Алпатова Ирина

Набор фамильной жести

В их доме Татьяна играла роль семейного психотерапевта и оракула в одном лице, не считая, конечно, исполнения прямых обязанностей, именовавшихся обтекаемо – «помощница по хозяйству». Паша подозревала, что хозяйством, по крайней мере, с точки зрения самой Татьяны, являются главным образом маман и они с Машкой, а отец… отец всегда был величиной особой. Он был галактикой, далекой и загадочной, но от этого не менее притягательной и прекрасной.

Одним из многочисленных изречений Татьяны было: «Если что-то сразу не заладится, то и дальше пойдет кувырком, хоть ты тресни. Поэтому нужно просто сесть и переждать».

Да только где сейчас Татьяна и где она, Паша? И когда оно, собственно, началось, это самое «кувырком»? Может быть, в тот день, когда Паше попал в руки мятый затертый клочок бумаги? Он выглядел так, точно побывал во рту у коровы, а потом кто-то отнял его у изголодавшегося животного и опустил в почтовый ящик, предварительно нацарапав сверху – «Параскови Хлебникавай», то есть ей.

«Твая тетя бальна и хочит тибя видить…» Примерно так там было написано. Корявые буквы цеплялись одна за другую и все равно, не устояв на строке, заваливались на бок. Какой-нибудь малолетний хулиган? Нет, такому вряд ли пришла бы в голову мысль про болезни и родственников, не его тема. Паша не знала, о чем может написать хулиган, но уж точно не об этом. Она отправила бумажку прямо по назначению, а именно в мусорное ведро, и потом долго-долго мыла руки. Руки-то вымыла, до скрипа, но несколько дней ходила сама не своя. Дурацкая записка время от времени всплывала в памяти и портила настроение. Есть же на свете любители идиотских шуток… У Прасковьи Хлебниковой не было никаких теть, у нее были маман, сестра и Татьяна. Все.

Потом пришло еще одно послание, не многим лучше первого, но оно было запечатано в конверт, и даже штемпель имелся, то есть некто не поленился и продолжил шутку дальше. И опять речь шла про «бальную тетю», которая хотела видеть Пашу, и только ее.

Паша решила, что именно затрапезный вид посланий ее и пугает. Напиши этот шутник на нормальной бумаге, нормальным почерком, ей было бы не так тревожно. А теперь она догадывалась, что кто-то совсем чужой из какой-то совершенно неизвестной ей жизни, а потому особенно опасный и страшный, надумал с ней поиграть. Такой же страшный, как та старуха…

На сей раз Паша не стала выбрасывать записку в мусор, а показала ее Татьяне, потому что та, как никто другой, умела все объяснить и уладить. Вот и теперь Паша в глубине души надеялась, что Татьяна быстренько во всем разберется и скажет, что не нужно обращать внимания на дураков, потому что их на свете ох как много. Мисс Марпл, щуря глаза и шевеля губами, несколько раз перечитала каракули, внимательно оглядела конверт и даже понюхала, а затем изрекла:

– Ох, чует мое сердце, не к добру это. – И… понесла показывать листок маман.

Вот этого Паша не ожидала и бросилась было Татьяну отговаривать – глупо лезть к маман с такими пустяками, но куда там: эксперта было не остановить. Он, шлепая по полу босыми пятками, уже несся на прием к вышестоящему начальству и тащил за собой Пашу.

– Вот, Марина Андревна, – Татьяна протянула письмо матери, – вы только посмотрите, что они нашей Паше пишут!

Маман мерзкий листок брать не спешила, еще бы, она сначала посмотрела на Татьяну, потом на дочь, которая с глупым видом топталась рядом, и лишь затем спросила с отвращением:

– Что это?

– Так я же и говорю! Пишут вот, вроде как у нее тетя больна… – Татьяна указала на Пашу и преданно уставилась на хозяйку. Она совершенно не видела идиотизма этой сцены, а Паша видела и от досады кусала губы. Нужно ей было связываться с ретивой Татьяной…

Маман все-таки взяла послание, брезгливо, двумя пальцами и, далеко отведя в сторону, прочла. И сказала то, чего Паша совершенно не ожидала услышать.

– Опять она! – и бросила бумажку на пол.

– И я говорю, – продолжила было гнуть свою линию Татьяна, но мать остановила ее движением ухоженной руки.

– Опять эта ужасная женщина… Сколько крови она мне попортила, сколько лет жизни отняла, и ей все мало!

Татьяна, раскрыв рот, готова была слушать и слушать. Она даже подалась вперед, боясь пропустить хоть слово, а у Паши появилось странное желание крикнуть, что она здесь совершенно ни при чем, но маман жестом велела им уйти, и они подчинились. За дверью Татьяна снова уставилась на поднятое с пола письмо с таким видом, будто рассматривала карту, на которой нарисован план острова сокровищ. А Паша никакого острова не видела, скорее уж черный пиратский флаг, суливший ей одни неприятности, и забилась в детскую, чем весьма разочаровала Татьяну.

В кои-то веки Паша была готова последовать принципу: «сядь в уголок и пережди». Не получилось.

Спустя несколько дней мать призвала Пашу в гостиную. Было ясно, что маман предстоящий разговор крайне неприятен – она крутила на крупных пальцах то один перстень, то другой, будто перебирая четки, и на Пашу не смотрела.

– Я надеялась, что теперь эта женщина наконец оставит нас в покое, но нет, ей все мало. Она снова вторгается в нашу жизнь, и я вынуждена кое-что объяснить. Это очень дальняя родственница твоего отца, старше его, они общались в молодости. Кажется, какое-то время жили в одном доме, и она возомнила, что их с Николаем связывает, так сказать, взаимное чувство. – Маман передернуло от собственных слов. – Но дело в том, что эта особа всегда была психически неуравновешенной. С возрастом проблема стала очень серьезной, и ее даже пришлось определить в специальный пансионат. Ну ты понимаешь…

Паша не очень-то понимала. То есть она совсем не понимала, почему кто-то пишет письма именно ей и почему именно ее хочет видеть сумасшедшая, как оказалось, старуха. И она решила уточнить:

– Но в том письме было написано, что она хочет меня видеть.

– Ну еще бы, – голос маман зазвучал презрительно и резко, – она вбила в свою больную голову, что ты как две капли воды похожа на отца. Ну или что-то в этом роде. Может быть, теперь ты для нее – это он. Мне сообщали, что болезнь прогрессирует. Возможно, эта чокнутая интриганка решила взяться за тебя, потому что ты слишком молода и неопытна, для того чтобы дать ей достойный отпор.

– Но зачем ей все это?

– Зачем?! Затем, чтобы сделать мне гадость. Она считает, что я разбила ей жизнь, потому что Николай предпочел меня. Она не может успокоиться и теперь, когда его не стало, готова испоганить память о нем и хотя бы так отомстить всем нам.

– Но что она может сделать, она же сумасшедшая?! – Вообще-то Паша не представляла, как можно «испоганить» что-либо, касавшееся отца.

В ответ маман раздраженно повела полными, обтянутыми шелком плечами:

– Ну… у нее и в самом деле сохранились какие-то письма, часть семейного архива. Я не знаю, что предосудительного мог сделать твой отец, но сейчас модно вытаскивать на свет чужое нижнее белье. В жизни любого человека можно найти что-то, какие-то ошибки, и при желании сделать из мухи слона. Сейчас все кому не лень пишут воспоминания, мемуары, биографии. Я боюсь, найдется желающий связаться с этой помешанной, захапать архив и сделать из него все что угодно. «Жареное» продать куда легче.

– А где он, этот архив? – осторожно спросила Паша.

– Понятия не имею. Эта чокнутая шантажистка куда-то спрятала бумаги, если, конечно, они у нее и в самом деле сохранились. Ужасно, если они существуют и до них доберется кто-то чужой. – Маман даже поежилась.

– А нельзя ее как-то уговорить не делать этого?

– Маразматичку, одержимую жаждой мести? Она ненавидит всех нас, всех, просто потому что мы существуем. Она писала мне письма с угрозами. Ее целью стало разрушить мою жизнь, понимаешь? Разрушить нашу семью. Вот теперь еще кто-то из ее подручных взялся за тебя.

Вообще-то в подметных письмах никаких угроз не было, Паша помнила точно. Но от этого на душе легче не становилось. Подумать только, кто-то ненавидит маман.

– А… может, она хочет денег?

– Зачем ей деньги? Она живет на всем готовом в пансионате. Я, между прочим, оплачиваю ее содержание, обходящееся мне в копеечку, и еще должна платить деньги неизвестно за что?

– А когда был жив папа, она тоже угрожала?

– Нет… Возможно, она до конца его дней на что-то рассчитывала. Люди с травмированной психикой живут в своем вымышленном мире… А когда Николая не стало, она поняла, что никогда не получит желаемого, и началось – письма, угрозы. Ведь мы остались одни… – голос матери дрогнул.

И вот тут к Паше пришло решение.

– Маман, а что, если я к ней съезжу? В этот пансионат. Может быть, она скажет, где папин архив. Вдруг я смогу ее уговорить? И она же вроде как зовет к себе… – В этот момент Паша действительно рвалась в бой и верила в свой успех. Ну или почти верила.

– Поедешь? Ты?! Не говори глупости. Я тебе запрещаю даже думать об этом!

Резкость маман была как пощечина, и Паша невольно отшатнулась, но потом взяла себя в руки. Мать была очень расстроена, и это все объясняло. Но Паша в самом деле могла хотя бы попытаться сделать что-нибудь для нее, для всей их семьи.

В конце концов маман сама поняла это и сдалась.

– Хорошо, поезжай, – сказала она Паше, – и покончим с этим раз и навсегда.

Маман написала письмо главврачу пансионата, и Паша отправилась в путь.

Пашина попутчица, тетенька в необъятной стеганой куртке и вязаной шапке с надписью «адидас», уже в десятый раз проверяла и увязывала свои многочисленные сумки, так и норовя толкнуть кого-нибудь своим пудовым задом. Паша попыталась вжаться в стенку вагона и отвернулась к окну – уж очень многое повидала на своем веку стеганая куртка. Электричка, резво мчавшаяся вперед, вдруг резко затормозила, а Паше показалось, что на нее уронили мешок, набитый камнями.

– Тпру! – на весь вагон рявкнул чей-то сердитый голос. – Не дрова везешь!

Кто-то взвизгнул, кто-то засмеялся, только Паше было не до шуток, она вообще не могла ни охнуть, ни вздохнуть. Вот так и сидела, не дыша, пока тетка, сопя, сползала с нее, а потом еще и одарила грозным взглядом. Само собой, на острых Пашиных коленках не очень-то посидишь.

Наконец Паша перевела дух и пошевелилась. Она поднялась, застегнула на «молнию» куртку и несколько раз осторожно переступила на месте – слава богу, ноги целы, – повесила на плечо свой любимый рюкзачок и пристроилась в очередь на выход.

– Сынок, а шарфик-то, шарфик вон оставил!

Паша оглянулась только тогда, когда старушечий голос повторил это у самого уха и чья-то рука тронула ее за плечо. Так это же она «сынок» и есть! Действительно, маленькая аккуратная старушка протягивала ей малиновый шарф, самолично связанный Татьяной. И в самом деле оставила.

«Ах» или «ух», ну что-то подобное издала бабуля, встретившись с Пашей взглядом, и вернулась на свое место – один сплошной укор. Паша ее отлично поняла: «Что же это за молодежь нынче пошла, не отличишь – где девка, а где парень». Она слышала это не раз, так что уже привыкла.

– Спасибо! – бодро поблагодарила обескураженную бабушку Паша и быстренько обмотала своего любимого пушистого удава вокруг шеи – на улице не лето.

Вокзальчик оказался крохотным, как будто позаимствованным из набора детской железной дороги – желтая коробочка со скрипучей дверцей, по бокам от нее два окна в частом переплете. И отчего это вдруг непонятное предчувствие, что-то вроде тревоги, шевельнулось в Пашиной груди? Но она не собиралась поддаваться панике и встала к единственному окошку в стене следом за щуплым дедком с большущим рюкзаком. Огляделась.

Почти все пространство зала ожидания занимала деревянная парковая скамья. Интересно, как ее сюда заносили? А может, никак? Вначале была скамья, а вокруг нее уже и возвели это игрушечное здание? По крайней мере, скамья выглядела монументально и солидно, куда презентабельнее самого вокзальчика. Паша так и не успела решить этот непростой ребус, потому что дедок отошел, уступив ей место у кассы.

В окошке сидела большая круглая голова в бигудях. То есть бигуди видно не было, но они легко угадывались под тонкой косынкой, расшитой золотым люрексом.

– Мне билет до Крюков, – попросила Паша, не без почтения глядя на это великолепие.

– Куда? До Крюков? – громко переспросила голова и не без удовольствия, как показалось Паше, провозгласила, что сегодня автобуса нет, автобус туда по будням ходит только во вторник и четверг. Плюс два выходных. График такой.

– Как это?! А мне сегодня надо. Что значит, сегодня нет?! – Паша готовилась, конечно, ко всяким сложностям, но не подозревала, что они начнутся так скоро.

– А то и значит, что по будням – во вторник и четверг. Это вам, девушка, не Сочи, народ валом не валит. Своих, когда надо, на рафике возят. А так никто пустой автобус туда-сюда гонять и бензин даром жечь не будет. Кого возить-то? – И голова отвернулась.

Паша почему-то всегда вызывала неприязнь у толстых больших женщин, по крайней мере, ей так казалось. Вот и теперь, она видела только эту самую голову, но знала, что кассирша большая и толстая; а та видела лишь Пашино лицо в окошке, но тоже знала, что Паша щуплая и маленькая, а если к тому же убрать толстые подошвы ботинок…

Это что же получается? Ей торчать здесь до следующего утра?! И где прикажете спать – на этой вот монументальной скамье?! Паша все еще смотрела на невзлюбившую ее тетку. Наконец та снизошла до совета и сказала небрежно:

– На такси едьте. Берите и едьте!

И Паша отправилась брать.

Вообще-то она вышла на улицу, совершенно уверенная в том, что про такси Золотая Голова сказала ей просто так, чтобы поскорее отвязаться, но нет, кассирша не обманула. Сразу за углом на небольшом заасфальтированном пятачке стояло «лицо кавказской национальности», поигрывая связкой ключей. Несмотря на холод, куртка на джигите была расстегнута и из нее вываливался очень толстый живот в поперечную полоску. Кит-полосатик… пассажиры именно так и обтекали его, как мелкая рыбешка – заплывшего на мелководье великана.

Нет, отчего-то ехать с таким никуда не хотелось, вон и машина его стояла в стороне за кустарником, будто притаившийся в засаде хищник. Между прочим, словно в подтверждение Пашиных мыслей, увешанная сумками адидасовская тетенька только перехватила поудобней одну из своих кошелок и бодро потопала мимо, сопровождаемая презрительным взглядом джигита.

Нечего стоять, поняла Паша – сейчас он, за неимением никого лучшего, поневоле зацепит взглядом ее неказистую фигурку, и они на пару исполнят номер «удав заглатывает кролика». Паша поправила на плече лямку рюкзака и с решительным видом зашагала прочь. Ага, вон тот рыжий ей подходил куда больше.

Естественно, что она заметила его не сразу – рыжий торчал со своей потрепанной «копейкой» поодаль: то ли подвозил кого, то ли встречал, да не встретил, и теперь топтался возле машины с потерянным видом. Низкорослый тощенький мужичок, что-то в нем, да и в его коньке-горбунке, было такое безнадежно-покорное, что Паша, не раздумывая, направилась к нему. Пожалела…

Вообще-то ей дурацкие поступки были не свойственны, но иногда все-таки случались, вот как в этот раз. На самом деле, ей давным-давно нужно было опомниться и следовать Татьяниному завету – забиться в уголок и не высовываться, но Паша этого не осознавала и поэтому подошла к мужичку и спросила:

– До Крюков не подбросите?

И ведь дядька не кинулся к машине, не засуетился, как это делают заждавшиеся таксисты. Нет, он как будто не сразу понял, о чем это Паша ему говорит, потом пристально вгляделся куда-то вдаль и даже вроде как к чему-то прислушался. Вот и Паше стоило вглядеться и пораскинуть мозгами, и тогда она, возможно, догадалась бы, что рыжий, похоже, дороги не знает и напрасно пытается пронзить орлиным взором пространство – все равно ничего не увидит. Какое там! Дядька кивнул – между прочим, не очень уверенно, – и Паша полезла в машину. Идиотка.

Прежде чем тронуться с места, «копейка» устрашающе взревела, пару раз чихнула и только тогда поехала. Нутро у нее тоже оказалось жалким: пахло какой-то кислятиной, все, что только можно, замотано изолентой. Вдобавок пальцы мужичонки были заклеены серым от грязи пластырем. Паша покрепче вцепилась в свой рюкзачок – так остро ей захотелось эвакуироваться из этой развалюшки.

Дождь то прекращался, то снова принимался за свое, и Пашино настроение было под стать погоде. Машина все-таки двигалась, а пейзаж за окном как будто нет: одни и те же голые деревья вперемешку с чахлыми елочками вдоль дороги. Хорошо хоть, дядька не пытался развлечь Пашу разговорами, она бы этого, наверное, не вынесла.

Наверное, ее слегка укачало, потому что она вздрогнула от неожиданности, когда водитель вдруг визгливо хохотнул:

– Во дают! Один столб на дороге, и тот нашли! – в его голосе явно слышалось восхищение.

Еще вопрос, кто кого нашел. Железная штанга с указателем стояла, согнувшись едва ли не пополам, как человек, которому дали под дых. Соперника поблизости не наблюдалось, но вряд ли он чувствовал себя многим лучше. А ушибленный столб корчился на развилке дорог, при этом доска с надписью «Крюки 7 км» многозначительно указывала в землю. Как хотите, так и понимайте.

Если бы водитель притормозил, задумался или подкинул монетку или изрек что-нибудь типа «мы не местные…», Паша, возможно, и спохватилась бы, наконец. Но у рыжего, похоже, тоже в этот день все шло не так, и он упрямо пер напролом. Поэтому они свернули на правую дорогу, хотя с таким же успехом могли свернуть налево.

У Паши затекли ноги, от кислой вони кружилась голова. Она до рези в глазах всматривалась в серую дымку, каждую минуту ожидая, что вот-вот покажутся Крюки, ведь осталось совсем немного. Наверное, они оба с водителем не заметили, когда именно эта правая дорога, плохо заасфальтированная, можно сказать, кончилась и превратилась в проселочную. Их жалкая скорлупка, завывая и подпрыгивая на каждой колдобине, осторожно кралась по вселенской грязи, но «Крюки 7 км» пока не показывались.

«Все, – думала Паша, – сейчас он остановится и скажет: «Дальше не поеду». Она стискивала зубы, когда машину подбрасывало на ухабах, и задерживала дыхание, когда они «заплывали» особенно глубоко, и с отчаянием всматривалась вдаль – ну давай же, давай! Ну еще чуть-чуть, ну еще…

Наверное, она так сильно этого хотела, так ждала, что даже пискнула от радости, когда вдалеке и в самом деле вдруг проступила то ли стена, то ли серый длинный забор. Ну наконец-то! И вот тут дядька это сказал. Выдавил из себя слова, как выдавливают остатки пасты из тюбика. Несчастный сморчок наскреб крохи решимости, если она у него вообще водилась, и пробубнил утробным голосом:

– Все, нельзя дальше. Не поеду.

Все-таки в первую секунду Паша рыжему не поверила и посмотрела на него вопросительно. Как это он не поедет дальше?! Да вон же Крюки, вон, виднеются за деревьями! Под недоумевающе-возмущенным Пашиным взглядом плохо выбритая дядькина щека налилась свекольным цветом. Рыжие всегда так краснеют – от кончиков волос до пяток, Паша была в этом твердо убеждена, пусть лишь теоретически. Вот ее бывший начальник… нет, уж он здесь был совсем некстати, даром что рыжий.

– Вы что, с ума сошли? Мы же почти приехали. Вон, видите? – И Паша ткнула пальцем в заляпанное грязью лобовое стекло.

– А если я здесь засяду, ты меня, что ли, вытаскивать будешь? – показал характер рыжий и решительно потянул на себя запеленатый в черную изоленту рычаг. Их субмарина, натужно фыркнув, с готовностью остановилась. Все, приехали.

Паша так долго сидела, не шевелясь, что у дядьки, похоже, сдали нервы. Он завозился на своем продавленном сиденье и сказал трагическим, как он считал, голосом:

– Да и кардан вон опять же застучал, обратно бы доехать…

Паша, между прочим, никакого стука не слышала, но по мрачному тону водителя поняла, что не стоит выказывать свою осведомленность. И уговаривать бесполезно – он уже все решил. Конечно, существовал еще один вариант – снова вернуться в пункт «А» и повторить попытку. Но не с этим недотепой и его якобы стучащим карданом. Пахло просто ужасно, наверное, кого-нибудь в этой душегубке уже стошнило, и не раз. Нужно было взять другую машину, хотя бы и того кита в полоску.

И вот тут хваленый Пашин здравый смысл взял да изменил ей. В очередной раз. Ведь почему в Крюки поехала именно она? Да потому что только она и могла это сделать. У маман – хрупкое здоровье и расшатанная нервная система, у Машки – красота и талант, а вот у Паши – выносливость и житейская хватка. Ну как она могла отступить?

Паша покопалась в рюкзачке, достала деньги и протянула водителю:

– Столько хватит?

– А? – тупо спросил дядька и косо глянул на смятую сотенную.

– Пешком дойду, – с вызовом сказала Паша и покрепче ухватилась за рюкзачок. Как будто кто-то стал бы ее удерживать.

– Но… – снова подал признаки жизни рыжий и неуверенным жестом сунул деньги в карман. Скотина! Довез только до половины пути, да еще и как будто сомневается, хватит или нет.

Короче, Паша отвернулась от него и открыла дверцу.

Чпок! – вокруг щиколотки с плотоядным звуком сомкнулась ледяная жижа и ринулась внутрь ее шикарного ботинка. Не может быть! – мысленно застонала Паша и чуть было не втянула ногу обратно. Но тут рыжий за ее спиной громко засопел, видимо испугавшись, что Паша того и гляди осквернит «салон» его посудины.

Теперь уже не было никакого смысла оплакивать первый и беречь второй, пока еще сухой, ботиночек, и Паша с отвагой идиотки вылезла из машины. Чпок! – это вторая нога канула в бездну. Паша покачнулась и, чуть не упав, схватилась за ручку дверцы. Перед ней мелькнула совершенно ошалелая физиономия водителя, потрясенного столь стремительным исходом из машины не вполне вменяемой пассажирки, и в самом деле готовой идти пешком. В конце концов, дверца с лязгом захлопнулась, и капитулировавшая перед трудностями «копейка» довольно резво дала задний ход.

Паша постояла, запретив себе две вещи: оглядываться на утробный рев за спиной и смотреть вниз, туда, где, предположительно, должны были быть ее ноги. Конечно, дождь, мелкий и нудный, припустил еще сильней. «Только для вас», – мрачно прокомментировала она и неловко потащила из рюкзачка зонт.

Ноги начали замерзать, напомнив, что нужно двигаться, а не стоять столбом в ледяной луже. Паша сделала один осторожный шаг, потом другой – главное не упасть. Пройдя несколько метров, она все-таки не выдержала, и оглянулась и не поверила собственным глазам – дорога была абсолютно пуста. Не может быть! Не испарилось же это корыто, на самом деле? Паше вдруг стало так одиноко и страшно, что захотелось завыть и броситься назад, она даже сделала один маленький шажок, но тут здравый смысл надумал проснуться или прийти в себя после глубокого обморока и велел Паше не психовать.

Она сообразила, в чем дело, – просто дорога плавно петляла среди деревьев, действительно напоминая узкую речушку с положенными ей омутами и мелководьями. Вроде бы и лес вокруг был не густой, но поворот надежно прятался за деревьями и серой дымкой дождя. Тут же, точно в подтверждение Пашиной догадки, вдалеке напоследок раздался рев автомобиля. Потом все стихло.

Паша поправила на плече лямку, крепче стиснула ручку зонта и пошла вперед. Если есть дорога, значит, она непременно куда-нибудь тебя приведет. Да и что значит «куда-нибудь»? Вон же они, Крюки, рукой подать. Вот туда Паша и направилась

Еще в детстве она видела в цирке прелестных крошечных китаянок, которые, размахивая разноцветными зонтиками, словно бабочки, порхали над натянутым канатом, ни разу не дрогнув и не оступившись. Увы, Паша не была китаянкой и разбитая скользкая дорога была, пожалуй, покруче любого каната. Паша шла, с трудом сохраняя равновесие и без конца оступаясь, зонт только мешал. Она тщетно попыталась стряхнуть с него капли, закрыла и снова засунула в рюкзак.

И потом, какое значение имел дождь, ливший ей на плечи, если в ботинках хлюпала вода? В ее чудесных стильных ботинках за двести долларов… Да, эта покупка была самым настоящим безумством, но Паша мечтала о них два года! Единственная вещь, которую ей очень хотелось иметь. Окажись сейчас поблизости создатели этой обуви «на все случаи жизни», они сошли бы с ума, увидев, что вытворяют с их ботиночками. Такой случай они уж точно не предусмотрели – то, что придумала Паша, не придумывал еще никто.

Дорога то шла под уклон, то едва заметно взбиралась вверх. Симпатичное, должно быть, местечко, если ты не шлепаешь по грязи, да еще под нудным дождем. Паша все шла и шла, уже механически переставляя заледеневшие ноги. Теперь даже вонючее и тесное нутро «копейки» вспомнилось как самое уютное и теплое место на земле. Про дом она вообще старалась не думать.

И вот еще что. Стены, ну той самой, которую Паша разглядела из машины, не было. Получалось, что Паше, как бедуину в пустыне, привиделся мираж. А может, ей снится кошмар? Может, она, как в детстве, сбросила с себя во сне одеяло и мерзнет, свернувшись на постели маленьким дрожащим клубком? Но тогда ей уже давно пора проснуться и укутаться потеплее, да только вот все никак не получается.

Паша оглянулась, и сердце снова тоскливо сжалось – пустынная дорога и голый неприветливый лес… Нет, как она могла оказаться здесь совершенно одна, и кто сказал, что там впереди и в самом деле Крюки? Ну вот, теперь она еще и испугалась – отсталое развитие, запоздалые рефлексы, сказала бы Машка. Паша не без усилия перекинула на другое плечо от чего-то потяжелевший рюкзачок и затянула потуже шнур внизу куртки. Она не позволит себе отчаиваться, просто нужно идти вперед и думать о чем-нибудь хорошем. И она шла.

Дорога становилась все уже, но Паша заметила это как-то вдруг, когда в сотый раз, едва удержавшись от падения, поняла, что идет скорее по очень просторной пешеходной тропе, заросшей по краям кустарником. То, что ни один автобус здесь не проезжал, по крайней мере, лет двадцать – ясно, но что дорога все-таки действующая, тоже ясно. Или второй вариант она просто придумала для самоуспокоения?

А что, если скоро этот жалкий след цивилизации все-таки исчезнет совсем и окажется, что вон за теми корявыми елками простираются лишь леса да болота? «Ну и что, – ответила Паша не себе, а ужасу, шевельнувшемуся где-то внутри, – вот тогда поверну и пойду обратно, а что такого? Я все умею, я толковая, выносливая, я все делаю как надо. Машка бы сейчас… Да Маня никогда не оказалась бы в таком положении, вот что».

Смешно, но Бог, наверное, задумал Пашу не такой, какой она стала, потому что с первых секунд своего существования, еще в утробе матери, она пряталась. Возможно, просто техника подвела или врач оказался неопытным, но Пашу разглядели не сразу, то есть вообще не разглядели. Машка – да, с ней все было ясно с первого взгляда: крупная девочка, активно двигается. И сердце у сестры работало как «пламенный мотор», за его стуком врачиха, наблюдавшая маман, не сразу расслышала некие подозрительные шорохи, оказавшиеся Пашиным сердцебиением.

«Не может быть», – сказала врачиха. «Кошмар», – сказала маман. Возможно, она произнесла совсем другое слово, но из не очень внятных и очень редких ее воспоминаний на эту тему Паша сделала примерно такой вывод. Маман ужаснулась. Но только сначала, от неожиданности, утешала себя Паша, она и сама бы ужаснулась, наверное. Потом все изменилось, по крайней мере, Паша сделала все от нее зависящее, чтобы маман больше никогда не считала ее появление на свет кошмаром.

Ну так вот, насчет обследования. Во время попытки номер два, после того как было обнаружено присутствие в животе матери неопознанного объекта или, точнее сказать, субъекта, техника сыграла с маман еще одну шутку – она взяла да и показала, что за крупной активной Машкой скрывается робкий тихий Паша. Почему именно Паша, а не Коля или, скажем, Сергей? У Паши опять же были на этот счет некоторые соображения, не очень ее утешавшие.

С Машкиным именем все было ясно: отец – выдающийся музыкант, мать – прекрасная певица, волею судеб отказавшаяся от блестящей карьеры и посвятившая себя великому мужу. Спрашивается, какое еще имя она могла дать своей дочери? Естественно, имя другой прекрасной певицы, которой рукоплескал весь мир. Вот так, еще в животе матери крупная активная девочка стала Марией. Когда же на экране прибора из-за спины Марии вдруг робко выглянул некий мальчик, маман решила – а пусть он будет… ну скажем, Пашей. Маша – Паша, удобно… Хотя нет, не так. Вроде бы все-таки отец предложил это имя для сына. Конечно, он был рад рождению дочери, но сын… Сын – это просто отлично.

А этот самый Паша, как потом выяснилось, держал, образно говоря, в кармане фигу, которая и ввела врача в заблуждение, и через десять минут после девочки родился… родилась опять девочка. Маман успела привыкнуть к выбранным именам, и кто-то умный напомнил ей о существовании прекрасного старинного имени – Прасковья. Этому кому-то Паша была ну очень благодарна, благодарна до такой степени, что иногда представляла, как выдергивает волосенки на гениальной голове. Потом, правда, Паша со своим именем смирилась.

Для Марии заранее была приготовлена колыбель, в которой, по преданиям, спала в младенческом возрасте мать. Для Паши тоже нужно было что-то готовить, но маман так сильно удивлялась и все никак не могла осознать до конца важность сделанного врачами открытия, что после рождения Паша какое-то время спала в футляре из-под виолончели. Естественно, этого она никак помнить не могла, но ей казалось, что-то такое все же припоминается, и выучила эту краткую историю наизусть.

Возможно, именно из-за футляра маман позже решила, что Мария станет великой скрипачкой или, если бог даст, певицей, а Паша – виолончелисткой. Но Паша в этом отношении ее надежд не оправдала, на великую, да еще виолончелистку она не потянула как-то сразу. Маша занималась по классу скрипки, а Паша – фортепиано. Виолончель долгое время превосходила ее по размерам, и вряд ли Паша смогла бы с ней далеко уйти. Во всех смыслах. При этом преподаватели говорили про Машку, что она способная, но ленивая, а про Пашу ничего не говорили, но она все равно старалась.

Был ли разочарован отец? Возможно, но Паша этого так никогда и не узнала наверняка. Отец был недосягаем. Даже Машке приходилось усмирять свой норов, когда он работал или отдыхал, хотя именно в эти часы ее начинало тянуть на подвиги. Машка никак не желала сидеть тихо в их детской и рвалась прогалопировать на кухню, чтобы стянуть чего-нибудь вкусненького и при этом грохнуть дверцей холодильника, уронить чашку – папино присутствие в доме почему-то пробуждало в Машке зверский аппетит.

Однажды после неудачной, то есть особенно шумной, Маниной экспедиции дверь резко распахнулась и в детскую вошла маман. Она очень редко переступала порог их комнаты, и Паша как-то сразу внутренне подобралась, угадав родительский гнев, и не ошиблась.

– Куда ты смотришь? – обратилась маман к Паше. – Ты что, совсем не можешь за ней уследить? А я так рассчитывала на твой здравый смысл и твою ответственность.

Паша не очень поняла детали, но суть ухватила точно – маман считает ее умной и серьезной, она на Пашу рассчитывает! И все, отныне Манина участь была решена. Ну и пусть эта упрямая кобыла пихалась и умела очень больно щипаться, маленькая тщедушная Паша стояла насмерть – сказали сидеть тихо, вот и сиди! И Машка не могла вырваться из своего стойла. Пусть она мстила, но Паша старалась не обращать внимания на увесистые плюхи, которыми награждала ее сестра, доверие матери того стоило.

Став постарше, Машка изменила тактику и стала применять более изощренные методы: всех домработниц, когда-либо переступавших порог их квартиры, она упорно звала Пашами. Домработницы, все как одна, обижались, а Машка картинно пожимала круглыми плечами: ой, ну какая разница? Возможно, за это домработницы «Паши» Маню не любили, а свою новоявленную тезку старались почему-то подкормить и говорили примерно одно и то же: «Господи, и в чем только душа держится?»

Какая глупость. Паша отлично знала, что она ужас какая сильная, она даже занималась по утрам гимнастикой, пока Маня досматривала последние утренние сны, и потом украдкой щупала свои тоненькие ручки – не появились ли на них, наконец, мускулы. То есть иногда тот самый несостоявшийся мальчик давал о себе знать.

Вот взять, например, коньки. Машка как встала на лед своими крепкими толстенькими ножками, отставила круглую попку и пусть неуверенно, но покатилась. А у Паши сразу обнаружилась целая куча лишних суставов, которые ходили туда-сюда и заставляли ноги разъезжаться в разные стороны. Ей пришлось нелегко, но коньки она все равно приручила. Короче, у Мани вдобавок к врожденному слуху обнаружилось врожденное чувство равновесия. Похоже, у нее имелся целый комплект всяких врожденных достоинств, которые еще ждали своей очереди, чтобы проявиться.

У Паши тоже все оказалось как всегда, то есть она была упорной. Разве что рисовать у нее вдруг получилось легко и просто – росчерком пера или взмахом карандаша, на любом клочке бумаги. «У тебя, Паша, явный талант», – говорила учительница по ИЗО. Только Паша нисколько этой похвалой не гордилась – смешное название предмета, стало быть, и «талант» тоже смешной и ненастоящий. Так – пустяк, баловство.

В общем, они с сестрой тихонько воевали. Но, между прочим, добытыми нелегальным путем пирогами Паша всегда делилась с вреднюгой Машкой, и та, хотя и принимала трофеи снисходительно, трескала их, будь здоров.

Только с последней и самой стойкой помощницей по хозяйству Манин фокус с именем, можно сказать, не удался. Помощница эта хоть и звалась Татьяной, обижаться и спорить не стала: Паша так Паша, но упорно стала звать Маню Марыей. Машке это совершенно не понравилось, маман тоже – она несколько раз делала домработнице замечания. Та преданно смотрела на хозяйку круглыми карими глазами и повторяла:

– Ну так я же и говорю – Марыя.

Татьяна оказалась человеком одиноким, она готова была пребывать на своем посту без выходных и отпусков. Маман даже пришлось несколько умерить ее пыл, но все равно помощница по хозяйству со своим личным временем не считалась, возможно, она просто не знала, что это такое. Паша очень быстро с Татьяной подружилась, потому что с такой доброй теткой было невозможно не дружить, и на кухне было куда уютнее, чем в детской. Паша садилась на любимое место у окна и под пение чайника разговаривала с Татьяной о чем угодно. И даже лепила с ней пельмени. Маман почему-то считала это блюдо «плебейским», но Паше оно все равно нравилось. Вдвоем с Татьяной они варили аппетитные «ушки», когда маман не было дома. То есть у них получилось тайное общество любителей пельменей.

А еще Паша в свое время пользовалась большим авторитетом у воспитателей детского сада. Ну и пусть на каждый Новый год Машка была записной снегурочкой, а Паша одной из многочисленных снежинок, звездочек, зайчиков. Именно ей, Паше, говорили, что нужно будет принести на следующий день, или, например, детсадовская фельдшерица говорила:

– Паша, передай маме, что у Маши непонятная сыпь, а температура нормальная, горло чистое. Очень похоже на диатез… дома нужно питаться правильно, поменьше сладкого и никаких жвачек…

Ди-а-тез… да, какое шершавое слово, совсем как Манина кожа из-за этих мелких прыщиков… Ну еще бы у Машки не было сыпи, если они на пару с Валериком Ждановым тайком лопали тянучки ядовитого цвета. Это Валерик таким образом оказывал Машке внимание.

Паша все исполняла в самом лучшем виде: она ничего не говорила маман про правильное питание, а выгребала из Машиных карманов сладкие запасы, невзирая на довольно ощутимое сопротивление, и выкидывала их без всякого сожаления. И через дорогу, хотя бы совсем не опасную, она Машку переводила, а не наоборот, и сестра с возмущенным видом все-таки позволяла волочь себя за белый пушистый шарф, а уж Паша старалась вовсю.

Вообще-то однажды, давным-давно, маман сделала попытку взять к девочкам гувернантку, так это, кажется, называлось. Она должна была учить сестер хорошим манерам и французскому языку. Гувернантка у них не прижилась, как, впрочем, не прижились и ее предшественницы, их Паша помнила очень смутно.

«Я не собираюсь по восемь часов торчать с детьми на улице» – вроде так объявила последняя в списке и ушла. Пускай не прижилась гувернантка, зато прижилось одно из немногих выученных сестрами слов – «маман». Так мать первой назвала Маня, и та нисколько не рассердилась, а вполне благосклонно посмотрела на дочь. Паша вначале сопротивлялась, ей слово не очень нравилось – какое-то чужое и холодноватое, но потом тоже привыкла.

Вообще они с сестрой обе любили время, когда с гастролей возвращался отец, потому что тогда в их большую квартиру набивалась немыслимая прорва народу, становилось тесно и безалаберно, и никто, ну абсолютно никто не обращал на девочек внимания. Даже маман почти забывала об их существовании.

Паша ловила фразы, которые хотя бы косвенно относились к отцу, разглядывала на особенных папиных сумках ярлычки и наклейки. Отец почти всегда привозил из поездок открытки и путеводители. «Города, которых я не видел. Даже это вот не сам покупал…» – говорил он. Паша кнопками прикрепляла чудесно и странно пахнущие листы бумаги к стене над кроватью и со словарями и книгами мысленно отправлялась вслед за отцом. Неважно, что дома и улицы выглядели лишь набором линий и прямоугольников, а реки – извилистыми синими нитями. Паша и отец вдвоем бродили по набережным и прихотливым мостикам, вместе смотрели на дворцы и соборы и, главное, без конца разговаривали. И папа страшно удивлялся, откуда Паша столько знает про музеи, улицы, памятники и про все-все-все.

Конечно, самые замечательные минуты наступали тогда, когда Паша откуда-нибудь из уголка смотрела на отца, окруженного друзьями и поклонниками, самого замечательного, талантливого и красивого. Она уже читала книжки про античных богов и знала, кого именно напоминает папа. Паша и хотела и боялась попасться ему на глаза. Вот если бы она была сыном, тогда да, она бы не стала робеть, а так пусть и Паша, но не настоящий, а какая-то там Прасковья.

А однажды, в такой вот чудесный день, произошел возмутительный случай. Машка – ну а кто же еще? – все-таки сунулась туда, куда ее не звали, причем со своим совершенно непередаваемо-нахальным видом. Паша, как всегда, забилась в уголок за старым кабинетным роялем и ничего не могла с этим поделать.

– О-о! – протянуло сразу несколько голосов. – Ка-акая красавица растет…

А этой дурехе большего и не требовалось. Она вроде как смущенно подобралась вплотную к отцу и встала рядом. Рядом! И маман, всегда сидевшая возле папы, всегда ослепительно нарядная, сказала особенным «гостевым» голосом:

– Да, это наша надежда, но, боже мой, как трудно растить талант…

И все вокруг поддакивали и твердили, как заведенные, одно и то же: «Красавица растет, красавица растет…» А кто-то добавил: «Вся в мать».

Паша очень осторожно выбралась из своего укрытия и скользнула в детскую, так и не поняв, хочет она или нет, чтобы кто-нибудь вспомнил и про нее. Что, если за ней придут, чтобы посмотреть на вторую дочь? И что они скажут?

Беспокоилась Паша совершенно напрасно, никто не пришел. А к Машке она стала с того дня присматриваться и честно призналась самой себе – да, сестра у нее действительно растет красавицей.

Себя Паша тоже иногда пристально рассматривала в многочисленных зеркалах, выбрав, наконец, одно, которое ей все-таки немного льстило. Но даже в этом вполне дружественном зеркале Паша видела не то, что ей хотелось. Ну хорошо, она родилась девчонкой, ну что же теперь поделаешь! Но почему именно такой вот девчонкой? Почему? Вот они с Маней двойняшки и при этом совершенно непохожи, ну ни капельки.

Потом, в старших классах, она узнала про яйцеклетки, деление и прочие тонкости, узнала и даже немного рассердилась: опять же Машке яйцеклетка досталась такая, какая надо, а ей, Паше, явно с дефектом. Вот ведь свинство какое. Но миролюбивое зеркало Пашу все-таки выручило, потому что однажды, глядясь в него, она решила, что похожа на отца. Вот оно! Пусть Маня будет маминой дочкой, зато Паша – папиной, ну и маминой, само собой, только чуть меньше.

Маман была, что называется, шикарной женщиной. Высокая, крупная, с копной золотистых волос, она всегда напоминала Паше по меньшей мере императрицу. У нее было божественное меццо-сопрано. К сожалению, Паша знала об этом только понаслышке, потому что в результате какой-то болезни с певческой карьерой маман было покончено, она совсем перестала петь, даже дома. Но модуляции ее голоса нисколько не пострадали и вместе с недюжинными актерскими способностями творили чудеса.

По телефону говорила одна женщина, с гостями – другая, с домработницами – третья, и так до бесконечности. Паша, пожалуй, не решилась бы с точностью назвать, сколько образов матери она знала. А один… один она, страшно сказать, ужасно не любила и в глубине души даже его побаивалась, ну совсем чуть-чуть. Это происходило в те дни, когда на всю квартиру звучал ледяной голос маман:

– Прасковья, подойди ко мне!

Если Маня в этот момент была поблизости, то она тоже замирала и с любопытством и опаской смотрела на Пашу. А Прасковья, чуть задержав дыхание, шла на зов. Она в самом деле не могла дышать, потому что воздух вокруг нее становился плотным и колючим, и если бы Паша смело вдохнула-выдохнула, то наверняка заметила бы морозный пар. Сил на эксперимент у нее никогда не было, да она просто обо всем забывала и обреченно шла в покои снежной королевы. И все знали, что Прасковья чем-то прогневала маман, и теперь ее призывали к ответу.

– Прасковья! Вчера вы ушли с сольфеджио, и Наталья Григорьевна вами крайне недовольна… Как прикажешь это понимать? Мне в очередной раз нужно напоминать вам, чьи вы дети? Вы в очередной раз забыли, чью фамилию носите?

У маман были необычные глаза – очень светлые, прозрачные, с тяжелыми веками. Паша цепенела под их немигающим взглядом. Оцепенение начиналось снизу – холодели ноги, потом живот, грудь, шея. Язык прилипал к нёбу, и Паша стояла немым каменным истуканом. Потом это проходило, и тело, точно вспомнив, что оно все-таки живое, начинало дрожать мелкой дрожью, но не от страха, нет. Оттого, что она не оправдала доверие матери.

Итак, маман, чуть прищурившись, смотрела на Пашу и ждала ответа. Ее лицо было неподвижным, а нога, закинутая на другую ногу, мерно покачивалась. Паша с усилием отводила взгляд от лица матери и смотрела, как в такт с ногой покачивается на кончиках пальцев нарядный башмачок, украшенный белым пушистым шариком. Чей это мех? Наверное, зайчонка, который не слушался, зайчонка, которому не повезло…

В комнате делалось очень тихо, тихо до такой степени, что было отлично слышно, как за полуприкрытой дверью гостиной сопит Машка. Паша знала, что маман тоже слышит это сопение, но смотрела она на Пашу и ждала ответа от нее, а не от вредной Машки. А что Паша могла ей ответить? Что Машка весь урок просидела в сквере с неким долговязым типом и что этот тип все время ей что-то шептал на ухо и, может быть, страшно подумать, даже целовал? И Машка все время хихикала и пищала, как придушенная мышь? Она ведь отлично знала, что Паша подсматривает за ними и исходит праведным гневом, и поэтому нарочно прижималась к типу и запрокидывала назад голову и хохотала, изображая из себя невесть кого.

Ну не могла Паша сказать маман про все это, про Машкин писк, про то, как светятся на солнце волосы Машкиного ухажера. А маман продолжала тяжело молчать, а потом веско напоминала:

– Я жду.

Это было невыносимо, Паша сдавалась первой и выдавала что-нибудь дурацкое, вроде того, что у Машки разболелась голова и они немного прогулялись… Маман изгибала красивую, тщательно нарисованную бровь и говорила всегда одно и то же:

– Вы всегда должны помнить, кто вы. Вы – Хлебниковы. Я должна объяснять что-либо еще?

Паша судорожно мотала головой и спиной чувствовала, как прикрывается дверь – больная на голову Машка тоже не нуждалась в объяснениях и тихо смывалась, в такие моменты она умела ходить почти беззвучно. А Паше оставалось только дождаться последней, заключительной и самой обидной, между прочим, фразы.

– Я думала, что ты более ответственный человек, Паша. Иди… – И несчастная Паша уходила.

– Это все ты, все из-за тебя, – чуть не плача выговаривала она потом сестре, но Машка моментально превращалась в упертую корову. Она поджимала пухлые губы и, прищурившись, с презрительным видом смотрела мимо Паши, а той казалось, что Маня и вовсе ее не слышит, тем более что Паша доставала ей только до плеча, дылде этакой.

И при этом Паша просто физически ненавидела того типа, который портил им жизнь. Подумать только, у него была просто недопустимая для такого козла фамилия – Ленский. Или Ленский появился позже? Дело в том, что Паша совершенно не помнила, когда именно он влез в их жизнь, временами ей казалось, что Ленский был всегда.

А как Паша с ним познакомилась? Да это же просто ужас!

Зима. Они с Маней учились в одиннадцатом классе. Ужасное было время, Паша ненавидела любое напоминание о нем, а вот как раз напоминаний было предостаточно.

Этот мерзавец испоганил самим фактом своего существования великое произведение великого поэта. Паша специально перечитала «Евгения Онегина». Так и есть – в имение Лариных таскался некий тип, который вопреки всему носил куртку и джинсы, безобразно скалил из-под светлых усов белые зубы и абсолютно фальшивым голосом произносил бессмертные слова. Это во-первых.

Пушкиным подлый тип не ограничился и проделал ту же пакость с другим не менее великим творением не менее великого композитора. Как-то незаметно для себя Паша выучила партию Ленского назубок и могла мысленно слушать ее с любого места, с любой ноты. То есть как будто в ее голове оказалась плёночка с записью: только смотри и слушай. Так вот, на этой плёночке Ленский пел свое знаменитое «Что день грядущий мне готовит…», а потом дулом дуэльного пистолета, невесть откуда взявшегося, чесал себе висок. Темные кудри до плеч сползали набок, и из-под них выбивались тускло-золотые вихры. И Ленский издевательски подмигивал Паше. Это во-вторых.

Ну а в-третьих, он был белобрысым, а Паша белобрысых просто не выносила. Вообще, надо заметить, что от романтичного героя в нем не было абсолютно ничего, он вечно, насколько Паша могла это наблюдать, скалился. Такой сам пристрелил бы Онегина и даже глазом не моргнул бы, скотина.

И наконец, самым страшным пороком Ленского был его явно преклонный возраст. Да-да, он был старым, носил ужасные усы и бороду! Паша не могла понять, что могла найти Машка в этом дядьке. А сестрица вообще потеряла голову, то есть обнаглела вконец. Она уходила с уроков, причем оставляла Паше свой модный портфельчик, а иногда и скрипку, и та таскалась со всем скарбом, как вокзальный грузчик. Хорошо еще, что Машка большинство учебников оставляла дома. И все же Паша сделала свое черное дело, хотя потом бесполезно старалась утешить себя тем, что просто выполнила долг, примерно так, как это описывают в старинных романах.

Все получилось просто ужасно. Старикан Ленский все-таки еще не был настолько слепым и глухим, чтобы не замечать унылую Пашину фигуру, пытающуюся поспеть за кобылой Машкой, и решил ее слегка повоспитывать. Однажды, когда Паша села сестрице на хвост, а с ранцем и портфелем это было ох как непросто, Ленский не стал уходить от преследования, а наоборот, резко повернул назад и, сверкая своей фарфоровой челюстью из-под усов, пошел Паше навстречу. И напрасно обалдевшая Машка висла у него на руке и пыталась при этом испепелить сестру взглядом. Роковая встреча состоялась, они сошлись…

– Привет! – сказал Ленский, подойдя к Паше почти вплотную. Он стоял так близко, что Паша разглядела даже снежинки, блестевшие в его волосах, как звездочки. И почему-то они не таяли.

– Ты Машин братишка?

«Ишь ты, нашел братишку», – подумала почти обезумевшая от страха Паша. Это на расстоянии она прекрасно представляла себе, как именно можно было бы расправиться со старым козлом, но вблизи… Ленский был высоченным и смотрел на Пашу сверху вниз весело и покровительственно, и от этого ей стало еще хуже. И тогда Паша брякнула первое, что пришло ей в голову:

– Отвяжитесь от моей сестры!

Ленский ничего не успел ей ответить, потому что на Пашу налетела эта самая сестра и зашипела, как змея подколодная, требуя заткнуться и исчезнуть. Паша никогда не видела Маню такой и потрясенно смотрела в ее разъяренное лицо.

– Но он же старый! Он же почти дед! – крикнула она непонятно откуда взявшейся фурии. Машка еще пуще зашипела и чуть ли не полезла на Пашу с кулаками, и тогда та вдруг обратилась к Ленскому, смотревшему на них с недоумевающей улыбкой:

– Ведь правда, что у вас зубы вставные? Скажите ей!

Ленский перестал скалить вставные зубы, из-за чего его лицо стало вполне человеческим, а не манекенным, и растерянно ответил:

– Нет, почему же, свои…

Тут Машка закричала ей такое… Паша даже отшатнулась и пришла в себя. Ах так, она зануда и идиотка, она подлая шпионка и должна идти вон?! Тогда пусть Машка сама таскает свой портфель, а Паша ей не нанималась! И вообще, она только на десять минут старше, и нечего тут командовать…

Это была самая безобразная сцена, какую только можно себе представить. И они, сестры Хлебниковы, эту самую сцену устроили! А кошмар все продолжался, потому что Паша увидела лицо Ленского, и это лицо даже под бородой и усами тоже выглядело потрясенным. Он повернулся к Машке и задал дурацкий вопрос:

– Кто на десять минут старше? Ты тоже учишься в школе?!

Интересно, на что он рассчитывал? На то, что Машка ходит с портфелем в академию? Или он ее с этим предметом школьного обихода вообще не видел? Паша не стала дожидаться Маниных ответов и, швырнув ей под ноги многострадальный портфель, кинулась домой. Все погибло, все было потеряно на веки! Паше хотелось заснуть и проснуться лет через сто или сделать так, чтобы этого дня не было вовсе.

И этот Ленский, он что, совсем дурак? Пусть даже Паша и носила бесформенные штаны и бейсболку с погнутым козырьком, только полный кретин мог принять ее за «братишку». Хотя что взять с маразматика со вставными зубами?

А Маня просто перестала ее замечать, уж это она умела. Паша и не подозревала, что Машкино равнодушие может быть для нее такой пыткой. Тем более что пыткой заслуженной! Теперь они ходили домой разными дорогами, но Паша знала точно – Ленский не то чтобы исчез, но его в Маниной жизни стало куда меньше, чем раньше.

Ну и чего Паша добилась своей выходкой? А ничего хорошего. Девчонки из класса сестру недолюбливали, да и с Пашей не особенно дружили. Как дружить с девчонкой, которая предпочитает посещать не уроки домоводства, а занятия по автоделу, с которой не поговоришь о модных тряпках и косметике? Не девчонка, а сплошное недоразумение. Вот и получилось, что теперь вокруг Паши образовалась почти абсолютная пустота. Машка существовала в каком-то другом измерении, и никто не спешил занять рядом с Пашей опустевшее место. Одноклассник Юрка Бабайцев был не в счет.

И вот в такое тяжелое для нее время позвонил Ленский. И сказал:

– Паша? Вы извините, что так получилось, я не хотел вас обидеть.

Боже мой, Ленский извинялся перед ней, Пашей, говорил ей «вы». Сейчас, когда она не могла его видеть, все было не так страшно – голос как голос, даже приятный, если уж честно.

– Нет, это я виновата, это я… – в припадке великодушия выпалила Паша, но Ленский не дал ей закончить:

– Тем более простите. Кто-то мудрый сказал: «Если женщина не права, нужно попросить у нее прощения».

Хорошо, что он не мог видеть рожицу, которую скорчила Паша. Не ему, себе. «Если женщина не права…» Какой прогресс – «братишка» стал «женщиной»!

– Маши нет дома, в кино ушла, – миролюбиво сообщила Паша. На самом деле, если Машка и была в кино, то уж точно не одна. Но Паша больше не хотела войны ни с Ленским, ни с сестрой, пусть сами разбираются. Тем более «старикан» явно получил отставку. Паше даже стало его немного жаль.

А он точно подслушал ее мысли и вдруг спросил:

– Паша, а что, я и в самом деле выгляжу глубоким стариком? – и трубка тяжело вздохнула.

– Ну не глубоким, – великодушно ответила Паша и, опасаясь еще какого-нибудь опасного вопроса, решила перейти в наступление:

– А зачем вы носите бороду? Без нее вы выглядели бы ну… помоложе.

– Видите ли, Паша, борода волшебная, – абсолютно серьезно ответил Ленский. – Я загадываю какое-нибудь желание, выдергиваю из нее несколько волосков, и все в порядке.

– Неужели сбывается?

– Естественно. Хотите, и вам устрою.

– Нет, спасибо, я уж сама как-нибудь. А вы Мане это предлагали?

– А как вы думаете? – теперь Ленский явно улыбался, бедняга.

Паша решила ответить откровенно:

– Думаю, что нет. Потому что тогда от вашей волшебной бороды точно ничего бы уже не осталось.

И тут Ленский засмеялся, совсем как молодой, и спросил этим своим молодым голосом:

– Паша, а вы почему дома сидите? Неужели не любите ходить в кино?

– Почему, хожу иногда. Просто я люблю фильмы про путешествия, а их больше по телевизору показывают.

Паша была само милосердие и кротость. Что ей, жалко по-человечески поговорить? Тем более что в трубке снова стало страдальчески посапывать и вздыхать. Похоже, старик Хоттабыч вспомнил свою киноманку Маню. Да, тут волшебная борода вряд ли поможет, но эту мысль Паша озвучивать не стала.

– Ну а на свидания ходите? – Ленский явно пользовался ее миролюбивым настроением. Но Паша старичка осаживать не стала: она его должница, поэтому потерпит.

– Я французский сейчас изучаю, мне некогда по свиданиям бегать.

– Ничего себе, – протянул якобы потрясенный Ленский. – Я вот с английским едва-едва справляюсь, а тут еще и французский…

– Ну, английский – это просто, он намного легче.

– Я, Паша, снимаю перед вами шляпу, – серьезно сказал Ленский.

– Цилиндр…

– Что-что? – переспросил он и, не дождавшись пояснений, добавил наконец: – Когда Маша вернется, передайте, пожалуйста, что я звонил.

– Передам, – честно пообещала Паша. Она страшно удивилась, когда, положив трубку, почувствовала, что все это время, оказывается, дрожала мелкой противной дрожью, совсем как восторженный щенок.

Паша большущими буквами написала на листе бумаги записку сестре и положила ее на столе на видном месте.

Спустя несколько дней Ленский позвонил снова, и снова Маня была в кино.

– Я ей все передала, – отрапортовала Паша, не дожидаясь вопросов. Вот только не могла она сказать, что Машка, прочтя ее послание, скатала записку в шарик и щелчком запулила куда-то. Паша знала, что все кончено, а Ленский не знал. Но торжества она не испытывала.

– Я уезжаю, – помолчав, сообщил Ленский, и у Паши вдруг все внутри похолодело.

– Далеко? – спросила она небрежно. Все-таки Маня, если что, должна быть в курсе.

– Далеко и надолго, на стажировку…

– А… – Вообще-то Паша не очень поняла, что Ленский имеет в виду, но безнадежность в его тоне слышала ясно. – Но ведь можно звонить. А еще можно писать письма…

– Да-да, – покладисто согласился он. – Только что-то подсказывает мне, что Маша не любительница этого жанра. Быть может, я зайду перед отъездом, попрощаться…

Ленский как будто задал вопрос, на который Паша отлично знала ответ, но промолчала. И зря. Ленский и в самом деле зашел, и лучше бы он этого не делал. Паша сидела в детской, зажав уши, чтобы не услышать ни звука из того, как маман указывает этому типу «его место».

Ссора сестер закончилась вдруг, в один день. Машка после занятий в очередной раз исчезла в неизвестном направлении, даже не оглянувшись, и Паша уныло побрела домой. Если сестра придет слишком поздно, то Прасковье не миновать вопросов и выговора. Отец был на очередных гастролях, и маман опять вплотную занялась их воспитанием.

Паша тихонько вошла в прихожую и ничего не поняла. В квартире были какие-то люди, хотя маман в папино отсутствие гостей почти не принимала. Но сейчас незнакомцы суетливо ходили по их квартире, тихо о чем-то переговаривались. А еще в воздухе витал резкий запах, кажется, какого-то лекарства. Вот оно, подумала Паша, вдруг испугавшись, Машка осталась без присмотра и влипла в какую-то историю! Но тут из кухни вышла Татьяна с большим белым полотенцем в руках. Она вытерла им свое круглое красное лицо и махнула, точно флагом, зазывая Пашу на кухню.

– Осиротели мы, Пашенька, – сказала Татьяна каким-то сырым незнакомым голосом. – Николай Сергеич умерли…

Что говорит эта дура? Паша попятилась от красного лица и от ужасного полотенца. А Татьяна трубно высморкалась в него и снова забормотала что-то про телеграмму, и кто-то чужой вошел и попросил у нее стакан воды. Паша слепо, точно была в этом доме впервые, пошла за человеком и оказалась в спальне матери. Там со значительным видом уже сновали какие-то женщины и тихо переговаривались. Мать, похожая на большую восковую куклу, лежала на постели с закрытыми глазами. Рядом сидел их семейный врач Семен Семеныч и держал маму за руку.

– Он не мог так со мной поступить… Он не мог… – губы матери почти не шевелились, и Паша не сразу поняла, что это именно они произносят фразу снова и снова.

Он не мог так поступить со всеми ними, если уж на то пошло. Но, конечно, именно мать приняла на себя главный удар, это было очевидно. Кто-то отодвинул Пашу и наклонился над маман со стаканом, кто-то стал приподнимать ее за плечи… Паша вышла из комнаты.

Через несколько дней привезли тело отца, и гроб стоял в огромном зале, утопая в море цветов и звуках траурной музыки. К матери подходили какие-то люди, пожимали ей руки, что-то говорили, но Паша знала, что под черной вуалью, опущенной на бескровное лицо, по-прежнему скрывается безжизненная кукла, которая ничего и никого не слышит.

Сестра стояла возле матери и тоже принимала соболезнования. «Почти одного роста…» – зачем-то отметила Паша. Она застыла на полшага позади них, потому что не имела права встать рядом. Они страдали, а в ее голове как заезженная пластинка звучало одно: «Скорее бы все это кончилось…» Ни этот зал, ни эти чужие люди, ни ужасная музыка не имели к отцу никакого отношения. Вот и в гробу лежал незнакомый человек, который даже отдаленно на него не походил. Все это было неправдой. Паша никак не могла понять, отчего так страшно болят лицо и шея. Она пыталась разжать стиснутые зубы, но тогда они начинали громко стучать, и к горлу подбиралась то ли тошнота, то ли крик.

К Паше никто не подходил, некоторые только сочувственно кивали, будто чувствуя ее состояние. И лишь одна старуха в черном сунулась к самому Пашиному лицу, пытаясь чуть ли не поцеловать, и что-то забормотала. Это было ужасно – плотина, которую с таким усилием выстроила Паша, пошатнулась, грозя обрушиться и затопить чем-то страшным все вокруг. Она отшатнулась от старухи, посмотрев на нее почти враждебно, и та отошла.

Прошло несколько дней, потом неделя, потом другая, а мать молчала. Нет, она никого этим своим молчанием не наказывала, она просто позабыла о существовании Паши с Маней или перестала их замечать. А какой смысл говорить с тем, кого не замечаешь? У Паши сжималось сердце, когда мать, точно лунатик, медленно проходила мимо, никого и ничего не видя, затем возвращалась в спальню и плотно закрывала за собой дверь.

Кажется, Машка предприняла несколько неудачных попыток заговорить с маман, а потом не придумала ничего лучше, как ходить по дому с таким же отсутствующим видом. Паше тоже было нелегко все видеть и слышать, и при этом оставаться в одиночестве, но что она могла сделать? Она даже стала остро завидовать Татьяне, которая оказалась менее прозрачной, чем они, и выслушивала от маман какие-то короткие просьбы. Татьяна жаждала развернутых указаний, но тогда маман спросила низким голосом:

– Ты что, считаешь, что я сейчас буду думать об этом ? – Паша многое бы отдала хотя бы за эти холодные слова, обращенные именно к ней.

Семен Семеныч, который заходил к ним почти каждый день, Пашу отлично понимал и поддерживал. Однажды он пожал ей, как взрослой, руку и сказал:

– Время! Нужно время и терпение…

Вот Паша и терпела.

Машка отчего-то решила, что с занятиями музыкой можно покончить, но не тут-то было.

– Только попробуй! – сказала Паша, глядя ей в лицо снизу вверх.

– И попробую, – огрызнулась Машка, правда, не очень уверенно.

– Нет! – Паша даже сама удивилась, откуда у нее вдруг взялся такой голос, низкий и твердый. – Ты – Хлебникова. Объяснить, что это значит?

– Тоже мне нашлась… – пыталась отбить атаку Машка, но в этот момент ей решительности как раз и не хватало. – Ты тоже Хлебникова, между прочим, а сама фиг знает чем занимаешься…

– Ты – талант. Мама только на тебя теперь надеется, – не дрогнула Паша. Она откуда-то знала, как сейчас нужно говорить с Машкой. И та отступила, испытующе глянула Паше в лицо, хотела что-то возразить, но лишь облизнула красивые пухлые губы. Может, до нее только тогда и дошло, что она – талант. И Паша абсолютно на Машку не обиделась, ну считает она Пашины занятия ерундой, ну и ладно.

Недели шли, а маман по-прежнему оставалась далекой и отстраненной. При этом она ела, пила, даже разговаривала по телефону, но всегда с видом глубоко оскорбленного человека. Татьяна, хотя бы для самоуспокоения, стала тихонько советоваться с Пашей, что купить и что приготовить. Машка решения парламента не признавала и, если что-то особенно ее возмущало, громко объявляла:

– Я все скажу маман.

Нет денег на новые сапоги? Я все скажу маман. Таскать второй сезон прежнюю куртку? Я все скажу маман.

– Нет, я что, теперь всю жизнь должна ходить в обносках? – возмущенно спрашивала будущая звезда, и Паша понимающе вздыхала. Да, такая проблема существовала. Она и сама немного выросла из своих вещей, а уж что говорить про Машку. Машка на глазах расцветала и наливалась соками, совсем как репка в сказке, и с этим нельзя было не считаться. А еще в первые недели Паша ужасно боялась, что вдруг Татьяна от них уйдет, уйдет от ужасного холода и безразличия, которые поселились в их доме.

Она не выдержала этой неизвестности и прямо попросила Татьяну потерпеть, не бросать их.

– Да что ты придумала, Паша? И не собираюсь. Чего теперь… Марина Андреевна как дитя малое, и тебе одной никак будет. Уж разберемся.

Паша испытала такое облегчение и благодарность, что даже слов подходящих не нашла, только чмокнула домработницу в ее широкий курносый нос и пошла из кухни. За спиной Татьяна трубно высморкалась.

Машка сказала, что не может видеть мать такой. Паша тоже не могла, она почти боялась равнодушного манекена, целыми днями теперь молча сидевшего в углу дивана. Машка теперь даже не заходила в гостиную, а Паша такого себе позволить не могла. Она где-то читала, как родственники разговаривают с больным, лежащим в коме. А мать даже и не лежала, она была здесь, в их доме, и смотрела в одну точку. И Паша поняла – нужно как следует постараться и представить, что мать внимательно слушает Пашины рассказы, ну хотя бы о всякой ерунде. Главное – не делать длинных пауз. Но только однажды Паша вдруг услышала: «Прекрати». Одно слово. Она запнулась, тут же позабыв, о чем говорила, и вышла из комнаты чуть не плача, но потом сама себя попыталась успокоить – значит, маман ее прекрасно слышала и все понимала, и все будет в порядке.

А еще Паша была очень благодарна Семен Семенычу, который умел замечательно притворяться и делать вид, что мать осталась прежней. Он вел себя как всегда и говорил с Пашей и матерью ироничным тоном взрослого, беседующего с непонятливыми детьми. Правда, для маман он все-таки находил какие-то особенные интонации, и Паша надеялась, что когда-нибудь и та ему ответит в своей милой, чуть по-детски капризной манере.

А Семен Семеныч однажды сделал невозможное – помог матери, а точнее Паше, надеть на ту шубку, сапожки и забрал подышать свежим воздухом. Мать пусть и безразлично, но подчинилась, а Паша затаилась, ожидая чуда. Нет, чуда не произошло. Доктор привез обратно по-прежнему равнодушную куклу, и Паша разула ее и раздела, но заметила, что восковые щеки чуть порозовели, и это было почти счастьем. И потом, когда Семен Семеныч стал заезжать постоянно, мать почти помогала Паше себя одевать.

Машка в это время переживала очередной бурный роман. Она то отключала телефон, то таскала его за собой по всей квартире и могла положить в самое неподходящее место. Татьяна даже плюнула в сердцах, когда обнаружила трубку среди выпечки, но было ясно, что даже самые жгучие африканские страсти не могут лишить Машку аппетита.

– Вот Марыю и любови все эти не берут, а ты все таешь и таешь. Скоро, кроме штанов, ничего не останется, – в который раз ворчала Татьяна.

А Паше лишний вес был совершенно ни к чему, попробуй успей к Екатерине Даниловне, а потом на курсы французского, да еще пробегись по адресам с заказанной пиццей. Это Юрка, который, оказывается, на пару со своим мопедом немного подрабатывал, предложил и Паше за компанию:

– В праздники и выходные вообще нехилые чаевые дают. И бригадир – нормальная девчонка, всегда можно договориться.

Паша не особо долго думала. За курсы нужно платить, а на ней же не написано, что она дочь самого Хлебникова, и потом Паша уже давно поняла, что далеко не всем это имя что-нибудь говорит. Они с Юркой прекрасно сработались, при этом Бабайцев считал, что он за Пашей присматривает. Она его не разубеждала, хотя и сама быстро догадалась, что будет удобнее и спокойней для Юрки, если Паша не станет подчеркивать свои «данные». «Данные» существовали только в его воспаленном воображении, но Бабайцев был отличным другом, и она с ним не спорила. Татьяна, завидев Пашу с новой стрижкой практически под ноль, мрачно прокомментировала:

– Давай, давай. Скоро совсем омужичишься. Задница – с кулачок, на чем только штаны держатся, титек нет, а на голове – три волосины в два ряда, ты бы еще совсем налысо постриглась. Нет, не Прасковья ты, а Павел. Почти.

Насчет «титек» Татьяна была не права, они очень даже были, небольшие и крепкие, только Паша считала, что нечего выпячивать свои половые признаки, она не Машка. И вообще, свободные штаны и свитер – это как раз то, что ей, Паше, нужно. И в пир, и в мир, говоря словами той же Татьяны.

Но в конце концов оказалось, что насчет Пашиной внешности может существовать и третье мнение, совершенно для нее неожиданное. В один из вечеров, когда, кажется, полгорода решило заказать пиццу на дом, Паша отправилась выполнять заказ в одиночку. Ей открыл двери веселый дядька. Он был огромный, на две головы выше Паши, и ему пришлось согнуться пополам, чтобы зачем-то заглянуть под козырек ее бейсболки.

Да, можно было только гадать, сколько именно спиртного влезло в такую емкость – запах от клиента шел убийственный. Паша задержала дыхание, чтобы не отравиться ядовитыми парами, а мужик, беря у нее из рук коробку, крепко схватил и Пашину кисть тоже и довольно решительно потянул ее хозяйку к себе. Она попыталась вырвать руку, но мужик держал цепко и пробулькал, что хорошо заплатит. За его спиной гремела музыка, слышались какие-то голоса, и было ясно – если в перетягивании победит мужик, то все – сожрут они Пашу вместе с пиццей и не подавятся.

Вот тут Прасковье Хлебниковой пришлось вспомнить краткий курс молодого бойца, который ей когда-то пытался преподать Бабайцев. Он брал Пашу именно за кисти рук и требовал: «Вот так повернись, а теперь правой ногой бей вот сюда». Да не могла Паша ударить Юрку, и она хохотала и что-то там изображала ногами, но не больно. Бабайцев злился и начинал все сначала.

Теперь было совсем не смешно, и Паша изо всех сил ударила носком кроссовки по дядькиной щиколотке, и, судя по тому, как он зарычал и скривился, вышло вполне неплохо. Паша тут же кинулась бежать и потом все никак не могла отдышаться. Мужик, конечно, схватку проиграл, но в качестве утешительного приза получил бесплатную пиццу. Паша ничего не стала рассказывать Юрке, но решила, что нужно искать новую подработку.

Вот походы к Екатерине Даниловне были, может быть, самыми лучшими часами в ее жизни. Паша в музыкальной школе звезд с неба не хватала, по крайней мере, маман поняла это очень быстро и нашла Екатерину Даниловну. Она сказала Паше, что с ней будет заниматься очень опытный педагог, и Паша безоговорочно подчинилась. А как же иначе?

Вообще-то это было только к лучшему, потому что Паша стеснялась разучивать гаммы дома на заслуженном кабинетном рояле. А уроки с Екатериной Даниловной очень скоро из обязанности превратились в удовольствие.

Она была такая же маленькая и худенькая, как и Паша, у нее едва заметно тряслась аккуратная седая головка. Екатерина Даниловна называла Пашу «деточкой» и все время говорила «пожалуйста»: «Деточка, с этого места еще раз, пожалуйста…» На одной из стен, не занятой старыми потемневшими коврами, висели две гитары со скрещенными грифами, словно соперники, приготовившиеся к дуэли. Отчего-то Паша все посматривала на них, а не на клавиши, когда долбила урок. И еще ей стало казаться, что, когда у нее получалось что-то стоящее, гитары тут же начинали тихонько подпевать, особенно та, смуглая, что висела слева.

Однажды Екатерина Даниловна дала Паше задание и вышла из комнаты. Паша, наконец подчинившись давнишнему желанию, быстро встала и подошла к стене. Привстав на цыпочки, она прижала ухо к Кармэн – именно так ее должны были бы звать – и прислушалась. Ей показалось, что гитара полна звуками, точно морская раковина.

– Что-нибудь слышишь? – спросил за спиной голос, и Паша, вспыхнув, оглянулась. Екатерина Даниловна как ни в чем не бывало подошла и бережно сняла гитару со стены.

– Я ведь когда-то очень увлекалась. Хотела петь и играть, как Жанна Бичевская. А до этого еще был фильм такой – «Девушка с гитарой», ну ты вряд ли смотрела. – Она засмеялась и погладила гитару.

Паша потупила взгляд. Екатерина Даниловна – девушка… это очень трудно было себе представить. И вот тут ее старушка-педагог присела на стул, приладила на коленях гитару и тронула струны. Все, Паша пропала. На гитаре не играли, она ожила и сама запела просто от того, что ее касаются теплые понимающие руки. И сама Екатерина Даниловна… что-то в ней неуловимо изменилось, может, и правда, что она была когда-то молодой.

– Я тоже так хочу! Пожалуйста. – Паша и сама не ожидала от себя такого рвения – чуть ли не на колени была готова встать перед преподавательницей.

А вот Екатерина Даниловна как будто нисколько не удивилась, она посмотрела на Пашу внимательно и кивнула.

– Но только не в ущерб основным занятиям.

Да, да! Паша была на все согласна. Тогда она и не подозревала, что спустя два года Екатерина Даниловна протянет ей Кармэн и скажет:

– Она твоя, владей!

У Паши тогда замерло сердце от такого невозможного счастья, и руки вдруг стали тряпичными. Екатерина Даниловна все поняла и сказала совершенно серьезно:

– Вы друг другу абсолютно подходите. Ты же чувствуешь.

Паша действительно чувствовала и потом, украдкой, даже поцеловала гитару.

Когда она вернулась к одиннадцати домой и застала там Машку, то страшно удивилась.

– Мань, ты что, с Ленским поссорилась?

Сестра всем телом повернулась к Паше и несколько секунд рассматривала ее с неподдельным изумлением. Потом произнесла, почти не разжимая губ:

– Я вот удивляюсь, ты действительно больная или прикидываешься?

– Почему больная?

– Ты бы еще детский сад вспомнила или сразу роддом. Какой еще Ленский? Ты вообще реально представляешь, что вокруг делается?

Ленский?! Неужели она и в самом деле сказала «Ленский»? Паша сама не могла понять, отчего вдруг брякнула эту фамилию, тоже, полезла со своим сочувствием. И она вдруг испугалась непонятно чего, потому что до этой минуты считала, что как раз очень даже представляет, что вокруг нее происходит. Это Машка, по мнению Паши, жила в своем особенном мире, и вот теперь сестра говорила с ней таким снисходительным тоном, что Паша даже струсила немного.

– Я сама не знаю, что это вдруг вспомнила. Я его вроде видела недавно. – Она совсем запуталась и теперь не знала, что сказать, чтобы ненароком не сделать Машке больно. Ленский с того самого дня был для нее запретной темой – кто же захочет лишний раз напоминать о своем позоре и подлости.

– Видела она. Да мало ли кого ты видела. – Машка уже отвернулась и лениво потащила через голову что-то розовое и шелковистое.

У Паши вдруг екнуло в груди – а что, если она тогда разбила Машке сердце? А что, если сестра только притворяется, что все забыла? И Ленский, он тоже вряд ли смог забыть Машку, ведь вон она какая…

Паша давно знала, что сестра у нее красавица, а теперь это была совершенно взрослая женщина со взрослым искушенным телом. Паша поняла это каким-то шестым чувством и смущенно отвела глаза и впервые вдруг застеснялась собственной худобы и какой-то серости. Она торопливо юркнула в постель и почти до носа натянула одеяло. Нет, ну надо ей было так опростоволоситься, вон и Машка рассердилась… А сестра будто подслушала ее мысли и сказала в темноте:

– Я, может быть, скоро перееду из этой общаги, поживу как человек, – и зевнула.

Маня никогда не скрывала, что терпеть не может их совместное проживание в детской, и Паша нисколько на нее не обижалась. И слепому было ясно, что Машка выросла, ей здесь тесно и сестра только мешает. Паша не решилась спросить, куда и с кем Маня собирается переезжать, а та через пару минут уже спала.

Вот так всегда бывает – ждешь, ждешь чего-то, а оно все никак не наступает, и ты перестаешь ждать и делаешь вид, что все и так хорошо, и вдруг твоя коварная мечта сбывается. И ты, ты рада… Рада, да? Просто ты представляла себе все как-то иначе или нет? Паша на этот вопрос так и не смогла ответить, когда однажды услышала смех матери. «Не может быть», – подумала она. Но это и в самом деле смеялась мать – смеялась так, как только она одна и умела.

Паша ринулась на звуки смеха и толкнула дверь гостиной. Маман сидела на диване, но, не застыв в уголке как многие недели, а посередине, чуть откинувшись на спинку, и даже, кажется, покачивала туфелькой. Паша не сразу поняла, что маман не одна. Какой-то незнакомый господин оглянулся на Пашу и стал подниматься со своего места, но маман чуть повела в ее сторону головой, выгнула бровь… и потрясенная Паша захлопнула дверь.

Она еще постояла в прихожей, прислушиваясь. Может, ей показалось? Может, она так страстно хотела увидеть мать прежней, что у нее начались слуховые и зрительные галлюцинации? И платье… Определенно, маман была в своем любимом золотистом платье, и волосы были уложены так, как она всегда любила. Надо расспросить Татьяну, подумала Паша, но все еще медлила. Что, если Татьяна вздохнет и скажет, что Паша «доголодалась и добегалась» со своими подработками и теперь у нее на этой почве начались глюки? И она на цыпочках пошла в детскую поглючить еще немного.

И ничего Паше не привиделось. Господин «имел место быть», его звали Анатолий Юрьевич. У господина были темные волосы с глубокими залысинами, быстрые блестящие глаза и острый нос. Смахивает на грача, решила Паша. Маман называла грача Анатолем и довольно часто смеялась своим особенным грудным смехом. Это Паше в общем-то нравилось, а то, что Анатоль к месту и не к месту постоянно наклонялся к маман и, того и гляди, мог задеть ее своим клювом, не особенно. «Тоже мне, нашелся Анатоль», – думала Паша. И откуда он только взялся? Хорошо, что они встречались не часто. Конечно, Анатоль довершил дело, и маман выздоровела окончательно, но все равно Паша ничего не могла с собой поделать – грач ей не нравился.

Особенно трудно было смириться с мыслью, что этот нелепый господинчик вознамерился у них жить. Как?! А отец?! Паша не поверила собственным глазам и ушам. Одно дело – друг семьи, и совсем другое – жить у них. Ей даже закралась в голову крамольная мысль, что маман сошла с ума от горя. Но нет, маман все больше становилась похожей на себя прежнюю.

Паша запретила себе думать на эту тему, получалось плохо, а запретить себе чувствовать не получалось совсем.

Официальное знакомство грача с семьей вышло даже забавным. Безразличная Машка взглянула на него своими голубыми выпуклыми глазами, как взрослая протянула руку, и он послушно в нее клюнул. Маня царственно удалилась, не обратив внимания на комплименты, которые уже ей в спину договаривал Анатоль, затем наступила Пашина очередь. Анатоль и ей приятно улыбнулся и вроде бы собирался повторить процедуру клевания, но Паша руки не протягивала, и грач немного засуетился. Тогда он попытался потрепать Пашу по щеке, но она отпрянула. Анатоль замешкался, но потом все равно сообщил, что ему «очень, очень приятно». Спасибо, что не сделал козу, решила Паша. Ей было немного не по себе.

Как все-таки этот человек смог оказаться в их доме на правах своего? Да, он оказывал матери тысячу услуг, помогал ей в очень важном деле – «пробивать» мемориальную доску в память об отце. Только Паше слово «пробивать» казалось оскорбительным. Можно подумать, что отец этого не заслужил.

Стоп, приказала себе Паша в который раз. Маман стала прежней, и это главное. А отец… Он как галактика, сжавшаяся до размеров маленькой точки. Такой маленькой, что она теперь целиком поместилась у Паши в груди, и уж Паша ее сохранит, будьте спокойны.

Анатоль, между прочим, чувствовал себя прекрасно. Он ходил по их дому в вишневой бархатной куртке, подпоясанной шнуром с кистями. Когда Паша увидела его в таком виде в первый раз, то подумала, что грач играет какую-то пьесу о жизни господ, а остальным предложены роли зрителей, причем зрителей восхищенных. А следом и маман поддалась этому духу некой театральности. Она постоянно стала носить подарок Анатоля – роскошный алый халат с драконами и часто, разговаривая, останавливалась в дверях гостиной в красивой величественной позе, напоминая живой портрет.

Итак, их спящая красавица проснулась окончательно. Маман стала прежней, и к ним снова стали приходить гости, может быть, даже чаще, чем раньше. Только, кажется, это были уже другие люди, не из музыкального мира. Впрочем, Паша с ними почти не сталкивалась. А вот Машка, которая пока никуда не переехала, тоже стала бывать «на приемах». Однажды Паша собственными глазами видела, как сестра, стуча каблучками, вышла из гостиной и с рассеянным видом замерла у дверей, видимо пытаясь вспомнить, куда это она направлялась.

– Мария Николаевна, – позвал вкрадчивый мужской голос, – мы вас ждем.

– Иду, иду, – рассеянно проворковала Машка и быстро пошла в противоположную сторону – вспомнила.

Господи, совсем как маман, подумала завороженная Паша. И голос как у нее, и походка…

Подумать только, Анатоль жил у них, и Маня запросто называла его этим именем, а Паша не называла никак и прилагала все усилия, чтобы встречаться с ним как можно реже. Татьяна и та скрепя сердце сдалась – а что, мужчина положительный, при деньгах. Может быть, но Паше он не нравился, и еще ей было очень жалко, что у них совсем перестал бывать доктор. Они же с ним дружили или нет? Однажды Паша сказала об этом сестре и пожалела.

– Да уж, – фыркнула Машка, – не обломилось… Она другому отдана и будет век ему верна.

До Паши не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, то стало противно и тошно. Она хотела ответить что-нибудь, защитить Семен Семеныча, да только Машки и след простыл, и лишь терпкий запах незнакомых духов невидимым облачком висел в воздухе.

Странно, Анатоль не был ни музыкантом, ни художником, но их квартира именно теперь стала приобретать некий «художественный» вид, и Паша подозревала, что именно с его подачи. Отец совершенно не обращал внимания на быт, и маман боролась за его обустройство в одиночку. При этом главной ее заботой была спальня – именно там сияли самые красивые зеркала и хрустальные штучки на столиках, и вообще, именно в спальне жили тысячи мелочей, которые Паше никак не удавалось толком рассмотреть. И все потому, что вход в эти царские покои им с Машкой был заказан, и набеги удавались лишь время от времени, когда маман забывала запереть дверь на ключ.

Теперь же и в гостиной стали появляться красивые вещи, которые Татьяна почему-то определяла как «веские». Пара старинных кресел, замысловатая антикварная лампа, картины…

Впрочем, все это померкло перед главным – явлением в их доме Портрета. Паша была дома и в деталях запомнила этот момент. В квартиру вошла маман, за ней следом протопали двое крепких мужчин, несших что-то большое и плоское, завернутое в полотно. Процессию завершал Анатоль. Маман рассеянно взглянула на Пашу, и та по обыкновению юркнула в детскую, правильно истолковав ее взгляд. За стеной раздавались стук, грохот, там что-то передвигали. Анатоль раздобыл очередной шедевр, подумала Паша. Потом все стихло.

Конечно, Пашу никто «на просмотр» не пригласил, да она и не ждала – ей не хотелось что-либо рассматривать и оценивать под испытующе-ироничным взглядом Анатоля. Хотя, возможно, это было все-таки лучше, чем откровенное безразличие матери. Если уж на то пошло, маман ничье мнение не интересовало – утешила себя Паша. Когда снова хлопнула входная дверь и стало ясно, что Паша осталась в квартире одна, она направилась на экскурсию. Интересно все-таки, что такое громоздкое приволокли в их дом.

Портрет висел над диваном. У Паши громко стукнуло сердце, когда ее глаза натолкнулись на взгляд отца. Да, вот именно таким он и был, прекрасным, молодым и… настоящим. У нее даже перехватило горло от подступивших слез – она вдруг поняла, что это подарок для нее и только для нее, и пусть другие думают что хотят.

Лишь спустя какое-то время Паша осознала, что отец на портрете не один. Он стоял возле большого глубокого кресла, в котором сидела мать. Ее поза была необычной, нехарактерной для маман, и тем более поразила Пашу. Мать сидела, подобрав под себя ноги, и темно-красный, почти черный шелк длинного платья плавно стекал на пол. Правой рукой маман опиралась на подлокотник, тонкая нервная кисть левой свободно лежала на согнутом колене, сжимая стебель белой, отливающей тусклым серебром лилии. У отца черная бабочка повисла на крахмальной груди – ясно, что он только что собирался ее снять, но кто-то его отвлек. И маман в светском платье, но совсем не в светской, а очень домашней позе головой чуть прислонилась к отцовской руке.

Паша затаила дыхание, нет, ей и в самом деле послышались звуки виолончели, просто очень-очень далеко. Только что закончился концерт, где-то еще не остыли восторги публики, а они здесь, вдвоем, тихие и молчаливые. Впрочем, нет, отец не молчал, он был еще полон музыки и сам был этой музыкой. Вон даже лилия в руках маман казалась расцветшим смычком и вторила звукам виолончели. А сама мать молчала. На ее лице застыло непонятное выражение, наверное, усталости. Усталости от людей, восторгов, внимания.

Поразительное сочетание парадности и интимности.

Паша буквально заставила себя вернуться в детскую – боялась, что кто-нибудь застанет ее в такой потрясающий момент, а ей нужно было отдышаться, прийти в себя. Когда в коридоре затопала Татьяна, Паша вихрем выскочила из комнаты и бросилась на улицу. «Сумасшедшая…» – прокомментировала та вслед и была права. Конечно, сумасшедшая, но представить, что Татьяна вот-вот обнаружит картину и скажет что-нибудь про «вескую вещь», было невыносимо. Та потом и сказала, но совсем другое:

– Николай Сергеич-то на картине молодые совсем, а Марина Андревна вроде как… умученная. Это кто же такую красоту нарисовал?

Паша тогда пожала плечами. А ведь Татьяна, проявив на свой манер деликатность, подметила точно – маман выглядела на портрете старше отца. Но это было понятно: ее писали «живьем», а отца – с фотографии, причем, судя по всему, со старой. Странное дело, художник, очевидно, польстил матери, но как-то необычно: сделал стройней, хрупче, изящней, но словно забыл про лицо. Написал как есть. И лилия… Конечно, цветок выглядел неотъемлемой, можно сказать, необходимой деталью картины, но маман почему-то терпеть не могла лилии. Как художнику удалось ее уговорить?

Какой чудесный и какой странный портрет…

Паша все-таки не удержалась от маленькой мести. Невинно глядя Анатолию Юрьевичу в лицо, она спросила:

– Не скажете, кто написал портрет родителей?

Ну вот, захотелось ей лишний раз напомнить этому типу с его шелковыми кистями и полированными ногтями, что он – ничто рядом с человеком, глядящим с портрета. Зря старалась, Анатолий Юрьевич намека не понял. Он исчез на минуту и, вернувшись, с готовностью протянул Паше какой-то журнал. На развороте была напечатана статья, посвященная столетию известного художника Воронцова. Паша бегло прочла и не поняла, какое отношение к этому имеет картина, висящая в гостиной. Неужели Анатоль давал понять, что она написана самим Воронцовым?!

– Да-с, Пашенька! – торжествующе ответил Анатоль на ее недоумевающий взгляд, и Паша даже не обратила внимания на «Пашеньку». – Великий художник написал великую картину. Мы только теперь смогли ее… разыскать и вот… – Анатолий Юрьевич повел холеной рукой, как заправский гид. Он нисколько не был задет или смущен таким соседством, он гордился, и Паше стало стыдно за свою мелкую месть. А Анатолий Юрьевич, сам того не зная, добил Пашу окончательно:

– Не каждый может таким родством похвастаться, знаете ли, не каждый.

– Что? – только и спросила совсем растерявшаяся Паша.

Анатолий Юрьевич даже немного отступил назад, чтобы лучше ее рассмотреть, и с пафосом пояснил:

– Это, моя милая, дядя вашей матери! Троюродный, кажется, но какая разница. Родная кровь не водица, Пашенька.

– Как это? – Паша и думать забыла о том, как она выглядит в глазах Анатоля, он говорил такие невероятные, потрясающие вещи…

– Даже вы не знали? Ну, Марина Андревна иногда проявляет чрезмерную, я бы сказал, скромность. Спасибо, что про портрет сказала, а то так бы и хранился у чужих людей.

Паша была потрясена, и трудно сказать, чем больше. То ли обнаруженным родством, то ли скрытностью матери. Как она могла столько времени молчать о таком родственнике?! Это было просто невероятно и абсолютно не похоже на маман.

Вот и на стене дома в конце концов появилась мемориальная доска, и маман сказала им после положенных торжеств:

– Я свою миссию выполнила, теперь можно спокойно умирать.

Только Паша от этих слов не дрогнула, теперь она точно знала, что маман умирать не собирается.

После школы Паша окончила курсы автовождения, курсы секретарей-референтов, между прочим, очень серьезные, а Маня одолела музыкальный колледж по классу скрипки, легко. Пашу это нисколько не удивило – представить Машку, что-либо зубрящей или нервничающей? Легче было вообразить себя королевой английской.

Анатоль был, судя по всему, в курсе Машкиных дел, у них появились какие-то общие знакомые, то есть грач ввел Маню в «свой круг». И все-таки Паша поразилась, когда выяснилось, что Маня с его подачи стала брать частные уроки вокала. Маман была в восторге и сказала, что всегда ждала чего-то подобного, иначе и быть не могло. Может быть, но как Мане удавалось все эти годы молчать, даже намеком не указывая на свой главный талант? И опять же, дома Маня не раскрывала рта. Кто и когда откопал в ней эти способности? Неужели Анатолий Юрьевич? Но главное, что маман была счастлива.

Да, вынуждена была признать Паша, Анатолий Юрьевич умел вести себя с женщинами. В том, что у него никак не получалась дружба именно с ней, была только ее вина. Он, бедный, просто-напросто не мог взять в толк, что Паша себя женщиной не особенно ощущала и весь его «джентльменский набор» растрачивался понапрасну.

Но! Только из-за его влияния, как считала Паша, у маман появились новые и очень неприятные привычки: она начала курить, а еще могла теперь рассердиться вдруг, от одного взгляда или от единственного слова. Ее светлые выпуклые глаза как будто стекленели, и она швыряла в виновного все, что попадалось под руку.

Когда Паша в первый раз стала свидетельницей такой вот неожиданной вспышки материнского гнева, у нее от ужаса затряслись колени. Она, увернувшись от летящей чашки, выскочила из комнаты и все не могла успокоиться и пыталась вспомнить, чем именно так рассердила мать.

Что-то похожее уже произошло однажды, давным-давно. Только мать была тогда совершенно ни при чем, это они с Машкой нарушили запрет, забрались в спальню, да еще разбили какую-то вещь. Что это было, Паша совершенно не помнила. А ужасный материнский гнев… Маман сказала им какие-то страшные слова, а Паше, как всегда, показалось, что сердятся именно на нее, от этого было еще тяжелей и обидней. Она эту историю почти позабыла, и маман тоже никогда не вспоминала.

Теперь за дверью было тихо, и Паше стали представляться неясные, но от этого не менее мрачные картины – матери плохо, она лежит на ковре…

Похоже, маман услышала ее первой, потому что не очень громко позвала. Паша осторожно вошла, и… ничего не случилось: мать спокойно сидела в своей любимой позе – голова откинута на спинку дивана, башмачок с ярко-красным помпоном (кажется, в прошлый раз он был белым) мерно покачивается на кончиках пальцев. Паша невольно взглянула на портрет – та женщина взирала на нее так же властно и капризно, а отец… Он смотрел спокойно и ободряюще. Паша будто утонула в этом взгляде и не без труда вынырнула обратно. В комнате было очень тихо, и все равно на этот раз Паша не услышала звуков виолончели, портрет молчал.

Уж не приснилась ли ей ужасная вспышка матери? На ковре лежала расколовшаяся пополам чашка, значит, нет, не приснилась.

– Убери, – надломленным голосом велела мать. – Анатоль будет поздно, я поужинаю одна.

Паша собрала осколки и тихонько вышла из комнаты. Надо еще проверить, что там настряпала Татьяна на ужин. На сегодня с нее гнева маман было вполне достаточно.

А еще раз этот фокус со швырянием маман проделала в прихожей, когда они с Анатолем куда-то уходили. Паша только что вошла и увидела лишь финал сцены: маленькая блестящая сумочка прочертила в воздухе дугу и ударилась о стену, возмущенно выплюнув из себя содержимое. Паша кинулась собирать и даже попыталась оттолкнуть мужские туфли, за которые закатился футлярчик с помадой. Туфли покорно отступили, зато в Пашином поле зрения появилась рука в белой манжете, это Анатоль молча принялся ей помогать.

– Ах, да прекрати уже, – раздраженно сказала мать, но они все равно собрали все, что было можно, и Анатоль так же молча подал матери сумочку, и они ушли.

Паша только тогда перевела дух. Подумать только, такая крошечная сумочка, а сколько беспорядка натворила. Будь дома Татьяна, тут же развила бы целую теорию о разбитых зеркалах и прочем, и Анатолий Юрьевич… Почему Паша решила, что он похож на грача? Его короткий взгляд, брошенный на нее, меньше всего напоминал птичий, зато ясно дал понять, что они с Пашей заодно. В чем заодно? Тоже мне, сообщники. Паша пошла за совком и веником.

Она сосредоточенно собирала зеркальные осколки, припорошенные пудрой, и чуть было не рассыпала их снова, когда над самым ухом грянул звонок. Неужели вернулись? Паша открыла дверь и с удивлением уставилась на высокого парня. Сергей? Андрей? Она точно видела его раньше и почему-то тогда решила, что он смешной. Вроде бы он приходился Анатолю родственником, племянником, кажется.

– А они только что ушли, – сообщила Паша и попыталась заглянуть гостю за спину. Он кивнул, но не двинулся с места, все стоял и смотрел. Эка невидаль – Паша с совком и веником под мышкой.

– Давайте, я вам помогу, – сказал Сергей-Андрей и шагнул в квартиру. Отчего-то в этот день все рвались ей помогать.

Ну раз так, то Паша прямо спросила, как все-таки его зовут. Оказалось, Константином, не больше и не меньше. При этом Константин еще и страшно удивился:

– А вы разве не знаете? Я вас отлично знаю, вы тут живете.

Гениально, подумала Паша, а может, он не смешной, а самый обыкновенный дурак?

– Все ушли, Константин, – объяснила она как можно доходчивей, – и я тоже собираюсь уходить.

– А можно, я вас провожу? – живо поинтересовался чудик. Вот привязался…

– Я в магазин.

– А я в магазин и провожу…

М-да, с такими фруктами Паша еще не сталкивалась. В принципе, она подозревала, что Константин так прикалывается, но делал он это очень качественно, даже можно сказать виртуозно – смотрел на Пашу через очки в тонкой оправе. Увеличенные стеклами глаза были ясными и правдивыми, как у младенца. Ну точно, чудик, поставила окончательный диагноз Паша.

Про магазин они так и не вспомнили, потому что Константин, как выяснилось, знал массу всяких интересных вещей про компьютерные игры, русских царей, НЛО… А еще он ужасно смешно рассказывал анекдоты, даже те, которые Паша слышала. В конце концов она даже схватилась обеими руками за щеки, потому что устала смеяться, перестала понимать, о чем там еще он ей рассказывает, и закричала, что сдается.

Когда Паша все-таки вернулась домой, то подумала, что Косте просто любопытно, ведь ее тоже, между прочим, некоторые считали забавной, вот он от нечего делать и провел с ней время. И еще Паше показалось, что он никак не мог решить, как ему с ней обращаться – как с девушкой или как с парнем.

Может быть, Константин и в самом деле не смог решить эту задачку, потому что они встретились еще раз, потом еще, а потом Татьяна позвала Пашу к телефону, сказав: «Твой звонит». Ничего себе, подумала Паша, но спорить не стала.

И ничего смешного в Косте не было, наоборот, он оказался вполне серьезным и, между прочим, очень аккуратным человеком. Это Паша узнала, когда он пригласил ее к себе домой послушать джаз.

Она тогда встрепенулась и растерялась – идти, не идти? Одно дело бесцельно ходить по улицам и трепаться о всяких пустяках, другое – домой. Хотя они несколько раз уже ходили в кафе. Говорил в основном Костя, но Паша тоже рассказала ему несколько историй про своего начальника.

Конечно, на самом деле Пашин босс был тот еще зануда и самодур, и сцены с его участием иногда вызывали у подчиненной нечто похожее на зубную боль, но в ее вольном пересказе все это выглядело легко и забавно. Костя даже улыбнулся несколько раз своей рассеянной улыбкой и снова стал очень интересно рассказывать про любимую коллекцию джазовой музыки. Некоторые пластинки он приобрел с немалыми приключениями – тут было чем гордиться.

В общем, получив приглашение, Паша перебрала в памяти все их встречи и ничего такого особенного не припомнила. Костя не брал ее за руку, не смотрел ей многозначительно в глаза. Получалось, что Паша слишком много о себе мнит. Это только ненормальный Бабайцев все пытался удержать ее руки в своих горячих и вечно потных ладошках, но Паша на него пару раз так цыкнула, что Юрка обиделся и прекратил свои гнусные попытки раз и навсегда, даже звонить перестал.

А еще ей было интересно посмотреть, как Костя живет, увидеть его «холостяцкую берлогу». Тем более что, когда Костя произносил эти слова, в его голосе слышалось что-то похожее на гордость и даже нежность. Правда, тут Паша совсем некстати вспомнила дядюшкину бархатную куртку с золотыми кистями, а вдруг и племянник ходит в такой же?

Паша в джазе ничего не понимала, но большие черные диски произвели на нее впечатление – Костя был настоящим коллекционером. У нее никогда не было таких знакомых, то есть вообще не было близко знакомых молодых людей – Бабайцев совершенно не в счет, а тут р-раз – и появился Костя с его коллекцией, разговорами, походами в клубы и кафе. Все-таки она совершенно не умеет разбираться в людях, решила Паша.

Она просто лишилась дара речи, когда Костя вдруг взял да и поцеловал ее. Это было совсем не так, как у Машки с Ленским, это было… Ох как Паша на себя разозлилась, когда зачем-то вспомнила сестру и этого… Потому что все испортила, ну абсолютно все. Конечно, не так, ведь Костя был настоящим, не то что глянцевые плейбои предпенсионного возраста. Он снял свои модные очки и стал совершенно беззащитным, будто душу свою преподнес Паше на блюдечке с золотой каемочкой, и у нее от нежности даже защемило сердце.

Господи, ну почему ей в голову не приходило, что он может ее поцеловать? Нет, то есть приходило, но она решила, что этого не может быть. А теперь это произошло. Она же не была идиоткой и знала, что за этим обычно следует, оно и последовало. Костя ткнулся влажными губами куда-то ей в ухо, потом в шею, и Паше стало безумно щекотно и захотелось поежиться и хихикнуть. И совершенно некстати, потому что Костины мягкие суетливые руки уже стягивали с нее любимую клетчатую рубашку, а пуговки мешали. Паша никак не могла решить, расстегнуть их самой или не стоит.

Вообще-то она не хотела. Нет, то есть хотела, чтобы это произошло, но не сейчас и не так. Потому что теперь Паша лихорадочно вспоминала, какое белье на ней надето. Черт! А никакое. Никто не назовет бельем обыкновенную, без всяких там кружевных прибамбасов майку и чуть ли не детские хлопчатобумажные трусы. Паша из принципа не носила ажурные фиговины, образцы которых Машка в неимоверных количествах разбрасывала по всей детской. Паша все это презирала. И вот теперь попалась… Черт!

А ведь все должно было быть красиво, потому что для Кости это важно, ну и для нее, само собой, тоже. Паша попыталась отступить, но ее робкая попытка привести смятую одежду в порядок потерпела фиаско. Она не решалась сказать Косте твердое «нет». То есть она уже почти собралась с духом, но тут из-за Костиного плеча выплыла рожа Ленского с ехидным оскалом, подмигнула, после чего Паша зажмурилась изо всех сил и ничего говорить не стала.

Вообще она Костю разочаровала. Разочаровала-разочаровала, тут и спорить было не о чем. Конечно, он вида не показал, но Паша все прекрасно поняла сама. Дюк Эллингтон, кажется, и вино в пузатых бокалах, и мерцающая лампа в изголовье – все это было очень стильно и тут нате вам – Паша, которая ничего не умеет, которая стесняется и совершенно выпадает из общего ансамбля. Полная бездарность, хотя и очень старается соответствовать. И Паша была бесконечно благодарна Косте за его такт, терпение и вообще за все.

Оказывается, и страсть может быть аккуратной, стерильной и рассчитанной. Костя ни о чем не забыл, он не суетился и не стеснялся, он знал, что и как надо делать, и все выполнил на «пять». Паше не было ни противно, ни больно. Когда все закончилось, она даже подумала, что все это немного походит на сеанс мануальной терапии. То есть Паше на подобных сеансах бывать не приходилось, но откуда-то такая мысль возникла и прочно засела у нее в голове.

Она огляделась в поисках часов – все-таки время никто не отменял, и оно шло себе и шло, это только у нее, Паши, произошел внутренний сбой. Часы как назло все не находились, а Костя не хотел ей помочь. Она тыкалась, как слепой котенок, пока не вспомнила про часы на мобильном телефоне, и ахнула: почти одиннадцать! А ей еще добираться и добираться, и что она скажет матери?

– Да что ты суетишься? – расслабленно удивился Костя. – Время детское, вернешься позже.

Да, ему хорошо было говорить, он жил один, а Паша уже видела мрачную картину – ее в прихожей встречают все: маман, Машка и даже, возможно, Анатолий Юрьевич.

Вообще-то никогда ничего подобного и в помине не бывало, но не в этом случае. Потому что в этом случае прямо на лбу у нее было написано большими буквами, чем она только что занималась и с кем. И Паша не суетилась бы так, но вот взгляд маман… а вдруг она возьмет да и бросит что-нибудь в Пашу? Нет, ну как можно было так забыться?

– Паш, а Паш, о чем ты говоришь? – засмеялся Костя, когда она все-таки объяснила ему про маман. – Мы все взрослые люди (Паша едва удержалась, чтобы не шмыгнуть носом). И твоя мать, она же стопроцентная женщина и все прекрасно поймет. Да Толя так ее закрутил, что она себя-то не помнит.

Костя впервые как-то обозначил свое родство с Анатолем и дядю Толей назвал по-свойски, но почему-то Пашу от его слов передернуло. И про мать ничего оскорбительного сказано не было, конечно, маман очень даже женщина, и какая! Только Паше вдруг стало противно, и она быстро-быстро, как солдат, оделась и, даже не попрощавшись, выскочила из квартиры. Главным было, чтобы Костя ее не догнал, потому что скажи он еще хоть слово, то все, уже ничего не могло бы помочь – ни коллекция, ни джаз, ни приколы. Костя ее догонять не стал.

Зря она так дергалась, никто в прихожей ее не встречал, естественно. Машки вообще не было, и вот этому обстоятельству Паша обрадовалась как никогда. Она долго стояла под душем, потом без сна лежала в темноте и смотрела на причудливые тени, скользящие по потолку.

Когда-то, когда они были маленькими, Паша придумала рассказывать на ночь сказки. Вернее, сказка всегда была одна и та же – про златокудрую принцессу, которую заколдовал злой волшебник. Принцесса была прекрасной, но, увы, имела довольно вредный характер, и требовался, конечно же, не менее прекрасный принц, чтобы ее расколдовать. Машка сопела на своей постели и время от времени спрашивала: а он что, а она? При этом Маня не любила, если Паша углублялась в описание недостатков красавицы. Еще бы, ведь им обеим было ясно, что принцесса и есть Машка. Принц еще только-только принимался за свои подвиги, а с соседней постели уже раздавалось мерное посапывание – героиня засыпала сладким сном. А Паша, Паша еще долго лежала и думала о том, чем бы занять в ее сказке совсем некрасивую нескладную девочку, которая лишь путалась под ногами главных героев и всем мешала.

Да что там говорить, Паша всегда немного завидовала Машке, ее незыблемому спокойствию и уверенности. Вот и теперь, когда сестре случалось ночевать дома, она доставала свою почти прозрачную ночную рубашку, каким-то неуловимым движением проскальзывала в нее, и все. Через пять минут, можно было проверять по часам, Машка спала здоровым крепким сном. А Паша вздыхала, ворочалась, взбивала многострадальную подушку, а сон все не шел, хотя вот только что казалось – ей бы добраться до постели и упасть. Интересно, что видит в своих снах Машка, точнее, кого?

Вообще-то Паша чувствовала себя перед Костей немного виноватой. Если ты любишь человека, то не можешь его стесняться. Или даже не так: если ты любишь, то тебе безразлично, что о вас думают другие. Только и это было не совсем то, что Паша испытывала. Она Костю не стеснялась, но ужасно нервничала, когда он заходил к ним домой, и тут же утаскивала его вон, все равно куда, лишь бы подальше от дома.

Паша совершенно не представляла, как будет себя вести, когда семья увидит их вместе. Ведь рано или поздно эта встреча все равно должна была состояться.

Как-то Паша не выдержала и спросила:

– А твой дядя, то есть Анатолий Юрьевич, он про нас знает?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Костя и посмотрел на нее так, будто Паша задала нескромный или крайне глупый вопрос. Она даже чуть-чуть покраснела под его взглядом.

Теперь Паша и сама не знала, что она имела в виду, спросила, и все. Она принялась лихорадочно убирать посуду со стола, хотя и убирать-то особо было нечего – чашки в количестве двух штук моментально кончились, и она фальшивым голосом произнесла:

– Ты еще чай будешь?

На что Костя строго ответил:

– Я взрослый человек и ни перед кем отчитываться не намерен. Мои личные дела – это мои личные дела.

Паша осторожно, едва дыша, вымыла тонюсенькие чашечки и поставила их сушиться. Надо полагать, что ей ответили на первый вопрос, уточнять она не стала.

И все-таки, когда Костя сделает ей предложение… Да-да, Паша ни секунды не сомневалась, что это будет выглядеть именно так, немного старомодно – цветы, музыка, кольцо в коробочке, «дорогая, я прошу тебя стать моей женой». И она его удивит, потому что не станет шмыгать носом, краснеть, ерошить свои и без того торчащие во все стороны волосы. Да она много чего не станет делать, зато улыбнется медленной загадочной улыбкой…

Вот только что скажет маман? И будет просто замечательно, если Машка оставит свое мнение при себе. И как Паша устроится в этой квартире? Да уж, «холостяцкая берлога»… Однокомнатная, но кругом стекло и металл, поэтому кажется большой и прозрачной, каждый сантиметр вылизан и наверняка полностью продезинфицирован от всяких там микробов и бактерий. Каждая вещь строго на своем месте. Даже не очень понятно, как Паша сможет во все это вписаться?

Бельем с бантиками и кружавчиками она обзавелась сразу после того вечера. И выяснила, что носить это не так уж и противно, то есть совсем не противно. Теперь нужно будет купить красивые домашние туфли, как у маман, только без этих помпонов… И еще, она и дома ходила в стареньких джинсах, а Костя надевал домашние брюки и красивый белый пуловер. Господи, ее тряпки будут смотреться рядом с его вещами полным убожеством. И она должна прекратить бросать на кресле свои вытянутые футболки и свитера, которые Костя, в который раз, аккуратно расправляет как следует и вешает. То есть ей срочно нужно купить что-то девчачье, потому что она не мальчик, а девочка. И ей нужно научиться правильно заваривать зеленый чай, для которого у Кости имеются специальные чайнички, а еще… Короче, Паша в очередной раз решила со следующего дня, то есть следующей зарплаты, начать новую жизнь и доказать Косте, что она настоящая женщина и вполне ему подходит. Лишь бы только домашние не стали вмешиваться в ее личные дела.

На самом деле Паша понимала, что все слишком усложняет. Вот маман, казалось бы, так пасла Машку, а когда та стала часто ночевать где-то вне дома, отнеслась к этому как к должному. Более того, она эти отлучки, похоже, даже одобряла. Паша поняла, что вряд ли сумеет отгадать данную загадку, но немного успокоилась на свой счет.

Ничто не предвещало катастрофу, по крайней мере, так казалось Паше. Татьяне было объявлено, что близится день рождения Анатоля, и она начала свою обычную суету, чтобы «соответствовать». И Паша опять же ничего такого не заподозрила, хотя до этих пор неписаный закон гласил, что только день рождения маман имеет право считаться настоящим праздником.

Дни рождения отца Паша как-то не запомнила. Конечно, они случались, но, скорее всего, ничем не отличались от его триумфальных возвращений домой: бесконечные телефонные звонки, телеграммы, толпы людей в квартире, гора сваленных в прихожей пальто, на кухне постоянно кто-то жует и гремит посудой. Татьяна даже поставила на дверь их детской шпингалет, после того как не очень трезвый гость поздно вечером перепутал их комнату с ванной.

Именно праздники маман были правильными. Опять же народ шатался по квартире, смеялся, пил и жевал, но было много музыки и много-много цветов, точнее, роз – маман признавала только их. Да, роз было столько, что на следующий день Паша начинала даже задыхаться в густом сладковатом аромате, проникавшем в каждый уголок дома. Букеты стояли в многочисленных вазах, плавали в ванне, даже в салате запросто могли обнаружиться лепестки.

Когда все заканчивалось, девчонок начинало обуревать неодолимое желание проникнуть на запретную территорию, то есть в родительскую спальню. Потому что там наверняка появились новые чудесные безделушки.

В конце концов вожделенный миг все равно наступал, и Паша даже дышать боялась, ей начинало казаться, что она делает это слишком громко, и ладони становились чуть влажными, поэтому она прятала руки за спину, чтобы ничего этими самыми руками не схватить ненароком.

А Машка… Ну Машка и не думала трепетать. Всей этой роскошью сестрица тут же деловито мазала свои круглые розовые ушки, шею – примерно так, как это делала маман, потом добиралась до ямочек на локтях… Рано или поздно Паша приходила в себя и страшным шепотом требовала прекратить безобразие. Чем все это заканчивалось? Что-нибудь опрокидывалось, появлялся нежный диковинный запах, потом он разливался все шире, и пахло уже не так нежно и странно, но девчонки этого не замечали, потому что толкали друг друга и уже отнюдь не шепотом запальчиво препирались: это ты виновата, нет, ты… И тут появлялась маман… Может, она заставала их не всегда, но Паше помнилось именно так – в самый драматический момент заходила мать и говорила:

– Как вы посмели войти?! Да еще трогаете мои вещи! Паша!

Невыносимо воняющая духами Машка набычивалась и, отвесив толстую нижнюю губу, смотрела в пол. Почему-то сестра оказывалась не главным обвиняемым, а главной уликой Пашиной безответственности.

А однажды они разбили что-то большое, кажется, вазу… Но это было очень-очень давно, и все про это позабыли, и Паша тоже. Так, осталась лишь легкая тень, и она эту тень могла запросто от себя отогнать.

Девочкам в их день рождения делали стол. Из подружек никого не звали, потому что маман давным-давно объяснила, что не стоит устраивать из их дома проходной двор, привадишь – потом не отвяжешься. Но Татьяна все равно пекла огромный пирог и кучу всяких вкусностей, и они втроем пили на кухне чай. Отец… Паша как ни силилась, так и не смогла вспомнить, чтобы он хоть раз при этом присутствовал, так уж получилось. Маман, конечно, была, но она почему-то всегда вставала у окна и, держа в руках блюдце с чашкой, выпивала свой чай, задумчиво глядя во двор.

– Мариночка Андревна, вы присядьте за стол-то. Вот пирог, вот всего сколько, – неизменно талдычила Татьяна и делала массу суетливых ненужных движений, что-то придвигая, переставляя, стряхивая. Ну не могла она спокойно сидеть и распивать чаи, когда Марина Андреевна вела себя совсем как сирота казанская…

Маня безмятежно ела, оглядывая стол своими прекрасными выпуклыми очами, а у Паши пропадал аппетит. Ей начинало казаться, что у матери потому такой непонятный отрешенный вид, что она до сих пор удивляется фокусу, который столько лет назад в этот день проделала Паша. Взяла да и тоже родилась. Потом Паша, конечно, поняла, что все эти мысли совершенно глупые, ерундовые, но как же от них делалось неуютно.

Маман вскоре уходила, так и не взяв ни кусочка, зато Машка исчезала с огромным ломтем, заботливо завернутым Татьяной в провощенный лист бумаги. Паша тоже все-таки съедала что-нибудь, чтобы вконец не расстраивать Татьяну, и так они и сидели, обе – с чувством досады и обманутых ожиданий. Каких именно, непонятно.

А один день рождения запомнился Паше особенно. Сколько же лет назад это было? Теперь кажется, что сто. Они с сестрой подошли к своему подъезду, и тут навстречу Мане шагнул ее поклонник, нелепый прыщавый юноша без имени. У него странно оттопыривалась куртка на груди, и от этого он выглядел еще нелепей. Но Паша позабыла про все на свете, когда парень достал из-за пазухи щенка и протянул Мане.

– Вот, – пробубнил даритель, – вообще-то породистый… и чипсы жрет только так…

Щенок смешно сучил в воздухе передними лапками, одетыми в белые носочки. То есть носочков, конечно, не было, но выглядело очень похоже. Машка стояла и смотрела на поклонника недоуменно-снисходительно, будто он говорил с ней по-китайски, и не двигалась с места, поэтому Паша подхватила подарок под тугое теплое пузо и прижала к себе.

Она была счастлива целых десять минут, пока Маня еще стояла и слушала парня, а подарок пытался лизнуть Пашу в нос и куда придется. Потом они пришли домой. В дверях гостиной появилась маман, у Паши отчего-то ослабли руки, и она опустила вдруг ставшего тяжелым щенка на пол. Он, суетливо вертя крошечным подобием хвоста, сунулся к ногам матери и… сделал лужицу.

– Ты сошла с ума? Какие могут быть животные в нашем доме? – чуть повысив голос, сказала маман. – Чтобы завтра же, слышишь, завтра этого здесь не было.

Это был Манин подарок, но маман обращалась к Паше, а сестра промолчала. Паша почти всю ночь просидела на кухне. Тяпа, видимо, понял, что он здесь не ко двору, и не хотел спать в срочно оборудованной для него коробке из-под обуви, а может, скучал по своей маме и тихонько попискивал, жалобно глядя на Пашу, и успокаивался только у нее на коленях. Утром она сдала щенка с рук на руки Татьяне и велела не спускать с него глаз до своего возвращения. Паша весь день думала про толстопуза, а когда вернулась домой, то в углу не было ничего, даже коробки.

– А что я могу? – уж слишком воинственно вопрошала Татьяна, и Паша поняла, что она тоже расстроена. – Марыя пришла и взяла. А я что, мое дело маленькое.

– Куда ты его дела? – спросила сестру Паша, стараясь совладать с голосом.

– Утопила! – Машка смотрела насмешливо. – Вот взяла и утопила.

Паша не поверила ни на секунду, но все равно тяжело задышала, и Машка сказала, сжалившись:

– Да не пыхти, отдала я его, в хорошие руки.

Паша еще неделю вспоминала подарок и пыталась прикинуть, у кого это из Маниных знакомых действительно хорошие руки. И что-то ничего у нее не придумывалось.

Ну так вот, у Анатоля день рождения тоже обнаружился, и он вознамерился отметить его по-домашнему, в очень узком кругу. «По-человечески», как прокомментировала Татьяна, которая все это Паше и сообщила.

Татьяна к назначенному часу начала накрывать в гостиной стол, и Паша поняла, что ей пора уходить. Она позвонит Косте, и, возможно, они проведут этот день вместе.

Паша медлила, прикидывая, стоит врать Анатолю про срочное дело в выходной день или не стоит. Вряд ли он вообще про нее вспомнит, так что реверансы могут оказаться лишними и даже смешными. Ведь ее никто не приглашал, или ее присутствие подразумевается само собой? Зато Маня, как всегда, оказалась в отсутствии, и очень кстати. В общем, Паше следовало исчезнуть потихоньку.

И вот тут в дверь детской деликатно постучал Анатолий Юрьевич. Застигнутая врасплох Паша только глупо улыбнулась в ответ. Да-да, она тоже входила в круг избранных, то есть приглашенных. Раньше, когда ее «в общество» не выводили, ей хотелось «поприсутствовать» и хоть краешком уха послушать умные разговоры довольно известных и важных людей – кажется, Анатолий Юрьевич с другими и не общался. А теперь, когда он вкрадчивым голосом сообщил, что и Прасковью Николавну просит «не исчезать, как прекрасный сон, а осчастливить своим присутствием», то Прасковья Николавна тотчас поняла, что совершенно не хочет никого осчастливливать, она лучше сходила бы куда-нибудь с Костей. Паша отправилась к Татьяне на кухню – не смогла вовремя удрать, так хоть поможет чем-нибудь.

Когда же Паша, наконец, сообразила, что и Костя на дне рождения, само собой, будет? Да ничего она не сообразила, пока не услышала его голос в прихожей. Вот идиотка, обругала себя Паша и все никак не могла решить, как поступить – выйти к нему и чмокнуть как ни в чем не бывало? Или сделать вид, что она ничего не слышала, и поздороваться уже в гостиной? В конце концов Паша сказала с порога кухни: «привет» – и юркнула обратно. Ужаснулась было: а вдруг он сейчас явится следом и обнимет ее прямо при Татьяне, а еще хуже – поцелует? Костя не зашел, и Паша вздохнула с облегчением, а потом расстроилась, совсем немного.

– Хватит уже тут толкаться, иди к гостям, – велела Татьяна. – А то нехорошо получается, вроде как ты прислуга.

Да, маман этого точно бы не одобрила, но сегодня ей было не до них.

Паша тихонько заняла свое место за столом и огляделась. Костя сидел далеко от нее, ближе к Анатолию Юрьевичу. Естественно, а где же ему сидеть, все-таки родственник. Она попробовала перехватить Костин взгляд, но поняла, что это безнадежно. Еще бы, если его соседкой оказалась не кто иная, как Пашина сестра.

На Машке пылало нечто ярко-красное с золотом, Паша этого платья раньше не видела. Манины волосы сияли в свете хрустальной люстры, кажется, на них было даже немного больно смотреть, и Паша уставилась в свою пустую тарелку. Вот только тогда у нее появилось ощущение надвигающейся беды.

Дама, сидевшая неподалеку от Паши, негромко, с дотошностью инспектора, спрашивала своего соседа:

– Вон тот, с лысиной, Мирский, кажется, он теперь где? А эта, в бриллиантовых серьгах, она ему кто?

Просвещенный мужчина ей тихо отвечал.

Паша положила себе на тарелку кусочек чего-то очень аппетитного, но тут же поняла, что есть совершенно не хочется. На другом конце стола громко засмеялись. Ну, смех матери невозможно было перепутать ни с чьим другим, а вот Машка… Паша с удивлением взглянула на сестру – неужели именно Маня издает эти стонуще-призывные звуки? И давно она научилась так смеяться? Костя ни разу не посмотрел в Пашину сторону.

– А это кто? Ну, господи, рядом… – свистящим шепотом спросила любознательная дама. Паша посмотрела на нее в упор, и та торопливо отвела взгляд. А никто, подумала Паша и, не дожидаясь ответа смутившегося соседа, выскользнула из-за стола.

– Ты куда? – грозно спросила Татьяна, застукав ее в прихожей.

– Голова разболелась, хочу пройтись. – Татьяна так и осталась стоять с вытаращенными глазами.

Паша вернулась поздно, но дома никого не было. Надо думать, праздник продолжался где-то в другом месте. Костя в этот день так и не позвонил. Ладно, Паша дала ему сначала двадцать четыре часа на размышления, потом еще сутки и категорически запретила себе звонить первой. Напрасно запрещала, потому что, когда, так и быть, все-таки позвонила, Костя оказался недоступен.

Все прояснила Машка, которая в конце концов появилась дома, уселась на кухне пить кофе и общаться по телефону. Маня делала глоток, а затем протяжно говорила в трубку:

– Ну пааслушайте, Каанстантиин… Ну вы скаажете… тоже придуумали… пааслушайте…

Она успела выхлебать весь кофе, а Константин все говорил и говорил.

Нет, Пашу это «вы» нисколько не обмануло. Машка разговаривала и свободной рукой накручивала на палец золотистую прядь. Точно так же она, можно сказать, на Пашиных глазах обводила вокруг наманикюренного пальчика ее Костю.

Тут Паша позабыла про Татьяну, которая всем своим видом выражала протест против внеурочного Машкиного вторжения в свои владения, про маман, которая, возможно, могла все услышать, и возмущенно сказала:

– Нет, это ты меня послушай, Машка! Зачем он тебе? Он, между прочим, мой жених, если хочешь знать. А тебе он совершенно не нужен, ты ведь просто так, от нечего делать к нему лезешь. – Паше казалось, что она говорит совершенно спокойно, и Маня только из вредности цедит сквозь зубы:

– Что ты орешь? Какой еще жених? И это я к нему лезу, я?! Да твой женишок ноги готов мне целовать, он ко мне еще с осени подбирался, слюни пускал…

– Замолчи! Ты врешь… – Паша не сразу поняла, что еще один голос приказывает замолчать. Им обеим. На пороге кухни стояла разгневанная мать, с рдеющими на щеках некрасивыми пятнами, сверкающими, как лед, глазами… Боже мой, что же она, Паша, наделала! Ей захотелось убежать, немедленно, но она не могла, не смела оттолкнуть мать, загораживающую путь к позорному отступлению.

Паша затравленно огляделась: с одной стороны пылающая гневом Машка, с другой – маман. И как же они были похожи!

– У меня тесто село из-за вашего крика, – откуда-то из-за Пашиной спины дрожащим голосом объявила Татьяна. Маман вздрогнула и дико на нее посмотрела, точно вместо Татьяны ей привиделся черт с рогами.

– Марш за мной! Обе! – скомандовала мать и исчезла.

Ох как Паша не хотела идти. Что же она натворила! Но разве можно было ослушаться, и Паша потащилась в гостиную. Она была готова умереть от стыда, и ее противно трясло. Зато Маня царственно вплыла следом, уселась на диван, но не рядом с матерью, а на противоположном конце и закинула ногу на ногу, только бледно-розовые пятна на лице выдавали ее ярость. Нет, Паше было так слабо.

– Вы что себе позволяете?! – Голос матери от гнева стал совсем низким. – На кухне, при прислуге… И это дочери Хлебникова!

Маня тряхнула золотыми кудрями и уставилась в окно.

– Что ты такое несла? Какой еще жених? И при чем здесь Константин?

Маман и Машка сидели на диване, а Паша стояла перед ними в гордом одиночестве. Она не решилась взглянуть на портрет, отец бы ее не одобрил. И она не знала, что ответить матери. После безобразной сцены на кухне все теперь казалось глупым – Паша строила домик из кубиков и сама его сломала. Или все-таки это сделала Машка?

Но маман ждала, и Паше пришлось ответить.

– Костя – мой жених, а Машка к нему лезет. – Она старалась не смотреть на сестру, которая громко фыркнула.

– Мария! – наконец-то переключила свое внимание маман.

– Господи, да слушай ты ее больше. Он за мной полгода таскался, и к Пашке прилип, чтобы ко мне поближе подобраться. Тоже мне, Ромео недоделанный… интересы как у десятилетнего сопляка. Я же ей глаза на него открыла, и вот благодарность. – Маня в праведном гневе встряхнула гривой, странно еще, что от нее не посыпались искры.

Больше всего на свете Паше хотелось умереть или, на худой конец, стать невидимой. Она уже поняла, что произошло нечто непоправимое, и ничего нельзя с этим поделать. Паша не заметила, как маман сделала Мане знак – не могла же Машка встать и уйти без разрешения.

– Сядь! – велела маман и похлопала рукой по дивану. Паша села на самый краешек и уставилась на покачивающуюся туфельку. – Послушай, дорогая моя, тебе только двадцать один. Твоя жизнь еще не вполне, – мать замолчала, подыскивая подходящее слово, и туфелька замерла, – устроена. Я не хочу обсуждать достоинства и недостатки этого молодого человека, но вряд ли Константин тот мужчина, который тебе нужен. Ты сама пока недостаточно самостоятельный человек… – Слушая маман, можно было подумать, что Паша родилась не в один день с Маней. Мать будто подслушала ее мысли:

– И Мария в чем-то права… (интересно, в чем?) – в конце концов, Паша, вы же сестры. Если молодой человек предпочел не тебя, а другую, вряд ли это можно исправить с помощью скандала. А уж если речь идет о близком тебе человеке, тем более следует быть деликатной и великодушной. – Маман поднесла к лицу руку и стала рассматривать перстни.

Аудиенция закончена. Паша встала, не так красиво и плавно, как Машка, и пошла к дверям. Маман больше ничего ей не сказала. И правильно, Паша и так все отлично поняла. «Отдай ей, Паша. Ты же умная девочка». Маман всегда так говорила, если они с Машкой что-то не могли поделить.

Машка, и в самом деле, в чем-то была права. Ну зачем Паше жених, готовый сорваться по первому зову? Интересно, он слышал, как Машка поет? То есть он все равно рано или поздно сбежал бы, как спутники Одиссея, заслышав пение сирен. Конечно, Паша могла бы залепить ему уши воском, но ведь и непоющая Машка сможет увести за собой любого. А глухой и в придачу слепой жених уже чересчур даже для Паши.

Трудно сказать, как долго Маня допускала Костю к своим царственным ногам. У него хватило ума не приходить к ним в дом, а может быть, не достало храбрости. Паша отметила, что по телефону имена Антонов, Сергеев и прочее сестра называла ничуть не реже, чем имя Константин. А потом совсем уже стало ясно, что бедный Костя затерялся в толпе Маниных обожателей.

Между прочим, Анатолий Юрьевич вскоре после всех этих событий тоже выкинул дурацкий номер. Паша тогда одевалась в прихожей и все никак не могла попасть в рукав, может, оттого, что мыслями была далеко-далеко. И вот тут, откуда ни возьмись, появился Анатолий Юрьевич. То есть появился-то ясно откуда – из спальни, но у Паши возникло ощущение, что он сидел в засаде и стерег ее, а теперь выскочил, выхватил у нее из рук куртку, и рраз – ловко так одел. А потом вдруг цепко схватил Пашину руку и поцеловал, да еще при этом сказал скороговоркой примерно следующее:

– Прасковья Николавна… Паша… Простите великодушно идиота-мальчишку. Схватил, так сказать, недозревший плод и ничего не понял. Где уж ему разглядеть…

– Анатоль… – властный голос маман прервал, к Пашиному облегчению, эту идиотскую сцену, и она выскочила на площадку, громко хлопнув дверью. Назвать ее Прасковьей Николавной… какой-то недозревший плод… Это он что, ее имел в виду, Пашу?! Да он просто дурак, причем давно перезревший! Паша зачем-то внимательно посмотрела на свою руку и вытерла ее о куртку. А Костик его – вообще полный придурок, вот это дядюшка правильно подметил.

Контора, в которой работала Паша, реорганизовалась. Словечко это, как только Паша услышала его от своего начальника первый раз, ей решительно не понравилось. Будто чем-то режущим провели по стеклу – рреоррганиззация…

Как выяснилось, предчувствие Пашу не обмануло, во что именно реорганизовалась контора, узнать ей было не суждено. Начальник, видимо, пересел в другое кресло, возле которого уже стояла секретарша с блокнотом, и не такая неказистая, как Паша, так что ее услуги больше не требовались. Ну и что? В принципе хороший секретарь, с двумя иностранными языками, всегда сможет найти себе работу, а она – хороший, успокоила себя Паша. Дома то обстоятельство, что она временно не работает, кажется, заметила только Татьяна.

– Наплюй и разотри. Сколько он тебе крови попил! Сам бумажку потеряет, а с тебя спрашивает. И слава богу, что ты с ним рассчиталась, а то еще и под монастырь бы подвел. – Татьяна решительно игнорировала то обстоятельство, что «рассчитались» все-таки с Пашей.

Да уж, у Георгия Никитича была дурацкая привычка, не глядя, запихивать бумаги в первый попавшийся ящик стола. Искать он не желал, а сразу наливался малиновым цветом и фальцетом орал:

– Где?! Праасковья Николавна! Я вам отдавал документ… – И главное, начинал беситься еще больше, если Паша предпринимала робкую попытку напомнить или поискать самой. – Я не в маразме еще. Бумагу я отдавал вам, Прасковья Николавна, так что у себя и ищите и найдите немедленно! – и начинал громко барабанить веснушчатыми пальцами по столу, пытаясь деморализовать своего секретаря.

Особенно было обидно, когда он, отгородившись от Паши пухлой рукой, говорил язвительным тоном:

– Вот только не нужно смотреть на меня глазами испуганной лани. Не советую делать из меня монстра, не советую, Прасковья Николавна!

Паша и не смотрела вовсе, потому что меньше всего чувствовала себя какой-то там ланью. Просто багровая физиономия под рыжим чубчиком – это было нечто. Ей хотелось треснуть Георгия Никитича папкой по голове и послушать, не зазвенит ли она, как пустой котелок.

Но что поделать, улучив момент, Паша мчалась в рекламный отдел к Елене Прекрасной. Паша ходила на работу в строгом брючном костюме, а Елена в немыслимых коротеньких юбочках, и все равно из них двоих именно она производила впечатление толковой деловой сотрудницы. Прямо загадка природы. Всем было известно, что Елена имеет над начальником неограниченную власть, и Паша этим иногда пользовалась.

– Что, опять? – спрашивала Елена. – Ладно, что-нибудь придумаю, – великодушно обещала она, и Паша неслась обратно на исходную позицию, ждать. Минут через пять раздавался телефонный звонок. Что там Елена говорила начальнику, Паша никогда не пыталась подслушать. Главное, что шеф с озабоченным видом вылетал из кабинета, а Паша кидалась к его столу, чувствуя себя Штирлицем в логове врага. Бумага находилась, и Паша летела на свое рабочее место. И вот тогда, когда ей стало казаться, что она к этим штучкам привыкла и вполне могла терпеть их и дальше, взяла да и «рассчиталась», как говорила Татьяна. Ничего себе, рассчиталась…

История с поисками работы закончилась для Паши неожиданно – ее вызвала на ковер маман. То есть это Паша так было подумала, что сейчас ей от матери за что-то влетит, но та заговорила совсем о другом. Мария начинает свою певческую карьеру (как, уже?!), и ей нужен свой надежный человек рядом, чтобы за ней присматривал. То ли за Машкой, то ли за карьерой. Паша даже растерялась.

Ей сразу вспомнилось, как она шпионила за Маней на катке, как таскала за ней скрипку и тому подобное. Это и тогда было делом нелегким, а теперь, когда Маня вымахала выше ее на голову и обошла по весу килограммов на двадцать… Естественно, саму Машку за собой волочить не придется, но что еще она могла для сестры сделать?

– Паша, ты ее знаешь, она плохо ориентируется в бытовых вещах, а для творческой личности чрезвычайно важен комфорт как внешний, так и внутренний. У тебя есть опыт секретарской работы, так что ты вполне могла бы пока взять на себя некоторые организационные вопросы, какие-то мелочи… Когда возникнет необходимость.

Маман покачала туфелькой, и та упала на ковер. Толстые короткие пальцы с кроваво-красными ногтями пошевелились и вдруг напомнили Паше какое-то хищное растение, ожидающее свою жертву. И она быстро наклонилась и надела туфлю на ногу матери, и, в общем-то, это оказался никакой не башмачок, а растоптанный широкий башмачище с лысеющим помпоном… Паша рассердилась из-за этого наблюдения и даже почувствовала себя предательницей.

– Да, маман, конечно, я прослежу.

На самом деле она все-таки не очень понимала, что именно маман имеет в виду и при чем здесь Пашин опыт секретарской работы. По крайней мере, было очевидно одно – позабытый было деловой костюмчик снова пригодится.

– Но это не все. Теперь о главном. Вокруг Марии, конечно же, будет вертеться масса поклонников. Твоя задача – отсекать случайных людей. Это дело нельзя пускать на самотек!

Паша невольно вспыхнула и взглянула на мать. Что та имеет в виду? Неужели маман знает о том, что однажды Паша уже «отсекла» одного такого?

Вот так она и попала в Манину свиту. Хотя, конечно, «свита» – это было слишком громко сказано: она плюс нахрапистый Артем, никогда не снимавший с головы затертую бейсболку. Паша никак не могла решить, сколько же ему лет – двадцать или сорок. Он носил футболки и рваные джинсы, никогда не вылезал из потертой кожаной куртки, и вообще казалось, что он и спит не раздеваясь, – вместе с Артемом, когда бы он ни появился, врывался запах кожи, табака и какого-то ужасного одеколона. Да, еще армейский юмор.

– Ну что, телки, я вам нарыл крутую презентацию и две вечеринки. В клубе кочегаров и ассенизаторов. Шютка. Маня, запомни, при виде тебя все должны встать и у всех должно встать. Поняла? И все дела.

Скот, подумала Паша, когда услышала Артема первый раз, и где только Машка его откопала, а главное, зачем? Его же не пустят ни в один приличный дом, и как только маман его увидит… Вот тут Паша сильно ошиблась. Оказалось, что и маман, и Анатолий Юрьевич Артема видели, слышали и в дом очень даже пустили. И маман вполне снисходительно с ним поговорила.

– Нам, – сказала она, – не нужны провинциальные подмостки. Нам требуется совершенно другое. – Она не стала объяснять, что именно, но Артем согласно кивнул, понял, мол, а Паша еще больше встревожилась, ей-то было непонятно.

Конечно, в присутствии матери Артем свой солдатский юмор несколько приглушал, но Пашу передергивало от его фамильярности и пошлых ухваток записного любимца женщин.

– О Мариночка Андревна! Сегодня вы как всегда, а всегда как никогда! Ах, какая женщина, какая женщина…

И маман все это выслушивала с равнодушной улыбкой вместо того, чтобы сказать: пошел вон! Вот когда Паша впервые чуть ли не с надеждой посмотрела на Анатолия Юрьевича. Уж этот со своим лоском, полированными ногтями, со своими манерами старосветского барина, уж он все расставит по своим местам.

Анатолий Юрьевич и расставил. Он, как всегда, без труда прочел ее мысли, и, когда Артем ушел, прихватив с собой юмор, но не запах, подобрался к Паше почти вплотную и, ласково глядя ей в глаза, доверительно прошептал:

– Паша, вы не переживайте. Я с Артемом давно знаком, он отлично знает свое дело. А это… – он помахал перед собой ухоженной рукой, видимо, разгоняя «аромат», – это издержки воспитания, профессии… Казаться не тем, что ты есть на самом деле, оно, знаете ли, порой удобнее, да и… безопасней.

Анатолий Юрьевич придвинулся к Паше еще ближе, и она попятилась, на всякий случай спрятав руки за спину. Позже, оставшись одна, Паша с тревогой подумала, что уж если этот Артем хочет казаться таким, то какой же он на самом деле? Ее даже передернуло.

Однажды Артем посадил их троих: маман и сестер в такой же, как и он, видавший виды джип и повез в студию к «одной дизайнерше». Вообще Паша не поняла, зачем ей тащиться в эту самую студию, ведь в тряпках она все равно ничего не смыслит. Но маман сказала, что Марию нужно «сопровождать» обязательно, не одной же ей ездить, и Паша подчинилась.

Она подозревала, что они приедут в какое-то очень пафосное место, где расхаживают высокомерные модели с ногами от ушей. И сама дизайнерша наверняка та еще штучка.

Да, студия была – несколько просторных и очень светлых комнат, но никакого пафоса не наблюдалось. Девушка, которая их встретила, тоже была, между прочим, в джинсах, и у Паши немного отлегло от сердца. Стыдно признаться, но она и в самом деле как-то засуетилась. И вот, когда Паша стала успокаиваться, появилась хозяйка студии, к которой они и ехали.

Ну, начинается, подумала Паша. Брюнетка была очень смуглой, очень высокой и двигалась как на пружинках. Негустые, но ухоженные блестящие волосы лежали на аккуратной головке плотно, точно каска – вылитый воин, снявший на время доспехи. Дизайнерша повернулась в профиль и стала похожа на египетскую жрицу – еще лучше. Тем не менее девица прямо излучала шарм или что там еще излучают такие, как она. Даже длинноватый острый нос ее совершенно не портил.

Между прочим, в какой-то момент дизайнерша повела этим своим носом в сторону Артема и прищурилась, едва заметно, но Паша обратила внимание, и он тоже. Потому что вопреки своим привычкам душа компании моментально задвинулся куда-то на задний план, подальше от дизайнерского носа, и затаился. Вот это Паше очень понравилось.

Говорила Лена, так звали девицу, особенно – точно пела, то есть у человека праздник, и он ликует и радуется. Ненормальная какая-то.

Дылда стала показывать Машке и маман свои авторские вещи, и сестрица прямо на глазах похорошела – стала не просто розовой, а розово-золотистой и перебирала плечики с видом лунатика. Маман что-то говорила своим прекрасным особым голосом, а дылда ей подпевала.

Паша ничего перебирать и трогать не стала, а тихонько отступила в узкий коридорчик, куда выходили все открытые двери.

Она осторожно заглянула в ближайшее помещение: несколько женщин что-то строчили на швейных машинах и не обратили на нее никакого внимания. В следующем та, в джинсиках, на пару с каким-то лохматым расправляли на длинном столе кусок ткани, прикладывали к нему листы бумаги и переговаривались: здесь надо так, но тогда здесь не пройдет, а смотри, как можно, сейчас Лене покажем… Лохматый что-то откинул и смял и гордо посмотрел на свое творение. А потом они рассмеялись.

Люди получали удовольствие от своего занятия, вот что. И египтянка, и эти двое. Все они ловили кайф, он был прямо разлит в воздухе, и Паша даже принюхалась, чтобы запомнить, как это пахнет.

– Прасковья, в чем дело, сколько можно звать! Прасковья! – Парочка дружно повернула головы к двери, а Паша вздрогнула и ринулась на зов.

– В чем дело, я не понимаю. Кажется, мы сюда не развлекаться пришли… хотя я не вижу, что бы могли здесь подобрать. Конечно, артист может позволить себе быть иногда эксцентричным, но не в приличном обществе, – голос маман был очень холоден. – У меня есть просто великолепная портниха, проверенная, но она, к сожалению, стала неважно видеть.

И Паша в ту же секунду поняла, что мать недовольна. Недовольна всем: и платьями, и этой «портнихой», и духом мастерской. Ну и само собой, ею, Пашей.

Паша в смятении взглянула на дылду. Презрительный тон матери никого не мог обмануть – она делала выговор. То, что предлагала «эта портниха», не годилось , было ерундой, и Машка вон стояла с разочарованным видом, золотистый румянец погас, она снова превратилась в себя прежнюю и ждала, когда ее отсюда уведут.

Паша судорожно сглотнула, нельзя было отвлекаться, а теперь все в гневе: и маман, и Машка, и «портниха». Девица и в самом деле прищурила глаза и…

– Да, вы правы, у нас одевается несколько другая публика, которая предпочитает … – И тут египтянка посмотрела на Пашу и не стала продолжать. Она вдруг улыбнулась и пожала плечами.

– Мы, как вы понимаете, ничего у вас ни покупать, ни шить не будем. – Маман с Машкой царственной походкой пошли к выходу, даже не попрощавшись. Паша, готовая умереть со стыда, поплелась следом.

– Ваша протеже, Артем, совершенно не представляет, что такое артистическая среда, – выговорила маман Артему, сев в машину. – В этом, может быть, хорошо… ну я не знаю, до булочной дойти, но артист так выглядеть не может, не имеет права. Причем даже вне сцены.

Артем, видимо, все еще загипнотизированный презрительным взглядом дизайнерши, только молча посмотрел на маман. И отвернулся. Паше даже показалось, что слова маман его задели. Но такого быть не могло, потому что Артем с его толстой шкурой был абсолютно непробиваемым. Это же видно.

Паша была расстроена совершенно определенно, – из-за дизайнерши, как панибратски назвал ее Артем, и которую маман поставила на место, а главное, потому, что ей самой не нравилась Манина манера одеваться. Конечно, не Паше об этом судить, но тем не менее. Машка была твердо уверена в том, что ей идет все яркое, броское, пышное и сверкающее. Она обожала цвет золота, так и говорила: «…золото на красном, это шикарно».

Может быть, эта самая жрица и была Маниным шансом, а сестра его упустила.

Маман все-таки отвела ее к своей проверенной портнихе. Пашу в эту экспедицию не взяли, и она не знала, как там все прошло, но маман вернулась довольная. Трудно сказать, осталась ли довольна Машка, но по настроению маман было ясно, что без пяти минут звезда оказалась в надежных руках.

На то выступление их «закинул» Артем. Корпоративная вечеринка. Ну, Маня, покажи себя.

Паша только-только приступила к своим новым обязанностям и теперь несла в поднятой вверх руке, как стяг, огромный мешок с Маниным платьем. У нее сводило живот и подгибались колени, зато Маня внешне была абсолютно спокойна, только щеки горели ярче обычного. Или это грим?

Когда Паша услышала про вечеринку, ее сердце ухнуло вниз. Так она и знала, чего еще можно было ожидать от этого тупого типа? Он сосватал Машку какой-то конторе. Ну и что, что Паша должна была лишь «освоиться» и «присмотреться». Ей стало страшно в ожидании позора.

А все потому, что Паша тут же вспомнила другую корпоративную вечеринку, первую и единственную в своей жизни. Ее бывшая фирма отмечала какой-то юбилей, для чего арендовала небольшое кафе неподалеку от офиса, и со слов начальника Паша поняла, что это было их величайшей стратегической победой – так все было сложно. Примерно за неделю до события в конторе началось тихое брожение, причем Паша заметила это не сразу, все-таки сидела она в приемной и была оторвана от народа. Может, поэтому идти на мероприятие Паша не собиралась.

– Ты что, – случайно узнав об этом, спросила ее Ольга из отдела реализации, – камикадзе, что ли?

– Почему камикадзе? – поразилась Паша, которой было странно, что факт ее присутствия или отсутствия может кого-либо заинтересовать.

– Ты человек новый, это раз, а Никитич – человек сложный, это два. Он считает такие праздники актом, так сказать, народного единения. Если ты проигнорируешь коллектив, то сложностей у тебя прибавится.

– Да никто и не заметит.

– А вот тут ты очень ошибаешься. Нина в прошлом году пропустила – руку сломала, срослось неправильно, опять ломали и все такое. Так что ты думаешь? Никитич ей это припомнил и сказал потом, что могла бы и уважить коллектив, ведь рука – это не нога. А Вера Давыдовна? У нее полжелудка вырезали, на жесточайшей диете сидит, так он, знаешь, что выдал? А вы, говорит, принесите с собой свою еду в судочке и веселитесь. Сечешь, к чему это я?

Паша секла, поэтому на вечер засобиралась. Она даже надела «маленькое черное платье», которое года два назад таковым и выглядело на Машке, а на Паше оно было только черным. Но все равно Паша смотрелась вполне прилично, по крайней мере она так думала. До тех пор, пока не явилась на вечер.

После умеренно длинной и нудной торжественной части, которую Паша практически прослушала, Георгий Никитич громко сказал:

– Ну а теперь, дамы и господа, я объявляю костюмированный бал. Катя!

По этой команде Катя из бухгалтерии открыла большую картонную коробку и стала всем в обязательном порядке раздавать идиотские колпачки на голову, накладные носы и бумажные воротники. Для веселья, так сказать.

Паше воротник не достался, опытные сослуживцы расхватали их в первую очередь, зато носы были в избытке, вот один из них, розовый с черными усиками, ей и пришлось напялить. В ней еще тлел дух сопротивления, пока она не увидела Самого с рожками-антеннами на лбу, и только тогда сдалась.

Часа через два Георгий Никитич напоминал красного единорога, потому что рог-антенна, оставшийся почему-то в единственном числе, съехал ему почти на нос, зато у некоторых накладные носы оказались аж под подбородком. Когда назойливый ведущий сообщил, что объявит сейчас имя королевы вечера, Паша не усомнилась, что ею, конечно же, станет Елена Прекрасная. Ничего подобного, королевой объявили главбухшу предпенсионного возраста. После коронования за Пашей погнался кто-то неопознанный с воплями: «Ах ты, зайка моя, дай я тебя поцелую в твой розовый носик!»

Все это время между столиками ходила пара неопределенного возраста: он с гитарой, она – с микрофоном. «Надежда – мой компас земной…» – тянула надсаженным голосом дама и совала микрофон в лица присутствующим, чтобы подпевали. У нее был пустой взгляд и зеленоватое лицо, с которого медленно, но верно осыпались румяна. Потом Паша случайно увидела, как эта зеленолицая торопливо перекусывала в уголке, а ее партнер, встав на одно колено перед королевой-главбухшей, пел в нос: «Очи черрные, очи стррастные…» Когда пара исчезла и началась «дискотека», публика еще больше оживилась и пустилась в пляс.

Позже Паша услышала лишь обрывки разговоров по поводу этого самого «народного единения»: кто кого перепил, кто кого клеил. И вот что она теперь совершенно отчетливо вспомнила, так это фразу Ольги, что уж на артистов Никитич мог бы и раскошелиться, можно было и поприличнее кого пригласить. Вот в прошлом году для них пела сама Ирис или кто-то в этом роде.

Вот оно! Теперь, значит, Машка будет прыгать между столиками раскормленным зайчиком или что она еще будет там делать. И что она будет на этой вечеринке петь? Арию из оперы Бизе, что ли? Или все-таки «Зайку мою»?

По дороге Артем захватил молодого длинного парня с немытыми патлами и с «гитарой под полою», и Паше стало совсем худо – все сходилось. Правда, потом выяснилось, что Маня исполняла романсы. Когда это она успела их подготовить?

Тот парень аккомпанировал, между прочим, очень неплохо, только время от времени загонял темп. Паша подумала, что романсы, пожалуй, не для него, он их «не слышит», как будто торопится. А что касается Машки… Конечно, она – не маман, меццо-сопрано небольшого диапазона, но звучит очень приятно, очень.

Паша ревниво поглядывала вокруг – как принимают сестру? Она все прекрасно понимала – здесь не консерватория, не музыкальный вечер, и все равно нервно сжимала руки: ну как можно жевать, смеяться, разговаривать, когда Маня поет? Особенно ее возмутили два толстых мужика за столиком. Вальяжно откинувшись на спинки стульев, они разглядывали Маню и вряд ли услышали хоть одну ноту. С-скоты… Но потом дядьки захлопали, и один сказал не громко, но очень веско: «Браво!» Это самое «браво» упало как камень в стоячую воду, и от него пошли круги: все вокруг бурно зааплодировали, и тогда Паша их чуть-чуть простила.

Потом такие выступления стали обычным делом: Артем обо всем договаривался заранее, все пробивал, привозил на место и оставался до конца выступления. Может, он и в самом деле хорошо знал свое дело? Вон Машку один раз даже показали по телевизору, правда, вскользь, но это было все равно замечательно. И юная хорошенькая журналисточка из женского журнала взяла у Мани интервью.

Тут Паша, как выяснилось, немного сглупила – журналистка попала на нее, и они сразу договорились о встрече. За это маман устроила Паше нагоняй. Она сказала, что напрасно Артем выпустил это из своих рук, потому что нельзя вот так запросто соглашаться, давать понять, что у артистки масса свободного времени, непременно нужно «согласовывать и утрясать».

Паша расстроилась и повинилась Артему, ну что поделать, если она ничего в этих тонкостях не смыслит? Артем, усмехнувшись, объяснил, что это не тот случай, когда нужно выкобениваться. Рано еще, и за интервью заплачено, так что Паша все сделала правильно. И вообще, сказал Артем без своих обычных шуточек, «такой формат продвигать очень трудно, только не все это понимают». Паша сообразила, что имеется в виду не Машкин формат, а ее репертуар, и пожалуй, маман с сестрицей в качестве шефов будут покруче, чем канувший в Лету Никитич.

Так или иначе, интервью состоялось, и Паша журнал сохранила. Там было как-то удачно сказано про восходящую звезду и творческие планы, получалось, что Машка довольно много и серьезно выступает. В общем, вроде как это Маню обязывало и в самом деле расти профессионально, по крайней мере Паша так думала. Маман тоже постоянно говорила, что это «абсолютно не тот уровень» и годится только для начала, но потом поясняла, что ждет от Артема «серьезных предложений». То есть получалось, что Манин уровень в первую очередь должен был повышать он.

Отныне сама Машка к телефону вообще не подходила, зачем-то поменяла номер сотового телефона, и получилось так, что Паша стала самой настоящей связной между сестрой и остальным миром. Пришлось завести специальный блокнотик и записывать, кто звонит и зачем.

Татьяна обратила на этот блокнотик внимание и подарила Паше толстенькую книжку в кожаном переплете с Пашиной (!) монограммой.

– Ты с ума сошла! – возмутилась Паша и непоследовательно чмокнула Татьяну в щеку. Вообще-то это было немного нелепо: солидный такой органайзер с личной Пашиной монограммой и полным отсутствием записей, касавшихся лично его хозяйки; на каждой странице – передать Маше то, сделать для Маши это…

А на самом деле Паша расчувствовалась не на шутку, только Татьяна ухитрялась дарить ей на дни рождения персональные подарки. Бокал с именем «Паша» она искала довольно долго и сердилась, почему такое хорошее имя днем с огнем не найти.

Маман покупала дочерям какую-нибудь одежду, разного размера, конечно, но совершенно одинаковую по фасону, даже цвет, как правило, был один и тот же. Мане рюшечки и воланы нравились – в них она походила на карамельку в блестящей обертке, а Паша выглядела смешно и нелепо. Поэтому когда она начала это понимать, то подаренные вещи надевать перестала.

Маня выступала, Паша состояла при ней в качестве «помощницы» с очень широким кругом обязанностей, таким широким, что сама она весьма смутно представляла его границы и очертания. И вот тут произошло событие, потрясшее их вполне наладившуюся жизнь.

Паша вечером пришла домой и поняла, что в ее отсутствие в квартире произошло по меньшей мере десятибалльное землетрясение. Что именно случилось, она не знала, но ощущение ужасной грозы буквально витало в воздухе, его можно было почти потрогать рукой. Из кухни появилась почему-то не ушедшая домой Татьяна с полотенцем в руке, и Паша даже попятилась от нее, вспомнив тот, другой день и ужаснувшись. Но Татьяна с таинственным видом потащила ее за собой, плотно прикрыла дверь кухни и велела:

– Сиди тихо пока, я тебя потом покормлю.

– А что, что случилось?

– А то и случилось, что Марина Андревна все узнали.

– Что узнали?

– А то и узнали.

– Да говори же, наконец! – почти закричала Паша.

– Тс-с… Анатолий Юрьевич-то с нашей закрутил.

– Что закрутил? С какой вашей? – Паша ничего не понимала.

– Ясно с какой, – сердито зашептала Татьяна, – у нас одна вертихвостка такая, прости господи. Даже мать не постеснялась…

– Кто?!

– Вот заладила: что да кто, ясное дело кто – Марыя.

– Маня?!

– Дак я же тебе битый час толкую!

– Ты что придумала? Они, он ей просто помогает… этого не может быть!

– Я придумала?! Марина Андревна тоже придумали? Ей позвонил кто-то, а может, и сама увидала, только точно это, Пашенька.

– А ты откуда знаешь? Ты что, видела? – Паша во все глаза смотрела на Татьяну. Может, она пьяна или тронулась умом?

– Нет, в доме ни-ни, только я не дура и не слепая… – оскорбленным тоном сказала Татьяна и стала обмахиваться полотенцем.

– А… где они? – тупо спросила Паша и испугалась, что услышит какой-нибудь ужасный ответ.

– Да кто знает, – очень обыденно ответила Татьяна. – Вертихвостка вроде ускакала на ту квартиру, куда она всегда скачет, а Анатолий Юрьевич… да кто знает, Марина Андревна его выгнали. Вот ведь, какие люди, Пашенька, бывают. Ты с ними по-хорошему, силы на них тратишь, а они тебе же и напакостят.

Паше страшно было спрашивать, как все это пережила маман, но она все-таки решилась. Татьяна пожала плечами.

– Ну ясно, как. Три или четыре вазы побили, сервиз, потом часы, те, что он им в позапрошлом месяце подарил… Стекла ужас сколько, да еще…

– Да я про нее спрашиваю, а не про стекло. – Паша снова повысила голос, и Татьяна испуганно махнула на нее рукой, оглянувшись на дверь.

– Ничего, отойдут, побушевали, и ладно. Я им капелек накапала, отойдут.

Паша Татьяне не поверила. В их доме произошла катастрофа. Машка сделала ужасную вещь, которую не исправить, тем более с помощью каких-то там капелек Но оказалась права не она, а Татьяна – мать в самом деле «отошла». Правда, как будто окаменела лицом и редко выходила из спальни, но все равно этот удар она переносила стойко.

Анатоль собрал свои вещи и ушел. Нет, правильнее сказать, выехал из их квартиры, потому что лично им нажитого добра оказалось не так уж и мало. При этом Анатоль ухитрился провести сборы почти бесшумно, то есть не грохотал мебелью, не волочил по полу чемоданы – все как-то крадучись, тихонько. Маман приказала Татьяне «проследить». Она не уточнила, за чем именно, но все всё поняли и так – Анатоль мог прихватить чужое добро. Паше было стыдно и как-то смутно на душе. Нет, все правильно, этому человеку не место в их доме, но зачем нужно все делать «вот так»? Паша вдруг осознала, что как будто не одобряет поведение матери, и ей стало еще тошнее. В конце концов она трусливо сбежала из дома, не желая слушать лошадиного топанья Татьяны и боясь, что Анатоль возьмет что-нибудь, с точки зрения «группы сопровождения», лишнее. Что тогда станет делать хозяйка?

Паша не узнала, какая сцена произошла между маман и Машкой, потому что все эти дни сестру вообще не видела. Зато мать окончательно пришла в себя и даже «вышла в свет». Она поставила на место свою приятельницу, которая имела глупость выразить ей сочувствие. Это было со стороны приятельницы верхом идиотизма, да, именно так.

– Ты считаешь, что этот бездарь, этот делец от культуры, который не стоит даже мизинца… – тут маман замолчала, и стало ясно, чей именно мизинец имеется в виду. – И думать, что это он… да ему была оказана милость, было позволено лишь помочь…

Паша выслушала монолог матери поневоле, ей даже стало жаль дуру-знакомую, но зато она четко поняла генеральную линию их поведения. Маман сделала то, что давно собиралась сделать, – прогнала прочь, прекратила отношения с недостойным человеком, и теперь именно он должен вызывать чувство презрения и снисходительную жалость.

Все-таки Паше было немного неловко за маман, но такой поворот был куда лучше первого: закрытые двери спальни, мертвая тишина в квартире… Нет уж, пусть мать без конца ходит на свои «мероприятия» и даже кидает иногда в Пашу различные предметы…

А маман, между прочим, это делать как раз перестала. Все-таки Анатолий Юрьевич определенно плохо на нее влиял. И в конце концов мать поставила в этой истории жирную точку, даже скорее восклицательный знак – спустя пару месяцев позволила всюду сопровождать себя Пал Борисычу, который был то ли музыкантом, то ли композитором, то есть человеком из ее среды. Он был моложе матери, но вел себя так, что об этом как-то сразу забывалось.

Потрясенная и обескураженная, Паша сначала его очень стеснялась, потом немного привыкла, но Пал Борисыч исчез, и появился новый поклонник. Паша имени мужчины не запомнила, они встретились случайно, когда она только что пришла, а маман с провожатым уходила. Дверь за ними захлопнулась, а дочь так и осталась стоять с открытым ртом. Из кухни, как всегда шлепая по паркету голыми пятками, выплыла Татьяна и прокомментировала:

– Этот еще моложе будет. Но что обходительный, то обходительный – мне «вы» сказал, «спасибо»…

Еще бы он не сказал, если годился Татьяне чуть ли не в сыновья.

Паше, в общем-то, было наплевать на подлеца Анатоля, но она страшно боялась того, что произошло и еще может произойти между маман и Машкой. Все-таки она почувствовала себя куда спокойней, когда сестра снова появилась дома, и они с маман сделали вид, будто ничего не случилось. Это Паша вела себя хуже всех – ей было неловко, она не знала, куда смотреть, что говорить, а маман с Машкой преподали ей урок правил хорошего тона. Только Паша подозревала, что усвоить его все равно не сможет.

– Прасковья, в прошлый раз вы где-то оставили шаль, между прочим, мою любимую. А к Машиному образу она подходила идеально. Может быть, для вас внешний вид артиста – это пустяки, но так могут считать только ограниченные люди. – Маман сказала это в присутствии постороннего человека, в ее голосе слышался металл. Она явно хотела бы продолжить, но остановилась, строго добавив напоследок, что шаль нужно непременно найти.

Паша расстроилась, опять она была «не на уровне». Нужно будет ехать, искать шаль, все равно что отыскивать иголку в стоге сена. На маман она утерянную скатерку в ярких цветах никогда не видела, но это ничего не меняло. А замечание насчет «ограниченных людей»? Может быть, впервые Паша увидела себя глазами маман – как, ну вот как она выглядит?! Маленькая, невзрачная, эти вечные свободные штаны с огромными карманами. Черный деловой костюм в мелкую полосочку как верх изысканности. Белая, точнее серая ворона в их семье.

Нет, Паша не бросилась покупать наряды, это было бы просто смешно. Она купила себе, наконец, вожделенные «крутые» ботинки на толстой подошве, которые Татьяна сразу обозвала мужицкими. Паша не стала ей объяснять, что чувствовала себя в них уверенней и солидней, то есть деловой такой особой.

А тут еще маман приняла совершенно неожиданное решение. Паша как раз увлеченно «ползала» по карте Праги. Непонятно почему, но в этот город ей хотелось больше всего, даже Париж пусть подождет. И в этот момент в детскую заглянула Татьяна:

– Пашенька, Марина Андревна тебя зовут, – голос ее звучал слегка жалостливо.

О, господи, что еще она сделала не так? Всем, кому надо, позвонила, обо всем договорилась, и шаль обещали поискать, Паша очень просила. Нет, нужно как-то от этой «работы» отказываться, ну не ее это, она никогда не станет даже жалким подобием Артема.

– Прасковья! Ничто, – маман сделала нажим на этом слове, – не должно помешать Машиной карьере. Сейчас есть определенные трудности, но все это временно. Я вот что решила – ты вполне могла бы какое-то время аккомпанировать Марии. Семейный дуэт, так сказать. Фортепиано, гитара… нужно порепетировать, и у вас все получится. Молодой человек, которого предложил Артем, меня не устраивает, он слишком высокого мнения о своей персоне. В конце концов, тебе дали неплохое музыкальное образование, пришла пора отдавать долги.

Выступать с Маней?! Паша совершенно некстати порывисто вздохнула, потому что у нее сбилось дыхание. То, что предлагала маман, было просто чудовищно. Она слишком хорошо думала о Паше. Вот ведь жизнь, Паша всегда ждала этой самой высокой оценки, но теперь, когда, наконец, получила, почувствовала острое желание спрятать голову под подушку и сделать вид, что ее нет. Вся вышла.

Что и говорить, репетировать с Маней оказалось нелегко.

– Ты меня вообще-то слушаешь? – через каждые пять минут раздраженно спрашивала сестра. – Ты не понимаешь, что своим бренчанием совершенно заглушаешь мой голос!

– Но я не могу играть шепотом! – Паша безумно жалела, что позволила втянуть себя в это безнадежное дело.

– Придется научиться, – объявила Маня, и в конце концов Паша и в самом деле научилась. Тем более что Маня предпочитала петь под аккомпанемент Кармэн, которая удачно оттеняла ее голос…

Когда маман сочла, что Паша более или менее соответствует своей роли, возникла другая серьезная проблема – Пашин «гардероб». Ей и самой было ясно, что даже шикарные ботинки погоды не сделают, скорее наоборот, могут испортить всю картину. Садиться за фортепиано в свитере и видавших виды штанах? Костюмчик тоже не годился. Но когда маман упомянула про свою гениальную портниху, Паша поняла, что нет, на эту жертву она не пойдет даже ради матери.

– И что? Где ты будешь одеваться? В «Детском мире» в отделе для малюток? Хотя там можно найти костюм маленькой феи.

Когда к обсуждению Пашиного внешнего вида подключилась даже сестра, ей стало ясно, что дело обстоит очень серьезно. Серьезнее некуда.

– Я не собираюсь быть феей, ни большой, ни маленькой. – Шутки шутками, но Пашу испугала мысль, что ей придется напяливать на себя что-нибудь подобное тому, что носит Маня.

– Аккомпаниатор не должен бросаться в глаза, он должен быть незаметным – в лучшем случае, ну а в худшем – лишь оттенять артиста, – вмешалась маман.

Паша вздохнула с облегчением и благодарностью. Маман права, и она не упомянула очевидный факт, что даже в самом роскошном туалете Паша ни за что и никогда не сможет не только затмить Маню, но даже хоть как-то ее «оттенить».

И тут Машка сказала замечательную вещь. Пускай Паша съездит к этой артемовской жерди, предложила сестра. Кажется, они обе любят «стильные вещи», значит, поймут друг друга. Маман подумала и сдалась. «Но постарайся, чтобы мне не было стыдно за нашу фамилию», – напомнила она.

Чтобы Паша не передумала и не улизнула, маман поручила ее Артему. Паше было очень неловко возвращаться в студию, отставная «портниха» склерозом явно не страдала, и выступление маман наверняка отлично помнила.

– А может, куда-нибудь еще? – осторожно спросила она Артема, сев к нему в машину.

– Тебе Лена тоже не понравилась? – прищурился он.

– Понравилась, но после того визита…

– Забудь. Я уже за это получил по полной программе, так что Ленка пар выпустила. И все дела.

– А ты ее давно знаешь?

Артем рассмеялся и помотал головой.

– Я ее всю жизнь знаю. Моя сестренка, младшая, между прочим. Только гоняет меня почем зря – и то не так, и это не по ней. «Опять ты в этой куртке… опять ты туда ходил… опять ты так сказал!» Короче, строит меня постоянно. И главное, говорит – не лезь в мои дела, я сама. Как же, сама она, а то буду я спрашивать, помогать мне или нет. Конечно, характер будь здоров, но все равно пацанка еще, соплей перешибить можно. Ну ты видела.

Паша подумала было, что это еще одна из артемовских шуток, так нелепо прозвучали его слова. Но почему-то Артем в этот раз на шутника не тянул, и тон у него был такой, как будто он говорил… ну хотя бы про любимого щенка, которым очень гордился. Паше стало совершенно очевидно, что «пацанку» он обожает.

– Вы совсем не похожи, – дипломатично сказала она, вспомнив, что младшая сестренка едва ли не выше братца, не говоря уж про все остальное.

– А то вы с Маней похожи, хотя и близнецы. Если бы не знал, ни за что не поверил.

– Мы двойняшки.

– Да какая разница, один черт.

Паша не стала спорить, пожалуй, в их случае Артем был прав.

– У меня все очень плохо получается, – вдруг вырвалось у Паши. Она прикусила язык – нашла, у кого искать сочувствия, да только поздно. Артем быстро на нее взглянул и снова уставился на дорогу.

– У меня тоже не очень получается. – Меньше всего Паша ожидала от него таких слов. – Меня Толя просил помочь, я его должник, вот и согласился, а так бы ни за что, не мой формат.

Толя попросил… У Паши прилила кровь к щекам, но Артем как будто ничего не заметил.

– Но я ей прямо сказал, что при таком отношении к работе в первый эшелон никогда не пробиться, да и во второй тоже. И все дела.

Теперь Паше стало очень интересно.

– Но ведь у Мани есть будущее?

– А як же, у такой гарной дивчины да не быть. Конечно! – Артем хохотнул в своей обычной манере.

Но Паша на сей раз не стала обращать внимания на его дежурные штучки.

– Ты понимаешь, про что я говорю. Что она тебе ответила, ну про эшелоны?

– Ну что Маня скажет? «А кто говориит про рабооту»? – Артем передразнил Машку так похоже, что Паша невольно прыснула. – Я так считаю, хочешь отхватить олигарха, так и занимайся охотой, а при чем здесь бизнес? Да еще Марина Андревна: «Артем, провинция нас не устраивает». Ясное дело, только я тут с какого бока? Мне некогда девок замуж пристраивать, тут эта нужна, которая всех женит. Сваха, короче. Я Маню предупредил. И все дела.

Да, так и есть, все это не имело смысла. Артем озвучил то, о чем Паша только смутно догадывалась. Ей очень захотелось вернуться домой, она даже сказала это вслух, но Артем, наверное, не расслышал. На Пашино счастье.

– Знаешь, твой стиль – это даже не «гранж», – сказала ей сестрица Аленушка. – Впрочем, это вообще не стиль, это неизвестно что. Тебе не нравится быть девочкой?

Паша смотрела на длиннющие нитки бус, украшавшие модельершу. Новогодняя елка, нет, правильнее сказать, сосна. Вот зачем Паша сюда притащилась? Чтобы выслушивать дурацкие вопросы?

– Я, пожалуй, пойду, извините, – сказала она бусам.

– Да никуда ты не пойдешь. Давай обсудим, чего ты хочешь и чего не хочешь, а потом вместе решим, как нам с этим быть. Только сначала кофейку попьем, Катя печенья домашнего принесла, ее бабуля печет – язык проглотишь… Я с семи утра на ногах, голодная как собака. И поболтаем заодно.

Может быть, именно домашнее печенье, испеченное бабулей, и сделало свое дело. Пока они с Леной пили кофе, Паша совершенно неожиданно для самой себя рассказала всю свою биографию. Про отца и про сына Пашу, который всех подвел. И даже про Костю. Все-таки эта заноза сидела в ней, оказывается, и вот только теперь стала рассасываться.

– Ты можешь меня убить, но я скажу тебе правду, – трагическим голосом начала Лена, и Паша даже замерла. – Ты девочка, причем девочка совершенно прелестная. Увы! – И она покаянно закатила глаза.

Паша засмеялась так, как лет сто не смеялась, и даже вспомнила слова Анатоля.

– Ага, я пока, как сказал один дядька, несозревший плод. Вот, погоди, созрею, тогда… – Она понятия не имела, что будет тогда, но ей было по-настоящему легко и весело.

– Дядька не дурак, знает, что говорит, – серьезно сказала Лена и закричала в сторону, глядя на открытую дверь: – Кать, оттащи меня от стола или печенье это убери, сама я не остановлюсь!

В общем, поговорили они прекрасно, Лена все поняла про роль аккомпаниатора и в лучшем и в худшем случаях, но развеселившаяся Паша тем не менее железно стояла на своем. Она в платье?! С макияжем?! Ой, держите меня… Так и быть, она наденет брючки, те, с пуговичками и топ, но самый простенький. Да нравилось Паше то, что предлагала Лена, очень нравилось, только такие вещи не для нее.

Лена тяжело вздыхала и говорила, что так нельзя, что Паша абсолютно ничего не понимает, и качала своей жреческой прической и смотрела на нее гневно, но та как раз все поняла и совершенно перед модельершей не робела. Она знала эту девчонку сто лет назад, только забыла об этом, а теперь они встретились, и все встало на свои места.

В конце концов, сошлись на двух топах – один с небольшой вышивкой, а второй без, но все равно очень симпатичный. Поразительно, но эти абсолютно девчачьи вещи Паше очень шли. Только Лена считала, что «для концертной деятельности» – кажется, она процитировала маман – нужно что-то поэффектнее. Глупая строптивая клиентка отказалась наотрез.

Через несколько дней Паша зашла в студию еще раз, придумав какой-то дурацкий повод, а потом стала приходить просто так, когда было время, заваривала чай и ждала, пока Лена освободится. Ну тянуло Пашу сюда, и точка. Между прочим, не только ее.

Когда она впервые увидела Марчелло, то удивилась – а этого-то каким ветром занесло? Парень как парень, таких она видела сотни: продуманно рваные джинсы, свитер почти как у нее и даже рюкзак похож. На поклонника моды он никак не тянул, тогда, может быть, это поклонник Лены? В любом случае он вел себя странно – садился в угол и как будто засыпал с открытыми глазами. Это выглядело так, словно товарищ обнаружил внутри себя нечто диковинное и теперь, застыв, рассматривает его, боясь вспугнуть.

– А это кто? – осторожно спросила Паша у подруги.

– Марчелло? Художник в свободном поиске…

Ага, вот оно что. Паша почтительно взглянула на рюкзак, лежавший у ног художника с таким красивым именем. Значит, именно там хранятся все необходимые ему причиндалы: краски, кисти. А что, если он только делает вид, что дремлет, а сам все отмечает острым глазом «маэстро». Еще вопрос, что он думает о Паше.

Марчелло, судя по всему, Пашины мысли подслушал и, перехватив ее взгляд, совершенно неожиданно ей подмигнул. Она покраснела и несмело улыбнулась, но художник уже снова погрузился в самосозерцание. Между прочим, Паше так и не довелось увидеть, чтобы Марчелло что-нибудь рисовал или хотя бы чиркал на листе бумаги. Он «искал себя», и этому процессу ничто не должно было мешать.

Лена со своими ахами и охами насчет Пашиной глупости была права и знала, о чем говорит. Это стало очевидно в один ужасный вечер.

Артем приехал и объявил, что нарыл очень крутую вечеринку, типа презентацию, они будут ему всю жизнь благодарны. Он как будто сам на себя удивлялся, потому что перед этим еще и позвонил и проорал в трубку, что кое-что «надыбал» и они будут довольны – иностранная фирма, производит часы, и все такое. Видимо, решила Паша, Маня должна будет олицетворять собой русский стиль или что-то в этом роде.

Насчет русского стиля никаких сомнений быть не могло. Черное платье в алых люрексовых маках величиной с блюдце, открытые плечи, а из воланов-воланов-воланов вздымается полная Манина грудь. Только самовара и бубликов не хватало.

Все и сразу пошло не так, как надо. Машка, видимо, перегорела и была не в голосе и, значит, не в настроении. Или наоборот. А может, все дело было в Пашином настроении.

С некоторых пор ей стало казаться, что первая Манина нота напоминает звучание музыкальной шкатулки, стоявшей на столике у маман. Неважно, какой романс исполняла Маня, Паше казалось, что кто-то открыл резную крышечку – раздается чуть режущий ухо механический звук… Но потом крышечка опускалась, наваждение исчезало, и Паша переводила дух.

Нет, Паша больше не могла врать самой себе – ей все меньше нравилось, как Маня поет. Честное слово, начинала она лучше. На старых пластинках, которые когда-то Паше давал послушать Костя, даже за шорохами и шипением можно было услышать гораздо больше души, чем в Манином пении. В конце концов, она о своих терзаниях призналась Лене, и та принялась ее утешать:

– Не переживай ты так, все будет нормально.

– Нет. – Паша устала скорбеть втихомолку и испытывала едва ли не облегчение. – Ей самой не нравится, я чувствую. Почему тогда непременно романсы? Если она хочет ездить по всем этим вечеринкам, почему именно с романсами?

– А ты бы хотела, чтобы она исполняла репертуар Лолиты? – спросила Лена. У нее был такой тон, что Паше показалось – скажи она «да», и Машку тотчас перекуют на Лолиту.

– Ну зачем, Лолита одна такая, да это совсем и не Манино. У нее темперамент не тот. Уж лучше бы она… – Паша хотела сказать крамольное «вообще не пела», но не решилась.

В общем, сеанс психотерапии закончился распитием кофе.

Вот и в этот вечер фокус со шкатулкой повторился, сама Машка, кажется, что-то такое почувствовала, а уж Паша тем более. Маня стала форсировать звук… Слава богу, все в конце концов закончилось, и можно было тихо отползти, но сестрица так не думала и никуда не спешила.

Вот Паша иногда видела других исполнителей, между прочим, куда более известных, чем сестра. Они выступали и, как правило, исчезали со скоростью звука. Наверное, их ждали где-то еще, их рвали на части, а Маню никто не рвал. И она никогда никуда не спешила. Или ее приглашали как-то по-другому?

Вообще-то Паша всегда очень остро чувствовала эту тончайшую грань между приглашенными гостями и статистами. Она сразу выделяла в толпе «обслуживающий персонал», даже если этот самый персонал и не бегал по залу с подносами, а сам стоял с бокалом в руке. Стильные красавицы, их с Маней ровесницы, грациозно перемещались в толпе, время от времени что-то щебетали, улыбались, но было ясно, что девочки работают украшением интерьеров. Может быть, их выдавал особенный, исподволь все оценивающий взгляд и словно приклеенные улыбки?

Вот Маня все-таки была умницей, она не рыскала глазами по толпе состоятельных кротов, она глядела своими волоокими очами сквозь них и куда-то дальше, дальше… только и там, судя по всему, не видела ничего интересного. Скучно, господа, ах, как скучно, читалось на прекрасном Манином лице. И некоторые господа начинали важно подплывать ближе, ближе и приятно, как им казалось, улыбаться и что-то негромко Мане говорить, глядя на нее, между прочим, очень пристально. Паша смотрела издали, и у нее от этой приятности и негромкости начинали бегать по спине мурашки. А Машка чуть улыбалась в ответ, кивала или просто слегка поворачивала голову, но как! Кто-то кого-то ей представлял и так далее, а Паша ждала знака, понятного только ей.

Когда Маня вздергивала подбородок особенно высоко и поднимала глаза к потолку, будто там появлялись некие письмена, это означало – пора! Да, Машка никогда не принимала приглашений поужинать вот так с лету, ни-ког-да. Ей пора уходить, и точка. И вот тут наступало время Пашиного выхода, которое она просто ненавидела. Паша приближалась, иногда ей даже приходилось слегка расталкивать господ, и они в недоумении сторонились – эт-то еще что такое?! А это была она, Паша, и она делала независимое лицо, по крайней мере ей так казалось, и расчищала Мане дорогу к выходу. Она как-то видела в кино, как маленький чумазый пароходик выводил из порта большой прекрасный корабль, вроде бы указывал ему фарватер, вот так и Маня царственно плыла за ней следом, слава богу, не подавая гудки. И на Пашу некоторые взглядывали с насмешливым удивлением, можно было подумать, что все это нужно было ей.

Впрочем, как бы Машка ни спела, звонков на городской телефон после ее таких вот выходов в свет было хоть отбавляй, причем Паша должна была их «фильтровать». Если маман поблизости не наблюдалось, Паша к телефону не подходила, трубку брала Татьяна, и уж через ее фильтр не просачивался никто. Подумаешь, пятый помощник президента какой-то там компании, да хоть сам Путин! Не знаю ничего, нету никого дома.

Маман и Машка категорически запрещали Татьяне подходить к телефону, а Паша была только «за».

Так вот, на той роковой презентации все пошло не так, как надо. Да, Машка была не в духе, но не уехала. Назло. Может быть, Паше, может, самой себе, а может, всем сразу. Машка осталась и выслушивала комплименты с улыбкой непообедавшей барракуды. Ох, как хорошо Паша знала эту улыбку. Зря толстый представительный дяденька что-то пыхтел ей почти в ухо. Машка и выбрала-то его, наверное, по принципу «кто тут самый противный». Маня глянула на поклонника так, будто увидела перед собой нечто диковинное, и, вздернув бровь, картинно отстранилась. Пошла вразнос, поняла Паша и решила отойти на безопасное расстояние.

Вот что в таких заведениях было самым неприятным? А то, что абсолютно ничто не намекало на наличие туалета. Все вокруг прямо-таки говорило, что ну не может быть ничего подобного в нашем бутике, офисе, салоне, и точка, слишком это вульгарно, пошло, вы посмотрите на наших представителей, на наших гостей. Какой такой туалет? А вот Паше нужно было, и она, еще раз мрачно осмотревшись, решила брести наугад. И ведь не спросишь у первого встречного-поперечного, потому что все, кто может такое знать, словно вымерли.

Искомая дверь все-таки обнаружилась. Паша умылась холодной водой и мельком глянула на себя в зеркало. Н-да, видок у нее был замечательный: черты заострились, под глазами круги, или это зеркало здесь было такое? Паша отвернулась и посмотрела вокруг. Ишь ты, мягкий диванчик в углу, рядом журчит небольшой фонтан, у них тут что – место для релаксации? И в самом деле, тихо, спокойно, пахнет приятно, идти никуда не хочется. Маман не раз повторяла фразу «Каждому – свое место», видела бы она сейчас свою дочь. Эта мысль сразу привела Пашу в чувство, и она деловой иноходью кинулась обратно.

И облом-с, как сказал бы Артем. Паша поспешно подходила к дверям зала – она не сразу сориентировалась, где он находится, – когда ей заступил дорогу высоченный молодой человек с неопределенно-официальной наружностью.

– Простите, – очень вежливо обратился он к Паше, – покажите, пожалуйста, ваше приглашение.

– А? – спросила Паша и тут же поняла, что это был наихудший вариант ответа из всех возможных. У нее, то есть у них с Машкой, не было приглашения или все-таки было? Получалась полная ерунда, потому что никто и никогда не спрашивал у них про приглашения. В зал они тоже входили, как всегда – впереди Артем, потом Маня, за ней следом Паша со шлейфом, так сказать. И Паша не помнила данного типа или она выходила в другие двери? Неужели этот лоб боится, что она сопрет парочку презентуемых часиков? Она что, выглядит замарашкой или девушкой с улицы? А как же ее вышитый топ? Паше было очень неудобно смотреть в лицо верзиле, да и не хотелось, если уж на то пошло, и она растерянно сообщила средней пуговице его пиджака:

– Мы тут выступаем. То есть моя сестра поет, а я с ней. У меня там гитара осталась…

Паша не была уверена в том, что пуговица ей поверила, уж очень безнадежно она выглядела, тупая равнодушная пуговица. И совсем невероятным показался голос, прозвучавший где-то над Пашиной головой:

– Паша! Какая приятная неожиданность!

Пуговица и прилагавшийся к ней пиджак вдруг исчезли, словно их и не было, и Паша испуганно подняла голову: у нее начались слуховые галлюцинации. Но галлюцинация оказалась к тому же абсолютно материальной: она, улыбаясь, склонилась над Пашей.

Ленский… Нет, не Ленский. Нет, все-таки Ленский, но без бороды и усов! Короче, этот тип во всей ослепительной красе, потому что рубашка его сияла, зубы… Господи, чем он их чистит, потому что не могут зубы нормального человека быть такими ослепительно белыми. Прямо Щелкунчик какой-то.

– …совсем недавно вернулся, позвонил, но меня отбрили. Я так и не понял, что это было.

О чем это он говорит? Ах да, верная Татьяна оказалась на своем посту, вот и все.

– Пашенька, вы прекрасно выглядите…

Паша стиснула зубы. Ну ладно бы только ограничился дежурным комплиментом, так нет, быстрым и очень мужским взглядом окинул всю с ног до головы, а на «тифозную» стрижку даже засмотрелся. Еще бы, если ее голова, по определению все той же Татьяны, выглядит как «после драки в курятнике». Пропади все пропадом!

– …тут работаете? – Теперь Ленский смотрел на нее, чуть приподняв бровь. Этому он позже научился или умел всегда? Ах да, он же о чем-то спросил, кажется, о ее работе. Еще бы, у нее на физиономии написано, что гостьей она здесь быть ну никак не может.

– Работаю, – честно ответила Паша, все-таки Ленский избавил ее от бдительного пиджака, и теперь она могла вернуться в зал. – А вы, – Паша решила изобразить хотя бы видимость светской беседы, уж очень противно было на душе, – вы эти часы, – неуверенный кивок в сторону зала, – вы их делаете?

Щелкунчик-Ленский еще и глазом моргнуть не успел, как Паша уже поняла, что сморозила страшную глупость. В очередной раз. Просто-напросто самую дикую глупость на свете, и выражение щелкунчиковой физиономии эту мысль только подтвердило. Да что это с ней сегодня? Проклятый вечер…

– Нет, – очень любезно ответил Ленский, – не делаю, я их ношу. Иногда… – шепнул он, вдруг качнувшись к самому Пашиному уху.

Так, все понятно. Паша с тоской посмотрела на двери – сейчас она пойдет, нет, пробьется с боями к Машке и скажет, что уходит. Главным теперь было в эти самые двери войти под насмешливым взглядом Ленского, сохранив хотя бы крохи самоуважения. А щелкунчик, само собой, скалился уже вовсю. Ясно, что зубы у него искусственные, если ему такие часы по карману, то уж качественные зубы и подавно.

Паша забыла про перемирие, которое они когда-то установили.

– Ну а теперь-то у вас зубы, конечно, вставные? – не то спросила, не то заверила она. В этот раз Ленский удовольствия ей не доставил, он, кажется, сразу вспомнил похожую ситуацию и только блеснул на Пашу глазами.

– Нет, – послушно ответил он, – по-прежнему не вставные, свои зубы. И волосы тоже, и глаза…

– Ясно, – строго сказала Паша и на деревянных ногах пошла на звуки голосов и музыки. Теперь чего уж, теперь можно было без церемоний. Определенно, с этим человеком она если и могла нормально общаться, то только по телефону.

– А… Мария? Она как? – Да, это был еще тот тип. Он снова скалился и даже как ни в чем не бывало взял Пашу за локоть. Зубы вставные, парик, да еще и глухой, что ли?

– Мария в зале, нас пригласили. То есть ее, а я… – впрочем, дальше можно было и не продолжать. Наконец-то в толстой шкуре щелкунчика образовалась брешь, его физиономия утратила глянцевое сияние и стала похожа на лицо человека, того самого, который когда-то смотрел на них с Машкой. И снежинки не таяли на его волосах. Паша отвернулась и почти побежала в зал, ухитрившись толкнуть по пути кого-то большого и громоздкого.

Подлетев к сестре, Паша выпалила едва ли не воинственно:

– Я ухожу, мне пора!

Зря она приготовилась к отпору, Машка ее не услышала, потому что смотрела куда-то мимо. В ее взгляде было удивление – вот и Маня сегодня из образа вышла. В глазах сестры что-то дрогнуло, она беззвучно шевельнула перламутровыми губами, и Паша, едва не позабыв про гитару, кинулась прочь из зала. Сейчас Снежная Королева растает, а ей, Паше, вытирать лужи? Нет, без нее, пожалуйста.

Это был очень плохой вечер, думала Паша, наконец-то выбравшись на улицу. У них с Машкой совпали минусы, ведь они все-таки двойняшки. Только, увы, законы математики здесь бессильны, и минус на минус дал… еще один минус, здоровенный и жирный. Хотя для кого как, вряд ли Маня и сейчас не в настроении. Странно, Ленский сбрил усы и бороду, но стал выглядеть старше. Хотя нет ничего странного, он же старик и есть. Паша ускорила шаг.

Ну что же, по крайней мере, теперь ей ни разу не пришлось разговаривать с Ленским по телефону. Было ясно, что сестра доверила ему самое святое – номер мобильника. Вот и прекрасно, в перспективе оставалось еще пережить ледниковый период, когда во второй раз (!) брошенный Ленский будет названивать по городскому телефону и выяснять, почему с ним не хотят разговаривать. Вот тогда Паше придется отвечать ему вежливым голосом: простите, ее нет. Мария очень, очень занята.

Но дальше произошло уж совсем невозможное – Ленский появился в их доме!

Маман, случалось, выговаривала Мане, что та никого ей «не представляет». Паша скоро стала подозревать, что именно эта процедура представления и отпугивает сестру. Еще бы, императрица – и претендент на руку ее дочери, такую сцену было непросто выдержать даже непробиваемой Машке. А тут еще Ленский, хотя бы и в смокинге. Но вот именно он взял и появился.

А все потому, что Машка заболела. Конечно, и речи не могло идти о том, чтобы она болела где-то на стороне, ей требовалась сиделка. Нет, слава богу, Маня не лежала на смертном одре, и температура у нее продержалась только два дня, но теперь Машка кашляла, и у нее, что самое страшное, пропал голос. Маман ломала руки и спрашивала непонятно у кого: «Ну за что мне это?! За что?! Мало я настрадалась?» В конце концов Маня при виде матери стала резко зеленеть и сверкать на нее чуть запавшими глазами. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы не вмешательство Татьяны.

– Марина Андревна, вы к ней не подходите. Даже близко ни-ни… Еще, не ровен час, и сами чем заразитесь. И Марыя пусть поуспокоится, силы для другого побережет.

Маман ломать руки перестала и в бывшую детскую, превратившуюся в персональную Манину больничную палату, больше не приходила.

О Паше Татьяна тоже позаботилась. Она притащила откуда-то продавленную раскладушку, которая прекрасно умещалась на кухне. Паша эту заботу оценила вполне. Маню и в лучшие дни раздражало их вынужденное тесное соседство, а теперь она была готова рвать и метать по поводу и без.

– Тут все поспокойней будет, – сказала Татьяна и была абсолютно права. Почему-то Паше на этой нелепой раскладушке спалось куда крепче, чем на постели.

Маня сиплым голосом командовала: принеси, унеси, и сердилась, если что-то делалось слишком медленно. Когда она была в хорошем расположении духа, то выходила в «люди» – в гостиную. Это самое хорошее настроение выражалось в том, что Маня садилась в угол дивана и, как маман, покачивая тапочкой, время от времени делала язвительные замечания вроде:

– Паша, вы топаете, как ломовая лошадь. У меня от этого грохота просто разламывается голова.

Татьяна, которой адресовался этот выпад, шлепая пятками, молча удалялась на кухню и плотно прикрывала дверь. Было ясно, что больше она оттуда и носа не высунет. Тогда настоящей Паше приходилось отдуваться в одиночку. Ну что взять с нездорового человека? Больше того, с артистки, лишившейся голоса?

И вот в один из таких дней, когда Маня, заняв место в гостиной на диване, воинственно покачивала тапкой, в прихожей прозвенел звонок, и Татьяна громогласно объявила:

– К вам пришли!

Непонятно было, к кому именно «к вам», и Паша вышла посмотреть. И обомлела. У дверей стоял Ленский с букетом роз, и даже снег еще не успел растаять на его волосах. «И снежной пылью серебрится…» Это не у него, это у другого воротник серебрился, и вообще Ленский был совершенно из другой оперы. А между тем псевдо-Ленский уже разделся сам, хотя Татьяна топталась рядом и зачем-то пыталась изобразить из себя мажордома, и повернулся на голос маман, вопрошавший: «Татьяна, кто там?»

Паша так и не вспомнила, поздоровалась она или нет, и предусмотрительно нырнула во временно свободную детскую. Если маман решит устроить незваному гостю разнос, то Паша при этой сцене присутствовать не желает. Она растерянно огляделась, не представляя, чем бы себя занять.

А их с сестрой комната… За последнюю неделю она стала совершенно чужой, то есть только Машкиной, будто никакой Прасковьи Николаевны тут никогда не бывало. Даже карты не стене, и те казались почти незнакомыми. Паша присела за письменный стол, заваленный нотами, рассыпанной косметикой, журналами… о, вон даже колготки лежат. Пожалуй, Машка действительно настоящая творческая личность, звезда. Она не в состоянии обращать внимание на бытовые мелочи, ей нужна личная прислуга. Но раз таковой не имеется, Паша вздохнула и начала было прибираться, но мало что успела, потому что дверь без стука распахнулась, и на пороге возникла Машка, за плечом которой возвышался Ленский.

– Паша, ты пока свободна, – слабым голосом сказала Маня и царственно ступила в комнату.

Вот свинья! «Ты свободна…» Можно подумать, что Паша ей не сестра, а эта самая личная прислуга и есть. Она выскочила из детской, едва не сбив с ног Ленского, еще того не лучше. Фу ты, черт, а дурацкие колготки она со стола убрать не успела, вдруг незваный гость их увидит и подумает… У Машки как минимум жар, если она надумала волочь визитера в их неприбранную комнату. Уж лучше в гостиной, в присутствии маман… Да какая ей разница, что он подумает, рассердилась Паша теперь уже на себя.

– Прасковья! – ну вот, еще и это. Паша нехотя побрела в гостиную. Теперь на Машкином, то есть на своем, месте восседала маман. – Кто этот господин?

Паша никак не ожидала такого вопроса, да еще и того, что мама назовет Ленского господином, и пояснила растерянно:

– Это Ленский, тот самый…

– Знаю, что Ленский, он представился. Но что значит «тот самый»? – Маман достала из пачки длинную сигарету, а Паша поспешно поднесла зажигалку. – Почему я ничего не знаю? Все всё знают, а я нет. Я здесь что, пустое место?

– Маман, – Паша молитвенно сложила руки, – ты его знаешь, просто забыла.

– Я? Забыла?! Ты намекаешь, что у меня начинается старческий склероз? Я этого человека вижу первый раз в жизни. – Ну вот, туфля со стуком упала на пол.

– Да нет же, помнишь, он приходил к нам один раз, а ты… – Паша никак не могла подобрать правильного слова, но чувствовала, что говорить матери «ты его выгнала» не стоит. И потом, сама Паша тогда как бы отсутствовала, а мало ли что она могла себе напридумывать.

– Так, все, хватит. – Судя по тону маман, она и сама что-то припомнила. Теперь Паша чувствовала себя негодяйкой. – Скажи Татьяне, пусть быстро организует нам чай, кофе, ну и что-нибудь… – Маман махнула холеной рукой, и Паша с облегчением кинулась на кухню. Проносясь мимо детской, она покосилась на закрытую дверь: что они там делают?

Ей надо было сбежать, вот что. То есть сделать то, что она делает всегда в подобных случаях. Но в этот раз промедлила, и теперь получит удовольствие по полной программе.

– Сиди уж, я сама, а то сейчас разобьешь чего-нибудь, – велела Татьяна и отобрала у Паши чайник. Да, Паша, пожалуй, и в самом деле слишком уж суетилась и гремела посудой, потому что боялась услышать какие-нибудь «звуки страсти». Совсем с ума сошла.

Стол был накрыт мгновенно.

– Приглашай! – велела маман. – Сама зови, Татьяна сейчас будет пыхтеть и топать, как слон.

Да что же это за день такой, и надо было ему припереться. Как ей прикажете их приглашать? Проорать из-за двери: «Кушать подано!»? Или есть еще вариант: «Не изволите ли выпить чашечку «кофэ»?» Или пропеть голосом Элизы Дуллитл: «A cap of tee, please…» Кончилось тем, что, пару раз стукнув в дверь кулачком, Паша крикнула, закатив глаза к потолку:

– Дамы и господа, извольте к столу!

На это очень вежливое приглашение дверь открыла Машка с красным, как мак, лицом. Не иначе, температура под сорок.

– Ты что, совсем с ума сошла? Что ты… – закончить она не успела, потому что из-за ее плеча выдвинулся Ленский и приятным таким голосом произнес:

– Спасибо, с удовольствием. – И не заметил Машкиного взгляда, который, между прочим, мог бы убить на месте даже быка.

За столом Паша сидела тихо-тихо и сосредоточенно пила чай. Она ухитрилась не вслушиваться в слова, которые произносили Ленский и маман – просто сначала звучит меццо-сопрано матери: ту-ту-ту, а потом баритон Ленского: бу-бу-бу. Паше оставалось еще несколько минут для соблюдения протокола, а потом она все-таки позволит себе удалиться по-английски, не прощаясь. Так, положенные минуты истекли, она тихонько поставила чашку на блюдце и со стула поднялась практически бесшумно.

– Бу-бу? – вопросил баритон, и все посмотрели на Пашу. Она заставила себя встряхнуться.

– Да, у нее дела, – ответила маман и ласково взглянула на Ленского, мол, ну вы сами видите, какая она у нас…

– Спасибо, мне пора, – зачем-то сказала Паша. Вот идиотка, получилось так, будто это она была гостьей, а не Ленский. И она вышла в полной тишине.

Машку в очередной раз показали специалисту, он велел ей поберечь горло и обещал, что голос вернется. Теперь Маня решила терпеть в другом месте, а не в их общей детской и в очередной раз съехала на квартиру. Очень может быть, что к Ленскому. А пока у Паши образовался отпуск. Она столько мечтала о свободе, и вот теперь почему-то совсем не радовалась.

Паша позвонила Лене и поехала к ней в мастерскую. Подруга была очень занята, она спорила с какими-то людьми насчет расцветки и фактуры, разыскивала накладные, а Паша сидела в уголке и млела. Удивительно, оказывается, она могла вот так сидеть здесь и слушать Ленкино стрекотанье хоть целую вечность.

– Потерпи немного, освобожусь, и сходим в кафешку, перекусим. – Лена уже полчаса разглядывала кусок ткани, сминала его и снова разглаживала. Паша взглянула на часы и не поверила собственным глазам: ничего себе, вон и за окном уже смеркается, а она сидит себе и совершенно не чувствует времени.

– Что случилось? – спросила Лена, когда они уже сидели за столиком. Странно, всего час назад Паше казалось, что она готова съесть чуть ли не быка, а теперь едва ковыряла вилкой в салате, аппетит куда-то улетучился.

– Я же тебе говорила, Маня болела, сейчас уже лучше, – начала было объяснять Паша.

– Я имею в виду тебя. Что с тобой? – Лена сделала ударение на последнем слове. А что с ней, удивилась Паша. С ней все обстояло просто прекрасно. – Я надеюсь, это не рецидив отношений с Костей?

С Костей? С каким еще Костей? Паша не сразу поняла, о ком идет речь. Господи, неужели она когда-то и в самом деле считала, что влюблена в Костю?

– Тогда кто он? – спросила Лена. Похоже, она что-то там читала на Пашином лице, а на нем была написана всякая ерунда.

– Да никто, просто холодно, и вообще…

– Понятно, вот как раз с этим «вообще» и нужно как-то бороться. – Лена отхлебнула из чашки, не сводя с Паши взгляда опытного психотерапевта. – Паша, у меня к тебе просьба. Я хочу, чтобы ты показала кое-какие вещи. Это вещи моего знакомого.

– У меня нет никаких чужих вещей…

– Я совсем не о том. Мой приятель Арик делает украшения, очень интересные, между прочим. Ему нужно портфолио, ну ты представляешь. Вот и покажешь кое-что на себе.

Паша решила было, что Лена шутит, потом догадалась, что она таким образом хочет ее поддержать. Неужели и в самом деле Паша выглядит несчастной? Она замотала головой, но подруга не обратила на это никакого внимания.

– Послушай меня внимательно. Есть такая профессия – парт-модель. Скажем, у человека красивые руки или ноги или волосы, и он именно это демонстрирует. Не просто так, а в рекламе шампуня, обуви… Ну ты наверняка что-нибудь подобное видела.

– И что ты хочешь сказать? Что у меня есть что-нибудь красивое? – Паша на самом деле ждала, что Лена сейчас рассмеется своим тонким дробным смехом.

– Все, – ответила та, глядя Паше в глаза. – Все красивое, но сейчас нам нужна твоя шея как минимум. – И она оценивающе посмотрела на означенную часть тела. Прямо как Ганнибал Лектор. Может, подумала Паша, за то время, что они с Леной не виделись, у той что-то приключилось с головой? – …он художник, между прочим, Строгановское окончил, как и Марчелло. А сейчас такую ювелирку делает… Талант! Ему нужно раскручиваться…

– А почему, к примеру, ты это не сделаешь? – не сдавалась Паша.

– Потому что у тебя шея длиннее, – сердито ответила Лена, она явно начала терять терпение. Да уж, обсуждение Пашиной шеи явно затянулось, странную они выбрали тему для разговора.

– Я подумаю, – сказала Паша, но Лена тряхнула своей каской: – Нет, думать уже некогда. Я тебе звоню, и мы едем. Ну чем ты рискуешь? Я же тебе не обнаженку предлагаю. Даже шея будет не голой, а в ошейнике.

– Спасибо, что до намордника дело не дошло, – мрачно сказала Паша, сдаваясь.

Лена прыснула:

– Вот за что я тебя люблю, так это за юмор.

Да, за прошедший вечер Паша сделала ряд интересных открытий. Во-первых – у нее красивая шея, во-вторых – у нее есть чувство юмора, или эти открытия нужно в другом порядке расставить?

Дома Пашу ждал сюрприз, и не сказать, что приятный – Маня вернулась в родные пенаты. Отчего-то на этот раз ее проживание «в людях» оказалось особенно коротким, а если она и в самом деле жила не одна… Паша отогнала от себя глупые мысли, все равно она никогда ничего не узнает. Но то, что сестра была очень сильно не в духе, мог не понять разве что слепой и глухой. Возможно, потому Маня и появилась дома, что где-то там ей не на кого было изливать свое плохое настроение?

Дело было не только в том, что сестра временно не могла петь. Паша скоро нашла причину, из-за которой было нахмурено Манино чело и капризно поджаты губы, – дать отставку поклоннику, когда она сама еще явно не в форме? Это было слишком даже для Машки. Теперь вот бросается на всех и в особенности на Пашу. Впрочем, чего еще можно было ожидать от Ленского, конечно, это он довел Маню. Как именно, Паша не представляла, но в такие его способности верила безоговорочно. Правда, Татьяна, которая все всегда откуда-то знала, внесла свои коррективы: кавалер уехал, вот Марыя на всех и кидается. То есть Маню нужно было просто терпеть.

Но Машка вышла из берегов окончательно и даже изволила сама подходить к телефону. Вот и на этот раз, не очень приветливо с кем-то поговорив, она не без удивления сказала Паше: «Тебя».

Нужно же было в этот момент мобильному разрядиться, а Лене нарваться именно на Маню. Паша хотела было от предлагаемой встречи отказаться, потом она подруге все объяснит, но оставаться один на один с сестрицей? И куда только подевались ее поклонники, черт бы их побрал? Попрятались в укрытие, что ли? В общем, Паша стала собираться, и Маня спросила высокомерно-недоумевающим тоном:

– Вы что, общаетесь? Что у вас может быть общего?

Из Паши получился бы очень плохой партизан, точнее сказать, никакой. Ну как она могла скрывать что-то от Машки или маман? Это было выше ее сил. Маня, выслушав сбивчивое Пашино объяснение, расхохоталась, впервые за все последние дни. Впрочем, Паша вообще не помнила, когда бы еще Машка именно хохотала.

– Ну тогда все ясно, – сказала она, отсмеявшись, и даже лицо ее нежно порозовело. – Приличной модели нужно платить, а тут на подхвате дурочка, готовая работать за бесплатно. Халява, плиз… Только вряд ли в данном случае и они что-то поимеют…

Паша старалась не слушать, но все равно успела глотнуть отравы Машкиных слов, и на душе было гадко. Слышала бы маман Манины перлы: халява, поимеют… Это все Ленский, а еще смокинг напялил, дурак. И что там говорить, здоровая Машка была все-таки куда лучше больной.

Для начинающего Арик выглядел несколько странно – лысеющий маленький человечек. Паше стало неловко под его цепким оценивающим взглядом, но скоро она поняла, что представляет для Арика лишь набор из нужных ему деталей – рук, плеч, шеи, и Паша расслабилась.

Арик велел ей стянуть свитер, взял за подбородок холодными пальцами и стал вертеть Пашину голову туда-сюда. Лена вопросительно смотрела на мастера, ожидая приговора. Потом Арик исчез, принес что-то вроде чемоданчика и достал украшение. Паша даже не успела его рассмотреть, потому что Арик ловко одел на нее нечто и застегнул. Потом они с Леной уставились на Пашину шею, то есть на ошейник, и Арик изрек: «Даа…»

– Да, – повторил он, и Лена расцвела:

– А что я тебе говорила?

Украшение приятно холодило кожу, оно-то прекрасно знало себе цену. Потом Паша все-таки его рассмотрела: цепочки, камни… красиво, она никогда не носила такие вещи. А разошедшийся Арик сказал, что они отлично сработаются, потому что у Паши длинные пальцы, красивые кисти рук и линия подбородка, и… Она рассмеялась, потому что Арик вроде бы говорил комплименты, но было очевидно, что он описывает достоинства витрины. Теперь они с Леной на Пашу не смотрели, а обсуждали, как лучше показать то и преподнести это. «Вот это можно на фоне каменной стены. Такая грубая фактурная кладка…» – сказал Арик, и Лена мелко закивала головой и картинно закатила глаза. Ненормальные, подумала Паша, но ей нравилось их слушать.

Ну вот, случился в ее жизни момент, когда она поиграла в красивую женщину, можно даже сказать, роскошную. Как бы. И когда на следующий день позвонил не кто-нибудь, а Ленский, Паша поговорила с ним вполне светски. Он тоже пытался с ней «побеседовать», но теперь Пашу было голыми руками не взять, и она эту «беседу» быстро закончила. Итак, герой-любовник появился, но Манино настроение лучше не стало. Все-таки похоже, что с Ленским было покончено, и Паша надеялась, что на этот раз окончательно.

Не надо ему было сбривать свою волшебную бороду, вот что. Нет бороды – нет исполненных желаний.

Теперь она шла по разбитой проселочной дороге, и уже начинало смеркаться, или это у нее «смеркалось» в глазах? Да, дорога явно шла под уклон, а в низине темнеет быстрее, объяснила самой себе Паша. Голые чахлые деревца покачивали тонкими веточками, точно руками всплескивали – это кого же сюда занесло!

Паша поправила лямку рюкзачка, теперь он был точно кирпичами набит, и стиснула зубы: только не распускаться. Краем глаза она заметила, как один из силуэтов у дороги встрепенулся, зашевелился, будто живой, и все – Пашино деланое спокойствие рухнуло в одну минуту. Старуха! Эта ужасная старуха! И как только Паша не завизжала и не бросилась бежать прочь? Это был лишь куст ивы, но ее сердце грохотало и рвалось прочь из груди.

Ведьма возникла из ниоткуда несколько лет назад – появлялась и снова исчезала. Сгорбленная, с безобразным лицом, но ее немощь была обманчивой, потому что бабка умела ходить очень быстро. Она выбирала из толпы именно Пашу и однажды подобралась совсем близко и что-то начала шамкать сморщенным ртом, в котором торчал единственный зуб. И протянула костлявую руку! Нужно было дать ей какую-нибудь мелочь, но Паша так испугалась, что едва ли не побежала, и ведьма что-то злобно забалабонила ей вслед. Ужас! Паша долго не могла забыть этот эпизод и не скоро перестала озираться на улице, а когда испуг все-таки стал потихоньку стираться из памяти, старуха появилась снова. Теперь она не пыталась подойти к Паше вплотную, только таращилась на нее, и в крошечных глазках, глядевших из-под седых косм, Паше виделась смертельная ненависть.

Куст, будто в насмешку, качнул длинными ветками – сейчас как схвачу! Вот тут ее нервы больше не выдержали, и Паша рванулась бежать, но доблестные «харлеи», или как их там называла Лена, с налипшими на них комьями грязи заскользили в колее. Паша завалилась набок, а рюкзак камнем навалился на нее сверху.

Все! С нее хватит! Она сейчас… вот сейчас… нет, не умрет, а как встанет! Правда, встать оказалось совсем непросто. Паша неловко повозилась, все-таки спихнула с себя рюкзак и осторожно поднялась на четвереньки. Все это не могло происходить с ней в действительности, просто-напросто Лена с Ариком придумали очередную фишку для своих съемок и сейчас подойдут к ней и скажут: ну все, пошутили и хватит, поднимайся. Мысль о подруге подействовала на Пашу отрезвляюще – Ленка будет переживать, если что…

Надо выпрямиться и шагнуть. А как это сделать? Вылезти из ботинок? Пусть себе стоят посреди дороги, мол, здесь была Паша. Не смешно… Паша осторожно разогнулась и попыталась вытащить из черной трясины одну ногу. Ну что же, у нее это получилось, хотя вместе с ногой поднялось и килограмма три грязи. И руки… Паша механически вытерла их о штаны, потому что на ветру налипшая на них жижа грозилась превратиться в панцирь. Почти потерявшими чувствительность пальцами она нащупала лямку рюкзачка и кое-как пристроила его на плечо. Ничего, ничего страшного, она дойдет, если есть дорога, значит, она куда-нибудь непременно должна привести. Рано или поздно.

Паша проковыляла несколько метров в пудовых ботинках, с пудовым рюкзаком и тут увидела березу. Пожалуй, это было то, что нужно: изъеденный болезнью ствол переломился в паре метров от земли и теперь сиротливо лежал вдоль дороги. Конечно, под деревом не было и сантиметра сухой земли, но спутанные ветви отдаленно напоминали шалаш. Вот Паша и полезла прятаться. Нормальное атавистическое желание, еще один запоздалый рефлекс.

Оказалось, что она и в самом деле спряталась, даже слишком хорошо.

Паша не без труда стянула с плеча рюкзак и тяжело осела на землю, прижимаясь спиной к стволу. Если бы не холод, можно было бы закрыть глаза и сидеть тут, но нельзя, никак нельзя. Она развязала непослушными пальцами шнурки и с усилием стянула ботинки. Выплеснула черную водицу из одного, затем из другого. Да, хорошая обувь, крепкая. Была. Правая нога обратно в мокрый ботинок лезть не хотела, и он тоже оказывал посильное сопротивление. Стиснув зубы, Паша все-таки натянула упрямца и от этого страшно устала. А ведь еще предстоит ювелирная работа со шнурками.

Ноги, а потом и все тело точно налились свинцом. Паша только на минуточку прикрыла глаза, на одно мгновение. Как-то странно зашумел ветер или это приближается тайфун? Паша вначале не поняла, а потом не поверила собственным ушам: это был звук мотора! Машина, нет, мотоцикл! И он едет по этой дороге!

Она дернулась, пытаясь вскочить, но наступила на шнурок, кажется, и нелепо завалилась набок. Привстала на локте, оттолкнулась и наконец почти поднялась, но тут же, получив веткой по лицу – наотмашь! – снова упала. Паша зажмурила глаза и прижала к ним ладони – еще не хватало ослепнуть и… Черная махина уже пролетела мимо, разбрасывая вокруг фонтаны брызг.

– Эй! Стойте! Эй! – закричала Паша, так и не успев подняться, но вырвавшийся из горла звук больше походил на карканье. Этого не может быть! Он не мог вот так взять и не заметить ее! Она не жук и не гусеница, ее не могли не заметить!

Паша неуклюже поднялась на колени. Левый глаз слезился, и она вытерла его рукавом куртки. Спина мотоциклиста была уже довольно далеко, на ней белело что-то, орел или курица, Паша не могла рассмотреть. Да и какая разница? У нее жалко затряслись колени.

Стоп! – сказала Паша подступающей к горлу тошноте. А никакого мотоциклиста не было, это ее проклятая усталость. Она опустила взгляд на свои ноги – одна в ботинке, вторая босая, они как будто принадлежали какому-то другому, постороннему человеку. Потом Паша все-таки посмотрела на свежий след от протекторов. Ладно, эта сволочь здесь проезжала. Но раз так, значит, Паша идет верным путем. Конечно, было бы лучше, если бы она смогла спросить его про дорогу, но нет так нет. И ей наплевать на этого слепого идиота, она же не пенек какой, он должен был ее заметить. Черт с ним, она сама доберется. И плечо вроде бы как отсутствовало, может, бросить его, этот чертов рюкзак, а? А куда она положит документы? Нет, ничего она бросать не будет, не дождутся.

В рюкзаке лежало письмо матери, адресованное главврачу. Что она в нем написала? Наверное, что-нибудь вроде: прошу оказать всяческое содействие подателю сего послания. Вот только осталась самая малость – добраться и вручить послание кому следует. А подателю много не надо: воды – помыться, чашку кофе и теплый уголок. Податель в этот уголок забьется и будет счастлив, потому что он бесконечно устал брести один по пустынной дороге. Короче, Паша обулась и пошла.

Наверное, что-то и в самом деле есть такое… какая-то сила, которая материализует твои мысли, если ты чего-то ну очень сильно желаешь. Потому что в сгущавшихся сумерках впереди, за очередным поворотом обозначилось нечто похожее… Паша снова остановилась и вгляделась, не разрешая себе что-то там выдумывать. Ну да, светлело нечто, похожее на стену… А вдруг это опять мираж? Паша с силой зажмурила веки и постояла так несколько мгновений, потом снова взглянула. Так и есть, впереди виднелась стена.

Паша осторожно, будто боясь вспугнуть открывшуюся картину, пошла вперед. Дорогу преградила узкая речушка или широкий ручей, это кому как нравится, через который было перекинуто несколько бревен. И фигурные комья грязи были тут как тут, значит, этот тип ехал именно отсюда. А откуда же он еще мог ехать, одернула себя Паша. За мостками в стене виднелась дощатая дверь, вот только вид у нее был какой-то негостеприимный. Паша медленно подошла к этой двери вплотную и толкнула ее – нет, не открывается, попробовала еще раз – бесполезно.

Ничего страшного, главное, она пришла. А дверь непременно откроется, просто ее нужно потянуть на себя. Только тянуть было не за что, ручка почему-то отсутствовала. Глупо. Ладно, ручки нет, но какой-нибудь шнурок могли привязать – дерни за веревочку, дитя мое… Как же эта дверь открывается?

Задвижка нашлась в самом низу, почти у земли, просто Паша от волнения и усталости не сразу ее заметила. Она бросила у ног опостылевший рюкзак и приготовилась к схватке с щеколдой, но та, несмотря на ржавчину и грязь, поддалась с первой попытки. Ну вот и все!

Паша с облегчением толкнула дверь, потом попробовала потянуть на себя и… и ничего не случилось. Разве можно так издеваться над человеком? – вслух спросила она непонятно у кого и стала шарить руками по мокрой холодной стене – а вдруг в какой-нибудь выбоине спрятан звонок? Где-то она такое видела, нужно просто знать, где искать. Нет, ничего не было, только холодная и шершавая плита. Пальцы онемели окончательно и перестали ее слушаться. Но ведь этот, на мотоцикле, как-то проехал, не перелетел же он через высоченный забор.

Стало еще темнее и холодней. Паша всем телом навалилась на дверь, но лишь больно ушибла бок. Господи, ей не справиться, она замерзнет у этой чертовой стены, и ее похоронят на местном кладбище… Какое кладбище, что за глупости лезут ей в голову? «Прошу оказать содействие…» Ноги больше не держали ее, и Паша опустилась на землю, привалившись спиной к мокрым доскам. А как же маман и Машка? Они же без нее не справятся. И Лена ужасно расстроится. А Ленский спросит с издевкой: «Как, эта дурочка ухитрилась замерзнуть в марте, прямо под дверью?!»

Ну уж нет, она не будет здесь сидеть и ждать неизвестно чего, она не собирается умирать, как приблудная кошка. Приблудная кошка! Эти слова вдруг обожгли Пашу с такой силой, будто кто-то над самым ухом произнес их громко и внятно, она даже втянула голову в плечи, но тут же опомнилась.

Паша поднялась и огляделась. С правой стороны речушка чуть отклонялась от ограды, уступив полоску земли разросшемуся кустарнику. Вообще-то в стенах бывают проломы, и чем эта стена лучше их?

– Нормальные герои всегда идут в обход! – громко и, как она надеялась, бодро объявила Паша. Вот она и пойдет, как-нибудь протиснется между кустами, если не будет обращать внимания на назойливые ветки, издевательски грозившие ей, почти как та старуха…

Паша больше не озиралась по сторонам, наклонив голову, она смотрела только себе под ноги. Нужно было беречь глаза, выцарапывать из паутины ветвей свое тело, продираться вперед, совершенно не представляя, что там, впереди. И что это она проклинала проселочную дорогу, хорошую такую, почти ровную и надежную? Ручей, похоже, над ней сжалился, потому что все дальше отклонялся от стены, кустарник здесь рос пореже, и идти стало немного легче.

Она все-таки закончилась, эта бесконечная стена, и не проломом, а обыкновенными железными воротами. Да, была даже будка-сторожка, прилепившаяся сбоку. И вот тут Паша почувствовала, что больше идти не может. Она из последних сил доковыляла до двери сторожки, запнулась о высокий порог, и колени у нее подогнулись. Это было последнее, что она запомнила. Нет, кажется, она еще успела крикнуть или ойкнуть, а потом рухнула в открывшийся перед ней черный проем.

Над самым ухом как-то знакомо задребезжало, и Паша подумала: ну вот, неугомонная Татьяна принесла ей кофе в постель. Если Маня не ночевала дома, то утро начиналось именно так – с тонкого позвякивания кофейной посуды. Усмиряя гордую поступь мустанга-иноходца, в детскую входила Татьяна и, держа перед грудью поднос, настойчиво твердила: «Кофэ, кофэ, пажалуста». Видимо, по ее представлениям, именно так все и должно было происходить в приличных домах. Паша протестовала, но Татьяна не обращала на нее внимания. Только на сей раз «кофэ» никто не предлагал, и это было очень странно. Паша с усилием разлепила тяжелые веки.

– Все в порядке, не беспокойтесь, – сказала властным контральто незнакомая женщина.

Ничего себе «не беспокойтесь». Паша лежала в совершенно чужой комнате, сильно смахивающей на больничную палату, и над ней нависала огромная толстая тетка в ярком байковом халате с внушительным тюрбаном на голове. Да еще навязчивый запах жареной рыбы и подгоревшего масла. Откуда все это? Пашу вдруг так затошнило, что она прижала руку ко рту, и рука противно мелко дрожала.

– Выпейте, сразу станет легче, – велела женщина и протянула маленький стаканчик с чем-то темным. – Вы вчера очень перенервничали.

В самом деле в ее голосе было презрение или это только послышалось? Но Паша тут же забыла о своем подозрении, потому что «вчера» навалилось на нее и заставило поежиться. Значит, и проселочная дорога, а потом длинная стена и царапающие лицо ветки – все это ей не приснилось. И вчерашний холод шевельнулся где-то внутри черной рыбиной, готовой выплыть из вязкой тины. Чтобы помешать ей, Паша завозилась и неловко села, глотнула из стаканчика что-то горькое, оно побежало по горлу, обжигая, и рыбина сдалась и ушла на глубину.

– А кто меня нашел? – не очень уверенно спросила Паша, потому что последнее, что она помнила, это ворота и, кажется, маленькую дверь рядом. А вдруг ее никто и не находил, и она все-таки замерзла? И теперь эта комната и тетка в халате, усыпанном разноцветными бабочками, – лишь ее предсмертное видение? Тогда нельзя не заметить, что довольно мм… пахучее видение. Паша поднесла к носу стаканчик, отдающий травой, и, понюхав, осторожно поставила на тумбочку.

– Нашел? – Женщина заговорила не сразу. Она как будто была занята тем, что наблюдала за Пашей или удивилась ее вопросу. – А чего искать-то? Вы подошли к воротам и хлопнулись в обморок прямо под носом у сторожа. Чего же вы пешком пошли? Это на машине от станции минут тридцать, а на своих двоих… да еще колено расшибли.

Ох, об этом можно было и не напоминать, правая нога лежала под одеялом тяжелой колодой.

– Зачем пешком-то идти? И будто вас собаки рвали, одежда грязная, лицо вон поцарапано. – Нет, определенно в голосе женщины слышалась насмешка.

Паша не собиралась объяснять ей про закрытую дверь и свой поход под стеной, не собиралась доставлять тетке удовольствие, а она бы его точно получила – Паша это чувствовала.

– Я на такси ехала. У водителя машина сломалась, он меня на полпути высадил…

Мадам этого объяснения было явно мало, но Паша замолчала, сочинять не было сил, да и не хотелось. Конечно, тетка ее здесь приняла, можно сказать, обогрела, но все равно вызывала чувство смутной неприязни.

Поняв, что больше ничего не дождется, женщина направилась к двери, но на пороге снова остановилась.

– Меня Риммой Григорьевной зовут, я здесь сестра-хозяйка, и вообще… со всеми вопросами обращайтесь ко мне. И кушайте, там бутербродики есть. Я почему спросила? Вы были в таком виде, что наш охранник решил, что это какая-то бродяжка ломится…

Опять! Паша закрыла глаза и откинулась на подушку. Эта «ночная бабочка» задела в ней что-то, какую-то запретную струну и теперь рассматривала, каков получился эффект, Паша чувствовала это даже сквозь закрытые веки. Поскорее бы эта неприятная тетка ушла и дала ей возможность собраться с силами.

И в самом деле, после ухода сестры-хозяйки как будто стало легче дышать. Но с теткой или без, комнатушка все равно смахивала на больничную палату: две кровати напротив друг друга, две тумбочки, убогая раковина в углу. И все. Что же это за помещение? Паша откинула тонкое серое одеяло и поежилась – на ней была просторная рубаха до колен, тоже неопределенного серого оттенка. Кто ее переодевал? Неужели мадам Баттерфляй?! А если не она, то кто? Паша никогда не теряла сознания прежде и теперь передернулась от чувства беспомощности – целый кусок вчерашнего дня выпал из памяти, и она ничего не могла с этим поделать.

На правом колене красовалась залитая йодом большущая ссадина. Ничего себе, а вдруг она не сможет ходить?! Паша осторожно двинула ногой – больно, но, к счастью, нога вполне слушалась.

Паша еще раз огляделась. Господи, неужели здесь можно провести неделю, месяц и не сойти с ума? Впрочем, она здесь задерживаться не собиралась.

Ее одежды нигде не было видно, рюкзачка тоже, зато на спинке узенькой кровати висело нечто, похожее на одеяние мадам – такой же пестрый халат. И тоже в бабочках. Паша быстро, стараясь не вдыхать чужой казенный запах, натянула его на себя и перевела дух. Ну точно близнец того, пахнущего рыбой, – в него могли поместиться три Паши, но только одна Римма Григорьевна. Поплотнее обернув вокруг себя мягкую ткань и затянув пояс, Паша сунула ноги в огромные клеенчатые тапки – ужас… Она осторожно переступила и подошла к окну. Ничего себе, пансионат санаторного типа, или как там он у них называется…

Решетки на окнах, хотя бы и выкрашенные в белый цвет и украшенные завитками, все равно оставались решетками. От кого и что они защищали? За окном в отдалении виднелись несколько одноэтажных строений, но главным был запущенный сад или парк, если заросли кустарника и беспорядочно росшие деревья вообще заслуживали такого названия. Вполне дикое местечко.

Паша поежилась и снова вернулась на кровать. Нет, не так она представляла себе приезд сюда и уж никак не предполагала, что на нее сразу навалится какое-то ирреальное чувство одиночества и неволи. Это все из-за решеток.

У Паши остро засосало под ложечкой, она уже забыла, когда ела в последний раз, и теперь взглянула на поднос – что там за «бутербродики»? Ну и что, что сыр немного скукожился и слегка поседел в силу своего отнюдь не юного возраста, она все проглотила в одну минуту и запила чаем. Хоть он не подкачал, был вполне крепким и не успел остыть окончательно. Теперь жизнь уже не казалась ей столь ужасной. Интересно, мадам Баттерфляй случайно не поет? Жаль, Паша не захватила Кармэн, они могли бы дуэтом что-нибудь исполнить…

Перекусив, Паша еще немного помедлила, потом осторожно поднялась и, прихватив поднос, вышла в коридор. Никого. Шаркая великанскими тапками, она медленно пошла вдоль стены. Коридор был узким и довольно темным, из единственного окна в левой стене уныло лился серый свет пасмурного дня или утра – у них тут что, фирменный цвет – серый? Справа располагались две двери, не считая той, из которой Паша только что вышла, и ни на одной ни номера, ни таблички. В которую из них постучать?

Пока Паша медлила, выбирая «нужную» дверь, та, что была ближе, вдруг распахнулась. В первую секунду Паше показалось, что перед ней возник кто-то хорошо ей знакомый, и сердце радостно рванулось в груди, и она даже вдохнула побольше воздуха, чтобы воскликнуть что-то вроде того, ой, а ты как здесь оказался… Но тотчас поняла свою ошибку и запнулась, а человек сделал едва уловимое движение, будто хотел шагнуть обратно за дверь. Они смотрели друг на друга и молчали. Нет, Паша никогда не встречала этого мужчину, она ошиблась, да еще вдруг увидела себя глазами незнакомца – маленькая, жалкая, в огромных тапках и завернута в огромный халат. Должно быть, уморительное зрелище.

Мужчина, видимо, принял какое-то решение и картинно указал Паше на приоткрытую дверь, жестом приглашая войти. Она неловко прижала к груди поднос и, чувствуя себя совершенной идиоткой, неохотно подчинилась – в конце концов, это первый, встреченный здесь ею человек, не считая мадам Баттерфляй.

Помещение, в которое ее пригласили, не походило ни на кабинет, ни тем более на палату. Тяжелые шторы на окне, мягкий диван у стены, письменный стол, полки с книгами. Вполне стандартная жилая комната, если бы не решетки на окне.

Наверняка Пашу поместили в некое временное пристанище. А вот эта комната действительно соответствовала тому, о чем говорила маман. Очень даже прилично, не люкс, конечно, но хорошо, почти по-домашнему. И этот человек здесь живет? Дядька с шумом пододвинул Паше один из стульев, стоявших у стола, и предложил: «Присаживайтесь». А сам тут же уселся на соседний стул, закинув ногу на ногу.

Паша помешкала, осторожно поставила поднос на край стола и села, оберегая ушибленную ногу. Вряд ли нужно было принимать это приглашение. Но мужчина все-таки поразительно кого-то ей напоминал, странно, что она не могла вспомнить, а еще… еще он оказался пьяным. Паша увидела это совершенно отчетливо – хозяин комнаты не только не мог как следует сфокусировать на ней взгляд, но и не очень твердо сидел на стуле.

Ничего себе, попала! Мало того, что в этой идиотской одежде и хромая, так еще и приперлась в комнату к незнакомому пьяному мужику! Да, не все благополучно в королевстве мадам Баттерфляй. Паша уже стала прикидывать, как ей половчее исчезнуть, не обидев хозяина, когда тот с запинкой спросил:

– Нну-с, и на что жалуемся?

– В каком смысле? – опешила Паша.

– В любом. – Мужчина с пьяной важностью взглянул на нее и обхватил свое колено сцепленными пальцами, при этом они определенно дрожали. Как показалось Паше, таким образом он пытался тверже сидеть на стуле. Вот артист. Паша вдруг развеселилась совсем не к месту и объяснила преисполненному чувства собственного достоинства хозяину, что она ни на что не жалуется, а приехала навестить свою тетю. А он тут многих знает?

– Естесственно, я всех знаю, и вашу тетю само собой. – Пашу забавляло его желание выглядеть компетентным. Но ведь он и в самом деле может все тут знать. Только странно, этот человек не походил ни на немощного, ни на больного. Почему он здесь? Хотя это ее не касалось.

– А вашего главного когда можно увидеть? – решила она попытать удачу.

– Так вот сейчас и можно.

– Нет, правда? – оживилась Паша. – А где он?

– Так тут же, перед вами. – Дядька хитро посмотрел на нее и самодовольно ухмыльнулся.

Приехали! Как же она сразу не поняла? Мало того, что он пьян, так еще и псих! Пациент с манией величия. Может, он себя по совместительству еще и Наполеоном считает. Маман же прямо сказала ей, с какой проблемой здесь лежит тетя, и естественно, она здесь не одна такая. А вдруг он вовсе не пьян, а под действием каких-то лекарств? Ужас! Паша засуетилась, тяжело поднялась, прикидывая, захватить ей все-таки поднос или нет? Решила захватить – вдруг придется обороняться, да и ни к чему, чтобы Баттерфляй узнала про ее очередную глупость. Псих изогнулся под немыслимым углом и сказал:

– П-посетителям долго тут задерживаться нельзя, у меня с этим строго. П-порядок есть п-порядок… – Он даже погрозил Паше пальцем, не сразу сумев расцепить руки. – Короче, встретитесь с вашей Алн… Ангелиной, я распоряжусь, и домой. Домой, я сказал!

Ситуация стала явно выходить из-под контроля, и Паша, больше не думая о судьбе подноса, заковыляла к двери. Хозяин комнаты завозился и тоже поднялся, судя по всему собираясь идти за ней следом. Только этого и не хватало! И что уж было совсем плохо, так это то, что дядька являлся ее хоть и временным, но соседом. Паша со всей возможной в ее состоянии скоростью вышла в коридор, в панике соображая, куда следует идти. Нет, только не к себе в комнату, не надо сразу наводить соседа на след. И тут она почти с облегчением увидела перед собой мадам Баттерфляй.

Тюрбан из газового шарфа исчез, теперь на голове сестры-хозяйки аккуратными грядочками лежали черные как смоль завитки, отчего она немного походила на негритянку. Может, Римма Григорьевна в свободное от работы время исполняет соул? Паша почти с усилием отогнала от себя нелепую мысль, тем более что на челе мадам отразились отнюдь не дружественные чувства.

– Что это вы здесь делаете? Вы почему везде ходите? В палате нужно сидеть. У нас тут просто так ходить не рекомендуется, – в ее тоне слышалась явная угроза.

Паша оглянулась и увидела, что ее невольный сообщник тоже чувствует себя не в своей тарелке. Он стоял, чуть пригнувшись и держась рукой за ручку двери, а на лице блуждала пьяная заискивающая ухмылка. И все равно этот тип ей кого-то напоминал, причем настолько, что Паша даже отчего-то почувствовала себя оскорбленной.

– Мне нужны мои вещи: одежда и рюкзак, – сказала Паша тем тверже, чем неувереннее себя чувствовала. Она вдруг подумала, что с этим все обстоит не так просто. И действительно, мадам свысока взглянула на нее и собрала плохо накрашенные губы в трубочку: «Ваши вещи…»

Честное слово, в ее темных глазах снова промелькнула злорадная усмешка, когда она сообщила, что вещи находятся в ужасном состоянии и вряд ли их можно будет привести в полный порядок. «Не надо было валяться в грязи, как свинья, – читалось на ее откормленной физиономии. – Но Шура постарается…»

Паша усомнилась в том, что некий Шура действительно станет стараться, но сию секунду больше об этом говорить и думать не хотелось. А мадам подняла одну бровь и повела ею в сторону пациента, то есть то ли нетрезвого, то ли обкормленного лекарствами дядьки. И он вдруг обрел чувство равновесия, почти бесшумно попятился и так же тихо прикрыл за собой дверь. Да, это был образчик изумительной дрессировки.

Римма Григорьевна кивнула Паше, и они в полном молчании двинулись по коридору, мадам впереди, а она чуть сзади. Собственно, далеко идти не пришлось, только до последней, третьей двери. Сестра-хозяйка достала из недр своего халата связку ключей и быстро отыскала нужный. У нее были толстые пальцы с длинными широкими ногтями, покрытыми облупившимся лаком, Паша отвела взгляд.

Небольшая темная комнатка оказалась чем-то вроде подсобки: на деревянных стеллажах стопками лежали унылые байковые одеяла, тощие подушки и прочее профилакторное хозяйство. Пашин рюкзачок, сиротливо лежавший на полу у двери, смотрелся здесь чужеродным предметом – грязный бродяжка зашел в дом к добропорядочным гражданам и испуганно жмется у порога.

– Вот, только еще не обсох. – Баттерфляй презрительно кивнула на рюкзак, будто Паша могла его не заметить. – Шура его протерла немного, но вряд ли это поможет. На нем было столько грязи… И вещи еще не высохли, Шура их в котельной повесила.

Не глядя на сестру-хозяйку, Паша взяла рюкзачок и пошла в свою «палату». Да, она сейчас даже этот каземат готова была считать своим, лишь бы не находиться рядом с самодовольно презрительной тетенькой.

Как ни крути, но то, что рюкзак мокрый – это было слишком слабо сказано. Может быть, Шура, как оказалось, женского пола, искупала его в ванне? Паша не без усилия открыла молнию и заглянула внутрь. Итак, книга намокла, зонт не в счет, от всемирного потопа спаслись: конечно же, маленькая сумка-кошелек, свитер, который был надет под куртку, малиновый шарф и… пара шерстяных носков, упакованная в целлофановый пакет. У Паши в холодное время года постоянно мерзли ноги, и, как она ни хорохорилась, спать приходилось в шерстяных носках. Носки Татьяна вязать не умела, и покупались они на рынке у бабушек, причем со знанием дела, чтобы были мягкими, уютными и красивыми. Но их Паша в рюкзак точно не клала, значит, сунула Татьяна. У Паши защипало в носу, но сентиментальное настроение испарилось в одно мгновение, когда она добралась до сотового. Не может быть!

Паша встряхнула бесполезный предмет. Как он мог так быстро разрядиться, почему? И зарядник, конечно, оставила дома, ведь ехала «туда-и-обратно». Это Татьяна предположила – а вдруг придется заночевать? Но Паша и думать об этом не хотела. И вот вам, пожалуйста.

Итак, все было на месте, но вот только лежало как-то не так или она это придумала? Письмо?! Паша непонятно чего испугалась, можно было подумать, что в конверте спрятаны секретные документы. Но конверт лежал именно там, где ему лежать и следовало – в сумочке. И все же… Паша не могла поручиться наверняка, но, судя по всему, чистоплотная Шура мыла рюкзак и изнутри тоже, переворошила все вещи, а возможно, заодно и залезла в сумку, пересчитала деньги.

Деньги! Вот о них Паша вспомнила в последнюю очередь и нервно заглянула в отдельный кармашек. Все в порядке, банк был на месте. И тем не менее теперь ей абсолютно все казалось подозрительным. Что же сказал этот дядька? Что-то такое, что Пашу удивило и немного насторожило.

Она сидела, тупо глядя в разверстое нутро рюкзачка, будто надеясь найти среди своих скромных пожитков нужный ответ. Матери она попробует позвонить по обычному телефону, ведь есть же у них здесь телефон. Маман… что-то такое было связано с ней… или нет, с теткой. Ах да! Этот тип сказал «встретитесь с вашей Ангелиной». Но Паша имени не называла, это точно. Значит, дядька залезал в сумку и прочитал письмо? Нет, это рьяная Шура залезала и потом ему рассказала. А затем снова заклеила конверт, проходимка. Паша достала свои вещички и развесила их на спинках кроватей «проветриться», только комната от этого обрела еще более сиротский и нежилой вид.

Она поднялась и тщательно перевязала пояс на халате, обернула шею шарфом – так теплее, затем с удовольствием влезла в носки. Как там заявила мадам? «У нас без дела не ходят». У Паши было дело, ей нужно было отыскать заведующего этим чертовым заведением и передать ему письмо. Ну и встретиться с тетей, конечно. Отчего-то после короткой беседы с соседом эта перспектива ей казалась еще более туманной. А что, если тетушка окажется совсем ненормальной, как с ней разговаривать? Паша с тоской посмотрела в зарешеченное окно – нет, не тюрьма же здесь, в самом деле, и маман упоминала очень щадящий режим. Паша немного подумала, снова спрятала конверт обратно в сумку и повесила ее себе на грудь, перекинув ремешок через голову. С местной публикой ухо нужно держать востро.

Она осторожно приоткрыла дверь и прислушалась, вокруг было тихо. Интересно, вот ее соседу, судя по всему, все-таки можно свободно ходить по пансионату. Лучше бы он сейчас не встретился. Паша постояла, в любую минуту готовая юркнуть обратно, затем мысленно отругала себя за дурацкие страхи и тихонько двинулась в конец коридора. Как она и предполагала, там была лестничная площадка, и Паша снова прислушалась. Как же здесь тихо, у них что, в это время тихий час?

Лестница оказалась темной и довольно крутой, покрывавший ступеньки линолеум в некоторых местах протерся до дыр. Да, пансионат явно переживал не лучшие времена или это черная лестница? Прикинув, куда лучше двинуться – вверх или вниз, Паша стала осторожно спускаться, приволакивая ногу, тем более что тапки так и норовили свалиться с ног и скатиться вниз самостоятельно. Да уж, Прасковья Хлебникова на трассе скоростного спуска… Она так увлеклась этим непростым и даже опасным процессом, что на время утратила слух и осторожность, поэтому увидела ее в самый последний момент.

В полумраке, держась за перила страшной костлявой рукой, стояла Баба-Яга. Да, было темно, и старуха стояла на ступеньку ниже, но Паша все равно отчетливо увидела приоткрытый рот, даже выступающий вперед кривой клык разглядела. И седые космы, нависающие над крючковатым носом, и косящие злые глазки… Баба-Яга отчетливо цыкнула, и Паша с усилием стряхнула с себя тупое оцепенение.

Она, кажется, икнула и дернулась так, что одна из тапок радостно ринулась вниз, указывая ей дорогу к спасению, и Паша, чудом проскочив мимо ведьмы, бросилась следом, припадая на больную ногу и рискуя сломать себе шею. Впереди нее, точно санки, шустро скользила вторая тапочка. К финишу Паша пришла последней и приземлилась на нижней площадке на четвереньки, запутавшись в длинных полах халата. И что сделала ужасная старуха? Она, видимо, перегнулась через перила, потому что откуда-то сверху проскрипел ужасный голос:

– Не ходют тута больные. Нельзя! Тута персонал ходит! И всё шнырют и шнырют, топчут и топчут. Вот я скажу, я тута убираться не обязана за больными… – голос, сопровождаемый позвякиванием ведра, стал удаляться.

Паша поднялась с четверенек не сразу, постояла, держась за многострадальное колено и дожидаясь, пока успокоится гулко бьющееся сердце, потом подобрала тапки. Ничего себе персонал в этом заведении. Такой же сумасшедший, как и его клиенты. Маман об этом наверняка не подозревает. Но как эта старуха была похожа на ту . Впрочем, почти все старухи похожи друг на друга.

На площадку выходили две двери. Одна из них, судя по всему, вела на улицу. Паша осторожно открыла вторую, не зная уже, к чему ей нужно быть готовой. Перед ней снова оказался коридор, похожий на верхний, только шире и длиннее. И, кажется, здесь противный въедливый запах был ощутим не так сильно.

По коридору взад-вперед ходила немолодая женщина в не по росту длинном затертом халате и внимательно смотрела себе под ноги, точно пытаясь что-то отыскать. На ее пути лежала огромная безобразная тапка, родная сестрица Пашиной пары, и женщина старательно крокодилицу обходила, затем, добравшись до конца коридора, резко, как солдат на плацу, делала поворот и шла в обратную сторону. Во время пируэта линолеум под ее ногами издавал странный писк, и Паша догадалась, что физкультурница босая. На девушку она не обратила никакого внимания.

Паша понаблюдала за маневрами и решила, что тапка в этой ситуации выглядит как-то вызывающе, а сама женщина кажется хоть и немного странной, но вполне безопасной, и решилась спросить:

– Простите…

Та даже не повернула головы, но сделала нетерпеливый жест рукой, мол, не мешай, и продолжила путь. Сбитая с толку, Паша так и осталась стоять с приклеенной улыбкой, затем посмотрела по сторонам и заметила старушку, дремавшую на скамеечке возле стены. Она сидела с закрытыми глазами и при этом едва заметно раскачивалась. Маленькая серая ворона, нахохлившаяся от холода и одиночества. Это у них здесь что-то вроде Арбата, подумала Паша, только на душе веселей не стало.

Стоило ей вспомнить про Арбат, как лица коснулся прохладный воздух. Паша, не веря себе, оглянулась, но нет, ей не почудилось. Из окна в конце коридора через открытую фрамугу в пропитанный смесью запахов коридор задувал ветерок. Ему решетки были не помеха. Паша сделала глубокий жадный вдох, ей казалось, что каждая складка одежды, каждый сантиметр кожи пропитаны удушливым смрадом этой богадельни.

Нужно немедленно встретиться с теткой, чего бы ей это ни стоило, и завтра же домой. И тут неприятная мысль ледяной волной окатила Пашу – а вдруг одна из этих постоялиц и есть тетя? Паша с тревогой всмотрелась в одну, потом в другую, если да, то которая из них? И что именно она тете скажет, если сумеет обратить на себя внимание, конечно? Да-да, маман была права, когда протестовала против этой поездки.

Но до чего же здесь все убого и ужасно! И вряд ли эти несчастные серые вороны живут в комнатах, похожих на ту, в которой уже «погостила» Паша. Ее снова кольнуло подозрение, что мать ввели в заблуждение насчет удобств и хороших условий, но при этом брали за них, между прочим, немалые деньги. Было достаточно взглянуть хотя бы на двух членов персонала этого заведения, чтобы все стало ясно.

– Эй! – прогудел над самым Пашиным ухом глубокий бас, и она подпрыгнула на месте. В первую секунду ей показалось, что рядом стоит юноша, маленького роста и щуплый. В открытом вороте застиранной рубахи видна впалая грудь, шейка тощая, как у цыпленка. Неужели именно это чудо в перьях обладает столь роскошным голосом?

Юноша растянул в улыбке рот, обнажив бледно-розовые десны, и придвинулся к Паше так близко, что она испуганно отшатнулась. Ничего себе юноша! Теперь Паша разглядела и паутинки морщин под карими глазами, и частую седину в очень коротко стриженных волосах. Да этому молодому человеку могло быть и сорок, и все пятьдесят. Его идиотская улыбка ничего хорошего Паше не сулила.

– Эй? – чуть тише, но настойчиво произнес человечек и протянул руку к сумке, висевшей у Паши на шее. – Спички, папиросы?

– Нет, я не курю. – Паша как-то сразу поняла, что от него будет не так просто отделаться. Мальчик-старик смотрел на Пашу взглядом охотника, в ловушку которого попался занятный зверек.

– Сигареты?

Паша помотала головой и даже стала дергать замок сумочки, чтобы показать этому навязчивому и, кажется, опасному типу, что у нее ничего такого нет. Но он уже протянул поцарапанную, с короткими пальцами руку к ее груди и цепко ухватился за малиновый шарф. – Давай?

– Николаша! Опять за свое? Вот я тебе дам сейчас. А ну марш отсюда!

Мадам Баттерфляй, материализовавшаяся из воздуха, рявкнула так, что Паше, несмотря на чувство облегчения, и самой захотелось выполнить ее приказ. «Ну что, опять шляешься без позволения?» – явно слышалось в голосе сестры-хозяйки. Николаша, втянув голову в плечи, снова улыбнулся Паше. И теперь она увидела, что улыбка вовсе не идиотская, так улыбаются маленькие дети, ясно и доверчиво. А Николаша исчез, как будто растворился в воздухе.

– Да вы не бойтесь, он безвредный. На пожаре балкой по голове получил, теперь пристает ко всем со спичками-папиросами, а сам боится. Если курящего вдруг увидит, трясется весь. Все сгорели, а он остался. Да и остальной контингент у нас сами видите, какой, – мадам даже не понизила голоса, и Паша в смущении оглянулась на «контингент».

Сестра-хозяйка правильно поняла ее взгляд и усмехнулась:

– Да они почти как овощи, им быть бы сыту – вот и всего дел. У нас условия очень мягкие, сами видите. Тяжелые больные в другом корпусе содержатся, а эти, считай, живут как на курорте.

Она сказала «тяжелые»! А что, если тетя как раз такая и есть? И все, что здесь Паша видит, это только цветочки? Она собиралась с духом, чтобы спросить, но не успела.

– Никитина, – снова рявкнула мадам Баттерфляй на весь коридор, – опять обувью кидаешься? Потеряешь, новых не выдам, так босой и будешь ходить.

Никитина на угрозу никак не отреагировала, зато старушка, похожая на мелкую ворону, открыла глаза и, перестав раскачиваться, заявила:

– Она опять к себе в деревню ушла, дура старая. Все ходит и ходит… – затем снялась со скамейки, с трудом наклонившись, подобрала тапку и понесла куда-то. Чтобы потом вручить строптивой Никитиной, решила Паша.

– Мне нужно поговорить с главврачом или с заведующим… – начала она, – в общем, с вашим главным. У меня к нему письмо. А еще я бы хотела позвонить, а у меня сотовый не работает.

И тут Баттерфляй так взглянула на Пашу, что у той даже на секунду пропал голос. Как будто гостья только что призналась, что у нее для главного припрятан яд или, того хуже, средство массового поражения.

– Так вы с ним уже говорили. – Римма Григорьевна справилась с приступом необъяснимой ненависти и теперь смотрела на Пашу насмешливо. Еще бы, наверное, у той был крайне глупый вид.

Значит, этот, плешивый, и в самом деле у них главный?! То-то спрашивал, чем он может Паше помочь. Мало того, что у них здесь содержатся люди с больной психикой, так и сам главврач или директор, какая разница, по крайней мере, пьяница… Паша еще переваривала услышанное, когда мадам, насладившись ее замешательством в полной мере, небрежно обронила:

– Насчет позвонить ничего не выйдет. Телефона нет, а сотовый здесь не берет – низина.

– А как же… – У Паши совершенно не укладывалось в голове, как эти люди могут жить без связи.

– А так, когда-то телефон был, потом что-то случилось, кабель вышел из строя. Так ни у кого руки и не дошли новый проложить, а теперь нашли выход – если что срочное, вон достаточно метров двести от ворот отойти и тогда с сотового позвонить, там берет. Да и до станции рукой подать, если, конечно, на машине…

Паша намек поняла. И вообще, было похоже, что мадам Баттерфляй все эти сложности очень нравились, она рассказывала о них с удовольствием, даже чуть ли не с гордостью. Врет из вредности, решила Паша, но настаивать было бессмысленно.

– Сейчас я вас к вашей тете отведу. Не велика барыня, чтобы с особого разрешения с ней встречаться. Пошли!

«Значит, она не совсем ненормальная, значит, она не содержится в том корпусе?» – хотела уточнить Паша, но показать собственный страх этой… атаманше, нет, и так мадам достаточно развлеклась за ее счет. И Паша послушно зашаркала следом.

Лестница была другая, но мало чем отличалась от той, которой пользовался только «персонал»: те же давно не крашенные стены и обшарпанный линолеум. У Паши больше не осталось времени думать о том, что ждет ее впереди. Она не без труда шагала по ступенькам, при этом стараясь не потерять тапки и не наступить на полу халата. Ох, неспроста здесь выдавали такую экипировку.

Мадам, не оглядываясь, шла бодрой рысью, точно мустанг-иноходец. Поворот налево, прямо, опять поворот. Нужно было привязать к входной ручке нить, с отчаянием подумала Паша – если что, без нее обратно не выбраться. Она даже немного запыхалась, прежде чем они остановились перед дверью с маленьким окошком. Именно от вида этого окошка Пашу бросило в дрожь. Она нервно глянула на соседнюю дверь, и там точно такое же. Как в тюрьме. Паша не успела заметить, посмотрела ли мадам в него, но ключом она точно не воспользовалась, и это Пашу немного приободрило – опасных больных наверняка должны запирать. А сестра-хозяйка уже входила в палату.

Господи, но Паша не готова, совершенно не готова! Между тем Римма Григорьевна хорошо поставленным голосом объявила кому-то, четко произнося слова:

– Ангелина, к вам гости… И будьте умничкой, девушка к вам издалека ехала. – Затем мадам величественно развернулась и вышла, оставив Пашу один на один с этой женщиной!

Наконец Паша смогла увидеть ту, кого Римма просила быть умничкой. Толстая рыхлая старуха с небрежно зачесанными назад жидкими волосами неподвижно сидела на кровати и смотрела сквозь Пашу.

– Здрасьте, – выдавила из себя она, не представляя, что говорить и как вести себя дальше.

Старуха отреагировала на ее приветствие по-своему: тяжело приподнялась с кровати и отвела назад и в стороны непослушные руки, напомнив большую сердитую наседку, готовую защищать до последнего вздоха насиженное гнездо. Не разгибаясь, она зависла над кроватью и угрожающе пробормотала:

– Не надо никого. Я тута живу, уходи!

– Тетя Ангелина, – превозмогая желание именно так и поступить, пролепетала Паша, – это я, ваша племянница Паша. Прасковья Хлебникова…

– Не надо! Не надо никакого Пашу, я тута живу. Уходи отсюдова!

Казалось, что силы оставили ее, и старуха наконец тяжело осела на кровать, но при этом смотрела на Пашу грозно. Та нервно огляделась, не зная, как ей поступить – уйти или торчать столбом перед ненормальной теткой. Может быть, как раз нужно сесть, показать, что она никакой угрозы не представляет? Паша протянула было руку к стулу, стоявшему рядом с кроватью.

– Уходи отсюдова! Моя квартира! – с новой силой затрубила сумасшедшая бабка и снова начала приподниматься на нетвердых ногах. И тут Паша догадалась – тетя решила, что перед ней незваная соседка, претендующая на ее законное место.

– Нет, нет, я не болею, то есть я не буду здесь жить, я в гости к вам, – заторопилась она, боясь, что старуха разойдется не на шутку. Еще бы, комната, хоть и очень скромно обставленная, все-таки отличалась от той конуры, в которой поселили Пашу. Вон и занавеска какая-никакая на окне висела, и кровать не такая убогая. Конечно, с кабинетом пьяницы не сравнить, но…

Чтобы тетя поверила в ее честные намерения, Паша потрясла перед ней сумкой, висевшей на груди. Ей казалось, что наличие этого атрибута, пусть и очень маленького, убедит тетю, что Паша здесь временно, только навестит и уйдет. Для пущей убедительности (и для собственного спокойствия) она отодвинула стул подальше к двери, все равно было ясно, что ни о каком доверительном разговоре речи идти не может.

Тетка внимательно следила за Пашиными маневрами, и было непонятно, дошло ли до ее сознания хоть слово из того, что племянница ей говорила.

– Тетя Ангелина, как вы себя чувствуете? – В общем-то, было примерно понятно, как именно она себя чувствует, но о чем еще могла спросить Паша.

– Жила тута одна женщина, – тетя осторожно погладила край одеяла дрожащей рукой и задумалась, потом начала снова: – жила-была одна женщина. И встретила она цыган, они табором тута ходили, и тогда пошли они, веселые, по всей земле… – и она вдруг засмеялась квохчущим смехом и махнула рукой в сторону зарешеченного окна. – Красивые, песни поют…

Паша осторожно, но уже не боясь, поднялась и вышла в коридор. Тетя на ее уход не обратила внимания и продолжала что-то говорить.

Вот и все, миссия невыполнима. Или наоборот, можно было считать, что все зависящее от нее Паша сделала. Маман могла не волноваться, эта несчастная жалкая старуха не в силах причинить какой-либо вред. Мать просто очень давно ее не видела, иначе бы поняла, что от той, давнишней интриганки осталась одна оболочка, да и ту время не пощадило.

На Пашу навалилась такая тяжесть, что, кажется, стало трудно дышать. Если бы только было возможно, она отправилась бы в обратный путь прямо сейчас, немедленно, но пришлось тащиться в «свою» комнату и как-то пережить еще одну ночь в этом постылом месте.

– Ну что, побеседовали?

Интересно, Баттерфляй специально сидела в засаде, чтобы именно сейчас столкнуться с Пашей и задать этот вопрос фальшиво-участливым тоном? Она-то с самого начала знала, чем все закончится, и наслаждалась ситуацией. Но Паша была так подавлена прошедшей встречей, что лишь безучастно кивнула головой. Завтра она забудет и этот пансионат, и мадам Баттерфляй. И тут сестра-хозяйка произнесла удивительную фразу:

– Я через час уезжаю в город, могу захватить вас с собой.

Паша уставилась на нее в недоумении, почти не веря собственным ушам. Уехать! Это было слишком замечательно, чтобы быть правдой. Баттерфляй презрительно смотрела на нее, прекрасно зная ответ. И вот тут с Пашей случилось то, что уже произошло на дороге, когда она вышла из машины, то есть очередной приступ безумия.

– Спасибо, но я, если можно, уеду завтра, на автобусе. Мне еще нужно с одеждой разобраться… – вот это она ляпнула зря, напомнив про свой позор. Но Баттерфляй скривила плохо накрашенные губы и поплыла прочь. И Паша была готова поклясться, что мадам рассержена. Неужели она так мечтала прокатиться в Пашиной компании? Это вряд ли.

С этой минуты сестра-хозяйка, кажется, окончательно потеряла к Паше интерес и не пыталась казаться вежливой – незваная гостья просто перестала для нее существовать. Ну что же, до завтра Паша продержится и без ее милости. Она почти добралась до «своего» коридора, но остановилась и, секунду помешкав, стала спускаться вниз, сама не очень хорошо понимая, зачем.

Мальчик-старик никуда не ушел. Он сидел на широком подоконнике и смотрел в окно, прижавшись к стеклу лицом.

– Николаша! – тихо позвала Паша, и он оглянулся и расцвел своей удивительной улыбкой. – Возьми. – Она стянула с себя шарф, и Николаша схватил его так, будто мечтал о таком подарке всю жизнь. Он тут же ловко обернул шарф вокруг своей жалкой шейки и вполне разумно сказал:

– Теперь хорошо. – И Паша согласно кивнула.

Она вернулась в комнату, окончательно расстроенная последней сценой. Да, конечно, для нее было бы мучением ехать с Баттерфляй в машине, но, в конце концов, можно было и потерпеть, а теперь еще неизвестно, как и когда она доберется домой. А вдруг автобус сломается или опоздает к отходу электрички? Определенно, это ужасное место очень плохо повлияло на ее способность думать.

Она обнаружила на тумбочке поднос с тарелкой и даже немного этой находке обрадовалась. Ну что поделать, если картофельное пюре было выдержано в фирменной цветовой гамме самого заведения – голубовато-серое и, судя по всему, давно остывшее. На краешке тарелки лежало нечто, что могло сойти за кусочек жареной рыбы, по крайней мере, оно так пахло. Булка и налитая в подозрительного вида стакан светло-бурая жидкость – ну хоть какое-то цветовое разнообразие – должны были сойти за десерт.

Паша догадалась, что, скорее всего, «сервис» распространялся только на самых сложных постояльцев пансионата, ну и конечно, на гостей. Да она и сама не испытывала ни малейшего желания видеть остальных жильцов этой юдоли скорби и печали.

Паша достала из сумки чуть влажные бумажные носовые платки, тщательно протерла алюминиевую вилку и осторожно ковырнула ею рыбу – нет, похоже, это все-таки муляж, сделанный из картона, потом, подумав, съела с кусочком хлеба совершенно безвкусное пюре. Все-таки до Татьяниных разносолов было еще не близко.

Погода стояла предсказанная, под стать Пашиному настроению – в давно не мытое стекло барабанил дождь, и в опускавшихся сумерках было видно, как мечутся под ветром голые ветки деревьев. Ах, как ей сейчас хотелось на теплую кухню, пить душистый чай из своего именного бокала и чтобы Татьяна ворчала и подсовывала ей очередной вкусный кусочек. А потом Паша взяла бы в руки Кармэн… Как-то глупо получалось, что соскучилась она в первую очередь по Татьяне и гитаре. Глупо и некрасиво.

Паша сидела, бездумно глядя на голый сад, и не сразу поняла, что в комнату кто-то вошел. Этот кто-то проделал все абсолютно бесшумно, даже дверью не скрипнул, и теперь черной сгорбленной тенью стоял почти возле Паши. Она даже вскочить не смогла, совершенно парализованная страхом, потому что перед ней стояла СТАРУХА…

Именно та, что таскалась за ней следом по улицам, тянула к ней свою костлявую загребущую руку и что-то злое скрипела вслед. И вот теперь она стояла так близко, что Паша видела даже белые горошины на ее криво повязанном платке.

– А-аа… – именно так случалось с Пашей во сне, когда она хотела кричать и не могла – лишь сдавленный сип вырывался из горла, хотела бежать – а ноги прикипали к земле. Только теперь ей это не снилось, точно не снилось!

– Да не ори ты, – сердито прошипела ведьма, – будет еще тута мне орать, психованная… Щас за мной пойдешь. Чтобы тиха мне… Поняла?

Паша судорожно кивнула, думая только о том, чтобы старуха отодвинулась от нее и не тыкала ей в грудь твердым, как гвоздь, пальцем. Ведьма, убедившись в Пашиной покорности и готовности к сотрудничеству, уже более миролюбиво прошамкала:

– Римки нету, укатила, она на выходные всегда уезжает. Она бы раньше убралася, да ты явилася, не запылилася, вот ей и пришлося задержаться. Ох и злилася она, ох и злилася… Да и Ангелина уж изждалася-извелася, а ты все глаз не кажешь… Ни стыда, ни совести у молодежи.

Баба-Яга говорила как в сказке, даже немного нараспев, и только упоминание про молодежь вывело Пашу из ступора.

– Я была у нее… часа два назад… – Паше все-таки удалось протолкнуть через пересохшее горло эти слова. Снова встретиться с теткой, да еще в сопровождении ужасной Яги? Нет, пожалуй, больше Паша не выдержит.

– У кого ты была! – снова яростно зашипела ведьма. – Верка тебе никто, Верка полоумная! Ты меня слушай, что я тебе говорю! Была она… Я Ангелине сразу сказала, что ты бестолочь – дергается, как припадочная, и бегает, будто ей под хвостом скипидаром намазали. Я вона подумала, что еще одну привезли, тебя то исть, и оно самое то, лечить тебя нада… – Яга деловито заправила под платок седой клок волос и перевела дыхание. – Щас пойдем, поднос-то не опрокинь, а то на него так и сядешь. Рыбу-та чего не съела? Только расковыряла. – Баба-Яга взяла сиротливо лежавший на тарелке кусок и в два приема затолкала его в свой беззубый рот. Потом тыльной стороной ладони обтерла губы и снова поправила платок. – Пошли теперя, только тиха.

И они пошли, причем по всем правилам конспирации – старуха неожиданно проворно проскользнула в коридор и поманила за собой Пашу. Лампочка в коридоре, несмотря на густой полумрак, пока не горела, возможно, стараниями Пашиной проводницы.

Паша на секунду замешкалась и, скинув тапки, взяла их в руки, потому что двигаться в них «тиха», да еще с ноющим коленом, не было никакой возможности. Пожалуй, она не могла бы ответить честно, жалеет или нет, что бдительной Римки нет на месте и некому их схватить. Паша ничего толком не понимала, кроме того, что теперь была в лапах ведьмы и та ее куда-то вела, то есть к Ангелине, Пашиной тетке. Сейчас они будут исполнять перед Пашей дуэт: «Тиха, психованная!» «…и пошли они по всей земле, счастливые…».

Похоже, что старуха по совместительству была еще и летучей мышью, потому что прекрасно ориентировалась в темноте. Она бесшумно вывела Пашу на лестницу, которая едва освещалась тусклыми лампочками, горевшими лишь на площадках. Паша стиснула в одной руке тапки, а другой сжала перила – загреметь на этих ступеньках было бы очень некстати, потом костей не соберешь.

А может, следовало бы заорать, чтобы сбежались люди? Ну, хоть кто-нибудь обязательно должен был прибежать на Пашин визг. Если, конечно, старуха не придушит ее раньше. Они поднялись на третий этаж, и ведьма цепко схватила свою жертву за рукав халата, спасибо, что не за руку, но все равно Паша с трудом подавила в себе желание этот несчастный рукав вызволить.

Похоже, и здесь, этажом выше, царили экономия и бережливость. Коридор, в котором они теперь оказались, был довольно просторным и даже имел нишу, какие в общественных учреждениях обычно называют высокомерным словом «холл». Так вот, и коридор, и холл освещались одной-единственной лампочкой без абажура, стыдливо проливавшей скудный свет и на потертый линолеум, и на облезлые стены, и на замученное растение неизвестного вида в кадке, видимо, призванное украсить все это убожество. Старуха помедлила секунду, будто принюхиваясь, затем, не колеблясь, выбрала одну из совершенно одинаковых дверей с окошечками, зачем-то вначале прислушалась к тому, что за ней происходит, а потом осторожно, без стука, стала ее открывать.

У Паши было несколько секунд для того, что бы повернуться и броситься наутек, но она, будто загипнотизированная, смотрела в приоткрывшуюся черную щель до тех пор, пока цепкая старухина лапка не втянула ее внутрь.

В комнате, как сначала показалось Паше, было совершенно темно, но затем она разглядела голубоватый квадрат окна и колеблющуюся бесформенную фигуру… Потом эта фигура зашепталась на два голоса и разделилась.

– Че встала-то? – Баба-Яга снова оказалась рядом с Пашей и подтолкнула ее к плохо различимому силуэту. – Подойди к тетке-то, бестолковая…

– Шура, оставь ее в покое, ты свое дело сделала, – велел чей-то тихий голос, – и ступай лучше, посмотри, что там и как. А то налетят и не дадут поговорить.

И старуха покладисто ответила:

– Не, не налетят, Сережка в деревню к своей ушел на ночь, пока Римки нету. Если чего, я тута буду, недалеко. – И исчезла.

– Так, и что это значит?

Пашу этот вопрос, заданный пусть и тихим, но очень строгим голосом, буквально потряс. Ничего себе, можно сказать схватили, притащили куда-то и теперь еще спрашивают «что это значит?»! Это она должна была спрашивать. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте окончательно, она различила худенькую старушку, сидевшую на постели. Старушка казалась совсем крохотной, и, кажется, у нее были совершенно белые волосы, как у тетушки Метелицы из старой детской книжки.

С виду совершенно безобидная бабулька, и даже какая-то уютная. На ней было нечто бесформенное, зато на плечах, насколько могла разглядеть в свете луны Паша, лежал широкий, кажется, кружевной воротник, который производил странное впечатление. Вроде бы хозяйка комнаты принарядилась. Старушенция весьма властно похлопала по одеялу рядом с собой и велела негромко:

– Сядь! – И Паша не посмела ослушаться, сев как можно дальше от хозяйки комнаты.

– Я спрашиваю, в чем дело? Почему ты обрядилась в этот халат? Лицо поцарапано, как Шура сказала. И эта почти лысая голова… Прасковья, ты напоминаешь умалишенную!

Паша открыла и закрыла рот. В эту минуту все события последних суток пронеслись в ее мозгу со скоростью сверхзвукового экспресса. А что, может, она и в самом деле сошла с ума?

– Можно подумать, что тебя тоже упекли в эту психушку. Даже Шура, и та не сразу узнала. Еще хорошо, что тебя не в палату, а в келью поместили, вот она и догадалась, что ты гость.

– Я не умалишенная, и это пансионат. – Все дело было в том, что старушкины слова уж очень походили на правду.

– Ну да, если это, как ты говоришь, пансионат, то я – папа римский. Это приют для умалишенных стариков. Хотя нет, Николаша, к примеру, не старик. Надо ли говорить, что я тоже еще достаточно молода и – единственный нормальный человек здесь. Единственный! Зря старалась эта змея подколодная…

Пока бабулька вела себя куда разумней Пашиной родственницы и выглядела уж точно лучше. Вот только при упоминании «змеи подколодной» ее голос задрожал от гнева, и Паша напряглась – а ну как разойдется не на шутку, успокаивай потом. И она спросила первое, что пришло в голову.

– А кто же тогда, по-вашему, та… женщина? Ну, с которой я встречалась?

– Шура все знает. Но тебе какая разница? По крайней мере, не твоя полоумная тетка. Потому что твоя тетя – я.

Паша подавленно молчала, совершенно не представляя, что сказать. Вторая тетка за один вечер и тоже не вполне нормальная. А она-то в мыслях видела себя избавительницей их семьи, представляла, как вернется домой и скажет матери, что причин для беспокойства больше нет, что… Паша вдруг по-новому взглянула на сидевшую рядом женщину. Даже если очередная кандидатка в родственницы ничего не сочиняет, то что она может? Вот эта хрупкая, будто вырезанная из старого пергамента старушка?

– Ты только вообрази, с родной племянницей разлучить хотели!

Паша вообразить не могла, у нее вообще голова шла кругом. Эта бабулька совершенно не походила на ту змею подколодную, к которой она ехала. И вела себя так, будто они разговаривали шепотом не в темной палате, а сидели в… будуаре, так, кажется, это называется.

– Кто хотел разлучить? – Все-таки бабушка была нездоровым человеком, и сейчас это было тем более очевидно: вся эта обстановка и ее таинственность…

– Твоя мачеха, кто же еще.

– ?!

– Боже мой, да-да-да, это же очевидно. И этого вечно пьяного идиота подкупила, и Римку его. Конечно, Римка, будь ее воля, всех бы в порошок стерла, но раз деньги замешаны…

Итак, у старушенции начался бред. Может быть, все-таки нужно встать и уйти? Пока еще есть такая возможность. Или надо спросить что-то такое, что положит конец этому недоразумению и не разозлит нездорового человека. И тут Паша придумала, как задать вопрос половчее.

– А откуда вы знаете, что я точно ваша племянница?

– Какая глупость, господи! Я знаю это со дня твоего рождения. А уж про то, что ты точная копия твоей матери, я даже говорить не стану. Это очевидно! – Вдруг сухая старушечья лапка коснулась Пашиной головы. – Но все-таки почему ты лысая? Так себя изуродовать!

– Это стрижка такая, отрастут… – Нет, Паша и в самом деле замерзла под той ужасной дверью, и теперь ей видятся предсмертные кошмары: она сидит в темной палате, рядом тихопомешанная старуха обсуждает с ней стрижку. Абсурд! Паша растерянно повела плечами.

– Господи помилуй, ты делаешь плечами, точно как твоя мать! Наша бабушка всегда делала ей замечания – это дурной тон!

Ну вот, опять начинается, с тоской подумала Паша. Она приехала в такую дыру, потом кралась в эту темную комнату, чтобы услышать лепет полубезумной старухи и ни на шаг не приблизиться к цели своего путешествия.

– …и ты должна быть рыжей! Ты была темно-рыжей, я прекрасно помню твои дивные кудри. И что теперь! Мыслимо ли так коротко стричься!

Нет, эта несчастная старуха выдавала желаемое за действительное. Возможно, у нее где-то в самом деле есть племянница по имени Прасковья с дивными кудрями, или ей очень хотелось бы иметь такую. Да, так оно и есть, произошла дурацкая ошибка.

Пожалуй, теперь Паша испытывала легкое сожаление – лжететушка была куда симпатичней той, настоящей. Но все равно, этому фарсу следовало положить конец, напрасно она сюда пришла. Паша неловко поднялась и прошептала:

– Простите, мне нужно уйти. Я потом к вам приду, в другой раз… У меня очень болит голова.

Она быстро-быстро, только бы ее не остановили, пошла прочь из комнаты. Нужно было еще заткнуть уши, чтобы не расслышать недоуменный вопрос:

– Какой другой раз? Что ты такое несешь, Прошка?

Все получилось ужасно, скверно, гадко. Она, в сущности, хамски поступила с больным и, возможно, совершенно одиноким человеком. Паша очень боялась, что старушка сейчас откроет дверь и будет звать ее обратно, но все равно была вынуждена секунду помедлить, соображая, в какую сторону идти. Эти ужасные темные коридоры, напоминающие лабиринт Минотавра.

Шурх, шурх, шурх… От смутно знакомого звука у Паши похолодело в животе. Из-за угла вышла призрачная фигура и, видимо тоже заметив Пашу, остановилась. Если она сделает в ее сторону хоть шаг, если только стронется с места… Паша нервно дернулась, и призрак тоже дернулся и скользнул в одну из дверей. Ну вот, напугала себя и кого-то из старичков. Только почему они ночью расхаживают по коридорам?

Паша почти ползком спускалась по лестнице, нащупывая ногой ступени и обеими руками держась за перила. Она думала только о том, чтобы не оступиться, потому что ни о чем другом думать просто не хотела, да и не могла – голова и в самом деле наливалась тупой тяжестью. Что-то было не так. Ах да, она забыла свои тапки-скороходы в комнате у тетушки Метелицы. Ну и черт с ними, с тапками. Завтра она уедет отсюда.

Комната, в которую Паша вернулась, и в самом деле напоминала келью, а еще больше склеп: жесткая кровать под серым одеяльцем, холод, исходящий даже от стен. Нужно перетерпеть только одну ночь, а потом Паша постарается забыть все это, как страшный сон. Она постояла, прикидывая, как бы запереть дверь изнутри, но скоро сообразила, что подобное здесь просто невозможно. Села на кровать и обхватила себя руками, стараясь сдержать вдруг охвативший все тело озноб. Пожалуй, она не отказалась бы от маленького костерка, чтобы греть руки над жарким пламенем и ждать утра. Недаром Николаша так боится пожара – здесь подобные мысли сами лезут в голову.

Да, пансионат она, может, и позабудет, а старушку вряд ли. И как же та сказала, что-то вроде… «Прошка, не уходи». Зачем назвала ее этим глупым именем?

Сколько времени Паша в оцепенении просидела в темноте – час, два, больше, она не знала. То есть вначале она все-таки попыталась прилечь, но почувствовала, что не в состоянии лежать неподвижно, и снова села. Если вот так едва заметно покачиваться, то еще можно как-то терпеть все это. В окно заглядывала круглолицая равнодушная луна, заливая комнату холодным голубоватым светом. Паша натянула на себя свой маленький пестрый свитерок, теперь оказавшийся как никогда кстати, а сверху еще укуталась тощим одеяльцем.

Ну вот, она сидела и покачивалась, и лес-сад за окном тоже слегка покачивался. Вдруг Паше почудилось, что что-то шевельнулось в темных кустах, и она даже перестала дышать. Собака? Странная собака, которая ни разу не залаяла. Хотя все правильно – в сумасшедшем доме и сад тоже должен быть немного сумасшедшим, и его обитатели, если таковые имеются.

Паша все еще продолжала всматриваться в черные тени, когда в дверь кто-то поскребся. Она испуганно подумала: «Надо же, точно собака!» Собака не стала дожидаться приглашения и вошла. Уж лучше бы это и в самом деле была она.

Яга юркнула в комнату – как к себе домой, неприязненно подумала Паша, – что-то держа перед грудью. С этим чем-то она осторожно, но быстро прошла дальше, и теперь Паша разглядела, что нос Яги почти уткнулся в стоявший на тарелке стакан, наполненный темной жидкостью.

– Чай, – коротко провозгласила ведьма, хотя у нее это получилось как «щай», и поставила тарелку на тумбочку, затем покопалась в кармане халата и достала… конфету. Паша смотрела на чайную церемонию в оцепенении, она готова была услышать ругань, упреки, но только не это.

– Пей, пока горячий! А то тута холодна, – приказала Шура. – Солений-варений нету, а щай хороший, цейлонский. Конфета одна, на всех не напасесся, и без выкрутасов мне тута.

Это был «жест доброй воли» или шаг к примирению, если Паша хоть что-то понимала в тонкостях дипломатии. Оказывается, она ужасно хотела пить, поэтому осторожно взяла горячий стакан и поднесла к губам. И в самом деле, пахло хорошим чаем. А она думала, что Яга приготовила ей зелье. Вот бы еще она исчезла.

Между тем Шура и не думала уходить. Пока Паша маленькими глоточками с удовольствием пила, она суетливо поправила платок, ни на йоту не улучшив этим свою внешность, затем что-то невидимое смела с пустой тумбочки и, наконец, достала из кармана очередной гостинец. То есть это Паше показалось, что вдруг подобревшая Шура извлекла из своих запасов еще и кусок сахара, и она отрицательно помотала головой – это было уже слишком.

– Читай давай, нечего тута… – свирепым шепотом скомандовала Шура, отобрала у Паши полупустой стакан и сунула ей в ладонь сложенную в несколько раз записку. Теперь Паша даже не дрогнула. Она подошла к окну и развернула листок.

На каком-то жалком клочке бумаги карандашом были выведены крупные корявые буквы: «Прошка ты миня ниправильна паняла жду и все обисню. Захвати сигареты». И подпись: «твая тетя».

Паша перечитала послание один раз, затем другой. Писал почти неграмотный человек, и эти крупные детские каракули вдруг вызвали в Паше очередной приступ острой жалости. Да еще это обращение: «Прошка». И как быть с сигаретами? У Паши их не было, курить она так и не научилась. Она повернулась и посмотрела на Шуру в сомнении, но та по-своему истолковала ее замешательство.

– Ну че, щас и пойдем? Лучше щас. Молодежь! Совсем совести нету, тетка с ней говорит, а она фыркает! Геля к тебе сама идти хотела, во как! С ее-то ногами. Еле отговорила, сказала, приведу. Вот теперя и таскайся туда-сюда. Ладно, Клавдия, нянечка дежурная, уже легла, у нее давление. Сережки тоже нету, завсегда на выходные в деревне у своей ночует. А Римку, слава те господи, черти унесли, а то она бы уж ущучила, при Римке только чихни, она тута как тута… А теперя таскайся в потемках, раз ума нету.

Итак, старушка собиралась к Паше прийти сама. Это было уж слишком. Но теперь у Паши, собственно, не оставалось выбора. Уж если Шура обещала доставить ее пред светлые очи своей подопечной, то можно было не сомневаться – она это сделает. Ладно, тетя так тетя. От Паши не убудет, а человека уважит. Пожалуй, она даже испытывала облегчение, уж очень противно было на душе после позорного бегства. Паша в очередной раз повесила себе на грудь сумочку. Мало ли кто забредет в комнату в ее отсутствие.

Обратный путь они вдвоем проделали, пожалуй, успешней, чем в первый раз. Еще одна такая ночь, подумала Паша, и я превращусь в местного призрака, хозяйски шастающего по коридорам и закоулкам.

Окно старушкиной комнаты выходило на ту же «лунную» сторону, и в комнате было почти светло.

– Сигареты не забыла? – первым делом спросила бабулька. Теперь она была завернута в одеяло и напоминала маленькое щуплое привидение. И оно, это привидение, очень разочаровалось, когда Паша виновато развела руками.

– Ах ты, беда какая. А я-то думала покурить, пока Римки нет. Шура привозит иногда сигареты, но такое дерьмо. Нет, но как же так? Впрочем, правильно, тебе вредно. Но я бы покурила, одна радость в жизни осталась. Ладно, по крайней мере, Николаша клянчить не будет…

Старушка вела себя так, будто такие встречи были для них с Пашей обычным делом, и та не исчезала из ее комнаты, бормоча какие-то глупости. Она снова села на кровать и велела сделать то же самое Паше:

– Садись, хотя нам с Лилей твоя прабабушка, Прасковья Николаевна, категорически запрещала сидеть на кроватях. Конечно, эта женщина даже слыхом не слыхивала о правилах хорошего тона, я имею в виду твою мачеху…

Терпение, велела себе Паша, нужно просто молча выслушать и простить больного человека.

– Полы ледяные, залезай с ногами. Шура мне контрабандой еще одно одеяло добыла, так что не замерзнем. Ты ноги, ноги укутывай. – Хозяйка комнаты возилась в темноте, неловко подтыкая под Пашины ноги угол одеяла, и той вдруг захотелось зарыдать в голос, не скрываясь, размазывая по щекам слезы и чтобы эта старушка уговаривала ее: деточка, деточка, ну что ты, успокойся. Наконец они устроились и уселись рядышком, голова к голове.

– Но, Паша, неужели ты ни разу не услышала голос крови, ее зова? Воронцовы! Прасковья, я не поверю, что Воронцовы себя никак не проявили! Ты рисуешь? Музицируешь?

Она? Нет, Паша ничего такого в себе не замечала и не слышала, даже шепота. Нельзя же называть рисованием ее каракульки, разве что с «музицированием» дела обстояли лучше, да и то с натяжкой. Естественно Воронцовы никак себя не проявили именно в ней, в Паше. А с какой стати? Она всегда была старательной, но не более того. Только вряд ли старушка обратит на Пашины доводы внимание. Но нужно же было о чем-то говорить с этой больной старой дамой, и Паша вспомнила про Маню, а почему бы и нет? У нее голос, у нее талант, и если Пашу записали в племянницы, то чем хуже Машка?

– Я не рисую, музицирую так себе, а вот Маша очень хорошо поет.

– Какая Маша, при чем здесь Маша? Ты говоришь о дочери Николая и этой женщины ? Но какое отношение она имеет к нам, Воронцовым? Речь идет о тебе. – Ого, с каким высокомерием старая дама произнесла эти слова!

У Паши появилось странное ощущение, что она раскачивается на качелях: вверх – перед ней милая трогательная старушка, вниз – надменная умалишенная старушенция, возомнившая себя Наполеоном. И Паша меньше всего ожидала, что речь пойдет об этой фамилии.

– А разве не имеет? – осторожно спросила она, чтобы хоть как-то поддержать ускользающую нить их странной беседы.

– Ты бредишь, деточка. Воронцовой была твоя мать, но не отец. Конечно, Николай, царствие ему небесное, был выдающимся музыкантом, но при этом еще и обыкновенным подкаблучником. Ему нужна была железная рука, сам он решения принимать не умел. А Лиля, гордая до глупости, впрочем, как мы все, не смогла простить измены, и вот результат! Его прогнали, он поплакал, повалялся у Лили в ногах и… ушел. Он не должен был ее слушать, не должен был уходить! То есть нужно было дать Лиле время, возможно, она бы смогла изменить решение.Так нет же, он подчинился, и Маринка тут как тут, еще бы, дождалась своего часа – накинула на шею аркан и увела. А твоя мать осталась ни при чем.

Ладно, Паша не стала принимать близко к сердцу эти бредни насчет ползающего на коленях отца, она пропустила их мимо ушей.

– А где… И что с ней случилось?

– То, чего и следовало ожидать. Ей не нужно было рожать, так считали врачи, и я тоже так считала. У них с Николаем долго не было детей, и вот именно в такой момент Лилия узнала, что ждет ребенка. Немыслимо. Почти сорок, это, знаешь ли, и для здоровой женщины поздно, а уж Лиля всегда была хрупкой до прозрачности. Она умница, талантливая пианистка, между прочим. А повела себя как обычная баба. Рожу, и все тут. – Старушка помолчала. – Я думаю, что Николай, если бы узнал, что она ждет ребенка, с ума бы сошел. Две бабы, и обе беременные.

Ну вот, она его прогнала и ничего говорить не стала. Беременности обрадовалась, не знаю как. Сказала, что это ей дар великий, что о большем она и мечтать не может. Мне тоже велела молчать, мол, рожу для себя, это мой, и только мой ребенок будет. Вот и родила. Она умерла через три месяца – сердце остановилось, и все. Я то время не очень хорошо помню. Наш отец, твой дед, за год до этого умер, потом Лилия. Николай тебя взял в новую семью. Я бы не справилась, Прошка. Я никогда с детьми не имела дела, я испугалась и сама в больницу попала, просто не выдержала этой абсолютной пустоты вокруг.

Паша судорожно перевела дыхание, и тетя истолковала это по-своему:

– Нет, ты не думай, я тоже с сердцем слегла. Это потом уже стерва придумала меня чокнутой объявить, когда Николая не стало. И ведь нашла, чем меня сюда заманить. Наталья – а мы с ней всю жизнь, с первого класса друг друга знали – мол, в этом пансионате и при смерти лежит и меня зовет. И я приехала, Прошка, сама приехала! Я никогда ни в ком не нуждалась, не привязывалась ни к кому, кроме отца и сестры, а с возрастом сентиментальной стала, что ли, и поехала… все-таки Наташа была единственной подругой, с детства, после смерти Лили только она…

– А она тут… была? – очень тихо спросила Паша.

– Не знаю, мне сказали, что я опоздала, она уже умерла. Если она меня и в самом деле сюда звала, то уж точно не навсегда, знаешь ли. – Голос тети стал как будто жестяным.

– И вас никто не искал?

– А некому было, я всегда держала всех на расстоянии. Да и кому нужна одинокая вздорная старуха? И я даже представить себе не могла, что мне тоже дар будет в виде Шуры…

«Меня тоже, наверное, никто искать не станет, если что», – подумала Паша и испугалась этой мысли. Старая дама бредила, говорила чушь, ей нельзя было верить.

– Но зачем?! Для чего все это? – Теперь Паше хотелось, чтобы эта странная старуха выкинула какой-нибудь нелепый номер или произнесла откровенную глупость, чтобы не было так невыносимо тяжело дышать, чтобы стало ясно, что все это лишь игра ее больного воображения.

– Зачем? Хотя бы затем, что теперь эта дрянь – моя опекунша, как я понимаю. У полоумной, но очень небедной старухи нет никого из близких, про племянницу знаем только мы с Шурой да она. Маринка – десятая вода на киселе, но какая-никакая родня. По крайней мере, она наверняка расстаралась это доказать. Лилия ее сама в наш дом пустила, занималась с ней, бездарью. Как же, девочка из провинции, рано осиротела, ничего хорошего в жизни не видела, но так мечтает о сцене! Вот она сестрицу и отблагодарила, тем более что мечтала в основном о «положении». Николай оказался очень кстати. А главное, Прошка, это коллекция картин самого Воронцова! Вот человек и заботится. Уж не знаю, что она придумала, но, полагаю, с ее изворотливостью ей было не особенно трудно.

Да, подумала Паша, наверное, не очень.

– И поверь, Прошка, – сухая скрюченная лапка коснулась Пашиной руки, – если бы все так не случилось, мы бы с тобой общались. По крайней мере, я на это надеялась. Николай просил меня подождать, не говорить тебе правду, пока ты не подрастешь, и потом все тянул и тянул, мол, это тебя травмирует. Мне кажется, он просто боялся, не знал, как ты к этому отнесешься. Когда он умер так внезапно, я подумала, что Маринка только и ждет, чтобы от тебя избавиться, а она по-другому рассудила. Решила, что лучше считать тебя своей родной дочерью, чем единственной наследницей Воронцовых. И избавилась от меня.

Я тебе писала несколько раз, пока могла, но давно. Вот. – Тетя поднесла к Пашиному лицу руки, и та увидела изуродованные болезнью, скрюченные пальцы. – Это мне, Прошка, наказание божье, я знаю. Я ведь тоже рисовала раньше, не так, как отец, но все же. Для меня живопись была самым важным делом в жизни. Я отца к Лиле ревновала, как же так, я – художница, как и он, а Лиля – в любимых дочках? Хотя теперь я ничего не знаю… Считала, что имею право жить только творчеством, пусть другие тратятся на пустяки, только не я. И вот итог. Ни живописи, ни… Но слава богу, мы встретились все-таки, хотя бы и так. Я хочу, чтобы ты знала про свою мать, она тебя любила. Пусть недолго, но изо всех сил. И я… Хоть на старости лет поняла, что есть вещи не менее важные…

Тетя что-то еще говорила, но Паша слушала плохо. У нее кружилась голова. Появилось ощущение, что лунный свет, заполнявший комнатушку, стал вязким и непрозрачным, голос собеседницы звучал глуше, будто она говорила сквозь вату.

Самым страшным было то, что она говорила правду. Теперь Паше казалось, что она и сама эту правду давным-давно знала, даже тогда, когда читала пугающие записки, когда была в комнате той, ненастоящей родственницы. И очень хотела сделать вид, что верит Римме, верит плешивому заву, потому что так было проще. Она сама с собой играла в игру «холодно-горячо», и теперь стало горячо, горячо так, что обжигало сердце. Вот только имя Лилия было ей совершенно незнакомо, имя женщины, которая Пашу очень любила.

Они обе замерли, когда дверь приоткрылась и в комнату вползла уже знакомая тень.

– Пална, – свистящим шепотом заговорила она, – позна уже. Или рана. Увидит кто, Римке нажалуются. Тебе же плоха будет.

– Мы еще ни о чем не поговорили! – Тетя снова повернулась к Паше. – Самое главное, это твое наследство, Прошка. Ты – единственная, и мы должны это доказать! Они не знают, есть ли документ, если бы эта змея была уверена, что завещания нет, она бы меня уже живой в могилу закопала, а она не уверена… А я его не написала…

– Не надо никаких завещаний! Я тебя, то есть вас, отсюда вытащу! Приеду и заберу.

– Боюсь, это будет непросто, Прошка. По-хорошему не получится, уж она постаралась. – И все равно в голосе тети послышалась такая надежда, что у Паши перехватило горло от подступающих слез.

– Я тебя украду. Я знаю как. Приеду в следующие выходные и украду.

Тетя смотрела на нее, прижав к груди больные руки, а Пашу почти трясло. Шура сунулась к ним и сказала, обращаясь к тете:

– Я тута буду и пособлю. Давно пора, Пална. А по-другому и нельзя.

Вот так, тетя и Шура поверили ее словам сразу.

Паша торопливо поднялась с кровати, потащив с себя одеяло, а вместе с ним и еще что-то тяжелое, трудное. Только вряд ли его удастся снять с себя так же легко, как эту серую тряпку. И как в первый раз, тетка протянула руку и коснулась Паши, только теперь не волос, а плеча.

– Твой лучше.

– Что?!

– Я говорю, твой халат лучше. Что-то Римка расщедрилась, видно второй такой дерюги, как на мне, уже не нашлось.

Ну вот, качели снова взлетели вверх. Паша с готовностью ухватилась за тетину фразу, в конце концов, это было понятно и просто – не требовался свет, чтобы догадаться, как выглядит теткин халат.

А еще тетушка Метелица безумно нервничала! Это открытие почему-то Пашу поразило, до этой минуты ей казалось, что только она одна из последних сил старается казаться спокойной, но вот рядом был человек, который тоже изо всех сил пытался выглядеть таковым. И тогда сама Паша точно успокоилась и сказала вещь, неожиданную даже для самой себя:

– Давайте меняться, я все равно завтра уеду… – и без колебаний потянула пояс, туго завязанный вокруг талии.

Тетка то ли фыркнула, то ли хмыкнула, но тоже довольно проворно поднялась и величественным жестом, достойным королевы, скинула с себя одеяло. Шура развязала на тетином халате пояс, и перед Пашей, хотя она специально не смотрела, промелькнула маленькая худенькая старушка, а через минуту вновь стояла надменная старая дама. Она ладонью осторожно пригладила белые волосы и спросила:

– Ну и как я выгляжу?

И Паша ответила не «класс», как сказала бы Ленке, а совсем иначе:

– Ты выглядишь великолепно. – Господи, с какой стати она все время обращается к тете на «ты»? И поняла, что именно так и нужно было отвечать.

– Ну, предположим, я могу выглядеть гораздо лучше, но в данных обстоятельствах… Шура, потуже завяжи пояс, у меня пальцы не слушаются. Даже зеркала нет, мыслимое ли дело. Было нечто мутное, что и зеркалом не назовешь, и то однажды рухнуло и разбилось. Я велела Шуре закопать осколки в саду. Не дай бог, попадут кому в руки… Они могут принести столько зла, если кто-то в них посмотрится. Там ведь всегда отражалось одно и то же – эти стены. Тебя там нет, есть только серость и одиночество… Ну так вот, Прошка…

– Пална! – В Шурином шепоте теперь звучали надрывные нотки. – Нельзя больше! Сам проснулся, того и гляди услышит! Итти нада.

Все. Паша быстро, как только могла, пошла к двери, никого больше не слушая.

Лампочка в коридоре опять не горела, и Паша отстраненно отметила, что, пожалуй, сейчас скорее «рана», чем «позна», потому что темнота за окном явно поблекла. Она больше и не думала таиться и, не обращая внимания на свою провожатую, пошла к лестнице.

Нет, не так они с тетей сейчас расстались, не так, как надо. Может, тетя не поняла, что Паша завтра собирается уезжать? А она собирается? И что значит «как будто»? И они, конечно же, увидятся, и совсем скоро. Да, но все равно попрощаться нужно было как следует, только как именно, Паша не знала. Болели глаза, голова, все тело.

В комнате к ее возвращению, кажется, стало еще холоднее. Луна еще светила, но откуда-то сбоку, украдкой. Паша в странном изнеможении опустилась на кровать. Возможно, она все еще спит или бредит. И старушка, называющая себя ее тетей, ей только приснилась. Что же она наговорила Паше… Длинный такой сон получился, и все еще длится и длится… Потом эта постоянная темнота вокруг, и она даже не подумала включить в комнате свет. Сколько же еще ждать до утра? Паша привычно поискала глазами сумку, чтобы достать сотовый. Сумки не было. Она встала, пошарила в складках одеяла и тут вспомнила. Ну конечно. Когда у тети снимала с себя халат, то, естественно, сняла и сумку.

Она все время что-нибудь забывала в той комнате. Как нарочно. Паша подошла к окну, прислонилась пылающим лбом к холодному стеклу и немного так постояла. Ничего не поделаешь, нужно вернуться, сумка ей нужна. Там деньги, там документы. Надо идти.

На сей раз Паша даже не покосилась на соседнюю дверь, просто прошла мимо. Теперь ей было все равно. А вот и знакомая лестница, наверное, следовало посчитать количество ступенек, чтобы ходить по ней уверенней.

В первую секунду Паша скорее удивилась, чем испугалась, услышав странный звук. Кто-то что-то тащил или… танцевал? Она остановилась, напрягая слух, и тут наверху взвизгнули. То есть это был даже не визг, а какой-то каркающий звук. Может, он даже и не совсем походил на человеческий крик, но только Паша подумала: тетя! Рванулась вперед, охнула от боли в колене и почти на четвереньках побежала наверх.

Двое то ли боролись, то ли исполняли странный танец, прямо в коридоре неподалеку от баобаба. Это было так невероятно, что Паша позабыла про скулящее колено и замерла с разинутым ртом.

– Негодяй! – взвизгнула одна из фигур, и раздался тот самый звук, который уже слышался раньше. Тетя, ну конечно тетя, звучно шлепнула чем-то второго человека по голове.

– Тетя Геля! – крикнула Паша, и пара распалась.

– Я запрещаю… вам… ходить в ночное… время… по коридорам… – Тот, с кем боролась или танцевала тетя, говорил с трудом. Наконец вспыхнул свет, если лампочка ватт в сорок вообще могла вспыхивать, и Паше показалась, что она участвует в съемках фильма ужасов. Вокруг поскрипывали двери, шаркали тапки, призрачные фигуры в одинаковых серых халатах появлялись из полумрака. Кто-то робко выглядывал в приоткрытые двери, не решаясь выйти и посмотреть.

– Все по местам! – отдышавшись, приказал человечек, но не очень громко. Ах, это был Пашин знакомый. Только теперь он на Пашу не смотрел, точно она была прозрачной. Он грозно оглядел фигуры и повторил: – Запрещено нарушать режим, все в свои комнаты!

Его послушались. Тапки зашаркали по линолеуму, призраки возвращались в свои склепы. Какая-то опоздавшая старушка остановилась на полпути и теперь обращалась к тем, кто брел ей навстречу:

– Валя, Катя, кого зарезали? – в голосе бабули слышались нотки ужаса и восторга. Паша будто очнулась, стряхивая с себя привидевшийся кошмар.

– Тетя, что случилось? – Она намеренно игнорировала тетиного «партнера».

– Он напал на меня, он рвал на мне халат! – петушиным голосом ответила та. – Боже мой, кругом одни сумасшедшие и маньяки!

– Воронцова, что вы несете! Немедленно отправляйтесь в свою комнату! – грозно приказал человечек.

– В какую именно? – воинственно спросила тетя, у которой теперь заметно тряслась голова. – У меня здесь нет своей комнаты. И если вы, Антон Юрьевич, стали нападать на людей…

Человечек старался держаться с достоинством. Теперь Паша видела, что его лицо было багрово-красным и зачесанные набок пряди, прикрывавшие макушку, стояли дыбом.

– Не несите чушь, Воронцова. Я только требую, чтобы вы не ходили ночью по коридорам. И вообще, каким образом вы вышли из палаты? – но тут человек осекся.

– …в которой меня заперли, – закончила тетя, уставив на него скрюченный палец.

– Бред! Я только требую, чтобы никто не ходил ночью… без крайней необходимости! Зачем вы шли к лестнице? Все удобства на этаже. – Теперь заведующий говорил значительно тише. И было очевидно, что он хочет закончить сцену мирно.

– Надо было. – Тетя не желала принимать новые правила игры. – И что оказалось? Порядочной женщине за порог выйти нельзя! На нее тут же прыгают насильники… – Антон Юрьевич при этих словах застонал и все-таки взглянул на Пашу.

– Идите к себе, – почти просительно сказал он, обращаясь теперь к ним обеим.

– Чтобы меня укокошили в постели? Ни за что! Я не сомкну глаз.

И тут Паше пришла в голову одна мысль.

– Тетя Ангелина, успокойтесь, – как можно ровнее произнесла она, – в моей комнате две кровати, вы можете лечь там. Ведь здесь не тюрьма, а пансионат… – Она сделала ударение на последнем слове.

– Да! – Казалось, тетя только и ждала этого предложения. Заведующий хотел возразить, но окинул их мутным взглядом и промолчал.

– Римка его прибьет, когда узнает, – громко и с явным удовольствием сказала тетя, пока они вдвоем медленно спускались вниз. «Хорошо, если только его», – с тревогой подумала Паша.

Похоже, прошла вечность, прежде чем они оказались на месте. Тетя выглядела измученной, но первыми словами, которые она произнесла, усевшись на кровать, были:

– Ты бы видела, как я его тапками, тапками… – И тетя энергично показала.

– Но тетя, в самом деле, что вы делали возле лестницы?

– Бог ты мой, что, что. Ты же опять все забыла, я взяла твою сумку, тапки и – следом, думаю, надо же отдать. Только к лестнице подошла, а он как кинется, как прыгнет и давай халат с меня рвать. – Тетя неверной рукой поправила волосы.

Халат! Паша в недоумении смотрела на тетку. Она походила в этот момент на маленького взъерошенного попугая, поправляющего свои перья после схватки с врагом. Зачем этому типу тетин халат? Рыщущий по этажам заведующий в поисках жертвы… Нет, это было чересчур даже для подобного заведения.

– А может, он что-то говорил? – неуверенно уточнила Паша. Хотя то, что она успела услышать на лестнице, никак не походило даже на видимость беседы.

– Да нет же. Если бы не эти ужасные тапки и не мои больные руки, можешь мне поверить, я бы расцарапала его мерзкую физиономию! Не на таковскую напал! Он сумку с меня рвет, а я его тапками, тапками. – Тетя снова взмахнула рукой, показывая, как именно она это делала. – Я думала, потеряю сознание от его ужасного запаха. И ведь тоже туда же… – Она многозначительно замолчала, а Паша не стала уточнять смысл последнего высказывания.

Наверное, эта ночь никогда не кончится, подумала Паша. Глаза у нее болели и закрывались сами собой. А тетя, похоже, и не собиралась спать. Подойдя к двери и убедившись, что за ней не прячется сумасшедший зав, она на цыпочках вернулась на свое место.

– Вот что, – сказала она шепотом, близко наклонившись к Паше, – меня, возможно, в конце концов убьют. И не возражай, сама видишь, что творится. На тот случай, если они это сделают, слушай главное. Есть настоящее свидетельство о рождении, твое. Там черным по белому написано, кто твои родители. Николай не спрашивал, а я и не сказала, что у тебя уже есть документ, не до того было. Я его специально не прятала, просто положила к ценным вещам, и теперь им не найти. Этот спившийся идиот, он, наверное, думал, что в сумке что-то есть… Боже мой! – Тетя вскинула руки, и Паша испуганно от нее отшатнулась. Что еще произошло?

– Они могут продать бюро, Прошка! Эта дрянь может его продать! Ты должна забрать документ раньше! И все забрать! Я идиотка, Прошка, я преступница! Я все тянула с завещанием и так его и не составила. Если Маринка это узнает, то церемониться не станет. А сейчас она думает, что оно где-то есть, и эта мысль ей спокойно спать не дает. Но вот она все получит! – Тетя попыталась сложить из негнущихся пальцев нечто, отдаленно напоминающее фигу, и показала ее в сторону двери. – Только знаешь, мне лучше выбраться отсюда.

– Я тебя отсюда заберу, обещаю, – Паша снова перешла на «ты», наверное, для убедительности.

– Да-да, но это будет сложно. Они затащили меня сюда незаконным путем, и концов не найдешь… – Но снова Паша явно расслышала в тетином голосе надежду. Похоже, та была готова говорить на эту тему бесконечно, вот только Паша не знала, что еще сказать. Она вообще ничего не знала.

– Я тебя выкраду. Всего через неделю, мы же договорились, да? – почему-то язык плохо ее слушался, и теперь, когда главное было сказано, Паша устала. Устала так, что едва могла сидеть.

– …да-да, я буду ждать… Шура говорит… живет Маринкина дочка… Петр присматривает… свидетельство лежит в бюро… и не только свидетельство, сама увидишь, там есть такой ящичек… если потянуть за бронзовый листочек… Прошка, ты что, спишь? Послушай, дерни за веревочку, дитя мое… – Какой длинный темный коридор… кошка приблудная… Прошка, ты меня слышишь? Нет, нет… она еще должна найти нужную дверь с бронзовыми листочками. И ей ужасно жарко… – Проша, деточка! Ты заболела?!

Паша с трудом разлепила засыпанные песком веки и не сразу поняла, кто склонился над ней. Какая-то старуха с намотанным на голову… полотенцем, что ли. Тетя?!

– Тетя, я тебя нашла…

– Конечно, Прошка, как же иначе. И я тебя нашла. Шура сейчас завтрак принесет, вставай. – Тетя качнула головой, и у нее над ухом закачался… пестрый рукав. Определенно, это был Пашин свитер. Значит, она все еще спит.

– Я подумала, ты не будешь возражать, ужасно голова мерзнет. Твоя прабабушка, между прочим, носила чепцы. Когда-то мне это казалось ужасно глупым, а теперь я думаю, что это очень удобно.

– У тебя тоже будет, – пообещала Паша и не без труда поднялась. Вообще-то она вместо завтрака предпочла бы чашку крепкого кофе или, еще лучше, таблетку аспирина. Все тело ломило так, будто ее скатили с лестницы, той самой.

– Здесь можно рассчитывать только на шутовской колпак, Прошка. – Нет, все-таки тетя ей не снилась.

– Ты будешь спать в чепце с лентами, а я буду подавать тебе кофе в постель.

– Да, только для этого нам придется убить сторожа, который сидит на воротах. Ты его видела? Ужасная рожа, наверное, Римкин родственник, близкий.

– Жаль, что у тебя нет телефона. – Паша понимала, что говорит вздор, но голова болела так, что мозги, похоже, уже просто атрофировались. – Или голубиной почты… – Сейчас тетя решит, что Паша над ней издевается, а она просто не могла себя контролировать. Как та дохлая рыба…

– Вот как раз почта есть, и голубя ты уже видела. Если бы не Шура… Она ведь, Прошка, из-за меня сюда устроилась. Римка одну нянечку отсюда выжила, та на нее злая была, а я воспользовалась, попросила ее письмо Шуре написать и бросить в почтовый ящик. Шура хоть и не очень грамотная, но соображает очень хорошо и меня нашла. Только она мало что может, разве что записку под мою диктовку накарябать, отвезти, привезти…

Зачем Паше такая тупая голова? Лучше бы она отвалилась совсем, по крайней мере, не болела бы так сильно… Шура ходила за ней сколько времени… Паша даже застонала от стыда. Тетя истолковала этот стон по-своему и с тревогой наклонилась к племяннице:

– Тебе плохо?

Паша не успела ответить, потому что дверь без стука открылась и в комнату, как тяжелый снаряд, ворвалась мадам Баттерфляй и вместе с ней и запах пережаренного растительного масла. Халат сестры-хозяйки был застегнут не на те пуговицы, проволочные кудри на голове стояли дыбом. Да, судя по всему, она страшно спешила.

– Что здесь происходит? – громогласно вопросила мадам, обводя комнату грозным взглядом. И Паша даже не поняла, кто это тонким голоском крикнул:

– Вон!

Мадам Баттерфляй тоже не поняла и страшно удивилась, даже вытаращила глаза.

– Потрудитесь выйти, пока я разговариваю со своей племянницей, – пропищала тетя, распрямляясь во все свои полтора метра роста.

– Так, вот только мне тут без фокусов, Воронцова! – прогремела мадам, и Паша сморщилась от боли в голове. – Если вы, Воронцова, и ваша, как вы говорите, племянница будете мне здесь хулиганить, то я вас быстро… – Она не договорила, а старушка, хлопнув в крошечные сухие ладошки, крикнула:

– Выставите меня за дверь? Так я с удовольствием. Или запрете в карцер? Вы можете, я знаю. Не желаю слушать, вон! Интриганка… Я не потерплю, что бы вы тут пахли этим ужасным запахом! Здесь все им пропиталось, все! Кругом одна жареная рыба и постное масло. Это вам не коммунальная квартира. Вон!

Наверное, тетя совершенно точно угадала меню, потому что малиновые губы мадам превратились в тонкую, ставшую вдруг фиолетовой линию. Она явно сдерживалась из последних сил и сдавленно прошипела:

– Чтобы через десять минут посторонних тут не было! Приезжаете, только пациентов нервируете.

Вот ведь стерва, хотела подсунуть Паше чужого человека в качестве родственницы, и хоть бы хны. Паша, несмотря на головную боль, не могла больше молча сносить ее откровенное хамство.

– А я думаю, что посторонние тут ни при чем. Они не набрасываются на пациентов, – она нарочно выделила интонацией каждое слово, – в темноте в отличие от сотрудников вашего учреждения.

Слова дались Паше непросто, во рту было сухо, а горло как будто забито песком. И веки тяжелые, точно из камня… Но Паша смотрела прямо в толстое лицо, наблюдая, как оно покрывается лиловыми пятнами. Ей всегда становилось неловко даже тогда, когда человек сам себя ставил в двусмысленное положение. И Паша часто смущалась куда больше, чем тот, кто по идее как раз и должен был смутиться. Вот такая дурацкая черта характера. Но только не здесь и не сейчас. У нее внутри было пусто и жарко, как на месте только что затухшего костра.

Мадам все-таки справилась с собой и сказала, ни на кого не глядя:

– Через десять минут на станцию машина поедет, советовала бы вам воспользоваться.

Итак, все было ясно. Это называлось: Хлебникова, с вещами на выход!

Меньше всего Паше хотелось слушать советы этой тетки, точнее, исполнять ее недвусмысленный приказ. Но и оставаться больше не было смысла – мадам Баттерфляй зевать не станет, да и прятаться по темным коридорам тоже. Вон, явно примчалась по срочному вызову.

– Я к тебе скоро опять приеду. – Паша очень надеялась, что ее голос звучит достаточно твердо. Она старалась вообще не замечать эту тучную бабочку-фри. Тетя что-то хотела сказать, но только кивнула. Рукав качнулся над тетиным лбом, и она, спохватившись, потянула с головы свой экстравагантный чепец.

Они коротко обнялись, Паша взяла сумку, но отстранила свитер, протянутый тетей.

– Оставь себе, чтобы меньше мерзнуть. – Тетя Геля только кивнула, а Паша под охраной зашагала прочь.

Вот так они попрощались.

Баттерфляй завела ее в ту самую маленькую комнатку-кладовку, где теперь на металлической вешалке висела Пашина одежда. Странно, она выглядела абсолютно чужой, вернее, так Паша одевалась в какой-то другой жизни. Она даже замешкалась, узнавая и не узнавая собственный скромный гардероб. Спасибо, хоть полицайка догадалась выйти и не стоять над душой, пока Паша лихорадочно переодевалась, дрожа от озноба. Ботинки стояли тут же под вешалкой и выглядели совсем не пижонисто, им тоже досталось, будь здоров.

Опять же в сопровождении мадам, которая, видимо, решила никому не передоверять это ответственное дело, Паша вышла на крыльцо. Там уже стоял рафик с распахнутыми дверцами, и какой-то дядька укладывал в него коробки. Дверь за Пашиной спиной громко захлопнулась.

В первое мгновенье у нее даже закружилась голова – таким острым и вкусным показался холодный воздух. Видимо, здесь был «черный ход», потому что перед Пашей темнел тот самый сад-лес, который она видела из окна. И, честное слово, сейчас он не казался таким уж диким и непривлекательным. Она оглянулась на здание – средних размеров буква «Г» и выглядит менее угнетающе, чем изнутри – на некоторых окнах висят занавески… Паша вспомнила один из «номеров люкс» и поежилась.

Невыносимо хотелось пить, во рту было сухо, и она вспомнила, что осталась без завтрака. Нет, о еде даже думать было противно, но вот стакан чего-нибудь, хоть безвкусного какао, она бы выпила.

Водитель наконец повернулся к Паше и жестом показал: садись давай. Она кое-как пристроилась среди тюков и коробок, и они поехали. Мимо проплыли железные ворота, помятая физиономия мужика – «родственника» мадам… Все, кошмар закончился.

В полупустом вагоне Паша села возле окна и прижалась виском к холодному стеклу. Какое-то странное состояние – тело била мелкая противная дрожь, а в голове вновь разгорался пожар. Она полезла в сумку за платком и, конечно же, наткнулась на конверт, теперь абсолютно никому не нужный. Паша достала его и вскрыла. На плотном двойном листе бумаги было написано всего несколько слов:

«Антон Юрьевич! Предъявите этой девушке ее родственницу».

Ну что же, все верно – маман не стала изощряться, а зачем? Паша рвалась в бой, хотела увидеть пресловутую нарушительницу семейного покоя? Предъявите ей, и пусть угомонится. Предъявили… Только «эта девушка» и ее родственница все равно встретились, и что дальше? Что Паша теперь будет делать, как поведет себя с матерью? Маман не какая-то мадам Баттерфляй, ей только стоит дернуть бровью, и Паша не сможет ничего скрывать, она выдаст себя с первого же слова. И тогда маман скажет этим своим особенным голосом: «Пошла вон!» Она скажет, а съежившаяся маленькая тетя Геля так и будет сидеть на своей узкой кровати, закутанная в серое жалкое одеяльце. И еще вот что…

Она, Паша, уже не сможет жить так, как жила раньше. Все изменилось раз и навсегда, только дома об этом еще ничего не знают, а она знает. И только от нее теперь зависит эта трогательная задиристая старушка, потому что, кроме Паши, у нее никого нет. А у Паши? Кошка приблудная…

Ваза была невиданной красоты, хрустальные лепестки изгибались и сияли сказочным блеском, и они с Машкой сначала просто стояли и смотрели, а потом Маня приподняла чудо и решила разглядеть его получше, и даже взглянуть через дно. Как в телескоп. И Паша возмутилась и стала отнимать сокровище у сестры, оно было слишком прекрасным, чтобы вот так… Ваза выскользнула у них из рук. Звон был странным, непохожим на звон бьющегося стекла – словно кто-то провел молоточком по клавишам старенького ксилофона, звуки веселой стайкой вспорхнули и зависли в воздухе, как стрекозы над прудом.

Вошла маман, ее лицо было плоским, будто вырезанным из бумаги, и она сказала низким-низким голосом…

Паша очень плохо ее слышала, потому что звон не умолкал, заполнив всю спальню и, может быть, даже квартиру, но одну фразу все-таки разобрала. Да, маман сказала: «Кошка приблудная» и что-то еще, но Паша, как оказалось, запомнила только кошку.

Она тряхнула тяжелой головой, прогоняя наваждение. Надо же, совершенно забытая сцена вдруг всплыла в памяти, будто случилась только вчера. Конверт… Паша все еще сжимала его в руке, и теперь старательно разорвала вместе с запиской пополам, потом еще раз и еще. К тому моменту, когда в сумку ссыпалась груда мелких клочков, она совершенно выдохлась. Слава богу, Паша сидела в вагоне, она ехала домой. И почти не запомнила, как добралась и почти обрушилась на руки Татьяне, открывшей ей дверь.

Она просыпалась очень медленно, хотела открыть глаза, но они не слушались. Веки были тяжелыми, и Паша совершенно позабыла, где находится пружинка, которая ими управляет. Можно было бы помочь себе руками, но и руки находились неизвестно где, не подавая признаков жизни. Она что, превратилась в каменную бабу? Есть такой остров Пасхи… На нем стоят страшные бабы, и она одна из них. У нее все каменное: руки, ноги, голова, даже язык.

Паша все-таки разлепила веки и сразу увидела небо, высокое, нежно-сиреневого цвета – она никогда раньше такого не видела. Это потому что нет решеток. Как замечательно, что на окнах нет решеток. Рядом кто-то то ли всхлипнул, то ли застонал, и Паша с трудом повернула голову. Если бы у нее были силы, то она бы, пожалуй, закричала.

Что случилось с Машкой? Что они с ней сделали, с ее чудесной гривой?! Паша, позабыв про диковинное небо, приподнялась на трясущемся локте, чтобы кого-нибудь позвать на помощь, но снова рухнула на подушку. Нет, главное, она все-таки поняла. На соседней кровати спала не Машка, а Татьяна, и она не стонала, а протяжно тоненько похрапывала. Вообще-то получался замечательный звук, немного похожий на пение закипающего самовара, только жаль, у них никогда его не было. С какой стати Татьяна спит на Маниной постели? Машка рассердится, когда узнает, и маман…

Паша с усилием подняла к глазам тяжелую руку и потерла их. Ага, рука все-таки нашлась, хотя не очень послушная, но своя. Татьяна как будто услышала ее возню и затихла, потом тяжело села на постели и первым делом взглянула на Пашу.

– Ну слава тебе господи, очнулась. Щас, Пашенька, щас я встану… – Она поднялась и что-то стала делать, звякая невидимыми склянками. Вот чего Паше хотелось больше всего на свете – пить! И Татьяна все правильно поняла и поднесла к ее губам стакан с чем-то безвкусным и теплым, но Паша все равно жадно выпила и в изнеможении откинулась на подушку. Как же она устала!

Татьяна никуда не ушла, а осталась рядом. Паша ее слышала.

– Отправили дите неизвестно куда. И зачем, спрашивается? Если надо, пусть Марыя бы и ехала, вон кобыла какая, а то нашли, кого посылать…

Паша хотела сказать, что никто ее не посылал, она сама поехала, и Машка совершенно ни при чем, но Татьяна почти не говорила, а мурлыкала. Комната поплыла куда-то, и Паша не заметила, как провалилась в сон. Второй раз она проснулась уже не на острове Пасхи, а в своей постели. Звонил телефон, и Татьяна прошлепала за дверь и сказала кому-то:

– Она спит, смотрел уже, и еще придет. Да… – И, словно в подтверждение ее слов, в прихожей коротко звякнул звонок и раздался знакомый голос.

Доктор Семен Семеныч! Паша вдруг подобралась. Неужели она испугалась, как когда-то в детстве, когда видела его с вечным потертым чемоданчиком, в котором наверняка лежал страшный шприц? Она напряженно уставилась на дверь, доктор вошел, Татьяна шлепала следом за ним, и Паша немного расслабилась. И вообще, неужели она и в самом деле его боялась, этого усталого и далеко не молодого человека, чем-то похожего на свой саквояж? Паша с готовностью выполнила все указания – открыла рот, показала язык, дышала и не дышала, и ей даже захотелось, чтобы доктор, как когда-то, сделал ей козу. Но Семен Семеныч от этого воздержался, тем более что Татьяна внимательно наблюдала за всей процедурой и громко сопела.

– Танюша, – сказал доктор доверительным тоном, – принесите мне, пожалуйста, стаканчик чаю. Я сегодня без завтрака остался. – Татьяна ринулась выполнять просьбу, а Семен Семеныч, проводив ее взглядом, повернулся к Паше.

– Ну-с, барышня, и что же такое с нами стряслось? Мне-то расскажете?

Паша уставилась на доктора, чувствуя себя загнанной в угол. Что она должна рассказать? Он что, что-то знает? Семен Семеныч смотрел ласково и спокойно, нет, он ни о чем таком даже не догадывается, а она не в состоянии ничего объяснить. И Паша отчаянно замотала головой так, что комната снова поплыла перед глазами, и доктор успокаивающе похлопал ее по руке. Нет так нет.

Семен Семеныч сделал укол, затем, не обратив никакого внимания на принесенные Татьяной бутерброды, едва пригубил чай и ушел. Он ушел, а тревога осталась. Паша все к чему-то прислушивалась, пока не поняла, что пытается уловить звук шагов матери. А чего их улавливать, оказывается, она так громко топает… Паша боялась, что мать войдет в комнату. Вот что.

Маман зашла в детскую вечером, перед ужином. Она огляделась вокруг так, будто оказалась здесь впервые и была чем-то неприятно удивлена. Паша полусидела, опираясь спиной на подушку, и не могла притвориться спящей. Сейчас маман тоже спросит, что случилось, и Паша не сможет ей ничего соврать и сказать правду тоже не сможет. Потому что она никак не могла понять, в чем же эта правда заключалась.

– Ну и в чем дело, Паша? – Мать села на Манину постель в своей любимой позе – чуть откинувшись назад, нога на ногу и, конечно же, покачивающийся башмак. И ее тон… она спросила как-то не так, не так, чтобы следовало бояться. В ее голосе слышались знакомые нотки укора и раздражения, но ничего больше. Головная боль не давала Паше думать.

– Я на тебя понадеялась, уступила твоей же просьбе, а ты повела себя как глупый ребенок. Да еще и нас заставила волноваться. Ну и что ты выездила? Температуру под сорок?

Мать снова раздраженно огляделась, только Пашу ее раздражение почему-то пугать перестало. И тут она поняла. Сценарий изменился, но маман ничего не знала об этом и по-прежнему играла старую роль и не понимала неуместности своего властно-капризного тона и этой позы.

Было похоже на то, что Баттерфляй или плешивый зав – кто там из них считается ее доверенным лицом? – не стали вдаваться в подробности и описывать всех событий. Доверенное лицо струхнуло или схитрило, поэтому утаило от маман истинное положение дел. И Паше ничего сочинять не придется, почти. Огромная глыба льда, давившая на ее плечи все последние дни, вдруг бесшумно рассыпалась, только где-то в груди осталась заноза, тоже ледяная и острая, но она сидела тихонько, затаившись, и все-таки позволяла дышать. Паша вдруг перестала бояться, совсем, хотя до сих пор не знала, что боится.

– Ну, ты ее видела? – с ноткой брезгливости спросила маман.

– Кого?

– Боже мой, старуху, естественно.

– Да, мы встретились.

– И что, она в состоянии связно говорить? – Туфля замерла.

– Она меня не узнала, она сказала, что у ее сестры была дочь. Но она была красивая, с «дивными рыжими кудрями», а я лысая. – Паша неожиданно хихикнула.

Мать при звуке ее хрипловатого смешка выпрямилась и посмотрела на Пашу, как на сумасшедшую.

– Что?! Какие кудри, кто рыжий? Она что, совсем рехнулась?

Она не спросила: «какая дочь?», хотя следовало бы.

– А разве ты до этого не знала? – удивилась Паша, но вопрос остался без ответа.

– И что еще несла эта сумасшедшая?

– Что моя мать умерла. – Паша сказала это, точно разом окунулась в прорубь, и заноза в груди шевельнулась так, что у нее даже немного сбилось дыхание. Но ничего не произошло. Женщина, сидевшая напротив, не закричала, не возмутилась. Она как будто просто пропустила эти слова мимо ушей.

– Она что-нибудь говорила про… бумаги? Ну хоть словом упоминала? – Похоже, маман слишком многого ожидала от сумасшедшей старухи или от Паши.

– Нет, она просила прислать ей сигареты. И духи, лучше французские… Еще она не отказалась бы иметь чепец, как у ее бабушки. Такой, с лентами и кружевами…

И тогда мать закрылась от Паши – человек взял и одним движением бровей воздвиг между ними непроницаемую стену – он вроде бы был рядом, а на самом деле далеко-далеко отсюда.

Паша пристально всмотрелась в женщину, сидевшую напротив, и догадалась, что именно ее так неприятно поразило – абсолютное сходство с портретом! Сейчас она видела перед собой именно лицо с полотна – такое же глухое и закрытое, почти неживое. Это и есть отгадка?

И эта женщина не поняла, не почувствовала, как тяжело и больно Паше оттого, что ее мама умерла, здесь и сейчас, буквально у нее на глазах. И Паша сомкнула веки прежде, чем Марина Андреевна поднялась и молча вышла, даже не взглянув на дочь.

Теперь Паша осталась совсем одна. Нет, не одна, у нее был родной человек и ждал от нее помощи, может быть, поэтому она быстро пошла на поправку.

И взгляд отца на портрете она встретила спокойно. Бедный папа… Раньше Паша никогда так о нем не думала. Мама простить не смогла, но Паша ему не судья. Да, он был не богом, а всего лишь человеком. Но, оказывается, любить просто человека гораздо легче, чем небожителя.

Машка появилась в конце недели, когда Паша уже запросто вставала и выползала к Татьяне на кухню, если матери не было дома. Она вдруг совершенно разлюбила детскую, абсолютно. Тот равнодушно-брезгливый взгляд маман что-то изменил в самой Паше: она посмотрела на привычную комнату другими глазами и точно не узнала ее. Странно, она прожила здесь много лет и вдруг поняла, что случись ей завтра уйти отсюда, и она ничего не захочет взять с собой, ничего.

Так вот, Машка пришла домой с видом скучающего экскурсанта, который в десятый раз вынужден пойти на смертельно надоевшую экскурсию. Она села на кухне напротив Паши, мешая Татьяне сновать туда-сюда и совершенно не обращая внимания на ее возмущенное сопение.

– Ну ты дала, – сказала она сестре, как будто слегка удивленно. – И когда ты окончательно очухаешься? Что Сема-то сказал? Я, между прочим, уже могу выступать. Правда, врач велел поберечь связки, но вполсилы можно.

Татьяна со стуком поставила перед ней чашку, чуть не расплескав содержимое, но Машка даже бровью не повела.

Знает или нет, подумала Паша. Ну не может человек знать и быть таким непробиваемо спокойным. Паша и позабыла, что сестра ждет от нее ответа, зато Татьяна не выдержала.

– Вот ведь некоторые, – вмешалась она, обращаясь почему-то к плите, – как будто сами никогда не болели. Человек едва живой, в чем душа держится, его бы поберечь, так ведь нет, сели и поехали!

Маня лениво повела прекрасными очами в Татьянину сторону и снова взглянула на сестру.

– У меня руки дрожат, – сказала Паша, и это было правдой. Она даже вытянула их над столом, но Машка проверять не стала, а уставилась в чашку, будто и не спрашивала ни о чем.

– Ты давай выздоравливай, мне тебя пока заменить некем, – сказала Машка безо всякого выражения и поднялась, Татьяна фыркнула ей вслед. Маня неторопливо оделась и ушла как всегда, ничего никому не сказав, только громко хлопнула дверью. А на Пашу накатила такая слабость, что она побрела в детскую, отлежаться.

Где-то в квартире заверещал телефон, и Татьяна потопала на его зов. Через минуту она вошла в комнату и протянула трубку Паше – тебя.

Ленский! Неужели вернулся, наконец, из своей Англии?!

– Здравствуйте, красавица! А мне сказали, что вы лежите чуть ли не на смертном одре. – Паша отвела от уха трубку и недоуменно на нее посмотрела. Вечно Татьяна что-нибудь напутает.

– Красавица только что ушла, – сказала она в трубку. – На одре лежала я, а не она. И не на смертном, так что даже и не мечтайте.

– Ну зачем же меня так обижать, Паша! Я беспокоюсь, а вы иронизируете…

Паша снова отвела от уха трубку и пристально на нее посмотрела. Голос Ленского напоминал густую смолу, и она нисколько бы не удивилась, увидев, как эта смола изливается сейчас прямо из телефона. Нужно будет обработать аппарат одеколоном. В целях дезинфекции.

– Маша только что ушла, – повторила Паша на всякий случай, потому что фальшивая забота ей была совершенно ни к чему. Впрочем, она не нуждалась ни в чьей заботе, тем более Ленского, если уж на то пошло.

– Да понял я, понял. Я вообще-то хотел узнать, как ты себя чувствуешь. – Пашино ухо стало ужасно горячим, и она прижала трубку к другому. Когда они успели перейти на «ты»?

– Вы что, поссорились с Машкой? – спросила она тоном старшей мудрой сестры. Хотя и без вопросов все было ясно.

– А мы не ссорились, – помолчав, вроде бы удивленно ответил Ленский. – По-моему, Паша, у тебя все не так просто со здоровьем, как ты хочешь показать. Речь бессвязная, на вопросы не отвечаешь…

Ленский откровенно стал наглеть, и этому нужно было положить конец.

– Знаете что, Ленский, во-первых, я с вами на брудершафт не пила, во-вторых, я вам не наперсница какая-нибудь. Я в самом деле тяжело больна (очень последовательно) и прошу не играть со мной в ваши глупые игры!

Паша нажала отбой и кинула телефон на одеяло. Вот скотина! Думает, он один такой умный. Да половина Машкиных поклонников пользовалась этим примитивным приемом – как только Маня давала им отставку, они начинали оказывать знаки внимания Паше. То есть умники рассчитывали, что она выбросит им веревочную лестницу из окна осаждаемой крепости или спустит свои длинные косы.

Подобной младенческой наивности Паша давно перестала удивляться, но то, что и Ленский применил столь избитую тактику, ее даже разочаровало. Все-таки она была о нем не столь низкого мнения. Трубка нахально заверещала снова, и Паша, взяв ее за кончик антенны, брезгливо, двумя пальчиками, вынесла в прихожую и положила на столик.

Тут же зазвонил сотовый – надо же, ожил, спасибо Татьяне. Паша взглянула на незнакомые цифры – звонил мистер икс. Ясно, откуда-то разнюхал ее номер, опять же спасибо Татьяне. Паша хотела стереть нахала с лица земли, то есть номер из телефонной памяти, но передумала и все-таки сохранила, пускай поживет пока. Иногда приятно сознавать, что есть некий набор цифр, по которому ты не позвонишь ни-ког-да. Могла бы, но не станешь. Снова зазвонил городской телефон, нет, это было уже слишком.

– Татьяна! – крикнула она, обращаясь к кухонной двери. – Меня нет! Я уехала, уснула, умерла, наконец. Я могу спокойно умереть? – В ответ Татьяна уронила что-то большое, кажется, сковороду.

Паша улеглась поверх одеяла и накрылась пледом. Сейчас еще один человек лежит вот так же на узенькой койке и думает о ней, Паше, ждет ее не дождется. А спасительница прохлаждается в своей тепленькой чистенькой кроватке и ничего не предпринимает. Когда тетя вспомнит, что так и не назвала адрес? Сама Паша сообразила это в поезде и чуть не лишилась сознания. А потом подумала – ну и ладно, а если бы и назвала, что из того? Адрес можно узнать, но что дальше? Проникнуть в дом и быстренько провести обыск? Дикость! И вообще это ни к чему, потому что главное – срочно придумать, как вытащить из богадельни саму тетю, вот что. И не нужно тогда никакого наследства. Паша даже оглянулась на дверь – а не подслушает ли кто ее мысли? А за дверью вновь зазвонил телефон. Нет, это просто невыносимо! Умереть ей точно не дадут.

Она встала, достала из чехла Кармэн и осторожно погладила крутой бок, тронула струны. «Извини, – прошептала она, низко склонившись над гитарой, – я не в форме, но ужасно по тебе соскучилась, ты же понимаешь…» И Кармэн тихо мелодично вздохнула в ответ – понимаю… Ну что же, Паша была не в голосе, зато гитара была, как всегда, на высоте.

Этот плач у нас песней зовется… А еще больше все это походило на скулеж маленького побитого щенка. Такая вот песня без слов. Татьяна поцарапалась в дверь и что-то сказала, это было некстати, но она тоже соскучилась, и Паша ответила негромко: «Заходи, открыто…» Она тут же забыла обо всем, тем более что Татьяна, спасибо ей, вошла на удивление бесшумно.

Трудно сказать, сколько прошло времени, может, десять минут, а может быть, час, только Паша вдруг почувствовала, что в комнате она не одна. Это было ужасно, будто тебя застукали на месте преступления над чьим-то бездыханным телом. И самым гнусным было то, что соглядатаем оказался не кто-нибудь, а… Ленский! Ну да, он не просто приперся, а ухитрился присесть на стуле у двери и теперь сидел с дурацким видом, держа на коленях огромный букет.

Паша глазам своим не поверила и решила было, что началось обострение болезни, причем в самой тяжелой форме, но тут галлюцинация шевельнулась и очень натурально зашуршала целлофаном. Паша подпрыгнула, как ужаленная.

Это была супернаглость! Нет, даже не супернаглость, а суперподлость – подкрасться к ней вот так, когда она одна, нет, когда они с Кармэн… И выражение лица у него было абсолютно идиотское, Паша видела!

– Я позвонил, я постучал, ты ответила… – вдруг забормотал Ленский. Он оправдывался! Глянец с его физиономии куда-то испарился. Но Паша не собиралась попадаться на эту удочку. Он влез туда, куда его не звали! Он подслушал, как они с Кармэн… Короче, Ленский влез Паше в душу, и ему не было прощения, что Паша тут же и озвучила.

– Это свинство! Это наглость! – Она торопливо отложила гитару, потому что задрожали руки, и Кармэн согласно звякнула. – Вот так вот врываться к людям…

– Но я стучал, Татьяна меня проводила, и ты сама сказала… – Ага, с предательницей Татьяной еще предстояло разобраться. Ленский поспешно встал и стоял теперь с дурацким видом, сжимая в руках не менее дурацкий букет.

– Это зачем? – тоном инквизитора спросила Паша, указав на цветы. – Ненавижу розы! Если их обожают маман и Машка, это вовсе не значит, что я их тоже люблю. Вот Мане и дарите, а мне совать под нос свой веник не советую.

– Я не знал, что ты не любишь розы, – якобы серьезно ответил Ленский, – в следующий раз учту.

– А никакого следующего раза не будет. Если Машка вас только-только раскусила, то лично я давно все поняла, и я не собираюсь…

– Если поняла, тогда при чем здесь Маша? – Ленский явно был не в своей тарелке, но на глазах возвращался к прежней форме. – Я пришел к тебе, навестить, что же в этом подлого?

Подлость заключалась в том, что он нагло врал, да еще и снова скалился при этом.

– А фрукты принесли? – противным голосом спросила Паша, и Ленский послушно полез за пакетом, который, оказывается, ждал своего часа прямо под дверью детской. Эта предупредительность взбесила Пашу еще больше. – Дорогие, я надеюсь? – уточнила она.

Ленский вроде бы растерялся, совсем чуть-чуть, но послушно кивнул.

– Хотя, что это я спрашиваю, вы же у нас штатный навещатель или навеститель? У вас, наверное, все отработано…

Ленский снова сверкнул улыбкой, поставил пакет на стул, сверху пристроил букет и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Как будто его и не было, навещателя. Из-под цветов вдруг выкатился огромный апельсин, спрыгнул на пол и резво бросился к Пашиным ногам. Она плюхнулась на кровать, чуть было не раздавив Кармэн, и не придумала ничего лучше, кроме как разреветься.

Потом она позвонила Лене, но та оказалась недоступной. Ладно, Паша нашла номер ее студии и позвонила снова.

– Елена в отъезде, скоро вернется, – сказал в трубке вежливый женский голос, но не Катин. Поэтому Паша не уточнила – когда скоро? И не факт, что Лена сможет чем-то помочь, а ведь шла третья неделя, третья (!), как Паша вернулась оттуда . За такой срок там могло произойти что-нибудь ужасное, если уже не произошло.

Они с маман как будто поменялись ролями. Паша хоть и пришла в себя, но почти никуда не выходила. Ей не хотелось ничего . Как она может просто жить, разговаривать, смеяться, если есть место, где время отсчитывает день за днем, совершенно неотличимые друг от друга, и каждый из них может оказаться последним?

Зато маман теперь дома практически не бывала – она вдруг превратилась в завзятую театралку и тусовщицу. Вечерами Паша сидела, забившись в свою комнату, и смотрела в одну точку. Даже когда отец был на гастролях, их дом все равно был домом. Отца не стало, и дома не стало тоже, сюда приходили только переночевать. Звуки Татьяниной возни на кухне ничего не могли исправить. Паша догадывалась, что скорее всего Татьяна не столько стряпает, сколько «пасет дите», но в конце концов она все равно уходила, и в квартире воцарялась гробовая тишина.

– А что, Марина Андревна еще хоть куда, ее дело молодое, только поспевай. – Паша так и не смогла понять, Татьяна говорит это серьезно или нет.

Теперь она, пожалуй, была бы только рада, если бы Татьяна оказалась права. Ее собственные фантазии насчет времяпровождения маман были куда более мрачными – может, она ищет тетины бумаги?

Все-таки маман и «та женщина», о которой рассказала тетя, не хотели сливаться в образ одного человека. По крайней мере, Паша им этого не позволяла. Она не смогла бы ненавидеть маман, но жить рядом с ней, делая вид, что ничего не произошло, знать, что никому нет дела до маленькой старушонки в сером халате… Нет. Нужно бежать отсюда и вытаскивать тетю, нужно найти себе жилье и, конечно, постоянную работу. Может быть, именно с этим Лена и поможет.

Паше теперь было безразлично, знает ли кто-либо из домашних, не считая Татьяны, что Ленский с методичностью автомата каждый вечер привозит ей цветы. Разные. Это он ее так, видимо, хочет проучить. Выходит из машины и смотрит на окно детской. Если там горит свет, он быстро поднимается в их квартиру. Чик-чирик-чирик! Это щебечет в прихожей Татьяна, принимая очередной веник. Паше она букет не несет, знает, что ничего хорошего из этого не выйдет, и пристраивает «цветочки» в гостиной. Что она по поводу оранжереи сказала маман, неизвестно. Скорее всего, мать считает, что цветы для Мани, и великодушно их терпит – пусть и не розы, но очень красиво.

Правда, с одним букетом, кажется, шестым по счету, вышла маленькая неприятность. Маман обнаружила его только на следующий день и устроила Татьяне разнос.

– Пашенька, – шмыгая носом, зашептала та, появившись на пороге детской. – Что же такое, а? Почему же это гадость?! Ну пусть у тебя постоят, мыслимо ли такую красоту выкидывать? – Татьяна держала перед собой высокую вазу с цветами.

Паша в недоумении уставилась на букет. Выкидывать?! Белые, кажется, от одного только взгляда трепещущие лилии с нежно-зеленой сердцевиной… На самом деле очень красиво и изысканно… Чем же они провинились перед маман? Паша минуту удивленно разглядывала это чудо, силясь что-то вспомнить. Ну да! Такой цветок изображен на портрете. Отчего мать вдруг рассердилась?

– Но только в этот раз, – грозно предупредила Паша, уступая, – больше не неси, иначе точно выкину.

Паша могла лишь догадываться, как развивалось действо в ее отсутствие. Она была почти уверена, что Ленский вручает цветы Татьяне, а она, глядя на него преданными глазами, предлагает: кофэ, чай, пироги с капустой, с повидлом… оставайтесь… Он наверняка садится на Пашин любимый стул в уголке и, может быть, даже пьет чай и «кофэ» из Пашиного любимого бокала! Нет, это было бы слишком даже для сверхгостеприимной Татьяны, но все равно возмущало Пашу, потому что проделывалось ей назло, в этом не было никаких сомнений. И почему-то Пашу ужасно заедало то, что этот самоуверенный наглец не запирал машину! Она надеялась, что однажды кто-нибудь проучит Ленского, угонит его роскошное авто, пока он бегает туда-сюда со своими букетами.

Что же делать?! Тетя ждала ее, а она ехала с Маней на свое первое после болезни выступление. Паше казалось, что в постели она провалялась по меньшей мере месяц. Вот и теперь они сели в незнакомую машину и за рулем был не Артем. Она хотела спросить Машу, но у той был такой отсутствующе-отстраненный вид, что Паша промолчала.

Седовласый мужчина с очень красным лицом – золотой муж, взял руки певицы в свои и по очереди их поцеловал, не обращая внимания на замороженный Манин вид. А полная высокая дама – золотая жена, подошла к Паше и сказала: «Спасибо, деточка» – и оттащила от Машки увлекшегося спутника жизни. Паше было неловко – им предстояло еще одно выступление – и Машка откровенно «берегла силы», как будто когда-либо их не берегла. Паша чувствовала раздражение и постаралась думать о чем-нибудь другом, менее опасном.

Сначала она все ждала того момента, когда Маня что-нибудь спросит про ее поездку, и даже заготовила специальную фразу и волновалась, что не сумеет произнести ее небрежным тоном. Зря беспокоилась. Сестра вела себя отстраненно, так, будто Паша переболела какой-то стыдной болезнью, а она, Машка, хоть и знала об этом, но из великодушия делала вид, что ей ничего не известно. Может быть, она и в самом деле решила, что у Паши проклюнулось наследственное заболевание, раз уж тетю лечили от «головы»? Причем именно ее, Пашину тетю. То есть Машка все знала? Естественно, да, если она время от времени жила в тетиной квартире и, возможно, тоже занималась поисками бумаг.

Вечером, снова оказавшись рядом в машине, они всю дорогу молчали. Паша покосилась на сестру, которая равнодушно смотрела в окно. В этот момент на ее скульптурном лице как раз отразились блики разноцветной рекламы. Да, игра света… Пожалуй, это было единственным, что менялось на алебастровом Манином лике. Сестра будет вечно прекрасной, как древнегреческие статуи, и такой же холодной. Паша отвернулась.

Пока незнакомый водитель помогал Машке выйти из машины, Паша вылезла сама и осторожно достала футляр с гитарой. Потом они выстроились обычным порядком: впереди величественный флагман, позади Паша. Наверное, холод, исходивший от Машки, все-таки добрался до Паши или она потеряла во время болезни слишком много сил – сейчас, идя следом за сестрой, она не ощутила ничего, ни волнения, ни хотя бы легкого трепета – а как все получится? Скорее, это плохо, чем хорошо, решила Паша, и чем быстрей она со всем этим покончит, тем лучше.

Их проводили в комнату, где можно было приготовиться к выступлению. Паша мельком взглянула на чью-то одежду, ворохом лежавшую на стульях, – скоро все эти чужие казенные помещения, пахнущие едой, духами, сигаретами, потом, останутся в прошлом. Они будут петь только друг для друга – она и Кармэн.

Маня что-то поправляла, глядя в зеркало, висевшее у двери, и Паша вдруг ясно поняла – она больше не беспокоится за сестру, в голосе Машка или нет, хорошо распелась или не очень. Маня все равно споет и не будет метаться и переживать, если что-то не очень получится, и потом скажет в мобильник: «Отработала…» Ну что же, по крайней мере, она никогда не притворялась.

«Не уходи, побудь со мною…» – пела Маня, и Паша низко склонилась над гитарой. Она особенно любила этот романс и немного ревновала его к Машке. Ей казалось, что сестра плохо понимает то, о чем поет, ей не хватает чувства, еще бы – Маня просто не ведала, что значит кого-то о чем-то просить, тем более «умолять», она никогда ни с кем не расставалась, а лишь прогоняла прочь. Вот Кармэн понимала, и просила, и страдала, и Паша надеялась, что Маня вдруг тоже это услышит и получится дуэт, хотя бы один раз.

Конечно, им аплодировали, а как же иначе, почти тут же загремела другая музыка, и Паша не слышала комплиментов, которыми осыпали Маню. Машка внимала кому-то, улыбаясь пластмассовой улыбкой, и Паша поняла, что больше не будет ждать никаких знаков и поедет сейчас… домой? Лучше бы к черту на рога, но главное, подальше отсюда.

Она улучила момент и устремилась через толпу к выходу. Теперь главным было побыстрее найти комнату, в которой они раздевались. Она с ума сойдет, если дверь окажется запертой.

Паша первым делом спрятала гитару в чехол, затем стала натягивать куртку. Нет, сначала нужно завязать шнурок на ботинке, из-за него она чуть не растянулась на пороге. Паша поставила ногу на край стула и взялась за дело.

– Браво! – сказал за ее спиной негромкий голос, и Паша только стиснула зубы. Ей и оглядываться не надо было, чтобы понять, кто это сказал. Где таланты, там и их поклонники, хотя бы и отвергнутые. Нужно и второй шнурок как следует завязать, до метро неизвестно сколько идти, да еще под дождем…

– Привеет, – пропел второй голос, теперь уже Манин. – Ну вот и встретились.

– Все прошло великолепно, я заслушался, – начал свою арию Ленский. Маня о чем-то спросила, но Паша как раз шуршала курткой и не расслышала, да ей это все было совершенно ни к чему. Она закончила свои недолгие сборы и повернулась лицом к сладкой парочке. Эти двое стояли в дверях и мешали ей пройти. Паша, точно ребенка, прижала к груди чехол с гитарой и пошла прямо на них – а ну расступись! И тут Ленский сделал неожиданный ход, он решительно взял из Пашиных рук гитару, которую она от неожиданности выпустила, и объявил:

– Я тебя отвезу, – и при этом свободной рукой еще и подхватил Пашу под локоток. Такой вот джентльмен.

Пререкаться было глупо, потому что никто все равно не обратил бы на ее возражения внимания. Эти двое решали какие-то свои проблемы, а Паша была в их игре всего лишь пешкой. «Да черт с ним, пусть провожает!» – со злостью подумала Паша и, не оглядываясь, пошла вперед. Она не смотрела, как там Ленский, поспевает за ней или не очень, она бы так вот шла и шла, ни на кого не обращая внимания. Если бы он еще Кармэн не захапал…

Естественно, шел дождь, но Паша постаралась не втягивать голову в плечи под косыми струями и лишь досадливо дернула плечом, когда Ленский снова взял ее под руку. Что и говорить, сейчас машина была очень кстати.

– А я уж подумал, что ты решила сбежать.

Темно-серый джип. Интересно, это и есть цвет мокрого асфальта? Ленский смотрелся забавно с ключами в одной руке и с гитарой в другой.

Она то ли хихикнула, то ли хлюпнула носом, и Ленский покосился на нее, открывая дверцу. Вообще-то Паша хотела сесть на заднее сиденье, рядом с гитарой, но все-таки подчинилась молчаливому приглашению хозяина и устроилась рядом с ним.

Внутри было тепло и приятно пахло. Хорошая машина, такой никакое бездорожье не страшно. И «Крюки 7 км» на один зуб. Нет, такой вариант, к сожалению, совершенно исключался, и Паша громко вздохнула. Наверное, слишком громко, потому что Ленский снова взглянул на нее, а потом спросил:

– Ты в порядке? Может, надо было еще отлежаться, что-то ты бледная.

– Я всегда такая, и я себя прекрасно чувствую, – отрезала Паша. Бледная… Это Машка кровь с молоком, и что теперь, всем натирать щеки свеклой, чтобы соответствовать? Но самое противное заключалось в том, что Ленский был прав, Паша почти не спала по ночам – стоило закрыть глаза, как серая старушка усаживалась в темной комнате у окна в ожидании племянницы.

– Ну тогда давай заедем в одно симпатичное местечко, поужинаем?

Нет, хорошо, что Паша сидела, а то точно бы рухнула, услышав такое. Она повернулась и в упор взглянула на Ленского. Он, между прочим, совсем как тот рыжий мужик, тоже смотрел на дорогу, и можно было подумать, что странную фразу произнес не он, а кто-то другой.

– Сколько вам лет? – с вызовом спросила Паша.

Ленский помолчал, точно вспоминая, и серьезно ответил:

– Тридцать почти. А к чему вопрос? Я что, для тебя слишком стар?

Он! Для нее! Пашу так поразили его слова, что она едва не потеряла собственную мысль.

– Я не к тому. Просто вы, как мальчик, мстите Машке… – все-таки боевой запал успел улетучиться, и получилось не очень убедительно. И Ленский посмотрел на нее с удивлением.

– Я не понял. При чем здесь Маша и моя месть? Ты уже не первый раз говоришь что-то подобное.

– А при чем я и ваше симпатичное местечко?

Ленский всем корпусом повернулся к Паше. Напрасно, его и так в машине было слишком много.

– Паша, давай расставим все точки над «i». Нас с Марией больше ничего не связывает, давно уже. Если я приглашаю тебя на ужин, то только потому, что хочу провести вечер с тобой, и ни с кем другим. Я понимаю, вы сестры, но ты ни в чем перед Машей не виновата. Если откровенно, я и себя таковым не чувствую. Только все-таки давай поговорим не о Маше, а о нас с тобой.

Паше показалось, что в салоне стало ужасно жарко, от этого жара воздух сгустился и стал почти звуконепроницаемым. То есть она, конечно, слышала, что говорит Ленский, но как-то не очень отчетливо:

– …ты совершенно не даешь мне шанса, просто поговорить по-человечески отказываешься. Я, как мальчик, бегаю за вами по этим презентациям, тусовкам, я выучил бы график ваших выступлений, если бы он существовал…

Итак, он бегает по тусовкам, якобы чтобы увидеть Пашу. Смешно даже… Паша хотела хихикнуть, но у нее не получилось. И тут очень кстати у нее зазвонил телефон. Ленский досадливо уставился в окно, и слава богу, так он не мог заметить, что у Паши трясутся руки.

Лена?! Какая Лена? Ну вот, она и сама совсем рехнулась, слушая бред Ленского. Милая прекрасная Ленка только что вернулась и теперь звонила ей, Паше.

– Лена! – закричала Паша страшным голосом, и Ленский взглянул на нее обреченно, как на безнадежно больную. – Ты мне нужна срочно! Да! – если было бы возможно, то Паша крикнула бы, чтобы Лена немедленно забрала ее отсюда, из этой страшной машины, подальше от страшного Ленского. Но она ничего такого не сказала, а Лена ответила: «Приезжай, я у себя в студии».

Ленский мерзким равнодушным тоном спросил адрес. Вообще-то лучше бы ей было выйти из машины, но, похоже, у нее снова подскочила температура, потому что Паше было жарко, и ноги казались ватными. Нет, хорошо, что он ее довез до места и при этом больше не сказал ни слова.

Как замечательно было у Лены в мастерской! Паша торопливо отогнала непрошеную мысль о том, что готова остаться здесь навсегда и никогда больше не возвращаться домой. Они сидели в маленьком закутке, пили кофе, и Паша чувствовала, как впервые за последние дни ледяная заноза в груди чуть-чуть подтаяла. Хорошо, что они с Ленкой встретились не сразу, по крайней мере, теперь Паша могла рассказывать более или менее спокойно и связно. Она даже побаивалась, что подруга ей не поверит или решит, что у Паши начались неполадки с головой.

Кажется, сначала так примерно и было, Лена смотрела на нее с недоверчивым недоумением, и Паша начала запинаться и через слово спрашивать «ты понимаешь?». Похоже, Лена не понимала, она позабыла про свой кофе, ее глаза стали горестными и несчастными.

– Лен, я должна ее оттуда вытащить, понимаешь? Я ей пообещала, она ждет. И я ее вытащу. Выкраду! Ты понимаешь?

– Послушай, если все так, то ты не сможешь. Все это незаконно и потому рискованно, – медленно сказала Лена.

Ну вот, теперь Паша ступила в болото – земля под ногами заколебалась, грозя расступиться, кажется, именно так вот люди и тонут.

– А держать нормального человека взаперти законно? А то, что они задумали, законно?! Понимаешь, даже если я начну действовать открыто, то ничего доказать не смогу. Они скажут, например, что такой больной у них нет или, наоборот, освидетельствование покажут. Да и кто станет вникать в это дело, Лена? Но я все равно что-нибудь сделаю! – На этом Пашина выдержка закончилась, и она ударила кулачком по столу так, что зазвенели чашки.

– Успокойся, Паша, успокойся! Мы что-нибудь придумаем.

– Некогда уже думать, понимаешь ты или нет! Там всем заправляет ужасная баба. Она на выходные уезжает, то есть только три ночи ее там нет, а может, в ночь на понедельник уже возвращается, я точно не знаю. Но знаю наверняка, что при ней даже пытаться бесполезно. А их главный, по-моему, пьет день и ночь, он даже на тетю набросился…

– Чтоо?! – Ленины глаза округлились, и она в ужасе уставилась на Пашу. Паша начала было описывать эту сцену, но голос сорвался, и она самым жалким образом расплакалась.

– Так, все! Не плачь, ради бога! Что ты предлагаешь?

– Мне нужна машина. Там есть заброшенная дорога, дверь в стене, вроде черного хода. Она как-то открывается. Я хочу через нее пройти, пробраться в пансионат и забрать тетю. Там такие порядки, то есть никакого порядка, и Шура поможет. А ты только за рулем будешь, остальное я сама сделаю.

Да, на словах это получалось очень даже лихо. Паша уже сто раз прокрутила сцену, как она перелезает через забор, если дверь все-таки не откроется. Допустим. А тетя тоже через забор полезет?

– А ты эту дверь точно сможешь открыть? – с подозрением спросила Лена.

– Да, потому что ею пользуются, это я наверняка знаю.

– Вот что, – Лена решительно тряхнула волосами, – нужно брать третьего, мужика. Пусть он эту самую дверь открывает, если у тебя не получится. И вообще, одну тебя в эту богадельню я не пущу, а кто-то должен быть снаружи. Мало ли что.

От этого «мало ли что» у Паши по спине побежали противные мурашки. Да, если их застукают, то все может обернуться очень плохо. И насчет «взятия ворот» она сильно сомневалась, и «кто-то» мог очень даже пригодиться. Только вот кто?

– По крайней мере, с машиной проблем нет, у меня…

– Есть проблема, – перебила подругу Паша, – там нужна большая машина, внедорожник. В этом все дело!

Лена раздумывала только секунду:

– Тогда возьмем у Артема. Скоро должны отремонтировать. У меня и доверенность есть.

Так вот почему они с Маней ездили на другой машине.

– А он сам… – Паша не успела договорить, но Лена покачала головой.

– Так ему когда еще гипс снимут…

– Какой гипс? Как гипс? – Паша растерялась.

– А ты разве не знаешь? Он же в ДТП попал. Странно, что ты не знаешь.

Паша готова была умереть от стыда, человек в беде, а она даже не поинтересовалась, идиотка.

– Лен, прости, но я действительно не знала. Я сейчас как будто на дне моря живу, прости. Он серьезно пострадал?

– Руку сломал, сотрясение мозга, вывихи, ушибы. Да он быстро в норму придет, на нем все как на собаке заживает. Но даже если бы все было в порядке, это не тот случай. Артем в роли спасателя? Нет, исключено. То есть он очень даже может, в лепешку расшибется, но только не по-тихому. Например, что-нибудь взорвать для большего эффекта, как в хорошем шоу, это пожалуйста, а чтобы без шума… На это он в принципе не способен, он только все испортил бы. Вот разнести с разгона ворота, взять больницу штурмом…

– …и все дела! – хором сказали они и даже рассмеялись.

В любом случае Лена не хотела подставлять брата, и правильно, Паша ее отлично поняла. Если бы у нее был брат, она его тоже оберегала бы как могла. Потому что так и должно быть между родными людьми. Но у нее брата нет, и теперь она даже не знала, есть ли у нее сестра.

– Девочки, ау!

Марчелло появился из ниоткуда, они так увлеклись, что не слышали, как он вошел. Наверное, на их лицах все было написано крупными буквами, поэтому Марчелло замер на пороге.

– Я не вовремя? Что у нас случилось?

Отчего-то Паше вдруг захотелось сказать, что нет, ничего. Может, потому что он им откровенно помешал? Но Лена смотрела на Марчелло явно оценивающим взглядом, потом вопросительно взглянула на Пашу.

– Вы уж извините, но я слышал про ворота и взрывы. Вы собрались брать банк? Тогда я в деле. – Марчелло улыбнулся и подмигнул, но взгляд был серьезным и цепким. Пожалуй, он слышал не только это. Лена еще раз вопросительно взглянула на Пашу и сказала, обращаясь к Марчелло:

– Вообще-то я как раз про тебя подумала. Садись.

Марчелло на «мужика» как-то совсем не тянул, но Лене, наверное, было виднее. По крайней мере, как могла заметить Паша, с него слетела вся его сонливость, он слушал очень внимательно, но с чуть заметной иронией.

Сейчас он скажет, что все это нереально, подумала Паша. Марчелло примерно это и сказал. За такие игры и срок схлопотать можно, сказал он. А потом стал задавать вопросы, к делу, с точки зрения Паши, не относящиеся: а откуда она знает, что старушка и в самом деле не того? Она что, специалист в вопросах психиатрии? Такие больные иногда могут так маскироваться… При этом смотрел Марчелло не на Пашу, а на Лену, возможно, поэтому ответила она:

– Я не специалист, конечно, но если Паша сказала – нормальный человек, значит, он нормальный. И вообще, это ее тетя, родная душа, понятно?

Марчелло только пожал плечами и больше возражать не стал.

Паша смотрела на него с недоумением, почему она раньше не замечала, что у него неприятное лицо, похожее на мордочку мыши? Пожалуй, сонливое состояние ему шло больше, чем активная деятельность. И они сделали большую ошибку, решив обратиться к нему за помощью. Похоже, Лена подумала то же самое, потому что спросила:

– Так ты с нами или нет? Если не хочешь, так и скажи, мы тебя поймем.

Марчелло покачался на стуле, потом потер подбородок – он колебался. Пусть откажется, мысленно попросила неизвестно кого Паша. В конце концов, он ничего толком не узнал – ни где находится пансионат, ни почему Паша решилась на такой шаг. Но Марчелло поднял ладони в примирительном жесте:

– Ну что вы, девочки, вы меня не так поняли. Просто здесь эмоции только навредить могут, а мне не безразлично, что с вами может случиться. Конечно, я еду. Разделю вашу судьбу, так сказать, до конца. – Он улыбнулся. – И когда отправляемся на дело? Но только, девочки, предупреждаю сразу, эти выходные исключаются. Меня Князь к себе за город пригласил.

– Машина будет не раньше следующей недели, это в лучшем случае. – Лена просительно взглянула на Пашу. – Ты потерпи еще немного, надеюсь, за это время с ней ничего не случится.

Паша только кивнула, она тоже хотела надеяться.

– Значит, решено. Я пойду, и так уже опаздываю. Заказчики ждать не любят. – В подтверждение этих слов у Марчелло зазвонил телефон. Он коротко поговорил и, отключившись, засмеялся: – Труба зовет! – поднялся, как-то по-кошачьи потянувшись всем телом, и бесшумно вышел.

Паша посмотрела ему вслед и вздохнула. Все-таки он не принял все это всерьез, или она ничего не понимает. Лена тоже устало потерла лицо, и Паше стало стыдно – она совершенно забыла, что подруга только приехала, навалила на человека свои проблемы, даже в себя прийти не дала.

– Да, а куда ты ее привезешь? Не к себе же?

– Я уже думала, на пару дней к Татьяне устрою, она не откажет. А потом будет видно. В конце концов, у человека есть свой дом, на который он имеет полное право…

– Не заводись, Паша! – Лена просительно прижала руки к груди. – Конечно, ты права. Только привезем ее ко мне, я одна, так что места хватит. И это намного удобнее будет для всех.

Да, конечно. Паше хотелось расцеловать подругу, а еще хотелось расплакаться, потому что Лена говорила безо всяких там «бы», будто знала точно, что все так и будет. Вот еще Паше хоть каплю этой уверенности.

– Лен, спасибо тебе огромное. Я пойду, потом созвонимся. – Паша поднялась и неохотно пошла одеваться. Домой ноги не несут, но и в мастерской не останешься. И потом, здесь обретался Марчелло, а Паше почему-то не хотелось делить с ним компанию, если он надумает вернуться. Все-таки она неблагодарная скотина.

Паша не сразу вспомнила, где оставила свою куртку, и медленно пошла по коридору, заглядывая то в одну комнату, то в другую. Швейные машины, куски тканей, журналы, выкройки – взгляд скользил, ни на чем не задерживаясь. Она даже ухитрилась забыть, что именно ищет.

В конце коридора, у входной двери появился уже одетый Марчелло. Он оглянулся, с видом заговорщика отсалютовал Паше и вышел. Почему-то она думала, что он ушел сразу после их разговора: «Заказчики ждать не любят»… Ах, да вот же она! Паша взяла со стула куртку и стала натягивать ее, прислушиваясь, как в отдалении цокают каблучки Ленкиных туфель. Почему так тяжело на душе? Ну не могут они поехать немедленно, ну что поделать. По крайней мере, теперь Паша не одна. Так отчего ей так погано?

Куртка! Пашу даже передернуло от вспомнившейся вдруг картинки: она стоит на четвереньках на дороге и смотрит вслед удаляющемуся мотоциклисту. Да, а на спине у него орел расправил крылья. Вот, просто у Марчелло оказалась такая же куртка с орлом. Смешно, она совершенно не в его стиле – весь такой задумчиво-сонный мальчик, и эта отнюдь не нежная птичка на спине… Вот у того типа, да, орел был на месте. Паша даже поежилась, настолько отчетливо вспомнились ей холод и безнадежность той минуты.

Ленины каблучки зацокали ближе, замерли у Паши за спиной, и она оглянулась. Подруга стояла на пороге, обхватив себя за острые плечики. И ей тоже холодно.

– Лен, я тебя нагрузила, да? Прости, мне просто больше не к кому обратиться. Мне самой не по себе, если честно.

К ее облегчению, Лена решительно тряхнула своей черной каской и подошла ближе:

– Ну что ты, Паша! Я все понимаю. Справимся, вот увидишь. Мне просто страшно от того, что происходит с людьми. Ведь Марина Андреевна как будто нормальный человек. И Маша… ну все что угодно я могла представить, только не это, – Лена тяжело вздохнула. – Ну ничего, нас трое теперь. Справимся. – Вот только твердой уверенности в ее голосе все-таки не было.

– Лен, а ты Марчелло давно знаешь?

– Ну года два, может быть, а может, и меньше. Я даже не помню, как он здесь появился. Сидит себе и сидит, училище закончил, но пока не определился, перебивается разовыми заказами. Я к нему уже привыкла. В общем-то обычно даже забываю, что он здесь. А что, ты сомневаешься? Только у меня других кандидатов вроде нет, по крайней мере, если срочно. Да и дело такое странное…

Паша вздохнула – конечно, сомневалась, только, если честно, она и в себе сомневалась, то есть в своих способностях спасателя.

– Жаль, что нельзя машину раздобыть раньше. Мне кажется, я до того дня не доживу.

– Доживешь, куда ты денешься. Вот если бы там на любой машине проехать можно было, но ты сама говоришь, что только на внедорожнике. Братец прицепится обязательно, что да зачем, ему же все надо про меня знать, он же «за меня отвечает». Но я все равно отболтаюсь, не беспокойся.

Хорошо, что Лена не догадалась, как бешено Паша ей позавидовала. Ей безумно захотелось, чтобы кто-нибудь за нее отвечал, лез со своей заботой и беспокоился.

И насчет джипа. Может, зря она это себе в голову втемяшила, может, и необязательно ехать на джипе? Просто у того мужика была уж совсем разбитая машинка, а на другой, поновей и помощней, можно будет проехать. И все-таки почти три недели прошло, вдруг лужи стали меньше?

– А у Марчелло нет машины? – на всякий случай спросила Паша. Она знала ответ, но все равно зачем-то спросила.

– Нет, у него мотоцикл. Не пори горячку, Паша. В любом случае завтра уже суббота, нам точно не успеть. Да и замоталась я, если честно, последнюю неделю по три часа спала, представляешь? Показы, встречи, столько интересного… Потом как-нибудь расскажу.

Паша, чувствуя себя последней скотиной, чмокнула Лену в щеку и пошла к дверям. Все-таки она стала совсем невменяемой, но это временно. Вот выручит тетю, и все наладится. Хотя было ясно, что ничего уже не наладится, только она не разрешала себе об этом думать.

Паша вышла из студии и постояла в раздумье – в каком направлении идти? Если не домой, то куда? Она заглянула было в небольшое уютное кафе, нет, народу набежало уж слишком много, а ей хотелось забиться в какой-нибудь уголок и посидеть в тишине. Опять появилось это противное ощущение тошноты, точно она съела что-то несвежее. Так она себя чувствовала там.

Все будет нормально. Но только через неделю или две. И Марчелло нормальный парень, вон, на мотоцикле ездит, она бы никогда не подумала. Представить Марчелло рассекающим дорожную грязь, нет, невозможно, а он тем не менее водит эту железную штуковину. Кто-то толкнул Пашу, и она поняла, что опять в раздумье стоит посреди тротуара. Надо идти, хоть куда-нибудь, и Паша побрела.

Вот ведь идиотизм, решение принято, выход найден, так отчего она не может побороть чувства паники? Ну даже если в худшем случае ее схватят, не убьют же. Даже Баттерфляй на это не способна, а уж доктор… Он только со старушками сражаться может, да и то, приняв для храбрости. Паша вспомнила, как он сидел перед ней на стуле, балансируя в немыслимой позе, точно эквилибрист. Доктор подмигнул Паше, будто и в самом деле был лишь в метре от нее, и она остановилась как вкопанная. Боже мой! Нет, не может быть!

Паша затравленно огляделась по сторонам. Что делать?! Может, вернуться все-таки к Лене и еще раз поговорить? Но сколько же можно? Человек прямо сказал, что страшно устал. И еще не факт, что пришедшая в голову мысль верная. Но теперь Паша знала, что от нее не отвяжется. Марчелло и доктор – на одно лицо, вот что. Таким Марчелло будет лет через тридцать, а может, и раньше. Они даже подмигивают одинаково. И это Марчелло ехал на мотоцикле. Точно! Только зачем? Какая теперь разница, теперь ничто уже не имело значения, а их планы тем более. Все, что можно было загубить, они загубили. То есть она, Паша, загубила, потому что слишком медленно соображала. И не придется носить тете кофе в постель.

– Спокойно! – прикрикнула она сама на себя. Что там этот белый орел сказал кому-то по телефону? Что он будет обязательно, как договорились. То есть у него какая-то важная встреча. И позвонить он туда не сможет, а вот поехать… Впрочем, куда ему торопиться? Спасательная экспедиция отправится в лучшем случае через неделю, так что времени у него достаточно, и вряд ли он уедет быстро от этого своего Князя.

– А вот хрен тебе! – с выражением произнесла Паша, и какая-то женщина, как раз проходившая мимо, шарахнулась в сторону, возмущенно бросив: «А на вид приличная…»

Паша все-таки поехала домой. Вот когда она порадовалась, что здесь нет домоседов, не нужно делать лицо и что-то кому-то объяснять.

– Где тебя носит, Паша? – Татьяна стояла на пороге кухни. – Звонют и звонют, а я всем отвечай. Готовить некогда. – Татьяна обычно в пятницу готовила на выходные, и Паше оставалось только разогреть и всех накормить.

– Пускай звонят, наплевать. – Ей и в самом деле было наплевать. Она уволилась вот с этой минуты. Только никто, кроме нее, об этом еще не знал.

– Нет, Паша, так нельзя, Андрей Ильич порядочный, не то что некоторые. Так, Паша, и пробросаться можно. Что ты на него окрысилась, что он тебе плохого сделал? И чего ты к фамилии его привязалась? Красивая фамилия. Известная.

– Какой еще Андрей Ильич с красивой фамилией?

Татьяна не обратила внимания на ее вопрос.

– Другой бы, Паша, давно уже плюнул. А такой особенно. Ему только свистнуть, за ним табуном побегут. А он и звонит, и приезжает, с цветами всегда. Такие букеты, Паша, знаешь, сколько стоят? И ведь человек занятой, а сам лично возит, это понимать надо. Так, Паша, нельзя. Сходила бы с ним куда, уважила человека, что тебе, жалко? Марыю все пасешь, а Марыя хвост трубой, только ее и видели.

Ах, вот о каком Андрее Ильиче идет речь, а она и не знала, что он Ильич.

– Опять пол-оранжереи приволок?! – раздраженно спросила Паша, и Татьяна прямо задохнулась от ее неблагодарности. Вот только этого Паше и не хватало, этих идиотских визитов.

– Он, Паша, очень приличный человек, всегда поговорит по-человечески, всегда… – Татьяна осеклась, но и так было ясно – по случаю отсутствия объекта Ленский опять от души натрескался Татьяниного угощения, чем навеки пленил ее сердце. – Паша, ты подумай! Он ведь занятой ужас как, а в восемь вечера, хоть часы сверяй, как штык.

Да уж, именно из-за этого штыка Паше и приходилось временами удирать, ее раздражала даже манера Ленского звонить в дверь – наглая такая, как к себе домой. Но что-то такое шевельнулось в голове, какая-то пугающая, но важная мысль.

– …ну хоть бы позвонила, проявила внимание. Спасибо, мол, за цветы. Ведь и телефон не просто так оставляет, номерок-то…

Дальше Паша слушать не стала, ей нужно было подумать. Она кое-как отделалась от Татьяны – пусть своего Ленского откармливает – и заперлась в детской.

Она все-таки позвонила Лене, потому что боялась, что голова разорвется от мыслей, и, к счастью, подруга отозвалась мгновенно.

– Лен, если я завтра одолжу машину, ты поедешь? – У нее даже заложило уши, пока она ждала ответа. Лена тяжело вздохнула.

– Паша, без доверенности опасно, если нас остановят… – Наверное, Паша слишком громко выдохнула – звук получился похожим на всхлип, только подруга запнулась и торопливо ответила: – Поеду, если одолжишь, поеду. Что-то сейчас случилось, да? Ты что-то узнала?

– Ты можешь считать меня сумасшедшей, но я думаю, что главврач тот – родственник Марчелло, может, даже отец. Только ты не подумай, что я…

– Мне кажется, – медленно сказала Лена, – что он когда-то упоминал… вроде бы и правда врач… Но я точно не помню. Только что это значит?

– А то и значит, что он заодно с папочкой, может быть. Он предупредит, и все, у нас ничего не получится.

– Я поеду, Паша. Ты позвони, если машину достанешь.

Теперь ей все стало ясно и насчет Ленского тоже – вот почему в нем вдруг вспыхнули «чуйства» к Паше. Он в курсе Машкиных дел и теперь пытается прибрать к рукам «конкурентку» и обезвредить ее. Заноза в груди выросла до размеров огромной сосульки и больно ткнула своим жалом в сердце. Зато теперь Паша знала, как она поступит.

Значит, так. Завтра этот тип явится с «визитом дружбы», посмотрит на окно Пашиной комнаты и увидит свет – не забыть сказать Татьяне, чтобы не выключала, так надо, и точка. Тогда он, не заглушая двигатель, выскочит, чуть сутулясь, из машины, взлетит на второй этаж, позвонит, отдаст Татьяне цветы и умчится. Ну или немного поговорит, а потом умчится. А машины на месте не будет. Паша за это время отъедет достаточно далеко, позвонит ему на сотовый и скажет:

– Ленский, через несколько часов я верну вашу машину. Мне очень нужно, простите, – и отключит телефон. А он… Он вернется в их квартиру и может хоть до утра пить чай и «кофэ». Конечно, они с Татьяной проклянут Пашу, но, по крайней мере, он не будет торчать на холоде в одном тонком джемпере и бегать, как дурак, вокруг дома.

А вдруг он и сотовый оставит в машине? Даже скорее всего. Тогда она позвонит Татьяне и, не дав ей возможности разораться на полную мощь, скажет примерно то же самое. Ленский все равно вернется в их квартиру, и тут произойдет воссоединение двух обманутых в своих лучших чувствах людей. Только бы маман не оказалась именно в этот вечер дома, она сразу догадается, что произошло. Или нет?

Ладно, главное, тетя будет спрятана в надежном месте, а остальное Паша переживет. Даже презрение Ленского, даже если они после этого упекут ее в тюрьму.

Остается сущий пустяк – стронуть с места его машинку и доехать на ней до Лениной студии. Мастерская недалеко, совершенно необязательно, что Паша во что-нибудь врежется, и вообще, у нее права есть. Права есть, а опыта нет. Под ложечкой от страха засосало так, что Паша даже согнулась пополам. Не сметь бояться, Хлебникова! По крайней мере, не сметь бояться так сильно. Теперь дело оставалось только за самим Ленским. Вдруг он возьмет, да и не приедет?

В эту ночь Паша опять почти не спала, а если и дремала, то непременно видела каких-то людей, волокущих ее из чужой машины.

Вот что значит деловой человек, все у него точно, все расписано – приехал как миленький. Вышел, взглянул на окно, достал букет, и вперед. У Паши, которая наблюдала за Ленским из соседнего подъезда, буквально подгибались колени. Сколько у нее минут? Две, три? Может, Татьяна станет приглашать его на чаепитие? Даже если он согласится, то, скорее всего, все равно вернется запереть машину. Значит, есть еще пара минут, прежде чем он спустится вниз.

Все, пошла! Паша так и побежала к джипу на полусогнутых ногах и все ждала, что сейчас кто-нибудь завопит у нее за спиной: держите вора! Господи, а она сможет все сделать как надо? Конечно, она уже делала, просто теперь это будет джип. Подумаешь… И до Ленкиной мастерской рукой подать.

Ручка с готовностью поддалась – вот спасибо-то, и Паша едва не ползком залезла в машину. Ух, как хлопнула дверца! Спокойно! В конце концов, это не самолет и не подводная лодка (хотя с виду очень похоже), нужно только снять с ручного тормоза, потом нажать на газ… Паша глубоко вдохнула и… забыла выдохнуть.

За звуком тихо работающего мотора она не сразу расслышала другой звук. Рычание. Так вот почему Ленский нахально оставлял машину незапертой. Ну и гад! Выходим, спокойненько так вылезаем из машины… Простите, мы не туда попали…

Паша все-таки дернулась, лихорадочно нашаривая ручку, потому что тихое рычание перешло в грозный рокот. И она ясно поняла – ей велят не двигаться, а еще лучше и не дышать!

Нечто черное пошевелилось на соседнем сиденье и вроде как приготовилось к прыжку. Еще секунда – и эта псина на нее набросится! Теперь Паша и в самом деле перестала дышать, потому что зверюга явно ждала повода, чтобы вцепиться ей в горло. Сколько минут прошло с того момента, как Паша села в машину? Десять, двадцать или, в самом деле, только три? А может, три года? Рычание не прекращалось.

Паша скосила глаза и увидела, как из их подъезда вышел человек и направился к машине. А она так и не придумала, что сказать в свое оправдание, прежде чем ее скормят гнусно урчащему уроду.

Ленский открыл дверцу, даже ногу на подножку занес и так и замер в этой довольно нелепой позе. Противоугонное устройство тут же активизировалось и даже стало чередовать рычание с плотоядными всхлипами – видимо, оно таким образом давало понять хозяину, что, пока он где-то ходит, оно исправно несет охранную службу. Вон какую рыбину поймало! Похоже, именно от этих звуков Ленский пришел в себя и перестал изображать соляной столб. Он протянул руку, от чего Паша буквально вжалась в спинку сиденья, и включил свет.

Ленский был ужасен, но Паша все-таки в первую очередь покосилась не на него, а на псину. Бесноватый черный чемоданчик с выпученными от усердия глазами. Между белыми острыми зубками висит розовый язык. Предвкушает, душегуб…

Пес явно почувствовал на себе Пашин взгляд и угрожающе рявкнул.

– Чипс, молчать! – вроде бы лениво приказал Ленский, и псина, хоть неохотно, но подчинилась.

– Какая приятная неожиданность, – сказал Ленский отнюдь не приятным голосом. Он нависал над Пашей, как скала, готовая обрушиться на ее бедную голову в любую минуту. – А я цветы Татьяне передал, не знал, что вы сами… к нам пожалуете. А то бы лично, так сказать…

– Ничего страшного, спасибо, – Паша с трудом разжала челюсти. – Я как раз домой собиралась.

– Нет, раз уж все так удачно сложилось, зачем торопиться? Чипс, иди назад! – Чемодан недовольно фыркнул и лишь слегка оторвал от сиденья свой увесистый зад. – Я кому сказал!

Ленский наклонился вперед, и Паша опять струсила, пес, наверное, тоже, потому что тут же резво просочился между сиденьями, только белые лапки мелькнули.

– Двигайтесь, – сказал Ленский как ни в чем не бывало, будто Пашино присутствие в его машине было для них обычным делом. И Паша пересела, все равно у нее не было выбора.

– Куда поедем? – спросил Ленский все тем же обыденным тоном.

– Зачем поедем?

– Пока не знаю. Куда-то же вы собирались ехать, если я все правильно понял.

– Никуда не собиралась. Просто захотелось… посидеть в хорошей машине. – Нет, лесть в Пашином исполнении выглядела просто отвратительно, да и не собиралась она подлизываться к этому подлецу. – Вообще-то я решила вас проучить, чтобы машину не оставляли открытой и чтобы перестали таскать свои веники.

– Ага, значит, надумали заняться моим воспитанием. Ну, тем более нам есть о чем поговорить. И лучше не здесь, а где-нибудь в уютном месте.

– Никого я воспитывать не собираюсь, и говорить нам не о чем, – отрезала Паша.

– Как это не о чем? Вот вы без приглашения сели в чужую машину… хотя бы об этом и поговорим. Вы, Прасковья Николаевна, что, решили из музыкантши в угонщицы переквалифицироваться?

– А еще я граблю банки, – с вызовом сообщила Паша, и получилось совсем по-детски. – Никуда я с вами не поеду.

– Значит, будем говорить здесь. – Прозвучало это довольно жестко, да еще слюнявый приспешник хозяина машины завозился за Пашиной спиной и засопел громче прежнего. Все равно она ничего говорить не станет. Пусть даже просидит в этой передвижной тюрьме всю неделю. До следующей субботы.

Следующая суббота?! Ничего не выйдет. Может быть, уже завтра меланхоличный Марчелло сядет на свой мотоцикл и поедет в Крюки. Может быть, они с папулькой начнут раскачиваться на стульях и подмигивать друг другу; будут, смеясь над Пашиной глупостью, обсуждать, как лучше ее провести. Или даже обойдутся без обсуждения. Потому что мадам Баттерфляй давным-давно уже все решила, разработала и тактику и стратегию, уж с ней-то Марчелло мог созвониться хоть сейчас. Возможно, он поехал не к заказчику, а к ней. Результаты Паша узнает очень скоро. А то, что решат предпринять маман с Машкой, Паша узнает уже завтра, ведь Ленский на то к ней и приставлен.

– Так зачем тебе понадобилась моя машина, Паша? Только, пожалуйста, без дураков. Мне нужна правда.

Ну вот, к ней обратились снова на «ты» и самым задушевным тоном, значит, Ленский решил добиться правды во что бы то ни стало. Он даже поудобнее устроился на своем сиденье, мол, готов торчать здесь хоть до утра.

Все хотят знать только правду, и при этом сами лгут не переставая. Ладно, Паша скажет. Ничего нового она ему не сообщит, но если господин так настаивает, то пусть послушает еще раз. Только теперь и в самом деле «без дураков», потому что терять Паше уже нечего. И она сказала:

– Затем, что я хочу вытащить из психушки свою тетю, которую вы туда упекли.

– Не понял… – Ленский смотрел на нее как на сумасшедшую. Наплевать. Паша не стала выбирать выражений, они все ей страшно надоели, вся эта подлая лживая компания. Ленский слушал, больше не перебивая, а когда она замолчала, едва переводя дыхание, точно после забега, уточнил:

– Значит, ты считаешь, что я во всем этом участвую? – он спросил это так, что Паша невольно поежилась. – Ладно, – сказал Ленский, – не будем пока об этом. Итак, ты собралась спасать свою тетю. Вот прямо сейчас?

Его голос мог бы превратить в лед даже кипящую воду, а уж Пашу и подавно – она почувствовала, как коченеют руки и… сердце, теперь уже всё, целиком… лучше бы он заорал, выругался. Нет, голос Ленского звучал ровно и монотонно, мол, главное, не нервировать сумасшедшую девицу, а то еще впадет в буйство, начнет рвать и метать. Наплевать! Она все равно не станет объяснять ему про Лену, пусть хоть ее не записывают в ненормальные или в соучастники. Паша пошарила, отыскивая ручку дверцы и, найдя, попыталась открыть. Не получилось.

– Заблокировано, – бесцветным голосом пояснил Ленский, и проглот на заднем сиденье это подтвердил коротким тявканьем. Естественно, она вообще-то так и думала. Теперь еще осталось вызвать санитаров со смирительной рубашкой.

– Значит, так, – сказал Ленский, будто стряхивая с себя дремоту, – сейчас минут на двадцать заскочим ко мне, а потом едем.

– Куда?

– Туда, где нас не ждут. По крайней мере, будем на это надеяться. Авантюра чистейшей воды, но, может, и получится. У меня друг очень хороший юрист, так что большой срок, думаю, не получим. Рассказывай, что там и как, и, надеюсь, ты запомнила дорогу. – Кажется, он не думал шутить.

Этого просто не могло быть. По крайней мере, Ленский говорил каким-то странным тоном, будто все решал загадку и наконец нашел ответ. И ответ этот ему очень не понравился. Совсем уж некстати на Пашу навалилась такая каменная усталость, что не было сил даже на то, чтобы ему возразить. Этот проклятый день никак не хотел кончаться.

Пока они ехали, Паша монотонно излагала свой план, спасибо, что Ленский ни разу не взглянул на нее, даже бровью в ее сторону не повел. Паша знала это абсолютно точно, потому что кожей чувствовала каждое его движение, каждый вздох. Он вел себя так, будто был в машине один, ну разве что еще с этим типом, который затаился у Паши за спиной. Ленский решил с ней поиграть, проучить ее за самомнение? Наплевать, все равно все пропало.

Паша вздохнула с облегчением, когда машина затормозила у светящегося приветливыми огнями застекленного парадного. Все кончилось, но она продолжала сидеть неподвижно. Сейчас, еще одну секундочку она помечтает неизвестно о чем, о том, чего быть не может никогда, а потом выскочит из машины и рванет по этой тихой улочке прочь. Ну не бросится же Ленский за ней в погоню, зачем ему это?

Что он только что сказал? Паша точно вынырнула из-под воды, завертела головой, но было уже поздно. Ленский хлопнул дверцей машины и пошел к дому. Он, кажется, сказал: «подожди, я быстро». А еще сказал: «охраняй!» То есть она должна охранять его машину?! Паша приподнялась, но тут Чипс коротко, но как-то очень внушительно гавкнул, типа – а ну сидеть! Это ему велели охранять, по крайней мере, он был в этом абсолютно уверен и рьяно приступил к исполнению своих обязанностей.

Паша осторожно, стараясь не делать резких движений, повернула голову назад и вгляделась. Видно было плохо: аспид имел черный окрас, как и положено аспидам, только белые носочки смутно белели в темноте: один длинный, а второй покороче, точно приспущенный.

– Эх ты, неряха, – тихо сказала Паша. – Неряха, да еще и своих не узнаешь. А я-то с тобой всю ночь сидела, молоком поила… – у нее вдруг перехватило горло. Только этого еще и не хватало, расстраиваться из-за какой-то глупой собаки.

– Ты плохой мальчик, неблагодарный, – сказала она в темноту. Плохой мальчик согласно зевнул, протяжно и сладко.

А что сделала Паша? Совершенно немыслимую вещь – она задремала. Наверное, в этой самодовольной машине, несмотря на кондиционер, было мало воздуха, поэтому Пашу и потянуло в сон. Душегубка, она и есть душегубка, хотя бы со всеми удобствами.

Тетя сидела у окна и смотрела в темноту. Ей было холодно, и Паша все хотела протянуть тете теплый свитер. Но руки не могли оторваться от колен, потому что свитер был тяжелым и, кажется, живым. Еще он пах незнакомым запахом, немного напоминающим духи маман. Но маман была далеко, она не сможет до них добраться. Тетя оглянулась, кивнула Паше и прижала палец к губам – тсс… И тут негромко хлопнула створка окна, Паша вздрогнула и уронила свитер или он упал сам?

Она открыла глаза. Ленский стоял и смотрел – как просыпается арестантка и как, не особенно спеша, пролезает между сиденьями Чипс, возвращаясь на исходную позицию в тыл неприятеля. Меня тут не было, говорил его независимый вид. Паша так и не поняла, то ли он сидел на месте водителя, то ли у нее на коленях. Нет, второе было невозможно, а жаль.

Ленский ничего не сказал, а принялся что-то укладывать рядом с псом, большую сумку или рюкзак, Паша не вглядывалась, она все никак не могла прийти в себя. Тетя, сидящая возле окна, живой свитер на коленях… Ленский наконец уселся и зашуршал какими-то бумагами.

– Я карту посмотрел, – объяснил он, по-прежнему не глядя на Пашу. – Часа через два будем на месте. Так что сейчас еще раз повтори свои действия, а потом можешь продолжать спать.

– Я не сплю, – воинственно ответила Паша, но, конечно же, Ленский вызова не принял.

На самом деле ей хотелось, чтобы дорога не кончалась и можно было надеяться, что все закончится хорошо. Она, как в детстве, мечтала сию же минуту очутиться в завтрашнем дне, в хорошем завтрашнем дне, вместе с тетей и с… впрочем, это неважно.

Паша рассказала, что собирается делать, стараясь, чтобы голос не дрожал. И сама прекрасно понимала, что Шура не может ждать вечно, если вообще в этом еще есть смысл… Ленский задавал вопросы, и она старалась отвечать уверенно, но только не смогла его обмануть. «Авантюра чистейшей воды», – в конце концов изрек Ленский и замолчал.

Паша вздрогнула, будто от толчка, или ее тихо окликнул Ленский? Она встрепенулась и осторожно на него взглянула. Нет, лицо каменное, вид неприступный. Значит, это ее страх проснулся и зашевелился в груди. И в самом деле, свет фар выхватил из темноты тот самый указатель, более или менее пришедший в себя, только теперь у Паши перехватило дыхание, словно под дых получила она.

Спустя какое-то время Ленский на всякий случай включил ближний свет и сбросил скорость, и все равно Паше показалось, что она и глазом моргнуть не успела, как они оказались у цели. Небо было облачным. Луна то появлялась, то снова пряталась за рваными тучами. Иногда ветки кустарника царапали дверцы машины. Если их схватят, то никто и не узнает, где их искать, ведь Чипс говорить не умеет.

Ленский остановил машину перед самыми мостками и велел Чипсу охранять. Знакомое журчание ручья лишь на минуту успокоило Пашу – течет себе из ниоткуда в никуда, и нет ему до них дела. После тепла ветер показался пронизывающим до костей, и у Паши даже слегка застучали зубы. А что, если они не смогут открыть эту дверь? Тогда можно будет вернуться в уютное надежное нутро машины и…

Паша стиснула челюсти, чтобы умерить барабанную дробь, и оглянулась на Ленского. Тот как раз достал что-то черное из сумки и протягивал ей – надевай. Вначале Паша решила, что он заметил ее состояние и решил одеть потеплее, но потом с недоумением поняла, что это синий банный халат. Ах, ну да, маскировка от случайного взгляда, случись ей столкнуться с кем-нибудь из жильцов пансионата. Господи! Неужели что-то может обмануть мадам Баттерфляй, если она никуда не уехала!

Они постояли, привыкая к темноте, и осторожно пошли к стене. Нет, хорошо, что наступила ночь, потому что Паша боялась, что на мокрых досках можно будет разглядеть следы от ее ног, хотя вряд ли такое было возможно.

Ленский положил свою ношу на землю, осторожно отодвинул Пашу как некий бесполезный предмет и, подсвечивая себе фонариком, отодвинул задвижку. Как и в прошлый раз, ничего не произошло – Сезам не отворился.

Теперь Паша беззвучно молилась: пусть проклятая дверь откроется, пусть им повезет хотя бы в этом, но прошла минута, другая, а Ленский все искал настоящий запор и не находил. Когда стало окончательно ясно, что проклятущие доски не сдвинутся даже на сантиметр, Паше захотелось поднять голову к равнодушному черному небу и завыть. Но Ленский был настроен менее лирически. Не отыскав тайный замок, он поднял с земли непонятный предмет и стал перебирать его руками.

– Отойди! – тихо велел он и сам отступил на несколько шагов от стены, затем, оглянувшись на Пашу, коротко размахнулся и что-то бросил. Раздался скрежет металла о камень, Ленский потянул на себя веревку. Так вот что это было – веревка с крюком. Какой же он молодец! Паша, забыв все свои ужасные подозрения, с признательностью посмотрела на мужественную спину Ленского, хорошо, что он не мог увидеть ее взгляда.

– Вы полезете?! – Паша почувствовала и восторг и ужас. Можно подумать, что у них были варианты.

– Я, конечно, не ниндзя, но на эту стену уж как-нибудь вскарабкаюсь. Несмотря на свой преклонный возраст. – Нет, хорошо, что все происходило в темноте, и Паша могла краснеть сколько угодно.

Ленский и в самом деле вскарабкался – поставил одну ногу на какой-то выступ, потом другую, подтянулся и через минуту оказался наверху. Паша и глазом моргнуть не успела, как он спрыгнул по другую сторону ограды. Господи, как громко! Она обмерла, ожидая шума борьбы, или звуков тревоги, или, что еще ужаснее, душераздирающего стона. Но прошла секунда, другая, а за стеной было тихо. Даже слишком. Может, он неудачно спрыгнул и потерял сознание?! И она не смеет окликнуть его – вдруг кто-то услышит.

Спокойно, велела Паша панике, начинавшей клубиться у нее в груди. Сейчас она тоже перелезет через этот чертов забор, сейчас она… вот только примерится к веревке и еще раз прислушается. Паша прижалась ухом к шершавым влажным доскам и затаила дыхание. И вдруг раздался едва слышный скрип, опора под ней подалась вперед, и Паша, как это уже было однажды, ухнула в темноту.

Ленский поймал ее и, кажется, чертыхнулся сквозь зубы, но Паше было наплевать. Главное, он был рядом, живой и вроде бы невредимый. Она зажмурилась и обхватила Ленского крепко-крепко, потом, испугавшись своего порыва, тут же отпрянула. Что там говорить, ее нервы были на пределе. Ленский спокойно прикрыл за ее спиной дверь и, присев на корточки, чем-то очень тихо звякнул.

– Еще одна задвижка с этой стороны и тоже у земли, вот поэтому и нашел не сразу, не сообразил – просто просунь руку под дверью, и готово, – объяснил он почти беззвучно. – Ну, теперь пошли.

Острог и днем Паше страшно не понравился, а уж ночью он выглядел просто отвратительно: черная мрачная коробка с неживыми окнами и мертвая тишина вокруг. Даже журчания воды не было слышно, будто звук отрезали ножом. Все-таки странно, что тут даже ворон нет, или, наоборот, хорошо, а то вдруг бы они подняли гвалт?

Но нужно было идти. Паша очень надеялась, что, если кому-то не спится и он надумает смотреть в окно, их фигуры среди голых деревьев, да еще на фоне черной сырой земли вряд ли будут видны. И все равно, пока они пробирались по узкой, едва различимой дорожке вперед, она каждую секунду была готова услышать ужасный вой сирены или чего-нибудь в этом роде.

В какой-то момент Паша действительно услышала странный звук, словно кто-то наступил на ветку, и готова была бежать, не разбирая дороги, но звук не повторился. Тропа послушно вела их, судя по всему, именно к черному ходу, откуда Паша и отбыла после своего незабываемого визита.

Они дошли до угла и осторожно выглянули, то есть вначале выглянул Ленский, а потом чуть повернул голову к Паше – можно. В дальнем крыле здания, на втором этаже тускло светилось единственное окно, задернутое плотной занавеской. Может быть, старый Марчелло накачивался спиртным перед грядущим выходным во вверенном ему маленьком государстве. А вдруг это комната мадам Баттерфляй? У Паши пробежал по спине холодок, но она тут же себе напомнила, что мадам никак не может быть «у себя», сегодня она в городе. Паша постаралась расслабить мышцы живота, скрутившиеся узлом при одной только мысли об этой бабе. Она не позволит себе бояться! И Ленский очень кстати ободряюще сжал ее плечо и слегка подтолкнул вперед.

Они уже двинулись вдоль стены, когда дверь, к которой они и пробирались, вдруг с противным писком открылась, и кто-то вышел на крыльцо. У Паши так бухнуло в груди, что она даже зажмурилась – этот кто-то не мог не расслышать столь громкого залпа и сейчас поднимет тревогу. Но в темноте засветился крошечный огонек – человек закурил. Он курил и не знал, что в двадцати метрах от него прячутся люди и что у одного из них теперь уже не хватит сил, чтобы сделать хотя бы шаг. А если он сейчас пойдет в их сторону…

– Она? – выдохнул Ленский в самое Пашино ухо, она даже почувствовала его губы на коже. Кто она? Шура?! Паша не сразу поняла, о ком это он говорит, потому что от неожиданного прикосновения губ Ленского у нее вдруг ослабли ноги и по телу побежали мурашки. Нашла время… Черный силуэт мог быть кем угодно, и Паша в ответ лишь сильнее вжалась в стену и покачала головой. Ей хотелось умереть, хотя это было бы совсем некстати.

Крошечная желтая звездочка прочертила во мраке недлинную дугу и погасла. Дверь снова гнусно пискнула, и человек исчез.

Вот так все и будет. Шура ее больше не ждет, может быть, молодой Марчелло уже прискакал сюда на своем мотоцикле, и их встретит засада. Теперь, если Паша все-таки тронется с места и все-таки доползет до черного хода, дверь снова истерически всхлипнет, и их схватят. Ленский перед отъездом ей сказал, что кого-то предупредил об их поездке. Только Паша не очень ему поверила, это он так ее успокаивал. И вот теперь, возможно, их ждало сырое подземелье и ржавые цепи. И бедный Чипс умрет от горя возле брошенной машины. Боже мой, она и не думала, что у нее такое богатое воображение.

Ленский снова слегка подтолкнул Пашу. Все-таки он, скорее всего, недооценивал опасность. Как ни странно, Пашины ноги все-таки оторвались от земли и дошли до двери. Ленский поправил сумку на своем плече, но рыться в ней не стал, а сразу потянул за ручку. Он вел себя так, будто их пригласили на чай, ну они и пришли – ничего, что с черного хода? Конечно, дверь возмущенно взвизгнула – ходят тут всякие, но открылась. Невероятно!

– Прелестно… – хмыкнул Ленский, и Паша поразилась его нахальству.

Только он явно поспешил радоваться, потому что вторая дверь оказалась запертой. Ленский безбоязненно включил фонарик, посветил и достал из сумки какую-то спицу. Через минуту он снова повторил свое «прелестно», только уже с другой интонацией.

– Твоя Шура большая затейница, как я по-смотрю. Зачем же дверь на засов закрывать, если потенциальные беглецы внутри сидят? Кто из вас операцию разрабатывал?

Ленский говорил тихо и спокойно, но был раздражен. Паша поняла, что их дела плохи. Ехали, ехали и приехали. Экспедиция позорно провалилась исключительно по ее вине. Нужно было сразу признаться Ленскому, что с Шурой они ничего не обсуждали в деталях. И речь шла всего о неделе, но никак не о трех. Оказывается, все-таки Паша и в самом деле надеялась, что тетя Геля с Шурой каждую минуту ждут ее появления.

Паша так и стояла истуканом перед черной дверью, пока Ленский не сжал ее плечо и не шепнул:

– Еще не вечер. Пошли.

Странно, теперь, когда стало ясно, что внутрь им не пробраться, Паше больше не было страшно снаружи. Но только она совершенно не представляла, что они будут делать. Ленский осторожно шел впереди нее вдоль стены, глядя на окна. Она сказала ему про обязательные решетки или нет?

Они снова завернули за угол, и у Паши даже мелькнула мысль, что они возвращаются к машине. Неужели это все? Ленский внезапно остановился и уставился на единственное окно в торце здания. Что можно было разглядеть в темноте? И что он сможет в этой ситуации сделать?

И тут рядом с ними из темноты возникло нечто. Паша только успела подумать, что все-таки это собака и сейчас она зальется лаем или бросится на них, а Ленский, наверное, ничего не подумал, потому что схватил собаку и поднял в воздух и прижал к стене. Нет, это была не собака, а маленький человечек, он даже, кажется, болтал ногами. И вопреки всему не кричал, может, потому что Ленский его почти задушил? Что они будут делать с трупом?! События развивались даже хуже, чем Паша могла себе представить.

Но, как будто подслушав ее мысли, почти труп завозился в руках Ленского и сдавленно проговорил что-то. Неужели он просипел «спички, папиросы»… или Паше послышалось? Она нырнула под руку Ленского и вгляделась в лицо пойманного человечка.

– Николаша, это ты! – Паша была готова едва ли не расцеловать его растерянную физиономию. – Николаша, ты меня помнишь? Я тебе шарф подарила, красивый! Вот! – Паша все это выпалила страстным шепотом и, не без усилия отодрав от его загрудок пятерню Ленского, сама ухватила его за шарф. – Помнишь, Николаша?

Ленский наконец-то убрал руки, встав так, чтобы пленный не смог удрать. Николаша выдохнул, покрутил шеей, проверяя ее сохранность, и теперь сосредоточенно их разглядывал, а Паша с замиранием сердца ждала, что он сделает в следующую минуту.

– Спички есть? – не очень уверенно спросил Николаша. Слава богу, он все-таки приглушил свой чудный бас.

– Нет, Николаша, нет. Ты только ничего не бойся. Ты вышел, да? А мне надо туда, внутрь, – Паша для ясности показала на окно, – а дверь закрыта, понимаешь? Я войти хочу, меня Шура ждет. Ты знаешь, где она?

– Шура ждет. Папиросы, спички есть? – Николаша никак не желал оставлять любимую тему. И вообще, с точки зрения Паши, они страшно шумели, их беседа могла поднять и мертвого.

И тут Ленский, который все это время молчал, совершил ужасную ошибку.

– Есть и спички, и папиросы, – сказал он, как будто перед ним был не больной, а здоровый обыкновенный человек, и похлопал себя по карману. Паша дернулась от ужаса, ожидая ужасного крика, и попыталась остановить Ленского, но Николаша уже придвинулся к нему и с робкой надеждой произнес: – Дай?

– Обязательно дам, только сначала помоги, дверь заперта, а нам надо войти. – Ленский показал на открытую фрамугу, и Николаша с готовностью закивал, не сводя с него преданного взгляда.

Неужели Ленский ожидал, что Паша полезет в форточку? То есть она полезла бы, но ей не суметь, и даже веревка не поможет пролезть через решетку. Паша еще прикидывала, как она могла бы все-таки попробовать, когда Николаша точно кошка бесшумно взобрался на высокий подоконник, не обратив внимания на предложенную Ленским руку, как-то боком повернулся, боднул головой решетку и… через минуту его ноги мелькнули в воздухе и исчезли. Все, был Николаша, и нет его.

Ленский схватил Пашу за руку и снова потащил ее к черному ходу. Дверь открылась навстречу им почти бесшумно, и Николаша как ни в чем не бывало повторил:

– Спички, папиросы?

– Тсс… – они прошипели это дуэтом, и Паша не успела моргнуть глазом, как Ленский что-то сунул в протянутую Николашину руку. Тот вопреки ее ожиданиям не завопил от ужаса, а отступил назад и опять беззвучно исчез, они даже шагов не услышали.

И снова Пашу окутал этот запах – смесь мочи, прогорклого масла, капусты и чего-то непередаваемо противного, чем, наверное, пахнут все казенные заведения. Она подавила подступившую к горлу тошноту и постаралась дышать ртом. Да, Пашу тошнило от запаха, а не от страха.

Они постояли, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулись к лестнице. Лестничная площадка, как и в прошлый раз, освещалась едва ли не свечкой, по крайней мере, эффект был тот же. Там, справа, должна быть еще одна дверь, попыталась вспомнить Паша, а она, похоже, почти ни черта не помнила.

Правильно она велела Ленскому ждать ее возле входа под лестницей. Здесь, в тесном вонючем коридорчике он казался просто огромным и неповоротливым. Их схватят сразу, как только они сделают хотя бы пару шагов. Ну да, а ее – не сразу, а спустя несколько минут. Паша постаралась ни о чем не думать, только действовать. Она присела на ступеньку и, прислушиваясь к каждому шороху, стала развязывать шнурки – она пойдет босиком, это проверенный способ передвижения. Затем Паша не без усилий задвинула Ленского под лестницу – он вел себя не так, как они договаривались, явно не хотел оставаться для прикрытия, и Паше пришлось страшным шепотом напомнить ему об уговоре.

– Не нравится мне все это, – сообщил Ленский, на ее взгляд, слишком громко. Можно подумать, что ей нравилось. Просто он не представлял, что их ждет, а теперь, судя по всему, до него стало доходить, что это за местечко. Паша старалась держаться как можно спокойней. Главное, дойти до той площадки, откуда она сможет ориентироваться в этом чертовом лабиринте. И уж совсем не хотелось думать, как именно придет на помощь Ленский, случись ей заорать. Ведь ее еще нужно будет отыскать.

Паша начала подниматься наверх, останавливаясь на каждом шагу и прислушиваясь. Свет лампочки, горевшей внизу, становился все более тусклым, но она отчетливо, должно быть, от напряжения, видела каждую ступеньку, каждую выбоину на ней. На крыльце курила Шура или кто-то чужой? И если не она, то где тот человек? Куда он подевался? И чего можно ждать от Николаши? Все-таки хорошо, что в этой ужасной богадельне нет скрипучих половиц…

Паша наконец добралась до лестничной площадки третьего этажа и остановилась. Лампочка не горит, как и в прошлый раз. Это хорошо или плохо? Наверное, хорошо. Паша тронула ручку двери моментально взмокшей ладонью и осторожно потянула на себя. Все, как и три недели назад, от этого ощущения ей стало еще больше не по себе. Паша сделала было шаг в коридор, но замерла. Что это за звук?! Кажется, кто-то осторожно поднимался по лестнице. Ленский?! Неужели он все-таки потащился следом! А если это старик Марчелло?

Диверсантка, стараясь двигаться бесшумно, бросилась вперед и заметалась по коридору. Если сунуться в одну из палат, поднимется визг. Вот когда убогий холл оказался очень кстати, и Паша, нырнув в него, скорчилась за худосочным баобабом. Вообще-то за ним не могла бы спрятаться даже мышь, и Паша, кажется, перестала дышать.

Звук больше не повторился, но оказалось, что от этого может быть еще страшнее, потому что Паша тут же живо представила себе, как некто затаился и только ждет, когда она выберется из своего жалкого укрытия. А она не выберется, она будет сидеть тут всю ночь! Возможно, она и в самом деле проторчала на корточках целую вечность, потому что ноги стали затекать, и Паша заставила себя подняться.

Все-таки подлые окошечки в дверях сейчас вполне могли ей помочь. Она подойдет к одному из них и включит свет. Даже если в комнате не тетя, человек не догадается, что свет включила Паша, а не мадам. А если там тетя и дверь заперта, то Паша быстренько спустится за Ленским и… они сломают эту дверь, то есть замок. И Паша пожалела, что велела ему остаться внизу, вот теперь он очень даже пригодился бы здесь.

Хорошо, что дверь нужной палаты находилась почти напротив Пашиного укрытия. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, казалось, что в коридоре даже слишком светло, а из окна льется прямо-таки ослепляющий лунный свет. Возможно, кто-нибудь из здешних обитателей страдает лунатизмом или элементарной бессонницей… Паша отогнала непрошеную мысль и сделала один крошечный шажок, затем, пригнувшись, будто под обстрелом, нырнула к противоположной стене и замерла рядом с дверью. Господи, ей послышалось или в самом деле что-то шевельнулось у нее за спиной? Паша никак не могла решить это окончательно, потому что в ушах шумела кровь, и собственное сердце стучало на весь коридор. Она подождала минуту. Тихо, значит, ей показалось.

Паша приблизила лицо вплотную к черному окошечку. Раз, два, три! Она нажала на выключатель, готовая едва ли не к тому, что сейчас вспыхнет яркий свет и завоет сирена. Лампочка не без труда осветила знакомую комнату и фигуру, лежавшую на кровати. Человек завозился, тяжело приподнялся, и Паша тут же свет погасила. Она и лица еще толком не разглядела, но почти явно услышала: «Моя квартира, я тута живу». Только зря растревожила бедную старуху. Ну вот и все. А чего Паша ждала? Что тетя встретит ее на прежнем месте?

Но где тогда тетя Геля? А вдруг и в самом деле в «карцере»?! Нет, не может быть, она всего лишь слабая старушка. Тогда там, где прежде сидела эта несчастная наседка, напрасно защищающая свое гнездо? Паша от волнения никак не могла сообразить, где расположена та палата, разве что только этаж. Не густо. Теперь главным было не поддаваться чувству паники. Все получится. Потому что она все вспомнит. Обязательно.

Паша еще помедлила, но так и не решилась заглянуть в соседние палаты. Ведь в ту ночь они не все были заперты. Вдруг и сейчас самые любознательные полуночники решат проверить, кто же это беспокоит их в такой поздний час. И Паша стала красться к лестнице.

В эту минуту она думала только про тетю и совершенно позабыла о своем страхе. А он взял да и шагнул ей навстречу. Кричать тоже надо уметь, и Паша слишком поздно поняла, что совершенно не владеет этим искусством. Потому что из ее горла вырвался не крик и даже не визг, а некое сдавленное шипение, которое Ленский ни за что не смог бы расслышать. Его даже сама Паша услышала не сразу и поняла, что пропала. Она попробовала отшатнуться, но цепкая рука больно схватила ее за плечо и потянула на лестницу. А как же Ленский? Как же они оба?! И тетя…

– Ленс… Лен… – звуки ворочались у Паши в горле и никак не желали вырываться наружу. Да еще острый кулак больно пихнул ее в бок. Сейчас ее скрутят и поволокут в подвал, а Ленский ничего не услышит, и его тоже скрутят, и все.

– Не ори, полоумная! Вот психованная…

На лестнице что-то глухо бухнуло и вроде затопало, а Паша осела прямо на пол, потому что ноги отказались ее держать. Их ослепил свет фонарика, глас Зевса рявкнул откуда-то с неба:

– Прочь от нее руки! – какой прекрасный был у него голос! Только ужасно громкий. Пашу будто подкинуло, она вскочила и кинулась на фонарь, закрывая его ладонью. И теперь два голоса в унисон зашипели на опешившего Ленского:

– Ленский, молчи!

– Не ори, полоумный! Разоралися тута…

Они стояли в темноте, тяжело дыша и прислушиваясь. То есть прислушивались Паша и Шура, а Ленский, кажется, находился в ступоре, так и не поняв, что все это значит.

– Напугали, ироды! Больно долго собиралися! Тиха! Ты тута жди, – Шура бесцеремонно отодвинула Ленского в сторону, – а ты за мной иди.

В палату она заходить не стала, исчезла, будто сквозь пол провалилась.

– Наконец пришла, – сказала тетя безо всякого выражения. – А я уж думала, ты больше не появишься.

Только минуту назад Паша боялась тетиных возгласов, слез, а теперь испытала острое разочарование – вместо радости нагоняй. Но, пожалуй, так было даже лучше. По крайней мере, тетя была в порядке и совершенно владела собой.

– Собирайся, – тихо сказала Паша, стараясь, чтобы и ее голос звучал ровно и спокойно.

– А нечего мне собираться, я всегда готова. – Тетя тяжело поднялась и ухватилась за спинку кровати. И только тогда стало заметно, как она дрожит. Паша потянула с кровати одеяло, чтобы набросить на тетины плечи, но та оттолкнула ее руку:

– Нет, ничего не возьму отсюда. Ненавижу.

Уговаривать было бесполезно, и Паша на секунду растерялась, а потом потащила с себя халат Ленского. Конспираторы… Тетя позволила накинуть его на себя, и Паша заметила, что пестрый свитерок тоже был при деле.

– Тетя Геля, по лестнице босиком пойдете, а тапки потом обуете. – Тетя, не глядя, просто переступила на месте и пошла к двери. На полу огромной кляксой остались чернеть тапки-лыжи, Паша подхватила их и пошла следом. Шуры за дверью не оказалось, и они вдвоем двинулись к лестнице. Слава богу, Ленский догадался подняться на два пролета и теперь светил тете под ноги. И тут Паша услышала голоса.

– В чем дело, что за шум? Ты чего по ночам шляешься?

Паша замерла, узнав голос старого Марчелло, а Ленский тут же погасил фонарик. Стало темно, но не настолько, чтобы заведующий не смог их разглядеть.

Паша и Ленский стояли не шевелясь, а тетя, обеими руками держась за перила, продолжала спускаться к освещенной площадке. Казалось, что она ничего не слышала, но ее движения стали суетливей, и Паша испугалась, что старушка просто скатится вниз, как это однажды случилось с ней самой.

– Нада мне была, вот и хожу. Я на завтра отпроситься хотела. Мне нада.

– Ты что, другого времени не нашла, дура старая? Отпроситься ей. Совсем распустились, ходят как у себя дома. Чтобы духу твоего тут не было! Взяли моду шляться по ночам…

– Ушла уже, ушла. У миня порошок кончился, стиральный… и мыло… а Римма уехала…

– Нет, я не понял, ты что, напилась? Или обкурилась? Пошла вон, я сказал!

– Да ушла уже… – голос Шуры медленно приближался, и было ясно, что старик Марчелло идет за ней следом.

Ленский выразительно махнул Паше рукой и стал беззвучно подниматься навстречу голосам, но Паша вместо того, чтобы идти вниз, будто примерзла к лестнице. Конечно, Марчелло был Ленскому не противник, но мало ли что. Ей было страшно оставаться, но еще страшней бросить Ленского на произвол судьбы. А тут еще в памяти всплыла рожа дядьки-сторожа на воротах… Похоже, что Шура снова остановилась и что-то залопотала, но заведующий, кажется, окончательно потерял терпение. Они оба были уже почти у двери, и тут Шура вдруг громко сказала:

– Батюшки светы, никак тама горит што-то! Ну да, вроди дымом тянит…

И в подтверждение Шуриных слов где-то в противоположном от них конце коридора густой сочный бас громко и с удовольствием произнес:

– Эвакуация, товарищи! Эвакуация! Только без паники!

Заведующий, так и не появившись на лестнице, видимо, бросился на голос, а возникшая из коридора Шура двинулась на Пашу:

– Че встали-та! На выход скорее, пока Николаша старые газеты жгет… добралси-таки…

Николаша… газеты… Так, значит, левитановский голос и в самом деле принадлежал ему? Ничего себе, жертва пожара… Да Николаша явно наслаждался ситуацией.

Через пару минут они были на улице. Если Коляша и устроил маленький пожар, то с этой стороны его видно не было, по крайней мере пока. Ленский шагнул к тете и подхватил ее на руки, точно ребенка. Паша, сжимая в руках тетины тапки, затрусила следом и, лишь наступив в темноте на ветку, сообразила, что идет в одних носках. Ну что же, тапки все-таки пригодились.

Она в последний раз оглянулась назад – здание по-прежнему оставалось темным, хоть бы пара окон засветилась…

– А там и в самом деле пожар? Они не сгорят?

– Да пряма пожар тебе. Николаша в туалете две газеты старые поджег, да и то они сырые, один дым. И он не дурачок какой, понимает, – ответила Шура, а тетя тихо хмыкнула.

Чипс несколько раз чихнул, давая понять, что заждался и рад их появлению. Тетя Геля и Шура были устроены на заднем сиденье, и он не очень охотно к ним присоединился.

– Я ботинки оставила под лестницей, – сообщила Паша, не обращаясь к кому-либо конкретно. Она почувствовала себя в их команде слабым звеном, завалившим финал столь блестяще проведенной операции.

Неожиданно ей ответила Шура:

– Эта черные страшные-то? А я-то гадала, где Николаша их взял? Так они вроде мужские, и Николаша тута как тута, не растерялся…

– Так ты все-таки его сейчас видела? – уточнила тетя.

– Ну, ясное дело, видала. – Шура вдруг потеряла интерес к этой теме и замолчала.

– Извините, Паша, не укараулил я ваши ботинки. Я вам возмещу. – Ленский подал голос впервые, после того как они оказались в машине. Ох и неласковым был этот голос. Она не сразу сообразила, что именно он собрался ей возмещать? Потерю ботинок?! И, оказывается, теперь они снова были на «вы».

Паша столько раз рисовала в своем воображении сцену спасения тети, так страстно этого желала. А теперь не испытывала ничего, кроме тупой усталости.

– Тетя Геля? Вы как себя чувствуете?

– По ситуации, девочка, по ситуации, – голос тети звучал слабо, но Паша решила, что повода для волнения нет. – Этот пес не кусается?

Чипс пренебрежительно зевнул, отвечая на тетин вопрос, и, наверное, забился в угол, не подавая больше признаков жизни. Старушки повозились, устраиваясь, и тоже, кажется, задремали. По крайней мере, обе сидели совершенно тихо, и вообще можно было подумать, что все они едут с похорон. Главное, молчал Ленский. Он вообще больше не обменялся с Пашей ни взглядом, ни словом. Она просто перестала для него существовать.

Но на душе у Паши было тяжело вовсе не от этого. Просто она очень устала и перенервничала. А пока они доедут до дома, Паша придумает какую-нибудь фразу, такую ловкую, что он прекрасно поймет, что она не только благодарит его за помощь, но и просит прощения за дурацкие подозрения на его счет. И уж его дело, извинит он Пашу или нет. Пожалуй, она начнет так: «Знаете, Ленский, я очень вам благодарна, и я была не права, и…» Что должно последовать за этим «и», никак не придумывалось, от бесплодных мыслей начала болеть голова, и Паша, не придумав ничего лучше, просто в очередной раз уснула. Почему-то ее организм решил отоспаться за все бессонные ночи именно здесь и сейчас.

Кто-то потряс ее за плечо, по ногам пробежался холодный воздух… Паша не сразу сообразила, где находится. Джип стоял возле их дома. Приехали! Ленский уже вышел и курил неподалеку, тетя о чем-то тихо переговаривалась с Шурой на заднем сиденье, и все это напоминало прибытие ночного поезда на станцию: конечная остановка, пассажиров просят покинуть вагоны. А ей, оказывается, покидать не хотелось.

Было ясно, что вот здесь и сейчас все кончилось, окончательно и бесповоротно. Ленский больше не позвонит и не будет таскать букеты по вечерам, то есть не будет ни-че-го.

– Андрей Ильич предлагает ночевать у него. Ты, Паша, тоже можешь ехать с нами, он говорит, места достаточно. И не нужно кого-то беспокоить среди ночи… – Тетя говорила вполне светским тоном, значит, окончательно пришла в себя.

Она может ехать «с ними»! Да, машина стояла возле ее подъезда, но она могла бы не выходить и молча принять приглашение. Вот только хозяин гостеприимного дома курил поблизости с отсутствующим видом и молчал. А тетя, будто очнувшаяся от летаргического сна, говорила не умолкая:

– Андрей Ильич обещал мне помочь, у него есть отличный юрист! Все складывается просто чудесно, да, Паша? – Паша тупо слушала, не понимая, когда это любезный Андрей Ильич и ее тетя успели обо всем поговорить. Неужели она так крепко спала?

– Да, чудесно, – радостные нотки в ее голосе прозвучали до ужаса фальшиво, и Паше стало стыдно. Она даже теперь не могла вести себя по-человечески, когда у нее был, похоже, единственный шанс поблагодарить человека за все, что он для них сделал. Но тетя явно устала дожидаться Пашиного решения, и Ленский маячил рядом, поэтому она сказала, обращаясь ко всем сразу:

– Спасибо. Я лучше домой. Завтра позвоню…

– Да-да, Паша, номер у тебя есть? Позвони! – Тетя кричала уже ей вслед.

Как хорошо, что было очень поздно, в квартире стояла тишина – маман, если и вернулась, то уже спала, Паша выяснять не стала. Главное, никому не было дела до того, почему она заявилась в одних носках – тапки она оставила тете – и вообще имеет вид не вполне нормального человека. И никто не услышал, как Паша рыдает, запершись в ванной и открыв душ.

Несмотря на бурную ночь, Паша проснулась рано. Она открыла было глаза, но тут же крепко их зажмурила, потому что испугалась – а вдруг ей все приснилось. Они никуда не ездили, и не было ни темных коридоров пансионата, ни Николаши с его басом, и тетя Геля по-прежнему сидит на своей жалкой коечке и ждет. Приснившийся сон был слишком хорош, чтобы оказаться правдой.

«Нет, так нельзя», – сказала себе Паша и откинула одеяло, она просто проверит, и все. Паша вышла в прихожую, не сразу нашарила на стене выключатель, словно находилась в чужом доме, и посмотрела. У стены маленькой горкой лежали Манины туфли, придавленные парой красных сапожек – не глядя стянула, перешагнула и пошла, рядом – несколько пар обуви маман. В понедельник придет Татьяна, почистит, уберет лишние пары. Пашиных ботинок-вездеходов не было, и она облегченно вздохнула. Пожалуй, это станет лучшей новостью наступающего дня, пока. Интересно, а тетя уже проснулась? Как ей спалось на новом месте?

Паша вовсе не собиралась представлять квартиру Ленского и уж тем более его самого, только что вылезшего из постели. Как-то само собой подумалось – а интересно, у него по утрам такой же глянцевый вид?

То есть на самом деле Пашу интересовала только тетя, все-таки человек в ее возрасте столько пережил, и прошедшая ночь наверняка далась очень нелегко. А Ленский просто пришелся «к слову». Вот только как она будет с ним говорить по телефону, ведь ответит наверняка он сам. Вот и прекрасно, именно тогда она и извинится как следует. Пусть Ленский вычеркнул ее из числа своих знакомых, она все равно это сделает. Только бы голос не подвел.

А ведь это ее последнее утро здесь. Подумать только, Паша вспомнила об этом лишь сейчас, оказывается, это перестало быть для нее важным. И сердце не сжалось тоскливо, наоборот, какая-то пружинка внутри распрямилась и заставила Пашу действовать быстро и четко.

Она приняла душ, выпила кофе. Задумчиво посмотрела на свой бокал с именем «Паша». Ладно, его она тоже заберет с собой, хотя твердо решила взять только самое необходимое. Но что делать бокалу «Паше» в этом доме без своей хозяйки? Она сложила вещи в рюкзачок, принявший более или менее приличный вид после стирки. Оказалось очень кстати, что маман привыкла спать до обеда, а у Татьяны выходной.

Что-то подсказывало Паше, что сценарий изгнания из дома паршивой овцы вполне мог повториться. И бедной Татьяне пришлось бы сопеть у Паши над ухом? Между прочим, «самых необходимых вещей» оказалось совсем негусто, пара-тройка тряпок, и все.

Эти ее вытянутые свитерки и потертые штаны – одежда шестнадцатилетнего мальчика. А она не мальчик, она Прасковья. И мама ее обожала, пусть только три, нет, целых три месяца, и еще до рождения… Паша сложила в рюкзак путеводители, карты, буклеты, все то, что собирала. Немного же она нажила. На самое дно рюкзачка Паша сунула статью, которую нужно было давным-давно перевести для одного журнала, потрепанный словарь и свой рабочий блокнот. Ну вот и все, она была готова.

Впрочем, оставалось последнее дело, самое важное, и Паша присела за стол. Поискала листок бумаги, ручку и поразилась – как в гостиничном номере, где есть мебель, какие-то вещи, но нет непредусмотренных мелочей типа писчих принадлежностей. Она снова полезла в рюкзак, достала блокнот и, вырвав из него листок, начала писать.

«Маман… – Паша и задуматься не успела, как слово написалось будто само собой. Все равно как «сударыня» или «мадам», и Паша не стала ничего исправлять. Она так и написала: «Маман! Теперь я знаю правду. Тетю Ангелину я из пансионата забрала, и больше она туда не вернется. Никогда. Я сняла себе квартиру, так что обо мне не беспокойтесь…» Она еще подумала немного, но больше ничего не придумывалось, и потом, самое главное она написала. Все, что может заинтересовать маман. Паша подписалась: Прасковья Хлебникова. Она знала, что беспокоиться не будут, но эта мысль теперь почти не причинила боли, а Татьяне она обязательно позвонит.

Паша вынесла гитару и рюкзак в прихожую, достала из шкафа свои старые сапоги, обулась и только тогда направилась в гостиную. Дверь едва слышно скрипнула, впуская Пашу. Она секунду помедлила на пороге, потом подошла и положила на полированную поверхность стола белую заплатку записки и только тогда повернулась к портрету. Пускай в комнате было еще сумеречно, но лицо отца точно светилось, так что Паша видела каждую морщинку, каждую черточку. Она подошла к портрету совсем близко и встретила отцовский взгляд. «Прощай, папа, и прости», – беззвучно попросила Паша. На женщину, сидевшую в кресле, она даже не взглянула.

Ветер был холодным, но ей показалось, что он пахнет как-то по-особенному – волнующе и… немного тревожно. Это потому что весна, потому что свобода, и она вдохнула глубоко-глубоко.

Ну и куда можно пойти в такую рань, если у тебя нет конкретной цели? «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», – считал один очень симпатичный медвежонок. Может быть, но не в данном случае. Будить Лену в выходной? Жалко. Паша растерянно огляделась по сторонам – так куда же все-таки пойти? Может, в супермаркет? Рюкзак на плече запел, Паша шла и слушала навязчивую однообразную трель. Да что же это с ней такое! Мобильный названивает уже минуту, а она идет себе и идет, сама не ведая куда.

В окошечке высветился безымянный номер, но ей имя и не требовалось. Сердце засуетилось, заспешило куда-то – звонил мистер икс.

– Да, – прохрипела Паша в трубку, и сама не узнала собственного голоса.

– Алло, кто это? – властно вопросила трубка тетиным голосом. А Паша-то было подумала, то есть очень хорошо, что это всего лишь тетя.

– Это я, тетя Геля, я.

– Почему у тебя голос, как у загулявшего матроса?

Почему именно матроса, хотелось спросить Паше, но тогда разговор грозил затянуться, и она промолчала. А тетя уже требовательно спрашивала:

– Ты где?

– На улице, возле супермаркета.

Тетя хмыкнула и повторила в сторону – ясно кому – «у супермаркета». Ясно кто пророкотал что-то в ответ, но Паша не разобрала.

– Когда ты будешь свободна? – спросила тетя и как-то странно всхлипнула.

– Тетя, ты что, плачешь?!

– Что ты, конечно, нет. Это Чипс, он прямо рвется к трубке. Обожает подслушивать и все-все понимает, мне Андрюша сказал. Гениальная собака! Так когда ты освободишься?

Странный вопрос, если учесть, что Паша была свободна уже со вчерашнего дня. Свободна от постоянного места жительства, от работы, от семьи, какая бы она ни была. Даже от некоторых знакомых.

– Я еще не добралась до подруги, – сообщила Паша, надеясь, что тетя не станет выяснять, какое у нее там в это время дня может быть дело. Тетя не стала, она была занята – передавала услышанное дальше по инстанции. Пашу это начинало раздражать.

– Андрюша говорит, чтобы ты от нее сразу позвонила. – Тетя явно отвернулась, послушала и добавила: – Андрюша говорит, что он прямо сейчас может за тобой приехать и отвезти куда надо. Перестань, наконец, облизывать трубку!

– Что?! Я не…

– Да это я не тебе, а Чипсу. Андрюша говорит…

– У меня зарядка кончается, я позвоню от Лены, – быстро сказала Паша и отключилась.

Ничего себе, Андрюша у нас с языка не сходит, он уже дороже родной племянницы… Андрюша! Тетя произносила его имя каким-то вибрирующим голосом, похоже, она просто упивалась обществом этого самого Андрюши. А он даже не снизошел до личного разговора. Хотя и в самом деле, а о чем ему теперь с Пашей разговаривать?

Не распускай нюни, Хлебникова! – похоже, этот девиз становится главным в ее жизни – потом будешь посыпать голову пеплом, а сейчас давай, шевели ногами! И действительно, Паша пошла бодрее. Может быть, он будет общаться с ней хотя бы через посредников?

Лена слушала Пашу, прижимала к губам исколотые пальчики с короткими ногтями и абсолютно не походила на жрицу. В этот момент она походила на встрепанного вороненка, выпавшего из гнезда. При этом подруга смотрела на Пашу такими глазами, что та начала ощущать себя чуть ли не героиней триллера.

– Я бы умерла, я бы там скончалась от страха, – в который раз повторяла Лена. Паша согласно кивала, хотя отлично знала, что Ленка не только бы не «скончалась», а все сделала бы как надо и не подвела. От сознания этого ледяная заноза, чувствовавшая себя в Пашином сердце как дома, чуть-чуть подтаяла.

– И что теперь? – спросила Лена.

Теперь… Если бы Паша знала. То есть она знала, что будет с тетей – с ней все будет в порядке. Сама Паша все начнет с чистого листа. Ничего, она молодая, сильная, она справится. И больше никто не посмеет назвать ее приблудной кошкой, она будет гулять сама по себе. И потом, теперь у нее есть близкий человек, которого нужно опекать и поддерживать. Наверное, между ними уже установилась телепатическая связь, потому что тетя тут же отозвалась телефонной трелью.

– Прошка, ты где? Мы с Андрюшей уже готовы.

– Я тоже готова, – бодро ответила Паша, совершенно не представляя, к чему именно. Хотя, какая разница, теперь она была готова к чему угодно, и Паша продиктовала адрес.

– Так, наденешь вот это. – Лена уже натягивала ей на плечи что-то легкое и теплое. Куртку, и какую! У Паши в жизни не было ничего подобного.

– Не вздумай со мной спорить. С этой минуты я берусь за тебя вплотную! – грозно сказала Лена, хотя Паша даже при большом желании не смогла бы издать ни звука, у нее разгулялись нервы, и ей снова хотелось плакать. И вообще они простились так, будто Паша уходила на фронт, даже коротко обнялись.

В первый момент Паша тетю не узнала – отчего она думала о ней как о старушке? Моложавая и вполне стильная дама в бежевой куртке и болотного цвета брючках. И белые волосы как-то так уложены, словно она только что из парикмахерской. Ничего себе!

Тетя подставила для поцелуя сухую щечку, благоухающую каким-то терпким ароматом, и племянница послушно в нее клюнула. У Паши не было привычки целоваться при встрече, но ничего, пожалуй, она была готова такой привычкой обзавестись. Чипс дружески чихнул и завилял тем, что он сам принимал за хвост. Судя по всему, со вчерашнего вечера он решил считать Пашу своей хорошей знакомой. А вот его хозяин…

Хозяин был безукоризненно, до отвращения, вежлив. Но без улыбки. Может быть, забыл вставить челюсть. Возможно, когда Паша извинится перед ним по всей форме, он хотя бы немного оттает и ее персональный кусочек льда в груди тоже уменьшится. Но Паша позабыла обо всем, когда поняла, что они едут к тете Геле домой. То есть она входит в маленькую такую группу захвата.

– Мы с Андрюшей пришли к компромиссу. Сделаем, как хочу я, а потом, как просит он. Да, нужно уметь уступать. Мы где сейчас едем?

Тетя говорила, не умолкая, обо всем, что попадалось ей на глаза – намолчалась и теперь наверстывала упущенное. И потом, она ехала к себе домой, и это было для нее главным, а то, что в ее доме живет Машка, – второстепенным. Но только не для Паши.

Паша вдруг вспомнила сказку про зайца, жившего в лубяной избушке. А потом пришла лиса, выгнала зайца и окопалась на чужой жилплощади.

Паша покосилась на Ленского – интересно все-таки, о чем он сейчас думает? Ведь на самом-то деле, тетины дела его совершенно не касаются. А человека сначала обхамили, потом потащили неизвестно куда, да и теперешняя ситуация была хуже некуда. Это в сказке захватчицу-лису в конце концов из избушки выперли и зажили себе припеваючи. Но в жизни, если ты знаешь эту лису сто лет, если она тебе сестра? А для кого-то любимая женщина, даже если и в прошлом. А может, и не в прошлом… Паша стиснула зубы.

Дом оказался старой постройки, с высокими окнами и лепниной. Нужный подъезд она определила, не выходя из машины, – еще бы, если на его стене висела мемориальная доска. И здесь тоже. Голос маман отчетливо произнес в Пашиной голове: «Теперь можно спокойно умирать»… Именно это и хотелось сейчас сделать Паше – лечь и умереть. Пусть дальше разбираются без нее, потому что с нее хватит.

А Ленский уже вышел из джипа и теперь осторожно извлекал из него тетю Гелю. Сценка смахивала на визит вдовствующей королевы, выходящей из кареты. Вон, даже челядь спешила навстречу, то есть спешила Шура в вечно спущенных чулках и высокий худой дядька, заросший седой щетиной. Он торопливо подошел к тете и что-то забормотал. Паша разобрала только несколько слов: «Ангелина, такие дела… с прибытием…» Так это и есть Шурин брат… И что сделала тетя? А тетя привстала на цыпочки и потрепала мужика по небритой щеке, как мальчика, а он в ответ осклабился и стал размахивать руками, указывая то на дом, то на себя. При этом Шура суетилась рядом и, как автомат, повторяла: «Уже пошли, пошли уже…» И все действительно пошли к дому. На Пашу никто не обращал внимания, и она неохотно поплелась следом, прикидывая, а не подождать ли ей на улице. Но сверхвежливый Ленский придержал перед всей процессией массивную дверь и теперь ждал только Пашу. Она прошла мимо, глядя строго перед собой.

Вопреки Пашиным ожиданиям Шура с братом остались внизу, видимо, в резерве, а они втроем отправились на третий этаж. Ленский хотел было открыть перед тетей дверь выглядевшего несколько экзотически лифта, но она лишь покачала головой и теперь величественно поднималась по широкой лестнице пешком. Ангелина Воронцова возвращалась домой.

Наверное, они с Ленским все обговорили заранее, потому что в дверь позвонил он, а тетя встала чуть поодаль, и Паша с ней рядом. Ленский гипнотизировал взглядом дверной глазок, а Паша уже с надеждой стала думать, что у него ничего не получится, потому что дверь не открывалась. Она даже тихонько перевела дыхание, но Ленский громко произнес:

– Маш, я знаю, что ты здесь, открывай!

Загремел замок, и Ленский шагнул вперед.

– Доброе утро, – бодро сказал он, – а вот и мы. Ты нас впустишь?

Тетя не стала дожидаться ответа и выступила из-за его широкой спины, Паше не оставалось ничего другого, как тоже войти. За ними с громким лязгом захлопнулась дверь.

Машка стояла в просторной квадратной прихожей и теребила поясок прозрачного розового пеньюара. Спутанные волосы каскадом падали с круглых красивых плеч, стекали на низко открытую молочно-белую грудь: под пеньюаром Машка была абсолютно голой – Паша увидела это сразу, и Ленский, бесспорно, тоже. Сестра переводила взгляд с Ленского на тетю и обратно, точно наблюдала за теннисным матчем, Пашу она, похоже, просто не замечала. Розовая кроткая овечка, которую настигла стая волков.

– Вы знакомы? – светским тоном обратился Ленский к тете. – Мария Николаевна Хлебникова, – затем, пристально взглянув на Машку: – Ангелина Павловна Воронцова, слышала о такой?

Машка только беззвучно шевельнула в ответ розовыми, под цвет пеньюара, губами, как рыба в аквариуме.

– Как-то встречались, – коротко бросила тетя, а потом спросила: – Ну и как вам моя квартира, милочка?

Маня еще раз беззвучно открыла и закрыла рот и потупила очи. Паше захотелось броситься вон, чтобы ничего этого не видеть и не слышать, но железный лязг замка за спиной не оставил никаких надежд на бегство, и тогда она шагнула вперед и в сторону – лишь бы куда-нибудь спрятаться.

Паша толкнула высокую двустворчатую дверь и застыла на пороге. Мужчина, который стоял за ней, застыл тоже, и теперь они бессмысленно таращились друг на друга. Незнакомец пришел в себя первым, потому что как-то странно дернулся и… подмигнул. Вот тут Паша наконец узнала его и совершенно идиотски улыбнулась в ответ.

Марчелло был уже в штанах, но без рубашки и босой. Под остекленевшим Пашиным взглядом он натянул футболку, секунду помешкав, сунул в карман носки и очень даже галантно произнес:

– Пардон! – Затем аккуратно, бочком просочился мимо стоявшей столбом Паши в дверь, старясь ее не задеть. – Пардон, – повторил он еще раз, в прихожей, каким-то одним широким движением сгреб куртку, ботинки и открыл дверь. – Пардон, – произнес Марчелло в третий раз, теперь уже на лестничной площадке, и исчез. Зато на сцену выступила Шура, при этом громко хлопнув дверью.

Наверное, именно этот звук заставил всех очнуться, по крайней мере, Маня точно пришла в себя. Она колыхнула розовым воздушным рукавом и отработанным, до боли знакомым жестом поднесла руку к груди. Сейчас запоет, мелькнула у Паши бредовая мысль. И в самом деле, Маня набрала побольше воздуха и…

– Да кто вы такая? – высоким голосом спросила она.

– А вы разве не поняли, милочка? Я хозяйка этой квартиры.

– Какая еще хозяйка?! Что вы мне тут несете? Врывается сумасшедшая старуха и качает мне права! Ты где ее откопал?!

Паша слушала сестру, открыв рот. Неужели и в самом деле все это произносила Машка? Ее лицо покрылось пятнами и стало как две капли воды похожим на лицо маман. И Ленский, он смотрел на Машу с каким-то странным выражением и не пытался заставить ее замолчать.

– …я сейчас милицию вызову, я… – Маня все-таки запнулась, потому что перед ней, точно чертик из табакерки, возникла маленькая сгорбленная фигурка. Она не доходила Мане даже до подбородка, поэтому высоко воздела костлявую руку и поводила пальцем перед самым Машкиным носом. Сестра брезгливо отпрянула.

– Ты мне тута не ори! Тута Ангелина – хозяйка! Мы сами милицию позовем! Мы найдем на тебя управу! Тебя саму с мамашей твоей в милицию сдать нада! В чужую квартиру въехала!

– Брысь, кошка драная! – вдруг взвизгнула Маня и словно выстрелила из стартового пистолета, потому что все пришли в движение: Паша, услышав про кошку, рванулась к Мане, еще не зная, что она сейчас с ней сделает, зато Шура определилась сразу и, подпрыгнув, вцепилась в роскошную Машкину гриву. Ленский, до этой минуты державший под локоть тетю, шагнул и одним движением оттащил от визжащей Машки брыкающуюся Шуру.

– Тихо! – громовым голосом рявкнул он, и все в самом деле разом затихли. – Ангелина Павловна, мы договаривались… – обратился Ленский к тете, и она кивнула и ответила: – Да, да, ухожу, – и повернулась к двери. Видимо, Маня восприняла это как свою победу, потому что громко сдула растрепанную прядь с красного лица и ткнула вдруг пальцем в Пашу.

– Это твоя работа, ты все подстроила! Тихоня чертова! Мы всегда знали, что ты все захочешь захапать себе…

Ленский одним движением сгреб Машку в охапку и буквально засунул ее за ближайшую дверь, точно она была плюшевой игрушкой. Затем прижал створку рукой и повернулся к оставшейся публике:

– Вам пора, – напомнил он, и тетя Геля загремела замком.

– Ты что это, Геля! – завопила было Шура, но та лишь махнула на нее рукой и вышла на лестницу. Паша кинулась следом, и они стали спускаться под причитания Шуры.

Оказавшись внизу, тетя наконец заговорила и вполне твердым голосом:

– Иди вперед, я на минутку задержусь, – велела она. Паша с готовностью, почти бегом рванула на улицу. Ей не хватало воздуха.

Конечно, она не ждала ничего хорошего от этого визита, но все получилось еще хуже, чем можно было себе представить. То есть лиса вела себя по законам жанра. А тетя, пожалуй, держалась лучше всех, она тоже вышла и теперь спокойно ждала у подъезда.

Ленский появился вскоре, при этом у него было непроницаемое лицо. Тетя ни о чем его не спросила, но Паша заметила, как они обменялись взглядами. Конечно, они знали сценарий, а Паша нет. Ее никто не принимал во внимание.

– Здесь совсем рядом, – сказал Ленский и предложил тете руку, а Паше не оставалось ничего другого, как плестись следом за ними. Их маленькая компания пришла в очень симпатичную чайную, народу было пока немного, и они заняли столик у окна.

– Что прикажете, дамы? – спросил Ленский, обращаясь в основном к тете. Та не ответила, потому что смотрела по сторонам. Даже щеки порозовели, заметила Паша. Тетя Геля осторожно провела рукой по безукоризненной прическе.

– Я ужасно выгляжу, – сообщила она и не без кокетства посмотрела на Ленского. Между прочим, в своих темных брючках и нежно-кремовом свитере она смотрелась куда лучше Паши. Да, судя по всему, эта парочка посетила один из круглосуточных магазинов, вон даже шелковый шарфик прикупили… Сама Паша сейчас походила на пугало, потому что изумительная Ленкина куртка осталась висеть на вешалке.

– Вы выглядите отлично, а учитывая все обстоятельства… – Ленский даже головой покачал, подхалим, и придвинул тете меню. – Я очень советую вишневый чай. – Наконец он взглянул и на Пашу.

– Андрюшенька, знаете, я бы выпила коньячку, – залихватским тоном объявила тетя и как-то особенно повела плечами. – Здесь есть хороший коньяк, знаете, такой, с пятью звездочками?

Ленский посмотрел на нее с интересом и, улыбнувшись лишь уголками губ, поднялся и куда-то ушел. На переговоры насчет коньяка, догадалась Паша. Для этого понадобилось время – искали коньяк или пересчитывали звездочки, она не поняла. Ленский наконец вернулся, и следом милая девушка принесла какие-то сложные пирожные, чай, прозрачные кружочки лимона и два пузатеньких бокала с коньяком.

– Ну что же, Прошка, будем гулять, тебе тоже нужно выпить, – объявила тетя и осторожно взяла скрюченными пальцами бокал, потом поднесла его к лицу и понюхала. – Ни за что не расплескаю, – объявила она и сделала глоточек.

«А и в самом деле, – подумала Паша, – почему бы и не погулять?» Она не могла бы съесть сейчас и крошки, но коньяк… И Паша махнула содержимое бокала. То есть она не хотела одним глотком, она собиралась, как тетя, но так получилось, и она даже обожгла нёбо и горло. Хорошо, что ни тетя, ни Ленский на нее не смотрели.

И с этого глотка, одного-единственного, Пашу развезло. Захотелось спать или нет, танцевать медленный танец, а еще лучше – заплакать, и чтобы гладили по головке и приговаривали: «Ну, маленькая, ну, не плачь, успокойся, все будет хорошо». Только плакать она все-таки не будет.

Пожалуй, она сейчас могла бы сказать легким таким тоном: «Знаете, Ленский, я была не права. Простите меня, глупую». Нет, не так. Можно было бы улыбнуться ему медленной улыбкой и произнести: «Знаете, Андрей, вы должны попросить у меня прощения. За что? А помните, вы однажды сказали, что, если женщина не права, нужно перед ней извиниться? А я не права, совершенно не права».

Все это можно было сделать в присутствии тети, так даже будет лучше, потому что с глазу на глаз она может дрогнуть. Потому что она его стесняется, даже немного побаивается… Потому что она его ужас как любит.

Не дергайся, Хлебникова! Да, любишь. Это нормально, это значит, что ты взрослая женщина, а не какая-то там… кошка.

Она уже набрала побольше воздуха в легкие, она уже приготовилась, и тут Ленский как будто мимоходом взглянул на часы и поднялся.

– Прошу прощения, я вас покину, – сказал он, и тетя Геля кивнула. Паша так и не успела произнести вслух свою замечательную фразу. Ленский действительно их покинул.

Паше хотелось плакать, хотелось убежать из этой квартиры, на худой конец, ей хотелось забиться в самый темный уголок, где можно спрятаться, но какое там, на тетю коньяк подействовал совсем иначе. Она заметно раскраснелась и стала двигаться быстро, даже по лестнице почти бежала, позабыв про свои болячки. Теперь Паша топталась у входа, а тетя Геля сразу бросилась в левую дверь и стала что-то открывать и двигать. Паша отлично поняла причину ее торопливости – тетя Геля предполагала, что ее обокрали… Теперь племянница кусала губы от стыда и страха – что, если сейчас выяснится, что пропал тот самый секретер или его содержимое? Что тогда станет делать тетя Геля? Хорошо хоть, что они остались здесь вдвоем, недовольная Шура была отослана. Тут появилась тетя.

– Хватит торчать в прихожей! – бросила она на ходу и исчезла за другой дверью. Паша не поняла, довольна тетя уже увиденным или нет. Все равно все было ужасно. А что, если Машка согласно своим милым привычкам бросила на видном месте белье? Или ставила кофейные чашки прямо на старинную заслуженную мебель и испортила ее? Может быть, Паша еще сможет хоть что-нибудь исправить? Она решилась наконец сделать шаг и тихонько двинулась в одну из комнат. В этот момент, точно в подтверждение ее самых ужасных ожиданий, откуда-то из недр квартиры раздался тетин вопль, полный ужаса и возмущения.

Паша бросилась на крик и замерла на пороге – ей на минутку показалось, что сознание вдруг помутилось или она просто попала в другую реальность и открыла двери… ну хотя бы в один из залов Третьяковской галереи.

Стены огромной комнаты были увешаны картинами до самого потолка, и все пространство было наполнено цветом и, кажется, звуками… Пашин взгляд метался от одного полотна к другому и никак не мог остановиться, а в ушах стоял звон… У нее снова закружилась голова.

А тетя… Тетя стояла напротив одной из стен и потрясала кулачками. Впрочем, объяснений ее гнева не требовалось – большой прямоугольник в общем-то совершенно нейтральных обоев смотрелся сейчас между картинами просто неприлично, грубо, отвратительно.

– Я заявлю в милицию, я этого так не оставлю! – закричала тетя и, стуча каблуками, вышла из комнаты, Паша схватилась за виски. Она в отчаянии все таращилась на пустое место на стене, и ей было ясно, что это только начало неприятных тетиных открытий. Что же делать? Ничего себе, долгожданное возвращение домой…

– Прасковья! – крикнула тетя из другой комнаты, и Прасковья, стиснув зубы, пошла на зов.

Она ждала еще одной, похожей на предыдущую сцены, но ошиблась. Тетя Геля стояла возле красивого шкафчика, явно старинного, и что-то в нем нервно перебирала. Паша подошла и осторожно заглянула через ее плечо.

Тетя взяла какой-то документ и, отведя руку в сторону, внимательно на него смотрела, как будто видела в первый раз. По крайней мере, сейчас она не была возмущена. Паша взглянула на содержимое выдвинутого ящичка – еще бумаги, несколько плоских коробочек, так это и есть то самое бюро, про которое ей говорила тетя. Тайник, судя по ее поведению, был на месте, и у Паши немного отлегло от сердца.

– Все просто отвратительно, но до главного они, слава богу, не добрались. Я сразу хотела тебе показать, но… отвлеклась. – Тетя помолчала, стараясь взять себя в руки, и, в конце концов, ей это удалось. Она победно взмахнула серой книжечкой. – Вот, моя дорогая, твое свидетельство! Уже кое-что. Это тоже теперь твое. – И она неловко взяла одну из коробочек и протянула Паше: – Открой!

Кулон на золотой цепочке полыхнул разноцветным пламенем. Это было так красиво и неожиданно, Паша даже зажмурилась. Самое настоящее сокровище! Сокровище, которое хорошо спрятали от чужих рук. Паша торопливо захлопнула коробочку и торопливо протянула обратно хозяйке – чувство неловкости было таким же сильным, как и чувство восхищения. Тетя Геля поняла ее жест по-своему и, кивнув, задвинула ящичек на место.

– Да-да, у нас теперь будет время, – сказала она и огляделась. Затем снова вышла из комнаты, и Паша услышала, что тетя набирает чей-то номер. Неужели действительно звонит в милицию?

– Алло, Андрей?.. – Паша не стала слушать дальше, она плотно прикрыла тяжелую дверь и уселась на краешек кресла с витыми ножками. Когда-то это должно закончиться?

В общем-то, да, это и в самом деле закончилось, и не совсем так, как ожидала Паша.

– Ты что, и в самом деле собираешься жить где-то «в людях»?! При живой тетке? Нет, Прошка, хватит того, что уже с нами случилось. – Тетя была непреклонна, и Паша осталась в этом удивительном доме. Она не сошла с ума, как ей показалось вначале, – картины деда действительно звучали, они пели, каждая по-своему, но ни один голос не звучал диссонансом, вливался в общий почти осязаемый поток звуков.

Она решилась спросить об этом тетю.

– Ну, конечно, слышу, Прошка, – сказала та таким тоном, будто Паша спросила ее о шуме дождя за окном. – По поводу этого даже две монографии написано, я дам тебе, прочтешь.

Но может быть, самым поразительным открытием для Паши стало то обстоятельство, что скоро она почувствовала себя среди этих картин и старинных вещей абсолютно естественно, будто жила здесь всегда. Возле ее кровати на резном столике стояла большая почтенная лампа из нефрита, и Паша не могла отделаться от мысли, что уже видела и столик и лампу. Это было невозможно, и все-таки так. Аристократка явно имела богатую родословную, может быть, даже состояла в «обществе зеленой лампы», но приняла Пашу как свою. Может быть, потому, что ее касались руки Пашиной мамы?

С семейным архивом все обстояло куда хуже. Нет, он не пропал совсем, но кто-то его «отредактировал» – исчезли некоторые документы, касавшиеся деда, его переписка, фотографии, альбомы. Тетя консультировалась с юристом, которого ей рекомендовал Ленский, но Паша предчувствовала, что некоторые вещи пропали безвозвратно. Например, все фотографии сестер. Что это было? Зачем маман так поступила? Пусть даже не лично, но это было ее решение, Паша не сомневалась.

– Мерзавка, какая мерзавка… – сто раз повторила тетя, когда обнаружила пропажу. – Готовилась к вступлению в наследство, на всякий случай концы подчищала. Нас как будто и не было, а она была.

В том-то и дело, что Паша никак не могла отделаться от этого самого «как будто не было». Конечно, тетя Геля, порой вздорная, порой трогательная и смешная, точно была, а вот мама – нет. «У нас, с нами, мы…» – Паше все время казалось, что тетя говорит во множественном числе о себе. Паша «помнила» некоторые вещи, а маму нет, не помнила. И весь этот последний месяц для нее тоже был «как будто». Паша лишь по телефону поговорила с Татьяной, и с Ленкой виделась всего два раза – встречаться почаще пока не получалось, потому что тетя Геля и ее, нет, теперь их дела занимали все время и внимание.

С тетей произошли прямо волшебные изменения. Да, она была немолода, но от ветхой прозрачной старушки не осталось и следа. И вообще, из тети просто била энергия. Паша вспомнила вдруг про чепец и кофе в постель и улыбнулась – тетя просыпалась ни свет ни заря, и в постели ее можно было увидеть лишь перед сном.

Рано утром в дверь скреблась – чтобы не разбудить «малую» – Шура. Тетя Геля возражала против этого словца, но Шура упорно гнула свою линию. Паше было смешно, тем более что, в конце концов, «малая» вытеснила из Шуриного словаря полоумную и психованную.

Где-то в районе кухни громким шепотом начинались переговоры. Звукоизоляция в квартире была отличной, но Паша не закрывала на ночь дверь своей комнаты и становилась свидетельницей примерно одного и того же диалога.

– Геля, нада што в магазине? – Это, конечно, Шура.

– Успокойся, мне есть кого попросить.

– Малую? А я на што? Малая еще бестолковая, напутает.

– Шура, – тетя говорила уже вполголоса, – не смей так отзываться о моей племяннице.

– А я не отзываюся, я и говорю, хорошая девка, толька молодая очень. И спит она. Так, Геля, што тебе нада? Я щас иду в бакалею…

Паша натягивала на ухо одеяло и пыталась подремать еще чуть-чуть. Шура ревновала «свою» Гелю к Паше, и та ее прекрасно понимала и на Шуру совершенно не сердилась. Отличная Баба-Яга, своя в доску, и на самом деле Паша с ней уже почти подружилась.

А вот с кем она так и не наладила отношения, так это с Ленским. Они с тетей вели за спиной у Паши сепаратистские переговоры. И ведь, пожалуй, Шура была абсолютно права – Паша оказалась бестолковой, если не сказать больше. Она бездарно упустила время, и теперь та чудесная остроумная фраза, которую она придумала месяц назад, уже не годилась, она как-то… подпортилась, потеряла свежесть. А сама Паша потеряла Ленского, безвозвратно.

Заговорила о нем именно тетя, которая до сих пор как будто не помнила, что этот господин был когда-то и Пашиным знакомым.

– Я видела газетку, – объявила она, когда Паша завтракала. – Ну и что ты там наобводила? И зачем тебе эти собеседования или как их там называют? Можно подумать, что речь пойдет о должности министра, а не о месте секретарши… – Да, тетя не питала ни малейшего почтения к Пашиной специальности и не собиралась этого скрывать.

– Я уверена, девочка моя, что ты достойна большего. Андрюша тоже так считает, он говорит…

Паша чуть было не подавилась глотком кофе.

– Конечно, мы это обсуждали, – несколько воинственно продолжила тетя. – Я что, не имею права беспокоиться о судьбе своей единственной племянницы?

Лучше бы она обсуждала судьбу единственной племянницы с Шурой, честное слово, эпитеты «ненормальная» и «бестолковая» устраивали Пашу куда больше, чем снисходительное участие Ленского.

– Тетя Геля, спасибо за заботу, но я сама устроюсь.

– Прошка, я не собираюсь лезть в твою жизнь… Хорошо. Я понимаю, что не имею права лезть в твою жизнь, – тетя явно решила прибегнуть к запрещенным приемам, и Паша глубоко вздохнула, чтобы не закричать: «Да имеешь право, имеешь…» – но мне так хочется тебе помочь. Я никогда ни о ком не заботилась, жалкая умирающая старуха, и теперь, когда мне осталось немного… – ну вот, теперь тетин голос задребезжал и сорвался, и Паша сдалась.

– Ну и что там говорит Ленский? – преувеличенно бодрым тоном спросила она.

– Естественно, ему в туристической фирме нужны люди со знанием иностранных языков. У него для тебя имеется несколько вариантов… – Так и есть, тетушка моментально позабыла, что почти одной ногой стоит в могиле. Еще бы у Ленского не было для тетиной племянницы кучи вариантов – нервы-то у товарища, поди, не железные. – Одним словом, ты должна ему позвонить.

Бедный Ленский, мало того, что решился рискнуть ради незнакомого человека, так теперь еще готов был взять на работу ненужного сотрудника. Да, что и говорить, тетя умела вести себя с мужчинами. Паша этим умением не обладала и точно знала, что звонить не станет – нельзя испытывать терпение человека до бесконечности.

– И еще, Прошка. Ты только не подумай, что я вмешиваюсь. Не знаю, что между вами произошло, но глупо игнорировать такого мужчину. Пускай он в чем-то оказался не прав, нельзя так долго дуться.

О, господи, только не это!

– Я не игнорирую, – ровным голосом возразила Паша, – и не дуюсь. Если ты намекаешь на какие-то особенные отношения, то сильно ошибаешься, мы просто хорошие знакомые.

– Подумать только, сколько Андрей делает для «просто хороших знакомых», пожалуй, даже чересчур. Хотя должна признаться, что лично мне он стал почти как сын. Ну ладно, позвони ему, он ждет.

Тетя Геля, решив, что дело сделано, окончательно вышла из образа «умирающей старухи» и, взяв сигареты, отправилась на балкон – «обкуривать» отцовские картины она считала святотатством. А Паша закружила по комнате – с тетей, вернее, с последствиями ее бурной деятельности надо было что-то делать. И звонить все-таки нужно, иначе она будет выглядеть просто последней хамкой, хотя куда уж больше. Только на работу она к нему не пойдет.

Паша дотянула до вечера. Если она не позвонит сегодня, то вряд ли сделает это завтра. Значит, нужно звонить прямо сейчас, пока решимость не испарилась. И не надо готовить речь заранее, так будет только хуже, потому что Ленский сразу поймет, что она готовилась, может быть, даже репетировала вслух. Паша ушла к себе в комнату и набрала номер.

– Привет, это я, – сказала она якобы легким тоном, стараясь не тараторить и не дрожать голосом. Все-таки нужно было заранее решить, как с ним говорить – на «ты» или на «вы». Но она же не собирается у него работать, значит, говорим легко и чуть-чуть небрежно.

– Добрый вечер, – очень вежливо отозвался Ленский и… всхлипнул.

– Это Чипс, да? – преувеличенно обрадовалась Паша.

– Он самый. Пошел вон… прошу прощения, это я не вам.

Ужасно. Он сказал «вам», значит, они пребывают в ледниковом периоде. Он вежлив до отвращения, значит, он все еще сердится. И правильно делает.

– Я вот что подумала, – сказала Паша решительно, – он, в смысле Чипс, был ведь и моим тоже, хотя и очень недолго. Я очень люблю собак, мне всегда хотелось иметь свою собаку, и я по нему очень соскучилась… – господи, что она несет… – и может быть, ну раз мы знакомы, я могу с ним иногда гулять? Если вы не против, конечно.

Ленский молчал, возможно, он лишился дара речи от того бреда, который она несла. Теперь и ей не мешало бы отключиться, чтобы окончательно не умереть со стыда. Но Паша не успела, потому что он ответил, причем очень серьезно:

– Я не против, вопрос, согласен ли Чипс.

– А… а вы спросите.

– Мы с ним уже несколько дней не разговариваем, он наказан за плохое поведение. Так что сами спрашивайте, он у аппарата.

Все правильно, она тоже наказана, на пару с Чипсом. Нужно было положить трубку, но Паша не могла, потому что этот крошечный предмет сейчас казался ей спасательным кругом. Она или выплывет, или утонет. Окончательно.

– Привет, дружище, – с деланой бодростью произнесла она, стиснув трубку. В ответ – хлюпанье. – Ты, может быть, думаешь, что я тебя предала тогда, но это не так. То есть так, но не совсем. Поверь, на самом деле я тебя очень полюбила и не хотела терять. – В ответ тяжелый вздох.

– Просто тогда у меня были сложные обстоятельства… и мне не хватило смелости, но теперь все по-другому. А ты мне здорово помог, несмотря ни на что. Понимаешь, я не хочу потерять тебя снова, хочу, чтобы мы остались друзьями и… – Она вовремя остановилась и не сказала, что очень благодарна, но на работу к нему, Чипсу, не пойдет.

– Чипс весь в слезах, – сообщил Ленский, – он согласен. И когда вы готовы отправиться на прогулку?

– А когда можно? – у нее все-таки задрожал голос.

– Да хоть сейчас, то есть минут через сорок.

Паша собралась за десять минут. Брючки от Ленки, куртка от нее же. Черт, ну почему у нее не оказалось хотя бы завалящей туши для ресниц! Паша взглянула на себя в зеркало – щеки горят, глаза вылезают из орбит. Это она так собирается гулять с Чипсом? Ну да, а что такого?

– Прошка, что ты носишься? – спросила вернувшаяся с балконной «прогулки» тетя. – У тебя романтическое свидание?

– Да. Нет. То есть да, с Чипсом.

– А, ну передавай ему привет. Если там поблизости случайно окажется Андрюша, и ему передавай.

Сорок минут длились целую вечность, она едва выжила.

Чипс в качестве приветствия покрутил обрубком хвоста и затрусил впереди, будто они гуляли с Пашей каждый день. По телефону он был куда любезней.

– Тетя привет передавала.

– Спасибо. Значит, она не возражает, чтобы вы нас выгуливали.

– Нет, не возражает. Только это не важно. – Ленский недоуменно поднял бровь. – То есть хорошо, что не возражает, но ничего не решает, я бы все равно пошла. – Все-таки по телефону говорить было куда легче.

Ленский наклонился за какой-то палочкой и бросил перед собой. Чипс радостно бросился за ней и приволок хозяину, тот снова бросил. В следующий раз, когда Чипс вернулся с добычей в зубах, они наклонились к нему оба. Распрямляясь, Паша стукнулась виском, а Ленский подбородком.

– Один-один, – объявил Ленский и вдруг отвел Пашину руку от ушибленного виска и поцеловал его. Как будто делал это сто раз. У Паши чуть-чуть потемнело в глазах и, кажется, в голове. Главное, сделать наконец то, что давным-давно хотелось, и она встала на цыпочки и поцеловала Ленского в подбородок.

– Два-два, – прошептала она.

Ей оказалось мало этого совсем короткого поцелуя, и Ленскому, к счастью, тоже, потому что он перехватил ее губы своими и уже не отпустил.

Они не слышали, как Чипс возмущенно тявкнул, требуя продолжения игры. И тогда он плюнул на них и на, в общем-то, надоевшую палку и занялся другими насущными делами. А эти… ну пусть себе целуются.

Конечно, если бы Чипс знал, что они будут заниматься этим всю прогулку и весь вечер, и эта девчонка окажется у них дома, и они не будут обращать на него никакого внимания, а только целоваться, как ненормальные, и его, Чипса, хозяин не пустит в свою спальню, он, может быть, и стал бы возражать. Хотя и это вряд ли – они все равно ничего не слышали и не видели. Спасибо, хоть покормили, и то с опозданием, когда сами стали пить кофе в паузах между обниманиями. Тьфу! Чипс презрительно чихнул.

– Да, дорогой мой, я знаю, что он замечательный реставратор, но все равно ужасно нервничаю. – Тетя вовсю флиртовала с Ленским по телефону, и Паша ждала, пока голубки наворкуются. Потом, может быть, и у нее будет возможность поговорить с «Андрюшенькой». – Я очень волнуюсь, – повторила тетя и покосилась на старинный серебряный портсигар, подарок Ленского. Ну конечно, она умирала от желания курить, но разговора не прекращала. Паша терпеливо ждала своей очереди и, как выяснилось, совершенно напрасно.

– Да, мы ждем. – Тетя положила трубку на место и бодро потрусила на балкон предаваться пороку. Паша посмотрела ей вслед, потом на телефон и лишь пожала плечами. Ничего себе, про нее никто даже и не вспомнил, эти двое совсем обнаглели. Хотя, если говорить серьезно, на самом деле тетя нервничала не на шутку. Ладно, решила Паша, она позже все выспросит у тетиного любимчика.

– Детка, я хочу сделать тебе подарок к свадьбе. Только я не могу ждать и вручу его сегодня.

– Тетя Геля, спасибо огромное, но я уже просто утопаю в твоих подарках.

– И это совершенно нормально, я наверстываю упущенное. Только это будет мой главный подарок. – Тетя сложила ладони лодочкой и переплела пальцы. Она теперь запросто могла это проделывать, потому что Ленский привез какое-то чудодейственное лекарство, и тетя буквально воспряла. Суставы на руках были по-прежнему припухшими, но больше не причиняли ей острую боль.

Недавно Паша почувствовала в квартире специфический запах, кажется, пахло какой-то химией, причем, судя по всему, именно из тетиной комнаты. Она подошла к дверям и снова принюхалась: с чего это тетя Геля вдруг надумала «химичить»? Постучать и спросить, предложить свою помощь? Что-то Пашу остановило, и очень вовремя. Примерно через час тетя вышла из своей комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. У нее был вид… пожалуй, небрежно-независимый. Она о чем-то заговорила с Пашей, и тон тоже был такой легкий-легкий. Скоро Паша поняла – тетя пыталась тайком ото всех писать. Наверное, что-то получалось не так, как ей хотелось, и тетя упорно делала вид, что, собственно, «ничем таким» не занимается. Запах краски и растворителя витал в воздухе, но его никто не замечал, даже вездесущая Шура.

И вот теперь она длинным звонком позвонила в дверь и объявила с порога:

– Геля, пришли уже!

Никакой метлы в руках у Шуры, естественно, не было, но все равно Паше показалось, что их домашняя Яга разметает путь перед Ленским и двумя дядьками, шедшими следом. Дядьки осторожно несли завернутое нечто, очень напоминавшее картину. Завершал процессию Чипс. Паша вспомнила похожую, хотя и с другими участниками, сцену, и в груди у нее похолодело. Потому что она вдруг ясно поняла – это та самая картина. Зачем ее принесли сюда?! Конечно, ее написал великий дед, но…

Тетя Геля так и держала ладони сложенными и время от времени подносила их к губам, точно отогревала.

– Паша, деточка, иди пока к себе или ну хоть на кухню, что ли. Мы тебя позовем.

Паша не хотела подарка. Пусть картина висит на стене, если тетя так хочет, но делать из этого целый спектакль и поручать вторую главную роль ей, Паше… Первая роль, безусловно, принадлежала портрету. Паша в смятении топталась в дверях, пока Ленский не выпроводил ее, предварительно чмокнув в затылок. Паша пыталась задержать его и объяснить, но не смогла сказать ничего вразумительного, а все повторяла:

– Андрюша, я не хочу, Андрюша, ты не понимаешь…

Ленский и в самом деле ничего не понимал и понимать не хотел, он покачал головой, крепко Пашу поцеловал, бесцеремонно затолкал ее в комнату и ушел руководить процессом. Все. Господи, что же ей делать?

За стеной немного погремели и постучали, и Паша вспомнила свою первую встречу с портретом, и то чувство сладкой щемящей боли, которое испытала тогда. Пусть бы все это так и оставалось воспоминанием, но нет… За рабочими закрылась дверь, и в квартире стало тихо. Паша ощущала себя горе-артистом, которого вот-вот позовут на сцену, а он не знает ни одного слова из своей роли. И вообще она не умеет играть, она все провалит и огорчит тетю. А Ленский снова ничего не захотел слушать и, обняв ее за плечи, потянул за собой.

Да, на стене висел тот самый портрет. Но нельзя было смотреть только на лицо отца, не получалось, и Паша, коротко вздохнув, взглянула и на маман. Только в кресле сидела не она. Паша тихонько ахнула и смутилась – зачем это было делать? Отец и она, Паша… И в следующую секунду поняла – да нет же, отец и… мама. Эта хрупкая темноволосая женщина была ее мамой.

Тихо пела виолончель, и женщина тоже прислушивалась к этим звукам. Карие глаза смотрели устало и нежно, едва заметно улыбались по-детски пухлые губы. «Я тебя люблю», – беззвучно прошептали они. Паша шагнула ближе и остановилась, невольно повторив тетин жест – подняла к губам сложенные ладони и подышала на них, потом оглянулась. В комнате, кроме нее, никого не было, то есть они остались втроем – мама, отец и она, Паша. Сейчас родители были вместе, и так для Паши будет теперь всегда. И она не будет плакать, эта ледяная заноза, сидевшая в сердце, тает, тает… совсем растаяла и пролилась слезами.

Паша вздрогнула и взглянула вниз. Чипс, сидевший, оказывается, возле ее ног, чихнул и теперь серьезно смотрел на Пашу. Он был тронут, он был восхищен. Ну да, все правильно, вон их сколько у Паши, родных и любимых: родители, Ленский, тетя Геля. Теперь у нее есть всё, даже собака. Чипс снова чихнул, он был с ней совершенно согласен.

Content

Алпатова Ирина Набор фамильной жести