Трускиновская Далия

Диармайд. Зимняя сказка

Глава первая Гостья с кинжалом в волосах

Кто видел, как женщина привинчивает дверную ручку?

Никто не видел?

Ваше счастье.

Потому что разъяренная женщина, которая показывает полупьяной бригаде ремонтников, как привинчивать дверную ручку, – зрелище совершенно адреналиновое. Особенно если она сама проделывает это впервые в жизни.

Ее длинная шуба метет подолом по грязюке слоем в пять сантиметров; пряди, нарочно выпущенные из высокой прически, свесились и лезут в глаза и в рот, потому что женщина стоит у двери, извините, раком и орудует, бормоча всякие странные вещи; ремонтники напрягают слух, пытаясь уловить родную матерную тему, но это что-то другое…

Поскольку теоретически женщина знает, как совмещать шурупы с дырками, и еще кое-что нужное твердо знает, для первого раза получается неплохо. Она шваркает отвертку на пол и говорит:

– Если до двадцать пятого тут будет хоть одна соринка – ни хрена денег вы у меня не получите.

Насчет соринки – это она погорячилась. (Позднее ей предъявили счет на вынос и эвакуацию двух с половиной тонн строительного мусора, и он фактически соответствовал действительности, а полы все равно пришлось перемывать самой). Но в тот момент страх остался единственным чувствовм, доступным полупьяной бригаде. И чем примитивнее угроза – тем лучше он должен был сработать.

Пригрозив, женщина ушла в соседнее помещение и настукала на телефоне номер. Там ответил кто-то ленивый, и женщина опять ввела себя в боевую ярость, этакий амок в дамском варианте, допускающий и матерщину, и битье посуды, и удар пустой бутылкой по голове кретина, но только не ободранный маникюр и смазанный макияж.

– Я когда вам заказывала гадальные столики? – спросила женщина. – Нет, я когда их вам заказывала? И когда они должны были быть готовы? Не помните? Так найдите бланк заказа, трах-тарарах-тах-тах!

Ремонтники, услышав это «трах-тарарах» переглянулись и наконец-то уважительно покивали, морща при этом в знак особого почтения носы. Когда женщина так строит исполнителей – лучше ей под горячую руку не попадаться.

Затем женщина посмотрела на часы и пулей пролетела через комнату, где еще бездельничали ремонтники. Они еле успели шарахнуться от ее развевающейся шубы – темного меха и с белым от строительной грязи подолом…

На улице было довольно скользко, но она уже наловчилась бегать по ледяным лепешкам мелкими шажочками. И, одолев два квартала, ворвалась на склад при магазине тканей. Там как раз в три аршина перемеряли рулоны только что полученного груза.

– Есть, есть, привезли! – бросилась ей навстречу директриса магазина.

– Ф-фу! – сказала женщина и села на пузатый тюк. На лице отобразилось не то чтобы блаженство, а скорее нерешительная вера в блаженство.

– Вот, смотри! Класс!

Она посмотрела – и затрясла головой.

– Ира, я же просила – золото на черном фоне!…

– Так не было же черного, разобрали черный, и золото не в моде, золото – гламурный стиль, а теперь у нас на пике спортивный стиль, даже маленькие черные платья делают спортивными! – затрещала Ира.

Портьерная ткань в ее руках была неплоха – белые знаки зодиака на синем фоне с маленькими звездочками. Но роскошью эта ткань не пахла. Совершенно не пахла!

– Какой спортивный стиль в гадальном салоне?… – прошептала заказчица. Но события последних недель закалили ее, научили варить суп из топора и удобно сидеть меж двух стульев на уплотнившемся воздухе. Кто связывался с арендой и капитальным ремонтом помещения в полтораста квадратов – тот поймет. Она вскочила с тюка, готовая к новым сражениям.

– Показывай, чего еще привезла!

– Все показывать? Там же десять километров!

На столе площадью два на четыре громоздились волны ткани из трех тюков, вздымаемые до потолка быстрыми аршинами, глядя на этот бурный пейзаж, легко можно было поверить и в десять, и в пятьдесят, и в сто километров груза.

– Самое безумное!

– Безумное? – Ира приоткрыла рот, вспоминая. – Китайский атлас разве? С драконами? Дамы на халаты берут…

– Гони драконов!

Цвет фона был опять-таки синий, но хоть густо-синий, зато драконы – золотые с радужным отливом и почти в натуральную величину, со страшными рожами и притиворечащими всякой звериной анатомии изгибами.

– Беру! – сказала женщина. – Сколько у тебя этой дряни? Все беру!

Она казалась выпавшей из времени и пространства, пока оформлялся чек, но, посмотрев на сумму, она ожила.

– А где моя скидка?

– Ты же не берешь зодиаков, такое только под заказ берут, я их вообще никогда не продам, у меня через тебя убыток! – объяснила Ира.

– Хорошо. Когда позовешь чистить помещение, я тоже тебе скидку не сделаю, – пригрозила женщина. – И каждого домового отдельной сметой оформлю.

Ира задумалась – и порвала чек.

Помещение склада – еще так-сяк, а торговые залы магазина чистить приходилось регулярно. Придет такая бабулька, божий одуванчик, купить двадцать сантиметров ситчика на заплатку для наволочки, и увидит роскошные костюмные ткани с запредельными ценами, и, сама того не желая, озлится. Начнет к продавщицам непутем цепляться, заставит все ей показать и рассказать, а потом и брякнет несусветное – пропади, мол, такие магазины пропадом, при советской власти лучше было! Она, конечно, уже не помнит, что при советской власти продавщицы бы с ней долго не нянькались, а сразу и решительно послали, но цифры на ярлычках эта стерва помнит! Она упрется чинить наволочку, а в магазине после этого такая злоба висит, что приличный клиент сунется – да и выскочит.

Впервые с этим столкнувшись, Ира подумала, что реклама плоха, что мертвый сезон, что продавщицы – дуры, но потом добрые люди ей объяснили положение и порекомендовали специалистку Изору. Чистка помещения при помощи свеч и церковного ладана принесла немедленный результат и с той поры проводилась регулярно.

А домовой с третьего этажа, который допустил утечку воды в ванной (пострадали несколько рулонов ткани, но нет худа без добра – по крайней мере, выяснилось, что ткань жутко линючая, и больше такую завозить не стали), был оштрафован – месяц дежурил в подвале, по ночам крыс гонял, пока они не поняли, что тут им больше ничего не обломится. Перемещение энергетической сущности и использование ее как источника инфразвука – трюк сложный, но ничего невозможного тут нет. Главное – зримо и ощутимо представить себе и ситуацию, и действия.

Новый чек специалистку по нечисти вполне устроил.

– Тебе бонус, – сказала она. – Когда откроем салон, дам девочкам визитки на пятьдесят процентов скидки… О! Тьфу! Визитки!!!

И, не оплатив чека, эта невозможная женщина вылетела со склада хуже всякой ошпаренной.

Она вернулась полчаса спустя с прямоугольным пакетом в оберточной бумаге, спокойно оплатила чек и надорвала край пакета.

Это были визитки, числом две тысячи, пачками по сто штук. Женщина, отыскав нужный вариант, щедро вручила Ире целую и нераспечатанную пачку. Ира сорвала ленточку и прочитала:

...

«Семейный салон

ДАРА

целительство

магическая и психологическая помощь

кодирование от зависимости любого типа

гадания славянские, кельтские, восточные

гадание на картах Таро и Ленорман

решение проблем с детьми и родителями

поиск спутника жизни через ноосферу и по Интернету».

Именно так – ноосфера, окружающая нашу планету слоистым коконом, писалась с маленькой буквы, а Интернет – с большой, очевидно, на него возлагались более серьезные надежды.

Далее следовали адрес и время работы салона, а также золотые слова: «предъявителю – 50 % скидки».

– Почему бы тебе не написать просто – «гадальный салон»? – спросила Ира.

– Потому что мы действительно будем оказывать психологическую помощь.

– Ты что, взяла в штат психолога? – Ира была удивлена превыше меры.

– Зачем? Я взяла в штат ясновидящего… О! Тьфу! Он же ждет меня в «Эдельвейсе»! У нас стрелка забита на шесть часов!

– Уже не ждет, – меланхолически заметила Ира, и тут у хозяйки семейного салона подал голос мобильный телефон.

– Алло! – выкрикнула она. – Кадлиэль, солнышко, прости, задержалась, подожди секунду, клянусь холмами, куча дел, сейчас буду!

– Госпожа Берницкая? – ответил ей голос – голос мужчины самоуверенного, но сильно ошарашенного обращением. – «Генс» беспокоит. У вас в квартире сработало. Приезжайте немедленно – там вор утверждает, что вломился по вашему приглашению.

– Проклятый гейс! – воскликнула госпожа Берницкая.

– Ночего не пропало, вор даже не успел открыть шкаф, – с достоинством профессионала сообщил мужчина. – Но вы должны немедленно приехать. Тут много непонятного.

– Да, да, конечно, еду!

Она сунула мобилку в сумку и повернулась к Ире.

– Слушай, я все пока у тебя оставлю, и визитки, и драконов, завтра заберу. Меня срочно вызывают…

– В ноосферу? – осведомилась Ира, и не понять было – это ехидство, или коммерсантка действительно не знает смысла слова.

– В ноосферу! – согласилась Берницкая и понеслась, и понеслась!

Дома ее ждало такое общество: сидели два крепких и хмурых парня из охранной фирмы «Генс», прибывшие по вызову, в одинаковых синих форменных куртках, а в глубине комнаты, в самом углу, – женщина в полушубке и с дорожной сумкой.

– Вы двери вообще запираете? – напустился старший на Берницкую. – Мы проверили – эта тетка просто нажала на дверную ручку и вошла, а сработали датчики!

– Ой, я сейчас совсем невменяемая! – ответила парням Берницкая. – Салон открываю, памяти никакой! Ну конечно, я забыла закрыть дверь! Давайте счет, я оплачу ложный вызов!

– Не ложный, а по вашей вине.

– Хорошо, по моей.

Но когда ребята получили и подпись, и наличными по счету, встал вопрос – куда девать воровку. Воровка, кстати говоря, сидела в своем углу молча и ждала, пока закончатся все церемонии. Голову она опустила так низко, что длинные волосы совсем занавесили ей лицо. Можно было понять только, что лицо – смуглое, а нос вроде бы с небольшой горбинкой.

Теоретически ее за попытку кражи следовало сдать в милицию. А практически – и кражи не было, и в квартире она оказалась по халатности хозяйки, и вообще хозяйка взмолилась, чтобы эту особу ей оставили, не поднимая шума.

Когда бойцы «Генса», вышли на лестницу, имея при себе одну на двоих двадцатидолларовую бумажку, не проходящую ни по каким документам, они уставились друг на друга, и старший покрутил пальцем у виска. Собственно говоря, Берницкая сделала все, чтобы сподобиться такого диагноза.

А между тем в квартире происходило кое-что странное…

Гостья, сидевшая в углу, встала и скинула свой каракулевый полушубок. Волосы она обеими руками отвела назад, освободив высокий лоб и чуть впалые щеки. Берницкая же склонилась перед ней, коснувшись пальцами пола, и произнесла голосом, исполненным трепета и восторга:

– Добро пожаловать, крестненькая!

– Мир дому твоему, – отвечала гостья. – И гроздь рябины – душе твоей.

После чего обе бросились друг другу в объятия.

– Будь он неладен, этот гейс! – восклицала Берницкая. – Крестненькая, миленькая, наконец-то! Вечно из-за него всякие неприятности! Ты не представляешь, сколько мне стоит вся эта дурацкая сигнализация с инфракрасными датчиками!

– А заклясть дверь?

– Заклинала, но…

– Но сигнализация надежнее? Ладно… – гостья прервала объятие и села к столу. – Есть хочу страшно. Что у тебя в холодильнике, Изора?

– Что захочешь… – и Берницкая с тревогой посмотрела на гостью. – Ты сделай посыл – и оно будет.

– Не могу, – ответила та.

– Что случилось?

– Я попала под гейс.

– Тьфу ты!

– Вот именно… Так что придется тебе, видно, бежать в магазин. А я пока посторожу квартиру.

Но Берницкая не торопилась. Ей было страшно любопытно – что стряслось с крестной, которая после курса обучения дала ей удачное, сильное имя и, связанная в результате обряда чем-то вроде родственных отношений, постоянно помогала – то вещим сном, то посылкой с нужными книгами.

– Это был широкий гейс? Или один из трех?

– Нет, не из трех, и я даже не знаю толком вербальной фермулы…

– Как это может быть, Дара?! Ведь гейс наложили в твоем присутствии и с твоего согласия!

– Это не был гейс посвящения, как ты не понимаешь! – вдруг взвилась Дара.

– С теми-то у меня полный порядок, со всеми тремя! Это, как выяснилось, гейс-оболочка, и я пока сама не знаю, насколько он широк! А может, к нему еще что-то подвязано – не знаю, понимаешь, не знаю! Не до того было!

– Погоди, погоди! Вот у меня один из гейсов – никогда не запирать дверь. Я и не запираю! Как при посвящении получила – так и живу без замка! Что к нему может быть подвязано?

– Да что угодно! Ты не пробовала баррикадировать дверь стульями?

– Не-ет… – от такого нелепого вопроса Изора даже растерялась.

– А попробуй! Давай-ка отключай сигнализацию и на ночь ставь баррикаду из стульев.

– Да ты что? Хочешь, чтобы и я попала под гейс?

– Вот то-то и оно! – гостья покачала головой. – Ты знаешь, что тебе нельзя запирать дверь на ключ, на любой замок, на засов, даже на крючок. Иначе лишишься способностей. Был бы гейс широким – могла бы лишиться и здоровья. Был бы гейс роковым – лишилась бы жизни. Этот, к счастью, всего лишь один из трех. Стулья считать запором никак нельзя. Но в гейсе есть слово «дверь», и ты боишься, что любая манипуляция с дверью может сработать. Правильно боишься…

– Но, крестная…

– Иди, иди, потом за чаем поговорим. Я останусь у тебя. Потом сниму себе квартиру. Ты только помоги мне найти работу.

– Тебе – работу?!. Крестненькая!…

– Ну да. Я же угодила под гейс и больше ничего не могу.

– Вообще – ничего? – Изора не поверила, да и трудно было поверить, что ее наставница и крестная в единый миг лишилась своих способностей.

– Вообще – ничего. Все! Пусто! По нулям! Пошла прочь отсюда!

Берницкая вылетела за дверь.

Крестная попала в большую беду – только теперь Изора осознала это во всей полноте. Конечно, вовсе не обязательно было вопить – но и обижаться на вопли было нелепо. А, главное, противоречило правилам. Крестная может и пощечину крестнице дать совершенно законно – было бы за что.

В универсаме Изора вызвала перед умственным взором лицо крестной. Раньше такая визуализация помогла бы работе с воображаемым маятником, проносимым над полками с продовольствием. При небольшом опыте это проделывалось автоматически. И образ крестной сам бы указал, чего взять к ужину. Но сейчас астральный маятник, подвешенный прямо к воздуху, был неподвижен. Действительно, связь между крестной и крестницей отсутствовала.

Вот теперь Изора окончательно поверила, что с крестной неладно.

Прямо меж полок с конфетами и печеньем она достала мобилку и вызвала из памяти номер.

– Сана?

– Ну?

– Крестная приехала!

– Не может быть! Я сейчас же приеду!

– Сана, у крестной проблемы.

– Ну?!

– Под гейс попала. Саночка, золотко, раскинь карты! Я потом перезвоню.

– Если получится. Я, знаешь, на тех, кого гейсом пристукнуло, еще ни разу не кидала. А ты Сашку попроси!

– Ты что, сбрендила? Ей же еще двадцати нет. Я ей запрещаю. А то как привыкнет силу крошить…

– Изорка, у нее уже сейчас силы больше, чем у тебя, и без всяких Курсов.

– Все равно – нельзя, пока всех детей не родит.

Речь шла о Берницкой-младшей – Александре.

Сана вынуждена была согласиться – женщине лучше не связываться с чужими судьбами, пока не рождены собственные дети. А тут и продавщица объявилась, везущая на тележке коробки с товаром, Изоре пришлось, уступая дорогу, отойти в сторону, а в стороне разговор был уже невозможен – там бабы копались в здоровом ящике с резко подешевевшими колготками.

Набрав всего понемногу, главным образом деликатесов, Берницкая вернулась домой и застала крестную перед зеркалом. Та тяжелым черным гребнем расчесывала волосы, приговаривая:

– Тридцать восемь, тридцать девять, сорок… Все…

Это был один из трех полученных при посвящении гейсов крестной, о которых Изора знала, – не иметь в волосах ничего постороннего, кроме оружия. Но не всякий раз будешь закреплять узел кинжалом, возбуждая совершенно ненужный интерес к его своеобразной, торчащей вверх или вбок рукояти. А всякие модные заколочки, прихваточки, прищепочки – вне закона. Гейс о посторонних вещах, один из самых древних, неудачно совпал с обычаем носить длинные волосы.

Обычай по сути своей был правильный – волосы всегда считались вместилищем силы. Для неопытного, не прошедшего Курсов целителя избавление от длинных волос означало временную профнепригодность – пока шевелюра опять не отрастет. Опытный же умел сохранять силу другими способами, но власть обычая признавали все и подчеркнуто его соблюдали.

Если бы кто-то из женщин, прошедших Курсы, постригся – на это посмотрели бы неодобрительно, и только, все же обычай – вторичен, красота – первична, и не всем идут космы ниже пояса. Крестная имела право сделать короткую стрижку, и те, кто знал ее гейс, осуждать бы не стали, но она упрямо соблюдала обычай, разве что подравнивая кончики. Почему и ходила обычно с распущенной гривой чуть ниже лопаток. А в закрепленный кинжалом узел собирала волосы только среди своих.

Сорок раз провести гребнем по волосам – это было из какого-то серьезного обряда, и его Изора не знала. Ее знания вообще были невелики – так решила крестная, познакомившись с ее жизнью, семьей, прошлым и, возможно, будущим, поэтому лишнего ей не давала. Правда, сказала, что, выдав замуж единственную дочку, Изора может продолжить образование. Женщинам же с детьми вообще лучше знать поменьше, чтобы они не совали нос во всякие опасные сферы и не оставляли малышей сиротами.

– Ужинаем? – спросила Изора.

– Конечно!

Наверно, возня с волосами крестную успокоила. Сорок раз все-таки – пока сосчитаешь, как раз и угомонишься. Изора накрыла стол, как положено воспитанной женщине, в гостиной, накинув поверх бархатной скатерти белую льняную с браным узором. Затем явились на фарфоровых тарелочках и в хрустальных плошках лососина, осетрина, севрюжина, всякие-разные копченые рыбы и мясы, оливки, сыры, тонко нарезанный хлеб, из бара хозяйка достала красное вино – во-первых, белого на Курсах официально не признавали, во-вторых, женщина, имеющая настоящие способности, его и сама не любит.

Но рюмки для вина она поставила крошечные, ликерные. Алкоголь допускался к столу целителя только в символических дозах.

– Так ты придумаешь мне какую-нибудь работу? – спросила крестная.

– А тут и придумывать нечего. Я на днях свой салон открываю, хочешь – на картах гадай, хочешь – гороскопы составляй.

– На картах у меня, может, и не получится… – задумчиво сказала крестная. – А гороскопы… У тебя ведь компьютерная программа?

Самой Изоре это дело тоже вдруг показалось сомнительным. И тут ее осенило.

– Женихов в Интернете будешь искать! Ты английский знаешь?

– Знаю.

– Будешь отвечать за переписку. Оклад – сдельный. Я как раз искала студенточку, которая бы эти письма переводила с русского на английский и наоборот. Вот – одной проблемой меньше. Там у меня как раз угол выделен под компьютер. Рекламу я дала мощную, безграмотные тетки валом повалят!

Имелось в виду – женщина, которая по-английски знает только «о-кей», тоже замуж за границу хочет. Но сама лазить по сайтам с англоязычными женихами она не может – вот и платит деньги тому, кто от ее имени пишет письма и переводит ей ответы. О том, что будет, когда жених вызовет наконец к себе в Штаты и встретит с букетом в аэропорту, эти тетки думают в последнюю очередь.

– Перевод – это хорошо. А где салон, как называется?

– Где? В хорошем месте, вход с улицы, справа – кафе, слева – ресторан, через дорогу – театр. А называется – ну, как он, по-твоему, может называться?! В твою честь, конечно! «Дара»!

– Это ты молодец, что обычаи соблюдаешь… – со вздохом похвалила крестная. – Да только, боюсь, некстати. Хотя имя у меня и сильное, настоящее имя, древнее, но ведь и оно не помогло. Как бы через имя к тебе моя неудача теперь не прицепилась.

– Отступать некуда, я все газеты рекламой забила, – сказала Изора. – Ничего, вместе – справимся, я ведь не одна, со мной Сана, а если что – Сашку подключим.

– Сашку не трожь. А Сана… это хорошо… хотя имя у нее из новых, но все равно – хорошо, имя легло удачно…

– Позвонить ей? – спросила Изора.

Гостья подумала.

– Нет, не сегодня. И пусти-ка ты меня принять душ, пока Сашка не пришла.

Она подобрала волосы повыше, скрутила в шиш и заколола его непонятно откуда выскочившим прямо ей в руку маленьким кинжалом.

Этот кинжал Изора хорошо знала. Он носил имя «Змейка» и в день наречения имени тоже получил какой-то гейс. Но какой – знала лишь крестная Дара.

Глава вторая Как вы ведьму назовете…

Сашка позвонила и сказала, что сидит у однокурсницы, готовится к зачету, и это надолго. Проверить было невозможно – да и не больно-то хотелось. Даже если девчонка не с однокурсницей, а с однокурсником, и не к зачету, а к маршу Мендельсона, – что теперь изменишь?

Вот если бы ее сейчас отправить на Курсы, то можно было бы договориться и насчет гейса, подумала Изора, пусть хотя бы один из трех звучал так: не ночевать вне дома. Или даже круче: не вступать в амурную связь с ровесником, а только с тем, кто старше по крайней мере на сорок лет! Другой вопрос – что этот гейс потом все равно придется как-то снимать, хотя вообще Изора не слыхала, чтобы с кого-то сняли гейс. Но то – потом, а сейчас у девчонки все-таки сессия на носу. В обычном институте, кстати говоря, без всяких мистических затей.

Но у Изоры сейчас была забота покруче Сашкиной личной жизни.

Сана правду сказала – им следовало вызволять из неприятности общую крестную. После того, как обе в один день сделались ее крестницами, они оказались с ней связаны довольно крепкой веревочкой. Дара, со своей стороны, обязательства выполняла согласно обычаю. Но как крестница имела право в трудных обстоятельствах позвать на помощь крестную, так крестная могла позвать хоть всех своих крестниц разом, и они были обязаны, бросив все дела, явиться, готовые к любым подвигам и приключениям.

Как правило, звали в случаях, когда крестная хотела справиться с неизлечимой болезнью и для обряда требовалось то шесть, то семь, то двенадцать женщин в балахонах, которых не касалась иголка, босых и с распущенными волосами.

Сейчас формального призыва не было. Но если отвлечься от формальностей – сам приезд Дары был просьбой о помощи. Крестная приехала в город, где у нее были сразу две крестницы, это что-то значило.

Убедившись, что крестная плещется в ванне, Изора опять позвонила Сане.

– Ну, как? Раскинула? – спросила она.

– Изорочка, да – только не карты, а каша какая-то, фиг чего поймешь. Одно скажу – гейс этот пришел через мужчину и брачную постель.

– Ты думаешь, Кано?

– А что тут думать! Он, сволочь, больше некому! Думал ее этим гейсом удержать!

– Погоди, Санка, погоди!… А Кано вообще может накладывать гейсы?

– У него второе посвящение – наверно, может…

– Ну, так и у крестной – второе посвящение! Меч на меч, Санка. И, кроме того, мы же еще не знаем, что это за гейс…

– А что она сказала?

– Что это гейс-оболочка. То есть, три ее законных гейса – ну, там чтобы в волосах ничего постороннего, не пить вина на рассвете и на закате, что-то еще несерьезное, – перекрываются полностью. Их теперь соблюдай не соблюдай – никакого проку. И к нему, к гейсу-оболочке то есть, возможно, еще что-то подвешено.

– Ни хрена себе… – пробормотала Сана. – Слушай, крестную надо выручать. Как бы узнать, что это за гейс такой? Попробуй ее расспросить.

– А ты попробуй в шар посмотреть.

– Бесполезно, шар только до определенного уровня берет. Защита же! Я и для тебя-то, может, ничего не увижу, хотя у тебя защита – так себе.

– Сана! Но ведь если на нее рухнул гейс – значит, она сейчас без защиты?!

В трубке некоторое время было молчание.

– Она спит? – почему-то шепотом спросила Сана.

– Моется.

– Приезжай скорее. Как только заснет – приезжай. Посмотрим вместе.

Именно поэтому Изора и не приставала больше к крестной с расспросами, а быстренько устроила ее в Сашкиной комнате. Если дочь собирается всю ночь готовиться к зачету – то и постель ей ни к ему. А если она с тем долговязым оболтусом, который каждый вторник и каждую пятницу спозаранку ждет ее на лестнице, – то пусть он, холера, о постели и беспокоится!

Как ни странно, в этом отношении к личной жизни ребенка Изора полностью копировала родную маму. Та, чуть ли не круглосуточно занятая на работе, воспитывала единственную дочку более чем либерально.

Если бы деятельная мама была хоть чуточку строже, если бы она придумывала дурацкие запреты, если бы орала и замахивалась половой тряпкой, Изоре, которая тогда была просто Наташей, пришлось бы воспитать в себе хоть какую-то способность к сопротивлению. Верно сказал один умный французский дядя, чуть ли не Шодерло де Лакло, в восемнадцатом веке: человек редко воспитывает в себе те качества, без которых может обойтись. Вот Наталья и выросла размазня размазней.

Мысль о сопротивлении обстоятельствам возникла у нее примерно на десять лет позже, чем полагалось бы. Не тогда, когда любимая подружка из-под носа увела жениха, не тогда, когда от совершенно непонятного и никому не нужного романа образовалась беременность, и даже не тогда, когда другой роман, еще более ненужный и непонятный, на три года выбил из колеи, нет! Наталья ощутила необходимость в обычной бабьей злости, когда поменяла квартиру и оказалась козой отпущения для соседки снизу.

Старая перечница сразу поняла, с кем имеет дело.

Наталья ходила по дому на цыпочках, но ребенка-то к стулу не привяжешь. В итоге образовалось двадцать семь вызовов милиции, причем менты, прекрасно просекая ситуацию, не раз и не два советовали жертве: да рявкните вы на нее погромче, да пригрозите ей судом, да пообещайте в сумасшедший дом сдать! Наталья что-то лепетала про непротивление злу насилием, но в один прекрасный день все ее толстовство как ножом отрезало. И, что характерно, без всякого повода. Очевидно, огромный запас долготерпения, полученный ею при рождении, наконец-то иссяк.

Возложив надежды на магию, Наталья стала подкапываться под соседку сперва мирными заговорами, об укрощении злобного духа, потом уже не очень мирными. Тогда как раз вошли в моду сибирские заговоры, их издавали толстенькими брошюрками, по брюшюрке в месяц. У книжного прилавка, где это добро продавалось, она познакомилась с Саной, тогда – Соней, и Сана сманила ее вместе ехать на Курсы.

Потом уже крестная рассказала им, как ее развеселило появление новеньких. Открылась дверь и влетела хрупкая, коротко стриженая, светловолосая и светлоглазая, с острым носиком, взъерошенная, как птенец неведомой породы, и решительная, как бойцовая рыбка, Соня, а за ней вразвалочку вплыла полная, круглощекая, с неистребимым природным румянцем и с бюстом, на который можно ставить ноутбук, Наталья, и обе разом заговорили примерно одно и то же, даже с одинаковыми интонациями.

Поэтому они и получили такие имена.

Соне следовало придать спокойствия и аристократизма, силы характера у нее и своей хватало. Хотя имя «Сана» было из новых, еще не набравшее нужных имени качеств, Дара решила, что Соня – как раз тот человек, чтобы делать имя самостоятельно, а не ждать от него благ. Что касается Натальи – ей-то как раз требовалось сильное имя, способное повлиять на характер. Дара даже хотела придать ее характеру некоторую стервозность, для чего к согласной «р» искала в пару согласную «з». Будь во внешности у Натальи хоть что-то восточное – стала бы она Зарой. Будь в ее внешности хоть что-то западное – Дара бы назвала ее Розмари и успокоилась, в конце концов, крестница не собиралась делать карьеру, и переводить на нее настоящее древнее имя было незачем. Но простое и щекастое лицо не соответствовало ни мусульманскому Востоку и ни англоязычному Западу.

Крестная рассчитала правильно. Прежде всего, новоявленная Изора резко похудела. Не став грациозной ланью, она сбросила пятнадцать кило и на том остановилась. Затем ушли щеки, которые, если она собирала волосы в хвост, были видны со спины. И понемногу прорезался характер.

Бабка-соседка получила такой новогодний подарок – Изора зашла к ней в квартиру, оглянулась и сказала:

– Так, хорошо, тут у нас будет посадочная площадка, а в ванной поселим инопланетян. И вешалку снимите, в стене сделаем люк в параллельную вселенную. Не снимете – привидения напущу, восемь штук. Будут ночью хихикать и хватать за пятки.

Возникший после этого визита донос в милицию послужил весомым основанием, чтобы упрятать наконец старую склочницу в сумасшедший дом. Продержали ее там, правда, недолго – бабка вела себя тише воды, ниже травы. Вернувшись, жила кротко, аки голубица, и, встретив на лестнице Изору, здоровалась первой.

Следующий подвиг Изоры изумил всех, кто ее знал, – она подала на алименты. Брак, правда, был гражданский, но ее мама в свое время заставила незаконного зятя признать дитя. Вот Изора и взялась за него всерьез – не потому, что нуждалась в деньгах, а просто новое имя так на нее подействовало, что стало недоставать самоуважения.

Затем имя разбудило в ней деловые способности. Описывать детали – долгое занятие, промежуточный же финиш был таков: Изора добыла денег и открывала собственный салон. Более того – брала туда на работу Сану, которой лишний грамм спокойствия, идущий от имени, мешал вовремя подсуетиться, и почему-то именно в деловой сфере. В личной же она была более чем активна – возможно, потому, что Дара, нарекая имя, произнесла его вот так: Сан-на. И это протяжное «н» стало в крестнице не то что звонким колокольчиком, а целым вечевым колоколом, стоило мужской руке к нему прикоснуться – гудел торжественно и властно, перекрывая все прочие звуки, и глас благоразумия в том числе.

Так вот – Изора уложила крестную спать, напустив на нее при этом сонные слова, как на малое дитя. Прежде Дара бы сразу почуяла это вмешательство в свою личную жизнь и возмутилась, сейчас же она уснула каменным сном – что еще раз подтверждало: да, действитиельно, попала под гейс и потеряла все, чем владела. Теперь ей оставалось лишь переводить на английский брачные объявления…

Сана ждала в полной боевой готовности. Для серьезных случаев и у нее, и у Изоры были балахоны с дыркой посередке, шерстяные шнуры, которыми их подпоясывать, напольный ковер с подходящим узором и много всякого добра.

– Давай, переодевайся, – велела она подруге. – А то час упустим.

Те, кто считает ведьмовским часом шестьдесят минут после полуночи, ошибаются. Во-первых, не всякая полночь годится. Во-вторых, нужно соблюдать дни: есть мужские, есть женские, а есть воскресенье, в которое всякая магическая деятельность противопоказана. В-третьих, для светлого дела требуется время от первых петухов до полуночи, для темного – от полуночи до третьих петухов.

Глядеть в хрустальный шар ради спасения крестной Сана могла как раз до полуночи и в женский день, Изору же предупредили – в одиночку не пробовать, засосет, так что ей при необходимости все равно следовало подстраиваться к Сане.

Хотя работа с шаром особого церемониала не требовала, этим можно было заниматься и в домашнем халате, обе специалистки быстренько переоделись.

Уж больно серьезную вещь они затеяли – вторгнуться в жизнь своей крестной…

Сана не имела, как полагалось бы, особой комнаты для магических упражнений. Но столик, и скатерть, и сосуды, и подсвечники, и трехгранные, натертые ароматическими маслами, свечи – все это стояло наготове, равным образом и курильница, чтобы очистить любое помещение, хоть кухню, хоть ванную. Пока Изоре переодевалась, Сана установила на подставке небольшой хрустальный шар, зажгла свечи и потушила электричество.

Несколько минут обе стояли справа и слева от стола, глядя в пол и готовясь к работе. Потом Сана проделала простенький ритуал настраивания шара – на свою энергетику, а себя – на объем и глубину шара. Выглядело это как оглаживание обеими руками, но не прикасаясь к хрусталю, а сохраняя расстойние примерно в половину дюйма.

– Вот и мы, миленький, – сказала Сана. – Дай нам увидеть, что стряслось с крестной. А мы зажжем для тебя хорошие, сладкие курения…

Изора тем временем подготовила глиняную курильницу, зажгла свечу и налила в углубление над ней сперва – воды, сверху – масла, собственноручно для таких дел составленного. Курильницу она поставила за шаром. Вода пошла мелкими пузырьками, и, пока Сана уговаривала шар, начал распространяться сладковатый запах, в котором особенно отчетливо выделялась нота кардамона.

Потом Сана села, положив руки на стол ладонями вниз и наклонившись к шару так, что едва не касалась его носом. Изора встала сзади, сжав узкие Санины плечи. Теперь они тоже вдыхали аромат, испытывали легкое головокружение, отсутствие тяжести собственного тела, и были готовы.

Сперва шар не давал ничего, кроме обычной игры граней, потом в серединке затуманилось, заклубилось, образовалась темная сердцевина, пятно поползло, в нем возникла прореха. И это была именно та прореха, через которую можно было подсмотреть важные вещи.

Сана с Изорой увидели, к своему изумлению, постель, на которой двое занимались любовью.

– Ой… – прошептала Сана, Изора же и того не смогла.

Они настолько ошалели от неожиданной картинки, что даже не сразу поняли – картинка звучит. Стоны женщины и последний торжествующий вскрик мужчины были довольно громкими, после чего наступила тишина, и лишь было видно, как двое, еще не размыкая объятия, целуют друг друга уже не страстными, а умиротворяющими поцелуями.

Наконец, объятие все же распалось. Двое нуждались в отдыхе – и они легли рядышком, держась за руки. Теперь можно было понять, что крошечная женщина в глубине хрустального шара – именно крестная, но несколько помолодевшая. То ли любовь на нее так подействовала, то ли картинка была давняя – в тот миг ни Изора, ни Сана об этом не задумались.

Мужчина рядом с ней потянулся за покрывалом и набросил его на бедра и ноги подруги, потом потянул край и на себя.

Если бы при работе с шаром можно было говорить, подружки непременно спросили бы хором: послушай, кто это? Но вопрос остался бы без ответа – мужчину они видели впервые в жизни. Дара на картинке была смугла, он же – белокож и даже беловолос. Но длинные волосы не показались подружкам седыми – это была платиновая белизна, довольно редкая для мужчины, и неудивительно, что он отрастил такую пышную гриву. Сейчас, когда оба лица были видны в профиль, обнаружилось, что и у него, как у нее, нос – с легкой горбинкой. Что же до телосложения – тело он имел тонкое и молодое, почти безволосое, как мальчик четырнадцати или пятнадцати лет.

Однако это было лицо отнюдь не мальчика, да и рост тоже…

Дара приподнялась на локте, чтобы внимательно посмотреть на это самое лицо, в тот миг – любимое. Она улыбалась, улыбался и он, да так, что Сана с Изорой хором вздохнули.

– Вот это и называется счастьем, – сказала Дара.

– Я рад, что ты сейчас счастлива, – помолчав, произнес он. – Шампанского?

Дара, опираясь о левый локоть, подняла над грудью любимого правую руку – и в заранее правильно собранных пальцах образовался золотистый фужер. Один на двоих.

– За нас? – спросила она.

– За этот час и миг, – ответил он. Как показалось Изоре с Саной, по-особому произнеся «час» и «миг».

– Да-а… Больше нам не отпущено… – голос крестной чуть изменился.

– Все зависит от тебя.

– Если бы в этом мире все зависело только от меня!

– Ты сама себя обманываешь, Дара, – возразил он. – С женщинами это часто случается.

– Я люблю тебя – значит, тебя и обманываю, – извернулась она. – Пей за наше счастье, милый.

Он тоже приподнялдся на локте и пригубил фужер.

– Странно, что судьба о нас позаботилась, дала и место, и время, и свободу, – он опять сделал маленький глоток. – Если вдуматься, то иной любви у нас и быть не могло.

– Зато мы не будем свидетелями ее безвременной кончины.

– В том-то наша беда, что мы с тобой всегда помним о времени…

Она допила шампанское и откинула покрывало.

– Спешишь?

Тонкая мужская рука скользнула по спине крестной, мужчина попытался привлечь к себе подругу – и кто его разберет, чего в его душе сейчас было больше, нежности или желания сделать по-своему.

Впрочем, жажда близости, кажется, была неподдельной…

Дара резко повернулась к избраннику.

– Хочешь, чтобы я лежала и смотрела, как уходишь ты?

Она вскочила с постели, подхватила с пола ком одежды, выпрямилась – если бы кто вздумал ее сейчас изваять, то назвал бы скульптуру «Проснувшаяся гордость»!

– Сила твоя велика, – сказал мужчина. – Но она останется с тобой, пока ты влюблена. Иссякнет любовь – иссякнет и сила!

– Любовь к тебе?

– Это гейс, Дара. Я давно думал о прощальном подарке. Вот тебе мой гейс!

– Ты сошел с ума!

– Ты еще очень молода, милая. У тебя будет много любви и много силы. Но кончится одна – кончится и другая! Гейс! Слышишь? Гейс!

Дара, как была, неодетая, кинулась бежать. Но мужчина протянул левую руку и сделал жест, хорошо знакомый и Сане, и Изоре, – обе они склонились перед властью этого жеста в час своего посвящения. И склонились добровольно, принимая, как необходимое условие своих новых способностей, отказ от некоторых на первый взгляд сомнительных прав, вроде права стоять под сосной или права петь за пределами своего дома.

Шар показал этот миг с точки зрения мужчины – подружки увидели голую спину крестной и длинные пальцы левой руки, перечеркнувшие эту спину знаком, и перстень на среднем пальце с белой искрой вместо камня. Знак попал в цель – Дара, ощутив это, повернулась, и подружки затаили дыхание, в надежде услышать имя.

Возможно, она и назвала мужчину по имени – ее рот несколько раз открылся, и на лице при этом была злость. Но треклятый шар именно тут выключил звук. А секунду спустя и лицо крестной пропало.

На месте, где была картинка, в хрустальном шаре образовалось темное облачко, что означало – к работе непригоден, временно или даже навсегда.

– Ты видела? Да? Видела? – закричала Сана.

– И слышала, – ответила Изора.

– Изорка, я впервые СЛЫШАЛА!

– Я тоже!

– Это что же такое? Это значит – нам сообщили? Нарочно для нас это устроили?! – Сана, вскочив, принялась ходить по комнате. – Значит, нас пасут? Значит, Дару пасут?

– Значит, нам ясно сказали: не лезьте не в свое дело… – безнадежно произнесла Изора. – Мы увидели, кто сказал, и услышали гейс. Это нам сделали, чтобы мы не приставали к Даре с дурацкими вопросами и не тратили время на совершенно провальные варианты.

– Погоди, погоди… – Сану все еще носило, и удивительно даже, как она не сбивала с места мебель. – Ничего удивительного в том, что она кого-то там разлюбила… или даже вообще мужиков разлюбила… Это я как раз понимаю…

Изора покосилась на нее – Сана, понимающая, как можно разлюбить всех мужиков разом, была для нее чудом не менее великим, чем говорящий шар.

– Ну, разлюбила, ну так может же опять полюбить! А мы с тобой на что? Есть же привороты!

– Тот, кто показал нам ЭТО, не хуже тебя знает, что есть привороты. Нам сказали, что все наши знания тут бессильны, понимаешь?! – тут и Изора заорала. – Любовь через привороты Дару не спасет!

– А где же мы ей возьмем настоящую любовь?!

– Где-где… – проворчала, внезапно угомонившись, Изора. – Давай думать. Как ты считаешь, сколько у нее крестниц?

– Тут и считать не надо – восемь. Помнишь, когда близнецов лечили? Она попросила трех крестниц у Брессы – и нас, с ней вместе, стало двенадцать.

– Какой же скотиной нужно быть, чтобы лишить ее целительского таланта!

– Гвоздей тебе в ноги, ни пути тебе, ни дороги, – со вполне понятной злостью сказала Сана хрустальному шару, чтобы нечто в глубине тут же передало пожелание беловолосому негодяю.

– Собака съела, кость зарыта, дверь закрыта, – припечатала Изора. – И все-таки – почему она не к кому-то приехала, а к нам, сюда?

– Потому что нас тут двое? И мы вдвоем лучше ей поможем, чем одна крестница? – предположила Сана.

– Откуда ты знаешь, сколько крестниц в других местах? Может, где-то их трое или вообще пятеро? Или…

Вдруг Сана осталовилась, словно прислушиваясь к себе. Изора знала эти моменты внезапного спокойствия, знала также, как ими пользоваться, – крестная, обнаружив неожиданную власть протяжно произнесенного имени, выучила Изору помогать Сане.

– Спокойно, Сана, спокойно, Сан-на, Сан-на… – тихо произнесла Изора, осторожно будя то, чего умом постигнуть не могла, но, как всякая женщина, тоже частенько в себе чувствовала, хотя и не с такой силой, как подруга.

– Я спокойна, – чуть изменившимся голосом ответила Сана. – Только волна снизу пошла…

– Вверх ее гони. Ты должна понять, почему Дара приехала именно сюда.

– Она узнала, что ты открываешь салон, и надеялась на работу? – неуверенно предположила Сана и опустилась в кресло.

– Не умничай. Она не знала, что я открываю салон. Поднимай волну выше, еще выше… есть же причина!… Спокойно, Сан-на, спокойно, Сан-на…

Подружка, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла и застонала.

– Выше, выше, еще выше! – твердила Изора, склоняясь над ней. – Ты – можешь! Выше! Ты можешь поднять силу высоко и понять, ПОЧЕМУ ДАРА ПРИЕХАЛА СЮДА!

– Да… Да… – то ли шептала, то ли стонала Сана. Но пик возбуждения миновал – ей удалось увести силу из опасного места, и теперь она дышала ровно, глубоко, сжимая и разжимая кулаки.

– Ты знаешь, Сан-на, ты уже знаешь…

– Да… Знаю… Она приехала, чтобы найти одного человека…

– Этого, из шара?

– Нет, другого… Она приехала, чтобы вернуть себе любовь…

И тут зазвонил дверной колокольчик.

– Будь ты неладен! – воскликнула Изора.

То, что владело сейчас Саной, не было по всем правилам отпущено на свободу, вверх, и вот-вот должно было вернуться в то место ее тела, где зародилось.

Сана открыла глаза.

– Это – он. Собирайся скорее!

– Сила? – участливо спросила Изора. – Бегу, бегу…

Когда Сана впустила и отправила ждать на кухню очередного своего друга, в эти минуты – просто необходимого, Изора уже натягивала колготки.

Не всегда она одобряла похождения подружки, но сейчас был тот случай, когда Сана не имела другой возможности избавиться от сгустка силы.

Главное они все же сделали – узнали правду.

Глава третья Когда-то, у той калитки…

Проснувшись, Дара первым делом принюхалась. Изора, стряпуха милостью Божьей, мастерила на кухне омлет, но какой омлет! Дольше спать в присутствии этого омлета было просто невозможно.

Дара накинула зеленый капот, который при нужде служил и мантией, и утренним халатом, и вышла к крестнице. Изора, также в зеленом, как раз накинула на сковороду с омлетом крышку и выжидала нужный миг, чтобы выключить огонь.

– Сашка прибегала, – сообщила она. – Переоделась – и на лекции.

Дара молча протянула было руки над столом – благословить трапезу, но вспомнила, что больше не может.

– Давай ты, – сказала она Изоре.

Завтракали в смутном состоянии духа. Изора боялась задавать вопросы, Дара целиком ушла в себя.

– Какие планы? – наконец осмелилась спросить Изора. – Мне-то в салон, бездельников гонять, потом поеду за мебелью. Хочешь – можно вместе.

– Я просто погуляю, – тут Дара поняла, как глупо и фальшиво звучит это «погуляю», и добавила:

– По магазинам пройдусь.

Изора удивилась было, потом вспомнила про лечение «грязными порогами», когда как раз и нужно слоняться по базарам, потом опять-таки вспомнила, что лечением Дара теперь заниматься не может, и напоследок пожелала беловолосому гвоздей в ноги и ни пути, ни дороги.

Но крестная, особенно в таком состоянии, имела право на всякую блажь – и Изора, научив ее, как при входе в незапертую дверь тут же отключать сигнализацию, помчалась в салон доругиваться с ремонтниками.

Дара надела свой чернокаракулевый полушубок, надела черную вязаную шапочку, убрав в нее волосы (даже если один из трех гейсов и имел в виду головные уборы, то не все ли теперь равно?), вышла из дома и неторопливо пошла по улице, глядя на прохожих и на витрины. Ей нужно было собраться с духом, чтобы осуществить довольно странный план…

Это, с какой стороны ни глянь, была безнадежная затея. Но никакой иной в Дарину голову не приходило – и она, не привыкнув сидеть сложа руки, решила попытаться. Хотя сказано же было умными людьми о невозможности дважды войти в воды одной реки…

Есть вещи, которые кажутся невозможными лишь потому, что считаешь: молодость будет длиться вечно. Кажется невозможной седина, кажется невозможной боль в коленях, сердечный приступ тоже кажется невозможным в двадцать лет, однако рано или поздно выясняешь, что время приносит не только сладкие плоды. Точно так же Даре, услышавшей гейс, навеки связавший ее способности с любовью, казалось, что уж любить-то она будет до последнего мгновения. И даже не любовь – тот, кто наложил гейс, имел в виду состояние влюбленности, а уж оно-то никуда не денется.

И вот оказалось, что даже этого легковесного чувства в ней больше нет.

Изора и Сана не знали, что Дара не к ним в гости заявилась – а вернулась в город, где провела детство и юность. Меньше всего она рассчитывала на помощь крестниц – разве что по части трудоустройства. Дара хотела пожить в этом городе несколько недель, понять, каким он стал за время ее отсутствия, и, возможно, совершить кое-какие попытки.

А в том, что город изменился, она не сомневалась. Причем изменился, понятно, в худшую сторону.

Сана с Изорой как-то говорили о возрасте крестной и не смогли его определить. Помешало то, что они смотрели на нее снизу вверх, она была наставницей, она стояла на довольно высокой ступеньке, и обе подружки, не желавшие признаваться себе, что зря потратили прорву времени и сильно засиделись на старте, решили, что Дара, очевидно, колдовским путем поддерживает в себе молодость, стало быть, Дара была всегда. Но если бы они заглянули в паспорт крестной (ну да, кроме прочего ненужного добра, был у нее и просроченный паспорт!), то очень бы удивились – крестная была моложе Изоры и почти ровесница Сане.

Просто она оказалась на Курсах в девятнадцать лет – случай, конечно же, небывалый, вещь недопустимая, однако это произошло.

Так вот – Дара шла по одной из центральных улиц, все замедляя шаг, потому что боялась увидеть еще одну прореху в своей жизни. Все же она вошла под арку и оказалась в длинном дворе. Точнее говоря, это были несколько дворов, не зря здание в свое время называлось пассажем Геккельна, по имени архитектора, и один от другого отделяли именно высокие, до четвертого этажа достигавшие арки.

Много лет назад эти небольшие дворы имели жалкий вид – безалаберное население превратило их в настоящие свалки. Сейчас у пассажа появился какой-то сердитый хозяин – во дворах даже завелись палисадники, огороженные оградками на манер кладбищенских, и чугунные скамейки. Первые этажи занимали кафешки, салоны, бутики – словом, цивилизация процветала.

В этой цивилизации не нашлось места для старой черемухи, чьи ветви касались окон третьего этажа, так что аромат в комнате был оглушительный. Черемуху, понятное дело, срубили, чтобы освободить пространство перед витринами еще одного салона – кожаной одежды.

Все было не так – не май, и не черемуха, и не девятнадцать лет, и не все впереди, и не полный блокнот стихов, в этом по-европейски стильном дворе не осталось места прошлому, получился двор-новодел, где прошлое не предусмотрено дизайнером, и все же Дара не сбежала. Наоборот – она вошла в кафе напротив той призрачной черемухи, села, заказала крепкий кофе, пятьдесят грамм «Метаксы», бутерброд с лососиной. И стала смотреть на окна третьего этажа.

Еще совсем недавно она сразу поняла бы – что там, за шторами. Теперь она оказалась обыкновенной женщиной, не умеющей проделывать магические трюки; женщиной, чья интуиция не воспитывалась лучшими мастерами; женщиной, имеющей всего лишь одно имя… впрочем, никто не отнимал у нее полученного при посвящении имени «Дара», так что хоть в этом она отличалась от других посетительниц кафе.

На подоконник опустились голуби – впрочем, и голуби тоже были не те. Дара подумала, что и подоконник наверняка не тот – призрачная черемуха гуляла меж окон, и понять, какое именно – заветное, Дара все еще не могла.

Голуби вспорхнули, окно приоткрылось, рука быстрой струйкой просыпала вдоль всего подоконника крошки и исчезла. Чья рука? Мужская, женская?

Дара не успела даже этого понять и рассердилась. Но пришлось отпить коньяка, сжечь в его маленьком остром огне свое раздражение, расслабиться, ждать дальше и думать, и думать.

Тот, кого она хотела обнаружить за стеклом, был, скорее всего, давно и удачно женат, растил детей, но Даре не было никакого дела до этой гипотетической семьи. Она хотела выследить того первого, в ком впервые в жизни увидела не мальчика, но мужчину, будущего своего мужчину, а что не сбылось – так это уже совсем другая история.

Ей просто нужно было посмотреть в его глаза.

Раньше она сумела бы послать зазыв (зазыв на печной дым, зазыв на ветер, зазыв на кладбищенский песок – все это проходили в первые недели Курсов, и проходили для проформы – те, кто поступал сюда, это и сами умели делать, а сейчас лучше всего бы сработал осовремененный вариант – зазыв на сигаретный дым) и преспокойно ждала за столиком, пока откроется окно и человек на третьем этаже начнет беспокойно вглядываться в лица прохожих, пересекающих пассаж. Теперь она даже этого не могла – а могла лишь сидеть и ждать. Впрочем, она не всего лишилась из-за хитро наложенного гейса, знание осталось при ней – наверно, для того, чтобы, сравнивая прошлое и настоящее, она острее осознавала свое бессилие.

А первое, что изучают на Курсах, то самое, о чем она так вдохновенно в свое время рассказывала Изоре и Сане, были четыре камня, четыре краеугольных камня, на которых каждая из крестниц впоследствии должна была возвести свое собственное злание.

И первый – мощное, сильное, яркое воображение. Второй – то гранитная, то стальная, то огненная воля. Третий – непоколебимая вера. Четвертый – соблюдение Тайны.

Любопытно, что все четыре свойства не покинули Дару, только здание рухнуло, осколки растаяли, а возвести новое было не из чего.

Итак, собрав волю, насколько это было возможно, в гранитный шар (раньше она ощущала тяжесть этого шара, теперь же лишь слова остались ей, утратившие силу, но все же – остались…), Дара заказала еще кофе, еще «Метаксы», еще бутерброд – на сей раз с икрой. И тихо фыркнула, сообразив, что если этот человек, допустим, болен гриппом и целую неделю будет отсиживаться дома, или же вообще в командировке, то она, сидя тут и таращась на призрачную черемуху, попросту сопьется.

К ней подсел мужчина, уже здорово пьяный, и какое-то время сидел тихо.

Она даже не посмотрела в его сторону.

Мужчина заказал дешевого брэнди и закурил. Дара встала и пересела за соседний столик. При этом она старалась не отрывать взгляда от двери подъезда, которая могла в любую минуту распахнуться и выпустить того, кто ей сейчас был необходим.

– Извините, – услышала она. – Я не спросил вашего позволения.

Ну, что на такую фразу ответишь? Дать это самое позволение курить? Так он, пожалуй, самые звуки голоса примет за приглашение сесть и начать ритуал ухаживания, достаточно несложный и у всех захмелевших мужиков в сущности одинаковый.

Поэтому Дара только махнула рукой – мол, не стоит разводить церемонии. И подумала, что вот ведь и сюда цивилизация добралась, в керамической загогулине стоит свечка, чье пламя должно съесть сигаретный дым, почему бы не зажечь ее?

– Рано темнеет, но скоро зажгутся свечи, – ответил на эту мысль непрошенный собеседник. – Как я устал…

Очевидно, он сообщил это сам себе и в ответе не нуждался.

– Да, я пьян, – непонятно с кем согласился незримый мужчина. – По-моему, я вторую неделю пьян. Мне просто некуда деваться. Хожу и ищу, кто бы меня спас. Может, это будете вы?

Тут уж отвечать было бы непростительной глупостью.

– Вы ведь можете прийти и спасти меня, – продолжал этот странный алкоголик. – Вы можете мне запретить – и я больше капли в рот не возьму. Просто сейчас я пьян. И я это знаю. Я не притворяюсь – я действительно много выпил и пьян! Я боюсь садиться за руль – значит, я понимаю, до какой степени я пьян!

Тут Дару осенило. Она полезла в сумочку и достала льготную визитку салона, носящего ее имя.

– Вот, – она положила визитку на соседний стол. – Тут вас спасут. Обязательно. Сегодня же позвоните.

– «Дара», – прочитал незримый мужчина. – Это вы?

Вот тут ее терпение с треском лопнуло.

– Пошел в задницу… – тихо, но внушительно прошипела Дара, а рука сама нырнула в сумочку, где лежал кинжал «Змейка», получивший имя по эфесу. Эфес был ажурный, как если бы змея завернулась спиралью, имелись и чешуя, и маленькая клиновидная головка, и глаза из двух светлых изумрудов. «Змейка» тоже был под гейсом – он не мог быть пущен в дело в полдень и в полночь. Вроде пустяковый гейс – да ведь не станешь всякий раз, когда требуется удар кинжалом, на часы смотреть. Второй гейс – еще занятнее: не наносить удара под землей. В гробу, на том свете, что ли?

Сейчас, кстати, полдень миновал, а до полуночи было еще далеко. И с Дары бы сталось ударить приставалу ножом в бедро. Для этого и оборачиваться бы не пришлось – по тому, как мужчина потянулся к ней, она прекрасно представила себе расположение его тела в пространстве.

Другой вопрос – что в этот миг Дара совершенно забыла про свое несчастье. Раньше, натворив дел, она могла отвести погоне глаза и преспокойно уйти в нужном направлении. Теперь же – вряд ли.

К счастью для алкоголика, дверь под призрачной черемухой отворилась и – тут Дара, хотя и ждала события, но сперва глазам не поверила, – выпустила осанистого мужчину. Он был не очень-то похож на того, кого она ждала… Но, кажется, это все же был тот, единственный и неповторимый, чтоб его приподняло да шлепнуло!

Дара сорвалась со стула, ее широкая зеленая юбка взвилась и смела все, что стояло на соседнем столике. Пробегая мимо барной стойки, Дара кинула деньги – за сто грамм «Метаксы», кофе и бутерброды расплатилась с неслыханной щедростью, – и выскочила во двор.

Она пустилась в погоню.

У того, кого она так страстно желала увидеть, была некая примета – нет, вовсе не на интимном месте, как раз на лице, но издали в глаза не бросалась. И примета странная – впоследствии, уже на Курсах, Дара пыталась выяснить, что бы могли означать черные и довольно длинные волоски чуть ниже переносицы, растущие не вверх, как брови, а вниз, нет ли в них тайного смысла, не знак ли они причастности к древним загадкам, не привет ли от мохнатого предка, но даже умница Эмер, ее первая крестная, и старая толстая Шин, почти удалившаяся от дел целительница третьего посвящения, ее вторая крестная, полагали, что Дара столкнулась со случайным капризом природы, не более.

Но человек, украшенный волосками, был легок и порывист, с неровной какой-то, но стремительной походкой, этот же ступал уверенно, в нем чувствовалась возведенная в культ, а может, просто хорошо сыгранная деловитость, и даже шапка…

ТОТ шапок не носил принципиально, у него была вороная грива неслыханной густоты. Разве что в двадцатиградусный мороз он натягивал на голову какой-то несуразный колпак, подобранный, надо полагать, на мусорке.

Человек шел через пассаж, понятия не имея, что его преследует женщина. Своим затылком, защищенным теплой, отороченной мехом шапкой, он не чувствовал ее взгляда. Она же, доведя дистанцию до десяти шагов, вдруг притормозила. Вот теперь, когда оставался последний рывок, она засомневалась – да он ли?

Рост – да, подъезд – да, но все остальное больно уж противоречило тому образу, который она сберегла в самой глубине души. ТОТ ходил в коротких куртках, которые при его-то росте и длинных руках скорее можно было назвать куцыми обдергайками. Тот был хотя и плечист, но тонок, и еще навеки запомнилась легкая сутулость. ЭТОТ… ну, не корсет же он завел, в самом деле! Или просто тяжелое зимнее пальто чуть ниже колен настолько меняет силуэт?

Дара заволновалась.

Когда после нескольких ярких неудач ей стало ясно, что способности иссякли, и нетрудно догадаться, что сработал мстительный гейс ее давнего любовника, одно время бывшего для нее всем на свете, и другом, и учителем, и образцом для подражания, – Фердиада, она приказала себе встряхнуться. Действительно, в жизни не было любви. Была работа и был секс, причем даже секс чем-то стал смахивать на работу – Дара выполняла свои обязательства перед неплохим человеком, которого, кстати, сама же для этой надобности и выбрала.

Она попыталась оживить отношения с этим человеком – и тогда по его великому недоумению поняла, что дело неладно и старания бесполезны. Его полностью устраивало отсутствие любви – были бы с ее стороны забота, терпение и постоянная готовность к помощи.

Тогда она махнула рукой на этого милого человека и стала искать в себе любовь – хотя бы семечко любви, чтобы вырастить из него пышный куст и вернуть утраченные способности. Оказалось – это не так-то просто. По крайней мере, по заказу такие кусты не вырастают.

Углубляясь в собственное прошлое, она добралась до Фердиада – но возрождать свою причудливую страсть к Фердиаду не захотела, хотя тут-то как раз и был шанс. Их отношения накануне разрыва строились на вечных перепадах настроения, постоянно коса находила на камень, ни один не желал сделать лишнюю уступку, и для нее превыше всего была ее женская гордость, для него – его мужская гордость. Сейчас Дара настолько была зла на Фердиада, что эта злость вполне могла разрядиться вспышкой весьма похожей на любовь страсти.

А в самой глубине, за блистательным образом Фердиада, был другой образ – того, кого она искренне считала своей первой, острой и болезненной, но пробудившей ее женскую душу любовью.

После Фердиада же не было ничего такого, на что она могла бы сейчас опереться…

Выходит, последнее, что ей оставалось, – разбудить в своей душе ту, несомненно, настоящую и всепоглощающую, первую любовь.

Потому что новые люди, которые постоянно возникали в ее жизни, теперь даже особого интереса не вызывали.

Фердиад оказался куда хитрее, чем она думала. Его гейс был миной замедленного действия – он должен был сработать не в юные годы с их бурными страстями, а в годы зрелые, когда душа уже порядочно устала метаться и дорожит определенностью. Фердиад сделал так, что она потеряла все нажитое и приобретенное, кроме денег, конечно, да только велика ли теперь польза от этих денег? И он уже тогда, лежа в постели, хорошо рассчитал миг удара – приобретенного было довольно много, в том числе, кстати, и репутация. Впрочем, возможно, гейс был придуман заранее – от него и этого можно было ожидать.

Так вот – когда оставалось только прикоснуться рукой к плечу, Даре стало страшновато. Она вдруг поняла, что того, кто мог бы воскресить ее чувство, кажется, больше и на свете-то нет. А есть другой человек – да и как ему не быть другим столько-то лет спустя?

ТОТ был, как она позднее поняла, классическим гением-неудачником. Он должен был в одиночестве и полном отчаянии создать сколько-то никому не нужных шедевров и благополучно спиться, а шедевры потом угодили бы на аукцион «Сотбис». Или же, если бы у него хватило ума сесть на шею какой-нибудь влюбленной дуре, спокойно пробездельничать жизнь, годами рассказывая своей дуре, какие великолепные полотна он непременно наваляет в ближайшие две недели.

ЭТОТ явно был доволен собой, своим теплым пальто, положением в обществе, вниманием встречных женщин. Он состоялся – по крайней мере, как достойный член зажиточного общества он, к большому удивлениию Дары, состоялся. И даже если плоть – та же, и звериные волоски на носу – те же, можно ли перенести замороженную и оттаявшую любовь к нему-вчерашнему на него-сегодняшнего?

Чтобы понять это, следовало прежде всего посмотреть ему в глаза!

Решившись, Дара обогнала этого человека, много лет назад нечаянно ставшего мужчиной ее мечты, и обернулась, как бы ненароком.

Это действительно был он – только лицо округлилось и отяжелело, под пальто явно обозначился животик, впрочем, не пивное пузо, а вполне умеренный ровный живот, даже, возможно. с сильным брюшным прессом. Дара лечила как-то бывшего штангиста и знала – это бывает, пузо – вроде старинного глобуса, и такое же твердое.

Она узнала его – но он ее не узнал.

А ведь он изучил ее лицо лучше, чем любой другой смертный. Он несколько раз пытался сделать хотя бы карандашный портрет, но не находил ЛИНИИ, и получалась гнусная мазня. Но он честно продолжал попытки, пока она не взяла шариковую ручку и на обороте очередного наброска не провела сверху вниз ЛИНИЮ – с точностью и скоростью снайперского выстрела. Он посмотрел, узнал себя – и заткнулся.

Больше ей такие трюки не удавались. Потом, в той жизни, что началась после НЕГО, она баловалась, рисуя профили, но сперва тщательно изучала модель и чуть ли не с транспортиром определяла все заложенные в профиль углы. Однако тогда она просто провела ЛИНИЮ, а то, что направляло ее руку, с радостью назвала про себя любовью.

Дара знала, что годы не слишком поиздевались над ней. Целительницы за собой следили, используя иногда достаточно странные средства – вроде трехдневного поста в лесу, под опадающей осиной. Лицо осталось гладким, но стало… сильным? Пожалуй, да, упругая припухлость губ и щек, разумеется, и должна была уйти, уступив место чему-то иному.

Она забеспокоилась – неужели так сильно постарела? И вдруг поняла – он настолько забыл про нее, до такой степени забыл, что если сейчас сказать ему «привет!», то потом придется долго и нудно объяснять, от кого, собственно, «привет».

Это открытие не столько огорчило ее, сколько развеселило. Действительно – странно было бы, если бы он запомнил ее, тогдашнюю, навеки. Странно и… бесполезно. Значит, таков перст судьбы. Нужно попытаться начать с полнейшего и безупречнейшего нуля!

Дара задержалась у витрины, пропуская его вперед. Он и на этот маневр не обратил внимания. Тем лучше!

Она ощутила давний свой, временно позабытый азарт – очень беспокойное свойство, которое, сам того не желая, разбудил в ней Фердиад. Азарт проснулся – живой, здоровенький, зубастенький, и это обрадовало Дару больше, чем если бы ей сейчас подарили перстень с бриллиантом.

Азарт ожил – значит, и она сама понемногу оживет.

Стало быть – в погоню…

Глава четвертая Рыжие да красные – люди опасные

Изора как раз получала на складе большой пакет со своим китайским атласом в драконах, когда засвиристела мобилка.

– Ну, как? – спросила Сана.

– Нормально. Она позавтракала и ушла на прогулку.

– На… что?!?

– На про-гул-ку. Так сказала. Может быть, и в самом деле где-то себя выгуливает?

– Ботфортами гремя по кабакам? – вполне разумно предположила Сана. – Бокалами бургундского звеня?

– С нее станется.

Это было бы нарушением одного из семи правил: целитель не пьет и не курит того, что дает помутняющее рассудок опьянение. Красное вино в запретный список не входило – в более чем разумных дозах, естественно, потому что и обычным кефиром, в котором всего-то два градуса алкоголя, наверно, можно накушаться до поросячьего визга, если принять ведра этак полтора.

Но относились ли сейчас правила к Даре?

– Я бы на ее месте первым делом надралась в сосиску, а потом сняла первого же половозрелого самца, – подумав, сообщила Сана. – Сколько же можно таскать в себе ЭТО и ни разу не расслабиться?

– Может быть, она как раз и приехала к нам на просушку? – неуверенно предположила Изора. Пьяная Дара была для нее так же невозможна, как летающий крокодил.

– Непохоже. Хотя карты и несли ахинею, однако ни застолья, ни хмельного вообще я там не высмотрела. Да, так вот! Ты мне ничего не хочешь сказать?

– А что я могу сказать! – взвилась Изора. – Эти сволочи так поклеили обои, что я сейчас иду покупать новые, а деньги вычту из их заработка! Но к двадцать пятому все будет блестеть, и салон я открою! Можешь не волноваться!

– Это хорошо. А БОЛЬШЕ ты ничего не хочешь мне сказать?

– А что еще? – Изора даже несколько растерялась.

Она стояла в узком проходе среди стеллажей с рулонами, и это спасло ее от падения – она всего лишь покачнулась и тут же ей в спину уперся срез рулона, когда Сана не произнесла, а послала ей одно-единственное слово: Йул.

– Ой… – вот и все, что она сказала, но это было именно то, чего ждала злорадная Сана.

Более того, Сана молчала и ждала оправданий.

Смешно и нелепо перечислять все проблемы и родовые муки салона, когда речь идет о первом из восьми праздников годового круга, празднике зимнего солнцестояния. По времени он чуть опережает католическое Рождество, почему неосведомленные люди и его называют Рождеством, а то и святками. Но он – сам по себе, и общий сбор целительниц не означает исполнения религиозных обрядов – есть ритуал, не слишком сложный, который придает встрече возвышенность и красоту, не более того, на самом же деле это – просто возможность для важных бесед и обмена опытом.

Впрочем, ритуал требует игры – игры в обитателей зеленых холмов, и участники с участницами обычно одеты в зеленое. Поэтому Изора первым делом подумала о прошлогоднем платье – влезет она в него, или придется просить Сану немного с ней поработать, обтесать ее эфирное тело, чтобы физическое под него подстроилось.

– Да ладно уж, подсоблю, – ответила на ее молчание Сана. – Мы имеем шанс узнать про ту скотину, которая наложила гейс на крестную, так что нужно быть в форме! Я решила выкраситься в рыжий цвет.

Тут Изору качнуло в другую сторону, и другой рулон уперся ей в бок.

– Ты с ума сошла… – пробормотала она, прекрасно понимая, что этот аргумент сработает с точностью до наоборот.

– А ты думаешь, мы можем чего-то достичь, действуя разумно? – спросила Сана. – Нет, конечно. Когда у меня будут рыжие волосы, я себя почувствую совсем иначе! Мне это необходимо, понимаешь?

– Ну да, рыжее с зеленым… – пробормотала Изора.

По крайней мере, эстетическую сторону этого безумия она поняла и приняла.

Светловолосая и светлоглазая Сана в зеленом выглядела недостаточно ярко. Аристократично, может быть, насколько вообще способна выглядеть аристократично маленькая и худенькая женщина с острым носиком, но неброско, и ее это удручало. Теперь же Сана приняла глобальное решение.

– И это тоже.

– Ты из парикмахерской звонишь, что ли?

– Из парикмахерской?… Да! Я тебя тоже запишу!

– Я краситься не буду! – воскликнула Изора. – И вообще, я в чужом офисе, у меня дела, я спешу, извини!

У нее были чудесные, густые, темно-каштановые, похожие на соболий мех, но при этом длинные и тяжелые волосы, которыми она очень дорожила. Однако как-то их с Саной занесло на вещевой рынок, и у прилавка с париками Изора приложила к себе самый рыжий. Тут она и поняла ошибку природы – ее карие, чуть с прозеленью, глаза и белая кожа прямо-таки требовали рыжих волос. Но расставаться с шевелюрой, в которую столько вложено, ради эксперимента с непредсказуемым результатом Изора побоялась. И теперь ей опять стало страшно – Сана вполне могла уговорить ее на покрасочную авантюру. Ведь и она понимала – на празднике нужно быть во всеоружии и чувствовать себя королевой.

После панического «извини!» Изора выключила мобилку и выбралась из стеллажей.

Она отнесла пакет с драконами в салон и заперла его в своем кабинете, уже несколько похожем на помещение, где хотя бы пытались навести порядок. В очередной раз пригрозив бригаде, что лишит ее половины заработка, Изора полетела вербовать ясновидящего. До сих пор она общалась с Кадлиэлем исключительно по телефону, и ей очень нравился его голос. Когда же она увидела свое приобретение в натуре – то сильно пожалела о стеллажах и рулонах. Они были бы весьма кстати – ее в третий раз за день крепко качнуло.

На лбу у этого ясновидящего крупными буквами было написано – шарлатан с алкогольным уклоном.

В кармане шубы у Изоры лежал амулетик – кусок агата.

– Что у меня в руке? – спросила она, сунув руку в карман и сжав амулетик.

– Кошелек, – решительно ответил ясновидящий, и тем их переговоры и завершились. Изора побежала в редакцию городской газеты давать следующее объявление о поиске ясновидящего, но вовремя опомнилась – если они с Саной идут на Йул, то там она и спросит у живущей на другом конце города Мойры, не знает ли она подходящей кандидатуры.

Потом нужно было зайти на телефонную станцию, оплатить счет по установке двух аппаратов, потом встретиться с гадалкой Зоей, словом, день был полон суеты, и только ближе к вечеру Изора сперва удивилась, почему мобилка молчит, а потом вспомнила – сама ведь и отключила.

Техника исправно выдала список не дошедших до Изоры звонков. Один был очень важный, и она сразу отзвонила.

– Это я, солнышко, – извиняющимся голосом сказала она. – Ты понимаешь, салон…

Тот, кого назвали солнышком, не стал напоминать про Йул, не стал и упрекать. Он просто спросил, ждать ли ему сегодня Наталью…

Ну да, был в мире человек, для которого она предпочла быть Натальей со всеми вытекающими из этого печальными последствиями. Был такой человек, замечательный, кстати, мужик, шофер-дальнобойщик, и она обожала готовить для него всякие вкусности, собирать его в дорогу и устраивать банкеты в честь прибытия. Если бы в эту связь вступила Сана, то либо решительно женила бы симпатичного мужичка на себе, либо послала поискать ветра в поле. Но Наталья не решалась и слова ему поперек сказать, за что Изора регулярно получала нагоняи от Саны.

– Он по-своему меня любит! – отбивалась Изора.

– Любил бы – замуж бы позвал. А так ты зря время тратишь! – отвечала Сана. – Сколько ты на него времени потратила? А могла уже по меньшей мере пять лет быть замужем за кем-нибудь другим!

Впрочем, когда Изоре казалось, что ненаглядный Виталик в странствиях своих много чего себе позволяет, именно Сана возилась с приворотами, обеспечивая его относительную верность.

Домой Изора Виталика редко приглашала – стеснялась дочери. Вся их личная жизнь протекала в его комнате, комната же была в коммуналке с сомнительными удобствами. Однако была в этом романе какая-то особая прелесть – Изора чувствовала себя молодой. И, наверно, ей действительно требовалось хоть иногда побыть Наташей.

Условившись с Виталиком, Изора позвонила Сане и просила ее заглянуть в салон как вечером – присмотреть, чтобы пьяный ремонтник там сдуру не заночевал, так и утром – потому что, честное слово, мало радости вылезать из теплой постели, от своего мужчины, да еще как раз готового к любви и нежности, ради банды кретинов, не умеющих толком привинтить дорогую дверную ручку!

Была и другая просьба – после того, как салон будет закрыт, не полениться и добежать до Изориной квартиры, убедиться, что крестная не рыдает в три ручья, не режет себе вены и не болтается в петле. А заодно и присмотреть за Сашкой – уж в эту ночь ребенок наверняка будет спать дома, так чтобы поел-попил по-человечески, а не жрал поганые чипсы!

Сана в момент звонка сидела перед зеркалом и пыталась понять – хорошо ли то, что она совершила, или все-таки плохо?

Парикмахер, которому были немалые деньги заплачены, все же не понял, чего от него хотят, и сделал рыжий цвет чуть более ненатуральным, чем это было допустимо. И еще влепил морковного оттенка, совершенно лишнего. Теперь нужно было пересматривать всю концепцию макияжа, убирать холодноватые тона, брать только теплые, и эффект был непредсказуем.

Слишком поздно Сана додумалась, что женщина, желающая быть рыжей красавицей на Йуле, должна озаботиться покраской волос за два месяца до того, сразу после Самхэйна. Но поздно было затевать новые авантюры с волосами – следовало приспособиться к тому, что получилось…

Сана знала один хороший способ убедиться в правильности своего решения касательно волос. Этой методике ее научила целительница Эмер, с которой Сана советовалась совсем по другому вопросу: после посвящения у нее появился совершенно непредсказуемый интерес к мужчинам, довольно сильный интерес, и она, боясь, что Дара натворила с ней чего-то лишнего, тайком нашла другую специалистку второго посвящения. Эмер объяснила, что такая индивидуальная реакция бывает, что это – даже не от неумения правильно направлять свою энергию, от места зарождения туда, где она необходима, а просто вроде физиологической особенности именно Саниного организма, который вырабатывает энергии больше, чем ему требуется, и не знает, как распорядиться остатком. Заодно Эмер поделилась опытом: ни одна подруга не даст такой умной рецензии на новое платье или прическу, как идущие по улице навстречу мужчины, и если ты им нравишься – значит, нечего расстраиваться из-за цвета, длины, объема и прочих умозрительных параметров и категорий.

По зимнему времени Сана не хотела разгуливать по улицам, распустив свою новую рыжую гриву, так и до простуды недалеко. А накануне Йула и без того забот по горло, да еще открытие салона у них с Изорой на носу, лечебные же сеансы и возня с травами требуют времени.

Поэтому Сана решила испробовать силу рыжих волос на ремонтниках. Хоть какие – а мужчины, на ком-то же они женаты, детей имеют.

Как Изора не раз выслушивала от Саны всякие язвительные замечания про Виталика, так Сана от Изоры – о тех своих случайных приятелях, которых она заводила благодаря некстати объявившейся «физиологической особенности». Изора считала, что умнее в таком случае найти одного сексуально активного товарища и не валять дурака. Сана попыталась – и, к ужасу своему, поняла, что одного ей в периоды всплеска энергии не хватает. Тем более, что СВОЕГО в таких случаях жалеешь в ущерб себе, а СЛУЧАЙНОГО жалеть нелепо: сам в эту затею ввязался, сам пусть и расхлебывает.

Ремонтники сперва уставились на нее с ужасом. Сана даже растерялась, но потом выяснилось – эти скоты так уложили в коридоре линолеум, что хоть сама берись да переделывай. Отлично сознавая этот грех, они ждали от Саны мер более действенных, чем Изориной угрозы оставить без заработка. Изора для них была деловой женщиной, хозяйкой будущего салона, и с ее способностями никто пока не сталкивался. Сану же они знали как приглашенную за большие деньги специалистку, и был случай, когда она сперва сняла с бригадира жесточайшее похмелье, потом, убедившись, что трезвый он ненамного лучше пьяного, это похмелье тут же вернула в полном объеме.

Конечно, Сана с Изорой могли сделать и так, чтобы бригада на время ремонта вообще завязала. Но они подметили одну вещь: когда бригада была относительно трезва, мужики ходили недовольные, ссорились, матерились, огрызались. После некой дозы спиртного они менялись прямо на глазах, делались жизнерадостны и активны, работа кипела. Но, чтобы удержать их в этом состоянии, нужно было неотлучно сидеть рядом с ними и восхищаться их деятельностью. Естественно, стоило Изоре отвернуться, как бригада добавляла – и тут уж ремонт шел вразнос. Так что приходилось терпеть…

Сделав втык ремонтникам, которые в тот момент совершенно не желали видеть в ней женщину, разве что бабу-ягу, костяную ногу, которая может и помелом вмазать, Сана заставила их распаковать привезенные утром массажные кушетки и внести в Изорин кабинет. После чего, пригрозив, что явится в половине десятого утра, выставила бригаду и тоже удалилась.

Она приехала к Изоре, вошла и сразу кинулась к сигнализации. Сигнализацию нужно было срочно отключать – значит, ни Дара, ни Сашка еще не появлялись. Сана разделась и пошла на кухню стряпать. Припасливая Изора всегда держала холодильник забитым под завязку, да еще по случаю приезда крестной докупила всяких вкусностей, так что готовка в этом доме была сплошным удовольствием. И более того – Изора, как положено целительнице, готовила только на открытом огне, презирая микроволновки и электроплиты. Она сообразила, что можно добавлять в газовое пламя, чтобы оно давало пище хорошую энергию, и готовилась прочитать на Курсах доклад, а также оформить патент. Правда, готовилась уже не первый год – страшно не любила писать, и даже заполнение бумажек по квартплате было для нее мучительным. Салон же со всей сопутствующей открытию бюрократией ее и вовсе достал.

Дверь в прихожей открылась, Сана поспешила навстречу тому, кто явился, и это была Сашка.

Изора на ребенке не экономила, довольно уж было того, что ребенок рос без отца и практически без бабушки. Компенсируя то, чего, как ей казалось, она недодала дочке, Изора наряжала Сашку как голливудскую звезду, и единственным условием ставила не успеваемость, не помощь по хозяйству и даже не благопристойность в личной жизни, нет – она всего лишь настаивала на короткой стрижке.

И чем короче стриглась дочка, тем спокойнее была за нее мама.

Она больше всего боялась, что Сашка раньше времени осознает свою силу. Пока девчонка баловалась карточными гаданиями – еще полбеды, но волосы могли отрасти до такой длины, когда их хозяйка почувствует свою способность влиять на жизнь, и это уже было бы опасно. Всякое воздейсвие вызывает противодействие, обратный удар, и юное неокрепшее существо страдает само, если же чего-то натворит беременная женщина или мать, имеющая маленького ребенка, обратка попадет не только в нее, но и в дитя. Целительницы знали срок физиологического материнства, шесть лет, и тех, чьи дети были младше или еще не родились, на Курсы не допускали. Бывали, правда, исключения – та же Дара. Но довольно давно сильная обратка на десять лет сделала ее бездетной. А могла и навсегда.

Так вот – в прихожей стояла стройная, но не костлявая девочка в модной короткой шубке с ламовым воротником и широченными, расклешенными книзу рукавами. Ноги той безупречной формы, которой у совсем худых девиц практически не встречается, были обуты в забавные сапожки с кожаной бахромой. Короткие волосы отливали синим и лиловым. Сашка извлекла из материнского пожелания свою пользу – зная, что все равно каждый месяц бегать в парикмахерскую, она не боялась при очередном эксперименте пережечь краской волосы и изумляла знакомых совершенно фантастическими сочетаниями цветов.

– Теть-Соня! – радостно заорало это экстравагантное дитя. – А мама где?

И кинулось целовать материнскую подругу, бывшую ей опорой и защитой, когда Изора вдруг пыталась применить к ребенку строгость. Сана и опомниться не успела, как ее стиснули и расцеловали. Сашка была девочкой не дохленькой, но как еще не осознавала своей особой силы, так и силы собственных рук не чувствовала.

– А мама задерживается, велела ужинать без нее, – прекрасно зная, что задержка – до утра, сообщила Сана. – Дел куча, салон, ты же понимаешь?

– Да понимаю… – сказала Сашка с таким видом, что Сане стало неловко. Ребенок явно знал больше, чем хотелось бы маме.

– Ты давай раздевайся, я рыбу пожарила, помидоров настрогала. чай будем пить…

– Теть-Сонь! Ты что, покрасилась? Вау! Супер!

– Ну, хоть кто-то оценил…

– Класс! – искренне похвалила Сашка. – У вас на тусовке все облезут!

– На какой тусовке?

– Так Йул же, теть-Сонь, разве вы с мамой не поедете?

Сана ответила не сразу.

– Поедем, конечно, – произнесла она, глядя, как Сашка скидывает шубку, расстегивает сапоги и поочередно шарит ногами под вешалкой в поисках тапочек. Но выгребла она не свои тапки, а домашнюю обувку Дары, естественно, зеленую.

– Это – чьи? У нас таких не было…

– К маме крестная приехала.

– А где она?

Действительно, время было уже позднее, а Дару все еще где-то носило. Однако Сана не стала ломать голову над тем, куда запропастилась крестная. Потому что ее осенила некая мысль – неожиданная, но, кажется, интересная…

О том, что имя сильно влияет на человека, и иным страдальцам достаточно просто поменять имя, чтобы выздороветь и в корне изменить существование, Сана с Изорой убедились на своей шкуре. Но что цвет волос влияет на мысли, которые зарождаются под этими волосами, Сана не знала.

Она была более активна, чем требуется женщине для счастья, новое имя внесло в ее жизнь некоторый покой, но на образ мыслей при этом никак не подействовало. Обе они с Изорой были, правду сказать, простые, бесхитростные, сильно увлеченные своим делом женщины, живущие по принципу: что на уме, то и на языке. Задних мыслей они не держали – разве что не раскрывали клиентам и пациентам своих секретов, так это же – обязательное условие для выпускниц Курсов.

И вот теперь у Саны родилась заковыристая мысль.

Как почти все плодотворные мысли, она требовала решимости и поступка, поступок же был отнюдь не безупречен с точки зрения этики. Но Сана имела оправдание – ей следовало выполнить свои обязательства перед крестной.

Она немного посомневалась – но это было чисто формальное сомнение; слушая Сашку и даже отвечая ей, Сана уже подводила под свою мысль каменный фундамент.

Она выстраивала целую интригу и одновременно успокаивала себя тем, что это – игра изощренного ума, задачка, представляющая чисто академический интерес и не имеющая в реальной жизни решения.

Тут зазвонил телефон – и тут же включился автоответчик. Это был трюк, который издали проделывали только знающие люди, и Сана, подождав, с большим интересом включила магнитофончик.

То, что она услышала, едва не подняло дыбом ее новые рыжие космы.

Она полагала, что Йул, как всегда, будет в одном из трех городов, где, исходя из расположения звезд и прочих любопытных условий, проводились Курсы. То есть, следовало учитывать в расчетах ночь пути. А знакомый голос, голос целительницы Эмер, сообщил, что праздник состоится с доставкой на дом! То есть – в родном городке Саны и Изоры, в часе езды от автовокзала, на озерном берегу. Там на три дня снят пансионат – так что настоятельная просьба прибыть во всеоружии сразу после восхода луны. Об уважительной причине отсутствия просьба, опять же настоятельная, уведомить заранее. Все. Отбой.

– Ах ты сволочь белобрысая… – пробормотала Сана.

Тот, кто показал им с Изорой картинку в шаре (темное пятно до сих пор не исчезло!), наверняка сделал устроил эту пакость ради Дары. Он знал, что она, лишившись способностей, не приедет на Йул, знал, где она спряталась, – и сделал так, что Йул поехал к ней!

Большего издевательства не придумали бы и сто смертельно оскорбленных рыжих ведьм, собравшись вместе.

Сана была не то чтобы ведьмой, и уж во всяком случае в глубине души – вовсе не рыжей. Всякий, увидевший ее на улице, сказал бы: вот спешит маленькая бледная женщина, лет за тридцать, без обручального кольца и чем-то сильно озабоченная. И она действительно была просто женщиной, хотя и сумевшей развить свои способности. Она любила сладкое, не любила стирать и гладить, любила петь песенки на кухне и в ванной, не любила бывать в гостях у замужних приятельниц.

Но оскорблять ее, право же, не стоило.

Может быть, еще вчера, пока цвет волос был природным, она не восприняла бы новый адрес Йула как оскорбление, да еще оскорбление себе самой. Но сейчас в ней заиграла, заплескалась, подступила к самому краю некого внутреннего сосуда настоящая злость. Дара еще не знала, какой сюрприз ее ожидает, Сана приняла на себя первый удар – и, вместо крестной, решила нанести ответный. Ведь и Дара примерно так же ответила бы на оскорбление, нанесенное одной из ее крестниц, это Сана знала твердо.

Та мысль, что возникла, когда она глядела на раздевавшуюся Сашку, та мысль, что была раскручена из академического интереса, уже продумалась до конца и стала оружием.

Прежде всего Сана стерла запись. Довольно будет и того, что она сама сообщит эту новость Изоре. Затем…

– Сейчас поужинаем – и едем ко мне ночевать, – вдруг распорядилась Сана.

– Так мама велела. У нее тут с крестной свои дела. Ты же понимаешь, если крестная приехала – то не просто так.

– А я ее разве не увижу? – удивилась Сашка.

– Увидишь, но только не сегодня.

Сана не соврала – она знала, что Сашка и Дара когда-нибудь обязательно встретятся. Вот только не хотела, чтобы это случилось до Йула.

– Они к Йулу будут готовиться? – спросила Сашка, быстро кромсая вилкой горячую рыбу.

– В этом году будет очень занятный Йул. Во-первых, в новом месте, во-вторых, с интересными гостями, на берегу нашего озера, представляешь? А потом будет ночной банкет. Я тебе дома новое платье покажу – закачаешься! Давай, собирайся!

– Вот если бы мама меня взяла! А ты не можешь, теть-Сонь?

– Если мама против, то что же я могу сделать? Но я тебе потом все расскажу. Я бы тебя взяла, честное слово, но твоя мама даже говорить с тобой обо всех этих делах не разрешает.

В Санином голосе было явное неодобрение.

– А что случится, если ты мне что-нибудь расскажешь? Дома же полно книг, пусть потом думает, что я книг начиталась, – сразу нашла выход хитрая Сашка.

– Нет, нехорошо. В чем-то я с ней согласна, учить тебя, конечно, еще рано, а вот взять на праздник – почему бы нет? Да еще на такой праздник! Будь моя воля – я бы взяла. Даже ехать никуда не надо – до озера всего час на рейсовом автобусе, на такси, наверно, вообще минут двадцать. Ты как раз утром сразу бы и на лекции поехала. Но она не хочет, а я с ней из-за тебя ссориться не собираюсь. Ну, ты поела? Тогда одевайся!

Глава пятая Два города

Дара пришла в Изорину квартиру после одиннадцати и первым делом отключила сигнализацию.

На кухне ее ждал ужин.

Она машинально разделась, разогрела рыбу, отрезала ломтик хлеба, села за стол – а ее мысли витали в совершенно непостижимых уму просторах.

Только что она честно проделала то, что вытворяла много лет назад, будучи безнадежно влюблена и даже помышляя о самоубийстве. А именно – она весь день ходила за мужчиной со звериными волосками на носу.

Это имело определенное практическое значение – теперь Дара приблизительно понимала, кем он стал и чем занимается. Но для нее важнее было другое – она хотела разбудить в себе ту, юную и недолюбившую, она хотела вернуться в свои шестнадцать и семнадцать и начать с того места, на котором все оборвалось.

Мало кто ощущает свой возраст в виде цифр, и, во всяком случае, не Дара – ей даже не потребовалось сделать усилия, чтобы скинуть с плеч годы.

Она действительно вошла дважды в воды одной реки.

Незримо сопровождая того, кто не захотел ответить на ее первую и самую лучшую любовь, она восстанавливала вокруг себя мир, в котором эта любовь возникла, зашевелилась, открыла глаза.

И ей в этом деле даже везло – возлюбленный, выйдя из пассажа Геккельна, пошел хорошо знакомым путем, тем путем, по которому ноги ее сами носили: три квартала прямо, перейти улицу, и еще два квартала, а там уже будет другой дом, не такой роскошный, и под окном – не призрачная черемуха, но старый каштан. Над каштаном Дара и сидела на подоконнике в сумасшедшем месяце мае, мечтая до того мига, когда воображение девственницы уже бессильно, и впотьмах записывая в блокнот совершенно графоманские строчки.

Теперь она знала, почему полюбила нескладного парня с легкой манией величия и плохо вышколенной рукой, карандаш в которой не поспевал за фантазиями. За шестнадцать лет жизни это было самое яркое впечатление – только и всего. Любовь, тем не менее, была настоящая, тот самый всплеск гормонов, не имеющий физиологически правильного выхода, который может сделать человека и гением, и безумцем, и проституткой, и монахиней.

Более того – она знала, что и сейчас могла бы полюбить его, потому что, оценивая его взглядом опытной женщины, увидела немало привлекательного: искренность чувств и порывов, остроумие, замешанное на эрудиции, прекрасные карие глаза в длиннейших ресницах (длиннее, чем у нее, но это еще не повод расстраиваться – мало было на свете женщин с ресницами такой природной густоты и черноты, и очень немногим ресницы доставляют такое беспокойство, как доставляли возлюбленному, вынужденному их даже подстригать, чтобы не кололись и не раздражали нежную кожу между верхним веком и бровью!). Кроме того, в высокой сутуловатой фигуре чувствовалась постоянная готовность к объятию – как будто возлюбленный уже держал в руках женщину, невольно сведя вперед плечи и склоняясь для поцелуя.

Дара, став за прошедшие годы очень умной, разложила по большим и малым полочкам то, что сплавилось в любовь, и прежде всего оправдала себя. Она не могла не полюбить его – он был один такой на весь город! И она не могла не полюбить с первого взгляда – в таких глазах тонешь сразу, даже нажив некоторый иммунитет к долгим взглядам и фантастическим ресницам.

Глаза остались прежними, и даже странно было видеть их на лице взрослого мужчины. Руки остались прежними – она их видела, когда он в магазине снял перчатки. А его тела она не знала никогда – оно все равно должно было стать для нее открытием…

И уже радостное волнение овеяло душу. Пока оно не было ни любовью, ни влюбленностью, а вело свое происхождение от азарта погони и предвкушения удачи. Непременно нужно было пройти вслед за возлюбленным по тем же улицам, что много лет назад, то приближаясь к нему, то отставая, и постоянно увязывая при этом сегодняшние впечатления с воспоминаниями.

Еще ни один археолог так тщательно не составлял разбитую вдребезги вазу из крошечных осколков, как Дара – свое чувство двадцатилетней давности.

Главное ей удалось поймать – радость. И, чтобы не нарушить ее, Дара еще какое-то время, оторвавшись от возлюбленного, бродила по городу одна, пока не поняла, что уже довольно поздно.

Поужинав, она опять пошла в ванную – не столько ради теплого душа, сколько – желая внимательно рассмотреть свое тело. Было несколько месяцев, когда она не занималась собой – во-первых, знала, что при необходимости быстро приведет себя в порядок особыми методами, а во-вторых – было ни к чему. Это нежелание быть привлекательной могло бы ее насторожить, потом она кляла себя за то, что вовремя не проявила беспокойства, но теперь было поздно каяться – гейс сработал.

Приходилось начинать новую жизнь.

Выйдя из ванной, она легла в Сашкиной комнате, совершенно не подумав, что девочка когда-нибудь вернется же домой. Поскольку детей у нее не было, и в семейных домах она бывала только в дневное время, выполняя работу целительницы, то мысль о припозднившемся ребенке не разу ее не волновала.

Никто не пришел – и Дара, оценив сверхделикатность своих крестниц, как-то незаметно заснула.

В это время одна из крестниц, совершенно не подозревая о собственной деликатности, уже во второй раз отдавалась крепкому и неутомимому приятелю, вторая же, уложив спать не своего ребенка, раскладывала на кухонном столе карты и думала о странных вещах…

Наутро Дара проснулась, зная, чем будет заниматься. Прежде всего следовало посетить Сану, большую специалистку по части женской красоты.

Дара позвонила крестнице и застала ее на пороге – покормив и выпроводив в институт Сашку, Сана как раз собралась выполнить обещание и присмотреть за салоном. Она хотела непременно убедиться, что Дара найдет туда дорогу, что вызвало у крестной сперва легкое недоумение, потом печальную гримаску: крестницы не знали, что она тоже родом из этого города и до сих пор помнит наизусть все маршруты трамваев и троллейбусов.

Потом Дара прибралась – у нее с вечера была не мыта посуда, – оделась и без лишней спешки поехала в салон. По дороге она хотела прикупить себе что-нибудь из одежды.

Как почти все целительницы, она построила свой гардероб на черном и зеленом. Зеленый полагался по обычаю, а черный был функционален. Поэтому в магазинах она просто в упор не видела вещей другого цвета. И это было очень удобно – избавляло от проблемы выбора.

А ей сейчас как раз и хотелось, чтобы поменьше проблем. И новая вещь была просто необходима – не потому, что старые плохи, а – для куража.

Первым ей подвернулся бутик с дорогим бельем. Она вошла, держа курс на манекен в черных трусиках и черном бюстгальтере, но цветовая вспышка слева заставила резко повернуться.

Это был ослепительно синий цвет, целый парус синего цвета, пролом в стене – туда, где бывает такое небо!

– Тьфу! – на манер крестницы Изоры вслух сказала Дара. Действительно – ей только этого страшного капота шестьдесят последнего размера и недоставало. Но покупать белье что-то расхотелось. Черного у нее и так было полно, а зеленое… Воля ваша, есть в зеленом белье что-то ошарашивающее. Ей уже случалось видеть отнюдь не вспыхнувшие страстью, но озадаченные физиономии, и больше она не экспериментировала.

Дальше ее понесло за куражем в салон меховых изделий. Она не собиралась покупать шубу, но чего-то хотелось… да… жестковатого, упругого, но при этом покорного…

Она не сразу поняла, что просто ее пальцам хочется ласкать живой звериный мех, а может, вовсе и не мех, а чью-то шевелюру.

Это уже был хороший знак!

И как только Дара осознала, что это – хороший знак, ощущение исчезло.

Она словно увидела себя наедине с большой коробкой «пазлс», на полторы тысячи кусочков, из которых ей заново придется составлять собственную женскую суть. Но картонные загогулины, как их положишь, так и лежат, кусочки же ощущений расползаются, как тараканы.

Так она бродила еще некоторое время, приобрела же пару колготок и бальзам для губ в зеленом патрончике. Бальзам был действительно нужен – ночью похолодало, и Дара не хотела, чтобы у нее потрескались губы.

Но в конце концов она все же оказалась у дверей салона «Дара».

Сана уже была на месте, ремонтники вызвали ее и она поспешила навстречу крестной. Некоторое время они стояли молча, не здороваясь, и ждали, пока мужики уберутся. Они не могли говорить, не выполнив ритуала встречи.

Сана сделала шаг навстречу, поклонилась, коснувшись пальцами пола, и сказала, как полагалось:

– Добро пожаловать, крестная!

– Мир дому твоему, – ответила ей Дара. – И гроздь рябины – душе твоей.

Потом они одновременно сделали равное количество шагов и обнялись – щекой к щеке, без поцелуев.

Отношения с Изорой сложились несколько другие – с воркованием и поцелуйчиками, ласковыми словечками и милой женской суетой. Сана же, хотя и стала крестницей, вызывала скорее настороженное отношение – что-то в них двух пока еще не совпадало.

– Рябину я кстати, с осени припасла. Когда будем чистить помещение перед открытием, повешу над дверьми. Проходи, только осторожнее. Изорка постоянно с белым хвостом ходит.

Имелся в виду подол тяжелой шубы.

Сана, рассказывая про иные похождения подруги в салоне, ждала, что Дара хоть что-то скажет про ее новый цвет волос, но крестная была слишком увлечена собственными заботами.

– Саночка, мне нужна твоя главная процедура. Где тут у вас можно лечь? – спросила она.

Эта процедура, подстройка физического тела под преображенное эфирное, Сане особенно удавалась.

– Где? В Изоркином кабинете… Погоди, там уже лежит человек! Я на эту Изорку инкуба натравлю! Салон еще не открыт, а она льготные визитки раздает!

– Там что, клиент? – удивилась Дара.

– Ну! Приперся спозаранку! И визиткой машет! Не выгонять же, первый все-таки. Ну, я его кое-как привела в чувство, сейчас лежит, дремлет. Не человек, а сквозняк какой-то, отовсюду сифонит, ничего в нем не держится…

– Порча?

– И еще какая!

– Другой подходящей комнаты нет?

– Эти сукины дети только кабинет довели до ума, – пожаловалась Сана. – Там обе массажные кушетки, все столы, гадальные столики – не повернуться.

– Дремлет, говоришь?

– Я его как грудного ребенка запеленала, чтобы тепло не потерял, все на него навалила, и купол сверху! Знаешь, как я с ним возилась? Защита пробита по всему периметру, так сифонит, что шторы на окнах шевелятся. Представляешь?

– И долго он там у тебя дремать будет?

Сана посмотрела на часы.

– Ну, час по меньшей мере.

– Пошли!

В кабинете на одной из кушеток лежало что-то вроде долговязой египетской мумии – вот только египтяне поверх одеял не заматывали своих покойных фараонов в китайский атлас с золотыми драконами. Даже лицо страдальца было прикрыто бумажной салфеткой с дыркой, примерно соответствующей рту и ноздрям.

– Сейчас я постелю, а ты раздевайся, – велела крестной Сана и стала раскладывать на второй кушетке сперва мягкий тюфячок, потом – одноразовую простыню.

Дара присела рядом с сифонящим клиентом, чтобы стянуть колготки.

Очевидно, Сана не имела опыта упаковки мумий и случайно оставила в одеялах щель. В складках произошло некое шевеление, как будто маленькое и слепое существо тыкалось в поисках выхода. Потом появились пальцы. И пальцы эти не тянулись, не скользили по ткани – они шли, шли небольшими шажками, указательный был за правую ногу, средний, украшенный серебряным перстнем, – за левую.

Дара, увидев эту шагающую руку, невольно открыла рот, рука же тем временем неторопливо вскарабкалась ей на голое бедро.

– Сана, Сана! – зашептала Дара. – Чего это он?… Чего это с ним?

– Чего-чего… – передразнил помирающий голос из-под салфетки. – Пристаю…

Возмущенная Дара стряхнула с себя пальцы и встала, а тут и Сана взяла власть в свои руки. Она поднесла к дыре в салфетке пузырек с целебным ароматом и негромко приказала клиенту спать, спать, спать…

Чтобы странный клиент заснул надежнее, Сана даже сделала над его лицом несколько пассов. Она полностью сосредоточилась, войдя в то самое спокойное состояние, которое было ей то ли подарено, а то ли навязано удачным именем, и тут услышала за спиной всхлипы.

Она быстро обернулась – и оказалось, что это, зажимая себе рот, смеется Дара.

– Надо же! – еле произнесла крестная. – Нет, надо же!… Настоящий мужик! Помирает, но стоит почувствовать запах женщины!… Клянусь рогатым Хорном – правильный мужик!

– Алкоголик и алкоголик, – подождав, пока крестная уймется, сказала Сана.

– Мужичка испортили, но это я с него сниму и зависимости больше не будет. другое дело – все пробои в ауре залатать, чтобы не сифонило…

– Ты с ним поосторожнее! Говорю же тебе – мужик правильный! – Дара опять рассмеялась. – Я сто лет таких не встречала… Ну, сто не сто…

Сана насторожилась – сейчас могла последовать очень важная информация.

– Где же ты жила, если там не было ни одного испорченного алкаша? – как бы из простого любопытства спросила она.

Последние три года они с Изорой видели крестную или в снах, или на праздниках годового круга, или, по ее вызову, в совершенно неожиданных местах, вроде городка под названием Левая Россошь, но в гостях у нее не бывали.

– Нет, алкашей и там хватало… – тут лицо Дары стало злым, верхняя губа вздернулась, показав клыки, чуть длиннее, чем положено при голливудской улыбке. – Это очень странный город, Санка. Это фригидный город.

– Ясно… – пробормотала крестница, уже выстраивая в голове совершенно фантастический сюжет: если возможно испортить отдельно взятую женщину, лишив ее сексуального удовлетворения, то может найтись мстительный кретин, который проделает это с целым городом…

– Быть фригидной – неприлично… Этот город похож на фригидную дуру, которая всем пытается доказать, что и с ней оргазмы случаются, и при этом немилосердно врет! Я не знаю – на таком уж дурном месте он поставлен, что ли? Санка, это уникальный случай – там мужики фригидные!

– То есть как? Импотенты?

– Да нет, эрекция-то у них имеется. Они НЕ ХОТЯТ душой, понимаешь? Они в черт знает каком поколении забыли, что значит хотеть женской близости. По случаю эрекции, конечно, проделывают все необходимое. И отваливаются, чтобы спокойно заснуть.

– А ты это место проверяла? Ну, с рамкой, что ли, с лозой?

– Там и рамка не нужна, – подумав, ответила Дара. – Наверно, этот город с рождения был обречен. Он стоит в устье большой реки, он там уже под тысячу лет стоит, обычный торговый город, где никогда не было Хозяина. Город занимался исключительно делами, собирал к себе только тех, кто желает заниматься делами, а тех, кому взбрело в голову любить или творить, он не то чтобы выталкивал… Их интуиция или туда не пускала, или прочь гнала. Если бы за тысячу лет в городе появился хоть один Хозяин, который силой воли мог бы это все переломить! Но его не было – и вот печальный результат…

– Как же ты туда попала? – уже догадываясь, что это было не обычное назначение, а что-то вроде почетной ссылки с заранее обдуманным намерением, спросила Сана.

– Как всегда – Совет направил.

– Ложись, – видя, что правды от крестной не скоро добьешься, велела Сана и стала растирать свои маленькие крепкие руки, чтобы вызвать в них жар нужного объема и качества.

Несомненно, ссылка во фригидный город была связана с гейсом – кто-то, обладающий властью, хотел ускорить действие этого жестокого гейса, и он своего добился! Но расспрашивать крестную было незачем – ведь скоро Йул, и там, если повезет, крестницы узнают то, что от них скрывает крестная.

– А у вас, гляди ты, еще нормальные мужики остались, – имея в виду сифонящего страдальца, сказала Дара, легла и задрала подбородок. Он у нее и так был выступающий, да еще она умела сделать «длинную шейку», что, при продолговатом худом лице, правильном профиле и легкой горбинке носа, напоминало одну чуть ли не до семидесяти лет танцевавшую балерину, только, естественно, в молодости.

– Ну, разве что такие… – проворчала Сана. Ей слова уже начинали мешать, она входила в то состояние сознания, когда начинаешь видеть эфирные тела, и болтовня тут была неуместна.

– Все-таки этот город имеет шанс… – не унималась крестная.

И тут Сана взорвалась.

– Ты что – не почувствала?

Она выпалила это – и сама испугалась. Ведь Дара для того и рассказала Изоре про свою беду, чтобы Изора своими словами все передала Сану, и обе крестницы постарались появить максимальный такт.

– Ну, то, что я почувствовала… – Дара тихо фыркнула. Она имела в виду радость погони по давно знакомым улицам, маленький праздник воспоминаний, теперь уже не больных, а скорее забавных, но ничего объяснять не стала.

– Тут же время спятило!

– То есть как? – Дара даже приподнялась на локотках.

– У меня подружка была, десять лет назад в Германию слиняла. Недавно приезжает, встречаемся, и знаешь что она говорит? У вас тут, говорит, ни хрена не изменилось! Я тоже, как ты, спрашиваю – то есть как? Ты не знаешь, конечно, тут у нас много чего порушили, много чего построили, улицы переименовали, мне до нее люди говорили: батюшки, совсем другой город стал! А она!…

– Ну – она?

– Она говорит: как Ленка Корсакова десять лет назад сохла по Димке, так и сохнет, как Буйкова десять лет назад изменяла мужу с Сашкой Гутманом, так и изменяет! Встретилась с Любкой Данилиной – и Данилина ей точно так же рассказывает, как Марчук от жены к ней бегает да как жену бросить и на ней жениться обещал, что и десять лет назад! Крестненькая – теми же словами! Для баб время остановилось, они какой-то давней ерундой живут – и знаешь, почему?

– Знаю. С ними ничего нового не происходит.

– Вот! – выпалив все это, Сана сразу успокоилась. – А ты говоришь – мужики правильные… Там, где мужики правильные, с женщинами все время что-то новенькое происходит. И всякую дрянь им помнить незачем.

Синяя мумия в золотых драконах пошевелилась.

– Этот, наверно, последний остался, – заметила Сана. – А теперь молчи, я работать буду. Сегодня животик тебе внутрь загоню, грудь немного повыше подтяну, и еще мне твои ляжки что-то не нравятся. Закрой глаза, буду с тобой разбираться…

– Так вот я куда приехала… – пробормотала Дара.

Возможно, город всегда был таким. Просто она покинула его совсем молодой и не могла заметить этого странного свойства. Но сейчас, выслушав Сану, она поняла – крестница права. Ее собственная затяжная первая любовь тому свидетельница. А если бы остаться тут – то и десять лет спустя будешь жить походами под ненаглядное окошко да воспоминаниями о нескольких совместных прогулках, искренне полагая, что душа чем-то наполнена.

С другой стороны – если в душе возлюбленного было хоть какое-то подобие чувства по отношению к ней – то оно там и осталось. Тоже неплохо… шанс…

Во всяком случае, этот город с его застарелыми любовями, ревностями, адюльтерами и прочими затеями лучше того, другого, где женщина берет себе мужа или любовника лишь затем, чтобы было с кем заниматься сексом. Так подумала Дара и полностью отдалась Саниной процедуре…

Глава шестая Мастер книжной графики

– Артур!

– Что?

– Так вот же рукопись!

– Да? Действительно.

Просто пока Таня искала в столе эту древнюю картонную папку, он стоял, смотрел в окно и думал о выставке Еремина.

Дурацкая была выставка, старый бездельник вывесил пейзажи, которые писал еще чуть ли не в студенческой молодости. Если бы Артура спросили, он бы определил их стиль так: нафталин, пятидесятые годы. Тогда как раз писали маслом эти правильные, жизнерадостные пейзажи, классическую родную русскую сторонку, украшенную детьми, несущими из лесу лукошки, непременно в пионерских галстуках, молодыми колхозницами с косами или с граблями, и если ржаное поле – так на первом плане васильки и милая тропочка, и горизонт, желательно безоблачный, и две березки, и с краешку вдали темным пологим холмиком – лес.

Так вот, Артур бы раздолбал эту выставку в пух и прах, в мелкие дребезги. Как и предыдущую, два месяца протосковавшую в этой же галерейке, художницы от слова «худо» Вероники Белинской, специалистки по обнаженным, но при этом совершенно бесполым девицам. Когда-то очень давно стройные розово-голубые фигурки на фоне каких-то невероятных кругов и овалов были свежи и обаятельны, но именно тогда на одной шестой земного шара не имелось секса, потому фигурки нечаянно оказались знаком протеста и создали Белинской имя. Теперь же секс был, и в немалом количестве, но ничего другого старая дура не умела и не желала, даже заглянуть в учебник анатомии было выше ее сил.

– Не потеряй, – сказала Таня. – И, пожалуйста, к пятнадцатому января чтоб было готово.

– Когда я тебе и в чем отказывал? – спросил Артур. И потянулся рукой к ее затылку – придержать для поцелуя.

– Иди на фиг, – отмахнулась Таня. – Насчет цены ты с ним договорился? А то будешь потом бурчать, что тебя надули! Точно договорился? А то я ему позвоню и уточню.

– Нет, все о-кей, – торопливо сказал Артур. – Я только не понимаю, откуда эта старая рухлядь деньги берет!

– Сказать? – Таня усмехнулась.

– А скажи!

– Так у него же сестра в Америке… – прошептала Таня.

Артур уставился на нее, широко распахнув прекрасные темно-карие глаза. Не то же время, чтобы о сестре в Америке нужно было шепотом рассказывать! Но Таня откровенно забавлялась.

– Он не хочет, чтобы в ихнем политбюро узнали. Деньги она ему присылает даже не через банк, а вообще в каких-то тайниках. Ты молчи – мы с этих денег кормимся!

– Обижаешь!

Ситуация была трагикомическая. Жили мальчик и девочка, братик и сестричка, чистокровные евреи, и как-то так получилось, что мальчик решил пойти по комсомольской линии, женился на русской, взял фамилию жены, а через несколько лет пятый пункт в его паспорте тоже резко и загадочно обрусел. Девочка же (под влиянием умной мамы) вышла замуж за ровесника-еврея и, помучавшись сколько надо, эмигрировала в Израиль. Там она вполне осознала смысл шутки, запущенной в обиход евреями-американцами: все евреи должны жить в Израиле, но по очереди. Муж оказался умницей, перевез ее с детьми в Чикаго, где сделал карьеру. А под старость лет, выдав замуж дочку, женив сына, похоронив мужа и оставшись зажиточной вдовой, она вспомнила о брате.

Брат, когда его нашло письмо сестры, был функционером некой партии с мудреным названием, члены которой называли себя русскоми коммунистами. Конечно же, зарплаты функционеру не полагалось, он жил на убогую пенсию, но страстно участвовал во всех собраниях, ходил на пикеты, вел протоколы, тиражировал на ксероксе листовки и иной всякой дурью маялся.

Он как-то нечаянно сообщил сестре, что живет впроголодь. сестра изъявила желание помочь. Но при мысли о том, что у него вдруг обнаружится в Америке сестра-еврейка, он ужаснулся. Партия бы этого выверта не поняла. Прочее напоминало дурной шпионский роман с явками, паролями, ночными встречами в указанных местах и передаванием всяких неожиданных предметов с долларовой начинкой.

Деньгами старик распорядился удивительно: стал издавать сборники своих патриотических стихов. Это были те еще стихи, переполненные красными знаменами и Ильичами, которые шагают впереди, – но к ним присосалась куча безденежного народа.

Сперва старик кормил только приятеля, работавшего в типографии, а тот отстегивал какие-то гроши наборщику и верстальщику. Были выпущены две тонюсенькие, жалкие тетрадки, по которым прошлась грязными сапогами местная молодежная газета. Приятель посоветовал для пользы дела взять хорошего редактора. Редактор сказал, что таким стихам необходим корректор. А потом они общими усилиями выбили и штатную единицу художника-оформителя. Это и был Артур. Дед оказался писуч неимоверно, и Артур уже намастачился единым движением пера кидать на бумагу профиль Ильича, а другим движением – взвихренное за этим профилем знамя. Старику нравилось. Единственное, из-за чего он бухтел, было соблюдение сроков. Но тут уж вся бригада стала контролировать Артура – и сборники, уже толстенькие и на приличной бумаге, продолжали выходить с идеальным соблюдением графика.

Автор раздаривал их товарищам по партии, чуть ли не разбрасывал на митингах и схлопотал репутацию городского сумасшедшего. Поэтому бригада стала очень бдительна на улицах и, едва завидев работодателя, пряталась по магазинам и уходила подворотнями.

Артур относился к деньгам довольно безалаберно – вспоминал о их существовании только сев на мель. К чести его нужно сказать, что он никогда не интересовался чужими кошельками, и кто чем кормится – спрашивал крайне редко. Поэтому он работал на чудаковатого деда, не обременяя себя финансовыми гипотезами.

Получив папку с полусотней диких шедевров, он поцеловал Таню и удалился – у него была еще встреча примерно по такому же поводу.

Женщина, сидевшая в углу Таниного кабинета с книжкой, заложила страницу визитной карточкой, встала и подошла к столу.

– Слушай, кто это? Лицо такое знакомое…

– У всех тусовщиков лицо знакомые, – ответила Таня. – Если в двух словах…

– Ну?

– Пустое место.

– А-а…

Артур вышел на улицу. Было скользко, но он чувствовал себя королем на версальском паркете – он наконец купил замечательные зимние ботинки, внизу на шнуровке, сверху на крючочках, с таким крупным и рельефным рифлением на подошве, что след получался как от автомобильной шины. Без ботинок он больше не мог – попытка обойтись осенними провалилась из-за его вечного раздолбайства.

Еще в прошлом году он надевал теплые носки и как-то не слишком страдал от холода. Но ботинки следовало вовремя осмотреть и отнести сапожнику.

Теперь же в подошвах образовались большие дыры. В эти дыры забивались комья снега, кусочки льда, и, выходя из дому нормальной мужской походкой, очень скоро Артур переходил на странный аллюр – ковылял на носках, словно перебравшая балерина, которой приспичило непременно посреди улицы взгромоздиться на пуанты.

Он шел и думал, что сейчас можно было бы зайти в кафе, взять двойного кофе с булочкой и просмотреть гениальные дедовы труды. Это было непременное условие халтуры – читать, обсуждать, предлагать конгениальное художественное решение (старик в изобразительных искусствах не смыслил ни шиша, а слово «конгениальный» ему страшно нравилось), потом показать эскиз, именно эскиз, чтобы получить одобрение, и наконец сдать готовые иллюстрации, числом от шести до восьми. Весь этот церемониал занимал от двух до трех часов, и столько же уходило на работу. Артур очень хотел бы найти еще дюжину дедов и проделывать те же реверансы на тех же финансовых условиях, но второй такой партии и второго такого певца революции на один город, видно, не полагалось.

Дорогого кафе он себе позволить не мог, хотя дорогое кафе – это возможность встретить людей, которые не жмотятся и могут предложить подзаработать. Зимние ботинки пробили брешь в бюджете – на них ушли деньги, которые Артур собирался отдать бывшей жене как алименты, они договорились по-хорошему, без бюрократии, и он старался не нарушать сроков. Теперь следовало поднапрячься и даже у кого-нибудь перехватить денег, иначе возник бы совершенно ненужный конфликт.

Так что Артур зашел в недорогое кафе, снял пальто и шапку, повесил на рогатый стояк у дверей, остался в свитере (свитер связала вторая жена, та, у которой хватило ума не рожать ему детей), взял кофе, булочку и сел у окна – читать шедевры. Рядом на всякий случай положил блокнот и автоматический карандаш.

Он надеялся найти хоть что-то кроме знамен и Ильича – хоть танк, хоть крейсер «Аврору», хоть генсека Брежнева, хоть террориста Бен Ладена на худой конец! Но старый хрен если и переходил на личности, то это были такие личности, что лучше их не рисовать, – бывший президент России, например, которому с опозданием досталось за избыточную и никому не нужную демократию, замешанную на матером алкоголизме. Горбачева дед тоже поминал незлым тихим словом, оплакивая беловежский пакт с таким надрывом, как будто дело было вчера.

Артур, вздыхая и морщась, читал куплет за куплетом, когда рядом прошуршало, по ноге мазнуло, он скосил глаза и увидел длинную зеленую юбку. И тут же на столик возле прочитанных листов опустилось блюдце с чашкой.

Не успел Артур ощутить вполне законное раздражение – мало ли столиков, так нет же, эта дура подсела туда, где человек только-только собрался поработать! – как повеяло духами.

Это были такие духи, что он невольно с силой втянул носом воздух, норовя вобрать в себя все облачко, и поднял голову от кошмарных виршей, и увидел наконец ту, что посягнула на его покой.

– Извините, – сказала женщина с гладким молодым лицом и глазами, которые были старше лица лет примерно на десять. – Мне тоже нужно сесть у окна, чтобы не пропустить одного человека.

– Да ничего, садитесь, – позволил Артур и сделал еще один вдох.

Женщина поставила блюдце с печеньем, отошла, чтобы принести стакан апельсинового сока, и тогда только села.

Что-то в ее лице было такое, такое… Не умом, нет, пальцами Артур вспомнил это лицо, причем пальцы были явно недовольны – когда-то они не справились с задачей. Они потянулись к карандашу – и пока сознание с подсознанием перерывали сундуки с эскизами, там и не попавшими на бумагу, пальцы провели карандашом ЛИНИЮ. Это была не совсем точная ЛИНИЯ, но уже почти удачная, удачная хотя бы тем, что родилась сразу, непрерывная и стремительная…

И тут он вспомнил!

– Простите… – неуверенно произнес он. – Вам не кажется, что мы уже когда-то встречались?

– Кажется, – помолчав, ответила женщина. – Страшно даже подумать, сколько лет назад…

– Так это действительно ты?

Она прищурилась, вглядываясь, и вдруг ее худощавое лицо самым натуральным образом расцвело.

– Не может быть! Ты?! Ну да, да, это действительно я!

– Ну, надо же!… Ну, не может же такого быть!… В кафе!…

– А что тут странного? Вот если бы мы встретились в мечети, или в гей-клубе, или в ментовке…

– Ну подумать только! – он все не мог успокоиться. – Ты ничуть не изменилась!

– Ты тоже, – почти честно ответила она, и он взял ее за руку.

– Откуда ты? Когда приехала? Надолго к нам?

– Приехала я ненадолго. У меня кое-какие сложности, я решила устроить себе каникулы. Мне многое нужно обдумать и принять решение. Хочу пожить тут месяц или два, как получится, остановилась у… у подруги.

– Что же ты не позвонила, не написала? Могла бы и у меня остановиться! – предложил Артур.

Он жил сейчас один и мог бы принять интересную и стройную женщину, особенно если она приехала ненадолго. Месяц он бы продержался.

– Да я уже обо всем договорилась, – и она улыбнулась.

– Так сколько же мы не виделись?

– Не вспоминай, незачем. Главное, что мы не изменились.

– Ты была такой милой девочкой, такой трогательной, такой глупенькой! Я просто боялся при тебе лишний раз пальцем пошевелить, чтобы тебя не испугать!

На самом деле все было гораздо проще – Артур бы охотно уложил в постель глупенькую девочку, да только его родители были хорошо знакомы с ее родителями, первая же ночь потащила бы за собой законный брак со всеми его затеями, включая потомство.

– Ты полагаешь, я поумнела? – спросила женщина.

Артур внимательно посмотрел на нее.

Она была одета хорошо, для этого кафе – даже слишком хорошо. И обута – сев нога на ногу, она показала дорогой кожаный сапожок с модным длинным носиком. Лицо, почти не накрашенное, выдавало тот тщательный уход, который без посторонней помощи неосуществим. Девочка стала женщиной той породы, о которой говорят «с высокой полки», то есть – простому смертному до этих женщин не дотянуться и на свои деньги в магазине не приобрести.

– По-моему, да, – неуверенно ответил он. Но главное сказал совсем не словами. Он все еще держал ее правую руку на своей левой ладони – а теперь еще и накрыл ее второй ладонью. На безмолвном языке он произнес: такая, как сейчас, ты мне больше нравишься, и я не прочь тебя приласкать более откровенно, если ты не возражаешь.

Лна положила свою левую руку сверху. Он понял так: я не возражаю, но сама решу, когда и каким образом.

– Чем ты теперь занимаешься? – спросил он, потому что при такой игре рук лучше говорить о чем-то постороннем.

– Чем я только не занималась… – со вздохом ответила она. И опустила глаза, и вдруг подняла их, и взгляды встретились.

Он понял – она за эти годы нажила той женской смелости, отсутствие которой тогда делало ее смешной. Она никак не могла перестать быть девочкой из хорошей семьи – а ей следовало бы однажды, наедине с ним (они часто оставались наедине, но дальше болтовни дело не шло) просто сесть к нему на колени.

Артур невольно улыбнулся – хорошо, когда женщина знает, чего хочет. Тогда можно спокойно расслабиться и отдать ей инициативу. Похоже, сидя в этом пошлом кафе, он высидел милое приключение в старинном духе, этакий роман «двадцать лет спустя», стремительный и взаимно удобный.

– Какие у тебя планы на вечер? – спросил он, не ей же, в самом деле, об этом спрашивать.

– Вечер, увы, занят, и день тоже, я уже договорилась… – тут она посмотрела в окно. – А вот завтра мы бы могли встретиться и попить кофе.

– Ты кого-то ждешь? – несколько встревожившись, поинтересовался он. Женщины злопамятны – с нее бы сталось, вспомнив, как он за год свиданий не побаловал ее ни единым поцелуем, проучить его, раз уж судьба подсунула такую возможность.

– Как видишь, жду… Вернее, я кое в чем должна убедиться… Еще вернее – я должна убедиться в том, что мне соврали! И не спрашивай больше, хорошо?

– Как скажешь, – согласился Артур, несколько растерявшись, с таким неожиданным темпераментом заговорила она. – Но, извини, твой кофе стынет.

– Твой тоже.

Не прикасаясь к чашке (хотелось бы верить – потому, что не пожелала размыкать рук), она повернулась к окну. Он же скосил глаза на страницу дедового манускрипта. Вот уж кто сейчас был удивительно кстати – так это Ильич на броневике: «… и битва впереди, и в двадцать первый грозный век, наш броневик, лети!» Руки были заняты, Артур не мог перевернуть страницу и занервничал – время уходило совсем бездарно.

Он осторожно высвободил левую руку и перевернул страницу.

Женщина не отрывалась от окна – очевидно, ей действительно было важно кого-то там увидеть, или же не увидеть, этого Артур не понял. Сейчас он наблюдал ее лицо в профиль и уже не мог понять, красиво оно, или просто чувствуется какая-то неведомая порода. Однако гибкая, подавшаяся вперед спина, и обрисовавшееся под тяжелой длинной юбкой узкое колено, и темные волосы ему нравились, волновали его, и он решил, что для такого случая дед может подождать. Та, кого он знал нелепой и влюбленной девочкой (ее откровенная любовь даже не льстила его самолюбию, тогда ему, чтобы ощутить себя победителем, были нужны поочередно две тридцатилетние), обернулась экзотической птицей, даже аромат был какой-то восточно-заморский, даже перстень на пальце – диковинный, и именно такая, загадочная и темпераментная, она вполне созрела для его постели…

Его тело уже приняло решение.

А она все смотрела и смотрела в окно.

Наконец она повернулась и шевельнула пальцами.

– Принести тебе другой кофе? – совсем тихо и очень ласково спросил он.

– Нет, наверно… Нет.

Она взглянула на часы – дорогие часы с зеленым циферблатом.

– Торопишься?

– Не то чтобы тороплюсь… Полчаса у меня, во всяком случае, еще есть. Расскажи о себе. Как ты жил, чем занимался?

Вопросец в лоб, подумал он, но почему бы и не сказать правду?

– Учился, ушел с четвертого курса, потом работал в студии дизайна. Теперь занимаюсь книжной графикой. Как раз сегодня собирался встретиться с автором, чью книгу буду оформлять.

– А кто такой?

– Наш, местный, но очень издаваемый. Он только мне и доверяет.

– А кроме книжной графики? Для души?

– Ну, не без этого…

Артур подумал, что придется вытащить из-за шкафа «Безумных королей», на человека, не слишком смыслящего в живописи, эта серия обычно производит впечатление. Другой вопрос – что за пятнадцать лет на них так и не нашлось покупателя.

– Ты волнуешься, – сказал он, поглаживая ее пальцы. – Расслабься. Все впереди, один хвост позади.

Она рассмеялась – это была шутка давних времен. И встала. Встал и он.

– Пойдем? – уверенная в согласии, спросила она.

Артур быстренько собрал листы в папку, молча прокляв старого сыча за то, что и папки-то порядочной на свои доллары купить не мог, пользуется какими-то древними, из-под личных дел давно околевшего отдела кадров, не иначе!

На улице было прохладно, ближе к вечеру поднялся ветер. И темнело, и ледяные раскатанные лепешки были плохо видны, и Артур вовремя подхватил вновь обретенную подругу.

– Куда тебя проводить? – спросил он.

– Пока – прямо.

И надо же тому случиться, что навстречу им шел высокий осанистый старик в меховой шапке пирожком, встреча с которым была совершенно ни к чему!

Треклятый виршеплет имел милую привычку посреди улицы громко цитировать свои самые удачные строчки, держа при этом собеседника за пуговицу.

Объяснять – времени не было, поэтому Артур просто подхватил спутницу покрепче и вместе с ней боком въехал по льду в ближайшую подворотню.

– Ты чего это?! – изумленно спросила она.

– Деру! – приказал он, и они, то семеня, то прыгая, понеслись в глубь незнакомого двора и со смехом заскочили за сарай.

Артур собирался просто переждать минуты три, чтобы старик надежно исчез, но вечерний сумрак и экзотический аромат, узкое пространство между стеной и сараем, веселая блажь неожиданного бегства, все вместе, очень способствовали поцелую. Он взял женщину за плечи.

Поцелуй состоялся.

И второй – тоже. Более долгий и более утонченный.

Теперь осталось вспомнить важную вещь – как же эту уже почти согласную на близость женщину все-таки зовут? Память вытаскивала какие-то близкие к истинным созвучия, но за все время их общения имя так ни разу и не всплывало.

Глава седьмая Йул

Сашка почувствала животом мелкую вибрацию, сняла с пояса мобилку и тихонько, под прикрытием тетради для конспектов, прочитала ответ на свой мессидж.

«Svobodna» – гласил он.

«Togda pojdem v olimpik dengi tratitj» – настучала Сашка. Это был особый прикол – перебрасываться на лекции не записочками, а мессиджами, благо мобильные телефоны имелись почти у всех. Единственное – многие модели довольно ощутимо попискивали, и преподаватели поворачивались с недоумением – мыши, что ли, в аудитории завелись? В отличие от студентов, преподаватели далеко не все имели эту технику. А некоторые даже не желали иметь, сделав из своей придури чуть ли не принцип.

Не успела Сашка записать каракулями мудрую преподавательскую мысль, как снова объявился ответ.

«Lu46e v bazar, mne tufli nuzni» – сообщила подруга Жанна.

И это у них тоже был прикол – вместо буквы «Ч», которую нужно настукивать двумя латинскими, просто набирать цифру «4», которая с этой буквы начинается, и так же поступать с буквой «Ш».

Сашка задумалась. Торговый центр «Олимпик» был ближе, и выбор вечерних нарядов там тоже считался лучше, но брать в «Олимпике» обувь – чистое безумие. А торговый центр «Базар» числился в дорогих, впрочем, хорошие туфли дешевыми и не бывают, к тому же «Базар» был чуть ли не за десять трамвайных остановок, и до трамвая пока добежишь…

Преподаватель объявил перерыв, и одновременно у Сашки в голове наступило прояснение. Если смыться с лекции прямо сейчас, то можно успеть в «Базар», пропустить английский, а потом вернуться как раз к семинару!

Она объяснила этот расклад Жанне, и обе понеслись в гардероб.

– Мне платье нужно, – говорила Сашка, обматывая шею большим и тяжелым шарфом. – И еще кое-что. А туфли у меня есть.

– Сколько тебе отжалели? – спросила Жанна, имея в виду – сколько Сашке удалось выклянчить у матери в связи с наступающим Новым годом.

А Сашка, между прочим, вовсе и не попрошайничала.

Мамина подруга, тетя Соня, у которой Сашка ночевала, утром выложила прямо на кухонный стол деньги.

– Клиент попался с большим приветом, – объяснила она. – Прямо силком в карман засунул. Я посчитала – втрое больше таксы. Деньги шалые, как с неба свалились, а шалые деньги в чулок прятать нельзя – не к добру, их хотя бы частично нужно по ветру пустить. Так что держи! И я правило выполню, и тебе подарок к Новому году!

– Ой! – только и смогла ответить Сашка, а потом бросилась тете Соне на шею.

– Мамке не говори, – предупредила тетя Соня. – А то мне уже влетело, что тебя балую.

– Так она же увидит…

– Что – увидит?

– Ну, платье…

Оценив сумму, Сашка ни секунды не маялась проблемой выбора: приобрести следует именно платье.

– Когда увидит – тогда и будем разбираться, – спокойно ответила тетя Соня. – Надо переживать неприятности по мере их поступления. Платье-то у тебя все равно уже будет, и на мусорку она его не понесет.

Подарок был сделан вовремя – он как бы открыл ту запертую дверцу, в которую Сашка с вечера стучалась лбом и кулаками…

Они с Жанной сели в трамвай, добрались до «Базара» и понеслись по обувным отсекам. А всякий знает, что мерить обувь, имея на себе шубу, пусть даже расстегнутую, и теплые сапоги, которые умаешься снимать-надевать, – занятие хлопотное, в одиночку вообще неосуществимое, поэтому Жанна как села, разувшись, на пуфик – так на нем и сидела, руководя Сашкой, которая таскала ей с полок одну туфлю за другой.

Естественно, они потратили кучу времени, а туфли не нашли. И Сашка, ежесекундно поглядывая на часы, понеслась по тем отсекам, где висела готовая одежда.

Длинные вечерние платья все, как одно, были черные. А ей требовалось платьице короткое, и вовсе не для того, чтобы похвастаться ногами. Просто у Сашки возник в голове план. Если бы она знала, что этот план ей подсказала Сана, – очень бы удивилась.

Длинная анфилада отсеков с праздничными нарядами кончилась, Сашка уперлась носом в стенку и отскочила – на стенке висели балахоны из черного бархата и совершенно нечеловеческого размера, с парчовыми розами на плечах и на груди. Тут ей, назалось бы, следовало развернуться и бежать к безнадежно отставшей Жанне. Но она сунула нос налево – и оказалось, там – поворот в закоулок, настоящий аппендикс, а в аппендиксе развешаны парики, как будничных, так и карнавальных цветов – зеленые, желтые, оранжевые и вообще пестрые.

Сашка чуть было не хлопнула себя по лбу – волосы!

Ее собственные для подсказанного Саной плана совершенно не годились.

Когда Жанна подошла, Сашка уже упрятывала в свой лаковый рюкзачок покупку.

– Я спросила, тут еще на третьем этаже платья есть, – сказала Жанна, чувствуя себя неловко – из-за нее Сашка потратила время и осталась без платья.

– У нас… – Сашка посмотрела на часы. – Десять плюс две, плюс, наверно, двадцать… считаем – сорок… минус сорок… Да мы вообще в минусе!

Она имела в виду – добираться отсюда до института придется около сорока минут, и этих минут больше нет.

Жанна поняла сразу.

– Да пропади он пропадом, этот семинар! – воскликнула она. – Семинары у нас каждый день, а Новый год – раз в году!

– У меня два практических занятия не отработано и реферат не сдан… – Сашка задумалась, и ее брови сошлись, выявив на лбу две продольные морщинки, говорят – признак гордости, и во всяком случае – признак упрямства.

– Когда ты еще выберешься в «Базар»?!?

– А-а! – Сашка махнула рукой.

Она рисковала стипендией. Стипендия в семье имела символическое значение – Изора хорошо зарабатывала. Однако поводом для ссоры могла стать…

Деньги в кошельке словно бы зашевелились.

– Оставь нас тут! – умоляли деньги. – Нас ветром принесло, мы тебе случайно на голову свалилось, нас нужно потратить без всякой пользы, зато с удовольствием и немедленно! Ну оставь, что тебе стоит?

– Пошли! Где тут лестница?

На третьем этаже им повезло – Сашка как влетела в анфиладу, так и встала столбом перед коротким платьицем салатового цвета. Продавщица знала, что это – конфетка, потому и повесила на видном месте завлекательности ради.

– Мое… – прошептала Сашка. – Беру… Жанка, если мне не хватит – дашь до завтра?

Но Саниных денег хватило тютелька в тютельку – как будто тетя Соня предвидела поход именно в «Базар» и именно за этими двумя покупками.

– На такси мы успеваем! – мучаясь угрызениями совести, предложила Жанна.

– Угощаю!

– Й-ие-е-е-з!

В аудиторию они влетели одновременно с преподавательницей.

Дома Сашка оказалась в девятом часу вечера. Никого не было, она отключила сигнализацию и заперлась с покупками в ванной. Раздевшись до трусиков, она быстро накинула платье и огладила его на боках. А потом, зажмурив глаза, натянула на коротко остриженную голову парик.

Набравшись мужества, Сашка сосчитала до трех и распахнула свои карие с прозеленью глазищи.

Парик, надетый наугад, сидел набекрень, подол задрался, макияж требовался совсем другой, и все же из зеркала смотрела прехорошенькая барышня в бледно-рыжих кудряшках. Сашка невольно улыбнулась – она была неузнаваема. И тут же образовались две морщинки – оказывается, налет на «Базар» вовсе еще не решал всех проблем.

Спрятав покупки и надев старый халат, Сашка полезла в кладовку. Там много всякого добра хранилось, время от времени мама с дочкой клялись все повыбрасывать и начать новую жизнь, а потом сваливали эту докуку друг на дружку раз и другой, пока не забывали о ней на несколько месяцев – до того дня, когда нужно было убрать с глаз долой что-то объемное, а места не хватало.

В таких случаях Изора употребляла унаследованную от бабки поговорку: пришла коза до воза. Поняв, что до глубины кладовки так просто не докопаешься, упрямая доченька надела прямо поверх халата свою стильную шубку, сунула ноги в изящные сапожки и выволокла во двор, к мусорному контейнеру, целую охапку всякой рухляди. А возвращалась Сашка бегом – заметила идущую через двор маму, да не одну, а с гостьей.

Войдя в прихожую, Изора увидела на полу кучу старья и остолбенела.

– О! Тьфу! Тут у нас что – Мамай прошел?!

– Так Новый год же скоро, ты сама хотела убраться как следует! – радостно сообщила чумазая от пыли доченька. И то, и другое было чистой правдой, поэтому сбитая с толку Изора мелко закивала.

– Ну, вот что, – сказала она. – У нас гости все-таки, давай сворачивай уборку.

– Как скажешь, мама. Я хотела, как лучше…

Дара внимательно посмотрела на девицу. В отличие от Изоры она сразу сообразила – с этой уборкой что-то не так. Но портить ребенку игру не стала – тем более, что любопытная мысль пришла ей в голову.

– Затолкай все обратно, умойся, сними с себя эту дрянь, а потом я тебя своей крестной как положено представлю, – распорядилась Изора. Но Дара вышла вперед.

– Все то же самое – но с точностью до наоборот, – вот так крестная отменила распоряжение крестницы. – Я не голодна, сейчас переоденусь, и мы с Сашей сделаем твоей кладовке последний день Помпеи.

– Ты, крестненькая?!

– А почему бы нет?

Кладовка была не маленькая, два на полтора, и еще с антресолями. Добра там скопилось – хоть музей открывай. Дара откопала Изорину сумку того фасона «ладья», какой был в моде, когда она еще не уехала из города, и принесла на кухню, где крестница готовила ужин.

– Давай-ка освежи мне ее, буду носить.

– Она же сто лет как вышла из моды.

– Значит, завтра обратно войдет в моду.

Там же нашлась вязаная крючком полосатая треугольная шаль, тоже примерно той эпохи. Дара ее распялила на руках и убедилась, что моли в Изорином хозяйстве не водится, – целительницы гоняли эту нечисть, как и мышей с крысами, кто – заговором, кто – особо подобранными и тоже наговоренными травами.

– Годится! – одобрила Дара. – А это…

– Это выбрасывать не надо, – тихонько сказала Сашка. – У мамы ноги болят, она их зимой иногда надевает.

И поскорее забрала у чересчур активной гостьи старые мамины сапоги на платформе, без молнии и с подкладкой из натуральной овчины.

– Что же она не полечится? – удивилась Дара.

– Ей тетя Соня боль снимает, но на каблуках ходить все равно неловко. Вот она в этих валенках и шлепает… ой!…

Дара искоса посмотрела на Сашку и фыркнула. Дитя было как раз такое, какого она и желала Изоре, – не поумневшее преждевременно, не обремененное этикетом, жизнерадостное и склонное к умеренному авантюризму. Ведь могло же и стальной шарик в ноздрю всадить, и татуировку на видном месте сделать, а ограничилось всего лишь черно-пестрыми волосами.

Сашка же смотрела на Дару с интересом, но и с тревогой тоже, – мать иногда пробалтывалась о выдающихся способностях крестной, а если она такая уж крутая – то может и считать с Сашкиных извилин весь хитроумный план…

Но обошлось без разоблачений. И, когда Сашку после ужина устроили спать в гостиной, крестная с крестницей остались еще на кухне поболтать.

Изора очень хотела знать, где крестная целыми днями бродит и как себя развлекает в незнакомом городе. Дара же совершенно не желала посвящать крестницу в свою затею. Она боялась, что Изора сдуру окажет ей медвежью услугу – сделает приворот, после которого всю воскрешенную любовь можно считать недействительной. Поэтому говорили о салоне, о ремонтниках, о деньгах, о церемонии открытия и вообще лишь о том, что к Даре прямого отношения не имело.

Эту политику Дара выдерживала вплоть до двадцатого декабря, когда целительницам следовало прибыть на Йул. Изора с Саной всяко обходили малоприятную для крестной тему и уже заранее охали, представляя себе, как вечером будут вынуждены сообщить ей, куда направляются. Но Дара облегчила им задачу – попросту рано утром исчезла.

Сашка знала, что мать с подругой восемь раз в год отправляются на свои праздники. Была маленькая – к ней подселяли на это время кого-то из материнских подруг, стала постарше – спокойно оставляли одну. На этот раз Изора даже не спросила, есть ли у нее деньги. Холодильник был полон, а уезжали они с Саной всего-то на двое суток, а не на четверо, как раньше, когда праздник проводился в ночи езды от города.

Проводив маму и расцеловавшись с ней, Сашка живо стряхнула с себя расслабленность домашней девочки, собравшейся провести остаток вечера в кресле и с учебниками. Она выскочила из теплого халатика, поставила на огонь чайник и полезла в кладовку. На свет явились: те самые доисторические Изорины сапоги, которые удалось спасти от помойки; ее же старая шуба, которая, по ее теперешним понятиям, была ей коротка; пакет, где, судя по виду, могли лежать приготовленные к выбросу протухшие половые тряпки, но на самом деле хранились зеленое платьице и светло-рыжий кудрявый парик; рукавицы, в которых маленькая Сашка каталась на лыжах; меховая шапка с ушами – была зима, когда женщины вдруг решили носить такие шапки, и Изора тоже поддалась общему безумию, но вовремя опомнилась и забросила приобретение в кладовку, с глаз долой.

Сашка натянула теплые носки, надела платье, потом влезла в старые и очень плотные джинсы, заправила вовнутрь подол, застегнула молнию. Поверх платья был надет теплый свитер, парик же – сунут в рюкзачок, туда же авантюристка затолкала пакет с туфлями, маленькую сумочку с полным девичьим боекомплектом и маминым театральным биноклем, а сбоку засунула термос с самым подходящим для вылазки напитком – горячий и сладкий чай, куда она щедрой рукой плеснула полстакана бренди.

Изора шла неторопливо – она отправилась в дорогу с запасом времени, уговорившись с Саной, что – кто первая придет на автовокзал, та и берет билеты. Сейчас, в предвкушении праздника, она могла расслабиться, выкинуть из головы салон (ой, тьфу, через четыре дня – открываться!) и впустить в голову приятные мысли о встречах, о радостной болтовне, о новостях, о нарядах. Она даже честно забыла о крестной – раз та сама догадалась с утра пропасть, тем лучше.

Сашка нагнала маму и сопровождала, идя по другой стороне улицы. Ей уже года два страшно хотелось побывать хоть на одном празднике годового круга. Мать с тетей Соней делали из этих праздников какую-то государственную тайну, но, естественно, все время пробалтывались. Сашка поняла, что это на самом деле – очень крутые тусовки, где все веселятся, оттягиваются, прикалываются, обнимаются, целуются и по-всякому безобразничают. А ей как раз и недоставало разухабистой, шалой, пронизанной сквозняком безумия тусовки – с однокурсниками и на дискотеках она откровенно скучала.

Сана пришла раньше и взяла билеты. Там же они встретили еще одну целительницу из тех, кто окончил Курсы, – Мойру. Их и всего-то было таких на большой город – трое. Только немолодая Мойра была давней крестницей старой целительницы, прошедшей третье посвящение и носившей совсем уж древнее имя Шин.

Занятые приятной для всех троих беседой, Изора и Мойра не заметили, что в автобус погрузилась странная тетка в шубе по колено и обмотанная шарфом так, что сбоку виднелась только верхушка меховой, ушастой и низко надвинутой на лоб шапки. При этом тетка имела с собой легкомысленный лакированный рюкзачок, купленный в хорошем магазине и за немалые деньги.

Сана же эту тетку увидела и про себя усмехнулась – Сашка поняла, что от нее требуется. Теперь нужно было облегчить девочке задачу…

Поэтому Сашка окончательно поверила в свою счастливую судьбу – она ехала в одном автобусе с матерью и ее подругами, вышла на одной с ними остановке, довольно нелепо метнулась за фонарный столб, потом шла следом, и снег скрипел под ее сапогами, но никто не обратил на нее внимания.

А между тем на дороге, ведущей к озеру, их только четверо и было – Сана, Изора, Мойра и отставшая на полсотни шагов Сашка.

Правда, они шли по середине, там была наезженная машинами двойная колея, Сашка же старалась держаться ближе к обочине, где кто-то одинокий протоптал символическую тропку – это была цепочка ям, припорошенных снегом, и Сашка, высоко задирая колени, шагала по этим ямам.

Эта дорога была длиной метров в четыреста и освещалась то ли пятью, то ли шестью фонарями, но света хватало – ночь, как на заказ, выдалась лунная, да и сам снег, казалось, тоже излучал сияние. Впереди оказались открытые ворота, куда три целительницы и вошли, а Сашке пришлось шарахнуться в сугроб – ее догнала широкая черная машина, обогнала и тоже скрылась во дворе пансионата.

Когда Сашка оказалась там, то первым делом перебежала к елкам, художественно растущим посреди двора на газоне. Уверенная, что полностью с ними слилась, Сашка откопала в рюкзачке бинокль и стала изучать окрестности.

Она увидела широкую лестницу, ступенек этак в пять, ведущую на террасу, куда выходили двери и окна. И под лестницей, и на ступенях, и на террасе стояли люди, приехавшие раньше, мать с подругами окончательно потерялась в толпе. В сторонке Сашка заметила машины.

Двери открывались и закрывались, люди входили и выходили, и настал миг, когда все они спустились вниз. Кого-то ждали – и он появился из дверей в белой хламиде, за ним вышли еще двое в таких же хламидах, то ли с большими сумками, то ли вообще с корзинами, и Сашка даже не могла понять, мужчины это или женщины. Все остальные казались черными в своей зимней одежде, эти же казались прозрачными, и Сашка поежилась – она догадывалась, что на праздниках какие-то чудеса творятся, но встретиться с привидениями не хотела бы.

Трое призраков прошли вперед и ушли за угол, остальные потянулись следом. Когда скрылся последний участник праздника, Сашка перебежала от елок к стене и выглянула.

Теперь она увидела белую равнину, и кое-где торчали заснеженные кусты, но подальше этих кустов уже не было, и лишь вдалеке вроде бы что-то темнело и горели огоньки. Сашка не сразу поняла, что пространство без кустов и есть затянутое льдом и присыпанное снегом озеро.

Толпа пошла по берегу направо, Сашка двинулась следом, параллельно берегу, стараясь не отрываться от стены пансионата. В одном ей несомненно повезло – горело несколько фонарей во дворе перед входом и с той стороны, где озеро, но окна были темны, как будто в здании не осталось ни души. Так что она постоянно была в тени.

На берегу стояло также одинокое толстое дерево с развесистой многоярусной кроной. Сашка догадалась – это старый дуб, без которого не бывает праздника годового круга. Однажды она даже слышала, как мать и тетя Соня обсуждают имя крестной, споря, действительно ли корень «дар» означает «дуб» в прямом смысле слова, или имеется в виду «сила», она же – «устойчивость», образом и воплощением которой служит этот самый дуб.

Люди столпились, встали тесно-тесно, скрыв троих призраков, а еще секунду спустя Сашка ахнула – над толпой встал сноп желтого пламени! Он поднялся выше дуба, опал, опять поднялся и медленно опустился. Теперь стало видно, что люди стоят вокруг костра, взявшись за руки, и что-то возле огня происходит.

Насколько она могла понять, люди ходили по кругу, что-то кидали в огонь, потом до нее донеслись голоса – мощный мужской запевал песню, слов которой она не могла разобрать, толпа повторяла. И вдруг зазвенел пронзительный, но красивый и сильный женский голос. Стали вспыхивать, один от другого, факелы, и огни замельтешили, тоже вплетаясь в круг. Это было, может, и красиво – но для тех, кто видел в этом смысл.

Сашка уже пожалела, что притащилась сюда. Действо у костра затягивалось, понять что-либо было решительно невозможно, автобус, на котором она приехала, был последний, как добираться до города – она понятия не имела, а голосовать на шоссе побаивалась, все-таки она была домашней девочкой, не гуленой, не оторвилой. К тому же от озера дуло. Тем, кто у костра, было тепло, Сашку же проняло сквозь материнскую шубу. Она достала из рюкзачка термос и отхлебнула горячего чая с бренди. Чай оказался кстати, понравился и произвел нужное действие – Сашка даже повеселела.

Но все на свете кончается – даже древние обряды зимнего праздника возрождения, который называется Йул. Тем более, что из них со временем было убрано все страшное, связанное с явлением Бога и Богини-Матери, – те, кто оканчивал Курсы, сохраняли свою принадлежность к привычным конфессиям, и веры как таковой руководителям было достаточно, атеистов они на Курсах видеть не желали.

Процессия двинулась от берега обратно, однако Сашка видела – у костра еще кое-кто остался. Впереди шел высокий, в белом, за ним два других призрака, и теперь было видно – они несут именно корзины, сплетенные из темных прутьев.

Отступая, Сашка едва не шлепнулась – стена за ее спиной, о которую она опиралась, кончилась, нужно было куда-то деваться. Чтобы ее не застукали тут подглядывающей, она добежала до ступенек, поднялась и толкнула дверь. Дверь отворилась, Сашка попала в вестибюль, там не было ни души. Что-то такое мать с тетей Соней как-то говорили, будто в таких случаях обслуживающий персонал отпускается до утра… Это значило – никто ее сейчас не увидит, пока не придут от костра целители!

Из вестибюля расходились направо и налево два коридора. Сашка выбрала левый и обнаружила там пронумерованные двери. Все были заперты. Но вот дверь без номера оказалась открытой. Там была каморка уборщицы – с ведрами, тряпками, большим пылесосом для чистки ковровых дорожек в коридорах, раковиной, полкой с моющими средствами, но главное – с вешалкой! Сейчас там висели два халата, и только. Сашка немедленно закрылась изнутри и стала переодеваться.

Она стянула сапоги, джинсы и одернула на себе платьице. Синтетика, как и обещала продавщица, оказалась немнущейся. Потом сунула ноги в туфли. Туфли были, что называется, родные – она бы в них прошла десять километров без всякого неудобства, невзирая на каблуки. И, наконец, Сашка взялась за лицо.

И мама, и незнакомый ей папа были темноволосыми, но цветом лица Сашка, очевидно, все же пошла в папу – у мамы кожа была белее. Теперь нужно было уравновесить рыжие волосы и бледноватое лицо, которое от этих волос смотрелось чуть ли не зеленым. Покупая парик, Сашка приложила его к лицу впопыхах и при каком-то ненормальном освещении. Она дома пробовала разные варианты, но дома было большое зеркало в ванной, с яркой подсветкой, тут же – лампочка у потолка и зеркальце, вклеенное изнутри в крышку косметички. Сашка мазалась буквально наощупь. Потом она долго елозила париком по стриженой голове, натягивая его на уши симметрично. И, наконец, осторожно приоткрыла дверь.

В пансионате было шумно – там собралось больше сотни человек, и все давно не виделись, все были рады встрече, хотя кое-кто приехал исключительно для выяснения отношений (мама и тетя Соня такие случаи тоже обсуждали, не обращая внимания, что кухонная дверь открыта, телевизора не слышно, а ребенок что-то больно тихо сидит…). Сашка знала, что целители, с их-то способностями, могут устроить разборку и на расстоянии, но серьезный конфликт они предпочитали раскручивать при свидетелях и при старших. Да, у них были и старшие – крестные и крестные крестных, целая лестница, в которой Сашка ничего не понимала. Зато страшно хотела понять!

Она ведь и то умудрилась услышать, что сама тоже владеет силой, только пускать силу в ход ей еще рано. Ну и кто, скажите, в восемнадцать лет согласится с тем, что «рано»? Такой дуры природа еще не сотворила!

Убедившись, что в коридоре временно пусто, Сашка выскочила из конуры, захлопнула дверь и встала на дорожке, как если бы шла из какого-то номера. Постояв несколько секунд она сделала первый шаг – и ноги сами понесли ее к вестибюлю, где галдело веселое общество. Сашка тут же замешалась в толпу и пошла от группы к группе, тщательно следя – не мелькнут ли где мама с тетей Соней.

Она не знала, что с такой же тревогой изучает сейчас толпу Сана – не мелькнет ли где взбаламученная ею Сашка, чтобы вовремя отвлечь Изору.

Беседы целителей Сашку разочаровали – ни слова про магию, силу, возможности, а только – кто женился, кто развелся, кто купил новую квартиру, чьи дети преподнесли внуков. И еще – не думала она, что эти люди так смешливы. То, что мама с тетей Соней часто хохотали на кухне во все горло, она относила к их личным особенностям, и главным образом к тети-Сониным: Сашка прекрасно знала, что маленькая целительница завела себе бурную личную жизнь, только не понимала, с чего бы вдруг, поскольку красавицей мамина подруга никогда не была. Вот мама – это да! Мама, особенно когда собирала пышные темные, с медной искрой, волосы в высокую прическу и надевала длинное платье, была царственна, и Сашка ею гордилась.

Как раз сейчас Изора, и в длинном зеленом платье, и при высокой прическе, была развернута пронзительно-рыжей Саной лицом к кому-то из знакомых, но спиной к дверям, в которых появилась Сашка…

Сашка шла, держа на лице бездумную улыбку, слушая совершенно ей ненужные слова, и понимала, что сделала несколько ошибок. И первая, главная, – нельзя было покупать это короткое платье! Все целительницы были старше тридцати и носили зеленое, кое-кто – черное с зеленым, но во всяком случае длинное, даже те, кто имел стройные ноги, здесь так было принято. Сашкины же коленки были единственными – и на них кое-кто уже покосился. Затем – следовало прибавить себе возрасту, хотя бы нацепить очки! И у всех висели на груди большие медальоны или даже просто блямбы с камнями. Сашка просто не догадалась стянуть у матери хоть что-то подходящее, а ведь у Изоры этого добра имелся полный ящик!

Она поднялась на второй этаж и попала в банкетный зал. Участники Йула уже понемногу стягивались туда. Столы стояли в три ряда и были накрыты более чем роскошно, а для тех, кто проголодался прежде срока, вдоль стены устроили фуршетную стойку, довольно высокую, с трехэтажными фруктовыми вазами, в которых было много всякого добра – и канапе, и шпажки с сыром и маслинами, и нарезанные яблоки – все на один кус. Сашка взяла четвертушку яблока, потом другую, мучительно соображая – как же начать знакомиться с этими взрослыми людьми?

– Позвольте за вами поухаживать.

Голос был мужской, приятный, она повернулась и увидела человека необычной внешности и непонятного возраста.

Прежде всего – у него были длинные волосы платинового оттенка, совершенно не похожие на седину. Затем – раскосые, выразительные, живые глаза, нос с горбинкой, красивые, правильные губы, гладкое и молодое лицо. И он уже протягивал Сашке бокал шампанского.

Протягивал почему-то левой рукой, на среднем пальце которой был большой перстень тусклого металла с сероватым камнем.

– Да, конечно, – ответила Сашка и взяла бокал.

– Вы у нас новенькая? Еще под яблоней?

– Да.

Сашка знала, что яблоня покровительствует девицам, рябина же – тем, кому за тридцать, недаром мать с тетей Соней охапками тащили в дом ветки и корзинами – ягоды.

– И кто же привел вас сюда до посвящения? – тут голос незнакомца стал чуть строже, а на камне вспыхнула белая искра.

– Я сама пришла.

– И с какой целью, позвольте спросить?

Допросов Сашка не любила.

– А захотела – и пришла!

– Так, захотела… Ну, это – аргумент. Пойдем, побеседуем о вашем желании.

– Вы бы хоть представились, – недовольно буркнула Сашка.

– Без проблем! – он тихо рассмеялся. – Меня зовут Фердиад.

Глава восьмая Схватка

В то время, как Сашка покупала зеленое платьице и валяла дурака с рыжим паричком, Сана тоже не бездельничала. Она обходила антикварные магазины в надежде найти одну вещицу, очень ей сейчас нужную. И это был старинный хрустальный флакон для одеколона с хрустальной же пробкой.

После того, как им с Изорой показали в зеркале Дару и дали услышать Дарин всеобъемлющий гейс, в хрустальном шаре так и осталось темное туманное облачко. Пройдет ли оно – Сана не знала, очистка под ледяной проточной водой ни к чему не привела, а жизнь продолжалась, и шар ей мог потребоваться в любую минуту.

С другой стороны, он был размером с детскую голову – такой не всюду за собой потащишь. Сана давно собиралась завести более портативный, что ли, и вот время настало.

Флакон, какой ей был нужен, она видела несколько лет назад, но тогда не сообразила, что следует его хватать за любые деньги. Теперь же она умаялась словесно изображать его продавцам.

– Был такой флакон, – сказали ей в шестом магазине. – Но покупателя не нашлось, у него пробка обломана. Пришлось вернуть. У нас же тут не склад – три месяца подержали, видим – не берут, ну и хватит…

– А как именно обломана?

– Стерженек – отдельно, головка – отдельно.

– И головка – именно круглая, граненая? Вот такая?

Она показала пальцами.

– Вот такая, – согласилась продавщица.

– А кто этот флакон приносил, не скажете? Я знаю, у вас документы долго хранятся, вы бы посмотрели?

– Ну…

Сана была готова к тому, что придется применить волевое воздействие. И она его применила. Продавщица и сама бы потом не могла объяснить, из каких глубин памяти вынула адрес бабушки с флаконом. Ведь она всего раз видела оформленную квитанцию – но и этого оказалось достаточно.

Сана отыскала бабушку, заплатила ей за флакон, но сам флакон оставила, взяла лишь хрустальную пробку. Пробка сломалась очень удачно – ее на остатке стерженька можно было установить хоть на столе, хоть на подоконнике, и треугольные грани, довольно крупные, давали внутри игру крошечных плоскостей, образующих серебряные дуги.

Сана проверила хрустальный шарик на все виды порчи и наведенных воздействий. Она чистила это приобретение проточной водой, оставляла его ночевать у стакана, куда выпущено сырое яйцо, окуривала ароматами, пробовала разного цвета подставки – как это делается, когда заряжается вода на исполнение желания. И наконец с немалым волнением попыталась хоть что-то в нем увидеть.

Тот, кто испортил ее прежний хрустальный шар, знал – новый найти непросто, и не учел при этом женскую сообразительность. Он не поставил защиту – поэтому Сана один раз увидела его стоящим у окна, всего на секунду – и этого оказалось довольно. Самодельный шар работал!

Но она не стала баловаться до самого Йула. Работа с шаром достаточно заметна, и если беловолосый враг поймет, что Сана выкрутилась, он еще что-нибудь этакое ей покажет.

Только перед самым выходом из дома Сана, уже одетая, села за свой ритуальный стол, настроилась, согрела в ладонях шарик (так с хрустальными шарами не поступали, но она чувствовала, что с этим нужно именно так) и посмотрела в него. Она увидела Сашку, что торопливо набрасывала салатное платьице, и усмехнулась – девочка знает, что необходимо быть в зеленом, но никто ей ничего не объяснял про оттенки, она будет заметна в толпе, и это очень даже хорошо…

Потом, у касс автовокзала, Сана издали увидела ее, но, разумеется, не подала виду. И когда вышли из автобуса, она тоже сразу увлекла Изору с Мойрой вперед, дав Сашке возможность без помех добраться до пансионата.

Сана поставила ловушку.

Тот, кто показал ей, как был наложен гейс на крестную, нечаянно сообщил больше, чем хотел. Та Дара, которую увидели Изора с Саной, была очень молода, но уже тогда носила именно это имя. Значит, был человек, один из руководителей или просто лицо, приближенное к Курсам, который нарушал правило и давал посвящение тем целительницам, кто еще не родил и не довел до шестилетнего возраста всех детей или не убедился в своей безнадежной бездетности. Его мужской подход к делу Сана поняла без посторонней помощи – юные целительницы, и Дара в том числе, проходили через постель этого беловолосого соблазнителя, посвящение было в какой-то мере наградой. Вот только характер у Дары оказался покрепче, чем у ее крестного, и она, даже влюбленная, не стала длить отношения, чтобы некоторое время спустя увидеть его удаляющуюся спину. Впрочем, был ли он крестным при первом или же при втором посвящении, Сана определенно сказать не могла. Дара не раз называла своей крестной целительницу Эмер – но обходилась без порядкового номера…

Все общество, составлявшее Курсы, делилось на несколько слоев. Изора и Сана знали своих однокурсниц, вместе с которыми получали посвящение, знали младшее поколение, знали тех, кто учился лет на пять-шесть раньше, знали около десятка преподавателей, имевших второе посвящение, как Дара. Над теми были профессионалы третьего посвящения – они присутствовали на праздниках годового круга, проводили обряды, но общество прошедших только первое посвящение, им было неинтересно – они куда-то прятались, чтобы побыть вместе.

Сана не знала, существует ли четвертое посвящение, но странные личности возникали порой на праздниках, и перед ними мастера третьего посвещания держались кротко и покорно. Она случайно видела, как они окружили и быстро провели по коридору низенькую и толстую старуху в зеленом остром колпачке и зеленой же вуали поверх колпачка, которая оставила открытыми лишь нос и подбородок. Дара, когда Сана спросила ее про старуху, посоветовала не совать нос в чужие дела. Знала ли она, что это за необычная гостья, Сана не поняла, но предположила, что могла знать. Были гости, которые, приезжала, не выходили из номеров, напротив – все к ним туда спешили с озабоченными лицами.

Возможно, в одном из этих загадочных номеров постоянно скрывался на праздниках беловолосый Дарин любовник, имеющий силу и власть налагать гейсы!

То, что Йул прямо-таки погнался за Дарой и настиг ее там, где она спряталась, было его рук делом. Он долго ждал – но в мести своей был последователен, беспощаден и использовал все возможности. Вряд ли он полагал таким способом вернуть Дару – ни одна женщина в здравом уме и твердой памяти после такого утонченного издевательства не вернулась бы, значит – хотел добить ее, уже придумал для нее смертельный удар.

Сана неплохо знала мужчин. Она могла бы написать книгу о том, насколько у них развит «комплекс утенка». Давным-давно ученые провели занятный опыт – перед только что вылупившимися утятами прокатили больший красно-синий резиновый мяч. Это был первый движущийся предмет, который увидели малыши, – и они, приняв его за маму-утку, дружно за ним потопали. После этого природная мама могла страдать и крякать в полное свое удовольствие – для детей существовал лишь мяч. Мужчины, как утята, выбирают себе не тех женщин, которые им действительно нужны, а совсем других – пригодных для семейного счастья примерно так же, как резиновый мяч пригоден для воспитания и обучения утят. Но эти «другие» просто первыми попались на глаза – в образе матери, сестры, воспитательницы. И мужчина обречен по меньшей мере часть жизни гоняться за мячами – не за сине-красным, так за желто-фиолетовым. Уж кто-кто, а Сана с этим столкнулась не раз – к ней приходили, стыдясь себя, с просьбой избавить от роковой зависимости, и она, задавая вопросы о детстве, слышала одну и ту же историю…

Так вот, она заметила, что мужчина, которому не по нраву ровесницы или более-менее подходящие по возрасту дамы, будет менять девочек до бесконечности. Повзрослевшая девочка его уже не устраивает – и он уверенно собьет с толку другую, на два-три года моложе. Беловолосый незнакомец, очевидно, был именно из этой породы…

Если он здесь – он должен заметить Сашку!

Сана высматривала его во время обряда с золотыми серпами под дубом, возле костра, высматривала и потом, когда все вернулись в пансионат. Изору она с рук на руки сдала Айлен и Грануэли, да не просто так – а напомнила про ее затеи с добавками для открытого огня, пусть даже газового.

Целительницы давно ждали обещанного доклада, переносимого с праздника на праздник, – Изоре ничего не оставалось, как достать бумагу, авторучку и началь записывать рецепты, да еще с комментариями.

Убедившись, что подруга сидит в таком месте, откуда пространство не просматривается, да еще занята делом, Сана поспешила в конференц-зал. Вот там действительно человек двадцать слушали доклад – Шила рассказывала о пресловутом синдроме хронической усталости.

– Итак, имеем полный букет разнородных симптомов, – говорила она. – Если верить статистике, наиболее характерные – постоянно повышенная температура, припухшие железы, обостренное восприятие холода, провалы в памяти, бессонница, отсутствие аппетита, ухудшение слуха. В анамнезе – еще один букет, от ангины до ящура! Неудивительно, что официальная медицина предлагает лишь локальное и симптоматическое лечение. Мы же не должны идти на поводу у медиков, иначе и мы будем лечить головную боль – отдельно, тахикардию – отдельно, а состояние больного будет улучшаться, пока мы рядом, и ухудшаться, когда он выходит из кабинета. Вот…

Она включила проектор и на белом экране появилось изображение обнаженной человеческой фигуры с чакрами.

Сана знала, к чему клонит Шила, – к тому, что пресловутая загадочная хвороба, которую как только не называли – хронический вирус Эпштейна-Барра, хронический мононуклеоз, синдром хронической усталостной дисфункции иммунной системы, – излечима за пять-шесть сеансов, если только на минуточку допустить, что порождает эти пестрые признаки обычная отрицательная биоэнергетическая подвеска, она же – порча.

Поэтому Сана только внимательно посмотрела на присутствующих. Мало надежды, что беловолосый слушает лекцию, интересную только целителям первого посвящения, но он мог оказаться здесь с какой-то другой целью…

Потом она вышла в холл – и тут же была поймана, усажена в глубочайшее кресло, снабжена бокалом красного вина. Тут сидели и вспоминали всякие смешные истории те, кто приехал на праздник повидаться, и не более того. Если в конференц-зале сидели и записывали лекцию в основном женщины, то тут радовались жизни в основном мужчины.

Получив свою порцию комплиментов, пригубив вина, рассказав случай из собственной практики (действительно нелепая история про унылого дурака, начитавшегося популярных книг по магии, решившего покарать врага энвольтованием и смастерившего тряпичную куклу с применением не только вражеских волос и подкладки от вражьего пиджака, но и собственной старой простыни; удивительным последствием этого колдовства стал энурез, о котором дурак не хотел говорить Сане открыто, и только вдруг вскакивал и выбегал из комнаты, где она вела прием; самым ударным местом этой истории было описание, как Сана обнюхивала покинутый дураком стул…), Сана сбежала.

В полночь был назначен банкет, но многие уже понемногу перебирались в банкетный зал. Она заглянула и туда. Беловолосого не было, Сашки тоже не было, и тут Сана тихо ахнула – действительно, она не видела этой красавицы с той самой минуты, как развернула Изору вместе с креслом лицом к Айлен, и тут же Грануэль, подвинув столик, буквально заперла подругу в углу. А ведь она уже около часа носилась по пансионату!

– Привет тебе и гроздь рябины! – услышала она. И крепкая мужская ладонь сжала ее плечо.

Это был Кано – целитель второго посвящения, с которым когда-то была близка Дара, причем сильный мастер неизвестно в котором поколении, недаром же у него от рождения вилась огненно-рыжая грива.

Сейчас эта грива была уже порядочно тронута сединой, как и усы, и короткая бородка. И вообще Кано, с его мощными, но несколько поникшими плечами, с отяжелевшим лицом, был похож на льва, лучшие годы которого уже завершаются.

– Привет тебе и корзину орехов! – обернувшись, пожелала в ответ Сана.

Когда она прознала про эту связь, ее уважение к Даре несколько пошатнулась – крестной не следовало выбирать зеленоглазого красавца, хуже того – Сана подозревала, что не он за ней, а она за ним гонялась. Как бы то ни было, их разрыв ее обрадовал. Сколько она ни раскидывала карты на этих двоих, всегда получалось, что они – не пара.

Но теперь Сана была бы премного довольна, если бы Кано и Дара вновь сошлись. Когда-то крестная была сильно увлечена рыжим целителем – возможно, даже любила его, и новый виток их романа мог восстановить ее способности, выведя ее из-под опасного для всякой женщины гейса.

– Тебе идет рыжий цвет, давно надо было покраситься, – сказал Кано. – Вот теперь это твои волосы! Куда только крестная смотрела?

Он был не совсем трезв, как раз в той поре, когда хмель бывает весел и дружелюбен, все женщины кажутся доступными, а заботы – пустяковыми. Поэтому Кано все время посмеивался, даже в глаза Сане, нагнувшись, заглянул с легким смешком.

– Она таким вещам не придает значения.

– Напрасно. Даже если цвет не от рождения, все равно очень помогает. А где Дара? Я уже все обошел – у костра ее не было, тут ее нет. Почему она прячется? Что-то случилось?

Сана поняла – хмель подсказывает ему, что их с Дарой размолвку можно временно считать недействительной.

– Случилось, Кано. Она под гейс попала. Поэтому ее здесь нет.

– Ого! Тут и телега орехов не поможет! Под который? Вина, что ли, на закате с кем-то выпила? – в голосе Кано было некоторое злорадство. Теперь Сана поверила, что не он Дару, а Дара его бросила.

– Почему бы тебе самому ее не спросить? – поинтересовалась Сана, уже думая, как бы организовать эту встречу.

– Заколки для волос ей кто-то прицепил?

Сана ничего не ответила – тут, чтобы рыбка не сорвалась с крючка, важно было сохранять спокойствие, и она действительно была спокойна, чтобы мужчина выплеснул первое злорадство и заговорил по-человечески.

– Погоди, какой там у нее был третий?

– У нее был еще и четвертый гейс. Если ты можешь ей помочь – то помоги, потому что мы, ее крестницы, бессильны.

– Четвертый гейс? – переспросил Кано. – Кто же это ей подвесил?

– Кто-то из верхушки.

– И за какие заслуги?

Он все еще наслаждался бедой своей бывшей подруги – возможно, и Дара, поменяйся они местами, так же расспрашивала бы, без всякого сочувствия, а только из дурного любопытства. Целители и по природе своей были ревнивы, тут же примешался былой роман с неудачным исходом.

– Я же говорю – сам ее спрашивай!

– Ты как это со старшими разговариваешь? – Кано, балуясь, поймал прядь крашеных волос. – Ни о чем я ее спрашивать не буду, ей полезно немножко посидеть под гейсом. Меньше будет нос задирать.

– Ну, как знаешь.

Сана пожалела даже о том, что пожелала ему корзину орехов. Орех – символ мудрости, орешник – древо справедливого суда, этого же ехидного и злорадного красавца она сейчас охотно лишила бы и той мудрости, которая еще имелась в хмельной голове.

– Постой! – крикнул он, но она уже сбегала по лестнице.

Кано ей никогда не нравился, и она даже была довольна, что не пришлось менять свое мнение о нем.

Сана еще раз обошла пансионат и всерьез забеспокоилась – Сашку могли зазвать в какой-то номер, понарассказывать ей всяких мистических историй, напоить красным вином и в конце концов уложить спать на диванчике. Это было бы не самым скверным финалом ее эскапады, но Сана хотела совсем другого.

Она вошла в тот двухместный номер, что отвели им с Изорой. При взгляде на аккуратно застланные постели ее посетила вполне естественная мысль: а почему бы и нет? Среди целителей первого посвящения было несколько достойных внимания мужчин, а Сана с новой гривой выглядела достаточно соблазнительно. От краски волосы стали жестче и встали пышнее, зеленое платье им соответствовало, лежало теснее и глаже собственной кожи. Так почему бы и нет? Тем более, что она была взволнована всеми событиями, выпила немного красного вина, а возня с салоном по меньшей мере на две недели сильно сократила ее личную жизнь. Стало быть: почему бы и нет?

Но целительница взяла себя в руки и достала хрустальную пробку, которую своевольно преобразила в магический шар.

Пробку она поставила на столик, по обе стороны зажгла заранее припасенные свечи и потушила свет. Потом села напротив, склонилась над граненым шариком и очень попросила его показать Изорину дочь.

Сперва она увидела Сашку на лестнице, потом – в коридоре, вернее – увидела Сашкин затылок в синтетических волосах, вдруг девушка обернулась, кому-то улыбнулась, губы произнесли беззвучное слово. Уже догадываясь, с кем она говорит, Сана затрепетала и взмолилась, чтобы шар не показал никого, кроме Сашки. Она знала, насколько сильна злая воля беловолосого, и боялась его преждевременно потревожить.

Шар опять показал затылок, вдруг изображение качнулось – должно быть, Сашка резко повернулась на каблуках. И Сана увидела дверь с двузначным номером. Она качнулась вперед, чуть не уперлась носом в шарик – цифры полетели ей навстречу, вырастая, вырываясь за пределы хрустального шара, пролетая сквозь нее, но она успела поймать и запомнить число.

Потом возникло помещение вроде того, в котором сейчас находилась Сана. Казенная аккуратность и отсутствие лишних вещей ей обычно в гостиницах и пансионатах нравились, но сейчас она опять забеспокоилась – шар показал стерильный интерьер, но без всякой Сашки, и более того – в номере было темно!

Тут только до Саны дошло, что Сашка и ее спутник вошли в какую-то другую дверь, но – находившуюся рядом, а шар просто показал то, что она хотела увидеть за дверью с цифрами, не более.

Поблагодарив шарик, Сана положила его в сумку и накинула на себя старый славянский оберег – как они с Изорой увлеклись в свое время русскими, особенно сибирскими заговорами, так до сих пор на них полагались.

– Первая, другая, я иду третья, все вон, мне одной дом! – прошептала она и припечатала хорошим замком: – Собаке лаять, волку выть, мне с удачей быть. Ключ, замок, язык!

Теперь следовало спешить.

С хрустальными шарами та морока, что никогда не знаешь – которое время он тебе показать изволит. Может подключиться к тому, что происходит сей момент, может передать картинку с опозданием на несколько минут, может вообще выудить из непонятного слоя ноосферы событие многолетней давности. И это случается даже с шаром, который не первый год в хозяйстве, так что все его причуды хорошо известны.

Хрустальная же пробка от флакона всего несколько раз выступала в роли магического шара, и Сана, понятное дело, не знала ее особенностей. Может, беловолосый мерзавец увел Сашку полтора часа назад? Тогда он много чего успел натворить.

Она поспешила наверх – искать те металлические цифры на двери, которые показал шар.

Судя по всему, под подозрением было пять номеров – те, что слева и справа ит найденной двери, и те три, что напротив. Сана постучала в одни – тихо. В другие – тихо. За третьими шла беседа, чего-то делили и не могли поделить два мужских голоса.

А вот четвертые показались ей при ближайшем изучении очень подозрительны. Она дважды стукнула и, не дожидаясь приглашения, вошла.

Точно! Сашка сидела в кресле, беловолосый – на постели, и верхний свет был потушен – горела лишь толстая узорная свеча.

– Вот ты где! А мать обыскалась! – воскликнула Сана и сверху вниз посмотрела на беловолосого. Он легко поднялся с низкого ложа и сделал шаг ей навстречу.

– Удачи тебе и гроздь рябины. Ты Сана, крестница Дары, – уверенно сказал он.

– Теть-Соня! – завопила Сашка, вскакивая. Она была возмущена беспредельно – нелепая тетка со своей дурацкой бдительностью мешает начать прекрасную взрослую жизнь!

– Стой стоймя, спи дремля! – крикнула Сана и сделала общеизвестный знак растопыренной пятерней.

Сашка не удержалась на ногах и шлепнулась обратно в кресло.

– Спи-усни, спи-засыпай, – тихонько попросил ее беловолосый. – Спи, не бойся ничего…

И она действительно заснула.

– Лунных тебе ночей и корзину орехов! – пожелала Сана. – Я, собственно, за девочкой пришла.

– А кем тебе приходится эта девочка? – полюбопытствовал беловолосый. – Не дочь – кровь иная, и не племянница, я даже дальнего кровного родства не чую.

– Это дочка Изоры, – безмятежно сообщила Сана. – Изоры, Дариной крестницы. Ей еще рано заниматься нашим делом.

– Однако сила, которая в ней дремлет, уже, на мой взгляд, созрела, – возразил беловолосый.

Сана внимательно посмотрела на него. Высок, тонок, но не узок в плечах, и, хотя молодость его миновала, шея стройна и гладка, словно у двадцатилетнего. Рубаха темного шелка с острым вырезом, намекающим на безволосую грудь, скреплена у ворота фибулой – вроде бы бронзовой, старинной, грубоватой. Перстень, который сразу не понравился – недобрый какой-то перстень. Белые волосы удивительного природного платинового цвета достигают, если судить по выпущенным на грудь симметричным прядям, середины спины. И темные брови вразлет над чуть раскосыми глазами… зелеными?… Ну да, иных у него и быть не может.

Это лицо, оставаясь неподвижным, было в ее глазах то неуловимо женственным, то решительным и мужественным. Беловолосый, очевидно, знал о притягательной колдовской силе своего лица и спокойно позволял Сане любоваться и гибнуть, гибнуть…

Но маленькая целительница пришла сюда, чтобы выручить крестную, и эта мысль помогла ей удержаться даже рот легкого головокружения.

– Неужели я должна тебе напоминать, при каких условиях принимают на Курсы и дают посвящение? – спросила Сана. – Если ты хочешь поспорить об этих йсловиях – спорь, пожалуйста, только не со мной! Я сейчас позову сюда кого-нибудь из мастеров третьего посвящения – а ты объясняй им, что в девочке уже созрела сила. Идет?

Беловолосый хмыкнул и пожал плечами.

Ага, подумала Сана, готов идти на попятный, не ожидал, что девочку найдется кому защитить! Одно дело – подобрать непонятно где одаренную девчонку, пропустить ее через свою постель и предъявить руководству Курсов уже как почти готовую к посвящению целительницу. И совсем другое – неосторожно связаться с дочкой одного или одной из СВОИХ!

На этом и построила Сана несложный расчет. Беловолосый не захочет шума, значит, можно будет поторговаться! А ставка – тот самый гейс. Если сам не сможет его снять – так пусть хоть исказит! Там же есть возможность для искажения, можно вставить лишнее слово или даже несколько лишних слов!

Однако беловолосый живо сообразил, к чему клонит маленькая бледная женщина с неестественно рыжей гривой, с фигуркой тощего подростка и с крепкими руками профессиональной массажистки.

– Сан-на, Сан-на… – тихо произнес он, улыбаясь злорадным фавном. – Проснись, Сан-на…

Знакомый отклик тела на гулкий зов собственного, с умыслом произнесенного имени перепугал Сану до полусмерти. Она стал отступать к дверям, умом понимая, что еще три, еще два шага – и вот она уже в коридоре, а там можно бежать без оглядки.

– Сан-на, красавица моя, иди ко мне, Сан-на… – уже не говорил, а пел беловолосый враг. И протянул руки таким движением, что она мгновенно ощутила, как его пальцы бродят по ее телу, то сжимая, то отпуская, легкие и жадные, трепетные и неумолимые…

Все же она держалась из последних сил – и не она к нему, а он к ней сделал те необходимые шаги. Она ощутила запах – пряный, как от растертых листьев растения, чье название вылетело из головы, и тут же волна, с которой она не могла справиться, та волна, которую при помощи Изоры она уже умела посылать вверх, забилась в ее теле, словно огонь, ищущий выхода.

– Сан-на…

– Да… да…

Мыслей больше не было – одна жажда. А он еще длил ожидание, не выпускал ее огонь на волю! И она должна была прижаться к нему всем телом, чтобы он наконец соблаговолил возложить ладони ей на спину, на чувствительную спину женщины, легко вспыхивающей и не умеющей с собой бороться, да и зачем?…

Она расстегнула бронзовую фибулу и стала целовать его грудь.

– Сан-на, Сан-на… – он легонько подстегивал ее возбуждение, он хотел победы абсолютной и покорности радостной. Но волна, раздавшись вширь, достигла, видно, какого-то предела – Сана застонала от боли и едва не повалилась на пол. Беловолосый вовремя удержал ее и опустил на низкую тахту.

– Ну, ну!… – умоляла она. – Ну?!.

И в то же время пыталась хоть кого-то позвать на помощь!

Ближе всех была Изора – взаимопонимание с ней Сана уже отточила, и Изора стала единственной (кроме Дары, конечно), кто помогала ей управиться со сгустком силы, который необходимо поднять вверх, иначе – темное бешенство тела, и ничего больше.

– Бедная Сан-на… – услышала она голос не столько вкрадчивый, сколько совершенно трезвый. – Не думал я, что настанет и твоя очередь… Но ты сама этого хотела. И если никогда в жизни не сможешь меня позабыть – не жалуйся.

– Никогда, – пообещала она.

И тогда он дал ей ощутить свои нежные, словно лепестки засушенного шиповника, свои осторожные, свои властные губы.

Глава девятая Победа!

А незадолго до того Дара бежала по ночному городу, скользя и врезаясь в прохожих. Наконец она упала-таки на левое колено, разозлилась на себя – ее не боль в колене возмутила, а собственная неловкость, нелепый взмах руками и судорожный изворот тела, не сумевшего удержать равновесие, – и поймала такси.

– Куда едем? – спросил шофер.

– Пока – прямо, – велела она, растирая ногу.

Дни перед Йулом были ужасны. Впервые за столько лет она оказалась лишена СВОЕГО общества.

Если уж совсем честно – Дара сама лишила себя праздника. Иначе не могла – ей было проще умереть, чем появиться среди СВОИХ побежденной.

Если бы она всего-навсего случайно нарушила один из трех гейсов посвящения – заколку в волосы воткнула, что ли! – она бы помчалась к СВОИМ за помощью. Те, кто собирался на праздниках годового круга, могли бы изобрести какой-нибудь ловкий ход – остричь Дару наголо, к примеру. И, сведя вину на совершившие преступление и допустившие к себе нечто постороннее волосы, торжественно похоронить их. Такой казуистикой на Курсах иногда баловались – и уж, во всяком случае, ради Дары и придумали бы юридически безупречный ритуал, и осуществили его. А чтобы заставить волосы быстрее расти, есть сотни способов – через год Дара восстановила бы свою шевелюру.

Но тот гейс, что наложил Фердиад, не допускал постороннего вмешательства. И было в нем что-то унизительное – как будто Дара, попав под этот гейс, перестала быть не только целительницей, но и женщиной…

Она даже пожалела, что приехала в этот город как раз накануне Йула. Что бы ей стоило еще на неделю-другую задержаться в погубившем ее фригидном городе? Ничего бы не изменилось для нее – а смотреть, как Изора с Саной готовятся к празднику, ей бы не пришлось. Она бы перетерпела эти дни до Йула и приехала после него – хотя, как знать, Фердиад мог так исхитриться, что Йул и в том случае прибыл бы к Даре, с доставкой на дом!

Здесь, по крайней мере, у нее было занятие – она возвращала себя в состояние любви к Артуру. Конечно, тридцатисемилетней женщине вряд ли удастся восстановить в себе все оттенки чувства семнадцатилетней нетронутой девочки, но она пыталась сделать то, что действительно возможно.

Прежде всего, она спросила себя, можно ли любить его такого, каким он стал? И ответила «да». Когда он в кафе взял ее за руку – ей понравилось прикосновение его сухих и теплых пальцев. Когда в заснеженном дворе они целовались – ей понравились вкус его губ, упрямство, быстрота и нежность его языка. Она очень пожалела, что не Артур учил ее целоваться, – сейчас и она могла бы его кое-чему научить.

Но спешить с близостью она не хотела!

Теперь, когда рыбка проглотила наживку, можно было и поводить ее немного. Впрочем, рыбками в этой игре были оба – Дара водила на прозрачной леске, играя, не только Артура. Она и с собой играла, прислушиваясь к собственному телу и душе куда внимательнее, чем к телу и душе самого трудного пациента.

Разумеется, приглашение в гости она приняла, но все время что-то ей мешало вернуться в тот дом, оказаться у того окна, только не снаружи, а изнутри. Снаружи-то она там не раз побывала – как двадцать лет назад, она удачно находила поводы оказаться в тех краях и спрямить путь, пробежав через пассаж Геккельна. Она и в тяжкую телегу под названием «семейный салон накануне открытия» впряглась потому, что хотела быть занята делом, требующим беготни, суеты, азарта, хотела добывать и тащить в логово добычу, даже если эта добыча – двадцать коробок с дискетами, купленными по случаю с невероятной скидкой, хотела встреч впопыхах, суматошных и веселых.

Это не было буквальным повторением их прежнего общения. Тогда, двадцать лет назад, они подолгу разговаривали, несколько раз уходили бродить по старой части города чуть ли не на полдня. Но показать Артуру, что у нее есть целых свободных полдня, она не хотела – он сразу бы нашел этому времени практическое применение. И странно было бы отвечать ему: «Ты мне очень нравишься, дорогой, но давай лучше часика четыре погуляем по кривым переулкам!»

Да и не была Дара уверена, что долгая беседа о высоких материях взволнует ее сегодняшнюю так, как волновала тогдашнюю. Сейчас ее будоражили именно короткие встречи и быстрые поцелуи, а не длительное и безнадежное ощущение близости любимого человека – без малейшего шанса даже на прикосновение его руки.

Вот как раз рукам Артур и норовил дать волю.

А она всего-то навсего хотела созреть для близости…

Но настал день, когда созреть – не созрела, а что-то такое, отшибающее напрочь и мысли, и чувства, потребовалось.

Это было двадцатое декабря. Вечер Йула.

Дара сбежала от Саны с Изорой и не знала, куда деваться.

Они пораньше отпустили ремонтников и помчались готовиться к празднику. Видеть их сборы было бы совсем невыносимо, а услышать, чего доброго, фальшивое приглашение тоже ехать к озеру, – и того хуже. Поэтому Дара слонялась по городу, пытаясь думать, что двадцати лет разлуки как не бывало, и вот же на ней модная в том году полосатая шаль, вязаная крючком, и вот же сумка-»ладья» с широкими и плоскими ручками, на которую встречние женщины поглядывают с большим интересом, наверняка применяя к ней слово, которого тогда еще не было: эксклюзивная!

Но в восемь часов вечера закрылись магазины готовой одежды, обуви, ювелирные и посудные. Универсамы работали до десяти или до одиннадцати. Можно было еще пойти в кино!

Восемь часов вечера в декабре – это уже почти ночь, особенно если подмораживает. Все женщины – дома, кто с мужем и детьми, кто с телевизором. А те, которые спешат сейчас по улицам пешком, припозднились на работе или навещали близких в больницах. Некоторые, кстати, сидят в театрах и досматривают первое действие.

Есть и другие женщины – проезжающие мимо в машинах. Эти, возможно, едут радоваться жизни. Вернее, их везут радоваться жизни. Дара подумала – денег в кошельке хватит и на дорогой ресторан. Только вот что она там забыла? И на кой ей сейчас банальный ритуал знакомства с заинтересованным самцом? Легче от этого не станет!

Пришла даже в голову совсем мудрая мысль – напиться. Но это было уже в половине десятого, когда она, как раз в круглосуточном супермаркете, брела вдоль совершенно бесконечных полок со спиртным, поражаясь названиям водок и наливок.

Отмахнувшись от мысли, не такой уж и глупой, кстати, Дара посмотрела на часы.

Сейчас мастера третьего посвящения сверяют положение планет, а мастера второго посвящения раздают крестникам факелы, которые будут зажжены от костра в знак возрожления солнца к новой жизни и годовому кругу.

И только вчера был Самхэйн этого года, и только вчера (два месяца назад, но в миг воспоминания двух месяцев, понятное дело, не стало) она выносила к священному дубу корзину, на дне которого одиноко лежал древний золотой серп! Серп, отрезающий прошлое от будущего…

Вот он и отрезал ее прошлое от будущего, не надо было домогаться этой почетной обязанности. Ведь уже тогда она тосковала при мысли о возвращении с Самхэйна в тот город и к тому мужчине, чье имя сейчас с превеликой радостью выкинула из головы, ибо он и город для нее слились воедино. Он действительно олицетворял тот город – в меру остроумный, вполне эстетичный, чуточку – авантюрист, но в таких узких пределах, что это ничуть не мешало его делам. Авантюрой были поход на яхте, вылазка на охоту, вложение небольших денег в странное предприятие, спор на тысячу долларов о том, кого изберут в президенты. И единственная серьезная страсть – дело. Даре даже казалось, что ему все равно, чем заниматься, лишь бы куда-то спешить и приходить вовремя, с кем-то договариваться и – на своих условиях, и делать из денег другие деньги, совершенно не беспокоясь о внутреннем смысле промежуточных стадий.

Общение с женщиной тоже было делом – он занимался любовью активно, радостно, от души и с пользой для здоровья, но – выделив для нее строго определенное место в своем графике и определив объем постельных достижений, превышение которого, количественное или, Аллах упаси, качественное уже могли бы помешать другим делам.

Дара вспомнила подтянутое спортивное тело, безупречность которого проявлялась во всем – мужчина прекрасно плавал, ловко играл в мяч, а когда, выйдя из ванной и явившись в спальню, скидывал с бедер полотенце, впору было зажмуриться – мраморный древнегреческий курос, весь в грамотно вылепленных мышцах, гордый своей бесстрастно-прекрасной наготой, не был так блистательно сексапилен.

В воспоминании ожило то, что однажды ее очень сильно взволновало, – подходя к постели, где она ждала его, он остановился, глядя на нее, и стоял не меньше минуты, так что она забеспокоилась, заволновалась о судьбе этой ночи, и внезапная неуверенность в грядущей близости вдруг обострила желание до судорог.

Опомнившись, Дара опять взглянула на часы – и поняла, что прошло целых пять минут. Факелы розданы, крестники и крестницы притихли. Сейчас все построятся, чтобы идти к берегу и к дубу. А спиртные полки кончились, за поворотом начались парфюмерно-косметические.

Дара честно пыталась выбить из себя мысли об Йуле. Она добралась до полок с периодикой и взялась за дамские журналы, которые, при всем обилии обнаженной натуры, напомнили ей фригидный город. Неуемное стремление свести все на свете к получению от мужчины обязательного оргазма привело ее в состояние мрачной злобы. Она гораздо лучше этих пошлых теток знала все, связанное с оттенками и качествами оргазма! Но было ли ей от этого сейчас легче? И могло ли это знание вернуть в душу то, без чего Дара была бессильна?

А меж тем лучшая подруга, целительница второго посвящения Брисса, которой на сей раз наверняка доверили быть в ритуалах богиней трех начал, Бриг, покровительницей искусства стихосложения, врачевания и тайных знаний, надела на голову тройной золотой венчик с зелеными камнями и расправила складки белого платья… И спросила ли себя лучшая подруга, безмерно довольная ответственной ролью, куда вдруг подевалась Дара? Почему без всякого объяснения не прибыла на праздник?

А вот кто, обнаружив ее отсутствие, отметил факт своей победы одной-единственной злорадной улыбкой, – так это Фердиад!

Тут Дару и понесла нелегкая на улицу, под снег, на ледяные бугры, меж корявых сугробов, куда-то туда, туда, туда…

Она несколько опомнилась лишь в такси, и то – шофер уже в третий раз спрашивал адрес.

– Пассаж Геккельна.

– Это где?

Она невольно повернулась к нему. Шофер был молод и не знал давнего названия. Пришлось указать улицу и ориентир – старый, еще довоенный кинотеатр, который теперь перестроили и превратили в казино.

Въезжать в пассаж было запрещено – только транспорту с пропусками, а для гостей имелась автостоянка, куда заезжали с другой улицы. Дара сообразила, где заветное окошко, и велела везти себя к автостоянке.

Оттуда оно действительно было видно, только совершенно темное, черное, неживое. Артура не было дома.

– Сюда, что ли? – спросил шофер.

– Да, наверно… – рассеянно ответила Дара, не отрывая взгляда у окна. Сейчас, когда она не ставила целью возродить в себе свои семнадцать лет, ожидание света в окошке было точно таким же, отчаянным, как будто для нее тогда от этого света действительно что-то зависело!

Но тогда она умела присочинить к окошку то, на что теперь ее уже не хватало.

И без всяких зазывов на дым и на ветер она делала то, чего не могла сделать сейчас, – после недолгого ожидания окно вспыхивало, за ним обозначался вдруг силуэт, бывало, створка приоткрывалась – Артур несколько минут курил. Но так хорошо он был виден лишь зимой – а в остальное время то ли мешала, то ли на самом деле помогала черемуха, своими ветвями и листьями создававшая целый мир в том высоком окне.

– Так еще куда-нибудь поедем, что ли? – грубовато спросил шофер.

Дара достала из сумки деньги, превышающие стоимость поездки, положила их на панель и опять повернулась к окну.

– Может, поближе подъехать? – сообразив, что имеет дело с женой, выслеживающей мужа у любовницы, предложил шофер.

– Можно, – позволила Дара, и он, пренебрегая знаком, въехал во двор пассажа.

Несколько минут она, не отрываясь, смотрела на окно – и свет зажегся!

– Спасибо, – сказала Дара шоферу и собралась было выходить.

– Вас ждать?

Очевидно, ему уже приходилось катать ревнивых жен. Дара задумалась – в конце концов, где гарантия, что она не застанет Артура в обществе молоденькой девочки, которой этот неувядаемый трепач с задатками художника сейчас вешает обычную предпостельную лапшу на уши? Она же не видела, физически не могла видеть, один ли он вошел в подъезд.

– Вот окно, третье справа, – Дара показала пальцем, нацелившись так точно, чтобы шофер ничего не перепутал.

– Ну, вижу.

– Как только в нем погаснет свет – езжайте!

И она поспешила к подъезду.

Лестничные клетки в пассаже Геккельна были изуродованы сперва советской властью, понаделавшей в таких великолепных зданиях коммунальных квартир, потом – новыми временами, когда эти квартиры стали скупать, переделывать, перекраивать, но рядом с пышными апартаментами, снабженными стальной дверью с телекамерой, могла торчать облупленная деревянная дверь, пробитая и навешенная еще в пятидесятых, за которой однокомнатное убежище с сомнительными удобствами.

Как раз за такой символической дверью и жил Артур.

Дара поднялась на третий этаж и обнаружила, что звонок не работает. Это было как тогда – тогда в Артуровом хозяйстве много чего не работало! Пришлось стучать.

Он подошел к двери не скоро, спросил «кто?», услышал «я», поскрежетал замком, и Дара засомневалась – кого же он ждал, если даже не уточнил, какое такое «я»?

Но открылась дверь, в прямоугольнике света возник сутуловатый мужской силуэт, чуть качнулся вперед и тут же отступил назад – Артур узнал Дару, хотя на лестнице было темно, и пропустил ее в коридор.

Она прекрасно помнила, что кухня и душ (конура, выгороженная в кухонном углу) – направо, кладовка и туалет – прямо, жилая комната – налево.

И быстро вошла в комнату, и поставила на стул сумку-»ладью», и расстегнула полушубок, и скинула его прямо на пол, но оставила на плечах полосатую шаль. Никаких соперниц не было.

– А у тебя ничего и не изменилось, – заметила она, обводя взглядом книжные полки, узкий шкаф, диван со старым пледом. Но не обернулась – она хотела знать, что за спиной стоит тот, к кому она сейчас примчалась, с молодым лицом, с безумными от предвкушения завтрашней славы прекрасными глазами.

– И ты не изменилась, – с некоторым недоумением ответил, войдя следом, Артур. Ему действительно показалось, что все – по-прежнему, и он – прежний, и одна из тех, тридцатилетних, за кем он гонялся, пришла в его дом добровольно и с заранее обдуманным намерением. Тогда это был бы праздник! Теперь, очевидно, тоже – во всяком случае, предвкушение праздника ожило в нем, то самое, молодое предвкушение, без тонкостей и без тормозов.

Впрочем, он со дня на день ждал, что Дара созреет, и держал комнату в полной боевой готовности.

– Что это? – спросила Дара, показывая на пришпиленные к стене куски ватмана, сплошь замазанные мрачной гуашью. На них были странные лица, уже не совсем человеческие, и все – в коронах…

– Вот, над серией работаю, назвал ее «Безумные короли», – с большим удовольствием объяснил Артур. – Их было больше, но все время приходят покупатели, одних королей отдаю, других делаю, прямо какая-то бесконечная серия на мою голову, никак не могу от нее отвязаться, но раз уж кормят…

Это было не совсем вранье – однажды он за полдюжины совсем старых королей действительно получил деньги!

Чудо свершилось несколько лет назад, после выставки, куда Артур дал то единственное, что у него было готово, – безумных королей. Его заставили вставить их в рамы, почему-то именно шесть рыл, повесили на хорошем месте, потом Артур поочередно с коллегами дежурил на выставке и продавал билеты с буклетами. Прибежала практикантка из газеты, сделала круглые глаза и опубликовала большую статью о художниках, а королей использовала в качестве иллюстрации.

Как на выставку забрел столичный гость, имеющий филиал своей фирмы в городе, как Артур пил с ним дорогой коньяк и повез его к двум подружкам, уступив право выбора и согласившись осчастливить ту, которую гость отверг, как они еще несколько дней колобродили – эти воспоминания Артур хранил для особо неопытных слушателей. Потому что опытные уже знали продолжение.

Артур попросил у богатого гостя денег в долг. Сумма была невелика, он обосновал ее размеры и необходимость. Гость задумался, и тут Артура осенило – он сказал, что готов оставить в залог картины, своих драгоценных королей, которые так прогремели по всему городу. Гостю была предъявлена публикация, а впридачу и выдуманный коллекционер, который якобы пробует вести переговоры, но согласен взять только четыре работы из шести, то есть – разрушить цикл!

Вскоре короли переехали в филиал фирмы, деньги оказались у Артура, а гость убрался к себе в столицу.

Артур перекрестился с облегчением. Оставалось только пережить неприятный период – когда сотрудники филиала будут искать его, чтобы получить с него долг и вернуть обратно королей. Он этот период пережил – а то, что шесть работ демонстративно снесены в подвал особнячка, занимаемого филиалом, и засунуты за поленницу дров для камина, его уже мало беспокоило. Некоторое времz спустя он поверил в то, что продал картины солидной фирме и, часто рассказывая об этом женщинам, уже отточил историю до литературного и актерского совершенства.

– Это хорошо, что кормят… – рассеянно произнесла Дара, глядя на одного из королей, в маске, корона которого была украшена синими кривыми гранеными ромбами. Собственно, только маска и корона были на этом листе, и в чем тут заключалось королевское безумие, Артур ни тогда, ни теперь объяснить бы не смог. На других работах оно читалось отчетливо – дурацкий смех на одной, кривой прищур на другой, попытка выглянуть из-под собственной подмышки – на третьей, да еще все короны были набекрень, прямо-таки зависали в густом, тщательно промазанном гуашью воздухе безумных королевств.

Дара вглядывалась так упорно, что цветовые пятна поплыли и обнаружилось-таки лицо. Артур не собирался писать лица, тем более – правильного, со взглядом исподлобья, но так уж легли мазки на бурой, с бронзовым отливом маске, он и сам не знал, что пристальный взгляд может тут увидеть мужское лицо, тонкое и острое.

Оно показалось – и тут же растаяло.

Дара вспомнила, зачем сюда пришла, и одновременно вспомнила про шофера в такси. Не считая нужным что-то объяснять Артуру, взрослый же человек, она подошла к выключателю и нажала. Тихо щелкнуло.

Теперь шофер мог спокойно уезжать, а Артур – не менее спокойно браться за свое мужское дело.

– Ты сошла с ума! – воскликнул он.

Дара понятия не имела, что сейчас сбылась его мечта – мечта двадцатилетнего парня о взрослой и красивой женщине, которая решительно придет и возьмет власть в свои руки, избавив от страха быть отвергнутым, от страха насмешки, от страха несостоятельности и еще каких-то обычных мужских страхов. Как ей удавалось на несколько секунд вернуться в семнадцатилетие, так и он перелетел в свои двадцать два – да там и остался, а этого она как раз и не умела!

Артур в два шага оказался рядом, схватил ее в охапку и завалил на тахту. Семнадцатилетняя Дара заорала бы от ужаса, сегодняшняя Дара вдруг захотела всего и немедленно!

– Ну да, да, да, наконец-то! – шептала она, зарывшись пальцами в его волосы, все еще густые и упругие. И ощущение пальцев оказалось именно тем, в котором она нуждалась. Она придумала его себе двадцать лет назад – и она его узнала.

Артур стал прежним – и невольно сделал прежней ее.

Его руки и его молчание, его губы и тяжесть его тела оказались именно таковы, как мечталось ей все эти дни.

Зернышко любви, которое она столько дней выхаживала, вдруг пошло в рост. Где-то в глубине ее тела она стало набухать, прорезался острый росток. Он рвался наружу, и она пыталась ему помочь, выталкивая его из себя резкими сокращениями мышц.

Артур пришел на помощь – освободил ростку дорогу.

И несколько секунд спустя – это были очень долгие секунды, очень насыщенные секунды, именно те, в какие вписывают всю любовную прелюдию два жадных тела, – Дара ощутила: сбылось, сбылось!

Двадцать лет вывалились из ее жизни, полетели в пропасть и вспыхнули там, на самом дне, белым пламенем. Она засмеялась от счастья – любовь, любовь проснулась наконец! Тот, кто любил ее в эти минуты, был единственным на земле мужчиной, достойным женской близости. Ничего, кроме любви, не осталось, и она чувствовала это всем телом, потому что мыслей тоже в себе не находила.

Он был таким, какого только можно было пожелать, – самозабвенно пылким, достаточно гибким и сильным, чтобы возносить тело подруги ввысь и дарить ему невесомость, и Дара плавала, ни о чем не заботясь, потому что главным тут был он, он решал, как и чему быть. В ней родилась безмерная благодарность – и тут же выплеснулась…

Они не сговаривались – у них все само собой получилось одновременно. И она, не желая его отпускать, извернулась, подтолкнула его, а сама оказалась у него на груди, не размыкая объятия, не нарушая близости. Просто легла сверху и целовала, и целовала…

Но вдруг она услышала голос.

– Дара! Дара! Крестненькая! – звала ее Изора.

Изора была далеко, на берегу озера, и то, что голос прозвучал здесь, могло означать одно – проклятый гейс отступил! Дара оторвалась от Артуровых губ, отжалась, приняв позу змеи, и слушала, слушала, наслаждаясь отчаянием в голосе крестницы едва ли не больше, чем за секунды до того – телом Артура.

Она слышала – значит, и любовь вернулась, и сила – за ней следом! О чем еще можно было мечтать?

Дара вскочила.

Вот теперь она могла мчаться на Йул – и прилететь туда победительницей!

Глава десятая Битва Изоры

Но прежде, чем Дара услышала зов Изоры, сама Изора услышала зов Саны.

Она вела приятнейшую в мире беседу с собратьями по ремеслу, ей было чем похвастаться, и она охотно слушала чужое хвастовство.

С целителями такое случалось нередко…

Те из них, для кого целительство было единственным источником денег, волей-неволей были вынуждены рассказывать о себе много, и лишь хорошее, чтобы люди шли к ним постоянным потоком. Наступал миг, когда целитель, даже очень хороший, начинал браться лишь за те случаи, когда удача была неминуема. Он больше не допускал в свой мир сомнения и риска. Братство первого посвящения во многом держалось именно на этом – Курсы выпускали тех, кто занимался ремеслом, большинству дорога ко второму посвящению была закрыта навеки, и эти люди раз и навсегда поставили крест на горькой правде. Они знали и про себя, и про других, что достижения добыты не в бою, не в поиске, но никто и никогда не сказал об этом вслух. Никто также, сосчитав пациентов, получивших исцеление, не вел учета другим – работать с которыми он отказался.

Изора вела себя точно так же. Более того – задумав свой семейный салон, она сделала упор на гаданиях и на довольно безобидном вмешательстве в физиологию, вроде легкого омоложения и удаления бородавок. Компьютерный поиск женихов и вовсе почти никакой магии не требовал – только определить по снимку, не двадцатилетней ли он давности, да по тексту – не слишком ли кандидат заврался.

Она как раз советовалась о возможности компьютерного приворота по технологии «полуночного оклика», когда услышала тревожный, сбивчивый, прерывистый зов Саны.

И сразу поняла, что случилось невозможное: на празднике, где каждый радуется в меру своих возможностей, подруга попала в беду.

Сказав «я на минутку», Изора поднялась и пошла, и пошла по холлу, водя носом по сторонам, как будто разыскивая Сану нюхом. Тревога опускалась сверху.

И вдруг она стала угасать. Изора остановилась в нерешительности. Очень может быть, что Сана опять связалась с мужчиной, который ей совершенно не нужен, и разумом понимала нелепость очередной авантюры, разумом звала на помощь, но неуправляемое тело оказалось сильнее. И вот она уже наверняка принимает этого неизвестного мужчину – так стоит ли ей мешать?

И опять раздался зов. Нет, подружка точно попала в беду…

– Ах ты моя роскошноплодная рябина! – услышала Изора и ощутила на бедрах две крепкие руки. Она развернулась, стряхнув их, и увидела Кано, и ощутила запах дорогого коньяка.

Рыжий целитель словно нарочно пренебрегал запретом на спиртное, и удивительно было, кок после восьми ежегодных праздничных загулов в нем еще держится сила.

– Где же твоя крестненькая? – спросил Кано. – Под гейс бедняжка попала?

– Уже успел! – недовольно сказала Изора, и ей в голову пришла та же мысль, что Сане, – уж пусть бы лучше крестная кувыркалась с этим рыжим гигантом, чем маялась без любви и без силы.

Порядком набравшийся Кано взял ее за плечи.

– Настал ли час, когда мы можем соединиться?

Прозвучали древние слова брачного ритуала, того ритуала, что соединяет на ночь, или на три, до тех пор, пока двое не поймут, чего им друг от друга надо, а потом уже совершится другой.

– У нас не было уговора.

– Пусть это будет без уговора.

Изора помотала головой – ей было не до шалостей, даже с целителем второго посвящения, в иное время – ценной и желанной добычей. Вывернувшись, она поспешила наверх, успев еще удивиться тому, как четко Кано соблюдает старый ритуал, в любом состоянии помня правильные вопросы и ответы.

Наверху она уже не слышала зова – но воспоминание о нем помогло ей найти дверь. Дверь оказалась заперта – в номере были люди, однако на стук не отозвались. Что-то там творилось странное…

Изора не умела размыкать замки – то есть, как-то у нее по наитию однажды получилось, но повторить удачу не удалось. Она постояла в коридоре, сосредоточилась, наложила руки – и потерпела крах. Но в момент краха она поняла – дверь не заперта на ключ, а просто кто-то ее изнутри заклял, и преграда на самом деле – мнимая. Если собраться с силами – можно ее пробить!

Как всегда в таких случаях, она вспомнила не науку, которую преподавали на Курсах, а емкие сибирские заговоры. Накинув на себя простой оберег («… как не взять молока от утки, не собрать со ржи яблок, не свить из воды веревку, не сбить из говна масла, так ни кровному, ни чужому, ни старому, ни молодому, ни в сединах, ни в плешинах, ни с зубами, ни без зубов слова моего не перебить, не отсушить, не отлить, веником не отмести, кочергой не отгрести…»), Изора взялась ломать этот ментальный замок всеми возможными и невозможными способами, приспосабливая к делу то, что хоть каким-то боком годилось.

Она была целительницей и гадала многими способами, к ней шли за исцелением и за будущим, не более того. Никто не брал ее с собой на дурное дело – и воровских заговоров и заклятий она попросту не знала, а если встречала – проскакивала мимо, не обременяя себя лишними сведениями.

Толку выходило мало – дверь не поддавалась. Но время от времени Сана безмолвно звала ее. Странным казалось это Изоре – если насилие, то у кого из СВОИХ хватило дури? Чужих же в эту ночь не было – за то и заплатили хозяевам пансионата, чтобы ни одной посторонней души не то что в здании – на территории не болталось.

– Ключ потерялся, замок не открывался, – вспоминала она слова любовной присушки, и тут же всплывали другие – когда тупой стороной ножа отделывают боль в пояснице. – Беру, беру, рублю, рублю, разрубаю, разрубаю! Крестненькая, родненькая, да где же ты?! Дара, Дара, крестненькая!…

Это был вопль отчаяния – и ответный вопль пришел из-за двери. Сане было очень плохо – как бывает плохо обычно хорошему человеку, который невольно сотворил зло тем, кого любит…

Изора подумала – а не побежать ли вниз, не позвать ли подругу Дары – Брессу, ее крестную – Эмер, того же Кано, наконец? Не поднять ли переполох?

Звать их так, как она привыкла перекликаться иногда с Саной и Дарой, Изора не умела. Связь между этими тремя женщинами уже устоялась, а как дозваться других – Изора понятия не имела. И к тому же – за дверью с Саной был кто-то из СВОИХ. Позорить СВОЕГО, даже того, из-за кого так плохо Сане, она не могла – прежде следовало разобраться, что же там стряслось… И для чего на дверь накинуто заклятье?…

Тут Изору осенило – на что ж она растила волосы, если не может использовать их природную силу? Она стала торопливо выдергивать из высокой, тщательно сконструированной прически длинные заколки, бормоча:

– Будьте мои слова не пустые – матушка-церковь, купола золотые, иконы святые на силу и подмогу рабе Наталье! Аминь!

Затем сгребла волосы в обе пятерни и подбросила вверх:

– Коса расплетется, замок разомкнется!

Имя, которому здесь было не место, очевидно, где-то в высях небесных нашло отклик. Дверь, не дожидаясь обязательного для таких заговоров замка, медленно распахнулась.

Изора глазам не поверила – никто ей не говорил, что сила длинных волос может быть так велика. Она осторожно вошла.

Тот, кто сидел на ручке кресла, обернулся.

– Иди прочь, – негромко сказал он. – Ты заблудилась, вошла не в те двери. Ступай и забудь.

– Я вошла в нужные двери, – возразила Изора.

– Ступай, милая, – ласково ответил он. Но в ласке содержался приказ. И Изора задом наперед покинула номер. Дверь сама закрылась.

В коридоре она опомнилась.

Тот, кто полуодетый сидел на ручке кресла и обернулся, имел большую силу – но, выпроваживая незваную гостью, он не сообразил хоть что-то сделать с ее зрительной памятью.

Вот теперь Изора собралась с духом, сжала кулаки и восстановила перед глазами то, что увидела в номере.

Тот, на ручке кресла, чтобы выставить ее, отвлекся от дела – он склонился над лежавшим в кресле существом, скорее всего – женщиной, и трогал ее тело. Над Саной? Но где же тут насилие? Он мотнул головой, откидывая назад длинные светлые волосы, и сдвинул красивые темные брови, он показал свое недовольство – не более того, этот мужчина вовсе не был похож на обычного насильника, но и никого из СВОИХ Изора в нем не признала.

Почему же он готовил к любви женщину в кресле, если совсем рядом была разобранная постель?

Постель была кем-то занята?

Да, постель была кем-то занята. Среди белых простынь перед внутренним взором Изоры обозначилась неподвижная белая фигура.

Сана?

Мертвая?

Нет, смерть в том помещении отсутствовала, хотя тот, на ручке кресла, освещенный лишь неровно горящей свечкой, и смахивал на Анку, предвестника смерти, который является в облике высокого мужчины, везущего погребальную повозку, с длинными белыми волосами…

Беловолосый!

Теперь Изора узнала его – она вспомнила картинку в шаре, вызванную Саной.

Кое-что стало проясняться – Сана сцепилась со злейшим врагом Дары, вот почему – зов на помощь! Что же между ними произошло?

И вдруг Изора поняла – он разбудил в Сане ту волну, с которой она самостоятельно еще не умела управляться, тот сгусток энергии, который заставлял ее искать разрядки с кем попало.

Сейчас же она лежала обессиленная, возможно, даже без сознания… Что-то нужно было предпринять…

Войти она не могла – как будто «иди прочь» было гейсом.

А что же она могла?

– Сан-на, Сан-на… – тихонько позвала Изора. – Ты слышишь меня? Вставай, Сан-на, Сан-на… Спокойно, Сан-на, Сан-на, поднимай волну выше, выше, выше!

Сейчас Изора явственно видела эту волну, от природы – прозрачную, но способную приобретать цвет в зависимости от того, как она проходит сквозь тело.

Волна сперва окрасилась пронзительно-алым, потом меж бедер Саны образовалось оранжевое завихрение, и Изора явственно услышала стон подруги.

– Выше, выше, выше! – закричала она, схватила себя обеими руками за низ живота и крепко вжала в себя обе ладони, одну поверх другой. – Еще выше, Сан-на, еще выше!

В ней тоже зародилось нечто, отдаленно смахивающее на мучительные сгустки энергии ее подруги, и Изора гнала это вверх, зная, что по закону связи то же самое должно произойти и с Саной.

Завихрение выбросило вверх желтые язычки. И тут же Изора ощутила на своих бедрах руки Кано. Она резко повернулась – никакого Кано в коридоре не было, и все же он прижимался к ней сзади тяжелым обнаженным телом, она чувствовала желание этого тела и сама желала близости не менее сильно.

Невольно шагнув вперед, она прижалась грудью и ладонями к стене – как если бы лежала на полу под рыжеволосым и яростным гигантом. Она ощущала его тяжесть и мощные движения, ощущала именно так и там, где следовало!

Наваждение было совершенно реальным – но стон Саны прорвался сквозь шум собственной крови в ушах.

– Выше, выше, еще выше! – твердила Изора, уже не зная, кому приказывает, подруге или себе.

И откачнулась от стены.

В глазах клубилось зеленое пламя, завивалось, кружилось колесом и втягивалось в голубую воронку. Потом оказалось, что воронка лишь померещилась – просто пламя таким образом меняло цвет. И бесконечная синева родилась, и Изора наконец-то поняла, куда она помогала подруге гнать сгусток энергии.

Там, за дверью, то же самое произошло и с Саной. Раздался крик – уже не беззвучный, а самый что ни на есть настоящий!

Изора схватилась за дверную ручку, рванула, влетела в номер и увидела, как полуголая Сана оттаскивает беловолосого от той, что все еще полулежала в кресле.

– Сюда, ко мне! – крикнула Сана.

Уж не Дару ли она вызволяет, успела подумать Изора, и тут же Сана, отброшенная тонкой, но сильной рукой, полетела на постель, а та, что в кресле, вскочила на ноги и, тряся перед собой маленькими кулачками, кинулась бить целительницу.

– Сашка! – воскликнула Изора.

– Мама?!.

Беловолосый перехватил девушку и прижал к себе.

– Сашка! Ты как сюда попала?!

Сашка не ответила, а только обняла беловолосого за шею и уткнулась лицом в грудь, предоставив ему разбираться и с матерью, и с материнской подругой. Сейчас на ней уже не было кудрявого рыжего парика, он валялся на полу, и беловолосый наступил на него ногой.

– Забирай ее скорее! – маленькая и злая, как разъяренный демон, Сана бросилась на беловолосого.

– Сашка! Иди сюда немедленно! – приказала Изора и от бессилия топнула. Она видела, что дочь, ее девочка, вчерашнее дитя, стала другой – впустила в свою жизнь не одноклассника, и даже не соседа-студента, а опасного мужчину, и что счастлива, и что наслаждается его властью над собой!

Тот, кто испортил жизнь Дары, посягал теперь на другую обладательницу силы – тоже юную, тоже пылкую и готовую на любую глупость.

Сана же странным образом проскочила мимо беловолосого, повисла на оконной шторе, рвала ее, кусала и при этом рычала.

Изора так и не увидела жеста, не услышала слова, которыми беловолосый отвел ее подруге глаза.

– Саша!

– Никуда я не пойду! Я тут останусь! – ответила строптивая дочь, явно чувствуя себя под защитой беловолосого.

– Изорка, забирай ее, тащи ее отсюда! – заголосила Сана, продолжая терзать оконную штору.

– Нигде ты не останешься! Я еще разберусь, как ты вообще тут оказалась! – грозно пообещала Изора.

– Вот с этого и начни, – посоветовал беловолосый. – Узнай, кто помог твоей дочери приехать сюда. Кто дал ей адрес, кто рассказал ей про обряд… Так, милая? Кто дал ей денег на это платье и эти волосы…

Он кончиком остроносого сапога пошевелил кудрявый парик.

– Сашка! Ты где деньги взяла?!

О домашнем воровстве не могло быть и речи – до такого бы Сашка не унизилась.

– Не так спрашиваешь, – усмехнулся беловолосый. – Она НИГДЕ не брала, а ей ДАЛИ. По-моему, даже уговаривали взять.

– Сашка!

– Твою дочку использовали, как живца в ловушке, – безжалостно продолжал беловолосый. – Это было придумано, чтобы заманить меня и вызвать в нашей компании возмущение против меня. А твоя девочка оказалась в этой не слишком тонкой игре разменной фигурой.

– Да нет же! Нет! – закричала, опомнившись, Сана. – Все совсем не так!

– Это ты дала ей деньги? – спросила Изора. – Ты что, с ума сошла?

– Я хотела, чтобы он снял или исказил Дарин гейс! – ответила подруга, наконец выпустив из рук оконную штору. – Он наложил – он пускай и снимает! А как я еще могла?!.

– И ты ему моего ребенка подложила?! Чтобы раскололся?!.

– Вот, вот! – удовлетворенно заметил беловолосый. – Сделала для этого все возможное. Но я еще не сошел с ума, я только приласкал девочку. Глупая затея, да и исполнена по-дурацки…

Говоря это, он совсем по-отечески гладил Сашкины плечи.

– Санка! Ты что – совсем рехнулась?

Очевидно, тут Сане следовало бы закричать «да, да!» и со всем возможным раскаянием кинуться обнимать Изору, приговаривая: «Изорка, прости дуру, черт попутал!» Изора, простая душа, и простила бы…

Но Сана замотала головой.

Она стояла перед подругой – маленькая, полуголая, разъяренная, и единственное, что она могла произнести, было:

– Но он же должен снять этот проклятый гейс!

– Ах ты сучонка драная! – совсем уж по-простому ответила Изора. – Гейс тебе! За какой-то гейс мою дочь под кого попало подкладываешь?! Да чтоб у тебя самой дочь родилась, да чтоб ты ее до восемнадцати лет довела, да чтоб ее у тебя такая же сволочь, как ты, забрала под…

– Замолчи! – вскрикнула Сана. – Замолчи немедленно!

– …под мужиков подкладывать, да чтоб ты свою дочь по всем помойкам искала!…

– Изорка!…

– Слова моего не перебить!

Беловолосый рассмеялся.

– Ну, тихо, тихо, – сказал он Изоре, она и заткнулась. – Идите отсюда обе, разбирайтесь где-нибудь в другом месте…

Тут по коридору пронеслись шаги. Очевидно, они были беловолосому знакомы – он с тревогой глянул в сторону, откуда их следовало ждать.

И в номер ворвалась Дара.

Она сразу увидела все и всех – расхристанную Сану, возмущенную Изору, Сашку в объятиях беловолосого.

– Так, Фердиад, – сказала она. – Гейс твой потерял силу. Сейчас я тут наведу порядок!

Взяв Сашку за руку, она вырвала девушку из внезапно ослабевших мужских объятий, и тут же дочку схватила Изора.

– Уводи ее, увози немедленно! – приказала Дара. – И ты выметайся! Платье-то не забудь!

Это уже относилось к Сане.

– Фердиад! – воскликнула, осознав грозящую разлуку, Сашка.

Но мать крепко держала ее, а Дара – та отмахнулась, бросив девочке «кыш, кыш!»

– Фердиад! Да что же ты?! – вопила Сашка, пока Изора и Сана вытаскивали ее в коридор.

– Я такси у ворот оставила! Хватайте его и выметайтесь отсюда! Все три! – приказала вслед Дара.

Фердиад не шелохнулся.

Дверь захлопнулась.

– Привет и гроздь рябины тебе, – невозмутимо сказал Фердиад.

– Вот мы и встретились, – ответила Дара, скидывая прямо на пол свой каракулевый полушубок. – Сейчас ты поклянешься зелеными холмами, будто знал, что я приду. Ты даже напомнишь мне про свой гейс, который рано или поздно должен был сработать и привести меня к тебе. Он сработал, Фердиад! Но я с ним справилась! Я пришла сюда потому, что услышала зов Изоры. Так что труды твои были напрасны.

– Значит, ты нашла любовь, и эта любовь воскресила твою силу? – уточнил Фердиад.

– Я тебе больше скажу – Изора своим воплем меня из постели вынула!

Дара сказала это с такой гордостью, что Фердиад усмехнулся.

– Значит, любишь?

– Да, люблю.

– И покинула любовную постель, чтобы гонять тут крестниц?

– Я за них отвечаю.

– Дара, что у меня в руке? – вдруг спросил он, выбрасывая вперед кулак.

– Ничего там у тебя нет.

– Подумай.

Дара внимательно посмотрела на этот кулак – и увидела лишь костяшки пальцев. Хотя второе зрение должно было сделать сейчас плоть Фердиада прозрачной.

Она заволновалась, но взяла себя в руки.

– Можешь не устраивать глупых проверок. Моя сила при мне.

– Жаль мне того, кто остался в той постели… – и Фердиад разжал руку. На ладони лежала зеленая пуговка – то ли от Сашкиного наряда, то ли от Саниного.

Дара отвернулась.

То, что произошло, было больше, чем просто крахом, – это было крахом в присутствии Фердиада.

– Я рад, что ты пришла, – сказал он. – Тут дело не в моем мужском самолюбии. Только я могу вернуть тебе силу, потому что любить ты можешь только меня. Вот та любовь, которая тебе на роду написана. Ты из чистого упрямства задушила ее в себе. Давай воскресим – и все вернется…

– Давай, – немедленно согласилась Дара. – А потом ТЫ УЙДЕШЬ ПЕРВЫМ.

– Почему?

– Не хочешь же ты сказать, что и в тебе жива та любовь?

– Выходит, ты не хочешь вернуть себе силу? – удивился Фердиад. – Я знаю, как сделать, чтобы в тебе снова проснулась ТА любовь.

– Хочу. Очень хочу. Я бы даже купила ее у тебя ценой самой бурной ночи, какие только бывают… Но при чем тут любовь?!

– При том, что женщина всегда будет любить своего первого мужчину, – тихо и почти по-доброму ответил Фердиад.

– Ты знаешь, что не был первым.

– Я был первым – и ты сама это знаешь.

Она промолчала – поняла, что Фердиад имел в виду.

Но слишком долго молчать она не могла. Это было бы окончательным поражением.

– Пусть так, – сказала Дара. – Я любила тебя. Наверно, во мне еще живо зернышко той любви. Но я не могу… Даже ценой силы!

– Иди сюда, – позвал Фердиад. – Тогда ты слишком многому не знала цены, а теперь знаешь. Сделай два шага – и все образуется.

– Я? К тебе?

Решение было мгновенным и злым.

Дара сделала эти самые два шага, которыми Фердиад хотел погубить навеки ее гордость, и бросилась ему на шею. Возможно, он хотел подразнить губами ее губы, но она не позволила. Поцелуй был яростный и сногсшибательный, даже и не поцелуй – схватка не не жизнь, а на смерть.

Потом Дара уперлась руками в плечи Фердиаду и отстранилась настолько, чтобы видеть его лицо, прекрасное и в тот миг – вечно-юное.

– Хочешь? – обещающим голосом спросила она.

– Да!

И он действительно хотел этой близости, он ее хотел долго, он был готов сейчас просить и обещать невозможное, его губы сами, без участия разума, тянулись к ее губам, и его грудь больше не могла без ее груди.

– А не получишь!

Оттолкнув Фердиада и подхватив с пола черный полушубок, Дара выбежала из номера.

Глава одиннадцатая Вовремя сказавшая «довольно»

Два дня спустя после Йула Дара приняла решение.

Из всех целителей и целительниц, имевших отношение к Курсам, была лишь одна, которая могла сказать что-то путное о том, как сохранить в своей душе любовь. Звали ее Эмер.

Сбежав с праздника и успев прыгнуть в такси, где ревела в три ручья Сашка и доругивались Изора с Саной, Дара велела им всем заткнуться и по дороге в город напряженно думала. Имя Эмер нарисовалось сразу. И та часть ее жизни, которая была известна Даре, тоже объявилась в памяти целым маленьким рассказом – примерно таким, какой услышала однажды Дара от человека, хорошо знавшего Эмер, с поправкой на словесные искажения.

Эта целительница пришла на Курсы в один из первых наборов. К тому времени она имела двух сыновей старше шести лет, и тех родила довольно поздно, так что ее взяли без затруднений и помогли раскрыть немалые способности. Сперва учиться ей было тяжеловато, потом дело пошло на лад, и при выпуске она уже считалась одной из лучших. Пройдя первое посвящение, она получила имя Эмер и какое-то время занималась целительством как ремеслом. Потом было у нее несколько необычных, тяжелых случаев, с которыми она успешно справилась, и лишь после того выяснилось, что на самом деле она хочет вернуться на Курсы, но уже преподавательницей.

Кто-то наверху замолвил за нее словечко, она вернулась. Вскоре ее мастерство стало таково, что зашла речь и о втором посвящении. Эмер была принята на равных в высшем слое Курсов, среди целителей третьего посвящения и тех, о ком знали очень мало, но догадывались, что они-то и определяют судьбу Курсов и их выпускников.

Все шло к тому, что Эмер получит третье посвящение и займет какой-то из руководящих постов, а может, будет призвана для тайных дел, для настоящих, а не театрализованных, как Йул в пансионате, обрядов. Ей тогда было около сорока пяти лет.

И вдруг она пропала.

Крестницы отыскали ее и спросили, что это значит, почему она не ведет группу новеньких, почему не зовет на помощь и сама не откликается на просьбы о помощи.

– Я сказала «довольно», – таков был ответ.

– Навсегда? – спросили ошарашенные крестницы.

– На ближайшие несколько лет, – ответила Эмер. – Я поняла, что меня больше нет – а есть мой разум и моя воля, как бы сами по себе, способные понимать болезнь и заглядывать в будущее. Я не хочу потерять себя.

Она повела крестниц в сад, где показала им цветы, деревья, грядки, большого пса, кошку с котятами, птичьи кормушки на ветвях.

– Вечером приедут из города дети, которых я буду кормить ужином. Старший скоро женится, и я хочу, чтобы они с женой жили здесь, хочу, чтобы в этом доме были маленькие.

– Не рано ли ты вздумала стать бабушкой и вязать внукам носки, крестненькая? – спросили ее.

– У меня есть друг, – ответила она. – Так что молодость кончится еще не скоро. Я долго смотрела на него свысока, пока не поняла, что еще немного – и я перестану быть женщиной. Он тоже скоро переедет сюда. Я буду любить своего мужчину, своих детей, свои цветы, своих животных и птиц и, может быть, я все-таки останусь женщиной. Но для этого мне придется на время бросить Курсы.

Крестницы (обе – сравнительно молодые, бездетные, незамужние, имеющие такую личную жизнь, какая их в общем-то устраивала) вернулись и объяснили решение Эмер на свой лад. Какие глупости они сочинили – неважно, важно, что Эмер, узнав про себя эти новости, не возражала. А лет пять спустя она действительно вернулась. И очень скоро заново завоевала утраченные позиции, причем, кажется, без избыточного напряжения сил. Правда, от третьего посвящения отказалась раз и навсегда.

Она стала другой, ее длинные волосы были прошиты откровенной сединой, и она не пыталась скрыть возраст, не пыталась гоняться за красотой молодости, а честно несла по жизни эту седину, заплетенную в косу и уложенную на затылке сползающим на шею узлом.

Одной из крестниц, кстати говоря, как раз и была Дара. Когда крестная вернулась, положенной им тесной связи и близости уже не получилось. Дара и сама получила второе посвящение.

А вот теперь она задумалась – Эмер была в том же положении, так же болезненно ощутила бегство любви из своей жизни, но она собралась с силами и удержала любовь, наверно, в последний миг. Правда, с тем другом, о котором рассказала крестницам, она не осталась, но появился иной мужчина – и тот уже, похоже, навсегда.

А на Курсах, когда новенькие спрашивали, что это за пожилая дама, им отвечали:

– Это Эмер, вовремя сказавшая «довольно».

Вот к ней-то и собралась Дара.

Она приехала в город, где была несколько раз и потому неплохо ориентировалась. Она взяла такси и по лесной дороге, совершенно сказочной (заснеженные елки по обе стороны белого пути!) приехала в поселок, нашла улицу и дом.

Дом этот стоял на немалом участке, и задняя калитка наверняка имела выход к лесу. Он производил впечатление очень благополучного дома. Дара просунула руку, открыла щеколду калитки и была облаяна большим черным псом. К ней тут же поспешил пожилой мужчина в простой куртке и с топором. Дара отвлекла его от заготовки дров для печки или камина.

– Хозяйка дома? – спросила она.

– Дома, а как ей доложить?

– Скажите – крестница приехала.

Мужчина достал из кармала сотовый телефон и, назвав Эмер Анечкой, сказал про крестницу и получил указания. Потом он довел Дару до крыльца и вернулся к дровам.

Крестная ждала в холле, закутанная в красивую ажурную шаль.

– Ну, входи, – сказала Эмер.

Дара вошла и остолбенела.

Эмер жила в просторном и красивом доме – но тут сверху гремела музыка, внизу завывала электродрель, посередке галдели дети, взвизгивая страшными голосами.

– Я к тебе с поклоном, – и Дара действительно поклонилась.

– Хорошо. Идем.

Эмер провела ее через совершенно разгромленную комнату (малыши от трех до семи лет, а сколько – не понять, поснимали с диванов и кресел большие поролоновые подушки и валики, перевернули стулья, построили дом, а теперь, очевидно, делили жилплощадь), вывела в коридор, оттуда – на витую лестницу, и поднялись они до третьего этажа, где вроде было чуть потише.

Кабинет Эмер явно числился неприкосновенной для детей и внуков территорией. Книг там, правда, было немного – зато стоял большой пленочный магнитофон, того качества, что до сих пор используются на хороших радиостудиях. Несколько полок занимали большие бобины с пленкой. Имелись и бутыли с настойками, и хрустальный шар в углу, и золотая дубовая ветка у стены – необходимая во многих ритуалах, как живая, с листьями и желудями.

– Садись, – Эмер указала на кресло. И сама тоже села.

На столике между креслами стоял огромный термос с кофе, у термоса – блюдо размером с банную шайку, полное всевозможного печенья. Все – как пятнадцать лет назад, подумала Дара, вот только кабинет был в другом доме и малыши еще не родились, но были другие дети, кажется, двое…

– Крестная, я, кажется, попала в беду, – сказала Дара. – Нужен совет.

– Я была твоей крестной при первом посвящении, – напомнила Эмер. – Теперь у тебя другая, более опытная и сильная. По правилам тебе следует идти к ней.

– Я знаю, что делаю.

– И я – ты нарушаешь правило.

– Тут такое дело, что не до правил. Я потому к тебе пришла, что ты – Эмер, вовремя сказавшая «довольно». Второй такой у нас нет. Я хочу узнать, как ты определила миг для этого «довольно», и почему я этот миг так бездарно проскочила!

– Хороший вопрос… – Эмер задумалась. – Мне повезло – у меня был повод. Мне предложили принять третье посвящение. Когда тебя очень резко ставят перед выбором, волей-неволей делаешь этот самый выбор, не слишком раздумывая. Я сперва сказала «довольно», а потом уже стала разбираться, хорошо оно или плохо. А что, тебе тоже предложили принять третье посвящение? И ты сперва согласилась, а потом пожалела?

Ну да, подумала Дара, скоро же Имболк! Праздник, когда природа очищается живительным ливнем от тягот зимы, а участники омывают руки, ноги и голову. Праздник, когда именем Бриг посвящают в целители, поэты и хранители тайных знаний. Ночь с первого на второе февраля – совсем уже близко…

– Нет, крестная, ничего мне не предлагали. И уже, наверно, никогда не предложат. Я попала под гейс и лишилась силы.

– Погоди… У тебя же были совсем несложные гейсы. Трудно разве не пить вина на рассвете и на закате?

– Ох, крестная… Уж лучше бы это были трудные гейсы! Тогда бы я хоть о них не забывала… Тебе случалось когда-нибудь забыть о гейсе?

– Не знаю, честное слово, не знаю. Наверно, да, ведь и помнить о них каждую минуту тоже невозможно.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов, крестная.

– Задавай.

Дара помолчала. Эмер тем временем разлила по чашкам кофе.

– Почему мне дали такое имя, крестная?

– Чем ты недовольна? Это хорошее, сильное имя.

– Я только недавно подумала – за какие заслуги при первом посвящении дают древнее имя, определяющее судьбу? И откуда оно вообще взялось, крестная?

Пока Эмер в изумлении молчала, Дара взяла с подоконника лист бумаги и авторучку, написала несколько слов.

Первые два были – DRUI, DRUIDES.

Третье – DRUWIDES.

Четвертое, пятое и шестое – DERWIDES, DAURVIDES, DARVIDES.

– Так… – озадаченно сказала крестная.

– Женщина, которой дали это имя, обречена быть друидом, не так ли? Имя, связанное не только с дубом, Эмер! Как я раньше не догадалась сравнить ирландский, галльский и бретонский корни! Кому-то нужно было привязать меня к Курсам навеки. Это – Фердиад. Ему не нравилось мое прежее имя – но мало ли как он называл меня в домашней обстановке? Почему вы все согласились, чтобы я носила это имя?

Эмер отхлебнула кофе, проглотила, выбрала на блюде подходящее печенье. Дара усмехнулась – с орехами, как будто они могли сейчас дать крестной мудрости…

– Да, – произнесла наконец Эмер. – Это Фердиад. Но почему он так поступил – я не знаю, я его не спрашивала. Я просто выполнила его просьбу.

Тут Дару словно чья-то сильная ладонь по лбу звонко шлепнула.

Казалось бы, простые слова, «я выполнила его просьбу», информация о причине поступка – не более, но они были произнесены голосом внезапно холодным.

Она всегда соображала быстро. Пока не подействовал гейс – вообще молниеносно, но и теперь дала бы фору многим.

Раз – Дара беззвучно назвала себя дурой. Похожие имена, однако! Дурой нужно было быть, чтобы тогда, в молодости, не придать значения странноватым отношениям между Эмер и Фердиадом. Когда шестнадцатилетняя девочка считает женщин старше тридцати старухами, умозрительно лишая их всех оптом интимной жизни, – это, может быть, и нормально. Однако Даре было больше двадцати, и ей целенаправленно тренировали интуицию. Ничего магического в этих тренировках, кстати, и не было – просто возведенная в степень наблюдательность и способность мозга складывать из микроскопических деталей ясную картину независимо от сознательных умственных усилий хозяйки этого мозга, не более. Деталей же было много – и…

Два – она их увидела, как будто кто-то вырезал из памяти все имеющие отношение к этому делу кадры и быстренько склеил их в видеоленту, а лента прокрутилась со свистом, и тогда…

Три – слово «соперница», старинное такое слово, прозвучало. В заговорах еще поминалась «супротивница», «разлучница», и все это значит, что…

Четыре – неприязнь Эмер к Даре, которая тогда время от времени прорывалась, сейчас может заявить о себе (наконец-то!) во весь голос, и, значит, не ту советчицу выбрала Дара в деле избавления от власти гейса, хотя…

Пять – если Эмер до сих пор злится на Фердиада, похоже, бросившего ее ради Дары…

Все эти «раз», «два», «три», «четыре» и «пять» возникли практически одновременно, не вытекая одно из другого, а как-то иначе.

Будь у Дары хотя бы частица той силы, которой она лишилась, и печалиться было бы не о чем – она бы насквозь видела все намерения крестной и вела себя соответственно. Сейчас же увидеть или почувствовать она не могла – могла только просчитать. Сама же оказалась открыта перед сильной и опытной Эмер как самая что ни на есть жалобная пациентка, к которой всякий сглаз цепляется, как репейник.

– Я пришла к тебе с поклоном, – напомнила Дара.

– Ты вовремя напомнила об этом, – крестная уставилась на кофейную гущу, оставшуюся в чашке, потом резко опрокинула чашку на блюдце, подняла и изучила то, что получилось. – Ну, ладно. Я должна тебе помочь. Такова моя задача на сегодняшний день. Что это за гейс? И какое он имеет отношение к твоему имени? Откуда он вообще взялся?

Она видит меня насквозь, сказала себе Дара, ну так пусть и получит то, что видит, в словесном изображении! Выхода нет – от вранья все станет только хуже.

– Ты знаешь, что я была с Фердиадом, – спокойно сказала Дара. – Я была еще очень молода, а он сделал все, чтобы я в него влюбилась. Но при этом он все время держал дистанцию – ты знаешь, что я имею в виду.

Некоторое время обе молчали.

– Да, знаю. Он иначе не умеет.

– Согласись, крестная, что постель – не то место, где следует держать дистанцию.

Эмер и тут ответила не сразу. Она взяла блюдце и еще раз изучила кофейный рисунок, словно отыскивая возможность уклониться и от разговора, и от помощи.

– Допустим.

– Я видела в этом постоянную готовность прервать наши отношения. Любви, как ты понимаешь, это не способствует.

Дара все это сообщала очень осторожно, наблюдая за Эмер и старательно подбирая слова. Сейчас ей следовало подстроиться под крестную и сказать словами то, что Эмер и сама могла бы рассказать о своих отношениях с Фердиадом. Только при полнейшем сходстве любви могло быть и сходство обиды, и сходство протеста. Иначе Дара вместо союзницы рисковала приобрести врага.

– Понимаю.

– Он хотел, чтобы я была рядом, но при этом он, как бы выразиться… подчеркнуто поднимал меня до своего уровня…

Эмер кивнула. Дара шла верным путем.

– Согласись, для женщины это невыносимо.

– Соглашаюсь.

– Бывают ситуации, когда любишь, веришь, хочешь, но должна встать и УЙТИ ПЕРВОЙ. Иначе тебя больше не будет.

Эмер опустила глаза.

– Я сделала все, чтобы больше с ним не встречаться. Но на прощание он бросил мне в спину гейс. Он сказал так: сила твоя велика, но она останется с тобой, пока ты влюблена. Иссякнет любовь – иссякнет и сила! Разумеется, это меня не удержало. Я полагала, что запасы любви в женщине бесконечны. Выходит, ошиблась. А он, судя по тому, какое имя мне дали по его просьбе, готовил меня в товарищи, в сотрудники, в высший слой. И теперь он загоняет меня в угол! Он знал, что рано или поздно я из-за этого гейса лишусь силы, и хочет, чтобы я на коленях приползла к нему, понимаешь, крестная?!

Дара искренне возмутилась, выразив свое оскорбление словами, но она и слышала свой возмущенный голос со стороны, и соразмеряла накал эмоций с выражением лица Эмер.

– Так вот – ты сумела сохранить в себе способность любить, – не дождавшись ответа, но ощутив согласие и даже одобрение, продолжала Дара.

– У тебя была возможность выбрать третье посвящение, настоящий путь к тайным знаниям, настоящую работу в слое тех, кто тебе равен, общество друзей. Ты остановилась – и я тоже где-то должна была остановиться. Я хочу понять…

– Я бы никогда не могла оставаться его другом! – воскликнула Эмер. – Не от мудрости, а от бессилия я сказала «довольно»! У него уже была ты – и я хотела поставить между нами преграду! Я поставила ее, Дара, я сказала «довольно», чтобы не быть с ним рядом НИКОГДА! И я нашла, куда девать мою любовь! Вы все полагаете – я предпочла женское счастье? Да нет же! Гордость заставила меня выбрать женское счастье! Если бы не проклятая седина – я бы и дальше шла вверх, рука об руку с ним, насыщаясь то любовью, то знанием! Я оказалась выброшена на мель, но извлекла из своего поражения все, что только могла. Мне завидуют – не правда ли, крестница? Те, кто не в силах продвигаться вверх и уже не в состоянии спуститься вниз, хоть на одну ступеньку, завидуют той, которая вовремя сказала «довольно»?

– Да, крестная, – в изумлении от этого монолога произнесла Дара.

– Значит, все в порядке…

– Проклятый Фердиад…

Эмер несколько раз кивнула.

– Уж лучше бы он набросил на меня гейс королевы Медб – найти мужа без зависти, скупости и страха, – Дара усмехнулась. – Тогда у меня по крайней мере был бы один шанс из миллиона.

– Хочешь сказать, что сейчас у тебя вообще ни одного шанса?

– Похоже, что так.

Эмер ничего не ответила.

Молчание затянулось. Дара не видела на лице крестной ничего обнадеживающего. И тогда она сделала последнюю попытку.

– Если бы я все это знала, я не пришла бы к тебе за помощью, – сказала она. – Но ведь теперь мне вообще некуда идти. Лучше я утоплюсь или повешусь вместе с этим чертовым гейсом – но к нему не пойду!

Тут на ее руку легла сухая, с увядшей кожей рука Эмер.

– Я не знаю, как снять с тебя этот гейс, – сказала крестная. – Но есть женщина, которая, возможно, знает. Впрочем, женщина ли она, я сильно сомневаюсь. Ты ведь слыхала о сидах?

– Кто же о них не слыхал! – удивилась Дара, имея в виду, естественно, СВОИХ.

– Когда сиды покинули зеленые холмы и окончательно замкнулись в Другом Мире, некоторые остались. Куда они делись потом – неизвестно. Я их понимаю – они привыкли жить на грани между мирами, а выбрать окончательно Другой Мир можно только очень устав от всего, навеоно, они были слишком молоды в ту пору, когда им предстоял выбор… Какое-то время они, очевидно, хранили опустевшие холмы, потом затосковали, вышли и смешались с людьми – по крайней мере, это было бы логично… А век им отмерен долгий – стало быть, и старость их неимоверно долга. Но они могут по своему желанию уходить в Другой Мир – как и некоторые люди, кстати. Я встречалась с одной сидой, которая ушла туда гораздо позже прочих…

– Ты бывала в Другом Мире, крестная?

– Что ж тут удивительного? Знания позволяют мне это. Я отказалась от третьего посвящения, но знаний у меня не убавилось. Вот…

Эмер показала на полки с бобинами.

– Я записывала все, что передается из уст в уста. Ведь у нас, друидов, – она впервые произнесла вслух это слово, не принятое к обращению на Курсах, – при высшем посвящении записи не ведутся. Они могут попасть в дурные руки. Однако я догадалась, как обойти запрет. Я записала голоса. Мой сын так наладил технику, что только мы с ним и знаем, как заставить эти голоса звучать вразумительно. Меня ругали, когда я отказалась передавать ему знания, но я настояла на своем – хотя он и имеет силу, тайных знаний у него нет. И не будет! Мужчине они ни к чему!

Это – месть, подумала Дара, это извернувшаяся и искаженная до неузнаваемости месть Фердиаду.

– Ты искала ушедших сидов и сид в Другом Мире?

– Пробовала, но они неохотно делятся знаниями. Они не любят людей. Прошли те времена, когда друиды получили от них тайные знания. Только разве что старуха Буи… Ну, так они и старуху Буи не любят!

Эмер сняла с полки альбом, достала оттуда рисунки, сделанные острым пером и темно-зеленой тушью.

– Сиды… – прошептала Дара.

Загадочные, высокомерные, прекрасные, жестокие, властные, влюбленные лишь в красоту – красоту тела, слова и движения, – сиды! Племя богини Дану, исконные обитатели мира, отступившие перед волнами переселенцев, не пожелавшие постоянно с ними сражаться, а ушедшие жить подальше от людей, в зеленые холмы, куда простым смертным вход заказан, впрочем, есть исключения – те мужчины, женщины и дети, которых сиды похищают. Но еще никому не доводилось покинуть зеленый холм в здравом рассудке.

На первом рисунке была процессия – один за другим ехали сиды на конях, покрытых легими, струящимися покрывалами, и все, как один – с распущенными волосами, с фонарями или маленькими факелами. Лесная тропа была просторна, ветви расступались и поднимались, давая сидам дорогу.

– Ламмас-тайд? – спросила Дара, показывая знание обычаев обитателей зеленых холмов.

– Холлан-тайд. – поправила Эмер. – На Ламмас-тайд у них выезжают одни дамы, а Холлан-тайд – общий праздник, и в эту ночь они особенно опасны – им очень не хочется проводить лето и запереться на всю зиму в зеленых холмах. А провожают они лето в Самхэйн, так же, как и мы, – зажигают священный костер, едят рыбу, свежеиспеченный хлеб, орехи, а главное – жирную свинину, но, в отличие от нашего, их Самхэйн длится более семи дней и завершается Холлан-тайдом. В жертву же они приносят не молоко и хлебы, как мы, а, боюсь, детенышей – звериных и человечьих… Об этом сиды из Другого Мира говорить отказываются. Впрочем, все это миновало…

– Ты видела это? – Дара имела в виду кавалькаду сидов.

– Да, они ведь взяли в Другой Мир и коней. Но печален был их праздник – подумай сама, много ли в жизни радости у часовой стрелки, совершающей круг за кругом? Иллюзия движения, а у них – иллюзия жизни, в которой никогда не произойдет ничего нового.

Дара взяла другой рисунок. Там была пещера – обычная, кое-как приспособленная под конские стойла, но в глубине виднелась деревянная дверь – возможно, дубовая.

– Вот тут они и живут, – объяснила Эмер. – Это шийн. Я хотела нарисовать их в шийне, но они не позволили. Сказали – здесь место коней, и только, а сиды обитают за дверью, во внутреннем помещении, которое они называют бру. Но вот кое-что забавное…

Третий рисунок тоже изображал пещеру, но очень маленькую, с одной коновязью – ввинченным в стену толстым кольцом. Там тоже имелась дверь.

– Это тулмен, место для одинокого сида. Я пробовала вычислить площадь.

Так вот, шийн у него – около двенадцати метров, а сам тулмен – не более десяти. Рисовать бру и тулмен они не позволили, сказали только, что там есть столы, скамейки вдоль стен для сиденья и спанья, а также подпирающие свод колонны. Они жили семьями, но когда я захотела нарисовать совсем маленького сида или сиду, им это не понравилось. А вот шапка, какую носят сиды, это мужская, с пером совы…

– А это?

В руке у Дары был листок, рисунок на котором был выполнен кем угодно, только не Эмер. Зеленые штрихи ложились крест-накрест, и сквозь мешанину линий сквозило лицо.

– Сид. Автопортрет. Только не испачкай.

Эмер забрала рисунок.

– Значит, из Другого Мира можно принести материальные предметы? – вдруг осенило Дару. До сих пор она полагала, что другой мир – это иное название астрала, и есть существа, которые умеют там организовать вокруг себя привычное им по земной жизни бытие, особенно если действуют совместно.

– Об этом позаботились сиды. Они сохранили знания, хотя почти не пользуются ими. Впрочем, увидишь сама…

– Ты можешь отправить меня в Другой Мир к старухе Буи? – быстро спросила Дара.

Эмер улыбнулась.

– Думаю, что могу. У тебя совсем не осталось силы?

– Чуть-чуть.

– Придется постараться…

Улыбка не уходила с ее губ, и Дара догадалась – крестная еле сдерживает торжествующий смех. Значит, все было сделано правильно – она превратила Эмер в союзницу, и та радуется при мысли о мщении. Проучить Фердиада, высокоумного, сильного и властного Фердиада – что может быть приятнее?

А пусть не разбрасывается гейсами!

– А как у них там, в Другом Мире? – спросила Дара. – Чего следует опасаться?

– Как и полагается, все то же, что в Этом Мире, только лучше и беззаботнее, ведь уже ничего плохого не случится. Однако изо дня в день ничего не меняется, все того же кабана загоняют в лесу и поражают все тем же копьем. Я думаю, лучше оттуда ничего не уносить, разве что само пристанет, да и то…

– А ты уносила?

– Голоса. Наверно, запись на пленке все же не считается. Бумагу для рисунков и тушь я брала с собой. И еще! Имей в виду, старуха Буи сочиняла стихи, и до сих пор их, видимо, сочиняет, – предупредила Эмер. – Не забудь похвалить, я думаю, ей и до сих пор нравится похвала.

– Я постараюсь, – честно ответила Дара. За свою жизнь она видела столько плохих поэтов, что при одном упоминании о поэзии внутренне содрогалась. Хорошие стихи встречались только в старых книгах.

– Боюсь я также, что старая Буи малость не в своем уме. Но тут уж смотри сама. Если ты уговоришь ее сделать что-то с гейсом – не все ли равно, безумна она или разумна? Важен результат.

– Важен результат, – повторила Дара.

Глава двенадцатая Старуха Буи

Это было похоже на сон – но Дара не могла бы утверждать, что действительно заснула. Мир не имел примет, по которым его можно отличить от реальности, – ничто прямо на глазах не меняло форму, не щеголяло абсурдной логикой, не ошарашивало жутью. Это был просто скудный, чрезвычайно просторный, без ярких красок и громких звуков мир. Он открылся как-то тихо, туманно, лишь еонемногу прибтел отчетливые формы…

Они вышли в сад, и там, несмотря на снег и ветер, им не было холодно. Ночь стояла стеной, обычная зимняя ночь с ее белизной и чернотой, Эмер поставила фонарь на каменный круглый столик и велела Даре раскидать лопатой снег, а сама взялась за метлу. Под снегом оказался выложенный камнями круг – Эмер устроила у себя дома все необходимое для изучения тайных знаний, и Дара не удивилась бы, обнаружив в дальнем углу сада холм, где есть и шийн, и бру.

– Пей! – велела Эмер, и Дара выпила прямо из термоса не меньше стакана горячей травной настойки. – А теперь плесни наземь – для покровительницы Бриг. Прочитай про себя оберег. И начнем.

Эмер водила Дару вокруг стола, говоря стихи, потом стол сделался просто большим серым камнем, и это, пожалуй, было единственным провалом в сон, хотя ноги переступали по кругу – или это круг завертелся под ногами? Ощущение было таким неожиданным, что Дару качнуло.

Потом рука Эмер отпустила пальцы Дары, она сделала еще несколько шагов, и ее лицо облепила пленка, заставив зажмуриться. Тут же пленка растаяла – и вокруг Дары лежал уже Другой Мир.

Серая равнина открылась перед ней, как будто сложенная из окаменевших кусков мертвой почвы, лишь кое-где торчали в щелях пучки сухой побелевшей травы. И стояла тишина.

Однако здесь все же была жизнь – ветер шевелил траву, по земле бродили птицы, держась попарно, и Даре не нужно было приглядываться, чтобы объяснить эту птичью дружбу, – просто они были скованы цепочками красного золота, лапка с лапкой, что позволяло и ходить, и летать, но не отпускало дальше чем на полметра. Несколько таких птичьих пар, наподобие воронов, но с перламытровым отливом крыльев, кружило в небе, время от времени подавая голос – тонкий и печальный. Птицы на земле были вестниками Другого Мира, куда и возвращались, выполнив задание – предупредив, позвав, предсказав, навеяв воспоминания, а по чьему приказу – непонятно…

А вот трава показалась странной, Дара нагнулась и увидела, что сухие узкие листья и стебли усыпаны белыми кристаллами. Похоже, соль, решила Дара, но пробовать побоялась. Другой Мир имел свою магию – она рисковала остаться тут навеки.

То, что раньше ей говорили про Другой Мир, не слишком-то было похоже на унылую картину: здесь должно было быть, как в мире людей, только немножко лучше. Или же она неверно поняла это «лучше», и лишь теперь суть прояснилась. В конце концов, не ей же тут жить…

– Что же, каждый выбирает себе Другой Мир по своему усмотрению, – сказала Дара и пошла, не разбирая дороги, туда, где указательным перстом, нацеленным в небо, торчала высокая прямоугольная башня. Птичья чета полетела над ней, словно торопясь известить о ее приходе, и скрылась за башней.

Эта башня была именно такова, как Дара ее себе представляла, из плотно пригнанных крупных камней и без двери. Лишь намного выше человеческого роста была дыра, слишком большая для окна, и выше той дыры – несколько маленьких квадратных окошек второго яруса жилья. Судя по тому, что не стояла прислоненной деревянная лестница и не свисала веревочная, хозяйка была дома.

– Буи, старая Буи! – позвала Дара. – Во имя древних богов, отзовись! Во имя рогатого Херна! Во имя зеленых холмов!

Никто не откликнулся. Можно было бы подумать, что старуха наконец умерла, если бы не знать – этот мир и есть ее добровольная, предельно растянутая во времени и безболезненная смерть.

– Матушка Буи! Я же вижу, что ты дома! Я по делу к тебе пришла, матушка Буи! – Дара задумалась в поисках нужного слова. – Ты полагаешь, что в твоей жизни больше не может быть дел? Я целительница, из тех, кто признает великую Бриг, и меня прислала к тебе Эмер, вовремя сказавшая «довольно»!

Дара помолчала немного – но и в башне тоже молчали.

– Проснись, старуха Буи! – закричала Дара. – Время обеденное! Стол накрыт!

В темной дыре что-то зашевелилось.

– Не вопи, разбудишь…

Голос был усталый и недовольный.

– Кого я разбужу? – удивилась Дара, Эмер прямо сказала, что старая Буи живет в Другом Мире совсем одна и в обществе не нуждается.

– Любовника моего.

Дарин рот сам собой приоткрылся.

– Хорошо, не буду шуметь, – пообещала она, – но ты уж тогда спустись ко мне.

– Не могу, я его охраняю.

– Может быть, я поднимусь к тебе? – предложила Дара. – Мы будем говорить шепотом.

– Не понимаю, почему это я должна приглашать тебя туда, где спит мой любовник, – сварливо ответила старуха Буи.

Очевидно, у нее от прожитых лет началось разжижение ума, подумала Дара, а в таком состоянии люди делаются просты, как дети, и их самолюбие обнажено…

– Мне сказали, что никто лучше тебя не знает природы гейсов. Но раз ты отказываешь мне в помощи, то, наверно, знаний у тебя уже не осталось. У того, кто не пускает их в ход, они могут истлеть. Прости, что побеспокоила, и оставайся с миром, старая Буи, пусть древние боги хранят тебя в Другом Мире.

С тем Дара и развернулась, чтобы уйти прочь.

Как она и рассчитала, далеко ее старуха не отпустила.

– Эй, ты, женщина! Я тебе сбросила лестницу!

Дара вернулась к башне и с большим недоверием потрогала старые и, возможно, гнилые веревки.

– Не бойся. В Другом Мире ничто не тлеет и не рвется. Знания, кстати, тоже. Но и дыры на моей юбке я никогда не смогу зашить, они оказались вечными, – объяснила старуха.

Дара подхватила спереди зеленый подол, заткнула за пояс и полезла наверх.

– Прикройся! – велела старуха, когда она оказалась в небольшом квадратном помещении. – Колени видны!

– Так и у тебя видны.

– Молодые женщины не должны показывать ног. А мне уже все равно…

И Дара ей поверила. Старая Буи стояла перед ней в ободранной юбке бурого сукна, заляпанной светлой глиной, и в древнем темно-синем плаще с капюшоном, сейчас откинутым на плечи. Больше на ней, кажется, ничего и не было…

– Давно уж мой зад не знается с рубахой, – поймав взгляд Дары, криво усмехнулась старуха. – Но, видишь ли, мертвые не потеют… и иных отправлений их тело не совершает… ни вовнутрь, ни наружу… все во мне остановилось… не так я себе представляла Другой Мир, ну да чего уж там говорить… Зато…

Она приложила палец к губам и тихонько засмеялась. Дара поняла, что старая Буи давно уже лишилась разума, и тут же пришло иное понимание: разум-то у нее есть, но именно такой, какой должен появиться в Другом Мире…

– Зато и в нем нашлось кое-что хорошее, – подсказала Дара.

– Да! Тут спит мой любовник.

Дара огляделась. Если кто-то и был еще в этой башне, то сидел в темном углу тихо-тихо, без дыхания.

– Я буду говорить шепотом, и мы его не разбудим, – пообещала Дара.

– Ты уж постарайся. Ну так что у тебя за дело ко мне? Садись и рассказывай.

Буи уселась прямо на каменный пол, скрестив босые ноги, а Даре предложила охапку сена и сухих листьев.

– На меня наложили гейс, который по меньшей мере несправедлив, – сказала, устроившись поудобнее, Дара.

– Что может быть несправедливого в гейсе? – удивилась Буи. – И разве перед посвящением крестная не назвала тебе твои гейсы? Не спросила твоего согласия?

– Это была не крестная, это был мужчина, и гейс – не один из трех гейсов посвящения. Его наложили от злости…

– Что это за мужчина, способный накладывать гейсы от злости, и как это вообще могло случиться?

– Мужчина имеет посвящение выше третьего… если это вообще возможно… – не совсем уверенно ответила Дара. – Я встретила его совсем молодой и о многом не задумывалась. Он учил меня, любил меня, и я любила его, но это не могло продолжаться долго.

– Понимаю.

– Он не смог мне простить, что я захотела уйти первой.

– И это понимаю. Так что же за гейс? – деловито спросила старуха.

– Он сказал так: сила твоя велика, но она останется с тобой, пока ты влюблена, иссякнет любовь – иссякнет и сила!

– Я бы не назвала это гейсом. В словах не содержится запрета.

– Он сказал, что это гейс. А потом оказалось, что он был прав.

– Но ведь он не имел в виду любовь именно к себе? – уточнила Буи.

– Он имел в виду даже не любовь к мужчинам, – тут Дара усмехнулась так же криво, как старуха, когда толковала о жизни в Другом Мире. – От мужчины я, пожалуй, и теперь не откажусь. Но состояние влюбленности в кого-то одного и ощущение неповторимости, если ты меня понимаешь…

– Чего же тут не понять… Но ты еще слишком молода, ты не исчерпала сил своей души.

– Меня сослали туда, где для души очень быстро наступает старость.

– В город?

– И в какой еще город…

– Ну и бежала бы оттуда прочь!

– Не могла.

– Врешь, милочка, – спокойно ответила старуха. – Женщина всегда может убежать. Это мужчинам положено стоять на посту. У тебя дети есть?

– Я получила обратный удар, который на десять лет замкнул мою утробу, но срок уже прошел. И любовь к ребенку – не то, на чем стоит гейс.

– Хотела бы я видеть того, кто накладывает такие мудрые гейсы… – Буи почесала в затылке, от чего ее седая грива зашевелилась. – Что смотришь? Ты представь, что когда-то мои волосы были рыжими, как самое лучшее золото, и вились. Было… До пят я наряд носила, вкушала от яств обильных, любила щедрых и сильных. Вы, нынешние, – сребролюбы, живете вы для наживы… Зато вы сердцами скупы и языками болтливы…

Дара сразу не поняла, что старуха читает стихи, надо думать – свои собственные. Сообразив же – удивилась тому, что и во времена Буи случалось то, что она полагала сомнительным приобретением последнего времени.

– Хорошо сказано, Буи, – одобрила она, причем одобрила честно.

– Слушай дальше, – и старуха заговорила звучно, как если бы читала стихи в застолье, перекрывая шум не успевших замолкнуть голосов, и была в этом странная торжественность, священная уверенность в успехе:

А те, кого мы любили,

Любовью нас оделяли!

Они дарами дарили,

Деяньями удивляли!

Скакали по полю кони,

Как вихрь, неслись колесницы!

Король отличал наградой

Того, кто первым примчится!…

И снова раздался старухин смех – но смех счастливый, она несколько секунд прожила в ушедшем мире, среди статных мужей, и вновь сказала себе: то, что было, было не зря!

– Значит, ты понимаешь, каково мне без любви, – произнесла Дара. – Буи, сделай что-нибудь с моим гейсом!

– Снять его я не смогу, – прямо отвечала старуха. – Не мной наложен. Я могу его исказить – это да, на это я способна. Может быть, оставим гейс в покое и подумаем о твоей любви?

– Моя любовь? Буи, я пыталась! Я хотела воскресить в себе любовь! Я нашла крошечное зернышко, я делала все, что могла, но оно не взошло! – тут Дара слукавила, но не слишком. – Тот город убил меня, понимаешь, Буи?

– Города всегда убивают, – заметила старуха.

– Вот ты ушла в Другой Мир сама, а меня туда сослали, этот город стал моим Другим Миром, и я теперь всюду таскаю его с собой!

– Печально это, – согласилась Буи. – Итак, ты пыталась воскресить в себе любовь. Ты откопала на дне души зернышко, на которое понадеялась. Ничего не получилось. Так неужели там было только одно зернышко?

– Настоящее – одно.

– Сколько мужчин ты приняла в своей жизни?

Дара задумалась.

Четверых она помнила отчетливо – Фердиада, Кано, еще того, с кем рассталась во фригидном городе, и Артура – но этого потому лишь, что он у нее был совсем недавно. Еще несколько слились в одно безликое, яростное в любовной схватке тело, возникающее в памяти лишь при воспоминании о близости, не более.

– Не отвечай, не надо. У меня их тоже было много, и тоже были лучшие и худшие. Но, знаешь, зернышко я сохранила! Пойдем, покажу… Только тихо, не разбуди моего любовника…

Тут только Дара вспомнила о старухином безумии.

Старуха взялась за ступеньки деревянной лестницы и полезла вверх, в квадратный люк, Дара – за ней.

Наверху было просторно и чисто. Очевидно, тут на широкой скамье под квадратным окошком и сидела Буи, когда Дара снизу звала ее.

– Вот он, смотри…

Дара обвела взглядом это помещение, в темных углах которого как будто никто не затаился.

– Да вот же! Не туда смотришь!

Сперва она подумала, что это луч света из квадратного окошка лег на пол продолговатым пятном, но потом увидела, как лежат настоящие лучи – их, как и окошек, было два, и они в это время суток, если только в Другом Мире можно было говорить о сутках, пересекали наискосок стену.

А то, что на полу, сильно смахивало на след, оставленный завернутым в плащ человеческим телом. Тело пролежало так долго, что пол покрылся темной и пушистой пылью, но когда человек встал – оставил после себя светлое пятно. Вот только следов не оставил – как будто не ушел, а растаял вместе с плащом.

– Вот он, – тихо сказала Буи. – Я их всех любила, не разделяя на одного и другого, а оставила себе только этого, вот он-то и стал настоящим, единственным… Он того стоит, ты уж поверь, у него дар, какой бывает раз в сто лет… Только тише, не разбуди…

И она, опустившись на колени, запела по-детски ломким и чистым голоском:

– Спи-усни, спи-засыпай,

Спи, не бойся ничего,

Ибо я с тобою – люб мне

Сын О\'Дубне,

Диармайд.

Спи спокойно, я с тобою,

Я укрою,

Стройный муж.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Нет меча в твоей руке —

Налегке

Ушел, свободный.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Дух – как отблеск на клинке

Вдалеке,

В стране бесплодной.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Допев, она сделала знаки пальцами над светлым пятном – очевидно, там, где, по ее разумению, была голова.

– Тише, тише… Довольно и того, что с тобой было…

И тут же за окном прокричали два птичьих голоса. И еще – ровный гул, которого Дара не замечала, слушая песню, вдруг сделался явственным и тревожным.

– Что это? – спросила Дара.

– А ты выгляни! – велела Буи.

Дара подошла к окошку, встала на скамью, высунулась – и в страхе соскочила.

– Буи, там же вода! Нас затопило!

И верно – море, неведомо откуда взявшись, подступило к башне со всех сторон, волны ударяли в нижний край дыры, заменявшей дверь. Вода была пронзительно-синей, такой синевы, что не низкое небо в ней отразилось – а она кинула огромный отблеск на небо.

Птицы парами носились над водой и орали, то ли от ужаса, то ли от восторга. Словно сцепившись кончиками крыльев, они кидались вниз, грудью – на гребень волны, и взмывали вверх, туда, откуда шел свет. Это не было солнцем, это было просто потоком света без всякого источника, и птицы купались в нем, кувыркались, а потом опять устремлялись к воде. Тут только Дара заметила, что это птицы разных пород – воронов она увидела первыми, еще перед окном мельтешили два тетерева, две сороки, а прочих она, горожанка, и не могла признать.

– Это море, – сказала Буи. – Море пришло за Диармайдом! Но – тише, как бы не разбудить его…

И вновь она запела, проводя руками по воздуху, словно оглаживая незримое тело:

– Спи! Несет тебя твой сон —

Долог он

В ночи холодной.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Словно отвечая на песню, вода поднялась еще выше и, видимо, залила пол в нижнем ярусе башни.

– Да мы же утонем тут! – возмутилась Дара.

– Не-ет, море не тронет Диармайда, море любит Диармайда, рядом с ним я в безопасности! И на мне ведь синий плащ! Но оно этого не понимает! А мне приятно его дразнить! И всегда, когда я пою эту песню, к башне подступает синее-синее море! – торжествующе воскликнула старуха Буи. – Всегда! Оно хочет поглотить меня вместе с башней, потому что тогда оно сможет добраться наконец до моего любовника! Но я его дразню, я дразню его, я прекращаю петь, и оно опять уходит, а потом запеваю – и оно приходит! Оно не получит Диармайда! Когда я пою – ему кажется, будто оно знает, где странствует дух Диармайда, ему кажется, будто оно может взять его тело и с телом в объятиях устремиться по следу и найти его! А я не пущу, я не пущу, я вовремя замолчу!

– Тише, ты разбудишь его, – предостерегла Дара.

Буи опомнилась и зажала себе рот рукой.

– Ты права, ты права… Я чуть не разбудила его… Молчу, молчу, и пусть море убирается прочь…

Дара спрыгнула со скамьи. Возможно, море было мнимым, о таких проказах Другого Мира Эмер предупредила ее. Настоящие кони сидов – и призрачные кабаны, на которых шла охота, настоящий хлеб и призрачное вино, не дающее похмелья, все тут смешалось, и не так уж много было жизни в Другом Мире, только та, которую взяли с собой, а прочее, рожденное воображением и желанием видеть и ощущать, сохраняло вид, цвет, плотность лишь пока жило желание.

Но для чего старой Буи потребовалось не более не менее как море?

И тот, кого она считает любовником, – тоже призрак, иллюзия, мнимость? Почему же тогда он не имеет ни лица, ни тела, а представляется пятном света на полу? Может быть, человеческий образ виден только Буи? А как же тогда быть с морем? Море-то Дара видела вполне отчетливо!

Что тут – от воображения и воспоминаний, а что – подлинный Другой Мир?

– Диармайд?… – Дара наконец-то задумалась о светлом пятне. Так в древности звали многих воинов, а об одном, пылком и несчастном любовнике, было даже сложено предание.

– Диармайд. Последний из хранивших верность древним богам королей. Великую тяжесть нес он, тяжесть долга и тяжесть дара, и когда он остался один, его забрали к себе сиды, – прошептала старая Буи. – Все думали, что он погиб в битве, но сида прискакала к нему на лучшем из коней, вынесла его, и жил он с ней в зеленом холме, снова молодой, и любил ее, и пил их колдовское пиво, что не иссякает в бочке, и ел мясо кабана, который каждое утро воскресает заново… Это плохая еда, туман не насыщает…

– Ты говоришь о короле? – шепотом же спросила Дара.

– А ты знаешь древних королей? Черным был день, когда сида забрала его в зеленый холм, но втройне черным – когда сиды решили покинуть свой край и навеки уйти в Другой Мир. Не было им больше жизни в зеленых холмах. Они даже не знали, насколько он им нужен, а объяснить было невозможно. Но не все, не все! Кто знал – тот остался…

Буи значительно подняла палец.

– Кто же с ним остался? – видя, что Буи ждет вопроса, спросила Дара.

– Кто? Нетрудно ответить!

Но ответ, очевидно, представлял какую-то трудность, потому что старуха крепко поскребла в затылке, а потом сжала щеки ладонями.

– Это не ты, матушка Буи?

Старуха вздохнула.

– Так кто же с ним остался?

– Нетрудно ответить…

И она, все еще сжимая щеки, произнесла слова, каждое из которых требовало усилий и знаний для понимания, совершенно не беспокоясь, под силу ли это Даре.

– Идущая в долину времени,

на гору юности,

в погоню за годами,

в свиту короля,

в обитель праха,

между свечой и пламенем,

между битвой и ее ужасом,

к могучим мужам Тары…

Она замолчала и стояла на коленях, закрыв глаза и раскачиваясь. Дара не знала, как быть. Гул за окном стал тише – море удалялось прочь, не получив заветной добычи, но готовое вновь и вновь приходить за ней. Вскрикнули птицы, старая Буи повернулась к окну.

– Они предсказали приход женщины, но я ждала другую. Та просто садится в углу и слушает, а ты чего-то от меня добиваешься.

– Я думала, ты сумеешь снять с меня гейс. Ну что же, пойду искать кого-нибудь другого.

– Постой! – Старуха резво поднялась с колен. – Зачем его снимать? Пусть остается! Мы можем обмануть твой гейс! Знаешь что? Я не жадная! Никто и никогда не назвал бы Буи жадной! Ты тоже можешь любить Диармайда! Поверь, он того стоит!

Она показала на продолговатое светлое пятно.

– Как же я буду его любить? – еде сдержав смех, спросила Дара. – Я никогда его не видела, не слышала…

– Так вот же он! – Буи топнула босой ногой. – Вот его тело, вот его лицо, а когда ты полюбишь его – то услышишь его голос! И примешь его дар! Диармайд выведет тебя из-под гейса!

– Наверно, такая любовь возможна только в Другом Мире, – вывернулась Дара. – А мне придется жить в моем мире, там любовь другая, и тот, кто наложил на меня гейс, имел в виду такую любовь, к которой я способна…

– Ты? Способна? – переспросила Буи. – Во-первых, в Другом Мире вообще нет любви!

– А как же ты и Диармайд?

– А я – Буи! Я – Буи Финд! Мне позволено! Мне всегда все было позволено – и рыжие волосы тоже!

Логика старухи была неотразима.

– Нет, у меня так не получится, – Дара даже развела руками, чтобы вышло поубедительнее. – Если ты можешь снять с меня гейс – то сними, а будить во мне любовь, наверно, не надо. Я недавно попыталась, и ничего хорошего из этого не вышло.

– Так, да? Отказываешься? – уточнила старуха. – Бедная дурочка, лучше соглашайся. Ты ведь уже пела вместе со мной колыбельную Диармайду!

Дара хотела напомнить, что никаких колыбельных не пела, а лишь слушала, но побоялась – именно сейчас безумие старухи могло стать опасным.

– Не хочешь… – пробормотала Буи. – Любить Диармайда не хочешь, а ведь я сама предложила, я не жадная… Ну что же, исказить твой гейс несложно, и ты сама бы могла это сделать. Так и быть, я помогу тебе. Слушай!

Буи сделала жест, известный всем, кто проходил посвящение, и Дара склонилась перед ним.

– Сила твоя будет велика, но она останется с тобой, пока ты не влюблена. Иссякнет нелюбовь – иссякнет и сила. Вот!

Пальцы сделали знак.

– Ты поняла меня? Сила твоя пребудет с тобой, пока душа твоя спокойна и свободна от страсти к одному-единственному в мире мужчине! Появится он, иссякнет спокойствие – иссякнет и сила! А теперь убирайся прочь! Ты получила то, чего хотела, бедная дурочка! Прочь, прочь! А я останусь с Диармайдом!

И тут пятно шевельнулось.

Пока Дара не смотрела на него, оно обрело объем, Теперь уже не светлый силуэт на полу, а скорее фигура из желтоватого прозрачного стекла лежала перед ней.

Дара отчетливо видела движение – как если бы спящий, устав от сна, несколько изменил позу.

Ей стало страшно – море не испугало ее так, как это движение.

Она подумала про Эмер – и вдруг ощутила свою мысль как громкий зов. Так оно и должно было быть у обладательницы силы!

Эмер отозвалась и разбудила в Даре память. Готовя крестницу к пути в Другой Мир, она сразу научила, как оттуда выбираться: вокруг каменного стола Дара шла против солнца, теперь же нужно было найти предмет, который можно обойти посолонь.

Ничего лучше башни поблизости не было.

Дара торопливо спустилась на первый ярус жилья, а оттуда по веревочной лестнице выбралась наружу.

В башне зазвучал торжествующий голос Буи:

– Спи спокойно, я с тобою,

Я укрою,

Стройный муж!

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд!

Она пела так громко, что замысел сразу стал ясен: вызвать море и проучить Дару страхом смерти, хотя какая уж смерть в Другом Мире?!

И море пришло. Казалось, вода выступила из трещин сухой земли. Пока Дара обежала башню, вода достигла ее колен. Начав второй круг, она замедлила движение – а всего кругов должно было быть не меньше трех.

Услышав зов о помощи, принялась читать древнее заклинание Эмер. Оно было на том языке, из которого Дара знала лишь отдельные слова. Оно связывало воду на определенный срок. Море послушалось, замерло, подступив Даре под грудь, и она, помогая себе руками, едва ли не вплавь, завершила третий круг.

Тепоая волна встала перед лицом, глаза сами зажмурились, Дара сделала еще шаг – и оказалась в зимнем саду, насквозь мокрая.

– Победа, победа! – воскликнула она, не замечая холода и летящего в лицо снега. – Старуха исказила гейс!

– Слава великой Бриг! – ответила Эмер.

Глава тринадцатая Голос Диармайда

Теперь Дара не то что могла вернуться в тот фригидный город, который ей до смерти надоел, – она обязана была туда вернуться, потому что лишь там была застрахована от опасных приключений. Старая Буи вывернула гейс Фердиада наизнанку, и Дара опять могла заниматься целительством.

Когда Эмер, уложив ее на постель, вызвала в ее теле жар, прогрела ее насквозь и отсекла напрочь грозящее воспаление легких, они полночи толковали об искажении гейса и решили, что все не так уж плохо – могло быть хуже.

– Возможно, Фердиад бывает в Другом Мире и следит за тем, что там происходит, – сказала Эмер. – Если же учесть, что там никогда ничего не происходит, то твой визит – заметное событие.

– Я только не могу понять – почему море было настоящим?

– И я не могу. Очевидно, законы взаимопроникновения сложнее, чем я их понимаю. И я никогда не видела в Другом Мире никакого моря. Лежи, лежи, я подам тебе чай…

– Нет! – Дара протянула руку, сосредоточилась – и кружка, поднявшись в воздух, развернулась ручкой к ее ладони и совершила прыжок.

Однако этот фокус потребовал от Дары больше энергии, чем в былые времена, когда Фердиад обучал ее силой мысли передвигать предметы.

– Баловство это, – неодобрительно заметила Эмер.

– Но я же могу!

– Ну, можешь. И что – нужно немедленно проделать все, что ты опять можешь? Я думаю, Фердиад рано или поздно узнает, что гейс искажен. И неизвестно, что он предпримет. Поэтому хвастаться – незачем! Слышишь? Не-за-чем! Чем позже он узнает – тем лучше. И пусть думает, что для тебя поход в Другой Мир – дело такое же несложное, как поход в булочную да хлебом, будничное дело, о котором и говорить-то лишний раз незачем.

– Он будет в восторге!

– Вот именно!

– Но есть одна загвоздка… – тут Эмер помолчала. – Ты вернула себе не только свои права, но и обязанности. Я боюсь за твоих крестниц, Дара. За Изору и Сану. Ты их впутала в эту историю…

– Я?! Я понятия не имею, что там у них произошло! Когда я увидела их всех троих в номере Фердиада, я понимала только одно – они мне сейчас мешают. А потом, в машине, они так нудно ругались, что я велела им всем заткнуться. Не до них было.

– Третья – дочь Изоры?

– Да, Александра. Силы у нее будет побольше, чем у мамы. Изора даже не допускает, чтобы она отрастила длинные волосы.

– И ей восемнадцать лет?

– Кажется, да. Или даже девятнадцать.

– Не нравится мне это.

Дара была так счастлива, стряхнув с себя ненавистный гейс, что предпочла не заметить внезапно помрачневшего лица Эмер.

Она душой уже летела в свой фригидный город, где свила вполне уютное гнездышко, завоевала репутацию, зарабатывала хорошие деньги. Конечно же, теперь ее жизнь должна быть выстроена чуточку иначе. Тот, с кем она была раньше, ее больше не устраивал – следовало найти другого. И, возможно, других.

Дара никогда не осуждала Сану за ее неразборчивость, теперь точно так же отнеслась к себе самой. Если в ее возрасте без постели тяжко, так пусть она будет, постель! Но такая, чтобы нарушением гейса и не пахло!

И фригидный город больше всего этой задаче соответствовал.

Утром Эмер собрала ее в дорогу, договорилась с соседом, и тот подбросил Дару до аэропорта. Девочка в билетной кассе долго потом не понимала, почему отдала никому не известной женщине заказанный солидным человеком билет.

Дара от радости не могла удержаться – на всем и на всех пробовала силы.

Дома она устроила генеральный смотр своим нарядам, безжалостно выбросила устаревшие, потом взяла кредитную карточку и пошла покупать новые. Она тратила деньги азартно и радостно, зная, что после новогодия непременно объявятся старые клиенты, держась за животы и за головы, а кое-кто и с переломанными конечностями. И деньги возникнут снова.

Дара покупала наряды с умыслом – ей предстояло завести себе нового друга. Такого, который бы знал о ней как можно меньше.

Она долго думала – куда бы деваться в новогоднюю ночь. Было несколько семейных домов, где бы ее охотно приняли. В одном она спасла от смерти ребенка, которого изводила родная бабка. История была банальная – старуха не хотела женитьбы сына, продержала его в холостяках чуть ли не до сорока лет и, окончательно повредившись умом, мстила невестке таким страшным способом. Будь эта старуха с ее бешеной стихийной энергетикой хотя бы на двадцать лет моложе – Дара бы собственноручно доставила ее на Курсы, и высший слой уж сообразил бы, как эту злобную дуру наставить на путь истинный. Но бабке было под семьдесят. Добром с ней сладить оказалось невозможно, и Дара, с ведома невестки, решительно послала ей обратный удар. Старухиному сыну так ничего и не сказали – впрочем, он настолько устал от матери, что смерть не стала для него сильным потрясением.

В другом доме она вернула в семью мужа, редкостного шалопая, не пропускавшего ни одной юбки. Он уж и сам был не рад собственным подвигам, но иначе не мог – кто-то ехидный начитал на него блудное заклятье. Дара отмыла и отчитала эту дрянь – конечно, за хорошее вознаграждение.

За свою работу в третьем доме она не взяла ни копейки – там ее, копейки, и не водилось. Но мать, чьего сына Дара довольно сурово отвадила от спиртного, только что не молилась на Дару.

Вспомнив тот случай, Дара тихонько засмеялась.

Здоровенный мужик не имел ни малейшей защиты и был открыт для всего – и доброго, и злого влияния одинаково. Мать сдуру брякнула ему, что вот-де, привела целительницу, и он стал хорохориться. Дело житейское, да только Дара таких штучек не любила.

– Как нажрешься, так и штаны намочишь, – спокойно сказала она и сделала жест, собирающий на себя внимание пациента.

– Кто, я? – спросил он, еще не понимая, что введен в легкий транс.

– Ты, ты. Да они у тебя уже мокрые…

Мужик ахнул и пулей вылетел из комнаты.

В четвертом доме ей пришлось потрудиться – пока собрала все нужные для работы травы, пока приготовила лекарство.

Был еще и пятый, и шестой дом, и седьмой…

Но там не имелось свободных мужчин – кроме, разве что, бывшего алкоголика.

Пораскинув умом, Дара сообразила – нужно встретить Новый год в ресторане, вот что! Купить пригласительный в самый дорогой ресторан, а перед тем приобрести себе новое украшение и заговорить его на удачу. Эмер дала ей заклинание на древнем языке, наговорила на кассету – там большую роль играла мелодия, слова не столько произносились, сколько выпевались.

А оставалось до Нового года ровно два дня.

Дара по газете нашла рестораны, обзвонила их и выбрала подходящий – не слишком большой, с тремя залами, с живой музыкой и с дорогими билетами. Реклама обещала и эротическое шоу впридачу, так что имелся шанс встретить сексуально озабоченных мужчин. Дару мало беспокоило, что привяжется кто-то неподходящий, – Фердиад когда-то обучил ее «дуновению друида».

Вспомнив, как он ее школил, Дара печально улыбнулась – вот этого, она, пожалуй, любила… И полагала, что получает в ответ тоже любовь, но ошиблась. Однако, пока в голове наступило прояснение, было так много хорошего! И всякий раз ее изумляла красота Фердиада…

А вот об этом вспоминать уже не стоило. Дара крепко рассердилась на себя, быстренько собралась и понеслась по ювелирным салонам.

Нужны ей были, конечно же, изумруды.

Но дура-продавщица, когда облюбованное кольцо с изумрудом при ближайшем рассмотрении не понравилось, выдернула из прорези в бархатной подушечке другое кольцо.

– В ту же цену, – брякнула она. – И как раз ваш размер!

Это был небольшой, но очень яркий сапфир.

В конце концов Дара отыскала в антиквариате висячие серьги с хризолитами и успокоилась. Камни были яблочно-зеленого цвета, удивительно радостного, и она решила – вот эти пусть и приносят удачу.

Новогодняя программа в ресторане начиналась в десять вечера, раньше приходить не стоило. У Дары был еще и такой умысел – явиться, когда вся публика будет в сборе, и войти так, чтобы привлечь общее внимание.

Лучшее для этого средство – чуточку опоздать, не слишком, но заметно.

Ей страшно хотелось сделать высокую прическу. Платье, купленное сгоряча, имело соблазнительный вырез сзади, и Дара просто изнывала от невозможности подобрать свою гриву повыше и показать красивую шею и спину. Но, избавившись от зловредного гейса, она сохранила три старых и не могла воткнуть в волосы ни единой шпильки. Оставался кинжал «Змейка». Дара в последнюю секунду решилась – взялась за щипцы для завивки, накрутила кудрей, выделила по две длинные и небрежные пряди с каждой стороны, а прочие уложила в «ракушку», державшуюся, казалось, на честном слове. Но эта «ракушка» была сверху донизу проколота кинжалом, и часть волос опутывала рукоять. Получилось что-то этакое, немного нелепое, но для новогодней ночи вполне подходящее.

Когда она, в новом зеленом платье, в новых серьгах, с высокой прической, красиво накрашенная, в строго рассчитанную минуту появилась в зале, то тут же уловила напряжение в воздухе. Женщины сразу заметили одинокую даму, и их невольное беспокойство было подхвачено мужчинами, даже теми, кто смотрел совсем в другую сторону.

Эротическое шоу оказалось дешевкой – когда парень берется показывать мужской стриптиз, неплохо бы ему перед этим недельки две побегать в солярий. Девчонки же, хорошо потасканные и с вислыми грудями, умели только не смущаться отсутствием лифчиков – и ничего более.

Столики были накрыты на четверых, и тут Даре повезло – с ней оказались женщина и двое подходящих по возрасту и телосложению мужчин. Один сразу же стал проявлять внимание. На нем бы и следовало остановиться – но он был светловолос, и Дара некстати вспомнила Фердиада.

Правда, она танцевала с этим мужчиной, она даже вышла с ним в холл, где он тут же полез с руками.

К счастью, мимо, почти вплотную, прошел кто-то из обслуги. Дара, высвободившись, тихонько подула ему вслед – и беззвучно рассмеялась, глядя, как блондин устремился за полноватым мужичком. Блондину казалось, что перед ним – бедра, обтянутые зеленым, голая женская спина и высоко поднятые темные волосы. «Дуновение друида» было недолговечным, однако его хватило, чтобы спрятаться в другом ресторанном зале, где были другие мужчины и другие развлечения – там играл аккордеонист, и играл совершенно невозможное «ретро».

Дара прошла через второй зал и устроилась с краю барной стойки. Ресторан ей как-то вдруг разонравился. Она вспомнила все про этот город и этих мужчин. Другие ей были сейчас противопоказаны – но и эти вдруг сделались неприятны. Она слишком хорошо знала им цену.

А между тем появились Дед-Мороз и Снегурочка, оба молодые, неопытные, скорее всего – студенты театрального училища. Дед-Мороз произнес монолог, который был старше его самого, потом студенты притащили мешок и стали затевать конкурсы. Тут уж они разыгрались – даже Даре стало интересно, чем кончится «Принцесса на горошине». На четыре стула Снегурочка положила по пять-шесть пуговиц, накрыла их платочками, сверху усадила участниц и велела считать пуговицы. Хохот стоял такой, что пламя в камине заметалось.

Но определили победительницу, вручили ей шоколадку, и опять стало скучно. Кто-то подсел познакомиться, но Дара посмотрела на него пустыми глазами и вмиг избавилась.

Очевидно, деньги на билет, платье и сережки были потрачены зря.

Разумно было бы уйти отсюда поскорее и не длить это состояние безнадежности, но вот-вот должны были показать по телевизору президента с его речью, вот-вот должен был наступить пресловутый Новый год, и она осталась. И покорно пошла вслед за всеми в холл, где стоял гигантский телевизор.

Дед-Мороз и Снегурка выстроили гостей в неровный ряд перед телевизором, раздали бенгальские огни и серпантин, официанты в красных колпачках разнесли шампанское. Дара исправно участвовала в этом смешном действе, на ее взгляд – бездарной пародии на давние и могучие ритуалы. Справа стоял старичок в смокинге, слева – мать семейства, непременно желавшая встретить Новый год в окружении детей и в самую последнюю минуту вдруг завопившая: «Моя семья! Где моя семья?!» Тут же рядом с младшими образовался старший сын, восемнадцатилетний, с кислой рожей – он высмотрел себе подходящую ровесницу и больше хотел выпить шампанского, чокнувшись с ней, а не с мамой.

Впрочем, все это было Даре безразлично. Она не избавилась от тяжести прожитого года на Йуле, как следовало бы, и хотела очистить душу хоть сейчас, хоть не по правилам, чтобы не тащить ее в новый год.

Другим эту тяжесть отсекли золотым серпом – ей тоже могли отсечь, никто бы не прогнал ее с Йула, но ей, с ее непомерной гордостью, проще было еще год протаскать груз, чем появиться в своем кругу побежденной.

Теперь она одержала победу – но нечем было эту победу отметить и не с кем праздновать. Пожалуй, старая Буи была права, назвав ее дурой – дурой нужно быть, чтобы дожить до таких лет и верить, будто в ресторане можно подцепить что-то стоящее!

Тягучий звон курантов вывел Дару из хмурых размышлений, она увидела на экране пейзаж с елками, и тут же полетели острые искры бенгальского огня, взорвались хлопушки, пестрые облачка взмыли и рассыпались.

Два кружка упали в ее бокал шампанского. Она заглянула – оба были синие и оба, как будто наделенные разумом, устремились друг к другу и соприкоснулись боками.

Она долго смотрела на эти кружки – не нужно было обладать знаниями целительницы, прошедшей Курсы, чтобы связать вместе все эти пятна синего цвета, возникавшего в ее жизни самым наглым образом и вытеснявшего положенный ей по званию и по призванию зеленый цвет.

То, что люди считали Новым годом, наступило, сопровождаемое простыми и малосильными обрядами. Даре вдруг стало невыносимо скучно. Следовало бы покинуть этот ресторан и ехать куда-нибудь прочь, но одиночество сейчас было бы еще хуже ресторана. Хотя в умеренном количестве…

Она вышла из большого холла в маленький и, пройдя мимо стойки, увидела лестницу. Тут только она вспомнила, что этот ресторан составляет одно целое с небольшим, но безумно дорогим отелем, и, выходит, постояльцы отеля как раз и праздновали вместе с ней Новый год. На лестнице было пусто, и она, подобрав подол так, как учила Эмер, – левой рукой отведя его назад, – прошла вверх и дошла до третьего этажа. Она всего лишь искала тишины.

Возможно, если бы она отыскала эту самую тишину и немножко посидела в полной неподвижности и в безупречном одиночестве, настроение бы исправилось и блондин, пытавшийся дать волю рукам, показался бы вполне достойным кандидатом. Так подумала Дара и прислушалась к себе. Нет, тело не желало никаких блондинов…

Это был очень приличный отель в стиле «ретро», что соответствовало облику старого особняка, и лифтов он не имел – незачем было. Выше третьего этажа был лишь чердак, который хозяин переоборудовал во что-то такое художественное, вроде галереи для сумасбродных выставок, перформансов и хеппенингов, но никому пока не сдавал: претенденты не внушали доверия – как общечеловеческого, так и финансового.

Дара поднялась наверх, дверь оказалась открыта, и она попала в очень высокое помещение, прямо под двускатной крышей. В крышу были врезаны окна, и свет от пронизанного и расцвеченного фейерверками неба гулял по полу. Простенки меж окон пустовали, и лишь в одном стояло пианино.

Подняв крышку, Дара одной рукой настукала музыкальную фразу, застрявшую в голове, словно качающийся гвоздь, который, казалось бы, должен уже сам вывалиться из своей дырки, однако и очень сильными пальцами его оттуда не вытянуть.

Дара еще раз настучала фразу, не глядя на клавиатуру, зато обратив внимание на продолговатое световое пятно от высокого окна. Сосчитала звуки – это было почти буквальное повторение семи нот, довольно заунывное… откуда оно взялось?…

И вдруг она вспомнила: старуха Буи! Ее колыбельная!

Чтобы убедиться, что ошибки нет, Дара тихонько пропела:

– Нет меча в твоей руке,

Налегке

Ушел, свободный.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Как странно, подумала она, слова все-таки запомнились, и они сообщают мелодии живость, даже что-то вроде одухотворенности, хотя слова, в сущности, тоже довольно заунывны. Вот уж точно безумие – из века в век петь колыбельную непонятно кому… хотя нет, кажется, понятно… тому, кто бросил меч и ушел налегке, зато – свободный… ей самой бы так уйти… Как там было дальше? И она, еще не зная, какие слова лягут на язык, опять тихонько запела:

– Дух – как отблеск на клинке

Вдалеке,

В стране бесплодной.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Это опять были правильные слова, те самые, пропетые в башне, но сейчас вызвавшие в душе не удивление, а острую грусть. И это прозвучало – как чистый и сильный запах матиол в августе, перебивающий все банальные, промышленного производства ароматы мужчин и женщин. Дурное настроение Дары отступило перед этой необъяснимой грустью.

И тут человек из колыбельной, спящий человек, – в том, что Буи пела не сиду, а именно человеку, Дара почему-то не сомневалась, – стал ей близок. Сама она тоже хранила в себе дух, подобный холодному отблеску на клинке, тоже оказалась в месте, которое считала бесплодным, и ее душа тоже впала в сон, за что и была наказана.

За окном раздались тонкие и протяжные птичьи крики. Казалось, целая туча птиц объявилась в ночном небе и носилась, впав в свою птичью истерику. Так могли орать только чайки – но голоса были не чаячьи. Присоединились и другие крики – вроде вороньего карканья, и стрекот сорок, что было уж совсе удивительно, и даже переливчатый свист.

Выглянуть не было никакой возможности – и Дара, оставив пианино открытым, сбежала вниз.

Птицы появились и голосили не зря. Невесть откуда взявшееся море прибывало и уже подступило к окнам первого этажа, уже захлестнуло стекла, и вот уже свет окон пробивался сквозь слой темной воды. А люди в ресторане и в окрестных домах ничего не знали и не понимали!

Распахнув окно, Дара выглянула и увидела, что по дну бегает молодежь в распахнутых куртках, с петардами, с бенгальскими огнями. Это было более чем странно – она вспомнила, как вернулась в сад к Эмер насквозь мокрая, значит, вода Другого Мира была водой и здесь, так что же плескалось сейчас перед ней? Призрак моря?

Тут возникло и исчезло озарение. Оно касалось природы светлого пятна, которому старуха Буи пела колыбельную. Дара попыталась поймать ускользнувшую мысль – это было что-то вроде примитивной истины «физические тела Этого мира имеют призрачный облик в Другом Мире и наоборот», но чувствалось в этом словесном упрощении какое-то вранье, какая-то жалкая одноклеточность, и даже выплыл из памяти никогда прежде не слыханный гейс: не пытаться понять то, чего не можешь почувствовать. Возможно, это был самый древний гейс, из тех, которые получены друидами от сидов…

Могла ли она еще чувствовать?

Задав себе этот вопрос, Дара прежде всего подумала о холоде и летящем в лицо снеге. Их больше не было, холод исчез, а снег, долетая до кожи, куда-то пропадал.

Море, разбуженное колыбельной, не только само явилось, но принесло свой воздух, и оно было морем для одной лишь Дары.

Наконец она ощутила тайную связь между собой и этими волнами, свой внезапный союз с морем – союз двоих не от мира сего, и, чтобы убедиться в этой связи, она опять запела – так громко, как только могла, не в ущерб красоте и мелодии.

Слова возникли сами – перед вторым посвящением Дару немножко учили этому искусству, искусству филидов, которым, как и целителям, как и хранителям тайных знаний, покровительствует великая и бессмертная Бриг. С ними, четырьмя выпускниками, провели несколько занятий, для Дары почти бесполезных – она писала стихи в ранней юности и формой худо-бедно владела. Старый преподаватель Аэдан, сам – всего лишь первого посвящения, дал ей только навыки мгновенной импровизации.

Мастерство ей ни разу не потребовалось, оно дремало, уже скорее похожее на призрак мастерства, вроде светлого пятна, которое когда-то, возможно, было призраком возлюбленного старой Буи. Но песня, сложенная старухой и повторенная Дарой, разбудила отточенные Аэданом способности, которые требовались, чтобы ее продолжить, и вот в какие слова вылилось ощущение связи с морем:

– Лишь одна всегда права

Синева

Пучины водной!

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд!

Без Диармайда она обойтись в песне уже не могла.

Высокая волна поднялась медленно-медленно, замерла в воздухе, приблизилась к лицу Дары и прильнула к щеке. Она была прохладной, но не влажной – возможно, иное течение времени в эти секунды сделало ее бархатистой, или же между ней и кожей осталался неразличимый взглядом слой воздуха. Короткая ласка продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы окончательно взволновать душу. И тогда, на один лишь миг поняв непонятное и приняв невозможное, Дара запела снова, уже тише:

– Да пребудет меч с тобой

Голубой

И путеводный.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд…

Почему меч, подумала она, откуда вдруг взялся меч? И тут же поняла – старая Буи отпустила Диармайда безоружным, и дать ему оружие означало – одолеть безумную старуху, совершив то, что ей уже не под силу. А одолеть сиду, пусть даже помешанную сиду, для целительницы – предел победы.

Море, влюбленное в Диармайда, поняло и подтвердило – да, меч уже в руке у него, силой женской воли он возник из небытия и готов к бою. А всего-то и нужно было – спеть!

Волна обрушилась вниз и снова взмыла, и по лицу Дары пробежали ее легкие прикосновения, исполненные ласки, как будто перед ней стоял умеющий любить мужчина.

Диармайд?

Да был ли он вообще на свете?!

В этот миг – кажется, был.

– Диармайд, а что такое нежность? – спросила Дара.

Голос полетел над водой, что поднялась высоко, едва ли не до подоконника, и – она вдруг осознала это! – где-то в иной вселенной, за тридевять земель, был услышан. И даже более того – у того, кто услышал, хватило безумия поверить собственным ушам.

Вскрикнули попарно скованные птицы, кружившие у окна. Вспыхнуло в ночной, почти беспросветной, с легкими бликами воде синее отражение отсутствующего в небе фейерверка и разбежалось вширь мелкой рябью. Дрожь прошла по преображенному миру.

– Это – мои пальцы на твоей груди, – ответил Диармайд.

Глава четырнадцатая Изора и Сана

Дара умчалась возвращать себе силу, даже не подумав, что открытие семейного салона оказалось под угрозой. Подружки переругались не на жизнь, а на смерть.

Видимо, Даре следовало вмешаться сразу, прекратить склоку хоть оплеухами, разогнать крестниц по углам и присмотреть, чтобы они не имели возможности возродить конфликт, пока не остынут. Но она слишком была занята собственной неприятностью.

Когда такси доставило их четверых к дому Изоры, первой вышла Дара, за ней – Сашка, вся в размазанной косметике. Сашка осознавала, что похожа на пугало, и поспешила в дом – отмываться, а Дара пошла следом, желая сказать девушке всего три слова: «Фердиад – редкая скотина». Конечно, в арифметические «три» она бы не уложилась – но полагала, что сумеет вразумить попавшую в лапы к опытному соблазнителю девчонку, пока та не натворила глупостей. Ей казалось, что если бы много лет назад рядом была такая же умная, как она сама сейчас, женщина, то она вняла бы предостережениям и не позволила Фердиаду повести ее за собой…

А Изора, воспользовавшись отсутствием крестной, наговорила Сане совсем уж непростительных пакостей. Она опять принялась бить по больному месту – по бездетности. Ее послушать – так от этой и только от этой беды происходили все недоразумения Саниной жизни.

Историю с Саниным бесплодием она узнала уже давно и искренне сочувствовала – пока не припекло. То, что Сана распорядилась судьбой чужого ребенка (Изориного ребенка!) хуже, чем судьбой приблудного щенка, совершенно лишило Изору тормозов.

Сана же винила себя не в том, что поставила на Фердиада ловушку с живой и очаровательной приманкой, а в том, что не догадалась накануне Йула избавиться от своей женской энергии хорошо известным способом. Тогда огненный клубок, зародившийся в теле, был бы гораздо меньше и не дал Фердиаду неограниченной власти над Саной. Она знала, что имеет дело с сильным противником, она все рассчитала, но тут допустила непростительный прокол.

Она, конечно, кричала Изоре, что долг перед крестной должен быть исполняем несмотря ни на что, но Изора, как выяснилось, представляла себе это «несмотря ни на что» лишь теоретически.

В общем, таксист проявил инициативу, дал по газам и увез еле сдерживавшую слезы Сану от вопящей и откровенно ревущей Изоры.

Изора поднялась наверх и обнаружила сигнализацию – отключенной, а Дару – у запертой двери ванной комнаты.

– Ужинать будешь, крестненькая? – хлюпая носом, спросила она.

Собираясь на Йул, Изора забыла перекусить, на банкет не осталась, и вот, на ночь глядя, на нее, естественно, напал жор.

– Давай, – позволила Дара. – Сашку не трогай, она там душ включила. Это ты ее научила водой пользоваться?

– Я, а что? Не надо было? – забеспокоилась Изора.

Проблема зреющей Сашкиной силы становилась все тревожнее. Преждевременное приобщение к знаниям было опасно и для здоровья, и для ее будущей женской судьбы. Дара, которая попала в когти к Фердиаду совсем молодой, старательно присматривала за тем, чтобы мать держала Сашку подальше от своих дел. Даже то, что девчонка научилась от подружек гадать на картах, вызвало у крестной и крестницы некоторое беспокойство, и Изора сделала все возможное, чтобы отвадить дочку от этого развлечения.

А тут еще ее знакомство с Фердиадом…

– Нет, вода – это еще ничего… Это как раз можно… – пробормотала Дара. Только что в памяти всплыло имя Эмер, и душой она уже была в дороге.

Упрямая Сашка не вылезала из ванной и не откликалась за зов.

– Авось не утонет! – сердито сказала Изора. – Давай спать, крестненькая. А утром ты уж с ней поговори.

Но утром оказалось, что Сашка уже сбежала.

Изора ахнула и метнулась раскидывать карты. Дара же села на диван, держа обеими руками зеленое Сашкино платьице, и крепко задумалась.

– Оснований для паники нет, – сказала она. – Ребенок жив, здоров, и никакой угрозы я не почувствовала. Пока…

– А это? – Изора показала пальцем на неприятное сочетание карт. Оно могло означать близость мужчины, исполненного дурных мыслей, но имела эта близость место буквально несколько часов назад или еще только предстояла, имела духовный или же физиологический смысл – карты умолчали.

– Ничего хорошего. Но он не знал, что это твоя дочь… и не знал, что вмешаюсь я…

– Вся надежда на тебя, крестненькая.

– Ничего, Изорка. Справимся.

Дара отметила про себя: крестница напрочь забыла о том, что и у крестной завелась проблема, причем проблема серьезная. Надо полагать, что и у второй крестницы – тот же склероз…

Она не стала признаваться Изоре, что роман с Артуром, на который возлагались такие надежды, оказался бесполезен. А Изора, знать не знавшая подробностей, и не догадалась спросить – не тем была занята голова.

Дара позвонила в аэропорт, ей предложили на выбор несколько рейсов, и один из них требовал немедленных сборов в дорогу. Изора чуть на колени не рухнула – лишь бы удержать крестную. В результате Дара осталась еще на день, готовила успокоительное снадобье для Сашки, пыталась даже поговорить с девушкой, но та сперва вернулась поздно вечером и весьма артистично пыталась заснуть за кухонным столом, а потом опять увеялась рано утром, то есть – никаких нравоучений не желала.

– Она просто обиделась, – успокоила Дара крестницу. – Но долго обиду держать не будет – возраст не тот.

Это было сказано вслух – а про себя Дара добавила: если не вмешается Фердиад…

Изора не имела возможности лично контролировать Сашку, не знала, ходит ли дочка на лекции и семинары, или болтается с подружками по городу, она в совершенно невменяемом состоянии доводила свой салон до блеска и каждые полчаса раскидывала карты на Сашкино будущее. Если по уму – то нужно было для проверки погадать и на Фердиада, но она уже знала, что это бесполезно, карты несли околесицу, а однажды ей даже показалось, что несколько центральных тлеют и обугливаются по краям. Фердиад позволял увидеть только то, что считал нужным, – как тогда, в шаре.

В конце концов Дара устала от причитаний крестницы, окончательно собралась к Эмер и уехала.

Как раз накануне открытия салона, кстати!

Но и медлить она больше не могла. Промедление ее убивало. Каждый миг, проведенный без силы, осознавался тем острее, что она все время чувствовала затылком внимательный взгляд Фердиада, и всей кожей – его ожидание…

А Сана меж тем мучалась вопросом – быть ей или не быть в семейном салоне? Ситуация получилась, что ни говори, этически сложная: Изора вложила большие деньги в рекламу, а реклама была густо замешана на имени Саны.

Сана еще в бытность свою Соней, Софьей Костюковой, окончила хорошие курсы массажа и была довольно известной специалисткой (о том, что она, сама того не осознавая, пускала в ход свои удивительные способности, никто тогда не задумывался). Клиентура у нее образовалась приличная – дамы с телевидения, актрисы, жены солидных людей. Окончив Курсы и занявшись массажем, мягко говоря, нетрадиционным, Сана всех своих клиенток сохранила. В городе ее знали, уважали, попасть к ней могли только по протекции, и одно то, что она соглашалась дважды в неделю вести прием в салоне, много значило для Изоры.

Сама Изора умела всего понемногу – гадать, собирать и смешивать травы, наговаривать на питье и еду, отчитывать от многих болезней – но не запущенных, а вполне излечимых обычными средствами. И ни в чем она не добилась совершенства, как Сана в работе с эфирным телом, – впрочем, и не добивалась. Ей нравилось быть целительницей – и только. Тем более, что ремесло неплохо кормило.

И вот теперь Сана, с одной стороны, страстно желала расстаться с подругой окончательно и бесповоротно (желание, высказанное не сгоряча, а сгвершенно спокойно, кстати, ибо – кому же приятно дважды в неделю общаться с дурой, не просто оскорбившей, а ударившей по больному месту?), с другой же стороны – не могла бросить салон на произвол судьбы.

Она хотела посоветоваться с крестной, послала ей призыв – но крестная умотала куда-то в недоступную даль и не слишком вежливо от нее отмахнулась.

Меж тем день открытия салона был уже на носу.

В ночь накануне Сана и услышала зов.

Это была не Изора – зов от Изоры, которая и сама не понимала, что кличет Сану, та уже принимала неоднократно, и, догадавшись, что призыв совершается помимо разума и воли, отмалчивалась. Это была и не Дара. С третьего раза Сана почувствовала мужчину.

Мужчина! Вот то, чего ей недоставало!

Конечно же, недовольство ситуацией вызвало в ней возбуждение, конечно же, она уже решила проблему возбуждения старым как мир способом. Но избавиться от огненного клубка в известном месте было просто – другой клубочек созрел в ней, и тут уж нужно было не просто напряженное мужское тело, а хотя бы несколько слов, которые женщине может сказать только мужчина, подруги тут не годятся.

Сана послала ответный призыв. И тут же опомнилась – этим мужчиной вполне мог быть Фердиад.

Теперь, после нагоняя, полученного от Изоры, она поумнела.

Должно быть, подруга силой материнской любви пытается огородить Сашку от соблазнителя, и у нее это как-то получается. И Фердиад, выстроив некую интригу, хочет подобраться к девушке таким вот кружным путем! А не выйдет!

Сана и прежде не была склонна прощать мужчинам их не вполне этичные поступки. Фердиад воспользовался ее слабостью, чтобы вывести ее из игры и заняться Сашкой, – и трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы Изора не смогла пробиться сквозь его блоки и не ворвалась в пансионатский номер. В длинном списке мужчин, которые пользовались временной благосклонностью Саны, Фердиад занимал место, обозначаемое уже трехзначной цифрой, но сейчас это не имело значения – он единственный догадался так ее унизить.

Первая мысль была – выманить его в тихое местечко и сунуть под ребра кухонный нож, благо его совсем недавно наточил очередной избранник. Но Сана вспомнила про свой гейс – не нарушать целостность кожи. Из-за этого нелепого гейса она не могла даже перешить пуговицы на дубленке! Вечно приходилось просить Изору… как же теперь починить надорванный бок сумки-то?… Другие два гейса – не стоять под сосной и не петь за пределами своего дома – были куда менее обременительны.

Итак, поняв этот мужской зов как новую пакость Фердиада, Сана сперва вспыхнула, потом успокоилась. Все-таки имя ей Дара подобрала удачное – в спокойствии своем она набрела на мудрую мысль. Мысль, облеченная в слова, звучала так: признаться Фердиаду, что позабыть ту ночь и ту близость она не в силах, дать ему все, что может дать мужчине опытная женщина, и осторожно выпытать у него – что он затеял. В конце концов, Фердиад явно был высокого мнения о своих любовных способностях – и вряд ли заподозрил бы подвох.

Сана попыталась вспомнить – а каков он на самом деле? Но память подсовывала почему-то картинку из хрустального шара – Фердиада с Дарой. Ее собственное тело не сохранило воспоминаний – кроме легкого холодка, который пронизал плоть в минуту наивысшей близости, холодка, впрочем, довольно приятного.

А другие воспоминания Сана не хотела тревожить – и прежде всего страх, который чуть не швырнул ее на пол, когда Изора орала на нее в том пансионатском номере, а она только-только вывалилась из дурманного кокона, которым опутал ее Фердиад, и еще нечетко представляла, где сон, где явь…

Это был настоящий страх – ни с чем не сравнимый, подлинное помутнение рассудка, и когда она в ответ кричала «Замолчи!» – это был не крик женщины по имени Сана, а звериной самки, загнанной в угол и в отчаянии своем уже готовой нападать на кого угодно.

И потому ее мудрое подсознание запрятало этот страх глубоко-глубоко, туда, где он, глядишь, не имея доступа кислорода, и скончается естественной смертью.

Зов повторился. Сана тут же послала ответный. Она не знала, как объяснить Фердиаду, где находится, чтобы он пришел, но полагала, что с его-то опытом определить местоположение несложно.

И действительно – вскоре пропел несложную песенку дверной звонок.

Сана, одетая простенько, в черные леггинсы и красную маечку с вырезом, со стянутыми в хвост волосами, как если бы занималась домашними делами и никакого секса в уме не имела, поспешила открыть. На губах она уже держала улыбку – улыбку маленькой хозяюшки, такой хорошенькой, такой рыженькой, такой безобидной…

Открыв же дверь, она от неожиданности даже попятилась.

Перед ней стоял не высокий и тонкий, белокожий и темнобровый Фердиад, а огромный, совсем монументальный в кудлатой длинной дубленке и невероятной меховой шапке, Кано.

– Привет тебе и рябины побольше… – пробормотал он, вваливаясь. – Ты не поверишь, но мне совершенно негде ночевать…

Он шлепнул на пол дорожную сумку и сам сел рядом, вытянув ноги поперек коридора.

– Бочку орехов тебе на голову! – отвечала потрясенная этим зрелищем Сана. – Тебя тут только не хватало! Ты же уехал!

Она имела в виду – Йул кончился, все разъехались, и Кано тоже должен был отправиться домой, кто бы его стал лишний день держать в пансионате?

– Не-е, не уехал, – сообщил Кано. – Настал ли этот, как его? Настал ли час, когда мы можем соединиться?

– Да чтоб ты орехом подавился! У нас не было уговора! – отвечала Сана, не решив, сердиться ей на этого обормота или смеяться.

– Пусть это будет без уговора. Я не хочу, чтобы он меня нашел.

– Кто – он?

– Он будет меня звать. А если он увидит, что я соединился, он… он… Вот! Он оставит меня наконец в покое! На кой я ему сдался? Ты не знаешь?

– Кому, будь ты неладен?

Сана обращалась с целителем второго посвящения совершенно непочтительно – да и какое почтение возможно к проспиртованному мужчине, сидящему на полу в твоей прихожей и плетущему невразумительные словеса?

– Тихо, тихо! – Кано погрозил пальцем. – Мы будем лежать тихо, как мышки, и он нас не услышит…

– Кто это тебя так? – вдруг встревожилась Сана. Она заметила, что рыжие, прошитые сединой кудри не просто лежат на щеке Кано, а прилипли к засохшей царапине, и не царапине даже, а целой ране. Опустившись на корточки, она отвела в сторону густые и жесткие волосы. Рана оказалась странной – строго вертикальной.

– Это все он! Но я тоже хорошо ему двинул! – Кано показал Сане кулак. – Он как мячик отлетел!

– С кем ты подрался? Ты можешь сказать по-человечески?

– С Фердиадом! Наконец-то я высказал ему все, чего он заслуживает! И вмазал! И он улетел!…

Сана ахнула.

Но первое изумление тут же уступило место скепсису. Фердиад – не тот кроткий агнец, чтобы подставляться под кулак пьяного Кано. Что-то тут было не так – и ведь Кано не врал…

Сана коснулась пальцем щеки целителя, пытаясь проникнуть чуточку вглубь времени, беззвучно расспросить рану о ее туманном происхождении. На сей раз удалось.

– Значит, сперва он тебе вмазал, потом ты ему двинул? – уточнила она. – И он улетел?

– Улетел, – согласился Кано.

– Далеко улетел?

– Вон туда, – Кано показал направление.

– Ясно. Это ты к косяку приложился. К дверному косяку, понял?!

– Да? Но я же был с Фердиадом! – обиженно возразил Кано.

– С кем ты был – я не знаю, а воевал ты с косяком. Вставай, я тебя полечу.

Сана помогла увесистому Кано подняться.

– Но куда же тогда подевался Фердиад? Мы выехали вместе, приехали заранее, мы уже неделю в этом Кошкодрючинске, потом он сказал, что я тоже должен остаться…

Сана, тащившая Кано к креслу, насторожилась.

Вот только недоставало, чтобы Фердиад застрял в городе!

И если Кано тут оставил Фердиад, если Кано уверен, что Фердиад за ним следит, значит, беловолосый враг знает, где оказался рыжий целитель. И отвяжется от него, только узнав, что тот «соединился»!

Ну, ладно, подумала Сана, если это – единственный способ хоть на полчаса отвязаться от Фердиада и как следует расспросить Кано, значит, он и будет пущен в ход.

Она стащила с Кано дубленку и шапку, усадила его в кресло, сама села к нему на колени и принялась водить руками над лицом, закрыв, как положено, глаза. Сана создавала новое, не помятое годами и алкоголем, а чистое и свежее лицо Кано, без всяких ран и царапин, и, приведя в порядок эфирное тело целителя, стала подгонять под него физическое, уже прикасаясь пальцами к коже, уже разгоняя ее складки и сдвигая края раны в тонкую белую ниточку.

Одновременно она пыталась выгнать из рыжей головы хмель, и кое-что получилось.

Кано же, расслабившись, обнял ее за талию и так держал, ожидая минуты, когда она завершит лечение и можно будет начать приставать.

Эта минута настала.

– Ну, не в кресле же! – возмутилась Сана.

– А почему бы и нет?

– Потому что я так не хочу.

Они перебрались на постель. И тут оказалось что Кано, невзирая на хвастовство, совершенно не в настроении.

– Меньше пить нужно, – заметила Сана. – Или лучше закусывать.

Ей тоже, как ни странно, почти не хотелось близости. Обычно именно это срадство лечило все ее хворобы, от насморка до депрессии, а ведь как раз теперь, после стычки с Фердиадом и скандала с Изорой, нужно было что-то с собой делать.

– Ты же знаешь, я пью только на праздники, – обиделся Кано. – Уж на праздники-то можно?

– Только красное вино. А ты чего употребил? – Сана отстранилась от Кано, чтобы внимательно посмотреть его ауру.

Клиентура у нее была такова, что Сана не раз называла себя врачом-опохметологом, и скорее уж всерьез, чем в шутку. Ей доводилось приводить в чувство пьяную в дрова ведущую актрису драматического театра, режиссерскую законную супругу, за десять минут до начала спектакля. Богатые жены тоже втайне от мужей попивали от скуки. И уж что-что, а отличить полусухое красное от дорогого шотландского виски Сана умела.

– И что интересно – ты надрался в одиночку, – сказала она. – Когда все разъехались, ты и приступил по-настоящему. Не знал, куда себя девать, что ли?

– Сам не пойму, как это вышло, – признался Кано, уже в полудреме.

– А я не пойму, как это он тебе позволил. Он же знал, что праздник кончился.

– Я ему вмазал, и он улетел… – пробормотал Кано. – Я не хотел, чтобы он меня таскал по каким-то кла… клу… клоакам… Что мы там забыли? На что я ему там нужен? Да, я выпил и я ему наконец вмазал, чтобы он от меня отстал…

– Все-таки он редкая скотина…

– Ага…

Сана внимательно вглядывалась в лицо Кано. Похоже, на сей раз она рассчитала верно – Фердиад, оставивший рыжего целителя в этом городе, убедился, что тот ложится в постель с женщиной, снял наблюдение и занялся какими-то иными своими зловредными делами.

– И не меня ты искал. Ты, скорее всего, искал Дару.

Так Сана, неожиданно для себя, перешла в наступление.

– Дару?

– Ты пробовал ее позвать, но она ставила блок. Тогда ты догадался, что она либо у меня, либо у Изоры. Ну, наверно, начал с меня…

– Я видел ее, когда она выбегала из холла, но не догнал, – отвечал рыжекудрый целитель. – Она не ставила блок – она вообще не слышала зова. Плохо, когда человек попадает под гейс. Она допросилась. Я даже обрадовался – так ей и надо. Но не оставлять же ее навеки под этим гейсом.

– Ты хотел ей помочь? – тут Сану осенило. – Ты узнал, что это за гейс!

– Откуда?

Это одно-единственное слово удивило Сану больше, чем целый взволнованный монолог.

– У тебя же второе посвящение!

Кано приподнялся на локте и встряхнулся, так что кольца его тяжелых рыжых волос хлестнули Сану по щеке.

– А у того, кто накрыл ее гейсом, по меньшей мере четвертое. Этот гейс до такой степени изначально защищен, что даже отдельные слова не просматриваются. Ведь никто из наших про него не разнюхал. Я попробовал – но без толку. Может, ты скажешь? Она же тебе сказала.

– Как это – по меньшей мере четвертое? – вот тут Сана даже испугалась. – Выходит, есть и пятое?

Она мало понимала в делах высшего слоя и даже не знала о существовании Фердиада – пока не увидела его в хрустальном шаре. Теперь только до нее дошло, какому врагу она бросила вызов.

Кано только рукой махнул.

– Я не могу тебе ничего объяснить. Тут в общем-то не посвящения, тут другое. Род, кровь… ну, не знаю… Гейсы, которых умом не объяснить… Вот мой гейс, один из трех: не ударяй по красному камню. Это еще пойди найди его, красный камень! Еще – домашних животных не держи. Ну, в этом еще есть какой-то смысл, они то не вовремя энергию оттягивают, то не ту энергию тебе дают. Или третий: не откликайся, если зовут не тебя. Тоже, казалось бы, глупость полнейшая. Но дело в том, что эти два гейса у меня – родовые. Я сам этого не знал, мне это сказал крестный при втором посвящении. Когда-то они означали что-то важное. То, что я прошел сразу второе посвящение, на самом деле – формальность. Оно нужно, чтобы я занял какое-то определенное место в нашем обществе, при Фердиаде… На самом деле я плохой целитель. Я – что-то другое…

– Ты – плохой целитель? Вот уж не сказала бы…

– Молчи, молчи… – прошептал Кано. – У тебя никогда не было ощущения, будто ты живешь какой-то чужой жизнью?

– Было. Пока не попала на Курсы.

– А на Курсах? Потом?

Сана промолчала.

Она поняла, что имел в виду Кано.

Когда возвращались с Йула, был миг – в машине наступила полная тишина. И в этот миг Сану озарило: та, что едет сейчас в обществе каких-то непонятных злобных женщин, выкрашенная в противоестественный цвет, со странными предметами в сумочке и на груди, с бессмысленными словами на языке, – не она, не женщина, которую на самом деле зовут Софья, но что-то совсем другое, чужое, зазеркальное, а она-Софья заключена в жизнь Саны, как в одиночную камеру, где есть только труд и одно-единственное, уже ставшее однообразным, избавление-развлечение.

Но миг окончился – и докладывать о нем Кано Сана, понятное дело, не стала.

– Значит, не было, – произнес он. – Значит, с тобой все в порядке. И один я сам не знаю, чего хочу… Ну вот, опять… Проклятый сид… Пошел отсюда, я спать хочу…

– Тебя зовут? – догадалась Сана. – Сиды?

Она уж хотела было назвать Кано сумасшедшим, но догадалась – «проклятым сидом» он не столько назвал, сколько обозвал кого-то малоприятного. И, надо думать, Фердиада – кого же еще?

– Сиды ушли из зеленых холмов навеки, он один остался, сволочь… Не трогайте меня, я спать хочу. Не трогайте меня, никто, слышите?…

Бормоча, Кано свесился с постели и с большим трудом отыскал на полу свои штаны. К поясу были подвешены ножны, он попробовал вытащить клинок – и не сумел.

– Давай ты…

Сана извлекла небольшой кинжал с серебряной чеканной рукоятью. По ней, к широкому основанию клинка, среди сплетенных веток шла, опустив голову, пышнохвостая лиса.

– На что он тебе?

– Это «Лисичка». Знаешь, какой у нее гейс? Не пить человеческой крови…

Сана поняла, что это – один из ритуальных ножей Кано, и только удивилась, что взрослый человек таскает такую вещь на поясе, как мальчишка.

Кано взял «Лисичку» и положил ее на постель между собой и Саной, рукоятью к подушке, острием к ногам. Это означало – я тебя не трону, и ты меня не тронь.

– Не больно-то и хотелось, – ответила на этот жест Сана, но Кано, кажется, ее уже не слышал.

Наутро он поднялся с постели бодрый, свежий и готовый на подвиги.

Зато Сана была в прескверном настроении.

Ровно в одиннадцать двери семейного салона «Дара» открывались для всех желающих – и люди наверняка уже собирались туда, чтобы записаться на прием к Сане по льготным расценкам. Она прекрасно представляла себе состояние Изоры и даже нюхом чуяла несколько мелких скандальчиков, которые ждут подругу, когда выяснится, что никакой целительницы Саны в салоне нет и не предвидится. Да и поиск женихов через Интернет, кажется, временно отменяется – понадеявшись на Дару, Изора не пригласила никого, кто бы имел опыт работы в Сетях и знал английский язык. А Дара сейчас не в том состоянии, чтобы работать с людьми…

– Ты на вокзал? – спросила она Кано, подавая ему утренний кофе, как полагается, крепкий и в маленькой толстостенной чашке, со стаканом холодной воды.

– Да я же тут должен остаться, – возразил он.

– У тебя дела? – спросила Сана, как будто не было его ночных откровений.

– Ну… вроде того…

Кано задумался. То ли он не хотел говорить, что его по праву крестного зачем-то оставил в этом городе Фердиад, то ли сам не понимал причины своего решения так отчетливо, как понял ее ночью, пьяный в хлам.

– Знаешь что? Ты бы не хотел малость подзаработать?

– Где?

– В салоне у Изоры.

– Она открыла салон?

– Ну да! Как раз сегодня и открывает.

– А ты? – удивился Кано.

– А я с ней поцапалась. Потом, конечно, разберемся, но сейчас я к ней первая идти не могу. А без меня она не справится.

– Давай адрес, – подумав, сказал Кано. – Ты у нас, конечно, молодец, но целитель второго посвящения для провинциального салона – это солидно. Я ей помогу раскрутить дело.

О том, что он ночью спьяну назвал себя плохим целителем, Кано тоже успешно забыл.

День, назначенный для открытия салона, у Саны был пуст – ни одной клиентки и ни одного клиента она не взяла, чтобы всецело принадлежать салону, и на тебе! Сиди вот и кукуй!

Вынужденный отдых можно было потратить на уборку… повесить новые шторы, Сана обожала менять шторы… можно было и по магазинам пройтись…

В конце концов совесть чиста – с таким помощником, как Кано, Изора не пропадет. Может, даже возьмет его к себе на жительство, и это будет лучше, чем роман с шоферюгой…

Тут Сана уронила на пол салфетку с пятнами от кофе, хмыкнула и задумалась – уж не было ли это решение подсказано Фердиадом? Не для того ли Фердиад оставил в городе Кано, чтобы тот нашел Сану и через нее проник в семейный салон «Дара»?

Но Кано уже ушел.

Озадаченная и уже недовольная своим решением Сана взялась наводить порядок. Прежде всего следовало застелить постель. Она сдернула одеяло, сорвала простыню, чтобы как следует встряхнуть и сложить ее, и тут услышала стук.

Это упала на пол позабытая Кано «Лисичка».

Глава пятнадцатая Наваждение

Год начался тревожно – Дара полагала, что все ее проблемы успешно разрешила старая Буи, но оказалось, нет! Скорее уж, зловредная старуха перевесила на Дару часть своих безумных забот.

Диармайд!

Что такое «Диармайд»?

Допустим, имя, говорила себе Дара, допустим, очень древнее имя, допустим, даже хорошо знакомое имя! На Курсах, кроме всего прочего, рассказывали и предания о великой любви – во-первых, затем, чтобы воспитать почтение к древности, богатой сильными чувствами, а еще – показать магические обычаи в их первозданном виде. До того много интересного рассказывал Даре Фердиад – так разве она знала тогда, что нужно внимательно слушать?

Эта история сильно смахивала на сюжет «Тристана и Изольды», но была намного старше. Короля Марка в ней звали Финном, его молодую жену Изольду – Грайне, Тристана – как раз Диармайдом. Диармайд из чувства верности своему дяде и повелителю не хотел похищать влюбившуюся в него Грайне. И тогда она произнесла гейс…

Что это был за гейс? Чем она закляла Диармайда? Попытки вспомнить были бесполезны. Но он, надо отдать ему должное, сопротивлялся долго и, странствуя с Грайне, всякий раз, готовясь ко сну, клал между ней и собой обнаженный меч. Потом, конечно, перестал…

И кончилось все очень плохо – Финн погубил обоих.

Дара, как всегда, считала, что главное – правильно поставить вопрос. А уж тогда легко будет найти ответ. Вопрос прозвучал так: при чем тут старуха Буи? Какое отношение имеет сумасшедшая сида к чужому любовнику?

Вот и все, что предложила память. А здравый смысл подсказал: не исключено, что Диармайдов в то время и в тех краях было примерно столько же, сколько на Руси – Иванов. Если так, то у сумасбродной Грайне был свой Диармайд, а у старухи Буи, естественно, свой. И умозрительный поиск бесполезен…

Да! И еще Диармайд обладал «пятнышком красоты»! Именно так было сказано – и речь шла не о простой родинке. Что-то иное придавало Диармайду столько обаяния, что не нашлось бы женщины, способной перед ним устоять…

Дара вспомнила прилетевший из-за моря голос. Голос и слова. «Пятнышко красоты», очевидно, имело какие-то странные свойства – как фотон, могло существовать в виде частицы и в виде волны…

Волна… Море…

Так, значит, тот самый Диармайд?

Загадка не поддавалась логике, а жизнь продолжалась, второе января было уже рабочим днем, и Дара впряглась в привычный труд целительницы, оставлявший, кстати, очень мало времени на размышления о неуловимом и возвышенном.

Она послала зов Сане и Изоре, получила спокойные ответы. И у той, и у другой все было в порядке. Хотя Изора беспокоилась за Сашку, но без конкретных поводов для тревоги: девочка училась, все свободое время проводила дома или там, где ее видели матери институтских подруг, – в бассейне, на аэробике, в библиотеке, в гостях.

Это спокойствие Даре не слишком понравилось – девчонка затаилась. Фердиад – не тот, кого легко выбросить из головы. Сама Дара была гораздо старше, когда ей это наконец удалось.

Впрочем, не нужно забывать, что девочка выросла в окружении целительниц, напомнила себе Дара, и знает, откуда у иных магических трюков ноги растут. Внутренне она готова к разумному и осознанному сопротивлению – не то что девятнадцатилетняя Дара. А насиловать ее Фердиад не станет – он по своей природе высокомерен, решителен, но не груб… Возможно, он немного подождет – пока взойдут брошенные им семена и Сашке потребуется мужчина…

Тут мысль сделала зигзаг.

Сашка Сашкой, а как же я – спросила себя Дара, поскольку нельзя, в самом деле, столько времени обходиться без мужчины – тут не то что голос Диармайда услышишь и море, подступившее к третьему этажу, увидишь, а вообще однажды проснешься в палате для буйных…

Но Дара не хотела возвращаться к тому, с кем рассталась незадолго до всей кутерьмы с гейсами. В таком возвращении был привкус поражения.

Она огляделась по сторонам – по улицам ходили и ездили на иномарках вполне подходящие мужчины. Вот только один у них у всех был недостаток – Дара очень остро ощущала пошлость, а они, все вместе взятые, олицетворяли собой Пошлость с большой буквы. И дело было вовсе не в легкой, уже необходимой организму почти как кислород, матерщине, и не в генитально-фекальных анекдотах, а в какой-то невероятной тупости этих мужчин, которая проявлялась исключительно в отношении женщин – бизнесом они занимались вполне успешно и даже с выдумкой.

Эту пошлость она ощутила уже в новогоднюю ночь, от нее, собственно, и сбежала на чердак отеля, где обнаружила светлое пятно на полу…

И вновь Дара правильно поставила вопрос: почему она раньше не придавала этой ерунде такого глобального значения?

Ответ был предельно лаконичен: Диармайд.

Несуществующий в Этом Мире, весь принадлежащий Другому Миру Диармайд. И даже так: светлое пятно на полу по имени Диармайд!

Безумие!

Более того – кроме безумия как такового Дара рисковала своей силой.

То, что она испытала ночью, услышав голос Диармайда, понятно, не было любовью, и рядом с любовью не стояло! И все же, и все же… Дара пыталась уязвить себя поговорками про пуганую ворону, что куста боится, и про кретина, который, обжегшись на молоке, дует на воду. Поговорки соответствовали действительности.

А голос, будь он неладен, звучал!

Он зазвучал однажды, когда Дара слушала пожилого мужчину, долго и нудно толковавшего о своих проблемах с женой, тещей и двумя любовницами, секретаршей и студенткой-практиканткой. Мужчина врал, он хотел выглядеть одновременно праведником и плейбоем, он даже завирался – Дара слушала, привычно отслеживая несостыковки в этом унылом, как осенний дождь, монологе, и вовремя задавая наводящие вопросы. Мужчина хотел наладить потенцию и полагал, что вот сейчас сидящая перед ним серьезная женщина дунет, плюнет – и плоть радостно воскреснет! Такие чудеса Дара, конечно же, творила – но наедине и для собственного употребления. Пациент с ее точки зрения был совершенно неаппетитен.

Он уже пошел по второму кругу, перечисляя претензии жены и капризы студентки, Дара перестала слушать – подробности совершенно механического, без малейшего участия души, секса ее мало интересовали, и тут ей захотелось, просто захотелось задать тот свой, неожиданный и немного растерянный вопрос:

– Диармайд, а что такое нежность?

Желание обрело плоть – и в полной тишине прозвучал ответ:

– Это мои пальцы на твоей груди…

Дара уставилась на клиента, зажмурилась, открыла глаза – и наконец-то услышала его бормотание.

– Спасибо, я поняла, – бесцеремонно прервала она бедолагу. – Я согласна вас лечить.

И быстро написала ему на листке дату и время двух следующих визитов.

Есть старая восточная история про лекаря, который обещал успешное исцеление только в том случае, если больной не будет думать про белую обезьяну. Согласитесь, в обычной нашей жизни есть о чем размышлять и кроме приматов, а примата-альбиноса наше подсознание самостоятельно выкинет на поверхность разве что в кошмарном сне. Однако запрет вызывал именно то, на что лекарь рассчитывал! И старый хитрец с полным основанием отказывался возвращать деньги за неудачное лечение.

Вот и у Дары завелась белая обезьяна.

Хуже всего было то, что целительница стала тщательно контролировать все проявления своей силы и способностей. А что из этого получается? Да ничего хорошего.

В целительстве очень важно ввести в измененное состояние сознания не только больного, но и себя. Больного – проще, на то отработанные приемы есть, себя…

Раньше у нее это выходило естественно. С самого начала.

Много лет назад компания девчонок выехала на озерный пляж, нашла тихое местечко и расположилась с намерением провести весь день, до вечера. То ли перекупались, то ли перегрелись на солнце, а жарились до легкого дымка от плеч и спины, но одной подружке стало сильно не по себе. Остальные уже собрались вызывать «скорую».

Дара не была лидером в этой компании, попала туда случайно – увязалась за троюродной сестренкой. Пока девчонки ахали и хлопотали, она держалась в сторонке. Но наступила минута, когда сразу две побежали искать телефон-автомат, бывший чуть ли не в полутора километрах от тихого местечка, в поселке, третья, ее сестренка, пошла вдоль берега просить помощи у добрых людей (природа и тут взяла свое – девушка, сама того не сознавая, обращалась главным образом к парням, игравшим в мяч), а Дара осталась охранять больную.

Та лежала в тени, бледная и несчастная, закрыв глаза. Дара подумала, подумала – и, на четвереньках подобравшись к ней, села на пятки и внимательно посмотрела ей в лицо. А когда отвела взгляд, оказалось, что ее собственные руки чуть приподнялись в воздухе, растопыренные пальцы подрагивают и чувствуется легкое онемение.

Дара с силой растерла себе руки – до жара в ладонях, Потом положила их на щеки больной, и пальцы сами потянулись к вискам. В тот же миг она перестала слышать шум – все отдаленные голоса и музыку с пляжа. Но как раз этого она и не заметила.

Пальцы тихонько перебрали незримые крошечные клавиши на висках и сами потянулись в волосы, Дара позволила им это. Она, то прикасаясь к коже, то оставляя между руками и телом больной зазор в долю миллиметра, делала мелкие круги, невольно раскачиваясь и закрыв глаза. Почему так нужно делать – она не знала, даже не было страстного желания помочь. Сила, жившая в ней, требовала опыта, появились условия для опыта, и Дара взялась за дело спокойно и уверенно – хотя и не умея объяснить разумно свои действия.

– Пусти-ка, – услышала она мужской голос, и тут же рядом с ней оказался стоящий на коленях мужчина. Его руки легли поверх ее рук, и он стал направлять ее движения, несколько расширяя круги.

Ей и это не показалось странным – человек пришел на помощь, и только.

Девушка раскрыла глаза.

– Спасибо, – смущенно сказала она, – мне уже легче. Это что было, обморок?

– Тебе нужно немного отдохнуть в тени и ехать домой, – ответил мужчина. – А ты останься.

Тут только Дара поглядела ему в лицо – и не смогла отвести глаз.

А надо сказать, что незадолго до того она чуть ли не на спор лишилась невинности.

С невинностью была особая песня – пестуя и лелея в себе свою безнадежную любовь к Артуру, она близко не подпускала тех, кого считала простыми смертными. Поэтому, как полагали более опытные подружки, засиделась в девках. Троюродная сестренка на правах родственницы даже выругала ее за несовременность. Дара завелась. А среди тех немногих кандидатов, с кем она общалась (тогда она как раз училась на факультете иностранных языков, который, как известно, факультет невест, мальчиков туда не заманишь), был парень из студенческого клуба, общий приятель и любимчик, которого она ценила как раз за то, что почти не приставал.

У нее хватило то ли ума, то ли глупости честно объяснить ему ситуацию и попросить о помощи. Парень, добрая душа, не отказал. Несколько недель они встречались – пока, как показалось Даре, он не передал ей весь свой опыт, опыт двадцатидвухлетнего балбеса, перебравшего полдюжины ровесниц и еще не прошедшего школы у опытной женщины.

И все же расставание было ей неприятно. Хотя и правильное, и запланированное расставание…

Так вот, мужчина, которого она увидела, был далеко не мальчик. Высокий и тонкий, в светлой, расстегнутой на груди рубашке и светлых брюках, темнобровый и беловолосый, он, хотя ее руки уже убедились в материальной природе его рук, показался прозрачным потусторонним явлением – так был красив.

Очевидно, он знал, как его внешность действует на женское воображение. И если еще прибавить внимательный, в меру настойчивый взгляд зеленых глаз, необычайно выразительных глаз странноватого, но красивого разреза…

– Вы врач? – спросила Дара.

– Врач, – согласился мужчина. – Мне нужно кое-что объяснить тебе. Поэтому все уедут, а ты ненадолго останешься со мной. Потом я провожу тебя на автобус. Не бойся, это будет всего лишь разговор.

Дара и не боялась. Хотя бы потому, что не считала себя достойной мужского внимания этого спокойного и уверенного красавца.

– Девочки побежали «скорую» вызывать, – сообщила она.

– Автомат сломан, – ответил он.

Ответ ее не удивил – во-первых, мужчина сам мог в этом убедиться, если пришел к озеру не со стороны шоссе, а через поселок, во-вторых, этот автомат, скорее всего, сломан круглогодично, и не надо быть пророком…

– Я приду за тобой, – пообещал он. И действительно пришел, когда компания засобиралась с озера домой. Явился и поманил Дару. Она, уже с сумкой в руке, подошла.

– Идем, – сказал он. – Никто не заметит, что тебя нет.

Она все же задержалась и увидела, как подружки, и сестренка в их числе, уходят, даже не обратив внимание на отсутствие Дары.

Мужчина привел ее к дубу на берегу и велел прислониться к дереву спиной.

– Чувствуешь? – спросил он.

– Да, – неуверенно ответила она.

Волнение, вполне естественное (мужчина увел Дару довольно далеко от пляжа, они были тут совсем одни и непонятно для чего) куда-то ушло. Дерево непостижимым путем изменило ей дыхание, вдохи и выдохи стали реже, грудь поднималась выше и живот проваливался глубже. Дара втянулась в процесс нового дыхания, а мужчина смотрел на нее и одобрительно кивал, пока не решил, что на сей раз с нее довольно.

– Дерево, которое прожило столько лет, становится сильным и священным. Запомни его. В ваших краях оно одно такое. Если заболеешь, приезжай сюда лечиться.

– Вы кто? – опять забеспокоившись, спросила Дара.

– У меня странное имя, – сказал мужчина. – Я знаю, о чем ты думаешь. Очень скоро мы будем вместе. Но это произойдет по твоему желанию, по твоему желанию, по твоему желанию…

Вот так он в ней это желание и разбудил, будь он неладен!

Дара вернулась домой еще засветло. Он сдержал обещание и проводил ее на автобус. Она не могла заснуть до трех ночи. Ей все слышался его звучный голос и прямо в глаза летели его зеленые глаза…

Несколько дней Дара ходила очумелая. Все вылетело из головы, и Артур, пожалуй, первый. Человек со странным именем не назначил встречи, не взял телефона, не дал своего – просто пообещал вернуться. Велика ли цена таким обещаниям?

Настала ночь, когда она открыла окно, ощутила лицом свежий ветер и позвала, сперва тихонько, потом громче:

– Фердиад! Фердиад!

Самой ей казалось, что она выполняет обряд, очень древний и очень сильный. Состояние ее было таково, что она не удивилась, уловив ответ Фердиада. Он показал ей то место, куда она, спустившись, должна была прийти. Во дворе рос вяз о трех стволах – туда и позвал ее Фердиад, там и поцеловал впервые.

– Сейчас я не могу взять тебя с собой, но скоро и мои, и твои обстоятельства изменятся… – сказал он, и в это же время в небе загалдели незримые птицы. Фердиад прислушался и несколько раз кивнул.

– Какие обстоятельства?

– Увидишь в свое время. Через четыре месяца, может, через пять. Ничего не бойся, я приду за тобой вовремя.

– Это сон, – ответила Дара. – Во сне все бывает именно так.

Она имела в виду, что минуты, когда пробегала через квартиру, спускалась по лестнице и пересекала большой двор, совершенно отсутствовали в памяти. Вот она у окна – и тут же под вязом, ощущая на плечах руки Фердиада.

– Мы будем вместе, и ты никогда об этом не пожалеешь. Только береги силу, не разбрасывайся, тебе еще учиться и учиться. Я сам всему научу тебя. Что бы ни случилось – ты знай, что я приду и заберу тебя.

Случилось за четыре месяца вот что: отец с матерью вдруг собрались менять местожительство, отцу предложили повышение по службе, обязательно связанное с переездом, нашлась в далеком городе работа и для матери. Но вскоре после новоселья большой служебный автобус, который вез родителей и их новых соседей утром на завод, сорвался с моста в реку.

Дара осталась совсем одна.

Фердиад дал ей три недели на то, чтобы оплакать родителей и хотя бы чуточку успокоиться. Тогда лишь появился, поцеловал в висок и велел собираться.

– Ты знал об этом, знал, знал! – рассердилась Дара. – Ты же мог сказать! Они бы никуда не поехали!

– Это не было связано с отъездом, просто им на роду было написано погибнуть вместе. Однажды они опрометчиво этого пожелали – умереть вместе и не от старческих хвороб. А три сестрицы Морриган в таких случаях имеют чересчур тонкий слух. Вот оно и случилось.

– Какие сестрицы Морриган?

– Узнаешь.

И потом, когда они уже стали близки, после близости он укладывал ее рядом с собой, ее голову – себе на плечо и рассказывал о мудрой Бриг, о королеве Медб, о племени богини Дану и зеленых холмах, о копье Луга и мече Нуаду, о птичьих голосах, в которых звучит будущее, если уметь слушать.

– Тебе мешает твое имя, – сказал он однажды. – Не имя, а пирожное с кремом. Будешь Дарой.

Некоторое время спустя он, уже называя ее Дарой, привел ее на Курсы и позаботился о том, чтобы Эмер именно так окрестила ее при первом посвящении.

Кроме того, он всегда хвалил ее густые темные волосы.

Именно поэтому Дара, уйдя от Фердиада ПЕРВОЙ, остриглась чуть ли не наголо и очень хотела бросить холодные неживые пряди ему в лицо, обозначив тем самым разрыв навеки. Сам-то он заботился о своей платиновой шевелюре, в свободное время расчесывая ее костяным гребнем по сорок раз – и Дару этому обучил.

Волосы давно отрасли, исправно собирали в себе и хранили силу, зрелую силу опытной целительницы, вот только ее состояние души было совсем неподходящим для работы.

Наваждение по имени «Диармайд» вроде бы не совсем подпадало под определение гейса, искаженного старухой Буи, однако сильно смахивало на то непрестанное томление, которое напустил на Дару Фердиад в день их первой встречи.

А ведь Фердиада она в конце концов полюбила…

Не очень-то обрадовали Дару эти расклады. Но жизнь продолжалась, январь начался и развивался по своим январским законам, в полном согласии с фазами луны.

Наступил день, когда, потратив на клиента лишнее время, Дара поняла, что опаздывает на важную встречу. Такси поймать никак не удавалось, зато в десяти шагах от нее к остановке подошел троллейбус, еще совсем пустой – это была остановка сразу после кольца. Дара сосредоточилась, послала приказ водителю – и он проехал чуть дальше, чем собирался.

Дара влетела в троллейбус первой, пробежала несколько шагов и ухватилась за поручень, Следом ввалилась толпа, ее тут же зажали, шевельнуться стало невозможно.

Водитель был тот еще! Машину мотало и трясло, пока пассажиры не принялись орать:

– Эй! Ты, козел! Не дрова везешь!

Дара только усмехалась. Ей, как ни странно, нравился этот простецкий городской быт. При всех мелких неудобствах он развлекал ее, пожалуй, больше, чем общество целителей на праздниках годового круга. И она имела для этого все основания – когда из года в год видишь одни и те же стареющие лица, слышишь практически одни и те же новости, возникает вполне нормальная реакция отторжения.

Через несколько остановок она пробилась к выходу. Тут случилось маленькое происшествие – то ли пьяного, то ли очумелую бабку вынесло на проезжую часть, водитель резко затормозил, всех мотнуло и качнуло.

Дана вцепилась в поручень, а на ее руку совершенно естественно легла другая рука – мужская. И, когда троллейбус опять прибавил ходу, а пассажиров в очередной раз тряхнуло, рука никуда не исчезла.

Дара посмотрела на нее с интересом: тот, кого она не видела, был не работягой – ногти ровно подстрижены и чистые, запястье тонкое, пальцы длинные. Пальцы, созданные для струн и клавиш, подумала она, но не гитара возникла в ее воображении, а маленькая арфа, из тех, что носят на ремне, перекинутыми через плечо.

И не успел оформиться перед внутренним взором силуэт человека с этой самой арфой за спиной, как дверь отворилась и, чтобы не шлепнуться на асфальт под напором рвущейся из троллейбуса толпы, Дара выпрыгнула сама.

И встала, на секунду окаменев.

Это была рука Диармайда!

Троллейбус укатил, а она смотрела вслед, сильно своим прозрением озадаченная…

Зимний вечер образовался прямо на глазах, вот только что был белый день, и вдруг Дару окружил синий вечер, и прямо над головой вспыхнули голубые буквы неоновой вывески, и кобальтового цвета машина притормозила рядом, знакомый водитель спросил, не нужно ли подвезти, и сквозь стекло цветочного киоска она увидела то, чего природа не создавала, а лишь голландские коммерсанты могли до такого додуматься, зарабатывая свои ненаглядные гульдены, – синие розы и гвоздики…

Это Фердиад добивается, чтобы я опять попала под гейс, подумала Дара, это он воду мутит, ему непременно нужно, чтобы я обратилась к нему за помощью. Но почему он изобрел Диармайда, а не присылает мужчину из плоти и крови, умного и сексапильного?

А потому, ответила она себе, что полюбить просто мужчину ты уже не в состоянии, тебе нужно больше, чем просто мужчина. Вот ведь Артур – чем плох? А не получилось!

Но ведь может же такое быть, что Фердиад тут ни при чем?

Только один человек мог ей помочь разобраться в этом запутанном деле – первая крестная Эмер. Стало быть нужно опять ехать к Эмер…

Дара минута в минуту вошла в вестибюль большого офисного здания, где назначила встречу с подругой и ее мужем, они собирались вместе поужинать в приличном месте. И тут же ее мобильный зазвонил.

– Поднимайся ко мне наверх, – сказала подруга. – Славик немного задерживается, мы хоть кофе попьем.

В это время все спускались в лифтах вниз, наверх хотела одна лишь Дара.

Она вошла в кабинку и поехала. Лифт остановился на неизвестном этаже и двери разъехались – кто-то случайно нажал вместо кнопки «вниз» кнопку «вверх». Поняв, что желающих войти нет, Дара прикоснулась к кнопке «ход».

Но она успела бросить взгляд на сгрудившихся перед лифтом людей.

Ясные голубые глаза глянули на нее поверх темных очков, глянули внимательно, и даже какой-то вопрос успела она прочитать во взгляде…

И тут же двери сомкнулись, лифт плавно устремился вверх. Дару качнуло, она ухватилась за поручень и справилась с мгновенным головокружением.

Это были глаза Диармайда.

Глава шестнадцатая След Диармайда

Дара послала Эмер предупреждение о своем приезде, но крестная как раз затеяла варить эликсир для обновления тела из тридцати двух составляющих. Она предупредила внучат, и дети встретили гостью не хуже взрослых – отвели в гостиную, где уже был накрыт стол, усадили и предложили завтрак. Конечно же, она не могла спокойно есть, видя, как малыши смотрят на печенье и толстый кекс, и в конце концом за столом, потеснившись, уместились все.

Наконец-то Дара смогла их сосчитать.

Самых маленьких оказалось трое, и все – крепенькие мальчики. Она бы им дала от трех до четырех лет, но, зная, как пестует малышей Эмер, какими травами их выпаивает, уменьшила возраст ровно на год.

Затем шли две девочки-близняшки, пятилетние, еще один мальчик, чуть постарше, и девочка лет семи-восьми. Вся эта компания шумела и галдела – как обычно галдят жизнерадостные и не знающие лишних запретов малыши. В конце концов они вовлекли Дару в беседу, и когда Эмер в рабочем фартуке спустилась из лаборатории, она обнаружила крестницу сидящей на троне, изготовленном из перевернутого стула и низкой скамейки, накрытых ковром, малышей же – на полу, вокруг нее, а также услышала давно знакомую историю.

– И вот Сетанта увидел мертвого пса и растерялся. Он знал, что убить сторожевого пса – преступление, а этот принадлежал – помните, кому?

– Куланну! Кузнецу! К которому все шли на пир! – ответили дети.

– И это был настоящий сторожевой пес, он умел не только охранять дом и кузницу, но если бы Куланну пришлось пойти на войну, пес пошел бы вместе с ним и тоже стал сражаться. Тогда так было принято – в бой шли пешие воины с мечами и копьями, короли и вожди ехали на колесницах, а еще за колесницами вели своры боевых псов…

– А верхом? – спросил старший мальчик. – На лошадях? Тоже воевали?

– Знаешь, люди только запрягали коней в колесницы. А верхом ездили одни жители зеленых холмов – сиды. Если люди видели всадника, они сразу понимали, что перед ними сид или сида. И старались с ним не связываться – ведь сиды очень хитрые и мстительные.

Тут Эмер невольно подумала о Фердиаде.

– Так вот, Сетанта увидел, что своим серебряным шаром убил пса, и очень расстроился. А тут еще прибежали король Конхобар и друид Катбад. Они боялись, что пес загрыз Сетанту, и успокоилась, только когда увидели мальчика целым и невредимым. Король и друид понимали, что мальчик не так уж виноват, и предложили ему, чтобы он сам рассудил, как теперь быть. Сетанта думал, думал и вот что он придумал. Ведь от него попросили честного и справедливого решения, взрослые ему доверяли, он не мог их подвести… не то что некоторые…

Эмер усмехнулась – внуки уже явно успели друг на дружку наябедничать.

– И вот король спросил: какое решение ты принял, малыш? А Сетанта ответил: найдите мне щенка той же породы, я буду его растить, пока он не станет таким же сильным, смелым и умным, как тот пес. Тогда король спросил: а как же быть кузнецу Куланну, который остался без сторожа? И Сетанта ответил: пока щенок не вырастет, я сам буду служить вместо него и охранять стада, имущество и землю Куланна. И знаете, что сказал друид Катбад?

Дети соблюдали правила хорошего тона – притворились, будто не знают.

– Катбад сказал: прекрасное решение, и теперь тебе в память об этом решении нужно дать другое имя. Был ты Сетанта, а станешь Кухулин, что значит «Пес Куланна»…

– А на каком языке? – спросила одна из близняшек.

– На очень древнем, – ответила Дара, а Эмер вздохнула. – И с того времени все звали Сетанту Кухулином, так это имя за ним и осталось. И Кухулин стал славным воином…

– Как бабушка? – перебил малыш. – Ее тоже звать Аней, а потом ее назвали Эмер!

– Ну, твоя бабушка не воин, а целительница, ты уже должен знать, что это такое, – тут Дара ощутила присутствие Эмер и повернулась.

– Привет и гроздь рябины! – воскликнула она, вставая, потом поклонилась, коснувшись пальцами земли, и тогда только крестная с крестницей обнялись.

От Эмер пахло знакомым пряным травным настоем. Дара подумала, что нужно будет попросить у нее пузырек эликсира. Сана неплохо подправила ей бедра и живот, но такую работу нужно регулярно подделывать, а эликсир стоит себе в темном месте и стоит, пьешь его понемногу и горя не знаешь.

– Думаешь, они не знают про Кухулина? – спросила Эмер. – Это их любимая сказка! В этом доме играют в Кухулина, в похищение быка из Куальнге и в приключения Фергуса, сына Лейте.

– Не играют ли они часом в Диармайда?

Эмер внимательно посмотрела на Дару.

– Пойдем, – сказала она, приняв сообщение о странностях вокруг этого имени не хуже, чем если бы прочитала его по бумаге. – Племя богини Дану, немедленно навести порядок, убрать посуду, поставить стулья как полагается! И если кто-то опять полезет без спросу в холодильник, мороженое у него в животе станет лягушкой. И будет громко квакать.

Дети засмеялись.

– Ничего не боятся, – шутя, пожаловалась Эмер. – Не дети, а маленькие сиды. Ну, живо! Через полчаса приду – проверю!

Она взяла со стола свой большой термос и увела Дару к себе в кабинет, усадила, налила две чашки кофе с кардамоном и сама села напротив.

– Какое к тебе имеет отношение Диармайд старой Буи?

– Сама бы я хотела это знать!

И Дара стала рассказывать все подряд, вплоть до своих попыток вспомнить предание о Грайне и Диармайде.

– А я ведь никогда не задумывалась, что там у старухи в башне, – сказала Эмер. – Ее безумие таково, что в подтверждениях не нуждается. Ну, поет она там колыбельную пустому месту – так и пусть поет, лишь бы чего похуже не выдумала. Предание же я знаю немногим лучше, чем ты. Никакой пользы для наших дел в нем нет.

– Может быть, ты помнишь, какой гейс наложила Грайне на Диармайда, чтобы он ее похитил? – спросила Дара.

– Обычный женский гейс: позор и насмешка на твои уши, если ты не уведешь меня! При этом еще нужно успеть схватить мужчину за уши. Хотя сдается мне, – тут Эмер тихонько засмеялась, – что «уши» – эвфемизм, а хватать следовало за что-то другое.

Тут рассмеялась и Дара.

– Погоди веселиться! – одернула ее Эмер. – Вот сейчас я вспомнила кое-что не такое невинное! Когда Грайне вынудила Диармайда похитить себя, они долго скитались вместе, но он к ней не прикасался. Ложась спать, он клал между ней и собой нож. Но вот однажды они переходили вброд реку. Грайне подобрала подол, и вода смочила ей ноги гораздо выше колен. И тогда Грайне воскликнула: «О вода, ты смелей Диармайда!» Только после этого он сделал ее своей…

– Языкастая была особа, – заметила Дара. – Провокация в чистом виде.

– Я тебе не о провокации, я тебе – о воде!

– Думаешь?…

Сперва пришло море, и лишь когда, стоя у открытого окна, Дара приветствовала это море Другого Мира, прилетел голос…

Можно ли считать это доказательством? И – доказательством чего?

– Я все же не верю, что это – ТОТ Диармайд. Даже если ТОГО старая Буи забрала в Другой Мир… – Дара задумалась. – Если бы она его забрала, то я бы увидела его так же отчетливо, как ее! А я видели даже не тень, а след от тени…

– Возможно, ты видела то, что ей было угодно предъявить тебе, – возразила Эмер. – Не забудь, она – сида и умеет налагать чары.

– Но, крестная! Разве в Другом мире тоже накладывают чары?! Зачем?

– Хороший вопрос…

Эмер надолго замолчала. Она отпила остывшего кофе и налила себе еще, потянулась рукой за печеньем, взяла кружок (с орехами – отметила Дара), но грызть не стала.

– Конечно, я не верю старухе, – сказала Дара. – Я смотрю на нее глазами целителя и, возможно, не вижу чего-то значительного. Мне кажется, она подгоняет факты под свое безумие. Ей хочется, чтобы море приходило за тем Диармайдом, которого она когда-то любила, и она решила, что он должен жить вечно. Но жить он может только во сне! Тогда все довольны – и она, и море, и птицы!

– К чему ты клонишь?

– Сама не знаю… Вот – она сочинила себе Диармайда. Она вообразила себя той самой Грайне. Логически рассуждая, так ДОЛЖНО БЫТЬ. И море, которое пришло к башне в Другом Мире, – ее фантазии дело. Для чего-то ей нужно было навести на меня чары. Пока речь идет о Другом Мире – все понятно! А вот как море попало в Этот Мир?

– Энергетическая подвеска? – предположила Эмер. – Она заякорила тебя на имени «Диармайд» и на словах колыбельной. Правда, для чего ей это понадобилось, я не знаю.

– И я не знаю. Но если это не проказы сумасшедшей сиды, к которым потом подключился Фердиад, значит, Диармайд все же существует.

– Ты не допускаешь, что он – тоже сид? Как сама Буи? Как…?

– Как кто? – удивившись внезапно оборванной речи, спросила Дара.

– Как прочие обитатели Другого Мира.

Дара помотала головой.

– Нет, крестная. У Буи горячая кровь, поэтому ее всегда тянуло к людям! Если бы ты слышала, как она пела о мужчинах, ты бы поняла… Она не полюбила бы сида, и уж во всяком случае не стала бы ему петь колыбельных. Диармайд, если он только существует, – человек!

– Откуда такая уверенность?

Дара пожала плечами.

– Ты же не видела его! Ты знаешь только имя, а имя можно дать кому угодно и – любое!

– Я слышала его голос, – глядя на узор столешницы, упрямо сказала Дара. – Это был голос человека, мужчины… Если это наваждение – то очень профессиональное наваждение!

Дара, вспомнив, как от Диармайдова ответа у нее пол поехал под ногами и сами собой закрылись глаза, несколько смутилась и опустила глаза. Когда же подняла – оказалось, что Эмер смотрит на нее, словно задавая безмолвный вопрос.

Смысл вопроса был неуловим, и потому Дара ничего не ответила.

– Голос мужчины? – переспросила крестная. – Вот теперь я задам самый главный вопрос – уверена ли ты, что это не был твой собственный голос?

– Уверена! Он произнес слова, которые мне бы и на ум не пришли!

Тут Дара слукавила.

Тогда, в новогоднюю ночь, она и вопрос-то задала именно такой, который просто не должен был прийти ей в голову. В ее трезвую голову, озабоченную важными задачами профессионального целительства… впрочем, не такую уж трезвую после обязательного шампанского…

На другой вопрос Диармайд бы и не отозвался, но этот, перелетев через море, очевидно, разбудил его. И он, еще не открыв глаз, ответил так, как мог ответить только он. Или же тот, кто напустил на Дару наваждение, очень глубоко все продумал и просчитал варианты ее полуночных нетрезвых вопросов!

– Значит, что мы имеем? – подвела итог Эмер. – То, что с тобой происходит, опять тебе мешает! Во второй раз искать старуху Буи и просить ее исказить гейс – извини, нелепо!

– Я хочу понять, что это такое, и тогда станет ясно, как от этого избавиться. Я приехала к тебе, потому что у тебя – вот это.

Дара показала на полки, уставленные бобинами с пленкой.

– Стало быть вот тут ты решила найти след Диармайда?

– Да.

– Чтобы избавиться от наваждения?

– Ну… да.

– Послушай, – сказала Эмер. – Тут записей на много часов. И все равно неизвестно – найдешь ли ты то, что даст тебе подсказку.

Дара посмотрела на полки с бобинами.

– Там много из того, что считается пропавшим. Я другого боюсь – действительно ли все эти тайные знания, которые передавались из уст в уста, мне нужны.

Вовремя сказавшая «довольно» вздохнула.

– Разумно. Нет, конечно, они будут тебе во вред – если ты захочешь пустить их в дело. Но другого способа найти след Диармайда я не вижу – уж если сиды из Другого Мира ничего об этом деле не знают, то и никто не знает. Я знаю, чем рискую, пустив тебя сюда и дав тебе эти пленки.

– Ты многому научила меня. Наверно, исподволь ты вложила в меня и способность вовремя сказать «довольно»…

– Не знаю. Просто иначе я тебе сейчас помочь не могу… Вот кофе, вот наушники. Сейчас принесу бутерброды и настрою технику. Я каждый раз настраиваю заново, а потом сбиваю настройку – мало ли что? Вот бумага и ручка. Что еще?

– Этого хватит, – и для того, чтобы увеличить обычную силу, необходимую для бдения, Дара вынула из волос «Змейку». Волосы упали вдоль щек и вдоль спины.

– Напрасно ты их расчесываешь на прямой пробор. Из-за этого ты с твоим носом похожа на ястреба, – сказала Эмер.

– Не челку же мне выстригать.

– Почему бы и нет? Я же выстригала.

Примерно сутки спустя Дара вышла из кабинета.

Она спустилась вниз, нашла детей, попросила отвести ее к бабушке. Эмер отыскалась в саду, где проверяла яблони – зима выдалась снежная, после сильной оттепели крепко приморозило, образовался наст, и она боялась, что зайцы, не найдя корма в лесу, придут объедать плодовые деревья. Увидев, что Дара в одной лишь шали идет к ней по дорожке, Эмер замахала на нее руками.

– Домой, домой, простынешь!

– Вылечишь! – беззаботно ответила Дара.

– Нашла?

– Что-то нашла – сама не знаю, что это, но вроде бы оно…

Крестная с крестницей вернулись в дом, и Эмер первым делом пошла заваривать травы.

– Я не представляю, кому и зачем могут понадобиться все эти родословные, – говорила меж тем Дара. – И вся эта география. Ты что – действительно хотела знать, как называются все эти реки, озера и долины?

– Сперва дай возможность больному рассказать то, что он считает важным, и тогда он без принуждения ответит на твои вопросы, – напомнила крестная одно из важных правил работы. – Конечно же, они наговорили много такого, что кажется совершенно ненужным. Но я понемногу обрабатываю записи, сличаю их – и обнаруживаю интересные вещи. И я тебя предупреждала – речей там много, но тех, которые нужны тебе, может не оказаться вовсе.

– Кто-то из них – не понять кто – рассказал историю о короле, чье имя не назвал, и у меня такое ощущение, что ты записала ее с середины.

– Тоже не исключено. Они не предупреждали, что начинают историю для записи, они ведь привыкли, что рассказывают для запоминающих, и я часто включала технику не вовремя. Так что же?

Дара взяла листок.

– Был некий король, в ночь перед последней битвой принявший у себя женщину. Она прискакала верхом, но коня никто не заметил, слышали только стук копыт. Воины видели лишь плащ, поверх которого была шаль, закрывавшая волосы и лицо, но из-под шали виднелись самые кончики, и эту женщину впредь называли рыжей женщиной. Сид говорил о ней и даже о ее волосах неодобрительно – по-моему, он считал, что ей не следовало вмешиваться в эти дела.

– А-а, я помню эту историю! О том, как женщина пришла к обреченному королю и предложила зачать от него ребенка! Она у меня в двух вариантах.

– Да, это она и есть. Неясного там, правда, много. Прежде всего – имена. Ты же знаешь – у них там не столько действие, сколько имена, кто чей сын, да все прозвания, да все земельные владения, про женщину тоже обычно говорится, чья жена или дочь. Тут же – ни звука.

– Я вспомнила. Речь шла о сиде Ниав, которая затоптала копытами коня несколько человек. Сид толковал о способности коней из зеленых холмов быть то призрачными, то материальными. И привел в пример женщину, которая приехала к королю. Причем упрямо называл ее рыжей женщиной, хотя верхом ездили только сиды.

– Нет, я слушала какую-то другую запись, без Ниав, – сказала Дара. – Затем – то, что было между женщиной и королем, было, согласись, наедине, после чего женщина ушла. Откуда же сид знал, что эта женщина говорила королю? Тот ведь погиб!

– У сидов в их историях вообще много неясного. Я не переспрашивала, чтобы их не рассердить, – объяснила Эмер. – Но именно эту историю мне рассказали, кажется, вполне связно. Женщина пообещала родить обреченному королю сына, чтобы после его смерти остался наследник…

– Нет! В том-то и дело, что нет! Она имела в виду совсем другое! Речь шла о перерождении! – воскликнула Дара. – Ты же знаешь, по тайному учению бессмертен каждый, только – уже в Другом Мире. Но герой может получить такую награду, как перерождение, новую жизнь в Этом Мире. Каждый может, если захочет, уйти в Другой Мир…

– Каждый из нас, – поправила крестная, и за этим «мы» разом встали поколения, передававшие друг другу корзину с золотым серпом и тайны целебных трав даже не столетиями, а уже тысячелетиями.

– Ну да, конечно, из нас. Женщина обещала королю возрождение в плоти его сына, но погоди, это еще не все! Была другая история – о подруге короля, которая не приходила к нему, не приезжала на колеснице, но являлась верхом на лошади – значит, это тоже была сида. Она подарила ему доску для игры в фидхелл и обещала взять его в свой зеленый холм и стать его женой, но он отказался.

– Тут тоже не было имен?

– Тоже не было.

– И потому ты решила, что это один и тот же король? А сида – старая Буи? Ну так успокойся – это сида Нар, а король – Кримтан Ниа Найр. Эту историю я уже отшифровала и записала.

Дара задумалась.

– Ты поймешь меня, крестная. Не так давно я оказалась в доме, который населяли, кажется, одни лишь безумные короли. Я все забыла, кроме них… Рожи были страшные! Желтые, зеленые, косые, кривые, кто язык кажет, кто скалится, кто кулак грызет… В общем, обычная ахинея, но среди них был один – в маске и в короне с большими синими камнями. Сперва я увидела эти камни…

– Это не сон? – Эмер хотела удостовериться, что с крестницей все в порядке, потому что Дара ни словом не обмолвилась про гуашь, которая и была плоской плотью безумных королей.

– Возможно, сон. Из которого ничего не сбылось, и только те синие камни… Предчувствие, предвестье, понимаешь?

– Король в маске?

– Да, король в какой-то бурой маске, может, кожаной, может, железной, но уже насквозь проржавевшей. Тогда я этому не придала значения. Но потом стала собирать вместе все предчувствия, все знаки – тут король и занял свое место. Поэтому в твоих записях я искала короля. Да ведь и Буи говорила о короле – последнем из хранивших верность древним богам. Все думали, что он погиб в битве, но сида вынесла его и спрятала в зеленом холме. Видишь? Все – одно к одному.

– И все друг другу противоречит.

– Не без этого…

– Стало быть, последний из хранивших верность старым богам? – Эмер задумалась, Дара меж тем встала и пошла вдоль книжных полок. Один переплет показался ей знакомым. Именно эту книгу, кстати говоря, самиздатовскую, она держала в руках, когда училась на Курсах, Эмер приносила на занятия фолиант и читала из него про ритуальные треугольные костры Самхэйна и про «ветер друидов», но живое дело было для Дары важнее заплесневевших преданий, и она только перелистала фолиант. Теперь же ей отчаянно захотелось сесть и в полной тишине погрузиться в тот мир, приобщиться к тем страстям и деяниям. Но Эмер совсем не вовремя окликнула ее – и книга осталась на полке.

– Настой стынет!

– Иду!

– Держи чашку.

Дара подошла и внезапно ощутила, что Эмер – открыта. Крестная обдумывала что-то важное, сосредоточившись настолько, что не держала защитного блока. И это было связано с именем Диармайда, но не только – мысль была отнюдь не о любви…

– Крестная, тебе никогда не казалось странным, что у нас из трех ветвей Бриг зеленеет лишь одна? – вдруг спросила Дара.

– Это не совсем так.

– Смотри сама. Первая – целительство. Курсы готовят только целителей. Карточные и прочие гадания пристегнуты именно к целительству. Вторая ветвь – тайные знания. Подлинные тайные знания! Ладно, я допускаю, что их передают после третьего посвящения!

Дара замолчала, внимательно глядя на Эмер. Она послала зов, на который могла получить только два ответа – «да» или «нет». Эмер, еще во власти тех размышлений, отзвук которых уловила Дара, еще не успев осознать необходимость лжи, ответила «нет». Стало быть, и при третьем посвящении тайные знания отсутствовали?

– Третья ветвь – поэзия. Кто и когда видел на курсах живого филида?

– На что он тебе? – удивилась Эмер. – И не передергивай – чтобы преподавать поэзию, вовсе не нужен живой филид, на это у нас есть Аэдан.

– Лучше бы Аэдан чем-нибудь другим занимался, – откровенно сказала Дара.

– То, что он преподает, – техника версификации, а не поэзия.

– Ты полагаешь, филид преподавал бы что-то иное?. Раньше они перелагали в стихи законы, чтобы лучше запоминались. Те же версификаторы! А теперь все можно записать, – сухо ответила Эмер.

– Это единственная причина?

И опять был послан зов, и опять получен ответ «нет».

Дара поняла, что каким-то образом воздвигла прозрачную, но непреодолимую стенку между собой и крестной.

– Жаль, – только и сказала она. – Ну что же, я много узнала, теперь буду думать.

– Послушай… – Эмер коснулась ее плеча. – Поезжай к Артуру. Это – как раз то, что тебе нужно. Не секс в чистом виде, но и не любовь. А так… Приятельские отношения под пикантным соусом. Под гейс они не подпадают, а душу и плоть займут как раз настолько, чтобы тебе перестали мерещиться моря, голоса и Диармайды.

– Я так и сделаю, – пообещала Дара.

Глава семнадцатая Разгадка – да не та

Память у Дары была профессиональная. Когда выслушиваешь больного, не перебивая, а он бессвязно толкует обо всем сразу, и при этом анализируешь голос его тела, да еще смотришь ауру, и вылавливаешь то слово, то образ, нужно уметь держать в уме кучу наловленных мелочей, чтобы потом составить их в общую картину, да не черно-белую и плоскую, а цветную и объемную.

Точно так же, как на приеме клиента, Дара включила свою память при беседе с Эмер. И возник вопрос: почему в ней сработал этот профессиональный навык? Тут же сыскался ответ: потому, что прозвучало нечто странное, требующее обработки в тишине и покое. Опять образовался вопрос: но что? И даже с подкладкой: было ли это связано с Диармайдом?

Нет, сказала себе Дара вполне уверенно, вот как раз Диармайд тут был ни при чем!

Все, имевшее отношение к Диармайду, лежало на поверхности – это была главная тема беседы. Оказывается, имелась и скрытая тема – копаясь в обрывках преданий, Дара и Эмер говорили еще и о чем-то другом… о ком-то другом?…

Этим «кем-то», кого лучше им, его женщинам, вслух не вспоминать, несомненно, был Фердиад.

То есть Эмер в какую-то минуту говорила о Диармайде, но на самом деле – о Фердиаде?

Дара вздохнула – как это ни печально, однако все проказы с синими пятнами и далеким голосом и впрямь могут быть одной большой, художественно исполненной пакостью со стороны Фердиада, решившего к ней подкрасться таким вот кружным путем. Но если так – Эмер могла бы предупредить!

И опять Дара сказала себе – нет, все чуточку сложнее. То, что удалось подключиться к размышлениям Эмер, объясняется просто, – сама Дара постоянно держала в себе негодование против Фердиада, оно присутствовало безмолвно, как фон, как пейзаж души, вот и оказался схвачен миг, когда мысли обеих целительниц зазвучали в унисон. А вот что думала Эмер о их общем любовнике?

Дара восстановила миг в памяти, вместе со словами и интонациями.

Эмер предположила, что Диармайд – такой же сид, как старуха Буи и прочие обитатели зеленых холмов, перебравшиеся в Другой Мир. Дара отмела эту гипотезу – но было еще что-то… Молчание Эмер, совершенно неожиданное, как будто она вдруг испугалась, что сболтнет лишнего.

– Ты не допускаешь, что он – тоже сид? Как сама Буи? Как…? – вот именно так сказала она!

Дальше, дальше!

Дара привела аргумент – она слышала голос Диармайда, и это был голос мужчины, человека, который ни с чем не спутаешь.

Эмер не согласилась и предложила иной вариант: Дара могла в помутнении рассудка услышать свой собственный голос.

Но она должна была задать совсем другой вопрос!

– Я рада, что записи, сделанные мной, достаточно качественны и передают голоса сидов и сид во всей их красоте, во всем полнозвучии, – должна была сказать она. – Но откуда ты могла знать ТОГДА, новогодней ночью, что звучит голос не сида, а человека?

Она не спросила. Значит, по ее разумению, Дара еще до новогоднего безумия знала эту разницу. Должна была знать.

Фердиад?!

Вот теперь все совпало.

И даже стало понятно, почему никто и никогда не задумывался о чересчур длительной молодости Фердиада. Он сам на себя наложил чары, которые даже не допускали зарождения вопросов.

И сама же Эмер рассказывала, что не все сиды ушли из зеленых холмов в Другой Мир! Правда, это было раньше, перед визитом к старухе Буи. Старуха ушла из холмов к людям и немало с ними поколобродила – почему бы другому представителю этого племени не остаться с людьми? Слушать надо было внимательнее старую хитрую Эмер – глядишь, мысль сложить два и два, получив в результате сида Фердиада, и возникла бы до путешествия в Другой Мир…

И ведь говорила же Эмер, что Фердиад, возможно, навещает Другой Мир, но как-то вскользь, словно о деле обычном. А ведь то, что сама она сумела туда пробраться, – событие в истории Курсов. Дара во время романа с Фердиадом многое узнала про верхний слой, но такими путешествиями никто не хвастался.

Странно легли карты, подумала Дара, ищешь одно – находишь другое, пытаешься разгадать наваждение – мимоходом раскрываешь тайну бывшего любовника, совершенно сейчас не нужную, впрочем…

Дара словно поднялась на вершину, с которой увидела весь свой роман с Фердиадом, день за днем! И теперь она могла определенно сказать, что там было правдой, что – умолчанием, что – ложью.

Неподдельной оказалась только мужская красота Фердиада, зрелая красота сида, неподвластного старости – а лишь утомлению от жизни. Вот когда настанет утомление и он больше не захочет быть молодым – тогда, как старая Буи, он позволит своей внешности измениться. Или же ничего не станет менять – как те сиды Другого Мира, которые все еще выезжают на охоту – гонять одного и того же призрачного кабана…

Да еще, возможно, неподдельным было его любовное искусство – да и как не быть искусству, если Фердиад совершенствовался в этом ремесле столетиями?

Разумный навык уходить первым тоже получил объяснение – теперь Дара даже посочувствовала своему любовнику, который наверняка не знал, как избавиться от стареющей, но сильной духом Эмер, пока она сама не сказала «довольно».

Сид!… Прекрасный и злопамятный, мудрый и опасный, сид с незримым луком за плечами и полным колчаном стрел с отравленными наконечниками, сид в зеленом плаще – и горе женщине, которая встретит его взгляд…

Все это, известное по книгам, всплыло в памяти – и лицо Фердиада равным образом. Память глаз окружила это лицо светлым ореолом, память рук тут же добавила его длинные шелковистые волосы, память ноздрей тоже имела что достать из своих тайников, память ушей, память кожи, память языка – тоже…

Надо же, я спала с сидом, сказала себе Дара и от этой мысли даже развеселилась. И тут же веселье ушло, потому что фривольные воспоминания отступили перед следующей загадкой.

Почему Дара, когда Эмер думала о Фердиаде, вдруг спросила ее о трех ветвях Бриг, о целительстве, тайных знаниях и поэзии? Почему Эмер не пожелала говорить на эту тему? Напоминание об Аэдане – вежливое уклонение от темы, и только.

Первый вопрос имел только один ответ: потому, что для самой Эмер имя «Фердиад» было ключом, открывающим некоторые тайники памяти, например, тот, где хранилась информация о трех ветвях. И Дара случайно, подключившись к мыслям крестной, заглянула туда. Второй ответа пока не имел.

А то, что Эмер решительно отправила Дару заниматься любовью с Артуром, было как-то связано с ее тайнами, или же она честно нашла самый подходящий для крестницы вариант?

Дара задумалась, глядя в иллюминатор на антарктический пейзаж под самолетом.

Выполняя волю крестной, она летела в город, где время выделывало неожиданные фортели, чтобы провести несколько дней в постели и выкинуть из головы всякие призрачные моря, синие намеки и неизвестно чьи голоса.

Заодно следовало присмотреть за крестницами – пора бы им, дурам, и помириться…

Фердиад!

Дара поймала себя на том, что при воспоминании о бывшем любовнике уже начала нервно вздрагивать.

Дурочка Сана поставила ловушку на сида! Она жива, цела, невредима, в своем уме, твердой памяти, – дешево отделалась. Да и Дара, если вдуматься, дешево отделалась – она оскорбила сида, унизила его вековую гордость и все еще жива. Более того – нашла способ исказить гейс.

Теперь она поняла, для чего Эмер потребовалась именно старуха Буи. Гейс, наложенный сидом, могла исказить только сида, человеку сие не дано. Еще одно подтверждение нечеловеческой природы Фердиада, кстати…

Но почему Фердиад не ушел вместе со всей своей родней в Другой Мир? Что удержало его в Этом Мире? Не может же быть, что любовь женщин! Кстати, что там толковала Эмер, будто некоторые сиды остались с людьми? О премудрая Бриг, сколько же их? Вот так прямо среди нас и ходят?…

Одна загадка тащила за собой другую. И удивительно, что краем уха Дара все же уловила просьбу пристегнуться. Самолет пошел на посадку, почти незаметно приземлился – и вот уже завибрировал салон, когда шасси помчались по бетонным плитам взлетно-посадочной полосы.

Пора было переключаться с логических загадок на эротические затеи.

Эмер верно рассчитала – любовь с Артуром, увы, невозможна, однако это и не пошлость, которая не позволяла Даре выбрать любовника среди мужчин фригидного города. Это – именно нужный вариант. А денег она зарабатывает достаточно, чтобы раз в месяц устраивать себе каникулы в постели.

О том, есть ли время на такие каникулы у Артура, Дара, естественно, не побеспокоилась. Художник же, трудится не по графику – вот, стало быть, и появится у него в жизни график…

Такси было заказано еще с борта самолета. Дара подумала – и велела везти себя в салон, носивший ее имя. Оттуда она могла дозвониться до Артуровой квартиры – этот ее избранник, в отличие от предыдущего, не пользовался мобильным телефоном, делая вид, будто причуды богатеньких его не касаются, хотя, по разумению Дары, мобилка была уже чуть ли не у каждого бомжа.

В салоне вела прием гадалка Зоя, Изора выехала чистить чью-то квартиру после визита тетки с дурным глазом, а Сана, как выяснилось, и не появлялась, ссора затянулась. Зато всплыло имя Кано. Дара только плечами пожала – неймется рыжему черту! Дома ему, видите ли, скучно – в чужом городе, в семейном салоне, без крыши над головой (судя по намекам Зои, романа ни с Изорой, ни с Саной у него не получилось) – веселее!

До Артура она дозвонилась довольно поздно – уже и Зоя, оставив ей ключи, ушла, уже и автоответчик, записывавший заявки, перестал тихо скрежетать.

– Добрый вечер, – сказала Дара. – Как насчет чашки горячего чая?

Она собиралась ошарашить Артура – и ей это удалось.

Когда женщина с победным воплем выскакивает из любовной постели, стремительно одевается и исчезает в ночи – это само по себе довольно дико. А когда она две недели спустя возникает снова как ни в чем не бывало, требуя чаю и всего того, что за чаепитием последует, остается только руками развести.

– Ты где? – спросил Артур.

– Я в центре, напротив драмтеатра. Так я сейчас забегу, жди.

С тем Дара и положила трубку.

Сообразив, что являться к любовнику с большой дорожной сумкой не стоит (в этом он бы, как всякий опытный мужчина, сразу усмотрел желание женщины надолго поселиться в его доме), Дара вынула то, что может понадобиться ночью, уложила в большой пакет, а сумку загнала под стол. Придя утром, Изора сразу сообразит, кто пожаловал в гости, и обрадуется.

Она шла по вечернему городу, размахивая пакетом, в прекрасном настроении – ей предстояла бурная и ни к чему не обязывающая ночь с человеком, который, после давних страданий и недавних вывертов, был ей просто очень симпатичен – и не более того. И еще две-три ночи, после которых можно возвращаться домой…

О том, чтобы вообще переехать сюда на постоянное или хотя бы длительное жительство, Дара не думала. Все-таки сейчас она, обжегшись на гейсе, стала осторожнее. Жить в одном городе с Артуром значило рисковать своими профессиональными качествами. Хватало ей и наваждение, которому для пущего соблазна дано звучное имя «Диармайд».

Она вошла в пассаж Геккельна – и навстречу ей полетело большое синее пятно. Дара шарахнулась, не сразу поняв, что это молоденькая женщина в короткой и пышной шубке из искусственного меха.

– Кыш, кыш, – сказала Дара синему меху. – Сгинь, пропади, полиняй!

И ускорила шаг. И влетела в подъезд, даже не подняв голову, чтобы увидеть заветное окно. Это было правильно – окно перестало быть заветным. И ничего подобного впредь не будет. И замечательно!

Артур впустил ее, и она тут же повисла у него на шее.

– Ну, что ты, что ты, Элечка!… – бормотал он, совершенно не понимая природы этой бурной страсти и заранее боясь неожиданной истерики.

Дара отстранилась.

Он единственный называл ее давним, забытым, ненужным, мягким и сладким именем. Фердиад, сравнив это имя с приторным пирожным, дал другое – уж за это она была своему сиду от души благодарна. Дара хотела было приказать Артуру никогда так себя больше не называть, но вдруг сообразила – если Фердиад все еще за ней присматривает и плетет козни, то зачем же давать ему яркий маячок? Пусть в темноте звучит совсем иное, надо полагать, уже позабытое Фердиадом имя.

– Ты даже не представляешь, как я без тебя соскучилась! – совершенно искренне воскликнула она.

– Откуда ты? Что все это значит? Налетела, улетела! Ты можешь мне объяснить?!.

– Потом, потом! Работа у меня такая!

– Работа?

Один раз нужно было сказать что-то этакое про работу. Раз и навсегда. Поскольку мужчины относились к целительству скептически (кроме тех случаев, когда мужское достоинство объявляло длительную забастовку), то Дара и не докладывала никому о своем деле. Сейчас нужно было не просто выкрутиться, а отбить охоту задавать вопросы.

– Понимаешь, у меня не то чтобы ненормированный рабочий день, а вообще ненормированная рабочая жизнь, – честно ответила Дара. – Я никогда не знаю, в который час понадоблюсь. Но иногда у меня бывают свободные дни – три или четыре, и я знаю, что никто не станет меня искать. А вообще…

Она замолчала.

– Да ты что – киллер, что ли?

– Нет, Арчик, я не киллер.

Она произнесла это очень спокойно и не стала продолжать. Пусть думает, что угодно.

– Ясно… – пробормотал Артур. – И когда же тебя завербовали?

Дара еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Артур родился диссидентом и помрет диссидентом – все, что связано с безопасностью государства, причем любого государства и любой степенью безопасности, вызывает у него истерическое презрение. В ночном бегстве Дары ему померещился почерк ФСБ! Ну, этой публике спецслужбы всюду мерещатся, включая бачок унитаза, подумала Дара, и пусть раз в жизни от древней придури будет польза. Леший с ним, с Артуром, раз он так придумал, значит, так ему понятнее.

Про то, как она в кафе, подстраивая случайную встречу, изображала кадр из шпионского кино, Дара в эту минуту честно забыла.

Сана была права – вот уж в этом ни Артур, ни, надо полагать, вся городская творческая интеллигенция ни капельки не изменились. И любовь, и ненависть тут действительно закостенели, закаменели, покрылись плесенью, но внутри оставались прежними, как будто времени не существовало.

– Каждый зарабатывает на жизнь по-своему, – заметила она. – Ничего тебе объяснять я не буду – еще только не хватало, чтобы я сейчас стала перед тобой оправдываться. Просто так получилось. И имей в виду, что моя личная жизнь – это моя личная жизнь, никого она не интересует.

– Хочешь сказать, что ОНИ не знают, где ты теперь? Или ты ИМ доложила?

Это ОНИ по-прежнему произносилось с внутренним змеиным шипом. Там, откуда прибыла Дара, о змеином шипе давным-давно позабыли – у людей были более важные дела, чем сведение древних счетов с почившим в бозе государством. Люди зарабатывали деньги и не тратили времени на посторонние предметы – разве что обязательные два-три часа видео по вечерам да время от времени секс.

– Перестань. У тебя больная фантазия. Я что – похожа на агента ноль-ноль-семь? Я просто работаю, и в условия контракта входят такие неожиданные выезды, правда, это бывает редко. Ты не допускаешь, что я всего-навсего медик? Или эксперт?

Артур очень недоверчиво посмотрел на нее.

– Да говорят же тебе, что это обычная работа за приличные деньги! И ничего больше! И никакой политики! – Дара сыграла весьма реалистическое возмущение, выдираться из Артуровых объятий меж тем не стала. И более того – уставилась, глаза в глаза, наслаждаясь одним видом его великолепных ресниц.

– Вот уж не думал…

– И не думай! Меньше знаешь – лучше спишь. Чай-то поставил?

Решив таким образом важную проблему, Дара переключилась на иную, не менее важную, – на прелюдию к близости.

Обстановка в комнате была спартанская, лишних осветительных приборов не водилось, и Дара сделала то самое, что и в прошлый раз, – попросила Артура перетащить настольную лампу к постели. На лампу они для приятного полумрака накинули тоненький кружевной топ Дары, которые она носила вместо сорочки, и на стены легло изысканное, чуть размытое черное кружево.

Открыв глаза, Дара опять увидела его и улыбнулась – эстетика, однако! Она испытывала не просто облегчение, а облегчение в квадрате. Идея Эмер оправдалась – близость, которая не была любовью, но и пошлостью за версту не разила, состоялась и оправдала возложенные на нее надежды.

Артур молчал, как молчит всякий мужчина, неохотно возвращающийся из блаженной пустоты в мир вещей, слов, даже поступков, не к ночи будь помянуты. Тормошить его Дара не стала – тем более задавать самый нелепый из всех возможных вопрос: милый, о чем ты сейчас думаешь?

Даже если он думал, как бы поделикатнее выпроводить подругу, знать об этом она не желала.

Она увидела за расплывчатым черным кружевом безумных королей. Того, в лиловой мантии, с перекошенным ртом и в короне набекрень. Того, с лицом прокаженного – именно на мысли о проказе наводил зеленовато-желтый цвет, да еще два провала на месте носа, да еще не иначе как червями разъеденная щека. Дара подумала, что этим гениальным пугалам не место над постелью любовников, и надо будет уговорить Артура перевесить их на другую стенку. Всех четверых… пятерых! Вон он, пятый, в кожаной маске и в короне…

В короне с синими камнями!

Дара невольно потянулась к нему. Наваждение нахлынуло, длилось ровно одну миллионную долю секунды, но за это время она успела сдернуть маску и провести пальцем по отчетливо вырезанным губам маленького упрямого рта, вложив в прикосновение такую нежность, какой от себя и не ожидала…

И опять она открыла глаза – уже не блаженно-расслабленная, но безумно перепуганная.

Артур молчал. Может, задремал, может, говорить было не о чем. Она приподнялась, посмотрела на спокойное лицо, отметила наличие звериных волосков. И точно, имелся у него какой-то мохнатый предок – темперамента Артуру было не занимать.

Чтобы не возникало опасного соблазна, она потушила свет и мысленно обратилась к Фердиаду – послав ему сперва, как положено, зов.

– Старый дурак! – конечно же, не эти слова послала она, но чувства, которое обычно в них вкладывают. – Ты что же, думаешь, я не догадываюсь? Не узнаю во всех этих фокусах твоего творческого почерка?

Фердиад не ответил.

– Я знаю, почему ты отпустил меня на целых… на целых… ох, в самом деле, на сколько лет ты меня отпустил?

И опять он не ответил, хотя посылать числа умели даже целители первого посвящения, не все, правда, но многие.

– Ты полагаешь, что два противоположных гейса совершенно расшатают мою нервную систему? – рассердившись, Дара заговорила вслух. – И очередное синее пятно доведет меня до эпилепсии? И единственным способом вернуть рассудок будет – прийти за рассудком и силой к тебе? Остаться с тобой? Выполнять те задачи, которые ты передо мной поставишь?

На сей раз ответ был – но не тот, на который она могла бы рассчитывать, а блок, что означало: не мешай, занят.

Поймав этот блок, Дара сразу же определила, что Фердиад не так уж далеко. Трудно предположить, что он действительно преследует ее, но явно держится поблизости, чтобы успешно вплетать в ее жизнь синий цвет и незримого Диармайда! Теперь она уже не сомневалась, что попала под власть чар сида, и старуха Буи, возможно, не так уж безумна – напротив, достаточно разумна, чтобы выполнить указания родственника.

– Вот так всегда, ищешь Диармайда, а находишь всякую чушь и околесицу… – пробормотала Дара. Ей уже стало жаль времени, потраченного в кабинете Эмер, когда она совершенно серьезно искала следов Диармайда в километрах записей. Последний верный король, погибший любовник – надо же! А на самом деле это мутит воду старый хитрый сид, которому непременно нужно вернуть строптивую подругу, ЧТОБЫ УЙТИ ПЕРВЫМ!

Он занят! Занят он! Сидит поблизости и развлекается тем, как она крутится и вертится на коротком поводке нового гейса! Может быть, даже смотрит в шар, он всегда мастерски обращался с хрустальным шаром…

Ну, смотри.

Дара склонилась над Артуром и поцеловала его в губы, сперва – чуть-чуть, потом все агрессивнее. Ощутила на спине его руки. Он не возражал против второго раунда.

Он-то не возражал, но вот ей до боли недоставало подлинной темноты. Она хотела, чтобы он стал незрим, чтобы глаза отдыхали, а вся радость жила на кончиках пальцев, растекалась по коже… и еще – чтобы он молчал!

Фердиаду все равно, молчит или кричит мужчина, которого он увидит в шаре под Дарой. А ей…

А ей, может быть, еще на одну стомиллионную долю секунды померещится, что это – другой, и сквозь беспросветную ночь она увидит полуприкрытые и огромные, как вся вселенная и еще немного, ясные голубые глаза…

Ди-ар-майд…

Глава восемнадцатая Фаина

Наутро Дара, покормив любовника завтраком, весело понеслась в салон.

Утро как раз способствовало радости – оно было из тех первых солнечных, которые пророчат близость весны.

Она не сразу попала туда, прием начинался с десяти, она же поспешила, и потому одновременно слала возмущенный зов Изоре и стучала в дверь кулачком в кожаной рукавичке. Изора выскочила навстречу и кинулась обнимать крестную.

– Ну, как? Ну, что? – наперебой повторяли они, а гадалка Зоя, с которой Изора только что пила свой второй утренний кофе, стояла в дверях кабинета и все не могла вставить свое «здрасьте».

– Извините… – раздался вдруг тоненький совсем детский голосок.

Изора и Дара обернулись разом. Сперва им показалось, что на пороге стоит дитя, но это розовощекое черноглазое дитя шагнуло в коридор, сделало два шага, и тут стало ясно – пришла маленькая горбунья с удивительной красоты лицом, но ростом чуть более метра.

Изора ахнула, выпустила из объятий Дару и поспешила навстречу.

– Входи, милая, входи, вот сюда, раздевайся! – заговорила она, как с ребенком. – Давай сюда шубку, я повешу! А ты вот в кресло садись, к калориферу, погрей ручки…

Дара очень неодобрительно слушала это воркование. Она не признавала в работе нежностей и учила крестниц быть суше, строже, не тратить время на ахи и охи. Сана раз и навсегда поняла, что сэкономленные на глупостях минуты сложатся в час для дополнительного клиента. А вот Изора забывалась.

Горбунья сняла меховую шапочку, которая, собственно, и делала ее похожей на ребенка, размотала шарф. Тут Дара увидела, что меж затылком и горбом у нее – тяжелый узел изумительных, темно-каштановых волос, если распустить – пожалуй, получится ниже колен. Горбунья поправляла этот узел крошечными, меньше даже, чем у Саны, ручками, и если не заглядывать в глаза, не заходить сбоку, то можно было бы принять ее и за двенадцатилетнюю девочку.

– Тебя как зовут? – спрашивала меж тем Изора. – Лет тебе сколько?

Дара была против того, чтобы к клиентам обращались на «ты», однако сейчас Изора словно с цепи сорвалась.

– Зовут – Фаина, а лет… – тут горбунья вздохнула, – двадцать пять. Вы записывать будете?

Дара все поняла: Фаина пришла в салон, желая найти мужчину, который бы хоть немного полюбил ее. В двадцать пять лет она уже имела на это право…

Но и не только право тела имела эта обиженная судьбой девушка – право души, а если совсем точно – право той силы, что жила в ее душе.

Дара шагнула к Фаине и еле удержалась, чтобы не опуститься на корточки.

– Скажите, вы когда-нибудь пробовали лечить руками?

– Кто, я? Так этому же, наверно, учиться надо? – удивленная вопросом Фаина посмотрела на Изору.

– У многих это от рождения, Фаиночка, – сказала та, и по лицу крестницы Дара поняла – Изора тоже почуяла в гостье что-то необычное, но сильное и готовое к действию.

Умнее всех поступила Зоя – пока Изора ахала и кудахтала, пока Дара косо на нее смотрела, Зоя сбегала в кабинет Изоры, где только что пили кофе, и принесла оттуда на подносе все необходимое, уместила поднос на сервировочном столике, столик подкатила к креслу – и, не успели Дара с Изорой опомниться, как образовалось весьма приятное дамское застолье. А у Зои еще хватило ума закрыть дверь салона, чтобы никто наобум лазаря не ввалился.

Однако корзинка с печеньем была почти пустой.

– Гейс бы на тебя наложить, чтобы сладкого поменьше потребляла. Гляди, в юбку скоро не влезешь, – беззлобно пригрозила Дара крестнице.

– А что, крестненькая, на раздобудешь ли к столу чего-нибудь этакого? Без калорий? – показав на корзинку, спросила Изора.

– Огурцов, что ли?

Дара много чего умела. Иное проделывала из чистого баловства – те же опыты по телекинезу, хотя он и требовал большого напряжения. Несколько раз она изумляла крестниц, буквально добывая из воздуха то банку с красной икрой, то запрессовку копченого лосося. Фактически это было мелкое воровство из ближайшего универсама. Зная, что у персонала и без того совесть нечиста, Дара иногда брала грех на душу, но вообще старалась блюсти этический кодекс целителя, в котором на первом месте была краткая, но емкая заповедь: НЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЯЙ!

Сейчас ей, кроме всего прочего, хотелось убедиться в том, что наваждение не причинило ей вреда, способности остались прежними и искаженный гейс после бурной ночи никоим образом не проявился.

Дара собралась с силами, но пугать Фаину с Зоей не стала, а завела левую руку (в этом она подражала Фердиаду) за спину, сосредоточилась, визуализировала длиннейший зеленый огурец, но в последнюю секунду передумала: в самом деле, кофе с огурцом – это уже запредельно!

Пакет с нарядным импортным печеньем она положила на стол, когда прочие отвлеклись разливанием кофе. И вздохнула с облегчением: получилось!

– Ну, еще стихи пишу, – смущенно сказала Фаина в ответ на вопрос, которого Дара, занятая своим трюком, не слышала. – Их обязательно показывать?

– Конечно, покажи, – и Изора протянула руку за крошечным блокнотом, куда совсем уж бисерным почерком были вписаны ровненькие строчки.

Изора знала, что для крестницы стихи и таблица логарифмов – явления примерно одного порядка, поэтому сразу забрала блокнот. Видя, как уверенно она распоряжается в салоне, Фаина возражать не стала.

Она прочитала одно стихотворение, другое – и задумалась.

Еще в пору своей бестолковой первой любви она сама писала стихи, причем делала это не только от переполнявших душу эмоций, но еще и от литературной безграмотности. Кто-то из однокурсниц подарил ей томик Цветаевой, потом появились и другие имена. У Дары в голове словно что-то щелкнуло и открылась дверца. Она поняла, где пролегает граница между поэзией и не-поэзией. Больше она ничего рифмованного не писала, но всякий раз, обнаруживая талантливое четверостишие, тихо радовалась – и тому, что кто-то другой может, и тому, что сама способна понять и оценить.

Горбунья писала такие пронзительно-отточенные стихи, что дрожь пролетала по коже. Но не только – фантазия затащила ее в столь странные края, что Дара только и произнесла: «Ого!»

– Вы про что, про что? – забеспокоилась Фаина, отнимая блокнотик. – Ах, про это? Это – раннее!…

– Послушай, крестница, – Дара вернула блокнот и прочитала вслух стихи:

– По белой кромке ночных морей,

По краю тени ночных холмов

Несется след незримых подков,

И Ниав кличет: Скорей, скорей!

Выкинь из сердца смертные сны!

Кружатся листья, кони летят,

Волосы ветром относит назад,

Огненны очи, лица бледны.

Призрачной скачки неистов пыл,

Кто нас увидел – навек пропал:

Он позабудет, о чем мечтал,

Все позабудет, чем прежде жил.

Останется в сердце не звон, не зов,

А жажда зова, беззвучный глас…

И у подножья зеленых холмов

Он будет бродить, ожидая нас…

– Как-как? – переспросила Изора, боявшаяся вздохнуть, когда крестная читала стихи. – Я не ослышалась? Ниав?

– И зеленые холмы, – подтвердила Дара. – Фаина, ты знаешь, кто такая Ниав?

– Сида.

– Так, сида. Как их еще называли?

– Племя богини Дану. Когда пришли люди, племя богини Дану ушло жить в зеленые холмы, а что? Смешно, что я пишу про это?

– Никто и не думает смеяться. Твои стихи серьезнее, чем тебе самой кажется, – сказала Дара, подсаживаясь к компьютеру. – Зоя, будь так добра, возьми к себе Фаину, раскинь ей Таро, и со Старшими, и с Младшими Арканами. Посмотри прогноз. А я пока введу ее данные в машину, потом распечатаю гороскоп.

Зоя до той поры, когда ее познакомили с Изорой, искавшей персонал для салона, знать ничего не знала про Курсы. Изора же, не имея указаний насчет соблюдения секрета, на всякий случай напустила таинственности. Вот Зоя и смотрела на Дару как на существо иного мира, ослушаться которое опасно.

Она увела Фаину к себе в кабинетик, Дара и Изора остались одни.

– Если бы на Курсах учили филидов, ее впору было бы готовить даже не к первому, а ко второму посвящению, – сказала Дара. – Но стихосложение у нас присутствует чисто формально, и это мне наконец-то показалось странным…

– Да она же вся наша! – воскликнула Изора. – Ты понимаешь? Ее же нужно срочно брать на Курсы, хоть кем – но брать! Когда наши услышат эти стихи про сидов и зеленые холмы!…

– И что же будет?

– Ну… Крестненькая! А обряды, а ритуалы? – сообразила Изора.

– Откуда на Курсах эта игра в обитателей зеленых холмов, понятно, – сказала Дара. – Большую часть знаний передали друидам сиды, а уж зачем они это сделали – одной Бриг известно. Благотворительностью эти товарищи вроде бы не баловались. Фердиад хотел ненавязчиво подчеркнуть, что люди очень многим обязаны сидам. Но ведь на древе Бриг три ветви! А у нас зеленеют только… полторы! Целительство – да, тайные знания – сама к ним приобщилась частично, значит, считаем половиной! Но куда подевалась поэзия?!

– Так мы же проходили!…

– Науку сочинять поздравительные куплеты мы проходили! Этому Аэдану только в рекламном агентстве работать.

– А в самом деле, крестная, – куда?

Изора смотрела на Дару с надеждой – как будто ей, простой душе, нужна была эта самая древняя поэзия!

Дара же молчала, припоминая, что ей рассказывали о филидах – хранителях законов, перелагавших их в стихи, чтобы люди легче запоминали и поменьше перевирали. Оснащеный рифмами закон – это далеко не поэзия, и в таком качестве филиды сегодня, конечно, совершенно бесполезны. Однако, если верить истории, было время, когда филиды оттеснили друидов от тронов древних королей…

При мысли, что это Фердиад, злопамятный сид, до сих пор сводит заплесневевшие счеты, Дара фыркнула. Счеты эти были более чем тысячелетней давности! Она знала мстительный характер своего учителя и любовника, но такого максимализма и нарочно бы не придумала.

– Знаешь что? – сказала Дара Изоре. – Я потом попробую узнать, что там за ерунда с этой третьей ветвью…

И тут же вспомнила, что такую попытку она уже делала! Но старая мудрая Эмер увернулась от разговора, в подтексте которого у двух бывших соперниц постоянно присутствовал Фердиад.

– Давай, крестненькая… – Изора прислушалась. – Вот интересно, что там у девочки в прогнозе?

– Даже если ты теперь что-то для нее сделаешь, оно будет недолговечно, и подделывать придется постоянно, и она сама будет понимать, что взаимная любовь в ее жизни – иллюзия, фантом, конструкция, которая держится только твоими усилиями, – предупредила Дара. – Подумай хорошенько.

Изора услышала в этих словах приказ и отошла к окошку, всем видом показывая, как мучительно она обмозговывает ситуацию. Дара усмехнулась – вот тоже проблема! Конечно, Фаину жаль, но лучше не открывать сейчас перед ней блистательных горизонтов, для ее же пользы лучше. Возможен и такой вариант, что доверчивая девушка повадится со всякой мелочью бегать в салон, отрывать Изору от важных дел, и кончится это конфликтом. Изора конфликт переживет и не поморщится, при всей ее сегодняшней вспышке нежной жалости к горбунье, а вот от Фаины, трепетной поэтической души, можно ждать всяких недоразумений…

На вешалке висела шубка Фаины, на кресле остался лежать ее шарф. Изора посмотрела на этот шарф – крупной вязки, самодельный, больше говорящий о жизни девушки, чем даже стихи, – и сняла с шеи продолговатый зеленый кулон на длинной цепочке.

Изора любила работать с маятником. Любой предмет, подвешенный к нитке, веревке, струне, петля которой обхватывала средний палец, сразу и бесповоротно влюблялся в Изору, делался ее преданным рабом и подсказывал то, чего другому ни за что не раскрыл бы: не только кружил или раскачивался взад-вперед или же вправо-влево, но мелко вибрировал, тянулся вниз, подскакивал вверх и даже тихо шипел – так тихо, что слышала одно лишь Изора.

Вытянув руку с цепочкой так, что кулон почти касался шарфа, Изора окаменела. Дара с интересом следила за острым камнем. Он чуть качнулся – и вдруг пошел описывать довольно широкие круги.

– Шанс есть! Ну, вот что, – сказала, поймав кулон в ладонь, Изора. – Мы с тобой мужскую ласку знаем? Хотим? Получаем? Вот пусть и она получит!

– Единоразово?

– Хоть так!

Изора готова была отстаивать свое решение до последнего.

Такой Дара свою крестницу еще не видывала. Да и неудивительно – там, где они встречались, было не до работы, сейчас же Изора занималась своим ремеслом, мало беспокоясь о производимом впечатлении.

Стала ли она другой за то время, что работает самостоятельно? Такой вопрос задала себе Дара – но с ответом решила подождать.

– Хорошо. Ты так решила. Но в одиночку ты ни черта не сделаешь. Если, конечно, ты действительно хочешь помочь Фаине.

– А ты, крестная?

– Не обо мне речь. Прежде всего, нужно посмотреть, что тут можно сделать РЕАЛЬНО. Нужно поработать с ее эфирным телом.

Изора открыла было рот, но промолчала.

Дара же считала ее мысль примерно так же, как если бы Изора произнесла слова вслух и с безукоризненной дикцией.

– С эфирным телом лучше всех работает Сана, выправляет его, а потом подстраивает под него физическое. Но к Сане я обращаться не буду! Мы поссорились не на жизнь, а на смерть. Она же моего ребенка подставила! Ты это знаешь, крестная, и ты же наводишь меня на мысль о необходимости мириться? Когда примирение невозможно?!

– Я попрошу Сану посмотреть ее, – ответила на эту мысль Дара. – Ты найдешь самые сильные заговоры и ритуалы на усиление женской привлекательности, подвесишь ей астральный маячок. Зазывы вроде этого, помнишь, «беда лиха, отдай жениха», – тоже на твоей совести. А я выберу подходящее время и изготовлю талисман.

Дара умела мастерить довольно сложный талисман, способный отвести глаза и одурманить самого бдительного мужчину – если только этот мужчина соответствует женщине по гороскопу.

Сложность заключалась в том, что рисовать знаки следовало по памяти. Чтобы талисман заработал, он должен был быть выполнен только непрерывными линиями – а когда срисовываешь, так не получается.

Не дожидаясь, чем окончится гадание на Таро и каков будет прогноз, она попросила Изору забрать ее сумку домой, пообещав, что придет к ужину. А сама отправилась вызывать Сану.

Зов, который послала Дара, уже почти подойдя к дому крестницы, сразу же вернулся ответом. В окошке четвертого этажа шевельнулась штора, а несколько минут спустя Сана уже выбежала в подъезд, накинув шубу поверх халата, навстречу крестной.

– Ты с ума спятила, – сказала ей Дара. – Простудишься!

Точно так же ворчливо предостерегала ее саму старая Эмер.

– Я вчера звала тебя, звала! Ты не отвечала! Постой! – Сана удержала крестную. – Там у меня сидит Кано!

– Кано?

Тут только Дара вспомнила, что Изора что-то ей толковала про рыжего целителя, но вскользь – полагала, видно, что если Дара захочет о нем знать, то сама начнет расспрашивать, если же не задает вопросов о своем бывшем любовнике – то нужно соблюдать деликатность. Дара же как раз собиралась расспросить подробнее – но тут появилась Фаина, и мысль о Кано совершенно естественно вылетела у нее из головы.

– Ну да, он тут у нас остался. В Изоркином салоне подрабатывает. Но не перетруждается.

– Это я знаю. Так что, у тебя с ним что-то получается?

Дара имела в виду – раз уж он тут не просто остался после Йула, а поселился у тебя, то, наверно, вы ведь не порознь спите?

– А не понять, – беззаботно отвечала Сана. – Если ты не против с ним там увидеться – то пойдем!

– Нет, – подумав, сказала Дара. – Это даже хорошо, что ты меня в подъезде встретила. Он будет себя чувствовать очень неловко. Как у него дела в салоне? Изорка ему много клиентов подбросила? Ох, про него-то я и забыла!

Мобилизовав все силы для решения Фаининой проблемы, она не подумала, что и Кано кое-что умеет. А он в свое время увлекался астроминералогией и мог подобрать девушке камни, усиливающие привлекательность и даже способные пробудить ее собственную чувственность – что в соответствующую минуту немаловажно…

Быстренько рассказав Сане о Фаине, договорившись с ней насчет визита девушки, Дара искренне расцеловала крестницу и совсем уж собралась выскакивать из подъезда, но Сана удержала ее.

– Я страшно хочу потрепаться с тобой, крестненькая! Мне есть что рассказать. Ты, наверно, до сих пор не понимаешь, что было тогда, на Йуле, и почему я полезла разбираться с Фердиадом…

– Молчи, – приказала Дара. – Не называй этого имени.

– Делать ему нечего – сидеть и слушать, не назовет ли его какая-нибудь дура. Так вот…

– Я тебе еще раз говорю – чем меньше ты будешь вспоминать Фердиада, тем лучше! – Дара взяла Сану за плечи и та преданно уставилась ей в глаза.

Из всех своих учениц и крестниц эту она не то чтобы больше полюбила – формальных признаков любви и нежности, которые кишмя кишели в отношениях с Изорой, между ними не наблюдалось. Но Дара знала, что там, где для Изоры нужен целый монолог, Сана поймет с полуслова. И еще чуяла в ней полнейшую неспособность к предательству.

И то, что Сана ради нее, Дары, поставила ловушку не более не менее как на живого сида, после чего разругалась со своей лучшей подругой, Дара запомнила если не навеки, то очень надолго.

– Не буду, а в чем дело-то? – тревожно спросила Сана.

– Дело в том… – Дара помолчала и решилась. – Он сильнее и опаснее, чем мы думали. Стой крепче. Он… ну… не человек.

– А кто же?

– Сид.

– Сид?!

– Не вопи. Я сама недавно узнала. Ездила к Эмер, а она проболталась…

– А ни фига ж себе… Так, что, выходит, это – серьезно? Не сказка?

– Чему тебя только на Курсах учили… Серьезнее, чем кажется. Даже если он тебя сильно обидел – забудь. Не серди его. Сид, способный прощать, – не сид.

По глазам крестницы Дара видела, что та все еще не решила, верить или нет.

– Да пойми же ты наконец! И сиды есть, и Другой Мир, куда они ушли, – есть! Я сама там была и говорила с настоящей сумасшедшей сидой! Эмер знает, как это делается, она меня впустила и встретила! И сиди тихо! Прижми зад и сиди! Фердиад – это не твоя забота!

Подумала и завершила:

– Это, к сожалению, теперь моя забота…

И, оттолкнув Сану, Дара выскочила на улицу.

По дороге в салон она поймала себя еще на одном проколе – нужно было и Сане внушить необходимость примирения с Изорой. Повздорили они на Йул, а теперь уже Имболк на носу – сколько же можно дуться?

И даже если Сашка не выкинула из головы Фердиада, лучше, чтобы за ней не одна Изора присматривала. Сана, чувствуется, так недовольна сидом, что от нее при нужде будет гораздо больше пользы…

Сама Дара планировала провести в городе еще дня два, а потом возвращаться домой – с чувством глубокого личного удовлетворения. И с чувством странной тревоги – не вернется ли после встречи с Артуром наваждение?

Что, если оно не вернется?…

Глава девятнадцатая Портрет врага

Убегая на встречу с Дарой, Сана оставила Кано у телевизора, а обнаружила за любопытным занятием – он вывалил на пол свою дорожную сумку и перебирал горку походного имущества, тщательно прощупывая всякую тряпочку.

– Ты не находила «Лисичку»? – озабоченно спросил он.

– Ты о чем?

– Нож пропал, «Лисичка».

– А что за нож?

– Крестный дал. Мне нужен был для дела сильный ритуальный нож, я попросил, он дал «Лисичку». Сказал – береги, вещь серьезная, потом вернешь. А я, старый дурак, его куда-то подевал…

Крестным мог быть только Фердиад! Кто же еще? И Сана приняла твердое решение – припрятанную «Лисичку» не возвращать, самой пригодится.

Вот именно так на нее подействовала сообщенная Дарой новость.

Кано, который и знать не знал про Санино приключение с Фердиадом, продолжал безнадежно рыться в вещах.

– Может, послать зов? – наугад предложила Сана. Она не знала, откликается ли ритуальное оружие, у нее никогда не было своего кинжала с гейсом, а о повадках «Змейки» Дара ничего не рассказывала, но узнать было важно – ведь если «Лисичка» останется у нее, Фердиад, возможно, сумеет установить связь с кинжалом, и тогда мало не покажется…

– Ты что, какой зов?

– Ну… Если на кинжалы накладывают гейсы, как на людей, то, может, они приобретают и какие-то способности?

– Ерунда! – авторитетно пресек это безграмотное рассуждение Кано. – Я другого боюсь – «Лисичка» может попасть в дурные руки.

– И что?

– И ничего! Не будет больше ножа! На ней же гейс: не пить человеческой крови! А вид у нее такой, что так и хочется всадить ее кому-нибудь в брюхо! Очень хищный вид – если ты понимаешь, о чем я…

Вот оно что, подумала Сана, однако «Лисичка» – и не охотничий нож, для кого и для чего ее сковали?

Укрепившись в своем решении не возвращать клинок и даже спрятать его вне дома, Сана опустилась на корточки и двумя пальцами подняла скомканные плавки Кано.

– Ты так и будешь их таскать в сумке до Страшного Суда? Давай постираю, пока совсем не протухли. И что там у тебя еще?

– Сам постираю, – буркнул Кано, однако – лишь из благовоспитанности. Зная это суровое мужское «сам», Сана повыуживала из кучки все его скромное бельишко и понесла в ванную.

«Лисичку» нужно было спрятать там, где ей обеспечена хорошая защита…

Прежде всего Сана подумала про целительницу Мойру. Но тот, кто пойдет по следу «Лисички», прежде всего проверит Изору и Мойру. Значит…

Значит, нужен человек, имеющий силу, но не имеющий отношения к Курсам, совершенно неподвластный их загадочному руководству!

И Сана знала такую женщину. Это была знаменитая бабка Савельевна, та самая, что тридцать лет назад сняла штаны с полковника милиции Дергачева. История приобрела черты уже не легенды, а эпоса: полковник остался без штанов аккурат во время совещания, проводимого безымянным генералом, при большом стечении милицейского народа. Ремень якобы оказался как бритвой перерезан, что вызвало генеральский гнев, расследование, щедрую россыпь выговоров, чуть ли не полковничью отставку.

На самом деле все было куда как проще. Милиция цеплялась к женщине, искренне полагая, что та наживается на людских предрассудках. Бабка Савельевна, которая уже тогда была именно «бабкой», пригрозила, что если ее не оставят в покое, главный гонитель потеряет штаны в виде предупреждения, а не для позора. Окажется мало – будут другие подарки.

Если бы Савельевне сказали, что она воспользовалась приемами эрикссоновского гипноза, она бы очень обиделась и сослалась на свою собственную бабку, еще и не такие штуки проделывавшую.

Безобразие случилось на следующий день – пребывая в легком, искусно наведенном трансе и заякоренный на нужном образе, Дергачев просто забыл, выходя из туалета, застегнуть эти самые штаны. Несколько шагов по коридору он сделал еще в приличном виде, потом брюки начали сползать, но он этого до поры не ощущал. Самое с точки зрения Саны и Савельевны обидное было в том, что навстречу не случилось ни одной бабы, а только два молодых и смешливых лейтенанта, а также шофер. Впрочем, и этого вполне хватило, чтобы разнести новость по всему городу.

Бабке негласно позволили продолжать свою лечебно-колдовскую практику, но она благоразумно перебралась на самую окраину, подальше от людского внимания, рассудив, что кому она нужна – тот ее и тут отыщет. И действительно – в иной день с раннего утра у калитки шебуршала очередь.

До Курсов Сана несколько раз была у Савельевны – сперва в связи с бесплодием, потом уже просто по-приятельски. Решив, что ничего лучше и не придумаешь, Сана решила спрятать «Лисичку» у бабки. Та, если войдет в раж, с нечистым схватится и одолеет, не только с блудливым сидом. Для особо недоверчивых на старой бабкиной квартире была круглая дыра в бетонной плите, служившей ограждением для лоджии. К этой дыре нарочно водили технически грамотных мужиков, но они не могли понять, каким орудием и при какой температуре такое вообще можно было сотворить. Бабка же утверждала, что именно так, а не иначе, пожелала уйти из ее дома насланная врагами потусторонняя сущность, оставившая после себя вполне конкретный запах серы.

Все это Сана успела обдумать, занимаясь стиркой.

Кано дважды заглядывал в ванную, потом получил указание ставить чайник на огонь. И они сидели на кухне, пили чай, как два миролюбивых супруга, по милой шутке судьбы оба – рыжих, и никто бы не сказал, что это кротко толкуют меж собой о ценах в супермаркете и на рынке два профессиональных целителя, живужих довольно странной на нормальный взгляд жизнью.

Забавной они были парой – маленькая, худенькая, почти безгрудая Сана и здоровенный, как вставший на задние лапы матерый лев, гривастый Кано. К тому же Сана дома первым делом смывала макияж, и красновато-рыжие волосы особенно подчеркивали ее природную бледность, если не знать ее возраста – то вполне можно счесть подростком-заморышем, решившим пробиться во взрослый мир путем отчаянного до нелепости изменения своей серенькой внешности.

Кано расслабился, размяк – у себя дома он, скорее всего, вел раздолбайски-холостяцкий образ жизни, при котором главное блюдо – яичница, оно же – единственное. Сана сделала ему горячие бутерброды – с ветчиной, с кетчупом, с тертым сыром, и он блаженствовал, он наслаждался, он картинно поглаживал себя по пузу, ему уже ничего не было нужно, кроме большой чашки крепкого и сладкого чая, кроме этих гигантских бутербродов. Он даже стал жмуриться – и, поняв, что блаженство вот-вот сморит гостя, Сана перешла в тихую такую, малозаметную атаку.

– А что бы тебе тут вообще не остаться? – спросила она. – Работал бы у Изорки и горя не знал. Клиентурой мы бы поделились. А получается у тебя неплохо.

– Так крестный же, – возразил Кано. – Он меня сюда затащил, с ним я и уеду. А когда он появится – одни сестрицы Морриган знают, не к ночи будь помянуты!

То, что Фердиад болтается где-то в городе, было еще одной плохой новостью, и Сана первым делом подумала про Дару. А затем – о том, что она сейчас может только защищать интересы Дары, всякая другая деятельность вызовет у Кано подозрения.

– Помирились бы они, что ли, – сказала она и вздохнула. – Крестная извелась, а твой не знает, на какой козе к ней подъехать…

Кано с большим подозрением уставился на Сану.

– Ты о ком это?

– О Даре. Разве твой не за ней тут гоняется?

Сана даже глазками захлопала, зная по опыту, что такие здоровенные мужики, как Кано, полутонов не понимают, и для них лучше переборщить по части актерского мастерства и бабьей глупости, чем недоборщить. Уж чего-чего, а здоровенных мужиков в ее жизни было куда больше, чем нужно женщине для счастья…

– Не-е, Дара тут ни при чем. Он дельце свое подделать приехал.

– А я думала – он из-за Дары с ее гейсом сюда Йул перенес.

Если бы Кано не объелся горячими бутербродами, то, может, и заметил бы несостыковку, может, и спросил бы о трех вещах. И первая была бы: с чего Сана взяла, будто Фердиад своевольно и единолично может таскать взад-вперед праздники годового круга? А вторая была бы: если бы он хотел притащить праздник в гости к Даре, то и назначил бы тот город, где практикует Дара, а не совсем другой, в шести сотнях километров от Дариного, куда ее могло занести лишь случайно, не так ли? И, наконец, третья: откуда Сана вообще знает про Фердиада и его роман с Дарой? Вроде бы крестный на Курсах не слишком перед целителями первого посвящения мелькал…

– Да нет, насчет Йула уже давно было решено, сразу после Самхэйна, только сразу сообщать не стали. А если между нами – у него тут противничек один, которого он перстнем воспитывает, только эту работу нужно раз в девять лет подделывать, а опаздывать с подделом он не хочет. Наверно, потому и Йул здесь праздновали, что крестный решил совместить приятное с полезным.

– Что за противник-то? – удивилась Сана и тут же ужаснулась: – Неужели кто-то с Курсов?

– При чем тут Курсы! – рассердился Кано. – По-твоему, у крестного ничего, кроме Курсов, в жизни не было и нет?

– Откуда я знаю! Я за ним со свечкой не бегаю! – отрубила Дара. – И что, всегда он тебя с собой таскает, когда ему нужно поддел совершить?

Кано задумался.

– Нет, это в первый раз…

– Подавиться мне орехом, если он не просрочил со своим подделом! – воскликнула Сана. – И теперь ему нужна твоя помощь! Без тебя он не справится!

Здоровенные мужики любят лесть – как и дохлые, впрочем, это она тоже прекрасно знала и для пользы дела не пожалела искреннего и неподдельного восхищения.

– Думаешь, просрочил? Хм… Нет, там что-то другое. Если бы просрочил – он бы меня давно к делу приставил. А так – сижу и жду непонятно чего! Ни зова от него, ни хрена! А сам перед тем, как меня тут оставить, птиц на озере слушал, ловил и выпускал ворона. Полет ворона, сама знаешь, надежнее всего вашего Таро.

– А ты его видел, этот полет?

– Видел, конечно, он при мне гадал.

– И что?

– А зачем тебе?

Ох, не надо было Кано выступать против карт Таро, которыми Сана владела не так ловко, как Изора и даже Зоя, все-таки у нее была другая специализация, однако вполне грамотно.

– Интересно же – как это птицы могут быть вернее, чем Таро.

– Чему тебя только на Курсах учили! – почти как Дара, воскликнул Кано. – Это ваше Таро – только ключ, они больше, чем гадальщик считает с клиента, никогда не скажут, а птицы скажут.

Попался, подумала Сана, попался, как младенец.

– А вот сейчас проверим! Я раскину на твоего крестного, а ты скажешь – совпало с гаданием по птицам или не совпало! Подумаешь, птицы! А если в это же время и на этих же птиц я бы смотрела – так что, и мне то же самое выпадет, что твоему крестному?

– По птичьим голосам, чтоб ты знала, не только мы – по ним всюду гадают! Я читал – даже бедуины в Аравии птиц слушают! Доставай свое Таро – сейчас сравним!

Сана тут же потащила Кано в комнату, где было собрано все, необходимое для ритуалов, и поддерживалось в безупречном порядке. Вот только большой хрустальный шар еще не опомнился от того вызова, когда Фердиад сообщил Сане с Изорой о гейсе Дары. Поэтому он отдыхал, покрытый темным шелковым платком, и потихоньку избавлялся от пятна.

Карты Таро лежали завернутыми в красный с зеленым платок, тоже шелковый. Сана просто обожала всякие интересные на ощупь ткани. Шторы из мягкого синтетического бархата, и красная скатерть на гадальном столике из уже потертого, совсем дореволюционного, жестковатого натурального бархата, и искусственный мех на постели, под леопарда, и другой, под медведя, на полу, и шелк всюду, где нарочно или случайно могли с ним соприкоснуться пальцы, и даже дорогие шелковистые обои – все это она тащила в дом с восторгом, обустраивая свой милый женский мирок на одну персону.

Карты Таро у Саны были правильные – она их сама нарисовала, всю колоду, даже рубашки – и те аккуратненько раскрасила. Можно было и купить, это добро теперь стопками валялось в каждом газетном киоске, однако Дара поступила так, как учили на Курсах. Ни одна покупная колода не будет в таком контакте с хозяйкой, как самодельная, опять же – срисовывая картинки с книги, Сана их несколько изменила, кое-что убрала по своему разумению, кое-что добавила, полагаясь только на интуицию. И занималась она этой живописью не когда попало, а с учетом фаз Луны и под присмотром Изоры, помогавшей ей при необходимости справиться с возбуждением.

Сана достала карты, отделила старшие Арканы от младших, младшие отложила, старшие дважды стасовала, сперва – рубашкой вверх, потом – картинками вверх. И тут лишь задумалась.

Гадать на Фердиада она побаивалась. Она хорошо помнила, как он показал им с Изорой картинку в шаре. Если он почувствует попытку проникнуть в свое будущее – карты в руках, того и гляди, вспыхнут зеленым пламенем.

Поэтому Сана уже совсем было решила раскинуть на судьбу соседа, приятного мужичка средних лет, который, проводив жену в командировку, частенько к ней захаживал. Не все ли равно, что покажут тароки, главное – чтобы Кано разозлился и стал возражать.

Но когда она уже положила на колоду левую руку, чтобы снять стопку, странная мысль посетила ее, и, еще не додумав эту мысль до конца, еще не поняв, опасен замысел, или все же безопасен, Сана сняла карты и быстро сделала расклад.

Это был расклад на судьбу того, с кем враждовал Фердиад, кому он при помощи перстня раз в девять лет причинял основательный вред, но по непостижимой причине никак не мог погубить окончательно.

Карты лежали рубашками вверх, образовав фигуру «кельтский крест». Одна только карта «скьюз», обозначавшая того, на кого гадают, была выкинута лицом вверх. И, к изумлению своему, Сана увидела – это «Повешенный».

«Повешенный» в такой позиции выпадал в среднем раз в сто лет.

– Ого! – воскликнул Кано.

Он, как почти все мужчины-целители, гаданиями не увлекался, но основы знал. И, не умея точно описать значение тарока в зависимости от тех двух или трех, которые выпали рядом, смысл каждого отдельно взятого в общих чертах представлял.

На карте, которая, кстати говоря, легла правильно, не перевернулась, изображен был юноша, подвешенный за левую ногу на перекладине. Казалось, в этом странном положении он вполне освоился, лицо его было спокойно, а правую ногу он этак небрежно согнул в колене и закинул за левую. Руками же придерживал пояс (в оригинале пояса не было, а ладони Повешенного лежали на животе, но Сане показалось, что так будет лучше – она знала вызывающую позу мужчин, засовывающих большие пальцы рук за ремень, и эта поза ей нравилась – она выражала желание проявить свою мужественность немедленно, решительно и даже агрессивно; Повешенному, впрочем, она сделала такой подарок, думая не о сексе, а о чем-то ином, теперь уже не вспомнить, о чем).

Когда Сана рисовала свою колоду, у нее были две книги с образцами. В одной под мышками у юноши были зажаты два мешка с золотом, причем дырявых – монеты летели вниз. Объяснение сему показалось Сане надуманным – якобы золото сыплется в знак того, что жертва не бывает бесплодной. И она срисовала тарок из другой книги – без мешков. Однако идея жертвы и воздаяния, приятия судьбы и поиска глубинного смысла тут все же присутствовала.

Кано, который, как уговаривались, должен был следить, насколько показания Таро совпали с гаданием по крику птиц и полету ворона, очень возмутился.

– Ну и что мы имеем? Отсутствие смысла жизни и болтание между небом и землей! – воскликнул он. – Выходит, Фердиаду предстоит болтаться, как цветок в проруби?

– Почему ты видишь только негативный аспект Аркана? – спросила Сана. – Вот же положительные – новое видение мира…

– Ну конечно, вверх тормашками – уж точно новое видение! – съязвил Кано.

– Я точно помню, что этот тарок предвещает судебные тяжбы, потерю друзей и состояния. И еще раннюю смерть! Это Фердиаду-то!

Ага, подумала Дара, уже кое-что. Противник Фердиада по его милости многое потерял. И все же этот человек отмечен судьбой – три сестрицы Морриган ведут его смутным путем, но ведут не к смерти. Кроме того – так сбывается, как истолковывается! Это древнее правило она затвердила крепко.

– Ранняя смерть – это только вероятность, тут все зависит от сочетания с другими Арканами. А что в таком случае напророчил ворон?

– Не все ли равно? Уж во всяким случае не судебные тяжбы, – буркнул Кано. Очевидно, он уже засомневался, стоит ли сообщать Сане итоги гадания по птичьему крику и полету.

Самая главная во всем раскладе Таро карта, десятая по счету, выкидывалась последней. Вопреки правилам, Сана схватила ее и перевернула картинкой вверх.

Эта карта давала окончательный прогноз, сводя воедино показания всех прочих. Она, как замок заговора, делала гадание состоявшимся и надежным.

– Аркан семнадцатый! «Звезда»! – воскликнула Сана и тут же ощутила тревогу. Такими подсказками пренебрегать было опасно, и она немедленно смешала все карты.

Тарок «Звезда» означал надежду, неожиданную помощь и доверие. На карте была изображена обнаженная женщина с двумя кувшинами, золотым и серебряным, под звездным небом.

В книге, с которой Сана срисовывала свою колоду Таро, длинноволосая женщина глядела прямо – и как бы ей еще глядеть на того, чьи раны она поливает бальзамом надежды, струящимся из обоих кувшинов? Простота картинки Сану не вдохновила – и она развернула женщину профилем к зрителю, запокинула ей голову, обратила ее лицо к сбившимся в плотную стаю звездам, всем сразу! Так самой Сане было понятнее – не кувшины какие-то примитивные, а – обратиться за надеждой к звездам и отдать то, что от них получено, людям.

Чтобы линии запрокинутой головы не слишком противоречили анатомии, Сана попросила позировать Изору. Та честно приняла нужную позу, но внутреннего смысла в ее позе почему-то не оказалось. Сана, глядя, тем не менее, на подругу, вывела профиль – и поняла, что сходства с Изорой, к счастью, нет, но есть какое-то иное, очень выигрышное для тарока сходство. По крайней мере, мысль о высоких звездах на картинке присутствовала. Дальше уж было дело техники – очень аккуратно раскрасить и положить на просушку.

И вот теперь Сана поняла, чье это лицо, чей упрямый, вечно устремленный вперед подбородок, и даже нос с горбинкой ей померещился…

– Ну, все не так! Ворон предсказал трудность, почти невозможность в исполнении намерения и неприятности от женщины, а у тебя – никаких намерений, и какие, к черту, намерения у удавленника?! И надежда на помощь от женщины! Все с точностью до наоборот!

Кано расхохотался и облапил старательно изобразившую растерянность Сану.

– Помощь от женщины? – переспросила Сана, еле сдерживая радость. Как истолковывается – так и сбывается! Для Кано голая женская фигура – не символ, а просто баба, и то, что она со своими кувшинами возникла при подведении итогов, может означать только ее помощь!

– Ну, путь оно так и будет, – собирая колоду воедино и упаковывая ее в шелковый платок, добавила Сана. – Пусть твой крестный получит от женщины то, что ему полагается…

А сама меж тем думала, как бы поскорее отыскать Дару.

Дара вернулась в салон – туда Сана, помня Изорины вопли, и зова-то посылать не хотела. Нужно было подождать хотя бы вечера.

– Послушай, орешек мой, а на сколько у тебя клиент записан? – спросила она Кано. Тот посмотрел на часы.

– Твоя правда, ягодка. Пойду! Ты мои штаны там сгоряча не постирала?

Кано ходил по дому в махровом мужском гостевом халате, и если бы этот халат вдруг заговорил – мемуары вполне бы стоило опубликовать в качестве приложения к Камасутре.

– А надо было, – сказала Дара. – На них уже репу сажать можно!

Выпроводив Кано, она быстро собралась должным образом и понеслась к бабке Савельевне. По дороге думала: сказать ли правду, или просто сунуть «Лисичку» в землю где-нибудь за собачьей будкой?

Расклад Таро все еще не давал ей покоя.

Была бы рядом Изора – Сана попросила бы ее помочь сладить с огненным клубком, который нужно поднять как можно выше. Есть такая точка, в которой он сильно способствует ясновидению, и они с Изорой на пару умели добраться до этой точки. И тогда удалось бы узнать побольше об этом самом враге Фердиада, насчет которого даже непонятно – подделал ли хитрый сид свою девятилетнюю порчу, или еще нет. Если подделал и обошелся при этом без крестника – то какого же хрена он не отпускает Кано домой? А если только собирается – то что же это за порча такая, для которой две – нет, больше! – недели готовиться надо?! И опять же, при подготовке ему Кано почему-то не нужен… Уж не получил ли он крепкую обратку?

При мысли о том, что кто-то дал Фердиаду сдачи, Сана искренне обрадовалась.

Савельевна жила на окраине в почерневшем и покосившемся деревянном домике. Если поглядеть с шоссейки – то даже удивительно было, как дом еще не завалился. Теперь никто Савельевну за распространение суеверий не гонял, а денег у нее было довольно, чтобы купить хорошую квартиру в центре. Однако старухе в этой халупе нравилось, тут она развела огород и любила его с такой же страстью и нежностью, с какой иные любят самых поздних внучат.

Надо думать, бабка пережидала недавний снегопад и два дня не выходила из дому. Поэтому Сана еле открыла калитку, а к крыльцу шла чуть ли не по колено в снегу. Ей даже от двери пришлось отгребать небольшой сугроб – и хорошо хоть, что тут же стояли метла и лопата.

– День добрый, Савельевна, – сказал, войдя, Сана и перекрестилась на образа.

Как в ней уживались наука Курсов и вера, она бы объяснить не могла. Уживались – и ладно.

Бабка топила печь, а на столе стоял чугунок с гречневой кашей, судя по запаху – приправленной свиными шкварками. Она любила простую пищу, а из разносолов – маринованные огурцы.

– Входи, Сонька, гостьей будешь, – пригласила бабка. – По делу приехала.

– По делу, – согласилась Сана и стала выкладывать на стол, покрытый чистенькой клеенкой, подарки – мед, заграничный ароматизированный уксус, кекс в запрессовке, леденцы – именно их Савельевна предпочитала дорогим конфетам, корнишоны (при виде этих микроскопических огурчиков Савельевна всегда умилялась), баранки к чаю.

– Это что, теперь так носят? – осведомилась бабка, имея в виду новый цвет Саниных волос.

– Еще и похуже носят, – брякнула Сана, а бабка расхохоталась.

Сана достала из сумки завернутый в газету кинжал, выпростала, положила возле корнишонов, рукоятью к Савельевне.

– Не подскажешь, что это за ножик?

– Атаме, – даже не прикоснувшись, определила Савельевна, употребив термин профессионалов белой и черной магии. Но Сана и сама понимала, что «Лисичка» – ритуальный нож.

– Больше ничего не скажешь?

– Скажу, что неплохо бы тебе, Сонька, положить его туда, откуда взяла.

– Этого я не сделаю. Ты бы не могла его у себя подержать? Хоть немного?

– Могла-то могла… – бабка пристально поглядела на Сану. – А не буду. Не потому, что боюсь, – а если ты его не вернешь, он тебе и самой скоро пригодится. Так что носи с собой. Вреда от него, пожалуй, не будет, а пользу, глядишь, и принесет. Давай, заворачивай.

Сана пожала плечами и опять закутала «Лисичку» в газету.

– Кашу будешь?

Сана принюхалась.

– Пахнет здорово. Извини – что-то не хочется.

– Ну и ладно. Слушай, Сонька, я вот что надумала. Я на тебя завещание напишу, – сообщила Савельевна.

Сана шарахнулась.

Решение старухи могло означать совсем не то, что подразумевают под словом «завещание» нотариусы. Перед смертью ей нужно кому-то передать силу. Сана не знала, имеет ли право перенять эту силу, да и сомневалась, что на Курсах ей это позволят, Хотя формально никто ей не мог запретить, но мнение верхнего слоя для нее много значило.

– Да не бойся, дурочка, – Савельевна усмехнулась. – Силенку я Маринке Власовой передам, она который год ко мне учиться ходит. А накопленное – тебе.

– А что, у тебя совсем уж родни не осталось?

– Перебьются. Тебе эти деньги нужнее будут. Помяни мое слово.

– Ты о чем, Савельевна?

Бабка прищурилась.

– Сейчас говорить не стану. Сама никак не пойму. Сдается мне, что на тебе порча…

Сана ахнула.

– Но с такой порчей я дела еще не имела. Помолюсь, бескровный пост подержу, а ты приезжай на блаженную Ксению – тогда, благословясь, и будем разбираться.

Сана кивнула – дата «6 февраля» отпечаталась в памяти. То есть почти сразу после Имболка. По времени все совпадало – где бы ни праздновали в этом году Имболк, Сана успевала вернуться.

Попрощавшись с Савельевной, она вышла на шоссейку и стала голосовать.

Вот только порчи тут еще недоставало! Сана не то чтобы расстроилась – в конце концов, было кому ее поправить и отчитать, а скорее рассердилась – чем же были заняты дурная башка и чутье, если проворонили такое дело? Ее мысли и теперь блуждали непонятно где – и она опомнилась, только увидев прямо перед носом распахнувшуюся дверь легковушки.

Сана села в машину, и шоферу пришлось дважды спрашивать, докудова везти. Ей же главное было – не потерять мысль!

Мысль, что явилась на заснеженной обочине, была ответом на расклад Таро. Не между небом и землей, нет! Противник Фердиада пребывал между двумя мирами, жил на грани, и Сана даже поняла, что имеется в виду – Этот Мир и Другой Мир. Тарок сулил раннюю смерть – но эта смерть уже состоялась, человек же остался жив!

А десятая карта…

Нужно было срочно посмотреть в хрустальный шарик!

Сана безумно хотела увидеть этого неведомого противника и запомнить его лицо. Зачем – неизвестно, однако ее злость на Фердиада была настолько велика, что она, опомнившись после поражения, настойчиво и последовательно стала собирать все, что можно было противопоставить беловолосому мерзавцу.

Тем более, что она явственно ощущала исходящую от Фердиада опасность и для себя, и для Изоры, и для Сашки, и для Дары.

Глава двадцатая Время наизнанку

Придя в салон, Дара там Фаины уже не нашла. Зато сидела очередь из невест. И стоило-таки посмотреть на эту очередь!

Изора в полном отчаянии, потому что человека, умеющего работать с интернетскими брачными сайтами, она до сих пор не наняла, поставила кассету с медитативной музыкой и всех этих теток просто-напросто усыпила. Они, в расстегнутых пальто и шубах, сидели рядком на стульях и клевали носами.

– Прелесть неизъяснимая! – воскликнула Дара. – Ну, вот что. Сайчас надо им внушить, что они сделали заказ, но потеряли квитанцию, и отпустить с миром. А вообще – могла бы ты пристроить к делу Сашку.

– У Сашки сессия, – возразила крестница.

– Леший с ней, с сессией. Пусть детка учится деньги зарабатывать. И будет при тебе.

Изора кивнула. Сашка достаточно знала английский, компьютер чувствовала, как родное дитя, и по крайней мере переводить ответы на объявления могла без проблем.

Странным показался Даре этот кивок. Обычно Изора не так отвечала на слова, связанные с дочкой. Она любила поговорить о Сашке и ее проблемах!

Не успели распорядиться Сашкиной судьбой – пришла женщина с настоящей проблемой. Дара почуяла это, еще когда гостья стояла за дверью. И потому сама заперлась с ней в Изорином кабинете. Изора, не обращая внимания на спящую очередь, села у самых дверей – слушать.

Речь шла о родовом проклятии – кто-то вредный позаботился, чтобы братья и сестры в этом роду любили друг друга отнюдь не родственной любовью. Передавалась эта дрянь, что особенно удивила Дару, не через кровь, а по мужской линии. Слать обратку было бесполезно – черный мастер, владевший способом насылать такое, скорее всего, давно помер.

Женщина была не здешняя, странных нравов семьи, куда угодила через замужество, не знала, а никто из соседок не захотел осторожненько предупредить: все ждали, что получится. И получилось: она застала пятнадцатилетнего сына и тринадцатилетнюю дочь в постели…

Дара послала зов Изоре, та вошла в кабинет.

– Поедешь с клиенткой, походишь, посмотришь, разберешься, что к чему, – велела Дара. – Такие проклятия на род из-за ерунды не навешивают. Там свекровь обязательно что-то должна знать – у самой то же горе было… А я пока буду читать на остуду. Приедешь – продолжишь.

И тут, к огромному удивлению женщины и даже знающей этот прием Изоры, Дара одной рукой ухватилась за ножку рабочего стола и перевернула его. Потом достала из волос «Змейку» и забормотала, обстукивая рукоятью торчащие вверх ножки, все поочередно.

– Пойдем, пойдем, не будем мешать, – зашептала Изора, вытаскивая женщину из кабинета. – Вы ведь ей фотографии оставили? Ну так она еще «валета» склеит!

Когда Изора вернулась с информацией, очереди уже не было, Дара ее распустила, самой Дары тоже не было, зато объявился Кано и доложил, что с клиентом успешно поработал. Изора посмотрела в свой рабочий блокнот и нашла для него еще занятие – добежать до лавки кришнаитов и набрать камней для амулетов и талисманов. Рыжий целитель, увлекшись астроминералогией, добрался в конце концов и до просто минералогии, так что впарить ему подделку не смог бы и самый опытный продавец. А наговорить хороший камень Изора могла и самостоятельно.

Словом, салон функционировал, салон делом занимался, и отсутствие Саны со временем должно было потерять всякое значение.

Изора послала зов крестной, крестная ответила – делом занимаюсь. И действительно, Дара была в магазине, покупала все необходимое для талисмана Фаины. Не нашлось только подходящей бумаги. Впрочем, она знала, где раздобудет бумагу.

Забежав домой к Изоре, Дара позвонила оттуда Артуру, покопалась в своей сумке, взяла необходимое и понеслась ночевать к любовнику.

Она была очень довольна проведенным днем: после бурной ночи успела и поработать с полной выкладкой, и посидеть за компьютером, добывая оттуда гороскоп Фаины, и по магазинам пробежаться, и вот теперь пакет полон всяких вкусностей, не слишком обременительных для желудка, зато способствующих нежной страсти! Для ужина вдвоем Дара брала обычно дары моря, помидоры, сыры, в свое время научилась делать арабский омлет с луком, а вот с ведическим молоком однажды крепко опозорилась. Теплое молоко с пряностями, желтое не от куркумы, а от дорогого шафрана, тщательно приготовленное молоко, на которое возлагались большие надежды, подействовало на Дариного тогдашнего друга лучше всякой сенны и крушины.

И он провел незабываемую ночь – каждые четверть часа хватаясь за живот и со стоном уносясь в известном направлении. Все попытки заговорить расстройство желудка разбились вдребезги – посреди заговора Дара смотрела на лицо страдальца и начинала бурно хохотать.

Артур встретил, поцеловал, и они вдвоем принялись хозяйничать, наслаждаясь этими забавными, почти семейными радостями, не торопя время, растягивая ожидание близости.

Но счастье длилось всего полчаса.

Зазвонил телефон, Артур взял трубку, сперва в его красивых глазах была тревога, потом промелькнуло что-то вроде торжества, торжество сменилось досадой. Чем разговор и завершился.

– Извини, – сказал Артур. – По делу вызывают. Это насчет выставки, очень важно, я в семь буду там, и как только отбомблюсь – сразу же домой!

Он, как всегда, не соврал. Речь действительно шла о выставке. Позвонил Колька Еремин (в шестьдесят два года – все еще Колька) и взвыл дурным голосом: галерею, где которую неделю безнадежно висели его деревенские пейзажи, администрация вдруг сдала под несколько банкетов, и следовало срочно забрать картины. Грузить же работы размером чуть ли не два на полтора – дело муторное, и Еремин собирал помощников. Самым перспективным был Артур – в смысле физической силы. Промеж собратьев по кисти царила полная взаимность – оба тихо презирали друг друга, стараясь это не слишком демонстрировать.

Позлорадствовав в душе насчет неудачи собрата, Артур оделся, поцеловал подругу и убежал.

Дара посмотрела на часы – у нее было достаточно времени, чтобы соскучиться. Читать те книги, которые стояли на полках у Артура, она не хотела. Телевизора она, как большинство целителей, не любила.

И очень кстати всплыла в памяти картинка – маленькое личико с настоящим природным румянцем и огромными умоляющими глазами.

– Фаина… – вслух сказала Дара.

Проблема скуки отпала сама собой.

И тут же вспомнились стихи о прекрасной сиде Нуав, которая носится по морскому берегу на призрачном скакуне. Фаина сама, добровольно и с большой охотой, осваивала то, что на Курсах проходили в обязательном порядке. Другой вопрос – на что она употребляла знания…

Фаина была прирожденным филидом.

Собственно говоря, в том, что женщина осваивала поэтическое ремесло, не было ничего противоестественного. История сохранила имена таких женщин, они жили и при королевских дворах. Только вот что делать с талантом Фаины здесь и сейчас – Дара понятия не имела!

На курсах этой ветви Бриг места не нашлось…

Интуиция подсказывала ей, что и тут не обошлось без Фердиада. Чем ему не угодили филиды – она понятия не имела, но даже если он руководствовался железной логикой – она все равно выступила бы против!

Но прежде всего нужно было оказать горбунье помощь.

Обещанный Дарой талисман требовал немалого труда.

Это был довольно сложный предмет – его нужно было нарисовать на плотных листках бумаги, желательно – старой, даже чуть желтоватой, которые должны быть собраны в стопку, накладываясь друг на друга особым образом, и каждый миллиметр имел значение для выверенных веками совпадений, а чертить их следовало навскидку, без линейки и трафарета. Всего же листков в заковыристом талисмане было сорок восемь. Потом особым образом готовили цветные нити и цветной же воск, чтобы обвязать и запечатать стопку.

Дара сверилась с гороскопом Фаины и с лунным календарем, который всегда носила в сумочке. Время для изготовления талисмана было подходящее, а если поторопиться, то можно было успеть зарядить его в этом же месяце, на растущей луне. Она подошла к рабочему столу Артура. Тут были и бумага, и тушь, и тонкие перья, и скальпель, чтобы ровно нарезать листки нужного размера. Зеленую тушь она принесла с собой, и шерстяную пряжу нужных цветов, чтобы связать части талисмана в плотную стопку, и свечи, чтобы запечатать узлы. А вот нужной бумаги она не купила.

Зная, что Артур по натуре запаслив, Дара стала разгребать его хозяйство.

Она совершенно не собиралась вторгаться в частную жизнь своего любовника – она лишь хотела найти подходящую бумагу, и потому без всяких уколов совести стала копаться во всех стопках и папках, тем более, что это были папки для чертежных форматов, а один формат прекрасно делился на шесть нужных ей листков.

В третьей по счету папке она и нашла кое-что любопытное.

Сперва она даже не признала этот профиль с блистательным безразмерным лбом, выпяченным подбородком и остренькой, нацеленной на незримого врага, бородкой. Ей показалось странным, что профиль изображен на фоне то ли восходящего, то ли заходящего солнца, а еще несколько смутили летящие птицы. Однако никакой магией от странной картинки не повеяло. Дара взяла следующий листок и первым делом увидела подошву. Подошва летела прямо ей в лицо, и первым возникло желание шарахнуться. На самом же деле Артур изобразил человека, марширующего прямо на зрителя, имея в руках развевающееся вопреки всем законам оптики знамя. Художник, в целом владея перспективой, не удержался от соблазнов сильного ракурса, и подошва правого башмака знаменосца была несоразмерно велика и вообще оказалась смысловым ядром картинки.

Недоумевая, что это за чушь такая, Дара взяла третий лист и обнаружила космический корабль с художественной росписью на борту. Там были серп и молот, уже известный ей профиль с бородкой, пентаграмма (опять возникло подозрение насчет магии) и, наконец, большие буквы «СССР».

Тут только Дара опознала в профиле Ильича и от растерянности хмыкнула. Судя по стилю и содержанию, эти штуки Артур делал как раз двадцать лет назад для какой-нибудь институтской стенгазеты, унылого органа факультетского комитета комсомола, выпускаемого по требованию партии, правительства, но более того – парткома и деканата. Она еще застала эти жуткие творения, она еще помнила профили вождя, вырезаемые умельцами из латуни и выпиливаемые из фанеры лобзиком, причем опознать модель можно было, как правило, исключительно по лысине и бородке.

Дара повертела в руках эти сомнительные шедевры. Имелись в папке еще четвертый и пятый листы, с земным шаром, Родиной-матерью, точной копией известного плаката, дистрофиком в буденновке и еще одной копией, на сей раз – открыточной, и был это мавзолей на Красной площади вместе с кусочком кремлевской стены и елками.

– Что бы сие значило? – вслух спросила она себя.

Время Ильичей давно миновало. Какого же черта Артур хранит всю эту дребедень, да еще не в глубине стола или антресолей, а фактически на видном месте?

Дара с большим сомнением исследовала бумагу. Бумага была новая…

Что-то странное творилось со временем в ее родном городе! Оно не просто встало столбом, как утверждала Сана! Оно вообще поползло в какую-то непонятную сторону!

Но ощущения тревоги, которое должно возникнуть у целителя, напоровшегося на искаженное время, не возникло, как Дара к себе ни прислушивалась. Оставалось предположить, что Артур действительно в последнее время впал в ностальгию по комсомольскому прошлому – это он-то, в самые идеологически выдержанные годы умудрившийся не вступить ни в какой комсомол!

Но как же совместить эту ностальгию с безумными королями?

Возникла догадка…

Дара решительно полезла на тахту, над которой висели короли. Отцепив двух, первых попавшихся, она уложила их на покрывало изнанкой вверх – и на этой изнанке изысканно угловатым почерком были проставлены даты.

Вот теперь все встало на свои места. Один король был создан пятнадцать лет назад, другой – шестнадцать. И получилось малость абсурдно, зато соответствовало действительности: личное время жителей этого города действительно поползло не туда. В молодости Артур творил то, что соответствовало среднебезумному сегодняшнему уровню, к зрелости дорос до штампов позавчерашнего дня.

Объяснялось ли это разломами земной коры, аномальными зонами, подземными течениями, расположением светил – Дара сказать не могла. И это бы еще полбеды – бедой оказалось то, что она, сунув рисунки в папку, забыла воткнуть ее в середину стопки, а оставила сверху. Королей аккуратно развесила, а рисунки вылетели из головы.

Наверно, еще и потому, что она задала себе вполне резонный вопрос: так чем же теперь ее первая любовь занимается?

Что-то вроде ответа обнаружилось в пластиковых папках с пестрыми бумажками. Дара нашла целую коллекцию сантаклаусов, сколотых скрепкой, и коллекцию сюжетов с сердечками для «валентинок», тоже сколотых скрепкой, и даже коллекцию репродукций с дореволюционных пасхальных открыток (на одной государь император дарил красное яичко бравому пехотинцу). Дара поняла, что это как-то связано с зарабатыванием скромных денег, но и предположить не могла, что Артур малюет большие плакаты для магазинов, объявляющих праздничные скидки на залежавшийся товар.

Вернувшись домой, Артур обнаружил Дару за работой.

Вместе с еще двумя собратьями погрузив в машину картины, потом выгрузив, он принял приглашение Кольки Еремина и на час застрял в мастерской. Пили какой-то сомнительный портвейн, закусывали бутербродами с колбасой, травили матерные анекдоты и ругали президента – словом, все как полагается.

– Ты что тут делаешь? – поинтересовался Артур.

– Работаю. Осторожно, не трогай.

Дара могла бы поклясться, что сказала это не злобно, не агрессивно и без малейшего привкуса ненависти. Просто мужчине вообще не следует прикасаться к женским талисманам.

Но он все же протянул руку, и она эту руку отвела.

– Узоры, что ли? Ты вышивать собралась?

– Ну, допустим, вышивать.

Дара поняла, что на сегодня труд окончен, пришла пора маленьких и милых радостей. Но испытала некое раздражение – работа шла так хорошо, что грех было отрываться от нее ради постели, пусть даже в постели – первая любовь.

Артур засмеялся.

– Дамское рукоделие! – воскликнул он. – Вот скажи, как так получилось, что все знаменитые художники – сплошь мужики и ни одной тетки? А? Ты можешь мне это объяснить?

– Ты случайно не выпил? – спросила Дара.

– Случайно выпил. Но немного. Послушай, это же моя бумага! Где ты ее взяла?

– А что, нельзя? – удивилась Дара такой неожиданной скупости. – Я в магазинах подходящей не нашла, Скажи, где такая продается, – я тебе компенсирую.

Но движение, которым Артур коснулся лежащей сверху папки, ей не понравилось. И то, что он, открыв папку, словно окаменел, – тоже.

А он всего-навсего увидел, что папка с халтурой поменяла место и сообразил, что Дара в поисках бумаги открывала ее.

– Значит, ты у меня искала бумагу? – хмуро спросил он. – И шарила в моих папках со старой рухлядью?

Уж что-что, а грубое вранье Дара привыкла разоблачать сразу.

– Не такая уж она и старая.

– Ты открывала эту папку?

– Ну, открывала. У тебя что, приступ ностальгии на днях случился?

– Да! Ностальгии! – выкрикнул он.

– Именно по Ильичам со знаменами? – весело уточнила Дара.

– А я ведь знал, – весомо сказал он. – Я знал, что ты будешь копаться в моиз вещах. Надо же – эксперт! Я сразу понял, что мы не случайно встретились! На, смотри! Экспертируй!

Он стал выдергивать иллюстрации и раскидывать их по тахте.

– Да на кой мне эта дребедень? – удивилась Дара. – Кому она сейчас вообще нужна?

Но остановить Артура было уже невозможно. Он впал в истерику – нормальную мужскую истерику, возникающую от тщательно запиханного в подсознание ощущения своей полнейшей бесполезности и никчемности.

И оно же, подсознание, подстроившись под странное течение времени в городе, вывернуло ситуацию наизнанку – и самым приятным для Артура образом. Оно навело на мысль, что теперь именно броневик с вождем стал сюжетом подпольного искусства и признаком вольнодумия. И, значит, Артур занят-таки важным делом – протестует против Системы!

– Давай, разбирайся! Винти дырочку для ордена! – выкрикивал он. – Нашла? Нашла? Докладывай! Мне есть что показать! А у тебя – что? Одни доклады? НИ ХРЕ-НА у тебя! Вот ты и пошла в эти, блин, эксперты! Ты не эксперт, ты – топтун! Торчишь в подворотнях! Ты – агент наружного наблюдения, вот ты кто! Сколько тебе за меня заплатили?

Она онемела. Она и предположить не могла, что ее сценка в кафе зкставит первую любовь сделать такие странные выводы!

– Да, мы все – под колпаком! А вы, эксперты траханные, там, наверху, вы с нас кормитесь! Из-за вас у меня не было выставки! Я знаю! Я знаю, один звонок – и выставка отменяется!

Это он вспомнил давнюю историю, когда действительно и звонок был, и выставку восьмерых молодых обормотов, уже готовую к открытию, отменили.

Но история стряслась полтора десятка лет назад, и Дара это прекрасно поняла, и он тоже догадался, что она понимает.

Естественно, он завелся еще круче.

– Да, мы – нищие, мы – жалкие! Мы работаем в стол! А вы вовремя экспертами стали! Вот почему ты не переводчик, не домохозяйка, а эксперт? Потому что мы сохранили совесть! Мы никогда не стучали!

– Какой бы дурак нанял тебя стучать? – удивилась Дара. – Да ты бы из этого устроил праздник на весь город!

Она еще не понимала всей глубины этой истерики. А Артуру показалось, что наконец нашелся крайний, и он понес чушь. Так получалось, что его гениальность не нашла применения потому, что имелся избыток совести, а у тех, кто продался Системе, нет в жизни ни хрена, только суета вокруг гениев и жгучая к ним зависть, и если женщина, оставшись без мужа и детей…

– Ну, вот что, – наконец разозлившись, жестко сказала Дара. – Ты можешь быть мазохистом, ты можешь быть хоть копрофагом – это твоя проблема, флаг в руки и поезд навстречу! Но если ты решил самоутвердиться за мой счет – то это уже моя проблема! И я решаю ее так, как считаю нужным!

Она хотела ограничиться только этими словами, сдержанной угрозой, которая, если вспомнить ее намеки на «работу», должна была надолго угомонить Артура, как и большинство гениальных бездельников, пугливого. Но рука сама собой вылетела вперед – сперва расслабленная, окаменевшая в последний миг движения.

Дара даже кончиками пальцев не прикоснулась к Артуру – но он отлетел, шлепнулся на тахту, прямо на Ильичей, и уставился на нее снизу вверх, разинув рот и выпучив свои сказочно прекрасные глаза.

Говорить он не мог – только тряс головой, как будто получил сильнейший удар по затылку, хотя между затылком и стеной оставалось немалое пространство. Вдруг он закашлялся, харкнул – изо рта вылетел большой глоток крови.

Этого Дара не ожидала.

До сих пор она только исцеляла – Фердиад, несомненно, умевший справляться с врагами, никогда не учил ее нападать, а только защищаться, и то – без членовредительства.

Но первой любви удалось-таки ее не на шутку рассердить.

Дара попятилась и выскочила за дверь. Сдернув с вешалки полушубок, она торопливо оделась и тут вспомнила, что сумка и листки талисмана осталась в комнате. Она заглянула.

Артур сидел на тахте, сгорбившись и тяжело дыша, ощупывал себе грудь и, кажется, плакал…

Дара вошла, собрала листки, сняла со спинки стула ремень сумочки, спрятала свое творчество, накинула ремень на плечо, повернулась к своей первой любви – и отточенным движением целительницы протянула к Артуру обе руки. Она могла хотя бы снять ему боль – и она честно хотела снять боль, да только он шарахнулся и махнул рукой, что вполне заменило два слова, слившихся в одно: боюсь-уходи!

Глава двадцать первая Над озером

В прескверном состоянии души и тела Дара вышла на ночную улицу. Очевидно, там, в Артуровой квартире, отсутствие любви в ее душе было настолько велико, что пропорционально возросла и сила. Отсюда и выплеск…

Теперь она могла бы лучше понять природу Саниных вспышек – если бы только вспомнила про Сану.

Совет крестной Эмер оказался бесполезен – а почему, Дара и думать не желала.

Себя она ни в чем не винила – да и считать ли виной то, что она приблизила к себе мужчину, совершенно не побеспокоившись, что у него в сердце и в голове, а придавая значение только красоте глаз, воспоминаниям и гармонии темпераментов?

Дара не любила признаваться в ошибках – да это сейчас и не требовалось…

Мимо медленно шла машина с зеленым огоньком. Дара не успела подумать, зачем ей такси, как рука сама сделала известный жест, нацеленный вниз, вроде жеста зрителей в Колизее. Машина притормозила, Дара села рядом с шофером и тут поняла, в чем дело. Она просто не хотела оставаться наедине с ночью в таком странном состоянии.

– Куда едем? – спросил шофер.

– Пока – прямо.

В машине было тепло, хотя и накурено. Дара попыталась собраться с силами. Для этого требовалось наладить глубокое дыхание. Дышать табачным дымом она не хотела.

– А теперь куда едем?

– На озеро.

– КУДА???

– На озеро, – повторила Дара, изобразив, как сильно удивлена его изумлению. В самом деле – женщина среди ночи, более того – среди зимней ночи просит, чтобы ее отвезли к берегу замерзшего озера, и что же тут противоестественного?

– На дачу, что ли? – шофер решил, будто догадался.

– Нет, просто на берег. Хочу свежим воздухом подышать, – объяснила Дара.

И точно – после воплей Артура ей для дыхания требовался именно свежий морозный воздух. Но не только. Она вспомнила еще кое-что.

Она умела давать сдачи и не используя силу. Артур настолько разозлил ее, что она влепила своей первой любви со всей дури – как словесно, так и на энергетическом уровне. Сейчас ей хотелось успокоиться. Испытанный способ Саны не подходил – ей сама мысль о постели была сейчас неприятна, как будто близость с мужчиной могла быть только местью Артуру и ничем иным.

Однако было сильное средство, способное привести в порядок растрепанные чувства. Дерево, древнее имя которого использовал Фердиад, чтобы заново окрестить Дару, старый дуб на берегу озера, который он показал ей в день их первой встречи.

Если уж не секс, если уж сорвалась задуманная ночь, так хоть ночная прогулка – до усталости, до того состояния, когда мысль в голове остается одна: СПАТЬ.

Теперь место, где рос дуб, было не таким уж уединенным, лет десять назад выстроили пансионат, и дуб оказался на его территории. Но Даре хотелось прийти к дереву не через пансионатский двор, а берегом, пусть даже по колено в снегу.

К счастью, выяснилось, что примыкавший к берегу лес частично вырубили. И потому Дара, оставив на шоссе машину и крупную банкноту впридачу (о том, что на деньги она успела наговорить несколько важных слов, шофер не знал и потому был уверен, что не уезжает только из джентльменской порядочности), без затруднений вышла к озеру.

Была грань, была полоса, о которой она не могла бы сказать точно – это еще суша или уже замерзшая вода. Не покрытая снегом, немного скользкая полоса, по которой можно было неторопливо подойти к заветному дубу. Заодно и попросить у него прощения, что так долго не показывалась. Уж на Йул-то могла заглянуть…

Но когда за поворотом уже должен был появиться этот самый дуб, Дара ощутила легкий толчок в грудь.

К дереву ее не пускали.

Она остановилась, размышляя, кто бы там мог быть из своих. Изора – не тот человек, чтобы по ночам наносить визиты деревьям. Сана, скорее всего, в постели с Кано (веселое любопытство само, помимо желания Дары, послало зов Сане, и ответ был смешной и странный, встал перед глазами образ то ли кудлатого спаниэля, то ли иной, похожей на него, рыжей псины). Третьей целительницей, окончившей Курсы, в этом городе была Мойра. Тоже, пожалуй, не тот человек, чтобы ночью шастать непонятно где.

Фердиад?

Сиду-то зачем приникать к дереву?

О том, что у сидов какие-то иные источники силы и энергии, Дара могла лишь догадываться. В конце концов, существо, имеющее природный запас прочности на несколько столетий, и не должно нуждаться в подпитке так, как нуждается тратящий силу человек.

Дара сделала еще шаг вперед – и толчок был уже значительнее.

Ну точно, сказала она себе, это же пресловутый перстень Фердиада, к которому он не позволял прикасаться, перстень, который, возможно, даже старше самого Фердиада. Им наводили порчу, наносили удары, он мог остановить идуший к берегу при попутном ветре корабль. Однажды сид из чистого баловства вышел на дорогу и оттолкнул летящий на него автомобиль. Машина пошла юзом, ее занесло, а Фердиад вернулся к восхищенной Даре принимать восторги.

Дара усмехнулась – ей бросили вызов, делом чести стало перехитрить сида.

Она вернулась на шоссе и попросила шофера отвезти себя к воротам пансионата.

Пансионат зимой кормился тем, что сдавал номера и конференц-залы под всякие семинары и прочие многодневные затеи. Сама Дара как-то из любопытства ездила сюда на психологический тренинг, где, сама того не желая, постоянно сажала в галошу руководителей-самозванцев. Она очень хотела, чтобы и сейчас там творилось какое-нибудь безобразие. Тогда можно было бы беспрепятственно выйти на террасу, откуда виден дуб. Расстояние великовато, но если прищуриться и сосредоточиться…

Главные двери корпуса оказались закрыты, но служебные – еще нет. Дара поднялась по черной лестнице наверх, вышла в коридор, оттуда на чистую лестницу, спустилась и, сориентировавшись по пейзажу в окне, нашла террасу.

Сперва она ничего не поняла в черно-бело-серой графике зимнего пейзажа, потом уловила движение. Но краткое – было и нет…

Чтобы заставить сида показаться, Дара послала ему зов.

Ответ был, как и в прошлый раз, блоком: не мешай, я занят. Ответ пришел из-под дуба и был кинут ей машинально, а через секунду Фердиад, очевидно, опомнился.

Дара вдруг увидела его – бледное лицо, такое же платиновое, как длинные волосы, и выброшенный вперед левый кулак со сверкающим камнем перстня.

Но, ожидая, что получит сдачи, она приготовилась – сложила руки особым образом и выставила их перед собой. Поэтому удар не сбил ее с ног, а только толкнул спиной к стене.

– Какого черта! – воскликнула Дара.

Чем бы там Фердиад ни занимался, он не должен был гнать ее так злобно – ведь теперь он узнал ее по зову и, наоборот, должен был приветствовать.

Продолжая держать перед собой руки, она попросила помощи у великой Бриг и зажмурила глаза, имитируя таким образом божественную слепоту друидов. Картинка ей предстала до боли знакомая – юная девица, запрокинув голову, прижалась спиной к дубу, напротив же стоял Фердиад и что-то объяснял. На девице была знакомая модная шубка с широкими, отороченными мехом рукавами. Сашка!…

Вот о ней-то Дара совершенно забыла.

Так вот ради кого остался в городе Фердиад…

Дара изумилась – ей почему-то казалось, что Фердиад должен до скончания времен выяснять отношения с ней, Дарой, ссориться и мириться, возвращать ее любовь и плести ради нее интриги. Но разве нельзя было сообразить сразу – уж коли Сашка оказалась в ночь Йула рядом с Фердиадом, он ее так просто не отпустит?

Все правильно, сказала себе Дара, был день, когда этот проклятый сид опустился на колени рядом с девятнадцатилетней непробиваемо наивной девочкой и помог ей завершить лечение. Что же изменилось? Фердиад – все тот же, умный собеседник, внимательный и изощренный любовник, учитель в лучшем смысле слова, вот только девочка уже другая…

И блок он ставил всего лишь потому, что был в это время с Сашкой, заговаривал ей зубы, рассказывал ей про ее силу, обещал удивительные знания! Ох, видела бы Изора…

Но она не видит!

Дара вспомнила ее странное отупение, когда речь зашла о Сашке. Все правильно – это Фердиад проделывать умел. Никто на Курсах ни разу не задался вопросом, сколько Фердиаду лет и откуда он вообще взялся. Так на Курсах – больше сотни человек, а тут всего лишь одна, далеко не самая лучшая выпускница…

Как Сана, забыв обо всем, бросилась выручать крестную, так теперь Даре следовало вступиться за крестницу. Но она не могла – это бы выглядело как нелепая попытка ревности. И не хворостиной же гнать Сашку домой! Упрямая девчонка просто повиснет у Фердиада на шее, он выставит вперед левую руку с перстнем – тем все и кончится.

Девчонка… Носительница юной силы, из которой Фердиад захочет вылепить то, чего не смог вылепить ни из Дары, ни даже из преданной ему столько лет Эмер. Но что? Любовницу, не имеющую никаких претензий, и одновременно товарища по целительскому труду, да еще наследницу тайных знаний – и все в одном лице?

Все дело в том, что я больше не девчонка, сказала себе Дара, и тут мой окаянный сид крепко промахнулся. Он знал – настанет день, когда гейс сработает, но ему и в голову не пришло, как именно я к тому дню изменюсь.

И странное же у него понятие о любви, если он полагал, что мое возвращение к нему, в его постель и его рабочий кабинет, будет той любовью, которая отменит действие его гейса и вернет мне силу! Впрочем, вздохнула Дара, теперь все это уже не имеет значения! Или имеет?

Там, под дубом, две тени слились в одну. Заслонил ли Фердиад собой Сашку, или же они целовались?

Тогда, именно под этим дубом, Фердиад Дару не целовал. Но с того дня она несколько месяцев жила ожиданием поцелуя.

Будет ли у Сашки это ожидание? Или у девочки хватит глупости сделать первый шаг?

Глупости?

Как на грех, все хорошее, что было в те годы с Фердиадом, вдруг ожило в памяти. Ну, не все – но несколько пронзительных мгновений, которые любыми средствами следовало истребить из себя, выжечь огнем и выполоскать Ниагарским водопадом!

И все это ожидало сейчас другую – сильную, юную, норовистую и страстно желающую рухнуть в бездонную пропасть!

А ей осталась только холодная, деловитая, размеренная и просчитанная месть сида за дела давно минувших дней; месть, которую он непременно доведет до конца…

Дара повернулась и пошла прочь.

Коридор был длинный, как бессонная ночь – десять лет назад еще строили здания с такими вот безнадежными коридорами. Примерно к середине началась жизнь – кто-то арендовал для своих целей несколько десятков номеров, и там уже бурлила ночная суета взрослых людей, оторвавшихся от дома и совершенно ошалевших от своей мгновенной свободы. С каждым шагом все громче были гитарный звон и голос, который в любых других условиях следовало тщательно скрывать от слушателей, тут же он, со всеми своими прыжками из тональности в тональность, враньем и жутковатым тембром был кстати.

– Мы земных земней, и вовсе к черту сказки о богах! – пел он. – Просто мы на крыльях носим то, что носят на руках!

И последние две строчки подхватил хор – хор людей, которые поют раза два-три в год, поскольку повывелись из их быта даже немудреные бардовские песенки, даже совсем несложный для исполнения репертуар Окуджавы.

На руках носят обручальные кольца, сказала себе Дара, попробовал бы кто носить это на перьях, черта с два получится…

Будь она нормальной женщиной – возможно, заплакала бы, или поехала к Изоре, к Сане, к Мойре хотя бы, или даже понеслась в аэропорт, полетела к подруге Брессе, – чтобы выслушали, напоили чаем, успокоили, пусть даже пожалели. Однако непомерная гордость, которая в давние времена увела ее от Фердиада, не просто окрепла – но окаменела в ней. Она бы скорее умерла, чем позвала на помощь.

– Просто нужно очень верить этим синим маякам!…

Дара ускорила шаг, спеша прочь от песни. Еще и синие маяки!

И вдруг она остановилась.

Ветер пролетел по коридору, самый что ни на есть солоноватый морской ветер. И принес из-за горизонта птичьи крики.

Что-то непонятное спешило к ней издалека.

Дара пошла чуть медленнее, тем более что выход к лифтам она проскочила, а впереди было большое, от пола до потолка окно, являвшее собой торец коридора. Стекло по ночному времени могло бы служить зеркалом. Но не себя увидела там Дара – что-то совсем странное творилось в зазеркальном мире…

Чем ближе – тем отчетливее она видела, что за стеклом бьется большое и складчатое, вроде темного паруса, как будто шторы повесили не изнутри, а снаружи. Затем призрачная ткань под сильным ударом ветра плотно облегла человеческий силуэт. Дара сделала еще два шага и уперлась ладонями в стекло, ощутила его холодок животом и грудью. Если бы ей удалось сейчас продавить это стекло и улететь – она была бы счастлива.

Но нет, не удалось, зато она увидела, что ткань, гулявшая за окном, несколько уменьшилась в размерах, теперь это был темно-синий тяжелый плащ, даже, кажется, с капюшоном, и еще на плече того, кого она видела со спины, была маленькая старая арфа на длинном рыжеватом ремне.

Дара оставалась на месте, это она осознавала точно, однако картинка перед ее глазами развернулась, теперь она видела человека в плаще и с арфой уже не со спины, а чуть сбоку. Более того – она поняла, что этот человек стоит в лодке, в небольшой лодке с темными блестящими бортами. И вокруг было море, полное лунных бликов.

И, наконец, на носу лодки явился столб света.

Это был блеклый, непонятно откуда взявшийся свет, если бы его источник был в лодке – луч уходил бы ввысь, если бы свет пришел с неба, Дара тоже увидела бы истоки луча. Но световой столб был словно обрублен сверху – впрочем, в Другом Мире, где нет солнца, это, наверно, вписывалось в местные законы бытия и пространства…

Человек с арфой протянул вперед руки, сделал шаг – и прикоснулся пальцами к свету.

Невольно подавшись вперед, Дара прижалась щекой к стеклу.

Руки медленно-медленно заскользили вниз, выласкивая какие-то незримые Даре изгибы.

Ей безумно захотелось протиснуться сквозь стекло туда, к этим рукам.

Человек с арфой опустился на колено. Сейчас он был уже совсем близко к своему лучу, уже погрузил в свет лицо, а руки все еще гуляли, бродили, останавливаясь и исследуя… нет, не исследуя, скорее уж они сами придавали свету форму! Под длинными чуткими пальцами родилась линия стройных бедер…

Теперь Дара поняла – там, в лодке, мужчина ласкал свою женщину. Однако непонятным образом волнение оттуда передалось ее телу. Каждое движение пальцев принадлежало ей! И когда тело почти оформилось, она ощутила дыхание мужчины там, куда оно проникнуть никак не могло – это теплое дыхание, эти осторожные губы…

Меж тем верхушка светового столба, которой мужчина вообще не касался, тоже понемногу меняла очертания. Словно сквозь серебряную вуаль проступали черты лица – и это лицо, эта длинная шея, эта упрямая линия подбородка, вечно нацеленного вперед и ввысь, эти плечи были Даре неуловимо знакомы.

Она не могла шевельнуться – как не могла шевельнуться та, кого ласкал человек с арфой, завороженная, одурманенная, покорная и счастливая своей покорностью. Но язык ее еще слушался.

Дара хотела спросить «кто ты?» – однако своего голоса не услышала, но увидела, как под серебряным покровом лунного света шевельнулись губы той женщины.

Зато она услышала ответ!

– Нетрудно сказать:

Я – вопрошающий знание,

Я – изобилие моря,

Речь ветра и речь копья,

Гром прибоя,

Горечь огня…

Прежде, чем произнести эти слова, мужчина в лодке прикрыл левый глаз ладонью.

И другой вопрос беззвучно задала она: «откуда ты?»

Точно так же в ее ушах прозвучал ответ, и голос взволновал едва ли не больше, чем прикосновения, которых ее тело не должно было ощущать – и все же ощутило.

– Нетрудно сказать:

От стечения знания,

От высот доброты,

От блеска восхода,

От орешника поэзии,

От исцеленья любовью,

От потоков сияния,

Где истина измеряется благородством,

Где завершается ложь,

Где различают цвета,

Где обнажается искусство…

– Имя! Имя! – закричала она.

Ответа не было, было иное – как будто где-то в небесах прямо над головой Дары был подвешен на толстых серебряных цепях котел с живой водой, и вот его толкнули, вода хлынула вниз и ударила по ее телу сразу со всех сторон, и забурлила, и заиграла крошечными водоворотами, просачиваясь, ввинчиваясь в тело.

Тот, чье незримое лицо озарилось сейчас улыбкой, тот, кто в поганую минуту, незваный-непрошеный, пришел на помощь, тот, что не отнимал левой ладони от глаза, так что Дара отчетливо видела тонкие и длинные пальцы, пальцы музыканта, подождал несколько, пока она опомнится, и тогда лишь прозвучал тихий голос, в котором тоже была улыбка:

– Нетрудно сказать…

Она ждала слова, она ждала имени, уже зная его, а он медлил, словно желая, чтобы она сама позвала его вслух.

Дара тихо засмеялась.

То, что происходило с ней, было невозможно, вопреки всему на свете, – и все же, все же!…

Мужчина устроился поудобнее у ног женщины, которую он изваял из нездешнего света, перекинул на колени арфу – и зазвучала знакомая мелодия, та же колыбельная – только чуть иная:

– Спи-усни, спи-засыпай,

Спи, не бойся, я с тобой,

Я храню твой сон свободный…

И дальше – слова на древнем, почти незнакомом языке.

Глаза Дары закрылись.

Опомнилась она в холле – как ее туда принесли ноги, было совершенно непонятно.

Зато она наконец уразумела природу той колыбельной, что впервые услышала от старухи Буи.

Она, конечно же, изучала на Курсах целебную музыку, но, освоив это искусство теоретически, в ход его не пускала. прежде всего, потому, что тут требовался не только голос – нужны были струнные звуки, а вот как раз элементарной игры на гитаре, хотя бы на уровне пресловутых трех с половиной аккордов, на Курсах и не преподавали. И еще – те песни, что Дара слышала в записях, были для ее слуха как скрип несмазанной двери – то есть, ни гармонии, ни смысла она не уловила. Очевидно, музыка тысячелетней давности уже не действовала на современное ухо.

– «Три знания арфиста: песнь, что погружает в сон, песнь плача и песнь смеха», – вспомнила Дара строчку из своего конспекта.

За строчкой же было вот что.

Песнь плача вызывала взрыв чувств, с криками, со слезами, за которым следовало очищение духа. Средство опасное, что и говорить, Дара даже не знала, кто из целителей пускает его в ход, вот разве что у Фердиада хватило бы силы провести человека через это очищение, но Дара очень сомневалась, что сид станет этим заниматься. Песнь смеха вытаскивала со дна отчаяния опечаленных навеки, и сперва этот смех был нехороший, чреватый взрывом ярости, потому что удрученный дух как раз при таком лечении вдруг мертвой хваткой вцеплялся в свою скорбь и не желал с ней расставаться. Но умелый голос гасил эти последние вспышки и выводил человека на свет.

В дремотной песне ни у кого из целителей нужны не возникало – были и другие способы погрузить человека в сон, более простые и, как до сих пор казалось Даре, более действенные. Однако теперь стало ясно, насколько она ошибалась.

Погружением в сон можно было удержать человека на смертной грани, на пороге Этого и Другого миров! Вот что поняла она – и возникло подозрение, что вызванный сон имеет еще какие-то свойства, служит проводником силы, да, пожалуй, не только силы…

Радости!…

Неожиданная радость охватила душу.

То, что она считала наваждением, преследующим ее по воле Фердиада, не только доказало свою независимость от его происков – а выступило против сида, придя на помощь той, кого он, как ему казалось, загнал в угол.

И, значит, где-то в мире, Этом ли, Другом ли, был, жил, чувствовал, отзывался на зов и звал сам, хранил древние слова и создавал новые тот, чье одно имя уже говорило о любви, – Диармайд…

Глава двадцать вторая Портрет Диармайда

Сана несколько раз посылала крестной зов, но в ответ получала блок: не мешай, я занята. И действительно, Дара была занята – сперва выбирала в магазине тушь нужного цвета, потом резала скальпелем бумагу для талисмана, а один зов не расслышала вовсе – ругалась с Артуром.

Зато на следующее утро Сане удалось пробиться.

Дара приехала ночевать к Изоре в непонятном часу ночи, и состояние ее показалось бы крестнице какой-то новой разновидностью безумия, в учебниках еще не описанной. Дара все время норовила рассмеяться.

Но Изора крепко спала – в чем Дара увидела еще одно подтверждение тонких, совершенно неразличимых, но прочных чар, накинутых на крестницу сидом. Сашка болталась непонятно где, а мать тихо посапывала!

Ладно, подумала Дара, впишем в счет и это.

Она легла в гостиной на диване, сон, понятное дело, не шел, а когда пришел – не отпускал до одиннадцати утра. Поэтому Дара не знала, приходила ли Сашка вообще и куда подевалась Изора. Она пошла на кухню варить кофе, то и дело улыбаясь при мысли о Диармайде.

Он был! И был не голосом, как в новогоднюю ночь! Не синими бликами, гуляющими по всему миру! А кем и чем он был – еще предстояло разгадать…

К конце завтрака до нее докричалась Сана и вызвала на встречу.

Дара оделась, включила сигнализацию и поспешила к крестнице. Судя по призыву, Кано уже успел уйти.

Она рассталась с рыжим гигантом довольно давно, без шума, просто – по факту отсутствия нежности…

Он делал то, что мог, и сперва их роман ее радовал, но потом она все чаще стала ощущать ограниченность Кано почти во всем, и в постельных делах – главным образом. Даже странно было, что этот роскошный красавец настолько прост и незатейлив в близости, все-таки целителю положено лучше чувствовать партнера, чем Кано на протяжении многих месяцев чувствовал Дару.

Поэтому она даже в трудную минуту не хотела возвращаться к нему. Сперва – потому, что возможность любви между ними иссякла, потом – потому что не-любви с этим человеком она совершенно не желала.

И теперь, оказавшись в одном городе с ним, Дара хотела избежать совершенно ненужной встречи. Тем более, что между Кано и Саной образовалось что-то вроде романа. Возможно, его тренированная активность – именно то, чего ей будет хватать долгое время.

Подходя к дому, она послала зов, и Сана опять, прямо в халате, выбежала в подъезд, ей навстречу.

Крестная и крестница обнялись.

– Слушай, крестненькая, чего расскажу! Про Фердиада!

Сана вроде и знала, что эту тему трогать не следует, но смотрела в глаза, передавая при этом бессловесно: да, знаю, знаю, знаю, но не до деликатностей теперь и не до китайских церемоний.

– Так и я тебе расскажу про Фердиада! Я его ночью видела!

– Как – ночью? Ты что – была с ним?

– Идем, идем скорее! Сейчас все расскажу!

Дара и не подозревала, что так обрадуется возможности поделиться с Саной своими открытиями.

Они поднялись наверх, Дара сняла зимние сапоги и с огромным удовольствием прошлась по мягкому ковру. Сана тем временем разливала по чашкам травный чай и выкладывала на тарелку тоненько нарезанный кекс.

– Может, ты по-человечески поесть хочешь? – спросила она крестную.

– Знаю я твое по-человечески! Хочешь, чтобы крестная треснула?

Если бы Дара питалась так, как Сана, она бы проходила в дверь боком. Если бы на ее рацион перешла Изора – попала бы в книгу рекордов Гиннесса, а там, кажется, самая толстая женщина планеты не дотягивает и до пяти центнеров. Но сквозь Сану все пролетало со свистом. Одно время ее вес остановился на сорока двух с половиной килограммах, и никакими тортами нельзя было его сдвинуть с мертвой точки. День, когда весы показали сорок три килограмма, был для Саны праздником.

Дара знала эту ее особенность, но подшучивала над ней крайне редко – Сана приобрела теперешнюю свою худобу и аппетит после посвящения, то есть – в перестройке ее организма на иные масштабы потребления и отдачи энергии Дара была хоть косвенно, а виновата.

– Садись, крестненькая! – позвала Сана.

Дара прежде, чем сесть, благословила трапезу.

– Так вот, начнем издалека. В школе я плохо знала алгебру, – сказала Дара и взяла кекс. – Я никак не могла понять, зачем она нужна. Геометрия – другое дело, я вот однажды рассчитывала выкройку для свитера и использовала теорему Пифагора. Но эти буквы в скобках и в квадратах для меня и по сей день непостижимы! Так вот, я затормозила с самого начала. Я никак не могла понять, почему минус на минус дает плюс!

– Я тоже, – призналась Сана, глядя на крестную с большим недоумением.

– И вот нашелся добрый человек, научил меня арабской мудрости. Слушай, пригодится. Друг моего друга – мой друг. Плюс на плюс дает плюс. Враг моего друга – мой враг. Минус на плюс дает минус. Друг моего врага – мой враг. Опять же, плюс на минус дает плюс. А теперь – самое главное. Враг моего врага – мой друг!

– Да, минус на минус! – обрадовалась Сана. – Но при чем тут алгебра?

– При том, что у Фердиада есть враг! Правда, Сана, клянусь зелеными холмами, есть! Вот кто станет моим другом! – воскликнула Дара. – Мы должны его найти! И, кажется, я даже знаю имя этого врага…

– Ну да, крестная, да! Я тоже знаю про этого врага! – в восторге завопила Сана. – Крестненькая, я тоже знаю! Кано проболтался, старый дурак! Помнишь, я тебе хотела рассказать? И этот враг – здесь! Он где-то совсем рядом, слышишь?

– Кано проболтался? Сам, что ли?!

– Да нет же, я его расколола! Крестненькая, миленькая, вот теперь мы его одолеем!

– Фердиада?! – Дара глядела на Сану, не веря своим глазам, и слушала ее, не веря ушам. Она все никак не могла понять, откуда у крестницы такая злость.

– Фердиада! Слушай, я гадала на этого врага!

– Ты с ума сошла?!

Дара сразу же сообразила, что след этого гадания наверняка остался где-то там, куда может заглянуть злопамятный сид.

– Я быстренько!

И Сана рассказала про тарок «Повешенный» со всеми его банальными толкованиями и с тем, которое вдруг пришло ей в голову, вылупилось из банальных, как из куколки бабочка. И про тарок «Звезда» рассказала она – вместе с пророческим толкованием Кано. И увлеклась, и принялась импровизировать, фантазировать, додумывать и без того непростые образы Арканов.

Дара слушала, кивала – и Диармайд обретал что-то вроде призрачной плоти, похожей на ту, что лежала в башне у старухи Буи. Из ночных видений, из далекого голоса, из тайных знаков судьбы, раскиданных по ее теперешней жизни, из догадок Саны о прошлом и будущем, из непонятных ответов на вопросы Дара лепила этого человека, и человек получался!

Сана же, не замечая странного взгляда крестной, принесла свою рукодельную колоду, а впридачу – два зеркала, чтобы Дара могла сравнить свой профиль с профилем на картинке.

– Это что же, у меня ноги разной длины?! – вдруг возмутилась она. – Ну, спасибо тебе, крестница! А бедра? Это что, бедра?

– Я переделаю тарок, – покорно сказала Сана. – А что у тебя?

– У меня?

И тут Дара поняла, что ей совершенно не хочется рассказывать крестнице про Диармайда.

Для женщины, которая ждет от мужчины телесных ощущений и осязаемых красот, Диармайд был бы сказкой на грани безумия, а любовь к Диармайду…

Любовь?!

К тому, кто вот сейчас, только что, был создан собственным воображением, и сверкающая статуя, не имея ежесекундной поддержки мыслью, уже стала осыпаться?…

Вот тут Даре стало страшно.

Она поняла, что опять рискует остаться без силы.

Или – без силы, или – без Диармайда.

Первым делом нужно было убедиться в присутствии силы!

Дара протянула вперед руку ладонью вверх и потребовала лососины.

Лосось, мудрая рыба, считался праздничной пищей. Вкушение его мяса прибавляло ума и сообразительности. Однако тот вид, который передавал через желудок еще и тайные знания, как это было во времена короля Финна, очевидно, вымер весь без остатка.

Именно мудрости, и побольше, требовалось сейчас Даре с Саной, чтобы разобраться с Фердиадом!

Дара сосредоточилась, сделала мощный посыл, зажмурилась – и тут же ощутила удар по ладони, одновременно услышав визг Саны и треск.

Она открыла глаза и увидела: ее рука прижата к столу ящиком, наполовину полным запрессовок с малосольным лососем, и этот же ящик раздавил всю посуду.

Силы было даже больше, чем в тот миг полнейшего отсутствия любви, когда она нечаянно слишком крепко приложила Артура.

– Да что ты смотришь! Сними скорее! – приказала Дара, и Сана двумя руками подняла ящик. Дара осмотрела кисть руки, повреждений не заметила, поглядела на стол – и захохотала.

– Что это с тобой? – почти в ужасе спросила Сана, ставя на пол ящик. – И куда нам столько?

– Со мной все в порядке! А лососина еще пригодится! Давай дальше рассказывай!

Сана, косясь на ящик, села и заговорила. Теперь уже она описывала свой визит к Савельевне – умолчав, впрочем, о «Лисичке», потому что целители второго посвящения, бывает, откровенно задирают нос перед целителями первого посвящения, и Дара возмутится не столько фактом мелкого воровства, сколько покушением на вещь, которая Сане не полагается по званию.

Если из этого визита изъять «Лисичку» – то он терял смысл, и потому Сана объяснила его своим странным самочувствием, которое бабка определила как неизвестный ей вид порчи.

– Порча, на тебе? – переспросила Дара. – А я не чувствую. Хотя что-то ненормальное имеется…

Она вспомнила Изору – у той тоже чары были почти неощутимы. Однако Санино состояние было совершенно иным. Фердиад, обучая Дару, явно не все свои секреты ей открыл – и она с легким сожалением подумала, что из-за своего упрямства действительно многого лишилась… а что приобрела?…

Потом Дара вновь сделалась серьезной, слушала, кивая, но пока еще не могла сложить свои и Санины кусочки этой головоломки воедино.

– Я могу заглянуть глубже, – предложила Сана. – Изорка умеет подвести меня к ясновидению – и ничего, получается. Неприятная, правда, процедура, но если нужно… Ты ведь помнишь, как это делается?

– Я боюсь за тебя.

– А ты не бойся! Пока мы боимся его – он что хочет, то и творит! Знаешь что? Мне кажется, что все наши гейсы действуют лишь потому, что мы в них верим!

Выкрикнув эту крамолу, Сана уставилась на Дару круглыми, восторженно-перепуганными глазами. И нетрудно было угадать, как будет развиваться ее мысль – вперед, от презрения к гейсам к отрицанию их необходимости.

– Нет, гейсы нужны. Гейсы – это дисциплина… – видя, что простыми словами этот бешеный бунт против всего, что связано с Фердиадом, не подавить, Дара заговорила так, как говорил с ней самой, обнимая ее после близости, слегка утомленный и благодушно настроенный сид. – Представь, что тебя вывели на бескрайнюю равнину, на прекрасную приморскую равнину, где гуляет меняющий направление ветер и наводит свои порядки прилив. Вывели и сказали – живи как знаешь. Чтобы жить, ты построишь дом, и построишь его там, где прилив до него не доберется. Ты сложишь крепкие стены и пробьешь маленькие окошки. Ты настелишь крышу. Образуется дом. В этом доме будет мало места, сквозь крышу ты не сможешь наблюдать звезды, а окошки будут расположены так, чтобы в них не слишком задувал ветер, а не так, чтобы открывался красивый вид на море. Дом ограничит твою жизнь. Но вне дома ты будешь как бродячий дух, не имеющий возможности собрать все свое вместе… Гейсы – это стены, и, поверь, достаточно просторные стены.

– Верю, – немедленно согласилась упрямая Сана. – Вот как на тебя посмотрю – так сразу начинаю бешено верить! Со страшной силой!…

Крестная и крестница некоторое время молчали.

– Дара, давай попробуем, – тихонько попросила Сана. – Я не боюсь. Неужели ты не хочешь узнать побольше про этого врага?

– Я не могу рисковать твоим здоровьем, – глядя на осколки чашек, еще тише сказала Дара.

Она хотела! Она хотела услышать еще хоть слово, хоть полслова о Диармайде!

– А-а, ерунда все это. Потом вы меня все общими усилиями поправите.

– Ну, смотри…

Сана устроилась в кресле поудобнее и сама, без посторонней помощи, погрузила себя в ощущение абсолютного покоя, того самого, который позволяет слышать все, что происходит в собственном теле. Ей важно было поймать зарождение клубка энергии и той волны, которая толчками погонит его вверх.

– Спокойно, Сана, спокойно, Сан-на, Сан-на… – тихо заговорила Дара, ощущая своей голос как длинное щупальце, которое протянулось к Сане и осторожными прикосновениями будит спящую в ней мучительную силу.

Сейчас Сана должна была произнести важные слова – сообщить, что клубок зародился и его движение вверх уже начинается. Но она молчала.

– Слушай себя, Сан-на, Сан-на, Сан-на, слушай себя, Сан-на, Сан-на… – тихо твердила Дара, уже готовая послать на помощь свою силу.

Крестница открыла глаза.

– Дара, что со мной? Не получается! Я ни фига не чувствую!

– Не получается? – изумилась Дара. – Как это – не получается?

– Клубок не завивается… – Сана хмыкнула и вдруг закусила губу. – Слушай, крестная, а ведь это и есть та порча, как я сразу не сообразила! Вот она, зараза, где угнездилась!

– С чего ты взяла?

– Бабка Савельевна же сказала!

– Больше ее слушай. Она вон бралась тебя лечить – а где результат?

Сана усмехнулась – в Даре заговорила обычная ревность преподавательницы Курсов и мастеру, успешно работающему по другим правилам.

– Она ясно сказала – займись чем-нибудь попроще, тогда вылечу. А я как раз на Курсы собралась… В общем, порча на мне. Так я ее не замечала – а вот тут она и проявилась…

Сана замолчала – это ведь было не первое проявление порчи, а по меньшей мере второе; отсутствие интереса к дремлющему рядом Кано тоже объяснялось вовсе не тем, что он – слишком свой, а нежеланием огненного клубка зарождаться в нужном месте Саниного тела.

– А кто постарался – Савельевна не сказала? – осведомилась Дара.

– Не-ет…

Тут только Сане наконец показалось странным поведение бабки, обычно ставившей диагноз решительно и тут же посылавшей обратку. Савельевна была в некотором смущении, велела приезжать после Имболка – словно порче к тому времени полагалось созреть, как нарыву. и сделаться доступной для хирургического вмешательства.

– И что бы это значило? Ты сама никого не подозреваешь? – Дара смотрела на крестницу весьма неодобрительно. В конце концов, не для того Сана окончила Курсы, чтобы сразу не почувствовать на себе дурную энергетическую подвеску. Да и давать сдачи ее учили – так в чем же дело? Вот разве что изысканный и утонченный почерк Фердиада, который почти неощутим…

Сана задумалась. Если бы порча проявилась сразу! Но она явно была миной замедленного действия, как гейс Дары…

– Фердиад! Ну точно – Фердиад! Помнишь, на Йуле?

– Да! Верно! Тогда, на Йуле?

– Ну да! Я ведь там, у него, чуть не спятила! Если бы не ты – он бы меня, наверно, до палаты номер шесть довел!

– Меня тоже. Вот ведь чертов сид… А ты вот что скажи – был у него на руке перстень? Такой довольно крупный, серого металла, со странным камнем, тоже серым, почти черным, который в работе светлеет?

Сана попыталась вызвать перед глазами того Фердиада, который одолел ее в ночь Йула. Тут выяснилось, что она очень многого не помнит, как будто кто-то поработал с ее памятью без лишней деликатности, вырезая целые куски и не заботясь о том, как состыкуются остальные.

– Не вижу я перстня, вообще ничего не вижу. Я там, в номере, поняла, как чувствует себя выжатый лимон…

– Перстень, скорее всего, был, – подумав, решила Дара. – Вообще-то ты, крестница, заварила какую-то малосъедобную кашу. Молчи, не встревай – я тоже кашу заварила! Еще почище твоей!

Сана ожидала взрыва злости, но крестная вздохнула и отрешенными глазами уставилась в окно – как будто там, за стеклом и за снегопадом, было что-то, одурманивающее ей душу.

– Враг Фердиада, говоришь? Я найду этого врага. Я даже знаю, как именно я его найду. Сегодня же… нет, сегодня не получится, я же обещала сделать талисман! – значит, завтра я выезжаю в Москву. И там я поймаю за хвост этого врага!

– За хвост?!

– Вот именно.

– Крестненькая! А что, если в шаре посмотреть? – предложила Сана.

Когда ей пришла в голову мысль о хрустальном шарике, она пылала желанием, пока не установила шарик перед собой. А тогда только задумалась – не выйдет ли какой ерунды? И решила не пробовать в одиночку.

Дара задумалась.

– В шаре?… Нет. Пока не разберемся с твоей порчей – ничего лишнего ты делать не будешь. Ты же можешь примитивной обратки не выдержать.

Но дело было не только в Сане – что-то запрещало Даре нацеливаться шаром на лицо, которое пребывало где-то на грани миров, и это сильно смахивало на страх увидеть Диармайда таким, что реальность портрета разручит обаяние образа.

– А теперь скажи-ка мне – после Йула эта порча хоть как-то давала о себе знать? Ты работаешь с клиентами без проблем, или проблемы все-таки были? Ну?

Сана задумалась.

– Вроде бы нет… Но с одним клиентом было что-то такое, чего я объяснить не могу. Помнишь, перед Йулом, когда еще салон не открылся, забрел какой-то алкоголик?

– Какой еще алкоголик?

– Ну, помнишь?… Который к тебе приставал?

– Ко мне, алкоголик? В салоне, что ли? – тут Дара услышала умирающий голос неподвижной мумии и невольно рассмеялась. – Ну?!

– Из которого прямо сифонило?

– Да вспомнила я, вспомнила! Сифонило – а дальше?

– Я его поправила, подстроила ему тело в лучшем виде. Но назначила еще три сеанса. И хорошо, что дала ему свой телефон для контрольного звонка. Ведь после Йула – сама знаешь, что вышло…

– Ну, дальше?

– На втором сеансе – сифонит хуже прежнего! Я опять залатала. Третий сеанс! Не человек, а ходячий сквозняк! То есть, ни малейшей защиты, и отрицательная подвеска нечеловеческой силы, даже непонятно, кто у нас в городе лепит такие подвески. А может, он ее откуда-то привез, я спрашивать не стала. В общем, я понимаю, что это у меня клиент навеки, сегодня поправлю, завтра опять дырявый, и ко всему впридачу у него еще голова дырявая – время путает. И четвертый сеанс я ему вообще назначаю у себя дома и даже кладу ему в карман бумажку с адресом и временем, чтобы ничего не перепутал. А теперь смотри – я его лечила, лечила я его… Тридцатого декабря. До второго января он должен был вообще рассыпаться прахом! А приходит вполне нормальный, как будто первые сеансы наконец-то дали какой-то общий эффект. Ну вот – до сих пор не могу разобраться, почему так получилось.

– И где он теперь, этот алкоголик?

– А знаешь, он, кажется, вовсе не алкоголик… – задумчиво сказала Сана. – Он попал под сильнейший удар и сам не понимал, что делает. Я еще сеанс провела, он расплатился, и больше я его не видела.

– Да, действительно, странная история. Но о том, что на тебе порча, она не свидетельствует. Ладно… Битую посуду запиши на мой счет. Я тебе потом, когда вернусь, целый сервиз подарю.

– Ты уходишь? – огорчилась Сана.

– Ухожу. Мне нужно побыть одной. Но вечером я засяду в салоне – делать и освящать талисман для Фаины. Ты с ней поработай как следует! Не может быть, чтобы не удалось ей хотя бы пяти сантиметров роста прибавить!

Дара сказала правду – она действительно хотела побродить под снегопадом и доказать самой себе необходимость поездки в Москву. На эту мысль ее, как ни странно, навела маленькая горбунья со своими стихами о прекрасной сиде Нуав.

Поблизости от салона Дара послала зов Изоре, но откликнулся Кано. Они были там вместе – и Дара решила продолжить прогулку.

А в салоне тем временем шла работа.

Сашка, придя сюда после семинара, опрашивала невест и заносила информацию в компьютер, сразу по-английски. Зоя гадала. Еще одна сотрудница, Ирма, готовилась выезжать к клиенту – ее позвали чистить бизнес от сглаза, так прямо и сказали. Изора с наслаждением командовала. Кано развалился в кресле и наслаждался временным бездельем.

– Кто там еще записан? – спросила его Изора.

Кано потянулся к столу и вытащил на монитор дневной план.

– Беляева какая-то, с семейной проблемой. По-моему, она уже сидит в коридоре…

– А по-моему, не сидит, – прислушавшись к внезапному шуму, заметила Изора.

И точно – дверь распахнулась, на пороге оказалась немолодая женщина, отпихивающая кого-то незримого.

– Знаю, что без очереди! – выкрикнула она. – Мне очень срочно! Ребенок умирает!

Изора с Кано переглянулись.

– Входите, садитесь, – вежливо сказал Кано. – Сейчас разберемся.

– Да что разбираться! Врачи говорят – не можете оплачивать реанимацию и аппарат, так забирайте домой! А ему четырнадцать лет всего!

– Лейкемия, – вслух прочитала Изора то слово, которое большими желтыми буквами написала незримая рука изнутри мгновенно сомкнувшихся и распахнувшихся век.

– Лейкемия, – подтвердил Кано.

Изора зажмурилась – она, и открыв глаза, продолжала видеть это слово между собой и женщиной. Оно мешало разобрать черты лица, определить возраст, оно не желало гаснуть, а женщина меж тем продолжала:

– Миленькие, родненькие, вся надежда на вас! Я всюду была, никто не берется! Четырнадцать лет мальчику! Валерой звать! Врачи только зря деньги брали!

– Лейкемию я еще ни разу не пробовала… – очень неуверенно сказала Изора.

– Да как же это – не пробовали?! Да погодите!… – тут женщина полезла в сумку и достала газету. – Да вот же ваша реклама. Вот же написано – «всемирно известная целительница Сана»! А я узнавала – она все берется лечить, и рак тоже!

Это было враньем – Сана таких болезней избегала, она придерживалась своей специализации и рисковать репутацией не желала. Но Изора сама распускала слухи о ее потрясающем мастерстве – вот они обратно и вернулись…

На голос выглянула из кабинета Сашка – и осталась, сильно заинтересованная происходящим.

– Кано, – Изора повернулась к целителю. – Ты можешь?…

Он еле заметно покачал крупной головой.

– У тебя же второе посвящение! Поезжай, Кано, миленький! Что-то же надо делать!…

Он поднялся – большой, недовольный, и если бы Изора догадалась посмотреть внимательнее, – несколько растерянный.

– Так ведь этого больного вести нужно, – сказал он. – А я сам не знаю, когда мне уезжать…

– Ты хотя бы посмотри его, – взмолилась Изора. – Кано, ты же можешь!…

С ней происходило то самое, от чего ее предостерегала Дара: она позволила жалости проникнуть в душу, а жалость мешает целителю едва ли не больше, чем алкоголь, потому что целитель начинает оберегать больного даже от необходимой боли и прочих неудобств.

Если бы Дара, услышав, как Изора кудахчет над Фаиной, сразу же вправила ей мозги, то, возможно, сейчас было чему удержать Изору от бестолкового сострадания. Но Дара убежала – и крестница засуетилась…

– Ну, если ты сама не берешься… – Кано повернулся к женщине, которая молча слушала их разговор и только поворачивала голову влево-вправо. – Где это, далеко?

– Я такси возьму! Только, ради Бога, поедем! Мальчик совсем! Врачи сами не знают, за что бы еще деньги содрать!…

Когда она увела не успевшего даже застегнуть дубленку Кано, Сашка решительно подошла к матери.

– Мама, ты должна отпустить меня на Курсы!

– Да ну тебя! – отмахнулась расстроенная Изора. – Что ты на меня так смотришь?

– А то и смотрю…

Больше Сашка ничего не сказала, а вышла в коридор, к зеркалу.

Там она запустила пальцы в коротенькие крашеные прядки и приподняла их. С Йула волосы выросли на целый сантиметр. И стричь их Сашка больше не собиралась…

Глава двадцать третья Кано

Придя в салон, чтобы спокойно доделать талисман, Дара обнаружила там полное смятение чувств. Сашка сбежала, Изора ревела в три ручья, но отказалась сообщить, чем ее дочка так обидела, Зоя же что-то слышала краем уха, а что – передать не умела.

Наконец выяснилось, что Кано уехал к больному лейкемией мальчику, и из-за этого между мамой и дочкой возник совершенно непонятный Зое конфликт.

Даре надоело разбираться в деле, которое замешано на двух-трех сгоряча брошенных словах, и она отправила Изору реветь домой, а Зою – за ней следом. Сама же Дара засела в кабинете и послала зов Кано – вполне определенный зов-вопрос, требующий определенного ответа о положении дел. Блока она не уловила – стало быть, Кано принял.

Тогда она разложила бумагу, расставила пузырьки с тушью и взялась за работу.

Дара была приучена проверять свои ощущения. Вот и теперь, когда ей сделалось крепко не по себе, на всякий случай она посмотрела на часы и запомнила время.

Было двадцать часов сорок три минуты. Зимняя ночь…

– Двадцать сорок три, – вслух произнесла Дара. Теперь она была уверена, что цифры впечатались в память. И тут же, словно отозвавшись на их звучание, прошелестел внутренний голос.

– Кано…

Дара окаменела – уже давно рыжий гигант должен был дать о себе знать, похвалиться удачей или попросить помощи. Неужели этот странный сигнал, живое отчаяние, пришел от него? Зов был попросту неузнаваем…

Дара сама позвала Кано, но зов ушел в небытие. Тогда, ругнувшись, Дара позвала Сану с Изорой. Она передала им свою тревогу и расплывчатый образ рыжей головы, такой, какая она в тот миг нарисовалась перед внутренним взором.

Связь с крестницами год от года становилась надежнее, и на сей раз обе откликнулись. Но всего лишь откликнулись – они подтвердили, что услышали зов.

Решив, что крестницы сами догадаются поискать Кано, Дара вернулась к прерванному делу, – сидя в Изорином кабинете, одетая в зеленое рабочее платье, она зеленой и черной тушью рисовала те сорок восемь листков, которые объединятся в один.

В двадцать пятьдесят был завершен пятнадцатый листок и выложен на просушку. Дара взяла шестой с восьмым, совместила их, посмотрела на свет, поняла свою задачу и опять взялась за перо. Ей нужно было на шестнадцатом листке использовать лишь один уголок, но вместить в него три знака и три готические буквы.

В двадцать один десять и шестнадцатый рисунок был завершен.

А в двадцать один двенадцать, когда очередной знак лег на бумагу и должен был быть украшен завитками и угловатыми утолщениями линий, на столе зазвонил телефон. Отложив перо, Дара взяла трубку.

– Это я, крестная, – быстро сказала Сана. – Беда. Кано не справился.

– Как это – не справился? Целитель второго посвящения?!

Дара даже убрала трубку от уха, чтобы взглянуть на нее со стороны – как взглянула бы на завравшегося собеседника.

– Вот так и не справился. Вызвали «скорую», повезли ребенка в реанимацию, но шансов почти нет. По-моему, там уже все…

– А Кано? – в растерянности спросила Дара.

– Смылся, рыжий черт! Послал какой-то кошмарный зов, потом позвонил, изругал все и всех, Изорку в особенности, бросил трубку!

– Как это – смылся? Куда это он мог смыться?

– Куда? Возьми такси, крестная, и поезжай по всем кабакам!

– Сана!

– Прости. Но он же мог связаться со мной, с Изоркой! С тобой! Неужели мы бы не помогли?

– И как бы ты помогла целителю второго посвящения?

Сана не ответила.

– С другой стороны, как я понимаю, дело было почти безнадежное… Ну, вот что, – подумав, решила Дара. – Инициатива наказуема. Такси возьмешь ты – и понесешься по кабакам. У тебя же всюду знакомые?

– Почти.

Уж что-что, а всякие вечерние и ночные заведения Сана любила. Она приходила туда, когда тот, кого она в том месяце считала своим постоянным, от утомления уже начинал скрываться, и одна не уходила. Она, маленькая, даже под румянами заметно бледная, притягивала мужчин спокойным взглядом, и это были уверенные в своей мужской неотразимости господа.

– Ну, так звони администраторам, звони барменам! Кано у нас личность приметная, разве что с горя остригся наголо…

Тут Дара заткнулась.

Она представила себе состояние друга. Он, потерпев поражение, действительно мог такое сотворить. От обыкновенного отчаяния…

Ведь если не хватило силы на исцеление ребенка, значит, и длинные рыжие кудри совершенно бесполезны! Бессильны.

Сана отключилась. Дара позвонила Изоре и велела проверить все больницы, куда только доставляет страдальцев «скорая».

– А что мне им сказать? Они же спросят имя-фамилию!

– Да? – этим простым вопросом Дара была сильно озадачена. То, что Сана с Изорой знали только имя «Кано», было делом на Курсах обычным, им паспортные сведения и не требовались. Но Дара, у которой с ним был долгий роман, Дара, знавшая каждый волосок на его груди и животе, каждый сустав на пальцах, а также множество иных примет, понятия не имела о его обычном, общепринятом имени.

– Ну, скажи что-нибудь… – попросила она. И отключилась.

Так получилось, что крестниц она озадачила, сама же осталась в бездействии. Но сидеть сложа руки она не умела и свой способ поиска нашла скоро.

В салоне, кроме прочего добра, карт всех видов и размеров, свечек, кусков бархата, разноцветного мела для рисования магических фигур, сушеных трав, ароматических масел, хрустального шара, имелась и такая прозаическая вещь, как огромный план города и прилегающих к нему дачных поселков. Этот план, размером с добрую простыню, был свернут в рулон и приспособлен к стенке. Стоило потянуть за шнур, и он разворачивался сверху вниз. Пользовались этим планом как раз в тех случаях, когда искали воров, украденное, пропавщих стариков и детей. Но требовалось присутствие пострадавшего или родственников «потеряшки», требовались личные вещи. У Дары были только воспоминания – да еще тело, которое принимало Кано и, при известном усилии мысли, могло быть признано его временной собственностью…

Дара положила правую руку на низ живота и попыталась, закрыв глаза, представить себе один из эпизодов их романа.

Это было ночное гулянье на Имболке, празднике посвящения, когда пары заключают между собой брак на день, или на три дня, или на год. В тот раз Имболк праздновали в южном городе, где февраль – почти весна. Они, оба уже уважаемые мастера, целители второго посвящения, стояли в белых одеяниях среди равных себе, у двух костров, накануне обряда, и Кано, придвинувшись, исхитрился встать вплотную и сзади, прижавшись к подруге самым соблазнительным образом. Понимание того, что близость в ближайшие полчаса недоступна, разгорячило Дару почище того жара, которым дышали прямо в лицо оба священных костра. Все ее тело протестовало против этих тридцати минут!

То самое сокращение мышц и зарождение клубка энергии она ощутила довольно быстро. Погнав небольшой свой клубочек вверх, она правой рукой повела по плану – широкими движениями, вправо-влево и сверху вниз, как будто протирала окно. И прислушивалась к себе…

Город молчал, молчали и оба телефона, обычный и мобильный. Стало быть, во многих кабаках и в большинстве приемных покоев Кано отсутствовал. А рука, потерпев неудачу, сама избрала другой путь. Ладонь легла на самую середину плана и стала медленно делать расширяющиеся круги, двигаясь по солнцу – потому что всякое движение против солнца чревато не всегда нужным контактом с Другим Миром.

Одно место показалось Даре подозрительным.

Она посмотрела на часы. Было поздновато…

И все же ничего другого ни сознание, ни подсознание, ни Сана с Изорой предложить не могли.

Она собрала волосы, заколола узел «Змейкой», накинула на голову подобрала и подоткнула свисавшие концы теплой полосатой шали, надела полушубок, поискала фонарик, не нашла, сунула в сумку свечи (самодельные, розового воска и уже натертые розовым маслом для завтрашнего заказного обряда любовной магии), заперла салон, наложила заклятие на дверь и вышла на проспект.

Первая же машина остановилась у поребрика.

– Куда едем? – спросил шофер.

Дара назвала адрес пансионата.

В том, что Кано мог отправиться на озерный берег, к дубу, имевшему некоторую силу, была определенная логика. Хотя бы потому, что города целитель почти не знал, а вот место, где праздновал Йул, запомнил.

Шофер посмотрел на Дару с недоумением – надо же, куда несет эту чересчур серьезную даму на ночь глядя! И, несколько стесняясь, назвал цену за «туда и обратно» – потому что обратного пассажира он в тех краях уж точно не подобрал бы.

– Хорошо, – сказала Дара. – Это все мелочи…

Ей пришло в голову малоприятное соображение – в месте силы, а дуб и озерный берег были именно местом силы, возможен переход в Другой Мир. Трижды вокруг дуба против солнца… Кано сдуру мог и до этого додуматься…

До ворот пансионата она доехала довольно быстро, рассчиталась и поспешила к озеру.

Оба корпуса и даже здание клуба стояли темные, вчерашнее население разъехалось, завтрашнее еще не прибыло, горело только несколько окон в первых этажах и в пристройке – должно быть, там жил и трудился обслуживающий персонал. Дорожки к озеру, приведенные в порядок накануне Йула, опять завалило снегом, и Дара, подобрав подол чуть ли не до живота, топала медленно и весомо, иначе не получалось.

На берегу она огляделась. У дуба было пусто.

Считая его своим деревом даже в большей мере, чем рябину, о чем в свое время позаботился Фердиад, придумавший ей имя, Дара подошла к дереву и прижалась к нему спиной, обхватив еще и руками, запрокинув голову. Она просто не могла упустить возможности поднабраться силы. На просьбу о силе дуб ответил согласием и несколько минут грел Даре спину, потом тихонько оттолкнул. Тогда она пошла вдоль берега, уже догадавшись, где Кано, посылая зов и по ответному блоку отрицания, пульсировавшему все сильнее, выверяя путь.

В трех сотнях метров от дуба стояла беседка на довольно высоком постаменте – в ней-то и сидел, сгорбившись, Кано, как видно, совсем не беспокоясь о здоровье – расстегнутый, расхристанный, имея справа от себя большую бутыль коньяка, а слева – граненый стакан, и более – ни черта!

Дара быстро вошла и, не успел он открыть рот, схватила бутыль и запустила ею в высокий сугроб.

Кано чуть приподнял крупную голову.

– Пошла вон отсюда, – буркнул он.

– Сам дурак, – немедленно ответила Дара. – Они бы еще в морг целителя позвали! Ребенок был обречен, ты мог только продлить агонию.

– Это – все, что ты хотела сказать? Тогда – убирайся.

Таким Дара его еще не видела.

Не нужно было никаких отточенных способностей, чтобы понять причину грубости Кано: он не мог быть побежденным перед той, которую когда-то сделал своей женщиной. Дара усмехнулась – почаще бы слышать такие слова… Фригидный город наплодил мужчин, которым отродясь не бывало стыдно за свою слабость, и более того – они из этой слабости выучились извлекать пользу, уже не сознательно, а бессознательно ища взглядом сильное женское плечо и сухую женскую жилетку.

– Встань и выставь меня отсюда силой, – предложила она.

Он, понятное дело, не ответил. И еще довольно долго они молчали – пока не догадался Кано, что разговаривать все-таки придется, и не поднял на Дару глаза.

Она же тем временем откинула шаль и достала из волос «Змейку». Когда пальцы гуляли по отшлифованной, заласканной рукояти, играли с оружием, душа обретала покой.

– Мне нужно искать другое занятие, – сказал Кано. – Я больше не могу числиться целителем.

– У нас не так много мастеров второго посвящения. И неудачи бывают у всех. Только одни рассказывают о них, а другие – нет. И у меня были неудачи, и у Брессы, и у Эмер…

– Вы – женщины. А-а, это все – не то! Я действительно не могу больше быть целителем! Я никогда не был целителем! Могу я наконец сказать правду?!

– Нормальное состояние после неудачи. И знаешь что? Если бы ты не осилил старческой хворобы – ты бы так не маялся. Старик на то и старик, чтобы болеть и помирать. Все дело в том, что тебе кажется, будто ты упустил ребенка. А ребенок был обречен. Ты не мог тут ничего сделать…

– Я мог! Мог! Я же делал это раньше! – вдруг заорал он и вскочил. – Но я не чувствовал его! Дара, ты многое понимаешь, скажи – чего стоит мое второе посвящение, если я не чувствую происходящего под кожей? Если я смотрю на больного ребенка и принимаю только то, что может принять любой – бледность или красноту лица, жар или холод рук и ног, взгляд острый или бессмысленный?

– Но ты же раньше чувствовал? – спросила Дара и сама услышала фальшь собственного голоса. Как раз чутья-то ее другу и недоставало; как в работе – она с уверенность сказать не могла, а вот в постели – уж точно!

– Ничего я не чувствовал! Я просто делился силой, и все получалось. Я направлял силу прямо – а куда она уходила, как распространялась по телу, я не знаю! Раньше этого хватало! Может, моя сила на исходе?

Дара похлопала друга по мощному плечу.

– Нет, тебя еще на многое хватит. Ты еще повоюешь… А скажи – ребенок так и молчал? Он ничего тебе не сказал?

– Он звал кого-то, кто не был ему ни отцом, ни матерью.

– Когда больной в беспамятстве зовет, то он, скорее всего, зовет меня, я откликаюсь, и так натягивается ниточка взаимодействия…

– А мой гейс? Ты хочешь, чтобы я попал под гейс?

– Ты что? Нет, конечно!

Кано погладил Дару по щеке и отвернулся, ухватившись за витую деревянную колонну, что подпирала крышу беседки.

Вот именно так и звучал его второй гейс: не откликайся, если зовут не тебя. Но гейс был наложен неспроста, и был он наложен Фердиадом! Что, если и тут – мина замедленного действия?

Дара уже ожидала от сида исключительно пакостей.

Пока что в голову пришло такое: Кано мог, случайно услышав что-то очень важное, отозваться и совершить какое-то совершенно не нужное Фердиаду открытие.

Он не был целителем, нет, Дара впервые услышала от него слова, которые перечеркивали его второе да, пожалуй, и первое посвящение тоже. В ту пору, когда они были вместе, он сам искренне ошибался, а, может, подозревал неладное, но лишь теперь ему хватило смелости посмотреть правде в глаза.

Но ведь сила-то осталась при нем! Неуправляемая, иногда пролетающая мимо цели сила – как это случилось несколько часов назад.

Кто же придумал для этой силы такое неподходящее употребление? Кто много лет назад заморочил Кано голову? Кому очень хотелось, чтобы он поменьше сам о себе знал и не открыл случайно собственной сути? Кто исключительно ради этой цели постоянно держал его при себе? Кто крестный Кано? Тут и в хрустальный шар глядеть незачем!

Дара сжала рукоять «Змейки». И вспомнились не менее древние, чем кинжал, строчки:

– Сталь, упруго

Прилегла

Ты, подруга,

У бедра,

Мне мила,

И да живет

Тот,

С кем ты была вчера…

Возник странный соблазн – вонзить лезвие меж лопаток Кано. Дара чувствовала друга – сейчас он был бы ей благодарен за внезапную и быструю смерть. Смерть для него была предпочтительнее позора. Но соблазн был умственный, «Змейка» же подсказывала иное.

Пальцы прошлись по металлическим, уже сглаженным чешуйкам. Что-то в их ритме, в их чередовании было заложено важное… Древние стихи опять зазвучали в душе, со всеми их внутренними рифмами, дробившими строку на неравные отрезки, и что-то же в них было, связанное со «Змейкой» и с этой минутой, минутой общего бессилия!

Строка за строкой, и вдруг вместо перевода – несколько слов на древнем языке! Дара не могла бы сказать – были слова продолжением стихов, или же относились к чему-то иному.

Она достала свечу, зажгла, прилепила к ограждению беседки, как будто свет помог бы ей увидеть то, чего не ощутили и не поняли пальцы. Розовая свеча, готовая к обряду любовной магии, вспыхнула и дала ровное высокое пламя. Вспыхнули и глаза «Змейки», каждая чешуйка обрела золотую точку блика.

А Кано молчал, и тяжелая его грива, крупными кольцами падавшая на плечи и на спину, меньше всего была сейчас похожа на человеческие волосы, а скорее уж на золотую шерсть крупного зверя…

Родство между человеком и кинжалом стало совершенно явственным, и Дара даже удивилась – как она не заметила этого раньше?

Дара шагнула к Кано, протянула к нему левую руку с клинком – и «Змейка» сама повлекла за собой ее руку, сама легла на плечо Кано и налилась ощутимой тяжестью.

Часы на запястье светящимися стрелками показали полночь.

Дара ахнула – следовало немедленно убрать кинжал, над которым висел гейс – никогда не пускать его в дело ни в полдень, ни в полночь. Но прозрение готово было родиться!

Кано не сумел преодолеть власть гейса и погубил ребенка. А в Даре все вдруг взбунтовалось при мысли – не о гейсах, нет, это был не новорожденный протест Саны, Дара была готова многим жертвовать ради своего дела, – а при иной мысли: что кто-то накладывает гейсы не ради пользы дела и выявления способностей, ради бдительности и дисциплины, а всего лишь из желания подтвердить и сохранить свою власть, или же обезопаситься от бунтарей.

Она могла бы назвать этого властолюбца по имени!

Был ли над «Змейкой» гейс в тот час, когда (если не врут древние стихи, если не врет разбуженное стихами чутье) один воин подарил ее другому? Или он родился в ту минуту сладкого отдыха, на грани яви и сна, когда «Змейку» подарил Даре Фердиад?

А как вышло, что третий из гейсов Кано, наложенный Фердиадом, звучал: не заводить домашних животных?

Чем ему животные-то, проклятому сиду, не угодили?…

Нетрудно ответить, вдруг произнес в голове у Дары знакомый голос, нетрудно сказать…

– Рыжекудрый воин-пес! – окликнула Дара.

Вот именно так звучала та строка в русском переводе!

Кано резко обернулся.

– Как? Как ты сказала?

– Рыжекудрый воин-пес! Вот ты кто, Кано! Не целитель, нет! Ты из воинов, из рода воинов, из племени воинов! Из тех, что вели в сражение своры боевых псов! Твоя сила – сила воина! Она – для боя, а не для целительства. Ты – потомок Кухулина, Кано, того Кухулина, что семь лет служил сторожевым псом! Вот почему тебе нельзя было откликаться, если зовут не тебя! Это не гейс, Кано, слышишь? Это – ловушка! Просто Фердиад боялся, что в тебе разбудят твой истинный дух! Но я тебя окликнула – ты обернулся, заклятие снято, слышишь, Кано?!

– Кто научил тебя? – шагнув к ней и взяв за плечи, грозно спросил Кано.

– «Змейка».

Кано, левой рукой придерживая плечо Дары, правую повернул ладонью вверх – готовый принять рукоять кинжала. Она отдала «Змейку», и Кано внимательно осмотрел клинок.

– Нет, не тот. Мне был подарен другой. Кажется… Но кто-то же подсказал тебе это?

Гейс, возможно, уже успел лишить Кано чего-то важного, но распрямились плечи, вздернулся подбородок, протрезвели и посветлели зеленые глаза.

– Зачем тебе знать? – Дара действительно не понимала, какое дело Кано до ее внутреннего разговора со «Змейкой», да еще когда выяснилось, что кинжал – «не тот».

– Он мой король, я буду служить ему.

– Кто твой король? – изумленно спросила Дара и вдруг поняла – кто.

Ее радость выплеснулась в тихом и торжествующем смехе…

– Ты признал в нем короля, Кано? Песьим нюхом признал? И кто же он? Ты можешь назвать имя?

Больше всего на свете она хотела сейчас услышать это имя!

Кано задумался. Очевидно, еще не все воспоминания проснулись.

– Да, признал. Я дал клятву верности королю. Я дал ее в в Белтейн под священным дубом. Я нес тогда копье с пятигранным наконечником…

И Дара увидела его так же явственно, как видели все, собравшиеся в священной дубраве, – в длинном голубом плаще с бахромой и с фибулой из светлой бронзы, в раскрашенной рубахе до колен, с пятью золотыми обручами на шее, при темном щите с зазубренной кромкой, которой в бою можно разить врага, при мече с костяной рукоятью, при тяжелом копье, во главе небольшого отряда таких же рыжекудрых и статных воинов.

– Будь проклят тот, кто отделил тебя от твоей сути… – Дара шагнула к Кано, обняла его и поцеловала в щеку. – Будь проклят тот, кто делает из мужчин сварливых и суетливых баб! У тебя есть другое имя, только я его пока не знаю. Но если он знает твое настоящее имя – он нам скажет, мы заставим его, слышишь?

– Ты про Фердиада? Не стоит. Мне скажет мое имя мой король! – Тут Кано рассмеялся. – Я ничем не буду обязан этому зловредному сиду – даже осколками имени!

Он замкнул Дару в объятие, которое показалось было ей братским, да и ему сперва, видно, хотелось лишь братского объятия, но когда он ощутил пальцами и ладонями женское тело, его намерения изменились.

– Настал ли час, когда мы можем соединиться?

– У нас не было уговора, – на старинный лад ответила Дара и улыбнулась.

– Пусть это будет без уговора.

И он стал раздеваться.

Он снял с себя всю ту неловкую и унылую одежду, которая полагается мужчине нашего времени, он тщательно сложил ее и оставил на круглой деревянной скамье, что шла изнутри вдоль ограждения беседки. И в этой тщательности Дара осознала прощание с миром, которому он в помутнении рассудка служил столько лет.

Она улыбнулась – прощание должно было быть настоящим! – скинула полушубок, шаль и через голову стянула свое зеленое платье.

– Благослови меня, – попросил Кано. – Всей своей женской сутью, слышишь? И снаряди в дорогу!

– Я принимаю тебя и веду мужским путем, через маленькую смерть и отсутствие силы – к новой силе и новой жизни, – сказала она.

Только так она могла снарядить его в дорогу, больше дать было нечего – и она дала священное соединение тел, душ, желаний, недолгое, но мощное, сплавилась с ним в один кипящий сгусток силы, перелила в него себя, и взяла обратно, и провела его сквозь вспышку смерти, и вывела в новую жизнь.

Пока эта новая жизнь еще не началась для него, он нуждался в охране и защите.

Кано и Дара лежали на ледяном полу беседки, обнаженные, но не ощущающие холода. Она приподнялась на локте, поймала за угол свисавшую со скамьи шаль и накрыла друга. Не оставлять наготу беззащитной – это тоже входило в правила священного соединения. Тем более – по самым древним законам женщина не имела права видеть наготу воина.

Сама Дара выложилась так, что в ушах шумело, но она не имела права на беспамятство. И сквозь шум она уловила призыв, повторявшийся каждые несколько секунд. И ее, и Кано звали издалека, звали довольно сердито и настойчиво.

Это был Фердиад.

Дара усмехнулась – враг опоздал. Самодовольство сида, ощущавшего себя победителем, не дало ему прислушаться к собственной интуиции – впрочем, была ли у него интуиция? То, что он обучал этому мастерству Дару, еще не означало, что сам им владел в должной степени…

Дара протянула над Кано руку, растопырила пальцы и накрыла друга зеркальным куполом. Ему еще рано было подниматься – и Дара не могла позволить Фердиаду вмешиваться в свое деяние.

А чтобы заглушить зов, она тихонько запела дремотную песнь старухи Буи, песнь, спасающую тем, что она прячет человека в сон на грани между мирами:

– Спи, не не бойся, я с тобою,

Я укрою,

Стройный муж.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

И не было никакой лжи в ее словах – сейчас Диармайд и Кано стали для нее единым целым, далекий и недоступный слился с близким и своим, исчезнувший король явился в образе своего заблудшего воина. И она поняла, как могла старая Буи столетиями петь дремотную песнь светлому пятну продолговатой формы, в котором лишь угадывался силуэт спящего мужчины. И она опять запела:

– Спи! Несет тебя твой сон —

Долог он

В ночи холодной.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Да, двое стали одним, и этому одному принадлежала сейчас любовь Дары, принадлежала так же естественно, как если бы испокон веку женщине полагалось любить двух, слившихся в одного. Фердиад не мог прокричаться к ней, он был бессилен перед женщиной, охраняющей сон своего мужчины, – или же сид оказался там, откуда зов уже не слышен?

Зато стали слышны птичьи голоса!

Дара поняла – приближается море.

Парвая скованная цепочкой пернатая пара опустилась на ограждение беседки. И тут же сделалось светло. Море, придя, просочившись сквозь снег и лед, принесло с собой день – день без солнца, с полным отсутствием в небе какого-то светила, и все же ясный, все же настоящий.

Но Дара продолжала петь, удивляясь тому, как крепко запомнила слова безумной Буи:

– Дух – как отблеск на клинке

Вдалеке,

В стране бесплодной.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд.

Птицы же слетались и садились на деревянное ограждение, не задевая горящей свечи, и вдруг Дара поняла – это уже было однажды. Сто, двести, триста лет назад – но только не дерево, а жестяной потемневший подоконник, и не эти черные вороны с перламутровым отливом крыльев, и не красавицы-сороки, а сизые голуби, и не прилетели – должны были прилететь к ней от того высокого окна, обрамленного цветущей черемухой, которое осталось в ее памяти образом истинной и недоступной любви.

Но все в этой жизни делается наоборот – и воспоминание о том, что не сбылось, окрасилось в иные цвета, пропиталось иными запахами, обросло иными подробностями, тогда лишь обрело плоть…

Плеск волн подтвердил это в меру печальное рассуждение Дары. И она, благодарная морю за его приход, продолжила колыбельную, выпевая уже не старухины, а свои слова:

– В мире лишь одна права

Синева

Пучины водной!

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд!

Однако любая дремотная песнь должна быть прежде всего тиха, Дара же, приветствуя море, возвысила голос – и проснулся Кано.

Он сел, протирая кулаками глаза, потом вскочил на ноги. Внезапно воцарившийся день не столько поразил его, сколько вода, подступившая к беседке.

– Что это? Озеро вышло из берегов?

– Это – море, милый. Оно пришло… – тут Дара прислушалась и действительно уловила голос моря, предлагавшего свою помощь. – Оно пришло за тобой.

– Ты думаешь?

– Оно знает, где Диармайд.

Так сказала Дара своему другу, но в гдубине души родилось иное понимание, наивное, но тоже имеющее право на жизнь: море прислал к ней сам Диармайд, как прислал в новогоднюю ночь… Но пока еще – не за ней…

– Правильно, Диармайд, – подтвердил Кано. – Непобежденный Диармайд. Ну, что же – это приказ, и я иду.

Он вышел на порог и поднес руку ко лбу, пытаясь понять, где кончается море и начинается небо. Дара смотрела на его спину, крепкую, покрытую мощными, хотя и несколько отяжелевшими мышцами. Он обернулся – потому что ощутил ее сдерживаемую тревогу. Но сути этой тревоги не понял – Дара беспокоилась о том, как он, постаревший, справится с испытаниями, ему же померещилось иное.

– Я все делаю правильно, не бойся за меня. В самых главных битвах мы сражались обнаженными, – сказал Кано. – И тела наши были покрыты синими узорами, чтобы устрашить врага.

Дара дважды кивнула – Кано, лишенный воспоминаний и оружия, Кано, воин-пес, готовился к главной битве, и именно теперь она ощутила ту любовь к нему, которой раньше не было и быть не могло. Такого она раньше не знала – острое мгновение пронзающей любви на берегу разлуки. Именно к Кано – сейчас в этом чувстве не оставалось места для Диармайда.

Оно возникло, наполнило душу и медленно-медленно стало таять.

Дара протянула другу «Змейку», рукоятью вперед.

– Тебе самой пригодится.

Без единого прощального слова Кано шагнул в воду, спустился по четырем ступеням, лег на волну и поплыл, поплыл, и рыжее облако его волос то исчезало, то возникало, стелясь над водой, и Дара глядела ему вслед, держа обеими руками знак благословения. И пела, пела!

– Да пребудет меч с тобой

Голубой

И путеводный.

Я храню твой сон походный,

Благородный

Диармайд…

Смысла в этих словах уже почти не оставалось – вот разве что и впрямь где-то в эти минуты спал утомленный странствиями Диармайд, и видел во сне море, и обнаженную женщину, и друга-воина, который плыл к нему. Имея во сне силу, которой он был лишен наяву, Диармайд всей душой пожелал помочь другу, ускорить миг встречи, и желание тут же воплотилось. А может, все было совсем иначе…

В тот миг, когда Дара забеспокоилась – ведь море представлялось ей бесконечным, а силы Кано – имеющими предел, она вдруг заметила в волнах темное пятно. Она вгляделась – это была небольшая лодка. Море не желало смерти Кано, так подумала она, и постаралось помочь. Море или Диармайд, впрочем, сайчас они для нее были неразделимы.

Лодочка – деревянный каркас из ясеня, обтянутый дубленой, пропитанной жиром, просоленной воловьей шкурой, с большой светлой заплаткой на боку, – была легка, и рыжий гигант не сразу туда забрался. Судя по тому, как он уселся на корме, весел в лодке он не нашел. И вскоре скрылся из виду, даже не обернувшись ни разу, как и положено мужчине, который оставил женщину и отправился на поиски своего короля.

Дара ощутила спиной ветер. Он устремился к лодке, подгоняя ее. Он вздыбил волосы. Он рванул из руки зеленое платье, которое она успела подобрать с пола беседки.

Дара, смеясь, разжала кулак – и платье полетело, упало на мелкие волны и поплыло вслед лодке, все больше сливаясь цветом с морской водой, пока от него не осталось и следа, пока синева не поглотила зелень.

Глава двадцать четвертая Песня Диармайда

К вечеру следующего дня Дара уже была в Москве.

Преподаватели Курсов умели заводить нужные знакомства – вот и в Ленинке у Дары была одна пожилая дама, умеющая найти, кажется, даже те манускрипты, что сгорели в Александрийской библиотеке. Но Дара не заглядывала так далеко – она хотела получить всего лишь издание семидесятых годов, и не издание даже, а самопальный перевод с французского, перепечатанный через один интервал и переплетенный в ледерин. Она знала, что в Ленинке есть один такой экземпляр, при ней Эмер, показывая на Курсах свой собственный, как-то случайно обмолвилась. Всего, стало быть, их в природе два…

Если бы Эмер хотела ознакомить Дару с этой книгой, то, скорее всего, сама бы и сняла ее с полки. Но крестная, видя, что она обратила внимание на книгу, очень вовремя ее окликнула, отвлекла, увела.

Что же там было такого запретного?

И не вела ли крестная двойной игры?

Дару ли она оберегала от ненужных знаний, или кого-то другого – от Дары?

Вопрос о том, на чьей стороне Эмер, повис в воздухе – до той минуты, когда книга будет прочитана и хорошенько обдумана.

Прямо из аэропорта Дара позвонила библиотечной даме, чтобы назначить встречу. Дама как раз была выходная и довольно быстро прибыла в итальянский ресторанчик на Тверской, где и получила инструкции. Там же, взяв Дарин мобильный телефон, она позвонила коллеге, обсудила детали, и на следующий день Дару уже ждали в библиотеке, провели в закрытый читальный зал и выдали фолиант. Обошлось это ровным счетом в полсотни так трогательно соответствующих доллару «условных единиц».

Еще сколько-то пришлось отдать девочке, которая потом скопировала на ксероксе нужные страницы.

Дара не знала, напала ли она на нужный след, потому что события, откопанные в фолианте, были туманны и имели несколько объяснений.

Читая, она несколько раз отрывалась от текста, чтобы назвать себя непроходимой дурой.

Где были ее уши и где была ее голова, когда Фердиад часами рассказывал ей древние предания о камне по имени Лиа Фаль, о кораблях, на которых приплыли Племена богини Дану, о злобном племени Фир Болг и о страшном племени фоморов, живших в высокой башне, о врачевателе по имени Диан Кехт, о трех роковых сестрицах Морриган, о воинах-уладах с белоснежными щитами и о поразившей их болезни? И только имени Диармайда ни разу не слышала от него Дара, как ни пыталась сейчас, в библиотеке, вспомнить те неспешные беседы.

Почему она не задавала вопросов?

Только ли потому, что в девятнадцать лет поцелуев хочется больше, чем малопонятных преданий со многими именами и подробностями? Или ей и не полагалось задавать вопросы?

А вот теперь вопросы возникли. И самый первый: кто изготовил этот фолиант?

Самиздатовское творчество такого рода часто бывало анонимным. Особенно если размножался перевод. Имя автора еще имелось на первой странице, а вот имя переводчика – отсутствовало напрочь. И более того – автор мог, заметая следы, назвать свое собственное произведение переводом если не с английского, то с немецкого, с испанского, с итальянского – вплоть до ассиро-вавилонского!

Эта мысль пришла Даре в голову уже посреди книги – и она тщетно пыталась понять, действительно ли имеет дело с переводом, искала те характерные словесные и ритмические ошибки, которые возникают при переложении образов с другого языка. Иногда ей казалось, что некоторые главы изначально были написаны по-русски.

Но не это было главным.

Если в гостях у Эмер Дара шла по следу Фердиада, больше полагаясь на свой аналитический ум, то теперь в дело ввязалась душа. Душа ловила присутствие Диармайда по тому ощущению радости, которое так поразило Дару ночью над озером.

Радость эта, кстати, и не покидала ее.

Тот, кто явился ночью вытаскивать ее из обыкновенного женского отчаяния, тот, чей голос все еще звучал в ее ушах, стал для нее более реален, чем Артур – со всеми его звериными волосками, дивными ресницами и прочими неоспоримыми достоинствами.

Возможно, ей следовало даже сказать ему спасибо за его пьяную диссидентскую истерику. Иначе ей потом пришлось бы мириться с вождями на броневиках, враньем о достижениях и пустым кошельком – а это недолго бы продолжалось! Но то, что обе неприятности свалились на нее в течение полутора часов, конечно, вывело из равновесия.

Дал ли ей равновесие Диармайд?

Он дал другое.

Если Фердиад лечил ее, девятнадцатилетнюю, увлекательными беседами и хорошим сексом, то призрачный Диармайд словно взял ее за руку и вывел на другую ступеньку, где мужчина и женщина не нуждаются в словах и даже в том, что считается у людей наивысшим проявлением любви, где соприкасаются две обнаженные души и начинается их тихое бережное взаимопроникновение.

До сих пор все бесплотное, проникающее в телесную жизнь, вызывало у нее, целительницы плотских немощей, определенное подозрение. И тем не менее Дара ощутила его любовь даже острее, чем много лет назад ощущала то, что ей тогда казалось любовью Фердиада.

Она увидела открытую для любви душу.

То, чего никогда в жизни отродясь не встречала.

И еще она почуяла цельную силу, рядом с которой сила Фердиада – способности и возможности сида, помноженные на знание друидов, – казалась искусственно слепленной из разномастных и плохо состыкованных кусочков, ткни пальцем – развалится, нуждающейся в постоянной охране от всякого рода потрясений.

Тут Дара обнаружила, что уже не листает самодельный фолиант, а смотрит в окно.

Устроив себе перерыв, она отыскала тихое местечко, опять же у окошка, и попыталась сделать хотя бы предварительные выводы.

Было время, когда лесные друиды собирали и совершенствовали знания. К тому времени относится их необъяснимая дружба с сидами, племенем богини Дану, отступившим перед натиском людей, перед шедшими одна за другой волнами новых поселенцев, в иной мир, который теперь называют параллельным, в мир зеленых холмов.

Несомненно, этой дружбы более искали друиды, чем сиды. И они получили немало тайных знаний, в том числе и приемы военной магии, позволявшие сидам сдерживать войско переселенцев, и в них проснулась жажда власти. Они пришли ко дворам королей, что одевались в те же льняные рубахи, что и их воины, а выезжали в бой на колесницах, не зная искусства верховой езды, и что интересно – возничими часто ставили своих возлюбленных…

(Тут, кстати, в фолианте был вшит здоровенный кусок ксерокопии какой-то шибко научной диссертации – о конском снаряжении и о первых на территории Европы стременах, появившихся достаточно поздно, в шестом или седьмом веке, без которых ездить – еще так-сяк, а орудовать копьем и мечом совершенно невозможно.)

У друидов хватило ума не восседать на тронах, но поставить себя выше тронов. Они стали советниками королей и хранителями законов. А законы имеют премилое свойство разрастаться вширь. И возникла необходимость в точном сохранении всех пунктов и статей.

Их можно было записать на дереве или на коже, при желании – выбить на камне. Но сиды отравили своих учеников высокомерием. Написанное друидом может быть прочтено простолюдином, если у того довольно ума, чтобы освоить грамоту. Если же каждый сможет постигать знания по своей воле – что тогда делать клану, поставляющему советников королям?

Тогда-то и появились первые живые книги.

Ученики заучивали законы и многое иное наизусть. Вскоре был найден прием – и законы, и предания перелагались в стихи для лучшего запоминания. Так друиды вырастили себе врагов – тех, кто не имел особых знаний, не растил в себе силы, а просто выучился работать со словом, и приемы этой работы были все изощреннее. Но эти враги, сами не осознававшие вражды, состояли при друидах, числились в их клане, назывались филидами.

Неминуемо должен был прийти день, когда слово сделалось Словом и родилась иная магия, недоступная сидам.

Этого в фолианте не было. Но Дара, пройдя второе посвящение, уже научилась чуять магию там, где она действительно имелась. Автор странной книги, а может, переводчик, громоздил заумные рассуждения, которые совершенно невозможно было дочитать до конца, перемежая их цитатами, как бы иллюстрируя свои тезисы живыми примерами. Но заумь научной прозы была сама по себе, а магия поэзии – сама по себе!

Однако одного Дара так и не поняла – насколько совпали по времени появление среди филидов первых поэтов, владевших даром обретающего плоть Слова, и появление среди друидов женщин-жриц, не видевших нужны в приемах военной магии и превыше всего поставивших целительство.

– Bandrui, – произнесла она вслух. Так называли женщину-друида, на европейский лад – друидессу. – Banfile…

А это уже была женщина-филид, желанная гостья при королевских дворах. Звание, которое по праву полагалось маленькой горбунье Фаине – если бы Фердиад не истребил на Курсах всякую память о филидах, подменив поэзию кратким курсом формального стихосложения.

Почему же он, уверенный в себе, гордый и сильный, так боялся тех исчезнувших, растворившихся в веках поэтов?

Стоп, сказала себе Дара, стоп! А вот теперь уже начинаются совпадения!

Надо возвращаться к фолианту, продираться дальше, извлекать зерно истины из хитросплетенных и утомительных рассуждений! Как вышло, что друиды уступили место филидам? Только ли потому, что эти назойливые советники с их устаревшими истинами осточертели королям? Только ли потому, что королю приятнее видеть рядом с собой умного и одаренного рассказчика историй, умеющего при нужде сочинить песнь поношения для врага, чем обладающего тайной силой и скверным характером властолюбца-советника?

Куда девалась магия друидов? И куда в итоге девалась магия филидов – если только она не приснилась Даре той новогодней ночью?!

Но дальше в фолианте была уже какая-то, на ее взгляд, сущая дешевка. От друидов непонятный автор перепорхнул к древним грекам и даже более того – к Атлантиде.

– Бр-р… – только и сказала Дара. Однако ее взгляд зацепился за имя – и вместо того, чтобы с чистой совестью перевернуть пару страниц, лишенных драгоценных цитат, и разбираться дальше, она принялась читать – правда, недоумение делалось все сильнее.

Этот кусок текста, написанный от руки, явно был откуда-то передран с сокращениями. Речь в нем шла об Элладе, о ее жрецах и воинском сословии – всадниках. Греческие всадники пытались освободиться от опеки жрецов и в конце концов устроили на них нечто вроде облавы. Очевидно, к тому времени жрецы окончательно растеряли всю древнюю магию. В предании эта облава была названа охотой на Калидонского вепря. Вепрь, по мнению автора, был символом жреческого сословия. Но откуда у эллинов взялась Калидония?

– Это созвучно древнему названию Шотландии – Каледония! – радостно сообщал автор (и двойной волнистой линией подчеркивал цитату неведомый пепеписчик), и на этом основании возводилась целая конструкция. Вепрь был белым – и одеяния друидов тоже, именно друидов, про греческих жрецов он уже успешно забыл. Первый удар по вепрю нанесла охотница Аталанта (тут следовало вырезанное из газеты, судя по узким столбикам текста, длинное и путаное рассуждение об Атлантиде, в котором пара-тройка тысяч лет роли не играли), эта Аталанта по преданию была вскормлена медведицей, а медведь – символ воина (почему – этого Дара тоже не поняла). Но мелькнуло имя – и она, заинтригованная, добиралась до имени. Два абзаца спустя автор, уже окончательно махнув рукой на древних греков, пристегнул к делу чародея Мерлина (он же – друид, он же – вепрь!) и короля Артура (он же – воин, он же – медведь!)

– Надо же… – пробормотала Дара, вспомнив звериные волоски, а еще через страницу поняла, откуда взялось в фолианте это удивительное научное исследование. Медведь – «arktos», Арктика – как всем известно, Гиперборея, Аталанта – воспитанница медведицы, стало быть, атланты – духовные наследники гиперборейцев. Все, приехали.

Поисками Атландиды в свое время увлекся Кано, к счастью, ненадолго.

Оттуда и знала Дара все мыслимые и немыслимые версии. Тот, кто изготовил фолиант, возможно, просто собирал в кучу все, где хоть одним словом упоминались друиды, чтобы на досуге разобраться. А может, имел какой-то более хитрый замысел – вроде попытки спрятать имеющие силу слова в потоках псевдонаучного текста.

Дара перевернула страницу. Сразу за гиперборейской Атлантидой обнаружились любовные стихи без начала и конца.

– О Буи Финд, пойдешь ли со мной,

В край золотой,

Где вечное лето,

Там волосы – словно венок первоцвета,

Там нежное тело – как снег и свет,

И там оружия нет,

О Буи Финд, пойдешь ли со мной

Туда, где не встретишь меч и копье,

Не встретишь слов МОЕ и ТВОЕ,

О Буи Финд, послушное тело

С морем запело

В лад…

– Это что еще такое? – удивилась Дара, но дальше были слова еще более неожиданные.

«Случилось однажды Фингену, сыну Лухта, быть в ночь под Самайн у холмов Друим Финген. Каждую ночь под Самайн приходила к Фингену женщина из тех холмов, и пришла она, чтобы о явлениях дивных поведать. Звали ее Ротниам, дочь Умала Урскатаха, и она была рыжеволоса. В ночь под Самайн сошлись они…»

Тут же имя сиды было записано буквами, в которых оно лишь с большим трудом угадывалось, и давался перевод: «сверкающий круг».

«– Что же за чудо еще? – спросил Финген.

– А вот что, – ответила Ротниам. – Четверо фоморов спаслись от племени богини Дану в битве при Маг Туиред и скрывались в море. Один из них был Редг, другой Бреа, третий Гренд и четвертый Тинел. И не вернутся они, покуда не исчезнет потомство Конна».

Так, подумала Дара, допустим, я напала на след старухи Буи, будь она неладна, потому что не зря же эти два отрывка помещены рядом. «Буи», если мне не изменяет память, значит «рыжая». Но что еще за фоморы?

Совмещение отрывков могло иметь такой смысл: кто-то любил эту Буи-Ротниам в пору, когда ее волосы были или казались золотыми, и он же перенял от нее древние предания. Только этот человек додумался бы поставить их рядом.

Неужели – Диармайд?

Похоже на то.

Зимний вечер рухнул на Москву, и Дара, договорившись о завтрашнем визите, пошла прочь. Ей еще нужно было прикупить гостинцев и ехать аж в Кузьминки, где она остановилась у целителя первого посвящения Бресала. Чтобы не путаться под землей промеж четырех совмещенных станций метро, она решила доставить себе удовольствие и дойти до Лубянки пешком, а оттуда уже ехать без пересадок.

По дороге она думала, что сказать о цели своей поездки Бресалу. При одной мысли, что нашелся на Курсах человек, желающий поднять бунт против высшего слоя, он навеки заикой останется – лечи его потом…

А ведь если посмотреть правде в глаза – Дара приехала именно за оружием. За тем оружием, которое от нее тщательно скрывали, – за знанием, за его разрозненными обрывками, которые ей под силу соединить вместе и пустить в дело.

Естественно, она увлеклась магазинными витринами, свернула с Никольской, заблудилась и вышла к Кузнецкому Мосту. Чтобы еще куда в потемках не забрести, она там и спустилась вниз.

В переходе между Кузнецким и Лубянкой, как всегда, звучала музыка. На сей раз хорошее место занял гитарист, худенький мальчик, весь в черном, с потускневшими цепочками и с заклепками, один из тех гитаристов, кто не умеет ни играть, ни петь толком, но обладает безукоризненным чутьем к слову, и именно потому их песни цепляют, как кошка острым коготком, и удерживают, не давая шагу ступить.

Примерно такую песню пел мальчик в переходе, а его товарищ с жестяной миской для монет выскакивал наперерез прохожим, требуя помощу искусству. Эта суета имела смысл – справа сидела на полу бессловесная чистенькая бабушка с протянутой рукой, слева стояла молодая женщина с грудным ребенком, так называемая «чеченская беженка», а скорее всего – цыганка, и тоже всем видом показывала, что голодная смерть уже на пороге.

Дара совсем было увернулась от миски, но парень все же задержал ее стремительное движение – и она услышала песню.

Песня состояла из вопросов и ответов – одно это должно было насторожить Дару, именно так передавались тайные знания в те времена, когда друиды не желали сохранять их на дереве, на коже, на камнях.

– Какой ты дорогой приходишь

Из дальней своей страны?

– Нетрудно тебе ответить:

По свету летней луны.

Иду по росе богини,

Иду по спине вола,

По лесу времен минувших

И по изгибу крыла.

По колеснице без обода

Прошла дорога моя,

По ободу без колесницы

И по острию копья.

Неудивительно, что миска пуста, подумала Дара, эти слова – не для толпы, но откуда они взялись? Пел бы мальчик чего попроще – и был бы при деньгах… Вон ведь бабушке, которая вообще молчит, десятку в ладошку сунули!

Но мальчик, как видно, не желал чего попроще.

– А как же звать тебя в мире,

Где ты повстречал меня?

– Нетрудно тебе ответить:

Зовусь я Горечь огня.

Я – Вопрошающий знание,

Я – Свет и Твердость твоя,

Я – речь текучая ветра,

Я – острая речь копья…

Вот тут Дара и окаменела!

Она знала эти слова – только звучали они иначе. И голос был совсем другой, и мысли заметались – что общего между тем, кто, стоя в лодке, произносил нараспев загадочные слова, и тем, кто сейчас пропел их в подземном переходе?

Дара подошла к мальчику и снизу вверх ударила по струнам гитары. Мелодия прервалась, мальчишка замолчал.

– Откуда ты знаешь эту песню? – сурово спросила Дара.

– А что? Классная песня, – ответил он.

– Кто тебя научил?

– Ну… Откуда я знаю? Пел один, я записал, с кассеты выучил.

– Да кто пел-то?!

– Откуда я знаю!

– Больше он ничего не пел? Не говорил?

Парень с миской понял, что дело неладно, и поспешил на помощь. Но Дара, сунув руку в карман, глянула парню в глаза, тихо свистнула и бросила в миску еще не до конца использованную карточку метро. Попрошайка увидел сторублевую банкноту, радостно сунул ее в свой карман и больше уж не мешал.

– Ну, говорил чего-то…

Дара ощутила совсем не целительское желание – оторвать мальчишку от каменной стенки, к которой он прижался спиной, и удавить.

– А где ты его видел?

– Откуда я помню! – заорал исполнитель. – Ну, видел! На Таганке где-то…

– Как он выглядел?

– Обычно выглядел! Как все!

– Как его звали?

– Ну, звали как-то!

– Тихо, – сказала Дара, – тихо, тихо. Вот, смотри на палец и говори.

Палец она предъявила немедленно, указательный, правой руки.

– Он на машине приехал, – уже почти по-человечески сообщил гитарист. – Старый «опель-кадет». Все удивились – чего это он за рулем.

– Почему удивились?

– А он пил здорово… – мальчишка замолчал.

– А вот палец, – напомнила Дара.

– Ага, палец. Он даже память потерял. Одну песню начнет, другой закончит, ни хрена не понять…

– Так он тоже на гитаре играет? Бард, что ли?

Мальчишка ничего не ответил. Транс, в который его погрузила Дара, оказался для него слишком глубок – он впал в состояние медиума, для иных дел полезное, но сейчас совершенно излишнее.

Дара осознала свою ошибку – но ошибка давала кое-какие неожиданные шансы.

– Закрой глаза, миленький, – попросила она. – Нет никаких пальцев, ничего нет, только… море и лодка…

Гитарист постоял с закрытыми глазами и помотал головой.

– Нет, – произнес он отрешенно, – нет, нет, нет… Девять лет истекли, все начнется сначала… Он просил – пойте, пойте… Он вернется за своими песнями…

– Море и лодка, – прошептала Дара, совершенно не обращая внимания на толпу, мельтешившую в переходе. – Маленькая такая лодка с пятном на боку, вроде заплатки… помнишь?… Отвечай.

– Нетрудно ответить. Он вернется за песнями, – повторил мальчишка.

– Какой он?

– Небритый…

– Хорошая примета. Еще? – терпеливо продолжала допрос Дара. – Какие у него глаза? Какие волосы? Как его узнать?

– Очки, темные…

– Еще! Отвечай!

– Нетрудно ответить. Поддатый…

– Тьфу! – Дара задумалась. – Что у него за спиной?

– Он был в короне! – вдруг крикнул мальчик. – С синими камнями! Он в короне был! У него фонарь! С голубым стеклом! Ослепнуть можно!

– Тихо, тихо… – зашептала Дара, потому что люди стали останавливаться, образуя совершенно ненужную толпу. – Свободен, свободен, ступай с миром…

Гитарист вышел из ниши и, волоча по бетону гитару, молча побрел сквозь толпу.

– Чего это с ним?

– Обдолбанный?!

Слушать диагнозы Дара не пожелала – и шмыгнула в другую сторону. Там был газетный лоток – она взяла посмотреть журнал с кроссвордами и из-за обложки следила, как люди трясут гитариста, пытаясь привести в чувство.

И Дара неожиданно для себя произнесла вслух:

– Я хочу видеть его лицо!

Тут же задергался левый глаз. Дара даже остановилась от неожиданности.

Но она отнесла это за счет возни с фолиантом: целый день разбирать слепой машинописный текст – для интеллекта удовольствие, а для зрения сплошной вред. И поспешила к перрону.

Глава двадцать пятая Левый глаз

Сана пыталась, но не могла понять, как связаны между собой исчезновение Кано и московский вояж Дары. Крестная позвонила ей уже из аэропорта и долго рассуждать не стала.

– За него не волнуйся, с ним теперь все в порядке, – только и сказала она. – Жив, здоров! Делом занимается!

– А за сумкой когда приедет?

– Никогда, – ответила Дара и отключилась.

Сана поняла, что трогать ее сейчас не надо.

Она вернулась через три дня и сразу послала зов. Сана с радостью отозвалась, и они встретились.

– Тебе нужно срочно мириться с Изорой, – сказала крестная. – Я этим займусь. Пока у тебя поживу.

– А если вернется Кано?

– Говорят же тебе – не вернется. Тащи сюда сумку. Будем наследство делить.

С наследством Дара расправилась круто – половину сразу отправила в мусорник, книги и блокнот – на полку к Саниным талмудам, теплый свитер распялила на руках и задумалась. Свитер был совсем новенький, но к чему его приспособить – она понятия не имела.

Сана молча наблюдала за крестной. Она полностью доверяла Даре, однако эта расправа показалась ей странной и какой-то уж вовсе преждевременной. С другой стороны, если бы Кано погиб, Дара вряд ли была сейчас такой – собранной, деловитой и, как определила это состояние крестница, готовой к драке.

– У меня клиент есть, я ему отдам, – сказала Сана.

– Бесплатный, что ли?

Целителям вменялось в обязанность непременно брать деньги с тех, кто может оплатить лечение, и немалые притом, но не отказывать в помощи неимущим. Сам Фердиад время от времени, словно соблюдая ритуал, приводил откуда-то запаршивевших, спившихся бродяжек и отпускал их уже почти людьми.

– Грузчик в овощном, я ему спину правлю.

Дара покосилась на крестницу – от ее дружбы с грузчиком много чего можно было ожидать…

Потом Сана собрала ужин – горячие бутерброды с сыром и яблоками, чай, полбутылки красного вина. Тут только Дара немного расслабилась.

– Ты не представляешь, сколько я за один этот день запомнила! – похвасталась она. – Но все это перемешалось в голове, пора уже разложить по полочкам. Слушай. Пока буду рассказывать – глядишь, полочки и образуются.

Они сидели в низких креслах, почти лежали, на столе, среди тарелок, горела большая толстая ароматическая свеча, и Дара ощутила – настало время рассказать крестнице всю ту цепочку странных событий и совпадений, на одном конце которой был гейс Фердиада, на другом – песня в метро.

Сана же все хотела, но боялась спросить: что это за халат на Даре, синий с голубоватыми разводами?

К концу рассказа спрашивать было уже незачем.

– …И тогда я, кажется, я поняла, что сотворила старуха Буи, – завершила ход своих умозрительных рассуждений Дара. – Она сделала из него фомора!

– Кого? – удивилась Сана.

Так же, как и Дара, она при обучении мало внимания уделила теории и истории, тем более – непохожей на реальность истории, преподносимой почти в необязательном порядке, а больше увлекалась практикой целительства. Но Дару припекло – и она полезла искать по преданиям исторические корни своих странных приключений и расследовать склоки давно минувших дней, Сана же еще не видела в этом необходимости.

– Фомор – это существо, наполовину принадлежащее Этому Миру, а наполовину – Другому Миру, – объяснила Дара так, как будто знала это с самого рождения, а не вычитала недавно в библиотечном фолианте. – Согласись, такое трудно представить себе – вот его для простоты и изображали половиной человека с одной ногой, одной рукой, одним глазом, одной ноздрей, а прочее пребывало в Другом Мире – и тоже в таком ублюдочном виде! Но это – от убожества фантазии… А, может, от тяги к ужасному, такое тоже с людьми случается… Но на самом деле фомор – это то, что сотворила старая Буи! Только так она могла спасти Диармайда – ни тому, кто в Этом Мире, ни тому, кто в Другом Мире, убить его невозможно.

– Но зачем сиде вообще спасать человека? Они же губили людей! – возразила Сана, и возразила вполне разумно.

– Может, губили, а может, и нет… – Дара задумалась. – Как начнешь вспоминать все эти байки, так и получается, что вражда людей с сидами – палка о двух концах. После войн племени богини Дану с племенем Фир Болг прошло много столетий, люди ничего плохого сидам сделать больше не могли, а сиды похищали людей, и те жили с ними в зеленых холмах. Зачем, для какой надобности? Не знаешь? И я не знаю. Если пренебречь версией о сексе…

– Они были рабами? – предположила Сана.

– А для чего сидам рабы? У них и так все есть. Будь у меня поменьше совести, я бы не работала, а только по магазинным складам шарилась…

Вспомнив ящик с лососиной, перебивший посуду, Сана фыркнула.

Тогда ей хватило возни с этой лососиной! По приказу Дары, действительно не знавшей, откуда прилетел ящик, она отдала все эти запрессовки нищим и бездомным детям. Пытаясь соблюсти что-то вроде справедливости, давала одну порцию в одни руки – ну и пришлось ей чуть ли не бегством спасаться от обнаглевшей тетки, имевшей законное хлебное место на паперти. Сана сильно не хотела ставить ее столбом по методике бабки Савельевны, которой, кстати, она и с крестной поделилась, потому что из такого столба не всякий выйдет благополучно, однако пришлось крикнуть: «Стой стоймя, спи дремля!» И только тогда Сана благополучно избавилась от оставшейся лососины.

– Рабы, крестная, для того, чтобы над ними издеваться, – более чем серьезно, даже поучительно произнесла Сана, и тут лишь Дара вспомнила – да ведь крестница побывала замужем, о чем рассказывать избегала, одно только было ясно – с мужем ей крепко не повезло…

– Ну, разве что… Но те, кто выходил из зеленых холмов и возвращался к людям, делались либо безумцами, либо пророками, либо целителями. Вот что я вычитала в книге. Тебе это не кажется странным? Это очень похоже на друидов, проходивших обучение в холмах. Кто-то не выдерживал этой педагогики, кто-то выдерживал… Простому человеку всякий, кто не похож на него, уже подозрителен, а сиды тем и страшны, что все-таки похожи, но невероятно красивы. Другого зла от сидов я ни в одном первоисточнике не нашла, ты уж мне поверь! Даже в записях Эмер. Можно было попасть под копыта их коней случайно, однако с умыслом сбивала пеших, кажется, только одна из сид. Вот что у них действительно было в избытке – это бесцеремонность! По-моему, они брали к себе тех, кого считали подходящими учениками, как мы подбираем на улице котят. Мы же не думаем, что у котенка где-то в подвале есть мама-кошка.

– Какая им радость в том, чтобы учить людей?

– Да примерно такая, как нам – в игре с котятами, наверно… Развлекались… Так вот, старуха Буи! Когда-то давным давно она сильно затосковала в этих своих зеленых холмах. И ушла к людям. И ушла к людям…

Левый глаз сам собой прищурился. Ощущение было довольно неприятным, глаз нуждался в помощи. Дара совсем его закрыла и наложила сверху ладонь, нажала, подвигала, посылая энергию из центра ладони, которая должна была навести порядок. Но глаз оказал сопротивление! Он задергался – а потом изнутри прикрытого века образовалась картинка.

– Сана, я ее вижу… – не своим голосом произнесла Дара. – Она в башне сидит, из водорослей что-то плетет… Голову подняла…

Дара не понимала, что с ней такое творится. Это не было напущенным наваждением – хотя она и не знала, по каким признакам определила иную природу своего видения. Возможно, потому, что наваждение не дает такой пронзительной отчетливости картинки и такой полной иллюзии для всего тела – Дара же ощутила и сквозняк в башне, и шероховатость каменной стены, к которой она прикоснулась правой рукой, и даже иной воздух, попавший в ноздри.

– Вот ты и пожаловала, – произнесла старая Буи, причем голос был слышен только Даре. – Как с гейсом справляешься, милочка?

Она была все в том же старом грязном плаще на голое тело, в той же юбке, и длинные седые волосы падали ей на плечи, а сзади забились в откинутый капюшон.

– Не накладывала ты на меня никакого гейса, Буи, – ответила Дара, и от этого ответа ничего не понимавшая Сана даже съежилась. – Или была у него подкладка, которой я не заметила. Вы, сиды, на это мастера.

Старуха рассмеялась.

– Гляди – плету, плету, а оно в руках рассыпается, – вдруг пожаловалась она. – Скучно. А было – до пят я наряд носила, вкушала от яств обильных, любила… Кого же я любила? Ох, милочка, и кого же я только не любила!

– Диармайда, – подсказала Дара.

Старуха погрозила ей пальцем.

– А дух его – со мной, со мной! – крикнула она. – Духа ты не отнимешь! Было… Прыгнула я за порог, прыгнула я за ворота, прыгнула на коня и сжала поводья, и мчалась так быстро, как только умела, я нашла его тело в кустарнике низком и алую кровь пила, пригоршней зачерпнув, вместе с пылью дорожной…

– Это было потом, – прервала ее Дара как можно спокойнее. – А хочешь, я скажу тебе, что было до этого, Ротниам, дочь Умала Урскатаха?

– А скажи, – потребовала старуха, ничуть не удивившись иному имени. Дара же подумала, что Эмер наверняка это имя знала, и до причины, по которой не сообщила его, тоже еще нужно докопаться.

– Ты меняла мужчин не потому, что так уж хотела разнообразия. Ты искала мужчину, в котором были бы кровь более горячая, чем у обычных людей, и способности, по крайней мере равные способностям сида. Ты же гордая! Ты хотела не такого, как все.

– Гордая, – согласилась старая Буи. – Я же сида. Но меня слишком тянуло к вашим мужчинам, когда я возвращалась в холмы, то сильно тосковала по их запахам и коже. Но я должна была возвращаться…

– И это понятно. Ты не могла слишком долго оставаться молодой, когда все твои мужчины старели. Это бы выглядело подозрительно…

– Плевать! – оборвала Дару старуха. – Я держала их под чарами. Но ты права – видеть, как они стареют, было невыносимо.

– И ты высмотрела Диармайда, когда он был совсем еще молод и учился в лесной школе у друидов…

– Он был семилетним королевским сыном. Дар не выбирает! Не выбирает он! Падает, как камень с утеса! – вдруг закричала старуха. – Знать бы, где тот утес! Полтораста их было в том лесу, полтораста – от семи до семнадцати! Бездельники – один другого краше! Они слонялись, как стадо оленей, ломали ветки, мяли траву, играли в мяч и пели похабные песенки! А у него был дар – и это сразу стало ясно. Истинный дар Слова! Дару безразлично, кто будет им владеть, сын рыбака, сын пастуха или сын короля. Он – как камень с утеса, который падает на голову…

– Полтораста? Зачем столько? – спросила Дара.

– Так принято. Сыновей знатных родов отдают на выучку к друидам и думают, что из этого выйдет толк. Но друиды не на всех тратят время. Если из сотни учение примут восемь – то уже замечательно, а бездельники могут спокойно приходить и уходить, слушать и не слышать, это их забота. Потом они хвастают направо и налево, будто учились у друидов, но знают разве что полдюжины историй, да и те перевирают!

– Но Диармайд не стал друидом.

– Нет, зачем ему? Он должен был стать королем. Но он жил так, словно не ощущал своего дара. А меж тем он уже к шестнадцати годам знал не меньше историй, чем взрослый филид шестого разряда и заучил наизусть сотни стихов.

– А что, дар уже проявился в нем, или ждал своего часа?

Сане становилось все страшнее и страшнее. Дара, зажимая рукой левый глаз, сомкнула еще и правый.

– Дар ждал меня… – прошептала старая Буи. – И дождался! Было, было! Он бродил у подножия холмов и звал меня песней – я не откликалась! Но ради него я была рыжеволосой, огненноволосой, змеиноволосой! Было! Однажды он позвал меня, и я вышла к нему, и он спросил: настал ли час, когда мы можем соединиться, Буи Финд? Я не хотела отвечать и засмеялась. Тогда он запел: о Буи Финд, пойдешь ли со мной туда, где не встретишь меч и копье, не встретишь слов МОЕ и ТВОЕ… И слова эти родили во мне понимание – он звал туда, где нет ТВОЕГО и МОЕГО тела, а есть МЫ, единое тело, и мгновенно перенес меня туда, так что я ощутила соединение, вот как впервые его слово стало Словом!

Сана ахнула – тело Дары изогнулось над креслом, грудью и животом – вверх, затрепетало, потом же стало опадать, стекать на пол.

– А потом? – прозвучал ее сдавленный голос.

– Я была возничим на его колеснице! – воскликнула старуха Буи. – Он брал меня с собой, когда был совсем юным, и когда возмужал, и когда зрелость его достигла предела! Но я не хотела видеть его старость! Да, я – сида, и старость противна мне!

– Ты поступила честно, матушка Буи, – сказала Дара. – Ты не пошла против своей природы.

– Но я вернулась к нему – и знаешь, как?

– Нетрудно ответить – в ночь накануне его последней битвы. Тебя видели возле лагеря на коне. Ты прискакала верхом, ты пробралась к нему, ты умоляла его уйти с тобой в зеленые холмы, но он отказался. Он не мог бросить своих, правда, матушка Буи?

– Нетрудно ответить – да, не мог.

– И ты пожелала сохранить его вопреки его воле?

– Дар! Дар! Я любила его, но еще больше я любила его удивительный дар! Это нужно было сохранить! Как сохраняют желудь, чтобы из него вырос священный дуб! Мне одной повезло – другие брали и отбрасывали негодное, я взяла сразу того, кто с даром!

– Да не кричи ты, матушка Буи, я прекрасно тебя слышу.

Сана не могла пошевелиться. Дара, лежа на полу, беседовала с незримой сидой, пребывавшей в Другом Мире, не отнимая руки от левого глаза, и это было страшновато. Лицо крестной исказилось, рот пополз вправо, черты затуманились и поплыли, а вслед за лицом стало менять очертания и тело.

Сама Дара, очевидно, этого не сознавала.

– А раз слышишь – то слушай дальше. Я не унесла с собой его семени, это – ложь. Он прогнал меня. Его гордость была равна его дару Слова. Даже я не могла ослушаться, хотя он прогнал меня не древним, нет! Новым, только что сложенным словом он выпроводил меня, и я села на коня, вернулась в свой холм. Я ввела коня в шийн, но расседлывать его не стала. Уже тогда я жила одна, в маленьком тулмене. Я вошла, села на лавку и стала ждать. Когда он кричал на меня, он раскрылся – и я ухватила частицу его дара. Я не знала, что буду делать, но верила, что придет озарение. Оно пришло – прыгнула я за порог, прыгнула на коня, я сжала поводья и мчалась так быстро, как только умела…

– Кровь?

– Кровь! Она дала мне дитя! Вы, люди, так не умеете!

Тут старуха неожиданно бросила в Дару пучком водорослей.

– Действительно, не умеем, – видя, что старая сида буянит, тут же согласилась Дара.

– Ты хитрая, но и я кое-что умею, – старуха встала и протянула к Даре руки. – Думаешь, если он поделился с тобой знанием и силой духа, так ты уже имеешь на него право? Напрасно ты позволила ему говорить с собой! Диармайд – мой! Я столько лет его охраняла! Он – мой любовник, моим и останется! И ты теперь – моя! Он ведь не предупредил тебя, что теперь ты должна быть очень осторожна в Другом Мире? Он ведь ничему не научил тебя? Знаешь, кто ты теперь? Нет, не знаешь!

– Нетрудно ответить, – произнесла Дара. – Ты сделала из него фомора, того, кто пребывает в двух мирах одновременно, и дремотную песню ты пела его духу, и песней спасла его. А он…

– Что бы он ни сделал, он – мой! Да, я спасла его, я пила его кровь, и он – мой. А ты ляжешь сейчас вот здесь, станешь порогом моего дома… Не с ним, не наверху, нет, здесь ты ляжешь…

Дара попятилась и ощутила спиной стену. Старуха надвигалась на нее, и лицо Буи менялось, словно кто-то незримый мял его в ладонях, нечесаные седые волосы встали дыбом, на мгновение сделались огненными и вновь опали, изменив цвет – они налились платиновым блеском и легли расчесанными, слегка волнистыми прядями. Дара захотела выбросить вперед правую руку, чтобы упереться старухе в грудь и не подпустить ее, но руки своей не увидела.

И тогда ей по-настоящему стало страшно, а старая Буи тоненьким, ехидным голоском запела:

– Спи-усни, спи-засыпай,

Угасай,

А я укрою,

Я как тучка над тобою,

В час покоя,

Я не сплю!

Дремотная песнь, силу которой Дара уже поняла, пеленала ее ставшее незримым тело, нужно было воспротивиться, рвануться прочь! Но песня уже не пеленала, а сковывала, словно тело Дары стало сосудом, и в этот сосуд старуха лила холодный, мгновенно застывавший свинец.

– Спи-усни, не бойся сна —

Будь одна,

Доверься мне,

Я с тобой, не вздрогнешь даже,

Я, бессонная, на страже,

Будь одна же

В этом сне!

Дремотная песнь в Другом мире имела, как видно, куда больше власти, чем в Этом, или же она имела больше власти над духом, чем над телом, этого Дара понять пока не могла. Она лишь почувствовала, что уплотнившийся воздух подталкивает ее сзади, словно побуждая откинуться на незримую постель.

– Что? – тихонько спросила Буи. – Не каждый может ходить путем левой руки, правда, милочка? Он научил тебя входить, а вот выйти ты не сумеешь… Спи, спи, спи…

Сейчас лицо склонившейся над Дарой старухи было почти красивым и внушало неслыханное доверие, сочувствие и понимание светились в ее больших зеленых глазах, так похожих на глаза Фердиада…

– Нет… – прошептала Дара. – Не выйдет!…

И забилась, пытаясь вырваться из Другого Мира!

Сана в этот миг уже стояла у двери. Как она там оказалась, да еще с пустой бутылкой в руке, готовая обороняться, – объяснить бы не могла, ужас поднял ее из низкого кресла и заставил пятиться, сперва – не отводя взгляда от крестной, потом – уставившись в потолок, потому что Дара была воистину страшна, мало того, что ее тело под зазеленевшим и ставшим вроде стеклянного халатом вздулось неровными буграми, так еще и прямо на глазах растаяла в воздухе левая нога.

От ужаса у Саны отнялся голос, она хотела одного – поскорее выскочить на лестницу, но ей почему-то казалось, что это нужно проделать бесшумно и на цыпочках.

Услишав хрип, она невольно взглянула на Дару и увидела, что та бьется на полу, отчаянно дергает левой рукой, словно желая оторвать ее от глазницы, и – никак не может!

Тут до Саны дошло – крестная попала в такую беду, что уже смертным холодком от нее потянуло! И помощи ждать неоткуда.

Сообразив, как можно прекратить этот кошмар, она отшвырнула бутылку, бросилась к крестной, опустилась на корточки и двумя руками, сильными руками профессиональной массажистки, вцепилась в одну ее левую. Но оторвать ладонь от лица не получилось – как Сана ни разгибала согнутую руку, голова, словно приклеенная, следовала за ней, причем шея изгибалась и удлинялась нечеловеческим образом.

Страх подсказал верное решение – барахтаясь на ковре с меняющим форму и плотность Дариным телом, Сана изловчилась и со всех дури впилась зубами в запястье крестной. Дара заорала – и тут лишь Сане удалось оторвать левую руку от ее лица.

Сперва она вскрикнула – у крестной вместо левого глаза и щеки было пустое место. Но секунду спустя пустоту заполнила стеклянистая масса, возник цвет – сперва голубоватый, потом – почти человеческий. Одновременно вернулась левая нога, а бугры, вздыбившие одежду, рассосались.

На ковре лежала соверешнно нормальная Дара, только – с закрытыми глазами. По руке текла кровь. Да еще халат неторопливо возвращался к прежнему цвету.

– Крестненькая… – неуверенно позвала Сана. – Что это было, крестненькая?

Дара ответила не сразу – сперва блаженно улыбнулась, потом медленно открыла глаза, приподнялась на локте и не сразу справилась с расфокусированным взглядом.

– Крестненькая!…

– Саночка… Санка, ты же спасла меня! Санка, Саночка, ты меня вытащила!

Крестная и крестница обнялись и никак не могли собраться с силами, чтобы встать с ковра.

– А ну, давай, рассказывай, – требовала Дара. – Как это ты догадалась?

И слизывала кровь с укуса.

– Давай заговорю, – предложила Сана.

Взяв руку, она подула на кровь, пошептала привычное «Как конь бежит, так руда течет, ты, конь, стань, ты, руда, кань» – и тут же ранки затянуло.

– Ну, догадалась и догадалась, сама не знаю как, – сказала она потом. – А ты-то, ты как? Что это с тобой было? С кем ты разбиралась?

– А ты не поняла? Это старуха Буи, чертова сида! Чуть меня там навеки не оставила! Я думала – умом тронусь! Какого хрена я за глаз ухватилась? Ведь именно левым глазом я ее увидела!

– Ну да, правый у тебя сразу закрылся, – подтвердила Сана.

Дара потрогала левое веко. Глаз уже не дергался – должно быть, старуха Буи угомонилась.

– А все из-за Диармайда… Сколько же лет она торчит в этой идиотской башне? Конечно, если бы его полностью забрать в Другой Мир – ей это было бы куда приятнее, но что тогда будет с его даром? Он ведь был бы обречен, как сиды, вечно повторять одно и то же. А полностью оставить в Этом Мире – значит отдать во власть Фердиаду. Вот она и раздвоила Диармайда! Дух его жив, спит в башне и слушает колыбельную, а тело бродит в Этом Мире и никак не наберется силы, чтобы соединиться с собственным духом. Та девятилетняя порча, понимаешь? И пока Буи хранит его дух – есть надежда, понимаешь? Есть надежда!

– Ничего не понимаю! – честно ответила Сана. – Пускай фомор – но при чем же тут море?

– Море? – Дара задумалась и невольно улыбнулась. – Санка, я не знаю, но я чувствую – без моря нельзя. Старуха сказала – море любит Диармайда. И знаешь – по-моему, она была права…

– А как ты догадалась, что он – фомор?

– Когда он говорил со мной, он прикрывал ладонью глаз. Это – знак, Санка! Одним глазом он видел Этот Мир, другим – Другой Мир! Это их прием, я читала. В ту ночь он был в Другом Мире и видел его открытым глазом, а меня мог увидеть лишь закрытым. Понимаешь?

– Не очень…

– Я тоже. Но знаешь, если все фоморы похожи на Диармайда, то байки про них – сущее вранье. Одна нога, одна рука и половина головы с носом набекрень!

– Дара… – Сана отстранилась от нее. – Дара, миленькая, это… это не байки…

– Ты что?

Но по округлившимся глазам крестницы Дара уже поняла, что случилось.

– Я тоже была такая?!

Сана дважды кивнула.

– Без руки, без ноги?

– Нет, правая рука еще была…

– А нога?!

– Это ничего, это только с непривычки страшно, – забормотала Сана, – Это же вроде галлюцинации! Видишь, я же смогла к тебе подойти!…

– Нет, Санка, это не галлюцинация. Выходит, я теперь – фомор?

– Да человек ты, человек! Что ты себе голову всякой ерундой забиваешь? Вот – руки-ноги при тебе, четыре штуки, – Сана еще пыталась шутить, – голова, два уха…

– Нет, Саночка. Я уже что-то другое… Пусти-ка…

Дара встала, постояла и медленно пошла к двери.

– Ты куда, крестненькая? – все еще сидя на ковре у перевернутого кресла, растерянно спросила Сана.

– Пойду. Я должна понять, что это со мной… и насколько это опасно… А ты останешься здесь! Поняла? Ты останешься здесь! – крикнула Дара, скидывая халат и внезапно деревянными руками пытаясь распялить перед собой подол платья. – Как бы и с тобой чего не случилось! А я пойду!

Она достала из сумки связку ключей.

– Если со мной, ну, ты, понимаешь, если я… Ну, в общем, поедешь ко мне и все заберешь!

Бросив ключи на трюмо, она сунула ноги в сапоги, застегнула молнии и с полушубком в охапке выскочила из квартиры.

Глава двадцать шестая Книга Диармайда

Зимний вечер, да еще когда синоптики, увы, не ошиблись, прогнозируя северо-восточный ветер со скоростью четырнадцать метров в секунду и соответствующее похолодание, – не лучшее время для прогулок. Поэтому Дару недолго носило и мотало по городу.

Собственно, чтобы смириться с новостью, ей много времени и не потребовалось. Жутковатая, конечно, новость, но – как свидетельствовали и отражение в зеркале, и самочувствие, – пока не возникало подозрительных ощущений в области левого глаза, Дара была обычной женщиной. В какую-то минуту ей показалось, что ниже пояса не все в порядке, и она забежала в платный туалет. Однако и там ничего не изменилось.

Дара впервые помянула матерным словом Диармайда.

Она сообразила, что капризы левого глаза начались после того, как он пел ей древнюю песню и шептал «Нетрудно ответить…» Сам он как раз и держал свой левый глаз прикрытым ладонью.

А в том, что Диармайд стал фомором, мог жить одновременно и в Этом, и в Другом Мире, Дара догадалась уже в Ленинке. Вот только не знала, что это заразно.

Или же Диармайд имел в виду какую-то непонятную ей цель?

Ведь не хотел же он, чтобы спятившая сида навеки усыпила ее дух чуть искаженной в сторону угасания сил дремотной песнью! Нет, это сида учуяла соперницу и постаралась затащить ее к себе.

Так, выходит, Дара имела шанс разбудить дух Диармайда и забрать его из башни?

Вот уж о чем-чем, а о фоморах, их анатомии и физиологии, привычках и способах размножения у нее не было решительно никаких сведений! Библиотечный фолиант их не содержал. Но у старой Буи, похоже, были…

Рассуждения прервал основательный порыв ветра.

Дара в конце концов поняла, что рискует отморозить нос, и задумалась о ночлеге. Можно было снять номер в одной недорогой гостинице, где работала бывшая одноклассница. Ни к Изоре, ни к Мойре Дара идти не хотела. То, что старуха Буи нагло вызвала ее в Другой Мир, стоило всего лишь помянуть старуху в разговоре, Даре сильно не понравилось. Она была готова рисковать собой, но не крестницами, а Мойра вообще была не ее крестницей.

Она остановила такси, чтобы ехать к гостинице, и полезла в сумку, в то отделение, где были припрятаны крупные банкноты. Но в сумке после бегства из Саниной квартиры был фантастический кавардак, пальцы наткнулись на жесткий пакет, Дара удивилась, что это затесалось в денежное отделение, и не сразу вспомнила: талисман!

В Москве она успела дорисовать последний листок, а потом с помощью Бресала зарядила талисман, успев как раз в последний день растущей луны. Теперь нужно было поскорее отдать его горбунье Фаине.

Дара и обычно-то легко запоминала названия и цифры, а тут ей повезло – горбунья жила через дорогу от ее бывшего дома, номер квартиры же совпадал с ее возрастом – 25. Дара посмотрела на часы – десяти еще не было, и коротний визит не противоречил правилам хорошего тона.

Она велела шоферу ехать в другую сторону. Потом обычным приемом привязала его к месту – он был обречен ждать, сколько понадобится. И вошла в старый каменный дом, облупленный до полного непотребства, и поднялась на четвертый этаж пешком, потому что лифт не работал.

Ей открыл дверь лысоватый пожилой мужчина, невысокий и еще сутулый. Узнав, что гостья – к Фаине, он насторожился. И Дара по одному тревожному взгляду поняла: отец. Отец, безумно любящий свое дитя и дрожащий над ним пуще иной матери.

– Вы скажите дочке, что я из салона, заказ принесла.

– Что это за салон такой, что заказы по ночам развозят?

Этот человек пытался быть суровым с женщиной, которая и без всякой магии управилась бы с ним, тем более в ее теперешнем дурном настроении.

– Медицинский салон, – миролюбиво ответила Дара. – Фаина к нам на прием заходила, ей массаж прописали и еще кое-что.

Тут мужчина вместо радушия еще больше ощетинился. И это Даре тоже было понятно – должно быть, немало помучили медики бедную горбунью и немало шарлатанов побывало в этой квартире.

Делать нечего – она послала зов.

Девушка, которая по своим способностям была достойна стать филидом, не могла не откликнуться!

И Фаина откликнулась. Она вышла в коридор, и Дара чуть усмехнулась: папа ходил в стоптанных тапках, из которых торчали пальцы, в тренировочных штанах времен своей студенческой молодости и в пижамном жакете, а дочка дома носила лиловый бархатный длинный халат, сшитый на заказ, и дорогие туфельки-мюли.

– Добрый вечер, – сказала Дара. – У меня для вас кое-что есть!

– Правда? – Фаина искренне ей обрадовалась. – Так вы заходите, заходите! Папа, чаю!

И мужчина, ни слова не говоря, поспешил на кухню.

Страшная вещь – вина родителей перед ребенком, подумала Дара, ведь он наверняка всю жизнь грызет себя за дочкин горб, и, похоже, не напрасно грызет, такое бывает после травмы, полученной в пять-шесть лет, после падения с каких-нибудь качелей-каруселей. Стало быть, не уследил за девочкой – и нет нужды, что в тот час, как стряслась беда, он был за несколько километров от дочки, на работе или вовсе в командировке. Гипертрофированный комплекс отцовства, до сих пор знакомый только по лекциям на Курсах, явился во всей своей красе…

А вот мать не вышла, и Даре даже это было понятно: женщина считала позором для себя такого ребенка. Она жила с семьей, вон и на вешалке висело длинное дамское пальто, из недорогих, но жила своей жизнью, полностью отдав дитя мужу. Очевидно, она была все еще стройна, хороша собой и имела романы. Если бы Даре нужно было по пальто и при помощи карты города искать, куда запропала Фаинина мама, она бы сразу наметила несколько квартир, где могла бы провести ночь эта не сделавшая служебной карьеры, но искренне привязанная и к своей работе, и к сослуживцам, норовящая не упустить последние бабьи радости женщина.

Однако глаза у Фаины были отцовские…

Дара быстро разделась и разулась, а Фаина развернулась, чтобы первой войти в свою комнату, показывая Даре дорогу, и тут только Дара оценила длину и красоту ее распущенных волос. Волосы достигали подола. У себя дома Фаина хотела быть красавицей – и, надо сказать, ей это удавалось.

Насколько унылым, тусклым и захламленным был коридор, настолько хороша оказалась ее комнатка – крошечная, под стать самой Фаине, и нарядная, словно игрушка. Дара отметила цветы на подоконнике и великолепного белого кота на спинке дивана, сразу не понять – живого или игрушечного.

– Сейчас чай будет, – сказала Фаина. – Вы устраивайтесь! Здесь вот, в кресле!

Она сбросила на пол подушку, чтобы Даре было куда поставить ноги, и сама прикрыла ей колени пушистым пледом. Потом забралась на диван – и тут Дара оценила еще одну тонкость. Кресло было очень низким, а диван – достаточно высоким, чтобы лицо горбуньи было вровень с лицом гостя. И кто же подпилил ножки кресла, спросила себя Дара, нетрудно ответить…

Она выложила на стол шелковый сверток.

– Разворачивать не надо. Все равно талисман запечатан воском, – предупредила она. – Положишь в такое место, где ни одна душа не увидит!

Фаина молча обвела взглядом комнату, задержалась на шкафе, но отказалась от этой идеи. Возможно, отец следит и за порядком в ее белье, подумала Дара, с такой хмурой зануды станется…

– Ага! Придумала! – воскликнула Фаина. – Можно его приделать липучкой сзади к спинке дивана?

– Почему бы нет? Но лучше уж тогда пришить.

– Можно…

Дара внимательно смотрела на нее. Сана провела один или два сеанса, но голову девушка уже держала выше. Править горб, которому столько лет, сомнительная затея, и до конца от него все равно не избавишься, но немного вытянуть позвоночник, укрепить мышечный корсет, подвигать позвонки – это реально.

– Ты как с Саной договорилась?

– Трижды в неделю буду к ней ходить.

– Так часто?

– Я могу себе это позволить, – несколько самоуверенно заявила горбунья.

Не иначе, папочка – бухгалтер со столетним стажем и работает на шести фирмах разом, подумала Дара, бухгалтер старой закалки, у которого дважды два – не пять, не тринадцать в минус седьмой степени, а сколько надо…

– Тут две загвоздки. Сана тебе, наверно, сказала. Во-первых, от ее работы позвоночник начинает немного гулять, так что придется побольше лежать, пока все там не окрепнет. Поэтому, кстати, слишком часто сеансы назначать нельзя. Во-вторых, будет несколько процедур с обязательным условием – платить за них деньгами, которые заработаны собственными руками. Иначе польза пойдет к тому, кто деньги заработал.

– Руками? Именно руками? – уточнила Фаина. – А головой можно?

– Конечно, лучше руками. Условие-то очень древнее, с тех времен, когда люди не знали, что такое – работать исключительно головой.

– У меня так, наверно, не получится… – Фаина даже растерялась.

– Ты вообще где-нибудь работаешь?

– На дому.

Больше она объяснять не стала, да и не требовалось. Вот теперь Дара точно знала – отец обучил девушку бухгалтерским тонкостям. Да вот же и дорогой ноутбук на полке. Семейная фирма, можно сказать.

– А стихи публикуешь?

– Где?! – безнадежно спросила Фаина.

Тут вошел отец с подносом.

Фаина, расчищая место на столике, попросту смахнула на пол журналы (дамские, дорогие, в которых поровну рекламы бутиков и секса, отметила Дара), простые карты для пасьянсов, конфетные обертки, раскрытый маникюрный набор.

– Спасибо, папа, – ласково сказала горбунья, когда отец расставил породистую посуду – два чайника, с заваркой и с кипятком, сухарницу, сахарницу, молочник со сливками, две чашки на блюдцах. – Вот он не верит, что будет толк. А я же вижу – мне халатик спереди стал короток! По меньшей мере на два сантиметра! Приходится все время обдергивать!

– Лишь бы тебе было хорошо, – покорно согласился отец и вышел.

Э-э, дядя, подумала Дара, а ведь тебе вовсе не надо, чтобы она выздоровела. Тебе она нужна такая – твоя любимая кукла, домашний зверек с огромными томными глазами, смысл твоей тусклой жизни. И ты о-о-очень не хочешь ее потерять. Придется предупредить Сану с Изорой – вот откуда пойдет сильнейшее противодействие лечению! Вообще-то лучше всего будет парализовать его волю, связать милого и покорного папочку…

Связать?…

Прозвучало слово «огми», но к чему оно относилось – у Дары не было времени вспоминать. Что-то такое было в Москве, ближе к последним страницам фолианта! Очевидно, в виде ксерокопий лежит теперь на дне сумки…

– А жаль, – ответила Дара Фаине, когда отец с пустым подносом вышел. – Стихи у тебя хорошие. Только откуда Ниав?

Вопрос на самом деле был таков: откуда ты, ни во что не посвященная, можешь знать имена сид и сидов из зеленых холмов?

– Не помню, из книжки какой-то.

Но Дара видела – ей лгут.

– Я много этих книжек читала, ориентируюсь, – предостерегающе заметила она. – Скажем, в исследовании Франсуазы Леру-Дюпле имена сидов не упоминаются.

Сами сиды там тоже не упоминаются, подумала Дара, исследование насквозь материалистично, Главная интрига там в дискуссии о человеческих жертвах, которые приносили или же не приносили друиды. Зато этих имен можно при желании немало набрать в фолианте. Только лучше их сейчас не вспоминать – неровен час, кто-нибудь отзовется, вроде старухи Буи. Странное дело – только на то имя, что дали ей люди, Буи Финд, она и отзывалась. Наверно, стоило ее впредь называть для себя истинным именем – Ротниам, дочь Умала Урскатаха.

– Правда? – спросила Фаина как бы с радостью, но на самом деле с тревогой.

– Да, я ведь целительница, мы ищем в этих книгах то, что нужно для работы. Формулы, приемы. Ведь каждое древнее стихотворение, если вдуматься, вариант формулы, только нужно знать, как пользоваться. Вот и докапываешься до такой мифологии, что нормальному человеку и во сне не приснится. У меня есть друг, так он до аккадской добрался, а подругу в полинезийскую повело, правда, без всякого результата. Она не нашла там бога или богини, которые бы отвечали за поэзию.

Это было чистейшей импровизацией. Про полинезийских богов Дара могла безнаказанно врать сколько душе угодно – кто бы ее проверил?

– Я раньше увлекалась скандинавской мифологией, – сказала Фаина. – Вы, наверно, тоже?

– Нет, – честно призналась Дара, помянув соответствующим словом Фердиада. Треклятый сид, похоже, строго следил, чтобы на Курсах не осваивали никакой лишней информации. Если бы Дара попала туда взрослым человеком, обремененным посторонними знаниями, она бы не чувствовала себя в погоне за Диармайдом, как безоружный против вооруженного. Но Фердиад привел ее туда совсем юной – и, ограничив ее со всех сторон своей близостью, своими знаниями, своими гейсами, лепил себе послушное орудие…

– В сканданавском пантеоне был бог Браги, который покровительствовал поэтам.

Богиня Бриг, отметила про себя Дара, вон она как вынырнула…

– Этот бог – хранитель особой энергии, которая позволяет преодолевать самые сложные препятствия. Его символ – благородная арфа…

– Благородная арфа… – повторила Дара, и тут же перед глазами встало темное окно, в котором возникает смутный свет, море в лунных бликах, лодка с пятном на борту и человек, стоящий к ней спиной, с маленькой арфой на длинном ремне. – А еще?

– Викинги считали магами всех, кто умел сочинять стихи. Для них каждое стихотворение было волшебным заклинанием.

– А у них кто-нибудь обучал поэтов?

– Вот этого я не знаю.

Уж не на север ли подались те филиды, которые не поладили ни со старым, ни с новым вероучениями, а хотели делать что-то свое, подумала Дара, уж не туда ли они унесли третью ветвь Бриг? И тайну идущей от нее энергии, которую нужно беречь для самых опасных препятствий?

Одни – ушли из священных лесов и от дворов обреченных королей в иные леса и на берег иного моря, к молодым, яростным, нуждающимся в смелых и сильных песнях вождям, унесли с собой одну ветвь из трех, вырастили новое дерево, другие… Других песком занесло…

Фаина сидела перед ней, сказочная красавица, если забыть об искореженном теле, и смотрела, ожидая следующего вопроса.

Посмотрела на нее и Дара. А потом – на книжные полки, которые тянулись над диваном. И. указав на одну из книг рукой, сделала пальцами легкий такой знак, собирающий внимание, мимолетное движеньице, если не разбираться в таких вещах – никогда не догадаешься…

– У тебя хорошие книги, – сказала Дара. – Мало кто в наше время их читает.

Фаина смотрела на нее совсем не такими глазами, как гитарист в метро. И верно, подумала Дара, не может она легко покориться, вон какие волосы отрастила, и неосознаваемая сила все же дает себя знать.

– Книги я люблю, – согласилась Фаина, и тут Дара, изобразив, будто увидела особенно любопытный переплет, тихо свистнула. Она собрала внимание глаз, теперь собрала внимание ушей, повела рукой в воздухе и замкнула тот круг, по которому должны будут некоторое время двигаться ощущения Фаины.

– Так в какой же книге ты прочитала про сиду Ниав, страстную наездницу? И про сиду Этне, целительницу? И про сиду Нар, что подарила королю Кримтану доску для игры в фидхелл?

– Я никогда не читала про сиду Нар, – возразила Фаина. – А вообще мне все это рассказывал один человек. У меня есть подруга, Марианна, она тоже пишет стихи, она решила собрать сборник городских поэтов и издать, тогда еще можно было найти спонсора.

– Это что же, лет десять назад было? – уточнила Дара.

– Около того. Спонсор сказал, что сперва хочет видеть сборник, и мы собрались…

Дальше следовала грустная история о компании юных дарований, которые сперва подружились, потом перессорились, а сборник не то что издан – собран толком не был. Но кратковременная дружба получилась довольно громкой, пресса подняла на щит компанию, восставшую против местного отделения союза писателей (было бы против кого восставать, подумала Дара, там же ни одного имени отродясь не возникало и не возникнет).

– И тогда он пришел к нам на литобъединение… – Фаина задумалась. – Мы даже не поняли, кто это, думали – школьный учитель. Но учителя столько не знают. Ему нравилось говорить с нами просто так…

– Кто пришел? – спросила Дара.

– Мы его называли Дим-Димыч, но, мне кажется, никакой он не Дмитрий.

– Может, Вадим Вадимович?

– Нет, и не Вадим.

– А почему ты думаешь, что он не Дим-Димыч?

– Мне тогда было шестнадцать лет, я была самая младшая. Я не могла его называть Дим-Димычем, и сперва выговаривала правильно: Дмитрий Дмитриевич. И каждый раз он откликался не сразу – как будто вспоминал, что теперь его зовут именно так.

Наблюдательная девочка, подумала Дара, но дальше, дальше! К сиде Ниав!

– Про сиду Ниав он рассказал мне осенью, – уловив невысказанный вопрос, ответила Фаина. – Он спросил: знаешь, что сегодня за день? А у меня были часы с календарем. Я посмотрела. Первое ноября, говорю. И он сказал: сегодня Самхэйн, время, когда почти не остается границы между Этим и Другим Миром. Тем, кто живет неподалеку от холмов, лучше не высовывать ночью носа – сиды последний раз в году выезжают на своих белых скакунах и могут прихватить с собой. Но Самхэйн – время, когда пленник может покинуть зеленый холм. Мы сидели в парке, на детской площадке, мы были одни, и он говорил весь вечер, только для меня, целый вечер…

– О сидах? – слишком громко удивилась Дара и сбила тонкую настройку транса.

– О племени богини Дану, – подтвердила Фаина, но уже другим голосом. – О короле Айлиле и королеве Медб, о Кухулине, о стеклянной башне посреди моря, в которой живут фоморы…

Она замолчала, и на ее лице было непонимание: с чего вдруг потребовалось рассказывать незнакомой женщине то, что хранилось в душе только для себя?

Дара же сидела напротив, приоткрыв рот. Идя по следу Ниав, она, кажется, опять вышла на Диармайда!

– Как он выглядел? – неожиданно для себя спросила Дара.

– Кто?

– Этот учитель, как его… Дим-Димыч.

– Как выглядел? Ну… Он был высокий, с сигаретой, в темных очках…

Дара кивнула – то, что выныривало из толпы, и то, что появлялось из Другого Мира, Фаининым словам пока не противоречило.

– Он их когда-нибудь снимает?

– Очень редко…

– Еще!

– Ну… я не знаю…

Фаина сказала правду – Дара, попытавшись считать то, что представила себе девушка, увидела словно бы снизу силуэт склонившегося человека, увидела и довольно большие очки в оправе из темного тусклого металла, и пальцы у рта, из которых торчала эта самая сигарета с длинным столбиком пепла, но черты лица плыли, вот оно обретало четкость и благородную лепку щек и подбородка, а вот туманилось, распространялось вширь, вымывалось из памяти…

– Вспоминай!

А вот повышать голос не следовало.

– А зачем? Мало ли, какой он был! – вдруг Фаина разозлилась и стукнула кулачком по бедру. – Ну, какое это имеет значение?! Вы что, тоже считаете, что имеет, да?!

– Нет, конечно же, нет! – воскликнула Дара, понимая, что девушка не врет. Фаина действительно не помнила лица Диармайда. Во-первых, прошло девять лет, во-вторых, ведя уединенный образ жизни, она просто с детства не научилась искать отличия в человеческих лицах и запоминать их.

Но этот взрыв возмущения…

Самой Даре тоже было шестнадцать, когда она познакомилась с Артуром. И кое-что стало для нее таким же ясным, как собственная биография.

Дара еще раз огляделась. Не может быть, чтобы у Фаины не осталось чего-то на память об этом «Дим-Димыче», знатоке древних преданий и любителе поэзии. У нее самой хранились Артуровы наброски, кассеты, зажигалка, все это сгинуло при переезде и правильно сделало. Есть же что-то, есть, и вот сейчас девушка в волнении выдаст себя…

Перехватил взгляд Дары, направленный на полки, Фаина быстро заговорила о том, как молодые поэты переругались до визга и она опять оказалась одна, даже без подруги Марианны, наедине с книгами…

– И Дим-Димыч исчез? Как сквозь землю провалился? – Дара опять сделала знак, собирающий внимание. и глаза Фаины замерли, девушка видела перед собой только протянутую руку.

– Он был болен. Он был очень болен. С ним случилась беда. Он даже стал пить.

– И однажды он пришел к тебе, – уже догадываясь, какие слова прозвучат, подсказала Дара.

– Да, пришел и попросил спрятать одну вещь.

– Это была толстая самодельная книга без названия.

– Да, он отдал мне эту книгу и попросил хранить, пока он за ней не вернется. Я спросила – когда? Он не знал, он только обещал вернуться. Он очень просил сохранить книгу. Говорил, что только сюда он может вернуться, сюда, где живет память. Говорил, что только я одна могу, только мне он доверяет. И больше я его не видела…

– Вон она стоит, эта книга, – Дара указала подбородком. – Если позволишь, я возьму ее…

И, очень медленно поднявшись из кресла, продолжая держать перед лицом Фаины знак из пальцев, Дара встала коленом на диван и сняла с полки толстый и тяжелый фолиант. Растопыренных пальцев едва хватило, чтобы цепко взяться за корешок переплета.

Чтобы положить его на стол и раскрыть, ей пришлось убрать знак. И, пока Фаина приходила в себя, Дара успела перелистать книгу. Она отличалась от той, что хранилась в Ленинке! Хотя бы тем, что в ней были рисунки!

– Что вы делаете?! – закричала Фаина. – Отдайте сейчас же! Не смейте ее трогать!

– Ничего с ней не сделается. Я уже видела по меньшей мере две такие. Я только хочу сравнить…

– Нет! Ни с чем вы ее не будете сравнивать!

– Фаина! Этот твой Дим-Димыч изготовил несколько таких книг, и все разные! Я хочу проверить одну мысль, понимаешь? Он делал одну книгу в девять лет, потому что раз в девять лет он заболевал опасной болезнью! И он хотел хотя бы так сохранить свои знания и древние стихи…

Дара старалась говорить, как с ребенком, не пускаясь в сложности, но перед ней был вовсе не ребенок, перед ней был ее родной город, на несколько минут воплотившийся в девушку с красивым лицом, которая пытается быть королевой в стенах своей квартирки и напрочь утратила понятие о течении времени.

– Вы ничего не будете проверять, отдайте книгу, он мне ее оставил, он за ней вернется! – перебивая Дару, твердила Фаина. – Я папу позову!

– Он обещал вернуться через девять лет? И поэтому ты пришла в салон?

– Папа! – закричала Фаина. – Папа, иди сюда скорее!

– Ты девять лет его ждала? Не помня лица? Не помня голоса? Вот просто так сидела и ждала? – Дара не понимала, откуда в ней вдруг столько злости, бедная горбунья вовсе не заслужила сарказма и ехидства.

– Вы ничего не понимаете и не можете понять! – отрубила Фаина. – Да папа же! Я же зову!

Дара хотела сказать, что, наоборот, все прекрасно понимает. Но вдруг сообразила: любые слова будут сейчас жестоки. А она – целительница, и право на жестокость ей дано не для таких дурацких споров.

Фаина и не могла жить иначе – она хранила в душе самое яркое и светлое, что с ней случилось в жизни. Если бы пришел другой, более реальный мужчина, она бы через две недели закинула книгу Диармайда на антресоли.

Но мужчина к ней прийти не мог – хотя бы потому, что она прятала от людей и свое уродливое тело, и свое красивое лицо впридачу.

Город, опять подумала Дара, вот он во всей своей красе – город, где окаменевшее время сбилось с пути и ползет задом наперед! Город, который никому не дает быть в полной мере молодым, зато на столетия растягивает старость! Город, который разводит в человеческих душах кладбища и заставляет девушек сажать цветочки на могилке каждой амурной встречи, да что встречи – на могилке каждого пристального мужского взгляда!

На что она употребляет свою силу, о великая Бриг, на что, подумала Дара, да лучше бы она пила или кололась, не так было бы обидно за эту силу, которая вся ушла в отупевшее от безнадежного упрямства и уже не имеющее отношения к реальному человеку чувство!

Этот город до последнего пережевывал жвачку былых любовей и ненавистей, пока они, напрочь утратив вкус и запах, не превращались во вязкую белую резину. Но и тогда город не решался выплюнуть безвкусную резину, потому что привык бездумно двигать челюстями, а не будет этой жвачки – неизвестно, где взять другую.

– Тебе нужно уезжать отсюда, – сказала Дара. – Уезжать, куда глаза глядят! Там ты оживешь, слышишь? Сана даст тебе еще десять сантиметров роста, Изора тоже поможет, не пропадешь. Ты будешь просто маленькой и красивой женщиной…

– Ага! Я уеду – а он придет? Не дождетесь! – зло ответила Фаина. – Ишь, умные! Я буду ждать его до последнего! Он обещал прийти! Папа!

– Да жди на здоровье! Кто тебе мешает?!

Дара поняла – опоздала, опоздала на много лет, тут она ничего уже не могла изменить. И папе было хорошо служить избалованной дочери, и дочери было хорошо принимать папино поклонение, и они устроились этак надолго, лет на двадцать по меньшей мере, пока папе не придет пора скончаться.

Нужен ли Фаине тот, кто на самом деле в один прекрасный день придет за книгой?

И тут в голове у Дары одновременно прозвучало два слова: одно – «нет», другое – «да».

В смятении она выскочила из комнаты и столкнулась с папой.

– Спокойной ночи, – сказала она и сдернула с вешалки полушубок.

Папа же, не обращая на нее внимания, кинулся в комнату, где настойчиво и гневно требовала его присутствия Фаина.

Дара обулась и вышла на лестницу. Из окна между этажами был виден дом, где она примерно так же, как Фаина, ждала Артура, совершенно не представляя себе, на кого нацелилась, и придающая значение только оттенкам и переливам собственного чувства.

Он был первый, кто рассказал что-то необычное и смотрел при этом в глаза. Вот только стихи были другие…

Треклятый город, подумала она, город-киллер, убивающий будущее женщины, когда же на тебя найдется управа?…

Было страшно обидно. Книгу удалось лишь перелистать. Правда, она узнала главное – это Диармайд составлял странные, где сокровища и ахинея были переплетены вперемешку, фолианты, составлял их в отчаянии, зная, что придет беловолосый сид, уставится прямо в сердце раскосыми глазищами, нацелит на него тусклый перстень – и опять опустеет голова, опустеет сердце, и только спящий вдали дух не позволит умереть. А пустоту можно заглушить, и будет не так больно…

Даре хотелось взять эту книгу в охапку, унести, всю ее ощупать, перебрать по листку, вдруг там окажется что-то, чего Фаина не заметила? То, что будет принадлежать только ей – Даре? И еще хотелось, чтобы там, в Фаининой комнате, рядом оказался Фердиад. Чтобы показать ему пальцем на девушку и сказать:

– Видишь, что происходит из-за твоих хитросплетений? Она по праву рождения должна была стать филидом высокого разряда, потому что ее слово рано или поздно могло бы стать Словом. Но раз по твоей милости ей нет места на Курсах, то она и помрет бесполезной и озлобившейся старой девой, зря растранжирившей силу в ожидании, пока приедут турусы на колесах! Слышишь, старый вредный сид? Еще одно Слово никогда не состоится! А все – из-за тебя!

Дара покачивалась на заднем сидении такси, повторяя и совершенствуя речь, обращенную к Фердиаду. Красивая получалась речь, эмоционально насыщенная и риторически безупречная. Однако красота была какой-то наигранной. И Дара догадывалась, что бы мог ответить умный Фердиад.

– А не ревность ли это? – спросил бы догадливый сид. – Глупая и позорная ревность красивой, сильной, стройной, как рябина, опытной и способной на яростную страсть женщины к одаренной, но примитивной и глупенькой калеке? Ведь Диармайд тебе лишь является в смутных видениях, а вернуться обещал – к ней! Как знать – а вдруг вернется? Может, все-таки вспомнишь про гордость и не будешь им мешать?

В глазах его, раскосых и чуть прищуренных, при встрече с солнечным лучом – совсем зеленых, а в пасмурную погоду – серых с морской прозеленью, были бы легкая, едва уловимая усмешка и огромное понимание.

– Нет, – беззвучно ответила ему Дара. – Нет, нет, нет…

Глава двадцать седьмая Цена гейса

Хотя Дара и приказала Сане помириться с Изорой, хотя она и Изору пыталась вразумить, толку пока не было.

Изора уперлась, и уперлась основательно.

Не то чтобы в ней материнское чувство полностью затмило рассудок, нет! Рассудок как раз присутствовал. Но, переварив ситуацию, выдавал странный результат.

После исчезновения Кано, который все-таки придавал семейному салону солидность и худо-бедно заменял Сану, Изора осталась в растерянности. Во-первых, на прием к Кано были записаны люди – о чем Дара, выпроваживая его в плавание, совершенно не подумала. Во-вторых, он все-таки и с интернетскими женихами помогал. Финансовое благополучие семейного салона оказалось под угрозой.

Изора в любую минуту могла послать Сане зов – и та бы пришла, и впряглась в работу, и отношения понемногу бы наладились. Но Изора напоминала себе о причине ссоры – и получалось, что она, мать, за деньги готова простить дуру, которая чуть не уложила ее дочку в постель непонятно к кому! То, что в итоге, выручая Сашку, в этой постели оказалась сама Сана, Изора в расчет почему-то не принимала. Может, просто привыкла к Саниным похождениям и считала, что для нее это – не событие.

А для Изоры было очень важно ощущать себя хорошей матерью. Все прочее имело значение постольку, поскольку было связано с материнством. И ремесло – в том числе. Ремесло давало возможность быть щедрой матерью – а это уже немало…

Но попробуй быть щедрой, когда в салоне просто некому работать! И впридачу у Сашки сессия, и она далеко не каждый день может заниматься ловлей женихов. Изора заволновалась.

Она уже всерьез думала – а не взять ли к себе Маринку Власову, тетку языкастую и вредноватую, но учившуюся у бабки Савельевны. Савельевну в городе хорошо знали, Маринку тоже многие уже посещали. У этой холеры (между ними был обмен ударами, когда они ввязались в дележку двумя невестами одного жениха; пошла кутерьма приворотов и отворотов, и Изора, схлопотав обратку, несколько дней провалялась с сильнейшей головной болью, а Маринка примерно столько же маялась беспамятством; жених же из двух невест предпочел, понятное дело, третью) почему-то особенно ладилось с детьми, все младенческие хворобы она избывала играючи.

В конце концов, если одеть Маринку по-человечески, если посадить в приличный кабинет и за каждое матерное слово высчитывать определенный процент, она салона не опозорит, думала Изора.

Время было еще не позднее, но последняя клиентка ушла, Ирма с выездной работы сразу отправилась домой, больше в журнале на этот день записей не было, и Зоя тоже попросилась домой – была у нее проблема с сантехникой, и она не хотела, чтобы вызванный дядя Коля решал эту проблему наедине с мужем. Зная, на что способен Зоин муж, если на минутку оставить его без присмотра, Изора отпустила гадалку, заперла салон и сама поспешила домой. Раз так карта пала – значит, самое время устроить стирку, за две недели белье скопилось!

Домой можно было попасть трояко – пешком, на такси и трамваем. Пешком по морозцу, пусть даже в теплой шубе, Изора бегать не желала, и так за день умоталась. На такси пожалела денег – вот когда салон встанет на ноги, тогда и будем разъезжать. Оставался трамвай.

Проезжая вдоль парка, Изора увидела под фонарем пару – мужчину и женщину. С парком этим у нее были связаны воспоминания, она невольно улыбнулась, не отводя от пары глаз, и тут поняла, что это у мужчины не воротник дубленки, а длинные светлые волосы. Более того – короткую шубку с широкими рукавами, с ламовым пышным воротником она сразу признала. И, устремившись вперед, впилилась лбом в стекло. А трамвай как раз поворачивал, так что она увидела эту пару в профиль и довольно четко.

Под фонарем действительно стояли Сашка и Фердиад.

Не обнимались, не целовались – а просто, видать, шли рядом по дорожке, разговор сделался не в меру острым, видеть глаза собеседника стало просто необходимо, и они остановились, продолжали беседу в голубоватом свете фонаря, под падающим снегом.

С Изоры словно сдернули войлочный колпак, на несколько дней лишивший ее зрения, слуха и понимания обстановки.

После ссоры с Сашкой, яростно просившейся на Курсы, Изора поревела, успокоилась и уже не могла бы вспомнить в точности Сашкины аргументы. А Сашка в тот же вечер пропылесосила ковры и вообще вела себя как примерная девочка, озабоченная только учебой и домашним хозяйством.

Изора тут же решила, что взрыв дочкиных эмоций был спровоцирован женщиной, требовавшей от семейного салона невозможного – спасти ребенка, от которого уже и медицина отказалась. И вздохнула Изора, вспомнив, как в первые недели обучения на Курсах считала всех преподавателей всемогущими и непобедимыми.

И вот оказывается, что за Сашкиной мечтой о курсах стоит этот беловолосый подлец, накинувший на крестную опасный гейс-оболочку, еще хорошо, что не широкий, лишающий здоровья, и не роковой, после нарушения которого сестрички Морриган позволяют дожить всего лишь до заката.

Изора была искренне привязана к Даре, что не мешало ей смотреть на личную жизнь крестной критически. Как всякая мать, она поглядывала свысока на женщин, не родивших детей. И всякое чудо, совершенное Саной, или Дарой, или Брессой, разбивалось вдребезги о святую Изорину убежденность: ремесло ремеслом, а вот попробовали бы они без мужа и почти без бабушки вырастить ребенка!

Меньше всего Изора хотела, чтобы Сашка повторила судьбу Дары или же Саны, не к ночи будь помянута. А хотела она дать ребенку, пусть хоть в принудительном порядке, то, чего сама от жизни не получила: высшее образование, симпатичного жениха с хорошим образованием и из достойной, денежной семьи, белое платье с фатой и венчание в церкви, свадебное путешествие хотя бы в Анталью, если Лазурный берег окажется не по карману… А дальше – отдельную квартиру, возможность покупать все, чего душе угодно, и из продуктов, и из одежды, и, когда душе захочется, здоровенького младенчика, над которым будет хлопотать вся родня плюс профессиональная няня, впоследствии – гувернантка. А сила – что же, сила может найти применение в семейном салоне, три-четыре раза в неделю, сила может сделать Сашку лучшей в городе гадалкой или, скажем, специалисткой по чистке помещений.

Трамвай исправно привез Изору домой, и по дороге она успокоилась настолько, что решила отложить разборку. В конце концов, она знала про свою способность срываться и орать – «издержки производства», как назвала эти срывы Дара, объяснив их влиянием имени. И действительно – за Натальей скандалов не водилось, а за Изорой – водились.

Она послала зов Даре и получила блок: не мешай, занята.

Сашка пришла поздно – конечно же, «от подруги Жанны». Вспомнив молодость, Изора даже не подумала звонить Жанне – та давно получила инструкции и готова к продуманному, вдохновенному вранью. Мама с дочкой поужинали и пошли спать. А наутро Изора поняла, что все это – несерьезно. Во-первых, прогулка по ночному городу – не криминал, во-вторых, мало ли в городе коротких шубок с широченными рукавами? Да и платиновая грива Фердиада отливала металлическим блеском только в голубоватом свете фонаря – мало ли в городе длинноволосых парней?

Повторять зов Даре она не стала. И преспокойно пошла в салон.

Днем же Изора ощутила тревогу.

Безмятежность, о природе которой догадалась Дара, но то ли не успела, то ли поленилась разобраться с этой безмятежностью, была достаточно поверхностной – тонкие чары сида, совсем незаметные, так – легкая туманная вуаль, и не были рассчитаны на борьбу с сильными эмоциями. Они приглушали ощущения – и не более того. А тревога Изоры была глубинного происхождения – до той глубины Фердиад не докапывался.

Изора позвонила Сашке, но ее мобилка оказалась отключенной.

Оставив салон на Ирму с Зоей и зашедшую в гости Мойру, Изора поехала в институт. Умом она понимала, что во время экзаменов телефону и не положено работать, но хотела убедиться – на месте ли Сашка.

Тут и обнаружилось, что любимая дочка экзаменов вообще не сдает.

Изора понеслась домой.

Дверь, как всегда, была открыта, она ворвалась в квартиру и в дочкину комнату.

Сашка в халатике стояла перед раскрытым шкафом, а на тахте валялись ее юбочки, свитерки, брючки. Большая и новая дорожная сумка была тут же, с краю. Сашка деловито собиралась в дорогу.

– Ты куда это? – воскликнула Изора.

– На Курсы, – преспокойно ответила Сашка. – Сперва – на Имболк, а потом – на Курсы.

– Нечего тебе там делать! Хватит того, что мать полжизни на эту чушь потратила, – сурово заявила Изора. – У тебя институт, сессия, диплом получишь.

– Там тоже экзамены и тестирование, там тоже диплом. И никто не виноват, что ты занимаешься чушью! – выпалила Сашка. – Ах, Таро, ах, скандинавские руночки! А когда серьезная болезнь – так и лапки кверху, да?

Это она некстати для Изора вспомнила мальчика с лейкемией, тяжелый случай, после которого исчезли сперва Кано, потом – Дара.

– Ты думаешь, я ничего не понимаю? – как ей казалось, спокойно и уверенно спросила Изора. – Ты думаешь, я ничего не вижу? Курсы ей понадобились! Тьфу! Сказать, как твои Курсы выглядят и чем занимаются?

– Ага! – ответила на это дочь. – Подглядываем?! Выслеживаем?! Да?!

– А что вас выслеживать, если вы по парку шатаетесь и при всех обжимаетесь! – брякнула мама. – Я когда-нибудь была против твоей личной жизни? Когда ты с Дениской ходила – на здоровье! Когда у нас твой Лешка переночевал – разве я хоть слово сказала?

Было такое, было – и парень был Сашкой выпровожен в половине седьмого утра, в полной уверенности, что это совершилось бесшумно!

– Ну так в чем же дело? – спросила она, придерживая на всякий случай сумку. – Если ты не возражаешь против моей личной жизни – так что ты на меня кричишь?

– Кто, я кричу? Я хочу тебе сказать, что этот человек тебе не пара!

– Дениска, значит, мне пара? Ну, мать, ты даешь!

– Ты хоть знаешь, сколько ему лет?

– А что? Это имеет значение?

– Ты знаешь, что он моей крестной всю жизнь испортил?

– Непохожа она на человека, которому испортили жизнь, – заметила Сашка. – Ну? Что еще?

– Он тебе голову заморочил, а ты и рада!

– Ну, рада!

Изора словно вдруг разума лишилась. Если бы к ней на прием пришла девчонка, связавшаяся непонятно с кем, Изора уж нашла бы слова, чтобы вразумить ее. Для родной дочки слов не отыскалось.

– Ты что, не понимаешь, что это – то самое оморачивание, про которое Сонька рассказывала? Он же тебе глаза отводит! – закричала Изора. – Он тобой попользуется, как Дарой, и будешь ты в тридцать лет не замужем и никому не нужная! Одно ремесло на уме! И мужики для развлечения! Тьфу! Ты на Дару посмотри-ка внимательно! И на Соньку посмотри! Ты что – этого хочешь?!

– Да, хочу, хочу! – завопила в ответ и Сашка. – Что ты ко мне привязалась?! Я что – маленькая? Я что – не могу жить с мужчиной, если я его люблю?!

– Нашла кого любить! – тут Изора вспомнила умные, чуть раскосые глаза и правильное лицо Фердиада, и тут же лицо пропало – память подсунула обнаженное тело, подсмотренное в Санином шаре, тонкое и безупречное. И поняла, что если бы этот позвал – сама бы она сейчас собирала сумку не лучше Сашки.

– Да, нашла! Ты что, не знаешь, кто это?

– Вот я-то как раз знаю, кто это! И у Соньки спроси! Ты что – думаешь, если он тебя на Курсы позвал, значит, любит?

– Да, любит! Любит! Любит!

– Ну, врет же он, как последняя скотина! Он и Даре врал, что любит! Он тебе сказал, сколько ему лет? Он вообще что-нибудь про себя сказал? Он же использует тебя и ноги об тебя вытрет!

С тем же успехом Изора могла угрожать концом света. Сашка, вдруг перестав ее слушать, взглянула на часы – и принялась кидать в сумку вещи.

– Никуда не пущу! – Изора налетела на нее, отпихнула и отобрала сумку.

– Так уйду!

– Вот прямо так? В халате?

– Он такси возьмет! И ничего мне твоего не надо! Подавись ты этими тряпками!

Это уж было чересчур. Изора онемела. И как раз ее молчание вызвало настоящую истерику.

– Я все равно уйду к нему! Ты меня не удержишь! – закричала Сашка и вдруг заплакала. – Ты что, не видишь – я же люблю его! Я его люблю! Мне только он нужен! Только он!

– Да ты же не представляешь, кто он такой! – Изора даже замотала головой. – Это же чудовище, Сашка! Это же последняя сволочь! Ты знаешь, какой он на Дару гейс накинул?

– Вранье все! Ничего вы с теть-Соней не поняли! Он – настоящий, настоящий, не то что все эти, эти…

Девчонка не знала, каким бы мерзким словом назвать ровесников, однокурсников, а заодно и тех, кто пытался с ней познакомиться на улице, не вылезая из машины.

И ведь она права, подумала Изора, рядом с «этими» скотина Фердиад – еще принц, рыцарь и блистательная мечта, будь он неладен!

– Мне все равно, сколько ему лет! Мне все равно, что там у него было с Дарой! Мне все равно, что ты еще наговоришь! Мне все равно, что тетя Соня думает!

– Да чтоб ей пусто было, этой тете Соне! – с тут Изора со вполне понятным чувством благодарности послала подружке такое, что той бы мало не показалось. Это был самый злобный посыл, какой только Изора в жизни делала. И сразу за ним она послала зов Даре: да появись же наконец, крестная, если ты еще жива, посмотри, что тут из-за Саны творится, разберись!

В ответ был незнакомый Изоре блок. Не привычный «я занята», а какой-то непонятный, но довольно прочный.

– Мне плевать на гейсы! А если ты меня к нему не пустишь, я все равно уйду, слышишь?! Все равно к нему уйду! Он же ждет меня, как ты не понимаешь?!

Сашка выкрикивала эти слова, одновременно вытирая то глаза, то нос, сбиваясь с дыхания и вообще имея жалкий вид. Но отпустить ее к Фердиаду Изора не могла. Она прекрасно представляла, что произойдет, когда столкнутся эти два характера, когда начнут меряться силами юная гордячка и стареющий соблазнитель-сид.

– Сопли подбери! – презрительно бросила она. – Соплюха!

Повернулась и вышла из комнаты.

Сашка, видя, что противник сбежал с поля боя, громко хлюпнула носом и поспешила в ванную – чистить перышки. Время свидания близилось – не идти же с красным и мокрым носом, тем более, что примораживает…

Она, открывая дверь ванной, слышала, что Изора возится на кухне. Но мать всегда в трудные минуты искала прибежища на кухне – в этом не было ничего удивительного. Сашка помнила историю с патиссонами – мать как-то в расстроенных чувствах приволокла их в двух сумках, не менее двадцати кило, весь вечер яростно консервировала, и только под Новый год, когда наконец открыли первую банку, оказалось, что кулинарка сгоряча перебухала и соли, и уксуса, и пряностей, взять эти патиссоны в рот мог бы только очень восточный человек, да и то – под настроение.

А Изора меж тем докопалась в стенном шкафу до коробочки, заставленной всякими ненужными вещами, еле-еле нащупала и вытащила ее, открыла, подумала – и пошла в прихожую.

Там она быстро обулась, оделась, проверила, сколько денег в кошельке, и вышла на лестничную клетку.

Прохладный воздух несколько сбил ее решительность, она немного постояла, посмотрела на часы – судя по торопливым сборам, Фердиад ждал Сашку в пять, времени почти не оставалось, – и глубоко вздохнула.

Пора, сказала она себе, пора, другого выхода нет.

Еще когда переехали на эту квартиру и все тут меняли, Изора поставила хорошие двери. Смешно было бы навешивать дверь без замка, да и опасно, как бы эта дверь выглядела, так что замок был, были и ключи, которые Изора почему-то не выбросила, а припрятала. Эта самая неумеренная припасливость иногда играла с ней шутки, но бывало, что и выручала.

В последний раз она послала зов Даре. Дара ответила блоком, так что даже не понять было, где она, может, и вовсе на другой стороне земного шара.

Изора вдохнула, выдохнула и сунула ключ в скважину. Он проворачивался туго, но все же два оборота сделал.

Теперь Сашка была надежно заперта.

За окна Изора не беспокоилась – их сделали не распашными, а на особых шарнирах, так что створка приоткрывалась для проветривания сантиметров на пятнадцать, не более. В такую щель дочка бы не протиснулась, а выбивать стекло не станет – зная, что двери суждено постоянно быть открытой, а сигнализации – включенной, Изора не поскупилась на противоударное стекло.

Гейс был нарушен необратимо.

Теперь и Изора попала под свой гейс.

Но иного пути, чтобы помочь своему ребенку, она не знала. И потому, смирившись с печальным будущим, прямо в роскошной шубе села на ступеньках – ждать Фердиада. В конце концов, он потолчется, потолчется в назначенном месте – и заявится в гости к нареченной.

Чем с ним бороться – Изора понятия не имела. У нее и раньше-то способностей и сил было не больно много, да и тех гейс, надо полагать, уже лишил. Но она была сейчас готова голыми руками удавить беловолосую нечисть.

Курсы – не для девочек, даже тех, кто уже успел покувыркаться с ровесниками. Курсы – это опасное дело, которое позволено выбирать только в зрелом возрасте! Курсы – не то место, где возможно счастье…

И Фердиад – не тот, кто способен дать девочке счастье. Разве что очень недолгое и сомнительное. И чем девочка умнее – тем счастье сомнительнее.

А потом – одиночество и ремесло, ремесло и одиночество.

Она подержала на ладони связку новеньких и одинаковых ключей, размахнулась – и запустила в окошко. Наверно, немного силы гейс ей оставил, все-таки он был всего лишь один из трех, – ключи пробили стекло и исчезли в темноте.

Она еще немного посидела, думая о салоне. Дверная ручка задергалась.

– Ма-ма! Ма-а-ма-а! – позвала Сашка.

Изора встала, спустилась на целый лестничный пролет и опыть села на ступеньки. На всякий случай посмотрела на часы – было без пяти пять. Значит, Фердиад ждал Сашку где-то совсем поблизости. Значит, сейчас заявится. Минут черед пятнадцать, надо полагать…

Загудел лифт – пошел вниз, потом вверх, остановился на Изорином этаже, Изора подняла голову – и из распахнувшихся дверей выскочила Сана.

Маленькая целительница быстро огляделась и сразу увидела подругу, что сидела внизу на лестнице, в своей роскошной шубе – копна копной. Сана быстро сбежала к ней.

– Иди домой, – велела она. – Я эту кашу заварила, я и расхлебаю! Смотри, что у меня есть!

– Пришла полюбоваться? – горестно спросила Изора. Уж на склоку с Саной у нее сил точно не осталось.

Сана, в куртке поверх домашних леггинсов и красной маечки, ненакрашенная, непричесанная, сунула руку в сумку и достала кинжал.

– Что это? – Изора невольно откачнулась.

– Не что, а кто! Это – «Лисичка»!

Нож был из тех, на которые целителям первого посвящения позволялось лишь смотреть, и то – недолго.

Сана протянула нож на ладони, так, чтобы Изора увидела чеканную отполированную рукоятку. И точно – по ней среди сплетенных веток шла, опустив голову, пышнохвостая лиса.

– Где ты взяла ее? – Изора помнила, что про этот кинжал рассказывал кто-то на Курсах, и даже что-то было сказано про его гейс, но что – как назло, выпало из головы. Наверно, с утраты памяти и должно было начаться…

– Неважно. Ты знаешь, какой у «Лисички» гейс?

– Ну?

– Не пить человеческой крови!

– Ну и что? – Изора не столько даже удивилась явлению подруги, сколько тому, что Сана притащила ей нож с таким удивительным гейсом. Да еще стояла с решительным видом, как будто собиралась этим ножом уничтожить все проблемы разом.

– Как это – ну и что? Это – единственное оружие, которым можно убить сида!… – воскликнула Сана. – Теперь понимаешь?

– Какого еще сида?

– Фердиада, – гораздо тише сказала Сана. – Этот нож не может пить человеческой крови, но он и не охотничий, он слишком мал для охотничьего, я нарочно в магазин «Патрон» ходила смотреть. Так для кого же его сковали?

– Что ты мелешь?!

– Не веришь – спроси у Дары. А теперь уходи отсюда, я сама его встречу. Иди, иди!

– Мало тебе того, что ты наделала? – начала было Изора – и заткнулась.

Она поняла, что Сана сказала правду.

Как поняла, по бледному лицу ли, окаменевшему от шагов в подъезде, по телу, подавшемуся вперед, по прищуренным глазам, по вздернувшейся верхней губе?

Сана всерьез готовилась нанести удар. Выходит, кровь, которую она собралась пролить, была-таки не человеческой!

– Дай кинжал, – вдруг приказала Изора. – Давай сюда, я говорю! Фердиада встречу я!

– Нет, его встречу я! Мне ведь с ним не только за Сашку нужно посчитаться, у меня с ним свои разборки, – быстро и взволнованно заговорила Сана. – Ты только прости меня, слышишь, Изорка? И за Дару держись, ей теперь очень плохо… А все остальное – ерунда! Прости и уходи, чтобы ничего не видеть!

– Давай сюда «Лисичку»! – Изора поднялась и стояла перед Саной с протянутой рукой. – Некуда мне идти! Давай сюда, слышишь? Ты же под гейс попадешь, дура!

– Ага, «не нарушай целостность кожи»! Ну и хрен с ним! Я натворила – мне и разгребаться! Уходи, слышишь? Ты не сможешь – а я смогу!

– Говорят тебе – некуда! Я заперла дверь! Все равно я уже под гейсом!

– Сашка – там? – вдруг шепотом спросила Сана.

– Там. Сейчас начнет в дверь ломиться… Совсем с ума сошла! Я ей слово, она мне – десять! Но почему? Почему она меня не слушает?!

– Потому что ты для нее не Изора, а Наталья, – хмуро объяснила Сана. – Вот только не хватало, чтобы ты для родного ребенка была Изорой…

И отвернулась – знала, что не ей бы рассуждать о плюсах и минусах материнства. Да еще и совесть в этом деле была нечиста…

– Давай нож! – приказала Изора. – Хоть ты уцелеешь! А мне уже все равно. К Сашке я его все равно не пущу. Мне начхать – сид он, не сид, черт, дьявол. Моего ребенка он не получит.

– Изорка, дура, что ты наделала!

И Сана, только что осознав, что означает запертая дверь, прямо с ножом в руке кинулась обнимать подругу.

– Ладно тебе, ладно… – Изора отталкивала ее, но не слишком.

– Мы выкрутимся, выплывем! Ты будешь хозяйкой салона, я к тебе на постоянную работу перейду, ничего, справимся… – тут Сана прислушалась.

– Он или не он? Да куда же это Дара запропала?!

Изора посмотрела на часы. Было десять минут шестого.

– А что, если он не явится? Может, моя дура договорилась на вокзале встретиться?

– Подождем…

– Что тебе Дара отвечает?

– Ничего она мне не отвечает! Блок какой-то дурацкий! Погоди… Слышишь?

Внизу раздались легкие и быстрые шаги.

Изора выхватила у Саны «Лисичку» и встала, загородив собой лестницу.

– Ты меня, Сонька, прости, что я на тебя тогда так орала, – быстро сказала она. – Иди, иди отсюда, иди наверх… Я сама…

– Ой, Наташка! – воскликнула Сана. – Так это ты? Твоя работа? Ой, Наташка, знаешь, что ты наделала?…

Глава двадцать восьмая Время привести женщину в свой дом

Отродясь в гостинице «Яр» не бывало такой странной гостьи. Молодая женщина, вселившись, потребовала доставки обеда в номер и живмя жила там, почти не выходя, несколько суток. Впрочем, несколько вылазок она совершила – в кабинет к администратору Лене, где стоял компьютер с выходом в Интернет и, судя по картинке на фирменных пакетах, в торговый центр «Базар», что за два квартала от гостиницы.

Горничная Ася очень любопытствовала узнать, чего такого притащила эта женщина – ей-то «Базар» был не по карману. А та вроде и сидела спиной к Асе во время приборки, вроде и копалась в бумагах, черкая их фломастерами, но обернулась очень вовремя – Ася заглядывала в шкаф.

– Да ладно тебе, – сказала женщина. – Давай, тащи оттуда зеленую юбку. Вытащила? И забирай, глаза б мои на нее не смотрели! Там, на полке, еще пеньюар зеленый должен быть. Забирай впридачу!

Пеньюар был из тех, которые не покупают никогда – разве что подарит спятивший мужчина. Как посмотришь цену, пришпиленную к такому пеньюару, так и задумаешься – а может, лучше телевизор новый взять? Или в Париж съездить?

– Ой, что вы, я не могу… – прошептала Ася.

– Бери, дурочка, – беззлобно приказала женщина, не оборачиваясь. – Пригодится. И добеги-ка ты мне дотуда, где нормальные джинсы продают. Обычные нормальные синие джинсы, а не эксклюзивную мерзость со стразами, которая, того гляди, сама сползет с задницы! Померишь на себя, если в бедрах будут широки сантиметра на полтора, а в талии – на два, бери. Деньги в кошельке, кошелек в кармане. Еще загляни куда-нибудь и купи мне карабин – знаешь, как для большой сумки.

– У нее глаза на затылке! – утверждала потом Ася. – Она вообще никогда в мою сторону не смотрела! А тут – полтора сантиметра!

– Ну и?… – подружкам Любке и Ритке, тоже горничным, не терпелось узнать, чем кончился поход за джинсами.

– Как на нее шили!

Почуяв материальную пользу, Ася потеряла всякое соображение и стала заглядывать к Даре без зова, а только с лучшими намерениями: кофейку? минералочки? не дует ли? калорифер принести? полотенчико поменять? ванну с пенкой приготовить?

И дозаглядывалась.

Ткнувшись в дверь, Ася очень удивилась – ненормальная миллионерша куда-то умотала. Законное бабье любопытство, естественно, проснулось – и Ася своим ключом отперла эту дверь. Он полагала без помех заглянуть в дорожную сумку – не с целью воровства, конечно, а просто… интересно же!…

Она вошла в комнату и услышала какую-то возню, вроде бы на полу.

На выдвинутом в самую середку столе не было ничего, кроме видеокамеры, нацеленной в угол. Ася вытянула шею и увидела обнаженный труп – то есть, трупом она это сочла, потому что живым человек, который уже пошел зеленоватыми пятнами, лишенный руки, ноги и половины туловища, быть не может. Ася ахнула – и тут труп подбросило, он забился, зарычал, на нем вспучился бок, единственная рука бухнула кулаком по полу, и наконец стало видно искореженное лиловое лицо.

Ася очнулась от резкого ощущения ледяного холода. Она открыла глаза и увидела над собой лицо Дары.

– Чего это я?… – жалобно спросила Ася.

– Все в порядке, лапушка, – хмуро сказала Дара, как положено – в домашнем халате и туфлях. – Вставай. Ковры нужно аккуратно стелить – и грохаться не будешь. Я думала, у тебя башка треснет. Входишь, спрашиваешь про постельное белье, делаешь два шага – и бухаешься.

Ася тут же вспомнила – она собиралась из чувства признательности поменять Даре постельное белье раньше положенного. И ничего более.

Выпроводив горничную, Дара взялась за видеокамеру. То, что она там увидела, лишнего оптимизма не внушало, но с искажениями плоти, оказывается, можно было бороться, да и отрывать левую руку от глаза тоже следовало умеючи – не всю приклеившуюся ладонь разом, а словно собирая с него в горсть какую-то мягкую и липкую дрянь.

Это была уже восьмая попытка короткого проникновения в Другой Мир по методу фоморов.

Дара отнеслась к своему новому состоянию так, как посоветовал бы ей Фердиад – если бы она вздумала просить его совета. Она изучала все нюансы входа в Другой Мир, телесные и духовные, изучала осторожно, впервые после стычки со старухой Буи она осмелилась туда сунуться на доли секунды – привязав левую руку ремнем к трубе парового отопления, чтобы, даже потеряв сознание, отодрать ладонь от глаза.

Занятие оказалось увлекательным. А кроме того, она возилась с ксерокопиями. Она отыскала там немало про «дуновение друида», которому обучил ее Фердиад, и только хмыкнула, узнав, что оно может менять образ не одного, а сотен человек разом, придавая им в глазах врага иллюзорное сходство с пустившим прием в ход друидом. Фердиад дал ей самую простую технику – и то она считала себя в тот день, когда впервые ее опробовала, всемогущей и великой. А ведь, кроме краткого преображения, «дуновение друида» могло лишать разума – тоже ненадолго, ну да ладно! – и даже отнимать подвижность тела…

Всему этому можно было и нужно было учиться.

Обрывок заклинания, заставляющего исчезнуть из виду предмет, на который оно нацелено, Дара сумела продолжить без особых затруднений – это было сочетание «дуновения друида» с тем приемом входа в Другой Мир, который показала ей Эмер (надо полагать, обученная Фердиадом). При желании и полном выплеске силы можно было переместить туда и холм с деревьями! Дара экспериментировала с мелкими предметами, и зубную щетку окружил, как полагается, клок угольно-черного тумана, завился смерчем, сам в себя втянулся водоворотом – щетки не стало. Дара вышла из своего рабочего транса – щетка постепенно, начиная со щетины, вернулась. Ничего плохого ей Другой Мир не сделал – и Даре очень захотелось рассказать про все эти опыты Фердиаду, чтобы услышать его похвалу.

Но исследовательская эта деятельность постоянно уступала место иному азарту. Каждая галочка на полях фолианта, сохраненная ксерокопией, каждая фраза, вписанная от руки, заставляла душу беззвучно вскрикнуть: Диармайд?!

Дара впервые, имея дело с мужчиной, задавала себе вопрос: какой он? И не телесные приметы она подразумевала, не паспортные данные – хотя одно то, что она не знала прежнего имени Кано, уже могло бы показаться странным.

Возможно, раньше ей действительно хватало телесных примет и паспортных данных…

– Какой ты? – тихонько спрашивала она Диармайда, чтобы потом не задеть случайно того, чего задевать не полагается, чтобы стать очень осторожной. В отношениях с Фердиадом ничего такого не требовалось – если и возникали моменты неловкости, он как старший с ними справлялся. Кано был достаточно толстокож. Другие мужчины не вызывали того напряженного любопытства души, которое проснулось теперь, они были полностью на виду. Об Артуре же и говорить нечего – Дара до сих пор возмущенно фыркала, вспоминая, как ее, профессионалку, ввели в заблуждение длинное теплое пальто, почтенная шапка, солидненький животик, создав образ мужчины уравновешенного и занятого делом.

Диармайд вслух не отвечал – и огромное значение приобрели интонации его голоса, кусочки его биографии, его почерк, сохраненный хотя бы одним из оставленных им фолиантов!

А потом Дара вновь возвращалась к технике и приемам филидов, которые строились на превращении слова в Слово. И ее труд напоминал ей труд друида Ситхенна, что был также и кузнецом, старательно и трудолюбиво кующего оружие.

Она осваивалась со своими новыми знаниями в одиночку, она заново изучала свое тело в одиночку, и ей сильно недоставало собеседника. Звать Изору она не хотела – она с самого начала знала, что давать Изоре лишние знания бессмысленно, этой красавице нужно было ровно столько, чтобы заниматься ремеслом, хотя именно с ней возникли самые теплые отношения. Звать Сану Дара боялась – как бы эта энтузиастка не пустилась в опасную магическую самодеятельность. Она спасла Дару от старухи Буи – это да, но она же решительно ставила неудачную ловушку на сида!

Но именно Изорин зов отвлек Дару от кучи ксерокопий, из которой она извлекла весьма любопытную страницу. Речь шла о совместном заклинании филидов семи разрядов, от самого старшего, который назывался оллам, до младшего, который назывался мак фурмид. И тут тоже была работа с Другим Миром, но заклинание не передавалось из уст в уста при обучении – она рождалось прямо на месте, местом же был поросший боярышником холм (о том, что в холме находились шийн и бру, или же шийн и тулмен, наполовину принадлежащие к Другому Миру, Дара и сама догадалась). Заклинание рождалось из сочиненной заранее издевательской песни-насмешки и было проклятием на семи уровнях. Довольно скверная штука – раньше Дара знала только про целительные обряды, проводимые всемером и семиступенчатые, сама в них участвовала, даже могла руководить таким обрядом, теперь оказалось, что у них есть черное зеркальное отражение…

Дара как раз, держа перед собой на видном месте описание этого действа филидов, искала копии унизительных стихов для образца, чтобы попробовать проклясть хотя бы кусок туалетного мыла. Изора буквально взвыла. Дара, как всегда, задала себе вопрос: с чего бы крестнице так буянить?

И сама же ответила: нетрудно сказать, это Фердиад засветился поблизости от Сашки.

Она не видела большой беды в том, что девочку, в которой зреет настоящая сила, раньше срока примется учить мастер своего дела – а не мама с шалой подружкой. Ей только не хотелось, чтобы мастером этим был Фердиад! При всем надзвездном полете своей души к Диармайду она странным образом и о Фердиаде ни на секунду не забывала…

Изора время от времени звала ее – Дара бездумно ставила блок, даже не подозревая, что ее блоки сделались другими. Насторожилась она, когда одновременно пришел зов и от Саны.

Сана передала ей свое желание помчаться на помощь к Изоре, и как раз это Даре не понравилось. Очевидно, положение было опаснее, чем ей показалось.

Дара аккуратно собрала свое бумажное хозяйство и переоделась. К синим джинсам она натянула белый пушистый свитер, купленный за то, что был неимоверно приятен на ощупь. Потом застегнула на запястье большие часы с синим циферблатом, дамский вариант «командирских». И, наконец, достала «Змейку».

Ей казалось, что она разлюбила свой кинжал. Тому были две причины: во-первых, «Змейку» подарил Фердиад, во-вторых, глаза, две гладкие горошинки зеленого нефрита. Однако иного кинжала не было. И Дара с превеликой радостью прицепила «Змейку» карабином к шлевке джинсов. Это была радость возвращения в юные годы, потому что последнее время Дара была лишена джинсов. Несолидно, когда целительница, берущая огромные гонорары, ходит, как девчонка, впрочем, и классический деловой костюм ей тоже не пристал, – так что Дара обзавелась изрядно ей надоевшими длинными юбками, зелеными, просто черными и черными с зелеными разводами.

Потом она повертелась перед большим зеркалом.

Женщина в зеркале ей понравилась, хотя огромный воротник свитера был не совсем к лицу. Но Дара улыбнулась себе – и убедилась в своей привлекательности.

Кстати говоря, изучая последние кадры, отснятые видеокамерой, она тоже улыбалась. Проникновение в Другой Мир по способу фоморов, стоящих одной ногой в Этом Мире и одной – в Другом, уже не казалось ей таким ужасным. Способность к контролю над плотью была пока невелика, и все же…

Она вышла из «Яра», неся на губах улыбку, и в лицо ей плеснула метель.

Ага, сказала себе Дара, узнаю я эти всплески ветра со снегом, до весны далековато, но метель – уже весенняя! Из тех, которым я когда-то позволяла запутаться в волосах, но когда же это было?…

Мысль была перебита зовом. Теперь уж обе крестницы вразнобой пытались достучаться до Дары.

Очень хорошо, подумала она, даже не буду ставить блок. Если Фердиад поблизости – пусть не сможет определить меня по отзвуку блока, пусть не знает, что я уже почти рядом. Рановато, конечно, произойдет наша стычка, ну да трех сестриц Морриган не ослушаешься.

Преимущество джинсов перед длинной юбкой было очевидно – в юбке Дара не погналась бы за трамваем и не прыгнула на ходу в последний вагон. А метель все же запуталась в ее волосах и упорно не желала таять, выдавая этим свое безнадежное сопротивление наступающей весне.

Фердиада Дара заметила издали, чуть ли не за полтора квартала. Он, как и она, шел к дому Изоры, только с другой стороны. Она ускорила шаг, перебежала улицу и первая ворвалась в подъезд. Разборке такого уровня на улице не место, да и в подъезде, собственно говоря, тоже…

Дара остановилась на площадке, которую образовали дуга широкой лестницы и стена с дверью старого лифта. Она повернулась лицом к входной двери, ожидая Фердиада. И тут мимо лица пролетело сверху блестящее, у ног звякнуло.

Дара увидела «Лисичку».

Она знала этот кинжал – видела его сперва у Фердиада, потом у Кано. Не было времени и возможности разбираться, с чего это «Лисичке» вздумалось летать по воздуху. Дара подхватила кинжал и, поскольку Фердиад уже открывал дверь подъезда, спрятала ее в глубоком кармане полушубка.

Он вошел, спокойно огляделся, поднял голову. Дара поняла – нацелился на Сашку! Но дала ему еще несколько секунд спокойствия.

Он был совсем как человек – потертая кожаная куртка, длинные и прямые платиновые волосы собраны в хвост и прихвачены обычной черной резинкой, на ногах – высокие сапоги с тусклым блеском, вроде самых дешевых резиновых, а за плечом – черный рюкзак с белыми шнурками, Кстати говоря, битком набитый рюкзак. Из чего следовало, что Фердиад собрался с Сашкой в путешествие.

Странно было, правда, что он, уже определив направление и расстояние, не торопится наверх, не расчищает себе дорогу, а ждет.

Дара тоже решила подождать.

Молчание длилось не менее двух минут, когда он наконец заговорил.

– Вот мы и встретились, – сказал Фердиад. – Пойдем, поговорим наконец и до чего-нибудь договоримся. Я уже устал от этого тупого противостояния. Давай назовем вещи своими именами и постараемся понять, что с нами обоими происходит.

– Что происходит с тобой, я и так вижу, – возразила Дара. – Ты нашел еще одну одаренную девочку. До нее была я, до меня – Эмер, а кто был до Эмер, извини, не знаю.

– Ее звали Руад, но не в этом дело. Пойдем со мной, ты видишь – я собрался в путь и взял припасов на двоих. Тебе ничего не угрожает, мои поручители – море и ветер, солнце и небеса.

Это была старинная клятва, обязательная к исполнению, и Дара впервые услышала, как ее произносят вслух.

– Припасы ты взял не для меня… – начала было она, но Фердиад перебил.

– Когда придем, ты убедишься – для тебя. У меня там, в рюкзаке, очень веское доказательство.

Он как-то смущенно усмехнулся и добавил:

– Так и врезается в спину.

– Ты просто не умеешь укладывать рюкзак.

– Пойдем.

– А девочка?

– С девочкой будет то, ради чего ты пришла сюда. Она останется с матерью и успокоится.

Дара призадумалась. Точеное лицо сида не выражало ни малейшего беспокойства – он знал, что делает. Но кое-чего он все же не знал.

– Это далеко? – спросила Дара. – Видишь, у меня ничего с собой нет.

Она забыла о двух кинжалах, «Змейке» на поясе и «Лисичке» в кармане, действительно забыла, и Фердиад, кажется, поверил.

– Для дураков – далеко, для нас с тобой – близко. Давай руку, пойдем.

Пока Дара добиралась до Изориного дома, пока ждала Фердиада и говорила с ним – голубые тени на снегу стали синими. Сгущался сумрак, над городом раскрывала плотные звездчатые крылья зимняя ночь.

– Не люблю разгуливать в потемках.

– Как раз они нам и нужны.

Сид время от времени баловался непозволительным образом. Мог остановить на ходу автомобиль и любоваться, как техника отчаянно буксует на ровном месте. Мог собрать облако птиц и опустить его на прилавки вещевого рынка под открытым небом. Сейчас вот ему показалось забавным использовать для перехода в Другой Мир обычный уличный светофор. Держа Дару за руку, он трижды обошел этот светофор против солнца, и порыв метели перенес эту пару туда, где прохожие уже не могли разглядеть ее.

Дара и Фердиад оказались в странно раскрашенной местности. Было в ней сходство с вечерним земным пейзажем – кто замечал зеленоватое небо на западе после весеннего или летнего заката, кто удивлялся черноте листвы на пороге ночи, тот отметил бы более яркие краски, но и он удивился бы луне густого медового цвета и синим горам с округлыми вершинами, вставшим сплошной строем, у подножия которых, словно отгораживая их от дальних лугов, текла медленная река.

– Мы пройдем краем Другого Мира, – сказал Фердиад. – Не пугайся – хотя про красную воду говорят, что это река из крови, пролитой в Этом Мире, все гораздо проще, она несет размытую глину, и только.

Они около получаса молча шли берегом – насколько можно считать берегом узкую влажную полоску между водой и каменным крутым откосом, где приходилось ступать след в след. Потом в нужном месте Фердиад взял Дару на руки и перенес через речку. Прямо из воды вырастала дорога, они пошли по ней, и за поворотом, как будто раздернули занавес, внезапно открылась прерывистая гряда невысоких холмов.

– Вот мы и пришли. Я должен войти первым.

Фердиад пошел вперед, она – за ним. Перед третьим с края холмом он остановился и сделал знак. Зеленая трава на склоне зашевелилась и легла, словно ее незримым гребнем расчесали на прямой пробор. Темная щель расширилась.

– Это мой дом, – тихо произнес Фердиад. – Входи. Кажется, это очень древний обычай – вводить женщину в свой дом…

Дара последовала за ним и оказалась в небольшой продолговатой пещере.

Она вспомнила – это помещение называется шийн. Фердиад прикосновением пальца зажег факел, закрепленный в кольце, ввинченном в стену, и Дара увидела, что на противоположной стене тоже есть кольцо, только намного ниже и висящее, рядом – вбитые железные крючья и торчащая отполированная палка длиной в полметра, а прямо под ним – горка темной трухи.

– Коновязь. Тут я своего коня привязывал и кормил, – и Фердиад пошел к невысокой деревянной двери. Дверь распахнулась.

Вторая пещера была еще меньше первой. Шесть деревянных колонн, на самом деле – шесть ошкуренных толстых бревен, подпирали свод, вдоль трех стен стояли скамейки, одна короткая и две длинные, для спанья. Был тут и двухногий стол – столешница другим краем лежала на выступе стены.

– Малогабаритный холм, – заметила Дара.

– Я был один, поэтому жил в тулмене. А те, кто завели семьи, – в больших бру.

Фердиад снял рюкзак и поставил на скамью, сам сел рядом.

– Ты что, действительно сюда вернулся? Навсегда? – Дара ни ушам, ни глазам своим не верила.

– Не так. Я привел тебя сюда. Если останемся в моем доме – то вместе, если уйдем – тоже вместе. Садись, отдохни.

Она села напротив.

– Как странно, – сказала она. – Я готова была убить тебя, а сейчас сижу в твоем доме и ощущаю покой…

Он усмехнулся.

– Что ты подумала, когда поняла, что я сид?

– Подумала: надо же, я спала с сидом! Я и верю, и не верю, что ты – не человек.

– Разве я настолько отличаюсь от ваших мужчин?

– Да. Ты – лучше, – уверенно ответила Дара, и он улыбнулся. – Лучше многих из них… То, что ты – другой, проявляется не сразу и далеко не во всем.

В тулмене было тепло, она скинула полушубок. Фердиад снял куртку.

– Давай сюда, – велел он. – Я повешу их в шийне. Тут у меня и крюка в стене-то нет.

– А где вы, сиды, хранили одежду? – заинтересовалась Дара.

– А что ее хранить? Теплая нам не нужна, а легкая не знает износа, вот мы лишней и не держали. А в шийне висело конское снаряжение.

– Не надо. Мы его подстелем, будет мягче, – Дара удержала полушубок, и Фердиад вынес только свою куртку.

Дара осталась в белом свитере, Фердиад – в обычной своей шелковистой рубахе стального цвета, сколотой у горла пряжкой. Вернувшись, он первым делом сдернул с хвоста резинку и расчесал пальцами волосы.

– Моя прическа плохо подходит к рюкзаку. Волосы попадали под лямку…

Дара смотрела на него и не понимала – кто перед ней? Тот ли независимый, властный, временами снисходительный сид, которого она за последнее время возненавидела, или усталый, переживший что-то сильное и неприятное, но вот наконец вернувшийся домой и начавший понемногу оттаивать человек?

– Зачем ты привел меня сюда? – спросила она. – Тебе не кажется, что это жестоко? Ты хочешь показать мне, что именно в моей жизни не сбылось?

– Я хочу прежде всего помочь тебе. Мы можем ссориться и мириться, но где-то глубоко внутри мы принадлежим друг другу. Наверно, был какой-то миг, который нас повенчал… – произнес Фердиад, глядя мимо лица Дары. – Я знаю, что с тобой присходит. Тебе померещился идеальный любовник. Я понимаю, почему это произошло. Я был неправ тогда – мне следовало удержать тебя любой ценой. А может, мы должны были побыть друг без друга, чтобы что-то понять. Давай начнем сначала.

– И все будет, как тогда? – недоверчиво спросила Дара.

– Все будет, как тогда, – подтвердил он.

– Мы будем вместе и днем, и ночью?

– Почему бы и нет?

– Днем мы будем учить молодых и лечить больних, а ночью – давать друг другу оргазм за оргазмом?

– Да, именно так.

Он был серьезен и тих, как никогда, и Дара даже определила бы его состояние совсем неожиданным словом – покорность.

– И это будет нашей любовью?

– Это было нашей любовью, пока я тебя не упустил, – Фердиад взял ее за руку. – Я прожил много лет, что-то во мне притупилось, Дара, и именно тогда мне казалось, что ты – ненадолго, что скоро будет что-то другое… Я понял, что ты действительно уходишь, только в последнюю минуту!

– И тогда ты набросил на меня гейс?

– Да – чтобы ты какое-то время спустя вернулась.

– Ты так был уверен, что скоро в моей жизни не станет любви? И мое назначение в этот проклятый город – твоих рук дело?

Он усмехнулся – понимай, как знаешь, и, в конце концов, ускорить действие гейса было даже милосердно по отношению к тебе – он сработал, пока ты не утратила молодости.

Она поняла эту усмешку и только рукой махнула – чего уж теперь разбираться…

– Я знал, что так, как со мной, тебе ни с кем не будет хорошо. И с Кано – в первую очередь. Ты будешь во всех мужчинах искать меня, не найдешь, и в тебе, как во мне тогда, что-то притупится…

– Тут ты был прав, это и произошло, – согласилась Дара. – И все же мне кажется, что мы называем одним именем разные вещи…

– Я привел тебя в свой дом, чего уж больше? – спросил сид. – Большего доказательства любви не даст ни один мужчина.

– Не меня ты собирался сюда привести – вот в чем беда.

– Но в таком случае – почему же я привел тебя?

– Вот это я и пытаюсь понять.

Фердиад засмеялся.

– Я обещал тебе доказательство. Я знаю – ты в последнее время ищешь книги, где было бы сказано о филидах, о их магии. Ты и в Москву за знаниями ездила. У меня у самого была такая книга, но я не нашел в ней ничего путного и подарил ее Эмер. Но кое-что я все же раздобыл.

Фердиад достал из рюкзака завернутый в газету толстенный том, выпростал и протянул через стол. Дара приняла обеими руками, развернула и ахнула.

Это была книга Фаины.

– Как она к тебе попала?

– Я искал и нашел. Раз уж тебе интересны дела филидов – читай, пока не надоест. Тпеперь ты видишь, что я готовился к встрече не с девочкой, а с тобой?

– Ты взял ее у больного ребенка?

– Я взял ее у бесполезной и озлобившейся старой девы, ожидающей, пока приедут турусы на колесах. У одаренной, но примитивной и глупенькой калеки, – ответил Фердиад уж больно знакомыми словами. – Не волнуйся, она не заметит пропажи.

– Так… – растерянно произнесла Дара. – Выходит, это я тебя на нее навела…

– Навела, – согласился Фердиад. – Тебе эта книга нужнее. В конце концов, ты можешь сделать копию и вернуть девочке оригинал.

– Тоже верно…

Дара положила книгу на стол.

Фердиад молча копался в рюкзаке, добывая оттуда походную еду. Казалось, ему безразлично, будет Дара выкапывать из фолианта утерянную мудрость филидов, или махнет на эту затею рукой.

Или же он просто безупречно владел собой, старый и опытный в таких поединках сид!

– Если бы я знал, что из-за этого ты устроишь такую суету, давно бы уже подарил тебе. Я знаю, где хранится еще одна, но туда добираться далеко. И вряд ли ты станешь читать том толщиной со свое бедро на португальском языке.

Действительно, подумала Дара, подарил же он книгу Эмер, наверно, нужно было всего-навсего попросить.

– Понадобится – прочитаю, – буркнула она. – Что там у тебя, копченое мясо?

– Здорово пахнет, правда?

– Ага!

– Держи! – Фердиад протянул ей кусок на кончике ножа. – Ешь руками, так полезнее. А насчет филидов не обольщайся. Просто они открыли для себя письменность и стали сохранять всякое свое слово, и полезное, и бесполезное. Когда знание передается из уст в уста, в виде вопросов и ответов, лишнего хранить не станут. А кожа, дерево, камень и в особенности бумага все стерпят. Если хочешь, будем читать вместе, и я объясню тебе, что к чему.

– Давай! – охотно согласилась Дара.

Он встал и пересел на ее скамью.

– Сейчас и начнем? – спросил он, а его рука меж тем скользнула ей за спину.

– Вот уж не думала, что в холме может быть так тепло, – ответила на это Дара.

– В твоем свитере и на Северном полюсе не замерзнешь.

Она стянула этот свитер через голову, оставшись в беленьком кружевном топе, заправленном в джинсы, и тут же ощутила на голом плече знакомую руку Фердиада.

Сбывалось то, что сбыться не должно было никогда.

Она улыбнулась – сид все рассчитал правильно, однако была одна мелочь, которой он не учел. Так, сущая ерунда: всего лишь то, что они называли одним именем разные вещи.

Дара повернулась, посмотрела в глаза сиду, сделав взгляд таким зовущим, что он невольно потянулся к ней, и задала тот главный вопрос, который держала наготове уже несколько часов, или дней, а может, даже лет:

– Фердиад, а что такое нежность?

Глава двадцать девятая Логика Фердиада

Вопросы бывают разные. Иной требует пространного словесного ответа, иной – единственного слова, иной – молчания, жеста, улыбки.

Дара задала такой, который требовал Слова. Того, что становится плотью. Один раз это произошло – значит, было возможно и в другой раз. Тот ответ на шалый вопрос, что прозвучал в новогоднюю ночь над морем Другого Мира, был воспринят не слухом, а всем телом. Казалось бы, шесть слов, из них одно совершенно необязательное, но Диармайд сделал их вполне реальным действием, а как – возможно, и сам не знал.

И если бы Фердиад сотворил то же самое…

Нет, конечно же, иными словами! Но – разбудил верное ощущение в ее теле!

– Какой смысл ты вкладываешь в свой вопрос? – поинтересовался он. – Я должен дать точное определение, что ли? Но для чего, если ты и так не сомневаешься в моей нежности?

Дара вздохнула.

Она искренне хотела забыть все, что знала о нем, все те мелочи, которые, изучая ксерокопии и самое себя, как-то машинально собирала в кучку. Но кучка выросла уж больно объемистая.

Нужно ли было давать Фердиаду еще один шанс?

И нужна ли была в отношениях с сидом обязательная для порядочного человека, тем более – для целителя, этика?

Дара огляделась. Если вдуматься, Фердиад поставил на нее ловушку, и этот тулмен – тоже ловушка, и его близость – тоже. Много лет назад она сумела вырваться, оставляя на дверных косяках клочья собственной кожи.

Но ведь можно очень даже неплохо жить в этой комфортабельной ловушке!

И с завидной регулярностью получать высокие взлеты женского наслаждения.

Она усмехнулась. Все бы ничего – да только тут никогда не прозвучит Слово!

– Знаешь, о ком я сейчас подумала? – спросила она.

– Нетрудно ответить. Ты подумала о том, кого ты придумала. Мне назвать имя?

– Обойдемся.

Они замолчали. Пальцы Фердиада привычно поглаживали плечо Дары – ни на что иное, впрочем, не претендуя, а ее голова лежала у него на плече, и Дара видела над собой неровный потолок тулмена.

– Проблема выбора, – произнес Фердиад. – Но, по-моему, выбор уже сделан. Ты просто честно признайся себе, что это уже произошло, и тебе сразу станет легче.

Самоуверенность сида показалась ей даже забавной.

– Знаешь, Фердиад, речь сейчас идет не о том, с кем мне спать, а о моем праве самой любить и быть ответно любимой.

Фердиад с интересом посмотрел на Дару и в глазах его было явственное недоумение: разве это не одно и то же?

Если бы кто поглядел со стороны на этих двух, сидящих в полумраке за столом, на женщину, которую обнимает и тихо ласкает мужчина, и на мужчину, объятия и ласки которого приятны женщине, ввек бы тот человек не догадался, что именно так сошлись и начали схватку враги, и каждый из них не знает, какое оружие прячет и готов пустить в ход противник.

– Никто тебя этого права не лишает. Но только полюбить можно и что-то воображаемое, а вот дожидаться ответной любви в этом случае – безнадежная затея.

Это он начинает прощупывать мои отношения с Диармайдом, подумала Дара, ну-ка, выпустим-ка сида на свободу и посмотрим, какой хитроумный фундамент он подведет под невозможность этой любви!

– Почему же? – возразила она и устроилась на его плече поудобнее. – Диармайд – это довольно странная конструкция, согласна, однако у этой конструкции есть и плоть, и дух, и вообще все, что необходимо для близости.

– Не путай, ради великой Бриг, дух Диармайда и тело Диармайда, – предупредил Фердиад. – Если они соединятся – будет жалкое зрелище. Дух – велик, не спорю, но тело обладает скверным характером и дурными привычками. Тело тебе совершенно не понравится, имей в виду. И тяжесть духа будет для него невыносима. Если ты не можешь жить без противоречий – я найду для тебя противоречия, к которым действительно стоит приложить руку. А это просто не даст тебе жить…

– Например?

– Вот тебе одно – поломай над ним голову как профессионал. Допустим, в Этом Мире бродит тело Диармайда, а дух его спит в башне старой Буи. Что же тогда мерещилось тебе? Ты проникала в сон духа? Дух слышал тебя во сне и являлся тебе? Пойми сперва, что это такое было. По-моему, то, что возникает, когда дух видит сон, это уже дух в квадрате, и связываться с ним незачем. Наваждение – и не более того.

– Сперва я думала, что это ты напустил на меня наваждение.

– Чтобы подвести тебя под искаженный гейс? Ну, это уж совсем несерьезно.

– Отправил же ты меня в город, где я неминуемо должна была попасть под твой прощальный гейс!

– Хотя ты и умная женщина, но тут я вижу ту самую женскую логику из ваших анекдотов, – усмехнулся Фердиад. – В первом случае я хотел, чтобы ты в поисках любви вернулась ко мне. Ну, частично ты права…

Дара вздохнула. Фердиад полагал, если его рука безнаказанно опустится чуть ниже, то это будет с ее стороны знаком прощения… Но спорить она не стала. Ей нужно было сейчас не звучное словесное побоище, а тихая, мирная, задумчивая беседа. Если же в ходе беседы Фердиад попытается накинуть на нее свои легкие, почти невесомые чары – то у нее найдется против них средство…

– А во втором случае чего я хотел? Чтобы ты примчалась ко мне избавляться от любви? Или просить, чтобы я опять исказил гейс? Зная, что это искажение – в пользу Диармайда? У тебя концы с концами не сошлись.

– Да, я и сама это поняла. Потом.

– Тогда вернемся к духу Диармайда. Ты плохо представляешь себе Другой Мир. Для тебя Этот Мир и Другой Мир – как две комнаты, между которыми несколько дверей.

Свободной рукой сид принялся чертить на столе, и его ноготь оставлял светлые, медленно тающие линии. Он изобразил два прямоугольника, большой и маленький, причем маленький был Этим Миром, и указал места проходов.

– Можно войти в ту дверь, а выйти в эту. Можно проникнуть путем, которым тебя провела Эмер, а выбраться наружу как-то еще, – палец гулял из прямоугольника в прямоугольник. – Но с комнатой я сравнил бы только Этот Мир. Другой гораздо сложнее, он многослоен, и я не знаю всех его закоулков. Вы говорите «Другой Мир», и это звучит просто и понятно. Мы называли его «Тир Тайнгире», это даже по звукам куда более соответствует…

Палец стал окружать простенькую схему сложными фигурами, иные из которых примыкали только к «Другому Миру», иные – к обоим, но проходов не обозначал.

– В каком-то слое, назовем его ноосферой Другого Мира, допустим, вот здесь, возникают и исчезают те сны, которые видит дух Диармайда. Ты нечаянно нашла способ подключаться к этому слою. Странно, однако ничего невозможного тут нет. Главное – осторожность. Когда имеешь дело с Другом миром, лучше не увлекаться… как старая Буи хотя бы…

– А что сделала старая Буи?

– Ничего – поселилась в башне. Но эта башня, Дара, – она сама. Такое умом не понять. То, что тебя встретила седая старуха, – иллюзия, наваждение. Сон башни, если угодно. Тюрьма для духа Диармайда – вот что такое теперь сида Ротниам, дочь Умала Урскатаха, которая в Этот Мир являлась рыжеволосой. Вот на что способна потерявшая чувство меры любовь.

– Так куда же меня отправила Эмер, если я угодила в сон квадратной башни? И не слишком ли много математики в твоих построениях, Фердиад?

– Без нее тоже нельзя, – заметил сид. – Но если ты устала от рассуждений – бросим их. Не в них дело.

– Да нет уж, порассуждаем… Ты никогда не задумывался – куда это вдруг подевался Кано?

Фердиад резко повернулся к ней. Ага, подумала Дара, он не смог дотянуться до Кано!

– Хороший вопрос, правда? – продолжала она. – Нетрудно ответить. Кано уплыл в Другой Мир, и когда он входил в море – он был в собственной своей плоти. Не дух его, а он сам уплыл морем Другого Мира. А в этом мире его плоти больше нет.

– Откуда взялось море? – недоверчиво спросил Фердиад.

– Пришло. И знаешь что? Те, кто не знал, что пришло море, ходили по дну и пускали петарды. А для тех, кто знал, что оно пришло, вода была мокрой, и в лодку, которую притащило течением, можно было забраться и сесть на корме.

– Какие петарды?

– Ой! – сказала Дара, поняв, что рассказывает одновременно о новогодней ночи и о той, когда она благословила в дорогу Кано.

– По-моему, ты слишком увлеклась играми с Тир Тайнгире и со всеми теми непонятными вещами, что к нему прилегают, – заметил Фердиад. – Ты уже сама не можешь отличить, где сон, где явь. Мне нужно было бы вмешаться раньше.

– Ты думаешь? – Дара вложила в вопрос все неуверенность, какую только удалось наскрести по сусекам.

– Сама посуди – на примере своего гейса. Сперва старая Буи в твоем присутствии исказила его. Допустим! Потом фантазия занесла тебя в непонятные сферы, и ты влюбилась в тень тени и отзвук сна. Допустим! Как же вышло, что твоя сила – при тебе? Или Буи Финд невольно тебя обманула, как это бывает с безумцами, или твоя любовь недействительна.

– Да, я тоже думала об этом, но, понимаешь, море…

– Дара!

– Что, милый?

Она, не вставая, извернулась и поцеловала его в гладкую щеку. Память губ и память ноздрей проснулись…

– Дара, я должен тебе помочь. И я помогу тебе. Ты запуталась. Доверься мне! Я вытащу тебя из этой трясины. Ты заигралась – и Другой Мир проучил тебя, понимаешь? Хорошо еще, что я не опоздал, – взволнованно, настолько горячо, насколько страсть вообще доступна сиду, заговорил Фердиад. – Доверься мне – и я все сделаю сам, ты только доверься!

– Ты хочешь убрать из моей жизни и из моей памяти Диармайда? – тут Дара сделала такой жалобный голосок, какого у нее даже и в детстве не бывало.

– И хочу, и уберу. Пусть его дух спит в башне Буи, а плоть слоняется где угодно, это теперь не твоя забота.

– Хотела бы я знать, что это за история с его плотью. Он что – бессмертен? Или память передается из поколения в поколение? Буи сказала, что она от глотка крови родила дитя…

– Сиды редко сходят с ума, но сумасшедший сид всем человеческим безумцам сто очков форы даст. В ее бедной голове перемешались приемы древней магии, осиротевшие возлюбленные из всех преданий, сколько их накопилось в мире, и много чего еще. Ты ведь не хочешь пойти путем Буи Финд?

– Нет, вот этого я уж точно не хочу! – Дара даже развеселилась, вообразив себя в башне, плетущей салфеточки из сушеных водорослей.

– Ну вот, видишь? – Фердиад осторожно уложил Дару к себе на колени и склонился над ней. – Не бойся. Я знаю, как тебе помочь.

Знать-то знаешь, а вот на вопрос не ответил, подумала Дара. С сидом все ясно – а вот с тем, другим?

Если бы она хоть однажды могла разглядеть его лицо настолько, чтобы представить себе! Она послала бы Диармайду зов. Или не послала бы?

Фердиад прикрыл ей глаза ладонью и заговорил на древнем языке, из которого Дара знала лищь отдельные слова. И тут она допустила ошибку – она вслушивалась в их певучее звучание лишнюю секунду, целую долгую секунду. Тело поплыло, покачиваясь на волнах, и уже не голос – струи журчали, свивающиеся зеленоватые струи реки, уносящей Дару прочь от всего, что нагромоздила она в непомерной жажде самоутверждения за последние недели. И ей уже казались смешными и нелепыми попытки отыскать вселенские истины в самодельных книгах.

Вдруг перед глазами мелькнула бело-голубая линия – и тут же Фердиад, вскрикнув, отдернул руку от лица Дары.

Она резко села.

Незавершенные чары спали, скатились с нее, словно пригоршня бисера. Фердиад тряс рукой, на которой был незримый для постороннего взора и видный только целителям не ниже второго посвящения белый след – то ли от удара, то ли даже ожог, Дара сразу не поняла.

– Вот этого я и хотела, – произнесла она и встала против Фердиада. – Вот мой ответ на все твои умопостроения. Правильно я делала, что не любила алгебры. Если бы любила – ты бы меня, пожалуй, и убедил.

– Хочешь сопротивляться – сопротивляйся, – ответил ей Фердиад. – Продолжай и дальше в том же духе. Скоро и ты заберешься в башню…

Вдруг он шагнул вперед и взял ее за плечи.

– Это не ты, – сказал он. – Это не твой удар, твои я знаю, сам учил. Это – то чужеродное, что попало в тебя, сопротивляется мне. Это – твоя дурацкая попытка приобщиться к колдовству фоморов! Вот теперь я просто обязан спасти тебя. Ты ведь даже не можешь отвечать за то, что вытворяет эта сущность, которую ты от большого ума считаешь своей половиной! Тебе только кажется, будто ты можешь одновременно находиться и в Этом, и в Другом Мире! Дара, я уже начинаю бояться, что опоздал!

– За нами следят, – вдруг сказала Дара. – Чувствуешь? Через хрустальный шар.

– Да, верно. Погоди, сейчас разберусь.

– Сама разберусь, – торопливо сказала Дара, потому что уловила еще и очень далекий, очень смутный, почти неразличимый на фоне ощущений Другого Мира зов.

Она уже почти привычным жестом прикрыла левый глаз.

Находясь в Этом Мире, она таким способом соединялась с Другим Миром. Находясь в Другом – очевидно, могла видеть Этот.

И точно – левый глаз нарисовал ей Сану, застывшую над маленьким хрустальным шариком. Причем место для работы с шаром было самое неподходящее – крестница держала его в варежках, а за ней виднелся двор какой-то заснеженный, сугробы по пояс, меж ними – тропинка к почерневшему крыльцу, покосившийся дом, ватные валики в небольших и тусклых окнах, метла и лопата у дверей.

Фердиад без затруднений считал эту картинку с Дариного правого глаза.

– Опять эта дурочка… – проворчал он. – Даже не верится, что твоя крестница. Смотри, сейчас я из этой стекляшки мелкую пыль сделаю…

Дара же быстро восстанавливала в памяти последнюю встречу с Саной. Крестница собиралась после Имболка к бабке Савельевне – разбираться с порчей. Так это что же – пока шла неторопливая бесед с Фердиадом, уже и Имболк миновал? Ведь вот же она – халупа Савельевны…

– Не надо! – она правой рукой удержала Фердиада, почему-то – не за пальцы, готовые к знаку, а за плечо. – Она слышит нас или только видит?

– Хочешь, чтобы слышала? Это я могу. Но странно, что она с этой игрушкой пробилась в Другой Мир.

– Я ей очень нужна для чего-то.

– Не аргумент.

Дара попыталась послать Сане блок: не мешай, я занята. Но та знать ничего не желала, старалась изо всех сил – и вдруг возле ее ног появилась небольшая рыжая белогрудая собака с острой мордочкой. Животное прошло поперек картинки, заметая след пушистым рыжим хвостом. И тут же на снегу вспыхнули зеленые буквы, продержались мгновение – и исчезли.

Слово, составленное из них, было: ГЕЙС!

Дара в полном недоумении взглянула на Фердиада – может, он что-либо понял? Но сид демонстративно отвернулся. Он не возражал против общения Дары с глупыми крестницами. Он даже делал вид, что способ фоморов его полностью устраивает.

Лиса, подумала Дара, лиса на снегу, связанная с каким-то гейсом! Что взбрело Сане в голову?

И тут же поняла – что.

Сана пыталась напомнить ей про гейс «Лисички»! Это она бросила сверху кинжал, зная, что крестная первой встретит Фердиада, и желая ее вооружить. А гейс «Лисички»: не пить человеческой крови.

Ну и что, чуть было не спросила вслух Дара, как незадолго до того – Изора. Про этот гейс она слыхала от Кано, гейс как гейс, бывают и более странные, ну и что?

Тут же Дара ответила себе иным вопросом: любопытный кинжал, так зачем же его сковали – колбасу резать?

И до нее наконец дошла подоплека гейса.

Подивившись тому, что Сане удался такой сильный трюк, да еще с визуализацией лисы, Дара кивнула – сперва откинув голову, насколько возможно, потом – даже ощутив неловкость в горле оттого, что подбородок уперся в грудь. Она хотела показать крестнице, что сообщение принято. При этом ладонь слетела с левого глаза, но картинка перед ним, зажмуренным, еще висела.

Сана несколько раз кивнула и спрятала шар в рукавичках. Потом только исчезла.

– Ну так что же? – спросил Фердиад. – Будем избавляться от твоих болезненных фантазий?

– Что же я за женщина, если я не могу защитить свою любовь? И что же это за любовь, если она не может защитить меня? – двумя вопросами на один ответила Дара. – Давай, избавляй! И посмотрим, что из этого получится!

– Ты не готова. Я не вижу твоих защитных знаков, – возразил Фердиад. – Когда ты была юной задирой, это мне даже нравилось. Но пора бы и поумнеть.

– Я поумнела, Фердиад.

И Дара тихонько запела:

В мире лишь одна права

Синева

Пучины водной,

Что сперва —

Волной бесплотной,

А потом – как плоть, жива!

Ты идешь – и меч с тобой,

Голубой

И путеводный,

Слово, арфа, шаг походный,

Благородный

Диармайд!

– Это что еще такое? – Фердиад прислушался. – Что это за песня?!

– Идем отсюда, заберемся на холм – тогда увидишь!

– Да я уже вижу!

Море, верное море, пришло на голос, затопило шийн и через невысокий порог первые струйки ворвались в тулмен.

– Ага, видишь? А раз ты такой умный – скажи, откуда оно взялось, это море?

Фердиад помолчал.

Дара впервые видела его неспособным объяснить и растолковать странное явление. И злость в его глазах относилась, увы, не к морю!

– Лично для меня никакого моря нет, поскольку я в него не верю. Оно существует только для тебя – ну так ты с ним и останешься наедине. Оно же твое, а не мое.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что не надо было тебе вызывать это море! Ты еще успеешь убедиться, какой вред приносит глупое Слово!

Когда он это произнес, лицо его изменилось, волосы приподнялись, и он стал похож на старуху Буи, когда та пыталась навеки усыпить Дару.

– Смертельно опасная ярость сида? – спросила Дара. – Ну, к этому мне не привыкать!

И она, уже по щиколотку в воде, кинулась к двери, но Фердиад заступил ей путь.

– Я привел тебя в свой дом – в нем ты и останешься!

Он выкинул вперед левую руку с перстнем – и удар белой искры отбросил Дару к стене.

Она собралась с силами быстрее, чем хотелось бы Фердиаду, и рука сама нашарила рукоять «Змейки».

– Ничего не выйдет! – усмехнулся Фердиад, в то время как неощутимый Дарой ветер шевелил его вставшие дыбом острые платиновые пряди. – Ты вспомни гейс: не наносить удара под землей! Твоя «Змейка» прямо у тебя в руках рассыплется ржавым прахом!

Сейчас его лицо казалось стеклянным сосудом, в котором зажгли белый огонь.

– Не рассыпаться бы прахом тебе, сид!

Опустившись на корточки, Дара принялась искать правый карман мокрого и тяжелого полушубка.

Рукоять «Лисички» сама влегла в ладонь – и Дара выпрямилась, выставив перед собой не слишком длинный клинок этого загадочного кинжала с чересчур тяжелой рукоятью.

– Узнал? – спросила она.

Но преимущество пока что было на стороне Фердиада. Целясь в Дару белой искрой с левого кулака, он отступал, чтобы захлопнуть дверь и припереть ее чем-нибудь со стороны шийна. Щель же между дверью и порогом была достаточно широка, чтобы за несколько минут помещение полностью затопило. Если вспомнить, что море, приходя на голос, поднималось чуть ли не до третьего этажа, то радости было мало. Тем более, что сама же Дара и вызвала эту безмозглую, покорную, наверно, не слову, а мелодии воду!

Фердиад узнал «Лисичку» – сам же он отдал этот кинжал Кано. И смысл гейса он тоже прекрасно понял, потому и оборонялся. Как вода была для Дары реальна потому, что она верила в эту воду, так «Лисичка» была опасна для Фердиада – он, как и Кано до объяснения на озерном берегу, не мог усомниться в гейсе!

Выход был один – Дара взяла «Лисичку» за лезвие и, как в детстве, когда ей непременно нужно было попробовать себя и в мальчишечьих забавах, метнула нож в Фердиада.

Ей показалось, что «Лисичка» на лету чуть изменила направление – зверь на рукояти знал, где добыча!

Фердиад взмахнул левой рукой, но поздно – острие вонзилось в плечо, он отшатнулся и исчез из виду.

Дара, уже по колено в воде, выбежала в шийн и сперва не увидела вообще никого, только блики от факельного пламени. Очень удивленная, она на всякий случай сдернула «Змейку» с карабина и поспешила было туда, откуда через узкую вертикальную щель наступала вода. Но споткнулась.

И тогда лишь сквозь прозрачно-голубой слой морской воды она увидела лицо Фердиада, окруженное колеблющимися длинными волосами, сейчас – серебряными…

Глаза его, прекрасные раскосые глаза сида, были закрыты.

Судя по тому, что он оказался на дне, и к нему пришло понимание истинности моря.

Приподняв его, схватив за плечи, Дара потащила его к щели, протиснулась наружу и с трудом вытянула его.

Снаружи был ясный день – как и всегда в Другом Мире, без солнца, но и без единого облачка; свет, казалось, шел сразу отовсюду. Стоя по пояс в воде, Дара огляделась, нашла более пологий склон холма и полезла вверх, согнувшись, пятясь и с каждым шагом поднимая все выше и Фердиада.

«Лисичка» у него в плече держалась чудом, слабый бросок вогнал лезвие очень неглубоко, но кинжал покачивался и не падал.

Море остановилось в своем наступлении и ожидало продолжения песни. Гряда холмов была теперь цепочкой островов, но некоторые соединялись узкими перешейками – возможно, там под травой и слоем земли соединялись между собой тулмены и большие бру.

Дара уложила Фердиада на густую и сочную траву – зеленую, но со стальным оттенком. Подумала – и, придерживая края раны, вытащила из его левого плеча кинжал. Сразу же сжала пальцы и забормотала – так, как научила Сана.

Кровь сида оказалась тоже красной, но стекала не каплями, а шариками, да и шарики были с подозрительным ртутным блеском. Но наговор на нее подействовал – и ладно.

Фердиад открыл глаза.

– Если ты так защищаешь свою любовь…

– Ну?

– Что же ты не оставила меня в шийне?

– Я целитель, Фердиад, – серьезно сказала Дара. – Я целитель второго посвящения. Поверь, я очень хотела оставить тебя в твоем шийне…

Глава тридцатая Суд

Дара сидела на вершине холма в одном только белом кружевном топе. Вокруг на траве были расставлены и разложены зимние сапоги, колготки, трусики, джинсы и кинжал «Лисичка».

В руках она вертела перстень Фердиада, осваиваясь с ним, пытаясь прочувствовать его энергию.

Первое, что она сделала, залечив сиду рану, – стянула с его онемевшей левой руки этот опасный перстень. Когда он опомнился, было уже поздно.

Сейчас сид лежал чуть ниже, раздетый до трусов, и его имущество тоже было выставлено на просушку.

Море то отступало, то, вновь услышав призывную песню, подступало к самым ногам Фердиада.

– Подожди, вот все высохнет, оденемся – и продолжим наши светские беседы, – сказала Дара, пощупав джинсы.

Он молчал. То, что он позволил лечить себя, охваченного неслыханной слабостью, способного лишь шептать, было для него унизительно.

– Что же мне теперь с тобой делать? – спросила его Дара. – Есть у меня одна мысль, но я в ней что-то не уверена…

Фердиад пошевелился. Дара на всякий случай положила руку на рукоять «Лисички». Ее привычная «Змейка» осталась внизу, в затопленном шийне, а этот кинжал все еще был чужим, и Дара сама удивлялась, как ей удалось запустить его в Фердиада.

– Помнишь, как Шин называла орехи праздником для мозгов? – ответа не было, и Дара продолжала. – Я перед экзаменом по ботанике так боялась, что перевру все названия и дозы, что за ночь съела целый килограмм очищенных грецких орехов. Вот – по сей день праздника жду. Где бы мне взять сейчас мудрости? А, Фердиад?

Она потрогала трусики, убедилась, что сверху они высохли, и перевернула другой стороной.

– Хорошо еще, что тут тепло… Я начинаю понимать сидов, которые ушли жить в Другой Мир.

– Не так уж тут тепло, как ты думаешь, – наконец соблаговолил отозваться он.

– Вообще-то мне здесь нравится. Послушай, Фердиад, а что ты такого отыскал в нашем бестолковом Этом Мире? Хоть теперь ты можешь это объяснить? Ты ведь был там один, совсем один среди нас. Если бы ты хотел власти – то не стал бы возиться с Курсами. Если бы хотел красивых женщин – опять же, нашел бы себе более подходящий курятник.

– Умная Дара пытается понять поступки сида, – прокомментировал он. – Про-а-на-ли-зи-ро-вать.

– Какой ты для меня сид? Мое тело все еще помнит тебя, – призналась она.

– Я хочу хотя бы попытаться понять, прежде чем решить, что с тобой делать дальше.

– Все очень просто. Меня, как старую Буи, все время тянуло к людям. С сидами это случается, – объяснил Фердиад. – Но ее что-то надломило – и она ушла в Другой Мир, хотя могла остаться. Ее никто не гнал.

– Тебе не понять, что ее надломило. Вы по разным причинам пришли к людям, Фердиад. Ротниам, дочь Умала Урскатаха, искала любви лучшего из людей – потому она и стала Буи Финд. А ты? Ты ведь не любви искал, правда?

Он усмехнулся.

– Правда, но три сестрички Морриган, наверно, сказали при моем рождении: пусть этот находит то, чего не ищет. Я пришел к людям, когда понял две вещи: сиды устали и хотят покинуть зеленые холмы ради Другого Мира и вечного отдыха, так что тайные знания им уже ни к чему, а у братства друидов такой упадок сил, что все решительнее выдвигаются женщины-друиды, и их слово начинает значить больше, чем слово мужчин. Женщины неспособны хранить и передавать тайные знания – не потому что глупы, а потому, что не видят в них необходимости, как ты в алгебре. Я понял – они сохранят только то, что имеет отношение к целительству, прочее погибнет. Тогда я и пришел к ним…

– Да, с женщинами ты просто обязан был поладить, – съязвила Дара. – Мне нужно было сразу задуматься, почему ты носишь длинные волосы. Ведь друиды стриглись коротко, а особым почетом пользовалась у них лысина. Видишь, до каких подробностей я докопалась? Ты не стал проповедовать среди женщин пользу лысины, а предпочел сам отрастить волосы. И получилось, что твоя сила – не совсем сила друида. Они не полагались на ту, что в волосах, а ты на нее все же полагался.

– Будь по-твоему, – согласился Фердиад. – В моем положении трудно противоречить.

– Надо же, как хорошо ты приспособился к женскому обществу! Ты, я бы сказала, неплохо в него вписался, – продолжала язвить Дара, но он не поддавался на провокацию.

– Но я спас знания. Целительство стало главным делом, но знания были привязаны к нему, потому и уцелели.

– Да, этого у тебя не отнимешь. Одну из ветвей Бриг ты действительно спас. И другой позволил зеленеть в полную силу. А вот с третьей возникла загвоздка. Не скажешь, кто составлял программу по истории для Курсов?

– Эмер составила.

– Ну, тогда ясно, почему все, связанное со скандинавским направлением, уместилось в одну обзорную лекцию, одну лекцию о рунах и четыре практических занятия. И в итоге я, целитель второго посвящения, узнаю от совершенно постороннего человека, что у викингов, кроме прочего божественного хозяйства, был Браги, покровитель поэтов и хранитель особой энергии, которая позволяет преодолевать самые сложные препятствия. Они считали магами всех, кто умел сочинять стихи, а каждое стихотворение – волшебным заклинанием. Тебе это ничего не напоминает?

– Напоминает байки и сплетни о филидах. Я же знаю, к чему ты клонишь.

– А символ Браги – благородная арфа… Знаешь, Фердиад, на Курсах нам даже не показывали, как она выглядит, но когда я увидела ее – я ее узнала.

Он опять замкнулся в себе и занялся тем, что стал правой рукой растирать левую.

– Лежи и не двигайся, – сказала Дара. – Я и отсюда вижу, что у тебя сердце бьется с перебоями. Первый случай в моей практике, чтобы рана в плечо дала такое осложнение…

И тут Дара вдруг поняла – осложнение вовсе не от раны.

Трусики были еще чуть влажными, но Дара решила, что на теле скорее высохнут, и натянула их. Тем более, что она умела вызывать жар в теле больного, чтобы болезнь, как говорили на Курсах, перегорела. Надо думать, и с собой она могла проделать тот же фокус.

Но прежде Дара прикрыла рукой левый глаз и послала зов.

Это был зов ее первой крестной – целительнице второго посвящения Эмер. Крестная умела входить в Другой Мир – по крайней мере, в ту его область, куда проникало море. И именно в ней нуждалась сейчас Дара – не у Фердиада же, в самом деле, спрашивать совета насчет его дальнейшей судьбы.

Прошло некоторое время – Эмер, которую она видела левым глазом секунды две-три, должна была встать из-за стола, снять наушники, выключить магнитофон, спуститься в сад, к каменному столу, прочитать заклинания и сделать тра круга против солнца. Там, у Эмер, было зимнее утро.

Ожидая, Дара тихо напела строчки колыбельной, чтобы не отпускать море от холмов. Но имя Диармайда называть не стала. Прежде, чем впустить его в свое будущее, она должна была навести порядок в своем прошлом – да и в его прошлом, если вдуматься. Она чувствовала, что ей понемногу удастся разбудить его дух, что миг этот близок, что ее молодой голос забьет одновременно детский и старческий голосок безумной сиды. Но для того, чтобы разбудить, нужен был взлет, нужно было то бешеное состояние, когда слово становится Словом, а Дара филидом вовсе не была, она была просто женщиной, на долгое время выставившей за пределы своей жизни и музыку, и стихи, и то, что рождает музыку и стихи.

Эмер послала ответный зов, Дара предостерегла визуализацией – изобразила себя по колено в воде и, уже из чистого баловства, в старинных дамских панталонах с кружевными оборками. Фердиад, насторожившийся при зове, хмыкнул.

Эмер немного промахнулась – когда она появилась на соседнем холме, то больше была озабочена своим мокрым подолом, чем странной картиной, открывшейся перед ней: Дара и Фердиад были похожи на пляжных бездельников, поставивших смыслом жизни изменить оттенок кожи, хотя для этого у целителей имеются и другие средства, кроме бездарного валяния на травке.

– Иди сюда, крестная! – вставая, позвала Дара. – Перейди вон туда, на тот островок, и оттуда – к нам.

– Чем это вы здесь занимаетесь? – увидев наконец разложенную одежду, спросила Эмер. – Фердиад?!

Он скосил взгляд, но ни поворачиваться, ни приветствовать не стал.

– Гроздь рябины твоей душе, крестная, – сказала Дара и поклонилась.

– Твоей также. И плодов девяти орешин Сегайса тебе, Фердиад.

– Да, они были бы сейчас очень кстати, – заметила Дара. Пресловутые девять орешин как раз и росли в Другом Мире, у источника Сегайс, а мудрость, которая вызревала в их орехах, была несравнима с мудростью от орехов земных.

Фердиад же промолчал.

– Насколько я понимаю, ты опять нуждаешься в моей помощи, – очень неприветливо произнесла Эмер. – На сей раз я должна помирить тебя с Фердиадом? Не слишком ли широко ты понимаешь долг крестной, Дара? К тому же, я твоя крестная при первом посвящении. Тебе бы следовало позвать вторую крестную, Шин.

Дара насторожилась. Эмер сразу, только появившись, уже была не на ее стороне. А отправить крестную назад Дара не умела.

– Нет, мириться с мужчинами нужно без посторонних, – отрубила она. – Тут другое. Вот этот, кого ты видишь перед собой в одних мокрых трусах, только что пытался убить меня. А перед этим натворил много такого, что мне теперь приходится решать его судьбу.

– Тебе? По какому праву?! – возмутилась Эмер. – Ты вспомни, на какой ты ступеньке! Кто ты на Курсах! И какова цена твоих посвящений!

Эмер была готова стереть Дару в порошок, наподобие тех, что она толкла в своих ступках для лекарств, и Дара с удивлением осознала – нет семьи, нет возраста, нет ответственности перед крестниками и нет чувства меры, когда женщина воюет за своего мужчину.

– По твоему праву. По праву женщины, которая любит и защищает свою любовь, – так прямо и сказала Дара. – Не подходи, крестная. Смотри. Теперь ты веришь, что мы с ним схлестнулись как враги и я победила?

Дара показала перстень, в котором от ее внезапной злости уже зародилась белая точка, готовая вспыхнуть наносящей удар искрой.

– Фердиад! – Эмер опустилась на колени рядом с сидом. – Лежи спокойно, я помогу тебе…

– Не надо, – сказал Фердиад. – Тебя не для того позвали. Говори, Дара.

– Что ты с ним сделала? Как ты это сделала? – Эмер, спрашивая, уже растирала руки, уже готовилась к работе. – Где больно?

– Не я, крестная. Три сестрички Морриган. Вольно ему было нарушать клятву…

– Какую клятву?

– Он призвал в поручители море и ветер, солнце и небеса, что в его доме я буду в безопасности. Когда мне пришлось защищаться, я метнула в него «Лисичку». В последний раз я метала нож, когда мне было, наверно, одиннадцать лет, и промахивалась мимо толстенной сосны, но сейчас сестрички Морриган вмешались в его полет. Я сама видела, как «Лисичка» вздрогнула на лету. Так что даже не знаю, как ты теперь будешь лечить Фердиада.

– Ты действительно привел ее в свой холм? – растерянно спросила Эмер. – Именно ее?…

Дара усмехнулась – крестная и теперь, в седине и морщинах, оставалась ревнивой женщиной, и слова о нарушенной клятве пролетели мимо ее ушей.

– Да, привел и хотел оставить там навеки, – извернулся сид. За то, как поняла его слова Эмер, он, конечно же, отвечать не мог!

– Ладно, – Дара только рукой махнула. – Правды ты от него все равно не добъешься. Я позвала тебя, крестная, потому что не хочу в одиночку решать его судьбу. А ты знаешь его уже много лет. Даже когда не можешь справиться с прыщиком на носу – и то можно требовать совета у старших.

– А что ты можешь сделать с его судьбой? – возмутилась Эмер.

– Сама не знаю. Но что-то делать надо. Иначе от него будет больше вреда, чем пользы.

Фердиад приподнялся на правом локте.

– Возвращайся домой, Эмер, – скорее приказал, чем попросил он. – Это не тот спор, в котором ты можешь сказать свое веское слово. Это не заседание на Курсах. Тут речь действительно идет о моей судьбе. Дара думает – уничтожить меня сразу или отправить в Другой Мир, к моим родственникам, которые гоняют призрачного кабана и пьют призрачное пиво.

– Но это же?!…

– Да. Оно самое. Так что ступай с миром и не мешай ей принять решение.

Дара только ухмыльнулась – сид умел обращаться с женщинами!

– Ты что – полагаешь, что я способна сейчас тебя оставить? – возмутилась Эмер.

– Ты должна, – с почти человеческой мягкостью в голосе произнес Фердиад. – Во-первых, мне уже немного лучше. Если Дара повернет камень к ладони, я даже смогу встать на ноги.

– Во-вторых, я понятия не имею, что делает повернутый к ладони камень, – тут же возразила Дара. – От тебя теперь можно всего ожидать. Эмер, ты способна выслушать то, что я тебе скажу, без воплей и визга? Ты способна забыть на минутку, кем был для тебя этот сид?

Эмер от неожиданной грубости даже приоткрыла рот. И тут лишь до нее дошло, что Дара знает тайну Фердиада.

– Она сама догадалась, – сказав это, Фердиад сел, опираясь рукой о землю.

– Сейчас она расскажет тебе все, что нашла плохого в моей жизни, и попросит тебя проявить объективность. Поэтому тебе лучше уйти. Я не могу выпроводить тебя, Дара не знает, как это сделать. Ты полагала, что Эмер выступит против меня?

Эти слова уже были обращены к Даре.

– Я просто не хотела принимать решение в одиночку. Я хотела, чтобы рядом была та, которая способна вовремя сказать «довольно». Ну, ошиблась! Ну, буду действовать в присутствии своей ошибки! Кто же мог знать?…

Кто же мог знать, что эта умудренная опытом, зрелая, уже почти хладнокровная женщина бросится перед тобой на колени и начнет лепетать, как девочка, – вот что Дара хотела сказать Фердиаду, но он и так понял.

– Самое забавное во всем этом – что я вовсе не искал любви, – так ответил он вслух на ее мысль. – Но сестрички Морриган любят шутить.

Дара невольно улыбнулась. И верно ведь – красота сида была такова, что притягивала женскую любовь без всякой магии.

– Ты уже почти пришел в себя, и от моих обвинений в обморок не грохнешься. Если ты можешь оправдаться – оправдывайся. А крестная пусть послушает.

– Я готов, – сказал Фердиад и вдруг улыбнулся.

В этой улыбке была вся его непобежденная гордость.

Дара подумала, опустилась на корточки и потрогала свои джинсы.

– Смешно, конечно, устраивать такие разборки без штанов, но они еще совсем мокрые. Ты уж извини, Фердиад, придется так…

И встала перед ним, встала устойчиво, чуть расставив длинные ноги, а левую руку с перстнем спрятав за спину.

Эмер села на пятки и, должно быть, сама не заметила, как ее голова привычно клонится на плечо сиду.

– Эмер, будь свидетельницей, – попросила Дара. – Сколько я знаю этого сида, ничего он не делал просто так. И его деятельность выходила людям боком. Он отыскал Кано и убедил его, будто Кано может и должен стать целителем. Он опутал Кано гейсами и довел бы его до могилы в полном убеждении, будто путь выбран верно! А сила Кано – такова, что ей нужен иной выход. Фердиад, ты знал, что Кано – воин-пес, давший клятву верности своему королю? И в силу этой клятвы он должен был, встретив тебя…

– Ты наслушалсь историй про Кухулина, – перебив, ответила за него Эмер.

– Я заставила Кано нарушить то, что он считал гейсом, – тут правда и обнаружилась. Дальше! Ты взял меня на Курсы, когда мозгов у меня было с чайную ложку. Ты знал, что нормальной жизни у меня уже никогда не будет, но я была нужна тебе в постели и в рабочем кабинете. Я была твоим ходячим блокнотом, кассетой, на которую записаны разрозненные кусочки тайных знаний. Разве не так?

– Благодаря ему ты получила и первое, и второе посвящение, ты стала преподавать. Ты живешь так, как твоим однокурсницам и не снилось, – опять же вместо Фердиада ответила Эмер.

– А как он поступил с тобой?

– Это – моя печаль, ты тут ни при чем.

Ситуация осложняется, подумала Дара, не просто гордость на гордость, а три этих милых качества схлестнулись сейчас, а где-то поблизости еще летает и четвертая гордость, надо полагать, она уже проснулась…

– Дальше! Ты сбил с толку дочку Изоры, чтобы я пришла на помощь крестнице, и ты получил возможность увести меня, заново обратить в свою веру и убрать со своего пути мою…

– Девочка поплачет и забудет, – уверенно сказала Эмер.

– Дальше! Чтобы я поверила в твои добрые намерения, ты украл книгу у калеки, украл самое ценное, самое главное, что было в ее жизни. Эмер, хочешь – я покажу тебе эту книгу?

Тут лишь Дара вспомнила, что показать невозможно – книга осталась в тулмене, и вся надежда на то, что влюбленное в Диармайда море не причинит ей вреда.

– Если она тебе не нужна, Фердиад вернет ее калеке.

Крестная словно окаменела, стоя на посту, и слова, рассчитанные на этику целителя, ее не тронули. Впервые Дара усомнилась в своей крестной!

– Эмер, ты же читала исследование Франсуазы Леру-Дюпле? – спросила Дара. – Ахинея, правда? Основываясь на римских источниках, серьезные люди пытаются доказать, будто друиды приносили человеческие жертвы! Будто они вонзали сзади, под лопатку, нож и по судорогам предсказывали будущее. Слышишь, Фердиад? Вот ты все это видел своими глазами – скажи, может ли друид принести человека в жертву, если интересы дела того требуют? Может ли друид сделать это ради будущего?

– Там речь шла о пленниках. Многие народы приносили пленных в жертву своим богам, – Эмер в своем желании защитить Фердиада была несгибаема.

– Так и я о том же, крестная. Друиду, да еще друиду из сидов, сделать человека своим пленником очень легко. Тем более – пленницей. А потом его можно без угрызений совести принести в жертву. Я правильно рассуждаю, Фердиад?

– Рассуждаешь ты правильно, – наконец ответил и он.

– Твоя школа, – отвесила она комплимент, кстати, заслуженный. И вдруг уразумела, что у нее выше уровень понимания с Фердиадом, чем с Эмер, хотя совсем недавно казалось, будто они – союзницы.

Эмер хотела всего лишь немного проучить Фердиада. Сбить с него спесь – не более. Когда над ним нависла серьезная опасность – долг крестной отступил перед воскресшей любовью…

– А если я рассуждаю правильно, то давай продолжим беседу, начатую в тулмене, куда ты привел меня с такими трогательными словами про мужчину, вводящего женщину в свой дом, – сказав это, Дара быстро взглянула на Эмер. – Давай забудем, как ты пытался извлечь из моей души любовь к совершенно другому мужчине, забудем также твою попытку утопить меня. Вернемся к той незабываемой минуте, когда я лежала в твоих объятиях, а ты рассказывал про многослойность Другого Мира…

– Моя школа.

Так он одобрил нанесенный себе удар; одобрил слова про объятия, в которых не было лжи, и тем не менее правду они тоже не открывали. Эмер могла понимать их, как ей угодно.

Эмер только вздохнула. Впрочем, вздох прозвучал довольно сердито.

– Все то, что ты толковал про многослойность Другого Мира, Тир Тайнгире, по-русски называется – ерунда на постном масле, милый, – ласково сообщила Дара. – Только преподавателю алгебры мог померещиться этот самый твой дух в квадрате. А я всю жизнь ненавидела алгебру! И, кроме того, я женщина, и я способна чувствовать. Сон духа обретает плоть, Фердиад! Не здесь, возможно, эта плоть возникает там, где ей физиологически положено быть, – в Этом Мире, но и сюда, в Тир Тайнгире, эта плоть может проникать.

– Ты ошиблась, – ответил Фердиад. – Ты неправильно все это поняла. Ты поняла так, как тебе хотелось, чтобы оно было.

– Мне хотелось, чтобы так было, – и так стало. Я это ощутила больше, больше… ну, не знаю, чем что! Прозвучало Слово – и оно прикоснулось к моему телу! Да ты на руку свою посмотри! На след! Ведь это тоже было Слово!

Эмер схватила Фердиала за руку и ощупала кисть.

– Чем это тебя? – очень тихо и в полном недоумении спросила она, но Дара на дала ему ответить.

– Тебе не приходило в твою умную голову, что дело – в тебе самом? Похоже, что сидам просто не дано понять природы Слова. Отсюда и твоя вражда к тем, кому на голову, словно камень с утеса, свалился дар.

– И опять ошибка, – совершенно учительским голосом только что не прогнусавил сид. – Вот ведь Ротниам поняла эту природу.

– Ничего она не поняла, Фердиад! Просто она полюбила лучшего из мужей с его даром вместе! Ей не Слово было нужно, а то, что дар Слова приносит мужчине славу и честь! А остальное, как ты любишь говорить, производные от этой величины.

– О каких словах речь? – спросила встревоженная Эмер. – Раз уж я здесь и вы меня больше не гоните, то объясните, ради великой Бриг!

– О каких словах речь? Нетрудно ответить. Помнишь, я хотела спросить тебя о третьей ветви Бриг, а ты увела разговор совсем в другую сторону. Ты знала о вражде между друидами и филидами, ты знала, как друиды вытесняли филидов отовсюду, и главным образом – тех, кого боялись. Тех, кто мог противопоставить тайным знаниям слово, которое становится Словом. Эта вражда была долгой – до последнего друида и последнего филида, она и сейчас длится!

– Красиво, но не внушает доверия, – ответила на эту пылкую речь Эмер. – Филиды перелагали законы стихами и рассказывали наизусть древние истории, слово в слово. Филид самого высокого разряда, оллам, должен был знать их триста штук, если не ошибаюсь. Ничего своего они в эти истории не вносили. За что преследовать и убивать ходячую книгу увлекательных историй? Тем более что друиды в конце концов вынуждены были уступить филидам, и те жили при королевских дворах еще несколько столетий…

– Не надо, Эмер, – сказала Дара. – Твои знания больше не внушают мне длверия. Это – из краткого курса истории! Как я искала в Другом Мире следы Диармайда, так ты – следы Фердиада. Ты расспрашивала сидов и сид, чтобы понять наконец – что такое Фердиад. Вот почему в твоих записях не было ни слова ни о фоморах, ни о филидах. А ведь стоило тебе спросить про филидов – и ты бы очень много узнала о Фердиаде, столько узнала бы, что сама была бы не рада!

– Вся эта информация есть в книге, которую мне подарил Фердиад, – свысока отвечала Эмер. – И искать незачем.

– А кто составил эту книгу – он тебе сказал?

– Разве это имеет значение?

Дара пристально посмотрела на нее – и рассмеялась.

– Если спрашиваю – значит, имеет! Ты ведь внимательно читала только то, что казалось тебе правильным. А если Фердиад назвал филидов неправильными – то ты и отнеслась к тем страницам, как к дешевым статейкам в дурацких газетах.

– Это они и были – вырезки какие-то, машинопись, которой без лупы не разобрать, совершенно дилетантские штуковины.

– Тебе не показалось странным, что в одной книге собраны правильные и неправильные страницы? Ты не пытаась понять, по какому принципу они состыкованы?

Эмер уставилась на Дару с настоящим, а не профессионально сыгранным удивлением. В глазах крестной был совершенно четкий вопрос: да какого же черта мне этой ерундой нужно было заниматься?

– Он решил, что в твоих руках от тех знаний не будет вреда. Потому, что ты скорее собственным глазам не поверишь, чем ему. И не сделаешь ничего такого, что причинило бы ему вред. Он сделал меня ходячим блокнотом, а тебя – ходячим книжным шкафом! Шкафу тоже не положено интересоваться своим содержимым! А ведь этих книг несколько, крестная, и все – разные! Одну я изучила вдоль и поперек! Другая – у тебя под ногами, в тулмене Фердиада…

Тут Дара заметила, что море за время спора несколько отступило. Можно было, конечно, подождать и достать из холма книгу Фаины, но она посмотрела на Фердиада и поняла – эту проблему нужно решить прежде всего. И пришлось снова запеть, чтобы уровень воды поднялся до прежнего места.

– Ты ее не переубедишь, – заметил Фердиад. – Разве что зарежешь меня «Лисичкой». А если ты захочешь, чтобы я остался в Другом Мире с моими родственниками – она пожелает остаться со мной. И тебе придется придумывать что-то другое.

– Значит, это наше противостояние – навеки? – спросила, подумав, Дара.

– Получается, что так.

– Если бы речь шла только обо мне – я бы отпустила тебя с миром. У меня остаются «Лисичка» и твой перстень, я, наверно, в безопасности. Но ты не оставишь в покое Диармайда. Твоя девятилетняя порча на сей раз плохо удалась. Но ты придумаешь что-нибудь еще. А брать с тебя клятвы – нелепо. Только что ты нарушил такую, от которой должен был сгореть зеленым пламенем, а ведь жив же…

Фердиад пожал плечами.

– Не хватит ли суеты вокруг твоих фантазий? – спросил он. – Ты так все усложнила с этим Диармайдом, что до правды уже не докопаться, да и не нужна тебе правда. Ты все это время пыталась соединить три сущности в одну, и разве я виноват, что у тебя это не получается?

– Эмер, ты помнишь, как я искала следы Диармайда в преданиях? В записях? Помнишь, как погиб король Диармайд, которого пыталась спасти сида? Мы с тобой все варианты, все намеки изучили – но мы совершенно не обращали внимания на убийцу Диармайда! Мы приняли его смерть в бою как данность – но из-за чего был сам бой? Почему загнанный в угол король с маленькой дружиной был вынужден принять неравный бой? Кому на земле мешал король, носивший старую арфу на левом плече?

На эти вопросы Эмер не ответила. Она перебирала длинные травинки и думала.

– Эмер?… – подождав, позвала ее Дара. – Эмер, каждые девять лет эта история повторяется!

Старая целительница подняла голову и внимательно посмотрела на Фердиада.

– Знаешь, что для женщины печальнее всего? – спросила она. – Знать, что ее использовали. Чем больше я защищаю тебя, тем громче слышу голос рассудка… Очень это грустно – знать, что твоя любовь нужна любимому только для пользы его дел, Фердиад…

– Нет, не так, – ответил строптивый сид. – Ты полагаешь, что мне от Курсов было много пользы? Я просто хотел быть с вами со всеми – и с тобой, и с Шин, и с Аэданом, со всеми… Наверно, мне нужно было вовремя уйти, как ушла Буи, но я не смог. Мне было хорошо с вами.

– Ну да, – проворчала Дара. – Командовать всегда хорошо.

– Возможно, я даже любил вас… – Фердиад задумался. – Всех. Не так, как ты представляешь себе любовь, нет…

– Куда уж мне, – со всей возможной иронией заметила Эмер, а Дара, к которой Фердиад, кстати, и не обращался, выпалила:

– После твоей обработки вообще перестанешь понимать, что такое любовь!

– Если сводить все к постели…

Дара посмотрела на сида с интересом.

– Ты настолько боялся потерять нас, что был готов на любую подлость?

– Да, я боялся потерять вас. Я боялся, что придет другой и одним-единственным словом уведет вас всех. У него же нет знаний! У него – одна только сила слова! Да, я боялся этого слова, потому что сам так говорить не умею! А он же не просто говорит – он же поет! Он не имеет знаний, он не имеет изначальной силы, как я, он не умеет учить! Но он приходит, говорит какую-то ерунду – и вдруг эта ерунда становится истиной и обретает силу истины! И возникает Слово! Его новое Слово – против моего древнего, и древнее, подлинное, испытанное, вынуждено отступать!… Где же тут справедливость? Может, уже завтра его Слово будет уже никуда не годным, а мое останется, но ведь это будет завтра, а сейчас – сегодня.

– И поражение – сегодня.

– Да! Он одержит победу, но что он будет делать с этой победой завтра, когда понадобится другое Слово? Знания под рукой всегда. А у него это Слово то ли родится, то ли нет! А если родится – будет слишком тихим, слишком громким, преждевременным, опоздавшим! Это же – высшая степень ненадежности! – впервые за все время их знакомства и связи Фердиад настолько повысил голос. – Если поверить в возможность Слова, можно навсегда лишиться тайных знаний!

– Передергиваешь, Фердиад! – оборвала его Дара.

И тут она услышала зов.

Она узнала этот зов – к ней опять пробивалась Сана.

Фердиад и Эмер переглянулись – они тоже уловили его.

– На сей раз ты действительно нужна своей крестнице, – сказал Фердиад. – У нее что-то серьезное стряслось.

Дара прикрыла левый глаз и увидела Сану.

Та что-то кричаала ей беззвучно, и по губам было невозможно понять, а визуализация ей, то ли безмерно взволнованной, то ли смертельно перепуганной, никак не удавалось.

Дара послала ответ: подожди, потом разберемся.

Но Сана не могла ждать.

– Дара! – закричала вдруг Эмер. – Дара, что с тобой?!

Очень недовольная, она собрала картинку в горсть, сорвала ее с левого глаза и стряхнула в воду. Крестная застыла, тыча пальцем в ее бедро.

– Сама же ты на Курсах рассказывала о фоморах, – сказала Дара. – В трех словах – были, мол, такие, об одной руке и одной ноге, с гуляющим носом и единственным глазом чуть ли не на заднице, воевали с племенем богини Дану и были поголовно разбиты. Ну вот, так это и выглядит – способность быть одновременно в обоих мирах…

Эмер замотала головой. Ну да, подумала Дара, именно так и должен вести себя человек, вдруг обнаруживший, что навязшие в зубах древние истории и теории – совсем не тексты, по которым сдают экзамены и зачеты.

Утешать и успокаивать крестную она не стала, да и Фердиад глядел на бывшую свою подругу с неодобрением. Он не любил женских криков, это Дара знала уже не первый год. Он вообще не любил шума – тонкий слух сида, воспитанный на нездешнем благозвучии, и без воплей сильно страдал в Этом Мире.

– Почему бы тебе не пригласить Сану сюда? – миролюбиво спросил Фердиад. – Если у нее неприятность, мы помогли бы ей все вместе.

– А как? – спросила Дара. – Если ты и умеешь, то меня этому не научил.

– А на что же Слово?

Дара окаменела.

И верно, подумала она, если случится озарение – то родится Слово, которое без всяких древних и новых приемов откроет перед неугомонной крестницей дверь в Другой Мир. Но где его взять, это озарение? Прием действует практически всегда, в настроении ты или нет, голоден или пообедал, день вокруг или ночь. А по каким законам рождается слово, которому суждено стать Словом?

Это знал разве что Диармайд.

Фердиад был прав – но согласиться с его правотой Дара не могла.

Она опустила глаза, обдумывая положение. Она была одна против двух – и ни «Лисичка», ни перстень не могли ей сейчас помочь. Это был не поединок клинков, столкнулись гордость с гордостью и любовь с любовью.

– Диармайд… – почти беззвучно произнесла она. – Ди-ар-майд…

Эпилог

Очевидно, ее все же услышали. Раздался негромкий двойной смешок.

– Мой друг, в таких случаях лучше бы сдерживать эмоции, – сказала Дара Фердиаду и протянула к нему левую руку.

– Осторожнее! – вскрикнул он.

– То-то же… Отойди, Эмер. Ты все-таки помогла мне принять решение. Фердиад уйдет жить в Другой Мир.

– Ты не сделаешь этого, – Эмер, поднявшись, загородила собой сида. – Он не сможет там жить.

– Вот и замечательно… – вдруг до Дары дошел смысл ее сопротивления. – Почему это не сможет? Они все там прекрасно устроились! Поют песни, катаются верхом, они ведь и коней туда увели! Вот пусть и отдохнет от трудов неправедных!

– Ты ничего не знаешь. Они не примут его, он же отрекся от них! – взволнованно заговорила Эмер. – Когда они узнают, что он пришел навсегда – они не дадут ему жить спокойно, они его погубят!

– Но ведь и старая Буи уходила к людям, а вот живет же в башне, и никто ее не трогает, – возразила Дара.

– Безумие служит ей защитой. И она ненадолго уходила, всего лишь на три или четыре человеческих века, а он ушел навсегда! Ты просто не знаешь, как они злопамятны! Месть у них в крови, и давно они не знали этого удовольствия, и если он вернется – они его уничтожат своим презрением, понимаешь ты это или нет?! Он будет обречен на полное одиночество и полное безмолвие, а это невыносимо, у него ведь даже не будет завтрашнего дня, а только сплошное сегодня, сегодня, сегожня!…

– Ты опять простила его, – ответила на это Дара.

– Он не такой, как мы, но он тоже был и добрым, и заботливым, и он же хотел сохранить знания не для себя, а для нас!

– Фердиад, у тебя лопатки не чешутся? – поинтересовалась Дара. – Постыдился бы слушать эти комплименты с таким счастливым видом!

Он встал, пошевелил пальцами левой руки и шагнул к Эмер.

– В самом деле, это уже чересчур, милая. Перестань, не позорься. Ты тут ничего не можешь сделать. Рано или поздно старое проигрывает, новое выигрывает, а хорошо это или плохо – мы никогда не узнаем.

– Но он же пропадет там! Когда они узнают, что он пришел, в них проснется злоба!… – не унималась Эмер. – Вндь они взяли с собой оружие!…

– Не пропадет, у него с собой «Лисичка», а на «Лисичке» сама знаешь какой гейс: не проливать человеческой крови. Кровь сида же ей по вкусу – вот он и сумеет защитить себя. И силы в нем – немеряно! Гляди – грива по пояс!

– Но он перенес удар сестер Морриган!

– Сдержал бы клятву – и не было бы никакого удара.

– Даже если он отобьется – он же будет там один!

– Пока ты жива, одиночество ему не угрожает! – не выдержала Дара. – Ты о себе подумай! О своих детях, внуках, доме, наконец! О Курсах подумай! Ты же теперь возглавишь Курсы! Ну почему, почему мы не позволяем мужчинам отвечать за их же собственные поступки?!

– Да-а-ара-а-а!… – донеслось издалека.

Все трое резко повернулись.

Кожаная лодочка, подхваченная незримым течением, ходко шла к холму, а человек в ней звал Дару и махал рыжими меховыми рукавами.

– Надо же, карра! – воскликнул Фердиад. – Настоящая карра! Вот они где уцелели!

– Санка?… – Дара не верила глазам, и все же там, в лодке, была ее крестница, и с каждой секундой все отчетливее делалось ее бледное лицо, окруженное красновато-рыжими космами.

Лодка ткнулась носом в траву.

Фердиад с насмешливой галантностью протянул Сане руку, и она приняла эту руку, выскочила, схватила его за плечи.

– Жив, цел?

Вот тут уж переглянулись Эмер и Дара, словно призывая друг друга в свидетели совершенно нелепого безобразия: ну, ладно бы мы с тобой из-за него сцепились, но эта недоучка тут при чем?…

– Погоди, Сана, не до тебя теперь… – Дара прищурилась, глядя на опустевшую лодку. – А это мысль. Садись, Фердиад. Море само тебя доставит куда нужно. Оно умеет.

– Погоди, крестненькая, я ведь почему тут оказалась?… – начала было Сана, но Дара подобрала с травы «Лисичку» и метко закинула ее в лодку.

– Садись, Фердиад, и уплывай с миром. Пока я не натворила беды с твоим перстнем. Эмер, стой, где стоишь!

Теперь Дара просто обязана была выглядеть сильной и уверенной – на нее смотрела крестница. Вот только крестница была явно не в своем уме. Она вцепилась в сида, так что он вынужден был довольно решительно высвободиться из ее объятия.

– Три женщины – это действительно чересчур, – вдруг заявил Фердиад. – Пожалуй, пора уносить ноги. Говоришь, карра сама меня доставит, куда следует?

Но, когда он уже занес ногу над бортом, лодка, словно живая, откачнулась вбок. Лодка откровенно дала понять, что Фердиад ей не нравится.

– Именем Диармайда, – негромко сказала ей Дара, и лодка подчинилась, вернулась на место. – Подожди, Сана, сейчас море заберет его – тогда поговорим. И все мне объяснишь…

– Да нет же, крестненькая! Он мне нужен! – Сане наконец стало жарко, и она рванула ворот шубки, рванула шарф, запуталась в нем и замотала рыжей головой.

– Кто – Фердиад?! – чуть ли не хором спросили Эмер и Дара.

– Ну да, Фердиад!

– Ничего получше ты не нашла? Тебе обязательно нужен сид? Без него коллекция будет неполной? – по праву крестной напустилась на нее Дара. – Я еще докопаюсь, как ты вообще сюда забралась!

– Да плевать мне, что он сид! Я от него ребенка жду! – выпалила Сана.

Лодка, словно от этих слов, качнулась, и стоящий в ней Фердиад не устоял, шлепнулся на кормовое сиденье.

– Ты с ума сошла! – воскликнула Дара, и одновременно Эмер всплеснула руками: – Да ты что, это невозможно!

– Как еще возможно! Крестненькая, ты просто ничего тогда не поняла – тогда, на Йуле, помнишь? Когда ты нас всех от него спасла? Помнишь?

– Ты уверена? – растерянно спросила Дара, а мудрая Эмер подошла, положила руку Сане на живот, постояла несколько и кивнула.

– Да, оно. Дитя.

Потом вдруг широко улыбнулась и произнесла с такой нежностью, какой Дара от нее вовеки не ожидала:

– Маленькая сида…

– От Фердиада? – в это Дара поверить не могла.

– Раньше ведь женщины рожали от сидов, а детей потом забирали в зеленые холмы. Вот и на Курсах, на стихосложении, нам Аэдан баллады читал…

– Ты уверена, что это его дитя? Санка, я тебя знаю, это может быть чей угодно ребенок!

– Его работа, – не убирая руки с Саниного живота, подтвердила Эмер. – И не кричи ты, не беспокой дитя.

Фердиад, сидя в лодке, чувствовал себя нелепо – о нем забыли.

– Но каким образом?

Дара имела в виду: этот соблазнитель со многими женщинами жил, и сама она в постели с ним не раз и не два теряла голову, но о том, чтобы появился ребенок, не было и речи – каким-то чудом он не возникал, и точка! Так что и у Дары, и, похоже, у Эмер родилась святая убежденность: раз сиду это не нужно, он сам не допускает беременности, хотя все, от чего беременность возникает, проделывает исправно.

– Я тоже хотел бы знать, каким образом, – наконец подал голос и виновник торжества.

– Ну?! – Дара подступила к крестнице грозно и неотвратимо.

– Изорка закляла меня, когда во мне было его семя… Она такое проклятье выдала, что деваться было некуда!… Она мне так ребенка пожелала, что я бы и без всякого семени подзалетела!…

– Будь она неладна! – и тут Дара со всей яростью напустилась на отсутствующую крестницу. – Все у нее не вовремя! Когда нужна сила – она сама под гейс лезет! Когда ей бы помолчать – заклятьями швыряется! Бестолковка! Наталья она! Наталья, а не Изора!

– Молчи! Молчи, ради зеленых холмов! – воскликнула Эмер, а Фердиад в лодке вдруг громко вздохнул.

– Поздно, – сказал он. – Посвящение теперь недействительно. Думать надо, прежде чем возвращать старое имя…

– Я тебе что сказала?! – Дара, еще не усмирив в себе недовольства Изорой, непроизвольным движением нацелила на него перстень. – Куда послали – туда и плыви! Скатертью дорога! Ветер в корму!

– Дара!

Сана вбежала в воду и встала между перстнем и Фердиадом.

– Мало того, что у меня девка с зачатия заклята, так ей еще и без отца расти?!

– Что ты несешь?! – закричала и Дара. – Кто это тебе девку с зачатия заклял?!

– Да Изорка же! Со зла! Это она из-за Сашки!…

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила Дара у Эмер. – То ее закляли, то ребенка!…

– А что тут понимать… – старая целительница, вовремя сказавшая «довольно!», только руками развела. – Удар по матери – это удар и по ребенку. Но раз уж этот ребенок есть – нужно его защищать… Каждая женщина имеет право на ребенка и на мужчину. Она вот выбрала этого…

– Да если бы я его выбирала! Я что – не знаю, какая это сволочь? Но ребенок у меня заклят, понимаете? Изорка ему такого нажелала, что сказать страшно – чтобы я мою девочку до восемнадцати лет довела, а потом ее по всем помойкам искала! Чтоб ее под каких-то мужиков подкладывали!… Ой, крестненькая, всего и не вспомнить!… Это было настоящее проклятье, во всю дурь, понимаешь?

– Слово… – растерянно произнесла Дара.

– Ну, а я одна защитить не смогу, понимаете? А он – сможет! Отдайте мне его, крестная, миленькая, Эмер, отдайте, он же не для себя нужен – для доченьки!…

Видя, что Дару так просто не пронять, Сана бросилась к Эмер, но та осторожно уклонилась от объятия.

– Подумай хорошенько, Саночка, – сказала Эмер. – Спасти-то он сможет, он и умеет, и сила в нем есть. Но только захочет ли озлобленный сид спасать кого бы то ни было? Может, лучше отпустить его с миром, вот ведь и море ждет? А дочку твою мы вместе воспитаем.

Она погладила Сану по животу, и та, вздохнув, опустила голову.

Дара все больше изумлялась крестной – вот только что Эмер была готова умереть ради Фердиада, и она же сейчас гонит его прочь?

Не потому ли, что все эти годы она видела в Даре лишь очередную прихоть Фердиада, которую охотно простила ему навеки; а вот ребенка, подаренного непонятно кому, простить уже не могла?…

– Эмер! – позвал из лодки Фердиад. Но повернулась к нему Дара, и не просто так – а с рычанием.

– Ты еще здесь?!

– Эмер, это правда?

– Правда, Фердиад. Вот она, у меня под рукой, твоя маленькая сида. Ничего не поделаешь. Плыви себе с миром.

И Эмер опустила голову, и свет Другого Мира прикоснулся к пушистым волосам, заиграл в них легким, трепетным серебром.

– Нет, нет! – Сана словно опомнилась. – Да что же вы делаете?! Он мне нужен, понимаете?! Вы обещаете только, потом вас не дозовешься! А он!… Это же его!…

– Сана, его нельзя здесь оставлять, как можно убедительнее заговорила Дара. – Он ненавидит нас всех. Он не может даже своего ребенка любить, ему – НЕЧЕМ! Ты слышала когда-нибудь, чтобы сиды кого-то любили? Этого не было и не будет. Ты придумала себе, будто ребенка может защитить только Фердиад, но как он может защищать то, что ему отвратительно?

Она знала, что сид из обычной своей гордости не станет возражать против обвинений. Оправдываться было ниже его достоинства.

– Мой ребенок?!

– И твой ребенок, и ты, и мы с Эмер, и весь этот мир, где он один, последний, заблудившийся вместе со своими знаниями, обреченный! Ему нас не за что любить! Мы все эти годы развлекали его – и только!

– Нет, нет, ты ничего не понимаешь… – твердила Сана. – Это же ребенок, это его ребенок, он не сможет стоять и смотреть, если ребенок будет в опасности!

– И стоял, и смотрел, ты просто не знаешь. Он же – сид, они часто выходили из холмов побаловаться, и дети рождались, и матери их растили, а потом эти дети старились и умирали. Думаешь, многих сиды забрали к себе, в зеленые холмы? Выкинь это из головы! И объясни наконец, как ты сюда попала! Где ты эту лодку с заплаткой взяла?

– Это карра… – очень тихо сказал Фердиад, кажется, вовсе не для того, чтобы его услышали.

– Да это все из-за Савельевны! – воскликнула Сана. – Я к ней поехала с порчей разбираться, а она мне: ой, девка… Ну, ты знаешь, она так всегда говорит! Ой, девка, а ведь ты с прибылью! У тебя, говорит, порча и прибыль так переплелись, что хрен чего разберешь. Ну, мы с ней докопались, где это я… Ну, что же теперь – до родов у нее сидеть? Я и пошла. Думала, попадется мне – убью!

Она, фыркнув, покосилась на Фердиада.

– Его не так просто убить. Вот и сестрички Морриган не справились, – успокоила ее Дара. – А дальше?

– Дальше – вспомнила, что «Лисичка»-то у тебя. Стала тебя звать.

– Это я знаю, спасибо, дальше что? – заторопила ее Дара.

– А потом до меня дошло – его же нельзя убивать!

– Женская логика, – буркнул в лодке Фердиад.

– Я стала звать тебя, мне нужно было срочно все тебе рассказать, но ты не отзывалась. И тут вдруг подходит ко мне этот чудак, берет за руку и говорит – пошли! И ведет вокруг фонарного столба, там один столб на километр, на той шоссейке… Раз – круг, два – круг, и на третьем мы уже были на берегу.

– Ты что, так прямо и пошла с незнакомым человеком против солнца? – изумилась Эмер. – Великая Бриг, чему тебя учили на Курсах?!

– Какой же он незнакомый? Это мой клиент, – не менее удивившись возмущению целительницы, отвечала Сана. – Дара, ты же его видела! Помнишь – мужик, из которого сифонило? Я его еще Изоркиными шторами накрыла!

– Ой… – только и могла произнести Дара.

– И клиент привел тебя в Другой Мир? – уточнила Эмер. Действительно – это звучало более чем странно.

– Он сказал – меня за тобой крестная прислала, – объяснила Сана. – Я же ее как раз звала. Дара!

– Слово… – прошептала Дара. – Я сказала Слово…

И при мысли, что Словом оказалось имя «Диармайд», она засмеялась, сперва тихо, потом все громче, все звонче.

– Вот оно, мое Слово! Вот же оно! Слышишь, Фердиад? А теперь плыви прочь!

Дара сбежала к воде и стала толкать лодку в надежде, что где-то же есть течение, чтобы подхватить ее. Лодка сопротивлялась.

– Ты настолько ненавидишь меня? – тихо спросил Фердиад.

– Много чести, – сквозь зубы ответила Дара. – Я только хочу избавиться от тебя и вздохнуть с облегчением. Мне есть чем занять душу и кроме ненависти. У меня Диармайд! У меня Изора, Сашка, Сана, Эмер… да всех не перечислить… Да я на улицу выйду, с первым встречним познакомлюсь – и он мне другом станет, и с ним что-то новое завяжется! У меня просто времени не будет тебя ненавидеть!…

Она уже стояла по пояс в воде, но течение все не возникало.

– И ни разу не вспомнишь? Ведь было же?…

– Хватит того, что я раньше тебя вспоминала. Говорю же – на тебе, на твоих знаниях и на наших постельных кувырканьях свет клином не сошелся! Да поплывешь ты отсюда прочь, горе мое?…

Она тревожно обернулась – как бы Сана с Эмер не кинулись отбивать Фердиада. И погрозила им левым кулаком. Эмер замерла и удержала Сану.

– А у меня вот ничего нет, – глядя в воду, произнес Фердиад. – Кроме вас… Я даже не могу сойти с ума, как Ротниам.

– Фердиад, ты заговариваешь мне зубы. Прощай.

– Погоди, Дара. Тебе не приходило в голову, что в моей жизни все было по-честному? Я никого не любил – но ведь и меня не любили! Если бы ты любила меня – разве покинула бы?

– Если бы ты любил меня – разве отпустил бы?

– Меня не любили, – повторил он. – Вам всем нужны были мои знания и мои ласки. Ты думаешь, я не чувствовал этого? Не понимал, что ты кричишь подо мной, а изнутри твоих опущенных век – совсем другое лицо? И я не хотел дарить женщинам детей вовсе не потому, что кого-то презирал. Просто я знал, что появится ребенок – и для меня вообще не останется места.

Это вполне могло быть правдой. Его правдой.

Он невольно искал в окружавших его людях свое отражение.

И не объяснять же было теперь, что никакого чужого лица Дара не видела, а только его собственное – красивее которого просто быть не может…

– Сейчас, когда приплыла твоя крестница, мне на секунду показалось – вот-вот все может измениться. Но я ошибся – это уже навсегда.

– Ты хочешь сбить меня с толку, – сказала Дара. – Но у тебя не получится. Даже если ты разбудишь во мне желание и мы соединимся прямо в воде, ничего не изменится. Мы с тобой вдвоем создали то между двумя людьми, чего быть на свете вообще не должно, не вражду, не любовь, не ненависть, не страх, не презрение, а – отсутствие всякого чувства, мертвое пространство, в котором возможна только стратегическая игра умов. Оно окружало меня, оно стало моей аурой, но знаешь – есть тот, кто смог выдернуть меня из этого савана! Когда я думаю о нем – я чувствую его, я знаю, что не все потеряно, что кусочек души еще жив, и когда-нибудь у меня, возможно, вырастет новая душа. Скажи – а у сидов есть душа?

Фердиад молчал довольно долго.

– Сейчас увидишь, – решившись, произнес он. – Мне нужно на берег – всего на несколько секунд! А потом – решай!

– Валяй!

Она шагнула в сторону, и лодка, которую он называл каррой, словно обрадовавшись, рванулась к берегу и уперлась в мокрую траву. Фердиад подобрал со дна «Лисичку», встал, собрал волосы на затылке в пучок и, неловко завернув руку, стал пилить его у самого основания лезвием кинжала. Женщины, две на суше и одна в воде, молча смотрели, как он мучается, пока платиновый хвост не остался в его левой руке.

Фердиад бросил волосы на траву. А потом туда же – «Лисичку».

– Вот так, – сказал он. – Теперь – все. Точка.

Несколько секунд он смотрел вниз – как море понемногу размывает плотный пучок волос и уносит платиновые нити, в которых было столько силы…

– Подтолкни карру, – попросил Фердиад.

Он отправлялся в неизвестность, отказавшись от того, что давало ему хоть какую-то силу. И все это понимали, и все видели, что упрямый сид выбрал то, что считал своей смертью, – вечное одиночество и вечное презрение своих, и впридачу вечное повторение их безмятежного дня, без единого нового слова и нового лица, охоту на призрачного кабана и чаши с призрачным пивом. Но только Дара осознала, что так он сказал о невозможности для себя жить без людей. И, похоже, это был ответ на ее вопрос – если у сида и была душа, то он оставлял ее здесь, более – не нужную никому, на сырой траве…

А то мгновение, пока он смотрел на отрезанные волосы, было безмолвной просьбой не изгонять, простить, оставить хоть на задворках мира, но – ЭТОГО мира. Ему не ответили – и он уходил.

Дара удержала рукой кожаный борт.

– Ладно, чего уж там… – сказала она. – Только больше мне под руку не попадайся.

Фердиад соскочил прямо в воду, а Дара положила руки ему на плечи, и стала осторожно разворачивать его лицом к берегу.

Был миг, когда ей захотелось удержать его при себе, когда ее качнуло к нему, и то, что их соединило, сильно смахивало на объятие. И даже губы сида коснулись ее виска. Но Дара была щедра в этот миг – то, что мучительно рождалось в душе Фердиада, она отдавала той, кому оно принадлежало по праву, той, кого еще и на свете не было.

Сперва правую, потом левую руку убрала она с его плеча и окончательно повернулась к горизонту.

Лодка, словно кто-то в воде подтолкнул ее, сунулась носом к Даре и легонько ткнулась в колени.

Дара вспомнила ту ночь, когда Диармайд из светового столба изваял призрачную женщину, вспомнила, как он стоял в лодке перед женщиной, прижавшись к ней лицом, и вновь ощутила его дыхание и губы.

– Он зовет меня, – тихо сказала Дара. – Слышите?

И забралась в лодку.

Тут же течение развернуло это кожаное суденышко со светлой заплаткой на борту и понесло его, все быстрее и быстрее, так что от этой скорости родился ветер. Он отнес назад волосы Дары и заставил ее прищуриться.

Вдали натянулась между небом и землей сверкающая струна, исчезла, возникла наискосок, опять исчезла – из-за горизонта Даре подавали знак.

А она, полностью отдавшись ощущению невесомости на волнах влюбленного моря, думала о том, что клятва Кано, воина-пса, и дар Диармайда – возникнув однажды, живут очень долго, и смена поколений не имеет решительно никакого значения.

Равным образом не имело значения то, что она так и не успела расспросить Сану, как выглядел ее клиент, про волосы, нос, лоб, подбородок, – ей было довольно того, что он – Диармайд.

Ее левая рука, соскользнув в воду, чувствовала легкую ласку мелких волн, осторожно и бережно, словно это были мужские губы, вымывавших из перстня серый камень с белой искрой.

А издалека уже летели птицы – две чайки, скованные золотой цепочкой, два ворона, два тетерева, две сороки, два голубя, два лебедя, и другие какие-то, неразличимые в вышине, летели с громкими криками, и кружили над лодкой, и, опускаясь, проносились над самой водой, срезая крыльями край волны и развешивая медленно опадающие веера голубых брызг.

Граненый блеск возник вдали, стал расти, в нем обозначились тени – и силуэт остроконечной стеклянной башни фоморов встал прямо по курсу, так что лодочка нацелилась на него своим ясеневым носом.

Башню окружала низкая, почти вровень с водой суша. На фоне стен Дара увидела людей – с виду обычных людей, без телесных недостатков. Фоморы, подумала она, те самые фоморы, живущие одновременно в двух мирах, и вот теперь наконец станет ясно – кто они такие, в котором из миров стоит их стеклянная башня, и кто такая она сама. И много чего иного станет ясно…

Двое из них, размахивая руками, поспешили навстречу лодке и даже забрели по колено в воду. Первый – огромный, в белой рубахе, расстегнутой до пупа, но с перевязью поперек груди и с пятью золотыми кольцами на шее, второй же, вровень ростом, – в темно-синем плаще, что вставал дыбом и бился острым крылом, открывая и пряча тонкий стройный стан. Этот человек решительно шел навстречу лодке, прижимая к левому плечу готовую запеть и зазвенеть старинную маленькую арфу, а то, что он держал над головой в правой, Дара приняла сперва за фонарь с синим стеклом, испускающий ярко-голубой луч.

Луч крестил небо широкими сильными взмахами, и Дара не сразу поняла, что это ее случайно рожденное Слово, ставшее мечом, голубым и путеводным.

Первого Дара узнала сразу – по огненной гриве, по широким плечам, по мощным взмахам правой руки и даже, кажется, по счастливой физиономии, хотя уж ее-то разглядеть она пока никак не могла.

А второй был Диармайд.

Рига, 2003

Content

Трускиновская Далия Диармайд. Зимняя сказка

Глава первая Гостья с кинжалом в волосах

Глава вторая Как вы ведьму назовете…

Глава третья Когда-то, у той калитки…

Глава четвертая Рыжие да красные – люди опасные

Глава пятая Два города

Глава шестая Мастер книжной графики

Глава седьмая Йул

Глава восьмая Схватка

Глава девятая Победа!

Глава десятая Битва Изоры

Глава одиннадцатая Вовремя сказавшая «довольно»

Глава двенадцатая Старуха Буи

Глава тринадцатая Голос Диармайда

Глава четырнадцатая Изора и Сана

Глава пятнадцатая Наваждение

Глава шестнадцатая След Диармайда

Глава семнадцатая Разгадка – да не та

Глава восемнадцатая Фаина

Глава девятнадцатая Портрет врага

Глава двадцатая Время наизнанку

Глава двадцать первая Над озером

Глава двадцать вторая Портрет Диармайда

Глава двадцать третья Кано

Глава двадцать четвертая Песня Диармайда

Глава двадцать пятая Левый глаз

Глава двадцать шестая Книга Диармайда

Глава двадцать седьмая Цена гейса

Глава двадцать восьмая Время привести женщину в свой дом

Глава двадцать девятая Логика Фердиада

Глава тридцатая Суд

Эпилог