Елена Арсеньева

Год длиною в жизнь

Где-то, когда-то, давным-давно тому назад…

И. Тургенев

Весь мир – как огромный цветок.

Ты плачешь от счастья, без сил,

При мысли, что хоть на часок

И ты этот мир посетил.

А. Лодзинский

…И потому, что время длится бесконечно,

И потому, что этот мир велик,

И потому, что мы с тобой могли

Не повстречаться…

Благословляем мы богов

За то, что сердце в человеке

Не вечно будет трепетать,

За то, что все вольются реки

Когда-нибудь в морскую гладь…

Р. Броунинг

Пролог из 2007 года

Старая дама сидела в зеленом металлическом кресле около фонтана в Тюильри и щурилась на ослепительное небо. Среди череды сырых и ветреных дней, ознаменовавших начало года (даже в ночь на первое января шел настоящий, праздничный, новогодний проливной дождь), наконец-то выдался такой вот – тоже ветреный, но до того солнечный, что с самого раннего утра Тюильри был наполнен народом. Нет, многочисленные туристы, решившие встретить Новый год в красивейшем городе мира, еще не выползли из своих отелей – это парижане ловили краткий миг света и сияния. Опять же, день был выходной, поэтому около фонтана, карусели и коновязи толпились мамы и папы со своими отпрысками. От карусели до старой дамы долетали звуки незатейливых веселеньких мелодий, от фонтана – жадное кряканье уток, которые выпрашивали у зевак кусочек багета, а от коновязи доносился успокаивающий голос маленького рассудительного португальца, который водил по кругу выводок терпеливых пони и осликов. На их спинах восседали парижане в возрасте от двух до семи лет. Малышню привязывали к седлам веревками. Те, что постарше, сами вдевали ноги в стремена, сами держались, щеголяли удальством, снисходительно посматривая на родителей, и ужасно негодовали, если какая-нибудь aan или grand-иre пристраивались обочь кавалькады, беспокоясь за свое дитятко. Впрочем, ехидно подумала старая дама, почти каждый парижанин может нынче сказать о себе: «Je ’en foutise!», [1] – ну а выдается это за то, что они, мол, уважают достоинство подрастающего поколения. А потому большинство родителей терпеливо переминалось с ноги на ногу у коновязи, ожидая, когда дети и внуки вернутся с верховой прогулки.

Не смогла преодолеть своего беспокойства только одна высокая женщина. Она шла рядом с пони, на котором сидела амазонка лет двух. Женщина следила за малышкой, а старая дама следила за ней.

Конечно, не француженка. Сразу видно! Слишком красивая. Это ведь всем известно, как закон природы: если дама элегантно одета, значит, француженка. Если красива – значит, славянка. Да, есть что-то такое в лице, особенно – в безмятежном взгляде серых глаз. Европейцы так не смотрят, не умеют смотреть, вот разве что дети… но и те отучаются очень быстро: жизнь их отучает. Ну, c’est la vie! А славяне сохраняют такой взгляд до преклонного возраста – да, их загадочная душа… Поскольку старая дама сама имела славянские корни, она очень любила это выражение о загадочной славянской душе.

А вот, кстати, о возрасте. Интересно, сколько лет красивой славянке? Стройная, лицо почти без морщинок, хорошо одета… Да разве угадаешь возраст нынешних ухоженных дам? Ей может быть и тридцать пять, и сорок пять, и больше, современная косметика творит чудеса. Повезло нынешним красавицам!

– Ты не боишься? – раздался обеспокоенный голос той женщины, и старая дама даже вздрогнула: надо же, угадала! Она в самом деле славянка, вдобавок русская. Теперь дама поглядывала на эту особу с особенным любопытством.

Несмотря на то что фамилия дамы была Ле Буа и она родилась и всю жизнь прожила во Франции, она тоже была русская. Чистокровная русская! Ле Буа ее звали не по мужу, а по отчиму. Замуж мадам Ле Буа (вообще-то ее следовало бы называть мадемуазель, но, согласитесь, как-то не совсем ловко именоваться девицею в возрасте восьмидесяти двух лет, поэтому она никогда не поправляла тех, кто называл ее мадам) за всю свою жизнь так и не вышла, хотя любовников у нее было великое множество. Единственный раз она собиралась под венец, но не успела – жениха ее убили. И с тех пор ни разу не возникало у нее желания связать хоть с кем-то свою судьбу. А впрочем, нет, однажды все же мимолетно взбрела ей в голову такая блажь… Это было сорок два года тому назад. Но, конечно, тот порыв и в самом деле был сущей блажью. Во-первых, долго нельзя так любить, как любили они с тем мужчиной. Страсть в браке быстро проходит, и на смену ей является тоска. Выходить замуж по страсти следует только в шестнадцать-семнадцать лет. Когда она собиралась под венец впервые, ей как раз исполнилось шестнадцать, и она была страстно влюблена, что было вполне нормально, естественно. А вот в другой раз… Главное, тот человек был совершенно чужд ей, ну вообще чужой человек, из далекой и страшной, чужой, хоть и родной страны… Ох, какая кошмарная страна – Россия! Когда-то оттуда бежали отец и мать мадам Ле Буа, а потом, спустя почти полвека, бежала и она… с растерзанным сердцем, потеряв за один только год столько души своей, что, казалось, вовек не обрести утраченного, никогда более не обрести покоя. Но время, всемогущее время унесло горе, смыло его, как река. Время и в самом деле похоже на реку, на воду – все смывает. И лечит все, будто целебная вода. Хорошо это или плохо? Неизвестно. Шекспир отвечал однозначно: «Время – для немногих счастье, скорбь – для всех!»

Мадам Ле Буа пожала плечами. Она бы не стала утверждать столь категорично. Ей-то воспоминания о былых временах уже не приносят ни скорби, ни счастья, ни ужаса. Хотя… Нет, она лукавит перед собой. Разве вчера вечером, когда она шла мимо церкви Святого Юсташа в Ле Аль, она не испытала подлинного страха от внезапно нахлынувшего воспоминания?

Вчера вечером старая дама решила прогуляться по Монтергёй. Она любила эту шумную пешеходную улицу со множеством магазинов. Здесь сказочные кондитерские и булочные, а рыбные, мясные и цветочные лотки и фромажерии [2] держат не арабы, которых теперь сплошь и рядом видишь даже в центре, а настоящие французы. Еще их отцы и деды держали те же самые рыбные, мясные и цветочные лотки и фромажерии – здесь же, на Монтергёй, рядом с Центральным рынком, со знаменитым Чревом Парижа, воспетым Золя. Может быть, если бы мадам Ле Буа встретилась с этими самыми отцами и дедами, у них нашлось бы, о чем поговорить, о чем вспомнить, сидя за столиком одного из здешних многочисленных бистро, которые тоже помнят былое… Она ведь тут часто бывала в прежние времена! Неподалеку от Монтергёй, вон там, за углом, была конспиративная квартира 9-й группы парижского отделения FFL, Forces de la France Libre, войск Свободной Франции. Может быть, в нее входил и кто-то из старожилов Монтергёй…

Но, скорей всего, никого из тех стариков уже нет – как нет больше и Чрева Парижа. Теперь на его месте прелестный парк. Только она что-то задержалась тут, на этом свете. Одинокая старуха, переполненная воспоминаниями, будто ее китайская шкатулка – пуговичками. Боже мой, каких только пуговичек там нет! Даже с матушкиных платьев! Их начала собирать еще в Харбине grand-aan…

Нет, ну при чем здесь давно покойная grand-aan? При чем здесь пуговички? Мысли скачут, совершенно как блохи на уличной собаке, не угнаться за ними!

Кажется, сто лет прошло с тех пор, как она видела настоящую уличную собаку. Это хорошо, конечно, что больше нет бездомных псов, а все-таки почему-то хочется встретить на улице вдруг не одного из рафинированных золотистых ретриверов или страшненьких тигровых бульдогов, а веселую лохматую дворняжку с любопытной, словно бы улыбающейся мордой – как раньше, давным-давно…

Стоп. Мысли опять разлетелись. Монтергёй, она почему-то вспоминала про Монтергёй… Почему? Может быть, потому, что однажды видела здесь саму английскую королеву? Да-да, ее величество Елизавета тоже любила Монтергёй и как-то раз, во время очередного визита в Париж, решила прогуляться по этой чудной улице. Конечно, она была окружена толпой охраны и толпищей зевак, так что старая дама увидела не то чтобы королеву, вернее, совсем не королеву, а всего лишь краешек розовой вуали, красивым облачком осенявшей королевскую шляпку. А это, конечно, не считается.

Ах нет, сообразила вдруг мадам Ле Буа, она вспоминала Монтергёй вовсе не из-за королевы, а из-за того высокого парня, который внезапно появился из-за церкви Святого Юсташа. Он шел быстрой, решительной походкой, развернув плечи. На нем было крохотное кепи с маленьким козырьком, надвинутое на лоб, короткое приталенное пальто, распахнутое так, что были видны свитер и галифе, заправленные в высокие, до колен, сапоги с узкими голенищами. Мадам Ле Буа даже ахнула, когда его увидела, даже зажала испуганно рот ладонью. Совершенно так одевались в Париже во время оккупации те парни, которые пошли на службу к гитлеровцам. Это был их особый шик: куртка, перешитая из шинели, кепи, надвинутое на лоб, сапоги и галифе. Увидишь такого франта – и понимаешь: перед тобой прихвостень бошей. Среди них были не только французы, но и русские, такие же отпрыски эмигрантов, как и Рита Ле Буа, и они были почему-то особенно безжалостны к соотечественникам, которые работали в Сопротивлении…

Мода нынче вернулась – на такие же кепи, такие же галифе и сапоги? Или этот парень в самом деле выскользнул из дальнего уголка воспоминаний, глубоко запрятанных в душе старой дамы?

Она не любила вспоминать войну, как, впрочем, не любила вспоминать кое-что, случившееся уже во вполне мирные времена: в 1965 году. В том году она побывала в России… Она предпочитала проскальзывать в своем сознании мимо этих двух событий – совершенно как умело делать то же самое Время, о котором писал в «Зимней сказке» Шекспир:

Я – для немногих счастье, скорбь – для всех.

Для злых и добрых – страх и радость…

Я вечно то же, с древности далекой

До наших дней. Мое взирало око

На самое начало бытия;

И сделаю таким же прошлым я

То, что царит теперь. Оно увянет

И сказкою, как эта сказка, станет!

Перевернуть часы позвольте мне

И думайте, что были вы во сне.

Старая дама деликатно зевнула, прикрыв рот рукой, затянутой в коричневую замшевую перчатку, и устало прищурилась. Ее и в самом деле вдруг стало клонить в сон. Слишком уж ярко светило нынче солнце, вот в чем дело. Не по-зимнему, а по-весеннему! Сверкали мраморные статуи богов и героев, сверкала белая щебенка, которой усыпана земля в Тюильри, сверкала вода в фонтане, и даже перья отъевшихся на туристских багетах уток сверкали…

Сверкают перья уток? Absurde. У нее просто что-то с глазами. Вот что подумала мадам Ле Буа. В старости такое бывает. Видишь то, чего нет, вспоминаешь то, о чем не стоит вспоминать, вообще лезет в голову всякая ерунда. Например, сейчас она подумала, глядя вслед той русской женщине, которая все еще идет за кавалькадой маленьких всадников, что, если бы в 1965 году в России не умерла ее новорожденная дочь, она бы выглядела сейчас, наверное, совершенно так, как эта красивая дама. Ей было бы чуть за сорок. А кто эта маленькая девочка, которая сидит на пони? Ее внучка? Или поздняя дочь? Значит, такой же девочкой могла бы быть внучка или правнучка мадам Ле Буа, и ей не пришлось бы коротать жизнь в полном одиночестве.

on Dieu и Боже мой, это уже маразм. Во всех русских женщинах, которым под сорок, она невольно видит свою дочь, как будто та не умерла, едва успев родиться!

«Успокойся, – строго сказала она себе. – Не думай больше об этом. От таких мыслей ты начинаешь волноваться, а волноваться в твои годы вредно».

Время, о котором писал Шекспир, Старик Время, как называл его Метерлинк, – много ли они оставили ей времени?..

Старая дама поудобнее устроилась в металлическом кресле, вытянула ноги в изящных замшевых туфлях, увы, уже изрядно испачканных белой пылью. Определенно, у нее уже начался старческий маразм. О чем она только думала, надевая их в Тюильри? Все знают: в замшевой обуви сюда приходить нельзя, теперь туфли непоправимо испорчены. Эту пыль ничем не отчистишь до конца, все равно остаются белесые пятна. Придется покупать новые, искать вот такую же замшу, которая бы подходила по цвету к перчаткам… Ну не смешно ли: подбирать не перчатки к туфлям, а туфли к перчаткам?

А впрочем, слабо улыбнулась старая дама, в ее годы уже смешно заботиться о таких мелочах. На ее век как-нибудь хватит и этих туфелек. Пусть даже и с пятнышками!

«Я знаю, век мой уж измерен…» Она вздохнула. Или зевнула? «Я знаю, век мой уж измерен, но чтоб продлилась жизнь моя…» Как там дальше? Как же, как же?.. Неужели не вспомнить? Ах, вот, вспомнила! «Но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я!» Эти стихи из «Евгения Онегина» читал ей тот мальчик… ну да, он был совсем мальчишка, герой ее давнего-давнего романа…

Мадам Ле Буа повернула голову и посмотрела вслед той женщине. Нет, конечно, она ни при каких обстоятельствах не может быть ее дочерью, ведь тогда у нее были бы черные глаза, как у отца. А у нее, кажется, серые… у мадам Ле Буа тоже серые… Или все-таки может случиться, чтобы у черноглазого отца и сероглазой матери родилась сероглазая дочь?

Старая дама смежила веки. «Забудь!» – приказала она себе. А почему бы не вздремнуть под зимним, но совершенно весенним солнцем, под шум фонтана? Она поспит совсем чуть-чуть, а потом пойдет к себе, в свою квартиру близ площади Мадлен. Им, Ле Буа, испокон веков принадлежал весь этот дом. Налоги, конечно, высоки, во Франции просто грабительские налоги. Ну так что ж, она не бедствует, совсем нет, на ее век хватит, на ее век…

1965 год

– Они живут на Ашхабадской, угол улицы Невзоровых, в том доме, где 29-я поликлиника, – сказал завотделом. – Начало мероприятия в двенадцать часов. Сам решай, поедешь со всеми на кладбище или только на поминки заглянешь.

– Да, наверное, сначала на кладбище надо бы поехать, – пробормотал Георгий. – А то как-то неудобно получится: вдруг явился, как с печки упал, – и сразу за стол. Там небось только свои будут, коллеги его. Вообще все это неловко… Может, мне завтра или послезавтра прийти в больницу и поговорить там о нем? Ну какое интервью может быть на похоронах?

– Ладно тебе миндальничать, Аксаков, – недовольно двинул стулом завотделом. – Ты что, идешь на похороны какого-нибудь Ваньки Пупкина, сормовского слесаря? Не-ет, хоронят не последнее в городе лицо! Знаменитого хирурга, к которому едут лечиться со всех концов нашей необъятной родины!

– Ехали, – вздохнул Георгий.

– Что? – осекся завотделом. – А, ну да, конечно, ехали. Энск по праву может гордиться своим сыном. Юношей он по зову сердца уехал в составе комсомольского отряда покорять целинные земли, бросив медицинский институт. Во время степного пожара он получил ожоги, долго болел и вынужден был вернуться в Энск. Однако не пал духом: закончил институт, а вскоре стал ведущим хирургом ожогового центра областной больницы, уникальным специалистом по пересадке кожи. И это в тридцать с небольшим лет! Что и говорить, жизнь давала ему щедрые авансы… как жаль, что ему не суждено было ими воспользоваться!

Георгий чуть приподнял брови. Сколько ни приучали его штамповать газетные статьи из готовых словесных кирпичей, он никак не мог к этому привыкнуть. Привыкать, если честно, было неохота. Не успеешь оглянуться, как вообще разучишься не только писать, но и разговаривать по-людски. Вот завотделом уже разучился, бедолага. Хотя, сказать по правде, насчет авансов, которые давала жизнь, не так уж плохо получилось.

Завотделом между тем задумчиво моргал. Выражение и ему понравилось. Он даже сам не ожидал, что способен родить нечто столь свеженькое. «Надо бы записать», – подумал он, но тотчас мысленно махнул рукой.

– Дарю фразу тебе, Аксаков, – сказал с отеческой интонацией. – Вставишь в свой матерьяльчик. Пользуйся на здоровье!

– Спасибо, Иван Исаевич, – кивнул Георгий. – Фраза что надо!

– Вот именно…

Завотделом суетливо перекладывал гранки на столе. Ему стало ужасно жалко «авансов», но теперь уже деваться некуда. Как говорит младшая дочка – школьница, подарки не отдарки. И чего он расщедрился? Для него эта фраза – случайная удача, а Аксаков, мальчишка, такие печет, будто теща – блины на Масленицу. Талантлив, как бес, пишет, как птица поет! Вот и для него жизнь щедра, ох, щедра на авансы! Оно, конечно, цыплят по осени считают, а все же случается, что и под осень жизни, в сорок пять, считать уже нечего. И никаких цыплят ты уже не высидишь, как ни тужься, завотделом областной газеты Иван Исаевич Полозков…

– Ладно, Аксаков, поезжай, чего время тянешь? – сказал он уныло. – Если хочешь успеть к выносу, надо вовсю подметки рвать.

– А можно я возьму редакционный «газик»? – спросил Георгий.

– А вот от барства отвыкать надо, Аксаков, – укоризненно вскинул глаза завотделом. – Ты еще не генерал, как твой отчим. И не редактор газеты. И до завотделом тебе еще расти да расти. Это руководящему составу казенный транспорт положен, а ты молодой, хоть и подающий надежды, журналист-практикант, на «двойку» садись, которая идет по городскому кольцу. Или вообще – ножками, ножками…

– Нет, я уж лучше на трамвае. «Зайчики в трамвайчике…» – хмыкнул Георгий, выходя из кабинета, и немедленно стер улыбку с лица: все-таки он ехал на похороны. И хотя день был чудесный, уже совсем летний, в такой день только по сторонам глазеть, заглядываться на широкие, накрахмаленные юбки девчонок, которые как взгромоздились три года назад на шпильки, так и не собираются с них слезать, хотя мужчине и вообразить трудно, как можно ходить на таких жутких, ненадежных подпорках, но вот ходят же, и как ходят… Словом, день никак не располагал к печали или хотя бы к грустным размышлениям, однако Георгий все пытался собраться с мыслями.

Пока он собирался, трамвай ушел. Из-под носа ушел! Ждать следующего можно было до завтрашнего дня: «двойка» ходила хуже всех энских номеров, что было общеизвестно. Да и зачем ждать? Прав Полозков: ножками, ножками придется…

Георгий свернул со Свердловки на Октябрьскую, потом на Дзержинскую – и вскоре, пробежав дворами, оказался на улице Горького, почти напротив кинотеатра «Спутник». Глянул на афишу. Эх ты, черт, «Фантомас разбушевался» уже прошел, а так хотелось посмотреть… Первый «Фантомас» чепуха, конечно, но чепуха интересная. Вдобавок там играет эта невероятно хорошенькая блондинка, худенькая и элегантная, Милен Демонжо. Георгий уже видел ее в «Трех мушкетерах». Господи, вот это фильм! Георгий ходил на него тринадцать раз! На счастье, фильм вышел на экраны еще до начала практики, не то он и его бы пропустил. Классная киношка, очень красивая. Какие костюмы, какие дворцы! Но ведь это все история, а «Фантомас» – фильм современный. Хотя… ужасное вранье, конечно. Нет, не в том смысле, что сюжет фантастический – бывает фантастика и покруче, например, «Туманность Андромеды» Ефремова, – а в том смысле, что люди так жить не могут, как современные французы в фильме. В реальной жизни они не могут носить такую хорошую одежду, жить в таких квартирах, ездить на таких автомобилях… В газетах то и знай пишут про нечеловеческие условия труда в капиталистическом обществе. Ну и жизнь в бытовом смысле, наверное, там нечеловеческая. Так что фильм, конечно, – туфта. Пропагандистская буржуазная агитка.

Или нет? Э, про такое лучше не думать! Дай себе волю, и до чего только не додумаешься…

– Жаль, что «Фантомас» уже прошел. С этой работой дохнуть некогда, снова хорошую киношку пропустил, – проворчал Георгий, чувствуя себя невероятно счастливым именно оттого, что ему даже в кино сходить не хватает времени, а когда кончится практика и его возьмут в штат, наверное, времени на кино еще меньше останется.

Когда-нибудь, лет через тридцать или даже сорок, Георгий Аксаков напишет автобиографию. Мемуары! И первой фразой маститого автора будет: «Я родился для того, чтобы стать журналистом…»

Он перешел улицу. Рядом с кинотеатром был вход в парк Кулибина. Говорят, раньше здесь находилось кладбище. Теперь от него сохранились только две могилы: самого изобретателя-самоучки и бабушки Алеши Пешкова, вернее, великого советского писателя Максима Горького. Все остальное стало парком – довольно мрачным, сырым, темным и прохладным. Мама, баба Саша и покойная баба Люба (до недавнего времени у Георгия было две бабушки) парк почему-то терпеть не могли, баба Саша вообще сюда никогда не ходила, но объяснять ничего не объясняла. Это было как-то связано с ее прошлым, еще до рождения Георгия баба Саша «сидела». Тогда был культ личности, ныне осужденный. Осужденный-то осужденный, однако толком рассказывать про те времена никто не хотел. Сразу начинались какие-то оглядки, недомолвки, в глазах людей проскальзывал страх… Смешно! Как будто в наше время, в нашей стране могут кого-то преследовать за политические убеждения! Конечно, если ты не антисоветчик, ты можешь сказать все, что хочешь, ведь у нас самое справедливое и свободное государство на земле. Но, к сожалению, баба Саша думала иначе.

Георгий попал в парк Кулибина лет в пятнадцать, когда их класс повели на какую-то экскурсию и нужно было пройти через парк. Ну и что такого особенного в этом месте? Подумаешь, кладбище тут было. Всякие оживающие мертвецы или потревоженные духи покойников – просто предрассудки. Нет здесь никаких духов! Зато комаров всегда какое-то невероятное, болотно-тропическое количество, вот они донимают похлеще призраков. Впрочем, несмотря на тучи комаров, на лавочках сейчас все же сидели многочисленные парочки, как минимум по две на каждой лавке. А вон одинокая девчонка, мимоходом отметил Георгий. Кавалер опаздывает? Может, и не придет вовсе. Вполне может быть! Девчонка-то совсем не современная – с косой, и юбка не пышная, и блузка не капроновая, а просто ситцевая, белая в горошек, и туфли не на шпильках… Сейчас у таких скромненьких барышень с косичками уже нет никаких надежд найти хорошего кавалера – когда кругом столько стриженых, модных и бойких красоток. Другие времена настали!

Георгий промчался через парк с такой скоростью, что комары разлетались перед ним в некотором даже испуге и не осмеливались гнаться. Выскочил на Белинку и притормозил. О, на афише кинотеатра имени Белинского – зеленая лысая голова Фантомаса! Вот, значит, куда он перебрался с центральных экранов. Так, на двенадцать есть сеанс. Георгий машинально сунул руку в карман, нашаривая гривенник, но тут же вспомнил, куда идет. Нет, Фантомасу придется еще немного поскучать без него, и Милен Демонжо останется ждать встречи с Георгием, совсем как та девочка на лавочке – своего кавалера. Работа прежде всего!

Он чуть не опоздал. Гроб, обитый красной тканью, уже вынесли из коммуналки, где жил Вознесенский, и поставили на табуретах на лужайке, заросшей мелкой аптечной ромашкой и темно-зеленой муравой. Вокруг толпился народ. За спинами, среди вороха цветов едва можно было разглядеть сложенные на груди руки покойника – покрытые желтой, как бы глянцевой кожей, и такой же желтый глянцевый лоб. Лучший хирург ожогового центра с собственными ожогами сладить не мог – они были слишком обширны. Георгий встречался с Олегом Вознесенским один раз – на какой-то медицинской конференции, о которой писал по заданию редакции, – и надолго запомнил ужас, который испытал при виде этого высокого человека. Великолепные черные волосы не скрывали рубцов на голове, яркие черные глаза, которые когда-то, наверное, были красивыми, теперь казались пугающими в обрамлении полосок желто-розовых век без признаков ресниц. Страшное лицо! Но стоило Олегу заговорить, стоило перестать смотреть на хирурга, а начать слушать – впечатление сразу менялось. У него был потрясающий голос, внушающий безоглядное доверие. Такие голоса бывают у первоклассных актеров. Олег Вознесенский был комсоргом курса, и недаром, когда он ринулся на целину, десятка два студентов оставило институт и поехало вместе с ним. Зачаровал он их своим голосом, наверное! Эти бывшие студенты по-прежнему работали где-то в Казахстане, стали настоящими целинниками. Ничего об их судьбах Георгий не знал, а сейчас подумал, что неплохо было бы разузнать и упомянуть о них в статье. А может быть, кто-то тоже вернулся в Энск и сейчас стоит около гроба, провожая в последний путь товарища боевой комсомольской юности?

Георгий поморщился – штамп. Долой штампы! Внимательней к словам и даже к мыслям, будущий автор мемуаров, будущий маститый писатель!

Георгий скользил взглядом по лицам. Кто эти плачущие женщины в черном? Каждая из них по возрасту годилась бы Олегу Вознесенскому в матери. Однако, насколько было известно Георгию, тот воспитывался в детдоме, родни не имел, после целины так и не женился. Значит, у гроба собрались только друзья и коллеги? Ого, сколько народу! Наверное, и благодарные пациенты здесь есть. Стоп, а это кто? Очень высокий, седой, широкоплечий… Герой войны Федор Федорович Лавров! В нынешнем году, когда праздновали двадцатилетие Победы над фашистами, о нем много писали. Совершенно невероятная личность. В сорок первом попал в плен, был в концлагере, бежал оттуда, сражался в отряде французского Сопротивления. Участвовал в освобождении Парижа! Потом вернулся домой, в смысле, в Союз, но почему-то в родной город Энск явился только через десять лет и жил тихо-тихо, никто даже и не знал о его подвигах. И вот недавно все открылось, практически случайно: в комитет ветеранов пришло письмо из Франции – бывшие партизаны, участники движения Сопротивления, разыскивали товарища по оружию. Настоящее потрясение для Энска, а уж для областной больницы, где скромно работал Лавров в хирургическом отделении, – и подавно. Ох как налетела на него пресса! Кажется, не было в Энске, области да и в центральных изданиях журналиста, который не писал бы о подвигах Лаврова. Но, читая все матерьальчики о герое, Георгий заметил: рассказывая о себе, Лавров ни словом не обмолвился о тех десяти годах, которые прошли между войной и возращением в Энск. Где он был? Неужели тоже стал жертвой сталинских репрессий, как баба Саша? Почему же молчит об этом? Стыдится? Но ведь сейчас совсем другое время!

Лавров работал вместе с Олегом Вознесенским в областной больнице, то-то и пришел нынче на его похороны. А кто стоит с ним рядом? Какая красивая женщина!

«Стыд и позор, товарищ Аксаков! – сказал Георгий себе, усмехнувшись. – Ты где находишься? О чем думаешь? И в кого только ты такой уродился…»

Совершенно неведомо в кого. Может быть, в прадеда – Константина Анатольевича Русанова, который, судя по некоторым слухам, был гуляка еще тот… А может быть, в двоюродного деда – Александра Константиновича Русанова. Хотя нет, про деда никаких таких слухов скоромных не ходило. Наверное, от него Георгий унаследовал только страсть к журналистике, ведь Александр Русанов еще до революции сотрудничал в «Энском листке», который потом стал «Рабоче-крестьянским листком», затем «Энской коммуной», а теперь звался «Энским рабочим». Георгий не раз подумал о том, что когда он закончит университет и станет настоящим журналистом, то возьмет себе псевдоним и станет подписывать свои матерьяльчики фамилией Русанов. Вот такое замечательное наследство достанется ему от двоюродного деда! А что Георгий унаследовал от деда родного, Дмитрия Дмитриевича Аксакова, сгинувшего невесть где во время Гражданской, он не знал. Баба Саша, жена Дмитрия Аксакова, рассказывала, что и месяца рядом с мужем не прожила: их разлучила Первая мировая война, ну а потом как пошло, как пошло… От самой бабы Саши, а также от мамы Георгий легкомыслия набраться никак не мог: обе они женщины очень серьезные, даже строгие. Отчим тоже уродился однолюбом и молился на Ольгу Аксакову, мать Георгия, как на икону, всю жизнь (да и в любом случае наследственность отчима пасынку достаться никак не могла, нет таких биологических законов). Не исключено, что страсть к женскому полу передал сыну тот неведомый Георгий, с которым когда-то у матери случился в госпитале, в войну, роман. Потом тот Георгий ушел на фронт и погиб… Больше мама ничего не рассказывала. Может, он и не погиб вовсе, может, другую нашел? Но мама его не забыла, это Георгий знал. Она назвала сына в его честь (правда, баба Саша иногда путается и называет внука почему-то Игорем, но, с другой стороны, какая уж разница – Георгий или Игорь? Нравится ей – пусть как хочет, так и зовет!) и не позволила дяде Коле дать ему свою фамилию и отчество: отчим, мама и младшая сестра Верунька носят фамилию Монахины, а Георгий – Аксаков; сестра Верунька – Николаевна, а Георгий – Георгиевич. Ох и путаницу это создавало – то, что у него другая фамилия, не такая, как у отчима и матери! Впрочем, пока мама ездила за дядей Колей по гарнизонам, маленький Георгий жил с бабой Сашей и бабой Любой. Уже потом дядя Коля вышел в отставку, вернулся в Энск – и произошло, так сказать, воссоединение семейства. Георгий, конечно, по маме тосковал, но зато никто не мог крикнуть ему вслед презрительно: генеральский сыночек! Никогда он генеральским сыночком, забалованным и закормленным, не был, обе бабки его так жучили, так воспитывали, что не дай Бог! Весь спорт был его: баба Саша и баба Люба все надеялись, что он станет расти получше. Вот что точно он унаследовал от деда Александра Русанова, кроме страсти к журналистике, так это невысокий рост и хрупкое сложение. Глаза – чернющие! – у него, видимо, отцовы.

Кстати, как он на генеральского сынулю не похож, так и мама не похожа на генеральшу. Генеральши – они ведь все толстые, с перманентом, в кольцах на пальцах-сосисках и с глупыми, вылупленными глазами. А мама перманент презирает, это раз. Колец она не носит, потому что это мешает работе – мама хирургическая сестра высокой квалификации, и, разъезжая по стране за дядей Колей, она всегда работала в военных госпиталях. К тому же она стройная, как девушка, а глаза у нее хоть и грустные, но очень красивые: светло-карие, в длинных ресницах, и черты лица тонкие, изящные…

Вот удивительно, вдруг подумал Георгий: женщина, которая стояла сейчас рядом с Федором Лавровым, чем-то напомнила ему маму. Хотя она гораздо моложе мамы: той как раз недавно пятьдесят исполнилось, а этой… Сколько же ей может быть лет?

«Она старше меня, – оценивающе разглядывал незнакомку Георгий. – Тридцать? Тридцать пять? Ну никак не больше! Какое лицо, ну какое же у нее лицо милое! Вот именно: не просто красивое, но и милое. И глаза прекрасные: серые, ясные, переливчатые какие-то… А волосы вьются. Ух, какая роскошь, какие локоны русые! Как хорошо, что она их не убирает в прическу, а просто собрала в конский хвост. А как потрясающе она одета! Платье вроде бы самое обыкновенное. Ну да, облегающее, вырез треугольный, ну, рукавчик чуть ниже локтя, ну, платочек шелковый на шее, но вот смотрится… Просто картинка из модного журнала «Силуэт». Как это там такие рукава назывались? Три четверти, вот как! Наверняка все импортное. В наших магазинах такого не найдешь. Небось в Москве по блату куплено… Или на заказ сшито. А вообще-то на такой точеной фигурке любая тряпка смотрелась бы. А какие ножки, какие на них туфельки! В ушках клипсы… кажется, это так называется. Здорово… Потрясная чувиха!» – подумал Георгий, но тотчас сморщил нос: модное словечко к элегантной даме не шло. Вот именно: перед ним стояла никакая не чувиха, даже не просто женщина, а именно – дама. И неважно, что ни в облике ее, ни в фигуре не было ни капли солидности: эта дама явно знала себе цену! Она вся была такая – уверенная в себе и в своей красоте и необыкновенная, необыкновенная…

«Кто она Лаврову? – мучился размышлениями Георгий. – Жену его я знаю: тоже докторша, сухая, как селедка, ухо-горло-нос, лор, значит… И точно, натуральный лор: может, она человек хороший, но при взгляде на нее сама собой начинается ангина. А эта на врача не похожа. А на кого она похожа? Как странно – она похожа на журналистку. На журналистку какой-нибудь столичной газеты. Именно столичной, в наших-то такие тетки работают, что смех один их журналистками называть. Типичные буфетчицы. А которые на теток не похожи, те похожи на мужиков: стриженые, да курят, да винище хлещут… Нет, эта – другая. Эта – вообще другая! Вот бы познакомиться с ней… Хотя она на такого пацана, как я, и не посмотрит, наверное. Какая несправедливость: взрослые мужчины сплошь и рядом заглядываются на молоденьких девчонок, что считается как бы в порядке вещей, а такие женщины, как эта, нас, парней, которые младше их, и за людей не считают. К тому же она высокая. Кажется, немножко выше меня. И еще каблуки! Она ведь и так высокая, зачем ей каблуки?»

Георгий с досадой приподнялся на цыпочки. Вот ведь свинство: будь он выше на каких-то пять сантиметров, смотрел бы на мир совсем иначе! Главное, не так уж и досаждает Георгию Аксакову его рост в обычной-то жизни, все-таки метр шестьдесят девять – не слишком и мало, даже вполне прилично. Пусть его рост и называется средним, но писать хорошие матерьяльчики он никак не мешает, да и с девушками не мешает знакомиться, честное слово. Но вот встречаешь такую женщину – и ощущаешь себя недоростком, уродом, вообще неудачником… Что бы такое сделать Георгию, чтобы незнакомка взглянула на него не просто как на пустое место?

– Ну, вот и катафалк, – перебил его отчаянные мысли голос кругленького мужичка в черном костюме, распорядителя похорон. На лице его застыло прилично-скорбное и в то же время деловитое выражение. – Заносим гроб, ребята, давайте по-быстрому. Оркестр!

Грянула музыка. Георгий вздрогнул – раньше не заметил, что возле песочницы притулился небольшой оркестр: четверо мужиков, по виду – те, что играют в кинотеатре «Спутник» или в другом каком-нибудь перед началом сеанса, а то и вовсе в ресторане – лабухи, вот как их называют. Впрочем, на их физиономии тоже надето выражение приличной скорби. Да уж, не «надежды маленький оркестрик», как у любимого Окуджавы, а совсем наоборот – полная безнадега! А вот и «ребята» вышли из толпы, чтобы поднять гроб. На наемных не похожи: наверное, коллеги Вознесенского, врачи, на их лицах печаль не наигранная – искренняя. Оркестр надсаживался, «ребята» пристраивались, чтобы поднять гроб поудобнее.

«Ту-104» – самый лучший самолет, – мысленно подпевал Георгий в такт звукам похоронного марша. – «Ту-104» никогда не подведет! Самый он хороший, самый он красивый… «Ту-104» – отличный самолет…»

Ужасно, цинично, но что поделаешь: после нескольких, подряд случившихся, аварий «Ту-104» и гибели множества людей какой-то умник приклеил незамысловатый текст к известному отрывку из Второй, си-минор, сонаты Фредерика Шопена, ставшему известным во всем мире похоронным маршем… Георгий не сам такой умный – точное название произведения композитора Верунька ему сказала, сестрица сводная, которая окончила музыкальную школу (а заодно и художественную, талантливая такая девочка!). А он в ответ открыл сестре новое название старой мелодии Шопена: «Марш «Ту-104».

Музыка стихла, и в уши врезался женский крик:

– Сыночек! Где ты, сыночек мой?

Мгновенно оторопев, Георгий увидел, как одна из женщин в черном, которая только что стояла скорбно в сторонке, вдруг бросилась к гробу Олега Вознесенского. Мелькнула мысль: «Неужели его мать вдруг нашлась?» Мелькнула – и пропала, потому что и другие женщины, одетые в черное, кинулись вслед за первой к гробу, причитая на разные голоса:

– Ой, доченька моя, Машенька, родненькая, красавица моя!

– Сыночек мой, Витенька!

– Саня, Санечка, на кого ж ты меня покинул, ненаглядный!

– Вася, где ты, где ты, видишь ли меня, слышишь ли?

– Танюша, ох, Танюша, вернись! Ох, Господи, за что, за что? Прибери ты меня, что ж я-то живу, а она…

Георгий ошеломленно оглядывался. От криков звенело в ушах. Казалось, что одновременно с Олегом Вознесенским хоронят и других людей: какую-то Машу, и неведомую Таню, и Виктора, и Василия, и Александра… Но кто они? Почему их так страшно оплакивают? Женщины подбегали к гробу и бросали туда какие-то черно-белые бумажные прямоугольники. Один листок скользнул на землю, подлетел почти под ноги Георгию. Тот машинально поднял. Фотография! На снимке светловолосая девушка, очень хорошенькая, веселая. Кто она, эта девушка? Зачем было бросать ее портрет в гроб Олега Вознесенского? В гробу лежит мертвый, а у нее улыбка полна такой жизни, такого света! И вообще, зачем бросать другие фотографии?

Георгий недоумевающе вертел снимок в руках. Одна из женщин в черном подскочила к нему, вырвала портрет, снова подбежала к гробу, сунула фотографию туда.

«Сумасшедшие они, что ли?» – испуганно подумал Георгий.

– Ну да, они, наверное, помешались от горя, – раздался рядом мужской голос, и Георгий не сразу сообразил, что заговорил вслух, а ему ответил оказавшийся рядом Федор Федорович Лавров. – Вы, наверное, не знаете, что в том пожаре, который случился в вагончике, где жила бригада Олега Вознесенского, погибли все его товарищи, которые вместе с ним приехали из Энска, тоже бывшие студенты-медики, ему одному чудом удалось спастись и выжить. Но разве это жизнь была? Изуродованный, с надорванным сердцем… У него были страшные припадки, как он целых десять лет протянул – неизвестно. Мы вместе работали, я-то знал: он считал себя виноватым, хотя не был виноват, пожар случился по вине другого человека, парторга бригады. Но совесть у Олега такая была, что в конце концов свела его в могилу.

– Но как же, почему же… – оторопело пробормотал Георгий, оглядываясь на Лаврова.

– Понимаете, Олег винил себя в том, что сманил ребят из Энска. Как бы привел их на гибель, а сам жив остался, – пояснил Лавров, но Георгий мотнул головой:

– Да нет, я не о том! Ведь Вознесенский пострадал при степном пожаре…

– Именно так в газетах и пишут, – кивнул Лавров, глядя на Георгия сверху вниз (он был очень высокого роста).

– В газетах? – глупо переспросил Георгий. – Ну да, так и пишут. Только я никогда не читал про то, что там другие погибли…

– Погибли, – вздохнул Лавров, – и навеки остались в деревне Алаевка, которая теперь зовется колхозом имени Буденного, в Кустанайской степи. Там их братская могила, всех этих ребят, матерям которых не позволили забрать обгорелые тела детей и привезти домой. На похороны-то матерей отправили, но запретили хоть словом об этом обмолвиться. Только слухи по городу ходили, а толком никто ничего не знал. Олегу Вознесенскому тоже приказано было молчать. Вот теперь женщины своих детей словно бы вновь хоронят – вместе с Олегом, с комсоргом их.

– Что же там случилось?

– Ребята жили в вагончиках, спали на двухъярусных нарах. По бригадам: энские в одном вагончике, калининские – в другом, москвичи – в третьем… Жилья нормального для них не приготовили, а строить самим – времени не было: страда, торопились урожай собрать, потом распахать землю под озимые. Внезапно грянул мороз, в вагончиках поставили железные печки, но дрова не завезли. Да и откуда дрова в степи? Топили соломой, политой соляркой. Ночью парторг бригады проснулся от холода – печка погасла. Вышел за соляркой. Рядом с вагончиком стояли бочки горючего для машин, тракторов, комбайнов. В темноте, спросонья парторг перепутал бочки и набрал ведро бензина, а не солярки. Тут проснулся Олег. Сунул в печь соломы, зажег, зачерпнул консервной банкой из ведра, начал лить в верхнюю конфорку печи – и только тут понял, что это бензин. Но было уже поздно – пламя ударило в него столбом. Проснулись спящие люди, кто-то крикнул: «Горим!» С верхних нар спрыгнули спавшие там парни, один из них задел ведро с бензином. Вагончик мгновенно охватило огнем. Взрывом Олега выбросило через окно на улицу, парторг в горящей одежде вывалился вслед за ним. Больше не смог выбраться никто. Парторг умер от ожогов, Олег выжил, но…

Лавров умолк.

Георгий зажмурился. Лавров говорил быстро, рассказ его длился какую-то минуту, но Георгий измучился, будто его час пытали. Вот ужас! Поверить в такое невозможно!

Он открыл глаза и с надеждой уставился на Лаврова: вдруг тот подшутил? Хотя кем же надо быть, чтобы такими вещами шутить, да еще на похоронах…

В глазах Лаврова не было ни тени улыбки, только жалость. Почему? За что он жалел Георгия? И, что самое обидное, с таким же выражением смотрела на него та красивая дама, спутница Лаврова.

– Вам трудно поверить? – участливо проговорила она. – Вернее, не хочется? Да, конечно… Я понимаю.

У нее был очень приятный, мягкий голос. И странный какой-то… Почему он кажется странным? Ага, понятно, в нем слегка слышен иностранный акцент.

Она иностранка? Француженка? Ведь только француженка может выглядеть столь элегантно, как во всех романах написано. Стоп, ребята! А что делать иностранке на похоронах обыкновенного русского доктора? Может быть, это какие-то происки – такие разговоры? И то, что их заводит Лавров… Странно, подозрительно! Может быть, не зря его держали после возвращения из-за границы там, где держали? Понабрался на Западе всякого буржуазного идеологического барахла, вот и порочит одно из величайших завоеваний социализма – покорение целины…

Врет, наверное, про пожар. Да, конечно, вранье!

А красавица наверняка шпионка.

Георгий угрюмо отвернулся. Хватит тут стоять, болтать с ними и слушать невесть что! У него конкретное редакционное задание, описывать провокационные выходки врагов – не его дело.

И вдруг…

Они как из-под земли выскочили! Будто караулили!

А что, наверное, и впрямь караулили… Не под землей, конечно. Вон там, за серой стеной сараев, синеет «газик» милицейский. Там они и сидели, выжидая своего часа. Значит, догадывались: может случиться что-то этакое.

Тогда что? Получается, то, о чем кричат женщины, о чем говорил Лавров, – правда?! Но в это же нельзя поверить…

Какой скандал! На похоронах… Как же теперь быть? Про это тоже придется написать? Или сделать вид, будто ничего не произошло? Но ведь десять лет все и делали вид, будто ничего не произошло!

Георгий растерянно водил глазами по сторонам. Во дворе творилось что-то ужасное. Милиционеры отгоняли женщин от гроба, вытаскивали из него фотографии, рвали в клочки… Мать светловолосой девушки, увидев ее фотографию разорванной, закричала страшным голосом и кинулась на милиционера. Ей мигом выкрутили руки назад и потащили к «газику».

– Стойте! – в один голос закричали Георгий, Лавров и «шпионка». – Оставьте ее, не троньте! Как вы можете!

К ним мигом подлетел яростный, разгоряченный «битвой» лейтенант в съехавшей набок фуражке:

– А ну-ка, пройдите к машине! Предъявите документы! Немедленно!

– Так нам идти к машине или документы предъявлять? – спокойно спросил Лавров.

Георгий, как ни был перепуган (все-таки милиция, а он чуть ли не с молоком матери впитал и отвращение, и почтение к властям), невольно усмехнулся.

– Ишь, умные какие! Ничего, скоро эта усмешечка с вашей физиономии слетит, – пробормотал лейтенант, поправляя фуражку. – К машине! Ну!

– Вы не имеете права, – быстро сказала женщина. – Вы не имеете права нас задерживать. И мучить несчастных матерей – тоже!

– Да кто их мучает? Беспорядков устраивать не дадим! Нашлась тоже законница… – буркнул лейтенант, хватая ее за руку и таща к сараям, за которыми синел «газик».

– Мне больно, пустите! – вскрикнула она.

– Ничего, не помрешь! Я тебе такие права покажу, что…

Он не договорил. С Георгием вдруг что-то произошло. Стоило ему услышать вскрик женщины, увидеть ее лицо, искаженное болью, как его словно захлестнуло лютой, необоримой ненавистью. Он возненавидел этого «мильтона» – возненавидел так, как никого на свете. В его жизни просто не встречались люди, достойные ненависти. Ну, может быть, только к фашистам, виденным в кино, он испытывал такое же отчаянное, почти неодолимое отвращение и желание немедленно убить их, убить всех до единого, своими руками!

– Не смей ее трогать! – закричал он, кинулся на милиционера, оттолкнул его от незнакомки и сшиб наземь.

Вид поверженного, распростертого на земле, ошеломленного до полной неподвижности лейтенанта не отрезвил Георгия. Он ринулся вперед – бить, топтать мерзавца, который осмелился, который…

Кто-то схватил его сзади за локти, да так, что руки онемели. Георгий дернулся, но не смог ослабить мертвую хватку. Обернулся яростно, готовый увидеть какого-нибудь «стража порядка», и глазам не поверил, обнаружив, что держит его Лавров.

– С ума сошел? – прошипел Лавров. – Немедленно успокойся! Нельзя, слышишь! Хуже будет!

Георгий какое-то мгновение смотрел слепыми от ярости глазами, потом слова Лаврова все же достигли его рассудка. Опустил голову. Так… пошел, называется, выполнять задание редакции… Что ж теперь с ним будет?

А вот у лейтенанта, видимо, не имелось никаких сомнений относительно будущего Георгия Аксакова.

– Ну ты у меня попляшешь! – с ненавистью просвистел он, поднимаясь с земли, подбирая фуражку и с силой ударяя ею несколько раз о колено. То ли пыль выбивал, то ли выход своей ярости давал. Нахлобучил фуражку, занес кулак…

Лавров, который по-прежнему держал Георгия за локти, отпрянул вместе с ним и увел от удара.

– Да вы что, товарищ лейтенант? – с возмущением крикнул он. – Прекратите это!

– Ах, вы издеваетесь? – тонко взвыл лейтенант, который уже ничего не слышал и не видел, а понимал только, что жертва ушла из-под верного удара, и принялся лапать кобуру. Портупея, впрочем, перекосилась во время падения, и кобура съехала на самый лейтенантский зад.

Лапанье это выглядело нелепо и смешно, но тут уж было не до смеха: рано или поздно лейтенант должен был до кобуры дотянуться, и тогда…

Вдруг какой-то человек в простом сером костюме протолкался сквозь ошеломленную толпу, подскочил к лейтенанту и что-то быстро ему сказал. Тот, словно не слыша, отмахнулся, но человек схватил его за руку (он оказался неожиданно силен, у милиционера даже лицо исказилось – то ли от боли, то ли от удивления) и повернул к себе. Свободной рукой он выдернул из нагрудного кармана какое-то удостоверение – Георгий, конечно, не видел его толком, но что корочки были красные, разглядел.

– Ага, – хмыкнул почему-то Лавров и отпустил наконец Георгия.

Плечи у того болели, но сейчас ему было не до плеч.

Лейтенант сверкал бешено глазами, у него только что пена на губах не выступила, однако с места он больше не сдвинулся.

– Дайте команду отставить все и продолжать похороны, – негромко приказал – именно приказал, такой у него был тон! – человек в сером костюме. – Устроили тут… черт знает что! Уберите своих людей. Женщин этих… – Он покосился на спутницу Лаврова, неприязненно сморщил свое простоватое, неприметное лицо: – Отпустите всех. Слышали меня, товарищ лейтенант? Ваша миссия закончена. Вас поставили порядок охранять, вот вы его и… охранили.

Женщина с серыми глазами отчетливо усмехнулась, лейтенант снова начал косить налитым кровью оком, как бешеный бык, но сдержался и пошел уводить своих милиционеров, которые, впрочем, уже и сами угомонились: никого больше не хватали, рук никому не выкручивали – просто стояли около гроба, будто в странном почетном карауле. Наверное, со стороны могло показаться, будто хоронят не врача, а какого-нибудь милицейского начальника.

Фырча мотором, из-за угла дома показался катафалк похоронного бюро – старенький автобус «ГАЗ-30» с черной полосой по боку. Открыли заднюю дверцу, начали ставить в катафалк гроб. Оркестр, словно спохватившись, заиграл снова про «Ту-104», несколько, впрочем, спеша и фальшивя.

– Спасибо, – сдержанно произнес Лавров, обращаясь к мужчине в сером костюме. – Вот уж не думал, что смогу сказать спасибо представителю вашей службы, но в данном случае вы появились вовремя. Предвидели осложнения? Или просто следили?

Женщина снова усмехнулась.

У «спасителя» желваки по щекам прокатились, но голос звучал спокойно:

– Если вы собираетесь ехать на кладбище, лучше садитесь в автобус.

– А вы тоже поедете? – спросил Лавров с непроницаемым выражением лица.

– Еще не решил, – пожал плечами мужчина.

– Понятно… – Лавров и незнакомка быстро переглянулись, потом доктор сказал: – Я, к сожалению, поехать не смогу. Мне нужно вернуться в отделение, работы много. А вы, Рита?

У Георгия на миг перехватило дыхание. Рита, ее зовут Рита… Маргарита, значит? Ему не нравилось это помпезное имя. Она не Маргарита, она именно Рита. Но разве во Франции, или откуда она там приехала, существует такое имя? Там ведь все Жанны, или Мари, или Симоны, или, как их, Милен… Воспоминание о прежнем идеале красоты, Милен Демонжо, скользнуло мимо сознания, не задев. Да ну ее, худосочную блондинку с порочным взглядом, нет в ней ничего красивого. И ее имя больше Георгию не нравится. Рита, Рита…

– Я не могу ехать одна, – сказала тем временем Рита. – Может быть, вы…

Она с надеждой взглянула на Георгия, и тот вовсе перестал дышать.

Человек в сером костюме шагнул вперед. Его лицо приняло обеспокоенное выражение.

Лавров кашлянул. Рита быстро оглянулась на него, потом перевела взгляд на «спасителя» и кивнула, словно что-то поняв.

– Я вернусь в отель, Федор, – сказала она Лаврову.

«Отель! Это ж надо, а? Где ж она в Энске отель выискала? – потрясенно подумал Георгий. – А почему она так хорошо по-русски говорит? Переводчица, что ли?»

На лице «спасителя» после ответа Риты выразилось явное облегчение. Он повернулся к Георгию:

– А вы, товарищ Аксаков, на кладбище ехать намерены?

«Он меня знает? – изумился Георгий. – А впрочем, говорят, в Конторе Глубокого Бурения [3] всё про всех знают…»

Не составляло труда понять, кто он такой, этот неприметный тип. Красные корочки, влиятельность, всезнайство… Ну да, ведь за всеми иностранцами следят, понятное дело. Чтобы не начали тут пропагандировать и внедрять свой тлетворный образ жизни. Они ведь коварные, иностранцы: приезжают под видом туристов, а сами знай норовят выведать какую-нибудь государственную тайну. Только недавно в газетах писали, как в Энске ловили шпионов во время Великой Отечественной войны. Интервью давал генерал-майор Храмов, который в то время был подполковником и руководил операцией «Проводник» – по радиоигре с разведшколой гитлеровцев, засылавшей в Энск свою агентуру. Столько врагов разоблачили! Некоторые из них умудрились даже в военном госпитале окопаться под видом шоферов или раненых. Георгий пристал к маме с расспросами – она ведь в войну работала там санитаркой, – но мама сухо сказала, что ничего не знает, однако газету с интервью Храмова спрятала. Потом баба Саша искала ее, чтобы почитать, но газета исчезла.

– Игорек, – как обычно, путая имя, спросила баба Саша, – ты не видал «Энского рабочего»? А ты, Оля, не видела?

– Наверное, выбросил кто-то, – беспечно сказала мама, но Георгий знал, что она спрятала газету в шкафу, который стоял в их с отчимом спальне.

Он только вздохнул тогда. В прошлом их семьи было столько загадок… У бабы Саши и бабы Любы – свои, у мамы – свои, у отчима – свои. Но никто не собирался эти секреты открывать детям, Георгий и Верунька жили, ничего о прошлом не ведая. Может, оно и хорошо – не обременять детей ничем тяжелым и страшным, – но Георгию хотелось знать все. Ему вообще нравилось думать о бабках своих, о дедах, об их жизни, о жизни маминой… Ему становилось как-то спокойней от этих размышлений. Когда о прошлом ничего не знаешь, кажется, за твоей спиной веет ветер ледяной пустыни, а когда чувствуешь позади тылы, охраняемые предками, – жить теплее. Честное слово! Вообще уверенней себя чувствуешь, когда можешь мысленно оглянуться – и посмотреть в их сочувствующие, любящие глаза, как бы говорящие: «Мы с тобой! Ты не один!»

А впрочем, что-то он сейчас не о том задумался. «Спаситель» по-прежнему смотрит на него выжидающе, и Лавров уставился удивленно, и Рита… Она тоже на него смотрит, да как!

Что происходит, товарищи? Что произошло в то краткое мгновение, пока он отвлекся на свои размышления?

– Аксаков? – прищурился Лавров. – Ваша фамилия – Аксаков? Извините, вы… вы кем работаете?

Заминка в его вопросе была почти незаметна, однако Григорий все же заметил ее и понял: Лавров хотел сказать что-то другое. Интересно, отчего их с Ритой так заинтересовала его фамилия? Спросить бы, но, наверное, не стоит, пока их обоих так и стрижет глазами «бурильщик» в сером костюме. Ясно же, что Лавров ничего не скажет!

– Я заканчиваю журфак, – скромно сообщил Георгий. – Сейчас на практике в редакции «Энского рабочего».

– А, так вы здесь по заданию редакции? – сообразил Лавров.

– Да, мне поручено написать материал об Олеге Вознесенском, вернее, о том, как прошли похороны.

– Ну что ж, думаю, вы тут узнали кое-что интересное для себя, – сказал Лавров. – И если поедете на кладбище, еще многое узнаете. Надеюсь, вы сможете все это описать точно и ярко.

«Бурильщик» покосился на Георгия и тотчас отвел глаза, но взгляд его был весьма выразителен.

«Пиши, пиши, практикант! – читалось в нем. – Написать ты можешь все, что угодно, но напечатают ли твою писанину – большой вопрос!»

Георгий мысленно вздохнул. Мало того что Полозков бдит, над ним ведь есть еще редактор, а над редактором – учреждение под названием Главлит. Вот уж мимо кого ни птица не пролетит, ни рыба не проплывет, ни зверь не прорыскнет! Придиры там сидят – не дай Господь. В каждой строчке видят идеологический просчет. Не далее как вчера Георгий своими ушами слышал, как завотделом культуры и литературы объяснял местной поэтессе, почему ее стихотворение напечатано с купюрами:

– У вас там фраза была: «Все меньше в жизни дружбы, все больше пустоты». Помните?

– Конечно, помню! – обиженно простонала поэтесса. – Почему ее убрали?

– Цензор Главлита велел, – вздохнул завотделом. – Сказал, что нельзя такую строку оставлять, ведь могут подумать, что в нашей стране, в жизни наших людей «все меньше дружбы, все больше пустоты». Ну и все такое…

– Да кто же может подумать? Кого они все боятся, в вашем Главлите? – взывала отчаянно поэтесса. Но взывала напрасно: завотделом только плечами пожимал да руками разводил, а еще возводил очи гор?е, словно намекая: там, наверху, виднее…

Конечно, цензоры не пропустят и намека на целинную трагедию. Но это их дело. А дело Георгия – описать все, что он узнал сегодня. И что узнает на кладбище.

– Товарищи, кто еще едет? – громогласно спросил распорядитель похорон.

Георгий обнаружил, что двор почти опустел: гроб занесли в катафалк, знакомые Вознесенского, собиравшиеся проводить его до конца земного пути, сели в два автобуса, соседи, явившиеся только к выносу, возвращались в свои подъезды. Автобусы уже фырчали моторами, ужасно чадя. Рита сморщила нос, смешно замахала рукой перед лицом, разгоняя бензиновую гарь.

«Можно подумать, у них там, в заграницах, автобусы не чадят! – вдруг обиделся Георгий. – Да во всех газетах пишут о том, как вредные промышленные выбросы портят тамошнюю природу».

Распорядитель похорон забрался в автобус и махнул шоферу:

– Вроде все. Отправляемся!

– Погодите! – спохватился Георгий. – Я тоже еду!

Он кинулся к дверце, вскочил на подножку, обернулся: Лавров и Рита смотрели ему вслед. «Серый костюм» торопливо вышагивал к серой же «Волге», доселе стоявшей у крайнего подъезда.

«Я забыл проститься с Лавровым и с ней! – ужаснулся Георгий. – Что она обо мне, невеже, увальне энском, подумает? Вот деревня, скажет!»

И такая тоска его взяла, что он чуть не кинулся вон из автобуса, плюнув на задание редакции. Но тут дверцы сомкнулись прямо перед его носом, как будто для водителя успешная практика студента Георгия Аксакова имела значение куда большее, чем для самого вышеназванного студента. И автобус тронулся.

Георгий успел увидеть, как Рита, пожав плечами, повернулась к Лаврову, взяла его под руку и вместе с ним пошла со двора.

«Что она обо мне подумает? – мысленно повторил он со странным, злобным чувством, которого прежде не испытывал. – Да она завтра даже не вспомнит обо мне! Да она забудет обо мне уже через минуту! Самое большее – через пять минут!»

Георгий опустил глаза, чтобы не видеть никого. Он ненавидел сейчас Лаврова, которого Рита взяла под руку. Почему? Называлось это чувство ревностью, но Георгий очень удивился бы, если бы узнал, что он, оказывается, ревнует незнакомую женщину к почти незнакомому человеку. Нет, ну в самом деле, вот глупость, а?

1940 год

«Для Татьяны Ле Буа, 12, рю де ля Мадлен, Париж

Мадам, не удивляйтесь тому, что это письмо без подписи, и не считайте его пошлой анонимкой. Вы не знаете меня, мое имя ничего Вам не скажет, а в случае, если оно попадет в чужие руки, могут выйти неприятности и Вам, и мне. Поэтому я останусь для Вас неизвестным. И все же прошу дочитать письмо до конца и поверить каждому моему слову. Единственной рекомендацией мне может быть то, что Ваш адрес я получил от одного человека. Не знаю, кто Вы ему, он не успел мне объяснить, но, уж коли он хранил Ваш адрес, это кое о чем говорит… Имени я его не знаю, знаю только, что он русский. Я и сам русский, и то, что мы с ним встретились, принадлежит к числу тех неисповедимых случайностей, на которые столь щедра война. Ведь она, подобно урагану, сметает все на своем пути, и жалкие песчинки – судьбы человеческие – в ее вихре смешиваются, на мгновение касаются друг друга и вновь разлетаются. Так пересеклись на миг и наши судьбы.

Нетрудно догадаться, что русский во Франции – значит, эмигрант. Нас много здесь. Моя жена (она бежала из Петрограда зимой 18-го года по льду Финского залива), наши общие друзья (уходили из Крыма на последних кораблях, пережили все ужасы «Галлиполийского сидения»)… Многие русские эмигранты давно были мобилизованы в армию – меня и моего друга не взяли по состоянию здоровья. Мы уехали из Парижа 20 мая 1940 года, опасаясь, что немцы, как только возьмут Париж, сразу вывезут русских в концентрационный лагерь. Мы отправились с семьями в Шабри, где загодя сговорились снять дом на лето. Надеялись пересидеть самое суматошное время начала оккупации, а вышло, что угодили как кур в ощип.

Мы выехали в половине пятого утра на Орлеанское шоссе. Сперва все шло отлично, но потом жандармы [4] начали заставлять сворачивать на объездные дороги, хотя шоссе ранним утром казалось почти пустым. Но наконец мы поняли почему: перед нами по правой стороне дороги потянулась бесконечная вереница грязных машин, тяжелых повозок, грузовиков, набитых чумазыми от пыли, изможденными людьми. А еще шли пешком десятки, сотни людей, ехали коляски, повозки с инвалидами… Одно время мы ехали рядом с бельгийским грузовиком, который вез тридцать девочек лет десяти-двенадцати, в белых платьях и белых вуалях, с венчиками на голове. Оказалось, они из бельгийского города Монс. Немцы уж входили в город, а кюре успел всех детей прямо из церкви, где проходило первое причастие, увезти. Паника была страшная… Мы сперва громко удивлялись, показывали друг другу машины – эта из Голландии, а эта из Бельгии, но потом замолкли. Зрелище было неожиданное, пугающее. Ведь столько людей уже несколько дней (так близко от Парижа!) шли, брели, ехали, а мы ничего не знали.

Захотелось вернуться в Париж, но Шабри был уже ближе. Мы вошли в прекрасный, просторный дом на самом краю села, почувствовав несказанный покой. Кто знал, что Шабри станет местом последнего сражения, данного армией генерала Вейгана незадолго до перемирия в Монтуаре! Мы очутились рядом с последним оплотом французской армии на пути бошей.

Бесконечное количество беглецов прошло в те дни через Шабри. Много было солдат, пробиравшихся в одиночку или по двое-трое, – пыльных, усталых, голодных, с несчастными лицами. Они боялись всех, ведь их все бросили, начальство их либо удрало на машинах, либо оказалось уже в плену.

Как-то в сильную жару четверо чумазых рядовых сели в овражке перед нашим домом передохнуть. Жена моя вышла и спросила их, не хотят ли они пить. Затем вынесла им сперва воды, а потом и горячего кофе с белым хлебом. Из соседних домов выглядывали жители Шабри, потом к нам стали подходить, принесли еду. Постепенно образовалась целая толпа. Солдаты вслух, не стесняясь, кляли начальство, англичан, немцев – всех на свете! Какой-то старик, ветеран прошлой войны, начал их жестко упрекать, страсти разгорелись. Моя жена быстренько забрала кофейник и чашки, попрощалась со всеми и ушла в дом, а я остался.

– На войне всякое бывает, – сказал один из солдат, на вид лет пятидесяти. Он был довольно высокий, полуседой и сильно прихрамывал. Одежда на нем была полувоенная: обыкновенные, цивильные брюки и ботинки, но френч, сильно просторный для его худого тела, и форменное кепи. При нем имелась винтовка без штыка, а на шее висел «шмайссер». – То наступаешь, то отступаешь. Если вы, мсье, воевали, должны были это запомнить. И первое дело на войне – дисциплина. Если начальством солдату дан приказ отходить – что ему остается делать?

Ветеран успокоился, закивал согласно, стушевался.

Я, нахмурясь, слушал хромого. У него был странный выговор – некое дуновение акцента в нем чувствовалось.

– Вы русский, что ли? – догадался вдруг я.

Его глаза – большие, серо-зеленые глаза – так и вспыхнули:

– Да.

– Я тоже, – сказал я. – Вы откуда?

Я имел в виду – из какого он города, но его ответ был краток:

– Из России.

Ясно, он не хотел о себе говорить. Ну что ж, его дело. Да и правда, не время для светских любезностей!

– Ранены? – спросил я. – Может быть, ногу перевязать? Видно, что вам трудно идти.

– Ну, моя рана зажила почти двадцать пять лет назад, – усмехнулся он. – Это память о боях в Галиции. Я, как и тот мсье, уже воевал с бошами – с четырнадцатого года по семнадцатый.

– Возраст у вас непризывной. Мне сорок, а вы даже постарше… – неопределенно сказал я. – И рана у вас старая… Неужели вы в армии?

Он пожал плечами и стал объяснять:

– Я жил почти три года в Бургундии, в Муляне. Работал у одного винодела. Вдруг слухи о войне. К хозяину приезжает сосед, тоже винодел, ухмыляется. Ничего, говорит, мы с Германией торгуем испокон веков, войны проходят, а торговля остается. Коллекционные вина, дорогие лозы, уникальные наши земли – это мировое достояние, война Франции и Германии тут совершенно ни при чем. Так он сказал. Может, он и прав, но мне на их коллекционные вина плюнуть и растереть. Война есть война! Попросил я расчет и подался к Парижу. Там у меня семья. То есть бывшая семья. Я сам от них ушел… так нужно было. – Тут хромой замялся. – Вообще меня мертвым считают, наверное. Я не мешал им жить, а теперь беспокойство одолело. Ну и пошел я. По пути вот пристал к этому отряду. Кепи и оружие на обочине подобрал, френч подарил мне каптенармус, которому я починил велосипед…

– Пора двигать дальше, – задумчиво пробормотал один из солдат. – Только винтовки придется бросить, патронов все равно нет.

– Патронов нет, это правда, – кивнул хромой. – Но все же – как без оружия?

– Да ну, лишняя тяжесть! – сказал тот же солдат. – Тебе винтовка вместо палки сгодится, а нам зачем…

Хромой оценил неуклюжий юмор беглой улыбкой:

– Ладно, винтовку можно бросить, обойдусь без палки. А «шмайссер» жалко. Еще у меня в кармане револьвер. Он мне когда-то от погибшего товарища достался. Выручит и теперь в случае чего.

– Надо в обход дорог идти, тогда никакого случая не будет, – буркнул солдат, призывавший бросить винтовки, и остатки бравой французской армии побрели через просторный выгон к дороге.

– Как ваша фамилия? – крикнул я вслед по-русски.

Хромой обернулся, покачал головой, блеснул глазами – и больше не оглядывался. Я пошел в дом со странным ощущением, что мы еще увидимся с ним.

Так и случилось – буквально через несколько дней. Вернее, я его увидел, а он меня – нет…

То, что немецкая армия скоро появится и в Шабри, становилось все яснее, и числа 15–16 июня настроение стало совсем тревожным.

Наступило 18 июня. Париж был уже занят немцами, их войска безудержно стремились к югу и западу от столицы. В тот знаменательный день, часов около пяти, генерал де Голль произнес свой знаменитый призыв к сопротивлению, R?sistance, и продолжению войны вне территории Франции. Я не поверил собственным ушам: никому не известный генерал призывал из Лондона продолжать борьбу – Франция, мол, проиграла лишь одно сражение, а не войну. Он призывал всех офицеров, солдат, военных инженеров, летчиков и моряков присоединиться к нему и вступать в ряды войск Свободной Франции, France Libre. И уже через два часа будет открыта запись по такому-то адресу в Лондоне! Он закончил словами: «Vive la France!»

Мы себе места не находили после этой передачи. Едва уснули. А утром, около восьми часов, нас разбудила артиллерия – начался бой за переправу через реку Шэр. Снаряды падали все чаще. Им отвечали танки. Откуда они взялись там? Потом мы узнали, что вечером со стороны Шабри заняли позицию четыре небольших танка и около двадцати солдат – их командир, лейтенант, был человек решительный и спокойный, уверенный в том, что он обязан продолжать сражаться против немцев, сколько бы их на той стороне реки ни было.

Наступило затишье в перестрелке, наши семьи были вне себя от страха, и мы последовали примеру населения Шабри: переползли-перебежали в небольшой лесок. И вовремя: перестрелка снова началась.

Немцы выпустили по Шабри более двухсот снарядов. Четыре танка, защищавшие мост через Шэр, и их начальник отступили от Шабри к югу, по направлению к замку Валансэ. Снарядов больше не было, вот и решили отходить. Но кто-то должен был прикрывать отступление. Вызвался один солдат. Он дал своим время скрыться, а когда подошли немецкие броневики, открыл по ним огонь – и был убит.

Бой закончился, обстрел прекратился, все вернулись домой.

Старик-сосед, ветеран мировой войны, постучал ко мне среди ночи вне себя от возбуждения. Оказывается, он и его сыновья в темноте прокрались к месту гибели того солдата.

– Это был хромой! Ваш, русский! – твердил сосед. – Он стрелял из своего «шмайссера». Ни одного патрона не осталось. Он там лежит, весь изрешеченный. Боши своих убитых подобрали, а его бросили. Надо бы его похоронить, а?

Я немедля оделся и пошел с ними. У нас были потайные фонари, с какими крестьяне ходят ночью в погреба.

Нашли тело, постояли над ним. Да, это был он. Хромой. Значит, он не ушел с теми солдатами, которые бросили оружие. Значит, вернулся и сражался вместе с французами, сопротивлялся бошам до конца жизни. Слышал ли он призыв де Голля? Или поступил так, повинуясь велению души? Теперь уже никто не узнает.

Ни его «шмайссера», ни револьвера, о котором он говорил, рядом не было. Конечно, забрали боши… Но забрали у мертвого, а не у живого!

Я смотрел на него, направив свет фонаря. И вдруг увидел, что под изорванным пулями френчем что-то белеет. Оказалось, книга. Вернее, брошюрка. Тоненький сборничек стихов, изданный в Париже. Автор – поэт Георгий Адамович. Ну что ж, в наших кругах – имя известное. Я и сам прежде читал его стихи, очень их любил.

Я перелистал книжечку и нашел среди страниц листок. На нем было написано: «Меня зовут Дмитрий Аксаков. В случае моей смерти прошу сообщить в Париж, мадам Татьяне Ле Буа, по адресу: 12, рю де ля Мадлен».

Я взял книгу и записку себе и мысленно поклялся исполнить его просьбу. Мы зарыли тело и сделали отметку на том месте. Старик обещал смотреть за могилой.

Надо думать, он держит слово. Я тоже держу свое.

Много я видел героев, мадам, я ведь успел повоевать, хоть был тогда, в Гражданскую, совсем мальчишкой. Наверное, кое-что еще мне предстоит увидеть – ведь многие отозвались на призыв де Голля к R?sistance. Но среди этих героев – известных и неизвестных, настоящих и будущих – незабываемым останется для меня подвиг русского солдата Дмитрия Аксакова, который погиб за свободную Францию.

Возможно, мне следовало бы переслать Вам и книгу, в которой лежала записка. Но, во-первых, я не убежден, что письмо мое до Вас дойдет, а во-вторых, не знаю, имеет ли она для Вас какое-то значение. Для меня же она теперь священна. Как прощальный дар товарища по оружию, понимаете? Если когда-нибудь судьба нас с Вами сведет, я передам Вам ее. Ну а пока всего лишь переписываю для Вас то стихотворение, которое было заложено последней запиской Аксакова. Книга, повторяю, пулями продырявлена, но я эти стихи и без подсказки знаю – так же, как многие из нас, многие русские:

Когда мы в Россию вернемся… о Гамлет восточный, когда? —

Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,

Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,

Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем…

Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,

Как будто «Коль славен» играют в каком-то приморском саду,

Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле

Колышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.

Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен vи наг,

Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,

И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.

Когда мы в Россию вернемся… но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и трогаться в путь.

Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

Прощайте, мадам Ле Буа. Ваш безымянный друг».

1965 год

– Слушай, Гошка, как ты думаешь, они там в самом деле…

Лёша Колобов нерешительно умолк.

– Что – они? Что – в самом деле? – раздраженно спросил Георгий: он терпеть не мог, когда его называли Гошкой.

В Энске так звали всех Георгиев, Егоров и Игорей подряд, но он уже в детстве «собачью кличку» не выносил и в конце концов избрал очень простой способ довести это до сведения всех родственников и знакомых: перестал на «Гошу» и «Гошку», а также на «Гошеньку» отзываться. Правда, тут же он понял, что нагнал на себя новые хлопоты. Сосед снизу, Северьян Прокопьевич, начал звать его Геркой. Тоже кошмар, но ладно, как-то можно было пережить, а вот Гогу или Жору – нет и нет! Мысленно Георгий поругивал маму, которая выбрала для него такое неудобное имя. В честь родного отца, понятно, а все же… Да нет, имя-то как раз было красивое и, главное, довольно редкое, не затертое, как всякие там Саши или Лёши, но уменьшительной формы-то для него путной не подберешь, хоть голову сломай.

Немалое время прошло, прежде чем окружающие усвоили, что Аксаков отзывается только на имя Георгий, а всего остального просто не слышит. Пока это время проходило, его гораздо чаще звали по фамилии, против чего Георгий совершенно не возражал. Фамилия ему нравилась. «Гошкой» его теперь называли только недавние знакомые, не успевшие усвоить его принципиальной позиции по данному вопросу, или совсем уж тупые робята, вроде Колобова. Сущее «тенито», как называли мямлей в Энске. Слово скажет – и тотчас умолкнет, будто сам себя испугается: а то ли сказал? А не лучше ли было смолчать? Георгий Лёшку недолюбливал и только диву давался, как Колобов отважился записаться в группу «Комсомольского прожектора»: ведь активистам иной раз приходилось и с милицией схватываться, а для этого как-никак нервишки крепкие нужны. Пусть и не врукопашную, конечно, схватки происходили, а словесно, можно сказать, интеллектом сражались, но все же… А впрочем, Лёшка Колобов первый раз участвовал сегодня в рейде активистов, поэтому некоторую нерешительность и робость ему вполне можно было простить.

– Ты имеешь в виду, правда ли, что те девицы торгуют своим телом за деньги? – усмехнулся Валерка Крамаренко. – Ну да, а как еще? В том-то и есть смысл проституции. Или ты думаешь, они награждают своими прелестями отличников соцсоревнования – и всё задаром?

Георгий вскинул голову, прищурился, подставив лицо ветру. От души надеялся, что никто не заметил, как его бросило в жар. Есть некоторые слова, от которых его не то что корежит или коробит, а как-то… не по себе становится. Чего уж, казалось бы, стыдиться слова «проститутка»? Ленин вон, к примеру, так называл Троцкого в своих статьях – и ничего. А между тем щеки и уши загорелись. Ну да, к Троцкому это слово применимо только в политическом смысле, но когда употребляешь его не в политическом, а в бытовом, невольно сразу представляешь себе, чем «те девицы» конкретно занимаются. И становится очень даже не по себе. За деньги, главное! Противно. Но вот девчонки-малярки из рабочего общежития, к которым в прошлом году однажды привел Георгия Валерка Крамаренко, – они, если по-честному, были кто? Девчонки оказались симпатичные: маленькие ростиком, так что Георгий смотрел на них сверху вниз и чувствовал себя в полном смысле слова на высоте, разбитные и веселые: слово скажешь – они уже заливаются хохотом. Валера и Юрка Станкевич не забыли прихватить две бутылки портвейна: они в общежитии бывали не раз и отлично знали, что нравится девочкам. Георгий купил шоколадных конфет «Ласточка» и «Школьных» – повезло, как раз выбросили, он и в очереди-то почти не стоял, какие-то полчаса не считаются. Сначала Георгий ужасно стеснялся, все три девчонки казались ему на одно лицо, но после пары рюмок портвейна он уже начал немножко ориентироваться в суете, пахнущей одеколоном «Гвоздика», и даже определил, что ему больше всех нравится, пожалуй, Зая. И хорошо, потому что Маруська должна была достаться Валере, а Люся – Юрке Станкевичу, ребята заранее предупредили, чтобы Георгий на этих двух чувих и не думал заглядываться, а вот, мол, Зая – его.

– Вообще-то меня зовут Зоя, – пояснила девчонка между прочим. – Но уж больно суровое имя, меня в школе дразнили Зоей Космодемьянской. Да ну, больно надо!

Георгий считал, что Зоя – очень красивое имя, но ладно, пусть она будет Зая, если ей так хочется… А впрочем, он ни разу ее по имени и не назвал. Кажется, вообще слова ей не сказал. Как-то не до того было! Все случилось очень быстро. Вот они с Заей еще переглядывались через стол, а вот она уже сидит рядом и ее нога прижимается к его ноге, ее бедро – к его бедру, а вот она хохочет и повторяет: «Ну, ты и швыдкий, ну и ну!» Георгий крепко призадумался: «Что такое «швыдкий»?» Но это было неважно, главное, она его ни разу не назвала ни Гошей, ни Гогой, ни Жорой, а то, наверное, он обиделся бы и сплоховал. Но он не сплоховал, хотя и струхнул было, когда Зая вдруг откинулась на спину и потянула его на себя. Вдобавок оказалось, что его рука уже у нее за пазухой и при падении на Заю он руку чуть не вывихнул. «Когда я только успел?» – изумился Георгий, но тут же обо всем забыл, потому что Зая его заблудившуюся руку из-за пазухи вынула и положила себе на живот, на трикотажные трусики. Под ними что-то такое было… непонятное. Понять хотелось, но трусики мешали, Георгий их с Заи стащил, ну а дальше все было «как у людей», хотя удовольствия, если честно, вышло чуть. А слов-то, слов на эту тему сказано и написано…

– Да ладно, не тушуйся, в первый раз так всегда и бывает, – утешил его потом Валерка, когда они тащились домой на последнем трамвае. – Нам еще ничего, а девчонкам вообще худо попервости – им больно, и они орут знаешь как… И кровь идет…

– Да ты что? – почти с ужасом спросил Георгий. – Но Зая не орала, и крови вроде не было. А может, я не заметил?

– Ты что, решил, что девочку имел? – хохотнул Валера. – Да у Заи таких, как ты, было-перебыло! Она, конечно, не шлюха, но давалка еще та. У них в общежитии, такое ощущение, девочек совсем не осталось. Некоторые из деревни уже приезжают готовенькие, а некоторые сразу со здешними парнями начинают валандаться. Вообще девки в таких общежитиях чем хороши? Неприхотливые, цену себе не набивают. Бутылка, конфеты… Никаких кафе или ресторанов, вполне по карману нашему брату студенту. А то ведь со стипендии не слишком-то по ресторанам находишься!

Георгий прикинул расходы. Полкило «Школьных» и полкило «Ласточек» встали ему рубля в три. Стипендия – двадцать восемь. Да, с нее не шибко нашикуешь… Но это сугубо его карманные деньги, дома о них даже и разговора никогда не заходит: отчим считает, что у парня должны водиться свободные деньги. Ну что ж, дядя Коля получает хорошо, даже пенсия у него – ого-го, дай Бог каждому.

– Девчонки, знаешь, бывают двух видов: умные и дуры, – разглагольствовал между тем Валерка Крамаренко. – Умные выпьют, конфет поедят – и сразу в койку, потому что понимают: парень только за тем и пришел, а если начнешь его мурыжить, он уйдет и завтра «Три семерки» и «Ласточку» отнесет другой. Дуры начинают форс гнуть: мол, только после свадьбы! Или все же согласятся, но после ноют: когда ты на мне женишься, меня мамка убьет… ну и все такое. Главное, знают прекрасно, ну какая может быть женитьба! Прямо-таки парни с радиофака или журфака ходят к маляркам-штукатурщицам, чтобы невесту там себе найти! Ну просто кино «Цирк зажигает огни»! Но все равно болтают всякую чушь. Потому что дуры!

Дуры они или не дуры, а Георгию вдруг стало жалко малярок. До того жалко, что никакой охоты видеть Заю или какую другую девчонку и снова заниматься этим делом у него не возникало. Ведь если какая-нибудь из них перед ним расплачется и пожалуется, что ее мамка убьет, он, очень может быть, и разжалобится до того, что… Ну, до свадьбы, наверное, дело не дойдет, потому что отчим и мама не позволят, а баба Саша вообще умрет от ужаса, но пообещать с жалости Георгий может что угодно. Да и сделать тоже. За ним такое еще в детстве водилось.

– И в кого ты такой мягкий, совершенно без скорлупы? – как-то раз спросила баба Саша, когда он в очередной, несчитаный раз отдал все деньги, которые у него были, дяде Мишке (его никто иначе не называл), инвалиду одноногому. Дядя Мишка был достопримечательностью Мытного рынка. Он то и дело обращался ко всем проходящим мимо молодым людям с прочувствованным воплем:

– Да неужто ты меня не узнал(а), сынок (дочка)? Я ж тебе на свет появиться помог!

Люди несведущие при таких его словах столбенели и в ужасе начинали вглядываться в опухшее, красное, заросшее густой седой щетиной лицо дяди Мишки, отыскивая в ней черты фамильного сходства. Однако на самом деле дядя Мишка намекал вовсе не на свое отцовство, а на бывшую свою профессию, – когда он был акушером в первом роддоме Энска, в том, что на углу улиц Фигнер и Воровского. Служил там и задолго до войны, и в войну (на фронт его не брали из-за хромоты). И вот надо же такому случиться: уже в сорок четвертом дядя Мишка страшно поругался с каким-то залетным воякой в высоких чинах, у которого в роддоме рожала любушка. Почему случилась ссора, никому не было ведомо, однако акушер умудрился так оскорбить вояку, что тот распорядился отправить-таки его на фронт. Пусть не в действующую армию, но в санитарный поезд.

– Он же хромой! – заартачился даже военком, которому пришлось исполнять начальственную команду.

– Ничего! – мстительно заявило начальство. – Небось там ему ноги подравняют!

Высокий чин будто в воду глядел. В темную воду… Даже не доехав до фронта, дядя Мишка угодил под бомбежку, и осколками ему оторвало ногу – да не хромую, а здоровую. Он вернулся в Энск, но уже не мог работать, передвигался только на костылях. А вскоре окончательно спился и теперь зарабатывал даже не на жизнь, а лишь на чекушки, либо напоминая о своих родовспомогательных заслугах – выходило, что он «на свет появиться помог» чуть ли не каждому второму жителю Энска! – либо распевая «единственную и любимую песню публики». Она была любимой и единственной просто потому, что другой песни дядя Мишка не знал. По какой-то странной иронии судьбы даже песня была связана с деторождением:

Это было под городом Римом,

Молодой кардинал там служил,

Днем исправно махал он кадилом,

Ночью кровь христианскую пил.

Теплый дождик повеял над Римом,

Кардинал собрался по грибы,

Раз приходит он к римскому папе:

– Папа, папа, меня отпусти…

И сказал кардиналу тот папа:

– Не ходи в Колизей ты гулять,

Я ведь твой незаконный папаша,

Пожалей свою римскую мать!

Кардинал не послушался папу

И пошел в Колизей по грибы,

Там он встретил монашку младую,

И забилося сердце в груди.

Кардинал был хорош сам собою,

И монашку сгубил кардинал…

Но недолго он с ей наслаждался,

В ей под утро сестру он узнал.

Тут порвал кардинал свою рясу,

Он кадило об стенку разбил.

Рано утром ушел с Ватикану

И фашистов на фронте он бил.

Тут приходил черед последних, самых замечательных куплетов, и слабенький голосок дяди Мишки наливался изрядной, хоть и дребезжащей силой:

Дорогие товарищи-братья!

Я и сам был в жестоком бою,

Но фашистская грозная пуля

Оторвала способность мою.

Дорогие товарищи-братья!

Я и сам был в жесто-о-оком бою…

Вас пятнадцать копеек не устроит,

Для меня это – хлеб трудовой…

«Пятнашки» летели в засаленную дяди-Мишкину кепку со всех сторон. Женщины всхлипывали, бывшие фронтовики ухмылялись, но тоже подавали хорошо, пацаны хихикали, услышав про «способность», девчонки смущенно отворачивались, а Георгий чувствовал себя несчастным от жалости к кардиналу, к его сестре, римскому папе – и, конечно, к дяде Мишке, который, не исключено, и в самом деле способствовал его личному появлению на свет. Мама-то рожала именно в первом роддоме!

Георгий ужасно стыдился, что его глаза при виде дяди Мишки делались на мокром месте, но ничего не мог с собой поделать.

– Нашел над чем рыдать! – ворчала баба Саша.

– Можно подумать, ты никогда над песнями не плакала, – обиженно отвечал внук.

– Есть только одна песня на свете, которая заставит меня заплакать, – призналась однажды его суровая бабуля.

– Какая же? – удивился Георгий.

И еще больше удивился, когда баба Саша вдруг тихо-тихо запела:

Ах, зачем эта ночь

Так была хороша!

Не болела бы грудь,

Не страдала б душа…

И замолчала.

– А дальше? – спросил он.

– Не помню, забыла, – сказала баба Саша, и Георгий отчетливо почувствовал, что она врет. Помнит, но не хочет дальше петь. И тут же, словно поняв, что внук догадался о ее лжи, перешла в наступление, которое, как известно, лучший способ обороны: – И в кого ты такой мягкий, совсем без скорлупы? Мамочка твоя куда крепче тебя будет!

– Значит, я не в мамочку, а в папочку, – буркнул Георгий.

– Ну, беда, коли так, – сухо ответила баба Саша. – Не довелось познакомиться, о чем искренне сожалею…

Ах, не знала, не знала Александра Константиновна, что с папочкой его она была знакома, виделась с ним, пусть и единожды, но все ж таки виделась… Не знала, да и ну что ж, оно и к лучшему, ведь чего не знаешь, то не болит!

– Беда, коли и он был такой же, – насмешливо продолжала она. – С нетерпением сердца.

– Это как? – удивился Георгий.

– Это роман такой есть у Стефана Цвейга, – пояснила баба Саша, которая, такое впечатление, читала все на свете книги. – «Ungeduld des Herzens», «Нетерпение сердца». Про жалостливых людей.

– Вроде меня, что ли? – подозрительно спросил Георгий.

– Вот-вот, вроде тебя. Про таких, которые с жалости невесть чего готовы наобещать, а как до дела дойдет… Нет, они, может, обещания и не нарушат, да только счастья от того никому не будет, ни им, ни кому-то другому!

Да уж, кому бы могло быть счастье, если бы Георгий женился на какой-нибудь малярке из рабочего общежития? Правда, и сами Аксаковы не больно-то бояре и дворяне, вот разве что уж совсем во глубине веков, но все же какая-никакая, а интеллигентная семья. На Георгия столько надежд возлагается, с ума сойти! Поэтому лучше не истязать родных всякими неожиданностями вроде мезальянса. А чтобы невзначай не залететь в неприятную ситуацию, Георгий больше к девкам-маляркам не ходил. И в другие общаги, куда время от времени продолжали зазывать его Валерка с Юркой, – тоже ни-ни, ни ногой. То, что у них с Заей случилось, сказать правду, на него никакого впечатления не произвело. Так себе… мимолетная приятность. Стоит ли ради нее влипать в разные нечистоплотные истории? Нет, не стоит. Вообще физическое влечение – вещь не столь уж изнурительная и вполне преодолимая. Спорт – отличный помощник. Пару лишних километров сделаешь во время утренней пробежки по Откосу – и как рукой снимает мысли о всяких глупостях. А тот, кто уверяет, будто без баб жить не может, просто врет и выставляется, цену себе набивает. Ишь, Казановы энские… Дух должен главенствовать над плотью! То, о чем пишут в стихах, – поэтическая гипербола, метафора и все такое. А на самом деле…

Переживаемо, честное слово, все вполне переживаемо! И, главное, сохраняешь уважение к себе и к женщине как к человеку. Ведь если пользоваться ею как товаром, деньги за это платить, – значит, унижать, оскорблять ее человеческое достоинство. А уж когда потребление женщины поставлено на поток, так и вообще страшно! С подобным надо бороться. Каленым железом выжигать.

Такой точки зрения (во всяком случае, на словах) придерживались все активисты «Комсомольского прожектора», которые шли сейчас по улицам Сормова. Путь они держали в один из неприметных проулочков, где обосновался… самый настоящий публичный дом. По слухам, там все было как «у Мопассана»: комнаты сдавались за деньги, девушки – тоже. Кто завел этот дом, кто там, так сказать, служил – о том толковых сведений в «Комсомольском прожекторе» не имелось. Однако, по тем же слухам, таким образом подрабатывали не местные, сормовские девицы (этих здесь не держали, просты больно!), но девушки из очень неплохих семей, с образованием, из них некоторые – студентки. И даже якобы дочки весьма высокопоставленных родителей, из руководящих органов. Чего ищут обкомовские кралечки – денег, или острых ощущений, или того и другого, – сие тоже никому не было ведомо. Вообще тут все было туманно, ведь сведения о публичном доме «Комсомольский прожектор» получил из анонимки.

Неизвестный доброжелатель (или недоброжелатель, уж как посмотреть!) сообщал, что сормовской милиции о существовании «непотребного заведения» давно известно, но поскольку его услугами пользуются отнюдь не рабочие «Красного Сормова», а приезжают зажиточные товарищи из Верхней части города (которая всегда считалась более привилегированным местом по сравнению с Заречной частью, тем паче – с рабочим Сормовом!), то начальник райотдела хорошо получает на лапу, вот и молчит в тряпку. Возможно, ментам тоже перепадает от любезных красоток, а возможно, их роль чисто охранная. Поэтому гражданам, возмущенным творимым непотребством, нет смысла обращаться к милиции. Уничтожить сие позорное заведение можно только одним способом: выставить его на публичное осмеяние. Вытащить его, так сказать, за ушко – да на солнышко! А кто может это сделать лучше, чем «Комсомольский прожектор», который борется со всякими недостатками в быту…

«Комсомольский прожектор» был не только университетской студенческой многотиражкой, известной в городе. Так же называлась инициативная группа старшекурсников почти со всех факультетов, которые поставили себе задачу: избавить молодежные организации от демагогии, ничегонеделания, болтологии, придать новый, действенный смысл их существованию. Прежде всего они намеревались изменить комсомол.

– Что такое на сейчас комсомол? – вещал Николай Лесной с радиофака (факультет считался самым прогрессивным в Энском универе). – В наше время – организация, забывшая боевые традиции прошлого, скованная инфантилизмом по рукам и ногам, безынициативная, бездеятельная. Лозунг «Партия сказала – надо, комсомол ответил – есть!» звучит, конечно, классно, но мы выглядим в этой ситуации просто как управляемые роботы. А мы молоды, сильны, в конце концов, именно нам в скором времени придется отвечать за судьбу страны. И за что же мы сможем отвечать, если приучимся работать только под диктовку, мыслить чужими мыслями, говорить чужими словами, совершать чужие поступки?

– Ага, роботы решили бунтовать? – хмыкнул Валерка Крамаренко. – Опасная штука. Поопасней, чем у Чапека!

– А кто такой Чапек? – спросил простодушный великан Егор Малышев с физвоса. – Он с какого факультета?

– Сила есть, ума не надо, – засмеялся Валерий. – Эх ты, дитя природы! Карел Чапек, чешский писатель, в двадцать первом году придумал роботов.

– Да ты что? – изумился Егор. – А я думал, их наши ученые придумали… Мы же первыми послали корабли в космос, значит, и роботов мы придумали. Ты чего-то напутал, Валерка!

Валерка возвел очи горе€.

– Ну точно, дитя природы… – вздохнул он тихо.

Но Егор услышал и покраснел. И в который раз ругнул себя за то, что ляпнул, не подумавши. Нет, ну правда, что он со своим физвосом вечно суется в споры гуманитариев или физиков?

– Между прочим, – ехидно сказал Георгий, – насчет Чапека как первоизобретателя роботов – вопрос спорный. Ты слышал про Голема, глиняного человека, которого оживлял бумажный свиток, исписанный каббалистическими заклинаниями и положенный ему в голову?

– Но это же совсем не то! – воскликнул Валерий.

Разумеется, Георгий знал, что Валерка прав. Роботов в современном понимании придумал именно Карел Чапек, и слово «робот» именно он первым запустил в обиход. Но тошно было видеть выражение снисходительного превосходства в глазах Валерки. Одетый в серый джемпер (прямо на голое тело, без рубашки – так шикарней), узконосые туфли, брючки со стрелками, по сравнению с Егором в его скороходовских сандалиях, брюках с пузырями на коленях, во фланелевой рубахе с подвернутыми рукавами Валера выглядел, конечно, настоящим интеллигентом. А Егор – парнем от сохи. Да он и был таким! Ну и что?

«Погодите, – злорадно подумал Георгий, – Егор уже сейчас входит в городскую сборную по тяжелой атлетике. Далеко ли до областной? А областная сборная в прошлом году ездила в Польшу на международные соревнования, на будущий год поедет в ГДР. А это уже настоящая Европа! Вот как вернется наш Егорша в синих «техасах», которые некоторые называют «джинсы», в рубашечках нейлоновых и во всем таком, ну, я не знаю… Тогда наш модник Валерочка заволнуется, спать спокойно не сможет, будет выпрашивать хоть что-нибудь «фирмовое» продать за любые деньги. Егорша не жадный, он и так отдаст, да ведь в его шмотках Валерку не найти будет, он в них просто утонет. Вот смеху будет! Вообще, между прочим, Валерка подозрительно модно одет. Таких вещей ни в каком распределителе, ни по какому блату не купишь. Неужели ездит в Москву к фарцовщикам? А совместимо ли это со званием активиста «Комсомольского прожектора»? Ведь мы боремся со спекулянтами, с фарцовщиками, а Валерка…»

Додумать ему не дали. Поскольку на собрании были и филологи, они немедленно принялись щеголять эрудицией и доказывать, что даже Голем, созданный в четырнадцатом, что ли, веке, – вторичен, а первичен вообще персонаж древнегреческой мифологии Кадм, который, убив дракона, разбросал его зубы по земле и запахал их, а потом из зубов выросли солдаты. Разве они – не роботы Кадма?

– Галатея тоже робот, – сказал кто-то с истфака. – Хоть и женщина, но робот. Ее создал и оживил Пигмалион.

– Галатея тоже вторична, – возразил эрудированный филолог. – Слыхали о глиняном гиганте Мисткалфе, который был создан Рунгнером для схватки с Тором, богом грома? «Старшая Эдда» постарше будет ваших древнегреческих мифов.

– Что?! – возмущенно закричали историки, но тут снова вмешался Георгий:

– Ну, строго говоря, и Буратино робот. А уж человек-то, созданный по образу и подобию Божьему… Может, хватит, а, ребята? – Он уже жалел, что заспорил с Валеркой. Да было бы о чем, а то о сущей ерунде. Но ведь трепачам-студентам только дай тему, и их ерундовские пререкания, конечно, сейчас уведут дело от главного.

– Вот именно, хватит, – неожиданно поддержал его Валера. – При чем тут мифы и всякие детские сказки? Да и Чапек тоже. Вы еще про Франкенштейна вспомните! Я вот читал в «Науке и жизни», что первый чертеж человекоподобного робота был сделан Леонардо да Винчи около 1495 года. В его записях нашли детальные чертежи механического рыцаря, способного сидеть, раздвигать руки, двигать головой и открывать забрало. Правда, неизвестно, пытался ли Леонардо построить робота.

– Первого работающего робота – андроида, играющего на флейте, – создал в 1738 году во Франции механик и изобретатель Жак де Вокансон, – сообщил Иннокентий Птицын, известный всезнайка с физмата. Он мечтал попасть в энскую команду КВН, чтобы блеснуть своими знаниями с экранов телевизоров. Однако у него не было никаких шансов, потому что в КВН нужны были эрудированные, но и веселые и находчивые, а у Иннокентия вообще не было чувства юмора. – Вокансон также изготовил механических уток, которые, как говорят, умели клевать корм и испражняться.

И он обвел окружающих своими строгими карими глазами, которые за толстыми стеклами очков казались маленькими-маленькими.

Кто-то хмыкнул, кто-то потупился. Впрочем, своей простодушной бесцеремонностью Птицыну удалось вернуть спорщиков с небес на землю и обратить к насущным и первоочередным задачам «Комсомольского прожектора». Вспомнили, что один из преподавателей радиофака, приехавший из Одессы, рассказывал о деятельности «Легкой комсомольской кавалерии», существовавшей при тамошнем университете. «Легкая кавалерия» боролась со стилягами. Их ловили и советовали одеться «по-человечески», чтобы не позорить звание советского студента. Брюки, которые были шириной менее четырех спичечных коробков, распарывали. Толстые подошвы с модных ботинок срезали. Зализанные длинные волосы стригли… Активисты «Комсомольского прожектора» обсмеяли радикализм десятилетней давности и решили не опускаться до мещанских же методов борьбы с мещанством, а все силы бросить на борьбу со спекуляцией, которая, конечно, достигла просто-таки угрожающих масштабов. Всезнайка Иннокентий Птицын процитировал Ленина: «Спекулянт – враг народа». При двух последних словах некоторые поежились, но потом все же согласились занести цитату в протокол собрания.

Что и говорить, со спекулянтами «Комсомольский прожектор» и впрямь начал бороться ретиво. Выходили с рейдами на рынки. Когда удавалось приметить спекулянта, отнимали у него товар, уносили с собой, прятали в специальный сейф и передавали спекулянта милиции. Отнимать товар ребята вообще-то не имели права, но милиция их поощряла, ведь все лавры доставались райотделу, который «вел успешную борьбу с вредным, чуждым нашему строю явлением».

В столовых – это все знали – творилось черт знает что. Там обсчитывали безнаказанно, недоливали, порции накладывали на глазок – порой они оказывались смехотворны… Когда дежурить по торговому сектору выпадало Григорию и Валере, они заходили в столовую и заказывали еду и напитки. Затем заставляли официантов взвешивать поданное. Обычно оказывалось, что порции гораздо меньше заказанного. Составляли протокол. В столовой начиналась суета: о «Комсомольском прожекторе» уже ходили слухи по городу, знали, что это не просто ребята молодые собрались языками потрепать, что своих жертв активисты передают в милицию. Поэтому иной раз директор или шеф-повар зазывали дежурных в отдельную комнату и предлагали водку, роскошные конфеты, а как-то раз директор пельменной на углу Пискунова и Дзержинского попытался всучить Георгию свои часы. Дежурные, как идейные комсомольцы, все меркантильные предложения записывали в протокол.

Но не все шло так гладко, иной раз прожектор светил в пустоту. Как-то раз Александра Константиновна, баба Саша, попала в больницу – у нее случился приступ аппендицита. Выписалась она как-то подозрительно скоро и вернулась домой совершенно не в себе.

– Ты представляешь, Игорь, что я узнала! – возмущалась она, страшно волнуясь. – Оказывается, та еще больница! Главврач держит в специальной палате здоровых людей, и их якобы лечат. А после «лечения» им выдают справки о тяжелых заболеваниях, по которым они получают различные льготы – бесплатный курорт, пенсию по болезни, освобождение от работы и все такое. Медсестры и врачи все знают, негодуют, но боятся выступить против главврача. От больных, настоящих больных, конечно, ситуацию скрывают, я узнала совершенно случайно.

– А почему никто не заявит в милицию? – спросил Георгий.

– Потому что боятся потерять работу. Штука в том, что у главврача сестра – заведующая здравотделом нашего района. Если она узнает, что им заинтересовались, он будет переведен в другую больницу, а тот, кто написал заявление, нигде потом устроиться не сможет. Игорь… то есть Георгий, ваш «Комсомольский прожектор» должен провести тайное расследование!

Тайного расследования тогда не получилось: шла сессия, ребятам было не до главврача-лепилы. Георгий написал заявление в милицию и предупредил, что расследование необходимо провести очень осторожно. Милиция обещала разобраться. Но ответ на свое заявление Георгий получил только через два месяца. Ему сообщили, что главврач уже два месяца как не работает в больнице и что сведения не подтвердились.

– Вы б дольше ждали! – возмущенно закричал Георгий.

– Больше нам делать нечего, как ваши фантазии проверять, – был ему ответ.

Вскоре Егор Малышев поймал с поличным трех рабочих, которые воровали стройматериалы (они вывозили их со стройки целыми машинами). Двоих из них он приволок в милицию и заставил составить протокол допроса. Начальник отдела обещал прислать следователей на стройку, с которой воровали стройматериал. Но приехали они на стройку только через месяц и, естественно, не обнаружили никаких хищений.

– Нам нужно перестать прятаться за спину милиции, – сказал Николай Лесной. – В некоторых случаях мы должны действовать самостоятельно. Нет, конечно, мы должны ставить органы в известность о творящихся безобразиях, но не ждать их мер, а принимать их самим.

Все согласились. И тут как раз пришла анонимка о публичном доме в Сормове…

– Загадочное письмо, – сказал Георгий, когда ее прочли.

– Что ж тут загадочного? – удивился Валерий Крамаренко. – Все расписано точка в точку: адрес, время работы, указано, когда лучше появиться, чтобы застать девиц на рабочих, так сказать, местах… Сразу видно, что человек хочет каленым железом выжечь такой пережиток прошлого, как проституция.

Глаза Валерки смеялись, и было совершенно непонятно, говорит он серьезно или, по обыкновению, ерничает.

– Мне кажется, – задумчиво сказал Георгий, – тут что-то не так. Сам не пойму, не знаю, что именно, но чую… Неладно, я вам говорю!

– Мне тоже письмо странным кажется, – неожиданно поддержал немногословный Егор. – Вроде как доброжелатель двух зайцев хочет убить. И чтоб мы шалман накрыли, спугнули их, значит, и чтобы никого там не накрыли. Ну что мы можем? Приедем, посмотрим, пристыдим, потом в милицию доложим, а доказательств никаких. Пока суд да дело, все следы заметут.

– Невесть что ты плетешь, Егорка, пинжак несчастный! – с досадой сказал Валерий. – Ничего понять невозможно.

– А что тут понимать? Все понятно, – пожал плечами Лесной. – Предположим, у кого-то муж или сын ходит в этот… Как ты сказал, Егорка? Шалман? Ну, пусть будет шалман. Или, к примеру, дочь там, так сказать, подрабатывает. И женщина хочет, чтобы ее родных только спугнули, но не арестовали. Мы-то как раз спугнем. А если появится милиция, тут всякое может быть… Вероятно, поэтому автор так настойчиво повторяет: знают, знают в милиции обо всем, а мер никаких не принимают, вот и не трудитесь им снова сообщать.

– Так мы что, в самостоятельное плавание отправляемся? – насторожился Валерий. – Вообще никуда сообщать не будем? А в нашей стране проституция карается законом! То есть мы лишаем защитников закона возможности исполнить свой долг!

– Защитников закона… фу-ты ну-ты, ножки гнуты… – пробурчал Егор, который тоже умел ехидничать, когда хотел. – Скажешь тоже…

– Не переживай, – усмехнулся Лесной, глядя на Валерия. – Никого мы ничего не лишим. Я уже позвонил в милицию. Теперь им деваться некуда. Они устраивают облаву сегодня в десять вечера.

– Ну вот! – развел руками Валерий. – И все лавры, значит, сержантам милиции достанутся? «Спи, страна, бережет твой покой милицейский сержант»? Или почести выпадут майорам с усталыми, но добрыми глазами?

– Да зачем нам почести, Валерка? – Лесной встал, показывая, что спор окончен. – Мы же ради идеи. И ради справедливости. Ладно, хватит болтать, пора ехать. В Сормово пока дотащимся… Не хочу опоздать. В последнее время я что-то разуверился в нашей милиции, которая нас бережет. Если правда окажутся там какие-нибудь привилегированные особы, как бы в отделении не начали пыль под ковер заметать, чтобы не ссориться с властями предержащими. Мы должны присутствовать там для того, чтобы защитники закона именно что исполнили свой долг, а не увильнули от этого. Все, ребята, не задерживаемся! Мы должны успеть ровно к одиннадцати.

Они успели к десяти. Они уже в половине десятого были в укромном сормовском проулочке! И все же они опоздали.

1941 год

Алекса забрали под вечер, во время обеда.

– Мадам, вас к телефону! – заглянула в столовую горничная. Вид ее был испуганным.

– Кто это, Катрин?

– Мне кажется, мадам Коренефф. У нее какой-то странный голос…

– Извините. – Татьяна с трудом поднялась со стула. Как только услышала сегодня по радио речь Геббельса о вторжении в Советский Союз: «Сегодня в пять утра наши славные войска… Сопротивления пока нет, продвижение внутрь страны идет усиленным темпом…», у нее словно бы что-то воткнулось под лопатку с левой стороны – да так там и осталось.

«Ранний радикулит!» – с пафосом провозгласила бы еще вчера свекровь, которая Татьяну терпеть не могла. Сегодня она промолчала.

«Это нервы», – усмехнулся бы свекор, который относился к невестке весьма насмешливо. Но сейчас он только вздохнул.

«Это сердце», – пробормотал бы муж, который ее обожал. Сегодня он тихо сказал:

– Танечка, успокойся, моя хорошая, Россией они подавятся. Для Гитлера губительная ошибка, что он полез в Россию.

– Подавится и сломает зубы! – с кровожадным выражением поддакнула Рита.

Татьяна окинула взглядом сидевших за столом. Свекровь – наполовину полька, наполовину русская – уехала из России почти сорок лет назад, ее муж, француз, был там только в начале века, да и то проездом, Алекс не ездил в Россию никогда, Рита родилась в Париже. Она сама… Ей было восемнадцать, когда они с матерью перешли китайскую границу и оказались в Харбине, покинув Россию навсегда. Их всех свел вместе случай, трагический случай. Сегодня, несмотря на всякие «цап-царапки», как это называла Рита, они вдруг впервые почувствовали себя одной семьей.

– Россия… – пробормотала Эвелина задумчиво. – Не могу сказать, чтобы я задыхалась от приливов патриотизма, но Гитлера своими бы руками придушила.

Татьяна слабо улыбнулась на слова свекрови и подошла к телефонному аппарату, стоявшему на высокой антикварной тумбе у окна.

Еще поднося трубку к уху, услышала всхлипывания. Ирина Коренева, ее подруга, рыдала в голос.

– Ира, Ирина! Что-то случилось?

– Таня, они только что увели Николая!

Николай был мужем Ирины, инженером с «Рено». Его увели… Кто, куда?

– Ирина, что ты говоришь? Я не понимаю.

– Его арестовали! Они берут всех русских! Всех, слышишь? Петра Андреевича Бобринского уже забрали, Масленникова, князя Красинского, генерала Николая Семеновича Голеевского… И адвоката Филоненко, и отца Константина Замбрежицкого, настоятеля церкви в Клиши, и еще…

– Что это значит? – испуганно спросила Татьяна. – Подожди, Ириночка, не плачь, произошло какое-то ужасное недоразумение!

– Таня, – сквозь слезы выкрикнула Ирина, – я не знаю номера Угрюмовых, позвони им! Ниночке надо позвонить, слышишь? Скажи…

Разговор прервался. То ли Ирина трубку бросила, то ли разъединили на линии. Теперь такое случалось часто.

Татьяна положила трубку, и тут же раздался звонок.

Бросилась к телефону снова:

– Алло, Ириночка, я слушаю!

Но в трубке продолжались гудки. Ах, да ведь это в дверь звонят!

Процокали каблучки горничной в прихожей. Щелкнул замок:

– Вы к кому, господа? Ах, Боже! Медам, мсье! Здесь солдаты!

Голос ее испуганно прервался. Тяжело топая, в столовую вошли два громадных фельджандарма с «кольтами» в руках, оба в чине ефрейтора. Повернулись к Алексу:

– Sie sind Russe?

– Nicht, – чуть приподняв брови, машинально ответил тот. Но вдруг, словно спохватившись, сказал с вызывающим видом: – Ja!

– Also, sie sind verhaftet. [5]

– Что-о? – тихо сказала Рита. – Арестован? За что?

– Арестован? – вскричала Эвелина, вскакивая так резко, что упал тяжелый резной стул.

– Погодите, господа, – рассудительно произнес Эжен. – Надо разобраться. Мой сын – русский только на четверть. У него французская фамилия, он гражданин Франции.

Видимо, один из жандармов ничего не понимал, поэтому смотрел на возмущенного Эжена Ле Буа равнодушным оловянным взглядом. В глазах у другого мелькнула насмешка:

– Wo ist hier, auf ihre weise, Frankreich? – И тут же завел нетерпеливо: – Also schnell, los, los! Sie gehen it! [6]

Все взрослые стояли, словно онемев. Только Рита, от волнения с трудом подбирая немецкие слова, попросила дать хоть несколько минут, чтобы собрать немного вещей.

– Gut, – снисходительно сказал ефрейтор, поигрывая глазами ради хорошенькой девушки, – aber schnell, bitte. [7]

Татьяна и Алекс вышли в спальню. Саквояж, с которым Алекс собирался завтра в поездку в Марсель по делам фирмы, стоял наготове: он всегда загодя собирал вещи.

– Ну вот, – ухмыльнулся Алекс, кивнув на саквояж, – а ты называла меня суетливым сусликом, который торопится набить свои защечные мешочки. Как хорошо, что я оказался таким предусмотрительным сусликом и набил их заранее!

Татьяна громко всхлипнула:

– Это ошибка, ошибка!

– Что? – спросил Алекс с затаенной улыбкой в глазах и голосе. – Что именно – то, что ты назвала меня суетливым сусликом, или арест?

Татьяна никогда не могла удержаться от смеха, если Алекс хотел ее рассмешить. Может быть, в этом и крылась причина того, что их странный (вот уж воистину!) и в немалой степени вынужденный брак не распался и даже трещину не дал. И даже теперь она невольно улыбнулась сквозь слезы.

– Не переживай, – сказал Алекс, – если в самом деле произошла ошибка, придется как-нибудь разобраться в ней. Ну а если… – Он пожал плечами. – Ну а если все же… значит, я скоро встречусь на небесах с Дмитрием и скажу, что был благодарен ему по гроб жизни.

Они торопливо поцеловались и вышли в столовую. Ле Буа так и стояли в прежних позах, словно окаменев. Жандармы переминались с ноги на ногу со скучающим видом. Горничная плакала, как-то очень по-русски собирая слезы в горсть. У Риты было ледяное, презрительное выражение лица.

– Алекс, мальчик мой… – простонала Эвелина по-русски, но фельджандарм обернулся к ней с грозным видом, и она прикусила язык.

– Ничего, мамочка, – сказал Алекс по-французски, – все выяснится. Танечка все узнает, будет за меня хлопотать – и меня выпустят.

Эвелина кивнула, опершись на плечо мужа. Лицо ее дрожало. Эжен Ле Буа по-прежнему стоял как каменная статуя. Держался, видно было, на пределе сил, но держался.

Алекс коснулся рукой плеч матери, отца, Риты, махнул Татьяне и вышел. Все ринулись было следом, но ефрейтор сурово глянул с порога и покачал головой.

Замерли.

– Bitte, sagen Sie ir, wo kann ich jetzt Auskunft haben? – быстро спросила Татьяна.

Ефрейтор помолчал, потом ответил:

– Zwei und siebzig Avenue des arschalls Fosch.

– Aber was ist da, an dieser Adresse?

Он помолчал, потом произнес особенно внушительно:

– Es ist ein Haus. [8]

И снова завел:

– Also schnell, los, los…

Утром Татьяна была на авеню Маршала Фоша, 72. Это оказался громадный роскошный особняк, когда-то подаренный немецким графом знаменитой кокотке времен Наполеона III. В широких коридорах звучал патефон: сладкие штраусовские вальсы. То возле одной двери, то возле другой она видела знакомых женщин: русские, эмигрантские жены и дочери. На всех лицах – страх и недоумение, со всех уст срывался один и тот же вопрос: «За что?!» Ответа добиться не удалось ни в одном кабинете ни в тот день, ни в другой, ни в третий… Не помогли и связи Ле Буа: все старые французские связи в новом немецком государстве стали недействительны. Как тут было не вспомнить ухмылку фельджандарма: «Где здесь, по-вашему, Франция?»…

Наконец через неделю непрерывных хождений в особняк объявили: все задержанные русские находятся в военных казармах в Компьене, возможно, что их вывезут в Германию. Некоторые дамы снова ударились в слезы: они были замужем за евреями. Выяснилось, что всего забрали около тысячи человек: некоторых из провинции, но больше парижан.

– Мой муж наполовину француз! Он родился во Франции еще до революции, еще до войны! – надрывалась доказывать Татьяна.

– Это не играет роли, – неизменно звучал ответ. – У нас много таких, как он.

Оказывается, арестовали всех русских потому, что боялись восстания против фашистов. Русские могли его подготовить, протестуя против нападения на СССР.

«Да Боже мой, Алексу такое и в голову бы не пришло!» – думала с отчаянием Татьяна, однако червь сомнения все же подгрызал: откуда ты знаешь? Хорошо ли ты вообще знаешь своего мужа? Тебе казалось, что душа Дмитрия для тебя – раскрытая книга. А он устроил настоящее представление тогда, в тридцать седьмом, и исчез, инсценировав собственную гибель. Теперь вот погиб… на самом деле погиб, защищая переправу через реку Шэр.

Вскоре постоянные посетительницы дома 72 по авеню Фош узнали, что в Компьене начали принимать передачи. В ближайшее воскресенье туда поехали человек десять, в том числе Татьяна с Ритой и Ирина Коренева. Жара стояла невыносимая, да к тому же выяснилось, когда сошли с поезда, что до лагеря – четыре километра. Татьяна немедленно порадовалась, что свекор запретил Эвелине ехать с ними. Запрет, правда, вызвал грандиозный скандал в семье, но да Бог с ним, со скандалом: на такой жаре Эвелине немедленно бы стало плохо, с ее-то гипертонией. А вот что напрасно, так то, что Татьяна отказалась от машины Ле Буа. Но, с другой стороны, она не выдержала бы нескольких часов езды по извилистым дорогам: ее всегда страшно укачивало в автомоторе.

Татьяна сочувственно посмотрела на одну из спутниц – очень полную даму, которая изнемогала от жары. Татьяна заметила ее в первый же день, когда пришла на авеню Фош. С полуседыми, но тщательно уложенными волосами, в сером легком платье и серой шляпе, она выглядела очень элегантно. Ей было на вид около шестидесяти, но сразу становилось понятно, что она была поразительно красива в молодости. Впрочем, и теперь глаза оставались хороши, и голубиные веки, в точности как у «Дамы в черном», «Неизвестной» Крамского, и все еще яркие, хотя и чуть расплывшиеся губы…

«Пожалуй, еврейка. Иметь такую типичную внешность на территории вермахта, пожалуй, опасно!» – подумала Татьяна.

Ирина, которая, перестав плакать, вновь стала очень деловитой и сдержанной (правильно – слезами горю не поможешь!), немедленно углядела единственного извозчика, старика с полуживой клячей. Он сказал, что может довезти до лагеря только… одну даму. Мол, слишком стара его Миньон, четыре километра для нее очень много… Четыре километра и три дамы – итого семь. О, это невозможно!

– Ну что ж, ампосибль так ампосибль, – усмехнулась Татьяна. – Мы и пешком пройдем, правда, медам? А вы возьмите вон ту даму. – И она указала на женщину в сером.

Извозчик снял шляпу, слез с козел и помог даме устроиться в коляске. Она благодарила бессвязно, у нее дрожали губы, дрожал кружевной платочек в руке. Старик уложил огромный узел, который она волокла. Передача была завязана в плюшевую зеленую занавеску с помпонами.

– Н-но! – сурово сказал возчик.

Миньон принялась вяло перебирать ногами.

Татьяна, Ирина и Рита быстро пошли вперед по каменистой дороге, клонясь то вправо, то влево в зависимости от того, с какой стороны держали сумки с передачей.

– А все-таки, чего семь? – спросила Рита задумчиво.

– Ты о чем? – непонимающе свела брови Татьяна.

– Ну, старик сказал: четыре километра и три дамы – итого семь. Чего семь?

Татьяна и Ирина переглянулись и неожиданно принялись хохотать. Еще громче они захохотали, когда невзначай оглянулись и увидели, как неторопливо тащится по дороге Миньон. Пожалуй, они успеют дойти до лагеря и вернуться назад, а Миньон не одолеет и полпути!

– Ой, что ж мы, дурочки, хохочем… – вдруг сказала Ирина с тоской. – Может, их там уже всех…

– Если примут передачу, все в порядке, – рассудительно сказала Рита. – Что вы, тетя Ира, паникуете раньше времени!

Татьяна и Ирина поглядели на пятнадцатилетнюю менторшу с изумлением, но промолчали.

И вот дошли, собрались в кучку, стали ждать выхода начальства. Баулы, пакеты и чемоданчики с передачей велено было снести в сторожку против входа в громадный город-казарму, который тянулся в длину больше чем на километр. Появился вахмистр – коренастый, бравый, подтянутый. Назвал свою фамилию – Кунце. Несколько дам к нему бросились, насильно совали ему бутылки красного ординарного вина и лепетали по-немецки:

– Bitte, nehen Sie doch, bitte!

– Фу, – пробормотала Рита.

– Ничего не фу, – ответила Ирина. – Они беспокоятся за своих мужей, на все ради них готовы, даже на унижение.

– Вот именно – фу! – не сдавалась Рита. – Вон та тетка только что сказала вахмистру, что ее муж просто обожает фюрера.

– Да ты что?

– Честное слово, сама слышала! Правда, Кунце не поверил и отказался взять передачу.

Татьяна и Ирина обернулись.

Неподалеку стояла та немолодая брюнетка в сером, плакала, прижимая к себе свой огромный узел. Теперь и лицо у нее было серое от горя.

– Почему вы не отнесли передачу в сторожку? – спросила Татьяна сочувственно.

– У меня не взяли! Он посмотрел на меня и… сделал рукой так: пошла, пошла вон! – Дама попыталась повторить жест охранника. – Я понимаю, он решил, будто я еврейка. Но мой муж русский! Я пыталась объяснить, но вахмистр даже слушать ничего не захотел!

– Господи, неужели вам придется везти все это обратно? – с ужасом сказала Рита, глядя на зеленый плюш. – Послушайте, я знаю, что нужно сделать. Я сама ваш узел сдам: ведь солдат, который принимает передачи в сторожке, меня еще не видел. И узла вашего не видел. Я скажу, что привезла вещи для моего дяди. Как фамилия вашего супруга?

– Сазонов, – пролепетала дама. – Всеволод Юрьевич Сазонов.

– Дай мне листок из блокнота, мама, – энергично попросила Рита.

Она мигом написала записку и с помощью Ирины поволокла узел в сторожку.

– Ох, спасибо вам, – всхлипывая, бормотала дама в сером. – Я было совсем отчаялась, а теперь… Татьяна Никитична, спасибо вам и Риточке. У вас такая милая, такая умная дочь! У меня когда-то была дочь, но несколько лет назад она… она трагически погибла. – Дама прикусила кружевной платочек, пытаясь сдержать рыдания.

– Какое несчастье, – пробормотала Татьяна. – Я вам очень сочувствую, ужасное горе… Прошу меня извинить, вы знаете меня и мою дочь? Но я… Еще раз прошу прощения, мы знакомы?

В серых глазах мелькнуло странное выражение:

– Кажется, нет… Ах, наверное, я просто слышала ваше имя там, на авеню Фош, 72. Кстати, меня зовут Инна Яковлевна.

– Ну вот и познакомились, – улыбнулась Татьяна.

Инна Яковлевна (на самом деле ее имя было Нина, но она больше любила псевдоним) разулыбалась в ответ, вытирая платочком все еще мокрые ресницы.

«Ах я старая корова! – бранила она себя в ту минуту. – Надо же было так проговориться! Уж конечно, я никак не могла быть знакома с Татьяной Ле Буа. Я ведь видела ее, когда она звалась Татьяной Аксаковой… и вместе со своей хорошенькой дочкой была фактической заложницей для нас. Только часы отделяли их от смерти – тогда, четыре года назад… Повезло им. Конечно, она об этом не догадывалась, а я чуть не попалась сейчас. Хорошо, что удалось сослаться на встречи на авеню Фош, а то что было бы делать? Признаться, я, мол, была знакома с вашей, дорогая Татьяна Никитична, матушкой, даже ходила к ней, когда она держала на рю Марти гадальный салон? И с ее помощью мы с Юрским – Сазоновым тож! – провернули блестящую операцию по устранению врага Советской России Вернера? И главную роль в той операции играл ваш, Татьяна, бывший муж Дмитрий, которого там же и пристрелили – вывели в расход, как говорили мы в Гражданскую, когда сметали пыль старого мира с лица обновленной России? Однако времена меняются… Они изменились настолько, что мы, жизни свои (и чужие!) щедро отдававшие за революцию, вдруг стали ее жертвами… Кто это сказал, революция, мол, пожирает своих героев? Сначала были отозваны в Москву Шадькович и Полуэктов – их отправили в лагерь сразу. Ну, те – мелкая сошка, пусть золото роют в горах или олово в тундре! Вряд ли они там выживут, конечно. А кто выживет? Сергей Цветков уехал позже, и моя Рената, моя маленькая, глупенькая Рената зачем-то увязалась за ним… Ах, как она хотела, чтобы Юрский женился на ней! А он в то время уже застариковал и понял, что сил его на двух женщин – меня и Ренату – не хватит, надо выбирать одну. Он выбрал меня, потому что при Ренате он всегда был бы старым мужем молодой красавицы, а при мне… Мы почти ровесники, мы знали друг друга столько лет… с четырнадцатого года, если мне не изменяет память. Целую жизнь! Вот Рената и уехала с Цветковым в Россию – и вместе с ним была расстреляна в подвалах НКВД. Мы получили известие об этом случайно: Юрский выкрал шифровку у нового парижского резидента. И мы немедленно ушли на нелегальное положение. У нас были заготовлены документы на сей случай, мы ведь знали, что от нашего брата большевика всего можно ожидать… Вторжение немцев во Францию было для нас очень кстати, очень. Конечно, не слишком-то хорошо жить в оккупированном Париже под русскими фамилиями, но еще хуже – выслушать в России смертный приговор, в котором будут названы наши настоящие имена… Черт же понес этого Гитлера на Союз! Черт же заставил немцев запаниковать и начать грести под одну гребенку и видных деятелей эмиграции, и таких неприметных, тихих, мирных рантье, каким стал теперь некто Сазонов! Ох, неведомо, удастся ли ему выкрутиться… А мне, удастся ли выкрутиться мне? Рассказывают страшные вещи о том, что фашисты делают с евреями. Да что же за жизнь у меня такая! Неужели мне до конца дней судьбой предназначено крутиться, как рыбе на сковороде, а жарить меня будут то свои, то чужие?»

Инна Яковлевна наконец опустила платочек и исподтишка поглядела на Татьяну. Та стояла с суровым выражением лица, и у мадам Сазоновой (некогда, напомним, звавшейся Инной Фламандской) воровато дрогнуло сердце. Ну да, на воре и шапка горит!

Однако Татьяна взглянула на нее с виноватой улыбкой:

– Извините, я задумалась… о своем. Об Алексе. Помню, когда его уводили, я с ужасом ощутила – уже четвертый раз на протяжении своей жизни, а мне сорок один! – что рушится окружающий меня мир.

– Могу держать пари, – со слабой, беспомощной улыбкой, так красившей, она знала, ее лицо, пробормотала Инна Яковлевна, – что первый раз он для вас рушился в семнадцатом году.

– Да, конечно, – сказала Татьяна. – Но если в октябре семнадцатого еще оставались какие-то надежды, что «это безобразие», как тогда говорили, скоро пройдет, то в декабре отец уже не лелеял никаких иллюзий. Рабочие – он был управляющим на огромном заводе в Энске, в Сормове, – плевали на улицах ему в лицо. Он отсиживался дома, каждую минуту ожидая, что – ворвутся и убьют, не помилуют и нас, его семью. «Пока еще ничего, – говорил он, – но настанет время, когда людей будут убивать на улицах только за то, что у них чистые руки!» Но даже и он не мог себе представить того ужаса, который свалился вскоре на страну! Конечно, у него были и доброжелатели, были люди, которые помнили то хорошее, что он делал. И один из них случайно узнал, что его фамилия, Шатилов, значится в списках людей, подлежащих самому скорому уничтожению. Нам удалось уехать в Казань, к родственникам отца. Конечно, там тоже властвовали большевики, но обстановка почему-то не была настолько… оголтелой. Трудно поверить, но в некоторых семьях там даже устраивали домашние балы!

– Ну надо же! – покачала головой Инна Яковлевна с видом крайнего изумления.

– Да-да! – продолжала Татьяна. – А потом Казань была взята совместными русскими и чешскими частями, большевиков выкинули. Мы ждали, что вскоре будет освобожден Энск, готовились возвращаться, но вскоре и Казань оказалась под угрозой обратного захвата ее большевиками. Началась эвакуация.

Помню эту последнюю ночь… Все суетились, собирая вещи, а я, как ненормальная, спешила дочитать «Королеву Марго», которую мне подарил один студент, влюбленный в меня… Я читала о Варфоломеевской ночи, а на Волге протяжно и зловеще выли сирены. То давала о себе знать жалкая флотилия, наполовину составленная из никуда не годных барок и барж, флотилия, еще пытавшаяся оборонять город руками шестнадцатилетних юношей… Отъезд из Казани и вскоре, в пути, смерть отца – это была вторая гибель моего мира. Потом мы с братом и мамой добрались до Харбина. Знаете, мы ужасно боялись Китая, но оказалось, что Харбин – совершенно русский город! Мы там жили просто чудесно. Постепенно заживали раны, затихала боль потерь. Мой покойный брат, Олег, – Татьяна быстро перекрестилась – справа налево, как православная, хотя Инна Яковлевна заметила, что обручальное кольцо она носила на левой руке, как католичка, и крестик тоже был католический, украшенный гранатами… – занимал очень неплохую должность на КВЖД. Я тоже немного зарабатывала – была манекеном в разных русских магазинах. В молодости я была, говорят, хороша собой, – невесело усмехнулась Татьяна.

Инна улыбнулась в ответ, насмешливо подумав: «Ох, знаю я вашу бесцветную славянскую красоту… Вот я была хороша в молодости, что да, то да! Я сбивала мужчин на лету, как птиц! Они падали к моим ногам, падали… Приятные существа – мужчины». И она снова улыбнулась, вспомнив особенно приятных. Один был, кстати, сормовский пролетарий, от которого можно было просто одуреть. Вот именно – одуреть! И не одна Инна от него дурела, но также, сколь она помнила, и мамаша Танечки, Лидия Николаевна Шатилова. Да, да, обе они – финансовый агент Ленина Инна Фламандская и жена сормовского управляющего мадам Шатилова – сходили с ума по одному и тому же синеглазому парню. Как бишь его звали? Товарищ Виктор, кажется. Или его имя Борис? Пожалуй, и не вспомнить. Но до чего же тесен мир…

– Это правда, – послышался голос Татьяны, и Инна Яковлевна поняла, что невольно заговорила вслух. Последнее время у нее появилась такая глупейшая старческая привычка. Опасная, между прочим. – Мир тесен настолько, что я иной раз не верю себе. Такие встречи бывают, такие совпадения…

– О да! – проговорила Инна Яковлевна с самой понимающей интонацией. И правда, она все очень хорошо понимала. Взять хотя бы их с Татьяной нынешнюю встречу…

– Взяли! – прервал ее мысли веселый голос, и она увидела Риту, которая вприпрыжку мчалась из сторожки. – Взяли и ничего не заподозрили!

– Спасибо! Ах, спасибо, деточка!

– Да не за что, – пожала плечами Рита. – Но послушайте, медам, если мы хотим успеть на поезд, нужно поторапливаться!

Татьяна взглянула на часы:

– Боже мой! С тех пор как немцы перевели часы на три часа, я постоянно теряю представление о времени… Скорей! Где наш возчик?

– Я здесь, мадам! – раздался надтреснутый голос, и в плечо Татьяны ткнулась морда Миньон, так что на какое-то мгновение ей почудилось, будто заговорила лошадь. – Я жду вас, никого не беру, хотя меня уже хотели подрядить другие дамы.

– Вы очень любезны, мсье! – пробормотала Татьяна, помогая Инне Яковлевне подняться в коляску. – Только нельзя ли попросить уважаемую Миньон перебирать ногами чуточку побыстрее? Если мы опоздаем на поезд, вы останетесь без чаевых!

– Конечно, конечно, – засуетился возчик. – Мы поедем быстро. Во-первых, под горку, во вторых, без узла. Никто никуда не опоздает, клянусь!

Татьяна усмехнулась. Если она сейчас скажет: «Нет, Шуйский, не клянись!», как любил говаривать, бывало, дядя Костя Русанов, возчик ее не поймет. Да и не нужно его отвлекать, а то, не дай Бог, и в самом деле опоздают!

Они не опоздали. Правда, в первом классе мест уже не было, сели во втором. Вагон был почти пустой. Ирина и Рита немедленно задремали, приткнувшись головами к стеклам. Татьяна с удовольствием последовала бы их примеру, но Инна Яковлевна схватила ее за руку:

– Милая Татьяна Никитична, сядьте со мной, прошу вас. Вы не закончили свой рассказ.

– О чем? – нахмурилась та. – А, да, о Харбине.

– Нет, – снова улыбнулась Инна Яковлевна. – О том, что мир тесен.

Ей страшно хотелось, чтобы Татьяна рассказала о своей встрече с Дмитрием, о том, как вышла замуж за мужа своей кузины. Это была прекрасная иллюстрация необычайной тесноты мира! Наверное, воспоминания причиняли боль Татьяне, ведь брак не принес ей счастья, однако Инна Яковлевна по сути своей относилась к тому типу людей, которые как бы питаются трепетом людских сердец. И отнюдь не счастливым трепетом! Дрожь в голосе от сдерживаемых слез, от горя, от страха – о да, прежде всего – от страха! – ей было жизненно необходимо слышать. Они были для нее не то чтобы основным блюдом, но любимым десертом. Кому-то всласть в дамское кафе сходить и посидеть за чашечкой кофе со взбитыми сливками и меренгами, а для Инны Яковлевны – навести человека на разговор, от которого у него все скукоживается внутри, на болезненные воспоминания, раздирающие душу…

Но была еще одна причина, почему Инне хотелось услышать о кузине Татьяны, об Александре Русановой, в замужестве Аксаковой. Ведь ту кузину Инна ненавидела как личного врага. Именно из-за нее произошла та знаменитая конфузия 1914 года, после которой Фламандская лишилась доверия Ленина и не была допущена к послереволюционной кормушке. Как подумаешь, сколько возможностей упущено, так и задушила бы своими руками и саму Александру, и кузину Татьяну, и еще одну их кузину, Марину, к которой Инна Яковлевна испытывала просто-таки оглушительную, особого свойства ненависть. Было за что, с ее точки зрения, было… А с другой стороны, стоит вспомнить, что те, кто своих возможностей в восемнадцатом – двадцатом годах не упустили, потом встали к стенке, или сгнили в лагерях, или были забиты насмерть в подвалах ЧК – ГПУ – НКВД. Тогда поневоле хочется сказать: все, что ни делается, – к лучшему! Может, оно и к лучшему, что их с Юрским, пардон, Сазоновым, гноили в Париже. Теперь они как-никак живы, а иных-то уж нет, а те – далече, ой как далече… На Колыме, например. Уж куда дальше-то? Но, может статься, чаша сия не миновала Александру Аксакову? Мало вероятия, что Татьяна имеет сведения об участи кузины – кто-кто, а уж Инна Яковлевна, бывшая сотрудница «Общества возвращения на родину», очень хорошо знала, сколь тщательно перлюстрируется вся исходящая из Советской России за рубеж корреспонденция. Но вдруг все же просочилась какая-нибудь новостишка об аресте или смерти Александры? Сколько удовольствия испытала бы Инна, узнав о ее трагической участи.

Ну а если не повезет узнать о том, как худо Александре, может быть, удастся навести Татьяну на воспоминания о Дмитрии? Тоже приятненько будет послушать о нем, опасном и хитрющем подлеце, которого перехитрить удалось-таки, поймав на очень простую приманку – на любовь к России, из которой он когда-то в панике и с отвращением бежал, но в которую вдруг пожелал вернуться… Ну просто медом им там всем будто было намазано, в России-то! Вот они и летели, как мухи на мед, а оказывалось, что это смола, в которой увязали их лапки, а потом и крылышки…

– Да, мир тесен… – проговорила наконец углубившаяся в свои воспоминания Татьяна. – Я в этом убеждалась не раз, убедилась и в Харбине.

«Да при чем тут Харбин?» – чуть не вскричала Инна, но деваться было некуда: пришлось прикрепить к своей физиономии маску лживого внимания и слушать, слушать никчемную болтовню.

1965 год

Приземистый дом, адрес которого был указан в анонимке, стоял темный и молчаливый. Ни огонька в окнах, дверь нараспашку.

– Вот те на… – удивился Николай Лесной, останавливая свою команду у калитки. – Вообще живым не пахнет. Адрес перепутали, что ли? Или нас накололи? Ну, если так, мне в милиции голову оторвут!

– Тогда пора смываться, потому что бригада отрывателей голов уже готова к действию! – хохотнул Валерий, но голос его звучал обеспокоенно, а глаза тревожно блестели. – Нет, не успеть, мы попались…

Георгий проследил за его взглядом и увидел в медленно сгущающихся сумерках два милицейских «газика», стоявших в стороне, под прикрытием кустов. Да, студентов заметили: дверцы распахнулись, и из машин высыпали пять или шесть человек в форме.

– Куда это вы летите, голуби сизокрылые? – насмешливо крикнул один из них, но тут же вгляделся в Николая – и даже сплюнул с досады: – А, это вы! Зря примчались. Нет здесь никого.

– Я и сам вижу, – кивнул Николай. – А почему?

– По кочану, – ответил милиционер, подходя ближе. По виду ему было лет сорок. Широкоплечий, круглолицый, улыбчивый. На погонах поблескивали четыре звездочки: капитан. – По кочану да по капусте. А вот кто ту капусту посадил, мы и должны выяснить. Нет ли среди ваших знатного овощевода?

Николай молча вглядывался в его лицо.

– При чем тут капуста? – раздраженно спросил Георгий. – Извините, товарищ капитан, ваш эзопов язык столь витиеват, что не всякому по зубам.

– Какой еще эзопов язык? – уставился на него капитан. – Эй, Лесной, ты бы построже с рядовым составом, а? А то что у тебя всяк так и лезет в беседу старших по званию. Никакой субординации, никакой дисциплины!

– Но мы же не в армии, – пожал плечами Николай. – При чем тут субординация? А с дисциплиной у нас все как надо, я вас уверяю, товарищ капитан.

– Зря ты так думаешь, – сказал капитан, окидывая студентов насмешливым взглядом. – Кто-то же из ваших предупредил эту шоблу, вот они и прикрыли лавочку. Так что зря я людей сюда дернул, казенный бензин жег, а вы зря денежки на билеты тратили. Хотя нет, не зря. Может быть, здесь же, на месте, выявим того, кто нам такие палки в колеса вставил?

И он вприщур пробежал глазами по лицам студентов.

Так вот оно что, сообразил Георгий. Милицейская бригада приехала попусту, в шалмане (или борделе, или как его там) никого не обнаружила. И капитан подозревает, что сорвал операцию, предупредив обитателей тайного публичного дома, кто-то из студентов. Ну и гад! Да как он смеет так думать!

Николай тоже понял, в чем их подозревает капитан. Лицо его помрачнело.

– За своих я ручаюсь, – сказал угрюмо. – И с таким же успехом могу предъявить претензии вам. Ведь именно на вашей территории заведение спокойно существовало чуть ли не год.

Капитан сердито раздул ноздри, но тут же круглое лицо его снова приняло насмешливое выражение:

– Один – ноль. Но только гол не засчитывается: я в Сормовском райотделе без году неделя. И не могу нести ответственности за то, что здесь без меня творилось. Я тут ни при чем, однако поручиться за всех не могу. Может, информация и через кого-то из наших ушла. Теперь придется поработать, пошукать двурушника.

– А заодно пошукать , – не без ехидства проговорил Георгий, – как и почему такой домина оказался занят борделем. Тут вообще-то жилой дом или учреждение какое?

– Ты бы навел все же порядок во вверенной тебе боевой единице, а, Лесной? – покосился на него капитан. – Хотя бы спрашивали разрешения обратиться к старшему по званию! В армии за такое разгильдяйство давным-давно на губу обоих отправили бы, и рядового, и командира отделения.

«Дурак или притворяется? – зло подумал Георгий. – Или, может, ему звание недавно присвоили, вот он и хочет услышать, как его то и дело товарищем капитаном называют? Ну и ну, второй день подряд натыкаюсь на каких-то ортодоксов! Вчера был лейтенант, любитель руки распускать, сегодня этот… остряк-самоучка, дед Щукарь в милицейских погонах…»

И вдруг с его зрением что-то произошло. То есть он точно знал, что смотрит на «остряка-самоучку», но видел почему-то не его, а женщину с пышными волосами, убранными в конский хвост, в зеленоватом платье, облегающем фигуру, в «лодочках» на высоченной шпильке. Откуда она здесь взялась?

«Мерещится мне…» – тряхнул головой Георгий. Рита исчезла. Капитан возник на своем месте. Это была уже не первая галлюцинация за день…

«Может, я заболел? Или сдвинулся? – с некоторым испугом подумал Георгий. – Но вроде бы не с чего… Или есть? Может, она и впрямь шпионка, которая не только наши секреты явилась выведывать, но и воздействовать на сознание советских людей? А что, и очень просто! Фашисты проводили такие опыты. И ребята с радиофака рассказывали: в США существует секретная программа контроля мысли, и можно с помощью каких-то высокочастотных колебаний изменять поведение человека. Нужен сверхмощный генератор, вот и все. Но только где у нее, у Риты, мог быть спрятан сверхмощный генератор? В сумочке, что ли? Нет, он, наверное, должен быть с телевышку высотой, не меньше! А в сумочках такие штуки носят только героини фантастических романов…»

– Дело не в форме, а в содержании вопроса, – раздался голос Николая, и Георгий вспомнил, где он находится. – А вопрос правильный, товарищ капитан! Почему никто не обращал внимания на то, что происходит в доме?

– Да все потому же: по кочану да по капусте, – раздраженно ответил капитан. – Видишь, как он стоит? Особняком. Да еще проулочек тут такой… хитренький. Собственно, он тупик, видите? Сюда люди сутками могут не заходить – кому в пустом, запертом доме надобность? К тому же дом уже год как назначен под капитальный ремонт. Вот его и прибрали к рукам. Раньше здесь была небольшая ведомственная гостиничка – от нее остались старые койки да тумбочки, списанные, но не вывезенные. Их и использовали. Окна днем стояли зашторенные, двери были заперты. Дом пустовал. А под вечер приходила уборщица, она же кастелянша. Не поздно приходила – часиков в восемь. Быстро протирала полы, застилала койки простынками, которые приносила с собой. И начинала ждать сперва «работниц», а потом и клиентуру. Когда рабочий день, в смысле, рабочая ночь начиналась, вокруг дома патрулировала пара-тройка амбалов с увесистыми кулачищами. Живо могли наладить непрошеного гостя в каком угодно направлении! Так вот они и жили, так вот и ковали нетрудовые доходы, так и несли разврат в массы…

– Интересная информация, – перебил Валерка Крамаренко. – Интересная и весьма подробная. Откуда она у вас, не поведаете, товарищ капитан? Такая осведомленность заставляет насторожиться, особенно если вспомнить, как вы били себя в грудь, уверяя, что человек здесь новый, можно сказать, свежий, и ни о каком таком гнезде разврата и слыхом не слыхали.

– Еще один… готовый на «губу», – проворчал капитан. – Ох и народ! Распустился народ! И, между прочим, если уж такой разговор пошел, ни в какую грудь я себя не бил. Так только в песне поется. Слыхали? «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной…»

– «Я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой», – скороговоркой перебил Георгий. – Знаем мы эту песню, кто ж ее не знает! И петь мы все тут умеем, еще и получше вашего. Но мы тут не на вечер бардовской песни собрались, а по делу. Вот и давайте по делу!

– Ладно, ребята, – махнул рукой капитан. – Я сегодня добрый, пользуйтесь. Я вас прощаю. Спросите, а почему Прошин такой добрый нынче? Кстати, моя фамилия Прошин. Капитан милиции Прошин Степан Серафимович.

– Дядя Степа – милиционер, – пробурчал Георгий себе под нос.

Лесной обернулся и тихонько показал ему кулак. Лицо у него было злое, и Георгий понял, что пора притихнуть. На счастье, «дядя Степа – милиционер» его не услышал.

– А добрый сегодня Прошин потому, что все же повезло ему, – продолжал он задушевно. – Не зря скатались на прогулку в проулочек сей. Хоть содержателей притона и клиентуру сволочь какая-то предупредить успела, но до всех, видать, предупреждение не дошло. Двоих мы взяли.

– Клиентов?

– Девочек? – хором спросили Лесной и Крамаренко.

Прошин хохотнул:

– Одна, конечно, девочка, да не та. Молоденькая дуреха, которая работала тут уборщицей. Пришла вечером постели стелить, а тут ни души. Смылись начальнички, а обслугу предупредить, видать, забыли. Она, как нас увидела, перепугалась и бежать кинулась, да мы ее все ж поймали. Она о здешнем распорядке дня и поведала мне со всей откровенностью. Причем сразу понятно, что не врет девка. Никак она не годится на роль куртизанки, пусть даже сормовской.

– Мать честная… – пробормотал Валера. И аж руками всплеснул от изумления.

Правду сказать, и остальные смотрели на Прошина с изумлением, особенно Егор Малышев, который, конечно, этого слова в жизни своей не слышал. Остальные же если и не читали роман Бальзака, то хоть о блеске и нищете куртизанок слышали. Неужели нынче милиция пошла такая образованная, что Бальзака штудирует?

Прошин, впрочем, произведенного эффекта не заметил.

– Зато вторая, – продолжал он, возбужденно возвышая голос, – может, по возрасту и не девочка, зато, конечно, натуральная куртизанка. Не шлюха, не проститутка, а… – Он даже головой покачал. – Посмотрел я на нее, обыскал, изъял у нее орудия производства – и сразу поверил, что сведения о притоне у вас, товарищ Лесной, были самые достоверные. Птица очень высокого полета! Вот, помню, в Москве лет пять назад был процесс над тунеядцами. Нас на практику посылали туда, когда я на юрфаке, на заочном, учился.

Георгий и Валерка переглянулись, но промолчали.

– Там я навидался таких столичных штучек, что руки врозь. Все они после суда пачками за сто первый километр улетали, и еще спасибо должны были сказать, что не на Северный Урал. А красотки среди них были – ого-го! Эта хоть далеко не девочка, но… Да вы только посмотрите, какие штучки она при себе носила! Сразу видно, что проститутка. Такой «акварельный набор» порядочной женщине небось и даром не нужен.

И он жестом фокусника выдернул из-за спины плоскую кожаную сумку. В ней обнаружилась еще одна сумка, вернее, сумочка: такая шелковая, разноцветная, похожая на большой легкомысленный кошелек. Она защелкивалась на золоченый замочек, а внутри находился тот самый «акварельный набор», лишь взглянув на который Георгий понял: любая порядочная женщина (а также и непорядочная) с руками его оторвала бы у того, кто давал бы его ей даром, а если бы давали за деньги, то последней копейки не пожалела бы за него.

Там была помада в золоченом футлярчике, пудреница в черном замшевом конвертике, какие-то еще футлярчики, плоская баночка с золотой крышечкой, флакончик духов, на котором было витиевато написано два непонятных, неразборчивых в золоченой витиеватости слова. Да здесь все отливало скупым золотистым блеском, в том числе и пудреница, которую Георгий, как завороженный, достал из конвертика. На крышке обнаружился треугольный силуэт, известный всему миру: Эйфелева башня. И как только Георгий ее увидел, у него словно бы что-то щелкнуло в голове, и он совершенно спокойно прочел неразборчивые прежде слова на флаконе духов. Они были написаны по-французски, а французский он учил в школе. Его для этого нарочно в четырнадцатую записали, полчаса от дома пилить, хотя рядом были первая – немецкая и восьмая – английская. В университете учили английский, Георгию пришлось срочно переучиваться, и он не раз поминал незлым, тихим словом бабу Сашу. Бабуля хотела, чтобы «Игоречек» парлекал и мерсикал по-французски! Ну, как он там парлекал и мерсикал – вопрос спорный, а вот духи были явно французские. И Эйфелева башня на крышечке пудреницы! И вообще все это «дамское счастье» могло принадлежать только одной женщине на свете…

– Вы знаете, кто она такая? – спросил Георгий почти с ужасом.

– Откуда? – пожал плечами Прошин. – Ни слова не добьешься, документов нет.

Странно… Почему она не взяла свой паспорт? И где, черт подери, «бурильщик» в сером костюме? Если он должен следить за ней, значит, должен и охранять, избавлять от неприятностей, как вчера.

Да нет, это не может быть Рита. Что ей делать в притоне? Просто сумасшествие. Как бы она тут оказалась? Ты просто бредишь ею, «Игоречек»!

– Где она?

– Что, любопытство разобрало? – хмыкнул Прошин. – Да вон, обе в машине сидят. Как птички в клетке.

Георгий взглянул на него дикими глазами и ринулся к «газикам».

– Аксаков, ты что? – окликнул Николай Лесной, но Георгий не слышал.

Он прилип в окошку первого «газика».

– Чего тебе, ну? – грозно распахнул дверцу шофер.

Нет, «клетка» пуста. Георгий подскочил ко второй машине.

– Чего тебе, ну? – точно так же грозно, с теми же словами высунулся водитель.

– Пропусти, пусть поглядит! – крикнул издали Прошин. – Кажись, знакомую нашел!

Георгий сунулся в кабину – да так и замер в неудобной позе. За густой сеткой вырисовывались две женские фигуры. Одна сидит согнувшись, содрогаясь от рыданий, другая…

– Гляди-ка! – с восхищением пропыхтел ему в затылок подоспевший Прошин. – Как на приеме в Зимнем дворце сидит и в ус не дует. Вот наглая баба, а?

Представить себе усатую бабу на приеме в Зимнем дворце у Георгия недостало воображения. Но эта дама прекрасно смотрелась бы в Лувре, подумал он, в том самом Лувре, в коридоры которого смело врывались Атос, Портос, Арамис и примкнувший к ним развязный гасконец по имени д’Артаньян. Только на ней должно быть длинное пышное платье, какое носила Милен Демонжо, а не ковбойка и короткая узкая юбка, высоко открывающая колени. Да если бы только колени!

Вот интересно, что за чулки на ней такие надеты? Юбка коротюсенькая, а никакого признака края чулок не видно. А, наверное, это и есть знаменитые колготки, по которым все модницы теперь с ума сходят: чулки, соединенные со штанишками. Эх, надо же такое выдумать! Небось французы их изобрели. А может, американцы.

Черт, сам себя одернул Георгий, о чем я? При чем тут чулки? Ведь это же она. Она! Она – здесь?

– Как вы здесь оказались? – воскликнул Георгий и чуть не добавил – «мадам», но осекся, потому что Рита бросила на него взгляд, заставивший онеметь.

Понятно. Она не хочет, чтобы открылось ее истинное лицо. Неужели все-таки шпионка?

– Ты правда ее знаешь, что ли? – изумился Прошин.

– Знаю, – кивнул Георгий. – Это… это моя родственница. Дальняя.

Рита хлопнула ресницами, у нее даже рот приоткрылся от изумления!

«Нет, на шпионку она не тянет, – сердито подумал Георгий. – Могла бы и подыграть!»

На счастье, Прошин таращился на Георгия и не видел Ритиного лица. Впрочем, она, словно прочитав сердитые мысли Георгия, уже овладела собой, и черты ее снова обрели фарфоровую невозмутимость.

– Как ваша фамилия, гражданка? – хитро поглядел на нее Прошин.

– Аксакова.

– А его фамилия как? – ткнул Прошин пальцем в Георгия, повернувшись к подоспевшему Лесному.

– Его фамилия Аксаков.

– Ишь ты… – протянул Прошин. – Неужели и правда родня? А зовут вас как, девушка?

Улыбка мелькнула в ее глазах:

– Рита.

– Вон что! Маргарита, значит! – откровенно восхитился Прошин. – Мое любимое имя. Королева Марго!

У Риты чуть приподнялись брови, и Георгий почему-то понял, что этот вариант своего имени она терпеть не может. Так же как и он свои уменьшительные варианты. Никакая не Маргарита, а Рита, только Рита. Неужели Прошин этого не чувствует, не понимает?!

Вот и хорошо, что не понимает. А то вдобавок и еще что-нибудь поймет – что понимать ему совершенно не требуется…

– Акса-аков, – протянул Валера Крамаренко (к машинам уже подтянулись все студенты, с любопытством липли к окошкам, заглядывали в кабину), – давай ты теперь будешь приглашать меня на все семейные праздники, а? Если среди твоей родни имеется такая краса…

Он не договорил, а начал почему-то шипеть. Оказалось, что Егор Малышев нечаянно встал ему на ногу и не собирается с нее сходить.

– Здрасьте, – сказал он, восхищенно таращась на Риту. – Здрасьте, как жизнь?

– Вы что, тоже знакомы? – недоверчиво прищурился Прошин.

– Ну да, – простецки улыбаясь, сообщил Егор. – Недавно чаек вместе пили у дяди Коли Монахина. Знаете, летчик, Герой Советского Союза, почетный гражданин Энска? Он ведь отчим Аксакова.

Прошин хлопнул глазами.

«Ай да Егор, – оторопело подумал Георгий. – Ай да пинжак, ай да дитя природы! С таким можно идти в разведку! А с Валеркой – нельзя».

– Объясните мне в таком случае… – сердито начал Прошин. – Вот вы, товарищ Аксакова, объясните мне, что вы делали здесь в такое время суток?

– Гуляла, – просто ответила Рита. – Я здесь когда-то жила, в этом аррон… в этом районе.

Георгий покрылся ледяным потом. Полузабытый французский воскресал в его памяти, словно сбрызнутый живой водой. Ее странная обмолвка «аррон…» – начало слова arrondisseent, «округ или район» по-французски. Рита чуть не проговорилась!

«Вот так и сыпались шпионы! – сурово подумал он. – Никакого контроля над собой. Да и врет как-то неумело. Жила здесь… Где здесь, в Сормове? Она? Могла бы что-нибудь получше придумать».

– Жили здесь? – недоверчиво переспросил и Прошин. – Вы – здесь? В Сормове?

– Давно, – пояснила Рита. – Очень давно. Здесь, в тупике… он тогда назывался не тупик имени Коммуны, а просто – улица Тупиковая… стоял двухэтажный дом, красивый, с резными балконами, причудливой архитектуры…

– Графский дом, что ли? – перебил Прошин. – Ну так он лет пять тому назад сгорел.

– Почему? – спросила Рита.

– Ну, почему дома горят… – философски пожал плечами Прошин. – От пожаров. Тут народ жил самый непотребный, алкоголики да тунеядцы. Уснул кто-то с папироской зажженной, искра упала на матрас, вата загорелась. Тот недоумок сам сгорел и других пожег. Дело ночью было, половина народонаселения спала мертвецки, да еще порядком проспиртовались все… А дом старый, очень старый, вспыхнул, что елка сухая, – и ку-ку.

– Да нет, я спросила, почему вы называете его графским, – сказала Рита.

– А что, княжеский? – хмыкнул Прошин. – Извините, коли не угодил, ваше сиятельство.

«Во-во, – мрачно подумал Георгий. – Сейчас ты в самую точку угодил!»

– Ну вы сами посудите, – чуть улыбнулась Рита, – какие могут быть графы и князья в Сормове? Тот дом в былые времена, до Октябрьского переворота…

«Ой!» – мысленно простонал ужаснувшийся опасной политической оговорке Георгий, и Рита словно услышала его – поправилась:

– До Октябрьской революции дом принадлежал управляющему заводами. Здесь жила его семья: жена, дети. Ну и прислуга, конечно. А вон там, – она махнула рукой в сторону шалмана-притона, – располагалась больничка. Кабинет врача, палаты для рабочих…

– Значит, вы явились сюда взглянуть на места своего, так сказать, прежнего обитания, – кивнул Прошин. – Хорошо. Но почему тогда вы покрывали эту особу, уборщицу притона? – Он указал на фигурку, скорчившуюся в углу «клетки» и дрожащую от рыданий. – Почему сказали, что не видели ее, когда мы ее искали? Она что, тоже жила здесь когда-то и вы узнали в ней свою прежнюю соседку и подругу детства? В классики вместе играли, что ли?

Рита растерянно взглянула на Георгия, и он совершенно отчетливо прочитал в ее глазах вопрос: «Что такое классики?» Бог ты мой, да они там, в Париже, живут, как в лесу!

«Классики, – мысленно проговорил он, гипнотизируя Риту взглядом, – это такая игра девчачья. Рисуют на асфальте мелом или осколком кирпича квадратики, ставят там цифры и прыгают по ним на одной ножке, гоняя битку из квадратика в квадратик, из класса в класс. Понятно?»

Рита чуть улыбнулась и отвела от него глаза. Снисходительно взглянула на плачущую уборщицу:

– Она же девочка совсем. Мы никак не могли играть с ней вместе в классики, вы мне льстите. Я, думаю, уже эко… школу заканчивала, когда она только родилась.

«Я сейчас умру от сердечного припадка», – скрежетнул зубами Георгий, мигом отметив очередную обмолвку Риты. «Эко…» – йcole по-французски «школа».

– И я вас не обманывала, я ее и правда не видела, – продолжала Рита. – Я вошла в тупик, смотрю – ваши машины. Вдруг из дома выскакивают пятеро грозных, страшных мужчин, кричат: «Где она? Где девчонка?» Я честно признаюсь, что не видела никакой девчонки. Потом вы кидаетесь в кусты и вытаскиваете ее оттуда. Она там спряталась, испугавшись вас, и я ее понимаю… Но я этого не заметила. Клянусь.

«Нет, Шуйский, не клянись», как любили говорить в семье Георгия. Она, даже если и видела уборщицу, все равно не выдала бы ее милиции, ежу понятно. А также Прошину, который глядел очень сурово.

– Грозных… – повторил он недовольно. – Грозных и страшных… Мы были при исполнении, а вы нам пытались помешать.

– И в мыслях такого не было, – вежливо ответила Рита. – Я просто очень испугалась. Только и всего.

– Чего ж было пугаться, если вы ни в чем не замешаны? – пожал плечами капитан. – Прошли, знаете, те времена, когда людей ни за что ни про что привлекали. Сейчас задерживают исключительно по доказанным обвинениям.

– Тогда объясните, почему вы все-таки задержали ее сейчас? – вспылил Георгий. – Какие обвинения вы ей предъявляете и кто их доказал? Я же говорю, что она моя родственница, тетя моя. А что косметика у нее дорогая, ну так и что… По блату доставала. Верно?

Он глянул на Риту и спохватился. «Блат», «достать»… Это для Риты – непереводимая игра слов! Сейчас она снова вытаращит глаза, и Прошин поймет, что его дурачат.

Однако Рита невозмутимо кивнула:

– Вот именно. Доставала по блату!

Интересно, подумал Георгий. Очень интересно! Что такое классики, она не знает, слова «блат» и «достать» – успела усвоить. С другой стороны, что ж тут удивительного? О чем говорят женщины в автобусах, в трамваях, на остановках и в очередях? Только о том, где что выбросили, да где что дают, да кто что достал, да у кого где блат… А вот интересно, знает ли она уже, что такое – «волосатая рука»? Позор, позор. Родимые пятна капитализма! Что-то никак не удается их вывести с нашего социалистического лица!

А может, и правда – в Париже она доставала свои помады-духи-пудры по блату у знакомой продавщицы из этой, как ее… главный магазин-то в Париже… «Галереи Лафайет»? У нее среди знакомых завмаг «Галереи» или она, как все нормальные люди, занимала очередь с ночи и писала номер на ладони? Интересно…

На самом деле гораздо интереснее другое: за каким чертом ее принесло сюда, в тупик имени Коммуны? И откуда она знает про дом управляющего? Может, она историк? Изучает историю России? А что, вполне возможно.

– Ну ладно, – прервал его мысли Прошин. – Сколько можно воду в ступе толочь, в самом-то деле… Ночь на дворе.

Да, наконец-то стемнело.

– Ты, рыдай не рыдай, – обратился он к уборщице, – а все ж в отделение с нами проедешь. Ничего, ничего! Снимем с тебя показания, проводим по адресу прописки, удостоверимся, что ты там проживаешь, – да и отпустим под подписку о невыезде. А организаторов подпольного притона будем искать. Что касается вас, гражданка Аксакова… – Капитан, набычась, посмотрел на Риту, потом обвел взглядом молчаливых студентов. – Ну, вас придется отпустить. Незаконного задержания не могу себе позволить. Но адрес запишем. Вы там же проживаете, где и племянник ваш? – кивнул он на Георгия.

– Улица Фигнер, два, – сообщил он. – Квартира два. Мы там все вместе проживаем. И мама с отчимом, и все остальные члены нашей семьи.

Это было, конечно, наглое вранье, но что следовало сказать? Что Рита проживает в отеле ? В каком, кстати? В отеле «Россия» на набережной имени Жданова, бывшей Верхне-Волжской? Или в отеле «Москва» на Театральной площади? Или в недавно выстроенном отеле «Заря» на Ленинском проспекте? А может быть, в отеле «Крестьянская» на улице Дзержинского, напротив Мытного рынка? Да-да, именно там, по соседству с продавцами урюка и кураги, прибывшими из знойного Ташкента и не менее знойного города Фрунзе!

Капитан расстегнул болтавшийся на боку планшет и записал адрес.

– Понадобитесь – вызовем, Маргарита… Как вас по отчеству? – спросил он, снова застегивая планшет.

– Дмитриевна, – ответила Рита, с легким, почти неприметным вздохом смирившись с «Маргаритой».

– Ага, значит, Аксакова Маргарита Дмитриевна, – констатировал капитан, обходя «газик» и отпирая дверцу. – Выходите, гражданка Аксакова. А ты, голуба, куда? Ты сиди! – урезонил он уборщицу, которая зарыдала с новой силой.

Рита выбралась из «клетки», опираясь на руку Георгия, и чуть поморщилась, распрямляясь.

– Ноги затекли, – пояснила. – У меня оба колена были сломаны… уже давно, но все равно иногда очень болят, когда неудобно сидеть.

Студенты и милиционеры, собравшиеся около «газика», смотрели на нее недоверчиво. Этот «конский хвост», короткая юбка, туфли, косынка на шее, стильная сумка через плечо (сумка была возвращена капитаном вместе с «акварельным набором») – и разговоры о переломанных коленях? К тому же названные колени были, благодаря юбке, довольно высоко открыты, и при свете фар собравшиеся мужчины тщательно их оглядели. Колени выглядели безупречно, как с точки зрения невзыскательных милиционеров, так и на взгляд более придирчивых студентов.

«Что у нее за юбка! – разозлился Георгий. – Кошмар просто!»

От этого «кошмара», честно говоря, от новомодных мини-юбок раньше он был просто в восторге, как большая часть мужского населения страны. Раньше – да. Вот до этой минуты, когда увидел, как мужчины озирают стройные Ритины ноги…

А ей словно все было нипочем. Одернула свою символическую юбку, обернулась к машине, постучала в зарешеченное стекло, за которым виднелась зареванная мордашка уборщицы.

– Не плачьте, – сказала Рита. – Капитан обещал выпустить вас, как только снимет показания. На всякий случай, когда я доберусь до телефона, то перезвоню в отделение и узнаю, как вы. И если вас не отпустят, тогда…

Она грозно нахмурилась.

– Я сказал – значит, сделаю, – буркнул Прошин. – А теперь прощевайте, люди добрые, спасибо за помощь. Уж и не знаю, как вы будете в Верхнюю часть добираться, автобусы-то всего до одиннадцати ходят. Вот разве что на такси…

Дверцы «газиков» захлопнулись, милиция отбыла восвояси.

В тупике имени Коммуны на несколько мгновений воцарилась кромешная тьма. Потом Егор извлек из широких штанин карманный фонарик и несколько раз нажал на ручку. Раздалось тихое жужжание, на пыльной дороге заплясал круг света. Егор безостановочно жал на ручку, фонарик жужжал.

– На такси на стипендию не больно-то разъездишься, – покачал головой Николай, доставая такой же фонарик и тоже принимаясь жужжать.

У Георгия тоже был такой фонарик, но дома. С ним ходили в сарай за картошкой.

– У меня есть деньги, – спокойно сказала Рита, – я заплачу за вас. Где тут стоянка такси? Сколько нам надо машин, две? Ничего страшного, поедем, не ночевать же здесь!

– А почему бы и нет? – подал вдруг голос Егор Малышев. – Зачем вам такую кучу деньжищ тратить… Пошли лучше ко мне ночевать, я вон там, за парком, живу, отсюда минут двадцать ходу. У нас дом свой, места много! Сессию мы сдали, на лекции ни свет ни заря не мчаться. Отдохнете, утром искупаемся на Светлоярском озере. Эх, хорошо!

Николай, Валера и Лёша Колобов довольно переглянулись.

– Отлично! – воскликнул Николай. – Конечно, мы останемся. Только мне домой надо позвонить, маму предупредить.

– И мне, – поддержал Лёша.

– Да надо бы и мне, – пробормотал и Валерий.

– Эх, беда, с телефонами тут у нас неладно, – огорчился Егор. – Был автомат около почты, да его сломали какие-то недоделанные из Дубравного. А почта уже закрыта. Что же делать?

– Да ничего особенного, – сказал Георгий. – Я сам позвоню всем вашим маманькам, когда домой приеду.

– Так ты с нами не останешься, что ли? – удивился Лесной.

Валерий отчетливо хмыкнул.

– Ну, я должен проводить даму, – пробормотал Георгий. – Как же иначе? Правда, денег на такси и у меня нет…

Рита раздраженно дернула плечом.

– Неважно, я же сказала: у меня есть. Спокойной ночи, молодые люди. Какая удача, что вы сегодня отправились в Сормово и смогли выручить меня из заточения!

– Да вам надо было только слово сказать, что вы родственница Николая Монахина, вас давно бы уже освободили и теперь пылинки с вас сдували, – ухмыльнулся Крамаренко.

– Вот уж чего не люблю, так это прятаться за спины высокопоставленных родственников, – усмехнулась Рита. – Но все хорошо, что хорошо кончается!

Под жужжание фонариков они все вместе свернули за угол. Здесь улица была худо-бедно освещена, потому что вела к центральной площади района. Там и находилась стоянка такси.

Студенты вразнобой попрощались.

– Позвонить не забудь, Аксаков, – напомнил Николай Лесной.

– Не забуду.

Валерий снова хмыкнул, и парни быстро пошли в противоположном направлении.

В ночной тишине отчетливо слышался топот их ног и донесся ехидный голос Валерки:

– А теперь объясните, что значит вся недавняя комедия? Колись, Гошка, живо, а то я сейчас лопну от любопытства. Кто эта чувиха?

– Да я откуда знаю? – лениво ответил Егор, а потом все стихло.

1941 год

– Харбин, – с мечтательной улыбкой проговорила Татьяна, – показался нам сущей землей обетованной – особенно после безумного странствия в числе многих тысяч наших соотечественников, устремившихся на восток. Вы не представляете, как долго и трудно мы добирались! Последним – по сути, единственным – приятным воспоминанием после бегства из Казани было прибытие в Уфу и то, как поразило нас в вокзальном ресторане обилие хлеба, белого и черного, щедро разложенного на больших тарелках на столиках, приготовленных для пассажиров. Какой же это голод, о котором было столько разговоров, думали мы? Нет, в России в то время голода не было, голодали только губернии, очутившиеся под властью большевиков! Уфа была переполнена до отказа. Мы расположились в отведенном для беженцев бараке, где спали на полу, чуть ли не вповалку. Те дни в памяти неясны и как-то нереальны… У матери, вероятно, ночью, когда она заснула, измученная, вырезали вшитые в пальто золотые монеты. Она была этим страшно расстроена, а ведь это такой пустяк по сравнению с тем, что мы оставили позади! Мне кажется теперь, что тот случай грубого насилия заставил нас впервые в жизни почувствовать свою незащищенность, на личном опыте убедиться в том, что мы стали людьми, с которыми особенно церемониться никто не станет. И прежде всего – жизнь. Мы ехали на лошадях, и где именно нам удалось сесть на поезд, я сказать не могу. Но в памяти остались верхняя полка вагона третьего класса, мелькавшие мимо железнодорожные станции, забитые чехами – упитанными, здоровыми парнями, а с наступлением темноты – неясные очертания раскинувшихся табором вдоль железнодорожного пути человеческих масс. Вся Россия стронулась с места, вся Россия кочевала, ища призрака прошлого покоя!

Татьяна покачала головой, прикрыв глаза, и Инна воспользовалась случаем, чтобы украдкой зевнуть. Ей было неинтересно, совершенно неинтересно!

– В дороге умер отец… Уже наступила зима, мы закопали его в снегу, на насыпи. Нет, об этом не буду, не могу! – Татьяна мучительно стиснула кулаки, и Инна почувствовала себя чуточку лучше. – И вот Харбин… Мы наконец-то добрались до Харбина! Он был в ту пору сравнительно небольшим городом, но далеко не каким-то провинциальным захолустьем. Строилась КВЖД, вокруг строительства крутились большие деньги, у жизни был горячий темп. Когда же после революции и окончания Гражданской войны в Харбин, волна за волной, хлынули тысячи эмигрантов из России, город буквально расцвел.

Конечно, все это мы поняли и осознали потом. Сначала же было одно чувство: мы прибыли в чужие, нерусские земли… Через границу мы переходили пешком, потом удалось сесть на поезд. Мы сошли с него на вокзале Харбина и замерли, прижимая к себе наши жалкие пожитки. Да и сами мы имели самый жалкий вид, не знали, куда идти. Надо искать жилье, но где, как?

Какой-то добрый человек, увидев нашу растерянность, сжалился над нами и посоветовал идти к базарчику. Там-де можно найти людей, которые сдают комнаты или квартиры. Мы пошли. Ряды кишели невиданным изобилием продуктов, зелени… Да, столько зелени и фруктов мы отродясь не видали! И все было такое чистое и аккуратное. Никогда не заметишь там грязной картошки или куриных яиц, запачканных пометом. Все тщательно вымыто, все радует глаз. Самый незначительный пучок зелени – свежий, обрызганный водой: крестьяне специально приносили с собой ведерки и маленькие метелочки. Потом я к таким базарам привыкла, они ведь и здесь, в Париже, очень чистые, но тогда, после России, тем более после разгромленной России, это было удивительно. Особенно яблоки меня поразили, – с восторженной улыбкой проговорила Татьяна. – Самый вид их. Ни одной червоточинки, все отборные! Неужели только такие там растут, думалось. Как в райских садах? Потом я узнала, конечно, что червивые и битые тоже бывают, но их никогда не выкладывают на прилавок, продают гораздо дешевле, потому что они «не радуют взор», как говорят китайцы. Ну ничего, зато они частенько радовали наш вкус! Кстати, вкус у китайских яблок поразительный. Ничего подобного у нас не растет. Садоводы наклеивают на плоды бумажки с иероглифами-пожеланиями, конечно, только с самыми благими. Это так красиво! И так приятно! Покупаешь яблоко и видишь, что тебя ждет. Оказывается – счастье, благополучие, богатство, счастье в любви…

Глаза Татьяны затуманились.

– Вам попался иероглиф, означающий счастье в любви? – сладким голосом шепнула Инна, которая все еще не оставляла надежды навести Татьяну на интересующую ее тему.

– Ну, каких только мне иероглифов не попадалось! – засмеялась та. – Про счастье в любви – тоже были. Но больше других мне запомнился один, который означал: меня ждут невероятные перемены в судьбе. И все сбылось… Но я отвлеклась. Итак, мы стояли на краю базара и смотрели на изобилие еды, которая лежала перед нами. Мы были очень голодны, глаза наши, вероятно, жадно сверкали, потому что торговцы с корзинами (китайцы, особенно зеленщики, часто носят товар на таких как бы коромыслах, к которым привешены треугольные корзины) крутились вокруг нас, нахваливая свои овощи и пироги. Конечно, мы ни слова не понимали, но и так все было ясно: вкуснее, мол, наших вы в жизни не едали! От запахов, от голода, от разноголосицы, от страха перед будущим я чуть не лишилась сознания. Мама тоже была очень бледна. Брата толкнули – два китайца волокли длинную-предлинную (хвост тащился по земле!) рыбу. У меня подкосились ноги, но вдруг меня крепко подхватили под локоть. Я оглянулась: передо мной стояла молодая китаянка маленького роста с очень приветливым выражением узкоглазого лица. На ней был простой синий халат, а ноги были в обычных сандалиях, не перебинтованные.

– Как это? – удивилась Инна.

– Ну, видите ли, у китаянок в знатных семьях еще и в наше время ноги уродуют бинтами. Чтобы не росли, оставались малюсенькими, как у девочек. Ходить на таких ножках почти невозможно: только в обуви особого фасона. Такие ножки – признак очень высокого происхождения. Простолюдинкам их не бинтуют. И вообще, в Маньчжурии такой обычай мало ведется. «Мадама и капитана квартира зелают?» – спросила китаянка. У нее был чирикающий говорок, но слова по-русски она произносила довольно бойко и разборчиво. «Да, но… – беспомощно пробормотала мама. – Но нам нужно что-нибудь дешевое». Китаянка кивнула: «У нас дёсево. Десевле не бывает!» Брат смотрел недоверчиво: «Ну, в какую-нибудь хижину с крысами мы тоже не пойдем!» Китаянка усмехнулась: «Крыса нету, мадама Маринка крыса боисся!» – «Кто такая мадама Маринка? – спросил брат. – Хозяйка твоя? Она русская? Она сдает квартиры? У нее свой дом?» – «Русская, да, хозяйка, – закивала китаянка. – Но дом не ее, а моей папы!»

Мы уже знали, китайцы все русские существительные переводят в женский род, поэтому не удивились, но все равно слышать про «мою папу» было смешно, и мы невольно засмеялись. И так, смеясь, пошли вслед за Сяо Лю – так назвалась китаянка. Мы шли длинной улицей мимо магазинов. На вывесках мелькали имена – Чурин и Кутузов, Тарасенко и Клестов… Мы озирались с ошалелым видом. Словно вернулись назад, в прежние, еще не изуродованные большевиками времена. В витринах – Боже мой, это было что-то невероятное! – окорока, колбасы, в больших красивых мисках лежали уже приготовленные салаты и винегреты, холодцы, фаршированный перец, форшмак, заливное, бочонки с икрой…

Наконец мы пришли к странному одноэтажному строению из саманного кирпича весьма оригинального вида. Его, видимо, часто увеличивали пристройками, лишенными какого-то стиля, сляпанными на скорую руку, однако именно разнообразием дом и привлекал. Неожиданные двери, лестнички там, крылечки тут… Странным образом он походил на наш дом в Сормове, который папа называл «скворечник-грачевник». Этот же напоминал ласточкино гнездо, из которого пытались сделать именно что скворечник-грачевник. Потом мы узнали, что Сяо Лю была дочерью китайца по имени Чжен и какой-то женщины с низовьев Амура, кажется, племя называют гольды. Женщина умерла от родов, а Чжен был изгнан из города Х. своими соплеменниками. Он ушел в Харбин и там нажил небольшие деньги. Вдобавок умерший родственник оставил ему дом, который Чжен теперь сдавал внаем. Однако он не забыл дочь, и когда та со своей русской хозяйкой после бегства от революции оказалась в Харбине, принял их у себя. Русская «мадам» взяла все в свои руки и оказалась очень предприимчивой, от жильцов отбою не было, так что дом не раз пришлось достраивать и обустраивать заново, почему он и приобрел столь причудливый вид.

– Ага, – глубокомысленно сказала Инна Яковлевна, чтобы что-нибудь сказать: молчать и кивать было уж как-то неловко, да и надоело. – Стало быть, мадама Маринка и была та самая хозяйка вашей… как ее там… китайки?

Татьяна засмеялась:

– Ой, я и сама раньше так говорила: китайка да корейка. А надо – китаянка и кореянка. Китайка – это ведь материя, а корейка – копченое мясо. Но угадали вы правильно: мадама Маринка была хозяйкой Сяо Лю, и та была ей очень предана. Отношения между ними сложились почти родственные, как мы сразу поняли. Но не это нас поразило, когда мы увидели ту Маринку. Встреча с ней была очередной поразительной иллюстрацией ваших слов – мол, мир тесен. Тесен так, что мы не поверили своим глазам, увидев перед собой – Марину Аверьянову!

– Кого? – небрежно спросила Инна Яковлевна. И тут же хрипло вскричала: – Кого?! – И закашлялась, пытаясь скрыть свое потрясение. Может быть, Татьяна решит, что она поперхнулась?

Кажется, Татьяна так и решила, потому что заботливо похлопала ее по спине:

– Вам лучше? Хотите пить? Ах да, воды все равно нет…

– Ничего… мне лучше… – с трудом выговорила Инна Яковлевна. – Рассказывайте дальше.

– Господи, да я вам, наверное, нещадно надоела своей болтовней, – махнула рукой Татьяна. – Может быть, вы хотите вздремнуть?

– Ну что вы, Танечка, – просюсюкала Инна Яковлевна. – Мне очень интересно, поверьте. Дело в том, что я знала одну женщину по имени Марина Аверьянова – в давние, прежние времена. Интересно, не та ли она самая?

– Нет, вряд ли, – улыбнулась Татьяна. – Не думаю, что вы могли знать ту Марину. Она ведь была из Энска. И самое смешное – тоже моя родственница.

– Вообразите! – пробормотала Инна.

– Да, вот именно, что трудно себе вообразить. Я ее ни за что не узнала бы, ведь видела всего несколько раз, но моя мать знала ее довольно хорошо. Марина была дочерью одного из самых богатых людей Энска, Игнатия Тихоновича Аверьянова. Дочерью – и единственной наследницей. Причем унаследовать два миллиона золотом она должна была очень скоро – отец был неизлечимо болен. Однако Марину угораздило связаться с мятежниками. То ли с большевиками, то ли с эсерами, я толком не знаю, но новые ее друзья были самые омерзительные твари. Они пытались ограбить банк ее отца, убить замечательного человека, начальника энской сыскной полиции, вовлекали в свои грязные делишки невинных людей. Они погубили одну чудесную девушку – Тамару Салтыкову, мы потом с ней работали вместе в лазарете, в пятнадцатом году, она была не в себе, бедняжка…

– Скажите, какое несчастье, – пробормотала Инна Яковлевна, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить Татьяну за горло и не выжать из нее все, о чем она может умолчать. – Так что же с вашей родственницей?

– А, Марина… С Мариной случилась неприятная история. Когда ее отец узнал о судьбе Тамары Салтыковой, о новых друзьях дочери, он лишил ее наследства.

– Как пошло, – пожала плечами Инна Яковлевна, уже вполне овладевшая собой. – Ну совершенно как в пьесе какого-нибудь замшелого Островского. Или в романе этого, как его… вашего земляка, он тоже из Энска…

– Максима Горького? – подсказала Татьяна.

– Да при чем тут Горький? Я имела в виду Мельникова-Печерского!

– Да, похоже. Тем паче что Игнатий Тихонович был из крепкой староверской семьи. Марина же оказалась совсем другая. Причем знаете, что вышло с наследством? Отец узнал о бурном романе Марины с главным террористом по фамилии Туманский. Или Туманцев? Мама знала его довольно хорошо, потому что он служил врачом при сормовских заводах. По ее словам, выглядел он вполне coe il faut, даже не догадаешься, что революционер. В общем, Аверьянов понял, что после его смерти все деньги уйдут на антиправительственную деятельность, а потому лишил Марину наследства и передал его другим ближайшим родственникам – Русановым, Сашеньке и Шурке. Моим кузенам.

Инна Яковлевна не сдержалась – скривилась при упоминании этих имен, но тут же схватилась за щеку:

– Ой, зуб… просто беда! Извините, Танечка, я вас все время перебиваю. Рассказывайте дальше, ваши воспоминания необычайно занимательны!

– Когда началась война, деньги начали обесцениваться. Однако Сашенька весь свой капитал перевела на помощь армии. Шурка же был слишком молод, чтобы распоряжаться деньгами. Согласно завещанию Аверьянова, он получил бы это право в день совершеннолетия. Но случилась сперва одна революция, потом другая, деньги Аверьянова были конфискованы и пропали. То есть Шурка тоже лишился капитала. Ни ему, ни Сашеньке наследство впрок не пошло.

Инна Яковлевна обратила внимание: Татьяна ни словом не обмолвилась, что на Сашеньке Русановой, вернее, на ее деньгах был женат ее собственный муж. Может, не знала? В смысле о том, по каким причинам свершился этот брак. Легко представить, каким бы сделалось ее лицо, кабы она знала, что рядом с ней сидит в некотором роде сваха, устроившая свадьбу Дмитрия Аксакова и Александры Русановой! Собственно, представить-то можно что угодно, но лучше Татьяне таких подробностей не знать. Дела давно минувших дней и все такое. И вообще пора поговорить о том, что более важно и интересно для Инны экс-Фламандской.

– Так что же было дальше с Мариной? – нетерпеливо спросила она.

– Хоть тот революционер, с которым у нее был роман, и строил из себя нового человека, – усмехнулась Татьяна, – поступил он с бывшей богатой невестой, в одночасье ставшей бесприданницей, очень пошло. Совсем как персонаж пьес Островского или романов Мельникова-Печерского, как мещанин и подлец. Он ее бросил. А между тем Марина была беременна, когда ее арестовали за подготовку покушения на господина Смольникова, начальника сыскного отдела Энской полиции.

– Беременна? – выдохнула Инна. – Так значит, это правда?!

– Что вы говорите? – озабоченно поглядела на нее Татьяна.

– О, я хотела сказать… – закрутилась Инна Яковлевна на жестком сиденье, как уж на горячей сковородке, и выкрутилась-таки: – Я хотела сказать, неужели это правда?

– Чистая правда, уверяю вас, – кивнула Татьяна. – Моя матушка прекрасно помнила всю историю, которая происходила на ее глазах. Итак, Марина была осуждена, сослана в город Х. и там в конце четырнадцатого года родила сына.

«Все сходится, – мысленно прикинула Инна Яковлевна. – Ой, я не могу, я просто умру сейчас от потрясения! Неужели… Нет, надо взять себя в руки! Нельзя так явно показывать свой интерес. Танечка, конечно, круглая дурочка, но все же следует быть осторожней, вести себя так, словно мы всего лишь предаемся от нечего делать досужей болтовне».

– Сына? Ну надо же! – спросила она, теперь уже старательно изображая зевок.

– Да, сына, – кивнула «круглая дурочка». – Тетушка Олимпиада Николаевна, старшая сестра моей матери, иногда переписывалась с Мариной, ведь мы с Аверьяновыми тоже в родстве, вернее, в свойстве. Потом грянула революция, почтовое сообщение с городом Х., и прежде трудное, вовсе прервалось. Мы не имели ни малейшего представления о судьбе Марины, да и, честно признаться, почти не думали о ней. Можно сказать, и вовсе не думали. Такая жизнь была, что не до… – Она махнула рукой. – Однако, увидевшись в Харбине и узнав друг друга, мы просто-таки кинулись друг дружке в объятия и, в лучших традициях сентиментальных романов, залились слезами.

– Погодите, погодите! – нетерпеливо воскликнула Инна Яковлевна, немедленно забыв собственные призывы к осторожности. – Что-то здесь не так. Вы говорили, она состояла в связи с революционерами, была сослана, то есть пострадала от царского режима. А потом бежала в Харбин? По-хорошему, она должна была получить за свое усердие какой-то высокий пост от большевиков, пользоваться всеми благами при советской власти, а не прятаться в маньчжурском захолустье. Или она состояла все же в эсеровской организации? Насколько мне известно, их партия вступила в конфронтацию с большевиками и была почти полностью истреблена, начиная с политической истерички Спиридоновой и кончая самыми незначительными ее членами.

– Как вы хорошо разбираетесь в политике! – с уважением сказала Татьяна.

Инна Яковлевна скромно пожала плечами:

– Мы здесь, в Париже, одно время жили по соседству с бывшим эсером…

Уже много, много лет ложь, даже самая отъявленная, не вызывала у нее ни малейших затруднений.

– Оказывается, Марина совершенно переменилась, – ответила Татьяна. – В шестнадцатом году ей удалось каким-то неведомым образом (она никогда не рассказывала об этом, вообще предпочитала помалкивать о жизни в городе Х.) бежать из ссылки. Она бросила сына под присмотр Сяо Лю и каких-то знакомых – и бежала, чтобы продолжать революционную работу. Но в пути заболела, попала в один из сибирских городов и там нагляделась таких ужасов народного разгула, что в душе у нее произошел полный переворот. Она поняла, что страна ввергается большевиками в бездну анархии, что демократию нужно защищать. Марина добралась до Петрограда и записалась в женский батальон, который был придан Керенскому.

– Ого! – искренне поразилась Инна Яковлевна.

– Судя по рассказам Марины, батальон оставался в октябре семнадцатого года чуть ли не последним оплотом Временного правительства, женщины сражались, не щадя жизней. Многих убила матросня, ворвавшаяся в Зимний, многие были изнасилованы, кое-кому удалось бежать. Марину ранили, но с помощью подруг ей удалось скрыться. Какие-то добрые люди выходили, вылечили ее. У нее было немного денег, золото, их хватило, чтобы выбраться из Петрограда и вернуться в город Х.

– Почему же не в Энск?

– Марина говорила, что питала страшное отвращение ко всему, что было связано с прошлым. Когда-то она лелеяла планы мести Русановым (хотя в чем они-то были перед ней виноваты?!), мечтала снова встретиться с человеком, которого любила и от которого у нее был сын, и тоже хотела отомстить… Но после Октябрьского мятежа она желала одного: забыть прошлое, исчезнуть из обезумевшей страны, а главное – увезти из нее сына, чтобы он никогда, даже случайно, не встретился со своим отцом, которого Марина не просто презирала, а ненавидела от всей души. Она вообще всегда была человеком сильных страстей, ничего не делала наполовину: любила – так без рассудка, ненавидела – так смертельно. Ее ненависть принимала порой смешные формы. Например, она очень хотела перекрестить сына, которого назвала в честь того революционера.

– Ага, – глубокомысленно изрекла Инна Яковлевна. – Вы, кажется, упомянули, что его звали Андреем Туманским? Значит, у нее сын – Андрей?

– Сына зовут Павлом, – пояснила Татьяна. – У Туманского была партийная кличка – товарищ Павел. Марина полюбила его под этим именем. Потом, во время своих приключений в Сибири, она приняла и себе фамилию схожую – Павлова. И даже отчество сменила. Теперь ее зовут Марина Ивановна Павлова.

– А сын, стало быть, Павел Павлов, – усмехнулась Инна Яковлевна.

– Более того, у него и отчество – Павлович, – добавила Татьяна. – Тоже в честь того товарища Павла, которого когда-то так любила Марина… Потом, в пору нашего знакомства в Харбине, она страшно жалела об этом, но китайские полицейские власти не разрешили ей оформить смену документов мальчика. Если бы она вышла замуж за какого-то человека, который дал бы ей свою фамилию и усыновил Павла, тогда еще можно было бы изменить его имя, но Марина питала страшное отвращение к мужчинам. Стоило ей почуять интерес мужчины к себе, она становилась грубой, делала все, чтобы оттолкнуть его от себя!

– Такая уж была раскрасавица, что мужчины от нее голову теряли? – усмехнулась Инна Яковлевна.

Она вспомнила – а у нее была отменная память! – как скривился в свое время Андрей Туманский (товарищ Павел, Юрский, Гаврилов, Сазонов… et cetera), описывая Марину Аверьянову: толстая, лупоглазая, неуклюжая, шумно дышит, глупа, как пробка… Впрочем, на объективность его описания могло повлиять то, что Марина как раз в то время лишилась всего своего состояния, которое прежде представляло ее главную привлекательность как для партии вообще, так и для Туманского (он же… он же… он же… etc.) в частности. Ну да, Туманский тогда был очень раздосадован. Инна помнила разговор с ним, состоявшийся в энской гостинице «Россия». А премиленький был у нее там люкс, с огромным окном, выходившим на Волгу… Под окном же стояла коляска, на козлах которой сидел, поигрывая синим взглядом и сводя с ума мимо идущих дам и барышень, приснопамятный… товарищ Борис или все же товарищ Виктор? А впрочем, к чему его вспоминать, он давно уже мертв!

– Раскрасавица? Марина? – задумчиво переспросила Татьяна. – Да нет, красавицей ее никогда нельзя было назвать. Я ее не видела в молодости, мы с братом переехали в Энск, когда Марина уже отправилась в ссылку, но, как мама рассказывала, Марина была очень неприглядна. Однако с годами все в ней как бы смягчилось, переменилось – от души до внешности. Она ходила только в черном, и черный цвет был ей очень к лицу, облагораживал ее. Она постоянно посещала церковь, она всем своим видом являла одно только смирение и покорность судьбе. Это было очень привлекательно, знаете, потому что всякий видел – вот сильная женщина, которую сломила жизнь. Она вызывала симпатию и жалость враз. И я знала как минимум трех мужчин, которые пытались за ней ухаживать. Один был такой же постоялец дома Чжена, как и мы, другой – наш сосед по улице, третий – сослуживец моего брата на КВЖД. Напрасны были их старания! Марина просто отшвырнула их от себя! Я даже не знаю, что произвело на нее такое впечатление, та давняя история или еще какие-то события ее жизни, но на всем свете для нее существовал только один мужчина, которого она обожала, – ее сын.

– И… и каков же он из себя? – как бы невзначай спросила Инна Яковлевна.

– О, знаете, он был очень милый. Сейчас-то… Сколько же лет прошло? Мы в двадцать четвертом году уехали из Харбина, когда китайцы начали забирать власть на КВЖД и начались репрессии против русских служащих. Тогда погиб мой брат… – Татьяна перекрестилась. Справа налево, конечно. – Моя мать, кстати, с тех пор стала болеть сердцем и так и не смогла оправиться от удара…

Инна чуть повела бровью. В 1937 году ей пришлось повидаться с Лидией Николаевной Шатиловой. Менее болезненной особы тогда трудно было себе представить!

– Ваша матушка живет с вами? – осторожно поинтересовалась она.

– Она умерла два года назад от сердечного приступа. – Татьяна снова перекрестилась.

– Царство небесное… – не без изумления пробормотала Инна.

– Царство небесное, – эхом отозвалась Татьяна. – Но что-то я отвлеклась. Мы говорили о Павле.

Инна Яковлевна навострила уши.

– Выходит, с тех пор, как я видела его в последний раз, семнадцать лет минуло. Он уже совсем взрослый мужчина, ему должно быть двадцать семь. Мне трудно представить его теперь, но тогда он был худенький и обещал стать высоким, у него были очень правильные черты, темно-русые волосы, красивые темно-серые глаза…

Татьяна улыбнулась, и Инна Яковлевна рассеянно улыбнулась в ответ. Ей вспомнился Всеволод Юрский, Андрей Туманский, товарищ Павел, каким он был тогда, в пору их совместной попытки завладеть аверьяновскими деньгами. Высокий, широкоплечий, темно-серые глаза на чеканном лице, суровые брови, роскошные ресницы…

Сомнений нет, ребенка Марина Аверьянова родила от него. Ну, вот и подтвердился тот слух, который заставил когда-то, в восемнадцатом году, Всеволода Юрского, члена правительственной комиссии по отправке конфискованного «царского золота» из Энска (Энск был в то время золотым карманом России, из которого черпали и черпали большевики для оплаты контрибуции Германии согласно Брест-Литовскому мирному договору), натворить столько глупостей…

Та история и поведение Юрского поразили Инну. В первый раз она обнаружила, что у ее давнего товарища по партии и по организации всяческих интриг, безжалостного, хладнокровного Всеволода Юрского есть некий вполне человеческий орган, называемый сердцем. И трепетание сего органа вынуждало его на совершенно невероятные поступки! Оказывается, человек, который мог равнодушно послать на верную смерть доверчивую Тамару Салтыкову и не оглядываясь бросить обожающую его Марину Аверьянову, человек, на руках которого было столько крови, любил детей. Нет, не вообще, не в мировом масштабе. Он любил своих детей. Он был одержим своим отцовством!

Еще в молодости Всеволод женился, но вскоре жена и сын умерли: они жили в Астрахани, где каждое лето разражалась холера. Сам Юрский выздоровел чудом, но зрелище мучительного умирания его ребенка произвело на него страшное впечатление. Он не мог забыть сына (жену-то забыл довольно скоро) и сделался одержим желанием иметь других детей. Однако напрасно. Он обращался к врачам – те уклончиво советовали лечиться, но некоторые сразу выносили приговор: детей у него, скорей всего, больше не будет. Значит, врачи ошибались!

В тот день, когда Смольников арестовал Марину Аверьянову, Юрский и Инна бежали из Энска. На другой день они прибыли в Москву и немедленно выехали за границу. Разумеется, Всеволод ничего не знал ни о судьбе Марины (да она его и не интересовала нимало!), ни о ее ребенке. Вернулся он в Россию только летом семнадцатого. Юрский был одним из тех большевистских комиссаров, кто первым ворвался в Зимний дворец в знаменитый октябрьский день. Он не жалел себя в ту пору. Близилось исполнение цели – революция свершилась, теперь начался передел власти в России. Всеволод Юрский мог стать большим, очень большим человеком! Он мечтал о министерском портфеле… вернее, о комиссарском «маузере» (ну какие в ту пору вообще были портфели?). Ему неважно было, с помощью чего осуществлять свою власть, с помощью «маузера», портфеля, пулемета или пачки декретов. Юрский всеми силами стремился загладить свой промах в операции «Невеста», готов был исполнить любое, самое опасное поручение ЦК. У него были там покровители, которые и помогли ему войти в состав комиссии по отправке из Энска золота.

Тогда-то Юрский и узнал, что Марина Аверьянова отправилась в ссылку беременной. Известие потрясло его. Выходило, что он сам бросил на произвол судьбы своего столь желанного, столь долгожданного ребенка. Юрский ни на миг не усомнился в своем отцовстве и думал в те дни лишь об одном: найти ребенка. Он долго не мог навести никаких справок о Марине – огромную Россию начала разрывать на части Гражданская война, но оставалась надежда, что бывшая любовница по-прежнему живет в городе Х. Марина была ему не нужна, но у нее рос его ребенок. Юрский хотел найти его – и бежать с ним из России.

Да, в то время его революционная непримиримость и убежденность, его беззаветный фанатизм уже дали трещину. Он разуверился не то что в смысле творимого большевиками – небось даже и Ленин не был вполне уверен в том, что же он хочет сотворить в России! – он разуверился в их победе.

Закончив свои дела в Энске, Юрский вернулся в Москву. Он искал Марину, посылал телеграммы в Х., рвался туда поехать – безуспешно. А в то время эшелоны с русским золотом дошли до Германии, и начались неприятности. Контрибуция оказалась значительно траченной… как шуба – молью. Разворовали золотишко непримиримые ленинцы! Кто крал, когда, как – неведомо. Германцы предъявляли претензии, большевики юлили, замалчивали, скрывали факт скандала, но в то же время, как могли, пытались найти концы.

Но какие тогда могли быть концы? Что можно было найти? Обнаружили двух или трех идиотов, которые привезли золотую пыль, прилипшую к их рукам, с собой в Москву, поставили их к стенке. А Юрскому под горячую руку припомнили старый грешок – провал операции «Невеста». Его отправили в Париж – шпионить против РОВС, [9] выявлять среди белоэмигрантов желающих вернуться в Россию, сманивать их всеми правдами и неправдами, чтобы в России уничтожить как шпионов…

Инна была все эти годы рядом с ним, и уж кто-кто, а она отлично знала, что Юрский не избавился от своей idйe-fix. Он не сомневался, что Марина Аверьянова родила ребенка именно от него. Все доводы Инны, что, переспав с ним, она могла переспать еще с десятком столь же пламенных революционеров, не переубедили его. Его вера граничила с фанатизмом… И теперь Инна убедилась, что Юрский был прав.

Шли годы, но он никак не хотел смириться с тем, что ему не найти Марину, не найти ребенка. А между тем они с Инной жили припеваючи во Франции – родина хорошо содержала своих представителей в странах капитала. Суммы, которые расходовались на то, чтобы обратить симпатии «всех трудящихся» к республике Советов, легко можно было назвать баснословными. Юрский являлся одним из тех, через кого проходили деньги, предназначенные для поддержки Французской компартии.

Кроме того, еще в восемнадцатом Юрский проделал кое-какой гешефт с продажей облигаций царского правительства, хранившихся в Госбанке Энска. Операция была для добычи денег для партии, однако средства перечислялись на его личный счет.

Итак, с материальной стороной все обстояло отлично. Сложнее было с моральной – с внезапно родившимся, запоздалым, неудовлетворенным, гипертрофированным отцовским чувством. Юрский не мог смириться с потерей второго ребенка – и отчаянно пытался «сделать» третьего. Ох, сколько натерпелась Инна от своего любовника, который с годами стал ей так близок, ну совсем как муж, хоть они никогда не были официально женаты! Он сделался просто частью ее. Она понимала, что смешно ревновать немолодого, погрузневшего, полысевшего человека к молодым женщинам, да и не была Инна ревнива, однако последние несколько лет жизни с Юрским были сущей мукой. А та история, когда она почти возненавидела родную дочь…

Причем все время Инна очень хорошо понимала: не тугая грудь и свежая кожа Ренаты нужны Юрскому, вовсе нет. Дело в том, что Рената молода, а значит, может родить. Конечно, если бы Рената забеременела, Юрский немедленно женился бы на ней. Но этого не произошло. Возможно, тот случай с Мариной Аверьяновой был именно случаем, в смысле – случайностью. А с течением времени Юрский стал присматриваться к поведению своей молодой любовницы и призадумываться: где гарантия, что если Рената забеременеет, то именно от него? Ее благосклонностью пользовались многие мужчины. И добро бы только свои: Цветков, Роже, Шадькович, а то ведь и вообще невесть кто! В конце концов победил соперников Цветков. С ним Рената уехала в Советский Союз, а там и участь его разделила.

Инна не сомневалась, что дочь погибла. Что ж, они давно стали друг другу чужими. Когда две женщины делят одного мужчину, между ними умирают не только родственные чувства, но даже намек на них.

Она привыкла к тому, что теперь Юрский (или Сазонов, кому как больше нравится!) принадлежит только ей. Плоха или хороша была их жизнь (в оккупированной Франции, без возможности вернуться в Россию, без малейшей уверенности в завтрашнем дне), но Инна понемногу начала к ней привыкать. К тому же именно так, как некое политическое перекати-поле, опасаясь заглянуть в завтрашний день, она жила всегда – с самой юности, когда ударилась в революцию. И вот потрясающая весть о том, что где-то в Харбине у Юрского все же есть сын…

Что несла эта весть Инне? Крушение ее мира, ее душевного покоя? Или наоборот – возрождение их отношений с Юрским? Что теперь сделает Всеволод? Будет искать Павла и Марину? Бросит Инну?

Она пока не знала. Боялась заглядывать вперед.

Инна Яковлевна бездумно смотрела в окошко, на пролетающие мимо летние пейзажи, на заросли боярышника, на высокие золотистые соцветия солнечника, там и сям вздымающиеся из темно-зеленой травы. А Татьяна, решив, что соседка притомилась и вздремнула, прикусила язычок и мысленно поругивала себя за назойливую болтливость.

1965 год

– Кажется, ваши друзья не поверили нашей легенде, – усмехнулась Рита.

– Легенде? – Георгий поглядел озадаченно.

– Так разведчики называют выдуманную историю своей жизни, – пояснила Рита. – Проще сказать – ваши друзья не поверили нашему вранью.

– Ну, они же не идиоты, – пожал плечами Георгий. – Они ведь знают всю мою семью.

– А что у вас за семья, кстати? Ну, отчим – Герой Советского Союза, это я уже усвоила. А ваш отец? Он где? Ваши родители разведены?

– Нет, отец погиб на фронте, – сухо ответил Георгий. – За дядю Колю мама уже году в пятидесятом замуж вышла. Вскоре сестра родилась, Вера. Ей сейчас пятнадцать.

– А вам?

«А вам?» – чуть не спросил, в свою очередь, и Георгий, но сдержал неуместное, конечно же, и совершенно неприличное любопытство.

– Мне двадцать один.

– О Господи, – вздохнула Рита. – Оказывается, я вам вполне гожусь не только в тетушки, но и в матушки.

У Георгия почему-то вдруг сжалось сердце, и он никак не отреагировал на ее слова. Рита тоже молчала. Они шли от фонаря к фонарю, и за штакетником, откуда доносился сладковатый аромат душистого табака, порой лениво взлаивал какой-нибудь сердитый, не в пору разбуженный пес.

Но вот череда заборов, ограждавших «частный сектор», закончилась. Впереди смутно светлели стены нескольких помпезных «сталинок». Слева мрачно возвышалась громада старинного храма, стоявшего, конечно, с заколоченными дверями и окнами.

– Вы знаете, как называется эта церковь? – спросила Рита.

– Сормовская.

– Почему Сормовская?

– Потому что в Сормове находится, – пожал плечами Георгий. – А как она может еще называться?

– Например, Спасо-Преображенский собор, – сказала Рита. – Он открылся в 1903 году. Строился при Алексее Павловиче Мещерском, который был управляющим сормовскими заводами до того, как в должность вступил Никита Ильич Шатилов.

– И Шатилов жил в том доме управляющего, который сгорел и на который вы хотели посмотреть? – догадался Георгий. Усмехнулся: – Вы в нем тоже жили?

Она повернула голову, и в темноте Георгий ощутил ее взгляд. Натурально ощутил, щекой и виском, странное, очень легкое, словно бы прохладное прикосновение.

– Ну, – тихонько улыбнулась Рита, – вы же не поверили мне, верно? И правильно сделали. Я там, конечно, не жила, но… О, смотрите, такси!

Очертания «Победы» таяли в темноте, но зеленый огонек сиял посреди плохо освещенной площади, словно глаз диковинного зверя.

– В Верхнюю часть, – сказал Георгий, наклоняясь к окошечку шофера. – Поехали?

– Верхняя часть большая! – мощно зевнул широкоплечий, кудрявый, гладкий парень в клетчатой рубахе. Рукава были закатаны, мышцы бугрились, пальцы небрежно барабанили по баранке. – Куда поедем-то?

– Улица Фигнер, – подала голос Рита, подходя ближе. – Рядом с областной библиотекой.

«Она что, меня до дома решила довезти? – смятенно подумал Георгий. – Я ведь живу именно что рядом с областной библиотекой! Она запомнила мой адрес и хочет меня отвезти, как мальчика? И еще маме с рук на руки сдать?»

– Дотуда червонец, – сообщил водитель, пристально вглядываясь в Риту.

– Что? – ахнул Георгий.

Не то чтобы он часто ездил на такси, но даже ему было понятно: червонец – чрезмерные деньги.

– Что слышал! – подмигнул жарким глазом шофер.

– По-моему, чересчур…

– А по-моему, в самый раз будет. Не нравится – ночуйте в Сормове, на травке.

– А разве у вас не работает счетчик? – вмешалась Рита.

– Нет! – ухмыльнулся таксист, нагло блестя глазами.

– Как же вы можете трудиться на неисправной машине? Мой отец когда-то был водителем такси, он рассказывал, что у них из гаража запрещали выезжать, если счетчик не в порядке. Это дело клиента, сколько пожаловать на чай, но сумма на счетчике должна быть обозначена, – обстоятельно и мягко говорила Рита. – Иначе водителя могли рассчитать или даже уволить без выходного пособия.

– Да ну? – вытаращился таксист.

– Истинная правда, – все тем же доброжелательным, неторопливым тоном продолжала Рита. – Ведь такси почему так называется? Потому что везут клиента по таксе – то есть по строго определенной, заранее обозначенной сумме.

– Так вот я и предлагаю определиться, – согласился шофер. – И заранее сумму обозначиваю.

– Вы хотите сказать, обозначаю? – приветливо уточнила Рита.

– Больно ты умная, вот что я скажу! – внезапно обиделся таксист. – Не дело для барышни так умничать. Мужики таких не любят. В девках засидишься как пить дать!

Парень явно не считал, что Рита годится кому бы то ни было в тетушки или в матушки! Не он один, к слову…

Между тем Рита расхохоталась так, что вынуждена была опереться на дверцу такси.

– Спасибо! – воскликнула она. – Вы меня изрядно повеселили. Поехали, так и быть. Червонец – значит червонец.

Водитель даже растерялся от привалившего счастья. Впрочем, быстренько ожил, повалился набок, дотянулся до правой дверцы и распахнул ее:

– Садитесь, барышня!

Георгий обмер. Представил, как Рита сядет, как юбка ее дурацкая еще выше задерется… И как шоферище масленым взором – кобель из кобелей, сразу видно! – начнет шарить по ее ногам. А потом, глядишь, и руку протянет…

Георгий стиснул кулаки. Эх, сейчас бы послать наглеца куда подальше, взять другое такси… Беда только в том, что другого такси здесь нет. И денег у него нет, кстати сказать. Он всецело зависит от милости Риты. Альфонс несчастный!

Надо вот что сделать: повернуться круто – и уйти. Кануть в ночь! Исчезнуть и больше никогда Риту не видеть! Пусть едет с жирноглазым таксистом куда хочет. И пусть они оба делают что хотят! Прямо в машине!

У Георгия аж ноги тряслись от ярости.

А может быть, Рита врала? Может быть, она приезжала в Сормово совсем не затем, чтобы рассматривать какой-то там старый дом? Сама же сказала: «Я там, конечно, не жила». Да, да, она нагло соврала капитану Прошину. А он, Георгий, помог подозрительной иностранке обмануть капитана советской милиции. На самом деле она вполне могла быть среди работниц притона, публичного дома!

«Ага, нарочно из Парижа для этого приехала!» – словно бы шепнул у него над самым ухом чей-то насмешливый голос, и Георгий почувствовал себя так, словно на его воспаленную голову опрокинули ушат ледяной воды. Именно ушат, а не ведро!

В голове перестало звенеть, и слуха его достиг голос Риты:

– Большое спасибо, но я предпочитаю ездить на заднем сиденье. Георгий, могу я попросить вас открыть мне дверцу?

Аксаков начал тупо давить на ручку, но водитель сердито сказал:

– Она сломана. С другой стороны зайди да отожми тихонько.

Кое-как Георгий справился с дверцей. Рита села, но на другой край сиденья не подвинулась. Понятно. Значит, хочет ехать здесь одна. Георгию придется сидеть впереди. А он-то размечтался… Ну и дурак. Ладно, ничего. Главное, что ее коленки не будут подвергаться наглому водительскому осмотру.

Георгий прихлопнул дверцу и быстро сел вперед. Таксист только что зубами не скрипел от злости. Да, хороши они были оба, что шофер, что пассажир: сидели набычась, уставившись в темноту прищуренными глазами. Вся-то разница, что водила баранку крутил, а Георгий стискивал на коленях кулаки, предчувствуя то унижение, которое его еще ждет, когда наступит время рассчитываться. За него заплатит женщина! И зачем он сел в такси, почему не сбежал? А может быть, сейчас попросить – нет, потребовать! – остановить машину да выйти? Ну да, выйти – и в Оку со стыда кинуться. Как раз проезжали мост…

Мост пролетел. Георгий из такси не вышел и никуда кидаться не стал.

А Рита сидела тихо-тихо, как мышка, ни словом за всю дорогу ни с кем не обмолвилась, словно бы даже не шевельнулась ни разу. И только когда уже поднимались на площадь Минина, тихонько пощекотала Георгия в правый бок. Он дернулся, изумился, его бросило в жар – но тотчас он ощутил, что Рита трогает его не пальцем, а чем-то твердым. Наконец дошло: она передает ему деньги, чтобы за проезд заплатил именно он. Как и положено мужчине.

Эх, черт, до чего неловко выходит… С одной стороны, очень тактично Рита поступает, с другой… Лицо прямо горит!

Водитель заметил, как завозился Георгий, начал на него с любопытством поглядывать, и Рита вдруг проговорила, словно намереваясь отвлечь:

– Многие считают, что такси называется так потому, что эта служба получила свое название по фамилии семейства фон Таксисов, которое еще в Средние века сначала занималось перевозкой почты, а потом наладило пассажирское движение в конных повозках. Ну а потом уже возникло французское слово «таксомотор», что обозначает автомобиль, используемый для перевозки пассажиров и грузов с оплатой проезда.

От неожиданности водитель с силой вдавил ногу в тормоз, и Георгий чуть не врезался носом в переднюю панель.

– Ну и ну! – пробормотал таксист. – Это ж надо, о чем вы всю дорогу думали! Я-то решил, кемарите там втихаря, а вы, значит… Ну чисто лектор общества «Знание»! Чуток машину из-за вас не разбил. Хорошо, что приехали уже, а то неизвестно, что б вы еще надумали.

Он подвернул к тротуару, вгляделся в простое, элегантное здание бывшего Дворянского института – ныне областную библиотеку имени Ленина.

– А, ну понятненько… – пробормотал шофер, принимая деньги так рассеянно, что, похоже, даже и не заметил, кто ему заплатил. – Понятненько, с чего вы такие умные, коли даже по ночам в библиотеку ходите. Ну, путь добрый! – И газанул с места так стремительно, словно боялся, вдруг избыточно умные пассажиры накинутся на него и примутся отнимать злосчастный червонец.

Рев двигателя доносился еще долго в тишине спящего города, но вот и он умолк.

– Какая тишина, on Dieu и Боже мой… – пробормотала Рита. – В Париже никогда не бывает так тихо.

– Значит, вы все же из Парижа? – ошеломленно проговорил Георгий.

Ну да, одно дело – догадываться, а другое – точно узнать…

– Да, я из Парижа. Правда, хоть я и французская гражданка, во мне нет ни капли французской крови. Прабабка была наполовину полька, но французов вроде бы в числе моих предков нет.

– Вот смешно, у меня вроде тоже прапрабабушка наполовину полька, – хмыкнул Георгий.

Рита быстро посмотрела на него, потом перевела взгляд через дорогу:

– Ваш дом вон там?

«Как она догадалась? А, ну да, слышала же адрес, который я называл капитану Прошину… Но сама-то она где живет? Почему мы приехали сюда? Может быть, она снимает квартиру вон в той роскошной «сталинке» напротив библиотеки? Стоп, да ведь, кажется, где-то здесь живет Лавров… Может быть, она остановилась у него?»

– Да, мой дом – вон та двухэтажная развалина.

– Очень симпатичная развалина. А вы… вы проводите меня до отеля, Георгий?

– Значит, вы все же остановились в гостинице? А я-то голову ломал…

– Почему я не велела шоферу ехать прямо туда? – догадалась Рита. Затем легко усмехнулась. – Ну, это совершенно невозможно. Видите ли, у меня, как у всякого иностранца, приехавшего в Россию, есть сопровождающие, которые иногда ужасно досаждают. Правда, в прошлый раз один из них появился как нельзя более кстати… А сегодня мне хотелось побыть одной, без «хвоста», и я исчезла из гостиницы… как бы это сказать… конспиративно, через служебную лестницу. А на улицу вообще выбиралась через окно, потому что дверь была заперта. Причем я его так хитро притворила, чтобы незаметно было, что оно открыто. И теперь намерена вернуться тем же путем. Но там довольно высоко, понимаете… вылезти-то я вылезла, просто спрыгнула, и все, а теперь, боюсь, не смогу залезть. Вы меня подсадите, а потом пойдете домой. Хорошо?

– Хорошо, – пробормотал Георгий, у которого вдруг зашумело в голове. Безумный вечер какой-то!

Рита повернула не налево, к площади Минина, откуда два шага было до набережной имени Жданова, где и располагалась гостиница «Россия», а направо, к улице Пискунова.

– Как говорят французы, Bon Dieu protйge prudent, – сказала она, придерживая Георгия за руку.

– Береженого Бог бережет? – догадался Георгий.

– Именно. Лучше обойдем, а то наверняка на набережной мсье в сером топчутся…

– Да вы настоящий конспиратор, – пробормотал Георгий.

– Конечно, – кивнула Рита. – У меня хорошая школа. Я ведь была в R?sistance, в Сопротивлении. Знаете, сколько народу у нас гибло только из-за того, что где-то кто-то оказался неосторожен, положился на «авось»? Была такая девушка, русская, Вики Оболенская… Она и вся ее группа погибли из-за пренебрежения к правилам конспирации. Ну и другие – Анатолий Левицкий, Борис Вильде. Да еще много народу! Мой… – Она осеклась, потом продолжила: – Кстати, именно там, в R?sistance, я и познакомилась с Федором Лавровым. Французы называли его Тео. Он скрывался после бегства из лагеря в одном госпитале, и именно он лечил мои перебитые коленки.

– Как перебитые? Кем? – глупо спросил Георгий.

– Пулями, – тихо ответила Рита. – Мое счастье, что тот бош повел автоматом понизу и прострелил мне только ноги. А попади он повыше – и не шла бы я сейчас с вами. Хотя, если честно, тогда я не верила, что вообще смогу ходить. Никто не верил. Если бы не Федор… Поэтому я была просто счастлива, когда именно мне поручили поехать в Россию от нашего Совета бывших участников движения R?sistance и вручить Тео награду. Очень трудно было получить разрешение, оформить визу… Особенно мне.

– Почему?

– Потому что я русская, у меня русские корни, потому что в России… – Она осеклась. – Ладно, об этом потом. Лучше вот что скажите: вы уже написали статью о похоронах того доктора?

– Да, – уныло сказал Георгий, – написал.

– И когда она будет напечатана?

– Ни-ког-да, – пробормотал Георгий, у которого мгновенно запершило в горле от обиды на жизнь. – Она не будет напечатана никогда. То, что выйдет в «Энском рабочем» завтра под названием «Жизнь, отданная людям», – совсем не та статья, которую я сдал завотделом. Но фамилия там будет моя – Аксаков. Я хотел псевдоним поставить – Русанов, это в честь деда моего, он журналист был… А потом решил: чего ж я его фамилию буду враньем оскорблять? Он же не виноват, что… что у нас все… как-то так…

Рита мягко провела по его рукаву пальцем.

– Да, – вздохнула она. – Федор меня предупреждал, что вряд ли вам разрешат рассказать правду. Я понимаю. Свобода слова, к сожалению, не принадлежит к числу завоеваний социализма.

Георгий запнулся. Все-таки они, приезжие из тлетворного буржуазного мира, просто не могут удержаться, чтобы не вести свою пропаганду и агитацию! Даже если у них русские корни, даже если они некогда сражались плечом к плечу с нашими солдатами против общего врага – фашизма, они не могут иначе. Конечно, бытие определяет сознание!

– Впрочем, не будем об этом, – торопливо сказала Рита, видимо, уловив его настроение. – Я просто хотела спросить: вы, когда пишете свои статьи, кому-нибудь их показываете? Не боссу, а кому-нибудь из друзей или родных?

– Я бабуле показываю, – не без смущения признался Георгий. – Она очень любит читать. Она восемь лет была… – Нет, об этом тоже лучше не надо. И он быстро поправился, надеясь, что Рита не заметит обмолвки: – Она долго болела, не могла читать и теперь никак не может начитаться. Наверстывает упущенное!

– Как ее зовут?

– Баба Саша, то есть Александра Константиновна Аксакова.

– Александра… – тихо повторила Рита, словно секрет какой-то шепнула. – Саша… А когда она была маленькая, ее, наверное, звали Сашенька, да?

– Ну да, а как же еще? – пожал плечами Георгий. – Бабушку в молодости звали Сашенькой, а ее младшего брата – Шуркой.

Рита усмехнулась:

– А как зовут вашу маму?

– Ольга Дмитриевна.

– Ольга Дмитриевна… – повторила Рита с той же затаенной интонацией.

«Зачем она спрашивает? – подумал Георгий. – Просто из вежливости, чтобы было о чем поговорить? На самом деле, может быть, ей это совсем неинтересно. А я-то что иду да мычу покорно, как теленок? Надо воспользоваться случаем и узнать о ней как можно больше!»

Но что спросить? Замужем ли она? Честно говоря, его интересовало только это. Ну и еще – сколько ей лет.

Тут Рита вновь заговорила:

– И что сказала Александра Константиновна о вашей статье?

– Сказала, что ее зарежут, – пожал плечами Георгий.

– Что? – испугалась Рита. – За что ее зарежут? Кто?

– Ну, вы не поняли! – расхохотался Георгий. – Не бабушку зарежут, а статью. Значит, сократят. А в тридцать седьмом меня за нее к стенке бы поставили, по бабушкиному мнению. А вы говорите, у нас нет свободы слова! Ну а вообще бабушка сказала, что материал хороший, жаль, что мало известно об Олеге Вознесенском, о его близких, откуда он родом…

– Она была с ним знакома?

– Нет. Но бабуля у меня, так сказать, немножко со странностями… У нее какой-то особенный интерес к этой фамилии. Как услышит – Вознесенский, так сразу встрепенется. А почему – не знаю. Она не говорит.

Рита покосилась на него, но промолчала.

– Она только Андрея Вознесенского не любит, – продолжал Георгий. – Слышали, может быть? Очень модный сейчас поэт.

– Я даже пробовала его как-то читать, только напрасно. По-моему, у него есть только одна приличная строка: «В дни неслыханно болевые быть без сердца – мечта». А все остальное меня как-то… не трогает. Слова, слова, слова, как говорил Гамлет. Я Бальмонта люблю! Теперь его никто не знает, а я его люблю. И еще Георгия Адамовича, особенно одно стихотворение…

– Бабушка тоже Бальмонта любит, – перебил Георгий, обрадовавшись, что хоть это имя знает. Ни о каком Георгии Адамовиче он в жизни не слышал. Нужно было как можно быстрее увести разговор от собственного невежества. – Бальмонта и Маяковского. Представляете, какое сочетание? Цикл стихов о Париже Маяковского – очень любит: «Париж бежит, провожая меня, во всей невозможной красе…»

– Как странно! – прошептала Рита. – Как странно, что именно о Париже!

– Баба Саша всю жизнь мечтала туда съездить, так что ничего странного. Она говорила, что в Париже жила ее мать.

– Да что вы говорите?

– Ну да, представляете! – гордо воскликнул Георгий. – Она еще задолго до революции туда уехала. Там какая-то любовная история была. Она бросила своего мужа и детей, так что они выросли без матери. И никто никогда о ней ничего не слышал. Русановы – это фамилия моей бабушки и ее брата – вообще не знали о ее существовании. Александр Константинович так и умер, ничего не узнав. Дед всю ту историю в секрете держал, но перед смертью (он в начале войны умер) маме моей ее рассказал, а она уже после войны – бабе Саше, когда та вернулась.

– Откуда? – живо спросила Рита.

– Ну… из больницы, – натужно соврал Георгий. – Я ж говорил, что она болела.

– Понятно, – шепнула Рита. – Она была… О, я понимаю. Ой, какой ужас!

– Теперь все позади, – грустно кивнул Георгий. – Только про это не надо говорить. Никому. Хорошо?

– Конечно, конечно! – горячо воскликнула она. – Но скажите, Георгий, а кто-нибудь из вас пытался узнать о судьбе вашей родственницы и ее семьи? Они ведь ваши близкие. Представьте – у вас вдруг обнаружатся родственники в Париже!

– Боже упаси! – от всего сердца сказал Георгий. – Вот уж чего не надо! В наше время иметь родственников за границей – очень хлопотное дело. Особенно если учесть, что баба Саша… болела . Разрешения на выезд в другую страну, даже в страну соцлагеря, в жизни не получишь. Вечно будут к тебе цепляться, проверять на каждом шагу. У нас, знаете, с этим строго.

Рита молча кивнула. И не произносила ни слова еще несколько минут.

Георгий напряженно вышагивал рядом. Ее молчание почему-то задело его. Что-то было здесь не то… Минуту назад Рита была совсем другая, живая, вся к нему обращенная, – и вдруг враз отвернулась, захлопнулась, замкнулась в себе.

«Я что-то не то сказал? – встревожился он. – Ну не хочу иметь родственников в Париже… А что тут особенного? Тогда почему она стала… такая?»

Молчание затянулось. Это мучило его. А еще больше мучило то, что настроение Риты – можно сказать, чужой женщины – так много для него значит.

Что с ним происходит? Почему кажется, что не будет больше никакого счастья в жизни, если она не повернет голову, не взглянет на него со своей милой улыбкой, которая сначала вспыхивает в глазах, а потом уже расцветает на губах? А как она трогает завиток на своем виске… У нее тонкие, вьющиеся, очень пышные русые волосы, они выбиваются из-под тугого узла «хвоста» и чуть кудрявятся на висках…

Георгий вдруг вспомнил – вот ему лет семь, не больше, и он сидит у бабы Саши на коленях. Та гладит его по голове, приговаривает:

– Ах ты мой кудрявенький голубочек… И волосики у тебя на височках вьются, совсем как у мамочки вились…

Потом, когда мама с дядей Колей приехали в Энск из своего гарнизона (кажется, они в то время на Дальнем Востоке жили), он нарочно посмотрел на мамины виски. Никаких кудряшек там не было. Георгий спросил, куда они девались, и мама вздохнула:

– Ох, мой миленький, да ведь волосы у меня вились, когда я была молодая да счастливая. Знаешь, как говорят: кудри от счастья вьются. А теперь уж…

– Разве ты не счастливая? – испугался сын.

– Счастливая, – твердо ответила мама. – Конечно, счастливая, ведь у меня есть ты. И Верунька есть. Я счастливая, но… но уже не молодая.

В один прекрасный день Георгий заметил, что его волосы, которые он зачесывал назад, лежат гладко и больше не вьются на висках. И обрадовался: наконец-то повзрослел!

А у Риты кудряшки на висках остались. Значит, она еще молодая…

«Сколько ж ей лет? – мучительно размышлял он. – В Сопротивлении участвовала… Еще совсем школьницей, что ли? Ну а почему нет, ведь были у нас пионеры-герои – Лиза Чайкина, Зина Портнова… Совсем девочки, а уже…»

Ему до смерти хотелось узнать Ритин возраст. Но спросить, конечно, было никак нельзя. У женщины – про возраст? Но как же узнать?

– Теперь сюда, – неожиданно прозвучал голос Риты, и Георгий от счастья, что она наконец заговорила, даже споткнулся.

Рита подхватила его под руку:

– Осторожней! Тише!

Они миновали очень красивое двухэтажное здание Союза писателей, украшенное изысканной лепниной, и, скрываясь в его тени, прошли в плохо освещенный двор гостиницы. Остановились, всматриваясь.

Так, вон служебный вход в гостиницу, а вон там – зарешеченные окна и черный ход продуктового магазина, который находился в одном здании с гостиницей, только в другом его крыле, выходившем в узенький переулочек рядом с художественным музеем.

Где-то вдали взвыла милицейская сирена, но тотчас вновь стало тихо.

«Если нас тут застукают, решат, что мы пришли магазин грабить», – подумал Георгий, но как-то спокойно. Может, уже привык к встречам с милицией? Впрочем, рука Риты под его рукой тоже не дрогнула.

– Вон то окно, – прошептала Рита. – Слева от входа, третье. Ну что, рискнем?

До нужного им окна, по счастью, не достигал свет тусклой лампочки, висевшей над дверью. Держась в тени забора, они обошли двор, прокрались к окну. Рита, приподнявшись на цыпочках, нашарила створку, поскребла по ней пальцами, створка чуть слышно скрипнула – и отворилась.

– Ну, слава Богу, – вздохнула Рита. – А я боялась – вдруг кто-то заметил и закрыл окно… Тогда бы мне пришлось идти к вам ночевать. – И она хихикнула. – Просить приюта!

Георгий мигом представил, как они, крадучись, входят в квартиру номер два дома номер два по улице Фигнер, пробираются в его комнатенку (раньше это была мамина девичья комната, а до того – бабы Саши… теперь она называлась – «мальчиковая»), Рита ложится на его кровать, а он… На пол? Но на полу ужасно дует. На раскладушку? Или… Его бросило в жар.

– Ну, давайте, – сказала Рита. – Подсаживайте меня. Возьмите за талию и приподнимите. Сможете?

Георгий стоял, опустив руки, и смотрел на нее. Одна мысль, что сейчас он коснется ее, обнимет, лишала его соображения.

«Да я рехнулся, что ли?» – подумал смятенно и вдруг ощутил, что происходит с его телом. В самом деле – рехнулся… Ну да, правда! Он с ума по ней сходил! В висках застучало до боли. Там, внизу, тоже все заболело от напряжения – и от невозможности снять его.

«Если я ее обниму, она это сразу заметит, – подумал он в ужасе. – И залепит мне пощечину. Обидится, и я больше ее не увижу!»

Страх от последней мысли несколько отрезвил его.

– Нет, так дело не пойдет, – буркнул он, изо всех сил стараясь угрюмой деловитостью скрыть дрожь голоса. – Я подставлю вам спину, вы заберетесь на нее и потом влезете на подоконник.

– Вы что? – спросила Рита испуганно. – Влезть на спину? Да я вам ее просто сломаю! Я выше вас, значит, тяжелее.

Она намекает, что он низкорослый, слабосильный мальчишка?

Георгий схватил ее, поднял, заметил испуганный блеск ее глаз, на миг прижал, ощутил, как вдруг пересохли губы. Ее веса он не почувствовал. Легко приподнял еще выше, ноги ее скользнули по его животу, и тотчас она оперлась руками о подоконник и села.

– Вот это да… – донесся хрипловатый шепоток Риты. – Как просто! Ну, спасибо большое. Бегите теперь. – Она перекинула ноги через подоконник, спустилась внутрь. В ту же секунду Георгий подпрыгнул, подтянулся на руках, упал грудью на подоконник и перевалился через него, едва не сбив Риту.

– А вы куда? – прошептала она. – Зачем?

Он на миг остолбенел от невозможности сказать правду, придумать хоть какое-то оправдание своему поступку. Полное безумие, что он делает! И вдруг брякнул:

– Мне нужно позвонить родителям моих друзей, помните?

– Ну и что? – прошипела Рита. – Вы ведь собирались позвонить из дому.

– Я совсем забыл, что у нас не работает телефон, – соврал Георгий. В жизни вранье не давалось ему столь легко, как сегодня! Сколько уже наворотил всего…

– Но ведь есть же телефоны-автоматы… – заикнулась Рита – и замерла. И Георгий замер, услышав какой-то звук неподалеку.

В гостинице есть ночные сторожа? Охрана? Или это – крыса? А хорошая мысль…

– Здесь, внизу, могут быть крысы! – выдохнул он в самое ухо Рите.

Она рванулась с места, как ракета. Георгий не сразу понял, что она кинулась бежать по узкой лестнице, которую он сначала не разглядел. Полетел следом. Второй этаж, третий… поворот… Рита остановилась, Георгий налетел на нее и замер, прижавшись грудью к ее напряженной спине. Впереди, за колонной, мерцал огонек у стола дежурной.

«Как же мы пройдем мимо? – похолодел Георгий. – Ну, она, может, и пройдет, а я… Неужели придется уйти?»

Рита повернулась, поглядела ему в глаза и показала пальцем куда-то за его спину.

«Намекает, что надо уходить, – догадался Георгий. – А я не уйду. Ни за что не уйду! Она не будет поднимать шум».

И не тронулся с места.

Рита покачала головой, потом осторожно обогнула Георгия и на цыпочках пошла по коридору в самый его конец. Приблизилась к какой-то двери – и скрылась. Георгий поднялся на цыпочки и двинулся вслед за Ритой. Куда же она делась? В которую дверь вошла? Вроде в последнюю. Или в предпоследнюю? Все закрыты!

Понятно. Она не хочет его пускать. У Георгия даже в глазах защипало от невероятного, совершенно непереносимого горя. И ярость прихлынула, такая ярость… Она играет с ним, как с мальчишкой! Издевается! Да кто бы она ни была… и как бы он к ней ни относился, он не позволит над собой измываться!

В это мгновение дверь, около которой он стоял, отворилась, и Ритин голос шепнул из темноты:

– Вы что встали? Заходите. Быстро!

Потом ее пальцы вцепились ему в рукав и потянули. Георгий влетел в номер. Дверь тихо-тихо, без малейшего шума, закрылась. Почти беззвучно повернулся ключ.

Было темно. Только с улицы проникал лунный свет. Георгий вытянул шею и поглядел в окно. Фонари на набережной горели тускло-тускло! Их свет перекрывала луна. Огромная, белая, раскаленная, она висела над Волгой. Дали на левом берегу были словно бледным туманом завешены, и туман светился, дрожал.

– Проходите в комнату и звоните быстрей, – послышался Ритин голос. – Первый час ночи! Родители ваших друзей, наверное, уже в милицию названивают.

– Да ну, в милицию! – хмыкнул Георгий. – Все-таки молодые парни, мало ли где могли задержаться. Вот к рассвету точно родители начнут волноваться.

Он накрутил диск, поглядел на Риту, которая прикрыла дверь из прихожей и приложила палец к губам, прося говорить тише, и негромко произнес в трубку:

– Анна Сергеевна? Это Георгий Аксаков, добрый вечер. Меня Коля просил позвонить. Он в Сормове у Егора Малышева ночевать остался, так что вы не волнуйтесь. Спокойной ночи!

Совершенно тот же текст он протараторил для Ирины Михайловны Крамаренко и Клавдии Павловны, матери Лехи Колобова.

Положил трубку. Кивнул Рите, которая стояла, прислонясь к притолоке, и смотрела на него (он видел, как поблескивают ее глаза в лунном свете). Потом, подумав, набрал еще один номер.

Трубку подняли сразу. Ну конечно, баба Саша не спала. Сидела, наверное, у окошка, рядом со своими красными геранями, и смотрела во двор, не возвращается ли ее маленький мальчик Игоречек… Нет, Георгий, разумеется, Георгий!

– Бабуль, – пробормотал «маленький мальчик», – это я. Ты не волнуйся, мы все у Егора Малышева ночуем: Колька, Валерка, Леха и я. Автобусы уже не ходят, остались в Сормове. А завтра с утра вернусь. Какое такси? Ты что, откуда у нас такие деньги, отсюда ж не меньше червонца! Да, представь себе, такие теперь цены на такси. Откуда звоню? Из Сормова, тут телефон-автомат около Егоркиного дома. Да, прогресс добрался от Москвы до самых до окраин… Мама тоже не спит? Переживает? Ну, теперь все, бросайте переживать и отправляйтесь на боковую. До завтра, целую!

И он положил трубку.

За время его разговора Рита не промолвила ни слова, но теперь раздался ее холодноватый голос:

– Ну, теперь идите. До свидания, желаю удачи.

– Как – идите? – озадачился Георгий. – Куда?

– Ну, вы же предупредили Сашу… я хочу сказать, Александру Константиновну, что не вернетесь ночевать. Я полагаю, вы где-то решились ночь провести и создали себе алиби…

– Какое алиби? – изумился Георгий. – Я имел в виду, что останусь здесь… – И он обвел номер рукой. От собственной наглости у него кружилась голова. И страшно было так, как никогда в жизни. – Как же мне теперь уйти отсюда? А вдруг дежурная увидит? Еще арестуют, пришьют попытку грабежа. А вас какой скандал ждет… Нет, я лучше останусь.

– Во имя заботы о моей репутации?

– Ну да, – кивнул Георгий, про себя подумав: «Что я несу? Что со мной происходит?»

– Вы меня, похоже, шантажируете? – сказала Рита, отстраняясь от притолоки и подходя к кровати. – Напрасно. И заботиться о моей репутации не нужно. Я и сама-то перестала о ней заботиться лет этак… двадцать пять назад, когда мне было пятнадцать. С чего бы вам суетиться?

«Пятнадцать плюс двадцать пять – сорок. Ей что, сорок лет? Ну и ну, выглядит лет на десять меньше. Даже на пятнадцать! Сорок… это много? Да будь ей хоть шестьдесят! Да будь она хоть негром преклонных годов… В смысле, негритянкой. Нет, с негритянкой я бы не смог, тем более – преклонных лет. Господи, о чем я думаю! Я совсем спятил! Да. Спятил. Из-за нее».

– Ну, вот что, – медленно заговорила Рита, вглядываясь в неподвижно стоящего Георгия. Он был рад, что луна светит ему в спину и она не может разглядеть выражения его лица. Можно представить, что там, на том лице, написано! – Я пойду умоюсь, а вы воспользуйтесь случаем и поищите то, что вам поручено найти. Только, уверяю вас, труд совершенно напрасный. Все это – домыслы вашего ведомства. Цель моего приезда в Россию… ах, простите, в Советский Союз, конечно… самая невинная. Я хотела вручить награду Федору Лаврову и узнать кое-что о моих предках, которые жили в Энске. Есть, конечно, некая ирония судьбы в том, что именно вас, Георгия Аксакова, сделали исполнителем столь отвратительного поручения, но что же делать… В самом деле, судьба насмешлива! Десять минут вам хватит, чтобы обшарить мои вещи? Больше я вам дать не могу, очень устала и хочу спать. Но, думаю, вы управитесь, вещей у меня немного. Тем более что обыск в моем номере проводился уже столько раз, что все тайники могли быть выявлены давным-давно. А впрочем, я понимаю, что вы действуете не сами по себе, а по приказу. Поэтому – bon courage, bon chance, как говорят французы. Надеюсь, выйдя из ванной, я не застану вас в своем номере? Прощайте, мсье Аксаков.

И она, резко повернувшись, скрылась в ванной. Зашумела вода.

Георгий стоял, как столб. Еще ни разу в жизни он не был так потрясен, как сейчас. Сначала до него даже не дошло, что имеет в виду Рита. Потом дошло-доехало, за кого она его приняла…

Позор, какой позор! Да неужели он похож на кагэбэшного стукача?

…В редакцию «Рабочего» иногда приходил невысокий молодой человек с приличным выражением лица. В руках он всегда держал красную папку. Звали его Лев Аверьянов. Все знали, что он – куратор редакции от известной конторы. У всех идеологических организаций были свои кураторы. Аверьянов общался с редактором, выясняя истинное лицо каждого сотрудника, но по редакции витали легкие слухи, что основную информацию об этих самых лицах ему поставляет какой-то сексот, попросту – тайный стукач. Кто? Неведомо! Может быть, бухгалтер Светлана Ивановна, бывшая радистка-разведчица. Может, уборщица Светка Фомина. Может, завхоз Николай Васильевич. А может, ответсекр Павел Васильевич, человек необычайно общительный, способный разговорить самого угрюмого и неразговорчивого из людей.

Вообще жизнь научила Георгия, что сексотов кругом гораздо больше, чем можно подумать. Причем как завербованных, платных, так и добровольных. Они исключительно по зову сердца пишут анонимки (и не анонимки тоже!) куда попало – в райкомы, парткомы, месткомы, в милицию, в КГБ… Но никому и никогда не взбредала в голову такая блажь: заподозрить в наушничестве и доносительстве его, Георгия Аксакова!

И вот теперь – взбрела. И кому… Как же теперь жить? Как доказать ей, что она ошибается?

Ноги Георгия подкосились, он плюхнулся куда-то – оказалось, на кровать. Ткнулся лицом в подушку. Наволочка легонько пахла духами.

Он безотчетно отогнул одеяло. Простыня тоже пахла духами и еще чем-то прохладным и дразнящим. Это был запах ее тела! Недосягаемого, недостижимого… Никогда не коснуться ее, потому что она его ненавидит, презирает. Она его оскорбила! Да как она могла подумать о нем такое? Кто ей дал право?

Вскочил, ринулся в коридор, рванул дверь, за которой уже не шумел душ.

Рита стояла на маленьком резиновом коврике спиной к нему. Волосы были высоко заколоты. Полотенце лежало на ее плечах.

Георгий был оскорблен и хотел выкрикнуть ей в лицо ответное оскорбление. Но в том-то и дело, что лица ее он не видел. Он видел узкую, изящную спину, тугие розовые округлости ягодиц и ямочки ниже поясницы. Он видел длинные голые ноги и завитки на шее, под высоко подобранными волосами.

Рита резко обернулась:

– Вы? Да вы что!

Георгий смотрел, как она рванула с плеч полотенце, пытаясь прикрыть бедра, но от этого движения открылась грудь. Он смотрел, неотрывно смотрел на коричневатые соски, на тонкие ключицы, на прямые плечи – гладкие, золотистые, с отпечатавшимися на них белыми полосками от лямок купальника. Грудь тоже была наполовину золотистой, загорелой, а наполовину белой. Ниже темнел загорелый живот, а еще ниже тело снова белело, потому что под солнцем его закрывали трусики купальника. Там светлая полоска кожи была совсем узкая. Мини-бикини – кажется, так эта штука называется в модных журналах.

– Я не… – пробормотал он пересохшими губами, не соображая, что говорит. И сорвался на крик: – Вы не то подумали! Я не…

И, уже ничего не соображая, рванулся к ней, схватил, стиснул, ткнулся губами в ее губы, стал хватать их горячим ртом, кусать, стал ломать ее плечи… Она вскрикивала, пыталась оттолкнуть его, вырваться, но напрасно, напрасно! Его бесило, что от ее рывков никак невозможно толком обнять ее, поцеловать, да еще ноги скользили на сыром полу ванной, поэтому он сгреб ее, потащил в комнату.

– Пусти! – задушенно выкрикнула Рита, когда он на миг оторвался от ее рта, но Георгий с маху швырнул ее на кровать, тыкался губами то в грудь, то в лицо, кое-как удерживаясь на одной руке, а другой отчаянно пытаясь расстегнуть брюки.

Вроде бы без памяти был, но какой-то частью потрясенного, смятенного мозга понимал, что она не будет кричать. Она не будет поднимать шум! И тело ее бьется все слабее… Он сильнее. Он ее одолеет.

Он почти насиловал ее, но знал, что насиловать не хочет. Он хочет, чтобы руки ее не отталкивали, а обнимали, чтобы вспорхнули, обняли его за шею, скользнули к голому телу под рубашку…

Следовало объяснить, все объяснить, но на разговоры сил не было, он только и мог, что бормотал бессмысленно:

– Как ты могла подумать? Я не враг, я не враг!

– Я верю, что ты не враг мне, – задыхаясь, говорила она, отталкивая его тело, которое так и рвалось в нее. – Но ты станешь врагом самому себе, если не уйдешь сейчас же!

Он снова поймал ее губы, мешая говорить, кое-как содрал брюки, растолкал коленями ее ноги. Не мог он уйти от нее, под расстрелом не ушел бы!

– Ох! – разом выдохнули они, когда плоть их наконец встретилась.

Руки Риты взлетели и, легкие, невесомые, обхватили Георгия за голову, пальцы впились в его волосы, запутались в них.

Так вот что это такое – женщина…

1941 год

Передачи для узников Компьеня больше не принимали, но через два месяца Алекс вернулся – так же неожиданно, как и исчез. Никто никого не предупреждал из жен арестованных: просто в один прекрасный день снизу, из швейцарской, позвонили, и задыхающийся голос консьержа крикнул в трубку:

– Мсье Ле Буа-фис [10] поднимается на лифте!

Горничная не успела даже сообщить об этом Татьяне или Эвелине, а Алекс уже звонил в дверь. Он вошел с тем самым саквояжем, с которым его забирали, и с той дорожной сумкой, которую ему передавала Татьяна, – с продуктами и бельем. Он был чумазый, даже, можно сказать, грязный, исхудалый, словно бы и ростом уменьшившийся, но очень веселый. И страшно голодный!

– Кто-то на авеню Маршала Фоша, 72, – говорил он спустя час, чистый, переодетый, побритый (только волосы слишком отросли, но Алекс твердо сказал: сначала обед, иначе он просто не дойдет до куафера), сидя за столом и с неаристократической поспешностью уничтожая тушеную телятину с овощами… Впрочем, он не забыл положить на колени салфетку и не отучился изысканно нарезать мясо маленькими кусочками (Эвелина, которая была очень строга по части манер за столом, с умилением смотрела на сына), – а может быть, по какому-то другому адресу наконец додумался, что немцы совершили ошибку, арестовав до тысячи русских эмигрантов из семей, принадлежащих к высшей аристократии. Тем паче схватив людей вовсе случайных: таких, как я, даже не бывавших в России, там было еще несколько человек. Сейчас, когда идет война с Советским Союзом, следовало бы искать среди русской аристократии союзников, а не восстанавливать эмиграцию против себя. Пропаганде гитлеровцы всегда придавали очень большое значение. Каждый голос в защиту их нового порядка для них на вес золота.

– То есть вы теперь будете агитировать за новый порядок? – уточнил Эжен Ле Буа, лукаво блестя глазами. – Вы стали в Компьене его адептами?

Алекс чуть не поперхнулся глотком вина и засмеялся:

– Ну, они приобрели куда больше врагов, чем ожидали. Даже те, кто в 1939 году благосклонно слушал по парижскому радио Дмитрия Сергеевича Мережковского с его приветственной речью Гитлеру, где он сравнивал фюрера с Жанной д’Арк, призванной спасти мир от власти дьявола, то есть от большевиков, даже те, кого возможная победа Гитлера над русскими пугала меньше, чем порабощение Европы Советами, – даже они в Компьене отрешились от прежних заблуждений. Мы там все были заодно: евреи и антисемиты, большевизаны и ярые антисоветчики, ненавистники Сталина и его поклонники, тот, кто надеется только на англичан и американцев, и тот, кто ждет, когда проснется русский медведь.

– Ну, только русского медведя нам тут не хватало! – поморщилась Эвелина. – Не дай Бог ему проснуться и добрести до Европы – он тут все повытопчет.

– Да, повытоптать он может многое, – кивнул Алекс. – И все же реальная надежда у Европы только на него. Никто не спасет нас от фашизма, кроме русских, никакие союзники: ни англичане – Англия слишком мала, ни американцы – ведь им наплевать на нас, они еще не решили, что для них выгодней: дружить с гитлеровцами или сражаться с ними.

– Интересно, кто-нибудь что-нибудь слышал о R?sistance? – подцепив на вилку кусочек артишока и внимательно его разглядывая, пробормотала Рита. – Во Франции тоже идет битва за Францию!

Эвелина покосилась сначала на нее, потом на Татьяну, но ничего не сказала.

– Ну, в своей битве R?sistance пока не имеет союзников. Она, скорее, ведется в плане моральном. Немцы, по-моему, вообще не принимают движение Сопротивления всерьез, – пожал плечами Алекс. – Мы там, в Компьене, много говорили об этом. Силы R?sistance слишком разрозненны, это движение пока не заявило о себе ни одной серьезной акцией. Конечно, для поднятия французского духа, для нашей национальной гордости, для гонора галльского петуха весьма приятно, что мы не все сложили крылышки, как маршал Петен…

– Я бы сказал, что маршал Петен – народный герой, – несколько напыщенно произнес Эжен Ле Буа. – Неужели никто не понимает, что, создав правительство Виши, он фактически спас страну?

Эвелина раздраженно раздула ноздри, но промолчала и теперь. Алекс невесело усмехнулся:

– Народный герой? В том смысле, что он происходит из народа, крестьянский сын? Ну да, это сыграло немалую роль в его популярности. К тому же победитель Вердена… Многие французы, не только «правые», а самые широкие круги, не смеют осуждать правительство Виши [11] и считают, что Петен чуть ли не спас Францию… Его ответственность в процессе морального загнивания страны очень велика – тут уж сомневаться не приходится. Во всем же остальном…

– Ты будешь сыр, Алекс? – перебила Эвелина, заметив, что муж сердито свел брови. Вот еще, не хватало рассориться в такой чудесный день из-за какого-то простолюдина, невесть каким путем захватившего маршальский жезл!

– Неужто нет, мама! – засмеялся Алекс. – Я буду и сыр, и десерт, и кофе… Я буду всё! Но прежде, пардон, нельзя ли мне еще немного мяса? У меня такое ощущение, что в Компьене мы не столько ели, сколько вспоминали, как мы ели, пока не попали в Компьень. Но сначала еще два слова о детище Петена – о свободной зоне – и закончим наш бессмысленный разговор. Мне рассказали забавную историю. Среди нас был один инженер с завода «Рено», его фамилия Краснопольский (он работает с Кореневым, кстати), так вот он говорил, что его сын в 1940 году месяца два или три подряд играл следующим образом. Он взял у матери несколько мотков старых веревок, распустил их и, переставив в столовой их трехкомнатной квартиры все стулья, как-то ловко их от прихожей до своей комнаты связал веревками и никого не пропускал. Сначала строго спрашивал: «Вы следуете в зону свободную или в зону оккупированную?», затем делал вид, что подробно читает пропуск, и только тогда можно было выбраться из хитрых веревочных заслонов. Родители сперва сердились, но потом смирились. Ему просто-напросто необходимо было как-то выкинуть из головы пережитое: и потоки беженцев, и сражение в Шабри, и все волнения возвращения домой. Таким «театром для себя» мальчик освобождался от всего непонятного ему.

– Шабри? – вскинула голову Татьяна. – Краснопольский был в Шабри?

Все остальные тоже внимательно смотрели на Алекса.

– Да. И именно Краснопольский прислал нам то письмо, про Дмитрия, – кивнул Алекс, с нежностью глядя на жену. – Он услышал мою фамилию на перекличке, некоторое время присматривался, потом подошел, мы разговорились… Его тоже отпустили теперь – его, и Коренева, и многих других. Мы обменялись адресами, Краснопольский живет здесь неподалеку, на рю Скриб, рядом с Опера€. Возможно, мы с ним еще увидимся, чтобы вспомнить прошлое, а может быть, постараемся все поскорее забыть. Кстати, среди нас там находился еще один человек, который знал Дмитрия. Он был поражен, узнав, что тот пал при Шабри. Он считал, будто Дмитрий погиб еще в тридцать седьмом, когда связался с большевиками и лелеял надежду вернуться в Россию. Этот человек – его фамилия Сазонов – знавал кое-кого из «Общества возвращения на родину», некоего Цветкова, самого среди них опасного, которого большевики потом заманили в Россию и там уничтожили…

– Вот-вот, – перебила Эвелина. – Я же говорила вам, что надеяться на русского медведя нельзя! Он, может быть, и способен расправиться с гитлеровцами, но как бы и нам заодно не перепало!

– И выйдет, как у какого-то там русского князя, не то Олега, не то у Владимира: «Не погнетши пчел, меду не есть!» – усмехнулся Эжен, который гордился тем, что прочитал всего Карамзина и Сергея Соловьева за тот год, что провел в России. Ну да, он там был занят не только тем, что соблазнял Эвелину Русанову!

– По-моему, это сказал Даниил Галицкий, вернее, его сотский Микула, – пробормотала Рита. – У Максима дядя историк, и он говорил мне…

Рита умолкла, заметив, какое страдальческое выражение лица сделалось у матери. Стоит ей услышать имя Максима, как она чуть не плачет. Ну неужели мамулька не понимает, что когда-нибудь ее дочь все же вырастет, влюбится до безумия и ее кто-то будет так же любить?

Эвелина предостерегающе прижмурила один глаз, и Рита вздохнула. Бабушка права. Не сейчас. Не нужно расстраивать маму в столь чудесный день, когда вернулся Алекс, и вообще, не нужно уводить в сторону такой интересный разговор. В кои-то веки за чопорным буржуазным столом Ле Буа заговорили о политике. Да как – все спорят! Рита обожала подобные разговоры и споры. Правду говорят, что в них рождается истина. Как бы исхитриться – и вернуться к теме R?sistance, пока не подали десерт, а то ведь можно не успеть наговориться…

В эту минуту раздался звонок в дверь, и R?sistance, Максим, маршал Петен и все прочее было мгновенно забыто. Каждый подумал об одном: вот точно так же в дверь позвонили два месяца назад, и Алекса забрали. Забрали, теперь выпустили, но…

– Сначала спросите, кто там, Катрин! – крикнула Эвелина горничной, но Алекс и Эжен Ле Буа одинаково пожали плечами:

– Чем это поможет?

Все замерли, вслушиваясь, но ни грохота подкованных сапог, ни лающих немецких голосов из прихожей не доносилось. В столовую вошла горничная и доложила:

– Мсье Сазонофф.

– Мсье Сазонов? – удивленно повторил Эжен Ле Буа.

– Сазонов? – изумленно вскочил Алекс. – Всеволод Юрьевич? Просите. Просите!

Вошел человек лет около шестидесяти, неопрятно одетый, в помятом летнем пальто, несмотря на жару, в руках – жеваная какая-то шляпа (у шляпы был такой вид, словно ее обладатель несколько часов сидел на ней). Лицо его было небрито, вокруг лысины вились перья отросших волос. Измученные, красные глаза пробежали по лицам Ле Буа, никого, такое ощущение, не разглядев, и жадно скользнули к столу, на котором еще стояло блюдо с тушеным мясом.

– Всеволод Юрьевич, – приветливо сказал Алекс, – позвольте представить вам мою семью: моя мать… отец… жена. Это, господа, один из моих коллег… pardon, я хотел сказать, моих сотоварищей по Компьеню. Я недавно упоминал о нем.

– Прошу к столу, – сказала Эвелина, заметив, куда смотрит Сазонов. – Мадлен, принесите прибор для мсье.

– Извините, – с видимым усилием отведя взор от стола, пробормотал Сазонов. – Но я не могу… Времени нет. Извините, я пришел просить у вас помощи. С моей женой… моя жена…

– Что случилось с Инной Яковлевной? – встревожилась Татьяна.

Сазонов, который четыре года тому назад звался Данилой Ильичом Гавриловым и всерьез обдумывал убийство этой женщины и ее дочери, смотрел на нее беспомощным подслеповатым взглядом. Он уронил на улице очки, и тотчас какой-то немецкий офицер наступил на них своим сапогом. Ну и потопал дальше, конечно, даже не извинившись, свинья! В свободное время он не преминул бы поразмышлять об иронии судьбы, о том, как она играет человеком и как изменчива всегда: то вознесет его… ну и так далее, – но сейчас было не до досужих размышлений, не до стихов и даже не до еды, хотя есть очень хотелось.

– Извините меня за мой вид… – Он развел руками. – Я едва успел переговорить с женой и вынужден был уйти. Моя жена – еврейка. У нее документы на мою фамилию, конечно, но в графе «девичья фамилия» стоит Гельман, понимаете ли…

«Какими идиотами нужно было быть, чтобы оформлять документы на еврейские фамилии! – думал он. – Мне еще повезло, а Инне… Конечно, это делали не мы, а в Иностранном отделе, в Союзе. Конечно, никто там не предполагал, что вот так пойдут дела, конечно, думали, что… А черт их знает, что они думали! Все нормальные люди уже давно поменяли свои местечковые фамилии на русские… Интересно бы знать, скольких нелегальных сотрудников чиновники Иностранного отдела подставили таким образом, фактически обрекли на гибель… Нет, это мне ничуть не интересно! Мне интересно только, что будет с Инной. Неужели ее заберут в лагерь? Она погибнет там, у нее гипертония, больные почки, ей нужны лекарства и покой… Я буду доживать век один, если ее заберут? Некому стакана воды подать!»

Он покачнулся и грузно опустился на стул. Тотчас перед его глазами оказался стакан, но не с водой, а наполненный чем-то красным. Сазонов машинально взял его, залпом выпил… Это было бургундское, хорошее, отнюдь не ординарное, которое однажды передали им в Компьень, а настоящее коллекционное, марочное бургундское.

В голове несколько прояснилось, он поднял взгляд и увидел, что к нему склоняется тоненькая высокая девушка с большими серыми глазами. Она была совсем молода, лет шестнадцати, не больше. У нее были не слишком правильные, но прелестные черты, задорный нос, тугие русые кудри и завитушки на висках. Всем этим и, самое главное, дерзким взглядом Рита поразительно походила на своего отца, Дмитрия Аксакова – такого, каким он был в четырнадцатом году в Энске, в трактире «Попугай!» на Рождественской улице, когда из последних сил блефовал перед Данилой Ильичом Гавриловым и Инной Фламандской, пытаясь не дать им сломать его жизнь. Не удалось! Они заставили-таки Дмитрия жениться на Александре Русановой, наследнице аверьяновских денег, на которые положили глаз большевики. Результат их усилий – его дочь, дочь Аксакова… да, Инна упоминала о ней. Называла ее «очень бойкой девицей». И в самом деле!

– Мадемуазель, – пробормотал Сазонов, – спасибо. Мадам… – Глаза его медленно переползли к Татьяне, и ей невесть почему показалось, что уже когда-то видела эти темно-серые глаза в очень густых, очень красивых, совершенно немужских ресницах. Хотя что за ерунда, ну где и когда она могла их видеть?

– Медам, мсье Ле Буа, я пришел просить у вас помощи, – снова начал Сазонов. – Вы слышали, может быть, что положение евреев в Париже нынче тяжелое: нельзя посещать кафе, нельзя покидать свою квартиру после восьми вечера, а значит, нельзя даже спуститься в бомбоубежище во время налета. Но нам как-то удавалось утаить… мы скрывали национальность моей жены. Но теперь Инна Яковлевна боится даже из дому выйти. Говорят, людей, имеющих характерную еврейскую внешность, могут схватить просто на улице и сразу отправить в лагерь. А уж если их происхождение подтверждено документами… Быть может, у вас есть какие-то связи… быть может, кто-то продаст фальшивые бумаги, на другое имя? Простите, мой вопрос нелеп, я понимаю, но, кроме вас, мне не к кому обратиться сейчас!

«Сейчас, вот именно что сейчас! – подумал он с внезапной, слепой яростью. – Год назад у нас самих было как минимум по три комплекта документов на каждого. А теперь… Черт! Я, который с легкостью мог снабдить фальшивыми, но такими, что комар носа не подточит, бумагами любого убийцу, шпиона, диверсанта, – я ничего не могу придумать, чтобы спасти последнего оставшегося у меня близкого человека!»

– Наверное, лучше всего – уехать в провинцию, – сказал Алекс и вспомнил, как четыре года назад переправлял в глубь Бургундии Дмитрия Аксакова, давал ему адрес мулянского дома. Прекрасное место, но Дмитрий там не засиделся. Однако в Муляне теперь тоже немцы. – Хотя нет, что я говорю, это плохой выход, в провинции вы будете слишком уж на виду. В Париже затеряться легче.

– Вы предлагаете нам перейти на нелегальное положение? – спросил Сазонов с непостижимым выражением. – В подполье, так сказать?

– Мне кто-то говорил, – пробормотала Рита, – что может помочь свидетельство о крещении. То есть если еврей крещен в католическую или православную веру, его не трогают.

– Интересно, где ты набралась таких сведений? – подозрительно посмотрел на девушку Эжен Ле Буа, а Эвелина решительно покачала головой:

– В католическом храме не найти человека, который выдал бы фальшивую метрику. Венчать тайно – это пожалуйста, это сколько угодно, но свидетельство о крещении или хотя бы конфирмации… Исключено!

И они переглянулись с Эженом, вспомнив свое венчание, которое происходило в 1904 году в Париже при полном нарушении всех мыслимых и немыслимых законов, установленных как Богом, так и людьми. Ну что ж, история их брака – яркое подтверждение того, что эти законы порой не грех и нарушить!

– Значит, надо найти кого-то из православных священников, – сказала Татьяна. – Жаль, что я никого не знаю лично. Но я позвоню Ирине Кореневой, вдруг она…

– А я позвоню Краснопольскому, – кивнул Алекс. – По-моему, у него могут быть самые неожиданные связи.

– Не надо никому звонить, – сказала Рита, вынимая из руки Сазонова опустевший стакан, снова подливая туда вино и опять подавая ему: – Пейте и закусите хоть чем-нибудь. Катрин, сделайте мсье сандвич с сыром!

Она заметила выражение священного ужаса, которое мелькнуло на лице Эвелины, и с трудом сдержала улыбку: с точки зрения бабушки, есть сыр, положив его на хлеб, своего рода святотатство, которое могут себе позволить только простолюдины. Сыр должен быть подан на особой фарфоровой доске, несколько сортов сразу, в обрамлении зелени и винограда. Его следует нарезать небольшими кусочками, смаковать… Таков этикет. Ну и что? Французы, например, едят дыню с хлебом. Покойная бабушка Лидия Николаевна от этого чуть ли не в обморок падала! И вообще, есть вещи поважнее этикета. Например, человеческая жизнь.

– Не надо никому звонить, – повторила Рита. – Я знаю, кто выдает такие свидетельства о крещении направо и налево. Это монахиня из русской церкви на рю Лурмель. Ее зовут мать Мария. Кроме нее, там есть священник – отец Дмитрий. Фамилия его – Клепинин. У вас бумаги Инны Яковлевны с собой?

Сазонов покачал головой.

– Жаль, – вздохнула Рита. – Значит, нужно как можно скорей за ними съездить, а потом сразу – на рю Лурмель. Хотите, я поеду с вами?

– Дитя мое… – пробормотал Сазонов, и глаза его наполнились слезами.

«Какое счастье, – подумал Всеволод Юрьевич Юрский, – что в тридцать седьмом мы все же оставили вас в живых!»

Ну да, как говорится, пути Господни неисповедимы.

– Боже мой, Рита! – пробормотала Татьяна. – Откуда ты знаешь о церкви на рю Лурмель, о матери Марии? Ты знаешь такие вещи…

– А почему бы мне их не знать? – пожала плечами Рита.

– Но ты… – Татьяна замялась от волнения. – Ты еще учишься, ты еще девочка, тебе нужно держаться от всего этого подальше, заниматься уроками, книжками…

– Куклами, тряпками, – в тон ей закончила Рита. – Ты советуешь мне держаться подальше от чего? От жизни? Мама, ну право смешно. Неужели ты не видишь, что я давно уже выросла, что я – взрослая женщина?

Татьяна покачнулась на стуле.

– Что ты говоришь? – спросила она странным голосом.

Рита смотрела с жалостью:

– Мамочка, ну почему ты все так неправильно понимаешь?!

Эвелина предостерегающе кашлянула, и все спохватились, что забыли о присутствии постороннего человека.

– Если позволите, – пробормотал Сазонов, пытаясь сгладить неловкость, – я хотел бы умыться. Я не успел дома. Это одна минута, я вас не задержу.

– Пойдемте, – сказала Рита. – Вот сюда, пожалуйста.

Она вышла из столовой, Сазонов – за ней.

Татьяна опустила голову на сложенные руки и всхлипнула.

Алекс погладил ее вздрагивающие плечи.

– По-моему, – сказал он с нежностью, – ты драматизируешь ситуацию.

– Мне тоже кажется, что Рита выразилась в смысле э-э… обобщенном, – деликатно вмешался Эжен Ле Буа. – Не столь конкретно, как вы подумали, Татьяна. Зачем вообще подозревать девочку невесть в чем?

– И правда, – поддакнула Эвелина. – Почему сразу надо думать о внебрачных детях? Ведь вы именно об этом подумали, верно, Татьяна?

– Я подумала о том, что Ритины отношения с тем молодым человеком, Максимом Каменским, зашли слишком далеко, – невнятно проговорила Татьяна, не поднимая головы. – У меня были подозрения, а она их фактически подтвердила.

– Она ровным счетом ничего не подтвердила! – пожала плечами Эвелина. – Рита употребила слово «женщина» как синоним своей взрослости, не более того. И вообще, моя дорогая Татьяна, в нашем безумном мире существуют вещи гораздо более опасные, чем внебрачная связь и даже чем внебрачные дети!

– Я тоже так думаю, – тихо сказал Алекс. – Ты обратила внимание, как настойчиво она говорила о Rй…

– У кого это завелись внебрачные дети? – весело спросила Рита, входя в комнату, и Алекс моментально умолк. – Надеюсь, не у кого-то из членов нашей добропорядочной семьи? Вот был бы пассаж! Вот был бы реприманд неожиданный!

– Где ты оставила Всеволода Юрьевича? – Татьяна подняла голову и украдкой отерла влажные глаза.

– В клозете, – пояснила Рита, которая, как большинство из ее поколения, любила называть вещи своими именами. – Сейчас он выйдет, мы возьмем такси и поедем сначала к нему за документами, а потом на рю Лурмель.

– В каком городе ты живешь, девочка? – усмехнулся Эжен. – В Париже все такси исчезли, как только вошли боши. Они ведь конфисковали в гаражах и автомобили, и бензин. Ты что, забыла?

– А, да… – вздохнула Рита. – Ну что ж делать, поедем на метро. Не велорикшу же брать, уподобляясь бошам!

– В самом деле, – кивнул Алекс. – Но и на метро вы не поедете. Я тоже хочу помочь Сазонову, он очень умный и приятный человек, да и вообще – каким бы он ни был, я буду счастлив сделать хоть что-то против этого зверского нового порядка. Я сам вас отвезу. Пойду заведу машину. Как только Сазонов выйдет, спускайтесь в гараж. Ключи от нашего «Рено» у тебя, папа?

– Сейчас принесу.

Эжен вышел.

– Но ведь ты устал! – Глаза Риты благодарно улыбались отчиму. – И ты не был в парикмахерской…

– А что, у меня непристойный вид? – Алекс взял со стола серебряный нож и попытался поймать в нем свое отражение. – Ничего, сойду за свободного художника.

– Вы с Сазоновым оба сойдете за свободных художников, – невольно засмеялась Татьяна, которой уже казалось, что она и впрямь устроила истерику зря. – Я тоже поеду.

Рита покачала головой, глядя на нее снисходительно, как на дитя малое.

– Надеюсь, бабушка и дедушка с нами не собираются? – хмыкнула она. – Вы что, не понимаете? Такие дела делаются конспиративно! Если мы заявимся на рю Лурмель всем семейством, с нами там и говорить никто не будет. Мы можем подвести очень хороших людей.

– Да я никуда не собираюсь, с чего ты взяла? – пожала плечами Эвелина. – Это твоя aan волнуется.

– О Господи, уж и поволноваться нельзя, – вздохнула Татьяна, чувствуя себя совсем уж глупо. – Ну хоть до машины вас проводить можно?

– Можно, можно! – Алекс обнял ее за плечи и вывел из комнаты.

– Голубки! – проворчала Эвелина, глядя им вслед.

Рита покосилась на нее и чуть поджала губы. Она ничего не сказала, но Эвелина всегда была востра – недаром же именно ей, а не сестрице Лидусе достался когда-то Константин Русанов, да и жизнь свою с Эженом Ле Буа она построила так, как хотела! – а потому мигом уловила выражение глаз девушки.

– Ладно, ладно, – пробормотала Эвелина, – успокойся, теперь я гораздо меньше не люблю твою мать, чем когда они поженились с Алексом. Но… Что только не сделаешь ради обожаемого сына!

Если в ту минуту и мелькнуло у Эвелины воспоминание о том, что Алекс был не единственным ее сыном, она привычным усилием воли отогнала его. К тому же, хоть она об этом и не знала, с марта 1937 года, после некоего выстрела, произведенного в кабинете следователя НКВД Полякова, у нее и в самом деле не стало больше сыновей, кроме Алекса.

– Но ты, Рита, – продолжала Эвелина, – всегда мне нравилась. Я отлично понимаю, почему тебя так любила покойная Лидуся. Ты такая же, как мы. Ты Аксакова, ты Шатилова – и в то же время ты самая настоящая Понизовская. Мы все пошли в деда, который был подвержен, как пишут в романах, безумствам страсти. Мы с Лидусей ими всю жизнь страдали, жутко чудесили, и ты от нас это качество унаследовала. Ты будешь влюбляться, может, и не часто, но тебе всегда будет казаться, что новое чувство и есть самая настоящая, смертельная, последняя любовь в твоей жизни. И ты будешь сметать все на пути, чтобы добиться своего. Когда-нибудь ты найдешь эту любовь – самую настоящую, последнюю, смертельную, но до того не раз сумеешь наиграться своим сердцем! Так, а все же что у вас с Максимом? – вдруг спросила она, резко изменив тон, и Рита даже вздрогнула, уставилась на нее изумленно:

– С Максимом? А что у нас с ним может быть?

– Ну, не строй из себя дурочку и не делай дурочку из меня, – так же сурово продолжала Эвелина. – Ведь слово «женщина» в твоей речи отнюдь не было просто обобщенным образом, как мне удалось внушить твоей доверчивой мамочке. Ведь ты влюблена в своего ai [12] до безумия, разве нет?

Рита ничего не сказала, только сверкнула взором, и Эвелина тихонько рассмеялась от удовольствия. Эх, кабы девчонке еще и разные глаза, какие у нее самой, вылитая была бы Эвочка Понизовская! Но, к сожалению, глаза у Риты – серые, с легкой прозеленью, как у Дмитрия. Да ладно, разве в этом дело!

– А он в тебя? – не унималась Эвелина.

Рита снова промолчала – пожала плечами, и все. Но такая гордость, такая уверенность в себе была в том движении, что Эвелине показалось, будто все ее предки Понизовские (да и Русановы тоже, если на то пошло!) единодушно всплеснули руками – разумеется, восхищенно.

– Ну-ну… – ухмыльнулась она. – Ты с ним спишь?

У Риты дрогнуло лицо от грубости фразы, но тотчас она вызывающе вскинула голову, вспомнив, что ее поколение презирает эвфемизмы:

– Да, мы фактически муж и жена.

– Фактически? – подняла брови Эвелина. – А формально?

– Формально – нет. Мы оба несовершеннолетние. Мне шестнадцать, Максиму еще восемнадцати нет.

– Ну, про свой возраст ты могла мне не напоминать, я его отлично помню, – проворчала Эвелина. – Тебе было двенадцать, когда Алекс привез вас с Татьяной сюда однажды ночью. С тех пор прошло четыре года. А когда твоему любовнику исполнится восемнадцать?

Риту снова передернуло, но она держалась стойко и коротко ответила:

– В декабре.

– Ну, и в чем дело? – удивленно поглядела на нее Эвелина. – Вам не дадут документа в мэрии, пока ему не исполнится двадцать один год, но вас легко обвенчают, как только ему минет восемнадцать. Разумеется, тайно, с помощью какого-нибудь романтически настроенного или не в меру жадного кюре.

Рита растерянно хлопнула глазами.

– Что такое? – нахмурилась Эвелина. – Или он не хочет на тебе жениться?

– Хочет, хочет! – жарко воскликнула Рита. – Он только о том и говорит. Но… я не знаю, я не хочу его связывать, особенно сейчас, в такое тяжелое время…

– Человеческие отношения остаются одинаковыми всегда, в любое время. В этом смысле имеет значение только отличие дня от ночи, а отнюдь не года 1941-го от какого-нибудь там… ну, не знаю… от 1904-го, что ли.

Воспоминания о том самом 1904 годе мгновенно захлестнули Эвелину с головой, но она вынырнула из их пучины, когда услышала голос Риты.

– Мы хотели подождать, когда Франция станет свободной.

– При чем тут Франция? – изумленно уставилась на нее Эвелина, чуть поводя плечами (Рите и невдомек было, что бабуля Ле Буа сейчас отряхивает с себя брызги Леты). – Насколько мне известно, Марианна пока еще отзывается на слово «мадемуазель», и неизвестно, сколько времени будет пребывать в этом качестве. [13] А ты уже не девица… Знаешь, я ненавижу неопределенность. Когда-нибудь я расскажу тебе историю своей жизни… Она прошла во грехе, да, во грехе! Я виновата и перед православными, и перед католиками. И перед Иисусом Сладчайшим, и перед Матушкой Пресвятой Богородицей. Сколько горя я перенесла из-за того, что в нужный момент не проявила должной твердости, не поставила все на свои места!

Рите показалось, что в глазах бабули Ле Буа мелькнула слеза. Но этого совершенно не могло быть, конечно!

– Поверь, я желаю тебе только добра. Как только Максиму исполнится восемнадцать, вы должны встать перед алтарем.

Рита только моргнула:

– Ушам своим не верю, честное слово…

– Рита, мы готовы, – заглянул в столовую Алекс.

Эвелина подмигнула девушке и величественно выплыла в прихожую.

Рита шла за ней в полной растерянности. Максим с ума сойдет от радости. О, как это интересно, как волнующе: тайное венчание! Какая девушка не мечтает о подобном?! Как здорово придумала бабуля Ле Буа! Кто бы мог подумать, что она так любит свою «незаконную внучку», желает ей добра…

Ну да, Эвелина в самом деле любила Риту. Но они обе забыли, что благими намерениями вымощена одна известная дорога, и Эвелина сейчас подталкивала девушку к тому, чтобы пройти по ней.

1965 год

– И все-таки я не пойму, какая между всеми этими капустами разница!

Александра Константиновна на миг замерла, не донеся до рта щепоть тонко нашинкованной капусты, переглянулась с продавщицей, которая тоже замерла.

– Как же вы не понимаете? – Другая продавщица почти с испугом смотрела на женщину, стоявшую перед ней. – Вот в этой бочечке капуста вчерашняя с хренком. Здесь – слатенькая , ну а тут – летошняя. В октябре рубили, в октябре солили.

– Так все же она летошняя или осенняя? – уточнила женщина, осторожно, двумя пальчиками, беря несколько невесомых и почти неразличимых на взгляд капустных волокон.

Да разве так пробу берут! Разве с такого птичьего количества что-нибудь распробуешь? Капустку надо щепотью хватать, только осторожно, чтоб рассолом не обкапаться…

– Милка моя, ты что, русского языка не понимаешь? Ты, может, из Америки сюда заявилась? Или из Африки?

– Нет, всего лишь из Франции, – сказала женщина. – Из Парижа.

– Из Парижа она, ну надо же такое сказануть! – хмыкнула продавщица. – Тады ой, конечно. Ну, коли вы из Парижа, я вам все сейчас расскажу. В Париже, понятное дельце, капустку не солят, где вам знать-то! Летошняя, милка моя, – это и есть осенняя. Сейчас на дворе что?

– Июнь, если я не ошибаюсь.

– Правильно! А капусту солили о прошлый год, в октябре, поняла?

Женщина поглядела исподлобья и покачала головой.

Торговки капустой, длинным рядом стоявшие посреди Мытного рынка, переглядывались, пересмеивались, разглядывали недогадливую дамочку. Ну, что из Парижа, это она, конечно, загнула, а что нездешняя, похоже, не наврала. Во-первых, на Мытном рынке покупатель уже примелькался, здесь своих знают в лицо, во-вторых, женщины в Энске статные, телом крепкие, на ногах твердо стоящие, а эта худая да длинноногая, как цапля. Да еще и на каблуки взгромоздилась. Костюмчик тоже фасонный… Видать, столичная штучка, вон какая юбчонка коротюсенькая…

– Летошняя – значит, прошлогодняя, – сжалилась наконец над щеголихой Александра Константиновна. – Солили ее в октябре прошлого года, она хорошенько закисла. Летом кто ж капусту на зиму готовит? Разве что скороспелку-однодневку из старых запасов кочанов, что еще в погребах залежались, делают. Вот такую слатенькую или с хренком, – показала она на бочки. – Нынче купить – нынче же и съесть. Масла постного добавить, луку мелко-меленько настрогать, может, еще и сахарком присыпать. Очень вкусно, вы уж мне поверьте. У вас такой, конечно, не делают.

Говоря «у вас», Александра Константиновна имела, конечно, в виду – в столицах: ясно же, что элегантная дама – московская или ленинградская гостья. Непонятно только было, отчего та такими изумленными глазами на нее уставилась.

– Да, – кивнула наконец, – у нас так капусту не готовят. У нас ее мало едят.

– Да у вас небось не только капусту, а вообще всего мало едят, – хохотнула продавщица. – Тебя вон за жизнь так и не откормили.

И десяток дебелых, пышногрудых энских бабенок и молодаек добродушно (а может, и не слишком добродушно) захохотали над тощеватой и мало что понимающей в жизни залетной пташкой.

– У нас все такие в семье, – словно извиняясь, ответила «пташка», глядя почему-то на Александру Константиновну. – Мама, бабуля, ее сестра. Отец был очень стройный…

Александра Константиновна усмехнулась. Она и в свои шестьдесят восемь легко могла бы надеть платье, в котором когда-то ездила на бал в Дворянское собрание и которое до сих пор, окутанное простыней, висело в гардеробе (Люба, Милка-Любка, сберегла во все времена и во все безвременья, спасибо ей, царство небесное, дорогой, незабвенной подруге, врагине, сестре названой!). Простынка была застиранная, прохудившаяся, латаная-перелатаная, ни на что более не годная, а платье пахло теми же сухими цветами, что и в четырнадцатом году, шелк ничуть не полинял, не выцвел, разве что розочки, нашитые у декольте и по подолу, малость пожелтели и были теперь не белоснежные, а как бы цвета слоновой кости.

«Музейная редкость!» – хмыкал Игоречек… внук Георгий, стало быть. Ну а Верунька, названная так во исполнение последней, предсмертной просьбы Милки-Любки, смотрела умильно: «Бабуль, ты мне дашь его когда-нибудь поносить?»

Верунька, кажется, единственная из их семьи, кого худышкой не назовешь. Олю тоже по фигуре от девушки не отличишь, а вот ее дочь пошла, видимо, в отцовскую породу: кругленькая. В фигуре нет и не было девичьей хрупкости. Нет, не носить Веруньке бабулиного платья, треснет старый шелк на крутых бедрах и налитой груди…

– Капусту-то возьмите! – ворвался в уши назойливый голос.

Александра Константиновна виновато улыбнулась. Она в последнее время частенько этак вот уносилась в мыслях невесть куда, и вернуться порой было нелегко. Вот и сейчас – задумалась, а продавщица давно уже стоит, протягивая трехлитровую банку, набитую купленной ею капустой. Александра Константиновна засуетилась, расплачиваясь и умащивая банку в узкую авоську (связанную когда-то все той же Милкой-Любкой нарочно для того, чтобы в ней банки носить).

– Вы капусту-то брать будете, нет? – донесся до нее голос другой торговки. – Баночку давайте! А нету, так мы свою дадим. За денежки, конечно, но дадим!

– Нет, извините, – ответила элегантная дама. – Я в отеле, то есть, извините, в гостинице живу, там капусту как-то… сами понимаете… – Она пожала плечами. – Я просто попробовать хотела. Никогда такой капусты не ела…

– Она попробовать хотела, а я тут с ней покупателей теряю! – возмутилась продавщица. – У нас в Энске так не водится!

Остальные торговки смотрели на нее кто с осуждением, кто с восхищением, но помалкивали. Вот бесстыдница, для красного словца не пожалеет ни родного отца, ни родной матери! Надо ж сказать такое, учитывая, что базар по причине разгара рабочего дня пуст и за все время ни один человек не то что не подошел к капустному ряду, но даже в поле зрения торговок не мелькнул…

Однако дама, услышав ее ворчание, предложила:

– Я заплачу за пробу. Сколько?

– Рубль, – ляпнула торговка, и даже ее бесстыжие глаза на миг вильнули в сторону.

Рубль! Если дама напробовала капусты на копейку, и то хорошо. К тому же за пробу отродясь денег не брали. Но столичная гостья – ну настоящая «парижанка», ей-богу! – глазками похлопала, плечиками пожала, в сумочку полезла…

– Ну ладно тебе, Кать… – едва слышно пробормотала Александра Константиновна, повернувшись к торговке.

– А чо ладно, чо ладно-то?! – выкатила было та наглые глаза, но тут же махнула рукой: – Ладно, ради Сан-Кстинны… Иди, гуляй, девушка!

«Девушка» снова пожала плечиками, пробормотала «спасибо» и повернулась к Александре Константиновне:

– Извините, можно, я вам помогу? У вас три сумки, тяжело же.

– Мне тут всего ничего идти, – качнула та головой. – Спасибо, я уж сама.

– Нам по пути, – твердо сказала «девушка». – Пойдемте. Или вам еще что-нибудь нужно купить?

– Да все вроде куплено, – задумалась Александра Константиновна. – Хотя нет, еще ржаного в хлебном ларьке на выходе возьму, и все.

Конечно, пришлось в очереди постоять, но недолго, минут пятнадцать. Почти рубль буханка стоила, но у зятя Александры Константиновны пенсия военная, он денег не считает. А то намаешься в магазине-то стоять, чтоб по карточкам хлеб взять. Хотя очереди для советского человека – вещь привычная.

При Ленине я жила,

При Сталине – сохла,

При Маленкове мед пила,

А при Хрущеве сдохла, —

вспомнила вдруг Александра Константиновна частушку, которую, подвыпив, начинала голосить нижняя соседка, Антонина Северьяновна, дочка покойного Шумилова. Теперь она, Тоня, тут жила вместе с таким же голосистым и любящим подпить супругом Филей Окуневым. Ну а по трезвости помалкивали соседи. Трезвые русские вообще молчаливы. Эх, жизнь учила, учила – и научила!

Эта глупость с хлебом как началась, когда Хрущев со своими кукурузными идеями оставил страну, считай, голодной, да так никак и не кончалась, хотя к власти пришли новые правители, Брежнев, Косыгин и Подгорный. Очереди не исчезали. Из магазинов пропадало то одно, то другое. И цены росли. На капроновые чулки, скажем, цену сбросят, а на молоко возьмут да взвинтят! А что людям нужнее, чулки, которые через каждые три минуты рвутся, или молоко?

Впрочем, возмущалась очередями и всем прочим только зеленая молодежь, вроде Иго… вроде Георгия, ну да, конечно, Георгия. Они верили в коммунизм, который наступит, как было обещано в шестидесятом году, через двадцать лет. «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» – так было заявлено с высокой трибуны. Те, кто постарше, доподлинно знали, что всякое поколение советских людей будет жить в очередях: не за хлебом, так за солью, не за солью, так за спичками, не за спичками, так за сахаром, мылом, содой, крахмалом… Возьми прейскурант любого магазина да перечисляй, пока не надоест!

А молодые, они – да, они очередями возмущались. Как-то раз Александра Константиновна прибиралась в комнате внука, отодвинула письменный стол, за который завалилась какая-то бумага, и нашла листок, кругом исчерканный небрежной рукой, так что не все и разберешь:

Царь Никита жил когда-то —

Жирно, весело, богато.

Во дворце Никита жил,

Часто речи говорил,

Часто ездил за границу

Продавать нашу пшеницу.

И куда бы ни летал,

Всем подарки раздавал.

Помогал работе всей

Зять Никиты – Аджубей.

Чтоб кормить нам всех малайцев,

Немцев, негров и китайцев,

Думал царь наш, как тут быть,

Где бы денег раздобыть.

И нашел, мы это знаем:

Сотворил огромный заем,

То есть в долг с народа брал,

А назад не отдавал.

И сказал, вы потерпите,

Облигации храните,

К коммунизму подойдем,

Снова розыгрыш введем.

Он хозяин тут и там,

Все теперь решает сам.

Сам придумал семилетку.

Приказал пустить ракетку

На далекую Луну,

Разбудил там сатану.

Стаж имел он за плечами,

Выступал везде с речами,

Жизнь хорошую сулил

И, конечно, говорил:

«Мы Америку догоним

И по мясу перегоним,

По одежде, по руде,

Будет рай у нас везде».

Царь счастливо поживал,

Коммунизма он не ждал.

А потом сам заблудился

И с вершины покатился.

Тут скорби народ-творец,

Тут и сказочке конец.

Прочитав с пятого на десятое дурацкие стишки, Александра Константиновна испугалась так, как давно уже не пугалась. Сожгла бумажку в печи и долго проветривала квартиру, всю выстудила (дело было зимой), пока не перестало пахнуть горелой бумагой. Хотя кто нюхать-то пришел бы? Но она отлично помнила обыск, который учинили после ареста Шурки. В самом деле: ворошили тогда угли в печке и нюхали, не пахнет ли горелой бумагой. С них станется… Песик-братик Шурка уже давно там, где его никакой чекист-кагэбист не достанет, а дороже внука Георгия у Александры Константиновны сейчас никого на свете не было, при одной мысли, что он мог вляпаться в подсудное дело, кровь леденела. В не столь давние времена и не за такое к стенке ставили!

И что с того, что в стишках издевались над властью свергнутой, а не действующей? Мало ли что в жизни бывает, все еще может перевернуться. А если даже и нет, любая власть подозрительно относится к тем, кто над нею, свергнутой или действующей, издевается. Дело человека – тихо сидеть или смирно стоять и с благодарностью принимать всякое деяние правительства. А коли ты огрызаешься на правительство (плохое или хорошее – безразлично), ты человек ненадежный, даже, можно сказать, опасный. И тебя за это могут запросто, так, на всякий случай, взять да и упечь… куда Макар телят не гонял. А не гонял он их, к примеру, в Темниковский лагерь или в Пезмолаг. Памятные места для Александры Константиновны Аксаковой!

О найденных стишках она, конечно, ни звуком, ни полузвуком не обмолвилась. Подглядела в щелочку, как Георгий, разыскивая пропажу, лазил под стол, потом под кровать, все бумажки перетряхнул и долго стоял посреди комнаты с озадаченной физиономией, но сама ходила с видом: «ничего-не-знаю!» Ну а внук, конечно, не осмелился спросить, мол, бабуль, не зачитала ли ты у меня листок с такими… э-э… пакостными стишатами? Не спросил ничего, нет. Зато на другой день Александра Константиновна зашла к Георгию в комнату – он готовился к сессии, читал с сонным видом «Научный коммунизм», – и сказала как ни в чем не бывало:

– Смотри, что я нашла!

Сказала – и положила перед внуком тоненький сборник «Приложений к собранию сочинений Пушкина», залежавшийся среди старых книг Константина Анатольевича Русанова.

Книжечка была издана в 1903 году и напечатана в самом ограниченном количестве экземпляров. Поэма «Царь Никита и сорок его дочерей» составляла его содержание. Сашенька, помнится, с задушевной подружкой Варей Савельевой прочли поэму, когда обеим было по пятнадцати годков (возраст, когда телесные тайны манят неудержимо!), и мало чего поняли – в поэме все состояло в намеках и недомолвках: чего-то у царевен не было, какие-то птицы слетелись на то, что им показал гонец… Эзопов язык, слишком уж Эзопов! Потом, пожив, а главное, побыв в Пезмолаге и много, ох, много чего нам навидавшись, превратившись из Саши в Александру Константиновну, она разобрала, что к чему. Однако самое сильное впечатление на нее произвели не скабрезные намеки, а вот какое четверостишие – написанное, как и поэма, в 1822 году, но, такое ощущение, актуальное в России во все времена:

Как узнал о том народ —

Всякий тут разинул рот,

Ахал, охал, дивовался,

А иной, хоть и смеялся,

Да тихонько, чтобы в путь

До Нерчинска не махнуть.

Очень не хотелось Александре Константиновне, чтобы любимому, обожаемому ее Игорьку – нет, Георгию, конечно, Георгию! – выпало когда-нибудь в путь до Нерчинска махнуть. А оттого она и подсунула ему скоромное пушкинское чтиво в надежде, что он – мальчик уже большой, и если даже ушки у него покраснеют, он все равно сумеет отделить зерна от плевел.

У Георгия во время чтения краснели не только уши, но и щеки, и шея, видная в вороте рубашки, однако это было единственным признаком его растерянности. Он стойко держал хорошую мину при плохой игре, по терниям сюжета проскочил, не дрогнув, пожал плечами, а потом вернулся к той самой строфе, загодя отмеченной бабушкой карандашиком: «Как узнал о том народ…»

– Понятно… – протянул внучек, не глядя на Александру Константиновну. – А я и не знал, что это Пушкин… – Зыркнул черными глазищами вверх-вниз, прикусил губу, пробурчал опять: – Понятно…

Больше не было о сем сказано ни слова, однако никаких опасных бумажек Александре Константиновне у Георгия больше не попадалось (что вовсе не означало, конечно, что их не было!). Да она, впрочем, лишена была сыскного азарта и надеялась на разум парня. А по ее мнению, разум у парня имелся.

Но, молчи не молчи, а бытие определяет сознание. Поэтому Александра Константиновна очень болезненно воспринимала все глупости, творимые высшим начальством и руководством страны, понимая, что они «подогреют» негодование Георгия и его друзей. Молодежи вечно хочется колебать мировые струны… Это выражение, насчет струн, Александра Константиновна прочла у кого-то из поэтов, а у кого, не помнила, может, тоже у Пушкина. Или у Державина? Сумарокова? Карамзина? Нет, не вспомнить! Зато она накрепко запомнила вычитанное у Достоевского в «Братьях Карамазовых». Мол, наши русские мальчики придут в вонючий трактир, засядут в угол, и хоть прежде не знали друг друга, а потом еще сорок лет не будут знать друг друга, но зато примутся рассуждать о мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, те о социализме и анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату. Так ведь это те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время…

В отличие от России царской, в России советской не слишком-то много было «трактиров» (столовых, кафе, пивных, ресторанов, пельменных etc.), где «русские мальчики» могли бы собраться и поговорить, не опасаясь «всевидящего глаза и всеслышащих ушей» некоей конторы, название которой в восемнадцатом году состояло из двух, в тридцать седьмом из четырех, а ныне – из трех букв. Хороший, кстати, вопрос для команды КВН… Обычно «русские мальчики» ютились по кухням или общежитским комнаткам, дымили папиросами, пили пустой чай, чтобы промочить охрипшие горла, иногда уезжали в турпоходы, и тогда песни под гитару у костра сбивались все на те же опасные, такие опасные для них и, увы, совершенно безвредные для «мировых струн» споры: что делать, куда идти, кто виноват, когда же придет настоящий день… и вообще, будет ли все-таки нынешнее поколение советских людей жить при коммунизме, или нет…

Каждый раз, когда Георгий задерживался, Александра Константиновна видела в воображении этакую продымленную кухню (пять-шесть квадратных метров) в какой-нибудь пятиэтажке. Форточка открыта, чтобы «русские мальчики» не задохнулись от дыма «Примы» или «Звезды», ну а под форточкой стоит себе, навострив непомерно длинные уши, некий человек с неприметной внешностью, а из-за угла выворачивает «черный ворон»… Сердце немедленно начинало колотиться так, что приходилось совать под язык таблетку валидола, а то и нитроглицерина капать на сахарок! И не помогала ирония, мол, у всех друзей Георгия квартиры не в первом этаже, и пресловутый человек с неприметной внешностью и длинными ушами не станет летать, чтобы подслушивать их разговоры…

– Извините, Александра Константиновна, – раздался рядом негромкий голос. – Кажется, мы пришли. Вы позволите проводить вас до квартиры? Если не ошибаюсь, вы занимаете номер два в первом этаже?

Александра Константиновна очнулась и с немалым изумлением уставилась на женщину в зеленом элегантном костюме, стоявшую рядом с ней с двумя авоськами в руках. Они каким-то образом оказались возле подворотни, за которой стоял дом, где издавна жили Русановы, потом Аксаковы, а с некоторых пор и Монахины.

– Почему в первом? Во втором! – удивилась Александра Константиновна.

– Ой, да, я все время путаю, – кивнула женщина. – В России очень забавно нумеруются этажи. Во Франции первый этаж – это ваш второй. А ваш первый – обычно служебный, он и не нумеруется никак.

– Погодите-ка, девушка, – насторожилась Александра Константиновна. – Погодите-ка! Опять вы о Франции! Вы что, в самом деле из Парижа?

– Ну да, я же сразу сказала, что из Парижа, – кивнула «девушка». – Кстати, меня зовут Рита Ле Буа.

Фамилия показалась Александре Константиновне чем-то знакомой, но она не могла сообразить почему.

– А откуда вы знаете меня и мой адрес?

– Потому что я знакома с одной дамой в Париже, которая… – Рита Ле Буа запнулась, нерешительно глядя на Александру Константиновну, – которая дала мне относительно вас небольшое приватное поручение.

Александра Константиновна неприязненно сузила глаза:

– В Париже? Дама? Знает меня? Совершенно не представляю, кто это!

Рита Ле Буа смотрела растерянно:

– Александра Константиновна, неужели вы забыли… ведь у вас в Париже…

Ле Буа! Александру Константиновну даже в дрожь бросило. Она вспомнила!

Эвелина Ле Буа! Оля и Люба, когда Александра вернулась из Пезмолага, рассказали ей то, что открыл им незадолго до смерти Константин Анатольевич Русанов. Честно говоря, Александра не вполне в ту историю поверила. Очень уж она походила на какой-нибудь роман. Просто театральщина какая-то в духе Клары Черкизовой! А жизнь – не роман, нет, не роман. Это трагедия. Трагедия, которая может грянуть из-за повода, куда более ничтожного, чем разговор с какой-то подозрительной особой на улице – вдобавок разговор о парижских родственниках… Поэтому Александра Константиновна снова сузила глаза, с еще более неприязненным выражением, чем прежде:

– У меня никого нет в Париже. Ни-ко-го! И мне оттуда не от кого получать никаких приветов. Не от ко-го! А вы, я погляжу, с такими подходцами! Капусты якобы ей захотелось, ах ты Господи… Придумали бы что-нибудь пооригинальнее! Ладно, довольно! Поднесли сумки – и спасибо большое. И прошу вас более меня не беспокоить. Слышали? Не бес-по-ко-ить! Прощайте, мадемуазель!

Александра Константиновна выхватила у Риты сумки и довольно величаво, что было нелегко, учитывая их вес, скрылась в подворотне.

Рита растерянно смотрела ей вслед. Она видела, как ее родная тетка и одновременно, если так можно выразиться, мачеха со своими неуклюжими авоськами поднялась на косенькое крылечко и вошла в подъезд, над которым было окошко, до половины – сверху – прикрытое белой тюлевой занавеской. На подоконнике пылали герани – совершенно такие же, как в Париже, цветущие почти во всех тамошних жардиньерках. Летом там полно петуний и анютиных глазок, а на зиму остаются только герани, да еще иногда – цикламены…

«Сашенька очень любила красные герани, – словно донесся до Риты голос матери. – Помнится, я у них дома только один-разъединый раз и была, ничего не помню, только книжные шкафы дяди Кости да герани Сашеньки…»

Вот тебе и Сашенька Русанова, она же Александра Аксакова!

Может ли такое быть, чтобы она не поняла, о чем идет речь? Или просто не захотела разговаривать о собственной матери? Вот смех-то… Но как же родственные чувства? Они должны были взыграть.

При мысли о «родственных чувствах» Рита насупилась. Уж кому-кому, а ей следовало бы знать, какая это коварная штука! Коварная и молчаливая, как иезуиты. Они – эти самые чувства – имеют обыкновение предательски помалкивать в самые безумные минуты жизни… И никто не знает, какие роковые последствия может иметь их молчание!

Она еще раз взглянула на красные герани. Показалось или в самом деле над ними мелькнуло чье-то лицо? Наверное, Александра Константиновна вернулась домой, а теперь подсматривает, ушла опасная парижская гостья или нет.

Ушла, ушла, успокойтесь, a tante! [14]

Рита сделала пару шагов, чтобы ее не было видно из окна, и остановилась. В гостиницу идти не хотелось. Вообще никуда не хотелось идти. Хотелось как можно скорей исполнить просьбу Эвелины Ле Буа, а потом заняться тем делом, ради которого она, собственно, и приехала в Энск. Но что-то никак не складывалось… Мелькнула мрачная мысль: она сама себе здорово все затруднила, так затруднила, что…

– Рита!

Она не повернулась на голос, пораженная другой мыслью: а если она стояла здесь, рядом с домом номер два по улице Варварской, ныне Фигнер, только потому, что втайне даже от себя ждала: вдруг он появится и окликнет ее?

– Рита!

Георгий подбежал, остановился, глядя жадными глазами, чуть задыхаясь. Он был в узких черных брюках, остроносых туфлях, белой рубашке с закатанными рукавами, чуть смугловатый, черноглазый, легкий, будто канатоходец, изящный, как танцор, смотрел чуть снизу (она была на дюйм, не меньше, выше его ростом, да еще на каблуках). Руки он держал за спиной, словно они были связаны, и вид у него был из-за этого невозможно романтический – ну просто юный аристократ, схваченный толпой черни… Рита вспомнила рисунок XVIII века, висевший в кабинете Алекса Ле Буа: «Смерть Камиля Демулена». [15] Правда похож… Рите рисунок всегда очень нравился, она насмотреться на него не могла. И вот… И вот!

«Я не должна, не должна даже думать о нем! Достаточно одной сделанной глупости, преступной глупости. Именно преступной. Как я могла поддаться слабости?! Нужно держаться подальше от этого мальчишки! Вот-вот, так о нем и думай. Думай о том, что годишься ему… Нет, не могу, не могу я так думать!»

– Рита, ты меня искала?

– Нет, – ответила она так холодно, как только могла. – С чего ты взял?

«Знает он, что я говорила с Александрой Константиновной? Видел нас вместе?»

– Но я видел, что ты стояла напротив подворотни и смотрела на наши окна!

«А, так там, за занавеской, был он!»

– Ваши окна? Ну, я не имела ни малейшего представления об этом, – пожала плечами Рита. – Я обратила внимание на герани. В Париже очень много гераней, причем именно красных. Они растут в жардиньерках под окнами. Очень красиво, когда высокие окна закрыты белыми ставнями, а на их фоне горят алые герани.

– Окна в Париже закрыты ставнями? Да ты что? – хохотнул Георгий. – У нас ставни только на деревенских домах. Неужели и в Париже…

Рита усмехнулась:

– Летом бывает очень жарко, а во Франции не принято спать с распахнутыми окнами. Створки открываются внутрь, в комнату, а ставни защищают окно. Они сделаны как жалюзи, с узкими прорезями. Сквозь них только чуть-чуть проникает солнце, а воздух проходит свободно. Понимаешь?

– Ты идешь сейчас в гостиницу? – перебил Георгий, и по его лицу было видно, что он не слышал ни слова – ни про решетчатые ставни, ни про жару и прочее.

– Нет, – мигом замкнулась Рита. – Я просто гуляю. А если даже и в гостиницу – что с того? Я тебя не зову в гости.

Георгий вынул руки из-за спины – и Рита замерла. Три веточки красной герани пламенели на фоне его белой рубашки!

– Что это? – спросила она с самым неприступным видом, как если бы ей было тринадцать лет и мальчик из соседнего лицея впервые подстерег ее на улице с цветами.

– Герани, – робко сказал Георгий. – Те самые, на которые ты смотрела. Я увидел, что ты стоишь напротив окон, понял, что ты сейчас уйдешь, схватил цветы, бросился из дому… чуть бабу Сашу не пришиб, она с капустой с рынка шла. Главное было, чтобы она эти герани не увидела, она над ними трясется… как не знаю над чем. Да и мама тоже. У нас это какой-то культовый цветок в доме, герань, перед ним уже скоро станут мессы служить, честное слово!

Он болтал, и по лицу его, по чернющим глазам, которые так и льнули к глазам, к лицу, к телу Риты, видно было, что он сам не понимает ни слова из того, что говорит.

«Да, – мрачно подумала Рита, – tante Sacha не успела ему ничего сказать. Не хватало, чтобы сейчас спохватилась, куда помчался обожаемый le petit-fils, [16] выбежала и увидела, как мы разговариваем. Вот дьявольщина, как все вышло неладно…»

– Так, может, не стоило трогать цветы? – сухо сказала Рита, и горькая усмешка чуть не прорвалась на ее губы, потому что слова были сказаны ею словно бы не Георгию, а себе самой. – Спасибо, но мне пора идти.

– Возьми цветы, пожалуйста, – прошептал Георгий, и у него сделалось такое мальчишеское, несчастное выражение глаз, что Рита мгновенно сдалась – и осторожно, двумя пальцами приняла хрупкие стебли.

– «Я знаю… – сияя благодарной улыбкой, заговорил Георгий, – век мой уж измерен, но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…» Понимаешь, я тебя несколько дней не видел и извелся весь. На звонки не отвечаешь…

– Ну, – опуская лицо к гераням, холодно проговорила Рита, – век твой отнюдь не измерен, уверяю тебя. Ты еще молод, ты еще слишком молод. Я старше тебя вдвое, ты только подумай над этим! Единожды то, что случилось у нас с тобой, могло случиться, ведь мы живые люди, а, как говорится, Амур стреляет, не выбирая цели! А у вас говорят… – Она пощелкала пальцами, вспоминая. – Любовь зла, полюбишь и…

Георгий смотрел исподлобья, оборвал сердито:

– Ладно, хватит демонстрировать знание русско-французского фольклора! Какое он имеет к нам отношение? Зачем смеяться над тем, что было так… так великолепно? – Он с трудом перевел дыхание. – Нельзя смеяться над этим , понимаешь?

– От возвышенного до смешного один шаг, – пожала плечами Рита. – Значит, смеяться можно над всем.

– Неужели тебе и правда смешно? – Георгий угрюмо опустил голову. – Я смешон?

«Скажи «да», – словно шепнул кто-то на ухо Рите. – У мальчишки бешеная гордыня, как у всех невысоких мужчин, человек, который смеется над ними, немедленно становится их лютым врагом. Скажи «да» – и он больше не подойдет к тебе!»

Она холодно посмотрела на Георгия сверху вниз:

– По-моему, все, наоборот, очень печально. Я приехала в Россию вовсе не для того, чтобы заводить роман со своим… – Она осеклась, но тут же продолжила, от души надеясь, что Георгий не заметил заминки: – Со своим случайным знакомым. У меня есть конкретное дело, и наша встреча течение этого дела сильно затруднила. Пойми, я не виню тебя, я и сама виновата, но теперь – всё, всё! Довольно! Больше ничего не будет! Погоди, а куда мы идем?

Рита только сейчас заметила, что они уже отошли от подворотни, пересекли площадь Минина, на которой вяло бил жидкими струйками воды изящный чугунный (сохранившийся со старых времен!) фонтан, и даже сделали несколько шагов по красивейшей улице, которая – она это отлично знала, не раз слышала от матери! – раньше называлась Большой Покровской или просто Покровкой, а сейчас – это ей уже Федор Лавров рассказал – называлась улицей имени Свердлова или просто Свердловкой.

– Ну, мы просто гуляем, – пробормотал Георгий, и глаза его блудливо вильнули. – А если хочешь, мы можем зайти к моему приятелю. Он вон там живет, за универмагом, вход со двора. У Сашки Тихонова квартира большая-пребольшая, дом, в котором он живет, еще с царских времен сохранился, как и наш. Сашка пластинки собирает. Знаешь у него какие пластинки есть? Весь Вертинский, еще эмигрантские записи, Лещенко есть, Козин старый, довоенный, сейчас-то пластинок Козина больше не выпускают. Мне очень нравятся романсы, а тебе?

– Мне тоже, – кивнула Рита. – Но пластинки Вертинского у нас дома есть, его очень любят мои мать и отчим. И Лещенко есть. Ну а Козина нет, но это не значит, что я сейчас пойду к какому-то Сашке Тихонову слушать пластинки. Думаешь, я не понимаю всех твоих подходов? Пришли к другу, послушали музыку, потом он деликатно уходит – за вином или еще за чем-нибудь или просто скрывается в одной из комнат своей большой-пребольшой квартиры, а мы остаемся одни… – Она зло хохотнула при виде обескураженного лица Георгия. – Я же говорю, ты – мальчик, для тебя все только начинается, а у меня было не раз, не два и даже не три. Я не замужем и не была замужем, я свободная женщина, у меня были, есть и будут любовники, ты всего лишь один из них, не более того, не рассчитывай на исключительность.

Ноздри Георгия раздулись, он опустил глаза. Лицо стало непроницаемым.

– Да я и не рассчитываю, с чего ты взяла? – спросил небрежно. – Хорошо, пусть так, я твой случайный любовник. Но я тебя что, в загс зову? Нет, я просто хочу повторить то, что было так классно. Тебе тоже было классно, я же знаю. Я помню, как ты…

Он умолк. Очень многозначительно умолк!

Рита даже зубы стиснула. Вот так мальчик, ничего себе! Опасный мальчик, оказывается. Мстительный. Злой… Она покосилась на него и увидела, что лицо Георгия побелело, на скулах загорелись красные пятна, губы дрожат. Кажется, он сам испугался того, что наговорил. Ничего, надо было раньше думать! И не ты один здесь мстительный!

– Ну, ты переоцениваешь себя, – сказала Рита небрежно, – мне случалось испытывать оргазмы и более сильные, уверяю тебя.

Ага, получил? Стал вовсе белый, как мел. Ну да, услышать такое… И еще неизвестно, что его сильнее поразило: признание, что он ничем не лучше других, или откровенно произнесенное слово «оргазм». Они, эти soviйtique, ужасные ханжи. Вся сексуальная терминология у них под запретом. Они предпочитают называть и органы, и ощущения неопределенно, туманно, как бы опустив глазки: это . И еще – ужасная пошлятина! – спрашивают у женщины после этого: «Тебе хорошо было?» Вот и Георгий спрашивал, хотя ее стоны были достаточно красноречивы. Но он спрашивал, совершенно по-мальчишески гордясь собой.

Рита покосилась на него, нервно теребя герани.

Мальчишка… Совсем мальчишка! И хоть ни единой чертой своей, ни ноткой голоса, ни характером – ничем он не похож на того, другого, любимого, давно погибшего, но не забытого, – а все равно даже при разговоре с ним Рита словно бы отпивает глоток пьянящего, будоражащего нервы напитка: зелья вечной молодости. Рядом с Георгием, сколь бы ни тщилась она изображать из себя grand-dae, она чувствует себя той же семнадцатилетней Ритой, которая бегала на тайные свидания в мансарду старого дома на рю Ришелье, неподалеку от дворца знаменитого герцога, и там предавалась бесконечной любви на старом топчане, который, конечно, в конце концов сломался бы под двумя молодыми, неистовыми телами, если бы однажды… если бы однажды одно из этих молодых, неистовых, полных жизни тел не превратилось в труп!

Рита долго думала потом, что и ее жизнь закончилась. Но нет, она не умерла. Она жила. И не единожды уж изменила памяти своего погибшего возлюбленного с другими мужчинами. Но никогда прежде, ни разу она не чувствовала себя воскресшей. Только сейчас, только с ним, с мальчишкой, от которого ей нужно держаться подальше. Ну так и держись! Уходи от него!

Это было под городом Римом,

Молодой кардинал там служил,

Днем исправно махал он кадилом,

Ночью кровь христианскую пил…

Голос грянул рядом – гулко, словно из-под земли.

– О Господи! Это еще что такое? – вздрогнула Рита. – И невольно прыснула, глядя на очень худого, испитого, одноногого человека лет шестидесяти, заросшего седой щетиной, в какой-то невообразимой одежонке. Он не стоял, а словно бы висел на костылях, держа перед собой засаленную кепку, в которой болталось несколько гривенников или пятнадцатикопеечных монет, а также медяки.

– Это дядя Мишка, – буркнул Георгий. – Местная достопримечательность.

«Достопримечательность», казалось, почуяла, что речь идет о ней, и, надсаживаясь почем зря, продолжила свою знаменитую песню.

– Ну прямо Шекспир какой-то… – пробормотала Рита, но немедленно умолкла, потому что дядя Мишка набрал в грудь воздуху и громче прежнего прокричал заключительные куплеты.

Она едва сдержалась, чтобы не захохотать в голос: не хотелось обижать жалкого человека, носившего такое странное имя и певшего такую забавную песню. Вынула из сумки кошелек и положила в кепку желтенький бумажный рубль.

У дяди Мишки отвалилась челюсть.

– Родименькая… – пробормотал он невнятно, перебегая взглядом с рублевки на Риту, и непонятно было, кто ему роднее и дороже в данную минуту. – Миленькая… Дай тебе Бог всего, как говорится. Тебе и кавалеру твоему! – Он поглядел на Георгия и просиял щербатой улыбкой: – А это у нас хто ж? Это ж у нас вон хто! Узнаёшь меня? Я ж тебе на свет Божий появиться помогал, я ж при твоих первых минутах жизни присутствовал!

Еще вчера Георгий при его словах ужасно растрогался бы, его прошибла бы слеза и он немедленно полез бы в карман за деньгами, но сегодня… То есть сегодня он тоже полез за деньгами, но не растрогался. И слеза его не прошибла. И вообще, ему захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Тем более что Рита уставилась на него изумленно. Уж не подумала ли она, что дядя Мишка – его отец?

– Он бывший акушер, – счел необходимым пояснить Георгий. – Он всем говорит одно и то же, но явно преувеличивает свои заслуги перед жителями Энска.

Пошарил по карманам, повернулся к инвалиду и тоже положил в кепку рубль. Полное безумие: он оставался вообще без денег. Но нельзя же отставать от Риты!

– Угомонись, дядя Мишка! – пробормотал угрожающе. А может, умоляюще.

Однако если Георгий думал, что таким незамысловатым способом заткнет дяде Мишке рот, то ошибался. Наоборот – привалившее счастье совершенно вышибло разум у энской достопримечательности.

– Ну какой же ты молодец, парень! Весь в отца! – забормотал дядя Мишка, увлажнившимися глазами уставившись на щедрую пару. – Он, бывало, шагает по Свердловке, девушки, на него глядя, ахают, а он глазищи свои прищурит черные – и вперед, вперед, только каблуками печатает шаг. Вот только ростом ты не в него, а так – просто копия. Он высокий был, шинель ладно сидела, петлички синие… Георгий его звали, а фамилия… Эх, забыл! Чертов скрулез! Но вы вот что, молодые люди, вы тут постойте, я только до ларечка пивного добегу, пару кружечек жахну – и память у меня сразу пробьется…

– Что ты несешь, дядя Мишка! – так и взвился Георгий. – Мой отец на фронте погиб!

– Да на каком фронте? – Дядя Мишка смотрел изумленно. – На фронте у меня ногу оторвало. А он-то… Не, на фронте он не был. Его ранили при исполнении, так сказать, потом в госпиталь определили. В тот, что на Гоголя, над оврагом. Там он и помер. Почему помер – военная тайна. А потом твоя мамка, Олечка Аксакова, тебя родила… Нет, но как же его фамилия была?

– Да замолчишь ты?! – прошипел Георгий, воровато оглядываясь. И замер: Риты рядом не было.

Он еще долго озирался, растерянный, обиженный. Она исчезла, сбежала, скрылась от него! Одни только герани валялись на газоне.

А тем временем дядя Мишка, непостижимым, совершенно фокусническим движением насунув на голову кепку с деньгами (причем ни одна монетка не выкатилась, ни одна бумажка не вылетела!), заковылял к заветному пивному ларьку.

1941 год

Солнце сияло над городом, дробилось, множилось в окнах мансард, ослепляло. Небо было голубое-голубое, высокое-высокое!

– Мне кажется, нигде нет такого неба, как в Париже, – пробормотала Рита.

– Ты видела много разных небес? – ласково покосился на нее Огюст.

В голосе его, может быть, и звучала усмешка, но смотрел он всегда с такой нежностью, что Рита прощала ему многое. Огюст был влюблен в нее – она это знала, хоть он никогда не вел речь о любви. Рита где-то читала, что женщина всегда чувствует, когда мужчина уже влюблен, даже если он сам еще не отдает себе в том отчета. И даже если он пытается скрывать свои чувства, она все равно это ощущает! И поощряет, если хочет.

Огюст своих чувств не скрывал. Другое дело, что Рита их не поощряла. Конечно, он красивый парень… немножко похож на того, со старинной гравюры, лицо тонкое, точеное, бабуля Ле Буа сказала бы – изысканное. Но ведь у нее есть Максим… Максим с его рыжими волосами и зелеными глазами как будто сошел с картины какого-нибудь импрессиониста, например, любимого Ренуара, и в каждой черточке его лица больше жизни, чем во всем «гравированном», «бумажном» Огюсте. Скоро, уже через две недели, Максим станет мужем Риты, а Огюст ей даже не друг – они товарищи по работе. Товарищи по борьбе! Рита даже имени его не знает. Огюст – псевдоним. Он ведь тоже не знает ее подлинного имени. Для него и для всех в 9-й группе парижского отделения FFL она – Лора.

Ну что, имя как имя, не лучше и не хуже любого другого. Для Риты оно – особенное. В ее комнате в доме Ле Буа висит премиленькая пастель конца прошлого, XIX века: девушка в белом кисейном платье, под белым кружевным зонтиком, сидит на раскладном стульчике в парке Тюильри, выставив из-под пышных юбок ножку в белом башмачке. У нее прищурены от солнца глаза, губы чуть-чуть улыбаются; позади грум ведет пони, на котором сидит маленькая девочка; блестит под солнцем мрамор статуй, блестит вода в фонтане… Девушка в белом – какая-то из Ле Буа, дальняя родственница Эжена. Она рано умерла – чуть ли не спустя месяц после того, как с нее писали эту чудную пастель. Имени художника на картине нет, зато есть имя девушки: Лора. И все, одно слово – Лора…

Когда мама привезла Риту к Ле Буа и огорошила ее известием, что уходит от отца к Алексу, что теперь они будут всегда жить здесь, в доме близ площади Мадлен, а про Дмитрия Аксакова им лучше как можно скорее забыть, Рита долго не могла найти покоя. Она очень любила отца и не верила в его предательство. Правильно, что не верила. Потом, когда Краснопольский прислал им письмо, мама рассказала Рите всю ту страшную историю, как Дмитрий Аксаков пытался спасти семью – и спас-таки ее, пожертвовав собой ради жены и дочери. Но это случилось потом, уже в сороковом, после вторжения бошей, а в первый год жизни в особняке Ле Буа Рита никак не могла найти покоя, плакала, металась, хотела убежать из дому… Но стоило ей посмотреть на фигуру Лоры, на ее милое, спокойное лицо – и она успокаивалась сама. Картина словно говорила ей: «Случается лишь то, что должно случиться. Смирись, даже если ты не понимаешь смысла происходящего. Смирись, и ты обретешь счастье – в жизни или… или в смерти!» Нарисованная Лора в те месяцы стала ей ближе, чем любой живой человек.

Поэтому Рита и вспомнила о ней, когда командир 9-й группы сказал, что ни при каких обстоятельствах они не должны называть своих настоящих имен. Только псевдонимы. Теперь она – Лора, молодой человек, словно сошедший со старинной гравюры, – Огюст, а Максим – Доминик. Максим в другой группе, в 11-й. Иногда ей кажется, что Огюст – тоже из эмигрантов… А впрочем, ей это может только казаться. Она вообще редкостная выдумщица, как ворчит иногда дедуля Ле Буа.

А впрочем, почему? В R?sistance много русских. Никогда не обострялось так сильно расслоение русских эмигрантов. Многие продолжали возлагать самые пылкие надежды на Гитлера, который должен был смести жидомасонское, комиссарское иго с лица Европы и России. Они шли в полицию, в другие французские войска – те, которые воевали заодно с фашистами. Они, в конце концов, записывались в Русскую освободительную армию и лелеяли надежды пройти через Белокаменную маршевой поступью победителей, а потом вернуться в родовые поместья своих предков и там зажить патриархальной жизнью, о которой они слышали такие благостные сказки. Идеалистов среди русских всегда было много, что и говорить! Рита часто думала, что именно чисторусский идеализм и развел ее соплеменников по обе стороны фронта. Одни пошли за Гитлером, другие встали против него – с тем же пылом.

Известную песню пели теперь на два голоса. Или так:

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую.

И всех жидов побьем,

Сволочь такую!

Или вот этак:

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую

И, как один, прольем

Кровь молодую!

Многие эмигранты записывались в регулярные армейские отряды FFL и сражались с гитлеровцами на фронте, в составе войск союзников. Рита знала, например, что Георгий Адамович, поэт, стихи которого так любил ее отец, скрыл болезнь сердца и ушел на фронт.

Но армия – это армия. А эмигрантские дети, сыновья и дочери, пошли в подпольные отряды R?sistance… Конечно, опасность – приправа, придающая вкус самой пресной жизни. Но разве только в приправе дело?

Совсем как Николеньке Ростову, которому после известия о Бородинском сражении стало «все как-то совестно и неловко», и он ринулся в армию, «все как-то совестно и неловко» стало вдруг и в Пасси, на Монпарнасе, на Монмартре, в Отее, в любом другом округе Парижа, где селились русские, где среди поколения отцов-эмигрантов уже подросло поколение их детей. И они ринулись в Сопротивление.

Было ли это свойство русской натуры – невозможность мириться с любой несправедливостью – или живущая в каждом русском подспудная жажда жертвенного подвига ради угнетенных? Они могли бранить Францию, но, лишь только Франция оказалась в опасности, эмигранты ринулись на ее защиту, словно услышали некий таинственный, мистический призыв. Эмигрантская молодежь увидела в движении R?sistance средство отыскать смысл своего существования в этой стране, в это время. Вообще – смысл своего существования на земле!

Рита не слишком-то любила Достоевского (кроме разве что «Преступления и наказания»), за что корила себя, считала слишком глупой и тупой, но прилежно читала его, надеясь когда-нибудь «проникнуться» и «поумнеть». Причем она не только читала, но даже выписывала кое-что в свой альбом: был у нее такой небольшой, прелестный, бархатный зеленый альбомчик с золоченой застежечкой, который когда-то купила ей бабуля Лидия Николаевна у русского антиквара (точнее будет сказать – старьевщика) на маленьком пюсе [17] на углу авеню Трюдан и рю де Марти и который, оказывается, выглядел точь-в-точь как ее собственный альбомчик, бывший у нее в юные годы, когда она еще звалась Лидусей и жила в Энске. Разве что в том, старом, альбоме листы были плотные, бристольского картона, а в Ритином – более тонкой, белой, хоть уже и несколько пожелтевшей «веленевой» бумаги. Ну и хорошо, что листы тонкие, думала девушка, значит, их больше в альбоме, значит, больше удастся в него записать! В самом деле, многое там можно было найти, в ее альбомчике, и среди прочего – вот такую цитату из Достоевского, из «Братьев Карамазовых», из разговора Ивана с Алешей:

«…Ведь русские мальчики до сих пор как орудуют? Иные, то есть? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку, в квартире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну, те о социализме и анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?»

Рита словно бы видела этих «русских мальчиков», которые и в самом деле накануне вторжения собирались если и не в «вонючих трактирах», то в дешевых бистро и, покуривая, попивая воду (графин с водой ставили на стол бесплатно), иногда – кофе или самое простое вино, взахлеб спорили не столько о Боге и социализме, сколько о жизни русских во Франции – и о готовности умереть за нее. Рядом буржуа, притворяясь, что ничего не происходит и никакой «странной войны» и в помине нет, а фашисты постоят себе на границах Франции – и уйдут восвояси, тянули аперитивы, настоянные на полыни, анисе, корне гиацинта, коре эвкалипта, на мандаринах, на ландышах… Им было все равно. «Русские мальчики» боялись не столько смерти, сколько сделаться такими, как эти буржуа. Они ведь были по крови и сути своей русскими интеллигентами, а значит, в глубине души сопротивлялись «бюргерскому», «американскому», «буржуазному» здравомусмыслу и верили: счастье жизни не в материальном успехе, а в отдаче всего себя святой борьбе за святые идеалы. Не хотелось, чтобы жизнь, словно в известном романсе, прошла, как сон, как гитары звон…

Поэтому они говорили, говорили, словно подстегивая в себе решимость и отвагу. До сих пор они были всего лишь детьми своих отцов, людьми без родины и корней, приживалами в чужой стране и вдруг стали нужны этой чужой – но и своей! – стране, Франции. Они стали нужны для того, чтобы спасать все, что придает жизни значение: свободу, идеалы равенства и братства, наследие великих гуманистов.

И вот французов стали сгонять с тротуаров, освобождая их для немцев, по улицам Парижа вечерами начали проезжать грузовики с громкоговорителями, из которых разносился трубный немецкий глас: «Koen in die Hдuser vorbei! Die Zeit! Die Zeit!», [18] а де Голль передал свой знаменитый призыв: «Rйsistez! Сопротивляйтесь!» Разговоры на людях, отчасти даже – на публику пришлось прекратить: этого требовала конспирация. Несколько человек из одной группы не могли показываться вместе в оживленных местах. Двое – самое большее.

Честно говоря, то, что Огюст и Рита шли сейчас по Монтергёй на явочную квартиру вдвоем , было именно нарушением правил. Огюст подошел к Рите в метро, и она не сделала вид, будто в глаза его прежде не видела, как требовали законы конспирации, обрадовалась. Рита не любила метро, где было сыро, душно и ледяной сквозняк гнал запахи раскаленных рельсов, где было полутемно, где толпа перетекала из одного длинного перехода в другой такой же молча и угрюмо…

– Эй, ты спишь? – Узкая рука с тонкими пальцами (рука с той же старинной гравюры!) помахала перед Ритиным лицом, и она очнулась от своих мыслей.

– Извини, ты что-то спрашивал?

– Ну да. Про небеса. Про разные небеса, под которыми ты побывала. Много их было?

– Какие небеса? – чуть не испугалась Рита, которая в своих мыслях пребывала отнюдь не на небе, но тотчас вспомнила, с чего начался их разговор, и вежливо продолжила его: – Если честно, я всю жизнь прожила под парижским небом. В Ницце была несколько раз, только мне там не очень понравилось. Еще однажды летом ненадолго оказалась в Компьене, а в мае мы ездили на несколько дней в Бургундию, в Мулян.

И мысли, воспоминания снова вышли из повиновения, уплыли, уплыли…

В Ниццу их увез Алекс сразу после того, как женился на Татьяне, поэтому понятно, почему Рита Ниццу не любила. С Компьенем тоже все ясно. А Бургундия… Это было после того, как пришло письмо о смерти Дмитрия. Татьяна захотела посмотреть на место, где он прожил последние четыре года, после того как ушел от семьи, и Алекс отвез их с Ритой в Мулян. Прекрасна Бургундия, что и говорить, но небеса там ничем не отличались от парижских. Да, высокие, просторные, голубые, с кудрявыми стадами белых облаков, а ночью звезд в них светилось множество. Впрочем, теперь и в Париже ночью несчитано звезд, ведь уличное освещение и реклама запрещены: союзники иногда прорываются с налетами… Но вот что было в небе Муляна и чего не было в Париже совершенно точно, так это – соловьи и совы. Ну и мыши – хотя они не имеют к небесам отношения…

Там было невероятно много соловьев – они пели в жасмине и в сирени, не давали спать по ночам, и Ритино сердце тосковало. Она должна была думать об отце – ведь именно этого хотела мама: приехать и отдать ему дань памяти, и прежней любви, и благодарности, и прощения, – но ничего не шло в голову под оркестр соловьиных рулад, кроме мыслей о Максиме. Было даже немножко жаль, что у них такая счастливая, безоблачная любовь: соловьиные трели призывали к сердечному томлению, они пели о неразделенной страсти, и Рите приходилось внушать себе, будто она ужасно ревнует Максима, оставшегося в Париже. Правда, ей приходилось придумывать объект для ревности, и она перебирала в памяти всех знакомых девушек со своего факультета, подружек парней из лицея Максима, но никак, никак не могла всерьез к кому-нибудь прицепиться и стала придумывать себе ревность.

Если бы не совы, Рита, наверное, потонула бы в выдуманных несчастьях, а потом, вернувшись в Париж, устроила бы Максиму сцену. Ей не дали взбеситься совы и мыши.

Рита жила в мезонине. Строго говоря, это была огромная чердачная комната, целая зала. У нее там, кроме кровати, стоял свой стол, за которым она писала дневник («Настоящий журналист, репортер должен писать каждый день!» – говорил их преподаватель мастерства на факультете), там же и завтракала одна, потому что просыпалась раньше всех. Утром она пила чай с молоком и сухарями, и на стол прибегали снизу, из сада, полевые мышки и подбирали крошки, держали их в лапках, близко поднося к хорошеньким усатым мордочкам. При виде домашних мышей Рита упала бы в обморок или подняла крик, а этих совсем не боялась. Да и как их было бояться – они были такие чудесные, словно игрушечки: малюсенькие, с громадными просвечивавшими розовыми ушками. Были в старом-престаром (аж в XIV веке его построили) доме и крысы, конечно, но в комнаты, к счастью, они не показывались. Крысы шныряли по саду. А за ними охотились совы. И как охотились! Ночью они носились по крыше с топотом, вздохами и криками, грузно шлепаясь куда-то вниз, в заросли жасмина, и метались по саду. Как-то раз луна стояла прямо против Ритиного окна, от луны и соловьев спать было невозможно, Рита высунулась – и увидела, что совы загнали на закрытые ворота толстую-претолстую крысу. Она сидела на столбе ворот, вцепившись лапами, и держала оборону. Совы кружили, пикировали на нее, пытаясь сбить наземь, но крыса не сдавалась и продержалась так до рассвета. Когда время совиной охоты прошло, она проворно скатилась на землю и спряталась. А потом Алекс увез семью обратно в Париж…

– С тобой невозможно говорить! – раздался ласковый смех Огюста. – О чем ты только думаешь? Ты случайно не влюбилась?

Рита покосилась на него. Она еще не очень хорошо разбиралась в мужчинах, но что-то подсказывало: если парень в тебя влюблен и тебе это не мешает, а даже трогает, не стоит ему открывать, что ты сохнешь по другому и через две недели станешь его законной женой. Какой смысл портить настроение хорошему человеку? Брак с Максимом все равно придется держать в тайне. Поэтому Рита прозрачными глазами (она, когда хотела, умела придавать своему взгляду совершенно незамутненную прозрачность, и мама тогда бормотала, качая головой: «Ну, артистка…») посмотрела на Огюста и засмеялась с самым честным видом:

– Ни в кого я не влюблена. Если честно, я думаю про тот пожар, который ты обещал устроить.

Бледное лицо Огюста радостно вспыхнуло:

– Считаешь, хорошая идея?

– Блеск! Получше, чем наши лозунги и газеты, но безопасней, чем террор. Если тебе удастся все устроить шито-крыто, мы здорово навредим бошам, а из людей никто не пострадает.

Вот уж в чем они с Огюстом были совершенными единомышленниками, так в отрицании террора, который всегда был предметом спора в группах.

– Боши совершенно опьянели от победы! – с ненавистью говорили одни. – Теперь за десять лет не протрезвятся… если мы их не протрезвим. Надо убивать их, где только возможно. Увидел фашиста, держишь в руках оружие – убей его. И о своей жизни можно не беспокоиться – это такая малость по сравнению с близкой победой!

– Если мы будем вести счет один – один: жизнь гитлеровца в обмен на собственную, – возражали другие, – мы, может, и истребим их, но во Франции останется очень мало народу. Другое дело, что мы должны убивать их – убивать безжалостно, не щадя! – но сами оставаться безнаказанными.

– А вы слышали такое слово – заложники? – вступали в спор третьи. – Помните, как убили эсэсовца в метро? Тот, кто это сделал, скрылся. Но как только стало известно об убийстве, гитлеровцы мгновенно оцепили все выходы с двух близлежащих станций и арестовали всех, кто был тогда на платформах и на лестницах. Двадцать человек поставили к стенке сразу, не спрашивая!

– Жертвы неизбежны, – пожимали плечами одни. – Идет война…

– А фашисты – звери. Им все равно, кого убивать, – поддакивали другие.

– Невинных людей убили не только фашисты, но, получается, и тот герой, который подстрелил эсэсовца, – горячились третьи. – Двадцать французов – не слишком ли дорогая цена за жизнь одного врага? Думаете, жены и дети расстрелянных будут считать нас героями? Да они проклянут нас теми же словами, какими проклинают фашистов!

– Тогда R?sistance никогда не наберет силу, – возмущались первые. – Гитлеровцы подлецы, если заставляют мирных жителей платить за жизнь своих солдат!

– Они и есть подлецы, поэтому мы и сражаемся с ними, – соглашались вторые. – Сражаемся любыми средствами! Недаром «Юманите» призывает патриотов к вооруженной борьбе.

– Ради кого? – спорили третьи. – Какова та цель, которая оправдывает любые средства? Свобода Франции? Но ведь Франция – не только земля, а прежде всего люди. Не только страну хотим мы освободить, но прежде всего – людей. И грош нам цена, если мы выгоним фашистов с нашей земли, полив ее кровью наших же людей!

Такие споры вспыхивали часто. Рита и Огюст были в числе тех самых «третьих», которые выступали против крови невинных жертв. Максим принадлежал к числу умеренных «вторых», которые соглашались, что людей надо беречь, но бывают ситуации… Для Риты же никаких таких «ситуаций» не было и быть не могло. Именно поэтому она перешла в группу FFL, которая занималась «тихими диверсиями». Журналистика и печать – вот что было ее оружием. «Подпольная печать поможет Франции воспрянуть духом», – говорила Рита, объясняя свое решение.

Однако печать звала не только к национальной гордости, но и к прямому неповиновению пресловутому новому порядку. В газете «Вальми» можно было прочитать такие слова:

«Французы, встаньте. Вы не принадлежите к льстивым рабам. Лизать прусские сапоги оставьте нынешним властителям страны. Поднимите головы и сожмите кулаки. Вы сильны потому, что хотите жить. И завтра враги задрожат, и задрожат друзья врагов, когда вы крикнете с нами: «Да здравствует республика! Да здравствует свобода!»; «Невозможно связать французский народ цепями бесчестия… В гневе он потрясает своими цепями, а завтра он думает их разорвать!»…

Подстегнутые статьями «Вальми», 11 ноября 1940 года, когда все памятные церемонии были запрещены, студенты и лицеисты Парижа приняли решение пойти поклониться Могиле неизвестного солдата. Когда они поднимались по Елисейским Полям, скандируя под музыку «Марсельезы»: «Долой Гитлера! Долой Петена! Да здравствует Франция!», их встретили пули эсэсовцев. Десятки студентов были ранены, убиты. Жертвы всколыхнули неутихающую ненависть, и внутреннее несогласие с оккупацией усилилось. С точки зрения Риты, это и было нужно: вызвать в людях неготовность подчиняться, смиряться.

Издание нелегальных газет было делом весьма нелегким. Нужны были пишущие машинки, ротатор, восковки, краски, бумага… Многое удалось достать с помощью «Союза русских патриотов», который сотрудничал с FFL. Рите, впрочем, не удавалось подобраться ни к машинке, ни к ротатору, и пока даже ни одна ее статья или очерк не попали в печать. Она готовила лозунги и короткие призывы. Их печатать было проще – купили детский алфавит и набор чисел. Все воззвания начинались словами: «Смерть фашистским захватчикам!» Русские писали в своих листовках: «Смерть фашистским оккупантам!», и жизнь русских, победы их (парад на Красной площади в Москве 7 ноября 1941 года, разгром немецких войск под Москвой) давали богатый материал для листков и воззваний, которые составляла и редактировала Рита.

Лозунги не только печатали, но и писали: на стенах домов и даже в общественных уборных. Если удавалось, изображали фашистов в самых непристойных свинячьих позах. Это тоже была борьба!

Конечно, можно и плечами пожать: тоже, мол, борьба! Плечами-то пожимать легко… Но однажды фашистский офицер застал парня, когда тот писал мелом на стене: «Смерть бошам!», и застрелил его у той самой стены.

И все же лозунги лозунгами, а хотелось яркого, настоящего дела, поэтому то, что предлагал Огюст, не могло не заинтересовать Риту.

Огюст работал на улице Шайо, на складе военно-морских сил гитлеровцев (таких складов было раскидано по Парижу несколько).

– На втором этаже там сложены под потолок тюки, а в них капок – что-то вроде хлопка. Под потолком проходит электропроводка. Через два дня будет суббота, – говорил Огюст, объясняя свой план. – В субботу мы работаем до полудня, и это как нельзя лучше отвечает нашим планам. Мы останемся втроем – я и еще два парня, Франсуа и Альфонс. Они французы, и если хорошо справятся с делом, я приведу их в нашу группу. Во время операции они будут обеспечивать безопасность: Альфонс внизу, на первом этаже, Франсуа – на втором. Я должен буду взобраться на тюки, оголить провода, а затем поджечь капок спичками. Гитлеровцы подумают, что замкнуло проводку, пожар начался сам собой. Никто не пострадает!

– Главное, не обожгись сам, – сказала Рита. И смутилась, увидев, как вспыхнули от счастья глаза Огюста. Честное слово, от такой вспышки мог загореться не только какой-то там склад, но и сердце любой девушки!

Но Рита, которой предназначался вес этот пыл, смутилась. Кажется, Огюст навоображал себе лишнего… И с чего? От совершенно невинных ее слов? Беда просто. Оказывается, Огюст влюбился куда сильней, чем она думала. Кошмар! Ведь он для нее просто друг…

– Знаешь что, – сказала Рита, отводя глаза, – давай дальше пойдем отдельно. Если Гийом увидит нас вместе, будет ужасный шум.

Гийомом звали командира их группы, и он был очень строг по части конспирации.

Улыбка слиняла с лица Огюста, глаза его погасли. Он кивнул, свернул за угол.

Рита подошла к лотку со старыми пластинками (чем только не торговали с лотков на Монтергёй) и принялась их перебирать. Она чувствовала себя ужасно глупо, да стыдно было отчего-то. Как бы дать понять Огюсту, что он бредит ею напрасно? Сказать напрямую? Ну да, а он вытаращит глаза: мол, ты много о себе воображаешь, малышка, я не такой болван, каким ты меня считаешь. Нет, все-таки он болван…

Впрочем, и не нужно ничего объяснять. Через две недели они с Максимом поженятся, и Рита будет носить обручальное кольцо. Конечно, дома его придется снимать, но, выйдя за порог, она будет надевать его снова. Огюст увидит и поймет, что он третий лишний. Ну а если он и потом будет смотреть на Риту безумными глазами, придется с ним поговорить, сказать, что замужняя женщина для порядочного мужчины не должна существовать, как для нее не существует никто другой, кроме мужа. Она не из таких! Так что Огюсту лучше о ней забыть.

Рита выбрала пластинку с записью танго «Фелисия» Энрике Саборидо. На другой стороне была «Ля Мороча» в исполнении Карлоса Гарделя. on Dieu и Боже мой, это же записи первых танго! Рита обожало танго, но теперь город наводнили немецкие пластинки. Среди них встречались, конечно, очень милые мелодии, но ведь всем понятно, что настоящее танго могли написать только в Латинской Америке. «Фелисия»! Красивейшее танго на всем белом свете!

Торговец старательно заворачивал конверт с пластинкой в тончайшую зеленоватую бумагу. Придется заплатить дороже, но бумага была совершенно как шелк, приятно держать в руках такой сверток.

Рита оглянулась, проверяя, нет ли слежки.

На террасе большого бистро сидели немецкие офицеры с женщинами. Красотки кутались в меха, но видно было, что под мехами одежды на них чрезвычайно мало. Одна вообще напялила бальное платье с огромным декольте, а на ноги надела босоножки, так что видны были ярко накрашенные ногти. В декабре-то! Погода, конечно, очень теплая, Рита даже пальто свое сняла и стоит просто в свитерке, но все же… Босоножки, ноги без чулок, и ужасный цвет лака – просто рубиновый! Это проститутки!

Риту толкнули. Высокий парень в короткой, сшитой из шинели куртке, высоких сапогах, галифе и крохотной кепке с низко надвинутым на лоб козырьком стоял рядом, читая газету. Рита невольно взглянула через его плечо: «Наши приветливые гости, бесспорно, оценили тонкость парижской кухни…»

«Наши приветливые гости»! Ну да, «Матэн», газета, известная своим лизоблюдством. Это пишут о бошах. Свинство, нашли тоже приветливых гостей. А кто их вообще сюда звал, в какие гости?!

Рита фыркнула, буквально выхватила из рук торговца свой пакет, буркнула: «Мерси!» (как будто он был в чем-то виноват!) и уже сделала несколько шагов по брусчатке, когда торговец спохватился:

– Мадемуазель! Пардон, мадемуазель, но мне кажется, вы забыли заплатить за пластинку!

– Извините, я так задумалась! – пробормотала Рита.

Она заплатила, забрала сдачу, пошла, но почему-то вдруг оглянулась. Парень в галифе и высоких сапогах поглядывал на нее поверх газеты и откровенно играл глазами. Еще один болван!

От злости на всех болванов в мире Рита показала парню язык и свернула за тот же угол, куда ушел Огюст, нарушив правило, установленное Гийомом: «Двое из одной группы никогда не приходят на явку и не уходят с нее одним и тем же путем!»

1965 год

Федор Лавров сидел в своей «Волге», положив руки на руль, и смотрел на проходную военного госпиталя, из которой вот-вот должна была выйти Ольга Монахина. Время от времени он поглядывал на часы, но вовсе не потому, что мысленно торопил Ольгу. Честно говоря, ему совершенно не хотелось с ней встречаться. Если она задержится еще на четверть часа, он уедет: на пятнадцать ноль-ноль у него был заказан телефонный разговор с городом Х., и хоть до Дома связи на площади Горького отсюда рукой подать, тем паче на автомобиле, лучше приехать пораньше… Вспомнилось: Рита говорила, что из Парижа с любым телефонным номером Франции можно связаться прямо по уличному автомату. Здорово! В войну такого не было. В войну вообще телефоны-автоматы в Париже были выключены.

Как всегда при воспоминании о Париже, Федор Лавров подавил застарелую тоску и едкое, как кислота, недовольство самим собой. А еще – стыд… Ему было стыдно, что он так тоскует о Париже и порой ненавидит себя за то, что поддался в свое время уговорам Краснопольского и вернулся в Советский Союз, хотя, пожалуй, следовало бы остаться во Франции. Но вся его жизнь была связана с Россией, с Энском, где жили мать с отцом, которые считали его погибшим, где были его друзья и вообще – родина, а с Парижем его связывали только воспоминания о Сопротивлении и девушка, которую он любил, но которая не любила его. Рита считала его другом, лучшим другом, она готова была жизнь за него отдать – из благодарности за то, что Федор в буквальном смысле поставил ее на ноги, но ему не нужна была ее благодарность, не нужна была ее жизнь – нужна была любовь. Если бы она согласилась выйти за него замуж, он остался бы в Париже.

Хотя нет… Он рвался домой и Риту уговаривал уехать. Как только слухи об этом дошли до Ле Буа, Татьяна слегла с сердечным припадком. Но зря она боялась, что любимая доченька вдруг сорвется на «красный восток». Рита и думать об этом не хотела. Для «буржуйской семейки», как Федор в сердцах называл порою Ле Буа, словосочетание «Советская Россия» было синонимом словосочетания «девять кругов ада». Не помогали ни патетические речи о том, что Советская армия спасла мир от фашистской заразы, ни упоминания о святой для Риты памяти ее отца, Дмитрия Аксакова, который бредил возвращением на родину. Безумный ужас перед большевиками Рита впитала с молоком матери, некогда бежавшей от них в Харбин и во время странствий лишившейся отца и брата. Потом была история с Дмитрием Аксаковым, который пожертвовал собой ради спасения семьи от мстительных советских… Нет, она ни за что не поехала бы в Россию навсегда. Если бы она, конечно, любила Федора, тогда, может быть…

Теперь-то он благодарит Бога, или судьбу, или кого там нужно в таких случаях благодарить, за то, что Рита осталась дома. Иначе и ей пришлось бы пройти через те же круги ада (правы были Ле Буа!), что и ему, и Краснопольскому, и жене и сыну Краснопольского, и всем тем, кто сделал глупость – поверил советской агитации и вернулся домой из-за границы.

Ему, Федору, было легче. Он всего лишь пять лет провел вдали от родины, еще не успел отвыкнуть от нее. Он воспринимал все, что здесь творилось – и фильтрационные лагеря, и репрессии, и лишение прав, а потом долгое, унизительное их восстановление, – как нечто само собой разумеющееся. Мать не выбирают. И родину не выбирают! А Краснопольским, Кореневым и другим, кто поехал с ними, было совсем худо. Он, Федор Лавров, отделался всего (всего!) пятью годами лагерных мучений, а Краснопольский десять лет отмотал, Коренев так и погиб где-то в Тайшете, жена его умерла от пневмонии, которую в Ульяновске, куда были сосланы семьи, некому, нечем и не на что было лечить…

Федор резко мотнул головой. Не думать об этом! Не думать! Главное, что Риты никакая беда, привычная для человека советского и смертельная для иноземных русских, не коснулась. И ей не за что было возненавидеть друга, которому она до сих пор благодарна за спасение если не жизни своей, то красоты. Вот за это Федору нужно было бы класть земные поклоны перед иконами. Да вот беда – неверующий он. И ни одной иконы в его доме нет. А в церковь ходить – живо с партбилетом распростишься, то есть все равно что жизни конец, да ладно жизни – конец работе, которая была основным счастьем для Федора Лаврова. Да, работа – главное, что у него есть. С семьей у него не заладилось, чего и следовало ожидать. Нельзя жениться, если любишь другую женщину. Конечно, для его жены, как и для него, главное – работа, но так можно говорить теперь, через десять лет унылого брака, а в глубине-то души она, конечно, хотела бы жить иначе. Но иначе не получилось, с таким-то мужем…

Федор взглянул на часы и присвистнул. Все, больше ждать нельзя. Он не выполнил первое поручение той, из-за кого его семейная жизнь не заладилась, но хотя бы второе надо не прозевать и выполнить!

И в ту самую минуту, как он повернул ключ в замке зажигания, готовясь уехать, дверь госпитальной проходной распахнулась и на крыльцо вышла высокая, стройная женщина в темно-синем платье с белым воротничком, с русыми волосами, уложенными в тяжелый узел. Среди русых прядей отчетливо мелькало серебро, и Федор подумал, что десять лет назад у Ольги Аксаковой, наверное, были такие же сияющие, роскошные кудри, как у Риты, ну а через десять лет Ритины волосы пронижутся точно такими же серебряными нитями, как у Ольги.

Единокровные сестры. Дочери одного отца. Их матери – сестры двоюродные. Неудивительно, что Ольга и Рита похожи! Вот только цвет глаз…

– Ольга Дмитриевна! – выбрался он из машины. – Ольга Дмитриевна, здравствуйте, можно вас на минутку?

Ольга смотрела удивленно. Они были знакомы еще до войны, когда Федор – начинающий, молодой, но подающий надежды хирург – работал тут же, в госпитале. Ольга была тогда санитаркой. Потом, когда он вернулся из своих «хождений по мукам», она уже стала классной операционной сестрой. Но вместе они больше не работали: в госпиталь Федор не вернулся, хотя и очень хотел. Человеку с лагерем за плечами нельзя было работать в режимном учреждении, военном госпитале. Хоть и реабилитировали его, и наградили за подвиги ратные, а все равно…

Ну и ладно, сейчас речь не о том.

– Сколько лет, Федор Федорович! – приветливо улыбалась Ольга.

– И, соответственно, сколько зим! – улыбнулся Федор, раздосадованный, что время так поджимает и в разговоре придется брать быка за рога, хотя тема настолько деликатная, что к ней следовало бы подступать с подходами и подходцами… Но ни минуты лишней на реверансы нет. И он бухнул напрямик, с военной лихостью и прямотой: – Я, собственно, вас ждал, Ольга Дмитриевна. У меня до вас дело есть – особого свойства.

Легкая тень мелькнула в глазах Ольги – прекрасных светло-карих глазах, совсем не похожих на глаза Риты, – но улыбка не сошла с губ:

– В самом деле? Ну так я вас слушаю.

– Вы домой сейчас?

– Нет, мне в Дом связи нужно, поздравительную телеграмму отправить подруге в Казань. Она раньше в нашем госпитале работала, потом замуж вышла и уехала. Я, главное, совсем забыла, что у нее день рождения. Если сегодня срочную отправлю, она через три часа дойдет, успею с поздравлением. Так что вы говорите скорей, что хотите сказать, да я побегу.

– Так ведь и мне в Дом связи, и тоже срочно, – обрадовался Федор. – Давайте я вас отвезу, а по пути и поговорим. Садитесь, прошу.

Он открыл дверцу, и Ольга села.

До Дома связи по Краснофлотской тут было минут пять-семь езды, поэтому Федор свернул на улицу Урицкого (к слову сказать, как раз около того двухэтажного дома, в подъезде которого когда-то, давным-давно, когда улица звалась еще Сергиевской, безудержно рыдала на ступеньках Сашенька Русанова, только что сделавшая предложение руки и сердца Игорю Вознесенскому и получившая категорический отказ!), а потом на Малую Ямскую – этот объезд удлинял путь на пару минут. И сразу приступил к делу:

– Ольга Дмитриевна, ко мне приехала одна знакомая, из Парижа.

Молчание.

Федор покосился на Ольгу. Любая нормальная женщина при упоминании о Париже что-нибудь этакое сказала бы: «ого» или – «ах», или – «ничего себе», или – «да что вы говорите…». Ольга же сидела молча, глядя вперед, только руки чуть крепче стиснули ремешок сумки.

– Так, вижу, Александра Константиновна рассказывала вам, что Рита пыталась с ней заговорить.

– Ах вот как ее зовут, – усмехнулась Ольга. – Мама никак не могла вспомнить имени. Говорила, что она по фамилии Ле Буа, но кем, собственно, она нам приходится и как ее зовут – не вспомнила.

– Да, имя ее Рита, – повторил Федор и тяжело вздохнул.

Дальше надо было врать, а врать не хотелось. Но Рита двадцать раз повторила, чтобы он ни под каким видом, ни за что не открывал ее истинного положения в семье Ле Буа и родства с Аксаковыми. Причину она не называла. Федору все это было непонятно и неприятно, но, если Рита просила, он считал своим долгом повиноваться.

– Она… она дальняя родственница Алекса Ле Буа, который ее усыновил, – начал плести Федор. – Рита из семьи русских эмигрантов. Она выросла в доме Ле Буа, считает себя обязанной им, а потому, когда Комитет бывших участников Сопротивления направил именно ее, чтобы вручить мне награду в честь двадцатилетия Победы, она очень обрадовалась, что может побывать в городе, который так много значил для семьи Ле Буа и где живут родственники Алекса и Эвелины.

– А что, знаменитая Эвелина еще жива? – изумленно спросила Ольга.

– Ваша родная бабушка? – уточнил Федор. – Да, она жива.

– Смешно, – сказала Ольга. – Мне пятьдесят, я сама могу бабушкой стать, стоит только Георгию жениться, а оказывается, у меня собственная бабушка есть. И еще смешней, что у моей мамы – бабушки моих детей, собственная мама жива. Просто не верится!

– Эвелину я видел двадцать лет назад, она выглядела удивительно молодо, несмотря на свои шестьдесят с лишним, а уж сейчас ей далеко за восемьдесят, и все же, судя по фотографиям, которые привезла Рита, она еще хоть куда.

– Парижанка! – усмехнулась Ольга. – Могу себе представить, какая там косметика, какие кремы. Интересно, там все душатся «Шанелью» или есть и другие духи?

– Вот в чем я ничего не понимаю, так это в духах, – засмеялся Федор. – Хотя, если я ничего не путаю, Рита привезла какие-то подарки для вашей семьи. Для вас, для Александры Константиновны, для детей ваших… Вроде бы духи там тоже есть.

– Погодите-ка… – недоумевающе повернулась к нему Ольга. – Ну ладно, я понимаю, что Эвелина помнила свою дочь, но откуда она узнала о моем существовании? О Георгии и Вере? И, коли вы упомянули о подарках, почему она не передала ничего для моего дяди Шуры? Получается, она знала, что его нет в живых? Он умер в тридцать седьмом, в заключении…

– О гибели Александра Константиновича Русанова сообщил Ле Буа я, – пробормотал Федор. – Я же дал знать о том, что у вас есть дети. Мы ведь переписывались с Ритой, с которой были близкими друзьями во время войны. Ну а что касается вас, вашего рождения, об этом Ле Буа узнали давно – от вашей тетки, Лидии Николаевны Шатиловой, и вашей двоюродной сестры Татьяны. Они в восемнадцатом году умудрились добраться до Харбина, а в двадцать четвертом перебрались в Париж. Лидия Николаевна – родная сестра Эвелины Ле Буа, как вы помните. Они постоянно встречались в Париже…

Федор говорил так, как просила Рита. Ему претило врать, однако ее доводы: мол, она не хочет оскорблять память своего отца запоздалой ревностью его бывшей жены, – были довольно убедительны. И все же Федору казалось, тут есть еще что-то, неизвестное ему. Сначала, едва приехав в Энск, Рита не собиралась скрывать от Аксаковых, что находится в родстве с ними. Потом что-то произошло – Федор не знал, что именно, – и она изменила свое решение, стала шифроваться от них. И дело здесь было не только в памяти отца… А в чем еще? Что случилось?

Да лучше не пытаться понять, просто делать, что просила Рита, и тогда он увидит улыбку на ее губах. Вот и все, а больше ему ничего, как старому, верному псу, и не надо. Да-да, он не оговорился, именно преданному псу. Рита его считает таким близким другом, что даже не видит в нем мужчину. Да и никогда не видела! Ну что ж, такая у него, видимо, судьба…

«Волга» вывернула с Малой Ямской на площадь Горького и припарковалась у Дома связи, с той стороны, где находился телеграф.

– Слушайте, Ольга, может, вам все-таки встретиться с Ритой? – нетерпеливо поглядывая на часы, сказал Федор. – Она передаст фотографии, подарки, расскажет о ваших родственниках…

– Знаете, моя мама почему-то ужасно ее боится, – с некоторой конфузливостью призналась Ольга. – И если я Риту приглашу, мама точно с сердечным приступом сляжет. Она разговор с Ритой вспоминает со страхом, а уж когда узнала, что Рита и с Георгием разговаривала на улице… ей дядя Мишка рассказал…

«Интересно! – нахмурился Федор. – А мне Рита про это не говорила. Почему? Забыла? Да ладно, наверное, не сочла важным…»

– Не хотите приглашать ее к себе, давайте устроим встречу у меня, – пожал плечами Федор. – Не стесняйтесь, пожалуйста. Или в кафе каком-нибудь посидим, или в ресторане, так сказать, на нейтральной территории.

– О, мы уже приехали! – спохватилась Ольга. – Ну хорошо. Я подумаю, посоветуюсь со своими и позвоню вам. Договорились?

Федор кивнул, помог ей выйти из машины и, извинившись, со всех ног помчался на переговорный пункт. Он не зря спешил: лишь только ворвался в двери, как дребезжащий голос из динамика зычно завопил:

– Кто ожидает город Х.? Третья кабина!

Лавров прошел в третью кабину и снял трубку.

– Х.? Вас вызывает Энск. Соединяю, – провозгласила телефонистка, потом выкрикнула: – Говорите!

В трубке щелкнуло, и осторожный мужской голос спросил:

– Алло? Федор Федорович, это вы?

Надо же, как хорошо слышно! И не скажешь, что говоришь с человеком, который находится чуть ли не за десять тысяч верст от тебя!

– Привет, Степан Иваныч, – сказал Лавров, внезапно охрипнув, словно ледяной, сырой архангельский ветер коснулся его лица… Наверное, то же произошло и на другом конце линии провода, потому что там раздался надрывный кашель, и только потом голос несколько прояснился:

– Федор Федорович, здравствуй, друг дорогой. Как дела?

– Все нормально, – с трудом проговорил Лавров сквозь хрип в горле. – А как ты, Степа?

– Да ничего особого не произошло со мной за неделю с прошлого нашего разговора, – невесело хохотнул его собеседник. – Какие у нас, доходяг, могут быть новости? Каверны распространяются, пневмоторакс не помогает… А впрочем, я уже за то судьбу благодарю, что после лагеря протянул аж тринадцать годков!

Со Степаном Ивановичем Толоконцевым Федор был в сорок шестом – сорок восьмом годах в одной бригаде в лагере, в Архангельской области (герой R?sistance Лавров имел тогда звание изменника родины, а Толоконцев числился простым советским врагом народа), жил в одной землянке, которую заключенные сами же себе вырыли – среди зимы, в страшном месиве снега и мерзлой земли. Они называли свое жилище «иглу» – если оставались силы шутить. Этакие вот содрогания юмора иногда их посещали… Потом-то заключенных переселили в бараки (их тоже сами себе строили зэки), но для начала пожили в земле… Пятьдесят процентов бригады умерло за ту зиму, а кто остался, подхватил неизлечимые хвори. Да, в самом деле, надо сказать спасибо, что живы остались! Вопрос только, кому то «спасибо» нужно говорить и почему русский человек вечно обязан кого-то благодарить, что его до смерти не убили или не обобрали до нитки?

– Ладно, про болезни неинтересно, – прервал сам себя Степан Иванович. – Поговорим о более важных делах. Я узнал все, что ты просил. Адрес такой: улица Запарина, 112, квартира 4. Запомнил? Это практически центр города. У нас, собственно, город тремя улицами ограничен, его так и называют: три горы, две трубы. Вот около третьей горы и прописан Павлов.

Степан закашлялся.

– Спасибо тебе, Степка, – сказал Лавров, дождавшись, пока в трубке поутихли жуткие лающие звуки. – Большое спасибо! А он один по этому адресу живет или с матерью?

– Ты меня опередил, я не докончил, – ослабевшим голосом проговорил Степан Иванович. – В том-то и дело, что там живет только его мать. А сам Павлов обретается довольно далеко от Х. Он остался там же, куда был сослан на поселение. Вернее сказать, получил жилье в Х., но так и не смог в городе прижиться. Настоящий его дом на станции Олкан, в поселке того же названия.

– Мать честная! – ужаснулся Федор. – Где ж такая станция, где такой поселок? В Якутии небось?

– Да ладно, – хохотнул Толоконцев. – Какая Якутия? Всего ночь от Х. на поезде. Даже меньше ночи, пять часов. Чепуха сущая! Там еще в войну и после нее такие же, как мы , – Степан произнес последние слова с особым выражением, – строили железную дорогу в обход Транссиба. Дорога называется Байкало-Амурская магистраль, БАМ сокращенно. Бамлаг, понимаешь? Часть построили, часть забросили, часть разобрали в войну и перебросили рельсы под Сталинград. Но те участки, которые остались, которые довели до ума, работают. Там лесозаготовительный район, поэтому не совсем уж медвежья глушь. Павлов там на станции кочегаром трудится, ну а заодно кем-то на метеостанции, ремонтником вроде. У него руки золотые, помнишь, мы говорили, что он из породы левшей, которым блоху подковать – раз плюнуть. А приборы у метеорологов то и знай ломаются, в город небось не навозишься в ремонт, поэтому нашего Павлова с его руками там тоже на руках носят.

– Слушай, Степан, так Павлов что, в своем медвежьем углу сидит безвылазно? Приезжает хоть мамашу навестить или как? – допытывался Федор.

– Или как. Они с матерью будто кошка с собакой. Но иногда Павлов бывает все же в городе – примерно раз в два месяца. Он, видишь ли, писатель, ну и…

– Кто он? – не поверил ушам Федор.

– Писатель, – повторил Толоконцев. – Вернее, поэт. Ну, тот, кто стихи пишет.

– Да знаю я, кто такие поэты, чего ты разъясняешь? – перебил Федор. – Просто не могу поверить – наш зэка Пашка Павлов – и…

– Да вот представь себе – заделался поэтом! У него даже книжка вышла – тонюсенькая, я ее видел в магазине, купил для интереса. Ничего, все в рифму: про тайгу и пургу, про народ и огород, луну и страну, звезду и… – Толоконцев хмыкнул. – Все как у людей! Кроме того, у нас в Х. есть журнал литературно-художественный, называется «Дальний Восток», и Павлов там иногда мелькнет со стишком или очерком. Он же еще журналист, кроме того, что поэт.

– А мемуары он часом не пишет? – с осторожной интонацией поинтересовался Федор, и Степан с такой же осторожной интонацией ответил:

– Мемуары пишет его мамаша – о боевой революционной юности. А Пашка… Нет, ты что, ну какие могут быть в его годы мемуары?

Они понимали друг друга с полуслова. Сказать «в его годы» значило – «в наше время». Да… слишком радужными надеждами они возгорелись, когда Хрущев начал обличать сталинизм! Свобода слова, печати, другие иллюзии – все с недавних пор начало рассыпаться вдребезги. Оттепель основательно подмерзла, и теперь воспоминания бывших зэков, несправедливо репрессированных, очень сильно не поощрялись. Публикация «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире» рассматривалась как трагическая ошибка Твардовского.

«Вас же выпустили из лагерей, – говорили многочисленным «иванам денисовичам». – Ну и скажите спасибо ! А прошлое – зачем его ворошить? Люди должны с надеждой смотреть в коммунистическое будущее, а не оглядываться на прошлое, в котором были свои перегибы. Главное – мы построили социализм и продолжаем строить коммунизм!»

– Охо-хо, – вздохнул Федор. – Суду все ясно, как говорится. Так что ты начал говорить, Степан? Я тебя перебил…

– Павлов приезжает в город, но нечасто – на писательские собрания, на заседания редколлегии или в издательство, или на какие-нибудь там Дни литературы…

– А вы не общаетесь, по старой-то памяти? – спросил Федор.

– Я ж тебе говорил, что ни с кем из наших не общаюсь. Не люблю вспоминать, а при встрече невольно вспоминаешь. Причем… – Степан подавил очередной приступ кашля, говорил теперь вовсе сипло: – Вот же народ у нас, а? Время идет, и все те годы начинают покрываться розовеньким таким туманом. Недавно пересекся тут с одним… Он в Магадане олово рыл, вернулся – ни волос, ни зубов, как еще жив – промысел Божий, не иначе. И он с таким пылом вспоминает про те годы! Вот, говорит, был истинно ударный труд на пользу Родины, а теперешние молодые работать не умеют. Кто-нибудь, говорит, когда-нибудь слышал про тунеядцев в прежнее время? Вообще, говорит, единственный способ заставить русского человека работать – за колючую проволоку его упечь и охранника с собакой поставить!

– Да, у нас тут тоже порой ностальгируют по временам железного Августа, – сказал Федор, от души надеясь, что те, кто слушает его разговор, не читали стихотворения Заболоцкого «Ночной сад». Заболоцкий – он ведь тоже был зэка…

– Ваше время истекло! Заканчивайте! – врезался в уши металлический голос телефонистки, и Федор подумал, что, возможно, то стихотворение все же кто-то, кроме него, читал.

– Ладно, Степа, спасибо тебе большое! – крикнул он в трубку, в которой вдруг зашумело. – Будь здоров!

Ответ Толоконцева донесся в виде каких-то неясных уханий, а потом раздались безапелляционные гудки.

– Третья кабина, поговорили? – послышалось из громкоговорителя, и Федор вышел в зал.

– По-го-во-ри-ли… – пробормотал он задумчиво.

Ольга Аксакова вернулась домой и только хотела пройти к Александре Константиновне, чтобы рассказать о встрече с Лавровым, как распахнулась дверь комнаты Георгия и он сам встал на пороге. Зябко обхватил себя за плечи, хоть на дворе стояла жара. Вид у него был нездоровый: хмурое, небритое лицо побледнело, глаза окружены темными тенями, отчего казались еще больше. У Ольги дрогнуло сердце от воспоминаний, которыми она никогда и ни с кем не делилась и которые последние пятнадцать лет таила даже от себя самой. Она ведь была воспитана в строгости, а потому даже помыслить о другом мужчине казалось ей супружеской изменой. И все же… Что с того, что тот мужчина умер? Все равно в ее сердце живет и всегда будет жить лишь он один! Сын напоминал ей о нем каждый день. Они неправдоподобно похожи… он ведь тоже был неправдоподобно похож на своего отца…

– Мама, – хмуро проговорил Георгий. – Можно мне у тебя кое-что спросить?

В ту же минуту из своей комнаты появилась Александра Константиновна и тоже застыла на пороге, совершенно как внук, – даже руки точно так же на груди сложила. Глаза ее были прикованы к лицу Георгия, и Ольга только вздохнула, подумав, что и ее бедная, старая мать тоже живет не в настоящем и будущем, а в прошлом, оттого и смотрит на внука с таким тревожным обожанием. Ну что ж, все они одной русановской крови, обречены помнить и не забывать никогда… совершенно как в той книжке, которую когда-то читал дед и которая валяется теперь в его старом шкафу:

Ты вскрикнешь – и кинешься страстно

Туда, где былая стезя…

Но тени пройдут безучастно,

И с ними обняться – нельзя.

А впрочем, очень может быть, подумала Ольга, она что-то перепутала в этих старых строках. Да и не до стихов сейчас, не до воспоминаний: такой напряженный вид у сына, так встревожена мать…

Однако Ольга ошиблась: настал черед именно что воспоминаний!

– Мама, ты извини, но я все же тебя спрошу… Кто был мой отец? – бухнул Георгий, и у Ольги даже голова чуть качнулась назад, словно от удара.

Ну и вопрос… С чего это вдруг?

– По-моему, – сказала она устало, возвращаясь в прихожую и снимая новые туфли, в которых целый день чувствовала себя превосходно, а сейчас вдруг ноги заболели, – все уже не раз переговорено. Извини, я этого человека очень любила, и мне больно вспоминать, что однажды он исчез из моей жизни.

– Ты говорила, что его убили на фронте, – настойчиво сказал Георгий. – Но ведь он не был на фронте! Он был ранен здесь, в Энске, когда исполнял какое-то служебное поручение. А потом умер в госпитале… Он же был энкавэдэшник, так?

– Оля, – сухо проговорила мать, – Георгий мне сегодня покою не дает вопросами.

Плохо дело, подумала Ольга. Если мама, по своему обыкновению, не назвала внука нежно Игорьком, не перепутала имя, значит, настроена по-боевому. В такие минуты она бывает невыносима. И до чего жалко ее, кто бы знал! И себя жалко.

– А что ему ответить, я не знаю, – продолжала Александра Константиновна. – Ты мне тоже никогда ничего не говорила об этом человеке, да и Люба молчала, как воды в рот набрала. Ну, была любовь и была. Ну, погиб он и погиб, но если он и правда был энкавэдэшник, то…

– То что? – пожала плечами Ольга. – Надо Георгия, его сына, из дому прогнать, что ли? А со мной, предательницей, слова больше не сказать? Так, да?

Глаза у Александры Константиновны стали огромными от внезапно подступивших слез. «Вот же странно, – внезапно подумала Ольга, – у мамы глаза светлые, и у отца, по ее словам, тоже были светлые, а у меня каким образом карие получились? Тетя Люба говорила, это оттого, что мама беспрестанно думала о своем любимом, об Игоре Вознесенском. Но ведь я тоже беспрестанно думала о своем любимом, а у Веры глаза в точности как у Николая – зеленый крыжовник. Зато уж Георгий мой Георгиевич…»

– Вообще не понимаю, с чего вдруг разговор такой зашел?

– Мне дядя Мишка сегодня сказал, что я – вылитый отец, только он был высокий, ладный, в шинели с синими петлицами. А синие петлицы носили – кто? Энкавэдэшники!

– Я ничего о нем не знала, о его работе не знала ничего, – зло сказала Ольга, полная решимости не давать на поругание память Георгия Смольникова. – Знаю только, что лучше человека на свете не было. Лучше, честнее и благороднее. Энкавэдэшники, как ты изволишь выражаться, сыночек, были разные. Твой отец работал против диверсантов, которых к нам фашисты засылали. Он раскрыл группу таких диверсантов, они его ранили, а потом и убили – когда он уже в госпитале лежал. На моих глазах убили. Ясно? А я уже была беременна тобой.

Она мгновенно охрипла от крика. В глазах все поплыло.

– Мама, ну ладно, – испуганно сказал Георгий. – Ну прости, ну?

Александра Константиновна тихонько утирала слезы. При одной только мысли о том, что предстоит когда-нибудь расстаться с внуком, ее чуть ли не припадок начинал бить. А тут – Георгия из дому прогнать! Ох, дочь иной раз как скажет…

– Ну ладно, – повторила Ольга. – В самом деле, нашли о чем говорить. Ты, Георгий, вообще поменьше слушай старого болтуна дядю Мишку. Он еще и не такого наговорить может! Давайте лучше вот о чем побеседуем. К нам в гости набивается одна дама… иностранная дама…

– Да что ты? – так и ахнула Александра Константиновна. – Неужели снова возникла эта мадам Ле Буа? Она и тебя попыталась обработать?

– Посредством Федора Лаврова, нашего героя войны и Сопротивления. Он меня сегодня у госпиталя поджидал. Говорил, что Рита очень хочет с нами повидаться, какие-то подарки передать, то да се, фотографии парижских родственников показать. Ну, словом, все то, о чем она тебе, мама, говорила. Вдобавок там еще и твоя тетка Лидия Николаевна Шатилова, оказывается, в Париже-то. И Таня, ее дочь…

– Секундочку! – перебил Георгий с видом крайнего изумления. – Вы о чем говорите, а? Мама, баба Саша, вы о чем? Рита Ле Буа? Кто такая?

– Русская француженка, которая была с Лавровым в Сопротивлении и сейчас приехала в Энск.

– Рита? Но разве ее фамилия Ле Буа? Да нет же!

– Почему нет? – удивилась Александра Константиновна. – Она мне сама так сказала. А какая же у нее должна быть фамилия, а?

«Аксакова», – чуть не ляпнул Георгий, но вовремя прикусил язык. Да какая она Аксакова? Она тогда просто так сказала, чтобы ему подыграть!

– И вообще, ты откуда ее знаешь? – вмешалась Ольга.

Хлопнула дверь в прихожей. Пришли Николай Тихонович Монахин и Вера.

– Привет, дамы и товарищи, – сказал Монахин. – А что это вы какие-то такие… перебулгаченные?

Как всегда, при виде мужа Ольга почувствовала себя виноватой. Коварной изменницей почувствовала. И, сбиваясь с пятого на десятое, торопясь и ненатурально смеясь, она принялась рассказывать о какой-то русской француженке, эмигрантке, которая во что бы то ни стало хочет с ними, Аксаковыми-Монахиными встретиться (Николай нахмурился, Вера что-то изумленно пискнула), потому что она приемная дочь Алекса Ле Буа, сына Эвелины Ле Буа, матери Александры Константиновны (Николай прищурил глаза, Вера их вытаращила), передать какие-то фотографии и подарки (Николай еще пуще нахмурился, а Вера заверещала от восторга).

– Да… – неопределенно протянул Николай, но вид у него был определенно недовольный. – Не знаю, не знаю…

– Как здорово! – взвизгнула Вера. – Ну давайте ее пригласим, ну давайте! Подарки из Парижа… Наверное, французские духи!

Георгий вспомнил виденный флакон и наклонил голову, чтобы скрыть краску, бросившуюся в лицо.

– Наверное, мы обязательно должны ее пригласить, – сказал, старательно роясь в карманах, якобы ища носовой платок, которого там заведомо не было. Потом подошел к комоду, достал чистый платок и сунул в него нос. Пробурчал как бы безразлично: – Иначе она подумает, что мы тут дикари русские, медведи у нас по улицам ходят, и все такое.

– У тебя насморк? – спросила баба Саша, следившая, как обычно, за Игорьком… ну да, за Георгием, конечно, за Георгием… обожающим взглядом.

И немедленно все прочие на него тоже уставились.

Отвлек, называется, от себя внимание! Взял да и вызвал, дурак, огонь на себя.

– Нет у меня никакого насморка, – буркнул Георгий, пряча платок.

– Есть, – заявила Вера. – У тебя нос красный. И вообще ты красный. Ой, у тебя температура!

У Александры Константиновны мигом сделались испуганные глаза. Ну как же, идол ее сердца, солнышко ясное, заболел!

– Отвяжись, Верка, – злобно прошипел Георгий. – Никакой температуры у меня нет. Просто жарко.

– И правда, жарко, – согласился Николай Тихонович. – А говорили, холодное лето, холодное… Где ж холодное? Какая-то Экваториальная Африка…

Николай Тихонович Монахин обладал редкостным умением заговаривать зубы своей чрезмерно возбудимой семье.

– Вообще-то, – уже спокойней сказала Ольга, – Лавров предлагал даже устроить встречу у него дома или вообще где-нибудь в ресторане.

– Ой, давайте, давайте в ресторане! – заверещала Вера. – В «Москве» или лучше в «России»!

У Георгия сердце дало сбой. В «России»…

– Конечно, конечно! – продолжала в том же духе Вера. – В воскресенье устроим там обед! А потом погуляем вместе по набережной, чтобы все видели, что у нас в гостях настоящая француженка!

– Ты ей что, на грудь вывеску повесишь: «La Fran?aise v?ritable»? – с невинным видом спросила баба Саша, которая гимназического французского не забыла, это раз, а во-вторых, относилась к внучке хоть и с любовью, но все ж смешанной с немалой долей иронии. – Чтобы все читали и восхищались? Да?

– О Господи, – вздохнул Николай Тихонович, которому порой приходилось собирать в кулак все силы, чтобы сохранять мирное сосуществование с этой «белой костью, голубой кровью». – Переведите нам, темным, а?

– La Fran?aise v?ritable – истинная француженка, – выпалил Георгий, совершенно счастливый от того, что идет речь о Рите.

– Мерси, – буркнул отчим. – Теперь меня послушайте, дамы и товарищи. Конечно, в ресторан мы не пойдем и Федору Федоровичу навязываться не будем. Пригласим эту русскую француженку… или кто она там… в гости. Не дикари же мы, в самом деле! Тем более что она, как я понял, хочет пообщаться в домашней обстановке. В частном порядке.

– ? titre priv?, – пробормотала Александра Константиновна.

– Как скажете, – покладисто согласился Николай Тихонович.

И немедленно разговор перешел на вещи животрепещущие: когда именно устроить обед. Потом решили, что лучше все-таки позвать гостью на чай – а то подашь, к примеру, борщ и селедку под шубой, а потом окажется, что французы такого не едят, и будет конфуз, а пирожные из 1-й булочной на Свердловке не стыдно и президенту Франции подать, не то что какой-то там Рите Ле Буа! Далее обсуждалось, что купить в подарок любезным французским родственникам – хохломскую роспись, конечно, и черную икру, что ж еще из России везти за границу, и павловских платков дамам, это ведь такой шик – павловские платки, ну а мужчинам следует дарить павловские же ножи… красота, сталь сверхпрочная, о каком вообще Золингене может идти речь, когда есть на свете павловские ножи… Ольга пошла звонить Федору Федоровичу и сообщать о решении семейного совета… Георгий шмыгнул в свою комнату и кинулся ничком на кровать, обнимая и целуя, как распоследний влюбленный идиот, свою подушку. Он и был распоследний влюбленный идиот, ему даже не суть важно было, что подушка не пахнет волшебными французскими духами, зато в нее очень удобно было бормотать задыхающимся шепотом: «Рита, Рита, Рита… я тебя люблю…» Вера тоже понеслась в свою комнатку (бывшую Данину боковушку, ныне превращенную в премилую девичью светелку) и принялась выбрасывать из шкафа свои немногочисленные наряды, чтобы потом доказать маме, что ей нечего, совершенно нечего надеть в честь визита французской гостьи. И что та подумает о наших советских девушках, увидев эти юбки и эти кофточки? Александра Константиновна прокралась на кухню и украдкой накапала на сахарок нитроглицерину. А Николай Тихонович, безадресно заявив: «Схожу-ка за папиросами!» – вышел из дому. Но, вместо того чтобы свернуть к табачному ларьку на остановке на площади Минина, двинулся в противоположном направлении, до угла Фигнер – Пискунова, зашел в будку телефона-автомата и набрал номер, который отыскал в маленькой записной книжке.

– Дежурный Дерягин слушает! – послышалось в трубке.

– Говорит Герой Советского Союза Монахин, – отчеканил Николай Тихонович. – Могу я побеседовать с Кириллом Сергеевичем?

На том конце провода что-то удивленно переспросили. Там не привыкли к именам-отчествам. Монахин и сам это знал. Конечно, следовало бы назвать фамилию, а еще лучше воинское звание Кирилла Сергеевича, но мимо то и дело шли люди, и он не хотел, чтобы кто-то случайно услышал, кому он звонит.

– Вы имели в виду товарища… – Прозвучала фамилия.

– Так точно, – сказал Монахин.

– Подождите, – попросили его.

Он ждал недолго.

– Слушаю вас, Николай Тихонович, – ответил человек, с которым он виделся всего один раз в жизни, прежде чем сделал предложение Ольге Аксаковой.

– Здравствуйте, Кирилл Сергеевич.

Монахин заговорил.

– Я в курсе дела, – тут же перебил Кирилл Сергеевич, и Монахин усмехнулся: этого следовало ожидать. – Но это не телефонный разговор. Вы вот что… Вы зайдите завтра с утречка, часиков в десять, в наше ведомство, к капитану Скворцову, он вас познакомит со всеми документами, которые у нас есть по этому поводу. Договорились? Ну и отлично. До свиданья, Николай Тихонович.

Монахин попрощался, повесил трубку, вышел из будки и отправился наконец за папиросами.

1941 год

– А кто будет твоей подружкой? – спросил Максим.

– Какой подружкой? – Рита повернула голову и уткнулась в его подмышку. Вдохнула горьковатый, полынный запах, такой родной, любимый, волнующий… Осторожно пошарила губами по его боку, и шелковистая кожа Максима мгновенно покрылась ознобными пупырышками.

– Эй, подожди, дай дух перевести, – засмеялся он. – Подожди, ну пожалуйста, а то я передумаю на тебе жениться!

– Это еще почему?

– Да охота пожить еще. Ты ж меня уморишь в постели!

Рита быстро повернулась на спину и даже ладони под себя спрятала:

– Да очень нужно! Больше я к тебе не прикоснусь!

И с нарочитой обидой надула губы, прекрасно зная, как обольстительно выглядят они сейчас. Максим повернулся к ней, приподнялся на локте – и тотчас с обреченным вздохом принялся ее целовать.

Спустя какое-то время – недолгоe зимнее солнце, освещавшее мансарду старого дома на рю Ришелье, неподалеку от дворца знаменитого герцога, сместилось с одной стены на другую, готовясь покинуть тайный приют влюбленных, – он наконец простерся рядом с Ритой, но тотчас накрыл ее смятой, влажной простыней:

– Изыди с глаз моих! Не совращай! Нет, честное слово, если ты хочешь, чтобы я дожил до завтрашнего венчания, не трогай меня больше. Я не могу перед тобой устоять. И сил нет, а все равно хочу, хочу тебя снова и снова.

– Ты меня о чем-то спрашивал… – промурлыкала совершенно довольная Рита: довольная и любовью, и словами.

– Клянусь, не помню. Ах да. О подружке. Кто у тебя будет подружкой на венчании?

– Какая может быть подружка? – удивилась она. – Мы же венчаемся тайно!

– Все равно должны быть подружка невесты и шафер жениха. Иначе венчание считается недействительным, без свидетелей-то.

– О Боже, но мне просто некого пригласить! – не на шутку испугалась Рита. – Правда-правда! Ни одну из своих знакомых девчонок не хочу, они все болтушки! Я бы позвала бабулю Ле Буа, – она хихикнула, – но она скорей годится в посаженые матери…

– Вот уж правда, – расхохотался Максим, – не могу ее представить стоящей рядом с Антоном позади нас у алтаря!

– А кто такой Антон и почему он будет стоять позади нас у алтаря?

– Это мой друг. Самый близкий. Он будет моим дружкой на венчании. И не спорь! – поднял руку Максим, уловив, что Рита беспокойно шевельнулась. – Дело даже не в нашей дружбе, а в клятве, которую когда-то дали друг другу наши отцы. Понимаешь, они дружили, кажется, еще с тех пор, как носили платьица.

– Что-о? – так и зашлась смехом Рита. – Отцы? Носили платьица?!

– Честное слово, – засмеялся и Максим. – Моему отцу под шестьдесят, он родился в восьмидесятых годах прошлого века. Отец Антона – примерно тогда же. В те времена на совсем маленьких мальчиков напяливали какие-то нелепые одежки, что-то вроде девчачьих платьиц. Неужели у твоего отца не сохранилось фотографических карточек?

– Откуда, каким образом? – вздохнула Рита. – Мой отец говорил, что, когда он спасался из Одессы, у него из всего имущества был только револьвер его убитого друга.

– Да, извини, я забыл, – с раскаяньем сказал Максим. – Моя мама смогла сохранить только венчальный снимок своих родителей – на крыльце церкви в их бывшем имении. Но отец Антона переехал во Францию еще перед войной 14-го года, когда его родители получили тут наследство (ведь мать моего друга наполовину француженка), поэтому им удалось спасти все фамильные реликвии, от фотографий до бриллиантов. Они богаты и, честно говоря, здорово поддерживали моего нищего отца, когда он добрался до Парижа: так же, как твой, на одном из последних пароходов, только из Новороссийска, а не из Одессы. Они сосватали моему отцу мою матушку, и обе семьи начали ожидать прибавления. Тут они вспомнили старую клятву: поженить своих детей.

– Погоди, я что-то не поняла… – нахмурилась Рита. – Ты с кем собираешься венчаться?

– Да с тобой, с тобой, успокойся! – захохотал Максим. – Мы ведь с Антоном существа однополые. Он годится мне только в шаферы. Вот если бы вместо него у Валуевых родилась девочка, тогда дело было бы посложнее. Родители настаивали бы, чтобы я женился на ней. И как мы вышли бы из этой ситуации, даже не знаю.

– Ну, наверное, мне пришлось бы ее убить, – задумчиво пробормотала Рита.

Ее слова почему-то привели Максима в неистовый восторг.

– Правда убила бы? – спросил он, приподнявшись на локте.

– Конечно, – она смотрела ему в глаза спокойно, не мигая. – Ведь я могу любить только тебя.

– Я тоже, – прошептал он, внезапно охрипнув, и они немедленно начали доказывать друг другу, что любят, любят, любят: она – только его, а он – только ее, и так будет всегда, во веки веков, аминь…

Ну, Максим не лгал. Ему и впрямь было суждено любить весь свой век только эту женщину. А вот Рита… Рита изменит ему. Впрочем, очень может быть, она осталась бы верной своему первому избраннику, если бы… если бы не случилось то, что случилось на другой день. Но, конечно, они даже заподозрить не могли, что ждет их, когда – уже почти в полных сумерках! – разомкнули наконец объятия и начали торопливо омываться под краном, из которого лилась только ледяная вода, да и та – тоненькой-тоненькой струйкой.

– Так ты все же подумай насчет подр-р-ружки, – простучал зубами Максим. – А впр-р-рочем… я узнаю, вдруг у невесты тоже может быть шафер, а не подружка, и тогда сойдет кто-то из тех р-ребят, которые пр-р-ридут со мной.

– К-какие еще р-ребята пр-ридут с тоб-бой-й-й? – простучала зубами в ответ и Рита.

– Ну, мои друзья из лицея. Ты понимаешь, они сказали, что должны меня охранять. Вдруг выследит полиция или вообще что-то пойдет не так…

– Где пойдет не так?

– Ну, на нашем венчании.

– А откуда они вообще про него узнали? – никак не могла взять в толк Рита. – Ты проболтался, что ли?

– Да не я, – с досадой буркнул Максим. – Антон. Я сказал ему как шаферу, а он зачем-то разболтал остальным в нашей пятерке.

– В вашей пятерке? То есть, кроме тебя и Антона, там будет еще трое? – испугалась Рита. – Трое лишних свидетелей? Ничего себе – тайное венчание!

– Не трое, а четверо, – пристыженно буркнул Максим, опуская голову.

– Что?

– Кроме нас с Антоном, будет еще четверо наших лицеистов. Это и есть наша пятерка. А Антон придет просто как друг. В смысле, как шафер.

– Слушай, – почти с ужасом сказала Рита. – Мы с тобой в R?sistance, твои друзья – тоже. Мы связаны одним делом, от которого зависит жизнь нашей страны. Вернее, двух наших стран: и России, и Франции. И вдруг ты доверяешь судьбу этого дела какому-то случайному человеку! Ладно, я еще готова встретиться с твоими парнями из группы, но Антон-то тут при чем? Или выбери другого шафера, или…

– Я ж говорю, что не могу выбрать другого шафера, – Максим рывками натягивал брюки, и по голосу его чувствовалось, что он начинает сердиться. – И с чего ты взяла, кстати, что Антон – случайный человек? Он ведь тоже в R?sistance, в девятой группе.

– Как в девятой? – изумилась Рита. – В той же, где и я?

– О, я и забыл! – воскликнул Максим. – Ну да, вы с Антоном, так сказать, однополчане.

Рита покачала головой.

– Максимка, – сказала она, – я, может, и плохой конспиратор, как без конца твердит наш Гийом, но ты – вообще что-то несусветное. Нельзя быть таким беспечным! Мы раньше даже свои военные псевдонимы не открывали друг другу, а сейчас ты что-то разболтался окончательно. Своим приятелям выдал наше венчание, мне – Антона… Правда, надеюсь, ты ошибся. У нас в группе нет никакого Антона.

– Так ведь у него псевдоним, – подсказал Максим.

– Ах да, я и забыла… Кто же это может быть? Ему сколько лет?

– Восемнадцать, как мне.

– Слушай, у нас все мужчины очень взрослые, им лет по двадцать пять или даже тридцать. Только один парень… – Рита запнулась и взглянула на Максима исподлобья: – Огюст? Антон – это Огюст?

– Точно! – хохотнул Максим.

Рита смотрела в стену и задумчиво наматывала на палец прядь волос. Надо же такому случиться… Шафером Максима станет парень, который влюблен в нее – и не скрывает этого. Немножко жалко его. Конечно, венчание его отрезвит, он поймет, что девушка его мечты принадлежит другому, но все-таки – жалко!

– Ты что стоишь? – спросил Максим, натягивая свитер. – Одевайся, замерзнешь! И чего приуныла?

Рита пожала плечами.

– Тебе что, не нравится Огюст, в смысле, Антон? – бурчал Максим, голова которого застряла в узкой горловине. – Ты не хочешь, чтобы он был нашим шафером?

– Да нет, он нормальный парень. – Она снова пожала плечами. – Отличный парень, очень умный! Недавно благодаря ему ребята из нашей группы очень лихо, а главное, совершенно без всяких осложнений уничтожили целый склад германских ВМФ, представляешь? Он сымитировал короткое замыкание, от которого возник пожар. Огонь занялся, немцы вызвали пожарных, но бригада-то приехала французская! Наверняка среди них были резистанты, наверняка, потому что они так «старались», когда тушили второй этаж, что залили водой весь склад и вдребезги разбили своими баграми и ломами то, что осталось в огне цело. В общем, постарались! Жаль, что не взорвался гараж. Зато сгорели сотни тюков капока, много тонн готового обмундирования и обуви. А главное, что хоть фашисты долго осматривали электропроводку, все-таки решили, что произошло короткое замыкание. И все благодаря Огюсту… то есть Антону. Я была так восхищена, когда он рассказывал, что потом не удержалась и расцеловала его в обе щеки. Правда, немцы потом уволили всех электриков, но никаких других репрессий не последовало.

– Что? – странным голосом спросил Максим, внезапно высовывая застрявшую в горловине голову – словно на свободу вырвался. – Что ты говоришь?

– Я говорю, уволили всех электриков. Но Огюст нашел другую работу.

– Да нет, я не о том! – воскликнул Максим. – Ты расцеловала Огюста?

– Слушай, ты что? – засмеялась Рита. – Я просто поцеловала его в обе щеки. Мы были восхищены, вот и все. Тут не к чему цепляться. Не стоит так ревновать!

– Не в том дело! – со страдальческим выражением лица махнул рукой Максим. – Ты его расцеловала? Так значит… значит, ты – Лора?

– Ну да, – кивнула Рита. – А откуда ты знаешь мой псевдоним?

– Разумеется, от Антона. Он сказал, что безумно влюблен в девушку из своей группы, что зовут ее Лора и он чуть не умер от счастья, когда она его расцеловала, благодаря за диверсию, при которой никто не пострадал. Понимаешь? – Максим уставился на Риту потемневшими от потрясения глазами. – Он любит тебя! Мечтает сделать тебе предложение! И что… скажи, что же нам теперь делать?

Рита сидела на узеньком топчане, заменявшем юным любовникам кровать, в одном чулке, а другой держала в руках, забыв о нем и не замечая, как озябла босая нога. Впрочем, ей ничуть не было холодно, потому что от слов Максима ее бросило в жар.

– Ужас какой, – пробормотала она наконец. – Надо с ним поговорить.

– Как ты это себе представляешь? – фыркнул Максим. – Нет, я не могу. Он мой друг. Он такой чувствительный, я бы сказал – сентиментальный. Услышать такое от меня… я разобью ему сердце! И наша дружба пойдет к черту! Думаю, ты должна сказать ему…

– Я? – Рита прижала к груди чулок. – И что именно я должна сказать, интересно? Он же никогда не говорил мне о своих чувствах. И хороша же я буду, если вдруг начну его охлаждать – ни с того ни с сего.

– Но как же… – пробормотал Максим.

Рита молчала, вспомнив наконец про чулок и сосредоточенно натягивая его. Максим тоже молчал. Вид у него был самый несчастный.

Рита несколько раз исподлобья взглянула на него. Вообще-то, с ее точки зрения, выход из ситуации был только один, и она диву давалась, почему Максим его не видит. Ну что ж, придется взять дело в свои руки.

– Послушай, – осторожно сказала она, отыскивая под сорочкой резинку пояса и пристегивая ее к чулку, – никому ничего не нужно говорить.

– Да ты что? – взорвался Максим. – Ты представляешь, что будет, если я промолчу? Я его приглашу на венчание, он придет и увидит тебя рядом со мной. Я не поручусь за него! Несмотря на свою внешнюю замкнутость, Антон очень страстный человек. Он умеет держать себя в руках, но иногда превращается в такой вулкан…

– О Господи… – пробормотала Рита. – Вот только извержения вулканов нам не хватало! Ты меня просто пугаешь. Если он такой Отелло… Но тогда тем более ничего не нужно ему говорить!

– Да я не могу… – снова начал было Максим, но Рита категоричным жестом выставила ладонь:

– Я знаю, что ты мне сейчас скажешь! Клятва ваших родителей, то да се… Но ведь не ты давал эту клятву, верно? Значит, ты не обязан ее исполнять.

– Ты не понимаешь, – уныло сказал Максим. – Женщинам такие вещи никогда не понять. Мужская честь, благородство, слово…

– Ну да, конечно, – буркнула Рита, уязвленная до глубины души. – Где уж нам уж выйти замуж, мы уж так уж как-нибудь!

– Что? – Максим страдальчески свел брови, совершенно ничего не поняв.

– Поговорка такая. Ты меня дослушаешь или нет?

– Ну, говори, – вздохнул Максим. – Я ведь на тебе женюсь и теперь всю жизнь буду обречен слушать твою болтовню, хочу или нет.

И он страдальчески завел глаза. Рита не выдержала и расхохоталась.

– Максимка, – с нежностью сказала она, бросаясь к жениху и обнимая его, – я люблю тебя! А если я люблю тебя, значит, понимаю и принимаю все, что касается тебя. Я вижу, как ты мучаешься, но послушай, что я предлагаю. У нас тайное венчание, так?

– Ну, так, – кивнул Максим.

– Тайное от всех: от родителей, родственников, большинства наших друзей. Так?

– Ну, так. Однако Антон не просто…

– Да погоди! – прошипела Рита. – Еще одну минутку!

– Хорошо, – Максим стиснул рот и даже прижал к нему ладонь.

– Мы обвенчаемся тайно, но когда-нибудь настанет день, когда сможем открыться. Фашистов выгонят из Франции, разгромят по всей Европе, и мы отпразднуем нашу настоящую свадьбу. И вот на нее мы Антона позовем! К тому времени у него уже пройдет этот бред, влюбленность в Лору. Я попрошу Гийома перевести меня в другую группу, в другой район, если надо. С глаз долой – из сердца вон. Он забудет меня, глядишь, влюбится в другую… А после победы еще и придет вместе с ней на нашу настоящую свадьбу. Она будет моей подружкой, а Антон – твоим шафером!

Максим несколько мгновений недоверчиво поглядывал на нее исподлобья, потом медленно, словно нехотя, кивнул:

– Ну… хорошо… – И внезапно глаза его заблестели: – Не просто хорошо – отлично! Ты такая умница, моя девочка, ты просто великолепно все придумала!

«Полотно импрессиониста» – его лицо – так и сверкало буйством красок: белая кожа, яркий румянец, зеленые глаза, черные брови, рыжие кудри… Рита с обожанием смотрела в зеленые глаза и думала, что они с Максимом, пожалуй, поторопились одеться. А впрочем, долго ли раздеться вновь? Подумаешь, дело нехитрое!

И вдруг «полотно импрессиониста» словно белой пудрой присыпали. Краски поблекли, зеленый огонь в глазах погас. Рыжие кудри будто обвисли и вылиняли.

– Ну, что опять? – вздохнула Рита. – Что опять не так?

– Все так, – пробормотал Максим. – Все так, но я… я уже сообщил Антону о венчании. И назвал место и время.

– Ну так скажи ему, что ты просто пошутил, что никакого венчания нет, – начиная сердиться, проговорила Рита. – Наври ему, только и всего!

– Как я могу? – сказал Максим с таким выражением, словно ему предложили совершить кражу статуи Богоматери из собора, по меньшей мере, Нотр-Дам де Лоретт, не говоря уже о Нотр-Дам-де-Пари. – Как я могу?!

Мгновение Рита смотрела на него неподвижными глазами, а потом слезы так и хлынули.

– Ну тогда скажи ему, что свадьбы не будет! – крикнула она. – Свадьба отменяется! Скажи, что невеста тебе отказала!

И она ринулась к двери, но Максим перехватил ее, стиснул в объятиях.

– Никогда… – забормотал он, утыкаясь носом в Ритины русые кудри, – никогда не смей так со мной говорить! Никогда не кричи на меня! И если ты только подумаешь о том, чтобы меня бросить, я тебе голову оторву! Немедленно!

Они целовались как безумные, спеша помириться как можно скорей, сами испугавшись той черной тени, которая на миг пролегла меж ними. Они расстались не прежде, чем тысячу раз дали друг другу клятву презреть ради своей любви все остальные клятвы и обещания. Максим согласился заморочить голову Антону, Рита повторила, что перейдет в другую группу, чтобы не искушать бедного Огюста попусту. У них устали губы от поцелуев, и до наступления комендантского часа времени оставалось в обрез, когда они наконец разбежались. Завтра в пять вечера назначено было их венчание, после которого они будут неразлучны на веки вечные…

1965 год

«Дорогая моя доченька, Сашенька! Не думала я уже, что выпадет случай поговорить с тобой. И хоть не судьба нам повидаться, я часто смотрю на твою фотографию – и думаю о тебе, и мысленно к тебе обращаюсь. На той фотографии тебе только четыре года. Вот все, что у меня сохранилось на память о тебе. Не хочу опорочить память твоего покойного отца, но именно его вина в том, что мы с тобой не виделись ни разу за все эти долгие годы! Нет, я не вправе говорить о нем дурно, ведь он вырастил и тебя, и милого Шурку. Теперь они оба на небесах, вместе с моими сестрами, Олимпиадой и Лидусей, и оттуда, конечно, наблюдают за нами и диву даются причудам жизни, которая хоть и не позволила нам встретиться, но все же предоставила мне возможность послать привет тебе, мое дорогое, любимое дитя.

Ты сейчас взрослая женщина, у тебя есть дочь и внуки, как нам сообщил мсье Лавров. Странно, причудливо складывается жизнь, верно, доченька? У меня дрожат руки, в которых я сжимаю микрофон, в точности как в ту минуту, когда впервые взяла тебя на руки! Знаю, ты не поверишь, если я скажу, что не было в моей жизни дня, когда бы я не вспоминала тебя и Шурку. Когда я разговаривала с моим младшим сыном Алексом, я, чудилось, разговаривала с вами. Я целовала его – и целовала вас. Я наказывала его – и наказывала вас. Я сидела ночами над ним, хворающим (он рос очень болезненным мальчиком!), меняла компрессы, давала целебные отвары – и в то же время лечила вас, ваших горячих лбов касалась своими прохладными губами, ваши потные ручки сжимала в своих ладонях.

Ты можешь не поверить мне, Сашенька. Это твое право. Но ты прожила на свете много лет и знаешь, наверное, теперь, что жизнь – куда сложней, чем может показаться на первый взгляд. Она порою подставляет нам такие подножки, о которые может споткнуться даже самый строгий человек. А уж если в дело вмешивается любовь…

Я прожила жизнь, любя. Два человека, которых я безумно любила в жизни, мои мужья, Константин и Эжен, уже встретились в раю и, надеюсь, примирились. Надеюсь также, что и я увижусь с ними скоро, совсем скоро. Увижусь с Шуркой! Со своими сестрами и родителями! Какое это будет счастье!

Ну а сейчас, пока я еще жива, я испытываю огромное счастье от того, что ты слышишь мой голос и слова: дорогая моя девочка, доченька, Сашенька, целую тебя, обнимаю и благословляю. Твоя мама».

Чуточку дребезжащий, очень четко произносящий русские слова и в то же время совершенно не русский голос умолк.

Александра Константиновна некоторое время сидела, глядя на фотографию величавой старухи в черных кружевах и черной шляпе.

– Как странно… Как все странно… – пробормотала она. – Моя мать, Боже мой… Конечно, я на нее не сержусь, я вообще никогда на нее не сердилась. Сначала думала, что ее нет в живых, потом… потом я стала взрослая, слишком много пережила, чтобы осмелиться кого-то судить, тем более – родную мать. Вы ей так и передайте. Хорошо, Рита?

– Лучше, если вы все скажете сами, на магнитофон, – предложила Рита.

– Нет, я буду слишком волноваться, – качнула головой Александра Константиновна. – Я никогда не была сильна в речах. Лучше напишу. Я вообще люблю писать письма, да особенно некому, а тут… моей маме…

Она виновато улыбнулась и быстро поднесла фотографию Эвелины Ле Буа, бывшей Русановой, к губам. Положила на стол, где среди чайных чашек, остатков пирожных, коробок с духами и какими-то диковинными сувенирами (парижские подарки!) стоял плоский магнитофон в черном футляре. В нем еще крутилась пленка в маленькой кассете, кассете, которая не подходила к обычному магнитофону, а только к портативному. Например, к такому, под названием «Репортер», его принес Федор Лавров – взял у знакомого журналиста с областного радио.

– На такой же магнитофон я записывала мадам Ле Буа и боялась, что здесь мы не достанем чего-то подобного, – сказала Рита.

– Да ну, я бы пять таких «Репортеров» мог притащить. Или шесть, – с независимым видом провозгласил Георгий. – У нас в редакции их полно!

На самом деле ни у одного из газетчиков «Репортеров» не было: их выдали только трем лучшим журналистам на радио и трем на телевидении. Георгий сам не знал, зачем начал хвастаться. Его бросало то в жар, то в холод. Он вообще вел себя как идиот с той самой минуты, как раздался звонок в дверь и на пороге появились Федор и Рита. Например, забыл поздороваться с Лавровым, и тот какое-то время стоял с протянутой рукой.

– Георгий! – буркнул тогда за спиной отчим, и он сообразил, наконец, что надо сделать.

Рукопожатие состоялось, но через пятнадцать минут Георгий повторил подвиг забывчивости, когда Федор Лавров заявил, что его ждут в больнице, поэтому он должен покинуть приятное общество.

– Надеюсь, вы проводите Риту, Николай Тихонович, – сказал он на прощанье.

Георгий с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Я, я ее провожу!» – и снова не увидел протянутую руку Лаврова.

– Конечно, само собой, – суховато ответил отчим (он вообще был очень насторожен, посматривал на Риту не то чтобы с опаской, а как-то… странновато, в общем, посматривал), и Георгий от возмущения забыл обо всем на свете: при чем тут ты, у тебя есть жена, вот ее и провожай, а Рита – моя. Моя!

Ледяной взгляд Риты его, впрочем, изрядно остудил. Она очень приветливо, любезно держалась со всеми обитателями квартиры номер два в доме номер два по улице Фигнер, но подчеркнуто не замечала Георгия.

– Какая у вас интересная квартира, – сказала она, оглядываясь. – Так интересно расположена. Мне рассказывали и мадам Ле Буа-старшая, и Татьяна Никитична: дом стоит углом, часть окон выходит на улицу, часть во двор. И если стоишь напротив подворотни, видно ваше окно над дверью подъезда…

Георгий вспомнил, как позавчера увидел ее в это окно и помчался за ней на улицу, едва успев сорвать бабушкиных гераней… Баба Саша потом диву давалась, что случилось с ее цветами. А Рита их выбросила на газон… И у него впервые зародилось подозрение, что вечер, от которого он так многого ждал, принесет ему какие-то неприятные сюрпризы. Потом он решил, что не иначе как провидцем сделался. Сюрпризы его ждали – еще те!

Тем временем Рита показывала фотографии: величавая старушенция Эвелина Ле Буа, ее сестра Лидия Николаевна, привлекательная худая дама лет пятидесяти (это она незадолго до смерти, пояснила Рита), ее дочь Татьяна – очень красивая женщина за шестьдесят, в мехах, ее муж Алекс Ле Буа, в консервативной шляпе и костюме. «Только тросточки ему не хватает, чтобы выглядеть совершенным буржуем!» – подумал Георгий. На другой фотографии, в молодости, Алекс выглядел куда более прилично: там ему было лет тридцать, русые волосы вразлет, он сидел на мотоцикле и смеялся, глядя чуть исподлобья. Вдали поднималась Эйфелева башня. Фантастика!

Этот снимок баба Саша рассматривала особенно долго, и глаза ее были влажны, когда она подняла их:

– Здесь Алекс – вылитый Шурка. Неудивительно, ведь они родные братья!

Она принесла несколько фотографий брата, и все принялись сличать их и говорить – да-да, конечно, поразительное сходство. А Георгий тосковал оттого, что Рита сидит далеко от него, надежно отгороженная от него матерью и сестрой, а он может только смотреть на нее голодными глазами и медленно сатанеть оттого, что она так старательно отводит взгляд.

– Бедный он, бедный, – проговорила Рита, глядя на портрет Александра Русанова, родного брата своего отчима. – Умер так нелепо.

– От сердечной недостаточности якобы, – буркнула Александра Константиновна. – Хотя бывало, что писали родственникам: от сердечной, мол, недостаточности, а на самом деле…

– И все же я не пойму, кем вы приходитесь Ле Буа? – перебил Николай Тихонович, и все вздрогнули. От этой опасной темы лучше бы уйти… – Все же вы им родственница или знакомая?

– Дальняя родственница, – спокойно сказала Рита, но глаза ее тревожно сузились. – Я воспитывалась в их семье. Между прочим, все эти фотографии – теперь ваши: их вам на память передают ваши парижские родственники. У меня еще есть фотографии с видами Парижа, видами домов Ле Буа в Париже и Ницце, их усадьбы в Муляне, в Бургундии, но их можно посмотреть потом. А скажите, Александра Константиновна, Ольга Дмитриевна, у вас есть ваши снимки, фотографии членов вашей семьи, друзей? Я бы сделала копии и отвезла в Париж.

Георгий на миг оглох от ужаса. Что значит – отвезла бы в Париж?! Она что, уедет? Конечно, и, наверное, уже скоро… Нет! Надо что-то сделать, чтобы она осталась! Но что?

Чернотой, тоскливой чернотой подернулось все вокруг. От злости, от тоски щипало глаза, он забился в угол дивана, как наказанный ребенок, злобно ковырял обивку, не замечая, что отчим то и дело посматривает на него со странным, изучающим выражением.

На счастье, баба Саша, поглощенная разговором с гостьей, на сей раз отвлеклась от обожаемого Игоречка… ах да, Георгия… Она разложила на столе фотографии:

– Конечно, нужно переснять. Непременно нужно! Маме будет приятно посмотреть. Вот, смотрите, Рита, это мой отец, Константин Анатольевич Русанов. Какой авантажный, правда? А вот единственный мамин портрет, который у нас был. Какая красавица! Я всегда жалела, что не похожа на нее. Вот тетя Оля, Олимпиада Николаевна, мамина сестра. Она любила моего отца всю жизнь, но он любил другую женщину. Посмотрите на ее фото, она тоже очень красивая. Клара была актрисой, я ее ненавидела, мне казалось, эта связь отца позорит нашу семью. Потом-то я поняла, какой она прекрасный человек. Когда я была… когда я… – Александра Константиновна замялась, по лицу Ольги пробежал испуг, Вера покраснела, но Рита осталась спокойной:

– Я все понимаю. Скажем так: когда вы уезжали.

– Да-да! – благодарно воскликнула Александра Константиновна. – Когда я уезжала, Клара поддерживала мою семью. У них с отцом была поистине вечная любовь, они так и не смогли расстаться духовно, хоть Клара со злости вышла замуж за другого. Клара отца моего любила и ненадолго пережила.

– А это кто же? – Рита обратила внимание на фотографию поразительно красивого молодого человека с черными глазами. Глаза были так похожи на глаза Георгия, что она поскорей отложила снимок. Достаточно было того, что Георгий просто прожигал ее взглядом, ей стоило больших трудов не оглянуться и не ответить на его взгляд с тем же пылом. Еще на его подобие смотреть? Нет уж, не надо!

– Знаменитый актер, Игорь Вознесенский, – ответила Александра Константиновна, беря фотографию. Голос ее вдруг стал нежным и юным. Рита вспомнила кое-что, слышанное от Лидии Николаевны и Татьяны, – и тихонько, сочувственно вздохнула.

Тот самый Игорь Вознесенский, надо же! Так вот он какой был, человек, из-за которого сломалась вся жизнь Сашеньки Русановой…

Между тем Александра Константиновна отложила портрет своего возлюбленного в сторонку (наверное, потом заберет к себе в комнату и будет долго разглядывать ночью!) и продолжала перебирать фотографии:

– Это я, еще в гимназии. А вот я уже в семнадцатом году, когда в лазарете работала. Сестра милосердная. Видите, мы носили косынки с красным крестом? А это Люба, Любовь Гордеевна, жена Шурки. Мы с ней были знакомы еще до революции, но тогда и помыслить не могли, что породнимся. Случилась такая смешная история, как мы познакомились, она мне помогала жениха приворожить… Но это слишком долго рассказывать. А тут они с Шуркой – только что поженились… Это уже после войны мы снимались все вместе, Люба, я, Олечка, Иго… то есть Георгий, совсем еще мальчишечка, он же в сорок четвертом родился…

Георгий вонзил ногти в ладони, чтобы не заорать на бабу Сашу. Зачем она подчеркивает его возраст? Восстанавливает Риту против него… Рита, впрочем, и не взглянула в его сторону.

– А это кто?

– Мой муж, Олин отец, – улыбнулась баба Саша. – Дмитрий Дмитриевич Аксаков. Видите, какой был симпатичный молодой человек. Кажется, единственная его фотография, сделана накануне нашей свадьбы. Были еще, где он в военной форме, но они затерялись.

«Затерялись! – чуть не фыркнул Георгий. – Баба Люба рассказывала, что фотографии сожгли – боялись, что посадят, потому что мой дед служил в царской армии. Как будто его кто-то спрашивал, хочет он там служить или нет!»

– Я понимаю, – тихонько сказала Рита. – Очень хорошая фотография. Он был красивый, ваш муж. Ольга на него очень похожа.

– Жаль, я совсем не помню отца. Он погиб в Гражданскую войну, – сказала Ольга. – Да, кстати… Вера, принеси свои рисунки.

Вера, покраснев до кончиков ушей, неловко выбралась из-за стола и сбегала в свою комнату. Вернулась с большой черной папкой. В таких обычно хранят ноты, но здесь лежали не ноты, а рисунки.

– Вера отлично рисует, – гордо сказала Ольга. – Вот посмотрите-ка, это она нарисовала своего прадеда, хоть видела его только на фотографии.

Портрет Дмитрия Дмитриевича и впрямь оказался редкостно хорош: бравая выправка, смелый взгляд, легкая улыбка… И монокль в глазу! Ну и франт!

– Очень красивый, – повторила Рита, улыбаясь своему отцу.

Такого его портрета у них, конечно, нет и быть не могло. Надо непременно переснять рисунок, подумала она, а дома, в Париже, заказать большой портрет хорошему художнику. Маме будет приятно. Алекс ни словом не возразит, само собой разумеется. Это ведь Алекс! Да, конечно, и бабуля Ле Буа не станет спорить. Тем паче что портрет Рита повесит в своей комнате.

И Рита на миг зажмурилась, дивясь той тоске, которая вдруг куснула за сердце при одной мысли, что придется уезжать из Энска. Сначала в город Х., потом в Париж. Очень возможно, она больше не увидит своих русских родственников…

Вот и хорошо! Вот и не надо их видеть, особенно одного из них! И никакой тоски у нее нет, а желудок разболелся от пирожных, таких тяжелых, сделанных из приторного, сырого бисквита с невероятно высоким слоем жирного крема. Раньше Рита думала, что пирожные «ille-feuille», «тысячелистник», которые продаются в кондитерских на Монтергёй, самые жирные в мире, хуже их только банана-сплит с профитролями, но русские, вернее, советские пирожные – просто ужас какой-то, честное слово! Желудок теперь словно забетонирован, а горячий чай с острым привкусом распаренного веника только укрепил этот сладкий бетон. Чай называется – Рита видела синюю коробочку с нарисованным на ней желтым слоном – «Цейлонский черный байховый». Цейлонский? Это – цейлонский? Боже ты мой, в Париж чай, наверное, привозят с какого-нибудь другого Цейлона!

– А вот – мой портрет, – донесся до нее голос Ольги. – Здесь я особенно похожа на отца.

– Да Вера настоящая художница, – восхитилась Рита, прогоняя ненужные мысли. – Сходство схвачено замечательно.

– Хотите, я вас нарисую? – пискнула Вера, краснея еще пуще, хотя это и казалось невозможным. – Возьму и нарисую!

Она села на диван, один угол которого занимал тихий, бледный, непохожий на себя Георгий, положила на колени альбом, открыла коробку цветных карандашей. Карандашей было много, самых тонких оттенков голубого, розового, зеленого, желтого… Удивительный набор! На коробке был нарисован памятник Юрию Долгорукому (Рита узнала его – в Москве видела) и написано серебряными буквами: «Искусство».

Вера взяла светло-коричневый карандаш, серый, лазоревый, розовый…

– Что, прямо сейчас можешь нарисовать портрет? – удивилась Рита.

– Она быстро рисует с натуры, – похвасталась Ольга. – И по рассказам рисует, очень тонко и точно передавая описанные приметы. У мамы в юности были две подруги, к сожалению, фотографии одной из них не сохранилось. Но Вера по рассказам нарисовала ее портрет, и знаете, мама говорит, что очень похоже получилось.

– В самом деле, похоже, – кивнула Рита задумчиво, глядя на рисунок, где была изображена юная Сашенька Русанова с кроткими ясными глазами и прелестными чертами, в окружении двух таких же кротких и прелестных, таких же юных барышень. – Погодите-ка, вот эта девушка с черными косами… ведь Тамарочка Салтыкова? А вторая – Варя Савельева?

– Откуда вы знаете? – изумилась Александра Константиновна.

– Ну, мне ма… – Она запнулась и тут же продолжила, от души надеясь, что никто ничего не заметил: – Мне мадам Ле Буа-младшая рассказывала, Татьяна Никитична. Она ведь дружила с Тамарой, когда в энском госпитале работала во время Первой мировой войны. Описывала ее очень подробно, какая она была красавица, только очень несчастная и к тому же несколько fou… как это по-русски?.. блаженная! И про Варю Савельеву рассказывала, что та была фронтовой сестрой милосердия, ездила с санитарным поездом и однажды, в каком-то немецком госпитале, обнаружила раненого Дмитрия Аксакова…

Рита запнулась, только сейчас осознав, что вранье, на которое она вынуждена была пойти, чтобы скрыть от Георгия правду об их родстве, лишило ее возможности рассказать Аксаковым правду о Дмитрии, о том, что он не погиб в Гражданскую войну, что жил во Франции и – погиб, защищая ее. Невозможно сказать правду о Дмитрии, не выдав себя. Как же выкарабкаться из той бездны лжи, в которую она сама себя загнала? И все из-за какого-то мальчишки… Кто сказал, что с возрастом у женщин умирают желания и сердце бьется тише? Дурак он был, тот, кто так сказал. Странно, ей должно быть стыдно, а между тем она не испытывает никакого стыда. Только боль оттого, что он так опоздал родиться… Или, наоборот, она поспешила?

– Поразительная история! – продолжала Рита, с трудом взяв себя в руки. – А эти девушки, ваши подруги… Как сложились их судьбы? Они живы?

Александра Константиновна переглянулась с Ольгой, потом, словно в нерешительности, посмотрела на Монахина. И только затем взгляд ее снова обратился к Рите:

– Нет. Они обе погибли. Тамара – еще в восемнадцатом. Она служила милосердной сестрой в отряде ЧОНа – это молодежный красногвардейский отряд, – и ее зверски убили белые. А Варя… – Александра Константиновна протянула руку через стол и стиснула пальцы дочери. – Варя в войну спасла жизнь Ольге и еще двум сотням раненых солдат. Ольга служила на санитарном судне, которое разбомбили около деревни, где жила Варя. Она с трудом вызвала баржу из Камышина, и спасенных с судна отправили. А потом пришли немцы и, узнав, что в деревне были советские раненые, расстреляли Варю, начальника милиции, который ей помогал, и еще нескольких человек.

– Ужасная трагедия… – пробормотала Рита.

Ольга кивнула, вспомнив, как ее потрясло это известие. Она узнала об этом, когда уже родился Георгий, от полковника Храмова, который приходил навестить ее в роддом. Все-таки Ольга родила сына – а Храмов знал, помнил, чей это сын! – ну и открыл ей, что немцы то ли не обратили внимания на боевые заслуги Варвары Савельевны и Тимура Казбегова перед Германией, на которую оба работали, то ли убили их прежде, чем те сумели свои заслуги доказать.

– А может быть, вы с ним ошибались насчет Варвары Савельевны и Казбегова? – спросила тогда Ольга, не сдерживая слез. – Может быть, все обстояло вовсе не так, как вам с ним казалось?

Храмов не ответил, только плечами пожал. Больше они не виделись. Зачем?

Ольга хотела назвать дочь в честь Вари Савельевой, но тетя Люба, умирая, так просила, чтобы в честь ее сестры, и мама тетю Любу поддержала. Ну что ж, Варя, Вера – хоть чуть-чуть, но похожие имена. Главное ведь – помнить…

Рита продолжала смотреть фотографии. На одной из них были запечатлены очень худой человек с замкнутым, невеселым лицом, одетый в строгий костюм, а рядом – девушка, остриженная в кружок, толстушка с темными, чуть навыкате глазами, в платье с нелепыми оборками, бывшем просто удивительно не к лицу ей.

– Это, – объяснила Александра Константиновна, – люди, из-за которых резко изменилась жизнь в нашей семье. Игнатий Тихонович Аверьянов был двоюродным братом моего отца, банкиром, миллионером… он умер от рака, лишив наследства свою дочь за то, что она связалась с революционерами. Впрочем, что я? – спохватилась Александра Константиновна. – Наверняка и Лидия Николаевна, и Татьяна вам эту историю рассказывали, они ведь были в Энске в то время, когда все происходило.

– Да, я кое-что слышала, – кивнула Рита, не добавив, впрочем, что слышала историю не только от бабушки и матери, а еще читала о ней в одном письме… из-за которого, строго говоря, она и приехала в Россию. Приехала, чтобы исполнить предсмертную волю человека, которому дважды была обязана жизнью. Странный он был человек… странный и пугающий. И не странно ли, что исполнение его последней воли привело к трагедии и ее – пусть только сердечной, но все же… трагедия есть трагедия…

– А это, значит, Марина? – спросила она, указывая на темноглазую девушку. – Лидия Николаевна говорила, что у нее было прозвище «толстый мопс». Ее сослали куда-то на Дальний Восток, если я не ошибаюсь?

– В город Х., – уточнила Александра Константиновна. – Но потом следы ее затерялись. Никто не знает, где она теперь живет и вообще, жива ли.

«Марина Игнатовна Аверьянова, вернее, Марина Ивановна Павлова живет в Х., улица Запарина, 112, квартира 4, – чуть не сказала Рита, но промолчала, конечно. – Они ничего о ней не знают, понятно. И не стоит им говорить. Если бы она хотела связаться с родственниками, давным-давно сделала бы это сама. Интересно, она до сих пор зла на Сашеньку за то, что той достались деньги ее отца? Ну, теперь справедливость некоторым образом будет восстановлена…»

– Вот, – раздался робкий голос, – я вас нарисовала, смотрите…

Все обернулись к Вере, которая держала перед собой листок. Минуту или две царило удивленное молчание, потом Александра Константиновна и Ольга засмеялись.

– Слушай, Верунька, ты кого рисовала, меня или Риту? – спросила Ольга.

– Ты рисовала Риту или Дмитрия Аксакова? – спросила в ту же минуту Александра Константиновна.

Они засмеялись, а у Риты заколотилось сердце. Да уж… Вера и в самом деле очень талантлива. Она улавливает не столько внешнее (хотя и с этим все в порядке!), сколько внутреннее сходство между людьми: Дмитрием, Ольгой и Ритой. Волшебные карандаши Веры «увидели» то, что было скрыто от человеческих взглядов! Как странно: в детстве Рита была – вылитая мать. А повзрослев, стала необыкновенно похожа на отца… Она быстро взглянула на Георгия.

Тот жадно смотрел то на рисунок, то на оригинал, но никакие опасные догадки, чувствовалось, не омрачали его разум. В глазах его сквозило столь откровенное желание, что Рита просто диву далась, как этого не замечают другие. Но они смотрели только на рисунок.

– Да, – проговорил Николай Тихонович, – талантливая у меня дочь.

Рита посмотрела на него. Какая странная интонация… Этот высокий, красивый немолодой человек, отчим Георгия и отец Веры, был очень молчалив весь вечер, но порой Рита ловила на себе его цепкий, изучающий и настороженный взгляд. Он заговорил только раз и задал очень опасный вопрос. Вообще от него исходила какая-то смутная угроза, но Рита уговаривала себя, что ей мерещится (мол, рыльце в пушку и все такое). Но сейчас в его голосе прозвучал откровенный вызов. Что это значит?

– Конечно, конечно, – быстро заговорила Рита. – Огромная просьба к тебе, Вера: пожалуйста, подари мне этот портрет. Я его заберу в Париж и буду всем показывать, буду рассказывать, какая у меня в Энске осталась талантливая знакомая!

– Ну почему же «знакомая»? – насмешливо сказал Николай Тихонович. – Верунька вам на самом деле кто? Племянница? Ну да, если Ольга ваша сводная сестра, то Верунька вам – племянница.

– Что? – разом выдохнули Александра Константиновна, Ольга, Вера и Георгий. И замерли, словно у них у всех перехватило дыхание, точно так же разом.

Рита неотрывно смотрела на Монахина и понимала: это не просто случайная догадка, навеянная внезапным художественным прозрением Веры. Он знает. Он все знает о ней! Откуда? Ну, понять несложно. Опытный, поживший, пострадавший, с нелегкой биографией, он вовсе не так бесстрашен, как следовало бы ожидать от человека, имеющего звание Героя Советского Союза. Он боится за свою семью, да и за себя, конечно, а поэтому, понятное дело, навел справки о загадочной иностранке, которая непременно хотела с его семьей повидаться. Да, он навел справки в загадочной конторе, название которой КГБ. Рита уже имела случай убедиться, что там знают про всех всё. Тем более что она, заполняя многочисленные анкеты в советском посольстве на рю Гренель, не скрывала ничего о своем происхождении.

Если не хочешь запутаться, как можно меньше ври, говорят умные люди. А она вот завралась… ну и попалась. erde, часто говорят французы, злясь. Она, кажется, полностью вляпалась в это самое erde.

Не надо было с ними встречаться после того, что у нее произошло с Георгием! Надо было все поручить Федору, а самой спокойно отправиться в Х.

Что делать? Запираться? Отвираться? Нет. Она ведь хотела покончить с этой историей с Георгием, сделать так, чтобы не было пути назад для них обоих? Хотела. Вот лучший способ, и надо воспользоваться им!

– Да, – спокойно сказала Рита, глядя в глаза Монахину, – сведения, полученные вами, верны.

Ага, передернулся… Значит, какое-то подобие совести у него есть. Тем лучше для Ольги, для Георгия, для всех.

– Если я молчала о нашем родстве, то лишь потому, что никому не хотела причинять лишней боли. – «Прежде всего тебе, глупый, горячий мальчик!» – бросила она коронный взгляд на диван. – Я думала, вам, Александра Константиновна, тяжело будет услышать эту историю… Дело в том, что Дмитрий Аксаков не погиб. Он успел уйти на английском пароходе из Одессы и добрался до Парижа. Он бедствовал, докатился до вовсе уж отчаянного положения и решил застрелиться. Снял номер в гостинице, написал предсмертное письмо… оно было адресовано вам, Александра Константиновна… – и поднес револьвер к виску. И в ту минуту дверь распахнулась – вошла Татьяна Шатилова. Она с матерью жила в соседнем номере и просто ошиблась дверью. Она узнала Дмитрия. И спасла его. Больше они не расставались. Понимаете, Дмитрий в то время ни за что не хотел возвращаться в Россию, кроме того, он не был уверен, что его семья жива… Он зачеркнул память о прошлом и женился на Татьяне. Они были очень счастливы. Родилась я. Конечно, я ничего не знала о том, что у него имелась другая семья, в России. Мне рассказала об этом бабуля Ле Буа – я так называла Эвелину – уже после войны. Сначала она была против брака Дмитрия и Татьяны, потому что Дмитрий был мужем ее Сашеньки. – Рита виновато улыбнулась Александре Константиновне, и та смятенно улыбнулась в ответ. – Потом…

Рита замялась, не зная, как говорить об играх Дмитрия, связанных с «Обществом возвращения на родину». И решила: никак! Не будет говорить, и все. Если Монахин осведомлен и об этом, пусть сам расставляет точки над «i». Она не станет.

– Потом, – с усилием заговорила Рита, – в 1940 году, началась война. Отец тогда находился в Бургундии – Ле Буа пригласили его погостить в их доме, в Муляне. Когда во Францию вторглись гитлеровцы, он начал пробираться в Париж, но по пути примкнул к отступающей французской части. С боями они дошли до городка Шабри на реке Шэр. Здесь небольшой отряд дал бошам, то есть немцам, настоящее сражение, задержал их продвижение к Парижу. А потом, прикрывая отход своих товарищей по оружию, мой отец погиб. Мы узнали обо всем из письма одного человека… он русский, его фамилия Краснопольский. Между прочим, он вернулся в Россию и живет сейчас в Ульяновске. Если хотите, я могу вам дать его адрес.

Рита не сказала, что Краснопольский и его жена мечтают об одном: уехать из Советского Союза и вернуться во Францию, которую так безрассудно покинули. Можно ли их за это винить? Слишком уж зверски оскалилась им навстречу родина-мать-и-мачеха!

– Мама вышла замуж за Алекса Ле Буа, который ее давно любил, – продолжила Рита выдавать несколько отредактированный вариант жизни семьи Аксаковых – Ле Буа. – Бабуля Ле Буа ужасно не любила ее сначала, пыхтела не переставая, ну а потом смирилась. Теперь они добрые подруги, ну а мы с вашей мамой, – она взглянула на Александру, – подружились очень быстро. Она была страшная авантюристка… – Рита снова запнулась, вспомнив, в какую авантюру втравила ее однажды бабуля Ле Буа, но рассказывать о ней сейчас здесь было совершенно неуместно. – В 1941 году она стала инвалидом и с тех пор передвигается только в коляске. Я была в войну в R?sistance, в Сопротивлении, в партизанском отряде, домой вернулась только в сорок четвертом. Закончила учебу в лицее, поступила в Сорбонну, потом стала работать в газете. Я тоже хотела уехать в Россию вместе с Федором Лавровым, с Краснопольскими, Кореневыми, с другими русскими друзьями, но это убило бы мою мать: для нее не существовало другой России, кроме той, которая погибла, новой России она смертельно боялась, – и я осталась во Франции. Но меня всегда тянуло сюда, я хотела увидеть Волгу, Энск… Ну вот, как только появилась возможность, я приехала.

– Понятно, – проговорил Монахин. – Значит, вы скрывали все только потому, что не хотели оскорбить чувства Александры Константиновны и Ольги. Или была еще какая-то причина?

Риту бросило в жар.

Что он знает? Знает ли что-нибудь? Возможно ли, что какой-то «человек в сером костюме» видел их с Георгием в ту ночь?

on Dieu и Боже мой! Да вовсе не думала она о чувствах Александры Константиновны, а беспокоилась только о чувствах Георгия! И, судя по выражению его лица, не зря. Такого ужаса, какой отражен сейчас в его глазах, Рита давно не видела. Ну да, она ведь его тетушка! А он ее племянник. По его мнению, они вступили в грех кровосмешения. Между прочим, протестантская церковь весьма снисходительно смотрит как на браки кузенов, так и на (очень редкие, надо сказать) браки дядей и теток с племянницами и племянниками. Они не считаются кровосмесительной связью в цивилизованном мире, но для чопорных русских (и не менее чопорных католиков) любое родство до четвертого колена – инцест. А они с Георгием кто друг другу? Татьяна и Саша – двоюродные сестры, значит, Рита с Ольгой – троюродные. То есть Георгий ей четвероюродный племянник, если считаться родством Русановых и Понизовских. С этой стороны все более или менее гладко. А вот что касается родства по ее отцу, по Дмитрию Аксакову, то тут дело хуже: они с Георгием – родные тетка и племянник. И еще между ними – безумная разница в возрасте…

Он смотрит на нее, как на врага. А Рита и предупреждала, что он станет врагом и ей, и себе! Как, наверное, он проклинает сейчас тот день, когда увидел ее. А уж как проклинает ту минуту, когда ее возжелал… И ее проклинает – за то, что уступила.

Но что она могла поделать? Она ведь сопротивлялась, только что криком не кричала. А надо было кричать! Да, кричать, чтобы прибежала дежурная отеля, чтобы вызвала милицию… Она пощадила Георгия. Она щадила его до последней минуты! Она врет из-за него, постоянно врет, врет больше, чем привыкла, чем хотелось бы. А он…

Георгий вдруг вскочил и, пробормотав что-то неразборчивое, вылетел из комнаты. Хлопнула дверь в прихожей.

– Что такое? – в один голос воскликнули Ольга и Александра Константиновна.

– А говорят, у меня плохие манеры… – пробормотала Вера, ни к кому особенно не обращаясь.

– Наверное, мальчик вспомнил про какое-нибудь комсомольское собрание. Вот и сорвался, – великодушно сказал Николай Тихонович, и Рита, поглядев в его глаза, подумала, что он, пожалуй, и в самом деле знает и понимает куда больше, чем она думает. Но ей нечего его опасаться, что бы он ни знал и ни понимал, Монахин будет молчать. Ради Ольги, которую он любит. Ради чужого сына, которого он тоже любит…

А все-таки, подумала Рита, чей сын на самом деле Георгий? О каком военном говорил тот инвалид, певший про кардинала и римского папу? Господи, кругом какие-то тайны, какие-то опасные тайны! Не зря говорят англичане: в каждом шкафу есть свой скелет…

– Ну что ж, вот мы все и выяснили. К общему удовольствию, полагаю, – невесело сказала Рита, оглядывая напряженные лица своих новых родственников. – Спасибо за чай и прекрасные пирожные, никогда в жизни таких не ела. Было очень приятно повидаться, а теперь мне пора. Сегодня вечером я уезжаю в Москву, а оттуда – на Дальний Восток. Я журналистка, работаю в еженедельнике «Le onde aujourd’hui», то есть «Мир сегодня», и у меня задание от моей редакции – сделать серию очерков о советском Дальнем Востоке. Кроме того, я… я обещала маме разузнать о судьбе некоторых людей, знакомых ей по Харбину и вернувшихся в Советский Союз. Они живут в городе Х.

«Ну вот, – с горечью подумала Рита, – я опять вру! Я опять вру больше, чем следует. А кто скажет мне за это спасибо? Никто!»

И она, торопливо простившись, сгребла со стола «Репортер» и вышла прежде, чем хозяева успели спохватиться и вручить ей приготовленные подарки: павловские платки, павловские ножи, поднос с хохломской росписью (знаменитая красно-золотая «рябинка») и литровую банку черной икры, по горлышку залитую воском, чтоб икра подольше сохранилась. Ну и про Ритин портрет, тот самый, который рисовала Вера, они совершенно забыли.

1941 год

«Лучше сразу умереть, чем оказаться у Руди фон Меера, – напутствовали руководители групп R?sistance молодежь. – Постарайтесь покончить с собой, если вас схватят. Тех, кто попадет в руки фашистов, все равно убьют рано или поздно, но сначала натерпитесь мучений. Покончив с собой, хоть уйдете из жизни с чистой совестью, никого не предав. Пыток Руди фон Меера выдержать невозможно. Одна ванна со льдом чего стоит… Гестаповцы порой приходят к нему на выучку!»

Немцы называли его Руди фон Меер, но он был русский, из семьи эмигрантов. И предпочитал, чтобы служили ему русские. В качестве жертв он тоже выбирал прежде всего своих соотечественников… правда, он называл их бывшими соотечественниками. Да что говорить, они ведь тоже не желали считать его своим!

Постепенно вокруг него сплотилось самое отъявленное отребье из тех, кто с удовольствием воспринял призыв Петена сотрудничать с фашистами. Руди фон Меер охотно брал к себе всех без разбору коллаборационистов: и отпрысков титулованных русских семей, нетерпеливо ждавших, когда же начнется в захваченной России дележка земель и раздача их бывшим владельцам, и людей без роду без племени.

Витали слухи, будто у него служат даже евреи, всегда готовые вырыть яму ближнему своему ради того, чтобы спасти собственную жизнь, – ведь немцы решали пресловутый «еврейский вопрос» все более радикально . Преданных ему людей Руди готов был защищать перед гитлеровцами, которые были очень довольны его службой в Париже. Он прекрасно знал, что в церкви на рю Лурмель иногда выдают свидетельства о крещении евреям, но поскольку кое-кто из его подручных в свое время получил там такое свидетельство, он пока закрывал глаза на «проделки» – он так и называл это, проделками, – матери Марии и остальных членов Лурмельской группы. Кроме того, он не терял надежды внедрить к ним своих людей, чтобы выведывать имена богатых евреев, которые получали свидетельства о крещении, – а потом шантажировать их. Не то чтобы фашисты мало платили, просто Руди считал, что денег мало никогда не бывает. Иногда он даже любил процитировать Достоевского – несколько, впрочем, его исказив сообразно текущему моменту: «Человеку всегда не хватает для счастья ста рейхсмарок!» Но если фон Мееру удавалось напасть на след резистантов, он не знал ни жалости, ни пощады.

Его подручные тоже отличались пронырливостью и отъявленной жестокостью. А также непомерным щегольством. Осенью сорок первого они первыми подхватили новую моду, захлестнувшую Европу вслед за гитлеровским нашествием: высокие узкие сапоги, обрезанные шинели (умельцы перешивали их в удобные куртки и зарабатывали очень недурные деньги!), маленькие, чудом удерживающиеся на голове кепочки с надвинутым на лоб козырьком, ну и галифе, конечно. Кто не мог раздобыть настоящие офицерские галифе, заправляли в голенища широкие брюки. Постепенно такая одежда стала своего рода униформой для молодчиков Руди Меера и прочих фашистских прихвостней, так что молодые люди, которые честным именем своим дорожили (а ведь во все века встречали по одежке!), начали остерегаться напяливать на себя пресловутые кепочки да галифе, куртки и сапоги, хоть последние были очень удобны, особенно осенью и зимой…

На бульваре Осман, как всегда, полно было и немцев, и парижан. Торговцы предлагали оккупантам сувениры – крохотные модели Эйфелевой башни, брошки, открытки с видами Парижа. Высокий, статный молодой человек в распахнутой по случаю совсем теплого декабрьского денька куртке (кобура была сдвинута на спину и не смущала своим видом прохожих), сунув руки в карманы галифе, поблескивая белозубой улыбкой, с беззаботным видом прошел по Монтергёй и по Реомюр, свернул на рю Монмартр и шагал теперь по бульвару Осман. Трудно было заподозрить, что этот парень не просто так фланирует по шумной улице, не забывая раздевать глазами всех идущих навстречу красоток и зевая на витрины. В одних были выставлены путеводители по Парижу на немецком языке, словари и разговорники, в других – антиквариат, в третьих – сыры, в четвертых – сдержанно-корректные винные бутылки, на этикетках которых значились имена маленьких французских сел, покоривших мир без применения силы: Шамбертен, Шабли, Барзак, Вуврэ, Бон. Были витрины с курительными трубками, дамскими шляпками, модными платьями, бижутерией, туфлями, ставшими в военные годы чуть ли не на вес золота. На самом же деле все это изысканное изобилие (Париж оставался Парижем!) лишь на миг привлекало взгляд щеголя. Его внимание было приковано к узкой, чуть сутулой спине какого-то юноши, за которым он и следовал от самой церкви Святого Юсташа близ Монтергёй. Задача его была несложной: объект совершенно не замечал слежки.

Юноша не видел сейчас ничего на свете: ни Парижа, ни фашистов, которые вольно разгуливали по улицам прекрасного города и с которыми он поклялся бороться, не щадя собственной жизни. Какое там! Все клятвы были забыты, его занимало совсем другое, он был всецело погружен в свои мысли. Причем мысли эти, судя по мрачному выражению тонкого, словно бы выгравированного на чуточку пожелтевшей старинной бумаге лица, были весьма печальны, даже трагичны, и порою глаза его подергивались слезами, а иногда начинали метать яростные молнии.

Юношу звали Антон Валуев, и он был обуреваем ревностью и обидой. Его, как выяснилось, откровенно водили за нос два человека, которые только и были ему дороги в жизни: лучший друг и любимая девушка. Они оба вдруг начали его избегать. Друг рассказал, что решил жениться на русской девушке (венчаться тайно, потому что она еще очень молода и родители не дадут разрешения, да и сам он слишком молод для регистрации брака в мэрии), пригласил Антона быть шафером… но потом вдруг сообщил, что намерения его изменились и венчание откладывается. Говоря так, Максим старательно отводил зеленые глаза, а лицо его – лицо человека, не привыкшего лгать, нарушать слово чести (к тому же данное его отцом!), – было совершенно несчастным. Антон сразу понял, что Максим лукавит, однако сделал вид, будто принял ложь за чистую монету, хоть и был оскорблен и обижен. Ну что ж, мало ли какие могут быть резоны у человека!

Но это было еще не все. Максим, заикаясь и запинаясь, промямлил, что лучше бы им встречаться теперь пореже. Все-таки они оба в отрядах R?sistance, и если схватят их обоих, под удар будут поставлены сразу две группы.

– Слушай, – изумился Антон, – да ведь мы и так видимся от силы раз в месяц!

– Значит, будем видеться раз в два меясца, – буркнул Максим. – Или в три…

Антон холодно простился с другом и отправился на собрание группы в самом отвратительном настроении. Впрочем, от одной мысли, что он увидит Лору (девушку своей мечты), настроение у него вскоре улучшилось. Он раздумывал о том, что пора уже перестать бросать на нее пылкие взгляды, а перейти к не менее пылким словам. Лора всегда смотрела на него очень приветливо. Правда, страсти в ее глазах Антон не разглядел, как ни старался, но ведь она могла притворяться равнодушной…

Лора не пришла на явочную квартиру, однако Гийом, руководитель группы, никакого беспокойства не проявлял. А вот Антон встревожился и улучил минутку спросить Гийома, почему ее нет, не заболела ли. Гийом поморщился (он не любил таких вопросов), а потом сказал, что Лора к ним больше не придет.

– Нет, с ней ничего не случилось! – тут же воскликнул он, увидев, какой ужас промелькнул в глазах Антона. – Она попросила перевести ее в другую группу.

– Почему?

Гийом пожал плечами и ответил, что, мол, на то были свои причины, хотя не обязан был ничего объяснять. Да и Антону (Огюсту, вернее сказать) не следовало спрашивать, согласно законам конспирации. Однако ответ на недозволенный вопрос был для Антона очень важен, именно поэтому он что-то такое заметил в непроницаемых глазах Гийома, уклончивость какую-то, странную заминку, и влюбленное сердце, которое всегда вещун, подсказало ему, что дело здесь нечисто.

Дело здесь в нем. Лора просто не захотела с ним больше видеться! Поняла, что он в нее влюблен, и… Он ей не нужен. Может быть, у нее есть другой, а любовь Антона ей ни к чему…

Он был влюблен впервые в жизни, может быть, поэтому так остолбенел, мгновенно заболел от своей догадки. Но разве он мешал ей? Разве досаждал своими чувствами? Он просто смотрел на нее… «Как все это неудачно сошлось, – подумал он с тоской. – Два самых дорогих человека меня покинули!»

И вдруг имя Лоры коснулось его слуха. Антон насторожился.

Две девушки болтали в сторонке. Пусть они и состояли в группе R?sistance (их делом было добывать бумагу для пишущих машинок, чтобы печатать на ней воззвания), но оставались самыми обычными девушками. А о чем могут болтать самые обычные девушки? О нарядах, конечно.

– Лора сказала, что мадам Салю мастерит ей потрясающее платье из старого бабушкиного шифонового. Оказывается, перед прошлой войной с бошами тоже был в моде шифон. Лора говорит, получается что-то волшебное!

– И где живет эта волшебница?

– Где-то рядом с Нотр-Дам де Лоретт. Лора сказала, у нее сегодня в три часа там какое-то торжество, а до этого она забирает у мадам Салю свое платье…

Девушки вдруг заметили, что Антон слушает их разговор, и быстренько закрыли на замок свои хорошенькие ротики. Но он уже услышал, что хотел: сегодня в три Лора будет в Нотр-Дам де Лоретт! Есть надежда увидеть ее! Он скажет ей все, и… Может быть, Лора тоже неравнодушна к нему, а все ее опущенные или отведенные глаза – не более чем девичья скромность. Если Лора благосклонно выслушает его признание, если не откажется от встреч с ним, Антон… О, Антон будет просто на небесах от счастья!

При одной мысли о Лоре у него начинала кружиться голова. Ни об одной женщине в мире он не думал с таким благоговением – и одновременно с вожделением. Это и есть любовь! Неужели Лора не поймет, не оценит? Если да, то… тогда он готов жениться на ней, обвенчаться прямо там же, в Нотр-Дам де Лоретт! Лора… Лоретт… В этом было некое мистическое совпадение, которое воодушевило Антона.

Он отлично знал храм на рю Шатодан: старый, тихий храм с дорическими колоннами на высоком крыльце, с богато украшенным портиком и чудесной статуей Богоматери внутри. Самое удивительное, что именно там собирался венчаться Максим, в этот храм он просил прийти Антона и быть его шафером. Как ни странно, именно сегодня, в три часа. Но венчание Максима отменено…

Какое странное совпадение, опять подумал Антон. И тут мелькнуло у него подозрение, что не все так просто с внезапной переменой намерений Максима, с исчезновением Лоры и с тем, что она должна забрать платье у портнихи для какого-то торжества и именно в три часа быть в храме. Неужели венчание Максима все же состоится? Значит, друг его обманул? А Лора? Она что, будет исполнять роль подружки невесты на том венчании? Или…

Сумбурные мысли, черные подозрения и самые светлые надежды беспорядочно мешались в голове Антона. Поэтому неудивительно, что он ничего не замечал вокруг себя: ни прекрасного дня, ни Парижа, ни гитлеровцев, ни молодого человека в укороченной шинели и в кепочке, надвинутой на лоб, идущего за ним по пятам.

Молодой же человек – звали его Анатолий Жеребков, он тоже был русский и тоже принадлежал к кругу детей эмигрантов, правда, к тому кругу, в котором безоговорочно приняли власть оккупантов, – шел за Антоном и размышлял, не пора ли уже остановить кого-нибудь из полисье и указать им на юношу. Конечно, он ничуть не сомневался, что и сам в силах скрутить его, но вдруг тот окажется вооружен? У Жеребкова имелся при себе пистолет, но Руди не советовал своим парням применять оружие на людях.

– Это немцы могут себе позволить восстанавливать против себя население, – внушал он своим подчиненным, – а мы должны выступать в образе защитников французского народа: защитников от коммунистов, от подпольщиков, которые совершают подлые диверсии, при которых гибнут мирные люди, от смутьянов, настраивающих молодежь против нового порядка…

Анатолий Жеребков понимал, что, если он захочет задержать худощавого юнца, без патруля или полисье ему не обойтись. А так хотелось самому сцапать его… Парень был похож на электрика, который работал на складе ВМФ, где недавно случился грандиозный пожар – замкнуло электропроводку. Сгорел целый этаж, битком забитый тюками с одеждой и капком, да еще черт знает сколько добра загубили своими помпами пожарные. Всякое, как говорится, бывает, электричество – штука совершенно непредсказуемая, однако боши – существа тоже непредсказуемые. Разбираться они не стали, взяли да и повыгоняли всех, кто работал в бригаде электриков на том складе. Среди выгнанных был и младший брат Анатолия. У Анатолия имелись хорошие связи, работу он брату найдет, но потерянную жаль. Склад ВМФ был очень хлебной кормушкой для тех, кто умел к ней подступиться. А брат Анатолия – умел. Делая вид, будто проверяет электропроводку, он безнаказанно шарил в тюках и выносил то шинель, то галифе, то сапоги, то китель, то солдатское или офицерское, а иногда и постельное белье. Даже хорошие шерстяные одеяла удавалось украсть! Потом добро несли на пюс и получали за него очень хорошие деньги. Теперь кормушка, из которой понемногу, зато регулярно, клевали братья Жеребковы, захлопнулась.

Жеребков-младший, заливая вместе с товарищами по несчастью горе в ближнем к складу бистро, случайно услышал кое-что… пару словечек… и сделал вывод, что замкнуло проводку не само собой, к пожару приложил руку один из электриков, Антон Валуев. И когда уволенные электрики пришли за расчетом (напрасно, кстати, боши выгнали их без выходного пособия), Жеребков-младший показал брату того парня, о котором говорили в бистро.

Анатолий смотрел на худого, высокого юношу с тонким лицом и вспоминал, где мог его видеть, лицо показалось ему закомым. Вспомнил! На Монтергёй! Ходили слухи, что там, в переулках, находятся конспиративная квартира R?sistance и маленькая подпольная типография, где печатают воззвания, оскорбляющие оккупационный режим. После появления каждого из таких воззваний Руди фон Меер устраивал своим подчиненным настоящее «избиение младенцев», требовал найти явочные квартиры резистантов или грозил отправить всех своих молодчиков в лагеря для жидов. Жеребков и еще несколько человек из команды фон Меера беспрестанно шныряли по Монтергёй, высматривая, выслеживая и вынюхивая все, что можно. Во время своих блужданий Анатолий и приметил этого парня. Он шел с девчонкой. Одной из самых красивых девчонок! И парочка болтала по-русски. О чем – Жеребков не слушал, любовался девушкой. Потом парень свернул в какой-то переулок, а девушка остановилась у лотка с пластинками, выбрала одну. Жеребков заметил: какое-то старое танго. Фу, ну и тоска! То ли дело чарльстон, который Анатолий любил и танцевал получше иных профессиональных танцоров, но ради этой малышки он начал бы танцевать и скучное танго…

Анатолий умудрился подойти совсем близко к девушке, делая вид, будто читает газету. Только он собирался заговорить с ней, как красотка забрала свою пластинку (чуть не забыв заплатить за нее, вот смех!) и свернула с Монтергёй в переулок. Анатолий мигом потерял ее из виду. Но исчезла она именно в том проулке, куда ушел тощий парень!

«Может, они любовники, которые встречаются украдкой в какой-нибудь мансарде?» – завистливо подумал он.

Ничего другого в ту минуту не пришло ему в голову, однако потом, когда брат показал Антона Валуева, из-за которого, возможно, случился пожар на складе, у Жеребкова мелькнуло подозрение. С тех пор он околачивался вблизи того переулка. Красотка больше не появлялась, зато Антон однажды там мелькнул. На сей раз Жеребков приметил дом, из которого он вышел, даже номер для верности записал в блокноте, а потом двинулся следом за Антоном долгой дорогой через рю Реомюр и рю Монмартр, через Осман и Лепелетье, размышляя, куда же парень направляется.

Что-то подсказывало Жеребкову, что усилия его будут нынче вознаграждены, он сведет счеты с тем, из-за кого они с братом лишились дармовых денег. А может быть, если повезет, заодно накроет банду резистантов и выслужится перед Руди фон Меером.

И все-таки не позвать ли на помощь полицию, чтобы не рисковать и не упустить добычу?

1965 год

Аэропорт в городе Х. оказался двухэтажным чопорным зданием, обсаженным высокими красивыми елями, которое отчего-то напомнило Рите крематорий. Рядом затевалось новое строительство – сосед по самолету обмолвился, что здесь будет новый аэровокзал.

– Вот приедете к нам через год или два – увидите самый большой аэровокзал на Дальнем Востоке! – хвастливо сказал он.

Рита сделала вежливую улыбку – она отвратительно чувствовала себя после девятичасового сидения в скрюченном состоянии. Знаменитый «Ту-104» произвел на нее тяжелое впечатление своей теснотой. До этого ей приходилось летать только на «Боингах» и «Конкордах» – те были не в пример просторней. А «Ту» очень напоминал знаменитые «хрущевки», в которых, как Риту успел просветить советский фольклор, совместили туалет с ванной, но забыли соединить потолок с полом. И за это следовало благодарить партию и правительство. А еще вернее «Ту-104» напоминал коллективный гроб… Недаром Федор заметно волновался, провожая ее. Надо будет дать ему телеграмму: прилетела, мол, хорошо, все отлично, самочувствие превосходное…

Как бы не так!

Единственное, что понравилось Рите во время полета, это вид из иллюминатора. Когда вылетели из Москвы, был уже вечер, но вскоре небеса осветились солнцем. Ну и земля – тоже. Россия оказалас ь такая огромная, такая роскошная, зеленая! Рита не могла оторваться от окна, хотя ее немного мутило. На обед и завтрак подали черную икру – в каком-то лукулловом изобилии! – с лимоном. Она помогла преодолеть приступы тошноты. Нелишними оказались также конфетки под названием «Взлетные», которые стюардессы (все красавицы, как на подбор!) разносили на подносах. Конфетки были насыпаны щедрыми грудами, и можно было взять сколько хочешь, хоть целую горсть. Рита надела на себя безразлично-наглую маску и хватанула, сколько могла сгрести пальцами. Плевать, что о ней подумает красотка-стюардесса! Если у человека желудок норовит подкатить к горлу, разве ему до приличий?

Наконец мучительный полет (правда, все же удалось пару часов поспать) кончился. Рита с затуманенной головой шла по полю, пытаясь вникнуть в пояснения своего соседа о разнице в часовых поясах. Время в Х. на семь часов отличалось от московского и на девять часов – от парижского. Если сейчас здесь одиннадцать утра, значит, в Москве шесть вечера? Ах нет, надо отнимать семь часов, а не прибавлять, солнце-то идет с востока на запад. В Москве еще пять, в Париже – три утра. Там еще вчера, а здесь – уже сегодня!

Почему-то полегчало на душе от мысли, что Георгий остался во вчерашнем дне. В прошлом. Вот и пусть там остается!

Рита получила чемодан в багажном отделении и вышла на просторную площадь. Солнечный ветер вовсю заигрывал с юбками и волосами женщин, но Рита прикрыла голову платочком и предусмотрительно надела джинсы. Немедленно выяснилось, что многочисленных таксистов, собравшихся на площади, ее тугие джинсы привлекают куда больше, чем задравшиеся юбки других женщин.

– Эй, девушка в «техасах»! Я тебя за три рубля хоть на Красную речку отвезу! – выкрикнул какой-то широкоплечий молодец в ковбойке, и мигом посыпались другие предложения:

– А я – на Базу КАФ!

– А я – в поселок Горького!

– А я – на Воронеж!

– А я – на судостроительный завод!

Названия ровно ничего не говорили Рите. Ей нужно было найти хорошую гостиницу и кое-что разузнать о городе Х. Она оглядела претендентов на ее трешку и выбрала лысого худощавого, но крепкого пожилого мужчину в черной рубашке и лоснящихся брюках. Выбрала потому, что он ни слова не говорил, а откровенно посмеивался над конкурентами.

– А вы меня куда отвезете за три рубля? – спросила Рита, подходя к нему.

– Аккурат до Комсомольской площади, – ответил он, вынимая из-за ремня черную кепку и надевая ее. – Такса простая: аэропорт – центр за три рубля, а все остальное – как счетчик покажет.

– Ну, тогда поехали, – сказала Рита. – Где машина?

– А вон тот голубой «москвичок».

Оставшиеся без поживы таксисты провожали победителя завистливыми взглядами.

– Везет Семенычу на баб, – пробурчал кто-то.

– Как всегда! – добавил другой.

Машинка оказалась чистенькая, бензином в ней не пахло. Семеныч опустил стекла, и теплый ветер пронизывал автомобиль насквозь.

– Вам, наверное, в гостиницу? Небось чтоб посовременней, поновее?

– Ну да, – не совсем уверенно ответила Рита.

Поехали.

– Вон там малый аэропорт, – говорил Семеныч. – Край-то громадный, а железных дорог мало. Шоссеек и того меньше. Авиация выручает! А вон там – кладбище. Там поворот на поселок Горького, куда тебя везти сулили за трешницу. Вон, погляди, сельхозинститут. А здесь – памятник партизанам.

– Каким? – с любопытством спросила Рита.

– Да в Гражданскую войну тут рельсы были проложены, и ходил по ним «поезд смерти». Калмыковцы, семеновцы, японцы пытали в том поезде красных, убивали, а потом сваливали в этот овраг. Потом им тут памятник поставили.

Рита хотела спросить, а где находится памятник тем белым, которых до смерти замучивали красные, но вопрос был, конечно, лишним. Судя по возрасту, человек этот успел повоевать в Гражданскую. И если он остался жив, не составляло труда понять, на чьей стороне воевал.

– Пединститут, – продолжал показывать Семеныч. – Тут моя старшая дочка училась. Парк «Динамо» – гляди, какая красота! Подальше стадион, на нем зимой моя младшая призы брала за успехи в конькобежном спорте. А вон там, направо, детский парк, я туда с внучкой ходил. Хороший парк, красивый. Карусель есть, качели… Все как надо!

Рита с удовольствием смотрела по сторонам, откинувшись на спинку сиденья. Очень широкие улицы и изобилие зелени. Тополя, тополя… невероятно свежий воздух… Даже в провинциальном Энске так легко не дышалось. Ей нравился город Х., нравился!

– Ну, вот тебе площадь Ленина. – «Москвичок» сделал круг по огромной площади с фонтаном в центре. Фонтан для такого пространства был явно маловат. – Дом с колоннами – мединститут, где моя младшая училась. Кирпичный дом – третья больница. Вон там, на углу, – вторая. Высшая партшкола. Видала, какую громадину отгрохали? Вот памятник Ленину, а там, правей, гостиница «Центральная». Как она тебе?

Рита с сомнением смотрела на безликое серое здание. Какая-то политизированно-медицинская площадь – очень красные цветы на клумбах, красная кирпичная больница, суровый каменный Ленин в кепке с козырьком… Вот так ходить целый день под прицелом его взгляда?!

– А другая гостиница в центре есть? – спросила Рита с опаской. – Менее… как бы это сказать… современная?

– Ну, тогда тебе в «Дальний Восток» надо, – сказал Семеныч, – это отсюда два шага, по Карла Маркса. – Он отъехал от «Центральной» и снова обогнул площадь. – Гостиница старинная, еще до революции стояла, звалась тогда «Эльдорадо». Моя старуха в ней до пенсии работала, рассказывала, какие там потолки высокие да люстры кованые, старинные. Слава Богу, хватило ума не повыкидывать красоту. Правда, удобства там по большей части в коридоре, но тебе, может, повезет, если шоколадку дашь администратору.

Рита уже знала, что по-русски «администратор гостиницы» – то же самое, что портье. Но насчет шоколадки ничего не поняла.

– Что? – удивилась она.

– А что? – удивился и Семеныч. – Гляди, что проезжаем: Дом Коммуны, Центральный универмаг, кинотеатр «Совкино», ресторан «Уссури», кинотеатр «Гигант», почтамт, Дворец пионеров, Управление железной дороги, первая булочная, «Гастроном»… бывший магазин Кунста и Альберса. А вон и «Эльдорадо» твое, «Дальний Восток» то есть. Тут до всего рукой подать: в «Гастрономе» поесть можно купить, правда, там очереди. А где их нет? Да и зачем тебе магазин, в ресторане в случае чего поешь… Вон там, дальше, ТЮЗ, Научная библиотека, рыбный магазин, площадь Комсомольская, центральный парк, Амур, ниже, за утесом, стадион имени Ленина… Ох и большой!

– А где улица Запарина? – спросила Рита, шаря в сумке в поисках кошелька.

– Помнишь, проезжали кинотеатр «Гигант»? От него налево вниз, мимо радиокомитета пройдешь, ну и смотри на номера. Улица длинная, от Ленинской идет и аж до Серышева, где штаб округа.

– А номер 112 примерно где, не знаете?

– Знаю! – изумленно уставился на нее Семеныч. – Вокзальную перейдешь, а до Серышева не дойдешь. Аккурат возле 57-й школы этот дом стоит. А ты там к кому? Не к нам ли с Аграфеной моей в гости приехала?

– Ну и ну! – засмеялась Рита. – Вы в том доме живете? Вот так совпадение! Нет, я не к вам. А вы в какой квартире живете?

– В первой.

– Точно, не к вам. Я в четвертую. К Марине Ивановне Павловой.

– Ну и ну… – хмыкнул Семеныч.

Рита глянула на водителя повнимательней. Странная интонация.

– Вы друзья с Мариной Ивановной?

Семеныч вздохнул, снял кепку, зачем-то заглянул в нее и снова надел. Вынул из бардачка пачку папирос «Беломор». Такие папиросы Рита уже видела. Он не предложил закурить Рите. Вообще русские мужчины до сих пор верили, что женщины не курят. Французов-то уже давно отучили от таких предрассудков! Мужчина чиркнул спичкой (толщине русских спичек и количеству намазанной на них коричневой серы Рита поражалась не единожды!) и затянулся. Сквозняк, пахнущий солнцем и тополиным листом, немедленно выгнал едкий дым.

– Да как тебе сказать, – проговорил Семеныч. – Когда-то были друзья, потом… раздружились. А сейчас вот случайно соседями стали. Жена моя с Мариной Ивановной не знается – как рассорились еще в пятнадцатом году, так и не может с ней примириться. А я, честно говоря, Марине Ивановне по гроб жизни буду благодарен: ведь она меня с Аграфеной свела, кабы не Марина, мне б не то что на ней жениться – близко б не подойти. Тут вышло знаешь как? Не было бы счастья, да несчастье помогло…

Рита задумчиво разглядывала чеканное морщинистое лицо, бывшее когда-то, очевидно, красивым и дерзким. У Семеныча были совершенно желтые глаза, как у дикого кота или ястреба.

Получается, его жена не может простить Марину за то, что она когда-то устроила этот брак? Ничего себе… И как же они прожили жизнь? Он ее любит, она его – нет, однако у них две дочери, уже взрослые, ведь Семеныч в таких годах…

– Скажите… – начала было Рита, да запнулась. – Извините, я вас по отчеству знаю, а по имени – нет.

– Макаром меня зовут. Макар Семенович Донцов.

– А меня – Рита Аксакова, – представилась она, подумав, что ни к чему этому простому человеку забивать голову сложностями ее биографии и двойной русско-французской фамилией.

– Ну, коли познакомились, поручкаемся, что ли, – предложил Макар Семенович.

Обменялись рукопожатием.

– Скажите, Макар Семенович, а что она вообще за человек, Марина Ивановна? Понимаете, у меня к ней поручение от ее давних знакомых, но меня предупредили, что человек она сложный…

– Сложный? – хмыкнул Донцов. – А где ты простых видала? К любому в душу заглянешь – и улыбнешься, и ужаснешься. Марину нашу Ивановну такие бесы в жизни гнули, что не приведи Господь. Металась от белого к черному и обратно. Подозреваю, много греха на душу взяла… Да что ж, я тут ей не судья, я ведь и сам убивал – сначала в Гражданскую, потом в Маньчжурии, когда с Японией воевали. Марина Ивановна и по сю пору считает, что жизнь с ней несправедливо обошлась. Она книжку пишет – воспоминания о своей жизни, хочет счеты со всеми свести, кого в своих бедах винит. Читает мне иногда: про Энск, да про Харбин, да про Питер… Я говорю: Марина Ивановна, ну чего ты буровишь, скажи на милость? Кто и когда такое напечатает? Да никто и никогда! И мало ли кто говорит про какую-то оттепель – не для России это, не может в ней ничего такого быть, иначе страна развалится. В России гайки нужно туго завертывать, иначе все вразнос пойдет. Слишком большой механизм, слишком широко маховик ходит! Понимаешь?

Рита не очень уверенно кивнула.

– А, женщинам не понять, – махнул рукой Донцов. – Марина Ивановна тоже не понимает. Пишет да и пишет… А что проку?

– Она одна живет? – осторожно спросила Рита.

– Почитай что одна. Сын у нее взрослый, так сбежал от нее в тайгу. Олкан, станция такая есть в Комсомольском районе. Там живет. Приезжает иногда – он вроде как писатель – и снова в глухомань свою забирается, от матери подальше. Не знаю даже, что между ними произошло, только он раз по пьянке – ну, выпили мы с ним по паре рюмок по-соседски! – сказал, что мать ему жизнь испортила.

Рита задумчиво посмотрела в окно, на широкую улицу, по которой полз неуклюжий, округлых очертаний, желто-красный автобус. Набит он был битком – так, что дверцы до конца не закрылись, между ними торчал прищемленный подол чьего-то пестрого платья. Видимо, дела с общественным транспортом в Х. обстояли так же, как в Энске: худо-бедно, по-русски говоря.

То, о чем говорил Макар Семенович, вполне совпадало с услышанным от Лаврова. К Марине и раньше-то Рите идти не хотелось, а сейчас вовсе расхотелось. Может, и правда – не стоит ее навещать? Отыскать Павла, повидаться с ним – ведь поручение, данное Рите, касалось именно его, а не Марины… Исполнить свой долг – и побыстрей вернуться домой. Сначала все же придется заехать в Энск – Федор взял с нее слово вернуться! – а потом в Париж. И забыть все, и отряхнуть со своих стоп прах этой страны, которая не вызвала в ее душе никаких ностальгических ощущений. Да, Рита Ле Буа окончательно утратила связь с родиной своих предков. Когда-то ее отец сам чуть не погиб и чуть семью не погубил из-за своего страстного желания вернуться в Россию. Его дочь может только плечами пожать, думая об этом. Она не отсюда!

«Когда мы в Россию вернемся… о Гамлет восточный, когда?..» Да никогда!

Во времена Сталина много говорили о безродных космополитах. Мало кто знал, что словосочетание принадлежит не Сталину и не Зиновию Паперному, запустившему его в оборот, а критику Белинскому, «неистовому Виссариону», да это не суть важно. Наверное, Рита была именно такой безродной космополиткой… по отношению к России. Она любила Францию, хотела вернуться во Францию. И как можно скорей!

Решено. Она не будет встречаться с Мариной. Зачем время тянуть?

– Макар Семенович, у меня к вам просьба, – нерешительно произнесла Рита. – Вы не говорите Марине Ивановне, что я ею интересовалась, хорошо? На самом деле, мое поручение касается ее сына.

– Ну, к Пашке тебе придется в Олкан ехать, – сочувственно вздохнул Макар Семенович. – Не то чтобы совсем уж даль, но и не так чтобы близко. Только знаешь, какой тебе мой совет? Ты сначала в Союз писателей сходи. Они точно знают, где сейчас Павел может быть. А вдруг приедет на днях? Тогда и по тайге мотаться не придется. А Союз писателей отсюда в двух шагах. Вон, до конца квартала дойдешь, повернешь по Комсомольской налево – и вниз иди, к Милицейской. Справа будет красивое двухэтажное здание с большими окнами. Вот там, во втором этаже, и спрашивай про Пашку.

– Спасибо. Хорошо, когда город такой небольшой, все рядом, – сказала Рита, выбираясь из машины.

– Как это небольшой? – Вид у Макара Семеновича, когда он доставал из багажника чемодан, стал обиженный. – У нас очень большой город. Не Москва, конечно, но… Ты вот в Олкан съездишь – сама поймешь, что такое наш город. Погоди! – спохватился он. – Что ж мы делаем? А шоколадку для администратора? Давай я твои вещи покараулю, а ты скорей через дорогу, в «Гастроном». На втором этаже налево – кондитерский отдел. Купи «Аленку», что ли. Иначе не видать тебе номера с удобствами, придется в общий туалет бегать!

Рита поглядела на него с откровенным ужасом и послушно ринулась через дорогу. Да взбрела бы кому-нибудь мысль предложить шоколадку портье любой парижской гостиницы за то, чтобы получить номер с удобствами, его точно сочли бы сумасшедшим. А она, Рита Ле Буа, уже играет по правилам, которые ей предлагает эта безумная страна! Так и самой сойти с ума недолго.

Нет, домой, домой! Скорей встретиться с Павлом, отдать свой долг – и домой!

1941 год

– Мартышка к старости слаба глазами стала, – смущенно пробормотала Инна Яковлевна, промокая веки крошечным кружевным платочком.

– Чувствиями, а не глазами, – проворчал Всеволод Юрьевич Сазонов, осторожно поддерживая ее под руку. – Смотрите под ноги, мадам, вы снова чуть не упали!

– Ох, Господи! – Инна остановилась, опираясь на его руку и вытаскивая каблук из щели в решетке ливневой канализации. – Полжизни живу в Париже, а все проваливаюсь и проваливаюсь! На скольких туфельках каблуки ободрала, даже сосчитать невозможно. Как только парижанки умудряются проскальзывать по этим люкам, не застревая в них каблучками?

– Во-во, – хмыкнул Сазонов, – жаль, никто из Сюртэ Женераль [19] не смикитил в былые времена таким образом устраивать проверки иноземным шпионкам. Коли пройдет дама над решетками, каблучком туда не влетев, стало быть, своя, исконная парижанка. Ну а влетит, получается, засланная… очень может статься, даже из Москвы. То-то вам с Ренаточкой солоно пришлось бы!

– Что-то вы, Всеволод Юрьевич, нынче больно сурово настроены, – покосилась Инна Яковлевна и отерла щечку, на которую скатилась предательская слезинка. – И ворчите, и ворчите… Ренаточку, покойницу, вспомнили…

– Зато вы сделались избыточно благостны, моя милая, – буркнул Сазонов, который сегодня не говорил, а именно буркал, хмыкал, бормотал, ворчал или даже взрыкивал. – Ни с того ни с сего сделались сентиментальны, словно…

– Ну договаривайте, договаривайте! – задорно воскликнула Инна Яковлевна, привычно вытаскивая из очередной решетки уже вовсе ободранный каблучок. – Словно мамаша, которая выдает замуж свою единственную дочку? Ну что делать, если я себя именно так ощущаю! И какая разница, что меня пригласили быть подружкой невесты?

– «Мне не к лицу и не по летам…» – пробормотал Всеволод Юрьевич.

– Ой, только не продолжайте! – моляще простонала Инна Яковлевна, которая во времена оны не только чужие стихи читывала, Пушкина тем паче, но и писала собственные (под псевдонимом Фламандская). – Сама знаю, что пора мне быть умней, но ведь это очень трогательно – тайное венчание. Я и не подозревала, что в наше время такое возможно. Как странно, что господа Ле Буа столь суровы к любви милой девочки.

– Буржуи! – презрительно фыркнул Сазонов. – Мещане! Свобода чувств, свобода выбора для них невозможна. Все заковано в рамки условностей.

– Честно говоря, в этом что-то есть, – хихикнула, как девочка, Инна Яковлевна.

– В рамках условностей? – уставился на нее с откровенно ошарашенным видом Сазонов, у которого была отменная память. Он многое помнил об Инне, многое знал о ней, и уж чем-чем, а соблюдением условностей она никогда себя не обременяла. Чего вдруг ее потянуло к порядочности? Неужели и правда – стареет подруга его былых приключений? Но тогда, значит, стареет и он? Стареет и когда-нибудь умрет? Нет! Этого не может быть!

– При чем тут условности?! – Голос Инны отвлек Всеволода Юрьевича от мрачных мыслей. – Рита – дочь сам знаешь кого.

– Да уж, – кивнул Сазонов с брезгливым видом.

– И как тут не увидеть руку Всевышнего? – продолжала рассуждать Инна Яковлевна. – Сначала дочь человека, который сыграл в нашей жизни самую роковую роль, спасает мою собственную жизнь (ведь неизвестно, что было бы со мной без бумажки о крещении, которую я получила с ее помощью на рю Лурмель), а потом оказывается, что во всем Париже ей совершенно некого пригласить в качестве своей подружки на тайное венчание, и она обращается ко мне. Конечно, она понимала, что я не смогу ей отказать.

– Да уж, запутала нас судьба, – усмехнулся Сазонов. – От души надеюсь, что наше участие в этой романтической эскападе не вскроется и не поссорит нас с Ле Буа. Честно говоря, я имею кое-какие виды на Алекса. Рано или поздно фашистов из Франции вышвырнут, и тогда Ле Буа снова приберут к рукам свои знаменитые бургундские виноградники. Сознаюсь, моя заветная мечта – коротать век управляющим одного из них. Подальше от суеты и, как принято выражаться, соблазнов большого города.

– Сеть, пошлости сеть… – задумчиво проговорила Инна Яковлевна. – Набросить, скрутить, раздеть… Свалить, навалиться, взять… Душу и тело смять…

Всеволод Юрьевич понял: камешек в его огород. То, что он говорит, кажется Инне сущей пошлостью. Сама хороша! А процитировала строчки, единственные из своих стихов, которые хоть кто-то, в том числе и сама поэтесса, способен вспомнить. С его языка уже готова была сорваться колкость на эту тему, но Всеволод Юрьевич примолк. Да ладно, чем бы дитя ни тешилось… Пускай Инна тешится и стихами этими, и новой ролью: доброй бабушки-подружки при юной невесте. Тешит ее и двусмысленность ситуации, а еще – необходимость соблюдать при венчании законы конспирации, которые она столько лет ловко соблюдала. Война, а тут свадьба… Как же странно все сходится в жизни, как все близко – жизнь и смерть, любовь и ненависть…

Сазонов прекратил свое сомнительное философствование: они с Инной уже подошли к собору Нотр-Дам де Лоретт и остановились около высокого крыльца, неприметно (вполне профессионально) озираясь. Улица почти пуста. Очень удачно выбрано время и место! Кому придет в голову, что почти в центре Парижа в разгар дня будет свершаться тайное венчание?

Слежки нет, подумал Всеволод Юрьевич. Хотя кому за ними следить-то? Рука Москвы в оккупированный Париж никак не дотянется. Вот разве что рука Ле Буа… Но ни возмущенной Татьяны, ни ее верного Алекса не видно. Путь свободен!

Сазоновы поднялись на крыльцо и вошли в храм. Солнце, вовсю сиявшее на улице, не в силах было просочиться сквозь темные, синие с красным, витражи, и кругом царил полумрак. Пахло ладаном. «Религия – опиум для народа» – вспомнил Сазонов лозунг своей боевой революционной юности и с удовольствием потянул ноздрями сладковатый, чуточку дурманный дух. А что, пахнет опиум очень приятно!

Всеволод Юрьевич не сразу спохватился, что надо снять шляпу, а Инна Яковлевна вдруг совершенно растерялась и принялась озираться с недоуменным выражением. Она, кажется, первый раз была в католическом храме – за пару десятков лет жизни в Париже! Впрочем, Инну Яковлевну не влекло ни в православную церковь, ни в синагогу. Поэтому она не знала, как себя нужно вести. Да и Сазонов не мог тут оказать ей никакой подмоги.

Следуя примеру какого-то молодого человека, они смочили кончики пальцев в мраморной раковине со святой водой и быстро начертили у лиц некие странные знаки, напоминающие не то крест, не то замысловатую кривулю. Воровато озираясь и чувствуя себя совершенно неловко, пошли мимо рядов деревянных стульев, косясь на мраморные статуи и картины, стоящие и висевшие почему-то в самых темных углах, на треножники для зажженных свечей… свечи были не длинные (Сазоновы смутно помнили, что в православных храмах свечи именно длинные, отдававшие желтизной), а коротенькие, в дюйм высотой, толстые, неестественно белого цвета. Огоньки в потоках сквозняка трепетали над ними, словно мотылечки, способные жить только в темноте и витать только над этими слепо-белыми «цветами».

Инне Яковлевне при взгляде на свечи сделалось вдруг до того тревожно, что даже озноб ее пробрал. Она покрепче вцепилась в локоть мужа правой рукой, а левой снова начертила перед лицом тот же странный и, очень может быть, магический, охраняющий знак – начертила пусть неумело, но истово. В ту же минуту из-за колонны появилась высокая, тонкая фигурка, окутанная белым облачком, и Инна Яковлевна, отцепившись от Сазонова, воскликнула восхищенным шепотом:

– Риточка! Девочка моя! Боже… какое платье!

Платье и в самом деле было красоты неописуемой, им могли бы восхититься даже парижанки с их врожденным умением из любой тряпки сделать бальный туалет, а главное, носить его так, чтобы все видели именно бальный туалет, а не тряпку. Однако о тряпке тут и речи идти не могло. Мадам Салю постаралась! В старом шифоне словно бы воскресли все мечты Эвелины, которая когда-то бросила в России семью, чтобы соединиться с любимым человеком… Если бы платье могло философствовать, оно непременно порассуждало бы на эту тему: ведь Рита тоже пошла против семьи, чтобы соединиться со своим возлюбленным! – но, на счастье, шифон по природе своей молчалив.

– Вам нравится? – Рита крутнулась на одной ноге. – Мне тоже.

– Вы самая красивая невеста, мадемуазель, которую я только видел в жизни, – прищурясь, мягко сказал Сазонов. Чуть ли не впервые в жизни правду сказал, надо же, а?!

А потом они с Инной Яковлевной пошли было вслед за Ритой в глубь храма, за колонны, как вдруг простучали по древним каменным плитам торопливые шаги, и высокий, очень худой молодой человек (тот самый, что омочил пальцы в чаше со святой водой) преградил им дорогу с восклицанием:

– Лора! Какая вы красавица!

– Огюст! – воскликнула Рита, и стиснула руки у горла, и замерла, и платье затрепетало на сквозняке, словно белый огонечек свечи.

«Ага, – глубокомысленно изрек про себя Сазонов, – вот и герой ее романа. Ну и невзрачен же женишок! Понятно, почему Ле Буа против брака. Эх, дурак я был, что позволил Инне согласиться! Поссоримся с Ле Буа как пить дать, не быть мне у них управляющим…»

«Помнится, она говорила, что ее молодого человека зовут Максим, – удивилась Инна Яковлевна. – А почему он называет ее Лорой?»

– Что вы здесь делаете, Огюст? – лепетала между тем Рита.

– Я искал вас, – средневековый юноша схватил ее за руку, осыпал поцелуями.

Инна Яковлевна, которую нынче романтическое настроение окутывало облаком куда более плотным, чем эфемерный флер ее «Шанели», вздохнула. Ах, какой прекрасный, какой упоительный день нынче выдался! Ее жизнь так давно была лишена даже самого легкого романтического удовольствия!

– Лора, вы так внезапно исчезли, я нашел вас случайно. Я хотел сказать… Господи, у меня мысли мешаются… Вы так красивы, вы так необыкновенно красивы! – Молодой человек говорил с трудом, сбивчиво, глаза его не отрывались от Риты. – Я люблю вас! Умоляю, будьте моей женой! – Он упал на одно колено и прижал руку Риты к губам. – Одно ваше слово – и я готов обвенчаться с вами прямо сейчас, а быть нашими свидетелями мы попросим… – Он скользнул глазами по сторонам: – Ну, хотя бы эту даму и этого господина. Вы согласитесь, мадам, мсье?

Всеволод Юрьевич и Инна Яковлевна, к которым был обращен вопрос, застыли с самым изумленным выражением на лицах. Что-то происходило неладное, а что, они пока не могли понять.

Между тем Рита вырвала свою руку из жадных пальцев молодого человека и отскочила. Он остался коленопреклонен. В глазах девушки плескалось отчаяние.

– Огюст, Антон… – пролепетала она. – Какое ужасное недоразумение!

«Так он все же Огюст, Антон или Максим?» – подумала Инна Яковлевна, окончательно отказываясь хоть что-нибудь понимать.

– Я виновата перед вами, – быстро говорила Рита. – Конечно, я должна была объяснить, но… так получилось… Простите меня! Я не могу быть вашей женой. Я умоляю вас уйти отсюда как можно скорей. Уходите, забудьте меня, оставьте меня!

Молодой человек, и без того бледный, сделался белым, словно воск свечей.

– Почему вы не можете быть моей женой? – нетвердо проговорил он, с трудом поднимаясь. – Почему я должен вас забыть?

Он оглядел Риту снова, как будто только что увидел ее, и в глазах его появилось совсем другое выражение: ревнивое, недоброе, подозрительное:

– Погодите-ка… Что значат ваши слова? Что значит ваш наряд? Вы здесь… Это ваше венчание? И вы венчаетесь… – Он умолк, словно подавился словами.

– Да, здесь венчание, – раздался другой голос, и из-за колонны вышел еще один молодой человек, при виде которого в храме словно бы посветлело, таким ярким было его лицо, такой жизни, такой энергии оно было исполнено. – Она венчается со мной.

– Макси-им… – с трудом выдавил первый юноша.

Инна Яковлевна с облегчением вздохнула: ну наконец-то путаница разъяснилась, появился Максим. О, из-за такого немудрено голову потерять и венчаться тайно. Можно даже вовсе броситься в его объятия без всякого брака! И Инна Яковлевна, бывшая некогда бо-ольшой любительницей молодых красавцев и даже, помнится, мечтавшая о том, чтобы после победы мировой революции повсеместно ввели право первой ночи для комиссарш, восхищенно улыбнулась Максиму. Напрасно старалась: он смотрел только на Антона.

– Мы хотели уберечь тебя от боли, – угрюмо сказал Максим. – Когда поняли, что происходит, что ты влюблен в Риту, я сказал, что мы отменили свадьбу, а Рита перешла в другую группу. Но ты выследил нас. Получается, ты теперь все знаешь. Мне жаль, что так вышло, Антон, поверь. Но эта девушка – моя, и я никому ее не отдам, даже лучшему другу.

Инна Яковлевна от восторга прикусила свой кружевной платочек. Боже мой, да эта история лучше самого интересного кино! Страсть, ревность… О молодость, молодость, почему только тебе свойственны эти великолепные чувства, почему ты покидаешь нас и лишаешь возможности дышать полной грудью, страдая, ревнуя и любя? Она искренне упивалась происходящим, в самом деле чувствуя себя почти как в зале кинотеатра.

Однако Всеволод Юрьевич, человек куда более прозаический, уже начал тяготиться происходящим. Не то чтобы он куда-то спешил… Просто в воздухе повеяло неладным. За жизнь свою Сазонов наработал особенное чутье. Раз или два пропустив предупреждающие намеки судьбы, он научился издали, загодя чуять опасность, обращать внимание на всякое, даже чуть уловимое дуновение близких неприятностей.

Даже не пытаясь представить, что может произойти, не анализируя свои ощущения, Сазонов подхватил Инну Яковлевну под руку и собрался увести ее за колонну. Однако жена, донельзя увлеченная происходящим, с места сдвинуться не желала. Потихоньку подталкивая ее, обернулся – и увидел третьего молодого человека. Он стоял в тени и пристально наблюдал за происходящим. А одет был в куртку, перешитую из солдатской шинели, высокие сапоги, крохотное кепи. Вид его наполнил сердце Сазонова ужасом, потому что Всеволод Юрьевич прекрасно знал, кто носит такую униформу.

Сазонов не зря последний десяток лет жил под дамокловым мечом постоянной опасности, а с тридцать девятого года – под угрозой смерти. Мертвящий взгляд этой дамы он ощущал на своем лбу за версту. Кроме того, он слишком давно играл во всякие конспиративные игры, сам порой забывал, какую фамилию и имя носит в данный конкретный момент жизни. И путаница имен, которая удивила Инну Яковлевну, сказала ему очень многое. С какой радости людям в Париже во время оккупации называть друг друга вымышленными именами, если того не требуют правила конспирации? А кто соблюдает правила конспирации? Только те, кто состоит в R?sistance!

– Доминик! – подбежал и схватил Максима за рукав еще один юноша, невысокий, темноволосый, с подвижным горбоносым лицом гасконца. – Кюре волнуется, хочет уйти. Что, черт возьми, происходит? Вы женитесь или нет?

«Теперь еще и Доминик!» – изумилась Инна Яковлевна.

«Куда мы попали? – подумал Сазонов с ужасом. – Надо немедленно уходить!»

– Послушай, Антон, – сказал между тем Максим хриплым от неловкости и отчаяния голосом. – Если ты считаешь, что я оскорбил тебя и виноват перед тобой, можешь… ну, можешь вызвать меня на дуэль. А потом пойти и рассказать все моим родителям или родителям Риты. Но помешать нам ты не в силах. Поэтому или уходи, или оставайся, но…

Антон поднял голову. Глаза его были непроглядно темны, и такой печалью омрачились тонкие черты, что Инна Яковлевна растроганно всхлипнула. Как и всякая женщина, любительница задушевных романов и фильмов, она была на стороне отвергнутого любовника – несчастного, но благородного, остающегося с разбитым сердцем. Кроме того, не зря она была наполовину еврейка, а значит, весьма практичная женщина. Конечно, Максим очарователен, обворожителен и все такое, но ведь он принадлежит другой. В то время как Огюст, вернее, Антон, свободен. И его разбитое сердце нуждается в лечении, ему понадобится мудрая, нежная утешительница… Не то чтобы Инна Яковлевна всерьез претендовала на роль этой утешительницы, но помечтать-то можно!

– Я не предатель, – угрюмо откликнулся Антон. – Я никому ничего не скажу. Я пойду с тобой, чтобы быть твоим шафером. Я… я желаю тебе счастья, Максим, тебе и… твоей невесте.

– Ну, вот и отлично! – с видимым облегчением воскликнул горбоносый «гасконец». – Тогда идемте скорей. Где твоя подружка, Рита?

– Вот эта дама, – растерянная невеста указала на Инну Яковлевну.

Если «гасконец» и удивился, то виду не подал. Ведь он был француз, а для настоящего француза всякая женщина – предмет если и не вожделения, то поклонения, а если и не поклонения, то уважения.

– Извольте дать мне руку, мадам, и я провожу вас к месту свершения обряда, – проговорил он галантно. – Ваш супруг будет, как я понимаю, принимать участие в церемонии в качестве гостя?

Право, он выражался точно мажордом короля или, на худой конец, герцога. Инна Яковлевна была в неописуемом восторге. Всеволод Юрьевич покосился на жену и понял, что сейчас ее утащить из церкви можно только силой. Но, в самом деле, не силу же применять?

Сазонов оглянулся. Молодого человека в куртке и кепи за колонной не было. То ли ушел, то ли вовсе померещился…

1965 год

Поезд в Олкан прибывал в пять утра. Рита проснулась гораздо раньше и больше не могла уснуть. Да и невозможно, если честно, было назвать это сном: на твердой, неудобной полке, на комковатом матрасе, на сыром белье… Только и радости, что рядом храпели не тридцать-сорок пассажиров, а всего трое – она ехала не в плацкартном вагоне, а в купе. Ладно, на советский быт лучше не обращать внимания, а то свихнешься и преисполнишься еще большей неприязни к стране, которую по какой-то непонятной причине так любил отец.

Осторожно, стараясь не разбудить попутчиков, она сбегала умыться в грязном, пронизанном сквозняками туалете. Вчера в Х. была жара, а тут что-то вовсе холодно. Полное ощущение, что вот-вот снег пойдет.

– Да какой снег в июле? – сказала себе Рита недоверчиво, но тут же вздохнула: – В России все может быть, и тогда придется покупать у местного населения валенки.

Рита тихо-тихо, чтобы не разбудить попутчиков, вынесла сумку (чемодан со всеми вещами остался в гостинице в Х., в поездку она взяла только самое необходимое) в коридор и села на откидную лавку в полной боевой готовности. Поезд грохотал, за окнами свистело и завывало, холодный ветер врывался в приоткрытую в дальнем конце коридора фрамугу.

Рита сидела скорчившись, дрожа от сквозняка, пыталась что-нибудь разглядеть за стеклом, но видела только свое отражение и слабо освещенную единственной и очень тусклой электрической лампочкой дверь купе за своей спиной. Иногда еловая лапа, словно бы в припадке внезапной ярости, высовывалась из тьмы, царапала зелеными иглами по вагонному стеклу – и вновь исчезала в ночи. Вот почему так темно: к железной дороге вплотную подступал лес. Вернее, как здесь говорят, тайга.

«on Dieu и Боже мой, куда я заехала, в какую тоскливую глушь! И зачем? Вот уж в самом деле, как у Пушкина, невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила, – зевая, думала Рита, даже не подозревая, что некогда, давным-давно тому назад, эти слова имели особый, совершенно особый смысл для ее отца и для той женщины, в гостях у которой она побывала в Энске несколько дней тому назад. – Скорей бы все кончилось. Дура я, конечно, что не взяла обратный билет от Олкана в Х. Ну сколько я пробуду тут, у Павла? Сутки, не дольше. Вот и взяла бы на завтра… На большее меня просто не хватит!»

– Повезло старому дураку Павлову, – сказал вчера, играя глазами, плечистый и кудрявый не то поэт, не то прозаик – ими была просто набита Дальневосточная писательская организация: Рита угодила аккурат, как сказал бы тот пожилой шофер, Макар Семенович, на собрание.

Собрание происходило причудливо. Тощеватый человек, откликавшийся на странное имя Никвас, бегал с сетками, полными бутылок, на этикетках которых значилось: «Московская», «Солнцедар», «Жигулевское». Писатели поочередно и группами отлучались из общего зала, где с трибуны что-то очень пылко и одновременно уныло буровил приятный округлый мужчина, и в укромных кабинетах торопливо наливали содержимое бутылок в толстостенные граненые стаканы, выпивали, закусывая большими ярко-розовыми помидорами со снежной изморозью на изломе и копченой, безумно пахнущей, ярко-красной рыбой с медной чешуей (куски назывались странным словом тёша), лежащей на покрытой жирными пятнами газете «Тихоокеанская звезда». Никвас опрокидывал в рот, что оставалось в бутылках, и бежал за новыми порциями пития – в «Гастроном» на улице Карла Маркса, как догадывалась уже знакомая с местной топографией Рита.

Писатели были очень фривольны в поведении, очень некомильфо и очень моветон. Риту сразу сочли за свою, стали хватать за руки, тянуть на колени то к одному, то к другому, звали «девушкой» и обещали «устроить подборку в журнале, а то и сборник», если она хотя бы поглядит поласковей. Она не глядела – может быть, потому, что не вполне понимала сути щедрых посулов.

Особенно усердствовал в ухаживаниях один. Фамилия его была Нахалов, и был он, конечно, сущий нахал, и глаза у него были нахальные. Вот он-то и сказал:

– Повезло старому дураку Павлову. Само собой, если бы он знал, что вы его ищете, бегом бы прибежал из своей дали. Но не ждите, раньше чем через месяц Павлов не появится. Мы ему рукопись на очередную переработку вернули, пока не доработает, не приедет. Слушайте, да зачем вам этот графоман? Оставайтесь с нами, у нас весело! Серпентарий, конечно, как и положено в любом творческом союзе, но очень забавный серпентарий. Сегодня вот Александрова в очередной раз главой нашего Союза писателей выберем, потом пойдем все в «Дальний Восток» и такой банкет закатим, что вам в вашем замшелом Энске и не снилось.

Ну да, Рита явилась сюда инкогнито – представилась журналисткой из Энска, которая пишет о бывших жителях города, ныне обосновавшихся в Х.

– Вам бы Всеволода Никаноровича Иванова повидать, – сказал ей глава местных писателей, тот приятный и гладкий мужчина, который прочно обосновался на трибуне, по фамилии Александров. – Вот уж кто все знает и о русском Харбине, и о переселенцах. Жаль, в Москве он, в командировке. А Павлов… Ну что такое Павлов? Жалкая жертва обстоятельств…

– Вот именно, – поддакнул худой, высокий, усатый, чуточку похожий на испуганного мушкетера человек со странной фамилией Простынкин. – Закоренелый индивидуалист. Вот и на собрание наше снова не явился. И правда, оставайтесь! Послушайте, как мы свои стихи читаем… Среди нас есть очень недурные поэты.

– Лучшие уже покинули нас! – высокопарно произнесла широкоплечая дама с немыслимой прической, в крепдешиновом платье с подложенными плечами. Если Рите не изменяла память, такие платья носили в конце войны. Однако дама не чувствовала никакого неудобства от того, что так задержалась в прошлом. Ее простецкое лицо выражало непоколебимую уверенность в себе. – И подобных не будет!

– Да, Юлечка, конечно, – сделал скорбное лицо Простынкин, но, лишь только дама отошла, доверительно шепнул Рите: – Жила с местной знаменитостью, ну и возомнила о себе невесть что. А на самом деле…

Он махнул рукой.

Рита даже не ушла – просто сбежала из «забавного серпентария». Ничего и никого забавного она в нем не увидела – кроме, пожалуй, исполнительного Никваса. Прочие откровенно ненавидели друг друга.

«С журналистами все же легче, – размышляла Рита. – Почему? Ну, может быть, потому, что они знают: каждое их слово – однодневка. Довлеет дневи злоба его… Каждый, даже самый острый, самый эффектный материал забудется уже завтра, в лучшем случае – послезавтра. Журналисты не обременены заботой о вечности, не озабочены своей мирской славой, поэтому на жизнь смотрят легко и насмешливо, не боятся ничего, не верят ни во что, и даже сама зависть их мгновенна и преходяща. А писатели словно бы видят те памятники нерукотворные, которые сами себе ежедневно и ежечасно воздвигают…»

Рита очнулась от дум, «вернулась» в громыхающий вагон и почувствовала, что совершенно замерзла. Не спасла даже мужская кожаная куртка, которую взяла с собой в дорогу (писк моды!). Надо бы закрыть форточку, но ведь поезд вот-вот остановится в Олкане…

Но он все летел да летел вперед, громыхая колесами на стыках. Рита поглядела на часы: оn Dieu и Боже мой, да ведь уже пять! А проводницы нет и в помине… Да и поезд вроде бы не собирается останавливаться… Машинист забыл про Олкан? Или просто задерживается с прибытием?

Между тем тусклая лампочка в коридоре погасла, наверное, истощив свои силы, а может быть, повинуясь чьей-то руке, облеченной властью включать и выключать электричество, и Рита обнаружила, что наконец-то наступил рассвет. Ели, березы и прочие деревья (их названий она просто не знала) уже не рвались угрожающе в окна своими ветвями – присмирели, отступили от железнодорожного полотна. Вокруг расстилался невероятной огромности луг, покрытый высокой зеленой травой, над которой тут и там вздымались цветы, на которые Рита смотрела, глазам своим не веря, потому что прежде видела их только в садах. Это были синие лохматые ирисы, лимонно-желтые и ярко-оранжевые лилии, нежно-белые пышные пионы, еще какие-то цветы, которые она видела впервые. Тропическое изобилие растительности почти пугало.

«Вот бы здесь остановиться! – подумала Рита зачарованно. – Я бы сначала набрала цветов, а потом…»

В ту же минуту сказочный луг закончился, к окнам снова подступила тайга. Темно-зеленую стену изредка украшало огромное, словно бы опушенное снегом дерево. Рите показалось, что это белая сирень. Неужели? Белая сирень в гуще тайги? Фантастика!

Но вот тайга начала редеть и расступаться. Замелькали обширные вырубки, и Рите показалось, что стремительный бег, вернее, лёт поезда по рельсам начал замедляться.

Но никаких примет станционных построек или других признаков человеческого жилья видно не было.

Появилась из своего закутка растрепанная проводница.

– Сидишь? – спросила, зевая и сильно приглаживая буйные перманентные кудри, на которые Рита смотрела чуть ли не в восторге: она таких не видела, не соврать, с самого детства. Такие прически недолго носили в Париже году в тридцать четвертом. Или даже раньше. – И чего подхватилась, спрашивается? Мы аж на полчаса задерживались, могла бы еще дрыхнуть как миленькая!

Поезд наконец-то остановился. Проводница опустила лесенку и даже обтерла грязной до отчаяния тряпкой поручень.

– Ну, сходи! – скомандовала, сонно глядя на Риту.

Рита свесилась со ступенек и поглядела направо и налево.

Господи всеблагий! Что направо, что налево – глухая стена леса! Вплотную к рельсам – полоска щебенки, ниже – довольно глубокий, заросший травой кювет, на дне которого поблескивала вода.

– А где же станция? – спросила Рита с ужасом, обернувшись к проводнице.

– А на той стороне! – зевнула та, махнув куда-то себе за спину. – Спускайся, говорят тебе, а то сейчас поезд тронется, и на ходу прыгать придется. Я стоп-кран из-за тебя рвать не стану. Да не смотри ты такими глазищами! Поезд пройдет, переберешься через рельсы – и вот она, станция-то. Надо было, конечно, на ту сторону дверь тебе открыть, да я это… заспалась маненько, попутала стороны… – пояснила она с извиняющейся улыбкой, а потом небрежно спихнула вниз Ритину сумку. Как спустилась сама Рита, ей потом припомнить не удалось: то ли ногами сошла, то ли проводница и ее спихнула, как сумку.

Полоска насыпи, на которой можно было стоять, не рискуя свалиться в кювет, оказалась годной только для циркового артиста. Рита сползла на полметра вниз, стащила сумку, насунула на голову куртку и села на корточки.

– Бывай! – жизнерадостно крикнула проводница, захлопывая дверь.

А потом раздался гудок, громыхнули колеса – и невыносимый грохот обрушился на скорчившуюся Риту, как удар. Ее било раскаленным ветром, пропахшим мазутом и углем.

«У меня был пятый вагон, – думала она, содрогаясь от страха. – В составе их шестнадцать. Надо перетерпеть одиннадцать вагонов. Не так уж много!»

Это было, конечно, не так уж много, но прошла, казалось, вечность, прежде чем полуоглохшая Рита осознала наконец, что поезд прошел и можно разогнуться.

Проводница не солгала: как раз напротив, через пути, стояло приземистое неказистое барачное здание, на крыше которого был воздвигнут щит с надписью: «Станция Олкан ДВЖД».

Рита огляделась. Ни единой живой души вокруг! Ну, в одном она может быть совершенно уверена: если за ней и следили в самолете и после прибытия в гостиницу в Х., то сейчас ей удалось исчезнуть из поля зрения «людей в сером». Она оплатила номер вперед, оставила там вещи, купила билет в Олкан, а уезжая на вокзал, сказала администратору, что вернется через несколько дней. И если никто, кроме нее, не сошел с поезда, значит, она одна.

Неуклюже волоча сумку, Рита перебралась через рельсы и вошла в зал ожидания станции Олкан. Но спустя мгновение вылетела оттуда со смешанным ощущением жалости и стыда. Наверное, грешники на том свете должны пройти через вот такой «зал ожидания» на пути к первому кругу ада: ни одного стекла в окнах, ни одной лавки, на которой можно было бы хоть что-нибудь или кого-нибудь ожидать. Ужасные кучи и лужи по углам свидетельствовали о том, чем еще, кроме ожидания, занимались здесь редкие пассажиры.

И кроме пустого зала, здесь не было ничего. Ни кассы билетной, ни кабинета начальника станции, ни хоть какого-нибудь, самого жалкого кафе или бара, где можно поесть.

Рита с тоской огляделась. В желудке сосало так, что тошнота подступила к горлу. Почему она не взяла с собой ничего из еды, никакого бутерброда или булочки? Вчера на вокзале в Х. на лотке барменши (пардон, они тут называются буфетчицами!) лежали такие пышные лепешки с белым сыром. (Ах да, белый сыр по-русски называется творог.) «Ватрушки с творогом, цена 9 копеек» – было написано на неопрятном клочке бумаги. А рядом стояла другая буфетчица – с деревянным зеленым ящиком и столом, на который были выставлены вафельные стаканчики и стояли весы. В сундуке скрывались высокие металлические цилиндры с самым разным мороженым. Мороженое – это лучшее, что есть в Советском Союзе! Московское вкуснее, чем энское, особенно эскимо в серебряных бумажках. А какое мороженое в городе Х.? У Риты было время до поезда, и она надолго задержалась около зеленого сундука. Пломбир – очень жирное, молочное – так себе, яичное – довольно приторное. Ягодное – чудо! По тринадцать копеек сливочное с изюмом – выше всяких похвал. А вафли, on Dieu и Боже мой, какие хрустящие, тонкие, сладкие вафли! В Париже такого мороженого нет.

– Доченька, у тебя горло заболит! – испуганно сказала продавщица, бывшая, вероятно, ровесницей Риты.

– Ничего, – лихо ответила та, догрызая вафлю. – Еще одно за тринадцать копеек дайте, пожалуйста!

Вот бы сейчас съесть хоть одно из тех семи мороженых! Как было бы здорово!

Хотя нет, в такой холод мороженого не надо. Сейчас бы крепкого кофе… или чаю, пусть даже того, из коробочки со слоном…

Тошнота волной подошла к горлу – и отхлынула, оставив испарину на висках.

Спокойно, приказала себе Рита. Раз есть станция, значит, здесь кто-нибудь должен быть. Может, вход в служебное помещение с другой стороны?

Она поставила чемодан на некое подобие крыльца и пошла вокруг дома. Но через два шага вернулась и подняла его снова. Не то чтобы она опасалась, что кто-то украдет ее вещи в этом звенящем на разные птичьи голоса, прохладном, росистом безлюдье, но с чемоданом в руке она чувствовала себя уверенней.

Ого, дверь! И крыльцо, к которому со стороны леса ведет протоптанная тропинка!

Рита оглядела окна, изнутри завешенные ситцевыми нестираными занавесками, и поднялась на крыльцо. Постучала. Тишина… Нет, какие-то звуки все же доносятся из-за двери. Постучала снова. Странные звуки стали громче.

Рита нахмурилась. Похоже было, что кого-то избивают. Тяжелое оханье, стоны, глухие удары… Куда она попала? Как бы исчезнуть отсюда?

Не получится – обратный поезд пойдет на Х. только через сутки. Она не имеет права уехать, не исполнив то, что должна исполнить. И вообще смешно: женщина, прошедшая войну, не раз, как принято выражаться, смотревшая в лицо смерти, боится каких-то неясных звуков. А что, если кому-то здесь нужна помощь?

Рита заметила, что створка одного из зарешеченных неплотно окон прикрыта. Ей удалось просунуть между прутьев ветку, чуть отодвинуть створку и приподнять край занавески. Приникла к щелке. Какое-то время ничего невозможно было разглядеть, потом глаза привыкли к темноте – и Рита еще мгновение всматривалась, не веря себе.

Резко выдернула палочку, отпрянула от окна – и зажала руками рот, чтобы не рассмеяться. Театр абсурда! Интересно, как скоро те двое, чьи голые тела она разглядела на покосившейся кровати, закончат заниматься тем, чем они занимаются? Судя по широченной спине мужчины, он полон сил и способен делать свое мужское дело еще пару часов. И что, Рите все это время на крылечке сидеть?

А придется сидеть, податься-то все равно некуда… Правда, комаров тут многовато, не высидишь. Ветер подует – комаров нет, а только стихнет – налетают.

Почему во Франции нет комаров?

«Хочу домой», – подумала Рита. И, чтобы отвлечься от возникшего детского желания, задумалась, кто там, на кровати, может быть. Начальник станции? Стрелочник? Кочегар? Стоп, Павел работает кочегаром на станции Олкан, так, может, там как раз Павел? С кем? Да какая разница, например, с какой-нибудь… кочегаркой.

Кочегар и кочегарка, какая чудная пара… А впрочем, слова «кочегарка» в русском языке нет. Или есть?

Да ладно, не это главное. Что теперь делать? А делать нечего, надо ждать, когда парочка закончит свою постельную возню. Надо взять чемодан и присесть вон там, на солнышке. На крыльце оставаться неудобно – любовники выйдут, увидят ее и сразу поймут, что подглядывала и подслушивала. Пусть невольно, но все же…

Рита спустилась – и вдруг разглядела сбоку, метрах в пяти, маленькую черную дверь в стене. С крыльца ее не было заметно за россыпями угля, а теперь стало видно. Может быть, там тоже есть кто живой? И удастся разузнать, где искать Павла, и не надо будет ожидать окончания «процесса», который вершится на станции…

Она решительно толкнула черную дверь – и немедленно вспомнила, что слово «кочегарка» в русском языке все-таки существует. Правда, обозначает оно не женщину кочегара, а некое помещение, в котором он работает. А вот и кочегар – высокий мужчина лет пятидесяти, одетый в старые галифе, сапоги, темную, невзрачную рубаху. Рукава закатаны до локтей, обнажают сильные руки, перевитые синими венами. Равнодушное, чеканное лицо. Прищуренные глаза в неестественно длинных ресницах.

– Здравствуйте, Павел, – сказала Рита.

1941 год

У Сазонова слегка отлегло от сердца. Зловещая тень Руди фон Меера и его молодчиков рассеялась, и вокруг словно бы посветлело. Да ладно, пусть Инна наиграется в игру с венчанием, когда еще ей выпадет такое счастье. Женщинам иногда нужно взбодриться этаким вот дурацким образом. А что до опасности, то он, кажется, становится похож на ту самую пуганую ворону, которая куста боится. В красивых молодых людях, друзьях Риты, невозможно заподозрить резистантов. Но на всякий случай нужно будет уйти сразу после венчания.

Размышляя таким образом, Сазонов проследовал рядом с Инной и «гасконцем» в боковой придел храма. Здесь уж вовсе сгущался мрак: окна, обращенные в узкую улочку Флешье, почти не пропускали света, и рисунок витража почти невозможно было различить. Однако Сазонов, сам не зная почему, смотрел и смотрел на окно, пока не обнаружил, что там изображен Христос на кресте и женщина, припавшая к его ногам. Какая-нибудь небось Магдалина или как ее там… У «Магдалины или как ее там» были роскошные черные волосы и томный взгляд, чем-то напомнившие Всеволоду Юрьевичу волосы и взгляд поэтессы Инны Фламандской, какой она была когда-то, давным-давно, году этак в тысяча девятьсот четырнадцатом. И что это его сегодня на прошлое тянет…

Сазонов отвел глаза от витража и обнаружил, что Инна Яковлевна уже стоит рядом с Антоном (или Огюстом), ну а перед ними, у небольшого, застеленного лоскутом парчи возвышения, преклонили колени Рита Ле Буа и ее молодой человек, Максим, а может – Доминик. На возвышении горела всего одна свеча – она была совершенно такая, какие помнил с детства Всеволод Юрьевич: толстая, как палка, желтоватая, прямая, – и ему почему-то стало спокойней на душе. Священник выглядел так же скромно, как и алтарь: черное одеяние, постная физиономия, – видимо, тайное венчание не заслуживало помпезности.

Долой, долой монахов,

Долой, долой попов,

Мы на небо полезем,

Разгоним всех богов! —

выплыло из невесть каких глубин памяти. И Всеволод Юрьевич покорно вздохнул: видимо, сегодня от воспоминаний не избавиться.

Между тем кюре начал обряд. Никакой торжественности! Неразборчивое бормотание, помахивание тяжелым наперсным крестом над склоненными головами жениха и невесты… Свеча горела ровно, не чадила и не трещала.

«Отличный воск», – подумал Всеволод Юрьевич, на которого однообразие и убожество церемонии наводили сон. Совершенно как в мэрии, никакого шику и романтики, о которой так мечтала Инна.

Он зевнул. Спать хотелось просто отчаянно. От запаха ладана, который сначала казался столь приятным, начала болеть голова. Что-то звенело в ушах, словно часы били: бум, бум, бум!

Спустя несколько секунд Сазонов понял, что не в ушах у него звенит, а отдаются тяжелые шаги по каменным плитам. Причем их слышал не только он: услышал кюре – и перестал бормотать, замер с испуганным выражением лица; услышали жених и невеста – и схватились за руки; услышали Инна Яковлевна и Антон – и испуганно завертели головами; услышали «гасконец» и еще несколько парней, которые доселе стояли в небрежных позах, прислонившись к колоннам и изображая зевак, а теперь руки их шмыгнули у кого в карман, у кого за пазуху, и стало ясно, что там у них оружие, которое они в любую минуту готовы выхватить.

– Тихо, ребята, – пробормотал Максим, быстрым взглядом окинув собравшихся. – Без паники. Все обойдется!

Из-за колонн показался патруль: офицер в длинном прорезиненном плаще и черной фуражке с высокой тульей, при нем двое солдат. Каски, руки на автоматах, ледяное выражение лиц. Офицер же посматривал на происходящее с интересом.

– Господа, прошу извинить, что нарушил вашу церемонию, – сказал он по-французски, явно наслаждаясь каждым произнесенным словом. Да, выговор его был почти безупречен, только, как свойственно многим немцам, он произносил Т вместо Д.  – Вы сможете ее продолжить через несколько минут, как только предъявите мне документы.

На мгновение глаза всей собравшейся молодежи обратились к Максиму. Он кивнул после минутного молчания:

– Мсьедам, [20] предъявите документы представителям власти. – Слово pouvoir – власть – было произнесено с самым легким, почти неуловимым оттенком сарказма.

Молодые люди вынули из-за пазух и карманов руки, и в них оказались отнюдь не револьверы или пистолеты, а паспорта. Предъявили свои бумаги и жених, и его шафер. Рита открыла крошечную шелковую сумочку, сшитую из остатков того же самого знаменитого шифона, и подала свой аусвайс. Инна Яковлевна начала было озираться и всхлипывать, словно ожидая помощи, но офицер глянул на нее подозрительно – и она поспешно подала паспорт. Офицер просмотрел его с особым вниманием, однажды губы его дрогнули в усмешке – наверное, прочел запись о крещении, – но ничего не сказал. Инна снова принялась исподтишка озираться.

Она искала глазами мужа, однако безуспешно: лишь только Всеволод Юрьевич осознал, что появился гестаповский патруль, он отшатнулся в самую глубокую тень, которую только можно было отыскать в храме. И тут, в темном углу, ему повезло: какая-то дверца чуть скрипнула за спиной, Всеволод Юрьевич ввалился туда и очутился в какой-то каморке, где можно было сидеть лишь скрючившись. Это была кабинка для исповеди, но Сазонов таких тонкостей не знал. Впрочем, он сообразил, что вполне может здесь отсидеться, не рискуя оказаться замеченным. Если, проверив документы, гестаповцы уйдут, он снова явится на свет Божий, если же что-то пойдет не так…

«А почему что-то должно пойти не так?» – успокаивал себя Всеволод Юрьевич, наклоняясь пониже и приникая глазом к небольшому зарешеченному оконцу, через которое ему было отлично видно происходящее, тем более что офицер недовольно сказал:

– Здесь темно!

Один из солдат подтащил поближе два треножника со свечами, а другой включил мощный электрический фонарь. Стало светло, можно сказать, как днем. При этом свете офицер, то и дело постреливая глазами на Риту, лицу которой тревога придала уж вовсе неземную красоту, просмотрел документы всех собравшихся и держал теперь в руке, собрав в пачку. Только паспорт Антона офицер с рассеянным видом сунул в карман и, приложив два пальца к козырьку, сделал легкий кивок своей высокой тульей:

– Рад сообщить, что с вашими бумагами все в порядке, господа.

– Мой аусвайс, – несмело проговорил Антон. – Вы забрали мой аусвайс, герр офицер. Почему?

– Ан-тон Ва-лу-ев, – по слогам проговорил офицер, – вы пойдете с нами.

– Но в чем дело? – воскликнули в один голос Антон, Рита и Максим.

– Этот мсье, – офицер щелкнул затянутыми в перчатку пальцами, и из темноты выступил какой-то человек, – предъявляет вам очень серьезные обвинения. Нужно разобраться.

Всеволод Юрьевич невольно прижал ладонью сильно, до боли забившееся сердце. Тот самый парень в короткой шинели и высоких сапогах! Молодчик Руди фон Меера! Черт… Ну почему, почему господин Сазонов, товарищ Юрский, сегодня не внял чувству опасности? Впрочем, есть еще надежда, что гестаповцы уведут Антона – и уйдут сами. Что на сей раз они ограничатся только одной жертвой…

– Какие еще обвинения? – зло спросил Максим. – Кто он вообще такой?

Впрочем, по выражению его лица было понятно, что он уже догадался, кто перед ним. Точно с такой же нескрываемой ненавистью смотрели на парня из команды фон Меера и друзья Максима, в том числе и Рита. Только бедная, ничего не понимающая Инна Яковлевна растерянно хлопала глазами.

«Иди сюда, осторожненько отшагни за колонну!» – попытался внушить жене на расстоянии Всеволод Юрьевич (он читал в фантастическом романе «Властелин мира» и даже в газетах о том, что такое возможно), но тут же оставил пустую затею. Во-первых, паспорт Инны в руках у немца (куда же она без документа?), во-вторых, он, Сазонов, совсем не Гудини, не Мессинг, не… ну тот, из романа «Властелин мира»…

– Представьтесь, мсье, – благодушно проговорил офицер.

– Меня зовут Анатолий Жеребков, – быстро сказал парень в куртке. – Мой брат работал на складе ВМФ вместе вот с этим. – Он ткнул пальцем в Антона и грозно надвинулся на него: – Помнишь Кирилла Жеребкова?

Антон растерянно кивнул.

– На складе пожар случился. Всех электриков после него с работы погнали. А за что? Недосмотрели за проводкой, вот ее и замкнуло. Как же, замкнуло! Небось эта сволочь провода оголила, а капок на том месте спичечкой подожгла! – с ненавистью выкрикнул Жеребков.

Антон покачнулся. Рита громко ахнула.

– Полная ерунда, господин офицер! – быстро, яростно заговорил Максим. – Почему вы верите показаниям первого попавшегося проходимца? Мало ли что взбредет ему в голову! Может быть, он хочет отвести подозрения от своего собственного братца, который прошляпил это дело!

– Что?! – рявкнул Жеребков, но офицер остановил его взмахом руки.

– Однако странно, мсье… – улыбнулся он Максиму. – Вы так рьяно заступаетесь за друга, а он молчит, и вид у него… Да вы взгляните, вы только взгляните!

Все как по команде посмотрели на Антона.

«Да… – подумал Всеволод Юрьевич. – Пропал ты, парень! Что ж папа с мамой тебя врать за столько лет не научили? Белая кость, голубая кровь! Ну вот и выпустят сейчас из тебя эту самую кровь по капле…»

– Ну, он… – Даже Максим запнулся при виде полного и окончательного признания, которое было написано на лице Антона. – Послушайте, господин офицер, мой друг просто растерян абсурдностью обвинения. Ведь проходило следствие! Я не понимаю, почему только на основании бреда какого-то подонка…

– Что?! – опять взревел Жеребков, и офицер снова махнул перчаточной, черной своей ладонью, и Жеребков замер, словно покорный цепной пес, а Максим продолжал:

– Почему вы прерываете венчальный обряд? Мы с моей невестой просим вас позволить…

– А кстати… – проговорил офицер, доброжелательно улыбаясь и открывая один из паспортов. – Мадемуазель Рита Ле Буа – так, кажется, зовут вашу невесту? Это вы? – Он смерил взглядом Риту. – Ваше имя так же прекрасно, как вы сами. Но, судя по записям в вашем паспорте, вам еще нет восемнадцати лет. Кто же дал вам разрешение на свершение венчания?

Рита испуганно оглянулась на жениха, а по лицу Антона скользнуло подобие улыбки.

Офицер, судя по всему, наслаждался наступившим замешательством.

– Рита? – хмыкнул Жеребков. – А до того ее Лорой называли. И Валуев, не разбери-поймешь, то ли Антон, то ли Огюст. Рыжий, жених который, он Максим, но притом еще и Доминик… Может быть, они резистанты? Те очень любят баловаться со всякими кличками! А может, эта Рита и вовсе воровка. Я один раз видел, как она пыталась стащить у одного торговца пластинку.

У Риты глаза стали от изумления большие-пребольшие!

– Чего уставилась? – оскалился Жеребков. – Узнала меня, да? Арестовать ее надо, господин офицер. Да и всех их надо арестовать и допросить как следует. Можете поручить это моему лейтеру, [21] Руди фон Мееру. Уж он-то умеет языки развязывать!

– О-ля-ля… – кокетливо сказал офицер, корча из себя истинного парижанина. – Имена одни, документы другие… кража на улице… Все очень подозрительно, мсьедам. Давайте-ка проследуем в отделение гестапо для выяснения ваших подлинных личностей. Венчальный обряд мы все же прервем, тем более что он явно недействителен из-за возраста жениха и невесты, и прошу всех, не делая необдуманных движений, пройти к выходу. Имейте в виду, что мои солдаты имеют приказ открывать огонь без предупреждения.

– Чтоб ты провалился! – с бессильной злобой проговорил Максим и глянул на Антона, в глазах которого при последних словах офицера заплясала откровенная радость. – Все из-за тебя. Принесла же тебя нелегкая! Теперь сам погибнешь и столько людей подведешь!

Он говорил по-русски, поэтому немецкий офицер, конечно, не мог его понять, однако Сазонов понял. Понял и Антон…

Судя по всему, до него только теперь дошло, в какую переделку попал он сам и втянул своих друзей. До сей минуты он, кажется, осознавал лишь одно: венчание Максима и Риты срывается, и Бог весть, какие безумные надежды роились в его душе. Но сейчас… сейчас он понял, что погубил не только себя, но и девушку, которую любит, и друга. Их отведут в гестапо или к Руди фон Мееру. Только какой-нибудь Sion-siple, Симон-простак, этот Иванушка-дурачок французских сказок, может уповать на то, что с ними будут разбираться – кто, мол, есть кто. Конечно, как же! Живо поставят к стенке! А если и впрямь станут разбираться , то еще хуже. Это значит – пытки! Пытки, которые не всякий выдержит. Он – точно нет. А потом все равно – смерть!

Антон рванулся в сторону и кинулся к колоннам, надеясь скрыться. Но один из солдат небрежно повел стволом, автомат огрызнулся короткой очередью – и юноша упал грудью на мраморный столб. Сполз на пол, оставляя на желтоватом, старом мраморе кровавый след…

– Не стрелять! – крикнул офицер.

Но было поздно – одновременно с Антоном упали еще двое, подбитые той же очередью. Две женщины… Две женщины оказались на линии огня – и обе они повалились, скошенные пулями. Рита и Инна Яковлевна.

Максим с воплем отчаяния выхватил пистолет и разрядил его в грудь офицеру. В ту же секунду автоматная очередь швырнула его к стене, разорвала грудь. Он завалился на спину, упал, запрокинув голову.

Из-за колонны грянула ответная очередь. Стрелявший солдат упал. Жеребков, стоявший рядом и не успевший скрыться, – тоже. Другой солдат поливал пулями все вокруг. Рухнул кюре, свалились еще двое парней, пришедших с Максимом, пока пуля кого-то, кто оставался еще в живых, не попала автоматчику в голову и тот сам не упал.

Наконец-то наступила тишина. Но это не была уже прежняя церковная, благостная тишина. Это была та тишина, которая витает над полем смерти, над полем, покрытым трупами.

Всеволод Юрьевич не помнил, как он выбрался из своего укрытия. Он бежал к Инне. Ноги его скользили – он не понимал, что они скользят в потеках крови. Добежал, упал рядом, поднял такую тяжелую ее голову. Уставился в закрытые глаза, опасаясь смотреть ниже: вся грудь была искромсана пулями, залита кровью.

– Инна, ты что, умерла?! – крикнул Юрский отчаянно, безумно.

Бесконечно долго длилось ожидание. Потом белое, обескровленное, точно бы прахом припудренное лицо дрогнуло, чуть-чуть приподнялись голубиные веки. Незрячий взгляд. Ее уже почти нет.

– Инна, скажи хоть что-нибудь! – молил Юрский, сам почти умерший от ужаса внезапного одиночества, перед лицом которого он вдруг оказался.

Губы ее, всегда такие яркие, даже и теперь, под слоем помады, яркие – словно окровавленные на неживом лице! – шевельнулись:

– Татьяна знает про твоего сына… В Харбине… Она мне рассказала… я не хотела тебе говорить… боялась… бросишь меня, но теперь уже не…

Она не договорила, но Юрский все и так понял. Инна боялась, что Юрский оставит ее ради поисков сына, а теперь она сама его оставила. Ушла, бросила, покинула, припала к стопам того, распятого, молит его о забвении и пощаде всех ее грехов… совсем как Магдалина, на которую она так была похожа!

Юрский, еще не до конца осмыслив услышанное, провел ладонью сверху вниз по закатившимся глазам Инны, и веки мягко, послушно прикрыли их. Всё. Один он остался.

Нет, не один! Эта весть о сыне… Неужто правда? Да, правда, перед смертью не лгут.

Улыбка робко задрожала на его губах, мешаясь со вкусом слез, которые хлынули из глаз, когда Юрский дал себе волю. Но слезы мгновенно высохли, потому что кто-то вцепился ему в плечо:

– Вставайте!

Он повернулся: «гасконец». Пытается поднять его:

– Вставайте! Сейчас здесь будут боши, полиция! Надо бежать! Ваша жена убита, но вы-то живы!

Юрский кивнул, приподнимаясь. Да, он ничем не может помочь Инне. Ничем! Но у него есть сын!

Он встал, сделал несколько шагов, не отводя глаз от Инны, но поскользнулся в крови и снова упал на колени.

Рядом раздался стон. Кто-то еще жив? Рита! Боже мой, ее ноги залиты кровью, но она жива!

– Парни! – крикнул Сазонов. – Возьмите ее! Ее надо унести отсюда!

«Гасконец» кинулся к девушке, поднял с полу. Она застонала громче, Юрский подбежал и подхватил ее безжизненно, неестественно повисшие ноги. Кровь мигом испачкала его пальто, но это было неважно. Сейчас все было неважно, кроме Риты! Ведь она была не просто несчастной, раненной фашистами девушкой, – она была пропуском, более весомым, чем удостоверение сотрудника МИДа, которое когда-то имелось у Юрского. С этим пропуском он займет особое место в семье Ле Буа. С этим пропуском он найдет сына!

Если Рита останется жива. Если по ее следам не придут к Ле Буа фашисты!

– Эй, вы! – крикнул он еще одному юноше – бледному, как недозрелая оливка. «Гасконец» и бледный – только двое осталось в живых из всей группы Максима. – Заберите у офицера все документы! Достаньте из его кармана паспорт Антона!

Тот поглядел дикими глазами:

– Зачем? Надо бежать!

– Да ведь там и ваш собственный паспорт! – рявкнул Юрский, дивясь человеческой тупости. – Вы что, хотите, чтобы в ваш дом пришло гестапо? Чтобы арестовали родителей всех погибших?

«Мало мне горя, что погибла бедная Инна, так я еще должен бояться, что ее документы наведут на мой след! Прости меня, Инночка, прости!»

Он дождался, когда парень забрал документы, выхватил из пачки два: Инны и Риты, сунул во внутренний карман.

– Спрячьте остальные! Уходим!

Парни, чуть живые от страха и потрясения, мигом растерявшие всю свою боевитость, слушали Юрского, как щенки – матерого волка. Да он и был матерый волк, вожак стаи. Всегда, всю жизнь был вожаком. Этим мальчишкам и не снилось, над какой стаей он главенствовал. Сопляки, резистанты несчастные! Они даже и не подозревают, кто перед ними!

«Инна! – ожгло горе. – Инна всё обо мне знала!»

Ладно, он оплачет мертвую позже. А сейчас – время подумать о живых.

– Знаешь, как уйти отсюда? – спросил «гасконца».

– Знаю.

– Веди! Быстрей!

Они скрылись за укромной дверцей за минуту до того, как полиция ворвалась в храм.

1965 год

– Между прочим, уже третий час, – раздался негромкий мужской голос над ухом, и Рита открыла глаза.

Села, суматошно озираясь, и тут же снова рухнула лицом в подушку, не столько оттого, что спохватилась: перед стоящим около кровати мужчиной она сидит в просвечивающей нейлоновой рубашке, – сколько из-за приступа жуткой тошноты.

Ой-ой, да что это делается с желудком? Перемена времени, ненормально длинный перелет, непривычная еда, вдобавок в последнее время сплошная сухомятка, как это называла мама, – вот причины ее состояния.

– Конечно, мне не жалко, – продолжал Павел. – Если вы сейчас не заставите себя проснуться, будете всю ночь бродить, как лунатик. Я знаю, что бывает с москвичами, которые приезжают на Дальний Восток. Они спят по полдня, а потом шарахаются часов до шести утра. Ну и снова спят до обеда. Лучше на новое время сразу перейти, рывком. Один день пострадать, зато потом войти в нормальный ритм.

Рита хотела сказать что-нибудь вроде: «Да-да, конечно, вы правы, я сейчас встану», – но при одной только попытке шевельнуть губами приступ тошноты повторился, поэтому она лишь промычала что-то и не двинулась.

– Не можете проснуться? – усмехнулся Павел. – Понимаю. Сочувствую. Ну, коли так, давайте я вам в постель кофе, что ли, подам. Желаете кофе в постель? Как в лучших домах Парижа?

Рита хотела сострить: лучше не в постель, а в чашку, – но при мысли о кофе едва сдержала спазм. Если Павел еще раз произнесет это слово, ее точно вырвет!

– Или лучше чаю? – предложил хозяин, и Рита слабо застонала от ужаса: слово «чай» тоже имело отвратительный кислый привкус…

Павел засмеялся. Ну да, он же думает, что залетная пташка, внезапно приземлившаяся в его скворечнике, который почему-то называется человеческим жильем, просто не может проснуться, вот и веселится!

– Что же вам поднести для скорейшего пробуждения? Может, шампанского? Хорошо бы, да не водится, не пьем-с. Водочки? Если только самогонка, но, чтобы ее потреблять, нужна особая квалификация. Портвейн «777»? Гадость редкая, не рекомендую, после него такое отвращение к собственной персоне возникает, что хочется умереть.

«Мне уже хочется, мне хочется умереть прямо сейчас!» – в отчаянии думала Рита, а Павел продолжал балагурить:

– Так чего ж вам предложить, дорогая гостья? Были бы вы с похмелья, я б вам налил рассольцу капустного…

Он осекся, увидев, что его гостья, доселе лежавшая, без преувеличения сказать, трупом, вдруг выпростала из-под себя голую руку и вытянула ее ладонью вверх, извечным молящим жестом.

– Что? – недоверчиво пробормотал Павел. – Положительная реакция на слово «рассол»? Девушка, а вы уверены, что вы из Парижа?

Раздался стон, тонкие пальцы с розовыми миндалевидными ногтями принялись нетерпеливо сжиматься и разжиматься.

Павел пожал плечами и отправился на кухню. Процесс добывания рассола занял некоторое время: нужно было отодвинуть половик, сплетенный из охвостьев цветных ниток, подцепить за толстое железное кольцо крышку подпола, поднять ее и с некоторым усилием сдвинуть в сторону, потом лечь плашмя на пол и нашарить в темной, пахнущей сыростью глубине трехлитровую банку, в которую Павел сцеживал рассол из бочки с квашеной капустой. Подпол был неглубок: на станции Олкан и в поселке при ней обитали люди временные, а глубокий погреб, в который нужно спускаться по лесенке, – признак постоянного жилья. Павлу и подпольчика вполне хватало, и запасов рассола – тоже, однако сейчас, поглядев, как гостья жадно осушила стакан, второй и третий, он мысленно почесал в затылке: похоже, до нового засола капусты, а значит, возобновления рассольных запасов не дожить, придется по соседям побираться… Вот бы знать, надолго ли она сюда прибыла, в Олкан? Некстати вспомнился Васисуалий Лоханкин: «Я к вам пришел навеки поселиться!» Или, наоборот, кстати вспомнился?

«А между прочим, неплохо было бы…» – вдруг подумал Павел, глядя на тонкую, изящную руку, поднявшую стакан. Он не видел Ритиного лица: она отвернулась к стене, видимо, стесняясь той жадности, с которой пила рассол, но этот гладкий локоть, впадинка подмышки, стройная спина, русые волосы, заплетенные в короткую, толстую, по-девичьи наивную косу, нежный затылок и очертания худых, прямых плеч что-то всколыхнули в его душе. То, что он давно и безуспешно старался забыть…

«Нет, к черту. Пусть уезжает, откуда приехала, да побыстрей! – подумал ожесточенно. – А кстати, зачем она все же приехала? Вся эта трепотня насчет того, что Татьяна-де Никитична Ле Буа вдруг начала ностальгировать по прежним харбинским знакомствам, – наверняка не более чем трепотня. Ладно, очухается – расскажет. С утра-то, когда в кочегарку ввалилась, была вовсе никакая. Да и сейчас… Нет, это же надо – столько рассолу ухлестать! Будто с похмелюги. Вообще-то на солененькое натощак известно кого тянет. Неужели она… Да ну, вряд ли, в ее-то годы!»

Если смотреть со спины, то женщине, сидевшей перед Павлом, никак не дать больше двадцати. Глядя ей в лицо, можно было согласиться на тридцать: у юных дев не бывает таких умных, насмешливых, уверенных, а главное – всепонимающих глаз. А Рита сказала, что ей сорок два. Получается, он старше ее всего на десять лет. Загадочная женщина!

Между тем «загадочная женщина» повернулась наконец к Павлу, поставила стакан и натянула до плеч одеяло. Напрасно – все, что можно было разглядеть под нейлоновой рубашонкой, он уже разглядел. Выше талии, конечно, она ведь сидела в постели. И желание немедленно узнать, что у нее ниже талии, вдруг поразило его так, что он и сам удивился. Неужели он еще способен самозабвенно желать женщину?

А впрочем, что там может быть у нее иного, чего нет у других? Суета все это. Ненужная в его годы суета. Пускай вон начальник станции Колька Общак с телеграфисткой Ксюшкой этим занимаются!

– Хотите еще, говорю? – спросил Павел грубее, чем следовало бы и чем хотел.

– Спасибо, мне уже лучше, – сказала Рита чуть хрипловато.

Ох и голос у нее – ну сущая эолова арфа, подумал Павел: то сбивается на хрипы, то поет, как виолончель!

– Никогда не подозревала, что перепады во времени – такая коварная вещь, – продолжала она. – Впрочем, я их никогда не испытывала – в такой амплитуде. Теперь я понимаю, что час-два – разница никакая. И я не ужинала, не завтракала, ну и…

– Да ничего, – махнул рукой Павел, удивляясь, зачем она так старательно оправдывается и почему в ее прекрасных, поистине прекрасных серых глазах затаился испуг.

– Я встану, ладно?

Он не сразу сообразил, что ему надо уйти, но наконец все же вышел, посмеиваясь над собой и дивясь себе. Ни разу – ни разу! – за последние пятнадцать лет он не испытывал такого волнения рядом с женщиной.

Рита появилась из комнаты, смущенно усмехнувшись, пробежала во двор, в сакраментальное деревянное строение, которое Павел, помня почти стерильную чистоту, которая царила в харбинских «местах отдохновения», старался содержать соответствующим образом. Вернулась, побулькала в сенях рукомойником, который Павел загодя наполнил и около которого положил самое презентабельное полотенце, к сожалению, вафельное, а не махровое, какое подобало бы подать залетной гостье. Вошла на кухню с самым независимым видом, но не удержалась – стрельнула глазами в сторону стола.

Понятно, есть хочет.

– Ну что, пора обедать? – улыбнулся Павел. – Чего изволите? Есть мясо жареное – сохатина, у меня здешний участковый в приятелях, он давеча добрый кусок приволок. Для экзотики неплохо, хотя жестковато и козлом припахивает. Надо в уксусе вымачивать, да уксус, беда, вышел, а в сельпо давно не завозили. Можно каши поесть – пшенной, молочной, в печке томленной. Рыба есть отличная – первая горбуша, уже гонцы пошли на нерест. У нас тут все браконьерничают, от рыбинспектора до метеорологов, ну и я не стою в стороне. Хотя горбуша так, суета одна. Медвежья радость. Вот кета пойдет – это рыба, это вкус!

– Медвежья радость? – вскинула брови Рита. – Почему?

– Да потому, что медведь горбушу задолго стережет и обжирается ею. Когда стая идет на нерест, река вся кипит, из берегов выплескивается. На Амуре более спокойная картина, а на протоках вроде нашей Олки – чистый цирк. Рыбы одна через другую скачут, река сияет живым серебром, отсветы радужные играют на каменистых отрогах. А медведь зайдет в воду – и ну передними лапами направо и налево хлестать. Рыба вылетает на берег, скачет, пляшет, пытаясь добраться до воды. Но вскоре затихает. Медведь наконец тоже выбирается из реки. Садится поудобней, рыбину берет двумя лапами, совсем как человек, голову отгрызает и с восторгом пожирает, а туловище отбрасывает. Даже икру, гад, не жрет, представляете? – хохотнул Павел. – Наедается Миша, а что осталось – в гальку зарывает. Про запас, на черный день. Хотя, пока идет горбуша, а потом и кета, у него никаких черных дней не бывает. Сплошной гастрономический праздник.

– А почему он только головы ест? – спросила Рита, обводя глазами кухню, словно ища чего-то.

– Потому что самое вкусное, что только есть в лососевых, – это их головы.

– Головы? – повторила Рита с брезгливым выражением.

– Именно головы! Местные жители – нанайцы, нивхи – тоже так считают. Для них это вообще что-то магическое – съесть голову. То есть как бы перенять ум, хитрость, талант, силу другого живого существа.

– Ну какой талант может быть в рыбе? Какая хитрость? – проговорила Рита с тем же брезгливым выражением.

– Ее сила – в инстинктах, благодаря которым она из моря, из океана находит путь к той маленькой горной речке, где когда-то вылупилась из икринки и откуда ушла в свое первое плавание. Большая сила в том инстинкте, который заставляет ее вернуться к себе домой , чтобы именно там произвести на свет свое потомство. Косяки идут по глубинам и мелям, и если где-то невозможно плыть, они переползают то место на брюхе. Столько рыбы тогда гибнет… Но они рвутся, рвутся на родину, черт бы ее подрал, губя нерожденное потомство в неисчислимом множестве! – Павел вдруг грохнул кулаком по столу – ни с того ни с сего.

Рита опустила голову. И с того и с сего! Она все понимала. Ох эта любовь к родине, которая делает нас слабыми, бессильными рабами инстинкта по имени ностальгия! Эта губительная любовь…

Когда мы в Россию вернемся… о Гамлет восточный, когда?..

«Никогда, – мысленно вскричала Рита. – Уже было сказано – никогда!»

Они с Павлом мгновение смотрели друг на друга, словно два врага, между тем как враг у них был один – Россия, всё и вся пленяющая, околдовывающая, коварная, ничего не дающая взамен того, что отняла, щедрая и милосердная, как смерть… Потом, несколько опомнившись, оба с усилием улыбнулись.

– Ну так что вы будете есть? Рискнете отведать рыбьих голов? – спросил Павел, вновь входя в роль гостеприимного хозяина.

– Что, сырых? – испуганно воскликнула Рита. Испуг был несколько преувеличен, но этого требовала роль привередливой гостьи.

– Ну зачем? – тоже испуганно воскликнул Павел, но в роли хозяина, немного обиженного странным предположением. – Мы ж не медведи. Вареных, конечно.

– Тогда рискну, – отчаянно кивнула Рита, и в глазах у нее появился жадный блеск. – И кашу, если можно. А… извините… есть еще рассол?

Прошло не менее получаса, прежде чем Павел решился вновь заговорить со своей оголодавшей и наконец-то насытившейся гостьей.

– Значит, не решились навестить Марину Ивановну? – спросил, перемывая посуду в одном тазике и ополаскивая в другом.

Рита, правда, предложила свои услуги, но он поглядел на тонкие пальцы с изящными ногтями – и решил не подвергать ее такому тяжкому испытанию. Она, впрочем, не навязывалась.

Как хорошо, что в доме Ле Буа есть кому мыть посуду. Впрочем, прислуге не приходится возиться с тазиками: из кухонного крана идет горячая вода. Правда, в Муляне водопровод проложили только после войны, но и там была на кухне служанка. А в Энске Рита ела в ресторане при отеле. А вот интересно, кто моет посуду у Аксаковых? Говорят, некоторые русские женщины считают хорошим тоном, если мужчина помогает им мыть посуду. Рита раньше в это не верила, но Павел управляется очень неплохо. Впрочем, у него нет жены. А кстати, почему он живет одиноко? Конечно, он немолод, но все еще хорош собой. Несколько угрюм, но все равно приятен в обращении. Он что-то спросил? Ах да, почему она не зашла к Марине…

– Просто решила сначала побывать у вас.

Павел взглянул исподлобья и улыбнулся безразлично.

Гостья что-то крутила, он это прекрасно понимал. Но он также понимал, что Рита не скажет ничего, если спрашивать впрямую. Ладно, пусть поиграет в свои игры. Рано или поздно все откроется.

– Здесь экзотическая для вас обстановка, – усмехнулся Павел. – А Марина Ивановна – экзотический человек. По натуре своей, я имею в виду. У нее очень много тайн, которые она всю жизнь хранила-хранила, а потом вдруг решила на свет Божий выставить.

– В Х. у меня совершенно случайно оказался очень интересный гид, – сказала Марина. – Я села в такси, и оказалось, что шофер – его зовут Макар Семенович – сосед вашей матушки.

– Дядя Макар? Ничего себе. Вот тесен мир!

– Правда тесен, – кивнула Рита. – Сто раз в этом убеждалась и, наверное, еще не раз найду подтверждение.

– Дядя Макар – пожалуй, единственный человек, кому Марина Ивановна позволила заглянуть в свои писания. По его словам, она пишет не столько о событиях своей жизни, сколько о том, что ей доводилось наблюдать, с попыткой осмысления всего. Макар Семенович человек очень непростой. Очень многое в жизни повидал, многое перестрадал. Он Марину Ивановну попытался остановить, но таких, как она, может остановить только пуля в лоб. И она будет мчаться по жизни – по своей жизни, по жизням других людей – до тех пор, пока не словит эту пулю.

– Слушайте, – изумленно сказала Рита, – у меня такое ощущение, будто вы говорите о каком-то совершенно постороннем и не слишком-то знакомом мне человеке. Конечно, мы с Мариной Ивановной незнакомы, я ее никогда не видела, но очень много о ней слышала от мамы. Страдание, смирение, деликатность, молчаливость – вот слова, которые приходили мне на ум во время ее рассказов. А из ваших слов…

– Может, хватит нам в доме сидеть? – перебил Павел. – Пойдемте прогуляемся. Мне все равно нужно на метеостанцию – пробы помочь взять. Галина, моя знакомая, метеоролог, приболела, просила помочь.

– А что за пробы? – с любопытством спросила Рита.

– Пробы воды в реке. Их нужно обязательно брать дважды в день. И замеры глубины делать.

– Зачем?

– Да черт его знает, – пожал плечами Павел. – Так положено. Впрочем, знает не только черт, но и «Наставление гидрометеорологическим станциям и постам». На таких бурных речках, как Олка, наблюдатель должен быть постоянно. Тут везде по округе разбросаны посты, но там работа идет только летом. Зимой речки подо льдом спят, какой в них интерес? Олка же – очень коварная особа. Иногда лед на ней зимой начинает пучить, это значит – жди весенних заторов и паводка. Летом может вроде ни с того ни с сего увеличиться скорость течения. Это тоже плохой признак. Если в воде повышенное содержание мути, значит, река заиграла, взбурлила. К Олке относятся чуть ли не с большим пиететом, чем к Амуру. Он отсюда в нескольких верстах, течет себе да течет, а Олка – под боком. Именно с ее верховьев десяток лет назад пришло наводнение, уничтожившее весь Олкан. Обратите внимание – здесь нет старых домов.

Рита огляделась. Они шли очень широкой улицей, застроенной невзрачными избами, причем поставленными в самом причудливом порядке: улица извивалась так, словно ее прокладывал человек, бывший не в ладу с ногами. На Ритин взгляд, эти деревянные, неуклюжие дома были очень старые: серые бревна, серые дощатые крыши… Потом она поняла: дело в том, что все они не покрашены, их беспощадно бьют дождь, снег, ветер.

Она с любопытством заглядывала за невысокие, щелястые заборы, втихомолку дивясь царившему вокруг убожеству. Города в России поинтересней, побогаче. Деревни же, такое ощущение, живут, туго затянув пояса.

– Чем здесь заняты люди? – спросила она.

– Да кто чем. В леспромхозе, на метеостанции работают, иные своим хозяйством живут. Многие тут остались с тех времен, как сосланы были на поселение. Прижились и не хотят возвращаться на «большую землю». Вроде меня, например. Слышали небось такой факт из моей биографии? Да я его и не скрываю.

– Слушайте, вот вы работаете кочегаром… – сказала Рита. – Объясните ради Бога, зачем нужно топить печи на станции, где никого нет, да к тому же летом?

Павел посмотрел на нее хитровато:

– Тайна сия велика есть! Таких тайн в нашем тридевятом королевстве не счесть. Если вы были в зале ожидания, могли видеть, что в нем выбиты стекла. Выходит, я старательно отапливаю окружающую природу, но ничего против этого не имею, иначе мне просто не на что будет жить. Подработка на метеостанции почти ничего не дает. В леспромхозе я тоже числюсь кочегаром, но там хотя бы стекла в конторе вставлены… А вот и метеостанция. Погодите, я за бутылками для проб и инструментами для замеров зайду – и пойдем на реку.

Метеостанция оказалась таким же невзрачным строением, как и все остальные, только длинным, с десятком окон. Очевидно, здесь и жили, и работали: поодаль торчали горбыли с натянутыми меж ними веревками, на которых полоскались простыни и полотенца. Рита подошла было поближе, но из окна, распахнутого настежь, вдруг донесся ужасный запах. Рита мгновенно его узнала: имела счастье обонять в Энске. Продукт назывался вроде растительное сало и стоил весьма дешево, наверное, именно поэтому на нем любили готовить русские женщины. От этого запаха хотелось сразу повеситься, а сейчас еще и затошнило.

Рита зажала рот ладонью и проворно кинулась под горку, подальше от жилья. Мысль о капустном рассоле мелькнула как спасение. Она встала так, чтобы пахнущий водой, солнцем, листвой ветер дул в лицо и уносил прогорклую вонь.

«А ведь «Le onde aujourd’hui», очень может быть, заинтересовалась бы очерком об экзотической метеостанции в самых дебрях приамурской тайги, – мрачно подумала Рита. – Конечно, заинтересовалась бы! Но все равно туда не пойду. И вообще, у меня не служебная поездка, а частная, я в отпуске! Конечно, недурно было бы привезти заодно эффектные материалы, но… если так складываются обстоятельства… если я вдруг заболела…»

Рита опустила голову, разглядывая зеленую мураву, испещренную розовыми звездочками дикой гвоздики. Махнула над ухом, отгоняя навязчивого комара.

Какая-то странная болезнь к ней привязалась. Раньше желудок был покрепче. Она была в Марокко, Тунисе, Греции, но спокойно ела местную еду, более чем экзотическую. Как странно, что здесь, в России, где кухня отнюдь не отличается разнообразием и экзотикой, ее так скрутило… Впрочем, одно экзотическое блюдо она все-таки попробовала сегодня – вареные головы горбуши. А пшенная каша и капустный рассол? С точки зрения французских гастрономов, экзотика не меньшая, чем кускус и маринованное мясо акулы. А между тем ни кускус, ни акулятина…

Рита не успела додумать. Коварный ветер внезапно изменил направление и донес от метеостанции запах жареного растительного сала, после чего все воспоминания о головах горбуши, пшенной каше и капустном рассоле оказались лежащими у ее ног.

Сорвав ветку полыни (она была тут какая-то гигантская) и разминая в ладонях стебель, она отошла подальше и огляделась. Видел ли кто-нибудь, что с ней произошло? Вроде бы нет. Ни одной живой души на деревенской улице. Появилась вверху, на косогоре, большая рыжая собака, посмотрела на Риту изучающе, гавкнула зачем-то, да и ушла. И опять тишина и пустота.

Ага, вон идет Павел с какими-то брезентовыми сумками. Наверное, в них бутылки для проб воды. А белая палка с красными поперечными линиями – инструмент для измерения… Чего? Рита никак не могла вспомнить. В ушах звенело, звон мешал сосредоточиться.

– Куда вы убежали? – удивился Павел. – Река левей.

– А я… – слабым, хриплым голосом проговорила Рита, – я… я хотела на цветы посмотреть. Ох, какие красивые!

И, прячась от пристального взгляда Павла, она шагнула в траву, в которой виднелись крупные дымчато-белые цветы, похожие на небольшие, удлиненные колокола. Сорвала их, поднесла к лицу. Они пахли нежно, тонко, чуть сладковато. Узкие темно-зеленые листья были прохладными, а внутри полупрозрачного, лоснящегося цветка словно бы таилась тень.

– Я не видела таких во Франции, – попыталась она улыбнуться. – У нас колокольчики лиловые или синие, а это…

– А это белые колокольчики. Насколько помню, по-латыни они называются Codonopsis cleatidea, – кивнул Павел.

– О, вы знаете латынь… – слабо удивилась Рита.

– Ну, я закончил биологический факультет в Шанхае, работал в Харбине на биостанции, – усмехнулся он. – Так что белые Codonopsis cleatidea от синих Capanula rapunculoides отличу легко. И что касаемо первых, то вы мне их очень напоминаете.

– Ой, спасибо за комплимент, – с трудом изобразила улыбку Рита, голова у которой кружилась все сильней. – Интересно, чем же?

– Вы такая же бело-зеленая, – любезно пояснил Павел и тотчас зачем-то швырнул на землю свои сумки и кинулся к Рите.

Она еще успела понять, что Павел это сделал для того, чтобы подхватить ее на руки, а потом лишилась сознания.

1942 год

Всеволод Юрьевич Сазонов прижился у Ле Буа и стал для них кем-то вроде родственника. Совершенно свой человек! Назвать его посторонним или хоть как-то возражать против его присутствия в доме ни у кого и язык не повернулся бы. Поселился он на рю Мадлен с того самого декабрьского дня, как пришел уже за полночь и рассказал обо всем, что произошло в соборе Нотр-Дам де Лоретт. Сазонов едва держался на ногах и был одет в какое-то отрепье, да еще с чужого плеча. Он сказал, что его пальто и костюм залиты кровью застреленной Инны Яковлевны и тяжело раненной Риты. При этом известии Татьяна и Эвелина обе повалились без памяти, так что потерявшимся от ужаса Алексу, Эжену и измученному, потрясенному Сазонову пришлось приводить их в сознание. Татьяна вскоре очнулась, поднялась. Следом и Эвелина очнулась, но подняться не смогла: у нее отнялись ноги. Она не позволила позвать к себе врача, убежденная, что это бесполезно. Эвелина только себя винила в случившемся, вспоминала губительный совет, который дала Рите, и видела справедливую небесную кару, что у нее отнялись именно ноги – ведь Рита где-то лежит с простреленными, перебитыми ногами, и неизвестно, сможет ли она когда-нибудь ходить.

Но пока так далеко никто не решался заглядывать: главное, что она была жива. Рита и двое спасшихся резистантов из группы Максима («гасконец» Жером и бледнолицый Томб) оставались пока в церковном подвале, куда спустились, подняв известную Жерому плиту пола (кюре церкви был его дядей, потому и согласился тайно обвенчать Максима). Жером знал выход из церковного подвала, он находился во дворе жилого дома на рю Бурдалу, буквально через дорогу от Нотр-Дам де Лоретт, но нечего было даже и думать выбраться оттуда с бесчувственной раненой девушкой на руках, в окровавленной одежде.

Обрывками знаменитого Эвелининого шифона они натуго перетянули перебитые ноги Риты, остановив кровотечение, а потом завернули ее в теплое пальто Сазонова. Единственным подтверждением того, что Рита еще жива, был ее бред. Она почти беспрерывно бормотала по-русски, и парни не понимали ни слова, а Сазонов понимал, и чувствовал он себя – хуже некуда. Потому что Рита звала не мать, не убитого жениха, а погибшего отца – Дмитрия Аксакова.

Что там страх Дон Жуана, услышавшего шаги каменного командора! Сазонов окончательно поседел за эту ночь и потерял фунтов шесть веса, никак не меньше – от ужаса, что вот сейчас над его головой загрохочут каменные плиты под шагами разгневанной тени, явившейся мстить. И Аксакову было за что спросить с Всеволода Юрьевича Юрского! Тот лишь надеялся, что спасение Риты перевесит на весах всемирного воздаяния все те злоумышления, которые Юрский некогда готовил Аксакову.

Так оно вышло или иначе, однако шаги призрака по каменным плитам, под которыми скрывались беглецы, все же не прозвучали. Чуть не до полуночи грохотали подкованные немецкие сапоги, около собора трещали мотоциклетки и гудели автомобили, но ни у кого недостало ума подковырнуть неприметную плиту, которая, казалось, составляла единое целое с остальными. Скорей всего, полицейские и гестаповцы решили, что резистанты либо все погибли, поубивав и патруль, либо кто-то умудрился сбежать из Нотр-Дам де Лоретт до того, как появилась полиция. На счастье, кровавых следов беглецов не заметили: ведь там все было залито кровью, в храме-то…

Наконец, когда все стихло, Всеволод Юрьевич принялся осуществлять план, который он, Жером и Томб успели разработать, пока пребывали в вынужденном бездействии. Общими усилиями, подсвечивая себе карманными фонариками (в затемненном Париже без таких фонариков теперь никто и носа из дому не высовывал), выбрали из одежды всех трех самое чистое, без следов крови. Всеволод Юрьевич кое-как переоделся (вещички субтильных молодых французов оказались ему изрядно малы) и выбрался через потайной лаз во двор дома на рю Бурдалу. Отсюда путь его лежал на площадь Мадлен, и как он этот путь преодолел, ни разу не нарвавшись на патруль, одному только Господу Богу известно. Однако в глубине души Всеволод Юрьевич почему-то не сомневался, что доберется живым. Дух Дмитрия Аксакова охранял его надежно! В конце концов, Сазонов радел за его дочку – за ту самую, ради которой Дмитрий Дмитриевич когда-то столько накуролесил… В общем, он дошел-таки до дома Ле Буа.

Было совершенно понятно, что если Рита пока жива, то в подвале долго не протянет. Ей необходима срочная медицинская помощь! Но отправляться в тот укромный дворик рыдающей Татьяне и растерянному Алексу не имело смысла – и не доберутся без ночного пропуска. Да и как везти потом по улицам окровавленную Риту?

Они искали выход, но не могли его найти. Ночью ехать нельзя… Утром незаметно забрать Риту из подвала невозможно… И тогда Алекс решил пойти к Краснопольскому. Это был страшный риск, конечно, но что-то подсказывало ему: тот вовсе не так безобиден, хоть ему в свое время и удалось убедить бошей в Компьене в обратном.

На счастье, Краснопольский жил не столь далеко. Алекс, выросший близ церкви Мадлен и знающий в округе все ходы, выходы и переулки, добрался до его дома в два счета.

Первым делом Краснопольский посмотрел на часы. Было три ночи. Уже почти двенадцать часов раненая Рита находилась без медицинской помощи! Тень мелькнула на лице Краснопольского, и Алекс понял, что тот не надеется на успех. Может быть, даже откажется помочь… И ясно понял, что если вернется домой без Риты, то к утру станет вдовцом – Татьяна или умрет от горя, или отправится выручать дочь и нарвется на пулю патруля. Ну что ж, со вздохом подумал Алекс, уж лучше он сам пойдет за Ритой, а там видно будет. Хотя, скорее всего, видно ничего не будет, потому что он не имел ни малейшего представления о том, что нужно делать, чтобы спасти Риту.

– Рита – дочь Аксакова? – спросил вдруг Краснопольский, и Алекс уставился на него с надеждой, потому что знал: это имя для Краснопольского священно.

– Посиди здесь, – сказал Краснопольский, накидывая плащ на пижаму. – Мне надо позвонить, а отсюда нельзя, – кивнул он на телефон. – Я спущусь к консьержке. Она хорошая женщина, патриотка, бошей ненавидит, никому и словом не обмолвится. Кроме того, кажется, ее брат живет рядом с Нотр-Дам де Лоретт…

И он ушел, а Алекс сгорбился на стуле, борясь с искушением позвонить жене и успокоить ее… Только чем успокоить-то?! Просидел так полчаса, не меньше, физически чувствуя, как утекают минуты, как утекает вместе с минутами жизнь из Татьяны, как утекает кровь и жизнь из Риты…

Он уже почти готов был к тому, что им останется только похоронить девушку, и угрюмо думал, как и кому дать взятку в мэрии, чтобы получить разрешение на погребение, и где найти врача, который напишет фальшивое свидетельство о смерти. Но тут вспоминал, где сейчас Рита, и невозможность незаметно забрать ее – живую или мертвую – начинала сводить его с ума.

Наконец пришел Краснопольский и велел Алексу идти домой.

– Скажите Татьяне: мы сделаем все, что возможно. Приезжайте утром, часам к девяти, в госпиталь Сент-Анн, пройдите в инфекционное отделение и спросите доктора Альвареса. Если все получится, Риту мы устроим в его отделении, туда реже всего суются с проверками. Остальное обсудим потом.

– Если получится? – заикнулся Алекс. – А если… – И суеверно умолк.

– Ну если, то… если,  – усмехнулся Краснопольский. – Значит, доктора Альвареса утром в больнице не будет. Но не будем нагнетать обстановку. Идите домой, Алекс. Я понимаю, в каком состоянии ваша жена, вы должны ее успокоить. И будьте осторожны сами, не наскочите на патруль, я вас умоляю. Погодите, выйдем вместе.

– Вы тоже идете? – удивился Алекс.

– Конечно. Операцией по спасению вашей дочери буду заниматься я. С нею еще двое парней, которых тоже надо переправить в безопасное место. А я большой мастер устраивать людей в таких местах! – усмехнулся Краснопольский.

И Алекс вспомнил про русскую церковь на рю Лурмель, про мельничный кооператив в Дурдане и еще кое-какие подобные же «предприятия», где скрывались резистанты, английские летчики, сбитые над Францией и сумевшие спастись, и где, по слухам, уже начали появляться первые советские военнопленные, бежавшие из концентрационных лагерей. Значит, инфекционное отделение госпиталя Сент-Анн принадлежит к числу таких мест… Вслед за Краснопольским он вышел из квартиры, где спали жена и сын руководителя русского подпольного движения во Франции.

Потом, утром, добравшись до госпиталя и найдя Риту погруженной в глубокий сон, перевязанной, но живой, Алекс спросил у Краснопольского, как удалось ее спасти. Тот рассказал, устало улыбаясь и явно гордясь собой. А гордиться было чем. Операция была беспримерной по наглости и отваге! Кроме того, сыграл свою роль тот самый невероятно счастливый случай, который выпадает в жизни каждому (но далеко не каждый умеет им воспользоваться). На сей раз случай выпал Рите, но воспользовался им Краснопольский.

Брат консьержки, служившей в доме Краснопольского, мсье Виктуар (фамилия его оказалась в данном случае весьма символичной! [22] ), жил не просто по соседству с Нотр-Дам де Лоретт, а в доме, во двор которого выходил тайный ход из церкви. Выслушав Краснопольского (тому пришлось рискнуть и называть вещи своими именами в надежде, что телефон какого-то незначительного лавочника не прослушивается гестапо, так же, как и телефон его сестры-консьержки), мсье Виктуар с сыном спустились во двор и отыскали потайной люк. Простучав сигнал, о котором условились Сазонов и парни, охранявшие Риту, Виктуар велел им быть наготове и вернулся в квартиру. Через минуту его жена позвонила в отделение «Скорой помощи» госпиталя Сент-Анн и сообщила, что у ее мужа сердечный припадок, он умирает.

Машины «Скорой помощи» были единственным видом французского транспорта, которому разрешалось передвигаться по Парижу ночью, и то в самых неотложных случаях. Из госпиталя Сент-Анн немедленно вышла машина: врач состоял в группе доктора Альвареса, участника R?sistance, так же как и санитар, ну а вместо второго санитара, надев его халат, ехал сам Краснопольский. В это время «умирающий» Виктуар снова спустился во двор и, пользуясь тем, что консьержка (любопытства и болтливости этой дамы он очень опасался) крепко спит, открыл ворота, ведущие во двор, так что машина «Скорой помощи» въехала туда прежде, чем спохватилась консьержка.

Машина стала, загораживая люк. Фары были потушены. В квартирах, конечно, проснулись люди, однако парижане были приучены не выглядывать по ночам из окон: случалось, патруль при малейшем промельке огня начинал стрельбу по нарушителям режима светомаскировки. Мгновенно Рита была погружена в машину, Томб и Жером, напялив белые халаты, прошмыгнули вместе с врачом в квартиру Виктуара, где им предстояло дождаться утра и, переодевшись в чистое, при свете дня, никуда не спеша, отправиться на работу – как и подобает добропорядочным гражданам бывшей Французской республики, а ныне части Третьего рейха.

Виктуара вынесли из квартиры на носилках и уложили в карету «Скорой помощи». Это могли видеть все соседи, которые выглядывали на лестничные площадки и провожали его сочувственными вздохами и добрыми напутствиями. Не в меру любопытная и болтливая консьержка, хоть и была немало изумлена тем, как это она умудрилась не запереть ворота, ничего дурного не заподозрила.

Виктуара увезли. Пока машина неслась в Сент-Анн, он скромненько сидел на полу рядом с носилками, на которых лежала Рита. Перевязывать ее нельзя было, чтобы не запачкать кровью машину: в любую минуту ее мог остановить и осмотреть патруль. В таком случае на носилки улегся бы Виктуар, а Риту спрятали бы под них.

Всю дорогу Краснопольский и шофер спорили, что лучше: включить сирену или нет? Привлечет она внимание патруля или, наоборот, заставит снисходительно махнуть рукой на стремительно несущуюся карету «Скорой помощи»? В это время врач колол Рите камфару и прикидывал, какие у них шансы довезти ее живой. Ей необходимо было срочное переливание крови, нужен был донор… В конце концов донором стал Краснопольский, у которого оказалась та же группа крови. Потом, позже, спустя много лет, уже умирая, он не хотел слушать благодарностей Риты, а говорил, что отдал таким образом долг ее отцу, русскому защитнику Франции.

Жизнь Рите удалось спасти, но насчет ее ног Альварес был в полной растерянности. Хирурги, которых удалось убедить, что девушка стала жертвой случайной перестрелки (это, по сути, было правдой, да и вообще такое происходило нередко), растерянно разводили руками. Ее ноги нельзя было поместить в гипс – слишком обширны оказались раны. А если обходиться без гипса, существовал риск, что кости срастутся неправильно и в лучшем случае красивая девушка на всю жизнь останется хромой. Вопрос стоял даже так: сможет ли она ходить, если вообще выживет?

Татьяна почти переселилась в госпиталь. За Эвелиной ухаживали муж и сын, им помогал Сазонов, которого оставили на площади Мадлен. Он не мог вернуться в квартиру, купленную на имя Инны Яковлевны, не мог даже тело ее забрать и похоронить, потому что это значило бы заявить на себя в гестапо.

Ле Буа распустили слух, будто у Риты тяжелое инфекционное заболевание печени, поэтому она в госпитале. Даже если в их словах кто-то усомнился, сомнения свои держал при себе: времена настали такие, что лучше верить всему, что скажут. Довольно того, что большинство города не верило в вечное существование Третьего рейха и окончательную гибель Франции, а все остальное можно и на веру принять!

Рита пребывала в некоем промежуточном состоянии между жизнью и смертью, между беспамятством и бодрствованием. О Максиме, о том, что произошло в Нотр-Дам де Лоретт, она никогда не говорила. Татьяна тоже помалкивала. Губы у Риты были вспухшие, черные (девушка кусала их, сдерживая крик), глаза ввалились. Она вдруг стала до боли похожа на Лидию Николаевну Шатилову, какой та была перед смертью, на чуть живую старуху Эвелину Ле Буа, и Татьяна благодарила Господа Бога за каждый день, который тот подарил ее дочери.

Краснопольский навещал ее часто. Он оставил Рите книжку (стихи Георгия Адамовича), которую взял когда-то у мертвого Дмитрия Аксакова, и Рита перелистывала ее часто-часто. Глаза ее не скользили при этом по строчкам, порой они вообще были крепко зажмурены, и вскоре Татьяна поняла, что дочь открывает книгу, только когда не может справиться с болью. Она не читает – она страдает.

Страдала и мать, страдала за нее. Но даже и ей невозможно было вообразить всей глубины горя и боли, в которых тонула Рита в столь тяжелые дни своей жизни. Конечно, ей не дано было знать, что даже и это горе, и эта боль однажды покажутся ей ничтожными по сравнению с тем, что ее ждет…

Ну и слава Богу, что небеса не позволяют нам провидеть будущее!

Лица врачей, навещавших Риту, между тем становились все мрачнее. Создавалось впечатление, что они не знают, как ее лечить, и готовы умыть руки. Но как-то раз Татьяна, вернувшись из дома (иногда она там все же бывала), застала около Ритиной кровати какого-то мужчину, необычайно худого, изможденного – больничный халат болтался на нем, будто был напялен на швабру. Но у него была большая голова, широкие плечи, и понятно было, что когда-то он выглядел, как настоящий богатырь. У мужчины было обтянутое пергаментной кожей лицо, но все равно чувствовалось, что он вовсе не старик, что ему лет тридцать самое большее.

«Где ж он так исхудал? – ужаснулась Татьяна. – Голодом его морили, что ли?»

И тут она заметила, что худой человек не просто так болтает с ее дочерью, а осматривает ее ноги. У него были узкие изящные ладони и необычайно длинные пальцы. У Татьяны мороз по коже побежал, когда она увидела, что эти пальцы ощупывают переломанные, безжизненные ноги ее дочери, а у Риты спокойное выражение лица: кажется, она не чувствовала боли! У несчастной матери подогнулись ноги от потрясения, и она села прямо на пол. Мужчина покосился на нее, но у Татьяны создалось впечатление, что он ее просто не видел: его прищуренные темные глаза смотрели даже не на Риту, а словно бы внутрь ее ран.

– Ну что ж… – произнес он наконец задумчиво. – Дела не слишком хороши, но могли быть и хуже.

Что-то странное было в его голосе, и Татьяна не сразу поняла: странность в том, что он говорит по-русски. Причем не на парижском русском языке – у него был настоящий энский окающий говор, который Татьяна помнила с юности.

– Вы из Энска? – было первым, что невольно сорвалось с ее языка, и худой человек уставился на нее, словно очнувшись, с превеликим изумлением.

– Мама… – хрипло прошептала Рита. И пояснила ему: – Это моя мама, Татьяна Никитична. При ней можно говорить.

– Здравствуйте, – кивнул мужчина. – Я Федор, Тео, как меня тут называют. Я из Энска, вы угадали. Я там врачом работал в областной больнице, в хирургии, но, как только война началась, на фронт ушел. Ну и… вот здесь оказался. – Он неловко развел своими удивительными руками. – Меня от дистрофии тут лечили. Видите, каким я стал «в гостях» у фашистов?

«О, тогда понятно, почему он так худ и измучен», – подумала Татьяна. От Краснопольского она знала, что в отличие от дореволюционной России советское руководство во время войны отказалось от предложенной помощи Международного Красного Креста, который брался обеспечивать питанием военнопленных. Русские пленные были в глазах своего правительства изменниками родины и предоставлялись собственной судьбе.

– Бежал, чудом спасся… – продолжал Федор. – Ну, это неинтересно рассказывать и страшно вспоминать. Главное сейчас – Рита, ее здоровье. Я слышал, тутошние врачи за головы схватились. Неужели! – воскликнул он.

У Татьяны невольно слезы навернулись на глаза, такое это было словечко… из прошлого, из энского прошлого. Кажется, нигде в мире не восклицают так, как в Энске, – «неужели!». И еще там говорят: «Эх-а-яй!» Татьяна улыбнулась сквозь слезы.

– Схватишься небось! – усмехнулся Федор. – У меня в Энске был похожий случай – мальчишке размозжило ноги лесиной. Полез на груду бревен, приготовленных к стройке, ну и… А дело было не в самом Энске, аж в Княгинино. Пока парнишку дома сельский коновал пытался врачевать, пока в областную довезли, пока то да се, у него уже анаэробная инфекция началась. Думал, только одну ногу спасу, но удалось-таки две вылечить. Я его косточки по кусочкам собирал, в лангеты укладывал. Гипс тут никак не возможен, нужны лангеты, которые можно снимать, чтобы обрабатывать раны и делать перевязку. У Риты, на счастье, инфекции нет, но… Надо же постараться, чтобы ноги были потом красивые, да? Девочка-то вон какая пригожая. Куда ж ей в шрамах, да буграх, да кривоногой? Нельзя!

Татьяна не удержалась, всхлипнула.

– Эх-а-яй! – вздохнул Федор. – Да уж, поплакать еще придется и вам, Татьяна Никитична, и тебе, Рита. Больно будет, но…

– Не страшно, что больно, – сказала Рита тем же хриплым, надорванным голосом, который появился у нее после ночи, проведенной в подземелье Нотр-Дам де Лоретт. Находясь без сознания, она громко стонала, а Жером и Томб по очереди зажимали ей рот, чтобы их не обнаружили, вот она и надорвала горло, хрипя. Впрочем, ерунда по сравнению со всем прочим. – Не страшно, что больно, – страшно, что долго.

– Ну, деточка моя! – с докторской, отеческой интонацией проговорил Федор. – Придется подождать. Ты ж хочешь красавицей остаться?

– Я хочу поскорей взять автомат и уйти в маки€, в партизаны, – угрюмо сказала Рита. – Для этого мне нужны здоровые ноги, больше ничего. На то, о чем вы говорите, мне наплевать. Шрамы, красота… – недобро усмехнулась она. – Какая может быть красота! О красоте можно будет подумать потом, когда кончится война.

Татьяна всплеснула руками, а Федор покачал головой:

– Да ладно тебе, успеешь еще навоеваться. Сами вы, резистанты, без посторонней подмоги фрицев не осилите. Вы говорите – боши, а мы – фрицы, – пояснил он, поглядев на Татьяну. – А в империалистическую их называли гансами, мне отец рассказывал. Так вот, сами вы их не осилите, а у нас покуда дела не шибко радостно идут. Прут, сволочи, на Россию почем зря. Само собой разумеется, мы их все же разобьем, но подождать придется. А союзники, помяните мое слово, не скоро еще раскачаются. Они сначала будут присматриваться, кто верх возьмет: русские или немцы. Им ведь ни Гитлер, ни Сталин не нужны. Ни фашизм, ни коммунизм. И вот когда победа начнет на нашу сторону переходить, тут они раскачаются, союзнички-то. Кинутся со всех ног, чтобы Европу оттягать. Но это, говорю, еще не скоро будет. Так что ты не волнуйся, девочка, успеешь и вылечиться, и навоеваться. А я, чует мое сердце, у вас тут надолго застрял, и как буду потом, дома, объясняться, один Господь знает.

Он оказался прав во всем, этот русский – еще совсем молодой, но уже такой мудрый человек: и относительно своего, и относительного Ритиного будущего.

Ровно год – год! – Федор Лавров лечил Риту, в буквальном смысле слова ставя ее на ноги. Заодно врачевал и Эвелину, но тут его старания оказались бессильны: она так и не поднялась, инвалидное кресло стало ее уделом.

Год Ле Буа кочевали по Франции: то в Бургундию, то в Париж, то в Ниццу – когда кости начали срастаться, Рите были показаны морские ванны. Федор следовал за ними под именем Тео Ксавье, домашнего врача (документы раздобыл всемогущий Краснопольский). Алекс сделался завсегдатаем дома 72 на авеню Маршала Фоша, где получал разрешение на переезд из города в город. Может быть, у кого-то и возникали вопросы, отчего вдруг молодая девушка обезножела, совершенно как ее бабуля, но деньги, которые Алекс щедро раздавал направо и налево, всем затыкали рты – и немцам, и прислуживающим им коллаборационистам-французам.

Рита не расставалась с книгой Дмитрия, пробитой пулями, как и ее ноги.

Татьяна постоянно жила между надеждой и страхом. Ждала: настанет-таки день, когда дочь выздоровеет, встанет на ноги и сделает хоть несколько шагов без посторонней помощи. И смертельно боялась, потому что знала: свои несколько шагов Рита сделает прочь от дома. Уйдет туда, куда мечтала: в отряд маки€. Они никогда не говорили об этом, понятно было и так – решение Риты незыблемо.

И вот наконец день настал.

Рита не простилась: они с Федором просто исчезли. На столе в Ритиной комнате осталась суховатая записка: «Мама, не сердись, я не простилась с тобой, потому что у меня не хватило сил. Ты знаешь, что я не могу остаться. Я должна отомстить за Максима и за всех. Пока идет война, я не смогу жить иначе. Не бойся за меня, я вернусь. Дважды не умирают! Я постараюсь подавать о себе какие-нибудь вести. Я очень люблю тебя, и Алекса, и бабулю Эвелину, и дедулю Ле Буа. Ждите меня, я вернусь, вернусь, вернусь! Целую вас тысячу раз, ваша Рита».

Под запиской лежала книга – та самая, книга Дмитрия Аксакова. Татьяна поняла, что дочь оставила ее как залог своего возвращения. Теперь эти стихи должны были помогать матери так же, как помогали дочери.

Однако у Татьяны хватило сил открыть томик только один раз – на той странице, где она распахивалась сама собой. Она прочла:

Когда мы в Россию вернемся… о Гамлет восточный, когда? —

Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,

Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,

Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем…

Остальное потонуло в слезах.

1965 год

– Странно, – сказал Павел, и грохот приближающегося поезда заглушил его слова. – По расписанию пришел.

– Да, странно, – согласилась Рита.

За последние полчаса, с тех пор как удалось связаться по телефону с соседней станцией и выяснить, что проходящий поезд прибывает на станцию Олкан без задержек, он сказал «странно» раз пять. И Рита столько же раз с ним согласилась.

Лязгая и громыхая, поезд начал останавливаться. Начальник станции – он носил странную фамилию Общак, имел чрезвычайно широкую спину, и, вероятней всего, именно его немудрящие забавы подглядела Рита, когда только появилась в этих краях, – пошел к вагону, в окне которого виднелся плакатик: «Начальник поездной бригады». Выглянула и подруга Общака, звавшаяся Ксюшкой, – тощая девица с распутными и ленивыми враз глазами, колыхнула пышной грудью, необычной при ее худосочном, малокровном теле, – и скрылась за грязной цветастой шторкой. Наверное, проверяла, куда двинул ее любовник. Боялась, чтобы не отлучился надолго.

– Ну что, значит, все-таки нет? – спросил Павел, напряженно глядя на Риту.

Вопрос только за последние полчаса был задан раз пять, не меньше. И Рита раз пять, не меньше, покачала головой в ответ.

Они пошли по насыпи к пятому (снова пятому!) вагону, в который Рите взят был билет. Она несла большой букет белых колокольчиков, а Павел – ее сумку и обширную сетку. Сетку распирала трехлитровая банка, доверху наполненная капустным рассолом, и буханка хлеба. Банку принесла утром Галина – техник с метеостанции. И где она только нашла рассол? Кажется, весь, что оставался у жителей Олкана, Рита уже выпила. Но Галина так радовалась, что Рита, наконец, уезжает и Павел снова останется в ее безраздельном пользовании, что совершила просто подвиг, отыскав чудесное снадобье.

Рита, увидев банку с мутной жидкостью, чуть не всхлипнула от счастья. Значит, еще неделю она будет по утрам просыпаться без страха, что ее желудок вот-вот вывалится через горло и останется лежать у ее ног. За неделю она должна сделать кое-что, после чего рассол ей больше не понадобится. Хорошо бы прямо в городе Х. Если не удастся, придется потерпеть до Энска. Потом может быть поздно. Да и сил терпеть мучения у нее больше нет. С рассолом или без – нет у нее сил!

Поскольку Рита стеснялась своего олканского трофея (да и не слишком-то аппетитно выглядел зеленовато-розоватый рассол!), банку обернули газетой. Это была прошлогодняя «Тихоокеанская звезда», газета города Х., где были напечатаны стихи Павла. Но он щедро пожертвовал одним экземпляром газеты ради Риты. Во-первых, никакой другой прессы в его доме не нашлось, а во-вторых, экземпляров у него оставалось еще не меньше десятка. И пока они шли (Павел впереди, Рита следом), она тупо смотрела на край газеты и видела тусклую, размазанную фотографию Павла, имеющую очень отдаленное подобие с оригиналом, крупно набранный заголовок: «Поэзия молодых» (Рита недавно узнала, что истинный возраст человека имел к поэзии очень условное отношение, поэты вообще делились на молодых и начинающих – и классиков, мертвых или живых) и заголовок помельче: «Павел Павлов. Да и Нет» . Дальше шли строчки, набранные почему-то очень мелко.

Разобрать слова на таком расстоянии Рита, конечно, не могла, но она за прошедшие дни прочла эти стихи раз двадцать и невольно запомнила наизусть.

Есть «нет» на слово «да».

Есть «да» на слово «нет».

Далекая звезда

Холодный шлет привет…

Рита подняла голову и посмотрела в давно не стриженный затылок человека, идущего впереди.

– Павел…

Он быстро повернулся, глянул вопросительно.

– Павел. Вы все же уверены, что… нет?

Глаза, в которых вспыхнула было надежда, погасли. Он ждал другого. Он ждал не того вопроса, который задала Рита – и который она задавала в последние полчаса как минимум раз пять. И раз пять получала в ответ все то же – «нет». Вообще если посчитать все «да» и «нет» (больше «нет»), произнесенные ими поочередно за какие-то полчаса, получится, что они болтали почти без умолку!

– Да, – резко сказал Павел. – В смысле, нет. Уверен, что нет!

В веселые года

Не нужен нам совет.

Мы слышим только – «да»,

Совсем не слышим – «нет».

Павел снова отвернулся, снова зашагал – быстрей, потому что до пятого вагона еще надо было дойти, а поезд здесь стоит совсем недолго. Это понятно, что Общак не даст сигнала к отправлению, пока Рита не сядет, но изматерится весь. Ни к чему это слушать Рите.

Из пятого вагона – ну да, мир безобразно тесен, как уже неоднократно отмечалось! – высунулась проводница, с которой Рита приехала в Олкан. Та же самая, перманентная. Что-то очень перманентно стала она мелькать в поле зрения Риты!

– О! – сделала она круглый рот и тотчас растянула его в широчайшей улыбке. – Ты, что ли? Тебя и не узнать. Не кормили, что ли, месяц?

– Три недели, – сказала Рита, усмехнувшись. – Меня не кормили всего три недели.

– Ну ничего, в пути отъешься, – утешила проводница, заметившая увесистую авоську. – Хорошо запаслась!

– Хорошо, – кивнула Рита.

На самом деле, у нее не было с собой никакой еды, кроме банки с рассолом и буханки ноздреватого, серо-белого хлеба местной выпечки, тоже обернутого газетой. Последние три недели Рита ничего не могла есть, кроме такого хлеба, рассола и холодного куриного бульона с домашней лапшой. Именно бульона – от курятины воротило так же, как от прочей пищи. За эти три недели количество домашней птицы в Олкане изрядно поуменьшилось. Хорошо, что у Риты с собой были деньги, потому что в карманах Павла с такой капризной гостьей быстро засвистел ветер. Но уже вскоре ни за какие деньги нельзя было купить курицу в Олкане и в округе. Не помогало даже то, что вареное мясо отдавали хозяевам – Павел его тоже не ел. Может быть, стыдился питаться за счет Риты, а может быть, и правда терпеть не мог курятины, как уверял.

– Нет, – сказала очередная хозяйка, – больше я тебе курочку не продам. Вареная, знаешь, яйца нести не обучена!

Ну что ж, людей можно было понять. И хоть соседка Павла тетя Агаша, добровольно исполнявшая в Олкане обязанности фельдшерицы, стоматолога, гинеколога и заодно парикмахера (а также изготовителя лапши для загостившейся гостьи), кляла Риту почем зря и настаивала, что ей еще недели две, самое малое, нужно в постели провести, если не хочет на свою «женскую голову» (тетя Агаша почему-то так говорила) неприятностей нажить, тянуть время Рите больше было нельзя. Да и не могла она больше сидеть, вернее, лежать в Олкане! Нет и нет!

В печальные года

Известен нам ответ:

Нет в мире слова – «да»,

Есть только слово – «нет».

Проводница кончила наконец скалить зубы и опустила лесенку. Павел легко поднял сумку, поставил на подножку, поднялся сам:

– Которое купе?

– А как желательно, с мужчинами ехать, в женской компании или в одиночестве? – спросила проводница вроде бы Риту, но так и ела при этом глазищами Павла. – Свободные купе имеются…

– Думаю, что в одиночестве. Верно? – угрюмо проговорил Павел, не оборачиваясь к Рите. Но она все равно кивнула.

– Тогда в восьмое, – проводница, совершенно забыв про билет, про Риту, пошла вслед за приглянувшимся мужчиной, играя глазами, бедрами, улыбкой – словом, всем существом своим. – Вот сюда заходи, располагайся…

Она уже даже сделала движение закрыть за собой дверь купе, но тут донесся паровозный свисток, и кудрявая опомнилась:

– Ой, да вы ж провожающий! Немедленно покиньте вагон, поезд отправляется.

Павел сунул сумку под полку и вышел в коридор. Остановился рядом с Ритой:

– Ну…

Она молча кивнула.

– А к Марине Ивановне зайдите, – повторил он то, о чем не единожды было переговорено. – Вдруг… Она, знаете, достойна этого за свои страдания… Хотя я почти убежден, что она тоже откажется.

– Посмотрим.

– Провожающий, покиньте вагон! – благим матом уже заорала проводница, рысью пробегая к тамбуру и хватаясь за поручни. Внизу нервически приплясывал начальник станции, готовый дать отправление, но проводница помотала головой, и Общак разразился красочной тирадой, эхо которой донеслось и в коридор, где замерли друг против друга Павел и Рита.

– Идите, идите! – испугалась Рита.

– Я напишу. Можно? – пробормотал Павел, не трогаясь с места.

– Конечно, я же оставила вам адрес.

– Рита… я все же хочу, чтобы вы подумали…

– О Господи, Павел, идите! Вы сумасшедший! Зачем вам чужой ребенок? Да нет, я все равно от него избавлюсь, как только вернусь домой. Уходите, уходите же!

Обида, боль, беда,

Любовь, горенье, свет…

Мучительное «да»,

Спасительное «нет».

– Провожающий! – заблажила из тамбура проводница – но осеклась, потому что Павел уже пронесся по коридору. Спрыгнул, словно забыв про лесенку, – Рита видела, что он с трудом удержался на ногах, – прихрамывая и понурясь, побрел к станционному строению.

Поезд тронулся, станция, надпись «Олкан» и Павел уплыли, потом уплыл и широко улыбающийся, а может, орущий невесть что Общак, и просеки, и лесные делянки, и груды бревен – все уплыло, все расплылось в глазах…

Тем временем Общак подошел к Павлу.

– Ну так уехала, значит?

– Уехала, значит, – кивнул тот, глядя вслед поезду.

– А она правда иностранка?

– С чего взял?

– Тетя Агаша болтанула.

Павел остро глянул на него:

– А еще чего тетя Агаша болтанула?

– Ну чего… всем известно… в положении бабонька твоя. От тебя, что ль, или нагуляла на стороне?

В голосе Общака не было ни малейшей издевки, только нормальное мужское сочувствие.

– На стороне, – невесело сказал Павел. – И бабонька, увы, не моя.

– Ой, Пашка, больно ты мудреный, – от всего сердца сказал Общак. – Увы… Мля! Ну, сказал бы – мать ее перемать, а то «увы», главное!

– Чем богаты, – пожал плечами Павел и пошел было прочь, но Общак поймал его за рукав:

– А коли не твоя, так за каким рожном приезжала сюда? В Олкане знаешь чего говорят?

– Ну?

– Мол, приезжала просить тебя жениться на ней, а ты отказал.

– Это что, Ксюша твоя языком молотит? – хохотнул Павел. – Заткни уши. Все было не так, все было наоборот. Я просил ее замуж за меня пойти, а она отказала.

– Иди-ка! – не поверил Общак.

– Да сам иди, Колька, – устало пожелал Павел.

– Так за каким хреном она сюда наведывалась? – воззвал опять Общак.

Павел знал начальника станции. Приставала еще тот, почище любого особиста! Ему надо что-нибудь сказать. Хоть что-нибудь, чтоб отвязался!

Ну и скажет…

– Ладно, Колька, – вздохнул Павел. – Скажу, что ей тут понадобилось. Мой отец, видишь ли, еще в восемнадцатом году зарыл в одном городе клад, а секрет оставил этой женщине. Ну вот она и приезжала, чтобы спросить, нужен ли мне тот клад.

– Иди-ка! – восхищенно воскликнул Общак.

– Иди сам, – снова посоветовал Павел.

– Нет, погоди. – Общак собрал в складки кожу на лбу. – А как мог твой папаша ей в восемнадцатом году секрет клада открыть? Ей что… ей сколько ж лет тогда, семьдесят, что ли?

– Да нет, – досадливо посмотрел на него Павел. – Папаша клад зарыл в восемнадцатом, а потом, прежде чем помереть в сорок четвертом (он во Франции обретался, там и познакомился с Ритой), рассказал ей о нем и попросил открыть секрет мне при случае. Ну а она в Союз долго не могла попасть, знаешь же, как у нас строго с иностранцами.

– Ага, ага… – самозабвенно кивал Общак и вдруг захохотал: – Ой, не могу! Болтаешь невесть чего, а я уши развесил. Иди ты, Пашка, со своим кладом!

– Иди сам, – терпеливо сказал Павел, потом протянул Общаку руку на прощанье и отправился домой.

А начальник станции, крутя головой и похохатывая, отправился к телефонистке Ксюше и велел вызвать районное отделение милиции. Участковый Бурков приказывал ему непременно вызнать, для чего в Олкан приезжала загадочная иностранка. Вчера Общак доложил участковому про ее беременность, сегодня доложит про клад. Пашка наврал про клад, конечно, такое только в кино бывает, в каком-нибудь «Острове сокровищ», но его, Общака, дело маленькое: просили сообщить – он и сообщит!

В ожидании соединения начальник станции устроился на табурете, взял из стоящего под столом ящика бутылку пива (доставил с поездом знакомый проводник), открыл ее о край стола, глотнул. Хотел еще глотнуть, но тут Ксюша соединилась с Бурковым.

Тем временем поезд все дальше уходил от Олкана. Рита смотрела, смотрела в окно, потом отерла глаза и вошла в свое купе. Села на свою полку.

– Постель будешь брать? – сунула в дверь перманентную, неотвязную свою голову проводница.

– Да, конечно.

На противоположную полку шмякнулось что-то серое и, судя по звуку, сырое.

– Спасибо, – кивнула Рита.

Проводница так и ела ее глазами:

– Чо, перживаешь?

Она так и сказала: «Чо, перживаешь?»

Рита вздохнула. Видимо, какой-то местный диалект… олканский. Хотя нет, в Олкане так никто не говорил, там у всех обычный чистый дальневосточный говор. А у девицы, видимо, особенный говор – поездной. Диалект проводников…

– А у вас с Павловым чо, любов или как?

Она так и сказала – «любов».

Рита взглянула на нее повнимательней и качнула головой:

– Нет. У нас отношения сугубо… деловые.

Уходишь в никуда,

Не разгадав секрет,

Что значит наше – «да»

И что не значит – «нет».

– Ты на сопке Багульной была? – спросила проводница, глядя в упор.

Рита чуть шевельнула бровью:

– А что?

– Да то, – проводница пожала плечами. – Если была, значит, видела, что там на каменной стене написано. Это Павлов написал! Белой краской. Невесть сколько ее извел. Говорят, всю скупил, что в сельпо завозили, потом бабам наличники нечем красить было. Краска-то масляная, ее не смоешь так просто! Ну, видела?

На Багульной сопке Рита не была. Но про сопку ту упоминал участковый милиционер по фамилии Бурков, приятель Павла, частенько заезжавший к нему. Риту его приезды смущали, потом она поняла, что разговорчивый низкорослый парень просто выполняет свою работу: следит за ней. Конечно, в Х. стали искать пропавшую иностранку и, конечно, нашли. Ладно, что не прислали какого-нибудь неприметного человека в сером костюме!

Да, участковый говорил про Багульную сопку с каким-то лукавым намеком, но Павел разговоров не поддерживал, а Рита слишком плохо себя чувствовала, чтобы думать хоть о чем-то, кроме своих невеселых дел. Но вот опять про сопку… К чему клонит толстуха-проводница в кудрях? И при чем тут какая-то белая краска?

– А что? – повторила она, глядя настороженно.

– Ну, там, на гряде, написано громадными буквищами – СВЕТЛАНА!  – пояснила проводница. – С восклицательным знаком.

Рита даже качнулась назад:

– Кто?

– Светлана! – злорадно повторила проводница. – А меня, между прочим, Светкой зовут…

Рита посмотрела ей в глаза. Глаза были голубые-голубые, просто удивительно голубые. До невозможности русские глаза!

– Девушка, – сказала она устало. – Вы мне стакан принесите, пожалуйста.

Голубые глаза растерянно хлопнули. Раз и еще раз.

– Какой стакан?

– Обыкновенный, стеклянный.

– С чаем, что ли? – прищурилась проводница. – Так я еще титан не разжигала. С утра уже остыл, а до вечера еще далеко. Потерпишь?

– Мне не нужен чай. Мне нужен стакан.

– А чо ты с ним делать будешь? – Голубые глаза расширились изумленно.

– Есть буду, – спокойно ответила Рита.

– Чо? – Глаза расширились еще больше.

– Есть. Кушать. Принимать пищу. – Она чуть не ляпнула в том же ряду французское слово anger, но побоялась, что голубые глаза тогда вовсе выскочат из орбит.

Однако кудрявая оказалась не столь проста. Сделала любезное лицо:

– Вам граненый или тонкий с подстаканником?

На граненые стаканы Рита уже смотреть не могла. Сразу вспоминались писатели, которые опрокидывали в свои рты содержимое стаканов не глотая, а как бы вливая алкоголь в пищевод. У Павла в доме тоже были граненые стаканы и еще – железные, когда-то эмалированные, но облупленные кружки. Доселе Рита таких не видела и от души надеялась, что Bon Dieu избавит ее от них и впредь.

– Тонкий с подстаканником.

Стакан явился.

– Ты их правда жрешь или чо? – спросила проводница, прищурясь, с самой что ни на есть саркастической ухмылкой на пухлощекой физиономии. – А тонкий попросила, потому что его жевать легче, чем граненые? – И не удержалась – захохотала.

– Слушай, Светка, – сказала Рита, вынимая из сетки обернутую газетой белую, с поджаристой шапкой буханку и чувствуя, что при одном запахе этой благодати унимается сосущая тошнота. – Ты успокойся. Ты к надписи на Багульной сопке никакого отношения не имеешь.

– Почему? – обиделась проводница и выразила свою крайнюю обиду тем, что воинственно уперла руки в боки.

– Потому что там написано – СВЕТЛАНА! Поняла? СВЕТЛАНА ! А ты – Светка. Светкой была, Светкой и останешься.

Рита думала, на нее сейчас обрушится ярость несусветная, но зря боялась: Светка только вздохнула, молча кивнула и вышла из купе, понурив голову. Видимо, она и сама хорошо понимала то, о чем говорила Рита. Хотя вряд ли знала, кто такая Светлана, вряд ли понимала, что значит это имя для Павла. Наверное, Светка уверена, что она какая-нибудь случайная знакомая, которой с Павлом повезло больше, чем ей, вот и все.

Но Рита знала, что назвать Светлану просто знакомой было то же самое, что сравнить солнечный свет с электрическим.

Ну что ж, значит, Павел так и не забыл Светлану… Значит, Рита правильно сделала, что отказала ему. Правильно поняла: Павел видел в ней только замену прошлому. Но опыт учил Риту, что из живых получаются неудачные замены нашим любимым мертвым. Мертвые неподвижны и полностью послушны нашим воспоминаниям, как марионетки. Живые – живут! Живут своей жизнью и даже способны изменять наши судьбы.

Поэтому… Поэтому есть «нет» на слово «да»!

Она поспешно закрыла дверь купе изнутри и снова подсела к столу. Немного стыдясь своей жадности, сорвала газеты с хлеба и банки, налила рассолу в стакан (интеллигентный мельхиоровый подстаканник словно бы побледнел от стыда!), отломила от буханки хрустящий угол, откусила, прожевала. Запила рассолом…

Это была просто фантастика, самая настоящая фантастика. Эта газета, это серое белье, этот хлеб, рассол – и она, Рита Ле Буа!

Она, Рита Ле Буа, последние три недели провела почти в одном только лежачем состоянии, изредка поднимаясь, чтобы, как выражалась тетя Агаша, «оправиться». Причем проделывать это в деревянном чистеньком строении, стоявшем на задах неуклюжего Павлова домика, ей было категорически запрещено.

– Ты что, хочешь невинного младенчика в отхожее место родить? – с ужасом спросила тетя Агаша. – Не-е, милушка, не дергайся. Вон, суденышко под себя подсунь да сделай нужные дела. Иначе выкинешь! Только в суденышко…

И она выставила перед Ритиной кроватью старое-престарое, облупленное, однако дочиста выскобленное и вымытое, самое настоящее больничное судно. Очень может быть, что оно было вдвое постарше Риты и в последний раз пользовались им еще во времена Русско-японской войны, однако особенного выбора не было.

– А ты, Павлуша, следи за ней! – напутствовала тетя Агаша. – Я, конечно, зайду, всякий день зайду, и утром, и вечером, но у меня хозяйство, сидеть я тут не могу. Ты уж досматривай.

– Досмотрю, – кивнул Павел угрюмо. С тех пор, как он и Рита поняли, почему, собственно, она свалилась в обморок и почему ее все время тянет на рассол, такое выражение лица у него было постоянно.

– Дело не в том, что у вас будет выкидыш, – так же угрюмо проговорил он после ухода тети Агаши, пресекая всякие попытки Риты повольничать и самостоятельно совершить прогулку в «место отдохновения». – Вам ведь только этого и хочется, сколь я понимаю! Дело в том, что после него вам никто не сможет помочь. Я знал одну женщину, которая умерла оттого, что ей не удалось остановить кровотечение после выкидыша. Не было врача, который бы помог. Тетя Агаша – всего лишь фельдшерица, которая если помнит еще, чем йод отличается от касторки, то слава Богу. Ну и, наверное, она знает, что пирамидон помогает от головной боли. Была бы простая знахарка – понимала бы в травах. Нет, она когда-то училась в техникуме, но теперь благополучно забыла все, чему ее учили. Очень может быть, что это невесть как попавшее сюда судно – единственный медицинский инструментарий, который у нее имеется. Для тети Агаши лед прикладывать – единственный известный способ остановки внутреннего кровотечения. Ни обезболивающих, ни антисептиков, ни антибиотиков – ничего нет. Русский народ каким-то образом и так выживает, без всего этого. Впрочем, он и сам не знает, выживает он или вымирает. Ну а вам нашей практики просто не выдержать.

– Между прочим, лед прикладывать – и в самом деле чуть ли не единственный способ остановить внутреннее кровотечение у женщин, – строптиво сказала Рита, неведомо зачем решив заступиться за тетю Агашу.

Но это была последняя вспышка протеста, потом она смирилась. Подействовали и слова Павла, и главное – тот ужас, который ей предстояло бы испытать, если бы из нее вдруг вывалилось что-то скользкое, окровавленное, повисло бы на кишочке, крича…

Кой черт, у нее и трех месяцев беременности еще нет, что там могло бы кричать?! Но она сама едва не закричала от ужаса при одной только мысли подобной и прикусила простыню, чтобы сдержаться.

Как же могло с ней такое случиться, в ее-то возрасте? Или она сочла, что если любовником у нее был на сей раз обезумевший мальчишка, а не зрелый, уверенный в себе мужчина, то она не забеременеет? Ну да, ведь не происходило же такого раньше… Никогда. Ни разу. Ни с Максимом, единственным из всех, кого она любила в жизни, ни с другими, которых было немало. И только с ним, с Георгием… on Dieu и Боже мой, неужели не просто так, не напрасно, не зря мелькнуло в ту безумную ночь ощущение, что они двое были созданы друг для друга, но там, откуда они пришли, их разлучили и выпустили не в срок? Как у Метерлинка в «Синей птице», в сцене, где описывается Царство будущего: там ожидают дети, которым предстоит родиться…

– У вас есть Метерлинк? – спросила она Павла, скользя глазами по неуклюжим полкам, забитым книгами: в его доме были наперечет ложки и вилки, но книг множество. У Аксаковых, конечно, их было больше, но…

Не думать, нет, не думать!

Но Рита думала и думала. Она думала только о них, об Аксаковых. Вернее, об одном из них. Именно поэтому она спросила у Павла про Метерлинка.

– Вам что? – проговорил тот без всякого удивления. – Пьесы или «Разум цветов»?

Ишь ты, и «Разум цветов» у него есть!

– Пьесы.

Он снял с полки маленький томик – тоже синий, с кремовыми, плотными страницами, текст набран еще по старой орфографии, с ятями, ерами. Рита обрадовалась: у них-то дома были только такие русские книги!

Она подождала, пока Павел уйдет в свою кочегарку, и открыла «Синюю птицу».

« Тильтиль . А те двое, что держатся за руки и поминутно целуются, – это брат и сестра?

Ребенок . Да нет! Они очень смешные… Это влюбленные.

Тильтиль . А что это значит?

Ребенок . Понятия не имею. Это старик Время дал им такое шутливое прозвище. Они не могут наглядеться друг на друга, все целуются и прощаются.

Тильтиль . Зачем?

Ребенок . Кажется, им нельзя будет уйти отсюда вместе. У дверей стоит старик по имени Время. Когда он отворит двери, ты его увидишь. Он такой упрямый…

Двое Детей, которых зовут Влюбленными, с помертвевшими от горя лицами, нежнообнявшись, подходят к Времени и бросаются ему в ноги.

Первый Ребенок . Дедушка Время, позволь мне остаться с ней!

Второй Ребенок . Дедушка Время, позволь мне уйти с ним!

Время . Нельзя! В вашем распоряжении всего триста девяносто четыре секунды…

Первый Ребенок . Лучше бы мне вовсе не родиться!

Время . Это не от тебя зависит…

Второй Ребенок(умоляюще). Дедушка Время, я приду слишком поздно!

Первый Ребенок . Когда она спустится на Землю, меня уже не будет!

Второй Ребенок . Я его там не увижу!

Первый Ребенок . Мы будем так одиноки!

Время . Это меня не касается. Обращайтесь к Жизни. Я соединяю и разлучаю, как мне приказано. (Хватает Первого Ребенка.) Ступай!

Первый Ребенок (отбиваясь). Не хочу, не хочу, не хочу! Только с ней!

Второй Ребенок (вцепившись в Первого). Не отнимай его у меня! Не отнимай его у меня!

Время . Да ведь он идет не умирать, а жить! (Подталкивает Первого Ребенка.) Иди, иди!..

Второй Ребенок (в отчаянии простирает руки к Первому). Подай мне знак! Хоть какой-нибудь знак! Скажи, как тебя найти!

Первый Ребенок. Я всегда буду любить тебя!

Второй Ребенок. А я буду печальнее всех! Так ты меня и узнаешь… (Падает без чувств.)

Время . Вместо того чтобы предаваться отчаянию, вы бы лучше надеялись…»

Ну правильно. Все как у нее. Только она ушла на белый свет раньше, чем ее возлюбленный, вот и вся разница с Метерлинком.

Рита еще немного скользила глазами по строчкам, потом закрыла книгу и отложила. И больше не брала. Тетя Агаша советовала ей «не дергаться». Вот она и не будет.

На самом деле она не столь строго исполняла предписания тети Агаши. Нет, лежала и впрямь много – слишком страшно было ощущать усиливающуюся от малейшего напряжения боль внизу живота, – но с судном управлялась сама и выносила его в «место отдохновения» тоже сама. Ее гордость не смогла бы выдержать, если бы Павлу пришлось… А впрочем, может, и смогла бы. Ведь когда-то ее гордость спокойно выносила врачевание влюбленного Федора Лаврова, жар его пальцев, его смущенные, вороватые взгляды, его волнение. Ну, тогда Рита была до отчаяния юна, до исступления несчастна и до сумасшествия переполнена жаждой мести, чтобы что-то такое замечать. Уже потом, спустя годы, она кое-что вспомнила – и удивилась Федору, удивилась собственной бесчувственности. Теперь она снова удивлялась собственной бесчувственности. А также тому, что у мужчин, которые вынуждены за ней, больной, ухаживать, она вызывает не отвращение или брезгливость, как следовало бы ожидать, а вожделение.

Взгляды Павла… тщательно скрываемое волнение Павла… дрожь его рук… Рите все было ясно задолго до того, как он затеял тот разговор, который был словно бы живой иллюстрацией к его стихотворению про «да» и «нет». Для нее не было никакой проблемы выбора. Вопрос для нее никак не стоял, ответ был один: однозначно нет.

Правда, сначала именно Рита услышала «нет» от Павла. Сначала она исполнила свой долг – сделала то предложение, ради которого, собственно, и преодолела невероятный путь от Парижа до какого-то Богом забытого Олкана. А в ответ услышала:

– Нет, мне это не нужно. И даром не нужно. А чтобы еще срываться с места, ехать куда-то… Нет! Я давно перестал ценить то эфемерное, что может предложить жизнь. Все материальное – эфемерно, преходяще и нестояще. Я слишком долго искал гармонию с миром и самим собой. Я ее почти нашел. Только мать иногда отвлекает меня, но она моя мать, куда ж денешься… Здесь, в Олкане, я могу не думать о ней, я спокоен. Я не могу бросить все. Рита, ради чего?! Что мне с того, что я теперь знаю, кто мой отец и что он в восемнадцатом году сделал ради меня? Это всё прах. Реально только настоящее. Вы. Я. Ветер, который перебирает звезды в небесах… Слышите, как они шуршат?

– По-моему, шуршат листья, – сухо ответила Рита, отводя глаза.

– Листья?! Для вас я – не более чем сухой листок, который ветер принес к вашим ногам! Вы перешагнете через него и уйдете дальше! – воскликнул Павел с такой страстью, что Рита невольно вздрогнула. – Но куда? Вы не девочка… извините, что я так говорю, вы выглядите невероятно хорошо, но вы-то знаете, сколько вам лет. Почему вы одна? Будьте со мной!

От простоты и незамысловатости его слов она растерялась, но голова качнулась отрицательно еще прежде, чем губы в первый раз сказали «нет».

– Нет, Павел. Невозможно. Да и зачем я вам… беременная от другого мужчины? Конечно, я освобожусь при первой же возможности, но только не в том дело, а…

– Почему вы так хотите избавиться от ребенка, которого послал вам Господь? – тихо спросил Павел. – Почему вы не хотите впустить в свою жизнь эту радость? Господи, ребенок! Да если б у меня был ребенок, я б, наверное…

«Это у них наследственное, – с жалостью подумала Рита. – Всеволод Юрьевич тоже говорил в том письме, что ради ребенка, ради своего сына он готов был на все!»

– Павел, но что мешало вам жениться? Я понимаю, жизнь складывалась так, что наладить мирный семейный быт было очень непросто, но разве вы не знаете женщин? Нет, по мне не судите, я такое перекати-поле… Но тому есть причины, так уж у меня сложилось. Однако другие женщины – они в самом деле другие! Они ведь, словно повилика вокруг дерева, обвиваются вокруг мужчины, растут вместе с ним, падают и умирают вместе с ним. Женщина – как птица, она своему мужчине везде гнездо совьет и будет счастлива его счастьем, будет горевать его горем, болеть его болезнями. И обласканы были бы вы, и дети уже большие были бы. Почему вы…

Она осеклась, подумав: а вдруг и он, как Всеволод Юрьевич, обречен на бездетность? Вдруг он тоже болен?

– Да нет, я вполне здоров, – словно отвечая ее мыслям, проговорил Павел. – То есть всю жизнь был здоров, как бык. Но… Был в моей жизни случай… была женщина, которая умерла… Вы как бы на смену пришли. Вы – как бы шанс исправить ошибку, после которой вся жизнь моя наперекосяк пошла, да все никак не поправится. Подумайте, Рита!

Он оглядел свое убогое жилище, словно надеясь в сухих корневищах, стоявших по углам и висевших на стенах там и сям, напоминавши3х своими очертаниями диковинных животных и птиц, или в многочисленных книгах отыскать поддержку мысли, которая внезапно поразила его, которая казалась такой же дикой и корявой, как корневища, но с которой он начал сживаться, как сжился с ними. И наконец произнес ее вслух:

– Ну а если я соглашусь с тем, что вы предложили мне, тогда… тогда вы согласитесь с тем, что вам предлагаю я?

Рита покачала головой, впервые сказав Павлу «нет» и на второй его вопрос. А вскоре она нашла ту тетрадь.

Это произошло в один из прекрасных июльских дней, когда за окнами бушевал невероятный, напоенный ароматами тайги ветер и Рите впервые удалось обойтись на завтрак всего одним стаканом рассола, а не двумя или тремя, как повелось. Тянущие боли внизу живота тоже утихли, и она лежала, благостная, в постели, тихо мечтая о том, чтобы как-нибудь ухитриться и вымыть нынче голову. Но придется ждать Павла. Рита могла бы сама, конечно, помыться, но ведь придется топить печь, чтобы разогреть воду, которую еще нужно принести. Нет, никаких тяжестей ей поднимать нельзя! А может, в том большом чугуне, который запрятан в устье русской печи, есть горячая вода? Тогда Рита управилась бы сама: худо-бедно, но вымылась бы в той шайке, что висит на стене. Как-нибудь, потихоньку, полегоньку.

Где-то в ее сумке лежит отличный шампунь!

Она осторожно села, потом так же осторожно поднялась (нет, ну правда, страхов тетя Агаша нагнала!), потащилась к печи. Воды не было. Вот досада! Делать нечего, придется все-таки ждать Павла.

Сбоку от печи лежали горкой дрова, рядом, в корзине, – щепа и старые газеты на растопку. Среди желтоватой неопрятной бумаги мелькнуло что-то белое. Рита вытащила школьную тетрадку в клетку, там и сям исписанную мелким, очень разборчивым почерком. Это Павел пишет? Ну и ну, какой аккуратист! (Сама Рита писала крупно, неровно и нервно, буквы резко ложились на правый бок, порою наутро она сама не могла разобрать, что накорябала вечером, поэтому предпочитала работать на машинке, хотя и ломала ногти.) Впрочем, аккуратные строки были там и сям зачеркнуты и перечеркнуты, сверху вписаны другие. Понятно, черновики. Писательская, так сказать, лаборатория!

Рита с интересом вчиталась в строки.

Есть «нет» на слово «да».

Есть «да» на слово «нет».

Далекая звезда

Холодный шлет привет…

Что ж, таких рифмованных строчек людьми, склонными к словосложению, пишется много и пишется без труда. Хотя определенная правда жизни здесь есть: ведь и в самом деле, на каждое «да» всегда найдется свое «нет».

Она прочла стихотворение дальше, грустно улыбнулась, соглашаясь с незамысловатыми строками, перевернула еще несколько до неразборчивости исчерканных страниц – и увидела наверху страницы крупный заголовок: СВЕТЛАНА! Да-да, именно так, с восклицательным знаком. А ниже еще строка: Из «Харбинских дневников» .

Из «Харбинских дневников»? Павел ни разу не заводил разговора о Харбине. Он ни разу не заводил разговора и о Париже. Кое-что рассказывала ему сама Рита, когда речь заходила о том, как теперь живет Татьяна Никитична, которую Павел помнил – не слишком, впрочем, хорошо. Но о Харбине он вообще не упоминал. Рита понимала: это связано с прошлым, от которого он хочет избавиться. Может быть, сейчас она поймет, что же там было такое, в его прошлом?

Конечно, чужие бумаги читать нехорошо, но она уже выхватила первые строки рассказа:

«Она умирала, глядя мне в глаза, и я отчетливо помню миг, в который осознал: вот только что она была здесь, рядом, а теперь ее уже нет, она далеко…»

Рита почувствовала, что у нее мороз по коже прошел. Стало страшно читать дальше, но оторваться она не могла.

1945 год

СВЕТЛАНА! Из «Харбинских дневников»

Она умирала, глядя мне в глаза, и я отчетливо помню миг, в который осознал: вот только что она была здесь, рядом, а теперь ее уже нет, она далеко…

Она умирала.

Моя мать молча стояла рядом, сложив руки на груди. Что чувствовала она в эту минуту? Во взгляде ее темных, чуть выпуклых глаз читался угрюмый вызов. Может быть, его ощущала и Светлана, потому что она ни разу не взглянула на мою мать: наверное, ей было бы тяжело почувствовать торжество победившего врага.

Моя мать была ее врагом. А я? Когда-то мы были смыслом существования друг друга. Потом случилась беда. Мы пытались одолеть ее вместе, но не смогли. Теперь мы оба были узниками, товарищами по несчастью. И вся разница между нами состояла в том, что я оставался жить, в то время как она умирала.

– Помнишь, как мы ездили в Дайрен? – вдруг спросила Светлана. Голос ее звучал еле слышно.

Мать презрительно дрогнула губами, но промолчала. Конечно, я отлично помнил эту поездку. Еще бы я не помнил! Мы попросту сбежали от всего мира: я сказал матери, что еду в Дайрен с приятелями по яхт-клубу. Мы вместе развлекались на Сунгари, поэтому не было ничего удивительного, если бы мы вместе поехали и в Дайрен. Ну а Светлана объяснила тетке, у которой жила, что в управлении КВЖД, где она в то время работала, ее наградили поездкой за хорошую работу. Ну что ж, вполне могло быть, хотя советская администрация уже сменила в то время японскую. Мы, харбинцы, продолжали наивно думать, что в нашей жизни ничего не изменится с приходом Красной армии в Маньчжурию, вся разница, полагали, в том, что раньше мы не могли вернуться на родину, а теперь сможем разъезжать между Харбином и Россией…

Ладно, о том, как рухнули наши иллюзии, я поведаю позже. Итак, Светлану снарядили для поездки на море, купили хорошенький купальный костюм, красную шапочку и пляжные туфли. Я заранее списался с русской семьей в одном из лучших дайренских курортных местечек и нашел комнаты для себя и «невесты».

Хотя почему я беру это слово в кавычки? Разве мы не собирались пожениться на будущий год, когда Светлане исполнится восемнадцать? Разве я не относился с благоговением к ней, к ее невинности, что для меня, тридцатилетнего мужчины, было довольно трудно? Да, она была моей невестой, но так и не стала женой…

Все в Дайрене нам нравилось: и прекрасный песчаный пляж, и Приморский парк, и окружающие холмы, поросшие сосной. Из нашего курортного местечка мы часто ездили на трамвае на ночной базар. Это были удивительно приятные поездки! Ночные базары – очень красочное зрелище: на ярко освещенных открытых прилавках под темным южным небом были умело разложены самые разнообразные японские изделия и множество всевозможных ароматных, соблазнительных фруктов, которыми славится Южная Маньчжурия. Все было очень дешево и так и просилось в руки. Светлана просто голову от этого изобилия потеряла.

В то время среди русских дам, что я знал по моим прежним подругам, было принято относиться к японским товарам пренебрежительно: «Ах, эта японская дешевка!» Но Светлана, которая чуть ли не впервые тратила деньги сама, без тетушкиного присмотра, была счастлива новому бумажному халатику с традиционным синим узором, коротенькому «каори» с несложной пестрой вышивкой на темном фоне… Она накидывала его на легкое платье в свежий летний вечер и косилась на меня, ожидая восхищения. Я не обманывал ее ожиданий!

Мы приехали в Дайрен в самом конце августа и, выйдя на пляж 1 сентября, были очень удивлены: на нем буквально не было ни одной души, хотя погода стояла на редкость тихая и теплая. Потом мы узнали от местных жителей, что у японцев твердое правило: лето кончается 31 августа – кончается и купальный сезон до следующего года. Мы смеялись: в Харбине я купался в Сунгари чуть ли не до середины октября, когда у берега уже появлялся ледок!

Однако мы впервые оказались на море и еще не знали, какая это страшная и опасная стихия. Мы пошли купаться, хотя море волновалось под ветерком и немного подальше от берега даже кудрявилось барашками. Мы не обратили на это никакого внимания. Я был хорошим пловцом, а Светлане страшно хотелось обновить свой купальный костюм.

Я замешкался на берегу, устраивая наши вещи подальше от волн, а Светлана, опередив меня, смело вошла в мелкую у берега воду и беспечно, забавляясь, двигалась все дальше, вслед за отступающей волной. В то же мгновение с неожиданной силой ударила новая волна и сбила ее с ног. Хохоча, но немного оробев, Светлана начала карабкаться по песку назад, к берегу, но тут отливная волна неудержимо потащила ее обратно в море. Светлана захлебнулась, задохнулась и, ни о чем уже не думая, буквально на четвереньках, работая руками и ногами, попыталась выбраться на сушу. Тут и я спохватился, подбежал к ней, и, хоть волны пытались уволочь нас обоих, нам все же удалось выбраться. Когда мы, наконец, отдышались, то с огорчением заметили, что одна из ее красных купальных туфелек, которые так хорошо дополняли ее пляжный туалет и которыми Светлана очень гордилась, «исчезла в пучине морской»…

Светлана хандрила весь вечер. Ей казалось, что наша первая встреча с морем сулит недоброе. У нее были самые мрачные предчувствия. Она хотела вернуться в Харбин на другой же день!

Кто знает, может, если бы я послушался ее, все в нашей жизни сложилось бы иначе…

И что же мы увидели, когда на следующее утро вышли на пустынный морской берег? На влажном песке, далеко за чертой лениво плещущейся у берега мирной волны, стояла красная туфля, наполненная морской водой!

Все наши тревоги мигом сгладились, и мы перестали бояться моря. Коварная стихия усыпила наши подозрения! Мы купались с рассвета до заката, мы бегали по берегу, как дети, и я каждое утро писал на песке аршинными буквами: « СВЕТЛАНА!», а она спрашивала, что значит восклицательный знак.

– Он значит, что я тебя люблю, – говорил я, и она заливалась счастливым смехом.

Было очень тепло, и как-то раз мы даже провели ночь на пляже, чтобы встретить зарю. Взяли с собой теплый плед, завернулись в него и долго лежали, глядя в ночное звездное небо и слушая плеск волн. Светлана была очень довольна и радовалась нашей затее. Потом она мирно заснула, а я лежал и мучился желанием. Конечно, эта ночь стала чудовищным искушением для меня. Как я удержал свои страсти в узде, не знаю. Потом я проклинал себя, думал: если бы Светлана в ту ночь стала моей, может, с ней потом не случилось бы беды. Или… Или бессмысленно искать обходных путей, если судьба беспощадно гонит нас изначально предназначенной для каждого via dolorosa? [23]

Мы вернулись в Харбин в середине сентября, когда вслед за регулярными советскими армейскими частями там появились подразделения Смерша. Для них мы были изменниками родины, которые «окопались» во вражеском тылу с непременной целью – вредить красноармейцам и всей Советской России.

И очень скоро на лицах харбинцев, которые еще недавно с цветами в руках и со слезами на глазах встречали освободителей Маньчжурии, победителей японской армии, появилось сначала искреннее недоумение, а потом и страх. По городу пополз слух, что идут аресты местных русских. Первыми якобы хватают тех, кто некогда служил в царской армии, но не милуют и штатских.

– Наглая ложь! – восклицала моя мать.

За время войны она превратилась из замкнутой, занятой только жизнью своей семьи женщины в яростную советскую патриотку. Не она одна, честно сказать. Харбинская русская колония во время оккупации Маньчжурии Японией чувствовала себя очень неуютно. Мы были людьми без гражданства, принадлежали по национальности к стране, с которой микадо вел войну! Впитанное еще во время жизни в Х. презрение к «япошкам», из которых самые пожилые и уважаемые мужчины не гнушались служить для русских прачками, не давало моей матери покоя. Кроме того, со времен 1905 года, с легкой руки Куприна, во всех японцах всегда видели коварных шпионов, в каждом искали штабс-капитана Рыбникова… А уж с китайцами в Маньчжурии японцы расправлялись безжалостно. «Жестокие желтомордые макаки», – шептала моя мать с ненавистью. И вдруг желтомордые макаки побеждены русскими, родными! Как было не преисполниться к этим русским, родным, пусть и называвшимся теперь советскими, восторженного, почти молитвенного отношения? А в своей любви и ненависти моя мать никогда не знала середины… Поэтому и восклицала наперекор очевидному: «Наглая ложь!»

И вдруг исчезла Светлана. Она не являлась на работу, не пришла на свидание. Я ринулся к ней домой. Тетка встретила меня недоумевая. Она ничего не знала о племяннице.

Я испугался и растерялся. Надо дать знать в полицию, была первая мысль. Но полиции уже не было, власть в городе вершила советская военная комендатура. Мне очень не хотелось туда идти: блуждали слухи, будто красные хватают мужчин призывного возраста и немедленно отправляют в Россию, служить в армии. Я, конечно, хотел вернуться в Россию, но к службе в армии не испытывал никакой тяги. Мы решили, что наутро тетка Светланы сходит в комендатуру сама, и, если что-то станет известно, она немедля даст мне знать или по телефону, или пошлет соседского мальчишку с запиской ко мне на службу: я заведовал Сунгарийской биостанцией.

Вернулся домой и рассказал матери, что Светлана пропала.

Ее глаза сверкнули:

– Пропала? Никуда не денется. Вернется завтра же, помяни мое слово. Ни один мужчина долго не потерпит рядом с собой эту унылую простушку.

Я от изумления потерял дар речи.

– Да-да, – сказала мать, глядя на меня насмешливо. – Наверняка она у какого-нибудь любовника, который охотно забавляется с ней, но слишком хитер, чтобы сделать ей предложение. Ничего, для этого есть мой простак-сын…

Я знал о болезненной ревности, которую мать всегда испытывала ко всем моим подругам. Она ревновала меня даже к моей китайской няне, добрейшему существу по имени Сяо Лю. Самые счастливые воспоминания моего детства связаны с ней: ведь было время, когда я просто не существовал для моей матери. Потом она образумилась, и именно тогда ревность к Сяо Лю стала разъедать ей жизнь. Мать была просто счастлива, когда к Сяо Лю посватался богатый китаец и увез ее… в Америку, где у него был ресторан. Какое-то время я принадлежал матери безраздельно, но потом у меня стали появляться женщины, и она снова начала ревновать. Я относился к этому как к болезни, но намеки в адрес Светланы ранили меня. Наверное, я уже чувствовал, что она в беде.

Из последних сил сдержавшись, я ушел в свою комнату, с трудом дождался утра. Я не поехал на службу, а вернулся к дому Светланы – меня словно бы гнало что-то!

И вот, еще не дойдя до него, я издали увидел знакомую фигуру. Светлана! Она еле шла, качаясь из стороны в сторону, шла пьяной, заплетающейся походкой, хватаясь за стены. Она не смотрела по сторонам, слишком озабоченная тем, чтобы удержать равновесие. Как она поднималась на крыльцо! Кто-нибудь со стороны мог бы посмеяться над ней, я же схватился за сердце, увидев, как моя невеста карабкается по ступенькам, словно подгулявший матрос.

У меня не было сил подойти. Повернулся – и бросился прочь. Пришел на службу сам не свой, ничуть не удивившись тому, что посланный от Светланиной тетки ко мне не явился и звонка телефонного не было. Небось застыдилась за племянницу.

Не стану перечислять всех эпитетов, которыми я награждал Светлану. Больнее всего было мне признать, что мать оказалась права: я просто жалкий простак, которого так лихо обвели вокруг пальца. Еще немного – и я женился бы на ней, получив в жены распутницу!

Шло время, миновал месяц. От Светланы не было ни слуху ни духу. Это уязвляло меня. Мне хотелось, чтобы она просила прощения, чтобы умоляла. Ничего! Ни звонка, ни письма! И вдруг как-то вечером в мое окно постучали. Я высунулся. Мальчишка-китаец на ломаном русском языке сообщил, что «русская мадама» ждет меня на углу.

«Не пойду!» – решил я, сразу поняв, кто меня зовет. Но, конечно, пошел.

Это была Светлана! Такая бледная при неверном лунном свете, такая исхудавшая! Сердце мое сжалось, но я не подал виду, что мне больно, что я тоскую по ней, что не могу победить своей любви.

– Ничего не говори, – с трудом промолвила она. – Прошу тебя! Не спрашивай ни о чем. Все равно я ничего не смогу тебе объяснить, да и сил моих на то нет. Знаю, ты решил расстаться со мной – так и должно быть. Я и сама хотела тебе предложить… мы больше не можем быть вместе… – Она вдруг стала задыхаться, но справилась с собой. – Просто поверь тому, что я скажу сейчас. Прими, как совет друга.

– Друга? – сардонически воскликнул я и умолк. Ее наглость поразила меня до такой степени, что я даже упреков не мог найти. Она, видите ли, не в силах объяснить! Она даже прощения не просит!

– Послезавтра в бывшем «Ямато-отеле» на Вокзальном проспекте должен состояться прием. Его устраивает советский военный комендант для именитых граждан города. Скажи, ты уже получил приглашение на него?

– Да, – холодно промолвил я. – Приглашение на два лица. Я пойду с…

Я, чтобы уязвить ее, хотел солгать, назвать имя одной из моих прежних любовниц, которую бросил ради Светланы, но не успел.

– Не ходи! – перебила она. – Ты не должен туда идти. Умоляю, предупреди тех своих друзей, кого сможешь. Не ходите на прием! Вы должны покинуть Харбин, уехать тайно. У Чжена, вашего домохозяина, есть какая-то родня в деревне – поезжай туда. Красные пока не трогают никого в деревнях. Им нужны только именитые русские, живущие в городе.

– Что ты несешь? – спросил я холодно.

– Поверь, поверь! – Светлана моляще сложила руки на груди. – Ты не знаешь всей бездны коварства этих людей. Ты не знаешь, а я знаю!

– Что нам может грозить на банкете? – пожал я плечами.

– Точно не знаю. – Светлана понурилась. – Но сердце говорит мне, что здесь кроется какая-то западня, ловушка. Ты не должен ходить туда. Умоляю! Ну хочешь, я встану перед тобой на колени? Тогда ты поверишь?

И она в самом деле рухнула передо мной в желтую харбинскую пыль. Рухнула на колени! В ее глазах стояли слезы. Именно в такой позе я мечтал увидеть ее – молящей о прощении. Но она пришла молить меня спасти мою собственную жизнь… Я ничего не понимал, не верил ее словам, но у меня сердце чуть не выскочило из груди. Я любил ее! И ничего не мог с собой поделать!

Поднял ее, прижал к себе. Она вырвалась из моих объятий.

– Не трогай! Ты не должен касаться меня. – И вдруг зарыдала: – Я ни в чем не виновата! Ни в чем! Я не могу ничего рассказать, но ты должен спасаться!

– Ладно, прощай, – сказал я, – пойди поищи другого дурака, который поверит тебе.

– Постой! – Она уцепилась за меня. У нее были ледяные, трясущиеся руки. – Нет, я все-таки расскажу тебе, где пропадала три дня и почему не появлялась у тебя, почему говорю, что между нами все кончено.

– Слуга покорный! – усмехнулся я. – Выслушивать о постельных радостях, которые ты испытала в объятиях другого? Увольте…

– О радостях? – Голос ее был еле слышен. – Какие радости может испытывать девушка, которую насилуют двое, трое, несколько мужчин?

И долго я не мог промолвить ни слова, пока Светлана рассказывала мне о том, что с ней произошло.

Ее остановили на улице, когда она шла ночью на службу: Светлана работала в управлении КВЖД телефонисткой, и дежурства иногда приходились на ночь. Два советских офицера подошли к ней:

– Стойте, гражданка. Вы арестованы.

– Но почему? За что?

– Там разберутся. Садитесь в машину.

Ее втолкнули в крытый брезентом джип, на которых тогда разъезжали многие красные, и отвезли в здание бывшего японского консульства. Оказывается, в подвальном помещении было полно тесных камер с неяркими лампочками под самым потолком. Ну да, раньше в Харбине ходили слухи, что именно в консульстве японские заплечных дел мастера лихо расправляются с противниками режима. Теперь Светлана увидела камеры, которые очень пришлись по нраву новым властителям города.

Ночь она провела на голом полу, подстелив только свой пыльник. Весь день ее не кормили, никто не подходил к двери. Вечером конвойный отомкнул камеру и повел Светлану на допрос. Ее встретили два офицера: она с трудом различала их лица, потому что настольная лампа светила ей в глаза. Все же Светлана заметила, что один был похож на грузина, а второй – обычный белобрысый русский.

Вопросы ошеломили ее. Для начала спросили имя и фамилию – они что, не знали, кого арестовали? А потом посыпалось: в какой диверсионной группе состояла? Какие террористические акты готовила против СССР? Назови сообщников! Назови пароли! Грубые окрики – и ругань, матерная ругань через каждое слово…

Она бормотала жалкие оправдания, умоляла разобраться, клялась, что ничего не знает. Она еще надеялась, что произошла ошибка.

– Раздевайся! – приказали ей. – Все снимай, все!

Один из офицеров ощупал одежду, словно искал что-то, спрятанное в швах. Но его глаза не отрывались от обнаженной девушки, которая пыталась прикрыться ладонями.

– Смирно! – заорал второй.

Одежду бросили и принялись обсуждать между собой фигуру, кожу, волосы и глаза Светланы.

– Ты как думаешь, она девка еще или уже баба? – спросил белобрысый.

– Да скоро узнаем!

И сели за стол, достали карты. Началась игра.

Светлана молилась мысленно. Мысленно звала жениха. Ни Бог, ни любимый не пришли ей на помощь.

– Ну, ты выиграл – ты и начинай, – завистливо сказал белобрысый.

Грузин стащил с себя гимнастерку, обнажив сплошь заросший волосами торс, расстегнул галифе.

Светлана метнулась было к двери, но ее поймали за косу и швырнули на топчан, стоявший в углу комнаты.

Через мгновение она лишилась сознания от боли. Несколько раз она приходила в себя, но каждый раз видела нависшую над собой похотливую рожу какого-нибудь самца. Она не различала их. Насиловали ли ее те двое, или они звали кого-то другого – Светлана не знала.

Под утро ее пинками подняли с топчана. Заставили одеться, погнали по лестнице в подвал – и втолкнули в камеру. Ночь она провела на полу, едва живая от боли. Но пришла новая ночь, и все повторилось. Сначала бессмысленные вопросы: «Говори, кто состоит в вашей белобандитской организации! Какие террористические акты против нашего командования в Маньчжурии вы замышляли? Мы сгноим тебя в тюрьме, если не скажешь! Мы убьем тебя на месте!»

– Убейте! – крикнула она с мольбой.

Ее снова швырнули на топчан. Теперь появились и другие мужчины. Ночь прошла в мучениях.

Утро… камера… день… вечер… шаги конвойного за дверью. Грохот замка:

– Выходи!

Светлана поднялась. «Если все повторится, если я переживу еще одну ночь насилия… тогда завтра я зубами перегрызу себе вены. Здесь негде и не на чем повеситься, но вены я перегрызу, и пусть простит меня Господь, который не пожелал избавить меня от мучений!»

Но ее повели не наверх, а в какой-то кабинет на первом этаже. Велели подписать бумаги о неразглашении тайны:

– Смотри! А то…

Светлана все подписывала молча, безропотно, ничего не понимая, ни на что не надеясь, ничему не веря.

Думала, ее сейчас пристрелят прямо здесь, в кабинете (а почему бы нет? Если насиловать в кабинете было можно, то почему нельзя убить?), но ее вывели во двор, велели сесть в грузовик. Светлана с трудом вскарабкалась в закрытый брезентом кузов, и машина выехала из ворот консульства.

«Везут на расстрел», – подумала равнодушно.

Она сидела, ничего не видя, но знакомые с детства окрестности легко узнавала по поворотам. Вот отъехали от консульства, вот обогнули Собор, начали спускаться в сторону Модягоу. Повернули назад, начали подниматься. Опять круг по площади, опять вниз… Они что, сами не знают, куда ехать?

Грузовик остановился. Брезент поднялся, и в кузов к Светлане забрался один из тех, кто насиловал ее.

Она забилась в угол, но офицер схватил за руку, потащил к опущенному борту, толкнул вниз. Светлана неловко упала, а тот, соскочив и склонившись к ней, угрожающе сказал:

– Пикнешь кому, что было, – прощайся с жизнью.

Через мгновение грузовик уехал.

Какое-то время Светлана еще лежала на дороге, потом поднялась и побрела в сторону Собора, который был неподалеку. Наверное, ее возили туда-сюда, чтобы запутать, но как можно запутать человека в родном городе?

Денег на трамвай, на котором можно доехать до дому, у нее не было, да и час поздний уже, трамваи исчезли с улиц, поэтому Светлана пошла пешком. В обычное время добралась бы за два часа, но шла всю ночь, иногда ложась прямо на траву, чтобы отдохнуть. Когда начало светать, отряхнула пыльник, кое-как прибрала волосы и даже умылась в уличной колонке, чтобы не пристал патруль, чтобы окружающие не приняли за бродяжку, чтобы сразу не напугать тетку…

Значит, я видел ее, когда она возвращалась. И принял за пьяную!

Я поверил Светланиному рассказу сразу. Поверил каждому ее слову. Но мне нужно было подумать, что делать дальше… Скрыться? Увезти ее снова в Дайрен? Отсиживаться дома, надеясь на лучшее?

Я ни слова не сказал матери о том, что случилось со Светланой. Хотел один решить для себя, как мне быть. Но когда я обмолвился, что получил предупреждение, что на приеме готовится что-то недоброе, мать страшно возмутилась. Как я могу, твердила она, подозревать в дурном наших освободителей, освободителей Европы, уничтоживших фашизм, прогнавших из Маньчжурии жестоких «желтомордых макак»? Она чуть не плакала от возмущения.

Я все же решил пойти на прием. И доводы матери меня убедили, и элементарная логика подсказывала: что бы там ни думали мы со Светланой о красных, они не причинят вреда тем, кто пришел на торжественный прием. Ведь это значило бы восстановить против себя весь город! Я также надеялся встретиться и поговорить на приеме с некоторыми людьми, у которых были родственники в провинции. Я всерьез подумывал об отъезде из Харбина вместе со Светланой. Но чтобы устроить побег, нужно было время…

Мы все принарядились, все ожидали чего-то хорошего, когда явились в «Ямато-отель». Нас попросили подняться на второй этаж. Мы толпились в фойе, пока не забеспокоились, что нас никуда не приглашают, ни в зал, ни в какой кабинет. Кое-кто спустился на первый этаж, но из здания никого не выпускали.

«Вот, не послушался Светлану…» – с тоской подумал я. И тут появился молодой офицер, который вежливо сказал, что комендант изменил место проведения приема и просит всех пожаловать в помещение бывшего японского консульства. Поскольку здесь не слишком далеко, уважаемых гостей просят пройти пешком в сопровождении нескольких офицеров.

Меня словно в лицо ударили. Японское консульство! Уважаемых гостей просят самих разойтись по камерам! Может, самим и запереть их за собой?

Я шел обочь колонны хоть и обеспокоенных, но все же не верящих ни во что дурное людей. Рядом со мной шел один из моих знакомых по яхт-клубу, дантист, фамилия его была Веревкин.

– Вячеслав Иванович, – пробормотал я, – плохо дело. В японском консульстве у них в подвале тюрьма. Мы оттуда уже не выйдем. Меня предупреждали, что прием – ловушка, но я не верил… Как будем проходить через вон ту аллею, давайте шмыгнем по сторонам. Часовых у нас нет, офицеры не заметят, они не ждут от нас такой наглости. Я только еще скажу нескольким знакомым, чтобы…

– Провокатор! – вдруг возмущенно заорал Веревкин во все горло. – Гнусный провокатор! Я и не знал, что вы такой негодяй! Господа, он уверяет, что нас ведут в японское консульство, чтобы заключить в тюрьму! Господин… товарищ капитан, идите сюда! Задержите провокатора!

Я не стал ждать, пока «товарищ капитан» спохватится, и рванул в кусты со всех ног. Позже я узнал, что моему примеру последовало еще несколько человек, но, как и я, они успели добежать только до своих домов. Всех нас взяли на месте: мы ведь собирали в дорогу вещи, прощались с семьями, обдумывали, где искать спасение… А нельзя было возвращаться по домам, нельзя было терять ни минуты!

Я бы, наверное, все-таки успел уйти. Я жил довольно близко и даже сначала забежал к Светлане. Она без слов поднялась с постели, оделась и пошла со мной. Она была готова на все, ко всему! Но мать… Она не хотела уходить, она и меня пыталась не пустить, она вырывала из моих рук вещмешок, куда я собирал кое-какие пожитки, проклинала Светлану, которая сбила меня с толку, рыдала… Она была в таком искреннем отчаянии, что, пытаясь ее убедить, я невольно выкрикнул ей, что Светлане можно верить, что она подверглась страшным издевательствам, попав в советскую тюрьму.

Напрасно я так сделал. Мать не поверила, и поток проклятий обрушился на Светлану. Мать возмущалась, обвиняла ее во лжи и коварстве, кричала, что она прикрывает порочащими советских россказнями свои грязные похождения, а ее дурак-сын…

И тут пришел советский патруль и забрал и возмущенную мать, и дурака-сына, и девушку, которая прикрывала свои грязные похождения… Потом я узнал, что в ту ночь было арестовано около пятисот человек. Я думал, что красные поостерегутся восстановить против себя город. Ничуть не бывало! Они просто арестовали всех, кто мог бы возмутиться. От такого удара русский Харбин уже не оправился. Никогда!

Несколько суток мы провели в камерах, а потом все были вывезены на станцию и отправлены по этапу. Нас доставили в товарных вагонах сначала на станцию Гродеково уже на территории Советского Союза, потом предстояла сортировка. Впереди был Кустанай, Казахские степи…

Там, в Гродекове, когда мы только что высадились из вагонов, это и произошло. Светлана, которая медленно, едва передвигая ноги, шла в партии женщин, вдруг упала. Расталкивая людей, я кинулся к ней. Меня пытались остановить, но махнули рукой: до охраны дошло, что с узницей неладно. Потом я узнал, что у нее еще ночью открылось кровотечение. Да, она забеременела от кого-то из своих насильников, и сейчас у нее случился выкидыш. Остановить кровотечение было невозможно: некому, нечем! Офицер охраны, к которому женщины обратились, требуя позвать врача, расхохотался им в лицо:

– Выкидыш? Да хоть бы и роды!

Он снова захохотал, когда Светлана упала. Он так и не допустил к ней помощь. А ведь среди нас были врачи. Хотя, впрочем, что они могли сделать, без медикаментов, без инструментов? Она уже несколько часов истекала кровью.

Так и истекла. Так и умерла. Мы все смотрели на нее. Кто-то плакал.

Моя мать отвела наконец глаза… В ту минуту я винил во всем ее. Если бы она меня не задержала, мы со Светланой успели бы уйти!

Но судьбу не обманешь.

Подошли два солдата охраны и унесли тело. Я будто окаменел – не мог даже с места сдвинуться, чтобы поцеловать Светлану в последний раз, чтобы проститься. Да мне и не дали бы.

Ее унесли. На том месте, где она лежала, остался только размазанный кровоподтек – ведь вся ее одежда пропиталась кровью! – напоминающий своим очертанием большую букву С. Я посмотрел на него – и снова вспомнил, как мы ездили в Дайрен и как я писал на твердом песке большими буквами ее имя:

СВЕТЛАНА!

1965 год

На сей раз шоколадкой, чтобы ублаготворить администратора гостиницы «Дальний Восток», Рита запаслась еще на железнодорожном вокзале. Подумала, что ее, конечно, уже выселили из прежнего номера, он ведь был оплачен только на неделю вперед, а она странствовала, считай, месяц. Однако сидящая в холле за стойкой дама, столь же перманентная, как Светка-проводница (потом Рита узнала, что у русских прическа называется не перманент, а шестимесячная завивка), в белой капроновой блузке, сквозь которую просвечивала ярко-розовая комбинация, обрадовалась ей, как родной, и не сделала ни малейшего упрека. «Ах что вы, как это можно – выселить! Мы же знали, что вы вернетесь. Да-да, ваши вещи в том же номере, совершенно верно. Заплатить? Ну конечно, пожалуйста, когда угодно, сейчас или когда соберетесь уезжать… Пожалуйста, пожалуйста, ну что вы, мы очень рады…» – квохтала она.

Хваленное всеми классиками русское гостеприимство? Или теми же классиками проклинаемые «тоска, и оханье, и стон»?

Да какая разница! Главное, что можно наконец отмыться… нет, сначала доесть олканский хлеб и выпить рассолу, а оставшиеся полбанки пристроить в крохотный и неудобный холодильничек по имени «Саратов» (да, в ее номере были не только «удобства», но и холодильник, и телевизор «Рекорд», правда, не цветной и с одной-единственной местной программой). Можно надеть свежее белье и платье, сбросив надоевшие джинсы, и пройтись по городским улицам, по которым ходят довольно хорошо одетые (ха-ха, все в мире относительно, по сравнению с Олканом – конечно!) люди, снуют автомобили и автобусы, продают мороженое… – сливочное с изюмом по тринадцать копеек! – блестят витрины магазинов (пусть убогие, но уж какие-никакие, а все-таки витрины!), возвышаются каменные дома, среди которых встречаются очень даже красивые. Рита прошла главной улицей и около весьма конструктивистского (этакий Le Corbusier en russe [24] ) здания кинотеатра «Гигант», напротив столь же корбюзьевидного здания радиокомитета повернула вниз по улице Запарина – к Вокзальной улице, как советовал ей некогда водитель Макар Семенович.

Большой город здесь немедленно кончился – ни одного здания выше двухэтажного, дома по большей части деревянные, редко-редко мелькнет каменный первый этаж. Асфальт, недавно проложенный, был исчерчен какими-то квадратами, нарисованными мелом. Кудрявая курносая девочка сосредоточенно прыгала в них на одной ножке и гоняла из одного в другой круглую банку от сапожного крема. Наверное, она была набита чем-то тяжелым, например, песком, потому что не летела бестолково по асфальту, а как бы переползала из квадрата в квадрат, попадая на цифры, нарисованные посредине каждого. Что бы это значило?

«Классики, – словно бы произнес кто-то рядом с Ритой, – такая игра девчачья. Рисуют на асфальте мелом или осколком кирпича квадратики, ставят там цифры и прыгают по ним на одной ножке, гоняя битку из квадратика в квадратик, из класса в класс. Понятно?»

Рита даже оглянулась, растерявшись. Кто это сказал? Чей это голос?

Не узнала, да? Чей голос, главное… Ясно, чей!

Впрочем, тогда Георгий ничего не говорил. Он словно бы передал ей свою мысль, когда капитан милиции уставился подозрительно: она что, не понимает слова «классики»?

Так. Вон из головы воспоминания. И классики – тоже вон!

Рита прошла мимо девочки и спустилась к улице Вокзальной. Тут шло какое-то грандиозное строительство, потому что сама улица представляла собой смесь глины, щебенки и песка, в которой были проложены узкие дощатые тротуары для пешеходов. Рита кое-как перебежала по ним на противоположную сторону.

Оглянулась. Поодаль – с той стороны был вокзал, давший имя улице, – тянулись новехонькие серые, очень невзрачные пятиэтажные дома. Точно такие же дома вовсю строились и в той части улицы, которая шла к Амуру. В Энске такие тоже были натыканы в большом количестве. Они назывались в народе «хрущевки», потому что их начали массово строить при прежнем вожде Советского Союза. Нынешние архитектурные изыски, наверное, начнут называть «брежневками», по имени вождя нынешнего. А раньше были «сталинки»…

«Надо непременно сходить посмотреть на Амур, – подумала Рита. – И Павел советовал. Как это – побывать на Дальнем Востоке и не видеть Амура? Интересно, он больше Волги или меньше?»

Новое строительство никак не затронуло улицу Запарина. В той части ее, которая поднималась от Вокзальной, тоже сплошь стояли деревянные одно – и двухэтажные дома, прятавшиеся в глубине больших садов за маленькими нарядными палисадниками. Рита с восторгом смотрела на мальвы – точно такие же росли в Муляне – и на высоченные, выше человеческого роста, разноцветные георгины. А золотые шары вымахивали даже выше георгинов. Заборы были обвиты хмелем – совершенно как в Муляне!

Впрочем, нет. Рита увидела целых три каменных дома – тоже двухэтажных. Первым оказалась большая городская баня, стоявшая на самом углу. Вторым – школа с очень интересным крыльцом: ступеньки ограждены с двух сторон массивными тумбами, на каждой воздвигнут огромный круглый шар. На одном из шаров сидела курносая кудрявая девочка, как показалось Рите, точь-в-точь как та, которая играла в «классики».

Чуть выше школы стоял красивый каменный дом с высокой балюстрадой. Он напоминал самое настоящее дворянское гнездо. Рита собралась было пойти им полюбоваться, но невзначай бросила взгляд на угол школы и увидела табличку: «Ул. Запарина, 114». А мать Павла живет по адресу – Запарина, 112. Надо полагать, это вон тот дом о четырех крылечках в глубине большого сада ниже школы. Нет, надо закончить с делом, встретиться с Мариной Аверьяновой, а потом архитектурными изысками любоваться.

Рита сделала несколько шагов вниз – и остановилась, не поверив своим глазам. Подбежала ближе… С улицы, сквозь густые ветви яблонь, усеянных покрасневшими мелкими плодами, сквозь заросли георгинов не было видно, что забор позади дома обвален, а сам дом стоит полуразрушен. Более того – часть его, ближняя к школе, была обуглена. По двору разметаны жалкие пожитки, обгорелые, грязные, обрывки жженой бумаги. Гнусно пахло гарью.

Что тут случилось? Почему был пожар? И где искать теперь Марину? Павел не знал, что здесь произошло, он бы предупредил…

Рита стояла в растерянности, как вдруг увидела темную фигуру, мелькнувшую около дальнего крыльца. Со всех ног побежала туда:

– Извините, скажите, пожалуйста…

– Ох ты! – воскликнул обернувшийся к ней человек. – Вот так встреча!

Это был Макар Семенович Донцов, тот самый водитель, который месяц назад вез ее из аэропорта в гостиницу. Только сейчас его желтые, ястребиные глаза смотрели невесело.

– Видишь, какие дела… – проговорил он, кивнув в сторону полуразрушенного дома. – Пришел проститься. Завтра технику нагонят, сносить будут. Со дня на день собирались, да Марина Ивановна со Ждановским мешали, ну а теперь… Теперь все!

– Что здесь случилось? И где теперь Марину Ивановну искать? Я сегодня вернулась из Олкана, от Павла, пришла вот…

Донцов поглядел удивленно:

– Да ты что? Так и не повидалась с ней?

– Нет, я тогда сразу уехала.

Донцов вздохнул:

– Теперь уж не повидаешься.

– Марина Ивановна переехала? – спросила Рита с тревогой.

– О Господи… – вздохнул Донцов. – Пашке-то я телеграмму отбил позавчера, как все это случилось. Видать, еще не получил.

– Не получил, – подтвердила Рита. – До моего отъезда телеграммы не было. Где Марина Ивановна теперь живет? Где вы живете? Дом-то разрушен!

– Мы на новую квартиру еще две недели назад переехали. Вон там, на Вокзальной, сразу за баней, – махнул Донцов рукой. – Здесь, по Запарина, каменные дома ставить будут, ну а нас хотели первыми снести, чтоб освободить школьный двор. Чтоб попросторней детишкам, значит. Спортивная площадка, то да се… Не хотелось переезжать, хотя в квартире новой и вода горячая, и ванная, и газ, и отопление, и всякое такое… Аграфене, жене моей, жалко было курятника, сада-огорода. А, ладно! – Он снова махнул рукой, на сей раз отчаянно. – Давай-ка посидим вон на крылечке – в последний раз.

Он провел Риту к высокому, серому от дождей крыльцу, около которого валялась опрокинутая собачья будка. Дверь с цифрой 4, выходившая на крыльцо, была заложена доской, а окна в голубых наличниках стояли нараспашку, с выбитыми стеклами.

– Э-эх! – Макар Семенович опустился на ступеньку, закурил знакомый Рите «Беломор», уставился сквозь дымок на огромное дерево с черно-коричневой слоистой корой невдалеке от крыльца. Чуть выше земли ствол раздваивался, и Рите вдруг остро захотелось забраться в развилку и постоять там, касаясь ладонями, и телом, и щекой шершавой коры, которая на взгляд почему-то казалась теплой.

– Что это за дерево? – спросила она. – Кора черная, а листья как у березы.

– Она и есть – черная береза, – рассеянно ответил Макар Семенович. – Только на Дальнем Востоке растет, больше нигде…

Он вдруг вскочил, отшвырнул недокуренную папиросу, в два шага преодолел расстояние между своим крыльцом и обгорелым. Там валялось что-то синее, какая-то тряпка. Макар Семенович схватил ее, но потом скомкал и швырнул за стену, в глубину полуразрушенного жилья. Вернулся, тоскливо поглядел на Риту.

– Маринина одежонка. Китайская. Она ее из Харбина привезла. Я таких халатов, когда в Маньчжурии был, много видел на тамошних бабах…

Он опять достал пачку своего «Беломора», вытащил папиросу, прикурил.

– Знаешь, не могу смотреть, когда бабья одежда валяется. Так душу и скручивает…

Рита снова хотела спросить, где Марина, что здесь произошло, но Макар Семенович начал вдруг рассказывать:

– Я в тридцать седьмом году работал шофером в госпитале, в окружном, военном… Сначала-то при штабе ДВО был, командование возил, а потом брата моего старшего, Назара, арестовали за то, что в царской и в белой армии служил. Я, значит, в красной, а он – в белой… У сестры моей двоюродной калмыковцы свекра в стоге сена сожгли за то, что он был секретарем сельсовета, а батяню ее, дядьку моего, красные к стенке приткнули… Такое бывало, бывало… Сплошь и рядом бывало! В общем, когда побили белых, Назар вернулся в нашу деревню Вяземскую и начал себе тишком землю пахать. Думал, отсидится. Нет, не удалось. Его взяли – так и сгинул невесть где. А уж когда культ личности разоблачили, я начал искать концы и получил бумажку: умер, мол, от сердечной недостаточности. Тогда всем так писали.

Рита мрачно кивнула, вспомнив Александра Русанова и его участь.

– Так вот из-за брата Назара меня от должности отставили, однако начальство мое прежнее мне помогло, – продолжал Макар Семенович. – И устроился шофером в госпиталь. А Грушенька поваром в детсад пошла, тоже в военный. Жили мы около самого госпиталя, на улице Истомина, в домах, где и до революции врачи селились. Аграфена моя красавица была. По соседству хирург жил, Благовидов, так его жена, бывало, при виде Грушеньки все восклицала: «Русская красавица! А если бы ее еще и одеть…» Ну, во что мы одевались, ясное дело… У самой-то Благовидовой платья были нарядные. Помню, халат был с жар-птицами, красоты необыкновенной, оранжевый, огнем горел, в таком халате что в пир, что в мир, что в добрые люди. Врачи вообще хорошо жили, а уж военные… И вот как-то раз просыпаемся мы среди ночи – шум во дворе, машины гудят, голоса какие-то. Я подошел к окну: стоят «воронки». Все, говорю, Грушенька, вот и до меня добрались. Думал, из-за брата, из-за Назара… Смотрели мы друг на друга и прощались – и с плохим, и с хорошим, и с горем, и со счастьем. Да только никто в нашу дверь не стукнул. Зато из других квартир, где врачи жили, увели всех. Когда «воронки» отъехали, выглянули мы в коридор: все двери стоят опечатанные, бумажками заклеенные. А у крыльца, в грязи, – халат с жар-птицами… Ну и с тех пор я как увижу женскую одежду брошенную, так и вспоминаю тот халат и ту ночь… Понимаешь?

Рита кивнула, хотя Макар Семенович на нее не смотрел и ответа не ждал.

– Тогда половина госпитальных докторов исчезла, да самых лучших, еще с дореволюционным образованием. Остались совсем ни к чему не годные. Или вроде Ждановского нашего, с биографией! – Макар Семенович зло хмыкнул. – Тот биографией своей на всех углах размахивал. Хотя в былые времена, еще до революции, как-то раз очень сильно помог мне. Скрыл от полиции, что я был ранен. Его Марина заставила. Не то меня спасала, не то себя, но все же спасла. Это долго рассказывать, старинные дела, но после той истории мы с Грушенькой и поженились. А Ждановский, когда революция совершилась, сразу к новым властям служить пошел. Белые город взяли – он в партизанский отряд отправился. Слышно было, с самим Лазо дружил, ну а потом, когда того в топке паровозной сожгли, и с Серышевым, и с Постышевым, и даже с Блюхером за одним столом сиживал. Потом их всех чохом во враги народа записали, уж только в последнее время реабилитировали. А Ждановский, как его дружков арестовали, сдулся весь, как мыльный пузырь, перестал революционными заслугами кичиться. Пил много. Боялся, что и его заберут. В те времена все всего боялись, такая жизнь была… Потом его на пенсию спровадили, казенную квартиру отняли, а дали в нашем доме. И мы сошлись тут, как нарочно: Марина Ивановна, мы с Грушенькой да Ждановский… вот как нас жизнь стасовала в одну колоду. А нынче начали наши улицы перестраивать, жильцам другие квартиры давать. Мы с Грушенькой переехали. Предложили и Марине Ивановне квартиру, но аж на Судоверфи, в панельном доме. Она разобиделась, мол, не поеду на выселки, буду ждать, пока в центре жилплощадь предложат. Ждановский тоже, глядя на нее, на Судоверфь не поехал и решил квартиру в центре ждать. А из райисполкома, из милиции каждый день ходили, ругались: задерживаете снос дома и начало планового строительства! И вот, я так думаю, поняла Марина Ивановна, что все равно выехать придется, и начала собираться. Видать, решила бумаги свои разобрать, а ненужное пожечь. Ну и кто знает, что там вышло… Соседи, что через улицу живут, увидели среди ночи искры из окна, пожарную команду вызвали, сами прибежали, ворвались в квартиру, да поздно, там уже горело все. Вытащили Марину Ивановну, а она уже мертвая…

– Что?! – хрипло выкрикнула Рита.

– Ну да, мертвая… – Макар Семенович махнул рукой, будто хотел перекреститься, но то ли передумал, то ли не умел этого делать. – Нет, она не сгорела – у нее что-то с сердцем стало. Упала, да и умерла на месте от сердечного приступа. Господь ее милосердно прибрал. А Ждановский, который спал у себя в квартире, за стенкой, задохнулся в дыму. Крепко спал, не чуял беды. Эх, вот жизнь!

– Да, – тихо сказала Рита и поднялась.

– Ну что, пошла, что ли? – спросил Макар Семенович.

– Да. Мне пора.

– Так ты и не повидалась с Мариной…

– Так и не повидалась, – кивнула она.

– На похороны придешь?

– А когда похороны?

– Не знаю, – пожал плечами Макар Семенович. – Вот Пашка приедет – он назначит. Бумаги все оформит, деньги заплатит. Я помогу, конечно, чем могу, а все же его хлопоты, он – сын. Ты его дождешься?

Рита пожала плечами. Подошла к березе и осторожно отделила от коры одну черно-коричневую слоистую чешуйку. Положила ее в сумку, между страницами блокнота.

Макар Семенович смотрел недоумевающе.

– Я не знаю, дождусь или нет, – сказал Рита. – Но на всякий случай – прощайте.

– Ну, прощай… Может, тебя подвезти куда? Я на машине.

Рита покачала головой.

Она прошла мимо обгоревшего дома и смятых георгинов, вышла на школьный двор, поглядела на крыльцо с шарами. Курносая кудрявая девочка уже убежала. Наверное, где-нибудь играла в классики…

Рита поднялась на улицу Серышева, ведущую к Амуру. Вот красный кирпичный Штаб округа, раньше – кадетский корпус. Ровные, очень красивые жилые дома – типичные «сталинки», а в конце улицы несколько зданий за забором – тот самый военный госпиталь.

Рита не знала, что влечет ее сюда, почему она должна побывать здесь непременно сегодня. Словно бы долг исполняла. Только не знала чей. Определенно не свой!

От госпиталя вела к реке широкая лестница, а у ее подножия простирался огромный стадион, украшенный множеством статуй спортсменов. Огромные, жизнерадостные серебряные и бронзовые мужчины и женщины бежали, катались на коньках, метали диски… Рита смотрела на них со странным восторгом. Это были как бы даже не статуи, а люди – обитатели некоего странного поселения, раскинувшегося у подножия утеса, на амурском просторном берегу. Только небожители или такие вот невероятные существа могли поселиться на берегу этой огромной – куда там Волге, а Сена – вообще жалкий ручеек! – пугающей своими размерами реки. Плотно, мощно ворочались свинцовые волны в водовороте под каменными глыбами утеса – и уходили вдаль крутыми валами. На противоположном берегу возвышались синие-синие, словно бы из цветного стекла отлитые, круглые сопки. Солнце – яркое и чистое – опускалось в гряду облаков, причудливо раскрашенных бледно-лазоревым, оранжевым, чисто-фиолетовым, тускло-золотым. Небо над облаками медленно зеленело, высоко-высоко на смену солнцу уж выходил бледный, опалово-белый серп молодой луны, а над ним загоралась первая, почти неразличимая, призрачная звезда.

Рита долго смотрела на это невероятное явление, а солнце между тем все ярче и ярче наливалось червонным, алым, прощальным светом, опускалось все ниже в облака, и синева сгущалась, и месяц становился ярче, раскалялся серебряной белизной, и к первой звезде присоединилась другая и третья.

Рита спустилась к самой воде, на берег, усыпанный песком и галькой. Пахло рекой – так влажно, так успокоительно. Быстро-быстро катились вдаль амурские волны. Сонмище белых, мелких, чуть побольше комаров, прозрачных бабочек реяло над водой и порою с порывом ветра переносилось к берегу, а потом опять – к воде. Иногда это бледное облако окрашивалось густым золотым цветом – если попадало в последние солнечные лучи.

– Унеси мои беды, Амур, унеси! – неожиданно для самой себя попросила Рита. Ей захотелось искупаться, захотелось отдать огромной реке всю ту боль, которая терзала ее душу и тело, но по набережной гуляли люди – не станешь же раздеваться у них на глазах.

Она вынула из сумки носовой платок, вытерла им лицо и, завернув в него гальку для тяжести, бросила в воду. Нехитрое магическое действо означало, что она отдает Амуру свои печали и просит унести их далеко-далеко, подальше от нее!

Но Амур не пожелал ей помочь. Всплеснулась высокая волна, подбежала к ногам Риты – и положила ей под ноги на песок ее платочек.

Рита отпрянула. Впрочем, суеверный испуг тотчас миновал. Все объяснимо: недалеко от берега прошлепал небольшой пароходик, погнал волну, она и вынесла платок. Но на душе стало неприятно, тяжело, томительные предчувствия принялись ткать свою тягучую паутину. Рита подняла голову, посмотрела на разноцветный, словно занавес некоего волшебного театра, закат – и душа ее смирилась пред этой красотой.

Уже начало темнеть и совсем озверели комары, когда Рита оторвалась наконец от Амура, прошла через огромный, таинственный парк и по лестнице, полого и длинно ведущей от набережной, поднялась на Комсомольскую площадь. Отсюда до ее гостиницы было всего два квартала.

Подумала: надо узнать у дежурной телефон и позвонить из номера в аэропорт, узнать, во сколько завтра рейс на Москву, есть ли билеты. Если есть – улетит завтра. Если нет – при первом удобном случае. Она не будет ждать Павла. Последние сомнения после прогулки вдоль Амура исчезли. Словно бы утонули в серо-коричневых, тяжелых, отливающих свинцом волнах. Ведь они с Павлом все уже сказали друг другу, все свои «да» и «нет». Что прибавит новая встреча?

Рита вспомнила непреклонное выражение лица Павла, углубленный, словно внутрь себя самого устремленный взгляд. Он не передумает. Наоборот! Теперь, со смертью Марины Ивановны, не остается никого, кто отвлекал бы его от «гармонии с миром и собой». Он похоронит мать, вернется в Олкан, к подножию Багульной сопки, на каменистой гряде которой начертано имя Светланы, – и будет безропотно ожидать исхода своей жизни.

Рита подумала о его отце. Нет, Павел не в него. Да и, судя по всему, не в мать. Те были борцы – с миром и с самими собой, он – созерцатель. Ну что ж, пусть Bon Dieu наградит его вечным, непоколебимым душевным покоем!

Итак, в Москву… Но придется еще вернуться в Энск. Надо забрать оставшиеся у Федора вещи, подарки для парижского отделения Общества бывших участников Сопротивления, попросить его взять у Аксаковых фотографии, чтобы снять копии и передать Эвелине. Сама она к бывшим родственникам больше не пойдет. Ни за что!

Рита прикинула время, которое она проведет в России. Завтра вылетит в Москву, купит в «Интуристе» билет на рейс самолета «Эр-Франс» в Париж. Потом поездом в Энск. Два дня, не меньше, там. В общей сложности получится дня четыре… Тянуть нельзя. Ни в коем случае! У нее уже больше двух месяцев беременности, а аборт, как известно, можно делать только до трех. Короче, ей нужно быть в Париже самое позднее через неделю. И никакие силы не смогут ее задержать!

Но сначала следует зайти в «Гастроном» и купить хлеба. Такого же серо-белого, ноздреватого, какой она ела в Олкане. Иначе до завтра не дожить.

И Рита быстро пошла через дорогу к магазину, совершенно забыв о том, что человек предполагает, а Бог располагает, и далеко не всегда это – Bon Dieu.

1965 год

«Чушь какая-то!» – была его первая мысль, когда он получил эту информацию.

И все-таки здесь что-то есть – ответило ему чутье, профессиональное чутье. Ну да, оно обостряется у всех, кто занимается сыскным делом. В войну он работал по розыску шпионов-диверсантов, которых засылали в промышленный город Энск во множестве, и чутье его не подводило. Помнится, в сорок втором году они с Егором Поляковым…

Он покачал головой, подумав о своем погибшем товарище. Диковинно все же складываются человеческие судьбы! Некоторое время назад к нему обращался за помощью человек, который женился на Ольге Аксаковой и воспитывал ее сына, который был сыном Егора Полякова. А эта Рита Ле Буа, которая явилась с визитом к своим родственникам, Русановым – Аксаковым, сейчас стала предметом его постоянного внимания и беспокойства, поскольку…

Он не докончил мысль. Что-то царапнуло его, какая-то догадка. Мелькнула – и тотчас исчезла. Тогда он взял карандаш и написал на страничке перекидного календаря: Поляков? Русановы? Аксаковы? Ле Буа?

Случалось, ему помогало, если он видел перед собой написанный текст. Смотришь, смотришь на него – и вдруг утерянное восстает перед глазами. Вспоминаешь забытое. Понимаешь непонятное…

Генерал-майор Храмов открыл папку, лежащую перед ним, и в который уже раз прочел все, что у него было о Рите Аксаковой – Ле Буа, о русской француженке, героине Сопротивления, журналистке и боевой подруге знаменитого Федора Лаврова, которая за не столь уж долгий срок пребывания в России умудрилась так начудесить, что можно только диву даваться. Она, чудилось, обладала способностью притягивать к себе неприятности и впутываться в совершенно непристойные истории. От кого, скажем, она умудрилась забеременеть? Вроде бы не старая баба генерал-майор КГБ, чтобы задумываться над такой ерундой, однако это, кажется, имеет первостепенное отношение к делу, которое он распутывает. От кого, от кого? От Федора Лаврова? Или все-таки не стоило пренебрегать информацией, что ранним июньским утром неподалеку от гостиницы «Россия» видели Георгия Аксакова? Сына Егора Полякова…

Чушь. Она ему в матери годится, Георгию-то. Хотя эти распутные иностранки… Впрочем, Рита Ле Буа иностранка только по месту жительства, по крови она русская. Однако не стоит забывать о примерах русских императриц Елизаветы Петровны и Екатерины Великой. Кто ее знает, может, ей не дают покоя их лавры? Или все произошло случайно. Мальчишка согрешил – да и пустился наутек от немолодой бабы, его же должно тянуть к девчонкам. А она… Ну, она, конечно, не ожидала, что сохранит, так сказать, столь долгую память об их встрече!

Ладно, беременность – чепуха. На нее можно закрыть глаза. Гораздо интересней внезапный вояж, предпринятый Ритой Ле Буа на Дальний Восток.

Внезапный ли? Складывается впечатление, что ее приезд в Россию был предпринят только ради поездки на Дальний Восток. Особенно в свете последних известий из Х., предоставленных осведомителем Жданом.

Храмов снова перебрал листки. Здесь находились характеристики практически на всех лиц, с кем Рита Ле Буа вступала в контакт за последние годы, сведения обо всех ее друзьях, любовниках, членах ее семьи. Забавная публика эта семейка… Самой одиозной фигурой был, конечно, отец Риты, бывший белогвардейский офицер Аксаков, с дочерью которого когда-то закрутил скоропалительный роман Егор Поляков.

Егор – с дочерью Аксакова. Вторая дочь Аксакова – с сыном Егора Полякова…

Да нет, не может того быть!

И тут что-то словно сдвинулось в голове Храмова, да так явственно, что у него даже лоб заломило от напряжения. И он поймал-таки ускользающую мысль!

Сделав на всякий случай несколько пометок на календарном листке – чтобы ничего уже не забыть, – он схватил телефонную трубку и позвонил в архив. Разъяснил, какие именно материалы, касаемые до 1937 года, ему нужны – дело Александра Русанова, которое вел следователь НКВД Егор Поляков. Собственно, Храмов еще не совсем понимал, зачем оно ему понадобилось, но искренне надеялся, что к тому времени, когда дело Русанова окажется у него на столе, в голове еще больше прояснится.

Итак, связи Риты Ле Буа. Ее энские связи – тут есть вопросы, но не в них суть. Куда интересней – связи дальневосточные!

На Дальнем Востоке она только два дня пробыла в Х., а потом поехала в Олкан, к некоему Павлу Павловичу Павлову, который в свое время отбывал там ссылку. Не уехал и после реабилитации. Судя по сведениям, полученным от Ждана, настоящая фамилия его матери была Аверьянова. Она родом из Энска, в четырнадцатом году была связана с неким деятелем по имени Всеволод Юрьевич Юрский, в ту пору метавшимся между двумя партиями: эсеровской и РСДРП.

Эта персона привлекла особое внимание генерал-майора Храмова.

О Юрском он знал следующее: был резидентом советской разведки в Париже, исполнял самые деликатные поручения по истреблению воинствующих деятелей РОВС, отличился во время ликвидации некоего Вернера, иначе – Жюля Санторемо, иначе – Самуила Самуиловича Войшниса, двойного агента, работавшего на советскую и американскую разведку. В уничтожении Вернера, кстати, принимал участие и Дмитрий Аксаков (кличка Хромой), зарабатывавший право возвращения в Советский Союз. В материалах по делу указывалось, что он погиб (был устранен неким Шадьковичем, кличка Доктор, по подозрению в измене), однако каким-то образом в сорок первом году воскрес и был посмертно награжден французским правительством за воинский подвиг. Темная история, прояснить которую возможным не представлялось.

Дочь Аксакова Рита Ле Буа также имела несколько боевых наград. А в 1944 году посмертно был отмечен французами еще один русский, некто Сазонов. Имя его было – Всеволод Юрьевич. Такое же, как у вышеупомянутого Юрского! А если учесть, что еще до вторжения гитлеровцев во Францию Юрский исчез из поля зрения нашей разведки и перешел на нелегальное положение вместе со своей любовницей Инной Фламандской, то вполне можно предположить: Сазонов и Юрский – одно и то же лицо.

Марина Аверьянова состояла в связи с Юрским. Она отправилась в ссылку на Амур беременной от него и там родила сына, записав его Павлом Павловым.

Юрский с 1941 года жил в семье Ле Буа. Он погиб в сорок четвертом, спасая Риту Ле Буа. Два десятка лет она упорно добивалась разрешения приехать в Советский Союз. И, добившись-таки своего, почти немедленно отправилась на встречу с Павловым и его матерью, которую не застала в живых…

Одновременно погиб и осведомитель по кличке Ждан.

Загадочная история.

Все то же чутье подсказывало Храмову, что искать «французский след» в смерти Аверьяновой и Ждановского (такова была фамилия агента Ждана) глупо. Гораздо интересней в этом смысле поездка Риты Ле Буа в Олкан – и та почти безумная информация, которая поступила из Олкана о цели ее поездки…

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

– Входите.

– Вот, подняли для вас из архива.

– Хорошо, я жду эти документы.

Храмов нетерпеливо открыл серо-коричневую тоненькую папку с аккуратными белыми завязками.

Понятно, никто до сих пор этим делом не интересовался с тех пор, как сам Храмов просматривал его в сорок третьем году, пытаясь понять, что объединяет Егора Полякова и Ольгу Аксакову: если папки часто открывают, завязки разлохмаченные, грязные. А здесь только маленькое пятнышко фиолетовых чернил. Очень может быть, что его оставил Егор Поляков, вечная ему память. Странный он был человек, но умница, блестящий специалист. В общем-то, хорошо, что его убил тогда этот, как его… агент «Новичок». Убил – и избавил Храмова от очень многих затруднений. А заодно избавил от них и самого Полякова!

Так, апрель 1937 года. Дело Русанова Александра Константиновича, 1899 года рождения, закрыто в связи со смертью. Копия справки о сердечной недостаточности, отправленной родственникам. Ну, она-то ничего не значит… Протоколы допросов Русанова. Его донос на некоего Верина В.П. Показания следователя Е. Е. Полякова, застрелившего Русанова при попытке к бегству.

Хм, учитывая последующие отношения Полякова с племянницей Русанова, все это было бы смешно, когда бы не было так… смешно.

Вот именно!

Храмов начал читать протоколы допросов Русанова, подписанные следователем Тимохиным.

Ну, во первых строках – подготовка покушения на товарища Сталина. Это само собой, как же без этого… Какой же может быть уважающий себя враг народа без подготовки покушения на товарища Сталина? От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей – все просто спали и видели, как бы половчее покуситься на товарища Сталина. Ну и Русанов не отставал, конечно, от прочих. Затем формирование террористической организации латышских националистов – тоже чушь, даже не разработанная.

На этом этапе к ведению дела Русанова подключился Егор Поляков. А вот и протоколы допросов, которые вел он. Куда более продуктивные материалы, никакого сравнения с тимохинскими!

Появился Поляков – и Русанов немедленно начинает выдавать компромат на Виктора Павловича Верина, зампредседателя облисполкома, известного также как Борис Иванович Мурзин или товарищ Виктор. Именно в бытность свою Мурзиным, еще в четырнадцатом году, этот человек тесно сотрудничал с Юрским, который работал в то время в Энске под видом сормовского врача Андрея Туманского и носил партийную кличку товарищ Павел. В восемнадцатом году бывшие сподвижники встретились вновь, во время отправки знаменитых энских «золотых эшелонов»: царское золото, сразу после революции конфискованное, вывезенное в Энск (а также в Казань) и хранившееся там в подвалах госбанка, в октябре переправлялось в Германию для уплаты контрибуции, оговоренной условиями Брестского мира.

Мурзин (уже называвшийся тогда Вериным) находился в числе тех лиц, которые обеспечивали сохранность отправки золота. Но, судя по доносу Русанова, он сохранил связи с эсерами и являлся их осведомителем. Эсеры постоянно следили не только за ходом переговоров большевиков и правительства Германии, но и пытались сорвать выполнение Россией обязательств по выплате контрибуций. И благодаря своему агенту в Энской ЧК (Верину) знали обо всех деталях отправки золота. Увы, сообщал Русанов, прибывший в то время в Энск для руководства отправкой Всеволод Юрский не скрывал от своего бывшего соратника ровно ничего, потому что не знал его истинного политического лица. Осведомленные Вериным обо всех деталях отправки, охраны и состава эшелона, эсеры заложили близ Москвы динамит под железнодорожные пути, по которым должен был пройти первый «золотой эшелон». Наготове был даже грузовик, чтобы после крушения эсеровские боевики могли вывезти часть золота. Не удалась диверсия по причине сущей нелепости: грузовик, на котором к месту будущего взрыва добиралась группа, потерял управление и врезался в дерево. Пока приводили машину в порядок, прошло довольно много времени, момент был упущен – эшелон проследовал в Москву. Попытка вывезти динамит обратно не удалась: обходчики обнаружили его. Некоторые участники акции были выслежены и арестованы. Впоследствии, в 1922 году, они давали показания на процессе 22 эсеровских вождей в Москве, однако роль Верина в той истории так и осталась в тайне.

«Но процесс эсеровских вождей еще впереди, – с интересом читал Храмов показания Русанова, по-журналистски, художественно написанные. – Пока же на дворе осень девятнадцатого года. Узнав о неудаче со взрывом, Верин на время затаился и никаких враждебных выпадов не предпринимал. Однако хватило его ненадолго. 14 октября Ленин подписал постановление комиссии «Малого» Совнаркома по использованию денежных бумажных ресурсов страны. Задача перед комиссией ставилась грандиозная: в срочном порядке ликвидировать все аннулированные Совнаркомом процентные бумаги прежних правительств. Попросту говоря, сжечь «царские деньги»…»

Насколько знал Храмов, в Энске акция была проведена с выдумкой. Сжечь предстояло кредитные билеты, облигации займов, акции, купоны царского казначейства, «романовки» и «думки». Их и сожгли, всю зиму отапливая различные советские учреждения, а также баню на улице Ковалихе, куда частенько хаживало городское начальство.

«Имелось распоряжение правительства о полном уничтожении всего «энского запаса» ценных бумаг, – писал Русанов. – Однако в это же время на европейских биржах произошел массовый выброс «романовок» и «думок». Они были еще в большой цене, и лица, продававшие их, получили немалую прибыль. Тогда предполагалось, что дензнаки попали в Европу через Прибалтику и Финляндию и поступили из казанского золотого запаса, перехваченного белогвардейцами. Но есть данные, позволяющие предположить, что они тайными путями переправлялись из Энска. Мешки похищались непосредственно из котельной бани на Ковалихе, для чего под стеной был вырыт подземный ход, ведущий в сарай с углем. Непосредственное отношение к обеспечению секретности уничтожения денег имел отряд чекистов, которым командовал Верин. По некоторым сведениям, он часто оставался в помещении котельной один. Пользуясь своим служебным положением, он обеспечивал хищение ценных бумаг, вместо которых сжигалась обычная резаная бумага, которую, согласно приказу того же Верина, тайно доставляли из находящейся неподалеку типографии. Что касается средств, которые были выручены за проданные на европейских биржах «романовки» и «думки», то они перечислялись на счет некоего Гаврилова в банке «Crйdit Lyonnais». Гаврилов – один из псевдонимов товарища Юрского, известного прежде как Андрей Туманский. Юрский с 1919 года постоянно курсировал между нашей страной и заграницей, где исполнял особые задания…»

Тут донос Русанова обрывался. Более поздних материалов в деле не было, кроме пресловутой справки о сердечной недостаточности. Видимо, когда Русанов дописал эту оборванную на середине строку, ему внезапно попала вожжа под хвост – и он кинулся осуществлять ту самую попытку к бегству, которая стоила ему жизни. А может быть, что-то другое там произошло, в кабинете следователя Полякова в тюрьме на Арзамасском шоссе? Тайна сия велика есть, темна вода во облацех, никто теперь ничего не узнает, мертвы и Русанов, и Поляков.

А впрочем, неважно. И сами Русанов и Поляков не важны. Важны деньги, которые прилипли к рукам Юрского. И важны передвижения Риты Ле Буа, его бывшей знакомой, по Стране Советов…

Деньги, если показания Русанова не вымысел, если они и в самом деле прилипли к рукам Гаврилова (Юрского, Сазонова), находятся сейчас в банке «Crйdit Lyonnais», недоступном любому нормальному советскому человеку. А вот Рите Ле Буа они доступны. Или… Бредовая, конечно, мысль, но в качестве превентивной версии вполне сойдет. Что, если банковский счет в упомянутом «Crйdit Lyonnais» Юрский завещал своему сыну, назначив Риту Ле Буа душеприказчицей? И теперь она пытается или добиться от Павлова доверенности на распоряжение деньгами, или вообще заставить рвануть в Европу, поближе к папенькиному наследству?

Звучит, конечно, авантюрно. Вернее, в духе авантюрных романов. Ну просто книжка «Наследник из Калькутты»! Однако донесение Ждана про разговоры о кладе, который Павлову оставил в наследство отец… Это треп? Или не треп?

Судя по информации из Олкана и Х., Павлов не делает никаких попыток сорваться с места и ринуться получать какое-либо наследство или искать клад. Съездил в Х., похоронил мать – и вернулся на железнодорожную станцию, где работает кочегаром.

Неужели Рита Ле Буа выманила у него доверенность? И теперь она – распорядительница счетов Гаврилова (Юрского, Сазонова)? Если да, то где она держит доверенность? Кому-то передала на хранение? Прячет среди своих вещей в гостинице?

Или то, что пришло в голову Храмову на эту тему, – всего лишь домыслы и фантазии, а речь идет о чем-то другом?

Пока неизвестно. Дело непростое, требует самого пристального внимания. Понятно только одно: Риту Ле Буа необходимо задержать в Энске. У нее билет до Парижа… Ну так не полетит она ни в какой Париж! Пока, во всяком случае.

1944 год

Кажется, проживи Татьяна Ле Буа еще век или даже два, а все равно тех дней, последних дней оккупации не забудет никогда!

Началось с того, что в Париже появилась наконец Рита.

За годы, прошедшие после того, как дочь, встав на ноги, ушла в маки€, Татьяна постарела лет на десять, измученная тревогой за Риту. Сведения о ней приходили только урывками и обрывками (жива и здорова, вот и все сведения!), причем поступали они сначала к Краснопольскому, а уже потом тот сообщал их Ле Буа – через Сазонова, который благодаря ему теперь работал на заводе «Рено» счетоводом. Потом Краснопольского арестовали, отправили снова в Компьень, а затем и в Бухенвальд, и связь осуществлялась через того самого Жерома, который когда-то спасал Риту в подземелье Нотр-Дам де Лоретт.

Всеволод Юрьевич так и жил у Ле Буа. Они все очень сдружились за это время, и дружба с ним была большим облегчением для Татьяны. Сазонов очень любил слушать ее рассказы о прошлом – далеком, невозвратимом прошлом! Татьяна даже удивлялась, что кого-то может до такой степени интересовать жизнь ее прежней, вдребезги разбившейся семьи, жизнь Шатиловых: и в Москве, и в Энске, и во время странствий по России, и даже в Харбине. Со временем она заметила, что Всеволод Юрьевич с почти маниакальным упорством наводит ее на две темы: планировка дома управляющего сормовскими заводами и пребывание Шатиловых в Харбине. Он хотел знать о Харбине всякую малость: что за город, как там жилось, как велось хозяйство в доме Чжена, как управлялась со своими делами экономка Чжена, Марина. Ну а про ее сына Павлика Всеволод Юрьевич вообще готов был слушать часами, Татьяна уже умаялась говорить одно и то же.

– Я всегда хотел сына, – извиняющимся тоном пояснил Сазонов. – Очень хотел! Я был глуп в молодые годы… У меня мог быть сын, такой же мальчик, как этот Павлик, о котором вы так мило рассказываете, Танечка.

– О Господи, Всеволод Юрьевич, – вздохнула та, – вот уж и представить не могла, что вы такой идеалист и мечтатель. Павлик уже давно не мальчик, ему под тридцать, наверняка у него жена, дети. А может, они с Мариной поддались общему безумному поветрию и вернулись в Россию. Помню, еще мамочка была жива, и ей одна знакомая писала, что в конце тридцатых все русские в Харбине, в Шанхае поверили советской пропаганде и ринулись возвращаться. Ну и что их ждало в Совдепии? Какой обретенный рай? Лагеря, лесоповалы… Просто удивляюсь, как им смогли так голову заморочить, этим несчастным!

Всеволод Юрьевич, который не сходя с места мог бы перечислить столько одурманенных им самим несчастных, отправленных из Франции в совдеповский рай, что сосчитать их недостало бы пальцев на обеих руках и у него, и у Татьяны, тоскливо вздохнул в ответ. Почему-то лишь сейчас до него дошло, что Павлик мог вырасти, а Марина, со свойственной ей безумной решительностью, и впрямь переменила в очередной раз свои политические пристрастия и кинулась в Советскую Россию… чтобы принять там скорую и мученическую кончину.

«С нее, дуры, станется!» – подумал он яростно. Если бы Марина и его сын оставались в Харбине, у него была бы хоть какая-то, хоть самая призрачная надежда отыскать их после окончания войны. Вышибут американцы гитлеровцев из Европы (Всеволод Юрьевич гнал от себя, словно кошмар, мысль о том, что вышибить их могут и советские войска), и тогда очень просто будет поехать в Марсель и сесть там на пароход, идущий в Китай. Ну, может быть, не очень просто, но вполне возможно. А вот если Марина сама потащилась в Союз и потащила за собой Павлика, дело плохо. Даже если они не в лагере, их черта с два отыщешь. Раньше, с теми связями, которые некогда имелись у Юрского, еще было бы возможно, а сейчас – нет.

Неужели придется проститься с надеждой найти сына?

«Погоди, погоди отчаиваться! – уговаривал себя Юрский. – Может быть… Всякое может быть! Ведь ты ничего не знал про сына, а потом вдруг узнал. Ты ничего не знал о том, где он может быть, а Инна выведала и сообщила это тебе, – резанула боль по сердцу, когда он вспомнил, как именно, когда именно сообщила это ему Инна. Но он тут же со свойственной ему в последнее время рассудительностью сказал себе: – Ну да, жалко бедную, но если бы ее не подстрелили тогда, в Нотр-Дам де Лоретт, она так ничего мне и не сказала бы. Знать, была ей судьба погибнуть, а мне – узнать! Все делается так, как суждено. Нужно только уметь ждать. И, очень может быть, я дождусь своего: найду Павла и… Глядишь, я еще буду счастлив!»

Разговаривая с Татьяной, Всеволод Юрьевич беспрестанно думал о своем сыне. Ну а она беспрестанно думала о дочери. И ждала ее домой каждый день.

Ждать пришлось долго. И вот…

С января сорок четвертого года радио Би-би-си (кое-кому все же удалось сохранить приемники, да и группы R?sistance регулярно распространяли листовки с содержанием передач) много раз подряд повторяло: высадка союзников состоится, она не за горами. Будут бои на улицах городов, если есть возможность, уезжайте заблаговременно в деревню, в отдаленные от городов места, где вам будет легче пережить новый взрыв войны на французской территории. Запасайтесь всем, чем можно: топливом, керосином, свечами, водой, – вы можете быть надолго отрезаны от любой помощи. Остерегайтесь немцев – они станут еще злее и мстительнее…

Ле Буа англичан недолюбливали, но в их здравый смысл верили. Начали поговаривать об отъезде в Бургундию, в Мулян, однако Татьяна воспротивилась: не уедет, и все. Будет ждать Риту!

В конце концов Алекс повез в деревню родителей. Эвелина не хотела ехать, но согласилась ради спокойствия мужа, который к старости сделался таким паникером, что дальше некуда. С другой стороны – ну как тут не запаниковать, при такой-то жизни? Пока Алекса не было, Татьяна и Сазонов купили печурку с длинной трубой. Растопить ее в отличие от громоздких каминов и большой кухонной печи можно было чем угодно: дровишками, мелким углем, «мячиками» из сперва намоченных, потом высушенных газет (это была старинная эмигрантская премудрость, Татьяна, еще когда была замужем за Дмитрием Аксаковым, довольно часто ею пользовалась, если не было денег на уголь, такие «мячики» чудесно горят, медленно, не гаснут, и на них можно сготовить незамысловатую еду, например, сварить картошку). Впрочем, поскольку удалось раздобыть мелких дровишек, какие тогда употреблялись для запалки газогенераторных установок в автобусах, можно было надеяться, что до «эмигрантской растопки» дело все же не дойдет. В порыве хозяйственного рвения обзавелись они и лампами типа «пижон» (их употребляли в деревнях, если ночью надо пойти по хозяйству): такие лампы гореть могли много часов, а если падали – сами гасли. Усмотрел «пижонов» на прилавке Всеволод Юрьевич – и страшно гордился своей хозяйственностью.

Вернулся Алекс, покупки одобрил. Но пока жизнь особенно не менялась.

И вот настал июнь. Войска союзников наконец-то высадились между Брестом и Шербуром! Татьяна вспоминала пророчество Федора Лаврова: союзники ринутся в бой, лишь когда дела у русских станут идти чрезмерно хорошо и впереди им засветит близкая победа. Похоже, американцы и правда спохватились, что русским, пожалуй, тяжко будет одним нести лавровый венок с надписью: «Победители фашизма», – и ринулись им помогать, а заодно, елико возможно, и мешать взять под контроль всю Европу.

В Париже началось страшное время! Никогда так часто не убивали – просто на улицах, первых попавшихся людей. Фашисты распоясались окончательно – зверь подыхал и норовил отравить своим трупным ядом все вокруг. Было арестовано особенно много участников R?sistance, и оставшиеся на свободе страшно беспокоились за жизнь тех, кто находился в заключении. Если до высадки союзников у них оставались какие-то шансы выжить, то теперь они почти наверняка были обречены на самое скорое уничтожение. В Париже ходили слухи, что все в городе заминировано (и мосты, и водопровод, и даже Нотр-Дам де Пари) и в любую минуту от города могут остаться одни развалины. Кто-то верил, кто-то не верил, однако позже выяснилось, что это была сущая правда.

Союзники, высадившись, долго топтались на месте, и единственным, что подогревало надежды парижан, были телефонные новости: набираешь INF [25] и слушаешь последние известия на французском языке (немцы то ли не знали про этот номер, то ли решили уже не тратить сил на всякую французскую ерунду). Лишь спустя два месяца после высадки американские войска вошли в Шартр – в ста километрах от Парижа.

Тогда началась настоящая паника – и среди парижан, и среди гитлеровцев.

Стало ясно, что боев в городе не избежать. Спасаться было уже поздно, кругом бои. Парижане начали запасаться продовольствием и углем для каминов и печей. Продуктовые лавки обчищали дочиста, а нового подвоза ждать было неоткуда. В квартире Ле Буа хранился некоторый запас муки, и манной крупы, и картошки, и сухарей, и твердого сыру, который мог лежать долго. Ну и вина, конечно, прекрасного «Le cep du oulin» («Лоза Муляна», один из лучших сортов бургундского).

И вот посреди паники и забот о хлебе насущном парижане внезапно осознали: да ведь это освобождение идет к ним, оно уже совсем близко! В городе словно бы некое внутреннее освещение включили. Все стали любезными, вернулась прежняя французская галантность, даже лица изменились, стали открытыми, люди друг с другом разговаривали. Погода стояла дивная, и от знаменитого французского азарта и куража, от желания показать немцам, мол, до вас и дела больше нет, на набережной Сены стала собираться масса народа. Внизу, там, где пришвартовывались суденышки, где с баржей сгружали уголь или щебень, надевали купальные костюмы, грелись на солнце. Дети играли, а некоторые отважные пловцы влезали на перила мостов и оттуда с гиканьем бросались в Сену, вызывая бурный восторг публики.

А между тем немецкие машины, набитые офицерами, все чаще проносились по набережной, не скрывая уже бегства…

Однажды утром Татьяна набрала INF – и услышала в трубке размеренный мужской голос: «Ici les Forces Fran?aises Int?rieures. Vous ?coutez les FFI! Это Французские Внутренние Силы. Вы слушаете FFI!» Она не поверила своим ушам: вещание вело Сопротивление! Звучали призывы к неповиновению и новости: американские войска и силы французского генерала Леклера быстрым маршем идут к Парижу… шведский консул Нордлинг ведет переговоры с Красным Крестом о том, чтобы из Компьеня не вывозили больше транспортов с заключенными резистантами в лагерь Бухенвальд…

Татьяна ошеломленно поглядела в окно: по противоположной стороне улицы шел немецкий патруль.

– Это просто Уэллс какой-то… – пробормотала она, имея в виду роман «Война миров», который некогда поразил ее воображение.

Положила трубку, в ту же минуту телефон зазвонил. У Татьяны от неожиданности сердце так и подскочило.

– Алло! – сказала она севшим голосом.

Консьерж что-то кричал в трубку, Татьяна не сразу поняла что. Потом разобрала. Оказывается, несколько минут назад он стоял на улице, у подъезда, а мимо промчался грузовик, в котором было полно молодежи: парней и девушек с повязками FFI на рукавах. Грузовик притормозил, и через борт наклонилась мадемуазель Ле Буа! Ну да, мадемуазель Рита! На ней была защитная куртка, повязка FFI на рукаве, волосы заплетены в косы, совершенно как раньше, когда она девочкой переехала на рю Мадлен… Она прекрасно выглядела, у нее такой целеустремленный вид! Ну просто амазонка нашего времени! Она крикнула: «Гастон, салют, это я, Рита Ле Буа, передайте моей маме, что я жива и здорова и появлюсь дома, как только в Париже не останется фашистов! Скажите, что я ее люблю и целую!»

– Она помахала мне рукой, – возбужденно кричал консьерж, – а в руке у нее был пистолет. Я был так изумлен, что даже не мог помахать в ответ, а грузовик уже взревел мотором и исчез… Мадам Ле Буа! Вы меня слышите? Вы меня слышите, мадам Ле Буа?

Он кричал что-то еще, но Татьяна швырнула трубку на столик и кинулась из квартиры. Лифт не работал уже которые сутки, она скатилась по лестнице, простучала каблуками мимо комнаты консьержа. Его фигура видна была за широким стеклом, он по-прежнему кричал в трубку, громко и бестолково:

– Алло! Мадам Ле Буа!

Татьяна выскочила на улицу, и сердце так и сжалось: грузовик! Рядом стоял грузовик! Она стиснула руки у горла, замерла…

Это был не тот грузовик. Это был немецкий грузовик с ранеными. Кабина распахнута, шофер и человек в белом халате, покрытом там и сям ржавыми пятнами крови, стояли около капота. В кузове с краю лежал человек, весь в бинтах, видно было только очень молодое лицо с оскаленным от боли ртом…

– Мадам! – выскочил на тротуар Гастон – и осекся, увидев раненого. – О мадам, идемте. C’est la guerre! Это война! Идите домой, умоляю вас, мадам. Здесь опасно оставаться, скоро начнется стрельба. Вы видели? На столбах расклеены распоряжения FFI, призывающие население Парижа к защите города. Уже строятся баррикады, как из-под земли вырастают. Однако ползет слух, будто Гитлер приказал Париж спалить целиком и все взорвать… Говорят, американские войска совсем близко. Но баррикады и стрельба – дело молодых, а нам нужно ждать их дома. Мадемуазель Рита жива, скоро вы ее увидите! Идемте, мадам…

Но Татьяна ушла не раньше, чем уехала машина с ранеными.

Это было 18 августа 1944 года. А на другой день началось…

1965 год

Рита выключила душ и осторожно перебралась через край ванны на мокрый резиновый коврик. Когда она остановилась в гостинице «Россия» в прошлый раз, ее страшно раздражал этот тускло-розовый резиновый коврик на полу ванной комнаты. Он казался сомнительной чистоты, и Рита брезговала на него наступать. Хорошо было бы положить на него какое-нибудь полотенце, но в гостинице ей почему-то дали только одно: и для лица, и для тела. Ей и в голову не пришло, что в Россию с собой из Парижа нужно было привезти полотенце! В любом провинциальном французском отельчике давали три или как минимум два полотенца, да еще варежку для обтирания лица. Во Франции ведь не умываются из-под крана, как в России, воду наливают или в особый, сияющий чистотой тазик, или в такую же сияющую раковину, закрыв ее пробкой. Здесь же вода хлещет из крана почем зря, пробок или тазиков не предусмотрено. Так же как и достаточного количества полотенец. Рита хотела купить себе полотенце в каком-нибудь энском магазине, но их не оказалось в продаже. Оказывается, их иногда «выбрасывают», и нужно ловить этот счастливый момент, потом стоять в очереди… Ну когда ей в очереди стоять, скажите на милость?

Потом Федор из дому принес Рите симпатичное розовое полотенчико. И вид у него был страдальческий, смущенный. Рита представила, сколько ему пришлось выдержать разговоров с женой по поводу несчастного полотенца (а может, Федор просто унес его, никому ничего не говоря, украл, попросту сказать!), и молча поцеловала друга в щеку. С этим полотенцем Рита странствовала по Дальнему Востоку, оно служило для вытирания самых разных частей тела.

Сейчас она выстирала его, поэтому и наступила на голый резиновый коврик. Он был ребристый и щекотал подошвы. И очень хорошо, ребристый, значит, не скользкий. Значит, Рита не поскользнется на кафельном полу. А то еще не хватало упасть и…

Забавно, что она так оберегает то, от чего избавится завтра, в крайнем случае – послезавтра! Или даже сегодня, если очень повезет…

Да нет, не это она бережет, а себя.

«Детей много, а мать одна!» – говорила некая очень хладнокровная Ритина парижская подруга, воспитывавшая пятерых отпрысков обоего пола и умудрявшаяся заниматься написанием обзорных статей для той же газеты «Le onde aujourd’hui» (обозревала она мир современной моды). Правда, у подруги был богатый муж, пятеро нянек и гувернанток – для каждого отпрыска своя, – словом, все как полагается.

У Риты нет богатого мужа. Она сама зарабатывает. Зато у нее есть богатый отчим и очень богатая бабуля Ле Буа. Они легко могли бы нанять пятерых нянек и гувернанток для одного ребенка… Нет, наверное, отчим, бабуля Ле Буа, а заодно и мама Риты никаких нянек к ребенку не подпустили бы, сами бы с ним нянчились. И, наверное, им было бы безразлично, мальчик это или девочка, главное, что ребенок.

Тошнота подкатила к горлу, и Рита, завернувшись в халат, пробежала к кровати, легла на живот – в таком положении ей становилось легче.

Из окна доносился смех. По набережной имени Жданова гуляют люди. Вид отсюда открывается – красоты необыкновенной. Очень удачно стоит гостиница. Почти все номера смотрят на Волгу и на набережную. У Риты и в прошлый раз был номер с этим чудным видом. Да, она лежит сейчас на другой кровати, не на той, где все происходило. Происходило на третьем этаже, а сейчас она разместилась на пятом. В гостинице есть лифт, но в прошлый раз она игнорировала, бегала по широким лестницам: так полезней для здоровья. Теперь ради сбережения здоровья поднимается исключительно на лифте, в котором у нее начинается клаустрофобия.

Ничего. Скоро все пройдет. Завтра, в крайнем случае – послезавтра. Или даже сегодня, если повезет.

Тошнить перестало, и Рита повернулась на бок. on Dieu и Боже мой, она перемещается осторожно, как старушка! Так ведь она и есть старушка, которая вдруг взяла да и забеременела невзначай. Как глупенькая лицеистка, первый раз оказавшаяся в постели с мужчиной!

Ладно. Завтра, в самом крайнем случае – послезавтра. А если получится, то даже сегодня. Федор обещал.

Спать хочется, хоть до вечера еще далеко. Опять придется какое-то время ползать сонной мухой, прежде чем организм перейдет на европейское время с дальневосточного. А она-то думала, что не нужно будет ни к чему привыкать, что она вернется в Париж буквально через несколько дней! Ну да, сейчас уже была бы в Париже, если бы…

Черт, какая глупость! Как она могла допустить такую глупость!

Да разве она виновата?

Виновата! Не нужно было сюда возвращаться!

Ветер, врывающийся в окно с реки, посвежел, но вставать и закрывать створки не хотелось, и Рита натянула на себя одеяло. Август здесь – уже почти осень. Когда она уезжала из Х., там еще буйствовало в полную жаркую силу лето и даже ночами не становилось прохладней. А здесь… Интересно, сколько ей предстоит здесь пробыть? Еще неделю? Месяц? Или больше?

Недаром не хотела Рита приезжать сюда снова. Какая глупость, какая глупость… Но кто мог предположить, что в самом центре Энска, в дорогостоящем номере гостиницы ее ограбят таким пошлым, таким вульгарным образом?

Федор встретил ее на вокзале, отвез в гостиницу, и они вместе пошли в буфет позавтракать. Рите очень хотелось плюнуть на приличия и сбегать на Мытный рынок, к капустному ряду, попросить нацедить рассольчику, но выяснилось, что здешний творог и кефир оказались вполне эквивалентны капустному рассолу и олканскому хлебу. Она съела три порции творога со сметаной, щедро посыпая их сахаром. Федор смотрел изумленно…

А, пусть смотрит!

– Тебя там не кормили, на Дальнем Востоке? – спросил участливо. – Ты очень похудела.

– Ничего, я постараюсь поправиться, – ответила Рита.

Для Федора ее ответ прозвучал странно, но Рите-то смысл был отлично понятен.

Они вернулись в номер, и Рита удивилась, обнаружив дверь незапертой.

– Вроде бы я закрывала, – пробормотала она, бестолково вертя в руках маленький ключик, приверченный к большой деревянной груше.

– Наверное, там горничная убирает, – сказал Федор и толкнул дверь.

Никакой горничной в номере не оказалось. Не было там видно ни следа уборки, наоборот, царил сплошной беспорядок. Чемодан Риты был раскрыт, сумка валялась на полу, из нее вылетели какие-то бумажки, косметичка… помада в одном углу номера, футлярчик от нее – в другом. Рита схватилась за сумку, пошарила в чемодане – ни денег, ни документов. Все бывшие у нее в наличии франки и рубли, паспорт, билеты в Москву и на самолет в Париж – все исчезло!

Тупо, тяжело Рита села на кровать – и замерла. Федор засуетился, вызвал дежурную, администратора, директора гостиницы, милицию. Рыдала горничная, рыдала администраторша, рыдала директриса. Два милицейских капитана, бывших живой иллюстрацией к рассказу Чехова «Толстый и тонкий», правда, не рыдали, но угрюмо осматривали номер и изредка шептались между собой.

Наконец, видимо, до чего-то договорившись, капитаны сели напротив Риты на стулья.

– Вы, девушка, когда в буфет отправились, ключ от номера с собой взяли? – поинтересовался толстый милиционер.

– Нет, – покачала Рита головой, – по правилам я должна его у дежурной оставлять. Я и оставила.

– Никто мне ничего не оставлял, – прорыдала дежурная. – Никто и ничего.

– Позвольте! – возмутился Федор. – Как это не оставлял никто и ничего, коли вы при мне выдали ключ мадам Ле Буа, когда мы из буфета вернулись?

– Выдать я выдала, – согласилась дежурная. – А принимать не принимала. Я отлучалась на несколько минут. Когда вернулась, смотрю – ключ на столе валяется. Я его в ящичек прибрала. А когда вы пришли – выдала вам. Но чтобы лично в руки вы мне его отдали – нет, не было такого!

– Когда мы шли в буфет, вас на месте не было, – вяло сказала Рита, на которую вдруг навалилась страшная слабость. – Мы подождали, потом положили ключ на стол и пошли в буфет.

– А подольше подождать у вас возможности не было? – отчаянно вскричала дежурная. – Что ж я, не живой человек? У меня, между прочим, желудок нездоровый, я в туалет отлучалась. Нельзя, что ли?

– На рабочем месте – нельзя, – сурово кивнул толстый капитан.

– Да я ж говорю, я не на рабочем, я в туалет зашла! – заревела дежурная.

– Я имею в виду – в рабочее время, – поправился капитан.

Рита и Федор переглянулись. Театр абсурда! Очередной театр абсурда!

– Товарищи, вы понимаете, что произошло? – сказал Лавров, с трудом сдерживая раздражение. – В нашей советской гостинице ограблена гражданка иностранного государства. Мало того, что исчезла крупная сумма денег, исчез также и билет в Париж. Украден французский паспорт! Вы понимаете, что это значит?

– Да понимаем мы все! – отмахнулся толстый капитан. – Одного не понимаю: за каким чертом вору понадобились паспорт и билет? Ну ладно рубли, ну ладно валюта, ее продать можно. Конечно, не у нас в Энске, тут все под контролем, а в Москве, там все возможно. Но документы… Куда вору документы-то?

– Вполне возможно, он еще позвонит и предложит вам вернуть ваш паспорт и билет за вознаграждение, – поразмыслив, сообщил тонкий капитан. – Но тогда вы немедленно нам сообщите. Встречу ему назначьте, вроде как согласны вы, а мы постараемся его взять при деле.

– И что, мне теперь сидеть и ждать, пока он позвонит? – ужаснулась Рита.

– А что вам, гражданочка, еще делать? – развел руками тонкий. – Нет, ну вы мне сами скажите: что вам делать? Паспорта нет, билета до Москвы нет, билета в Париж нет, денег тоже нет. Ни уехать никуда вы не можете, ничего. Вот и сидите, ждите.

– А вы что будете делать? – ехидно спросил Федор.

– Мы? – Тонкий капитан пожал плечами так, что погоны на его кителе, бывшем ему несколько великоватым, взлетели выше его ушей. – Мы будем искать преступника. Работа у нас такая, – пояснил он доверительно.

Оба капитана откозыряли и удалились делать свою работу. Вслед за ними ушли дежурная, администратор и директор гостиницы, все в равной степени зареванности, двести раз заверив Риту, что раньше в гостинице «Россия» никогда ничего подобного не случалось. Как будто это имело какое-то значение!

– Думаешь, они что-нибудь найдут? – слабым голосом спросила Рита.

Федор пожал плечами. Правда, менее эффектно, чем милицейский капитан, но все-таки следовало учитывать, что на его пиджаке не было погон.

– Вообще-то милиция у нас носом землю роет, особенно когда дело касается иностранцев. Могу себе представить, какой шмон сейчас начнется в гостинице!

– Что начнется? – недоумевающе нахмурилась Рита.

– Ну, это только русские знают, да и то не все, – невесело усмехнулся Федор. – Шмон – значит повальный обыск. Проверят все номера, всех проживающих и всю обслугу. Но что проку? Если даже украл твои вещички какой-то постоялец (а вернее всего, так оно и было), вряд ли он держит их у себя под подушкой. Унес, конечно, от греха подальше.

– Значит, нужно у швейцара внизу спросить, кто в ближайший час из гостиницы выходил, – подсказала Рита. – Ну ладно, он, предположим, по фамилиям не знает, но у дежурных выяснить, кто ключи от номеров сдавал.

– Я бы на его месте никаких ключей не сдавал, – буркнул Федор. – Я б на его месте вышел через служебный ход или вообще выскочил через какое-нибудь незамысловатое оконце, которое на задворки ведет. Наверняка здесь такое оконце имеется!

Такое оконце в гостинице «Россия» имелось. Более того – Рита его отлично знала. Именно через это оконце они с Георгием пробрались в гостиницу в ту ночь, когда…

У нее внезапно зашумело в ушах. Федор что-то говорил – она не слышала, видела только, каким испуганным стало его лицо.

– Рита, ну ты что так переживаешь! – Он оказался рядом, обнял ее. Голос кое-как пробился сквозь шум и гул, которым вдруг полна стала ее голова. – Уверяю тебя, они найдут твои документы. Ну, может быть, не в один день, не в два, а за неделю, за две. Даже если за месяц, что такого? В конце концов, если поиски окажутся безрезультатными, мы обратимся во французское посольство, там восстановят твой паспорт или выдадут временные бумаги. Ну, Рита, успокойся. Это еще не конец света.

Рита смотрела на него и думала, что пока, может быть, и не конец, но через неделю… Ладно, неделю она подождет. И ничего не скажет Федору. Он умрет на месте, если узнает. Он просто на месте умрет, если узнает, что она…

Рита и Федор звонили в милицию каждый день. Дело о краже вел майор Дудак. У него был устало-суетливый вид, и Рите он страшно не нравился. Она как чувствовала, что толку от его расследования не будет никакого, а заверения в том, что дело находится под контролем Комитета госбезопасности (как и все, что касается иностранцев), мало способствовали ее спокойствию.

Предчувствия, как поется в одной известной арии из одной известной оперы, ее не обманули. Ровно через неделю Дудак позвонил сам и сообщил, что на след преступника напали, в краже подозревается известный московский вор Слезкин. Якобы мелькнул он в Энске у дружков и исчез. В воровской среде ходят слухи, что он сорвал крупный куш, а поэтому счел необходимым скрыться. По станциям железной дороги разосланы ориентировки, но Слезкин как в воду канул. В Москву он пока не вернулся, а куда подался – неизвестно.

– А когда будет известно? – слабым голосом спросила Рита.

– Надо подождать, гражданка Ле Буа, – с утешительной интонацией проговорил Дудак.

Рита вздохнула. Когда кто-нибудь из милиционеров называл ее гражданкой, она чувствовала себя какой-нибудь там графиней или герцогиней, которой палач вежливо протягивает руку, чтобы помочь взойти на помост гильотины.

– Сколько же еще ждать? – воскликнула она в ужасе.

– Наши органы работают день и ночь, – внушительно изрек Дудак.

– Я не сомневаюсь, что ваши органы работают день и ночь, – проговорила Рита, с трудом сдержав нервический хохот. – И все же…

– Послушайте, гражданка Ле Буа, – голос Дудака набирал суровости, – у вас что, есть основания пожаловаться на гостеприимство советского государства? Какие именно? Вы живете в лучшей гостинице города. С вас никто не требует оплачивать номер, вас бесплатно кормят в буфете и ресторане, причем вам предоставлен самый широкий, неограниченный выбор блюд. Так это или не так?

– Так, но…

– Нет, вы скажите, скажите, если что не так! – настаивал майор. – Неужели полученная мною информация неверна?

– Верна, верна! – вздохнула Рита. – Но я просто хотела узнать…

– Я вот что вам скажу: ждите, гражданка Ле Буа! Ждите, а тем временем ближе общайтесь с советскими людьми, сходитесь с ними запросто, задушевно, смотрите на нашу жизнь без очков и без шор, как сказал некогда наш знаменитый поэт, глазами жадными хапайте, смотрите, что в нашей стране хорошо!

Дудак внезапно осекся, словно кто-то вошел в его кабинет и схватил за горло. Рита подождала, пока он заговорит снова, не дождалась и сама закончила строку:

– …и что хорошо на Западе.

– Вы знаете эти стихи? – безмерно удивился Дудак. – Странно.

– Что ж тут странного? Я хорошо знаю русскую поэзию, советскую – тоже. Маяковский любил Европу, любил Париж.

– Ну, он просто отдавал дань гостеприимству французов!

– В самом деле? – И хоть все это не имело ни малейшего отношения к предмету разговора, Рита не могла удержаться, чтобы не процитировать свое любимое:

В авто,

последний франк разменяв.

– В котором часу на Марсель? —

Париж

бежит,

провожая меня,

во всей

невозможной красе.

Подступай

к глазам,

разлуки жижа,

сердце

мне

сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

жить

и умереть в Париже,

если б не было

такой земли —

Москва.

– Ну вот видите! – радостно вскричал Дудак. – Даже Маяковский признал, что Москва лучше Парижа. А Энск, уверяю вас, ничем не хуже Москвы. Скоро начнутся спектакли в театрах, вы можете хоть каждый вечер ходить в любой. Только позвоните заранее – и я устрою вам контрамарку хоть в оперу, хоть в Театр комедии, хоть в ТЮЗ или Кукольный театр, в филармонию или консерваторию. А главное, повторяю, поближе общайтесь с людьми! У вас ведь тут, насколько мне известно, родственники, а вы их совершенно игнорируете. Это нехорошо, гражданка Ле Буа.

Положив трубку, Рита тупо уставилась в стену.

Нет, не станет она следовать совету товарища Дудака и общаться с родственниками. Дообщалась, довольно с нее! Не до родственников сейчас. Нужно как можно скорей пообщаться с Федором и рассказать ему о том, что она доселе от него таила. Тревожась о пропавших документах, Рита несколько расслабилась, тем паче что чувствовала себя куда лучше, теперь ее тошнило не от всего на свете, а, так сказать, выборочно. Только от особенно тяжких мыслей – и от запаха растительного сала, но, к счастью, в отеле на нем не готовили.

Понятно, почему ей легче, – говорят, самый сильный токсикоз у беременных бывает в первые три месяца. Ее три месяца закончатся через неделю. Она уже не успеет сделать аборт в Париже. Значит, нужно срочно устраивать это здесь. Но как? Кто возьмет ее в больницу? У нее же нет документов. И чтобы получить направление в больницу, необходимо сдать анализы. Время… Времени у нее нет!

Федор должен помочь. Должен, должен!

Кажется, даже в госпитале Сент-Анн, когда Федор Лавров смотрел на искалеченные ноги Риты, и позже, на бульваре Мадлен, когда он прикрывал ее от пуль, у него не было такого испуганного лица. Честно говоря, он вообще никогда не показывал своего испуга. А сейчас…

– Рита, Боже ты мой, – бормотал он. – Как ты могла? И почему, если уж…

Федор осекся. Но Рита безошибочно поняла, что он хотел сказать: «Почему, если уж тебе взбрело в голову непременно завести роман в России, ты не позвала меня, того, кто любил тебя всегда и любит до сих пор?»

– Господи, я не знаю! – отчаянно стыдясь, воскликнула она. – Меня словно бы сила какая-то к нему толкала. Немезида… Слышал про такую богиню?

– Немезида – богиня возмездия, – вздохнул Федор. – За что же ты так отомстила себе?

– С точки зрения эллинов, частная жизнь любого человека не имела никакого значения, люди были всего-навсего орудиями богов, – пробормотала Рита. – Может быть, просто-напросто свершилось возмездие за то, что Дмитрий Аксаков некогда бросил свою жену и женился на моей матери.

– Ну да, предполагается, Александра Константиновна должна быть счастлива таким раскладом! – горестно усмехнулся Федор. – Ты беременна от ее внука! Хорошенькое возмездие… Кому? Только ли тебе? Представляешь, что будет с Александрой Константиновной, с Ольгой, если они узнают? Довольно, что выяснилось, кто ты на самом деле! Ох, Рита, Рита, что же ты наделала…

– on Dieu и Боже мой, да я виновата только в том, что я живая женщина! – теряя голову, закричала Рита. – Скажи, ты можешь мне помочь? Можешь найти врача? Надеюсь, у вас аборты не запрещены, в вашем первом в мире государстве рабочих и крестьян? А то я что-то такое слышала…

– Аборты в самом деле у нас были под запретом с тридцать пятого по пятьдесят шестой год, – угрюмо кивнул Федор. – Но для нас ситуация все равно складывается не лучшим образом. В больницу я тебя тайком пропихнуть не могу. Если к Дудаку пойти, рассказать… он позвонит в любую женскую консультацию…

– Да ты что? – с отвращением спросила Рита. – Это же огласка. Кроме того, Дудак не поможет, ничего сам не решит. Он начнет с начальством своим согласовывать, и тогда точно время будет упущено. И что мне останется делать?

– Рожать, – буркнул Федор. И вдруг в глазах его блеснула сумасшедшая надежда: – Слушай, Рита, если тебе не нужен ребенок, роди и оставь его мне!

– Нет! – выдохнула она яростно. – Одну глупость я в этом городе уже совершила и не намерена совершать вторую. Так ты мне поможешь или мне самой устраиваться? Может, мне с забора спрыгнуть? Или в баньку попариться сходить!

– Я тебе прыгну! – рявкнул Федор. – Я тебе попарюсь в баньке! Это же самоубийство! Вообще тайный аборт, сама понимаешь…

– Ой, только ты меня не пугай, Христа ради! – моляще сложила руки Рита. – Просто нужен хороший врач. Ну чего бояться, если за дело берется профессионал?

– Понимаешь, как ни странно, в то время, когда у нас аборты были под запретом, найти «левого врача» было бы гораздо легче, чем теперь, – криво усмехнулся Федор. – Фактически каждый преуспевающий гинеколог делал дома тайные аборты. А теперь все сидят по больницам, ведут плановый прием, вроде бы и незачем домашние выскабливания устраивать.

– Выскабливания? – повторила Рита, сильно вдруг побледнев.

– В обиходе так называется аборт. А что, у вас, в культурной и цивилизованной Франции, такого слова нет?

– У нас есть только слово l’avorteent, – вздохнула Рита. – Но я думаю, что даже и в культурной, цивилизованной Франции я нашла бы доктора, который за хорошие деньги делает les avorteens secrets, тайные аборты, женщинам, которые переходили срок, а иметь ребенка не хотят. Неужели здесь нет таких врачей?

– Да есть, наверное, – пожал плечами Федор. – Только я с гинекологами редко общаюсь. Как-то не было надобности.

– А если спросить? – робко заикнулась Рита.

– Придется поспрашивать, – кивнул он. – Но… Потерпишь?

Рита закинула голову. Малопродуктивное средство остановить слезы, которые уж пролились, но если они еще только собираются пролиться, почему не попробовать? Сколько же времени она не плакала? Много, много лет! А если припомнить… Да, в последний раз она плакала от злости на Максима, который вздумал позвать в шаферы своего друга Антона, который… из-за которого… А с тех пор – никогда, ни разу. Ни от боли, ни от горя, ни от слабости. И вот теперь… Не зря, видно, говорят, что беременная женщина становится очень уязвимой. Ну ничего, это скоро пройдет.

– Федор, ты, пожалуйста, поторопись, – пробормотала она, стараясь не опускать голову. – Я ж так долго не выдержу…

Он пообещал. И Рите ничего другого не оставалось – только ждать, когда он выполнит свое обещание.

Завтра. Послезавтра. А может быть, даже…

Зазвонил телефон. Рита резко вскочила – так, что потемнело в глазах и привычная омерзительная волна пошла от желудка к горлу.

– Алло? – выдавила с трудом.

– Рита?

– Я, я. Привет, Федор.

– Не узнал. Что у тебя с голосом?

– Все то же, – прохрипела она.

– Понятно. Ну слушай… я нашел.

– Нашел?!

– Да. Случайно повезло, потом расскажу подробней. Но штука в том, что этот человек завтра на неделю уезжает. Нужно ехать прямо сейчас. Ты сможешь?

– Конечно!

– Тогда действуем, как договорились. Я буду ждать тебя в машине… где договорились. Сколько времени тебе нужно?

– Ну, минут двадцать, – нерешительно сказала она, посмотрев на часы, но все еще ничего не в силах различить из-за темноты, подступившей к глазам.

– Ладно, давай через полчаса. Жду.

– Хорошо.

Рита положила трубку и сильно стиснула ледяными ладонями влажные виски.

Неужели эта пытка закончится? Сегодня! Уже сегодня!

Она поспешно одевалась.

Нужно выйти из гостиницы незаметно, через служебный ход, которым уже пользовалась и она, и проклятый воришка, обчистивший ее номер. Федор ждет в своей машине около консерватории. Это рядом, туда можно пройти проходным двором. Полчаса – это слишком много. Рита окажется там раньше. Федор прав, что заранее назначил место встречи: отправляясь делать криминальный аборт, не обязательно афишировать это на весь город. Дело-то подсудное…

В то же самое время некий молодой человек в неприметном сером костюме, уже несколько дней дежуривший на коммутаторе гостиницы «Россия» вместо телефонистки, набрал известный только ему номер:

– Он позвонил. Только что. Встречу назначил через полчаса, но я не понял где.

– Неважно. Главное, что мы знаем, куда они потом поедут. Спасибо, товарищ лейтенант. Хорошо поработали.

– Служу… – начал было лейтенант, но его собеседник уже положил трубку.

1944 год

Отряды R?sistance готовили в Париже восстание. В Латинском квартале, на маленькой улочке неподалеку от Пантеона, обосновался штаб. На улицах строили баррикады. В ход шло все: камни от развороченной мостовой – как во времена Парижской коммуны! – газетные киоски, тележки, мебель, которую выбрасывали прямо из окон, старые матрасы… Из пригорода Пти-Кламар пришло подкрепление – отряд маки€ под командованием русского майора Нестеренко. В отряде было много бывших советских военнопленных.

Восстание в городе началось в девять утра 19 августа. Американцы по-прежнему топтались неподалеку от города, выжидая, как повернутся дела.

Подразделения FFI окружили и изолировали все немецкие штабы и казармы. Французская полиция отказалась подчиняться гитлеровцам и перешла на сторону Сопротивления, заняв здание префектуры.

При поддержке минометов, стоявших в Булонском лесу, маки€ вышибали фашистов из их опорных пунктов, особенно из здания Сената, где размещался штаб оккупантов.

Отряду русских партизан было поручено очистить от фашистов рю Гренель, где раньше находилось здание советского посольства. Вскоре над ним был водружен красный флаг. Французы, жившие по соседству, раньше обходившие этот дом окольным путем, высовывались в окна и радостно кричали:

– Браво! Русские, браво!

Внутренние бои в Париже шли почти неделю, когда наконец 24 августа в столицу вступил отряд французской бронетанковой дивизии генерала Леклера.

Татьяна все эти дни почти не выходила из дома, все ждала, не объявится ли дочь. Алекс и Сазонов то и дело выходили на улицу и приносили вести о событиях.

Ни свет ни заря 23 августа позвонил Гастон:

– Мадам Ле Буа, наполните ванну водой до краев, все чайники и кастрюли. Возможно, не будет работать водопровод.

Татьяна только пожала плечами: до водопровода ли сейчас? Но Всеволод Юрьевич отнесся к предупреждению серьезно и, помогая горничной, долго бренчал всей посудой, которая только отыскалась в доме и которая была пригодна для хранения воды. Обе ванны тоже наполнили.

– И что? – засмеялся Алекс. – Где мы теперь будем этой водой мыться? Ванны-то заняты!

Татьяна подошла к окну и слушала Париж. Где-то в городе стреляли все сильнее. Говорили, метро не работает. Где немцы? Где дивизия генерала Леклера? Где американцы?

Часов в восемь-девять вечера радио Би-би-си сообщило: к американцам прибыл сквозь фронт для переговоров представитель, и сейчас все решится. Надо ждать, что генерал Леклер двинется на Париж.

В десять вечера новый выпуск: «Войска генерала Леклера выступили по направлению к Парижу, американский генерал Паттон со своими частями выступил тоже. Слушайте Би-би-си!» Да никто и не отходил от радиоприемников! В домах вокруг площади Мадлен загорались окна, люди снимали темные шторы, затемнявшие их целых четыре года. Все окна были распахнуты, французы снова видели друг друга.

По радио передавали: колонна Леклера уже движется к Парижу, скоро первые части будут у Орлеанской заставы. Диктор плакал от волнения, выкрикивая: «Префектура Парижа восстала, так же, как и все силы полиции, в центре города идет бой. Париж свободен, Париж освобожден! Выходите на улицу, сейчас зазвонят колокола всех соборов, сейчас зазвонит большой колокол на башне Нотр-Дам!»

Не сговариваясь, Алекс, Татьяна и Сазонов ринулись к двери. Где-то полыхал огонь, стреляли все сильнее. Ударили колокола, один, другой, вот заговорила церковь Мадлен, другие и… наконец в хор вступил густой, низкий бас Нотр-Дам, который перекрыл все звуки. Но защелкал пулемет, видимо, совсем неподалеку, и все вернулись назад, в дом.

Полубессонная ночь… стрельба на улицах… взрывы гранат…

Татьяна поднялась чуть свет, прислуга еще только начинала возню на кухне. Чуть умывшись и причесавшись, вышла в халате в гостиную, окна которой смотрели на площадь Мадлен. Но площадь была пуста.

За спиной зашаркали шаги – Татьяна обернулась и увидела Сазонова. Он был вполне одет, выбрит, сильно поредевшие волосы приглажены, в руках шляпа.

– Всеволод Юрьевич! Вы далеко собрались?

– Хочу дойти до Нотр-Дам де Лоретт, – сказал он тихо, отводя глаза.

– Куда?!

Вообще даже упоминать об этой церкви в доме Ле Буа избегали, не то чтобы ходить туда. Натерпелись из-за нее в свое время столько страхов, что Татьяна даже сомневалась, что захочет когда-нибудь туда зайти. Хотя сам по себе храм совершенно ни в чем не виноват, конечно.

– Инночку видел во сне, – все так же глядя в сторону, проговорил Всеволод Юрьевич. – Надо поставить свечку. Помянуть.

Татьяна опустила глаза. На них всех был этот грех, вот уже три года был: не пошли, не забрали тело Инны Яковлевны из морга, куда свезли всех, погибших в тот страшный декабрьский день в Нотр-Дам де Лоретт. Все понятно: это было смерти подобно. Сазонова затаскали бы по гестапо, да и Ле Буа заодно. Могли бы погубить и других людей, всех, кто им помогал, – и Краснопольского, и Альвареса, и тайных пациентов инфекционного отделения госпиталя Сент-Анн. И все же…

Даже на могилу Инны Яковлевны пойти было некуда. Где, в какой яме зарыли ее, – неизвестно. Татьяна никогда ни у кого не спрашивала, даже у Жерома, с которым изредка виделась, удалось ли родителям Максима забрать его тело и похоронить. Она не знала ни самого Максима, ни его семью – так и не удалось ни познакомиться, ни подружиться, ни породниться.

– Опасно нынче на улицах, – осторожно сказала она Сазонову, – рискованно идти. Не лучше ли подождать денек-другой? Вот прогонят фашистов…

– Инночка очень просила прийти сегодня, – сказал Сазонов. – А то обидится, знаете… Да не волнуйтесь, Танечка, что мне сделается? Хотя, знаете… – Он вдруг запнулся, взгляд уплыл в какие-то неведомые Татьяне дали. – Всякое может быть, поэтому вот что: если я… если меня… если вдруг что не так, у меня в комнате на бюро лежит письмо. Я его нарочно заготовил, давно еще. Вдруг, думаю, подстрелят на улице, а вы с Ритой тогда не узнаете и не сделаете…

– Чего мы с Ритой не узнаем и не сделаем, а, Всеволод Юрьевич? – спросила Татьяна осторожным голосом, каким обычно говорят с внезапно спятившими людьми.

– Ничего, – был исчерпывающий ответ, и Сазонов двинулся к выходу.

– Не ходите никуда! – воскликнула Татьяна. – Алекс, ну хоть ты скажи ему!

Но Сазонов с каким-то юношеским проворством юркнул за дверь – и торопливо сбежал по лестнице.

Только ушел Сазонов, с улицы раздался общий крик, будто закричал весь квартал:

– Les voil?, les voil?! Вот они, вот!

Алекс без пиджака, в подтяжках побежал к дверям, Татьяна, напялив первое попавшееся платье, – за ним.

От угла, вокруг церкви, в проулках, и по рю Руаяль, и по бульвару Мальзерб, да и по всей Мадлен, и вдаль по бульварам, видно аж до самых Капуцинов, – несметная толпа, две-три тысячи человек!

«Ой, не пробраться Всеволоду Юрьевичу сквозь эту толпу!» – подумала Татьяна – и тотчас забыла о нем.

Все женщины вокруг были нарядные, в светлых платьях, в руках букеты – синие, белые, красные цветы.

«Нарочно подбирали к сегодняшнему дню, – догадалась Татьяна. – А я не сообразила одеться понарядней!»

У многих волосы повязаны лентами, тоже сине-бело-красными: цвета Французской республики! В руках у тех, кто не держит цветов, – сотни маленьких национальных флагов из раскрашенной бумаги или лоскутков ткани. Все махали флажками, кричали, мальчишки прыгали. И вот со стороны бульвара Капуцинов появилась колонна джипов, и в них, в английской форме цвета хаки, сидели солдаты дивизии Леклера, молодые, загорелые, радостные. Им кидали букеты, флаги – вся толпа, как один человек, кричала, пела «Марсельезу».

Первый джип остановился: полковник, сидевший рядом с шофером, выбрался легким прыжком. С тротуара к нему сбежали несколько человек в защитной форме: девушка с тугими короткими косами – за спиной автомат, в руках цветы, высокий мужчина, еще какие-то вооруженные, одетые с бору по сосенке.

– Маки€, да здравствуют храбрые маки€! – закричали за спиной Татьяны, и она покачнулась, хватаясь за руку Алекса, не сводя глаз с девушки с косами.

– Рита, Рита… – шептали ее губы, но она не слышала ни своего шепота, ни шума толпы из-за грохота крови в ушах. А потом перестала слышать даже его, и все, что случилось потом, чудилось ей произошедшим в страшной тишине – как в немом кино, только не в черно-белом, а в раскрашенном, цветном, окровавленном кино…

Все вдруг начали оборачиваться, и Татьяна увидела, что из-за угла выехал громадный грузовик и медленно двинулся на толпу. Он был набит немецкими солдатами, у всех в руках были автоматы. И солдаты начали стрелять по толпе.

Люди с криками бросились на землю, и невозможно было понять, кто упал сам, а кого сразило пулей. Девушка с косами, которую только что видела Татьяна, тоже лежала. Сердце остановилось…

«Рита? Мне показалось? Это была она? Она убита? Жива?»

Татьяна рванулась вперед, но не смогла сделать ни шагу, даже шевельнуться не могла. Но вдруг поняла, что ее с силой придавливает к тротуару Алекс. Рванулась…

– Погоди! – крикнул муж в ухо, пытаясь перекричать треск выстрелов и крик людей. – Она жива, я ее вижу!

Невероятным образом, словно бы проницая взором сквозь нагромождение живых и мертвых тел, и Татьяна разглядела ту девушку. Нет сомнения, это была Рита! Она приподнималась, но ее пригибал к земле мужчина, лицо которого показалось Татьяне знакомым. Да ведь это Федор Лавров! Он прикрывал ладонями своих больших рук ее голову, а Рита что-то пыталась сделать с неподвижно лежащим рядом с ней человеком. Она изворачивалась, сбрасывала с себя мешающие руки Федора и тормошила, тормошила того человека. Но что толку было его тормошить, если даже Татьяне было видно, что грудь его вся в крови, а запрокинутая лысеющая голова безвольно мотается по камням мостовой, редкие волосы вздувает ветерком… Татьяна узнала и волосы, и мертвое, неподвижное лицо, и страдальчески сдвинутые в последней судороге брови. Ну конечно, ведь каких-то четверть часа назад она видела этого человека. Только тогда он был жив, и говорил с ней, и объяснял, что должен непременно пойти поставить свечку за упокой своей жены, говорил, что непременно должен, что она обидится…

Свечку он не поставил, но Татьяна надеялась, что жена его простит.

Может быть, уже простила…

А Рита между тем поняла наконец, что Сазонов мертв. Она устало склонила голову на мостовую, и большая рука Федора Лаврова сочувственно погладила ее по волосам. Федор был редкий человек, необыкновенно чуткий, и Рите иногда казалось, что он может читать ее мысли. Если так, он наверняка понимал, как она потрясена. Если бы не Сазонов, который успел сбить ее на землю и заслонить собой, это она, Рита Аксакова, Рита Ле Буа, лежала бы мертвая, с простреленной грудью! Откуда он тут взялся и уже второй раз спас ей жизнь? Отчего он считал это своим непременным долгом?

Она не могла знать ответ. Его знал только Всеволод Юрьевич Юрский, который сейчас находился на полпути от грешной земли к чистилищу. Расставшись со своей земной оболочкой, чувствуя себя ужасно неуютно и одиноко в окружившем его безвременье и безместье, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в клочьях реющего вокруг белесого тумана, он изредка оглядывался на Риту, оставшуюся в мире живых, и слабо улыбался всей душой. Иначе улыбаться он никак не мог: тело-то осталось лежать на мостовой бульвара Мадлен!

Если мерить эмоции духов нашими, смертными категориями, то в улыбке Юрского была изрядная доля гордости. Всеволод Юрьевич знал: эту непомерную цену – собственную жизнь – он заплатил вовсе не для того, чтобы ублаготворить разгневанную тень Дмитрия Аксакова, а за то, чтобы Рита прочла последнее письмо Юрского. И не просто прочла, выполнила изложенную в нем просьбу. Ей будет очень трудно, однако она ее выполнит, Юрский не сомневался. Правда, будущее было от него скрыто, и он не мог провидеть, удастся ли Рите сделать все так, как он просил, и тем паче он не мог провидеть, к чему это ее приведет…

А еще через несколько мгновений и прошлое, и настоящее Всеволода Юрьевича Юрского стали отделяться от него, словно клочья окружающего тумана, которые относило прочь невесть откуда налетевшим ветром. Он летел к чистилищу, лишенный всего: тела, памяти, страданий, надежд, – летел чист и наг, а на весах небесного правосудия взвешивалась его грядущая участь: нескончаемые мучения, которые он заслужил своей жизнью, – или тихое блаженство, которого он мог быть удостоен за свою гибель.

Однако смертным лишь изредка, да и то случайно удается проникнуть сквозь завесу тайн небесных, а потому посмертная участь Всеволода Юрьевича Юрского останется для нас неизвестной.

25 августа в освобожденный Париж вошли американские дивизии и главные силы французских регулярных войск.

1965 год

– Спросить не хочешь, куда мы приехали-то? – пробормотал Федор, заглушая мотор.

– А что спрашивать? – пожала плечами Рита. – Вижу: улица Дальняя. Вот уж правда. Хоть не слишком-то долго ехали, а правда, такое впечатление, будто в какую-то дальнюю деревню попали. Там, под обрывом, что? Купола какие-то или мне почудилось?

– Благовещенский монастырь. Закрытый, конечно, в главном храме сейчас планетарий. Еще ниже – элеватор, потом река, за ней Канавино. Чуть подальше – знакомый тебе вокзал, – обстоятельно объяснил Федор.

– Река тут какая? – полюбопытствовала Рита, уже знакомая с особенностями Энска. – Ока или Волга?

– Ока. Они ж только на стрелке сливаются.

– Ты представляешь, – сказала она оживленно, хотя внимательное ухо различило бы в ее оживлении немалую долю наигранности, – в Х. тоже две реки сливаются напротив города: Уссури и Амур. Очень похоже. Только там высокий берег называется не Откос, а Утес. Забавно, правда?

– Забавно, – согласился Федор и изобразил вежливое «ха-ха-ха». – Ну, долго мы будем светские беседы вести? Нас все-таки ждут. Или передумала? – Он вдруг схватил ее за руку: – Рита, передумай, пожалуйста! Неужели тебе не жалко?

Она закинула голову как можно выше и некоторое время посидела так.

– А ты ведь не сказал, как доктора найти удалось, – выговорила наконец.

– Валентина Алексеевна раньше работала в том же военном госпитале, где… – Федор осекся, не зная, как сказать. Почему-то захотелось ляпнуть: «Где твоя несостоявшаяся свекровь работала, она же – твоя сводная сестра и в то же время кузина». Но так больно ударить Риту он не мог, поэтому вывернулся довольно неуклюже: – Где была медсестрой в войну. Не знаю подробностей, но там какая-то шпионская история развернулась в сорок втором году, ее с работы выгнали, чуть вообще не арестовали, потому что подозревали в пособничестве какому-то диверсанту, но все же удалось ей, по-уличному говоря, отбрехаться. С работы турнули. Потом она вышла замуж за старого и опытного врача, к тому же бывшего фронтовика, тяжело раненного. Он ее прикрыл под своей фамилией. Фамилия ее Переверзева. – Он с ожидающим выражением оглянулся на Риту, но усмехнулся: – Я все время забываю, что ты не энская, для тебя местные достопримечательности ничего не значат. Да и Бог с ним, с Переверзевым! Он скоро перестал работать, а жаль, талантливый был медик. Но жене, как говорится, секреты мастерства передал. Валентина была отличной сестрой, стала отличной акушеркой. Закончила медицинский институт заочно, получила диплом, стала работать гинекологом. Хороший специалист, но есть у нее один недостаток, хотя в нашей ситуации он – достоинство: она страшно любит деньги. Крутится на двух ставках, но еще и прирабатывает, где и как может. А поскольку запретные дела приносят самый большой доход… В общем, понятно. Жадная, наглая, неприятная, но как специалист – выше всех похвал. За твое здоровье можно будет не опасаться. Вопросы есть?

– Да, – кивнула Рита. – Что значит: крутится на двух ставках? Она играет на бегах? У вас ведь в городе, кажется, есть ипподром?

– Нет, – вздохнул Федор. – На бегах Валентина не играет… Ну что, пошли?

Он выбрался из машины и помог выйти Рите. Мимо проехал ободранный «москвичок» – точь-в-точь такой, какой был у Макара Семеновича Донцова, только не голубой, а зеленый. Остановился на повороте. Молодой человек, сидевший за рулем, высунулся в окошко и всматривался в номера домов. Может быть, он тоже ищет дом, где делают тайные аборты? Может, свою подругу привез? Хотя нет, на пассажирском сиденье раскинулся еще один парень. Шофер повернулся к нему, болтают о чем-то.

Рита кивком указала Федору на «Москвич»:

– Ну надо же, на такой улице, кажется, должны только лошади с телегами ездить, а тут автомоторы снуют!

– Да, – рассеянно кивнул Федор, – очень живенько. Ну, пошли? Нам вон в тот домик.

Это был именно домик, а не дом – невысокий, в один этаж с мансардой, ладный, затейливо украшенный резьбой.

– О, прямо пряничный домик! – восхитилась Рита. – Или нет, теремок. Стоит в поле теремок-теремок, он не низок, не высок, не высок… Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет? Мне мама эту сказку рассказывала, когда…

И осеклась, потому что поняла, что подумал Федор. Нетрудно было догадаться, что он подумал то же самое, что и она: «Ты тоже могла бы рассказывать эту сказку своему ребенку, но сейчас ты избавишься от него».

К черту все теремки на свете! И пряничные домики тоже, ведь, по братьям Гримм, в пряничном домике жила злая ведьма, пожиравшая маленьких детей.

– Ты со мной пойдешь? – сухо спросила Рита.

– Нет. Я с Валентиной уже пообщался. Кстати, возьми деньги. Ее гонорар. Но сразу не отдавай, только потом, когда все закончится. Мы сговорились за сто долларов, так что не соглашайся ни на цент больше.

– Сколько?! – переспросила Рита, с ужасом глядя на зеленую бумажку с портретом длиннолицего джентльмена. – Сто долларов?!

Сколько доллар стоит в России по официальному курсу? Шесть, что ли, рублей? Или это курс черного рынка? Ну и запросы у докторши! Просто-таки европейские цены, только почему-то в долларах. А в газетах пишут, русские презирают американцев… Как всегда, газеты врут. Впрочем, в газетах пишут, что и французы презирают американцев, а между тем и во Франции доллар предпочитают франку, замечательный певец Жан-Филипп Смет взял себе псевдоним Джонни Холлидей, Клод Муан назвался Эдди Митчелом… Да Бог с ними, с франками, Эдди и Джонни! on Dieu и Боже мой, как же дорого обходятся Ритины причуды Федору!

– Я отдам тебе деньги, когда выберусь из всего этого, – сказала она угрюмо.

– Ага, не забудь, – буркнул он так же угрюмо. – А то знаю я вас, буржуев. Гонорар за лечение твоих ног я так и не получил.

Рита покосилась изумленно. У него было злое, несчастное, ожесточенное лицо.

– Слушай… – заговорил он тихо и яростно. – Ну я тебя умоляю!

– Знаешь что, Федор, прекрати. – Она глянула исподлобья. – Мы уже все обсуждали. Невозможно, понимаешь?! И не отговаривай меня больше, а то подумаю, что тебе жалко ста долларов.

– Идиотка! – прорычал он. – Ну, иди, черт с тобой. Я приеду через два часа. Здесь встану. Ясно?

– Ясно.

«Волга» отъехала с рычанием, какого Рита никогда не слышала. Понятно: «Волга» тоже ее осуждает.

Рита взошла на крыльцо и обернулась. Из зеленого «Москвича» выбрался молодой человек, открыл капот и исчез под ним по пояс. Да, говорят, русские машины не слишком-то хороши. Уж на что ругают «Рено», «Пежо» и «Ситроены», а «Москвичи» и «Волги», по слухам, еще хуже.

– Ну что? – спросила она сама себя. – Пошли, что ли?

И постучала в дверь – сначала робко, потом посмелей, погромче, потом еще громче. И в то мгновение, когда она испугалась, почему никто не открывает, не перепутал ли чего-нибудь Федор, дверь открылась.

– Ну что? – приподнимаясь, спросил молодой человек, копавшийся в моторе «Москвича». – Вошла она?

– Вошла, – ответил парень, сидевший на месте пассажира и смотревший на крыльцо теремка в зеркало заднего вида. – Что делаем?

– Пока сидим, курим, – сказал водитель. – Дай им там время пообщаться, а главное, дело начать.

– Слушай, а это кто прется? – напрягся пассажир. – Его-то какой черт сюда несет, алкаша несчастного?! Надо его остановить. Все дело испортит!

– Здравствуйте, – проговорила Рита, со света ничего не различая в темном коридорчике. – Могу я видеть Валентину?

– Это я, – проговорил настороженный голос снизу, и, несколько опустив глаза, Рита увидела невысокую, очень ладную женщину с неизбежной шестимесячной завивкой. – Вы от кого?

– От Лаврова.

– О… – протянула Валентина насмешливо. – Ну, давайте. – И протянула руку ладонью вверх.

– Что?

– Деньги вперед, – сказала Валентина. – Вам говорил Лавров, сколько это стоит?

– Да, но он также сказал, что заплатить нужно будет потом, – растерялась Рита.

– Ну, если он так сказал, пусть он и делает, что вам нужно, – пожала плечами Валентина. – Или деньги сразу, или идите к другому врачу.

Ритины глаза уже привыкли к темноте, и она смогла разглядеть выражение лица Валентины. Да… безочарованное такое личико… Чего она, интересно, нагляделась в жизни, что к ее чертам накрепко пристала столь циничная маска?

«Да ничего особенного не нагляделась, – словно бы сказал кто-то в голове Риты, причем голос был такой же циничный, как лицо Валентины. – Разве что слишком часто видела женщин, которые прибегают к ней, чтобы убивать своих детей, а потом убегают блудить дальше!»

Рита стиснула зубы так, что челюсти заломило.

– Ну? – Валентина подняла ладонь повыше, как бы опасаясь, что гостья, которая была гораздо выше ее ростом, не разглядит, куда нужно деньги положить.

– Нет, – сказала Рита, с отвращением глядя в недоброе лицо. – Только после операции, я же сказала. Если вас не устраивают мои условия, я уйду.

Она немало повидала в жизни людей, подобных Валентине. Они ни за что не упустят деньги, идущие к ним в руки!

– Ладно, – буркнула женщина недовольно, – проходите. Белье чистое взяли с собой? У меня тут для вас для всех не припасено!

Рита кивнула, показала свою сумку.

Они прошли темный коридор и оказались в маленькой комнате, где стоял стол, покрытый старой клеенкой в цветочек, а еще – топчан, тоже под клеенкой, но под медицинской, коричневой, неуютной, потрескавшейся и противной даже на взгляд. Такая вот, с позволения сказать, процедурная…

– Раздевайтесь. Вещи вот сюда, – кивнула Валентина на колченогий стул. – И ложитесь. Под зад подложите какое-нибудь полотенце или простынку, что принесли.

Рита только и могла, что беспомощно моргнуть. Она принялась неуверенно расстегивать сумку, а Валентина, буркнув, что вымоет руки, пошла было к двери, но тут раздался стук.

Женщины переглянулись. В глазах у каждой сквозили испуг и недоверие.

– Погодите, не раздевайтесь, – буркнула Валентина. – Посмотрю, что там.

Как будто в дверь могло стучаться какое-то неодушевленное «что»!

«Неужели вернулся Федор? – подумала Рита. – Неужели он снова решил меня отговаривать? Нет, это бессмысленно!»

И у нее закололо сердце оттого, что это бессмысленно.

«Дети, которые рождаются у нас на Земле, приходят отсюда. Каждый ждет своей очереди, – всплыл вдруг в памяти. – Когда отцы и матери желают иметь детей, вон те большие двери, что направо, отворяются – и малыши спускаются на Землю…»

Ну да, Метерлинк. Все та же «Синяя птица».

Рита тряхнула головой, как бы желая вышвырнуть оттуда непрошеные мысли, и прислушалась к странным звукам, доносившимся из коридора. Звуки напоминали шипенье и ворчанье. Постепенно стало понятно, что шипит Валентина: «Да чего ты вдруг приперся? Пошел вон, чтоб я тебя больше не видела! Сию минуту уходи!» – а ворчит какой-то мужчина: «Да ладно, Валька, я ж на минуту! Кого ты гонишь, падла, ты ж мужа родного гонишь! Да кто б ты была, если б не я?»

Шипенье и ворчанье становились громче, начали перемежаться криками, а потом вдруг кто-то громко протопал по коридору – и дверь в «процедурную» распахнулась. Рита увидела плохо одетого мужчину, повисшего на костылях, – и уставилась на него, глазам своим не веря. Это был тот инвалид, который пел про молодого кардинала и его римского папу. С тех пор как Рита слышала сию бессмертную арию, миновало больше двух месяцев, однако столь колоритную личность невозможно было забыть. Как же его звали? Как-то очень смешно. Ага, вспомнила – дядя Мишка.

– Ага, так я и знал, – значительно сказал дядя Мишка, вгрызаясь своими запухшими глазками в Риту. – Левачит Валька почем зря, устраивает тут запретные делишки. А кому ты всем обязана, скажи на милость? Когда тебя с работы погнали, кто пригрел, обучил ремеслу? Кто тебе всю клиентуру передал? Ты шикуешь, все комнаты барахлом забиты, в Москве по комиссионкам шуруешь, а родной муж живет впроголодь. Хоть бы пенсион мне какой назначила со своих доходов!

В это самое мгновение «Волга» Федора Лаврова спустилась по Краснофлотской и Добролюбова к развилке Егорьевского съезда и поднялась к площади Минина.

«Нет, – подумал Федор. – Домой я не поеду. Два часа там сидеть и думать, что с ней делают, – с ума сойду. На работу поеду, там забудусь. – Он включил было сигнал правого поворота, чтобы объехать площадь и свернуть на Ульянова, но передумал: – Нет, если поеду на работу, про все забуду и опоздаю Риту забрать. А нельзя опаздывать, сама она не дойдет и такси там не найдет. Где бы время провести? Ладно, поставлю-ка я машину возле первой школы, а сам схожу на Откос. Говорят, там в «ракушке» каждый день в это время танцы. Сколько ж я не танцевал? Последний раз, кажется, на площади Этуаль с Ритой, когда освобождение Парижа праздновали… Вальс тогда играли… Нет, танцевать я, конечно, не буду, просто так, посмотрю на молодежь, может, отвлекусь…»

Лавров хлопнул дверцей, запер машину и пошел через площадь. На обочине, неподалеку от старого фонтана, тетки с эмалированными ведрами, полными цветов, вовсю торговали мохнатыми сентябрьскими розовыми и белыми астрами, оранжевыми гладиолусами и невероятно желтыми золотыми шарами.

– А ну, купите букетик, молодой человек! – подначивали они на разные голоса.

Федор поглядел подозрительно – издеваются, что ли? Но понял, что теткам было не до него: кругом оказалось и впрямь полно молодых людей. Они покупали по три астры своим девушкам и спешили к памятнику Чкалову, откуда начинался спуск в парк и где на недавно поставленной эстраде-«ракушке» уже играла музыка.

Но это был не вальс. Какой, к черту, вальс?

У моря, у синего моря,

Где чайки плывут над волною,

Где солнце светит лишь для нас с тобой,

Целый день шумит прибой.

Парни в белых рубашках и узких брючках, некоторые с еще не вполне вышедшими из моды коками надо лбами, а некоторые, наоборот, почти наголо обритые наподобие Юла Бриннера из «Великолепной семерки», вовсю наяривали, полуприсев на расставленных ногах, то сгибая их, то разгибая, сильно елозя подошвами по полу. Девушки в коротких юбочках от них не отставали. Как только «шпильки» не отлетали от их «лодочек»! – Георгий, не отставай! – с криком пролетел мимо Федора узколицый высокий блондин, размахивая модной кожаной курткой, и громко запел, вторя певцу на эстраде:

Огромное небо над нами,

И чайки плывут над волнами.

И солнце светит лишь для нас с тобой,

Целый день шумит прибой.

– Не спи, Аксаков! Шевели ногами!

Федор обернулся. С гоготом пробежали еще трое парней, чуть не таща за собой четвертого: в такой же белой нейлоновой рубашке, как у остальных, с такой же кожаной курткой, перекинутой через плечо, в таких же узких брючишках, отглаженных до острых стрелок, и в туфлях, до блеска начищенных.

Федор узнал Георгия не сразу. Что такое приключилось с парнем? Когда они встретились первый раз на похоронах Олега Вознесенского, он был совсем другой. Из него словно солнышко светило, даром что вокруг траурная музыка играла и слышались рыдания. А теперь вон твист наяривают, а он… а у него лицо такое, словно на погребальную церемонию собрался.

Внезапно Георгий обернулся и увидел Лаврова. Замер. Черные глаза стали большими-большими.

– Федор Федорович! – так и полетел вперед. – Федор Федорович! Где Рита?

– Пошел вон, – прошипела Валентина, – а то сейчас вызову милицию!

– Давай, – согласился дядя Мишка, прохромал в комнату и плюхнулся на тот самый топчан, где должны были происходить «запретные делишки». – Давай, зови милицию. А я им скажу. Все скажу!

И он хитро погрозил Валентине скрюченным грязным пальцем.

«Наверное, про этого самого мужа и рассказывал Федор, – вспомнила Рита. – Ну да, судя по тому, что он кричал Георгию на Свердловке (я, мол, помог тебе на свет народиться!), он и в самом деле акушер. И что-то говорил про его отца. Как странно… Именно в ту минуту, когда я собралась избавиться от ребенка Георгия, пришел человек, который когда-то присутствовал при его рождении…»

– Уходи, Мишка! – со злыми слезами в голосе выкрикнула Валентина. – Ты свою жизнь загубил, еще мою загубить норовишь!

– Не уйду, пока не дашь денег, – упорствовал «родной муж».

– Уходи!

– Не уйду!

– Ну вот что, мне это надоело, – вмешалась в беседу супругов Рита.

Валентина, видимо, решила, что она сейчас повернется – и бросится вон из дома, потому что вдруг метнулась к ней с протянутыми руками и с таким умоляющим выражением лица, что могла бы даже растрогать Риту, когда бы та не знала, что мольба докторши касаема ста долларов, которые она боится упустить.

– Сколько денег вы хотите? – спросила она дядю Мишку.

От неожиданности тот замер и сидел на коричневой клеенке молча, уставившись на нее во все глаза.

– Сколько?

– Ну… три рубля, – пробормотал наконец инвалид. – На бутылку.

Рита мысленно заглянула в свой кошелек. Такой суммой она располагала. У нее в кошельке, кроме выданных Федором Лавровым ста долларов, имелось – благодаря щедротам все того же Федора Лаврова – еще пятнадцать рублей. А что, деньги немалые! Как она недавно прочла в «Правде», пенсия у некоторых жителей русских деревень равнялась именно такой сумме.

– Если я дам вам три рубля, вы уйдете?

– А чего ж! Уйду, – кивнул дядя Мишка.

– А если я вам дам… еще три рубля, вы можете мне кое-что рассказать?

– Лучше я спою, – сказал дядя Мишка с тем же выражением, которое не сходило с лица его «родной жены». И немедленно завел:

Это было под городом Римом,

Молодой кардинал там служил…

– Погодите, я это уже слышала, – поморщилась Рита, доставая кошелек. – Это вы мне уже пели. Вы расскажите…

– А ведь я тебя помню! – вдруг заявил дядя Мишка, глядя на нее с изумлением. – Я тебя видел! Ты по Свердловке с Гошкой Аксаковым гуляла, то есть…

– С Поляковым! – с мстительным выражением выкрикнула Валентина. – Какой он Аксаков? Это Ольгина фамилия Аксакова, а отец его был Поляков, майор Поляков.

– Майор чего? – быстро спросила Рита.

– НКВД!

– Что?

Она вдруг так ослабела, что выронила кошелек. Дядя Мишка сорвался с места, невероятным образом перегнулся через костыль, поднял и подал его Рите. Она машинально открыла его, достала зеленую трешку, потом еще одну и отдала инвалиду. Дядя Мишка умиленно всхлипнул и аж прижмурился.

– Может, тебе еще чего рассказать, а? – спросил прочувствованно. – Ты мне еще одну трешку дай, я видел, у тебя есть, а я тебе еще чего-нибудь расскажу. Хочешь, расскажу, как его Ольга рожала? Он даром что сейчас мелкий – ребеночком-то был большой, четыре кило с половиной, как щас помню. И голова большая. Ольга так тяжело рожала! Я ей говорю – ты кричи, кричи, легче будет, – а она молчит. Слезы в три ручья, губы все искусала, но молчит… А потом бормотать стала: миленький мой, хорошенький, родись скорей, я тебя так любить буду, так буду любить! Как папочку твоего любила!

Кошелек упал снова.

– Ну что, долго мы тут торчать будем? – сердито спросил молодой человек, сидевший в зеленом обшарпанном «Москвиче». – Думаю, пора уже, – ответил шофер, все еще стоявший в согнутой позе под крышкой капота. – Самое время. Там, наверное, уже и дело вовсю идет, и деньги уплачены. Сейчас мы их, голубчиков, тепленькими возьмем – за криминальный аборт и за незаконные валютные операции. Сейчас мы эту иностранку… на месте преступления! – Он захлопнул крышку капота. – Пошли!

– Пошли! – кивнул второй парень, с готовностью выбрался из кабины, попрыгал, разминая ноги, азартно побоксировал с тугим теплым ветром. И замер: – Какого черта…

Дверь теремка на улице Дальней распахнулась, и на крыльцо вылетела та самая иностранка, которую собирались взять «на месте преступления» шофер и пассажир «Москвича». Она оттолкнула кого-то, кто явно пытался втащить ее обратно в дом, и крикнула:

– Раздумала! Не буду! Я же говорю, что не буду! Отстаньте от меня!

Она с силой шарахнула дверью о косяк, и, видимо, захлопнулся английский замок. Из-за двери мужской голос крикнул:

– Дай еще трешку! Я тебе еще что-нибудь расскажу!

Но иностранка не слушала. Слетела по ступенькам и, размахивая сумкой, кинулась прочь от дома. Но, выскочив на дорогу, замерла, растерянно озираясь, будто забыла, в какую сторону идти.

Молодые люди прыгнули в свой «Москвич» и замерли. Ситуация возникла нештатная, заранее не предусмотренная. Как тут быть, они совершенно не представляли.

– Надо позвонить, связаться с начальством, – пробормотал шофер. – Не знаешь, где тут поблизости есть телефон?

– По-моему, только на площади Горького, возле Дома связи, – пожал плечами пассажир. – Да ты только посмотри, что делается!

Темно-синяя «Волга» – та самая, которая отъехала отсюда каких-то полчаса назад, – лихо завернула в улочку, резко тормознула. Дверца распахнулась, из машины выскочил молодой человек в белой рубашке и черных брючках, весь такой франтоватый, принаряженный, словно с танцплощадки сорвался, – и замер напротив иностранки. И она замерла.

Они молча смотрели друг на друга.

– Ты с ума сошла, – проговорил наконец Георгий. – Ты просто с ума… Как ты могла это сделать? – И заорал: – Как ты могла?!

Рита испуганно моргнула.

– Ты уже это сделала? Ну, говори! – надсаживался Георгий. Казалось, еще минута – и он ее просто убьет.

Рита отшатнулась. Покачала головой:

– Я ничего не сделала. Я испугалась. Я… передумала. – И вдруг спохватилась: – А ты откуда знаешь?

Словно бы только сейчас Рита заметила «Волгу».

– Федор, ты… Зачем ты это…

– Может, вас куда отвезти, чтоб поговорили? – мрачно спросил Лавров. – Вдруг да и договоритесь до чего-нибудь.

– Нам не о чем говорить! – вскинула голову Рита. – Это никого не касается, кроме меня.

– А меня?! – снова закричал Георгий. – Да разве можно было это от меня скрывать?!

– Ты же от меня скрывал, что твой отец служил в НКВД!

– Да я и сам этого не знал! Ну и что, подумаешь, НКВД! Твой отец вообще белогвардеец, но я же молчу!

Они уставились друг на друга, опешив.

– Поехали отсюда, ребята, – сказал Федор Лавров, тоскуя и веселясь, сам не понимая почему. То есть насчет тоски все было понятно, а вот с весельем обстояло сложней. – Нашли место отношения выяснять!

Рита вдруг покачнулась, схватилась за горло. Сказала сдавленно:

– Я не могу… Меня снова тошнит. Меня сейчас, кажется…

– Тебе надо что-нибудь съесть, – испуганно произнес Георгий.

– Ой нет, не говори о еде! – застонала Рита, делая несколько неверных шагов в сторону высоченных лопухов, заполонивших весь газон, но Георгий поймал ее за руку.

– Значит, у тебя будет девочка, – заговорил он авторитетно. – Мама говорила, что, когда она была беременна мной, ее вообще не тошнило. Ни разу. А когда Веркой – беспрерывно. Это я уже сам помню. Она то и дело пила капустный рассол и ела хлеб. А еще ей помогал творог со сметаной. Но больше всего – пельмени.

Рита слушала, как зачарованная.

– Тогда как раз пельменная открылась на Краснофлотской, угол Нижегородской, и мама туда каждый день заходила по пути на работу, в свой госпиталь, – продолжал Георгий. – Пельмени там, бабушка говорила, такие, что лучше сразу умереть, чем съесть: тесто вареное отдельно, мясо отдельно, а мама по две порции брала и с таким удовольствием ела… Потом она говорила, что Верунька наша потому толстушка, что ее еще до рождения пельменями закормили. Может, мы пойдем в ту пельменную, а? Отсюда недалеко, минут десять ходу. Пошли, а? Тебе сразу легче станет.

– Нет уж, – влажным голосом сказала Рита, опуская глаза. – Чтобы потом у меня родилась дочка толстая…

– Ну и подумаешь, – улыбнулся Георгий. – Я все равно буду ее любить. И тебя тоже. Всегда!

Рита покачала головой:

– Ты забыл? Нам нельзя. Мы можем быть вместе только на необитаемом острове.

Георгий чуть нахмурился, потом лицо его разгладилось:

– Я отвезу тебя на необитаемый остров хоть сегодня!

– А на какой? – чуточку даже испуганно спросила Рита. – Как он называется?

– Он называется Доримедонтово. Но сначала – в пельменную!

И, взяв Риту за руку, Георгий повел ее за собой, как девочку.

Синяя «Волга» и зеленый «Москвич» стояли на улице Дальней до тех пор, пока эти двое не скрылись из виду. Сначала уехал Лавров. Потом парни в «Москвиче». Больше делать здесь было нечего.

1944 год

«Танечка, Рита, если вы читаете это письмо, значит, все вышло так, как я опасался. Не зря, значит, Инночка, бедная моя, снилась мне, не зря у меня такое странное предчувствие, что я обязательно должен это письмо написать и вам все рассказать. Нельзя, значит, откладывать на завтра то, что нужно сделать сегодня.

Таня, Рита, вы последние дорогие и родные мне люди, которые только остались в мире, а между тем я перед вами очень виноват, но вы никогда не узнаете, в чем. Просто – отпустите мне грехи мои, потому что не ведал я, что творил. Вы даже простить меня не сможете, потому что не знаете, в чем вина моя состоит, ну а с тем человеком, который это знал, я, очевидно, встречусь скоро… Нет, коли вы письмо читаете, значит, я с ним уже встретился и то ли пал на колени перед ним, то ли еще что-нибудь этакое сделал – что в тех мирах, куда я попал, означает мольбу. Надеюсь, что и там повинную голову меч не сечет. А может, не зря я на смех поднимал всякую религиозную чушь и сейчас вокруг меня только мрак и тьма?

А ведь как подумаешь, что частью тьмы я был всегда, всю свою жизнь… В том числе и осенью 1918 года, когда оказался в Энске в связи с некими финансовыми делами. Не слишком-то охота мне входить в подробности этих дел, поскольку они вызовут у вас, мои дорогие, сильнейшее ко мне отвращение, но деваться некуда.

Тогда я служил у большевиков (роковая ошибка моей жизни, за которую я потом расплачивался долгие годы!) и был одним из тех, кто отправлял из Энска запасы конфискованного у царского правительства золота. Оно хранилось в подвалах госбанка, и во множестве ящиков его отвозили на вокзал, грузили в эшелоны.

Где золото, там и преступления. Так было во все времена, ничего не изменилось и после революции, которую учинили большевики. На операции по отправке золота многие нагрели себе руки. Не упустил случая и я.

Не стану посвящать вас в подробности, как, каким образом мне удалось украсть небольшой ящичек, набитый монетами царской чеканки и бриллиантами, как удалось спрятать его. В ту пору был у меня верный человек в Энске, звали его Борис, и о нем была очень высокого мнения ваша, Татьяна, матушка, покойная Лидия Николаевна. Борис, впрочем, к хищению золота отношения не имел, он просто мне помог потом выкрутиться.

Эту историю я никому не рассказывал. Даже Инне. Она бы не поверила. Я ведь, когда служил своим прежним однопартийцам, служил им не за страх, а за совесть, все эксы, которые я организовывал, проходили безупречно, и никогда ни копейки экспроприированных денег не оседало в моем кармане. И вдруг такое… Если я не крал у враждебной власти, с которой можно было совершенно не церемониться, почему решился украсть у власти, которую сам завоевывал и устанавливал?

Все очень просто. К тому времени я уже понял, что власть большевиков будет властью, основанной на постоянном страхе, а не на торжестве идеи. Служить такой власти мне не хотелось, и я решил сбежать, но надо было обеспечить свое будущее. А главное – хотел с помощью украденных денег обеспечить будущее своему сыну, хотя даже имени его в ту пору не знал. Я только подозревал, что он есть на свете, потому что женщина, которая была мне близка за несколько лет до того, родила ребенка.

Теперь я все знаю. Вы, Танечка, многажды рассказывали мне об этом мальчике. Его зовут Павел, он сын вашей харбинской приятельницы, Марины Аверьяновой. Она изменила отчество, изменила фамилию, но я сразу узнал ее по описанию. Вы сказали о ней Инне, а Инна, умирая, открыла мне.

Иметь сына – было моей болезненной страстью всю жизнь. Как я мечтал увидеть его! Но если вы читаете это письмо, значит, мечта моя не исполнится. Зато надеюсь, исполнена будет моя предсмертная просьба.

Найдите моего сына. Найдите Марину. Отдайте им то, что осталось в Энске и что ждет моего наследника с 1918 года.

Да, я оставил клад в Энске. Забирать его с собой было бы верным провалом, верной гибелью, я не довез бы его даже до Москвы, не то что до Парижа. Если он по-прежнему лежит в первом этаже дома, находящегося на окраине Сормова… Я там жил некогда. До сих пор вижу тот дом так же ясно, как если бы я сейчас стоял в комнате, где под стеной достаточно вывернуть две половицы… Но не так все просто. Там пространство под полом перекрыто толстым бревном. С первого взгляда кажется, что бревно не вывернет и Илья Муромец, а на самом деле оно подсунуто под доски. И если его поддеть покрепче, оно сдвинется, и тогда в земле нужно искать узкую доску, обернутую клеенкой. Копать следует именно на том месте, где окажется дощечка. Под ней зарыт тщательно обернутый в вощеную бумагу и обшитый клеенкой ящик. Это наследство моего сына.

Танечка, Рита, я ничего не имею против того, чтобы часть сокровищ принадлежала вам. Вы состоятельные люди, однако деньги, как известно, лишними не бывают. Возьмите, сколько сочтете нужным. Только не забудьте про моего сына и его мать. Обеспечьте им достойное существование, молю вас! Ну а если… если участь Марины и моего сына окажется печальна и деньги, некогда украденные мною, им уже не понадобятся, тогда распорядитесь ими так, как сочтете нужным. Возьмите их себе, отдайте вашим родственникам, которые остались жить в Энске (да-да, я очень много знаю о вас, о вашей семье, мои дорогие!), в конце концов – раздайте бедным людям. Если эти деньги не смогут сделать счастливым моего сына, мне все равно, что с ними произойдет.

Ну вот. Теперь я письмо закончу. Ниже приложено подробное описание места, где спрятан мой клад, адрес того дома, ну а на случай, если улицы переименованы, точное топографическое описание всех подходов к нему.

Помнится, еще мальчиком, читая Роберта Льюиса Стивенсона, я мечтал найти карту, где будет начерчено местонахождение некоего клада. Теперь я сам рисую такую карту и надеюсь, что, руководствуясь ею, вы легко найдете то место, где спрятаны мои «пиастры, пиастры, пиастры».

Прощайте, мои милые, дорогие девочки. Благодарю судьбу, которая свела меня с вами, благодарю ее прежде всего за то, что она дала мне возможность спасти однажды жизнь Риточке и сделал вас обязанными мне. Да рассудит нас всех Бог там, где будут сводиться все счеты.

Ваш Всеволод Юрьевич Сазонов, Юрский, Андрей Туманский – и все остальные, кем я только был.

А теперь смотрите план…»

1965 год

– Осторожно, здесь все сгнило. Наступай сюда, кажется, эта ступенька чуть покрепче. Нет, не надо подниматься, стой внизу! Я сам поднимусь и все посмотрю, а потом расскажу тебе.

– on Dieu и Боже мой! Да ничего со мной не случится, успокойся. Я еще не настолько растолстела, чтобы меня не смогла выдержать какая-то несчастная ступенька. Дай мне руку, пожалуйста, и перестань причитать, как старая бабка. Я непременно хочу увидеть второй этаж. Что за интерес мне стоять внизу и слушать твои описания? Я столько слышала об этом доме и от Лидии, и от Эвелины, что просто умру от любопытства, если не увижу их комнату. Ага, вот и она. Да, все разрушено. Здесь пожар был, да? Или просто так, для забавы подожгли? Смотри, наверное, под этим окном проезжал Константин Русанов, а Лидочка с Эвочкой по очереди висли на подоконнике, надеясь привлечь его внимание.

– Не забывай, тут еще Олимпиада была. Она тоже страдала по Константину Анатольевичу.

– И тоже без толку. Одной только Эвочке повезло, но она слишком быстро пресытилась своим счастьем. Слушай, бабуля Ле Буа говорила мне, что у них с Лидусей на стенке висели два портрета, две акварели, на которых они были – не отличишь одну от другой. Эти портреты сохранились, не знаешь?

– Ну что ты! Нет, конечно. Когда осенью семнадцатого года сюда пришли анархисты и убили Настену, первую жену Шурки Русанова, его отсюда увезли и никаких вещей забрать не дали. Да ему и не до вещей было, он тогда чуть с ума от горя не сошел. И дом сразу разграбили анархисты, крестьяне, какие-то прохожие-проезжие… С тех пор он так и стоял пустой, заброшенный, ветшая год от года. Сад одичал и зарос, пруд замшел и обмелел так, что даже следа от него не найдешь.

– А ваша семья никогда не пыталась восстановить права собственности?

– Ты смеешься, что ли? Это право было у Олимпиады Николаевны Понизовской до семнадцатого года, а потом – какое могло быть право? Все ж национализировали, все стало принадлежать народу.

– Ты имеешь в виду, никому не стало принадлежать?

– Не говори так. И вообще, это просто никому не нужное строение, которое имело моральную ценность только для нашей семьи, а для других – никакой. Понятно, почему государство не тратилось на его восстановление.

Рита молча кивнула. Ей было не слишком понятно, но она знала, что не нужно спрашивать. Успела узнать! Казалось, невозможно людям быть ближе, чем они с Георгием, а все же остается много такого, о чем лучше не говорить. Потому что невозможно быть более разными, чем они с Георгием…

– Какая была, наверное, красивая комната, – перевела она разговор, входя в другое помещение. – Какой прекрасный отсюда открывался вид на сад, на подъездную дорогу! Здесь находилась гостиная, я думаю?

– Наверное.

– Смотри, – Рита нагнулась. – Здесь стреляли. Стена продырявлена пулями. До сих пор видно. Может быть, здесь застрелили ту Настену, о которой ты говорил?

– Нет, ее утопили.

– Господи, какое зверство! Но за что, почему?!

– Ну, может, было за что. А может, и не было. У нас о ней почти ничего не знают. – Георгий подошел к окну, выглянул, стараясь на облокачиваться на изъеденный плесенью подоконник. – Шурка Русанов что-то Любе, своей второй жене, рассказал, что-то сестре. А баба Саша видела Настену. Говорит, была очень красивая. Такая настоящая русская красавица, сильная, высокая, Шурка ей едва до плеча доставал.

И он оглянулся на Риту с забавным выражением, смерил ее взглядом.

– Ладно тебе, – смущенно сказала она. – Нечего все время намекать на мой слишком высокий рост.

– Да нет, я намекаю на мой – слишком низкий.

Георгий обнял ее. Теперь, когда Рита перестала носить туфли на высоких каблуках, они были вровень. А если стояла босиком рядом с ним обутым, то вообще была ниже. И хватит про рост!

– Ну что, пошли отсюда? Обедать скоро. А нам еще идти да идти.

– Обедать – это хорошо… – протянула Рита. – Знаешь, она будет ужасная обжора, наша девчонка. Мне все время хочется есть. Или все потому, что Антонина Ивановна так замечательно готовит? Мне кажется, я никогда не ела таких вкусных пирожков. Впрочем, я вообще раньше не ела пирожков. В Париже их как-то не слишком много. Там все больше пирожные.

Они выбрались из старого господского дома и через заглохший сад – мокрый, побитый сентябрьским неуемным ветром, с яблонями и грушами, которые давно одичали и перестали плодоносить, – вышли к дороге, ведущей в Доримедонтово.

Три года назад Николай Тихонович купил там большой пятистенный дом, который стал для Монахиных-Аксаковых чем-то вроде дачи. Сюда приезжали отдыхать. Сажать в огороде ничего не сажали, и деревенские сначала смотрели на бездельников-горожан как на дикарей каких-то, а потом отстали. Семья Героя Советского Союза, что с них возьмешь. Обычно в Доримедонтово ездили круглый год – в любое время, как фантазия взбредет. Но с тех пор как в один августовский день сюда уехали Рита и Георгий, никто из семьи в Доримедонтово больше не наведывался. Необитаемый остров продолжал оставаться необитаемым. Они общались только с молчаливой соседкой, Антониной Ивановной, которая топила им печь, убирала в доме, покупала продукты и готовила из них. В деревне почти не осталось жителей, а те, что остались, – старики, которым ни до чего и ни до кого не было дела.

Рита старалась не думать, что эта идиллия, эта, можно сказать, пастораль рано или поздно должна закончиться. Может быть, в Энске уже разыскали ее пропавшие документы. Через месяц закончится виза. Если паспорт так и не нашли, нужно начинать хлопотать о новом. А она тут, в какой-то глухой, серой от дождей, золотой от осенней листвы деревне, занята только своей любовью, своим счастьем. И чудится, весь мир не просто далеко – его вообще не существует.

Но он где-то есть, и скоро он их позовет.

«Мне нужно поговорить с Георгием до отъезда, – думала она и каждый день собиралась начать трудный разговор. – Нужно… Завтра! Обязательно завтра!»

Завтра наступало – и превращалось во вчера. А Рита все не отваживалась заговорить о будущем.

То есть для Георгия никаких проблем будущего не существовало. Он совершенно четко изложил Рите свою программу: она принимает советское гражданство и выходит за него замуж. Мещанские предрассудки про разницу в возрасте – не для них. Если родственники будут против, они просто-напросто снимут квартиру и будут жить отдельно. Хотя, когда родится ребенок, помощь бабок не повредит, конечно. Но к тому времени и баба Саша, и Ольга Дмитриевна, конечно, угомонятся. Да все уладится, Рита, не волнуйся!

Рита молча смотрела на человека, который заслонил для нее весь мир, и поражалась тому, насколько чуждо ему какое-то предвидение, насколько он еще по-детски слеп к окружающему. Сунул голову в песок – и уверен, что враждебного мира не существует. Он один такой или это вообще мужская черта? Как выяснилось, она совершенно не знала мужчин… Неужели они все так бесшабашны, безрассудны, безответственны, неосторожны, нерасчетливы, беззаботны, как Георгий? Но как же она будет жить с этим взрослым ребенком?!

«Значит, у меня будет два ребенка, только и всего. Один взрослый, другой маленький», – посмеивалась сама над собой Рита. Сама-то она ребенком быть перестала так давно, что вообще забыла о том времени. С пятнадцати лет, с тех пор как началась война и она стала работать в R?sistance, она ощущала себя взрослым человеком, ответственным за себя и за других. И то, что какой-то мальчик – пусть любимый, бесконечно любимый! – вдруг вздумал за нее решить, какой жизнью ей жить, ничего не меняло. Рита видела, что горы, которые их разделяют, выше, чем кажется Георгию. Но она видела и тропу, по которой горы можно обойти, только она лежала в стороне от того пути, который предлагал Георгий. Но только по этой тропе, была убеждена Рита, смогут дойти до счастливой жизни они двое – вернее, трое, с их ребенком. У тропы была одна особенность – она вела во Францию.

В России, в Советском Союзе, Рита жить не намерена. Ни при каких обстоятельствах! Рано или поздно она получит новые документы и уедет. Было бы замечательно увезти с собой Георгия. Нет, не замуж за него идти, конечно (ну что за ерунда!), но они могут провести вместе еще несколько лет, пока Георгий не решит, что Рита слишком… что она уже… а он еще… А может быть, он не решит так никогда. Бывают, бывают чудеса на свете. Рита знает несколько подобных рискованных браков…

Ладно, нет смысла загадывать на годы. Главное – увезти Георгия во Францию. Если для этого нужно зарегистрироваться в советском загсе, Рита согласна.

Легко было рассуждать на словах, но она прекрасно понимала, что главное – не увезти Георгия, а убедить его в том, что он должен уехать. Вот тут могли начаться трудности… И дело не только в непроходимом мужском эго (мол, жена должна последовать за мужем, а не муж за женой), сколько в любви к этой несуразной стране, в любви, которую Георгий впитал в себя если и не с молоком матери (все-таки Ольга была слишком неоднозначным человеком… ну еще бы, дочь Александры Русановой и Дмитрия Аксакова!), то с воздухом, которым он дышал. Рита знала, что он ощущал нелепость советского бытия остро и мучительно, однако для него все болезни и несовершенства России были родными, как болезни и недостатки матери, которых он мог стыдиться, но которые не собирался обсуждать – а тем более осуждать! – ни с одним существом на свете. Тем более – с человеком из другого, чужого мира, каким была Рита.

Он ощетинивался при малейшем намеке на ее недовольство (или просто недоумение) пустыми прилавками в сельпо и отсутствием телефонной связи в деревне. Он готов был яростно вспыхнуть, заметив брезгливое пожатие плеч по адресу пьяного мужика, повисшего на плетне, перехватив ее скептический взгляд, брошенный на лужу, затопившую полдеревни. Это была его Россия, которую он любил… даже когда стыдился и ненавидел. Только он и другие русские могли ее критиковать. Рита – нет.

Ну ладно, пока у нее хватало сил быть взрослей и умней своего возлюбленного. Но если она будет вынуждена прожить здесь еще какое-то время… Нет, надолго ее не хватит. Надо уезжать!

Но сначала – поговорить с Георгием.

«Сегодня же, – решила Рита. – Не буду больше откладывать. Поговорю прямо сегодня. Вот поедим пирожков, потом капусты квашеной, un petit onstre, маленький монстр, который живет в моем животе, успокоится и подобреет, и тогда…»

Они спустились по отлогому склону на берег Волги (когда-то именно по этому склону анархисты Мурзика столкнули в реку телегу с Настей и Шуркой, но теперь о том кошмаре никто не знал, не помнил, и Волга забыла тоже, она ведь много чего повидала, разве все упомнишь!) и немного постояли, бросая в воду камешки. День выдался безветренный, однако верховик растормошил пелену облаков, сквозь них проглянуло солнце – и река немедленно заиграла в его лучах, словно большая серебристая рыбина.

– Ого, – сказал Георгий. – Знакомая машинка. Дядя Коля приехал.

У Риты дрогнуло сердце. Она отвела от реки полуослепленный взгляд и увидела черную «Победу», стоявшую около пятистенка.

Ну что ж, это дом Николая Тихоновича, нет ничего удивительного, что он сюда приехал. Только… Только что же теперь будет?

– Привет, дядя Коля, – с очень независимым видом проговорил Георгий, входя в дом и подавая руку отчиму, уже сидевшему за столом. – Приехал, да?

– Приехал, приехал, – покивал Монахин. – Что-то вы загулялись, я чуть с голоду не помер, вас ожидаючи. Антонина Ивановна такого борща наварила…

Он говорил как ни в чем не бывало, и присутствие Риты, чудилось, его ничуть не смущало. Рита была так изумлена, так обрадована этой простотой, что даже не слишком огорчилась борщу. Месиво вареной капусты и свеклы она терпеть не могла, un petit onstre его тоже не слишком жаловал. Но на сей раз вроде все сошло мирно, пирожки сглаживали впечатление, а брусничный кисель был великолепен…

Правда, благостное настроение длилось недолго. За обедом Монахин не проронил ни слова, ел, не глядя по сторонам, и, только выпив киселя, наконец-то сказал:

– Пошли покурим, Георгий, а?

– Пошли, – кивнул Георгий, бросив обеспокоенный взгляд на Риту. – Покурим…

Он не курил. Или все же курил? И скрывал от нее? Да кой черт, перекур – предлог, чтобы мужчинам уйти от нее, понятно же.

Они вышли на улицу. Рита легла на кровать, уставилась в окно, и вдруг убожество этого окна с белыми некрасивыми рамами, этих бревенчатых стен, из которых торчала пакля, тусклых литографий на тему счастливой жизни рабочих и колхозников, прикнопленных там и сям, убожество обстановки, среди которой она провела две недели, но которой до сей минуты не замечала, поразило Риту даже не в сердце, а словно бы гораздо глубже, до самой сердцевины ее существа. Ее замутило, тело словно бы зачесалось от отвращения к себе за то, что она, наевшаяся каких-то пошлых деревенских пирожков, лежит тут, как обыкновенная русская баба, в ожидании мужчины, который придет неизвестно в каком настроении, потому что неизвестно что там наговорит ему его отчим…

Рита села, провела ладонями по лицу. В том-то и дело, потому-то она и сходит сейчас с ума, что вдруг поняла: нечего ей ждать добра от Николая Тихоновича. Забыла, что ли, каким чудищем он ее выставил во время встречи с родственниками? Рассчитанно выставил… И сюда приехал ради встречи с Георгием. Нечего ждать добра от их разговора!

Она подошла к окну, уткнулась в стекло лбом. Томно было, тошно. Слезы дрожали на кончиках ресниц. Да что ж они так долго говорят, о чем столько времени говорить можно!

Зафырчал мотор, мимо окна проехала черная «Победа».

Монахин уехал? А Георгий? Что, если отчим забрал его с собой?!

В припадке слепого ужаса Рита кинулась к двери и едва не столкнулась с Георгием. Ей достало одного только взгляда, чтобы понять: на необитаемый остров высадились пираты, и они с Георгием в плену, из которого нет спасения.

– Нам пора возвращаться в город, да? – спросила Рита, потому что Георгий молчал.

Он кивнул.

– Когда поедем?

Молчание.

– Что случилось?

Георгий вздохнул. Еще помолчал. Наконец решился заговорить:

– Рита, слушай… Зачем ты приехала в Энск?

Так, вот оно…

– Разве ты не знаешь? – холодно проронила Рита. – Из-за Лаврова. Награждать его. Ну и потом у меня были дела на Дальнем Востоке.

– Какие дела?

– Личные. Мне нужно было найти сына одного человека. Передать ему кое-что.

– Что передать?

– Это неважно.

– Деньги? Ты должна передать ему деньги, которые твой знакомый оставил своему сыну?

Рите на миг стало жарко. Так жарко, что захотелось выбежать из натопленной спальни и броситься в Волгу. Но тотчас ее начал бить нервный озноб.

Поручение Сазонова! Она совершенно забыла про все в угаре своего счастья! Но откуда узнал Георгий? Ах, да понятно же, тут не надо быть семи пядей во лбу.

– Что сказал тебе Николай Тихонович?

Георгий отвел глаза. Он не умел врать.

– Ну, дядя Коля сказал, что ты приехала ради каких-то денег. Денег, украденных эсерами во время отправки из Энска золотых эшелонов.

– Что ты знаешь об эшелонах?

– Это было государственное золото России, на которое молодая Советская республика покупала оружие для обороны от врагов.

– Серьезно? – изумилась Рита. – Оружие? Нет. Деньги передавали немцам для уплаты контрибуции, обусловленной Брестским миром. Разорительной для России, преступной контрибуции! Такой мир навязали России большевики, они…

– Рита, что ты говоришь? – сердито перебил Георгий. – Ты совершенно не знаешь нашей истории. Если б не Брестский мир, Советская Россия погибла бы.

– Конечно, я не знаю той истории, которую преподают в ваших школах. – Рита старалась говорить спокойно. – Но я согласна, что без Брестского мира Советская Россия погибла бы. Но зато осталась бы жива другая Россия. Та, в которой жили Сашенька и Шурка Русановы, мои родители, другие люди… Осталась бы жива та Россия, которая была до революции. Она могла бы возродиться, если бы…

– Рита!

Она опомнилась.

– Ладно, не будем об этом. Поговорим о деньгах. Мне следовало самой завести речь о них. Я просто забыла. Честное слово, я обо всем забыла рядом с тобой!

Какой у него враждебный, недоверчивый взгляд. Что, не верит, будто ради любви можно забыть обо всем на свете? Странно. Вроде бы советские школы воспитывают своих учеников в презрении к материальным ценностям…

– Ну слушай. В сорок первом году в нашей семье появился один человек. Фамилия его была Юрский, хотя мы знали его как Сазонова. Он спас мне жизнь, из благодарности мои родители приютили его, потому что ему некуда было пойти. Он прожил у них в доме всю войну, а в тот день, когда отряды R?sistance вошли в Париж, его убили на площади Мадлен, недалеко от нашего дома. Он погиб, второй раз спасая мне жизнь! Он предчувствовал свою смерть, поэтому оставил прощальное письмо, адресованное мне и моей матери, в котором просил исполнить его последнюю волю: найти в России его сына и отдать ему деньги, которые в восемнадцатом году спрятал в одном из домов в Сормове.

– Где? – тихо переспросил Георгий.

– В Сормове.

– Так вот почему… – Он смотрел расширенными глазами. – Так вот почему ты ездила тогда в Сормово, да? В тот вечер, когда…

Он осекся.

– Да, – кивнула Рита. – Я поехала посмотреть, цел ли еще тот дом, о котором говорилось в письме. Видишь ли, некогда Сазонов… Юрский… работал врачом на Сормовском заводе. А мой дед, отец моей матери, Никита Ильич Шатилов, был на том заводе управляющим.

– Ты говорила о нем тогда, я помню, – пробормотал Георгий. – Значит, Юрский спрятал сокровища в доме управляющего? Но ведь дом разрушен. То есть клада больше нет?

Да, в самом деле, подумала Рита, советские школы воспитывают молодое поколение в презрении к материальным ценностям. Такая отчаянная надежда прозвучала в голосе Георгия, что даже жаль было разрушать ее.

«Скажи нет! – словно бы шепнул ей чей-то голос. – Скажи нет, верни тот покой, то счастье, которые были с вами всего лишь час назад!»

Нет. Между ними больше не должно быть недомолвок и лжи.

– Юрский спрятал клад совсем в другом доме. Он стоял рядом с домом управляющего. Помнишь его?

– Конечно, помню! – хохотнул Георгий. – Это та развалина, тот притон… шалман, как его называл Егорка Малышев.

– Раньше там была больница для сормовичей. Юрский вел в ней прием рабочих. Именно там под полом он и спрятал ящичек с золотом и бриллиантами.

– С золотом и бриллиантами? – зачарованно повторил Георгий. – Как у Стивенсона?

– А также у Джека Лондона, Майн Рида, Эдгара По… et cetera, et cetera!

– Слушай, ты в это веришь?

– А почему нет? – пожала плечами Рита. – Юрский так написал в своем предсмертном письме, перед смертью не лгут. Он фанатично хотел обеспечить сына, сделать его богатым.

– И что сын? Ты ему сказала про клад?

– Сказала, конечно. Он отказался от денег.

– Почему?

– Для него они не имеют никакого значения. Он – особенный человек. Ему не нужно ничего. Он потерял в жизни столько, что не восстановишь ни за какие деньги. Ни за какие! Я хотела предложить деньги его матери, но она умерла.

– И чьи деньги теперь?

– Не знаю. Думаю, твои.

– Что?!

– А почему бы и нет? – усмехнулась Рита. – Мать Павла, Марина Аверьянова, – помнишь, о ней говорили, когда я была у вас в гостях? – троюродная сестра Александры Константиновны по отцу. Больше наследников у Марины нет. Фактически деньги принадлежат вам, вашей семье.

– А вашей?

– Ну, кровного родства между нами и Мариной нет, я являюсь лишь душеприказчицей. Юрский с легким сердцем и поручил нам с матерью распорядиться деньгами, так как знал, что мы в них не заинтересованы, поэтому исполним свой долг перед ним.

– То есть ты не хотела бы взять деньги себе?

– Нет.

– Тогда почему молчала о них?

– Я же объяснила: забыла.

– Не понимаю, – недоверчиво проговорил Георгий. – Я не понимаю!

– Послушай, – резко сказала Рита, внезапно потеряв терпение. – Это, наверное, большие деньги, но моя семья и без них очень богата. Я – единственная наследница Ле Буа. Мне хватает денег сейчас и хватит на всю жизнь. Конечно, если бы ко мне приставали с ножом к горлу – возьмите, возьмите деньги Юрского! – я бы, пожалуй, взяла, но только в таком случае. Наследник от клада отказался, и я пальцем не шевельну, чтобы отыскать его. Твоя любовь значит для меня гораздо больше, чем все деньги на свете.

– Тогда, получается, – возбужденно проговорил Георгий, – деньги в самом деле мои, и я могу делать с ними все, что захочу?

У Риты стало холодно в груди. Показалось, там пробили дыру, в которую подул студеный ветер – куда более студеный, чем тот, который дует на улице. Ветер вселенской пустоты и одиночества. Она сказала Георгию о любви, а он ей – о деньгах.

– Конечно. Ты можешь делать с ними все, что хочешь.

Глаза Георгия сияли.

– Как ты думаешь, сколько их там? – спросил он таинственным шепотом.

– Не знаю. Достанешь – увидишь. Когда мы сможем уехать в город?

У него стал смущенный вид.

– Да хоть сейчас.

– Каким образом? Вроде бы автобус до станции проходит только вечером.

– Ну… дядя Коля еще не уехал.

Рита опустила голову.

Значит, Монахин поручил Георгию выспросить все у Риты как можно скорей. Нет, здесь более употребимо слово – допросить. Учитывая, что отец Георгия трудился в НКВД, Монахин надеялся, что наследственные черты возобладают. Ну, он не ошибся. Георгий ее в самом деле допросил…

Но кое-чего Монахин все же не предусмотрел. Ее реакции.

– Георгий, знаешь, что? Я с вами не поеду.

– Как это?

Он хлопнул глазами, будто ошарашенный мальчишка.

– Не поеду, и все.

– Почему?!

Рита чуть не брякнула: «По кочану!» Фразочку она подцепила от Георгия, и оба страшно хохотали, когда она так говорила. Но сейчас сказать так было нельзя. Смешные слова принадлежали прошлому, которое внезапно кончилось.

– Тогда и я не поеду.

– Нет, ты поедешь. А я заночую здесь и вернусь в Энск завтра. Надеюсь, твой отчим не будет возражать, если я проведу в его доме еще одну ночь? А если нельзя, я попрошусь переночевать к Антонине Ивановне.

– Да какая муха тебя укусила? – начал злиться Георгий. – Что случилось?

– Ничего. Уезжай. Уезжай поскорей! Отчим ждет.

– Нет, погоди… – медленно проговорил Георгий. – Я понял! Это из-за денег, да?

– Что – из-за денег?

– Ну, ты так разозлилась на меня. Ты была совершенно нормальная, пока мы не заговорили о деньгах. Ты не хотела о них говорить? Хотела скрыть? А теперь сказала – и тебе стало их жалко? Так? Я правильно понял?

– Ты спятил? – неловко выговорила Рита. – Я же сразу сказала, что они мне не нужны.

– Я тебе не верю. Ты стала другая, как только о них зашел разговор. Все дело в деньгах.

Рита сморщилась. У нее стало кисло во рту. Этот противный борщ… Зачем она его ела?

– Георгий, знаешь, я пойду лягу. Мне нехорошо. У меня в животе что-то… Я не могу больше говорить.

– Нет, погоди. Ты не прячься за свой живот, за ребенка! Мы должны выяснить раз и навсегда, что главное в наших отношениях, любовь или…

Он не договорил.

Рита опрометью ринулась из комнаты на кухню, споткнулась на пороге, упала на колени, громко охнув, но все же смогла подняться и добежать до мусорного ведра прежде, чем ее вырвало.

Давно ей не было так плохо. Она корчилась, испуская надсадные стоны, беспрестанно вытирала рот кухонным полотенцем. Но от него пахло гарью, жиром, и от запаха ее выворачивало все сильнее, а она никак не могла сообразить, что нужно всего лишь отбросить полотенце. Ломило согнутую спину, а уж как ломило живот!

Он сказал: не прячься за свой живот…

Наконец, извергнув из себя, показалось, не только содержимое желудка, но и сам желудок, Рита кое-как разогнулась. Краем глаза поймала в осколке зеркала, висевшем над умывальником, свое отражение: землистое лицо, заплывшие глаза, мокрые губы…

Закрыла лицо руками, но тотчас снова скорчилась – такая боль пронзила тело. Чудилось, все нутро отрывается, вырывается из нее наружу.

– Что случилось, Рита? Да говори же, что случилось?!

Она не могла говорить, не могла стоять, не могла дышать от боли…

1966 год

…Красные герани сыпались на сцену со всех сторон, а Сашенька свой цветок бросить не успела. Никак не могла развернуть бумагу, в которую его закутала. И упустила минутку, и пропала геранька, пропала… Ее Клара отняла, воткнула в прическу, будто какая-нибудь провинциальная Кармен…

Она жалобно всхлипнула.

Ей всегда чудилось то, чего нет. Она случайно встречала Игоря, устремляла на него влюбленный взор, и чудилось, что его глаза горят ответной любовью. Она сидела в зрительном зале, и чудилось, он смотрит на нее, на нее одну. У него был талант не только актерский – у него был талант внушать любовь к себе, самую невероятную, поистине вечную любовь, когда хочется на коленях благодарить лишь за то, что он взглянул на тебя. А уж когда она смогла целовать его, обладать им… Так было, но лишь один раз, и осталась она с разбитым навеки сердцем, как множество женщин, смертных женщин, до которых один-единственный раз снизошло божество, поразило их блеском и силой – и оставило во мраке, во прахе жить только воспоминаниями.

Она доказала, что эти воспоминания, эти призраки были для нее дороже всего на свете. Вот так, у подножия памятника ее любви, и прошла жизнь.

Да нет, разве была у нее плохая жизнь? Всякое в жизни случалось, плохое и хорошее. И рождение дочки… И не забыть, как однажды она вошла в свой двор, а там в песочнице возится маленький такой мальчишечка и смотрит на нее черными глазами, так похожими на те – любимые, незабываемые, незабытые…

Ну вот, опять. Так оно и выходит, что счастьем ее жизни были только любовь к этому мужчине – и любовь к детям. К Оле, к Георгию, к Веруньке. В любви к ним воскресала она, исстрадавшаяся женщина, похоронившая свое сердце на Петропавловском кладбище. В любви к детям оживала! Но они выросли. Им больше не нужны ни она, ни ее забота. Зачем тогда жить?

Может быть, кабы сейчас было у нее еще дитя малое, которое можно было любить и беречь…

– Игорь… Где Игорь?

Ольга, сидевшая около постели умирающей матери, бессильно прижала руки к груди. Который уже раз она зовет его, только его и зовет. Всплеснулась ревность – та ревность, которая всегда, всю жизнь дремала на самом дне души. Только его любила мама всю жизнь – его и в последние минуты зовет. А дочь? А внуки что же? С Игорем-то своим она скоро встретится, чтобы не разлучаться уже никогда, а они, те, что остаются, разве с ними она не хочет проститься?

– Олечка, позови Игоря… Георгия позови…

Дочь так и вскинулась. О Господи, да как же она могла забыть, что мама часто называла этим именем Георгия?!

Выметнулась в соседнюю комнату, где прикорнул на диване сын. Ночь провел около постели умирающей, под утро Ольга сменила его, он забылся, но даже раздеваться не стал, только разулся – и приказал будить немедленно, если что.

Вскочил – сна ни в одном глазу. Только боль.

Ольга посмотрела на осунувшееся лицо сына – и вздохнула. Ох и год у них минувший выдался, ох и год… За жизнь иной столько страданий не испытает, сколько Георгию выпало за это время испытать. И новый год настал – в той же боли, и нет ей конца…

– Баба Саша, это я. Баба Саша, ты меня звала?

Он взял в ладони узкую бледную руку, согрел. Рука чудилась невесомой. Александра Константиновна и всегда-то была худенькая, а накануне смерти стала вовсе как девочка. И, как ни странно, лицом помолодела. Вот только бледная, такая бледная, что губы черными казались. Ольга, напуганная этой бледностью, накрыла Александру Константиновну розовым покрывалом. Теперь мягкий отсвет лежал на ее лице, и смотреть на нее было не так мучительно. А уж когда она открывала глаза, чудилось, сердце свое открывала.

– Игорь, ты?

– Да, баба Саша. Что ты хочешь? Что тебе дать? Попить?

– Сорви мне красную герань. На подушку положи.

Ольга, замершая в сторонке, метнулась к окну, отломила веточку… О, как память вдруг всколыхнулась, как ударило воспоминанием о своей любви, с которой она жизнь прожила, совершенно как мать. Да что ж за цветок такой заколдованный – герань? Подала веточку сыну.

– Вот герань, баба Саша. Положил. Может, тебе водички дать? Или морсу клюквенного?

– Да.

Георгий поднес к ее губам носик больничного поильника – Ольга его из госпиталя принесла. Александра Константиновна едва глотнула, но голос стал чуточку крепче.

– Игорь, послушай. Вы мне не говорите, все скрываете, но я же знаю… Подслушала однажды, как Ольга с Николаем шептались… Как дела у нее ? Когда ей рожать?

У Георгия от неожиданности похолодело лицо.

– Что ты такое говоришь, баба Саша? – пробормотал непослушными, словно бы резиновыми губами. – Не пойму.

– Не ври мне, Игорь, – строго сказала Александра Константиновна. – Сил у меня нет с тобой спорить. Ты только вот что знай – там твое дитя. Наше. Она ведь тоже наша. Нельзя ее отпускать. Ты должен… должен на ней жениться. Там твой ребенок. Нельзя, чтобы она его увезла!

Георгий переглянулся с Ольгой.

– Баба Саша, ты успокойся, – пробормотал он.

У нее руки вдруг заметались по покрывалу. Георгий недоверчиво смотрел на пляску бледных рук.

– Баба Саша, ты что?

Ольга подошла и встала рядом, глядела на мать, как завороженная. Она много раз такое видела, она знала, чт?о это начинается… вернее, кончается… однако не могла глазам своим поверить. Как же так? Почему так внезапно? Только что мама говорила, только что думала о ком-то, заботилась – и вдруг…

– Игорь, – прошептал Александра Константиновна, – прощай!

– Нет, нет! – выкрикнул Георгий. – Не надо! Скажи еще что-нибудь! Пожалуйста!

– Игорь… – донеслось не от губ, которые уже не шевелились, а словно бы с высоты. – Игорь, ну вот и я. Здравствуй.

1966 год

– К вам пришли, – сказала медсестра. – Ну, как вы хорошо выглядите, Рита Дмитриевна! Совсем выздоровели! Вполне можно гостей принимать! – И она расплылась в широкой щербатой улыбке.

Ее звали Нина, и Рита терпеть ее не могла: уж очень сладкая, приторная до тошноты, а в глазах такой лед, такая ненависть! Другая сестра, Маша, наоборот, всегда разговаривала с Ритой сурово, без улыбки. Ну и что, зато не притворяется змея веревкой. В те дни, когда дежурила Маша, Рита чувствовала себя спокойней, а когда в палате сидела Нина, держалась настороже. Ждала подвоха. Вообще все самое плохое случалось, когда дежурила Нина. Георгий пришел. Ту газету ей принесли. Федор в аварию попал. А потом именно Нина сообщила про то, что… про ту… Словом, ей сообщила тоже Нина.

– Кто пришел? Какие еще гости? – угрюмо промолвила Рита.

Ответа не было: Нина уже вышла.

Рита мельком глянула в зеркало: это называется выглядеть хорошо? А впрочем, какая разница!

Дверь приоткрылась, появился высокий мужчина лет шестидесяти пяти. Седой, плечи широченные, простое приятное лицо. Только глаза какие-то странные. А, понятно, они сильно прищурены, даже цвета их не видно. Что ж он так щурится? Болят глаза?

Держался мужчина очень прямо, был подтянут, плечи развернуты. Неужели еще один из тех, кто привык носить военную форму, а не штатский костюм? Таких Рита за последнее время повидала столько, что не сосчитать. Но этот определенно повыше чинами, чем другие, вон какая властная повадка.

Она никогда не могла пожаловаться на сообразительность, а уж за последнее время, когда была занята только тем, что размышляла, какой новый удар нанесет ей очередной посетитель, привыкла думать мгновенно, выводы делать моментально, сопоставлять факты и анализировать их побыстрей, чем какая-нибудь ЭВМ. Побыстрей, чем сочинял стихи тот самый Эпикак, о котором Рита когда-то, лет еще десять назад, читала у Курта Воннегута! Георгий этот рассказ тоже читал, только не в книжке, а перепечатанным на машинке. Почему-то все хорошие произведения в России не в издательствах издавали, а перепечатывали на машинке. Это называлось – самиздат.

Впрочем, она не о том.

Рита без усилий отогнала воспоминания о Георгии. Привыкла не думать о нем – и не думала. Выдрессировала себя. Слишком уж больно. Ни к чему. Ничего не исправить, не вернуть, да и… Все было обречено, зря она ему поверила, зря… Ого, она рассуждает, как юная девочка, которую обманул престарелый ловелас. А на самом-то деле все наоборот.

Ну так вот, человек, который вошел в ее «палату номер шесть» (те минуты, когда она, случалось, готова была сойти с ума от безысходности, Рита называла ненавистную комнату именно так), – человек этот был не простой. Она сразу поняла. Не один из многих, хотя на нем такой же безликий серый костюм, как на «многих», а такой, который привык повелевать. Привык отдавать приказы. И какие приказы…

– Рита Дмитриевна, здравствуйте.

– Здравствуйте, товарищ генерал-майор.

Меж прищуренных век словно бы сверкнуло узкое серое лезвие. Мгновение заминки. Но он тоже умел быстро соображать, даже, пожалуй, мог дать ей фору очков сто.

– Значит, вы запомнили ту обмолвку Георгия. Глупо было надеяться, что вы не обратили на нее внимания. Я еще когда прослушивал запись, подумал, что вы непременно отреагируете на его слова.

– Я, помнится, промолчала, – возразила Рита.

– Я догадливый, – благодушно сказал гость.

Ну да, она не сомневалась, что в ее «палате номер шесть» во множестве натыканы микрофоны. Сначала сомневалась, потом обратила внимание, как осторожно ведет себя Федор, – ну и сообразила. Правда, поздно. А роль телевизионных камер с успехом исполняли Нина и Маша, которые оставляли Риту одну только в кабинке туалета. Даже когда она мылась под душем, они находились в ванной комнате. Все делалось, конечно, под предлогом неусыпной заботы о ее здоровье. Ну что ж, здоровье у нее и в самом деле было не ахти. Предлогов неусыпного наблюдения за ней было немало, но никто и никогда не признавался, что оно ведется. Все происходило как бы невзначай. А сейчас «гость» сам заявил, что ее разговоры записывали на пленку, потом прослушивали.

Что это значит? Почему к ней пришел «самый главный начальник»? Почему перестал играть с ней? Может быть, она уже не нужна им? Может быть, ее решили здесь убить? Нет… слишком хлопотно. Ее могли просто не лечить. Она трижды была на краю смерти, но ее вернули к жизни. Значит, им нужна ее жизнь.

Вопрос только, нужна ли она ей самой.

За более чем восемь месяцев, проведенных Ритой в просторной, удобной, красивой комнате, которую она ненавидела, как только может узник ненавидеть свою тюрьму, она много думала и о жизни, и о смерти, и порою смерть казалась ей куда желанней жизни. Она обдумывала способы побега и способы самоубийства долго и тщательно. Но как невозможно было убежать из этого дома, из сада, окруженного высоким, огороженным колючей проволокой забором, в глубине которого дом стоял, так же невозможно было незаметно уйти из жизни.

То есть, наверное, и перебраться через забор, и украдкой вскрыть себе вены было вполне осуществимо при большой хитрости и большом старании. Но что потом?

Куда она пойдет после того, как спустится с забора? Единственный человек, который может ей помочь, жил здесь же, рядом с ней. Федора привезли сюда после того, как у Риты чуть не случился выкидыш в Доримедонтове. Теперь Лавров наблюдал за ее здоровьем вместе с гинекологом Сарой Львовной и терапевтом Львом Михайловичем. Сара была огромная черная женщина с трагическим выражением широкого, щекастого лица. Лев – маленький, как мышка, по сравнению с ней. Сара даже улыбнуться никогда себе не позволяла, а Лев порой пошучивал:

– Нет, вы не подумайте, хоть Сара и Львовна, но я не папаша ей. Нет, нет!

Пусть Рита и относилась к ним обоим с омерзением, как ко всем своим тюремщикам, они были неплохие врачи. И поддерживали ее здоровье в относительном равновесии. Второй раз они вытащили ее с того света после того, как она прочла в газете, что клад в Сормове нашли. Как-то так на нее это подействовало, хоть она сама сказала Георгию, где именно его надо искать, сама воспроизвела тот план, который нарисовал в свое время Сазонов… Почти смертельно подействовало…

В третий раз ее спасли во время родов. Но ее дочь они так и не смогли спасти.

И Федор не мог ничем помочь. Федора в тот день не было рядом с Ритой. Иногда он уезжал из санатория. Ну да, Риту уверяли, что ее как иностранку лечат в привилегированном санатории, одном из тех, что доступен только самым высшим чинам КГБ. Судя по роскоши, царившей вокруг, это было отчасти правдой, а может, и не отчасти. Вот и в тот день Федор уехал из санатория на плановую операцию и попал в автокатастрофу. Грузовик с пьяным водителем врезался в его «Волгу», доктора Лаврова увезли в больницу – живого, но со сломанными ногами. Ну вот, теперь и он лежал с переломами, как в сорок первом году Рита. Он позвонил ей. Нина, сладко улыбаясь, сказала, что доктору Лаврову для такого случая в палату протянут провод и принесут аппарат, ну а Рита Дмитриевна сама может прогуляться по коридорчику к телефончику. Позвонил и сдавленным голосом пробормотал, что им остается только надеяться на лучшее и уповать на Бога.

Видимо, он хотел ее успокоить. А может быть, предупредить. В тот же день у нее начались роды (на две недели раньше срока). Ребенок родился мертвым. Рита лежала без сознания и не видела девочку, ей сказали все потом. Нина сказала. Лев Михайлович стоял рядом и тяжело вздыхал.

– Может быть, вы желаете увидеть тело? – осторожно спросил он наконец.

– Не тело, а тельце… – пробормотала Рита. – Нет, я не хочу.

– Может быть, вам чего-нибудь принести? – сочувственно пробормотал доктор.

– Метерлинка, «Синюю птицу».

Нина взглянула дикими глазами, но Лев Михайлович понимающе кивнул.

И книги, и любые продукты, так же, как и хорошую косметику, Рите привозили по первому слову. В самом деле, узилище ее было весьма комфортабельно, а тюремщики очень предупредительны.

Книжка была точь-в-точь как у Павла: синяя, с кремовыми плотными страницами, 1908 года издания, набранная по старой орфографии. Только на титульном листве и на семнадцатой странице стояли круглые некрасивые штампы: «Энская областная библиотека».

Рита перелистала томик.

« Тильтиль . А те двое, что держатся за руки и поминутно целуются, – это брат и сестра?

Ребенок . Да нет! Они очень смешные… Это влюбленные.

Тильтиль . А что это значит?

Ребенок . Понятия не имею. Это старик Время дал им такое шутливое прозвище. Они не могут наглядеться друг на друга, все целуются и прощаются».

Нет, они ошиблись, эти влюбленные, которым казалось, что они созданы друг для друга. Им казалось, что они двое во всем мире, а оказалось, каждый из них прежде всего не мужчина и женщина, а две страны. Две враждующие системы, как пишут в здешних газетах. То, что с ними произошло, было всего лишь попыткой наладить мирное существование. Попытка провалилась.

Рита зашуршала страницами. Вот оно.

«Лазоревый Ребенок, протиснувшись, подбегает к Тильтилю . Здравствуй, Тильтиль!..

Тильтиль . Вот тебе раз! Почем он знает, как меня зовут?

Ребенок, который только что подбежал, крепко целует Тильтиля и Митиль.

Ребенок . Здравствуй! Да поцелуй же меня! И ты тоже, Митиль! Ничего нет удивительного, что я знаю, как тебя зовут: ведь я твой будущий брат…

Тильтиль . А ты что, хочешь к нам прийти?

Ребенок . Ну конечно! На будущий год, в Вербное воскресенье…

Тильтиль . А потом что ты сделаешь?

Ребенок . Потом?.. Потом я от вас уйду.

Тильтиль . Стоило приходить!..

Ребенок . Разве это от нас зависит?..»

Рита попросила унести книгу.

Разве это от нас зависит?

От нее не зависело ничего. Она случайно, независимо от своей воли, встретилась с Георгием. Если бы она чинно явилась в дом Аксаковых – Русановых в образе зарубежной тетушки, все было бы иначе. Но вот одна нечаянная встреча, потом другая… Все и пошло кувырком. Все попало во власть их неудержимого влечения друг к другу, а потом – во власть чужой, недоброй воли.

Да почему – недоброй? Если оторваться от своих личных переживаний и посмотреть на случившееся абстрактно, люди, которых Рита считает своими мучителями, всего-навсего исполняют долг перед родиной. Перед Россией. Им нет дела, что она – не настоящая Россия, уродливый гомункулус, вылупившийся из большевистской пробирки осенью семнадцатого года. Они любят эту Россию, как родную мать, не обращая внимания на ее безумие и уродство. Наверное, ребенок, дочь, если бы она осталась жива, тоже любила бы ее, Риту, несмотря на все безумия, которым она была подвержена, несмотря на ее ошибки и грехи, несмотря на то, что мать родила ее от человека, к которому даже близко не должна была подходить…

Потому, видать, и не родила!

За что она зла на Георгия? За то, что Родину свою он любил больше, чем случайно встретившуюся на его пути женщину? Так и должно быть у настоящего мужчины. И не их с Ритой любовь он принес в жертву Родине – только кучку награбленного золота. Он вернул России то, что было отнято у нее каким-то проходимцем. Он ведь так и сказал в то единственное их свидание, спустя месяц после того, как ее привезли в этот санаторий, а может, в тюрьму.

…Нина вошла со своей сладчайшей улыбочкой:

– К вам молодой человек, Рита Дмитриевна. Сейчас позову. Готовы?

Рита сразу поняла: он. Рука дернулась, чтобы взять зеркало, но она удержала себя. Какой смысл? Она и так знает, что смотреть на нее сейчас нельзя. Страшные отеки на лице! Все-таки далеко не каждой женщине удается безболезненно перенести позднюю беременность. Рите вот не удается. То тошнило, теперь почки не справляются с нагрузкой.

Георгий вошел – и не смог скрыть того, что потрясен ее видом.

– Рита… Боже мой… Тебе так плохо? Мне говорили, что у тебя лучшие врачи…

– А не говорили, когда меня отсюда выпустят? – зло прищурилась она.

– Как же можно? – Он даже испугался. – Ты лежишь… Как это называется? На сохранении беременности. Тебе нельзя много ходить, ты должна постоянно находиться под наблюдением врачей. Вот родишь ребенка, и…

– И что? – Она насторожилась. – Что будет потом? Я смогу уехать и увезти ребенка с собой?

Словно судорога прошла по лицу Георгия.

– Значит, ты решила уехать с ним… С ней… Но это будет, наверное, сложно. На ребенка придется оформлять какие-то документы. И твой паспорт переделывать.

– Ну, поскольку мне все равно придется оформлять новый паспорт…

– Нет, – перебил он, – не придется. Товарищ генерал-майор… то есть я хочу сказать, меня просили тебе передать, что твои документы нашлись. Они поймали вора, Слезкина. Деньги, документы, билеты на самолет – все цело. Но билеты пропали, конечно. Придется брать новые.

Она была так потрясена в ту минуту, что не сразу обратила внимание на «генерал-майора». Поняла только одно: найден ее паспорт. Паспорт французской гражданки Риты Ле Буа. Господи, ей показалось, что с нее свалились веревки! Цепи! Кандалы! Пушечные ядра, которые приковывали к ногам каторжников в Тулоне!

– Где он? Где мой паспорт? – Рита попыталась сесть, но не смогла. Бессильно опустилась на подушки.

Георгий не догадывался помочь, а просить она не хотела. И Нину звать, которая дежурила в коридоре, тоже не хотела.

– Где сейчас мой паспорт?

– В ОВИРе. В отделе виз и регистраций. Тебе продлевают визу. Прежняя уже кончилась.

– Да. И когда я смогу его получить?

– Когда он будет готов.

– А когда он будет готов?

Георгий пожал плечами, отвел глаза.

– Не знаешь?

– Откуда мне знать, сама посуди. Рита… Подумай, ты можешь остаться. Если ты не хочешь выходить за меня замуж, ты… можешь жить отдельно. Но у нас ребенок. Наш ребенок!

– Почему ты решил, что я не хочу выходить за тебя замуж? – спросила она через силу. Ну да, она играла, играла, конечно, но даже не ожидала, что смущение, вспыхнувшее в его глазах, так больно ударит ее по сердцу. – Другое дело, что я не хочу, не могу остаться в России. Поедешь со мной?

Он даже не удивился: посмотрел с жалостью.

– Рита, ну что ты говоришь?! Я русский, я здесь родился, здесь вся моя жизнь, моя страна, мама, здесь погиб мой отец…

Снова резануло: гордость прозвучала в его голосе при последних словах.

Он изменился. Изменился не только по отношению к ней, но и по отношению к самому себе. Понятно… Он что-то узнал о своем отце, и это «что-то» преисполнило его гордости, уверенности в себе.

– Что я буду делать во Франции? Таксистом работать, что ли? Я читал, все русские эмигранты работали таксистами. – «В том числе и твой дед, Дмитрий Аксаков, – мысленно добавила Рита. – Недолго, но работал». – А я не хочу быть таксистом! Я мечтаю заниматься журналистикой. Но разве я смогу работать в газете во Франции?

– Ну, если выучишь язык…

– Я прекрасно знаю свой язык! – выкрикнул Георгий. – И я хочу писать только по-русски. Я смогу работать во Франции в русской газете?

И тут Рита совершила самую большую глупость в своей жизни. Вернее, вторую глупость. Первую-то она сотворила в одну июньскую ночь…

– Мне кажется, русских газет в Париже одна или две, – сказала она медленно. – Правда, репортеров там, наверное, с избытком… Но знаешь что? Мы с тобой легко сможем открыть третью, в которой ты будешь не просто репортером, мальчиком на побегушках, а хозяином, владельцем!

Надо отдать ему должное – он не стал изображать изумление.

Глаза блеснули, губы мгновенно пересохли.

– Ты имеешь в виду…

– Да. Ты знаешь, где это лежит. Ты уже пытался найти?

– Ты что, там во всем доме полы надо вскрывать, – усмехнулся Георгий. – А за прошедшие три месяца там сделали ремонт и разместили детские ясли. Как нарочно! И что, приходить, все полы простукивать: извините, детки, тут где-то клад зарыт…

– Зачем все полы вскрывать? – пожала плечами Рита. – Дай мне бумагу и карандаш. На столе лежат. Смотри, вот какой план оставил мне Сазонов. То есть Юрский. Это его кабинет. Вот тут, в углу, я ставлю крестик – здесь то место. Под стеной нужно вывернуть две половицы и просунуть руку в образовавшееся отверстие. Наткнешься на бревно. Может показаться, что его не сдвинуть, но на самом деле оно всего лишь подсунуто под доски. И если его поддеть покрепче, оно отойдет в сторону, и тогда в земле нужно искать узкую доску, обернутую клеенкой. Копать нужно именно на том месте, где окажется дощечка. Под ней зарыт ящик.

Она умолкла, и они с Георгием мгновение смотрели друг на друга.

– И что ты предлагаешь? – спросил Георгий сдавленным голосом.

Рита пожала плечами.

– Мне эти деньги не нужны, – пробормотал он. – Они краденые.

– Всякая собственность – кража, так еще Прудон сказал, – процитировала Рита. – Много людей находили чужие клады и жили припеваючи, даже не задумываясь о происхождении денег. А ведь они, возможно, были у кого-то украдены.

– Как ты не понимаешь? – возмущенно посмотрел на нее Георгий. – Они украдены не у кого-то – они украдены у России!

– Той России больше нет.

– Россия – одна, – тихо сказал он. – Недавно мы поговорили с мамой о моем отце. Она мне все о нем рассказала. Так много, что я тебе даже передать не могу. Он был… очень сложный человек. Его фамилия Поляков. И жизнь у него была очень сложная. Но когда началась война… он забыл все обиды. Отныне он жил по принципу: «Россия – одна. Такая или не такая – одна! Мы можем быть только со своими – какими бы они ни были, главное, что с русскими, – или с врагами».

– Во время войны мы тоже жили по этому принципу, – возразила Рита. – Для нас не было разницы, под каким знаменем сражаться: под красным или трехцветным. Но сейчас не война.

– Между нами всегда будет война, – бросил Георгий.

Немедленно лицо его приняло покаянное выражение, он немедленно что-то такое забормотал – мол, я не имел в виду нас с тобой, я только хотел сказать, что… Но тут открылась дверь, и вошла Нина.

– Ой, вам уходить пора, Георгий Георгиевич, – просюсюкала она. – Доктор не разрешает Рите Дмитриевне долго с посетителями разговаривать. Идите, идите, ей вредно…

И она просто-таки вытолкала вон растерянного Георгия.

«И что теперь будет?» – размышляла Рита.

Честно говоря, она лукавила. Она практически не сомневалась в том, чт?о будет. И та газета – «Известия», не какая-нибудь там «Энская правда»! – которую подсунули ей однажды утром то ли Нина, то ли Сара Львовна, не должна была стать для нее такой уж неожиданностью.

Однако стала.

«НАХОДКА ИЗ ПРОШЛОГО

Наш соб. корр. из Энска

В одном из домов на окраине легендарного поселка Сормова, колыбели революционных преобразований в Энске, того самого Сормова, которое было воспето Максимом Горьким в романе «Мать», обнаружен клад ценностью в несколько миллионов рублей. По некоторым данным, золотые изделия и ювелирные украшения были украдены в 1918 году из подвалов государственного банка и принадлежали к числу сокровищ царской семьи, награбленных у трудового народа. Теперь сокровища возвращены законному хозяину!»

После прочтения заметки Рита второй раз оказалась между жизнью и смертью – и на грани преждевременных родов.

Ну и что? Ну и зачем ее спасали? Зачем спасали ребенка, который все равно умер?

А потом ее еще и лечили после тяжелых родов, и уверяли, что выйдет она из больницы совершенно здоровым человеком.

Физически – может быть. Но душевно…

Она думала, пытка одиночеством никогда не кончится – ни слова от Георгия, ни слова от Федора. Ни проблеска надежды. И вот вдруг появился этот генерал-майор…

– Рита Дмитриевна, – сказал он. – Жарковато у вас тут, мне кажется. Пойдемте прогуляемся по саду? Погода – чудо!

Стоял слякотный промозглый день. Такое ощущение, что не апрель на дворе, а ноябрь. Однако под ногами сквозь грязь сквозила молодая трава, и почки на кустах сирени отчаянно набухли.

«Пожалуй, и правда, погодка – чудо», – подумала Рита, сжимая у горла ворот теплой куртки, которую ей еще осенью привез Федор. Когда она надевала эту куртку, ей всегда становилось чуть легче на душе.

– Моя фамилия Храмов, – сказал генерал-майор, когда они отошли от здания на порядочное расстояние. – Воинское звание вы угадали. Я хотел вам кое-что сказать, несколько вещей. Во-первых, что через два часа вы уезжаете. Вас отвезут в аэропорт, а в пять вечера у вас самолет из Москвы в Париж.

Рита споткнулась. Хотела что-то сказать, но не нашла слов.

– К сожалению, вы не сможете проститься с вашими знакомыми, – сказал Храмов. – Лавров все еще в больнице, Аксаков… ему недосуг сейчас, очень занят. Ну что ж, так бывает. Если вы задержитесь, могут возникнуть хлопоты с продлением визы. Вы опять застрянете у нас неизвестно на сколько, а вы вряд ли хотите застрять.

– Вряд ли, – тупо повторила Рита, все еще не вполне поверив.

– Я хотел кое-что объяснить, – проговорил Храмов. – Имейте в виду, я не обязан это делать. Наша беседа носит сугубо частный характер.

Рита шла молча, глядя на сырую землю, испещренную ржавыми пятнами прошлогодней листвы. Под ногами громко чавкало.

– Французское посольство неоднократно задавало нам вопросы относительно вас, – осторожно сказал Храмов. – Их… смущало, отчего вы не выехали в Париж вовремя. Объяснения насчет пропавших документов они считали нестоящими и требовали вашего прибытия в посольство. Однако у нас были основания задерживать вас. Мы подозревали, что вы косвенно или напрямую причастны к нечистым финансовым махинациям, которые еще до войны начал проделывать некий Юрский. Это имя ведь вам знакомо?

Рита промолчала.

– Мы обладали информацией, что еще в двадцатые годы Юрский тайно продавал за рубежом облигации царских займов, что не входило в его служебные обязанности. – Храмов чуть усмехнулся. – Деньги он переводил на личные счета в банке «Лионский кредит». Нам известно, что Юрский был близок к вашей семье. Нам предстояло выяснить вашу роль в судьбе этих денег. В капиталистическом мире банкиры стоят на страже финансовых интересов своих клиентов. Доступ к банковской информации закрыт. Тем и объясняется тот факт, что мы… – Он запнулся. – Что мы получали нужные сведения так долго. В конце концов к делу подключилось французское правительство, которому стало известно, что… – Опять заминка. – Что французскую гражданку в Советском Союзе подозревают в уголовном преступлении.

Молчание.

– Вы ни о чем не спрашиваете, – проговорил Храмов. – Но я знаю, что вас интересует сейчас. Каким образом сведения о вашем положении дошли до Франции?

Рита упорно молчала.

– Один человек, у которого были старые боевые товарищи в вашей стране, написал им письмо. Он не решился посылать его по почте, понимая, что почтальоны порой бывают недобросовестны.

Рита впервые повернула голову и взглянула на Храмова внимательней. Он издевается над ней? Нет, лицо его было невесело. Если он над кем-то издевался, то лишь над собой.

– Другой человек, некий молодой журналист, взялся доставить письмо в Москву, – продолжал Храмов. – Он уехал туда тайно, угнав машину одного своего родственника. Он не имел возможности отправить письмо во Францию другим образом, кроме как передав его охраннику французского посольства. Так он и поступил…

– Что их ждет за это? – с трудом спросила Рита.

Храмов пожал плечами:

– Что их ждет? Да ничего. За что их наказывать? Никто не знает о том письме и о том, каким образом оно было передано. Все, что я вам сказал, не более чем мои домыслы. Так же, как информация о секретных счетах Юрского в «Лионском кредите» – не более чем домыслы некоего Александра Русанова, вашего дальнего родственника, который хотел оговорить своего давнего врага и умер в тюрьме… от сердечной недостаточности.

Рита смотрела на него, отказываясь хоть что-то понимать.

– Догадываюсь, что вам хочется спросить, почему я вам все это говорю. – Храмов остановился под голой, черной лиственницей, которую еще не тронула весна. – Отвечаю. Я поступаю так ради одного человека, с которым работал вместе в войну. Он погиб. Да, ради него… и ради его сына, которого вы считаете подлецом.

Рита закинула голову как можно выше и спросила, уставившись в серое, расплывающееся небо:

– Фамилия вашего товарища была Поляков?

Теперь надолго замолчал Храмов. И только когда Рита совсем было решила, что уже не дождется ответа, он сказал:

– Нет. Его фамилия была Смольников.

Эпилог из 2007 года

– Олечка, нам пора, – сказала Александра, изо всех сил пытаясь быть строгой.

Дочка даже не оглянулась на нее. Пригнулась к жесткой черной гриве неказистого пони, на котором уже сделала три круга по Тюильри, и что-то шептала ему. Мать она будто не слышала.

Ну что, снять ее, что ли? Крику будет! Переполошит народ, разбудит всех, кто вздремнул в зеленых металлических креслах, расставленных тут и там под неожиданно ярким, совсем весенним – в январе-то! – солнышком.

Ослепительно сияло небо. Среди череды сырых и ветреных дней, ознаменовавших начало года (даже в ночь на первое января шел настоящий, праздничный, новогодний проливной дождь), наконец-то выдался такой вот – тоже ветреный, но до того солнечный, что с самого раннего утра Тюильри был наполнен народом. Нет, многочисленные туристы, решившие встретить Новый год в красивейшем городе мира, еще не выползли из своих отелей – это парижане ловили краткий миг света и сияния. От карусели разносились звуки незатейливых веселеньких мелодий, от фонтана – жадное кряканье уток, которые выпрашивали у зевак кусочек багета, в уголке сада маленький рассудительный португалец водил по кругу выводок терпеливых пони и осликов. На их спинах восседали парижане в возрасте от двух до семи лет. Малышню привязывали к седлам веревками. Те, что постарше, сами вдевали ноги в стремена, сами держались, щеголяли удальством, снисходительно посматривая на родителей, и ужасно негодовали, если какая-нибудь aan или grand-иre пристраивались обочь кавалькады, беспокоясь за свое дитятко. Впрочем, почти каждый парижанин может нынче сказать: «Je ’en foutise!» [26] – ну а выдается это за то, что он, мол, уважает достоинство подрастающего поколения. А потому большинство родителей терпеливо переминалось с ноги на ногу у коновязи, ожидая, когда дети и внуки вернутся с верховой прогулки.

Александра, кажется, одна ходила за пони, на котором сидела Оля. Ну, они всего три месяца назад обосновались в Париже, еще не успели перенять здешних манер. К тому же чуть ли не в сорок лет впервые родить ребенка – это не так просто, на самом-то деле. Невольно трясешься за него каждую минуту. Сколько намучилась Александра, пока выдержала девять месяцев, сколько реальных и воображаемых страхов натерпелась! Почти всю беременность она провела в загородной подмосковной клинике, где лежала на сохранении. Игорь, ее муж, ворчал, что скоро забудет, как выглядит родная жена. Конечно, он звонил ей каждый день, то из Энска, то из Москвы, то из Парижа – работа в русско-французском торговом представительстве была связана с бесчисленными командировками, – звонил и рассказывал, что вспоминает о ней, глядя на фотографии. Каждый раз подробно описывал, какую ее фотографию сегодня смотрел.

Как-то раз позвонил из Энска:

– Мама Вера дала мне снимок, где тебе всего два года. Ты в каком-то ужасно нелепом платье сидишь в вашем дворе на Варварке, в песочнице, и плачешь. А твой отец дает тебе мороженое. Помнишь, было такое мороженое по тринадцать копеек, с изюмом, вкусное необычайно…

– Помню и мороженое, и фотографию, – радостно ответила Александра. – Там еще слева баба Оля стоит, а вокруг нее много цветочных горшков: она вышла свои герани пересаживать.

– Точно, – радовался Игорь. – Так вот кто начал эти красные герани разводить, которые у вас по всей квартире растут!

– Нет, их еще моя прабабушка разводила, Александра Константиновна. Та, в честь которой меня назвали.

– Да? Вон какая давняя традиция? А я думал, от них фанатеет мама Вера…

Мамой Верой называли тетку Александры, сестру ее отца. Она, собственно, и вырастила Сашу после смерти матери. Мать звали Рита Ле Буа, она была француженка, намного старше отца. Влюбилась в него и решила остаться в России, но умерла от родов. Отец потом так и не женился. «Мою любимую женщину зовут пресса, – говорил он. – Я однолюб!» Да, он считался первым журналистом Энска, подпись А. Русанов (это был его псевдоним, в честь его двоюродного деда, тоже бывшего журналиста) постоянно появлялась в печати. Потом он стал собкором «Известий» в Поволжье, а теперь у него своя собственная газета, которая называется «Энский листок». Газету ему Игорь купил. Зять. Муж Александры Аксаковой.

Вся семья – и мама Вера, и отец, и мамы-Верин муж, и баба Оля с дедом Колей – они все страшно переживали, что у Александры нет детей. Дед с бабкой так и не дождались правнуков. Дед погиб, когда Сашенька еще маленькая была, в семьдесят пятом, – разбился на своей старой «Победе», а баба Оля умерла в девяностом году, когда в России начался перестроечный кошмар, когда начали копаться в гробах и укорять Георгия Аксакова за то, что его отец некогда служил в НКВД. Как будто родителей себе выбирают! Тогда Саша и решила начать писать. Она окончила филфак университета и совсем было собиралась в школе преподавать, но отец рассказал ей о том, кто на самом деле был его отец, – и она засела в архивах. Все, что могла, нашла о первом Георгии Смольникове, начальнике сыскной полиции Энска, о его друге Григории Охтине, ну и про Георгия Смольникова-Полякова кое-что нашла. Думала, получится просто газетная статья, а получилась книжка – хоть и маленькая, но интересная. Ее сначала выпустили в частном издательстве в Энске, потом московское издательство «Глобус» заказало Александре роман по этим материалам. Вот так она и сделалась писательницей.

– Займитесь историей русской эмиграции, – сказали ей в издательстве, когда узнали, что она будет жить в мужем в Париже. – Подготовьте для нас книжку художественных очерков. Только чтобы не известные имена там мелькали, а какие-то новые. Одни и те же биографии уже надоели, ищите новые судьбы, новые факты. Может быть, даже своих родных найдете среди эмигрантов!

Прадед Александры Дмитрий Аксаков в самом деле эмигрировал после Гражданской войны во Францию и погиб в сороковом году – это все, что узнала Александра от родных. При одном слове «Париж» они замыкались и мрачнели, а когда мама Вера и отец прослышали, что Игорь будет в Париже жить и работать, у них вообще чуть ли не истерика началась, совершенно непонятно почему.

Заказ издательства писать очерки о русских эмигрантах в Париже продвигался медленно. Александра была занята дочкой. С детским садом пока не получалось, а с няньками в Париже есть свои проблемы – они ведь либо негритянки, либо арабки. У русских, оказывается, масса расовых предрассудков, кто бы мог подумать! Зато теперь Александра знает все детские парки Парижа, все карусели (Олечка обожает карусели!), а Тюильри с его пони и осликами – любимое их место. Иногда они уходят сюда на полдня, от завтрака до обеда. Александра берет с собой вязанье или сборник стихов (она обожает поэзию – Бальмонта, Верлена, Ахматову, Блока, Превера, Пушкина, Шекспира, Адамовича), берет игрушки для Оли – и они чудно проводят время в этом саду королей и королев, рядом с Сеной. Надоест Тюильри – гуляют на набережной. Надоест набережная – идут на площадь Мадлен, бродят по ступенькам старой церкви…

Наконец-то Олю удалось стащить с пони, но она немедленно пожелала кормить уток. Пришлось купить в маленьком кафе сандвич – багет с помидорами и сыром.

– Утя, утя, утя! – кричала Олечка, перевешиваясь через бортик фонтана и пытаясь накормить утку из рук.

Утка, необыкновенно красивая, черно-зеленая (ее перья сверкали на солнце, как самоцветные камни!), посматривала насмешливо: мол, знаю я вас, людей! – и предпочитала вылавливать куски булки из воды, когда размокнут. А Олечка все кричала:

– Утя, утя!

– Тише, – шипела Александра. – Ну что ты так кричишь? Видишь, тетя спит. Разбудишь.

Оля посмотрела на задремавшую в зеленом металлическом кресле даму и сказала:

– Это не тетя, а бабушка.

Александра опасливо оглянулась. Ну да, устами младенца… Но какое счастье, что дама – француженка и не поняла, что изрекли те самые уста младенца. На такую истину любая женщина обидится. А вдруг она русская? В Париже много русских. Национальность женщин здесь угадывается очень легко. Если красивая, значит, не француженка. Если элегантная, значит, парижанка. Эта дама одета очень изысканно: коричневая норковая шубка, перчатки и шарф в тон, изящные замшевые туфли (парижанки чуть ли не всю зиму ходят в туфельках и тонких чулках, но непременно кутаются в меха), тоже коричневые, правда, сильно испачканные в белой неотвязной пыли Тюильри. Но спящая дама мало что элегантна – она еще и красива, несмотря на возраст. Лицо тонкое-тонкое, а сеть морщинок на щеках напоминает о старинном драгоценном фарфоре. Только лицо у нее слишком бледное. Ну ничего, может быть, вздремнет под солнышком – и краски оживут.

Александра вдруг заметила, что Оля не столько кормит уток, сколько сама жует багет.

– Ты кушать хочешь?

– Да. Я котлетку хочу…

– Котлетки дома. Пойдем домой?

– Пойдем!

В самом деле, пора. Январское тепло обманчиво. Солнце сияет, а по земле ползет холодный ветерок.

Александра обеспокоенно оглянулась на спящую даму. Как бы у нее не замерзли ноги. Может быть, разбудить? Ну, нет. Французы вообще не любят, когда вмешиваются в их дела, а уж такая величавая grand-dae… Ее потревожить – все равно что потревожить королеву.

Они отошли от фонтана.

– Мама, скорей, скорей! – верещала Олечка, которая вообще была непоседа и не отличалась терпением. Если захотела чего-то – вынь ей да положь. – Мама, скорей! – Она дернула за ремешок сумки, и та выпала из рук Александры.

– Ну посмотри, что ты наделала?

– Ой, твоя книжка выпала… – У Оли глаза сделались влажными. – Она испачкалась.

– Ну ничего, мы ее сейчас отряхнем. Ничего страшного.

Пыль попала между страницами, и Александра распахнула томик. Сегодня это был Броунинг.

Благословляем мы богов

За то, что сердце в человеке

Не вечно будет трепетать,

За то, что все вольются реки

Когда-нибудь в морскую гладь…

Александра положила книжку в сумку, перекинула ее ремешок через плечо и взяла дочь на руки. Поднимаясь по лестнице в боковому выходу из Тюильри на улицу Риволи, оглянулась.

Коричневая фигура в зеленом кресле оставалась неподвижной. Дама спит, крепко спит…

Ах, как играет вода в фонтане! Сверкают мраморные статуи богов и героев, сверкает белая щебенка. Слишком уж ярко светит нынче солнце, вот в чем дело. Не по-зимнему, а по-весеннему.

Примечания

1

Это выражение примерно соответствует нашему: «Мне все по фигу!»

2

От франц. froage – сыр.

3

Общепринятый в описываемое время эвфемизм, аббревиатура которого соответствовала аббревиатуре известного учреждения. (Прим. автора.)

4

Французская жандармерия – полевая полиция, действует в сельской местности. (Прим. автора.)

5

– Вы русский? – Нет. Да! – Вы арестованы (нем.).

6

Где здесь, по-вашему, Франция?.. Все, быстро, быстро! Вас будут сопровождать! (нем.)

7

Хорошо, только поскорей, пожалуйста (нем.).

8

Пожалуйста, скажите мне, где я могу получить какую-нибудь справку? – Авеню Маршала Фоша, 72. – Но что находится по этому адресу? – Один дом (нем.).

9

Российский объединенный войсковой союз – антисоветская организация, созданная в эмиграции бывшими белыми офицерами. (Прим. автора.)

10

Le fils – сын (франц.).

11

В курортном городе Виши в июле 1940 года собралось Национальное собрание, постановившее передать диктаторскую власть маршалу Анри Филиппу Петену, что ознаменовало конец Третьей республики. 80 членов Национального собрания голосовали против такого решения; впоследствии они подверглись различным репрессиям. Правительство Петена и в дальнейшем пребывало в Виши, в то время как северная часть Франции с Парижем была оккупирована немецкими войсками. В ноябре 1942 г. гитлеровцы захватили всю Францию.

12

Друга (франц.).

13

«Девица Марианна» – девушка во фригийском колпаке – символ Французской Республики. Она олицетворяет собой единение свободы, равенства и братства. (Прим. автора.)

14

Тетушка (франц.).

15

Персонаж французской истории времен Французской буржуазной революции.

16

Внук (франц.).

17

La puce – по-французски блоха. «Блошиными рынками» французы называют постоянные и временные, большие и маленькие «барахолки», которые располагаются рядом с продуктовыми рынками либо на случайно выбранных местах. (Прим. автора.)

18

«Заходите в дома! Время! Время!» (нем.) – в начале оккупации Парижа гитлеровцы таким образом возвещали о наступлении комендантского часа.

19

Французская контрразведка.

20

Обычное для французов обращение к группе мужчин и женщин.

21

Leiter – начальник (нем.).

22

Victoire – победа (франц.).

23

Дорога страданий, дорога скорби (испанск.).

24

Ле Корбюзье по-русски (франц.). Шарль Ле Корбюзье – знаменитый французский архитектор и теоретик архитектуры, приверженец конструктивизма, рационализма и функционализма в серийной застройке.

25

На старых телефонных аппаратах на диске рядом с цифрами были помещены и буквы. (Прим. автора.)

26

Это выражение примерно соответствует нашему: «Мне все по фигу!»

Content

Елена Арсеньева
Год длиною в жизнь

Пролог из 2007 года

1965 год

1940 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1941 год

1965 год

1942 год

1965 год

1945 год

1965 год

1965 год

1944 год

1965 год

1944 год

1965 год

1944 год

1965 год

1966 год

1966 год

Эпилог из 2007 года

Примечания