Марина АЛЕКСАНДРОВА

ПОДАРОК КРЕСТНОГО

ПРОЛОГ

В давние времена в городе Константинополе жил человек. Слыл он великим мастером ювелирных дел. Не было ему равных в этом не только в Константинополе, но и по всей Византии. Делал мастер перстни, браслеты и ожерелья и тем зарабатывал немалые деньги.

Всего было в достатке у ювелира, не было у него только семьи. Жил он одинокой холостяцкой жизнью, а годы шли, и был он уже не молод.

Но вот однажды встретил мастер девушку, прекрасную, как сама любовь. Воспылал к ней страстью ювелир, и девушка, как это ни удивительно, ответила ему взаимностью. Ювелир женился на ней, препятствий к этому никаких не возникло, и стал жить семейной жизнью.

Только после свадьбы понял мастер, что многое не разглядел в характере своей красавицы-жены. Оказалось, что под ангельским личиком скрывается дьявольский нрав. Но мастер все равно продолжал любить свою жену, а потому прощал ей все злобные выходки, принимая ее такой, какая она есть.

Время шло. Ювелир делал свои украшения, предоставив молодой жене полную свободу действий. Та занималась исключительно собой, не прилагая ни малейших усилий к тому, чтобы сделать счастливым мужа.

Однажды жена все же подарила мастеру радостную весть, сказав, что она беременна. В положенный срок на белый свет родилась девочка. Семейная жизнь начала потихоньку входить в спокойное русло. Конечно, примером добродетели жена мастера не стала, но и откровенно злобных выходок себе уже не позволяла.

На самом деле причиной этому было не рождение дочери и не изменения, произошедшие в характере жены. Ювелир и не догадывался, что его жена, уезжая на несколько дней, вовсе не гостит у родителей, как она обычно говорила, а принимает участие в служениях, противных Богу, т. е. в черных мессах.

Годы все шли и шли, мастер по-прежнему ни о чем не догадывался. Его только удивляло, что жена никогда не берет с собой дочь. Однако та всегда отговаривалась тем, что отец не может простить ее за то, что она подарила ему внучку, а не внука, и девочку видеть не хочет. Ювелир изумлялся стойкой неприязни свекра, но вслух ничего не говорил. Он-то любил свое единственное дитя до самозабвения.

Дочь подросла и стала писаной красавицей, не уступающей в красоте матери, лишь душа у нее была светлая, как у настоящего ангела, сошедшего с неба, для того чтобы спасти нашу грешную землю.

Но вот однажды жена внезапно выразила пожелание взять девушку с собой. Та с радостью согласилась. Вернулась жена через месяц. Обливаясь слезами, поведала она мастеру о том, что их единственная дочь скончалась от болотной лихорадки по приезде к родственникам.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное, и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшись сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Ювелир начал следить за женой. Когда она очередной раз собралась ехать к родителям, он сказался больным и по этой причине отказался ехать с ней проведать могилу дочери. Жена уехала, а он последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Мастер прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как участники черной мессы приносят в жертву сатане молодую девушку. Это была уже не дочь ювелира, но тот проник в суть происходящего.

В следующий раз черная месса была прервана в самом разгаре появлением священников. Жену ювелира, по его просьбе, не предали смерти, как остальных участников черной мессы, а привезли в монастырь, дабы изгнать из нее демона.

Ритуал был проделан со всей тщательностью и, наконец, душа ее очистилась от скверны. Сразу же после того, как дьявол был изгнан, жена мастера скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому решили заточить демона, чтобы не мог он навредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо – простенький серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Когда изготовлялся перстень, монах наложил на него заклятье. Он понимал, что когда-нибудь, несмотря на все ухищрения монахов, перстень может попасть в чужие руки. Поэтому бывший ювелир постарался как можно более обезопасить проклятое украшение. Естественно, сделать его совсем безобидной побрякушкой ювелир не мог, но подчинить в некоторой степени демона, таящегося в кольце, воле его владельца, было монахам под силу.

На перстень наложили заклятье, по которому демон мог освободиться только в том случае, если его владелец совершит три проступка, которые разрушат чары. Для того чтобы выпустить демона на свободу, владелец перстня должен был стать причиной смерти женщины, лжесвидетельствовать и лишить ребенка куска хлеба.

После этого демон волен был расправиться с владельцем перстня, и никто не стал бы ему в этом преградой.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей. Мастер, постригшись, остался в монастыре и всегда носил перстень на левой руке как напоминание о своей неосмотрительности и постигшем его горе. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, тем самым навсегда избавив людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Однажды мастер отправился с неким поручением в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося людям горе.

ГЛАВА 1

Вьюжило и мело так, что нельзя было с точностью сказать, где в этой снежной круговерти сходятся небо с землей. Хотя мороз не был силен, одинокого путника поджидала опасность заплутать в снежном месиве и замерзнуть насмерть, быть может, в двух шагах от людского жилища.

Василий в который раз пожалел о том, что вообще вышел из дому. Вдвойне он сетовал на правительницу-государыню, которой не в добрый час пришла дума узнать – как народ ее живет-может? Да к тому ж и послала разведать такую безделицу не кого-нибудь – знатного боярина, Василия Шорина… И то сказать – с тех пор, как проклятущий этот Ванька Телепнев, боярин конюший, забрал власть над молодой правительницей – старым боярам и слова молвить не дают.

Ох, грехи, грехи… Скорей бы уж, что ли, вошел в возраст маленький Великий князь и постоял бы за землю русскую…

Горестны были раздумья Василия, и странно было оказаться ему, как нищему какому, в такой глуши, на самой окраине славного стольного града – без возка, без слуг, в плохой одежонке, которая вовсе не защищала от пронизывающего холода. Да не столь холод мучил, сколько оскорбленная гордость – вот ведь и род древний, и в Думу боярскую допущен – помогать правительнице управляться с обширным государством, а замерзает в чистом поле, как пес бродячий!

Василий понимал, что пройдет еще совсем немного времени, и он обессилено опустится прямо в снег, а еще через некоторое время все тело его оцепенеет и он погрузится в вечный, беспробудный сон. На следующий день, а быть может, если вьюга не утихнет, только весной его найдут и, приняв за нищего, похоронят без имени, без почестей на бедном кладбище за городом.

Глупо, ох глупо так умирать! Дело Божье, конечно, грех роптать. Да и возраст уж… Не молоденький, чтоб зубами за жизнь цепляться. А все же – как хочется пожить еще! Или уж хоть бы не подлой такой смертью умереть, а в своей постели, при священнике, под образами…

Прошло еще некоторое время, и Василий укрепился в мысли, что если он вскорости не найдет прибежища, не миновать ему безвременной кончины. Темнота сгущалось. Вокруг теснились малые утлые хибарки, и ни в одной из них не горел свет. Казалось, что все люди вымерли, и дома эти покинуты давным-давно. Победив в себе брезгливость и гордость, Василий постучался в ближайшую калитку и стал ждать. Однако никто не спешил выйти во двор и полюбопытствовать, кто пожаловал на ночь глядя.

Василий повторил свою попытку достучаться до хозяев, но она оказалась столь же тщетной, что и предыдущая. Боярин отошел от забора и начал вглядываться в заснеженную темноту улочки. Он чуть не вскрикнул от радости, когда в нескольких шагах от себя заметил тусклую светящуюся точку. Это, без сомнения, светилось крошечное окошко одного из домишек.

Не разбирая дороги и то и дело проваливаясь по колено в снег, Василий заспешил к хибарке, в которой, без всякого сомнения, был кто-то живой.

Он что есть силы заколотил в покосившуюся дверь, понимая, что если ему не отворят, то более надеяться не на что. Грохотал кулаками, а сам думал, что никто в такое страшное время не откроет дверь прохожему человеку. Перевелись на Руси такие глупцы. Значит, придется с жизнью проститься.

Такие грустные размышления Василия были прерваны топотом ног с той стороны двери. Через мгновение она скрипнула и отворилась. В маленьких сенях было почти так же темно, как и на улице, но Василий все же смог рассмотреть, что перед ним стоит мужчина.

– Кто здесь? – выкрикнул хозяин дома в ночную темень.

Василий хотел было сказать, кто он есть на самом деле, но внезапно подумал, что незадачливый хозяин может просто испугаться и захлопнуть дверь или же принять Василия за умалишенного и опять же не пустить в дом.

– Помоги, добрый человек! – воскликнул Василий. – Не дай погибнуть бедному страннику!

– Чем же я помогу тебе? – подозрительно спросил голос из темноты.

– Пусти ты меня на ночлег, не дай погибнуть душе христианской! – взмолился Василий.

– Пустил бы я тебя, мил человек, да не в пору ты пришел, – ответствовал голос. – Попросись на ночлег в соседний дом, сделай милость!

– Уж просился я, – почти заплакал Василий, – да люди здесь живущие, либо умерли все, либо спят сном воистину непробудным. Никто не отворил мне двери. Пусти, добрый человек! Я не стану тебе обузой и с рассветом уйду.

– Жаль мне тебя, путник. Слышу по речам – не злой ты человек, не обидишь нас, грешных. Да видишь ты – женка моя надумала рожать. Какой тебе будет ночлег?

У Василия уж зуб на зуб не попадал.

– Не займу я много места, внимания не потребую, да пищи не попрошу! – начал заверять он невидимого хозяина. – Приткнусь где-нибудь в уголку и, лишь только небо засереет, покину твой кров. А за доброту твою, если к утру жена твоя опростается, стану новорожденному крестным!

– Крестным, говоришь? – задумчиво повторил мужик. – Вот это дело! Бедны мы, сам видишь. Кто к нам крестным пойдет? Входи, добрый человек… Тесно у нас, конечно, да дух тяжелый…

С этими словами мужик распахнул дверь и впустил нежданного гостя.

В маленькой горенке, половину которой занимала жарко натопленная печь, дурно пахло. Но после тяжких испытаний этот приют показался боярину раем.

– Ты, вот что, полезай на печь, – тихонько пробормотал мужик, не давая Василию оглядеться. – Ежели устал, так заснешь, а то вишь, что делается…

Василий залез на печь. Там было нестерпимо душно, кисло пахло дублеными шкурами и мышами. Оглядевшись, Василий понял, в чем дело. Лежанка была застлана старым засаленным тулупом, а мыши, очевидно, в голодное время охотно глодали его. Преодолев брезгливость, Василий улегся поудобнее и выглянул в горницу.

Слабо теплилась лучина, и при неверном ее свете гость разглядел нищий приют, куда занесла его судьба. Небогато живет добрый хозяин, что и говорить! Всего-то и скарба – стол да лавки по стенам, заваленные негодящей рухлядью. На одной из скамеек смутно виднеется распростертая в полумраке женщина. Над ней суетится сгорбленная, жалкая фигура – видать, старушонка-помощница.

Тошно было смотреть на такое мужичье хозяйство, да и тяжелая усталость навалилась на веки, и он заснул.

Однако долго спать ему не пришлось. Посреди ночи рожающая баба начала громко стонать. Постепенно стоны переросли в душераздирающие крики и, когда Василий был уже готов соскочить с печи и бежать куда глаза глядят, лишь бы не слышать жутких завываний, душный сумрак каморки прорезал детский крик.

Услышав плач новорожденного, мужик, хозяин дома, до сих пор сидевший на лавке в каком-то странном оцепенении, подскочил, как ужаленный, и кинулся к жене.

– Кто? – воскликнул он, протягивая к бабке, обтирающей младенца, заскорузлые руки.

– Мальчик, – скрипучим голосом поведала старуха.

– Сын! У меня сын родился! – вскричал мужик.

«Надо же! – думал про себя Василий. – Если так рассудить, то нищему-то этому мужику убиваться надо: как ни верти, а еще один рот теперь кормить. А он знай себе радуется!

Воистину дивны твои дела, Господи!» С этою мыслью Василий заснул и проснулся, когда тусклый свет зимнего утра осветил каморку, пробиваясь через муть затянутого бычьим пузырем окна.

Роженица мирно спала на лавке, у груди ее лежал туго запеленатый краснолицый младенец. Хозяин прикорнул на второй из имевшихся в лачуге лавке. Шаги Василия разбудили его, он сел, протирая покрасневшие от недосыпа глаза. Оказалось, что это молодой еще совсем мужик, светловолосый и сероглазый. Тяготы жизни, однако, наложили уже свой скорбный отпечаток на его внешность – ссутуленные плечи, изможденное лицо с ввалившимися щеками, тело – словно из одних жил, ни капли мяса на костях.

– А-а-а, странник, проснулся уже? – протянул мужик, потягиваясь. – Ты только уходить-то не спеши! О своем обещании вчерашнем помнишь ли?

– Помню, – утвердительно кивнул головой Василий.

– Так я сейчас мигом за батюшкой-то схожу, – обрадовался мужик и, напялив старый тулуп, на котором почивал Василий, выбежал вон из дома.

Василий сел на освободившуюся лавку, принялся от нечего делать глядеть в мутное оконце, через которое, даже при великом желании разглядеть почти ничего нельзя было.

– Ой, ктой-то тут? – внезапно послышался приглушенный женский вскрик.

Василий оборотился от окна. Хозяйка сидела на скамье, одной рукой придерживая младенца, а второй пытаясь прикрыть заплатанным одеялом оголившуюся грудь.

«Это надо же, какая красота порой в нищете родится!» – подумал Василий, оглядев ладный полный стан женщины и всмотревшись в ее красивое лицо с совершенными, правильными чертами лица. «Такой не в бедной избенке обитать, а по княжьим покоям в самый раз разгуливать!»

– Не пужайся, – сказал Василий вслух, заметив, что женщина находится в полном смятении. – Я странник, калика перехожий. Вчера ночью чуть не замерз под вашим окном, заплутав в снежном буране. Муж твой пустил меня по доброте душевной переночевать. Я же пообещал стать крестным отцом вашему дитяти.

Мужичка, выслушав Василия, поуспокоилась, хотя и продолжала бросать на него время от времени опасливые взгляды из-под черных стрельчатых ресниц.

Прошло еще некоторое время, дверь отворилась, впуская в горенку холодный воздух и мужика, приведшего с собой сухонького маленького священника. Священник был столь же беден, как и весь его приход, и так печален, словно впитал в себя все скорби своей паствы.

Обряд крещения произведен был быстро и скромно. Совсем не к такому привык Василий. Его единственную любимую дочь крестили с пышностью в большом белокаменном соборе, и князь был ее крестным. Богатый пир закатил Василий после дочкиных крестин…

Давно это было. Прошли года, улетела молодость – недогулянная, за нелюбимою женою оставленная. Теперь вот уж и Настенька со дня на день опростаться должна, а ведь недавно еще качал ее на коленях совсем крошечную. И лепетала она потешно и тянула пухлые все в перевязочках ручонки к густой отцовской бороде. Да, минула, пролетела жизнь, будто и не начиналась…

Младенца, народившегося во вьюжную, непроглядную январскую ночь, нарекли Михаилом.

– Что ж оставить тебе, крестник, в подарок? – задумчиво сказал Василий, глядя на круглощекого бутуза. – И нет ведь у меня с собой ничего…

Мужик с женой притихли в ожидании.

– Разве что отдам я тебе перстенек свой. Дешев он по цене, зато сердцу моему близок, – пробормотал Василий и снял с руки старинный серебряный перстень с вправленным в него большим темным непрозрачным камнем. – Вот крестнику моему подарочек! – сказал Василий, протягивая перстень родителям народившегося. Мужик, звали его Захаром, протянул руку, и в тот момент, когда коснулась серебряная вещица ладони, случилось диво дивное.

Показалось Захару, будто сверкнула в темном камне алая молния, и тотчас гулкий раскат грома пророкотал в небе.

– Что это? – воскликнул Захар, отшатнувшись.

– Где? – не понял Василий.

– Не бывает грома среди зимы! – воскликнул хозяин. – Да и каменьев, молнии мечущих, до сих пор видеть мне не приходилось! Уж не колдун ли ты, странник?

– Что с тобой? – тревожно спросила его жена. – Какие молнии? Какой гром? Уж не захворал ли ты часом?

– Быть может, с недосыпу ему всяко мерещится? – поддакнул Василий, также ничего не видевший и не слышавший.

Захар, хоть и уверен был в том, что ничего ему не померещилось, спорить не стал. Он задумчиво смотрел на странный перстень и все казалось ему, что пляшет в нем, бьется, силясь пробить каменную преграду, кроваво-алый жаркий огонек.

– Спасибо тебе, добрый человек, – улыбаясь светло, заговорила тем временем хозяйка. – Ввек не забудем мы доброты твоей. И за подарочек спасибо… Повешу я его Мишеньке на шею на гайтанчике, а подрастет, так на пальчике носить станет, как положено. Али так – в сундучок положу, а как в возраст войдет – и отдам…

Василий простился с бедным семейством и отправился в путь. Домашние уж верно с ума сходили, посчитав пропавшим, навеки сгинувшим. Возка на условленном месте, конечно, не было, что немало Василия рассердило: «Раз хозяин приказал ждать, так мерзни хоть сутки напролет, а его дождись! Ох, и достанется Игнату! Дай только до дому добраться!»

Шел Василий пешком, вдыхал морозный воздух и все не выходила у него из головы красавица-мужичка. Что-то проснулось в душе у немолодого боярина, щемящее, нежное, теплое. Вспоминал он плавные изгибы бабьего тела, глубокие, чистые глаза ее под густыми ресницами, и сердце сладко замирало от этих дум.

Много баб перевидал на своем веку Василий. По юности стольких служанок попортил, что даже на батюшкину брань нарвался. Оженили его рано, боялись – забалуется. Отец с матерью супругу выбирали, и выбрали на славу – и богата, и рода старого, и собой хороша. Да вот только не пришлась она Василию по сердцу. Сколько годов с тех пор прошло, а до сих пор живут, как воюют. И не с чего вроде – молчалива Марфа, покорна, да холоднее сосульки. За высокомерие не раз бивал ее Василий. И знала ведь гордячка, что худо придется, а все равно, нет-нет, да и ловил на себе Василий холодный взгляд, яснее всяких слов говоривший: «На мои деньги есть, пить, да гулять изволишь, сударь!"»

В какой-то степени это было правдой. Однако Василий и сам приложил немалые усилия к тому, чтобы женино богатство не только сохранилось, но и существенно преумножилось. Оттого боярин злился на жену свою только сильнее.

По молодости гуливал Василий и вел жизнь веселую, хмелем полную. Из-за холодности супруги своей не пренебрегал он женскою ласкою, и умел ценить ее. Однако в последнее время чувствовал Василий, что становится стар для подобных веселий. Шумные попойки остались в прошлом, и уж не помнил он, когда в последний раз ночевал у веселой вдовушки.

Теперь же точно молния прошибла его. Так захотелось вдруг немолодому боярину ласки да любви, что хоть волком вой. Он представил себя в объятьях красавицы-хозяйки, и сердце подскочило в груди и застыло в предвкушении радости. Василию даже не было холодно, несмотря на то, что морозец был нешуточный.

Однако вскоре Василий был уже дома. Потом он удивлялся тому, что не смог найти дорогу в темноте. Днем это оказалось сделать проще простого.

Домашние встретили его радостно, но вместе с тем и настороженно – знали страшный хозяйский гнев и боялись его. Что, кстати сказать, было вовсе не напрасно.

Войдя в сени, Василий зычным голосом крикнул слугу. Через мгновение возле него стоял уже перепуганный Прохор. Помогая хозяину раздеться, он не переставал лепетать: «Слава тебе Господи! Жив и здоров наш хозяин!»

– Ну, что ты запричитал, как глупая баба? – не выдержал Василий. – Кабы я и вправду верил в то, что вы по мне горевали! А то ведь знаю я, отчего воешь! Боишься, что серчать буду на Игната и тебе заодно достанется!

– Не изволь на него гневаться, батюшка! – заскулил Прохор. – Игнат-то и сам лишь под утро явился, да весь промерзший, обмороженный!

– Не твое собачье дело решать, на кого мне гневаться, а кого миловать! – рявкнул Василий и тяжелой поступью направился к себе в опочивальню. Не на шутку испуганный Прохор следовал за ним.

– А что хозяйка дома? – спросил Василий.

– Уехамши, – робко ответил Прохор.

– Куда? – вовсе уж осерчал Василий.

– Того не ведаю, – осторожно ответил Прохор, и по его голосу понял Василий, что все он прекрасно знает, только молвить боится.

– Ты мне здесь не юли! – рявкнул Василий. – А не то я тебя вместе с Игнатом наказать прикажу! Ну-ка, сказывай, куда боярыня уехать изволила.

Прохор весь сжался, как будто увидев воочию картину жестокой над собой расправы.

– К дочери она поехала, – наконец выдавил он.

– Почто же она меня не дождалась? – удивился Василий.

Ранее Марфа одна к Насте не ездила и, вообще, бывала у нее довольно редко, в основном – на святые праздники.

– Неужто она об моей участи совсем не беспокоилась?!

Неужто все равно ей, жив я или нету меня боле на свете белом! – сердито произнес Василий, более разговаривая сам с собой, нежели обращаясь к слуге. – Али поспешила она всем рассказать, что сгинул я?

– Не извольте на боярыню гневаться! – вновь заскулил Прохор. – Дочь ваша рожает. Вестового сегодня утром прислали!

– Вон оно что! – вскричал Василий. – Да что ж ты по сию пору о том молчал! – накинулся он на слугу.

Тот позеленел от страха и поспешил юркнуть в дальний угол – хозяин бывал крут, расправляясь со слугами.

– Да, ладно не боись, – уже мягче произнес Василий. – Прикажи Игнату запрягать. Сейчас переоденусь я и тоже к Насте поеду.

Прохор поспешил удалиться. Вдогонку ему понеслось:

– Да передай Игнату, что небывало повезло ему сегодня! Если б не Настасья, то я б с него шкуру спустил!

ГЛАВА 2

Зять Василия, боярский сын Степан, жил у самого Кремля, в просторном тереме, выстроенном на деньги Василия. То был свадебный его подарок любимой дочери.

Зятя Василий недолюбливал за излишнюю мягкость его характера, за то, что был он слишком тих да робок. Да уж больно любил Василий свою дочь, а потому не стал перечить, когда призналась она в том, что посватавшийся Степан люб ей.

Когда же стало ясно, что Настя тяжела, Василий стал много лучше относиться к зятю. Размышлял про себя, что будь он хоть татарином, главное, чтобы доченька счастлива была да внука здорового родила ему.

И вот час настал. В светлой палате застал Василий жену свою Марфу. Та сидела на лавке в уголке и неотрывно смотрела в окно. Волнение ее выдавали лишь белые холеные, многими перстнями украшенные руки, не перестававшие тискать и мять вышитый платочек.

Услышав шаги, Марфа отворотилась от окна. Но не дрогнуло лицо, ни печали, ни радости не отразилось на нем при виде мужа, бесследно сгинувшего накануне. «Ледышка проклятая!» – подумал про себя Василий, но вслух того не сказал. Не место да и не время было жену учить почтению.

– Ну, что там? – вместо этого спросил он.

– Не знаю, – ответила Марфа. – Но что-то, видать, неладно… Она ведь, бедняжка, со вчерашнего вечера мучается…

– Отчего же сразу не позвали? – возмутился было Василий.

– Думали, что как опростается, так уж и позовут, – охладила его гнев жена. – А она вон, никак!

И вдруг увидел Василий, как по щекам жены его побежали слезы. Отродясь не видел Василий, чтобы Марфа плакала. Все обиды и даже побои сносила она молча, с ледяным спокойствием. Иногда казалось Василию, что плакать его жена вовсе не умеет, оттого растерялся боярин совершенно. Надо было б сказать бабе что-нибудь ласковое, да что?

– Ну, чего слезы-то льешь? – наконец обратился он к Марфе, стараясь не глядеть на ее покрасневшие от слез глаза.

– Чует мое сердце, случится что-то недоброе!

– Прикуси язык, глупая баба! – воскликнул Василий. – Ишь чего удумала! С чего это недоброму-то случаться? Лекаря-то к ней звали?

– Звали, самого лучшего сыскали…

– Ну и что он говорит?

– Сказывает, что дочка наша росточком не вышла, косточки у ней тонкие да узенькие, а ребенок крупный. Оттого она и разродиться так долго не может.

Марфа снова начала всхлипывать и вытирать слезы вышитым платочком. Василий в эту пору понял, что слезы женины еще более злят его, чем извечное ее молчание.

– А Степан где? – спросил он.

– Возле опочивальни. Ни на шаг оттуда не отходит. Со вчерашнего вечера себя изводит!

– Ну, это он зря! – буркнул Василий. – Когда мужик в бабьи дела встревать начинает – ничего хорошего из того не выходит!

– Так любит ведь он Настеньку, – тихо произнесла Марфа. – Вот и места себе не находит. Ты-то, конечно, понять того не можешь… – горько добавила она.

– Попридержи язык, глупая баба! – воскликнул Василий. – А то ведь я не посмотрю, что мы в чужом доме, научу тебя, как с мужем разговаривать надобно!

Марфа промолчала. На лице ее вновь застыло выражение полного безразличия.

Потекли тяжкие минуты ожидания. Время от времени Марфа начинала плакать, но, поймав грозный взгляд Василия, брала себя в руки и оборачивалась к окну, до рези в глазах вглядываясь в белый пух снежных завалов. День был солнечный, и яркие лучи заставляли рассыпаться сугробы бессчетным множеством переливчатых искр.

Незаметно подкрались сумерки, расстелив синие тени, превратив сугробы в подобие мрачных разрушенных теремов.

Вдруг на лестнице послышались нетвердые шаги. В палату, шатаясь, словно перебрав хмельного, вошел Степан. Его обычно улыбчивое, добродушное лицо, было на сей раз мрачно, и Василий застыл в предчувствии дурной вести.

– Как Настя?! – кинулась к нему Марфа.

Степан молчал, невидящими глазами глядя на горящие на столе свечи.

– Ну что же ты молчишь? – продолжала допытываться Марфа. – Что с моей дочерью?

Степан прислонился спиной к стене и, как-то обмякнув всем телом, сказал глухим, чужим голосом:

– Нет у вас больше дочери!

После этого Степан сполз по стене и, закрыв лицо руками, заплакал – глухо, страшно…

Не сразу понял Василий слова зятя. Зато когда понял боярин, что произошло, такая пустота открылась в его сердце, такая острая боль пронзила его, что застонал Василий в голос.

Стон этот сразу же подхватила Марфа, зарыдав так, как плачут только по покойнику.

– Как же это! – подскочив к Степану и схватив его за грудки, вскричал Василий. – Что ты сделал с дочерью моей!

Степан молчал. Казалось, что начни его сейчас Василий бить смертным боем, пожелай душу из него вытряхнуть – он бы и руки не поднял.

– Отпусти его, Василий! – закричала Марфа. – Он-то тебе чем виноват?

– Я ему дочь свою доверил! А он не уберег!

– Так то ж не его вина! На все воля Божья! Он дал, он и взял! – рыдая в голос, пыталась утихомирить мужа Марфа.

Однако все ее попытки были тщетны. Ярость ослепила Василия и он, может быть, убил бы Степана, если бы подоспевшие слуги не разняли их.

Когда оба они сидели на лавке – Василий, злобно поглядывающий на зятя, и Степан, с тем же, что и прежде отрешенным выражением лица, в палату вошел лекарь. Был он немолодым человеком, роста маленького и собой нескладен.

Лишь только глаза были хороши – ум светился в них и грусть, и жалость ко всем страдающим на этой земле.

– Я вижу, что печальная весть уже дошла до вас, – сказал лекарь, оглядев собравшихся, и мгновенно смекнув, что к чему.

– Неужто нельзя было спасти нашу Настеньку?! – воскликнула Марфа и снова заплакала.

– Никто уж не мог ей помочь, – ответствовал лекарь, опасливо поглядывая на Василия, чьи глаза вновь засветились яростью. – Однако, хоть горе ваше безмерно, должны вы найти утешение во внучке вашей.

Договорить лекарь не успел.

– Внучка! – возопила Марфа. – Где ж она! Что ж ты, Степан, не сказал, что ребеночек жив?

– Не в радость мне этот ребенок, – пробормотал Степан. – Что мне в ней, коли Настеньки боле нет на свете? Как смогу любить я дочь, всегда памятуя, что стала она причиною гибели матери своей?

– Что ты говоришь такое, Степан?! – возмутилась Марфа. – Это ж дочь твоя родная, как же ты можешь не любить ее?

– А я никого и ничего не смогу более любить, – сказал Степан и вновь замолчал, погрузившись в пучину своего безысходного горя.

– Опять девчонка, – пробормотал Василий, следуя за женою своей наверх. – Видно, проклят наш род, коли не можем мы более произвести на свет божий сыновей!

Проходя мимо опочивальни, Василий почувствовал неизъяснимый страх. Здесь мучилась и умирала его дочь, его кровиночка, та, которую любил он более всего на свете. Она, верно, и сейчас лежит там холодная, недвижимая и ко всему отныне безучастная. И это его Настенька, которая с детства была непоседой и хохотушкой, которая так любила веселье и шумные праздники!

Марфу, должно быть, посетили похожие мысли. До слуха Василия донеслись ее приглушенные всхлипывания.

Недалеко от опочивальни была небольшая светелка, где Настя, пока была тяжела, занималась рукоделием. Туда-то и перенесли новорожденную.

Слуги, любившие своих хозяев за их добрый нрав, за то, что были они всегда ласковы и к ним и, тем паче, друг к другу, успели похлопотать и поручить младенца дородной кормилице, которая и держала теперь у груди спокойно спящего ребенка.

Марфа на цыпочках подошла к кормилице и взяла внучку на руки. Она продолжала плакать, но старалась делать это как можно тише, чтобы, не дай бог, не разбудить ребенка.

Василий подошел поближе, внимательно оглядел внучку и вновь отошел. Маленьких детей он не любил, не зная, что с ними делать, как обращаться. Он считал возню с младенцами делом для мужчин недостойным и всегда с презрением относился к бабьим сюсюканьям над люлькой.

Так и в этот раз. Краснолицая курносая девочка не произвела на него впечатления. Он не почувствовал щемящей нежности в груди, от мысли, что это его единственная внучка, последний дар горячо любимой дочери. Так же тихо, как и вошел, Василий покинул светелку, оставив Марфу одну наедине с ее горем и радостью.

Спустившись обратно в палату, где прошли долгие, тягостные часы ожидания, он нашел ее совершенно пустой.

Внезапно Василий почувствовал такое желание напиться, что позвал слугу и приказал тому подать зеленого вина, да закуски.

– А где все? – поинтересовался он у расторопного слуги. – Где лекарь? Где Степан?

– Лекарь уехал, – ответил расторопный слуга, – а господин, не знаю где.

– Сыщи мне его, – приказал Василий, – да накрой в трапезной на двоих.

Перебравшись в трапезную, Василий стал напиваться, одну за одной опрокидывая внутрь себя стопки с водкой. К тому моменту, как в трапезную, покачиваясь, вошел Степан, боярин был уж хмелен.

– Садись, – указал он зятю на лавку против себя. – Помянем дочь мою любимую, чтоб на том свете было душеньке ее легко!

Степан побледнел, как полотно. Казалось, он вот-вот вновь забьется в рыданиях. Но сдюжил и послушно присел на край лавки.

– Словно не у себя в дому, – презрительно усмехнулся Василий. Он наполнил свою стопку и стопку Степана до краев и приказал:

– Пей!

– Не хочу я… – устало ответил Степан.

– А через нехочу!

Степан покосился на стопку, потом, словно с трудом, оторвал ее от стола и лихо опрокинул в рот.

Пили молча. Слышался лишь звон посуды да хруст соленых огурцов.

К тому моменту, когда Марфа, вдоволь наплакавшись и насмотревшись на внучку, спустилась вниз, и Степан, и Василий были уже настолько пьяны, что с трудом понимали, где они находятся.

Марфа ничего не сказала, лишь брезгливо поджала губы.

– Что пялишься, глупая баба? – заплетающимся языком выговорил Василий.

– Домой поедем, али здесь ночевать останемся? – сухо вопросила Марфа.

– Что тебе от меня нужно? – совершенно уже ничего не понимая, продолжал нападать на жену Василий.

Марфа, поняв, что всякий разговор с мужем напрасен, повернулась и, ссутулив плечи, направилась к выходу. Вслед ей понеслась непотребная ругань.

ГЛАВА 3

Анастасию Васильевну, дочь боярскую, предали земле через три дня. Похороны поражали той же пышностью, как когда-то крестины крошки Насти.

Василий все три дня заливал горе вином, а оттого, кажется, и не понимал до конца, что хоронят его дочь. Был он хмельным, зло косился на зятя, которого с новою силою начал люто ненавидеть.

Марфа, закаменевшая в своем горе, стояла над разверстой могилой, как сама скорбь воплощенная. Ни дома, когда собирали ее единственную дочь в последний путь, ни на кладбище, когда опускали домовину в могилу, ни позже, во время поминальной трапезы, не проронила она ни слезинки. Люди, не понимающие, что молчаливое горе куда более остро, чем то, которое без конца омывается слезами, дивились черствости матери покойной.

Но все сочувствовали Степану. Он, казалось, лишился разума. Горе подкосило его. Еще несколько дней назад Степан был веселым, улыбчивым человеком, влюбленным в свою красавицу-жену и с нетерпением ожидающим пополнения в дружной своей семье. За трое суток, прошедших со времени кончины Анастасии, он совершенно переменился. Теперь он выглядел почти что стариком. За одну ночь Степан поседел, и его лицо, не выражавшее ничего, кроме горя, способно было напугать кого угодно.

Когда же пришла пора опускать гроб в могилу, Степан, стоявший до того времени в каком-то тупом оцепенении, завыл в голос и с диким, нечеловеческим криком, кинулся на гроб.

Его оттащили, хотя он вырывался и все пытался спрыгнуть в разверстую могилу. Народ жалостливо охал и жалел несчастного. Пока могилу закидывали землей, обезумевшего от горя Степана держали двое дюжих молодцов.

Нет звука тоскливее и безысходнее, чем удары комьев земли о крышку могилы. Этой страшной, последней музыки не слышит уж усопший – рвет она сердце оставшимся на грешной этой земле…

Могилу закидали землей. Вскоре над ней вырос невысокий холмик из промерзшей земли, в который врыли кованый чугунный крест.

Поминальная трапеза затянулась допоздна. Народ все шел и шел. Люди рассаживались за столы, откушивали по три ложки кутьи и со скорбными лицами принимались за остальные поминальные блюда, время от времени поднимая стопки с зеленым вином – на помин души усопшей.

Степан ничего не ел, не пил. Он сам был похож на мертвеца, настолько бледно было его лицо, и лишь глаза его светились неистребимой тоской.

Люди разошлись поздним вечером. Марфа, командовавшая слугами во время поминок, настолько вымоталась, что решила ночевать в доме зятя. Василию было все равно – он был непотребно пьян и то и дело клевал носом.

Слуги довели Василия до ложа, и вскоре он уже спал мертвым сном, оглашая весь терем свирепым храпом. Уставшая Марфа нашла себе тихое пристанище в маленькой уютной каморке и обессилено опустилась на узкую постель.

Несмотря на усталость, сон не шел к Марфе. Перед ее мысленным взором прошла вся жизнь, в которой было так мало радостей и так много печали и слез. Нелюбимый грубый муж, которого она побаивалась, но была слишком горда, чтобы показать свою слабость. Никогда не был с ней ласков супруг, ни разу не приласкал от души. Знала Марфа – не люба она ему, да и не старалась милой быть. Она прекрасно знала о том, что Василий не чурается шумных застолий и догадывалась о том, что кроме нее он разделяет ложе еще со многими женщинами. По молодости это печалило женщину, но потом свыклась она и с этим, даже рада стала – пусть себе идет постылый, куда душе его угодно, лишь бы оставил в покое, не мозолил глаза, не принуждал долг супружеский исполнять!

Совсем бы тошно Марфе пришлось в холодном мужнином доме. Не только Василий, но даже и слуги невзлюбили ее за высокомерие. Да что она могла поделать? Не от гордости была она холодна и неприветлива, а от робости одной. Так и жила, непонятая, одинокая, пока не родила дочь – свою ненаглядную Настеньку. Все тепло, всю свою любовь отдала Марфа крошке дочери. Только лишь ради нее жила она на белом свете.

Настя подрастала, и Марфа с удивлением поняла, что Василий, не питавший ранее к дочери никаких нежных чувств, привязался к ней всей душой. Он проводил с Настей долгие часы, тетешкая ее и рассказывая какие-то нелепые, им же самим придуманные сказки.

Жизнь между тем текла своим чередом. Седмицы складывались в месяца, месяца в года. Марфа и оглянуться не успела, как дочь повзрослела и заневестилась. Начали приезжать сваты, но Марфа в голос кричала, что Насте рано еще выходить замуж, что дите она неразумное и тяготы семейной жизни слишком большое бремя для нее. Василий молчал, но в душе, видимо, был с женою согласен, потому как неизменно давал сватам от ворот поворот, тем более что сама Настя о замужестве и не помышляла. Балованная дочь, она не спешила взрослеть – ей нравились цветы, котята, девичьи побалушки, а вовсе не женихи, исправно засылавшие сватов к отцу.

Прошло еще какое-то время, и Марфа начала примечать, что с дочерью творится что-то неладное. Настя часто была печальна и рассеянна, на вопросы матери отвечала невпопад, а в ангельских кротких глазах ее застыла печаль.

– Что с тобой деется, доченька? – однажды, не выдержав, спросила Марфа.

– Ничего, мама, – ответила Настя, потупив взор.

Однако слово за слово Марфе удалось выведать у дочери тайну. Забилось, оказывается, дочерино сердечко, смутил его видный парень! Марфа, помнившая о своей нескладной супружеской жизни, и желавшая дочери своей только счастия, сразу встала на сторону дочери и только облегченно перекрестилась, узнав, что Настасьина любовь – боярский сын, хоть и не из богатых, а не какой-то там смерд. Это значило, что Василий не будет сильно противиться браку.

Марфа улучила момент и поведала о Настиной любви своему мужу. Поначалу Василий не хотел даже слышать ничего о молодом боярине, коего дочь его сама избрала. Как когда-то Марфа, он не переставал твердить, что Настасья еще совсем ребенок и рано ее из родимого дома отдавать.

Однако, видя, что дочь от горя прямо-таки тает на глазах, Василий решил, что чему быть – того не миновать, и вскоре уже принимал сватов. Потом приехал и сам боярский сын Степан.

Василию будущий зять не приглянулся сразу. Вечером того же дня, разгоряченный хмельным вином, коим потчевали гостей, Василий кричал на весь терем, что Степан его дочери неровня, что слишком он мягкотел и слаб, и на мужика-то не похож!

Марфа мужнины излияния слушала молча. Сама она приняла Степана сразу, подумав, что именно такой муж и нужен ее дочери. Он ласков и добр, а то, что в Настеньку влюблен, у него на лице написано. А что мягок, так то только к лучшему – может, хоть дочери ее не придется испытать на себе тяжесть мужниного кулака.

Василий ворчал еще долго, но, в конце концов, смирился и начал готовить свадьбу. Все хлопоты он взял на себя, не доверив их ни Степану, ни его захудалой родне.

Свадьбу ту помнили жители Москвы долго. Невеста была так красива, что самые злые языки не смогли ничего сказать про нее плохого. И жених, и невеста были счастливы, а после свадьбы жизнь их была словно сплошной праздник.

Марфа тихо радовалась, глядя на счастие своей дочери. Василий, по-прежнему не питавший к Степану особой любви, все же стал относится к нему более приязненно, хотя при каждом удобном случае принимался учить его тому, как нужно жить да как с женой управляться.

Степан терпеливо сносил эти докучливые назидания, и лишь потом говорил Настеньке со вздохом, что сердечно жалеет свою тещу – как она за таким мужем жизнь прожила?

Судьба оказалась жестока. Только Марфа порадовалась тому, что скоро будет у нее ненаглядный внук или внучка, и жизнь ее станет как никогда полной, как Бог решил лишить ее последних в жизни радостей.

Марфа тяжело вздохнула и заплакала тихо, по-бабьи. Слезы, наконец прорвавшие некую невидимую преграду, потекли нескончаемым потоком, принося облегчение и какое-то подобие покоя. Только под утро забылась несчастная женщина тревожным тяжелым сном.

Однако на рассвете Марфу разбудил истошный женский вопль, доносившийся со двора. Через несколько мгновений в доме начался настоящий переполох. Марфа, не на шутку встревоженная, поспешила одеться, решив выйти и узнать причину шума. Когда она уже направлялась к двери, в нее постучали.

В каморку вбежала бледная перепуганная служанка.

– Беда, госпожа! – запричитала она, размазывая слезы по лицу.

– Говори толком, – приказала Марфа, почувствовав недоброе.

– Хозяин, хозяин себя порешил! – простонала девушка.

– Как… порешил… – не поверив своим ушам, запинаясь, переспросила Марфа.

– Удавился, в конюшне на вожжах. Маланья пошла утром корову доить, да услышала, что лошади ржут. Она сразу неладное заподозрила… Вошла, а он там… висит… холодный уж совсем…

Сначала Марфа подумала, что это ее Василий наложил на себя руки. Теперь же до нее дошло, что речь идет о Степане. Она сама испугалась того, что не испытала ни малейшего облегчения от своего прозрения.

– Что же делать-то теперь, госпожа? – продолжала рыдать служанка.

– А Василия разбудили? – спросила Марфа, уже торопясь по коридору.

– Не знаю… Я сразу сюда кинулась…

Когда Марфа вышла в трапезную, там толпились только присмиревшие слуги. У служанок лица были красны от слез. Мужики переминались с ноги на ногу и тяжко вздыхали. Все слуги любили своих хозяев. Смерть молодой госпожи они переживали так, будто умерла их кровная родственница.

Теперь же отошел в мир иной хозяин, и дворня даже представить себе не могла, что ждет их впереди.

Марфа только хотела отдать приказание разбудить Василия, как он сам появился в дверях. Хмель еще не выветрился из его головы и глаза были налиты кровью.

– Что здесь творится, черт возьми! – гневно рявкнул Василий, оглядев притихших слуг.

– Не кричи, Василий! – прервала его Марфа.

– А ты мне не приказывай, что делать, глупая баба, – напустился на жену Василий. – Скажи лучше, какого дьявола в такую рань мне спать не дают.

– Степан удавился… – тихо сказала Марфа. Силы оставили ее, и она бессильно опустилась на лавку.

Василий молчал некоторое время, переваривая услышанное, потом зло сплюнул на пол.

– Всегда я знал, что он слюнтяй мягкотелый! – зло буркнул Василий. – Где удавился-то?

– В конюшне, – подал голос кто-то из слуг. – Там, на вожжах висит.

– Что же делать-то теперь, Господи! – запричитала та самая служанка, что принесла Марфе ужасную весть.

– Из петли вынимать, что ж тут еще сделаешь! – проворчал Василий.

Так в доме, в котором еще совсем недавно так часто звучал смех, чьи хозяева были счастливы, поселилось горе. Второй раз настежь открылись широкие дубовые ворота, и отправился хозяин в последний путь. Второй раз за короткой время собрался честной народ за длинные столы, помянуть хозяев дома сего.

После похорон терем заколотили. Василий порешил для себя продать несчастливое жилище при первом же удобном случае. Так как отец Степана скончался за год до сына своего, все Степановы владения перешли к малолетней Настеньке, названной так в память о покойной матери.

Марфа взяла все заботы о внучке-сиротке на себя и скоро обустроила ее с кормилицей в самой светлой, самой красивой палате своего терема, и сама пропадала там дни и ночи.

Василий же на внучку никакого внимания не обращал. Какая в ней сейчас радость, в такой несмысленной! Вот как подрастет, станет похожей на дочку Настеньку – другое дело. Да и недосуг ему было – прибавилось забот в Думе боярской. Прибрал Бог правительницу Елену, и то бы не беда – ужасы, которыми сопровождалось ее правление, отворотили от нее народную любовь. Многие думали, что не своей смертью она умерла – была, вроде, здорова, в самой цветущей поре… Но доискиваться не стали, а поставили у власти князя Ивана Васильевича Шуйского. Увы, бедная Россия еще более терпела при нем – зол и жаден был новый правитель, горд и дерзок не только с боярами, но даже и с самим малолетним государем… Оставалось молиться и ждать, когда Иоанн подрастет и сам возьмется за власть.

Но среди ежедневных забот была у Василия и иная дума, светлая. Все не шла у него из головы красавица-мужичка, сыну которой пришлось ему стать крестным отцом в ту памятную метельную ночь. Когда умерла дочь, Василий словно бы и позабыл о хозяюшке, но крепко, видать, она запала ему в душу – вспомнилась теперь и не давала покою.

Как в юности, загорелся Василий. Вот ведь – и седина в виске, и душа крепка, закалена жестокостью – а все ж хочется бабьей ласки, тепла да приветного словечка. От жены сроду добра не знал, так хоть на старости лет отведать!

И грех ведь, грех! Знал это Василий, а все не мог от помысла своего отказаться. Задумал он как-нибудь да избавить зазнобушку свою от супруга ее, мужика смердного, и пригреть в своем тереме, подле себя.

Знала бы его зазноба о том – бежала бы на край света, куда глаза глядят! Да нет, не упредило ее сердце – жила по-прежнему, занималась по хозяйству да нянчила сыночка, была счастлива по-своему. Многие завидовали ей – вот, хоть и никак из нужды не выбьются, а жалеет Захар жену, ничем не обижает. Мало Анна видела ласки в своей жизни, осиротела рано, а тетке ее, нравной и самовластной женщине, недосуг было заботиться о племяннице. Выдала ее замуж, только чтобы с рук сбыть, и дело с концом! Захар же заботился о жене, и Анна отвечала ему благодарностью.

ГЛАВА 4

Так бы и жили день за днем, год за годом, да ведь беда не по лесу ходит, а по людям! Прокралась она незаметно и в бедный домишко на окраине города. Однажды услышала Анна торопливый стук в дверь и, отворив, увидела соседского мальчишку Ванюту. Был Ванюта не на шутку напуган, а оттого и речь его невнятной оказалась.

– Там! Там… Кровь и .. он … Народу уж тьма набежалась! – затараторил мальчишка.

Сердце у Анны оборвалось.

– Да кто там, говори! – тряхнула она Ванюту за плечи, но мальчонка вывернулся и заревел.

Анна обмерла.

– Верно, с Захаром неладно, – прошептала дрожащими губами. Выхватив младенца из люльки, Анна закутала его потеплее и сама, накинув на плечи первое, что под руку попалось, рванулась к двери.

– Где, где он, показывай! – прикрикнула она на переминающегося с ноги на ногу Ванюту.

Мальчишка сорвался с места, и вскоре они уже бежали что есть духу по узким заснеженным улочкам. Бежать было трудно, после оттепели подморозило, и улица покрылась сплошной ледяной коркой, на которой разъезжались ноги. Несколько раз Анна чуть было не упала, но на руках у нее мирно посапывал Мишутка, и страх нарушить сон дитяти заставлял мать каждый раз удерживаться на ногах.

Улочка уперлась в маленькую площадь, на которой собралась уже порядочная толпа народа. «Только пусть он будет живым! Пусть будет живым!» – твердила про себя Анна, приближаясь к толпе. Протискиваясь между тесно стоящими людьми, Анна все пыталась рассмотреть, что ждет ее впереди. Внезапно она выскочила на середину площадки, вокруг которой толпился народ. Там, на окровавленном снегу лежал ее Захар. И с первого взгляда Анна поняла, что случилось самое страшное – он мертв. Огромная рана темнела на лбу Захара, и весь он был поломан и раздавлен.

Анна опустилась перед мертвецом на колени и привычным жестом, не сознавая, что она делает, поправила русую прядь на ледяном лбу. Сперва Анна не чувствовала ничего, кроме пустоты и тоскливой безысходности. Но вдруг ее будто накрыло душной волной, и женщина зарыдала в голос, не отводя взгляда от спокойного, строгого лица супруга.

– Жена, должно быть, – сказал кто-то в толпе. – Жалко-то как! Ведь пропадет теперь без кормильца! Да еще и дите совсем малое!

– А одета-то как легко! Не дай бог, еще застудится! – сказал другой голос.

Анна почувствовала, как добрые руки накинули ей на плечи тяжелый тулуп, кто-то уже подошел, гладил по голове, бормоча неловкие слова утешения.

– Ты не терзай так себя, детонька, – произнес ласковый женский голос, совсем рядом, под ухом. – Его уж не вернешь, а тебе еще дитя растить.

Анна оторвала наконец взгляд от недвижимого, растерзанного тела Захара и, повернувшись к сердобольной женщине, спросила:

– Кто же содеял такое?

Губы ее дрожали, и голос самой показался чужим.

– Кто ж теперь знает, что за ирод такой! – воскликнула женщина. – Я как раз на площадь вывернула, а он, муж твой… Ведь муж он тебе?

Анна кивнула.

– Ох, горюшко ты горькое! Так вот, он как раз посередке и шел. И вдруг всадники – три человека, али четыре. Тот, который первым ехал, сшиб его, а остальные конями потоптали.

– Неужто нарочно! – вскричала Анна, не в силах поверить в подобную жестокость.

– Надо думать, что нарочно, – тяжело вздохнула женщина.

– Что ж они за ироды! – запричитала Анна. Ребенок у нее на руках проснулся и огласил площадь громким криком. Мать поспешила успокоить его и потому волей-неволей отвлеклась на некоторое время от горьких своих мыслей.

Захара перенесли в дом. Хорошо, нашлись добрые люди, помогли вдовице. Прасковья – та самая женщина, что успокаивала Анну на площади, взяла на себя все хлопоты, связанные с предстоящими похоронами.

Анна пребывала в каком-то странном полусне. Как будто все случившееся произошло вовсе не с ней, а с какой-то другой, едва знакомой ей женщиной. И лишь когда скромная похоронная процессия вышла за ворота ее бедного дома, Анна словно очнулась и поняла весь ужас происходящего.

Захара погребли спешно. Народа, желающего проститься с покойным, было немного, да и последние, предвесенние морозы давали о себе знать. Анна не чувствовала холода, хотя одежда ее была донельзя изношена, и ветер пробирался за шиворот, стремясь заморозить бедную женщину.

После похорон потянулись пустые, тяжкие дни. Анна осталась вовсе без гроша – последние ушли на похороны, а тех скромных припасов, что были в доме, надолго хватить не могло.

К стенам покосившейся избенки подступал голод, и Анна не знала, что ей делать. Куда она пойдет с малым дитем на руках, где сыщет хлеба? Только одно и оставалось – идти по миру, просить у добрых людей на пропитание. Была еще у Анны тетка, но той кланяться – нож острый. Совсем уж выжила из ума старуха, скупа стала и бранчлива. У такой хуже с голоду помрешь!

Женщина совсем уж было пала духом. «Что ж, придется побираться! – думала она. – На свете белом много добрых людей – авось не пропаду!» Но как только представляла Анна, что придется ей бродить целыми днями под порывами холодного пронзительного ветра с младенцем-сыном на руках, все каменело у нее внутри. Быть может, лучше голодной смертию умереть, чем так мучиться!

В один из дней, когда отчаяние Анны достигло всей своей глубины, возле ворот дома ее послышались возбужденные вскрики детворы и скрип полозьев. Вскоре раздался стук в дверь. Анна поспешила отворить и увидела перед собой богато одетого человека, немолодого уже, с проседью в густой бороде.

Анна попятилась, не зная, что и ожидать от незваного гостя.

– Ну, здравствуй, красавица, – пробасил тот.

Анна поклонилась. Не зная, как приветствовать гостя, она стояла молча и смотрела на него во все глаза.

– Али не признала меня? – усмехнулся гость.

– Нет, господин, не признала! – непослушными губами пролепетала Анна.

– А я вот приехал крестника проведать!

– Какого крестника? – удивилась Анна.

– Как какого? Михаила Захаровича. Здоров ли он?

Анна долгое время никак не могла понять, как этот богатый человек мог оказаться крестным ее бедному сыну. Наконец, вглядевшись в лицо гостя, она признала в нем путника, заночевавшего у нее в доме в ночь, когда она рожала.

– Ах, батюшки! – всплеснула Анна руками и чуть не лишилась чувств.

– Ну что ты, красавица?! Чего напужалась-то? Я не кусаюсь! – усмехнулся Василий и, пройдя на середину комнаты, уселся на лавку.

– Ну, рассказывай, как житье-бытье? Муженька твоего не вижу что-то?

Анна не смогла вымолвить ни слова, лишь скорбно помотала головой.

– Как так? – удивился Василий. – А где ж он?

– А нету боле у меня мужа! – ответила Анна и залилась слезами. – Конями его затоптали, уж две недели, как я вдовицей осталась.

– Вот горе-то горькое! – пробурчал Василий, нахмурив брови. – Приехал крестника проведать, а попал чуть ли не на поминки. Как же ты одна-то теперь, с дитем малым? – участливо спросил он.

– Не знаю, что и делать, батюшка! – сквозь слезы ответила Анна. – Дума эта горькая не оставляет меня ни днем, ни ночью!

– Ты, вот что, не плачь, красавица! Однажды вы мне в помощи не отказали, от подлой смерти уберегли, теперь и я тебе с голоду помереть не дам. Возьму я тебя к себе в терем, да определю место получше – ни в чем нуждаться не будешь. Согласна ли?

– Так я ж с дитем! – всхлипнула Анна. – Какой во мне прок?

– Ну, об этом ты не думай. Я все устрою…

– А дом как же? А хозяйство?

– Так уж велико твое хозяйство? – усмехнулся Василий. – Собери пожитки, а к вечеру за тобой мой холоп заедет.

– Спасибо тебе, господин! – упав на колени, Анна попыталась поцеловать носок Васильиного сапога, но тот отшатнулся.

– Не надо, красавица. То, что я для тебя делаю – лишь отплата за ту доброту, что я в вас нашел. Так что благодарить тебе меня не за что. Теперь уйду я, а ты за сборы принимайся!

С этими словами Василий вышел из дому, и вскоре Анна услышала скрип полозьев и удаляющийся перезвон колокольчика.

К вечеру за ней и впрямь приехал боярский холоп на хороших санях. Все соседки высыпали на улицу, не глядя на трескучий мороз, провожали Анну. У той глаза были на мокром месте – эти люди жалели ее, делились с ней последним куском хлеба, а теперь она покидала их для лучшей доли. От этой думы и грустно, и сладко было, и слезы наворачивались на глаза.

Игнат, кучер Василия Димитриевича, покидал наскоро немудрящие пожитки Анны в сани, помог сесть ей самой, лихо взмахнул кнутом… Полетела, взвихрилась снежная пыль, запорошила глаза кумушкам-соседкам, и сани тронулись, увозя Анну в новую жизнь. Была уготовлена ей высокая честь – стать кормилицей при боярской внученьке!

Непросто далось Василию решенье это. Марфа заподозрила что-то и заупрямилась, не восхотела кормилицу менять.

– Чем тебе Катерина плоха? – спросила холодно. – Молока у нее вдоволь, девка здоровая. Да и не мужское это дело, в такие дела мешаться.

– Верно говоришь, – сдвинул брови Василий. – Да только примечать я начал – прикладывается твоя Катерина к зелену вину. Нешто хорошо это?

– Это дурно, – раздумчиво сказала Марфа. – Да только где ж ей замену сыскать?

– Я уж сыскал, – бросил Василий и двинулся к выходу.

– Погоди, Василий, – остановила его Марфа, и голос ее был непривычно сладок. – Где ж ты сыскал ее?

– Лекаря попросил, того, что дочь нашу пользовал, – не оборачиваясь, молвил Василий. – Он и нашел ее. Баба хорошая, чисто ходит и себя блюдет. Недавно овдовела. Возьмем ее к нам в терем и с дитем ее.

– Ну, что ж… – начала было Марфа, но Василий уже ушел, со всей силы хлопнув дверью.

Вечером того же дня ни в чем не повинная Катерина, рыдая, как белуга, покинула кров боярина Василия. А сам Василий с полудня места себе не находил, все по окнам шастал – не едет ли любушка его?

Сумерки сгустились уже, когда распахнулись ворота, больно дрогнуло сердце Василия. Приехала, радость, приехала, долгожданная! Кинулся бы навстречу, да нельзя – не по чину боярину перед простой бабой пластаться. Силой удержал себя на месте, дождался, пока не заскрипели ступени, и не вошел слуга.

– Кормилица новая приехала, хозяин, – доложил он.

– Что ж, добро, – вздохнул Василий. – Вели натопить баню, да призови госпожу ко мне. Пусть кормилица тоже поднимется сюда.

Анна стояла посреди палаты ни жива, ни мертва – не ожидала она, что так богато живет крестный отец ее сыночка. Но спокойный взгляд Василия, его ласковая улыбка ободрили ее.

И хозяйка встретила приветливо – дородная, красивая еще женщина, видать, строгая и хозяйственная.

– Вот, Марфа, кормилица нашей Настеньке, – строго сказал Василий, обращая взгляд на Марфу, и понял – приглянулась жене кормилица. Несмотря на полуголодную жизнь, Анна выглядела здоровой и крепкой, а грудь ее могла выкормить богатырей.

– Ну что ж, – спокойно усмехнулась Марфа. – Как звать-то тебя?

– Анна… – потупившись, пролепетала та.

– Не дрожи, Анна, обижать тебя не станем. Будешь ласкова с нашей Настенькой – и мы к тебе ласковы будем. Как сыночка-то твоего звать?

– Михайлой… – тихо отвечала Анна.

– И ему поможем, как в возраст войдет. Служи усердно, а уж я тебя не забуду. Теперь пойдем, я тебе твои покои покажу, а потом в баню пойдешь.

Женщины ушли, и у Василия камень упал с сердца. Приняла Аннушку постылая жена, не заподозрила дурного… Будет она теперь жить подле него, каждый день можно будет любоваться на красу ее несказанную, говорить с ней безбоязненно – кто помешает деду говорить с внучкиной кормилицей? А как вскормит она Настеньку…

И тонули в сладком синем тумане думы Василия, представлялось ему запрокинутое лицо Анны на ложе, неизведанные еще красы ее белого тела… Никогда, даже по молодости не кипела так кровь у боярина Шорина, никогда не случалось ему испытывать такую радость и тоску.

Радостно было и Анне. Все, словно в сказке, ей-богу! Поселили ее в лучшей палате, и всего давали вдоволь – и платья появились у нее, каких сроду не нашивала, да и не надеялась носить, и Мишеньку разрядили, словно княжеское дитя. Кушанье давали лучшее, прямо с боярского стола и сама хозяйка, приходя понянчиться с внучкой, спрашивала все время – не надо ли Анне чего, не имеет ли желанья какого? Дворня на цыпочках ходит, боится чем-либо огорчить кормилицу.

И от достатка, так нежданно пришедшего к ней, всю жизнь проведшей в нужде, исполнилось ее сердце благодарности и нежности к этому большому угрюмому человеку – Василию Петровичу, милостивцу и покровителю. Это ж надо – не забыл он своего случайного крестника, не забыл и доброты покойного Захара, впустившего его в дом.

Анна и помыслить не могла о том, что воспылал к ней покровитель ее любовной страстью. Не раз и не два ловила на себе нежный взгляд Василия – но чистая ее душа не понимала, что он значит. Всю ее любовь забрали сын и маленькая Настенька, которая на глазах крепчала от здорового Аннушкиного молока.

Мир и благоденствие наступили в тереме боярина Шорина. Даже вечно всем недовольная Марфа была спокойна – Василий стал чаще заглядывать к внучке, подолгу сидел в ее палате. И не знала хозяйка, что не к Настеньке Василий ходит – к кормилке ее! Впрочем, Василий Петрович, нежданно для себя, стал привязываться к девочке, видя ее на руках у своей зазнобы…

Анна же по-прежнему ничего не замечала. Она справно ухаживала за Настенькой, жалела ее, как родную дочь – ведь круглой сиротой осталась кроха неразумная, и некому ее пригреть в этом мире…

ГЛАВА 5

Время шло. Младенцы подрастали, а Василий все еще ходил кругами, не зная, как подступиться к разлюбезной своей Анне. Никогда прежде не одолевала его такая робость. Каждый день просыпался он с мыслью о том, что нынче во что бы то ни стало поговорит с Анной. Поднимался по лестнице, повторяя про себя давно затверженные слова, входил в палату. Но при одном взгляде на Анну вся смелость его улетучивалась.

Неловок и неуклюж становился сановитый боярин, не знал, куда деть руки. Он садился на лавку и неотрывно наблюдал за своей зазнобой, хлопотавшей вокруг младенцев.

Поначалу Анна сторонилась Василия, побаивалась – уж больно угрюм был крестный. Но со временем она привыкла к его приходам и уж не робела – находились у нее для хозяина и шутка, и ласковый взгляд.

Вот и в этот раз зашел Василий в светлую горницу, сел тихо на широкую лавку и принялся во все глаза смотреть на свою зазнобу.

Анна как раз кормила младенцев. Молока у ней и раньше было вдоволь, а уж теперь от сытой да покойной жизни стало столько, что и третьего младенца выкормить впору.

Василий не мог отвести глаз от представшей пред ним картины. Двое бутузов жадно причмокивали возле пышной белой груди Анны, и не было для боярина зрелища упоительнее. Жгучая волна поздней непрошеной страсти поднималась в нем, грозясь разметать последние крохи разума.

Анна закончила кормить детей, быстро перепеленала их.

– Внученьку подержать хотите, господин? – лукаво спросила она, обращаясь к Василию.

Сначала Василий хотел отказаться. Он не любил маленьких детей и что делать с ними, совершенно не знал. Но, сам до конца не понимая, что делает, он протянул руки и взял ребенка.

Девочка уже заметно подросла. В ее больших глазах даже начало появляться уже вполне осмысленное выражение. Некоторое время Настя смотрела на Василия, лежала тихо и спокойно. А потом вдруг личико ее сморщилось, и раздался оглушительный детский рев.

Василий испугался и от испуга чуть не выронил дитятко на пол, но вовремя спохватился.

– Забери ее от меня! – взмолился он, обращаясь к Анне.

– Сейчас, сейчас, господин. Потерпите минуточку! Я только Мишутку перепеленаю!

– Что делать-то с ней? – вопрошал Василий, понятия не имеющий, как поступать с орущими младенцами.

– Успокойте ее, господин, – деловито сказала Анна, споро пеленая младенца.

– Как? – воскликнул Василий. – Как успокаивают младенцев, он не знал.

Анна взглянула на боярина, и ее разобрал смех. Василий крепко прижал ребенка к себе и уговаривал ее громким грозным голосом:

– Не плачь! Говорю тебе, не плачь, глупая!

На лице Василия застыла гримаса ужаса.

– Чтобы дите успокоилось, его качать надобно! – подсказала Анна.

Василий внял совету и начал раскачивать внучку, да так рьяно, что Анна испугалась, как бы у ребеночка голова не закружилась.

Но Насте такой оборот событий пришелся явно по вкусу. Она затихла, а когда Василий осмелился посмотреть внучке в лицо, увидел, что она улыбается.

– Ну вот, господин, я и управилась, давайте сюда дитятко! – сказала Анна, подходя к Василию.

Тот еще какое-то время любовался на внучку, а потом нехотя отдал ребенка Анне.

– Ты смотри-ка! Дитятко-то улыбается! – воскликнула кормилица. – Видать, по душе ей пришлась дедова забота!

Василий смутился. Вместе с тем, его одолевала непонятная гордость. Ребенок, затихший на его руках, принес в душу успокоение и щемящую нежность в сердце. И растопило тепло этой нежности лед – решился боярин заговорить о своем страдании.

– Аннушка, – хрипло сказал Василий. – Мне поговорить с тобою надобно.

Кормилица мгновенно посерьезнела, подумав, что хозяин хочет ее за что-то выбранить. Никаких провинностей она за собой не помнила, но мало ли, что могло случиться! В боярском тереме она, простая мужичка, первое время не знала, как и шагу-то ступить, чтоб оплошности какой не сделать.

– Что случилось, господин? – робко спросила Анна, видя, что Василий словно и не знает, что сказать. – Али провинилась чем? Али не угодила?

– Нет, что ты? – взмахнул рукою Василий. – Все, что касаемо детей, исполняешь ты справно! Я о другом поговорить хотел…

– Так что ж тогда, господин?

Василий отер со лба выступивший пот и, как в омут кинулся:

– Люба ты мне, Аннушка! Так в сердце запала, что и днем, и ночью о тебе лишь думаю! И не думал, что под старость лет такая напасть со мною приключиться, а вот поди ж ты – полюбил тебя, как юнец какой, и нету мне без тебя жизни!

Аннушка от неожиданности да от страха онемела вовсе.

– Ну что ж ты молчишь? – горько сказал Василий. – Коли не мил, так скажи, своевольничать не стану – не те уж мои годы…

Василий перевел дух.

– Ну не молчи, скажи хоть что-нибудь! Хоть разбрани!

И вдруг Василий заплакал. Отродясь не помнил за собой такой слабости. Последний раз плакал еще мальчонкой, когда ногу об острый камень разбил – боль была нестерпимою. Отец-покойник выругал его тогда, сказал, что мужику плакать не должно. Все он должен терпеть – и боль великую и муки страшные, а слезы – удел бабий. С тех пор Василий ни единой слезинки не проронил. Даже когда дочь любимую в последний ее путь провожал и то не плакал, а тут на тебе!

– Что вы, что вы, господин! Как можно вам любить меня?! Я же мужичка, холопка ваша! При вашем достатке да знатности…

– Что мне в моей знатности, да в достатке, когда тебя рядом нет?! – выдохнул Василий, утирая непривычные скупые слезы.

Анна осмелела, подняла белую свою руку, с которой сошли уж мозоли от прежней суровой жизни оставшиеся, и погладила Василия по голове.

– Грешно это! – сказала она раздумчиво. – Ведь жена у вас живая-здоровая! Как же я ей в глаза-то смотреть буду?

– А ты о Марфе не беспокойся! – с неистребимой злостью в голосе сказал Василий. – За те годы долгие, что прожил я с ней, ни одного слова ласкового она мне не сказала, ни разу нежности от нее какой, ласки я не видел – опротивела она мне, хуже смерти надоела.

– Что говорите такое! – воскликнула Анна. – Она же жена вам, в святой церкви венчанная. Дитятко она вам родила ненаглядное!

– Давно уже преступили мы с ней все заповеди церковные, все обеты, при святом венчании друг другу данные! Ненавижу я ее более чем самого злого врага своего!

Василий разгорячился. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди, ноздри раздувались, а глаза блестели, словно два угля.

– Что же до дочери моей, Настеньки ненаглядной, то нет ее боле! Вырастет по весне зелена трава на ее могиле! – Василий перевел дыхание, вновь почувствовав, что к горлу его подступает комок. – Никого у меня не осталось на свете белом, кроме тебя, Аннушка!

– Да, полно, полно, господин! – взволнованно сказала Анна. – Разве ж можно из-за меня, мужички простой, так убиваться!

– Зови меня Василием, – устало попросил боярин. – Не господин я тебе – сама ты мне госпожа на веки вечные.

И такая мука была в голосе Василия, что Анне стало нестерпимо жаль его. Она всегда была добра к людям и старалась помогать им, чем могла. Люди платили ей тем же. Теперь от нее требовали жертвы не вещественной, но душевной.

– Скажи хоть слово! – продолжал молить Василий. – Если отказать решила, то признайся, не томи.

– Я не знаю, что и молвить, – тихо призналась Анна. – Дай мне время, боярин, в душе своей разобраться. В голове у меня теперь тридцать три березы, и все в разные стороны клонятся…

– Долго ли думать станешь? – с безысходной тоской в голосе спросил Василий.

– К вечеру дам ответ, – ответила Анна и после мгновенного раздумья добавила. – Коли найду в себе смелости, то твоею стану, а нет, так завтра на рассвете покину терем.

– Куда же пойдешь ты? – испуганно спросил Василий.

– А куда глаза глядят – Русь велика!

– Пропадешь, с ребенком-то! – простонал Василий.

– Свет не без добрых людей… Да ты погоди, я ж ответа еще не давала…

На том разговор и кончился. Василий вышел из горницы покачиваясь, лицо его было бледно. Марфа, столкнувшаяся с мужем в нижней палате, подумала, что супруг ее хмелен. Она привычно поджала губы, отчего Василий чуть было не запустил в нее резной скамеечкой, стоявшей возле окна.

Марфа, будто разгадав его помыслы, быстро юркнула в дверь.

– Это надо ж, до чего дошел на старости-то лет! С утра зелено вино алкать! Креста на нем, ироде, нету! – пробормотала Марфа сквозь зубы и направилась в светелку, внучку проведать.

До вечера Василий места себе не находил. Давно уж не овладевали им такие сильные чувства. Что будет, если Анна ему откажет? Как жить он станет, ежели покинет она его дом? Уйдет, оставит его один на один с его любовью и тоскою! Ради чего тогда жить? Как бедовать отпущенные годы?

Анну тоже глодали сомнения. Не порадовала ее господская любовь, которая, говорят, хуже гнева. Грех ведь великий – при живой-то жене с ее мужем сладиться!

Однако ж еще более пугала ее мысль, что коли откажет она Василию, придется ей собираться в путь-дороженьку. Хоть и крепилась она пред Василием, говоря, что, мол, свет не без добрых людей, а все равно боязно было после привольной и сытной жизни уходить по миру – да не одной, с такой обузой на руках!

Близость же с боярином сулила блага неисчислимые, о которых Анна и помыслить не смела, да и не мыслила. Одно только знала она – хоть и страшно, и грешно – а люб ей боярин, хоть и немолод он, хоть и нравом крут. Она одна разглядела в нем доброту, которой он показывать не хотел. Ишь, как с Настенькой нянчился! Да вот и Настенька – не видала отца-матери, а тут еще и кормилка ее бросит…

К вечеру Анна находилась в полном смятении чувств. Видно, некуда деваться – придется ответить боярину согласием. Да что люди скажут? Ведь ничего не утаишь в тереме, сразу вся челядь пронюхает, и понесутся слухи… А что скажет законная жена, как проведает, что ее супруг с мужичкой снюхался? Ох, маятно, тошно на душе…

Сумерки тем временем окутали терем и мягко затемнили окно. Анна возилась с детьми, а сама чутко прислушивалась, ожидая тяжелой поступи Василия. Пару раз ей показалось, что он идет, и Анна замирала, как соляной столб, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой.

Младенцам как будто передалось ее волнение, и они разнюнились, расплакались, да так, что Анне никак не удавалось их угомонить.

За детским криком Анна не расслышала, как дверь горницы открылась, вошел Василий. Страшен был облик его – бледный, с запавшими глазами, казался боярин приговоренным к неминуемой смерти.

Увидев, что творится в горнице, услышав истошные детские крики, Василий хотел было первым делом выскочить за дверь и там переждать, пока Анна детей не успокоит. Но потом он заметил, как трясутся Аннины руки, как дрожат ее губы, и понял, что она вот-вот заплачет.

Василий, не долго думая, схватил Настеньку и начал укачивать ее подобно тому, как делал это утром. Ребенок мгновенно замолчал и уставился на деда. Вскоре рот Настеньки растянулся в лукавой улыбке, и она загулила, пытаясь выпростать ручку из пеленок. Это ей удалось, и Настя, что есть силы, вцепилась в дедову бороду. Василий чуть не взвыл от боли и постарался отцепить ручонку. Да не на ту напал – крепко вцепилась девчурка в новую няньку!

Мишутка тем временем продолжал плакать. Анна тщетно пыталась успокоить его, сама чуть не плача. Василий, которому удалось освободить свою бороду от цепких ручонок, передал Анне Настю и, взяв у нее Мишутку, снова начал качать. Как ни странно, ребенок сразу же, как по волшебству, умолк.

– Ох, спасибо, пособил! – устало сказала Анна, когда оба малыша были уложены в люльки и продолжали гулить там, словно делясь друг с другом впечатлениями. Настя, должно быть, поведала о чудной дедовой бороде, а Мишутка о том, как понравилось ему качаться на больших и сильных руках.

– Да не за что, – угрюмо ответил Василий. Им снова овладела робость, и страх из-за того, что Анна может ему отказать, прокрался в его сердце. – Я за ответом пришел, – добавил Василий, переминаясь с ноги на ногу.

– Знаю, зачем ты пришел, – ответила Анна, пытаясь спрятать от Василия глаза.

– Ну и каков твой ответ будет? – с дрожью в голосе спросил Василий. Он подошел к Анне и осторожно приподнял ее лицо так, чтобы можно было посмотреть в глаза.

– Коли тебе нужна такая глупая баба, как я… Коли решил ты, что мужичка тебе милей боярыни…

Голос Анны прервался, и по щекам ее заструились слезы.

– Не томи! – с тоскою в голосе молвил Василий.

– Так вот… Коли нужна тебе такая… Бери меня, Василий!

Боярин застыл на месте. Когда же до него дошел смысл сказанного, невыразимое облегчение пришло к нему. Словно тяжелый камень, да что там камень – валун стопудовый, свалился с его сердца.

– Слава Богу! – только и мог вымолвить он. – Я уж было подумал, что откажешь ты мне!

– Кабы в силах была, так отказала бы! Да, видать, судьба моя такая…

Договорить Анне Василий не дал. Он подошел к ней, обнял так, что косточки хрустнули, а потом впился в губы горячим грубоватым поцелуем, в который вложил всю свою любовь и страсть.

ГЛАВА 6

В ту же ночь пришел Василий к Анне, да так и остался до первых петухов. Не мог он оторваться от белого пышного тела. Сам не понимал, что с ним творится. Стольких баб на своем веку перевидал, а такого с ним сроду не случалось. Каждый раз любил он Анну, словно в последний раз.

И потекла жизнь счастливая. Василий нарадоваться на свою Аннушку не мог. Осыпал ее милостями, одевал, обувал. Да только молодуха, чтоб подозрения не возникли, особенно-то щедротами боярскими не пользовалась. Неудобно ей было в глаза людям лезть.

Несмотря на то, что Василий особо не таился и страсти своей к Анне не скрывал, никто из слуг, да и сама Марфа, ни о чем вроде бы не догадывались. Хозяйка заметила, правда, что Василий стал совсем уж редко заглядывать в опочивальню, но решила, что он снова зазнобу на стороне нашел, и вздохнула с облегчением.

А Анна тем временем расцвела. Она и прежде была красавицей, сейчас же от любви боярской, от ласки, от довольства стала такой красавицей, что глаз отвести нельзя. Марфа смотрела на кормилицу и удивлялась.

– Надо же, до чего некоторых баб материнство красит! – говорила она однажды девке, которая ей во всем прислуживала. – Я, вот, помнится, подурнела, опроставшись. Волосы клочками лезли, зубы болели… А Анютка-то павой ходит!

– Это, госпожа, оттого, что она мальчика народила – мальчишки бабе всегда впрок идут. А вы девочкой разрешились, девка у матери завсегда всю красоту забирает! – заявила служанка.

Однако сама она стала приглядываться к Анне – мальчик-то мальчиком, да что-то поздновато кормилица хорошеть начала. Мальцу-то уж полгода скоро!

Василий же все чаще стал задумываться над тем, что скоро Настенька подрастет и кормилица ей не нужна станет. Что тогда Анна делать будет? Можно было бы оставить ее в няньках, так ведь все время дети рядом крутиться будут и днем, и ночью… Нехорошо это. И простой прислужницей делать ее не годиться – она-то, может, и согласилась бы, да не потерпит этого Василий!

Оттого задумал он найти для Анны местечко получше и после некоторых сомнений решил поставить ее ключницей. Был, правда, у них ключник – Ефим. По чести сказать, ни разу он ни в чем не провинился. Но ради зазнобы чего только не сделаешь! Вот и решил Василий ключника под монастырь подвести, а вместо него Анну поставить. Оно бы можно было и просто его погнать – разве ж не господин Василий в тереме своем – да Марфе это покажется странным, заподозрит она неладное. Боярину-то все равно – пусть бесится ведьма! Да только Аннушка плакала-молила – не подвести ее, не открывать тайного…

Дурное дело нехитрое. Как-то зашел Василий в каморку ключника и, пока его там не было, переправил циферки в книжице, куда все припасы да все доходы с расходами прилежным Ефимом занесены были.

Конечно, ключник ничего не заметил. Еще не раз залезал Василий в книги и под конец года сумма, якобы Ефимом у хозяев украденная, была уже довольно велика.

Василий ждал. Младенцы подрастали. Они уже начинали ходить, переступая пухлыми неуклюжими ножонками, и весело гулили. Настенька, вслед за Михайлой, называла Аннушку мамой… Услуги кормилицы стали почти уже не нужны, и она все более заменяла Настеньке няньку. Однако ж Марфа желала сама заниматься со своей внучкой, а потому оставалась Анна не у дел.

Василий понял, что настало время действовать. Однажды он вызвал к себе Ефима.

– Ну что, пришло время книги проверить, – сказал он ключнику, когда тот предстал перед хозяином.

Такое случалось и раньше, поэтому Ефим нисколько не удивился и покорно поплелся за книгой. Вернувшись, он с поклоном вручил ее Василию и тот углубился в подсчеты. У ключника совесть была чиста, и он топтался рядом – скучал, позевывал.

– Не стой над душой! – прикрикнул на него Василий. – Сядь вон на лавку.

Ефим примостился на краешке лавки и терпеливо ждал.

– Это что такое! – вдруг вскричал Василий.

– Что не так, господин? – мгновенно подскочил к нему ключник.

– Ты еще спрашивать смеешь, что не так? – громче прежнего возопил боярин. – Али за дурака меня держишь? Цифири-то не сходятся!

– Как не сходятся? – побелевшими губами пролепетал Ефим.

– Должны сходиться!

– Я знаю, что должны! Но по всему выходит, что ты меня обокрал, смерд!

– Помилуй, господин! – воскликнул несчастный Ефим, валясь на колени. – Никогда ни копейки из твоей казны я не утаивал! За что напраслину возводишь?!

– Что ж я, по-твоему к клевете способен? – впал в ярость Василий. – Ты что, смерд, меня обвинить хочешь?

– Как могу я, господин?! Я… я только…

– Иди, считай сам, смерд неблагодарный!

Ефим уткнулся в книгу. На глаза его набегали слезы, и циферки сливались вместе. Так и есть – денег не хватало, причем много не хватало, таких денег у Ефима и не водилось отродясь.

– Как же так! – чуть не заплакал он. – Как такое случиться могло?

– Вот и я тебя о том спрашиваю! – вскричал Василий. – Давно ль воровать научился, смерд?

Ефим молчал. Что сказать, когда сам он своими глазами видит, что цифры ни в какую не сходятся! Ключник вновь склонился над книгой, пересчитывая все сызнова, будто это могло что-то изменить.

Тем временем, крик мужний услышав, вошла в палату Марфа.

– Что такое? – холодно осведомилась она.

– Не бабье дело, уходи, – отрезал Василий, но затем подумал, что лучше будет при Марфе ключника срамить, чтоб своими глазами видела.

– Как я погляжу, все, что в этом доме происходит – не мое дело, – ледяным тоном сказала Марфа и презрительно поджала губы.

– Ключник наш проворовался, – буркнул Василий, будто бы сменив гнев на милость.

– Как? Ефим?! – удивленно переспросила Марфа. – Быть того не может!

– Я тоже сначала глазам своим не поверил. Да цифири-то не обманут! Ежели им верить, обкрадывал он нас давно уже, ирод треклятый!

– Это правда, Ефим? – обратилась Марфа к ключнику, все еще не желая поверить в случившееся.

– Правда, госпожа, что в книгах недочет! Но Богом клянусь, что не брал я денег! Не брал! – на глазах ключника вновь выступили слезы. – Сколько лет я вам верою и правдою служил! Ни гроша не уворовал, а о таких деньгах даже и помыслить не мог!

– Может, ошибся ты, Ефим, при подсчетах? Сам себя обманул, а заодно и хозяев своих? – вопросила Марфа.

– Так ведь сроду за мной такого не было… – вздохнул Ефим.

– Немолод ты уже, Ефим – ум уж не так остр, как прежде, – поддакнула Марфа. – Не серчай на него, Василий! Не наказывай слугу верного!

– Эх, Ефим, Ефим! – вздохнул Василий. – Бог видит, что о лучшем ключнике я и помыслить не мог, но, верно, и в самом деле стар ты стал для своей должности. Наказывать я тебя не стану, но и ключником тебе более уж не быть. Доживай свою старость в тепле, да в покое – внуков нянчай.

Ефим вздохнул с облегчением. Давно уж собирался на покой уйти, да не знал, как с хозяином разговор завести…

– Иди, Ефим. Сегодня еще свои обязанности выполняй, а уж когда нового ключника назначу, ему все передай.

Ключник поклонился – низко, до земли и, пятясь, исчез за дверью.

– Кого ж ты вместо него поставишь? – тревожась, спросила Марфа, оставшись с супругом наедине.

– Не знаю еще… Может, у тебя есть кто на примете?

– Много у нас слуг, да те, в чьей верности и честности я уверена, уж в возрасте, – отвечала Марфа. – Разве, только Анна…

– Какая Анна? – деланно удивился Василий.

– Кормилица Настенькина. Я давно за ней наблюдаю – баба она умная, честная, да и грамоте, и счету обучена…

– Так она ж детьми занята! – воскликнул Василий. – Когда ж ей еще и с хозяйством управляться?

– Эхма! Вспомнил! Детям уж скоро год будет! – воскликнула Марфа. – Хотела я с Настенькой сама заниматься, да чувствую, что стара стала целый день за ребенком глядеть, так что все равно няньку возьму. Заодно и за Мишуткой приглядит.

Василий словно призадумался – нахмурил брови.

– А справится Анютка-то? – наконец спросил он.

– Бабенка она хваткая, сразу видно. А не справится – найдем кого другого.

– Ладно, послушаю я тебя… На сей раз… – пробурчал Василий. В душе он ликовал, что все так складно получилось, но лицо его оставалось угрюмым.

Так и стала Анна ключницей. Что и говорить, обязанностей у нее прибавилось и, первое время у нее ум за разум заходил.

Очень Анне помог Ефим. Он объяснял ей, как учитывать разнообразное хозяйское добро, как заносить в книгу прибыль и убытки и еще многому из того, о чем Анна ранее не ведала.

Постепенно Анна привыкла к своему новому положению, и ей оно даже начало нравиться. Слуги и раньше относились к ней с уважением, а теперь так и вовсе стали чуть ли не как с хозяйкой с ней обращаться – то ли приметили, что Василий к новой ключнице неровно дышит, а может и вправду полюбили. Добра была Анна, справедлива, грубого слова от нее никто не слышал…

И на детей не могли нарадоваться в тереме. Незаметно как-то выросли они – Настенька стала глазастой девчонкой, похожей на покойную мать и лицом, и нравом. Хохотунья, непоседа – иной раз стонал от ее шалостей старый терем.

– Ой-ой, что за внучка у меня растет! – стонал, бывало, Василий. – Беда мне с ней будет!

Бывало, расшалиться Настенька, сладу с ней никакого нет. Только Михаил мог угомонить ее – хоть и ровесники они были, а раздумчивей был мальчик, спокойней и степенней. Как с равной рос он рядом с Настенькой и говорил с ней, как с равной, а иной раз и свысока бранил за проказы.

Марфа по-прежнему много занималась с детьми, но за последнее время она сильно сдала. «Видно, покойная дочь все здоровье ее в могилу унесла», – шептала челядь. Все чаще и чаще госпожа проводила в постели целые дни, жаловалась то на голову, то на живот, а что у нее болит на самом деле – и сама не знала.

А Василий был счастлив с Анною. Кроме нее никого не нужно ему было на свете белом. Каждый день благодарил боярин Бога, за то, что послал он ему такое счастье на закате дней.

Марфа о связи своего мужа с ключницей по-прежнему не догадывалась. Да, если признаться, ей и гадать-то не хотелось о том, где супруг ее по ночам пропадает, да с кем хороводится. Чуяла боярыня, что недолго ей уж по земле ходить, что скоро отправится она в путь далекий, невозвратный. «Скоро, доченька, приду я к тебе!» – шептала она в темноту опочивальни. И горько становилось Марфе от мысли, что не станет ее, а жизнь будет продолжаться, что без нее вырастет внученька, заневестится…

Три года прошло с тех пор, как заманил Василий Анну к себе в терем. Три года не знала она горя-беды, да та, оказывается, за порогом поджидала. Стала Анна замечать, что неладно с ней что-то. Ей, одного ребеночка уже родившей, гадать долго не пришлось – поняла Анна, что тяжела.

Тут-то и накатила на нее тоска. Что делать? Как быть? Пройдет совсем немного времени и слуги примечать начнут, что ключница как на дрожжах пухнет, да все с одного места. И до Марфы слух дойдет! Придется тогда ответ держать. Хозяйка к ней благоволит, начнет выспрашивать, кто виновник тому, захочет поженить… А что ей Анна скажет, как повинится?

Еле дождалась Анна ночи, когда пришел к ней Василий – встретила его, дрожа, обняла холодными руками, приникла…

– Что с тобой, Аннушка? Аль соскучилась так по мне? А может, захворала ты? Скажи, не таись…

– Захворала… – отвечала Анна, опуская глаза.

– Так может лекаря позвать? Ах ты, господи, руки-то у тебя холодные, и бледна ты…

– Не надо лекаря, – тихонько отвечала Анна, присаживаясь на край ложа. – Обычная эта хворь, как у всех баб… Скоро уж не лекаря, а бабку-повитуху звать придется!

Хоть и шутила Анна, а внутри все дрожало у нее – что-то ответит ей боярин? Может, выбранит, да и погонит из терема, как паршивую собачонку?

Но Василий не бранился, да и ничего не говорил – стоял, опустив руки, взор опустел. Не ждал он такой вести, что и говорить. С Марфой сколько лет жил – и не было у них после Настеньки детей, не дал Бог. Да и с Анной вот уж три года… Думал уж, что старость семя выжгла, а тут вона что!

Анна совсем заробела, глядя в странное лицо полюбовника. Понять не могла – над чем он задумался, чего ждет? Потому заплакала тихонько. Выгонит ее боярин, как есть выгонит! Зачем ему корова брюхатая, когда столько справных девок вокруг? И куда она денется – один на руках, другой под сердцем? Остается только в омут головой…

Анна всхлипнула.

– Милая моя! – из груди Василия вырвался полувздох, и он изо всей силы обнял Анну.

Она ожидала чего угодно, только не этого.

– Так ты рад, что ли? – ошеломленно спросила Анна.

– Эк что сказала, дуреха! Да как же не радоваться? После Настеньки не было детей у меня, и я думал, что и не будет никогда! А тут такое счастье!

– Да как же счастье?! – воскликнула женщина. – А коли жена твоя прознает? Что тогда будет?

– Я тебе вот что скажу: хоть и не с тобою я венчан, а с Марфою, но жена мне ты, а не она. С ней я, почитай, полжизни прожил, а жить по-настоящему лишь с тобой начал! Так что все равно мне, что там Марфа поймет, что подумает. Я хозяин в этом доме, мне и решать!

Василий крепко поцеловал Анну, словно подтверждая свои слова.

С тех пор Анна больше не таилась и ходила по терему госпожой. Слуги начали примечать, что полнеет она, и быстро пришли к должному выводу.

Только Марфа по-прежнему ничего не замечала, ни о чем не догадывалась. Все чаще у нее прихватывало сердце, все реже выходила она из своей светелки, куда перебралась из темной супружеской опочивальни.

Лишь внучка поддерживала силы и волю к жизни в слабеющем теле Марфы. Сидя в горнице, наблюдая за тем, как играет с Мишуткой подрастающая Настенька, боярыня словно переносилась на многие годы назад. Казалось ей, что вновь она молода, а лопочущая девчушка – ее дочь.

Может быть, так и прожила бы Марфа до скорого своего конца в неведении, но судьба решила иначе.

ГЛАВА 7

Был вечер. Обыкновенный пасмурный осенний вечер, когда ранние сумерки сливаются с серым дождем и наводят тоску на сердце. Марфа готовилась отойти ко сну. Служанка ее, Стеша, помогла хозяйке раздеться, взбила перину и подушку, поправила постель и остановилась возле двери, ожидая, что еще прикажет госпожа.

– Ох, устала я нынче, – тяжело вздохнула Марфа, опускаясь на постель. – Вот уж, действительно, старость – не радость. Раньше, бывало, весь день по дому хлопочу – и ничего, а теперь по лестнице поднимусь и сердце прихватывает.

– Ничего, госпожа, вот отдохнете и завтра свеженькой встанете, здоровенькой!

– Ты мне, Стешка, сказки-то не сказывай! А то я сама не вижу, в какую развалину превратилась! А я ведь годами еще и не так уж стара… Василий постарше меня будет годков на пять, а по сравнению с ним я старуха!

– Так, госпожа, с молодухой-то в постели он и сам молодеет!

Марфа растерялась. Догадывалась она, что муж завел зазнобу на стороне, да не знала, что всем про то известно.

– Зря не говори, – одернула она служанку. – Ты-то свечку не держала, вот и помалкивай!

Но обнаглевшая девка только носом фыркнула.

– Как так – я зря говорю? Да весь терем знает, что господин с ключницей спутался!

– С Анной? – вскричала Марфа. – Да как же это? Да как она посмела! Мужичка! В моем тереме! Да я прикажу гнать ее немедля! Зови Анну сюда, слышишь? Живо!

– Ой, госпожа… – с сомнением в голосе проговорила Стеша. – Позвать-то я, конечно, позову, да вот только будет ли от того прок?!

– Что ты сказать хочешь, холопка?

– Да то, что супруг ваш не позволит Анну из дому гнать!

– Глупости ты говоришь, Степанида! Муж мой и раньше по бабам таскался – для него под юбку залезть, как иному плюнуть. У него же души нет, он к бабам относится хуже, чем к своей собаке дворовой. Так что, Анну я выгоню, вот тебе крест!

Марфа торжественно перекрестилась.

– Думаю, госпожа, что все же не следует вам этого делать, – снова тихо проговорила Стеша.

– Да что такого будет, если я разгульную девку, которая про честь забыла и хозяйке своей такой черной неблагодарностью отплатила, на улицу гнать прикажу? – возмутилась Марфа.

– Уж не знаю, что и будет, да только чует мое сердце, что добра от этого ждать нечего.

– Так, что-то ты от меня скрываешь, Степанида, что-то не договариваешь, верно ведь? – осведомилась Марфа, а сама почувствовала, как закололо сердце в предчувствии неотвратимой беды.

– Да уж что здесь говорить! – воскликнула служанка. – Что слюбились они – одно дело, да ведомо ли вам, как он к этой мерзавке неблагодарной привязался?

– Ну, доколе я не замечала, чтоб он вообще к кому-нибудь привязывался иль чувства какие питал… Кроме Настеньки, может быть… А что?

– Да то, что брюхата ключница!

– А он, что же? – онемевшими губами спросила Марфа. Голос ее не слушался и вместе со словами из горла вылетали хрипы.

– А он весь так и светится, словно солнышко ясное!

– Господи! За что же ты меня так? – глухо простонала Марфа. – Ведь никому ничего плохого я в жизни своей не делала! За что ж ты меня так наказываешь! Позор-то какой!

Больше ничего Марфа сказать не смогла. Она схватилась за грудь и повалилась на подушки, лицо ее исказилось, глаза вылупились… Хотела сказать что-то, да не ворочался язык, только невнятные стоны рвались из горла.

– Что с вами, госпожа! – тут же с плачем подскочила к Марфе служанка.

– Позови… позови…

– Боярина, али лекаря кликнуть? – не поняла Степанида. – Я сейчас, я мигом, – и она рванулась к двери.

– Постой… – остановил ее прерывающийся шепот. – Поздно… – Марфа облизала пересохшие губы. – Поздно лекаря, и Василия ни к чему… Ее… ее позови… Анну…

Степанида некоторое время стояла в нерешительности, но потом, будто собралась с духом и исчезла за дверью.

Душно было боярыне, страшно. Вот она, смерть, какая! Незаметно подкралась, и не отмахнуться от нее, не отмолиться… Жизнь прожила, а счастья не видала – не узнала мужниной любви, потеряла дочь любимую… И внучку теперь не увидеть. Может, так и лучше – хоть не жить при таком позоре!

Скрипнула дверь, в комнату тихонько вошел кто-то. Марфа с трудом повернула голову и в неверном свете свечи узнала Анну. Боль с новою силой принялась терзать ее сердце.

– Госпожа звала меня? – ясным, чистым голосом произнесла Анна.

– Звала… – прохрипела умирающая. – Подойди… ближе…

Только тут Анна разглядела, как бледна хозяйка, с каким трудом дается ей каждое слово…

– Что случилось, госпожа? Не позвать ли лекаря?

– Не надо… лекаря… Скажи мне лучше, как ты жить будешь?

– О чем вы, госпожа? – насторожилась Анна.

– Я умираю… Нет, не надо никого звать на помощь… – добавила Марфа, узрев, что Анна собирается закричать. – Никто мне помочь уже не в силах… Да и не хочу я больше жить… Я тебя спрашиваю, как ты жить дальше собираешься?

Анна непонимающе глядела на хозяйку, инстинктивно прикрывая выпирающий уже живот руками.

– Тяжело тебе будет… – продолжала Марфа, – ведь виновата в моей смерти ты! Помни – ты одна!

Анна тихонько охнула и вцепилась в край стоявшей рядом лавки.

– А ты как думала? Решила, небось, что я как молча жила, так и умру, ни слова тебе не сказав? Нет уж, слушай! Ты с моим мужем слюбилась – на нем этот грех, мужики, они все такие. А вот ты ни о своей, ни о моей чести не подумала. Взяли тебя в дом, ровно путную, а ты вот как! Покарает тебя Господь – и здесь тебе недолго счастливой ходить, и там расплата ждет! Проклинаю тебя, слышишь! У престола божьего молить буду, чтоб наказал он тебя за счастье украденное, которого мне испытать не довелось… Проклинаю!

Анна чувствовала, что силы покидают ее, ноги подкашиваются, что она вот-вот упадет без чувств.

– Как же ты можешь? – вскричала она. – За то, что сама не смогла мужика любовью согреть, меня казнишь? Как только язык твой повернулся подобные слова говорить? Ведь тяжела я, а ты проклинаешь?! На тебя же твое проклятие падет, к тебе возвратится!

– Я уж отстрадала свое, – отвечала Марфа. На лице ее появилась зловещая улыбка. – Проклинаю!

Страшная судорога сотрясла все тело Марфы, и дыхание ее прервалось. Умерла боярыня Марфа, умерла, как и жила – одинокая, обозленная…

Анна словно в полусне вышла из комнаты. Возле двери натолкнулась на Степаниду.

– Что там? – спросила служанка, глядя на Анну огромными глазами, в которых застыл ужас. – Что боярыня?

– Умерла боярыня, – ответила Анна таким голосом, словно говорила о том, какие припасы надобно еще сделать на зиму.

– Ах, батюшки! Да как же это? – всплеснула руками Степанида и завыла в голос. Потом взглянула на безучастное лицо Анны и мгновенно замолкла. Хитрая девка смекнула, что перед нею новая госпожа, хоть с боярином и не венчанная, но оттого не менее властная. А кто ее знает, может она законную-то покойную супругу ненавидит лютой ненавистью и вытье Степанидино ее только еще более разъярит.

– Ну? Что стоишь? – ровным голосом спросила Анна. – Иди за людьми, пусть соберут боярыню в последний путь.

– Хозяину бы сказать должно, – осторожно сказала Степанида.

– Василию я сама скажу, – сказала Анна, словно отрезала, и пошла с высоко поднятой головой, расправив плечи, словно на казнь.

Вскоре весь терем уже знал, что нет больше боярыни Марфы, а появилась госпожа Анна. О переменах, в тереме происходящих, судачили все, начиная от последней посудомойки на кухне и кончая старым конюшим Тимофеем.

Анна же направилась к хозяйской опочивальне, куда Василий обычно приходил под вечер, чтобы дождаться темноты и того момента, когда можно будет идти к Анне. Женщина робко постучала в дверь.

– Кто там? – откликнулся Василий.

– Это я, Анна… ключница…

– Входи, чего стучишь?

Василий сидел за столом, читал Псалтырь.

– Что-то ты бледна сегодня, Анна, – настороженно произнес Василий, отрываясь от бумаг. – Может, прихворнула?

– Не больна я, Василий. Несчастье случилось, вот и бледна…

– О чем ты говоришь, Анна? Какая беда еще нагрянула? – вставая со стула, осведомился Василий и в голосе его слышался неподдельный испуг.

– Марфа померла, – ответила Анна. – Только что Богу душу отдала.

Василий не изменился в лице, не промелькнуло у него в глазах ни тени печали. Будто бы и не жена его, с которой прожил столько лет, умерла только что, а чужая, едва знакомая женщина.

– Что ж, упокой Господь ее душу, – пробормотал Василий. – Нужно сказать слугам, чтобы к похоронам готовились.

– Я уж сказала, – подала голос Анна.

– Не печалься, Анна! На все Божья воля. Значит, пришел час Марфе с земною жизнью распрощаться… Отчего же ты так печальна, Анна? Ведь главная помеха с нашего пути убрана. Теперь можем мы с тобою жить, ни от кого не скрываясь. Теперь ты действительно госпожа в этом доме и в душе моей!

– Ох, Василий, того ты только не ведаешь, что перед смертию Марфа меня к себе призвала, – со стоном выдавила Анна.

– Зачем еще? – насторожился боярин.

– В смерти своей она меня обвинила и прокляла страшно! – Анна вдруг зарыдала.

Василий поспешил к ней, обнял крепко.

– Ну что ты? Что ты?! Будет… Все это глупости! Какие еще проклятья! За что ей проклинать тебя? Служила ты верою и правдою, внучку вскормила…

– Прознала Марфа про то, что мы с тобой полюбовники, – все еще рыдая, сказала Анна.

Василий выругался сквозь зубы.

– Видать, кто-то ей помог про то прознать, – задумчиво сказал он. – Да уж что теперь по то говорить? Дело сделано. Не плачь Анна – все обойдется…

Анна лишь громче зарыдала и уткнулась лицом в плечо полюбовника.

ГЛАВА 8

Схоронили Марфу, и с того дня жизнь Анны превратилась в непрерывный кошмар – все ждала она, когда начнет исполняться проклятье, а оно все не исполнялось. Василий посмеивался над глупостью зазнобы, и вскоре Анна и думать забыла про слова покойной госпожи.

Тем временем подходил ей срок разрешиться от бремени. Как зеницу ока берегла Анна чрево, ходила, словно по струночке. Запретил ей Василий поднимать тяжелое, сердиться на челядь, играть с детьми – его бы воля, и вовсе уложил в постель до самых родов. Но не такова была Анна, минутки не могла она без работы посидеть. Когда бранил ее Василий – отмахивалась:

– Я баба здоровая, что со мной станется!

Но человек предполагает, а Бог располагает. Шла как-то Анна по крутой лесенке в поварню – распорядиться насчет ужина, и дошла уж до середины, как услышала сверху крик. Обернулась – а это крошка Настенька летит ей навстречу, захлебывается криком… Решила, видно, догнать свою няньку, да поскользнулась, на ногах не удержалась, и теперь скользит вниз.

Забыв об осторожности, Анна подалась к девочке всем телом и та с размаху ухнула в к ней объятья. Выросла Настенька, что и говорить – не удержалась Анна, навзничь упала на ступени, почувствовав невыносимую, пронизывающую боль в пояснице. Свет померк в глазах, и женщина лишилась чувств.

Очнулась в опочивальне, в своей кровати. Рядом с ней склонилась лекарка.

– Что со мной, Улита? – спросила Анна, дивясь тому, с каким трудом даются ей слова.

– Неужто не помнишь, госпожа? – ласково отвечала лекарка. – С лестницы крутой ты упала, Настеньку спасала. Хвала Господу нашему Иисусу Христу, что жива осталась!

– Отчего ж меня так разломило? Или становая жила у меня подкосилась? – испугалась Анна.

Лекарка помрачнела лицом, но с ответом медлила.

– Что молчишь? – встревожилась Анна. – Ежели плоха я и дни мои сочтены, то так и скажи…

– Что ты, что ты, госпожа! Как только могла подумать такое! Тебе еще жить, да жить! Вот только…

– Договаривай, Улита! Не томи! – воскликнула Анна.

– Разрешилась ты, госпожа ребеночком, мальчиком… – прошептала лекарка. – Да, только мертвеньким он родился…

Как только дошел до Анны смысл сказанного, зарыдала она в голос, забилась, как пойманная птица…

Долго еще хворала она, не хотела вставать из постели. Долго еще убеждал ее Василий, что не станет любить ее меньше, не встанет между ними мертвый младенчик. Самому до слез жаль было первого и последнего своего сына, который не успел даже взглянуть на этот белый свет, да что ж делать! Грех сетовать…

А за стенами терема бушевал свирепый мир, и в этом мире подрастал и мужал юный князь Иоанн. Уже придя в осмысленный возраст, он всем сердцем ненавидел Шуйских, почувствовав тягость незаконной опеки.

Часто бывал в гостях у Василия думской советник Феодор Воронцов и доносил отошедшему от дел боярину страшные вести. За чаркой вина наклонялся близко к уху приятеля, шептал, обдавая его запахом редьки, щекоча мокрой бородой:

– Фомка Воронцов, клеврет Шуйских, митрополитову мантию на нем изорвал… Бесчинство великое творится при дворе, смуты и козни неисчислимые… Удаляют от государя всех людей, кто для них опасен – кто смелостью, кто разумом, кто усердием к отечеству… Рано, ох, рано ты отошел от дел, Василий Петрович. Нужен наставник государю, иначе пропадет он, как есть пропадет…

Василий Петрович выпивал чарку, хрустел солеными рыжиками.

– Ну а ты что ж, Федор Семенович? Нешто тоже отступаешься? Ты государю нашему защита и опора, вот и введи его в разум.

– Недолго мне, видно, осталось быть наставником князю. Точат на меня ножи Шуйские, можешь мне поверить!

Василий Петрович только головой качал. Уйдя на покой, он о многом постарался забыть, смуты и козни придворные мало занимали рассудок его. Осталось только честолюбье великое, и оттого, когда Федор Семенович предложил:

– А что, Василий, отдашь воспитанника своего в товарищи молодому князю Иоанну? – Василий Петрович с радостью согласился. Пора было думать о будущем Михаила. Будь опекун его помоложе – уж поборолся бы за место для сына своей последней лады. А теперь уж силушка не та. Так хоть показать мальчонке дорожку, по которой идти надобно – детские-то друзья крепко в сердце западают, авось не оставит князь заботами Михаила!

Анна переполошилась.

– Мал он еще, оставь его, – упрашивала она. – Куда ему на государеву службу?

– Так ведь не на службу, а в товарищи отдаю, – терпеливо толковал ей Василий. – Будет при государе забавы его делить, да так и найдет свою дорогу в жизни.

– Забавы! Ведомы нам те государевы забавы, вся Москва про них говорит. С высокого крыльца кремлевского кидает всякую тварь мелкую – то котят, то щенят. Они мрут, а он радуется. Шуйские его злу научили.

– Да тебе-то откуда сие ведомо? – опешил Василий.

– Что ж я, глухая? Вон к тебе Федор Семенович ходит, так я и слышу ваши разговоры. А если б и не слышала – всей Москве про то известно.

Василий Петрович вздохнул.

– Ты что ж, Аннушка, боишься, что князь нашего Михайлу, как щенка, с крыльца сбросит? Так не зверь он, пойми, просто мальчонка еще. Без матери рос, добра не видел. А появится у него приятель закадычный – авось и отойдет, охолонет сердчишком-то. Твое дело материнское, ты о своем ребенке думаешь, а я еще и о всей России, пойми ты это! А коли этого понять не можешь, так о другом подумай – не век же ты будешь мальца у своей юбки держать? Рано иль поздно, а придется ему на службу идти. – И, припомнив слова Федора, повторил их. – А детские-то друзья крепко в сердце западают!

Анна поплакала и согласилась. Навеки запомнил Михаил тот день, когда его, чисто вымытого, принаряженного, повели в Кремль, к великому князю.

– Ну, какой я ему товарищ? – размышлял Михаил по дороге. – Он, поди, на золотом троне целый день сидит, печатные пряники ест, а я к нему с играми?

И представлялся Иоанн Михаилу прекрасным златовласым отроком, вроде конюшего Андрюшки, только богаче и красивей. Сидит он в роскошной палате, говорит только такое мудреное, что и понять нельзя – он же князь!

Но когда ввели его в огромную мрачную палату, увидел он маленького, злого по виду мальчика, худого и золотушного.

– Поклонись, отрок, – шепнул на ухо кто-то. – Сие есть князь Иоанн.

Михаил помнил всю придворную науку, но поклонился неловко, дернув плечом, и сам испугался. Мальчик же на это внимания не обратил, не осерчал – сразу подбежал к нему.

– Охотиться можешь? – спросил, прямо глядя своими пегими глазами.

– Не берут меня… Говорят, мал еще, – смущенно ответил Михайла.

– Это как так – мал? Ты вон больше меня ростом. А по годам, поди-ка, меньше, так? Я уж с твоих лет на охоту ездил, лис травил!

– Так ведь ты – князь… – молвил Михаил и сам испугался. Но Иоанну, видать, такой ответ понравился. Он косо улыбнулся, перемялся с ноги на ногу.

– Ну, не беда, я тебе все расскажу. А как поедем на охоту – тебя возьму с собой. Хочешь?

– Очень хочу, – уже смелее сказал Михаил, и князь засмеялся. Смех преобразил его старообразное лицо, и с Михаила слетел последний страх. «Скучно, верно, ему живется» – решил он про себя, сам не зная, почему.

В первый день они долго сидели в уголку полутемной палаты, и Иоанн рассказывал Михаилу про охоту. Говорил он жарко, глаза его блестели, кулаки сжимались. Михаил даже заробел чего-то, глядя на князя.

– А еще я медведей спускаю – людишек пугать, – молвил Иоанн, и Михайла весь сжался. Слышал он про такую княжескую забаву, но не верил, думал – страшная сказка просто. А он, гляди-ка, сам сознается!

– Зачем? – вырвалось у него.

Иоанн глянул удивленно.

– Как зачем? Для забавы! Сходятся они на площадь – на меня глазеть, на надежу-государя, а тут медведи! Они как закричат, как побегут! И давятся, и толкаются… Потеха!

– Так ведь им больно… – раздумчиво молвил Михайла.

Иоанн снова рассмеялся, но на сей раз не по-доброму.

– Ишь, больно! А мне что, не больно? – и зашептал, – дядька мой, Иван Бельский, говорил мне: они мою мать отравили… Телепнева уморили голодом в темнице, а няньку мою, боярыню Агриппину, сослали от меня в монастырь. Они думали, я маленький, не понимаю и не помню теперь. А я все как есть помню, вот как! Теперь мне только в силу войти, я им…

И погрозил сухим кулачком куда-то в сгустившуюся тьму.

– Да кто – они? – замирая, спросил Михайла.

– Шуйские, кровопийцы. Федька Скопин в моей опочивальне при мне садится, непочтение делает. Они думают, я их милости помнить стану, а я не стану и назло только досады запомню!

– Да люди-то в чем повинны, князь! – нежданно для себя самого вскрикнул вдруг Михайла.

– Какие люди? – непонимающе глянул Иоанн.

– Да вот, что медведями травишь…

– А тебе что, жалко что ли? Иль ты меня боишься? Да ты не бойся, теперь мы с тобой другие забавы придумаем. Чего дрожишь?

К ночи за Михайлой пришел Василий, и князь с видимой неохотой отпустил своего товарища. Дома Михаила встретила заплаканная мать – крепко она боялась за сына. Но мальчик держался молодцом.

– Что, как тебе показался наш князь? – затормошила его Настенька.

– Скучно ему, – вздохнул Михайла. – Я-то думал, как у Боженьки за пазухой живут князи, а у них гораздо скучней нашего.

– Что он, злой? – продолжала допытываться Настенька. – Драться хотел, да?

– Нет, он не злой. Бессчастный только… – задумчиво молвил Михаил.

Анна, услышав их разговор, только руками всплеснула.

– И послал же Господь сыночка! ведь всего десять годов ему, а все про людей понимает, все как есть! И говорит, словно ученый…

– Теперь и правда ученым станет, – усмехнулся Василий. – Станут его учить вместе с князем нашим. Тому, видишь ты, пришелся он по душе. Отпускать не хотел, вот как! Теперь пойдет наш Мишенька на княжескую службу…

Так оно и вышло. Обделенный лаской Иоанн душой прикипел к своему товарищу. Разумный Михайла не раз окорачивал его, отговаривал от детских, но жестоких проказ, и Иоанн слушался его.

А скоро сбылось и страшное предсказание Федора Воронцова. Обвинив его в неведомых и неизвестных никому прегрешениях, Шуйские возжелали его смерти, и только своевременное заступничество молодого князя спасло Федора Семеновича от скорой и жестокой гибели. В ужасе молил юный государь спасти от смерти наставника, просили именем его и бояре Морозовы, и Шуйские отступились от своего преступного замысла, но заключили Федора в темницу. Только вмешательство митрополита спасло Воронцова – по его ходатайству Федора Семеновича с семейством послали на службу в Коломну.

Так малолетний князь лишился своего доброго наставника, и оттого еще более ожесточилось его сердце против мучителей своих и против всего рода человеческого. В то же время его дружба с Михайлой крепла. Не раз выслушивал он слезные жалобы князя, и душа его тосковала вместе с ним.

Как-то Иоанн доверил Михайле такой разговор.

– Были нынче поутру ко мне дядьки мои, Глинские – Юрий и Михайло Васильевичи. И молвили мне кое-что, и я задумался… Не знаю только, поймешь ли ты по малолетству.

– А ты откройся мне, князь, – отвечал Михаил. – Пойму я аль не пойму – а тебе на душе полегче будет.

– Дело говоришь, – вздохнул государь. – Говорили они, что время мне объявить себя действительным самодержцем…

Говорили, что Шуйские угнетают народ, бояр тиранят, да и мне, князю своему, должного почета не оказывают. Только я это и без них вижу и знаю… И митрополит сам с ними приходил, и мне твердил то же.

– Так за чем же дело стало? – решился подать голос Михайла.

– Эх ты, простачок! Ты думаешь, так просто это? Мужеством следует вооружиться, все силы собрать. Да бояре меня поддержат, им Шуйские – кость в горле.

Михайла задумывался не по-детски глубоко, и в эту минуту оба отрока, один постарше, другой помоложе, казались двумя маленькими старичками. Только у одного в прищуренных глазах горело злое, мстительное пламя, а другой был смиренен и тих…

ГЛАВА 9

Свершилось задуманное государем под Рождество, которое, как обычно, весело праздновалось в Москве. Иоанн созвал к себе бояр. Дума шла робко – привыкли к страшному, каждый теперь денно и нощно трепетал за жизнь и честь свою. Только Шуйские были спокойны, а между тем им-то и следовало трепетать!

В первый раз явился Иоанн грозным самодержцем, и немало удивил и порадовал тем бояр. Михайла робко смотрел из-за золоченого стульчика как преображается лицо его товарища по забавам отроческим. Теперь он был таким, каким Михайла представлял его себе в первый раз – даже, кажется, вырос немного, лицо стало спокойным, властным, и голос зазвучал по-новому.

– Бояре! – провозгласил он, и смолкли в палате робкие шепотки. – Бояре! – повторил он, и голос его сорвался. Михайла дохнуть боялся – так страшен ему показался молодой князь. – Ведомы ли вам имена тех, кто употреблял во зло юность мою, и чинил всяческие беззакония, самовольно грабили землю, убивали людей и иное зло творили?

Несколько мгновений в палате царила тишина, потом пронесся общий вздох – вперед выступил Юрий Глинский.

– Ведомы нам имена этих татей, надежа-государь, – сказал, отвесив низкий поклон. – То Шуйские, Иван да Андрей Михайловичи и Федор Скопин.

– Верно говоришь! Главного советника сего тиранства, Андрея Шуйского, порешил я предать мгновенной смерти за все прегрешения его!

Толпа расступилась вокруг Шуйских. До сего момента окруженные подобострастием присутствующих, они замерли, пытаясь понять, что происходит.

– Да что ты, государь! – с воплем кинулся к престолу Андрей Михайлович Шуйский, нестарый еще человек с огромной рыжей бородой. – Да кто тебе на нас наклеветал? Кто наговорил?

– Наговорил? – повторил Иоанн и привстал даже от негодования. Грозный вид молодого государя напугал даже наглого боярина – он поперхнулся и замер, по-рачьи выпучив глаза. – Не ты, пес, под видом купли боярские земли отнимал? Угнетал крестьян, на них живших, не боялся ни судей, ни законов? Взять его!

Воющего Шуйского подхватили под руки, подняли рывком, повлекли во двор…

– Псарям, псарям отдать! – надрывался вслед Иоанн. – Жизнь прожил, как пес, да пусть от псов и погибнет!

В ужасной тишине слышно было возню и крики во дворе, топот ног, голоса, и – все покрывший, жуткий, леденящий души крик. Он прерывался и возобновлялся вновь и вновь, пока не перешел в глухой стон, словно идущий из-под земли.

И все кончилось. Зашевелились, заговорили бояре, кто-то вскричал:

– Вот он, наш батюшка, надежа-государь, солнышко ясное! Вошел в возраст, избавил нас от иродов!

В тот же день все Шуйские отправлены были в ссылку. Молодой князь не знал уж, куда и деваться от похвалы и почестей. Но кто знает, не была ли преждевременна народная радость…

На четыре года продлилась власть бояр Глинских. Увы, снова молодому государю не дали самому править страной, сославшись на его малолетство. Воли давали уже больше, но не во благо шла эта воля. С ужасом смотрел Михаил, как товарищ его увеселений запросто посылает на смерть то одного, то другого боярина, и пытался смягчить его сердце.

– Эх ты, агнец! – с досадой отвечал Иоанн товарищу. – Неужто не понимаешь ты: стыдно мне, что так долго прожил под властью бояр, стыдно, что имея все права на самодержавие, не пользовался я ими! Теперь все иначе будет.

Михайла только вздыхал. Несмотря на малолетство, он действительно многое способен был понимать из того, о чем другие и не помышляют, и он видел – власть только перешла от Шуйских к Глинским, а так ничуть не переменилась. Оставалось только ждать, когда исполнится Иоанну семнадцать лет…

Особенно запомнилась Михаилу государева охота, когда на обратном пути остановили его пятьдесят новгородских пищальников. Не со злом они остановили – хотели принести князю жалобы, но он и слушать их не захотел и велел разогнать их. На беду воспротивились новгородцы – закипела битва, пошли в ход ружья и мечи, и с обеих сторон погибли человек десять…

Плакал Михайла, когда о том рассказывал ему Василий Петрович. Он по болезни не поехал с государем на охоту, хотя очень хотел, но теперь понял – Господь не допустил его.

Закрывая глаза, представлял себе окровавленный, дымящийся снег, крики и выстрелы, и тосковала, рвалась в нем душа.

– А по возвращении в стан велел князь ближнему дьяку своему, Василию Захарову, узнать, кто наущал новгородцев дерзости? Захаров-то и сказал, что, мол, Воронцовы, Федор да сын его Василий виновники мятежа. Положил голову на плаху друг любезный Федор Воронцов, и покатилась его головушка светлая… – воздыхал Василий Петрович, и тихо плакала в уголке мать.

– За что ж он его так? Ведь невиновен он был, так? – подал голос Михаил.

С удивлением воззрился Василий Петрович на своего воспитанника.

– А ты уж, я вижу, раньше времени в смысл вошел. Теперь уж и говорить с тобой следует не как с младенцем, а как с равным. Так вот и скажу тебе: если в чем и провинился Федор покойный, так только в том, что первенства промеж боярами желал и досадовал, когда князь без ведома его оказывал милости! Новые пестуны Иоанновы приучают государя к легкомыслию в делах правосудия, и доброго я в этом не вижу! Ты же, отрок разумный, о речах моих молчи и перед государем. Добро?

Михайла закивал согласно, и на том разговор их кончился.

Вихрем пролетели над Москвой четыре года, и губителен был тот вихрь для многих. Но Васильева терема не затронул он – Михайла твердо укоренился в прозвании княжеского любимца, и никакие наветы не могли пошатнуть доброе отношение к нему Иоанна. Да и кому нужно было клеветать на малолетнего отрока, который веселил государя, ездил с ним на охоту и разделял забавы? Замшелые, бородатые бояре понимали: нужен князю ровесник, не все ему со стариками сидеть. Оттого и вниманья не обращали на Михайлу, а тому не вечно же было быть отроком! Взрослел он, уж и четырнадцать весен ему стукнуло.

Запомнился Михайле надолго этот день.

– Вот и вырос ты, сынок, – сказала ему мать. – Да вроде как и младенцем не был – с пеленок смышлен оказался. Да и собой вышел – ишь, какой вымахал! Пожалуй, уж и подарок крестного тебе по руке будет.

– Расскажи, мама, – попросил Михайла. Сотни раз уж рассказывала ему мать, как в непогожую зимнюю ночь, когда появился он на свет, постучался в двери бедной избушки неизвестный прохожий и попросил ночлега. Но все не надоедал мальчику этот рассказ, похожий на сказку.

– Мы были бедные? – допытывался Михайла.

– Беднее некуда, сынок, – привычно вздыхала мать. – Батюшка твой из сил выбивался, работал, да не был к нам милостив Господь. Так и не увидал отец твой вольного житья – уж после смерти его сыскал нас крестный и перевез сюда. Не забыл, значит, как мы его приютили. Много он тебе подарков с тех пор дарил, как родного вскормил-воспитал, а этот подарок дороже всего. Бери его!

И Михайла взял из материнских рук старинный перстень тяжелого серебра. Темный камень, округлый, как яйцо, был глубоко утоплен в грубоватую оправу – и сразу приглянулся он юноше.

– Ты не гляди, что неказист, – заторопилась мать, неправильно поняв пристальный взгляд сына на подарок. – Такой-то и пристал мужчине.

– Я знаю, – тихо молвил Михайла, не отрывая глаз от подарка.

И на минутку показалось ему, что в черной глубине камня сверкнул огонек. Ближе, ближе… И вот уж видит мальчик снежную пустыню, вьюгу жестокую, и бредет, спотыкаясь, по нехоженым сугробам убогий путник. Холодно ему, страшно и душно – но там, впереди, горит-вспыхивает слабый огонек в бедняцкой избенке, и знает путник – там его спасенье…

Вздрогнул Михайла, вздохнул прерывисто. Нет ничего, как не было. Темен камушек.

– Что с тобой, сын? – встревожилась Анна.

– Так, попритчилось… – вздохнул Михайла и потер лоб. – Ничего, матушка, не тревожься…

А чрез несколько дней великому князю Иоанну Васильевичу исполнилось семнадцать лет. В этот день он был светел и весел, как никогда – обласкал Михаила, подарил ему своего собственного сокола прирученного, обученного охоте, и приказал удалиться. Михаил с некоторым изумлением этот приказ выполнил. Зачем бы гнать его князю, коли тот сегодня так весел? Можно было бы ехать на охоту, или просто кататься по заснеженной Москве. Денек выдался добрый – пушистый снежок падает тихо, неспешно, ласково щекочет лицо, нет-нет и проглянет солнышко из-за серых низких туч…

Но недосуг было нынче Иоанну забавляться. Он призвал к себе митрополита, и мгновенно прослышал об этом весь двор. В княжеском терему, что на базарной площади, ничего утаить нельзя, все видят, все слышат! Потому с трепетом ждали бояре, когда выйдет от князя митрополит, и не знали, радоваться или бояться. Времена пришли тяжкие, никто за свою жизнь не может быть спокоен…

Митрополит вышел веселым. Никому ничего не сказал, но отпел молебен в храме Успения, словно праздник встречал великий, и повелел послать за боярами, даже за теми, кто находился в опале. Долго собирались они, толклись в нижних палатах. Не знал еще никто причины митрополитовой радости, но с нетерпением ждали открытия счастливой тайны. В таких ожиданиях прошло три дня. Даже Михайле не открыл Иоанн своего тайного замысла – но был весел, напевал псалом, шутил. Михайла с радостью смотрел на сердечное веселие государя – рад был, что сошла с него тяжелая, жестокая тоска, что улыбается он по-прежнему и ласково шутит.

Через три дня велели собраться двору. В огромной тронной палате, со всем древним великолепием изукрашенной, сошлись первосвятитель, бояре, все знатные сановники. Все ждали, вперив взоры в надежу-государя: что-то скажет он? А он словно не торопился, оглядывал собравшихся с улыбкой.

– Подойди, отче, – обратился к митрополиту. – Ты благословил меня на этот шаг, и с твоего благословения объявляю: уповая на милость божию и на святых заступников земли Русской, имею я намерение жениться.

Зашевелились бояре, завздыхали облегченно, но Иоанн взмахом руки установил тишину и продолжал:

– Первой думой моей было искать невесты в других государствах, но, рассудив основательней, я отложил эту мысль. Вы все знаете – во младенчестве я был волей Божьей лишен родителей и воспитан в сиротстве, могу и не сойтись с иноземкою нравами. Счастливо ли будет тогда мое супружество? Мыслю теперь найти невесту в России!

Иоанн замолк, и воцарилась тишина. Митрополит нарушил ее – голос его счастливо дрожал, старые, добрые глаза были влажны от слез.

– Сам Бог внушил тебе, князь, намерение столь вожделенное для подданных твоих! Благословляю тебя на брак именем царя небесного!

Многие бояре плакали, и Михайла тоже почувствовал – вот-вот глаза на мокром месте окажутся. Хоть и не очень хорошо понимал он причины радости сей, но, подчинившись общему умилению, дрожал от радости.

– Погодите славить меня, бояре, – усмехнулся Иоанн. – Еще одну весть для вас имею. Еще до женитьбы своей имею намерение исполнить древний обряд славных предков, и…

Иоанн замолчал и орлиным взором обвел палату.

– …И венчаться на царство! Готовьтесь к сему великому торжеству, дабы утвердить печатью веры святой союз между мной, государем вашим, и народом моим!

От радости бояре не знали, что и делать. Радостный гул проносился под сводами, многие как стояли, так и обмерли в тяжелых шубах… Тихо плакал митрополит, растирал худую грудь ладонью…

ГЛАВА 10

Утром января 16, года 1547 яркие лучи солнца осыпали искрами чистый снег, покрывавший московские улочки. Толпился народ по улицам – все, до последнего бедняка, принаряженные, хмельные. Проезжали в изукрашенных санях бояре, шли войска. И все были веселы, у всех сияли глаза общей радостью – нынче короновали на царство государя, нынче несчастная Россия обретала вседержителя!

Радостно было и в тереме боярина Василия. Накануне челядь с ног сбилась – мыли и чистили весь терем, от подклетей до конька, перетряхивали сундуки, вынимали парадные одежды, пересыпанные мятой – от моли. Стряпухи с утра сновали в раскалившейся поварне – готовили обед попарадней.

Василий, которого чин обязывал присутствовать на венчании, места себе не находил, ожидая назначенного часа.

– Не ходи ты, сядь, – упрашивала его Анна. – Нездоров ведь ты, батюшка, немощен!

– Да что ты, в такой-то день! – улыбался Василий. – Да и как же я немощен? Вот нынче под вечер ужо приходи в опочивальню, покажу тебе силушку свою!

Анна только смеялась и отмахивалась платочком. С годами она раздобрела, строгие черты лица расплылись, но глаза сияли молодо как у женщины, счастливой в любви.

Михаил был беспокоен. С утра он ушел в княжеский терем, но к Иоанну его не допустили, да он и не рвался особенно.

– На молитве князь, нельзя его тревожить, – сказали Михайле, и он присел на обитую аксамитом скамью в столовой палате, сидел тихонько, размышлял. Начали собираться бояре, и к Михайле подсел тезка его – князь Михайла Глинский, конюший.

– Сидишь, отрок, трепещешь? – спросил ласково. – Да не бойся. Слышал я, что тебя особливо наш князь отличает. Пришелся ему, значит, по душе. Дело хорошее. Будешь умен – в большие люди сможешь выйти. А что трепещешь, так это ничего, нынче день такой. Я и то, как лист, дрожу – провожать мне назначено духовника государева, который во храм бармы понесет и крест, и венец. Вот честь-то какая в светлый день мне оказана!

Михайла не знал, что отвечать, потому только вздохнул участливо.

– Вот так, отрок. Великий день нынче. На Владимира Мономаха возложил митрополит ефесский эти бармы Константиновы, а Мономах при кончине отдал царскую утварь шестому сыну своему Георгию. И строго наказал – хранить как зеницу ока и из рода в род передавать, пока не умилостивится Господь над Россией, и не пошлет ей истинного самодержца! Вот оно, значит, и случилось…

Из рук Иоанновых принял благовещенский протоиерей крест, венец и бармы на золотом блюде, понес в храм Успения. Вскоре туда пошел и великий князь – перед ним духовник с крестом и святой водою, кропя людей по обе стороны, за ним князь Юрий Васильевич, бояре, князья и весь двор. Михайла тоже шел, робел. Лихорадка морозцем пролетала по хребту, а чего страшился – сам не знал. В толпе собравшегося народа увидел мать и Настеньку рядом с ней – смотрит голубыми глазами-васильками, горда за него, что идет он за государем, в свите почетной…

Государь приложился к иконам, и священные лики возгласили ему многолетие, митрополит благословил его. Служили молебен, и взоры толпы прикованы были к амвону. Там, на двенадцати ступенях, установлены были два места, одетые золотыми, жемчужными паволоками, с бархатом в ногах. Пред амвоном – богато украшенный аналой с заветной царской утварью. С поклоном, с молитвою взяли ее архимандриты и подали митрополиту Макарию, и тот возложил их на государя.

Михайла едва стоял на ногах, дрожал. Его бил озноб, глаза больно слепило сияние золотой порчи, пышных окладов… Как сквозь дрему слышал он – громогласно молится митрополит, просит, чтоб Всевышний оградил сего христианского Давида силой святого духа, даровал ему ужас для строптивых и милость для послушных… Возгласили многолетие.

Михайле было совсем плохо, голова кружилась все сильней и сильней… Понял – не сдюжит теперь, упадет под ноги толпе и, ловя на себе недоуменные и недобрые взгляды, начал украдкой пробираться к выходу.

На улице стало едва ли не хуже – сильней, чем золото, ослепил глаза блеск снега под солнцем, от гула толпы становилось тошно. Подогнулись колени, перед глазами понеслись красивые многоцветные шары…

– Сомлел отрок-то! – услышал над своей головой добрый и сочувственный чей-то голос, и вот уже сильные руки подняли, понесли.

Очнулся Михайла в своей постели, в маленькой, жарко натопленной горенке. Ему уж не было худо – только колени были, как вода, и в ушах шумело.

– Мама… – прошептал тихонько и сам удивился, какой слабый у него голос. – Мама…

– Очнулся, сыночек, очнулся, родимый! – Мать с криком вбежала в горенку, упала на колени перед ложем. – А мы уж не чаяли! – и горько заплакала.

– Что со мной случилось? – шепнул Михаил непослушными губами.

– Захворал ты, морозного ветра наглотался. Лежал в жару, ни ручкой, ни ножкой не двигал. Мы уж и не чаяли тебя в живых увидать, милый ты мой! – и мать залилась слезами.

Покашливая, комкая в кулаке бороду, в горенку вошел Василий, за руку он вел Настеньку. Она пугливо жалась к деду, личико ее было бледно, глаза исплаканы.

– Очнулся, богатырь? – громыхнул Василий, и тут же понизил голос до шепота. – А эта попрыгунья уж вся изревелась. Что ж ты нас так огорчаешь?

Михайла только улыбался тихонько, глядя на мать, на Василия, на Настеньку… Сладкая, странная усталость навалилась на него, и он заснул, неловко закинувшись головой на подушку.

Проснулся уже глубокой ночью. Мать и Василий не ушли из горницы, сидели, разговаривали тихонько. На столе горела свеча.

– Ну, что ты, что ты, Аннушка, – услышал Михаил увещевающий голос Василия. – Все ведь обошлось, оклемался мальчонка-то…

Михаил услышал тихий всхлип матери.

– Так ведь как намучался-то он, Петрович! Говорят, от глотошной болезни не живут вовсе, мрут сразу. А как бредил страшно – все про огонь какой-то говорил, про пожары…

Звал меня голосом страшным, а подойду – и не узнает. Чуть не схоронила я сына.

– Ну, не схоронила же, – продолжал уговаривать ее Василий. – Значит, Бог его хранит, не допустил до гибели. Да и то – славный он хлопец и бойкий, и с пониманием.

– Да каким же ему еще быть! – вздохнула мать. – Сирота, без отца рос. Некому о нем будет позаботиться, дорогу в жизни проторить. Сам, все сам!

– Вот это ты брось, Анна, и чтоб речей таких я от тебя не слышал! А я-то на что? Или не помогал я ему, не растил, не пестовал, как родного?

– Прости меня, Петрович, глупую бабу. Кабы не ты – не знаю, что и было бы с нами. Померли бы с голоду, не иначе. Да только, видать, не бывает, чтоб все хорошо в одночасье стало. Видишь – и мы с тобой во грехе прожили…

– Звал я тебя под венец, Анна, – глухо ответил Василий. – Сама ты не захотела.

– Не захотела, правду говоришь. А все потому, что какая я тебе пара? Ты – боярин, во всей силе, а я бедная баба из слободки.

– Сама ж говорила мне – род ваш старый, да только исхудал сильно…

– Да кто ж про то помнит? Нет, Петрович, про грех-то я тебе не в упрек сказала. Да только сам посуди – все ведь под Богом ходим. Ведь ежели приберет нас Господь – все Настасьюшке отойдет, и почет, и богатство.

– Другой на моем месте осердился бы на тебя, Анна, – вздохнул Василий. – Я же на тебя гневаться не могу, про то тебе ведомо. Потому раскрою тебе свою тайную мысль. Не хотел говорить до поры, до времени, да коли не сдерживаешь ты сердца своего материнского – скажу. Надумал я по возрасту лет оженить наших детишек – Михаила да Настеньку.

– Неужто? – ахнула мать, а Михаил обомлел. – Милый ты мой, Василий Петрович, да неужто?

– Ну-ну, сказано тебе – сделаю, значит, сделаю! Не вопи только – разбудишь болящего. Идем-ка почивать.

– И то…

Михайла зажмурил покрепче глаза, засопел ровно, чтоб не дай Бог, не догадались мать с Василием Петровичем, что слышал он их полуночный разговор. Но как только закрылась дверь – аж подпрыгнул на ложе.

Ночной разговор матери с Василием Петровичем словно свечу зажег в его голове. Думал Мишенька всю свою жизнь, что все просто и ладно – живет мать в ключницах у боярина Шорина, и сей боярин – его крестный отец. А дело-то вон как повернулось! Живет мать с ним, как с мужем, и замуж он ее звал, да мать не пошла…

Михайла и не знал – радоваться ему или плакать. Не было в нем обиды за материн грех, да и грех ли это, ежели толком разобраться? Никого она не обижает, никому горя не приносит…

Сумбур, сумбур в голове. Обещает боярин Шорин женить его, Михайлу, на своей любимой внучке Настеньке. И опять не понять – хорошо ли то, плохо ли? Не надо, ох не надо было Михайле слушать разговор этот, и было б все по-прежнему!

Но, заслоняя собой тоску и сумятицу, встал в душе его образ Настеньки. Милая подруга, с детских лет милая – глаза ее чудные, синие, губы – как лопнувшая поперек вишенка, тонкий стан и густая русая коса до подколенок… Этот образ не был тревожным, он ласкал, убаюкивал, и, положившись но волю Божью, Михаил заснул крепким сном выздоравливающего человека.

С того дня пошел он на поправку. Уж не кружилась голова, не мелькали перед глазами черные докучные мошки, ноги ступали твердо. Пришла пора идти к государю, а Михаил все робел, не зная – как-то он его примет? Может, он забыл уже наперстника своего и до себя не допустит? Но все ж собрался с духом, пошел.

И понял – зря боялся. Иоанн обрадовался своему милостивцу, но справился с радостью, подошел степенно, важно.

– Слышал я, хворал ты сильно? – спросил участливо.

– Да, государь, – ответил Михаил. Он уж и забыл о своем страхе – так счастлив был увидеть государя.

Иоанн засмеялся.

– А я ждал тебя, знаешь, – зашептал, как бывало раньше. – Скучно мне здесь с ними со всеми. Вот что, Михайла, быть тебе постельничим.

Михайла так обрадовался – аж губы задрожали. Не чину при дворе, не чести великой – рад был, что не придется оставить государя, что позволяет он ему рядом быть… Неизвестно отчего дороже всех ему казался этот худой, бледный отрок, и трепетал он перед ним, и жалел, как мать жалеет своего больного ребенка.

Иоанн, видать, почуял волнение товарища, шагнул к нему, положил руку на плечо. Михайла себя не вспомнил от радости – приник губами к руке, замочил ее слезами…

– Ну, ну, – приговаривал государь. – Что ты, словно баба? Кстати, вот, слышал ты, наверное: ожениться я задумал. Что на это скажешь?

Михайла залился краской. Припомнился ему разговор матери с Шориным, и речь о его женитьбе на Настеньке.

Видя его замешательство, Иоанн усмехнулся ласково.

– Да верно, рано тебе о таком судить. Молод ты у нас еще…

Так началась истинная служба Михайлы при дворе. Завидовали ему многие, конечно – мальчишка, сопляк, а какую силу при государе забрал. И все отчего? В мячик вместе играли, на охоту ездили? Но задеть его не смел никто – знали, как страшен во гневе государь, и знали, что за обиду, государеву любимцу причиненную, расправа будет скорая и жестокая.

А в феврале съехались в Москву красавицы со всех концов России – царь искал себе достойнейшую невесту. Селились приезжие по постоялым домам, просились на постой у добрых людей и готовили своих дочерей к царскому посмотру. Из многих же дев царь избрал юную Анастасию, дочь бедной вдовы Захарьиной. Прослыша имя царской невесты, Михайла вздрогнул – знаком ему показалось то, что Иоанн женится на девушке, имя которой Анастасия. Значит, и ему судьба жениться на Настеньке! И с каждым днем он своим детским еще сердцем, но знающим уже волнения юности, жаждал этого все сильней и сильней.

Он стоял в храме Богоматери, где митрополит венчал Иоанна с Анастасией, и с волнением слушал слова, обращенные к новобрачным:

– Днесь таинством церкви соединены вы навеки да вместе поклоняетесь Всесвышнему и живете в добродетели, а добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу, а ты, христолюбивая царица, повинуйся ему. Как святый крест глава церкви, так муж глава жены. Исполняя усердно все заповеди божественные, узрите благая Иерусалима и мир во Израиле…

Юные супруги вышли к народу. Несколько дней гуляла Москва: царица питала нищих. Воспитанная без отца, в уединении и скромности, она не забылась, не изменилась душой с обстоятельствами, и угождала Господу в царских чертогах так же, как в смиренном доме своей матери. Она и настояла на том, чтобы, оставив двор пировать, молодожены пошли бы пешком в Троицкую Сергиеву лавру и провели там первую неделю великого поста, молясь над гробом святого Сергия.

Михаил же сопровождал молодую чету на богомолье. С тех пор, как увидел он впервые молодую царицу, услышал ее тихие, разумные речи и уловил на себе кроткий взгляд светло-серых прозрачных глаз, он почувствовал, что душа его предана ей вовеки. Даже больше, чем государя полюбил он ее и за то еще, что видел, сколь благотворно повлияла она на нрав Иоанна.

Будучи отроком, не видел Михайла порока в юном князе. Все, что ни делал он, казалось ему справедливым и верным, но теперь-то он понимал – не всегда бывал прав государь, не всегда он был справедлив к людям. Он любил показать себя царем, но не в деле мудрого правления, а в необузданности прихотей, играл, как мячом, опалами и милостями и, умножая число любимцев, умножал число отверженных. Оправдывало его только то, что своевольствовал он, чтобы доказать свою независимость – слишком больно ущемило детское самолюбье его правление Шуйских и Глинских.

Все это понимал Михаил в душе своей, но никому не рискнул бы высказать тайных этих дум. Мог только молиться заодно с молодой царицей – чтобы спас Господь Россию.

ГЛАВА 11

Захворал, занемог боярин Василий Петрович. На коже его высыпали страшные волдыри, и с каждым днем распространялись все больше и больше по телу, росли прямо на глазах. Закрыли уже лицо, наползали на глаза, и слеп боярин… Анна не знала, что и делать – призывала лекарей и знахарок, но все только разводили руками. Неведома была эта хворь, и, видно, предстояло боярину от нее и умереть. Михаил не мог видеть, как мать плачет, не осушая глаз, как худеет и бледнеет на глазах Настенька. Как-то в тихий весенний вечер, когда хворого Василия вывели из терема поглядеть на свет Божий, заговорил робко:

– Царь Иоанн с супругой молодой ходили по зиме в Лавру… Так может, и нам там побывать?

– Зачем еще? – Василий Петрович обернул к племяннику изуродованное лицо свое. Он никогда не отличался рвением к Господу, и положенные обряды выполнял скорее по привычке, чем от пламенной веры, на богомолье же и вовсе никогда не ходил, в глубине сердца считая это пустой тратой времени.

– Так… – смутился Михайла, но тут нежданно встряла Настенька.

– И правда, дедушка, пойдем! – подпрыгнула она. – Сергий-то, он многим помогает, авось и тебе поможет, сойдет твоя хворость.

– Сомнительно мне что-то… – проговорил Василий. – Что думаешь, Анна?

– Уж и не знаю, – вздохнула она. – Я бы сходила, порадовала душеньку, да вроде как и не ко времени – дороги-то развезло все, не угадаешь, на чем и ехать…

– Скоро подсохнет, – заметил Василий. – Нешто правда сходить? Может, Господь устами нашего отрока многомудрого совет мне добрый дал?

– Так ведь ослаб ты сильно, – пролепетала Анна.

– Ну, так что же! И расслабленных к Сергию везут, и безногих. А у меня-то ноги пока ходят, грех жаловаться. Возьмем тележку, запряжем конька посмирней и потрюхаем тихонько – где пешочком, где в возке. Право слово, поеду!

Сборы были недолгими – все домашние радовались, что сподобился хозяин съездить к Сергию, потому боялись откладывать поездку. Приготовили возок, припаслись съестным, и все вместе тронулись в путь – Василий Петрович, Анна, Михаил, Настенька.

Добрались благополучно.

– Словно сам Сергий нас ведет, – шептала мать на ухо Михаилу во время отдыха. – Гляди-ка: и Василий Петрович не стонет, не жалуется. Авось и поможет ему Господь…

Тихо-мирно добрались до обители, а там благодать! Поселили их на монастырском постоялом дворе – женщин особо, мужчин особо. Решили прожить седмицу, ходить на все службы, и к гробу святого Сергия приложиться, но тут-то и случилось страшное.

Пополудни следующего дня примчался из Москвы вестовой на взмыленной, густо храпящей кобыле. Спешившись, едва удержался на ногах – видать, скакал без продыху с самого раннего утра. Ему поднесли ковш монастырского кислого квасу, он опрокинул его единым духом и, чуть отдышавшись, молвил:

– Беда, божьи люди – Москва горит!

Анна заплакала, запричитала. Василий Петрович стоял, как вкопанный – ни охнуть, ни вздохнуть не мог. Так и повалился, где стоял, без чувств. Всадник поведал – сгорели все лавки в Китай-городе с богатыми товарами, сгорели многие казенные гостиные дворы, в пепел обратилась Богоявленская обитель и множество домов от Ильинских ворот до Кремля и Москвы-реки. Высокая же башня, где издавна хранился порох, взлетела на воздух, и с нею – часть городской стены. Все это пало в реку, запрудив ее кирпичами…

– А дом-то боярина Шорина, цел ли? – выкрикнула, рыдая, Анна.

– Цел, матушка, обошел его огонь, – обрадовал ее всадник, и Анна снова заплакала – уже от радости. Тем временем привели в чувство Василия Петровича, и он также заплакал, как ребенок.

– Домой поедем, домой, – все повторял. – Смута начнется в Москве, разграбят все. Ни огнем добро погорит, так растащат! Домой!

Никто не посмел противоречить ему, и через два дня пустились в обратный путь. И вот чудо – нарывы на лице и теле Василия Петровича стали засыхать, сходили коростой, а под ними – чистая кожа, и новых болячек уж не высыпало. Весел был боярин, трепал своего воспитанника по плечу.

– Надоумил ты меня, Мишенька, за это тебе спасибо. Ну да из спасибо шубы не сошьешь – если, даст Бог, уцелеет наша рухлядишка – поставлю тебе, как в возраст войдешь, палаты знатные, и внучку свою в жены дам!

Михаил весь сжался – первый раз крестный заговорил об этом при нем. Поворотился посмотреть на Настеньку – как она? Но она только улыбалась безмятежно, не смутилась даже. Может, не слыхала?

– Слышь, Настасья! – обратился к ней Василий – верно, он тоже решил, что недослышала внучка. – Хочешь за Михайлу замуж идти, как подрастешь? Видишь, какой я добрый дед – спрашиваю тебя!

– Воля твоя, дедушка, а я из нее никогда б не вышла, – кротко молвила Настя, но показалось Михайле, что сверкнул в ее глазах лукавый огонек.

– Добро! – засмеялся Василий, и на этом разговор кончился. Не до шуток уж было – страшен оказался вид Москвы, большого и красивого города, лежащего в руинах. Чем ближе к Москве, тем чаще стали попадаться погорельцы. Оборванные, грязные, они просили милостыню, и много среди них было таких, которым нельзя было не дать хоть хлеба кусок. Пока доехали до дома – истосковались, не знали, куда и деваться…

Терем, слава Богу, стоял, даже и челядь не разбежалась. Встречала их оставленная за ключницу девка Фимка – разумница, спокойная, как ангел, но и у той дрожали губы.

– Страху-то мы натерпелись, страху-то! – восклицала она, провожая хозяев в терем. – Как зачало все гореть, поленья целые по небу летали горящие. Всем двором тушили, ни соломинке не дали упасть.

Василий Петрович благодарил челядь, приказал дать ведро вина, всяких лакомых припасов.

– А что ж государь? – спросил озабоченно.

Конюх Андрюшка, молодой, дерзкий парень, фыркнул носом.

– Государь-то, как пожар начался, укатил со всем двором в Воробьево село, чтоб горюшка нашего не видеть.

– Молчать, дурак, ты не смеешь! – прикрикнул на него хозяин, но видно было, как изменился он в лице от Андрюшкиных слов…

С месяц все шло благополучно. Потихоньку стали отстраиваться дома, поменьше стало погорельцев на улицах – разбрелись все кто по родне, кто по обителям. Государь все также жил в Воробьевском дворце, чем вызвал многочисленные толки в народе. Но недолго горевали горожане о вероломстве своего царя – грянул новый пожар, страшнее которого не помнила Москва.

В полдень, в самый зной, когда раскаленный ветер гнал по улицам тучи пепла и пыли, вспыхнул пожар за Неглинною. От церкви Воздвиженья, которая сгорела в одну минуту, как сухая береста, пламя отнесло ветром, и вскоре вспыхнул Большой посад, Китай и сам Кремль. Огромная туча густого дыма поднялась над Москвой, и все исчезло во тьме. Среди языков пламени, удушливого дыма и пыли метались потерянные, задыхающиеся люди. Деревянные дома сгорали в одно мгновение, каменные распадались, как кучка бирюлек. Спасали единственно жизнь, оставляя добро в пищу пожару…

Едва вспыхнул огонь, Василий Петрович приказал челядинцам седлать лошадей, запрягать возок – собирался ехать.

– Да куда же мы поедем-то, от добра! – рыдала Анна. – Как нажитое-то оставить?

– Детки у нас с тобой нажитое! – кричал на нее Василий. – Собирай, что можно, и поехали!

Михаил без страха смотрел на суету.

«Отчего я не боюсь?» – размышлял он. «Нет страха в душе, как ни поверни. И знаю, что гибнут там, в Кремле, казна, сокровищницы, оружие и иконы, книги и мощи святых – да отчего-то не могу их пожалеть…»

Но словно осененный какой-то мыслью вдруг остановился. Припомнилась ему владимирская икона Богоматери, которая полюбилась пуще всего – ласково глядела с нее святая дева, и всегда успокаивалась душа Михаила, когда он молился ей.

Размышлять да тянуть не было времени и, схватив первого попавшегося оседланного коня, Михаил вскочил в седло.

– Куда ты, Миша?! – кинулась к нему Настенька.

– Не тревожься, дело у меня есть. Скажи маменьке и крестному: по царскому делу отозван, не могу медлить. Догоню вас по дороге или сюда вскоре вернусь! – и умчался.

Путь его лежал к храму Успения. Хоть и обманул он Настеньку, хоть и не был отозван по делу царскому, да важней было его дело – дело Бога и совести! Еще издали заметил у храма толпу народа.

– Митрополит… Митрополит… – слышалось в толпе.

Из обрывков разговора понял Михаил, что митрополит остался в храме, молится там и отказывается покидать его…

Дальнейшее он помнил смутно – помнил, как дымилась кровля, как занимались паперти, как с криком и шумом великим силою выводили митрополита.

«Что ж я стою?» – мелькнуло у него в голове, и он кинулся к вратам, туда, где толпился народ, и вбежал в храм.

К образу Владимирской Богоматери не мыслил он раньше подойти без трепета, а тут бросился к нему, сорвал со стены и, закрывая собой от языков пламени, побежал к выходу. Задыхаясь от дыма, шарахаясь от огненных змей, что уже ползли по полу, бросился бежать к выходу. Врата были раскрыты и, глянув мельком, Михайла чуть не споткнулся.

Диво дивное предстало его взгляду на минуту. Не жаркий полдень стоял на дворе, но звездная, светлая ночь, и не слышно было уже воплей боли и страха, гула огромного костра, не доносились запахи гари. Напротив, воздух был чист и благоухан, пахло словно цветами… Жар уже не обжигал рук и лица, дышать стало легче. Но, несмотря на это, вокруг все так же клубился дым, и Михайла с ужасом понял, что пока зевал он на свое виденье – потерял из виду выход…

Ткнулся в одну сторону, в другую – ничего не видно. Дым застилает глаза, но странно – дышится легко, как в прохладное утро у реки. «Верно, я помер уже», – сообразил Михайла. Все закружилось перед глазами…

Увидел он себя лежащим на зеленой лужайке. Вокруг собрались люди – обгорелые, закопченые, глядели они испуганно и радостно. Икону Михаил как держал, так и держал – никто не осмелился взять ее у него.

– Храм… сгорел? – хрипло спросил Михаил, облизав запекшиеся губы.

– Потушили, потушили, милый, не попустил Господь, – тихонько ответил ему затесавшийся в разношерстную толпу дьячок. – Паперти только сгорели. А ты, эко, бесстрашный какой!

Михаил с трудом поднялся.

– Возьми икону, отец, – и, словно от сердца оторвал – протянул образ Богоматери дьячку. – Пойду я…

Конь пасся неподалеку – молодец, не убежал, не испугался. Михайла уже вскочил в седло, когда его окликнул маленький дьячок. Ничего толком не сказал – только позвал, а когда Михайла подъехал – уставился на него снизу вверх. Жилистые руки крепко прижимают к груди икону, ресницы дрожат…

– Ты ведь, вьюноша, один во храм пошел? – спросил странно.

– Один, – пожал плечами Михаил, не понимая, куда тот клонит.

– А кто тебя за руку вывел? – продолжал говорить непонятное дьячок.

Михайла совершенно опешил.

– Видели мы, как ты упал, и видели, как кто-то подняться тебе помог. Вокруг уж стены полыхали, а тебя огонь не трогал. И вел тебя человек не человек, а вроде облако, как из дыма сотканное… Вышел ты на порог и упал, и мы тебя оттащили. А того и не видали больше…

– Показалось вам от дыму, – усмехнулся Михаил.

– Вот те раз – показалось! Все видели, не только я один.

Да и сам уразумей – как бы ты без помощи из такого огня да дыму вышел бы? Ведь ни ожога на тебе! Вот мы и думаем: это тебе ангел помог за то, что ты образ кинулся выручать.

– Может, и так, – кивнул Михаил. Дивно, конечно, что так случилось, да некогда теперь об этом раздумывать – надо бежать, искать родных. Не знал дьячок, что кроме чудесного спасения, было Михайле и видение еще – в дымно-багровом мраке металась по городу, плакала и звала его Настенька…

И он пришпорил коня. Тьма спустилась на пораженный бедствием город, но никто бы не мог сказать наверняка – была ли то ночь, или черная туча пепла и сажи, поднявшись в небо, закрыла от москвичей дневное светило. Улицы были темны, и по ним, как души несчастных грешников в аду, метались, вопя и стеная, люди с опаленными волосами и черными лицами: они искали детей, родителей, остатки своего добра, не находили и выли, как дикие звери, проклиная свою участь.

Пожилая, полная боярыня с круглым добрым лицом стояла на коленях прямо посреди улицы в куче горячей еще золы и бессмысленно голосила, ухватившись за голову. С содроганием Михаил приметил – то, что он спервоначалу принял за кучу золы было обуглившимся телом молодой девушки… Тут только он вспомнил о своих родных, о матери, о крестном, о Настеньке… Где-то они сейчас? Удалось ли им вырваться из геенны огненной или погребены они под грудой углей и горького пепла?

Обезумев от этой мысли, Михаил со всех ног бросился к своему терему. Бежать приходилось осторожно – прямо на улицах лежали тела погибших, оставшиеся в живых оплакивали их.

Огонь пощадил терем – стены, хоть и сильно обгорели, но держались еще, крыша не провалилась.

– Есть кто живой? – крикнул Михаил.

Жуткая тишина была ему ответом.

– Отзовись, кто тут есть! – еще раз позвал Михаил, уже ни на что особенно не надеясь. Но ведь не вся же челядь разбежалась со двора? Некуда им было идти. Где они могут быть?

Вовремя вспомнил о погребе. Еще когда с богомолья вернулись, говорил кто-то из челядинцев, что они сильно перепугались во время первого пожара и прятались в погребе, дрожали там, пока до косточек не промерзли. Может, они и теперь туда пробрались?

Навес над погребом сгорел и обрушился. Чтобы тяжелую крышку приподнять – надо оттащить в сторону тлеющие еще шесты и доски, разгрести горячую золу… Не под силу бы такое Михаилу, но услышал он – гул идет из-под земли, словно стон непрестанный.

– Не ошибся я! Есть там люди! – вскричал Михаил и бросился на помощь. Неизвестно, откуда силы взялись – таскал бревна, обжигая руки, и даже не чувствовал боли. Он уже наверняка знал – кто-то спрятался в погребе, кто-то там был, скребся и плакался снизу…

Единым духом раскидал нагроможденные обломки, понатужившись, откинул крышку – снизу еще помогли, подтолкнули. Ну, так и есть – попрятались, ровно мыши, пока он там головой рисковал, образа выносил из храма! Ну, да Бог им судья – Михаил все равно был рад старым знакомым, напуганным, но невредимым. Старая Улита, чуть живая от страха, конюх Андрюшка – обычно веселый, разбитной, а теперь молчаливый и бледный…

Спасенные окружили Михайлу, гомоня, но он не слышал их слов.

– Где господа? – спросил помертвевшими губами.

– Уехали, милый, уехали, – запричитала Улита. – Боярин Василий Петрович только приказал нам в погреб спрятаться, и носа не совать оттуда. А сами собрали скарбишко какой ни на есть и уехали в возочке… Настенька не хотела без тебя ехать, плакала, да Василий Петрович ее уговорили. Поехали они к Троице, говорили, что знаешь ты дорогу, на хорошем коне мигом догонишь…

Михаил снова вскочил в седло. Тревога звенела в ушах, не давала остановиться и подумать – перед глазами было искаженное лицо Настеньки, каким видел его в обморочном сне. Исплаканные, покрасневшие глаза, рот, распяленный в безмолвном вопле… Где она теперь, где мать, где крестный? Лучше бы они остались здесь, отсиделись со слугами на погребице! Ну, да коли крестный счел, что лучше им уехать из города – надо догонять.

И Михайла пустил коня вскачь.

ГЛАВА 12

– И тогда стена накренилась и упала прямо на возок, а нянюшка столкнула меня вниз, и я упала и ушиблась…

Настенька пустыми глазами смотрела в стену, говорила равнодушным, очень тихим и спокойным голосом ужасные вещи.

Монахи, толпящиеся вокруг, скорбно качали головами, видя оцепенение девушки и отчаянье Михаила. В одночасье потерял он и мать, и крестного-покровителя – осталась только Настенька…

– Неужто спастись им нельзя было? – спросил он как бы про себя. Настенька и головы не повернула, а сам Михаил понял с ужасом, что он знал, чуял близкую погибель своих родных, что в том багряном виденье, где явилась ему плачущая Настенька, он видел и обгорелые тела матери и боярина Василия Петровича… Но не внял он тогда предупреждению судьбы, а теперь уж поздно было горевать да каяться!

В тот же день Михаил забрал Настеньку из монастыря. Она почти пришла в себя, но была еще странно медлительна и бледна – словно в дреме. Попав в терем, где прошли лучшие дни ее жизни, она не оживилась, не дрогнула, была все так же спокойна и холодна. Михайла чувствовал свою вину перед ней – не удалось ему, как не искал он, найти бренные останки своей матери и ее деда. Растерли в пыль их, смешали с землей, и лишены стали сироты последнего утешения – уронить слезу на могилке…

Горьки стали дни двух сирот, но Михаил чувствовал – не имеет он права всецело предаться горю и оплакивать близких своих. Как же Настенька тогда? Лишится она последней поддержки и совсем замкнется в своей боли. Надо было отвлечь ее и себя, найти поддержку в этом неверном мире, найти какое-то дело, которое помогло бы забыться…

И таким делом стала для Михаила служба государева. Решил он – пока суд да дело, пока восстанавливается поврежденный дом, ехать в Воробьево к государю Иоанну. Сказано – сделано: собрались в одну минуту. Вроде бы и негоже тащить с собой в дальний путь, да ко двору государеву молодую девку-сироту, да не оставлять же ее? Сборы были недолгими, и вскоре Настенька с Михаилом тронулись в путь.

– Мишенька, что за шум? Нехорошо как-то… – робко молвила Настя, когда проезжали мимо кремлевской площади.

– Да когда ж в Москве тихо было… – пробормотал Михаил, но и сам встревожился, привстал и начал вглядываться в затуманенную багровым рассветом даль. По мере приближения неясный, беспокойный гул стал сливаться в слова, в дикие, страшные вопли.

– Глинских! Глинских нам выдайте!

– Княгиня Анна сердца у покойников вынимала, клала в воду и той водой кропила землю, оттого и пожар содеялся!

– Да что говорить – растерзать их как собак бешеных!

Услышав эти вопли, Михаил побледнел. Слава богу, Настенька немногое поняла – как сидела, так и обмерла.

– Беда, Настенька, – тихонько сказал Михаил. – Вовремя мы спохватились уезжать из Москвы. Страшный бунт грядет, – и понукнул лошадей.

Горькие мысли мучили государева постельничего – как же царь Иван покинул своих подданных в такой трудный час, как попустил такой шум великий? Иль не мил ему его добрый, хоть и непутевый народ?

Ехали шагом. То и дело на пути попадались паломники, убогие, спасшиеся из московской геенны огненной, некоторые из них просились Христа ради в возок, но Михаил побаивался сажать – мало ли какие люди ошиваются в эту пору под видом убогих! За себя бы не боялся, да с ним Настенька…

Уже подъезжая к Воробьеву, догнали щуплого нищего – видом иерея. Шел он размеренно, легко, хоть видно было – прошел уже очень долгий путь. Обернувшись к приближающемуся возку, он сошел с дороги и улыбнулся, светло и весело. Странно резанула Михайлу по сердцу эта улыбка, столь неуместная в годину жестоких бедствий, и показалось ему – то ли этот человек так близок к Богу, что не значат ничего для него человеческие горести, то ли напротив – сердце его горит, и знает он что-то такое, что непременно повернет этот мир к лучшему. Обуреваемый этой мыслью, Михаил выглянул из возка.

– Куда идешь, отче? – спросил он ласково.

– В Воробьево, юноша, – ответил священник, все так же тихо улыбаясь. – К государю иду, дело к нему имею…

У Михаила снова больно торкнулось сердце. «Уж не подосланный ли какой – погубить государя?» – подумалось ему, и он решил позвать иерея в возок и выведать у него, какое у него дело до государя, и коли дума его верна – предотвратить во что бы то ни стало!

Иерей охотно согласился сесть в возок – видать, намаялся за дорогу, хоть и виду не показывал. Степенно поздоровался с Настенькой – она обратила на нового попутчика столь же мало внимания, как на жаворонка, вспорхнувшего вдали. Вяло поздоровалась и снова уставилась в окно.

– Что это она какая, прости Господи? – тихонько спросил священник у Михаила.

– Сиротами мы с ней остались, – нехотя отвечал Михаил, – вот и мается, никак не отойдет.

– Вот оно как… – покачал головой иерей и вздохнул. – Много, много горя принес нам Иоанн Васильевич по несмыслию своему…

Михаил чуть не подпрыгнул на месте. «Вот – оно! Сейчас будет хаять царя, в подельщики себе уговаривать!»

– … Имею я, недостойный иерей, к нему поручение, – продолжал священник, – было мне виденье в тот день, как огню вспыхнуть – что суд божий прогремел над головой царя легкомысленного и злострастного, что огонь небесный, а не земной испепелил Москву…

В изумлении слушал Михаил слова священника. Даже Настенька с удивлением повернулась к нему.

– Не пустят тебя к царю, – сказал Михаил. – А и пустят по нечаянности – не станет он тебя слушать. Горд наш царь…

– Да что ж делать, – покивал головой иерей. – Сам знаю, что и не пустить могут, и смертью казнить за такие слова. Да только, значит, участь моя такая, а дойти до государя я беспременно должен!

Михаил глядел на него во все глаза и чувствовал – нравится ему этот странный человек, слова его, как мед, вливаются в душу! Нет, не был разбойным человеком этот усталый священник в запыленных одеждах…

– Я тебя проведу к царю, – неожиданно для самого себя сказал Михаил.

Священник пристально посмотрел на него и улыбнулся.

– На том спасибо. Вижу я – душа у тебя чистая, ясная, все равно как вода ключевая. Не бойся, не будешь каяться, коли мне такую услугу сделаешь!

Разговор пошел поживей. Узнал Михаил, что священника зовут отцом Сильвестром, идет он аж из-под самого Новгорода, несет царю божье слово. И сам Михаил много про себя порассказал – почитай что всю жизнь свою, а отец Сильвестр только головой кивал, и глаза его блестели, как слишком яркие звезды на ночном небе.

За разговором и не заметили, как доехали. Возле самого дворца царского одолели Михайлу сомнения – вдруг да не надо попутчика вести к царю? Но Сильвестр, видать, почуял это, положил жесткую руку Михайле на плечо.

– Идем, юноша, – только и сказал.

И они пошли.

Иоанн Васильевич, узнав, что приехал к нему наконец любимец его, обрадовался несказанно. Помнил он твердо, что был Михаил ему лучшим утешителем в горестях и обидах, что всякое движение темной Ивановой души мог он ему растолковать и в нужное русло направить… И удивился государь, когда Михаил вошел в горницу не одни, но с каким-то захудалым священником в пропылившейся насквозь рясе.

Михайла только поклонился, слова не успел молвить, как отец Сильвестр отодвинул его властной рукой и громко сказал.

– Спасибо тебе, юноша, а теперь дай мне государю с глазу на глаз слово молвить!

От такой дерзости Михаил опешил, аж задохнулся, но тут увидел близко-близко рядом с собой глаза иерея. О, как они странно изменились! Дрожали они, как слишком яркие звезды, но теперь была в них не безответная доброта, а пророческий огонь. Грозно вздымал отец Сильвестр перст к небу и голос его звучал иначе – твердо, гордо, убедительно…

Иоанн Васильевич никому и никогда не позволил бы так говорить в своем присутствии, но и он как-то стушевался – не успел даже слова привета сказать своему любимцу, только махнул рукой, чтобы тот вышел. Михаил повиновался и покинул тронную палату, а в переходе столкнулся с государыней.

Ласково поприветствовала его Анастасия, допустила приложиться к руке, а у Михаила застонала душа, когда увидал он исплаканное, с опухшими глазами и губами, лицо государыни.

– Расскажи мне, Михаил Захарович, чем живешь-можешь, все ли ладно в Москве?

И хотелось Михаилу поделиться с доброй своей царицей горестями и опасениями своими, да успел он заметить по многим приметам, даже неискушенному глазу понятным – в тягости она. И не стал плакать и жаловаться, вздохнул легко:

– Все в божьих руках, матушка, все в его воле. Нам что? Терпеть только. Только что пришел до нашего государя божий человек – иерей Сильвестр. Я его подобрал по пути, да привел во дворец. Говорил он, что знает, как государю быть должно и пришел вразумить его на этот счет…

– Дай-то Бог, – закивала государыня и снова обратилась к Михаилу. – А как у тебя дома, все ли ладно?

Тут не сдержался Михаил, рассказал ей все, как есть: и о том, как погибли мать его и крестный, и о том, что остался он один со свей молочной сестрой и нареченной…

– Да и не знаю я: точно ли она мне нареченная, – так закончил он. – Вроде бы обещал крестный перед самой кончиной выдать ее за меня, да теперь непонятно, с какого конца к этому подойти…

У государыни глаза заблестели: хоть и была она мудра и кротка, а все же была женщиной, и для нее все, что касалось жизни сердечной, свадеб да сговоров было интересно.

– А что ходить вокруг да около! – сказала лукаво. – Коли обещали ее тебе – так и бери. Родни-то у вас больше никакой нет?

Михаил покачал головой.

– Мне мать говорила, что есть у нее вроде тетка под Москвой. А Шориных и вовсе не осталось, Настенька вот последняя.

– Значит, никто к вам мешаться не будет. Надо ожениться. А то нехорошо – под одной крышей парень с девкой живут, далеко ли до греха?

– Что ты, государыня! – смутясь, воскликнул Михайла, но, взглянув на Анастасию, понял – шутит она.

– Шутка шуткой, а ты мои слова запомни. Где, говоришь, твоя нареченная? Так и сидит в возке? Ну-ка, веди ее ко мне, не пристало ей во дворе сидеть, как челядинке простой. Побудет у меня пока. Веди, веди, не благодари!

Обрадовавшись, Михайла козлом заскакал по ступеням вниз. Напугал Настеньку, тащил ее за руку из возка. Она как узнала, что ее государыня зовет – спрятала лицо в ладони: «Ой, нет, нет, не пойду!» Едва уговорил ее Михаил, и она, смущаясь, пошла.

Проводив нареченную до покоев государыни, Михайла сел и задумался. Что делать теперь, правильно ли он сделал, что допустил к государю этого странного человека? Но как следует поразмыслить не успел – из государевых палат выскользнул отрок, шмыгнул мимо – Михайла едва успел поймать его за полу.

– Стой! Говори: что там?

На отроке от страха лица не было.

– Ой, пустите, дяденька, – заныл он. – Знать ничего не знаю, ведать не ведаю…

Морда, однако, у него была хитрая до ужаса.

– Да не бойся ты, – увещевал его Михаил. – Скажи, что там деется, я тебе денежку дам!

Припрятав деньгу за щеку, отрок заговорил:

– Страсти-то какие, боярин! Я придремал было на скамье, они меня и не приметили. А как иерей этот стал кричать, я думаю: ох, порешит его государь прямо на месте!

– Да что кричал-то? – допытывался Михаил.

– Так сразу и не поймешь, все по-ученому, да святым писанием пугал, где, вроде, прописаны правила, какие Господь Вседержитель царям земным дал, и вроде говорил, что не сполняет наш государь эти правила. А государь-то слушает его, аж со слезой, вот как! Обнялись они и слезами заливаются, тут-то я и сбежал от греха подальше. А иерей-то страшный какой – ровно ангел карающий!

Сказавши это, отрок убежал, оставив Михаила в раздумьях. Но на сей раз он и испугаться не успел – распахнулись двери и Иоанн Васильевич самолично позвал милостивца своего. Михаил не помнил, как вбежал в палату.

И верно – на лице государя и отца Сильвестра заметны были следы слез.

– Вот, Михаил, – сказал Иоанн Васильевич, протянув руку к гостю своему. – Благодарю тебя за то, что привел ты ко мне сего Божьего человека и вовек твоей услуги не забуду! Глаза он мне раскрыл, всю душу истерзал, слезы раскаянья вызвал! Буду теперь просить прощенья у своего народа, а сей смиренный иерей станет у моего престола, дабы наставлять меня и ободрять!

Михаил стоял молча, только глаза его светились. Чуял он новое время на Руси – время счастливых успехов и великих намерений.

ГЛАВА 13

На третий день после явления Михаила в село Воробьево, на третий день после раскаянья Иоанна Васильевича, явилась в село шумная толпа бунтовщиков. В иное время, быть может, до икоты перепугалось бы все окружение государя, не знали бы, куда и спрятаться от разъяренной черни. Но теперь все утвердились душевно, и не было ни в ком страха, когда стали пришлецы требовать у Иоанна выдать княгиню Анну Глинскую и сына ее Михаила. Бестрепетно повелел юный государь стрелять в бунтовщиков, но толпа рассеялась, не ожидая кровавой расправы. Мало того – Иоанн не стал мстить бунтовщикам, многие из которых пошли к нему не от злобы, а единственно по недомыслию, подстрекаемые Шуйскими! Напротив, он позаботился, чтобы никто из них не остался без крова и хлеба, чем снискал себе их благодарность.

В тот же день Иоанн Васильевич воротился со всем своим двором в Москву и уединился на несколько дней для молитвы и поста, повелев своим приближенным сделать то же самое. Михаил, вернувшийся в свой терем, предался этому занятию с каким-то небывалым рвением, словно чувствовал великие перемены впереди… На эту пору стали ему как раз видеться чудные сны, в которых Иоанн Васильевич не был больше обуреваем мыслями мрачными, но скакал в полном воинском облачении на белом коне, и Михаил был с ним рядом, и пьянящее чувство победы сладко разрывало грудь…

Михайла поведал свой сон государю и увидел улыбку, скользнувшую по его тонким губам… От этой улыбки еще большей радостью преисполнилось сердце Михаила, и жил он в тревожном ожидании чего-то радостного. Не только перемены в жизни московской подогревали в нем это чувство, но и в своем доме ему тоже было чему радоваться. Видно, поговорила-таки матушка государыня с Настенькой по своему женскому делу – Настенька словно в себя пришла, стала поглядывать на Михайлу весело и лукаво, и уж проскользнуло между ними тихонько сказанное «да», и уж был запечатлен горячий поцелуй на румяных, как вишня, губах… Одним словом, пора было готовиться к свадьбе.

В день воскресный, после обедни, вышел царь из Кремля со всем духовенством, с боярами, с воинской дружиной на лобное место. Ближе всех к царю стояли отец Сильвестр, Алексей Адашев – один из любимцев Иоанновых и Михаил – нарядно одетый, преисполненный радостью и гордостью… Народ, собравшийся к тому времени, стоял в глубоком молчании. Все ждали чего-то. Молебен служили в глубоком молчании, и общий вздох пронесся над толпой, когда Иоанн обратился к митрополиту:

– Святый владыко! Знаю я твое усердие ко благу и любовь к Отечеству, будь же мне поборником в благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери, а вельможи не радели обо мне, присваивали моим именем чины и богатство, теснили народ – и никто не смел перечить им!

Гул пронесся над собравшимися, но государь поверх голов строго оглядел лобное место и продолжал:

– В жалком моем детстве я казался слепым и глухим калекою – я не внимал стенаниям бедных, и не было обличения в устах моих! – Тут слеза опять зазвучала в голосе государя, и он поклонился на все четыре стороны.

– Люди Божии, мне Богом дарованные! Молю: будьте великодушны! Не в моей силе исправить минувшего зла, могу только впредь спасать вас от грабительств и притеснений.

Забудьте чего уж нет и не будет больше никогда! Оставьте ненависть – соединимся все христианской любовью! Отныне я один вам судья и защитник!

Народ плакал от умиления вместе с юным своим государем.

Так началась новая эпоха в жизни государства российского – мудрая умеренность, человеколюбие, дух кротости и мира стали правилом для царской власти. Немногие, самые злейшие из царедворцев были удалены, других обуздали и исправили. В самом семействе государевом, где издавна обитали вражда и зависть, холодность и недоверие, поселился мир и тишина. Узнав цену мирной семейной жизни, государь еще более узнал цену своему супружеству и оттого немало способствовал браку Михаила. Тот не то чтобы находился в колебаниях, но не привык еще действовать без опеки матери и крестного. Царь Иоанн постарался заменить ему двух близких людей, погибших такой внезапной и лютой смертью, и преуспел в этом. Государыня же Анастасия покровительствовала тезке своей и тоже способствовала браку.

Странная была эта свадьба – не было на ней никакой родни. Михаил поздно спохватился о тетке своей со стороны матери – так и не удалось узнать, где живет она, да и жива ли вообще. Ей должно было быть уже очень много лет. Но и без родни свадьба получилась почетная – сам государь был посаженным отцом, а венчал отец Сильвестр…

Не жалели ладана, свечи виднелись, как в тумане. Громко, так что екало под ложечкой, провозглашали долголетие. У Настеньки, стоящей под покрывалом, заметно дрожала рука. Она была весела, пока подружки обряжали ее в подвенечное, и девушки шептались – нехорошо это, мол, надо плакать, чтоб потом не намучаться… Испугалась она только теперь – так было жалко, так жалко чего-то! И ведь не за постылого незнакомца шла – шла своей волей, по наущению покойного деда, за милого товарища детских забав. Но все равно жаль было девичества, и непроснувшееся сердце звало куда-то в свежую туманную даль. Но перед глазами был только пахучий туман.

Михаил же был полностью счастлив. С детства он был рядом с Настенькой и не представлял себе, что они могут когда-нибудь расстаться. Только перед самой свадьбой подумалось ему, что не будь на то воли крестного – могла бы она пойти замуж за чужого человека, ускользнуть от него, остаться ему только сестрой милой. И от этой мысли неприятно похолодело внутри.

Он и сам не знал, любил ли он ее. Знал твердо одно – она должна была принадлежать ему, она была ему назначена с самого дня рождения. Как же иначе? Кроме того, именно женитьба на Настеньке делала его знатным боярином, а не отпрыском мужички из слободки, чудом попавшей в боярские хоромы… Но в этой мысли Михаил сам себе не признавался – испытывал только к Настеньке благодарность, а за что – и сам порой не понимал.

Теперь же смотрел он на ее тонкую руку, держащую свечу, и думал, что будет жалеть и беречь ее – такую слабую, такую милую, сужденную ему всей жизнью. И поклялся мысленно никогда и ничем не обижать ее.

Началась семейная жизнь. Челядинцы были рады тому, что остается стоять двор боярина Шорина, не появляется в нем новых господ и новых порядков. Все искренне любили молодую госпожу и служили с приличным рвением. Настенька после замужества остепенилась, была она теперь уже не Настенькой, а боярыней Анастасией Степановной, супругой царского любимца. Принимала ее в своих покоях царица, и это тоже прибавляло почета Михаилу.

После обретения семейного очага, насладившись радостями семейной жизни, он снова забеспокоился. Снова стали приходить те сны, когда он во всеоружии, на горячем коне скакал вместе с государем своим завоевывать новые земли для Отечества. Не было у Михайлы родни, не было наставника и некому было сказать ему, что многие поколения его рода, который он считал захудалым и обездоленным, были славными воинами и полководцами, многие славные победы одерживали… Теперь же кровь предков проснулась в Михайле и звала его на ратный бой.

Но нескоро осуществились честолюбивые замыслы Михаила, хотя давно лелеял государь мечту покорить Казанское царство. Теперь же он счел, что пришло для этого время – в ветреном месяце марте Казань лишилась царя. Напившись пьян, Сафа-Гирей убился насмерть и оставил двухлетнего наследника, Утемиш-Гирея. Много было жен и детей у поганого казанского царя, но милей всех была ему прекрасная Суюнбека, мать возведенного на престол младенца. Но как может царствовать дитя неразумное? Как защитит Казань от россиян? Поразмыслив над этим, Иоанн Васильевич понял – время пришло, следует воспользоваться мятежным безначалием в Казани и приказал собираться полкам…

Михаил обрадовался было, когда узнал о предстоящем походе, но чем более приближался он, тем более печалился храбрый воин. Грустно казалось ему расставаться с Настенькой. За два года, что прожили вместе, прикипел он к ней сердцем более чем за всю предыдущую жизнь. Одно только огорчало его – детей у них пока не было. Но и это не беда – Настя еще молода очень, и Михаил помнил к тому же, что мать ее скончалась родами, потому боялся за свою молодую жену и не думал попрекать ее бездетностью.

– Ты – и дитя мое, и сестра, и жена! – отвечал, бывало, когда Настенька сетовала на то, что вот, дескать, не дает Господь детей.

А теперь с Настенькой приходилось расставаться. Почему-то Михаил не думал о том, что его могут убить в бою, такая мысль ему и в голову не приходила. Но расстаться с женой на долгий срок похода казалось ему также немыслимым. Да что делать – служба!

Двадцать четвертого ноября сам митрополит благословил войска русские, и они двинулись из Москвы к Новгороду, где должны были соединиться. Михаил ехал вместе с другими дворянами подле государя, и с первых недель пути изведал все тяготы, которые возможны в столь дальнем походе.

Неопытен был Иоанн Васильевич, не лучшее он выбрал время для войны! Зима была ужасна: люди падали мертвые на пути от страшного холода. На ночевках жгли костры, но промерзшие до костей тела не могли согреться у самого яркого пламени.

Ропот уже шел в войсках, и кабы не терпение самого государя, который, забыв роскошь дворцовой жизни, ободрял и поддерживал своих спутников – быть бы бунту!

14 февраля стали под Казанью, изготовили туры. Боевой дух, упавший было за время пути, снова взыграл в войсках. До сей поры ни одному государю не случалось бывать за стенами мятежной столицы, только воеводам удавалось изредка попадать туда, наказывая непокорных жителей. Теперь же юный царь, горящий праведным гневом, обнажил меч. Он вникал во все, для всего находил время и призывал своих храбрых воинов к быстрой победе. Михаил не мог налюбоваться на Иоанна Васильевича – обычно бледный, болезненный, угрюмо задумчивый, он теперь совершенно преобразился, даже ростом выше стал и в плечах шире. Михайле всегда было неловко перед государем за свой высокий рост и поистине богатырское сложение…

Но одним боевым духом и отважными кличами не пробить городских стен – не пришел еще, видать, последний час для Казани. Михаил лелеял в глубине души надежду, что жители города, зная, что правитель их еще в пеленках лежит и под себя лужи делает, не станут сражаться и сдадутся на милость победителя. Но не тут-то было! Деревянная крепость, сотрясаемая ударами стенобитных орудий, дрожала, как лист, но стояла крепко. Битва длилась целый день, и много людей было убито и с той, и с другой стороны, но крепость оставалась стоять, словно врастала в землю, политая кровью враждующих народов.

Было приказано отступить, а с утра продолжить осаду.

Михаилу не спалось в царском шатре – было сыро, дышалось с трудом.

– Отчего не спишь? – услышал он голос Иоанна Васильевича. Тот приподнялся на локте, напряженно смотрел в темноту.

– Сыро… – с тоской сказал Михайла, и сам не знал, отчего печаль навалилась. Уже светало, бледная, зимняя заря занималась на востоке.

– Выди-ка, посмотри, как там и что… – попросил государь, вставая. – И я всю ночь глаз не сомкнул.

Михаил вышел. Ветер переменился, дул теперь с юга – мокрый, тяжелый. Воздух был пронизан сыростью и затруднял дыхание.

– Оттепель, государь, – доложил Михаил, воротясь в шатер.

– Плохи наши дела, – вздохнул Иоанн.

– Отчего? – удивился Михаил. – Потеплело, легче будет воинам.

– Как бы не так – легче! Порох-то отсыреет, дороги испортятся!

Как сказал государь, так и стало – пошли сильные дожди, вскрылся лед на реках. Невозможно стало подвозить продовольствие, и войско стало опасаться голода. Пришлось поворачивать назад.

Государь не потерял надежды на будущие свершения и возвращался в Москву с веселым лицом. Не таков был Михаил – он-то знал, понимал не умом даже, а темным чутьем – не простят на Руси такой промашки, всякая неудача кажется народу русскому виною…

Много позже он, тоскуя, размышлял – почему же не подсказала ему душа истинной причины такой тоски, почему волновали его только неудачи государя? Верно, потому, что и помыслить не мог он о такой беде…

ГЛАВА 14

А она, беда, не приходит одна. Первым делом не домой попал Михаил, а в Кремль – проводить государя до его покоев. Уже подъезжая, поняли – не все ладно. И до отъезда их не видно было особой радости – все же не на прогулку уезжали, на кровавую рать. Но все равно – мрачно было в Кремле, только шебутились в темных коридорах старушки-приживалки, шептались сдавленными голосами. Бояре, вышедшие встречать государя, были мрачны, глаза опускали долу, словно боялись или стыдились чего-то…

– Что такое? – возвысил голос Иоанн Васильевич, почуяв неладное.

Бояре еще больше замялись – страшно не отвечать, когда царь спрашивает, так ведь и ответить страшно – все знали крутой нрав государя, все знали, что за дурную весть гонец ответчик. Наконец вперед выступил брат государыни, Данило Юрьев – губы у него дрожали, глаза под кустистыми бровями были влажны.

– Беда, государь, – сказал глухо. – Захворала государыня, свет наш… – и замолчал, захлюпал носом, комкая в кулаке бороду.

Иоанн Васильевич ни слова не сказал – бросил только поводья тому, кто стоял ближе, и скоро пошел ко дворцу. Михаил, окаменев, смотрел ему вслед, и сердце у него холодело от невнятного еще предчувствия. Хотел было броситься вслед за государем – хоть и понимал, что не утешит он его, да может, что понадобится? Но кто-то удержал за рукав. Оборотился – Данило Романович стоит, мрачнее тучи.

– А до вас, Михайло Захарович, у меня разговор будет… Пойдемте-ка.

И Михаил пошел.

В палате было полутемно, бледный зимний свет едва пробивался сквозь круглые оконца. Огня еще не зажигали – челядь попряталась по углам, дрожала в страхе, как бы не пришлось держать ответа за болезнь царицы. Прикрыв за собой дверь, Михаил хребтом ощутил присутствие близкой беды. Казалось, весь облик Данилы, каждый изгиб тела, каждая морщинка на лице излучали угрозу.

– Худо нынче государыне, и неспроста так худо – исподлобья взглянув на Михаила, выдавил Данило. – Полюбилась твоя супруга Анастасии Романовне – дня не припомнить, чтоб государыня без нее дело какое затевала: по хозяйству ли распоряжение отдает, забаву ли какую учинить надумает, все с Настасьей твоей советуется. А уж сколько в светелке за шитьем просиживали, вместе трапезничали, так и со счету сбились.

– Вот и давеча отобедала государыня с твоей супругою, – добавил Данило уже грозно. – Видела челядь – потчевала твоя женушка Анастасию Романовну кваском свежим, ядреным, новым способом сыгранным, да сама и не отпробовала, а вечером занемоглось государыне…

Как обухом по голове ударили эти слова Михаила. Ожидал он дурной вести, знал, – не хвалебные речи предстоит услышать, но даже и представить не мог, чем обернется для его семьи болезнь царицы. Словно в густом тумане слушал он последующие слова Данилы.

– … Когда кинулись дознаваться, что отведала государыня, то и следов того кваса сыскать не могли, даже кружки, и те куда-то запропастились. С царского стола не только Анастасия отпробовала, однако ж худо себя одна государыня почуяла, хотя и нигде не бывала в тот день,– еще более мрачнея, добавил Данило.

– А лекарь … лекарь что? – только и смог вымолвить цепенеющий Михаил.

– Уже которого лекаря присылают к государыне, да они в толк взять не могут, что с ней приключилось. Поговаривают, яду неизвестного приняла царица, да чудом выжила.

Все более сгущавшиеся сумерки делали незаметными многие мелочи, но даже при столь слабом свете Данило заметил, как пошатнулся Михаил, мертвенной бледностью покрылось его лицо. Хоть и был Михайло царевым любимцем, знал: страшен будет гнев государев; тысячи мыслей, словно стая мотыльков вокруг огонька, зароились в мозгу Михаила вокруг Настеньки…

То ли не то ожидал увидеть Данило, то ли не так по его разумению должен был принять Михайло это известие, но просветлел: видимо, понял, что на самом деле для Михаила это была новость. Немного помявшись, он добавил:

– Государю, должно быть, уже доложили, а нет, так ждать осталось недолго. Коли будет жива-здорова Анастасия Романовна, опрокинем мы с тобой по чарке за ее здоровье…

И, не договорив, направился к выходу, хлопнул дверью, оставив обомлевшего Михаила наедине со своими мыслями.

Меж тем во дворце, с появлением Иоанна Васильевича, все словно вымерло, оттого громом небесным казались шаги государя, нарушившие гробовую тишину.

Суровым нравом отличался государь Иоанн Васильевич, даже любимцы, и те не всегда решались обратиться к нему с просьбой либо советом, но была и у государя слабинка: прислушивался Иоанн к нежным Настасьиным речам. За красоту, кроткий нрав или за доброе сердце запала Настенька государю в душу; сам того не осознавая, полюбил он Анастасию. Вот потому и поторопился Иван; ни с кем не потолковав, прямиком направился в покои государыни.

Распахнув дверь, Иоанн почуял запах еловых ветвей, было свежо и уютно: челядь позаботилась, чтобы к его приходу покои ничем не напоминали о тяжелой болезни государыни. Анастасия выглядела бледнее и худее, чем обычно, тяжелые тени легли под ее светлыми очами. Казалось, приезд государя скорее смутил ее, чем обрадовал: потупив взор, Анастасия зарделась.

– Свет мой, Настенька, худо тебе, давно ль нездоровится? Лекари-то что сказывают? – вглядываясь в ясные очи государыни, спросил Иван и немного успокоился, заметив ответную улыбку и легкий румянец, покрывший ланиты Анастасии.

– Да мне уж полегче, вот скоро лекари и ходить дозволят. Лучше про себя расскажи, Иван Васильевич, – пытаясь приподняться, ответила государыня.

– Приляг, Настасья, слаба ты еще, – уложив обессиленную Анастасию, вымолвил Иоанн; понял, не так здорова государыня, как хочет казаться. – Эх, не с такими вестями хотел я возвратиться: не по зубам нам нынче Казань оказалась… Но ничего, уж скоро то время, когда будешь поздравлять государя. Отдохнем, соберемся с силами, отправимся в новый поход. – И, заметив проскользнувшую по Настасьиному лицу тень, добавил: – Но не покинет рать земли Московской, пока ты не поправишься. – С этими словами обычно грозный царь обнял любимую жену, нежно поцеловал в уста.

Невеселые навалились на государя думы; вовремя спохватившись, Иван спросил:

– Может, изволишь чего, Настенька? – Глашка, башка окаянная, – возвысив голос, позвал Иоанн, – ты где пропадаешь? Принесла б чего…

– Да не хочется мне что-то ничего, Иван Васильевич, не шуми, – зная грозный нрав государя, попыталась остановить его Анастасия.

Однако ж крепко помнила челядь зычный голос государя, знала, чем обернется промедление: словно нечисть какая из ниоткуда в покоях появилась Глафира.

– Чтоб государыню одну без меня не оставлять, а коль за надобностью какой отлучишься, пущай кто из девок посидит.

Да ежели изволит Анастасия Романовна чего, не мешкать! – пригрозил Иоанн.

– Выздоравливай, Настенька, а я пойду покуда, – сказал Иван, прощаясь с супругой. На пороге обернулся, словно вспомнил что-то, но, поймав растерянный взгляд Глафиры, прикрыл дверь.

И уже в другом конце Кремля гремел голос государя, требуя то Гришку, то лекаря, то еще кого-нибудь, наводя ужас на все окружение царево…

Другой была встреча Михаила с Анастасией: хотя из дальней дороги да с горькими вестями возвращался Шорин, но все же радостно билось сердце на пороге родимого дома.

Приезд Михаила не был ни для кого неожиданностью: знала челядь о предстоящем приезде хозяина своего, нетерпеливо поглядывала в окна. Первым Михаила встретил Степан, немолодой уже конюх, знавший нынешнего господина еще мальчишкой. Поспешно отдав ему поводья, Михаил спросил только: – Анастасия дома?

И, получив утвердительный ответ, немедля направился в терем.

После долгой разлуки крепко обнял он Настасью, страстно целовал в горячие уста, забыв на мгновенье и о невзгодах дальнего похода, и о Кремлевских неприятностях…

Ни на один миг не сомневался Михаил в невиновности жены: животину зловредную, и ту не смогла бы погубить Анастасия, не то что близкого человека отравить. Бывало, ребенком еще, принесет Настенька пташку израненную и печется о ней, словно о человеке. Покойный боярин бранил поначалу челядь: дескать, опять недоглядели за баловницей, а после угомонился: не хотел огорчать любимую внученьку. Сызмальства приметил Михаил добрый Настасьин нрав, за то и полюбилась, но потому же и переживал так сильно, зная ее чуткую, ранимую душу.

Быстро сошел дурман первой встречи – пришло время для серьезного разговора. Хотя даже словом не хотел обидеть Михаил супругу, однако ж не то было время, чтоб отмалчиваться.

– Ну, рассказывай, Настенька, что тут без меня приключилось? – тяжко вздохнув, вымолвил Михаил.

– Донесли уже… – по сумрачному взгляду мужа Анастасия без труда догадалась, что ему уже все известно. – Что и рассказывать, коли знаешь все. Перешла я дорогу кому-то, Мишенька, вот только в толк не возьму, кому.

– Да нет, не все мне известно, Настасья, иначе б не спрашивал. Может, это я кому дорогу перешел?

– Эх, кабы на тебя кто зуб имел, не возвратился б ты из этого похода. – И от этой мысли у Анастасии аж дух перехватило. – Нет, не станет никто на царева любимца наговаривать: пуще других верит тебе Иоанн Васильевич, горько можно поплатиться за такие наговоры. Да и не падок ты до царевых подарков, чужих дел не поганил, дорогу никому не переходил. Знать, я кому-то помешала: может, не по вкусу моя дружба с государыней пришлась, может, разлучить нас с тобой хотят, Мишенька. – Еле сдерживаемые слезы блеснули в огромных Настасьиных очах.

– Полно, Настенька, – поняв, что больше всего тревожит Анастасию, утешил ее супруг. – Коли так дело обстоит, как ты говоришь, обойдется все: буду просить государя о милости. Но тебя, Настенька, – обнимая жену, добавил Михаил,– что бы не случилось, я не покину.

– Как бы он тебя не попросил… – расплакалась еще пуще растроганная Настя: хотя и не было за душой у нее греха, не надеялась Анастасия на милость государя.

Поняв, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, Михаил закончил разговор. Не надеялся услышать он дельного совета из уст расстроенной супруги, а расспрашивать всю подноготную сам не захотел – зачем лишний раз терзать Анастасию, ведь ничего не поворотить вспять, а язвительные речи он еще успеет услышать.

– Утро мудренее вечера, Настасьюшка, – решил Михаил, успокоив жену, – вели-ка подавать к столу, а там и почивать пора.

Переживший слишком много за один день, Михаил наконец почувствовал голод и навалившуюся усталость: силы медленно его покидали.

Несмотря на тяготы вчерашнего дня, проснулся Михаил рано – не давали покоя сумрачные думы. Еще не рассвело; на медленно начинавшем светлеть небе виднелись по-ночному яркие звезды. Выйдя во двор, Михайло полной грудью вдохнул свежий морозный воздух, прошелся по двору, прогоняя остатки дремоты. Любившая поспать челядь сонно приветствовала хозяина, дивясь столь раннему его пробуждению. Состязаясь, горланили петухи, возвещая о наступлении утра.

Спокойствие только начинающегося дня нарушил яростный собачий лай: возле терема Михаила спешился всадник, узнать которого мешала предрассветная мгла. Незванному гостю повезло: без промедления вышел встречать его сам хозяин терема.

– Что так рано, Данило? – узнав в раннем госте брата государыни, спросил Михаил.

– Да и тебе, я вижу, не спится, – поздоровавшись, ответил Данило. – Упредить я хотел тебя, Михайло, оттого и рано пожаловал.

Поручив коня Степану, Михаил пригласил гостя в терем. Опять в полутьме разговаривал Михайло с Данилой, и вновь к нему вернулось гнетущее ощущение нависшей над головой беды.

– Велено представить тебя пред государевы очи, но прежде есть у меня к тебе пара слов, – уже в тереме начал Данило. – Серьезный предстоит тебе разговор с государем; как и предполагал я, наговорили на твою супругу Ивану Васильевичу. Гневался царь поначалу, да сошла с него гроза немного – на тебя-то он зла не держит, но про супругу твою и слышать ничего не хочет. Придется Настасье твоей постриг принять, иначе и тебе не поздоровится…

Горько сперва стало от таких слов Михаилу, да после утешился: коли не прогневал он государя, не все еще потеряно. Только бы не расставаться сейчас с Настенькой, не оставлять ее в трудную минуту, а сойдет с государя – выправит Михайло это дело.

– Да не вздумай перечить государю, – прервал его размышления Данило, – пока хворает Анастасия. Поправится государыня, можешь просить Ивана Васильевича о милости.

Обдумывая услышанное, Михаил спросил:

– А как государыня себя чувствует?

– На поправку пошла Анастасия Романовна, коли также себя чувствовать будет, снова в Кремле покойно станет. Был у меня разговор с государыней: не грешит она на супругу твою, при случае замолвит за нее царю словечко. Только об одном прошу: не гневай государя понапрасну.

– Спасибо за совет да помощь, Данило Романыч, – поблагодарил Михаил. – Коли утрясется все, я в долгу не останусь. А сейчас гостем будь, ежели вместе в Кремль ехать.

Михайло кликнул слугу. Не успел Данило опомниться, как усердный Федор уже стягивал с него тулуп, не оставив времени на долгие раздумья.

Уже в трапезной, за добрым столом, накрытым расторопной Матреной, потекла мирная беседа: забыв на миг о невзгодах, говорили бояре о делах насущных, дожидаясь часа, когда государю было угодно принять Михаила.

Тревожно билось сердце Михаила перед дверью государевой палаты; по непроницаемому лицу Григория, доложившего государеву волю, нельзя было догадаться, в каком расположении сегодня Иван Васильевич. Уже входившего Михаила осенило: понял – избежит он гнева государева, и не нужно будет расставаться с Настеной. Рисковое дело затеял Михайло, но до конца не осознавая, как выпутается, твердо решил использовать крайнее средство. Жалел только, что поздно пришла к нему шальная мысль, что не успел поговорить с Настенькой.

Царь, видимо, был в добром здравии: как обычно, дружески принял он Михаила, спросил, хорошо ли отдохнул. Однако ж оттягивать разговор не стал – то ли не хотел долго испытывать Михаила, то ли торопился поскорее покончить с неприятным делом.

– Ну что, – напустив на себя грозный вид, спросил Иоанн, – знаешь про болезнь государыни? А причина ее хвори тоже тебе известна? Не отпирайся, по глазам вижу – знаешь, заметил царь смущение постельничего. – Не ждал я подвоха с этой стороны, не думал, что твоя женушка напоганит мне.

Несколько смягчив тон, Иван Васильевич продолжал:

– Тебя, Михайло, я ни в чем не виню. Много худого нашептывали про тебя злые языки, да концы-то с концами у них не сходятся. Верно, запамятовали: вместе из похода с тобой вернулись; один кров делили, неотлучно при мне ты находился.

– Но не скажу ничего хорошего о супруге твоей, – с мрачным видом продолжал Иоанн. – Уж больно шустрая она у тебя; неспроста она с государыней быстро сдружилась и бывать так часто у нее стала. Да с начала их дружбы больно много бед на голову государыни сваливаться стало: то споткнется Анастасия с женой твоей на ровном месте, то с крыльца упадет, а давеча, угостимшись от нее, чуть Богу душу не отдала. Челядь и та шушукается, искоса на твою супругу поглядывает. Как другу говорю тебе: бросай ее поскорей, она и тебя до добра не доведет. Мало что ли на Руси девок приглядных? Любая твоею будет, только скажи слово…

– А ежели не прислушаешься к совету друга, как государь приказываю: сослать Анастасию в дальний монастырь! – сверкнув очами, отрубил Иван Васильевич.

Какое-то время в палате царило тягостное молчание. Государь, вопросительно глядя на Михаила, явно ожидал ответа. Наконец, собравшись с духом, Михайло ответил:

– Радуется сердце, что заслужил я веру, Иоанн Васильевич. Всегда я прислушивался к советам друзей, а к государевым советам и подавно. Не стал бы перечить и сейчас, кабы не случись ничего в моем тереме… – на эти слова Иван удивленно поднял брови.

– … Уж больше двух лет прожили мы с Анастасией, а не привел Господь за то время детишками порадовать. Радостной вестью встретила меня на этот раз супруга – в ожидании она. Какая из Настасьи теперь монашка? Ужели ж мой наследник вдали от отца должен родиться, как неприкаянный всю жизнь без материной ласки прожить? А ежели девку какую возьму, каково ему с мачехой будет? Я – то на службе государевой, то в поход с войском; невзлюбит вдруг, то-то малец намается. Самому не привелось даже поглядеть на отца, и вам, государь, ведомо, каково без родителей жизнь начинать. Неужто и моему отпрыску такая же участь предстоит, али вовсе без наследника жизнь прожить придется? – поведал Михаил.

Словно у испуганного зайца, часто забилось сердце Михаила: не только перед другом детства кривил он душой – самому государю солгал!

От Бога наделенный каким-то особым чутьем, умел он за живое, наболевшее задеть. Так и в этот раз подгадал Михайло: помнил он, как вырос Иоанн, по сей день не имеющий детей.

Речь Михаила возымела на государя должное действие: долго молчал Иван Васильевич, обмозговывал сказанное. Раньше Михаила женился Иоанн, счастлив был в браке, но порой мучили государя мысли: когда у них с Анастасией дети будут, кому престол предстоит оставить? И хотя суетиться да переживать было еще рано, все ж беспокоился Иван: с поздним отпрыском могла повториться та же самая история, что и с отцом. А теперь вот государева Настенька больна, неизвестно, сможет ли после болезни дитя выносить, а жена Михаила уже брюхатая; – нечто недоброе зарождалось в сердце Ивана…

Однако странным образом душа государя могла содержать в себе самые розные чувства – ужасен в гневе Иван Васильевич, но столь же пылок бывал он и в милости. Воистину по-царски поступил на этот раз Иоанн – подавив зарождавшуюся зависть, решил он не торопиться с возмездием.

– Хотя, Михайло, и рано тебя еще поздравлять, но все ж рад я за тебя. Ссылать сейчас твою супругу, так и быть, не стану – пускай спокойно носит. Но чтоб даже духу ее не то что подле государыни – в Кремле не было! Родит твоя Анастасия, подрастет малец – тогда и посмотрим, может, ты сам меня об услуге просить будешь, – уже подмигивая, закончил Иван.

У Михаила даже не было сил радоваться: теперь другие, но не менее горькие мысли мучили его. В скором времени может раскрыться обман, а ежели даже поверит государь в байку о том, что, дескать, потеряла Анастасия ребеночка, придется ей постриг принимать. И впервые за годы семейной жизни пожалел он, что нет у них с Анастасией детишек.

Однако Иван Васильевич не собирался более продолжать эту беседу. Не дожидаясь благодарности и ничего не добавляя к сказанному, повел он разговор уже о делах государственных, и к полуживому Михаилу вновь вернулось прежнее расположение духа.

Прискакав домой, Михайло как ошалелый кинулся в палату Анастасии:

– Настасья, ты где? Разговорчик есть.

Перепуганная Анастасия не нашлась, что и ответить – первый раз за все годы супружества видела она таким Михаила.

– Настенька, – увидев испуг жены, уже более спокойно продолжал Михаил, – обошлось все: сменил государь гнев на милость, вот только изолгался я.

– Да что ж ты эдакого сказать-то мог, что теперь на душе неспокойно?

Михайло открыл было рот, собираясь что-то сказать, но осекся на полпути: проверил, не стоит ли кто за дверью, плотно запер ее, пошарил глазами по углам для верности и, удостоверившись, что никого кроме них в палате больше нет, сказал уже тише:

– Сослал бы тебя государь в дальний монастырь, кабы не сказал я, что ребеночка ты ждешь…

Анастасия смутилась – на больную мозоль наступил Михаил, давно уж сетовала она, что не дал Бог детишек.

– … Коли не порадуешь ты меня радостной вестью, придется тебе с подушкой ходить, а подойдет время родов, привезу ребеночка только родившегося – мало ли их, брошенных, да сиротами оставшихся. Надумал я после сказать Ивану Васильевичу, что, мол, потеряла ты ребеночка, так ведь не смилуется тогда государь – велит, как выздоровеешь, в монастырь отправляться.

Растерянно смотрела Анастасия на мужа – ей-то казалось, что самое себя не знает она лучше, чем Михаила. Хитрая баба, и та лучше не смогла бы выпутаться из подобной истории. Странно, конечно, что ей молодой, здоровой да при живом муже придется воспитывать чужого ребенка. Не так она представляла свою семейную жизнь, но деваться было некуда – тысячу раз еще должна была благодарить Михаила, что не бросил в трудную минуту, шкурой своей рисковал, не побоявшись гнева государева.

– За челядь не беспокойся, свои даже ежели заподозрят что, не выдадут, – продолжал Михаил, – но чтоб не было разговоров лишних, будем все в тайне держать. К сроку родов привезу я своих людей, а после увезу – никто и знать ничего не будет. Коли спросит кто, почему местных повитух не позвали, скажем, что мать твоя родами умерла, вот и тревожно – самых лучших решили отыскать. И кормилку младенчику сыщем…

Все больше дивясь сообразительности мужа, Настасья молчала.

– Что приуныла, Настенька? – по иному поняв молчание жены, решил поддержать ее Михаил. – Будут у нас и свои детки, погоди немножко. А что чужого воспитывать придется… так ведь и я – не родная кровь покойному деду твоему, но оттого не меньше любил меня боярин Василий.

– Да разве ж я потому беспокоюсь! Горько мне, что столько хлопот я тебе доставила, Мишенька, не так хотела я тебя встретить. А за ребеночка не беспокойся: как родного любить его буду. Да может, оно и к лучшему – вдруг так и не пошлет нам Бог детишек…

Как решили, так и сделали, и вскоре по терему разнеслась долгожданная весть. Вдвойне радовалась челядь за своих молодых хозяев: за то, что мирно закончилась история с государыней, да что будут у Анастасии с Михаилом детки.

Государыня в скором времени поправилась окончательно. Позже в разговоре с царственным супругом пыталась она вступиться за свою подопечную, на что Иоанн ответил, что, дескать, нечего за нее переживать, о себе бы побеспокоилась. По его речам Анастасия догадалась, что по какой-то причине не покарал он боярыню, но расспрашивать боле не стала.

Однако недолго пришлось наслаждаться Михаилу тихим семейным счастьем: не успела еще рать отдохнуть, как пришла в Москву весть о замысле хана Саип-Гирея идти на Россию. В ответ государевы войска немедля должны были двинуться к границам.

Михаил забеспокоился: хотя за сборами да в походе позабыть мог государь, что ожидают они с Настасьей ребеночка, но рано или поздно все едино, поинтересуется. Одному Господу известно, насколько затянется поход, а срок родов выйдет у Настасьи только через два месяца. Хотелось Михаилу самому уладить дело, однако ж, видимо, придется кого-то впутывать. Одного за другим перебирал Михаил и челядинцев, и бояр знакомых, но никому не решался доверить тайну, грозившую монастырем его супруге и, скорее всего, головой самому Михаилу.

Дело решилось само собой: не пришлось в этот раз Михаилу в поход с государем отправляться, другое поручил ему Иван Васильевич. Даже не успев ничего придумать, спешным делом отбыл он в Новгород. Но, прикинув, что быстро управится, предупредил Настасью о скором своем возвращении.

Видимо, непонятным образом чувствовал Иоанн, что не в этот раз покорится неприятель: через месяц возвратился в Москву, ибо осень наступала, а врага все не было. Зимой, правда, объявились другие разбойники – ногайские мурзы, но были изгнаны, кои взяты в плен, а остальных истребил жестокий российский холод.

ГЛАВА 15

Меж тем Михайло, посланный с государевым поручением, подзадержался – не так гладко, как хотелось бы, претворялась в жизнь воля государева. Словно в каменную стену стучаться приходилось – медлили бояре, упрямились, потому Михаилу пришлось обосноваться в Новгороде. Однако ж как цареву человеку оказали честь: определили его в лучшие палаты, а для исполнения всяческих государевых надобностей поручили боярину Ермилову словом и делом содействовать Михаилу.

Так, помимо встреч по государевым делам, завязалось первое знакомство Михаила в чужом граде. Как только взглянул он на своего помощника, понял – не прост, ой как не прост Григорий Ермилов. Знать, не впервой приходилось выполнять ему подобные поручения, оттого никогда не терялся, не менялся лицом и не впадал в оторопь юный, но верткий Гришка.

Не ведал того Михаил, что как две капли воды похожа судьба Григория на его собственную: потеряв отца, еще ребенком чудом попал в боярский дом, там и прижился. Малец рос на редкость смекалистым – рано начал примечать, что к чему, всегда оправдывал господские ожидания. Сызмальства привыкнув ловкостью да изворотливостью добиваться своего, к зрелым годам проворный Гришка уже имел за плечами недюжинный опыт. Так и на этот раз чутье подсказало ему, что встреча с Михаилом может изменить его судьбу.

С Михаилом повел он себя запросто, по-дружески, хотя новгородцев нельзя было назвать особо гостеприимными людьми. Надеясь поначалу извлечь из знакомства с государевым человеком какую пользу, привязался Григорий к Михаилу. То ли сказалось то, что были они одногодками, то ли нравом подошли друг другу, а может, затосковала вечно изворотливая Гришкина душа по чему-то светлому, но вскоре совсем по-иному стал относиться Ермилов к московскому боярину.

Ни одна живая душа в Новгороде не проявила столько участия в делах Шорина; заметив больше усердия, чем причиталось выказывать заезжему боярину, Михайло с той же теплотой отнесся к своему помощнику, впервые за много лет почувствовав себя с кем-то на равных.

Хотя другом детства приходился ему Иван Васильевич, но все ж не был до конца откровенен с ним Михайло. Да и что тут объяснять: государь он и есть государь, а тем более с таким норовом как у Иоанна. С другими боярами тоже не больно водился Михаил: кто пытался попользоваться его дружбой с государем, а кто опасался ее. Многие же не напрямик, конечно, нет-нет, да напоминали Михаилу о его мужицком происхождении. В чужом граде догадывались, что Шорин далеко не последний человек в Москве: не пошлет же государь кого попало с поручением, но всей правды не ведали; оттого так легко ему было с Григорием.

Проводя большую часть дня в заботах по делам государевым, и в свободное время не расставался Михайло с Гришкой. Не мудрено, что в чужой стороне Михаилу некуда было податься, сидеть же одному в четырех стенах тоже доставляло мало радости. А с детства любопытный Григорий, привыкший к вольготной жизни, к тому же не женатый, предпочитал толковать с новым человеком, нежели слушать домочадцев, наперед зная каждое их слово.

Чередой пролетали дни. Григорий узнавал для себя много любопытного, Михайло завел новых знакомых – все таких же сорванцов, как и Гришка, меж тем царево дело заметно пошло на лад. Так бы и уехал Михаил, исполнив государево поручение, да на том успокоившись, забыв про далекий Новгород, кабы ни один престранный случай.

Частенько сиживали Григорий с Михаилом в палатах, отведенных Шорину для проживания; Гришка в свою очередь зазывал к многочисленным друзьям, но до сих пор не привечал московского гостя в своих палатах. Почти перед самым отъездом увидел-таки Михайло, где бытует его помощник: выпив лишнего, Григорий не смог везти друга в дальний конец Новгорода – пришлось поворачивать к терему.

Хотя и богато жилось Ермилову, весьма удивили Михайлу порядки, царившие в его тереме. Сразу бросалось в глаза, что челядь была одета слишком хорошо. Приметил он также и простое обращение челяди со своим господином – все, кто только не был младше Григория, называли его по имени.

Кто-то из слуг помог проводить Григория в палату: громко бранясь, схватили, как холопа какого, поволокли по высоким ступеням, что Михаил даже опешил. Шорину же низко кланялись, поспешно открывали дверь и относились весьма уважительно, как и подобало.

Нализавшийся Гришка быстро уснул, а с Михаила хмель сошел весьма скоро. Слушая мерный храп недавно обретенного товарища, Михаил почувствовал себя одиноко; мыслями обратился к дому, Настасье, но потом утешился, вспомнив, что на днях отправится в Московию. Почивать не хотелось, и Михайло уж начал подумывать о том, не пора ли отправиться восвояси, но тут про почетного гостя вспомнили. Примчался слуга – рыжий Егорка, поинтересовался:

– Откушать изволите, боярин?

Поразмыслив, Михайло согласился; не столько проголодался, сколько не хотел оставаться один.

– Да можно бы. Только одному не хочется что-то… – наполовину вопрошая, наполовину высказав пожелание, ответствовал Михаил.

– Будет сделано, боярин, – рыжая харя расплылась в широченной ухмылке.

Спустя какое-то время, а как показалось Шорину, ждал он довольно долго, довольный Егор вновь появился в палате Михаила, с елейной улыбкою приглашая боярина к столу.

Открыв дверь, Михайло чуть не обмер – видимо, Егор по-своему понял пожелание боярина откушать не одному. За длинным столом, заставленным всяческими кушаньями, которыми, наверное, можно было попотчевать целую рать, сидело – аж глаза разбегались – около двадцати девиц. Все они были хороши собой, но по-разному, – не зная вкуса московского боярина, боясь перед почтенным гостем лицом в грязь ударить, решил Егорушка перестараться.

«Странные, ей-богу, странные порядки в Гришкином тереме!» – только и подумалось Михаилу. В другой раз, ежели бывал бы уже Михайло у Григория, знал бы, как поступить, а тут и засомневался. То ли пошутить над ним задумал Григорий, да он пьян, то ли слуга дурачится, да уж больно почтительно к нему здесь относятся, то ли недопонял Михайло чего спьяну… Однако ж, глядя на наглую рыжую морду, все еще чего-то выжидающую, решил не выказывать своего смущения: смело вошел в широкую палату, уселся на почетное место.

Дверь затворилась; шушукающиеся девки примолкли, опустили взоры. Михайло оглядел окружавшие его лица: на них застыло ожидание. Кого выберет московский боярин, кто ему приглянется? Хотя и разбирал их страх, каждая втайне желала быть избранной – не холоп какой, но москвич, государев человек глаз положит.

Позже недоумевала челядь – неужто в Москве девки краше, али разборчив настолько боярин, что не угодили ему, али не по его вкусу баб подобрали? Так никому из них и не пришлось похвастаться… Не ведали они того, что не охотник Михайло до чужого добра, да и настрой в тот день у него не тот был – никак не шла из головы Настасья. Однако ж прогонять девок тоже не стал – и вправду, каково одному в пустых хоромах покажется? Да и не доводилось никогда Шорину за таким столом сиживать, будет над чем с государем потом потешаться.

А, кроме того, еще одна задумка пришла в голову Михаилу. Научившись от хозяина терема любопытствовать, решил он выведать и про самого Григория, и про порядки, им установленные, а то и просто про жизнь Новгородскую послушать – девки наверняка болтливы, главное, не испужались бы только.

– Пошто взор опустили, неужто нечисть где увидали? – усмехаясь, обратился Михайло к смутившимся девкам.

В ответ, словно по приказу, двадцать красавиц подняли на него свои разного цвета очи.

– Ну, что расскажите гостю, каково ваше житие-бытие в Новгороде?

Двадцать пар глаз продолжали упорно смотреть на Михаила, но никто так и не осмелился заговорить с боярином.

Михайло решил по-иному повести разговор.

– Как тебя звать, девица? – выбрав, как ему показалось, менее испуганное лицо, спросил он уже ласково.

– Марией, только все меня Машуткой кличут. – Михайло верно приметил: из всех девиц Маша была самая шустрая.

– А мне как тебя называть?

– А как угодно будет, так и называйте. Вот только Мария красивше как-то, – добавила хитрая девка, заметив боярское расположение.

Михаил от души улыбнулся, и смущение девиц как рукой сняло.

– А по батюшке чья будешь? – решив, что понравится простой девке такое обращение, поинтересовался Шорин.

– Нету у меня батюшки, и матушки тоже. Подкидыш я, – нисколько не смущаясь, ответила Машутка.

– Кто ж тебя приютил?

– Мир не без добрых людей. Взяла меня к себе в дом Елена Селина – не послал ей Бог детей, вот меня к ней и подкинули, хоть и не больно богата.

Странное подозрение закралось в душу Михаила: его мать тоже была из рода Селиных…

Машутка, приняв промелькнувшее на лице боярина удивление за неподдельный интерес к своей судьбе, продолжала:

– Сказывали, не повезло мне: Елена потому и одна всю жизнь прожила, что нелегкого нрава, тяжело мне придется. И правду говорили люди: бывало и лупила она меня, и бранила, и работать заставляла немало. Да только грешно мне на нее обижаться: не родная я ей кровь, а все ж пожалела, не оставила замерзать на дворе. А как подросла я, сюда, в терем определила, так что без куска хлеба теперь не останусь.

Обратив внимание на последние слова Марии, Михайло предложил девкам откушать вместе с ним. Но, заметив их смущение, хоть и негоже было так поступать боярину, пододвинул сидящей по правую руку широкое блюдо, другой налил кваску, сам меж тем первым приступая к трапезе.

Немного помедлив, девки принялись за еду, заимев возможность и пошушукаться. Михайло за трапезой успел познакомиться и с другими, меж делом задавая вопросы то одной, то другой, посмеиваясь и рассказывая небылицы. Девицам, видимо, гость весьма понравился, по вкусу также пришлось и боярское угощение – от прежней робости не осталось и следа.

Спустя какое-то мгновение палата наполнилась монотонным гулом: многие увлеклись своей беседой, другие были заняты угощением; девки словно и забыли о боярине, веселились от души, а Михайле только того и надо было.

Подозвал он к себе верткую Машутку; усадив ее по правую руку, продолжил расспросы.

– А жива ль твоя добродетельница? – как будто между делом поинтересовался Михаил.

– Жива до сих пор.

– А годков уж ей сколько?

– Ой, да кто ж теперь скажет-то… – Машутка на миг задумалась, а потом, тряхнув головой, словно не справившись с непосильной задачей, выложила то, что знала. – Она стара уж была, когда меня подбросили, а сейчас и подавно. В

Новгороде вряд ли ей одногодки сыщутся. Кой-кто поговаривает, ей лет сто должно быть, да Господь не хочет такую злыдню прибрать.

– А есть ли родня у твоей мачехи, ничего она тебе про то не сказывала?

Нахмурившись, Мария ответила:

– Я поначалу думала, что и нету. Но как-то, я еще ребенком была, обмолвилась Елена о родне. Провинилась я тогда безбожно, до слез довела ее. Обычно-то она словно каменная.

Вот тогда-то и крикнула она в сердцах, дескать, Господь ее за Аннушку наказывает. Говорит, брат когда помер, дочку оставил – Анну; та уж постарше была, не захотела, мол, со мной в Новгород отправляться, заупрямилась, недолго думая, без Елениного ведома замуж вышла. Девка, говорит, завидная была, я б ей такого мужа сыскала. Так нет же, сама нашла – без кола да без двора, нищету распоследнюю.

– Мачеха моя, – продолжала Маша, – уж больно осерчала тогда на племянницу свою: решила, коли не захотела помощь принять, пущай сама выкручивается – уехала, не простившись, и никогда больше не наведывала Аню. Однако ж все время сообщали ей бывавшие в тех краях, каково житье у Аннушки. Знала Елена, что туго ей приходится, знала и что ребеночек у нее родился, но не захотела племянницу свою проведать, младенцу крестной стать. Даже когда у Аннушки муж помер – не поехала она к ней, зло затаила.

– Долго ждала Елена, но не было вестей о родственнице; Аннушка как сквозь землю провалилась. Наведывавшиеся в те края поговаривали, что заколочена ее изба, покосилась уже: знать, давненько уж там никто не живет.

– А как услышала эту весть Елена, болезнь на нее накатила, мне про то соседка уж после сказывала, – добавила Машутка. Говорят, мачеха сама потом Аннушку искала: ездила, людей выспрашивала, да так ни с чем и вернулась. То ли не захотели с ней люди дела иметь, то ли знали, да что-то скрывали, только не стали ничего говорить. К тому времени знакомцев Аннушкиных уж не осталось, а в замужестве она и не дружилась ни с кем. Соседка, и та у ней одна была – на отшибе жили, так ее в Московии не то брат, не то сват пристроил, только то про нее и знают. Никто и сказать не мог, жива или померла Анна…

– Вот и до сих пор мучается мачеха моя, своим грехом Аннушкину смерть считает, хотя доподлинно никто о ее смерти не знает, – выложив все, закончила Мария.

Михайло все больше дивился, выслушав незатейливый Машин рассказ. Все сходилось: его мать звалась Анна, до замужества Селина. Не любила мать про то рассказывать, но помнил Михайло, что жила она в молодости бедно, рано вышла замуж и рано же потеряла мужа. После его смерти попала в терем Василия, никогда боле не давая о себе вестей никому из помнивших ее. Родни у них не было: пару раз только упомянула мать о своей тетке, но Михаил даже не знал, как ее звать.

Давно хотел найти Шорин свою сродственницу, однако, не зная, где живет она и жива ли вообще, так до сих пор не выполнил бы своего намерения, случайным образом не встретив словоохотливую Машутку.

– А ты нынче в тереме живешь али с мачехой? – вернувшись к прежнему разговору, спросил Михаил.

– В тереме – недосуг мне туда-сюда бегать.

– Елену-то навещаешь?

– А как же. Ежели день воскресный или праздник какой, бывает, и отпрашиваться приходится.

– Хворает мачеха?

– Что вы, я и то чаще хвораю. Она нас всех переживет…

– А в это воскресение пойдешь к ней?

– Пойду, куда ж деваться. Хлебов напечь надо, а если успею, печь помажу.

– А хочешь, пойдем вместе, скучно-то поди одной со старухой? – подмигивая, тихо спросил Михаил.

Машутка попыталась незаметно оглядеться – не слушают ли соседки, чего ей боярин предлагает? Но те, уже не надеясь привлечь на себя внимание, утомленные долгой беседой боярина и Марии, были заняты каждая своим делом. Только любопытная Аксинья, сидящая совсем рядом, могла слышать их разговор, потому Мария снизила голос почти до шепота.

– Угу, – кивнула она головой, удивясь желанию московского боярина, зачем-то затеявшего не в богатые палаты ее позвать, но отправиться в старое мачехино жилище.

– Ты какой дорогой пойдешь? – поинтересовался Михаил.

– А в сторону речки. Ежели из терема выйдешь, то сперва по тропиночке книзу, – шепотом продолжала Мария.

Михайло быстро сообразил: только что Гришка чуть не упал с коня на той тропиночке. И не дав Машутке договорить, перебил ее:

– Знакомо мне это место. А когда ждать-то тебя?

– Да я с первыми петухами к ней собиралась – дел полно. Коли не испужаешься так рано вставать, я на тропинке у ключа подожду.

– Только без обману! Коли не желаешь боярина в гости позвать, скажи сразу: я не осерчаю, браниться не буду, – вопрошающе взглянул на нее Михаил.

– А чего мне обманывать, – обиделась Маша. – Кабы вы надо мной не посмеялись – буду мерзнуть, а никого и не будет…

– Вот тебе слово боярское, что приду, – усмехнулся ласково Михаил. – И еще у меня просьба к тебе есть – коли сохранишь все в тайне – не пожалеешь, от всей души отблагодарю.

У Машутки радостно заблестели очи – коли так же щедр, как весел да разговорчив был боярин, не грех и потерпеть, не хвастать перед подругами, потому поспешно кивнула головой – а вдруг боярин передумает.

Потолковав с Марией, Михайло призадумался – от прежнего одиночества не осталось и следа. Заметив, что девки примолкли, выжидающе глядя на боярина, Михайло оторвался от своих мыслей, вновь повел беседу. Рассмешив напоследок девок еще какой-то небылицей, резко поднялся из-за стола, кликнул Егора – и через мгновение слуга уже вел московского гостя в опочивальню, оставив всю челядь в глубоком недоумении.

ГЛАВА 16

В воскресение, как и условились, ранним утром, пока еще было темно, Михайло подъехал на тропиночку. Замерзая все больше и больше, он уже разуверился в том, что девка его не обманет, однако Мария выполнила свое обещание – с первыми петухами послышались осторожные шаги.

Михаил, не дав Машутке даже рта раскрыть, усадил ее на коня, и, спустившись по тропиночке, помчался что есть духу.

– А теперь куда? – спустившись по дороге, как объясняла Мария, и пуская коня шагом, поинтересовался Михаил.

Машутка еле отдышалась – не доводилось ей на боярском коне верхом скакать, да еще к тому же так быстро. Не в силах ничего вымолвить, Маша указала куда-то в темень, и только когда Михаил поравнялся с ее родным кровом, обрела дар речи.

Елену нельзя было назвать бедной – с улицы жилище казалось вполне ухоженным. Крепкий забор, широкий двор, огромный пес, залившийся лаем при виде чужого: все говорило о том, что хозяева живут хоть не в богатстве, но в достатке. Сквозь маленькое оконце наружу пробивался неяркий свет, значит, Елена уже не спала.

Поскольку она жила одна, Михаилу самому пришлось заняться конем. Пока он возился, хозяйка, видимо услышавшая собачий лай, сама вышла во двор.

– Машка, ты что ли? – узнав Марию, дожидавшуюся Михаила, спросила Елена и замерла, увидев подходившего молодого незнакомца, одежда которого выдавала в нем боярина.

– Встречайте гостей, Елена Павловна, – нисколько не смущаясь, обратилась Мария к мачехе.

Елена, не мигая, долго в упор смотрела на Михаила. Он же в свою очередь тоже не отрывал очей от стоявшей перед ним старухи. Странная дрожь пробежала по телу Михаила: на миг ему показалось, что среди целой рати смог бы он узнать родную кровь.

Уже начало светать, к тому же привыкшие к темноте глаза Михаила позволяли кое-что рассмотреть. Елена была настолько стара, что даже сложно представить, сколько ей теперь лет.

На голове у нее, наверное, не было ни одного темного волоска, когда-то стройный стан согнули года, а сухое морщинистое лицо, казалось, уже ничего не выражало.

Так бы и простояли Михаил и Елена на дворе, как зачарованные глядя друг на друга, если бы шустрая Машутка не пригласила гостя в избу.

Уже в горнице Мария попыталась было познакомить мачеху и Михаила, но, как ни странно, ставшая в старости неразговорчивой Елена на этот раз ее опередила.

– Ну, рассказывайте, с чем пожаловали. Неужто моя вертихвостка приглянулась? – скрипучим голосом спросила Елена.

– Ой, что вы, это ж боярин московский, государев человек…

– А ты бы помолчала, дуреха, и сама вижу, что не холоп. Да коли привела гостя, на стол бы чего собрала, чем меня поучать, – уже приказывая, обратилась она к Марии.

Маша, все еще привыкшая слушаться мачеху, безропотно подчинилась, оставив наконец-то Михаила один на один с Еленой.

Опять, как и во дворе, в горнице на какой-то миг воцарилось молчание: рассматривали друг друга уже при свете.

– Ну и как звать государева человека? – первым нарушила молчание Елена.

– Михаилом.

– Что ж тебя занесло в мою избу? Нет, не Машка, хоть и люб ты ей, – словно сама с собой, рассуждала вслух Елена.

Еще раз оглядев его с головы до ног, с ехидцей продолжила:

– Да ты милок, женат похоже, верно угадала? Не отпирайся, по глазам вижу, – даже не дав ничего ответить, добавила Елена. Да и не побаловаться тебя Мария привела – у Гришки поди сподручнее… На что ж тебе со старухой толковать-то понадобилось?

Пораженный догадливостью Елены, Михайло смутился. Знать, придется все начистоту, как есть выкладывать.

– Верно вы, Елена Павловна, подметили. К вам я с разговором пришел, но кабы не Машутка, никогда бы не переступил порога этого.

На этот раз Елена молчала, внимательно слушая гостя.

– Хотел я сперва расспросить, как поживаете, да вижу, не по нраву вам пустые разговоры. Потому сразу признаюсь – просьба у меня к вам есть, Елена Павловна. Давно вы в Новгороде, наверняка все, что в городе творится, знаете.

– Верно, экий ты догадливый! Да только не думай, что я тебе все докладывать стану.

– А я и не собираюсь обо всем-то расспрашивать. Мне одно интересно: известно ли тебе, есть ли где в городе дети только что родившиеся да без родителей оставшиеся или брошенные?

Елена призадумалась, однако, то ли доподлинно зная, то ли догадываясь, где о том можно узнать, хитро спросила у Михаила:

– А как же, и о том ведаю, а тебе зачем то знать? Ежели к себе ребеночка решил взять, неужто в Московии детишек нет?

– Не дает нам Господь с супругой ребятишек, вот и решили ребеночка взять, – не сказав всей правды, ответил Михаил.

– Да ты и сам молодой, а супруга и подавно. Будут у вас еще детки, погоди немного.

– Коли была бы надежда, не стал бы я беспокоиться. У нее и мать родами умерла. Вот только не хотим мы с Настасьей, чтобы знал кто об этом. Наследником я его сделаю, и даже говорить про то не будем, что не родной он нам. Каково же мальчонке будет, вдруг подрастет, а злая душа про то и нашепчет? Лучше пусть думают, что Настасья сама его родила – ему же проще будет.

– Значит, ты мальчонку решил взять?

– Да можно и девочку, только бы подгадать к сроку.

– И когда у твоей жены срок выйдет?

– Да уж месяц остался, а пока дела государевы закончу, и того меньше будет. И еще: повитуху тоже отсюда привезти надо, чтоб лишних разговоров не было.

– Что ж, – подходя совсем близко и заглядывая Михаилу в очи, согласилась старуха, – помогу я тебе, коли и ты мою просьбу выполнишь. Вижу я – человек ты серьезный, злого дела затевать не станешь, оттого к тебе и обратилась.

– Стара я уж стала, не та, что раньше, недолго мне на этом свете осталось. Я бы и смерти не боялась, – немного помолчав, продолжала Елена, – если бы не Мария. Она ведь одна-одинешенька без меня останется. Чую, пропадет она у Гришки без моего присмотру, не спроста он ее боярам показывает.

– Присмотри за ней, боярин, – взяв Михаила за руку, взмолилась старуха, – не смогу я еще один грех на душу принять. Не будет мне спокойно, коли Машутка непристроенной останется. Забери ее в Москву, позаботься о сироте. Знаю, она согласится: люб ты ей.

– Не надо, не говори, что жена у тебя, – не давая возразить Михаилу, продолжала Елена. – Я ж не в жены ее взять прошу. Неужто в боярском доме челядь какая не требуется? Может, в другой какой терем отдашь, коли там хозяин серьезный. А ежели не хочешь, чтобы жена спрашивала, на что мол девку привез, так я ее не одну отправлю, с повитухой, – будет помощницей, да так и останется.

– И не стал бы я возражать, Елена Павловна, да говорил уж – не должна моя челядь про то знать, что не мой это ребенок. А Машутка, не в обиду ей сказано будет, уж больно болтлива…

– Экий ты еще глупый! Да она-то и знать ничего не будет. Неужто ты и впрямь ее с повитухой на роды отправишь? Прикажешь ей всем говорить, что она ученица повитухи, а коли не скажет, обещай ее назад отправить, в Новгород, так она язык за зубами попридержит.

Михаилу вовсе не хотелось возиться с Машуткой, а тем более в дороге, но возразить было нечего, а деваться некуда.

– Так и быть, заберу я твою Машутку в Московию, однако и ты выполни свое обещание.

Пока Михаил разговаривал с Еленой, Мария занималась нехитрыми сборами на стол, а потому в хлопотах не прислушивалась к их речи. Закончив, вернулась к беседовавшим – звать к столу.

В просторной горнице было уже светло – ночи уж становились короче. Машутка попыталась потушить огонь – яркие блики упали на лица поднимавшихся Елену и Михаила, и Мария остолбенела. Только сейчас она поняла, чем завораживал ее Михайло, почему один его взгляд заставлял повиноваться. Как две капли воды были похожи глаза ее мачехи и Михаила: несмотря на старость Елены, можно было угадать их одинаковый разрез, но главное, они были того же самого глубокого синего цвета. Даже смотрели они как-то похоже: пронизывающе, испытующе, заставляя беспрекословно подчиняться.

Уже за столом Мария никак не могла отделаться от странного чувства, что потолковав с ее мачехой, боярин словно впитал в себя какую-то ее часть; обычно разговорчивая, она молчала, тупо переводя взгляд с одного на другого.

В конце трапезы Михайло с Еленой опять остались одни, под каким-то предлогом спровадив Марию, и не спеша обо всем потолковали. Был у Елены на примете случай – вот-вот родила одна баба, да муж, прознавший что был у них в доме в его отсутствие гость незваный, не хотел признавать ребенка своим. Убью, говорит, и тебя и его, коли мне на глаза с ним появишься. Потом, правда, поостыл немного – сказал, мол, так и быть, пусть домой возвращается, только без мальца. Бедная баба и не знает, что теперь делать-то – куда она с малым дитем пойдет. Мать померла давно, а муж побранит, поколотит, да и спустя немного снова жить ладно бы начали, но не погубишь же родное дитя.

Вот и подумала Елена, что сразу и бабенке той жизнь наладит, и Михаилу. Ежели она узнает, что ни куда попало – в боярскую семью ее чадо попадет, непременно согласится. На том и порешили – сходит сперва Елена к той бабе, потолкует, а там видно будет.

Елена давно закончила беседу, а Михайло все никак не мог решиться выяснить самое главное – на самом ли деле Елена – его тетка или это случайная ошибка. Наконец, собравшись с духом, сказал:

– Знаете, Елена Павловна, а я ведь не затем сюда шел, хоть и нужна была помощь, не о том сперва спросить хотел.

Елена, которой казалось, что она верно все про москвича подметила, подгадала, как его дело лучше обстряпать, на этот раз удивилась:

– Так что ж ты молчишь, выкладывай.

– Машутку мне вверяете, а даже не спросили, какого я роду, племени, чьих кровей и жена моя.

– А почто мне знать это, люди ведь душами различаются, не именами, – мудро оправдалась Елена.

– Верно, да не совсем, – возразил Михайло. – Батюшку своего, Захара Фатеева, я не помню даже – помер он, мне еще и года не было. А вот по матушке Селин я, Анной мою мать звали, – Михайло выжидающе замер.

– Внучек значит, – оторопела Елена. На глаза ее навернулись слезы. – Хоть перед смертью дал Господь успокоиться. Ну, подойди поближе, обниму разок тебя, гостьюшка нежданный!

Михайло даже предполагать не мог, что так тепло примет его старая тетка, по всему Новгороду славившаяся своим дурным нравом.

– Неужто жива Аннушка? – то ли сама себе сказала, то ли спросила Елена.

– Нет, царствие ей небесное. Был в Московии пожар – погибли они вместе с крестным…

И вновь между ними затянулся долгий разговор – рассказывали друг другу о своей жизни нашедшие наконец друг друга родственники.

История Михаила вызывала у Елены разные чувства: и жаль ей было, что когда-то не помогла Анне – ведь так и сошла она в могилу, не простив свою родственницу, и обидно, что сама осталась без детей, но в то же время и радостно, что Господь оказался милостив к единственной родной кровиночке.

Внимательно глядя на Михаила, она все больше осознавала существующую между ними родственную связь. Казалось, какое-то внутреннее чутье будило в ней далекие воспоминания, шевелило кровь, не давая угомониться и без того неспокойной душе.

Когда Михаил закончил, Елена ясно начала осознавать, что же она хотела рассказать внучку.

– А ведь в нашем роду всегда так бывало – кому-то счастье приходило, а кто-то никогда не умирал своей смертью. Вот и у тебя, смотрю, все бы ничего, да детишек нет. И тебе немного счастья не хватает.

– А знаешь, – продолжала старуха, – я ведь могу тебе рассказать, почему не во всем тебе везет. Давно уж это было, дитем неразумным я была, рассказывала мне матушка одно предание.

Есть, сказывала она, в нашем роду тайна какая-то. По старости я забыла, в чем там дело, что тому началом было, но точно помню вот что. Был перстенек один, который наш предок еще носил, и дивная сила в нем кроется. Кто носит его из нашего рода, тому во всех делах как будто кто-то помогает. Удачу он приносит и благополучие, а воины особенно его ценят: словно неведомая рука носящего тот перстень от вражеской напасти защищает. Все воины нашего рода, имевшие этот перстень, вернулись победителями после ратных битв. А кто беден был, заполучив тот перстень, богатство приобрел.

Вот только одно плохо – не могли как-то братья тот перстень поделить – каждому хотелось богато и счастливо жить – передрались, переругались, да кто-то из чужих про перстень прознал. С тех пор за перстнем охотятся многие – вот и исчез он, а кто им последний раз владел, того никто не ведает.

Девчонкой была я еще тогда, думала, мать сказку рассказывает. А когда взрослой была, еще раз эту историю услышала: когда двоюродного братца – он один тогда в семье остался – конь норовистый сбросил. Я тогда за ним ходила, на руках у меня он умер, а перед смертью ту же самую историю рассказал – в такие минуты не до сказок. Жаль, говорит, что не мой тот перстень – одна ты у меня родная кровинушка и осталась, вот бы и передал его тебе. Просил у меня на руках: найди тот перстень, и вновь вернется сила и слава нашего рода.

И еще об одном попросил, как сейчас его слова помню:

– Не теряй, Аленка, родню, держитесь друг за друга, словно сосунки за мамкину титьку. Не разругались бы когда-то наши родственнички, были бы мы богаты да удачливы. Найди, если можешь, тот перстень, да потом детям своим передай – и не будешь, как я, в муках умирать.

Не смогла я его просьбу выполнить – по молодости да по глупости, но и не старалась сдержать данного обещания, за то, наверное, Господь и наказывает. Молод, силен и неиспорчен душой еще, оттого Христом-Богом молю: хоть ты исполни желание покойного. Нашел бы, Мишенька, ты тот перстенек, я бы спокойно помирать могла.

Михайло слушал Еленины речи и дивился. Как родного отца любил он покойного Василия, жизнью рисковал из-за Настеньки, но только перед матерью испытывал какой-то неописуемый трепет. И вот это чувство опять повторилось – вспомнил Шорин тот же самый, хотя и меньшей силы трепет в первую встречу с Еленой Павловной и понял, что не пустая байка слова его старой родственницы.

«Знать, на самом деле есть какая-то тайна у нашего рода, – думалось Михаилу, – раз могу я в человеке родственника признать».

Словно от змеиного укуса, странные думы проникли в душу Михаила от такой догадки, наполняя ее дотоле неведомым ядом. И, сам того не замечая, Михайло страстно возжелал заполучить этот перстень, завладеть его волнующей силой, проникнуть в семейные тайны.

– А знаешь ли ты, как он выглядит, перстень этот?

– Нет, того доподлинно сказать не могу. Брат говорил тогда, что на мужскую руку он сделан, а сила его в камне заключена, только то и знаю. А еще он сказал, что каждый из нашего рода, даже ни разу не видя того камня, узнать его может. Должно быть, – добавила Елена от себя, – красив он и дорог, коли такой силой обладает. Камень наверняка большой да сверкающий, а оправа, поди, из золота.

И Михаил готов был с ней согласиться – знать, с рождения алчна душа человеческая, раз всегда у ней сила и богатство рука об руку друг с другом должны быть, потому, наверное, и согласился он с Еленой, пообещав своей единственной родственнице во что бы то ни стало постараться найти заветный перстенек.

На все предложения Михаила забрать ее в Москву Елена отвечала отказом – отговаривалась тем, что чует уже близкий конец. Умоляла только не бросать Машутку, и Михаил на этот раз уже от чистого сердца пообещал о ней позаботиться.

На следующий день очень рано в палату Шорина примчался Гришка. Вытянув из Михаила обещание еще раз посетить Новгород, Гришка обещал сегодня же закончить все его дела. Сбившись с ног сам и безбожно притомив Мишку, Ермилов сдержал свое слово – к вечеру все было готово.

Завершился день тоже приятной вестью – у Елены его уже ждали повитуха и кормилица, а будущий боярский отпрыск тихонько посапывал на печурке.

Привыкнув все дела начинать спозаранку, и в этот раз отправлялся Михайло в дорогу ранним утром. Проводила его только Елена – Гришку срочно куда-то вызвали, но такова уж его работа, а остальные и не знали о спешном отъезде московского боярина.

Сам Михайло в душе радовался – подзасиделся он в чужом граде. Елена всплакнула немножко, обещала молиться за него, но тоже, кажется, была рада и за свою воспитанницу, и за внучка, которому хоть на старости лет помогла. Михаил тоже не остался в долгу: чувствуя, что может и не попасть в Новгород, оставил Елене небольшой запас. Она, правда, не хотела принимать помощи, однако, поразмыслив, согласилась. Одна остается, чужие люди за просто так хоронить что ли будут…

О повитухе и кормилице и говорить нечего: щедро платил московский боярин, так что они готовы были хоть на край света за ним отправляться.

Одна лишь Машутка не была рада своему отъезду: понадеялась сперва на то, что приглянулась государеву человеку, да потом поняла, что не быть ей боярской зазнобушкой. Оттого и печалилась: верно подметила Елена, что люб ей Михайло. А поразмыслив, опечалилась еще больше: коли не по своей воле в Москву берет, так и забудет про нее скоро. Каково ж ей тогда в Московии придется? Как чужачку примут? А здесь она каждый камешек знала, уверена была: не пропадет. В тереме Ермилова не на последнем счету была, а с недавних пор сам Гришка на нее заглядываться стал. Вот и страшно было покидать родные края, не будучи уверенной в боярской милости.

Так и отправились: кто в радости, а кто в печали, но всех впереди ждали и тяготы дальнего пути, и заботы новой жизни…

ГЛАВА 17

На считанные дни раньше войска прибыл Михайло, благополучно вернувшись из Новгорода. Намаялся он в далеком граде, средь чужого люда, потому, наверное, так и обрадовался, вернувшись во взрастившую его Московию.

Показушные роды Настасьи прошли успешно: ни одна живая душа так ничего и не заподозрила. Анастасия с радостью занялась мальчонкой и не обратила внимания на Машутку, под каким-то предлогом оставленную в тереме. Повитуху вскоре отправили обратно, и впервые за долгое время Михайло вздохнул свободно, уже ничего не опасаясь. Казалось, вот оно, тихое семейное счастье…

Но, знать, не про Россию сказано: «тишь да гладь, да Божья благодать»; такова, видимо, воля Господня, что на Руси не бывать ладу: опять наступили неспокойные времена.

Хотя и заложили в устье Свияги новый город, отвоевали у неприятеля всю Горную сторону, рано было радоваться – в Казани вновь царили ужас и смятение. Подданные изменяли ей, а россияне, опустошая ближайшие селения, никого не пускали в город. Казанские чиновники желали покориться Иоанну, крымские противились. В народе случился бунт…

Тогда казанцы решили заключить мир с Московским государем, немедленно послав к нему послов, умоляли дать им Шиг-Алея в цари. В ответ обязались прислать младенца Утемиш-Гирея, царицу Суюнбеку, а также освободить всех российских пленников. Иоанн Васильевич согласился: отдал Шиг-Алею Луговую сторону, но оставил Горную, завоеванную мечом, приписав ее к Свияжску, требуя свободы наших пленников и присяги всех казанцев в верности России.

Однако слишком легко далась Ивану эта победа – взятие значительной части казанских владений, основание Свияжска, наконец, освобождение россиян из Казанского плена не стоили ему ни единого человека, оттого, наверное, и недолог был этот мир.

Никак не давала покоя Шиг-Алею Горная сторона, но на все уговоры и просьбы Московский царь ответил решительным отказом. Оттого упрямый Алей стал своевольничать – узнав об измене вельмож, замышляющих убить его и всех россиян, не преминул прибегнуть к жестоким мерам. Учинив во дворце пир, велел резать гостей, даже подозреваемых, всего семьдесят человек. Два дня лилась кровь, виновные и невиновные в ужасе разбежались.

Решив покончить с казанскими злодействами, Иван Васильевич послал в Казань своих людей. Прислушавшись к совету послов казанских – личных неприятелей Шиг-Алея, отдан был государем приказ свести царя с престола. После некоторых препирательств между Алеем и его чиновниками указ государя был выполнен, и граждане дали клятву верности Иоанну. Пожелали только казанцы, чтобы для успокоения народа отпущены были к ним два свияжских князя: Чапкун и Бурнак.

Симеон Микуленский, назначенный управлять Казанью, уже шел с обозами, надеясь с торжеством вступить в ее стены, однако ворота царские оказались заперты. Меж тем в их отсутствие в граде распустилась весть, что россияне идут с войском истребить всех жителей: Чапкун изменил государю, сделавшись главою мятежников.

Ни на какие уверения князей народ не реагировал. Воеводам ничего не оставалось делать, как отступить к Свияжску. В тот же день боярин Шереметьев был послан к государю с вестью об измене – настало время огнем и мечом заставить сдаться непокорную Казань.

Государь узнал об измене двадцать четвертого марта, и в тот же день созвал бояр в Думу, долго беседовал с ними.

– Видит Бог, – говорил он, – ни славы земной я добиваюсь, но покоя моих подданных. Доколе народ христианский от лютых врагов страдать будет, от свирепости коих нет ни мира, ни отдохновения?

Бояре шумно поддержали решительность царя, однако меж ними возникло несогласие, многие думали – лучше идти на Казань зимою, нежели летом, справедливо полагая, что зима им послужит мостом к огражденной озерами и болотами Казани.

От природы будучи нетерпелив, Иоанн не хотел ждать. К тому же, уверенный в миролюбии западных держав, опасаясь единственно крымского хана, не хотел упускать подходящего момента.

Тем не менее, государю пришлось обождать, планы нарушила ужасная весть – в Свияжске открылась страшная болезнь – цинга, от коей умирало множество людей. Воеводы были в унынии, а казанцы тем радостнее – склоняли своих бывших подданных отвернуться от России.

Однако были и радостные события в государевой жизни – сбылось, наконец, его тайное желание – Настасья ждала ребенка. Перестало болеть государево сердце за престол – хотя знал, что и дочь может родиться, почему-то перестал тревожиться; наверное, чувствовал, что сына под сердцем носит супруга.

В доме Шориных, тоже было ладно: Настенька всем сердцем полюбила уже подрастающего мальчонку. Своим дитем обзавестись или хотя бы забеременеть она так и не смогла, но то не мешало их с Михаилом совместной жизни. Сам хозяин тоже, казалось, был доволен: за недолгое время, почти беззаботно прожитое в семейном кругу, Михаил как-то окреп, возмужал; как будто зная о предстоящих невзгодах, словно приготовился к тяготам долгого похода.

Однако в этот раз Михайло отправлялся в поход с меньшей неохотой – не давали покоя мысли о злосчастном перстеньке, и почему-то надеялся он, что побывав не только в Московии, сможет он хоть на малую толику приблизиться к семейной тайне. Был, конечно, как и у всякого человека, где-то в глубине гнездящийся страх оставить главу на поле брани, но не думал о том Михайло. Напротив, в странный трепет приводила его мысль о предстоящих сражениях, а ночами, просыпаясь, ловил себя на мысли, что не снится ему иных снов, кроме как про ратные дела.

Бывая постоянно в Кремле, Михайло вместе с государем заканчивал последние приготовления к походу. Выступать решили в середине июня, и шестнадцатого числа все ратное войско прощалось со своими близкими.

Нелегко пришлось в тот день государю – тяжкое бремя взваливал он на плечи, во что бы то ни стало нужно оправдать доверие народа – непростительным покажется третий промах.

Прощаясь с мужем, государыня безутешно рыдала в его объятьях, и сам Иоанн едва находил в себе силы быть твердым. Утешая супругу, Иван Васильевич повелел ей заботиться обо всех бедных и несчастных, своим указом дав ей царскую волю отворять темницы и снимать опалу с виновных по своему усмотрению. Поручив ее Богу, говорил, что исполняет свой долг царя перед Отечеством, а потому и ей должно не забывать, что она не просто женщина, но великая государыня. В ответ, упав на колени, Анастасия долго молилась, прося у Господа здравия, победы и славы всему войску русскому.

Попрощавшись с женой, Иван Васильевич отправился в Церковь Успения, где принял у митрополита благословение. Святители, бояре, народ плакали, обнимая Иоанна – вся Россия в этот день возносила мольбы Господу, уповая на его милость, доверившись государевой воле и надеясь на силу и храбрость нашего ратного войска.

Из церкви государь отправился в Коломну – здесь должна была собираться рать. По пути получили тревожное известие: Крымская орда наступала на Россию. В связи с этим решено было разделить войско: главная часть во главе с царем отправилась в Казань, другая же пошла на Рязань, ближе к степям, дабы ногайцы не расстроили государевых планов своим внезапным появлением. Позже, за рекой Сурою, наши отряды должны были соединиться.

Немного спустя, пришла другая весть: крымцы попытались взять Тулу. Однако, встретив неимоверное сопротивление россиян и проведав о собранном воинстве, спешно отступили – воеводы, спешившие к сему городу, увидели лишь спины неприятелей. Устремившись вослед за врагом, нещадно били нехристей, уничтожив и шурина ханского, князя Камбирдея, а затем расположились на том самом месте, где недавно были шатры ханские.

Другая часть орды, не зная о бегстве хана, отправилась к нему навстречу, но встретилась с нашим отрядом. Случилась жестокая сеча, силы были неравны – против тридцати тысяч неприятелей российское войско имело только пятнадцать тысяч.

Михайло, оказавшийся с этим отрядом, неистовствовал – немало успел повидать он на своем веку россиян, чудом оставшихся в живых после татарского плена. Изощренной жестокостью отличались нехристи – в ужас приводили рассказы и увечья даже тех, кто благодарил Бога, что не пришлось испытать большего. Волосы становились дыбом у Михаила от мысли, что его Анастасия и маленький сынишка тоже могут попасть в татарский плен.

От таких мыслей какая-то дикая ярость просыпалась в Михаиле. Глядя в плоские татарские лица, так и хотелось вонзить копье промеж узких басурманских глаз…

Не одного татарина извел в этой схватке Михайло. Убивая, ругаясь безбожно, наводил он ужас даже на самых бесстрашных и упрямых. В битвах почему-то вскипала обычно спокойная кровь Михаила, будила в нем странную звериную силу, что позже и самому становилось страшно.

Уже на берегу реки Шевроны, когда громило наше войско сдающегося неприятеля, отвел Михайло подлую вражескую руку от головы своего сотоварища. Почти уверенный в смерти россиянина, с особенной злобою кинулся знатный басурманин на Шорина.

Последняя победа Михаилу досталась тяжело. Уже криками «ура» огласился берег, возвещая победу россиян – татары обратились в бегство, а Михаил и его противник, словно личные враги, дрались уже пешие. Оставив ранее в неприятелях свои копья, дротики, и, не желая уступать, сломав в этом поединке кинжалы, в конце концов, противники уже голыми руками бились друг с другом.

Наверное, так и пришлось бы Михаилу распроститься с жизнью, если бы привыкшие к седлу да ровной степной земле ноги басурманина не подвели его: поскользнувшись на влажном берегу, упал татарин, и почти не надеявшийся остаться в живых Михайло удавил противника.

Отдышавшись и уже собираясь уйти, Михайло ненароком бросил взгляд на тело уже мертвого врага.

«А знатного татарина загубил я, однако», – подумал Михаил, Солнце, которое не заслонял теперь собой Михаил, осветило богатое облачение басурманина. Один шальной лучик, словно оторвавшись от остальных, попал на согнутую кисть трупа, и Шорин обмер – на ней красовался массивный перстень с огромным камнем, в гранях которого, казалось, поместилось больше света, чем могли выдержать человеческие очи.

Птицею промелькнула мысль – а вдруг это тот самый, заветный перстенек? Как вор какой, огляделся Михайло по сторонам и стянул с начинавшего уже костенеть вражеского перста ценную находку. Словно в пьяном бреду взирал он на трофей – вспоминая теткины слова, надеялся, что вот сейчас неведомая сила даст о себе знать. Но ничего не случилось – прозрачный камень с прежней силою посылал мерцающий свет на своего нового хозяина.

Поразмыслив, Михайло решил, что перстень может и не раскрыть так сразу своей таинственной силы, поэтому, не зная наверняка, какова его находка, решил пока спрятать его, выжидая, что же будет дальше.

В тот день воевать Михаилу больше не пришлось – татары бежали, оставив в добычу нашим войскам обоз и целые табуны верблюдов, а многие пленные россияне в тот день вдохнули воздух свободы…

Иоанн послал трофеи в Москву – порадовать столицу свидетельством нашей победы, а сам уже начал готовить поход на Казань.

Однако в войске сделался ропот. Возмущались дети боярские:

– Вот уж сколько месяцев на службе да в трудах мы, а не дает нам государь ни покоя, ни отдохновения.

– Мочи нет от бесчисленных походов, ведь не по гуляньям ездим.

– Верно, уж ни сил, ни денег не осталось…

Государь немало огорчился, но, как и подобает царю, поступил мудро. Никого не принуждая к походу, велел он однако переписать всех желающих воинов.

– Что ж, – ответствовал он, – пускай со мной в поход пойдут те, кто живота своего не пожалеет во славу Отечества – как дети они мне будут. Другие же пускай остаются – не место малодушным в моем воинстве!

Слова те имели волшебную силу – единодушно огромное войско выразило желание немедля идти на Казань, надеясь на будущую милость государеву.

В начале июля войско тронулось, по пути навещая церкви и монастыри, молясь во славу Господа и прося у него победы над басурманами. Особо задержался Иоанн Васильевич в храме Успения, где усердно молился пред иконой Богоматери. Для россиян это особая святыня – была она с Дмитрием Донским в Мамаевой битве и считалась причиною победы россиян над иноземцами. Молился по пути Иван над мощами своего прародителя – Александра Невского, прося благословения на ратное дело.

В начале августа рать, объединившись, в полном составе проделала последние шаги к приносившему так много неприятностей граду, а уже к концу месяца русское войско решило расположиться в шести верстах от горы, на которой высилась крепость со дворцом и каменными мечетями… Это была Казань.

ГЛАВА 18

Второй день выгружали с судов пушки и снаряды, когда прибыл из Казани беглец мурза Камай, сообщивший государю такие вести. Казань и не помышляла о мире: царь Едигер воспламенил в душах горожан лютую ненависть к христианам. Град заполнен запасами хлебными и ратными – в нем около тридцати тысяч воинов и двух тысяч семисот ногаев, а князь Япанча с многочисленной конницей в Арской засеке готовится непрестанными набегами тревожить стан россиян.

Неприятные те вести не расстроили Иоанна: полон решимости, Иоанн начал советоваться с боярами, как повести осаду.

Казань была хорошо укреплена: высокая стена с боевыми башнями из крепких дубовых столбов в два ряда окружала город, за стеной располагался широкий и глубокий ров. Укрепления и решимость басурман предвещали долгую осаду.

Каждому русскому воину для прикрытия от выстрелов из города приготовили по бревну, каждому десятку воинов – по туру. Иоанн строго запретил чиновникам вступать в битву самовольно, без его приказа, и двадцать третьего августа с рассветом войско двинулось.

Восходящее, по-летнему огромное солнце воссияло над Казанским небом, золотом зажигая купола басурманских мечетей; осветило казавшуюся бесчисленной Иоаннову рать. Войско, главную силу которого составляли стрельцы, на самом деле было огромно – доходило до ста пятидесяти тысяч воинов. С первыми лучами государь подал знак, и полки построились; затрубили в трубы, ударили в бубны – в небо взвились знамена с изображением Христа, а сверху водрузили животворящий крест, бывший с Дмитрием Донским на Куликовом поле.

Отслужили молебен. Царь, взглянув на образ Спасителя, осенил себя крестным знамением, и со словами государя: «о твоем имени движемся!» рать направилась прямо к городу.

Первая встреча с татарами произошла неожиданно – встретившая неприятеля тишиною Казань неожиданно распахнула ворота и выпустила войско, когда россияне уже лезли на высоту. Случилась великая сеча, но, несмотря на сильную пальбу из города, россияне оттеснили татар до самых стен.

С первого дня осады казанцы всеми силами вредили войску, пытаясь помешать русским близко подойти к городу и укрепиться: открывали со стен и башен жестокую пальбу, учиняли постоянные неожиданные вылазки. Особенно докучали русским наездники под предводительством Япанчи, которые налетали на них из лесной засеки. Однако, несмотря ни на какие помехи, нашим войскам удалось со всех сторон окружить город, поставить туры и тыны для защиты от огня – ни въезда, ни выезда из города не было.

Ежедневно, в течение почти трех недель русские войска осаждали город, отличаясь великим мужеством и долготерпением. Однако войско, постоянно стоявшее в ружье, утомилось до крайности – опасный наездник Япанча держал войско в постоянном страхе.

Разделив войско на две части, решено было одной из них действовать против Япанчи, очистить лес и успокоить войска наши. Отряд под предводительством Горбатого-Шуйского сотворил хитрое дело – завязав битву, войска отступили до самых русских укреплений. Татары, уверенные в бегстве наших войск, начали их преследовать, но забрались слишком далеко: окруженные, не выдержали они натиска войска российского и пустились в бегство.

Михайло, участвовавший в этой сече, выбирал себе противников познатнее: даже тяготы битв, голод и недосыпание не помешали ему забыть о заветном перстеньке. Сражаясь с искусными воинами, Михайло искушал судьбу – проверял, действует ли сила перстня, но поутих, получив рану. Хотя быстро зажила она и почти не беспокоила Шорина, однако ж Михайло пришел к мысли, что отнюдь не заветный перстенек снял он тогда с татарина. Вот и сейчас, погубив которого по счету басурманина, снимал с окровавленного перста очередной перстенек в надежде на удачу…

Устав от долгой осады, русские решили использовать все средства, чтобы ускорить взятие города: велено было немецкому розмыслу устроить подкоп под городские ворота – одним махом хотели лишить казанцев воды, так как близ ворот находился источник и, пробив городские ворота, открыть доступ внутрь града.

Закатив в подкоп одиннадцать бочек пороха, с треском взорвали тайник. Казанцев охватил ужас – обрушилась часть городской стены; камни и бревна падали, давили жителей, а россияне, воспользовавшись паникой, ворвались в город. Очнувшись, татары отразили русских, но уныние распространилось в городе – твердость неприятельского духа была наконец сломлена, хотя по-прежнему молчали и сражались басурмане, не отвечая на мирные предложения Иоанна.

Однако, не долго думая, русские вновь применили хитрость – соорудили высокую башню, а ночью тайком приставили к Царским воротам. Установив на ней множество больших и малых пушек, с утра начали обстреливать город, нанеся огромный ущерб упрямцам.

Уже около пяти недель стояли россияне под Казанью; десятки тысяч бойцов пали с обеих сторон, но конца и края не было видно затянувшейся осаде. Боле, чем сечи и тяготы осады, ужасала российское войско наступавшая осень с дождями и непогодами. Рать страстно желала скорейшего конца осады.

Иоанн всячески поддерживал в войске боевой дух: непрестанно ездил вокруг укреплений, останавливаясь, говорил с воинами, утверждая их в терпении.

Желая покончить с проклятыми татарами, решено было взорвать стену порохом и взять город с бою. По царскому приказу было сделано три подкопа. Один из них вскоре взорвали – успех предстоящего был несомненен.

Первого октября Иоанн объявил войску, чтобы оно готовилось испить общую чашу крови, и велел очистить души накануне дня рокового. Подкопы были готовы – их решили взорвать утром и всеми силами ударить на город.

Словно предвещая грозное сражение, на чистом ясном небе вспыхнули кровавые полосы – занималась заря. Готовые к бою, ни русские, ни казанцы не стреляли – словно затишье перед бурей, повисла тягостная тишина. В стане слышно было лишь пение иереев, которые служили обедню.

Вместе со словами диакона «Да будет едино стадо и пастырь!» грянул взрыв – земля, бревна, камни, обломки стен и башен взлетели на воздух. Тьма покрыла Казань, и никто в то утро не увидел восходящего солнца.

Диакон еще не успел закончить литургию, как раздался второй взрыв, гораздо сильнее первого, и тут же россияне пошли на Казань – кто лез на стены по лестницам и бревнам, кто ринулся в пролом, иные бились с неприятелем в отверстиях…

Уже знамена христианские развевались на стенах, но победа не была окончательною – упорные татары, низверженные со стен, бились на улицах, дрались на заборах, кровлях домов, сопротивляясь из последних сил. В страшной тесноте трудно было управляться копьями и саблями – сражались уже на руках, резались ножами.

Многие, ворвавшись в город, начинали грабить – татарские дома были полны золота, серебра и камней самоцветных.

Михайло в грабежах участия не принимал – не до того было, однако победителю все-таки положена добыча, потому без душевных мук снимал он перстни с побежденных им басурман.

Подоспевшие с государем отряды потеснили татар; будучи не в состоянии долго сопротивляться, они стройными рядами отступали к мечетям. Едигер с оставшимися чиновниками засел в укрепленном царском дворце и сражался около часа, однако страх одолел разбитых наголову басурман: уверовав в окончательное свое поражение, казанцы решили вступить в переговоры с российским войском.

Недолго думая, они выдали Иоанну Едигера и его приспешников, но другая часть обратилась в бегство: решили засесть в густом темном лесу. Казалось, остаток был небольшим, но обозленные и упрямые татары могли потом еще долго беспокоить россиян набегами, затевать бесконечные бунты. Победа должна была быть полной, потому государь послал конную дружину в объезд, чтобы отрезать басурман от леса. Последняя, но оттого еще более ожесточенная сеча прошла успешно: воеводы настигли и побили убегавших, спаслись лишь немногие и то раненые.

В пыли, со взлохмаченными волосами и лихорадочно бьющимся сердцем, юный государь взирал на дело рук своих: некогда величественная Казань представляла собой жалкое зрелище.

Пальба уже умолкла, однако о тишине приходилось только мечтать – отовсюду раздавались стоны раненых, крики преследуемых татар и настигающих их россиян. Казавшиеся некогда неприступными, стены града, пострадав от взрывов, словно язвами, зияли пустотами. Обломки разрушенных жилищ, стен и крепостей, глубокие рвы – все было завалено грудой трупов; в разных местах зажглись костры. Воспаленные от бессонных ночей глаза уже различали только два цвета – красный и черный – огня и дыма, город утопал в крови – Казань была взята.

Дрожащими руками Иван Васильевич водрузил крест на то самое место, где стояло царское знамя во время взятия города.

– С именем Божьим на устах шли мы в этот поход, и он не забыл наши молитвы. Восславим же Господа нашего, а на этом месте воздвигнем первый христианский храм во имя Нерукотворного образа! – ответствовал государь, и, воздев руки к небу, велел служить благодарственный молебен под святой хоругвью.

Приказом царевым стали тушить пожар и очищать улицы от трупов. Иван Васильевич въехал в город. Несколько тысяч пленников в этот день пали ниц перед Иоанном – для них закончился ад на земле. Велев отвести россиян в стан, государь направился во дворец. Все богатства, всю добычу и пленников отдал он воинству, оставив себе только царскую утварь – венец, жезл, державное знамя и пушки, сказав: «Моя корысть – в спокойствии и чести России!».

Вернувшись в стан, со словами благодарности обратился государь к воинам. В немудреной его речи, вознеся хвалу Господу, благодарил он все войско за веру в царя и Отечество, за проявленное терпение и мужество.

– В сей знаменитый день, страдая за имя Божие, за веру, вы приобрели славу, неслыханную в наше время. Никто не оказывал такой храбрости, никто не одерживал такой победы! Вы новые македоняне, достойные потомки витязей, которые с великим князем Дмитрием сокрушили Мамая! – Обращаясь к воинам, не забыл Иоанн упомянуть и о той великой славе, которую они по праву завоевали.

В тот день великие мужи не стеснялись слез – обнимаясь, поздравляли друг друга, и сам государь плакал, проезжая мимо погибших воинов, утешая и ободряя раненых.

Но все же радостным событием закончился тот день: после утомительных сражений воины наконец могли расслабиться – государь устроил победителям пир.

Михайло не попал к государю на торжественный обед – во второй раз получив небольшое ранение и окончательно обессилев, он предпочел разделить немудреный обед со своими же воинами, отданными ему под командование и разделившими с ним все тяготы последнего боя. Его отряд расположился в ближайшем свободном татарском жилище: хотя и государь давал пир, но все ж только боярам не пришлось побеспокоиться – простым воинам основные хлопоты пришлось взять на себя.

Подчиненные Михаила искренне переживали за своего воеводу – за время, проведенное вместе, мудростью и веселым нравом отличился Шорин. Всегда поступая по совести и справедливо решая все вопросы, сколько раз одним лишь словом спасал он казавшееся отчаянным положение. И вот, всегда жизнерадостный и подбадривающий, он молча сидел на каком-то татарском сундуке, уставившись взглядом в одну точку.

Вокруг него суетились мужи, занимаясь приготовлением пищи. Взятым в плен татаркам россияне не доверяли – мало ли что они могут намешать, пожелав отомстить убийцам отцов и сыновей. В хлопотах на миг забыли о Михаиле, но Иван, еще молодой, а потому чуткий молодец, заметил мертвенную бледность на его лице.

Обеспокоенные воины окликнули воеводу, но не получили ответа – у потерявшего много крови Михаила потемнело в очах.

Кто-то начал приводить боярина в чувство, другие побежали за водой, а Ванька, знавший многих из соседних отрядов, отправился на поиски Григория. Ведал Ваня, что Григорий был чуть ли ни лекарем – от Бога наделенный многими способностями и почти болезненным любопытством, в походе применял он давно известные средства и научился некоторым новым премудростям.

Ваня был уверен – Гришка непременно должен быть где-то рядом. Хорошо зная его нрав, Иван догадался – Гришку нужно искать там, где много люда и шумно, где затеваются какие-нибудь шалости.

Немного пройдясь по полуразрушенной улице и повернув за угол, Иван еще издали услышал страшный шум – похоже, кто-то учинил погром в курятнике. Кудахтали куры, звонко возмущался петух, а изнутри клочьями летели перья.

Уже догадываясь, что это может быть, Ванька повернул прямо в курятню – и действительно, словно дети малые, несколько наших воинов гонялись за предстоящим обедом. В одном из них Иван безошибочно узнал Гришку – его, даже измазанного какой-то сажей, как сейчас, сложно было с кем-то спутать.

– Григорий! Выйди-ка на минутку, – кликнул его Иван.

Видимо, наконец содеяв задуманное, Григорий выглянул – в руках у него, хлопая крыльями и крича во все горло, билась пойманная птица. Узнав Ивана, Григорий сунул курицу под мышку, чтобы не мешала беседовать, и поприветствовал старого знакомого, ожидая от него очередной забавы.

Однако вместо лукавства его ожидала просьба:

– Гриш, там нашему Михаилу тяжко – поди разберись.

– Какому Михаилу?

– Воеводе. Занемог он что-то.

– Иду. – Гришка никогда не отказывал, если кто-то хворал.

Свернув шею птице, чтоб не докучала, Григорий сунул ее Ивану. Расспрашивать начал уже по пути.

– Что серьезное али как? – Гришка стал каким-то суровым.

– Да я и не знаю. Его татарин стрелой задел, легонько, правда. Михаил весь день ничего был, а тут ни с того ни с сего… – Иван замялся.

– Ну?

– Ни с того ни с сего…

– Да что ты, язык что ли проглотил?

– Ай, не ведаю я того, что с ним, – махнув рукой, наконец обрел дар речи Ванька. – Бледный он сделался да словно неживой и повалился.

– Что ж ты раньше молчал? – взвился Гришка и прибавил шаг. Потом, подумав, спросил: – А почто воевода не с боярами, не с государем победу празднует?

– Притомился, говорит. А я так мыслю, что ему уж давно плохо было, видимо, смекнул, что не дойдет, оттого и остался.

Когда Григорий с Иваном наконец добрались до места, где расположился отряд Шорина, Михаил уже пришел в чувство, но был бледен и, казалось, ему было все равно, что творится вокруг него.

Однако захворавший, увидев своего лекаря, заметно ожил – в покрытой перьями башке Шорин узнал Новгородского товарища.

– Гришка!

– Мишка!

Их возгласы прозвучали в один миг.

Однако не дозволив Михаилу говорить более ни одного слова, Григорий с парой мужиков уложил его на какой-то татарский топчан и приступил к осмотру. Рана товарища была неглубокой, и в другой раз она не помешала бы Михаилу весело отпраздновать и менее радостное событие, однако ненавистные басурмане, видимо, чем-то намазывали стрелы, прежде чем запускать их в неприятеля.

Не будучи настоящим лекарем, Григорий толком и не знал, что же нужно делать. Для него оставалось загадкой, почему Михаил вообще остался жив – рана была уже достаточно старой, чтобы яд успел подействовать. Возможно, татары проявили мало усердия, смазывая стрелы, а может, стрела была запущена во второй раз и, оставив в чьем-то теле весь яд, лишь слегка подействовала на Михаила.

Как бы то ни было, Григорий применил все свои умения, врачуя рану друга и стараясь не только посодействовать его выздоровлению, но и облегчить старания. Положившись на Господа и на крепкий организм Михаила, оставалось только ждать – справится он или нет.

Закончив то, за чем его позвали, Гришка не спешил уходить. Воины даже опешили, не ожидая увидеть его в гневе.

– Головы окаянные, так ведь и погубить человека можно. Что ж вы раньше-то за мной не послали? Неужто не видели, что он сам даже дойти никуда не сможет?

Мужи переминались с ноги на ногу, не зная, что и ответить. Откуда им было знать, что дело так серьезно – ведь совсем недавно Михаил сам подбадривал воинов и вовсе не был похож на умирающего.

– Что ж вы как пни с места не сдвинетесь? Покормить его надо, совсем обессилел. А ты еще водички согрей, – обратился он к стоящему рядом Ивану.

Растерянные воины наконец с облегчением вздохнули – теперь они знали, что делать. Тут же все засуетились – продолжили свои дела, пытаясь быстрей их закончить.

Спустя какое-то время Михаила накормили и напоили, причем чуть ли не силой, после чего он, хоть поначалу и не изъявлял желания, все-таки почувствовал себя лучше. Видимо, притомился и проголодался Михайло, оттого и усилилось действие раны. Заметив, что мертвенная бледность на лице Шорина сменилась легким румянцем, Григорий решился побеседовать с другом.

– Ну, как оно, Михайло? Получше?

– Да вроде как ничего. Так ты у нас и лекарь оказывается? Вот не знал.

– А лучше б и никогда не узнал, – усмехнулся Григорий.

– А ты как? – в ответ поинтересовался Михаил. – Рядом ведь были, а могли и не увидеться.

– Верно.

Не дав ничего более сказать Гришке, продолжил:

– А что ж не с государем нынче? Ладно я хворый, но ты то…

– Тебя поджидал, – ответил Гришка, и оба друга, заразительно, как в былые времена, рассмеялись в один голос.

– Как оно, в Московии? Уж отец поди давно, – допытывался Григорий, не знавший до конца всей правды. – Дочка? Как назвали?

– Сын. Андрей. А ты сам-то не женился?

– Не… – лицо Григория вновь приобрело лукавое выражение.

Глядя на Григория, вынимающего пух и перья, торчащие, словно рога, из его густых курчавых волос, Михаилу на миг показалось, что есть в его друге что-то дьявольское.

Григорий долго рассказывал Михаилу обо всех Новгородских событиях, об общих знакомых, а заодно поругал Михаила.

– Что ж ты у меня из-под носа Машутку-то увел?

– А неужто она твоей зазнобушкой была? Так зачем было, будто на смотрины, приводить ее? – Михайло вкратце рассказал, как они познакомились с Машуткой, не закончив историю до конца.

– Так вот оно что! Вечно этот дурак рыжий все по-своему поймет. Что не прикажи, все испоганит, – смеясь, ругался Гришка.

– А с чего ж ты забрать ее решил?

Видя, что Григорий не на шутку взволнован, Михаил не стал скрывать происшедшего в последние дни его пребывания в Новгороде. Рассказал он и про Машутку, и про тетку, утаив про ребенка.

Да видно рано порадовался Шорин за Григория. Узнав, что у Машутки все в порядке, тот быстро успокоился и уж больше и не заикался о ней. Оставшись по-прежнему непостоянным, Гришка так ни к кому и не привязался. Видимо, привыкнув быть всегда в гуще всех событий, мучился из простого любопытства да из-за того, что зная о происходящем даже в самых отдаленных уголках Новгорода, недоглядел такое под самым носом.

Заметив, что Михаила притомила долгая беседа, Григорий замолчал – пускай отдохнет товарищ. Немного поразмышляв, решил остаться пока с отрядом Шорина. Хотя Михайло вовсю уже смеялся, тревога за опасное действие стрелы у Григория никак не проходила.

Несмотря на то, что взятие Казани уже состоялось, все же необходимо было предупредить своих. Не хотелось Григорию прослыть грабителем-одиночкой. Потому, строго наказав посматривать на воеводу, Гришка отправился к уже до икоты проклинавшим его сотоварищам – обещал отлучиться на чуток, а получилось, что запропал чуть ли не на веки.

Только после ухода Гришки Михаил понял, до какой же степени он притомился. То ли болезнь, то ли усталость, словно каменная глыба навалилась ему на плечи, и среди радостного обеденного шума Михайло, лежа неприкрытым, забылся крепким целительным сном.

ГЛАВА 19

Уснув задолго до наступления темноты, Михайло проснулся рано. Все еще спали – после бурных возлияний в честь празднования победы вставать до рассвета было сверх всяких сил. Видимо, побеспокоившийся о своем товарище Григорий мирно посапывал, устроившись невдалеке от Михаила. Вся правая сторона у него онемела, проклятая рана никак не давала покоя. Михаил попытался подняться, опираясь на руки, и не смог. Долго корчась и извиваясь, словно червь, сначала перевернувшись на бок, опираясь только на одну руку, он сумел сесть.

Чуткий Григорий, услышав невдалеке от себя какое-то ерзание, шуршание и прочие непонятные звуки, подумав уже о самом худшем, вскочил как ошпаренный.

– Ну, ты меня и напугал, – еще не сообразив, что же делал Шорин, но поняв, что это отнюдь не какой-нибудь татарин крадется с мыслью о мести, выдохнул Григорий.

Осмотрев и расспросив своего захворавшего, Ермилов опечалился еще больше – хотя Михайло уже не чуял той слабости, голова была ясна, но рана выглядела хуже. Было нехорошее подозрение у Григория, но он отбросил эту мысль – по опыту знал, что ежели опечалить хворающего, то уж точно он не выздоровеет.

Спешно приготовив Михаилу пищу для поддержания сил, Григорий вновь повел разговоры с другом.

– Миш, давай-ка ты у меня погостишь чуть-чуть. Не хочу тебя пугать, но до Московии тебе не доехать пока.

– А зато до Новгорода доехать, – съязвил Михаил. Ежели до Новгорода доеду, то и до Москвы доеду.

– Э-э-э… Михайло, неужто я тебе вчера самого главного не сказал? Меня к Петру Шуйскому отправили.

– И что? – вопросительно смотрел на Григория Шорин, не понимая, какое отношение имеет князь к его поездке в Новгород.

– И то, – передразнил его Ермилов, что Шуйского государь правителем всей области вокруг Свияжска назначит.

– А ты почем знаешь?

– Коли меня уже к нему направили, как же мне не знать, – удивился отсутствию смекалки Михайло. – Так что я теперь Свияжск завоевывать буду, – имея в виду огромные просторы предстоящих ему дел, неизведанных мест и новых людей, ответил Григорий.

Михаилу вовсе не хотелось где-то оставаться – тянуло назад, в столицу. Он бы куда более тепло отнесся к предложению посетить Новгород, но уж засесть Бог знает насколько в чужом городе, да еще под боком у проклятущих татар, ему совсем не хотелось.

– Уж тогда проще сразу в Казани остаться, – мрачно заметил он.

– В Казани за тобой некому будет смотреть, – словно не замечая мрачного тона сказанного, ответил Ермилов.

– Да тебе недосуг будет в Свияжске со мной возиться: дел полно будет, да и неведомо там тебе ничего, – сделал последнюю попытку отвертеться Михайло.

– Хочешь ты того или нет, а поехать тебе придется – прервал все дальнейшие отговорки Григорий. – Обещал ты мне перед отъездом из Новгорода посетить еще раз друга – вот и выполняй сказанное.

Михаилу, сраженному наповал словами Григория, ничего не оставалось, как согласиться.

После взятия Казани Михаилу так и не удалось свидеться с Иоанном – все хлопоты Григорий взял на себя. Сообщив, что Шорин жив, но его здоровье оставляет желать лучшего, испросил государева позволения забрать Михаила с собой. Найдя Данилу Юрьева, сообщил также и ему: тот обещал навестить и успокоить Анастасию.

С чувством выполненного долга поведал Ермилов о том другу, и в тот же день вместе с несколькими ладьями Григорий и Михаил отплыли в Свияжск.

Иоанн тоже долго не задержался в Казани: освятив храм Благовещения, учредив правительство в городе и областях и назначив Александра Горбатого-Шуйского Казанским наместником, засобирался домой. Еще многие из улусов не признавали нашей власти и особо упрямые казанцы присоединились к ним; трудно было предузнать возможные опасные последствия этого.

Однако Иоанн, страстно желавший увидеть супругу и войти в столицу победителем, не последовал совету мудрейших. Одобряемый советами сановников, которым тоже не давали покоя лавры славы, отправился в Москву. Двенадцатого октября вместе с боярами и пехотными дружинами государь также отплыл к Свияжску, а конные дружины пошли к берегу путем трудным, но безопасным.

Пробыв в Свияжске всего один день и так и не свидевшись со своим любимцем, Иван Васильевич под Вязовыми горами сел на суда, отправляясь по пути славы.

В пути Михайло тысячу раз поблагодарил друга – у него едва хватило сил доехать до Свияжска, а до Москвы он бы точно помер.

Однако все-таки добравшись, Григорий с Михаилом расположились в просторном, светлом тереме, где еще стоял свежий сосновый запах – все жилье, начиная от терема Петра Шуйского и заканчивая избой распоследнего холопа, было новым. Возможно, Ермилову досталось бы и менее приглядное жилище, но тут Григория опять выручил Михайло – государь, не найдя времени лично посетить друга детства, все же замолвил за него словечко.

На новом месте Михайло почуял себя гораздо хуже – видимо, сказалась дорога. Михаил даже толком не рассмотрел свое новое пристанище – как только поднялись в палаты, у него потемнело в глазах. Отвлекшийся куда-то Григорий, вернувшись, застал своего товарища на полу – Михайло потерял сознание.

Уже который день Михайло лежал в горячке, и ему не становилось ни хуже, ни лучше. Наконец, для обоих: и в бреду ничего не ведавшего Шорина, и не отходящего от его постели Ермилова наступил страшный миг. По своему, ставшему уже значительным лекарскому опыту знал он, что сейчас решается судьба его друга: что окажется сильней – вражеский яд или внутренние силы Михаила. А самое страшное в этом было то, что он уже ничем не мог помочь своему товарищу; разве что помолиться…

Неизвестно, кому же за время болезни было все-таки хуже: то ли в горячке ничего не смыслившему Михаилу, то ли не отходившему от него и не спавшему Григорию, в ужасе замирающему от одной мысли о том, что вот уже в который раз близкий ему человек умрет у него на руках.

Но тяжким его опасениям не пришлось сбыться. Когда не отходивший от ложа друга Григорий, несмотря на отчаянную борьбу со сном, все-таки задремал, Михаил пришел в себя. Долго его не совсем еще ясный ум пытался справиться с непосильной задачей: где же он находится? Здесь было слишком спокойно для Казани и слишком непривычно для Москвы.

Наконец, узнав в распластавшемся на лавке теле своего Новгородского друга, память постепенно начала возвращаться к Шорину. Однако он все же был еще слишком слаб, и от раздумий и попыток подняться вконец обессилел и уснул, на этот раз спокойным сном выздоравливающего человека.

Проснулись они оба в полдень, когда осеннее солнце уже вовсю освещало новый христианский град. Григорий, словно хмельной от радости, даже ущипнул себя, спросонья не поверив выздоровлению своего друга. Чудом казалось, что вчера не узнающий его товарищ выглядел так, будто ничего не произошло.

– Мишка! Живой! Черт тебя дери! И когда только успел! – из уст Ермилова вылетали одни только восклицания.

– Чего орешь как резаный? – не зная, что вернулся чуть ли не с того света, удивился Михаил.

– Хо, ожил. Даже голос прорезался, – довольный Гришка расплылся в широченной улыбке – его старания не прошли даром.

Не спеша, Григорий рассказал другу историю об его болезни.

Еще несколько дней Михайло был очень слаб, но потом пошел на поправку. Григорий, поняв, что опасность наконец миновала, занялся делами – пропадал и днями, и вечерами, но никогда не забывал навещать хворающего друга, все еще боясь, что болезнь опять возьмет верх. Хотя Григорию вполне могло хватить и двух-трех человек, на всякий случай он обзавелся довольно многочисленной челядью – мало ли что может произойти, пока они с Михайлой вместе.

Привыкнув, что в московском тереме челядь относится к нему как к родному, помня с детства одни и те же лица, Михайло чувствовал себя весьма неуютно, когда кто-нибудь из слуг, попавшись ему на глаза, словно ожидая взбучки, замирал с каменно-подобострастным лицом.

Оттого Михайло скучал – Григорий в разъездах, челядь его сторонится, а сам он еще не был в состоянии сесть на коня. Шорина начали одолевать разные думы: захотелось домой, к Настасье, да и малец подрос наверное. С другой стороны, было обидно, что пропустил он самые радостные события – весело наверное было в Москве. А еще не мог он простить себе того, что упустил такой момент – в сладостный миг славы можно было просить чего угодно у Иоанна, тот ему уж точно не отказал бы.

Так и размышлял Шорин, то об одном, то о другом, оставаясь наедине сам с собой. В конце концов, мысли сами собой привели его вновь к прежней теме – никак не шел из головы проклятущий перстенек. Михайло и рад был забыть о нем, да не мог, словно зачарованный, опять и опять возвращался к Елениным словам.

В очередной раз оставшись один, Михайло вновь раздумывал о перстне. Здравый рассудок предлагал ему забыть эту сказочную историю, навеки распрощаться с мечтами овладеть неземной силой, потому что даже если и существует она, Михайло скорее умрет, нежели добудет тот перстень.

Не зная, как отвлечь себя от тяжких дум, Шорин достал из тайника собранные трофеи. В пылу битв снимая с поверженных жертв, Михайло даже толком не успел их рассмотреть.

С огромным любопытством изучая столь разные каменья, ждал, – а вдруг да подмигнет какой-нибудь из них, вдруг здесь есть тот самый, заветный. Однако, долго взирая на холодные самоцветы, притомился – ничего особенного в них не было, разве что при виде некоторых, добытых особо тяжко, вспоминались подробности сражения.

«Нет, – думалось Михаилу, – нет здесь его. Неужто бы я сидел здесь, если бы нашел его? Наверное, был бы я сейчас на государевом пиру в честь победы и не стал бы я так долго болеть, что даже Гришка за меня разволновался».

Однако взглянув на каменья снова, уже к другим выводам приходил Михайло. Сколько воинов не вернулось из этого похода, оставив на бранном поле свои головы, сколько жизней загублено под одной только Казанью, и счета нет раненым и оставшимся калеками! А он отделался всего лишь легким ранением стрелой – это ли не удача, это ли не волшебная сила, так бережно хранившая его до сих пор? Ведь даже Григорий поражался, что так легко он выздоравливает.

И от таких мыслей сомнения вновь разбирали Михаила, и теперь ему казалось, что совсем по-иному блестят самоцветы, и чуть ли не в каждом видел он что-то странное, а в некоторых даже зловещее.

Погруженный в такие мысли, Михайло и не заметил, как в палату вошел Григорий. У Ермилова от удивления глаза на лоб полезли – никогда не замечал он алчности и скаредности у своего друга, а тут вдруг такое: словно помешанный, с каким-то озабоченным выражением лица разглядывал он целый ворох дорогих перстней. Довольно долго стоял Григорий, ожидая, когда же Шорин оторвется от своего занятия, но нет, тот и ухом не вел, уже по второму разу начиная рассматривать каменья.

«Рехнулся, – было первой Гришкиной мыслью. – Где ж он их понабрал-то столько? – мелькнула другая. И, уже немного придя в себя, поймал себя на третьей мысли. – Где, где, в Казани разумеется. Только на что ж он одни перстни выбирал то? Да все как на подбор мужеские… Явно мудрит Михайло».

И, не став себе долго забивать голову, решил обо всем допытаться у Михаила.

– Ты что, басурманскую казну увел? – засмеялся Григорий.

Михаил, пребывавший в глубоких раздумьях и не ожидавший, что кто-то кроме него еще есть в палате, аж подскочил от неожиданности; некоторые из перстней со звоном покатились по полу. Когда испуг прошел, Михайло смутился – как теперь объяснить Григорию свой воистину странный поступок?

А Григорий по-прежнему с улыбкой смотрел на Шорина, в душе уже готовый даже к тому, что Михайло, тронувшись рассудком, кинется на него с воплями.

Однако Григорию повезло больше, чем он ожидал – подобрав упавшие самоцветы, Михайло спокойно предложил на них взглянуть. Отдав их Ермилову, он спросил:

– А нет ли чего в них странного? Коли заметишь что или понравится тебе какой камень, поведай о том.

Григорий, удивленный еще больше тем, что его друг здоров не только телом, но и духом, начал рассматривать перстеньки. Признаться, его весьма озадачила эта картина: казалось, их выбирали с единственной мыслью – чем больше, тем лучше. Больше ничего особенного он не заметил; из столь большой кучи перстней ему так ни один и не пришелся по вкусу.

– Да нет в них ничего особенного, басурманские они, сразу видно.

– Да ты почем знаешь?

– Нехристи они и есть нехристи. Неужто не видишь – ни распятий тебе, ни ликов святых, полумесяцы кругом да завитки их поганые. И словно не на перст, но на всю руку загадывали – разве ж душа христианская так делает?

Михайло обомлел: вот уже который день мучился он над загадкой: тот – не тот, а Гришка сходу разрешил его сомнения. И как только он раньше не догадался, что ежели перстенек принадлежит его роду, не может он быть басурманским.

«Совсем умом плох стал, – думал Михайло, – не доведут до добра меня эти думы».

– Что ж ты все меня-то вопрошаешь, а на мой вопрос никак не ответишь? – Григорий наконец решился перебить размышления Михаила.

Сперва сомневаясь, Михайло все-таки решился рассказать Гришке всю правду: отличавшийся гораздо большей сообразительностью Григорий вполне мог ему помочь, да и неловко как-то было скрывать от человека, спасшего тебе жизнь, такую безделицу.

Поначалу с подозрительностью отнесясь к рассказу Михаила, чуть позже Григорий и сам поверил в его историю. Не зная о нем ранее так много, Ермилов действительно изумлялся, сколько же раз ему везло, но окончательно Гришку убедило столь удивительное выздоровление Шорина.

Так что, несмотря на страхи Шорина, Григорий поверил ему и, более того, поддержал. Перетряхнув все свои трофеи, нашел еще один перстенек: поскромнее, но христианский, и подарил его другу. Вместе решили они ждать результатов, а пока Григорий, словно охотничий пес, высматривал всюду и везде перстеньки, испрашивал под разными причинами их на денек-другой и давал посмотреть Михаилу.

Но результат был все тем же – глядя на новые самоцветы, усердно приносимые Ермиловым, Михайло по-прежнему не замечал к ним ни особой симпатии, ни каких-то странностей, и уж тем более, с ним не случалось никаких неожиданностей. Жизнь медленно шла своим чередом, но зато Михаилу теперь меньше приходилось скучать.

Постепенно Михайло стал чувствовать себя гораздо лучше, но все-таки еще не выезжал в город. Гришка, видя, что дело близится к концу, вытянул из Михаила обещание несколько задержаться в новом граде, осмотреться, отпраздновать вместе взятие Казани и выздоровление Шорина, а то и просто поозоровать – за время разлуки он нисколько не изменился. Шорину ничего не оставалось, как в очередной раз согласиться – если уж Ермилов чего хотел, то сам черт, наверное, не смог бы ему помешать.

Так, без особых происшествий, текли дни боярина Шорина в новом детище Иоанна – Свияжске, хотя мыслями он уже давно был совсем в другом конце России.

Меж тем никакая хворь не мешала Ивану Васильевичу благополучно добраться в Москву. Готовясь во всей славе вступить в столицу великой державы, по пути государь получил радостное известие. В Судогде встретил его Данило Юрьев, скакавший к нему от Анастасии с вестью о рождении сына, царевича Дмитрия.

Счастливому Иоанну казалось, что сам Господь решил наградить его за правое дело – рождение наследника было давним желанием его сердца.

Во всех городах встречали Иоанна как освободителя: народ толпами, с крестами, обливаясь слезами благодарности за вечное избавление от ужасных казанских набегов славил государя.

Живое море увидел Иоанн, высадившись на Московский берег – бесчисленными толпами заполонил народ Московские улицы, оставляя лишь узкую полоску для государя и его дружины. Смех и слезы были на лицах московских граждан, и даже у самых бесчувственных в тот день защемило сердце.

Вкусив всю сладость победы, купаясь в лучах славы, первым делом царь отправился в храм. Со словами благодарности к Господу, веры в торжество христианства и благодарности за мольбы и поддержку духа всех россиян к духовенству обратился Иоанн, и сам митрополит пал ниц перед великим в сей миг государем…

Отслушав молебен в Успенском соборе, Иоанн поспешил во дворец. Слушая поздравления вельмож, видя искреннюю любовь народа, радостные крики которого слышны были даже здесь, обнимая сына и любимую жену, двадцатидвухлетний царь до глубины души прочувствовал то счастье, каким Господь наградил его за намерение исправиться.

В память покорения Казани на Красной площади у Кремля был тогда заложен храм Покрова Богородицы; и всеми девятью куполами, устремленными в небо, напоминал о славном подвиге войска русского.

Взятие Казани было действительно великим событием в глазах всех россиян. Это была не только победа над исконными врагами, разорявшими Русскую землю, более века уводившими в тяжелую неволю тысячи россиян; взятие Казани знаменовало собой победу христианства над басурманством. Казань стоила гораздо больше усилий, чем взятие Новгорода или Смоленска, а по силе и упорству даже напоминала Куликовскую битву.

Однако и следствия этой знаменитой победы были чрезвычайно важны: Волга, важнейший путь торговли с Востоком, попала в руки русских. Теперь главного врага, мешавшего не только торговле, но даже мелким промыслам, не стало, и россияне постепенно начали заселять богатые приволжские земли.

ГЛАВА 20

В Москве уже давно отгремели победные празднования, отшумели праздничные застолья, когда Шорин, оправившийся от хвори, наконец вернулся домой.

Прибыл он не один: из Свияжска в столицу направлялся гонец, везший далеко не радостные вести. Мудрые слова говорили государю, советуя не покидать стен Казани. Не успело войско покинуть Казанской стороны, как там вновь начались смуты. Луговые и горные жители убивали московских купцов и людей боярских на Волге; вотяки и черемисы не хотели платить дань, вооружившись, убили наших чиновников и разбили посланных на их усмирение стрельцов и казаков.

Доложить о творящемся близ Казани Петр Шуйский поручил Ермилову, потому, не успев ознакомить Михаила со всеми прелестями Свияжской жизни, Григорий только порадовался удачному повороту событий. Хотя Михайло и пообещал подзадержаться, но чуткий Григорий понимал, что Шорин горит желанием поскорее отправиться к жене и сыну; да и самому вовсе не хотелось в одиночку добираться в далекую Московию.

Михайло весьма обрадовался предложению Григория отправиться вместе и пригласил его на время пребывания в столице погостить в своем тереме. Григорий охотно согласился: понял, что теперь, словно поменявшись местами, уже Михаилу предстоит быть в роли проводника.

Приезд Михаила был не просто долгожданным событием, а поверг всех в неописуемую радость: посланный государем в Суздаль Данило Юрьев не доехал до Москвы. Узнать же о судьбе Михаила из других уст Анастасия тоже никак не могла – государь, занятый собственным семейным счастьем, не ведал о переживаниях в доме своего любимца, недолюбливая Анастасию, пальцем об палец не ударил бы, чтобы как-то разрешить ее сомнения.

От других бояр тоже ничего нельзя было узнать, в ответ они только пожимали плечами да разводили руками: никто не видел Михаила на царском пиру в Казани, однако никто и не помнил его среди раненых либо погибших.

Настасья, поначалу не верившая в смерть мужа, теперь была в отчаянии, и на уверения челяди, всеми силами пытавшейся ее утешить, уже не отвечала. Однако в то утро, когда прибыл Михайло, Анастасия была немного спокойнее, чем обычно. Едва встав, она еще не успела обратиться к тяжким мыслям. День занимался солнечный, и, поспав немного дольше, чем всегда, отдохнувшая Анастасия выглядела свежей и словно помолодевшей – в ясную погоду ей всегда дышалось легче и на душе было радостнее.

Кликнув Прасковью, Анастасия даже рассердилась, поскольку не только она, но и никто из челядинцев не отзывался на ее окрики. Решив разобраться, в чем же дело, Настасья прошлась по палатам. Терем словно вымер, но наконец где-то в сенях послышались голоса. Пойдя на звук, Анастасия обмерла – на пороге появился живой и невредимый Михаил.

Себя не помня от радости, кинулась она к нему в объятья, а тот ее поднял на руки, словно дитя малое закружил, и только когда у нее уже помутилось в глазах, вернул наземь.

– Мишенька, живой! – смеясь и плача одновременно, целовала его Настасья куда придется: в щеки, шею, ухо. – Где же ты пропадал так долго? Уж давно возвратились из Казани войска наши… Неужто государь куда отправил? Ты бы хоть весточку какую послал, – извелись мы все, – без умолку щебетала обрадованная Анастасия.

Однако неожиданно Настасья поняла, что Михайло как-то немного смутился столь бурному излиянию чувств жены. Оторвавшись наконец от плеча мужа, Анастасия заметила, что в сенях они были не одни: чуть поодаль, наклонив голову набок, стоял незнакомый ей молодой боярин, старательно пытавшийся не замечать милующихся.

По виду он казался одногодком Михаила, но не в пример Шорину, был высок. Его вьющиеся волосы своей чернотой могли поспорить с вороновым крылом, а орлиный нос еще больше делал похожим его на какую-нибудь хищную птицу. Наверное, Настасья испугалась бы незнакомца, если бы не его темные очи, с таким лукавством смотревшие на прекрасную боярыню.

Стоило только взглянуть Анастасии на Григория, как доселе неведомый трепет охватил весь ее стан, сладостно защемило сердце, и почему-то впервые за годы супружества стало тесно в объятиях мужа.

Григорий, однако, тоже не сводил глаз с раскрасневшейся Анастасии – в радостной встрече супругов было нечто, что заставило затосковать его одинокое сердце. Казалось, в небесных очах боярыни Шориной мог утонуть не только Михайло, и Гришка наконец понял, почему же его друг так торопился вернуться в Москву.

Счастливый Михайло, обнимающий подросшего сынишку, так и не заметил, как обменялись взглядами Анастасия и Григорий: тяжелый, словно пронзающий взор друга и трепетный, любопытный взор своей супруги остался у него за спиной.

После долгих мытарств наконец попав домой, Михайло отдыхал душой, и невдомек ему было, что не пристало так долго держать гостя на пороге.

Настасья очнулась первой, краснея, позвала всех в горницу, и только внутри Михайло познакомил супругу с гостем.

– Анастасия Васильевна, жена моя, – обратился он к Ермилову. – А это, Настенька, спаситель мой, Григорий… – Михайло замялся – за дни, проведенные вместе в Новгороде и Свияжске, был он всегда Григорием, а то и просто Гришкой, и так до сих пор и не знал Михайло, как же его по батюшке-то звать.

– Григорий Ермилов, – заметив смущение друга, подсказал Гришка.

Челядь уже собирала стол, готовила покои для гостя, а Михайло начал рассказывать супруге и о взятии Казани, и о своем ранении, а в конце концов, уже перейдя в трапезную, стал нахваливать спасшего ему жизнь Григория.

Анастасия почти не прикоснулась к богатому угощению, хотя была самая пора завтракать, и широко раскрытыми глазами по очереди взирала то на мужа, то на гостя, однако более положенного задерживая взгляд на Григории. Тот, в свою очередь, иногда присоединяясь к рассказу Михаила и обращаясь к Настасье, более откровенно пожирал ее глазами.

За время долгого рассказа Михаила, насытившись созерцанием друг друга, меж Гришкой и Настасьей возникла какая-то немая перекличка. Стоило только Настасье оторвать глаза от стола, как Григорий уже смотрел на нее, и, наоборот, чувствуя, что гость направляет взор в ее сторону, Анастасия смотрела на него во все глаза. Один только радостный Михаил ничего не замечал…

После трапезы, как бы не хотелось отдохнуть, Михайло с Григорием направились в Кремль – ведь не праздным гостем прибыл он в Московию, но к государю с поручением. Михайло же, зная в Кремле все ходы и выходы, с радостью решил помочь сотоварищу предстать пред ясны государевы очи.

Иоанн был заметно рад появлению товарища, обнял при встрече, от души порадовался его выздоровлению.

– Запропал ты что-то, Михайло, уж и забыл, когда с тобой виделись последний раз. Ну, рассказывай, как хворь твоя, прошла? – поинтересовался Иван Васильевич. – Ба… – узнав Григория, с любопытством взирающего на царя, – удивился государь. – Никак и спаситель твой пожаловал.

Не вымолвив о себе ни слова, Михайло сразу приступил к делам: сколько раз уж выручал его Григорий, и теперь, имея на то возможность, Михайло сам хотел помочь своему другу. Иван Васильевич, мигом забыв обо всем постороннем, со вниманием выслушал Григория, кликнул кое-кого из бояр, и опять, не успев даже отдохнуть с дороги, Шорин с головой окунулся в прежнюю кремлевскую жизнь с государевыми заботами, Думами и вечными склоками бояр…

Так, в заботах и хлопотах, потекли дни Михаила. Долго задержавшись в Свияжске и отстав от Московских событий, Шорин теперь наверстывал упущенное, пропадая с утра до вечера то в Кремле, то в Думе, то с поручениями. Порой приходилось разделять с государем и ставшие такими редкими свободные мгновенья: за время похода и отсутствие Михаила Иоанну не хватало вошедших у них в обыкновение долгих бесед.

Вот почему Шорин совсем не мог, как задумывал, ни показать Григорию Москву, ни свести его с некоторыми людьми, ни уж тем более устроить пирушку. Однако Григорию он все-таки помог в главном, и Ермилов дожидался только государева позволения, чтобы отбыть обратно.

Григорий, оставшийся гостем в тереме Шорина, наверное, заскучал бы без хозяина, все время где-то пропадающего, если бы не Анастасия. Михаил, доверявший другу как самому себе, велел супруге не забывать про гостя, почаще с ним беседовать: поведать, что тот пожелает знать, да и вообще не давать ему скучать. Григорию Михайло тоже отдал наказ: ежели его самого не будет, не смущаясь, обращаться со всеми заботами к Анастасии, расспрашивать, а коли будет в чем надобность, смело говорить ей о том.

И Григорий действительно поступил смело – в первый же день, оставшись один, отправился он в палату к боярыне испросить чего-то, да так там и задержался допоздна. С тех пор частенько стали сиживать вместе Анастасия и Григорий, в беседах коротая длинные вечера.

Анастасия, поначалу смущаясь Григория, скоро привыкла к его огненному взору: гость оказался на редкость весел и разговорчив. Умел он и вовремя пошутить, и рассказать что-нибудь умное, а самое главное, интересовался незатейливыми бабьими делами.

Несказанно удивляло Настасью то, что высокий и грозный на вид боярин знал толк в шитье. В этот раз долго билась она над сложным узором: не нравилось боярыне то, что получалось. Порвав нитку, в конец рассерженная, она отложила работу, – решила взяться за что-то другое. Любопытный Гришка был тут как тут: только взглянув на ее рукоделие, нашел он скрытый изъян, из-за которого Настя уже хотела забросить свое занятие.

– Анастасия Васильевна, а ведь нити зеленые у вас вроде как толще, оттого узор неровным кажется, – подметил Григорий.

Когда же растерянная Анастасия достала целую корзину разных цветом и толщиной нитей, Гришка, нисколько не теряясь, ловко вынул именно то, что было нужно.

Гришка, этот бабий душегуб, как за глаза называли его в Новгороде, умел разбираться не только в шитье. Наверное, не было такого дела, в котором бы он совсем ничего не смыслил, но особенно сведущ был по части женских сердец. Так что если хотел чего Гришка, то непременно добивался. Еще ни одна из баб, на которую он положил глаз, не устояла перед его чарами.

То же случилось и с боярыней Шориной: за те вечера, которые проводили они вместе, Анастасия полюбила Григория.

Нельзя сказать, что она не любила Михаила, но зная его с детских лет, относилась к нему скорее как к брату. Лишившись единственного родного человека и боясь неизвестности, Настасья приняла брак с Михаилом как нежданное счастье. И она не ошиблась – Михайло действительно оказался ласковым и заботливым мужем, о каком многим приходилось только мечтать.

После этого Анастасия еще больше привязалась к своему мужу, но сердце, жаждавшее любви, никак не могло успокоиться, потому она так сильно хотела детей. В сыне, хотя и не родном, она наконец нашла успокоение и была уже почти счастлива.

И вот теперь Григорий одним своим взглядом разрушил это долгожданное счастье; доселе дремавшая жажда любви теперь пыталась выбраться на свободу…

Возможно, страсть Анастасии так бы и угасла, если бы Григорий ее не поощрял. Умевший понравиться какой угодно женщине, Ермилов частенько пользовался своим даром, но сам душою так ни к кому и не привязывался. И вот теперь он поймался в свои же сети: столько раз причиняя душевную боль другим, наконец сам испытал подобные муки.

Наверное, он бы так и не страдал, если бы Анастасия не была женой его друга. Привыкнув к тому, что любая женщина становилась его, стоило ему только пожелать этого, на сей раз Григорий столкнулся с непреодолимой преградой. Всячески пытаясь побороть запретную страсть, он лишь подогревал ее еще больше.

В конце концов случилось то, что должно было случиться. Как обычно, зайдя вечерком к Анастасии, Ермилов вдруг заметил, что боярыня сидела не отрывая лица от платочка, и по всхлипываниям ему показалось, что она плачет. Слезы эти для Григория, хотя и немало испытавшего на своем веку, были словно нож под сердце.

Испугавшись, забыл Гришка всякий стыд и бросился утешать расстроенную боярыню.

– Что с тобой, Настенька? – обнимая ее, начал допытываться Григорий.

Почувствовав на себе тепло Гришкиных рук, Анастасия подняла низко опущенную голову, и они очутились лицом к лицу. На самом деле слезы Настасьи были вызваны вовсе не каким-то горем – простудившись, она до прихода Ермилова чихнула несколько раз подряд, что аж слезы выступили, и носом хлюпала тоже от хвори. Увидев, что у Настасьи вовсе нет причин для печали, у Гришки словно сто пудов с плеч свалилось.

Однако успокоенный Ермилов вовсе не хотел отпускать Настеньку, да она и не противилась. Впервые так близко заглянув в ее небесные очи, Гришка словно попал под колдовские чары. Не в силах противиться их магическому действию, он страстным поцелуем впился в ее податливые уста, и уже ни Григорий, ни Анастасия не думали о том, что в любой миг в горницу может войти и кто-нибудь из челяди, и сам Михайло…

Однако в тот день Михайло не вернулся ночевать: допоздна беседовав с государем, решил остаться в Кремле; и никто не заметил, как уже далеко заполночь Григорий вновь прошмыгнул в опочивальню боярыни, а ранним утром, задолго до первых петухов, столь же тихо вернулся в свою палату.

Как ни странно, согрешившая Настасья вовсе не переживала из-за того, что изменила мужу. Впервые за свою жизнь полюбив и к тому же оказавшись любимой, она была безумно счастлива, и это чувство было настолько сладостно, что уже не оставляло места ничему другому.

Размышляя обо всем случившемся, хотя бы сама с собой Анастасия была честна. Ей действительно было все равно, что она так обошлась с Михаилом – человеком, ее любившим, спасшим ей жизнь и столько для нее сделавшим. В конце концов, сама себя утешая, она думала о том, что тоже кое-чем помогла мужу: богатство и имя ее деда, перешедшие к Михаилу после свадьбы, помогли ему встать на ноги.

Вроде бы все ладно шло – никто не знал о влюбленных, да опротивели Анастасии краткие встречи тайком, это словно украденное счастье. Настасья мечтала о том, чтобы не нужно было в объятьях Григория прислушиваться к каждому шороху, а просыпаясь, хотела чувствовать рядом с собой тепло любимого человека. Кроме того, даже этим редким мгновениям должен прийти конец, ведь совсем скоро Григорию придется уехать.

Настасье вовсе не хотелось терять впервые обретенное счастье. Быть может, она потому настроилась так решительно, что дед ее, покойный Василий, с детства как единственную родную кровиночку баловал ее и потакал всем прихотям. Да и Михайло почти всегда выполнял все ее просьбы, потому не привыкла Анастасия отказываться от того, что хотела. И на этот раз Анастасия не смогла противиться своему желанию. Дерзким было ее решение, и, будь у нее другой муж, никогда бы и мысли такой не пришло ей в голову…

В очередной раз, когда Михайло сообщил, что не вернется домой, Григорий втихаря пробрался в опочивальню Анастасии. Но без обычной радости на этот раз встретила его Настасья. С порога, как отрезала, сказала ему:

– Давно нам, Григорий, пора поговорить.

И Гришка понял, о чем пойдет речь: давно уж забыл, когда последний раз спал спокойно. Не давали ему покоя тяжкие думы, словно замкнувшись в круг – как не крути, все не хорошо! Уехать, оставить Анастасию он уж не мог, настолько пришлась она ему по сердцу. Однако открыться Михаилу тоже задача не из легких: и так стыдно было в глаза другу смотреть, благо что Шорин так уставал, что не был в состоянии замечать его душевных мук. Однако поразило его, что Настя заговорила об этом первая: стыдно стало, что у женщины больше смелости оказалось, чем у него. И в ответ он только кивнул головой.

– Как дальше жить будем, Григорий? – полна решимости, Анастасия в упор смотрела на своего возлюбленного. – Отвечай, будем ли с тобою вместе, или расстанемся?

– Ты же знаешь, Настенька: будь моя воля, не глядя увез бы тебя в Новгород…

– Так увози, – перебила его Настасья.

Гришка оторопел: ни разу не встречал он такой смелости у женщины, а ведь Настасья поначалу казалась такой скромницей. И только в этот миг он понял, что не только за красивые очи полюбилась ему чужая жена – с этой женщиной готов он был прожить всю жизнь.

– А как же Михаил? Неужто я тебя как вор уведу?

– Зачем же как вор, поговори с Михаилом. Али смелости не хватит? – зная, что заденут эти слова Гришку, возразила Настасья.

– Смелости-то у меня хватит, а вот хватит ли тебе сил ему женой быть, ежели прогонит он меня, не дослушав? – верно заметил Григорий. – Всю ли правду ему рассказывать?

Какой-то миг Анастасия раздумывала, а потом сказала:

– Что ж, ежели и впрямь твоя любовь не пустые слова, завтра утром пойдем к нему вместе. Чему быть, того не миновать – отпустит меня Михайло, уедем в Новгород. А нет, значит на то воля Божья, – добавила она уже тихо.

На том и сошлись, решив доверить свои судьбы и свое счастье прежде самому близкому человеку, которого им, как бы он не рассудил, предстояло потерять.

ГЛАВА 21

Утром, словно два нашкодивших отрока, Настасья с Гришкой отправились к Шорину. Стоило только Михаилу увидеть их вытянувшиеся от бессонной ночи лица, как екнуло у него под сердцем, словно что-то опустилось в груди, и даже последующие слова их не произвели на него уже такого действия, как этот впервые брошенный взгляд.

Склонив головы, они сперва молчали, и за это время Михайло немного пришел в себя. Григорий, заикаясь, наконец выдавил из себя первые слова, но, забыв приготовленную речь, говорил не то и не так, да и Настасья растеряла половину своей смелости.

Михаил слушал Григория словно в каком-то забытье – перед его взором, словно наяву, понеслись давно прошедшие события. А когда Ермилов закончил, от этого водоворота в голове остались только давно уже сказанные слова Ивана Васильевича: «Родит твоя Анастасия, подрастет малец, тогда и посмотрим, может, ты сам меня об услуге просить будешь».

Горькой усмешкой ответил Григорию боярин Шорин, вспоминая пророчество государя, а Ермилову, не ведавшему, почему усмехается Михайло, стало дурно: уж лучше бы в морду вмазал со всей дури, хоть за себя противно бы не было.

– А ты что молчишь? – наконец обратился Михайло к притихшей Настасье.

– Дай мне волю, Михайло, – взмолилась Настасья, – не жить мне без него. Развода я не прошу – пусть и имя мое, и терем, и все, что в нем, тебе останутся, только отпусти меня в Новгород…

Хорошо зная и норов Насти, и Григория, Михайло понял – не в грехах они пришли каяться, но решили начать новую жизнь, правда, без его участия.

– Что ж, поезжай, но сын останется со мной, – приказал Шорин тоном, не терпящим никаких возражений, и, хлопнув дверью, поспешно вышел.

Скрывая навернувшиеся слезы, Михайло и сам не знал, отчего ему было так больно и горько – то ли от измены жены, то ли от предательства друга…

Не желая знать, как будут устраивать свое счастье Григорий и Анастасия, Михайло все же в последний раз позаботился о своей, теперь уже бывшей жене. Позвав Тимофея и Таисью, велел им помочь собраться жене и гостю в дальнюю дорогу, объявив, что они втроем поедут в Новгород. Однако, что-то присочинив, на всякий случай забрал с собой подросшего мальчугана. Ни у кого и не возникло подозрения, что теперь все по-другому будет в тереме Шориных.

Выжидая, пока изменники покинут терем, Михайло ненадолго отправил сынишку в терем к Даниле Юрьеву, сославшись на то, что в своем все болеют и он беспокоится за здравие мальца. Данило охотно принял малютку, в очередной раз помогая Михаилу, и Шорин со спокойной душой поселился пока в Кремле.

Этот поступок мужа больно задел Анастасию, ведь Андрюшку она любила как родного. К тому же Насте показалось, что нарочно напомнил он о ее беде, и ужас брал ее при мысли, что та же история повторится и с Григорием, что после недолгих счастливых дней бездетность положит конец их совместному счастью.

Однако Настасья все же сделала свой выбор – даже решив не променять сына на полюбовника, глупо было бы надеяться на то, что все останется по-прежнему. Анастасия хорошо знала норов Михаила, а потому поняла, что даже если и останется она в Московии, Михайло не станет с ней жить и не подпустит к мальцу. Слишком поздно было отступать, и на следующее утро два некогда больше всего любимых, но ставших теперь такими чужими человека на лихих конях навсегда умчались из жизни Михаила.

Попавшему же в Кремль Михаилу не пришлось долго предаваться горестным мыслям – там затевалась новая смута. Казалось, что Господь одновременно отвернулся от друзей детства – государь занемог сильной горячкой, и не было надежды на его выздоровление.

Ужас объял тогда Россию, казалось, Небо за грехи отнимает у нее такого самодержца. Люди со слезами на глазах толпились близ Кремля и боялись спрашивать; народному горю, казалось, не было предела. Во дворце, однако, ходили совсем другие разговоры – не плакать и стенать нужно, но великодушно устроить судьбу государства.

Михайло, узнав о творящемся, немедля направился к царю. Однако, еще только подходя к опочивальне Иоанна, услышал он довольно громкий шум, казавшийся столь странным и неуместным для больного.

А причиной сего было следующее: Иоанн, чувствуя скорый конец, велел писать завещание, объявив сына, младенца Дмитрия, своим приемником, единственным государем России. Это значило, что власть до его совершеннолетия попадет в руки Захарьиных. Однако многие стали противиться этому – боярское правление было еще свежо у всех в памяти.

Войдя, Михайло увидел такую картину: не взирая на то, что изнемогающий Иоанн в полной памяти лежал в опочивальне, в соседней с ним палате спорили, шумели бояре, и дело было уже близко к драке.

Воротынский гневно укорял князя Владимира Андреевича Старицкого:

– Смеешь ли браниться со мною?

– Смею и драться, – отвечал Воротынский, – по долгу усердного слуги моих и твоих государей, Иоанна и Дмитрия; не я, но они повелевают тебе исполнить обязанность верного россиянина.

Желания бояр разделились: одни присягали малолетнему Дмитрию, другие поначалу отказывались, считая, что лучше служить князю Владимиру Андреевичу, чем попасть в руки к Захарьиным, Михайло же без колебаний принял сторону Иоанна – не столько царя, сколько друга.

А Иван Васильевич с ужасом слушал речи бояр: среди не хотевших давать присягу были самые близкие ему люди, к совету которых по управлению государством он прислушивался: Сильвестр и Адашев.

На следующий день, под давлением верных государю бояр, присягу приняли и сомневающиеся, но речи вели предательские.

Казалось, уже нельзя было надеяться на выздоровление самодержца: он был в усыплении, которое могло быть преддверием смерти. Но странным образом испытанные тревоги и волнения не погубили Иоанна, но оказали обратное действие: чрезвычайное напряжение сил только укрепило государя, и он выздоровел.

Придя в себя, Иоанн однако был исполнен милости ко всем боярам, прежним друзьям и советникам, но с тех пор страшное зерно сомнения зародилось в душе государя. И хотя еще долго Иван Васильевич, потеряв любовь и сердечную привязанность ко многим из своих приближенных, оставался к ним полон уважения и признательности, но постепенно с детства поощряемые в нем дурные наклонности вновь обретали прежнюю силу…

Михайло был искренне рад за царя и друга, но, несмотря на обоюдное желание Шорина и Ивана Васильевича, им не удалось поговорить по душам – Михайло так и не поделился своим горем, а государь своими сомнениями. Исполняя обет, данный им в болезни, Иоанн объявил о своем намерении ехать в монастырь Святого Кирилла Белозерского вместе с царицею и сыном. Несмотря на предостережения ближайших советников о том, что он еще не укрепился после болезни, да и царевичу может быть вредно дальнее путешествие, государь немедля отправился в путь.

По дороге он заехал в Песношский монастырь, где в заточении жил Вассиан Топорков, некогда бывший любимец великого князя Василия. Иоанн, пожелав лично узнать человека, которому доверял еще родитель его, долго с ним беседовал. Во время этой беседы, как у мудрого и более опытного человека, Иоанн спросил у Вассиана совета, как управлять государством. На то Вассиан, лишившийся в боярское правление своей епархии, и все еще питающий ненависть к боярам, ответил государю:

– Коли хочешь быть истинным самодержцем, то не держи при себе советников мудрее тебя. Возьми за правило, что ты должен учить, а не учиться, повелевать, а не слушаться. Ежели будешь так поступать, будет все в твоих руках; советник мудрейший государя непременно овладеет им.

Данный совет как нельзя более точно соответствовал тогдашнему душевному состоянию государя, и тот в сердцах сказал старцу:

– Даже сам отец мой не дал бы мне лучшего совета!

После пережитого потрясения слова старца глубоко в душу запали Иоанну – и их яд медленно, но верно начал оказывать свое губительное действие…

Возвращался Иоанн с тяжелым сердцем и глубокой печалью в душе: в дороге, как и предостерегали, скончался царевич Дмитрий.

Шорин же в день уезда государя вместе с маленьким Андреем вернулся в терем. Там все было тихо и ладно, но столь быстрое появление Михаила, да еще без супруги, вызвало всеобщее удивление.

Не ответив на пару вопросов, уже заданных челядинцами, Михайло понял, что не сможет долго отговариваться, выдумывая разные причины отсутствия Анастасии, сообщить же истинное положение дел было все равно, что вылить самому на себя ушат грязи. И Шорин схитрил, со скорбным лицом объявив, что Андрей подрос, и пришла для Настасьи пора поплатиться за бывшую болезнь царицы – государевым повелением оставлена она в одном из Новгородских монастырей.

Пожалуй, только смерть Василия и Анны вызвала столько бурных переживаний у прислуги: все уже и забыли, что некогда любимая всеми Настенька чуть не поплатилась головой. Одни, искренне любившие госпожу, были в глубокой горести, другие удивлялись злопамятности Ивана Васильевича, а третьи уже ждали перемен, зная, что как бы не любил Михаил Анастасию, рано или поздно в тереме появится новая госпожа.

Однако в тереме все же был один человек, для которого исчезновение боярыни не было новостью – с первого дня своего приезда влюбленная в боярина Машутка непрестанно следила и за Михаилом, и за Анастасией.

Впервые увидев свою госпожу, Мария обомлела – куда уж ей, такой нескладной да худющей, тягаться с голубоглазой красавицей. К тому же боярыня пленяла не только стройным станом и безукоризненными чертами лица: вся челядь любила ее за доброту и справедливость, и не было в тереме человека, которого она хоть раз бы незаслуженно обидела.

Однако Машутка недолюбливала госпожу, и не только за то, что она была женой любимого ей человека. С детства сталкивающейся со многими трудностями, привыкшей всегда и всего добиваться своими силами, Марии казалось, что слишком легко Анастасии досталось такое счастье. Пораскинув мозгами, Машутка пришла к выводу, что не так хороша госпожа на самом деле, как хочет казаться. Еще бы – легко быть доброй и великодушной, осыпать кого-то милостями и прощать, имея все и даже перстом о перст не ударив, чтобы хоть чего-то добиться самой.

Но Мария никогда не выказывала и никому не говорила она о своей неприязни, считая, что ее неправильно поймут, скажут, дескать, зависть гложет. И даже прознав про связь Анастасии с Григорием, тоже молчала, хотя могла бы всем доказать, что и у боярыни-то грешки водятся, отнюдь не подлостью привыкла она достигать своего. Однако поступок Настасьи все же очень удивил Марию – не ожидала она от кроткой госпожи такой силы и решимости, и даже зауважала.

Тем не менее, Машутка не только осталась без госпожи. Втайне любя Михаила, но даже и не надеясь, что боярин когда-нибудь обратит на нее внимание, Машутка поняла, что теперь и ей не грех немного постараться ради своего счастья – кто знает, может хоть на этот раз ей повезет? Однако все же решила не торопиться: пусть у боярина пройдет обида, утихнет на сердце боль, тогда и можно будет действовать.

А боль у Михаила действительно не прошла так сразу, и глядя на скорбного боярина, никто больше и помыслить не мог, что причина у этой печали совсем другая. К его несчастью добавилось еще и несчастье государя, и после похорон царевича два друга напились в Кремле до бесчувствия, что на утро Михайло долго не мог прийти в себя и понять, где же он находится.

После той попойки проболев три дня, Шорин наконец пришел в себя – на этот раз уже окончательно. Казалось, далеко позади, за хмельным туманом, осталась и измена Анастасии, и вся прежняя его жизнь – Михаилу вдруг захотелось чего-то нового, доселе неизведанного, опять стали беспокоить его странные сны, в которых он то находил, то терял заветный перстень, частенько просыпаясь то в слезах, то со смехом.

ГЛАВА 22

Мучившие Шорина сны о перстеньке завели его мысли далеко в прошлое: ненароком он вспомнил и о тетке Елене, и о Машутке, полезли мысли о подросшем Андрюшке.

«А ведь я обещал Елене позаботиться о Машутке, – думалось Михаилу, – а так с тех пор даже не поинтересовался, куда пристроили Марию. Каково же я просьбу своей родственницы выполняю? Надо узнать, как там Маша…»

А еще Шорину подумалось, что, должно быть, теткина воспитанница стала совсем взрослая – ведь когда привозил ее Михайло, Машутка была совсем еще подростком.

Недолго думая, Михайло решил очистить совесть перед единственной родственницей – кликнул Прасковью, намереваясь выяснить, где сейчас Машутка и почему до сих пор она ему даже не попадалась на глаза.

Прасковья, привыкшая, что боярыня Анастасия сама распоряжалась всеми челядинцами и прекрасно знала не только чем занимается, но даже где находится в данный момент каждый человек из дворовых, сперва растерялась, но наконец сообразив, что боярин кем-то интересуется, поступила просто.

– А я и сама толком не знаю, – ответила Прасковья. – Лучше я ее разыщу, пущай она вам сама все и расскажет.

Михайло подумал, что толку не будет. Наверное, не найдя ей работы в тереме, как и просила Елена, ее определили в другое место, иначе бы о болтливой Машутке наверняка бы помнили.

Однако весьма скоро Прасковья, расшумевшаяся на весь терем, нашла Машутку.

– Ты, что ли? – обратилась она к Машутке, на которую указали другие челядинцы. – Иди, тебя боярин зовет.

Машутку аж оторопь взяла, неужто наконец Михайло вспомнил про нее?

– Да что ты как пень стоишь? Поторапливайся, и так с ног сбилась, пока тебя искала, боярин прогневается.

И Машутка с замирающим сердцем отправилась в светлые палаты боярина Шорина.

Уже зевающий Михайло быстро очнулся, увидев наконец явившуюся Марию. И кто бы мог подумать, что из той шустрой девчонки, которую нещадно лупила его Новгородская тетка, вырастет такая красавица! Казалось, искусный мастер сотворил стройный стан Марии, настолько соблазнительны были все изгибы девичьего тела, а пленительный взгляд черных, как ночь, очей, словно завораживая, заставлял забыть обо всем на свете. И только полные цвета вишни уста, которые по-прежнему – то ли в улыбке, то ли в усмешке сжимала стоящая перед ним девица, выдавали прежнюю знакомую.

– Здравствуй, Машутка, – улыбаясь, обратился к ней Михайло.

У Марии аж внутри все перевернулась – давно, еще с Новгорода, не называл ее никто ласковым детским именем.

– Здравствуйте, Михайло Захарыч, – не как к прежнему знакомому, который просил называть себя Михайло, но как к нынешнему господину и знатному боярину обратилась Мария.

– Почто ты такая сурьезная? – удивился Михайло. – Что-то не узнаю я хохотушки да веселушки…

– Да и у боярина, я смотрю, тоже кручинушка есть, – озорно взглянув, отвечала Мария.

– Верно подметила, – улыбнулся Михаил, – потому и позвал.

– Неужто? А раньше, выходит, никогда не кручинился? – отвечая ему такой же улыбкой, спросила Машутка.

Михайло рассмеялся. Пока он не видел Марию, она, кажется, совсем по-другому научилась разговаривать с мужчинами. Ему еще в Новгороде нравилось болтать с Машуткой, а теперь, когда она повзрослела, у него начал просыпаться к ней интерес.

– Так что, развеселишь немного боярина? – все еще улыбаясь, поинтересовался Михайло.

– А что, без Машутки боярин никак не перестанет кручиниться? – не желая сдаваться, озорничала Мария.

– Боярин-то может и перестанет кручиниться, да неужто самой иногда повеселиться не хочется? – поддерживая ее шальной тон, спросил Михайло. И вновь становясь серьезным, сказал, – Ну, садись, рассказывай, куда тебя определили?

Машутка, поняв, что боярин что-то затевает, не стала больше лукавить и подробно рассказала о своей жизни. Михайло, выслушав ее, предложил заняться воспитанием Андрюши, и Мария с радостью согласилась – теперь из дальнего угла терема она переберется в господские палаты, рядом с Михаилом!

Успокоив свою совесть и одним махом решив сразу две задачи – кому поручить воспитание мальца и как облегчить жизнь теткиной подопечной, Михайло немного спустя вдруг поймал себя на мысли, что у него слишком часто возникает желание повидать Машутку.

Однако Михайло не стал противиться этому желанию, и под разными предлогами все чаще и чаще стал навещать Андрюшку, а то и просто бесконечными разговорами заставляя Марию оторваться от дел.

А Машутка сразу поняла, в чем тут дело, но виду не показывала, хотя сама была без ума от Шорина. Она все так же лукавила с боярином, немного потакала его прихотям: хотя и без ведома Михаила знала многие вещи, но слушала его с открытым ртом, теша его мужское самолюбие. И она не ошиблась – Михаил, найдя в ней не только красивую женщину, но и интересную собеседницу, умелую слушательницу, попал-таки в ее сети.

Машутка, несмотря на молодость, и свою со всей силой разгоревшуюся страсть, была, однако, не так проста. Поняв, что ей впервые за всю жизнь повезло, она захотела полной победы, и решила получить либо сразу все, либо ничего, и долго ждала, когда же наконец Михайло сломится.

В очередной раз зайдя проведать маленького Андрюшку, Михайло застал Марию одну. Как выяснилось, малец сильно раскапризничался, долго не мог уснуть, и после того, как чуть ли не весь терем пытался его успокоить, в конце концов почему-то заснул на руках у Прасковьи. Та же, боясь, что перенося Андрея в его палату, разбудит его и уж тогда-то он точно не угомонится, оставила его почивать в своей горенке.

Как всегда, завели беседу: Михайло задирался, Машутка отвечала ему так же, а потом, уже забыв с чего начинали, долго смеялись в один голос над какой-то прибауткой Михаила.

Видя, что Машутка настроена как нельзя лучше, Михайло наконец решился поговорить с ней о главном.

– Знаешь, Мария, а я ведь давно с тобой серьезно поговорить хочу.

– Знаю, – улыбаясь, – ответила Маша, и этим простым ответом так смутила Михаила, что он даже растерялся.

Однако, придя в себя, теперь уже Михайло решил смутить Машутку.

– А коли знаешь, что ответишь? – спросил он, тесно прижимая к себе Машутку и глядя на нее мутным от страсти взором.

Та немного помолчала, размышляя, но все-таки решила рискнуть. Снизив голос до шепота, чтобы вдруг кто не услышал, отвечала:

– Михайло Захарыч, а ведь мне ведомо, что Настасья не в монастырь уехала… Коли она, при живом-то муже, не смущаясь, супругою Гришкиной зваться будет, чем же я хуже? Конечно, никогда мне не стать боярыней, да и не о том пекусь. С малолетства я работы не боялась, и впредь не собираюсь бездельничать, но скрываться ни от кого боле не желаю – коли хочешь, чтоб твоей я была, не стыдись своей зазнобушки.

А ежели завтра, позабавившись со мной, – словно прося, продолжала Мария, – другую госпожу мне привести собираешься, так лучше сразу и скажи – я за Федьку замуж пойду. Ежели мне жизнь поломаешь, хоть ему тогда не губи – он парень неплохой, да и за мной давно ходит.

Дерзкие, ой какие дерзкие речи вела Машутка – а ведь мог и не спрашивать ничего боярин, на то он и в тереме хозяин! Да Машутке было все равно: коли не будет по ее, какое ей тогда счастье? Хоть бы и выпорол Шорин ее за нахальные слова и на самый тяжелый труд поставил, а хоть бы и как прежде жила она в дальнем углу терема, для нее это все едино; вот только если скажет сейчас «да» боярин, значит и ей улыбнулось счастье.

Но боярин не осерчал: его больше всего забавлял бойкий нрав Машутки, ее любознательность и даже настырность. Наконец Михайло понял, что ему почему-то нравились сильные духом женщины: оттого и восхищался он Настасьей, когда она сама пришла с повинной, и оттого полюбил Машутку – его только больше распаляла ее решимость.

Задумываясь, почему же так быстро перестала его волновать супружеская измена, Шорин пришел к выводу, что Настасья всегда была слишком кроткой и мягкой, и переживал он не столько из-за потери любимой женщины, сколько из-за происшедшей в ней перемены и самой измены как таковой.

Задумавшись над словами Марии, Михайло решил, что как-то неудобно сделать Машутку госпожой в тереме, ведь никто не знал, что сотворила на самом деле Анастасия. А потом пришел к выводу:

– Ведь Анастасия счастлива с Григорием, почему я должен страдать? В конце концов, я здесь хозяин и господин!

И действительно, хотя имя ему досталось от жены, но после пожара усадьбу Василия Шорина Михаилу пришлось восстанавливать почти полностью. Да и без твердой мужской руки да дружбы с государем здесь все бы давно пришло в запустение.

И, поднимая ее на руки, Михайло ответил:

– Что ж, быть по-твоему. С сегодняшнего дня перейдешь в палату Анастасии.

На такое не рассчитывала даже дерзкая Мария, но Михайло не позволил ей никак ответить на свое предложение: жарким поцелуем оборвал он уже готовые сорваться с ее уст слова, и весь пыл его страсти и первой Машуткиной любви наконец нашел себе выход…

Нельзя сказать, что челядь с радостью восприняла новые порядки, установленные Михаилом с того дня. Однако было больше недоумения, чем негодования. Машутка в тереме Шорина отнюдь не со всеми была так весела и разговорчива, как с Михаилом. Скорее, она казалась скрытной. Никто про нее ничего толком не знал, но зато она знала все и про всех. Ее даже скрепя сердце нельзя было назвать кроткой и доброй душой, но еще ни разу никто не мог приметить за ней ничего дурного. В работе она была неутомима – чувствовалось, что детство было далеко не легким.

Пожалуй, у всех она вызывала сходное чувство: ее уважали, но никто не мог сказать наверняка, что же можно от нее ожидать, оттого, наверное, и беспокоились.

Осуждать боярина никто не осмелился даже меж собой: все знали, что рано или поздно это случится, но не думали, что так скоро. Дивились только выбору Михаила. Конечно, Машутка в последние месяцы и впрямь стала красавицей, но уж он-то, боярин да царский любимец, мог выбрать себе пару и познатнее.

Машутка же в роли боярской не только зазнобы, но почти супруги, не зазнавалась, ничуть не изменившись норовом, все так же вызывала всеобщее уважение. Однако внешне все сразу заметили перемену – казалось, с каждым днем она расцветала все больше и больше.

Михайло же, как ребенок, был счастлив, и наслаждался этим счастьем всеми силами своей души, стараясь не упустить ни одного мига, и если бы можно было, наверное, постарался бы вобрать в себя это счастье про запас. Видать, какое-то внутреннее чутье уже давало знать, что ему недолго осталась спокойно вкушать блаженство любви, и совсем скоро он перестанет спать по ночам…

ГЛАВА 23

А чутье никогда не обманывало Михаила, и на этот раз все его мрачные предчувствия действительно оправдались. Не успела Мария войти в новое теперь для нее положение госпожи и боярской зазнобушки, не успела насладиться счастьем, за которое рисковала заслужить вечную боярскую немилость, как тяжело захворала.

Михайло был вне себя от горя, лекари только пожимали плечами, не зная, поправится ли Машутка. Челядь же, быстро привыкнув к новой госпоже, тоже переживала – кто знает, чем кончится эта хворь, а в третий раз приспосабливаться к норову, возможно, какой-нибудь привереды-боярыни уже не хотелось.

Марии не делалось ни лучше, ни хуже. Весь изведясь и доведя почти что до белого каления всех известных ему лекарей, Михаил потихоньку начал приходить в отчаяние. Но это было еще не все, к личному горю Шорина добавилось горе друга и государя.

В июле 1560 года Анастасия, еще родившая Иоанну сына Федора и дочь Евдокию, занемогла тяжкою болезнью. Испуг усилил ее хворь: в сухое время, при сильном ветре, загорелся Арбат. Иоанн вывез больную Анастасию в село Коломенское; сам тушил огонь, своим рвением воодушевляя и бояр, и дворян, и многих знатных чиновников. Однако сей пожар возобновлялся еще не раз, и многие люди лишились жизни или остались изувеченными. Царице от страха и беспокойства сделалось еще хуже, и несмотря на все старания медиков, 7 августа Анастасия скончалась.

Ее смерть была горем не только для любившего ее Иоанна, но и для всей Москвы. Народ не давал прохода ни вельможам, ни духовенству, теснясь на улицах ко гробу. Все плакали, и даже нищие отказывались от обычной в таких случаях милостыни.

Но никто и не подозревал, что с собой уносила в могилу Анастасия! Здесь наступил конец счастливых дней не только Иоанна, но и России, ибо он лишился не только супруги, но и здравомыслия.

Но то ли русской душе всегда хочется на кого-то свалить все свои горести, то ли легче человеку становится, когда есть у нежданной беды какая-то причина, однако немедля Иоанн принялся искать виноватых в кончине Анастасии.

И виновные нашлись. Злые языки нашептали на Сильвестра и Адашева, и в конце концов первый был сослан в Соловецкий монастырь, а второго заключили в Дерпте, где он вскоре и умер от горячки.

Если ранее мудрые советники и добродетельная Анастасия хоть как-то сдерживали злобные порывы Иоанна, то теперь все пороки, доселе обуздываемые близкими ему людьми, взяли верх над противоречивой душой Ивана Васильевича. Этому немало способствовало и новое окружение государя: Алексей Басманов, Малюта Скуратов, князь Афанасий Вяземский и другие. Новые советники отнюдь не походили на прежних, потакая страстям и склонностям царя, приятно щекотали его самолюбие и успокаивали тревоги совести.

Михаилу, потрясенному кончиной государыни, от ужаса начало казаться, что та же участь предстоит и его возлюбленной, и еще не успела подсохнуть земля на могиле государыни, как Михайло вместе со своим другом устроили попойку. Иоанн, заливая горе уже случившееся, пытался убежать от настоящего, Михаил же, предвидя неизбежное, надеясь в хмельном дурмане забыть о том, что может случиться, силился сокрыться от будущего.

Попойка и в самом деле была знатная: разойдясь не на шутку, подзуживаемый новыми дружками, Ионан пил не один день. А начиналось все так обычно-привычно…

За длинным столом собрались лишь избранные – куда ни глянь, все князья, бояре, именитые вельможи да чиновники, государевы друзья. Стол уже ломился от яств, и скоро девки поднесли первые чаши. Все, однако, пребывали в великом смущении, ждали первого государева слова. Иоанн же медлил, ком подступил к горлу, и не в силах вымолвить не слова, искал поддержки у друзей.

Михайло, хорошо зная друга, решил нарушить всеобщее молчание:

– За государя, – поднимая только что поднесенное вино, зычным голосом провозгласил он первый тост.

– За государя, – подхватили все остальные, и, расплескивая зелье, пирующие единодушно опрокинули чаши.

Недолго ждамши, Басманов провозгласил второй тост:

– За всех пирующих…

За вторым последовал третий, за третьим – четвертый, и так подносили все новые и новые чаши. Многие уж ничего не соображали, но все еще пили, некоторые уже валялись под столом, а государь, казалось, может выпить все свои запасы. В его разгоряченную вином голову словно вселился какой бес – он не только пил сам, но и начал наблюдать, пьют ли другие. Заметив, что боярин Алексей Ипатьев втихаря выплеснул под стол только что налитую чашу, Иоанн разгневался, велел до краев наполнить самую огромную чашу из имевшихся и заставил ее выпить у всех на глазах.

Ипатьев не мог уже исполнить просьбу государя. Выпив уже достаточно, он не осушил ее и наполовину.

– Так вот как ты добра государю желаешь? Не хочешь пить за мое здоровье? – разгневанный государь плеснул Ипатьеву прямо в лицо недопитое вино, кликнул людей, и они, взяв Алексея под локти, уже готовы были увезти его в темницу.

Михайло, еще не заметивший происшедшей в государе перемены, вмешался, видя, что по пьяни тот готов загубить ни в чем неповинную душу:

– Да что ж он сделает, коли не лезет уж в него? И я, опрокинув еще пару чаш, тоже не смогу уж полную выпить-то.

Однако аж бледный от гнева государь, наверное, уже не узнал своего любимца, зайдясь, словно в припадке, кричал:

– Не почитают государя, все поучать хотят! Не вышел еще из бояр Сильвестров и Алексеев дух!

И, отдышавшись, еще пуще запричитал:

– В темницу, всех в темницу, кто не желает с государем пировать! Завтра я покажу вам, как своего государя не почитать!

И по приказу царя схватили всех, кто уже не мог пить, подняли валявшихся в разлитом вине, тех, кто носом время от времени плюхался в блюдо, схватили и Михаила, из-за которого и начался этот приступ гнева.

Хоть и не совсем допьяна напился Михайло, но все же даже и не пытался сопротивляться схватившим его людям. Ему все казалось, что сейчас его отведут в опочивальню, где он и рухнет в изнеможении отсыпаться.

Но не тут-то было. Его вели вовсе не в палаты, а вместе с другими пирующими, не имевшими сил или желания пить, бросили в темницу. Однако на Михаила к тому моменту подействовали последние чаши – вино ударило в голову, и, уже не соображая, где он и что с ним, Шорин, лежа на скудной соломенной подстилке, провалился в глубокий сон пьяного вдрызг человека.

Очнулся Михайло уже после полудня. Все тело ломило, словно его вчера весь день нещадно лупили, но особенно разламывалась голова, которая, казалось, побывала этой ночью вместо самого большого колокола. Михайло протер глаза, но кругом по-прежнему было темно. Вот тогда-то он и ужаснулся, поняв, где находится.

Пытаясь разобраться, за что же его покарал государь, Михайло мучительно напрягал память, но так и не мог вспомнить, что же он натворил.

«Никак наболтал чего-нибудь лишнего», – думалось ему.

Михайло мучительно вспоминал события вчерашней пирушки, размышлял, как же теперь выпутаться из этой передряги, а в это время в Кремле буйство не утихало.

Из палаты никто не уходил своими силами. Уже без приказа государя челядь уносила всех беспамятных. Одни бояре заменялись другими, другие – третьими; потом приходили в себя первые, и их горящие тела и больные головы требовали уже новой порции «зеленого змия». На этой пирушке государь был по праву царем – ни один из его прежних и старых друзей не выдержал такого испытания, но Иоанн, прерываясь лишь на краткие часы сна, пировал уже третий день.

Однако на четвертые сутки веселье угасло столь же внезапно, как и началось. То ли здравомыслие на миг возвратилось к государю, то ли, наоборот, допился он до белых метеликов, однако ж бросил только что поднятую чашу и оборвал уже собравшиеся слететь с его уст очередные слова, по всей видимости, за здравие самого же себя.

На сутки заперся он в своей опочивальне, пока наконец Гришка, верный холоп, которого так до своей кончины государь никем и не заменил, решился потревожить самодержца.

Все оклики слуги государь оставил без ответа, потому, на свой страх и риск, Гришка решил ломать дверь, боясь самого худшего. Когда же его усилия наконец увенчались успехом, Григорий оторопел: государь, как ни в чем не бывало, живой и здоровый, с любопытством взирал на старания Григория, восседая на своем ложе.

– Ты что, умом тронулся? – спросил он ворвавшегося слугу. – Почто палаты государевы поганишь?

– Э-э-э… – только и смог выдавить из себя Гришка в ожидании царского гнева.

– Ладно, и так вижу, не со зла, – проявив теперь ставшую странной для него доброту, ответил государь. – Где Шорин? – поинтересовался Иван Васильевич, привыкнув, что после попоек Михайло оставался в Кремле, а частенько и где-нибудь поблизости, на соседнем ложе.

– Не могу знать, государь…

– Экий балбес, что значит не могу знать? Ежели нет его в Кремле, так пошли за ним в терем.

Все сбились с ног, отыскивая государева любимца, но в Кремле его не оказалось, а в тереме отвечали, дескать, он уж четвертый день не появляется, как отправился к государю. Гришка, сообщивший Иоанну эту новость, в сердцах получил от государя пару затрещин за нерадение, и неизвестно чем бы это закончилось, если бы кто-то не испросил позволения побеседовать с государем.

Этим просителем, прибывшим к очухавшемуся царю, был Василий Бердышов, пока еще бравший мзду за всяческие лихоимства, ведавший всеми неугодными государю, темницами, казнями и прочее. А явился он, чтобы получить распоряжение царево касаемо только что закончившейся пирушки.

Государь же, не помнивший, кто за что провинился, решил на сей раз простить соучастников попойки, но чтобы впредь помнили бояре, как гневать государя, приказал наказать непокорных. И вот знатным боярам да чиновникам предстояло быть прилюдно выпоротыми, а Иван Васильевич решил заодно и позабавиться, лично посмотрев на исполнение своей воли.

К тому моменту сидевший неизвестно в каком погребе Михайло уже готовился отправиться на тот свет, ожидая самой тяжкой участи, да и содержание его как заключенного свелось к тому, что ему не дали умереть от жажды: воды было вдоволь, чего нельзя было сказать о пище.

Предававшегося самым тяжким мыслям Михаила вдруг ослепил яркий дневной свет, и двое дюжих молодцев «помогли» ему выбраться.

– Пошевеливайся, – толкая его в спину, рявкнул тот, что повыше, и слепшего под ярким августовским солнцем Михаила повели на главную площадь.

Непонятные чувства вызывало это странное наказание, задуманное государем. Бывали на памяти народной казни, но чтоб боярина или князя как холопа на площади сечь! Грязные, оборванные, а которые еще не отошедшие от пирушки, они вовсе не походили на тех грозных господ, пред которыми в страхе привыкла замирать челядь, и теперь любой желающий мог видеть позор столь знатных мужей.

Иоанн долго не мог решить, как же лучше учинить порку: то ли по порядку, чтоб каждый предался позору, то ли наказать всех одновременно, чтоб не наскучило длительное зрелище да было оно поярче. Однако остановился на последнем. Слишком много мужей провинилось, и боялся государь, что не дождется конца.

Иоанна необычайно порадовала эта потеха: медленно проходил он меж рядами своих приближенных, взирая на лица, готовящиеся принять позор, и вслед за тем, как только поворачивался он спиной к наказуемому, следовал первый удар.

Дойдя примерно до середины, Иоанн вдруг замер – один из бояр не поднимал лица на государя, несмотря на окрики и не менее действенные понукания плетью со стороны стражи. Иван Васильевич, не встретив вдруг обычного подобострастия, решил взглянуть на смельчака: взяв его за вихор, повернул непокорную башку к себе лицом.

– Ба, Михайло, а ты-то тут как оказался? – узнав в нем друга детства, воскликнул Иоанн.

Михайло, не зная, что последует дальше, молча взирал на Иоанна.

– Стража, развязать его, – приказал государь. – Отправить в Кремль, накормить и всячески ублажать. – Скоро прибуду, – уже обращаясь к Шорину, ответил Иван Васильевич и продолжил досмотр забавного, как ему казалось, зрелища.

Шорин, после нескольких дней воздержания от пищи плотно поевший, почувствовал себя дурно, и когда государь вернулся, насытившись созерцанием позора своих ближних, Михайло был невменяем. Видя, что другу совсем не до рассказов о случившемся, Иоанн велел заботиться о Шорине, и заранее разрешив ему делать, что душе угодно, занялся уже своими заботами.

Пришедший в себя Михайло, воспользовавшись государевым позволением делать что пожелается, так и поступил. Как только смог он оправиться, бежал из Кремля что было мочи, только пыль из-под копыт летела.

Челядь, встретившая прилетевшего, словно вихрь, всадника, едва узнала в нем своего боярина, так сильно подурнел он от переживаний, причем его изменили муки не столько телесные, сколько душевные. И хотя Михайло был единственный, кто удостоился милости Иоанна, и с ним государь обошелся как нельзя лучше, Шорин все же наконец заметил произошедшую в царе перемену. С тех пор искра жуткого подозрения поселилась в душе Михаила, разрушая его спокойствие и как друга, и как россиянина.

К великому облегчению Михаила, от Машеньки скрыли, что боярин пропал без вести, сказав, что государь прямо из Кремля выехал с каким-то поручением, потому не успев даже заехать в терем; ни о чем не беспокоившаяся Машутка потихоньку поправилась, но все еще была слаба.

Узнав о ее почти полном выздоровлении, Михайло впервые за последние дни чему-то порадовался. Иоанн пока оставил своего друга в покое, и вновь потекли тихие дни и бурные ночи вместе с ненаглядной Машенькой.

Однако и это счастье не было долгим. Среди ночи на Михаила вдруг ни с того ни с сего накатила такая жгучая волна беспокойства и страха, что понял он, все ужасы еще только начинаются.

ГЛАВА 24

То ли горе Иоанна было непосильным, то ли просто прошла пора в его жизни быть великим государем, но с тех пор бесчинствам царя не было предела. Несмотря на то что Иоанн искренне любил супругу, подзуживаемый быстро нашедшимися утешителями, через восемь дней после кончины Анастасии согласился с предложением бояр, святителей, да и самого митрополита искать себе невесту. Раздав по церквам и бедным богатую милостыню в память по усопшей, государь восемнадцатого августа объявил о своем намерении жениться на сестре короля польского.

Однако сватовство не состоялось: послы, отправленные государем в Вильну, вернулись ни с чем. Хотя и говорили они о мире, о желании Иоанна быть зятем королю польскому, Сигизмунд, уверенный в необходимости войны за Ливонию, считал бесполезным свойство с Иоанном.

Иоанн, затаив злобу и на то, что отказали ему в сватовстве, и на самого Сигизмунда, решил мстить, но мысли о женитьбе не оставил. По примеру древних князей, решил он тогда искать себе другой невесты в землях азиатских. Как раз один из знатных черкесских владетелей, Темрюк, имел красивую дочь, и царь пожелал ее видеть в Москве. Девица и впрямь была хороша, потому понравилась Иоанну, и прежде крестив черкешенку и дав ей христианское имя Мария, двадцать первого августа митрополит освятил государев брак.

Не то чтобы Михайло осуждал государя, но его брак показался Шорину дурным предзнаменованием. Оженившись на девицах с одним и тем же именем, ни тот, ни другой не были долго счастливы. Вот и сейчас, думая о том, что его возлюбленная и нынешняя супруга Иоанна наречены одним и тем же именем, Михаилу показалось, что судьба опять приготовила им горькое зелье…

Однако женившись, царь ненадолго попритих: по всей видимости, новые впечатления оказали на него благотворное действие. Михайло вновь появлялся в Кремле без страха, беседовал с Иоанном, хотя и не так откровенно, как прежде, наконец поделился своим нежданно-негаданно свалившимся на голову счастьем. Иван Васильевич поддержал друга, сказав, что, по совести, ему и раньше не нравился выбор Михаила, и, в свою очередь, разоткровенничавшись с Михаилом, тоже признался, что любит свою новую супругу.

Иоанн в эти дни стал постоянно зазывать к себе Михаила, и тот с радостью соглашался. Придя как-то вечерком к царю, Шорин застал его не одного – Ивану Васильевичу захотелось познакомить друга с новой государыней.

Мария, которую впервые так близко видел Михайло, и впрямь была красива. Михайло даже удивился некоторому ее сходству со своей зазнобой – она тоже была высока, стройна, тот же цвет очей и так же изогнуты брови. Однако, как и в жестких курчавых волосах, во всем ее облике, на взгляд Михаила, не хватало небольшой мягкости; все казалось ему, что в тонких ее чертах затаилась какая-то дикость, и Шорин поймал себя на мысли, что, должно быть, государыня злобного нрава.

Однако черкешенская княжна оказалась вовсе не такой уж дикаркой, и вскоре, с позволения государя, стала принимать участие в их беседах. А беседы эти вошли в обыкновение, и частенько государь стал приводить с собой Марию Темрюковну.

Заметив как-то на себе нескромный взгляд, вовсе не полагающийся отпускать мужней жене, а тем более, супруге государя, Михайло попытался избегать этих встреч, да не тут-то было. Иоанн, в очередной раз дозвав к себе Шорина, отчитал его, словно мальчонку:

– Негоже, Михайло, от меня бегать. Неужто я тебе когда дурного чего сделал? Неужто когда зла желал? Или тебя мое внимание тяготит? Так ведь всегда дружба наша обоюдною была, ужели ты от своего друга отвернуться решил?

Шорина испугали эти слова: мало ли что еще могли наговорить государю, могут и в измене заподозрить. И, выбирая из двух зол меньшее, Михайло все-таки решил продолжать вечерние беседы, потому отвечал Иоанну:

– Да что ты, Иван Васильевич, и с чего только тебе такое покажется? Когда ж это бегать я стал? Всегда покорным слугою и товарищем тебе я был, отчего же сейчас мне меняться?

– А где ж ты вчера пропадал, когда я людей за тобой прислал? Говорил, что Марья твоя приболела, хотел ей лекаря привести, а ее живой-здоровой в храме видели?

Михаилу отпираться было некуда, но он все же выкрутился:

– Я верный слуга государю, и коли надобно, хоть средь ночи шли мне приказ явиться, по первому зову прибуду, даже если и не будет во мне особой надобности.

Государя более чем устроил такой ответ Михаила, и в тот день Шорину уже не суждено было попасть в свой терем засветло. Вновь втроем коротали вечера Михайло, Иоанн и Мария.

Наверное, даже слепой бы заметил, что государыня неровно дышит к царскому любимцу, если бы хитрая черкешенка не скрывала так тщательно свою страсть от Ивана Васильевича. Но стоило царю только отвернуться, как Мария посылала Михаилу более чем страстные взгляды, касалась то плеча его, то руки, а уходя, норовила зацепить его локтем.

Однажды, в такой же обычной беседе, государя посетил один из князей, и, объявив, что дело срочное и безотлагательное, просил государя соизволить выслушать его наедине. Иван, находясь в хорошем расположении, и впрямь, несмотря на поздний час, соизволил выслушать князя, для чего отправился с ним в другую палату.

Не успели еще стихнуть шаги государя по коридору, как черкешенка, словно безумная, набросилась на Михаила, впилась в него своими узкими змеиными устами, что аж дух захватило.

«Эх, да она и впрямь дикарка», – только и подумал Михайло, стараясь незаметно высвободиться.

Да куда там! Знать, и вправду так по сердцу был ей красивый боярин, что не хотела она его отпускать, крепко обнимая длинными смуглыми руками.

И противиться, и потакать прихотям государыни было одинаково опасно. Отвергни ее, и одно только слово Марии могло стоить Михаилу жизни, но связь с ней была не менее страшна, если прознает про то грозный царь. Словно витязь на распутье ощущал себя в тот миг Михайло, и не было ни одной живой души, которая могла бы указать верный путь!

А Мария, как будто и вовсе забыв про существование Иоанна, который не только убить мог, но не погнушался бы в таком случае и пытками, все еще обнимая Михаила, сладко шептала ему на ушко:

– Почто своей государыни пужаешься? Не говори, что грозен Иван Васильевич, мы-то с тобой его хорошо знаем, неужто не выкрутимся? – И, видя, что Шорин не возражает, но как бы сомневается, обрадовано продолжала. – Не думай, что стерегут меня, словно казну царскую. Бывают и у государя дела, и челядь не прочь иногда полентяйничать. Вот на этой седмице у государя послы будут, так он весь день на них и угробит, недосуг ему своей супругою заниматься будет. Я тебе заранее весточку дам, тогда вот и придешь ко мне.

Отказаться Михайло побоялся, но и соглашаться не стал:

– Ежели у государя ко мне поручений не будет, непременно приду.

Где-то по коридору вдали послышались еле слышные, словно крадущиеся шаги, но чуткое ухо Темрюковны различило даже столь тихий звук. Столь же поспешно, как обняв, так и отпустив Михаила, она вновь с невозмутимым, словно небо в ясный день, видом продолжила прерванную уходом государя беседу, и даже более зоркий человек не смог бы ничего заметить, не говоря уж о Гришке.

Он доложил, что Шорин может отправляться к себе в терем – государь, памятуя о том, что последние дни Михайло стремится поскорее уехать, видимо, к своей зазнобе, не стал понапрасну задерживать друга, разрешив ему при желании покинуть Кремль.

Однако разрешение государя Шорин постарался воспринять как приказ, потому никто и не удивился, что Михайло поспешно засобирался, да и Мария не смогла никак задержать гостя, поскольку Гришка и к ней обратился с каким-то государевым словом.

Как подстреленный зверь бежал Михайло из Кремля, только пыль летела из-под копыт, и челядь пришла в недоуменье, отчего же боярин, скорее имевший славу покладистого господина, сегодня так разбушевался.

Впервые, наверное, за всю свою жизнь сорвав зло на ком-то из прислуги, Михаил начал мучительно обдумывать, как же не навредить себе и отделаться от назойливой государыни. Ясное дело, тайно встречаться с Марией он вовсе не хотел, и не только из-за Иоанна. Не лежала у него душа к странноватой Темрюковне. Единственный выход, который он видел из этой беды, был таковым.

Под каким-нибудь предлогом нужно было прекратить вечерние беседы с Иоанном, однако разделяя с ним другие забавы, на которых не могла бы присутствовать Мария. К тому же следовало уделять государю больше внимания, потакать его прихотям. Иоанн не будет в обиде, а Темрюковне, в случае чего, ссылаться на занятость да на государевы поручения, попутно выказывая к ней более теплое отношение, и Мария будет свято верить в то, что отнюдь не безразличие со стороны Шорина виной их не состоявшейся связи.

Первой бедой, с которой предстояло теперь справиться Михаилу, было занять себя чем-то важным в день прибытия послов. Как ни крути, а ничего стоящего он не мог придумать. То ли это государыня постаралась, то ли Иоанн сам решил не напрягать эти дни любимца, но ни одного, даже плевого дела ему так и не поручили. Ничего не оставалось, как только прийти на встречу с государыней.

Тогда Шорин пустился на хитрость. Пускай в этот раз не Михайло, но государыня окажется занятой и не придет на встречу. В беседе с царем, вот-вот ожидавшим прибытия послов, Михаил искусно дал ему понять, что негоже государю иноземцев одному без государыни встречать, у них, дескать, так не принято.

Михайло верно рассчитал, Иван Васильевич и впрямь на этот раз взял с собою государыню, и Мария, с любезною улыбкой сопровождавшая царя, от ярости даже выглядела бледнее, чем обычно. Ясно, что другого такого удобного случая в ближайшие дни не предвиделось.

Уже прошла не первая седмица, с тех пор как государыня положила глаз на боярина Шорина, но тайными стараниями Михаила ей никак не удавалось не то что встретиться с ним наедине, но даже увидеться хотя бы мельком. Михайло уже начал верить, что, как он и надеялся, разлука охладит пыл дикарки, оттого вновь обрел нарушенное спокойствие. Но он ошибался. Упорная Мария не оставила своей затеи, напротив, чинимые преграды только еще больше распаляли ее страсть. Намереваясь действовать наверняка, она лишь решила выждать.

По воле Божьей или еще по какой причине, но жизнь Михаила давно уже стала похожей на начинавшее бушевать море: едва стоит морской глади затихнуть после очередной волны, как тут же с еще большей силой накатит новая…

Пока Михайло наслаждался обоюдным счастьем со своей возлюбленной, судьба уже готовила ему новый поворот.

ГЛАВА 25

Иван Васильевич, женившись, недолго пребывал в счастливом спокойствии. По всей видимости, Анастасия слишком много значила для государя, и новая супруга не смогла ее заменить. Мария не только не обладала добродетелью Анастасии, но, напротив, еще больше утверждала Иоанна в злых склонностях. И совсем вскоре Иоанн продолжил начатые зверства.

Стали продолжаться буйные пиры и попойки, новые царевы любимцы выдумывали ежедневно разные потехи и игрища, чтобы веселить своего хозяина, процветал разгул и скоморошество.

Злоба Иоанна росла с каждым днем, теперь он и мысли не мог допустить, чтобы кто-то осмеливался перечить его воле; начались опалы и казни. Уже пострадали князь Дмитрий Овчинин-Оболенский, князь Михаил Репнин, князь Курлятев, друг Адашева; Михаила Воротынского сослали с женой и детьми на Бело озеро… Каждому боярину теперь приходилось трепетать за свою жизнь, и с каждой новой жертвой росло количество недовольных. Один за другим лучшие бояре подвергались опалам и казням, кровь лилась рекой, Москва цепенела в ужасе…

Самым достойным мужам приходилось туго в ту пору, но зато широко распространились доносы и наушничество. Угождая расположению души Иоанна, подслушивались тихие разговоры в семействах, между друзьями. Клеветники не гнушались выдумывать преступлений, которых не было даже и в помыслах. Однако постоянные доносы и наветы только еще больше поддерживали безумную мысль царя. Иоанну казалось, что кругом него страшная крамола и измена, и ненависть к боярам, таившаяся с детства, разгоралась все сильнее и сильнее.

Один лишь Михайло, то ли по детской дружбе, то ли оберегаемый неведомой силой, избегал государева гнева. Став осторожным, Шорин не выражал недовольства государевым правлением, и лишь мягко высказывал свои пожелания, если Иоанн интересовался мнением друга. Царю нравились столь ненавязчивые замечания Михаила, в особенности то, что он никогда не настаивал на своих словах. Иоанн мог простить своему другу те вольности, за которые другой приближенный давно бы отправился на тот свет, однако того нельзя было сказать о других боярах.

То страх, то злоба овладевали сердцем Иоанна. В его затуманенном мозгу крепко засела и мысль о возможной измене бояр. Дело в том, что в ту пору шла у него борьба с Литвою, и подозрение, что бояре могут предаться на сторону врагов, сильно его волновало.

Пытаясь хоть как-то оградиться от грозившей напасти, Иван Васильевич брал с бояр «поручные записи» – обязательства верно ему служить, не искать другого государя и не отъезжать в Литву и другие государства. Помимо того что бояре давали клятвенные обещания не изменять, Иоанн заставлял и других за них ручаться с обязательством в случае их измены уплатить в казну большие деньги.

Но, несмотря на все усилия Иоанна, случаи измены и ухода бояр в Литву все-таки имелись. Ушел в Литву князь Дмитрий Вишневский, вслед за ним – Алексей и Гаврило Черкасские… Но ни одна измена не поразила так сильно Ивана Васильевича, как измена князя Курбского.

Михайло еще при взятии Казани воевал под началом сего знаменитого военачальника, который после, в Ливонской войне, одержал восемь побед над рыцарями и, в конце концов, разгромил Ливонию. Однако удача рано или поздно, хоть ненадолго, но отворачивается от любого смертного. Под Нервелем Андрей проиграл битву, хотя и имел войско гораздо большее, чем у неприятеля. Эта весть весьма рассердила государя, и он обмолвился гневным словом.

Друзья известили Андрея Михайловича, и после стольких заслуг мысль о позорной казни казалась ему возмутительною. Потомку Мономаха, знаменитому столькими победами, на тридцать пятом году жизни вовсе не хотелось погибать бессмертною смертью на плахе. Польский король, он же и великий князь литовский и русский, обещая привольное житье в своем государстве и королевскую ласку, среди прочих Московских бояр послал зазывной лист и Курбскому…

Однако, уйдя от позорной казни, Андрей все равно не избежал позора измены. Обида, стыд, горе и ненависть к тому, из-за кого пришлось опозорить себя изменою, вынудили его излить свои чувства – и вот он пишет письмо Иоанну…

Царь, получивший то письмо на Красном крыльце от верного холопа Курбского, Василия Шибанова, в припадке страшного гнева пробил ему посохом ногу, а после, прочитав письмо, приказал пытать Василия… Когда же первый приступ гнева миновал, Иоанн решил написать ответ Курбскому.

Запершись в своей палате, долго никого не пускал к себе государь, и даже Гришка боялся на сей раз беспокоить Иоанна. Наконец, изведя все окружение долгой пыткой ожидания, Иван Васильевич окончил послание.

– Гришка, – раздался громовой голос, – немедля вызвать Шорина!

Гришка со всех ног бросился исполнять поручение, и Иван даже не смог побранить его за нерасторопность, как Михайло предстал пред его очи.

– Михайло, дело у меня к тебе есть, – без лишних слов начал Иоанн. Но, увидев какое-то замешательство друга, продолжал уже мягче, – да ты присаживайся, разговор длинный.

Михайло ждал. Вот сейчас что-то будет, и мурашки побежали вдоль по спине от всяческих предположений.

– Знаешь ты, Михайло, мое к тебе царево и дружеское расположение, – говорил Иоанн, – ценю я твою дружбу и заслуги пред Отечеством, памятуя не только дела Казанские. Оттого, что доверяю тебе, как самому себе, решил поручить я тебе это дело. Знаю, опасен мой замысел, и мог я поручить это и кому-нибудь другому, но не могу надеяться на то, что другой исполнит мое поручение.

Михайло вопросительно смотрел на государя, ожидая дальнейших приказаний.

– Хочу я, чтобы ты лично передал это письмо князю Курбскому. Верю, не испугаешься ты и не прочтешь сего послания без моего ведома, не изменишь другу, не примкнешь к предателю, – отдавая Михаилу столь страстно писаное послание, воскликнул Иоанн.

Михайло бережно взял послание из Иоанновых рук, и, как полагает верному слуге государеву, ответил:

– Будет сделано, государь.

Странное волнение охватило Иоанна от этих слов, защемило сердце от мысли, что не перевелись на земле российской храбрые люди, преданные своему государю, что есть у него верный друг, который, не размышляя, мог пойти за него на верную гибель.

А опасения государя были не напрасны. Запытав во гневе слугу Курбского, можно было ожидать того же и от Андрея Михайловича. Единственной надеждой Иоанна было то, что Михайло, воевавший в Казанском походе под началом этого самого Курбского, был лично с ним знаком. Возможно, изменник, узнав своего товарища по Казани, все же не причинит ему вреда.

Прощаясь, государь обнял его со слезами на глазах, и Михаилу в тот миг казалось, что сквозь них на него смотрит прежний товарищ и великодушный самодержец.

Нелегкое это поручение скорее обрадовало Шорина, чем испугало. Разумеется, опасность лишиться головы была, но, во всяком случае, это будет достойная смерть – как-никак он выполнял государево поручение. Быть же прибитым, как собака, за то, что на него неспокойно смотрит государыня, представлялось Михаилу куда более страшным. К тому же, безоговорочно приняв приказание царя, Михайло, при условии, что останется жив, при всей грозе Иоанна обеспечивал себе не только сохранность жизни, но даже и особую милость государя, которая никогда не помешает.

В тот же день, приехав из Кремля, Михайло сообщил Марии о своем поручении. Машутка же, и так слишком страдавшая от тесной дружбы Михаила и Ивана Васильевича, пустилась в слезы.

– И за что нас так Господь карает, Мишенька! Устала я: то у тебя дела боярские, то царские, а из-за вечерних бесед с государем я и забыла, когда мы с тобой и виделись по настоящему! Уходишь, еще темно, приходишь, уже глубокая ночь, а то и вовсе не приходишь… Неужто у государя супруги нет? А коли без тебя обходиться Иоанн не может, почему же на верную смерть решил тебя послать?

Понимал Михайло, что в чем-то Машутка и в самом деле была права, оттого не стал на нее гневаться, напротив, попытался ее утешить. Однако Мария, не слушая никаких увещеваний, только пуще плакала, начав причитать во весь голос.

Никогда не замечая за Марией подобного, Михайло немало поразился, но, боясь, что может и не вернуться, вновь не стал грубить зазнобушке. Немного поразмыслив, наконец решился он раз и навсегда успокоить, а заодно и позабавить Машеньку.

– Ну, не плачь, Машутка, не так страшно мое поручение, как ты думаешь, да и вернусь я скоро.

– А вернешься ли?

– Непременно, Машенька, вот увидишь.

Уверенность в голосе Шорина и впрямь была не шуточная, так что Машутка, так же резко прекратив причитания, как и начав их, тут же поинтересовалась:

– А почто ты такой уверенный, знать, не к Курбскому ты совсем собираешься…

Михайло, поняв, что Мария, обделенная его вниманием, просто-напросто начала подозревать его в измене, показал ей государеву бумагу. Однако, боясь, что Маша вновь распричитается, но уже по другой причине, Михайло решился рассказать ей про заветный перстенек – может, и не поверит Маша в эту небылицу, да все ж не так страшно ей будет.

– Знаешь, Машутка, оттого я не боюсь, что есть у меня одна тайна…

Широко раскрытые глаза Марии показывали, что Шорин не ошибся. Она и впрямь заинтересовалась и слушала Михаила не перебивая, но когда тот закончил, засыпала его вопросами:

– А где все твои перстеньки? Покажи мне их, – попросила Машутка.

Михайло не противился желанию жены и немедля принес целый ворох дорогих каменьев. Машутка, никогда не видевшая столько самоцветов, долго рассматривала перстни и совсем успокоилась, чего и добивался Михайло. Однако, закончив это весьма интересное для нее занятие, Мария спросила, не то себя, не то Михаила:

– И какой же из них заветным может быть? Эдак и запутаться можно… А вдруг его вовсе здесь нет? – и снова тень беспокойства легла на лицо Марии.

– Я уж и сам над тем голову ломал, – ответил Михайло, – так до сих пор и не знаю. Иногда мне кажется, что нет его у меня, да и вообще сказки все это. Если был бы перстенек у меня, разве выпало бы на мою долю столько всяческих невзгод? А, с другой стороны, мог бы и не выжить…

Вспомнив, что Машутка в точности не знает про его ранение под Казанью, Михайло добавил:

– Под Казанью ранил меня один басурманин стрелою отравленной, Богу душу отдать должен был. Гришка тогда меня врачевал, говорит, что и не верил в мое выздоровление, однако выходил.

– Гришка? Ермилов-то? – переспросила удивленная Мария.

– Ну да, а какой же еще? – ответил Михайло.

На всю палату раздался громкий, во весь голос, смех Марии:

– Ермилов? Лекарь? И давно он врачевать-то стал?

– Ванька, воин мой, говорил, что Гришка не одному человеку жизнь спас, но когда лечить стал, о том я не ведаю.

– Знать, и впрямь тебя какая сила бережет, коли ты после Гришкиного лекарства жив остался, – заметила Мария и сквозь смех продолжала, – это что ж, на коровах он руку набил?

Мария залилась еще пуще прежнего, и теперь уже удивлялся ничего не понимающий Михаил.

– Причем здесь коровы?

– А-а-а… Так ты ничего не знаешь? Гришка ведь отроком еще скотину лечил, да потом покойному боярину приглянулся, там и в терем попал.

– Неужто Гришка не боярский сын?

– Не-е-е, – замахала головой Машутка, – повезло ему просто.

Михайло только удивлялся, что так странно случилось. Это надо ж было такому быть, что Гришка тоже незнатного рода! На миг ему стало не по себе, что так не по-хорошему расстались оба товарища, и с тех пор не обида, но сожаление поселилось в душе Михаила.

На том их беседа о перстеньке и кончилась, перекинувшись на Гришку, но Михайло о том и не переживал. Успокоенная Машутка больше не горевала, собираясь расстаться с любимым, да и Шорин облегчил душу, так что отправлялся он в дорогу пусть и с тяжкими думами, но хотя бы без слез и причитаний со стороны близких.

Уже прощаясь, Михайло спросил свою зазнобу:

– Что тебе привести в подарок, Машенька?

– Главное, приезжай сам, Мишенька, – ответила Мария, но потом лукаво добавила: – А если сможешь, привези мне перстенек – у тебя их целый ворох, а мне хоть один бы хотелось.

– Обязательно привезу, – пообещал Михайло, поцеловав жену.

Уже давно растаяло облако пыли, пущенное отъехавшим Шориным, а Мария, словно в забытьи, смотрела на дорогу. Не давал ей покоя заветный перстенек Михаила. Легенда о нем до странности напоминала липучую хворь – стоило только кому услышать ее, и уже не мог он отвязаться от преследовавших мыслей о неведомой силе чудесного самоцвета.

ГЛАВА 26

Путь Михаила был бы гораздо дольше, и тягот бы было хоть отбавляй, если бы государь не побеспокоился за своего любимца. Вместе с письмом государь отдал Михаилу бумагу, согласно которой боярин Шорин, выполняя государев приказ, имеет право… Прав он имел целую уйму, но их смысл сводился к тому, что все подданные Ивана Васильевича обязаны всячески содействовать исполнению государевой воли, ни в коем случае не чинить препон, иначе ждет их суровое наказание.

Наличие сей бумаги с царской печатью заметно облегчало исполнение указа, а если учесть, что к ней прилагался еще и увесистый кошель, путешествие помимо опасности могло иметь хоть какую-то приятную сторону. Михайло не ошибся. Действительно, останавливаясь в пути, он чувствовал к себе особое отношение, некую смесь почтения со страхом и беспрекословное подчинение.

Ехал Михайло довольно быстро, ничто не препятствовало его передвижению. И во всех городах, только взглянув на государеву бумагу, ему предоставляли в помощь человека, а то и нескольких, лучшие палаты для отдыха и богатый ужин. Так бы и превратилось государево поручение для Михаила всего лишь в прогулку, хотя бы в один конец, да не тут-то было…

Кончились владения государя, и бумага его не имела прежней силы, напротив, она могла быть даже опасною. Теперь для Михаила начиналась самая трудная часть пути, и его тяготы не заставили себя долго ждать.

В последнем владении Иоанна Михаила наделили чуть ли не целой дружиной, поскольку идти предстояло лесом. Прежней дороги теперь не было. Местная речка поменяла русло, не только сделав многим из жителей недоступным противоположный берег, но и приведя к образованию многочисленных не то озер, не то болот, которые жители не знали и потому даже не пытались возобновить прежний путь.

Лесная дорога была лучше лишь тем, что были люди, которые знали окрестные леса, а потому могли вывести Михаила к ближайшему городу. В общем-то, все попутчики Шорина были местными жителями и имели представление об окрестных землях, однако только один среди них досконально знал все дороги и тропки, которые могли привести в город.

Проводником стал старец Евлампий, который сперва отпирался, ссылаясь на то, что в лесу с недавних пор стали разбойничать, но потом уступил, видимо, сраженный тяжестью государева злата.

«До чего же хитрая морда!» – было первой мыслью, пришедшей Михаилу в голову при виде бодрого еще старца. Однако, несмотря на неприязнь, деваться Михаилу было некуда – пришлось-таки прибегнуть к его помощи. У всех же остальных мужей, попавших под начало Михаила, никаких странностей примечено не было, и, в конце концов, Михайло успокоился, решив, что один да еще к тому же и старый человек никак не сможет испортить пути.

Первые версты были пройдены без труда. Время было летнее, старец, как оказалось, действительно знал каждый кустик, потому люди никогда не сбивались с пути, шли хотя и узкою, но хорошею тропою. Нигде по пути не было неожиданностей: никаких топей и болот, ни густых зарослей, а если и попадались ручейки, то через каждый из них был кем-то сооружен мосточек неказистый, но прочный, и все попутчики благополучно через него перебирались.

Так без особых забот путешествие Михаила и его подчиненных продолжалось третьи сутки. К вечеру вышли на широкую поляну, здесь старец велел остановиться на ночлег, уже в третий раз. Зажгли костер, стали готовить немудреный ужин. Другие, заботясь о ночлеге, собирали хворост. Евлампий приказал кому-то из мужей не отходить ко сну, каждый час меняясь; хотя все шло как нельзя лучше, старец не переставал чего-то опасаться.

Посреди ночи Михайло неожиданно проснулся, видать приснилось что-то недоброе. Все по-прежнему было спокойно, стороживший лагерь Алексей едва слышно посвистывал себе под нос, борясь с наваливавшимся сном, и Михайло немного поболтал с ним. Захотев по надобности, Шорин решил отойти чуть подальше от лагеря. Завернув за большие заросли кустарника и справив нужду, Михайло уже хотел вернуться, как вдруг его ухо различило странный звук, доселе ему незнакомый.

Это было и свист, и шипение одновременно, но в нем не было ничего пугающего, напротив, Михаилу хотелось найти причину столь манящего звука. Шорин усиленно вслушивался в окружающую темноту, пытаясь определить, откуда доносился этот звук, однако так и не мог этого понять. Казалось, он исходил сразу отовсюду, или это свистело у него в ушах.

Довольно долго помучавшись, Михайло так и не понял, откуда это исходит. Шорин немного прошел в одну сторону, но звук оставался все той же силы. Михайло вернулся, прошел в другую, но так и не заметил никаких изменений. Наконец, направившись уже в третью сторону, Михайло решил последний раз попытать счастья, и если так ничего и не обнаружит, спокойно вернется в лагерь.

Однако возле ручья, куда, как выяснилось, вышел Михайло, по-прежнему стал слышен манящий звук, и его очам предстало дивное зрелище. У самого берега, на воде, плавал мерцающий багряный огонек. То вспыхивая ярче, то едва-едва светясь, но не потухая полностью, он плавно покоился на поверхности, хотя его давно должно было снести довольно сильным течением.

Лишь только взглянув на огонек, Михаил уже не смог оторвать от него очей – все смотрел и смотрел, а огонек, словно подмигивая, манил его к себе. У Шорина возникло непреодолимое желание подойти поближе, дотронуться до диковинки, взять ее в руки.

Но стоило ему сделать шаг, как огонек на то же расстояние отдалился от берега. Михайло замер, и огонек остановился. Чуть-чуть постояв, Михайло снова шагнул, и огонек, словно повторяя его действия, вновь сдвинулся с места и остановился. Шорина увлекла эта забава. Он быстро подбежал к берегу, надеясь поспеть за огоньком, но тот, словно потешаясь над Михаилом, столь же быстро отодвинулся на середину ручья.

Слаще всего в жизни кажется запретный плод, оттого, пожелав поймать странный огонек, но не в состоянии этого сделать, Михайло все больше и больше хотел подойти, схватить его руками, рассмотреть. А тот, словно живой, упрямился, не давался в руки, и Михайло, погнавшись за ним вдоль ручья, уже начинал злиться.

Огонек, словно почуяв решительный настрой Шорина, подпустил его совсем близко, и когда Михайло уже готов был его поймать, тот, как живой, прыгнул на берег, покатился, словно ядро, и Михайло, забыв обо всем на свете, погнался за манящим огоньком.

Почти всю оставшуюся ночь, как дитя малое, гонялся Шорин за огоньком, давно не помня, в какую сторону направился, забыв и о людях, которые по его воле ночевали на сырой земле, и о государевом поручении, которое он клятвенно обещал выполнить, сбившись с пути и забыв о времени.

Наверное, утомленный долгой ходьбой, а то и бегом, он давно бы оставил эту безумную затею, но огонек его постоянно подзадоривал – отдыхал вместе с Михаилом, иногда подпускал его так близко, что Михаилу казалось, вот-вот он достанет его рукой. Словно чувствуя, что Шорин готов все бросить, огонек иногда начинал вытворять удивительные вещи. То вытянется и, словно светящийся гад, ползет по земле, то взлетит невысоко, оставляя за собой хвост, то рассыплется на мелкие искорки, а потом вновь соберется…

Поддавшись чарам этого огонька, Михайло превзошел самого себя в упорстве да неутомимости, но его старания так и не увенчались успехом. С рассветом огонек, опять прыгнув на воду, рассыпался на множество маленьких, словно пылинки, искорок, и в первых лучах восходящего солнца уже нельзя было понять, то ли это Чудесник, как прозвал огонек Михайло, забавляется, то ли просто блестит вода.

Долго ожидая, что вот, как всегда, после своего исчезновения Чудесник появится с новой забавой, Шорин понял, что тот бесследно пропал и больше уже никогда не появится снова. Жгучая волна обиды, по сравнению с которой измена Анастасии и Григория казалась какой-то мелочью, нахлынула на Михаила, и тот впервые за многие годы, наверное, еще с детства, в голос расплакался.

Когда же, излив обиду, Михайло успокоился, пришлось ему задуматься не только о ночных чудесах. Забредя Бог знает куда, Михайло оказался в чужой стороне, без пищи, посреди неведомого ему леса, и кругом не было ни единой души, которая хотя бы советом могла ему помочь.

Несмотря на ночную погоню, у Шорина совсем не возникало желания спать, а потеря сил почти не ощущалась. Он решил будь что будет, а путь надо продолжать, куда бы не завела его теперь шальная головушка. Михайло, вспомнив, что раз на воде началось это ночное приключение и в ней же закончилось, тоже решил держаться воды. Кто знает, может, сослужив Шорину дурную службу, Чудесник все-таки и поможет ему выкрутиться?

Пытаясь отрезвиться, Михайло умылся в проклятом ручье и зашагал по течению, к счастью, не столь бурные заросли позволяли это делать. Пройдя уже достаточно долго, но не замечая никаких признаков ни дороги, ни тропинки, ни вообще какого-либо изменения в окружающей местности, Шорин, сам того не замечая, начал терять присутствие духа. Теперь он шел, не разбирая дороги, уже даже не пытаясь держаться ручья и не обращая внимание ни на что.

Не углядев торчащий под ногами пень и с размаху налетев на него, Михайло, упав, кубарем покатился с пригорка, на который он постепенно взобрался. От падения Михайло не то что не пострадал, даже и не испугался.

Поднимаясь из свежей конской лепешки, в которую его угораздило попасть, и посылая все известные проклятия навалившему их бедному животному, Михайло в очередной раз обижался на судьбу, которая поступает с ним так подло. «Вечно у меня не все как у людей, – думалось Михаилу, – упасть, и то не могу по-человечески».

Однако, выпустив злобу и отмывшись все в том же самом ручье, Шорину пришла в голову неожиданная мысль: как же в этой глуши могло оказаться такое животное? Решив осмотреть место своего падения, Михайло спешно туда вернулся. А сделал он это совсем не зря. Обнаружив и другие лепешки и пойдя за ними, словно по следу, Шорин вышел на широкую поляну.

Часто Михайло потешался над другими, а порой и близкие, в особенности Гришка, устраивали над ним забавы, но чтобы самому так подшутить над собою! Посреди поляны, расседланный, мирно пасся виновник его бесчестия – тот самый своенравный конь, на котором Михайло с отрядом путешествовал по лесу.

Первой мыслью разгневанного Михаила было хлестнуть мерзавца длинной плетью вдоль всего хребта, да как назло даже подходящего прутка и то под рукой не было. Вслед за этим желанием сразу же мелькнула догадка, что отряд должен быть где-то совсем рядом. Но, несмотря на все отчаянные попытки Михаила найти хотя бы признаки товарищей, ему так и не удалось этого сделать. В голову полезли дурные мысли. Видимо, сочтя Михаила за мертвеца, отряд отпустил и коня…

А может, что-то случилось?

Так и не найдя вопросы на эти ответы, в конце концов Михайло решил не ломать себе голову, и все-таки поймав упрямого Буяна за загривок, дальнейший путь продолжал уже верхом. Но не успел еще успокоиться Шорин, как его ожидало новое удивление. Спустя какое-то время, за резким поворотом ручья, отчетливо виднелась тропинка, и по ней, правда, уже пеший, куда-то торопливо направлялся старец Евлампий. Хотя Евлампий и вызывал жгучую неприязнь у Михаила, но он был безумно рад встрече – единственный, кто ему сейчас мог помочь, был именно старец.

– Э-э-эй, – окликнул Михайло старца, – куда же все запропастились?

Услышав окрик, Евлампий остановился. Его прежде непроницаемое лицо наконец стало способным выражать хоть какие-то чувства, и на сей раз это был неподдельный ужас и удивление. Евлампий во все глаза смотрел на спрыгнувшего с коня Михаила, и когда Шорин подошел к старцу совсем близко, то первое, что сделал проводник, это дотронулся до московского боярина.

– Ты чего, Евлампий? – не понял Михайло. – Что приключилось, почему ты один?

Обретя наконец дар речи, хитрый Евлампий в свою очередь поинтересовался:

– А ты сам-то почему один?

Михайло, недолюбливавший Евлампия, на всякий случай состорожничал, рассказывая о том, что случилось этой ночью. Шорин поведал правду до того самого места, где он находит огонек, сказав, что просто-напросто заблудился и никак не мог найти обратной дороги в лагерь, а теперь вот посчастливилось найти хотя бы Буяна.

Зато старец поведал Михаилу такую историю, от которой кровь стыла у него в жилах. В эту ночь, когда как раз лагерь сторожил Алексей, на стан неожиданно напали разбойники, причем, как клялся Евлампий, даже он не почуял их приближения. Тех, кто в тот миг оказался в лагере, без разбора перерезали. И ведь странное дело, так ничего толком не взяли, только людей загубили.

– Знаю, Михайло, каковы твои помыслы обо мне, но как я, старый и немощный человек, мог супротивиться этим разбойникам, коли мужи во цвете сил не могли с ними справиться? – оправдывался перед Михаилом старец. – Вот я и спрятался, подумав, что оставшимся в живых я гораздо больше пользы принесу – ведь никто, кроме меня, леса этого и не знает.

– Но ведь и ты, Евлампий, мог подумать, что я спрятался или убежал, – постарался ободрить старца Михайло. – Раз уж мы оба живы остались, значит, так Богу угодно было.

На миг Михаилу почему-то стало жаль этого старца, которому сидеть бы на печи, а не по лесам шастать, и Шорин сказал ему:

– Не кручинься ты так, тем ничего уж не изменишь, а лучше полезай на коня, – устал ведь, наверняка, на своих-то двоих поди давно столько не хаживал.

Поблагодарив Михаила за заботу, старец вдруг сказал ему:

– А странный ты все же человек, Михайло Захарыч. Ни на миг не сомневался я в твоем мужестве, а знаешь, почему? Видел я, – шепотом продолжал Евлампий, – как ушел ты. Я смотрю, повернул ты за кустарник, а через мгновение оттуда столб светящийся в небо взметнулся и погас. Я как увидел это, так и побежал туда немедля, а тебя и след простыл. Все кругом ведь знаю, до каждой травиночки, а не мог тебя найти, я уж и кликал тебя даже, да ты словно испарился. И, по правде сказать, я и сам-то благодаря тебе жив остался – так там и схоронился, пока изверги не уехали.

Шорин, навидавшийся за эту ночь предостаточно чудес, нисколько не сомневался в словах Евлампия, но соглашаться со старцем не стал:

– Да полно-то страхов на себя нагонять, подумаешь, в этот раз повезло нам, а в другой, кто его знает, может и наши души с телом расстанутся, – пытаясь ободрить старца, ответствовал Михайло.

Евлампий, видимо, боясь спорить с могущественным собеседником, которого бережет не то ангел, не то дьявол, послушно согласился, однако это не значило, что он и в самом деле поддался на уговоры странного Московского боярина.

Так и продолжали они дальнейший путь вдвоем, что показалось Михаилу более безопасным и менее хлопотным способом передвижения. Старец прекрасно знал лес, Шорин знал это и потому слушался его советов, не вызывая раздражения с его стороны, оттого ничто не препятствовало их передвижению.

Когда же оставались последние версты на пути к граду Вольмару, где Михаилу предстояло исполнить государево поручение, Евлампий пожелал серьезно побеседовать с Михаилом.

– Михайло, ты хороший человек, я это сразу приметил, потому и надеюсь на твой добрый ответ. Поначалу, что не говори, а все-таки я тебя выручил, теперь же сам прошу у тебя помощи. Назад мне теперь нет дороги, и так недолюбливали меня местные жители за не всем ведомое знание, теперь же, узнав, что близ меня погиб отряд, и вовсе со свету сживут…

– Так чего же ты хочешь? – спросил Михайло, предполагая очередную просьбу взять его с собой.

– Знаю я, зачем ты идешь в Вольмар, ведомо мне и то, что втайне ты неуверен, что без потерь исполнишь поручение. Я же тебе могу посодействовать в решении этой задачи. Нет, не смейся заранее… А что жив ты будешь, в этом даже и не сомневайся, и без моей помощи жив останешься. Другое может с тобой приключиться. Придумают, непременно придумают они тебе какую-нибудь каверзу, и, уж поверь мне, не хуже пытки она тебе покажется.

– А ты почем знаешь? – удивился Михайло.

– Того я тебе не скажу, откудово мне все ведомо, но я могу посодействовать в скорейшем разрешении твоей заботы. За то прошу лишь одного, ты посетишь со мною одно заветное место.

Михаила аж передернуло от этих слов. Что-то стали надоедать ему тайны и загадки, захотелось простого, домашнего уюта, Машенькиного тепла…

Не желая отказываться, ведь предстоял еще обратный путь лесом, но и не желая соглашаться, ведь неизвестно, куда заведет его странноватый старец, Михайло ответил Евлампию поистине мудро:

– Не сочти за обиду, но недостойно храброго мужа отказываться от боя, даже не услышав звона металла, а потому не прибегну я ни к чьей помощи, пока не будут исчерпаны все мои силы. Если же задача эта не по зубам мне одному окажется, то за государя, но не с просьбой о личной поддержке попрошу я у тебя помощи.

– Что ж, – усмехнулся Евлампий, – меня сможешь найти через Федота Авдеева, а пока будь здрав.

– Будь здрав.

На сем попутчики распрощались. Евлампий, сославшись на надобность кого-то посетить в ближайшей деревушке, свернул на еле заметную тропинку, и в городские ворота Михайло въехал один.

ГЛАВА 27

Несмотря на все опасения Михаила, сей мрачный град принял московского посланника довольно дружелюбно. Конечно, в сердце Андрея Михайловича кипела злоба за своего верного слугу, но то была ненависть к Иоанну, и срывать зло на ни в чем не повинном человеке он не собирался.

К тому же, замучив Иоаннова гонца, в Московию пришлось бы посылать еще одного преданного слугу – а это значило отправлять его не только на смерть, но и на страшные пытки.

А Курбскому хотелось, ой как хотелось передать Ивану Васильевичу еще хотя бы одно письмо, чтобы царь захлебнулся в собственной желчи.

В его голове возникла другая, не менее каверзная задумка, и Андрей от удовольствия даже потирал руки, словно уже видя перед собой перекошенное от гнева лицо Ивана Васильевича.

Курбский не только со всем подобающим потомку Мономаха внешним величием приготовился принять посла, но и испытывал глубокое напряжение всех своих душевных сил. Каково же было его удивление, когда с сим непростым заданием к нему прибыл Михайло Шорин, с которым сколько раз едали они из одного котла под Казанью. Самые противоречивые чувства обуяли Андрея, но, в конце концов, Казань взяла свое: после первых слов приветствия два друга крепко обнялись, и все страхи Михаила и колебания Андрея словно смыло водой.

Долго беседовали они и о делах государственных, и о той непростой ситуации, в которой оказался Андрей, о долгом пути Михаила и просто о делах семейных. Однако один из товарищей не был до конца откровенен – хотя ни в чем ни разу и не солгал другу, но все же кое-что недоговаривал.

Однако, заметив, что Михаил все же устал с долгой дороги, наиболее важные разговоры решено было оставить на завтра. Курбский предложил Шорину быть гостем в его роскошном тереме: принять баньку, отобедать с хозяином, да впервые за который день выспаться на мягком ложе. Устав как душевно, так и телом, Шорин с радостью согласился. Уже засыпая, он почему-то вспомнил Евлампия и усмехнулся: что же все-таки ему от меня нужно, раз он так старательно возводил напраслину на человека, который принял его как родного брата.

На следующий день все повторилось – в занятных им обоим разговорах пролетела первая половина дня, затем осматривали поместье, да так за этим делом и пролетело время, хотя даже половина поместья не была осмотрена. Вслед за первым днем наступал второй, за вторым – третий, за третьим четвертый…

Как ни странно, но в новом поместье Курбского Михаил чувствовал себя гораздо спокойнее, чем дома. Никто не дергал, не требовал спешных решений, приказаний, распоряжений, не было этих выматывающих душу разговоров с Темрюковной, ночных побудок по приказу государя…

Напротив, Курбский всячески содействовал тому, чтобы именно такая жизнь, словно трясина, стала засасывать Михаила в самые глубины своих недр.

Сам того не замечая, Шорин начал привыкать к такой жизни, и ему уже стали казаться само собой разумеющимися разговоры о с Андреем о том, где бы Шорину справить новый терем. Словно в сладком забытьи мечтал он о той жизни, которая вот-вот у него начнется. Даже челядь, и та свыклась с поселившимся в тереме боярином, а, кроме того, у Михаила уже появились и собственные слуги… А день меж тем неумолимо сменялся днем…

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы однажды Михаилу не приснился кошмарный сон, заставивший его вернуться с небес на землю. Во сне видел он Машеньку, и связаны были ее руки тонкой, словно стальной нитью. Как ни пытался Михайло освободить свою возлюбленную, ничего у него не получалось: стоило чуть натянуть нить, как она врезалась в нежное девичье тело, и на коже выступали алые капли. В страхе проснулся Михайло, и первое, что он сделал, – начал считать дни своего пребывания у Курбского.

– Да, подзасиделся я у Андрея Михайловича, – пришел к выводу Шорин. – Пора и честь знать.

Утром Курбский встретил московского гостя совсем в ином расположении духа, нежели обычно. Михайло, вспомнив о делах, торопил Андрея с ответом, Андрей незаметно отпирался, пытаясь задержать Шорина, и, в конце концов, уговорил-таки Михаила подождать еще немного. Однако когда истек положенный срок, Курбский вновь придумал какую-то отговорку, чтобы не отпускать друга.

Наконец понял Михайло, о чем предупреждал его Евлампий: и впрямь приготовили ему каверзу, да только такую, что и каверзой-то назвать нельзя. Хитро, ой как же хитро придумал Андрей – не убийством и пытками отомстить Иоанну, но плюнуть в самую душу, в самое сердце, переманив к себе самого близкого государева друга!

«Да, не напрасно Курбский стяжал славу победителя», – думал Шорин, восхищаясь тем, с каким мастерством Андрей выполнял задуманное.

Придя к мысли, что ему все-таки придется обратиться к Евлампию, Михайло решил выяснить, кто же такой Федот Авдеев. За расспросами долго ходить не пришлось – спросил какую-то бойкую служанку, и та, нисколько не удивляясь, ответила, что это местный лекарь. Живет он за городом, в лесу, но не в самой глуши, так что добраться туда довольно легко.

Расспросив о нем поподробнее, Михайло на следующий день, не докучая Курбскому, отправился в лес.

Хижину Федота нашел он легко и быстро – к ней вела единственная тропинка, не заметить которую мог разве что слепой. Вид у избы и двора был ухоженный, хотя все было сделано весьма скромно и просто. Шорин постучался, и на пороге появился хозяин. Что-то до ужаса знакомое было во всем его облике, и Михайло даже вспотел, вспоминая, где же им доводилось встречаться.

Каково же было его удивление, когда, уже сказав первые слова приветствия и войдя в дом, в лекаре, у которого не было ни единого белого волоска, он узнал Евлампия, бывшего седым, как лунь. С охапкой волос цвета воронова крыла и такой же бородой он смотрелся несколько странно.

«Ну если Евлампий еще и бороду красит, не лучше ли с Курбским остаться?» – мелькнула у Михаила предательская мысль, настолько поразительным было это превращение.

– Хе-хе-хе, – рассмеялся не то Федот, не то Евлампий, – не узнал? Говорил же я, что нет у меня обратной дороги… Да не обо мне сейчас речь, рассказывай, что все-таки приключилось.

Выслушав горести Михаила, Евлампий ответил:

– Ну да все не так страшно, как я было подумал. Сделай просто – начни строить терем и пообещай Андрею привезти жену. Однако скажи, что шкурой рисковать не хочешь: надо бы доставить государю послание, а пока он очередную бумагу отписывать будет, вместе с супругою спешно покинешь Москву. Если через день Курбский напишет письмо, значит, мой план работает. Если нет, придешь еще раз – придумаю что-нибудь посложнее.

Михайло про себя выругался – неужто он сам не мог до такой простой вещи додуматься! Так нет же, теперь придется с этим чернобородым ехать бес знает куда!

Напоследок Евлампий добавил:

– В Москву отправляться будешь, выезжай через городские ворота, но потом вернешься сюда.

Михайло, последовав совету старца, прекратил попытки давить на Андрея, а позже начал вести разговоры о том, как бы перевезти сюда свою зазнобушку. Шорину даже не пришлось просить Курбского дописать письмо. Неподдельное умиротворение, которое Михаил испытывал в начале своего приезда, сослужило Михаилу хорошую службу: Андрей поверил желанию Михаила жить в Вольмаре. Вот только слишком быстро летели дни, и это не на шутку тревожило Михаила.

В конце концов, настал долгожданный день отъезда, и Андрей с Михаилом, можно сказать, и не прощались: Курбский верил, что совсем скоро Шорин появится вновь, не один и уже навсегда. Однако, зная, что путь Михаилу предстоит долгий и опасный, Андрей перед дорогой сделал другу подарок.

Куда-то на миг отлучившись, Курбский принес ларчик: достав из него огромный перстень с ярко-красным камнем, он надел его на перст Михаила.

– Знаешь, Михайло, он у меня еще при украинских делах оказался… Однажды сказывала мне одна старуха – ранен слегка я был, так она меня лечила, – дескать, ежели тот перстень дареным был бы, стал бы он тогда приносить удачу. Носи его, Михайло, да береги, кто знает, может, он тебе поможет выполнить последнее поручение государя.

Михайло со словами благодарности принял подарок Андрея, а в голове, словно эхо, отдавались слова князя: приносить удачу, приносить удачу, приносить удачу…

В который раз вглядывался Михайло в глубины дорогого самоцвета, в который раз от сомнений и размышлений шла кругом голова, и в который раз не было ответа на мучивший его вопрос. Тот, не тот, заветный, не заветный… Михаила утомили до невозможного такие мысли, но не думать про перстень он уже не мог.

Однако Шорину все же пришлось покривить душой, напоследок дав Курбскому обещание как можно скорее вернуться обратно, и после обычных в подобном случае объятий и прощальных слов Михайло тронулся в путь. От сопровождения он отказался, сославшись на то, что у него есть опытный проводник, которому он уже заплатил. По этой причине из Вольмара он выехал один.

Как только позади него остались городские ворота, Михайло пустил коня во всю прыть: позади оставалась хоть золотая, но все же клетка, и сладкое чувство свободы от этой радостной мысли разливалось по жилам…

Уже на тропинке к лекарской избе Михайло задался мыслью: какого же цвета будет его попутчик: черного или вновь станет седым? Да и как его теперь называть, то ли Евлампием, то ли Федором, так до сих пор и не было ясно. Однако Евлампий на этот раз не стал ничего изобретать и встретил Михаила в прежнем обличье. На вопрос Шорина о том, какое же имя все-таки подлинное, старец, смеясь, ответил:

– У меня так много имен, что я и сам забыл, как меня сперва звали. Какое имя больше нравится, то и выбирай. Но я бы предпочел на этот раз зваться Сергием.

Казалось, что старец оставил выбор за Михаилом, однако его последние слова прозвучали как приказ, и Шорин постепенно стал приучать себя к мысли, что этот непонятный человек и есть Сергий.

Сергий к приезду Михаила где-то справил себе коня, которому мог бы позавидовать и знатный боярин, и был готов отправиться в путь, так что расспросы Михаила начались уже в лесной глуши, которую уже во второй раз им предстояло пересечь вдвоем.

– И в какое же заветное место предстоит мне отправиться? – поинтересовался Михайло. – Я и так задержался больше положенного, потому упреждаю тебя заранее: прежде, чем бумага Курбского не попадет в руки к Ивану Васильевичу, ни в какие леса, ни в какие города или еще Бог знает куда я не поеду, если только не окажется это место нам по пути.

– Да мне некуда спешить, разберешься с государем, тогда и поедем. Только в таком случае придется тебе терпеть меня как попутчика аж до самой Москвы, а потом отправимся с тобою в Новгород.

Михайлу чуть дурно от этих слов не стало. Широка Россия, есть, помимо родных, и чужие земли, так нет же, Сергия угораздило посетить именно этот проклятый город. Хоть и велик Новгород, но если туда попадешь, встречи с Гришкой уже не миновать. Не хотелось что-то бередить старые раны, да и могут не так понять – дескать, отпустил Настасью, да сам чего-то кругом околачивается, вынюхивает. Хотя, кто знает, может, оно и к лучшему, что он проведает Гришку – вполне возможно, что они наконец поговорят начистоту…

На этих размышлениях Михайло сам себя оборвал, решив не забивать себе понапрасну голову всяческими мыслями – приеду в Новгород, там видно будет.

Старец не напрасно вытянул из Михаила обещание отправиться в Новгород – та часть пути, на которой не действовала государева бумага, далась Шорину на этот раз на удивление легко. Старец каким-то образом знал в этих краях великое множество людей, причем весьма нужных, так что в пути у них, если даже и возникали какие-то препятствия, благодаря Сергию они с успехом разрешались.

В свою очередь, когда пошли владения Иоанна, и, по всей видимости, когда прошли они известные старцу земли, уже Сергию пришлось бы туговато, но в дело пошла бумага Михаила, и оба путника вновь не бедствовали.

Прошедший безо всяких происшествий наконец заканчивался нелегкий путь Михаила, и он трижды перекрестился, когда вдали показались золотые купола московских церквей.

Михайло хотя и радовался возвращению в родное гнездо, все же и побаивался. Его страху было весьма понятное оправдание. Шорин, задержавшийся слишком долго в гостях у изменника Курбского, вполне мог навлечь на себя гнев Иоанна, тем более, если за время отсутствия злые языки нашептали государю про него что-нибудь недоброе.

Зная, что с Михаилом расправятся на месте, стоит только Иоанну заподозрить его в измене, Шорин решил сначала заехать в терем, чтобы таким образом позаботиться о Сергии.

Челядь ждала Шорина с нетерпением: если раньше, когда он уезжал то в поход, то по государеву поручению, в тереме оставалась жена и хозяйка боярина, сейчас же происходило что-то странное. Впопыхах забыв отдать челяди указание, чтобы все и во всем слушались Машутку, Михайло оставил терем и без хозяина, и без хозяйки. Машутка же самовольно не хотела хозяйничать – хотя Михайло и любил Машеньку, не хотелось ей нахальничать.

Оттого и неспокойно было в тереме – не дай Бог, конечно, но вдруг не вернется боярин с поручением, что тогда? Кто будет хозяином, что будет со всеми ними? Лучше бы уж приказал он Машутке повиноваться, у всех на душе спокойнее было бы.

Завидев наконец всадников и в одном из них узнав Михаила, весь терем пришел в оживление: ну, наконец-то! Однако рано было радоваться – расцеловав кинувшуюся в его объятия Марию, Михайло сообщил, что сейчас же отправится к государю.

– Да, Машенька, это Сергий, – указал Михаил на скромно ожидавшего позади себя старика. – Прикажи позаботиться о госте.

Эти слова, услышанные всей собравшейся здесь челядью, можно было сравнить с пушечным выстрелом, и если даже кто и сомневался, что Мария надолго затянет боярина в свои сети, то теперь всем стало ясно – с сегодняшнего дня Машутка приказывает.

Разобравшись с Сергием, Михайло снова прыгнул на коня, мигом доскакал до Кремля, и, в который раз готовясь предстать пред государем, испытал чувство ужаса, слившегося с сожалением, что все происходит именно так и никак не иначе.

ГЛАВА 28

Казалось, что за время отсутствия Михаила в Кремле стало еще мрачнее: по коридорам люди ходили крадучись, словно желая вообще не издавать никаких звуков, и как-то сгорбившись, будто пытаясь стать ниже ростом и тем самым незаметнее. Боялись молвить лишнее слово – привычным стало, что друг с другом разговаривают шепотом, и даже многие «большие» люди отдают приказание едва ли вполголоса.

«Мракобесие, – сорвалась шальная мысль, – а за ней последовала другая, не более радостная: – Плюнь не так, и зарежут. Неужто Курбский прав?» – эту мысль Михаил не стал развивать. Испугавшись самого себя, он решил подумать о чем-то более приятном, но ничего другого в голову не шло:

«Почему же ко мне до сих пор так мягок Иван? Знать, не за горами и мой черед…»

Словно в подтверждение этих мыслей на пороге появился Гришка, и с каменным лицом доложил, что сейчас он узнает, соизволит ли государь принять боярина Шорина. Это было более чем странно – для Михаила делалось исключение. Государь всегда принимал Михаила без доклада, а если вел беседу с кем-то один на один, то Гришка просто просил немного обождать. Но чтобы «соизволит ли государь», такого никогда не было.

Пока же Михаил находился в недоумении, Гришка вернулся и велел идти за ним; душа медленно опускалась в пятки, пока вслед за Григорием Шорин пробирался темными коридорами. Заходя в открываемую Гришкой дверь, Михайло оцепенел – в полностью пустой палате прямо на полу сидел Иван Васильевич, уставившись очами куда-то вниз перед собой. На вошедшего Михаила он не обратил никакого внимания, словно и не видел его.

– Иван Васильевич, – негромко обратился к государю Михайло. – Я прибыл с бумагой от Курбского.

– А-а-а-а… – подскочив, как ошпаренный, взвыл Иоанн, – Демоны… – и его громовой голос услышали даже в самых отдаленных уголках Кремля.

Случайно его взгляд упал на растерянного Михаила, и доселе безумное лицо царя приняло человеческое выражение.

– Михайло? – удивленный государь кинулся к нему в объятия. – Живой?

У Шорина все еще звенело в ушах, когда он, отдавая государю бумагу, начал рассказывать о том, как выполнял государево поручение: о неприятностях в пути, о житии Курбского и о прочих своих злоключениях, не говоря, конечно, о самом главном, о том, что по собственной воле подзадержался у Андрея. А еще утаил он от государя свое ночное приключение и кое-что про Сергия.

Иван слушал Михаила, не перебивая и не отвлекаясь на собственные размышления. Словно любопытный мальчишка, с интересом внимал он рассказу о злоключениях своего друга и, казалось, вовсе не замечал лежащего рядом с ним письма. Под конец рассказа, видя, что государь настроен более чем доброжелательно, Михайло обратился к нему с просьбой:

– Иван Васильевич, со всем возможным старанием исполнял я порученное мне дело, и, надеюсь, заслужил государевой милости. Обещал я Сергию съездить с ним в Новгород: дело у него там есть, и, зная многое в городе, обещался ему помочь. Оттого прошу дать мне небольшой отдых на время поездки в город, но если дела государевы в Новгороде надо выправить, то возьмусь за них с превеликой радостью. А за новое послание не беспокойтесь – князь не станет лишать жизни и любого другого царского посланника.

– Хорошо, Михайло, быть по-твоему – езжай в Новгород, да и дел я тебе особых не стану поручать. Но неужто ты и не передохнешь с дальней дороги? Неужто сразу с одного коня на другого пересядешь? Беспокоюсь я за тебя, как бы не задержался ты в Новгороде, намаявшись после долгих странствий.

– Да мне, по правде сказать, самому-то вовсе ехать не хочется, Иван Васильевич, – обратился Михайло к государю, – но слово свое привык держать. Так что в Новгороде я и дня лишнего не пробуду, что не говори, и дорога надоела, и по Машутке соскучился.

Царь рассмеялся, вспоминая, как с горящими глазами Михайло впервые рассказывал о своей новой возлюбленной, и, уже не беспокоясь, что Шорин только отговаривается поездкой в Новгород, в очередной раз, но со спокойной душой, отпустил друга в дальний путь.

Успокоенный уходил Михайло из Кремля, хотя поначалу испугал его странный вид и крики государя. Пробыв в тереме только день и даже не успев как следует насмотреться на свою зазнобушку, Шорин сообщил ей о своем решении. Машутка без радости приняла это известие, но, как ни странно, возражать не стала.

– Что ж, поезжай, – произнесла она, – да если не забудешь, навести Елену, помоги ей, чем можешь, если только жива она.

– Не дуйся на меня, Машенька, – заметив настрой любимой, ответил ей Михайло. – Я ведь не по доброй воле туда еду. А Елену непременно навещу, уж в этом не сомневайся.

Уже прощаясь, Михайло ледяным тоном оповестил челядь:

– В мое отсутствие во всем, я повторяю, во всем, слушать Марию Сергеевну.

Радости Машутки, оставшейся за хозяйку, не было предела, и дело было вовсе не в том, что ей нравилось приказывать: перед всеми слугами, ни перед кем не скрываясь, он признал ее хозяйкой терема, признал свою к ней любовь, и с этого дня она могла ходить с гордо поднятой головой.

Отдав такое распоряжение, Михайло и Сергий сели на лучших коней и вновь вместе отправились в путь. То ли привык Михайло к прежде до невозможного неприятному для него старцу, то ли, узнав поближе, изменил о нем свой взгляд, а может, пришлись по душе его меткие шутки, но в пути Шорин не скучал. Дорога к тому же оказалась сущим подарком, а может, не ожидая впереди никакой опасности, Михаилу так просто показалось, но доехали они легко.

Вот только когда вдали стали виднеться зубчатые стены Новгорода, нехорошо стало Шорину. Почему-то мерещилось ему, что не зубьями, но крестами покрыты городские стены. Сколько дней пробыл Михайло в Новгороде, а как-то всей гурьбой во главе с Гришкой даже на спор на эту стену лазили, потому знал Михайло – быть такого не может. Михайло тряхнул головой, вновь поднял очи на стену, но кресты не исчезли. Когда же подъехали поближе, Шорину еще и вороны на тех крестах мерещиться стали.

– Сергий, – решил убедиться в увиденном Михайло, – что это, там, на стенах?

– Где? – не понял попутчика старец.

– Да наверху, вместо зубьев.

– С какой стороны?

– Да с обеих.

– Как с обеих? Справа все зубья целы, а слева от ворот трех штук нет, и уж точно нет вместо них ничего. Сам знаешь, хоть и стар, но никогда на глаза не жаловался. – Старик озабоченно посмотрел на Михаила.

Шорин еще раз тряхнул головой, и кресты вместе с воронами исчезли.

– Эх, и примерещится же, – удивленно вымолвил Михайло, но старец не стал спрашивать, что же именно, видимо, всеми мыслями обратившись в приближающийся город.

Поразмыслив, Михайло все же решил остановиться у Григория – встречи с ним, а стало быть, и разговора, все равно не избежать, да и многие новгородцы, зная о тесной дружбе Михаила и Григория, весьма удивятся, почему Шорин остановился не у Ермилова. Кроме того, Михаилу вовсе не хотелось, чтобы они вместе с Григорием, а, возможно, и с Анастасией стали темой для пересудов.

Собравшись с духом, Михайло известной дорогой повел коня, и вскоре показались новые ворота Гришкиного терема. На их шум не залаяли, но завыли собаки, и встретившая гостей челядь была вся в черном. Рыжий Егорка, видимо, отличался прекрасной памятью, а может, получил хорошую взбучку, раз тут же узнал московского боярина. Он что-то шушукнул челяди, и пока гостям спешно открывали ворота и ставили коней, успел доложить хозяину о приезде гостей. Михайло и Сергий поднялись по широкому крыльцу и прямо на пороге встретились с Гришкой.

Узрев прежнего товарища, Шорин обмер. Видевши Гришку с самого глубокого похмелья, валявшегося в грязи и еще Бог знает в каком состоянии, Михайло и не думал, что Ермилов может выглядеть еще хуже. Цветом лица он напоминал молодую березу, настолько был бледен, под глазами нависли тяжелые, даже не синие, но черные тени, и всем своим видом был больше похож на тяжело больного человека, чем на прежнего шального Гришку, забав которого некоторые даже боялись.

– Не ждал гостей, верно, Григорий? – словно ни в чем не бывало, обратился к нему Шорин.

– Заходи, – глухо ответил ему Ермилов.

Гости прошли в дом, Михайло представил Сергия, сказав, что тот не один раз его выручил, и вот пришла его пора сделать товарищу доброе дело. По словам же Сергия, долго надоедать хозяину они не будут и как только закончат дела, немедля тронутся в обратный путь. Ежели случится что непредвиденное, то Сергий найдет себе пристанище, и, что тоже может быть, отпустит Михаила в Москву, куда тот так жаждал попасть.

Григорий стал расспрашивать Михаила о том да о сем, тоже как будто ничего не случилось: оба друга не хотели говорить о когда-то происшедшем меж ними при постороннем человеке.

Григорий приказал собрать на стол, и немного спустя гости поужинали. Постепенно подходила пора отправляться ко сну. Григорий распорядился постелить гостям в разных палатах, и, наконец, у друзей появилась возможность поговорить по душам.

Оставшись наедине, они долго молчали: зная друг про друга все, никто не решался заговорить о Настасье первой. У Михаила давно уже вертелся на языке вопрос, но не хотелось спрашивать первым: Григорий неправильно мог понять цель приезда Шорина. В конце концов, первым не выдержал Гришка.

– Миша, знаешь, я не мог тебе сказать сразу, – голос Григория стал дрожащим. – Меня господь уже наказал…

– Ты про Настю? – не так поняв Гришку, перебил его Михайло. Думая, что Ермилов до сих пор чувствует себя виноватым, он решил, что Гришкино покаяние ему теперь ни к чему. – Не переживай, – добавил Шорин, когда Гришка кивнул головой, – может, оно и к лучшему так вышло. Я ведь, Григорий, уже зазнобу себе нашел.

– Нет, Михайло, я не про то хотел сказать. В общем, ну…

Лицо Ермилова покрылось красными пятнами, словно ему стало плохо. Немного собравшись с духом, он выпалил:

– Знаешь, Настасья родами скончалась, еще сорока дней не прошло…

И перед глазами Михаила вновь возникли новгородские стены, покрытые крестами, со стаей слетающих с них ворон…

Не смотря на еще оставшуюся обиду, Михайло был ошарашен. Мысли, словно снежинки во вьюгу, зароились неимоверно быстро:

– Настенька… Не может быть… Такая молодая… Неужто и впрямь ее господь за измену наказывает? Нет, не может быть, мне бы тоже тогда не посчастливилось…

Тяжело, неимоверно тяжело терять близких людей, и хотя недавно друзья испытывали к Анастасии совсем разные чувства, нельзя сказать, что Михайло переживал меньше. В этот день оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с детством – ушел из жизни единственный человек, которого можно было назвать родным, ведь Настасья для Михаила была больше сестрой, чем женой. Правда, где-то еще оставалась тетка Елена, но почему-то при мысли о ней у Михаила опять появлялись видения, так что Шорин, даже не наведываясь в жилье Селиной, уже заранее знал, что его там ожидает.

Теперь Михайло оставался один, один на всем белом свете, и у него не было ни единого родного человека: ни родителей, ни сестер, ни братьев, ни жены… Был, правда, не родной Андрюшка, которого Шорин искренне любил, но он ведь совсем еще мал.

У Михаила возникло жгучее желание как-то огородиться от таких ударов судьбы.

«Нет, не могу я так больше, – думалось Михаилу, – не хочу оставаться один».

И вдруг возникла простая мысль, ясная, как солнце в погожий день. Нет, он больше не будет один, у него непременно будет семья: жена и куча ребятишек… По приезде в Москву Михайло твердо решил обвенчаться с Марией.

Пока Михайло обдумывал происшедшее, Григорий, не глядя на друга, смахивая навернувшиеся слезы, попытался продолжить:

– Это я виноват, Михайло, я один, не надо было мне даже смотреть на Настеньку, вот и наказал Господь. Только почему он ее прибрал, а не меня, окаянного?

– Полно тебе, Гришка, убиваться, теперь уж ничего не поделаешь, – попытался утешить друга Михайло. – А в том, что померла Настенька, нет твоей вины – у нее еще мать родами скончалась, да и детей у нас так и не было…

– А как же Андрюша? – удивился Ермилов.

– Не родной он нам сын, я ведь Андрея из Новгорода младенцем привез, даже тебе не сказал, так до сих пор никто и не знает.

И пока Григорий изумлялся этой вести, Михайло впервые за все время дружбы позволил себе распорядиться в чужом тереме:

– Егор, – крикнул он так, что стены задрожали.

Привыкший к гробовой тишине Егор возник на пороге с изумленным лицом.

– Водки, живо, – словно он, а не Григорий был здесь хозяином, приказал Михайло.

В тереме Ермилова такие поручения исполнялись почти мгновенно, оттого Гришка даже не успел опомниться, как стол был готов. Почти всю ночь Михайло и Григорий заливали горе зельем, рассказывали друг другу о своем житье, и когда уже не было ни сил, ни желания опрокинуть очередную чарку, меж двумя друзьями не осталось ни тайн, ни обид, общая беда примирила их одинокие сердца.

Похмелье было почему-то особенно тяжелым, оттого очухались друзья далеко после полудня. Вспомнив о Сергии, Михайло велел Егору привести его к старцу, да не тут-то было!

– А нету его нигде, – ответил обескураженный Егорка, – и никто не видел, как он уходил.

Весь терем подняли на ноги, да только никто даже шороха лишнего нигде не слышал, Сергий словно сквозь землю провалился. Однако ж ничего из терема не пропало, и Михайло успокоился. Он выполнил свое обещание, довез Сергия до Новгорода, а там дело его, если он хочет остаться в Новгороде, никто ему запретить не сможет.

Подождав несколько дней в надежде, что Сергий объявится, Михайло посетил избу Елены – как он и предчувствовал, единственная кровная родственница не дожила до его приезда, причем смерть наступила уже давно.

Погостив еще немного в Новгороде, Шорин получил известие от чернобородого старца. Ставил Михайло как-то свечку за упокой Настасьиной души и подал милостыню, в ответ юродивый, обратившись к Михаилу по имени, передал от Сергия пожелания счастливого пути.

Задерживаться боле в Новгороде у Михаила не было причины, как и желания, так что на следующий же день Шорин распрощался с Григорием, который после встречи с другом стал потихоньку отходить от утраты.

На прощание Гришка вынул бог знает откуда перстенек с синим камушком, и оба друга в один голос рассмеялись.

– Бери, Михайло, а если не тот, в ларец к татарским самоцветам отправь. Они-то сохранились?

– А как же.

– Ну, ты и молодец, Михаил, – шутливо зацепил друга Ермилов. – Не знаю, как на счет удачи, но ты у нас скоро на этих перстнях известен станешь. Кто знает, может, в том и заключается смысл легенды?

Так что на обратном пути Михаилу вновь не пришлось скучать – впервые перстень показался ему занятным. Он был достаточно просто сделан, но камешек, как показалось Михаилу, менял цвет – то становился светлее, то темнее, и у Шорина тревожно забилось сердце – может, наконец, это он?

Наверное, Михайло бы поверил в то, что его поиски теперь закончились, если бы не тревожное чувство, возникшее при подъезде к Новгороду, которое у него так и не проходило. Кресты и вороны уже не мерещились, но до самой Москвы щемило, ныло сердце, и Михаил не мог отделаться от мысли, что судьба только начала испытывать его на прочность…

ГЛАВА 29

То ли совсем доконали Шорина мысли о перстеньке, то ли и впрямь с ним какая сила заодно была, только все его предчувствия почему-то сбывались. Михайло, ворвавшись в терем, первым делом спросил:

– С Марией все в порядке?

Словно в ответ, Машенька сама выбежала его встречать, и по ее сумрачному лицу Михайло понял, что не все ладно в тереме.

– Что-нибудь случилось? – у Михаила опустилось сердце, когда бледная Машутка напрямик ответила на его вопрос:

– Как ты уехал, Андрей заболел, – Машутка разрыдалась и сквозь слезы прошептала: – Лекарь ничего не смог сделать…

– Говори, не томи, – испуганный Михайло, обхватив Марию за плечи, поднял ее опущенную голову и заглянул в полные слез очи.

– Помер он, – еле слышно прошептала Машутка.

У Михаила, крепко державшего Машеньку, опустились руки. «Обманула ты меня, Елена, жестоко обманула, – думалось ему. – Нет никакого перстня, и нет никакой силы, меня оберегающей. Анастасия, теперь Андрей… Господи, только бы с Машенькой ничего не случилось…» И в тот миг он поклялся себе никогда самому больше не заниматься бесполезными поисками, а все перстни отдать Машутке – пусть сама решает, что с ними сделать.

Михайло опрометью выскочил во двор, вылил на голову ковш прохладной воды и, вскочив на коня, поскакал куда глаза глядят. Лишь только загнав до изнеможения гнедого и обессилев сам, Михайло вернулся в терем.

Государь, узнав о горе Шорина, дал другу возможность прийти в себя и отдохнуть с дальней дороги, сам же Михаил после пережитых потрясений тоже не стремился попасть в Кремль.

За седмицей пролетала другая, за другой третья… Постепенно боль утихала, и немало тому способствовала Машутка. Михайло, немного утешившись, забросил все свои дела, и пока государь не требовал от него своего присутствия, наслаждался долгожданным покоем. За эти дни Мария стала полноценной хозяйкой в доме, и все называли ее не иначе как Мария Сергеевна – так велел сам боярин.

О кончине Анастасии Михайло сообщил в день приезда, потому после смерти Андрея эта весть не произвела того потрясения, которое испытал Михайло в Новгороде. Мария, не смотря на неприязнь, испытываемую к покойной, искренне ее пожалела и даже не подумала, что со смертью Анастасии исчезло последнее препятствие на пути к ее счастью. Напротив, Михайло всерьез подумывал обвенчаться с Машенькой, но решил выждать, пока не пройдет положенный срок от кончины Анастасии и Андрюшки.

А срок вышел даже скорей, чем ожидалось. Как-то вечером, отправляясь почивать, Михайло обратился к Машутке:

– Знаешь, Машенька, давно у меня мыслишка одна засела, вот наконец пришел срок сбыться моему желанию. Готовься, Машутка: через три седмицы предстоит нам обвенчаться.

У не ожидавшей такого поворота Машутки перехватило дыхание.

Не хотела она, конечно, чтобы они с Михаилом прятались ото всех, сама его просила не скрывать ни от кого своих чувств, но на такое счастье даже не надеялась. Мария и рта не успела открыть, как Михайло добавил:

– И не вздумай перечить! Сама просила, чтоб не стыдился я своей зазнобушки.

На следующий день весть эта облетела весь терем – Михайло сам отдал первые распоряжения, и начались привычные в таких случаях хлопоты. За сборами и приготовлениями шли и пересуды. Кто жалел прежнюю хозяйку, кто Михаила, а кто удивлялся Машутке: ловко же она окрутила хозяина.

Пока терем был занят обсуждением решения боярина, Михайло наконец посетил государя. Впервые свидевшись с ним за долгое время, Михайло сообщил ему о своем намерении. Иоанн хорошо воспринял эту новость и пожелал присутствовать на венчании. Разговор их был недолгим, царь сослался на какие-то дела, потому перед уходом попросил Шорина:

– А ты, Михайло, заходи вечерком к нам с государыней, побеседуем.

Михаил чуть не поперхнулся, вспомнив о Темрюковне: неужто не угомонилась проклятая дикарка за его столь долгое отсутствие? Но деваться некуда – отказаться было слишком опасно. Иван Васильевич стал жесток до безумия, и хотя для Михаила делалось исключение, все же осторожность не помешает.

Возвращаясь домой в тяжких раздумьях, Михаил осознал, что его стала тяготить дружба с государем. С одной стороны, конечно, у Шорина оставалась еще детская привязанность к Иоанну как к человеку, с другой – преданность ему как Российскому самодержцу, но все больше и больше осознавал он происшедшую с царем перемену.

Михаила ужасали казни ни в чем не повинных людей, постоянные доносы, творящиеся бесчинства новых Иоанновых любимцев, утомляли столь бурные и часто длящиеся попойки Ивана Васильевича… А теперь еще и этот столь пристальный интерес государыни!

Горькое сожаление вызывали у Шорина воспоминания о прежней их дружбе, когда не нужно было думать над каждым словом, когда Иоанн доверял своему другу и советовался с ним. Перед глазами возникло воспоминание, яркое, будто случилось это только вчера: Иоанн на лобном месте, кланяясь на все четыре стороны, обращается к народу, просит прощения… И от этого воспоминания стало вдвойне больно и обидно.

Вечером посетив царя, Михайло встретил и государыню.

Та после долгой разлуки не сводила глаз с Михаила, и, казалось, ее страсть разгорелась еще сильнее. Михайло пытался не смотреть на Темрюковну, боясь, что Иван Васильевич вот-вот заметит пламенные взгляды своей супруги, но всегда столь подозрительный Иоанн на этот раз ничего не примечал.

Посудачив о том да о сем, Иван Васильевич завел разговор о предстоящем венчании Шорина. Но, несмотря на то, что Мария впервые слышала о решении Шорина, казалось, эта весть не вызвала у нее огорчения, напротив, выказав живой интерес, государыня пожелала увидеть будущую боярыню Шорину и помочь ей с хлопотами.

Михайло все ждал, что грозный Иоанн прикажет Марии не совать нос в чужие дела, так нет же, почему-то пребывая в прекрасном расположении духа, он только поприветствовал ее рвение. Испросив государева соизволения, Мария напросилась к Михаилу в гости, и с ангельским ликом при государе же и договорилась, что Шорин завтра заедет за ней в Кремль.

Мария действовала напрямик. Она знала, что супруг носом чуял всяческие хитрости. Стоит только начать что-то мудрить, и он тут как тут. Кто угодно, глядя на Марию, мог догадаться о ее страсти, только не государь. Подозревая невинного во всех смертных грехах и видя измены там, где их нет, он не мог заметить творящегося под самым его носом. Мысль о том, что кто-то может дерзнуть учинить пакость прямо у него на глазах, не могла прийти ему в голову.

Как ни старался Михайло, но на этот раз избежать встречи он не смог. Государь, как назло, вместе со всей своею свитою на следующий день отправился на охоту. Михайло задолго до Кремля встретил свиту, и государь, завидя любимца, обратился к нему:

– Михайло, не сочти за обиду, что вчера не пригласил с собой. У тебя своих забот хватает, решил не беспокоить, – и, пожелав Михаилу побыстрее подготовиться к своей женитьбе, государь стегнул коня.

Михайло в растерянности простоял, пока государь не скрылся из вида, а потом с видом покойника отправился в Кремль: теперь Темрюковны не избежать.

Кремль опустел. Хотя решение отправиться на охоту было внезапным, государь спешно собрал всех и желающих, и не желающих, но скрывающих, и был таков. Пробираясь по пустым коридорам, Михайло уже хотел было крикнуть Гришку, как внезапно ближайшая дверь приоткрылась, и чья-то рука, ухватив Шорина за рукав, легонько потянула его внутрь. Подчинившись этому движению, Михайло вошел в палату и уже внутри понял, что это была сама государыня.

Шорин оказался в широкой палате, но Мария не собиралась здесь оставаться. Потянув Михаила за рукав и не говоря ни слова, она повела его в самый угол. Здесь, под широкой медвежьей шкурой, в стену была вделана потайная дверь. Государыня, не отпускавшая рукава боярина, втянула его в узкий проход, беззвучно захлопнула дверь, и Михайло оказался в кромешной темноте.

«Ну, вот и смерть моя пришла», – подумалось Михаилу, но тут Темрюковна зажгла неизвестно откуда взявшуюся у нее свечу. Взяв Михаила под руку, она повела его узким коридором, петлявшим в кромешной тьме, и Михаилу этот путь казался вечным. Наконец, повернув за угол, они оказались в маленькой, но уютной палате, в которой горело достаточно свечей, чтобы весь ужас Михаила как рукой сняло.

Мария, видимо поняв, что своей прошлой решимостью испугала Михаила, решила на этот раз действовать по-иному. Усадив Шорина, она повела с ним неспешную беседу, и совсем скоро он уже втянулся в разговор. Государыня была не такой уж дикой, как сперва казалось Михаилу, вскоре он нашел ее интересной собеседницей, а после весьма удачных лестных слов, потешивших его мужское самолюбие, ей удалось наконец сломить сопротивление молодого боярина.

К тому же, Мария выглядела как никогда хорошо, нет, она была просто ослепительна, и глядя в ее темные очи, в которых блестящими точками отражались огоньки свечей, Михаил поддался ее очарованию. У него уже не было желания бежать от государыни, как от какой-то заразы, напротив, она пленяла его все больше и больше.

Темрюковна же, незаметно для Шорина, словно искусный воин, продолжала вести «осаду» неприступного боярина. Их беседа плавно перешла в трапезу, заблаговременно приготовленную. И пока Михайло отвечал на все новые и новые вопросы Марии, рассказывал то о новгородской жизни, то о граде Вольмаре, Мария, постепенно раз за разом наполняла его пустеющую чашу, так что он даже не заподозрил, что выпил слишком много.

Постепенно зелье начало действовать, и все смешалось в хмельной головушке Шорина. Он и сам не понял, как вышел из-за стола, как одна за другой погасли свечи.

– Машенька, – прошептал Михайло, думая совсем о другой женщине, но в его объятьях, изогнувшись, затрепетал стройный стан государыни…

Очухавшись, Михайло уже у себя в тереме ощутил глубокое чувство вины, навалились дурные предчувствия. Теперь-то уж точно отступать было некуда, и в ужас приводило то, что теперь придется повторить эти встречи.

Однако супруга Иоанна, видимо, обрадованная тем, что добилась своего, немного поостыла. В следующие встречи, когда Михайло, как всегда, приходил побеседовать с государем, Темрюковна то вообще не появлялась, то не оказывала Михаилу прежнего внимания, не говоря уже о том, чтобы вновь договориться о встрече. Оттого Михайло, довольный, как нашкодивший ребенок, что шалость сошла ему с рук, верил в то, что государыня отвязалась от него и можно будет спокойно пожить с Машуткой.

Но рано радовался Михайло. Мария лишь выжидала, зная, что под шумок свадьбы не раз еще сумеет она побыть наедине со своим ненаглядным…

ГЛАВА 30

Светлым, ослепительно солнечным выдался этот морозный зимний денек, когда на санях с бубенцами во весь опор, вихрями взметая за собой серебристый снег, мчались счастливые молодые свершить обряд венчания.

Свадьба эта не могла быть пышной – боярин Шорин венчался во второй раз, да и при всем желании ни Михаилу, ни Марии почти некого было пригласить – единственная родственница Михаила и мачеха Машеньки скончалась. Однако среди малочисленных гостей были государь с государыней, и сам Иоанн Васильевич, на этот раз бывший до странного похожим на прежнего Иоанна, искренне радуясь за своего друга, пожелал ему долгих лет совместной жизни.

Казалось, вместе с ярким январским солнцем наступала в жизни Шорина новая, светлая полоса. Сладко щемило в груди у Михаила, когда слушал он поздравления, оборачивался и впервые за долгое время видел кругом одни лишь улыбки.

Как-то по особенному смеялась Машутка, и ее звонкий голосок, словно целительный бальзам на душу, успокаивал Михаила, заставлял верить в то, что вот оно – долгожданное счастье, и настоящая жизнь только начинается…

Лишь только одна улыбка не была искренней в этот день, только одно пожелание не шло от самого сердца – Темрюковна не желала этого венчания, но, сетуя на свою горькую долю, понимала, что свадьба хотя бы на некоторое время облегчит ее столь изворотливые попытки встретиться с милым ее сердцу молодым боярином.

Так уж вышло, что супруга Иоанна Васильевича, самодержца всея Руси, сама государыня во всем своем великолепии в тот день завидовала хотя и ставшей сегодня боярыней, но еще вчера простой холопке, девке. С высоко поднятой головой одаривала она жениха и невесту самой восхитительной улыбкой, на которую была способна, произносила пожелания благополучия, и кто бы мог подумать, что под этим воистину царским гордо-каменным обликом Темрюковна едва удерживает наворачивающиеся слезы…

Когда отшумело свадебное торжество, сказаны были все теплые слова и не одна чаша выпита за здоровье молодых, у Михаила наступила сладкая пора. Хотя давно уже жили Михайло и Мария как муж и жена, нельзя сказать, что свадьба для них ничего не значила… Они с не меньшим пылом наслаждались взаимной любовью, но брак укрепил их отношения, и помимо страсти супруги стали испытывать друг к другу доверие и уважение.

Однако и до свадьбы слишком долго бездельничал Михайло, потому пора было приступать к государевым делам. Возвращаться в Кремль Михаилу совсем не хотелось – в его отсутствие там и дохнуть-то спокойно нельзя было, и это гнетущее состояние утомляло хуже любого дальнего похода. Но, пообвыкнув, Михайло успокоился. Царь по-прежнему благоволил к Шорину и, хотя порой ни с того ни с сего начинал бранить даже и заветного друга, вскоре утихал.

Михайло вновь учился юлить, осторожничать, подстраиваться под государев норов и ладить, пусть хотя бы и не искренне, со всеми новыми любимцами Иоанна, однако при всем при этом Шорину еще ни разу не пришлось поступиться своими желаниями. Напротив, нет-нет да прислушается государь к порой дерзким советам Михаила.

Сколько раз уже в гневе переходил на крик Иоанн, сколько раз замахивался на Шорина посохом и готов был собственными руками придушить на месте Михаила, но всегда, опомнившись, останавливался. К тому же Шорин, высказав что-нибудь дерзкое, тут же начинал отговариваться. Мол, он ни на чем не настаивает, на все воля государева, и решать, конечно же, царю, а он, смиренный Иоаннов раб, только скажет свое тихое слово, не надеясь даже, что его услышат.

Польщенный подобными речами, к тому же сказанными не кем-то, а самым близким другом, Иван Васильевич успокаивался, отходил, а позже даже следовал совету или принимал во внимание слова Михаила. Так и проходили дни боярина Шорина, который, поначалу напрягаясь от постоянного страха оказаться жертвой Иоаннова гнева, вскоре привык к постоянной игре со смертью. Это почти что безразличие к своей судьбе к тому же было по душе Иоанну, который, видя, что друг даже смерти не боится и своими постоянными советами каждое мгновение рискует остаться без головы, стал все чаще и чаще обращаться к Михаилу.

Однако постоянные перепалки с государем и почти ежедневные попытки царя отправить Шорина на тот свет можно было бы терпеть, если бы за Михаила опять не взялась Темрюковна. Как только ни уворачивался Михайло, забрехался, словно пес, аж самому противно было, на какие только хитрости не шел, пытаясь сохранить свое положение, но ничего у него не получалось. Крепко же запал молодой боярин в душу государыни, раз не хотела она отпускать Михаила.

В конце концов, Михайло, плюнув на все, перестал над собой измываться. «Может, так оно и к лучшему, – думал он, – быстрее надоем ей, быстрее отвяжется». От Марии не ускользнула такая перемена в настроении Михаила, но она подумала, что ее чары все же подействовали на боярина.

С того момента государыня и Михайло опять начали встречаться. Мария выкраивала моменты, следила за Иоанном, за челядью, и если начинала подозревать, что кого-то из слуг начинает о чем-то догадываться, то под любым предлогом избавлялась от этого человека. Постепенно их встречи в тайном месте вошли в обыкновение, и Мария была сама не своя, если им не удавалось долго видеться.

Михаила же, словно червь, поедом ела, изнутри сгрызала совесть. Он уж тридцать три раза пожалел, что сразу не дал знать Иоанну. Кто знает, может быть, не супруге, но как раз другу поверил бы Иоанн, а теперь, когда Михаил чувствовал за собой вину, он и мысли такой не допускал.

Другой бедой было то, что Шорин любил свою супругу, и мысль об измене, как ничто другое, его угнетала. Машутка же ни о чем не догадывалась – любил Михайло ее, и к тому же она была его супругой, боярыней Шориной. К государыне у Михаила, несмотря на все ее старания, душа не лежала. Машутка, чувствуя, с каким вниманием Михайло всегда к ней относится, даже и помыслить не могла, что ее супруг способен сейчас на измену.

Таким образом, можно сказать, что все проказы сходили изменникам с рук. Шорину оставалось только молиться Богу, чтобы он надоел государыне прежде, чем Иван Васильевич не то что узнает, но даже раньше, чем ему в голову придет такая мысль…

Как-то вечером, оставшись безо всяких государевых дел и не встретив Темрюковну, радостный Михайло отправился в свой терем.

«Что-то давно не баловал я Машутку вниманием, – думалось Шорину. Все дела, заботы, хлопоты, то одно, то другое, сделаю-ка я ей сегодня небольшой праздник». Давно, еще когда собирался к Курбскому, обещал Михайло привезти супруге, а тогда еще зазнобушке, перстенек, да вместо этого сам с перстнем приехал. Вот и пришла пора выполнять обещанное.

Потому, улучив свободный вечерок, Шорин отправился за подарком – карман провисал под тяжестью государевой милости. У старого согнутого ювелира Михайло, попросив даже не показывать мужские, решил поглядеть только на женские перстенечки. Старец, уже предчувствуя наживу, вынул все свое богатство, и у Михаила глаза разбежались. Каких самоцветов здесь только не было! С красными, синими, зелеными камушками, в тонкой и толстой, в золотой и серебряной оправе, округлой, вытянутой формы и такие, что даже сложно описать. Долго промучившись, Михайло все-таки сделал выбор. Даже не торгуясь, купил он у ювелира тоненький золотой перстенек с маленьким вытянутым черным камушком в виде капельки.

В тереме, поцеловав встретившую его Машутку, Михаил протянул ей согнутую ладонь:

– Угадай, что у меня здесь?

Машутка все никак не могла взять в толк, что же такое маленькое можно спрятать в кулак, и, не вытерпев, попыталась разжать персты. Михайло не поддавался, Машутка упорствовала, но, рассмеявшись, Шорин все-таки открыл ладонь.

У Машеньки высоко вскинулись брови от удивления, и она радостно вскрикнула:

– Какая красота!

– Примерь, впору ли? – словно не замечая ее восторга, спросил Михайло.

Мария надела на перст драгоценный подарок, и заблестел темный камушек, словно отражая черноту огромных глаз.

– Впору. Спасибо тебе, Мишенька, что не забыл о моей просьбе. А себе что-нибудь приобрел? – имея в виду, не появился ли у мужа новый перстенек, который мог быть заветным, поинтересовалась Маша.

– Нет, Машенька, решил я оставить бесполезную эту затею. Хорошую сказку рассказала мне тетка, да, знать, так никогда не суждено ей сбыться. – И, махнув рукой, Михайло добавил: – Да и вообще, существует ли тот перстенек, или это выдумки моих покойных предков, никто ведь так и не скажет!

Машутка озадачилась. Помнила она, как с горящими глазами рассказывал супруг о заветном камушке, что даже у самой дрожь по телу пробежала, и никак не могла взять в толк, что же так могло повлиять на Михаила, что должно было случиться, чтобы у Михаила даже об этом говорить желания не было.

Однако разговор да раздумья Марии прервал громкий собачий лай, который возвещал о появлении незваных гостей. Гости же эти, по всей видимости, были весьма нетерпеливы – не успел Михайло даже и носа за порог выказать, как по крыльцу уже кто-то поднимался. Едва завидев двух дюжих молодцев, которые бесцеремонно поднявшись по крыльцу, появились на пороге, Михайло понял – это за ним.

«Пришли, пришли соколики ясные… – думал Михайло. – Нашептали все-таки государю – ведь не мог никто видеть нас в прошлый раз, да и заподозрить, просто так, ничего не зная, тоже не могли – не тот я человек, чтобы просто так на меня напраслину возводить. Знать, кому-то крепко я насолил, раз государь все-таки решился со мной расправиться».

Одного за другим перебирал Михайло любимцев государя, вельмож, бояр и прочий люд, но никак не мог сообразить, кто же имел на него зуб. Конечно, всегда оставался какой-то народец, желавший подлость сделать, наговорить на кого-то или донести на своего ближнего, как правило, соседа. Однако такие люди не могли причинить Михаилу вреда – государь мог решиться наказать своего любимца только с наущения серьезного человека. Алексей Басманов? Малюта Скуратов?

Князь Вяземский?…

Однако размышления Михаила были прерваны слишком быстро:

– Шорин, Михайло Захарович? – обратился к Михаилу один из мужей.

Михайло кивнул головой, и уже другой из мужей добавил:

– Одевайтесь, по приказу государя проследуете за нами.

Михайло, видя, что промедление вызовет грубое поторапливание, решил не ждать, когда молодчики применят силу, поцеловал Марию, наспех накинул тулуп и безропотно проследовал за государевыми посланниками.

Однако дело обстояло еще хуже, чем казалось Михаилу. Отнюдь не к государю, как он подумал, когда показался Кремль, направились его провожатые. Посадив Михаила в одну из кремлевских темниц, провожатые сообщили ему:

– За измену царю и Отчизне через день на рассвете вместе с другими приговоренными предстоит тебе, Михайло Шорин, принять казнь через повешение.

Гулко доносились эти слова к находившемуся уже внизу Михаилу, и когда за стражниками захлопнулась дверь, Михайло уже во второй раз остался один в государевой темнице. Один, со смертным приговором, даже не будучи уверен, за что же в точности был осужден. Тяжкие шли в голову думы, и на этот раз казалось Шорину, что не будет выхода, что, несмотря ни на какое везение, ни на какие заветные перстни, ни на берегущие его силы, смерть неминуема, неизбежна, и она наступит с рассветом.

«Как же хорошо, что я с Марией успел обвенчаться, – продолжал размышления Михайло. – Коли не суждено мне вернуться, и терем не останется без хозяйки – Машенька будет всем заправлять, и ее судьба будет определена. Поубивается, конечно, но потом отойдет – молода она еще, снова обвенчается. От боярыни, да еще такой-то красавицы, вряд ли кто откажется».

Еще не зная толком, что же случилось, Михайло начал готовиться к смерти. Перед ним медленно стала всплывать вся его жизнь, вспоминалась мать, боярин Василий, еще не сгоревший терем, по которому бегал мальчонкой.

– А все-таки я поступил правильно, – вспоминая еще детские события, – размышлял Михайло. – Жаль, конечно, что не успела Мария ребеночка родить, тогда бы он не остался, как я, невесть чьим сыном. Почему мать не хотела обвенчаться с Василием? – гордость за свершенное, за венчание с Машуткой распирала Михаила. Несправедливым ему казалось, что он, всегда поступавший и лучше своих близких, и лучше многих других людей, чьи поступки ему были хорошо известны, должен окончить свою жизнь так скоро, умерев позорной смертью – через повешение, причем по приказу самого близкого друга.

Многое, очень многое передумал за ту ночь Михайло. Вспоминая по крупицам свою предыдущую жизнь, Михайло никак не мог понять, что же за все это время он сделал не так? Казалось, во всех его поступках можно было угадать скорее добрые начинания, и единственное, за что он себя винил, так это за Темрюковну.

«Только неужто за то, что полюбился я кому-то, должно мне теперь помирать. Сколько баб перепортят иные мужики, многих из них силой берут, а живут чуть ли не до ста лет. А ведь не я Темрюковну-то обхаживал, сама навязалась, да и за что ее обижать – хоть и государыня, а баба, она и есть баба, ей ласка нужна, тепло. А Иван Васильевич-то совсем кровожаден стал – с ним разговаривать, и то страшно, а ей-то каково?».

Мысли плавно перетекли на Ивана Васильевича, потом на покойную Настасью, которую тоже неизвестно за что наказывал Господь, лишив возможности родить, как и всякой бабе, ребеночка, а потом и вовсе в молодые годы лишив жизни. Вспомнился и Гришка, эта неприкаянная душа, которая теперь-то уж точно никогда не найдет своего счастья.

– Сопьется ведь, бедолага, – сам себе прошептал Михайло.

И от всех этих воспоминаний и размышлений на Михаила нахлынула такая горечь, такая обида, уже даже не столько за себя, сколько за всех тех людей, которые были близки ему когда-то и сейчас. Думая о государе, о том, сколько же еще жизней находилось и находится в его руках, сколько несправедливостей чинится с его легкой руки, сколько таких же поломанных судеб ему даже неизвестны, Михайло расплакался.

В слезах этих уже не было мелочного страха только за свою шкуру, нет, это была боль за всю мирскую несправедливость. Безмолвно, в полной тьме, на сырой земле ронял слезы Михайло за всех невинно осужденных, невинно убиенных, за весь многострадальный народ…

ГЛАВА 31

Оставшаяся в полной растерянности Машутка на этот раз поняла, что с Михаилом случилось что-то недоброе. Хотя прибывшие за Михаилом посланники не были похожи на убийц или палачей, каким-то внутренним чутьем она поняла, что от этих людей пахнет смертью. Сколько раз не приходил Михайло ночевать, иногда пропадал по несколько суток, не говоря уже о походах, из которых многие жены не дождались своих мужей, но когда на этот раз ее супруг не вернулся в терем, Марию охватило жгучее беспокойство, граничащее с неподдающимся никакому разумному успокоению ужасом.

Не спав всю ночь, Мария наутро – и откуда только взялась смелость – решила сама разузнать, что же приключилась с Михаилом. Отправляться сразу в Кремль она не рискнула, решив сначала навестить Данилу Юрьева, брата бывшей государыни. По рассказам Михаила, она помнила, что Данило не раз выручал ее мужа, и на свадьбе из всех гостей он ей как-то особенно пришелся по душе.

Удивлению всей челяди Шориных не было предела, когда ни свет ни заря Мария отправилась к Юрьевым. Встретил ее сам Данило, вышедший со сна подышать свежим воздухом.

– Мария Сергеевна, – улыбнулся Данило, – как жизнь молодая? Ба, – заметив, что Мария одна, добавил Данило, – а где Михайло?

Забыв поздороваться, отложив праздные разговоры на потом, Мария прямо во дворе выложила Даниле все как есть. Чем дольше говорила Мария, тем больше он хмурился, а когда Машутка закончила, сказал:

– Хочешь, жди у меня, а нет, поезжай к себе, я сейчас в Кремль, оттуда вернусь с известиями.

– Я лучше поеду, Данило Романыч, – ответила Машутка, – ежели зря я беспокоюсь, будете нашим гостем, а нет, так хоть сообщите, что и как.

Даже не заходя в терем, чтобы не задерживать Данилу, Машутка отправилась обратно, и вслед за ней, только одевшись, Юрьев помчался в Кремль.

Машутка, попав в терем, никак не могла найти себе места, все ходила, как неприкаянная, из угла в угол. До сих пор еще не привыкнув к почти праздной жизни, Машенька не могла сидеть без дела, и потому в особенности трудным казалось ей ожидание. «Ну и что, раз я боярыня, мне теперь и заняться ничем нельзя? Наведу-ка я порядок в сундуках, у челяди никогда до этого руки не доходят, – памятуя прежнее свое житье, решила Мария. – Так и польза будет, и ожидание не таким долгим покажется».

У Машутки слово за делом следовало быстро, так что тут же она отправилась в другой конец терема заниматься приборкой. Найдя себе дело, Мария потихоньку успокоилась, и хотя тревога не проходила, все же ей стало легче. Дойдя до дна очередного сундука, до верху набитого какими-то тряпками, распределив, что и куда деть, Мария хотела было сложить в него кое-что обратно, как вдруг на самом дне заметила небольшой ларчик.

Несмотря ни на какие беды, любопытство было самой дурной, а, может быть, и самой лучшей стороной Машуткиного норова, оттого она не удержалась. Дотянувшись до самого дна так, что аж косточки хрустнули, вынула ларчик и попыталась его открыть. Не тут-то было – то ли кто так старательно попытался спрятать его от чужих глаз, то ли просто заклинило крышку, только никак не могла Мария открыть ларчик.

На этот раз взыграла дурная сторона Машуткиного норова – не думая о том, чья это вещь может быть, она, не поленившись, сходила за ножом и решила ларец взломать. Может быть, если бы она поручила кому-то из челядинцев этот ларчик, ломать крышку и не пришлось бы, только показывать свою находку Мария не захотела никому.

Битый час она возилась над проклятущим ларцом, наконец, ее упорство было вознаграждено – Машенька открыла ларчик. С замирающим сердцем она вынула из него свернутый кусочек какой-то иноземной ткани, очень приятной руке, развернула его и обмерла. На мягком белом полотне лежал массивный перстень старинной работы.

Нельзя сказать, что уж очень красив он был или дорог – перстень, подаренный Михаилу Курбским, был куда красивее. Этот же был сделан из серебра, да и оправа показалась Маше слишком грубой. Единственное, что в нем привлекло Машеньку – это темный камешек округлой формы. Посмотрела на него Машутка и ужаснулась – до чего же он черен! И чем дольше смотрела она на камень, тем больше он завораживал Машутку. Казалось, что не драгоценный самоцвет приковывает ее взор, но всматривается она в глубокий омут…

Машутка тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения, и все прошло. Вдруг яркая, как солнечный луч, мысль, пронзила Марию: а может, это и есть тот самый заветный перстенек? Только как он здесь оказался? Мария, как никогда переживавшая за своего мужа, для себя решила, что даже если случится самое страшное, она что-нибудь придумает и непременно повидает Михаила. А там, несмотря на все его сопротивление, как-нибудь уговорит последний разок проверить этот перстенек. Кто знает, может быть именно он и поможет ему выпутаться из всех передряг?

За этими мыслями ее и застал Данило.

По его виноватому виду Мария поняла все без слов. Вот сейчас он будет долго мяться, подбирать слова, а потом скажет что-нибудь ужасное… Маша заблаговременно села:

– Говори, говори напрямик, я должна знать все.

Данило, зная, что Мария сильная духом, не стал от нее ничего скрывать:

– Кому-то из высоких людей сильно насолил твой муженек. Наговорили на Михаила, не знаю уж, что и как, только убедили почему-то Ивана Васильевича в том, что Михайло с государыней связь имел.

Машутка ожидала любую дурную весть, но не такую же! У нее от удивления даже рот открылся.

Данило же решил высказать все сразу, чтобы не пришлось возвращаться к неприятному делу:

– Не ведаю, почему, только поверил государь этим россказням, и гнев его не знает границ. Завтра с рассветом, вместе с другими осужденными, его повесят. – И, глядя на бледное Машенькино лицо, добавил: – Я ничем не смогу помочь, такое государь даже другу простить не сможет. Но, коли хочешь, встречу с ним я смогу устроить.

Убитая этим ужасным известием, Мария какое-то время молчала, потом, наконец, выдавила:

– Хоть и недобрые принес ты мне вести, но все же спасибо тебе, Данило. Гораздо хуже было бы, если б я оставалась в неведении. Когда ты мне сможешь устроить встречу?

– Да хоть сейчас, я уже поговорил со стражей.

– Поехали, – перебила его Машутка.

Данило поступил очень просто. Стражники были простыми людьми, притом небогатыми, и соблазн заполучить увесистый кошелек все-таки преодолел страх, что кто-нибудь узнает о происшедшем здесь свидании. За то, чтобы пленники не сбежали, стража отвечала головой, потому охранявшие Михаила рискнули лишь ненадолго пустить Марию, запретив Даниле навестить друга.

Их расчет был следующим: баба – наверняка жена, а потому будет плакать да убиваться на шее мужа, и так толком и не сможет поговорить с мужем. А вот боярин может готовить побег, потому не стоит пленнику даже разговаривать с ним. Вот почему только Мария смогла попасть в темницу Михаила.

Яркий свет на миг ослепил сидящего в полутьме Михаила, когда кто-то вошел.

– Мишенька, – позвала его Мария, и по голосу Шорин догадался, что это жена.

– Как ты здесь очутилась? – спросил Михайло.

– Неважно, – ответила она, зажигая принесенные с собой свечи. Одну она дала Михаилу, другую взяла сама. – Посмотри, что здесь у меня, – Машутка поднесла к огню полуоткрытую ладонь.

Михайло раскрыл ладонь пошире, и в перстеньке тысячами искорок заблестел отраженный свет свечи. Мария тоже приметила, как полыхнул камешек, но остальное видел только Михайло. Тысячи искорок, объединившись, превратились в один багряный огонек, как когда-то в лесу под Вольмаром.

– Чудесник, – прошептал Михайло, и огонек, словно откликнувшись на данное ему имя, полыхнул еще сильнее. Один за другим проделывал Чудесник те же самые забавы, что и в лесу, с той лишь разницей, что теперь все чудеса творились прямо в ладонях Михаила. Как зачарованный смотрел Михайло на это диво, и когда огонек окончательно потух, словно спрятавшись в камушке, он узнал в перстеньке подарок крестного, который когда-то передала ему мать.

– Мария, ты видела? – обратился к супруге Михайло.

– Что? – не поняла Машутка.

– Нет, ничего, я так… – отговорился Михаил, поняв, что Мария никогда не увидит Чудесника.

«Нет, зря ругал я Елену, – думал Михайло, – зря перестал верить, нашелся все-таки перстенек. И кто бы мог подумать, что все это время он был у меня! А я-то мучился, искал, чего только не перепробовал! Так, значит, это он меня берег, из-за его силы я, как шальной, по лесу бегал, а в это время все остальные погибли… Нет, не может быть, чтобы и на этот раз он меня выручил…» Зная злобный нрав государя, Михайло не мог поверить в то, что сможет избежать гибели.

Его размышления прервала Машутка:

– Надень его, Мишенька, кто знает, может он спасет тебя… Пусть хотя бы надежда будет.

Как ни странно, к удивлению Машутки, Михайло не стал перечить и тут же надел перстень.

– Да, Машутка, это последняя моя надежда, – сказал он, обнимая жену, целуя, кто знает, может быть, в последний раз.

Они еще немного поговорили, вспоминая самое лучшее, что меж ними было, и ни Михаил, ни Мария не плакали. В сердцах влюбленных людей ожила надежда… И если даже придется Михаилу завтра проститься с жизнью, пусть ничто не омрачает эти светлые мгновенья. Сколько всего пережила чета Шориных, и вместе, и по отдельности, но почему-то никогда они не были так близки душой, как сейчас. Почти без слов понимали они друг друга. Начатую Михаилом мысль могла закончить Машутка, да и он мог в любом месте продолжить то, что хотела сказать она. Совсем скоро слова им стали не нужны, и они говорили на понятном для всех народов языке – языке влюбленных друг в друга людей…

Когда стражники крикнули, что пора уходить, Мария и Михаил не попрощались.

– Знаешь, Мишенька, если все-таки случится самое страшное, у меня хватит сил проводить тебя в последний путь, – уже уходя, говорила мужу Мария. – Я приду на казнь. Коли не суждено сбыться нашей надежде, там и простимся.

Давно уж захлопнулась за Марией дверца, смолкли снаружи все шаги, а Михайло все никак не мог прийти в себя. Знать, и вправду помогает ему перстенек, раз встретил он в своей жизни женщину, которая не отвернулась от своего впавшего в немилость мужа, и, рискуя своей жизнью, решила поддержать его в самую тяжелую минуту.

Михайло вдруг с какой-то поразительной ясностью представил как будто со стороны свою завтрашнюю казнь до самых мелочей, и среди огромной толпы он безошибочно узнал Марию – бледная, как полотно, она ждала своего мужа, решив проводить его в последний путь…

ГЛАВА 32

Накануне предстоящей казни изменников не спали не только осужденные и их семьи, но и сам государь не находил себе места. Во гневе приказав расправиться со всеми даже просто подозреваемыми, он бы даже и не поинтересовался, насколько хорошо выполнено его поручение, и уж тем более не пожелал бы лично присутствовать на казни, если бы не Михайло.

Поначалу он не поверил злым языкам и наговорам, но потом все-таки решил проверить, кто же на этот раз сподлил – на самом ли деле Михайло виноват, или следует наказывать наговорщика?

Вечером, отослав всех слуг подальше, Иоанн как следует припер жену к стенке. Темрюковна ни в чем не сознавалась, но Иоанну было достаточно увидеть первый испуганный взгляд, который метнула на мужа Мария, чтобы понять, что дело нечисто. Бить ее он не стал – не хотел позорить себя, как-никак, но она государыня. Ссылать Марию в монастырь ему тоже не хотелось – и жениться снова при живой жене нельзя будет, и Россия без государыни останется. Однако Иоанн скрыл это от Марии, приказав рассказывать правду, иначе ждет ее неминуемая смерть.

– С Михаилом у меня уже был разговор, – солгал царь, – его рассказ я уже знаю. Кто из вас солгал, решать останется мне.

Темрюковна, думая, что Михайло и впрямь что-то рассказал, открыла государю тайну, однако ж немного переделав происшедшее. По ее словам получалось, что вовсе не государыня соблазнила молодого боярина, но Михайло воспользовался слабостью Марии.

Государь в неописуемой ярости приказал схватить Михаила и целый день обдумывал, какую бы расправу над ним учинить. Однако когда гнев выкипел, царь стал сомневаться. Михаила он знал с детства и никак не мог поверить, что Шорин мог так поступить со своим другом. Но даже и не это смущало его больше. Не понаслышке знал Иоанн, что до безумия влюблен Михайло в свою Машутку, которая на днях стала ему женой. Сколько раз после того, как Шорин заметил ее в своем тереме, отказывался Михайло погулять вместе с государем, ссылаясь на то, что он и смотреть ни на кого, кроме Машутки, не может. А ведь совсем немного дней прошло с тех пор, когда Михайло впервые ее заприметил, и не могла она ему надоесть.

С такими вот сомнениями отходил ко сну государь, и тягостно было ему, что вот так, запросто, может он отправить своего лучшего друга на тот свет. Потом вновь приходили на ум ядовитые слова, думал царь о позоре, которому подвергся, и закипала душа, жаждала крови… К тому же просто так отменять уже однажды принятое решение государь не хотел, боясь, что вся эта история выплывет наружу. В конце концов, Иоанн все-таки решил пока оставить все как есть, положившись на волю Господа.

А под утро ему приснился страшный сон, от которого Иоанн проснулся в ужасе. Снилась ему покойная Анастасиюшка… Бледная, в белой одежде, разрывала она худыми руками прочную веревку, сжимавшую горло Михаилу; веревка расслаивалась на нити, и они одна за одной врезались в ее тонкую кожу, разрезали жилы, и под конец за лившейся во все стороны кровью уже нельзя было различить ни ее рук, ни веревки, ни Михаила…

Перед рассветом, с криками подскочив на ложе, Иоанн понял: не важно, виновен Михаил или нет, но Господь противится его смерти. Единственным светлым чувством, которое оставалось у порой подобного зверю самодержца, была память о своей покойной супруге, и потому царю показалось, что сном этим и Настенька пытается предотвратить смерть Михаила. Вспоминал он свои вчерашние колебания, вспоминал и решение отдаться на волю Божью, но все никак не мог решиться отдать приказ об освобождении Михаила.

«Что же, как не сон, может быть волей господней?» – думал Иван Васильевич, вспоминая видения библейских пророков, но потом словно бес вселился в государя, вновь проснулась жажда крови, и, так ничего и не решив, Иоанн отправился на казнь со следующей мыслью: «Раз Господу неугодно, чтобы Михайло погибал, значит, он его спасет».

А казнь затевалась в тот день знатная. Уйму народу согнали государевы слуги, чтобы вселять страх в непокорных, чтобы на глазах сотен людей лишились жизни изменники, служили примером для всех, кто противится воле государевой, отказывается служить царю и Отчизне.

Желающих видеть это жуткое зрелище было немного, но люди покорно шли смотреть, боясь, что неповиновение может привести к такой же, если не худшей участи. Но, несмотря на то, что на площади не было пустого места от теснившихся здесь людей, шума не было. Зловещим молчанием был ознаменован в этот день восход солнца, с первыми лучами которого с десяток людей должны были лишиться сегодня жизни.

Михайло глядел на эту толпу и поражался – как с такой точностью мог он воспроизвести эту картину еще вчера? Вот там, справа, должна быть его Машенька, вся такая бледная… Михайло повернул голову и действительно встретился взглядом со своей женой.

Последнее пожелание смертников было исполнено – им разрешили попрощаться. Мария, не веря, что все это действительно происходит с ней и ее мужем, как во сне, единственная из всех женщин без слез целовала своего мужа, словно провожая его в гости до соседнего села, а не прощаясь навеки. Но Михайло не удивлялся отсутствию слез у Машутки – ведь это еще вчера он сам так захотел, сам представил свою собственную казнь, и ему вовсе не хотелось видеть опухшее лицо жены.

Казнили не всех сразу – для пущего страха по три человека. В безмолвии вздернули тела первых трех, и их тела еще бились, когда выбили лавку из-под другой троицы…

Михайло знал, что его на смерть поведут последним – пока что представленная им в темнице казнь в точности совпадала с происходящей на самом деле, и его просьбу не завязывать глаза тоже, как он и ждал, выполнили. Вот уже осталась последняя троица, и Михайло медленными шагами направился к виселице. Его убийца затянул петлю, и, как в своем видении, Михайло вдруг резко вскинул голову в сторону государя…

В страшных муках, не сказать, чтобы совести, но чего-то еще чуть-чуть оставшегося от нее, а может в страхе перед Господней карой взирал Иоанн на это зрелище. Михайло уже шел к виселице, когда Иоанну, уже во второй раз, почудилось то же самое – сейчас на Шорина накинут петлю, и покойная Анастасия, воскреснув из мертвых, окровавленными руками начнет стягивать с Михаила веревку… Зная, что в третий раз он не выдержит этого зрелища, Иоанн благим матом закричал:

– Стрельцы, остановитесь…

В установившейся тишине, наверное, можно было услышать свое собственное дыхание.

– Имеющейся у меня властью дарю я этим троим жизнь, дабы все помнили, что не только страшен в гневе бывает государь, но и щедр в милости, и нет иных причин изменять царю и России, кроме собственной глупости…

После этих слов с троих приговоренных сняли петли, развязали веревки, и близкие двоих товарищей Михаила рыдали от счастья…

Михайло, растирая болевшие от веревок руки, уже не опасаясь, что кто-то сможет снять с него заветный перстенек, повернул его, как и положено, камешком наружу, и тот заиграл, заблестел тысячами радужных разноцветных огоньков…

Михайло, с сожалением оторвав взор от дива, нашел глазами Машутку – слегка склонив голову, как Михайло и думал, она улыбалась. Михайло улыбнулся ей в ответ, покосился на перстенек, и вдруг шальная мысль пришла ему в голову: «Эх, и покуролесим же мы еще с тобой!» Глядя на перстень, Михайло даже усмехнулся от всего представленного, и на миг ему показалось, что кто-то непонятный, глядя на Михаила из камушка, усмехнулся ему в ответ…

Content

Марина АЛЕКСАНДРОВА
ПОДАРОК КРЕСТНОГО

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32