакомился с К. Малевичем. Впоследствии они стали очень дружны и Малевич даже подарил поэту свою книгу «Бог не скинут» с надписью «Идите и останавливайте прогресс»».

Позже, в 1936 году, уже после смерти К. Малевича на панихиде по художнику Д. Хармс прочитал свое стихотворение «На смерть Казимира Малевича».

Во многих произведениях Д. Хармса присутствует драматическая нота – «Лапа», «Искушение», «Месть», «Елизавета Бам» и т. д.

Пьеса «Елизавета Бам» 24 января 1928 года была представлена на единственном вечере «Объединения Реального Искусства» (ОБЭРИУ). В «Объединение Реального Искусства» входили в то время Д. Хармс, А. Введенский, К. Вагинов, Н. Заболоцкий, И. Бахтерев и Н. Олейников.

Д. Хармс реальным искусством называл слово, «очищенное от литературной шелухи». По его мнению, это было «чистотой порядка»: «Я думал о том, как прекрасно все первое. Как прекрасна первая реальность… Я творец мира, и это самое главное во мне. Я делаю не просто сапог, но раньше всего я создаю новую вещь. Мне важно, чтобы… порядок мира не пострадал, не загрязнился от соприкосновения с кожей и гвоздями. Чтобы… он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым. Когда я пишу стихи, то самым главным кажется мне не идея, не содержание, не форма и не туманное понятие „качества“, а нечто еще более туманное, непонятное рационалистическому уму: это чистота порядка. Истинное искусство… создает мир и является его первым отражением. Оно обязательно реально…».

Это общество просуществовало всего лишь три года (1927–1930) и никаким образом не затронуло творческие принципы Даниила Хармса. Н. Заболоцкий дал Хармсу следующую характеристику: «Поэт и драматург, внимание которого сосредоточено не на статической фигуре, но на столкновении ряда предметов, на их взаимоотношениях».

В конце 1927 года Б. Житков и Н. Олейников образовали Ассоциацию писателей детской литературы и пригласили в нее Д. Хармса.

Иногда Даниил Хармс рассуждал довольно странно: «…Великого императора Александра Вильбердата при виде ребенка тут же начинало рвать. …Во времена Александра Вильбердата показать взрослому человеку ребенка считалось наивысшим оскорблением. Это считалось хуже, чем плюнуть человеку в лицо, да еще попасть, скажем, в ноздрю. За “оскорбление ребенком” полагалась кровавая дуэль».

С 1928 по 1941 год Даниил Хармс сотрудничал в журналах для детей «Чиж», «Еж», «Сверчок» и «Октябрята», в этот период он опубликовал около 20 детских книг. Эти произведения были естественным продолжением в творчестве Д. Хармса, они также наполнены игровой стихией.

Дневники и письма, написанные Хармсом в это время, свидетельствуют, что подобные произведения он писал исключительно ради заработка, и большого значения для автора они не имели.

Только благодаря стараниям С. Я. Маршака они были опубликованы. Эти произведения впоследствии резко критиковали, в «Правде» в 1929 году даже вышла статья «Против халтуры в детской литературе». Большинство исследователей творчества Д. Хармса этим и объясняют постоянную смену псевдонимов поэта.

Газета «Смена» в апреле 1930 года о некоторых неопубликованных произведениях Д. Хармса отзывалась как о «поэзии классового врага». Это стало предвестием ареста Д. Хармса в конце 1931 года и последующей ссылки в Курск. Его произведения стали воспринимать как «подрывную работу» и «контрреволюционную деятельность».

Ссылку Даниил Хармс отбывал вместе с А. Введенским. Н. Олейникова, их друга, расстреляли в 1937 году. А. Введенского в 1941 году, в самом начале войны, повторно арестовали. Объяснением этому было то, что А. Введенский был бывшим репрессированным, впоследствии его «принудительно эвакуировали». По дороге к месту заключения он погиб.

В ссылке Даниил Хармс писал: «Бесконечное – вот ответ на все вопросы. Все вопросы имеют один ответ. А потому нет многих вопросов, есть только один вопрос. Этот вопрос: что такое бесконечное?».

Через некоторое время, в 1932 году, Хармс вернулся в Ленинград. После этого в его творчестве произошли некоторые изменения. Поэзия стала менее важной в жизни поэта, количество написанных им стихотворений стало резко сокращаться. Существуют сведения, что последние свои стихотворения он написал в 1938 году.

В это время Д. Хармс написал известную свою повесть «Старуха». Затем вышли в свет его прозаические сочинения: «Сцены», «Случаи» и т. д. В произведениях Д. Хармса прослеживается один общий момент – существуют как бы два главных героя: лирический герой (это может быть заводила, затейник, визионер и так далее) и подчеркнуто наивный и простой рассказчик-наблюдатель, повествующий совершенно беспристрастно, иногда с долей цинизма.

В своем творчестве Даниил Хармс стремился показать жестокое несоответствие «непривлекательной действительности». Все это видно благодаря точной передаче с помощью жестов, точных деталей, речевой мимики и т. д.

Наряду с дневниками («Пришли дни моей гибели»), Д. Хармс писал и рассказы: «Упадание», «Реабилитация», «Рыцари», «Помеха». В этот период своей жизни Хармс наполнял свои произведения своеобразной жестокостью, пошлостью, чувством полной безысходности и власти полоумного произвола.

В 1933 году Д. Хармс, увлеченный известной московской актрисой Клавдией Васильевной Пугачёвой, писал ей: «…вы – это уже не вы, не то, чтобы вы стали частью меня или я частью вас, или мы оба частью того, что раньше было частью меня самого, если б я не был сам той частицей, которая в свою очередь была частью… Простите, мысль довольно сложная…».

Также Даниил Хармс писал ей довольно интересные стихотворения, которые, к сожалению, пропали. Удалось сберечь лишь несколько строк.

Когда в густой траве гуляет конь,

Она себя считает конской пищей.

Когда в тебя стреляют из винтовки,

И ты протягиваешь к палачу ладонь,

То ты ничтожество, ты нищий…

Когда траву мы собираем в стог,

Она благоухает. А человек, попав в острог,

И плачет, и вздыхает,

И бьется головой, и бесится,

И пробует на простыне повеситься…

В 1937 году Д. Хармс опубликовал свое произведение «Из дома вышел человек…», которое он объявил детской песенкой. Это во многом обострило ситуацию. Целый год произведения Д. Хармса не печатали в «Чиже», а это было очень важно для него: «…Продал чужую партитуру „Руслана“ за 50 рублей… Сделано последнее. 3 октября 37-го года».

В 1939 году Д. Хармс написал: «Интересно, что бессмертие всегда связано со смертью и трактуется разными религиозными системами либо как вечное наслаждение, либо как вечное страдание, либо как вечное отсутствие наслаждения и страдания».

В той или иной степени тема смерти и бессмертия присутствует практически во всех произведениях Даниила Хармса. Другими излюбленными его темами были некрофилия, педофилия, эротика, иногда переходящая в откровенную пошлость, и другие не менее необычные темы.

В этот период жизни Д. Хармс постоянно находился в долгах, денег не хватало. Но, несмотря на это, он писал стихи каждый день, зная, что при его жизни они вряд ли будут опубликованы. И его действительно не печатали, а в августе 1941 года арестовали за «пораженческие высказывания». На свободу он уже не вышел: через некоторое время поэт скончался в тюремной психиатрической больнице от истощения.

В протокола допроса Даниила Хармса от 23 декабря 1931 года были следующие строки: «В область детской литературы наша группа привнесла… заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной.

К наиболее бессмысленным своим стихам… я отношусь весьма хорошо, расценивая их как произведения качественно превосходные».

Д. Хармс был настроен категорически против новой власти. Это просматривалось не только в его творчестве, но и в повседневной жизни. По воспоминаниям: «Даниил Иванович никогда не говорил “Ленинград”. Только “Петербург”. Улицу свою никогда не называл Маяковской, только Надеждинской».

Из показаний Антонины Оранжереевой в Ленинградском НКВД: «Ювачев-Хармс в кругу друзей доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно. Заявлял, что посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Хармс-Ювачев говорил, что… необходимо уничтожить весь пролетариат…».

На фронте Хармс не был, его комиссовали как психически больного человека.

Позже он говорил: «Если государство уподобить человеческому организму, то в случае войны я хотел бы жить в пятке».

Существует мнение, что Хармса арестовали по доносу. Исследователь его творчества и жизни утверждал: «Хармс с друзьями собирались и куражились в доме у женщины, муж которой был начальником следственного отдела Ленинградского НКВД! В доме чекиста они вели себя, как всюду. Донос в деле, конечно, есть».

Произведения Даниила Хармса, даже уже опубликованные, были непопулярны вплоть до начала 1960-х годов. В 1962 году был издан сборник его детских стихотворений «Игра». Вообще его детские стихотворения, по мнению критиков, наполнены особой домашней атмосферой.

Иван Иваныч самовар

Был пузатый самовар

Трехведерный самовар.

В нем качался кипяток,

Пыхал паром кипяток,

Разъяренный кипяток…

Около 20 лет после этого Хармса пытались изображать своеобразным веселым детским массовиком-затейником. Его стихи даже использовали при создании детских мультфильмов. Однако подобный образ совершенно не согласовывался с содержанием большинства его произведений.

С 1978 года в ФРГ начали публиковать собрание сочинений Д. Хармса. Эту публикацию подготовили благодаря сохраненным В. Эрлем и М. Мейлахом рукописям Хармса.

К середине 1990-х годов Даниила Хармса признали одним из основных представителей русской художественной словесности 1920–1930-х годов, которая в определенной степени противостояла советской литературе. Его произведения стали переиздавать, изучать в учебных заведениях.

22 декабря 2005 года в Санкт-Петербурге в честь Даниила Хармса была открыта мемориальная доска. Место для ее установки выбрано не случайно. Она была размещена на фасаде дома №11 на улице Маяковского. Именно по этому адресу и жил поэт до самого своего ареста.

Установку мемориальной доски приурочили к столетию «мастера литературного абсурда».

Архитектор Вячеслав Бухаев, автор мемориальной доски, изобразил Д. Хармса таким, как на известной фотографии – «в нелепой шляпе».

На памятнике архитектор также вырезал название одного из стихотворений поэта «Из дома вышел человек». Существует мнение, что именно так и был арестован Даниил Хармс – в домашней одежде вышел из дома и больше туда не возвратился…

Николай Михайлович Рубцов. «Я умру в крещенские морозы…»

Однажды поэт Николай Рубцов написал:

Я умру в крещенские морозы.

Я умру, когда трещат березы.

А весною ужас будет полный:

На погост речные хлынут волны!

Из моей затопленной могилы

Гроб всплывет, забытый и унылый,

Разобьется с треском, и в потемки

Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое…

Я не верю вечности покоя!

Кто мог тогда подумать, что это стихотворение станет пророческим.

Николая Рубцова, пожалуй, можно назвать самым злополучным поэтом России. Он не только сам умудрялся раз за разом попадать в неприятности, но и втягивал в них окружающих. При этом поразителен тот огромный поэтический дар, которым Рубцов был наделен от природы.

Родился Николай Рубцов в городе Емецке 3 января 1936 года. Отец Николая, Михаил Андрианович Рубцов, работал в местном леспромхозе в должности начальника ОРСа. Мать, Александра Михайловна Рубцова, была обычной домохозяйкой.

Семья Рубцовых была достаточно большой: мать, отец, три сына и три дочери. Николай родился пятым ребенком, долгое время был самым младшим, а потому находился в центре внимания не только своих родителей, но и остальных детей.

Накануне войны Николай Рубцов вместе со своей семьей переехал в Вологду. Там его отец начал работать в горкоме партии, откуда в 1942 году был призван на фронт. Это стало трагедией для семьи, так как незадолго до этого умерли жена Михаила Андриановича и две его старшие дочери. Разумеется, бросить своих детей одних старший Рубцов никак не мог, поэтому обратился за помощью к своей сестре Софье Андриановне. И тут Михаила ждал еще один неприятный сюрприз. Его сестра наотрез отказалась взять к себе всех его детей, согласившись приютить только старшую дочь – Галину. Младшие дети, оставшись без опеки отца, оказались разбросанными по стране: Альберт попал в ФЗУ, Борис и Николай – в Красковский дошкольный детдом.

Жизнь Николая Рубцова в детдоме оказалась несладкой. Шла война, в стране был голод. Единственное, что поддерживало силы маленького Коли – это тарелка постного бульона и 50 граммов хлеба, выдаваемые раз в день. Оголодавшие дети вынуждены были воровать продукты в ближайших населенных пунктах, на полях и огородах, а временами побирались на улицах.

Несмотря на то что всем детям в детдоме жилось нелегко, Коле приходилось гораздо тяжелее, ведь прошло совсем немного времени с того момента, как мальчик потерял сначала мать, а затем отца, братьев и сестер. Сильнее чем голод его угнетало одиночество, тем более что его младшего брата Бориса, с которым они вместе попали в детдом, через какое-то время решили оставить в Краскове, а Колю отправили в другой детский дом, находившийсяся в Тотьме. Маленький Борис был последней ниточкой, которая связывала Колю с семьей и родным домом, и вот она оборвалась. Единственная надежда была на отца, который вскоре вернулся с войны, однако и она не оправдалась.

Михаил Андрианович Рубцов, на время войны вынужденный отдать своих детей в чужие руки, не собирался вспоминать о них, вернувшись домой. Вскоре он женился и переехал в другой город, у него появились другие дети и он окончательно забыл и о Коле, и о его братьях, и о теперь уже взрослой дочери.

Тем временем Коля потихоньку обживался в детдоме и вскоре стал лучшим учеником. Третий класс мальчик закончил с наивысшими результатами, а потому был награжден похвальной грамотой. В это же время он написал свое самое первое стихотворение, о котором впоследствии говорил с немного ироничной грустной усмешкой.

Характер Коли, воспитанного в дружной семье, всегда был очень ласковым. Его товарищи по детдому не раз с удивлением наблюдали, как обиженный мальчик отбегал в сторону, закрывал лицо руками и плакал. Может быть именно благодаря этому Николай на протяжении всей своей детдомовской жизни находился под благосклонным покровительством воспитателей и сверстников, за что и получил кличку «Любимчик».

Летом 1950 года Николай Рубцов закончил семь классов, получил диплом и охотно покинул стены родного детдома. Вскоре он приехал в Ригу, где попытался поступить в мореходное училище, о котором мечтал последние несколько лет. К сожалению, его мечта так и не осуществилась, поскольку в училище брали юношей, которым уже исполнилось 15 лет, а Коля был на год моложе. Огорченный неудачей, молодой человек неохотно вернулся в Тотьму и поступил учиться в лесной техникум.

Однако мечте Рубцова о море, несмотря ни на какие жизненные препоны, все же суждено было сбыться. В 1952 году после окончания техникума он приехал в Архангельск, где, выгадав момент, устроился работать на старое судно «Архангельск» помощником кочегара.

Команда «старой калоши» состояла преимущественно из закоренелых бичей, взять над которыми верх оказалось не так просто, как мнилось Коле. Сильные, повидавшие жизнь мужики и в грош не ставили худенького наивного юнца, однако в море и под присмотром капитана остерегались задирать своего малолетнего товарища.

Николай проработал на «Архангельске» несколько месяцев, а затем уволился, чтобы продолжить учиться. В 1953 году он приехал в Киров, поступил в горный техникум, через год бросил его и начал беспорядочно ездить по стране, перебиваясь случайными заработками.

Весной 1955 года Николай Рубцов вернулся в Вологду и, движимый случайным порывом, сделал попытку найти отца. Зная, что он бросил детей, Коля, тем не менее, пересилил себя и первым пошел на контакт. Но встреча не принесла ему желаемого облегчения. У Михаила Андриановича Рубцова были новая жена, дети, хорошая работа в ОРСе и отдельная квартира. Появление почти забытого сына его определенно не обрадовало. Понявший это Николай молча повернулся и ушел. Вскоре он получил приглашение от своего старшего брата, Альберта, приехать и устроиться на работу к нему на особый полигон под Ленинградом, расположенный недалеко от поселка Приютино.

Николай вновь встретился со своим старшим братом, который к тому времени был давно женат и очень обрадовался родственнику. Коля быстро устроился на работу, поселился в местном общежитии, где вскоре встретил свою первую любовь – Таисию.

Красивая улыбчивая девушка необычайно понравилась Коле, но, увы, не взаимно. Тем не менее Таисия не отказывалась от свиданий с Николаем и охотно прогуливалась с ним по центральной улице поселка. Однако счастье Рубцова длилось недолго – в 1955 году ему пришлось идти служить в армию. Облегченно вздохнувшая Таисия проводила его с приличествующей случаю печалью, немного подумала и вышла замуж за другого.

Служил Николай на Северном флоте, визирщиком на эскадренном миноносце. Он быстро нашел общий язык с товарищами и легко преодолевал трудности, вскоре заслужив право приходить на заседания литературного объединения при известной в то время газете «На страже Заполярья», в которой вскоре начали появляться его стихи, которые, однако, не отличались особыми литературными достоинствами.

Осенью 1959 года Рубцов закончил службу и устроился работать на Кировский завод в Ленинграде. Там он впервые в жизни стал получать большую зарплату, которая позволяла холостому поэту нормально существовать, питаясь не только хлебом, макаронами и чаем. В одном из своих писем Альберту Коля с каким-то радостным недоумением признавал: «С получки особенно хорошо: хожу в театры и в кино, жру пирожное и мороженое и шляюсь по городу, отнюдь не качаясь от голода». Однако написанные ниже в том же письме строчки, напротив, дышать печалью: «Живется как-то одиноко, без волнения, без особых радостей, без особого горя. Старею понемножку, так и не решив, для чего же живу».

В 1960 году Рубцов регулярно посещал литературный кружок при газете «Кировец» и собрания литературного объединения «Нарвская застава». В это время он много писал. Это были и серьезные, и юмористические произведения, которые пользовались у коллег большим успехом.

В 1962 году вышла первая книга Рубцова «Волны и скалы». Немного позднее на одной из вечеринок он встретился с Генриеттой Меньшиковой. Вскоре они поженились, а спустя несколько месяцев у них родилась дочь, которую назвали Еленой. Рубцов, который еще в детстве остался без семьи, держа на руках маленького хрупкого ребенка, был вне себя от счастья. Дочка. Его собственная. Самый близкий человек в этом мире. Только одно событие омрачило для Николая этот год – умер от рака его отец. Несмотря на то, что Михаил Андианович уже давно умер в сердце своего сына, узнав о смерти отца, поэт все же огорчился.

Вскоре Рубцов легко поступил в Литинститут и спустя немного времени стал очень популярным у столичных читателей. Его стихи «Добрый Филя», «Осенняя песня» и «Видения на холме» были опубликованы и стали широко известными. Отношение к поэту среди его коллег тем не менее было разным. Некоторые считали Рубцова бездарным, другие одиозным, и только некоторые видели в нем гениального поэта.

Люди, хорошо знавшие Рубцова по годам его обучения в Литинституте, считали поэта очень мнительным и суеверным. Он с удовольствием рассказывал товарищам истории о нечистой силе и нередко гадал на различных предметах.

Однажды Рубцов принес в свою комнату в общежитии несколько листов черной копировальной бумаги, вырезал из них самолетики, открыл окно и сказал друзьям: «Каждый самолет – судьба. Как полетит – так и сложится. Вот судьба… (и он назвал имя одного из своих приятелей-студентов)». Черный самолетик вылетел на улицу из окна, плавно пролетел несколько метров и мягко приземлился на дорожку под окном. Второй самолетик повел себя точно также, а вот третий, о котором Рубцов сказал, что это его судьба, подхваченный случайным порывом ветра, резко взмыл вверх и вдруг, совершив крутой вираж, стремительно упал вниз, ударившись о землю. Бумага смялась. Увидев это, Рубцов побледнел, захлопнул окно, выбросил оставшуюся бумагу и больше никогда не гадал на судьбу. Еще несколько дней после этого происшествия Рубцов ходил мрачный и подавленный.

Зимой 1963 года Рубцов пьяным пришел в Центральный дом литераторов, устроил там скандал и драку, за что его в первый раз выгнали из Литинститута. Приказ об отчислении был подписан на следующий день после происшествия.

Ректор, человек незлопамятный и понимающий, далеко не случайно решил обойтись с нарушителем порядка столь сурово. Это объяснялось тем, что молодой поэт за время обучения в институте ранее уже неоднократно являлся главным действующим лицом пьяных историй, а происшествие в Доме литераторов лишь подтолкнуло руководство к принятию окончательного решения.

К счастью, вскоре выяснилось, что Рубцов был гораздо меньше виноват в происшедшем, чем казалось на первый взгляд, и ему с некоторыми оговорками разрешили продолжить обучение в институте. Ректор Литинститута И. Н. Серегин издал новый приказ, который гласил: «В связи с выявленными на товарищеском суде смягчающими вину обстоятельствами и учитывая раскаяние тов. Рубцова Н. М., восстановить его в числе студентов 2-го курса…».

Разумеется, ректор предполагал, что после такого случая Рубцов станет более осторожным и перестанет вести себя столь вызывающе. Он ошибся. Не прошло и полугода, как Николай стал инициатором новой скандальной истории. И вновь события развернулись в Центральном доме литераторов.

Николай в компании близких друзей сидел в кафе и отмечал очередное знаменательное событие. Молодые люди весело смеялись и шутливо хлопали друг друга по плечам. Рубцов весело рассказывал собутыльникам смешные истории и читал последние стихи. На сердце у него было удивительно легко. Однако приятный поначалу вечер закончился скандалом.

Незадолго до закрытия кафе Рубцов полушутливо потребовал у официантки водки. Девушка, и без того поглядывавшая на них с подозрением, решила не рисковать и отказала, заявив, что спиртное закончилось. При этом она на глазах Рубцова всего через несколько минут отнесла полный графин водки другим, более важным посетителям. Разумеется, пьяный и безмерно возмущенный Рубцов не стерпел и решительно заявил официантке: «Дадите водки – уйдем, нет – тоже уйдем, но платить за столик не будем!»

Официантка немедленно пожаловалась метрдотелю, который в свою очередь вызвал милицию. Студентов вывели из ресторана и повезли в местное отделение, но по дороге товарищи Рубцова таинственным образом исчезли и поэтому вся вина за произошедшее в ресторане легла на Николая.

Этот случай окончательно истощил терпение ректора института, и 26 июня того же года проштрафившийся Рубцов с позором был окончательно изгнан из института.

Невезение поэта в подобных случаях поразительно. Неприятности сопровождали его на протяжении всей жизни. Однако, к удивлению друзей, после отчисления из Литинститута Николай не потерял оптимизма, напротив, внешне он выглядел неплохо и, видимо, не бедствовал. Объяснялось это достаточно просто. В то время его личная жизнь протекала более чем благополучно. С женой и дочерью у него были очень хорошие отношения, а журналы «Молодая гвардия» и «Юность» впервые опубликовали достаточно большие сборники его стихов. Таким образом, у поэта была не только моральная, но и финансовая поддержка. Однако вечное невезение Рубцова, временно задремав, вскоре проснулось и с огромным энтузиазмом взялось за дело.

Деньги, полученные от издательств, быстро закончились, а взять новые ему было неоткуда. Мизерные гонорары, присылаемые из газеты «Ленинское знамя», где он периодически печатался, никаким образом не могли покрыть издержки Николая. Молодой человек голодал, ходил в жалких обносках и не имел возможности даже лишний раз помыться.

И тут, как будто финансовых неприятностей было мало, пришла новая беда. Безработный Рубцов был публично объявлен тунеядцем. Его портрет был вывешен в сельпо деревни, где он был прописан, а сам поэт раскритикован общественностью. Вот тут он понял, каково быть объектом насмешек людей. То обозленный на весь свет, то теряющий сознание от голода, то плачущий от бессильной обиды, Рубцов нашел утешение в своем творчестве. Единственным, что поддерживало его силы в эти дни, стали самогон и водка, которыми его угощали такие же, как он, безработные опустившие люди. Тем не менее именно в это неблагополучное для него время Рубцов написал стихи, которые в дальнейшем в большинстве своем вошли в число лучших произведений российской поэзии.

Зимой 1965 года Николай Рубцов, благодаря помощи своих друзей, опять вернулся к учебе в Литературном институте. Тем не менее, поскольку столичной прописки у поэта не имелось, ему пришлось постоянно переезжать с места на место, ночуя то у своих друзей, то в заброшенных домах, то на вокзальных скамейках. Весной 1965 года его неприкаянная жизнь закончилась. Он в третий раз был отчислен из института за очередную пьяную выходку, опять привлекшую к себе внимание органов правопорядка.

На этот раз отчисление Рубцова даже не обсуждалось. Ректор института решительно положил перед неудачливым студентом его документы и с облегчением указал на дверь. Рубцов, не удержавшись, расплакался и с тяжелым сердцем вышел на улицу.

Несчастья продолжали преследовать поэта. В том же году его теща, настроив дочь против зятя, начала изводить Николая, подталкивая его уйти из дома. В конце концов поэт так и сделал. Следующие несколько лет он скитался по стране, побывав даже в Сибири. Перебиваясь случайными заработками, голодая, лишенный крова и близких людей, поэт тем не менее продолжал писать. Именно тогда из-под его пера вышел очередной сборник стихов, который Рубцов назвал «Звезда полей». Эта книга, которую он опубликовал, вернувшись, наконец, в столицу, сделала поэта популярным и привела его в Союз писателей.

Через некоторое время Николаю показалось, что его личная и профессиональная жизнь начала устраиваться. Ему дали комнату в общежитии. Он наконец-то закончил Литинститут и начал работать в редакции газеты «Вологодский комсомолец». Затем он получил небольшую однокомнатную квартиру, которая показалась полунищему поэту верхом роскоши. Казалось бы, жизнь постепенно налаживалась, но ожидания Николая не оправдались. 2 мая 1969 году в его жизнь вошла Людмила Дербина, в конце концов приведшая поэта к гибели.

Рубцов познакомился с Дербиной в общежитии Литературного института, однако в первую их встречу поэт произвел на нее весьма отталкивающее впечатление. В то время Рубцов носил ветхое неприметное пальто, старый вытертый берет и буквально разваливающиеся ботинки. Неудивительно, что Люда с отвращением от него отвернулась. Но прошло четыре года, Дербина случайно прочитала книгу Рубцова «Звезда полей», и мир для нее изменился.

К моменту следующей встречи с Рубцовым у Дербиной позади уже было неудачное замужество, от которого осталась маленькая дочь. Услышав, что личная жизнь Николая тоже не устроена, она захотела узнать его получше. У них завязался бурный роман, и Люда вместе с дочерью переселилась поближе к Рубцову.

Молодая Дербина, неосмотрительно отдавшая свое сердце Николаю, изо всех сил «хотела сделать его жизнь более-менее человеческой…» Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил. Купила я ему как-то куртку, замшевую, на “молнии”. Через месяц спрашиваю – где? Он так спокойно: “А-а, подарил, понравилась тут одному”.

Все восхищались его стихами, а как человек он был никому не нужен. Его собратья по перу относились к нему снисходительно, даже с насмешкой, уж не говоря о том, что равнодушно. От этого мне еще более было его жаль. Он мне говорил иногда: “Люда, ты знай, что, если между нами будет плохо, они все будут рады…”

Отношения между Рубцовым и Дербиной были очень неровными. Их знакомые постоянно удивлялись – Николай и Люда то ссорились и расходились навсегда, то вдруг неожиданно опять сходились и некоторое время жили душа в душу. Создавалось впечатление, что над этой парой витало какое-то проклятье, которое не позволяло им ни жить вместе, ни окончательно разойтись.

Зимой 1971 года Рубцов отчаялся что-либо изменить в своей жизни. Как будто ощущая тяготеющее над ним проклятье, он написал в «Элегии»: «Я умру в крещенские морозы…» Говорят, что у многих поэтов и писателей есть дар предвидения, возможно, и Рубцов был им наделен, поскольку написанные им роковые слова оказались пророческими.

В декабре этого года Николай и Люда в очередной раз поссорились и разошлись. 5 января Дербина, решив простить возлюбленного, приехала к нему домой, где они не просто помирились, а решили наконец узаконить свои отношения, то есть пожениться. Регистрация брака была назначена на 19 февраля.

18 января Рубцов и Дербина пошли в паспортный стол, чтобы прописать Люду в квартире Николая, но получили категоричный отказ, поскольку в квартире Рубцова не было место для ребенка Дербиной. Расстроенные молодые люди вышли из жилконторы и решили зайти к друзьям, работавшим в редакции газеты «Вологодский комсомолец», но намерения своего так и не выполнили. Проходя мимо знаменитого среди журналистов ресторана «Север», пара неожиданно встретила не вполне трезвую компанию друзей-журналистов. Обрадовавшись неожиданному развлечению, Рубцов и Дербина решили пойти с ними в шахматный клуб, чтобы отметить там день рождения одного из знакомых.

В разгар веселья Николай, бывший уже сильно навеселе, неожиданно приревновал подругу к журналисту Задумкину, сидевшему неподалеку. Ценой невероятных усилий Люде удалось превратить назревающий скандал в шутку. Рубцов успокоился, но обрадовалась Дербина слишком рано. Вся изрядно подвыпившая компания отправилась на квартиру Рубцова, чтобы продолжить вечеринку. И тут события приняли опасный оборот.

В Николае вновь разгорелась ревность. Он начал скандалить и кидаться с обвинениями на Задумкина. Собутыльники Николая, видя, что поэта не удастся утихомирить так же легко, как в ресторане, спешно откланялись и удалились. В квартире остались только Рубцов и Людмила. Упреки посыпались с новой силой. Николай обвинил возлюбленную в измене не только с Задумкиным, но и с другими журналистами, а также рассказал, что он сделает с ней и ее предполагаемыми любовниками. У слушавшей его женщины от таких откровений буквально волосы встали дыбом. Потрясенная Людмила на этот раз решила не просто уйти от Николая, а никогда больше к нему не возвращаться.

Уже значительно позже, рассказывая свою историю в отделении милиции, в полном отчаянии, но твердо она говорила: «Я замкнулась в себе, гордыня обуяла меня. Я отчужденно, с нарастающим раздражением смотрела на мечущегося Рубцова, слушала его крик, грохот, исходящий от него, и впервые ощущала в себе пустоту. Это была пустота рухнувших надежд.

Какой брак?! С этим пьянчужкой?! Его не может быть!

– Гадина! Что тебе Задумкин?! – кричал Рубцов. – Он всего лишь журналистик, а я поэт! Я поэт! Он уже давно пришел домой, спит со своей женой и о тебе не вспоминает!..

Рубцов допил из стакана остатки вина и швырнул стакан в стену над моей головой. Посыпались осколки на постель и вокруг. Я молча собрала их на совок, встряхнула постель, перевернула подушки…

Рубцова раздражало, что я никак не реагирую на его буйство. Он влепил мне несколько оплеух. Нет, я их ему не простила! Но по-прежнему презрительно молчала. Он все более накалялся. Не зная, как и чем вывести меня из себя, он взял спички и, зажигая их, стал бросать в меня. Я стояла и с ненавистью смотрела на него. Все во мне закипало, в теле поднимался гул, еще немного, и я кинулась бы на него! Но я с трудом выдержала это глумление и опять молча ушла на кухню…

Где-то в четвертом часу я попыталась его уложить спать. Ничего не получилось. Он вырывался, брыкался, пнул меня в грудь… Затем он подбежал ко мне, схватил за руки и потянул к себе в постель. Я вырвалась. Он снова, заламывая мне руки, толкал меня в постель. Я снова вырвалась и стала поспешно надевать чулки, собираясь убегать.

– Я уйду.

– Нет, ты не уйдешь! Ты хочешь меня оставить в унижении, чтобы надо мной все смеялись?! Прежде я раскрою тебе череп!

Он был страшен. Стремительно пробежал к окну, оттуда рванулся в ванную. Я слышала, как он шарит под ванной, ища молоток… Надо бежать! Но я не одета! Однако животный страх кинул меня к двери. Он увидел, мгновенно выпрямился. В одной руке он держал ком белья (взял его из-под ванны). Простыня вдруг развилась и покрыла Рубцова от подбородка до ступней. “Господи, мертвец!” – мелькнуло у меня в сознании.

Одно мгновение – и Рубцов кинулся на меня, с силой толкнул обратно в комнату, роняя на пол белье. Теряя равновесие, я схватилась за него, и мы упали. Та страшная сила, которая долго копилась во мне, вдруг вырвалась, словно лава, ринулась, как обвал… Рубцов тянулся ко мне рукой, я перехватила ее своей и сильно укусила. Другой своей рукой, вернее, двумя пальцами правой руки, большим и указательным, стала теребить его за горло. Он крикнул мне: “Люда, прости! Люда, я люблю тебя!” Вероятно, он испугался меня, вернее, той страшной силы, которую сам у меня вызвал, и этот крик был попыткой остановить меня. Вдруг неизвестно отчего рухнул стол, на котором стояли иконы, прислоненные к стене. На них мы ни разу не перекрестились, о чем я сейчас горько сожалею. Все иконы рассыпались по полу вокруг нас. Сильным толчком Рубцов откинул меня от себя и перевернулся на живот. Отброшенная, я увидела его посиневшее лицо. Испугавшись, вскочила на ноги и остолбенела на месте. Он упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье, которое рассыпалось по полу при нашем падении.

Я стояла над ним, приросшая к полу, пораженная шоком. Все это произошло в считанные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец. Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, его толчок был агонией. Уткнувшись лицом в белье и не получая доступа воздуха, он задохнулся…

Тихо прикрыв дверь, я спустилась по лестнице и поплелась в милицию. Отделение было совсем рядом, на Советской улице…»

Ю. Нагибин, описывая произошедшие в квартире Рубцова события, писал в своем дневнике: «Когда он, хрипя, лежал на полу, она опомнилась и выбежала на улицу. “Я убила своего мужа!”, – сказала она первому встречному милиционеру. “Идите-ка спать, гражданка, – отозвался блюститель порядка. – Вы сильно выпимши”. – “Я убила своего мужа, поэта Рубцова”, – настаивала женщина. “Добром говорю, спать идите. Не то – в вытрезвитель”. Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут случился лейтенант милиции, слышавший имя Рубцова. Когда они пришли, Рубцов не успел остыть. Минут бы на пять раньше – его еще можно было бы спасти…».

Людмила Дербина была приговорена Вологодским городским судом «к семи годам лишения свободы за умышленное убийство в ссоре, на почве неприязненных отношений». Отсидев в тюрьме пять с половиной лет, Дербина была амнистирована. Выйдя на свободу, она написала книгу «Воспоминания», где подробно, ничего не приукрашивая, описала жизнь и смерть Николая Рубцова.

В 1973 году могила Николая Рубцова была увенчана мраморным надгробием – плитой с изображенным на ней барельефом Рубцова, под которым была аккуратно выбита строка из его собственного стихотворения: «Россия, Русь! Храни себя, храни!».

Александр Аркадьевич Галич. Удар током

од Новый год пожилая женщина получила необычное письмо. На конверте не стояло обратного адреса, он не был подписан. Женщина вскрыла конверт, и из него выпал листок бумаги, вырванный из календаря, на котором имелась только одна строчка, напечатанная на машинке: «Принято решение убить вашего сына Александра». Женщина помертвела, медленно опустилась на табурет. Потом подошла к телефону, набрала номер диспетчерской и попросила соединить с Парижем.

Вскоре она услышала родной голос: «Мама! С Новым 1977 годом! Как у тебя дела? Как здоровье?». Женщина убедилась, что ее сын, Александр Галич, жив и здоров. Возможно, это чья-то глупая шутка. Однако сомнения остались. Ведь в письме не сказано «убит», сказано «принято решение убить». И вся ее жизнь превратилась в тягостное ожидание неотвратимого конца, в котором она не сомневалась. Сам Галич ничего не знал о предупреждении и готовился к празднику. Это был последний Новый год, который встречал Александр Галич.

…Расцвет творчества Галича в СССР пришелся на конец 1960-х годов. В марте 1968 года он выступал на фестивале песенной поэзии «Бард-68». Фестиваль проходил в Новосибирском академгородке, но, несмотря на это, в зале не было ни одного свободного места, люди даже сидели на ступеньках, стояли в проходах, в дверных проемах.

…И не веря ни сердцу, ни разуму,

Для надежности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не против, конечно, а за!

Где теперь крикуны и печальники?

Отшумели и сгинули смолоду…

А молчальники вышли в начальники.

Потому что молчание – золото.

Промолчи – попадешь в первачи!

Промолчи, промолчи, промолчи!

С этой песни начал свое выступление Галич, и весь зал сразу же подхватил:

Вот как просто попасть в богачи,

Вот как просто попасть в первачи,

Вот как просто попасть – в палачи:

Промолчи, промолчи, промолчи!

Песню «Памяти Пастернака» слушали стоя и молча, а когда певец закончил, зал взорвался аплодисментами. По решению жюри Галич был награжден почетной грамотой Сибирского отделения Академии наук СССР, в которой говорилось: «Мы восхищаемся не только Вашим талантом, но и Вашим мужеством». Поэту вручили приз – серебряную копию пера Пушкина.

Это было всеобщее признание, и оно было заслуженным. Галич много работал: в театрах ставили его пьесы, по его сценариям снимали фильмы.

Он был членом Союза писателей СССР (с 1955 года) и членом Союза кинематографистов (принят в 1958). Однако очередной этап его творчества – бардовские песни – стал причиной того, что жизнь Галича так резко изменилась.

В то время не принято было публично выступать против Советской власти. За это все еще можно было заплатить свободой или жизнью, в лучшем случае – полным забвением. Но он продолжал писать стихи, которые в тот период могли показаться именно таким «публичным выступлением».

Так и произошло: однажды Галича вызвали в секретариат Союза писателей и сделали серьезное предупреждение. Не было ничего страшного в том, что дома он раскрыл тетрадь и записал в нее новое стихотворение, но вот исполнять свои стихи с эстрады ему не рекомендовалось. Ему довольно ясно сказали, чтобы он внимательнее следил за своим репертуаром. Как ни странно, он не обратил на предупреждение никакого внимания.

Однако выступал он в то время нечасто, так как был занят подготовкой к съемкам мюзикла «Я умею делать чудеса» и совместно с Марком Донским писал сценарий к фильму о Шаляпине. Кроме того, вскоре должна была состояться премьера фильма «Самый последний выстрел», в работе над которым он также принимал активное участие. Так что времени на выступления совершенно не было. Лишь изредка, когда выдавался свободный вечер, он просил жену Ангелину накрыть стол, поставить несколько бутылок вина и приглашал друзей.

Такие встречи с друзьями всегда доставляли Александру Галичу большое удовольствие, это был его своеобразный способ отдыхать. Однако жене такие встречи не нравились. Она просила Александра не пить много: он нередко злоупотреблял алкоголем, что уже привело к одному инфаркту. Но главное, просила не петь. А как же можно не петь, если гости сами протягивают гитару и просят спеть их любимые песни? Ангелина просила, чтобы он хотя бы не позволял никому записывать его домашние выступления на магнитофон. Ведь эти записи расходились по всей стране, и рано или поздно могли привести к окончанию его карьеры или даже к ссылке.

Ангелина оказалась права. Кассета попала в руки члена Политбюро Дмитрия Полянского, и уже через день он на очередном заседании поднял вопрос об «антисоветских песнях» барда Александра Галича. Вспомнили о его выступлении на фестивале бардовской песни, о том, что сборник его песен был издан на Западе.

На Галича начались гонения. Как ни странно, он совершенно не ожидал этого и не был к этому готов, несмотря на то что многие друзья просили его проявить осторожность, что жена неоднократно говорила ему, чем все может закончиться. И вот то, о чем его все предупреждали и во что он не верил, все же случилось.

В конце 1971 года Галича вызвали в секретариат Союза писателей. Всем было понятно, что результат этого вызова мог быть только один – исключение. Галич впоследствии вспоминал: «Я пришел на секретариат, где происходило такое побоище, которое длилось часа три, где все выступали – это так положено, это воровской закон – все должны быть в замазке и все должны выступить обязательно, все по кругу…

Было всего четыре человека, которые проголосовали против моего исключения. Валентин Петрович Катаев, Агния Барто – поэтесса, писатель-прозаик Рекемчук и драматург Алексей Арбузов, – они проголосовали против моего исключения, за строгий выговор. Хотя Арбузов вел себя необыкновенно подло (а нас с ним связывают долгие годы совместной работы), он говорил о том, что меня, конечно, надо исключить, но вот эти долгие годы не дают ему права и возможности поднять руку за мое исключение. Вот. Они проголосовали против.

Тогда им сказали, что нет, подождите, останьтесь. Мы будем переголосовывать. Мы вам сейчас кое-что расскажем, чего вы не знаете.

Ну, они насторожились, они уже решили – сейчас им преподнесут детективный рассказ, как я где-нибудь, в какое-нибудь дупло прятал какие-нибудь секретные документы, получал за это валюту и меха, но… им сказали одно-единственное, так сказать, им открыли:

– Вы, очевидно, не в курсе, – сказали им, – там просили, чтоб решение было единогласным.

Вот все дополнительные сведения, которые они получили. Ну, раз там просили, то, как говорят в Советском Союзе, просьбу начальства надо уважить. Просьбу уважили, проголосовали, и уже все были за мое исключение. Вот как это происходило…».

В начале 1972 года его исключили из Союза кинематографистов. Это исключение прошло более спокойно: на повестке дня было 15 вопросов. Первые 14 касались проблем узбекского кино, последний – исключения Галича по письму Союза писателей СССР.

Оба исключения следовало воспринимать как то, что Галича больше не существует. Перестали ставить его пьесы, печатать стихи, не снимали фильмы по его сценариям. Уже начавшиеся съемки были прекращены. Разумеется, были запрещены все его выступления на эстраде. Галич мгновенно лишился всех средств к существованию. Тогда же он пережил второй инфаркт, после которого его признали инвалидом, присвоили вторую группу и дали пенсию в 60 рублей.

Он распродал часть имущества, в том числе свою богатую библиотеку, затем начал устраивать домашние концерты, собирая по 3 рубля за вход. Анонимно писал сценарии. Но денег катастрофически не хватало.

Как правило, в то время, если человек, находясь в положении, в котором пребывал Галич, продолжал сопротивляться, ему нередко говорили: «Поезжайте на запад» (то есть в иммиграцию), – а если человек отказывался, добавляли: «Иначе придется ехать на восток».

В 1974 году на Западе была издана вторая книга песен Галича под названием «Поколение обреченных». Вскоре его пригласили в Норвегию, на семинар, посвященный творчеству К. С. Станиславского. Галич отправился за визой. Вместо визы ему за короткий срок оформили все документы для выезда на постоянное место жительства и выдали билет.

В течение года Галич с женой жили в столице Норвегии Осло, где Александр Аркадьевич читал лекции по истории русского театра. Через год они переехали в Германию, в Мюнхен, где Галич работал на радио «Свобода». Наконец супруги переехали в Париж, где Галич и провел последние годы своей жизни.

Даже за границей он не прекращал творить: написал пьесу «Блошиный рынок», несколько песен. Еще больше у него было планов. Не отказался он и от злоупотребления алкоголем и увлечения прекрасным полом.

Галич любил женщин всегда, на протяжении всей жизни, и даже женитьба не мешала ему заводить все новые и новые романы. Первая жена Александра, актриса Валентина Архангельская, родила ему дочь Алёну, но брак очень быстро распался.

Причиной стали не только измены Александра, но и его мать. Архангельская получила приглашение работать в иркутском театре и приняла его. Александр с дочерью вскоре должен был переехать к ней, но мать поэта категорически запретила ехать в Сибирь, да еще и везти туда маленького ребенка, а Валентине отправила письмо: если она хочет сохранить семью, пусть возвращаются. Валентина отказалась.

Именно в этот период, вскоре после распада семьи, Александр отказался от своей фамилии Гинзбург и взял псевдоним Галич.

Вторая жена поэта, Ангелина Шекрот, смотрела на измены мужа спокойно. Несмотря на молодой возраст, она уже побывала замужем и имела дочь, но ее муж погиб во время Второй мировой войны. Ее характерными чертами были спокойствие, чувство собственного достоинства и необычайная стройность, даже худоба, из-за которой Галич прозвал ее Нюшкой и Фанерой Милосской.

Разумеется, Ангелина пыталась бороться с любвеобильностью мужа, но делала это спокойно и с достоинством, не устраивая скандалов. По воспоминаниям Н. Милосердовой, «Аня не требовала от Галича верности, состояние влюбленности было для него естественным творческим стимулятором, никакого отношения не имеющим к их любви. Он был бабником в самом поэтическом смысле этого слова. Нюша его не ревновала, к романам мужа относилась с иронией. Скажем, однажды “возмутилась”: „Ладно бы выбрал себе кустодиевско-рубенсовский тип, можно понять. Но очередная пассия – такая же „фанера“”. И она решила “воздействовать” на даму – догнала их, собравшихся “погулять”, и долго впихивала мужу разные лекарства, заботливо инструктируя даму, в каком случае что применять.

Не помогло, дама разгадала ее ход: “Нюша, дайте еще клистир и ночной горшок, да побыстрее, а то мы не успеем полюбоваться закатом”».

Ангелина оставалась спокойной даже после того, как у Галича в 1967 году родился внебрачный сын Гриша от Софии Войтенко, художницы по костюмам киностудии им. Горького.

Галич, несмотря на то что был уже не молод, продолжал заводить романы и за границей. Очевидцы рассказывают, что однажды обманутый муж одной из женщин появился на радио «Свобода» с жалобой на Галича. Более того, одна из любовниц Галича, узнав, что он покидает СССР, добровольно отправилась за ним, уверяя, что без него она жить не сможет.

Со временем жизнь Галича и его жены за границей наладилась. У него появились собственное дело и стабильный доход. Поэт перестал надеяться на то, что ему удастся когда-нибудь вернуться, и смирился с тем, что остаток жизни ему придется провести за границей. Так и случилось. Прожив на Западе три с половиной года, он умер.

Ему было 59 лет, но причиной его смерти была не болезнь, а несчастный случай, совершенно неожиданно приведший к такому трагическому концу. Обстоятельства его смерти настолько необычны, что у многих вызывают сомнения. На сомнения также наводит и письмо, которое мать Александра получила почти за год до его трагической гибели.

…Получив то злосчастное письмо, мать Галича очень забеспокоилась, однако Александру ничего не сказала. Все же она решила как можно скорее выехать к нему под предлогом, что соскучилась, хочет повидаться с сыном, и начала оформлять документы на выезд. Вместе с ней в Париж должна была поехать дочь Галича, Алёна Архангельская-Галич. Она говорила с отцом летом 1977 года, и он надеялся, что Алёне также удастся получить разрешение на выезд. Однако надежды не оправдались, поездка не состоялась.

Прошло еще несколько месяцев, наступил декабрь. Галич приобрел стереокомбайн «Грюндиг», выполняющий одновременно функции телевизора, магнитофона и приемника. Аппаратура была приобретена в Италии, так как цены на нее там были ниже. Носильщики доставили большую коробку в квартиру Галичей и ушли, сообщив, что для подключения аппаратуры нужен специальный мастер, который придет на следующий день.

Галич вместе с женой вышел на прогулку. Ангелина отправилась по делам, а Галич повернул назад, домой. Зайдя в квартиру, он, не раздеваясь, решил попробовать подключить комбайн самостоятельно, но, будучи плохо знакомым с техникой, вставил антенну не в антенное гнездо, а в отверстие в задней стенке и случайно коснулся ею цепей высокого напряжения. В тот же момент он упал и коснулся ногами батареи, из-за чего через его тело прошел сильный электрический разряд, что и стало причиной его смерти. Такова официальная версия случившегося.

Когда жена вернулась домой, он был еще жив. Вызвали скорую помощь, но врачи уже ничего не могли сделать, Галич вскоре умер.

Многие, кто знали Галича лично, были поражены такой странной и нелепой смертью. Так, Владимир Войнович впоследствии вспоминал: «Его смерть – такая трагическая, ужасно нелепая. Она ему очень не подходила. Он производил впечатление человека, рожденного для благополучия. Но ведь смерть не бывает случайной! Такое у меня убеждение – не бывает. Судьба его была неизбежна, и это она привела его в конце концов к такому ужасному концу, где-то в чужой земле, на чужих берегах, от каких-то ненужных ему агрегатов».

Вообще, многие близкие люди начали высказывать догадки, что гибель Галича была подстроена сотрудниками КГБ. После его смерти стало известно и о письме-предупреждении, что еще больше утвердило людей в версии об убийстве.

Дочь Галича, знакомая с подробностями случившегося, также сомневалась в том, что смерть произошла в результате несчастного случая: «Специалисты утверждают, что этого не могло быть, что напряжение было не настолько большим, чтобы убить. При его росте, под два метра, он не должен был так упасть, упершись в батарею. Ангелины в доме не было всего пятнадцать минут, она уходила за сигаретами.

Она кричала. Улица была узенькая, напротив находилась пожарная охрана, первыми, услышав крик Ангелины, прибежали пожарные, они вызвали полицию, полиция вызвала сотрудников радиостанции “Свобода”. Почему? Почему не увозили его, пока не приехала дирекция “Свободы”? И никто не вызвал “Скорую”.

Меня уверяли, что полиция в Париже исполняет функции и “Скорой помощи”, но не реанимации же. Один факт не дает мне покоя, мне намекнули, что если бы расследование продолжалось и было бы доказано, что это убийство, а не несчастный случай, то Ангелина осталась бы без средств к существованию. Ибо гибель папы рассматривалась как несчастный случай при исполнении служебных обязанностей – он ставил антенну для прослушивания нашего российского радио, он должен был отвечать на вопросы сограждан, у него на “Свободе” была своя рубрика.

Ангелина поначалу не соглашалась с этой версией и настаивала на дальнейшем расследовании. Но потом ее, видимо, убедили не рубить сук под собой – “Свобода” стала платить ей маленькую ренту, сняла квартирку. Расследование было прекращено. Но до сих пор очень многие сомневаются в достоверности этой версии…».

Однако и в этой версии есть некоторые неточности. Так, она утверждает, что жена Галича вышла за сигаретами и он воспользовался этим, чтобы подключить аппаратуру, в других версиях указывается, что они вышли вместе, а потом он один вернулся и, не раздеваясь, взял в руки антенну… Почему не раздеваясь?

Главным свидетелем случившегося являлась Ангелина: она первая обнаружила тело и могла бы точно рассказать, в каком оно было положении, что на Галиче было надето, сколько она отсутствовала дома и т. д.

Однако ее уже нет в живых: в 1986 году она умерла, причем также трагически. Согласно официальной версии, она уснула, находясь в состоянии алкогольного опьянения, с зажженной сигаретой в руке, что стало причиной пожара. Ангелина получила сильные ожоги и задохнулась в дыму.

Владимир Семенович Высоцкий. Пагубная привычка

Судьба Владимира Высоцкого во многом напоминает судьбу Сергея Есенина. Столь же трагическая, она позволила Владимиру навек остаться в памяти россиян.

В настоящее время у молодежи нет кумира, как в 70-е годы прошлого столетия, когда одним из кумиров был актер, поэт и бард Высоцкий. Слова его песен заучивались наизусть, печатались самиздатом, запрещались и критиковались властями, превозносились поклонниками и, безусловно, заставляли задуматься.

На сегодняшний день творчество Высоцкого является классикой, но, к сожалению, редко вспоминается, а напрасно.

Большинство песен Владимира Высоцкого писалось «для жизни». Они помогали людям лучше понять себя и друг друга. В них присутствуют и сила, и нежность, и широта и гибкость человеческой души, и память…

Песни Владимира Высоцкого условно делятся на несколько циклов: спортивный, военный, китайский, горный и т. д. Не хватило бы и нескольких столетий, чтобы прожить жизни тех персонажей, которых подробно и живо описывал автор в своих произведениях. Слыша песни Высоцкого «с криминальным уклоном», многие верили в то, что поэт провел какое-то время в тюрьме. Солдаты, слушая песни Высоцкого о войне, утверждали, что автор лично пережил все те события, о которых писал. Так же обстояло дело и с моряками, и с пилотами, и с альпинистами, и с шоферами.

В человеческой памяти Высоцкий навсегда останется «своим», и неважно, что большинство описанных им событий никогда не происходило – главное, что его песни говорят о настоящей жизни, без придуманного лоска и фальшивых заверений.

Владимир Высоцкий написал более 500 стихотворений и песен, сыграл более 30 ролей в кинокартинах, 20 – на театральной сцене и 8 – в радиопостановках.

С песнями Высоцкого многие его соотечественники долгие годы взлетали в небо на борту самолетов, выходили в долгое плаванье по «неизведанным водным просторам», а однажды в исполнении известных космонавтов А. Иванченкова и В. Ковалёнка до Земли из космоса донеслись слова одной из самых известных песен Высоцкого:

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а так

Если сразу не разберешь,

Плох он или хорош…

Владимир Высоцкий умер 25 июля 1980 года. Он был похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище. Могила поэта в любое время года пестрит разноцветными букетами живых цветов. Альпинисты называют именем Высоцкого опасные перевалы, а садоводы – новые сорта цветов, слова из написанных им произведений до сих пор высекают на могилах погибших героев, а астрономы Крымской обсерватории назвали одну из открытых ими малых планет именем Высоцкого.

Так кем же он был, Высоцкий? Чем он жил и чем дышал, как умер и кем остался в памяти потомков?

Родился Владимир Высоцкий в Москве 25 января 1938 года. Первые годы его жизни прошли спокойно и ничем не примечательны. Владимир рос и учился, изучая творчество поэтов прошлых поколений.

Однако когда ребенку исполнилось девять лет, все изменилось. Мальчику пришлось покинуть стены хорошо изученной столичной коммунальной квартиры и вместе с отцом-офицером отправиться в оккупированную Германию. К тому времени мать Владимира уже давно покинула семью, и сведений о ее местонахождении у сына не было никаких.

После войны Владимир вместе с мачехой поселился в Москве, где вскоре подружился со сверстниками, предпочитающими сопровождаемые несложными гитарными переборами блатные песни, навеянные призраком сталинского ГУЛАГа. Так гитара вошла в жизнь молодого Высоцкого.

Окончив школу, Владимир поступил в столичный инженерно-строительный институт. Некоторое время проучившись в нем, юноша ровно через два часа после наступления 1956 года принял судьбоносное решение бросить институт и стать артистом.

Произошло это, когда Владимир в компании лучшего друга Игоря Кохановского встречал новый год, делая чертежи, которые следовало сдать в предэкзаменационную сессию. Вдруг уже законченная работа Высоцкого, небрежно скомканная, полетела в мусорное ведро, а пораженный Игорь услышал сказанную решительным голосом фразу: «Все. Буду готовиться, есть еще полгода, попробую поступить в театральный. А это – не мое…»

Всерьез Высоцкий заинтересовался авторской песней, когда познакомился с творчеством известного барда и поэта Булата Окуджавы, которого впоследствии неоднократно называл своим учителем и которому уже значительно позднее посвятил свою «Песню о Правде и Лжи».

Первые свои песни Владимир написал в начале 60-х годов. Эти песни были совсем незрелыми, пронизанными духом «дворовой романтики», а потому никем, в том числе самим Высоцким, не воспринимались как серьезные. Лишь в 1965 году его творчество стало более зрелым. Впервые это признал Игорь Кохановский, услышав написанную другом «Подводную лодку»: “Подводная лодка” – это было уже всерьез. И я думаю, что именно эта песня заявила о том, что пора его творческой юности кончилась».

В это же время Высоцкий сделал первый шаг по тому пути, к которому так долго стремился – он пришел в театр на Таганке и встретился там с Юрием Любимовым, с которым его впоследствии связали прочные узы дружбы. Однако при первой встрече Владимир не произвел на Любимова особого впечатления. В своих мемуарах режиссер писал: «Ко мне в театр пришел наниматься молодой человек. Когда я спросил его, что он хочет прочитать, он ответил: “Я несколько своих песен написал, послушаете?”. Я согласился послушать одну песню, то есть, фактически, наша встреча должна была продлиться не более пяти минут. Но я слушал, не отрываясь, полтора часа».

Эта встреча с Любимовым открыла перед Высоцким творческое будущее на театральной сцене. В том же театре на Таганке он сыграл Гамлета, Хлопушу и еще другие не менее впечатляющие театральные образы. Но нельзя сказать, что театральная жизнь Высоцкого шла гладко. Дружеское отношение к нему Любимова не осталось незамеченным и немедленно вызвало кривотолки и зависть. Исключение составили только некоторые друзья Высоцкого – Демидова, Золотухин и Филатов, которые продолжали относиться к нему с неизменной симпатией.

Однако работой в театре Высоцкий решил не ограничиваться. Вскоре на телеэкранах появилcя знаменитый фильм «Место встречи изменить нельзя», где роль Жеглова сыграл уже хорошо известный в определенных кругах Владимир. Но мало кто знает, что Высоцкий первоначально хотел отказаться от этой роли. В 1978 году, весной, на даче Говорухина в Одессе собрались для обсуждения сценария фильма Влади, Высоцкий и сам хозяин дома, которого ждал большой сюрприз. Марина Влади, неожиданно расплакавшись, сказала Говорухину: «Отпусти Володю, снимай другого артиста!». Высоцкий был с ней полностью солидарен: «Пойми, мне так мало осталось! Я не могу год жизни тратить на эту роль». Удивленный этим двойным натиском, Говорухин, тем не менее, не уступил, о чем впоследствии нисколько не сожалел, говоря: «Как много потеряли бы зрители, если бы я сдался в тот вечер».

И в самом деле, Глеб Жеглов в фильме получился до того реалистичным, что еще долгое время после выхода картины на экраны телезрители считали Жеглова реальным человеком и писали письма, адресуя их «Капитану Жеглову. МВД».

Говоря о жизни и творчестве Высоцкого, невозможно не рассказать о Марине Влади, которая оставалась с певцом до конца и изо всех сил пыталась предотвратить те роковые события, которые повлекли за собой смерть Высоцкого.

Марина Влади впервые встретилась с Высоцким в 1967 году, однако, как выяснилось, Владимир был уже давно влюблен в девушку.

Он неоднократно смотрел фильм «Колдунья», в котором она снималась, и много лет мечтал о встрече с ней. И вот его желание исполнилось. После очередного спектакля Владимир пришел в ресторан ВТО, чтобы послушать вступление Влади.

Марина, описывая свою первую встречу с Высоцким, говорит так: «Краешком глаза я замечаю, что к нам направляется невысокий, плохо одетый молодой человек. Я мельком смотрю на него, и только светло-серые глаза на миг привлекают мое внимание. Но возгласы в зале заставляют меня прервать рассказ, и я поворачиваюсь к нему. Он подходит, молча берет мою руку и долго не выпускает, потом целует ее, садится напротив и уже больше не сводит с меня глаз. Его молчание не стесняет меня, мы смотрим друг на друга, как будто всегда были знакомы. Я знаю, что это – ты».

Прошло несколько лет. Владимир и Марина поженились и оставались верны друг другу до конца. Их брак длился 12 лет. Перед смертью Владимир все же успел написать на чистой стороне телеграфного бланка: «Я жив, двенадцать лет тобой храним…»

Со дня смерти Высоцкого прошло много лет, но все еще нет какой-либо определенной версии относительно причин его смерти. В советские времена было принято считать, что поэт умер от инфаркта, однако после опубликования документальных материалов о смерти поэта все изменилось.

С точки зрения современности наиболее достоверной представляется версия Виталия Манского, который в течение долгого времени близко общался с Высоцким. Этот немолодой уже режиссер через много лет после смерти друга решился открыто заявить о том, что Высоцкого сгубили наркотики.

На основе своих личных впечатлений и воспоминаний близких Высоцкому людей Манский поставил фильм «Владимир Высоцкий. Смерть поэта». Эта картина стала откровением для многих. Под впечатлением от увиденного работники «Родной газеты» подробно исследовали материалы, предоставленные им самим Манским, и опубликовали добытые сведения в очередном номере. Именно эти публикации позволили пролить свет на темные стороны жизни Высоцкого, узнать его не только как поэта и актера, но и как отчаявшегося, обессиленного тяжелой жизнью наркомана.

Художник Михаил Шемякин, близко знавший Высоцкого, с горечью признался журналистам, что «последние два года своей жизни Володя употреблял наркотики. По натуре он был человеком неистовым и сам остановиться не мог, а дружки из театра Любимова исправно снабжали его ампулами. Да и стоит учесть его харизму: когда он заходил в больницу и просил морфия, ему не отказывали… А началось все с обычного для русского человека состояния – похмелья. Володя сидел перед сценой и не мог выступать, а “добрые” люди снабдили его ампулой с морфием, да и укололи его в первый раз тоже дружки».

Это действительно шокирующие подробности, ведь для большинства людей Высоцкий и в качестве поэта, и в качестве актера, а прежде всего в роли Глеба Жеглова являлся идеалом отечественного слуги закона и просто хорошего человека. Советскому обывателю совсем нелегко было увидеть любимого актера и поэта с новой позиции.

Виталий Манский, поставивший скандальный фильм, будто считал, что шокировать российскую публику грязными подробностями личной жизни Высоцкого – его святой долг и право. Отвечая на вопросы удивленных и заинтригованных журналистов, он возмущался: «…буквально после смерти Володи, через два-три месяца, была арестована почти вся верхушка скорой помощи. Там был Игорек Годяев, который покончил с собой в это время. Он вертелся около Володи и таскал ему из скорой наркотики. Там пересажали кучу народа. Если хотите правду, так и говорите тогда правду. Что ж вы вокруг да около? Это сейчас Янклович стал говорить, что он наркотики доставал, а тогда он вообще отрекался. Это сейчас за давностью лет ему ничего не будет, вот он и заговорил. А как Володя перед ним на коленях стоял: “Дай, дай, дай!”, а тот говорил: “Вот отыграешь концерт, получишь”. Это почему-то он не рассказывает».

Такие шокирующие подробности личной жизни Высоцкого, представленные на обсуждение общественности, никого не смогли оставить равнодушными. Потрясенные почитатели с удивлением узнали, что жена поэта неоднократно отводила Высоцкого в наркологическую клинику, из которой он почти сразу уходил.

«А больше им занимался Лёня Сульповар, врач скорой помощи. Очень хороший, кстати, человек, который много раз нянчился с Володей. Марина все время тащила его на переливание крови, когда он запивал. И Лёня ей говорил: “Марина, нельзя так часто это делать, это очень сильный удар по сердцу”.

А она делала ему такую быструю перегонку крови. “Мы надрываем человеку сердце”, – говорил ей Лёня. “Ничего, он должен завтра быть на спектакле”. Она железная, солдат, а не баба. Конечно, если бы они его тогда забрали в Склиф, они бы его, может, и откачали. Но они не решились его брать, потому что он, видимо, был очень плохой».

Однако далеко не все оказались шокированы фильмом Манского. Известный столичный психолог Виктор Новиков, узнав о роковой страсти поэта, только тяжело вздохнул и неохотно признал: «Высоцкий разделил участь многих талантливых людей в России. Его сгубили наркотики, а сколько спились… В фильме Манского ничего уникального нет. Кто интересовался творчеством и личностью Высоцкого, все это знали – было много публикаций в прессе. Манскому РТР просто устроил хорошую рекламу».

Немного позднее заместитель директора Государственного научного центра социальной и медицинской психиатрии Института им. Сербского профессор Зураб Кекелидзе, выступив перед журналистами, упомянул о смерти Высоцкого, высказав и свое, более чем терпимое мнение относительно наркотической зависимости актера: «У каждого гения есть яркая сторона натуры, а есть темная. Пушкин был дуэлянтом, Достоевский – игроком. И у Высоцкого была своя оборотная сторона… Мы должны воспринимать человека полностью и таким, каким он был, а не анализировать его психопатологию. Высоцкий – выдающийся бард. Ценность его личности и его творчества не уменьшится даже от признания печального факта его наркозависимости».

Однако это все произошло уже после смерти Высоцкого, единственным свидетелем которой стал врач А. В. Федотов, рассказ которого был записан Валерием Перевозчиковым, биографом Высоцкого.

По словам Федотова, смерть не оказалась для Высоцкого неожиданностью. Изматывающая профессиональная деятельность и длительный прием наркотиков быстро подточили его силы.

Поэт несколько раз оказывался на грани гибели, от которой его спасала только быстрая и эффективная помощь врачей.

А. В. Федотов, считавший своим долгом присматривать за Высоцким, старался как можно больше времени проводить с больным, и именно поэтому ему «повезло» оказаться рядом с поэтом на гастролях в Бухаре, когда у Высоцкого в первый раз отказало сердце. «Вдруг прибегает Гольдман: “Володе плохо!” Я – туда. Он абсолютно бледный: беспокойство, громадные зрачки. Клиника отравления, но не только пищевого, и на глазах ему становится все хуже и хуже. А все стоят напуганные. Я закричал: “Ребята, он же умирает!”. Он успел сказать: “Толя, спаси меня…” Сказал и упал.

Я успел ввести ему глюкозу, но дезинтоксикация не наступала… Остановилось дыхание, на сонной артерии нет пульсации. И полное отсутствие сердечной деятельности. У меня был кофеин – ввел прямо в сердце. И стал делать искусственное дыхание: рот в рот. Абдулову показал, как делать массаж сердца. И, видимо, сердечная мышца возбудилась – сердце заработало. Минут через пять стали появляться самостоятельные дыхательные движения…»

Последние годы своей жизни Высоцкий был очень болен, боролся со своим недугом как мог, но силы воли хватало ненадолго. Наконец, не зная как еще можно помочь другу, Федотов решился на очистку крови – гемосорбцию, при которой кровь человека пропускается через фильтр из активированного угля. Это очень мучительная процедура, но Высоцкий согласился на нее, уже почти не имея сил двигаться или говорить.

К ужасу и удивлению Федотова, гемосорбция не только не помогла, а наоборот, ухудшила состояние больного. На следующий день кожа Высоцкого посинела, поэт сдавленно дышал, но крепился и даже отказался отменить очередное выступление.

18 июля 1980 года Высоцкий во время выступления почувствовал себя плохо. Вызвали скорую помощь, сделали укол, который на некоторое время привел его в чувство.

Словно предчувствуя близкую смерть, Высоцкий, вопреки всем советам врачей, несколько дней буквально тонул в наркотиках, ни на минуту не приходя во вменяемое состояние. Друзья и жена хотели положить его в больницу, но актер наотрез отказался.

23 июля к Высоцкому приезжала бригада медиков из института им. Склифосовского, которые хотели на следующий день забрать его с собой и подключить к аппарату искусственного дыхания, но опоздали.

Конец наступил 24 июля. Высоцкий, с трудом переставляя ноги и уже почти не контролируя себя, весь день бродил по комнатам, хватался за грудь. Когда приехал Федотов, Высоцкий лишь на мгновение остановился перед ним, чтобы поздороваться, и опять начал метаться. Врач с ужасом наблюдал за действиями больного и стал свидетелем того, как Высоцкий сказал Нине Максимовне: «Мама, я сегодня умру…» Федотов похолодел. Как любой врач, он мог с одного взгляда приблизительно оценить состояние больного и понимал, что Высоцкий не ошибается. Конец действительно был близок.

Ночью Федотов, чтобы хоть немного успокоить Высоцкого, сделал больному укол снотворного, но тот продолжал метаться, а потом неожиданно затих. «Он уснул на маленькой тахте, которая тогда стояла в большой комнате… Между тремя и половиной пятого наступила остановка сердца на фоне инфаркта. Судя по клинике – был острый инфаркт миокарда. А когда точно остановилось сердце – трудно сказать. Потом в свидетельстве о смерти мы записали: “Смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности, которая развилась на фоне абстинентного синдрома…”

25 июля 1980 года. На похороны Высоцкого вышла, как могло показаться, вся столица, несмотря на то, что официально о смерти поэта объявлено не было. Только маленькое объявление над открытым окном театральной кассы гласило: «Умер актер Владимир Высоцкий». Ни один из людей, пришедших в тот день на концерт Высоцкого, не захотел сдать кассиру билет, оставив его себе на память как драгоценную, овеянную бессмертной памятью талантливого человека, реликвию.

Виктор Робертович Цой. Последний герой

иктор Цой родился 21 июня 1962 года в городе Ленинграде. Отец Виктора, Роберт Максимович Цой, был инженером, а мать, Валентина Васильевна Цой, преподавателем физкультуры.

У Виктора не было ни сестер, ни братьев, он был единственным ребенком в семье. Мать очень гордилась сыном: «Я не раз читала, что смешение далеких кровей часто рождает талантливых людей. Сын у нас – метис: я – русская, коренная ленинградка, муж – кореец, родом из Казахстана. У Вити с детства проявлялись различные художественные наклонности. Он хорошо рисовал, лепил…»

В первый класс Виктор Цой пошел в ту школу, где преподавала его мать. Произошло это в 1969 году. За время учебы он вслед за матерью переходил из школы в школу, сменив, таким образом, 3 учебных заведения.

Валентина Васильевна Цой делала все, чтобы развивать таланты сына, она читала ему различные книги, поощряла любой интерес к творчеству.

В начальных классах Виктор Цой посещал изостудию. Музыка, наравне с рисованием, была постоянным его увлечением. Когда мальчик учился в пятом классе, родители подарили ему его первую гитару.

В 1974 году Цой поступил в среднюю художественную школу, в которой проучился до 1977 года. Именно там и образовалась первая группа, в которой он выступал – «Палата № 6». Лидером этой группы был Максим Пашков.

В 1977 году Виктор Цой закончил восьмой класс. После этого он поступил в художественное училище имени В. Серова. Максим Пашков позже вспоминал: «В Серовке мы смогли играть так, как нам хотелось, там были электрические инструменты. Играли на их вечерах, на танцах. В Серовке нашли и барабанщика – Толика Смирнова, он по тем временам считался одним из лучших. Вообще мы для нашего возраста играли очень неплохо, поскольку все время занимались только этим. На вечерах исполняли какие-то классические вещи из Dеер Рurрlе, Вlасk Saвваth, свою музыку. Что-то сочинял я, что-то – вдвоем с Витей…»

В 1978 году Цоя исключили из училища за неуспеваемость. Эту ситуацию еще более усугубило увлечение Виктора роком, так как в то время такая музыка считалась отягчающим обстоятельством. Родители на отчисление сына отреагировали на удивление спокойно: «Я его не очень-то ругала. Не хочешь учиться – не надо. Делай, что умеешь. Витя пошел на завод и в вечернюю школу. Но на заводе пришлось делать какие-то мелкие детали, замки, что ли, а такой монотонный труд отупляет. К тому же, помнила по себе, как хотелось, когда росла, читать, рисовать, но из-за работы была лишена всего этого. Вите тогда исполнилось шестнадцать. Поэтому я и решила – ничего страшного, если он бросит завод и будет только читать, учиться, просто заниматься саморазвитием. Потом поняла, что это решение стало моей самой большой удачей».

Как практически любой музыкант, Виктор Цой начинал с того, что перепевал чужие песни, копировал чей-то стиль. В то время ему очень нравилось творчество Михаила Боярского. Виктор пытался копировать стиль Боярского как в музыке, так и в одежде. Он говорил друзьям: «Это мой цвет, это мой стиль».

И это несмотря на то, что молодежь того времени была увлечена стилем панков – булавки, цепи, специфические прически. Пашков говорил о Цое: «Витя всегда был очень скромен в прическах и проявлениях. Даже не то, что скромен, он был гораздо консервативнее всей остальной компании и в наших “забавах” никогда не шел до конца. Наверно, это шло от какой-то его внутренней застенчивости. Потом из этого он выработал ту интеллигентность поведения на сцене, которая так отличала его от большинства ленинградских рокеров. В нем никогда не было разнузданности».

И на самом деле, Виктор Цой был довольно скромным человеком. Он стеснялся читать другим людям тексты своих песен, его постоянно нужно было подталкивать. Сначала это делали родители, потом друзья и жена.

Андрей Панов позже говорил: «Вышел в коридор, и с натуги чего-то написал, помню даже, была там фраза о металлоконструкциях… Мы посмотрели – действительно, неплохо написал. В первый раз. А потом прорвало. Очевидно, если человек с малого возраста читает, аранжирует, – должно было прорваться…» Но и тогда, когда «прорвалось» Цой очень смущался, предлагая на суд товарищей свои творения.

В 1979 году Виктор поступил в СГПТУ-61 на специальность резчика по дереву.

Летом 1981 года Цой вместе с Олегом Валинским и Алексеем Рыбиным создал группу «Гарин и гиперболоиды».

Уже осенью 1981 года группа «Гарин и гиперболоиды» приняла решение вступить в Ленинградский рок-клуб.

Как и большинство молодежи того времени, Виктор Цой и его друзья вели праздный образ жизни. Музыка – единственное, что их тогда занимало. Максим Пашков вспоминал: «Наша жизнь в то время представляла собой постоянные поиски какого-то праздника. Это было наше общее свойство – нам всем было очень скучно. Очень хотелось безумного перманентного праздника. Витя все время этим маялся, для него это была особая тема. Впрочем, и для меня тоже. Он ведь, вначале особенно, писал абсолютно конкретные вещи. И одна из первых его песен “Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти” – это боль. Куда пойти в гости и будет ли там весело? Чем заняться? Играть до одури на гитарах – вот, в общем, все, чем мы жили. Отсюда допинги, пьянство и все остальное».

После того как группу «Гарин и гиперболоиды» покинул Олег Валинский, группа сменила свое название и стала называться «Кино».

Первый альбом этой группы – «45» – был записан весной 1982 года.

Идешь по улице один.

Идешь к кому-то из друзей.

Заходишь в гости без причин

И просишь свежих новостей.

Просто хочешь ты знать,

Где и что происходит.

Просто хочешь ты знать,

Где и что происходит.

Звонишь по телефону всем.

Кого-то нет, а кто-то здесь.

Для разговоров много тем,

Для разговоров время есть.

Своим друзьям по группе Виктор Цой посвятил песню «Мои друзья». Эта песня полностью отражала состояние души Цоя, его взаимоотношения с разными людьми. Алексей Рыбин дал точную характеристику особенности характера Виктора Цоя в этот период его жизни: «Цой был гениальным фотографом – схватывал ситуацию, а потом показывал ее нам в том свете, при котором она была сфотографирована, ничего не прибавляя и не отнимая. Так он однажды зафиксировал всех нас и себя тоже и проявил за двадцать минут – мгновенно, на одном дыхании написал, как мне кажется, лучшую свою песню – “Мои друзья”. Вся наша жизнь того периода была в этой песне, здесь была и прекрасная музыка, и наше беспредельное веселье, и за ним – грусть и безысходность, которая тогда была во всем… И мы в 81-м чувствовали эту безысходность, может быть, не верили в нее, но чувствовали… И Цой спел об этом – это была первая песня про нас, первый серьезный взгляд на нашу жизнь. Это было грустно ровно настолько, насколько это было грустно в жизни».

Примерно в это же время в Ленинградском рок-клубе прошло совместное выступление двух групп – «Кино» и «Аквариум». Это был первый электрический концерт группы «Кино».

Увлечение музыкой мешало Виктору в учебе. Из-за этого он даже не получил диплом. В 1982 году Цой закончил учебное заведение со справкой. Это никак не отразилось на его настроении, и через некоторое время он пошел работать в реставрационные мастерские Екатерининского дворца в городе Пушкине.

Он работал не по специальности – стал реставратором лепных потолков. Работа была нелегкой, целый день Цою приходилось работать на стремянке под самым потолком. Из-за постоянной пыли у него потрескалась кожа на пальцах и было трудно играть на гитаре. Но, не обращая внимания на боль, Цой продолжал играть каждый день.

Примерно в это же время Виктор Цой познакомился со своей будущей женой Марианной. Она вспоминала о знакомстве с певцом: «Опять же где-то в гостях у Вити в руках оказалась гитара. Помню, я испугалась – мне уже приходилось выслушивать сочинения моих разнообразных знакомых. Ничего, кроме тихого ужаса, я при этом не испытывала. Но Витю, после того как он спел своих „Бездельников“ и „Солнечные дни“, захотелось попросить спеть еще…»

В то время Марианна работала декоратором в цирке, но забросила работу, помогая Виктору в его творчестве. Цоя окружали добрые и заботливые люди, которые в любую минуту могли прийти к нему на помощь. Через некоторое время Виктор познакомился с Борисом Гребенщиковым, который позже вспоминал это знакомство: «Познакомились мы… в электричке, когда ехали с какого-то моего концерта в Петергофе… Витька спел пару песен. А когда слышишь правильную и нужную песню, всегда есть такая дрожь первооткрывателя, который нашел драгоценный камень или там амфору Бог знает какого века – вот у меня тогда было то же самое. Он спел две песни. Одна из них была никакой, но показывала, что человек знает, как обращаться с песней, а вторая была „Мои друзья идут по жизни маршем“. И она меня абсолютно сбила с нарезки. Это была уже песня, это было настоящее. Когда через молоденького парня, его голосом проступает столь грандиозная штука – это всегда чудо. Такое со мной случалось очень редко, и эти радостные моменты в жизни я помню и ценю. Это и определяло наши отношения».

Осенью Цой сменил работу и поступил в садово-парковый трест резчиком по дереву. Марианна позже вспоминала: «Витя так достал своего мастера-начальника абсолютно наплевательским отношением к монархическим потолкам, что тот отпустил юного реставратора на все четыре стороны. И дальше его занесло в какой-то садово-парковый трест, где он резал скульптуру для детских площадок. Тоже не особенно усердствуя. Он тогда больше увлекался резьбой нэцкэ».

В этом же году в Москве впервые прошли акустические концерты группы «Кино».

В феврале 1983 года в рок-клубе прошел второй электрический концерт группы «Кино».

Теплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звездная пыль – на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок.

Солнечный день – в ослепительных снах.

Группа крови – на рукаве,

Мой порядковый номер – на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!

Весной 1983 года из группы «Кино» ушел Алексей Рыбин. На концертные выступления стали приглашать музыкантов из других групп. Людей не хватало. Опасаясь за будущее «Кино», Марианна уволилась из цирка и стала администратором группы.

Летом 1983 года Виктор Цой вместе с Юрием Каспаряном записал у Алексея Вишни фонограмму “Демо”, через некоторое время это произведение получило название «46».

Осенью того же года на Пряжке, в психиатрической больнице № 2, Цой прошел обследование, там ему выдали “белый билет”. Цой сделал это для того, чтобы не служить в армии. Он считал, что перестав заниматься музыкой даже на два года, он безнадежно отстанет от музыкальной жизни. Марианна, желая хоть как-то помочь своему любимому, устроилась в психиатрическую больницу художником-оформителем.

Этот период Марианна вспоминала так: «От нашей самой гуманной психиатрии в мире у него чуть не поехала крыша всерьез. Я не буду рассказывать о жутких условиях для несчастных людей, попавших в эту больницу, о практике делать уколы исподтишка спящим и прочих вещах, безответственности и нечестности. Это все по прошествии времени потихоньку исчезает из памяти. Помню только, что лечащий врач с маниакальной настойчивостью принялся выискивать изъяны психики пациента или же вывести его на чистую воду как симулянта. Его страшно раздражало, что он молчун. Но Цой упорно не отвечал на его вопросы – просто в силу природного характера, а не оттого, что хотел подразнить. Их единоборство продолжалось почти шесть недель. Наконец врач сдался, и Витю почти прозрачного выписали на волю…»

4 февраля 1984 года Марианна и Виктор поженились. Можно сказать, что после этого в жизни Виктора Цоя и группы «Кино» началась светлая полоса.

Весной 1984 года на втором фестивале рок-клуба прошло еще одно выступление группы «Кино». После этого группа получила лауреатское звание. Жена Цоя говорила: «По-видимому, мучительный период неудач сыграл положительную роль. Наконец, все, как говорится, срослось, и Цой показал, на что он способен».

Во второй половине 1984 года Виктор Цой в студии Андрея Тропилло записал альбом «Начальник Камчатки». Запись проходила при участии музыкантов «Аквариума». Примерно в это же время формируется второй состав группы «Кино»: Виктор Цой (гитара, вокал), Юрий Каспарян (гитара, вокал), Александр Титов (бас, вокал), Георгий «Густав» Гурьянов (барабаны, вокал).

Невеста Юрия Каспаряна, Джоанна Стингрей, вспоминала о знакомстве с Виктором Цоем: «Я познакомилась с ним в 1984 году. Он был тогда застенчивым, замкнутым, говорил медленно, низким голосом. Что-то в нем мне сразу понравилось. Может быть, то, что в отличие от многих других, он не пытался со мной немедленно подружиться только потому, что я – американка. Поначалу мы были приятелями, и только со временем он стал одним из моих самых верных друзей. Я помню, как в 1985 году я ему сказала, что рано или поздно он обязательно приедет ко мне в гости в Лос-Анджелес и мы поедем в Диснейленд, а потом на берег океана. Но он мне ответил, что я не “врубаюсь” и что я очень наивная. Тогда Виктор зарабатывал на жизнь, работая кочегаром, с вечеринок уезжал до часа ночи, чтобы успеть в метро, денег на такси у него не было. Но вот пришла гласность, его стали показывать по телевизору, а в газетах стали писать о выдающемся рок-певце Викторе Цое».

Весной 1985 года на третьем фестивале рок-клуба Виктор Цой стал лауреатом.

5 августа 1985 года в семье певца родился сын Саша. Виктор Цой очень радовался его рождению. «Пришел задолго до выписки, – делилась Марианна, – и был первым среди молодых отцов… Начались нескончаемые хлопоты. У меня было плохо со здоровьем, а Витя целыми днями стирал пеленки и по ночам играл на гитаре в кухне…»

Летом и осенью 1985 года группа «Кино» продолжила работу над двумя альбомами. В студии Тропилло был записан альбом «Ночь», а в студии Вишни –«Это не любовь».

Весной 1986 года на четвертом фестивале рок-клуба прошло очередное выступление группы. Виктору Цою был вручен диплом за лучшие тексты.

Летом 1986 года в Киеве начались съемки фильма «Конец каникул». Режиссером этого фильма был Сергей Лысенко, выпускник режиссерского факультета Киевского института культуры. Музыканты «Кино» согласились сниматься у никому не известного режиссера.

Примерно в это же время вышла пластинка «Red Wave».

Виктор Цой начал работать в котельной «Камчатка» и параллельно участвовал в съемках фильма «Рок» режиссера Алексея Учителя. Котельная стала своеобразным клубом рок-музыкантов. Здесь бывали многие популярные рок-певцы того времени.

Марианна вспоминала: «Место выглядело очень живописно, да и творилось там – дай бог другим кочегаркам! Виктор Цой, уже популярный человек, кидает лопатой в топку уголь! Наш друг Раш (кинорежиссер Рашид Нугманов) как увидел это, так сразу же начал снимать свой фильм “Йя-хха!”. Потом Алексей Учитель снимал здесь “Рок” – фильм, в котором приняла участие и я в качестве администратора. В общем, “Камчатка” цвела, и тусовка вокруг нее крепла… Странное и счастливое место!»

В это время Виктор Цой и его группа «Кино» были очень популярны в России. Был случай, о котором Цой рассказывал одному из своих друзей: «Однажды он рассказал мне, как к нему в кочегарку приезжал человек и стал орать, что ему, дескать, холодно, почему плохо топят… Виктор повернулся к нему лицом, и этот человек вдруг спросил: “Ты же Виктор Цой, известный певец. Что же ты здесь делаешь?” “Это моя работа”, – ответил Виктор. Тот человек сказал, что это просто невероятно».

Осенью и зимой 1986 года Цой принимал участие в съемках фильма «Асса».

Джоанна Стингрей вспоминала о характере Виктора Цоя: «Ему всегда нравилось шутить, принимать участие во всяких приключениях, но при этом он умел быть серьезным и заботливым. В 1986 году мне отказали в разрешении приехать в Советский Союз на собственную свадьбу с Юрием Каспаряном. Полгода я ждала визы, и это были шесть самых ужасных месяцев моей жизни. Мне тогда казалось, что все кончено, и именно Виктор поддерживал меня все это время. Он писал мне письма со смешными картинками, в которых повторял: “Джо, не грусти, ты обязательно вернешься. Мы все тебя ждем, мы – твои друзья и не забудем тебя. Пожалуйста, не плачь. Будь счастлива”. Его письма и телефонные звонки спасли мне жизнь».

Весной 1987 года на фестивале рок-клуба прошло очередное выступление группы. Там им был вручен приз «за творческое совершеннолетие». После этого был записан альбом «Группа крови».

Осенью 1987 года Виктор Цой снимается в фильме «Игла». В 1988 году этот фильм режиссера Рашида Нугманова вышел на экраны.

В Америке также прошла премьера фильма «Игла», на которой была Д. Стингрей: « …вместе с Рашидом поехали на фестиваль американского кино на премьеру его фильма “Игла”, в котором Виктор исполнил главную роль. После показа фильма Виктор сыграл с Юрием короткий концерт. Зал был заполнен до отказа голливудскими знаменитостями, и, хотя они не понимали ни слова, энергия Виктора, страсть его песен их захватила. К сожалению, это был первый и последний концерт Виктора в Америке, но для всех, кто видел его тогда, он будет незабываем. Все, с кем Виктор встречался в Америке, даже мельком, остались к нему неравнодушными».

В это время Марианна и Виктор стали постепенно отдаляться друг от друга. В Москве певец познакомился с Наташей, которая вскоре стала его гражданской женой.

В то же время Марианна и Саша по-прежнему оставались для него близкими людьми: «Он много говорил об ответственности. Он чувствовал ответственность за свою первую жену Марианну, их сына Сашу, а также за Наташу и ее ребенка, не говоря уже о своей аудитории, к которой была обращена его музыка. Он сказал мне тогда, что ему приятно чувство ответственности, оно заставляет активно жить. Он очень любил Наташу, и за те три года, что они провели вместе, они были неразлучны. Мне кажется, что большую часть жизни Виктор чувствовал себя одиноким, но с Наташей он нашел себя. Тогда, в самолете, он сказал мне, что добился всего, чего хотел в жизни, что он счастлив».

Затем группу «Кино» ожидало начало «звездных» гастролей. Был записан альбом «Звезда по имени Солнце». В ноябре 1988 года в Лужниках группа «Кино» принимала участие в мемориальном концерте Александра Башлачева.

Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней —

Город в дорожной петле.

А над городом плывут облака,

Закрывая небесный свет.

А над городом – желтый дым,

Городу две тысячи лет,

Прожитых под светом Звезды

По имени Солнце…

И две тысячи лет – война,

Война без особых причин.

Война – дело молодых,

Лекарство против морщин.

Красная, красная кровь —

Через час уже просто земля,

Через два на ней цветы и трава,

Через три она снова жива

И согрета лучами

Звезды По имени Солнце…

В 1989 году, летом, Цой с Каспаряном отправились в США к Джоанне Стингрей. Вот как об этом путешествии отзывалась Д. Стингрей: «…то, что Виктор считал несбыточным, произошло. Он полетел в Америку. Я ждала этого момента так долго, что решила потратить все сэкономленные деньги, чтобы сделать это его путешествие незабываемым.

В аэропорт встречать их с Юрой Каспаряном я отправилась во взятом по этому случаю напрокат белом лимузине с баром и телевизором. Две недели мы провели, как дети, наслаждаясь жизнью. Виктору все очень нравилось. Мы скакали на лошадях, катались на снегомобилях, ездили на океан, были в Лас-Вегасе. Ходили по магазинам и наконец поехали в Диснейленд, который понравился Виктору больше всего. И когда мы гуляли по сказочной стране, называемой Диснейленд, он все время повторял: “Я опять чувствую себя ребенком…”»

Позже Виктор Цой принял участие фестивале «Золотой Дюк» в Одессе.

Кинокритиками журнала «Советский экран» был проведен опрос, по результатам которого Виктора Цоя признали лучшим киноактером года.

В 1989 году Виктор Цой все свое время посвятил группе «Кино». В это время начались обширные турне по городам России.

Вышел альбом «Звезда по имени Солнце». В ноябре 1989 года в Ленинграде прошли последние концерты группы «Кино». Во Франции была записана пластинка «Последний герой».

Весной 1990 года Виктор Цой посетил Японию.

В июне 1990 года в Лужниках прошел последний московский концерт группы «Кино». Последние гастроли Виктора Цоя прошли летом 1990 года. Джоанна Стингрей поделилась впечатлениями от этого концерта: «…сказал, что сегодняшнее выступление „Кино“ будет особенным. Вспоминая об этом, я ему очень благодарна, так как их выступление было действительно особенным: 62 тысячи человек приветствовали „Кино“ и стоя пели вместе с ним. Был устроен специальный салют и зажжен олимпийский факел. Это был волшебный вечер, который нельзя описать словами».

Утром 15 августа 1990 года в автомобильной катастрофе под Ригой погиб Виктор Робертович Цой. Он был похоронен в Санкт-Петербурге на Богословском кладбище.

Накануне гибели Виктора Цоя близких ему людей мучили ночные кошмары и нехорошие предчувствия.

В милицейском протоколе было записано: «Столкновение автомобиля „Москвич“ 2141 темно-синего цвета с рейсовым автобусом „Икарус“ 280 произошло в 12 час. 28 мин. 15 августа 1990 г. на 35-м километре трассы Спока–Талси. Автомобиль двигался по трассе со скоростью не менее 130 км/час, водитель Цой Виктор Робертович не справился с управлением. Смерть В. Р. Цоя наступила мгновенно, водитель автобуса не пострадал…»

По заключению судебно-медицинской экспертизы: «…В. Цой был абсолютно трезв накануне гибели. Во всяком случае, он не употреблял алкоголь в течение последних 48 часов до смерти. Анализ клеток мозга свидетельствует о том, что он уснул за рулем, вероятно, от переутомления».

И эта ночь и ее электрический свет бьет мне в глаза,

И эта ночь и ее электрический дождь бьет мне в окно,

И эта ночь и ее электрический голос манит меня к себе,

И я не знаю, как мне прожить следующий день.

После смерти Виктора Цоя вышел последний альбом его песен «Черный альбом».

Джоанна Стингрей вспоминает: «Я проснулась сегодня утром и увидела Виктора Цоя, стоящего передо мной. У меня перехватило дух, и я спросила, что он здесь делает, а он ответил мне, что все это было шуткой и ничего не произошло. Вся в слезах, я села на край кровати, чтобы обнять его, но, открыв глаза, поняла, что это был сон. Виктор не вернется, и, оглядывая свою комнату, заполненную его картинами и фотографиями, я ощутила ужасную пустоту. Для многих Виктор был звездой, любимым артистом, а для меня он был самым близким другом».

Вскоре появились версии, что смерть В. Цоя была неслучайной, якобы это было убийство. Тысячи фанатов пытались найти виновника смерти своего кумира.

Однако подобные слухи были опровергнуты Марианной: «Витя шел по жизни на мягких кошачьих лапах, был крайне осторожен. Я думаю, что он просто увлекся движением – бывает такая эйфория.

Ездил он на ста пятидесяти. По всей видимости, нарушение было со стороны Вити, судя по следам протекторов на асфальте. Он врезался в автобус на встречной полосе. Элементарная автомобильная катастрофа. В убийство я не верю».

Джоанна Стингрей и друзья по группе не смогли забыть Виктора Цоя: «Он сказал мне, что собирается провести лето под Ригой и добавил, что если мне нужно будет срочно его найти, то я могу позвонить Наташиной маме в Москву, и она ему все передаст. А если ничего не нужно, то увидимся в сентябре. Он обнял меня, поцеловал и сказал: “До встречи в сентябре”.

В тот день, 24 июня 1990 года, я видела Виктора в последний раз. Эти печальные дни тянутся медленно для меня, и все время пытаюсь найти ответ на вопрос – почему? Почему именно он? И единственное, во что мне остается верить, – это что на то было Божья воля, что такова его судьба.

Он оставил нам свои песни, музыку и нашу память о нем. А что касается лично меня, я знаю только одно: никто не займет его место в моем сердце. Это место всегда будет принадлежать Виктору Цою. Когда я пытаюсь сейчас прийти в себя, именно его слова помогают мне превозмочь себя: “Джо, не грусти, пожалуйста, не плачь, будь счастлива”. У меня был друг, его звали Виктор Цой, и мне его будет не хватать…»

Все песни Виктора Цоя – песни о свободе и любви. Каждый человек найдет в них что-то свое, понятное только ему. Таких песен всегда будет не хватать, и они всегда найдут отклики в душах большинства людей.

Игорь Владимирович Тальков. Под крыльями смерти

Игорь Тальков – один из самых известных российских поэтов конца XX века. В своей недолгой, но плодотворной жизни он был и композитором, и актером, и певцом, и исследователем, который собрал множество исторических документов, и подвижником, с горящими глазами выступающим с микрофоном перед толпой.

Судьба Игоря Талькова чем-то схожа с судьбой Владимира Высоцкого. Его точно так же не понимали одни и любили другие, одновременно притесняли и боготворили, унижали и носили на руках. Поэт даже умер в соответствии с лучшими канонами трагических произведений и творческими традициями, пройдя по пути, который до этого уже был проложен А. С. Пушкиным, М. Ю. Лермонтовым и В. В. Маяковским.

Ольга Юльевна Талькова, мать певца, говоря о гибели сына, с горечью констатировала: «В те годы он один из немногих говорил правду, пел о том, что в “несчастной великой России” до сих пор “идет война”, что “генофонд уничтожен. Потрудились вожди-палачи”. За это Игоря называли националистом и ”отблагодарили” сына пулей в сердце».

Спустя несколько месяцев после смерти Талькова произошел один примечательный случай. Несколько бизнесменов, пришедших на похороны коллеги, обсуждали обстоятельства его гибели. Один из них сказал, что скорее всего их друг отдал жизнь за идею. Второй на это с иронией ответил, что «за идею в нашей стране уже давно не убивают. Последний, кто погиб за нее, – Тальков, но его за это так никто и не отблагодарил».

Итак, что же можно сказать о человеке, которого считают последним поэтом, посвятившим свою жизнь борьбе за идею?

В Талькове, прославившемся песнями о России, текла кровь многих народностей. Его бабушка была полькой, дед по матери – немцем, а дед по отцу был из казаков. Фамилия Игоря на самом деле была Талько, но в конце концов обрела новое окончание и перестала привлекать к себе внимание необычным звучанием.

Ольга Юльевна, мать будущего поэта, во время Великой Отечественной войны была обвинена в пособничестве врагу, поскольку имела немецкие корни, и сослана в Сибирь. Там она вышла замуж, овдовела и родила первого ребенка – Виктора. Новорожденный мальчик, лишенный необходимого ухода, лекарств и еды, вскоре умер от голода.

Шло время. Тоскующая женщина понемногу оправилась от затяжной депрессии и в конце концов нашла утешение в объятиях очередного кавалера. Через несколько месяцев у нее родился ребенок – тоже мальчик, которого назвали Владимиром и отдали на воспитание в детский дом.

После окончания войны Ольгу Юльевну наконец выпустили на свободу, и она поселилась в Щёкино – маленьком населенном пункте, расположенном недалеко от столицы. Именно там 4 ноября 1956 года в крохотном необустроенном домике родился Игорь. Много лет спустя Ольга вспоминала: «Знакомые мне говорили, что я ненормальная.

У нас не было своего угла, у нас вообще ничего не было, а я решилась на второго ребенка. Но ведь старший сын был рожден в тюрьме, воспитывался в яслях. Он был ущемлен с рождения, обижен на всех и вся. Я хотела, чтобы хотя бы мой второй ребенок почувствовал материнские руки со дня рождения…»

Родители Талькова никогда не рассказывали сыну про свое прошлое, поэтому мальчик вырос искренне верящим в светлое будущее, дедушку Ленина и идеи коммунизма. Однако Ольга Юльевна и ее муж, 10 лет мыкавшиеся по тюрьмам и лагерям, далеко не всегда находили в себе силы спокойно внимать пламенно-патриотическим речам Игоря, ведь они знали, что большая часть заключенных в тюрьмах – вовсе не убийцы и насильники, как говорили детям школьные преподаватели, а политические заключенные, репрессированные коммунистической властью. И вот однажды, слушая, как Игорь восхваляет Брежнева, мать не выдержала, повернулась к сыну и сказала: «Вот когда тебя самого лбом саданут те, за кого ты сейчас выступаешь, тогда ты поймешь, кто есть кто». Разумеется, понял Игорь правоту матери нескоро, только когда позже пошел в армию, где ему быстро и доступно дали понять, что прав тот, кто сильнее, и никакие коммунистические лозунги этого не изменят.

Поразительно, но известный сердцеед и красавец Игорь Тальков в юные годы был невзрачным и щуплым. В своей песне «Рыжий» он так и описал себя: «…самые большие уши в мире были у меня тогда, да еще и конопатый, рыжий, маленький, носатый…». Характер молодого Талькова тоже оставлял желать лучшего. Вспыльчивый, упрямый и непоседливый молодой человек был одним из самых «неудобных» учеников в классе.

Своеобразный характер молодого Талькова проявлялся порой весьма необычным образом, особенно когда дело касалось конфликтов с одноклассниками. Одна из его бывших одноклассниц, описывая свои отношения с Игорем, вспоминала: «Однажды меня на контрольной по математике оставили следить за дисциплиной. Разбушевавшегося Талькова я стукнула указкой по голове, он вскочил, раскипятился и заявил: “Я тебе, Толкачёва, на выпускном вечере косу отрежу…” При этом он достал свою записную книжку, поставил число и письменно зафиксировал угрозу»».

Помимо своеобразного характера, Талькова отличали от его сверстников и другие непривычные повадки и вкусы. Например, в одежде он отдавал предпочтение брюкам-клеш и эффектным рубашкам, носил длинные волосы и частенько высмеивал учителей, пародируя их.

Игорь обожал срывать уроки начальной военной подготовки, кривляясь перед доской, намеренно выводя из себя преподавателя и периодически наводя ствол автомата на одноклассников, хотя прекрасно знал, что этого делать нельзя.

В юности Тальков увлекался игрой на баяне. Он поступил и успешно закончил музыкальную школу, однако, к отчаянию своих преподавателей, так и не освоил сольфеджио, поскольку был не в состоянии разобраться в нотах. Тем не менее поразительная память Игоря позволяла юноше без усилий запоминать и затем воспроизводить даже очень сложные музыкальные произведения.

Нотную грамоту он освоил значительно позже с помощью своей девушки Светланы Вепренцевой, которой он впоследствии посвятил одно из своих известнейших произведений:

Я приглашу на танец Память,

И мы закружимся вдвоем….

Поколение Игоря Талькова вошло в силу в 70-х годах ХХ века, когда в Советском Союзе пышным бурьяном расцвел период застоя. Информация, скупыми дозами выдаваемая населению, строго фильтровалась, факты, особенно исторические, умалчивались и искажались, а общее представление людей о мире и о Советском Союзе с каждым годом все больше извращалось. Разумеется, Тальков, от природы наделенный выдающимся интеллектом, не мог этого не заметить.

Последствия подобного «озарения» тяжело отразились на его психике, но когда поэту удалось преодолеть в себе возникшую раздвоенность, он стал более свободным и уверенным в себе.

Этот момент перестройки мировоззрения Талькова нашел отражение в его песне под названием «Примерный мальчик»:

Ну, они не понимали

То, что понять я сразу смог,

На разрисованной гитаре

Играя запрещенный рок,

Читая книги «не такие»

От всех тайком по вечерам,

На дискотеках лихо прыгая

И посещая Божий храм…

Рок, в те времена считавшийся запретным, Игорь Тальков начал играть еще в подростковом возрасте, что быстро сделало его популярным в определенных кругах. Войдя во взрослую жизнь, будущий поэт сделал рок-музыку не только своим хобби, но и профессией. Нельзя сказать, что его путь к признанию был легким и приятным. Бывали времена, когда на его концерты приходило совсем мало зрителей, не больше 20. Многое не позволяло Талькову раскрыть все свои возможности. Он не мог записывать свои песни на студии, выступать на большой сцене и встречаться с поклонниками, да и поклонников у него как таковых не было…

Тальков, как и любой малообеспеченный музыкант, зарабатывал себе на жизнь тем, что выступал на развлекательных мероприятиях, пел в ресторанах, делал аранжировки для других, более известных и состоявшихся певцов.

В 1975 году Игорю исполнилось 18 лет, и он решился на отчаянный шаг, скорее всего, под влиянием момента. Выйдя на площадь Тулы, он громко и язвительно рассказал прохожим, что думает о положении в стране, о правительстве в общем и о Брежневе в частности. Поднятый юношей шум привлек внимание милиционеров, и Талькова немедленно отконвоировали в отделение КГБ. После многочисленных допросов юноша, уже успевший пожалеть о своем поступке, все-таки был отпущен на свободу. За него вступился Анатолий Кондратьев, хороший друг Талькова и к тому же знаменитый велогонщик. Суда удалось избежать, но в наказание за проступок Тальков был отправлен служить в армию, в стройбат.

Вернувшись из армии, Тальков вновь обратился к творчеству. В 1980 году, будучи в Москве, он выступал в клубе «Найка» по просьбе директора этого заведения, который быстро раскаялся в своей доброте. К уставшему певцу торопливо подошел расстроенный директор и трагично прошептал: «Что же ты спел? Смерти моей хочешь?». После такого грандиозного провала у Талькова больше не было возможности выступать вплоть до 1987 года, когда известность получила его песня «Чистые пруды», которая и вывела наконец поэта из тени безвестности.

Успех «Чистых прудов» был для Игоря более чем неожиданным, хотя вполне оправданным. На советской эстраде наконец-то появился поэт, являющийся олицетворением светлого образа романтика и интеллигента, воспевающего в своих произведениях образ России-матушки.

В 1988 году Тальков основал собственную группу «Спасательный круг». В названии прослеживался определенный образ – символ спасательного круга, о котором поется в его знаменитой песне:

Да хранит меня спасательный круг

Простых и вечных истин…

Игорь чаще всего воспевал в своих песнях любовь, обычно несчастливую, но бывало и наоборот. Примечательно то, что в песнях Талькова никогда не было даже следа неискренности чувств, он буквально вкладывал душу в каждое свое творение. Однако, что самое важное, Игорь Тальков является автором огромного количества различных «социальных» песен. Именно они сделали имя поэту.

В этих песнях полностью отсутствуют свойственные раннему творчеству поэта хрупкая лиричность и романтизм. На первый план выходят грохот и четкий ритм тяжелого рока. Самыми знаменитыми произведениями Талькова, написанными в этом стиле, безусловно, являются песни «Дядин колпак», «Война», «Век Мамай», «Совки» и т. д. Песня «Война» в точности отражает творческую и жизненную позицию автора:

Я спел бы вам песню про Чистые пруды,

Да мне, признаться, сейчас не до воды,

На меч булатный и доспехов звон

Я променял приятный старый свой аккордеон.

Война!

Идет гражданская война!

Восьмой десяток лет…

Примечательна и другая песня Талькова – «Глобус». Грустные, наполненные горечью и почти нескрываемой обидой за свое Отечество слова сопровождаются тревожной, красивой, наполненной ритмами ударных инструментов музыкой:

Не вращайте зря глобус, вы не найдете,

На планете Земля стран таких не отыскать,

Кроме той роковой, где вы все не живете,

Не живете, потому что нельзя это жизнью назвать.

Неудивительно, что эта песня была негативно воспринята политическими деятелями, которые в словах поэта усмотрели не надежду на лучшее будущее и плач по погибающей душе некогда великой России, а нападки на новый политический и социальный строй. Разумеется, недовольные Тальковом поспешили выразить свое негодование, но было уже поздно.

Игорь наконец-то достучался до сознания соотечественников. И словно предвкушая развал медленно загнивающей коммунистической власти и возрождение великой страны, он написал свою новую песню «Вернусь», наполненную светом надежды:

Я завтра снова в бой сорвусь,

Но точно знаю, что вернусь,

Пусть даже через сто веков

В страну не дураков, а гениев!

И, поверженный в бою,

Я воскресну и спою

На первом дне рождения

Страны, вернувшейся с войны.

Несмотря на то что антисоветские песни Талькова пользовались безусловным успехом, ему категорически запрещали выступать на большой сцене вплоть до 1987 года.

Ольга Юльевна Талькова с грустью вспоминает одно из самых запомнившихся первых выступлений сына на телевидении: «Однажды ему позвонил Влад Листьев: программа „Взгляд“ устраивала большой сборный концерт, Игоря тоже решили пригласить. Но Листьев поставил одно условие: “Споешь только одну песню, “Примерного мальчика”, и тут же уйдешь со сцены”. А “Примерного мальчика” в то время уже раскрутил Валерий Леонтьев. Игорь головой покивал. Когда же начался концерт и он дорвался до публики, то тут же выдал зрителям все, что наболело, спел все, что запрещали: о том, что “«кто вчера стоял у трона, тот и ныне там: перестроились ублюдки во мгновенье ока, и пока они у трона грош цена нам”, но когда-нибудь “cлетит Шароголовый с пьедестала прямо в ад, и ему там черти новый мавзолей соорудят”. Взглядовцы бегали, как ненормальные, не знали, как вытащить его со сцены. А Игорь спокойно допел свои песни и ушел за кулисы. Там к нему подскочил Листьев и закричал: “Теперь ты появишься на телевидении только через мой труп!” Они расстались очень плохо. Но, когда Листьева убили, примерно месяца три по Первому каналу крутили песни Игоря с титрами: “Памяти друга”.

И вот тогда-то Тальков попал наконец в круг знаменитостей. Как и к любому популярному певцу, к нему начали набиваться в друзья, советники и любовницы. Игорь постоянно приводил к себе домой толпы подвыпивших друзей, которым охотно отдавал свои любимые вещи, деньги…

«Игорь раздавал так называемым друзьям последние деньги из своего кармана, а сам с семьей жил в жуткой нищете, – вспоминала мать Талькова, – в единственной комнатке на маленькой кушетке спал его сын Игорек-младший, сам Игорь с женой Татьяной размещались на диване, который стоял на трехлитровых банках, потому что ножки давно сгнили.

Я же ночевала на полу, потому что места для раскладушки не было. Но и в этой никудышной атмосфере Игорь умудрялся работать. В совмещенном санузле устроил для себя кабинет: закрывался там на несколько часов, садился на стиральную машинку и писал песни. Только иногда Татьяна была допущена в его “пенаты”, чтобы принести ему поесть».

Супруга и мать Талькова неоднократно пытались утихомирить Игоря, как-то образумить его и избавить от дурного влияния столичного эстрадного бомонда: «Ты смотришь на людей через розовые очки. Вот когда они подставят тебе подножку, предадут тебя, тогда будет уже поздно».

Тщетно.

От лишних иллюзий Тальков избавился слишком поздно, незадолго до гибели. Поняв наконец правоту своей умудренной жизненным опытом матери, он с горечью признал: «Все залезают ко мне в душу, бередят ее, а потом в нее плюют».

Говоря о жизни и смерти Талькова, обязательно следует более подробно рассказать и о его любимой женщине, которая сыграла в жизни Игоря очень важную роль.

С Татьяной Игорь познакомился на вечеринке в кафе, куда пришел с друзьями попить чаю и отдохнуть. Его будущая жена сидела в дальнем углу того же самого кафе и отмечала с подругами день Ангела. Симпатичный, оригинально одетый молодой человек сразу привлек ее внимание: «Он тогда работал лидер-вокалистом и бас-гитаристом в группе “Апрель” и играл в стиле джаз-рок. Он был одет в длинный американский плащ, который подарил ему испанский певец Митчелл. А из-под плаща выглядывали рваные джинсы. Он объяснил, что оставил чемодан с вещами в такси… Игорь с другом предложили нам поучаствовать в массовке передачи “А ну-ка, девушки!”. Все девчонки из нашей компании согласились, а я отказалась.

Я не фотогеничная, сниматься не любила никогда. Игорь пригласил меня танцевать, я опять сказала: “Нет”. Он очень удивился. Может быть, своими “нет” и “нет” я и привлекла его внимание. Но в конце вечера я, сама не знаю как, оказалась с ним в паре на танцевальной площадке. Игорь обладал огромным даром убеждения…»

Молодой Тальков был настойчив. Бесчисленные звонки понравившейся девушке были самым малым из того огромного арсенала ухаживаний, которым он располагал. Цветы, стихи, романтические ужины и танцы – все это пошло в ход. На пути к заветной цели Игорь не пренебрегал ничем. Татьяна, впервые в жизни став жертвой знаменитого подобия Дон Жуана, некоторое время посопротивлялась, но вскоре сдалась: “Кто я тогда была? Девятнадцатилетняя девочка, которая профессионально шила стильную одежду. Я росла без отца. Игорь перевернул мой мир”.

Отношения Татьяны и Игоря развивались бурно. Молодые люди много времени проводили вместе, а всего через полгода после начала их отношений Татьяна пришла домой и сказала маме: «Этот человек будет жить у нас». «Мама поставила в моей комнате старенькую кушетку… Под утро он перебирался на свою кровать. Уже тогда он сказал мне: “Таня, я свободный человек, на первом месте у меня стоит работа, на втором – работа, на третьем – мама, а потом – ты”. Я отличалась от всех остальных его женщин тем, что не тащила его в мужья. У меня для него всегда были распахнуты окна. Я могла молчать сутки, если он работал. Иной раз он будил меня в пять утра, чтобы показать написанную за ночь песню. По тому, как он шагает от лифта к двери, я знала, в каком настроении он идет домой. У него были с собой ключи от квартиры, но он предпочитал звонить в дверь: ему безумно нравилось, когда его встречали у порога…»

Появление в жизни Татьяны и Игоря ребенка было отмечено вечеринкой, впрочем, имя для малыша вся семья выбирала долго – почти неделю. В конце концов мальчика решили назвать Игорем. Тальков, с трепетом держа на руках наследника, был вне себя от счастья.

Игорь очень любил жену и предпочитал не выпускать ее из поля зрения. Поэтому Татьяне сначала пришлось бросить работу, потом перестать ходить в гости и встречаться с друзьями. Вся ее жизнь крутилась вокруг мужа и маленького сына, но в основном, конечно, вокруг Игоря.

Тальков, как и многие мужчины, был в глубине души собственником и хотя понимал, что у жены должна быть своя личная жизнь, всеми силами препятствовал этому. Иногда он, словно против собственной воли, предлагал Татьяне пойти куда-нибудь, например в музей или театр, одной или с подругами, но стоило жене собраться и попытаться выйти за дверь, немедленно вспыхивал, начинал кричать, скандалить и искать причины, которые позволили бы ему задержать ее дома.

Однако, несмотря на все его недостатки и деспотические замашки, для Татьяны он всегда оставался самым лучшим и любимым мужчиной на свете, «на него невозможно было обижаться, к тому же он умел очень тонко просить прощения. Приходил домой и прямо от порога падал на колени, приносил охапки цветов или подходил и молча целовал меня в макушку…».

Мать Игоря с некоторым недоумением наблюдала за поведением как сына, так и невестки. Безоглядная любовь Татьяны к Игорю необыкновенно удивляла Ольгу Юльевну. В их семье все самое лучшее всегда доставалось мужчинам – отцу и сыну. Бывали времена, когда, покупая для сына и мужа овощи, фрукты и мясо, сама Татьяна питалась одним чаем и хлебом.

Впрочем, Татьяна была для Игоря хорошей женой не только из-за ее хозяйственности и покладистости. Она никогда не ругала мужа и ничего у него не требовала, за что Игорь любил ее и доверял еще больше. К большому удивлению Ольги Юльевны, даже когда поэт заводил роман на стороне, он немедленно бежал рассказывать об этом жене – своему самому преданному другу. Мать Талькова это безмерно возмущало: «Я ему говорила: “Дурак, что же ты делаешь?”. А он отвечал: “Она знает, что я честный человек, но не обольщается, что буду ей верным мужем. Мы с ней, когда расписывались, обо всем договорились. Я сказал, что буду встречаться с другими женщинами, потому что я творческий человек, и многие мои песни написаны благодаря новым отношениям”.

Татьяна, узнав об этом разговоре между Ольгой Юльевной и Игорем, не на шутку расстроилась и возмутилась: «Никто его не понимает. Он увлекающаяся натура, другие женщины для него как вдохновение». Возможно, эти ее слова, сказанные сгоряча Ольге Юльевне, были не совсем искренними, но факт остается фактом, она никогда не скандалила с мужем из-за его любовниц и отомстить не порывалась.

Что же касается любовниц Талькова, или, как он их еще называл, «муз», они, в отличие от Татьяны, не были преданными и верными певцу. Получилось так, что все любовные похождения Игоря приносили ему, по большей части, беспокойство и горе и лишь совсем немного радости. Об этом он подробно написал в своей книге «Монолог». Но больше всего проблем у Талькова возникло с Аллой Пугачёвой.

Как вспоминала мать Игоря Талькова: «Он боготворил ее. Она тоже поначалу его жаловала, приглашала к себе домой, обещала взять в свой театр. Но однажды Пугачёва поехала “сборной солянкой” в Свердловск, позвала с собой и Игоря. Там на стадионе собралось 30 тысяч человек. Все ждали Аллу. А по заранее составленному списку Игорь должен был выступать после нее. И вот Пугачёва подходит к нему и говорит: “Игорь, давай с тобой поменяемся, ты пойдешь первым, а я после тебя”. Игорь спрашивает: “Почему, Алла, ты так решила?” А она отвечает: «Разве ты такой глупый, не понимаешь, что, после того как я спою, тебе ловить уже нечего”. Тут Игорь нашелся: “Аллочка, сколько соберу, все мое”. Она пожала плечами и пошла на сцену.

Конечно же, зрители приняли ее “на ура”. Алла откланялась. Следом за ней на сцену вышел Игорь. После нескольких песен начался настоящий ажиотаж, люди кричали: “Пой еще!”, а милиционеры из охраны подбегали к сцене, снимали фуражки и просили, чтобы он на них расписался. После этого концерта Пугачева стала Игоря игнорировать».

Впрочем, личная жизнь никак не мешала творческой деятельности Талькова. Он снялся в нескольких фильмах, в том числе и в картине «За последней чертой», где сыграл роль главаря банды, которого по сюжету убивают во время перестрелки. Эта сцена была снята 6 октября 1990 года и стала своего рода прообразом настоящей смерти Талькова, настигшей его ровно через год – 6 октября 1991 года.

И вот здесь сценарий жизни и смерти Талькова закручивается в спираль, потому что после смерти поэта выяснилось, что умирал он… три раза.

Еще в подростковом возрасте Игорь стал жертвой опасной шутки. Во время игры его «усыпили» – друзья-подростки пережали ему пальцами сонную артерию и подождали, пока мальчик потеряет сознание. Делалось это неоднократно, и почти все друзья Игоря уже испытали это на себе. Сначала они «засыпали», потом приходили или приводились в сознание и с огромным энтузиазмом рассказывали сверстникам о чудесных видениях, посетивших их в обмороке.

В тот раз все началось как обычно. Тальков охотно позволил друзьям себя немного «придушить» и как-то незаметно потерял сознание. Его друзья, немного подождав, начали приводить мальчика в чувство, но на окрики и похлопывание по щекам тот никак не отреагировал. Тогда обеспокоенные сорванцы решили использовать верный способ – опрокинули на Игоря ведро ледяной воды. Затем еще одно… и еще…

Но он не приходил в сознание.

Подростки перепугались.

Кто-то из них схватил его за руку и попытался нащупать пульс.

Тщетно.

На губах младшего Талькова появилась пена. Мальчик умирал и видел себя в облаках, в окружении розовых слонов. Вдалеке была слышна чудесная музыка. А затем раздался громкий неприятный бой ударных. Это Владимир, старший брат Игоря, сжимая коленями бока синеющего мальчика, изо всех сил хлестал его ладонью по лицу.

Когда к мальчику вернулось сначала дыхание, а затем и сознание, он еще несколько часов был не в состоянии связно отвечать на вопросы. Плачущий Владимир, трясущийся от только что пережитого потрясения, отвел брата домой.

Это была первая смерть Талькова…

Второй раз крылья смерти распростерлись над ним в Таджикистане, куда он поехал на гастроли вместе с братом. Позднее Владимир Тальков рассказывал: «На репетиции во Дворце культуры мы обнаружили, что колонки дают фон, от которого мы никак не могли избавиться. Кто-то посоветовал заземлить акустическую аппаратуру на силовой ящик: там был какой-то винт, который местный электрик определил как точку заземления. Потом оказалось, что это была силовая фаза промышленного напряжения в 380 вольт… Фон действительно исчез, и мы благополучно отработали весь концерт.

В финале концерта Игорь откланялся, пошел занавес – и вдруг он взмахнул руками и начал падать. Я в тот вечер работал со светом и стоял за левой кулисой. Почему-то я сразу сообразил, что Игорь попал под напряжение. Мы ринулись к щиту и молниеносно выдернули шнур, обеспечивающий питание аппаратуры. Если бы не сработала наша интуиция, Игорь наверняка погиб бы в тот вечер. Он лежал на полу без сознания, у него начались конвульсии, его вывернуло в какую-то невероятную позу. В руках у него оставалась бас-гитара, которую мы никак не могли оторвать. К ладони пригорели струны… После этой истории Игорь некоторое время боялся брать в руки микрофон, просил обмотать его изоляцией».

Итак, вот кто был ангелом-хранителем Игоря Талькова. Два раза его старший брат Владимир Тальков отводил от него верную смерть. К сожалению, в третий раз чуда не произошло.

По мнению Владимира Талькова, судьбу брата решила композиция «Россия». Эта песня буквально вытолкнула его на тот свет. Когда поэт писал для нее слова, ему снились по ночам кошмары, когда он делал аранжировку – выходила из строя аппаратура, гас свет. Песня явно не хотела рождаться, как будто знала, что принесет своему создателю гибель.

Когда композиция была полностью готова, Игорю приснился самый яркий кошмар за всю его жизнь: черные руки, вошедшие в сон Талькова, душили его.

Но так или иначе, а роковая песня все-таки вышла в виде клипа в передаче «До и после полуночи». Игорь Тальков пел:

Листая старую тетрадь

расстрелянного генерала,

я тщетно силился понять,

как ты смогла себя отдать

на растерзание вандалам..

За спиной певца полыхал огонь, горели церкви и на фоне всего этого ада виднелась фигура Анны Ахматовой. Создание этого клипа ничего не стоило Талькову, поскольку съемочная группа решила сделать его бесплатно.

Еще одна известная песня Игоря Талькова под названием «Бывший подъесаул» была написана после того, как поэт собрал некоторые факты о казаке, который сражался за власть большевиков, встав на сторону врагов своего народа. Реальный прототип казака из произведения – офицер Миронов, который был использован большевиками, чтобы перетянуть на свою сторону казачество, а затем подло убит своими же.

Жена Талькова, зная, что муж постоянно находился в поле зрения различных политических партий, боялась за него: «Многие пытались смешать имя Игоря с грязью. Одна из провокаций была связана с одиозной организацией “Память”. Играя на том, что Игорь был истинным патриотом, гордился тем, что он русский, его искусственно внедрили в ряды фашистов и шовинистов. Одно время Талькову с лидером “Памяти” Васильевым было действительно интересно общаться, но, узнав его поближе, муж начал подозревать того в неискренности…». Ее опасения были небезосновательны и в конце концов оправдались, поскольку, по одной из версий историков и политологов, Игорь Тальков был убит по политическим причинам.

Третья, настоящая смерть нашла его 6 октября 1991 года в Питере, во дворце «Юбилейный» во время концерта, устроенного Сергеем Лисовским, известным в России шоу-бизнесменом.

Состав исполнителей концерта был необычным: кабаре-дуэт «Академия», Азиза, несколько их коллег, славившихся схожей манерой исполнения. Разумеется, Тальков абсолютно не вписывался в их команду, и было совершенно непонятно, как он оказался в списке исполнителей. Впрочем, это была не единственная странность в этот вечер.

Вторая после необычного состава исполнителей странность заключалась в следующем: во время концерта в «Юбилейном» не дежурил ни один милиционер. За порядком в здании, по свидетельству работников администрации ДС, следили «какие-то ребята в штатском, неизвестно кто и неизвестно откуда».

Вот это действительно необычно, ведь на массовых мероприятиях обязательно должны присутствовать милиционеры, чтобы не допустить беспорядков и терактов. Почему же их не было в тот вечер?

Странность третья: по плану проведения мероприятия Тальков должен был выступать сразу после Азизы Мухаметшиной. Но вот беда, машина, которая должна была забрать Азизу и доставить ее на концерт, почему-то опоздала, и певица явилась в «Юбилейный» почти на 2 часа позже запланированного времени. До того момента, как она должна была выйти на сцену, оставалось всего 10 минут, которых было недостаточно для того, чтобы подготовиться к выступлению. Эти минуты и решили судьбу Талькова, который в конечном итоге был вынужден заменить Азизу, дав ей время для подготовки.

О том, что произошло дальше, можно судить по свидетельствам очевидцев, мнения которых разделились. Существует несколько версий произошедших далее событий, которые привели к смерти поэта. Все они имеют несколько странных совпадений и включают огромное количество различных неясностей.

Версия первая: Игорь Малахов, импрессарио и, предположительно, любовник Азизы Мухаметшиной, по достоверным сведениям имеющий связи в криминальной среде, пошел к Валерию Шляфману, директору Игоря Талькова. Малахов попросил Шляфмана сдвинуть график выступления певцов таким образом, чтобы Тальков выступил перед Азизой. И тут произошел очередной странный инцидент. В этой простой и вежливой просьбе коллеги Шляфман в крайне грубых выражениях отказал, хотя ему было совсем несложно пойти Малахову навстречу.

Грубость Шляфмана была настолько неожиданной и необоснованной, что Малахов несколько растерялся. Стало совершенно очевидно, что директор Талькова откровенно напрашивался на скандал.

Печально, но ему это удалось. Обиженный и наделенный немалой физической силой, Малахов набросился на обидчика.

Малахов и Шляфман с громкой руганью и стонами сцепились посреди коридора возле гримерной Талькова. Оттуда, привлеченные шумом драки, немедленно выскочили телохранители Талькова и сам певец, крепко сжимающий в руке газовый пистолет.

Малахов оттолкнул Шляфмана и тоже выхватил пистолет.

Увидев направленное на него оружие, Тальков немедленно выстрелил в Малахова, но вот беда, все его выстрелы оказались неудачными. И это была пятая странность в непонятном и подозрительном убийстве певца. Дело в том, что патроны в пистолете Игоря оказались просроченными, а следовательно, не могли быть использованы по назначению.

В то же время Малахов, видя неудачу Талькова, немедленно навел на него пистолет и без малейших колебаний выстрелил. Этот выстрел стал для поэта смертельным. Зная об этом, Малахов быстро покинул место происшествия и уехал в неизвестном направлении.

Администрация «Юбилейного», напуганная неожиданным происшествием, немедленно вызвала скорую помощь. Позднее было выяснено, что звонок был зафиксированй на станции “скорой помощи” в 16 часов 41 минуту Помощь пришлось ждать более 30 минут.

Для Санкт-Петербурга, в котором работает огромное количество правоохранительных и медицинских структур, обеспечивающих порядок и безопасность массовых мероприятий, полчаса – это очень много.

Разумеется, когда вызванные медики в конце концов прибыли на место происшествия, спасать уже было некого, хотя прибывшие врачи еще некоторое время делали попытки вернуть певца к жизни. Позднее выяснилось, что пуля, убившая Талькова, была калибра 7,62. Она пробила поэту левое предплечье и ладонь, левое легкое и сердце. Смерть в любом случае была неизбежна.

Эта версия произошедших событий была составлена согласно первым показаниям задержанного через несколько дней Шляфмана и телохранителей Игоря Талькова. Вероятнее всего, она была сфабрикована для того, чтобы успокоить общественность, возмущенную подлым убийством любимого поэта.

Удивительно то, что после совершения такого громкого убийства Малахов по собственной воле сдался властям. При этом, как оказалось, он дал показания, полностью противоположные ранее данным показаниям очевидцев. Так, например, согласно версии Малахова, совсем не он напал на Шляфмана и Талькова. Напротив, сам Шляфман и телохранители Игоря Талькова беспричинно набросились с кулаками на пришедшего поговорить Малахова. И лишь когда импресарио Азизы понял, что его жизни угрожает серьезная опасность, он достал револьвер. Увидев это, Шляфман побежал в гримерную Талькова, крича: «Он пушку достал!». Этим он вынудил обеспокоенного поэта выскочить в коридор прямо под пулю из револьвера Малахова.

Но совершенно непонятно, почему Шляфман бросился за помощью к Талькову, словно это певец должен был защищать своего директора и телохранителей, а не наоборот. А вот действия Игоря Талькова объяснить очень просто. Известный всем своим знакомым вспыльчивостью и безрассудством, он просто не смог остаться в стороне. Более того, Шляфман на протяжении многих лет был его верным другом. Тальков очень любил своего директора и потому не мог отказать ему в помощи.

Выбежав в коридор на зов телохранителей и Шляфмана, Тальков с их помощью свалил Малахова на пол и попытался его обезоружить. Шляфману удалось вырвать у Малахова пистолет, но выстрелил он из оружия не в Малахова, а в Талькова.

Эта версия заслуживает внимания прежде всего потому, что пуля, убившая Талькова, сначала пробила ему ладонь, а следовательно, можно предположить, что Тальков попытался защититься от пули.

Значит, он не просто видел, кто в него стрелял, но и имел время осознать это и закрыться рукой, а следовательно, совершенный выстрел вовсе не был полностью неожиданным для поэта.

Когда Тальков умер, Малахов поторопился скрыться с места происшествия, поскольку справедливо опасался оказаться следующим «жертвенным ягненком». Версия, согласно которой Талькова застрелил его собственный друг, показалась обществу более чем неправдоподобной.

И в самом деле, не так-то просто поверить в коварство человека, которого Игорь Тальков считал, по его же собственным словам, почти что братом. Однако эта версия заслуживала внимания, поэтому городская прокуратура Санкт-Петербурга провела баллистико-ситуационную и судебно-медицинскую экспертизу, которой руководил В. Зубарев. Экспертизу проводили в течении нескольких дней на месте убийства.

Оказалось, что выстрел был произведен из положения, в котором находился Шляфман, с расстояния в 50 см. Более того, на рубашке Шляфмана были обнаружены следы пороха. Сенсационное открытие: оказалось, что Малахов на самом деле был невиновен.

Что же сделали власти после установления настоящего убийцы? Поразительно, но оказалось, что еще до обнародования результатов экспертизы Шляфман абсолютно законно, без малейших проблем покинул пределы страны и уехал в Израиль. Таким образом, обвинение в убийстве предъявлять стало некому.

Несколько обескураженные следователи, наконец, решились объявить, что, по всей видимости, Талькова убил Шляфман, причем по неосторожности, а следовательно, может быть осужден по статье 106 УК.

Дело осложнилось тем, что Шляфман уже находился в Израиле, а потому не мог быть судим. В связи с этим дело об убийстве Игоря Талькова было летом 1992 года, согласно статье 195 ч. 1 УК, приостановлено, так как подозреваемый в убийстве поэта скрылся от российских судебных органов.

Невероятно, но получилось так, что Израиль во мгновение ока превратился в некую далекую планету, достать с которой Шляфмана для совершения правосудия было совершенно невозможно.

Итак, дело приостановили, а потом и вовсе забыли о нем. Однако на большинство вопросов так и не было найдено ответа, мало того, появились новые вопросы.

Во-первых, зачем Шляфман, который прекрасно знал о криминальных связях Малахова и наличии у него пистолета, спровоцировал драку?

Во-вторых, почему охранники, присутствовашие в «Юбилейном» и наверняка знавшие об имеющемся у Малахова оружии, не явились сразу на место происшествия? А если явились, то почему они не вмешались?

В-третьих, зачем Шляфман выманил Талькова из гримерной, если он и два телохранителя Игоря дрались всего с одним человеком?

Далее, каким образом Шляфман промахнулся по удерживаемому на полу четырьмя здоровыми мужчинами Малахову, вместо этого попав и убив всего одним выстрелом в сердце Талькова, который стоял рядом с убийцей? И зачем, собственно, Шляфман на первом допросе солгал, если был невиновен?

Вызывает удивление и тот факт, что вызванная скорая помощь приехала с таким опозданием, как будто ее водитель и водитель машины, отправленной за Азизой, намеренно ехали окольными путями. Еще более невероятен тот факт, что Шляфман, находившийся под следствием, с такой легкостью покинул страну. Также непонятно, почему после установления вины Шляфмана у Израиля не потребовали его выдачи.

Если внимательно изучить все факты по делу об убийстве Талькова, можно прийти к выводу, что никакого случайного убийства не было и быть не могло. Имело место намеренное и наверняка хорошо оплаченное убийство поэта и певца Игоря Талькова.

И появляется еще один закономерный вопрос: а кто же заказал Шляфману убийство Талькова? Возможно, ответ можно найти в слухах, появившихся после смерти Игоря в музыкальных и литературных кругах, где имелась собственная версия смерти коллеги. Оказалось, что свидетелями убийства Талькова были не только уже упомянутые действующие лица, но и некоторые представители музыкальной богемы.

Вот так выглядят роковые события в их изложении: когда к Талькову в гримерную зашел Малахов и попросил о замене, Тальков отказался. Завязался короткий спор и началась драка, в результате которой все действующие лица конфликта выбежали в коридор.

Там Талькова уже поджидал некто неизвестный, который быстрым, явно профессиональным выстрелом смертельно ранил поэта.

За развивающимися трагически событиями все это время наблюдали Олег Газманов, Михаил Муромов, коллеги Талькова, кабаре-дуэт «Академия» и Андрей Державин, которые, не успев опомниться и вмешаться, во мгновение ока стали свидетелями заказного убийства.

Когда следствие по делу об убийстве было приостановлено, многие политики начали сравнивать убийство Талькова с нашумевшей смертью другого известного поэта – Есенина.

Что же касается музыкальной богемы, то в ней ходили слухи о том, что Талькова ликвидировал КГБ за крамольное творчество. Надо признать, эта версия небезосновательна.

По некоторым сведениям, после убийства Талькова, некий служащий Лубянки, имеющий высокий чин, горделиво заявил, что получил повышение именно за операцию с Тальковым.

Любопытно и то, что Малахов также имел некоторые отношения с КГБ. Он являлся постоянным посетителем школы кикбоксинга на Малой Бронной, неподалеку от маленького кафе «Три цапли», где занимались офицеры 9-го управления КГБ. Впрочем, убийцей из КГБ в «Юбилейном» мог быть любой человек, даже уборщик.

Конечно, смерть Талькова стала огромным ударом для его семьи. Мать Игоря до последнего не желала верить в смерть сына, но потом смирилась и горько призналась, что Игорь заранее знал о своей скорой смерти: «Сын очень торопился жить, брался за все, потому что предчувствовал скорую смерть.

Еще в начале 80-х, когда он с коллективом летел на самолете, у того при посадке не выпускалось шасси. Игорь успокаивал пассажиров тем, что говорил: “Не бойтесь, вы летите со мной, а я в авиакатастрофе не погибну. Меня убьют при большом стечении народа и убийцу не найдут”.

В год его смерти это убийство в семье даже не то чтобы предчувствовали, его ждали.

Я просила Игоря остановиться, перестать обличать всех и вся, но он продолжал писать политические песни, которые становились все смелее и смелее.

Он не боялся обращаться к “господам-демократам” и говорить, что кое-кому из них “засветил бы кирпичом”, а “господину президенту” не боялся сказать: “Хватит!” разводить в стране “Полу-гласность, полу-так: полу-ясность – полу-мрак”. Они, видимо, его боялись.

Но, кто заказал моего сына, так до сих пор и не ясно. Дело давно хотят закрыть, свалив вину на директора Игоря Валерия Шляфмана.

Говорят, что тот якобы случайно нажал на курок, когдапыталсявырватьпистолет у администратора Азизы Малахова. Но уже через семь лет после смерти Игоря медсестра из “скорой” решилась рассказать правду. Она написала, что случайным этот выстрел быть не мог, что стрелял профессионал, который знал, куда он целился: у Игоря артерия и легкие были перебиты таким образом, что спасти его было уже невозможно. Поэтому в том, что это сделал Шляфман, я сильно сомневаюсь.

Азиза тоже не виновата. Единственное, чего я ей не могу простить, – то, что она заявила на следствии, что с Игорем незнакома. Хотя на “Утренней почте” танцевала с ним и вовсю заигрывала. Испугалась, наверное, и наврала.

Этот выстрел и последовавшие за ним события были тщательно спланированы. Сразу же после выстрела из зала пришли два парня, назвавшиеся студентами-медиками, и так сделали Игорю искусственное дыхание, что из него вышла последняя кровь. Та же медсестра сказала, что любой студент медицинского института знает, что при открытой ране сердца искусственное дыхание делать категорически запрещено.

Потом кто-то стянул с Игоря брюки и появилась история, что он вышел из гримерки пьяный, в одних плавках, стал ругаться с женщинами матом, поэтому кто-то решил его приструнить.

Следующая инсценировка вообще ни в какие ворота не лезет. Врачи “скорой помощи” несли на носилках уже мертвое тело Игоря и все время прикладывали ему какие-то компрессы, говорили, что пульс нормальный, сердце бьется.

Хотя на фотографии, сделанной в тот момент, явно видно, что на лице у него застыла улыбка, а глаза открыты. С такими лицами солдаты умирают на войне от мгновенно настигшей их пули.

Игоря пуля тоже настигла мгновенно, и умер он в ту же секунду, а не через час.

Он в гробу тоже лежал с открытыми глазами и улыбался. Я тогда подошла поближе и сказала: “Что же ты, сынок, нам улыбаешься? Тебе сейчас там, наверное, хорошо, а каково нам теперь без тебя! Не давал ты кому-то покоя, теперь сам успокоился навсегда”.

Игорьпредчувствовал свою смерть, даже знал, как именно ему суждено покинуть этот мир. Он мог предотвраить свою смерть: например, пересталть выступать на эстраде, или хотя бы не принимать участия в роковом концерте. Однако по какой-то причине, он все же решил идти до конца.

Видимо, он был убежден, что попытка спасти свою жизнь, пусть даже если будет возможнотсь в будущем творить добро, помогать людям – предательство перед собой и перед теми, кто слушал его песни, кто верил ему, до кого ему удалось достучатся за свою недолгую, сложную и полную трагических моментов, но яркую жизнь.

Игоря Талькова похоронили в Москве, на Ваганьковском кладбище. Его провожало в последний путь множество народа, его поклонники.

Со смертью Игоря Талькова Россия потеряла замечательного поэта, певца и просто человека. Он до конца был верен судьбе поэта, говоря обо всем, что на сердце, и только правду.

Судьба поэтов в России во все времена была тяжелой и очень часто заканчивалась трагически. Незадолго до своей смерти Тальков написал замечательную песню «На смерть Виктора Цоя», которая, как это ни горько признавать, стала реквиемом и по самому Талькову, и по всем предшествующим и наследующим ему поэтам:

…В лесах их песни птицы допевают,

В полях для них цветы в венки совьют.

Они уходят вдаль, но никогда не умирают,

И в песнях, и в стихах своих живут…

А может быть, сегодня или завтра

И я уйду таинственным гонцом

Туда, куда ушел, ушел от нас внезапно

Певец и композитор Виктор Цой.

Поэты не рождаются случайно,

Они летят на землю с высоты,

Их жизнь окружена глубокой тайной,

Хотя они открыты и просты.

Глаза таких божественных посланцев

Всегда печальны и верны мечте,

И в хаосе проблем их души

вечно светят тем мирам,

что заблудились в темноте.

Они уходят, выполнив заданье,

Их отзывают высшие миры,

Неведомые нашему сознанью

По правилам космической игры.

Они уходят, не допев куплета,

Когда в их честь оркестр играет туш:

Актеры, музыканты и поэты —

Целители уставших наших душ.

В лесах их песни птицы допевают,

В полях для них цветы в венки совьют,

Они уходят в даль, но никогда не умирают

И в песнях, и в стихах своих живут.

А может быть, сегодня или завтра

Уйду и я таинственным гонцом

Туда, куда ушел, ушел от нас внезапно

Поэт и композитор Виктор Цой.

Заключение

Каждый россиянин в школе изучал творчество многих известных русских поэтов. Однако при более внимательном исследовании имеющихся материалов неожиданно выясняется, что многое из того, что несколько десятков лет назад предлагалось в качестве официальных биографий, не всегда правдиво, а иногда и является серьезным искажением фактов.

Даже даты смертей русских, советских и российских поэтов нередко старались скрыть. Вначале старались задвинуть их в тень при жизни, не разрешали печататься, затем скрывали их зачастую трагическую гибель. Возможно также, что опасались взрыва интереса к их творчеству, а иногда и по другим причинам.

Но если в советский период многие сведения биографий поэтов были искажены, нельзя ли узнать правду сегодня, когда многие документы становятся достоянием гласности?

Таких попыток в последнее время делалось немало. Старые загадки удается разгадать, но при этом неожиданно обнаруживаются новые тайны. Например, так и не удалось точно выяснить обстоятельства гибели Сергея Есенина: материалы официального расследования доступны всем желающим, любой человек может изучить их и сделать свой вывод. Однако разобраться в том, что их них является фальсификацией, а что правдой, не так просто, как кажется на первый взгляд. Не хватает показаний свидетелей, которые имели прямое или косвенное отношение к случившемуся, знали правду, но были вынуждены молчать до последних дней жизни. Но сегодня уже все меньше и меньше верят официальной версии о самоубийстве, в течение долгого времени считавшейся единственной.

Возможно, появятся и другие документы, проливающие свет на смерти других поэтов, чьи версии гибели в настоящее время не вызывают никаких сомнений.

Конечно, смерть поэта, как и смерть любого другого человека, как бы подводит итог всей его жизни. Но в этом случае неизбежно возникает вопрос: почему в смерти поэта загадок и неясностей гораздо больше?

Вероятно, одна из причин этого заключается в том, что всю жизнь поэты боролись, грудью бросаясь на амбразуру. Но их борьба была направлена не против правления царя, временного правительства, революции или советской власти. В первую очередь они пытались бороться против грубости, примитивности, равнодушия людей. Ведь, как писал Е. Евтушенко:

Поэт в России – больше, чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней – образ века своего

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него.

Сумею ли? Культуры не хватает…

Нахватанность пророчеств не сулит…

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

И, на колени тихо становясь,

готовый и для смерти, и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты…

Дай, Пушкин, мне свою певучесть,

свою раскованную речь,

свою пленительную участь —

как бы шаля, глаголом жечь.

Дай, Лермонтов, свой желчный взгляд,

своей презрительности яд

и келью замкнутой души,

где дышит, скрытая в тиши,

недоброты твоей сестра —

лампада тайного добра.

Дай, Некрасов, уняв мою резвость,

боль иссеченной музы твоей —

у парадных подъездов и рельсов

и в просторах лесов и полей.

Дай твоей неизящности силу.

Дай мне подвиг мучительный твой,

чтоб идти, волоча всю Россию,

как бурлаки идут бечевой.

О, дай мне, Блок, туманность вещую

и два кренящихся крыла,

чтобы, тая загадку вечную,

сквозь тело музыка текла.

Дай, Пастернак, смещенье дней,

смущенье веток,

сращенье запахов, теней

с мученьем века,

чтоб слово, садом бормоча,

цвело и зрело,

чтобы вовек твоя свеча

во мне горела.

Есенин, дай на счастье нежность мне

к березкам и лугам, к зверью и людям

и ко всему другому на земле,

что мы с тобой так беззащитно любим.

Дай, Маяковский, мне

глыбастость,

буйство,

бас,

непримиримость грозную к подонкам,

чтоб смог и я,

сквозь время прорубясь,

сказать о нем

товарищам-потомкам…

Content

Куропаткина Марина Тайны смертей русских поэтов

Марина Куропаткина Тайны смертей русских поэтов

Введение

Иван Семёнович Барков. «Жил грешно, и умер смешно…»

Антон Антонович Дельвиг. Трагическая измена

Александр Сергеевич Пушкин. Женская месть

Михаил Юрьевич Лермонтов. Слепой рок

Иван Андреевич Крылов. Легенда о блинах

Афанасий Афанасьевич Фет. Русский помещик

Николай Степанович Гумилёв. «Мы все приговорены к смерти»

Валерий Яковлевич Брюсов. Злой демон

Александр Александрович Блок. Опустошенное сердце

Сергей Александрович Есенин. Тайна комнаты № 5

Владимир Владимирович Маяковский. Любовь и смерть

Осип Эмильевич Мандельштам. Жертва преследования

Николай Алексеевич Клюев. «Старообрядец»

Марина Ивановна Цветаева. Последние дни

Александр Аркадьевич Галич. Удар током

Владимир Семенович Высоцкий. Пагубная привычка

Виктор Робертович Цой. Последний герой

Игорь Владимирович Тальков. Под крыльями смерти

Заключение