Елена Арсеньева

Как его только не называют, как только не честят это чувство, и слова «постыдное», «недостойное», «эгоистичное» – самые мягкие для него эпитеты. А между тем нет более естественного чувства для сердца человеческого. Любить, отдавать душу кому-то – и вдруг осознать, что обожаемое создание обратило любовь свою на другого? Разве мы любим для другого? Мы любим для себя, любовь – это наше счастье, именно благодаря ей мы готовы наделить возлюбленного или возлюбленную невероятными, порой несуществующими качествами, высшими добродетелями. Любовь – прекрасный сон, волшебная страна… И неужели можно спокойно, без боли, без горя пережить изгнание из этого рая? Неужели можно не возмутиться всем существом своим против того, кто изгоняет нас и закрывает нам путь к счастью?

Иногда это невозможно пережить. И тогда на помощь к страдающему, обманутому человеку приходит спасительница Ревность. Она дает ему силы пережить горе – она подсказывает ему, в чем найти утешение. В мести! В мести тому или той, кто разбил драгоценный сосуд – переполненное любовью сердце.

Месть бывает жестока и разрушительна, это правда.

Но ревность – даже самая страшная! – священна, ибо она – всего лишь одно из проявлений любви. Может быть, самое сильное ее проявление, ибо никто не знает, что сильнее, значительнее, важнее: тьма или свет, ночь или день, черное или белое.

Белая дама (Франсуаза де Шатобриан – король Франциск I – Жан де Лаваль де Шатобриан. Франция)

Любовь ревнивца более походит на ненависть.

Жан-Батист Мольер

В этом прелестном замке – одном из красивейших в Бретани, входящем в так называемый золотой круг старинных городов-крепостей, – 16 октября экскурсии всегда заканчиваются на час, а то и на два раньше, чем обычно. И вообще сотрудники экскурсионного бюро и обслуживающий персонал Шатобриана – а именно так называется замок – в глубине души своей возносят особую благодарность Пречистой Деве и Иисусу-младенцу, если 16 октября приходится на тот день, когда замок закрыт для публики. Тогда сюда не заходит вообще никто. Даже ночные сторожа (а во всяком музее есть свои ночные сторожа, пусть он даже трижды или четырежды находится на охранной сигнализации!) спят в ночь с шестнадцатого на семнадцатое октября по своим домам.

Хотя нет. Они не спят, отнюдь! Они ворочаются в кроватях, тяжко вздыхают, мешая своим женам, которые, впрочем, не ропщут, ибо привыкли ко всему и знают, что за все на свете надо платить… даже за необременительную и весьма доходную службу их мужей. В конце концов, неудобства причиняет только одна ночь в году. А назавтра все снова войдет в свою привычную и удобную, безмятежную колею. До следующего 16 октября. Поэтому дамы эти не издают ни звука, когда ближе к полуночи их мужья поднимаются с постелей и приникают к окнам. Охрана Шатобриана живет в служебных помещениях, которые находятся поблизости от замка, а потому сторожам хорошо видны серые, увитые плющом стены, смутные, тающие в темноте очертания донжона, промельки лунного света в узких, лишь в новейшие времена застекленных окнах верхних этажей.

Этот лунный свет – такая обманчивая штука! Когда смотришь издали, совершенно невозможно понять, то ли и впрямь луна выглянула из-за тучки, то ли там… кто-то неспешно идет из покоя в покой… какая-то фигура со свечой в руке…

Иногда фигура приближается к окну и стоит некоторое время неподвижно. Если сильно напрячь зрение, можно разглядеть узкую женскую руку, которая загораживает пламя свечи, дабы оно не мешало всматриваться в темноту. Пальцы этой нежной руки освещены так ярко, что видно: они увиты какими-то странными темными нитями.

«Что же это за нити такие?» – задумается досужий наблюдатель. Может быть, бахрома длинных рукавов? Правда, немножко странно, отчего же у белого платья вдруг темная бахрома?

Да, а то, что дама-полуночница, бродящая в означенную ночь по замку Шатобриан, одета в белое платье, тоже может наблюдать всякий, у кого достанет смелости ждать. Постояв у окна, она вскоре выйдет на галерею и начнет то мерить ее нетерпеливыми шагами, то подойдет к самым перилам и встанет там, простирая руки к темному, взволнованно шумящему лесу. Говорят, что особенным храбрецам, которые решались в ночь с 16 на 17 октября покинуть свои дома и приблизиться к стенам замка, доводилось слышать женский голос, тоскливо выкликающий в ночи:

– Франциск! О мой возлюбленный король! Вернись ко мне!

Впрочем, некоторые скептики уверяют, будто сии так называемые храбрецы либо приняли совиный ночной клич (а в окрестностях Шатобриана водится много сов) за человечий, либо, что скорее всего, перебрали накануне граппы, крепкой виноградной водки.

Итак, насчет голоса и жалобного крика – на сей счет можно спорить. Однако касаемо женской фигуры в белом никаких сомнений не возникает: ходит, ходит по Шатобриану в ночь с 16 на 17 октября дама в белом, ходит, и светит в окна, и простирает тоскливо руки к темному лесу, куда однажды ускакал от нее ее возлюбленный… ускакал, чтобы никогда больше не воротиться… всю ночь ходит она, а под утро исчезает, чтобы вновь появиться ровно через год, в годовщину своей страшной смерти. Говорят также, что, если очень-очень внимательно присмотреться к стенам галереи, можно разглядеть чуть заметные кровавые следы, оставшиеся там, где она коснулась каменной кладки своими тонкими белыми пальцами. Ведь никакими не темными нитями, никакой не бахромой увиты они – то струйки крови, пролитой почти пятьсот лет назад, запеклись на ее руках.

Разумеется, никто из сторожей, уборщиков, экскурсоводов и экскурсантов кровавые следы на стенах галереи не выискивает. Вот еще, кошмаров потом не оберешься! Все и так знают трагическую историю Белой Дамы… некогда прекраснейшей женщины Французского королевства по имени Франсуаза де Шатобриан, фаворитки Франциска I, жертвы жестокой ревности, заплатившей за свою любовь к королю жизнью.

Началась эта история давным-давно, 4 сентября 1505 года, во время одного обручения. Нравы в те приснопамятные времена были, надобно сказать, более чем странные! Никого из собравшихся в церкви Сен-Жан-дю-Дуа почему-то не удивляло, что девятнадцатилетний юноша обручается с одиннадцатилетней (!) девочкой. Более того: он с ней не просто обручался, а намерен был увезти девочку в свой замок и сделать там ее своей женой еще до венчания: ведь под венец по закону можно было пойти только с четырнадцатилетней.

Видимо, очень сильно любил Жан де Лаваль, сеньор Шатобриана, Франсуазу де Фуа, кузину королевы Анны Бретонской и ее фрейлину. Настолько сильно любил, что не в силах был дождаться, пока она подрастет. Впрочем, девица выглядела старше своих лет, и фигура у нее уже настолько оформилась, что так и приковывала к себе взгляды собравшихся в церкви баронов. Анна Бретонская втихомолку радовалась, что устроила своей кузине такую выгодную партию и так вовремя отдала ее в суровые мужнины руки. Слишком уж хорошенькая была эта Франсуаза, вино ее прелести так и ударяло мужчинам в голову. Но самое главное – она принадлежала к числу тех увлекающихся натур, которые сами же в первую очередь от собственного вина пьянеют и горазды наделать всяких глупостей. Ничего-ничего, чем раньше маленькая Франсуаза окажется прикована к супругу, тем спокойней жизнь проживет!

Жан де Лаваль придерживался такого же мнения. Венчан или не венчан, законно или незаконно, однако он в тот же вечер уложил прелестную Франсуазу в свою постель. Спустя год она родила дочь – и началась ее семейная жизнь, может быть, скучноватая, но вполне добродетельная. В положенное время она стала законной супругой Жана де Лаваля и перед алтарем поклялась хранить ему верность всю жизнь и даже после нее. Умные люди говорят, что, прежде чем начать грешить на деле, мы сперва грешим в помыслах своих. Да и то – предается греху лишь тот, кто поддается соблазну. Окружение мадам де Лаваль де Шатобриан никакого соблазна для нее не представляло, а потому супруг ее был уверен, что взял в жены святую.

На самом же деле Франсуаза, выйдя замуж сущим младенцем, таковым же и оставалась, несмотря на то что и дочь родила, а потом ее утратила (Бог дал, Бог и взял!) и каждую ночь делила ложе с молодым сильным мужчиною. Выражаясь языком той эпохи, садовником Жан Лаваль был ретивым, но… без фантазии. О том, что в постели получает удовольствие не только мужчина, но и женщина, он, может быть, когда и слышал, но от слухов тех отмахнулся, как от чего-то лишнего и совершенно ему ненадобного. Старался, словом, для себя одного, а Франсуаза была слишком несведуща в любви, чтобы ожидать от лежащего на ней мужчины еще чего-то, кроме упорных движений вверх-вниз или вперед-назад – это было все разнообразие, которое Жан де Лаваль себе позволял.

А между тем, оставаясь по сути своей бутоном, внешне Франсуаза к двадцати двум годам превратилась в самый настоящий цветок, и правильно говорят знающие люди, что расхожее выражение la rose bretonne, «бретонская роза», обозначающее молодую женщину во всей красе, родилось именно тогда, когда вся Бретань начала полниться слухами о красоте мадам де Шатобриан.

Дошли слухи и до Блуа (где в те времена размещался королевский двор), а значит, и до человека, который слыл самым галантным кавалером Франции, – до самого короля Франциска I.

Надо сказать, что славился король не только галантностью, но и бесчисленными амурными похождениями. Ему едва исполнилось двадцать лет, однако количество его любовниц невозможно было перечислить. Сила его мужская была просто-таки неистощима, и некоторые говорили, что ему следовало бы выбрать для своей эмблемы не саламандру, а птицу феникс, ибо он способен был за одну ночь не меньше десятка раз «сгореть» в пламени страсти – и возродиться для новых подвигов в одной и той же постели. Или в десятке других. Это уж как получится.

– Королевский двор без красивой женщины все равно что год без весны и весна без роз, – уверял Франциск и собирал все новые и новые букеты этих «роз» день за днем и ночь за ночью.

Законная его супруга, добрая королева Клод (именно под таким именем она и вошла в историю Франции), была так влюблена во Франциска, что лишь руками разводила при слухе об очередной победе, одержанной им над добродетелью какой-нибудь дамы: жест сей означал, что идолу ее сердца и властелину ее судьбы дозволительно все. Абсолютно все! Тем более что не родилась еще на свет женщина, которая могла бы отказать этому куртуазнейшему королю.

Что и говорить, рождаются иногда на свет такие мужчины, созданные Творцом на погибель нашей сестры. Взгляд пламенных очей чуть исподлобья, легкое движение соболиной бровью, намек на улыбку в уголках губ – и вот самая добродетельная девица уже готова немедленно рухнуть на спину, как можно выше подобрав все свои юбки. Что же говорить о дамах постарше и поопытней?! Они ведь за версту чуяли умелого любовника, который способен доставить женщине великое наслаждение, а потому гонялись за Франциском толпами, умоляя доказать им свое монаршее расположение. Ну что ж, отказа никто не встречал, да и осечки у Франциска тоже не случалось. Не зря же он звался истинным королем-рыцарем!

Что характерно, рыцарственная галантность короля проявлялась не только в том, что он спешил оказать услугу любой и каждой просительнице со страстным огоньком в очах. Он еще и защищал своих дамочек от чрезмерной ревности их мужей! Скажем, как-то раз он принялся ухаживать за одной из придворных дам и в самое скорое время получил от нее знак: ворота крепости откроются победителю нынешним же вечером. Король явился за подтверждением заявления о капитуляции, однако у входа в покои фрейлины наткнулся на мужа этой дамы. Сей достойный господин, отчего-то (нет, ну в самом деле, отчего?!) нипочем не желавший украсить свою голову рогами, стоял со шпагой на изготовку и, судя по безумному взору, уже готов был отправить на небеса своего короля, а потом и последовать за ним. Но не у него одного имелась шпага, а главное, король владел своей куда более виртуозно. Грозный супруг и шевельнуться не успел, а Франциск уже приставил свою шпагу к его груди и пригрозил, что немедленно насадит его на острие, словно каплуна на вертел, если тот не даст клятву: никогда он не причинит зла своей жене, что бы та ни сделала, ну а если нарушит клятву, может немедленно отправляться на эшафот, самостоятельно или в сопровождении конвоя, это уж как ему больше понравится. Посрамленный супруг удалился, потирая царапину на груди, в том месте, где ее коснулось острие королевской шпаги, ну а король зашел к даме и осуществил над нею свои права властелина и любовника. Можно также сказать, что он осуществил над нею и супружеские права, поскольку муж ее был нынче ровно ни на что не годен!

На тот случай, если не случится поблизости какой-нибудь благородной дамы, готовой к его услугам, Франциск всюду возил за собой нескольких хорошеньких шлюшек, которых любовно называл – «мои маленькие разбойницы». Король был не слишком-то ревнив и охотно делился «разбойницами» с придворными кавалерами, а также с иностранными послами, в чьих постелях девчонки самоотверженно шпионили для обожаемого короля, прокладывая путь к чужим государственным тайнам своими телами.

Добавим, кстати, что спустя несколько лет будущая невестка Франциска I, Екатерина Медичи, возьмет с него пример и организует «летучий эскадрон красавиц», которые будут успешнейшим образом выполнять самые что ни на есть деликатнейшие ее поручения в самых что ни на есть разнообразнейших постелях.

Впрочем, не о том речь. Пора вернуться к Франсуазе де Шатобриан, этой бретонской розе, слухи об удивительной красоте которой дошли и до Блуа, а значит, и до короля. А королевский двор без красивой женщины, как уже упоминалось, все равно что год без весны и весна без роз… Разумеется, Франциск захотел иметь бретонскую розу при своем дворе, а желательно и в своей постели. Но ведь нужно было еще заманить в Блуа сию твердыню добродетели!

Франциск, надо сказать, славился не только амурными подвигами, но и проворным умом. Он мигом смекнул, что, прежде чем закрутить роман с этой дамой, нужно наладить отношения с ее мужем, который, между прочим, был владельцем немалой части французских земель и таким вассалом, отношения с которым портить не стоило бы. Король вызвал Жана де Лаваля во дворец и всячески обласкал. И только потом позволил себе выразить некоторое удивление, почему сеньор Шатобриана явился ко двору один, без жены. Или, может быть, она нездорова?..

А следует сказать, что Жан де Лаваль давно слышал о распутном нраве короля и имел все основания опасаться, что на его семейную честь будет предпринято наступление. Поэтому он запретил жене даже нос высовывать из дому без его особого приглашения.

В словах владельца Шатобриана крылась изрядная хитрость, и вот в чем она состояла. Жан де Лаваль предвидел, что король будет непременно выманивать Франсуазу из родового замка, но надеялся, что, когда он поймет безуспешность этого, осаду снимет. Ведь Франциск, к услугам которого была любая женщина королевства, не отличался склонностью к долгим ухаживаниям. Значит, все дело лишь в том, чтобы он потерял терпение. А потому, уезжая из Шатобриана, Жан де Лаваль приказал ювелиру изготовить два одинаковых кольца. Одно дал Франсуазе, другое надел на свой палец и строго оным пальцем погрозил жене:

– Запомните, душенька: вы не должны покидать дом ни в каком другом случае, как только получив от меня вот это кольцо. Даже если от меня придет письмо с категорическим приказом отправиться в Блуа, но при нем не будет кольца, – вы ни в коем случае не должны ехать! Понятно?!

«Душенька» кивнула: конечно, понятно, чего ж тут не понять? И ревнивец де Лаваль со спокойной душой отбыл из Шатобриана, уверенный, что надежно обеспечил свои тылы. Поэтому он только ухмыльнулся, услышав вопрос короля: отчего-де не приехала мадам Шатобриан? И ответил:

– Ах, ваше величество, моя жена – сущая провинциалка! Она ведь выросла в глуши и очень боится светских, утонченных людей. Она наотрез отказалась ехать со мной в Блуа, опасаясь, что совершит какую-нибудь глупость или неучтивость – и опозорит меня.

Честно говоря, де Лаваль рассчитывал, что после такого уничижительного отзыва о Франсуазе король от него отстанет: ведь он предпочитал утонченных, изысканных дам. Однако Франциск, который беспрестанно общался с рогоносцами, прекрасно знал все их уловки. Он только головой покачал:

– Ну-ну, что за нелепые, отсталые воззрения! Они не к лицу жене такого блестящего дворянина, как вы, граф. Вам следует немедленно написать мадам де Шатобриан и приказать ей приехать в Блуа. Что? Вы не сильны в писании писем? Если желаете, я дам вам своего секретаря и сам продиктую ему наиболее убедительные выражения. Могу держать пари, что скоро мы увидим la rose bretonne при нашем дворе.

Вечером король продиктовал убедительнейшее из писем (он просто соловьем разливался, доказывая Франсуазе необходимость незамедлительно прибыть ко двору!), и наутро курьер с письмом, запечатанным личной печатью Жана де Лаваля, умчался в Шатобриан. А вскоре возвратился с письмом ответным: мадам сообщила, что никак не может приехать – боится двора, у нее неотложные дела, она чувствует себя нездоровой…

Красноречие короля, таким образом, пропало втуне. Разумеется! Ведь к письму не был приложен перстень де Лаваля! Неудача не обескуражила Франциска: он лишь раззадорился и повторил опыт. Но и после второго, и даже после третьего приглашения мадам де Шатобриан не появилась при дворе.

Король надулся. Дама, похоже, чрезмерно робка. Стоит ли тратить на такую время и силы? Небось в постели будет лежать бревно бревном, а король любил затейниц. И Франциск уже почти уверил себя в том, что слухи о красоте сей дамы значительно преувеличены, что она вовсе не la rose bretonne, а какая-нибудь l’ortie bretonne, бретонская крапива. Жан де Лаваль уже почти торжествовал победу, как вдруг…

Как вдруг случилось непредвиденное. Де Лаваля подвело его собственное тщеславие.

Он донельзя гордился своей выдумкой, и лишь одно омрачало его упоение собственным умом: невозможность похвалиться уловкой, придуманной для обмана своего короля и сюзерена. Не выдержав, он взял да и проболтался о тайном знаке своему камердинеру. И показал ему спрятанное в шкатулке кольцо, которое могло бы призвать Франсуазу в Блуа в любой день и час. И даже в любую минуту. Жан де Лаваль никак не рассчитывал, что камердинеру захочется выслужиться перед королем и он расскажет ему о тайне своего господина…

Той же ночью по приказу его величества этот слуга (получивший в качестве аванса увесистый кошелек) выкрал кольцо из шкатулки и принес его Франциску. За ночь придворный ювелир изготовил точную копию. Наутро Жан де Лаваль написал под диктовку очередной приказ Франсуазе немедленно пожаловать в Блуа и, ухмыляясь, отправился с другими господами на охоту. А король Франциск вложил в письмо копию кольца, которую совершенно невозможно было отличить от оригинала, и, тоже в свою очередь ухмыляясь, вскоре присоединился к ним. В течение нескольких дней король и его вассал при встрече знай ухмылялись друг другу, а потом ухмылка слиняла с лица де Лаваля, ибо Франсуаза прибыла-таки во дворец. Конечно, муж накинулся на нее с кулаками, однако прекрасная дама предъявила кольцо – и Лавалю пришлось признать свое поражение и опустить кулаки.

Он только мрачно пообещал Франсуазе, что выпустит из нее всю кровь по капле, если она пустит в свою постель венценосного распутника.

– Помилуйте, сударь! – воскликнула Франсуаза с видом оскорбленной невинности. – Я совершенно не понимаю, о ком вы говорите. Если о короле, то можете успокоиться: он не делал мне никаких авансов. Какая тут вообще может быть постель?!

Будь Жан де Лаваль чуточку проницательней, он вмиг уловил бы, что голос его жены дрожит вовсе не от оскорбленной невинности, а от возмущения тем, что этих самых авансов от короля она пока не дождалась… Но он успокоился, тем паче что король и впрямь не оказывал Франсуазе никакого предпочтения, не осыпал ее подарками и знаками внимания. Пока что все они доставались не кому иному, как… самому де Лавалю!

Право, можно было подумать, что Франциск добивается именно его благосклонности! В самое короткое время Жан де Лаваль значительно увеличил свое состояние, а главное, был назначен командиром особого королевского отряда. «Наконец-то небеса воздали мне по заслугам», – подумал было де Лаваль, однако буквально на другой день был немало поражен: три брата Франсуазы тоже получили высокие должности и огребли немалые денежки.

Итак, Жану Лавалю пришлось понять, что король намерен добиться благосклонности Франсуазы не прямым и грубым путем, а именно таким вот, окольным, но тем не менее верным и надежным. Франсуаза очень любила свою семью, и глаза ее теперь были неотрывно обращены на короля с чувством самой горячей благодарности. А очень может быть, и с каким-нибудь другим, более пылким, чувством.

Ну а уж как смотрел на Франсуазу король, нетрудно представить. Кроме того, он послал ей в подарок великолепную вышивку. Ну вот, наконец-то начались и авансы!

Когда де Лаваль заметил перестрелку взглядами супруги и своего сюзерена, ему захотелось схватить нож, перерезать Франсуазе вены и выпустить из нее всю кровь по капле, как он и обещал. Однако ему меньше всего улыбалось тотчас по свершении своих ревнивых замыслов отправиться на эшафот, где топор палача пресечет и жизнь его, и… и только что начавшуюся карьеру начальника особого королевского отряда…

Ни с головой, ни с жизнью, ни с очень – ну очень! – хлебной должностью расставаться Жану де Лавалю не хотелось. А главное, какой смысл: если король возжелал его жену, значит, он ее в конце концов получит. Шатобриан ведь хорошо знал манеру венценосного обожателя дамских прелестей. Конечно, можно потребовать расторжения брака с Франсуазой… Однако тогда Жан де Лаваль опять же лишится замечательной должности и множества других благ, которые могут обрушиться на мужа королевской фаворитки. К примеру, король уже, кажется, намерен послать его снова в Бретань, чтобы собрать с этой провинции новые, лишь недавно установленные налоги. А ведь если к делу подойти умно, немалая их часть может осесть в карманах начальника королевского отряда…

Хорошенько поразмыслив, Жан де Лаваль решил до поры до времени спрятать ревность подальше. Он уехал в Бретань – и никогда ни один сборщик налогов не исполнял свои обязанности более сурово и непреклонно! На несчастных бретонцах де Лаваль вымещал всю злобу, которую таил в душе на короля и неверную жену. Ну да, до него очень быстро дошли слухи о том, что король обрел-таки новую фаворитку.

«Ничего, – мрачно думал де Лаваль, – когда-нибудь же моя женушка наскучит королю, и тогда… И тогда я дам волю себе и своей ревности! Ничего, ничего, я подожду…»

Конечно, он в тот момент и помыслить не мог, что ждать ему придется семнадцать лет… «Всего-навсего». Но мы немного забежали вперед…

Итак, ревнивый супруг был удален, путь к Франсуазе сделался свободен, однако король все еще ходил вокруг да около. Дама по-прежнему блюла свою добродетель. Король засыпал ее нежными письмами, прелестными стихотворными посланиями, ибо он был весьма искусен в поэзии. Франсуаза тоже обнаружила в себе некий поэтический дар и с удовольствием ему в том же духе отвечала. Вообще она была совершенно счастлива сейчас. После унылой-то жизни в Шатобриане… Игра в любовь оказалась такой увлекательной! Будь ее воля, Франсуаза так и ограничилась бы лишь только флиртом с королем. Она ведь, бедняжка, была убеждена, что уже успела узнать все, абсолютно все о физической любви с мужчиной, и обременять себя лишними знаниями в этой области ей совершенно не хотелось. Но, конечно, она понимала, что рано или поздно придется лечь с королем в постель, и горестно вздыхала, заранее предчувствуя, что «все самое интересное» на этом кончится. И тянула время, как могла…

Но, как говорится, то, что должно свершиться, рано или поздно свершается. Король Франциск однажды зашел похозяйничать в садике Франсуазы (поверьте, именно так выражались в те давние времена!) – да так там и остался.

Та ночь стала, конечно, судьбоносной. Мало того, что Франциск понял, что истинно влюблен в мадам де Шатобриан, так и сама Франсуаза без памяти влюбилась в мужчину… в своего первого мужчину, несмотря на девять лет супружеской жизни. Только теперь она вполне осознала, какое безрадостное, беспросветное существование вела в Шатобриане. И возненавидела своего мужа, который ни разу не доставил ей ни минуты блаженства, не даровал ни мгновения женского счастья, – возненавидела тайной, тихой, мстительной ненавистью, освободившей ее от всех угрызений совести. Отныне и навеки она перестала ощущать себя грешницей. Ей стало наплевать и на Жана де Лаваля, и на шепоток двора, так и вихрившийся вокруг нее, и на ревнивое ворчание мадам Луизы Савойской, матери короля, и на смиренно склоненную голову доброй королевы Клод…

Впрочем, нет, на королеву Клод Франсуазе вовсе не хотелось плевать – прежде всего потому, что королева относилась к ней очень мило, никогда не устраивала никаких сцен и не делала ей никаких упреков. Вообще Клод была, конечно, идеальная жена, и ее ровное, любезное поведение необычайно радовало короля, который терпеть не мог супружеских сцен.

– Все эти пошлые сцены превращают адюльтер в пытку, – говорил он, ничуть не скрывая, что ждет от вышеназванного адюльтера одного только удовольствия.

Ну что ж, его вполне можно понять!

После первой же ночи, которая закончилась ко взаимному восхищению обеих заинтересованных сторон, Франсуаза де Шатобриан получила титул официальной королевской любовницы и теперь могла следовать за его величеством, куда ему заблагорассудится и куда захочется ей, ничуть не обращая внимания на кривые гримасы, которая строила ей королева Луиза. К примеру, Франсуаза сопровождала Франциска на встречу с английским королем Генрихом VIII. От злости Луиза Савойская чуть не поседела окончательно (у нее, конечно, и без того было немало седины, которую она тщательно маскировала разными хитрыми красителями, доставлявшимися ей из Италии) и принялась шпионить за фавориткой, надеясь поймать ее на чем-нибудь таком, что можно использовать ей во вред. И вскоре обнаружила вот какую интересную штуку: мадам Шатобриан была неверна своему венценосному любовнику! Да, да, именно так!

Что и говорить, Франсуаза очень быстро вошла во вкус свободной жизни. Она изменила королю не ради измены и вовсе не потому, что была недовольна им как любовником. Нет-нет, боже упаси! Дело в том, что ей страстно захотелось узнать: один лишь король обладает способностью вознести ее на вершины блаженства, а все прочие мужчины такие же грубые неумехи, как ее законный супруг, или чурбан Жан де Лаваль – всего лишь досадная ошибка природы, в то время как весь прочий мир населен обворожительными и галантными кавалерами, готовыми неустанно проливать пот на ниве женского удовлетворения.

Ну кто бы мог подумать: именно второе предположение оказалось истинным!

Доказательства сего предъявил прекрасной Франсуазе адмирал де Бониве, который слыл ничуть не менее галантным кавалером, чем король Франциск. Читая его любовный список, сам Казанова умер бы от зависти! К счастью, Казанова в то время еще не родился, а значит, преждевременная смерть ему не грозила.

Впрочем, бог с ним, с Казановой, вернемся к адмиралу де Бониве. Он не испытывал никаких угрызений совести, соблазняя любовницу своего монарха. Впрочем, нельзя также сказать, что он умирал от любви к Франсуазе. Для него приключение с нею – всего лишь своего рода sport, как говорят извечные враги Франции, англичане. Нет, ну в самом деле, невелика хитрость – получить рога от короля. А вот наставить их королю – тут нужна особая сноровка!

Конечно, sport этот был делом рискованным. Даже весьма рискованным. И парочка греховодников истинно ходила по лезвию ножа. Скажем, однажды их едва не застиг король. Теоретически эту ночь он должен был проводить с доброй королевой Клод (Франциск, напомним, очень мило относился к жене и считал своим неукоснительным долгом время от времени радовать ее своими ласками), однако намерения его то ли изменились, то ли, обрадовав Клод, ему захотелось порадоваться и самому – словом, история умалчивает о причинах, по которым он внезапно покинул опочивальню королевы и появился под дверью мадам Шатобриан. Причем не просто появился, но попытался эту дверь открыть. И немало изумился, обнаружив, что она заперта…

Впрочем, Франциск был человек разумный и даже имел некоторую склонность к логическому мышлению. Он моментально рассудил: Франсуаза заперлась не просто так, а всего лишь потому, что не ждет короля нынче ночью. Более того, она заперлась, дабы оградить себя от посягательств многочисленных мужланов-придворных, которые никогда не упустят случая поиметь то, что плохо лежит. И даже то, что лежит хорошо.

Сделав такой благоприятный для своей любовницы вывод, король несколько раз стукнул в дверь и самым сладким голосом промурлыкал:

– Это я-а… любовь моя-а…

А в то время в постели Франсуазы храбрый адмирал де Бониве вел непрерывный штурм ее потайных помещений с помощью некоего стенобитного орудия. Да не покажется сие сравнение преувеличенным: очень многие господа мужеского пола, хвастаясь сим предметом, которым их наделила природа, уверяют, что способны повалить с его помощью (то есть когда предмет находится в состоянии полной боевой готовности) изрядный забор! Вот этим тараном и орудовал де Бониве в крепости, сдавшейся на полную милость победителя, производя немалый при том шум: скрипела кровать, тяжело дышал распаленный адмирал и сладострастно вскрикивала его ошалевшая от восторга подруга. И вдруг до слуха забывших все на свете любовников долетел голос короля…

Адмирала едва не хватил удар. И он вмиг обнаружил, что его знаменитым тараном уже нельзя не только свалить забор, но даже прихлопнуть комара. Даже дохлого комара!

Не растерялась только Франсуаза. Она крикнула королю: «Прошу вас, подождите минутку!» – а потом, схватив адмирала за руку, стащила его с постели и погнала к камину.

Дело происходило в конце лета, когда порою начинало холодать, и в камине – он был огромный, словно пасть великана! – лежало несколько вязанок хворосту, приготовленного на всякий случай для растопки. Франсуаза буквально затолкала любовника за этот хворост, туда же сунула его скудную одежду (поскольку дело происходило ночью, де Бониве пришел к даме своего сердца практически в одном белье, что значительно упрощало ситуацию) – и ринулась открывать двери.

Король вошел – и замер на пороге, подозрительно уставившись на Франсуазу.

Конечно, он не был особенно ревнив, но все-таки… согласитесь, господа, если вы приходите к любовнице, а она вам какое-то время не открывает, вы вправе ожидать, что она спешит принарядиться к вашему приходу. Но после такой многозначительной паузы увидеть даму совсем голой… честное слово, даже камень преисполнился бы ревнивыми подозрениями!

Ну да, ну да… не забыв спрятать одежду де Бониве, Франсуаза забыла одеться сама, вот и предстала перед королем в чем мать родила.

– Что это означает, мадам? – сурово вопросил Франциск, простирая к ней указующий перст. – Почему вы заставили меня ждать?

И тут Франсуаза доказала, что она истинно достойна звания королевской фаворитки. Она сделала самый грациозный реверанс на свете, причем поклонилась так низко, что ее обворожительная попка оказалась значительно выше головы.

– Я поспешила раздеться для вашего величества, – прошептала мадам де Шатобриан, а распрямляясь, умудрилась коснуться губами некоторых частей тела своего господина. И ей немедленно пришлось сделаться третейским судьей и решать для себя, чей же таран способен повалить большее количество заборов и пробить большее количество стен: короля Франциска или адмирала де Бониве.

Она довольно долго не могла прийти ни к какому выводу и побуждала, побуждала, побуждала короля к новым и новым штурмам, прежде чем отдать ему пальму первенства. А все это время неодетый адмирал де Бониве трясся от холода в камине, а порою даже начинал биться в конвульсиях, когда хворост царапал его особенно чувствительно. И при этом он не мог позволить себе даже стона!

А между тем иногда ему становилось просто страшно. Ну как король озябнет и захочет растопить камин?! Что тогда делать? Дать себя изжарить живьем или вывалиться в полусыром виде к ногам своего господина, чтобы немедленно после этого отправиться на рандеву с палачом?

На счастье де Бониве, Франсуаза знай поддавала жару, и озябнуть королю ни в коем случае не грозило. Более того, он обливался потом с головы до ног!

– Это было прекрасно, – вынес наконец вердикт его величество, поднимаясь с ложа и оставляя на нем неподвижную и обессиленную любовницу. – Однако я бы попросил вас, мадам, впредь не спешить разоблачаться и использовать в качестве камеристки меня (была у короля такая слабость: он обожал раздевать своих женщин).

Франсуаза чуть слышным голосом поклялась, что отныне всегда будет следовать этому пожеланию, а потом едва-едва пошевелила пальцами в прощальном жесте. И король удалился, самодовольно ухмыляясь, в полной уверенности, что окончательно лишил Франсуазу всяких сил, так что, если она сможет прийти в себя к обеду, это будет хорошо.

Не тут-то было! Лишь только монаршая поступь стихла в коридорах, мадам де Шатобриан слетела с постели и проворно заперла дверь. А потом ринулась к камину и, царапая свои нежные руки о хворост, извлекла оттуда полуокоченевшего адмирала де Бониве.

Ей понадобилось приложить немало сил, прежде чем он вернулся к жизни. Сначала его пришлось уложить в постель, потом согреть своим телом, потом разогнать его кровь нехитрыми и сладостными гимнастическими упражнениями… потом повалить забор, и еще один, и еще…

Словом, ушел де Бониве из этой комнаты, лишь когда забрезжил рассвет, ну а Франсуаза смогла встать с постели отнюдь не к обеду, а лишь только к ужину.

К вящей гордости короля.

Правда, как только Луиза Савойская узнала от своих шпионов о неверности фаворитки, она незамедлительно донесла обо всем сыну. Франциск, при всей своей любви к chиrе maman, отлично знал, что она порядочная ехидна и всех других женщин, особенно молодых и красивых, ненавидит, а потому решил, что мадам Луиза следует своей природе и клевещет на Франсуазу. И во всеуслышание высказал свою позицию:

– Неужто французский двор не таков, как я о нем думал? Все, кажется, про себя удивляются тому, что мой друг адмирал де Бониве оказывает так много внимания мадам де Шатобриан. Надеюсь, меня ввели в заблуждение, потому что еще удивительнее мне было бы не видеть у ног этой дамы весь двор.

Chиrе maman Луиза Савойская поняла, что она больше не властна над своим сыном и ненавистной мадам де Шатобриан дана вечная индульгенция…

Впрочем, надо сказать, этот случай произвел большое впечатление на Франсуазу и адмирала. Слишком уж много страху любовники натерпелись и, по взаимному соглашению, решили больше не грешить, короля не обманывать и смертельному риску себя не подвергать. Отныне Франсуаза хранила нерушимую верность своему повелителю, так что соглядатаям, подсылаемым королевой Луизой, не удалось найти доказательств ее измены. И Франсуаза продолжала царить в сердце и постели своего обожаемого монарха еще много, много лет, пока…

Пока однажды он не встретил другую.

Вот так бывает всегда…

Можно говорить о происках неблагосклонной Фортуны, но на самом деле ее роль сыграла все та же злопыхательница – королева Луиза Савойская, которая просто-напросто подсунула эту другую своему сыну, справедливо рассудив, что сердце мужчины должно жаждать перемен.

Может быть, она хотела таким образом опровергнуть постулат сына: «Женщина непостоянна» – то самое «La femme est variable», которое в более поздние времена было переведено на итальянский и превратилось в «La donna e mobile» и стало первой строкой знаменитой арии Герцога из оперы «Риголетто», строкой, известной нам в совсем уж вольном переводе на русский: «Сердце красавицы склонно к измене…» etc.

Так вот, господа: этим наблюдением над прихотливостью женского сердца мы обязаны именно Франциску I!

Не суть важно, какие именно причины стали движителями Луизы Савойской, когда она представила сыну в числе своих новых фрейлин стройную блондинку по имени Анна де Писле де Эйи. Случившийся при том мессир Дре дю Радье разразился таким описанием красавицы: «Вообразите прелестную особу семнадцати-восемнадцати лет, с прекрасной фигурой, во всем блеске молодости, с прекрасным цветом лица, живыми, выразительными глазами, полными огня, и перед вами предстанет мадемуазель де Эйи. Что же касается ее ума, он был не только острым, тонким и прихотливым, но также основательным, обширным и чутким к литературе и произведениям искусства. За ней закрепилась репутация первой умницы среди красавиц и первой красавицы среди умниц…»

Надо сказать, что Луиза Савойская подсунула Анну де Писле своему сыну в самый подходящий момент. Франциск как раз вернулся из испанского плена, в котором провел не один год, и его воспоминания о мадам де Шатобриан несколько поблекли. Король с восторгом увлек в постель сговорчивую Анну де Писле, даже не дав себе труда сообщить о своем возвращении Франсуазе.

А она в то время пребывала в Шатобриане, под присмотром мужа. Жан де Лаваль встретил возвращение блудной супруги со смешанным чувством. Ему хотелось, очень хотелось как следует почесать кулаки о ее прелестную, умело накрашенную («Ну в точности как у шлюхи!» – считал он) физиономию. А потом исполнить свою старинную мечту и выпустить из нее кровь по капле, чтобы мучилась так же, как мучился в свое время он, представляя жену в объятиях короля.

Де Лаваль с трудом удержался, чтобы не поддаться искушению! Удержал его рассудок, приведший два веских довода: во-первых, король вернется и потребует его к ответу за убийство возлюбленной. Окончить дни свои на эшафоте Жану де Лавалю по-прежнему не хотелось. Вторым доводом стало то, что Франсуаза в процессе «государственной службы» изрядно приумножила свое состояние. А значит, и состояние своего мужа… Денег, которые она привезла в Шатобриан, вполне хватило, чтобы расширить и украсить замок. Вообще должность королевской фаворитки оказалась весьма доходной и не шла ни в какое сравнение даже с теми о-очень немалыми средствами, которые удалось скопить де Лавалю в качестве сборщика королевских налогов. Так что по зрелом размышлении ревнивец снова наступил на горло своей ревности и решил не губить курочку, несущую золотые яйца. Он обращался с Франсуазой весьма почтительно и даже не решался досаждать ей, вынуждая исполнять супружеские обязанности, благо в окрестностях Шатобриана к услугам владетельного сеньора в изобилии водились молоденькие поселянки.

Узнав о возвращении из плена ненаглядного Франциска, мадам де Шатобриан с минуты на минуту ждала любовного послания, которое вызвало бы ее ко двору. Однако время шло, а королевский курьер что-то не показывался. Зато в воздухе начали реять странные слухи. Странные и страшные! Якобы у короля новая любовница… и не просто любовница, бог бы с ней, а новая официальная любовница. Новая фаворитка!

Франсуаза не поверила сплетням. Однако более усидеть в Шатобриане она не могла. Мигом собралась и помчалась в Фонтенбло, где в то время находился королевский двор. Она очень удачно появилась во дворце – Анна де Писле куда-то отлучилась, и Франсуаза угодила прямиком в объятия короля, который доказал ей, что она по-прежнему желанна ему.

Правда, доказательства были предъявлены Франсуазе отнюдь не в тех роскошных апартаментах, которые ей полагались бы как фаворитке короля, а на каком-то неудобном сундуке чуть ли не в коридоре.

Поэтому того удовольствия, о котором она столь долго грезила, Франсуаза не получила. Это ее и огорчило, и обидело. И она без обиняков высказала свои обиды королю: не для того она-де явилась ко двору, чтобы развлекать его величество украдкой, а для того, чтобы занять свое законное, заслуженное место!

В ответ на ее тираду Франциск галантно поклонился:

– Мадам, ваше законное место – в моем сердце, и вы всегда будете занимать его, где бы вы ни были, рядом со мной или вдали от меня!

Франсуаза помертвела. Она умела читать между строк. Фактически король сказал, что она ему совершенно безразлична и ему совершенно все равно, рядом она или находится на расстоянии в сотни и сотни лье…

Ну нет, уступать свое место Франсуаза была не намерена! И поскольку король, по мягкости натуры и верности приятным воспоминаниям, не решился выдворить ее из дворца, а даже пожаловал другими, почти столь же роскошными, как прежде, апартаментами, она закрепилась там, словно осажденный гарнизон, и принялась вести войну против Анны де Писле. Дамы погрязли в интригах, переманивали на свои стороны придворных, обменивались пасквилями и филиппиками, не пренебрегали и открытыми оскорблениями, а король, который был по уши влюблен в Анну, однако и Франсуазу не мог обидеть, днем писал стихи одной и другой, а ночами разрывался между их спальнями. На свое счастье, добрая королева Клод некоторое время назад скончалась и не отвлекала его от соперничающих фавориток. «Маленькие разбойницы», окончательно заброшенные, с горя все повыходили замуж и заделались добродетельными матронами.

Двор немало потешался над «войной двух гарпий», как это называлось с легкой руки известного поэта Клемана Маро. На победительницу заключались пари, однако чем дальше, тем больше ставок делалось на победу Анны де Писле…

Конечно, Франсуаза де Шатобриан вовсе не была ангелом во плоти. Однако Анна де Писле оказалась сущей бесовкой. Принадлежа королю, она при этом обожала разбивать мужские сердца, внушая ложные надежды красивым рыцарям и подвергая их верность самым изощренным испытаниям.

Кстати, до наших дней дошло стихотворение Василия Андреевича Жуковского «Перчатка», написанное по мотивам баллады Фридриха Шиллера. Так вот известно, что в основе той баллады лежит совершенно реальный эпизод, происшедший при участии Анны де Писле и некоего рыцаря на одном из турниров, большой любительницей которых была новая фаворитка Франциска I.

Перед своим зверинцем,

С баронами, с наследным принцем,

Король Франциск сидел;

С высокого балкона он глядел

На поприще, сраженья ожидая;

За королем, обворожая

Цветущей прелестию взгляд,

Придворных дам являлся пышный ряд.

Король дал знак рукою —

Со стуком растворилась дверь,

И грозный зверь

С огромной головою —

Косматый лев

Выходит;

Кругом глаза угрюмо водит;

И вот, все оглядев,

Наморщил лоб с осанкой горделивой,

Пошевелил густою гривой,

И потянулся, и зевнул,

И лег. Король опять рукой махнул —

Затвор железной двери грянул,

И смелый тигр из-за решетки прянул;

Но видит льва, робеет и ревет,

Себя хвостом по ребрам бьет,

И крадется, косяся взглядом,

И лижет морду языком,

И, обошедши льва кругом,

Рычит и с ним ложится рядом.

И в третий раз король махнул рукой —

Два барса дружною четой

В один прыжок над тигром очутились;

Но он удар им тяжкой лапой дал,

А лев с рыканьем встал…

Они смирились,

Оскалив зубы, отошли,

И зарычали, и легли.

И гости ждут, чтоб битва началася.

Вдруг женская с балкона сорвалася

Перчатка… все глядят за ней…

Она упала меж зверей.

Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной

И колкою улыбкою глядит

Его красавица и говорит:

«Когда меня, мой рыцарь верный,

Ты любишь так, как говоришь,

Ты мне перчатку возвратишь».

Делорж, не отвечав ни слова,

К зверям идет,

Перчатку смело он берет

И возвращается к собранью снова.

У рыцарей и дам при дерзости такой

От страха сердце помутилось;

А витязь молодой,

Как будто ничего с ним не случилось,

Спокойно всходит на балкон;

Рукоплесканьем встречен он;

Его приветствуют красавицыны взгляды…

Но, холодно приняв привет ее очей,

В лицо перчатку ей

Он бросил и сказал: «Не требую награды».

Да, вот такая особа чем дальше, тем надежней овладевала сердцем короля Франциска…

И тогда Франсуаза решила рискнуть. Она собрала вещи и демонстративно уехала в Шатобриан, безрассудно надеясь, что король кинется вслед за ней, настигнет ее еще в пути и вернет.

Но он не кинулся. Вместо короля – уже в Шатобриане – ее настиг королевский курьер с повелением: немедленно вернуть Франциску все драгоценности, которые были им подарены ей за время их связи, их любви.

Это был смертельный приговор той самой любви…

Разумеется, Франсуаза сразу поняла, что приказ, по сути своей, исходил не от короля. Франциск вовсе не был мелочным мещанином! Натура его была истинно по-королевски широка. Это змейка, змея, змеища Анна де Писле изнывала от желания окончательно уничтожить и без того поверженную соперницу! Не то чтобы ей так сильно нужны были лишние побрякушки, не то чтобы она так уж мечтала завладеть произведениями высокохудожественной ценности. Но она ревновала Франсуазу не только к королю, но и к той дружбе, которой ее дарила сестра Франциска, умнейшая из женщин своего времени, Маргарита Наваррская, которая по просьбе своего брата сочиняла прелестные надписи и сама гравировала их на золотых вещицах. Многие из тех надписей были настолько удачны, что впоследствии стали известными афоризмами, и вот сейчас Франсуаза, похолодев от горя, вновь и вновь читала их и перечитывала, и фразы, всего лишь остроумные фразы, наполнялись для нее особым, горестным смыслом – столь горестным, что ей чудилось: она не переживет этого дня, умрет от оскорбленной гордости.

«Настоящая любовь не признает никаких приказаний и никаких обетов».

«Самые тяжкие муки – это муки любви!»

«Мне столько раз приходилось слышать о людях, которые умирают от любви, но за всю жизнь я не видел, чтобы кто-нибудь из них действительно умер».

Прочитав последнюю надпись на очередном подарке короля, Франсуаза печально усмехнулась. Да, она изнывает от горя, но она пока еще жива! И не доставит сопернице радости поплясать на могиле прекрасной мадам де Шатобриан!

– Прошу вас, – сказала она курьеру, – подождать до утра. Переночуйте в нашем замке. Утром я вручу вам пакет для его величества. В этом пакете будут лежать драгоценности.

Курьер был благородным дворянином и не стал спорить с прекрасной дамой. Он решил, что мадам де Шатобриан хочет проститься с дорогими ее сердцу украшениями.

В общем-то он почти угадал…

Чуть только за курьером закрылась дверь, Франсуаза велела доверенному слуге поехать в городок и привезти ей ювелира, причем ему был дан приказ захватить с собой свои тигли. Всю ночь горел под тиглями огонь, всю ночь трудился ювелир, всю ночь бродила по своей опочивальне Франсуаза, то плача, то горестно кивая столь верным и столь банальным словам, которые молотом отдавались в ее голове: «Самые тяжкие муки – это муки любви!»

Наутро бледная Франсуаза вручила курьеру сверток… с золотыми слитками. По ее приказу все украшения были расплавлены и обращены в бесформенные комки желтого металла.

– Отдайте это королю, – сказала она, мрачно усмехаясь. – Он хотел получить золото? Именно его он и получит. Ну а надписи… надписи останутся в моем сердце. Они ведь были сделаны ради меня, значит, принадлежат только мне!

Курьер подмел перед Франсуазой пыль перьями своей шляпы и молча удалился. Всю дорогу он думал о том, какую кару обрушат мстительная Анна де Писле и столь слабый перед ней Франциск на дерзкую мадам де Шатобриан.

Вскоре курьер был в Париже.

Выслушав его, король резко отвернулся. Ему не хотелось, чтобы этот человек видел, как повелитель Франции покраснел… нет, не от злости, а от стыда!

Наконец его величество справился с собой и вновь повернулся к курьеру.

– Поезжайте обратно в Шатобриан, – приказал он. – Верните ей все. Скажите, что… я не ожидал встретить такую силу духа и столько благородства в женщине. Мне кажется, я ее совсем не знал. Совсем не знал!

После этого случая что-то вновь встрепенулось в сердце Франциска, и Жан де Лаваль, сеньор Шатобриана, вскоре узнал, что его венценосный сюзерен намерен посетить его замок.

И де Лаваль порадовался, что вновь не дал воли своей ревности, вновь сумел укротить свои мстительные порывы. Франсуаза, похоже, все еще царила в сердце короля, поэтому ссориться с ней пока еще было опасно.

Не желая вводить в расход свою бывшую фаворитку, король пожаловал де Лавалю крупную сумму, чтобы встреча его и монаршей свиты прошла в обстановке самой разнузданной роскоши. Де Лаваль донельзя набил карманы, сэкономив на всем, на чем только мог сэкономить, и даже Шейлок облился бы слезами зависти, наблюдая за его ухищрениями. Впрочем, прием в любом случае был великолепен, тем паче что ни Франсуазе, ни Франциску не было никакого дела ни до количества и качества подаваемых на стол блюд, ни до мягкости перин – они не могли оторваться друг от друга. Но словно бы осенний ветер – даром что дело происходило в блаженном мае – свистел над разгоряченными телами любовников… Каждый из них в глубине души знал: это не встреча после долгой разлуки, а прощание перед разлукой бесконечной. И вот 22 июня 1531 года жители городка могли понаблюдать отъезд из Шатобриана блестящей кавалькады во главе с королем. Вскоре всадники скрылись в темном лесу… и Франсуаза, следившая за своим возлюбленным с галереи замка, попыталась дать себе клятву забыть прошлое, сколь бы сладостным и блистательным оно ни было, и целиком обратиться к настоящему и будущему, а значит, стать верной женой своему мужу.

Жан де Лаваль, провожавший короля чуть ли не до границ Бретани, вернулся в Шатобриан несколько озадаченным. Он-то думал, что королю больше нет дела до Франсуазы, а между тем король на прощанье назначил его губернатором провинции, Франсуазе же передал весь доход от Сузской сеньории и провинции Блезуа. Раньше эти земли принадлежали Луизе Савойской, но за несколько месяцев до описываемых событий мать Франциска I покинула сей мир, так что никто не мешал королю сделать столь щедрый дар своей бывшей пассии.

«Может быть, король еще вернет ее к себе?» – размышлял де Лаваль, уговаривая себя еще немного потерпеть.

Вернувшись в Париж, Франциск в государственных интересах женился на сестре испанского короля Элеоноре, которая, впрочем, была обворожительной женщиной, так что супруг заключал ее в объятия весьма даже охотно. Досадуя некоторым образом на судьбу, которая сделала его столь любвеобильным, Франциск написал на эту тему стихи:

Не вырваться, любовь, мне из твоих тенет.

Ко всем троим влечет меня желанье.

Но есть средь них одна, что всех дороже мне…

Всех дороже была для него все-таки Анна де Писле. А Франсуазе во вновь отстроенном Шатобриане оставалось лишь изливать горечь своего разбитого сердца в следующих стихах (после многолетнего общения с венценосным любителем нанизывать рифмы она и сама несколько поднаторела в этом изысканном занятии):

Но кто мог знать, что в этом сладком меде

Таится столько горечи смертельной?..

Вся жизнь теперь для нее стала – одна сплошная горечь. Легко было сказать: надо заставить себя любить только одного мужа! Она все чаще убеждалась в том, сколь верен афоризм ее бесценной подруги Маргариты Наваррской: «Человек не очень-то властен над своим сердцем и не может по собственной воле заставить себя любить или ненавидеть». Франсуаза не могла на мужа смотреть, не то чтобы делить с ним ложе! На счастье, Жан де Лаваль был слишком занят своим губернаторством и редко появлялся в Шатобриане. Франсуаза, конечно, не могла знать, что порою он нарочно удерживает себя вдали от дома, потому что стоило ему увидеть жену, как он с трудом подавлял в себе неистовое желание задушить ее в своих объятиях.

Причем в самом буквальном, а не метафорическом смысле.

Но де Лаваль опасался, что Франсуаза все еще любима королем, все еще желанна ему, – и уговаривал змею-ревность, вот уже много-много лет беспрестанно жалившую его за сердце, подождать еще немного. Еще немного, совсем немного…

Пока же он обошел свой замок, выбрал одну из комнат и отдал своему самому доверенному слуге тайный приказ: купить черного бархату. Сколько? Де Лаваль нахмурился, мысленно подсчитывая. Потом назвал цифру. Слуга даже покачнулся от изумления, но спорить, конечно, не посмел: лишь почтительно наклонил голову и даже руку к сердцу приложил в знак беспрекословного повиновения.

Шло время. Для упрочения положения Анны де Писле при дворе король выдал ее замуж за некоего господина д’Этампа, которого немедленно пожаловал герцогством, так что бывшая Анна де Писле звалась теперь герцогиней Этампской. Немедленно после свадьбы новоиспеченный герцог был отправлен, фактически сослан в свои новые владения, а герцогиня д’Этамп сделалась некоронованной королевой Франции, окончательно затмив и королеву Элеонору, и, само собой, Франсуазу де Шатобриан.

Не только король, но даже мстительная Анна о Франсуазе теперь вообще не вспоминали. Король сделался совершенной игрушкой в руках фаворитки, ну а герцогиня занялась соперничеством с одной божественно красивой дамой, которая стала вдруг играть заметную роль при дворе благодаря тому поклонению, с которым к ней относился наследник короны, принц Анри. Это была вдова великого сенешаля де Пуатье, и звали ее Диана…

Нет, Диана вовсе не стремилась властвовать в сердце Франциска, однако герцогиня д’Этамп не могла простить этой женщине ее невероятной красоты. Анне де Писле было мало, мало, мало той любви, которой одаривал ее король. А любовь эта приняла характер безрассудства: Анне было дозволено все… даже больше, чем все! Она изменяла королю где хотела и с кем хотела, о чем знали все, но никто ничего не смел сказать Франциску. Впрочем, он и сам знал об этом, но сознательно закрывал на бесстыдство своей метрессы глаза. Закрывал почти в буквальном смысле слова – предпочитал ничего не видеть.

Венцом его терпимости стал такой эпизод: как-то раз, зайдя в комнату фаворитки в неурочный час, Франциск застиг ее в самой недвусмысленной позе с молодым красавцем по имени Кристиан де Нансе. Король всегда быстро соображал. Он мигом понял, что если устроит скандал, то вынужден будет прогнать от двора любовницу, без которой совершенно не мог жить. И он угрюмо буркнул:

– Как вам не стыдно, мсье де Нансе! Как вы осмелились соблазнить горничную мадам д’Этамп! Пусть она немедленно встанет! А вы, де Нансе, отправляйтесь в тюрьму и как следует подумайте там над своим безобразным и непристойным поведением!

Король удалился, трясясь от злости, а де Нансе отправился в Бастилию, трясясь от страха.

Как выражались древние, suum сuique. Да уж, каждому свое.

После этого случая король доказал свою безграничную верность фаворитке тем, что, отправляясь на встречу с римским папой, чтобы сосватать его племянницу Екатерину Медичи за дофина Анри, взял с собой именно герцогиню д’Этамп…

Когда весть об их совместной поездке дошла до Шатобриана, Жан де Лаваль мрачно кивнул. Он понял, что Франсуаза больше не существует для короля. Его более не интересует ни жизнь ее, ни смерть.

Ни смерть? Это хорошо…

Жан де Лаваль положил руки на грудь. Ему чудилось – змея ревности, которая долгие годы дремала в его сердце, лишь изредка покусывая его, сейчас рвется наружу, и если он не даст ей воли, она изгрызет все его нутро, испепелит сердце своим огненным ядом!

– Потерпи, – шепнул он змее-ревности нежно, как шептал уже не раз. – Потерпи… только один день. Этой ночью ты будешь утолена, клянусь!

Этой ночью – с 16 на 17 октября 1537 года – в спальню мадам де Шатобриан вошли шестеро мужчин в масках. Они схватили Франсуазу, зажали ей рот и перенесли в одну из комнат замка, в которой она никогда не была прежде и даже не подозревала о ее существовании. Комната была обита черным бархатом.

Гроб! Она напоминала черный, мягкий гроб! Франсуаза рвалась изо всех сил, пыталась кричать, но голос ее впитывался в мягкую черноту, таял в ней, поглощался ею.

Шестеро в масках повалили Франсуазу на пол и держали – так крепко, что она не могла шевельнуться.

Дверь открылась. Вошел Жан де Лаваль в сопровождении еще двоих каких-то людей. У каждого в руках было что-то небольшое, тоже завернутое в черный бархат.

Лишь взглянув в лицо мужа, Франсуаза поняла: молить о помощи бессмысленно, ведь именно Жан де Лаваль замыслил весь этот ужас. И молить о пощаде бессмысленно тоже: ведь он наслаждается всем, что здесь сейчас происходит.

Де Лаваль молча смотрел на жену некоторое время, потом сделал странный жест. Повинуясь этому жесту, два его спутника развернули свои черные свертки, и Франсуаза увидела какие-то блестящие металлические предметы. И она вспомнила, что несколько лет назад видела нечто подобное у придворного хирурга, когда его вызвали пустить кровь Луизе Савойской, у которой едва не случился апоплексический удар. Ну да, это были инструменты, хирургические инструменты, а пустить кровь предстояло именно ей, Франсуазе де Шатобриан, хотя у нее не было даже намека на апоплексический удар.

«Я выпущу из тебя всю кровь по капле…»

Это сказал ее муж? Или его слова прозвучали в ее памяти? Ну да, та давняя, забытая угроза…

Забытая – ею. А он не забыл ничего.

– Приступайте, – приказал Жан де Лаваль.

Это было единственное слово, которое услышала от него обреченная жена. О нет, он не проклинал ее, не упрекал, не злорадствовал. Зачем? Она и так читала в глазах, неотрывно устремленных на нее, все его слова.

Шесть мужчин держали ее – зачем? Она не рвалась, не билась. Она приняла приговор спокойно. Может быть, признавала право мужа убить ее? Может быть, смертельный ужас сковал ее сильнее самых крепких цепей? Да, ей было страшно… и в первые мгновения после того, как вены на руках и ногах ее были вскрыты, из них не вытекло ни единой капли крови – на какое-то время сердце Франсуазы перестало биться от страха. Лишь потом темные струйки медленно поползли по ее рукам и ногам, но черный бархат тотчас впитывал их.

Жан де Лаваль и его сообщники несколько часов наблюдали за медленной смертью Франсуазы. Никто не проронил ни звука. Палачи молчали, молчала и жертва. Она не издала ни одной мольбы о пощаде, и только уже в самые последние мгновения, когда последние капли крови покидали ее тело, а последние искры жизни гасли в ее сердце, она вдруг прошелестела:

– Спасибо… мне не нужна жизнь без него…

Жан де Лаваль дернулся, схватился за кинжал – перерезать горло этой твари, которая своим последним словом обесценила все, вновь заставила изголодаться уже насытившуюся было змею-ревность… но было поздно. Какой смысл кромсать труп?

Сообщники де Лаваля по его приказу обмыли мертвое тело, стерли все потеки крови. Мертвую Франсуазу перенесли в ее комнату, одели в белое платье с самыми длинными рукавами, скрыв под ними перевязанные белой тканью запястья. На ноги были натянуты белые чулки и надеты сапожки до колен. Франсуаза любила надевать эти сапожки, когда каталась верхом…

Прислуге было объявлено, что госпожа умерла ночью от неизвестных причин. Специальный курьер повез в Париж печальное известие о том, что сеньор Шатобриана отныне сделался вдовцом.

Немедленно после получения известия король Франциск вскочил на коня и верхом помчался в Бретань – хотел успеть до погребения, что было, конечно, невозможно. Он только постоял над свежим могильным холмом, сложил прочувствованные строки:

Душа умчалась ввысь, на небо,

А плоть прекрасная в земле!..

Потом Франциск похлопал по плечу мрачного, молчаливого Жана де Лаваля («Дай Бог тебе утешения, о снисходительнейший из мужей!») – и вернулся в Париж, к своей истеричной герцогине.

Конечно, придворная жизнь полна соблазнов и искушений, а все же… а все же никак не мог король Франциск забыть о Франсуазе. Словно бы кружилось что-то в воздухе, словно бы реяло что-то… Тревога? Печаль? Страх?

У всех влюбленных вещее сердце, когда дело идет о тех, кого они любили так сильно и так долго, даже если эта любовь уже прошла. Именно поэтому Франциск будет столь потрясен вестью, которая дойдет до него в начале 1568 года: Франсуаза де Шатобриан умерла не сама по себе – она была жестоко убита своим ревнивым мужем!

Кто проболтался? Откуда взялся слух? Неведомо. Но уже ходила в округе страшная история о черной, обитой бархатом, потайной комнате, о шестерых мужчинах, которые принесли туда бессильную Франсуазу, о двух хирургах, которые по капле выпустили из нее кровь – на глазах мрачно молчавшего Жана де Лаваля…

Невозможно было в такое поверить, но Франциск поверил. Или почти поверил? Во всяком случае, он отправил расследовать преступление человека, которому вполне доверял: коннетабля де Монморанси.

Анн [1] де Монморанси прибыл в Шатобриан и встретился с Жаном де Лавалем. На другой день после беседы, которая состоялась с глазу на глаз, коннетабль отъехал в Париж, а когда появился при дворе, сообщил Франциску, что на губернатора Бретани, верного вассала короля, была возведена злобная клевета. Он чист перед Богом и законом, а прекрасная Франсуаза умерла – увы, мир праху ее! – своей смертью.

Ну что ж… Франциск, повторимся, вполне доверял Анну де Монморанси. Он в последний раз уронил слезу в память своей великой любви – и постарался забыть о прошлом. И если даже и доходили до него странные слухи о том, что Жан де Лаваль почему-то изменил свое завещание и, вместо того чтобы оставить Шатобриан племянникам (родных-то детей у него с Франсуазой не было), вдруг отказал великолепный замок, прилегающие земли и все доходы с них коннетаблю Монморанси, – даже если король и прознал о столь необычном решении владельца замка, оно его взволновало очень мало. И уж конечно, до него не доходили слухи о даме в белом платье, которая теперь в ночь с 16 на 17 октября бродит по Шатобриану, подбирая длинные рукава, из-под которых струится кровь, простирает руки к темному лесу, куда однажды ускакал от нее ее возлюбленный… ускакал, чтобы никогда больше не воротиться, – и зовет, зовет его:

– Франциск! О мой возлюбленный король! Вернись ко мне!

Он не вернулся к ней к живой, не вернулся к ней к мертвой… Ибо, как уверяла мудрая и остроумная Маргарита Наваррская, нет в мире ничего, что не было бы забыто!

Примечания

1

Анн во Франции и женское, и мужское имя, так же, впрочем, как Мишель, Николь, Андре, Клод и т. д. (Прим. автора.)

Content

Елена Арсеньева

Белая дама (Франсуаза де Шатобриан – король Франциск I – Жан де Лаваль де Шатобриан. Франция)

Примечания