Трускиновская Далия

Баллада об индюке и фазане

Далия Трускиновская Баллада об индюке и фазане

Утро было ужасное.

Прежде всего, это было зимнее утро, а я терпеть не могу зиму. Точнее – мартовское. Но весной еще и не пахло.

Примерно в половине одиннадцатого я слонялась по комнате в длинном зимнем халате и время от времени относила в кухонный мусорник то подобранный на полу окурок, то пробку от винной бутылки. Попадалась и добыча покрупнее. Так, сопровождаемый ироническим взглядом, в мусорник канул носовой платок в крупную сиреневую клетку. Потом туда же был отправлен почти новый импортный блокнот с полуголой девицей на обложке. И, наконец, я без сожаления выпустила из пальцев флакон духов, в котором оставалось еще больше половины.

Из этого не следовало, что моя комната блистала чистотой и лишь флакон с платком вносили беспорядок. Совсем даже напротив. Но мне сейчас было важно избавиться именно от них, а тогда я бы почувствовала себя в раю даже посреди городской свалки, хотя обычно я порядок соблюдаю. Дома приучили.

Словом, мусорник наполнялся, а душа очищалась.

Время от времени я присаживалась на подоконник и глядела вниз. В глубине двора играли дети. Под моим окном, на дорожке, не играл никто. И не проходил тоже. Я видела, прижавшись горячим лбом к стеклу, только утоптанный снег и ничего больше, ни бумажки, ни веточки.

И еще застрявшую на березовых ветках «Литературную газету». Ветер чуть колыхал ее.

Итак, было около половины одиннадцатого, когда в дверь позвонили.

Я задумалась – открывать или нет?

Дело в том, что квартира у нас коммунальная, четыре семьи, включая меня. Но считать себя семьей я никак не могла, особенно этим утром. Так что в итоге получалось – три семьи без меня.

В это время все взрослые на работе, все дети в садиках и школах, все престарелые в магазинах и поликлиниках. Болеть вроде никто не болел, кроме меня. Но ко мне врач ужб приходил. Так что звонил человек, явно не знакомый с обычаями квартиры, не почтальонша и не дворник. Остается – заблудший гость или же милиция.

Заблудшему гостю открывать не стоило. А милиции… Да, пожалуй, после вчерашних событий я могла заинтересовать это учреждение… или, скорее, врача-психиатра…

Это мог быть и еще кто-то! Тот, кому я не успела сказать еще парочку ласковых слов. А за бессонную ночь и нелепое утро мне их в голову пришло немало, и все, как на подбор, были великолепны по тонкости и ядовитости.

В общем, я пошла открывать дверь.

На пороге стоял мужчина.

Он был в короткой шубе из искусственного меха. И мне эта коричневая шуба сразу не понравилась. Может быть, тем, что недавно я видела такие шубы в магазине уцененных товаров. А уважать вещь из такого магазина я никак не могу. Сама-то я искала там старомодные огромные пуговицы, которые, к огромному своему изумлению, обнаружила в английском модном каталоге.

– Здравствуйте, – сказал мужчина. – Я из угрозыска. Званцев моя фамилия. Пройти можно?

– Проходите, товарищ Званцев, – растерянно сказала я. – Только угрозыска мне сегодня и недоставало…

– Извините, что побеспокоил, – он развалисто шел за мной по коридору и говорил в спину. – Я уже был здесь рано утром, постучал к вам в двери…

Тут Званцев налетел на холодильник. Я испуганно обернулась. Холодильник покачнулся, но устоял, а я отметила неповоротливость гостя.

– Извините, – сказал Званцев, судя по взгляду – не мне, а холодильнику. – Я к вам стучал, но вы не ответили. Ваши соседи сказали, что вы очень поздно легли и вообще, кажется, заболели. Я решил зайти попозже. Все равно я был в ваших краях.

– Бюллетень на телевизоре, – довольно-таки сварливо ответила я, пропуская его в комнату. – И не стоило ради меня приносить такие жертвы. Раз уж вы переполошили всю квартиру, могли и меня разбудить. Я все равно слышала сквозь сон какой-то шум.

Видимо, Званцев приходил около восьми – тогда я действительно повалилась на разворошенную тахту и отключилась на полтора часа.

А сейчас он стоял посреди комнаты в своей жуткой шубе и хоть бы догадался шапку снять! Мне очень хотелось стащить с него эту шапку и выбросить в окно. Зная за собой такую способность, я усилием воли сдержалась.

– Ну, я же знал, что буду в вашем районе до обеда. К тому же у меня осталось еще несколько квартир неохваченных.

Я молчала. Званцев переступил с ноги на ногу, покачнувшись при этом. Я заинтересованно пригляделась – нет, трезв, только чем-то крепко ошарашен.

– Чем могу быть полезна? – как можно официальное спросила я.

– А вот чем…

Он помолчал, видимо, формулируя вопрос поточнее.

– Видите ли, я уже говорил с вашими соседями…

– Ну и что же?

– Они сказали, что у вас допоздна слышались голоса…

– Чьи голоса? – сурово поинтересовалась я.

– Ваши голоса.

– Да? Впервые слышу, что у меня их несколько.

– То есть вашего мужа. И ваш. Ваш и его. Ну, мужа.

Нетрудно было догадаться, как ему соседи охарактеризовали Бориса. Мялись, жались, отводили глаза и выкручивали экивоки в надежде на понятливость Званцева. Формулировка «муж» явно была его изготовления.

– Деликатность соседей меня радует, – невозмутимо ответила я. – Мне почему-то казалось, что они считают этого деятеля моим любовником.

Званцев ошалело на меня уставился.

– Позволю себе заметить, что я пришел совсем по другому вопросу, – наконец опомнился он. Эта непозволительно вежливая фраза у него прозвучала тяжеловесно и просто отвратительно. – Ваши соседи сказали мне, что вы поздно легли. Но дело не в этом. Ваше окно выходит во двор. Я это выяснил сразу. Не исключено, что вы примерно в два часа ночи стояли у окна и кое-что видели.

Он переступил с левой ноги на правую, а потом с правой на левую, дважды покачнувшись при этом. Я попробовала прикинуть амплитуду, и получилось никак не меньше пятнадцати градусов. В нашей беседе возникла пауза.

– Ну, предположим, не только мои окна… – сказала я, чтобы хоть что-нибудь прозвучало.

– Конечно. Остальных я почти всех обошел. Вы последняя остались. Я ведь этим с семи утра занимаюсь. На мою долю пришлось пятьдесят две квартиры.

– В нашем доме столько не наберется.

– Во двор выходят еще пять домов. Мы все проверили.

– И что же я могла видеть в два часа ночи? Честно говоря, мне даже стало любопытно. И это радовало, потому что после такой ночи обнаружить в себе щенячье любопытство – праздник. Значит, есть еще порох в пороховницах.

Он подошел к окну, я – за ним. Двор у нас – не приведи Господь. Но таким он был не всегда. Раньше в глубине нашего квартала стояли несколько деревянных домишек, каждый со своим двориком, палисадничком, а может, и огородиком. Снаружи, глядя на доходные дома, построенные в начале века, трудно было догадаться, что внутри – настоящая деревня. Хотя я видела в самом центре Риги еще два-три таких квартала. И там точно так же в мае цвели вишни, в июне – сирень, а осенью – георгины и астры.

Но вдруг за каких-то полтора месяца эти симпатичные домишки посносили, собираясь строить что-то эпохальное. Даже завезли какие-то трубы диаметром метра в полтора. Но тут наступила зима, и строители исчезли. Надо думать, вымерзли.

Итак, мы со Званцевым молча таращились на огромное, кое-как расчищенное пространство со всевозможными закоулками, в которое можно было проникнуть через восемь дверей и семь подворотен.

Обитатели двора, приспосабливаясь к новым условиям, протоптали несколько троп. Это были вполне официальные магистрали, по которым можно было, не огибая весь квартал, попасть на троллейбусную и трамвайную остановки, а также в магазины и химчистку. Тропы петляли вокруг труб и уцелевших развалин. Несколько из них было «взрослых» – максимально спрямленных, от подворотни к подворотне, посыпанных песочком, чтобы в седьмом часу утра, в неверном свете от окон, не поскользнуться на бегу, спеша на работу. «Детские» тропы исчезали в развалинах. А еще одна тропинка была собственностью местных алкоголиков. Во всяком случае, их я чаще всего наблюдала на этой тропинке, проходившей как раз под моим окном. Она ответвлялась от «химической» тропы и вела в наш подъезд, напротив которого – вино-водочный магазин.

– Вон там, видите, дверь? Званцев имел в виду дверь, от которой начиналась «химическая» тропа.

– Ну, вижу.

– На другой стороне улицы напротив нее – подворотня…

– Напротив – химчистка, а подворотня левее…

Элегантные следователи, сверкающие интеллектом с экранов, покраснели бы со стыда за этого растяпу. Мало того, что он находится в жилом помещении, не сняв шапки, мало того, что, с семи до одиннадцати слоняясь вокруг квартала, не усек, что и как расположено, так он же еще и опять принялся переступать с ноги на ногу, качаясь при этом, как в шторм на палубе!

– Может быть, – согласился Званцев. – Так вот, в этой подворотне стоит машина.

– Очень может быть. Отсюда, знаете ли, не видно.

– Она там стоит. – И Званцев покосился на меня, соображая, неужели я действительно осмелилась съязвить в беседе с представителем угрозыска. Но что еще я могла ему ответить? Я действительно не могла разглядеть машину сквозь стены шестиэтажного дома.

– Это «жигуль», вишневый, – продолжал, помолчав, Званцев. – Может, замечали его там раньше? Нет? Ну, это неважно. Примерно в два часа ночи от него отошел человек, вошел в подъезд напротив, пересек ваш двор и скрылся.

– И это все?

– Все, что мы пока знаем, О том, что он вошел в подъезд, сказала женщина, которая там живет на первом этаже. Она ждала дочь с какого-то праздника, не спала, услышала шаги, выглянула в дверь, мало ли чего, и увидела этого человека. Он вошел с улицы и вышел во двор. Она увидела только его спину, мелькнувшую в дверях. Даже не заметила, во что он был одет. То ли в темную длинную куртку, то ли в пальто. И роста не заметила – там ступеньки, трудно сообразить. Вот… Это все, что мы пока знаем.

– Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Я решительно ничего не видела.

– А ваш муж?

Очень захотелось выставить Званцева из комнаты. На то, чтоб сказать «друг», у него, видимо, ума не хватило.

– Он тоже. Да мы и не могли бы никого увидеть.

– Почему же?

– Потому что у меня, как и у всех нормальных людей, зимой закрыты окна.

– Но ведь стекла-то у вас, надеюсь, прозрачные?

Он еще иронизировал! Но срезала я его красиво.

– Вот именно поэтому. Если из освещенной комнаты ночью выглянуть на темную улицу, то прозрачные окна окажутся зеркалом и вы увидите только собственное отражение.

– Действительно… Но люди часто приоткрывают окна.

– Форточку, хотите вы сказать? Но я не такая высокая, чтобы высунуться в нее без помощи стула. А взгромоздиться в два часа ночи на стул ради того, чтобы высунуться в форточку и полюбоваться пустым двором – понимаете, это несколько странно…

– А приоткрыть окно, чтобы покурить возле него?

– Я не курю, – соврала я.

– Однако же кто-то курил у окна, – Званцев показал на пепельницу с остатками пепла, стоявшую на подоконнике.

– Вынуждена покаяться в небольшом грехе, – ледяным голосом сообщила я. – Мне было лень тащить ночью пепельницу на кухню, к тому же беспокоить соседей не хотелось, и я выбросила окурки в окно. Надеюсь, вы не донесете на меня нашей дворничихе?

– Но неужели вы с мужем хотя бы несколько минут не постояли у окна?

Я не сразу сообразила, при чем тут несуществующий муж. А когда поняла и представила себе, как женщина стоит, прислонившись к плечу своего мужчины, лаская пальцами это литое плечо и прячась за ним от холодной струи воздуха из полуоткрытого окна… Это было невыносимо!

Злость, холодная злость – вот в чем сейчас мое спасение. Только она не даст мне зареветь самым дурацким образом – да еще ткнувшись, быть может, в не менее дурацкую уцененную шубу! Злость и атака!

– По-вашему, у окна можно только курить? – задиристо спросила я. – По-вашему, мужчина и женщина наедине главным образом курят? По-моему, им есть чем занять себя и без никотина. И начинают они с того, что целуют друг друга… Не перебивайте меня, товарищ Званцев, я еще не все сказала, и вам эта информация когда-нибудь в жизни пригодится.

– Но раз вы целовались у приоткрытого окна, то могли хоть что-то видеть? – эта размазня, кажется, стала терять терпение. Он качнулся, на этот раз трижды, и это было скорее уж нервное дерганье.

– Простите, я все-таки закончу свою мысль, – в отличие от Званцева, я умела пользоваться сверхвежливыми формулировками. – Так вот, когда мужчина и женщина целуют друг друга, они обычно закрывают глаза. Даже если в это время за окном происходит что-то уголовное. Надеюсь, вы понимаете, что все претензии в данном случае – к физиологии человеческого организма?

– А вы, надеюсь, понимаете, что такое – дача свидетельских показаний? – как можно строже спросил он.

– Если бы речь шла о свидетельских показаниях! Но я не могу быть свидетелем, потому что ровно никого и ничего не видела в два часа ночи. И мой муж тоже. Странно требовать от человека, чтобы он в два часа ночи торчал у окна и ожидал каких-то событий. Так что моя совесть чиста.

– В таком случае простите, что побеспокоил.

– Мелочи, – сказала я. – Работа у вас такая – людей беспокоить. И больных в том числе. Извините, что ничем не смогла помочь.

С тем я его и выпроводила, держась на стиснутых зубах и сжатых до судороги кулаках.

Вернулась я в комнату с той мыслью, что теперь не только можно, но даже и нужно расслабиться и выплакаться. Я даже села для этого на тахту и устроилась поудобнее. Но что-то совсем не плакалось.

Окаянный Званцев душу-то разбередил, а до спасительного и облегчающего взрыва не довел. Даже на это его бестолковости не хватило. Одно слово – размазня. А ведь должно было произойти что-то такое, чтобы я наконец разревелась и утихомирилась, а все то муторное, что сейчас сидело во мне, выплакалось навсегда.

Что касается Званцева, моя совесть в принципе была чиста.

Я действительно никого не видела из окна в два часа ночи.

Званцева интересовало именно это, и я дала исчерпывающий ответ. Да, окно открывала, вот и след на усыпавшем подоконник снегу. Да, выбрасывала… Да, никого не видела…

А остальное…

Остальное его совершенно не касается.

Остальное – факт моей личной биографии. И ничего больше.

***

Значит, сидела я на тахте и думала, как жить дальше, а в коридоре тем временем застучала палка бабки Межабеле. Сама бабка ходила довольно тихо, но вот палку себе подобрала внушительную. Я подумала, что надо бы выползти на кухню и спросить, чем закончился поход в поликлинику. Все-таки бабка в простудные дни всегда меня отпаивала травами.

Когда я подошла к двери, она без всякого стука резко распахнулась, н я чуть не схлопотала по лбу.

На пороге стояла Кузина.

И я поняла, что выплакаться по сегодняшнему поводу не сумею уже никогда. Более того – я через полчаса буду громко хохотать. А то муторное, от которого я хочу избавиться, застрянет во мне на неопределенное время.

Кузина – моя троюродная сестра. В далеком детстве, обнаружив, что по французской терминологии мы являемся кузинами, мы с ней взяли это словечко на вооружение. И до сих пор не можем от него избавиться. Более того – каждого, с кем Кузина вдруг около полуночи заваливается ко мне в гости, я автоматически называю Кузеном, не очень допытываясь насчет настоящего имени. Кузина смеется. Кузен не возражает, и все довольны.

На сей раз Кузина была одна. Видимо, она вошла вместе с бабкой Межабеле.

– Привет, хвороба! – сказала Кузина. – Чего не звонишь?

Я собралась с силами.

– Поздравь меня! – гордо ответила я. – Наконец-то я вырвалась на свободу.

– Что-то я не припомню, чтобы ты собиралась на свободу, – недоверчиво ответила Кузина. – Ты еще неделю назад была довольна своим положением. А если точнее?

– Тебя интересуют факты?

– Они самые. Потому что твое внутреннее состояние мне уже надоело.

О том, что ее внутреннее состояние надоедало мне уже сто раз, при очередной склоке с очередным Кузеном, она и не задумывалась.

– Погоди, я лягу, накроюсь, и будут тебе факты.

Я так и сделала. Кузина сняла пальто, отмотала шарф, кинула их на стул и села у меня в ногах.

– Значит, так. Вчера приходил Борис. Тут я сделала паузу, потому что не видела достаточного интереса на лице родственницы.

– Ну, пришел Борис и… Он что, прощаться приходил?

– Ты сама знаешь, зачем он приходил! – рассердилась я. Кузина могла быть и поделикатнее. Прощаться! Вот согласись я с ней сейчас, что он приходил прощаться, – и с каким азартом она примется мне объяснять, что он за скотина, не стоящая моего мизинца! А в глубине души, пожалуй, будет убеждена, что все справедливо, сколько же может длиться роман с женатым человеком? А виновата я, что ли, что он женатый?

Конечно, рано или поздно прощаться бы пришлось. Я это знала с самого начала. Но вся вчерашняя катавасия разыгралась совсем не из-за этого. И только теперь я задала себе вопрос – в самом деле, из-за чего же? Ведь никакого веского повода для нее не было!

Я стала соображать, а одновременно мне приходилось излагать Кузине факты.

Факты же были таковы.

Если преступник, за которым гонялся Званцев, пробегал по нашему двору в без пятнадцати два ночи, – а пробежать двор, даже по скользкому снегу, он мог минуты за полторы максимум, – то он мог видеть следующую картину. Одно из немногих освещенных окон распахнулось, и из него вылетели импортный журнал и мужской вязаный жилет. Следующим выпорхнул элегантный пиджак, очень гармонирующий с жилетом. Потом пестрой стайкой – всякая мелочь: пакетик анальгина, коробка сигарет, зажигалка и так далее.

Без десяти два выскочил мужчина в накинутой дубленке – если преступник задержался из любопытства, ожидая, не выкинут ли тем же порядком хозяина пиджака, то он мог видеть, как высокий мужчина в дубленке на голос тело ползает по снегу, собирая свое имущество. Ему удалось подобрать все, потому что свет из окна падал на утоптанную дорожку, а там и валялись вещи, я сама видела это в окно. Он унес всю охапку в дом. А минут через десять вышеуказанный мужчина покинул вышеназванный дом навеки.

Кузина пришла в бешеный восторг. Ей особенно понравилось, что я пошвыряла в окно Борисовы тряпочки без всяких объяснений.

А какие тут могли быть объяснения?

Я сидела в кресле в одном халате и смотрела, как он одевается. Его время истекло, и я знала уже полгода назад, что оно истечет часам к двум. Борис никогда не оставался ночевать. И я не уверена, хотела ли вчера, чтобы он остался. Если бы хотела – тогда другое дело. Тогда – проще.

Странное чувство тревожило меня – обычно я считала, что он одевается быстро, а сегодня видела, что он одевается торопливо. Разница немалая. И еще я думала о том, что в такие минуты мы почему-то всегда молчим, как будто совсем уж нечего сказать друг другу, хотя бы про погоду, про троллейбус, про соседей, ну, я не знаю, про что еще!

– Ты с ума сошла! – тем временем восхищалась Кузина.

– Наверно, – с великолепной гордостью говорила я. – Я вдруг поняла совершенно отчетливо, что если сию же минуту не избавлюсь от этого человека и всех его манаток, я умру или действительно сойду с ума. Понимаешь, самое жуткое было – как методически выбрасывала в окно вещи. И озиралась, не забыла ли чего. Я даже газету выбросила.

– Какую газету? – вытаращив глаза, спросила Кузина, и на ее лице крупными буквами написалась зависть: ах, почему не она так царственно избавляется от надоевшего любовника? Р-раз – и в окошко!

– «Литературную». Он привез ее с собой и положил на пол возле тахты. Наверно, приберег на закуску.

Кузина не поленилась встать и выглянуть в окно.

– Разве что воронам на закуску.

– Тем хуже для ворон!

Кузина выпытывала комические подробности, и я на ходу яростно сочиняла их. Даже хохотала сама при этом.

Но совершенно ничего смешного не было в том, что Борис скучным голосом спросил, где его часы, а я ответила, что на телевизоре, почему-то именно туда я складываю вещи, которые не стоит забывать или терять.

– Ну, когда теперь нагрянешь? – спросила я, пока он застегивал браслет, и удивилась собственному голосу. Обычно я старалась придать этой привычной фразе этакую независимость с оттенком небрежной нежности. Так и получалось. А сегодня в ней прозвучала такая явственная неприязнь, что мне стало не по себе.

– Не знаю, звездочка.

– А если точнее?

– Ну ты же понимаешь…

Разумеется, я понимала, что имею дело с почтенным женатым человеком, на восемь лет старше меня, что я могу себе позволить, чтобы ветер в голове окурки гонял, а у него определенные обязательства и так далее.

Он мне ничего не обещал – это верно, ни разу не заходила речь о браке – это так. Я, со своей стороны, никогда не собиралась привязывать его ребенком. Словом, это был роман, каких я наблюдала вокруг великое множество. Все мои незамужние подруги считали делом чести завести и поддерживать хотя бы такой необременительный роман, без обязательств и прав. Что бы ты, голубушка, ни чувствовала на самом деле к герою этого романа, хотя бы страсть, достойную шекспировской героини, изволь соблюдать правила игры.

Я и соблюдала эти правила, уверенная, что таким самоотречением доказываю себе силу собственной страсти. И, видимо, неплохо доказывала, раз меня хватило на целый год конспирации и полуторачасовых встреч. Впрочем, самоотречение было в чем-то даже удобно – роман оставлял прорву свободного времени, и я тратила его с пользой, сдала кандминимум и готовилась в аспирантуру.

Но тогда, в половине второго ночи, все оказалось не так.

Его любимое, тонкое, умное лицо вдруг показалось мне неприятным. Я поняла, что виноват пульсирующий свет ночника, затевающий самую странную игру теней на лице. Но сознание причины вспыхнуло и исчезло, а ощущение осталось.

И то, как он объяснил свой неожиданный приезд – побегом со второго отделения концерта в оперном театре, завершившего длиннейшее торжественное заседание, – меня не развеселило, и я не подумала, что вот ведь, пользуется каждым удобным случаем, чтобы примчаться ко мне! Наоборот. Я представила себе, что жена спросит его насчет программы концерта, она ведь у него дама светская, посещающая решительно все, на что продаются билеты. И он, привычный к этим стереотипным концертам, назовет ведущую балетную пару театра, трех-четырех оперных солистов, насчет камерного хора скажет, что забыл название, но исполняли что-то средневековое… А потом он заскочил к Колеватову, который по случаю рождения двойни принимает гостей только после полуночи, отдал ему его автопортрет, а заодно выпил чаю.

Кузина хохотала.

– Нет, ты и одежду выбросила? Ой, не могу! Представляю себе! Ты просто ненормальная!

Судя по восторгу в голосе, это был комплимент.

– Не всю, конечно. А носки – выбросила. Они валялись рядом с «Литературкой».

– То-то был бы номер, если бы он не нашел носков!

– Нашел. Этот сукин сын все подобрал.

– Да, он у тебя такой. Аккуратный. Кузина никогда не симпатизировала Борису. И не потому, что женатый. Мы просто кое-что знали о его служебной биографии. Не последнюю роль в ней сыграла выгодная женитьба, после которой Борис, истинная дворняжка среди породистых научных и околонаучных деятелей, вдруг резко пошел в гору.

Это возмущало Кузину. Я сперва старалась этого не замечать и не думать на эту тему.

И то, что Кузина назвала Бориса аккуратным, тоже было издевкой. Борис пользовался любой возможностью, чтобы насвинячить в комнате, все раскидать, обсыпать сигаретным пеплом и облить пивом. Наверно, компенсировал необходимость поддерживать порядок в стерильном доме тестя. Там он явно сдувал пылинки с полированных ножек шкафа.

– Аккуратный, – согласилась я, и мы обменялись понимающими взглядами. – Даже обидно – зря старалась.

– Жаль, что его манатки не нырнули в сугроб и ему не пришлось их оттуда выуживать.

– Насчет сугроба я промахнулась. Сугроб оказался левее. И хватит об этом. Закрыли тему. Мне только одной вещи жалко.

– Зажигалки?

– Ага. Ведь только на прошлой неделе ему подарила.

– Ты спонтанная женщина.

– Если бы я ее просто шваркнула в угол, он бы за ней туда не полез. И можно было бы обратно поменяться со Светкой.

– Как же! – вдруг разозлилась Кузина. – Фиг она тебе обратно поменяется! Надо быть такой балдой, как ты, чтобы за копеечную зажигалку отдать этой жмотине восьмирублевый французский брасматик!

– Зажигалка тоже французская. И деньгами Светка брать не хотела.

– Потому что деньгами красная цена этой дряни – трешка. Та еще оторвила! И ты тоже прелесть. Нашла кому подарки дарить. Он тебе много дарил?

– Духи. Пластинки. Цветы таскал. Летом, когда дешевые.

– Вот разве что духи… Если ты их еще не все на себя вылила, давай махнемся?

– А что ты предлагаешь?

– А что хочешь. Можешь распотрошить всю мою косметичку.

Кузина сделала это предложение грубовато и бесшабашно, но в том-то и заключалась истинная деликатность. Она знала мою натуру. Вполне могло статься, что, невзирая на сегодняшнее самоуверенное «закрыли тему», через месяц я засела бы на подоконнике с флаконом в кулаке, нюхая остатки духов и круглосуточно ожидая телефонного звонка. Я не сомневалась, что а ближайшем будущем из комнаты безвестно исчезнут и пластинки, и глиняный чертик, и фотография Бориса.

Но на предложение насчет духов я сегодня могла ответить просто великолепно.

– Если они тебе нужны, выуживай их из кухонного мусорника!

– Ты мне нравишься! – объявила Кузина, пошла на кухню и выудила-таки флакон из мусорника.

А я думала, как же это оно все так получилось.

Борис ведь не сказал ни одного грубого слова, Впрочем, и ласкового не сказал. Как мне удалось завестись, я не понимала. И что такое было в его взгляде, в повороте головы, в движении губ, от чего я сорвалась с кресла и кинулась распахивать окно, я уже не понимала, К тому же, прежде чем понять, нужно было все вспомнить. А именно этот момент и вывалился у меня из памяти. Я напрочь забыла, какие слова сказала Борису, прежде чем хвататься за жилет, журнал и прочее.

Кузина сдержала слово – вывернула передо мной на стол всю косметичку. И это был подвиг – у всякой уважающей себя женщины в походной косметичке все подобрано по цвету и запаху, и восполнить прореху не так-то просто.

– Оставь, – понимая это, сказала я. – Я тебе дарю эти духи. Мне теперь не до косметики.

– А что еще случилось? – вдруг сообразила Кузина. – Выкладывай. Соседи?

Я не удивилась. Мы с ней чувствовали друг друга. Кузина через весь город уловила мое сегодняшнее состояние и приехала.

– Почище. Угрозыск!

– Ты кого-то пришибла Борисовыми башмаками? – развеселилась Кузина. – Или Бориса в подворотне хватил инфаркт?

Я коротко, но довольно ядовито рассказала ей про визит Званцева.

Кузина возмутилась;

– Посылают же болванов! Трудно, что ли, понять, что женщина на грани истерики?

– С чего ты взяла, что я была на грани истерики?

Это было уже лишнее. При Кузине я всегда держалась стойко, и возможная истерика – не ее ума дело.

– А разве это было не так? Разве ты после того, как твой растреклятый Борис смылся, не уселась на подоконник и не таращилась всю оставшуюся ночь на кавардак во дворе? Ох, попался бы мне этот индюк Званцев! Я бы объяснила ему, кто он такой!

– Ты что, знакома с этим Званцевым? – изумилась я.

– С чего ты взяла?

– А почему ты тогда назвала его индюком?

– Потому что он индюк! – уверенно объявила Кузина.

Неуклюжее, несуразное, взъерошенное, коричневое существо, шагающее враскачку и – я вспомнила совершенно отчетливо – с красным кашне на шее! Это был именно индюк, по всем параметрам – индюк, и оттенок кашне тоже был совершенно индюшачий.

Все-таки мое жизнерадостное вранье дало трещину. Ну, было ночное сидение на подоконнике… Только незачем было Кузине докладывать мне, что она все поняла. Могла бы и дать мне покрасоваться в роли победительницы, с позором изгоняющей сукиного сына.

– А что касается Бориса… – голосом, не предвещающим ничего хорошего, начала Кузина и замолчала.

– Ну?

– Ничего.

Но я чувствовала, что в ней занозой засела какая-то идея, и пока Кузина не реализует ее – не успокоится.

* * *

Прошла зима и наступило лето.

Борис не звонил мне, я не звонила Борису.

Кузина ни слова не сказала о Борисе.

Чертик пропал, пластинки – нет. Наверно, Кузина забыла, какие именно нуждаются в изъятии.

И мне показалось, что, вопреки своим привычкам, все забыла.

Вообще-то, когда Кузина втемяшит себе что-нибудь в голову, лучше ей поперек дороги не становиться. Я несколько раз убеждалась в этом. В свое время Кузина поклялась, что выйдет замуж за сына декана своего факультета. Вся ее группа с замиранием сердца следила за событиями. И Кузина всю ораву пригласила на свадьбу. Правда, из этой затеи ничего путного не получилось. Деканский сын оказался разбалован до крайности. А Кузина не стала корчить из себя золушку.

Теперь она пребывала в свободном поиске. И вела его жестокими средствами. Кандидаты в Кузены отлетали от нее, как теннисные мячики. Ей нужен был, как она объявила, расставшись с деканским сыном, мужчина в доме. Зачем ей мужчина в доме, при наличии хозяйственного папы, моего дядюшки, безропотно выполнявшего все домашние обязанности, она не объясняла.

Кандидаты, способные починить телевизор и самостоятельно внести на четвертый этаж холодильник, отсеивались при первом же посещении выставки или театра. Кузина была решительна и никого не щадила. А любители натюрмортов оказывались, как правило, несостоявшимися художниками и жуткими растяпами.

В результате Кузине пришлось как-то давать показания по делу о попытке самоубийства. Один из растяп, особенно нервный, долго угрожал ей этим деянием, наконец решился, проглотил упаковку таблеток и сам же помчался вызывать «скорую помощь»…

Вот какая у меня имелась Кузина. Я привыкла к ней с детства, я любила ее, я была уверена в ее любви ко мне, но немножко ее побаивалась. Дело в том, что мы с ней были очень похожи – обе блондинки, одного роста, только у меня лицо поострее и телосложением я тоньше. И это бы еще ладно – самая скверность заключалась в сходстве характеров. Я была разве что потише Кузины, больше обращена в себя, меньше – к публике. А за исключением этого… Иногда, глядя на ее эскапады, я с ужасом думала, что в глубине души способна на точно такие же. Кузина невольно провоцировала меня. И, может быть, изгнание Бориса было навеяно какой-то из ее авантюр, о которой она сама благополучно позабыла.

Итак, я понемногу убеждалась, что Кузина занята своими делами и не сует нос в мои.

А мне без Бориса жилось, если подумать, даже неплохо. Я много читала, бывала в компаниях, готовилась в аспирантуру и даже вязала себе свитер. Словом, жизнь продолжалась.

Со свитера-то все и началось.

Я затеяла слишком мудреный узор на груди и постоянно бегала консультироваться к бабке Межабеле.

Семейство бабки, с чадами и домочадцами, занимало в квартире три комнаты. Причем комнаты здоровенные, каждая не меньше двадцати метров. Бабка могла выбрать себе для проживания любую комнату, обосноваться в ней, и все были бы только довольны. Так нет же – видимо, вспомнив свою довоенную молодость, проведенную в прислугах, бабка поселилась в девичьей.

Днем-то она, как правило, хозяйничала в трех комнатах, наводила там порядок и стряпала на все семейство. Ночевать же уходила в конуру площадью в четыре квадратных метра. Такие конурки в приличных квартирах примыкают к кухне и предназначены для несуществующих домработниц. Из-за бабкиной блажи всей квартире негде было держать лыжи и велосипеды.

Но с бабкой Межабеле не спорили. Бывают такие обаятельные старушки, при одном взгляде на которых становится стыдно за то, что ты вообще хранишь в памяти какие-то нехорошие слова. Смотрят эти старушки ясным взглядом, их седые волосы разобраны на прямой пробор и завернуты в такие аккуратненькис узелки. И говорят они негромкими, ласковыми голосами, послушаешь – и хочется стать маленькой внучкой, чтобы тебя такая старушка любила, обихаживала и уму-разуму учила.

Вот такой старушкой и была наша бабка Межабеле. Она могла тихим своим голосочком попросить дворовое пацанье не ломать веточек, потому что куст тоже живой и ему больно, и мальчишки ее слушались, хотя вряд ли верили в древесные способности к переживаниям. Наблюдавшая эту сценку дворничиха, ошалев, назвала бабку колдовкой.

Кроме прочих талантов бабка Межабеле отлично вязала, и я беззастенчиво пользовалась этим.

В девичьей не было видно стен под пучками трав. Бабка была главным квартирным лекарем – сама, правда, ходила в поликлинику, но, наверно, больше ради общения с другими восьмидесятилетними бабками. Кое-какие травы я знала и умела ими пользоваться, но без бабки сюда не лазила.

Бабка усадила меня на низенькую свою кроватку, мы разложили вязание на коленях, и она принялась растолковывать мне мою ошибку. Слово за слово – бабка деликатно заметила, что я хожу скучная и не заварить ли мне какой травки, дабы я повеселела?

И я призналась бабке, что мне действительно тоскливо, что сидит во мне нечто муторное и никуда от него не деться, и что должно произойти что-то этакое, из ряда вон выходящее, дабы я очухалась.

Бабка удивилась.

– Живешь хорошо, родители деньгами помогают, молодая, красивая, ученая – чего же еще не хватает? Жениха? Выйди из дому – вот и встретишь. А ты сидишь, как сова в дупле.

– Я выхожу, бабусь. Как выхожу, так и прихожу. Никто мне не нужен. А мне кажется, что так теперь будет всю жизнь – буду уходить и приходить, и все одна.

– Уж ты одна не останешься, – заверила бабка, – только перебирать меньше надо.

– А любовь? Так и брать без разбора, что подвернется?

– Любовь – она тоже всякая бывает. Вот читала в «приложении» – семидесятилетние объявления дают, мужа или жену хотят встретить? Значит, знают, что могут полюбить человека. Только не так, как любит девочка в четырнадцать, и не так, как любит девушка в восемнадцать, и не так, как в двадцать пять, и не так, как в тридцать. Главное – не засидеться…

– В девках? – усмехнулась я, удивившись тому, что мудрая бабка свернула вдруг на такую банальность.

– Нет, девочка, не засидеться в четырнадцати, не засидеться в восемнадцати, не засидеться в двадцати пяти…

– А я вот засиделась, – пожаловалась я. – Не сумела выдернуть себя – вот и сижу. Только не в восемнадцати или тридцати, а вообще вне времени. Как будто его для меня не существует.

– И чего же ты хочешь?

– Ну, чтобы что-то вдруг случилось… – я поискала понятные бабке слова. – Чтобы какие-то события начались, может, даже опасные, Чтобы я была вынуждена действовать, принимать решения, чтобы мне жить стало интересно.

– Учишься, работаешь, в театры ходишь – разве это тебе неинтересно? Я в молодости ученым завидовала, когда женщина читает книжку и все в ней понимает, или беллетристику…

Я не удивилась иностранному слову в бабкиных устах – она иногда принималась пересказывать сентиментальные романы тридцатых годов, которые почему-то называла «беллетристикой».

– Мне этого мало.

– А если начнутся какие-то чудеса в решете – много не покажется? – усмехнулась бабка.

– Нет! – твердо ответила я.

Бабка встала, вышла на кухню, потрещала над газовой плитой электрической зажигалкой и вернулась.

– Воду поставила, – сообщила она, встала на кроватку и стала перебирать травы на стене, от некоторых пучков отламывая по веточке, разглядывая эти веточки на свет и собирая их в букетик. Тем временем вода закипела. Бабка принесла эмалированную джезву с кипятком и большую глиняную кружку.

– Полдень или полночь, – загадочно сказала она. – Сейчас – полдень. Годится.

Она сунула букетик в кружку и залила его кипятком из джсзвы.

– Прикрой ладонью, – велела мне бабка. Я положила на кружку ладонь и ощутила горячее и влажное.

Бабка тем временем что-то вспоминала.

– Бабусь, жжет! – пожаловалась я, не понимая, к чему все эти манипуляции.

– Так и должно быть.

– Я больше не могу!

– Терпи!

Я потерпела еще несколько минут и отдернула руку:

– Довольно!

– Ага, довольно… Твое слово… Больно… Бабка склонилась над кружкой и забормотала. Поскольку она, приготовляя свои отвары, всегда бормотала, мы к этому привыкли, и я не обратила бы внимания на бабку, если бы не странная процедура с моей рукой. Да и то – я слишком поздно вслушалась и уловила лишь несколько слов.

– …Страшно или больно… …вольно… скажешь – довольно, скажешь – довольно… А затем пошла какая-то неразбериха. Я терпеливо ждала, чем все это кончится. Когда бабка перестала бормотать, вода в кружке почти остыла. Я успела провязать два ряда.

– Выпей, – сказала бабка.

– Зачем?

– Увидишь.

Бабкины травы не раз вылечивали меня. Кто ее, бабку, знает – может, она увидела у меня на лице признаки какой-то зарождающейся хвори? Я, долго не рассуждая, вынула из кружки распаренный букетик и выпила все без остатка.

И в эту минуту задребезжал дверной звонок. Увидев Кузину, я сразу поняла, что она не с пустыми руками. И дело тут вовсе не в ее набитой сумке.

Кузина принесла в клювике идею.

– У меня есть к тебе несколько основополагающих вопросов, – начала она чуть ли не с порога. – И первый из них: когда ты в последний раз видела Бориса?

– Вот именно тогда! – отрубила я. Мы несколько месяцев ни словом о нем не обмолвились. И мне очень не хотелось, чтобы Кузина затеяла о нем разговор. Все-таки во мне еще не было желанного равнодушия, которое бы позволило говорить о нем как о постороннем человеке.

– Больше – ни разу? На улице не встречала? Точно?

– Нет. Точно – не встречала.

– Тогда – слушай, – торжественно начала Кузина. – Только не говори сразу «нет». Я спланировала очень злую шутку. Ты меня знаешь – с хорошими людьми я таких шуток не устраиваю. Он сделал все возможное, чтобы напороться именно на эту шутку. Мы стукнем его по самому больному месту. Чего он, по-твоему, больше всего боится? Ну?

– Вылететь с работы.

– Фиг. Вылететь из семьи! Работу-то ему тесть устроит какую душе угодно… И если над ним нависнет угроза вылететь из семьи, это будет только справедливо. Втерся в доверие, а сам на стороне повадился свинячить!

– Ну и зачем тебе понадобилась его семья?

– Я хочу насмерть перепугать его. Чтобы он несколько месяцев прожил в диком страхе. Понимаешь? В страхе, что все его благополучие вот-вот рухнет.

От этих угроз страшно почему-то стало мне.

– Послушай, а нельзя ли притормозить? В конце концов, формально он ни в чем не виноват. Он ничего мне не обещал. Я сама порвала наши отношения. Пусть уж себе существует! Я на него зла не держу. Он меня решительно ничем не обидел.

– Нет, – объявила Кузина, – если его теперь не щелкнуть по носу, он Бог знает что натворит. Их слишком много развелось, этих обаятельных сволочей, которые выбирают себе новую семью, как дойную корову на базаре. Надо хоть одного проучить. Уж больно ловко он приспособился пользоваться всем, что подворачивается под руку. Тобой вот попользовался. Для разрядки. Еще какой-нибудь юной вороной попользуется. Женой пользуется – для положения в обществе. Видела я позавчера его жену. Показали. Если одним словом – декоративная женщина. Для выездов в высший свет современной науки.

– А хоть дезоксирибонуклеиновая! Хоть фос-форесцирующая! Мне-то что до нее?

– Ты бы теперь помирилась с ним, если бы он позвонил? – в лоб спросила Кузина.

Я задумалась.

Кузина сказала правду о наших с Борисом отношениях. Она говорила эту правду еще тогда, когда я обалдела от его появления на моем горизонте. Но правда мне и тогда и теперь была ни к чему. Мне нужен был Борис, мне тогда нужно было мое чувство к нему. Его жизнь за пределами моей комнаты была какой-то несуществующей. И если бы я теперь, после всего, услышала его голос…

– Ни за что, – уставившись в пол, доложила я.

– Ловлю на слове. А теперь слушай внимательно. Позавчера мне пришел в голову замечательный план. Мы ездили купаться на остров Долес…

– Поближе акватории не нашли?

– Не так уж и далеко. Это на речном трамвайчике от центра целый час трюхать. А от Кенгарагского причала – шесть секунд.

– Плюс сорок минут до Кенгарагса.

– Зануда. Сорок плюс шесть секунд на моторке.

– И откуда же у тебя моторка?

В моем голосе не было удивления. Вот если бы Кузина проехалась по Риге на верблюде – я бы, может, и удивилась…

Выяснилось – очередной Кузен, подцепленный неделю назад, проникся серьезными намерениями и возил Кузину к своим родственникам, обитающим на острове Долес. Двоюродный братец кузена подогнал к Кенгарагскому причалу моторку и переправил их на остров. Там ее ждали все прелести хуторского житья – парное молоко, купание в реке, удивительно чистой по нашим химическим временам, свежевыловленная и немедленно зажаренная рыбка, а также прорва земляники, потому что усадьба родственников стоит в лесу.

Так вот, прогуливаясь по берегу в обществе Кузена и его двоюродного брата. Кузина опознала в человеке с удочкой, сидящем на мостках, Бориса.

Вид у него был совершенно домашний.

У Кузины хватило терпения не будоражить вопросами мужчин, а вернуться домой и осторожно все выпытать у тети Милды – хозяйки усадьбы.

И оказалось, что бабка жены Бориса, маменька его всемогущего тестя, – островитянка.

Кузина предприняла все возможное, чтобы посмотреть на жену Бориса, хотя это практического значения для созревшего плана не имело. На это она убила весь вечер и все утро.

Теперь мне стало понятно, почему я напрасно искала Бориса прошлым летом по выходным в Юрмале и на Видземском взморье. Он хорошо спрятался – тем более, что на острове почти не было телефонов.

Прежде чем приступать непосредственно к плану, Кузина притащила из коридора свою набитую сумку.

– Правда, прелесть? – сказала она, вытаскивая широченное и здорово помятое платье из марлевки. – Тебе пойдет, ты можешь себе позволить складки на бедрах. Берешь?

– Сколько?

– Значит, берешь. Половина дела сделана. Но платье я отдам только в комплекте с купальником.

Странно – вытаскивать купальник она не торопилась.

– Я с ним всю ночь возилась, – сообщила он. – Чего только не перепробовала! Наконец сообразила – поролон! Распорола подушку от кресла, пока эти проклятые концентрические круги вырезала, пока сшила, пока сферу скроила… Жуть! Но получилось!

– Какую еще сферу?..– я знала природную ненависть Кузины к точным наукам. Сфера, да еще концентрические круги – это было почище путешествия на верблюде…

– Вот. Эту!

Я взглянула на купальник и ужаснулась.

– Ни за что и никогда!

– Ты только посмотри, как замечательно!

Кузина вскочила, скинула платье и поверх своего купальника натянула тот, от которого я шарахнулась. Потом подошла к зеркалу и с глубочайшим удовлетворением себя оглядела.

– Все рассчитано по «Справочнику фельдшера»! Более того, не перекошено! Движении не стесняет! А вид – будто на восьмом месяце.

Поролоновое пузо, вшитое изнутри в купальник, действительно торчало, как натуральное.

Я прикинула сроки… Если учесть, что мужчины слабоваты в этой арифметике… Да, вполне бы мог быть и восьмой месяц.

– Можешь извлекать свою сферу обратно, – как можно строже сказала я. – Я на это не подписываюсь.

– А почему, позвольте спросить?

– Это неэтично.

– Ты хочешь сказать, что Борис – образец этичности?

– Зачем же опускаться до его уровня? – Никто и не заставляет. Мы просто проучим его. Это будет довольно злой урок, не более того. Ну?

Покопавшись в глубинах своего подсознания, я обнаружила, что проучить Бориса мне не хочется.

– Тем более, что это могло случиться и на самом деле, – продолжала Кузина. – Насколько я знаю тебя, ты бы не стала избавляться от ребенка.

Я задумалась. С одной стороны, ребенок мне теперь был совершенно ни к чему. С другой – однажды, подозревая это, я удивилась собственной покорности судьбе. Возможно, Кузина была права.

– И ты бы вряд ли обрадовала этой новостью Бориса, – не унималась Кузина. – Скорее всего, ты бы поскорее порвала с ним. Хотя бы от сознания того, что он тебе в этой передряге не помощник. У тебя бы не выдержали нервы – и в одну прекрасную ночь ты бы повыбрасывала все его манатки в окошко без объяснений. Разве не так?

Я обалдела. Все было так…

– Значит, предварительную работу ты уже провела. И если он увидит тебя с пузом, он просто решит, что понял, почему ты его тогда выставила. И придет в ужас.

Он, может, и поймет, да я-то до сих пор не могу понять, почему это получилось. Сама для себя я сформулировала расплывчато: вожжа под хвост попала. Но что это было на самом деле, я не знаю.

– Почему это в ужас?

– Потому что женщина в таком положении непредсказуема. Ты можешь устроить ему в общественном месте скандал. Или заявиться к его жене. Или позвонить на работу.

– Ты в своем уме?

– Но он же не знает, что ты ничего этого не сделаешь? Ты просто прогуляешься перед воротами бабкиной усадьбы на острове. Только это! Ты дашь ему возможность увидеть себя, а остальное он сочинит сам. И чем больше он будет соображать и вычислять, тем ему будет страшнее. Каждую ночь он будет видеть в кошмарном сне твое пузо. Которое, кстати, вполне могло бы состояться, если бы не я.

Что верно, то верно – она снабжала меня соответствующими импортными снадобьями.

– Ну, если только прогуляться… В конце концов, разве я в ответе за чью-то разыгравшуюся фантазию? У порядочного человека возникла бы одна мысль – немедленно зарегистрировать брак. А предвидеть все, что закипит и забулькает в голове у непорядочного человека, я никак не смогу.

– Значит, в эту же пятницу, после работы…

– Погоди, погоди…

– А чего ждать? Плохой погоды? Так ведь через неделю можем и дождаться! В пятницу едем, в воскресенье возвращаемся. Где живет Борис, я знаю. Давай, мерь купальник!

– А если в нем проснется совесть и он позвонит?

– Пошлешь к чертовой бабушке! Уж к дверям роддома-то он с розами не явится!

У затеи с поролоновым пузом немедленно обнаружился крупный недостаток. Погода стояла прекрасная, а я на два дня оказывалась выключена из активной жизни. Купаться, загорать и играть в мяч на восьмом месяце беременности вроде не полагается. Да и как купаться, если проклятое пузо немедленно набрякнет и потянет меня ко дну?

Кузина пообещала, что мы вдвоем сбегаем искупаться ночью, когда все заснут. Тем более, что дом тети Милды стоит на самом берегу протоки между островом и курземским берегом Даугавы.

Не успела я опомниться, как Кузина ловко набросила на меня платье из марлевки, одернула и восхитилась результатом.

– Пузо могло быть и больше, – самокритично заявила она. – Для мужчин полутона не годятся. Им если беременность – так подавай в три обхвата, а то не догадаются.

– Можно нажать на детали, – увлекшись, предложила я, и совершенно напрасно. Кузина изучающе на меня уставилась.

– С волосами что будем делать?

– Ни-че-го! – угрожающе ответила я.

– Ну-ну, зачем же так свирепо? Уж если входить в образ… Все беременные носят плоский хвост сзади. У тебя есть резинка?

С моими волосами плоский хвост не получится. Чтобы они плоско лежали, мне нужно полгода головы не мыть.

– Ничего, мы их смажем репейным маслом, – нашлась Кузина. – Это даже полезно. И у тебя будет совершенно беременный вид.

– А светлые волосы репейным маслом не мажут, – выпалила я в великом перепуге, что вот сейчас Кузина достанет из сумки пузырек и начнет меня поливать – Они от него темнеют. И вообще им только ресницы мажут, чтобы лучше росли.

– Хм… Погоди, есть еще такое средство – бриллиантин. После него голова блестит и гладкая, как полированная.

– По-твоему, я для того делала химию, чтобы ходить, как полированная? – и я решительно принялась стаскивать платье.

Произошла небольшая стычка. Победу одержала я, хотя Кузина и возмущалась, что беременным не до ухода за золотыми кудрями, да еще химического происхождения.

Кудри у меня совсем не золотые. Просто я их мою ромашкой. Более того – они не кудри. Просто я сделала легкую химию, только на концах волос, отчего концы посветлели, и вместе с ромашкой получается неплохой эффект. После мытья накрутить на крупные бигуди – и всю неделю прекрасно держатся. Я с таким трудом нашла нужное сочетание всех этих средств – химии, импортного шампуня, ромашки и бальзама для волос – и не могла позволить Кузине загубить ради ее режиссерских затей мою прическу.

Насчет обуви я с ней согласилась немедленно – только низкие каблуки! Тем более, что они вошли в моду. Но по этому случаю даже из «Детского мира» исчезли годами там пылившиеся трехрублевые сандалеты тридцать шестого размера. Так что если Кузина принесет босоножки без каблука, желательно кремового или цвета слоновой кости, я беру их сразу. Кузина горько вздохнула.

Покончив с деталями, мы стали считать варианты. Уж если затевать такую авантюру, так нужно быть готовыми к любому повороту событий.

Кузина заставила меня вспомнить все подробности мартовской ночи и все те слова, какие мы с Борисом сказали друг другу. И мы действительно обнаружили в моих воплях кое-какие двусмысленные закавыки.

– Хватит, – подвела я итог. – А то примусь сочинять, чего не было. Ты же пойми, что я тогда была немножко сумасшедшая. Да и утром тоже… Черт бы побрал этого индюка Званцева! Чуть при нем не разревелась!

– Ничего, и до индюка доберемся! – лихо пообещала Кузина. – Будет знать, как доводить свидетелей до истерики!

В пятницу, в половине восьмого, мы встретились на причале.

Я была в полной боевой готовности – никакого грима, волосы стянуты в хвост на затылке, осанка отрепетирована. Если учесть, что я, не желая травмировать соседей, переодевалась впопыхах в общественном туалете, результат получился неплохой. Одно выдавало меня – босоножки на шпильках. Но кто станет смотреть на ноги беременной женщины?

Во всяком случае, со стороны Кузена такого взгляда не было.

– Айвар – Лита, – представила нас друг другу Кузина.

Айвар был вполне в ее вкусе – большой и красивый.

– Я буду звать вас Кузеном, – предупредила я. – Я так привыкла.

Айвар согласно заулыбался, купил билеты, и мы взошли на борт кораблика.

Главное было – не забыть откликаться на «Литу».

Кузина издевается над моим именем, как хочет. В латышских компаниях делает из меня Литу, в русских – Лильку, потому что родители в свое время догадались – назвали меня импортным именем «Лолита». При той пестроте, которая творится сейчас в латышской ономастике, имя еще ничего, скромное. Могли ведь и Винифредой назвать, если не Индирой.

Кузен встретил кого-то вз знакомых островитян и оставил нас вдвоем. Кузина немедленно потащила меня на нос, чтобы посмотреть на строящуюся телебашню. Если она эту телебашню вблизи не увидит, то ей, видите ли, и жизнь не в жизнь…

– Ты как знаешь, – сказала я, – а я в салон пойду. Здесь же кошмарно дует.

– Перетерпишь, – ответила Кузина. – Беременные женщины по стоячим трапам не лазят.

– Беременные женщины на ветру тоже не сидят.

– Беременные – не сидят, – согласилась хитрая Кузина, но, заметив приближение Кузена, добавила, что свалиться с лестницы для беременной страшнее, чем полчаса посидеть на свежем воздухе.

И она усадила меня на самом носу, лицемерно мотивируя это тем, что на носу якобы качка не так заметка. Мореходные познания Кузины, называвшей лестницу трапом и пассажирский салон каютой, привели Кузена в такой восторг, что он и не задумался, какая может быть качка в абсолютно безветренную погоду.

Зато задумалась я – почему это мужчины так любят, когда женщины говорят заведомые глупости? Хотят хоть по контрасту выглядеть умнее, что ли?

Кузина договорилась даже до бейдевинда и галсов, не имевших к речному трамвайчику ни малейшего отношения. Мне очень хотелось встрять и напомнить ей, что здесь не яхта, но портить игру Кузины я не хотела. Кто ее знает, а вдруг ее судьба – именно этот Кузен?

Время от времени Кузина поглядывала на меня весьма лукаво, и я понимала, что это значит. Держись, говорила взглядом Кузина, не пройдет и суток, как мы проучим твоего разлюбезного Бориса, а потом и до индюка Званцева доберемся!

Пока трамвайчик огибал Заячий остров, пассажиры устраивались с удобствами. Одни вылезали из салонов на палубы, другие – наоборот, прятались от ветра в салоны.

Один такой любитель свежего воздуха сел со мной рядом. Я аккуратно подвинулась, чтобы ему не моститься на самом краю.

Так бы мне и сидеть, повернувшись к нему боком, а к Кузине и Кузену лицом, но я почувствовала, что он переменил позу. Судя по движению, он повернулся ко мне. Видимо, его заинтересовало мое лицо, потому что о фигуре сегодня не могло быть и речи.

Наши бедра соприкасались, и мне это все не очень понравилось. Я решила, что надо повернуться к нему и так на него посмотреть, чтобы он сразу понял свое место.

Воспользовавшись тем, что Кузина показывала Кузену чью-то фотографию, я повернулась.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте… – машинально ответила я.

Мне показалось, что я его узнала. Но поручиться я не могла. Если это был тот, кого я заподозрила, то он здорово похудел. А другой кандидатуры в памяти не всплывало.

Я отчетливо помнила разве что желтую рубашку с закатанными рукавами, которую тот, подозреваемый, носил прошлым летом. Рубашка – вот она, рукава закатаны… Сумка через плечо… Мне показалось, что я и сумку вспоминаю.

Кузен и Кузина повернулись к нам.

– Вот, – сказала я. – Знакомого встретила. Бывают же такие совпадения. Столько времени не видеться – и встретиться посреди реки.

– Олег, – представился он, встал и качнулся вперед, наподобие поклона. И тут я его узнала!

* * *

Я окаменела.

Сейчас Кузина что-нибудь брякнет, он назовет в ответ свою фамилию и должность, припомнит обстоятельства нашего с ним знакомства… А судя по влюбленному взору Кузена, он поддержит любое начинание Кузины, даже публичную склоку с представителем угрозыска. И что тогда будет!..

– Как хорошо, что я вас встретила! – стремительно заговорила я, всячески изображая на физиономии восторг от встречи. – Это просто замечательно! Я вас как раз недавно вспоминала! Ну, что у вас нового?

Если бы Званцев знал, каким именно словами я его вспоминала!.. Но я же не соврала, факт воспоминания действительно имел место. Я глядела ему в глаза, не краснея.

Мой восторг явно показался Кузине подозрительным. Надо было смываться.

Я встала и, продолжая говорить крайне неожиданные для Званцева любезные слова, жестом предложила ему следовать за собой – подальше от взрывоопасной Кузины.

– Что нового? – с опаской переспросил он.

– По работе, я имею в виду.

– Вас тут не продует? – со своей обычной ловкостью переменил тему разговора Званцев. Я обрадовалась.

– Давайте пойдем на корму! Там ветер не так чувствуется.

Званцев решительно не понимал, зачем нам вместе идти на корму, и это было написано крупными буквами на его асимметричной физиономии.

Пока Кузина не сообразила, в чем дело, я устремилась к проходу между палубами. У него не было выбора – он пошел следом. Догонять нас не стали. Тем более, что слева по борту проплывала телебашня, и Кузен принялся что-то рассказывать о ней Кузине.

Итак, мы оказались вместе на кормовой палубе. И говорить нам, собственно, было не о чем. Да и молчать – тоже.

Телебашня уплывала. Кораблик резво пыхтел мимо зеленого берега и детей, играющих на янтарном мелководье.

– Ну, как продвигается ваше расследование? – наконец нашла я тему.

– Пока – не очень, – признался Званцев.

– А в чем там, собственно, было дело? Ведь теперь-то уже можно рассказать?

– Дело неприятное.

– А все-таки? Интересно же, ради чего вы с семи утра переполошили весь квартал! Хоть из меня не получился свидетель, ко все-таки? Других толковых свидетелей, кроме той женщины с первого этажа, вы не нашли?

– Вы, наверно, любите читать детективы? – осведомился Званцев. И сделал это довольно высокомерно.

– В качестве психологического практикума, – надменно отвечала я, – и не более того. В этом смысле лучше всего – старый, добрый, классический английский детектив, единство места, времени и действия. И интеллект следователя сомнению не подлежит. Все подозреваемые связаны разнообразными узами. На каждого потенциального убийцу – по главе. К трупу, найденному на первой странице, прибавляется еще два-три. Следователь, пойдя по ложному следу, вовремя спохватывается. Всплывают роковые фамильные тайны. Главное – не влюбиться в следователя и удержаться от заглядывания в последние страницы, где через два дня после преступления разоблачают убийцу и быстренько докладывают читателю мотивы преступления.

Ни одного укола Званцев не понял.

– Ваша правда, – согласился он. – Только у нас, к сожалению, нет этих последних страниц. А то бы мы туда заглянули.

– Значит, это дело все еще висит на вас?

– Ну, висит.

– И что же такое спер человек в темной куртке из «жигуленка» в подворотне?

Званцев как-то загадочно посмотрел на меня.

– У вас не очень четкое представление о сфере действий угрозыска. Я – именно оттуда.

– Ну и что? – как можно безмятежнее спросила я.

– Ничего, Просто поиск воришек не входит в наши функции.

Когда Званцев говорил казенным языком, он делался невыносим. Я заметила это еще тогда, утром.

– Вы хотите сказать, что в подворотне произошло убийство?

– Странная у вас тяга к убийствам, – ехидно заметил Званцев. – Но на сей раз вы, к сожалению, правы. Тогда, ночью, действительно произошло убийство. И если бы вы выглянули в окно, то увидели бы живого, настоящего преступника.

– В моем районе убийство, и соседки ничего не знают?

– Убитый не был жителем вашего района. Видимо, у него здесь были какие-то дела, и он несколько раз оставлял в подворотне машину. Ее и запомнили.

– Но почему же соседки не в курсе?

– Да потому, что на машину с покойником наткнулся наш же сотрудник. Он возвращался домой, и ему показалось странным, что в машине сидит человек. Как вы понимаете, он не стал устраивать в пять утра пресс-конференцию для бабок.

– Он что – мертвый там сидел? – ужаснулась я.

– А не вредно вам сейчас выслушивать такие подробности?

– Наверно, вредно… – опомнилась я.

– Ну, так обойдемся без них.

Мы помолчали, Я осторожно разглядывала Званцева. Этому человеку были противопоказаны меховые шапки – у него и так была большая голова, а еще в шапке – один к одному гриб-боровик. И будь я, ну, не женой, сестрой или тетей Званцева, я бы уж добилась, чтобы он отрастил усы и бороду, если только там у них, в угрозыске, эта роскошь не запрещается. Усы бы выровняли ему линию губ, а борода скрыла асимметричность подбородка. И был бы мужик – ничего себе.

– А какие еще подробности вы можете сообщить? – спросила я. – Сборник голландских детективов а забыла дома, а хочется чего-нибудь этакого. Может, я вам прямо здесь, на палубе, методом дедукции все разгадаю?

Званцев усмехнулся.

– Попробуйте. Спасибо скажем.

– Ну?

– Ну, вот вам первая зацепка. Убитый попутан на контрабанде. Года два назад он проходил свидетелем по одному мерзкому делу. Проходил-то свидетелем, хотя было ясно, что и он руку приложил. А доказательств – никаких. Так и остался свидетелем.

– А что за дело?

– Морячки наладились видеокассеты в спасательных поясах провозить. Сами понимаете, какие там были художества. После того суда он вроде притих. С судна его не сняли. И вот – финал. Вряд ли его достали из-за тех поганых кассет. Значит, чего-то новенького натворил.

– Ну, а если бы нашелся человек, который видел его в нашем дворе? Сверху ведь все равно не разобрать ни лица, ни одежки. Темное пятно – и все тут.

– Вели вы помните, снег тогда был утоптанный и следов на нем видно не было. От той двери – штук пять тропинок. И по всем по ним пробежались те, кто работает в первую смену И торопится на первый трамвай и первый троллейбус. Все эти пять тропинок ведут на разные улицы. Узнать бы, по какой тропинке точно уходил этот гад, – уже ниточка. Но этот путь завел, как вы понимаете, в тупик. Пришлось идти другими путями.

– Какими?

– А об этом мы поговорим в другой раз.

Я сердито фыркнула – можно подумать, что он предвидится в ближайшие сорок лет, этот самый второй раз! Нельзя выдавать служебную тайну – так бы и говорил. Изумительно, поразительно, дико, но он понял, о чем я подумала.

– Извините, – сказал он. – Я не так выразился, извините.

И я уставилась на него, как баран на новые ворота.

Человек, который в такой ситуации извиняется, стоит того, чтобы к нему приглядеться повнимательнее. И, главное, я могу проявлять сколько угодно любопытства – мое драгоценное пузо снимает с меня все матримониальные подозрения.

– Ерунда, – ответила я наконец. – Просто я была слишком настырной. Но вернемся к нашей игре. Что можно извлечь из первой зацепки? Это мог сделать или человек, вместе с которым тот, ну, который в машине занимался контрабандой, или сухопутный человек, который у него эту контрабанду покупал. В первом случае вы бы уже давно нашли убийцу. Насколько я знаю моряков, они не любят менять экипажи. У него на том судне, видимо, уже все было схвачено и максимально приспособлено для провозки контрабанды. Значит, этот кто-то с его судна. Так?

– Ну?

– А раз вы их всех проверили и у всех оказалось алиби, то этот человек – не с судна. У меня есть еще один довод.

– Какой?

– Вы заметили, надеюсь, что наш квартал расположен на отшибе. Никаких кабаков, один винно-водочный магазин и тот в семь закрывается. А водкой у нас в подворотне не спекулируют, это я знаю совершенно точно.

– Почему?

– Потому что спекулировала девятая квартира, и ее живо прикрыли, а клиентура с перепугу разбежалась. Значит, моряку в наших краях в общем-то делать нечего, разве только у него здесь семья живет или родственники. А тот, который в машине, насколько я понимаю, совсем не там живет?

– Ну, не там.

– Он приезжал к кому-то на рандеву, а этот кто-то хорошо знает наши проходные дворы. Человек, бывающий в Риге три раза в год, ночью по проходным дворам шнырять не будет. Он свое время потратит иначе.

Званцев опять усмехнулся, и я поняла, что чего-то загнула со своими умозаключениями.

– Одним словом, я убеждена, что убийство совершил не моряк, а скупщик контрабанды.

– Это было бы неплохо… – сказал Званцев. – Перебрать всех владельцев видеоаппаратуры, а их в городе не так уж много, выйти на тех, кто знал покойника, пошарить в их окружении – делов-то… И более того – могу вам доложить, что это уже сделано.

– И никаких результатов?

– Никаких, а вот вам вторая зацепка. На полу в машине был обнаружен серебряный лат. Знаете, что это такое?

– У меня дома их несколько. Хочу заказать кольцо и сережки, только вот фасон еще не придумала.

– Если бы вы плавали с аквалангом… – загадочно произнес Званцев.

– Нетрудно найти аквалангиста. И что дальше?

– Я бы показал вам одно место, где на дне лежат залежи серебра. И все – латы, хотя попадаются, видимо, и золотые монеты. Не удивляйтесь. Моряки часто пытаются протащить серебро за границу. А в случае тревоги – за борт его!

– Видимо, тот, в машине, целую контрабандную индустрию завел, – сообразила я, – Возил товар в оба направления.

– Похоже на то, – согласился Званцев. – И если вы скажете, что одним из мотивов убийства было несогласие насчет оплаты труда, я с вами спорить не буду. Ну, и что же подсказывает дальше старый, добрый, классический английский детектив?

– Шерше ля фам, – немедленно ответила я. – Только это!

– Ну, это уже по-французски… – и Званцев задумался. Он думал так долго, что я поняла – пора менять тему.

– А вы далеко собрались? – спросила я.

– На Долес, а вы?

– И я на Долес.

Его лицо совершенно не изменилось, и все же я поймала во взгляде что-то такое, такое… как будто ему было неприятно, что я собралась на тот же самый остров.

– У вас там друзья? Родственники? – спросила я, и, право, в этом не было ничего бестактного, потому что если человек плывет на остров последним рейсом – значит, рассчитывает там заночевать. А гостиницу на острове пока что не построили.

– Я в музей еду, – сказал Званцев. – Там музей замечательный, исторический, и в нем устраивают выставки. Бывшая усадьба баронская, такой беленький особнячок с башенкой. Невеста у меня там. Практику проходит. Она у меня на историческом учится. Так что, вернее сказать, не в музей, а к невесте.

– А я к родственникам, – ответила я на его вопросительный взгляд, и это, как многое из сказанного мной в жизни, похожего на вранье, враньем не было. Я действительно ехала к родственникам, только не к своим, а Кузена.

– Хорошо устроились ваши родственники, – заметил Званцев. – Я бродил по острову – что ни усадьба, то целое королевство. И коровы там, и овцы, и куры, и все, что угодно.

– Да, народ там хозяйственный, – неопределенно ответила я. Углубляться в эту тему было опасно, потому что я совершенно не знала острова, а Званцев, наверно, излазил его вдоль и поперек. Он-то сразу нашел бы его на карте, не то что я, забравшаяся вчера в поисках по карте аж в Болдераю.

И тут возникли Кузина и Кузен – с явным намерением познакомиться наконец со Званцевым.

– А вот и мои, – бодро сообщила я. – Ну, спасибо за компанию, и успехов вам в вашем деле. Жаль, что я ничем не смогла вам помочь.

– Самому жаль, – вежливо ответил Званцев. – Всего хорошего.

Я решительно устремилась к Кузине и Кузену.

Затеяв шумный разговор, тормоша то его, то ее, я отвлекла их внимание от Званцева и потащила обратно на переднюю палубу.

Справа по борту подплывали многоэтажки Кенгарагса, от которых до острова было, как обещала Кузина, шесть секунд.

* * *

От долесской пристани к берегу шли длинные и шаткие мостки, по которым нужно было протискиваться мимо очереди на обратный рейс. А поскольку это был последний рейс, то и очередь образовалась во всю длину мостков. Кузина не отказала себе в удовольствии – вела меня по этим мосткам с китайскими церемониями, заставляя Кузена прокладывать дорогу. Кузен так ловко ей подыгрывал, что я забеспокоилась – а не заложила ли меня Кузина? Но вроде нет – нарочно бы у него так не получилось. Кузен – натура цельная и вряд ли пригодная для актерских перевоплощений.

От пристани мы круто повернули направо, дорога вывела к полям и огородам, потянулась параллельно берегу и довела до леса. На опушке торчал указатель со стрелкой в сторону музея.

Мы пошли дальше, и следующий поворот был наш.

Когда мы углубились в лес, я опять забеспокоилась – а добредем ли мы сегодня вообще до усадьбы. На обочинах начиналась земляника. Даже не отходя от тропы, можно было пастись на четвереньках, собирая ее ртом. А Кузен еще сообщил, что бабки, которые прибывают сюда первым рейсом с пластмассовыми ведрами, знают тайные места, где ведро можно наполнить за час. Я не могла себе представить, чтобы земляника росла еще гуще. Кузина вовремя заметила, что мое поролоновое пузо подозрительно сплющивается, когда я ползаю по обочине. Да и ползала я чересчур резво. Пришлось оторваться от земляники. Впрочем, Кузен пообещал, что утром он покажет Кузине отличное местечко, и она соберет мне ягод – полутора литров хватит?

Мы подошли к усадьбе.

Она стояла на самом берегу. Когда мы с Кузиной обошли ее, я удивилась, как это дом не сполз по крутому склону к узкой полоске каменистого пляжа вдоль протоки.

Протока была неширокой, по моим соображениям метров в полтораста, а на равнинном курземском берегу до самого неба тянулись луга.

– Видишь серый дом? С двумя окнами? – показала налево Кузина.

– Ну?

– А за ним дом, окруженный забором?

– Ну?

– А за ним мостки?

– Ну?

– А дальше – дом с лестницей?

Я вгляделась. Деревянная лестница спускалась по крутому берегу от калитки прямо к воде.

Кузина подозрительно молчала.

– Этот? – поняла я.

– Ну!

Склон по обе стороны лестницы зарос непроходимым кустарником. Заросли сирени спрятали стены дома, виднелась только крыша. Стало быть, под этой крышей сейчас находился Борис, которого я не видела целую вечность.

Нас позвали ужинать.

Было уже довольно поздно. Во-первых, выяснилось, что мы ползали по обочинам до половины десятого. Во-вторых, имела место церемония знакомства. Кузина уже вовсю называла хозяйку дома тетей Милдой. Пришлось и мне произвести ее в тети. Из прочих новоприобретенных родственников были – двоюродный братик Кузена, а тети-Милдин сынок, Эдвин; сестричка Эдвина, а тсти-Милдина дочка Валия, муж Валии и трое еесыновей.

Пока тетя Милда показывала мне усадьбу – стукнуло уже десять. Пока мы с Кузиной восхищались точеной мордочкой и томными глазами коровы… Пока Валия уложила детишек… Пока чего-то доделывали на кухне… Время летело с непостижимой скоростью.

За стол мы сели без хозяина. Дядя Вернер пошел к соседям за каким-то техническим причиндалом. Мог бы и на велосипеде съездить, быстрее обернулся бы, как заметила тетя Милда, но решил, наверно, отдохнуть от шума. Когда весь день по двору носятся трое мелких, да еще к ним в гости приходят пятеро соседских, и в игры вовлекаются собаки, начинаешь мечтать о том, чтобы зацементировать собственные уши.

Стало быть, кормили нас на свежем воздухе сытным деревенским ужином, и разговор потек весьма бытовой и практический – о работе, хозяйстве, месячных окладах. Женщины, видя, что у меня на руке нет обручального кольца, обошли проблему моего семейного положения стороной, и слава Богу – я могла завраться самым диким образом.

Встал вопрос о ночлеге.

Я хотела было лечь с Кузиной – все-таки пузатый купальник неплохо было бы на ночь снять, а сделать это при ком-то другом я не могу.

Кузина тоже просилась ко мне. Но тетя Милда решила иначе.

– Тебе вообще надо спать одной. Что за глупости – с сестричкой! Девчонки спят беспокойно, еще брыкнет тебя в живот – не обрадуешься! Ляжешь в бабкиной комнате одна. Бабку мы в больницу отвезли, комната пустая.

Остальных она распределила по постелям стремительно и беспрекословно.

Валия, Кузина и я вошли в дом.

Валия не была островитянкой, жила и работала в Риге, но на выходные приезжала только сюда, а мальчишки вообще летом отсюда не выезжали. Правда, несколько дичали от босоногого образа жизни, но зато зимой не сопливились. Так что Валия была совершенно довольна жизнью. И ее супруг здесь прижился, в отпуск только сюда ездит, с тещей и тестем ладит прекрасно.

А на старости лет мечтает вообще сюда переселится.

Мы с Кузиной умилялись этой идиллии, по временам поглядывая друг на дружку. Чего-чего, а идиллий в нашей жизни не было и не предвиделось.

Разговор шел бестолково-оживленный, самый что ни на есть женский разговор, когда все вперемешку: мужские портки и ребячьи синяки, тушь для ресниц и соседкин ухажер. Идиллия для нас с Кузиной была слишком приземленной, и потому разговор журчал без всяких подводных камней, и приятная усталость наполняла душу и тело, и уже мечталось о накрахмаленных простынях.

– Валия! – позвала в окно тетя Милда. – Беги на кухню, пожарь большую яичницу! С отцом гости пришли.

Надо было видеть эту яичницу! Мы с Кузиной предложили свои кулинарные услуги, но Валия сказала, что большая яичница – ее фирменное блюдо. Она взяла сковородку размером с велосипедное колесо, нарезала сало кусками со спичечный коробок и обжарила его на этой потрясающей сковородке, приговаривая при этом, что мужчины всяких тонкостей и изысканностей все равно не понимают. Она высыпала на сковородку полкастрюли оставшейся от обеда молодой вареной картошки, а когда картошка зарумянилась, вылила на нее штук пятнадцать яиц. Я захотела поднять сковородку с готовой яичницей, но Валия не позволила – слишком тяжело для меня. И она сама понесла сковородку во двор, где за наскоро убранным деревянным столом уже сидела вторая команда голодных во главе с дядей Вернером. А мы с Кузиной пошли следом, потому что надо же было предъявить меня хозяину дома.

За столом сидели шестеро. Двое были – дядя Вернер и Эдвин. Четверых я не знала. Айвар, муж Валии, и тетя Милда пошли в дом.

Я поздоровалась за руку с одним лишь дядей Вернером, да и то смотрела в этот миг не на него.

Один из тех четверых был вылитый Михаил Боярский. Та же прядь до бровей, тот же длинный нос и те же великолепные усы. А Боярского мы с Кузиной не можем спокойно видать. Понимаем, что это просто смешно, и сами на все лады над своей страстью издеваемся, а никуда от нее деться не можем. Видимо, это просто наш тип мужчины – раз мы блондинки, то подавай нам вороного, а раз мы по крайней мере наполовину северянки, то подавай нам нечто гасконско-испанско-темпераментное.

Кузина тоже заметила это сходство. Я видела, как она поглядела на вылитого Боярского.

Я была вне игры. И все же страшно захотела, чтобы Кузен немедленно позвал Кузину куда-нибудь погулять.

– Подсаживайтесь, – сказал нам дядя. – Мы тут, правда, не чай пьем, но если не откажетесь от пива…

– Она откажется, – сказала про меня Кузина, – а я попробую. Домашнее? Пиво в здоровенной канистре стояло у ножки стола.

– Поди теперь свари домашнее, – проворчал дядя. – Из деревни. Там у них колхозная образцово-показательная корчма для иностранных туристов. Аборигенам тоже перепадает.

– И копченые куры по десятке, – добавил Эдвин.

Тетя Милда встряла в разговор из окошка и произнесла речь о пользе домашней коптильни. Смысл речи сводился к тому, что если придется этой осенью какое событие отмечать, то и за пивом, и за курятиной надо будет ехать к черту на рога.

Это был недвусмысленный намек на Кузена и Кузину. Моя родственница, видно, ковала железо, пока горячо. Но поскольку за ней числился случай побега чуть ли не из-под венца, я не стала преждевременно за нее радоваться.

Мужчины заспорили об устройстве коптильни и даже принялись пальцами рисовать на столе канаву, бочки и прочие ее элементы.

Яичницы на сковородке уже не было. Ни кусочка.

– Дамы позволят курить? – спросил один из гостей.

– Дамам вредно… – начала было Кузина, но эта игра мне уже поднадоела.

– Дамы позволят, – решительно сказала я.

Вылитый Боярский достал пачку сигарет. Сидевший рядом с ним дядя потянулся за лежавшей на столе зажигалкой. Он щелкнул, мужчины прикурили, а зажигалку дядя положил на прежнее место.

Я бы не обратила на нее внимание, если бы не эта вытянутая на всю длину рука. Она невольно привлекала внимание к той точке, куда нацелено движение.

Это была обычная по форме заграничная зажигалка. Вся изюминка заключалась в том, что резервуар для горючего был оклеен цветной фотографией под прозрачной пленкой. На фотографии были пейзаж и две полуголые велосипедистки.

Зажигалка лежала между тарелками, и никто, кроме меня, больше не интересовался ею. Я осторожно взяла ее и вдруг перестала слышать разговор за столом.

Колено и бедро одной велосипедистки были помечены ожогом. Он мог произойти от не-потушенной сигареты. Прозрачная пленка расплавилась, и бумага под ней чуть-чуть обуглилась.

Если бы не этот ожог, черта с два бы мне удалось выменять зажигалку у прижимистой Светки, чтобы подарить Борису…

* * *

Итак, зажигалка, улетевшая в зимнюю ночь ко всем чертям, в сугробы, лежала сейчас на моей ладони, и я чувствовала, что мою физиономию что-то изнутри поворачивает набекрень, перекашивает гримасой крайнего изумления.

Стало быть, Борис не подобрал ее? Вещица крошечная, вполне мог не заметить. Значит, кто-то подобрал ее утром? Но я же сидела на подоконнике? Я видела, как проносились по дорожке заспанные люди, и никто из них не нагнулся.

Потом по двору бегал Званцев, но тогда я уже вырубилась. Может, их там даже много бегало… Они бы живо прихватили зажигалку как вещественное доказательство, и сейчас она пылилась бы в каком-нибудь ихнем шкафу, а не болталась бы на острове Долес.

Было только несколько минут, в течение которых зажигалка могла исчезнуть из-под окна. Это – между вышвыриванием Борисовых манаток и его ползанием под окном. Но об этом-то и подумать было страшно.

Ведь существовал, черт возьми, человек, который примерно в это время пробежал по двору. Или прошел быстрым шагом – по нашим дорожкам не очень-то разбежишься, надо внимательно смотреть под ноги. Этот человек в зги самые минуты мог увидеть блестящее, наклониться, вглядеться в декольте велосипедистки, ухмыльнуться, сунуть зажигалку в карман и удалиться туда, где его до сих пор отыскать не могут.

Значит, один из присутствующих – он?

И тут я впервые в жизни почувствовала шевеление волос на голове. Они, убранные в хвост, норовили выпрямиться, и в результате сопротивления резинки волосы рассвирепели, более того – разгорячились в прямом смысле этого слова. Температура моего скальпа была никак не меньше сорока.

За столом – шестеро.

Это не дядя Вернер, хотя физиономия у дяди та еще. Из всех присутствующих он больше всего похож на грабителя-профессионала. Но дяде незачем, однажды взяв свою зажигалку в руки, тянуться через весь стол, чтобы положить ее подальше от себя.

Это может быть Эдвин. Он еще мальчишка, но эти теперешние мальчишки на все способны. Только недоставало, чтобы это оказался Эдвин.

Кто-то из гостей….

Вылитый Боярский отпадает, и слава Богу! Он сидит рядом с дядей. Будь это его зажигалка, дядя бы так не вытягивался.

Маленький брюнет с бобровой сединой. Дядя положил зажигалку почти напротив него. Но это еще ничего не доказывает, потому что рядом с его соседом – лысым, но зато при бакенбардах – две тарелки и полная пепельница. Не класть же зажигалку в объедки!

Тарелки – слева. Справа – сверток. Вот если бы дядя положил зажигалку на сверток, это бы точно означало, что она принадлежит лысому. Чушь! Никто не станет водружать зажигалку на сверток, когда на столе есть свободное место.

Равным образом хозяином зажигалки может оказаться блондин с арапским загаром.

Все эти соображения возникли в моей сорокаградусной голове с сумасшедшей скоростью, Немногим медленнее я обежала взглядом четыре подозрительных лица, но ни на одном из них не было написано крупными буквами: «3ажигалка – моя!» Все курили – стало быть, все могли иметь при себе зажигалки.

Слух мой опять включился – как раз посередине очередного монолога Кузины. Она закатывала длиннейшие монологи в любом обществе и на любую тему и добивалась того, чтобы ее слушали.

Впервые в жизни от монолога была зримая польза – увлекшись. Кузина не обратила внимания на зажигалку. А эту штуковину она знает не хуже меня. Я вспомнила, как она тыкала наманикюренным лиловым ногтем в ожог и костерила Светку. И трудно представить даже, что произойдет, если Кузина узнает зажигалку.

Прикрыв ееладонью, я вслушалась в монолог. Кузина толковала о том, в чем она разбиралась примерно так же, как в мореходном деле, – о сортах, видах и типах домашнего пива…

Тут я сообразила, что могу определить хозяина зажигалки без заумных выкладок. Просто возьму и спрошу – чья такая прелестная штучка? Ведь имеет же право женщина быть любопытной!

Но для этого нужно было хоть на две минуты сплавить Кузину. А лучше – на пять.

Моя сумка с вещами стояла в средней комнате дома. Я стала соображать, что бы мне теперь могло срочно понадобиться. Остановилась на кофте. Хотя вечер был теплый, но мы, беременные, народ капризный, холодно – и точка.

Я и объявила, что мне теперь простужаться – хуже смерти, так что пусть милая сестричка сбегает за кофточкой, мне что-то не по себе.

Кузина сорвалась и ускакала.

Я заторопилась и все испортила.

Мне нужно было задать вопрос ни к селу ни к городу, чисто по-женски! Мне бы ответили автоматически, и разговор потек дальше. Но у меня не было времени сообразить это. Я потратила драгоценные секунды на совершенно нелепый обходной маневр.

Я взяла и поинтересовалась, откуда такие зажигалки привозят, как будто сама этого не знала.

– А их отовсюду привозят, – ответил мне дядя. – Главным образом, из Гонконга, я думаю. В этом чертовом Гонконге научились гнать такую фирму – от настоящей не отличишь. Когда я плавал, слово «Париж» означало именно Париж, а теперь – поди разбери.

– Они пишут «Париж» слишком большими буквами, – усмехнулся вылитый Боярский. И они заговорили о каких-то рейсах с заходами, бонах, боннике и радиоаппаратуре.

Я своими руками столкнула разговор на неверный путь, а драгоценные секунды убегали!

– Почему у нас не делают таких штучек? – опять встряла я в мужской разговор. – Почему в каком-то Гонконге могут, а у нас – никак?

Такие маневры нельзя проделывать с грацией слона в посудной лавке. Я поняла это, когда Эдвин спросил;

– А тебе очень нравится эта зажигалка?

– Платонически, я ведь не курю, – поняв, к чему он клонит, я в ужасе поспешила отречься от проклятой безделушки. Если он примется дарить мне зажигалку, значит, хозяин… Бр-р!

– Но мы же видим, что нравится! – ввязался дядя, – Мужики, будущим мамочкам ни в чем нельзя отказывать. Откажешь – а эту вещь мыши сгрызут. Подарим даме зажигалку?

– Подарим! – хором ответили гости.

– Да что вы, да зачем, мне неловко… – забормотала я, положив на стол зажигалку и отстраняя ее. – Возьмите, чья она, ну, возьмите, я очень вас прошу!

– Мужики, ни за что! – приказал дядя. – А то мыши заведутся. Женский каприз – это свято!

Итак, зажигалка вернулась ко мне, хоть и разжалованная из французской в гонконгскую. Последняя возможность вычислить ее владельца растаяла.

Мысль о том, что вредная Светка наверняка знала о происхождении зажигалки и все же содрала с меня восьмирублевый брасматик, неожиданно привела меня в ярость.

Я чувствовала знакомое ощущение попадания вожжи под хвост. А это означало, что я могу сейчас перевернуть стол, шарахнуть кого-нибудь сковородкой по лбу и побежать за милицией.

И тут я подумала, что человек, которому по долгу службы полагалось бы сейчас арестовывать хозяина зажигалки, сидит в музее и целуется с невестой!

Он там целуется с невестой, а я тут – распутывай его гнусную уголовщину? Дудки! Справедливость требует, чтобы каждый занимался своим делом. Его дело – раскрытие преступлений, и нечего ему отлынивать.

Под этой свирепой мыслью, как всегда у меня, затаилась другая – более соответствующая реальному положению дел. Только что я проявила самодеятельность – и в результате стала хозяйкой собственной зажигалки. Если я в детективном азарте еще что-нибудь предприму, то из этого может выйти еще меньше толку. Так что нужно искупать грехи. А единственный способ – поскорее все доложить Званцеву. Какой бы он ни был размазней – он следователь, или инспектор, или я уж не знаю кто, но в подобных ситуациях он разбираться должен по долгу службы.

Добежать до музея недолго. Четверть часа, не больше. Если бежать, конечно… Но кто меня в лесу увидит? Практиканток там не так уж много, и вряд ли они ложатся спать после передачи «Спокойной ночи, малыши!». Значит, еще десять минут – на поиски невесты. Но отправляться надо немедленно, чтобы Званцев застал всю компанию за столом.

Кузина и Кузен с хохотом и приплясом тащили мою кофту. Уж не знаю, что их так рассмешило, могу только догадываться – они вели кофту за два рукава, как барбоса на задних лапах, и оказывали ей разнообразные знаки внимания.

Я зажала в кулаке зажигалку и закашлялась. Чтобы привлечь к этому событию внимание, еще и застонала – негромко, но очень выразительно.

Все повернулись ко мне.

– Сколько раз я тебе говорила – не смей нюхать этот дым! Ишь, уселась в самое облако! – мгновенно встряла Кузина. – Курица копченая! Это в твоем-то положении!

– Меня продуло на реке! – возмутилась я. – И дым тут ни при чем.

– И ты простывшая сидишь на улице? Держи свою кофту! Впервые вижу такое безответственное отношение к своему здоровью. О режиме я уж молчу!

Режим! Кузина, охраняющая мой режим! Я поклялась в душе обязательно напомнить ей про режим, когда в очередной раз проворонит последний автобус, последнюю электричку и последнюю маршрутку и явится ко мне ночевать в три часа ночи.

– Режим мне на фиг сдался, можно подумать, что я его раньше соблюдала! – с чувством собственного достоинства ответила я. Ответила, зная, что разыгравшаяся Кузина не любит противоречий.

– Мало ли чего ты раньше не соблюдала! Раньше ты только о себе думала. Эгоистка!

Ей удалось выпроводить меня из-за стола и с торжеством отвести к тете Милде.

– Тетя Милда, мне действительно не по себе, – пожаловалась я, когда Кузина вернулась в компанию. – Мне бы прилечь…

– Это сперва свежий воздух тебя одурманил, а потом мужики обкурили, – спокойно объяснила тетя Милда. – Сейчас пойду их разгоню. Полночь скоро.

Этого только не хватало!

– Не надо их из-за меня разгонять! – взмолилась я, – Я же к ним туда больше не пойду! Завтра выходной, рано вставать им незачем, пусть посидят! Просто я такая дохлятина… А кто эти ребята? Моряки, что ли?

– Виестур – наш сосед, а остальные – черт их знает! Мешки моему старику дотащили. Ну, нельзя не угостить. Сам-то он в четыре захода эти мешки бы таскал.

Виестур – это, кажется, был смуглый блондин.

Не объясняя, что за мешки такие, тетя Милда повела меня в дом, в бабкину комнату. Там помещались только узкая кровать и старинный шкаф, расписанный цветами. Такие шкафы я раньше только в этнографическом музее видела.

– Вот сюда можешь платье повесить. Сюда я тебе стакан компота поставлю, чтобы случайно ночью не опрокинула. Окно вот так закрывается. Сумку можешь поставить сюда, в угол…

Тетя Милда неторопливо стелила постель, и вдруг я поняла, что никогда не буду такой, как она, – толковой хозяйкой, направляющей всю жизнь большого семейства без суеты, с пониманием всех и каждого. Я опоздала – в мои годы тетя Милда была уже матерью сына и дочки, думала о том, что и третий ребенок в доме не лишний, а бодрая и деятельная свекровь не слеша приучала ее вести большое усадебное хозяйство. Я опоздала – я уже не податливая глина, из которой можно лепить то, что требуется по обстоятельствам. Меня уже вылепили и обожгли…

Несколько раз тетя Милда как-то странно на меня взглянула. Это, видимо, не относилось к моему «интересному» положению – если у нее по этой части возникали вопросы, она их и задавала совершенно естественно. И лишь когда я разделась и по уши упряталась под одеяла, пока она ходила за компотом, а потом, пожелав мне доброй ночи, ушла, я поняла, что могли означать эти взгляды. Тетя Милда страшно хотела, но не решилась расспросить меня о Кузине.

Все-таки племянник явно намеривался осчастливить семью новой родственницей. А родственница вертит юбками перед подвыпившими мужиками и закатывает несуразные монологи…

Скажи я хоть слово о Кузине – и расспросы начались бы. Но я, озабоченная своими проблемами, этого слова не сказала, и слава Богу.

Оставшись в одиночестве, я могла хозяйничать в комнате по-своему.

Я и принялась.

Прежде всего, я закрылась на крючок и намертво закрепила его. Потом вскрыла шкаф и соорудила из бабкиных простыней человекообразную фигуру с пузом. Под одеялом фигура смотрелась вполне реалистично, особенно впотьмах. Если бы кто, не в силах достучаться, сунул голову в окно, сомнений бы не возникло.

С одной стороны, затевать все эти страсти было незачем. Я могла и просто сказать, что хочу прогуляться по лесу на сон грядущий. И сумела бы решительно отсечь всех сопровождающих, включая Кузину. Но с другой стороны – а если бы не сумела? Оказаться в ночном лесу наедине с убийцей? Да еще, может быть, подозрительным убийцей – он-то помнит, при каких обстоятельствах попала к нему зажигалка, а я проявила к ней совершенно бесстыжий интерес! Бр-р! Мне еще малость пожить охота…

Вот из этих самых соображений я и сползала своим поролоновым пузом по стене, сползала медленно-медленно, вися на подоконнике и не понимая, когда же наконец коснусь земли.

Дом стоял на довольно высоком фундаменте. Вдоль стены, выходившей на реку, шла узкая тропинка, по одну сторону которой и был этот самый фундамент, а по другую – самый настоящий обрыв. И я не могла просто выпрыгнуть в окно, потому что как раз в темноте оступилась бы и загремела с воплем прямо в реку. Приходилось ползти, с риском повредить поролоновое пузо, без которого я не могла явиться перед Званцевым. Его бы инфаркт хватил!

С великим скрипом я оказалась на тропинке, по ту сторону забора, опоясывавшего дядину усадьбу. Со двора доносились голоса и хохот Кузины. Так она хохочет, когда кокетничает. Пожелав ей успехов, я вдоль стенки прокралась до угла.

Хорошо, что у меня хватило ума не пригибаться, шныряя под подоконниками. Я сообразила, что в доме все равно ни души, кроме спящих детей, и некому в этот час таращиться на реку. В порядке награды за интеллект я обнаружила на одном подоконнике карманный фонарик. Это было весьма кстати.

Я цапнула фонарик и смылась.

Оставалось сползти по крутому откосу к реке, берегом отойти подальше, выбраться наверх и приступить к поискам музея.

Конечно, сползая к реке, я хлебнула босоножками колючего и холодного песка вперемешку с еловой хвоей, а когда разулась, чтобы вытряхнуть эту гадость, оказалась на острых и противных камнях. Тут во мне и взыграла отвага – я поняла, что, доводись мне все затевать сначала, я запросто попросила бы мужичков-морячков выгулять меня по ночному лесу до музея и обратно, хохоча при этом не хуже Кузины. А в музее торжественно бы сдала их с рук на руки Званцеву, и оставалось бы только явиться через некоторое время в угрозыск за благодарностью и, ценным подарком. Да, конвоировать по лесу четырех потенциальных убийц было бы приятнее – все-таки по ровной земле, а не по этим мерзким камням.

При ближайшей возможности я вскарабкалась наверх. Пространственное мышление у меня развито. Я вспомнила табличку со стрелкой, сообразила, что дорога к дядиной усадьбе шла по лесу параллельно дороге к музею, прикинул направление и двинулась.

Минут через пять увидела перед собой метрах в десяти белесый квадрат и страшно обрадовалась – это мог быть только очередной указатель со стрелкой! Я нацелила на него луч фонарика.

Плакат сообщал, что на острове водятся фазаны, а штраф за убийство птички – пятьдесят рублей! Я присвистнула – дороговатое получилось бы жаркое!

Еще через пять минут я набрела на настоящий указатель, ускорила шаг и вскоре увидела за деревьями силуэт башни. У барона был неплохой по тем временам архитектурный вкус. Музей окружали газоны, цветники и художественно расположенные кусты. Я пошла прямо к зданию – тем более, что на втором этаже горел свет.

За шиповником появилась голова. Я направила на нее луч. Более того, я к ней устремилась, насколько позволяли изгибы дорожки.

– Добрый вечер! – радостно сказала я, вглядываясь в голову.

– Добрый вечер, – ответила женщина лет пятидесяти и вышла из-за куста. – Ищете кого-нибудь?

В руках у нее были оцинкованные ведра, а сама она была в выцветшем платье и резиновых сапогах на босу ногу.

– Мне бы кого-нибудь из сотрудников музея… – нерешительно сказала я. – Вы не подскажете, где можно найти директора или хотя бы кого-нибудь дежурного?

– Я сотрудник музея.

Я изумилась, но лишь на мгновение, не нужно быть гением, чтобы сообразить – живущие прямо при музее сотрудники наверняка завели себе подсобное хозяйство.

Представив себе, что я говорю с этой сотрудницей днем, когда она – при залитой лаком прическе и, несмотря на жару, в чулках и в туфлях, я завела такую светскую беседу.

– Я, видите ли, не здешняя. Приехала к друзьям, у них остановилась во-он там… У меня здесь подруга, она учится на историческом. Она мне еще весной писала, что у них практика в вашем музее. Вот, хотелось бы ее найти:.

– Так вы подругу ищете? – переспросила женщина.

– Вы не подскажете, где тут у вас живут практикантки? Вряд ли их поселили далеко от музея!

– Практиканты у нас в последний раз были два года назад, – в непонятной растерянности отступая в темноту, сообщила женщина. – А сейчас у нас никого нет!

* * *

– Извините! – крикнула я ей вслед. – Наверно, у них там что-то сорвалось с практикой! Извините! Спокойной ночи!

Но она уже торопливо огибала музей.

Я отошла в сторонку, присела на пень и задумалась.

Какого черта Званцев мне врал?

Зачем вообще врать незнакомому человеку? Что я, претендовала на его руку и сердце, что ли, раз он так спешно сочинил невесту-практикантку?

Нет. В моем положении не претендуют!

Откуда же взялась невеста? А главное, где же в таком случае сам Званцев? Или где-то тут в кустах стоит машина времени, на которой он отправился на два года назад, к невесте?

Я подумала – а не вернуться ли в усадьбу? В конце концов, я сделала то, чего от меня требовала совесть, – я попыталась найти Званцева. Не моя вина, что он мне соврал. Вот пусть теперь сам свое вранье и расхлебывает! Как только попаду на материк – кровь из носу, а позвоню в угрозыск и доберусь до званцевского начальства!

И все-таки – в чем дело?

У всякого вранья есть причина, это я знала по себе. Врать из любви к искусству – патология, а Званцев производил впечатление размазни и растяпы, но уж никак не тронутого.

Надо было восстановить в памяти разговор и те конкретные слова, которые он употребил для вранья. Ведь не с места в карьер он доложил мне о невесте. И наводящих вопросов я тоже, кажется, не задавала. Впрочем, я спросила насчет родственников. Можно ли считать невесту родственницей? Бог ее знает…

Званцев сказал про невесту, отвечая на вопрос о родственниках. Но не сразу. Сперва он рассказал про музей. Сперва – музей, потом несуществующая невеста. Ему понадобилось объяснить свое путешествие в музей. Какого, спрашивается, черта? Эко событие – человек в музей собрался! На выставку поглядеть. Архитектурой насладиться. Не поджигать же музей он сюда ехал!

Стоп! Какая, к лешему, выставка в половине девятого вечера? Рейс-то последний!

А ну-ка, еще раз все прокрутим! Я – про родственников, он – про музей? Идею родственников и друзей он отметает сразу. Едет в музей, и точка. Потом он соображает, что музей уже закрыт и что я могу напомнить ему об этом. И приплетает невесту.

Но куда же он собрался, если не в музей? И почему он не мог сразу соврать насчет родственников? Проверять бы я его пошла, что ли? Нет, брякнул – в музей!

А ну, еще усилие – и я у цели! Брякнул… Он ведь правду брякнул, не подумавши! Званцев – человек простой и выстраивать систему вранья, видимо, не приучен. Он действительно направлялся в музей ради одному ему известных целей. А чтобы мне их не растолковывать, он изобрел на ходу самое трогательное – невесту. Значит, музей ему был нужен именно в вечернее и ночное время. Видимо, и с музеем связана какая-то гнусная уголовщина. Вывод из этого один – Званцев где-то поблизости.

Он может сидеть в засаде, например. На дереве. Или в кусте шиповника – чего я ему от всей души пожелала! Или в реке.

Я стала искать другие варианты. Ничего, кроме засады, в голову не лезло. Видимо, я безнадежно отстала от жизни. Методы из романов Конан-Дойла на острове Долес могли дать осечку.

Мало ли что затеял Званцев! Мало ли какие события должны разыграться этой ночью на острове! Чуть не так повернись – и такие коррективы внесешь в происходящее, что все затеи Званцева прахом пойдут.

Благоразумнее всего было не вмешиваться. Ну, соврал Званцев. Я ему тоже, в сущности, соврала – и тогда ночью, и на трамвайчике. Значит, квиты. Разыщу его в понедельник и продемонстрирую зажигалку. Он съездит на остров, побеседует с дядей Вернером, с соседями, и так далее. Далеко хозяин зажигалки не убежит.

А если убежит? Ведь преступнику закон не писан, и каждый лишний час, проведенный им на свободе, чреват всякими пакостами. Именно сейчас, сидя на пне, я осознала эту банальную истину.

Званцев где-то возле музея. Если обходить музей кругами, точнее – по расширяющейся спирали, рано или поздно я наткнусь на него, Или он на меня. Ведь его интересует именно музей? Значит, и лица, шныряющие вокруг музея, тоже.

Через пять минут после принятия этого решения я уже знала, чем буду заниматься в понедельник утром. Жалобу сочинять буду. Вложу в нее всю ядовитую иронию, на какую только способна. Могли бы уж сотрудники музея навести в парке порядок. А то порядочный посетитель вынужден продираться сквозь крапивные джунгли. Эти мелкие собственницы, наверно, только о своих огородах и беспокоятся!

Описывая первый круг, я забрела в заросли шиповника и долго из них выбиралась. А когда выбралась и продолжила свой маршрут, заметила подозрительную тень, которая словно растаяла при моем появлении.

Я забежала за угол музея и выглянула. Нет, мне не померещилось – тень, пригнувшись, совершила перебежку от куста к кусту. За мной следили.

Я предположила самое ужасное – Кузина, обнаружив мое отсутствие в комнате, подняла шум на весь остров. И хозяин зажигалки понял причину моих неуемных расспросов! Правда, было совершенно непонятно, как он вычислил мой маршрут. Но ведь бывают же, черт возьми, и роковые случайности!

Бегать на шпильках не очень удобно, и все же я побежала, стараясь ступать как можно бесшумнее. Остановившись за следующим углом, я услышала шаги. Тот, который следил за мной, тоже бежал.

Это не мог быть Званцев – Званцев узнал бы меня по силуэту. Это не мог быть и какой-нибудь незнакомец. Кому я нужна с этаким пузом! Значит – убийца!

И мне страшно захотелось проснуться в своей комнате и увидеть трещины на высоком потолке, и стрелки будильника, и, потянув носом, восхититься густым запахом кофе, который варит для своего семейства бабка Межабеле…

Мелькнуло в памяти что-то этакое из моего последнего разговора с бабкой, что-то очень важное, но как будто написанное неразборчивым почерком. У меня не было времени предаваться воспоминаниям. Проснуться дома было уже невозможно.

Я завернула за следующий угол и увидела раскидистую липу. Липа вовсю цвела. Она стояла в облаке сладчайшего аромата, который ощущался даже у стен музея. И была она огромна – нижние ветки лежали на земле. Можно было войти в эту липу, как в шатер.

Липа – вот кто спасет меня. Преследователь по инерции будет бегать вокруг музея, как в дореволюционной кинокомедии, а я возьму себя в руки и под прикрытием липы смоюсь от греха подальше.

Добежать до липы я не успела. И встать вплотную к стволу – тоже. Тут появился он.

Он все еще хоронился за кустами. Я видела только голову и плечи. Он огляделся. Волосы вроде были темные – значит, не Виестур. Лысина под луной вроде не блестела.

Тут у меня отшибло всякое соображение – пригибаясь, он тоже побежал к липе.

Я сдернула с ноги босоножку и занесла ее над головой – острым каблуком вперед. Если вмазать каблуком по физиономии… Жутко, но другого выхода у меня нет.

Вбежав в липовый шатер, он выпрямился и занял наблюдательную позицию. Он стоял спиной ко мне, и, будь у меня отвага самостоятельно захватить преступника, я могла оглушить его каблуком по виску. Но я от ужаса затаила дыхание и стояла так целую вечность – пока преступник, переступив с ноги на ногу, не качнулся с амплитудой в пятнадцать градусов.

– Званцев! – изумленно воскликнула я. Он резко повернулся.

– Вы? Так это я за вами гонялся?

– А вы что, не узнали меня?

– Совершенно не узнал.

– Ну, знаете ли! – я даже оскорбилась за свой ни с чем не сравнимый силуэт. Мужчины не очень наблюдательны, но если Званцев скажет, что не заметил моего пуза, я точно дам ему по шее босоножкой.

– А как я мог вас узнать, если из кустов торчала только ваша голова? Растяпа реабилитировался.

– Я вас искала, Званцев. Всю крапиву облазила.

– А ко мне прибегает перепуганная Аусма Карловна – там, говорит, незнакомая женщина ищет каких-то практикантов, а их у нас два года не было!

– Это я вашу невесту искала, Званцев.

Он смутился. Я ждала ответа, но не дождалась.

– Между прочим, меня ваша личная жизнь совершенно не интересует, и, как вы понимаете, я спрашивала про практиканток, чтобы найти вас. Я вас по очень важному делу ищу. Кстати, по вашему делу.

– Вы о чем?

– Как это о чем? Помните, вы мне днем рассказывали о преступнике, который убил моряка и оставил труп в «жигуленке»?

– Ну?

– Я видела этого преступника!

– Где? Во дворе? Так что же вы…

– Какое там во дворе! На острове Долес!

– Где?..– ошалел Званцев.

– Да здесь же, на острове!

Тут наверху, в кроне липы, зашебуршало. Что-то увесистое сорвалось с ветки и с треском обрушилось вниз!..

* * *

Мы шарахнулись в разные стороны. Оно, не долетев до нас, видимо, проснулось, отчаянно захлопало крыльями и, выбравшись из кроны, тяжело полетело к лесу.

– Заснул и сковырнулся, черт немазанный! – прокомментировал Званцев. – Кило на пятнадцать потянул бы, не меньше.

– Три тридцать за кило… – посчитала я. – Между прочим, ничего особенного, я думала, он дороже обойдется…

– То есть как?

– Штраф за убийство фазана – пятьдесят рублей, – сообщила я как можно ехиднее.

– Какой же это фазан? Индюк.

– Индюк на ветке?

– Они на ночлег часто забираются повыше.

– И специально прилетают из дому ночевать в музей? Образованные же индюки на острове Долес! Это фазан, Званцев.

– Откуда здесь фазаны?

– Откуда – не знаю, но в лесу висит объявление насчет штрафа. Так что это фазан.

– А если бы висело объявление насчет штрафа за страуса, это был бы страус? Вы их своими глазами когда-нибудь видели, фазанов-то?

Я постаралась припомнить последнее посещение зоопарка в возрасте одиннадцати лет…

– Кажется, нет, а что?

– А то, что там, направо, усадебка стоит. Перед ней – двор. Во дворе – телега.

– Ну?

– А на телеге я сегодня вечером видел целую семью индюков. Штук двенадцать. Этот оттуда «прилетел».

– И все-таки мне кажется, что это был фазан, – упрямо ответила я. Одно дело – когда к тебе с дерева слетает красавец фазан, а совсем другое – когда тебе на голову валится заспанный индюк.

Званцев спорить уже не стал. В конце концов, спасибо бы сказал, что я не грохнулась в обморок от такого явления.

– Бог с ним, с вашим фазаном. Скажите лучше, кого вы там обнаружили.

В его голосе наконец-то проявился долгожданный интерес.

– Я же говорю – человека, который ночью пробегал по двору.

– И как же вы его узнали? Вы же утверждали тогда, что не видели его!

– Для этого не обязательно таращиться на него с четвертого этажа. Я бы в лучшем случае увидела оттуда затылок и шапку. Ну, может, еще кончик носа, если нос достаточно длинный.

– Тогда я ничего не понимаю, – признался Званцев. Я вдруг поставила себя на его место и уразумела, что понять меня сейчас действительно невозможно.

– Ну, видите ли, дело в том, что я вас тогда утром немного обманула. Правда, нечаянно, я не думала, что это имеет для вас значение. Я говорила, что открывала окно и выбрасывала окурки, так?

– Предположим.

– А на краю пепельницы лежала зажигалка, Приметная зажигалка. Вот я ееи выкинула вместе с окурками.

– Что же вы не спустились утром и не подобрали ее?

– У меня была высокая температура, Я вообще в тот день из дому не выходила. Когда я заметила пропажу, – на ходу сочиняла я, – у меня хватило ума взять театральный бинокль я посмотреть вниз. Окурки были, а зажигалки не было.

– Может, вы ее и не выбрасывали?

– Выбросила, к сожалению. Дома ее не оказалось. Я ведь пока сообразила, что она в окно улетела, искала ее по всем углам.

– А, погодите… Вы же были не одна?

– Не стану же я будить человека ради зажигалки!

– Гм, да. Но она могла упасть и в сугроб.

– Оттуда бы ее выудили утром ваши коллеги. Разве не так? Вспомните, проходят ли у вас по этому делу такое вещественное доказательство, как гонконгская зажигалка?

– Там и без нее всякого добра хватает.

– Ну вот, значит, вы согласны со мной, что она пропала в ту ночь примерно в два часа?

– Предположим.

– А сегодня вечером я видела ее в руках у человека, который мог заполучить ее одним способом – подобрав в два часа ночи во дворе.

– Эту самую зажигалку? Вы не ошиблись? Занудство Званцева можно было понять и простить – работа у него такая, но я нервничала и сердилась, боясь из-за его вопросов сбиться и нагородить ерунды.

– Да, эту самую. Она, видите ли, меченая. Я ее выменяла у подруги на французский брасматик…

– На что?

– На брасматик. Это такая тушь для ресниц, в трубочке, с круглой щеточкой. Ну вот, мы с подругой не договорились бы насчет обмена, если бы зажигалка не оказалась меченой. На ней две велосипедистки, и у одной на ноге ожог… То есть, что я… Не на ноге, а на зажигалке ожог! Вот, можете полюбоваться.

И я достала из кармана зажигалку. Но Званцев уставился не на нее, а на меня.

– Значит, зажигалка все-таки у вас?!

– В том-то и беда, что у меня! – чуть ли не со слезами в голосе ответила я. – Мне ее подарили!

– В обмен на брасматик, что ли?

– При чем тут брасматик! Мне ее просто так подарили через мою же собственную глупость.

– А что вы получили в обмен на брасматик?

– Да ее же, зажигалку, будь она неладна! И тут мы оба основательно замолчали. На асимметричной физиономии Званцева не было ни тени понимания. А я чувствовала, что сказала что-то не то, и соображала – что же именно?

– Я начну сначала, – как можно нежнее и задушевнее сказала я, разобравшись наконец, что к чему, – Значит так. В конце февраля я выменяла у Колосниковой Светланы Николаевны зажигалку гонконгскую натуральную на брасматик французский, который, в свою очередь, купила у Стрике Анды, отчества латыши не употребляют, за восемь рублей, Эту зажигалку я подарила своему… ну, другу, что ли. Потом я выкинула ее в окно. Подобрать ее на дорожке можно было, только пока в моем окне горел свет. Тогда она была видна. Свет я погасила сразу же после двух. Зажигалка исчезла в те четверть часа, которые интересовали вас с точки зрения поисков убийцы. Так?

– Предположим…

– А сегодня вечером совершенно незнакомые мне моряки подарили мне ни с того ни с сего эту самую зажигалку!

– Вашу, значит, собственную зажигалку?

– Ф-фу! Вот именно!

– И кто же вам ее подарил?

– Я же сказала – не знаю.

Это была чистейшая правда, и все же Званцев посмотрел на меня недоверчиво.

– С другой стороны, – начала я оправдываться, – это я сама и спровоцировала. Не надо было мне хвалить собственную зажигалку.

Званцев имел полное право рассердиться на мою бестолковость. Я поняла это, когда он, помолчав, задумчиво предложил:

– Давайте, лучше я буду задавать вам вопросы. А вы будете на них отвечать.

– Ладно… – вздохнула я. – Только давайте разговаривать по дороге.

– По дороге куда?

– К дяде Вернеру.

И поскольку это имя нуждалось в комментариях, я объяснила – моя сестра замужем за дядиным родным племянником, следовательно, он и мне теперь дядя. Все получилось складно – Званцев видел, как Кузина с Кузеном ворковали на палубе трамвайчика.

Тем не менее идти к дяде Вернеру Званцев отказался, хотя я и описала ему всю сцену дарения зажигалки.

– Значит, единственное вещественно доказательство уже не является доказательством, – только и заметил он. – Отпечатки пальцев на нем стерлись.

– На нем были дядины отпечатки! – вспомнила я. – Он последний брал в руки зажигалку. Потом – я.

– Ну вот. И мы не можем установить, кому из четырех она принадлежала. Потому что все четверо могут от нее отказаться. А доказательств у нас нет. Никаких.

– Черт бы побрал эту зажигалку! – разозлилась я. – Так, значит, я вас зря искала? И убийца спокойно уедет завтра с острова, и отправится в свое кругосветное путешествие, и будет дышать морским воздухом, и будет болтаться по Рио-де-Жанейро, а на вас будет висеть дело! Приятная перспектива!

– Постойте, постойте! – всполошился Званцев. – Какое еще кругосветное путешествие?

– Они все четверо – моряки! – объяснила я, как младенцу. – Ходят в загранку. У них есть боны. И они куда-то собираются, во всяком случае двое из них, но кто именно – я не поняла. Они говорили, что будут заходы. И даже если предположить, что Эдвин тут совершенно ни при чем, он еще мальчишка, то все равно остаются три человека, которые не сегодня-завтра смоются из Риги.

– Черт знает что… – пробормотал Званцев. – Похоже, что вы правы. Что же делать-то?

– Вы не можете уйти отсюда? – сообразила я. – Вам нужно быть именно здесь? Теперь хоть ясно, почему вы сказали насчет невесты. И не оправдывайтесь, пожалуйста. Это же ваша работа, Предлагаю вариант – вы даете мне инструкции, я возвращаюсь в усадьбу и выполняю нх со всей доступной мне точностью. А утром, если вы только пробудете здесь до утра, прибегаю и докладываю вам о результате.

– Какие, к лешему, инструкции… – вздохнул Званцев. – Ну, что вы можете предпринять…

– Все, что потребуется!

Я не врала. Бегаю я быстро, особенно на короткие дистанции. Реакция у меня хорошая – я была в институтской сборной по волейболу. Плаваю отлично. А главное – чтобы мне попала вожжа под хвост. Тогда я способна на всякие чудеса.

– Чего уж теперь от вас требовать… И он очень выразительно посмотрел на мое поролоновое пузо.

Если бы мне сейчас подвернулась под руку любимая Кузина, у Званцева прибавилось бы еще одно уголовное дело.

– Так как же быть? – в панике спросила я. – Вы не можете покинуть пост, А я ни к черту не гожусь! Значит, они так и уйдут неизвестно куда?

– Мне что-то кажется, что я знаю, куда они пойдут… – загадочно сказал Званцев. – И если это так – лучше, наверно, выйти им навстречу. Пошли.

И тут я обнаружила в своей правой руке босоножку…

Вылезать с босоножкой в руке из-под липы я никак не могла.

– Вы идите, – смущенно попросила я, – а я сейчас… Мне кое-что поправить надо.

– Понимаю.

Званцев решительно шагнул из-под липы.

Я, застегнув босоножку, поспешила за ним, Некоторое время мы шли молча.

– А вам ничего не будет? – вдруг спросила я.

– Это как?

– Ну, вы же ушли…

– Ничего не будет. Это мое дело.

– Но все-таки оставить пост…

– Да не переживайте вы из-за меня. Если хотите знать, на этот пост я сам себя поставил.

– А разве это возможно? – очухавшись, спросила я.

– Возможно. Во всяком случае, я попробую вам объяснить, каким образом это возможно.

Уже не первый раз я слышала из его уст отвратительно гладкую фразу. И я твердо решила – если это повторится, сделать Званцеву втык. Нельзя так говорить с людьми – во всяком случае, с живыми людьми, покойникам, может, такой синтаксис и нравится, есть в нем что-то неживое…

– Сейчас в музее очень интересная выставка – слыхали?

– Кожаная пластика, что ли? Мы завтра собирались пойти.

– Представляете, что это такое?

– Это когда из кожи изготавливают не кошельки и подошвы, а сундуки, вазы, рожи и ножи с вилками.

– Ну, предположим. Так вот, на этой выставке есть работы одного интересного мастера…

– Ножи с вилками? Или другая посуда? Как подумаю, на что эти интересные мастера переводят кожу…

– Да нет же, это нормальный мастер! Он делает замечательные переплеты. Без всяких выкрутасов, честное слово! От старинных не отличить.

– А вы откуда знаете?

– От специалистов. Его приглашали в разные библиотеки восстанавливать переплеты шестнадцатого века. А с книгами еще такая ерунда случается. Бывает, что страницы на каком-нибудь чердаке сохранились, а переплета нет – использовали на что-то в позапрошлом веке. Вот он такие переплеты и делает. Все как положено, и с рисунком, и с орнаментом, и с золотом.

– Значит, действительно мастер.

– Я же говорю. И вот несколько лет назад сделал он переплет для одной рукописи. Рукопись принадлежит его другу, коллекционеру. Датируется она первой половиной шестнадцатого века, – Званцев говорил, как будто на совещании докладывал, – но фактически это – переписанное сочинение алхимика тринадцатого века Герберта Аврилакского. Философский камень и прочие дела. По этому алхимику все библиотеки мира и частные коллекционеры плачут. А он примерно в конце семнадцатого века угодил в Латвию. А теперь вот попал в прекрасный переплет, участвует в выставках кожаной пластики. С разрешения коллекционера, конечно.

– Стоило попадать в переплет! – фыркнула я. – Впрочем, для алхимика общество кожаных кастрюль – действительно значит попасть в переплет.

– Продолжаю, – усмехнувшись, сказал Званцев. – Даже наши советские коллекционеры – люди достаточно состоятельные, чтобы купить старинную рукопись. Не все, конечно, но многие. А за рубежом – там такие экземпляры попадаются! Могут взять и выложить миллион долларов за ночной горшок Наполеона! Извините…

– Ничего, ничего, продолжайте, – светским тоном предложила я. – Так на чем мы остановились? На ночном горшке Наполеона?

– Кроме того, они там все обожают оккультные науки. А сочинений этого Герберта Аврилакского уцелело очень мало. Они, кстати, не только мистикой интересны. Он жил на юге Франции, путешествовал в Испанию, с маврами общался… Там у него и математика, и астрономия, и Бог весть что понапихано. А хозяин рукописи в завещании ее государству отказал, а до кончины решил у себя подержать. Жемчужина коллекции все-таки!

Званцев задумался.

– Три выставки было, и на всех трех что-то с этой рукописью приключалось! – неожиданно воскликнул он. – То в зале, где она хранится, окно само собой вдребезги разбивается, то еще какая ерунда. В общем, – он перешел на свой мерзостный официальный синтаксис, – есть основания полагать, что к рукописи постоянно проявляет интерес некое лицо, готовое ради приобретения на любые издержки. И все версии сходятся на том, что вышеупомянутое лицо проживает за границей. А коллекционер это редкостей или алхимик-дилетант, судить трудно.

Званцев не получил втыка – уж больно интересно было то, о чем он рассказывал.

– Теперь вы понимаете, что всякий новый человек на острове, да еще моряк, который ходит в загранку, вызывает у меня определенный интерес.

– Вот почему вы так обрадовались? – вспомнила я.

– Я подумал – а не связаны ли эти два дела между собой? Ведь и в том и в другом случае – контрабанда. Если вы не ошиблись и человек, который тогда ночью пробегал по двору, находится сейчас на острове – то зачем? Первое, что приходит в голову, – выставка и рукопись.

– Но, простите, я что-то не понимаю… Вы что же, устроили круглосуточное дежурство возле этой рукописи? И когда же вас должны сменить?

– Да никто меня не должен сменить! Просто в воскресенье выставка закрывается. До сих пор ничего подозрительного не случилось. Это мне показалось странным. И я договорился с директоршей музея, что последние два дня поживу здесь, на острове. Тем более, погода хорошая, искупаюсь, позагораю. Есть у меня одно предположение – что рукопись должна пропасть в те несколько часов, когда экспозицию будут разбирать, упаковывать и художники на собственном транспорте начнут развозить ее по домам. Это может случиться в воскресенье вечером. А люди, которые придут за рукописью, появятся гораздо раньше, чтобы ознакомиться с обстановкой.

– И вы явились сюда добровольно? – изумилась я.

– Совершенно добровольно. Я уже имел дело с этой рукописью, видите ли. Пытаясь ее похитить, тяжело ранили человека. И это дело шло по нашему ведомству.

Я на ходу переваривала информацию. Оказывается, я впуталась в увлекательнейшее дело, дай Бог здоровья Кузине. Рядом с ним совершенно побледнел ее план мести Борису. И замечательно. Тем более, что мне до сих пор было неловко перед Званцевым из-за своего вранья. Помочь ему – это было бы только справедливо. В конце концов, он не виноват, что убийство в подворотне совпало с изгнанием Бориса. Тем утром даже добрейшая бабка Межабеле могла бы нечаянно вогнать меня в истерику.

И тут я вспомнила бабкино бормотанье над глиняной кружкой. Черт знает что – но ведь с этого непонятного колдовства вся карусель и закрутилась. Я выпила отвар и не успела кружку поставить на стол, как явилась Кузина со своим безумным купальником. И я согласилась на авантюру. Не могла не согласиться – за четверть часа до того я жаловалась бабке на смертную тоску и просила из ряда вон выходящих событий. Вот они и начались…

Пока эти события разворачивались крайне интересно. Даже Званцев, вразвалку топающий рядом со мной, уже не вызывал ассоциаций с индюком. Мне даже понравилось, что он по собственной инициативе стережет рукопись алхимика. Но уж больно увесисто рассуждал этот товарищ Званцев. Не было в нем той стремительности мысли, той изящной способности схватывать на лету, которую я так ценила в мужчинах. Я невольно сравнила его со старым охотничьим псом, который потерял скорость и быстроту реакции, но уж если догонит и вцепится – то мертвой хваткой.

Званцев, похоже, именно такой хваткой и вцепился в рукопись. Да, на элегантную гончую он меньше всего походил – походка развалистая, ногами песок загребает, голова набычена… Сколько же ему лет?

Мы шли вдоль опушки, и Званцев рассказывал что-то интересное про книжных коллекционеров, когда я расслышала в темноте мужские голоса.

– Стоп! – сказала я, – Слышите? А вдруг это они?

– Кто? Моряки?

– Ага. Дядя их всю ночь кормить яичницей не станет.

Званцев прислушался.

– Они говорят по-латышски, – сообщил он.

– Ну и что? Вот если бы они говорили по-турецки, я бы удивилась. Здесь же все-таки Латвия.

– И вы с ними тоже по-латышски говорили?

– Не по-японски же!

– Вы настолько хорошо знаете язык?

– Я билингв, – употребила я научное словечко, которого Званцев заведомо не знал. К чести своей, он не притворился эрудитом.

– Простите, кто?

– Би-лингв. Человек, одинаково хорошо владеющий двумя языками.

– Значит, вы можете перевести, о чем они говорят?

– Могу, – удивилась я. – Только надо подпустить их поближе.

Стараясь не шуметь, мы забрались в молодой ельник. Со всех сторон торчали упругие и колючие лапы. Мы нашли пятачок, где можно было стоять рядом, не чувствуя колючек, но настолько близко, что это мне совсем не понравилось. Я могла, не ощущая своего поролонового пуза, прижаться нечаянно им к Званцеву, пузо бы сплющилось, а такую медицинскую аномалию заметит даже Званцев.

Голоса приближались. Первым я узнала и смогла разобрать баритон маленького брюнета.

– Его жена знает, что он должен мне эту тысячу, – говорил брюнет по-латышски, – и сама сказала, что деньги я получу, когда он вернется из рейса. Если, конечно, они возьмут план. В прошлый раз взяли полтора. В общем, я за свою тысячу не беспокоюсь. Так она целее будет. Я получу ее в ноябре. Велта уже дала телеграмму в Лиепаю, так что у нас тут полный порядок.

Я торопливо переводила Званцеву всю эту бесполезную информацию.

– Благодетель! – сказал брюнету вылитый Боярский. – Что до ноября собираешься делать?

– Банки грабить!

По мне мурашки пробежали. По Званцеву, кажется, тоже. Юмор, однако, у этих морячков…

– А мы точно к музею выйдем? – спросил лысый.

– Точно. Я по этой дороге с закрытыми глазами пройду, – пообещал Виестур. Я синхронно переводила.

– Между прочим, нам может не хватить бензина, – заметил лысый.

– О чем же ты раньше думал? – возмутился вылитый Боярский. – Что же нам теперь – галоши ждать?

– Недолго, кстати, и осталось, – вставил брюнет.

– Ну вот ты и жди, – отрубил вылитый Боярский.

А что ему на это ответили, я уже не расслышала.

Четверка удалилась.

Я высунулась из ельника и увидела, как они идут по дороге, топча край ржаного поля: в середине вылитый Боярский и лысый, а Виестур и маленький брюнет – по краям.

Дойдя до развилки, они остановились и стали совещаться, но подкрасться к ним было невозможно.

– Хотел бы я знать, что они затеяли, – мрачно сказал Званцев. – Прямо хоть ползи к ним по-пластунски.

– Мне тоже прикажете ползти? – осведомилась я, – Вот к чему ведет незнание языка. Не полагается ли вам по штату личный переводчик? Если оклад приличный, я согласна. У вас молоко за вредность не дают? А дополнительные дни к отпуску?

Званцев опустил голову и молчал.

– Вы сколько лет-то в Риге живете?

– Да лет пять будет.

– И не освоили языка? Это что же – бог талантом обделил или просто лень было?

Ответа я не дождалась.

– Значит, лень. Между прочим, это элементарная вежливость – приехав в республику, постараться освоить язык. Грамматические ошибки вам, как гостю, на первых порах уж как-нибудь простили бы.

– По-вашему, я здесь в гостях? – вдруг возмутился Званцев, – Старая песня, еще сороковых годов! Можно подумать, что ваша Латвия – отдельное государство. Историю вы вспомнили!

– Стало быть, вы здесь дома?

– Да.

– И в собственном доме вам нужен переводчик? Мило. Вы, наверное, пять лет на чемоданах просидели – ждали, что еще куда-нибудь отправитесь, и решили не тратить времени на язык. Вот только попробуйте сказать, что вы ехали сюда с намерением навеки поселиться!

– И что тогда будет?

– А ничего. Ни слова больше не переведу. Не обязана.

Четверка все еще судачила на развилке.

– Хотел бы я знать, зачем им среди ночи понадобился бензин, – тихо сказал Званцев.

– Для моторки, наверно.

– Или для автомашины.

– Это же остров! Как отсюда выбраться на автомашине?

Званцев оторопело на меня уставился.

– Элементарно! По плотине!

– По какой еще плотине?

– Вам не показалось странным, что на острове так много автомашин?

– Показалось. Но я думала…

Мне пришла в голову мысль насчет парома, и сразу же стало стыдно за свое невежество. На Даугаве, кажется, никогда паромов и не было.

– Сюда можно попасть по плотине Рижской ГЭС, там целая дорога, только очень неудобная. Если с острова по ней идти, как раз возле Саласпилса и выйдешь на твердую землю. В этом отношении трамвайчик удобнее. Пять минут – и ты в Кенгарагсе.

– А удобнее всего – моторка… – мечтательно сказала я. – Пятнадцать минут – и ты в Риге. Полчаса – и в Болдерае. Час – и где-нибудь в Юрмале…

– Это точно. Особенно ночью, когда ничего не мешает. Двадцать минут – и ты в районе порта…

Я поняла его мысль. Если похититель зажигалки собирался сегодня утащить из музея рукопись алхимика – действительно, ему удобнее всего увезти ее на моторке.

Четверка, окончив совещание, разделилась. Виестур с лысым пошли к музею, а вылитый Боярский и маленький брюнет молча зашагали обратно и скрылись за поворотом.

– Что же теперь делать? – растерялась я.

– Да, спать они сегодня что-то не собираются.

– Надо пойти за ними следом!

– За которыми?

– Я за одними, вы за другими.

– Отменяется! – отрубил Званцев. – Вы что, забыли, в каком вы положении? Я не могу вас отпустить одну – ночью, да еще в погоню за уголовником.

Но я уже раскочегарилась.

– А еще не доказано, что один из них – преступник. Вы сами говорили, что зажигалка – не доказательство. Мало ли зачем им нужно рано утром в Ригу.

– Даже если среди них нет преступника, то один из них знаком с преступником, иначе откуда у него взялась зажигалка? А в таком случае цепочка «мартовское преступление – Долесский музей» все равно существует. Ваша зажигалка в ней – промежуточное звено. Я все больше убеждаюсь в этом.

– Но что мне угрожает, если я пойду за ними?

– Не знаю, но запрещаю.

Я мысленно чертыхнулась. Он еще смеет мне что-то запрещать! Из лучших побуждений, правда… А интересно, если я признаюсь ему во вранье насчет своего «положения», пустит он меня в погоню? Я ведь в драку не полезу, драки я и сама боюсь, я только тихонечко пойду кустиками – и, кстати, пойму, о чем они там будут толковать, без переводчика. А Званцев тем временем отправится к музею, а свидание мы назначим под липой…

И тут я поймала себя на мысли: а почему не я – к музею, а он – за той парочкой, которая молча возвращается к дядиной усадьбе? Почему мне сразу захотелось именно в погоню за маленьким брюнетом и вылитым Боярским?

Да, Званцеву рядом с вылитым Боярским делать было нечего. Не исключено, что и настоящий Боярский побледнел бы рядом с вылитым. Так, может, окончить маскарад? Званцев посмеется над нашей с Кузиной затеей, а поролоновое пузо мне не помешает шарить по кустам.

– Послушайте, Званцев, если все дело в моем положении, – сказала я, – то вообразите на минуточку, что никакого положения нет. Что я нахожусь в лучшей форме, а вот это – из поролона. Можете вы вообразить?

– Перестаньте говорить ерунду, – буркнул Званцев.

– Я говорю совершенно серьезно. Можете вы представить, что я для некоей цели должна играть роль беременной женщины? А на самом деле я хоть сейчас кросс пробегу и никакие морячки меня не догонят?

– Я не сомневаюсь, что раньше вы бегали быстро, – сказал Званцев, – но не думайте, что я теперь позволю вам пробежать хоть двадцать метров. Я тоже кое-что соображаю! Ничего себе шуточки!! Пора уже в библиотеках объявление вывешивать: «Женщинам детективной литературы не давать!» Это уже совсем с ума тронуться надо – из-за детективного заскока здоровьем ребенка рисковать!

Я попятилась. В гневе Званцев был страшноват. Начнешь ему теперь что-нибудь объяснять – ничего не поймет, а то еще, чего доброго, схватит в охапку и отнесет домой, под дядино крыло. С него станется, во лапищи какие, он и нас с Кузиной вместе бы подхватил, как перышко!

Званцев на страже материнства – это даже не было забавно. Приходилось идти на попятный.

– Но я же сказала только – «вообразите» – пискнула я. – Неужели вам трудно себе представить, что я так легко переношу свое положение, настолько легко, что даже купаюсь и плаваю? Я же спортом занималась!

– Это меня не касается. И никакой самодеятельности я вам не позволю.

– Время же уходит!..

– Пошли к музею. А там видно будет.

Мы зашагали по дороге.

Признание во вранье не состоялось. Это меня даже развеселило – раз в кои-то веки я намылилась громко объявить чистую, наичистейшую правду! И вот – здрасьте… Цепная реакция вранья продолжается. А все Кузина, авантюристка несчастная… Кузина?

И я поняла, что цепная реакция началась не с нее. Ведь все затевалось ради кого? Ради Бориса. Ведь не с бухты-барахты же притащила мне Кузина пузатый купальник! Все началось с Бориса и той мартовской ночи, когда я решительно сбросила многомесячный груз полуправды и предпочла одиночество на подоконнике.

Да, началось все с Бориса и выброшенной зажигалки…

А если преступник – маленький брюнет? Он, судя по всему, теперь нуждается в деньгах.

Впрочем, и лысый с бакенбардами особого доверия не внушал. Что-то у него во взгляде было очень неприятное. Брюнет ушел в одну сторону, лысый – в другую. Даже если бы Званцев отпустил меня за брюнетом, что он может поделать с Виестуром и лысым, они же по-латышски шпарят! И никаким бесом теперь не узнаешь, в какую сторону нам со Званцевым нужно было бежать вдвоем!

Уж лучше бы этот тип не заметил на снегу зажигалки и ее через полторы минуты спокойно подобрал Борис! Не возникло бы всей этой нервотрепки…

Таким путаным порядком долго думать было нельзя. Две ниточки рассуждений должны были слиться в одну – и внезапно слились!

Мы со Званцевым не знаем, за кем спешить, но это может знать Борис. Что, если он, выскакивая во двор, налетел в подъезде на того, кто подобрал зажигалку?

По времени это совпадало. Зажигалка пропала за считанные минуты. Вряд ли в это время по двору проходил еще кто-то…

Я даже остановилась от неожиданности. Почему мне это раньше не пришло в голову!

В конце концов, подозреваемых – трое, а преступник среди них – один. Остальные могут оказаться вовсе ни при чем. И, пока мы околачиваемся у музея, маленький брюнет успеет предпринять что-нибудь такое, что нам с ним будет не справиться. Мы же в это время будем пасти двух ни в чем не повинных накачавшихся пивом балбесов. Им по такому случаю какая-нибудь дурость в голову стукнет, а мы на полном серьезе будем за этой дуростью наблюдать и делать далеко идущие выводы!

– Что случилось? – спросил Званцев.

– Ничего, мне в голову мысль пришла.

– Опять?

– А что?

– Да нет, ничего, – усмехнулся Званцев. – Только если это опять про какое-нибудь вранье, я и слушать не буду.

– Вы не поверите, – сказала я, – но на сей раз я скажу вам чистую правду. Мне кажется, я могла бы выяснить, за кем именно следом нам надо было идти. И я даже берусь это сделать за полчаса.

Последние слова вылетели из меня от избытка азарта, и я сама их испугалась.

– Каким образом? – насторожился Званцев.

– Мне трудно вам это объяснить, но я узнаю.

– Вы хотите сказать, что на острове есть еще один свидетель преступления, который знает преступника в лицо? Не слишком ли много для одного маленького острова?

– Этого я не говорила.

– Так что же вы собираетесь сделать?

– Ну, предположим, я собираюсь позвонить по телефону! – сердито ответила я.

Он ничего не ответил. Мы продолжали двигаться к музею.

– Ну так как же? – не выдержала я.

– В музее есть телефон, откуда и позвоните. А другого поблизости нет.

Я загородила ему дорогу.

– А вы не могли бы на эти полчаса предоставить меня самой себе? – заглядывая ему в глаза, взмолилась я. – Я узнаю все, что нужно, приду и расскажу вам!

– Не могу. Вы такого натворите, что я за всю жизнь не расхлебаю.

– Я очень вас прошу!

– Что именно вы собираетесь делать?

– Этого я вам объяснить не могу.

– Очередное вранье! – догадался Званцев.

– А что в этом удивительного? Когда человек не может сказать правду, он врет. Вы же соврали на пароходике насчет невесты! И никто вас за язык не тянул.

– Мое вранье – это мое личное дело! – возмутился Званцев. – А ваше вранье – это уже уголовное дело. Вы хоть представляете себе, что такое ответственность за ложные показания?

– Между прочим, – ядовито напомнила я, – я добровольно явилась к вам с показаниями насчет зажигалки. И не в кабинет, между прочим, а всю окрестную крапиву излазила, пока вас нашла. Так что насчет ответственности у меня все в порядке. И я делаю все, чтобы вам помочь!

Званцев засопел, но сдержался.

– Выдрать бы вас солдатским ремнем с пряжкой, – тоскливо сказал он. – Вот дураки французы призывают – «шерше ля фам». Нашел «ля фам» – на свою голову! Знали бы они, что может такая «ля фам» натворить в качестве свидетеля! Черта лысого бы они так говорили…

Мне в голову пришла еще одна мудрая мысль. Видно, ночь выдалась такая урожайная. Я подумала, что, в конце концов, я за всю свою оставшуюся жизнь больше со Званцевым не встречусь. Разве что приду к нему в кабинет подписать протокол показаний. Так пусть уж послушает исповедь несчастной женщины. Ему это будет только полезно.

– Ладно. – приступила я. – Вот вам правда. Я выбросила зажигалку в окно нарочно.

Званцев посмотрел на меня с великим подозрением.

– И зачем вы это сделали?

– В личной жизни недоразумение вышло. Я не только зажигалку выбросила, – предвкушая реакцию, ответила я.

– А что еще?

– Носки… Жилет вязаный… Газету… Галстук…

– Мужа, случайно, не выбросили?

– Хотела! Да никакой он мне не муж. Еще немного – я бы и его в окно выбросила.

– По-моему, вы опять что-то загибаете, – сказал, переварив информацию, Званцев. – В два часа ночи вещи в окно швырять? Бред какой-то. Так не бывает.

– Еще как бывает! Посмотрите на меня внимательно и скажите – разве я не могу вдруг взять и выбросить в окно жилет?

– Да, это вы, пожалуй, можете! И какая причина этому швырянью вещей? С вас, конечно, станется и просто открыть окошко и разбросать свое имущество – дай, мол, развлекусь, побалуюсь! Но ведь был же какой-то повод?

– Был, разумеется. А имущество – не мое. Я галстуков не ношу.

– И вы хотите сказать, что выбрасывание галстука в окно может навести на след убийцы? Что же, он и галстук подобрал? Может, он и по острову ходит в этом галстуке? Хорошо живется преступникам – ходи ночью по дворам и поглядывай, из какого окна что вылетит!

– Вы мне не верите?

– С какой стати я должен верить еще и в этот бред? – Званцев не на шутку начинал злиться. – У вас сегодня какое-то завиральное настроение. Шли бы вы лучше домой. Сейчас возле музея черт знает что может произойти. Будете только в ногах путаться.

– Ну, раз так! И оставайтесь! – воскликнула я. – И торчите там в крапиве! Если вы мне не верите! Я в понедельник приду к вам на работу и напишу показания! Только не вам, а кому-нибудь другому! И пусть вам нагорит за халатное отношение к свидетелям!

Я круто повернулась и пошла к дядиной усадьбе.

Шагов Званцева за спиной я не слышала, наверно, стоял и переваривал мои вопли. Индюк несчастный!

Так я шла быстрым шагом к усадьбе и костерила на все лады Званцева. И дошла бы благополучно, и провалялась бы в постели до утра, не в силах заснуть, но дернул меня черт принять совершенно излишнюю предосторожность.

Я собиралась влезть в окно. Можно было подойти к самому дому, обойти его вдоль забора и подобраться к стене, выходящей на реку. Так нет же – я затеяла спуститься к реке и уж оттуда подниматься к окну. Хотя на кого бы я напоролась возле ворот? Разве что собака гавкнула бы спросонья. Ну, так с собакой я уже подружилась.

В общем, недалеко от Борисовых хором я сползла к реке, а на мостках обнаружила маленького брюнета и вылитого Боярского, Они там что-то делали с моторной лодкой.

Я повисла на кусте, за который держалась на спуске, и затаила дыхание.

– Ты и сам понимаешь, что к незнакомому человеку он близко не подойдет. А кого из всех нас он знает? – говорил брюнет. – В том-то и дело. Особенно теперь, после всех чудес в решете.

– Не нравится мне такое дело, – заметил вылитый Боярский. – Чем больше думаю, тем меньше оно мне нравится.

– Тебе осталось думать только час, – успокоил его брюнет.

– Хочешь сказать, что уже поздно?

– Да не дергайся ты. Если только парни все подготовили правильно, будет о\'кей! Мы подготовим моторку, а дальше все по плану. Пока там старухи будут кудахтать, лодочка пойдет, сверкая, сотню миль за ночь пройдет, тысячу за ночь пройдет!

Последние слова он пропел довольно приятным голосом.

Вылитый Боярский ничего не ответил.

– Перестань тосковать! – одернул его брюнет. – Все рассчитано. Мы не такие парни, чтобы зря хныкать.

– В марте же не хныкали, – буркнул вылитый Боярский.

– Ну вот, вспомнил! Думаешь, я этого в голове не держу? Дурак… Тот, кто в марте все дело взял на себя, тот первым и пойдет. Разве мы сразу же не так решили? Так что же ты теперь расхныкался?

– Пошел бы ты – на дом дальше!

– Уйя, уйя, паренек. Не обижай дяденьку.

Неизвестно, что бы я еще услышала, если бы песок под ногами не поехал. Маленький брюнет и вылитый Боярский резко повернулись – и мне не оставалось ничего другого, как со смехом вывалиться из кустов.

– Добрый вечер! – сказала я. – А я слышу – голоса, решила посмотреть – может, кто-нибудь знакомый рыбачить собрался, А это вы оказались.

– Какая приятная встреча! – воскликнул маленький брюнет. – А ведь мы вас вспоминали. Думали между собой – такая красавица, а не замужем. Наверно, в женском коллективе работаете?

– В женском, – соврала я.

– Ну, это и лучше, – ответил брюнет, – когда замуж выйдете, мужу будет спокойнее.

– За кого это я выйду замуж? Уж не вас ли? – С брюнетом, как я поняла, нужно было шутить попроще и дурачиться в стиле Кузины.

– Можно и за меня. Я такой красивой девушке ни в чем не откажу.

– Приданое у меня скоро появится, – намекнула я.

– Ничего, прокормим! Мишка, пойдешь посаженным отцом? – И заговорщицки шепотком брюнет сообщил мне: – Это у нас Мишка. Вы думаете, Боярский сейчас в Ленинграде или в Москве? У них там фальшивый Боярский, а у нас – настоящий. Мишкой зовем – и откликается!

– Значит, договорились, – объявила я, – Мишка будет посаженным, моя сестричка посаженной – Мишка ведь не женат?

– Не женат, – проворчал вылитый Боярский, и тут я впервые встретила его взгляд.

Во взгляде была ни с чем не сравнимая тоска.

И мое слабое женское сердце не выдержало – замерло.

Я очень кстати вспомнила, что вылитый Боярский – единственный, кому не могла принадлежать зажигалка. Он же сидел рядом с дядей.

«Уж не спросить ли у дяди?» – мелькнуло в голове. И я представила себе, как во втором часу ночи бужу дядю Вернера, чтобы спросить у него, чья была та зажигалка! Он пошлет меня к чертовой бабушке. А если буду настаивать, скажет – не знаю, не помню, она все время на столе лежала. И будет прав! А принуждать его именем уголовного розыска я не могу – я не Званцев.

– Завтра суббота. В субботу ЗАГС принимает заявления? – деловито спросила я. – С утра заедем за моим паспортом и пойдем запишемся. А потом отметим это событие.

Брюнет с неподдельной заинтересованностью оглядел меня.

– Познакомиться бы не мешало, – заметил он. – Должен же я знать, как зовут мою женушку.

– И я должна знать, как зовут муженька. Сколько у него квадратных метров, тысяч на книжке и «мерседесов»!

– Все перевернулось вверх ногами, – сказал вылитый Боярский. – Раньше мужчины спрашивали про приданое, теперь – женщины.

– А знаешь, Мишка, – странным голосом сказал ему на это брюнет, – она права. Такая женщина за нищего не пойдет. Такая женщина понимает, что в жизни к чему.

– Теперь-то понимаю, – вздохнула я. – С опозданием, а понимаю.

– Значит, любовь подвела, – понял брюнет. – Ну, без любви в молодости нельзя. А когда пройдет эта лихорадка, женщина может оглядеться и выбрать себе настоящего мужчину. Который ей все обеспечит.

– А разве такие еще остались?

– Остались, – заверил меня брюнет.

Мне стало жутковато.

Пора было смываться.

Я не возражала против замужества с приличным человеком. Но принимать предложение от такого, который через час пойдет взламывать музей? Это мне и в шутку показалось кошмарным. Вот разве что вылитый Боярский… Его явно тянут в эту затею за ухо. Его тянут, а он сопротивляется. Наверно, он у них под колпаком.

Может быть, этот взгляд был мольбой о помощи?

– На рыбалку собираетесь? – перевела я разговор на другие рельсы.

– Да, есть такая мысль…

– Меня с собой не возьмете?

– А ваш режим? Разве будущим мамочкам можно по ночам гулять?

– А если не спится? Разве лежать в душной комнате и маяться полезнее, чем гулять по лесу?

– Давайте лучше мы вам с рыбалки свежей рыбки принесем и положим на подоконник. Где ваше окошко?

– Вон! Второе. – И я недрогнувшей рукой указала на окно дяди Вернера. Черт его знает, зачем брюнету мое окошко!

– Проснетесь – а вас рыбка ждет, – ворковал брюнет. – Пожарите, позавтракаете. А сейчас взять вас не можем. Женщина всю рыбалку испортит. Примета такая.

Он ворковал, а я ловила взгляд вылитого Боярского. Но он насупился и только ждал, когда мы с брюнетом распрощаемся.

Я его понимала. Он связался с бандой. Мне, человеку, нечаянно вставшему на страже правопорядка, и то было не по себе. Выручали актерские ухватки Кузины – а его что могло выручить?

Надо было не допустить проникновения этих поганцев в музей. Преступление не состоится – а он опомнится и благополучно выпутается из компании мерзавцев. Ведь он уже и сейчас не рад, а если ему помочь, если не дать ему скатиться? Ведь я же могу спасти его!

Выход я видела один. Парализовать самого главного – того, кто взял на себя «мартовское дело», а теперь должен и «пойти первым». Что это значит, я не знаю, но вряд ли что-нибудь хорошее. И именно он, судя по всему, собирается кому-то передать рукопись. Потому что других этот кто-то просто не знает.

Не может быть, чтобы Борис не столкнулся с ним в подъезде.

Я пожелала жениху ни хвоста ни чешуйки.

– Пожелайте и мне что-нибудь, – попросил вылитый Боярский.

– А вам я желаю, чтобы сегодня с вами произошло что-нибудь хорошее, – не удержалась я от намека, – что изменит в лучшую сторону вашу жизнь и избавит вас от грозящих неприятностей.

– Вы гадалка? – изумился вылитый Боярский. – Надо мной действительно гроза собирается.

– Если я сказала, значит, так и будет, – обнадежила я его.

– Вот вам за добрые слова.

Целуя мне руку, он вжал в ладонь что-то круглое. Маленький брюнет соскочил в лодку и завел мотор. Мне было неудобно разглядывать подарок, и я терпела, пока лодка с брюнетом и вылитым Боярским не отошла достаточно далеко.

Тогда я поднесла подарок к глазам.

Это была серебряная монетка. Достоинством в один лат.

* * *

Проводив «рыболовов» на взлом музея, я двинулась берегом в том же направлении. Прошла, кстати, и мимо Борисовой лестницы. Борис спал и видел сны.

Я размечталась.

Если бы, если бы, если бы пресечь дурацкую затею с рукописью в самом корне! Он так взглянул на меня, когда я сказала о приятном сюрпризе! Потом-то я все ему расскажу, и он всю жизнь будет мне благодарен за то, что этой ночью я вмешалась и спасла его от крупных неприятностей. Маленький брюнет прав – он лучше настоящего Боярского. Может быть, просто тот на экране слишком суетится, а в этом – великолепная благородная сдержанность.

И лишь возле самого музея я поняла – а ведь я иду мириться со Званцевым.

Ну и черт с ним. Пусть думает обо мне, что хочет. Тут речь идет о человеческой судьбе. У них там это называется «профилактика правонарушений». И во всех фильмах следователи горят желанием спасти заблудшие души. Вот я и предоставлю Званцеву такой шанс.

В окнах второго этажа опять горел свет. Я уже решила бросить камушек, но тут из-за угла вышел Званцев. Он вел за руль дамский велосипед.

– Это снова вы?

– Это снова я.

– Отправляйтесь домой. Тут теперь не до вас.

– А что случилось?

– Телефонная связь вырубилась. Я еду на плотину. Оттуда свяжусь с городом.

– Разве телефон есть только в музее?

– Она в радиусе километра вырубилась.

– Никуда вы, Званцев, не поедете, пока не выслушаете меня.

– Пропустите, пожалуйста!

– Не пропущу, пока не выслушаете, – тут я вцепилась в велосипедный руль. – Ровно полторы минуты! А если вы после моего сообщения захотите куда-либо ехать – на здоровье.

– От вас так просто не отделаешься, – проворчал Званцев. – Ну, говорите. Я засекаю время.

Я впопыхах изложила ему сватовство маленького брюнета и подслушанный разговор. Уложилась в сорок секунд.

– А теперь можете ехать.

Но я знала, что он никуда не поедет.

– Если бы все было так просто! – Званцев даже засопел от «простоты» ситуации. – Поймать одного человека, запереть его до утра в музейном погребе, а потом сдать куда следует… Только поди знай, кого именно отлавливать!

– Не прошло и получаса, как я обещала вам узнать приметы этого человека. И повторяю – мы с вами можем их узнать очень быстро. А сделать это надо, пока моторка, поболтавшись вокруг острова, не причалит возле музея. Когда обе парочки объединятся в четверку, сделать это будет сложнее.

– Тут вы правы.

– Ну так пошли!

– Куда пошли?

– К тому человеку, который знает приметы убийцы!

– Опять вы что-то не то говорите.

– Званцев, я понимаю, что вы мне не верите, но единственный способ что-то узнать – это сейчас поверить мне! Пойдемте. Мы сейчас разбудим одного человека. Он единственный мог видеть преступника…

– И вы все время молчали об этом?

– Да я хотела вам все объяснить, только вы не слушали! Я на девяносто процентов уверена, что он его той ночью видел. Мы его разбудим и зададим один-единственный вопрос. И все прояснится!

– Даже если он был в это время где-то поблизости от подъезда, он мог ничего впотьмах не разглядеть или не запомнить.

– А вы заметили, Званцев, какие они все разные? Виестур – копченый блондин, явно рыбачит в тропиках. Маленький брюнет в комментариях не нуждается. А у лысого одни бакенбарды чего стоят! Тут даже Борис хоть на что-то обратит внимание.

– Предположим…

– Ну так идем!

– Это авантюра. Во-первых, я не уверен, правду ли вы говорите. Откуда мог взяться ночью во дворе или в подъезде еще один человек? Вы же сами говорили, что зажигалку мог взять только преступник. Зачем же противоречить самой себе?

– Если хотите, я расскажу вам, как все было на самом деле, – решительно сказала я. – только идемте скорей!

– Почему вы все за меня решаете? – удивился Званцев. – Я и сам знаю, что мне делать!

– Я о вас вовсе не думаю. Я о пользе дела забочусь, – отпарировала я.

– Вот и беседуйте сами с этим мистическим свидетелем!

– А вы, значит, наотрез отказываетесь?

– Наотрез. Я уже сказал – это авантюра, и у меня на нее даже при желании времени нет.

– Хорошо. Я побеседую! Хотя бы ради того, чтобы вам стало стыдно! – пригрозила я. – А где шанс, что я доложу о результатах беседы и вы мне поверите? Опять скажете, что я горожу бред.

Тут мы со Званцевым уставились друг на друга, и я поняла, что нам в голову пришла одна и та же мысль. Но он не решался высказать ее, в ничего удивительного в этом не было. Это была не самая светлая и благородная мысль из тех, что приходят в голову сердитым и спешащим людям. Пришлось говорить мне.

– Вы можете услышать приметы убийцы, и не спрашивая о них свидетеля.

Мысленно я похвалила себя за такую удачную и обтекаемую формулировку.

– Это меня устраивает, – медленно сказал Званцев.

– Ну, пошли?

– Поехали. Вам можно ездить на багажнике?

– Думаю, что можно.

Я села боком, Званцев нажал на педаль, Я ухватилась за него, моля бога, чтобы он не убоялся щекотки. Как-то не хотелось с разгона улететь в придорожные кусты, а то к стукнуться в сосну лбом.

До Борисовых хором мы добрались молча, оставили велосипед на дороге и спустились к реке.

Званцев выразил недоумение – ведь на дорогу выходит калитка, зачем же мудрить. Но на берегу он все понял.

– Вам даже не придется прятаться под лестницу, вас прикроет тень от кустов, – дала я последние наставления. – И, что бы вы ни услышали, не смейте вмешиваться!

– Не нравится мне все это, – вовремя сообразил Званцев. – Пока мы тут глупостями занимаемся, они там бог весть что натворят.

– Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа! – не удержалась я от колкости. – Чем скорее мы туда прибудем, тем меньше времени предоставим им на ихнее бог весть что.

– Ну, давайте…

– Ждите и слушайте внимательно. Заодно убедитесь в том, что я действительно выбрасывала вещи из окна. И не высовывайтесь!

Я пошла вверх по лестнице.

Через несколько минут я должна была увидеть Бориса.

И трудно сказать, что у меня зашевелилось в душе. Привязанность? Да, он умудрился привязать меня к себе и даже настолько, что мирным путем я от этой привязанности избавиться не смогла. Страх? Если это он, его нужно зажать в себе покрепче. Самолюбие? Все-таки я первая приползаю на поклон, да еще куда – в фамильное логово! Значит, не поленилась, навела справки. Удобнее всего считать это самолюбием. Не совсем правда, но и не вовсе ложь! Рабочая гипотеза. Пусть будет самолюбие.

Я поднялась, нашарила по ту сторону калитки задвижку и стала ее ковырять.

Подбежала собака и залаяла.

Это был крепкий, ухоженный пес. Я осветила его фонариком, и он залаял еще громче.

На лай обязательно должен был выйти кто-то из мужчин, если они только есть в доме. Скорее всего Борис, как самый молодой. Но вдруг именно сегодня его нет на острове? Бывают же такие идиотские совпадения! Он мог смыться в командировку именно тогда, когда он мне нужен здесь, на острове!

Собаку окликнули по-русски. Это мог быть только Борис.

Я осветила ему путь фонариком, сама оставаясь во мраке.

Когда он подошел к калитке, интересуясь на ходу, кого там черт несет, я прижалась к заборчику. Поролон расплющился, я обрела прежнюю стройность и бодро отвечала, что черт несет меня.

– Тебя? – жмурясь, спросил Борис. – Что за чушь! Откуда ты тут взялась?

Он был в джинсах и расстегнутой рубашке, прямо из постели, заспанный и теплый. Мне стало не по себе – я же знала его таким, теплым, распахнутым, а сейчас он оставил в постели недовольную жену, которую еще и испугал собачий лай. И ему не терпится вернуться, чтобы успокоить ее.

– Здравствуй, – как можно строже сказала я, – и извини, пожалуйста, за такой поздний визит. Я к тебе по важному делу.

– Ты сошла с ума! Какое может быть дело во втором часу ночи?

– А я думала, что уже третий. Дело, кстати, серьезнее, чем ты думаешь.

– Как ты вообще догадалась сюда явиться? Есть же какие-то приличия!

– Не от хорошей жизни, Боря. И давай не будем ругаться. Чем скорее ты ответишь на несколько моих вопросов, тем скорее мы расстанемся.

– Что за вопросы посреди ночи?

– Боря, если ты сейчас уйдешь, я буду тут шуметь и вопить, пока не вылезет все твое семейство! Ты меня знаешь – лучше мне под горячую руку не попадаться.

– Да, переполошить людей почем зря из-за каких-нибудь глупостей – это ты сможешь. Ну?

– Боренька, ты извини, пожалуйста, но тебе придется вспомнить один неприятный факт своей биографии.

– Ближе к делу.

– Помнишь, когда я сдуру выбросила в окно твои вещи? Ты побежал за ними – ведь так?

– Ну, побежал, а что мне еще оставалось делать? Ты хочешь сказать, что выбросила что-нибудь свое, а я прихватил?

– Нет, этого я сказать не хочу, и ярости меня, пожалуйста, за ту безобразную сцену. Я подлизывалась, как только могла.

– Да ты что, мириться пришла? Ну, звездочка, нашла место и время!

Борис даже развеселился от этой мысли.

– Скажи, Боренька, когда ты выбегал во двор, ты не встретил мужчину, шедшего через двор от химчистки?

Борис остолбенел.

– Ты хочешь сказать, что пришла сюда узнать про человека из химчистки?

– Да, Боренька. Только за этим. Боря, ты меня не первый день знаешь, ну, скажи сам, разве я не придумала бы более удачный предлог для встречи? Ты мог его видеть не во дворе, а, скорее всего, в подъезде. Ну, представь, что я выбросила что-то свое, а он твоих вещей не тронул, а мои на ходу подобрал.

– И ты только теперь об этом вспомнила? Борис вгляделся в меня с подозрением.

– А ну, отойди от калитки! – вдруг приказал он.

– Не отойду!

Борис рванул на себя калитку, и я чуть не влетела во двор. Собака опять залаяла.

– Теперь все ясно! – воскликнул он, тыча в меня пальцем. – Вот ты почему явилась!

– Боря, это тут вовсе не при чем! Боря, ты сперва выслушай!

И тут только я сообразила, что схватка проиграна. Борис при виде поролонового пуза впал в такое состояние, что задавать ему вопросы было бесполезно.

– И что же мне прикажешь выслушивать? Что ты решила рожать? – Борис перешел на шипенье, хотя сперва говорил нормальным и даже громковатым голосом. – Это я и сам вижу! Ты не постеснялась выследить меня! Явиться ко мне домой! И чего же ты рассчитывала этим добиться?

– Ты можешь на минутку забыть о моем положении и ответить на мой вопрос? – рявкнула я.

– Ни на какие вопросы я отвечать не буду! – отрубил Борис. – Теперь мне понятно, почему ты меня тогда выставила. Ты знала, что я буду против этого ребенка. И ты очень ловко все рассчитала, появилась тогда, когда уже поздно принимать меры. Но ты промахнулась. Этот ребенок мне совершенно не нужен.

– Да перестань ты пороть чушь! – взмолилась я. – Ты можешь сказать одно-единственное слово? От этого зависит жизнь человека, понимаешь?

– Вот этого?

И длинный, ухоженный, дрожащий перст Бориса потянулся к поролоновой сфере.

– Другого человека, Боря!

– Ну, хватит. Ты напрасно приходила. Раз уж ты на это решилась, то хоть бы гордость свою поберегла. Она тебе еще понадобится. И запомни, что на меня рассчитывать нечего. У меня своя жизнь, у тебя своя.

Я почувствовала, что этим он наш разговор я окончил.

– Не уходи! – вскрикнула я, – Ты не ответил!..

– И не собираюсь отвечать. Ты выпроводила меня в марте? Выпроводила. Тогда между нами все и кончилось.

Тут во мне проснулась наконец злость.

– А скажи, пожалуйста, почему это так получается: мужчина заваривает кашу, а женщина ее расхлебывает? – глядя ему в глаза, спросила я. – Почему это, когда мужчина пользуется женщиной для разрядки, он не видит дальше собственного носа?

– Почему?

– Ну, почему?

– Ты непременно хочешь услышать правду, почему?

– Да, хочу.

Мы с двух сторон вцепились в калитку и глядели друг на друга, как дикие коты перед прыжком.

– А потому, что женщина, которая связывается с женатым мужчиной, должна знать свое место. И если тебя не устраивает, что ты для разрядки, то ищи себе кого попроще.

И тут я, впервые за все время нашего знакомства, отвесила Борису здоровенную оплеуху.

Он шарахнулся.

Я быстро-быстро сбежала вниз.

Из кустов ко мне протянул руки Званцев, но я пробежала мимо, погасила фонарик и растаяла в темноте.

* * *

Меньше всего на свете мне хотелось сейчас общаться со Званцевым. Ничего я не узнала и – более того – собиралась расплакаться…

Вот, значит, о чем так деликатно молчал Борис во время наших встреч!

Но, если вдуматься, разве я не догадывалась об этом?

Все держалось на взаимном молчании.

Кузина была права – надо было просто продемонстрировать этому трусу себя издали, не вступая в контакты. Пусть бы дрожал весь остаток лета, ожидая неприятностей! А теперь, после оплеухи, он поймет, что никуда и ни к кому я жаловаться не пойду. И доволен, трус несчастный…

Званцев бежал за мной по берегу, громко топая. Я взобралась по откосу, глубоко загоняя в песок острые каблуки, и нырнула в лес. У Званцева так ловко не получалось. Он скользил и съезжал. Но и он вскарабкался, и я слышала, как он пробежал мимо меня, не разглядев за кустами.

Я побрела к дядиной усадьбе.

Все рухнуло.

Званцев опять пронесся мимо, ведя за руль велосипед, но уже в другом направлении. Я меланхолически удивилась, почему он не пробует меня позвать. И изумилась – ведь он не знает, как меня зовут! И фамилии не знает. Вообще ничего не знает! И адрес, скорее всего, позабыл. Он ведь в то утро обошел целый квартал, куда ему всех запомнить!

Так что я могла присесть на поваленном дереве и разобраться во всех событиях.

На душе было пасмурно.

И пожаловаться было некому.

Хотелось оказаться дома до начала всех этих безумных происшествий. Хотелось сидеть в девичьей со свитером на коленях и слушать воркование бабки Межабеле.

– Страшно иль больно… – вдруг забормотал знакомый старческий голос, – …своего охотою или невольно… слово «довольно»…

И я все вспомнила.

Горячий и влажный пар ударил в ладонь. Я терпела, крепилась, и, наконец, поняла, что – довольно. А бабка подхватила это слово и забормотала, запророчила… старая ведьма! И ведь наколдовала же!

Умом я понимала, что бабкины заговоры не надо принимать всерьез. А на деле получилось, что я протосковала всю весну, а стоило мне пожаловаться бабке, повздыхать о бурной и лихой жизни, выпить отвар – как все в тот же миг и началось.

Из этого следовало, что если я скажу сейчас «довольно!», то все и прекратится.

Я, правда, не представляла себе, как именно оно прекратится. Раздастся свист ветра в ушах, и я перенесусь к себе домой, что ли? Такой фокус был бы сложноват для вредной бабки.

Или просто внутри меня исчезнет все, и боль, н раздражение, и злость, и сумятица? И я пойду в усадьбу совершенно спокойная, лягу и засну сном праведницы?

Это было больше похоже на истину.

Я хотела каких-то очищающих душу событий – я их получила! А если я одним словом зачеркну их – то в душу вернется та полуправда, полунадежда, полублагополучие, полукомфорт, от которых я не знала, как избавиться? Так, что ли?

И я поняла, что сдаваться рановато. Ведь тогда не будет и пощечины, которую Борис заслужил на все сто. И, если я пойду теперь спать сном праведницы, кто поможет растяпе Званцеву? А вылитому Боярскому?

Я как будто выбиралась со дна оврага. И единственное, о чем я сейчас действительно пожалела, было – поролон в купальнике. Всего, лишь поролон – а могло быть мое, живое, ведущее со мной разговор на языке нежных прикосновений, моя светловолосая дочка, теперь уже все понимающая, и рядом с радостью ощутить ее никакое оскорбленное самолюбие бы долго не продержалось. Это была бы моя защита против всего на свете, моя главная в жизни гордость, и если бы я действительно ощущала ее присутствие, я бы не так ответила Борису, я бы такие слова нашла, что он от стыда не знал бы, куда деваться! Я не смогла постоять за кусок поролона, но за свое, родное, светленькое, я бы его в порошок стерла – одним словом, одним взглядом!

Не знаю, сколько я просидела там, когда меня нашел Званцев. Он прислонил велосипед и сел рядом.

– Весь лес обежал, – признался он. Я молчала.

– Как вы себя чувствуете? Разве вам можно так быстро бегать?

– Нельзя, – соврала я и отметила с удивлением, что опять вру ему. Это был какой-то заколдованный человек – я никак не могла сказать ему правду, а если пыталась, то получалась какая-то чушь.

– Ну вот, а вы бегаете… И еще по лестнице! А если бы, не дай бог, споткнулись?

– К сожалению, я ничего не узнала, – сухо доложила я. – Так что зря вас побеспокоила. Извините.

– Это вы извините. Я теперь все понял.

– Очень за вас рада.

Званцев поерзал на бугристом стволе.

– Об одном жалею, – вдруг сказал он. – Пока я внизу ушами хлопал, его сверху позвали.

– А при чем тут вы?

– Да вот хотелось сказать ему пару слов…

– Вот когда не надо, у вас активности хоть отбавляй, – печально сказала я, – а когда надо, вы под лестницей ушами хлопаете. Вот поднялись бы и спросили его о том человеке. У вас же при себе удостоверение?

– Я же вам говорю – его женщина позвала.

– А как позвала?

– Откуда я знаю! Она по-латышски говорила. Я хотела спросить, старая женщина или молодая, и вдруг запретила себе спрашивать. Меня это больше не касалось. И все-таки слишком много всего произошло в последние часы. И я должна был взорваться и выговориться.

– Почему, ну почему в жизни такая ерунда получается? – горячо заговорила я, глядя мимо Званцева в глубину леса. – Пока врешь – тебе хорошо! Перестаешь врать – все хорошее кончается! Ведь мне же было с ним хорошо! Пока притворяешься перед самой собой – все прекрасно! Вот говоришь себе, что ты ничуть не хуже его жены, и даже лучше – моложе, стройнее, обаятельнее, умнее наконец! Разве меня можно назвать декоративной женщиной? Уж я-то не элемент фамильного интерьера! А она тем не менее продолжает быть его женой, и он с ней не расстанется, потому что у нее папочка большая шишка. Может, мне тоже в декоративные пойти? А?

Званцев ошалело развел руками.

– Мне разве много надо? – проникновенно обратилась я к велосипеду. – Я ведь не гений какой-то, способности у меня ограниченные, переворотов в науке делать не собираюсь. Занимаюсь интересным делом – и все тут. Восемь часов в день ему отдаю – и хватит с него. А остальные шестнадцать! Хочу, чтобы рядом был хороший человек, чтобы друзья в гости приходили, чтобы ребенок родился! Это разве много? Нет, нормальное количество счастья для одной женщины. Нормальное! И где же оно у меня? Званцев положил мне руку на плечо. Я недоуменно посмотрела на него.

– Это был фазан, – неожиданно сказал Званцев.

* * *

– Это был индюк! – строптиво возразила я.

– Фазан.

– Индюк! Фазанов всех перестреляли и съели – получилось по три тридцать за кило, Недорого. На острове Долес проживали дешевые фазаны. А остались одни индюки. Ладно. Идите лучше к музею. Сорвалась наша затея, но что-то же делать надо! Тут вы только время зря тратите.

– А как же вы?

– Домой пойду, – объявила я, хотя идти домой мне уже не хотелось. – Спокойной ночи.

Мне было неловко за свой монолог, в котором он ровно ничего не понял.

– Погодите! Скажите мне только одну вещь – этот, на лестнице, действительно кого-то видел?

– Ну его к черту, этого, на лестнице! – буркнула я. – Откуда я знаю? По моим соображениям, должен был видеть. А поскольку вы моим соображениям не верите…

– Верю! – мрачно и сурово объявил Званцев.

– Вовремя… – вздохнула я.

– Откуда же я знал, что у вас все так сложно?

– А у кого же в наше время не сложно? У вас, что ли, в жизни полная гармония?

– Какая там гармония… Вы стихи когда-нибудь писали?

Я остолбенела.

– Не писали? Ну вот, когда пишешь стихи, тогда и есть гармония, а ты ее только на строчки переводишь. А если стихов писать не хочется, значит, и гармонии в жизни нет.

Званцев, пишущий стихи, – это было настолько неожиданно, что я не знала, что и сказать. И, поскольку ответа он все-таки ждал, ответила универсально:

– Ага.

– Пошли, – сказал тогда Званцев.

– Куда?

– В музей.

– Не хочу я ни в какой музей, – решительно объявила я, – Хватит с меня музея. Я и так все запутала. Идите сами. А я домой пойду.

– И что же вы будете делать дома?

– Спать!

– Сомневаюсь, Ну, пошли, пошли! Времени-то у нас мало! Как вы сказали – у них через час что-то намечается? Ну, так времени-то уже и нет! Выведем велосипед на дорожку, я вас на багажник возьму, р-раз – и мы в музее.

– Вам без меня там хлопот мало?

– Какие же с вами хлопоты? Вы женщина самостоятельная. Поможем Аусме Карловне, Ингуне…

– Чем это я им помогу среди ночи?

– Своим присутствием! Ну, едем, едем, это же тут рядом!

Званцев врал. Уж он-то знал, какая от меня может быть польза – опять втравлюсь в какую-нибудь глупость… Но ничего с ним поделать я не могла. Он не хотел оставлять меня одну. Я заикнулась насчет режима – и он сразу же поклялся, что чуть меня потянет в сон – в музее сообразят королевское ложе, да еще на каком-нибудь историческом диване.

Он, как маленького ребенка, извлекал меня из леса и из необходимого сейчас одиночества. Мне надо было так много обдумать, так много решить, а он тащил меня за собой и не слушал возражений. Пришлось поехать.

В чем-то он был прав – от езды я взбодрилась и вернулась мысленно ко всей истории с рукописью алхимика и вылитым Боярским. Мне стало стыдно – как я могла о нем забыть? Пока я копалась в своих мелких дрязгах, человека втягивают в крупную неприятность.

Мы нарочно ехали не лесной дорогой, а той, что над берегом. Ночь была тиха. Никакой моторки мы не слышали.

Возле музея мы встретили Аусму Карловну. Она сделала то же, что и всякая нормальная женщина на ееместе. – вооружилась охотничьим ружьем дела, сломанным в одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. И у нее, как у всякой женщины, хватило разума попросить Званцева поковыряться в этой штуковине – вдруг ее удастся быстренько наладить?

Званцев вспомнил, что в экспедиции, кажется, была аркебуза пятнадцатого века, и посоветовал выдать ее Ингуне – проку будет ровно столько же. Аусма Карловна долго вглядывалась в его насупленное лицо, но, не дождавшись ни проблеска улыбки, заспешила в музей – не иначе, вынимать из витрины аркебузу.

Званцев расхохотался. Он старался делать это потише, но все равно – смех в нем кипел и булькал. И этот смех оказался заразительным. Я не выдержала – заулыбалась.

– Идите за ней скорее, – сказал Званцев, – а то она всю экспозицию разорит. И не оставляйте ее – видите, в панике женщина! Идите, идите и обо мне не беспокойтесь. Я минут через двадцать появлюсь. Надо кое-что проверить.

Я вошла в музей.

Аусма Карловна стояла в раздумье перед витриной.

Всю историческую экспозицию на время выставки кожаной пластики убрали из главного зала. Я первым делом побежала взглянуть на рукопись алхимика. Но, сколько я ни вглядывалась в переплеты тех немногих книг, что имелись в экспозиции, алхимика я не обнаружила.

Зато обнаружила другое – Аусма Карловна с подозрением за мной наблюдала.

– А где этот… Герберт Аврилакский? – спросила я.

– Я его домой отнесла.

Тут выяснилось – Званцев предупредил ее, какому именно экспонату грозит беда, и Аусма Карловна, увидев в его отсутствие двух подозрительных типов, слонявшихся в темноте вокруг музея, завернула алхимика в газетку и унесла к себе наверх, в свою квартиру. Там он и лежит, пока мы бродим по залу и создаем видимость огромного населения.

– Люди подумают – нечистая сила в музее завелась, – грустно пошутила Аусма Карловна. – Свет во всех окнах, суета… Я говорила Званцеву, что не надо было никуда уезжать. Ну, доедет он до плотины, позвонит куда надо, а мы-то тут в это время одни. Лучше бы он был с нами.

Вошла Ингуна – молодая, коротко стриженная и в огромных очках.

– Надо запереться и ждать Олега, – сказала она.

– Какого Олега? – насторожилась я.

– Ну, Званцева.

– Вы его, наверно, уже давно знаете?

– Два года. Да, тогда летом я с ним и познакомилась, – сказала Аусма Карловна. – Он к невесте приезжал.

Званцевская биография меня совершенно не интересовала.

– Надо пойти позвать соседей, – предложила я. – Живут же здесь поблизости какие-нибудь мужчины! Пусть побудут с нами.

– А я как раз за этим и ходила\' – сообщила Ингуна. – Хорошо, в первом же доме хозяин не спал.

– Что же ты молчала? Когда он придет? – обрадовалась Аусма Карловна. – Я вижу, ты входишь молча, ну, думаю, побоялась девчонка далеко от музея отойти!

– Чего же мне бояться? Я тут все тропинки знаю. Он там музыку с радио на магнитофон записывал. Я ему сказала, что у нас подозрительные люди вокруг бродят, он обещал – вот запись кончит и подойдет.

На душе у меня стало легче.

Все возможное для того, чтобы преступление не состоялось, делается. Коллеги вылитого Боярского уйдут ни с чем. И он выкрутится. Назначенный ими час уже прошел, но они ничего сделать не сумеют! Ни фига! Ни черта!

Вдохнув с облегчением, я решила дождаться здесь Званцева, поблагодарить его за наивную мужскую педагогику и отправляться домой.

В это время на крыльце раздались шаги.

– Эй, хозяйки! – позвал знакомый мужской голос, – Впустите сторожа! Ну, чего вы там испугались?

Я перебежала в маленький зал и оттуда, таясь, выглянула в вестибюль.

Ингуна и Аусма Карловна радостно впустили гостя.

Это был Виестур.

* * *

Я пулей вылетела из музея.

Сама не знаю, как мне это удалось. Каблуки не стукнули, а на то, чтобы выскочить в еще открытую дверь, хватило таких ничтожных долей секунды, что я удивлялась собственной скорости еще добрых пять минут.

Они не заметили меня, но могли начать разыскивать. Пусть ищут! Все лучше, чем встретиться ночью в музее лицом к лицу с Виестуром. Он бы сразу понял, кто поднял весь этот шум.

Конечно, Аусма Карловна ему доложит, что Званцев привез на велосипеде какую-то подозрительную особу в интересном положении, а особа возьми и смойся! Но мало ли на острове беременных?

Теперь главное было – найти Званцева.

Я бы побежала ему навстречу, но совершенно не знала, с какой стороны плотина.

Вот если бы явился маленький брюнет – он бы сразу сообразил, о ком речь, потому что знает, какую это будущую мамочку этой ночью мучит бессонница. Бр-р!

А кстати, где он? И где вылитый Боярский?

Я вспомнила про моторку.

Званцев был далеко. Посоветоваться не с кем. И нетрудно догадаться, что сейчас происходит в музее. Аусма Карловна с гордостью рассказывает Виестуру, как она ловко спрятала рукопись алхимика.

– И, наверно, под подушку, в самое надежное место? – спросит Виестур.

– Нет, в комод, между постельным бельем, там как раз за пододеяльниками было пустое место, – скорее всего, ответит Аусма Карловна. Потом Виестуру не понравится шорох в кустах, он выйдет, через минуту вернется, успокоит женщин и досидит с ними до приезда Званцева. А еще через полчаса из квартиры Аусмы Карловны раздастся вопль – все разворочено, рукопись пропала!

Могу я этому помешать?

Нет, не могу…

Если я столкнусь возле музея с кем-нибудь из четверки, это мне может выйти боком.

В музее расхохотались. Не иначе, женщина хвасталась своей хитростью, а Виtстур ее одобрял.

Надо что-то делать.

Страшно, а надо.

Есть одно заколдованное словечко, которое я должна произнести как раз в том случае, когда мне станет страшно. Страх растает, все мне станет безразлично, и я отправлюсь домой сдать. При этом по дороге ни с кем не столкнусь и угрызений совести из-за поломанной судьбы вылитого Боярского у меня не будет.

Интересно, кто ждет сегодня ночью эту окаянную рукопись? И где? Этот человек, судя по всему, в Риге. О машине четверка не позаботилась. Судя по всему, у них вся надежда на моторку. А если с моторкой что-нибудь случится… Они найдут другую!

Пешком в Саласпилс они не пойдут. Так они до Риги только в седьмом часу утра доберутся. Да и в Ригу ли им надо? Что там Званцев говорил насчет порта? А я, кажется, еще и Болдераю приплела?

Но найти среди ночи другую моторку – это тоже времени требует. А, кстати, у нее в баке может и бензина не оказаться! Ведь и тот бензин, который они залили в моторку теперь, они не так просто достали, а было всего лишь около полуночи. Кто же станет в три часа ночи слоняться по усадьбам, будить хозяев и клянчить бензин? Круглый идиот!

Я пошла к реке.

Званцева явно недоставало.

Он уехал всего минут десять назад. О господи, когда же он появится?

Моторка стояла у мостков. Вылитый Боярский и маленький брюнет сидели в ней.

Я испугалась – ведь они тут могли дождаться Виестура или лысого. Только тот из них, кого знает загадочный клиент, сядет в моторку и понесется на рандеву. В порт? Конечно, Званцев, приехав и узнав, что произошло, найдет способ связаться с портом. Но ведь они могут везти рукопись и груз серебряных латов и в другое место. А могут – и в два разных места! Черт бы побрал Званцева вместе с плотиной!

Интересно, подумала я, вот если бы черт действительно побрал плотину, что бы получилось? Потоп, скорее всего, водохранилище-то не маленькое. Привязанные к мосткам лодки оказались бы под водой, а главное – сюда немедленно помчались бы катера и вертолеты. Жаль, черта взять негде…

Видимо, неуместная инициатива Ингуны нарушила планы моих контрабандистов. И в тот момент, когда я обдумывала очередной нелепый план – броситься в воду и заорать «Тону-у-у!» – они, видимо, решили пойти и разобраться, куда девались Виестур и лысый. Не могли же они, сидя в лодке, додуматься, что Виестура призвали оберегать рукопись и музейных работников от него же самого!

Они захлестнули цепь вокруг какого-то торчка и пошли к музею. Я привычно затаилась в кустах, чтобы услышать что-нибудь свеженькое, и услышала. Такое я за двадцать пять лет жизни слышала впервые. И у меня не было особого желания еще раз слушать такие формулировки.

Дождавшись, пока они поднялись на берег, причем брюнет, жених мой ненаглядный, шел впереди, а вылитый Боярский тащился сзади, я выбежала на мостки и отмотала цепь. Лодка сдвинулась с места, покачалась и замерла. Вот это был сюрприз!

Даже если ее кое-как и унесет метра на три, пока они там будут разбираться с музеем, толку от этого – чуть. Ну, снимет кто-нибудь один штаны и проплывет эти три метра, да еще ругнут за растяпство вылитого Боярского – цепь закрепить не умеет!

Значит, выход был один. Один был выход… Не зря же я сегодня весь день мечтала выкупаться. Вот и домечталась.

На берегу не было ни души.

Я разделась. Стянула купальник вместе с пузом. И вошла в темную воду.

Вдоль берега шла полоса тины и водорослей. Я пробилась сквозь нее, провалилась по грудь и поплыла к лодке.

Надо было, по крайней мере, дотолкать ее до середины протоки. Там течение, наверно, все-таки чувствовалось. А еще лучше – отконвоировать к курземскому берегу и загнать куда-нибудь в камыши. То-то удивятся местные рыболовы, когда найдут на рассвете моторку с грузом серебряных латов!

Я добралась до течения и тут на берегу услышала подозрительный шум. Выглянув из-за лодки, я увидела, как какая-то фигура, только что с треском вывалившаяся на берег из кустов, выволакивает какой-то агрегат. Когда фигура взяла агрегат поудобнее, я узнала в нем дамский велосипед. А когда она сделала несколько шагов, я узнала в фигуре Званцева.

Значит, ни на какую плотину он не поехал, а сделал небольшой круг и направился… К Борису, что ли?

То, что он захочет сам поговорить с Борисом, я могла предвидеть. И то, что он мне про этот замысел ни слова не скажет, я могла бы почувствовать! Все было логично – у Званцева удостоверение, поди ему не ответь на вопросы!

Видимо, Званцев не опознал бы Борисовой усадьбы со стороны леса, иначе зачем бы ему кувыркаться по обрыву с велосипедом? У него была единственная примета – лестница. Лестницу эту я отлично видела, и, прикрываясь лодкой, поплыла к ней. Сорвавшаяся с цепи лодка – что может быть естественней?

Конечно, о вылезании на берег не могло быть и речи. Слишком много радости Борису доставило бы отсутствие пуза, не говоря уже о соображениях высокой нравственности. Купальник-то мой остался в кустах! А лезть в нем в воду было бы самоубийством – набрякнув, он бы меня сразу на дно уволок!

Течение наконец основательно подхватило лодку. Толкнув ее на прощание посильное, я поплыла к полосе тины и там остановилась.

Тем временем и Званцев поднялся на лестницу, и пес отлаял свое, и, судя по всему, Борис уже шел к калитке. Я подождала – голосов слышно не было, коренастый силуэт Званцева заслонил калитку, и тонкий гибкий Борис просто мог потеряться за ним во мраке. А тут еще приходилось присматривать за моторкой – движется ли она, проклятая, или выбилась из течения и опять стоит в мертвом дрейфе – вот завтра при всех спрошу Кузину, есть ли на свете такой термин или я сама его только что выдумала?

Отворачиваться и вычислять ход моторки мне не следовало.

Когда я опять повернулась к лестнице, по ней кубарем катился человек. Долетев до каменистого пятачка внизу, он сделал попытку удержаться, но не сумел и сидя въехал в воду, прямо в тину.

Второй развалисто спускался по лестнице.

Я разинула рот и ощутила полное отсутствие голосовых связок. Все было, и язык, и зубы, а их не было.

– Да что у вас, нервы шалят? – спросил, спустившись, Званцев.

– Шел бы ты к черту! – отвечал Борис, на четвереньках выбираясь из тины.

Званцев невозмутимо убрал протянутую было руку и стал молча наблюдать, как Борис, богато декорированный клочьями тины и прочим прибрежным мусором, поднимается на ноги. Уж теперь-то мой экс-избранник составлял полный комплект со своей декоративной женщиной! Наблюдая, Званцев, естественно, умеренно покачивался.

И я, кажется, поняла, что произошло. Званцев не стал бы колотить Бориса – даже если очень хотел бы, В другое время и в другом месте разве что, но не во время дачи свидетельских показаний! Он задавал вопросы и покачивался. Но и ежу ясно, что если, вот таким манером качнувшись, Званцев выбросит вперед свой увесистый кулак, то лучше под этот кулак не попадаться. Я-то знала, что для Званцева качка была естественным состоянием, но Борис-то его видел впервые. А вопросы были связаны со мной, и вряд ли Званцев позаботился о деликатности формулировок и нежности интонаций. Борис, скорее всего, просто с перепугу неудачно шарахнулся.

– Если вам так больше нравится, я могу прийти к вам на работу, – сказал Званцев, – или прислать повестку домой. Последнее меня лично больше устраивает. Но мне кажется, в ваших интересах не усложнять ситуацию.

– Знал бы ты ее, эту ситуацию… – проворчал красавец Борис.

Вид его доставлял мне истинное наслаждение. Что все-таки значат для мужика новенькие джинсы и фирменная рубашечка с иголочки! Тощая фигура, обляпанная грязью, была той же самой фигурой, которая пленила меня в отглаженных тряпочках. И я радостно констатировала, что увлечение тряпочками – это так по-женски, а нет тряпочек – и никакого интереса ты, голубчик, не представляешь. Конечно, все было не так, совсем не так, но в эти минуты этой ночи – именно так, потому что так мне нравилось.

– Я бы предпочел форму обращения на «вы», – покачиваясь, заявил Званцев.

– Когда неизвестно кто вламывается ночью в порядочный дом, будит хозяев… – начал Борис.

– Должно быть, вы не разглядели, что написано в моем служебном удостоверении. – На этот раз Званцев просто великолепно орудовал своими омерзительными бюрократическими формулировками! – В таких сложных случаях, как сегодняшний, я имею право опрашивать свидетелей в любое время суток. Более того – если бы вы сейчас понадобились в другом конце города для опознания тела или преступника, я имел бы полное право посадить вас в машину, отвезти туда, задать необходимые по ходу следствия вопросы и привезти обратно, независимо от времени суток.

– Это почему еще?

– Повторяю – потому что вы свидетель. Притом свидетель убийства. Всякий порядочный человек в таком случае делает все, от него зависящее, чтобы преступник был как можно скорее обезврежен.

– Я думал, что свидетельские показания даются добровольно, – не унимался Борис, – и не в третьем часу ночи.

– Ваши часы отстают, – заметил Званцев. – И вы правильно заметили: порядочность – дело добровольное. Нельзя заставить человека быть порядочным. Надеюсь, мы к этой теме больше возвращаться не будем.

Я подумала – а ведь свались Званцев в тину, он бы выглядел, как вставший на дыбы мишка в свалявшейся шерсти, не больше, а не как потрепанное огородное пугало.

– Итак, вопрос первый. Действительно ли вы провели часть ночи с 15 на 16 марта в гостях у вашей знакомой…

– Если вы имеете в виду ту ночь, когда,

– Вот именно.

– Провел. Что дальше?

– Напоминать всех событий я вам не стану, но факт подбирания вещей под окном имел место?

– Имел! Ну?

Я покатывалась со смеху, благословляя занудство Званцева.

– А разговор с вашей знакомой о подобранных вещах имея место? Я подчеркиваю – разговор о вещах, а не о ваших с ней отношениях?

– Нет, такого разговора не было. Быстрый, сообразительный, непоседливый Борис не выносил зануд. Но против этого коренастого зануды он ничего поделать не мог – зануда был при удостоверении.

– Все ли вещи вы подобрали?

– Решительно все! Ну?

– Среди них была импортная зажигалка, подаренная вам вашей знакомой. Вы и ее подобрали?

– Сунул в карман дубленки. Ну? Я чуть не пошла на дно. Это как же так – в карман дубленки? У него что – карманы дырявые?!

– Но сейчас у вас этой зажигалки, насколько мне известно, нет. Вы не можете сказать, куда она делась?

– Могу. Я только не могу понять, как можно вытаскивать человека ночью из постели ради зажигалки!

– А если зажигалка была найдена на трупе? – хладнокровно поинтересовался Званцев. Борис испугался.

– Моя зажигалка?

– Кому вы ее дали?

– Одному моряку, вернее, он раньше в моря ходил… Живет здесь, на острове. Она же одноразовая была и уже кончалась, а он сказал, что переделает ее на многоразовую!

– Значит, подаренную вам вашей знакомой зажигалку вы отдали бывшему моряку по имени…

– Виестур Янсон!

– Очень хорошо. Теперь кое-что проясняется, – загадочно сказал Званцев. – Но это еще не все. Когда вы, находясь во втором часу ночи в гостях у вашей знакомой, выбегали во двор, вы дважды прошли через подъезд. Так?

– Ну, прошел.

– Не заметили ли вы в подъезде чего-нибудь странного?

– Мне было не до того, чтобы по сторонам глазеть.

– Почему?

– На мне под дубленкой только брюки были, ну и сапоги на ногах. А ночь была холодная.

– Тем не менее вы могли столкнуться с человеком, пробегавшим сквозь подъезд в сторону улицы.

– С человеком столкнулся, это было, а ничего подозрительного не заметил. Это я скорее был подозрительным – с кучей вещей в охапке.

– Это был мужчина или женщина?

– Мужик. Я еще изумился – вылитый Боярский.

***

– Очень хорошо, – ровным голосом сказал на это Званцев, – Вот и недостающее звено появилось.

Меня так возмутило обращение Бориса с моим подарком, что слух у меня временно отключился. То, что говорили Борис и Званцев, записывалось на какой-то внутренний магнитофон, но не воспринималось совершенно. Я от сердца отрываю французский брасматик – а он сплавляет мою зажигалку Висстуру!

– Вы можете быть свободны, – продолжал Званцев. – Считайте, что сделали этой ночью полезное дело. И дайте, пожалуйста, свой рабочий телефон. Надо оформить ваши показания в письменном виде. Думаю, что лучше будет позвонить вам и договориться о встрече, чем слать повестку на дом.

– Да уж конечно! – согласился Борис. – Мне дома дня полного счастья только вашей повестки недоставало.

Я между тем взяла себя в руки. Ну не стала окаянная зажигалка вещественным доказательством – тем лучше! Отнесу ее Светке и потребую остатки брасматика. И плевать я хотела на Бориса! Ведь поставила же я на нем точку? Еще тогда поставила! Так что же я сейчас расстраиваюсь! Не до того сейчас, не до того! Ведь пока я мокну в тине на манер аллигатора, мой женишок, Виестур, лысый и вылитый Боярский…

И магнитофонная лента в моей голове стремительно прокрутилась задом наперед!

Боженьки я на небе не обнаружила, зато зацепилась взглядом за кое-что почище. Наверху лестницы молча стояло привидение. Обыкновенное белое и туманное привидение.

Рука сама опустилась. Я громко ахнула.

Мужчины уставились на реку.

Я сразу же с головой ушла в соду, но дыхания не хватило. Я вынырнула, цапнула побольше воздуха и опять нырнула, выгребая под водой прочь от берега.

Когда я вынырнула во второй раз и взглянула, что там делается на берегу, те увидела такую картину.

Борис стоял столбом. Привидение медленно и, надо думать, бесшумно спускалось по лестнице. Званцев торопливо стягивал брюки. Рубашку он уже содрал с себя.

– Если из-за тебя, мерзавца, с ней хоть что-то случится, я тебя на том свете достану! – пообещал он Борису и в два прыжка достиг глубины.

Я поплыла к музею. Он – за мной. А плавал он здорово, и против течения шел куда быстрее меня.

– Ложитесь на спину, – приказал он, догнав, – я отбуксирую вас к беряу!

Легко сказать – ложитесь на спину! Этого я сделать никак не могла!

– Не лягу! Мне нельзя! – отгребая подальше, ответила я.

– Тогда поплывем к берегу. Я вас подстрахую.

– Не поплыву!

– Я вас сейчас силой на берег вытащу!

– Не вытащите!

– Вытащу! Еще не хватало, чтобы вы из-за какого-то, черт бы его побрал, чтобы вы из-за него, чтобы вы такое задумали!

Наверно, Званцев забыл сгоряча слово «утопиться». Но подталкивать меня к берегу он не забывал.

Сориентировавшись по мосткам, я попробовала поискать ногой дно – и нашла его. Вода была мне как раз по шею, Встал и Званцев. Сейчас, когда на мне не было каблукастых босоножек, я поняла, что он высокий.

– Если вы решили, что я из-за этого врунишки и труса вздумала утопиться, то я могу только поздравить ваше начальство с таким проницательным и сообразительным работником! – съязвила я. – Вы когда-нибудь видели, чтобы утопленницы так плавали?

– Откуда я знал, что вы рванете против течения? Когда женщина в вашем положении ночью барахтается в воде…

– …это может значить только одно: что днем ей как-то неловко всенародно демонстрировать свое пузо на пляже.

Званцев не нашел, что ответить.

– Все равно это странно, – сказал он наконец, – и я не успокоюсь, пока не увижу вас на берегу.

– А раз так, – объявила я, – то на берег мне совершенно не хочется! Буду сидеть в воде и размышлять о бренности всего земного.

– Ну, и я буду сидеть вместе с вами. – решил Званцев.

– А музей?

– Точно!

И он так качнулся ко мне, что я поняла – сей секунд он подхватит меня на руки – и увидит во всей красе!

– Ай! Не смейте! – взвизгнула я. – Если вы ко мне притронетесь, я вас укушу!

– Думаете, меня ни разу не кусали?

– Мало кусали. Ай! Не подходите ко мне, говорю! А то я действительно утоплюсь!

– Да вы что, с ума сошли?

Я мотнулась на глубину, он – за мной. И он действительно схватил меня на руки – там, где вода уже доставала ему до ключиц.

– Ну? Добились? – зловеще спросила я. – Чувствуете?

– Чувствую,

Но отпускать меня он не собирался.

– Вот… – сказала я. – А теперь пустите.

– Простите меня, пожалуйста.

– Чего уж там! Между прочим, я вас об этом предупреждала.

– Когда?

– Еще тогда, на дороге.

– Ей-богу, не помню.

– Зато я помню. Я вас этим – ничего, не шокировала?

– Да нет, не шокировали, У вас, женщин, есть такое маленькое хобби.

Я лишилась дара речи – ничего себе маленькое хобби! Было такое хобби в тринадцатом веке, когда навешивали искусственное пузо под названием «вульстенрок», когда беременность считалась модной, но ведь на дворе-то двадцатый!

– И вы что же – действительно принимаете это как должное?

– Вполне. Я просто знаю, что девчонки любят ночью залезать в воду без купальников. А вам, наверно, на свою фигуру теперь купальник не подобрать.

Я вздохнула с облегчением – он почувствовал всего лишь отсутствие купальника! Ура! Ура Званцеву – растяпе номер раз!

– Теперь вы понимаете, почему я не могу при вас выйти на берег? – задушевно спросила я.

– Разумеется.

– Ну так пустите меня, а сами плывите скорее за своими штанами, если только Борис их из мести не утопил. И немедленно возвращайтесь! Я вам такое расскажу!

– Я провожу вас и добегу до лестницы бегом.

– Идет. Только чур не подглядывать!

– За кого же вы меня принимаете?

Мы поплыли в сторону музея.

– Ничего себе ночка, – сказала я.

– Ночка увлекательная. Лишь бы это все не повредило…

– Кому?

– Ему.

– Борису?

– Никак у вас из головы не выйдет этот Борис! – рассердился Званцев. – Ну, ему… Тому, кто у вас будет.

– У меня теперь не скоро кто-нибудь будет, – взяв курс на берег, кисло ответила я. – Должно пройти много времени…

– Я ребенка имел в виду, – догнав меня и встав на дно, тихо объяснил Званцев.

– Это конечно… Ради ребенка – само собой… – опустив глаза, пробормотала я. Стыдно стало до невозможности.

Мы опять стояли в воде и глядели друг на друга, вот только встречаться с его взглядом я не хотела, не могла!

– Скажите, есть ли у вас… ну, близкие люди, что ли? Которые помогут, когда он появится? Ну, родители? Хорошие подруги?

Я представила Кузину над корытом с пеленками. И услышала ее гневный монолог о загубленном маникюре…

– Родители в Даугавпилсе живут. Наверно, на это время к ним уеду. Ну, родственники.

– Которые островитяне?

– Нет, на этих надежды мало. Разве что летом с малышом здесь пожить.

– Вам трудно придется, – уверенно сказал Званцев, – Я помогал сестре племянницу нянчить – знаю, что это такое. Пеленок этих перестирал – сперва по два ведра в день, потом по ведру.

– Она что, тоже одна рожала?

– Они потом поженились. Ну, я побежал. Я оборачиваться не буду, так что вы можете сразу выходить. Я не буду смотреть на берег.

Но он так и торчал в воде, что-то соображая.

– Вы еще что-то хотите сказать?

– Да. Я хочу заменить вашему ребенку отца.

– Званцев?!

Он опустил глаза, а я со скрипом осмысляла это неожиданное предложение.

– Вы ведь даже не знаете, как меня зовут!

– Это нетрудно узнать.

– Спасибо вам большое, Званцев, – как можно мягче сказала я. – Вы очень хороший человек… и я даже готова поверить, что вы сделали это предложение обдуманно и вполне серьезно, но… Скажите – если бы я не ожидала ребенка, а события этой ночи развивались так, как они развивались… Ну, было бы все, за исключением этого будущего ребенка… Вы бы позвали меня замуж? Только честно! Позвали бы?

– Нет.

– Значит, я поймала вас на неловкой попытке благотворительности, – грустно сказала я. – Никогда больше так не делайте. Женщины этого не прощают. Я как-нибудь выкручусь. Я человек устойчивый.

– В том-то и дело, – ответил Званцев. – И вы начнете доказывать свою самостоятельность и устойчивость там, где не надо… Если бы не ваш будущий ребенок, я бы за вас не беспокоился. Вы этим же летом нашли бы сто кандидатур получше этого, на лестнице. И вы сами отлично это знали – даже когда сидели в лесу на дереве. Даже если бы я влюбился в вас с первого взгляда, мне было бы не на что рассчитывать. Ведь вам, красивым, фазанов подавай!

Я хмыкнула. Этой ночью мечта о фазане действительно имела место – только у фазана была темная прядь на лбу, знаменитые усы и не менее знаменитый нос. Кинематографический у меня получился фазан, и жутко подумать, какой пташкой он обернулся! Кстати… Как бы сбить Званцева с матримониальных рассуждений и нацелить на его непосредственные обязанности? Резко это делать нельзя – подумает, что хочу отвязаться, а деликатно – долго…

– Берегитесь, Званцев! Я ведь могу и согласиться. А жена из меня получится еще неизвестно какая. В моей способности все перевирать вы уже убедились. Вспомните зажигалку и…

– Я убедился в вашей способности говорить правду, когда это действительно нужно, – не принимая игры, ответил Званцев.

Мне стало страшновато. Я вспомнила, как сравнила его со старым охотничьим псом. Ему трудно догнать добычу, но хватка у него мертвая. Я вдруг почувствовала, что этот человек от меня не отстанет. Вот разве что я вытащу из кустов купальник с поролоновой начинкой и помашу у него перед носом…

– Ну так вот вам образец этой правды! На берегу черт знает что делается, а мы тут в воде сватовство устроили! – сурово сказала я, – Бегите за штанами! Хватайте их и немедленно возвращайтесь! Я тем временем оденусь. Мы и так потратили зря уйму времени. Вернетесь – все расскажу. Ну?

– Пошел!

Он выбрался на берег и убежал. Вслед за ним выскочила я и шмыгнула в кусты. Купальник еле налез на мокрое тело. Я накинула платье и тут услышала, как кто-то шумно спускается к реке.

– Где лодка? – это был голос вылитого Боярского.

– Разве не ты ее привязывал?

– Идиоты!

– Что же теперь делать?

– Хоть на веслах, а уходить надо. Виестур долго с бабами там сидеть не станет. Сейчас же вернется тот болван из угрозыска…

– Почему этот идиот Виестур сразу не сказал про легавого?

– Перестань, он сам об этом в последнюю минуту узнал…

– И эта скотина здесь целый день болталась!

– Хватит дурака валять. У моего соседа в сарае стоит мотоцикл, – раздался вдруг сверху голос Виестура. – Он его не запирает. Мишка возьмет книгу и двинет через плотину на Саласпилс. А мы поищем лодку.

– В ней же целый мешок серебра!

– Книгу давай!

– Тяжелая, дерьма кусок… Сочиняли же раньше такую ерунду!

– Я пойду первый и выведу мотоцикл. Ты, Мишка, с книгой – за мной. Мужики – рассыпайтесь. Сейчас здесь такое начнется!

Я аккуратно поставила босоножки под куст, чтобы легко было потом найти. Босиком я быстрее добегу до Званцева. Он там, наверно, никак штаны найти не может.

В полной уверенности, что четверка уже скрылась за кустами, я выскочила на траву и понеслась.

– Гляди, гляди! – услышала я за спиной, – Видишь?

– Нельзя ее упускать!

Наконец-то они сообразили: я все знаю!

Мой коротконогий женишок сразу отказался от погони и удержал Виестура. За мной помчались лысый и Мишка – оба спортивные, длинноногие и злые.

Мишка! А я еще помочь ему хотела, этой скотине, которую видел в подъезде Борис! Ой, мамочки!..

Они ведь действительно могут сейчас меня убить!

– Званцев! Зва-а-анце-е-ев! – завопила я, несясь что есть духу. – Сюда-а-а! Ко мне-е-е!

Ответа не было.

Я бежала слишком медленно. Это было хуже, чем во сне, когда ноги не слушаются! Тут я могла проснуться разве что на том свете!

– Зва-а-анцев! – еще отчаяннее заверещала я.

Мишка и лысый догоняли.

Мне было легче бежать – я бежала по узкой тропинке одна. Они пихали друг друга то в кусты, то в воду. Но у них ноги были длиннее.

Вот и настал миг прекратить всю эту суматоху одним-единственным словом.

– До… воль…

Нет!

Ведь должен же появиться Званцев! Еще минуты две я продержусь в таком темпе. Что он там, ногой в штаны попасть не может?

Ну, а если я выкрикну «довольно!» – что тогда? Лысый с Мишкой задом наперед от меня помчатся, что ли? Нет, тут мистика не поможет, тут Званцев нужен!

– Зва-а-а!..

И тут у меня за спиной произошло что-то непонятное. Стук башмаков пропал, зато произошел совершенно другой шум. Я на бегу обернулась.

Хитрюга Званцев элементарно, услышав мои вопли, засел в кустах, пропустил меня и неожиданно обрушился на Мишку с лысым.

Он был в плавках.

Увидев драку, я зажмурилась.

Перед закрытыми глазами осталась только спина Званцева и чьи-то устремленные в небо ноги.

Я зажмурила глаза всего на секунду, но и этого ему хватило, чтобы уложить лысого на камни, а Мишку зашвырнуть в воду.

Лысый внезапно приподнялся на локте.

– Ну? – сказал ему Званцев. – Может, хватит? Сопротивление представителю власти – статья сто восемьдесят четыре, лишение свободы на срок до трех лет…

Лысый встал на ноги, задумчиво поглядел на Званцева, словно переваривая информацию о трех годах, и вдруг бросился на него с кулаками.

– Званцев! Уйдет! – вскрикнула я. Мишка выбрался из воды, покачнулся, пришел в себя, встряхнулся и кинулся бежать. Выглядел он не лучше Бориса. Фазанам на острове Долес в эту ночь как-то не везло…

– Сейчас! – отозвался Званцев и так въехал лысому кулаком в подбородок, что тот улетел метра на три и растянулся без признаков жизни. Званцев же повернулся и помчался вслед за Мишкой.

Я побежала следом.

Сейчас, когда Званцев был рядом, у меня открылось второе дыхание, я могла бы настичь вылитого Боярского, а что толку? Он даст мне по шее и понесется дальше. Званцев – неплохой бегун, но до Мишки ему далеко. Опять же, не могу я обгонять Званцева – в моем положении это будет сверхъестественно. И Мишка смоется в лес, а нам даже неоткуда позвонить, чтобы предупредить всех и вся: по острову разгуливает опасный убийца! Он загнан в угол! Он попытается покинуть остров всеми возможными способами, хоть вплавь. Кстати, для него это не такая уж и сложная задача. Выплывет в Кенгарагсе, обсушится в каком-нибудь подъезде, в ищи его свищи!

Мы уже подбегали к лестнице – впереди Мишка, за Мишкой Званцев, а за Званцевым я, – когда из кустов, окружавших Борисов особняк, вылетела странная птица.

– Фазан??? – изумилась я. Птица была крупная, но какая-то несуразная, с крыльями, но совершенно без головы. Она мягко спланировала на траву. Провалиться мне на месте – это были брюки!

Мишке со Званцевым было не до созерцания окрестностей, а жаль! Они не видели, как из окна выпорхнула пара башмаков, и портфель-«дипломат», и свитер, и охапка рубашек. А стоило им отвлечься на секунду от погони. Потому что последним вылетел крупный черный прямоугольный предмет – может, приемник, а может, магнитофон.

Мишка подбежал к лестнице как раз вовремя, чтобы попасть под него. Приемник или магнитофон тюкнул его по голове.

Мишка по инерции сделал полтора шага и улегся в тину.

Через секунду Званцев сидел на Мишке верхом и делал с его рукой что-то такое, от чего Мишка выл и отчаянно ругался. А из окна продолжали вылетать книги, домашние тапочки и всякая мелочь, и весь берег вокруг нас был усеян Борисовыми манатками.

Что-то подкатилось к моим ногам. Я нагнулась – и не могла не поднять этот предмет, чтобы разглядеть его поближе.

Это была зажигалка.

Импортная. Красная. Тоже, надо полагать, раздобытая по блату в обмен на что-нибудь этакое…

Видно, где-то в Книге Судеб была запрограммирована роковая связь между полетами Борисовых манаток и Мишкиными неудачами…

Вдруг я заметила, что больше ничего не приземляется у моих ног. Званцев вытаскивал Мишку на берег, и оба они были в тине. Вдруг Званцев повернулся и сказал, глядя сквозь меня;

– Если вам нетрудно, подойдите, пожалуйста, сюда для опознания. Этого ли человека встретили вы в ночь с 15 на 16 марта в подъезде у вашей знакомой?

У меня дыхание захватило от восторга – без порток, с брыкающимся Мишкой в объятиях, он еще соблюдает свой кошмарный синтаксис со всеми благопристойными оборотами!

Я повернулась, увидела сбегающего по лестнице Бориса, ахнула и расхохоталась безумным хохотом. И было от чего!

Видно, декоративная женщина, принятая мною за привидение, приступила к домашнему скандалу, не дав ему даже ополоснуться. Борис все еще был в тине, но, в отличие от Званцева и Мишки, – засохшей.

– Похож на Боярского здорово, – сказал Борис, сбежав с лестницы. – А больше ничего сообщить не могу. Я же того только мельком видел.

– Благодарю вас, это очень ценное показание.

И тут я заподозрила, что у Званцева просто редкостное чувство юмора. Потому что всерьез люди без штанов так не разговаривают.

– Ну, в музей, что ли? – обратился ко мне Званцев. – Там найдем для этого красавца подходящий погреб, а я свяжусь с соответствующими органами. Вот будет подарок!

– В музей, – согласилась я. И с гордо поднятой головой прошла мимо Бориса. Он меня не интересовал совершенно. Уж если даже декоративная женщина дала ему отставку!.. Меня подмывало обернуться и сказать:

«Тебе, Боренька, надо на первом этаже подругу искать, чтобы имущество при полетах не шибко страдало!»

Но я даже этого не сделала.

Борис принялся сгребать в кучу брюки, шлепанцы и рубашки. Я нашла в кустах велосипед, повесила на руль одежду Званцева, и мы двинулись к музею.

– Вы не забыли, о чем я вас просил? – спросил через плечо Званцев, когда мы отошли подальше от лестницы. Мишка, переводивший в это время дыхание, запустил очередную тираду с многочисленными, но несколько однообразными сравнениями. За это время я сообразила, о чем речь.

– Нет, я все помню. Но, – тут до меня дошла, наконец, причина беспокойства Званцева, – разве я похожа на женщину, которая мирится с любовником только потому, что его выгнала жена? Раз он даже ей не нужен, то мне тем более не нужен!

– Он вам не просто любовник.

– Теперь он мне вообще никто. Пустое место!

И тут пустое место издали окликнуло нас.

Уже светало, и ему совершенно не хотелось торчать на берегу в таком виде. Борис взмолился о помощи и поддержке. Точнее – попросил политического убежища в музее хотя бы до того часа, когда придет первый трамвайчик, а лучше – пока не проснется население острова. Он добежит до приятеля, а тот на машине доставит его в Ригу.

Я вернулась к лестнице, мы навьючили на велосипед все, включая магнитофон, и догнали Званцева с Мишкой.

Разумеется, по дороге в музей ни лысого, ни женишка, ни Виестура мы не встретили. И я стала строить версии – куда они могли подеваться вместе с рукописью.

– За рукопись не беспокойтесь, она в музее, – сказал, выслушав все мои домыслы, Званцев.

– То есть как?

– А так – они тоже не дураки. Понимают, чем им грозит вся эта история. Но поскольку они ничего натворить не успели, а только собирались, они знают – если рукопись обнаружится на своем месте, то обвинить их в чем-нибудь трудно. Разве что в хулиганстве. Статья двести четвертая, лишение свободы на срок до одного года, или исправительные работы на тот же срок, или штраф от тридцати до пятидесяти рублей.

– Выходит, они вообще ни при чем? – мрачно спросил Мишка.

– Выходит, так.

– Они же сообщники преступника! – воскликнула я и на всякий случай отодвинулась подальше от Мишки.

– А преступление было? – спросил меня Званцев.

– Сорвалось.

– Значит, его не было.

– А кто мне насобирал этого проклятого серебра? – взорвался Мишка. – А кто у меня кассеты покупал и перепродавал по сотне? Значит, я – козел, а они – чистенькие?

– Значит, так, – согласился Званцев. Мишка рванулся, взвыл и обложил Званцева перлами своего репертуара.

Но вырваться ему не удалось даже на откосе, куда Званцев его втаскивал буквально за шиворот. Борис молча помог мне вкатить велосипед, и Аусма Карловна, ожидавшая нас в музее у окна, вместе с Ингуной насладилась зрелищем очаровательной процессии. Впереди почти что в ряд шли три обляпанных тиной мужика, причем тот, что в середке, брыкался и упирался. За ними дама в интересном положении катила навьюченный велосипед.

Ингуна побежала навстречу.

– Рукопись нашлась! – издали закричала она.

– А на эту… рукопись меня кто навел? – вспомнил Мишка.

Ингуна шарахнулась от него.

С великим шумом мы водворили Мишку в подвал и заперли его. Званцев собрался ехать на ГЭС – вызвать машину.

Но прежде ему следовало сходить к речке и ополоснуться.

Я увязалась за ним.

Борис остался в музее, чтобы женщинам было спокойнее.

Драка сразу с двумя противниками сильно подействовала на мое воображение. Мне захотелось задать Званцеву тысячу вопросов, что это за приемы такие, и может ли он научить меня чему-нибудь этакому, и часто ли им там, в угрозыске, приходится драться. Разумеется, я выложила единым духом по крайней мере половину вопросов, он рассмеялся и попросил меня отвернуться – чтобы он мог выстирать и выкрутить плавки.

Я слышала, как он возится у меня за спиной, и мне было весело. Ночь прошла замечательно, я даже не думала, что когда-нибудь у меня в жизни будет такая великолепная ночь. Я чувствовала себя такой женщиной, пред которой Борис должен на пузе ползать, не смея взгляда поднять, трус несчастный! Он бы рискнул угнать лодку у грабителей? А гнаться за убийцей? Черта с два! А полученные за эту изумительную ночь два предложения? Ну, положим, женишок предлагал не столько руку и сердце, сколько набитый кошелек, явственно сторговывал по сходной цене мои золотые кудри и прочие прелести. Но Званцев? Но такой человек, как Званцев? А? Значит, я все-таки стою лучшего, чем бездарное торчание на подоконнике в обществе воспоминаний о несуществующем счастье.

– Большой беды не случится, если я сперва отвезу вас к вашим родственникам, – сказал Званцев, выходя из-за моей спины. Он натянул на мокрые плавки светлые брюки, и сырость уже стала проникать сквозь ткань, Я представила, какие через пять минут образуются у него сзади темные пятна, и сдержала смех.

– Вот и утро, – Званцев поискал глазами восток, – а вы еще не ответили мне.

– Я не могу так, сразу.

– А кинуться за убийцей так, сразу – это вы могли?

– Если честно – то от убийцы. Да еще с воплями.

– Все равно – быстро принимаете решения.

– То-то и плохо. Все люди живут по принципу «сказано-сделано», а я по принципу «подумано-сделано», и даже скорее сперва «сделано», а потом уж «подумано». А так нельзя. Я хочу хоть раз в жизни основательно подумать. Мы ведь, во-первых, совершенно незнакомы.

– А если бы я, познакомившись с вами в гостях, полгода водил вас по кафе, вы могли бы утверждать, что мы хорошо знакомы?

– Ладно. Тут на вашей стороне – обстоятельства. Но я совсем не та женщина, которая вам нужна. То, что хорошо при ловле преступников, мало годится для семейной жизни. Я очень легкомысленная, постоянно мне вожжа под хвост попадает…

Званцев насупился.

– Ну, Званцев… Не обижайтесь, ну? Званцев? Он топал рядом со мной вразвалочку, и было совершенно ясно, что ходить с ним под руку – тяжкое испытание. Я вдруг положила руку на его литое плечо, потянулась к уху и шепнула:

– Званцев, это был индюк!..

***

– Это был фазан, – уверенно ответил Званцев.

– Постойте, а ваша невеста? – вдруг вспомнила я. – Была же у вас два года назад невеста? Куда вы ее девали? Или вы собрались ради меня разводиться? Этого я не допущу.

– Можно сказать, что собрался. Почти разводиться.

– То есть как?

– Регистрация нашего брака назначена на вторник.

– По… по… почему именно вторник? – только в догадалась я спросить.

– Во вторник у нее в выставочном зале выходной.

– Что-то не похожи вы на жениха, – почуяв какое-то странное вранье, в лоб заявила я.

– Это мне и самому не нравится. Уже давно не похож. Тогда, два года назад, все было ну не то чтобы прекрасно, но во всяком случае хорошо. А теперь, когда все решено, я вдруг понял, что во мне что-то перегорело.

– Вовремя!

– Сам знаю, что не вовремя. Мы недавно в мужской компании говорили про любовь. А компания такая, все – холостяки, всем в районе тридцати, все – оперативники. И выбор у всех в общем-то есть, и жизнь знаем со всех, что называется, сторон, а вот не складывается, все не то.

– И вы на полном серьезе говорили про любовь? – не поверила я.

– Да, в конце концов заговорили и о ней. И один парень, постарше меня, сказал, что любовь – это когда хочешь посвящать ей стихи. Хоть какие, хоть не свои, но – ей.

– И сколько же лет этому парню?

– Да лет тридцать пять будет.

Я только головой покачала. Мы с Кузиной, две здоровенные молодые телки, ничего в жизни плохого, в сущности, не видавшие и не имеющие друг от дружки секретов, мы никогда не употребляли в своих беседах этого слова «любовь» в его истинном смысле. «У них там любовь», – говорили мы иронично. «Заниматься любовью», – говорили мы за неимением другого термина. Две высокообразованные, помышляющие об аспирантуре телки!

– Странная наивность в таком почтенном возрасте, – заметила я. То, что сказал Званцев, настолько уязвляло меня, что требовался немедленный отпор. – Есть время писать стихи и есть время говорить прозу. Стихи – они примерно до двадцати пяти. А если этот ваш друг решит теперь жениться только на той женщине, которая вызовет в нем желание составлять слова в строчки, то он так и останется холостяком.

– По-вашему, это так безнадежно?

– Почти безнадежно.

– Почти… А я нарочно приехал сюда, хотел побродить ночью по нашему берегу, все вспомнить и найти прежнего себя, того, который мог бы написать стихи, если бы умел… Мне стало страшно, что я связываю свою судьбу с женщиной, которая больше не вызывает во мне такого чувства… ну, вы понимаете. А на трамвайчике я встретил вас.

– И страшно обрадовались!

– Да нет, совершенно не обрадовался. Дело-то висело на мне, точнее на всем нашем отделе, и я волей-неволей вспомнил его, а я хотел хоть на выходные забыть обо всем и разобраться с самим собой.

– Ну и как?

– Вот, как видите, разобрался. Поставил точку.

– Опять-таки – вовремя!

– Вовремя. И честно говоря – благодаря вам. Я понял, что мне нужна такая женщина, как вы. Вообще – конкретно вы.

– А через два года опять поедете на остров Долес – ловить призраков и сочинять стихи.

– Нет уж, не поеду, – усмехнулся он. – Мое отношение к вам с самого начала было куда серьезнее, чем к ней.

– Такого не может быть.

– Может. Вы – в таком положении, когда нельзя делать предложения в шутку.

– А если бы этого положения не было? Тогда – можно и в шутку?

– Тогда я просто бы отметил ваши выдающиеся внешние данные, и не более того! – начал сердиться Званцев.

– Так вы на ком собрались жениться – на мне или на моем ребенке?

– На вас!

– А говорите обо мне так, будто я в отрыве от него вообще никакой ценности не представляю! Ну, а если бы этого ребенка все-таки не было? Р-раз – и он исчез, а я опять стройненькая? Что тогда? Если бы оказалось, что это колдовство, наваждение, обман зрения, мираж, галлюцинация?

– Что значит – не было? Вы что, хотите сказать, что можете от него избавиться, что ли? Теперь? Вы что, действительно не понимаете – есть вещи, которыми не шутят, и есть шутки, которых не прощают!

– Кто? Вы?

– Жизнь не прощает! У вас будет ребенок, – а вы допускаете мысль, что все это можно переиграть? Знаете, как-то мы сидели мужской компанией, приходили в себя после примерно такой же ночи. Мужики – один к одному, оперативники, хоть в кино их снимай, все – разрядники по какому-нибудь виду. И говорит один мой товарищ: «Несправедливо все-таки мир устроен. Почему даже самая скверная баба может родить себе ребенка, а самый стоящий мужик – нет? Почему мы в этом деле не можем без них обойтись?» Ну, думаю, созрел! Снимать с веточки пора. Сейчас ребята захохочут. Нет, молчат. Другой слово берет: «А что, я бы сию минуту все, что есть на книжке, снял бы и отдал той дуре, которая мне сына родит и слиняет куда-нибудь во Владивосток. Я ей и алименты сам платить буду, пусть только парня оставит навсегда. Что я, сам его на ноги не подниму, что ли? Они в одиночку справляются, а я – нет?» И тут все ребята как с цепи сорвались! Елки-палки, думаю, все мои Алены Делоны, оказывается, вот чего хотят! Здоровые мужики, зарабатывают неплохо, все с верхним образованием!.. Женщин у них при желании будет – до черта и больше. А где им детей взять? Терпеть ради ребенка его мамашу?

– Но вы сами проповедовали про любовь!..

– Но если не подворачивается вот такая любовь? Бели годы идут, шансов на любовь у мужика все меньше, а без ребенка ему – смертная тоска? Я потому и к вам приглядываться сперва стал – молодая, красивая, что ей стоило вовремя избавиться и жить припеваючи? А вот не избавилась же, ждет его, хочет его! Вот что главное! Любит его! Значит – мать! Значит, и моему ребенку будет матерью! Значит, есть в ней это! Ведь полюбить вас за ваши глазки и все прочее любой кретин может! А вот почувствовать в себе любовь к нашим детям… Я не думал вообще, что это возможно – почувствовать такую любовь!

Господи, как я хотела ощутить сейчас под рукой вместо проклятого поролона свое собственное тело! Званцев не понимал, что каждое его слово отзывается болезненным толчком под левой грудью. Как я хотела, чтобы эти толчки были знаками, которые подает мне моя светленькая дочка! Пусть бы он говорил все, что угодно, мой слух бы отключился, я вела бы с ней беседу на языке нежных прикосновений. Ну, что ты, что ты, сказала бы я ей, ну, успокойся, никто же не виноват, что получилась такая бессонная ночь, вот мы с тобой сейчас придем домой, ляжем, и я тебе колыбельную песенку буду мурлыкать, тихо-тихо, чтоб никто, кроме тебя, не слышал. Зажигает свечи сказка о звезду, я к тебе навстречу, доченька, иду… Я молча смотрела себе под ноги.

– Ну так как же?

– Не могу я, Званцев, быть вашей женой.

– Да почему же? Настолько не нравлюсь?

– Настолько не нравитесь, – немедленно согласилась я.

– Неправда, – уверенно сказал Званцев.

Надо было что-то отвечать.

Правду ему сказать, что ли?

Страшно даже подумать, как он воспримет эту правду. Вот тогда-то между нами уж точно все будет кончено. Нам все равно не быть вместе, но знать, что он меня презирает, что ему противно даже вспоминать обо мне… Ну как ему объяснить, что мы, женщины, иногда затеваем всевозможные штучки, что это, предположим, шутка не безобидная, но и не смертельная! Он же не поймет такого вовеки! А что я могу ему соврать?

И могу ли я ему вообще соврать? Ведь не могу! Он уже чувствует меня!

И я поняла – с меня хватит! Ночь со всеми опасностями – еще куда ни шло, но утро меня доконало. Все. Хватит. Довольно!

Ничего не изменилось. Свиста в ушах и бега задом наперед, как в допотопной кинокомедии, не было. А просто на душе стало вдруг так спокойно, как давно не бывало. И стоящий рядом Званцев опять был тем неуклюжим утренним гостем, который покачнул холодильник. Он переступал с левой ноги на правую, с правой на левую и качался с амплитудой в пятнадцать градусов.

– В Риге, Званцев, вас ждет женщина, которая, судя по всему, вас любит, – сухо сказала я. – И вы любите ее в меру своей способности к этому. Не надо искать спасения от любви только потому, что в голову не лезут рифмы. А в том, что вы искали именно спасения, я не сомневаюсь. И что было бы, если бы я бросилась в ваши объятия? Как бы вы себя чувствовали через полгода после нашей с вами свадьбы? Так что все к лучшему, Званцев.

– Вы не хотите меня больше видеть?

– Думаю, что это ни к чему.

– Ну тогда… Тогда – всего хорошего. Он повернулся и пошел, держа за руль велосипед.

Мы были уже почти возле дядиной усадьбы.

– Всего хорошего, – сказала я ему в спину.

В доме все, казалось, спали. Я влезла в окно, разобрала постель, и тут услышала голоса на кухне.

Там пили чай полуодетые Кузина и Кузен. Я поняла, что за время моих шатаний произошли кое-какие события.

– Ты чего ни свет ни заря поднялась? – изумилась Кузина.

– Пить хочу. А ходить полуголой по чужому дому неприлично!

– Этот дом теперь для, вас обеих не чужой, – сказал Кузен. – Мы с женушкой будем здесь каждое лето проводить отпуск.

– И сэкономим на самолетных билетах, – добавила Кузина.

– Поздравляю, – мрачно сказала я. – Ради такой новости могли бы и разбудить.

– Мы пробовали! – тихо рассмеялись они. – Тебя не добудишься!

И я подумала – а бабка-то Межабеле была права! Все исчезло, как будто не бывало. Я просто раньше всех легла спать и вот проснулась. Да, именно так все и было. На душе спокойно. Это – главное. Званцев – приснился. Мишка – плод воображения. Все. Точка. Точка! Все!

Кузина внимательно пригляделась ко мне.

– Что у тебя с волосами?

Я потрогала голову.

Волосы еще не высохли после купания и гладко лежали на голове. И хвост на спине получился плоский, тот, о котором мечтала Кузина.

– Н-н-ничего… Решительно ничего…

– А что это за пятно у тебя на платье? Что-то я не припомню, когда ты его посадила…

Я потрогала пятно и ощутила в кармане какие-то незнакомые вещи. Я действительно уже не помнила, что это такое, сунула руку в карман и вынула – серебряный лат и гонконгскую зажигалку.

При виде зажигалки Кузина чуть не свалилась со стула.

Я бросила зажигалку и лат на стол, попала в чашку, чашка полетела на пол и разбилась, а я, как ошпаренная, выскочила из кухни, пронеслась через двор и побежала в лес – куда глаза глядят.

Видно, мне недостаточно было той стыдобы, которой я натерпелась, пока Званцев толковал о моем будущем ребенке. Видно, мне было мало! Видно, хотелось еще!

Я пробежала сквозь лес, мимо ельника, в котором занималась художественным переводом, шла шагом, а дальше опять побежала.

Мелькнул плакат, извещающий о штрафе за убийство фазана.

– С меня бы кто догадался содрать этот штраф! – возмущенно обратилась я к плакату.

Званцева не было.

И лишь взобравшись на высокий холм, с которого были видны поля и дороги на несколько километров вперед, я увидела далеко-далеко человека на велосипеде и в желтой рубашке.

На багажнике велосипеда примостилась, подогнув лапы, большая сверкающая птица. Ее лазурная головка ярко выделялась на фоне рубашки. Золотой в темную полоску хвост волочился по дороге.

А глазами, обведенными широкой черной полосой, птица смотрела назад – туда, где я стояла на холме, держась за дерево.

Званцев, не замечая птицы, нажимал на педали. И они вдвоем делались все меньше и меньше…

Content

Трускиновская Далия Баллада об индюке и фазане

Далия Трускиновская Баллада об индюке и фазане