Марина АЛЕКСАНДРОВА

ОТЦЕУБИЙЦА

ПРОЛОГ

Легенда о перстне

В давние времена в славном городе Константинополе жил некий ювелир. История не сохранила имени его, но известно, что равных этому мастеру не было во всей Византии. Самые прекрасные женщины почитали за честь носить украшения, изготовленные ювелиром, и сам император не раз обращался к нему, заказывая то одну безделушку, то другую. Деньги рекой текли в карман к ювелиру, и всего у него было в достатке. Не было одного – семьи. Жил мастер затворником, а годы шли и шли, и молодость уходила. Но однажды в его мастерскую пришла молодая девушка, желавшая заказать себе скромное украшение. Спокойно выслушал мастер ее просьбу, но когда девушка сняла покрывало, чтобы рассмотреть образцы – какое ангельское личико открылось его потрясенному взору! Гостья была прелестна, обворожительна, безупречная гармония сияла во всей ее фигуре, в каждом движении, голубые глаза искрились, как алмазы, а локоны блестели, как расплавленное золото. Ей нельзя было дать более пятнадцати лет. Улыбкой неизъяснимой прелести пленила она ювелира, и тот запылал страстью, как безрассудный юнец. И – о чудо! – она ответила ему столь же пылкими чувствами.

Ничего не зная о своей избраннице, ювелир поспешил со свадьбой, ибо препятствий к ней не было. Только после того, как Господь соединил их навеки, несчастному мастеру раскрылся характер его супруги. Под ангельской оболочкой скрывался дьявольский нрав, но ювелир продолжал любить свою супругу.

Он терпел и прощал все ее злобные выходки, решив со смирением нести свой крест и на зло отвечать добром.

Время шло, ювелир проводил дни в трудах и заботах, а его молодая жена, предоставленная самой себе – в блаженной праздности. Святые обеты были нарушены ею с первого же дня брака – не стала она опорой и помощью своему супругу, но ежечасно отравляла ему жизнь.

Лишь одним смогла она порадовать мужа – вестью о своей беременности. Ювелир, будучи уже человеком преклонных лет, не смел и надеяться на такое счастье, потому был сам не свой от радости. Кроме того, полагал он, что рождение ребенка смягчит нрав его супруги.

В положенный срок жена разрешилась чудесной девочкой, и семейная жизнь нашего героя стала понемногу входить в спокойное русло. Конечно, жена ювелира не стала образцом добродетели, но присутствие невинного младенца удерживало ее от злобных выходок.

Как-то раз жена попросила ювелира отпустить ее погостить у родителей. Добрый муж, который ни в чем не препятствовал своей супруге, с радостью согласился. С той поры такие поездки вошли в обычай. Каждый год жена уезжала на несколько дней, и возвращалась такой довольной, что даже с супругом обращалась почти ласково.

Одно огорчало доброго ювелира – ни разу жена не взяла с собой дочь. Однако она указала ему причины такого поведения – отец ее, говорила она, не может смириться с тем, что на свет появилась девочка, а не мальчик, наследник, и потому и не желает видеть внучку.

Ювелир слепо верил всем словам супруги, и невдомек было ему, что не к родителям ездит его обожаемая супруга. Увы! Она погубила свою бессмертную душу, связавшись с врагом рода человеческого, и каждый год отлучалась из дома, чтобы присутствовать на богопротивных Черных Мессах.

Дочь подросла и стала такой же красивой, как мать, и доброй, как отец. Душа ее была чиста и невинна, как у настоящего ангела, сошедшего с небес на грешную землю.

Всякий раз, когда мать готовилась к отъезду, дочь просила взять ее с собой. И как-то раз она согласилась...

На этот раз поездка затянулась немного дольше, чем обычно. Через месяц к ювелиру вернулась жена и, проливая притворные слезы, сказала ему, что их единственная дочь скончалась у родственников от лихорадки.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное, и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшаяся сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Но с того дня ей больше не удавалось обмануть бдительность мужа. Куда бы она ни шла, что бы ни делала – за ней следили его глаза. Когда же она в очередной раз собралась погостить у родителей, ювелир сказался больным и не поехал с ней. Жена с легким сердцем уехала, а он тайно последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Как тень следовал он за вероломной женой, и видел тот адский притон, где служили мессу, видел окровавленный алтарь, и волосы зашевелились у него на голове – он понял, что дочь его была принесена в жертву Сатане.

Но в этот раз нечистый не получил своей добычи. Черная месса была прервана в самом разгаре – ювелир собрал многих вооруженных людей и священников. Все участники дьявольской секты были преданы пытке и смерти, а жена ювелира была признана одержимой дьяволом.

В уединенном монастыре был произведен обряд экзорцизма.

Несколько суток подряд над одержимой читались молитвы, пока дьявол не покинул ее тело. Несчастная успела покаяться и причаститься, после чего с миром скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому монахи решили заточить демона, чтобы не мог он навредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо – простой серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Но могущество духа тьмы было столь велико, что и из недр камня мог он строить свои козни. Монахи, опасаясь грядущих бед, наложили на него несколько заклятий и отчасти преуменьшили его силу.

Результат был таков: демон, заключенный в перстне, будет помогать своему хозяину (а именно ювелиру, всем его родственникам и потомкам), пока хозяин его не совершит три преступления. После этого чары заклятья рухнут, и демон волен будет расправиться с владельцем перстня, и ничто не сможет ему помешать.

Для того чтобы попасть под губительную власть демона, хозяину достаточно было совершить следующие преступления: стать виновником смерти женщины, содеять грех лжесвидетельствования и заставить голодать ребенка.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей, ибо мастер, потеряв свою семью, остался в монастыре и в скором времени постригся в монахи. Кольцо он всегда носил на среднем пальце правой руки, как вечное напоминание о собственной неосмотрительности и проистекшем от нее несчастье. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, тем самым навсегда избавив людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Ювелир и в монастыре не оставил своего ремесла. Вскоре при его участии монастырь разбогател и процвел, а самого монаха-мастера стали приглашать в другие обители с тем, чтобы он украсил их плодами своего труда.

Однажды мастер отправился по своим делам в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца – дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося добродетельным людям удачу, а грешным – горе и смерть.

ГЛАВА 1

Июль 1235 года.

День, впрочем, как и все лето, выдался жарким. Солнце еще не поднялось в зенит, а зной уже стоял невыносимый. Вся живность попряталась в укромные уголки, дабы избежать палящих лучей солнца, и только куры как ни в чем не бывало разгребали лапами пыль, отыскивая в ней зернышки, да еще стрижи черкали крыльями бездонное небо.

Роман сидел на крылечке рядом с дедом Макаром, который старательно вырезал из куска дерева забавную игрушку для своего любимца. Дед Макар был молчалив и неулыбчив, но Роман знал его всю жизнь и успел убедиться в том, что под кажущейся суровостью скрывается доброта.

Было очень тихо. Казалось, что все живое вымерло от зноя. Из дома иногда доносились звуки, свидетельствующие о том, что прислуга занимается хлопотами по дому.

В то время семья Романа была еще довольно богата. Отец его некогда служил у князя в дружине, но в одной из стычек с половцами он потерял руку и теперь к воинской службе был не пригоден. Поэтому семейство переехало в отцовский небольшой надел, состоящий из маленького селения, которое, однако, полностью обеспечивало невеликую их семью.

Жизни в городе Роман и не помнил вовсе. Когда стали жить они в деревне, был он еще сущим младенцем. И не было у Романа иного дома, кроме этого рубленого из смолистой сосны невеликого, но уютного жилища, за окном которого день и ночь полоскали в прозрачном воздухе свои ветви плакучие ивы и тихо шелестели рябины.

Плохо было только то, что отец, став калекой, впал в уныние и запил горькую. Он и раньше-то не был особенно ласков с матерью, теперь же ей не стало от отца никакого спасения. Как только отец напивался, а случалось это почти каждый день, он начинал хаять мать и, всегда найдя повод для расправы, таскал ее за косы. Мать кричала истошно, но некому было прийти бедной женщине на помощь. Так уж повелось – муж – князь и господин, и волен делать с супругою своею все, что только душа его пожелает.

Роман, как только подрос и стал понимать, что к чему, каждый раз кидался мать защищать и не единожды бывал отшвырнут в угол, как напроказившая собачонка. За это неуместное заступничество недолюбливал отец собственного сына, хотя в редкие трезвые минуты бывал с ним ласков.

Роман же, напротив, смотрел на отца волчонком и не питал к нему никаких нежных чувств. Зато мать он любил всей душой и готов был сделать все, что угодно, лишь бы она была счастлива. Вот только сделать он почитай что и не мог ничего...

Время шло, отец пил все сильнее, и мать плакала все чаще. Теперь уж отец нашел за супругою своею неоспоримую вину. Заключалась она в том, что, кроме Романа, не родила супруга более ни одного ребенка. Мать плакала пуще прежнего, но ничего не могла возразить супругу, и потому не искала от него защиты...

Вот и сейчас из-за дверей дома послышался горький, захлебывающийся плач и причитания. Роман поднялся с крылечка и опрометью кинулся внутрь дома. Посреди горницы стоял отец, и по тому, как он пошатывался, ясно было, что он хмелен.

Мать забилась в дальний угол и заливалась слезами. Платок ее сбился на плечи, волосы растрепались и жалкими прядями свисали вдоль покрасневшего от слез лица. Увидев сына, она вздрогнула всем телом и замахала рукой, отсылая его вон.

Но Роман видел багровое пятно на материнской щеке, видел и кровоточащую царапину на левом виске, и не собирался уходить. Ярость всколыхнулась в нем. Он кинулся к матери, заслонил ее и отважно взглянул в лицо отцу.

Павел был сильно пьян, но соображение еще не оставило его. Увидев сына, он изумился – вздернул кустистые брови. Чаще всего, заслышав плач матери и пьяную брань отца, отрок забивался в самый укромный уголок терема, и долго не решался выйти оттуда.

Неожиданная помеха в расправе с женой еще больше разгневала отца.

– Поди прочь, гаденыш! – рявкнул отец и добавил еще несколько бранных слов.

Роман не ответил, но и с места не двинулся. Так и стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. В той же позе стоял против него отец.

– Кому говорят? Ну, беги, а то и тебе достанется, щенок!

Роман снова ничего не ответил. Тогда отец, не долго думая, схватил парнишку за шиворот и со всей силы швырнул в дальний угол.

Все потемнело в глазах у Романа. Чувство было такое, будто вышибли из него дух, перед глазами поплыли радужные круги, и разум на миг застлало туманом. На некоторое время он впал в беспамятство, а придя в себя, увидел, что отец продолжает мучить мать.

Дикая злоба зародилась в сердце мальчишки. Раньше он, как ни боялся отца, но и помыслить не мог ему зло причинить. Теперь же накипевшая ярость прорвалась наружу. Роман вскочил на ноги и после мгновенного раздумья со всех ног кинулся в поварню. Там нашел он длинный острый нож и с ним уж вернулся в горницу. Не раздумывая более ни секунды, он бросился на отца. Не имея полного понятия о том, что делает, размахнулся Роман и со всей силы ударил отца ножом в бок. Острое лезвие вошло глубоко, плоть была невеликим препятствием для наточенного железа, и тотчас на рубахе начало расплываться ярко-красное кровяное пятно.

Отец, почувствовав острую боль, развернулся, желая было накинуться на наглого щенка. Увидел свой вспоротый бок и торчащий оттуда нож и замер в ужасе, а потом начал медленно оседать на пол.

Мать перестала плакать и со страхом взирала на происходящее. Когда отец с тяжелым стуком повалился на пол и замер недвижим, мать набралась смелости покинуть свой угол и подойти к нему. Отец был жив, хотя опытный лекарь, определив рану, сказал бы, что он наверняка не жилец.

Отец тем временем открыл глаза, в которых в кои-то веки ярость сменилась вполне человеческими чувствами. С трудом подняв мгновенно ослабевшую руку, он дотронулся ею до растрепавшихся материных волос. Она вздрогнула от прикосновения этой руки, которая в последнее время не сулила ей ничего, кроме мук, но не отстранилась.

– Вот и все, – прошептал отец, и Роман с ужасом заметил, что с губ его закапала кровь, – конец мне пришел...

– Что ты, что ты, – запричитала мать, – на кого ж ты нас покинешь?

– Да давно уж пора! И так я зажился, – слабо улыбнулся отец. – Это ж надо! Сын, родная кровь... Отца... Родителя...

– Что ж теперь будет-то, – продолжала стонать мать, – ведь пропадем мы! Как есть пропадем!

– Ничего, у тебя защитник вон ведь какой растет, – криво усмехнулся отец.

Тем временем на крики и плач в горницу сбежалась немногочисленная дворня. Слуги столпились возле дверей, в немом страхе наблюдая за происходящим. Какая-то служанка начала рыдать в голос, за ней начали причитать и выть остальные. Словно вступая в поминальный хор, завыл в трубе ветер.

– Ну, чего расшумелись, глупые бабы? – глухим голосом спросил умирающий. – Пошли бы вон отсюда, да поскорее... Повыть еще успеете. – А ты, вот что, – обратился он к жене. – Позови, пока не поздно, мужа судейского. А то, как помру, мальчонку-то засудят...

Истекающего кровью отца перенесли в опочивальню. Позвали знахарку, жившую неподалеку. Кровь та остановила, но по скорбному выражению морщинистого лица ее было ясно, что не оправится раненый, с минуты на минуту отойдет в мир иной. Не мешкая, мать послала слугу за судейским в город.

Потянулись тягостные часы ожидания. Отцу становилось все хуже. Временами он впадал в беспамятство и бредил прошлыми военными походами, крича что-то глухо и неясно, отчего на губах его то и дело выступали и лопались кровавые пузыри. Приходя в себя, каждый раз спрашивал слабеющим голосом у не отходящей от его одра матери, не приехал ли судейский. Мать только качала головой и, как могла, пыталась облегчить его страдания.

День уже клонился к вечеру, и бедная женщина потеряла всякую надежду. Отец все реже приходил в себя, все глуше стонал и бредил. Почти не оставалось сомнений в том, что он не доживет до утра.

Роман, всеми забытый, все это время просидел на сеновале, предаваясь невеселым думам. Его почти не мучили ни стыд, ни чувство вины, если и было ему кого жалко, то только мать. Роман даже и подумать не мог, что будет она так убиваться по своему мучителю. Был еще страх перед той расплатой, что теперь его, отцеубийцу, ожидает. Но несмотря на ужас, который охватывал мальчишку при мысли о скором возмездии, размышлял он, что будь у него выбор, он все равно сделал бы то же самое.

Роман и сам пугался своих мыслей, но внутренний голос вновь и вновь повторял ему, что всякое зло должно быть наказано, а в том, что отец зла сотворил предостаточно, никаких сомнений у отрока не было.

Роман первый услышал в предвечерней тишине топот конских копыт. Потом залаял Пят – огромный рыжий цепной пес. Залаял заливисто, звонко. Так он встречал лишь незнакомых людей. Раздался скрип отворяемых ворот. То в неурочный вечерний час приехал долгожданный судейский.

Роман тихонько слез с сеновала и крадучись пробрался в сени, откуда было слышно все, что происходило в передних покоях дома.

Судейский оказался немолодым уже человеком маленького роста с лицом, напоминающим мордочку хитрого зверька. Он неспешно слез с коня и направился к крыльцу. Навстречу ему выбежала мать.

– Слава Богу, – только и смогла сказать она и повела невозмутимого судейского в опочивальню.

Через краткий промежуток времени она вышла оттуда и, пав на колени перед иконами, начала с жаром молится. Роман, перебравшийся к тому времени поближе к горнице и подглядывающий за происходящим в щель, некоторое время наблюдал за матерью с каким-то странным безразличием. Потом словно перевернулось у него что-то в груди, и он, вбежав в горницу, рухнул на колени возле матери. Мать, заметив сына, потянулась к нему и, прижав его голову к своей груди, заговорила жарким быстрым шепотом:

– Помолись, помолись, сыне, Господу нашему и Пресвятой Богородице, чтобы простили они тебе великий твой грех! Помолись, и, может, кара Божья не обрушится на твою неразумную голову!

Слезы брызнули из глаз Романа и потекли по щекам. Он принялся вместе с матерью творить молитву, отбивая поклоны и шепча святые слова непослушными губами. Но не за себя молился Роман. Не искупления грехов просил он у Бога. Просил он за мать свою, чтобы не стала она еще несчастнее, чем прежде, и за столь нелюбимого отца, от всего чистого своего сердца желая ему добра и прося у Господа успокоения его грешной душе.

Неизвестно, что происходило в опочивальне, ни звука не доносилось из-за крепкой дубовой двери, но вот она отворилась. Судейский вышел из опочивальни спокойным и благодушным.

– Думаю, хозяйка, что волноваться вам не о чем, – сказал он, уловив в материнских глазах немой вопрос. – И хотя дело темное, супруг ваш предоставил мне веские доказательства к тому, что никто в нынешнем плачевном состоянии вашего мужа не повинен, кроме него самого.

Мать стояла тихо и только кивала головой. Слезы стояли в ее глазах, и грудь тяжело вздымалась и опадала.

– Ну, а теперь мне пора. Уже поздно, а еще до города путь неблизкий предстоит, – подытожил судейский и направился к выходу. Вскоре послышался дробный перестук копыт его коня.

Как только судейский покинул дом, мать бросилась в опочивальню, откуда и не выходила до середины ночи.

Роман забыл про сон и еду. Он сидел на лавке в самом темном углу горницы и только одна мысль свербила его мозг: «Что такого сказал отец судейскому? Отчего не сочли его, Романа виновным?» Но ответов на вопросы не было, сколько отрок ни ломал себе голову.

В доме повисла тягостная тишина, хотя никто не спал. Все слуги собрались на кухне, где перешептывались, обсуждая произошедшее и гадая о будущем хозяина, хозяйки, да и их самих. Мать так и не выходила из опочивальни, только кликала раз или два девку, чтобы та принесла воды да свечей.

Роман еще долго сидел в своем углу, таращась невидящими глазами на строгие лики икон, освещенные тусклым светом лампады, и сам не заметил, как задремал. Проснулся он оттого, что хлопнула дверь. Посмотрев в окно, Роман понял, что проспал довольно долго, потому что на улице уже брезжил серенький рассвет. Тем временем в горницу вошла мать. Лицо ее было бледно, под глазами залегли темные круги, весь вид ее был воплощением скорби.

– Иди, отец зовет тебя проститься, – сказала она Роману, и он увидел, как по щекам ее заструились слезы.

Роман подошел к тяжелой дубовой двери родительской опочивальни и почувствовал, что не может открыть ее и переступить порог, до того ему вдруг сделалось страшно. Что увидит он там? Как посмотрит в глаза отцу, родному человеку, который находится теперь одной ногою уже в могиле, и все по его вине? Как сможет он жить с этим жутким чувством вины потом, когда отца не станет? А в том, что он умрет, Роман почти не сомневался.

Долго простоял Роман перед дверью, собираясь с силами, но, наконец, толкнул ее и вошел в опочивальню. Там было темно, лишь огарок свечи догорал на столе. В воздухе витал непонятный, тяжелый запах. Потом, когда Роман повзрослеет и ему придется не раз находиться рядом с погибающими людьми, он узнает, что это запах смерти, необратимости, конца... Пока что Роман лишь чувствовал, что его мутит, и голова наливается свинцовой тяжестью.

Отец лежал на широком супружеском ложе, и дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Роман подошел поближе и изумился тому, как изменился отец. За несколько часов этот сильный, здоровый, крепкий еще человек превратился в настоящего старика. Глаза его глубоко запали, восковая кожа обтянула кости лица, так что нос стал неестественно тонким, а скулы острыми. Если бы не тяжко вздымающаяся грудь и страшное прерывистое дыхание, можно было подумать, что этот человек уже мертв.

Но вот отец открыл глаза. Они были тусклыми, и не осталось в них блеска жизни.

– Подойди ближе, – прохрипел отец.

Роман послушно приблизился, хотя ноги плохо подчинялись ему, и для того, чтобы передвинуть их, Роману пришлось напрячь все силы. Краткий путь от двери до ложа Роман будет помнить как самую длинную дорогу в своей жизни.

– Что ж, видно пора прощаться, сын...

– Не говори так, отец! Бог даст, ты еще поправишься, – пролепетал Роман, хотя и сам-то не верил в то, что говорил.

– Да уж, как же! – криво усмехнулся отец и тут же поморщился от боли. – Рука-то у тебя крепкая...

– Я не хотел... То есть я не мог... Я...

– Не оправдывайся, – сурово оборвал его отец, приподнявшись на локтях. – Что бы ты ни сделал, прав ли ты был или неправ, никогда не оправдывайся. Это не достойно мужчины. – Силы изменили ему, и он рухнул на подушку. – Я не виню тебя, – продолжил он совсем слабым голосом. – Я сам виноват – жил не по правде, сам себя позабыл. А уж коли ты виноват, то Бог тебе судья, а не я. – Отец вздохнул и вновь застонал от боли, – да я не для того тебя позвал. Мне сказать тебе надо...

– Что, отец? – переспросил Роман. – Чего прикажешь?

– Приказать не прикажу... Но есть у меня последняя к тебе просьба... Ты вот что... Мне мой отец рассказывал, а ему... его... Был в семье перстень – талисман. Приносил он счастье и богатство невиданное... Передавали его из поколения в поколение от отца к старшему сыну, и в конце концов ушел он из семьи, а с ним и счастье и удача ушли... Ты найди перстенек... Он у кого-то из наших родичей... Как мне отец сказывал – в земле Новгородской... Обретешь перстень – получишь и блага земные, и власть над людьми...

– Да как же я узнаю его, как найду? – удивленно воскликнул Роман, не принимая еще всерьез услышанное.

– Я скажу тебе... Сам никогда не видел, но как выглядит – знаю. Перстень большой, серебряный, камень в нем ничем не примечательный – серый, как небо осеннее.

– Отец! Сотни таких перстней на свете белом! Разве сыскать мне его?

– Если ты его увидишь, то сразу поймешь, что это он и есть... Огонь в нем горит немеркнущий, да только никто из чужих его не видит... Лишь те, у кого в жилах кровь старого варяга течет, то пламя в камне заметить могут...

Отец так разгорячился, что забыл на время о своей смертельной ране. Глаза его заблестели, и щеки будто даже окрасились слегка бледным румянцем. Словно неведомая сила вселилась в этого человека и не отпускала до тех пор, пока не передаст он своему потомку нужные слова.

– Кто такой старый варяг, отец? – спросил Роман. Спросил не потому, что ему было так уж интересно это узнать, а потому, что видел он, что, говоря о перстне, отец будто оживает, и новые силы вливаются в его ставшее немощным тело.

– Старый варяг – это твой пращур, сын... Прибыл он на Русь с дружиной самого Рюрика. Да так на Руси и остался... Привез он собой перстень заговоренный... Благодаря ему, не было переводу казне варяга... Был он знатным, уважаемым человеком... И потомки его тоже немалыми людьми стали...

– Отец, сколько уж лет прошло, видать, с тех пор, как затерялось кольцо. Верно, давно оно у чужих людей, – воскликнул Роман. – А ежели так, то ввек не сыскать мне его.

– В том-то и дело, сын, не уходит перстень надолго из семьи. Коли попадает к чужим людям, то, так или иначе, обратно возвращается... Был я молод – искал его, да не судьба была найти... Узнал даже имя владельца, да отбыл он в далекие страны заморские... Но ты поезжай в Новгород, чует мое сердце, что там перстень заветный...

– Как же, отец? Как я поеду туда? Как мать брошу, да и даль какая великая!

– А я и не сейчас тебя посылаю... Подрастешь, тогда в странствие и пустишься... – прохрипел отец. Силы его вновь стали убывать, и лицо приобрело прежний мертвенный цвет. – А теперь, сын, подай икону, я тебя благославляю... – Добавил он.

Роман прошел в угол опочивальни, где висела старинная икона Богородицы византийского письма, и, сняв ее со стены, подал отцу. Тот перехватил ее и чуть не выронил из совсем ослабевших рук. На то, чтобы приподняться, у отца сил уже не было, и он попросил Романа склонится над ним.

Благословив сына, отец вернул ему икону и утомленно откинулся на подушки. Видно было, что это усилие совсем подточило его силы.

– Ступай, сын. И помни, что я хотел, чтобы ты вырос достойным человеком...

Роман почувствовал, как к глазам его поступают горячие, жгучие слезы, а в горле застрял комок. Он послушно направился к двери, но голос отца вернул его с полпути.

– Погоди... сын.. Я тебе... еще сказать... должен... – торопливо заговорил умирающий прерывающимся голосом. – Перстень этот... на нем заклятье... отец говорил... Не греши... Нельзя... Погибнешь... – Тут силы совершенно покинули отца, и он впал в забытье.

Роман пулей выскочил из опочивальни и побежал разыскивать мать. В ушах его все еще звучал шепот отца: «Не греши! Нельзя! Погибнешь! Не греши! Нельзя!»

Словно молитву, повторял про себя Роман те слова, мечась по темным покоям в поисках невесть куда запропастившейся матери, и казалось ему, что какая-то жуткая угроза нависла над ним, и нет от нее ни спасения, ни пощады.

Павел, бывший дружинник князя Мстислава, скончался тем же утром, когда первые лучи восходящего солнца озарили мир. Его похоронили, по христианскому обычаю, на третий день, на маленьком деревенском кладбище. Мать Романа была безутешна – словно и не было в ее жизни тех тяжких лет, что прожила она с этим суровым, безжалостным человеком, словно не терпела она от него великих мук. Она не обвиняла ни в чем своего сына – словно отец погиб от собственной руки, как было сказано судейскому. Роман узнал об этом позже, и с недетской серьезностью подумал, что так оно и есть. Если бы отец не пил, если бы не поднимал руки на свою безропотную жену – разве ожесточилось бы сердце его сына? Да и теперь мать не слишком-то тосковала по супругу – просто молодой, здоровой женщине тягостно было вдовство.

Со временем она совсем пришла в себя. В доме снова начал звучать ее звонкий голос, она даже научилась смеяться – Роман и забыл уже, когда слышал материнский смех последний раз. А тут он начал замечать, что мать становится веселее день ото дня – на щеках заиграл румянец, стан округлился, и даже глаза заблестели совсем по-молодому. Такая резкая перемена в матери не могла не удивлять отрока.

Однажды, поймав на себе пристальный взгляд сына, Дарья подозвала его к себе и, потрепав непослушные вихры, улыбнулась.

– Что смотришь неласково, сынок? – с некой затаенной нежностью спросила она, погладив его по голове. – Радость ведь у нас. Отец твой, покойник, оставил мне на память подарочек! Так что, Бог даст, к весне будет у тебя братик или сестричка.

Роман некоторое время не мог понять, о чем это таком мать говорит. Когда же дошло до него, он не на шутку испугался. И страх этот мучил Романа еще долгое время. Рождение ребенка представлялось ему чем-то по-настоящему страшным. А вдруг мать помрет от родов, и останется он, Роман, один-одинешенек на всем белом свете? Как тогда жить, что делать?

Лето сменилось осенью, за ней пришла, принеся с собой снега и морозы, зима. Мать была по-прежнему весела и довольна. А Роман старался встречаться с ней как можно реже. Огромный материнский живот наводил на него дрожь, и страх с новой силы овладевал отроком.

Март 1236 года.

Все кончилось в начале весны, когда матери внезапно стало плохо, и она, крикнув служанку, послала ее за повитухой. Бабка не заставила себя долго ждать, и вскоре уже заперлась в опочивальне, куда прежде удалилась мать.

Роман не находил себе места. Сперва он сидел в доме, но, не в силах слышать доносящихся из опочивальни криков и стонов, выскочил на двор.

Промотавшись там несколько часов, он вернулся обратно в надежде, что уже все кончилось, но крики стали еще более душераздирающими. На улицу Роман больше не пошел – там было холодно и ветрено. Он иззяб до костей, и, казалось, уже никогда не отогреется. Роман вбежал в свою опочивальню, повалился на постель, зажал уши руками. Крики стали слышны меньше, но все равно каждый стон словно когтями терзал душу отрока.

Где-то в середине ночи вопли стали уж совсем невыносимыми, и у Романа не осталось никаких сомнений в том, что предстоит ему остаться круглым сиротою. Однако через некоторое время крики матери смолкли, а вместо них раздался истошный детский плач. Прошло еще некоторое время, и стоны возобновились. Потом же началось вовсе какое-то светопредставление. Роману показалось, что он сошел с ума, так как детский плач, казалось, раздвоился и раздавался с невероятною силой.

Не в силах более выносить неизвестность, отрок выскочил из комнаты и побежал в сторону материнской опочивальни, откуда доносился громкий, торжествующий детский плач.

Он без стука отворил дверь и влетел в комнату. Увиденное ошеломило его. Мать лежала на постели, прикрытая покрывалом, и мирно спала, а рядом суетилась бабка-повитуха с двумя младенцами на руках.

Едва глянув на вошедшего Романа, бабка кивнула на младенцев и сказала:

– Ну, что, малец, мамка-то твоя расстаралась – братишку да сестренку тебе принесла.

– Как, сразу двоих? – тихо переспросил Роман, не отводя взгляда от крошечных краснолицых младенцев, которые яростно извивались в крепких руках повитухи, никак не желая успокоиться.

– Да уж, вот что значит судьба, – покачала головой старуха. – Теперь тяжело вам придется без отца-то! Ты ведь за старшего будешь.

Роман не сразу осознал груз ответственности, легший на его еще детские плечи. То, что он стал главой семьи, Роман понял только тогда, когда мать начала советоваться с ним в разных делах. И то, что он, отрок, на правах взрослого высказывает свое мнение и решает вопросы, невероятно льстило самолюбию Романа.

Сам того не сознавая, Роман старался походить на своего покойного отца. Он и внешне становился похожим на него. Мать видела это, и порой, при взгляде на сына, при разговоре с ним, бледнела, и лицо ее приобретало прежнее, усталое и затравленное выражение.

Однако ж Роман, конечно, не был копией отца своего. Он был много мягче и покладистей. Не чувствовалось в нем той напористой грубости и разгульной жестокости. Но еще очень юн был новый хозяин, и никто не мог бы сказать, каким он станет, когда достигнет возраста своего отца. Случается так, что горечь ошибок и неудач озлобляет даже самых кротких...

Брата с сестрой первое время Роман почти и не видел, да и не стремился. Потом, когда они подрастут, с ними можно будет играть, особенно с братцем, а пока – что интересного в двух ревущих без конца человечках? А рев их приходилось слушать частенько. Под него Роман засыпал и под него просыпался. Изредка он видел, как нянька или мать проносят куда-то два туго спеленутых кулька, но особого интереса к младенцам несмышленым не проявлял. Заметил только, что с их появлением мать стала меньше обращать на него внимание, и оттого даже ревновал.

Однако время шло, младенцы подрастали, и вскоре дом наполнился их агуканьем, визгом и смехом. Это были на редкость дружные малыши. Как это всегда и бывает с близнецами, они были неразлучны, их всегда посещали одни и те же желания и помыслы.

Чем взрослее становились они, тем больше любил их Роман. Теперь он уже чувствовал себя частью большой семьи, где в нем нуждаются, где его любят. Оба они, и сестра, и брат, были вылитые мать, с покойным отцом не было у них ни малейшего сходства. Наверно, оттого мать и носилась с ними, как курица-наседка со своими желторотыми цыплятами.

Жизнь в деревне шла своим чередом. Семья по-прежнему ни в чем не нуждалась. Роман привык к плавному течению жизни и думал, что уже ничто не сможет поколебать ее устоявшийся, размеренный ход.

ГЛАВА 2

Январь 1238 года.

Роман ошибся. Прошло два года, и он понял, насколько непредсказуемой бывает жизнь и как круты ее неожиданные повороты.

Недавно справили веселое, шумное Рождество, только что прошло Крещенье. После веселых праздников с ряжеными и колядой вновь потянулись тихие зимние дни, когда солнце недолго освещает закованную во льды и одетую в снега землю. Когда вечера длинны и коротаются за рассказыванием сказок и прочей небывальщины. Жуткие истории про вурдалаков, что выходят по ночам из своих могил, чтобы сосать кровь живых, про волков-оборотней и прочую нечисть и пугали, и забавляли мальчика.

Ничто не предвещало беды. Однако однажды Роман проснулся среди ночи от неясного гула, доносящегося с улицы. Прислушавшись, Роман различил крики, стоны, плач. Он вскочил с постели и начал в спешке одеваться. Вылетев во двор и распахнув ворота, Роман замер в оцепенении.

Дом их, поставленный в молодые годы покойным отцом, стоял на высоком холме. Как не раз говаривал отец: «Чтобы весь белый свет было видать!» Деревня же, напротив, приютилась внизу, в самой излучине реки, и видна была с холма, как на ладони.

Сейчас над деревней полыхало зарево пожара. На фоне бушующего пламени метались неясные тени. Оттуда доносились страшные крики, вопли, женский плач, топот копыт, собачий лай и визг.

Еще не разобравшись толком, что к чему, Роман бросился обратно в дом, будить слуг. Заспанные, они выползли из дому и с ужасом взирали на происходящее внизу. От поднявшейся суматохи проснулась и мать Романа. Оставив близняшек мирно посапывать в колыбельках, спустилась вниз и остановилась, обомлев.

– Помочь им надо, сыне, – наконец проговорила она, обращаясь к Роману. – Вся ведь деревня погорит – как есть вся! Пошлю-ка я холопов – лишние руки им там никак не помешают.

Слуги, не мешкая, начали спускаться с холма. Роман двинулся за ними следом.

– А ты куда? – вскричала мать.

– Я тоже пособлю, – ответил Роман и продолжил свой путь.

– Не пущу! Сгоришь ведь! – завыла мать, хватая Романа за руку.

– Не сгорю, – буркнул Роман, вырываясь из цепких материнских рук. – Пусти, не маленький я!

Тем временем фигуры слуг уже растаяли в густой темноте, озаренной лишь багровым заревом пожара.

Роман едва вырвался из цепких рук матери и зашагал в сторону горящей деревни. Дарья осталась стоять возле ворот, прижав руки к груди и глядя вслед удаляющемуся сыну сквозь горючие слезы, застилавшие глаза.

Роман лишь наполовину спустился с холма, когда путь ему внезапно преградила чья-то неясная тень.

– Кто тут? – крикнул Роман.

– Не шуми, отрок, беду накличешь! – послышался в ответ старческий голос.

– Дед Макар, ты? Что ты здесь шастаешь, ровно тать какой? – удивился Роман.

Тень приблизилась, и в отсветах пляшущего внизу огня стали различимы черты дедова лица. Роман испугался, увидев, что лоб деда Макара пересекает неглубокая рваная рана, из которой тоненькой струйкой стекает на лицо кровь. Гримаса боли исказила знакомые с детства черты, и в неверном свете дед Макар стал похож на одного из тех вурдалаков, про которых сам он не единожды рассказывал Роману, коротая зимние вечера.

– Что стряслось, дед? – дрогнувшим голосом спросил Роман.

– Беда! Беда пришла, внучек! Налетели на нас проклятые вороги! Деревню пожгли, всех, кто на пути попался, поубивали! Спаслись те токмо, кто в лес убежать успел. Да немного их, ой, немного.

Старик задыхался, видно, ранен он был не только в голову, и теперь силы покидали его.

– Что ты говоришь? Какие вороги? – не в силах поверить в произошедшее, вопросил Роман.

– Не знаю, какого племени. Никогда таких видеть не приходилось. На конях все, как половцы... Но не они... Глаза у них узкие, да раскосые... Сами они в чудных халатах, в руках копья с крюками, да сабли кривые, да луки со стрелами острыми! Все, все в деревне погибли! Кто от сабли уберегся, тот копьем заколот, кто копья убежал, того стрела догнала! В темноте они ваших хором не увидели, но скоро светать начнет – и до вас доберутся.

– Что же делать теперь, дед? Мы-то думали – пожар случился в деревне, всех мужиков из дому вам на подмогу послали. Этак они прямо к ворогам в руки и попадут!

– Их ты уже не спасешь. Беги в дом, собирай мать да младенцев. Бегите скорей в лес. Там укроетесь, авось и минует вас страшная участь.

– А как же ты, дед?

– Мне уж недолго осталось...

Тут только Роман заметил, что все это время дед прикрывал рукой грудь.

– Стрела в меня попала. Почитай, что насквозь прошила. Стрелу-то я выдернул, да рана, видать, смертельная.

– Все равно, пойдем со мной, дед! Негоже тебя здесь помирать одного оставлять.

– Говорю тебе, спешить надо, а со мной далеко не уйдешь, – увещевал Романа дед.

– Без тебя и с места не сдвинусь, – с непонятно откуда взявшейся твердостью ответил отрок.

Поняв, что спорить с Романом бесполезно – только драгоценные минуты упустишь, – дед Макар сердито тряхнул окровавленной, спутанной бородой и начал медленно взбираться на холм. Роман пошел следом.

Мать все еще стояла на том же месте, где оставил ее Роман, когда убежал за слугами тушить пожар. Она жадно вглядывалась вдаль и не заметила тихо подошедших деда Макара и Романа. Оттого испуганно вздрогнула, увидев вышедшие из тьмы фигуры, но поняв, кто перед нею, успокоилась.

– Что так скоро? – удивилась она, и в глазах ее засветилась радость оттого, что сын жив и здоров. – Али помощь не нужна?

– Беда, мама! Быстрей в дом беги, малышей разбуди, вещи собирай самые нужные! А я пойду служанок подниму.

– Да что случилось-то? – не поняла мать.

– Вороги на деревню напали, мать. С рассветом к нам нагрянут, надо думать, – скороговоркой произнес Роман и метнулся в дом.

Увидев деда Макара с лицом и грудью, залитыми кровью, мать охнула, колени ее подогнулись, и она начала медленно садиться на землю.

Дед Макар, казалось, позабыл о том, что малое время назад собирался умирать от смертельных ран, проворно подскочил к Дарье и, подхватив ее на руки, бойко зашагал к дому.

Роман тем временем уже поднял на ноги всю прислугу, которая тотчас начала вязать хозяйское добро в узлы и выносить во двор. Дед Макар осторожно примостил Дарью на скамейку возле входа и опрометью кинулся в конюшню, откуда почти сразу же донеслось тревожное конское ржание.

Роман подбежал к матери. Она все еще была в беспамятстве. Роман сбегал до колодца и, принеся с собой холодной колодезной воды, брызнул ею в лицо матери. Средство оказалось верным. Дарья вздрогнула и открыла глаза.

– Что? Что случилось, сынок?

– Мама, беги за малышами. Спасаться надо, а не то поздно будет, – прокричал Роман и, не дожидаясь матери, сам побежал в дом. Дарья, совершенно уже пришедшая в себя, поспешила вслед за ним.

Близняшки, не подозревая о том, какая опасность нависла над их неразумными головами, мирно посапывали в своих колыбельках. Роман взял на руки сестренку Настю. Та проснулась и с перепугу начала громко плакать. К ней тотчас присоединился Егор. Роман стоял посреди комнаты в растерянности, не зная, как успокоить не на шутку разошедшихся детей. Но тут на помощь ему пришла мать. Подхватив Егора на руки, она устремилась к выходу, попутно стянув с ложа покрывало. Чуть помешкав, она сноровисто обернула в него младенца, после чего продолжила свой путь. Роман последовал ее примеру, схватил одеяло, закутал, как умел, Настеньку, и кинулся на двор.

К тому времени, когда Роман снова оказался во дворе, два коня, бывшие в хозяйстве, уже стояли оседланными, и к спинам их приторочены были тюки со всевозможным барахлом, которое служанки впопыхах успели собрать. Только потом станет ясно, что в суматохе-то собрали совсем не то, что нужно...

Служанок было трое – старая стряпуха Прана и две молодки, мужья которых были посланы на тушение пожара и, по всей видимости, сгинули навсегда. Видно, молодки тоже это чувствовали, потому что заливались горючими слезами.

Кто совершенно не потерял спокойствия духа, так это дед Макар. Окончательно позабыв о своей якобы смертельной ране, он вовсю руководил сборами, прикрикивая на уревывающихся молодок и цыкая на ворчащую Прану.

– Ну, наконец-то, – сердито буркнул он, заметив Дарью и Романа, с малышами на руках выходящих из дома. – Я уж было подумал, что вы решили татей дождаться, знакомство с ними завесть. Ну, пошли, а то вот-вот рассветет, а нам еще до леса добраться нужно, – подытожил он и, взяв обоих коней под узцы, вывел их через открытые ворота.

– Дай я хоть перевяжу тебя, Макар, – догнав старика, предложила Дарья.

– Не время, того и гляди вороги нас заприметят, – отмахнулся было Макар.

– Нет, уж Макар, погоди! Куда хуже будет, коли ты совсем ослабнешь! Как мы тогда тебя потащим, – продолжала настаивать Дарья.

Ее слова возымели свое действие, и Макар остановился. Перевязка много времени не заняла, и вскоре беглецы снова двинулись в путь.

До леса было довольно далеко – нужно спуститься с холма, пройти через заснеженное поле, миновать светлую березовую рощу, в которой и спрятаться-то нельзя – голая стоит, насквозь видно. А вот за рощею уже начинается настоящий лес, в чаще которого водятся волки, лоси и кабаны. Бывало, выходил на охоту отец Романа, на веселую молодецкую забавушку... Теперь-то все иначе стало, не до веселья.

Вскоре снег под ногами стал так глубок, что для того, чтобы сделать шаг, приходилось прикладывать немалые усилия. Как раз в это время сквозь голые ветви деревьев пробились первые утренние лучи восходящего солнца и рассыпались по снегу пригоршнями разноцветных искр. Но постепенно лес становился все темнее и сумрачней. Даже сейчас, зимой, когда деревья лишились своих зеленых уборов, было заметно, как густеет лес, как сплетаются в вышине голые ветви, образуя на фоне голубого рассветного неба сплошную черную сеть.

Женщины уже начали выбиваться из сил, а дед Макар упорно шел все дальше и дальше, углубляясь в лесную чащу. Мороз был не слишком силен, но все же покалывал щеки и леденил руки. Наконец беглецы вышли на укромную полянку, затерявшуюся в лесной чащобе.

– Может, здесь остановимся? – не выдержала наконец Дарья. – Уж наверное, сюда-то вороги не доберутся! Не будут же они нас по всему лесу искать?

– Кто их знает – доберутся, али нет? – пробурчал дед, но все же остановился и начал распрягать коней, освобождать их от тяжкой поклажи.

Вскоре между деревьями весело заплясали языки костра. Дарья послала девок собрать еще хвороста, а сама принялась кормить мальцов прихваченной из дому снедью.

– Пойду я в обратный путь, – заявил вдруг дед Макар. – Надо разведать, что там и как... Да заодно и следы, нами оставленные, замету. Ежели там все спокойно, то я за вами тут же вернусь.

– Я с тобой, дед, – подал голос Роман.

– Еще не хватало! А с бабами здесь кто останется? Нет, уж, стереги тут. Сам видишь, кроме тебя, да меня, старого, мужиков, может, совсем не осталось.

Развернувшись, дед ходко зашагал назад, ступая по уже протоптанным следам. В руках у него был целый веник из прутьев, которым дед Макар старательно заметал за собою следы.

Не было деда долго. Пролетел остаток дня, наступил вечер, а о нем все не было ни слуху ни духу.

– Как бы не случилось чего со старым, – охала мать и крепче прижимала к груди всласть набегавшихся по лесу, надышавшихся свежим морозным воздухом и теперь крепко спящих детей.

Тем временем сумерки начали окутывать лес. Сразу стало страшно и тревожно. Где-то поблизости заухала сова – дуры-молодки испуганно завизжали, словно безобидная птица и есть самое страшное, что может встретиться в этой глуши!

– На ночлег устраиваться надо, госпожа, – вдруг подала голос молчавшая до сих пор стряпуха Прана. – Вернется дед или нет, а в ночь обратно мы все равно не пойдем.

– Как уж тут устроишься, – вздохнула хозяйка, – Снег кругом...

Роман огляделся по сторонам. Вокруг стеною стоял лес, но не сыскать было среди голых деревьев укромного уголка. Однако ж Роман быстро придумал, что делать. Уходя из дому, он прихватил с собой хорошо отточенный нож – мало ли что случится? А теперь и пригодился. Вон как растопырила лапы та большая ель! Из них получится настоящий шатер!

Роман начал срезать смолистые, крепко и приятно пахнущие ветви.

Отрок так увлекся своей работой, что не сразу заметил приближающуюся опасность. Спасся он только чудом. Роман отпиливал ножом толстую, разлапистую ветвь, и как раз в тот момент, когда еловая лапа с шумом и треском повалилась в снег, подняв завесу снежной пыли, а Роман отскочил в сторону, чтобы его не зацепило, на том самом месте, где он только что стоял, как раз на уровне его шеи, взметнулся серый вихрь и ожесточенно лязгнули зубы.

Огромный, матерый волк слегка растерялся от своей неудачи, но теперь изготовился к новому прыжку, на этот раз намереваясь наверняка перехватить горло своей жертве.

Ужас сковал все члены Романа. Он стоял, не в силах пошевелиться. Волк тоже медлил, словно примериваясь, как бы половчее справиться с добычей.

Наконец, Роман вышел из оцепенения. Его начали одолевать лихорадочные мысли. Что делать? Ведь эта матерая зверюга вот-вот кинется на него и, прежде чем перегрызть горло, повалит в снег. У Романа, конечно, не хватит сил противостоять силе лесного зверя. Что же это, конец?

Тем временем волк уже был готов для прыжка. Его сухопарое тело словно состояло из одних лишь только мускулов, которые перекатывались под гладкой шкурой. Зима уже довольно помучила волка голодом, а потому ясно было, что не выпустит он по своей воле нежданную, лакомую добычу.

Все чувства Романа были обострены до предела, может, поэтому он почувствовал, что зверь прыгает, прежде чем тот оторвал лапы от земли. Так или иначе, Роман плюхнулся в снег до того, как его тела коснулась волчья туша, и сразу же откатился вбок.

Волк, неожиданно потерявший цель, а с ней и точку опоры, неуклюже приземлился в снег совсем рядом с Романом. Оконфузившись вторично, зверь на несколько мгновений совершенно растерялся. Этим-то и воспользовался Роман, всадив остро отточенный нож в шею волка по самую рукоятку.

Зверь, получивший смертельную рану, еще сумел извернуться, и его челюсти сомкнулись на руке Романа. Однако большого вреда волк причинить уже не мог. Его челюсти потеряли прежнюю сокрушительную силу, а через несколько мгновений волк начал биться в агонии. Вскоре все было кончено.

Роман поднялся с земли и оглядел убитого им зверя. Это был воистину огромный волк – быть может, вожак своей стаи? Зубы, торчащие из его разверстой пасти, могли бы напугать и бывалого охотника. Роман до сих пор не мог поверить в то, что он, недоросль, сумел одолеть такого огромного зверя, да еще при этом остаться совершенно невредимым.

Постояв некоторое время над распростертым на окровавленном снегу волком, Роман с некоторой опаской выдернул из его горла нож и тщательно оттер с него снегом кровь. После этого он вернулся к прерванной работе, стараясь, однако, не поворачиваться к мертвому волку спиной и время от времени бросая на него косые взгляды, словно опасаясь, что волк не умер, а только притворяется и в любое мгновенье может вскочить и кинуться на Романа вновь.

Когда Роман уже собирал ветви, намереваясь возвращаться к костру, позади него раздалось приглушенное оханье. Обернувшись, Роман увидел старуху Прану, которая остановилась рядом с убитым волком. Лицо ее было искажено страхом, руками старуха прикрывала рот, словно стараясь не закричать.

Наконец она совладала с собой и подняла глаза на Романа.

– Неужто это ты его одолел? – тихо спросила старуха, глядя то на волка, то на Романа округлившимися глазами.

– Я, бабушка, только матери про то не говори, а то испугается, расплачется еще...

– Не скажу, сыне, не скажу! Только как же ты с ним справился-то? Вон какой огроменный, да свирепый!

– Бог помог! Если бы не его святое заступничество, лежал бы я сейчас здесь с перегрызенным горлом!

– Да ты не ранен ли часом, сыне? – забеспокоилась старуха.

– Нет, цел и невредим, – ответствовал Роман. – Ну, ладно, старая, чем над зверюгой убиваться, подсобила бы мне лучше.

Старуха покорно взвалила на свои плечи добрую охапку еловых ветвей, Роман сгреб остальные, и они вместе медленно пошли назад к костру, оставив мертвого волка в сгущающихся зимних сумерках.

Мать была уже ни жива ни мертва от страха, представив себе, что с ее ненаглядным сыном произошло что-то ужасное, и он навсегда сгинул где-то в лесной чащобе, оставшись там на съедение диким зверям. Увидев сына живым и невредимым, мать, вместо того, чтобы обрадоваться, вдруг разрыдалась от пережитого волнения.

– Ну что ты, мать, – все же хорошо! – попытался успокоить ее Роман. – Посмотри, вот мы тут ветвей принесли. Сейчас шалаш сложим, тебе там удобно будет.

– Где же ты так долго был, сыне? Я уж было подумала, что с тобой что-то неладное приключилось, – все еще плача, проговорила Дарья.

– Да нет, же! Напрасны твои страхи, мать. Все со мной в порядке! Да и что могло случиться? – ответил Роман и, уловив на себе пристальный взгляд бабки Праны, подмигнул старухе. – Просто еловые ветви пилить – дело нескорое!

Шалаш получился на славу. Еловые лапы укрепили на длинных жердях, а сверху занавесили еще нашедшимися в тюках покрывалами. Внутри было тепло и уютно. Шалаш был достаточно большой для того, чтобы вместить всех. Правда, было тесновато, зато теперь не приходилось опасаться того, чтобы замерзнуть.

Пригревшись, Роман заснул, а проснулся, когда уже было светло. В шалаше остались только мирно спящие близняшки, мать же командовала служанками, хлопочущими возле вновь разожженного костра.

Роман вылез из шалаша, потянулся и подошел к костру.

– А что, дед Макар так и не вернулся? – спросил он.

– Нет, сыне! Видать, сгинул наш дед, – ответила мать.

Как раз в этот момент с той стороны, с которой пришли беглецы, донесся возглас.

– Эге-гей!

Приглядевшись, Роман приметил мелькающую среди стволов деревьев фигуру. Прошло еще немного времени, и на заснеженную поляну вышел только что похороненный матерью дед Макар.

– Ну что, как вы тут переночевали?

– Все хорошо, дед! Про нас потом расспросишь, ты лучше скажи, что там, в деревне делается? – спросила Дарья.

– А нету больше деревни, – понуро опустив голову, ответил старик. – Вся дотла выгорела, не единой избы не осталось.

– А люди-то, люди живые есть? – беспокоясь о судьбе мужа, спросила одна из молодок.

– Выходят потихоньку из лесу, – еще больше помрачнев, ответил дед. – Да только совсем немного их, живых-то, осталось.

– А Петра моего не видел ли? – вступила в разговор вторая служанка.

– Видел, как не видеть, – ответил дед.

– Что ж он с тобою не пришел?

– Ох, девонька, никуда уж боле не пойти твоему Петру. Лежит он возле бывшей Митрофаниной избы и торчит у него из сердца острая ворожья стрела, – горько ответил дед.

Молодка, потерявшая мужа, забилась в рыданиях. Вторая опасливо поглядела на деда и не стала спрашивать его о судьбе своего супруга, видать, побоялась услышать дурную весть. Она отошла в сторонку и украдкой вытирала набегающие слезы.

– А ты, красавица, не плачь! – урезонил ее старик. – Рано тебе еще плакать! Твой-то мужик жив, хотя и ранен.

– Как твои-то раны, Макар? – спросила деда Дарья.

– Болят помаленьку, но помирать пока погожу, – усмехнулся тот.

Обратный путь показался беглецам не в пример короче. Все торопились домой, тревожась о судьбе родных и близких.

Вот уже позади остался лес, промелькнула безлистая, скучная березовая роща. Вот уже виден дом... Да полно, нельзя уж это назвать домом!

На месте крепкого сруба дымится обугленный остов. Пахнет гарью и, почему-то, паленой шерстью.

Подойдя поближе, Роман понял, откуда разносится запах. Среди превратившегося в угли коровника лежат обгорелые останки всеобщей любимицы – Милки. Бедная скотинка! Все про нее позабыли в суматохе, не отворили дверей, вот и погибла она лютой смертью...

Мать и служанки начали рыдать в голос. Близняшки, испугавшись, тоже заплакали.

Роман отошел к склону холма и принялся вглядываться в снежную круговерть, пытаясь рассмотреть то, что осталось от деревни. Однако за поднявшейся метелью можно было разглядеть только черные пятна на белом снегу.

– Нужно спуститься в деревню, – сказал Роман, вернувшись к месту, где до сих пор стоял его родной дом, а теперь лишь грудились черные головешки.

– Пойдем, хлопец, посмотрим, что там к чему, – откликнулся дед.

Внизу их не ожидало ничего хорошего. Почти все жители деревни погибли, а те, что остались в живых, успев спрятаться в лесу, потеряли все, что у них было.

Мужчин, не считая деда Макара и Романа, осталось пять человек, и двое из них были ранены. К счастью, уцелело три коровы и несколько кур. Больше не осталось ничего, а до весны было еще ой как далеко...

ГЛАВА 3

Однако постепенно люди начали обживаться. Зиму пришлось доживать в наспех вырытых сырых землянках. Многие хворали, заходились в кашле. Бог миловал, никто не помер – пользовала их старая Прана целебным настоем сосновых игл и почек. Дожили до весны, а там начали отстраиваться заново.

Первым делом срубили новый дом для Дарьи с семейством, однако ж прежнего достатка уже не было. Перебивались как могли, иногда перепадала лесная дичь, за которой ходил Роман с дедом Макаром. С деревенских брать было нечего, да и не с руки – они сами чуть ли не голодали. Хорошо хоть уцелели запасы зерна да семян, оставленные на весну. Хранились они в ямах, оттого и не сгорели со всем остальным, и не нашли их вороги.

Но этих семян нельзя было есть – ведь что-то надо сеять! А чем жить в ожидании нового урожая? Избалованный Роман, да и мать его, жизнь прожившая в тереме, пропали бы наверняка, кабы не дед Макар, не преданные служанки. Хотя какими уж они теперь были служанками – всех сравняло несчастье. Теперь мать почитала их за подруг. Именно они и помогали господской семье – приносили разные травы и коренья, которые на первый взгляд и есть-то нельзя было! Ан нет – варили, парили, жарили, и оказывалось – можно! Потом стало полегче: в лесу появились ягоды.

Сроду Роман не занимался таким бабьим делом, чтоб ходить по ягоды, а теперь с радостью увязывался за матерью и ее подругами. Лазил по зарослям, выискивая ягоды костисто-сладкой малины, ползал по земле, собирая душистую землянику, и часто черны бывали его ладони и губы от ежевики. Нередко, отстав от своих попутчиков, ложился Роман в высокую, сочную траву и смотрел на белые облака, плывущие по безбрежной голубизне неба, слушая далекое ауканье и думая о нехитрой жизни своей.

Ему-то в радость, он быстро привык к новой жизни. А вот мать, не привыкшая к труду, грустила и старела на глазах. Из госпожи и хозяйки терема превратилась она в обычную мужичку. Хоть и несладко жилось за буйным, вечно пьяным мужем, а все же... Только подрастающие близняшки не давали ей совершенно потерять интерес к жизни.

Гости в доме бывали нечасто. Да и не больно их ждали – чего гостей принимать, коли клети пусты, а хозяевам того и гляди придется по миру побираться.

Однако время от времени наезжала в дом кое-какая родня, уцелевшая после татарского нашествия. Теперь, к слову сказать, все знали, что вороги, спалившие и разграбившие половину России, были татарского неисчислимого племени.

Брат матери, Иван, состоял в дружине князя Ярослава. Теперь, Ярослав стал великим князем, и Иван шибко гордился своим почетным местом. Наезжал он в гости и ранее, да редко – только когда дела где поблизости были, но уж коли приезжал, то весь дом с ног на голову становился.

Более всего после своей бедной матери любил Роман дядю Ивана. Веселый он был, бесшабашный – глаза огнем горят, любое дело в руках спорится. Радостно становилось в доме, когда приезжал дядька. За то еще с детства любил Роман его, что отец, пока дядя Иван в доме гостил, становился тише воды, ниже травы. С матерью разговаривал ласково, за косы ее не таскал, пить – и то почти не пил. Теперь же отца в живых уже не было, да Роман все равно приезду дядьки рад был.

Дядька, кроме подарков, привозил не счесть сколько историй: и про походы военные, и про житье княжье, и про великое зло, татарами творимое. Много чего повидал на своем веку Иван, хлебнул и горя, и радости...

Гостил дядька недолго и уезжал восвояси, в город Новгород, али еще куда – туда, куда служба его военная звала. А Роман долго еще жил теми рассказами. Мерещились ему в ночи всадники на горячих конях, звон булата, дикие крики татар. На всю жизнь запомнил Роман дядьевы сказы. И потом, когда уж повзрослел и постранствовал по миру немало, уверовал, что мало врал дядька – почти все, о чем рассказывал он, правдой оказалось.

Вот и теперь – приехал Иван, и сразу в доме веселее стало. Немало привез он гостинцев: новой, снежно-белой мучицы, несколько голов сахару, много чего другого... Тогда в деревне муку мешали с древесной корой, чтоб больше ее было, а каков сахар на вкус, Роман и забыл уж.

Все были рады – и дети, и взрослые, да вот что-то не тешила их радость дядьку Ивана – видно, ножом его по сердцу полоснула сестрина беда.

– Сладкой жизни тебе не обещаю, но все лучше, чем здесь, будет. Поедем, сестрица!

– Нет, – грустно отвечала мать, качая головой, – Куда ж я отсюда? Здесь муж мой схоронен, здесь дети выросли. Мне многого не надо, а их, Бог даст, прокормлю!

Так и не согласилась мать, сколько Иван ее ни упрашивал. Махнул тот в конце концов рукой и начал, как мог, хозяйство обихаживать. А все свободное время с Романом проводил, рассказывал ему о том, что повидать пришлось, да близняшек тетешкал.

Так однажды сидели они на крутом речном бережку, куда пришли рыбу ловить. По правде-то говоря, не столько за рыбой шел Роман, сколько за тем, чтобы подольше побыть с любимым дядькой, послушать его разумные речи.

Сидят в тенечке – рыба клевать не спешит, ветер прохладный ласкает лицо, припекает солнышко. Говорят они о том, о сем, да на воду поглядывают. Вдруг навстречу ковыляет полоумная Марфа. Была у них в деревне такая баба – умом тронутая. Раньше-то она справной была, но когда татары в прошлом году деревню разоряли, то у нее на глазах всю семью убили – и мужа, и детей малых. С тех пор-то Марфа и стала не в себе. Зла она никому не делала, ходила только неприкаянная, то улыбалась, то плакала – да все невпопад, иногда мертвых детей своих звать принималась, разговаривала с ними, будто живы они. Люди ее жалели, делились скудной своей едой – не давали блаженной помереть с голоду. Так и жила она в деревне, на пепелище родного дома, который и отстраивать было некому.

Шла Марфа по бережку и улыбалась, разверзнув рот в блаженном оскале. Глаза ее были совершенно пустые, не осталось в них ни боли, ни радости, ни думы какой.

Проводил блаженную дядька Иван долгим взглядом и, отвернувшись, буркнул себе под нос непристойное слово.

– За что ты Марфу бранишь? – удивился Роман. – Она ведь никому вреда не делает – безобидная.

– Да не ее я хулю, а тех супостатов, что виновны в бедах ее, – сердито ответил дядька. – Я ведь Марфу-то почитай что с детских лет знаю. А потом, когда повзрослели мы оба, сватался к ней, да не приглянулся... И вот теперь смотрю я на нее, и до того мне горько за нее и стыдно за нас, что хоть головой вот в этот омут...

– Да чего ж стыдно-то? – не отставал отрок.

– Да то, что землю мы свою отстоять не в силах, обидчикам нашим отомстить не можем. Гуляют они по Руси-матушке, как по своей земле, и никакой управы на них не сыскать.

– Откуда ж взялись они, дядя Иван?

– Да они, сынок, всегда были, только до поры, до времени к нам не совались, – ответил дядька со вздохом.

– А что ж теперь набежали?

– Раньше они силы копили. Ведь воины у нас храбрые, их голыми руками не возьмешь! Вот поднакопили сил и пришли Русь разорять! Столько бед натворили, что кровь в жилах стынет.

– Расскажи дядя Иван, как напали они на нас? – не отстает Роман. – Почему их не остановил никто?

– Долгая эта история, да уж ладно – нам торопиться некуда. Слушай: сказывают, что началось все с того, что великий князь Юрий Рязанский как-то послал сына своего, Феодора к хану Батыю, глава он у них там, у этой нечисти, с великими дарами. Тот принял дары, но более всего возжелал увидеть жену Феодора – Евпраксию, которая славилась на всю Русь и далеко за пределами ее своею дивною красотою. Говорили, что красота ее ясное солнышко затмевала – я-то сам не знаю, врать не буду. Но есть у нас красавицы на Руси! А у татар все девки чернявые, как галки, мелкие, вертлявые, да глаза у них раскосые, глупые...

Феодора слова Батыя ввели в великий гнев. И сказал он великому хану Батыю, что негоже ему, христианину, показывать свою супругу венчанную грязному язычнику-нечестивцу. У нас девок да баб под покрывалом не прячут, за погляд денег не берут, да, видать, испугался Феодор...

– Чего ж он испугался? – спросил Роман.

Дядька Иван смутился.

– А видишь ты, отрок, побоялся он, что хан Батый отнимет у него жену, чтоб самому весь век на такую красу любоваться. Да ты слушай! Сильно осерчал на те дерзкие слова Батый и повелел предать Феодора самой мучительной и страшной смерти.

Горько оплакивала земля русская своего юного княжича. Но более всего убивалась по погибшему Феодору жена его – красавица Евпраксия. Не в силах перенести горя великого, бросилась она с высокого теремного окна вместе с сыном своим и, ударившись оземь, умерла. Место, где пролилась кровь несчастной княжны, и по сей день зовется Убоем.

Великий же князь Юрий, отец Феодора, услышав об убиении сына своего благородного, начал плакать о нем и княгине молодой, и весь град рязанский плакал вместе с ними. Едва же отдохнув от этого великого плача – воспылал гневом праведным за смерть сына и невестки, и возжелал наказать обидчика. Хоть и имел он войско небольшое, все ж вышел на рать с Батыем во чистое поле. Полегли в том кровавом бою все воины русские, вместе с князьями своими.

А Батый, изничтожив войско Юрия, двинул рать свою несметную к столице Юрия, славному городу Рязани. Князь великий в том граде засел и ждал своего мучителя. Горел он лютой ненавистью и тосковал от беспомощности своей – войска-то уж почитай что не было у него, и не мог он встретить врага на его кровавом пути!

Много городов пожег Батый, пока к Рязани шел, много деревень разорил. Убивал он не щадя детей и стариков, женщин и юнцов. Кровь рекой текла по земле Русской, и плач великий стоял над ней.

– Это я видел! Они ж и нашу деревню спалили!

– Вашу-то они уж позже сожгли, когда пыл у них поугас! – мрачно усмехнулся дядька. – Если б вы им тогда под руку попались, то никто б не уцелел! А это уж они так – для острастки... Да ты слушай дальше!

Наконец подошли полчища Батыевы к славному городу Рязани. Пять дней стояли они под городскими стенами, пять дней оборонялись обессиленные защитники города. На шестой день изготовили татары лестницы и по ним начали взбираться на стены. Как могли отражали росичи их нападение: осыпали сверху каменьями, лили им на головы кипящую смолу и воду. Тогда взяли вороги орудья стенобитные и порушили кой-где городскую стену.

В проломы хлынули несметные Батыевы воины. Как черти, вышедшие из преисподней, шли они сквозь пламень и истребляли все и вся на своем пути.

Пали от нечистых рук татарских и князь великий, и мать его, и бояре. И среди простого люда, почитай, никого в живых не осталось. Столько людей мученическую смерть приняли, что и не счесть.

Несколько дней лютовали Батыевы воины в городе, несколько дней стоял вой и плач. Наконец, стихло все, потому как некому стало причитать и выть – не осталось в Рязани ни одной живой души, и Рязани самой не стало.

Стерев с лица земли сей славный град, двинулся Батый дальше, уничтожая деревни и города, опустошая землю Русскую. Подошел он к Москве и сжег ее дотла, взял в плен князя Владимира и, умертвив воеводу и всех жителей, пошел дальше.

Встали на пути душегуба стены великого града Владимира. Ужаснулись жители города, понимая, какая судьба им уготована. А Батый послал своих людей, которые спрашивали, в городе ли князь великий или нет его. Не знали защитники города, что юный князь их Владимир пленен татарами. Не стали говорить с проклятыми ворогами росичи, вместо ответа пустили в Батыевых людей острые стрелы. А татары выставили перед собой несчастного князя Владимира.

Великий плач поднялся за городскими стенами, однако сдаваться росичи не пожелали.

Против самих Золотых врат, что во Владимире, разбил Батый свои шатры и стал ждать, когда русы одумаются и сдадут город.

Больно уж велики орды татарские. Отрядил Батый своих людей, и взяли они без труда город Суздаль, истребив, как у них водится, всех жителей. Вернулись посланные к Батыю с легкой победой, кровью умытые.

Тем временем надоело хану ждать под стенами Владимира, и приказал он брать город приступом. Поняли владимирцы, что пришла их неминучая погибель. Князь Всеволод, жена его, бояре и многие родовитые люди собрались в храме и молились день и ночь напролет.

А на следующий день ворвались татары в город Владимир. Убили они почти всех жителей, а кого полонили, те умерли от жестокого холода. Расстались тогда с жизнями своими и славные князья, и все родичи княжьи.

После того, как взял хан Батый Владимир, пришла череда других городов русских. Разрушил он Ростов и Ярославль, сжег Городец, что на Волге-реке... Потом пошел Батый к Новгороду. Но испугался болот и лесов и так и не дошел до него. Повернул кровопийца обратно к Дону, но с того времени довлеет над Русью его злая воля! И нет сил у разоренной нашей земли противостоять его несметным полчищам...

Так закончил Иван свой невеселый рассказ, и повисло тягостное молчание. Лишь ветер шелестел в кронах плакучих ив над рекой, да журчала вода, да стрекотал в знойном мареве беззаботный кузнечик.

Дядя, как и в прошлые приезды, гостил недолго, и вскоре собрался в обратный путь. Мать провожала его с великой скорбью – время было тяжкое, и если кто с кем прощался, то всегда держал в уме – быть может, навеки. Оно и понятно было – Батый недалече, кто знает, может опять нагрянет, и тогда уж спасения не будет.

Роман хотел было проситься с дядькой, очень ему хотелось белый свет повидать, да потом передумал – матери и так нелегко, а уж с детьми малыми одной и вовсе невмоготу будет.

– Вы тут остерегайтесь, – говорил дядька Роману, седлая коня. – Батый ушел, да по всему видать – не навеки. Того и гляди, опять нагрянет... – Иван ожесточенно сплюнул наземь. – Времянки в лесах стройте... Как почуете неладное, сразу снимайтесь с места и в лес уходите. Они, татары эти, в лес обычно не суются – не привыкли по чащобам шастать, собачьи дети. Они все больше в степи... – Дядька глубоко вздохнул и присел на камень. – С тяжелым сердцем оставляю я вас. Боюсь, как бы чего не вышло! Уж лучше бы поехали вы все со мною, какое-никакое жилье вам бы нашлось, а до Новгорода-батюшки, даст Бог, Батый не дойдет. Но вот Дарья уперлась и хоть трава не расти! О малых бы подумала, что ли, если уж своя голова не дорога... – Дядька тяжело вздохнул, – Ладно, чего уж теперь! Но, если случится что, то вы как-нибудь ко мне перебирайтесь. В Новгороде я нынче, в дружине юного князя Александра Ярославича.

Дядька поднялся, обнял крепко Романа и, расцеловав троекратно, как на святую Пасху, сказал:

– Держись, малец, тяжкая доля выпала тебе, большая забота. Да только не сломить она должна тебя, а закалить. Знаешь, как меч булатный в горниле закаляется – он после огня только крепче становится. Так же и ты крепче духом стать должен.

С этими словами отринул Иван от себя Романа и пошел прощаться со своею сестрою и племянниками малыми.

Долгие проводы – лишние слезы. Это Иван знал точно, потому и прощание его было коротко. Скоро скакал он уже прочь на вороном своем коне. Мать, стоя возле крыльца, утирала слезы, непрерывно катящиеся по щекам. Близнята бегали рядом и то и дело теребили материну юбку, не в силах понять, отчего родительница их так грустна.

После отъезда Ивана жизнь скоро вошла в прежнее русло. В доме вновь стало тихо и скучно, как раньше. Хотя Иван помог сестре звонкой монетой и припасами – да все ж не сравнить с прошлой жизнью, когда в кисельных берегах молочные реки текли, а о татарах никто слыхом не слыхивал!

ГЛАВА 4

Дурные предчувствия дяди Ивана оправдались скоро – не прошло еще и года с тех пор, как Батый прошел по Руси, оставляя за собой лишь сгоревшие города и деревни и сотни, тысячи трупов ни в чем не повинных жертв, не успели еще оставшиеся в живых как следует оплакать мертвых и отстроить свои дома, как татары вновь вторглись в пределы Руси.

В этот раз оставшиеся в деревне люди были предупреждены о приближении ворогов заранее. За день до нападения проскакал по бывшей улице бывшей деревни всадник на взмыленном коне. Куда ехал он, откуда был родом, никто так никогда и не узнал.

– Беда, беда! – кричал человек. – Татары вновь на нас идут – города и деревни жгут, людей губят. Скоро у вас будут – почитай, что к концу дня.

Прокричал и скрылся за поворотом дороги, словно растаяв в поднятой конскими копытами густой пыли.

Тут же поднялся плач и вой, да некогда было предаваться горю – начали собирать нехитрый свой скарб, выводить скот, и через недолгое время жители покинули вновь обреченную на сожжение деревню.

Роман с дедом Макаром также собрали пожитки, мать вывела близнят, и все они, груженые кой-каким барахлишком, отправились в лес, где поставили они избенку, как дядя Иван советовал. За ними потянулись и другие жители несчастной деревни.

Устроившись в лесной обители, Роман с семьей прожил там три дня, а затем отправился обратно, поглядеть, ушли ли злые вороги или еще где-то близко бродят.

Мать, по бабьему обыкновению, ударилась в слезы и молила Романа не ходить, коли не хочет разбить он ее сердца.

Однако ж Роман был тверд в своем решении и, едва оторвав от себя мать, отправился в путь. К вечеру он был уже на холме и с унынием взирал на открывшуюся пред ним картину.

Как и в прошлый раз, татары выжгли только что отстроенные дома дотла, сгорел и новый дом на холме. А сколько труда было в него вложено!

Роман прислушался. Издалека до него донесся неясный гул, который постепенно нарастал. Вскоре уже можно было различить топот конских копыт и гортанные крики на незнакомом языке. Стоя на вершине холма, Роман отовсюду был виден снизу. Поэтому мальчик поспешил укрыться за старой ивой, росшей неподалеку от места, где раньше стоял дом. Листья на дереве свернулись от жара, ствол также местами обгорел, но был настолько толст, что юному Роману спрятаться за ним не составило труда.

Роману хорошо была видна дорога, ведущая к деревне, и ждать пришлось немного – из нарядной, мирной рощицы, выскочили всадники. Насколько мог разглядеть Роман молодыми, острыми глазами – были это смуглые люди, одетые в халаты и одежды из шкур. За то короткое время, пока всадники проносились мимо, успел Роман рассмотреть и оружие ворогов – луки, колчаны со стрелами, копья с крюками, кривые сабли.

Отряд промчался по сожженной деревне и, подняв клубы пепла, вскоре скрылся из виду.

Обратно в лесную избушку Роман возвращался уже под вечер. По пути размышлял он о том, что возвращаться в деревню людям никак нельзя. Видать, разделилось татарское войско на малые отряды, которые действуют разобщенно, а значит, никак нельзя предугадать, когда они нападут на деревню в следующий раз. Поэтому лучше всего оставаться в лесу и ждать, когда татары уберутся восвояси.

Все свои мысли поведал Роман матери, деду Макару и остальным людям. Решили они оставаться в лесу – как-нибудь прокормятся лесными дарами да дичью, а там, глядишь, отступят супостаты, и можно будет хотя бы хлебушек прибрать.

Вскоре на лесной опушке выросла маленькая деревенька, и потекла в ней жизнь своим чередом. Время от времени ходили люди на место сожженных своих жилищ. Соблюдая всяческую осторожность, подбирали уцелевший скарб, да собирали кое-какие поспевшие на огородах овощи.

Женщины ходили по грибы да ягоды, которых много уродилось в этом году, словно сама земля русская помогала своим обездоленным детям выжить. Мужчины охотились, и тоже не без удачи. В каком-то смысле жить в лесу было даже лучше – тишина, покой, резной шатер листвы над головой... Не нужно беспокоиться о том, что вороги могут внезапно нагрянуть и вновь бесчинства учинить. Татары, народ степной, в леса не суются – непривычна им зеленая сень над головой, страшит бесконечный строй древесных стволов. Там и кони не пройдут, и ожидают неведомые опасности! Не понять татарам чудной славянской души, не нарушить лесного заклятья!

Но на открытых местах татары хозяйничали по-прежнему. Не раз и не два приходилось лесным жителям, пришедшим на родное пепелище, прятаться второпях, заслышав конский топот да громкое гиканье. До поры, до времени все шло хорошо – людям удавалось избегать опасности, но однажды все-таки случилась беда.

Пошла мать Романова да еще две женщины за грибами, да увлеклись, зааукались, как девчонки, и вышли на открытую опушку, недалече от мертвой деревни. Брели они, переговариваясь, высматривая в траве шляпки веселых опенков, да и не услышали, как приблизился к ним небольшой отряд татарский. Когда ж поняли, что к чему – поздно уж было. Настигли вороги женщин – те визг подняли, плач. Татар было четверо – один немолодой уже, по-видимому, старший, остальные молодые. Все смуглые, темноволосые, глаза раскосые, узкие. Кони нездешние, невысокие, да быстроногие.

Живо окружили всадники женщин. Молодые, видно, прямо здесь потешиться решили, да старший остановил их. Сказал что-то на странном своем языке и вдаль кивнул. Перекинули татары женщин через седла, как кули с мукой, и погнали горячих своих коней.

Одной из женщин, бывшей Дарьиной служанке, удалось-таки с коня соскользнуть. Как не попала она под конские копыта, как не изрубили ее татары саблями своими – неизвестно. Видно Бог спас, оберег молодуху от жестокой участи. Поднялась молодуха с земли и бросилась прямиком в лес, не разбирая дороги. Всадники за ней, да кони непривычные к лесу, испугались, в сторону шарахаются, вперед, в чащобу скакать никак не хотят.

Тогда достал один из татар лук, да пустил молодице вдогонку острую стрелу. Просвистела она и прошила бабе плечо. Охнула та, в голос от боли завыла, только не остановилась – все дальше и дальше в лес убегает.

Наконец, отстали от нее преследователи, повернули коней обратно. И так, мол, неплохая добыча!

Молодуха же – Радой ее звали – кое-как добралась до лесной деревеньки, где, заливаясь слезами, рассказала о случившемся. Рана ее была не опасна – стрела прошла насквозь, не задев кости. Стрелу дед Макар вытащил и, крепко завязав чистой тряпицей плечо, велел Раде успокоиться и радоваться тому, что жива осталась.

Роман, узнав о том, что остался он без матери, поначалу все порывался броситься вдогонку проклятым супостатам – еле его удержали. Хотели даже связать да запереть где-нибудь от греха подальше, но потом передумали. Выждали только время, чтобы не смог он вдогонку пуститься.

Роман кричал, бился в руках деда Макара, ругался темными словами, какие отроку и знать-то не следует! Потом заплакал, но дед был неумолим. Лишь когда солнце стало клониться к закату, тот выпустил его из под своей опеки.

На Романа было страшно смотреть. Глаза его покраснели, под ними залегли темные тени, лицо враз осунулось. Долго втолковывал ему дед Макар, что мать не вернуть, и нужно вознести хвалу Господу, что близнята, вечно ходящие за Дарьей по пятам, в этот раз остались дома, тем самым избежав ужасной участи. Роман не хотел слышать никаких увещеваний. Только одна мысль терзала его – мать жива, и она где-то в татарском плену тоскует и плачет. А он, ее сын, сидит здесь в лесной глуши и не может облегчить ее горькой судьбы.

Время шло, и все жители уж порешили, что Роман успокоился и смирился со своим горем. Но не тут-то было! Не убаюкало время боль, только обострило ее. Роман изготовился к побегу. Мысль, что дядя Иван может помочь отыскать мать, пришла к нему уже давно. Все это время мальчонка продумывал, как бы ему половчее пробраться до Новгорода, так, чтобы на татар не наткнутся и с голоду не помереть.

Начал он потихоньку ото всех собираться в дальний путь. Копил сухари, мясо вяленое, на зиму припасенное, даже оружие себе кое-какое нашел – копье татарское, на пепелище прихваченное. Лук же со стрелами у Романа уже был – дед Макар для охоты смастерил.

Со сборами приходилось торопиться – нужно по теплу до Новгорода дойти, а путь предстоит неблизкий. К тому же Роман, никогда в жизни нигде, кроме своей родной деревни, не бывавший, понятия не имел о том даже, где этот самый Новгород есть.

Последнее он решил все же разузнать у деда Макара.

– Дед, а дед! – обратился он к старику, когда тот был увлечен свежеванием только что вытащенного из силка большого серого зайца.

– Ну, чего тебе еще? – откликнулся дед Макар, продолжая заниматься своим делом.

– А ты когда-нибудь из нашей деревни уезжал куда?

– Приходилось, милок, – ответил тот.

– Куда? – встрепенулся Роман.

– Ну, в городе бывал...

– В каком городе?

– Во Владимире... – прокряхтел старик, полосуя свежую тушку. – А на что тебе?

– Нигде не бывал я, окромя вот этой вот деревни, оттого и спрашиваю. Хочу знать, как в иных местах люди живут.

– Люди ныне везде живут одинаково. По всей Руси великий стон стоит.

– Да, верно, дед... – согласился Роман, – А вот скажи, был ли ты, скажем, в Новгороде?

– Нет, сыне, в Новгороде я не был. Зело далеко этот город – много дней конного пути. Не заводила меня судьба в такую даль.

– А в какой стороне он? – не унимался Роман.

– На севере, сыне, на севере. Боле ничего тебе сказать не могу, потому как сам не знаю, не ведаю.

На этом разговор прекратился. Роман, несмотря на то, что предстояло ему путешествовать в неизвестную даль, сборов не прекратил, напротив, принялся за них с еще большим усердием. Наконец все было готово. Дольше откладывать поход не имело смысла.

Однажды, рано утром, когда небо еще только начало светлеть от забрезжившего рассвета, Роман встал и, стараясь не шуметь, дабы не разбудить спящих, оделся и, поцеловав близнят на прощанье, покинул избу. Захватив надежно спрятанные припасы, он бойко зашагал в сторону сгоревшей деревни.

Роман решил идти лесом, не отдаляясь, тем не менее, от наезженной дороги. Более всего страшила его не дальность пути, а то, что придется ночевать в лесу совсем одному. Что ни говори, странник наш был еще совсем юн, а путешествие, которое он задумал, было бы не по силам и иному взрослому.

Все утро и весь день мальчик шел. Верно ли? Он не знал, да и не думал об этом. Тут ничего путного не надумаешь. Только пару раз странник сделал привал – грыз сухари, запивал хрустальной, ледяной водой из подвернувшихся ручейков и двигался дальше.

За весь день Роману не повстречалось ни одной живой души. Один раз он наткнулся на останки сгоревшей деревни. Пепелище было пусто – жители либо погибли все, либо укрылись в лесу. Кто-то из деревенских наверняка уцелел, поскольку Роман не увидел ни одного трупа, лишь над павшей скотиной кружили черные вороны – для них несчастье людское обернулось невиданным пиром.

Поспешив поскорее покинуть пепелище, Роман снова углубился в лес. И сделал это вовремя, поскольку почти сразу же сзади до него донесся топот копыт и уже знакомые выкрики на гортанном языке. Небольшой отряд татар промчался по пыльной дороге, еще более укрепив Романа в мысли, что путешествие его будет опасным и далеко не легким.

Тем временем начало смеркаться. Пора было искать место для ночлега. Вскоре Роман вышел на поляну, которую с трех сторон окружали огромные ели. Лучшего и придумать было нельзя. Разведя костер возле самой большой ели, – в чем, в чем, а в этом Роман был мастак, – отрок удобно устроился под ее хвойными лапами, высоко поднимающимися над землей, и попытался заснуть. Однако сон не шел к маленькому путнику. Всюду ему мерещилась опасность, звуки ночного леса пугали, то и дело виделись дикие звери, что притаились где-то рядом и только и ждут момента, чтоб напасть... Роман долго ворочался с боку на бок и сам не заметил, как задремал.

Долго спать ему, однако, не пришлось. Разбудили Романа странные звуки. Нет, вот это ему точно не мерещится! Ломится зверюга через бурелом, только веточки хрустят, вздыхает утробно, дышит громко, прерывисто...

Роман сел на своем ложе из листьев и весь обратился в слух. Костер совсем догорел, и ничего нельзя было разглядеть в густой, липкой темноте.

Звуки, издаваемые неизвестным зверюгой, тем временем становились все слышней, из чего отрок понял, что он приближается.

Первым намерением Романа было бежать – бежать без оглядки, как можно дальше от этого страшного, невидимого, а оттого кажущегося еще более жутким существа. Но, поразмыслив, он решил, что может только усугубить свою беду – ведь зверь в темноте видит намного лучше него, а потому Роман станет легкой добычей.

Поэтому мальчик решил-таки оставаться на месте и попытаться одолеть невидимую зверюгу. В конце концов, сумел же он убить матерого волка прошлой зимой! А с того времени Роман заметно возмужал, окреп и раздался в плечах.

Шаги и пыхтение делались все ближе... Роман вытащил нож и принялся ждать. Все чувства его обострились до предела, сердце глухо билось в груди, и его частые удары отдавались болью в висках.

Сопение и фырканье раздавались уже совсем рядом. Роман даже мог разглядеть в темноте слабый контур какого-то огромного животного. «Кто же это?» – пронеслось в мозгу отрока. «Что за зверюга такая? Ведь не кабан, не волк – неужто медведь?!» Мысль эта отозвалась похоронным звоном в душе отрока. Сладить с медведем, это Роман осознавал совершенно ясно, ему было бы не по силам. Но, тем не менее, он размахнулся и со всей силы ударил ножом, стараясь вогнать его как можно глубже.

Чудовищный зверь отшатнулся, издав громкое, полное боли и ужаса мычание, и помчался прочь, ломая ветви и оглашая окрестности обиженным ревом.

Роман, поняв, что опасность миновала, заполз обратно в свое убежище и свернулся калачиком на лиственном ложе. От пережитого страха и одиночества ему хотелось плакать навзрыд, как маленькому. Наревевшись от души, Роман почувствовал себя намного лучше, но уснуть уже так и не смог, и до рассвета таращился в темноту, ожидая нападения таинственных чудовищ.

Утром Роману довелось узнать, кто был его ночным гостем. Огромный черный бык пасся неподалеку. Еще недавно он принадлежал кому-то из жителей сгоревшей деревни, теперь же, никому не нужный, оказавшись на воле, не знал, что делать, и просто шатался по лесу.

Учуяв в свежем ночном воздухе знакомый запах человека, он пошел к нему навстречу, в надежде, что его так резко переменившаяся жизнь вновь пойдет по-старому, но вместо этого получил ощутимую рану в бок, хотя не опасную, но все же очень неприятную и приносящую постоянную, ноющую боль.

Роман, увидев, с кем ему пришлось сразиться ночью, разразился смехом. Правильно говорил деде Макар: «У страха глаза велики!» Отсмеявшись, мальчик собрался и зашагал дальше. Много ночей пришлось ему провести еще в лесу. Но более не испытывал Роман прежнего страха – помнил про несчастного быка.

Дорога, которой держался Роман и на которую он время от времени выходил, вела путника мимо сожженных, обезлюдевших деревень, мимо покинутых полей, на которых поспевала рожь. За все время не попалось Роману ни одной живой души. Лишь раз промелькнул вдалеке отряд татарских всадников на горячих конях.

Роман не знал даже, в каком направлении он движется, а шел отрок уже довольно долго. Уже давно кончились съестные припасы, захваченные с собой из дому, и теперь перебивался путник тем, что удавалось добыть в лесу. Грибы, ягоды да редкая дичь, которую удавалось Роману подстрелить из лука, утоляли его голод.

Роман начал задумываться над тем, как трудно придется ему, когда нагрянут холода. Порой отрок жалел о том, что так опрометчиво отправился в далекий путь один-одинешенек, и даже, в минуту слабости, хотел повернуть назад, но побоялся заблудиться, не сыскать обратной дороги, да и возвращаться ни с чем казалось ему обидным и позорным. Вот, молвят, ходил-ходил, а ничего не сыскал, только припасы подъел и сразу струсил!

Неизвестно, что сталось бы с Романом, если бы он не встретил в лесу добрых людей. Быть может, сгинул бы мальчишка в чаще от голода и холода, разодрали бы его дикие звери. Но, видно, не судьба была Роману умереть так рано. Как-то, проходя светлой березовой рощей, услышал он голоса. Приглядевшись, увидел и мелькающие средь деревьев одежды. Роман весь обратился в слух: может, татары? На них, правда, не похоже – в лес они забредают редко, стараются дороги держаться, но кто знает, вдруг все же они?

Но речь, доносящаяся до Романа, была русской, а потому, преодолев страх, Роман пошел навстречу людям.

Вскоре его глазам открылась следующая картина: на поваленном стволе дерева сидели трое монахов, одетых в грубые, домотканые ризы. Их нехитрое добро, завязанное в узлы, лежало рядом. Все говорило о том, что монахи, так же как и Роман, в пути находятся уже давно – ризы их были потрепаны, а обувь совсем разбита.

Услышав шорох, монахи разом обернулись. В руке одного из них Роман увидел большой охотничий нож. И так уверенно держал это оружие служитель Божий, что было ясно – люди это самостоятельные, не только с молитвой обращаться умеют!

Соображал монах тоже неплохо: поняв, что перед ним не враг, а всего-навсего отрок, и опасности он не представляет, священнослужитель мгновенно опустил руку, приготовленную для броска.

– Доброй вам трапезы, – произнес Роман и с удивлением прислушался к своему голосу. Давненько же он с людьми не разговаривал, так и вовсе разучиться недолго!

– И тебе добрый день, – ответил тот самый монах, что лихо управлялся с ножом. – Подойди, раздели с нами, что Бог послал, не побрезгуй, – продолжил он, оглядев Романа с ног до головы.

Второй раз приглашать Романа нужды не было. Он присел рядом с черноризцами на поваленное дерево и с жадностью набросился на хлеб, по которому истосковался за долгие недели пути. Из своего узелка Роман достал куски вяленого зайца, пойманного несколько дней назад, и присоединил его к монашеским нехитрым припасам.

– Как звать тебя, отрок? Куда путь держишь? – поинтересовался все тот же монах.

– Зовут меня Романом, – ответил тот невнятно, поскольку рот его был забит. – А иду я в Новгород.

– В Новгород? – удивленно переспросил монах. – Отчего же столь странными путями ты пробираешься в этот город?

– Что ж в том удивительного? – храбро спросил Роман, но сердце у него застыло от предчувствия открытия им самим сделанной страшной ошибки.

– Для того, чтобы в Новгород попасть, нужно в другую сторону идти. Ты же приближаешься к Ярославлю, вернее, к тому, что осталось от этого славного города после того, как побывали там проклятые татары.

Роман, узнав о том, что столь долгий путь пройден им впустую, загрустил, голову повесил.

– Видно никогда мне до Новгорода не добраться! – горько вздохнул он.

– А зачем тебе, отрок, в Новгород? – спросил все тот же монах.

– Там в дружине князя Александра Ярославича дядька мой родной служит. Иду я к нему о помощи просить. Мать мою татары украли. Воин он славный, авось пособит мою родимую из плена вызволить!

– Эко ты, отрок, загнул! Где ж теперь сыскать твою мать! Татары народ злой, от них пощады ждать не приходится. Если и жива твоя мать, то в такой дали обретается, что ее не то что твой дядька, сам князь вряд ли достанет!

– Я все же пойду! – упрямо мотнул головой Роман.

– Идти-то иди... Всякому человеку нужно на что-то в жизни надежду иметь! Да вот только зачем тебе в Новгород идти – ума не приложу! Князь Александр Ярославович сейчас не в Новгороде. Он со своим семейством, да с дружиною в Переяславле сидит.

– Это еще где? – воскликнул не на шутку испугавшийся Роман.

– Ну, это, отрок, куда как ближе Новгорода! – засмеялся монах, поглядев на полные ужаса глаза Романа. – Ты, почитай, до него уже дошел! Ну, нет худа без добра – вместе с нами далее пойдешь. Нам также в Переяславль надобно.

Новость эта невероятно Романа обрадовала. Не будет его путь одинок – вдвое короче покажется!

– Так что не вешай нос, отрок, и собирайся в путь – сейчас дальше пойдем. Меня зовут отцом Федором. Это, – он показал на угрюмого коренастого монаха, до сих пор не проронившего ни слова, – отец Василий. А вот это, – монах кивнул на старца с белоснежной длинной бородой, – отец Феофан.

Старец улыбнулся Роману тихой светлой улыбкой.

– Отчего спутники твои все время молчат? – спросил Роман, когда вчетвером они уже шли по еле видной лесной тропке.

– Отец Василий молчит, потому что татары ему язык вырезали, а Феофан настолько уж близок к Богу, что с людьми почти не разговаривает, – ответил Федор.

– А зачем идете вы в Переяславль?

– К князю идем, Александру Ярославичу, по делу дюже важному, – уклончиво ответил Федор и вдруг улыбнулся белозубой улыбкой, – Ну, отрок, развеселил ты меня! Это ж надо – идти в Новгород, а попасть в Ярославль! – И монах засмеялся заразительным смехом.

Роман в который уж раз подумал, что облик Федора, да и повадка его не очень-то вяжется с черными монашескими ризами. Этому бы монаху да резвого коня, да остру саблю! Но вслух Роман ничего не сказал – в такие времена лучше помалкивать, догадки при себе держать! Федор, однако, ему нравился, и идти с ним было сущим удовольствием. Рассказывал он много разных историй, былей и небылиц, да так хитро переплетал их между собой, что Роман и разобрать-то не всегда мог, где правда, а где вымысел.

ГЛАВА 5

Земли, по которым шли путники, были по-прежнему безлюдны и разорены татарами. За все время только два или три раза натыкались они на небольшие лесные поселения, в которых бедовали спасшиеся жители окрестных деревень и городков. Вполне возможно, их было и больше, но путники старались не отходить далеко в сторону от дороги, чтобы не сбиться с пути, а люди, спасавшиеся от татар, напротив, уходили как можно дальше в лес, чтобы не повторить участи своих соплеменников.

Люди всюду встречали путников с оружием в руках, но, признав в черноризцах своих, русских, радовались от души, угощали, чем могли, и просили в обмен рассказать о том, что происходит на земле Русской. Главный вопрос, мучавший всех людей без исключения, был: «Не прогнали ли еще проклятых татар?»

К сожалению, ничего сколько-нибудь утешительного ответить монахи не могли. Татары по-прежнему хозяйничали на Руси, и избавления от них не было. Русские войска были слишком слабы и малочисленны, чтобы справится с несметною татарскою ордою. Каждый из князей готов был воевать лишь за свой удел, вместе же выступать не хотели и выгоды друг в друге не ведали.

Такова была печаль земли Русской, и, слыша о ней, жители лесные также огорчались и, прикидывая, сколько еще им в лесах горе мыкать, лишь тяжко вздыхали и проклинали ворогов.

Дорога нынешняя казалась Роману вдвое легче прежней, хотя за день путники проходили столько же, если не больше, чем когда Роман шел один. Даже старец Феофан, несмотря на всю свою кажущуюся немощность, в пути оказался весьма крепок и резв.

Ничего необычного по дороге не приключалось. До Переяславля осталось совсем уже немного, когда Роману предоставился случай еще раз подивиться военному умению своих спутников, столь странному для монашеского сана.

Произошло это ввечеру, когда уставшие путники уже устроились на ночлег на небольшой лесной поляне, поросшей со всех сторон березами да осинками.

Разложили снедь, принялись за трапезу. Роман даже не понял толком, что произошло. Увидел только, как из-за ближайшего пятнистого березового ствола выглянула плоская рожа с раскосыми глазами. Прямо над головой Романа, чуть не задев волосы, просвистело что-то – стрела? Тут же раздался крик, и татарин упал на землю с ножом в груди.

Не было никакого сомнения в том, что нож бросил Федор. Роман этому и не удивился вовсе. Поразился он позже, когда, поднявшись, Федор извлек окровавленное лезвие из тела татарина и, уверенно пройдя еще несколько шагов, склонился над чем-то.

Роман поспешил приблизиться и увидел еще одного мертвого ворога. Этот был пришпилен длинным охотничьим ножом к дереву и смотрел перед собой невидящими раскосыми глазами.

«Кто же второй нож бросил?» – пронеслось в голове у Романа, – «не с двух же рук Федор бросал, не в разные же стороны! Значит, Василий... Странные какие-то монахи, небывалые совсем!"

Роман все еще раздумывал над случившимся, когда уже на поляне Федор подошел к дереву, под которым сидел мальчик во время прерванной трапезы, и тихонько присвистнул. Что, кстати, для монаха тоже было очень странно.

– Гляди-ка, отрок, да ты в рубашке родился! – воскликнул он. – Еще бы немного, и не гулять тебе более по лесам!

Действительно, острая татарская стрела воткнулась в дерево чуть повыше того места, где находилась Романова голова.

– Значит, повезло мне, – буркнул мальчик, недоверчиво глядя на Федора. – Ты скажи мне лучше, монах, где ты так выучился ножи метать? И кто второй кинул?

Лицо Федора вмиг стало невероятно серьезным.

– Все-то тебе знать надо, отрок! Ну, да тайны тут нет – в наше время всяк за себя постоять уметь должен, хоть ты монах, хоть кто! Кроме силы да ловкости, хитрость тоже в цене – иной раз приходится соколу вороньи перья примерять... Больше я тебе ничего сказать не могу. Вот придем в Переяславль – может, что и прояснится для тебя. А пока давай-ка, как и прежде, в согласии бытовать, и ничему более не удивляйся! – Федор усмехнулся, – служители Божии, они, знаешь ли, тоже разными бывают!

– Это я уже понял! – ответил Роман.

Более к этой теме путники не возвращались, и вели себя так, будто ничего и не произошло на той укромной поляне, будто не было никаких острых ножей, отправивших в мир иной двух молодых да быстрых татарских воинов.

Осень уже вступила в свои права. Ночи стали совсем холодными, и приходилось по очереди поддерживать огонь костра до утра, чтобы не замерзнуть.

Однажды, рано утром, увидел Роман с высокого холма город, озаренный первыми лучами солнца. Это и был Переяславль – заветная цель, к которой так долго шли путники.

– Ну вот, почитай что дошли, – будто читая мысли Романа, сказал у него за спиной незаметно подошедший Федор. – Завтра поутру будем уж в городе. Ты дядьку своего искать отправишься, а мы к князю Александру Ярославичу пойдем челом бить. Только запомни, отрок, если что с тобой приключится, если беда какая, найди меня. Я в Переяславле теперь, верно, долго буду. Для того, чтобы сыскать меня, пойди к княжьим охранникам, что у ворот терема стоят, и проси позвать тебе отца Федора – вмиг меня сыщут! Все ли понял?

– Понял, – коротко ответил Роман, не переставая вглядываться в раскинувшийся вдалеке город.

– Ну, коли судьба велит – встретимся.

«Как же так – встретимся?» – подумал тогда Роман. —«Так бы и сказал: прощай, мол, отрок, не по пути нам дальше, иди ты своей дорогой, а я своей. А то: стражникам скажи! А нешто они насмеются, да по шее навешают за такие вопросы? Ну да ладно, довели до Переяславля, и на том спасибо. Далее я уж сам как-нибудь».

Роман даже и не думал тогда, стоя на холме и глядя на раскинувшийся вдалеке город, что отец Федор не кривил душой, и им суждено будет скоро встретиться еще раз...

В город вошли они вместе, и вместе же дошли до княжьих палат. Тут и попрощались чернецы с Романом – Федор обнял да ободряющее словечко шепнул, Василий, как всегда угрюмый, просто кивнул, да по плечу потрепал. Лишь Феофан все улыбался своей безмятежной улыбкой, полной тихой, небесной святости.

Роман быстро разузнал у прохожего люда, где размещаются дружинники князя Александра Ярославича, и направился туда. По пути он не переставал удивляться тому, как быстро отстроился город. Федор рассказывал ему, что два года назад Батый сжег Переяславль дотла. Чудом уцелел лишь княжий терем, стоящий немного поодаль от остальных построек.

Теперь на месте сожженных домов поднялись новые, были отстроены заново церкви и палаты купеческие. С прежних времен уцелели лишь постройки каменные, сохранившие до сих пор копоть на стенах своих, как напоминание о горьких днях.

Гридня оказалась длинной, приземистой постройкой с небольшими окнами. Она, как и остальные здания, была совсем недавно построена, и ее стены, сложенные из крепких сосновых бревен, еще источали терпкий запах и сочились вязкой смолой.

Роман подошел к двери и постучал. Откликнулся молодой, бодрый голос:

– Входи, чего стучишь?

Роман отворил дверь и вошел внутрь. Пройдя небольшие сени, он очутился в светлой, просторной палате. У окна на лавке сидел молодой воин и чинил кольчугу.

– Чего тебе, отрок? – спросил он, подняв на Романа пронзительно-голубые глаза. Воин был совсем молод – только года на два-три старше Романа.

– Я дядьку своего ищу. Знаю, что служит он в дружине князя Александра Ярославича...

– А как зовут твоего дядьку? – полюбопытствовал воин.

– Иваном...

– У нас не один Иван в дружине, а целых три. Ты, может, знаешь – простой он гридень, или чином повыше?

– Да вроде сотником был, когда последний раз к нам приезжал... – неуверенно протянул Роман.

– А давно ль это было? – спросил воин, совсем уж забросив свою работу.

– В прошлом годе, как раз по лету.

– Эхма! Я еще в дружине тогда не служил! – присвистнул воин. – Ничего не могу тебе сказать, отрок, о твоем дядьке. Я ж говорю, есть у нас Иваны, да вот только сотников меж ними нет. Да ты погоди, не кручинься раньше времени, – добавил воин, увидев, что Роман вот-вот заплачет, – может, ему пожаловали чин какой или перевели куда. Вот вернутся наши, у них и спросим! Садись со мной, расскажи, откуда ты, да как сюда попал – время быстро пролетит.

Роман послушно присел на краешек лавки и принялся за свой рассказ. Обо всем рассказал он: и о семье своей несчастной, и о татарских набегах, и о том, как жили посреди леса, и о том, как мать увели, и о пути своем до Переяславля. Только о двух вещах не рассказал он: о смерти отца, которой он был виной, и странном умении попутчиков-монахов обращаться с ножами.

Воин, звали его Петром, слушал внимательно, не переставая заниматься своею работой.

– Да, нелегко тебе пришлось, – сказал он, когда Роман закончил. – Это ж надо было придумать такое – одному до Новгорода идти! Похоже, что страха в тебе, отрок, вообще нет никакого!

– Страшно мне было, да только раз уж решил до дядьки добраться, то значит, доберусь, – ответил Роман.

– Понимаю я твое стремление. Он ведь, у тебя, почитай, единственный родственник остался, окромя сестры и брата, – участливо кивнул Петр. – Я вот тоже один как перст. Всех моих родных истребили проклятые татары – и отца, и мать и сестрицу младшую... Я сам здешний – Переяславльский. В дружину к князю попал совсем недавно – чудом от татар сберегся – рыбачить ушел, а в это время Батый на город и напал. Множество жителей тогда погибло, но много и разбежаться успело по лесам окрестным.

А меня несколько дней не было – времянка у нас была на Нерли-реке, там я подолгу пропадал, рыбоудил. Только раз проснулся я средь ночи, вышел по своей нужде и увидел на небе, в стороне города, зарево ужасное, – подумал, что пожар, сломя голову домой кинулся. На мое счастье, повстречались мне люди из тех, что успели из города бежать, и поведали, что искать мне там боле нечего – если не успели мои родные в лесу укрыться, то в живых их боле нет. Так и отговорили меня тогда в город идти...

Все ж-таки наутро я б не выдержал и пошел бы в город – сердце по родным больно ныло, но ночью приснился мне сон. Увидел я сестру свою младшую, а была она у меня красавицей – как ангел белокура и голубоглаза, и добрая такая, кроткая, аки голубица... Так вот, предстала она передо мной среди ночи в красном свадебном наряде, и коса заплетена, как у невесты. А я будто бы ее и спрашиваю:

– Неужто замуж ты идешь, Вета?

А она мне:

– Замуж, не замуж, токмо теперь я невеста!

– Когда ж сосватали тебя, сестрица милая? Я и не упомню!

– Конечно, не помнишь, брат дорогой, не было тебя с нами в этот час. Да и без того шумное было сватовство!

– А что родители? Рады ли?

– Не скажу, что рады, да только, как и я, теперь спокойны...

Тут начала она отступать от меня шаг за шагом, и будто бы воздух вокруг нее светиться начал. А я ей вслед кричу:

– Добра тебе желаю, дома ладного, да богатого!

Она ж в ответ:

– Приют моему праху – сыра земля, богатство – трава зеленая, что на могиле моей по весне вырастет...

– Что говоришь такое? – вновь вскричал я. – Ведь невеста ты, грешно о таком тебе думать!

– Эх, братушка, – донесся до меня печальный ее тихий голос, – нет более на мне никакого греха – я ведь Христова невеста... – Сказала, будто ветерок в листве прошелестел, да и растаяла в ставшем нестерпимо ярким сиянии.

И такой ужас вдруг обуял меня, что закричал я во все горло и от того крика проснулся... Только сон этот чудный не забылся... Все перед глазами сестра стоит и тоску на сердце наводит. Понял я тогда, что не видеть мне живой ни ее, ни добрых моих родителей.

После того, как татары ушли, начали спасшиеся жители возвращаться обратно в город. Вернулся и я. Только не было больше города – пепел, да руины, да тела мертвые, обугленные, искалеченные. На месте нашего дома лишь печь осталась обгорелая, да уголья. Весь день бродил я по опустевшему городу, разыскивая своих родных, живых или мертвых. Отца с матерью так и не нашел – видно, сгорели они в страшном пожаре. Зато сестрицу милую свою разыскал. Лежала она возле церкви, под самой колокольней... Видно, хотели над ней татары снасильничать, а она взобралась на высокую церковную колокольню, да вниз и спрыгнула. Так и не далась супостатам живой, а мертвая она им ни к чему стала...

Вот, говорят, отрок, что себя жизни лишить – грех величайший. Много думал я о том, когда нес сестру свою к месту последнего ее пристанища, когда копал ей глубокую могилу сырую, когда тело ее нежное землей закидывал. Я и сейчас о том думы покоя не дают. Неужто грех это – не позволить осквернению великому свершится? Неужто лучше б было, чтоб приняла она смерть мученическую от злых ворогов? Неужто гореть моей сестрице теперь в аду веки вечные?

Одно только успокаивает душу мою – сама она мне сказала, что Христова невеста, а значит, Бог принял мою Вету с ее тяжким грехом. Принял и простил, и не лишил своей благодати!

Роман слушал рассказ Петра в каком-то оцепенении. Чувствовал он себя совершенно разбитым – голова налилась свинцовой тяжестью, лицо горело, словно обожженное, тело время от времени сотрясала дрожь.

– Что с тобой, отрок? – спросил Петр, заметив, наконец, что с Романом происходит что-то неладное.

– Что-то муторно мне, – ответил тот. – Пойду на воздух выйду, может, полегчает?

Роман поднялся со скамьи, но ноги его не удержали, и он как подкошенный рухнул наземь.

Петр тут же подскочил к нему и, увидев, что отрок лежит без чувств, начал тормошить его. Наконец Роман открыл глаза, и воин вздохнул с облегчением:

– Слава Господу! Я уж было подумал, что ты умер! – воскликнул он и положил свою заскорузлую ладонь на лоб Романа. – Да ты весь горишь! – испуганно вскрикнул воин, почувствовав, каким нестерпимым жаром пылает Романово чело.

Петр схватил отрока в охапку и отнес на ближайшее ложе.

– Ты тут лежи, а я сейчас за лекарем сбегаю, – засуетился он. – Ты только это, слышь, отрок, не помирай, пожалуйста!

Роман тихо застонал в ответ и, еще более испуганный этим стоном, Петр опрометью кинулся вон из гридни.

Что происходило потом, Роман помнил смутно. Вроде бы приходил лекарь – невысокий юркий человечек. Он какое-то время хлопотал над отроком, но что именно он делал, Роман не помнил. Он то погружался в забытье, то вновь приходил в себя и чувствовал себя настолько скверно, что ему хотелось уснуть и никогда не просыпаться.

Уже вечером, вновь придя в себя, Роман услышал сквозь липкий туман, заволакивающий его разум, топот многих ног и гул голосов. Это вернулись остальные гридни.

– Эй, Петр, кого это ты тут пригрел? – раздался громкий, жизнерадостный голос. – Или у светлого князя Александра Ярославича новый гридень появился? Орел, просто орел – сразу видно – воин храбрый, бывалый!

Вслед за этим раздался взрыв хохота.

– Не трожь ты его, Кирьян! Болен он шибко – того и гляди Богу душу отдаст! – ответил Петр, думая, что Роман его не слышит.

– С каких пор гридня лекарней стала? – шутливо удивился громогласный Кирьян.

– Да что тебе, жалко что ли, пусть лежит, – попытался заступиться за Романа Петр. – Он места много не занимает, обузой большой не станет...

– Да я не про то говорю, что он тут мешает. Я полюбопытствовать хочу, как сей отрок здесь очутился?

– Ух, – облегченно выдохнул Петр. По всей вероятности, Кирьян был главный между гриднями, и слово его было здесь законом. – Пришел он сегодня поутру. Дядьку своего ищет – Иваном дядьку-то зовут. Да я ему ничего путного сказать не смог – на службе княжеской я недавно – а дядьку он последний раз по прошлому лету видел.

– Понятно, – уже не столь жизнерадостно сказал Кирьян. – А что с отроком?

– Не знаю! Звал лекаря Онуфрия. Тот пришел, посмотрел, примочки какие-то поставил и ушел восвояси. Я его спрашиваю, что с отроком, а он слово какое-то иноземное буркнул, я и не разобрал, что это за болезнь такая. Лекарь посмотрел на меня и говорит: «Выживет, так выживет, а нет – так нет. Все в руках Божиих!»

– Всегда я говорил, что от лекарей этих проку никакого! – буркнул Кирьян. – А парнишку-то жалко... Ишь, горячий какой!

Роман, прислушивающийся до сих пор к разговору, почувствовал, что веки его слипаются, и сам не заметил, как погрузился в тяжкий болезненный сон.

Разговор в гридне тем временем продолжался.

– Откуда он взялся тут, отрок этот? – вновь полюбопытствовал Кирьян.

– Это история дивная, – усмехнулся Петр. – Звать отрока Романом, и пришел он сюда из деревни, что недалеко от града Владимира.

– Что значит пришел? – удивился Кирьян. – Пешком, что ли?

– Не токмо пешком, а почитай что в одиночку!

– Как так? – изумлению Кирьяна не было предела.

– А вот так! Деревню, где жили они, татары спалили, потом мать в плен увели. Остался он один совсем, если не считать сестру с братом малолетних.

– А отец? – перебил рассказчика Кирьян.

– Отец давно уж помер... Так вот, отрок сей решился идти к дядьке своему – материному брату, помощи искать. Знал он, что служит тот в дружине князя нашего славного Александра Ярославича. Только не ведал отрок, что перебрался пресветлый князь наш в Переяславль, потому и решился идти ажно в Новгород.

– Ничего себе! – присвистнул Кирьян. – И что, дошел?

– Дошел, только не до Новгорода, а до Ярославля, потому как не знал, куда идти следует, в какой стороне Новгород-батюшка стоит. Уже возле Ярославля повстречал он монахов, что шли в Переяславль. От них-то и узнал Роман, где ему дядьку искать следует. С ними дошел до Переяславля и сегодня поутру сюда явился.

– Как, говоришь, звать дядьку его?

– Иваном... Говорит, что вроде, сотником он в дружине был, – неуверенно добавил Петр. – Только ведь сотник у нас ты, Кирьян...

Кирьян помрачнел лицом.

– Сотником-то я с нынешней весны... А до меня как раз и был сотником Иван!

– Верно, то и был дядька его. Куда ж он девался? – тихо спросил Петр.

– Зарубили его татары, – горестно склонив голову, ответил Кирьян. – Выехал Иван с малым отрядом по княжьему поручению и обратно не вернулся. Уже позже нашли их бездыханные тела возле Нерли, в лесочке. Всех порубили, как есть всех...

– Ох, ты горюшко горькое, – простонал Петр. – Как же мы о том отроку скажем? Ведь получается, что зазря он такой путь проделал, столько лиха хлебнул!

– А мы покуда ему ничего говорить не станем. Вот оклемается, окрепнет, тогда и скажем, – решительно ответил Кирьян.

– Что ж, ему домой возвращаться ни с чем теперь?

– Зачем домой? Что ждет его там? Если и приведет Бог живым добраться до деревни родной, то татары в другой раз наскочут – не пощадят! Пусть оклемается, а там что-нибудь да придумаем! А пока схожу-ка я к Агафье, может, она мальцу чем пособит...

ГЛАВА 6

Старая знахарка Агафья дело свое знала. Принялась она лечить Романа травами, да кореньями, да странными приговорами, и стало отроку лучше становиться день ото дня.

Как-то раз, был Роман тогда еще слаб, болезнь еще не отступила, услышал он, как дверь отворяется, и в гридню входит кто-то. По всему видно, что человек пришел важный, поскольку сразу же смолкли голоса воинов, и в гридне повисла тягостная тишина.

– Здорово, воины! – раздался неприятный, резкий голос.

– И тебе добрый день, Сергий, – ответил Кирьян.

– Вот, пришел посмотреть, как разместились вы в новой гридне.

– Все хорошо, Сергий, гридня вышла на славу – светлая и просторная – куда лучше прежней.

– Оно и понятно! Лучшего леса не пожалел для вас пресветлый, милостивый наш князь! Благодарность ваша к нему должна быть безграничною! А вы, сукины дети, вместо этого драки устраиваете и по бабам шляетесь!

– Благодарность свою и преданность мы на поле боя с оружием в руках доказываем, – вновь ответствовал Кирьян. Более никто из гридней с Сергием не разговаривал – видать, не по чину было. – А что гридни временами потешиться не прочь кулачным боем, да женской лаской, то понять можно – живем-то один раз, да и то жизнь опасной стала – не ровен час татарье нападет – тогда уж обнимать будет не девка, а сыра земля.

– Что-то больно ты разговорчив стал, Кирьян, – зло сверкнул глазами Сергий. – Али думаешь, что раз сотником сделался, то теперь можно языку волю давать? Только я вот что тебе скажу: высоко взлетел – больно падать. Сегодня ты сотник, а завтра никто – пыль дорожная!

– А ты, Сергий, меня не пугай – пуганый я уже! Не ты меня в чин возводил, не тебе меня и смещать! Княжья воля и для меня, и для тебя закон!

– Ох, договоришься ты, Кирьян! – прошипел Сергий, но добавить ничего не смог. Он повернулся уж было уходить, но тут его взгляд уперся в лежащего на лавке Романа.

– А это еще что? – возопил он.

– Это, Сергий, не что, а кто. Отрок, зовут его Романом...

– Мне нет никакой надобности знать, как звать его. Я спрашиваю, что он здесь, в княжеской гридне, делает?

– Не серчай, Сергий, – уже гораздо мягче сказал Кирьян. – Болен сей отрок, боимся – Богу душу отдаст...

– А мне не наплевать ли на то, хвор он или здоров?! – закричал Сергий. – Чтобы сей же час его здесь не было!

Среди гридней поднялся ропот. Все они жалели Романа и от души желали ему выздоровления.

– Креста на тебе нет, Сергий! – сплюнул на землю Кирьян.

– Накажет тебя Господь за жестокосердие!

– А ты Богом-то меня не стращай! – вскричал тот в ответ.

– Послушай, тысяцкий, не бери греха на душу, – тихо попросил Кирьян, поняв, что криком от упрямого Сергия ничего не добьешься. – Пусть отрок останется здесь до тех пор, пока не оклемается, а там он уйдет...

– Придумали тоже! А вдруг из-за него мор какой начнется?

Что тогда? – вновь сорвался на крик Сергий.

– Об этом пусть голова у тебя не болит. Отрок тут не первый день, и до сих пор никто из гридней не захворал! Да и Агафья старая – знахарка, что Романа врачует, сказала, что хвороба эта не заразная...

Сергий огляделся по сторонам и, увидев суровые лица гридней, к нему обращенные, решил не будить в них ярость и сменить гнев на милость.

– Ладно, так уж и быть! Пусть остается здесь отрок до тех пор, пока не поправится настолько, что своими ногами уйти сможет. Но как только оклемается, чтобы духу его здесь не было! Не то я воеводе пожалуюсь, а уж он-то с вас шкуру спустит. И в первую очередь с тебя, – Сергий ткнул пальцем Кирьяну в грудь.

Кирьян поморщился от этого прикосновения, словно на грудь ему прыгнула липкая, мокроногая жаба, и нехотя кивнул головой.

– Будьте здравы, воины, – бросил Сергий и, резко повернувшись, вышел из гридни.

– Вот сволочь! – понеслось ему вслед.

Роман медленно шел на поправку, но, наконец, наступил день, когда он поднялся с лавки и самостоятельно выбрался на улицу. Там было холодно и ветрено, хлестал мелкий колючий дождь, усердно поливая продрогшую землю и омывая ветви деревьев, с которых торопились облететь последние бурые листья.

Роман постоял некоторое время на крыльце, но слабость еще сковывала его тело, а потому он поспешил вернуться в дом. Пора было приниматься за поиски дяди Ивана, пока не в добрый час не нагрянул снова тысяцкий Сергий и не накричал на гридней за то, что они по сию пору укрывают у себя отрока.

– Кирьян, скажи мне, а не знаешь ли ты дядьку моего, Ивана? – спросил Роман у сотника, который зашивал исподнюю рубаху, сидя у окна.

Тот бросил на отрока косой взгляд и промолчал.

– Али я обидел тебя чем, Кирьян? Почто ты молчишь?

– Сказал бы ты ему, Кирьян! Что парнишку томишь? – вмешался в разговор Петр.

Сотник отложил рубаху в сторону и повернулся к Роману.

– Не думал я так рано с тобой этот разговор заводить, да видно придется, раз сам спросил... Знавал я ране Ивана, храбрый был воин... Понимаешь, Роман, погиб твой дядька в нынешнюю весну. Пал от вражьей руки на Нерли-реке...

Такого Роман не ожидал. Чувство было такое, словно чем-то тяжелым огрели его по голове. Земля поплыла под ногами, на глаза навернулись жгучие слезы. Он, наверное, упал бы, если бы Кирьян вовремя не подхватил его и не посадил осторожно на лавку.

– Как же так! Что ж делать мне теперь?! – зарыдал в голос Роман. – Ведь, окромя него, не у кого мне просить помощи, не к кому податься!

– Не горюй, парень, что-нибудь придумаем! – попытался успокоить его Кирьян. – Не бойсь, на улицу мы тебя не выгоним, без опеки своей не оставим!

– На вас Сергий взъестся! – простонал Роман. – Не даст он вам спокойной жизни, покуда я тут!

– Да бес с ним, с этим Сергием! В конце-то концов, есть люди и поважней него! Как нибудь утрясем мы это дело! Если нужно, то к самому воеводе пойдем за тебя просить.

Тут Роман и вспомнил про попутчиков своих – странных монахов, про отца Федора.

– Кирьян, ты ведь многих людей из тех, кто к князю вхожи, знаешь? – спросил он.

– Ну, многих – не многих, а с некоторыми встречаться приходится.

– А не ведаешь ли ты часом что-нибудь о монахе одном – отце Федоре? Шел я с ним и еще двумя монахами сюда, в Переяславль. И говорил он мне, что идет к самому князю и в городе еще долго будет. Так вот, ежели бы мне монаха того сыскать, может, он бы и помог мне?!

Кирьян задумался. Морщил лоб, вспоминал, но под конец лишь покачал головой:

– Нет, не знаю я такого монаха. Чудится мне что-то знакомое в словах твоих, но вразумительного ничего в голову не приходит.

Роман понуро опустил плечи.

– Ладно, схожу я днесь сам к княжьему терему. Отец Федор велел его там искать...

– Что ж ты думаешь – княжий терем для странников вроде постоялого двора, что ли? – усмехнулся Кирьян. – Забудь ты своего монаха, мы и без него дело это как-нибудь уладим.

– Нет, я все ж-таки схожу, – заупрямился Роман.

На следующий день, с утра, Роман оделся в свое потрепанное платье и пошел к княжьему терему. Еле дошел – ноги подкашивались еще от слабости, и голова кружилась.

– Тебе чего, отрок? – спросил дюжий молодец-охранник, сторожащий вход в княжий терем.

– Мне бы отца Федора увидать! Нет ли его здесь часом?

– Отца Федора, говоришь... – охранник пристально оглядел Романа с ног до головы и, повернувшись, крикнул куда-то вглубь терема: – Степан, поди сюда.

На крыльцо тут же выбежал другой стражник.

– Чего, Яр? – спросил он.

– Сей отрок отца Федора спрашивает... – кивнул он в сторону Романа.

Степан посмотрел на Романа и перевел удивленный взгляд на Яра.

– Может гнать его, а?

– Я тебе дам гнать! Хочешь, чтоб тебя самого погнали? Ну-ка быстро доложи кому следует! – прикрикнул Яр на Степана. – Да поторапливайся, чтоб одна нога здесь, а другая там, понял?

Повторять Степану нужды не было, он уже скрылся в глубине терема. Возвратился Степан скоро, Роман не успел даже промокнуть под вновь начавшим моросить холодным дождем.

– Ну что? – спросил его Яр.

– Велел звать немедля, – полушепотом ответил ошарашенный Степан.

– Ну так веди его! Что встал как пень? Смотри, я тебе...

Не на шутку смущенный и испуганный Роман прошествовал вслед за Степаном по длинным коридорам княжьего терема мимо многочисленных дверей, возле каждой из которых стояла охрана. Наконец Степан остановился возле высокой двери, также охраняемой дюжим молодцем. Охранник Степана, видимо, хорошо знал, поскольку не сказал ни слова, позволив ему постучать и войти внутрь. Роман ступил за порог палаты вслед за Степаном. Палата была просторной и богато убранной. Посреди нее стоял высокий молодой человек, приветливо Роману улыбнувшийся. Лишь хорошенько приглядевшись, отрок понял, что перед ним не кто иной, как отец Федор. Только вот монашеская ряса бесследно исчезла, а был Федор одет в расшитый дорогой кафтан, штаны и добротные сафьяновые сапоги.

– Ну, что ж, здравствуй, Роман! – сказал Федор и крепко обнял отрока. – Я уж думал, что сгинул ты совсем! Где пропадал-то, бродяжья душа?

– Хворал я, – смутившись еще более прежнего, ответил Роман.

– Добрые люди, значит, приютили...

– Приютили, – согласно кивнул Роман. – Только вот теперь куда мне деваться – не ведаю...

– Что ж так? Али люди добрые перевелись?

– Добрые не перевелись, да злые завелись, – понурился Роман.

– Ты вот что, не темни, брат. Рассказывай толком, в чем дело? Где бедовал, с кем воевал?

– У гридней княжьих я обретался, – признался, наконец, Роман.

– Как же я про то не знал? – удивился Федор. – Так что, обижали тебя гридни?

– Нет, только тысяцкому Сергию я поперек горла встал! Велел он гридням прочь меня гнать. Насилу упросили они его дождаться, пока хворь от меня отступит.

– Та-ак! – поморщившись, как от боли, протянул Федор и добавил, как бы сам с собою разговаривая: – Говорил же я князю, что не того человека возвысил он! Не послушал он меня... Ну, ничего, я еще раз напомню! Гнать этого Сергия надо подале, не только от дружины княжьей, но и от самого Переяславля!

Роман онемел окончательно. Кто же этот странный человек, разгуливающий по лесам в монашеской рясе и смеющий указывать самому князю, как дела вершить?! Уж явно не служитель Божий и не смерд простой. Спросить, однако, об этом Федора напрямую Роман не решился.

– Ты не горюй, Роман! Мы тебя пристроим, – продолжал тем временем Федор. – Кстати, а нашел ли своего дядьку?

– Погиб он в честном бою, татары зарубили, – ответил Роман и снова тяжко вздохнул.

– Ну, ничего, ничего, не печалься, – Федор хлопнул отрока по плечу. – Дядьку я тебе, конечно, вернуть с того света не смогу, но и без помощи не оставлю. Ты подожди меня здесь, а я скоро вернусь.

С этими словами Федор вышел из палаты, плотно притворив за собою дверь. Однако через мгновение дверь вновь распахнулась:

– Ты, верно, голоден? – спросил Федор. – Сейчас прикажу, чтоб накормили тебя... И чтоб к моему возвращению все съедено было, а то ишь какой худой да бледный – заморыш прямо. Нешто не кормили тебя гридни?

Вступиться за гридней Роман не успел, так как дверь снова захлопнулась. Но одиночество Романа было недолгим. Вскоре в дверь постучали. Роман сидел ни жив, ни мертв, не зная, что делать. Но тут дверь открылась, и в палату вплыла белой лебедушкой девушка-служанка, неся блюдо с каким-то невиданным яством. За ней вошла вторая, третья... Вскоре весь небольшой столик был уставлен всяческими кушаньями, коих Роман раньше не то что не пробовал – не видел даже. Девушки, расставив блюда, исчезли так же тихо, как и появились, а Роман, в животе которого уже давно бурчало от голода, с жадностью набросился на еду.

После того как он насытился невероятно вкусными яствами, запивая их добрым вином, его разморило и потянуло в сон. Выбравшись из-за стола и оглядевшись по сторонам, Роман не заметил ничего подходящего для того, чтобы поспать, а потому забился в угол, опустился на пол и задремал.

Вернувшийся чуть позже Федор был поначалу очень удивлен, не обнаружив Романа в палате. Он выскочил в коридор и допросил стражника, но тот только непонимающе таращил глаза и твердил, что отрок из палаты не выходил, а он никуда не отлучался и потому не заметить, как тот вышел, никак не мог.

Федор вернулся обратно в палату и, оглядевшись уже более пристально, заметил в темном углу прикорнувшего Романа.

– Эй, отрок, вставай, – потряс Федор его за плечо.

Роман испуганно встрепенулся.

– К князю сейчас пойдем, – сказал Федор, и от услышанного глаза Романа стали большими и круглыми.

– Как? К самому князю? – пролепетал он. – К Александру Ярославичу?

– Ну, к кому же еще? – ухмыльнулся Федор, – К нему самому. Других здесь не водится.

Роман тотчас вскочил на ноги и пошел вслед за Федором.

... Князь Александр Ярославич Невский сидел на резной скамье и занимался делом дивным, непонятным и Роману доселе неведомым. Рядом с ним на той же лавке сидел молодой воин, а между ними размещалась чудная доска, разрисованная черными да белыми квадратами вперемешку. На доске стояли резные фигурки, и князь с воином, глядя на доску в состоянии крайней задумчивости, время от времени их передвигали. При этом вид у обоих был настолько серьезный, что Роман встал в дверях, не желая идти дальше, и только после того, как Федор подтолкнул его, робко подошел к князю.

– Вот, князь, – сказал Федор, кивнув в сторону окончательно заробевшего Романа. – Это и есть тот самый отрок, за которого я хлопочу.

Князь внимательно оглядел Романа. Тот же, в свою очередь, рассматривал князя. Совсем не таким представлял его себе Роман. Думал он, что князь Александр должен быть лицом зело суров, а он, наоборот, улыбчивым оказался и вовсе не страшным.

– Ну-ка, подойди ближе, – приказал князь Роману.

Тот послушно приблизился.

– Сказывал мне Федор, что остался ты один-одинешенек на свете белом?

– Нет, пресветлый князь, – возразил Роман, – мать у меня жива, ее татары угнали...

Князь перевел глаза на Федора, который расположился на лавке, что стояла рядом.

– У каждого человека вера должна быть, князь, – тихо сказал Федор. – С ней-то и горе вполгоря...

– Ну, что ж, ладно... Тем лучше, что мать жива... Понял я, что не хочешь ты обратно в деревню идти? Да коли и хотел бы – второй раз уж так может и не повезет тебе, опасно очень – кругом вороги.

Роман робко кивнул.

– Так вот, Роман, желаю я, чтобы ты стал моим отроком! – неожиданно сказал князь.

Роман задохнулся от волненья, хотя не совсем понял слова князя.

– Это значит, что со временем, когда возмужаешь ты и повзрослеешь, наберешься воинской мудрости, станешь дружинником. А пока будешь при мне находиться, выполнять мои поручения.

Роман совершенно растерялся.

– Благодари князя, Роман! – шепнул на уху отроку Федор, – великая милость выпала тебе, великая честь!

Роман был настолько взволнован, что и не помнил, как пал на колени, как целовал княжью руку, унизанную дорогими перстнями.

– Заступника своего благодари, – ласково сказал князь. – Много чем я обязан ему, оттого и отказать ни в чем не могу, – и, видя смущение Федора, рассмеялся. – Ну, ладно, иди теперь. Ходатая своего преданностью отдаришь, да и обо мне не забывай. Служба твоя с завтрашнего утра начинается, где жить будешь, тебе покажут.

Роман уже собирался выйти за дверь, когда его окликнули.

– Что, Роман, неужто со мной ты так и не поздороваешься?

Сказал это тот самый воин, что сидел рядом с князем. Роман недоуменно оглянулся на Федора – видел он воина в первый раз в жизни и такого нежданного дружелюбия объяснить никак не мог.

Федор ничего объяснять Роману не стал. Он стоял возле дверей и улыбался. Воин посмотрел на удивленное лицо Романа и тоже разулыбался. И тут Роман понял все. Да, он знал этого молодого воина, только тогда он выглядел совсем иначе – его молодость скрывали длинные седые волосы и окладистая борода, его лицо тогда было запыленным и оттого казалось старым. Он никогда не разговаривал, и потому не мог выдать себя голосом. Теперь все переменилось – исчезли седые волосы и борода, лицо оказалось молодым и румяным, и только улыбка, безмятежная, светлая эта улыбка, осталась прежнею.

– Отец Феофан? – запинаясь, пробормотал Роман. – Но как же?..

Такое замешательство развеселило уже и князя. Он рассмеялся раскатистым, звонким, заразительным смехом.

– Не узнал меня, отрок? – заговорил молодой воин. – Ну, не ты первый, не ты последний! Меня и родственник вот не признал, – он покосился на князя Александра. – Если бы я сам ему не сказал, кто я есть на самом деле, то он так бы и думал, что я монах из далекого Ярославского монастыря, что пришел токмо затем, чтобы испросить у князя Александра Ярославича благословление на построение скита в его владениях. – И преобразившийся Феофан вновь расхохотался.

– Ну, ладно, пойдем, – сказал Федор, всласть насмеявшись. – Ты ведь наверняка еще к своим гридням-благодетелям сегодня сходить захочешь, а время уже к вечеру – пора поторопиться, да и на боковую. Ты с завтрашнего дня не вольная птица, а человек служебный, отрок княжеский. Смотри, не подведи меня – честь тебе оказана великая, да по чести и спрос!

– Зачем же вы в монахов рядились? – не удержался от вопроса Роман, когда они с Федором уже шли по длинным коридорам княжьего терема.

– Ох, до чего же ты любопытный, отрок, – ухмыльнулся Федор. – Ну, так и быть, расскажу тебе, что к чему. Феофан этот – дальний родственник князя Александра. Так получилось, что всех людей его татары перебили под Рязанью, а ему повезло живым остаться, но попал он в плен. Вот и послал нас князь его из плена вызволить, что и удалось на славу.

– А Василий? Он действительно немой? – спросил Роман.

– Ну что ты. Конечно, не скажу, что он шибко разговорчивый – и вправду молчун, каких поискать, но татары языка ему не резали, это уж точно. Василий – один из самых доверенных княжьих людей, и притом воин отменный!

– Так значит, это он тогда в лесу второго татарина убил? Я так и думал!

– Снова не угадал! – рассмеялся Федор. – Татарина того Феофан заколол.

Остаток пути Роман молчал, переваривая услышанное.

ГЛАВА 7

В гридне возвращению Романа обрадовались необычайно.

– Я уж волноваться начал! – пробурчал Кирьян, похлопывая Романа по плечу. – Где ж тебя черти носили?

– Нашел ли ты своего монаха? – вклинился в разговор Петр.

Но ответить Роман не успел. Дверь отворилась, и в гридню вошел тысяцкий Сергий. При виде Романа лицо его помрачнело, а глаза злобно сузились.

– Ну, и что ж это такое? – громко вопросил он. – Отрок давно уж на ногах, а до сих пор в гриднице обретается! Отвечайте мне сей же час, собачьи дети!

– Не кричи, Сергий, – укоризненно покачав головою, сказал Кирьян. – Отрок сегодня только первый день с постели встал. Слаб он еще и немощен, как можно его гнать?!

– Раз с постели встал, да из дому вышел, значит, и совсем уйти может! – отрезал Сергий. – Ну-ка, ты, приблуда, собирай свои манатки и вон отсюда! Слышишь, живо, пока я тебя сам не вышвырнул!

– Отстань от парня, Сергий! Ну что он тебе дался? – вновь вступился за Романа Кирьян.

– А ты вообще молчи! Я и так воеводе на тебя жаловаться собираюсь! Распустил ты княжеских гридней – дальше некуда! – возопил Сергий, обернувшись к сотнику.

– Жалуйся кому хочешь, тварь плешивая, только от парнишки отстань, пока я тебе твою гнусную морду не расквасил!

– Ты как со мной разговариваешь? – задохнулся от возмущения и праведного негодования Сергий.

– Разговариваю я с тобой так, как ты того заслуживаешь, и я надеюсь, ты прислушаешься к мои словам и не будешь больше донимать отрока.

– Подожди, Кирьян, я ведь только сказать хотел... – заикнулся было виновник заварушки, но договорить ему Кирьян не дал.

– Отойди, Роман! Обещаю тебе, что мерзкая эта тварь ничего дурного тебе не сделает! Он же не дурак, знает, что ежели меня разозлить хорошенько, то я и убить могу, а не только красоту лица попортить!

Такого Сергий вынести уже не мог.

– Сейчас я уйду, потому что вижу, что все мои разумные слова применительно к тебе совершенно бесполезны. Но знай, Кирьян, я еще вернусь, и тебе придется горько пожалеть обо всем, что здесь сегодня произошло.

Сергий вылетел из гридницы, словно за ним гнались черти, и исчез в сгущающихся сумерках.

– Зря ты так с ним, Кирьян! – вздохнул Роман, – Ох, зря!

– Что ж, мне нужно было позволить ему тебя выгнать как собачонку ненужную? – покачав головой, грустно улыбнулся Кирьян. – Ничего, Роман, как-нибудь и это переживем, перебедуем.

– Он же действительно воеводе нажалуется! – воскликнул Петр. – С него станется!

– Да, ну и пусть жалуется! Кому угодно! Хоть Господу Богу! – у меня тоже гордость есть, – взбеленился Кирьян. – И нечего меня в землю мордой тыкать!

– Одного не пойму, почему его тысяцким сделали? – спросил Петр. – Ведь на поле боя он чуть ли не за каждым деревом хоронится!

– Так всегда и выходит, – буркнул Кирьян. – Кто кровь свою проливает, того почести стороной обходят! Но меня другое мучит! Что ж нам теперь с Романом делать? Ведь вернется Сергий и выгонит-таки отрока!

– Я все сказать вам хочу, а вы не даете мне и слова молвить! – воскликнул Роман. – Нашел я отца Федора!

– Ну и что? – вперил в него взгляд Кирьян.

– Да только он вовсе не монахом оказался!

– А кем же? – удивился сотник.

– Про то я сказать не могу, потому как и сам не знаю.

Только теперь я отрок самого князя Александра Ярославича!

В гриднице повисла тишина. Воины смотрели на Романа во все глаза, разве что рты не пооткрывали от удивления.

– Ничего себе монах! – наконец выпалил Петр.

– Точно! Вспомнил! – вдруг хлопнул себя ладонью по лбу Кирьян. – Вспомнил я, что это за монах! И вы все ту былицу помнить должны! Как раз в то время, как Роман у нас объявился, все только о том и говорили, что приближенный князя Александра Федор и еще один его человек брата троюродного княжьего из плена спасли, да в обличье монахов почитай пол-Руси с ним прошагали, на глазах всей татарской орды!

– Твоя правда, Кирьян! Как же мы про то запамятовали?! – воскликнул Петр. – Да ведь тут так: не знаешь, правда ли, сказка ли...

– Ну, ты высоко взлетел, отрок! – продолжал Кирьян. – Повезло тебе просто сказочно! Теперь тебе никакой тысяцкий не страшен!

– А князь у нас справедливостью славится! – вторил ему Петр. – Он тебя не обидит и никому в обиду не даст.

Еще какое-то время Роман провел в гриднице, а затем сам Кирьян проводил его до княжьего терема.

– Ну, хлопец, служи честно, да нас не забывай! Захаживай в гости-то, – сказал он, обняв Романа на прощанье.

У ворот княжьего терема маячила знакомая могучая фигура – то сам Федор вышел встречать отрока, чтобы, не дай Бог, ему стража княжья препятствий каких не учинила.

– Ну что? Сходил к гридням? – спросил он, открывая перед Романом дверь его нового жилища.

– Сходил, – ответил Роман, не отрывая взгляда от Федоровой руки.

– Как приняли? Не удивились ли? – продолжал допытываться Федор.

– Удивились, – каким-то безжизненным тоном сказал Роман.

– Тысяцкий еще заходил, – добавил он.

– Что хотел?

– Ругался зело. Кирьян с ним дюже повздорил...

– А кто бишь этот Кирьян? Сотник, что ли? – спросил Федор, но ответа так и не дождался. Роман стоял, как вкопанный, и не отрываясь смотрел на руку Федора. На безымянном пальце надет был большой перстень темного камня в серебряной оправе. И ясно увидел Роман, что в глубине того перстня горит, бьется кроваво-красный огонек.

– Что с тобой, отрок? – полюбопытствовал Федор, заметив, что Роман стоит, как истукан, и пялится куда-то в одну точку широко открытыми глазами. – Что случилось, милый? – повторил он. – Нечистого увидел, что ли?

– Перстень, – слабо проговорил Роман.

– Какой перстень? – удивился Федор и, проследив за взглядом Романа, понятливо протянул: – А, этот! Редкая вещица, да ничего особенного в ней нет – камушек невзрачный, оправа дешевая...

– Откуда он у тебя, Федор? – перебил воина Роман.

– По наследству достался от брата старшего, а тому от отца. А что?

– Значит, мы с тобой сродственники, Федор!

– С чего ты взял, отрок? – удивился еще более прежнего тот.

– Отец-покойник мне про этот перстень рассказывал, говорил, что передается он в нашем семействе из поколения в поколение, и всякий, кто из рода старого варяга происходит, перстень этот узнает.

– Был у нас в роду варяг, – согласился Федор.

– Вот видишь! Я же говорил, что сродственники мы.

– Дак у многих в роду варяги были. Ты скажи мне лучше, по каким таким приметам ты перстень этот опознал?

– Неужто ты сам в нем ничего странного не приметил? – вопросом на вопрос ответил Роман.

– Я-то, может, и приметил, да не обо мне разговор, – продолжал упорствовать Федор. – А ты, отрок, чистая душа, что там разглядел?

– Так ведь огонечек алый! – не сдерживаясь боле, вскричал Роман. – И ты его видишь, я уж знаю!

Федор размышлял о чем-то недолго. Потом тряхнул головой.

– Что ж, верю я теперь тебе, Роман. Правду ты сказал насчет пламени потаенного. Видел я его, и все в нашей семье видят, а больше никому не дано. Значит, правда – одна кровь в наших жилах течет! Ну-ка, сродничек, расскажи мне о родителях своих – все, что помнишь.

– Мало чего, – признался со вздохом Роман. – Знаю, что отец, до того, как руку потерять, служил в княжьей дружине. А у какого князя – и не припомню...

– Ладно, пустое... Я так думаю, что родственник ты мне весьма дальний, но это большого значения не имеет. Все равно своя кровь!

– И мне от того радостно! – признался Роман. – Выходит, не один я на свете!

– Что ж, и ранее я тебя любил, а теперь вдвойне любить буду. За младшего брата ты мне теперь станешь. Хорошо, что князю служить будешь – поблизости от меня. Я ужо за тобой присмотрю – будь спокоен!

ГЛАВА 8

Так Роман стал служить у князя под опекой дальнего родственника. Была служба не тяжелой и почетной. Князь его особо не утруждал – давал поручения легкие. Понравился ему Роман, а потому имел на него Александр свои виды.

Поселили его тут же, в тереме, да не с дворней, а в отдельной маленькой каморке, рядом с той, где жил ключник. Каморка оказалась светлой и уютной. Говорят, что ранее здесь жила старушка, которая приходилась прежнему князю дальней-предальней родней. Откуда она взялась, никто не знал, не знали и зачем князь взял ее в терем. Незаметно жила она в своей каморке, потом так же незаметно умерла в своей постели. А после кончины ее тишь да благодать кончилась – каморочка стала пользоваться дурной славой. Поговаривали, что по ночам там часто раздаются шаги и слышатся замогильные стоны. Дворня порешила – старуха была ведьмой, связалась с нечистым, оттого и нет ей покоя на том свете.

Роману, по молодости его, было совершенно наплевать на заблудшие шалые души. Оттого и жил он в каморке спокойно и шагов да стонов не слышал, быть может, по причине здорового, крепкого своего сна.

Часто виделся Роман с Федором и Феофаном. Они почти все время, пока не были заняты тайными своими делами, проводили с князем. После того как Роман несколько раз застал их за прежним странным занятием, заключающимся в передвигании резных фигур по черно-белой доске, он наконец отважился спросить у Федора, что же это они все-таки делают – уж не колдовство ли это какое?!

Федор лишь рассмеялся в ответ.

– Ох, Роман, Роман! В который раз ты веселишь меня! – сказал он, насмеявшись вволю. – Это игра такая. Называется она тавлеями, и привезли ее к нам путешественники, что ездили в дальние страны заморские.

– А трудно ли в нее играть? – полюбопытствовал Роман.

– Правила несложны, но для того, чтобы выиграть, ум нужен острый. Кстати сказать, князь наш Александр Ярославич по первому времени частенько проигрывал, но теперь наловчился, и мы все в дураках ходим.

– Чудная игра, – пожал плечами Роман, привыкший к играм подвижным, укрепляющий более не ум, а тело.

– Игра эта зело полезная, – ответил Федор. – Купцы, что ее привезли, нахваливали на все лады – мол, разум она острит. И еще историю одну рассказывали...

– Поведай, Федор, – умоляюще глянул на воина Роман.

– Ну что ж, слушай. Случилось так, что к тамошнему князю – только купцы его как-то по-другому звали, я уж забыл, – пришел человек бедный. Пришел и говорит: «Давай, мол, с тобой, князь, в тавлеи играть».

Осерчал было князь, что к нему простой смерд так запросто пожаловал, но был он человеком незлым, а потому ответил:

– Хорошо, дерзкий смерд. Да только, если проиграешь, то головы своей лишишься.

– А если выиграю? – упорствует страх потерявший смерд.

– Ну, тогда проси у меня, что только пожелаешь.

– Хорошо, – отвечает бедняк. – Тогда на каждую клетку доски положишь ты, князь, золотую монету, да так, чтобы с каждой клеткой прежнее число вдвое увеличивалось.

Подумал князь, пересчитал клетки и, насчитав чуть более шести десятков, подумал, что слишком много золота потерять не может. В общем, согласился князь с условием смерда. Расставили они фигуры и начали игру. Долго сражались, но смерд все же победил князя.

Князь решил слово сдержать и приказал слугам своим класть золотые монеты на клетки. Только слуги скоро со счета сбились, а потом и золото у князя кончилось. Отдал он бедняку все свои богатства, продал и дом, и все добро – а денег все равно не хватило! Так и стал отважный тот бедняк сам князем, а все за смекалку!

– Прямо сказка какая-то, – фыркнул Роман. – Где это видано, чтобы князь сам все свое золото смерду отдал?! Да он бы просто кликнул слуг и приказал порешить его, да и дело с концом!

– Может, и сказка, – согласился Федор, – да в ней намек...

– Какой?

– Прежде чем делать что-то, просчитай все заранее, не то впросак попадешь, беду накличешь!

Кроме всего прочего, пожелал князь Александр отрока своего наукам обучить. Грамоту Роман знал, хотя и не шибко хорошо, но книги читать мог и в письме разумел. Теперь же князь приставил к отроку специального человека, который изо дня в день вдалбливал в голову отрока различные премудрости. Роман оказался парнишкой смышленым, и схватывал все на лету. Навеки останутся в его памяти эти уроки – светлое утро, лучик солнца лежит на половицах, и вкрадчивым, тихим голосом разговаривает с ним старинная книга:

«Три свойства имеет лев. Львица рождает дитя слепым и мертвым, и сидит, и ждет три дня. На третий же день приходит лев, дует львенку в ноздри, и тот оживает. Так и у правоверных: до крещения суть мертвы, по крещении же просвещаются от святого духа. А второе свойство льва: когда спит, очи его бдят. Так же и Господь наш: сам спит, но очи его божественные и сердце бдят. А третье свойство льва: когда убегает он, то хвостом заметает следы свои, и не может ловец обнаружить его... Так и ты, человече: когда творишь милостыню, да не чует левая твоя рука, что творит правая, чтобы дьявол не воспрепятствовал тебе....

Феникс – прекрасная птица, прекрасней всех, и даже павы. Павлин златом и серебром блистает в образе своем, и феникс многоценными каменьями. Венец у него на главе, и сапоги на ногах, как у царя. Живет же он в Индии, близ солнечного града. Лежит пятьсот лет на кедрах ливанских и пищи не принимает, питается же святым духом. Только раз в пятьсот лет является она в солнечный город, и тогда священники звонят в колокола, и феникс садится на ступень храма и поет, единственный раз в жизни. Так бы и тебе, человек, воздавать хвалу Господу своему, а остальное время жить в скромности...

Дятел пестра птица есть, живет же в горах, и ходит на кедры и клюет их носом своим. Где найдет мягкое дерево – то долбит, и творит в нем гнездо свое. Так и дьявол борется с человеком – едва найдет в нем слабость и небрежение к молитве, войдет в него, в нем и угнездится...»

* * *

Довелось Роману вскоре встретиться вновь с тысяцким Сергием. Случилось так, что Сергий был призван к князю – видно, все же шепнул Федор словечко Александру Ярославичу о делах немилосердного тысяцкого.

В светлой комнате сидел князь с Феофаном. Над какими-то делами государственными размышляли они, и Роман тут же неподалеку находился. Вручил ему князь старинную летопись и велел прочитать, дабы знать историю земли Русской. Летопись была дюже древней и для чтенья трудной. Роман пыхтел и потел от усилий, но мало-помалу наловчился разбирать витиеватые буквицы и складывать из них разумные словеса.

Тут в палату вошел стражник и доложил, что тысяцкий Сергий прибыл. Князь величаво выпрямился в кресле и приказал звать.

Тысяцкий вошел в палату, низко кланяясь, и, пав на колени возле княжьего кресла, стал целовать князю руки.

– Поднимись, Сергий! – поморщившись от излишне жарких лобзаний, приказал князь. – Негоже тысяцкому по полу ползать, как смерду какому.

Сергий встал с колен и вперил в князя преданный взгляд.

– Доложили мне, тысяцкий, что вроде бы собираешься ты к воеводе Свиягу с жалобой идти? – начал князь. – Вот и решил я сам в деле твоем разобраться. Ведь, коли ты к воеводе идешь, значит, дело нешуточное?!

Тысяцкий заволновался, начал с ноги на ногу переступать.

– Не такой это важности дело, по правде-то говоря, чтобы тебя, пресветлый князь, от дел государственных отрывать, – наконец выдавил он.

– Не тебе указывать князю, какими делами ему заниматься следует, – прервал Сергия Александр. – Говори, по какой нужде к воеводе собрался?!

– Коли велишь, пресветлый князь, скажу, – еще более забеспокоился тысяцкий, словно почуяв что-то неладное. – В том дело, что сотник твой – Кирьян, не на своем месте сидит...

– Как так? – удивился Александр, – А на чьем же?

Сергий даже и не услышал насмешки в словах Александра и продолжал:

– Гридней он твоих распустил. Дозволяет им вольности великие!

– Это какие же такие вольности? – прищурившись, переспросил князь.

– Дерутся твои гридни на кулаках и врукопашную, увечья друг другу чинят!

– Что ж, сильны те увечья? – усмехнулся князь и бросил косой взгляд на Феофана.

– Не так, чтобы очень, но синяки да ссадины – дело обычное. Так ведь все одно непорядок!

– Понятно, – Александр спрятал в усах улыбку. – Еще что?

– Даже и не знаю как сказать, – тысяцкий покраснел и опустил глаза долу.

– Да говори как есть! – отрезал князь. – Я не в девичьей светелке вырос, кое-что повидал на свете белом.

– По бабам шляются, – еле шевеля губами, произнес Сергий.

– Ну, надо же! – ужаснулся деланно Александр, и в глазах его заплясали веселые искорки. – Часто? – участливо осведомился он.

– Да частенько, – ответил Сергий, не ожидая подвоха.

– Еще что скажешь? – продолжал допытываться князь.

– Отрок у них в гриднице живет. Откуда он взялся, кто такой – никому неизвестно.

– Чем же помешал тебе сей отрок? Нравом он, что ли, дерзок был, или буйный какой? – удивился Александр.

– Да больной он был, убогий. Того и гляди, мор от него на всю дружину пойдет!

Видя, что князь согласно закивал, тысяцкий приободрился и продолжил:

– Да и вообще, негоже всяким блудным в гриднице околачиваться! Кто его знает – может, он подосланный тать какой!

– Эко ты завернул! Тать! – не выдержал князь. – Слышь, Роман, может ты у нас и правда подосланный? – обратился он к сидящему на лавке отроку.

Тысяцкий, увлеченный разговором с князем, до сих пор причины своего несчастия и не заметил. Теперь же он вгляделся в ладно одетого отрока, и сердце у него оборвалось.

– Так что, Роман, объясни тысяцкому Сергию, какой такой ты тать! И не обидно ли тебе выслушивать подобные речи?

– Мне не за себя обидно, – ответил Роман, поднимаясь со скамьи. – Мне за Кирьяна горько. Он честный человек – таких еще поискать нужно, а тут его так грязью полили, что теперь он вовек не отмоется!

– Ты за Кирьяна не беспокойся! – вмешался князь, – не вижу я большой беды в том, что гридни мои силушкой меряются – крепче в бою будут. А синяки да ссадины настоящего воина только красят! По бабам ходят? Так ведь живые люди. Не озорничают, баб не обижают – все довольны!

Князь хохотнул и обратился к Сергию.

– Так что ты придержался бы, тысяцкий! У тебя женка кривая, вот и завистью исходишь. Сам, поди, не прочь по вдовушкам пошастать?

Сергий совсем растерялся.

– Позволь, князь, прощения испросить! – вдруг воскликнул он каким-то фальшивым голосом.

– У кого? За что? – сурово глянул на него князь.

– Сперва у тебя, пресветлый князь, за глупость свою чрезмерную. Затем у отрока сего, за то, что не разглядел я в нем светлой души, которая у него, несомненно, имеется! – пролепетал тысяцкий.

– В том-то и беда, Сергий, что душа человеческая для тебя тем светлее кажется, чем богаче одежда на теле его, – жестко ответил Александр. – И не верю я поклонам твоим и мольбам. Ошибся я, когда назначил тебя тысяцким, но ошибку эту свою я исправлю. С сегодняшнего дня ты, Сергий, будешь простым гриднем, и находиться будешь под началом у Кирьяна. Понял ли меня?

– Понял, пресветлый князь!

– Да благодари Бога, что пожалел я тебя, червя никчемного, и не приказал голову рубить! – добавил Александр для острастки.

– Милость твоя безгранична, пресветлый князь! – Сергий упал на колени и пытался поцеловать кончик сафьянового сапога. Александр отпихнул его.

– Убирайся вон. И мой тебе совет – не попадайся мне на глаза, не доводи до зла!

Тысяцкий встал и, не переставая кланяться, покинул палату.

Осень 1241 года.

Роман как раз был зван князем Александром за каким-то поручением, когда возле ворот послышался топот многих коней и шум необычный. Александр кликнул слугу и просил узнать, кто пожаловал. Не было слуги короткое время, и вернулся он с лицом удивленным, встал на пороге и слова вымолвить не может.

– Что это с тобой? Уж не проглотил ли ты язык? – усмехнулся князь. – Али случилось что?

– Ой случилось, князь! – пролепетал несчастный слуга. – Там во дворе повозок дюже много, а них люди богато да справно одетые, а с ними сам архиепископ!

– Откуда же такое диво? – вновь ухмыльнулся князь.

– Говорят, что из Новгорода, и приехали к тебе, князь-батюшка, челом бить.

– Вот как! – прищурил свои кошачьи глаза Александр. – Значит, теперь я им нужен стал, как беда нагрянула! Да уж пусть подождут! Мне тоже немало ждать пришлось!

– Так ведь сам архиепископ с ними – владыка Спиридон! – совсем смутился слуга.

– Ну и что мне архиепископ? Скажи, что нездоров я, и принять нынче никак не могу. Вот как поправлюсь, так обязательно выслушаю, а пока нет! Понял ли? Так и передай: болен, никого не принимаю!

– Слушаюсь, княже, на все воля твоя! – и на негнущихся ногах слуга вышел за дверь, видать, раздумывая про себя, как ему справнее выполнить княжью волю, чтобы и Александру услужить, и под гнев архиепископский не попасть.

Александр обернулся тем временем к Роману, который также стоял чуть ли не с разинутым ртом.

– Что, брат, – ты тоже считаешь, что не в своем я уме, коли самого архиепископа со двора гоню? – лукаво улыбнулся князь, обнажив белые, крепкие зубы.

– Не по чину мне в княжьих помыслах разбираться, – ответил Роман.

– Оно, по правде говоря, действительно нехорошо получается. – Продолжал тем временем Александр, вроде как с самим собой разговаривая, – а с другой стороны, я слишком долго ждал этого момента, чтобы теперь им не насладиться сполна!

– За что же гневаешься ты на них, княже?

– А за то, что люди они неблагодарные! Я Новгород от шведских ворогов спас, а они власть решили у меня отнять!

Так я и сам им эту власть отдал, только не подумали глупые людишки о том, что с этой властию делать!

Роман слушал, затаив дыхание. Шутка ли – сам князь с ним разговаривает, да не приказы отдает, а беседу ведет, как с равным!

– Так вот и перебрался я с семейством сюда, в Переяславль, и пропадайте пропадом, думаю, глупые новгородцы. Вот и дождались они своей беды – немцы, покорив Псков, вступили и на земли Новгородские, обложили народ данью и даже крепость свою на берегу залива, в Копорье, построили. Но и на этом не остановились – взяли тамошний русский городок Тесов, что на границах с Эстонией, и начали грабить новгородских купцов на тридцать верст вокруг. А чиновники тамошние и ухом не ведут – все никак мзду между собою поделить не могут!

Дошли до меня слухи, что народ тамошний возмущен зело и даже просил себе защитника у отца моего, Ярослава Всеволодовича. Прислал отец к ним Андрея, брата моего, и приняли его новгородцы на княжение. Да только легче от этого не стало – разбой не прекратился.

Признаться, ожидал я, что прибудут ко мне новгородцы челом бить, да не думал, что так скоро. Что ж, покуражусь немного и соглашусь...

– И неужто не обидно тебе, пресветлый князь, неблагодарным людям на подмогу идти? – удивился Роман.

– Защищать землю русскую – дело святое, – гордо ответил Александр. – А на обиженных, знаешь ли, воду возят... Ладно, слушай теперь мою волю.

И князь начал рассказывать, куда следует ехать Роману и по какой надобности.

* * *

Отрочество и юность великий князь Александр большей частью провел в Новгороде. Отец его Ярослав Всеволодович княжил там долгие годы, то ссорясь с непокорными, гордыми новгородцами, то живя с ними в согласии. Последнее, однако, случалось гораздо реже.

Несколько раз новгородцы гнали князя Ярослава, объясняя сие решение жестокостью его и крутым нравом. Но, проходило время, и новгородцы звали Ярослава обратно на княжение, так как обойтись без него не могли.

Юному князю Александру Ярославичу приходилось нести тяжкий крест вместе с отцом. Так однажды, оставленный в Новгороде вместе со своим братом Федором, Александр был вынужден бежать, поскольку междоусобная война захлестнула город сразу после отъезда великого князя, и у Александра были все основания опасаться за жизнь свою.

Но вскоре Александр уже снова вернулся в Новгород вместе с отцом своим, и на этот раз надолго. Годы юности, проведенные в Великом Новгороде, имели большое влияние на развитие ума Александра и его характера. Деятельная, кипучая жизнь торгового города, постоянное присутствие западных иноземцев и почти непрерывная борьба веча с княжеской властью производили на него большое впечатление и немало способствовали развитию той выдержанности характера и той гибкости, соединенной с твердою волею, которой отличался князь Александр. Внутренним качествам соответствовала и сама наружность Александра, красивая и величественная.

Через шесть лет Ярослав Всеволодович перебрался в Киев, оставив Александра княжить в Новгороде. А еще через два года вольный новгородский народ шумно отпраздновал свадьбу своего молодого князя.

Женился князь Александр на дочери полоцкого князя Брячислава, последнего из рода Рогволодовичей. Венчались в Торопце, а потому и пиров свадебных было два – сперва гуляли в Торопце, а потом уж в Новгороде. Новгородцы зело возрадовались тому, что князь не обошел их своим вниманием.

Оттого еще больнее показалась Александру теперешняя обида, новгородцами нанесенная.

Через несколько дней – не сказать, чтобы так уж скоро, – стал Роман свидетелем того, как Александр разговаривает с новгородскими послами и с самим архиепископом.

Происходило это в большой палате, где стены были расписаны диковинными узорами из переплетенных между собой невиданной красоты цветов с сидящими на них райскими птицами. Палата была не столько богатой, сколько яркой и светлой.

Князь восседал на деревянном, резном, высоком кресле, которое испокон веков служило троном здешним князьям.

Когда доложили о приходе новгородских послов, Роман хотел было выйти из палаты, да Александр остановил его и жестом подозвал к себе.

– Останься, Роман. Послушай, как судьбы российские вершатся!

Через несколько мгновений в палату вошли человек десять богато одетых людей, а с ними немолодой уже человек в ризах.

Приблизившись к трону, новгородцы кланялись Александру в пояс, и только архиепископ не склонил головы – не положено ему было.

– Ну, с чем пожаловали, гости дорогие? – не дожидаясь, когда послы начнут излагать свою просьбу, спросил князь. – Али беда какая приключилась? Али надобность какую ко мне имеете?

Вперед вышел крепкий, кряжистый человек с окладистой бородой.

– Наперед скажи нам, пресветлый князь, добро ли ты себя чувствуешь, отступила ли от тебя лихая немочь?

– Благодаря Господу нашему, полностью излечился я от своего недуга, и более не гнетет меня телесная немочь, – отвечал Александр ровным голосом. – Али вы лекаря какого мне присоветовать решили? Если так, то спасибо за заботу вашу, но более в лекарях я не нуждаюсь.

– Славим мы Божью милость, даровавшую тебе выздоровление, – продолжил все тот же бородатый, – и бьем тебе челом от всего народа Новгородского. Защити нас, батюшка, пресветлый князь! Не дай погибнуть нам от руки супостатов!

– Да кто же обижает вас? – состроил удивленную гримасу Александр. – Что неладно в земле Новгородской?

– Али не знаешь, ты, князь, что творится в пределах земли нашей?

– Откуда мне знать? – вновь удивился Александр. – Я, как видишь, здесь, в Переяславле сижу. Уж сколько времени никуда не выезжал – и не упомню даже!

– Неужто и слухи до тебя, князь, не доходят? – недоверчиво переспросил бородатый.

– Хоть и говорят, что слухами земля полнится, да люди мои знают, что я их не люблю и отношусь с недоверием, потому, наверно, и держат язык за зубами. Так что никаких слухов до меня не доходило, – терпеливо объяснил Александр. – Ты уж не сочти за труд, боярин, как бишь тебя?

– Остроумом звать меня, княже, – буркнул бородатый.

– Так вот, Остроум, – насмешливо повторил Александр, – ты уж не сочти за труд, расскажи, что привело вас в даль далекую в Переяславль Залесский, к моему двору?

– Ну, раз не знаешь ничего, княже, про дела наши, то я расскажу, – неохотно согласился боярин. – С тех пор как покинул ты землю Новгородскую, не стало нам житья от рыцарей Ливонских. Заняли они почитай что все пределы наши и, построив крепость на Копорье, грабят наших купцов, да и простой народишко не щадят.

– Чего же хотите вы? – спросил Александр, не давая Остроуму закончить свой рассказ.

– Просим мы тебя, пресветлый князь Александр Ярославич, вернуться в Новгород и занять место свое на княжеском престоле.

Александр недоуменно поднял брови.

– Али не вы, недавно только, не хотели власти моей? Али не вы гнали меня из родимого Новгорода? Что ж я, скажи мне, купец, забыл там? Зачем возвращаться мне к вам, людям неблагодарным? Ведь забыли вы мигом, что спас я вас от шведов проклятущих, кои вам так же, как ныне рыцари ливонские, житья не давали! – голос Александра сорвался на крик. – Нет, прочь уходите, не вернусь я в Новгород на княженье!

Купец совершенно смутился и отступил в сторону. В глазах его затаился испуг – а ну как прикажет князь за старую обиду послов изничтожить? Кто его остановит, кто поперек повеления княжьего пойдет?

Тут вперед вышел седовласый архиепископ и повел речь мягким, вкрадчивым голосом.

– Не изволь гневаться, княже! Пришли мы с миром и ждем от тебя милости. Сознаем, что нанес тебе народ Новгородский обиду великую, милосердие и сострадание долженствует быть в сердце любого человека, и знаю я, княже, что в твоей душе его предостаточно.

– Что ж не попросите вы князя Андрея, брата моего, на Новгородское княжество сесть? – выслушав архиепископа, спросил Александр, как и прежде делая вид, что ничего ему о делах тамошних не ведомо.

Архиепископ видимо смутился, и глаза его забегали взад-вперед под кустистыми бровями.

– Ты уж не гневайся, княже, да наперед его мы и просили прийти в Новгород княжить, – наконец выдавил из себя слуга Божий.

– Вот оно как! – воскликнул Александр и принял вид суровый. – Так что же тогда от меня хотите?

– От великого стыда прибегли мы к этому, – склонил голову архиепископ. – Сомневались мы шибко в том, что захочешь ты послов Новгородских не только слушать, а видеть пред собою.

– Были вы недалеки от истины, – буркнул Александр. – Так что ж брат мой Андрей? Почто не довольны вы им, сворный народец?

– Нет толку от его княжения. Как изводили нас рыцари ливонские – так и изводят, и никакой управы нет на них, супостатов! Даже хуже стало, чем ранее – опустошают они земли новгородские, уводят скот да лошадей, не дают мирному люду своим трудом заниматься – полей пахать, хлеб жать. Горе поселилось у нас – вечное горе. Видать, Бог отвернулся от новгородцев за вину нашу!

– Ладно, не казнись, владыка Спиридон, – смягчился наконец Александр. – Приеду я на княжение в Новгород, забуду прежние обиды и зла никогда не воспомню. Только и вы впредь по совести живите.

Радостный гул поднялся среди бояр, до сих пор толпящихся чуть поодаль со скорбными лицами.

– Слава тебе, княже Александр Ярославич! – громко воскликнул боярин Остроум, и все остальные хором повторили за ним: – Слава тебе, княже Александр Ярославич! – так, что эхо прокатилось под сводчатыми, расписными потолками, испугав нарисованных птиц, сидящих на нарисованных цветах.

* * *

Почти сразу же начались сборы. Князь Александр созвал дружину свою и стал готовиться к походу в Новгород. Роман, конечно, тоже отправлялся в путь с князем.

Тем временем до Переяславля дошли тревожные слухи. Немцы уже собрали большие силы и похвалялись, что покорят народ славянский. Вот уж правда – беда не приходит одна, не татары, так ливонцы!

ГЛАВА 9

Накануне того дня, когда порешил князь Александр выйти в поход, пошел он в церковь. Роман уже давно приметил, что князь благочестив и храмы посещает часто. С ним на моление отправились люди особо приближенные, а среди них и Роман – ни на шаг не отпускал его князь, так привязался к смышленому отроку.

В величественном соборном храме, чудом уцелевшем во время татарского нашествия, пал великий князь на колени и молил Бога о том, чтобы рассудил он его распрю с велеречивым народом немецким. И такой верою сияли глаза Александра, что Роман проникся к нему еще большим уважением, нежели прежде.

Слушая, как шепотом повторяют люди слова молитвы, вспомнил вдруг Роман страшную ночь, когда умирал его отец. И то вспомнил, как молились они с матерью, глядя на потемневшие лики икон.

Сердце защемило от этих воспоминаний. Как там сторона родная? Живы ли, здоровы ли покинутые им уже так давно сестрица да брат? Не бедствуют ли они? Оно конечно, не обидят их – все там свои. Но время такое теперь – никто возиться да цацкаться с ними не станет, а они малышата балованные...

Твердо пообещав себе навестить сестру с братом, как только выйдет подходящий случай, Роман начал молиться за их здравие и за удачу предстоящего похода.

Испросив благословения архиепископского, Александр покинул храм Божий с просветленным лицом и верою в то, что творит он дело правое, священное.

Рано поутру князь во главе дружины выехал из Переяславля к далекому славному Новгороду.

Дорога была трудной и безрадостной. Всюду виднелись сгоревшие деревни и города, жалкие остатки поселений, жители которых ютились в землянках и наскоро сооруженных избушках.

Некоторые деревни были и вовсе безлюдны – татары не пощадили там ни одного человека – ни детей, ни женщин, ни стариков.

Роману было горько смотреть на следы пронесшегося над Русью бедствия и понимать, что не в силах его народ противостоять подлым захватчикам.

Лишь когда до Новгорода осталось совсем недалече, начали попадаться уцелевшие деревни. Сюда не дошел Батый, испугавшись густых лесов, и повернул обратно, в родные степи.

Вот вдали показался уже и батюшка Новгород. Въехав в город, Александр сразу же направился к Городищу, где и надлежало жить великому князю.

Город Роману понравился. Было в нем много церквей – златоглавых, утопающих в зелени. Дома ладные, богатые, улицы широкие и чистые, и люд приветливый.

* * *

Один знатный иноземец, посетивший Великий Новгород, признался потом, что лишь Рим кажется ему столь же величественным городом.

Это был старинный город, в котором многим строениям насчитывался уже не первый век от роду. Он был достаточно удален от Киева и Владимира, а потому раздоры между князьями, претендовавшими на главенство над землей Русской, обходили его стороной.

Теперь же густые, непроходимые леса и топкие болота спасли город от татар.

Это был город торговый, и торговали новгородцы не токмо с росичами, но и с иноземными купцами. Много лет уж был Новгород посредником в торговле между Западом и Востоком.

Обширно было и само Новгородское княжество – Александрова вотчина. Земли его простирались от Уральских гор до самого северного океана. Оттого, быть может, и на жителях сего славного города лежала печать некой горделивой обособленности.

Горожане были людьми свободолюбивыми, основательными. Многим присущ был ум острый и практичный и невиданная деловитость и предприимчивость. Между тем, не были новгородские жители простыми торговцами. Удальство и лихость, казалось, дремали в них, дожидаясь своего часа.

Все эти черты, подмеченные Романом, не были ему неприятны, однако на всю жизнь запомнил отрок, что с людьми этими нужно вести себя осторожно, что у них на уме, известно токмо им одним, да еще, может быть, Господу Богу.

Прямо напротив Городища стояла церковь Спаса-Нередицы. Была она сложена из красноватого кирпича и выделялась среди деревянных построек, окружающих ее.

Дружина с князем Александром под радостные крики людей, вышедших на улицы встретить долгожданного спасителя, въехала в ворота княжьего терема.

И началась жизнь Романа в Новгороде. Князь Александр стал понемногу наводить порядок в княжестве, разоренном немцами, но до окончательной победы над ливонцами было еще далеко.

Роман все еще оставался отроком княжеским, хотя и подрос, и в плечах раздался, и голосом огрубел. Все так же исполнял он поручения князя Александра, а тот так крепко привязался к сметливому питомцу, что задумал сделать милость и оставить при себе в качестве лица доверенного на долгое время.

Роману же после переезда в Новгород стала постыла княжья служба, да и вообще все на свете белом. С каждым случиться может – влюбился отрок. Вроде дело простое – влюбился, так женись! Но не по плечу яблоньку выбрал Роман – девушка-то оказалась богатого роду, купеческого. Разве ж отдаст ее спесивый отец за голодранца без роду-племени, без родни, без дома, хоть и на княжьей службе?

Впервые увидел Роман свою зазнобу в церкви на утренней службе. Увидел, и словно сердце кольнуло. Весь остаток заутрени простоял он ни жив, ни мертв, и не слышал более слов молитв и не видел ничего, кроме ее пригожего лица.

Парнишка стал бледнеть и худеть, каждый день ходил в церковь в надежде увидеть свою возлюбленную хоть краем глаза. Что, кстати сказать, нередко ему удавалось. Набожна была его лада, а может, и ей приглянулся юный витязь? Про то неведомо, но хотелось Роману думать, что в этом и есть причина.

Распознав любимую в церковном полумраке, Роман не сводил уж с нее глаз в течение всей службы, и дыхание его перехватывало от восхищения и незнакомого доселе чувства, имени которому Роман не знал.

Стал Роман не в меру рассеянным и забывчивым, что в конце концов заметил князь Александр. Сперва подумал он, что отрок заболел, и послал к нему лекаря. Роман немало этому удивился, но дал все ж-таки себя осмотреть, да обслушать, показал лекарю язык, признался в том, что ничего у него не болит. После того как лекарь доложил князю, что отрок его здоров, как бык, Александр задумался пуще прежнего, но так и не найдя причины такого состояния Романа, приказал Федора допросить его самого, с пристрастием.

– Что с тобой деется, братец названый? – однажды спросил тот отрока, как бы невзначай.

– Ничего, Федор! Все у меня ладно, все хорошо! – ответил Роман и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая, словно лицо от боли передернулось.

– А я думаю, что ты в последнее время не в себе, Роман! И князь наш Александр Ярославич это заметил.

– Али недоволен мною князь? – взволновался Роман.

– Покуда он еще не сердит. Но, ежели не выяснится причина твоего нынешнего состояния, князь может решить, что это все от отсутствия усердия и благодарности с твоей стороны.

– Так что ж я могу поделать, коли места себе не нахожу! – вырвалось у Романа.

– Так! Значит, все же случилось что-то, – поймал его на слове Федор. – Ну, рассказывай!

– Да тут и рассказывать нечего, – попытался увернуться от ответа Роман.

– Нет уж, говори, – упорствовал Федор, – пока делов каких не натворил.

– Ну, понимаешь Федор, нравится мне девушка одна... – Роман покраснел до кончиков волос и низко опустил голову, так, чтобы Федор не смог рассмотреть лица его.

– Вон оно что! – облегченно вздохнул Федор. – Я-то думал, беда какая приключилась, а тут...

– Она и приключилась! – воскликнул вдруг Роман.

– Да что же за беда? – удивился Федор. – Нравится – так женись! Рановато тебе, конечно, но и то не беда. Молодость, как известно, сама проходит, и довольно скоро...

– В том-то и дело, что не смогу я на ней жениться! – выкрикнул доведенный до крайней степени отчаяния Роман.

– Отчего же? – поднял вверх брови Федор. – Она что, монахиня, что ли?

– Какая еще монахиня? – не понял Роман.

– Ну, насколько я понимаю, замуж только монахини не выходят.

– А-а-а! Нет, она не монахиня, она дочь купеческая, и от этого мне нисколько не легче.

– Ничего не понимаю! – начал злиться Федор. – Я понял бы, если б она княгиней какой была, а то тут дочка купеческая! Ну и что из того?

– Как ты не понимаешь, – простонал Роман. – Отец ее зело богат и никогда мне ее не отдаст!

– А вот и отдаст! – усмехнулся Федор.

– Не отдаст, – уныло повторил Роман, – ни за что не отдаст!

– А если князь попросит? – вкрадчиво спросил Федор.

– Чего попросит? – вновь не понял отупевший от своего неизбывного горя Роман.

– Чтоб девку за тебя замуж отдали, чего же еще? – возопил Федор так, что в свинцовых переплетах окон зазвенели стекла.

– Эй, вы что это тут буяните? – раздался голос от дверей. Федор и Роман разом обернулись и увидели Феофана, который стоял возле входа с удивленным и слегка встревоженным лицом.

– Сей отрок умом тронулся, – устало махнул рукой в сторону Романа Федор.

– Давно ли? – поинтересовался Феофан.

– Давно это с тобой? – спросил Федор Романа.

– Не знаю... С месяц, наверно...

– Месяц уже, как сей отрок умом тронулся, – обернувшись, доложил Федор Феофану.

– И что, нет никакой надежды? – ухмыльнулся тот.

– А Бог его знает. Но попробовать беса злосчастного из него изгнать, по-моему, стоит! – сказал Федор.

– Может, все-таки объясните мне, тугоуму, что случилось? – не выдержал Феофан.

– Что тут объяснять! Тут и объяснять нечего. Этот дурень, – Федор смерил Романа насмешливым взглядом, – изволил влюбиться.

– И всего-то? – удивился Феофан. – Ну, брат, должен я тебя предупредить – женитьба в жизни шаг дюже важный и, думаю, торопиться тебе не следует. Обдумай все хорошенько, а то потом будешь себя винить, да поздно будет!

– Да не отдаст ее за меня отец! – завопил Роман. – Не отдаст!

– По ком это он сохнет? – осторожно спросил Феофан. – Уж не по любимой ли дочери хана Батыя?

– Что ты! Она ж рябая, да косоглазая! – притворно ужаснулся Федор. – Нет, я Романову вкусу доверяю! Не мог он неприглядную девку выбрать!

– А что ж тогда вопит? – с неподдельным интересом оглядел отрока с головы до ног Феофан. – Я понимаю, если б действительно Батыеву дочку выбрал. Думаю, старик не шибко бы тому обрадовался. А так... Парень он у нас вроде пригожий... Ты как считаешь, Федор?

– У нее отец очень богатый, – вновь завопил Роман. – Не отдаст он за меня, проходимца, свою дочь.

– Ма-аленький! – умильно улыбнулся Федор Феофану. – Не понимает он ничего!

– Ну, раз не понимает, может, и не будем к князю хлопотать.

Пусть, как дурак, неженатым ходит! – предложил Феофан.

– Да я бы не стал, да уж жалко князя нашего пресветлого Александра Ярославича! Сей отрок и так днесь вместо пера гусиного нож ему подал, а посла от брата княжьего принял со словами: «Князя нет и прибудет не скоро». Хотя, к слову сказать, Александр Ярославич в то время в палате сидел и посла того самого дожидался. Нет, придется все же олуха этого оженить, а то через него мы все здесь изведемся!

Роман, и понятия не имевший ни о каких своих прегрешениях, застыдился сильно и покраснел еще больше прежнего.

– А что, сильно серчает на меня князь? – спросил он еле слышно.

– Да не сказать, что сердит, но в полном недоумении! – ответил Федор. – Ладно, парень, не волнуйся, это дело мы утрясем, будь спокоен!

В тот же день, к вечеру, позвал Романа к себе князь.

– Ну, рассказывай, – обратился он к отроку, предварительно усадив его на лавку, чтобы ненароком в смятенных чувствах не попортил чего в палате.

– Я не знаю, как рассказывать, – грустно ответствовал Роман.

– Ну, ладно. Слышал я, что ты жениться вздумал, – начал за него князь.

– Она богатого купца дочь и...

– И отец ее за тебя никогда не отдаст, – продолжил князь. – Это я уже слышал. Ты мне лучше скажи, как купца того зовут.

– Онцифер Михайлов, – ответил Роман без запинки.

– Знаю я того купца, – поморщился Александр. – И вправду, богатую невесту ты себе приглядел!

– Я ж говорю, что не...

– Замолчи, отрок злоязычный! – воскликнул князь. – Слышать уже не могу про твои «не отдаст»! Коли я захочу, так он и жену мне свою отдаст! Только зачем она мне нужна, толстая да старая, – добавил он, немного подумав. – Значит так, завтра у нас что? Суббота... Завтра я с купцом поговорю... А в Воскресный день сватов будем засылать к этой твоей... как бишь ее звать?

– Я не знаю, – признался Роман.

Князь глянул на Романа как на полоумного, но ничего не сказал, лишь махнул рукой – мол, иди, чего еще с тобою разговаривать.

ГЛАВА 10

Однако обещание свое князь выполнил, и в субботу ни о чем не догадывающийся купец Онцифер Михайлов предстал пред ясными княжескими очами. Войдя, поклонился он князю в пояс и выпрямился во весь свой немалый рост. Вообще купец был человеком внушительным, широкоплечим да ладным. В немолодые года сумел сохранить он молодецкую стать – видно, горячая кровь текла в его жилах.

– Что прикажешь, князь? Зачем звал? – начал он разговор. Купец был к тому же храбр, порой резок, а говорить привык напрямую, безо всяких околичностей, а потому сразу решил судьбу свою прояснить.

– Приказать – не прикажу, а пожелание свое выскажу, – ответил князь.

На лице купца промелькнуло удивление, но через мгновение оно вновь стало непроницаемым.

– Так вот, слышал я, что есть у тебя дочь. Так, купец?

– Есть, великий князь, единственное дитятко, – умилился внезапно купчина.

– Знаю я также, что дочь твоя уж заневестилась...

– Как так заневестилась! – всплеснул руками купец. – Девчушка она совсем, ей бы все игрушки... До невесты-то ей еще расти и расти!

– Да ладно, ладно тебе! Шестнадцать-то весен уж есть ведь ей?

– Нет еще, только летом будет, – быстро ответил купец.

– Ну вот, а говоришь, девчушка! Нечего медлить, выдавай, – отрезал князь. – Есть у меня отрок – парень дельный да ладный. Вот и решил я оженить его на твоей дочери.

– Отчего же на моей? – воскликнул купец, опешив и растеряв всю свою обходительность. – Нешто одна моя дочь в Новгороде невеста?

– Девки-то есть, да твоя дочка ему приглянулась шибко.

– Ах она, вертихвостка! – вдруг возопил Онцифер. – Когда ж она успела! Вот ведь, никакого сладу с этими девками нету! Уж грозил я ей, уж учил я ее, ан нет, все равно, не послушала повеления отцовского, спуталась с кем-то! Что ж это деется...

– Помолчи, купец! Да перестань дочь свою хаять! – прервал его излияния князь. – Чиста она пред тобой и ни в чем неповинна! Заприметил ее отрок мой в храме Божием и воспылал к ней самыми нежными и чистыми чувствами.

– Ну, хорошо, коли так, – буркнул купец. – Но замуж ее выдавать все равно рано, по моему разумению!

– А по-моему, так в самый раз! – продолжал стоять на своем князь. – Чего тянуть-то? И не за кого-нибудь сватаю, а за своего отрока, которому будущее благое уготовлено. Где ты лучшего жениха своей дочери найдешь?

«Может и найду, с такими-то деньгами», – подумал купчина, но вслух ничего не сказал – не прогневить бы князюшку.

– Так что, Онцифер, – продолжал между тем князь, – завтра жди сватов да жениха! Помни – сам князь твою дочь сватает.

А теперь иди, дела государственные ждут меня.

Купец поклонился и направился к двери. На лице его лежала печать глубоких раздумий.

На следующий день Роман, обряженный в новую, богатую, ладно сидящую одежду, был привезен в дом купца Михайлова. Там царил настоящий переполох. Оно и понятно – времени на подготовку у хозяев было совсем немного.

Богатая повозка, в которой, окромя Романа, сидели Федор, Феофан и старая сватья, которую ради такого случая отыскали в городе, остановилась возле ворот дома. Навстречу степенно вышел сам купец Онцифер. Что происходило потом, Роман помнил очень смутно. Его обуял страх и чувство, что происходит нечто непоправимое. Пока сватья заливалась соловьем, расхваливая жениха, Роман краснел, бледнел и заливался жарким потом.

Наконец, к нему вывели невесту, которая была перепугана не менее его самого. Девушка была ясноглаза и хрупка, как молодая березка. Даже Федор, который среди товарищей считался ходоком по бабьей части, поразился ее тихой красоте и восхищенно прищелкнув языком, подмигнул Роману, отчего последнему стало совсем уж худо.

По обычаю, сватовство завершилось шумным застольем, на котором Федор с Феофаном беспрестанно хвалили жениха и невесту попеременно и отпускали довольно скабрезные шуточки, от которых Роман становился пунцовым и опускал глаза долу. Невеста при трапезе не присутствовала – она ушла к себе в светелку. Да недолго ей там горевать осталось – свадьба была назначена на Покров, а значит, для того, чтобы приготовить приданое, и самой невесте, и служанкам предстояло работать день и ночь.

Роман, захмелевший после первой же рюмки, почувствовал себя много лучше. Теперь уж он и сам не понимал – отчего так перетрухнул? Женится по своей воле и желанию, невеста и хороша собой, и богата, а посаженным отцом на свадьбе обещался быть сам князь Александр Ярославич. О такой милости можно было только мечтать.

Купец Онцифер, казалось, уже вполне свыкся с мыслью о том, что его единственная, горячо любимая дочь вскоре покинет родной дом, и, оценив все преимущества предстоящего брака, был даже весел. К тому же мед, которым он щедро потчевал гостей и угощался сам, ударил купцу в голову, и он стал называть Романа сынком, время от времени хлопая его по плечу своею мощною дланью. За изъявлениями родственных чувств он, впрочем, улучил минутку и шепнул, что, коли будущий зятек станет обижать Ксению – не сносить ему буйной головы!

Роман, никогда ранее не бравший в рот хмельного, не заметил, как накачался до такой степени, что не мог уже встать из-за стола. Хорошо, что Федор с Феофаном, вовремя заметившие состояние Романа, поспешили принять надлежащие меры. Они срочно засобирались восвояси и, подхватив Романа с обеих сторон под белы рученьки, осторожно извлекли его из-за стола и вывели из дому.

По дороге к княжьему терему новоявленному жениху сделалось совсем уж худо. Сам Роман был твердо уверен в том, что не доживет до рассвета, и усердно молился Богу о спасении своей грешной души.

Однако на следующее утро оказалось, что он все же жив, чему молодец был сильно удивлен. Он проснулся от яркого солнечного света, заливавшего комнату сквозь переплетенное свинцом окно. Пошевелив руками и ногами, Роман понял, что еще в состоянии двигаться, но тут же пожалел о том, что попытался это сделать. Накатилась волна вчерашней дурноты, голову пронзила вспышка боли... Роман тихо застонал и вновь вытянулся под одеялом, стараясь не двигаться вовсе и по возможности даже не дышать.

В таком-то плачевном состоянии его и нашел Федор, зашедший навестить питомца.

– Ну что, жених, как здравие твое? – насмешливо осведомился он.

В ответ Роман вновь застонал и попытался укрыться одеялом с головой.

– Скажи мне, Роман, можно ли так пить? – саркастически ухмыляясь, спросил Федор. – Так ведь недолго и богу душу отдать.

Ответом ему была тишина.

– А князь ведь ждет тебя, поручение какое-то дать хочет, – продолжал глумится Федор. – Что передать-то пресветлому?

На самом деле князь Александр был осведомлен о том, что Роман ему сегодня не помощник, и, узнав истинную причину, лишь ухмыльнулся в усы.

Услышав последнее, Роман сделал еще одну героическую попытку подняться с ложа, но ему стало настолько плохо, что он тут же бессильно опустился обратно.

– Ладно уж, лежи, – смилостивился наконец Федор. – Сейчас пришлю девку с рассолом, он тебе поможет. Но ты больше так не напивайся, а то, не дай Бог, действительно помрешь – оставишь девку свою вдовою невестою.

С этими словами Федор вышел из каморки, оставив Романа наедине со своим первым в жизни похмельем.

Нужно сказать, что рассол, принесенный вскоре расторопной девкой, действительно помог, и к обеду Роман уже поднялся на ноги. Чувствовал он себя уже более-менее нормально, хотя его еще пошатывало и на еду он не мог даже смотреть, не говоря уж о том, чтобы к ней притронуться.

Этот случай Роману припоминали еще очень долго. Даже сам князь не единожды подтрунивал над Романом, так что тот, наконец, обозлился и поклялся в жизни своей более не брать в рот хмельного.

1242 год, весна .

Тем временем весна вступила в свои права, а с нею начал свое победоносное шествие по Псковскому и Новгородскому княжествам князь Александр Ярославич Невский. Гнал он проклятых немцев и чудь; завоевал Псков и возвратил ему независимость, прислав в Новгород скованных немцев.

Семьдесят немецких рыцарей положили там свои головы.

Затем Александр вошел в Ливонию. Пока войско князя рассыпалось в поисках съестных припасов, неприятель разбил малочисленный передовой отряд новгородцев. Но Александр был военачальником мудрым. Он знал силу немцев и отступил назад, ища выгодного места для того, чтобы сразиться с врагом.

Этим местом стало Чудское озеро.

Перемещались туда войска Александра темною ночью. Погода стояла холодная, и Роман, скакавший рядом с Федором, продрог до костей.

– Да, предстоит нам бой кровавый, – вздохнул Федор и посмотрел вдаль. Там не было видно ничего, кроме снежной, беснующейся круговерти в бледном рассветном небе. – Помню я, как скакали мы два года тому назад, когда сбирались на рать против проклятых шведов.

– Неужто ты участвовал в той битве? – возбужденно воскликнул Роман.

– А ты что, думаешь, на печи сидел? – насмешливо ответил Федор.

– Рассказал бы ты мне про ту битву, – попросил Роман и таким горячим взглядом одарил воина, что тот отказать не мог.

– Ну, что ж, путь наш неблизкий, можно и рассказать, – согласился Федор. – Слушай:

Осерчал шведский король на нас за то, что часто мы на финнов набеги делали, и послал супротив нас зятя своего, Биргера. Пошли они на ладьях по Неве к самому устью Ижеры. Не счесть было у Биргера воинов шведских, финских и норвежских. Сам Биргер тоже не первый год воевал – воином был зело опытным, ни одной победы дотоле не пропустил. Биргер имел планы великие – хотел покорить Ладогу, завоевать Новгород.

Послал он людей своих к князю нашему Александру Ярославичу с такими словами: «Воюй, мол, со мной, коли не убоишься, я же уже хожу по земле твоей».

Но славный князь наш Александр не испугался Биргера и войска его. Поспешил он собрать воинство русское, помолился Господу в церкви Софийской, получил епископа благословение, и со своею малочисленною дружиною выступил супротив шведов.

– Так что ж он подмоги не дождался? – спросил Роман. – Ведь отец его, великий князь Ярослав, неужто не помог бы сыну своему в сем деле священном?

– Конечно бы помог, да только не было у князя Александра времени этой помощи дожидаться, он даже своих-то воинов, новгородских не всех собрать успел. Враг, понимаешь ли, близок был, и любое промедление смерти подобно.

Так вот, вышел Александр на шведов с дружиною своею смелою.

В той дружине и я был, тогда еще простым гриднем. Приблизились мы к берегам реки Невы. Там-то как раз шведы и стояли. Навстречу князю Александру выехал знатный человек один из Ижеры – начальник тамошней стражи, не помню уж, как его звали. Доложил он, что войско Биргера зело сильно и многочисленно.

Рассказал он также о дивном видении своем. А дело было так. Человек этот отличался ревностным почитанием Господа нашего Иисуса Христа. Как раз в вечер накануне творил он на берегу моря свою молитву. Уж темно было, ночь опустилась на землю.

И вдруг узрел молящийся, что мрак вокруг него рассеялся, и невесть откуда взявшееся солнце озарило своими лучами морскую гладь. А по ней скользит белая ладья, в которой промеж одетых в темное гребцов сидят двое витязей в червленых одеждах. И были похожи те витязи на святых великомучеников Бориса и Глеба, как их на иконах пишут. Услышал богомолец глас, подобный трубному зову, что провозгласил: «Идем мы на подмогу родственнику нашему, князю Александру!»

Выслушав того человека, князь Александр счел видение за знамение доброе и устремился с ратью своей на шведов, уже совершенно безо всякого страха.

Наскочили мы на шведов внезапно, словно гроза в летний день. Не ожидали шведы такого и немало испугались.

Завязалась битва жестокая. Много шведов положили мы на том берегу. Видел я собственными глазами ту беспощадную сечу! Не было у дружинников ни малейшего сомнения в победе, рубились они так, что шведы в страхе великом разбегались.

Князь наш Александр собственноручно убил подлого Биргера, а витязь княжий, Гавриил Олексич, гнал его сына до самого моря. Видел я сам, как на морском берегу оступился его конь и упал было, но тут же поднялся вновь и вынес своего хозяина прямо на воеводу шведского. Порубил его Гавриил Олексич, в мелкую капусту!

Еще один смелый новгородец Сбыслав Якунович – год уж, как нет его среди нас, – с одним топором в самую гущу шведов вошел и положил их премного. Третий, не помню, как звали, тоже погиб он уже, с отрядом пехотным истребил почти все суда шведские, отрезав им путь к отступлению.

Отличился и ловчий княжеский Яков Полочанин. Он и сейчас с нами скачет... Тогда, помнится, взял он малое число смелых воинов и ударил с одними ими по целому полку неприятеля, за что потом заслужил особое благоволение князя Александра.

Был у князя слуга верный – Ратмир. Никому он не уступал в храбрости и воинском искусстве. Бился Ратмир насмерть со шведами, остался без коня, и пешим продолжал сражаться. Ранен был не единожды, совсем от ран ослабел и пал в конце концов смертию славной.

Еще забыл я сказать про то, что на холме, над морским бережком, шатер Биргеров стоял – золоченым верхом глаза слепил. Так вот, отрок тогдашний князя Александра, Савва, подсек столб, на котором тот шатер держался, и упал он. Тогда и прокричали дружинники Александровы победу.

Тем временем уж ночь опустилась. Мгла стояла кромешная – она-то и спасла оставшихся в живых шведов. Нагрузили они две оставшиеся у них ладьи мертвыми телами начальников своих и отплыли, утра не дождавшись.

С нашей же стороны потери были весьма малочисленны. Ликовал народ, радуясь славной победе, славил князя Александра, и в честь битвы той достопамятной нарек его Александром Невским...

На том закончил свой рассказ Федор. Роман молчал, глядя в снежную даль, и размышлял. Думал он о том, что и сейчас предстоит им битва великая, и надобно ему не осрамиться – достойно показать себя в деле ратном.

ГЛАВА 11

Тем временем приблизились войска Александра к урочищу Узмени, и там затаились.

Когда совсем рассвело, увидели воины Александровы на другом берегу многочисленное войско немцев и Чуди ливонской. Боевой клич разнесся над безлюдными просторами, над замерзшей, сверкающей гладью Чудского озера. Немцы тем временем выстроились свиньею и двинулись навстречу войску Александра.

Русские воины также рванули вперед, и зазвенел над снежными далями боевой клич, повторенный многократно сотнями людей, готовых положить свои головы за землю родную, за князя своего.

Сошлись два войска на середине реки. Хотя весна уж пришла, а был лед на озере еще крепок. Началась сеча кровавая, не на жизнь, а на смерть, до последнего издыхания.

Роман поначалу растерялся. Хоть и бывал он прежде с князем Александром в боях, но те бои были как бы и не боями вовсе. Силы русские тогда превосходили, и победа всегда легко давалась Александру. И в Пскове, и по всему княжеству Новгородскому гнал он немцев и чудь мощью своею и численным превосходством.

Теперь дело обстояло иначе – немцев были несметные полчища, и бой обещал быть тяжелым и кровопролитным. Сам князь Александр выехал на лед Чудского озера на боевом своем коне и, ловко орудуя мечом, сошелся с немцами в рукопашной. Роман старался не отставать от него, но вскоре его оттеснили в сторону и только чудом не изрубили.

Роман за время службы своей у князя Александра поднаторел в военном деле и окреп телом, потому победа была покуда с ним, хотя и давалась отроку нелегко.

Однако ж рыцари ливонские, вздумав запереть князя Александра в урочище Узмени, перехитрили сами себя. Нельзя им было выходить на лед в тяжелых доспехах. Хоть лед был еще крепок, но тяжести кованых лат не выдерживал и, как только оказывалось несколько рыцарей поблизости друг от дружки, начинал ломаться, увлекая рыцарей в ледяную глубину озера.

Рыцари быстро сообразили, что к чему, и стали рассеиваться подальше друг от друга, что опять же было им не на руку, потому как каждого рыцаря тут же окружали со всех сторон воины русские и одолевали уже легко.

Вскоре ясно стало, что победа останется за войском Александровым. Все меньше ливонцев оставалось в живых, а из тех, что держались еще на ногах, многие просили о пощаде и сдавались в плен, на милость победителя.

Лишь верткая, не имевшая доспехов чудь все еще оказывала достаточно серьезное сопротивление русским воинам. На них-то и перебросил Александр все силы своего войска. Немногочисленный отряд, в котором был и Роман, добивал оставшихся немцев.

Вскоре Роман обнаружил, что стоит один на истоптанном, политом кровью льду, и нет возле него противника – закованный в латы рыцарь, который уж было одолевал его, лежит возле ног Романовых, а в забрале его шлема торчит кем-то метко пущенная стрела.

Роман огляделся вокруг. Замерзшее полотно озеро было сплошь покрыто телами мертвых и раненых. Там и здесь зияли полыньи, в которых плескалась черная вода вперемешку с ледяным крошевом. Лишь несколько рыцарей еще продолжали ожесточенно обороняться. С одним таким бился Федор. Даже с того места, где стоял отрок, видно было, что Федор одолевает противника. Они топтались на месте, и кабы не звон мечей, можно было подумать, что исполняют враги некий замысловатый танец.

Внезапно лед под ногами рыцаря распался, и тот ушел под воду. Но рука его, закованная в страшную железную перчатку, сомкнула пальцы на щиколотке Федора и потянула в воду. Роман глазом моргнуть не успел – его друг и покровитель уже бултыхался в ледяной воде Чудского озера. Из последних сил цеплялся он за острые, как нож, края проруби, но ливонец держал соперника мертвой хваткой и тащил за собой вглубь, в темную, ледяную бездну. Роман со всех ног пустился к проруби, молясь только об одном – успеть.

Тем временем края проруби под двойным весом начали обламываться. Федор то и дело погружался под воду с головой, но силы еще не оставили его, и через несколько мгновений его голова вновь показывалась на поверхности.

Но долго так продолжаться не могло – не хватит у самого могучего витязя сил, чтобы после утомительного сраженья бороться еще с ледяной водой, с усталостью и смертельным страхом... Все реже и реже показывался Федор, а Роману долго еще оставалось бежать до проруби...

Тут юноша увидел, что с другой стороны к проруби бежит еще один человек, и он-то куда ближе к цели, нежели Роман. Надежда возродилась в душе молодого воина. Вот человек подбежал к зияющей во льду дыре, но Федор почему-то не спешил подавать ему руки.

Роман был уже довольно близко и видел даже искаженное мукой лицо Федора, но лица человека рассмотреть не мог – слишком низко наклонился тот над полыньей. Зато до него отчетливо доносились его крики.

– Давай руку, чего ждешь? – орал человек, и голос этот показался Роману очень знакомым.

Наконец, после длительного промедления, Федор разжал руку и подал ее спасающему. Из груди Романа вырвался возглас облегчения, тут же, однако, сменившийся воплем ярости: человек выпустил ладонь Федора, ледяная кромка под другой его рукой подломилась, и он ушел под воду.

Роман начал кричать. Через несколько шагов он уже оказался над полыньей и даже успел заметить, как сомкнулась над головою Федора черная озерная вода. Некоторое время Роман стоял над прорубью, ожидая, что Федор вот-вот покажется вновь. Он не мог поверить в то, что этот сильный человек погибнет такой глупой, такой, по существу, бессмысленной смертью. Но темный водяной кружок был совершенно спокоен. Озеро дало вечный приют и Федору, и рыцарю, утащившему его в глубину. Там суждено им было спать вечным сном, так и не расплетая смертельных объятий.

Поняв, что потерял Федора навсегда, Роман издал дикий, душераздирающий крик и, повалившись на колени возле проруби, забился в судорожных рыданиях. Падая, однако, он сшиб с ног человека, и тут же страшная мысль поразила Романа. «Ведь это он – тот самый, что, подав руку помощи Федору, потом так подло отпустил ее». Ярость жгучей волной захлестнула Романа. Недолго думая, он вскочил на ноги и, подобрав оброненный утопшим ливонским рыцарем меч, что есть силы рубанул им поднимающегося с земли человека.

Ярость плохой подсказчик в бою, но здесь она сослужила Роману добрую службу – меч пришелся плашмя и лишь оглушил злодея на некоторое время, не причинив ему особого вреда. Зато теперь Роман получил возможность как следует рассмотреть человека, погубившего Федора. Еще большая ярость вскипела в груди отрока, когда в упавшем навзничь человеке он узнал бывшего тысяцкого Сергия.

И еще кое-что не укрылось от глаз Романа. Неподалеку от Сергия лежал на утоптанном, политом кровью снегу заветный Федоров перстень.

«Вот зачем просил он Федора подать руку! – осенило Романа, – не токмо ради погибели Федора спихнул он его в прорубь, а более всего для того, чтобы заполучить заговоренный перстень!»

Роман наклонился и поднял с земли незатейливую вещицу. Внутри темного камня заполыхал кроваво-красный огонек. Тяжко вздохнув, надел Роман перстень на палец. «Вот и исполнил я предсмертное повеление отца!» – пронеслось в его голове. «Да только какой ценой достался мне этот проклятый перстень!» Горячие слезы заструились по лицу Романа, горькие рыдания вырвались из его груди.

Как только оказался перстень на Романовой руке, средь бела дня громыхнул на небесах гром, а огонь в камне заплясал так ярко, что, казалось, вот-вот вырвется наружу сквозь тонкую преграду. У Романа потемнело в глазах, и ноги его подогнулись. Он тяжело осел на снег, не ведая, что стряслось с ним. Продолжалось это, однако, недолго, и вскоре Роман уже почувствовал, что темнота и тяжесть, навалившиеся на него со всех сторон и грозящие задушить, отступили.

Как сквозь дрему, услышал он победный клич, повисший над замерзшим озером – то кричали победу над ливонцами храбрые русские воины. Бросив взгляд на лежащего ничком Сергия, Роман поспешил на этот клич, рассудив, что тысяцкий никуда не денется, и нужно сейчас же рассказать князю Александру о том, что произошло, и позвать людей, дабы повязать Сергия.

– На тебе лица нет, Роман! Никак беда какая? – воскликнул Феофан, увидев со всех ног бегущего к гридням отрока.

– Беда, беда, – вновь начал рыдать Роман.

– Слезы-то утри! Каким бы ни было несчастье, мужчине плакать не должно! – раздался сзади голос князя Александра. – Сказывай, что приключилось?

– Федор... Федор погиб! – стараясь справиться с вновь подступающими к горлу рыданиями, выдавил Роман.

– Как погиб? Я ж совсем недавно видел его живым и здоровым? – воскликнул князь. – Перепутал ты чего-то, отрок.

– Нет! Я видел! Я все своими глазами видел! Не успел я к нему на подмогу! Чуть-чуть опоздал! Он с рыцарем дрался, а потом...

– Как же так случилось? – недоверчиво переспросил князь. – Он же воин бывалый – супротив пятерых выстоит! Не может такого быть, чтобы его какой-то один паршивый рыцарь одолел!

– Он и не одолел! Он под лед провалился и Федора за собой потянул!

– Правду говорит отрок, – вмешался в разговор Феофан. – Видел я, как все приключилось, да только не знал, что это Федор! – Лицо Феофана исказилось мукою, ведь Федор, после того как спас его из татарского плена, стал ему ближе родного брата.

Мертвая тишина повисла над озером. Притихли княжьи гридни – как ни радостна была победа, но гибель Федора легла камнем на сердце каждого. Любили веселого княжьего человека все воины, и смерть его была действительно утратою горькою.

– Я еще не все сказал! – разрушил тишину Роман. – Успел бы я к Федору, и с Божьей помощью спасся бы он, да там у полыньи лежит человек, что помог ему принять страшную смерть!

– О чем ты, отрок? – удивился Феофан. – Какой еще человек?

– Бывший тысяцкий Сергий. Он к полынье наперед меня подоспел и руку Федору протянул. А когда схватился тот за руку, отпустил ее.

– Говорил я, что повесить нужно было собаку! – вскричал Феофан и направил коня в сторону полыньи. За ним бегом кинулся еще один человек, в коем Роман узнал сотника Кирьяна.

– Не тронь гадину! – орал сотник. – Мой он! Мой! Сам я его прикончу!

Однако возле полыньи ждало их разочарованье – бывшего тысяцкого Сергия и след простыл. Лишь спокойно колыхалась вода в полынье, да мерцал в неярком солнечном свете позабытый меч ливонского рыцаря.

Как потом напишут летописцы, битва на Чудском озере завершилась славной победой русского воинства под предводительством Александра Ярославича Невского. После жестокой рукопашной сечи русские смяли и поразили наголову неприятеля, а затем гнали ливонских рыцарей и чудь по льду Чудского озера на расстоянии семи верст.

Было взято в плен около пятидесяти рыцарей. Они пешими шли за конем, на котором гордо восседал князь Александр, когда он с победными полками торжественно вступил во Псков. Торжественно встретили его горожане – с крестами и хоругвями.

После Ледового побоища ливонские немцы прислали в Новгород посла с просьбою о мире. Сей договор был заключен после того, как немцы отказались от Водской и Псковской области и возвратили пленных и заложников.

Своею победою Александр Невский остановил движение Ливонского и Тевтонского ордена на восточную сторону Чудского озера и закрепил границы земли Русской.

ГЛАВА 12

Смерть Федора Роман переживал очень долго. Первые несколько дней он просто лежал ничком в своей каморке, не желая ни с кем разговаривать, никого видеть. Он не ел и не пил, лишь время от времени погружался в тяжелый сон. Но и тогда душа его не находила покоя – во сне он то кричал громко и страшно, пугая проходящих мимо каморки служанок, то плакал навзрыд, то звал кого-то на помощь. Начали опасаться, что Романа одолеет мозговая горячка, и приставили к нему лекаря да служанку-сиделку.

А Роман, медленно кружась, летел в огненную пропасть бреда. Из багрового мрака протягивались к нему костлявые руки, рвали тело на части, больно сжимали виски и грудь. Но летел Роман не один – рядом с ним летело существо, похожее на большую летучую мышь. Его Роман боялся более, чем пылающей бездны и чудовищных рук, но существо было добрым, оно помогало Роману, оно отбивало его у жадных рук, а потом бережно ухватило за шиворот когтистыми лапами и повлекло вверх, где сияло синее, чистое небо и светило солнце...

Через несколько дней Роман вышел из своего убежища, и всем стало ясно, что опасность миновала. Роман был бледен, под глазами обозначились черные круги, его шатало из стороны в сторону, и вообще он напоминал восставшего из могилы мертвеца.

Феофан, также немало скорбевший по Федору, старался уделять отроку побольше внимания, но тот сделался мрачен, угрюм и неласков. Лишь нечастые встречи с невестой еще радовали его. О редких этих свиданиях, глядя на духовную немочь своего отрока, договорился с купцом Онцифером Михайловым сам князь Александр.

Девушка все еще робела, но уяснив для себя, что будущий муж ничуть не страшен и годами лишь немного старше ее самой, потеплела и стала с Романом милою и разговорчивой. В ней нашел Роман покой. С ней он забывал о своей утрате и не так мучился от сознания того, что лишь краткий миг отделял его от спасения Федора.

Весна уже вовсю бушевала. Цвели сады, наполняя воздух ни с чем не сравнимым благоуханием, и вместе с вешними талыми водами начала постепенно отступать от Романа тоска.

Князь был к отроку по-прежнему ласков и одаривал своею милостью.

Роман уже реже вспоминал Федора, и сами эти воспоминания уже не отдавались в сердце острою болью, как бывало прежде. Частенько Феофан заставал Романа сидящим в уединении и внимательно рассматривающим перстень, что с некоторых пор носил он на руке. Знал Феофан, что последняя это память о Федоре, знал и то, как попал перстень к Роману. Но ничего необычного он в темном камне не прозревал, а потому столь пристальное внимание Романа к дешевой побрякушке было ему непонятно.

– Что ты пялишься в него, как молодица в зеркало? – однажды не выдержал Феофан, вновь застав отрока за столь странным занятием.

– Скажи, Феофан, не видишь ли ты чего-нибудь странного в этом перстне? – вопросом на вопрос ответил Роман.

– Что ж в нем такого? – удивился Феофан. – Красотой он не блещет, и недорогой, видать...

– Да нет, я не про то... А в камне самом ничего тебе не видится?

– Ничего... – оторопело глядя на перстень, сказал Феофан.

– А мне вот временами мнится, будто глядит на меня из сего камня нечеловеческое, злое око!

– Совсем ты, парень, рехнулся! – воскликнул Феофан. – Нет, хватит с меня этой душедерки! Жениться тебе пора! Глядишь, и очи из перстней за тобой подглядывать перестанут.

На том разговор и закончился, и более Роман никому ничего не говорил. А порассказать много чего можно было. Время от времени посещали парня странные видения.

Видел Роман молодую женщину дивной красоты, корчившуюся на полу храма, а рядом с ней человека с исстрадавшимся строгим лицом, по которому катились слезы. Женщина умирала, и человек, пав на колени, целовал ее похолодевшие уже руки.

Потом картина менялась, и Роман видел того же человека, но уже едущего на вороном жеребце по дороге. Теперь на нем были надеты монашеские ризы, и вечная скорбь светилась на его суровом лице. Дорога петляла по густому лесу, над ней низко склонялись ветви деревьев, и монаху приходилось то и дело отводить их в сторону руками. Видение было настолько ярким, что Роман даже чувствовал терпкий запах прелой листвы и осязал прохладу, царившую в вечном полумраке чащи.

Монах ехал не торопясь, изредка понукая лошаденку, и при каждом движении руки на безымянном пальце вспыхивал зловещим алым огоньком знакомый перстень с темным непрозрачным камнем.

Внезапно со всех сторон на дорогу выскакивают люди, вооруженные длинными острыми ножами, и через несколько мгновений монах уже лежит на усыпанной листвой дороге с перерезанным горлом, а главарь разбойников обыскивает его, снимает витой золотой крест, а заодно и дешевое серебряное кольцо. На этом видение прерывалось, оставляя в душе Романа гнетущую пустоту.

Тем временем наступило лето и промчалось незаметно. Вновь пришла осень – начались приготовления к Романовой свадьбе. Кроме всего прочего, милостивый князь Александр даровал своему отроку терем, что отошел в княжьи владения после казни некоего своевольного боярина. Там-то и должны были поселиться молодые, и, начиная с лета, дом подновляли и готовили к въезду новых хозяев.

И вот настал день, когда Роман, обряженный в богатый парчовый кафтан, предстал перед священником. Рядом с ним стояла его юная невеста, и светлая, тихая улыбка не сходила с ее губ...

Обряд венчания Роман перенес стоически, лишь когда молодых попросили обменяться кольцами и Ксения принялась надевать на палец Романа обручальное кольцо, тот случайно взглянул на перстень, надетый на соседний палец, и обомлел. Из перстня глянуло на него лицо той самой женщины, что видел он умирающей в своем видении. Только на этот раз прекрасное лицо ее было искажено дьявольскою злобою, и в глазах светился адский негасимый огонь. Роман едва удержался от того, чтобы не отдернуть руку, но вовремя спохватился, и рука лишь дрогнула. Но тонкое золотое колечко чуть было не выскользнуло из пальцев Ксении – невеста едва успела подхватить его, и Роман услышал, как сзади раздался дружный вздох облегчения.

После венчания началось веселое застолье, на котором посаженным отцом, как и обещал, был сам князь Александр Ярославич. Молодых чествовали, желали им любви вечной, добра и мира, гости ели и пили – в общем, свадебный пир удался на славу.

Молодые удалились в опочивальню задолго до того, как гости начали расходиться. Роман был столь же несведущ в делах любовных, как и его молодая жена, а потому оба они премного стеснялись, и телесная близость далась им нелегко.

Заснул Роман уже под утро, когда раздающиеся снизу, из трапезной, крики стали тише, а пасмурное серое осеннее небо начало светлеть на востоке. Сон был тяжел – Роман словно упал в глубокий колодец, в котором не было ни звуков, ни красок. Но через некоторое время молодая жена пробудилась от жуткого крика супруга. Роман кричал во сне.

– Проснись, проснись, милый! – запричитала Ксения и начала трясти Романа за руку.

Тот очнулся и рывком сел на постели.

– Что? Что случилось?

– Дурной сон приснился тебе, супруг мой, – ответила Ксения и, подняв тонкую руку, неуверенно погладила Романа по щеке.

– Да, помню... Только не сон это был... – простонал Роман.

– Как так не сон? – удивилась Ксения.

– Бывают сны, когда ты точно знаешь, что ничего этого нет, что все лишь морок дремотный, и ты, проснувшись, вскоре все позабудешь. То, что привиделось мне нынче – как будто наяву случилось, до сих пор забыть не могу!

– Что же привиделось тебе?

– Страшный это был сон и странный. Будто стою я посреди огромного поля. А на поле том только что была кровавая битва, и земля вся полита кровью, и в воздухе стоит жуткий запах смерти. Все вокруг усеяно мертвыми телами. И будто иду я по этому полю и вижу перед собой человека, склонившегося над мертвецом. А на пальце мертвеца перстень, красным огнем горящий. Человек тот снял с мертвой руки перстень и надел себе на палец, и тут же загрохотал гром в сумрачном небе, и алая вспышка пронзила мой мозг. Ослеп я на мгновение, а когда зрение вернулось, увидел, что человека рядом с мертвецом уже нет – он прочь уходит. Повернулся и я и побрел дальше, только когда проходил мимо мертвеца, тот вдруг открыл застывшие, остекленевшие уже очи и схватил меня за одежду закостеневшей рукой. Начал я кричать что есть силы и на том проснулся.

– Ничего, – успокаивала супруга Ксения, продолжая ласково его оглаживать. – Все пройдет, и дурной сон твой забудется. Ты вот что – посмотри в окно. Говорят, что это верное средство для того, чтобы дурные сны забывались.

– Боюсь я, что ввек его не забуду, – прошептал Роман. – И вечное напоминание о нем – вот это кольцо. – Роман протянул к Ксении руку, на которой рядом с обручальным кольцом темнел древний перстень. – Ведь именно его в моем сне снимал с руки мертвеца воин. И сдается мне, что воин этот – пращур мой далекий, о котором память в семье нашей до сих пор сохранилась.

– Откуда этот перстень у тебя? – преодолевая накативший страх, спросила Ксения.

– Издавна эта вещица в нашей семье. Переходит от отца к сыну из поколения в поколение. Снял его тысяцкий с руки Федора, когда тот тонул...

– Так вы с Федором сродственники были, что ли? – удивилась Ксения.

– Были... – И тут Романа внезапно осенила доселе никогда не приходившая в голову мысль: «Зачем понадобился Сергию дешевый перстенек? Почему он так стремился заполучить его? Ведь никто о его силе, окромя Федора, да самого Романа не знал, и никому, кроме потомков старого варяга, не принесет он счастья. А это может значить только одно – Сергий тоже из их семейства, только никто о том не ведал, не догадывался».

Бывший же тысяцкий Сергий исчез бесследно. Ни в Новгороде, ни во Пскове его не видели. Скорее всего, хоронился он по деревням, стараясь не попасться на глаза никому из гридней князя Александра, люто его ненавидящих. Теперь, однако, знал Роман, что встретится еще он с Сергием, обязательно встретится. Если уж пронюхал он про заговоренный перстень, пошел ради него на предательство и смертоубийство – теперь ни перед чем не отступится!

А значит, появился у Романа безжалостный враг, который успокоится лишь тогда, когда будет древний перстень мерцать кровавым огнем на его руке, либо когда окажется он сам в сырой земле.

Жизнь шла своим чередом. После того как Роман женился, князь Александр, посчитав, что Роман уже достаточно возмужал и ума поднабрался в должной мере, сделал его своим доверенным лицом. Так бывший отрок занял место верного Федора.

Счастье поселилось в доме Романа. Жена его любимая была добра и ласкова, княжья служба легка да выгодна. Женины родители, всю свою жизнь дочь единственную холившие и лелеявшие, не оставляли молодых своими заботами. Видя же, что молодой супруг обходится с Ксенией хорошо, они удвоили свои усилия, так что Роман уже и не знал, куда деваться ему от такой заботы.

Просторный их терем не уступал по богатству убранства княжьим хоромам. Было в нем полно иноземных дорогих вещей, а стол всегда ломился от изобилия яств.

Как-то погожим январским утром, отводя смущенный взор, призналась Ксения супругу своему, что ждет дитя, которое родиться должно следующею осенью.

Роман принял известие это без радости и без печали. По сути говоря, он просто не знал, как к тому отнестись, поскольку сам еще недавно вышел из детских лет и к отцовству готов не был совершенно.

Но время шло, и Роман привык к этим мыслям, решив, что все равно ничего изменить нельзя. Он затаился в молчаливом ожидании, в голову без конца лезли дотошные жуткие мысли о том, что Ксения может умереть в родах и оставить его одного на всем белом свете. Оставались, правда, у него еще сестра и брат, но были они так далеко, и так была мала надежда у Романа на то, что свидится он с ними когда-нибудь еще, что он вовсе на то не надеялся.

Сама Ксения была спокойна и, видя состояние своего супруга, как могла пыталась успокоить его. Но Роман не хотел слушать ее слов и замыкался в себе, становясь похожим на волчонка, которому в самый раз выть на луну.

Однажды решающий день настал, и Ксения на удивление легко разрешилась здоровой девочкой, которую несколькими днями позже крестили и нарекли Дарьей в честь матери Романа. Крестным девочки стал Феофан, который сразу же привязался к девчушке более, чем к родной, и души в ней не чаял. Он часто приходил в гости к Роману, дабы навестить крестницу, и каждый раз приносил с собой какой-нибудь гостинец – забавную игрушку, или дивную заморскую вещицу, или сласти на зубок.

– Куда ей? Она ж еще кроха совсем! – удивлялась Ксения.

– Ничего, пусть лежит – подрастет, будет ей во что играть! – отвечал Феофан.

Девочка даже во младенчестве была на редкость хорошенькой.

– Вот подрастет, и станет писаной красавицей, – говаривал он. – Тогда-то я на ней и женюсь! А то что ж такое – ни одной невесты нет, чтобы мне по нраву пришлась!

Ксения тихо смеялась и прижимала к груди малышку.

– Куда тебе, Феофан! Ты ж ей в отцы годишься! Да и потом, нельзя тебе – ты ж крестный ее!

– Ну, возраст здесь не помеха! – шутливо отвечал Феофан, – а что до того, что я ее крестный, так мы сбежим в глухие Муромские леса, где про нас никто ничего не ведает, и обвенчаемся в заброшенном ските. Я к тому времени еще крепкий мужчина буду, авось, своих нарожать успеем!

Ксения фыркала и зажимала рот ладошкой. Послушав их болтовню, Роман ругал себя за холодность к собственному дитяте и, взяв Дашку на руки, пытался проникнуться к ней теплыми чувствами. С рождением дочери он не испытал ничего, кроме невероятного облегчения оттого, что все же не остался один. Он пытался тетешкать Дашку, внимательно вглядывался в ее личико, но никакой нежности в нем по-прежнему не зарождалось. Ребенок, будто чувствуя это, принимался орать, и Роман тут же передавал девочку обратно матери.

Ксения вздыхала, но разумно рассуждала, что Роман еще просто очень молод и что по-настоящему полюбит свою дочь позже, со временем.

Роман же до сих пор содрогался от воспоминаний о том, что пришлось ему пережить в ту ночь, когда рожала Ксения. Он, конечно, ужасно волновался и места себе не находил, мечась по опочивальне, как дикий зверь в тесной клетке. Но вскоре силы изменили ему, и он, прикорнув на широком супружеском ложе, сразу же погрузился в сон.

Его уже давно не мучили кошмары, подобные тому, что приснился под утро первой брачной ночи. Он уже и не вспоминал о них, лишь иногда, глядя на перстень, вновь внутренне содрогался. Но это быстро проходило, и Роман почти совсем успокоился.

В эту ночь, когда жена Романа мучилась, производя на белый свет его дитя, Роман вновь оказался во власти страшного видения.

Сперва увидел он высокий терем на холме. Это был красивый и богатый дом, вокруг которого весело зеленела березовая роща. Роман открыл ворота и вошел внутрь двора – никто не остановил его, и он двинулся дальше. Войдя в терем, он вновь не встретил ни души.

Словно неведомая сила влекла его вперед, подсказывая верный путь и, в конце концов Роман оказался посреди просторной, светлой палаты, богато убранной и изобилующей различными диковинами. На полу палаты был расстелен пушистый ковер, по которому ползал младенец. На лавке возле окна сидела молодая женщина и читала книгу. Была она красива, но какой-то чужой, нездешней красотой. Венец золотисто-рыжих волос обрамлял смуглое лицо, на котором, словно два крупных смагарда, сияли зеленые глаза. Время от времени она отрывалась от своего необычного для женщины занятия и брала ребенка на руки.

Вдруг все исчезло, и Роман увидел себя уже в трапезной, где за уставленным разными яствами столом сидела та же женщина, а с ней еще одна, и жгучая ненависть в ее глазах поразила Романа. Он мог разглядеть все до мельчайших деталей, но не слышал ни слова из того, о чем говорили женщины. До него вообще не доносилось ни единого звука. Тем временем первая женщина встала и вышла из трапезной, а вторая быстро вылила ей что-то в кубок из темного маленького флакона.

Смуглянка вскоре вернулась с кувшином в руках и вновь села за стол. Тонкая рука ее со смуглыми пальцами потянулась к кубку и, крепко обхватив его, поднесла ко рту. Роман затаил дыхание, но ничего не случилось. Женщины продолжали разговаривать, но недолго. Вскоре та, что подлила что-то в кубок, встала и, по всей видимости, стала прощаться. Смуглянка что-то отвечала ей, но внезапно провела рукой по глазам, и рот ее разверзся в немом крике. Сорвав с головы платок, она, как подкошенная, упала на пол, и на посиневших ее губах выступила белая пена.

Свет вновь померк, а когда просветлело, увидел Роман прямо пред собою разверстую могилу, а в ней крышку бедной сосновой домовины. Над нею склонился высокий человек, и пока открывал он крышку домовины сильными, холеными руками, узрел Роман, к великому своему ужасу, что на пальце у него сияет кровавым светом все тот же заговоренный перстень. Печать глубокой скорби лежала на челе его хозяина. Рядом, возле могилы, стоял другой человек, одетый в длиннополый парчовый халат и широкие шаровары. Был он уже далеко не молод, чему доказательством являлась длинная седая борода. Голову старика украшала чалма, а лицо было строгим.

Тем временем старик отстранил мужчину от могилы и принялся орудовать там сам. Роман ясно увидел, даже при неверном свете факелов, что в гробу лежит та самая смуглая женщина, что привиделась ему прежде. Только лицо ее искажено было невероятным страданием. Роман наклонился над могилой низко, оставаясь незримым для всех, и тут мертвая открыла глаза, и обескровленные губы прошептали: «Заживо! Меня хоронили заживо!» Слова эти эхом отдались в мозгу Романа, он закричал истошно, отчего и проснулся. Оглядевшись по сторонам, он думал увидеть все ту же могилу и был немало удивлен, обнаружив себя лежащим на ложе в собственной опочивальне.

После этого кошмара Роман отходил долго. Всюду ему мерещились восставшие из могилы мертвецы, тянущие к нему свои тронутые тлением руки. Но постепенно ужас отступил, и Роман стал прежним.

ГЛАВА 13

1246 год.

Умер князь Ярослав Всеволодович – славный отец Александра Невского. Умер не на родной стороне, а в чужой земле. Поехал он к берегам Амура-реки в Золотую орду, дабы новый хан Гаюк подтвердил его ярлыки на княжение во Владимире.

Сам того не зная, князь Ярослав простился навеки с родным отечеством, и со всем своим семейством отправился в дальний путь.

Достигнув своей цели, предстал Ярослав пред троном хана Гаюка и, отвергнув доносы, кем-то на него сделанные, оправдал себя, после чего получил милостивое позволение ханское отправляться в обратную дорогу. По пути на родину и скончался великий князь Ярослав Всеволодович.

Верные бояре привезли тело князя своего в город Владимир, и тут же по городу расползлись слухи о том, что князь принял смерть насильственную, что был он отравлен. Что, вроде бы, мать нового хана Гаюка в знак особого благоволения предложила князю Ярославу пищу из собственных рук, в которую и был подмешан смертельный яд, от коего и скончался великий князь на седьмой день. Но слухи оставались слухами, а наверняка никто ничего не знал.

Александр, услышав о кончине отца своего, поспешил во Владимир, чтобы оплакать его там. Роман, конечно, сопровождал его в этом путешествии.

Наконец-то довелось ему приблизится к родным местам, так давно им покинутым – ведь деревня, в которой вырос Роман, была недалеко от Владимира. Сказав о том безутешному князю, Роман испросил у него позволения отлучиться на несколько дней и отправился на поиски своих родных.

Долго ли, коротко ли пришлось плутать Роману по пыльным дорогам, но в конце концов выехал он к местам, с детства знакомым. Вот и поворот дороги, а за ним должна открыться деревня, некогда сожженная татарами. С замирающим сердцем ждал Роман этого поворота. Давно уже татары не тревожили здешних мест, а потому бывшие жители деревенские, если живы остались, должны были вернуться обратно и отстроить деревню.

Увы! За осиновым лесочком не осталось ничего, кроме старых обугленных печей, оставшихся на месте деревни. Роман чуть не заплакал от обиды – столько ехать и не найти никого в живых! Видно, все же выследили подлые татары прячущихся в лесах жителей и перебили их. А значит, где-то тут лежат в густой траве останки и его, Романа, брата и сестры.

Последняя только надежда оставалась у Романа: а ну как не покинули жители лесной деревеньки, решили не вылезать из лесной чащобы, чтобы не навлечь на себя беды.

Развернул Роман коня и погнал его в густой лес. Вот она, узкая тропка, по которой столько хаживал он в детстве, вот ельник, в котором когда-то убил матерого волка, а за ним и деревня. Срубы на месте, но не вьется из труб дымок, не слышно ни звука, что обычно свидетельствуют о том, что место обжитое, что не покинули его люди: ни плача детей, ни лая собак, ни квохтанья кур – тишина, мертвая тишина.

Худшие опасения Романа оправдались. Поняв это, слез он с коня и присел на ближайший пенек думу горькую думать.

– Эй, ты кто таков? – вдруг раздался сзади скрипучий старческий голос.

Роман обернулся. В нескольких шагах, нацелив в спину ему острую стрелу, стоял совершенно уже поседевший и сгорбившийся дед Макар.

– Дед! – заорал Роман. – Здорово, старый! Ты живой, дед!

– Я-то живой... – с опаской, ответил старик, – Чего мне сделается? А ты, витязь, чего здесь делаешь? Аль потерял кого?

– Да ты никак не узнаешь меня, дедушка Макар!

– Знать тебя не знаю и вижу в первый раз! – пробурчал тот в ответ.

– Да нет же, старый! Знаешь ты меня, только запамятовал! Я Роман!

– Память у меня крепкая, не чета иным молодым, а никаких Романов я знать не знаю, – продолжал упорствовать старик.

– Да как же так! – воскликнул Роман. – Ведь, почитай, все детство ты меня нянчил, родителям моим служил верою и правдою!

– Лишь одни хозяева были у меня, да и те давно в могиле! – возразил старик.

– Неправда! Мать мою никто не хоронил и, даст Бог, жива она!

– Ты ли это, Роман? – осторожно спросил старик, когда осознал он смысл услышанного.

– Я, дедушка!

– Откуда же взялся ты? Мы-то уж тебя много лет за мертвого почитаем и молимся за чистую душу твою.

– А зря, дед! То есть, не зря, конечно... спасибо вам. Как видишь, жив я и нахожусь в полном здравии. Ты скажи мне лучше, остался ли еще кто жив из тех, кто жил в лесной деревне, когда уходил я оттуда?

– Почитай что все живы остались. Вот только Ваську рябого несколько годин назад бревном придавило, да старуха Прана померла прошлою весною... А остальные живы, помаленьку...

– Да где же они все?

– Как где? В деревне, надо думать... Это я здесь по нескольку дней живу – охочусь...

– Так был я на месте деревни – головешки там одни, пепелище, полынью поросшее.

– Эх, милый мой, давно ты в родных местах-то не был! – вздохнул старик. – Деревню на прежнем месте решили боле не строить – не тревожить грустную память, а отстроились по ту сторону холма, возле Студеного ручья.

– Скажи, дед, а брат с сестрой мои живы ли? – затаив дыханье, спросил Роман.

– Живы, живы, – закивал головой старик, отчего седые его волосы встали торчком. – Уж взрослые совсем стали. Когда ты пропал, они ведь совсем крохами были, а теперь им уж по десять годков! Рада, прислужница ваша верная, их вырастила да выходила. Они ее за родную матушку почитают, потому как настоящей-то почти и не помнят.

– А меня? – не удержался Роман.

– Ишь чего захотел! – фыркнул дед. – Столько лет носило тебя незнамо где, а теперь хочешь ты, чтобы брат с сестрой, коих оставил во младенчестве, тебя вспоминали! Знают они, конечно, что был у них старший брат, да думают, как и все, что сгинул он незнамо где...

Роман опечалился и заторопился.

– Пойдем, дед Макар! Проводишь меня до деревни, да покажешь, где Егор с Настей проживают.

– Ладно, внучок, только подожди, я сейчас зверье стреляное соберу...

Старик исчез в покосившемся домишке, но вскоре появился, таща несколько освежеванных тушек зайцев и четырех жирных, ощипанных куропаток.

– Давай сюда свою добычу, дед. Я ее к седлу приторочу, – предложил Роман.

По пути до деревни Роман все расспрашивал о деревенской жизни.

– Да что у нас! Все то же. Старые старятся, молодые плодятся, детки подрастают. Ты лучше о себе мне расскажи. Где пропадал? Что делал? Вижу я, что конь у тебя дюже добрый, что одежа на тебе богатая да справная, а значит, не ходил ты с сумой по деревням все эти годы.

– И с чего начать не знаю, дед, – неведомо отчего смутился Роман.

– А ты с начала начни. С той поры, как покинул ты родной дом. Мы-то грешным делом подумали, что зверь дикий в лесу тебя задрал. Несколько дней искали, не убоявшись татар, кликали во весь голос – да все напрасно!

– Я к дядьке своему пошел, о помощи просить!

– К какому дядьке? – удивился старик. – Ведаю я, что лишь один дядька Иван у тебя оставался, да и тот в далеком Новгороде обретается.

– Во-во! В Новгород-то я и пошел.

Старик так удивился, что даже остановился.

– Шутки шутишь ты, Роман, что ли? – недоверчиво переспросил он.

– Какие уж там шутки! – усмехнулся Роман. – Это теперь забавно, а тогда мне не до смеху было. Пошел, куда глаза глядят, и прошагал столько, что самому сейчас вспомнить страшно.

– Неужто до Новгорода добрался? – дрожащим голосом осведомился старик.

– Нет, до Новгорода не дошел я, а вот до Ярославля дотопал...

– Быть того не может, – вновь усомнился дед. – И что же делал ты там, в Ярославле?

– А я туда так и не попал, – признался Роман. – Возле стен славного того города встретил я монахов странствующих. Шли они в Переяславль-Залессский. Был промеж них один – Федором звали, – тут лицо Романа помрачнело. – Добрый был человек... Он-то и объяснил мне, что в Новгород идти мне смысла нет, потому как князь Александр, в чьей дружине дядька мой служил, сидел тогда в Переяславле. С теми-то монахами и дошел я до Переяславля. Да только не монахами они оказались, а переодетыми витязями...

Роман замолчал. Некоторое время он шел, не говоря более ни слова, глядя под ноги, и лишь все крепче сжимал уздечку идущего позади коня. Воспоминания накатили на него, и вновь чувство глубокой скорби по ушедшим в мир иной людям, которых он так любил, сжало его сердце.

– Что ж, нашел ты своего дядьку? – не вытерпел старик, желающий услышать продолжение рассказа.

– Нет, не нашел, – помотал головой Роман. – Погиб дядя Иван, почитай за полгода до того, как я до Переяславля добрался.

– Что же ты, сиротинушка, делал один-одинешенек в чужом городе? – запричитал дед, ни в чем не уступая заправской плакальщице.

– Нашлись добрые люди, – уклончиво ответил Роман. – Другого сродственника повстречал я в Переяславле.

– И что? – не отставал старик. – Кто ж ты теперь?

– Ой, дед, и не спрашивай, – ухмыльнулся Роман. – По началу был я княжьим отроком, а теперь его помощник.

– Какому же князю служишь ты? – вытаращил глаза старик.

– Пресветлому князю Александру Ярославичу Невскому, – гордо ответствовал Роман. – Слышал ли про такого?

– Слышал, как не слышать! Слухами-то земля полнится. Говорят, что разбил он каких-то ворогов на замерзшем озере, да всех их в одну полынью и побросал!

– Ну, это ты уж загнул, дед! Что побил – то правда, а про полынью – вранье!

– Да как же вранье? Шли мимо нашей деревни калики перехожие, они-то всю правду о той сече и поведали... Сказывали, что битва была зело ужасною да кровавою. Что бился этот самый князь Александр с какими-то лыцирями и чудами озерными и всех их как есть в том озере перетопил. Потому как лыцари те плавать не умели, поскольку родом они из страны, где воды вовсе нет. А пьют они воду, что с неба дождем проливается.

Роман закатился от смеха.

– Ну, дед, ну насмешил! – простонал он сквозь приступы хохота. – Ну, хорошо, рыцарей ливонских ты знать не можешь! Но скажи мне на милость, что же это за чуды озерные? И, коли они озерные, почто ж утопли?

– Над этим я и сам долго мозговал. Но, в конце концов, понял, в чем тут закавыка! Чуды-то озерные – это ведь нечисть, по сходству с водяными нашими, так вот князь Александр воду-то в озере перед битвою освятил! А потому и перетопли в нем все чуды озерные, честного креста убоявшись!

Роман вновь весь затрясся от смеха. Дед Макар, не понимающий, в чем кроется причина такого его веселья, насупился и шагал рядом, изредка бросая на Романа косые взгляды.

– Был я на том озере, дед! И в сече той участвовал, и даже рыцарей нескольких загубил... – наконец вымолвил Роман.

– Да ну?! – восхищенно воскликнул старик. – И в полынью побросал?

– Нет... – припомнив Федорову гибель, погрустнел Роман. – В полынью они сами угодили.

– Неужто настолько страшен наш князь Александр, что вороги от него сами под лед сигают?! – воскликнул дед. – А чудов-то, чудов видел?

– Видел, – машинально ответил Роман.

– Каковы же они из себя? – не унимался дед. – Сказывают, что многоруки, да пучеглазы, а заместо ног у них щучий хвост!

Роман, задумавшись о своем, ответил не сразу.

– Какой еще хвост? – удивился он, когда до него, наконец, дошел смысл сказанного. – Как же они, дед, бились, по-твоему, ежели у них хвост?

– Ну так, по льду, надо думать, ползали, – обиженно заявил старик, посчитав, что его за дурака держат.

Роман понял, что разубеждать старика бесполезно, поэтому лишь покорно кивнул головой:

– Ну да, конечно... ползают.

– Во-во, и за ноги воинов многими своими руками хватают, а как повалят, душат...

– Хватит, дед, замолчи, Христа ради! Мне твои чуды озерные по ночам в страшных снах являться будут! – осек старика Роман.

– Ох, сынок, видать, натерпелся ты лиха от тех чуд, – жалостливо проговорил дед. – Да уж ладно, не буду более донимать тебя и будить тягостные твои воспоминания...

Больше о битве, так сильно поразившей воображение деда Макара, они не говорили. Зато старик захотел узнать все о жизни Романа и службе его у князя.

Роман поведал о том, как служил у князя отроком, как после сделал он его своим лицом доверенным, и о многом другом.

– А где же живешь ты? В гриднице, али в княжьем тереме?

– Поначалу жил при князе, а как оженился, он мне терем даровал.

– Как так оженился? – глаза старика вновь от удивления полезли на лоб.

– Как люди женятся, так и женился. Сам князь сватом был, за моим столом сидел... Живем теперь с моей Ксюшей в своем тереме – ничего, хорошо живем...

– Видать, щедро платит тебе наш князь, коли ты с женою на те деньги живешь! – удовлетворенно причмокнул губами дед. – Вот и детки, наверное, пойдут скоро!

– Уже пошли, – ухмыльнулся Роман. – Дочка у меня народилась, Дарьей назвали, в честь матери моей.

– А батюшки! – всплеснул руками дед. – Вот радость-то! Ну, теперь тебе сынка надобно, чтобы роду твоему переводу не было.

Роман промолчал. Тем временем подошли они к деревне. Конечно, народу с тех пор, как Роман покинул родные места, в деревне шибко не прибавилось, но все же кое-как деревенька разрасталась. Иногда забредали в нее путники, да некоторые и оставались навсегда. Те из молодых, кто потерял во время татарского вторжения мужа или жену, потосковали, поплакали, да и нашли промеж своих новую пару себе. Потому и копошились в уличной пыли несколько ребятишек разного возраста.

Дед Макар подвел Романа к маленькому, чистенькому домику, над которым весело струился сизый дымок.

– Вот, здесь твои сродственники и обитают... – объяснил он.

ГЛАВА 14

В небольшом огороде перед домом копошились две женщины. В одной из них Роман без труда узнал Раду – бывшую материну прислужницу. За шесть лет, минувших с той поры, как покинул Роман родную деревню, Рада почитай что и не переменилась – только пополнела чуть, да лоб прорезали две глубокие морщины. Женщина, заметив подходящих, поздоровалась с дедом Макаром, а потом перевела взгляд на гостя. Некоторое время смотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом, всплеснув руками, кинулась навстречу.

– Батюшки святы! Роман, да ты ли это? Господи, как вырос-то, возмужал-то как! – воскликнула она, бросаясь Роману на грудь. – Да как же это? Мы столько лет тебя в упокойниках считали!

На этот крик вынырнула из огородной зелени и вторая женщина, на поверку оказавшаяся девочкой-подростком. Роман сразу, как взглянул на девчушку, признал в ней сестру – настолько она была похожа на мать.

– Да где ж ты пропадал-то столько годов! – продолжала голосить Рада. – Мы ведь тебя похоронили давно! А ты, вот он – живой и невредимый!

Роман, наконец, избавился от объятий Рады и отошел, чтобы привязать коня к ближайшему дереву. Девочка неотрывно смотрела на него, чуть улыбаясь, но когда брат подошел к ней поближе, испуганно попятилась. А Роман, неожиданно для себя, подхватил девочку на руки и молча, крепко, прижал ее к своей груди.

Девчушка испугалась, не в силах понять, кто этот молодой, богато одетый воин, тискающий ее в объятиях, и, взвизгнув, попыталась вырваться.

– Ну что ты, что ты, Настенька, – растроганно бормотал Роман. – Не признала меня, что ли? Да полно тебе, полно...

Девочке все же удалось вырваться из объятий, и она отпрыгнула в сторону, как рассерженная взъерошенная кошка.

Роман стоял растерянно, не зная, радоваться ли ему долгожданной встрече или досадовать на то, что не признала его сестренка.

– Экая ты недотрога, Настенька! – обратилась Рада к девочке, видя замешательство Романа.

– А чего он хватается? – огрызнулась та.

– Да как же ему не обнять тебя? Ведь это брат твой старший, Роман.

– Неправда!– воскликнула девочка. – Нет у меня брата старшего, сами говорили, что помер он, когда я еще вовсе малая была!

– Так мы и думали, что помер, а он, как видишь, жив и в полном здравии пребывает, – все уговаривала девочку Рада. – Да что же мы на улице стоим?! В дом пойдемте! Там и поговорим! Да и ты, Роман, наверное, устал с дороги-то?

Жилище Рады внутри было столь же скромным, как и снаружи, но отличалось чистотой удивительной.

Роман, не мешкая, достал привезенные с собою подарки. Хоть и мала у него была надежда на то, что найдет он сестру да брата живыми, а все же припас им гостинцы. Сестре плат цветной, отрез дорогой на платье да длинные, звонкие серьги с самоцветными каменьями. Брату – нож дивной иноземной работы да конскую сбрую, всю в серебре.

Настя подаркам обрадовалась, но к Роману относилась по-прежнему настороженно, не в силах поверить в то, что брат, давно похороненный и всею деревнею отпетый, явился цел-невредим из дальнего града.

– А где ж Егор? – спросил Роман. – Не случилось ли с ним чего недоброго?

– Что с ним приключится, с бугаем таким? – усмехнулась Рада. – Он и теперь почти с тебя ростом, а уж силы в нем не меряно. Что из него выйдет, когда возмужает парнишка – даже представить себе не могу. Он ведь наравне со взрослыми мужиками работает, наравне с ними ест и ни в чем им не уступает. В кого такой силой богатырской удался – ума не приложу! – нараспев заговорила Рада. – Вот ведь с Настеной близнята, а такие разные. Эта – худышка, ветер подует – с ног собьет!

– Так не ответила ты мне, Рада, где братец мой? – настойчиво повторил Роман.

– Надо думать, что в поле, – ответила Рада. – К вечеру вернется. – Ты скажи мне лучше, родимый, надолго ли к нам? Али навсегда? Вот было бы хорошо!

– Нет, уезжать мне скоро, – ответил Роман. – Княжья служба меня ждет, да семейство в славном городе Новгороде.

Рада удивилась переменам в жизни Романа никак не меньше деда Макара, и оставшуюся часть дня Роман только и делал, что рассказывал о своем житье-бытье.

– Не могу поверить, что все это взаправду приключилось! – призналась, наконец, Рада. – Все, как в сказке... Вот бы родители твои порадовались! – Рада перевела взгляд на темные образа в углу горницы и быстро сотворила крестное знамение.

– Почто за мать мою крест кладешь? – вдруг спросил Роман.

– Как почто? – удивилась Рада. – Чтобы чистая ее душа упокоилась на небесах.

– Не верю я, Рада, что нету более моей матери среди живых! – нахмурился Роман.

Рада ничего не ответила, лишь переглянулась с дедом Макаром.

– Ты бы лучше, сыне, рассказал, про то, как бился на замерзшем озере среди дружины князя Александра! – поспешил повернуть разговор в другое русло дед Макар. – Про чудов, про чудов озерных им расскажи.

Роман тяжко вздохнул, подумав о том, что придется вновь наслушаться всякой чепухи, но тут дверь отворилась, и в горницу вошел могучий отрок.

Лицом Егор, так же, как и Настя, был похож на мать, но мощью тела своего явно пошел в какого-то далекого предка, потому как среди ближней родни Роман такого великана припомнить не мог.

Егор заприметил гостя и поздоровался с ним. Если Настя дичилась незнакомца и боялась заговаривать с ним, то Егор, напротив, вел себя свободно и уверенно, как то и пристало хозяину, единственному мужчине в семье.

– Кто ты, добрый человек, что делаешь в наших местах? – спросил он после приветствий.

– Да вот, приехал родню навестить, – усмехнулся Роман. – Давно в этих краях не бывал, не знал, где и искать их...

– Что ж, нашел ли?

– Нашел! Сперва сестру, а теперь вот и брата! – рассмеялся Роман.

Егор поначалу ничего понять не мог, а когда ему объяснили, что пропавший брат его вернулся, верить в то не хотел. Когда же поверил, то обрадовался и, стиснув Романа в богатырских своих объятиях, чуть все кости ему не переломал.

По такому случаю устроили настоящий пир, на который сбежалась вся деревня – хорошо, народу в ней было немного. Каждый принес с собой, что мог, и трапеза удалась на славу.

Уже лежа в постели, после того, как шумное застолье кончилось, и гости разошлись по домам, Роман думал о том, что теперь он точно знает, что не одинок в этом мире, что у него есть семья. И от этого так тепло стало у Романа на душе и так хорошо, что хотелось смеяться от радости. Так и заснул Роман с улыбкою на устах.

И в эту же ночь вновь приснился ему жуткий сон. Странник в бедных, серых одеждах шел по нескончаемой дороге. Вокруг царила непроглядная, душная тьма, но багровый луч освещал его тропу, и в этом луче видел Роман горы мертвых тел, людей, бившихся в агонии и призывавших на помощь... Но странник словно не видел этого, он шел спокойно и, казалось, именно этот кровавый луч вел его за собой во тьму. Лицо же его показалось Роману знакомым...

– Кто ты? – вскричал Роман. Странник обернулся к нему, улыбнулся ласково, но зловещий луч озарил на миг лицо Романа, и тот почувствовал острую боль – точно ножом полоснули по щеке.

Проснулся Роман в холодном поту и с тяжестью на сердце. Что же это – что за чудовищные видения преследуют его, не оставляя в покое? Роман заметил, что перстень на пальце его вновь засиял призрачным алым светом, и нехорошее предчувствие сдавило ему грудь.

С родными Роман пробыл недолго – князь ждал его, и нужно было ехать. Через два дня, распрощавшись с дедом Макаром, Радой, братом и сестрой и оставив им денег на житье-бытье, Роман сел на коня и пустился в путь до Владимира.

Там нашел он князя Александра, уже простившегося с прахом отца своего и смирившегося с его кончиною. Был князь бледен и печален, но горе не притупило его острого ума, чему Роман был рад чрезвычайно.

Вскоре вернулся князь Александр, а с ним и Роман, в Новгород, но тут приехали к нему послы хана из Золотой Орды и передали повеление хана немедленно ехать ему вслед за братом Андреем в Орду, к хану на поклон.

Александр, сколь ни был он независим, все же счел за благо подчиниться, и начал собираться в дорогу. С собою брал он среди доверенных людей и Романа.

К тому времени монголо-татары заняли своими кочевьями все Кипчакские степи. Остатки печенегов, половцев и других кочевых народов, ранее здесь обитавших, были обращены ими в рабство.

На пределах Южной Руси было расположено несколько отдельных орд под началом особых темников, которые охраняли Кипчак и наблюдали за покорностью завоеванной страны. Степи Таврические и Азовские отдал Батый во владение своему родственнику, другую часть, ту, что находилась в Сибири и Туркестане – своему брату Шибану. Сам же Батый с сыном своим Сартаком и главною ордою расположился в Поволжских и донских степях.

В летнее время татарские орды кочевали в северной части степей, а на зиму приближались к Черному и Каспийскому морям. Первое время ханы татарские не имели постоянного местопребывания и кочевали вместе со своим народом, двором и войском.

Щедро были раззолочены ханские шатры, и за это царство Батыя прозвали Золотой Ордой.

К тому времени, как князь Александр Ярославич вслед за братом своим Андреем предпринял поход к ханскому двору, Ханская ставка совершенно уже утвердилась на постоянном месте – на реке Ахтубе, что впадает в матушку-Волгу. Именно сюда должны были являться на поклон к хану государи завоеванных им стран.

Великий вой поднялся в доме Романа при известии о том, что едет он в далекие степи, сопровождая князя своего. Плакала Ксения, видя слезы матери, ревела малолетняя Дашка, стенала дворня.

И то правда, что нелегок и опасен был путь в Орду, и, кроме опасностей, поджидающих путников в пути, могло еще случится так, что не придется по душе жестокому хану князь Александр, – тогда погибнет он смертью жестокою на чужой стороне, и все слуги его преданные лягут рядом с ним.

Оттого и рыдала Ксения, опасаясь за жизнь мужа своего. Одно только радовало ее – Феофан не ехал с Князем Александром. Оставался он в Новгороде, а значит, не столь одиноко будет ей без Романа.

Начались долгие сборы, в коих принимала участие вся дворня. В итоге собранных вещей хватило бы на несколько обозов, и Роман, обругав слуг темными словами, распорядился все вещи на прежние места вернуть и собрать ему лишь самое нужное.

День отъезда выдался сырым и пасмурным – будто бы небо оплакивало князя и людей его, отправляющихся в дальнюю дорогу. В числе едущих с князем был и Кирьян, ставший к тому времени тысяцким, оженившийся и имевший уже двоих детей от своей разлюбезной Марьи.

Перед тем как покинуть дом, расцеловал Роман жену свою в мокрое от слез лицо, поцеловал и дочурку.

– Ну, хватит реветь, слезомойка! – ворчливо сказал он, продолжая обнимать Ксению. – Не на войну ведь иду, а просто князя в даль великую провожаю.

– Так та даль хуже всякой войны будет! – отвечала Ксения.

– Не спорю – долог путь, но не так страшен черт, как его малюют! Ведь не первый я, кто едет в Орду, бывали там люди и до меня, и ничего – возвращались целыми и невредимыми.

– То-то великий князь Ярослав Всеволодович и возвратился! – Вновь заливаясь слезами, сказала Ксения.

– Ну что ты, родная! То, что отравили его – слухи, и больше ничего. Им и верить не нужно! А я вернусь, вот увидишь! Ты только не плачь.

Но Ксения продолжала рыдать, орошая горькими слезами уже промокшую насквозь Романову рубаху.

– Пора мне, Ксюша, – попытался оторвать от себя жену Роман. – Того и гляди, князь в путь тронется. Неужто ты думаешь, что меня дожидаться станет?

– Вот и пусть не дожидается! – сквозь рыдания воскликнула Ксения. – Пусть без тебя едет!

– Рехнулась ты что ли, глупая баба? – внезапно рассвирепел Роман. – Неужто ты думаешь, что я всю жизнь возле тебя просижу, за твою юбку цепляясь?

Ксения ничего не ответила, лишь еще крепче прижалась к Роману, обхватив его шею руками.

– Тебе говорю, пора мне! – вновь попытался освободиться от ее цепких объятий Роман. Но и в этот раз потерпел неудачу.

– Что ж, пеняй на себя! – взревел он и, буквально оторвав от себя Ксению, со всей силы швырнул ее в дальний угол. Отлетев, та ударилась об угол лавки и рассекла губу, из которой тотчас тонкой струйкой потекла кровь и закапала на светлый дощатый пол.

Ксения заплакала пуще прежнего. Теперь к горю ее примешалась еще и обида – до сих пор Роман никогда ее и пальцем не тронул. Ксения закрыла лицо руками, ожидая, что муж сейчас подойдет к ней, обнимет и успокоит ласковым словом. Однако ничего такого не произошло. Роман поглядел на скорчившуюся на полу жену и, не сказав более ни слова, вышел вон из палаты. Через несколько мгновений до Ксении донесся со двора топот конских копыт. Тут только поняла она, что супруг сейчас уедет, с ней не попрощавшись. Ксения тотчас поднялась с пола и кинулась прочь из дома, надеясь догнать мужа и примириться с ним, испросив прощенья за свою бабью глупость.

Выбежав на улицу, увидела Ксения лишь пыль, повисшую над дорогой, по которой только что проскакал Роман. Женщина кинулась в сторону княжьего терема, но путь был неблизок. Она бежала что есть мочи, так, что вскоре у нее закололо в боку и перехватило дыхание, но все же не успела. Подбежав к княжескому терему, увидела она открытые ворота, сквозь которые проглядывался пустой двор, истоптанный копытами многих лошадей.

Ксения вновь пустилась бежать, надеясь нагнать уезжающих хотя бы у городских ворот. Она почти успела, увидела, как хвост длинного каравана всадников проходит сквозь городские ворота и, растянувшись по дороге, как огромная гусеница, исчезает в поднятой конскими копытами пыли.

Дальше бежать у Ксении уже не было сил, да и не догнала бы она всадников, скачущих на сытых, отдохнувших конях. Медленно пошла Ксения обратно, утирая слезы, смешавшиеся с кровью с разбитых губ белым платом, стянутым с головы.

Никогда еще не было Ксении так больно, обидно и тяжело. Сердце словно окаменело в ней, и в то мгновение стало Ксении все равно, вернется ли Роман с чужбины или нет. Она пришла домой и там, взяв на руки сонную Дашутку, просидела с ней у окна до вечера, не думая ни о чем и ни о чем не жалея.

ГЛАВА 15

Высокие равнины Азии издревле служили колыбелью кочевым народам. Оттуда пришли и татаро-монголы, ставшие на долгие годы властителями земли Русской.

Племя это, как и другие кочевые племена, делилось на разные части, так называемые орды. В каждой орде были свои знатные семьи, свой княжеский род, из коего и выбирали хана. Власть ханская не была безгранична, ею управляло собрание знатных, которое созывалось в важных случаях и называлось курилтаем. Этот курилтай избирал ханов и подтверждал их наследственные права.

К тому времени, когда Роман, следуя за князем своим, ехал к хану, татары уже основали государство, названное ими Золотой Ордой. Туда-то и лежал путь князя Александра.

Сперва доехали они до Киева. Дорога вела их по землям разоренным и только начинающим оправляться от страшного бедствия татарского. Сам Киев, бывший еще недавно большим и многолюдным городом, поражавшим великолепием своим странников, ныне представлял собою воистину жалкое зрелище.

Многие жители его были перебиты или уведены татарами в плен, оттого некому было отстроиться заново. До самой смерти Ярослав Всеволодович княжил в Киеве, но сам там не сидел, а назначал наместника. До сих пор еще над городом властвовал ставленник Ярослава тысяцкий Димитрий Ейкович.

От него-то и получил князь Александр добрый совет оставить в Киеве своих лошадей, поскольку зима должна была неминуемо застать путников в степи, а лошади русские были к степному житью непригодны. Лишь кони кочевников умели отыскивать себе корм, разрывая снег копытами.

С превеликим трудом были найдены и куплены за баснословные деньги такие кони, и Александр, не мешкая, со всею своею свитою направился далее, взяв с собою проводников до Канева, за которым находилась первая татарская застава.

Там путников остановили и, вызнав, кто и куда едет, отправили к тамошнему темнику, чье звание соответствовало чину воеводскому. Под началом того темника по имени Куремсе было шестьдесят тысяч воинов, при посредстве коих оберегались все Кипчакские степи.

У порога шатра, в котором жил темник, путников заставили три раза преклонить левое колено и запретили им ногою наступать на порог. В шатре же все они, кроме самого князя Александра, должны были представиться темнику и многочисленной свите его, стоя на коленях. На каждом шагу от них требовали подарков. Однако предусмотрительный князь Александр запасся мехами и иными дарами заранее, а потому особой трудности с этим не возникло.

Куремса выслушал Александра внимательно и отнесся к нему благосклонно, после чего дал провожатого, который должен был провести князя и людей его дальше, в глубь степей к хану Батыю.

Путь был не слишком долог, потому как коней князю Александру и его свите меняли по нескольку раз за день. Степь, бесконечная половецкая степь долго еще будет сниться Роману после того, как вернется он в отчизну. Ни кустика, ни деревца, лишь ветер гоняет по степи перекати-поле да колышет тронутые инеем травы.

Наконец, достигли путники ставки хана Батыя – города Сарай-ал-Махруса, что в переводе на русский звучало как «Дворец Богохранимый». Город был многолюдный, обнесенный глиняной стеной с четырьмя воротами. Были в нем большие дома для ханских чиновников и храмы разных вероисповеданий – тут толпились пришлые люди самых разных племен, покоренных монголами.

Обширный и богатый ханский дворец располагался за городом, но хан остался верен кочевому образу жизни. Лишь изредка он являлся в столицу, а жизнь проводил, переезжая с места на место с огромным обозом. Где приглянется ему – располагались станом, раскидывали огромные палатки, и одна из них, вся изукрашенная золотом и драгоценностями, отнятыми у побежденных народов, служила властелину дворцом. Являлся, как призрак, пышный город и вновь исчезал, возникая на другом месте.

Путешественников поселили на постоялом дворе, недалеко от ханского дворца. Видно, этот постоялый двор предназначался лишь для гостей привилегированных, так как князю Александру пришлось убеждать татар оставить с ним и всю свиту тоже.

На следующий день повели их ханские чиновники к хану Батыю на поклон. Но, прежде чем предстать пред великим Батыем, должны были все, не исключая самого князя Александра, пройти меж двух огней.

– Зачем? – удивленно спросил князь, медля ступить на узкую тропу.

– Не бойтесь и ступайте смело, – отвечал ему смуглый узкоглазый чиновник с лицом плоским и круглым, как блин. – Делается это для того, чтобы яд, если вы таковой при себе имеете, стал безвредным, ведь священный огонь истребляет всякое зло.

– Ежели так, то я готов, – ответил князь и смело шагнул вперед.

«Что ж ваш священный огонь не помог вам самим избавится от зла!» – подумал про себя Роман, но также пошел вслед за князем.

Когда все, кто сопровождал князя Александра в пути, прошли меж двух огней, их вновь предупредили о том, чтобы ни в коем случае не ступали они на порог, и провели в ханский дворец. Там царил полумрак, и Роман мало что сумел рассмотреть. Однако покой, где хан принимал послов, поразил его своим великолепием и нечистоплотностью – безобразные монголы считали опрятность даже пороком.

Посреди огромной палаты, на высоком месте сидел немолодой человек, чья кожа была такой темной, словно обуглилась от яркого, палящего степного солнца. Был Батый, насколько мог судить Роман по человеку сидящему, очень невысок ростом, кривоног и вообще хорошим сложением не отличался. Лицо его тоже было ничем не примечательно. Что касается Романа, то для него все татары были на одно лицо, и единственное, что отличало для него хана Батыя от сонма присутствующих здесь же придворных, были живые черные глаза, в которых светился незаурядный ум.

Рядом с Батыем на престоле сидела женщина – одна из его многочисленных жен. Ниже на скамье расположились братья и сыновья великого хана, а также некоторые особо привилегированные вельможи.

Остальные придворные сидели прямо на полу, поджав под себя ноги.

Князь Александр, по подсказке чиновника, следующего за ним по пятам, преклонил перед ханом колени. За ним опустилась на колени и вся его свита. Роману тяжко было наблюдать, как гордый и храбрый князь, славный своими громкими победами, вынужден склоняться пред человеком, который завоевал его родную страну, принеся столько горя и страданий его соотечественникам.

Батый кивнул князю, и тот жестом подозвал своих людей, которые разложили перед ханом привезенные богатые дары. Батый, если и заинтересовался дарами, виду не показал. Он благосклонно кивнул Александру и, подозвав толмача, что-то сказал ему на своем отрывистом лающем языке.

– Великий хан Батый, – начал переводить толмач, – доволен дарами, которые преподнес ему русский князь Александр, и приглашает его и самых приближенных его людей на завтрашнюю торжественную трапезу, на коей будет присутствовать и брат его князь Андрей Ярославич.

Александр выслушал толмача и, смиренно склонив голову, сказал:

– Передай великому хану Батыю, что я благодарен ему за оказанную честь присутствовать на трапезе.

Толмач покорно перевел. Батый коротко кивнул и отвернулся к сидящей рядом жене, давая понять, что аудиенция закончена.

Весь день Роман бесцельно бродил по городу, разглядывая его и удивляясь непривычной чужеземной жизни. Как он заметил, не все население города составляли татары. Жили здесь люди и других народностей и вероисповеданий – это были те пленные, коих привели с собой татары. Однако же, основав город, они сочли за лучшее дать им право жить свободно, отдельными поселениями. Поселенцы работали на татар с утра до ночи, а сами перебивались с хлеба на квас, борясь с ужасной нуждой. Впрочем, даже татары ценили хороших мастеров и не давали им бедствовать, но и на свободу не пускали.

Так Роман узнал, что есть в городе и поселение русских, и робкая, смутная надежда родилась в его сердце...

Расспросив хозяина постоялого двора, Роман узнал, где именно селятся русские, и тотчас отправился туда. Наперед всего увидел он маковку церкви православной и премного тому удивился. Лишь потом узнал он, что татары не только относились с полнейшим равнодушием к тому, какому Богу поклонялись жители города, и разрешали им строить свои храмы – в городе даже был свой архиепископ, – но и промеж них самих было немало христиан. Тому примером был сын хана Батыя Сартак.

Подойдя к церковке, узрел Роман, что дверь приоткрыта, и вошел внутрь. Сразу же пахнуло на него сладким ладаном, глянули с икон строгие лики святых, и на мгновение показалось Роману, что не покидал он пределов России, что стоит ему выйти за дверь, окажется он посреди бурлящего торговой жизнью Новгорода.

Роман отогнал докучливую мысль. Навстречу ему шел седенький маленький священник.

– Отец, – обратился к нему Роман. – Прибыл я издалека, с Руси-матушки, и прошу тебя помочь в моей беде.

– Я слушаю тебя, сын мой, – ответил священник. Роман же заметил, как при упоминании о родной стороне в светлых, выцветших глазах старика засветилась тоска.

– Давно, уж лет шесть тому назад, угнали татары в полон мать мою. С тех пор никто не видел ее ни живой, ни мертвою, но жива во мне надежда на то, что все же найду я ее.

– Чем же могу помочь я тебе, сын мой? – грустно удивился священник.

– Ты ж давно здесь, верно? А ежели так, то приход свой знать хорошо должен.

– Ну, в лицо-то, может, и знаю, а по именам стольких людей никто запомнить не в силах, не говоря уж обо мне в мои-то годы...

– Дарьей звать мать мою, – упрямо повторил Роман.

– Сын мой, – устало вздохнул священник, и худые плечи его опустились. – Это безнадежно – все равно, что искать иглу в стоге сена...

Роман помрачнел.

– Ну, хорошо, – наконец вымолвил он, – но хоть проверить по своим книгам, не преставилась ли такая, ты можешь?

– Могу, да что толку? Знаешь, скольких Дарий отпел я на своем веку, на этой земле?

– Что же делать? – в голосе Романа послышалось отчаяние.

Священник задумался.

– Единственное, что могу я предложить тебе, сын мой – самому попробовать отыскать свою мать. Послезавтра ведь праздник большой, и почитай все христиане православные соберутся... Приходи, может, и отыщешь... Бог милостив...

С тем Роман и ушел. А на следующий день он сопровождал князя Александра.

Народа в просторной палате собралось еще больше, чем в прошлый раз. Среди них заметил Роман и русских с князем Андреем Ярославичем во главе.

Батый, как и прежде, восседал на возвышении, рядом с ним сидела жена его, облаченная в дорогие златотканые одежды.

Многочисленная знать расположилась полукругом возле низкого столика, на котором на золотой посуде были разложены различные яства.

Пир начался. Князь Александр говорил мало, в основном отвечая на вопросы хана. Ответы его усердно переводил толмач.

Роман вслед за князем опробовал иноземные яства и остался ими недоволен – все соленое, острое, все обжигает горло и язык. Неудивительно, что у татар такие скучные морды – на таком харче не развеселишься!

Раздумывая о сем, внезапно почувствовал на себе Роман чей-то взгляд. Он тотчас поднял глаза и попытался определить, кто так пристально смотрел на него мгновение назад. Но, оглядев всех собравшихся, он так и не сумел этого выяснить.

Роман вновь склонился над едой, но через несколько мгновений снова почувствовал, что на него смотрят. Теперь он уже был проворней.

Прямо перед Романом на расшитой шелком подушке сидела молодая татарочка. Была она красива, хотя если бы о том спросили Романа, он бы лишь удивился, поскольку для него, как говорилось ранее, все татары, в том числе и женского пола, были на одно лицо.

Девушка потупила глаза и усердно поглощала плов. Однако как только Роман отвел взгляд в сторону, черные, как ночь, раскосые глаза вновь вперились в него.

Роман заметил это краем глаза и, повернув голову, встретился с татарочкой взглядом. «Вот ты и попалась!» – подумал он.

На этот раз девушка не отвела взгляда. Так и буравила Романа черными, как уголь, глазами. И прочел Роман в том взгляде желание и еще что-то непонятное, странное, что было чуждо его русской душе, а оттого осталось неразгаданным.

Так и просидел Роман весь вечер под пристальным взглядом раскосых глаз, гадая, что кроется за ним, что готовит ему привередливая судьба.

После трапезы хан Батый объявил о своем желании, заключавшемся в том, чтобы русские князья погостили у него некоторое время, после чего с полученными ярлыками на княжение они смогут вернуться в родные пределы.

После этих слов великого хана Роман посмотрел на татарочку и увидел, что та улыбается каким-то своим потаенным мыслям.

Празднество закончилось поздно – уж звезды светили вовсю, и луна поднялась высоко, одаривая спящий город своим призрачным сиянием.

Князь был весел – видать, оттого, что хмель ударил ему в голову, равно же подвыпившая свита, в которой был и Роман, следовала за ним по пятам. Вдруг из одного из коридоров дворца Романа, который шел последним, окликнули по имени. Он остановился. Перед ним стояла та самая девушка, что так неотрывно смотрела на него во время трапезы. Она что-то быстро заговорила на своем странном языке и внезапно обвила шею Романа руками.

– Что ты, что ты, перестань! – испуганно прошептал Роман и попытался отцепить от себя маленькие, но цепкие смуглые руки.

Девушка, не переставая что-то говорить, все теснее прижималась к Роману, пока не оказалась в его объятьях.

– Да что с тобой? – не выдержал тот. – Какой черт в тебя вселился?

Девушка проговорила какие-то слова нараспев, словно стараясь смягчить грубость языка, и, отпустив Романову шею, тотчас схватила его за руку и потащила за собой по темному коридору.

Роман, которому хотелось более всего, чтобы девушка от него отстала, счел, однако, за лучшее не выражать слишком бурно свои чувства. Девушка, вероятнее всего, была из какого-то богатого семейства, а потому могла стать причиной серьезных неприятностей. Стоило ей сказать лишь слово стражникам, чьи голоса раздавались совсем близко, и Романа бы скрутили, а может, и порубили бы на месте в капусту.

Наконец, девушка остановилась перед дверным проемом, занавешенным богато расшитым ковром. Дверей у татар не было, и их повсюду заменяли ковры.

Девушка втащила Романа за собой в палату. Там царила тьма, но по движению воздуха, по неопределенному ощущению Роман понял – палата эта очень велика.

Девушка отпустила Романову руку и исчезла. Вскоре палата озарилась тусклым, неверным светом масляной лампы, и Роман смог разглядеть, что находится в богатом покое, вдоль одной стены которого стоит широкая софа, сплошь усыпанная шелковыми подушками, в углу – низкий столик красного дерева, была и еще какая-то мебель, но рассмотреть ее было трудно, поскольку большая часть покоя оставалась погруженной во мрак.

Девушка вновь подошла к Роману и жестом показала ему на софу.

«Ну уж нет, – усмехнулся про себя Роман. – Мало ли что этим татарским девицам в голову взбредет, а мне своей лишаться не больно хочется!»

Девушка, решив, что Роман ее не понимает, подошла поближе и легонько подтолкнула его к софе. Однако Роман остался стоять.

Девушка начала показывать жестами, что именно нужно сделать Роману.

– Нет, – ответил он и, чтобы было понятней, отрицательно помотал головой. – Ни за что, – добавил он после того, как девушка бросила какую-то фразу, в которой сквозило неприкрытое удивление.

– И вообще, я пошел, – добавил Роман и направился в сторону выхода.

Девушка подбежала сзади и обхватила его руками за плечи. Роман был вынужден остановиться и обернуться.

Девушка кивнула в сторону столика.

– Что? – не понял тот.

Девушка хлопнула в ладоши и в палату тут же вбежала служанка. Хотя одета она была на татарский манер, лицо у нее было явно не азиатское, а выбившаяся из-под покрывала светлая прядь только подтверждала ее происхождение – очевидно, то была русская полонянка, взятая в прислужницы.

Татарка тем временем что-то быстро сказала служанке, и та исчезла, чтобы почти сразу же вернуться обратно, неся в руках поднос, щедро уставленный редкостными на вид сладостями и кувшином с каким-то питьем.

Молча накрыв на стол, девушка тихо встала у двери.

Татарочка подсела к столику, привычно подвернув под себя ноги, и жестом пригласила Романа последовать ее примеру.

– Хорошо! Попьем кваску, или что там у тебя в кувшине, и я уйду! Поняла? – выпалил Роман.

Татарочка обернулась к служанке, и та, то и дело бросая на Романа быстрые взгляды, затараторила что-то на татарском.

Хозяйка улыбнулась и, кивнув, ответила несколькими отрывистыми фразами. Служанка обернулась к Роману и заговорила по-русски, медленно подбирая слова.

– Госпожа Аймала говорит, что не хочет ни к чему принуждать русского воина. Она лишь приглашает разделить с нею трапезу. Затем русский воин сможет покинуть ее жилище, если он, конечно, не захочет уделить должного внимания его прекрасной хозяйке.

Роман смутился. Во-первых, он не ожидал услышать русскую речь, во-вторых, не привык к тому, чтобы девушка столь откровенно высказывала такие желания.

– Передай своей госпоже, что я принимаю ее приглашение и разделю с нею трапезу, но более ни о чем не помышляю и прошу ее также не мыслить о большем.

Служанка бросила на Романа странный взгляд и быстро заговорила по-татарски, обращаясь к своей госпоже.

Та снова улыбнулась и кивком отпустила служанку. Роман подсел к столику и принял из рук татарочки пиалу с каким-то сладко пахнущим питьем. Он сделал несколько глотков и понял, что ничего вкуснее в жизни своей не пробовал. Допив все до последней капли, Роман снова потянулся к кувшину, и Аймала с той же безмятежной улыбкой на смуглом лице снова наполнила пиалу до краев. Роман выпил, и более уже ничего не помнил.

В памяти его остались лишь смутные расплывчатые образы: смуглое, податливое жаркое тело, горячие сладкие губы, ласковые маленькие руки, скользящие по его груди, и тени, пляшущие на стенах и потолке покоя.

ГЛАВА 16

Проснулся Роман уже утром, когда на белесом небе вовсю сияло беспощадное солнце. Он обнаружил себя совершенно обнаженным, лежащим на застланной шелками софе. Аймалы рядом не оказалось, вообще не осталось ни малейшего следа ее пребывания в покое. Яства со столика исчезли, одежда Романа была аккуратно разложена рядом с софою.

Роман попытался встать. Голова его была тяжела, как если бы он накануне перебрал хмельного, а во рту было горько. Комната поплыла перед глазами, и Роман поспешил улечься обратно.

Через некоторое время он предпринял еще одну попытку встать с ложа, на это раз более успешную. Роман как раз закончил одеваться, когда ковер, закрывающий вход в палату, отошел в сторону, и в покой проскользнула вчерашняя служанка.

В руках у нее была чаша, которую она с поклоном протянула Роману.

– Что, опять? – сурово спросил он, отшатываясь от девушки.

– Ты не должен гневаться на госпожу, – произнесла девушка. – Она привыкла получать все, что захочет, а вчера она хотела тебя.

– Мало ли, чего она хочет, – пробурчал Роман. – А ты тоже хороша! Знала ведь, что она замыслила! Могла бы и предупредить!

– И что бы из этого вышло? – грустно покачала головой девушка. – Госпожа Аймала рассердилась бы, и тебе пришлось бы худо... А уж мне-то и подавно.

Говорила девушка по-русски чисто, но речь ее все же звучала странно, и временами она останавливалась, как будто припоминая нужное слово.

– Ты кто такая? – поинтересовался Роман. – Как зовут тебя?

– Раньше звали Пелагеей. Теперь меня и по имени-то не зовут – только «поди сюда» или «иди отсюда».

– Откуда ты?

– Не знаю! Когда напали на нас татары, я была еще слишком мала.

– Давно ли ты здесь?

– Очень давно. Так давно, что уже не помню родину, – печально ответила девушка.

– А эта, твоя госпожа, кто она?

– Она двоюродная племянница самого хана Батыя. Потому перечить ей нельзя, не то легко можно проститься со своею жизнью.

– Ничего себе у вас тут порядочки! – фыркнул Роман. – Девки совсем стыд потеряли!

– Это не так, – отвечала Пелагея. – Если брат Аймалы узнает о том, что произошло здесь ночью, то он сурово накажет ее, а тебя прикажет убить. Просто госпожа всегда делает, то, что захочет. Она знает, что ей может грозить в случае, если все раскроется, но она захотела тебя, и это желание убило в ней страх.

– Лучше бы оно ее совсем убило, вместе со страхом, – буркнул Роман.

– Нельзя так говорить! – в неподдельном ужасе воскликнула Пелагея. – Госпожа Аймала – хорошая госпожа. Она добра ко мне и к другим слугам, но она очень, очень одинока.

– Пусть замуж выйдет, – не переставал злиться Роман. – Тогда, глядишь, на мужиков бросаться перестанет.

Пелагея ничего не ответила, лишь вперила в Романа укоризненный взгляд серых глаз.

– Ну и как теперь прикажешь выбираться из этого змеиного гнезда? – спросил Роман, справившись с приступом праведного гнева. – Здесь же стражники на каждом углу, да еще такие мордовороты!

– Не беспокойся! Я выведу тебя! Это не составит труда. Ты только не говори никому, где был ночью, – затараторила девушка. – Об этом просила тебя госпожа Аймала.

– Госпожа просила! Госпожа хочет! Госпоже нельзя возражать! Что за черт возьми? – вконец рассвирепел Роман. – Меня, между прочим, жена дома дожидается!

– Ну и что? – удивилась Пелагея.

– А ничего! – буркнул Роман.

– Госпожа Аймала никогда бы не смогла стать твоею женой! И вряд ли она хотела бы этого! А от тебя не убудет, жене тоже останется... – пробормотала служанка.

– Ну и нравы тут у вас! Никакой богобоязненности – что хотите, то и делаете! – разошелся Роман.

– Не кричи, Христа ради, – тихо молвила Пелагея, – а не то, не дай Бог, нагрянет на шум стража, вот тогда ты узнаешь здешние нравы!

– Ладно! Пошли! Я спать хочу, и вообще голова у меня от вчерашней дряни, которой вы меня опоили, просто раскалывается.

– А ты выпей вот это, – Пелагея протянула Роману пиалу, которую все еще держала в руках.

– Что это? – осведомился Роман, подозрительно косясь на темную жидкость.

– Я не знаю, как сказать по-русски, но это должно тебе помочь.

– Нет уж! Благодарю покорно! Сами пейте ваше зелье.

– Ну, как хочешь, тогда пойдем, – вздохнула Пелагея.

Через два дня Роман пришел в церковь. Народу здесь собралось великое множество. Он протискивался между плотно стоящими людьми, стараясь в толпе разглядеть знакомое лицо. Но через некоторое время понял, что это бесполезно. Матери Роман так и не нашел.

Зато у входа в церковь, когда уже закончилась служба, Роман встретил Пелагею. С той памятной ночи, когда пришлось ему ночевать в ханском дворце, не видел он ни саму Пелагею, ни ее хозяйку.

– Здравствуй, красавица, – сказал Роман, трогая девушку за плечо. Та обернулась и удивленно посмотрела на Романа.

– Прости, витязь, но я тебя не знаю... – сказала девушка.

– Вот те раз! – пробормотал Роман. Это еще что за новости! Может, ты запамятовала, как в ханском дворце мне прислуживала.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь! – спокойно произнесла Пелагея и отвернулась от Романа.

– А хозяйка как твоя поживает? – не унимался Роман.

– Прошу, не приставай ко мне, не то я стану кричать...

Роман понял, что ничего от девушки не добьется, и, повернувшись, пошел прочь. Однако когда оказался он на узкой безлюдной улочке, сзади его окликнули. Роман обернулся и увидел неподалеку Пелагею.

– Подожди! – воскликнула она.

Через несколько минут девушка поравнялась с Романом.

– Неужто признала наконец? – язвительно осведомился Роман.

– Я и не забывала, – спокойно ответила девушка. – Я ведь тебя у церкви и ждала! Только при народе негоже нам показывать, что знаем друг друга, – слухи быстро разлетаются.

– Зачем? – удивился Роман.

– Госпожа Аймала послала...

– Чего ей от меня нужно? – насторожился Роман.

– Верно, то же, что и в прошлый раз, – скромненько потупилась Пелагея.

– Еще чего! – фыркнул Роман. – Она что, совсем дурная?

– Ох, не знаю, – ответила Пелагея, – Только, похоже, полюбила она тебя!

– Этого только и не хватало! Ну и пусть себе любит, только издалека!

– Она не хочет издалека, она хочет, чтобы ты к ней пришел сегодня.

– Да что же это такое! – возопил Роман. – А меня кто-нибудь спросил, хочу я с ней встречаться или нет?! Не пойду я к ней, так можешь своей Аймале и передать!

– Госпожа сказала, что если ты откажешься, то она расскажет своему брату, что ты насильно взял ее, и брат предаст тебя мучительной смерти! Лучше согласись! – добавила девушка уже тише.

Роман не на шутку разозлился, но, поразмыслив, решил, что лучше смириться.

– Ладно, приду, – буркнул он. – Кстати, а откуда знала ты, что я сегодня здесь буду?

– Человек один сказал... – молвила Пелагея.

– Какой еще человек? – насторожился Роман.

– Имени его не знаю. С ним Аймала беседовала. Он из свиты князя Андрея.

– А откуда он меня знает? – продолжал допытываться Роман.

– Я же говорю, что ничего о том не ведаю, – повторила Пелагея.

– А каков он из себя, этот человек?

– Да так, человек, как человек... Ростом невысок, лицо такое острое.

– Ладно, даст Бог, свидимся, – рассудил Роман.

Вечером того же дня, когда на землю уже опустились густые сумерки, и на небе зажглись первые звезды, Роман пришел на условленное место. Пелагея уже была там и дожидалась его, ежась от холода и пронзительного ветра.

Пройдя в ее сопровождении по закоулкам ханского дворца, Роман оказался в том же покое, в котором был и в прошлый раз.

Госпожа Аймала встретила гостя, сидя на расшитых подушках. При виде Романа лицо ее озарила радостная улыбка. Она сделала жест служанке удалиться, но Роман остановил повернувшуюся к выходу Пелагею.

– Передай своей госпоже, что я хочу поговорить с ней, – сказал он.

Пелагея быстро затараторила на татарском. Аймала удивленно подняла густые брови и обронила несколько слов.

– Госпожа говорит, что любить лучше молча, – перевела Пелагея.

– Объясни ей, что я не хочу ее любви! – воскликнул Роман.

После того, как Пелагея передала Аймале слова Романа, лицо девушки стало печальным. Она помолчала некоторое время, а потом вновь заговорила, и голос ее был грустен.

– Госпожа говорит, что она не понимает, чем не угодила тебе. Она говорит, что никогда ничего не потребует от тебя, и ей будет хватать лишь редких встреч, пока ты вслед за своим князем не отправишься назад.

– Я не хочу ее! – упрямо повторил Роман. – Скажи ей, что я просто не хочу ее!

Пелагея покорно перевела. Глаза Аймалы расширились, и в них заполыхала ярость. Но голос ее вновь был тих и спокоен.

– Госпожа спрашивает: неужели она недостаточно красива или, может быть, недостаточно ласкова? Скажи, что ты хочешь, госпожа выполнит любое твое пожелание.

– Я хочу более никогда с ней не встречался, – со всей возможной суровостью сказал Роман. – Слышишь! Никогда!

Пелагея испуганно посмотрела на Романа, но все же слова его пересказала. Аймала откинулась на подушки, и даже в неровном свете масляной лампы было видно, как вздрагивают ее плечи. Затем она вновь заговорила.

– Госпожа говорит, что ее предупреждали о твоем нраве и о том, что ты можешь отказаться от нее. Она выполнит твое пожелание, потому что не хочет неволить тебя. Но она просит оставить ей что-нибудь на память.

– Что же я могу ей дать? – удивился Роман.

– Госпожа говорит, что достаточно было бы того перстня, что украшает твою руку.

Роман почувствовал, как по спине его побежали мурашки. «Вот оно! Вот из-за чего вся эта каша заварилась!»

– Передай госпоже, что перстень этот я ей никак отдать не могу – обережный он, и я не отдам и не продам его ни за какие деньги. Она может попросить что угодно, но только не его.

Когда Аймала услышала слова отказа, словно маска слетела с ее лица – оно исказилось страданьем и отчаянием. Она уже не говорила, а кричала, умоляюще протягивая к Роману руки.

– Госпожа умоляет тебя не отказывать ей! – сказала Пелагея. Она говорит, что не переживет, если ты откажешь ей даже в такой малости.

Роман, донельзя уставший от происходящего, лишь усмехнулся.

– Мне совершенно все равно, что она переживет, а что нет. Я сказал, что перстня твоя хозяйка не получит. Все, ухожу!

Роман повернулся и направился к выходу, краем глаза заметив, что Аймала рыдает, упав на колени перед софой.

Уже в коридоре Романа нагнала Пелагея.

– Не делай этого, – зашептала она, хватая Романа за руку. – Сжалься над моей госпожою!

– Она пыталась перехитрить меня, – ответил Роман. – И кто-то подговорил ее! Я никогда не поверю, что ей нужен был этот перстень, но зато я знаю человека, который и вправду пойдет на что угодно ради того, чтобы заполучить его.

– Ты почти докопался до истины, – сказала Пелагея, потупив глаза. – Тот человек, он угрожает госпоже!

– Чем же он может ей навредить? – удивился Роман.

– Госпожа беременна, но скрывает это, а он о том прознал – не знаю как. Теперь этот человек грозит госпоже рассказать обо всем ее брату. Брат госпожи очень жестокий человек – он не пощадит ни ее саму, ни ее ребенка.

– Эко вас угораздило! – воскликнул Роман. – А что, нельзя было сразу в том признаться?

– Госпожа не привыкла доверять людям... – прошептала девушка. – Я прошу тебя, помоги Аймале!

– Ну хорошо, давай воротимся и поговорим с ней, может быть, чего и придумаем.

ГЛАВА 17

Пелагея зашла в палату Аймалы первой, и сразу же оттуда донесся приглушенный крик, а затем горькие рыдания. Роман вбежал внутрь, и глазам его предстала следующая картина: Аймала лежала скорчившись возле софы, лицо ее навсегда застыло в страдании, а из-под левой груди ее торчал маленький кинжал, рукоятку которого все еще сжимали уже похолодевшие руки. Не было никакого сомнения в том, что девушка порешила себя сама, но Роман все равно обшарил все углы комнаты.

Пелагея тем временем рыдала, склонившись над бездыханным телом своей милой госпожи.

Роман присел рядом на корточки и, обняв девушку, за плечи попытался успокоить ее.

– Это ты во всем виноват! – вдруг воскликнула та. – Если бы ты отдал ей перстень, госпожа была бы жива! Ее смерть на твоей совести!

Как только произнесла Пелагея эти слова, в глазах Романа потемнело, чувство было такое, словно огрели его чем-то тяжелым по голове. Он почувствовал, как заваливается на бок, и последнее, что увидел Роман, были яркие снопы алого света, льющиеся из перстня на его руке.

Вскоре, однако, он пришел в себя. Пелагея хлопотала над ним и, когда увидела, что Роман очнулся, лицо ее осветилось радостью.

– Слава Богу! – воскликнула она.

Роман сел и потряс головой, чтобы противный липкий туман отступил вовсе.

– Что приключилось с тобою? – спросила девушка.

– Не знаю, вроде как ударил меня кто, – признался Роман. – Но сейчас прошло уже все.

– Наверное, ты крови не выносишь, – убежденно заверила девушка. – Но теперь вставай – нужно что-то делать. На рассвете кто-нибудь обязательно заглянет в комнату, и тогда нам обоим придется туго.

– Что же делать? – рассеянно спросил Роман, не разубеждая девушку в ее уверенности в том, что чувств он лишился от вида крови. Чего-чего, а ее он повидал предостаточно.

– Я не знаю, – ответила Пелагея, и ее тело вновь стала сотрясать крупная дрожь.

– Может быть мы просто уйдем отсюда? Ведь должны же они понять, что она сама себя порешила? – предположил Роман.

Плечи девушки поникли:

– Тебя-то, конечно, никто не заподозрит, а меня ждет суровая кара за то, что не уберегла госпожу!

– Мы скоро уезжаем, – сказал вдруг Роман. – И могли бы попробовать взять тебя с собою.

– Как вам это удастся? – спросила Пелагея. – Ведь меня будут искать, да и до того времени мне придется где-то скрываться.

– Укрыться ты можешь в церкви – там вряд ли искать будут. А с нами ехать все же лучше для тебя, чем здесь оставаться.

Пелагея раздумывала некоторое время, потом коротко кивнула, соглашаясь.

– Тогда мне сейчас уходить и нужно! – сказала она. Ты подожди меня здесь, а я сейчас кое-какие вещи соберу.

В ожидании девушки Роман вышел в пустой, темный коридор. Находиться в одном покое с трупом было ему неприятно. Вскоре издалека послышались торопливые шаги. Сперва Роман решил, что это возвращается Пелагея, но потом понял, что ошибся. Шаги доносились с другой стороны коридора и были намного тяжелее. Ясно было, что к Роману приближался мужчина. Роман не успел еще разглядеть, кто это, как сзади кто-то схватил его за руку.

– Не пугайся, это я, – раздался шепот Пелагеи.

– Сюда идет кто-то, – еле шевеля губами, произнес Роман.

– Я слышу, – ответила девушка. – Это он!

– Кто он? – не понял Роман.

– Тот самый человек, который угрожал госпоже!

Шаги стали совсем уже близкими, и можно было рассмотреть человека, идущего по коридору. Роман издалека еще понял, что догадка его оказалась правильной – был это не кто иной, как Сергий – бывший тысяцкий князя Александра Ярославича.

Роман затолкал Пелагею в ближайшую нишу и прошептал:

– Где стража?

– Что? – оторопело переспросила девушка.

– Сейчас мы махом можем разделаться с двумя бедами. Показывай, где найти стражу.

Пелагея кивнула, и они тихонько направились дальше по коридору, стараясь как можно теснее прижиматься к стенам, чтобы не заметил их приближающийся с другой стороны Сергий.

Два здоровенных татарина охраняли вход в покой в конце длинного коридора. При виде Романа они сразу же потянулись за кривыми саблями.

– Толкуй, Пелагея, – сказал Роман девушке. – Толкуй то, что я тебе сейчас скажу и постарайся, чтобы они тебе поверили. – После этого он встревоженно закричал: – Торопитесь, воины! В покои госпожи Аймалы только что проник человек! Я предчувствую, что замышляет он что-то дурное! Но нет у меня оружия с собою, прошу вас поторопиться, Пелагея начала быстро говорить по-татарски, размахивая при этом руками и чуть не плача.

Стражники раздумывали всего несколько мгновений. Потом один из них что-то отрывисто сказал, после чего второй отделился от стены и побежал к покоям Аймалы.

Роман с Пелагеей последовали вслед за ним. Подоспели они как раз в нужный момент. Откинув ковер, закрывающий вход, увидели они Сергия, склонившегося над телом Аймалы и роющегося в складках ее одежды.

Услышав шум, Сергий поднял глаза и тут же отскочил от бездыханного тела. Пелагея начала громко рыдать.

Стражник, не теряя ни минуты, схватил Сергия и моментально скрутил ему руки.

– Это не я! – заорал бывший тысяцкий, поняв, что его приняли за убийцу. – Она уже была мертва, когда я пришел!

Стражник, не понимая ни слова, не обращал на эти вопли ни малейшего внимания.

– Я знаю, это ты! Это ты убил ее! – орал Сергий, вперив обезумевший от ужаса взгляд в Романа.

– Докажи! – спокойно ответил Роман. – Вот им и докажи!

* * *

Так как Аймала происходила из семьи знатной и богатой, суд над убийцею ее вершил сам хан Батый.

Народу в палату набилось как сельдей в бочку, все хотели узнать, на какую мучительную смерть обрекут убийцу-росича. Рядом с Батыем сидел брат Аймалы Джугутай, пребывавший в самом скверном расположении духа.

Здесь же присутствовал и князь Александр Ярославич и брат его Андрей, с которым Сергий и приехал к хану, а также Роман и Пелагея.

Ввели Сергия. Он был сильно избит – из него пытались выбить признание в виновности. Но, насколько слышал Роман, бывший тысяцкий в убийстве Аймалы так и не признался. Хуже того, он утверждал, что настоящим убийцей является Роман.

– Скажи, как все было? – спросил Батый, обращаясь к Роману, и толмач перевел его вопрос.

– Я возвращался с Пелагеей, провожая ее, – начал Роман.

– Кто такая Пелагея? – спросил Батый.

– Служанка Аймалы, она русская, – вмешался в разговор Джугутай.

– Зачем встречался ты со служанкой Аймалы? – спросил Батый Романа.

– Великий хан! Путь наш долог, и давно уже не было у меня женщины! – покраснев, ответил Роман.

– Понятно, – усмехнулся Батый. – Даже русские испытывают страсть!

Князь Александр бросил на Романа подозрительный взгляд и промолчал.

– Что было дальше? Рассказывай, я жду, – сказал Батый.

– Когда были мы уже недалеко от покоя, увидели, как туда проскользнул человек, – без запинки продолжал Роман. – Я сразу же подумал дурное и побежал за стражей, поскольку оружия никакого при себе не имел и защитить госпожу все равно бы не смог. Когда ворвались мы в покой госпожи, все было уже кончено, и убийца что-то искал, шаря по мертвому телу своими грязными руками.

– Все было не так! – закричал Сергий. – Он врет! Это он сам убил Аймалу, а теперь хочет оклеветать меня!

– Ну что ж, говори теперь ты, – обратился к исходящему злобой Сергию Батый.

– Когда я вошел в покой, госпожа уже была мертва! – выкрикнул бывший тысяцкий, – и это он убил ее!

– Скажи, Сергий, зачем мне нужно было убивать госпожу Аймалу? – спросил Роман спокойно, хотя внутри у него все похолодело от ужаса возможной расправы.

– Ты... ты... Ты украл у нее перстень! – выкрикнул Сергий.

– Какой перстень? – спросил Батый.

– Тот, что надет у него сейчас на средний палец! – Сергий подбежал к Роману и, подняв его руку, показал всем перстень.

– Неправда! – раздался голос Александра. – Перстень этот носит Роман уже не первый год, великий хан. Знаю я и то, при каких обстоятельствах достался он ему!

– Это не имеет значения! – крикнул Сергий, тем самым раскрывая собственную ложь.

– Я все же расскажу, – продолжал князь, – более всего для того, чтобы узнали все здесь собравшиеся, что за человек предстал пред ними. И ты, брат мой Андрей, послушай, что за человека приблизил ты к себе.

В битве с ливонскими рыцарями на Чудском озере полегло много моих верных воинов, но более всего скорблю я о смерти одного из них, коего звали Федором.

Случилось так, что рыцарь, с которым бился Федор, из-за тяжести доспехов своих провалился под лед и, погружаясь в воду ледяную, поволок за собою и Федора.

Роман, который был дружен с Федором, бросился к нему на подмогу, но Сергий опередил его и уговорил Федора отцепить руку от ледяной кромки, за которую он цеплялся.

Федор поверил ему, а Сергий, вместо того, чтобы вытащить Федора на берег, стянул с пальца его перстень, да и отпустил ту руку. Федор, выбившийся уже из сил, пошел ко дну, и Роман не успел вытащить его. Но он сбил с ног Сергия и, оглушив его, оставил его возле полыньи, спеша принести нам горькую весть. На снегу возле полыньи подобрал Роман перстень, ставшим для него последней памятью о друге и покровителе.

Когда же подоспели мы к месту, обнаружили, что Сергий исчез. С тех пор никто не видел его, и лишь теперь мы встретились с ним вновь, и снова при горьких обстоятельствах.

– Я уяснил для себя все, что следовало, – раздался голос Батыя сразу же после того, как толмач перевел последнее слово Александра. – И выношу свой приговор – Сергия предать смерти, а уж какой, пусть изберет брат Аймалы!

– Он будет сперва ослеплен за то, что его глаза посмели осквернить своим взглядом мою сестру, затем ему отрубят руки за то, что он посмел ими убить мою сестру. После этого, если он все еще будет жив, кони разнесут его жалкую плоть по широкой степи, – грозно зыркая налитыми кровью глазами, изрек Джугутай.

В тот же день Сергий был казнен. Роман вместе со всей свитой князя Александра присутствовал при казни. И когда корчился противник в ужасных муках, и душа покидала бренное тело его, вновь застучало в висках у Романа, и померк белый свет. Вновь засиял кровяно-красным перстень, и защемило сердце Романа от ощущения приближающейся опасности и от сознания неотвратимости беды.

ГЛАВА 18

Через некоторое время хан Батый отпустил русских князей восвояси, снабдив их ярлыками на княжение. Стали собираться русские в обратный путь, и по вешнему пути двинулись домой, на родную Русь.

Возвращаться решили они не той дорогой, что добирались сюда. На пути их лежал еще один татарский город под названием Укек, что был построен недавно на берегу реки Волги.

Роман спешил домой, торопясь к любимой жене, но кроме того, не оставляла его неясная тревога, от которой не было ему покоя ни днем, ни ночью. Напрасно старалась успокоить Романа Пелагея, которую удалось выкупить князю Александру из татарского плена, Роману лучше не становилось.

Укека достигли путники, когда весна уже сменилась летом. Солнце испепелило степи, и близость широкой могучей реки, катящей свои упругие волны к далекому морю, была как нельзя кстати.

В городе путники остановились на постоялом дворе. Здесь предстояло им сменить коней и отдохнуть хорошенько.

Роман, которого тревога мучала тем сильнее, чем более приближался он к границам отечества, сразу же покинул постоялый двор и отправился бесцельно бродить по городу. Забрел он и в ту его часть, где селились русские. Так же, как и в столице Золотой Орды, было тут их немало, и все они были когда-то угнаны с родной земли татарами.

Роман долго ходил, и жажда стала мучить его. Он спустился к Волге и, всласть напившись прохладной речной воды, сел на берегу, разувшись и опустив в воду босые ноги.

Однако в одиночестве пришлось пробыть ему недолго. На берег выскочила ватага мальчишек и начала плескаться на мелководье, поднимая снопы сверкающих на солнце брызг. Резвилась детвора долго, а Роман, глядя на них, вспоминал свое детство, как купался он в речушке до тех пор, пока не сводило челюсть, и зубы не начинали дробно стучать.

Вспомнил и то, как мать ругала его, приговаривая: «Черт водяной! Дотоле будешь в воде сидеть, пока не посинеешь совсем! Смотри, водяной дед тебя углядит и к себе на дно утащит!» Роман улыбнулся своим воспоминаниям и начал обуваться, собираясь уйти, как вдруг за спиной его раздался до боли знакомый голос:

– Васятка! Черт водяной! Ведь до тех пор из речки не вылезешь, пока совсем синим не станешь! Побоялся бы, вот усмотрит тебя водяной и уволочет к себе на дно! Будешь на него всю жизнь робить!

Роман окаменел. Потом медленно-медленно обернулся и чуть не закричал во всю глотку. Прямо перед ним, чуть повыше по берегу, стояла мать его Дарья и грозила кому-то загрубевшей, но такой знакомой рукой.

Постарела мать, иссохлась, но для Романа оставалась столь же красивой, как и прежде.

– Мама! – воскликнул он и кинулся к женщине, которая испуганно отступила назад и глядела на Романа полными страха глазами.

– Мама! Это же я, Роман! – продолжал кричать Роман. – Я нашел тебя, мама! Я так долго тебя искал! Мне говорили, что нету тебя боле в живых, но я не верил им, мама!

– Роман?! – неуверенно произнесла Дарья, стараясь различить в этом взрослом мужчине черты давно утраченного сына. – Как же это, сынок?!

Роман едва успел подхватить мать, когда колени той подогнулись, и она начала медленно оседать на землю.

Мать жила теперь в маленьком домишке, стоявшем недалеко от берега реки.

– Я ведь поначалу бежать все хотела, – говорила она, не переставая гладить Романа по руке, когда сидели они уже в доме, за столом, уставленном нехитрыми угощениями. – А потом вот Петра встретила, он-то меня и отговорил. Куда, говорит, побежишь ты – ни дома более у тебя нет, ни семьи – все там погибло. Выходи, мол, за меня замуж, начнем жизнь сызнова. Я и согласилась. Вот, Васятка у нас народился – брат, значит, твой... Да Анютка, она малая еще – в люльке вон лежит. – Тут тень опустилась на Дарьино лицо, – А близнята-то, наверное, совсем взрослые уже? – спросила она.

– Да. Очень на тебя похожи, – ответил Роман и заметил, как глаза материнские застилаются прозрачной пеленой слез, как текут они по ее щекам и капают на струганную столешницу крупными каплями.

– Поехали со мною, мама! – вскричал Роман. – Я у князя служу – всего у меня вдоволь. Терем большой – всем места хватит... И близнят возьмем... И внучку понянчишь...

Роман не договорил, потому как мать закрыла лицо руками и уже рыдала в голос.

– Ну что ты плачешь, мама? Все же хорошо! Все ладно будет!

– Нет, сыне, не смогу я с тобой поехать, – наконец, сдавленным голосом произнесла мать. – Куда мне – здесь семья моя, муж мой.

– Так и их возьмем, как же иначе!?

– Экий ты скорый, Роман! Всегда таким был – весь в отца, покойника! – вздохнула мать, утирая слезы. – Не выкупишь ты Петра – он кузнец, самый почитай хороший здесь кузнец. Хозяин не продаст его ни за какие деньги, ведь он один умеет здесь мечи ковать. Большие деньги на нем хозяин имеет. А без Петра не поеду я!

– Я попробую, мама! Я уговорю его!

– Попробуй, – устало вздохнула та. – Попытка – не пытка, да только знаю я, что пустое это дело...

Роман действительно сделал все, что только мог. Но хозяин – узкоглазый, кривоногий человечек с гнилыми редкими зубами, – уперся и не хотел уступать Петра ни в какую. Роман молил его, предлагал любые деньги, любые товары, но слышал в ответ одно:

– К чему мне твои деньги? Деньги потратишь – и нет денег. Кузнец накует мечей, я их продам, и будут деньги. Кузнец кует все время – деньги есть все время.

Так и не смог уломать татарина Роман. Вернулся к матери ни с чем, не зная, как воспримет она печальную весть.

Но мать лишь грустно улыбнулась:

– Я знала, что так будет, – сказала она и поцеловала Романа в лоб. – Не горюй, сыне! Хвала Господу нашему за то, что дал он нам свидеться еще раз.

– Но где же справедливость? – возопил Роман. – Я так долго искал тебя, нашел, и теперь не могу забрать с собою из-за какого-то татарского ублюдка!

– Не ругайся, сыне! Ты уже взрослый, проживешь и без меня! Близнята тоже уж меня не помнят, а здесь у меня малыши – им я нужнее всего в этом мире. И муж мой здесь, коего люблю я так, как отца твоего, упокой Господи грешную его душу, никогда не любила... Уезжай сыне, скорее уезжай, не терзай мое сердце!

ГЛАВА 19

Простившись с матерью, Роман с тяжелым сердцем двинулся в путь. Русь, святая Русь встретила сынов своих золотыми листопадами и последним теплом осеннего солнца.

К Новгороду подъехали по первым заморозкам, одевшим придорожную траву в белесые саваны инея.

Возле дома тоска, так и не отпустившая Романа, стала уже совсем невыносимой. Вот она, знакомая улица, высокий терем, в коем ждет его любимая жена.

Ворота были заперты, и Роман заколотил в них, что есть силы. Забрехали собаки, скрипнула отворяемая дверь, и вот Роман уже во дворе. Расторопный слуга принимает у него коня и как-то настороженно оглядывает хозяина.

Роману не понравился этот взгляд, словно знал слуга что-то такое, самому Роману неизвестное, что не станет для него безразличным.

Поднявшись на высокое крыльцо, Роман зашел в терем. Навстречу ему выбежали слуги, но Ксении видно не было. Сердце Романа сжалось от страха.

– Где жена моя? – спросил он.

– Госпожа в верхней горнице, – робко ответил кто-то из слуг.

– Отчего же не вышла она встретить мужа своего, из дальнего странствия возвратившегося? Али больна Ксения?

– Здорова... – неуверенно ответил то же голос.

Тут на лестнице раздался легкий топоток, и Роман увидел свою дочь, немало подросшую за то время, пока не было его дома. Девочка остановилась в нерешительности, увидев незнакомого воина в запыленной одежде, с выдубленным ветрами и солнцем лицом. Не было Романа дома почитай что два года, и девочка, которой по отъезду отца было всего три года, конечно, его не помнила.

С тех пор девочка вытянулась, подросла. Она и во младенчестве была красивым ребенком, а теперь от нее и вообще трудно было глаза отвесть. Огромные глаза, не голубого, а прямо-таки фиалкового цвета, блестели, как два драгоценных камня. Золотистые волосы обрамляли нежный овал лица. Ресницы черными стрелками загибались вверх, а чуть вздернутый носик придавал личику уж вовсе милое выражение.

Горячая волна окатила Романа с ног до головы, когда увидел он дочь свою. Любовь к хрупкому ребенку зародилась в его сердце, и понял Роман, что нет у него в этой жизни никого дороже дочери, никого роднее ее.

– Иди сюда, доченька! – мягко сказал Роман и, присев, чтобы хоть немного сравняться с дочерью ростом, раскрыл объятья.

Девочка, однако, не спешила подходить к этому незнакомому человеку. Напротив, она отступила назад и принялась внимательно отца разглядывать.

– Что же ты, Дарья, отца родного не признаешь? – раздался голос Дарьиной няньки Агафьи. – Подойди, да обними его покрепче.

Девочка сделала несколько робких шагов и тут же оказалась в крепких Романовых объятьях.

– А ты разве не умер? – удивленно спросила Дарья, глядя на отца своими огромными глазами.

– Нет, родная... – оторопело оглядев собравшихся слуг, ответил Роман. – А кто ж тебе сказал такое?

– Мама говорит, что будто умер ты... – тихо произнесла девочка.

– А где мама-то?

– Наверху, в опочивальне...

– Али неможется ей? Что ж встречать-то меня не вышла?

Не дождавшись ответа, Роман с ребенком на руках начал подниматься по крутой лесенке. Остановившись перед дверью опочивальни, хотел он ее открыть, но тут дверь сама отворилась, и на пороге возникла Ксения.

Небо треснуло и раскололось над головой Романа. С той минуты, как вошел он в дом, как увидел удивленные взгляды слуг, как услышал несуразные речи дочери о своей смерти – заподозрил что-то неладное. Но о таком и помыслить не мог!

Ксения похорошела с тех пор, как он видел ее в последний раз, когда так неловко простились они, и, скользнув взглядом по ее стану, он узнал причину новой ее красы. Даже под просторными одеждами видно было, что Ксения тяжела и последние недели носит свое бремя.

Жуткая тишина повисла в воздухе. Роман мерил Ксению суровым взглядом, а та, в свою очередь, настороженно глядела на мужа.

– Ну, здравствуй, жена верная, – сказал, наконец, Роман и что есть силы стиснул зубы, чтобы не вырвалось крепкое словцо.

– И тебе здравствуй, Роман, – ответила Ксения, – С благополучным возвращением тебя!

– Что тебе до того, вернулся я али нет!? – пробурчал Роман. – Ты-то, как я погляжу, без меня не слишком скучала – быстро замену сыскала.

Ксения привычно огладила выпирающий живот, но вместо того, чтобы смутиться, напротив, горделиво подняла голову.

– Что молчишь? – разозлился Роман. – Скажи хоть, кто напакостил?

Жгучая ярость завладела Романом после тех слов. Не помня себя, подскочил он к жене и, накрутив на руку толстую ее косу, принудил опуститься на колени.

– Что, неужто и руку на меня поднимешь? – все еще не потеряв самообладания, спросила Ксения.

– Тебя не просто бить, тебя убить надобно! – вскричал Роман.

– Ну так убей, почто медлишь?

Может быть, Роман и свершил бы непоправимое, он уже и руку занес для карающего страшного удара, но внезапно на верхней ступени лестницы появился Феофан.

– Пусти ее, – коротко бросил он.

– Не мешайся, – ответил Роман. – Не твое это дело, так не лезь! Сам разберусь!

– А если мое? – Феофан приблизился к Роману и начал оттаскивать его от Ксении.

– Со своей женой разбирайся, если у тебя она будет, – не собираясь поддаваться, просипел Роман.

– Я тебе говорю, не лезь к ней. Если уж так, то лучше со мною дерись!

– А что мне до тебя... – начал было Роман, но тут до него дошло. – Так это ты, пес?! – возопил он и, выпустив Ксению, бросился на Феофана. Через мгновение они уже сцепились в яростной схватке. Роман пытался опрокинуть Феофана на пол и там добить его, но злость ослепила его, а потому как силы дерущихся были примерно равными, вскоре оба они оказались на полу.

Ксения металась рядом, вопя не своим голосом, и на громкий крик ее вскоре сбежались слуги. Они бы разняли дерущихся, но все было кончено еще до того, как кто-нибудь из них догадался, что нужно делать. Феофан заломил Роману руки и, подняв с пола, хорошенько его встряхнул.

– Чтоб не смел к ней прикасаться – шею сверну! Понял ты меня?

– Отпусти, – брезгливо ответил Роман, слизывая кровь с разбитых губ. – Не трону я ее, не стану о падаль руки марать. Только и тебе я ее не отдам, не надейся. По закону она жена мне, а значит, будет жить со мной, в моем тереме.

– Зачем тебе это? Ведь самому тошно станет, и ее замучишь! Отпусти Ксению! Не будет у вас жизни!

– Ишь, сметливый какой! Вам, значит, счастье да благоденствие, а мне от людей насмешки сносить? Не бывать тому, и не ждите, прелюбодеи!

Роман тяжело вздохнул.

– А ты пусти меня, Феофан! Дом-то как-никак мой, и я здесь хозяин. Сейчас вот прикажу слугам скрутить тебя, и они мне повинуются.

– А князю Александру как объяснишь?

– А с князем Александром тебе самому объясняться придется! – прошептал Роман. – Еще посмотрим, будет ли он с тобой столь же ласков, когда прознает про то, как ты мою жену испортил!

– Так твоя же жена, не княжья! – криво усмехнулся Феофан. – Ты себя-то с князем не ровняй!

– Убирайся из дома моего, – скрипнул зубами Роман. – И чтоб более я тебя здесь не видел! Эй там, проводить доброго молодца до двери, да проследите, чтобы он дорогу сюда отныне забыл!

После того, как вернулся Роман в Новгород, жизнь его круто изменилась. В своем же доме чувствовал он себя незваным гостем, а оттого все более ожесточался против жены своей. Он бы, наверное, все же избил ее, а то бы и убил, если б только Ксения попалась ему под руку. Но та перебралась в дальнюю светелку и старалась выходить оттуда как можно реже. С нею же всегда была там верная служанка, готовая в случае чего поднять крик, на который неминуемо сбежались бы вся дворня.

Феофан приходил еще несколько раз, но в терем его не пустили. Он долго слонялся под окнами в надежде хоть краем глаза увидеть возлюбленную, но та так и не выглянула.

Роману же все на свете стало безразличным, и жизнь сама ему опостылела. Он, как и прежде, служил князю, но день ото дня все более чуял, что охладел к нему князь. Догадывался и в чем причина – родственником почитался Феофан Александру, и князь принял его сторону.

Так что, хотя и продолжал Роман на княжьей службе состоять, но прежних доверительных отношений, каковые были ранее между ним и князем Александром, уже не было.

Зато Пелагея, которую взял к себе прислугою князь Александр, становилась все ласковей к Роману, которого частенько встречала она в княжьем тереме.

– Ну, что ты печалишься! – говорила она, оглаживая Романово плечо. – Господи, и сколько же дур на белом свете, так что ж – из-за каждой так убиваться?!

– Так ежели бы она покаялась! Неужто я б ее не простил! – стонал Роман. – Но ведь она павой ходит и все ей нипочем!

– Отдал бы ты ее Феофану! – вздыхала Пелагея. – Чего ты себя мучишь?

– Ну, нет! Мне боль принесли, так пускай сами тоже горький плод вкушают! – отвечал Роман.

– Дело твое, конечно, но ведь так и умом тронуться можно! – восклицала Пелагея.

Роман начал пить. Пил он почти каждый день, и несколько раз уже случалось так, что с княжьих веселых пирушек выносили его почитай что на руках. Кончилось тем, что Александр перестал звать его на пиры, но Роман словно не заметил этого.

Он начал пить дома, один, и убедился, что это даже лучше, чем на пиру – сразу из-за стола можно дойти до собственной постели.

Отпировав же как-то у князя, он, поддавшись хмельной слабости, заночевал в каморке Пелагеи.

Девушка, конечно, сильно привязалась к Роману за время путешествия из Орды и, чего там греха таить, любила его, а потому готова была простить Роману все и принимать его в любом виде. Далеко ли тут до греха?

Это должно было случиться, и это случилось. Пелагея, забыв о девичьей чести, о добром имени, отдала хмельному возлюбленному всю себя, а тот принял этот дар без радости, даже с какой-то досадой.

Однако ж Роман знал, что Пелагея всегда будет делать то, что он захочет, не станет ему прекословить и останется рядом до тех пор, пока сам он ее не прогонит.

Единственной отрадой оставалась для Романа дочь Дарья. Она тоже привязалась к отцу, и Роман проводил с нею почти все время. Сделался он мрачен и нелюдим, и лишь когда Дарья была подле него, можно было еще услышать его смех.

Много рассказывал он дочери о странствиях своих, о том, как ездил в Золотую Орду, о нравах татар, об их обычаях. Внимательно слушала не по годам взрослая девочка его рассказы.

– Татары отличны видом от всех иных людей, – рассказывал Роман, – имея щеки выпуклые и надутые, глаза едва приметные, ноги маленькие, большей частью невысоки и худы, лицом смуглы и рябы. Они бреют волосы за ушами и спереди на лбу, отпуская усы и длинные косы назади, выстригают себе также гуменцо, подобно нашим священникам. А на головах у них какие-то странные высокие шапки. Мужчины и женщины носят кафтаны парчовые, шелковые, или шубы навыворот, ткани-то везут из Персии, а меха из России, Болгарии, земли Мордовской, Башкирии.

Живут в шатрах, сплетенных из прутьев и покрытых войлоком. Вверху делается отверстие, чрез которое входит свет и выходит дым, ибо у них всегда пылает огонь в ставке. Жилища эти легко разбираются и навьючиваются на верблюдов, но есть и такие, которые нельзя разобрать, и их перевозят на возах, запряженных быками.

Татары отличаются невероятною жадностью. Вещь, которая понравилась им у иноземца, они вынуждают подарить себе или отнимают насильно. Иностранные послы и владетели, к ним приезжающие, должны раздавать подарки на каждом шагу.

Стада и табуны монгольские бесчисленны: в целой Европе нет такого множества лошадей, верблюдов, овец, коз и рогатой скотины.

Мясо и жидкая просяная каша есть главная пища сих дикарей, довольных малым ее количеством. Они не знают хлеба, едят все нечистыми руками, обтирая их об сапоги или траву. Не моют котлов, ни самой одежды своей, любят кумыс и пьянство до крайности, а мед, пиво и вино берут из других земель.

Мужчины не занимаются никакими работами: иногда присматривают только за стадами или делают стрелы, да еще охотятся. Младенцы трех или двух лет уже садятся на лошадь. Женщины также ездят верхом, и многие стреляют из лука не хуже воинов. В хозяйстве же они необыкновенно трудолюбивы: стряпают, шьют платье, сапоги, чинят телеги, навьючивают верблюдов. Вельможи и богатые люди имеют до ста жен. Двоюродные сочетаются браком – пасынок с мачехой, невестки с деверем. Жених обыкновенно покупает невесту у родителей, и весьма дорогою ценою.

Одежда и мужская, и женская одного покроя, только замужние женщины отличаются головным убором.

Не только прелюбодеяние, но и блуд наказываются смертью, равно как и воровство, столь необыкновенное, что татары не употребляют замков.

Все они боятся, уважают чиновников, и в самом пьянстве не ссорятся или, по крайней мере, не дерутся меж собою. Татары, как это ни странно, скромны в обхождении с женщинами, само собой, лишь с женщинами своей крови, и ненавидят срамословие. Они терпеливо сносят зной, мороз, голод, и с пустым желудком поют веселые песни, редко имеют тяжбы и любят помогать друг другу. Но зато всех иноплеменных татары презирают.

Что касается до их Закона, то они веруют в Бога, творца вселенной, награждающего людей по их достоинству, но приносят жертвы идолам, сделанным из войлока или шелковой ткани, считая их покровителями скота. Обожают солнце, огонь, луну, называя оную великою царицею, и преклоняют колена, обращаясь лицом к югу, славятся терпимостью и не проповедуют веры своей.

Не ведая истинной добродетели, татары вместо законов имеют какие-то предания и считают за грех не только бросить в огонь ножик, но и прикасаться ножом или рубить топором близ огня. Также грех опереться на хлыст, умертвить птенца, пролить молоко на землю, выплюнуть изо рта пищу. Нельзя прикасаться плетью к стрелам, бить лошадь уздой. Кто, входя к воеводе, наступит на порог его ставки, того тотчас убьют без милосердия. Однако ж убивать людей и разорять государства кажется им дозволенною забавою.

О жизни вечной татары не могут сказать ничего ясного, а думают, что они и там будут есть, пить, заниматься скотоводством и воевать. Жрецы их суть так называемые волхвы, гадатели будущего, коих совет уважается во всяком деле.

Когда занеможет татарин, родные ставят пред шатром копье, обвитое черным войлоком: сей знак удаляет от больного всех посторонних. Умирающего оставляют и родные. Кто был при смерти человека, тот не может видеть ни хана, ни князей до новой луны. Знатного человека погребают тайно, с его шатром, поставив перед ним чашу с мясом и горшок с кобыльим молоком. Зарывают с ним вместе кобылу с жеребенком, коня под уздой и седлом, а также серебряные и золотые вещи. Еще при этом одну лошадь съедают, а шкуру ее, набив соломой, развешивают на шестах над могилой. Иногда погребают с покойником и его любимейшего слугу.

После того родственники умершего и все имущество должны быть очищены огнем. Для этого раскладываются два костра, подле них ставят два копья, соединенные наверху веревкой с привешенными к ней полотняными лоскутками, и под этой веревкой проводят людей, скот и самые кибитки или юрты.

В это время две колдуньи, стоя с двух сторон, прыскают на них водой и произносят заклятья. Телега и ставка умершего должны быть сожжены, и никто не смеет произнести его имени до третьего поколения.

Кладбище ханов, князей, вельмож неприступно: где бы они ни скончали жизнь свою, татары отвозят их тела в сие место. Там погребены многие погибшие на Русской земле.

Таков сей народ, ненасытный в кровопролитии. Побежденные обязаны давать татарам десятую часть всего имения, рабов, войска, и служат орудием для истребления других народов. Татары хотят исполнить завещание Чингисхана и покорить всю землю.

Сам хан Батый живет в роскоши. У него привратники и разные чиновники числом много более, чем у князя великого. Сидит он на высоком месте, как будто на престоле, с одною из своих жен. Все же прочие, как братья его и сыновья, так и другие вельможи, сидят ниже посредине на скамье, а остальные люди за ними на полу, мужчины с правой, женщины с левой стороны. Близ входа ставят стол, а на него питье в золотых и серебряных чашах. Батый и все татарские князья, а особливо в собрании, не пьют иначе как при звуке песен или струнных инструментов.

Когда же Батый выезжает, то всегда над головою его носят щит или шатер на копье. Так делают все татарские знатные князья и жены их. Батый очень ласков к своим людям, но, несмотря на это, они чрезвычайно его боятся. В сражениях он весьма жесток, а на войне очень хитер и лукав.

Конечно, далеко не все понимала Дарья из этих долгих отцовских рассказов, но все равно не было для нее в жизни большей радости, чем примоститься возле отца и слушать его, представляя себе дальние страны и дикие народы, там обитающие.

Ксения же продолжала жить затворницей, а в то время приближалось время родин. Романа с души воротило всякий раз, как видел он свою неверную жену с огромным брюхом. Он еле сдерживался от того, чтобы не схватить острый нож и не всадить его Ксении под левую грудь, туда, где билось вероломное, черное ее сердце.

От постоянных горьких дум, от несчастий, на него обрушившихся, постарел Роман сильно. Никто бы не подумал теперь, что этому угрюмому человеку, чьи виски уже посеребрила седина, на самом деле лет совсем немного.

Мрачные мысли посещали Романа. Более всего он хотел не видеть никогда жены своей, но, с другой стороны, и мысль о том, чтобы отпустить ее к Феофану, была для него невыносимой.

Самым лучшим выходом почитал Роман отправить Ксению в монастырь на веки вечные. Эта мысль долго зрела в нем, пока, наконец, замысел не был обдуман во всех подробностях.

Вскоре нашел Роман и нужных людей, готовых за деньги сделать любую работу.

ГЛАВА 20

Ксения вышла из своей светелки в сопровождении верной служанки. Бывало это в последнее время достаточно редко – лишь когда Роман уезжал куда-нибудь по делам или, что случалось чаще, спал, упившись вдрызг.

Некоторое время назад Ксения услышала шум на дворе и, оторвавшись от пяльцев, выглянула в окно. Увидела она своего постылого мужа, выезжающего на кауром жеребце через ворота.

Молодой женщине уже смерть как надоело сидеть в светлице. Одна и та же прислужница, одни и те же разговоры, опостылевшее рукоделие, привычный вид из окна... Так и разума недолго лишиться! Пройтись бы по саду, глотнуть свежего ветерка, поболтать и посмеяться с девушками-челядинками в трапезной... Поэтому, как только растаял в воздухе топот копыт мужниного коня, Ксения поспешила прекратить невольное свое заточение и спустилась вниз, в трапезную, самой распорядиться насчет обеда.

Там ее и застиг негромкий стук в дверь. Кто-то из прислуги пошел отворять, потом послышались голоса, один из них – звонкий, девичий и совсем незнакомый.

Вскоре в трапезную вошла служанка и доложила, что госпожу хочет видеть какая-то женщина.

– Кто такая? – спросила Ксения. – Почто пришла?

– Говорит, что по делу зело важному, а по какому – обещается только тебе, госпожа, сказать.

– Хорошо, пусть войдет, – согласно кивнула головой Ксения.

– Ой, госпожа, что-то не нравится мне она, – сообщила служанка.

– Отчего же? – удивилась Ксения. – Али она была груба с тобою?

– Совсем нет, наоборот, уж слишком ласкова, да глаз у нее больно хитрый! Как бы не стянула она чего в доме-то!

– Будет тебе, Марфа! – отмахнулась Ксения. – Зови!

– Ну, воля твоя, госпожа! Да только я все равно стану посматривать!

Через малое время дверь растворилась, и в трапезную вошла нежданная гостья. Низко поклонилась хозяйке и стала смирно, сложив руки на животе под передником. Ксения быстро оглядела ее с ног до головы – невысокая, черная, как галка. Не женщина, пожалуй, а девка, и собой приглядна... Только глаза чудные – прямо не смотрят, все бегают по сторонам.

– Ну, чего тебе? – спросила Ксения, которой так же, как и Марфе, не понравился беспокойный взгляд девицы.

– Я тебе, госпожа, важную весть принесла, – зашептала, оглядываясь, гостья. – Только наперед прикажи слугам своим вон выйти!

– Это еще зачем? – удивилась Ксения.

– У стен есть уши, а у людей языки... Скажи им, чтобы пошли прочь, не то не узнаешь, с чем я пришла, а дело спешное!

– Ну, хорошо, – согласилась Ксения и кивком отослала прислугу.

– Ну, теперь одни мы, говори! – приказала она, когда все челядинцы покинули трапезную.

– Беда стряслась, госпожа, – тотчас завыла девушка, когда закрылась дверь за последней служанкой.

– Какая еще беда?

– Не приказывал он за вами посылать, я сама поехала! Да и то сказать – ничего он попросить не мог – больно уж плох!

– Кто, кто плох? – заволновалась Ксения. – Да ты говори толком!

– Господин Феофан, – коротко ответила вестница.

Ксения побледнела и пошатнулась. Она едва не упала, но вовремя ухватилась за крышку стола.

– Что с ним? – совершенно бесцветным голосом спросила она.

– Послал его князь наш батюшка Александр Ярославич с поручением важным в город какой-то далекий – в какой, про то не ведаю. А как проезжал он по дороге, конь-то его будто бы взбесился и скинул его прямо на камни острые. Весь переломался господин Феофан, но жив покудова, хотя и плох.

– А ты откуда про то знаешь? – обомлев, спросила Ксения.

– Вестовой к князю Александру был, от него-то и прознала я про беду, что с Феофаном приключилася.

– Отчего же решила ты ко мне бежать? – удивилась Ксения.

– Среди княжьих слуг много слухов ходит. Все знают, что ты зазноба Феофанова. Ну, а что я к тебе пришла, в том ничего дивного нет. Ты ведь отплатишь мне за добрую службу, верно?

– Отплачу, – помертвевшими губами пролепетала Ксения. Казалось, ей трудно держаться на ногах, глаза блуждали. – Погоди немного, я соберусь. Потом укажешь, куда ехать, хорошо? В долгу не останусь.

– Господи, да как же не порадеть-то! – воскликнула гостья, прижав ладонь к пышной груди. – Все сделаю для госпожи, только бы она обо мне не забыла.

Пелагея поняла, что корысть – единственная возможность скрыть страх, который заставлял дрожать ее руки и заливал краской щеки. Пусть эта брюхатая красотка думает, что Пелагеюшка от жадности так заходится!

Пелагея не чувствовала угрызений совести. Единственное, что мучало ее – страх, что она что-нибудь сделает не так, и возлюбленный отвернется от нее. Когда Ксения, пошатываясь, покинула горницу и пошла наверх одеваться, гостья с ненавистью посмотрела ей вслед.

Ишь, неженка! Мало того, что у богатых родителей росла, ни горюшка, ни заботы не знала, так еще и окрутила такого видного витязя, как Роман. И на что он польстился? Тощая ведь, как жердь, даже по беременной видно. То ли дело она, Пелагея – налитая, как румяное яблочко, пышная да рассыпчатая... И верная к тому же! Уж если кого полюбила, так это навеки. А этой, вишь ты, мало показалось одного – только муж в дверь, она другого на нагретое местечко пустила! Ну, да все к лучшему – теперь Роман избавится от нее на веки вечные, и женится на ней, Пелагее!

За такими раздумьями время прошло быстро. Ксения спустилась из верхней горницы с небольшим узелком в руках, за ней тащилась ее служанка, с узлом побольше.

– Едем, что ли? – нетерпеливо сказала Пелагея. – Э, нет, госпожа, служанку-то придется оставить! У меня в возке не найдется для нее места. Я уж сама тебе прислужу по дороге, можешь мне довериться.

В другое время умную Ксению, конечно, насторожил бы такой шаг, но теперь она совершенно потерялась от тревоги.

– Ну, коли так, то ступай, Марфа, – обратилась она к своей служанке. – Скажи ключнице, пусть приглядывает за хозяйством.

– Куда же ты, госпожа? – запричитала служанка.

Ксения посмотрела на нее невидящим взором.

– В монастырь, – уронила только.

Голос ее оборвался, и она, склонив голову, стала медленно спускаться по лестнице. Служанка остолбенела на месте, позабыв закрыть рот.

Возок действительно был крохотным – Ксения едва вместилась в него со своим огромным животом, едва втиснулась не худенькая Пелагея. Лошади переступили и, повинуясь понуканиям возницы, тронулись с места.

– Полегонечку, потихонечку, – приговаривала Пелагея, – Можно бы и поскорей, да госпожа при таком положеньи...

Ксения молчала, плотно сжав губы в узкую полосочку. Лицо ее было непроницаемо и ни в коей мере не выражало того урагана чувств, который бушевал в душе.

С того самого момента, как муж отшвырнул ее при прощании, поднял на нее руку, отвергнув ее любовь и преданность, в душе ее поселилось холодное равнодушие, граничащее с ненавистью. Знала она, что нельзя жить с таким чувством, что по православному закону муж – хозяин и господин своей жены, волен и в жизни ее, и смерти, но не могла себя переломить. Знала и то, что многих замужних женщин не минует карающая десница мужа, причем как справедливо, так и без всякого на то повода – если не считать дурного расположения духа. Но она не хотела быть одной из тех безропотных баб, которые покорно принимают и ласку мужа, и его побои.

Один удар сломал в ней хрупкий сосуд любви. Да и была ли она? Полно! Молодая девчонка обрадовалась, что стала большой, взрослой девушкой, что в нее влюбился такой видный парень. А любви-то и не было!

Будь Ксения воспитана по-другому, она бы даже не смела размышлять о своих чувствах к мужу. Но с детства она была окружена обожанием и преклонением, ничего для нее не жалели, и тут вдруг такое обращение! Жестокость мужа мгновенно оттолкнула от него сердце супруги. Сразу же припомнились все его прегрешения, бывшие и небывшие – и то, что не сказал никогда ни одного ласкового слова, никогда не приласкал, не советовался... А главное, что не обращал внимания на ребенка.

Чадолюбие – вот первое, что ей понравилось в Феофане. Он был уже в летах, семьей как-то не успел обзавестись, но страстно желал иметь детей. Маленькая Дашенька приводила его в молитвенный восторг – он мог часами возиться с ней, развлекая ее нехитрыми забавами, позже, когда она чуть подросла, беседовал с ней, рассказывал ей забавные сказки.

С умилением Ксения поглядывала на свое дитя, которое звонко хохотало над очередной прибауткой Феофана, и пришел день, когда она встретила взгляд, направленный на нее поверх золотой головки девочки – страстный, нежный, обожающий взгляд...

Мелодия любовной песни, услышанной ею, окрепла и стала ближе. Ксения впервые в жизни была по-настоящему счастлива. В короткую пору жениховства Романа ей так и не удалось ощутить со стороны будущего супруга этой обволакивающей нежности. Да и слишком быстро все случилось – Роман даже не пожелал убедиться в ответных чувствах невесты. Ему было все равно – любит ли она его, главное, чтоб принадлежала ему, и дело с концом! Уже гораздо позднее, повзрослев, поняла Ксения, что более всего на свете боялся Роман того, что останется один, а потому и жена ему нужна была паче всего для того, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Феофан был не таков. Медленно, не торопясь, приручал он ее к себе, связывал незримыми золотыми ниточками две одинокие души. Страсть его горела ровным пламенем, которое не причиняло боли, не обжигало – только волны тепла согревали сердце. И даже тогда, когда Ксения оказалась целиком в его власти, растерянная, расслабленная – он не торопился овладеть ею, словно давал время прийти в себя, одуматься...

С того момента Роман перестал для них существовать. Никто не думал об обиженном муже, никто не вспоминал о нем. Ксения и теперь не могла понять – как зародилась ложь о его смерти? В чьих устах она впервые прозвучала? Да и не было это ложью, а просто высказанной надеждой, в которую неожиданно поверили все вокруг, начиная от самих любящихся и заканчивая последней служанкой.

Мужа не было, не могло быть в этом прекрасном мире, где звучит песнь любви. О нем забыли, его вычеркнули, его отменили. Даже почуяв в себе первое движение новой жизни, Ксения не очнулась, не ужаснулась своему положению. Тем более что Феофан так обрадовался вести о беременности возлюбленной, что заставил и ее забыть – невенчанные они, не по закону живут... На руках ее носил, не мог налюбоваться, придумывал имя для будущего наследника. Все – как и нет мужа!

А муж взял да и пришел. Явление с того света менее бы потрясло Ксению. Она смотрела на него, не веря своим глазам, и вспоминала, что в таких случаях делают неверные жены. Они валятся мужу в ноги, целуют его пропыленные сапоги, воют и царапают ногтями лицо, просят прощения. И тогда муж начинает чувствовать себя князем и властелином, с этой минуты он волен избить свою жену, оскорбить ее и даже убить...

Ксения знала – поведи она себя так, Роман ни перед чем бы не остановился. Но она сама воздвигла между ними стену, она все сделала правильно...

И вот теперь – это несчастье! Феофан так хотел стать отцом, так ожидал появления этого ребенка, и теперь он покалечен, быть может, умирает?

Ребенок мягко повернулся в чреве женщины, и она глубоко, прерывисто вздохнула, очнувшись от раздумий. Оглянувшись вокруг, приметила Ксения, что они заехали уже довольно далеко – окрестности были совершенно незнакомыми.

– Долго еще? – нетерпеливо спросила она у своей спутницы и осеклась, встретившись с ней взглядом. Девушка в ответ сладко заулыбалась, но Ксения была уверена – только что она видела в этих черных глазах неприкрытую ненависть.

– Скоро, скоро, – сладко пропела Пелагея, сообразив, что совершила какую-то ошибку. – Не извольте волноваться, прекрасная госпожа...

Но тревога росла и ширилась. Немало слышала Ксения историй о татебных людях, которые грабят и убивают путников в таких же глухих местах, в позднее время. Но с нее какая корысть? Конечно, она прихватила денег с собой в дорогу, да ведь немного!

Себе на беду, Ксения сообразила, что немного этих денег для нее, а лихим людям может показаться в самый раз, по их-то бедности...

– Куда вы меня везете? – крикнула она, поддаваясь страху.

Пелагея поняла – больше нет смысла притворяться. Но ничего не сказала, только глядела на свою жертву с наглой и победной улыбкой, и это улыбка напугала Ксению больше, чем могли бы напугать угрозы и побои.

– Помогите! – крикнула она, высовываясь из возка.

Возок остановился.

– Помогите! – снова крикнула Ксения, полагая, что своим криком напугала она лихих людей.

– Сейчас Акимушка тебе поможет, – сладко пропела ее спутница, а миловидное лицо ее вдруг исказилось чудовищно злой гримасой. – Акимушка, голубь, помоги прекрасной госпоже, а то она беспокоиться стала, как бы не опросталась допреж времени!

Возница обернулся. Сквозь туман страха, враз застивший глаза, Ксения увидела его лицо, оскал улыбки, занесенную над ее головой руку... И, вскрикнув истошно, понеслась в пустоту...

ГЛАВА 21

Роман воротился домой под вечер. Подъезжая, едва мог сдержаться от довольной ухмылки – он был уверен в том, что Пелагея выполнила все правильно, и вероломная, бесстыжая жена уже проливает свои лживые слезы в отдаленном монастыре. А войдя в дом, понял, что не ошибся – как-то даже легче стало дышать. Но он не должен подавать вида, что знает об отъезде жены. Едва дотерпел до вечерней трапезы, и за столом спросил у прислужницы:

– Подавали госпоже ужинать?

Девушка остановилась и всплеснула руками.

– Так ведь госпожа еще не возвращалась!

– Как так не возвращалась? – Роман нахмурил брови, а самому стоило труда сдержать радостный смех. – Куда же она подевалась на ночь-то глядя...

– Про то мне неведомо, – скромно объявила служанка. Она, конечно, знала все, но предпочитала не соваться, куда не просят. Без вины виноватой станешь! – Марфа ее провожала, ей и ответ держать!

Улыбаясь в усы, Роман приказал кликнуть Марфу. Та прибежала и, узрев «разгневанного» хозяина, заревела во всю глотку, безобразно распялив рот.

– Цыц! – прикрикнул на нее Роман, сопроводив свой окрик ударом кулака по столу. – Перестань вопить, дура! Отвечай толком – куда госпожа уехала? Когда?

Сквозь слезы Марфе удалось выговорить, что за госпожой заехала неведомая женщина, и с ней госпожа поехала в монастырь, надо думать – молиться Богу, а служанки с собой не взяла, потому что в возке места не было, и до сих пор ее нет...

Все остальное потонуло в потоке слез, и Роман махнул рукой на глупую девку.

Все вышло, как он и задумывал. Теперь все могут думать, что жена покинула его, Романа, с целью тайно удалиться в монастырь. Можно даже поискать ее для виду, пошарить по окрестным обителям – клетка закрыта крепко, птичке не вырваться!

Но следовало немедля оповестить весь честной люд об исчезновении возлюбленной супруги – ведь иначе подозрение может пасть на него, Романа! Состроив встревоженное лицо, он решительно встал из-за стола и пошел к выходу, приказал подавать коня и, не мешкая более ни минуты, поехал к князю.

Князя Александра немало удивило явление бывшего милостивца. В последнее время легкий холодок пробежал между ними – князь, неведомо отчего, уже не так благоволил к своему любимцу. Знал ли он о том, как слюбились Ксения и Феофан? Надо думать, знал. Строгий и богобоязненный, князь Александр не спустил бы кому другому такого поведенья и встал бы на сторону оскорбленного супруга, но тут что-то произошло в душе его, и не смог он искренне осудить любовников. В то же время долг чести призывал его не показать никому, а тем паче Роману, своего сочувствия к согрешившей жене.

Так что Роман, сам того не зная, выручил князя из мучительного положения. Услышав весть о бегстве Ксении в монастырь, Александр вздохнул с облегчением. Слава Богу, значит, не нужно ничего решать! Грешница сбежала, а уж куда подевалась она – удалилась ли в монастырь, или сговорилась со своим ладой – до того никому дела нет!

Князь был так обрадован благополучным исходом дела, что не приметил даже неумелого Романова притворства. Плохой из него вышел лицедей! Как ни старался, а все равно в глазах светилась радость, только что руки не потирал от удовольствия. Все это припомнил ненаблюдательный князь только тогда, когда вслед за Романом пришел к нему Феофан.

Князь Александр был сколь богобоязнен, столь и добродушен, и позволил себе на сей раз пошутить.

– Что, сговорились с ладушкой? – мельком спросил он в беседе с Феофаном.

Тот вздрогнул и потупился.

– Да не бледней, не бледней! Весь Новгород об этом гудит. Почто сам ко мне не пришел, не рассказал? Неужели бы я не понял? Авось, и помог бы чем... А ты все втихую! Так родственники не поступают.

– Опасался я, светлый князь, – наконец вымолвил Феофан. – Всем известно – ты у нас строгой жизни, заповеди строго блюдешь.

– Но не монах же я! Понимаю – в жизни всяко бывает. Да вижу, вы и без меня все уладили...

– Да как сказать, – вздохнул Феофан. – Уж и не знаю, что делать. Просил его, ирода, – отпусти Ксеньюшку ко мне, не будет у них жизни! Не пускает, и сам ее видеть не хочет. Ксения запиралась от него, за себя боялась и за младенчика. Раз уж завел ты разговор, княже, помощи у тебя прошу! Разреши ты нас, властью тебе данной!

– Как так разреши? – князь даже привстал от удивленья. – Нешто вы уж не обошлись без меня? Аль ты и не знаешь ничего?

– А что я знать должен? – В свою очередь переполошился Феофан.

Наступило молчание, и, наконец, князь смог высказаться.

– Так ведь только что перед тобой Роман прибегал. Жалился, мол, сбежала от него женушка. Служанки говорили – уехала в монастырь с какой-то не то девкой, не то бабой, и по сю пору не вернулась. Я и подумал, что вы с ней уговорились вместе сокрыться, да и придумали такую отговорку...

– Не было промеж нас уговора, – потемнев лицом, молвил Феофан. – Я ее и не видал с того самого проклятого дня, как Роман из Орды воротился, и сговориться с ней не мог. Да и как она могла в монастырь поехать? В тягости ведь она была, чуть ли не последние дни дохаживала...

– Вот так оказия! – вздохнул князь. – Что ж теперь делать, как ты себе мыслишь? И Роман тут волосы на себе рвал, по пропавшей супруге убивался...

– Ему-то что убиваться, извергу? Поди, только рад, что жена пропала.

Князь погрузился в раздумье.

– А может, и правда рад, – сказал он через некоторое время. – Глаза у него блестели, губы дрожали, и вся рожа перекошена. Вот и думаю – с горя то или от радости. Горевать ему, и правда, не с чего, вроде бы. С глаз долой – из сердца вон. Да и что обрадовался он – на то суда нет. Опозоренную жену с рук сбыл легко, и себя не опорочил...

– Да не могла она никуда уехать! – горячо воскликнул Феофан. – Говорю же тебе: последние дни она дохаживала, поопасилась бы в путь пускаться, тем более без своей служанки, с какой-то девкой чужой! Уж не сам ли Роман ее с рук сплавил?

Помолчали.

– Люба она тебе? – тихо спросил князь.

Феофан, не поднимая головы, кивнул.

– Сам, видишь, княже – я почитай что до седых волос дожил, а лады у меня и не было никогда. Попадались красные девушки на пути, да мимо проходили, ни одна сердца не зацепила. А как увидел ее – и покой, и сон забыл, сам себя потерял. Знаю теперь – не жить мне без Ксении, без ребенка нашего...

– Ну, так ищи ее. Найдешь – помогу вам сокрыться. Уедете куда-нибудь, там вместе жить станете. Ежели Роман ее сам с рук сплавил, значит, обойдется без нее. А шума поднять не посмеет, у самого руки нечисты.

– Спасибо тебе, князь, – молвил Феофан. – Скажу честно – не ждал я от тебя такой милости. Отслужу, чем могу.

– Ну-ну, иди. Ищи свою ладу.

Но были в Новгороде и еще люди, которые не поверили в добровольный отъезд Ксении в монастырь, и то были ее родители. Нужно сказать, что отец Ксении, купец Онцифер, не знал и не ведал о переменах, произошедших в жизни горячо любимой дочери. Что делать – не хватило его купеческой хитрости на то, чтоб догадаться о новой любви Ксении и о тягости ее. Во время своего последнего гостевания приметил он полноту дочери и даже похвалил за то, что в тело вошла, не прежняя кочережка. Но материнский глаз не обмануть – старая Анна быстро поняла причину. Тяжкий разговор пришлось вести Ксении на сей раз, но она не дрогнула, рассказала матери всю правду. И странно – так была уверена она в правоте своей, что убедила и богобоязненную мать.

– Да что ж ты, голубка моя, мужу-то скажешь? – с ужасом вопрошала Анна.

– Бог поможет, – кротко отвечала Ксения, и мать успокоилась, решив – верно, дочь сама знает, что делает, и придумала уже она, как ей быть дальше. Не обошлось и без наставлений.

– Ты ему в ножки, в ножки кинься! – научала Анна свою непутевую дочь. – Мол, так и так, супруг и господин мой, согрешила по бабьей глупости и слабости, прошу простить. Он посердится, поколотит, конечно, да ведь как без этого? А потом охолонет, простит. Так уж всегда делается!

Но Ксения только гордо вздергивала подбородок. О будущем она не думала, словно уверена была – не вернется обманутый супруг из Орды и, погоревав некоторое время, законным образом выйдет вдовушка замуж за своего ладу. А супруг возьми и воротись!

Услышав о возвращении зятя, Анна похолодела. Со дня на день ждала она – вот явится на порог изгнанная муженьком Ксения, и придется тогда им обоим, и дочке, и матушке, держать ответ перед строгим отцом.

Онцифер, услышав о приезде Романа, засобирался было навестить зятя и дочь. Анна ломала голову, как бы воспрепятствовать ему – говорила, что не до гостей будет молодым, что надо бы им дать друг на друга полюбоваться после долгой разлуки, измыслила сотню иных причин – но пришел день, когда ничего не помогло. Онцифер не принимал уже никаких отговорок, мало того – в его душу закралось подозрение. С чего это супруга, так охотно ездившая всегда в гости к дочери, теперь препятствует поездке?

Не желая более пререкаться, он в одно солнечное утро сам запряг коня и, ничего не говоря супруге, отбыл в гости. Анна, поняв, куда уехал супруг, себя не вспомнила – целый день металась по терему, выглядывая во все окошки и заламывая руки, а ближе к вечеру, когда со двора послышался стук копыт, и вовсе обмерла – водой ее отливали.

Онцифер был мрачнее тучи. Не желая говорить с женой, прошел он в опочивальню и заперся. Пришедшая в себя Анна поразилась такому поведению хозяина – нравом он был горяч, смолоду ничего в себе не держал, мигом выплескивал. А теперь заперся, молчит, на стук не откликается...

В беспокойстве скоротала она ночь, а поутру Онцифер вышел из своего добровольного заточенья.

– Знала? – коротко спросил супругу.

Обомлевшая от страха, та нашла в себе силы только для кивка.

Онцифер испустил тяжкий вздох.

– Не дрожи, не виню тебя. И я виноват. Вместе мы ее растили, баловали-потешали. Всегда получала она, что душе угодно было, потому и не смогла в законе с супругом жить. Ну, да теперь поздно плакаться. Держись, мать, скажу тебе кое-что...

Помедлил, потер ладонью лоб.

– Роман говорит – пропала наша Ксения.

– Как пропала? Куда? – охнула Анна.

Онцифер кратко передал жене свой разговор с зятем.

– Только мыслю я так – не своей волей наша голубушка уехала. Беспременно ее Роман сам завез куда-нибудь от досады и спрятал. А может, и в живых ее уж нет...

Анна, не выдержав, зарыдала, закрываясь платком.

– Погоди выть. Пойду я к князю, буду говорить с ним. Авось да поможет он найти дочь живой или мертвой. Не вой, я тебе говорю!

Так и вышло, что сошлись у княжьего стола отец пропавшей женщины и возлюбленный ее. Александр, приняв Онцифера, выслушал его горячую, несвязную речь, покосился на Феофана, но выдавать его не стал – обещал помочь, выделить гридней, которые бы обскакали все окрестные монастыри, расспросили бы всех – не видал ли кто Ксении, не слыхивал ли что о ней?

Купец, благодаря и кланяясь, собрался уже уходить, но Феофан не вынес – пал ему в ноги. Удивился Онцифер, но хитрым своим умом понял сразу, кто стоит перед ним на коленях.

– Прости меня, отец, – глухо сказал Феофан. – Моя в том вина... – и замолчал, не в силах свою вину назвать.

Да и нужды в том не было – сметлив был купец.

– Вот ты каков, молодец, – сказал печально, – что ж на баб кидаешься, аль девки перевелись? Завел бы себе голубку свободную, а так позор один вышел.

– Полюбилась она мне, – тихо сказал Феофан. – Сам видишь – в кусты не прячусь, готов ответ нести. Просил я у Романа отдать мне ладу, да не согласился он. А так – я готов... – и умолк, словно горло у него перехватило.

– Так, так... – покивал головой Онцифер. – Вижу я – честный ты человек. Ошибся, что ж... Будем вместе искать доченьку мою. А коль найдем живой – помогу тебе, так и быть.

И Феофан заплакал – впервые в своей многотрудной жизни...

ГЛАВА 22

Пробуждение было тягостным. В голове гулко ухали незримые молоты, страшно было и подумать о том, чтобы поднять веки. Но прохладные ладони, похлопывающие по щекам, и тихий, но настойчивый голос звали к жизни. Ксения открыла глаза, и первое, что она увидела – темный, бревенчатый свод над головой.

– Вот и очнулась, – тихо сказал все тот же голос из забытья.

Над убогим ложем молодой женщины стояла монахиня и качала головой.

– Испить хочешь? – тихо спросила она.

Только теперь Ксения почувствовала, как пересохло горло, потрескались от нестерпимой жажды губы. И вот – кубок у рта, холодная – аж зубы заломило – вода...

– Где я? – смогла, наконец, вымолвить.

– В обители, где ж еще, – был ответ.

Ксения напрягла память. В какой еще обители? И монахиня, видя раздумья своей подопечной, пришла ей на помощь.

– Аль не помнишь? Привез тебя братец.

– Братец... – повторила Ксения и вздрогнула. – Да какой такой братец? У меня его сроду не было!

Монахиня отступила от ложа, с ужасом глядя на женщину.

– Да Бог с тобой! И то, верно молвили, что ты бесноватая! Ты крест святой сотвори, авось отступится от тебя нечистый!

– Я бесноватая? – возмутилась было Ксения, но тут припомнила все, и замолчала. Вероломство мужа поразило ее до немоты. Значит, решил он таким способом избавиться от нее, заключить в монастырь, разлучить с любимым, да еще и оболгал?

Хитер он, да Ксения тоже не в лесу родилась. Решила повести себя по-умному. Откинулась на изголовье, словно обессилев, сотворила крестное знамение и кротко обратилась к напуганной монахине.

– Прости меня, сестрица – и верно, больна я, память мне отбило. Не расскажешь ли ты мне, как я сюда попала?

– Да как же, расскажу. Привез тебя братец, поведал нам о жизни твоей и о прегрешении твоем. Сказал, что порой ты из ума выходишь, чтобы тогда тебя не слушать и о тебе печься. Заплатил за тебя деньги немалые и просил держать в монастыре, покуда не придет тебе срок... – монахиня залилась краской.

– Опростаться, – подсказала Ксения. – А потом что?

– Потом постричь тебя в монахини, дабы могла ты трудом да молитвами искупить грех свой...

У Ксении и разум помутился. Теперь она и вправду бесноватой себя почуяла – хотелось колотиться головой о стену, плакать, кричать... Но взяла себя в руки.

– Вот оно что... А грех-то какой?

Монахиня не поняла, и Ксения объяснила:

– Что ж я такого содеяла, что меня в монастырь навечно упечь хотят?

– Ах, Господи! – всплеснула руками монахиня. – Всю память ты растеряла, да так оно, может, и лучше. Брат твой все матушке настоятельнице рассказал, как на духу – что, мол, когда вселяется в тебя бес – предаешься ты греху блуда без разбора и памяти. И удержать тебя никто не может, хоть на сто замков запирай – такую силу бес забрал. А после и не помнишь ничего... Теперь вижу – правда это.

Ксения всхлипнула.

– А ты не плачь, не плачь, сестрица! С Божьей помощью не дадим мы душеньке твоей пропасть. Не заберется бес за наши стены – мы к Господу угодливы, плоть не балуем. Как станешь сестрицей нашей – враз очистишься. У нас устав стро-гий!

Ксения глядела перед собой пустыми глазами. Невозможно было поверить в услышанное.

– А дитя мое как же? – вскрикнула она, прижимая руки к животу.

– А дитя братец твой заберет... – начала монахиня и вдруг смолкла, прислушиваясь. – Матушка настоятельница идет! – шепнула испуганно и отшатнулась от ложа к столу.

Действительно, дверь открылась, и вошла немолодая женщина со строгим, как из темного дерева высеченным ликом.

– Что за шум? – спросила строго. – Тебе, сестра Софья, велено было привести послушницу в чувство, но не говорить с ней.

– Да я только... – попыталась было оправдаться сестра, но матушка только рукой махнула.

– Ступай, болтушка, оставь нас наедине.

Софья, испуганно озираясь, выскочила из комнаты, а настоятельница присела на край ложа.

– Меня зовут матушка Варвара, я настоятельница сей святой обители, – сказала она, пристально взглянув на несчастную пленницу. – Почему ты дрожишь? У тебя болит что-нибудь?

– Нет, – прошептала Ксения.

– Значит, ты трепещешь от сокрушения в своих грехах? – продолжала допытываться матушка Варвара.

Но этот вопрос Ксения оставила без ответа. Она, наконец, поняла – это не страшный сон, это самая настоящая ловушка, в которую она попала по своей бабьей глупости. Но чтобы не захлопнулись двери клетки, надо вести себя очень осторожно. Если ее здесь считают бесноватой – надо вести себя тихо-мирно, чтобы убедить монахинь – она полностью смирилась со своей участью и согласна принять постриг. Поэтому, победив бушующую в душе ярость, Ксения только печально кивнула.

– Что ж, это похвально, – заметила настоятельница, поднимаясь. – Пока тебе лучше находиться в постели. Сейчас тебе принесут еды. У нас нет той роскоши, к которой ты привыкла, но пищи достаточно, чтобы поддержать твои силы. Спи, сколько хочешь, потом, если будешь в силах, можешь пройти по обители, оглядеться. Не советую тебе вступать в разговоры с сестрами – твоя искушенность может только смутить и оттолкнуть их. Потом ты найдешь себе подруг, когда станешь одной из нас.

Ксения молча согласилась с настоятельницей, и та покинула убогую келью пленницы. Ксения осталась одна, наедине со своими раздумьями.

Отчаянье оставило ее, рассудок был ясен и спокоен. Невиданное коварство проявил Роман, но он был слеп в своей ненависти, совершенно не взяв в расчет то, что не в глухом же лесу они живут! Вокруг люди, многим из которых будет интересно внезапное исчезновение молодой женщины. Да те же родители, в конце концов! Мысленно Ксения обратилась к ним. Она знала горячий нрав своего отца, но знала также и силу его родительских чувств. Теперь уж пленница не сомневалась, что отец кинется на поиски – главное, чтоб он сделал это вовремя и нашел ее до пострига!

При мысли о том, что она, Ксения, может вскоре стать монахиней против своей воли, она похолодела. Жизнь за монастырскими стенами казалась ей сущим адом. Всегда жить здесь, не увидеть больше ни милой дочери, ни возлюбленного! И даже дитя, которое произведет она вскоре на свет Божий, не дадут ей подержать на руках! А муж, конечно, не оставит его при себе – зачем ему неверной женой нагулянный младенец? Отдаст на воспитание чужим людям, или вообще убьет... Нет, надо скорей выбираться из этого узилища!

Ксения была умна, несмотря на свою молодость. Она сразу поняла, как ей следует вести себя – кротко поговорила с монахиней, принесшей ей обед, а на закате, превозмогая слабость, выбралась из постели, чтобы присутствовать на вечерней молитве. Это не ускользнуло от внимания матушки Варвары, которая благосклонным кивком отметила рвение своей новой подопечной.

Потянулись дни. Ксения была спокойна, любезна, услужлива. Наивные монахини не могли и представить, чего стоит ей это спокойствие. Не раз рыдала она в своей скромной келье, билась о стену головой, вскрикивала и стонала... Успокаивалась только при мысли о младенчике – огорчиться могло дитя от слез своей матери...

А тем временем подходило время родов. Ксения не могла избавиться от страха – свою дочь она родила при помощи опытной повивальной бабки и знатного лекаря. А теперь что будет? Как монахини смогут помочь ей в таком деле, и пригласят ли они хоть плохонькую бабку? Казалось, никто и не думал об этом. Ксения пыталась успокоить себя хотя бы тем, что она здоровая, сильная женщина, что первого ребенка произвела на свет легко и быстро, но тревога не проходила.

И не напрасно тревожилась несчастная узница – монахини, действительно, словно позабыли о том, что ей придется родить. Смотрели на нее, шептались, обсуждая ее тягость, ждали времени родов, но и не думали о том, что женщине нужен будет помощник. Так и дотянули до того утра, когда Ксения проснулась от резкой боли, опоясавшей поясницу. Она сразу поняла, что с ней происходит, и, доковыляв до двери, позвала к себе соседку – ту самую девушку, с которой говорила в первый день своей монастырской жизни – сестру Софью.

ГЛАВА 23

Кабы не была Ксения в таком отчаяньи – сама бы посмеялась над тем переполохом, который учинили в монастыре, прослышав о родинах ее! Забыт был всякий порядок, нарушено привычное течение скучной монастырской жизни – монахини, как потерянные, ходили по коридорам, настоятельница, растеряв свое благообразие, бегала по кельям... Но Ксении было не до смеха – как она и опасалась, никто не позаботился позвать для нее бабку-повитуху. Слава Богу, сестра Софья, у которой обнаружилась капля здравого смысла, привела в келью Ксении старушку-странницу.

– Словно Господь ангела нам послал, – шепнула она Ксении, отдыхавшей после схватки. – Прослышала эта старушка, что у нас женщина рожает, и попросилась помочь. Говорит, умеет она, и из себя такая приветливая...

Нежданная помощница приглянулась и Ксении. Выглядела она дряхлой совсем, но ходила скоро, все поспевала, и глаза у нее были не по-старчески яркие, зоркие, лицо, хоть и морщинистое, но румяное. Вошла она в келью, огляделась, все приметила и, не тратя времени на болтовню праздную, кинулась помогать роженице. С ее помощью произвела на свет Ксения здоровенького, крепкого мальчонку...

Со слезами на глазах приняла мать на руки своего сына – ведь знала Ксения, что придется им разлучиться. Только теперь она поняла это, только теперь горе всколыхнулось в груди ее.

– Ты что ж плачешь, голубушка? – озаботилась бабка Прасковья. – Погляди-ка, какой у тебя ребятенок славный народился, а ты в слезы?

И нежданно для себя Ксения открылась этой незнакомой старухе. Захлебываясь рыданьями, путаясь и сбиваясь, она рассказала ей все – и не ошиблась. В старой Прасковье рассказ женщины вызвал самое горячее сочувствие.

– Да что ж это! – простонала она, схватившись за голову. – Да что ж это за аспид такой, Господи! Живую жену в монастырь заточить! Невинное дитя от нее забрать! Бедная моя, голубушка!

И обнявшись, две женщины – молодая и старая, запричитали. А когда наплакались вдоволь – Прасковья гордо расправила свои сухие плечи.

– Ну, довольно слезы лить. Надо подумать, как беде помочь, как тебя выручить. У тебя родители-то живы?

Ксения быстро закивала.

– И они, верно, не поверят, что ты своей волей в монастырь пошла?

Снова последовал кивок.

– Значит, будут тебя искать. А милый-то твой, знает ли, что с тобой муж учинить задумал?

Этого Ксения не ведала. Не думала она и того, что сойдутся родители ее и Феофан, не знала, что уже ищут ее повсюду. Глухая тоска теснила ее грудь, усталость клонила в сон.

На следующий день, извещенный настоятельницей, Роман послал в монастырь Акима – своего верного слугу, который и отвозил Ксению в монастырь, а с Акимом поехала и Пелагея. Строгий наказ получили они от своего хозяина – взять ребенка тайно, ночью и увезти его куда подальше. Скрипя зубами, Роман выдал им немалую толику денег – чтоб пристроили куда-нибудь незаконное дитя и оставили при нем монеты. Авось подберет его добрый человек, воспитает при себе. А если и не случится такого, значит, на то Божья воля, значит, незачем жить ребенку, в грехе зачатому!

Когда отъехали от города, Аким спросил, поворачиваясь к Пелагее:

– Сколько он тебе денег дал?

Женщина пожала плечами – как получила она от Романа увесистый кошель, так спрятала его за пазушку и не вынимала. Теперь достала, рванула перевязь, и на колени ее хлынул дождь монет. У Акима глаза стали, как две плошки.

– И это все ублюдку? Щедр наш хозяин, нечего сказать. Да только зачем ребенку такие-то деньги?

– Как так зачем? – возразила Пелагея. – Подберет его добрый человек и воспитает на эти деньги.

Аким только засмеялся, грубо, хрипло.

– Эх, девка, девка, не знаешь ты жизни! Где видала добрых-то людей? Да как только кто найдет ребенка несмышленого с таким-то богатством – сразу золото себе в карман положит, и младенца бросит на погибель.

– На все Божья воля, – кротко заметила Пелагея. Она уже поняла, куда клонит Аким, и в душе одобряла его замысел, но не хотела марать рук в таком деле.

– Эх, Пелагеюшка! Недаром сказано – Бог-то Бог, да и сам не будь плох! Что мне, что тебе на такие деньги можно жить-поживать, и горя не знать, а мы их на-кося – в чужие руки отдаем! Да и ребеночку это не поможет, сама понимаешь! Так может, столкуемся промеж собой полюбовно, поделим барыш, а ребенка так положим. Все равно, если и найдется добрая душа, так и без денег его примут, а злого богатством не умягчишь!

– Твоя правда, Аким, – вздохнула Пелагея. – А ну как Роман о сем прознает?

– Да как он прознает-то, дура девка! Он только о том и думает, чтоб дитя с рук сплавить и не знать больше о нем ничего!

– И это верно. Ну что ж, столкуемся...

Деньги поделили поровну, все косились друг на друга, долго пересчитывали – боялись, не обмануться бы. А обогатившись, во весь опор помчались к монастырю. Уже смеркалось.

Приехали за полночь. Настоятельница ожидала их, не спала. Самолично проводила в маленькую комнату, где тихо спала роженица – ей подмешали в питье сонное зелье, чтоб не проснулась и не шелохнулась она, когда придут за ребенком. И об этом упредил ее Роман – мол, от ярости лишится его сестрица рассудка, впадет в буйство, тогда всем не поздоровится. Напуганная настоятельница согласилась и приняла от Романа маленький флакон с темной, горько пахнущей жидкостью.

Тогда еще дрогнуло у Романа в душе – сказал бы матушке Варваре, что не пять, а пятнадцать капель подмешать следует, и заснула бы ненавистная обманщица сном вечным! Но не мог такого греха на душу взять. Нет, пусть живет в убогом монастыре, долго-предолго, чтоб успела замолить свой грех, чтоб тысячу раз пожалела о вольготной жизни в мужнином доме, о детях, что без нее вырастут. И в самом деле – чего не хватало бабенке? Сыта была, одета-обута, ни в чем отказа не знала, дом – полная чаша. А вот не утерпела постной жизни без супруга, спуталась с первым встречным... Пусть сама и расхлебывает, дур учить надо!

Крадучись, подошла Пелагея к ложу Ксении, замерла на минуту, вглядываясь в ненавистное лицо поверженной соперницы. Теперь-то, когда у Пелагея деньги завелись, тоже сможет она красно рядиться, купит себе украшенья самоцветные, и Роман, увидев красу ее, полюбит пуще прежнего, а может, и женится – трудно одному молодому-то мужику!

Улыбаясь своим приятным мыслям, Пелагея протянула руки и взяла ребенка. Он не проснулся, только почмокал губами. Маленький, теплый комочек в пеленках из тонкого монастырского холста... Неведомое раньше чувство пробудилось в груди Пелагеи. Да, она ненавидела Ксению, да, она согласилась разлучить это дитя с матерью, покинув его на произвол жестокой судьбы, но она все-таки была женщиной. Ожесточенное сердце смягчилось. Пелагея нежно прижала дитя к груди и на цыпочках вышла из кельи.

Благословляемые настоятельницей, они покинули монастырь.

– Куда теперь? – спросил Аким, когда она подошла к возку.

– Не знаю, – устало ответила его сообщница. – Недоброе мы с тобой содеяли, Аким. Не будет нам за это прощения.

– Тьфу ты, – Аким сплюнул и взял вожжи. – Свяжись с бабой, хлопот не оберешься. Все ж тебе, дуре, растолковал, а ты все кочевряжишься. Ну, хочешь – отдай ему приданое из своей доли, коль совесть заела. Меня это не касаемо.

Пелагея хотела что-то ответить, но тут из темноты раздался старческий дрожащий голос:

– Подайте, Христа ради, люди добрые...

– Иди отсюда, побирушка! – прикрикнул было Аким, но Пелагея махнула на него рукой.

– Кто тут просит? – спросила, всматриваясь в предрассветную мглу. Нищенка подошла поближе, и Пелагея увидела маленькую, высохшую старушонку, которая протягивала к ней руку.

– Иди сюда, – сказала женщина пересохшими от волнения губами. Пошарила за пазухой, неловко переложив ребенка с руки на руку, вынула монету и сунула ее нищенке.

– Вот спасибо тебе, – зачастила та, упрятав подаяние за щеку. – Дай Бог тебе здоровья, и мужу твоему, и ребеночку...

– Погоди, старая, – зашептала Пелагея. – Не мое это дитя.

– Что? Да и все равно, дай Бог ему здоровья...

– Ты слушай. Повелели нам этого младенца, во грехе рожденного, подкинуть куда ни на есть. Возьми это на себя, слышь? А я тебе денег дам.

– Чудно как-то, – пробормотала нищенка, но согласилась. – Да что ж, давай. Мне-то оно и сподручнее, с дитей подавать больше станут – оно пожалостливей выходит. А деньги-то?

Пелагея выхватила пригоршню монет, ткнула их старушке и запрыгнула в возок.

– Поехали! – крикнула Акиму, и возок загрохотал по ухабам.

ГЛАВА 24

Феофан был в отчаянии – поиски оставались бесплодными. Он сам и данные ему князем гридни день и ночь носились по окрестностям, расспрашивая во всех обителях, не привозили ли им молодую беременную женщину по имени Ксения. Но ее нигде не было. Открывались ворота, выглядывали монахини и, услышав вопрос, грустно качали головами. Сам купец Онцифер, не глядя на возраст и тучность, искал неустанно свою единственную дочь и не находил ее. Но хуже всех все-таки приходилось Феофану, ибо он чувствовал свою вину перед Ксенией. Хорош оказался, нечего сказать – поозорничал, и в сторону! Теперь он сожалел, что не увел с собой Ксении, пока не вернулся в дом после долгой отлучки законный муж, жалел, что не убил Романа, что не выкрал возлюбленной из дома...

У него появилась даже дума – тайно пробраться в Романов терем и под пыткой заставить его сказать, куда подевал жену. Но добрая его душа содрогнулась при мысли о таком средстве... Нет, не мог Феофан переломить себя.

Умножало его тревогу и то, что подходил срок родиться ребенку. Где он будет маяться, этот младенец, благополучно ли явится на свет Божий? Как разрешиться Ксения? Кто поможет ей в родах, кто ободрит? Днем Феофан изнурял себя поисками, но ночами спать не мог – метался на горячем ложе, стонал, мучался дурными предчувствиями. Вот и миновал уж тот срок, когда Ксения должна была разродиться, вот и месяц уж прошел – а все о ней ни слуху, ни духу.

А его враг тоже не спал, тоже мучался, да другие у него на то были причины. Роман не мог не чувствовать – зла к нему стала судьба, и спервоначалу лишила его княжеской милости. Что и говорить, Александр заметно охладел к своему отроку, не призывал его так часто, как прежде. А давно ли дня без него прожить не мог, во всем советовался, словно Роман какой умственный человек! Всем с ним делился, чуть ли не за равного себе почитал, а теперь и видеть не желает, вторую неделю не подпускает под свои светлые очи!

Неужто из-за жены это все? Но князь, вроде бы, поверил, что уехала Ксения в монастырь своей волей? Или еще чем не угодил?

Угрызений совести Роман не чувствовал – ему было страшно потерять княжескую милость. Да и в чем он был виноват? Наказал примерно распутницу, вот и дело с концом. Не убил даже, хотя она такой расплаты заслужила, а лишь запер на веки вечные, чтобы не смущала своим нравом распутным, не растлевала иных людей праведных.

Но не все, не все ладно было в душе Романа и в его дому. Челядь распустилась, прежнего почтения ему не оказывали. Теперь Роман почуял, что слуги любили и уважали свою хозяйку, несмотря на то, что была она богопротивной грешницей. Но люди-то, понятно – смерды они, чего от них ждать! А вот перемены, произошедшие в любящей, преданной Пелагее, были ему совсем уж непонятны.

Сразу, как избавился Роман от Ксении, взял он к себе Пелагею ключницей. Да теперь уж жалел о том. С тех пор, как съездила она в монастырь, чтоб забрать оттуда младенца и избавиться от него – стала она к Роману вдвое меньше ласкова и усердна. Уже не смотрела на него ясно-распахнутым, молитвенным взором, не придумывала ежечасно, чем бы ему угодить-услужить, и даже, как Роман приметил, стала дерзить порой. Иногда он ловил на себе ее взгляд, и нехороший он был – словно глодала женщину какая-то тяжелая, невеселая дума, и в этой думе причинен был он, Роман! А ведь так недавно надышаться на него не могла!

Это предательство огорчало Романа больше даже, чем немилость князя. Известно, господская любовь переменчива, легко им чем-то не угодить. Да почет и слава не главное в жизни – добра, слава Богу, успел скопить – и сам откладывал, да и приданое Ксении тоже немалое было. Даже ежели всю жизнь на боку лежать, и то можно безбедно. А вот иметь рядом преданного человека нужно всегда. На челядь надежды нет, они все под себя гребут, только и думают, как бы хозяина обобрать-обмануть!

Как на себя, надеялся Роман на Пелагею, и уж слишком много ей доверил, чтоб теперь отчуждаться. Может, и любил он ее. Не так, конечно, как по молодости любил Ксению – так ведь то давно было, и пыл уж поугас, да и не так красива ведь была Пелагея... Даже это Роману было в ней по сердцу – красивая-то, она вон что выкидывала. И что бедна, безродна – тоже хорошо казалось. По крайней мере, всегда будет помнить, как ее осчастливили-превознесли. Была в Орде служанка, а теперь ключница в хорошем доме, вся власть у нее!

И вот после таких Романовых милостей она от него еще и нос воротит, мерзавка!

Роман долго метался на своем одиноком ложе и, разгорячившись от таких мыслей, решил потолковать с Пелагеей не медля. Едва одевшись, спустился вниз, где она занимала небольшую светелку рядом с трапезной. Постучал в дверь, но за дверью – тишина.

– Открой, Пелагея! – сказал негромко. Боялся слуг перебудить – и так у них почтения к хозяину поуменьшилось, так не хватало еще, чтоб слышали они, как молит отворить свою же ключницу!

Послышалось шлепанье босых ног, старый засов со скрипом двинулся. Пелагея отворила дверь и тут же метнулась обратно, в нагретую постель.

– Чего тебе? – неприветливо спросила она, заворачиваясь в одеяло.

Роман молчал. Вроде и ничего такого обидного не сказала она, а все равно обидно! Так ли его раньше встречали! Пелагея себя не помнила от радости, кидалась ему на грудь, целовала бессчетно, называла ласковыми именами... А теперь – «чего тебе»! Надо было начать свару, и Роман грозно сказал:

– Нет, это тебе чего!

Пелагея приметно удивилась, но спокойно ответила:

– Это ж не я к тебе в ночную пору стучусь, спать мешаю. Ты пришел, вот и говори – что нужно.

Досадливая злоба вспыхнула в груди Романа, но тут же потухла, он как-то весь обмяк, словно сломался. Вместо грозного хозяйского нарекания получился у него жалостливый упрек:

– Переменилась ты ко мне, Пелагея!

– С чего это я к тебе переменилась! – пожала плечами женщина. – Кажется, услужаю не хуже прежнего, все, что надо – исполняю...

– Неласкова ты стала, – перебил ее Роман.

Остатки сна с Пелагеи слетели, и она уперла руки в боки.

– А и чудной же ты, как я на тебя погляжу! Да где ж это видано, чтоб хозяин свою прислугу в неласковости упрекал?

Это нам, челяди, хозяйская ласка нужна, а вам почтенья да службы верной хватит. Служила тебе верно, пожаловаться не можешь, а уж что не ласкаю – не привечаю, так не обессудь! Не жена я тебе!

– А кабы стала жена? – тихо спросил Роман. Не раз приходила ему дума ожениться законным образом на Пелагее после того, как Ксению постригут в монахини. Что и говорить, не пара она ему, но уж слишком страшно оставаться одному...

– Вот еще! – грубо вскрикнула Пелагея и рассмеялась. – Видела я уже, как ты со своими женушками расправляешься! Нет уж, не надо мне такой твоей милости!

– Вот, значит, в чем причина... – вздохнул Роман.

– Да, вот в этом!

– Так ведь помнишь же ты, какую обиду она мне причинила. И ты уж люба была мне. Вот я и решил – и ей отмстить, и нам с тобой дорожку очистить!

– Ну? А нельзя было инако сделать? Отдал бы жену тому, с кем слюбилась она, и дело с концом. А ты ее заточил. Вот и страшно мне – вдруг тебе чем не угожу? Что со мной тогда будет?

Роман молчал, понурившись. В глубине души он сознавал справедливость слов Пелагеи.

– Так ты ж сама меня к тому толкала! – молвил он.

– Вот уж нет! – взвилась Пелагея. – Я от тебя, аспида, голову потеряла, но смысл у меня и тогда был. Не желала я ей зла, так и знай! Ты меня заставил!

– Что-то дерзить ты стала, девка! – наконец рассердился Роман. – А что, ежели я тебя, докуку такую, погоню прочь со двора в одном платьишке? Куда пойдешь: обратно в Орду?

– Вот еще! – усмехнулась Пелагея. – Не в Орду, а прямо к князю пойду. Расскажу ему, как на духу, про все твои злодеянья – как жену обманом в монастырь заточил, и как дитя с ней разлучил, неведомо куда спокинул!

– Какая же ты змея оказалась, Пелагея, – тихо, с ненавистью сказал Роман.

– А змея – так и нечего тут со мной сидеть! Иди-ка, болярин, восвояси, да помни, что я тебе говорила!

И Роман, дивясь сам себе, ушел в свою опочивальню, пал лицом в подушку. И Пелагея, его сообщница, изгоняет его, презирает! Но поздно, нет пути назад – ни у кого не испросить прощения, не вернуть расположения князя, не отыскать дитя... Он проклят, проклят во веки веков, и нет ему прощения... В полудреме вспомнились ему жуткие, мучительные сны, что являлись в жизни. Теперь он понял – вот предзнаменования тех страшных бедствий, что постигли его. Горы трупов, искаженные лица умирающих предсказали ему его страшную судьбу.

Поняв это и приняв, Роман заснул. Сон его не был мучителен и тяжел – просто свыкся человек с мыслью о своей обреченности. Явился ему демон в черных латах, кивал он и манил за собой, а за широкой спиной его толпились бледные тени и плакали. Кто были эти люди – неизвестно, но некоторые из них казались Роману знакомыми и даже похожими на него самого. Все они пели какую-то страшную песнь, не пели даже – ныли тошно, тяготно, и Роман заныл с ними...

ГЛАВА 25

Феофан все же уснул – провалился в черную бездну своего отчаяния, но спать пришлось недолго. Сквозь дрему услышал приглушенный, но отчетливый разговор за дверями – пришел кто-то из челядинцев, настаивал на том, что срочно надо хозяина разбудить. Ключница, преданная старуха Фелицата, гнала пришедшего, бормотала: «Да уйди ты, ирод, хозяин всю ночь глаз не сомкнул!»

– Кто там? – спросил Феофан охрипшим со сна голосом. – Фелицата, пусти его!

В опочивальню степенно вошел рослый челядинец.

– Там до тебя старуха пришла, – начал сразу.

– Погоди, что за старуха?

– Того я, хозяин, не ведаю. Нахальная такая старушонка, Бог с ней совсем! Говорит – немедля хочу видеть господина вашего, дело до него есть. Думали, нищенка, клянчить пришла, а она не отступается. Хотели быстро со двора погнать, она упирается, говорит – вам хозяин за это спасибо не скажет. Вот я и подумал – а ну как правда дело у нее?

– Ладно, сейчас спущусь... – вздохнул Феофан и стал одеваться. – Ни минуты покоя!

Вздыхая, вышел из опочивальни, постоял на лестнице, глядя в окошко. Надо жить как-то, влачить свои дни... Но как же жить без нее, без милого взгляда синих глаз, без улыбки ласковых губ, чувствуя только неизбывную тоску и ничем не искупленную вину свою?

Медленно спустился по ступеням к выходу. И верно – старушонка стоит, одета бедно, но чистенько. На руках – младенец грудной тихонько попискивает. Точно – нищенка.

– Вот ты какой, сокол! – безбоязненно заговорила нежданная гостья. – Ну, точь-в-точь такой красавец-молодец, как она про тебя говорила!

У Феофана распахнулись заспанные глаза, под сердцем вздулась и опала волна...

– Кто говорил, старая? Что ты такое несешь? Да говори же, а то я рассудка лишусь!

– Да кто ж еще, как не голубушка твоя! – переходя на причитания, молвила старуха. Это ведь она меня к тебе послала, да и дитя ваше доверила...

Оглохнув и ослепнув от счастья, Феофан раскинул руки навстречу гостье, и она, поняв его, замолчала, протянула ему ребенка. Неловко, по-мужски, Феофан взял на руки свое единственное дитя, заглянув в его синие, неясные младенческие глазенки... Старушка умиленно всхлипнула, но деловито вытерла глаза и затормошила ошарашенного отца.

– Ты погоди, потом наглядишься на свою кровиночку! Теперь никто его от тебя не возьмет, а вот матушку ее выручать надобно! Того и гляди ведь заточат ее в монастырь навечно, Христовой невестой сделают!

Смысл сказанного дошел до Феофана не сразу, а когда дошел – он сорвался с места.

– Эй, кто-нибудь! – завопил не своим голосом.

Сразу сбежалась дворня, смотрели радостно-испуганно на обычно такого сдержанного хозяина. А тот и речью своей не владел, говорил отрывисто:

– Самых быстрых коней в возок запрячь! Игнату скажите – пускай готовится, со мной поедет.

Ребенок на его руках заплакал. У челядинцев глаза на лоб полезли – господин их нежно прижимал младенца к груди. Заметив изумление их, Феофан широко улыбнулся.

– Вот! – прокричал, поднимая плачущее дитя над головой. – Сие дитя мое...

– Сын, – вставила Прасковья.

– Сын! Видали?! Немедля сыскать ему лучшую кормилку, глаз с него не спускать! Что случится – шкуру спущу!

Из толпы скорой, мелкой поступью вышла ключница Фелицата. Глаза ее были влажны.

– Слава Богу! – сказала-всхлипнула она. – Не изволь волноваться, хозяин, давай мне дитя.

Феофан с видимой неохотой отдал ей сына.

– Обо всем позабочусь сама, – важно объявила ключница. – Девки, за мной! – и шустро отправилась в верхние покои, по дороге отдавая распоряжения.

– Кони готовы? Едем! – и Феофан ухватил за руку Прасковью. – Дорогу показывать станешь!

– Да стану, стану! – упиралась Прасковья. – Только ты подумай, господин, кто ж тебе ее из монастыря отдаст? Тут княжеский приказ нужен!

– Молодец, старая, правильно понимаешь! Мы теперь прямо к князю, а потом в монастырь тот проклятый!

Во мгновение ока погрузились в возок, и оглянуться не успели – лихой возница Игнат догнал коней до княжеских хором.

– Идем со мной! – опять уцепился Феофан за Прасковью.

– Господи, да как же это... – совсем растерялась она. – Я, старуха убогая, да к князю самому! Уж лучше я тут побуду, витязь, не по чину мне в княжеские хоромы идти!

– Ничего такого нет, что тебе не по чину! Как звать-величать себя прикажешь?

– Прасковьей... – по-девичьи смутившись, молвила старуха.

– За мать тебя почитать буду, Прасковья, ввек твоей услуги не позабуду! Не смущайся, идем к князю! Все, что мне сказала, ему скажешь! – и чуть не на руках вынес старушку из возка.

Та совсем опешила, едва ноги передвигала. А как вступила в палату – и вовсе обмерла, но при виде князя очнулась, поклонилась в ноги и рассказала, что знала, смело.

Князь только головой качал.

– Трудно будет нам с тобой! – сказал Феофану. – Ну да ладно, сдюжим, не бойся. А ты, божья старушка – тебе спасибо мое княжеское! Совсем было у нас сей молодец захирел, а ты ему жизнь воротила. Сам с вами поеду, чтоб никаких преград никто вам не учинил.

Феофан не знал, как и благодарить за такую милость, совсем потерялся. Пришел в себя уж тогда, когда уселся в княжеской повозке. Старая Прасковья показывала дорогу, князь посмеивался над своим милостивцем, а у Феофана сердце стучало скорей, чем кони цокали копытами.

Вот и неприступные стены обители, вот и остановилась повозка... Ступив на землю, Феофан понял – с великим почетом приехал князь, свиты при нем несчетно. Должно, нарочно так сделал – чтоб поразились монахини, чтоб, дрожа, вышли встречать. Так и вышло. Не то предупредил их кто, не то сами издалека услышали топот копыт – у ворот их уже встречала матушка настоятельница, кланялась земно, но в глазах стоял страх. С чего это нагрянул так нежданно великий князь? Не беда ли какая?

Князь с места взял быка за рога. После первых же приветствий молвил:

– А скажи ты мне, матушка Варвара, содержится ли в вашей святой обители женщина по имени Ксения?

Феофан приметил, как заметались глаза настоятельницы под низким черным платом. Но лгать князю не посмела, ответила степенно:

– Есть у нас такая.

– А кто ее к вам привез, под каким видом?

– Привез ее, государь мой князь, братец ее. Сказал, что девица сия забыла себя, предалась греху блуда, потому как не в разуме она. Просил приютить ее, а как опростается – постричь в монахини...

– Вот как! – громыхнул князь, аж монахини присели. – А ведомо ли тебе, матушка Варвара, что не брат ее то был, а муж законный, венчанный, который так порешил от своей супруги избавиться!

– Господи! – вскрикнула настоятельница.

– Что ж теперь-то охать! Впредь внимательней надо быть, не верить на слово первому встречному! Аль заплачено вам было, чтоб не любопытствовали?

И, по смущению настоятельницы, понял князь – так оно и есть. Но не стал боле метать молнии, сказал тихо:

– Выводи-ка нам, матушка Варвара, пленницу свою! Вернем мы ее в отчий дом, а уж супруга ее накажем примерно, чтоб другим неповадно было!

Настоятельница замялась было, но повернулась и пошла за Ксенией.

Та давно уже маялась в своей келейке. С тех пор, как, проснувшись, она не нашла рядом ребенка – монахини к ней даже заходить опасались, шарахались, как от зачумленной, и окончательно уверились в том, что грядущая их сестра во Христе – умалишенная! Сколько раз плакала и билась она, умоляя поверить то одну сестру, то другую, но смутны были речи ее, но тонули они в слезах, и предупрежденная настоятельница отказывалась им верить.

В конце концов, все отвернулись от бедной узницы. По обрывкам разговоров в трапезной она понимала – готовится ее пострижение, но не могла больше бояться. Отчаяние ее стало столь полным, что вытеснило из души и страх, и жалость к себе, и надежду. Как во сне жила она последние дни, ожидая решения своей участи.

И вот теперь в дверь ее неуютной кельи кто-то тихо постучал. Ксения удивилась – не принято было стучать в двери, на них даже не было внутренних засовов. И настоятельница, и сестры входили в чужие кельи без стука и предупреждения, как к себе, потому-то Ксения обомлела и даже сказать ничего не смогла, только больно стукнуло сердце.

Дверь приоткрылась и вошла настоятельница. Хоть и глубоко была погружена Ксения в пучину своего горя, она все же приметила, как бледен лик матушки Варвары, как странно кусает она губы. И голос, такой властный, помягчел и дрожал, когда молвила она несвязно:

– Там за тобой приехали... Князь, со свитою... Не попомни уж зла, в обман меня ввели!

Недослушав, Ксения оттолкнула ее и кинулась вниз – темными лестницами, сырыми переходами – туда, к свету, к ветру, к счастью...

Феофан от ворот увидел, как по монастырскому двору навстречу ему бежит женщина, не бежит – летит. Глаза распахнуты, свежий ветер овевает выбившиеся из-под плата пряди волос. Похудевшая, побледневшая, но такая долгожданная, такая красивая! Вскрикнув, как птица, упала к нему в объятия, не видя вокруг себя ничего – ни умиленного князя, ни оторопевших монахинь...

На обратном пути князь был весел, все пошучивал, косясь на влюбленных:

– Нет уж, краса, отвезу я тебя к родителям, как настоятельнице обещался. А то какой грех на мне будет, только подумай! А уж родители пусть решают, куда им девать свою блудную дочь.

– Не шути так, княже, – тихо сказал Феофан, нежно обнимая Ксению. – Сначала дай матери с ребенком увидеться, да и мне на нее налюбоваться, а уж потом твоя святая воля...

– А-а, вот как! – засмеялся князь. – Ну хорошо, любуйся. Только потом все ж поезжай к родителям, а то они уж истосковались. В крестные-то позовете? Иль уж окрестили в монастыре младенчика.

– Нет еще, – отвечала Ксения. – В первую же ночку от меня его взяли, кровиночку мою.

– А ты как же отдала? – удивился князь, – мать за своего ребенка, как волчица, стоять должна!

– Сонным зельем меня опоили тайно, – потупилась женщина.

– Не думали, что узнаю я, а я узнала – целый день меня после того в сон клонило, ходила, как хмельная, голова кругом шла.

– Вот оно что! – протянул князь. – Вот так монашки, Христовы невесты! Обычно-то они ой как стерегутся, чтоб незнамо кого в обитель приняли – такого не бывало. А тут, видать, большими деньгами им и глаза и уши залепили. Спрошу я за это с Романа, спрошу по строгости!

– Не трогай его, князь, – тихо попросил Феофан. – Такая радость у нас, негоже, чтоб кто-то страдал из-за нас. Пусть Бог ему судьей будет.

– У Господа свой суд, а у меня свой! – махнул рукой князь. – Ну, да воля твоя. Просишь у меня для него заступы – ладно. Только ты сам рассуди – зачем мне рядом с собой такого человека держать, что выказал себя ко всякому коварству способным?

– Это верно.

– А верно, так и сделаем! От службы я его отставлю, а за остальное, так и быть, пусть Бог да совесть его накажут!

Князь довез Феофана и Ксению до ворот их дома.

– Старушка-то какая спохватистая! – сказал он, кивнув на Прасковью, которая по дороге словно стушевалась, а теперь снова суетилась поблизости. – Не оставь ее своими заботами, ладно?

– А как же! – радостно откликнулся Феофан. – Я уж клялся ей – за мать она мне будет. Доживет свой век в покое, у меня в тереме, всем ее почитать велю!

– Вот и спасибо тебе, благодетель! – прошамкала подошедшая Прасковья, и Ксения обняла ее. – А я уж, правду молвить, так привязалась к голубенку-то твоему! Ведь совсем крохой ко мне попал, ходила я за ним, дохнуть на него боялась. Молочка коровьего брать не хотел, уж думала – не жилец он у меня!

И захлюпала, прослезилась.

– Ну-ну, не плачь, – утешала ее Ксения. – Теперь все боли-обиды для нас кончились...

И ошиблась.

ГЛАВА 26

Роман рассвирепел, когда узнал, что неверная жена его выручена из обители и живет себе припеваючи со своим полюбовником. В первый вечер, как донеслись до него эти слухи – напился вином до изумления, вопил неподобно, проклиная супругу вероломную – аж на улице было слышно. А наутро, поправившись немного, поехал к князю, заступничества у него просить.

Да видать, зелено вино совсем его разума лишило, коли решил, что князь за него заступится! С порога понял – что-то тут не то. Бывало, входил без доклада, никто его остановить не смел, а тут встал на пороге ясноглазый, наглый отрок.

– Кто таков? – спросил дерзко. Роман хотел было двинуть ему по шее, но сдержал себя. Если уж так дело повернулось – скромней надо быть, кротостью своей взять князюшку... Смиренно назвался, отрок ушел. Вскоре вернулся.

– Заходи, – сказал и ухмыльнулся. Роман и это перенес, вошел. С первого взгляда понял – князь в гневе. Щеки побледнели, глаза горят... Хотелось отступить, уйти от греха подальше, но уж поздно было!

Но князь и рта раскрыть не дал – сразу обрушился всем страшным своим гневом.

– Как ты смел, пес, меня, князя и благодетеля твоего, обмануть?

Роман замер. Не такой встречи он ожидал, и теперь не знал, что и ответить.

– Молчишь? – гремел князь. – Жену свою в монастырь запер, оговорил ее! Думаешь, ты сам себе князь? Придется тебе доказать, что не так это!

– Так ведь согрешила она, княже! – робко заикнулся Роман.

– А ты что ж у нас, Бог? Всех за грехи караешь?!

Роман совсем поник.

– Так вот что: видеть я тебя больше не желаю. Таких людей на службе мне не надобно. Феофан за тебя просил, чтоб не наказывал я тебя, и я просьбу его выполняю. Живи как хочешь, что хочешь делай, но мне на глаза больше не показывайся.

Понурившись, Роман покинул княжеский терем. Особенно больно показалось ему то, что за него враг просил. Ишь, какой милосердный!

Знал бы Феофан, как озлобит Романа его заступничество перед князем – сроду бы на это не решился.

«Теперь мне терять нечего» – так размышлял Роман. – «Порешу злодея, и дело с концом, а потом будь что будет. А эту негодяйку и пальцем не трону – достаточно того, что будет влачить она свою жизнь всеми отвергнутая, никому боле не нужная»...

Так думал Роман, и ничто в душе его уж не сопротивлялось таким мыслям.

Он начал выслеживать своих врагов и убедился, что содеять задуманное будет трудненько. Феофан редко выезжал теперь один, словно чуял нависшую над собой беду. Обычно при нем был кто-нибудь из гридней, а то и несколько. Нечего было и думать, чтоб напасть на такую толпу!

Разве что подыскать сообщников? Тут-то и припомнил Роман про Акима, того самого, что помогал отвезти Ксению в монастырь и выкрасть у нее потом новорожденное дитя. Но Аким, выслушав дело, особого желания в нем участвовать не проявил.

– Одно дело – негодящую женку наказать, да отпрыска ее выбросить, – возразил он, оглаживая бороду. – Это дело семейное, на то ты и господин. А тут болярина убить! Это ж, хозяин, разбой выходит.

– Что ж, что разбой! – зашептал Роман. – Соглашайся, я тебе заплачу хорошо...

На деньги, что Аким присвоил, обокрав младенца, он мог бы привольно жить несколько лет и в ус не дуть. Но тут жадность победила.

– Поторгуемся! – предложил он хозяину.

Сторговались на деньги немалые – Роман, ослепленный ненавистью, ничего не жалел, чтоб избавиться от своего незваного благодетеля. Хитер был Аким, видел – господин совсем из ума вышел, потому заявил, что не хочет свою жизнь подвергать опасности, и потому предложил позвать в дело своего младшего братца и дать ему столько же денег, сколько и Акиму – ну, может быть, чуть меньше.

Роман и на это согласился, а между тем карманы его давно уж не полны были! Будучи богатым, удерживать деньги не умел, швырял их направо и налево, на дело и зазря. Теперь же, когда князь отказался от услуг Романа – у него почти и не осталось источников дохода, а накоплений и вовсе не было. Сознавал ли беспечный хозяин, что, заплатив братьям, он окончательно опустошит свою кубышку и придется ему чуть ли не по миру идти? О да, он знал об этом, но жажда мести была сильней разума.

Ночами слышался ему голос, который нашептывал: «Убей его, убей, отомсти врагу за боль и унижение, за свою поруганную честь, за тоску...» И постепенно стало Роману казаться – все наладится в жизни, как только он уничтожит своего противника.

А Феофан и Ксения были безмятежно счастливы. Они окрестили сына, и князь, как и обещал, был крестным отцом. Малыша нарекли Александром. Феофан налюбоваться не мог на сына. Только одно мучало его – что по-прежнему жили они с Ксенией во грехе, невенчанными. Да что ж делать? Не ходят замуж от живого мужа, хоть бы и сам князь был заступником. О том же горевали и родители Ксении, но новоявленного зятя не попрекали, глядя на новую красоту дочери – в холе и ласке она расцвела пуще прежнего. Ксения всегда славилась пригожестью, лишь отпечаток вечных забот и печалей на лице ее портил. За таким мужем она бы горя не знала, да вот беда – не муж он ей! Еще печаль была у влюбленных: Дарья – доченька любимая – до сей поры находилась под опекою Романа, и отдавать дитя матери и ее полюбовнику тот не собирался. Вздыхала Ксения, украдкой утирала глаза, но молчаливо сносила тоску свою горькую. Феофан понимал, что с Ксенией творится, и, как мог, успокаивал ее.

– Не горюй, моя лада, – повторял ей Феофан. – Говорят добрые люди, что у муженька твоего чарка со стола не сходит, только по харчевням ему почет дают. Авось сопьется...

– Не говори так! – пугалась Ксения. – Хоть и аспид он, хоть и много горя нам причинил, а такого ему желать не годится!

На сей раз молва права была – Роман попивал вдвое против прежнего. Особенно сильно прикладываться стал он после того дня, когда ушла от него Пелагея. И не то чтоб прощалась с кем, и не сказалась даже – просто исчезла. Доложили Роману челядинцы, что вместе с ней исчезло немало всякого добра, но хозяин только рукой на это махнул и не стал ни искать ее, ни догонять. Зачем? Насильно мил не будешь. И теперь Роман заливал свою досаду на весь род людской зеленым вином – начинал пить с утра, к полудню уж лыка не вязал, а проспавшись к вечеру, все повторял сызнова.

Дворня стала бояться его, как огня – и раньше-то хозяин неласков был, никогда доброго слова не скажет, все ему не по сердцу, а теперь и кулаки стал в ход пускать. Одного челядинца, который как-то не так на него взглянул, избил мало не до смерти, да и на остальных затрещины сыпались – только держись.

Как-то под вечер, тайно, явился к нему Аким с братом. Роман был, по обыкновению своему, пьян до изумления, но, услышав вести, мигом протрезвел.

– Нашли мы, господин, средство твоих ворогов со свету сжить, – молвил Аким, и Роман стал слушать.

ГЛАВА 27

Феофан и Ксения частенько наезжали к родителям Ксении – погостить. Старики души не чаяли во внуке, да и на невенчанную пару косо не глядели. Купец Онцифер был человек разумный, знал твердо – причитаньями да попреками дела не поправишь, а потому запретил себе думать про грех такой. А матери и подавно было все равно – живет ее дочушка в холе и радости, довольна жизнью, и слава Богу, и ничего больше не надо! Материнское сердце победило страх перед небесной карой.

А, погостив у стариков, молодые ехали кататься. Феофан особенно любил эти поездки – любо было мчаться в санях мимо бескрайних полей, мимо рощ, где голые ветви деревьев низко клонились под бременем сверкающего снега, сладко было целовать ладу в круглую, румяную от морозца щеку и обнимать ее под жаркой соболиной шубкой! Ксения же все боялась чего-то – не мог изгладиться из памяти ее тот страшный день, когда поддалась она на улещиванья неведомой женщины, побоялась за своего любимого и увезена была в дальнюю даль, в заточенье, которое показалось, было ей вечным!

Потому не в радость ей были такие поездки, и Феофан чувствовал это, и огорчался. Печалило его и то, что со времени своего освобожденья не видал уж Ксению такой веселой и беспечной, как в первые дни их любви. Частенько он заставал ее в слезах и спрашивал, сам чуть не плача:

– О чем ты, моя любушка, горюешь? В чем причина? Иль я тебя не люблю, не холю? Иль чего тебе не в достатке? Иль все маешься ты, что невенчанными мы живем, не по закону? – и много еще таких вопросов задавал, но Ксения все качала головой, а потом улыбалась сквозь слезы.

– Нет, нет, милый, ни о чем таком я не горюю. Всего у меня вдоволь, а уж что не повенчаны мы – так на то, видать, воля Божия, и об этом уж у нас говорено. Не смотри на мои слезы – то одна глупость бабья, и ничего боле!

С этими словами Ксения начинала ластиться к Феофану, и тот целовал ее в заплаканные глаза. Но о печали ее не забывал, и как-то все же выпытал причину ее.

– Не хочу больше слышать о бабьей глупости! Сам не раз слыхал от людей, что женские слезы дешевы! И что у бабы волос долог, да ум короток – про то тоже слыхал! Да только ты ведь у меня не как иные, ты же умница-разумница, так вот и откройся мне. Али мы с тобой не родные, что ты таишься да прячешься, да пустыми отговорками меня тешишь? Ну-ка, откройся, моя любушка! Муж я тебе аль не муж?

Ксения рассмеялась, на этот раз искренне – так потешил ее Феофан в виде сурового мужа-ревнивца, но потом опять погрустнела.

– Раз ты просишь, я откроюсь тебе. Только клянись, что не будешь смеяться над моими думками непутящими!

– Клясться – грех, а даю тебе мое верное слово! – торжественно заявил Феофан, заключая женщину в объятья.

– Замучал меня страх, милый, – жалобно прошептала Ксения. – Опасаюсь я, что не оставит нас Роман. Крепко мы ему досадили! Отобрал ты и меня у него, и от службы его отставили... Да и в том кручина, что Дарьюшка у него осталась...

– Постой, постой! – изумленно вскричал Феофан, отстраняя от себя Ксению. – Нешто из-за меня его княжьей милости лишили? Я ж сам за него перед князем просил – чтоб не наказывал его, помягче с ним был...

– Дурень ты мой, дурень! – засмеялась сквозь слезы Ксения.

– Это отчего же я дурень, жена непокорная?! – возопил Феофан, нежно поцеловав Ксению.

– Да потому что не понимаешь ты: тем ему большую обиду нанес!

Фефан посерьезнел.

– Почему? – спросил удивленно.

– Знаю я его нрав лучше, чем ты. Ты-то хоть давно его знаешь, и с тех пор еще, как я под стол пешком ходила, да видел ты его у князя в палатах, где он тише воды, ниже травы был! А я всяким его повидала, и прознать норов его успела. Ему это – как ножом по сердцу. Как же – враг заступился, милосердие показал! Этого он не простит тебе, да и мне тоже.

– Чудно ты говоришь! – вздохнул Феофан. – Все равно не пойму я этого. Но раз ты так говоришь, значит, правда. Думаешь, затаил он на сердце злобу черную и теперь мстить нам хочет?

– Так оно и есть, – понурилась Ксения. – Оттого и слезы мои, которые теперь столь досадны. Каждый часок боюсь я, что случится что-то страшное с нами, или с ребеночком нашим. Вот и пить он начал. А кто пьет – самый пропащий человек, он даже во зло себе делать будет, только бы задумку свою исполнить.

И Феофан обещал Ксении держаться настороже, но прогулок не прекратил.

– Сама посуди, голубка, – сказал нежно, но твердо. – Неужели мы от страха перед ним должны весь век свой в четырех стенах просидеть, на улицу носа не совать, вольной воли не видеть? Что ж, выходит, он нас так напугал? Или не веришь ты в мою силу? И о Дарьюшке ты не кручинься! Глядишь, и она вскорости с нами будет! Бог милостив!

Ксения грустно покачала головой, но слова Феофана ее все же успокоили. От многих людей слышала она о прославленной Феофановой силе и доблести, о том, что чуть не лучший он витязь у князя Александра, и победителя на него нет в Новгороде. А уж Роман, который почитай всю жизнь свою в княжеских отроках провел, а воинскому искусству так и не успел выучиться, и подавно не соперник Феофану!

Успокоилась Ксения, а напрасно. Лучше б доверяла она предчувствиям своим...

ГЛАВА 28

Выследили Аким с братом своим меньшим Василием эти поездки Феофана и Ксении, выследили и донесли Роману. И в самом деле, что может быть лучше! В городе-то нельзя на них напасть, и в доме нельзя – терем стоит посреди города, самый маленький шум подними – сразу же народ набежится, и тогда что? Смерть неминучая! А тут места глухие, говорят, и разбойный люд водится. Порешить их, так потом свалят все на татей, да и дело с концом!

Выслушал Роман братьев, обрадовался, приказал поднести им зелена вина и сам пил с ними, лобзался да братался. Посмеивались Аким с Василием между собой – ишь, как господина разохотило от своей женушки с полюбовником избавиться, – со смердами пить не брезгует! Ну, да дело его – пусть только мошну пошире открывает и отсыпает злата-серебра!

– Так что же? Когда за работу приметесь? – вопросил Роман, глядя на братьев мутными хмельными глазами.

– А это, господин, у тебя спросить надобно! – усмехнувшись, ответил Аким.

– Как так у меня? – удивился Роман.

– А так... Подумали мы тут с братцем и порешили, что дело, тобою замысленное, зело опасно. За такое голова с плеч слетит, и не заметишь!

– Так ты что же, на попятную? – зло выкрикнул Роман.

– Не серчай, господин. От дела мы отказываться не станем, – монотонно продолжал Аким. – Да только головы свои так просто подставлять тоже охоты большой у нас нету. Порешили мы с братом, что, коли уж будем мы расправляться с ворогом твоим, то лишь при твоем в том участии, чтобы ты с нами одной веревочкой повязан был и, в случае чего, нас не выдал.

– Экие же вы хитрые люди! – зло усмехнулся Роман. – За что же я вам тогда деньги плачу, коли сам должен со своим ворогом расправляться?

– А ты в драку не встревай! – перебил его Аким. – Нам главное, чтобы ты неподалеку находился, чтобы сам понимал, что, выдавая нас, ты и себя на погибель толкаешь!

– А что если откажусь я? – хмуро глядя на свои узловатые руки, лежащие на столе, спросил Роман.

– На то у нас ответ один, господин, – не хочешь с нами в одну лодку садится, сам со своим ворогом управляйся. Хошь мечом его руби, хошь из лука целься.

– Ах ты, пес поганый! – возмутился было Роман, но быстро взял себя в руки. – Ладно, быть по-вашему, но руки о Феофана марать я не стану! Сами его порешите, на моих глазах.

– Это уж как прикажешь, болярин, – покорно согласился Аким. – На чьих глазах, нам без разницы!

– Так когда же? – вновь нетерпеливо осведомился Роман.

– А вот теперь разговор уже совсем другой, – недобро усмехнулся Аким. – Я так разумею, что откладывать сие дело не стоит, а коли так, то можно все завтра и свершить...

– Что, вот так прямо и завтра? – недоверчиво переспросил Роман.

– А что нам помехой?

За хмельной чаркой зеленого вина обговорил Роман со своими собутыльниками, как и где станут они убивать Феофана. Одно только смущало Романа: как ни поверни, а всяко выходило, что, раз Феофану уготована смерть, то и Ксении, которая всюду с ним ездит, погибели тоже никак не избегнуть.

Сперва Роман и слышать ничего о том не хотел. Его вполне бы удовлетворило уже то, что жена неверная одна останется всему честному люду на поругание. Что будет жить она, бедовать, хорошо, коли под родительской опекой. Но и то еще незнамо – как жизнь повернется. Прямо-таки наслаждение испытывал Роман при мысли о том, что в один прекрасный день приползет к нему гордая Ксения только что не на коленях, и будет умолять супруга своего простить грехи тяжкие и взять обратно в свой дом. Вот тогда посмеется над нею Роман, а уж простит или не простит – там видно будет.

Однако теперь становилось ясно, что оставлять в живых Ксению никак нельзя. Роман попытался было воспротивиться, но Аким быстро растолковал хмельному Роману, что от Ксении надобно избавиться, коли не хочет Роман свою голову на плаху положить, да и их под монастырь подвести.

Скрепя сердце Роман, наконец, согласился. В конце концов, за всю ту боль, что принесла ему неверная жена, заслуживала она суровой расплаты, и смерть стала бы ей наказанием за все ее грехи.

ГЛАВА 29

В воздухе пахло приближающейся весной. Хотя еще снега окутывали землю, и редкие оттепели сменялись крепкими морозцами, все равно было ясно, что весна не за горами, и вскоре подтают высокие сугробы и застучит веселая радужная капель.

День выдался ясным. Солнце щедро лило свет на наезженную широкую дорогу, по которой неслись сани, и колокольчик заливался так весело, так звонко, что на сердце не оставалось печали.

Ксения радовалась от души и приближающейся весне, и быстроте, с которой летели сани, и тому, что рядом с ней сидел любимый человек, с которым уже ничто и никто разлучить ее не в силах, и тому, как сладко причмокивает спящий у нее на руках малютка сын.

Сани уже давно миновали окраину города, и теперь мимо проносились деревья, тянущие к дороге свои голые ветви, застланные снежными покрывалами поля и спящие под толстыми льдами речушки.

– Как же любо жить на свете белом! – воскликнула Ксения и рассмеялась низким грудным смехом. Феофан вгляделся в любимое лицо и в который раз подумал о том, что нет для него никого дороже этой женщины и младенца-сына.

Внезапно возница так резко притормозил коней, что сани пошли юзом и чуть не опрокинулись.

– Что ты, Фока, белены объелся что ли? – возмущенно возопил Феофан, помогая съехавшей на дно возка Ксении подняться и вновь усесться на прежнее место.

– Не изволь гневаться, хозяин! – ответствовал Фока. – Погляди сам – там впереди дорога перегорожена!

– Что за чертовщина! – воскликнул Феофан, внимательно глядя перед собой.

Действительно, впереди наезженную дорогу преграждало поваленное дерево.

– Вроде и бури никакой не было! – озадаченно заметил Фока.

– Да здесь не в буре дело, – тихо ответил Феофан, настороженно оглядываясь по сторонам. – Ну-ка, любимая, – обратился он к Ксении, – вылезай-ка из саней и беги вон в ту рощу.

– Зачем это? – не поняла Ксения.

– Не спрашивай! – отрезал Феофан. – Времени для того не осталось! Просто беги.

С этими словами Феофан почти что вытолкнул Ксению из возка, а сам достал длинный нож – княжий подарок, с коим никогда не расставался.

Он смотрел, как Ксения, проваливаясь по колено в снег, медленно пробирается к роще, и сердце его замирало от того, что, может, видит он ее в последний раз. Краем глаза заметил Феофан приближающихся к саням людей. Было их трое, и в одном из них без особого труда признал Феофан Романа.

Что было потом, Феофан ясно не помнил. Почувствовал только, как поднимается у него в груди волна беспощадной ярости и желания во что бы то ни стало защитить не столько свою жизнь, а жизнь Ксении и маленького сынишки. Понимал Феофан, что ежели умертвят его сейчас посреди этой заснеженной дороги, то и Ксении, и малышу Александру тоже не жить. А потому совершенно хладнокровно встретил он своих врагов.

Из всего оружия был у Феофана лишь упомянутый ранее нож. У возницы Фоки и того не было. Противники же были вооружены, что называется, до зубов. Завязалась битва. Холодная ярость владела Феофаном, когда с одним ножом ринулся он на противников. Каким чудом не попал он под разящие удары их коротких мечей, осталось загадкой и для самого Феофана. Фока, вооруженный невесть где подобранным колом, продержался недолго и вскоре уже рухнул наземь, заливая белый снег вокруг себя алой кровью. Перед смертью успел он, однако, от души попотчевать своим колом одного из разбойников, по всей видимости, причинив ему немалый вред. А потому оставалось у Феофана ныне два настоящих противника, но и этого все же было многовато.

Меся снег ногами, люди сходились и расходились, словно исполняя некий замысловатый танец, заключением которого являлась смерть.

Уклоняясь от разящих клинков, Феофан изловчился, наконец, и, сделав выпад, понял, что не промахнулся, когда острие ножа плавно вошло в плоть. Феофан выдернул нож, лезвие которого влажно блестело кровавыми размывами, и увидел, что разбойник, схватившись за грудь, оседает на снег, глядя на своего губителя широко открытыми глазами, в которых навсегда застыло изумление.

Однако же не успел Феофан толком отдышаться, как увидел прямо перед собою второго татя, который, видимо, пришел в себя после побоев, нанесенных ему Фокой, и теперь пер на Феофана, лихо размахивая мечом. Роман, до этого не проявлявший особого рвения в бою, рассверипел и начал подступать к Феофану с другой стороны.

Феофан понял, что от двоих ему вряд ли отбиться, но уступать свою жизнь просто так он не собирался, а потому рванул в сторону незнакомого татя, держа наготове разящий клинок и в любую минуту ожидая того, что Роман нанесет ему удар в спину. Всю свою ненависть, всю злость на горькую судьбу, что не дала ему насладиться сполна счастьем, вложил Феофан в тот рывок, и тать, увидев бешеную ярость в его глазах, на мгновение растерялся. Этого было достаточно для того, чтобы отточенное острие ножа прошлось по его горлу, из которого тут же горячим потоком хлынула кровь. В этот самый момент каким-то шестым чувством понял Феофан, что и над ним самим занесен меч. Он повернулся, желая принять смерть лицом к лицу, но меч Романа лишь неловко скользнул по его плечу, не причинив никакого вреда.

Сам же Роман неловко сползал на землю. Великое удивление и какая-то невысказанная обида исказили черты его лица. Не сразу заметил разгоряченный Феофан то, что в боку Романа торчит охотничий нож, из-под которого, добавляя алой краски и без того уже покрасневшему снегу, тонкой струйкой сочится кровь. Позади же Романа с холодным, помертвевшим, будто выточенным изо льда лицом, стояла Ксения. Невидящими глазами она смотрела на свои руки, словно пытаясь очиститься от некой невидимой скверны, потирая их друг о друга.

Роман упал в снег, и хотя ясно было, что долго он не протянет, жизнь еще тлела в его сильном теле.

Феофан, испытывая одновременно отвращение и жалость к своему врагу, склонился над Романом.

– Вот ведь как! – прошептал умирающий. – Так ведь и отец мой когда-то! Отец, отец, за все будет расплата...

– О чем ты? – непонимающе глядя на Романа, спросил Феофан.

– Вот также отец мой умирал... С ножом в боку... А я, дурак, боялся суда земного, позабыв про суд Божий... – горько усмехнулся Роман, и на губах его запузырилась кровавая пена.

Феофан молчал. Да и что было говорить. Он стоял возле умирающего врага, но враг этот никогда уже не сможет причинить ему горе, а потому его можно только пожалеть.

– Ксения... Где она? – вопросил вдруг умирающий.

Феофан подошел к возлюбленной, все еще стоявшей в оцепенении, и, обняв ее за плечи, негромко сказал:

– Ксюша, очнись, милая!

Ксения сперва отшатнулась, будто не признав Феофана, затем вскрикнула и, припав к его груди, залилась слезами.

– Ну, полно тебе! Все позади, – попытался успокоить ее Феофан. – Роман... Он умирает... Попрощалась бы... Хоть и негодяй, да все ж живая душа – жалко его.

Вдруг откуда-то, со стороны леса, донесся пронзительный детский плач. С Ксении моментально слетела вся скованность. Птицей полетела она в сторону, откуда раздавался плач.

Феофан бросился за ней. К счастию, с дитятей ничего не случилось. Просто, видно, не понравилось бутузу спать на снегу под пушистыми еловыми ветками, где надежно схоронила его мать.

Обратно к саням вернулись они уже втроем. Роман все еще был жив.

– Ксения, – слабым голосом позвал он, разглядев приближающуюся супругу, – Подойди, мне сказать тебе надо...

Ксения передала ребенка Феофану и склонилась над истекающим кровью человеком, бывшим ее мужем.

– Не думай, прощения я просить у тебя не стану! – зло прошипел умирающий. – Много горя ты мне причинила... Но разговор не о том.

Роман явно мучался жестокой болью, и каждое слово давалось ему с великим трудом.

– Вот, возьми, – Роман с трудом поднял руку, и на ладони Ксении блеснул тусклым серебром старинный перстень.

– Зачем это? Мне от тебя ничего не надо!

– А это и не тебе! Дарье отдашь! Слышишь, Дарье! Не своему ублюдку, а моей дочери! Ее это приданое!

И такой яростью блеснули глаза Романа, что Ксения даже отшатнулась. Казалось, что какие-то неведомые силы вливаются в жилы умирающего, возрождая в нем едва тлеющую жизнь.

– Скажи Дарье, что родовой это перстень... Принесет он ей счастье и богатство невиданное... – Роман приподнялся на локтях и вперил в Ксению горящий некой потустороннею страстью взгляд. – Богатство, слава, почести... Перстень старого варяга свое дело знает... Только скажи ей, чтоб по правде жила, иначе горька расплата! Перстень грехов не прощает!

Ксения испуганно смотрела на преобразившегося Романа, и слова, сказанные умирающим, словно тяжелые камни, падающие на дно пропасти, жутковатым гнетом ложились ей на сердце.

– Ты не смотри на меня так... Ум мой ясен... – прошептал Роман, поймав испуганный, полный сомнения взгляд Ксении. – Поклянись, что исполнишь волю мою последнюю! Ну же, клянись!

– Клянусь, – тихо ответила Ксения, более всего для того, чтобы облегчить последние минуты страданий умирающего.

– Вот и хорошо... Теперь иди... Прочь с глаз моих!

Ксения повернулась и медленно направилась к возку, возле которого дожидался ее Феофан с беспокойным дитятей на руках. Она ни разу не обернулась, не бросила прощального взгляда на супруга своего, с коим венчана была некогда в церкви и прожила часть своей жизни, и которому родила дочь. И оттого горьки были последние мгновения земной жизни Романа. Силы оставили его, и он рухнул обратно в пахнущий кровью снег. И сквозь смертную пелену, застящую глаза, увидел Роман, как ярко вспыхнул зажатый в Ксеньином кулаке перстень, и будто бы громовые раскаты сотрясли скованную холодом землю, смахнув снежные шапки с высоких елей и вспугнув воронье. Или то лишь показалось человеку, чья душа уже приготовилась покинуть бренную плоть и пуститься в неблизкий и вечный путь? Тело Романа вытянулось и, дернувшись несколько раз, застыло...

ЭПИЛОГ

Среди ночи приснился страшный сон. Какие-то люди-тени толпились вокруг и нашептывали что-то страшное и непонятное, а потом охватили плотным кольцом и завыли протяжно и жутко.

И все тянулись тонкие, бестелесные руки, и будто молили о чем-то.

А потом вдруг пришел отец. Не тот чужой человек, которого помнила она в последние дни его жизни. Предстал он перед ней здоровым и сильным, без тени хмельной в ясных глазах.

– Здравствуй, доченька, – сказал и улыбнулся широко.

– Я скучала по тебе, – ответила она.

– И всю жизнь скучать будешь... – грустно покачал отец головой.

– Ты ведь умер! – опомнилась она. – Я помню! Тебя привезли из темного леса, и одежды твои были в крови! Я помню!

– Не горюй, доченька! Вина горькая искупляется лишь смертью... – ответил отец.

– В чем же вина твоя? – спросила она.

– Про то мне говорить недосуг... Помни только, что всякий грех наказан будет, но с тебя вдвойне спросится!

– Отчего?

– Оттого, что всю жизнь, сколько б ты ни прожила, и всюду, где бы ты ни была, станет хранить тебя перстень. Хранить и карать. И коли оступишься, ты сможешь сокрыть свой грех от людей, но не от той силы вечной и могущественной, что запрятана в перстень! Храни его. Это твой оберег и твой крест. И тяжек путь...

Дарья хотела еще спросить что-то, но отца уж не было, и лишь люди-тени вновь приближались и выли зло и истошно, и тянули руки. Так страшно вдруг стало Дарье, такой ужас переполнил ее юную душу, что с криком проснулась она. И не поняла сначала, что проснулась.

Палата озарена была неясным алым светом, и в его мерцании все вокруг – и стены, и потолок, и пол – казались залитыми кровью. Дарья поднялась с постели и, шлепая босыми ногами, прошла в дальний угол, откуда и разливался свет. Каково же было ее удивление, когда увидела Дарья, что светится старый перстень, поминальный подарок покойного батюшки. Давешний сон вспомнился с небывалой точностью, и зарыдала Дарья от навалившейся невесть откуда безысходной тоски. Достав перстень, надела на тонкий девичий пальчик, и потемневшее серебро пришлось ей впору.

Так и стояла посреди темной палаты с залитым слезами лицом, с горящим перстнем на белом тонком пальце, принимая на себя грехи неисчислимых пращуров... А над крышей дома раскалывала темное ночное небо неумолимая, страшная в своей неотвратимой ярости осенняя гроза.

Content

Марина АЛЕКСАНДРОВА
ОТЦЕУБИЙЦА

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ЭПИЛОГ