Марина АЛЕКСАНДРОВА

ВАРЯГ

Легенда о перстне

В давние времена в славном городе Константинополе жил некий ювелир. История не сохранила имени его, но известно, что равных этому мастеру не было во всей Византии. Самые прекрасные женщины почитали за честь носить украшения, изготовленные ювелиром, и сам император не раз обращался к нему, заказывая то одну безделушку, то другую.

Деньги рекой текли в карман к ювелиру, и всего у него было в достатке. Не было одного – семьи. Жил мастер затворником, а годы шли и шли, и молодость уходила.

Но однажды в его мастерскую пришла молодая девушка, желавшая заказать себе скромное украшение. Спокойно выслушал мастер ее просьбу, но когда девушка сняла покрывало, чтобы рассмотреть образцы – какое ангельское личико предстало его потрясенному взору! Гостья была прелестна, обворожительна, безупречная гармония сияла во всей ее фигуре, в каждом движении, а голубые глаза искрились, как алмазы, и локоны блестели, как расплавленное золото. Ей нельзя было дать более пятнадцати лет.

Улыбкой неизъяснимой прелести пленила она ювелира, и тот запылал страстью, как безрассудный юнец. И – о чудо! – она ответила ему столь же пылкими чувствами.

Ничего не зная о своей избраннице, ювелир поспешил со свадьбой, ибо препятствий к ней не было. Только после того как Господь соединил их навеки, несчастному мастеру раскрылся характер его супруги. Под ангельской оболочкой скрывался дьявольский нрав, но ювелир продолжал любить свою супругу. Он терпел и прощал все ее злобные выходки, решив со смирением нести свой крест и на зло отвечать добром.

Время шло, ювелир проводил дни в трудах и заботах, а его молодая жена, предоставленная самой себе – в блаженной праздности. Святые обеты были нарушены ею с первого дня брака – не стала она опорой и помощью своему супругу, но ежечасно отравляла ему жизнь.

Лишь одним смогла она порадовать мужа – вестью о своей беременности. Ювелир, будучи уже человеком преклонных лет, не смел и надеяться на такое счастье, поэтому был сам не свой от радости. Кроме того, он полагал, что рождение ребенка смягчит нрав его супруги.

В положенный срок жена разрешилась чудесной девочкой, и семейная жизнь нашего героя стала понемногу входить в спокойное русло. Конечно, жена ювелира не стала образцом добродетели, но присутствие невинного младенца удерживало ее от злобных выходок.

Как-то раз жена попросила ювелира отпустить ее погостить у родителей. Добрый муж, который ни в чем не препятствовал своей супруге, с радостью согласился. С той поры такие поездки вошли в обычай. Каждый год жена уезжала на несколько дней и возвращалась такой довольной, что даже с супругом обращалась почти ласково.

Одно огорчало доброго ювелира – ни разу жена не взяла с собой дочь. Однако она указала ему причины такого поведения – отец ее, говорила она, не может смириться с тем, что на свет появилась девочка, а не мальчик, наследник, и потому не хочет видеть внучку.

Ювелир слепо верил всем словам супруги, и невдомек было ему, что не к родителям ездит его обожаемая супруга. Увы! Она погубила свою бессмертную душу, связавшись с врагом рода человеческого, и каждый год отлучалась из дома, чтобы присутствовать на богопротивных Черных Мессах.

Дочь подросла и стала такой же красивой, как мать, и доброй, как отец. Душа ее была чиста и невинна, как у настоящего ангела, сошедшего с небес на грешную землю.

Всякий раз, когда мать готовилась к отъезду, дочь просила взять ее с собой. И как-то раз она согласилась...

На этот раз поездка затянулась немного дольше, чем обычно. Через месяц к ювелиру вернулась жена и, проливая притворные слезы, сказала ему, что их единственная дочь скончалась у родственников от лихорадки.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшаяся сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Но с того дня ей больше не удавалось обмануть бдительность мужа. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, за ней следили его глаза. Когда же она в очередной раз собралась погостить у родителей, ювелир сказался больным и не поехал с ней. Жена с легким сердцем уехала, а он тайно последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Как тень следовал он за вероломной женой и видел тот адский притон, где служили мессу, видел окровавленный алтарь, и волосы зашевелились у него на голове – он понял, что дочь его была принесена в жертву Сатане.

Но в этот раз нечистый не получил своей добычи. Черная месса была прервана в самом разгаре – ювелир собрал многих вооруженных людей и священников. Все участники дьявольской секты были преданы пытке и смерти, а жена ювелира была признана одержимой дьяволом.

В уединенном монастыре были произведены предписанные обряды. Несколько суток подряд над одержимой читались молитвы, пока дьявол не покинул ее тело. Несчастная успела покаяться и причаститься, после чего с миром скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому монахи решили заточить демона, чтобы не мог он навредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо – простой серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Но могущество духа тьмы было столь велико, что и из недр камня мог он строить свои козни. Монахи, опасаясь грядущих бед, наложили на него несколько заклятий и отчасти преуменьшили его силу.

Результат был таков: демон, заключенный в перстне, будет помогать своему хозяину (а именно ювелиру, всем его родственникам и потомкам), пока хозяин его не совершит три преступления. После этого чары заклятья рухнут, и демон волен будет расправиться с владельцем перстня, и ничто не сможет ему помешать.

Для того чтобы попасть под губительную власть демона, хозяину достаточно было совершить следующие преступления: стать виновником смерти женщины, содеять грех лжесвидетельствования и заставить голодать ребенка.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей, ибо мастер, потеряв свою семью, остался в монастыре и в скором времени постригся в монахи. Кольцо он всегда носил на среднем пальце правой руки, как вечное напоминание о собственной неосмотрительности и проистекшем от нее несчастье. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, тем самым навсегда избавив людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Ювелир и в монастыре не оставил своего ремесла. Вскоре при его участии монастырь разбогател, а самого монаха-мастера стали приглашать в другие обители с тем, чтобы он украсил их плодами своего труда.

Однажды мастер отправился по своим делам в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося добродетельным людям удачу, а грешным – горе и смерть.

ГЛАВА 1

Было уже очень поздно, когда Эрик наконец добрался до своих покоев. Сегодняшний пир у князя дался ему нелегко, и теперь помыслы князева дружинника были об одном – рухнуть в постель и проспать как можно дольше, несмотря на то что рассвет уже был не за горами.

Что и говорить, нелегким показалось Эрику князево поручение! Да и не понимал он, отчего именно на него пал выбор пресветлого.

Получив через посланца приказ явиться пред князевы ясные очи, Эрик был готов ко всему. Новый военный поход или какое-то поручение из тех, что уж не в диковинку ему стали за время службы – невелика тягость для князева милостника.

Но беседа с глазу на глаз пошла о другом, и Эрик по сию пору не мог прийти в себя. Отчего князь именно его выбрал для исполнения своего замысла? А замысел, и вправду, диковинкой не показался.

Ни для кого уже не было секретом, что князь, достойный внук своей властительной бабки, княгини Ольги, давно уже лелеял помысел подарить своему народу нового бога. Старые, по думам его, уже не годились, а новая вера могла бы объединить людей и принести на землю русскую порядок и благочестие.

Кабы призадумался Эрик над тонкостями вопроса, то понял бы, что господин его с величайшим равнодушием относится к любой религии, видя в ней только орудие для вершения судеб своего государства. Но не к лицу доблестному гридню ломать буйную голову над такими загадками, да и сам Эрик тоже в богах не очень-то разбирался и ревнителем не был. Веровал, но скорей из животного страха перед неведомыми человеку силами. А как эти силы зовутся, какая разница?

Состоя на службе у великого князя киевского, Эрик на своем веку перевидал немало пришлых людей – торговцев, странников, послов, поклонявшихся различным богам. Каждый из них был твердо уверен в том, что его вера и есть на самом деле самая правильная. Эрик же со временем все больше склонялся к мысли о том, что Бог один, только имен у него много.

Нелегко было выбрать князю человека, который бы отправился в дальний путь за новой верой. Быть может, угадал Владимир тайные движения души своего милостника и потому и выбрал его для выполнения непростой своей задумки?

По чести сказать, Владимир еще толком не решил, какая вера более всего подойдет росичам. Потому и отправлял он теперь своих послов в разные страны, для того чтобы привезли они единственно правильный ответ на давно мучивший его вопрос. Одно было ясно Владимиру: пока росичи поклоняются Перуну и Велесу, не быть Руси великой державой.

Эрик не стал перечить князю. Путь в далекую страну грозил опасностями неисчислимыми, но манил и звал. Пора, пора на мир посмотреть, себя показать – не все же сиднем сидеть возле княжьего стола, ожидая очередного военного похода против половцев. Дорога предстоит дальняя – аж в самую Византию. Труден путь до Константинополя, но влечет он, обещает спасение от маетной скуки, от теремной ленивой жизни.

Уже лежа в постели, Эрик представлял себе предстоящее путешествие, и от предчувствия новых дорог сердце начинало сильнее биться в его груди.

На следующий день с утра пораньше, как это и было обговорено накануне с Владимиром, Эрик уже был во дворе княжьего терема. Это было довольно высокое двухъярусное строение с высоким крыльцом, выходящим во двор.

С раннего утра возле крыльца толпился различный народ – бояре, тиуны и княжьи гридни. Однако простому смерду попасть в терем не было никакой возможности, поскольку возле крыльца день и ночь дежурила охрана, сторожа покой князя.

Эрик миновал дюжих гридней и по длинному переходу подошел к широкой лестнице, ведущей на второй ярус терема. Там, у подножия лестницы, помещались палаты, где, подобно своей грозной бабке, чинил Владимир праведный суд над своими подданными и принимал их жалобы. Зело сварный народ достался Владимиру, гораздый все беды и неурядицы свои сваливать на властителя!

Сегодня в ранний утренний час в покое еще никого не было, лишь стражник стоял у дверей, да еще один дежурил возле лестницы, ведущей в покои князя.

Эрик в ожидании прошелся несколько раз вдоль стены, увешанной старыми доспехами и оружием – молчаливыми свидетелями ратной славы киевских князей, и, наконец, опустился на темную дубовую лавку, обитую синим бархатом.

Ждать ему пришлось недолго. Вскоре со стороны княжьих покоев послышались тяжелые шаги, и в комнату вошел мужчина среднего роста в богато разузоренном опашне. В его внешности не было ничего необычного – скуластое лицо с прямым, несколько большеватым носом, густые брови, аккуратная русая борода, скрывающая упрямый подбородок. Только очи его были невиданными среди людей – очень светлые, цвета расплавленного серебра. И, как ни скрывалась пронзительность княжьих глаз под длинными, девичьими совсем ресницами, всяк знал: не скрыться от взгляда. Он пронзит твои самые потаенные мысли, и солгать будет нельзя, просто не осмелишься. Старцы говорили, что у княгини Ольги такие же были очи, и князь, видать, у бабки их перенял.

Эрику не довелось повидать Ольгу, но много же он слышал о ней! И часто думалось ему, что многие из обычаев своих князь перенял у бабки: решительность и справедливость и непреодолимое стремленье добиться назначенного во что бы то ни стало! Это было видно даже по осанке княжеской, по горделивой его походке и молодецкой удали.

А ведь немолод уж князь Владимир. Седина уже припорошила виски – благородная память о многотрудно прожитых годах...

– Здрав будь, князь! – поприветствовал Эрик Владимира, поспешно поднимаясь со скамьи.

Владимир ничего не ответил, лишь коротко кивнул в знак приветствия и жестом показал Эрику, что тот может оставаться на своем месте.

– Обдумал ли ты мои вчерашние слова? – сразу же приступил к делу Владимир.

– Обдумал, пресветлый князь, – отвечал Эрик, встав все же со скамьи. Сидеть в светлейшем присутствии было все же неурядно.

– Ведаешь ли, какой важности поручение даю я тебе? Не за товаром посылаю, не на полюдье. Товар пропадет – новый можно прикупить, а ты за верой едешь. Тут оступиться не моги – урон навлечешь и позор великий! Собой всю землю русскую представлять будешь, так смотри, не посрами. Понимаешь?

– Понимаю, – спокойно отвечал Эрик. – Не изволь беспокоиться, пресветлый князь, дело твое исправлю. Верой и правдой служили киевским князьям мои предки, послужу и я. Сомневаться в чести нашего рода нет надобности.

– Вот и докажи это, Варяг, – сказал князь, задумчиво глядя на Эрика.

Варяг – так прозвали Эрика при княжьем дворе, и он уж привык к этому, за обиду прозванье не считал. Гордился варяжскими корнями, доблестью дальних предков. Прибыли они на Русь вместе с Рюриком, Синеусом, Трувором. Разошлись братья княжить по разным городам, и остался пращур Эрика Улаф в Киеве, при Рюрике.

Со временем скончались Трувор и Синеус, остался Рюрик полновластным правителем и стал жаловать своих приближенных. Достался Улафу малый град на границе со степями половецкими.

Недолго радовался старый Улаф – налетели половцы, взяли град и выжгли дотла, а жителей вырезали либо в полон угнали. К тому времени у Улафа немалая была семья, и повзрослевшие сыновья разъехались искать счастья и почета. Жаль им было отца, старого воина, да знали они верно – через пару весен он, тяжко страдавший от былых ран, все равно отправился бы на небо, где его вот уже больше десяти лет дожидалась его жена.

Вот так и получилось, что сыновья Рюрикова сподвижника остались без своего надела. Все, что осталось от княжеского подарка, – горелые руины и покосившиеся каменные идолы. Там, на пепелище, и был достойно погребен старый варяг, а сыновья разъехались в разные стороны, добрым словом поминая родителя.

И, право, стоило его помянуть, хоть и не оставил он сыновьям великих богатств! Только славное боевое осталось оружие, да еще старшему сыну достался неказистый перстень, который в семье их почитали, как волшебный.

С титешного возраста помнили братья отцовские сказы про оберег рода. Давным-давно попал он в семью, и с тех пор переходил из рук в руки.

За мутными, узкими оконцами терема лютовала вьюга, швыряла в бревенчатые стены пригоршни снега, а в палатах было жарко натоплено, сонно, спокойно. Отец восседал на высокой постели – старые раны особенно давали знать о себе в такие дни, когда даже ветер жалобно выл, просясь в тепло, и прибивались к земле иззябшиеся голые ветви. Мать хлопотала над отцом, он благосклонно принимал ее суету – правда, порой сворился, но беззлобно, для порядка. Им, бабам, дай волю – как младенчика залюлюкают старого воина!

Мать обиженно поджимала губы и уходила – возиться по клетям. А отец неспешно начинал повесть о своей далекой родине, о том, что довелось ему повидать на своем веку. Память у старого воина была юношеская – помнил он события, в славные летописи не занесенные, сказителями не воспетые. Может, и не столь важны они были, но сослужили добрую службу сыновьям Улафа, пробудив в них великую жажду к подвигам ратным, к странствиям дальним, ко всему неизведанному, непознанному, что лежит за надежными стенами терема...

Говорил отец и о перстне – ведь была эта вещица добыта в бою, в бою трудном и жестоком, в котором полегло немало славных мужей их рода. Давно это было, когда не родился еще отец, но от этого предание о перстне не казалось менее достоверным. Из уст в уста, из поколения в поколение передавалось оно вместе с заветным оберегом.

Был бой – жестокий и кровавый. Воевали на чужой земле, за чужое добро. Память поколений не сохранила имени врага – да и к чему оно? Враг, он и есть враг, и больше о нем простому человеку знать нечего.

Варяги лихо сражались и победили. Поле боя устелено было мертвыми телами, как травой. Собрав добычу, победители собрались уж в путь, как вдруг один из них углядел невдалеке, в пелене сгущающихся сумерек, рдяно мерцающий огонек.

Так обрел пращур Улафа заветный перстень. Пойдя на огонек, он обнаружил тело поверженного врага, а на нем горела кровавая искорка. Подивившись, снял воин перстень с холодной мозолистой руки мертвеца. Ярко-ярко полыхнул камушек и пропал. Превратился в обычный, темный. Только внутри, если приглядеться, дрожали-перекликались синие и багряные всполохи.

И, как говорил отец, а ему его отец говорил, а его отцу – его отец, расколол раскат грома тишину сумерек, особенно глубокую после сражения, и могучие дубы согнулись от порыва ветра. И тут же стихло все, а воин, сочтя случившееся за добрый знак, надел перстень на свою руку и продолжил путь.

С той поры счастье пришло к старому ратнику. Где бы ни был он – на веселых петушьих боях или у княжьего стола – повсюду за ним шла удача. Златниками наполнились его закрома, род забогател. И все это благо приписал родоначальник таинственному перстню, ратней своей добыче. А помирая, отказал перстень старшему сыну. Тут только уверились все в тайных чарах безделки! Неспохватист был старший сын воина, неловок – а и ему пришло счастье, как только опустил ему отец на палец перстенек.

Так и повелось. Передавался оберег из поколения в поколение, пока не оказался наконец у Улафа. а Улаф покинул родную землю и уехал в далекую страну, там и нашел свою участь.

Сыновья Улафа, покинув разоренный надел отца, отправились искать то место на земле, которое могло помочь им возместить хоть отчасти потерянное тепло родины. Старший из них увозил с собой перстень, снятый с руки отца. Неказисто выглядел родовой оберег, ну да не в красоте его сила. Даже если байки все это, про нежданную удачу – все ж память об отце останется. А когда пришел и его смертный час – передал кольцо старшему сыну, да так и пошло.

В четвертом колене дошло кольцо от Улафа к Эрику. И вот теперь, стоя перед светлейшим князем, Эрик чуял: сотни могучих, хмурых воинов, его далеких предков, словно поднимаются из праха и становятся рядом с ним, готовые принять на себя тяготы княжьего поручения.

– Поспешай со сборами, Варяг, – продолжал между тем князь. – Путь до Константинополя опасен, даже с воинами ехать трудно. Примкни к купцам, с ними покойнее и веселее. Сыт и пьян будешь, а коли набег какой, купцы за себя постоять смогут не хуже гридней.

– Будь по слову твоему, князь, – поклонился Эрик.

– Купец Стародум мой товар везет в Константинополь. С ним поедешь.

– Будь по-твоему, князь, – повторил Эрик.

Не умел он красно говорить, как многие при княжьем дворе, больше дело ценил, чем слово. Может, оттого и выбрал князь Владимир его своим посланником?

Дав еще несколько указаний, князь отпустил Эрика, повелев собираться в дальний путь.

ГЛАВА 2

Сборы в дальний поход – важное событие для города. В трудах и заботах семь дней миновали незаметно, и все семь дней не утихал шум на площади, стучали топоры, звенели молоты. Сновали по пристани княжьи и боярские люди, аки пчелы в улей носили в лодии продажные товары: мед, воск, меха и прочее добро – все, что охотно покупали ромеи. Нашлось местечко и для припасов в путь – добротной снеди, густого меда. Хмельного не брали с собой – в пути трезвый ум нужен. Нелегкий предстоял путь – сначала по Днепру, потом по изменчивому Русскому морю.

В день отплытия Эрик проснулся очень рано, еще до света. А в тереме уже не спали – слышались торопливые шаги за стеной, голоса челяди... Последними сборами руководил верный Плишка. Это был умелый, бойкий парень, ровесник Эрика, товарищ его детских игр. Но подросли юноши, и жизнь все по местам расставила – Эрик стал господином, Плишка – рабом, но обычай промеж них остался прежний, товарищеский.

Плишка, нужно отдать ему должное, лишней воли не забирал и на людях выказывал хозяину почтительность и трепет, понимал с полуслова и любое приказание выполнял слета. Зато, оставаясь наедине, хозяин и раб говорили, как равные, и Плишка мог даже попрекнуть Эрика за какую-то оплошность, указать на недогляд. Дерзость, конечно, а что поделаешь? Не мог же Эрик наказывать Плишку – это все равно, что брата своего наказать! Да и советы Плишки бывали зачастую разумны.

Брата, к слову сказать, у Эрика не было, о чем он горько жалел. Брат – опора, вторая твоя душа, помощник в любом деле. Утешением была сестрица Хельга – умница, красавица, белокурая и синеглазая, словно чистых кровей варяжских. Жила она с матерью подальше от суеты городской, почитай что в деревне. Эрик любил ее и баловал, всегда, когда наезжал, привозил дорогие гостинцы – платна, богато расшитые киевскими мастерами, колты с драгоценными самоцветами, искусно вытканные убрусы. Хоть и молода была Хельга, а пора было готовить ей посаг, чтоб было с чем прийти в семью мужа. Мать стара уже, все хозяйство на ее плечах – да и кому еще позаботится о сестре, как не братцу родному?

Два дня назад побывал Эрик у родных – проститься перед дальней дорогой. Ирина запечалилась, но грусти не показала. Сын на княжеской службе, своей воли не имеет. Да и отвыкла уже мать от сына, знала, что живет он своим умом. Страшно, конечно, вдруг сгинет сынок в дальнем, неведомом краю? О том и была ее печаль.

Любезная же сестрица, напротив, нимало не опечалилась – только широко распахнула синие глаза-озера.

– Возьми меня с собой, братка! – вырвалось вдруг у нее – и тут же осеклась Хельга, смутилась. Она и сама понимала, что не место юной девушке в таком суровом походе, среди воев и купцов. Но велика в ней была, как и в брате, жажда нового, невиданного. И не было в ее прекрасных очах страха за брата, который отправляется в такой тягостный путь, а был там интерес, и зависть, и сожаление о том, что ей, женщине, никогда не придется отправиться в дальний путь, в чудесный город, никогда не увидит ничего нового. Так и просидит всю пылкую юность в старом тереме, где всего-то и развлечений, что редкие наезды брата. А выйдет замуж – все будет то же, да еще лишится она нехитрых девичьих радостей...

Мать Эрика и Хельги была женщина нрава сурового. С молодости не отличалась ласковостью да смирением, а после смерти мужа почуяла себя полновластной хозяйкой. Эрик редко чувствовал на себе тяжелый характер матушки, а вот Хельге порой солоно приходилось.

Все это Эрик знал, и потому промолчал, с грустью и любованием поглядев на сестрицу. Теперь, облачаясь в походное платно, припомнил тот разговор и закручинился, но уже о другом – подумал, что станется с матерью и сестрицей, если он, единственная их надежда, не вернется домой, сгинув на трудном пути?

Глубоко вздохнув, прогнал он печальные мысли. У пристани уже толпился народ. Все было готово для дороги. Эрик снова вздохнул, вбирая в себя свежий утренний ветер, и почувствовал в себе такую молодую, ярую силу, что любая мысль о смерти показалась ему сущей нелепицей.

Отыскав глазами лодию Стародума, Эрик направился к ней, сзади, чуть поодаль шествовал Плишка, неимоверно гордый сам собой. Еще бы: он, простой холоп, сопровождает княжьего посланца в далекий город Константинополь, и все эти люди, собравшиеся на берегу, провожают не только купцов, но и его!

Эрик, осторожно ступая, прошел по сходням. Стародум почтительно приветствовал его и указал рукой место, где следовало поместиться ему и его сопровождающему. Плишка прошмыгнул вслед за хозяином и начал устраиваться.

На лодиях начали поднимать якоря, ставить ветрила. Ветер окреп, вздрагивали лодии, готовые сорваться с причала и лететь туда, в ясную даль. Ветрила ползли все выше, наконец лодии тронулись, миновали желтую косу и вышли на неоглядный днепровский простор.

Эрик задумчиво взирал на берега, которые впервые надолго покидал. Стремительно нес Днепр свои прозрачные воды, надулись на лодиях паруса, и летели они, как птицы. Уплывали назад берега с вербами, горами, желтыми песками – любые, родные берега. Что-то ждет его здесь, над быстрым Днепром?

Труден путь по Днепру, опасности подстерегают повсюду. Нужно очень хорошо знать норов этой опасной реки, чтоб провести по ней тяжко груженные лодьи и не потерять при этом ни людей, ни товара. Только мудрый и опытный человек может избавить путешественников от опасности погибнуть на порогах или в топких, болотистых заводях, заплутать в разветвлениях коварной реки.

И такой человек нашелся в вотчинах князя Владимира. Звали его Ворот, и не первый год водил он водные караваны по этому пути. Немолод уже был Ворот, седина посеребрила ему виски, закралась в окладистую бороду. Нравом он отличался суровым, но дело свое знал. Ни один караван, который он вел, не потерпел в пути урона, он знал каждую излучину реки, и, кажется, ослепни он завтра, не оставил бы своего дела. За мастерство прощали ему крутой нрав и угрюмость – да и каким еще быть человеку, который столько раз смотрел в лицо смерти, да еще отвечал за многих людей, плывущих за ним?

Ворот был на первой лодье, указывая путь другим. Эрик плыл на третьей по счету. С великим интересом взирал он на открывающийся впереди широкий плес, на мчащиеся по Днепру бурные, пенистые волны. Над поверхностью воды проносились чайки и с печальным криком исчезали в голубой дымке.

Вечером ветер стих, гребцы – все, как на подбор, дюжие, веселые парни – взялись за весла. Вспыхнула на небосклоне первая вечерняя звезда, на лодиях завели тихую песню...

Каравану сопутствовала удача. До самых порогов стояла ясная, теплая погода, ветер улетел в неведомые края. Хорошо, да не очень – трудно было гнать на веслах тяжело груженые лодии, да еще дни стояли жаркие, даже по ночам не было роздыху от зноя. Да еще все волновались: как будет на порогах? Только Ворот был спокоен, пристально вглядываясь в дрожащую от зноя даль.

Первый из девяти порогов называли «Не спи!» Две каменные гряды врезались в реку с обоих берегов, а посреди была быстрина, кипели волны. Не больше двух поприщ оставалось до оскаленных скал, когда Ворот надсаженно прокричал:

– К берегу, вытаскивайте лодьи, дальше посуху пойдем!

Лодьи одна за другой начали причаливать к берегу.

Эрик, впервые ставший свидетелем перехода через днепровские пороги, смотрел на все происходящее с величайшей заинтересованностью. Его не звали на помощь, знали – не по чину княжескому послу таскать лодьи по Днепру. А он и не рвался, рад был, что можно походить по земле, размять затекшие ноги.

Тем временем купеческие слуги и вои, раздевшись, ступили в прозрачную, прохладную воду и, взявшись за края лодий, сторожко повели их вперед, прямо навстречу беснующимся водоворотам. Вот-вот беснующаяся вода сметет людей с ног, перевернет лодьи и разбросает по окрестным берегам жалкие останки.

Но люди продолжали медленно двигаться к намеченной цели. На некоторое время сверкающий сноп брызг скрыл их из виду, а когда они снова появились, стало ясно: порог миновали благополучно.

Вот уже лодьи покачиваются на спокойной воде. Уставшие люди выбрались на поросший изумрудной травой берег. Решено было сделать краткий привал – ведь впереди виднелся еще один порог. Днепр здесь был узок, меж двух утесов проходил стрежень. Люди нуждались в отдыхе.

Располагались на бережке, доставали нехитрую снедь. Говорили мало – у Эрика, кроме Стародума, знакомцев не было, а остальным, видно, беседовать охоты не было. Да и о чем говорить? О превратностях пути, о своеволии Днепра и опасностях плавания по нему? Но и об этом лучше говорить потом, когда путь уже будет пройден и опасности останутся позади.

Передышка была недолгой – что зря время терять? Едва успели перекусить и размять ноги, как поднялся старый Ворот и, указав рукой на лодьи, хрипло прокаркал:

– Пора!

Никто не посмел прекословить угрюмому проводнику, и люди начали поспешно занимать свои места в лодьях.

И вновь лодьи скользят по покрытой легкой рябью реке и вновь медленно проплывают берега, поросшие зеленью лесов. Снова чайки проносятся над лодьями и кричат что-то тоскливо, будто бы сбились с пути и не могут найти дорогу.

Следующие несколько дней путешествия обошлись без приключений. Лодьи благополучно миновали семь следующих порогов тем же способом, что и первый. Но впереди оставалось самое грозное препятствие – последний, девятый порог, называемый Дидом.

Уже издалека было видно, как пенится и бурлит в нем вода. Гряда подводных камней, острых, как волчьи зубы, пересекала Днепр от берега к берегу. Вода со всего маху налетала на препятствие и билась, клокотала, ревела, как загнанный зверь, а вырвавшись, катила свои волны уже спокойно и чинно. Проводники, ведущие через порог, были уверены, что там, под водой, построили свой терем жуткие водяные. Это они, высунув свои костлявые пальцы из-под воды, ловят лодии, переворачивают их, пожирают людей.

Чем ближе приближались лодьи к порогу, тем больше мрачнел лицом купец Стародум.

– Что не так? – наконец, не выдержав, спросил его Эрик. – Что тебя тревожит, купец? Или этот порог так уж страшен? Так ведь прошли прежние и этот пройдем.

– Пройдем, – ответствовал купец. – Исходил я Днепр, и знаю: пройдем. Другая беда есть – печенеги сторожат здешнюю землю.

– Не тревожься, купец, у нас ведь воинов немало, отобьемся как-нибудь.

– Воины нам не помогут. Коли воины охранять нас будут, то кто ж лодьи понесет?

Неведомо было Эрику, что этот порог иначе обходили, чем бывшие до него. Остановились лодии выше Дида, и вытащили из них заранее заготовленные волоки – катки деревянные. Эти катки вытаскивались на берег, и люди волочили их вдоль порога.

Как раз в этот-то момент чаще всего и нападали печенеги, рассчитывая на то, что несущим тяжелый груз людям придется сначала опустить его на землю и лишь после этого они смогут обороняться.

Однако Ворот недаром слыл опытным проводником. Предвидя возможность нападения печенегов, он заранее отрядил десяток воинов на охрану. С копьями наготове, они шли рядом, чтоб, если налетят печенеги, отбить их.

Шесть тысяч шагов нужно было протащить лодии по низкому берегу, и огромных усилий стоил каждый малый шаг. Даже порожние лодии были тяжелыми, они медленно катились по каткам, а палящее солнце продолжало нещадно жечь склоненные головы трудящихся людей.

С раннего утра до вечера тащились лодии по горячему песку, и даже спустившиеся сумерки не остановили их движения. Только к полудню следующего дня лодии спустились на спокойную воду за Дидом.

Несмотря на зловещие предостережения Стародума, нападения половцев в этот раз удалось избежать. Увел ли их от этих берегов дальний набег, или поосторожились они нападать на хорошо вооруженных людей – неведомо, да никто и не желал выяснять причину. Все радовались благополучному исходу.

– Знаешь, ведь у этого порога князь Святослав голову сложил, – сказал Стародум.

Эрик изумился.

– Как, неужто у этого самого места? Расскажи мне, старик!

– Случилось это ночью. Так уж вышло, что пришлось князю заночевать в этих местах. Но был князь осторожен и переправился со своей малочисленной дружиной на остров.

Только прилег он, как налетели печенеги: подплыли к стану, окружили, накинулись на стражу, и прогремел призыв к бою!

Неравная это была битва. После долгой и трудной дороги отдыхали русские вои, и тьма была кромешная, и печенегов было втрое больше, чем воинов Святослава.

И все же росичи дрались с той же отвагой, что и всегда. Рубились не на жизнь, а на смерть и приняли смерть смело, надеясь, что за их погибель отомстят и кровь их будет пролита не зря.

Долго продолжалась кровавая битва, один за другим падали русские воины, и вот уже князь Святослав остался один.

Святослав был уже ранен, и несколько стрел пронзили его грудь, но он все еще не сдавался и разил половцев направо и налево с прежней силой. Но вот подкрался один сзади и рубанул Святослава кривой саблей. Покачнулся князь и медленно осел на залитую кровью землю, не выпустив из рук боевого своего меча.

И так горда и величава была сама смерть его, что дрогнули и отступили поганые печенеги. Тут только рассвело, и увидели все лодии на синем днепровском плесе – то шла подмога. Как бешеные волки разбежались враги, но погиб Святослав, князь киевский. Там и воздали ему последние почести...

Эрик молча смотрел в прозрачную глубину днепровских волн. Многие чувства пробудил в нем рассказ купца. Была здесь и гордость за народ, который умеет так бесстрашно сражаться, и за великого князя, не выпустившего меча из руки, даже когда смерть дохнула на него ледяным своим дыханием, и горечь за безвременную смерть славного воина...

Размышлял Эрик и о своей судьбе. Хоть и на далекой земле родились его предки, а все же только Русь считает он своею родиной и готов за нее сложить свою голову и претерпеть великие муки. Быть может, и он не вернется с этого трудного пути – погибнет в бою с лютыми печенегами или другую смерть найдет себе?

Тем временем караван лодий все продолжал свой путь по спокойным днепровским водам. Впереди было Русское море и последняя перед ним преграда – почти в самом речном устье. Это место давно уже облюбовали печенеги для своих засад. Здесь проходил торговый путь из Корсуня на Русь и печенеги брали богатую добычу.

Узко тут было русло Днепра: пустишь с одного берега стрелу – она до другого долетает. Этим и пользовались поганые печенеги, расстреливая караваны. Беда, если чуть зазеваются воины – не избежать погибели! Полбеды, если на одном берегу будет засада – можно тогда плыть рядом с другим и отстреливаться, а если печенеги с двух сторон навалятся – ох, несладко покажется!

Обо всем этом поведал Эрику все тот же купец Стародум, пока они медленно подплывали к переправе.

И хорошо сделал, что поведал – затаилась печенежская засада на правом берегу.

Как только, просвистев, первая печенежская стрела воткнулась в борт лодьи, послышался надтреснутый голос Ворота:

– Гребите к другому берегу, – прокричал он.

Под градом стрел лодьи медленно начали пересекать Днепр. Кто-то из росичей уже был ранен – светлые днепровские воды обагрила кровь.

– Пригнитесь, – что есть силы кричал охрипший Ворот. – Пригнитесь ко дну лодий!

Тем временем русские воины изготовили луки – полетели русские стрелы к правому берегу, и оттуда стали доноситься вопли ярости и боли.

Эрик, пригнувшись ко дну лодки, нащупывал впопыхах свой лук, но тут сверху на него навалилось что-то тяжелое, прижало к полу... «Плишка!» – сообразил он и, разгневавшись, попытался спихнуть с себя холопа, но не тут-то было. Плишка был потяжелей своего господина, да еще был убежден, что выполняет свой долг, так что, как не рвался Эрик в бой, не удалось ему справится с хлопотливым слугой. Он уж зубами заскрипел от стыда и досады, как вдруг Плишка издал какой-то странный звук, словно захлебнулся, а затем тело его обмякло.

Эрик почувствовал что-то горячее и липкое, медленно текущее по его руке, и с опозданием понял, что это кровь. С трудом он выбрался из-под Плишки, забыв о свищущих вокруг стрелах.

К счастью, через малое время лодьи уже оказались в недосягаемости для печенежских стрел, и Эрик смог спокойно осмотреть Плишкину рану.

Стрела вонзилась ему в плечо и, на первый взгляд, ничего страшного не содеяла. Но вот кровь из маленькой ранки почему-то текла быстрой алой струйкой, чересчур обильной для такого ранения.

Провалившийся в забытье Плишка не почуял, как Эрик со Стародумом вытащили обломок стрелы из раны, как промыли ее и перевязали чистой тряпицей, пытаясь унять кровь.

Опасность миновала, но осторожный Ворот не скоро еще дал команду причалить. Впереди был остров Святого Георгия.

Плишка к этому времени пришел в себя и тихо лежал на дне лодьи, глядя в небо.

– Что ты, Плишка? – спросил его Эрик.

– Терема там... Небесных князей, – слабо ответил Плишка, пытаясь указать рукой.

По небу плыли белые облака.

Когда Плишку вытаскивали на берег, он опять потерял сознание. Эрик положил его на прогретый солнечными лучами зеленый пригорок, а сам направился к Вороту, который что-то объяснял нескольким купцам. Издалека завидев Эрика, старый проводник подозвал его взмахом руки.

– Раненых оставляем на острове. Твоего слугу тоже, – без лишних церемоний заявил он.

– То есть как оставим? – негодующе переспросил Эрик. – Что ж, на погибель бросим?

– Зачем на погибель? Оставим им еды вдоволь и одну из малых лодий, чтоб могли обратно до дому дойти, как поздоровеют.

– Плишка поедет со мной, – сказал Эрик и нахмурился.

– Нет, – так же резко ответил Ворот. – Такая обуза в пути нам ни к чему.

– Я эту обузу возьму на себя.

Ворот хотел еще что-то возразить, но, очевидно, прочитал в глазах собеседника что-то такое, что заставило его прекратить ненужную свору.

– Ну, делай, как знаешь, – нехотя согласился он. – Только никакой слабины не жди. Останавливаться, дожидаться вас никто не будет.

Эрик только кивнул в ответ. Было и ему ведомо, что раненые в пути – обуза великая. Но как бросить верного Плишку, который себя не пожалел, хозяина прикрыл? Ведь не доберутся раненые до Киева. Перемрут от своих ран и от бескормицы на острове. Даже если и удастся им выйти на воду, как пройдут они печенежские засады? Как минуют опасные пороги – без катков, без проводника, да и просто без сил? Оставить здесь Плишку – на верную смерть оставить.

Вот только... Перенесет ли Плишка дальнюю дорогу? Впереди простирается суровое Русское море. Немало и здоровых людей от него стонут, а каково будет хворому?

«Авось продержится», – решил про себя Эрик. Путь до Константинополя под присмотром заботливого хозяина все же более безопасен, чем возвращение домой с горсткой таких же беспомощных раненых.

Плишке было невдомек, что сию минуту решалась его участь. Он метался в беспамятстве, что-то шепча запекшимися губами, а когда приходил в себя, жалобно стонал и все просил пить. Тряпица, которой перевязали рану, насквозь пропиталась яркой кровью.

Наконец пришел лекарь, странствующий с одним из купцов. Осмотрев раненого, он немало утешил Эрика, сказав, что рана не смертельна, и, если она не загниет, больной поправится. Приложил какую-то траву, наново перевязал Плишке плечо и ушел по своим делам.

Решено было провести несколько дней на острове, дабы отдохнуть перед долгой и многотрудной морской дорогой. Эрик не отходил от Плишки, суетился вокруг него, как заботливая нянька. Но все напрасно – лучше Плишке не становилось. Рана не гноилась, но и не заживала – лекарь накладывал на нее какую-то едкую траву и давал Плишке снадобье, от которого его все время клонило в сон.

Сидя у его постели, сооруженной из чего под руку попало, Эрик смотрел, как чинят лодии. Особых повреждений на них не было, но на погоду в Русском море рассчитывать нечего – ветер и буря там могли налететь в любой момент, так что нужно было быть готовым ко всему.

Починка не заняла много времени. Через пару дней Ворот объявил, что завтра пора отплывать.

Утро следующего дня выдалось пасмурным. Поглядывая на хмурое небо, Эрик устроил поудобнее Плишку, соорудив над ним что-то вроде навеса, и укрыл поплотнее. К обеду следовало ждать дождя.

Люди тем временем заканчивали последние приготовления, собирали скарб, приводили в порядок товар и спускали лодьи на воду. Прошло еще немного времени, и вот уже стройная вереница лодий плыла по серым, непогожим водам Днепра.

ГЛАВА 3

Плишка слабел на глазах, и Эрик уже раскаялся в своей затее взять его с собой. «Оставил бы его на острове, – терзался он раздумьями, – может, и жив бы был Плишка. Добрались бы домой. А так помрет он по моей вине».

Эрик купил у лекаря маленький сосуд со снадобьем, заплатив баснословную цену, и пользовал Плишку сам. Но он только слабел, приходил в себя все реже и уж почти не разговаривал. Видать, от снадобья его клонило в сон, потому что Эрик решил как-то испробовать драгоценное лекарство на себе. Малую каплю принял на язык из флакончика, так целый день как пьяный ходил.

Три дня подряд лил дождь. Купцы суетились, хороня свой товар от проникающей сырости, а у Эрика одна была забота – защитить обессилевшего Плишку от потоков воды, льющихся с неба. Напоминая себе, что Плишка защитил его не от струй дождевых, но от тьмы стрел, что так же сыпались с неба, Эрик собой закрывал верного слугу, но все напрасно – сырость просачивалась всюду, и у Плишки появился кашель, который не давал его ране затянуться.

Только через три дня выглянуло солнышко, погоды установились добрые, но Плишка не рад был этому. Похоже было, что он собрался помирать.

Ох, как не хотелось этого Эрику! Еще раз пришел лекарь, но только главой покачал и отошел. Не оставалось ничего другого, как молиться всем добрым богам и ждать. И Эрик терпеливо ухаживал за слугой, помышляя о том, что, видать, придется ему вскоре копать могилу в чужой земле для спутника детских лет.

Об этом думал Эрик ночами и маялся, не умея развеять эти мысли и уснуть. И как-то в звездную душную ночь не то приснилось ему во сне, не то наяву привиделось, как свистят над головой печенежские стрелы и наваливается сверху тяжелое тело верного слуги, а перед глазами, на неловко завернутой руке, звездочка перстня-оберега, и звездочка эта вспыхивает кроваво...

Отец говорил Эрику, что перстень этот оберегает хозяина от любой опасности. Сколько Эрик помнил себя, отец всегда носил перстень и никогда не снимал с руки, ни на минуту не расставался, словно кольцо бесценным было.

Незадолго до смерти отец остался с Эриком с глазу на глаз и вновь повторил – сил не пожалел! – сказку о перстне. А потом не без труда снял его с руки и протянул сыну.

– Что ты, отец, зачем? – отшатнулся Эрик.

– Чувствую я, что недолго мне осталось ходить по этой земле, – сказал отец, и тень грусти промелькнула в его глазах. – Хочу, чтобы перстень достался тебе.

– Уныние владеет тобой, отец. Забудь эти мрачные мысли. Ты еще крепок...

– Сын мой, я прошу тебя взять этот перстень. Многие вещи теряются, а мне бы хотелось, чтобы ты не расставался с этим оберегом. Ты добрый сын и будешь славным воином. К тому же ты теперь служишь князю, а это дело трудное – всяко может случиться. Поверь мне, перстень защитит тебя. Меня он спас от многих бед и несчастий. Если это не чудо, то что же? Так что носи перстень не снимая, храни его, как самую ценную в мире вещь. Когда-нибудь ты передашь его своему сыну.

Эрик нехотя взял перстень и надел на средний палец правой руки, так, как всегда носил его отец, и показалось ему, что содрогнулась земля, и новая, горячая и жгучая кровь заструилась по его жилам. Однако это продолжалось какое-то мгновение и закончилось так же внезапно, как и началось. «Примерещилось», – решил Эрик, но перстня снимать не стал и носил его всегда, выполняя отцовский завет. Не очень-то верилось Эрику в тайное могущество оберега.

Вскоре скончался отец, и к Эрику пришла удача. Приблизил его к себе великий князь Владимир, обзавелся он своими хоромами и зажил в достатке. Сестра его завидной невестой стала, и с завистью начали посматривать на Эрика его приятели, простые гридни. Никто из них и помыслить не смел о такой удаче, какая пришла к собрату.

Так и пришлось Эрику поверить в силу своего оберега. А чудесное спасение от печенежских стрел стало для него еще одним доказательством чудесных свойств перстня. Правда, осталась в сердце горькая досада – неужто не мог могучий оберег и Плишку спасти от опасности? Или только ему, Эрику, благоволили неведомые силы? Как бы там ни было, а Эрик чуял за собой вину, словно нечестный спор заключил и выиграл и пойман не был.

Лежит теперь бедный Плишка, готовится испустить дух. А он, Эрик, живой и здоровый, ничем не может ему помочь. Как быть, что делать?

Такие мрачные мысли одолевали Эрика в то время, когда караван подплывал к острову Эферия. Этот остров должен был стать последним местом передышки перед выходом в открытое море.

Мало людей жило на острове. Да и не был приспособлен для житья: только купцы останавливались на нем, чтобы привести в порядок лодьи, поменять снасти на те, что пригодны в морском путешествии, и продолжали путь.

Однако некоторые находчивые люди все же обосновались на острове, справедливо рассудив, что из его месторасположения можно извлечь выгоду немалую. Нужны будут мореплавателям съестные припасы в дорогу, нужны будут и снасти, взамен попорченных на Днепровских порогах. И все это с немалой выгодой можно продать, и торговаться никто не станет – себе дороже обойдется. Без денег-то в море немудрено обойтись, а как без пищи да без пресной воды обойдешься? То-то.

Купцы, конечно, были народом предусмотрительным и старались заранее запастись в дорогу всем необходимым. Но в пути случалось всякое: на караван нападали печенеги, лодьи переворачивались на порогах, так или иначе перед выходом в море почти всегда обнаруживалось, что нет чего-то необходимого, и купцы платили втридорога, покупая нужные вещи на острове.

Как местным жителям удавалось противостоять печенежским набегам? Про то было неведомо. Поговаривали злые языки, что издревле платили они печенегам немалую дань, чтоб те оставляли их в покое. Быть может. Ведь и печенеги понимали, что намного выгоднее получать постоянную прибыль, чем разграбить поселение один раз до основанья.

Когда лодьи причалили к берегу, солнце клонилось к закату. Вечер был теплый, в воздухе уже чувствовалось соленое дыхание близкого моря. Как только лодьи вытащили на берег, их сразу же окружили несколько местных отроков и начали наперебой выспрашивать у молчаливых от усталости путешественников, откуда и куда следует караван и нет ли в чем надобности.

Прибывшие пока только досадливо отмахивались: некуда им было торопиться. Три дня решено было провести на острове – будет еще время поговорить с местными жителями и приобрести все необходимое.

Люди неторопливо располагались на берегу, разводили костры. Откуда-то уже вкусно запахло ухой и жаренным на углях мясом. Путники принялись за вечернюю трапезу, не обращая более внимания на любопытных отроков.

Только Эрик, вынесший на берег безропотного Плишку, вдруг подошел к ребятишкам.

– У вас здесь лекарь есть? – неожиданно громко спросил он, обращаясь к самому старшему из мальчуганов.

– Кто? – не понял белоголовый парнишка и опасливо попятился назад.

– Лекарь... – повторил Эрик уже не так громко.

Мальчуган продолжал непонимающе таращиться на Эрика.

– Ну, вот когда у вас поранится кто или заболеет, вы к кому идете? – снова спросил Эрик, еще тише.

– К бабке-веде, к кому ж еще? – наконец сообразил паренек.

– Ну вот и ладно, – облегченно вздохнул Эрик, начавший уж было думать, что на острове не водится вообще никого, кто понимал бы врачевание. – А теперь сказывай, как отыскать эту вашу бабку, – снова обратился он к мальчишке.

– Никак у вас приболел кто? – оживленно поинтересовался тот.

– Раненый у нас, – коротко ответил Эрик, мотнув головой в сторону куста, возле которого неподвижно, как бездыханный, лежал Плишка.

Отрок метнул быстрый взгляд в его сторону, что-то смекнул и снова уставился на Эрика хитрыми глазенками.

– А что мне за это будет? – спросил он, хитро прищурившись.

Эрик остолбенел. Это ж надо – с младых ногтей мздоимством заниматься!

– Что будет, говоришь? – переспросил он таким голосом, что мальчишка отпрянул и, по всей видимости, приготовился бежать. – А вот голову я тебе оторву! То и будет! – загромыхал Эрик, и не успел мальчишка припустить во всю прыть под защиту родительского крова, как тяжелая рука Эрика опустилась ему на плечо.

– Показывай, где бабку найти! – уже спокойно произнес Эрик, но то, как он это сказал, испугало мальчишку еще больше.

– Хорошо, хорошо, боярин, только не бей, пожалуйста, – заверещал мальчишка.

Люди, суетившиеся подле костров и внимательно наблюдавшие за происходящим, дружно загоготали. Остальные мальчишки отбежали было в сторонку, но теперь высовывались из-за кустов, желая узнать, достанется их приятелю от хмурого воина или нет.

Эрик тем временем так и не выпустил мальчугана, и тот смиренно поплелся вглубь острова, показывая дорогу. Время от времени он оглядывался, смекая, как бы дать стрекача, но Эрик молча грозил ему здоровенным кулаком, и отрок смиренно продолжал путь.

Идти пришлось недолго. Вопреки ожиданиям Эрика, тропинка не вывела их в деревню, а обогнула ее и начала петлять дальше, все больше уводя в сторону от места, где путешественники разбили лагерь.

– Она одна, что ли, живет, старуха твоя? – не выдержав, поинтересовался Эрик. Он был все еще очень зол на мальчишку, но любопытство оказалось сильнее.

– Нет, не одна, – пискнул мальчуган и вскинул на Эрика испуганные глаза.

– Там что, еще деревня есть? – снова поинтересовался Эрик.

– Нет, – так же испуганно ответил мальчишка. – Бабка не в деревне живет...

– Так я же спрашивал, одна? – Эрик начинал злиться на непонятливого паренька с новою силой.

Отрок уже готов был пустить слезу, но воин больше не задавал вопросов. Он уж увидел сам, что тропинка, пронизав небольшую рощицу, упирается в порог небольшой хижины-развалюхи.

Перед хижиной виднелись грядки, на которых росли неизвестные Эрику, но, видать, нужные травы, потому что среди них копошилась старуха, одетая в штопаную, но чистую рубаху.

Едва завидев старуху, мальчуган испустил истошный вопль:

«Бабаня!» – и, осмелев, рванулся прочь от Эрика.

Старуха моментально выпрямилась, поймала подлетевшего к ней внука и встала, широко расставив ноги и уперев руки в бока.

Мальчишка примостился рядом, выглядывая из-за бабкиной спины.

– Тебе чего от дитя нужно? – угрожающе осведомилась старуха.

Мальчишка тихо захныкал в бабкину юбку, всем своим видом показывая, до чего же ему страшно и тошно, как напугал его чужой здоровенный воин, и вообще, как плохо ему пришлось.

– Мне от него ничего не нужно, – буркнул Эрик. – Это он добрые советы за мзду продавать с малолетства научен...

– За какую такую мзду? – удивилась бабка, – Какие еще советы?

– Да вот спросил я твоего внучка, где могу здесь найти человека, чтоб моему раненому слуге помог, а он стал за это подарка требовать.

По тому, как с каждым словом все более темнело бабкино лицо, Эрик понял, что не бабка научила отрока так зарабатывать деньги. В подтверждение этому старуха вдруг завела руку за спину и, не глядя, тут же вытащила оттуда сорванца за ухо. Тот, только было примолкнувший, начал визжать с новой силой.

– Это кто ж тебя надоумил на такое? – тем временем напустилась на внука старуха.

– Никто! – заскулил тот, даже не пытаясь вывернуться из цепких бабкиных рук – того гляди, без уха останешься.

Бабка тем временем продолжала отчитывать внука.

– Посмотрели бы на тебя покойные родители, вот бы уж наплакались.

При этих словах из глаз мальчишки брызнули слезы, а бабка, спохватившись, что сказала что-то из того, что говорить не следовало, отпустила ярко-малиновое ухо и, обхватив мальчишку обеими руками, сама начала причитать чуть ли не в голос, оплакивая мальчишкиных родителей.

Эрик подумал, что умерли они, по всей видимости, совсем недавно, и боль потери еще очень остра и для мальчишки и для этой шумной, но, видать, добродушной старушки.

Наконец старуха утерла глаза кончиком драного плата, которым была повязана ее голова, и обратилась к Эрику:

– Тебе что надо-то было? Раненый, говоришь, у тебя?

– Раненый, – подтвердил Эрик. – Уж и не знаю, выживет или нет, – добавил он совсем угрюмо.

– Так где ж он? – засуетилась бабка.

– Я его там оставил, возле лагеря, – ответил Эрик.

– Ну, пойдем, пойдем, покажешь мне его. Я сейчас, только руки ополосну.

С этими словами она скрылась в домишке, но почти сразу же показалась вновь и, кивнув Эрику, бодро зашагала по тропинке. Эрик пошел за ней. Мальчишка, то и дело ощупывая пострадавшее ухо, следовал за Эриком, стараясь слишком к нему не приближаться.

Наконец они вышли к лагерю. Эрик указал на лежащего возле куста Плишку, и старуха склонилась над ним. Эрик стоял в сторонке, не желая мешать, а еще более стараясь как можно более оттянуть момент, когда придется выслушать от старухи преданному слуге..

Однако лицо старухи, когда она наконец повернулась к нему, было не опечаленным, а гневным.

– Это кто ж его тут пользовал? – спросила она, грозно поглядывая на Эрика.

– Да лекарь наш, киевский, – нехотя признался тот. Удивительное дело, но рядом с этой старухой даже он – зрелый муж, храбрый воин, чувствовал себя несмышленым отроком.

– Я бы вашему лекарю собачонки поганой врачевать не доверила, – фыркнула старуха, – чуть было не заморил парня.

Люди, расположившиеся возле костров неподалеку от лежащего Плишки, засмеялись. Лекаря на лодьях невзлюбили и за знающего человека не почитали.

– Ну, что стоишь? – продолжала бабка свою гневную речь. – Или думаешь, что я его сама до хибары донесу?

Эрик оторопело посмотрел на бабку, потом осторожно поднял Плишку на руки и зашагал в сторону старухиного дома. Та семенила за ним следом, не переставая ворчать под нос что-то по поводу невесть куда запропастившегося внука. Потревоженный больной жалостно стонал, не открывая сомкнутых век.

В хижине Эрик осторожно уложил Плишку на кучу свежескошенной душистой травы и оглянулся на хозяйку.

– Ступай, ступай, воин, – шепнула она ему. – Теперь уж мне пора за дело приниматься.

Эрик покорно вышел, примостился на бревнышке и терпеливо ждал известий. Ждал, разрешит ли ему бабка войти посмотреть на исцеленного Плишку или отправит в рощу за деревом для домовины.

Незаметно склонилось к закату солнце, опустились на остров сиреневые сумерки. С моря подул прохладный ветер, принес с собой запах водяной травы и разогнал полчища злющих комаров-кровопийцев.

Эрик измаялся душой, ожидая бабку, поэтому, когда дверь хибарки скрипнула и приоткрылась, он бросился навстречу. Но вместо согбенной фигуры старухи на пороге встала молодая статная девица. Эрик лицом к лицу столкнулся с ней и остолбенел.

«Ну, бабка! – пронеслось у него в голове. – Никак, обернулась!»

Не раз слышал он в Киеве байки о ведьмах, которые с приходом ночи перекидывались в молодых девок и отбирали у парней силы. Бывало, и в кошек черных обращались, в лошадей и свиней – черных же. Молоко у коров выпивали, портили скот, топтали жито... Одну такую ведьму подранил храбрый парень – кинул мотыгой в черную, огромную свинью и повредил ей ногу, а пошли утром по деревне и видят – у бабки, что бобылкой на окраине живет, рука тряпками замотана и кровью сочится. Ясно дело, растерзали ее...

Первой пришла в себя девица: метнулась в сторону, как угорелая кошка и завизжала. Неожиданно для самого себя Эрик подскочил к ней и зажал ей рот ладонью. Не слишком нежным получилось объятье, но хоть переполоху не учинит взбалмошная девка!

– Я сейчас отпущу тебя, только не кричи, – выждав некоторое время, медленно и очень отчетливо проговорил Эрик. – Поняла?

Полонянка быстро-быстро замотала головой, и Эрик отпустил ее. Девушка лихо отпрыгнула в сторону, и Эрику показалось, что она все же завопит. Но она спокойно спросила:

– Ты кто таков?

– Тебе этого знать не надобно, – сурово ответил Эрик.

– Как это не надобно? – возмутилась девушка. – Нападает как тать какой, пугает до смерти, так еще и имени говорить не хочет!

– Что тебе мое имя? – уже более мягко вопросил Эрик. – Да ну так уж и быть, скажу, все равно больше не свидимся. Я гридень великого князя Владимира. Путь держу с купцами в Византию.

– А что ты возле нашего дома околачиваешься? Мы ничем не торгуем...

– А я и не за товаром пришел, – отвечал Эрик. – Слуга тут мой у местной лекарки обретается.

– А-а, так вот кого бабка пестует. А чего ж ты дожидаешься? – удивилась девушка. – Или думаешь, что он уж к утру здоров будет?

– Я, по чести сказать, другого жду, – признался Эрик. – Как бы он к утру дух не испустил.

– Ну это ты зря говоришь. Бабка и не таких выхаживала – она свое дело знает! – торопливо сказала девушка.

Не сказать, что Эрик так сразу поверил в то, что старуха умеет творить чудеса, но кое-какая надежда в нем все же проснулась.

– А ты кем старухе приходишься-то? – поинтересовался Эрик.

– Внучка я ее.

– Так мальчуган твой сын, что ли?

– Нет, брат...

Эрик понял, что вопроса о родителях девушке задавать не стоит – глядишь, расплачется еще, как старуха с мальчуганом.

Тем временем уже совсем стемнело. Только через подслеповатое окошко пробивались отблески горящего в доме очага. В сгустившейся темноте уже нельзя было различить черты лица, а разговаривать с невидимым собеседником – дело не из приятных.

Словно поняв это, девушка повернулась к дому, но, перед тем как скрыться за дверью, обернулась:

– Ты где ночевать-то станешь, воин?

– Наши на берегу расположились, там и заночую, – ответил Эрик.

Девушка больше ничего не сказала и исчезла в доме, будто ее и не было.

Эрик шел до стоянки почитай что наугад, обдумывая по пути разговор с девушкой. Ишь, какая смелая! Не смутилась нимало, разговаривала с ним, не заботясь, что человек он чужой, пришлый, неизвестно, что у него на уме. А как узнала, что он княжеский гридень, никакого трепета не выказала.

Что и говорить, до Киева тут далеко, нравы не так строги. Много пришлых незнакомцев появляется на острове – вот и пообвыклись местные жители, даже красные девушки, не смущаться, не сторожиться, со всеми равно разговаривать. Всякого народа здесь поселилось – не так крепки дедовские обычаи, не так их блюдут. Так и живут – свободно, без страха-трепета...

По правде говоря, девушка даже понравилась Эрику своей простотой в обращении – это вам не княжий терем, где каждый друг с другом раскланивается, а за спиной козни строит, где нельзя верить ни одному слову, где даже князь может оказаться жертвой коварства да вероломства.

Вообще же Эрика более всего волновало состояние Плишки. Он представить себе не мог, как поступить с ним дальше. Ясное дело: не перенесет он, хворый такой, морского пути, а до дому далеко.

Дойдя до лагеря, как оказалось потом, кружным путем, Эрик тотчас улегся спать, благо, что костры освещали стоянку неровным желтовато-красным светом, и Эрик достаточно быстро добрался до места, куда выгрузил свои вещи. Правда, при этом приходилось все время переступать через спящих людей и обходить костры.

ГЛАВА 4

Эрик проснулся ни свет ни заря и сразу же отправился проведать Плишку. Как он и думал, все обитатели хижины уже отошли от сна к делам дневным.

Вчерашняя его собеседница возилась в огороде, мальчишка вертелся неподалеку, не проявляя, однако, особого желания помочь сестре. Старухи не было видно.

Увидев Эрика, девушка поднялась с грядки, отряхивая перепачканные землей руки, и улыбнулась.

– Доброго утра, – сказал Эрик, сочтя улыбку девушки за хороший знак – вряд ли она стала бы улыбаться, если Плишке было бы хуже.

– И тебе доброго, – ответила девушка.

– Мне бы узнать, как там мой слуга...

– Отчего же не узнать, проходи в дом, бабушка там.

Заметив, что Эрик в нерешительности топчется возле входа, она добавила:

– Да не бойся ты, бабушка не кусается.

Мальчишка, внимательно прислушивающийся к разговору, захихикал, но, памятуя о своих вчерашних приключениях, счел за лучшее отойти подальше.

Чтобы протиснуться в дверь скромного жилища, Эрику пришлось пригнуться. Он оказался в небольшой полутемной комнате с земляными полами и низким закопченным потолком. В нос ударил терпкий запах каких-то трав, пучки которых были развешаны по стенам. В прошлый раз Эрик был здесь затемно, теперь же, при свете, дня он с любопытством оглядывался по сторонам.

Плишка лежал на том самом месте, где Эрик оставил его накануне и, казалось, даже в той самой позе. Старуха суетилась возле очага, стряпала что-то. Увидев Эрика, она коротко ему кивнула и сделала знак, что тот может подойти к ложу.

Эрик не стал мешкать. Ему сразу же бросилось в глаза, что Плишка выглядит много лучше против вчерашнего. Глаза его были закрыты, но не в тяжком бредовом забытье, а здоровым, крепким, целительным сном.

Эрик полюбовался на спящего Плишку и обратился к старухе, которая давно искоса наблюдала за ним, помешивая какое-то булькающее на огне варево:

– Спасибо тебе за помощь, добрая женщина. Скажи, чем заплатить тебе за помощь, за лечение?

– А к чему торопиться? Он еще не поправился, – проворчала старуха.

– Так в путь нам скоро отправляться, – ответил Эрик и, покосившись на спящего Плишку, вновь подумал о том, как трудно придется ему в морском путешествии.

– Какой путь? – воскликнула бабка, но, вспомнив, что Плишка спит, стала говорить тише. – Какой путь, мил человек? Он чуть было дух не испустил, только-только начал приходить в себя, а ты его опять угробить пытаешься. Я старалась, лечила – все зря, значит?

– Что ж мне с ним делать? – удивился Эрик. – Не брошу же я его одного в чужом селенье.

Бабка хитро прищурила глаз.

– А ты оставь его у меня...

– Да что ты, бабушка! Как это оставить?

– Да так вот и оставь, – продолжила как ни в чем не бывало старуха. – Ты ведь все равно осенью этим путем возвращаться будешь, вот и заберешь своего молодца живым и здоровым. А до Константинова града он не доедет, в пути помрет.

– Что-то я не пойму, бабушка, тебе-то какой прок в том, чтобы Плишка тут оставался? – недоверчиво косясь на старуху, поинтересовался Эрик. – Или ты много выгоды от меня получить хочешь?

– Гривен не попрошу, не бойся, – обиделась старуха. – А выгоду свою действительно поимею. Слуга твой скоро поправится. Он мужик дюжий, а у меня вон хлев совсем покосился, да и домишко – дунь – развалится. К тому же мужик, он завсегда в доме пригодится. Вот только недавно, кажись, сыночка моего не стало, а гляди, в какую разруху впали...

Эрик слушал дальнейшую болтовню старухи уже в пол-уха. Не по душе ему было оставлять Плишку у чужих людей, на неведомом острове, но куда его тащить, полуживого? На верную гибель? Потому, укрепившись сердцем, Эрик согласился со старухой.

– Права ты, старая, – сказал он наконец, и бабка вдруг улыбнулась, отчего ее морщинистое лицо помолодело лет на двадцать. Эрик подумал, что в молодости старуха была, должно быть, очень красива. Тогда становилось понятно, в кого уродилась такой красавицей внучка.

– Ну вот и ладно, – затараторила бабка. – Ты, милок, не беспокойся, поправится твой слуга, крепче прежнего будет. А ты отправляйся свои дела делать, и тебе пусть счастья прибудет...

– Рано ты меня провожаешь. Перед отъездом я еще загляну, – буркнул Эрик, вновь засомневавшись в своем решении.

– Приходи, приходи, конечно, проститься-то обязательно нужно, – поддакнула бабка. По всему видно было, что она уже представляет себе, как будет выглядеть ее, обновленное руками Плишки, хозяйство.

Эрик кивнул головой и, бросив взгляд на мирно посапывающего Плишку, вышел из дома.

ГЛАВА 5

Бодро шагал Эрик по узенькой тропке, сердце полнилось радостью. Выживет Плишка, хоть и не повидает Константинополя. А как мечтал! Ну да ничего, Нюта его живо утешит. Справная девка, что и говорить!

Прошло еще два дня, и наконец караван собрался продолжать свой путь. За это время Эрик не раз и не два посетил хитрую бабку-лекарку. Плишка пребывал в твердом уме и хоть не окреп еще, но бояться за жизнь его уж не приходилось – крепко взялась за него лекарка.

Поначалу он удивился, когда узнал, что ему придется остаться на острове и отрабатывать свое спасение.

– А хозяин как же? – вопрошал он. – Нет, не удержите меня. Хоть загнусь, да рядом с господином.

Но его уговорили, и жарче всех молила его остаться милая Нюта, хозяйкина внучка. Свел их, видно, добрый бог Ладо – глаз не спускал Плишка с девичьего лица, да и Нюта смотрела на него ласково.

Эрик только ухмылялся в усы – не хочет сейчас Плишка хозяина покидать, а потом, может статься, с острова уезжать не захочет. Всяко в мире бывает!

На прощание княжеский посол поманил бабку за собой и, когда вышли из дома, сунул ей кошель со звонкими монетами.

– Зачем нам, милый! – замахала на него бабка. – Туточки, на острове, бляшки эти без надобности.

– Ну ладно, старая, – поразмыслив, согласился Эрик. – Тогда ответь мне на один вопрос.

– Чего это? – насупилась бабка.

– Ты – ведьма?

Бабка засмеялась, как молоденькая.

– Что ты, боярин, какая ж я ведьма! Просто знаю кой-какие травки тайные. Ну ступай, ступай. Ишь, придумал... Ведьма...

Эрик уже углубился в рощу, а все слышал за своей спиной бабкин смех.

На рассвете, чуть затеплилась денница, подняли якоря на лодиях и поставили ветрила. Задул свежий ветер, и лодии, как белые чайки, на упругих парусных крылах, вылетели навстречу Русскому морю.

Опасен был путь по морю, опасней, чем все днепровские пороги. В любой момент могла налететь лютая буря, разбросать лодии, разбить их и выкинуть на берега лишь осколки да бездыханные тела.

Даже если лодия переживала бурю, оставалась стоять на воде – все равно урон ей наносился немалый. А причалишь для починки к берегу – те же печенеги подстерегут, нападут, аки тати, на усталых путешественников. И опомниться не успеешь, а уж неминуема жестокая гибель!

Но были в море свои законы взаимной выручки. Держались все вместе, ссор и распрей не допускали. Если одна лодия к берегу идет, остальные за ней. Не нападали тогда печенеги, или, если вступали в бой, все равно отбиться было легче.

На этот раз Русское море миновали счастливо. Погоды стояли ясные, попутный ветер наполнял паруса. Но не обошлось и без приключений.

Эрик переносил плавание хорошо, видимо, сказывалась кровь извечных мореплавателей-викингов. Некоторые же из путешественников страдали морской болезнью. Хуже всех приходилось несчастному лекарю, который когда-то так бездарно пытался лечить Плишку. Почти весь путь он провел, свесившись за борт лодии, и, должно быть, распугал всю рыбу в Русском море. Выглядел лекарь плохо – он позеленел, глаза запали. Как только налетал легчайший ветерок, валился с ног и призывал на помощь всех богов. Он ни на минуту не находил покоя.

Эрик, сидя на корме, наблюдал его страдания, сжимал пересохшие от морского ветра губы и задавался вопросом: зачем было тащить за собой такого негодного лекаря, которого самого надо лечить всю дорогу?

Всего три раза приставали к берегу за время морского путешествия. Нужно было починить лодьи, добрать пресной водицы, да и люди нуждались в отдыхе после непрерывной качки. В эти короткие часы отдыха Эрик обращался мыслями к Плишке, оставшемуся на берегу. Он был теперь уверен, что поступил правильно – не перенес бы Плишка плавания. Но беспокойство не унималось: как там поправляется верный слуга? Не утруждает ли его бабка непосильным трудом? Но, поразмыслив, Эрик решил, что Плишка сам из кожи вон полезет, лишь бы угодить красавице Нюте.

Временами, когда даже ему, сильному и выносливому, становилось тошно от бесконечного водного пространства, простирающегося вокруг, Эрик начинал испытывать нечто вроде зависти к Плишке. Он-то на берегу, на твердой земле, рядом милая девушка, и единственная опасность, которая ему грозит, так это перетрудиться, поправляя хозяйкин хлев.

Эрик вздыхал и пытался отвести глаза от нестерпимо сияющей на солнце морской глади, но некуда было отвернутся: даже сквозь закрытые веки слепила ядовито-зеленая вода и не было ей ни конца ни краю. К тому ж истощались уже запасы пресной воды.

С каждым днем угрюмее становились лица мореплавателей, но всему на свете приходит конец. Подошло к завершению и многотрудное путешествие – караван подплывал к Константинополю. Было это ранним утром в начале лета...

ГЛАВА 6

Эрику не приходилось ранее уезжать столь далеко от родины. Приходилось, конечно, покидать пределы княжества по поручениям Владимира, но еще никогда его путь не лежал так далеко.

Константинополь, или, как его называли на Руси, Царьград, поразил Эрика. Большой город Киев, много в нем людей живет, но с Константинополем его и сравнить нельзя. Жизнь била в этом городе ключом. Да и как могло быть иначе? Люди-то здесь самые разные, и пришлых много. Не сидят на старине глубокой, не блюдут свято прежних обычаев – на каждом шагу у них что-то новое или совсем чужое, с другого края мира завезенное.

Даже люди здесь были другие. Когда Эрик впервые увидел агарянина – черного, как уголь, в слепящих белых одеждах и высоком тюрбане, то себя не вспомнил и света белого не взвидел. Только степенно вышагивающий рядом Скородум, всласть насмеявшись, растолковал ему, что это тоже человек, только масти другой. Эрик устыдился своего страха и твердо обещал себе ничему больше не дивиться и ничего не пугаться.

Случилось это по пути на постоялый двор, где издавна останавливались приехавшие с Руси торговцы. Постоялый двор был построен достаточно давно и наверняка помнил еще княгиню Ольгу, с того времени, когда она посещала Константинополь.

Хозяин постоялого двора – краснощекий грек с хитрыми глазами – обрадовался постояльцам, как родным. Многих из ныне прибывших хозяин уже не раз принимал у себя прежде и знал, что постояльцы они выгодные и в убытке он не останется. Оттого и расплылось широкое лицо грека в масляной радушной улыбке.

Эрику хозяин не понравился с самого начала. Людей с двойной личиной он чувствовал сразу. А грек, хоть и сладко улыбался, но за все драл втридорога, да еще и подбирал, что плохо лежит.

Однако пока Эрика хозяин мало волновал, поскольку никаких общих дел он с ним не имел и иметь в будущем не собирался. А значит, и забивать себе голову этим не имело никакого смысла.

Прежде всего Эрику теперь нужно было добиться аудиенции с одним из императоров и изложить цель своего визита. Этим он и решил заняться сразу, не откладывая столь важное дело даже до следующего дня.

Конечно, хорошо бы явиться к императору при почете! Владимир и хотел спервоначалу отослать с Эриком полсотни людей, но, поразмыслив, решение свое отменил. Ведь не испрашивать веру прислан Эрик, а узнавать о ней все, досконально. Уж потом, когда решит князь, что Руси больше подходит, отправит посланца с пышным почетом, с богатыми подарками. Эрик тоже вез дары, но потом они будут несравненно богаче и щедрей!

И в первый же день, немного передохнув, направил посланец стопы свои ко двору. Однако и подворье покинуть не успел, как понаехали люди императора и пояснили: есть в Царьграде свои законы на случай наезда иноземных гостей. Приятно удивились императорские люди, что посланнику не требуется толмач, он свободно говорит на греческом.

Сначала пришедшие переписали всех новоприбывших, причем, как узнал Эрик позднее, переписи подлежали лишь мужчины, женщин за людей в Константинополе не считали. После того как все купцы были переписаны, каждому из них определили месячное содержание, в которое входили вино, хлеб, мясо, рыба и овощи. Также прибывшие могли пользоваться местной баней, сколь душа пожелает.

Эрик же был занесен в отдельный список, где значились имена послов. Он отдавался потом во дворец, и там уже решалась очередность посещения ими императоров.

Наконец, пообещав вскоре прийти снова и сообщить Эрику о дне визита, люди императора ушли. Купцы тут же организовали буйное застолье, которое, совершенно очевидно, состояло не из продуктов, входящих в их ежедневное содержание. Глядя на ломящийся от разнообразной снеди стол, Эрик думал, что хитрец грек не зря так радовался приезду росичей. Если они хоть единожды за время своего пребывания в Константинополе заказывали такой стол, то в убытке хозяин постоялого двора не оставался.

Купцы звали Эрика присоединиться к их пирушке, но тот отказался, сославшись на то, что после морского пути еще не пришел в себя. На самом же деле Эрик был весьма равнодушен ко всем видам хмельных напитков без исключения, пил изредка и очень мало, а смотреть ему, трезвому, на раскрасневшиеся пьяные купеческие лица и вовсе не хотелось.

Отказавшись от угощения, Эрик понял, что делать ему нечего, и решил хотя бы осмотреть город. Благо, что день еще только начинался.

Выйдя из дверей постоялого двора, Эрик долго шел наугад, петляя по извилистым улочкам чужого города, пристально приглядываясь к нему, стараясь понять законы, по которым живут здешние обитатели, продумывая заодно те слова, которые он скажет при встрече императору, когда совершенно внезапно тихая улица вывела его к шумному, галдящему базару.

Чего только не было на этом базаре! Дивные вещи, и вещи, о которых Эрик и не слышал никогда, даже названия им не знал. Обрывки незнакомой речи – то протяжной и плавной, то быстрой и гортанной, похожей на вскрики какой-то необыкновенной птицы, – доносились до него со всех сторон.

Но Эрика мало интересовали товары. Гостинцев для матери и сестры можно будет накупить позже. Теперь же он просто гулял. Бурлил базар, а он шествовал среди пестрой толпы – чужеземец среди чужеземцев, никому не знакомый. И по нраву ему было его одиночество и неузнанность и шумное кипение незнаемой пока жизни вокруг.

Течение толпы вывело его к небольшой площади, где шла бойкая торговля рабами. Эрик нахмурился. Рабов брали в бою, или они передавались со своими детьми и внуками от сына к отцу, по ряду... Но никто не продавал их, как скот – во всяком случае, Эрик никогда этого не делал. И надеялся, что не придется этого делать впредь.

Он уже повернулся, чтобы уходить, но тут внимание привлекло действо, происходящее в стороне от площадки, на которой выставлялись рабы. Здоровенный мужик избивал худенькую маленькую девушку. Одного взгляда Эрику было достаточно для того, чтобы понять, что девушка, скорее всего, рабыня, а здоровый, исходящий звериной злобой мужик – ее хозяин.

Девушка не сопротивлялась, она только старалась прикрыться руками, но удары все равно достигали своей цели, что вызывало у бедняжки душераздирающие рыдания.

Эрик от души посочувствовал девушке. Но что он мог поделать? Чужая страна, чужой город, чужие нравы... Но ноги сами понесли его к мужику и девушке. Врезавшись в толпу как камень, выпущенный из пращи, он схватил торговца за ворот, во мгновение ока оторвал его от жертвы и ударил кулаком по лицу, что было сил.

И продолжал бить – жестоко, зверски, что хватало мощи, только и видя, как при каждом ударе вспыхивает на занесенной руке алая звездочка перстня-оберега...

Внезапно пришло отрезвление, руки разжались, и тело торговца, как кусок перекисшего теста, сползло на землю и распласталось возле его ног.

Что делать дальше, Эрик не знал. Судя по всему, лучшее, что он мог сделать, это быстро исчезнуть с этого места. Тогда, быть может, его не найдут и все утихнет само собой. Торговец поправится, снова начнет заниматься своим неблагодарным ремеслом, продаст, в конце концов, и эту неказистую костлявую невольницу...

Вот это-то Эрика и не устраивало больше всего. Он сам не знал, когда, собственно, пришел к выводу, что ему совсем не хочется оставлять девушку на поругание ее полуживому хозяину, поскольку времени на обдумывание этого вопроса у него, но так или иначе убегать он не стал. Так и остался стоять над поверженным врагом, скрестив руки на груди. Девушка-рабыня тем временем отползла в сторону. Плакать она перестала, и теперь на ее лице застыло выражение животного ужаса.

Да и как ей было не бояться? Поправится хозяин, и тогда ей уж точно несдобровать, хорошо, если не забьет до смерти. Если же не поправится, то судьба становится вообще неясной, но ожидать от нее можно только самого худшего. Скорее всего, девушка проклинала про себя незадачливого заступника. Не вмешайся он, ей бы досталось, конечно, потом хозяин продал бы ее, и, кто знает, быть может, новый хозяин был бы не так уж и плох.

Наконец на площади показались стражи, которые должны были следить за порядком на базаре, – дюжие ребята, вооруженные мечами и короткими кинжалами, более всего пригодными для метания. Они мгновенно окружили Эрика, готовые отразить любой его выпад. Но, видя, что он по-прежнему стоит не двигаясь, убрали мечи в ножны.

Нашлись добрые люди, растолковали стражам, что молодой посол от славян чуть не до смерти убил купца фряжского только за то, что тот учил уму-разуму свою рабыню, т. е. распоряжался своим же имуществом. Кончилось все тем, что Эрика отвели в суд. Усмехаясь и загадочно качая головой, шествовал Эрик по константинопольским улочкам в сопровождении двух стражников. Нечего сказать, отличился русский посол – первый день в Византии, а уж затеял драку!

Маленький, сухонький судья со скучающим видом выслушал дело молодого посла, почесал темя и задумался. С одной стороны, славянин, конечно, был виновен и должен был понести наказание, но с другой стороны – хлопотно и небезопасно связываться с послами. Лучше решить все миром.

В конце концов раздираемый сомнениями судья вынес приговор, который неминуемо привел бы в бешенство работорговца, если бы тот только был в состоянии присутствовать на суде. Судья постановил отпустить Эрика на свободу с тем, чтобы он возместил урон работорговцу, выплатив ему стоимость виновной во всем произошедшем рабыни. Саму же рабыню ее хозяину должен был наказать за то, что своими неуместными криками она ввела в заблуждение гостя из далекой страны и тем самым послужила причиной разыгравшейся трагедии.

Зачитав приговор, судья остался очень доволен собой, ведь в конечном итоге никто не оказался в проигрыше, если не считать глупую девку. Но кто обращает внимание на рабов и кто ценит их жизнь?

Эрику, однако же, приговор судьи вовсе не понравился. Он считал, что суд существует для того, чтобы наказывать виновных. На Руси иной раз виновный оставался безнаказанным, но суд хоть старался достичь справедливости. Здесь же о справедливости не могло идти и речи.

Нет, не этого ждал Эрик! Кабы судья засудил его, неизвестного никому приезжего, все бы было ясно! Но он отчего-то порешил иначе. И мзды в свою пользу не затребовал. Потянулась рука молодца к затылку, почесать его, как водится в непонятном деле... И увидел он перстень, который словно бы подмигнул ему – мелькнул в черном багровый огонек и пропал. Сколько ни пялился Эрик в матовую глубину камня, ничего больше не увидел.

Солнце уже клонилось к закату, когда Эрик возвращался на постоялый двор. Медленно шел он по улице чужого города, но уже не озирался по сторонам – мысли были заняты другим. Не шла из головы маленькая рабыня, из-за которой ввязался в такую кутерьму. Что-то теперь будет с нею? Хозяин сейчас отлеживается от увечий, не до нее ему. А как поправится, выместит на ней всю злобу.

Нельзя оставлять ее хозяину! Незнакомая раньше жалость и нежность завладела душой сурового варяга. Войдя на подворье, он уже знал, что выкупит приглянувшуюся невольницу, но не знал еще, куда денет ее после этого и что будет с нею делать.

ГЛАВА 7

Сказано-сделано: с великой выгодой продал Эрик несколько соболиных сороков – подарок князя, и отправился с мошной к давешнему торговцу, прикидывая в уме, что хватит барышей не только заплатить в суде оговоренные деньги, не только выкупить маленькую рабыню, но и самого хозяина купить со всеми потрохами, что Эрик из него еще не повытряс!

В таких раздумьях Эрик не заметил, как вышел к дому работорговца. Хмыкнул, окинув взглядом высокую ограду. Возле ворот стояла вооруженная стража. «Крепко живет!» – решил Эрик и остановился. А когда попросил стражу передать хозяину о его приходе, ухмыльнулся в усы, представив, как обомлел бы вчерашний старикашка-судья, кабы узнал, что варвар, таращившийся на него придурковато, не хуже него понимает греческий.

Один из стражников, немолодой уже человек с посеребренными сединой волосами, ответил, что хозяин болен и никого не принимает. Эрик, однако, не для того проделал свой путь, чтобы уйти ни с чем.

– Доложите своему хозяину, что человек, виновный в его нынешнем состоянии, хочет видеть его и говорить с ним, – заявил он без тени сомнения в голосе.

Стражники переглянулись. По всей видимости, они знали, какие страшные изменения произошли с внешностью их и без того не слишком симпатичного хозяина.

– Я доложу, – наконец буркнул старший из охранников и исчез в глубине двора. Второй сразу же занял его место, воинственно поглядывая на Эрика.

Эрик смерил взглядом его фигуру и не без удовольствия понял, что, приведись, завалил бы юнца голыми руками, и не помогли бы ему ни меч, ни кинжал. На медведя ходил, а тут ишь ты! А почему такое в голову пришло, сам понять не мог. Велико, видать, было его желание выкупить маленькую рабу, если готов был безоружным идти на воинов ее хозяина!

И понимал ведь Эрик, что не для того посылал его князь в Константинополь! Не дело, конечно, в чужой стране такое творить, а что ж теперь поделаешь? Недаром, видать, еще будучи простым гриднем, прослыл он человеком своеобычным, даже княжью волю выполняющим по своему разумению. Быть может, за это и ценил его князь, за это к себе и приблизил.

Тем временем в дверях показался стражник. Он кинул на Эрика мрачный взгляд, и тот уж было решил, что торговец велит гнать с глаз долой своего вчерашнего обидчика. Но стражник коротко кивнул Эрику и сказал:

– Хозяин велел впустить тебя, только оружие отдай.

– Нет у меня оружия, – ответил Эрик, усмехнувшись. Сильно же напугался толстый торговец, коль даже в своем доме дрожит!

– А я проверю, – буркнул охранник и придвинулся к Эрику.

– Проверяй, – ухмыльнулся тот. – Хотя мне люди обычно на слово верят.

– Такому поверишь... – охранник быстро пробежал руками по телу Эрика в тщетной попытке найти припрятанное оружие.

– Сапоги сними, – сказал он, не обнаружив ничего подозрительного под одеждой.

Эрик одарил стража презрительным взглядом, но спорить не стал и, стянув сапоги, продемонстрировал их охраннику. Тот удовлетворенно кивнул.

Калитка, возле которой стояла охрана, вела в маленький внутренний дворик, сплошь заросший какими-то невиданными растениями. Во двор выходили двери двух построек. Одна из них, как решил Эрик, была хозяйским домом, а во второй, скорее всего, содержались рабы, предназначенные для продажи.

Стражник подвел Эрика к двери, возле которой сидел на корточках еще один охранник. Увидев чужака, он тотчас поднялся и повел Эрика дальше, а давешний вернулся на свой пост.

Пройдя по полутемным коридорам старого дома, Эрик оказался перед входом в большую комнату. Охранник велел Эрику подождать, а сам скрылся за занавесью, заменявшей дверь.

Через мгновение он появился вновь и, подав Эрику знак, что тот может войти, сам встал перед входом.

Эрик вошел и чуть не задохнулся. Внутри царила духота и мрак. Вся комната была устлана толстыми коврами и шкурами. Отчетливо пахло какими-то благовониями и клопами. На широченной кровати под балдахином лежал работорговец. Даже в полумраке виднелись багрово-синие отметины, которыми Эрик щедро разукрасил его лицо.

Торговец немигающим взглядом смотрел на Эрика и молчал, ожидая, когда тот начнет разговор. Не хотелось начинать, а пришлось – не молчать сюда пришел и не своей работой любоваться.

– Судья постановил выплатить тебе деньги по стоимости рабыни, которую ты вчера избивал, – без всякого вступления сказал Эрик и замолчал.

– Я знаю, – откликнулся гнусавым голосом торговец.

«Я ему и нос свернул! – ужаснулся в душе Эрик – Ну, теперь начнет лютовать!»

– Я принес тебе деньги.

Один глаз торговца сверкнул алчно. Второй бы тоже сверкнул, да заплыл под багровым кровоподтеком.

– Во сколько ты оценишь свою рабыню? – спросил Эрик.

Торговец молчал некоторое время, а затем тем же гнусавым голосом назвал сумму, на которую легко можно было купить не одну рабыню, а, по крайней мере пол-гарема. Эрик даже бровью не шевельнул – знал ведь, что захочет толстомясый торговец побольше денег содрать с пришлого человека, который на него руку поднял, да вместо каторги только штраф получил! Думает, видно, что подкупил судью и денег у него видимо-невидимо!

Торговаться Эрик не стал, отсчитал милиарисии с изображением толстоусого императора Константина, набрал сумму вдвое больше названной и протянул торговцу. Тот начал пересчитывать их и когда он понял, что денег больше, чем ожидалось, перевел на Эрика удивленный взгляд.

– Это за рабыню, – пояснил Эрик. – Я покупаю ее.

– Нет, – ответил торговец и протянул Эрику лишние деньги.

– Почему? – сквозь зубы процедил Эрик.

– Она уже продана, – равнодушно ответил торговец своим гнусавым голосом – и какая радость плеснулась в его взгляде. Хоть чем-то досадил проклятому варвару!

– Когда ты успел? – спросил Эрик, и в голосе его торговцу послышалась явная угроза. Он съежился под одеялом, но затем вспомнил, что у дверей стоит охранник, и немного успокоился.

– Она была продана еще вчера, – объяснил он. Но теперь придется подождать, пока с нее сойдут синяки – не могу же я продавать ее в таком виде.

– Откажи покупателю. Я покупаю ее!

– Не могу, – ответил торговец. – Ее хочет купить очень богатый и уважаемый человек. Но ты не волнуйся, у меня много красивых девушек, ты можешь купить любую из них.

Эрик понял, что торговаться бесполезно и, не произнеся больше ни слова, повернулся и вышел из комнаты. За его спиной скалился в гнусной улыбке торговец. Правда, из-за нанесенных накануне побоев улыбка получилась кривой, и торговец, застонав от боли, затих на атласных подушках, проклиная про себя славянских выродков.

Выходя из дверей дома, Эрик услышал, как стражники перемолвились о чем-то и загоготали. Эрик хотел было вернуться и узнать, что так рассмешило этих молодцов, но уловил в их речах кое-что и, хохотнув, удалился. Крепко не любили слуги своего хозяина, и не над чужеземцем смеялись сейчас, а над господской бедой.

На постоялом дворе еще никого не было: только два человека, приставленные к товару сторожами, резались в кости. Эрику они сообщили, что приходил императорский посланник и сообщил: завтра Эрика примет император Константин.

Эрик вздохнул и решил привести в порядок вещи, присланные князем Владимиром в дар императорам – в пути их хоть и хранили как зеницу ока, но мало ли что могло произойти в дальней дороге.

ГЛАВА 8

Когда на следующий день люди императора явились на постоялый двор, Эрик уже извелся в ожидании. Ради торжественного случая надел он припасенное новое платье и корзно – богатый плащ, подарок князя Владимира со своего княжеского плеча. И почет ему дал купец Скородум: четверо дюжих дружинников собрались вместе с Эриком ко двору. Он придирчиво оглядел сопровождающих: все было ладно, не стыдно перед византийским императором.

До Большого дворца Эрик со свитой ехал верхом, на конях, взятых ради такого случая на прокат все у того же владельца постоялого двора. Люди императора трусили вслед за ними.

Эрик видел, как пересмеивались его дружинники, да и сам не мог удержаться от улыбки – больно уж жалко выглядели императорские люди рядом с русскими воями.

Большой дворец был главной резиденцией императоров Византии. Великолепное здание насчитывало множество покоев, убранство которых не раз поражало послов и царствующих особ, побывавших во дворце. Но на самом деле роскошь Большого дворца была в большей степени показная. Среди императоров Византии были разные люди, попадались среди них талантливые и великодушные, мелочные и злые, жестокие и своенравные. Среди них были полководцы и ученые, пьяницы и развратники. Но одно роднило их – все они преуменьшали богатства Византии, раздавали и раскрадывали ее сокровища. Теперь уже для любого мало-мальски важного приема приходилось собирать по всему дворцу ценные вещи: ковры, посуду, украшения, чтобы выставить их на видном месте и тем самым пустить пыль в глаза несведущим в этом деле гостям.

Эрик, конечно, понятия не имел о нищей роскоши дворца, а потому был поражен, оказавшись в ломившихся от сокровищ, покоях. Прием был назначен в Золотой палате, в которой обычно императоры встречали иноземных послов и прочих важных персон.

Ждать перед входом в Золотую палату Эрику пришлось довольно долго. С той стороны двери раздавались какие-то неясные звуки и приглушенный гул голосов, из чего Эрик сделал вывод, что императорский почет несказанно велик.

Наконец двери открылись, и Эрик, а за ним и дружинники вошли внутрь. Любого, кто впервые попадал в Золотую палату, тотчас охватывало благоговение при виде огромного пространства, где слепящий свет нескольких сот светильников отражался в начищенных до зеркального блеска мраморных полах и играл бликами на позолоте, хрустале, украшавших зал. В углу его, на высочайшем помосте, помещался отлитый из чистого серебра, украшенный позолотой и эмалью Соломонов трон для императора Византии Константина, рядом с ним на троне чуть меньшем сидел соцарствующий император Роман. По обе стороны от императоров вдоль стен стояли многочисленные придворные. Выстроились они заранее по раз и навсегда заведенному порядку, учитывающему положение, занимаемое при дворе, и звание. Час приема приближался...

Когда Эрик переступил порог Золотой палаты, внутри царила полная тишина. Эрик пошел вперед, за ним следом двинулась свита дружинников. У многих из них в руках были дары, присланные императорам князем Владимиром.

Как только Эрик двинулся вперед, произошло чудо, которым императоры Византии любили поражать своих гостей. В тишине послышались мелодичные звуки и тихий звон – это на золотых деревьях, стоявших по бокам у входа, пришли в движение листья, а на их ветвях запели золоченые же птицы. Вслед за этим позолоченные львы, сидящие подле деревьев, начали бить хвостами и рычать, ничем не уступая свои живым собратьям.

Ничего подобного Эрику видеть не приходилось, и он, забыв на малое время свой обет ничему не дивиться, пошатнулся. Не устоять бы ему на ногах, кабы не евнухи, поддержавшие его под локти. Но лицо Эрика осталось бесстрастным, словно и не в диковинку ему были ожившие золотые птицы и львы.

Подойдя к трону императора, Эрик преклонил колени. Ведомо было ему, что этим он нарушает вековую традицию – падать перед императором ниц, но и то было ведомо, что он посланник князя, чья власть немногим меньше императорской.

Вряд ли императору пришлось по душе заносчивое поведение гордого русича, но виду он не показал – ни жилочки не дрогнуло на его лице, и внезапно он, восседающий в роскошном кресле, облаченный в пурпурный, золотом разузоренный дивитиссий, показался Эрику такой же золотой куклой с хитрым механизмом внутри, как птицы и львы. Сходство усугубил очередной трюк, имеющий целью впечатлить послов и потешить императорское самолюбие: с помощью какого-то скрытого механизма трон императора стал медленно подниматься над собравшимися.

В конце концов Константин поднялся на внушительную высоту, с которой и продолжал обозревать происходящее. Эрику этот трюк показался настолько смешным, что он не выдержал и усмехнулся. К счастью, такого рода неуважительное отношение к царствующей персоне осталось незамеченным.

Тут к Эрику подошел один из придворных и прошептал:

– Император ждет твоего слова!

Эрик отмахнулся от непрошеного советчика, как от докучливой мухи, чем вызвал приглушенные смешки в тесных рядах придворных. Склонившись перед императором, Эрик повел речь:

– Прибыл я по воле великого князя Владимира, правителя Руси. Проделав столь долгий путь, приехал я не с пустыми руками. Великий князь Владимир в знак совершенной любви, мира и согласия между народами русским и греческим шлет императору дары, просит их принять на многие лета.

Тут же из-за спины Эрика выступил первый из дружинников и положил перед троном великолепно сделанное оружие, затем вышел второй, третий, четвертый... Знали уже в Византии щедрость русских князей, и многим памятны были дары, данные княгиней Ольгой.

Не посрамил князь Владимир своей бабки: прислал императору белоснежные меха горностая и угольно-черные лисьи, дорогие самоцветы и редкостный горюч-камень, и вещицы из изукрашенного мастерами-умельцами морского зуба, и прочие ценности, при виде которых у многих царедворцев начинали алчно блестеть глаза.

Императору дары пришлись по вкусу, но он ничем не выдал своих чувств – не хотел позволить непочтительному русу загордиться. Но видел Эрик жадный блеск глаз придворных, и видел, как заерзал на Соломоновом троне охочий до даров император. Так что все усилия Константина прошли всуе – Эрик понял, что дары оценены по достоинству, и, когда император холодным, как осенний дождь, тоном поблагодарил посла за дары, Эрик только усмехнулся про себя.

Когда все дары были преподнесены, император величественно склонил голову и произнес:

– Мы принимаем дары как знак любви и дружбы нерушимой и благодарим за них князя русов Владимира.

А потом свет в палате погас, и император исчез, словно его и вовсе тут не было. Но и это не поразило и не напугало хладнокровного воина. «Как дите малое забавляется!» – хмыкнул он про себя, направляя стопы к выходу из Золотой палаты.

Прием был окончен. Но Эрику предстоял еще разговор с императором Константином, в котором в общем-то и состояла цель визита. Его окружила толпа придворных, которые должны были галереями и переходами провести его в палату, где император пожелал принять посла для совместного обеда и беседы.

Любили византийские императоры пустить пыль в глаза! Палаты, через которые проводили Эрика, были задрапированы драгоценными тканями, уставлены дивными сосудами из серебра и золота, увешаны оружием самой мастерской работы – но кабы Эрик заглянул в одну из палат, для постороннего взора не предназначенных, что он узрел бы в них? Пыль, тлен, голые стены – все добро ободрали и снесли в посещаемые им галереи. К тому ж дурно пахло в этих палатах. Эрик улавливал неподобный запах и крутил головой: «Отхожих мест не чистят, что ли?»

Но богатства, сосредоточенные в этих палатах, поразили бы кого угодно. Не раз Эрик замедлял шаг, любуясь то кольчугой невиданно тонкой работы – каждое колечко украшал какой-нибудь самоцвет, то на диво выкованным мечом, крыж которого украшал также крупный драгоценный камень. Царские одежды и украшения, выставленные в поставцах, не привлекали его внимания – к чему они воину?

Но на лике Эрик сохранял выражение полнейшего равнодушия, так что сопровождавшие его придворные начали даже переглядываться и шептаться – дескать, чего такого навидался посланец у себя на Руси, что ничем его прельстить нельзя?

В общем, если император Константин рассчитывал на то, что Эрик будет бурно проявлять свое восхищение и изумление, то он ошибся. Эрик молча проделал весь сложный путь по лабиринту дворца, глядя на выставленные здесь сокровища с интересом, но без благоговения. Только думалось ему, к чему так долго водят его эти люди по богатым палатам? Хотят ли, чтобы по приезде на родину рассказал он своему князю, сколь велика власть и неисчислимо богатство византийского императора? Так про то всем ведомо. Или просто приручить его хочет император, наполнить его душу покорностью и смирением? А может, искусить возмечтал?

И тут словно горячее чье-то дыхание обожгло лицо княжеского посла, а правую руку будто иголочкой кольнуло. Вздрогнув, поднес Эрик ладонь к лицу – ничего. Только в заветном перстне плеснул кровавый огонек.

И тут же взору его открылась небольшая палата, обитая бархатом багряного цвета – того же цвета, как отблеск в перстне. У небольшого раззолоченного стола сидел сам император Константин в высоком резном кресле. Собирался, видимо, император пригласить княжеского посла к трапезе – стол ломился от яств. В вазах горами лежали виноград, финики, иные сладостные фрукты, на плоских блюдах разложены были лакомства, многим из которых Эрик и названья не знал, а кувшины наполнены были вином, источавшим небывалый аромат.

Император коротко кивнул Эрику в ответ на его поклон и указал унизанной перстнями рукой на кресло, приглашая садиться.

– Так с чем же приехал к нам посол от князя русов? – спросил Константин после того, как Эрик расположился в кресле.

– Великий князь Владимир прислал меня в Византию с важной миссией. От того, какой ответ привезу я князю, будет зависеть судьба всего народа русского.

Император был, видимо, заинтересован такого рода вступлением. Он промолчал после первой фразы Эрика, ожидая продолжения.

– Должно быть, император знает, что русы верят во множество богов, – пустился в объяснения Эрик. – Каждое племя, каждый род имеет своего бога-охранителя. Великий князь Владимир посчитал, что русам давно пора принять религию, которая была бы общей для всех людей. Великий князь склоняется к тому, чтобы окрестить Русь. Но прежде он хотел бы больше знать о христианстве, чтобы быть твердо уверенным в том, что сделает благо для народа и для государства.

Император, несмотря на свои актерские способности, чуть было не подпрыгнул на высоком резном кресле. Обращение в христианство целого государства сулило Византии, а значит, императору лично, немыслимые выгоды. Император об этом знал.

– Что ж, благое дело ввести истинную веру в варварской стране, – выдавил император, немного придя в себя. – Богоугодное дело задумал князь Владимир, а что до блага для страны, так оно очевидно...

– Князь хотел бы знать как можно больше подробностей, – перебил самого василевса Эрик. – Вполне возможно, что что-то придется не по вкусу князю...

– То есть, ты, посол, хочешь сказать, что тебе нужны убедительные доводы, которые могли бы помочь склонить князя Владимира к тому, чтобы окрестить Русь?

– Ум василевса достоин восхищения, – ответил Эрик.

– Что ж, я думаю, что мы найдем способ убедить тебя, посол, в том, что христианство – единственно истинная вера, и грешно даже думать о том, чтобы отдать предпочтение какой-либо иной религии. Для этого тебе нужно будет поговорить с нашими священниками. Надеюсь, что после беседы с ними у тебя не останется ни малейших сомнений в правильности выбора. Пока же, думаю, тебе нужно отдохнуть. Все же путь из твоей страны до Константинополя не близок...

С этими словами император Константин встал, дав понять, что аудиенция окончена. Эрик поднялся вслед за ним и поклонился. Тотчас же в дверях появился слуга и повел Эрика к выходу.

Эрик направился на постоялый двор, а император – беседовать со своими советниками. Сомнения мучили императора: нужны ли послу действительно доказательства преимуществ христианской веры или он просто хочет извлечь как можно больше благ из своего положения?

И решено было Константином вкупе с многомудрыми советниками распознать, кто таков посол русов и нельзя ли за ним найти тайную или явную слабость. Знал император: потворствуя слабостям и страстям человеческим, можно пользоваться с успехом каким угодно человеком!

Каково же было удивление императора, когда оказалось, что этот самый посол успел натворить в Константинополе много дел и даже побывать в суде! Вот как можно прижать к ногтю своевольного посла! Но, поразмыслив, решил император Константин насилия над послом не учинять и таковым ему не грозить. Испугается, да уедет восвояси, а там такого наскажет князю про христиан... Лучше действовать добром и лаской. Предложить ему такую мзду, чтоб не мог он отказаться.

Вскоре пришло решение. Константин узнал о том, что, собственно, явилось причиной того, что Эрик попал под суд. Рабыня, простая рабыня! Что ж, вот оно – тайное оружие. Хотел княжий посол получить невольницу? Что ж, он ее получит. А там и смягчит свой гордый нрав.

ГЛАВА 9

Эрик был немало удивлен, когда на следующий день после разговора с императором Константином к нему вновь пришли люди василевса и уведомили о том, что завтра Эрику назначена встреча с советником Константина, что есть несколько важных вопросов, которые тот хотел бы обсудить с послом князя русов.

И вот снова большой дворец. Эрика встретили и проводили в небольшую, богато убранную комнату, предложили сесть. Тут же дверь открылась, и вошел невысокий плешивый муж, одетый неброско и скромно. Весь он был какой-то бледный, словно те мотыльки, которые вылетают в сумерки, словно выцвел под лучами жаркого Константинопольского солнца.

Он приветствовал Эрика наклоном головы и сел рядом.

– Приветствую тебя, посол русов, – сказал он.

– И я тебя приветствую, – ответил Эрик и вопросительно уставился на собеседника, в надежде, что тот все же представится. Его надежды не оказались напрасными:

– Ты, должно быть, хочешь знать, кто позвал тебя? Я советник императора Константина. Тайный советник, – особо заметил он и тонкие его губы сложились в улыбку, но глаза остались серьезными и холодными.

Эрик понимающе кивнул в ответ. Надо заметить, что человек, назвавшийся тайным советником императора Константина, не понравился ему сразу. Бледный, как моль, худой, и говорит странно, точно сочит с губ холодный, смертельный яд.

– Ты, наверное, понимаешь, зачем я призвал тебя. Это связано с твоей миссией, которую дал князь русичей.

Эрик кивнул головой. Он и так прекрасно понимал, что советник пригласил его не для того, чтобы утолить свое любопытство, взглянув на живого руса.

– Я бы хотел поговорить с тобой о том, что даст принятие Русью христианской веры обоим нашим государствам, – не дождавшись ответа, продолжил советник.

Эрик снова кивнул. При этом вид у него был настолько отсутствующий, что советник начал терять терпение. У него складывалось впечатление, что это он, а не этот варвар приехал с какой-то миссией в чужую страну, и это ему нужно убедить в чем-то человека, сидящего напротив него.

Отчасти это было верно – ведь Византия собиралась получить от предполагаемого крещения Руси слишком большие выгоды. Ради этого можно было как-никак пересилить себя и выступить даже в роли просителя. Однако просто так сдаваться советник не хотел. Как ни как и у него были свои преимущества перед этим заносчивым варваром.

– Будем говорить начистоту, – наконец не выдержал он. – Я не знаю, какой ответ вы собираетесь привезти своему князю. Вполне возможно, что он будет отрицательным, хотя, видит Бог – это было бы неправильным решением. Неправильным хотя бы исходя из интересов народа, из того блага, которое христианство принесет вашему государству. Но, возможно, у вас сложилось свое собственное мнение на этот счет.

Возможно также, вас абсолютно не заинтересует мое предложение, о котором я сейчас скажу. Если так, то мы найдем другие пути решения. Итак, на данный момент мы можем предложить вам сделку. Она заключается в том, что вы даете своему князю положительный отчет о своей поездке, а мы со своей стороны благодарим вас за это. Во-первых, деньгами, и, поверьте, не малыми...

Эрик ждал этого. Но кровавая ярость все равно залила ему глаза, горячей волной захлестнула сердце. Советник дрогнул, взглянув в свирепое лицо варвара и, суетливо поднявшись, подошел к дверям. Здесь он чувствовал себя в безопасности – любой подозрительный звук привлечет внимание стражи, и она схватит безумного руса.

Эрик же взбесился не на шутку. Он в общем-то не собирался чернить перед князем Владимиром христианство, поскольку, как он уже успел узнать, в религии этой было немало хорошего.

Его разъярило другое, а именно то, с какой наглостью, насколько неприкрыто пытался советник всучить ему взятку. Эрик уж было хотел бросить в лицо советнику оскорбление и покинуть комнату, как вдруг советник заговорил снова.

– Я понимаю, что в вашей стране могут быть несколько извращены нормы морали, это не удивительно, если учесть, насколько вы отстали в развитии от всего цивилизованного мира. Я ведь рассуждаю по-своему. Наверное, много лучше осчастливить одного человека, чтобы затем с его помощью принести счастье целому государству.

Видя, что Эрик нахмурился еще больше, советник не смутился и продолжил как ни в чем не бывало:

– Мы знаем, что в нашем великом городе есть вещь, которую ты ценишь больше, чем деньги, больше, чем ценности. Я говорю про рабыню, которую ты так героически защищал на базаре позавчера и из-за которой даже угодил под суд.

Эрик помертвел.

– Я еще раз предлагаю тебе сделку. Ты даешь князю Владимиру отчет, в котором не будет ни одного дурного слова ни о христианстве, ни о том, что ты видел в Константинополе. Я считаю, что этого будет вполне достаточно для того, чтобы Владимир принял христианство сам и подарил его своему народу. Ты даже можешь не мучить себя угрызениями совести, так как в конце концов Владимир все равно поступит по своему. С другой стороны, Владимир может находиться на перепутье, и твой доклад подтолкнет его в нужную сторону. Вспомни о том, что и великая княгиня Ольга была крещена! Напомни о том и своему князю!

– А если я откажусь? – мрачно поинтересовался Эрик.

– Откажешься от чего? – не понял или сделал вид, что не понял, советник.

– Откажусь от мзды?

– Что ж, выбор, конечно, остается за тобой. Но это неверный выбор. Подумай только, ты обречешь государство на мрак, из которого хочет вывести его ваш князь, еще на долгие годы. Ты заставишь людей поклоняться не единственному истинному Богу нашему Иисусу Христу, а будешь содействовать тому, чтобы жили они в ереси...

– Довольно, – остановил разошедшегося советника Эрик. – Этой чепухи я уже наслушался. Меня интересует, что будет с девушкой?

– В каком смысле?

– Если я откажусь выполнить ваши условия, то что случится с ней?

Советник прищурил водянистые глаза, отчего его лицо стало напоминать морду какого-то мелкого хищного зверя. Хорька, что ли?

– Откуда мне, советнику императора Византии, знать, что произойдет с какой-то рабыней? Какое мне до нее дело?

Советник все продолжал хитро щуриться, а Эрик почувствовал, как в нем снова поднимается волна гнева. В комнате повисла гнетущая тишина, которую нарушил сам же советник.

– Вообще рабы мрут у нас как мухи. Очень невыгодно держать их по нынешним временам. Многие из них болеют и умирают. Коротка и безрадостна жизнь раба, особенно раба провинившегося...

Если бы Эрик не прибыл в Константинополь по поручению князя, если бы он мог распоряжаться собой настолько, чтобы без оглядки совершать поступки, угодные его душе, он бы, не глядя вперед, основательно проучил этого советника, похожего на хорька. Но в том-то и дело, что поручение князя Владимира связывало Эрика по рукам и ногам.

И тут ему в голову пришла мысль, которую сначала Эрик попытался от себя отогнать, но потом, подумав, решил, что не так уж она и плоха. Ведь ничего не стоило ему согласиться на словах с условиями греков. Тогда он получит девушку, деньги к ней в придачу, а потом, вернувшись в Киев, все, как на духу, расскажет князю Владимиру. И пусть уж тогда он сам решает, чего стоит такая вера, которую продают, как товар на базаре.

Эрик расслабился на кресле и заметил, как сведенное судорогой лицо хореподобного советника тоже расправилось. Он понял, что, по-видимому, посол варваров пришел к какому-то решению, к которому мордобой не имел никакого отношения.

– Я думаю, что если мы обговорим некоторые вопросы, то сможем прийти к какому-нибудь соглашению, которое устроило бы и меня, и вас, – наконец пробурчал Эрик.

У советника против воли вырвался вздох облегчения. Он вернулся к своему креслу и уселся в него, предварительно аккуратно расправив одежды.

– Так какие же условия выдвинет уважаемый посол? – наигранно веселым голосом спросил советник.

– Я думаю, что, в первую очередь, они будут касаться суммы вознаграждения, – заявил, не моргнув глазом, Эрик.

Любому показалась бы странной столь резкая перемена в настроении неподкупного посла. Но советник и бровью не повел. Слаб человек, решил он, склонен обращаться душой к мирским благам, и варвар всего лишь вспомнил о своей выгоде.

Сговорились быстро. Эрик отправился на постоялый двор, в душе торжествуя победу. И пусть победа получена была хитростью – врага следует разить его же оружием!

В тот же день к Эрику на постоялый двор пришли люди императора. Они предложили ему посетить торговца, которого Эрик избил несколько дней назад, и забрать девушку-рабыню, обещанную ему самим императором Константином.

Эрик не стал откладывать поход к работорговцу и тот же день в сопровождении какого-то императорского чиновника направился по уже знакомой дороге в один из богатых кварталов города, где находился дом торговца.

Здесь все было по-прежнему: у входа стояли те же, что и в прошлый раз, стражники, лениво поглядывая на редких прохожих.

Эрик и его сановный попутчик подошли к дому работорговца. На этот раз стражники оказались на редкость сговорчивы и без всяких возражений пропустили пришедших во внутренний дворик, как только узнали, с кем на этот раз пожаловал варвар. Один из них тут же побежал докладывать хозяину о том, что к нему пришли посетители.

Вскоре Эрик уже входил в знакомую по предыдущему посещению полутемную комнату. Окна, как и в прошлый раз, были плотно закрыты, и в комнате было невыносимо душно. Запах был прежний. «Не поправиться ему в такой духотище!» – хмыкнул про себя Эрик.

Хозяин, как и в прошлый раз, отдыхал на своем широком ложе под балдахином. Однако при виде гостей он с видимым трудом приподнялся и сел, разглядывая пришедших заплывшими глазами, всем своим видом показывая покорность судьбе.

Чиновник остановился в дверях и молча кивнул торговцу. Тот подозвал жестом слугу, который подбежал и, раболепно кланяясь, подвел высокого гостя к креслу. Эрик остался стоять возле входа в гордом одиночестве.

– Чем обязан визиту столь высокого гостя? – заискивающе спросил работорговец.

– Я пришел к тебе с просьбой от императора, – ответил чиновник.

Торговец слегка расслабился, решив, видимо, что раз разговор идет о просьбе, то ничего особенно плохого от визита чиновника ожидать не следует. Да что там – гордиться можно! Сам император Константин обращается с просьбой к простому, пусть и зажиточному горожанину!

– В чем же заключается просьба великого императора Византии к ничтожнейшему и смиреннейшему из его подданных?

– Со мной пришел человек, – чиновник оглянулся на Эрика. – Думаю, что тебе он знаком.

Торговца при взгляде на Эрика передернуло.

– Да, мы встречались, – упавшим голосом ответил он.

Эрик промолчал.

– Это нам известно, – подтвердил чиновник. – Также известно нам и то, при каких обстоятельствах состоялась эта встреча и что было виной произошедшей между вами распри.

Пока чиновник произносил свою речь, работорговец все больше мрачнел лицом. То ли он не догадывался о том, что кого-то из приближенных императора мог заинтересовать конфликт, произошедший между ним и варваром, то ли просто воспоминания о случившемся до сих пор отдавались болью во всем теле.

– Так вот, – продолжал тем временем чиновник, – император Константин просит тебя отдать послу русов, которого ты видишь перед собой, то, из-за чего и вышла между вами ссора, то есть девушку-рабыню.

– Но я не могу, – запинаясь начал торговец. – Она продана, и я не могу взять ее обратно.

– Вот как? – хитро прищурился чиновник.

– Он лжет! – вдруг воскликнул молчавший до этого момента Эрик. – Накануне он сказал мне, что еще не отдал девушку новому хозяину, а значит, она где-то здесь.

– Прошу тебя, – мягко оборвал его гневную тираду чиновник. – Неужели ты думаешь, что в Византии существует что-то, что не известно императору?

Эрик успокоился, зато торговец затрясся мелкой дрожью, когда понял, что его поймали на лжи, да не кто-нибудь, а посланник самого императора.

– Я согласен, согласен. Берите ее, могу даже доплатить. От нее мне одни убытки и беды. Я уж отчаялся получить от нее какую-то выгоду...

– Вот и ладно, торговец. Прикажи привести рабыню. А чтобы подсластить тебе горечь потери, я передаю тебе еще одну просьбу императора. Василевс желает, чтобы ты подобрал ему несколько хорошеньких рабынь в услужение ему, соцарствующему императору Роману и сестре их Анне.

Лицо работорговца, еще минуту назад похожее на морду испуганной паршивой собачонки, воссияло. На нем появилось довольное выражение, отягощенное, однако, налетом угодливости и подобострастия.

– Я сделаю все, что в моих силах, – забормотал торговец. Каких рабынь пожелает василевс? У меня есть всякие – есть славянки, эфиопки, скандинавки, есть даже одна фряженка... Хотя, нет, фряженки у меня уже нет, – зло поправился торговец, бросив косой взгляд на Эрика.

– Об этом мы поговорим потом, – прервал работорговца чиновник. – Сначала нужно исполнить волю императора – прикажи привести девчонку!

– Да, да, конечно, – забормотал торговец и, схватив со столика, стоящего возле кровати, серебряный колокольчик, начал неистово размахивать им, извлекая мелодичные, но чересчур частые звуки.

На звон вбежал страж, который обычно дежурил внизу, возле входа в дом с внутреннего двора.

– Приведи Лауру, – бросил торговец.

Охранник с удивлением посмотрел на настырного варвара, из-за которого вот уже который раз в доме его хозяина творилось черт знает что, и покинул комнату.

Прошло довольно много времени, прежде чем он возвратился обратно. Эрик уже начал подумывать насчет того, не умерла ли несчастная девушка. Или она настолько больна, что приходится тащить ее волоком? Однако худшие опасения Эрика не оправдались, хотя когда охранник вернулся, ведя за собой рабыню, по ее внешнему виду можно было догадаться, что чувствует она себя не лучшим образом.

Чиновник окинул девушку цепким взглядом, и на лице его появилось выражение, означавшее крайнюю степень удивления. Еще бы, из-за этого существа со спутанными, грязными волосами, с ручонками худыми, как яблоневые веточки, вмешаться в такую переделку, попасть под суд, затем просить ее у императора как величайшей милости? Нет, это в голове чиновника не укладывалось.

Девушка действительно выглядела так, будто последнее время ее содержали в темном сыром подвале. Эрик подумал, что, скорее всего, так оно и было на самом деле. От торговца всего можно было ожидать, в том числе и подобной гадости.

Девушка тем временем съежилась возле охранника и исподлобья разглядывала присутствующих, зыркая по сторонам большими глазами небывалого зеленого цвета.

– Ну вот ты и получил то, что желал, – сказал чиновник Эрику. – Теперь, я думаю, тебе следует уйти. А нам с торговцем еще нужно обсудить вторую просьбу императора.

Эрик и не собирался оставаться надолго в этой сумрачной, душной, пропахшей тошнотворными пряностями комнате. Он подошел к девушке, взял ее за худую, перепачканную руку и молча двинулся к выходу.

– В ближайшее время вам вновь предстоит посетить Большой дворец, – сказал ему вслед чиновник. – Так что скоро ждите людей от императора Константина.

Эрик кивнул, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. Ничего не понимающая, насмерть перепуганная девушка покорно плелась за ним. Во всяком случае, то, с каким смирением она последовала за Эриком, говорило о том, что она вспомнила своего недавнего защитника и, скорее всего, посчитала, что остаться с ним – наименьшее из зол.

ГЛАВА 10

Когда Эрик добрался со своей спутницей до постоялого двора, купцы еще не вернулись с базара, чему Эрик немало обрадовался. Он привел девушку в комнату и, оставив там, снова спустился вниз. Отыскав хозяина постоялого двора, Эрик попросил его принести как можно больше горячей воды и бадью, в которой можно было бы помыться.

Толстый грек очень удивился и попытался объяснить необразованному варвару, что подобной услуги в его заведении не предусмотрено, поскольку для мытья в городе существует достаточное количество бань.

Однако Эрик продолжал стоять на своем. Наконец грек сдался и пообещал найти кипятку и бадью. За отдельную плату, само собой.

Эрик был весьма удивлен, когда, вернувшись в комнату, обнаружил, что девушка стоит там, где он ее оставил. Она не попыталась сесть, хотя весь ее вид выражал крайнюю степень усталости.

– Ты, это... Села бы, что ли... – выдавил Эрик, став почему-то вдруг ужасно косноязычным.

Девушка сверкнула на него глазами и покорно опустилась на пол, прямо там, где стояла.

«Ну что ж, хорошо, теперь я хотя бы уверен в том, что она понимает греческий», – решил про себя Эрик. О чем дальше говорить с новоприобретенной живой собственностью, он не знал. За всю дорогу к постоялому двору они не обменялись ни единым словечком.

Так и сидели молча – он на скамье, она на полу. Девушка так низко опустила голову, что Эрику показалось, что она заснула. Он встал, подошел к ней, нагнулся и дотронулся рукой до плеча. Девушка вздрогнула, будто обжегшись, и вскинула на Эрика свои невозможные зеленые глаза, в которых было столько пережитой боли и такой страх перед новой, что Эрик невольно отпрянул.

– Чего желает хозяин? – робко спросила девушка, и это были первые слова, произнесенные ей с момента встречи.

– Да, в общем-то, ничего я не желаю, – засмущался Эрик. – Ты бы, может, на ложе села? На полу неудобно же...

Девушка покорно поднялась с пола и, подойдя к ложу, присела на самый краешек. Эрик теперь уже совершенно растерялся. Он мало общался с женщинами, если не считать мать и сестру. К тому же, когда Эрик отправился служить князю, сестра была еще сопливой девчонкой, и никаких особых сложностей в общении с ней у Эрика по тем временам не возникало.

Последнее же время он был в родном доме редкими наездами, за время которых не успел как-то понять, что за звери эти молодые девки и как с ними говорить, чтобы не напугать, не смутить, не обидеть.

Эрик считал, что ему еще рано жениться – двадцать два всего-то! – а потому редко общался с девушками. Конечно, ничто человеческое не было ему чуждо и он время от времени заглядывал в гости к веселым вдовушкам, которые за подарок давали ему то, что муж получает от жены. Но ведь это совсем другое!

Теперь же на руках у Эрика оказалась молоденькая девушка, неведомо где родившаяся, неизвестно где скитавшаяся, говорившая на языке, который Эрик, как ни крути, всегда считал чужим и который вдалбливал в него старик-грек чуть ли не силой, по особому повелению покойного батюшки.

Что теперь делать с этой чужеземкой, как с ней себя вести, этого Эрик представить себе не мог даже примерно. Может, от этой неопределенности, а может, от пронзительной голубизны ее глаз, Эрик робел как отрок, впервые подглядевший за моющимися в бане бабами.

Эрик вспомнил, как однажды, в Купальскую ночь он вместе со всеми жителями деревни веселился возле реки. Сначала прыгали через костры и топили чучело, а потом, когда Купальская бражная ночь опьянила людей, бабы и мужики поскидывали одежду и начали сигать в реку.

Ночь была светлая, и Эрик отчетливо видел белые тела, мелькавшие по берегу. Он увидел материну служанку Варну – молодую, красивую девку, от которой так и пыхало всегда здоровьем и еще чем-то, чему Эрик по тем временам не знал названия.

Варна входила в воду осторожно, охая и ахая на каждом шагу, будто бы вели ее туда насильно. Но вдруг настал момент, когда медленная пытка холодной водой, видимо, стала нестерпимой. И, тогда, громко вскрикнув, Варна подпрыгнула в воде, плеснулась, как белорыбица, а затем уже беззвучно ушла под воду. И показалась вскоре вновь, великолепная в своей наготе, прикрываемой только копной черных волос, разметавшихся по плечам.

И от вида ее тела, молочно-белой кожи, оттененной темным пушком внизу живота, Эрику стало отчего-то трудно дышать. А женщина, оказавшись рядом с ним, засмеялась таинственным, грудным смехом.

– Совсем взрослым стал хозяин, – сказала она, постепенно, будто цепкими пальцами, ощупывая взглядом все тело Эрика. И от этого пристального взгляда Эрику стало еще жарче, еще тесней в груди, и захотелось ему припасть к манящему полному телу, окунуться в него, как в прохладную воду, и слиться с ним, как вода с водой...

Варна, видимо, поняла, о чем думает молодой хозяин, и чуть позже, в ракитовых кустах, под теплым купальским небом, она стала первой женщиной Эрика.

Мысли Эрика были прерваны стуком в дверь. На предложение войти в дверь протиснулся слуга. Он принес два огромных ведра, от которых валил пар, а вслед за слугой явилась девушка с огромной лоханью. Оставив все посреди комнаты, слуги ушли.

Лаура продолжала безмолвно сидеть на краю кровати.

– Ну вот, – сказал Эрик. – Воду принесли, можешь мыться.

Девушка поднялась с кровати и начала покорно стаскивать с себя грязную, порванную местами рубаху. Когда до Эрика дошло, наконец, что она собирается мыться при нем, его словно ветром выдуло из комнаты.

Стоя в коридоре и прислушиваясь к плеску воды, доносившемуся из комнаты, Эрик размышлял над тем, насколько он сам осложнил себе жизнь. Как говорится, не было у бабы забот – купила порося.

Да вот еще забота – что она наденет, когда вымоется? Платьишко-то ее грязное и рваное, как рыболовная сеть. Конечно, потом Эрик прикупит ей все, что ей будет угодно, а теперь как быть?

Плеск воды за дверью прекратился, значит, девушка вымылась. Эрик осторожно приоткрыл дверь и, стараясь не глядеть на нагую Лауру, прошел к ложу, где в сундуке, хранились его вещи.

Девушка, по всей видимости, истолковала появление хозяина весьма превратно, поскольку глаза у нее стали огромными и складывалось ощущение, что она вот-вот разрыдается.

Эрик открыл сундук и, покопавшись там, достал одну из своих сменных нательных рубах. Не глядя бросил ее Лауре, буркнув при этом: «Оденься».

Девушка смиренно натянула на себя рубаху. Росточку она была маленького, и рубаха нового хозяина прикрывала ее до колен.

– Завтра схожу на базар и куплю тебе одежду, – оповестил девушку Эрик.

– Спасибо, хозяин, – ответила Лаура. В ее голосе слышалась искренняя благодарность, как подумал Эрик, не столько за обещанную одежду, сколько за то, что он не воспользовался ее беспомощностью и своей властью.

Вскоре вернулись с базара торговцы, и Эрик понял, что проблемы начали нарастать как снежный ком. Лаура дичилась людей вообще, а в каждом мужчине видела потенциального врага. Мужики поначалу пробовали подшучивать над девушкой, но шуток она явно не понимала, воспринимая каждую из них как посягательство на себя. Каждый раз, когда кто-нибудь из торговцев отпускал очередную шутку в адрес девушки, ее глаза наполнялись слезами и она с надеждой смотрела на Эрика, как бы моля его заступиться и не допустить произвола.

Эрика сперва это веселило. Потом он не выдержал, отозвал Лауру в сторону и попытался объяснить ей, что шутки торговцев вполне безобидны и ей ничего не угрожает. Лаура понятливо закивала головой и стала вести себя поспокойней, хотя при каждом обращении к ней мужчин продолжала вздрагивать всем телом и делать большие глаза.

Эрик с ужасом подумал о предстоящей ночи и решил, пока не поздно, хоть как-то облегчить грядущее испытание. Он взял у одного из купцов отрез материи, которой и отгородил дальний угол комнаты вместе с ложем. Лаура наблюдала за его действиями с настороженностью дикого зверька, вышедшего на поляну и увидевшего человека, зато купцы начали веселиться с новой силой. Теперь объектом их шуток была не только Лаура, но и Эрик.

Накормив Лауру и поев сам, Эрик приказал девушке ложиться спать. Она быстро исчезла за сооруженным балдахином, и вскоре по тому, как тихонько скрипнула кровать, Эрик понял, что Лаура улеглась.

Эрик вздохнул. Лаура заняла его место, значит, ему придется лечь на полу. Купцы уже дружно храпели, порой слышалось ожесточенное почесывание и привычная русскому слуху ругань – хозяин-грек держал блох и клопов за домашний скот.

Однако не зловредные твари помешали Эрику отойти ко сну. Он уже задремывал, уже качала его по днепровским водам расписная лодья, как в блаженный после трудного дня сон ворвались малопонятные звуки – то ли стоны, то ли всхлипы. Стряхнув дрему, Эрик понял, что слышит и то и другое, и что звуки эти доносятся из-за балдахина, за которым спит Лаура. Он полежал еще немного, полагая, что девушке приснился дурной сон и она вскоре успокоится сама собой, но этого не произошло.

Пришлось Эрику подниматься и, натыкаясь в темноте на мебель, ругаясь сквозь зубы, тащиться к ложу.

– Ну, что случилось? – спросил Эрик, стараясь придать своему голосу необходимую, по его мнению, суровость.

Девушка съежилась в самом углу постели и горько плакала, закрыв лицо тонкими руками.

– Ну, я кого спрашиваю? Что опять не так? – переспросил Эрик.

– Хозяин мной недоволен? – спросила девушка, не отрывая ладоней от лица.

Эрик хотел уж было сказать, что, конечно, недоволен. Какое уж тут довольство, когда поднимают среди ночи, но сдержался из страха перепугать рабыню и дать повод для нового взрыва рыданий.

– С чего ты взяла? – только спросил Эрик.

– Хозяин не лег со мной. Хозяин лег спать на полу. Хозяин жалеет о том, что купил меня? – речитативом произнесла девушка.

Эрик чуть не рассмеялся. Ну надо же! Весь вечер она шарахалась от мужиков, как от прокаженных, а теперь, видите ли, рыдает оттого, что он на полу спать лег.

– Успокойся немедленно! – прикрикнул он на девушку. – Я лег на полу, чтобы тебе удобней было! Понятно?

– Понятно, – подтвердила девушка, – хозяину я не нравлюсь.

И опять залилась слезами.

Эрик выругался шепотом, как уже давно не ругался, потом сгреб девушку в охапку, положил ее к самой стенке, а сам улегся рядом. Ложе в константинопольском постоялом дворе не рассчитано было на русских богатырей. Эрику и одному-то на нем было тесновато. А тут примостился под боком эдакий цыпленок! Придавишь еще ночью, заспишь, как нерадивая мать новорожденного младенчика. Ну что ж, сама будет виновата. Ей, по всей видимости, и сейчас уже приходилось несладко, но, к удивлению Эрика, Лаура молчала и не проявляла недовольства.

Эрик закрыл глаза и постарался заснуть. Это ему вполне уже удалось, когда вдруг он почуял рядом движение, и вдруг горячее тело прильнуло к нему. Эрик открыл глаза и прямо перед собой увидел лицо Лауры. Она улыбалась, блестя глазами в темноте, и жалась к нему, лопоча на незнакомом языке что-то очень нежное. Последним усилием воли Эрик попытался отодвинуться от девушки, но ее руки обхватили его, к его сухим, жестким губам прильнули горячие, мягкие губы, и он потерял всякую способность мыслить, затуманенный сладким поцелуем.

Дальнейшее вспоминалось Эрику наутро как сладостный, темный омут несказанного блаженства. Он проснулся рано и, не дав себе очнуться, покинул постоялый двор. Долго бродил по подворью и окрестностям, ожидая, когда купцы уйдут на базар и пытаясь привести в порядок собственные мысли.

Не рассчитал немного – вернувшись в комнату, застал всю братию в сборе. Купцы громко переругивались и перешучивались, готовясь к предстоящему торговому дню. Заглянув за ширму, Эрик надеялся увидеть Лауру, сладко посапывающую под одеялом, но к его величайшему удивлению девушки там не оказалось. Эрик вынырнул из угла в полном недоумении.

– Что, потерял что-нибудь? – спросил Стародум, низко подпоясывая алым кушаком свой большой, похожий на барабан живот.

– Да не то, чтобы потерял...

– Уж не девушку ли ищешь? – усмехнулся Стародум.

– Где она? – не выдержал Эрик.

– Да кто ж ее знает? Твоя девушка, ты за ней и следи...

Эрик уже готов был вспылить, но тут дверь открылась и в комнату вошла Лаура. В руках у нее было ведро воды и большая тряпка. Чувствовала она, по всей видимости, себя намного лучше, чем вчера. Во всяком случае, на лице ее читалось спокойствие и уверенность в себе. На мужчин, которые так пугали ее накануне, Лаура не обращала ни малейшего внимания.

Что-то неуловимо изменилось в девушке. Даже внешне она мало чем напоминала вчерашнюю замарашку. Перед Эриком предстала хорошенькая девушка, совсем юная и свежая, как весенний цветок. Правда, у нее еще не до конца сошли синяки, оставленные прежним хозяином, но и они не могли испортить красоты точеного смуглого лица с огромными, зелеными, как молодые листья, глазами, изящности фигуры, скрытой под огромной мужской рубахой.

У Лауры, оказывается, были густые каштановые волосы, из которых лучи солнца выбивали золотистые искры, пушистые ресницы, полные, будто припухшие от поцелуев, губы и безукоризненный прямой нос.

Предстань она перед чиновником в своем теперешнем обличье, и тот не удивился бы тому, что из-за этой рабыни посол варварского князя устроил скандальную потасовку на базарной площади.

Но еще сильней изменилась душа девушки. Не дрожала она больше, как лист на ветру, не смущалась направленных на нее мужских взглядов. Как будто бы ночь, проведенная вместе с Эриком, придала ей уверенности в себе. Лаура обрела мужчину, защитника, который не будет жестоко с ней обходиться и не станет продавать, по крайней мере, в ближайшее время. О чем же еще мечтать рабыне? Ей достался добрый хозяин, к тому же молодой, сильный и ласковый, а если разобраться, то даже очень симпатичный.

Таким образом, уверившись в том, что ей необыкновенно повезло, Лаура вздохнула с облегчением и стала стараться делать все, чтобы остаться для хозяина желанной и угодить ему. Вот теперь она стояла посреди комнаты и ждала, когда остальные, ничем не интересующие ее мужчины уберутся по своим делам, и она сможет спокойно навести порядок в этой донельзя захламленной комнате, куда служанки постоялого двора не заглядывали уже, кажется, целую вечность. И сразу после ухода перемигивающихся купцов начала хлопотать, вывозя из палаты многодневную грязь.

Эрик потоптался на месте, потом тоже ушел. Прибирать палаты – дело женское, а у него дело свое. Нужно прикупить Лауре одежду. Без этого, известно, красная девица вянет и сохнет.

Утро выдалось солнечное, и по всему видно было, что день будет очень жарким. Базар, как всегда, кипел своей многоликой жизнью. Эрик долго ходил по рядам, пока не наткнулся на торговца тканями из Индии. Торговец, почуяв выгодного покупателя, раскладывал перед ним товар, рассыпаясь в похвалах и грубой лести. Эрик только согласно кивал головой и щупал ткани.

Дивная страна Индия! Никогда не приходилось Эрику видеть такой радуги красок. Один отрез, казалось, был выткан из мотыльковых крыльев, другой – из легкой морской пены, третий – из золотых лучей жаркого солнышка.

На платье Лауре, подарок матери, подарок сестре... Эрик накупил столько тканей, что можно было обрядить в обновы всех придворных женщин византийского императора. Мошна его порядком похудела, но это не беда! Как вернуться домой без подарка?

Эрик уже сполна расплатился с торговцем и повернулся, чтобы уходить, когда внимание его привлек кусок ткани, лежащий в дальнем поставце. Даже ему, богатому покупателю, не показал торговец индийский этого добра – не надеялся, что хватит у него денег.

А платить было за что! Словно соткан был отрез неведомой мастерицей из восточного камня бирюзы, из морской зеленой воды и нежнейших липовых листочков. На солнце переливалась ткань и блестела так, что глазам больно было. Эрик представил себе, как вернутся они с Лаурой в Киев, как приведет он ее к матери... И если на Лауре будет платье из этой ткани, то мать уж наверняка не проглядит красоту сыновней избранницы. И все будут смотреть на нее и восхищаться ее красотой...

Заплатив за ткань и даже порадовавшись большой ее цене, Эрик вышел из лавки, щурясь на солнце. И тут остановился как вкопанный. Впервые пришла ему в голову мысль, что обрел он Лауру на веки вечные. Не думал, не гадал – вот где нашел свою судьбу! Поплывет она с ним теперь не только к родным берегам, но и по всей жизни в одной лодии. Плохо ли это, хорошо ли – зачем судить? Особенно если при мысли о рабыне-фряженке, о прекрасной Лауре, чьи губы так сладки, а глаза лучисты – замирает в груди сердце.

Прислонился богатырь могучим плечом к горячей стене какого-то дома, утер пот со лба, передохнул. А как пот утирал – кольнула зрачок огненная иголочка. Батюшкин перстенек обережный о себе напомнил.

ГЛАВА 11

Лаура рьяно взялась за дело, к возвращению Эрика комната сияла идеальной чистотой. Эрик аж застолбился в дверях, чуть не разронял подарки – так удивился. Лаура на него и не взглянула. Шебуршилась в углу, пыталась для чего-то сдвинуть к стене тяжелый сундук. Его и трое здоровенных мужиков с места не без натуги двигали, а она, махонькая, что удумала!

Эрик некоторое время наблюдал, как трудится, упираясь и пыхтя, его живая собственность, а потом бросил покупки на ложе и отстранил девушку. Ни слова не говоря, налег на сундук, придвинул его к стене – пот на лбу выступил от натуги.

– Хозяин желает приступить к трапезе? – спросила Лаура, как только Эрик оторвался от сундука.

Эрик молча кивнул головой.

Лаура забегала, засуетилась, начала уставлять стол всевозможными яствами. Эрик узнал свои припасы – и из Киева еще привезенные, и присланные императорскими людьми. Вот только выглядели кушанья не как обычно, и запах от них шел иной. Эрик чуть слюной не захлебнулся. Умела стряпать фряженка, что и говорить! Видно, и травы, и приправы знает. Сам Эрик презирал такие штучки, пользоваться ими не умел.

Но сейчас почему-то обрадовался, как отрок, – для него старалась, изощрялась!

Эрик с трудом дождался, когда Лаура соберет на стол, а когда начал есть, понял: куда-то исчезла рабыня! Огляделся – ну, точно, забилась в уголок, зыркает оттуда глазищами. Боится отвлечь хозяина от важного дела!

– Иди сюда, – сказал Эрик, а когда Лаура подошла, похлопал себя рукой по коленке.

– Садись и ешь.

– Я не голодна, хозяин, – испуганно ответила Лаура, усаживаясь ему на колени. Веса в ней было, как в птенце. И на еду она косилась жадно – врет, голодна.

– Если ты не будешь есть, то станешь слабой, – пробурчал Эрик, смачно пережевывая очередной кусок. – А если ты будешь слабой, то не выдержишь долгой дороги до Киева.

Девушка вздрогнула и подняла на Эрика глаза, полные неподдельного восторга.

– Я не ослышалась? Господин сказал, что возьмет меня с собой в свою далекую страну?

– А ты как же думала? Что я тебя здесь оставлю? – чуть не подавился Эрик.

– Господин мог меня продать. Везти рабыню в такую даль очень невыгодно.

– Ничего, ты меня не разоришь. Тем более, что я тут подзаработал денег на обратную дорогу и нашу тихую старость, – усмехнулся Эрик, вспомнив об императорском посуле.

Слова Эрика оказались настолько убедительными, что Лаура начала уплетать за обе щеки, выказав отменный аппетит.

После еды Эрик указал девушке на подарки, небрежно разбросанные по ложу.

– Выбирай себе на платно, – сказал он весело. – В стольный град нельзя такой оборвашкой являться.

У Лауры только вырвался вздох восхищения, и еще долго Эрику пришлось слушать вздохи, ахи, щебет. Лаура увлеченно копалась в подарках, порой выхватывала приглянувшийся отрез, кидалась к тусклому зеркалу, прикладывала ткань к лицу. Что-то бормотала, прикидывала так и эдак. Только заметив, как следит за ней Эрик, зарделась и быстро отобрала себе несколько отрезов – самых скромных и дешевых.

Она даже не прикоснулась к той волшебной ткани, что Эрик для нее выбрал! Долго разглядывала, притрагивалась кончиками пальцев, что-то бормотала про себя, но к зеркалу с ней не побежала. Видно, сочла, что не для рабыни такое великолепие.

Эрик только тихо посмеивался, потом встал и приблизился к ней. Лаура взглянула испуганно, робко положила отобранные было ткани на ложе. Эрик подхватил ее на руки, закружил.

Она поняла, что ничего страшного не будет, обняла его за крепкую шею, смеялась звонко, точно колокольчик серебряный звенел. Эрик поставил ее на пол, схватил тот красивый отрез, набросил ей на плечи. Лаура приникла к нему, закинув голову, а он, не в силах сдержаться, начал целовать ее в затуманившиеся глаза.

После того как Лаура окончательно уверовала в то, что хозяин не собирается продавать, а тем паче бросать ее на произвол судьбы, она просто-таки расцвела.

Теперь уже купцы поглядывали на Эрика с завистью, а стражников Стародум чуть ли не палкой отгонял от прекрасной невольницы. Эрик стал бояться оставлять Лауру одну на постоялом дворе. Было как-то: вернулся с базара и застал в палате толстого грека – хозяина постоялого двора. Застал врасплох – грек, пыхтя, гонял Лауру из угла в угол, пытаясь повалить на ложе. Что понадобилось толстяку от девки, догадываться не пришлось – его намерения и на роже были писаны, и в штанах топорщились.

А Лаура-то! В ней и узнать было нельзя ту забитую невольницу! Глаза горят, на щеках со следами слез – яростный румянец, шипит словно кошка. Даже кабы не подоспел Эрик, не дорвался бы толстый грек до лакомого кусочка. А вот до царствия небесного, быть может, и дошел бы. У Лауры в руках был кинжал одного из купцов, и размахивала она им совсем не шутки ради!

Эрик одним прыжком оказался на середине комнаты, схватил грека за шиворот и, от души намяв ему бока, пинком спустил по крутой лесенке. Лаура тут же бросила кинжал и пала хозяину на грудь, обильно орошая ее слезами. Грек, кряхтя и постанывая, поднялся и поплелся куда-то – зализывать раны.

Эрик предпочитал с тех пор не оставлять Лауру одну. Даже товарищи – купцы да дружинники – не казались ему надежными людьми. За каждым подозревал Эрик помысел покуситься на прекрасную фряженку! Благодарение богам, что его дела в Константинополе завершены, купцы тоже все сторговали, и через малый срок можно будет отправляться восвояси, к родимым берегам.

До самой смерти будет Эрик вспоминать эти последние деньки в Константинополе, потому что не было в его жизни дней светлее и радостней. Ни на минуточку не разлучался он с Лаурой. Часто бродили они по великому городу, забредали к морю и стояли подолгу там. Выбирали безлюдные места и смотрели, как кружатся чайки над заливом, как разбиваются в мелкую, пахнущую солью водяную пыль крутолобые морские волны.

Были они и в Софийской церкви, поразившей Эрика роскошью и красотой. Сам патриарх, облаченный в святительские ризы, совершал богослужение. Все знаменитое греческое духовенство было здесь. Эрику пришлись по душе богатые их облачения, убранство алтарей, благоухание фимиама, сладкоголосое пение клироса. А главным были священная важность и таинственность обрядов и почтительное безмолвие народа. Показалось варягу, что всевышний и впрямь обретается в этом дивном, светлом и торжественном доме и говорит со своим народом через посредство своих посланцев...

Так сердце Эрика, втайне от него самого, склонилось к христианству. После, вспоминая этот миг, он говорил себе, что не так проста оказалась Лаура – будучи сама христианкой, она постояла за своего Бога. И как хитро постояла – не стала вести с хозяином мудреных бесед, но пленила его варварскую душу наружным великолепием церкви...

Захаживали они на шумный базар, и Эрик покупал Лауре все, что приглядывалось ей, и все, что нравилось самому. Спервоначала он дивился: чудно девка подарки принимает! Вроде бы и не рада совсем. Благодарит, а в глазах страх и тоска смертная. Потом догадался все-таки: каждый раз кажется ей, что подарок – последний, на разлуку даденный, в последнюю благодарность. Видать, частенько ей такие подарки доставались, вот и привыкла. Пришлось Эрику поговорить с ней, побранить даже, и она успокоилась. Редко-редко взметнется в глазах прежняя печаль, да и уляжется, дав место тихой радости.

Немного ему удалось вызнать в эти дни о Лауре, неохотно она о прожитом говорила. Да и что ей было рассказать? Известны были ее мытарства: долгая вереница разнообразных хозяев. В детстве выкрали у родителей и продали – здесь, в Константинополе! – богатой и знатной даме, в служанки. Хозяйка любила за красоту и сообразительность, баловала даже, разным наукам учила. А подросла Лаура – вышла из милости. Слишком хороша она стала. Видать, поопасилась госпожа, чтоб не застила прислужница ее стареющей красы, не привлекла к себе какого молодого воздыхателя из тех, что вокруг хозяйкиного богатства вились, как слепни! Лауру продали.

С этим хозяином Лауре повезло. Он был стар, и женщины ему уже были без надобности. Сидел все за колбами, за ретортами. Писал какой-то мудреный трактат, ничего вокруг себя не видел. Впрочем, красивую девушку заметил, относился к ней по-отечески. Тоже взялся учить. Забил хорошенькую головку Лауры историей, географией, даже математикой. Так и жила бы она с ним, как у Христа за пазухой.

Но умер старый ученый, и досталась Лаура вместе со всем остальным имуществом его дальнему молодому родственнику. У него девушке тоже нетрудно жилось: работой не загружали и ласками не докучали – хозяин отдавал свое внимание красивым мальчикам. Два года провела у него Лаура, а потом была променяна на смазливого раба. К тому времени Лаура расцвела, созрела и потому попала в самый настоящий гарем. Хозяин был к ней благосклонен, но это ей счастья не принесло. Жена, ходившая до того момента в любимицах, не смирилась со своей участью и, видно, поклялась любым путем избавиться от проклятой девчонки. После недолгого, но ожесточенного скрытого противостояния, она неведомо какими путями добилась того, что Лауру продали.

Так она попала к работорговцу, которому Эрик намял бока на базарной площади, а теперь молилась на своего нового хозяина. Наконец поверив в то, что ее возьмут с собой в далекий стольный город русов, она воспрянула духом и очень серьезно отнеслась к словам Эрика о тяготах дальней дороги. Аппетит у нее был отменный, что и говорить. За считанные дни щупленькая фигурка округлилась, приобрела более женственные очертания, налились впалые щечки, в глазах появился озорной блеск. Теперь она ничем не напоминала девочку-подростка. Лаура превратилась в молодую красивую женщину... Пожалуй, даже чересчур красивую.

Тем временем купцы готовились к отплытию на родину: чинили лодьи, запасались в дорогу всем необходимым, упаковывали товар, приобретенный для продажи в Киеве. Эрик почти не принимал участия в общих приготовлениях. Пополнил запас провизии – вот и все сборы.

И вот ясным сентябрьским утром караван лодий отчалил от греческой земли и двинулся вдоль берега в обратный путь по широкому Русскому морю.

Сначала погода благоволила к путешественникам. Светило солнце, попутный ветер полнил ветрила, и лодии быстро скользили по зеленоватым морским волнам. Эрик вновь плыл в одной лодии с купцом Стародумом. Все было в точности так, как тогда, когда они плыли в Византию: гребцы, по причине попутного ветра получившие возможность отдохнуть, резались в кости, Стародум обсуждал со своими людьми, насколько выгодной оказалась поездка и по каким ценам продавать взятый в Константинополе товар на киевском базаре. Лекарь Стародума вновь мучился от морской болезни, проводя почти все время перевесившись через борт лодьи и усердно разглядывая прозрачные воды Русского моря.

Лаура в море чувствовала себя прекрасно, она даже понятия не имела о том, что такое морская болезнь. Поначалу Эрик опасался, что она быстро затоскует в море. Похожие друг на друга как две капли воды дни, отсутствие перемен и все те же лица вокруг – это выводило из себя даже самых закаленных. Но Лаура находила радость и развлечение в самых будничных вещах. Она радовалась солнцу и морю, разговаривала с чайками, и Эрик скоро забыл о своих тревогах. Лаура радовала его своим покладистым, терпеливым нравом, и с удовольствием думал он, что не ошибся в выборе, что из бывшей рабыни добрая выйдет жена...

Потянулись долгие дни. Когда уже до устья Днепра осталось меньше суток водного пути, удача изменила русам. Налетела буря и начала трепать лодьи, разбрасывая их по вспенившемуся морю, как опавшие листья.

В такую погоду к берегу причалить – все равно, что на себя руки наложить. Разобьет, размажет по прибрежным скалам. Оставалось одно – пережидать непогоду на плаву. Благо, опытный Ворот, загодя почувствовав приближение грозы, приказал убрать паруса, иначе они моментально превратились бы в лохмотья.

Купцы, не раз уже попадавшие в подобные передряги, относились к разбушевавшейся стихии спокойно и смиренномудро – никто не знает, что судьба нам готовит. Если суждено сгинуть в морской пучине, то, значит, так на роду написано, а нет, так, значит, еще поживем.

Но бедняжка Лаура чувствовала себя плохо. Она не металась по лодье, не цеплялась за людей – забилась в самый дальний угол и сидела там, не в силах пошевелиться, с помертвевшим от ужаса лицом, посиневшие губы что-то шептали. Мужчины жалели ее, и мимоходом посмеивались презрительно над лекарем, который пуще бабы испугался непогоды. Вновь Эрик подивился – зачем было тащить в Византию столь бесполезного человека? Никакой пользы от него, один вред, да обуза.

Лекарь стонал и плакал, как женщина, призывая на помощь всех богов, которых только знал. Он не на шутку перепугал Лауру, которая долго прислушивалась к его мрачным пророчествам, а потом побледнела и сомлела. Эрик, приведя ее в чувство, хотел было дать ему пинка и отправить в бушующие воды, как жертву богам, но все же сдержался.

А стихия разбушевалась не на шутку – волны, большие и серые, накатывали одна за другой, швыряя лодью из стороны в сторону и катясь дальше к крутому берегу, где разбивались с жутким грохотом.

Свинцово-серое небо низко нависло над морем, дождь хлестал как из ведра, наполняя лодьи, так что приходилось вычерпывать воду. Почти постоянно огромные молнии пронзали сгустившиеся сумерки и падали в море.

Внезапно рядом с лодьей, на которой плыл Эрик раздались полные отчаяния крики. Перегнувшись через борт, Эрик смог различить через плотную пелену дождя, что соседняя лодья перевернулась и вокруг нее плавают люди, пытаясь спастись. Хотя лодья Стародума была ближе остальных к месту крушения, подплыть и попытаться спасти товарищей не было никакой возможности. Просто смешно было бороться с исполинскими волнами, против которых человек казался муравьем.

Спасительный берег был совсем близко и потерпевшие крушение попытались доплыть до него. Многим сделать это не удалось: волны накрывали с головой и нужно было быть очень сильным, чтобы суметь выплыть. Несколько человек все же доплыли до берега, но выбраться на него не смогли – разбились о прибрежные скалы. Только двое или трое выбрались на берег, совершенно обессиленные, на последнем издыхании. У них не хватило сил даже отползти от линии прибоя.

Все это рассмотрел остроглазый Эрик, но никому говорить не стал. Зачем пугать соратников? Холодная голова и бестрепетные руки – единственная надежда на спасение в этом качающемся мире.

Буря стихла внезапно. Будто чья-то невидимая рука разогнала тучи и на небе снова засияло солнце, волны улеглись как присмиревшие собаки у ног невидимого великана. Казалось, что не было никакой бури, что все это привиделось уставшим, испуганным людям. Даже останки перевернувшейся лодьи были надежно похоронены на дне моря.

Заметив на берегу оставшихся в живых людей, Ворот дал команду пристать. Все равно большая часть лодий была потрепана бурей и им требовалась починка, а измученным людям – отдых.

На берегу развели костры. Не очень-то это было благоразумно: печенеги могли приметить дым, а его немало было от сырого дерева. Но людям нужно было обогреться и высушиться, и они решили пренебречь опасностью. Тем более, если печенеги рыскали где-то поблизости, то они наверняка стали свидетелями их беды. А, если так, то нападут они в любом случае, независимо от того, будут ли разожжены костры или нет.

От одежды людей, расположившихся вокруг костров, поднимался пар. Сменять ее было не на что – все имущество было промочено. Нетронутыми оказались только вещи Лауры, те, которые она с особенной тщательностью упаковала перед отплытием, завернув в холстину. Купцы были нисколько не глупее девушки, но они прежде всего спасали свой товар, а на холстину для своих вещичек поскупились. Поэтому оказалось, что все личные вещи можно выжимать, зато товар остался в целости и сохранности.

Вопреки опасениям Эрика, печенеги не напали. Неизвестно, по какой причине они упустили столь лакомый кусочек. Вполне возможно, что их тоже напугала буря, и они, решив, что вряд ли кто осмелится выходить в море в такую погоду, поспешили укрыться где-нибудь от проливного ливня.

Ворот настаивал на том, чтобы отправится дальше этим же вечером, но слушали его неохотно, роптали. Наконец всем миром порешили переночевать на суше. Пережитая опасность сделала людей бесстрашными, и они слушать ничего не хотели о печенегах. Страх и осторожность придут потом, а теперь нужно просушить одежду, прогреться до мозга костей, плотно поужинать и выспаться.

Лаура не только сама переоделась в сухое, но и для Эрика вынула припрятанную смену платна – видно, сложила вместе со своим добром. Успокоившись – хозяин не занемогнет! – калачиком свернулась на волчьей шкуре у костра и заснула. Даже когда похлебка забулькала на костре, испуская аппетитный запах, девушка не проснулась, а Эрик пожалел, не стал будить. Дышала она чуть слышно, глаза ввалились, лицо все еще хранило отпечаток пережитого страха. Пусть поспит.

Вскоре, поев похлебки, заснули и все остальные. Если бы не старик Ворот, никто бы даже не побеспокоился выставить охрану, настолько люди были измотаны. Но Ворот напомнил товарищам об опасности, и всю ночь, сменяясь, несколько человек сторожили спящую стоянку.

Утром солнце высушило траву, море совсем успокоилось, поуспокоились и путники. Беда, постигшая их, не такой уж великой показалась. Была буря, лютая буря, ну да в Русском море такие не в диковинку. И одна лодья из двадцати – потеря невеликая. Жаль, конечно, погибших товарищей, но Русское море нередко брало с проплывающих более страшную дань. Одно странно – не ко времени прилучилась непогода, обычно пошаливало море в конце октября. Вот по той поре море становилось как огромный кипящий котел и горе тому, кто по недоумию решался пуститься в плавание!

Взять хотя бы бабку нынешнего Князя Владимира, княгиню Ольгу. Ее хитрый константинопольский император продержал до самого сентября у себя «в гостях». Надеялся, что, пустившись в обратный путь, сгинет своенравная русская княгиня в пучине морской. Но хитрее оказалась властительница русов – знала, что на морском пути грозит ей гибель неминучая, потому продала лодьи (и с большим барышом, стоит заметить!), да и вернулась домой на колесницах, через Болгарию.

ГЛАВА 12

Караван приближался к устью Днепра. По этому поводу на лодьях началось ликование. Люди радовались тому, что добрались почти до родной реки, что одна из самых трудных частей пути была пройдена. Конечно, еще предстояло долгое и тяжкое плавание по Днепру. Но вокруг уже простиралась родная земля, а это совсем не то, что плыть вдоль чужого берега.

Лаура, впервые оказавшаяся так далеко от привычных ей с детства мест, вглядывалась во все с неподдельным интересом. Здесь все было другое, непривычное. В душе девушка, конечно, была испугана, но показывать это окружающим, и в первую очередь своему господину, она не собиралась.

Эрик взялся выучить Лауру языку, а потому почти целый день девушка повторяла непослушными губами странные, незнакомые слова, удивляясь тому, насколько непохож родной язык ее хозяина ни на ее родной итальянский, ни на знакомый с детства греческий.

На горизонте показался остров Эферия. Эрик с нетерпением дожидался момента, когда лодьи причалят к берегу. Уж больно беспокоила его судьба оставленного на острове Плишки.

Подплыли они к Эферии уже ближе к вечеру. Пока люди разводили костры и располагались на ночлег, Эрик отправился на поиски Плишки. Лаура увязалась за ним. Знакомая тропинка вывела их к маленькому домику у самой кромки леса. Подойдя поближе, Эрик с облегчением заметил, что дом подправлен, хлев заново покрыт, а огород, прежде занимавший незначительный клочок земли, существенно расширил свои границы.

На грядках копошилась старуха. Впечатление было такое, что она торчит там с тех пор, как Эрик видел ее в последний раз.

– Здравствуй, старая, – громко сказал Эрик, обращаясь к бабке.

Старуха от неожиданности аж подпрыгнула на месте.

– Ктой-то тут? – воскликнула она, оглядываясь по сторонам и не замечая стоящих позади нее Эрика и Лауры.

– Твоя совесть, – фыркнул Эрик.

Старуха наконец догадалась обернуться и, увидев Эрика, расплылась в улыбке, показывая необыкновенно крепкие и белые для ее возраста зубы.

– Батюшки, кто к нам пожаловал, – нараспев сказала она. – Да не один! – добавила она, внимательно разглядывая застывшую позади Эрика Лауру.

– Ну, что ж вы стоите, гости дорогие? В дом проходите...

Эрика долго уговаривать не пришлось. Он протиснулся в низкую дверь и оказался в знакомой комнате, где когда-то оставил полумертвого Плишку, вверив его заботам старухи и ее красавицы внучки.

Кстати сказать, красавица внучка оказалась в комнате. Она хлопотала возле очага. Услышав, что в комнату вошли, она, не поворачивая головы, произнесла:

– Бабаня, что-то Плишка с Даром задерживаются. Уж не случилось ли с ними что дурное?

– Ну, что с ними могло случится, милая, – проворковала старуха. – Ты не волнуйся, вернутся они сейчас.

Девушка повернулась, видимо, желая еще о чем-то спросить старуху, и тут наконец увидела Эрика с Лаурой.

– Ой, что ж ты мне ничего не говоришь о том, что у нас нынче гости дорогие? – воскликнула она и стала нервно поправлять волосы.

– Здорово живешь, красавица, – поздоровался с ней Эрик. – Где Плишка-то?

– Они с Даром ушли... Пошли рыбу ловить... Уж должны вернуться, а все нет и нет... Я волнуюсь уже...

Эрику показалось, что ведет себя девушка как-то странно, словно опасается чего-то. Но даже так она казалась краше прежнего – пополнела, округлилась, в движениях появилась женственная плавность, во взгляде – томная поволока. Вот только косится на Эрика странно. Случилось чего?

Эрик раскрыл было рот, чтоб спросить о причине ее тревоги, как скрипнула дверь и в дом с ликующим воплем влетел Дар, а за ним степенно, как полагается главе семьи вошел загоревший и возмужавший Плишка.

Завидев хозяина, Плишка кинулся к нему, по-щенячьи взвизгнув и утратив большую часть своей степенности. Хозяин и слуга обнялись, как братья.

– Ну, как ты тут? – спросил Эрик, едва высвободившись из медвежьих объятий Плишки. – Не заездили тебя глупые бабы?

Плишка как-то криво улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Хозяин, все у меня хорошо, ты лучше расскажи, как съездил, выполнил ли поручение великого князя нашего Владимира?

– Выполнил, выполнил, да еще и с барышом вернулся, – усмехнулся Эрик и кивнул в сторону притихшей Лауры.

Заметно было, что Плишке не терпится спросить, о том, кто эта девушка, почему хозяин везет ее с собой, но слуга удержался. Негоже лезть холопу с расспросами к хозяину, пусть даже хозяин почитай что брат.

– Ну, что, Плишка, передохнем на острове денька три и в путь. Нужно нам до холодов в Киев успеть. Так что собирайся потихоньку...

На лице Плишке вдруг появилось какое-то странное, беспомощное выражение.

– Что с тобой? – удивился Эрик, заметив Плишкино смятение.

И тут вдруг Плишка, как подкошенный рухнул перед хозяином на колени.

– Помилуй, хозяин, виноват я перед тобой! – завопил он.

– В чем виноват? Что случилось? – изумленно спросил Эрик, отступая назад.

– Не могу я с тобой ехать, хозяин!

– Почему? – Эрик все меньше понимал, что происходит, а тут еще подбежала Нюта и тоже бухнулась ему в ноги.

– Прекратите немедленно! – зарычал Эрик. – И объясните мне толком, что происходит! – Только тут оглянулся, увидел лицо Лауры, испуганной его рыком, и смягчился.

– Что я, зверь какой? Или я, Плишка, когда-нибудь обижал тебя?

– Нет, хозяин, да только теперь можешь...

Эрику до такой степени надоели эти загадочные намеки, что он чуть было снова не взревел, но вовремя подумал о том, что это неминуемо напугает до полусмерти Лауру, и промолчал.

Так они стояли бы, наверное, очень долго: Эрик, напоминающий каменное изваяние, силящийся перебороть свое раздражение, и Плишка с Нютой на полу возле его ног.

Положение спасла старуха, до сих пор наблюдавшая за происходящим из дальнего угла комнаты. Видя, что разговор застопорился, она выступила из темного угла и, подойдя к Эрику поклонилась ему в пояс.

– Не изволь гневаться на них, господин, – нараспев начала она. – Они ж дети неразумные, натворили делов, теперь ответ держат...

– Может хоть ты, старая, объяснишь мне, что тут у вас происходит?

– Да что происходит? Что ты, маленький что ли, не знаешь что случается, если парень и девка под одной крышей живут?

И я старая, не углядела...

– Та-а-ак, – только и смог сказать Эрик. – И что ж теперь с вами делать? Наказать, что ли?

Голос его был грозен, и мало кто мог догадаться, что внутри Эрика разбирает смех. Он ведь с самого начала, когда еще только оставлял Плишку на попечение красавицы Нюты, подозревал, что этим все кончится.

– Внучку свою в обиду не дам! – вдруг гневно воскликнула старуха. – Ишь что удумал, наказать! Ее на руках носить нужно, а он наказать! Да и нельзя ей переживать, а то не ровен час выкинет!

– Что выкинет? – не понял Эрик.

Старуха насупилась, но ничего не ответила. Да это было уже лишнее, Эрик и сам догадался, о чем идет речь. Понял и расхохотался от души, так, что, кажется, затряслись потолочные балки.

– Ну Плишка, ну орел парень! Оставил его здесь, почитай что мертвого, а он не только оклемался, а еще и о потомстве побеспокоился.

Виновники, испуганно таращились на веселящегося Эрика, переглянулись и, поняв, что им, по всей видимости, ничего не угрожает, вздохнули с облегчением. Бабка тихо посмеивалась в кулачок. Только Лаура недоумевала – русский знала не так хорошо, чтоб самосильно понять, что ж произошло. Уяснило одно: странные люди русы. Сначала обнимаются, потом падают на колени, радуются и гневаются, смеются и плачут невпопад...

– Ну ладно, все выяснили, начинайте собираться. На все про все у вас три дня, – сказал Эрик, отсмеявшись.

– Куда собираться, хозяин? – испуганно спросил Плишка.

– Домой, в Киев, куда ж еще!

– А Нюта как же?

– Ну, куда деваться, Нюту придется взять.

– Я не поеду, – вдруг заголосила девушка. – Как я здесь бабку одну кину и Дара? Ведь пропадут же они одни. Не поеду!

Эрик стоял в полной растерянности. Такого поворота событий он никак не ожидал. Вот ведь как – оставляешь одного полуживого слугу, а на обратном пути оказывается, что забирать его нужно с невероятно разросшимся семейством. Что и говорить – накладно. Ну, да что ж поделаешь! Придется тащить в Киев всю ораву.

– А ну и шут с вами, собирайтесь все. Все равно Плишку я здесь не оставлю, а от двух баб да одного недоростка, глядишь, лодья не перевернется.

– Это как же! Это куда же я на старости лет! – завопила старуха. – Да в такую даль! Да от родных могил!

– Прекрати орать, старая! – прикрикнул на нее Эрик. – Что ж теперь из-за твоих могил прикажешь нам всем здесь остаться? Или, может, стольный град сюда перенести?

– Стара я больно для таких переездов, – буркнула бабка.

– Вот и посмотришь белый свет перед смертью, – ответил Эрик. – Я все сказал! Либо вы все собираетесь и через три дня отправляетесь со мной в Киев, либо я забираю Плишку, а вы остаетесь здесь. Выслушивать ваши жалобы мне надоело.

С этими словами Эрик повернулся и вышел из дома, уводя с собой Лауру.

На следующий день оказалось, что бабка все же согласилась ехать. Эрик, зашедший днем узнать, как идут сборы, застал бабку в состоянии крайней задумчивости. Перед входом в дом громоздился разнообразный скарб, начиная с посуды и одежды и кончая корытами и кадушками. Некоторые из кадушек явно были наполнены припасами, которые бабка успела заготовить за лето.

Старуха стояла возле туго набитых мешков и о чем-то сосредоточенно размышляла.

– Что это ты, старая, делаешь? – спросил Эрик.

– Да вот, думаю. Мы поплывем, а коли дождь пойдет, то все зерно намочит.

– Стой, бабка, ты что, собираешься все это с собой в Киев тащить? – изумился Эрик, оглядев внушительную кучу добра возле дверей.

– А как же иначе? – в свою очередь удивленно всплеснула руками старуха. – Нас ведь там, в Киеве никто не ждет и скарбом да припасами делиться никто не захочет. Или ты думаешь, что нам под силу все заново купить?

– Бабка, мне об этом думать вообще не пристало. Одно я знаю точно: если ты все это барахло на лодью загрузишь, то она ко дну пойдет, даже если туда люди не сядут. Так что делай что хочешь, но с собой возьмешь только самое необходимое, – отрезал Эрик.

– Так здесь все необходимое! – возразила старуха. – Вот посмотри, есть ли здесь хоть одна ненужная вещь?

Эрик машинально окинул взглядом груду вещей и чуть не застонал. Действительно, все эти предметы были нужны, но тащить их с собой по Днепру до Киева было просто безумием. Одна ручная мельница чего стоила!

– Бабка! Я все сказал! Лучше сейчас сама раздай вещи людям, чем я их перед всем честным народом из лодьи на бережок повыкидываю!

– Изувер ты! Зачем я только согласилась ехать! Дожила бы как-нибудь свои годы, скоротала. Глядишь, с голоду бы не померла. Теперь вот скорее помрешь! – причитала старуха, в напрасной надежде на то, что Эрик помягчеет и разрешить взять скарб с собой.

– Поздно, старая, да и внучок у тебя малолетний, за ним глаз да глаз нужен. Кто приглядит, как не ты? И правнук, глядишь, скоро будет. Замучится Нюта одна без тебя с такой-то обузой да в чужих краях.

– Это все я и без тебя знаю, – ответила старуха. – Если б не так, неужто бы я куда уехала от родных-то могил.

«Только не это!» – подумал Эрик, поняв, что сейчас вновь последуют долгие причитания о родных могилах.

– Ладно, старая, собирайся, а я пойду, у меня еще своих дел полно.

– Погоди, погоди, я еще узнать хотела, – остановила Эрика старуха.

– Ну, чего тебе? – буркнул Эрик, нехотя сбавляя шаг.

– Вот подскажи мне, как бы так поставить коровенку, чтобы она людям не мешала и из лодьи не вывалилась?

Эрик обомлел, аж руки зачесались. С минуту стоял, хватал ртом воздух, потом справился с собой.

– Слушай, старая! Коровенку оставишь здесь. И курочек, и поросяточек, и всякую другую живность. Или зажаришь в дорогу. Путь долгий.

Бабка схватилась за грудь, а Эрик тем временем продолжал:

– Корову я тебе куплю. Сам, лично. Но только в том случае, если ты прекратишь приставать ко мне с дурацкими вопросами. Понятно?

– Понятно, – оскорбленно насупившись, ответила старуха.

ГЛАВА 13

Через три дня, как и было намечено, караван лодий отчалил от гостеприимных берегов острова Эферия и поплыл дальше, вверх по Днепру, туда где впереди, за виднокраем, высились стены стольного города Киева.

Приближалась осень. Все холоднее становились ночи, а по утрам над Днепром зависали белесые осенние туманы. Дул ледяной, пронизывающий ветер, гнал по волнам белые барашки пены. Люди вынимали из тюков теплую одежонку. Не слышно уж было на лодьях песен и шуточек, даже Лаура присмирела.

Один только Дар радовался жизни, так круто переменившейся.

Он завел знакомство со всеми плывущими с ним на лодье, успел довести до белого каления толстого лекаря купца Стародума и завоевать тем самым всеобщую симпатию.

Когда Дар не приставал к людям, он обычно висел перегнувшись через край лодьи, пытаясь разглядеть в водах Днепра что-то, известное ему одному. Однажды он свалился за борт, отчего Нюта сомлела, а бабка заругалась такими словами, от которых пооткрывали рты даже знавшие в этом деле толк вои.

Ничего страшного с мальчишкой не случилось. Вода была еще не слишком холодна, а плавал Дар как рыба. Его втащили в лодью мокрого и слегка испуганного, тут же переодели в сухую одежду и отдали на растерзание бабке, которая на радостях тут же надавала любимому внучку оплеух и отодрала за уши.

Мальчишка было поутих, но ненадолго – через малое время опять носился по лодье, всем докучая, то и дело норовя оказаться за бортом. Никакие увещевания на него не действовали. Он был настоящим живчиком, и с этим нужно было просто смириться.

Потянулись долгие дни плавания. К счастью, в этот раз путешествие обошлось без особых приключений. Плишка вздохнул с облегчением, когда караван миновал переправу, возле которой в него угодила печенежская стрела. Эрик тоже посмотрел на берег, на Плишку... Ухмыльнулся, хлопнул его по спине.

– Отдарю, – только и сказал.

Вскоре путешественники достигли первого, самого страшного порога. Девушки насмерть перепугались грохочущей, ревущей, низвергающейся воды. Пуще всех дрожала Лаура – она хоть и у моря выросла, но такого отродясь не видела, а что такое пороги, даже не знала. Беснующаяся водная стремнина показалась ей вратами Ада. Услышав от нее такие слова, Эрик подивился, но Лаура тут же удивила его еще больше, вынув из-за пазухи крохотный серебряный крестик. Почему Эрик не заметил его раньше, неизвестно. Сейчас он стоял, открыв рот, и не столько удивило его верование Лауры, сколь еще одно обстоятельство. Выходит, христиане не просто рабами торгуют, но своими единоверцами? Ай да ушлый народец! Но такой порядок целиком и полностью поддерживался императором Константином, а следовательно, считался верным.

Что ж, и об этом узнает князь Владимир. Как-то он решит после этого? Хотя, может, христианство тут и не при чем, за все в ответе правители Византии. Продажные, корыстные, вероломные... Но ежели крестится Русь, не пойдет ли в подданные к Византии? Не попустит этого Владимир, не может попустить!

Такие мысли одолевали Эрика почти всю дорогу. Думал он порой о матери, о сестре – как приедет к ним, порадует их дарами. Сестра и так выросла в справную девку, а в обновах станет лучше прежнего. Завидная невеста, что говорить. Надо бы свезти ее в Киев, к княжьему двору. Авось сыщется ей подходящий муженек. А в деревне ему где ж взяться? Пора, пора девке невеститься. А то сыщет себе голодранца...

Была еще одна мысль, тревожащая Эрика. Как-то посмотрят родичи на Лауру? Иноземка, русского языка не знает почти, да еще и рабыня... Ну, авось обойдется. Лаура девка покладистая, спохватистая, любезная. Глядишь, угодит матери.

Лаура тоже, видать, тревожилась, и чем ближе к Киеву, тем сильнее. Чужая земля впереди, великий и страшный город, которым правит великий и страшный князь. А родные Эрика? Как они ее примут? Мать его знатного рода – как она глянет на вознесшуюся рабыню? А сестра любимого? Уж она-то наверняка будет смеяться над ней!

Печален казался ей вид проплывающих мимо берегов. Понурившиеся ветви, с которых холодный ветер срывает желтые листья, серое, безрадостное небо, черные птицы в вышине... И холод, постоянный, промозглый холод. Привыкшая к теплу Лаура дрожала, даже закутавшись в подбитый мехом плащ, а ведь это было только начало! Впереди, по слухам, суровая и снежная зима. Что такое снег, фряженка не знала еще. Эрик сказал, что это белый пух, который летит с неба. Только пух этот холодный и даже от касания руки тает, превращаясь воду. Интересно, а тепло-то в этой земле бывает?

Через два дня караван прибыл в Киев.

ГЛАВА 14

Полгода прошло с той поры, как покинул Эрик родной город, и теперь он словно отвык от него. Тихим и безлюдным показался Киев после Константинополя. Не было здесь такого количества разношерстных приезжих, не шумели таким неумолкающим гулом базары, не чуялось столь сильно причудливой смеси языков, обычаев, культур.

Едва заглянув домой, Эрик направился в княжий терем, оставив Лауру и Плишку с семейством обустраиваться. Пред уходом, правда, собрал слуг и разъяснил им, что госпожа Лаура теперь их хозяйка, над жизнью их и смертью властна так же, как он, их хозяин. По-русски, правда, понимает не очень, но ежели кто проявит непослушание или непочтение, пожаловаться господину может.

Новая же госпожа, едва показавшись челяди, укрылась в опочивальне. Убежище она себе отыскала на ложе, под балдахином и полулежала там, скукожившись. По всему было видно, что просидит так до возвращения Эрика. Ему такой маневр не по душе пришелся – он-то ждал, что Лаура сразу его холостяцкое хозяйство в руки возьмет! Ну да ладно, не обвыклась просто. Пусть отдохнет с дороги, отоспится всласть. И Эрик заспешил к князю.

В княжьем тереме все было по-прежнему. Казалось, время остановилось с тех пор, как Эрик был здесь в последний раз. Та же стража у входа, те же расторопные девки-прислужницы, та же тишина в палате, где князь имел обыкновение принимать людей.

Эрика пропустили в терем сразу. Гридни, дежурившие у входа, узнали его и, поздравив с благополучным возвращением, сказали, что князь только сегодня утром вернулся из поездки и теперь, видимо, отдыхает с дороги.

Эрик, не колеблясь, прошел наверх. Долго ждать не пришлось – видать, не терпелось князю узнать, с чем вернулся посланец. Подняли князя от сна – очи его припухли, одет с небрежностью.

Узрев Эрика, Владимир радостно ему улыбнулся:

– Вернулся, бродяга! Заждался я тебя, думал уж, что лег ты под печенежской стрелой али ушел к водяному князю служить на днепровском пороге. Ан, нет! Жив, да, по всей видимости, и здоров.

Князь хлопнул Эрика по плечу.

– Когда приехал-то? Небось, уж отоспаться да отъесться успел?

– Обижаешь, князь! Только с лодьи, вещи едва успел в терем занесть, да холопов своим приездом озадачить.

– Ладно, ладно, не обижайся, – рассмеялся князь. – Это хорошо, что ты немедля ко мне пришел. Дело важное, сам понимаешь. Долго я тебя ждал, тьму дум передумал за это время. Сейчас многое зависит от того, что ты мне скажешь.

Князь указал Эрику на скамью, приглашая сесть, но тот, как и в прошлый раз остался стоять, считая, что негоже сидеть, когда великий князь перед тобой стоит. Владимир же понял в чем дело, потому как сам опустился на скамью. Только после этого Эрик тоже позволил себе присесть.

– Ближе, ближе садись, – кивнул ему Владимир. – Разговор у нас не для чужих ушей.

Эрик послушно придвинулся.

– Ну, рассказывай, какой ответ привез ты мне из славной Византии, как выполнил мою волю?

– Ох, великий князь, много всякого произошло за время моего пребывания в Константинополе, не знаю даже с чего и начать-то…

– Начинай с начала, – ответил князь.

И Эрик приступил к рассказу. Подробно поведал он о своей встрече с императором, не забыв ни одной мелочи: алчного блеска, появившегося в глазах Константина, когда тот узнал, для чего послан Эрик в Константинополь, того, как предложил он Эрику взятку. Вскользь упомянул Эрик и том, что представляла из себя эта взятка, сколько денег не пожалел император, торгуя своей верой, какие обещания взял он с Эрика за те деньги. Пришлось Эрику рассказать и о Лауре. Владимир прищурил глаза, покачал головой, но ничего не сказал. Говорил Эрик и о виденном им богослужении.

– В общем, князь, вера хороша, обряды великолепны, рассуждения утешительны. Да держатели той веры плохи, – закончил свой рассказ Эрик. – Коли можно было бы обойти Византию, да покреститься без ее ведома, то было бы зело хорошо.

Владимир молчал некоторое время. Лицо его посуровело, и видно было, что великая забота тяготит княжий ум.

– Что ж, варяг, ты сделал все что мог, выполнил мое поручение и где правдой не смог своего добиться, там хитростью победил. За то, что принял от императора Византийского деньги и девку – не корю. Оставь их себе – заслужил. К тому же и я тебя отблагодарю. Но об этом после. Великая тягота ныне лежит на мне. Привез ты вести, которые надобно обмозговать. К тому же не вернулись еще все люди, посланные мною в иные страны. Потому сейчас оставь меня, но не считай наш разговор оконченным. Вскоре призову я тебя вновь, и тогда уж обговорим все до конца. Теперь же иди, отдохни с дороги... Да девку приласкай, – ухмыльнулся Владимир.

Эрик преклонил колени, поцеловал сухую княжью руку и вышел из палаты, оставив Владимира наедине со своими трудными мыслями.

Когда Эрик вернулся домой, там царил настоящий кавардак, хотя внешне все было тихо и спокойно. Сколько Эрик не искал и не кричал, он не смог обнаружить ни одного из своих слуг. Даже Плишки и Нюты нигде не было видно. Только Лаура мирно спала в опочивальне. Эрик некоторое время смотрел на нее: свернулась клубочком, как кошка, сладко посапывает. Не стал тревожить, отправился искать слуг. На верхнем этаже не было ни души. Эрик спустился вниз и тут его внимание привлек гул голосов, раздающийся из той части дома, где находилась кухня.

Открыв дверь трапезной, Эрик замер, настолько странная сцена предстала перед его взором. На середине горницы в воинственной позе стояла бабка и что-то гневно кричала.

Слуги сбились у другой стены, как стадо испуганных овец в овчарне, куда пробрался волк. Нюта тихонько стояла в углу, время от времени силясь вставить слово в бабкину гневную тираду, но это ей не удавалось. Рядом с Нютой, сложив руки на груди и прислонившись спиной к стене, стоял Плишка. Он, по всей видимости, давно понял, что вмешиваться в происходящее совершенно бесполезно, поэтому терпеливо дожидался того момента, когда воинственный пыл старухи немного угаснет.

Бабка же разошлась не на шутку. Насколько смог понять Эрик ее гневные крики, разорялась старуха не зря. Эрик сам уже давно хотел приструнить не в меру распоясавшуюся дворню, но все как-то не находил для этого времени. Теперь же у него появился нежданный-негаданный защитник.

Старуха чихвостила слуг за все на свете: за грязь в тереме, за беспорядок в трапезной, за то, что крыша у амбара протекает, а у дворовых собак лишаи. За то, что девки-служанки среди бела дня ходят нечесаными, и за то, что на зиму дров в достатке не куплено, за то, что хозяйское платно не проветрено, не вычищено, и за то, что козел Прон вырвался из загона, сожрал на огороде капусту, а теперь у крыльца стоит и никому прохода не дает и еще за многое другое.

Эрик даже не подозревал, насколько плохо обстоят у него дела с прислугой. Нет, он, конечно, догадывался о том, что они лентяи и нахалы, но, послушав старуху, пришел к неутешительному выводу, что в скором времени ему грозит полный крах в хозяйстве.

Кстати, насчет козла бабка тоже была права. Эрик еле отбился от злобной твари, подкараулившей его возле крыльца. Обожравшийся хозяйской капустой козел при виде хозяина принял угрожающий вид и, выставив вострые глаза, двинулся на Эрика. Пришлось подбирать хворостину и гнать гадкую скотину прочь от крыльца. Поначалу козел упирался, вращал злобно глазами и норовил Эрика боднуть. Когда же, получив пару раз хворостиной и поняв, что это больно, козел бросился бежать, Эрик от души пнул его напоследок ногой, чем нажил себе вечного врага. Про себя Эрик решил, что сегодня же прикажет зарезать гадину и скормить собакам.

И вот, оказывается, нашелся человек, неравнодушный к его несчастиям. За одного только козла Эрик готов был расцеловать старуху в обе морщинистые щеки.

Постояв возле двери некоторое время и так и оставшись никем незамеченным, Эрик повернулся и вышел, дабы не мешать. Эк разошлась старуха! А на вид кротка. Такую хоть ключницей – ничего не упустит и не спустит никому.

Эрик поднялся в спальню и блаженно растянулся на ложе, стараясь не разбудить мирно посапывающую Лауру. Только поспать ему не удалось. Первой проснулась Лаура, подскочила, затрясла Эрика за плечо.

– Заходи, кто пришел, – буркнул Эрик, садясь на ложе.

Дверь распахнулась и на пороге показался Свен – мужик, который уже несколько лет заведовал у Эрика всем хозяйством. Эрик никогда не проверял его честность, но всегда подозревал, что заведует он припасами совсем не без выгоды для себя. Да что поделать – все воруют! Этот хоть в меру.

Лицо Свена было багровым, на скулах ходили желваки, было впечатление, что его вот-вот разорвет на части.

– Чего тебе? – зевнув, досадливо осведомился Эрик.

– Господин, прошу, не гневайся за то, что прервал твой сон, – запинаясь, начал Свен. – Пришел я к тебе искать защиты.

– В чем дело, Свен? – удивленно спросил Эрик, хотя он уже догадывался о том, что произошло. – Кто тебя обидел, сиротинушку? Кто осмелился?

– Господин, сделай милость, убери с глаз долой мерзкую старуху, что приехала с тобой сегодня утром!

– Да чем же она тебе так не угодила?

– Измучила совсем, все кишки вытянула, – начал жаловаться Свен, подумав, что хозяин целиком и полностью на его стороне. – Мало того, что она по всему терему прорыскала, все углы обнюхала, а потом твоих слуг начала поучать, так она и до меня добралась.

– Как так? – посмеиваясь про себя, осведомился Эрик.

– Требует у меня ключи от кладовых, от клетей и амбаров, говорит, что хочет запасы проверить. Господин, статное ли это дело, чтоб пришлая старуха везде свой нос совала, по кладовым шарила?

– Да, с этим разобраться надо, – задумчиво протянул Эрик.

– Вот и я говорю, что надо, – поддакнул обрадованный заступничеством хозяина Свен.

– Только ключи ты ей все ж таки отдай...

– Как так отдай? – опешил Свен. – Это что ж, она там все вверх дном перевернет, в каждую щелку заглянет?

– А что, Свен, может ты боишься, что старуха что не то увидит, а? – уже сурово осведомился Эрик. – Так вот слушай и другим передай, что старуха эта с сегодняшнего дня моя ключница. Понял?

Про себя Эрик подумал, что не удосужился даже узнать имени старухи, и теперь ему приходилось обходить этот момент стороной.

– Ну, что стоишь? Иди, ты ее помощником остаешься... Но попробуй ей хоть слово против сказать – живо шкуру спущу и к госпоже в деревню отправлю.

– Помилуй, хозяин! – загнусавил Свен, – Ничего худого я против этой бабушки и в мыслях не имел. Я ж не знал, что она ключница твоя, и никто не знал.

– Ну, так теперь знаешь. Пошел прочь! Да позови мне... ключницу.

Бабка явилась почти сразу. Была она вся какая-то всклокоченная и растрепанная – видно, нелегко ей дался бой за ключи.

– Ну, что, старая, нагнала страху на моих холопов? – ухмыльнулся Эрик.

– Дрянные, скажу я, у тебя холопы. Совсем от рук отбились, хозяйское добро не берегут, от работы отлынивают, только себе добра нахапать и норовят и...

– Постой, постой, бабка. Я уже слышал, как ты моих слуг чихвостила, так что теперь знаю, каких подлецов все это время возле себя держал. Я тебе вот что скажу: раз ты так за мое добро радеешь, то уж бери ключи от кладовых и становись ключницей.

– Я, ключницей? – голос бабки задрожал.

– А что? Ты бабка еще справная, резвая, справишься, небось. Или нет?

Бабка, раскрасневшаяся как девица, потупила глаза и скромно произнесла:

– Думаю, что справлюсь, господин хозяин.

– Только вот кое-что в тебе подправить следует, – продолжал Эрик.

– Чего еще? – встрепенулась и ощетинилась старуха, готовая до конца отстаивать неповторимость своего характера.

– Одежу тебе надобно новую справить, вот что, – ответил Эрик.

Лицо старухи вытянулось. Потом она, по-видимому, решила все же протестовать, но поглядела на свою штопаную-перештопаную рубаху, и спорить не стала. Сказала только:

– Спасибо, господин-хозяин, – и непривычно тихо исчезла за дверь.

– Ключи сегодня же у Свена возьми и его у себя в помощниках оставь, – вслед ей крикнул Эрик.

ГЛАВА 15

Прошло несколько дней с тех пор, как Эрик вернулся в Киев. Он уже привык заново к родному городу и теперь старался сделать так, чтобы его полюбила и Лаура. Страдала фряженка от холода, от чужих нравов незнакомой страны. Русская речь плохо давалась ей, и это тоже обижало – словечком перемолвиться она могла только с Эриком, только через него обратиться к слугам. А слуги за ее спиной смеются над ней!

Постепенно угасал в Лауре тот свет, которым полны были ее глаза, исчезала радость жизни. Эрику казалось, что Лаура грустит по далекой родине. Вроде бы, что ей там – рабство, голод, чужая воля? А все равно – могла она там с любым человеком поговорить, да и от холода не мучалась.

Эрик успокаивал Лауру, твердя, что за зимой обязательно придет весна. Но, глядя в окно, за которым во всю бушевал холодный осенний ветер, Лаура отказывалась в это верить.

Тем временем Эрик засобирался в гости к матери. Лаура не знала об этом до того утра, когда господин попросил ее принарядиться, закутал в шубку беличьего меха и на руках снес на подворье, где уже ожидал возок.

Санный путь еще не встал, но морозец сковал грязь. Лошади шли легко. Лаура, устроившаяся в возке, как птичка в гнездышке, укутанная в шкуры, крутила головой, рассматривала окрестности. Эрик ехал верхом, полной грудью вдыхая свежий воздух, тронутый легким морозом.

Лаура глядела по сторонам и удивлялась про себя, как в этой стране вообще могут жить люди. В этом мире под свинцовым небом, где все деревья голы, где, кажется, не существует ничего, кроме ледяного ветра?

Путь был неблизкий, и Лаура успела задремать, пригревшись под шкурами. Ей привиделся сон: будто так долго едут они, что уже кончилась зима, наступило лето и ей тепло, радостно. Тут они и приезжают к матери Эрика в прекрасный, огромный терем, и навстречу им выходят две молодые, красивые женщины. У одной на руках дитя, и смеется женщина, а дитя плачет. И вдруг слышит Лаура, словно не одно дитя плачет, а два. Глядь – а у нее на руках тоже младенец лежит и заливается слезами. Пораженная, хочет она сотворить крестное знамение, но Эрик подходит к ней, улыбаясь ласково, и берет дитя с ее рук. Она хочет на землю спрыгнуть, но возок трогается и едет все быстрей, быстрей... Лето сменяется зимой, холодные снежинки секут лицо и она кричит, оборачиваясь назад, но там уж все пропало за черной бурей. Обернулась вперед, а впереди разверзлась пропасть и кони мчат туда...

С воплем проснулась Лаура, сотворила украдкой крест. А и правда, подходит к концу дорога. Деревня виднеется впереди, вон и терем – красивый, изукрашенный резьбой.

Эрик без стука вошел в родной дом. Дверь здесь закрывалась только на ночь, а во дворе сидел огромный матерый волкодав, охраняющий дом гораздо лучше всякого замка. Эрика пес признал и дружелюбно махнул хвостом. Эрик взял Лауру на руки и внес в родительский дом, где осторожно поставил на пол.

Тут же приехавших заметила одна из служанок и, запричитав во весь голос, кинулась в глубину дома, откуда также послышались приглушенные восклицания. Через несколько мгновений мать уже обнимала сына, не веря своему счастью. Подоспела и сестра, которая кинулась на шею Эрика, как дикая кошка, визжа от радости.

Когда первый взрыв радости прошел и Эрику удалось вырваться из цепких объятий родных, он взял Лауру за руку и притянул к себе.

Мать, прищурившись, оглядела девушку с ног до головы. На лице ее было написано удивление. Хельга, которая хотела что-то сказать брату, заметила наконец Лауру и остановилась в двух шагах от нее, забыв закрыть рот.

– Кто это? – наконец не выдержав, спросила мать.

– Моя будущая жена, – коротко ответил Эрик.

Мать остолбенела, как громом пораженная.

– Где, где ты ее взял? – запинаясь, произнесла она после некоторого замешательства.

– Привез из Константинополя.

– Будто у нас девушек красивых нет! – укоризненно воскликнула мать. – Нужно было ездить за сто верст киселя хлебать!

Эрик про себя порадовался тому, что Лаура почти ничего не понимала по-русски. Она и сейчас вот-вот слезу пустит, а так вообще обревелась бы!

– Как тебя зовут? – доброжелательно спросила Хельга.

Эту фразу Лаура поняла и назвалась, прибавив к своему имени длинную греческую фразу.

– Она не говорит по-русски, – повернувшись к сестре, сказал Эрик.

– А на каком языке она говорит? – поинтересовалась Хельга.

– Лаура знает греческий.

– Она гречанка?

– Нет, она фряженка, но выросла в Константинополе.

Мать молча развернулась и направилась в глубину дома.

Эрик подтолкнул Лауру вперед и сам пошел следом. В большой палате, где обычно, еще до смерти отца собиралась семья, он помог Лауре снять шубу и усадил ее на лавку, а сам пошел искать мать.

К Лауре тут же подсела Хельга и начала что-то на пальцах ей втолковывать.

Мать Эрик обнаружил в верхней светелке, где она и Хельга проводили немало времени за рукоделием. Она стояла возле окна, забранного затейливой решеткой, и глядела куда-то вдаль, в грязно-серое небо, усердно поливающее землю мелким дождем.

– Мать, мне нужно поговорить с тобой, – произнес Эрик, подходя к ней.

– Чего тебе? – не оборачиваясь, спросила та.

– Не показалась тебе Лаура? – ответ Эрик уже знал, потому словно не спрашивал – утверждал.

– Зачем ты привез ее сюда? Ты ведь знал, что она не придется мне по душе. Ведь знал?

– Я догадывался, – признался Эрик. – Но я решил, что лучше будет привезти и показать ее, нежели хранить все от вас в тайне. Земля слухами полнится. Ты б узнала все от людей и хуже бы разобиделась...

– Кто она? Где ты ее взял? – продолжала допытываться Ирина.

– Я купил ее. Она невольница.

– Только этого не хватало! – ужаснулась мать. – Жениться на рабыне! Позор!

– Не вижу никакого позора, – оборвал ее Эрик. – А если ты не станешь говорить об этом всем и каждому, то никто и не узнает о том, что она невольница. Наш князь Владимир, говорят, тоже робичич...

– Ну и что, отныне всем закон вышел на рабынях жениться?

Эрик сжал зубы так, что желваки заиграли.

– Ты вот что, мать... Любить ее, принимать – не неволю. Но и обижать не дам. Я в возраст вошел, сам могу решать свою судьбу. Раз я привез ее сюда, значит, это действительно было мне нужно, и хватит об этом. Скажи лучше, как вы тут жили, пока меня не было?

По лицу Ирины пробежала тень. Она помолчала некоторое время, затем, видимо, решив не продолжать неприятный разговор, пожала плечами.

– Как жили? Ничего, справлялись. Ты и так-то не больно часто к нам в гости наезжал. Так что мы уж привыкли сами обходиться. Все у нас ладно, все в достатке.

– Я вам там подарков привез – тебе и Хельге, – вспомнил Эрик о позабытых сундуках.

– И рабыню свою приодел... – не сдержалась мать.

– А как же, – откликнулся Эрик. – Негоже моей невесте в отрепьях ходить. Или ты желаешь, чтобы люди нас на смех подняли?

– Ничего я не желаю, – скороговоркой произнесла мать. – Только подумай, сын, крепко подумай! Не доведет она тебя до добра, помяни мое слово! Оставь ее невольницей. Кто тебе мешает с ней тешиться, а в жены девку из доброго рода взять?

– Лаура ничем не хуже, – отрезал Эрик. – И хватит об этом.

– Ладно, ладно, мое дело – сторона. Поступай, как знаешь, только потом не гневись, ежели все выйдет не так, как загадывал.

– Жизнь покажет. Пойдем, мать, я вам гостинцы передам.

Лаура сидела на том самом месте, где ее оставил Эрик и пыталась говорить о чем-то с Хельгой. Удивительно, но каким-то образом им удавалось понимать друг друга.

Хельге Лаура понравилась сразу. У нее сроду не было подруги. Равных в округе не водилось, а деревенских девок мать к ней не допускала. Вот и сидела круглый год девушка в огромном, неуютном, опустевшем после смерти отца и отъезда брата тереме. Рукоделие, хозяйство, да бесконечные разговоры с матерью – вот и весь досуг. Скука!

А Ирине до этого словно и дела нет. Да и не знает она, как иначе бывает. Ее забота – вырастить дочь, да выдать замуж, устроить в жизни поудобнее. Одна надежда у Хельги была – братец. Авось, возьмет он ее к себе. Там и посвободней будет, без материнского строгого ока, и мужа можно будет выбрать. Хоть и в строгости Хельга росла, да знала – по шепоткам служанок, по доносившихся из-за стен терема слухам – несладко жить с мужем постылым, нелюбимым. Вот коль Ладо сведет с молодым, горячим, милым другом... Да разве ж мать позволит?

– А что, сестричка, не хочешь ли ты взглянуть на то, что привез я из далекого Константинополя? – лукаво прищурившись, спросил Эрик.

Хельга тут же вскочила и поспешила к брату, забыв на время обо всем на свете, в том числе и о Лауре. А та сразу помертвела – в горницу вошла будущая свекровь.

Эрик тем временем раскрыл один из внесенных слугами сундуков и начал вынимать подарки. У Хельги глаза заблестели, щеки вспыхнули румянцем. Выхватив из рук брата отрез, она закружилась по горнице в пляске.

– Хельга, успокойся, – тут же одернула ее мать. – Невеста уж, а все как дитя малое держишься!

Хельга прекратила кружиться по комнате и встала возле матери, являя собой пример покорности и смирения.

– Ну вот, – довольно вздохнула Ирина, когда все подарки были осмотрены. – Приданое тебе знатное будет.

Хельга сразу как-то вся сникла, будто побитая собачонка.

– А что, сватался кто к Хельге? – спросил Эрик, поняв, что что-то произошло за время его отсутствия.

– Нет пока, но скоро, думаю, сватов пришлет, – ответила мать.

– Кто же это? – поинтересовался Эрик.

– Боярин Хват, – коротко ответила мать.

– Так он же Хельге в отцы годится!

– Ну так и что? Зато он человек богатый да знатный. Чего еще надо?

– Даже и не думай, мать! Хельге он не пара!

– Ты, сын мой, о своей судьбе беспокойся, а о Хельге позволь мне позаботиться, – зло ответила Ирина.

– Ты, мать, помни: без моего согласия Хельга замуж все равно не выйдет! – заявил Эрик и заметил, как загорелись надеждой глаза сестры.

– Или, может быть, Хельга, по сердцу тебе боярин Хват?

Девушка отчаянно замотала головой.

– Нет, нет, не по сердцу, это мама настаивает, чтобы я за него шла!

– За кого ж тебе идти? Да, в летах он. Зато богат, – фыркнула Ирина. – Оно конечно, братец твой тебя научит...

Он вон на рабыне жениться собрался.

– Ты, мать, думай, что говоришь! – не сдержался Эрик. – За что ты обижаешь нас? Но спорить я с тобой не хочу. Может, лучше мне уехать и не показываться больше в этом доме до конца своих дней?

– Может быть, и лучше. Тогда злая молва о твоей неразумной женитьбе обойдет этот дом стороной!

– Я забыл добавить, что Хельгу я забираю с собой, – добавил Эрик спокойно и увидел, как бледнеет лицо матери.

– Ты не посмеешь! – взорвалась она. – Ты не сделаешь этого!

– О, ты еще не знаешь, на что я способен! – холодно бросил Эрик. – Хельга, собирайся, ты едешь с нами.

– Никуда ты не поедешь, – тут же повернулась к Хельге мать.

Девушка стояла в полной растерянности, не зная, как ей поступать дальше.

– Ну же, собирайся, – поторопил ее Эрик. – Мы уедем сейчас же, и до темноты нам нужно добраться до Киева.

– Я сказала, что ты остаешься, – прошипела сквозь зубы Ирина.

– Поубавь свой пыл, мать, и Хельгу с толку не сбивай! Раз я сказал, что она едет со мной, значит, так оно и будет. Не дашь своего разрешения – силой увезу!

– Как сильно ты изменился, сын, – обиженно сказала мать. – Раньше ты не позволял себе таких вольностей по отношению к родной матери. Поездка не пошла тебе на пользу, впрочем, также, как связь с рабыней.

– Твой язык, мама, хуже змеиного жала. Постарайся его не прикусить, – ответил Эрик. – Хельга, у тебя совсем мало времени на сборы. Ты же слышала, что я сказал? Ты в любом случае едешь с нами, хочешь этого или не хочешь.

Только после этого девушка кинулась собирать вещи. Ирина же, поняв, что проиграла, круто развернулась и вышла из комнаты.

Лаура вздохнула с облегчением. Из всего произошедшего она поняла только, что мать очень сердита на Эрика, и подумала, что единственной причиной ее раздражения является она.

– Эрик, я совсем не понравилась твоей матери? – робко спросила Лаура, когда они остались в комнате одни.

– Моей матери вообще редко кто нравится, – ответил Эрик.

– Она была так сердита...

– Не волнуйся, большей частью она сердилась на меня.

– На тебя? – удивилась Лаура. – Чем же ты прогневал ее, мой господин?

– Есть на то причины, моя радость.

– Не будет ли слишком большой дерзостью с моей стороны спросить, какие причины ты имеешь в виду?

– Ну, во-первых мать недовольна тем, что я собрался жениться на тебе, – откровенно признался Эрик. Ему неудобно было признаваться в этом Лауре, поэтому, произнося фразу, он смотрел в пол. Когда же Эрик наконец взглянул на Лауру, то увидел выражение крайнего изумления на ее лице.

– Что с тобой? – спросил он.

– Господин мой, я не ослышалась, ты действительно собираешься жениться на мне? – пролепетала Лаура.

– Ну да, – подтвердил Эрик, запоздало вспомнив о том, что он ни слова не говорил Лауре ранее о своих намерениях.

– Господин, я думаю, что с твоей стороны это будет большой ошибкой, – сказала Лаура.

– Это еще почему?

– Негоже тебе женится на рабыне. Ты богат и родовит, тебе нужно жениться на девушке, достойной тебя.

– С чего ты взяла, что ты не достойна меня? – вскинулся Эрик.

– Но это же очевидно, – спокойно ответила Лаура. – Женитьба на рабыне не принесет тебе ничего, кроме насмешек.

– Да что вы все сговорились, что ли! – не выдержал Эрик. – А как же ты? Неужели тебе не хочется выйти за меня?

– Поверь, господин, мне будет гораздо спокойнее оставить все как есть. Я все равно отныне и навеки принадлежу тебе душой и телом, и никуда до смерти от тебя не денусь, если только ты сам того не захочешь. А быть твоей женой – слишком большой труд. Я не смогу всю жизнь выносить насмешки твоих друзей и родных и знать, о чем шепчутся люди у меня за спиной.

– Пусть только попробуют, – пробурчал Эрик.

– И что же? Ты станешь драться с каждым, кто посмеет сказать обо мне дурное слово? Это смешно – тебя не хватит на всех.

Эрик задумался. Тут в комнату ворвалась Хельга, одетая в синим бархатом крытую лисью шубку и алые сапожки, и сказала, что все вещи уложены.

– Мы продолжим этот разговор позже, – повернувшись к Лауре, произнес Эрик.

– Как тебе будет угодно, господин, – устало ответила она.

Ирина не вышла попрощаться с отъезжающими. Хельга огорчилась, но радость от поездки в Киев ничем нельзя было затмить. Как козочка, вспрыгнула она в возок, и ясные ее глаза устремились вдаль, за окоем – туда, где ждало ее счастье.

ГЛАВА 16

Дома Эрика ждало известие: князь Владимир желает его видеть. Поручив Лауру и Хельгу заботам своей новой ключницы, которую теперь все в доме величали только по имени, а имя у нее оказалось гордое, почитай что княжеское – Преслава, Эрик отправился к князю, размышляя по пути, что на роду ему написано посещать князя, вернувшись издалека и не отдохнув с дороги.

Князь встретил Эрика радушно. Усадил за стол, налил меду, повелел пить.

– Вернулся днесь последний из тех людей, что посылал я с тем же поручением, что и тебя, – начал Владимир, дождавшись, когда Эрик отхлебнет добрый глоток меда. – Привез он мне ответ, который меня не обрадовал. Был гонец у булгар. Просил я его выведать все о том, какому Богу они поклоняются, да какие обычаи чтят.

Эрик оторвался от кубка и вопросительно посмотрел на князя, ожидая продолжения.

– Многое мне пришлось по душе. Например, знаешь ли ты, что вера их разрешает иметь столько жен, сколько душа попросит? – князь улыбнулся, заметив недоумение в глазах Эрика. – Знаю, знаю, о чем ты мыслишь. Думаешь, что баб великий князь и так без счету имеет. И то, правда, да не вся. Ведь сам же ты мне и излагал, что по христианским законам такого допускать не должно.

– Много я видел в Константинополе меж ихними людьми, чего по вере допускать не должно, – ответил Эрик. – И ничего, никто их за то не судит, что уж тут говорить о тебе, великий князь.

– Твоя правда, – ухмыльнулся Владимир. – Не понравилась мне вера булгарская, и принимать ее я не стану. А не понравилась почему, тоже объяснить могу. Уж больно строга их вера. Ты представь себе, Варяг, вина они не пьют и мяса поросячьего не едят – на то запрет Божий, или, ежели по ихнему говорить, – Аллаха.

– Что ж они едят? – искренне удивился Эрик.

– Все остальное, стало быть. Я подробно о том не спрашивал.

– А что ж пьют?

– А вот про это я как раз спросил, – рассмеялся Владимир. – Посланец мой сказал, будто никакой браги, из той, что разум мутит, им в рот вообще брать не полагается.

– Ну, дела, – протянул Эрик. – Бывают же чудеса на свете.

– Вот и я говорю! Ну разве ж это вера! – горячо воскликнул князь. – Я им так и ответил: вино, дескать, для русских главное веселье, и без него никак нельзя! Хоть и рай у них зело прекрасен, а по раю гурии ходят табунами – веселые девки по-нашему, а все ж вера дурацкая, без винопития-то!

Сам он уже принял добрую порцию меда, потому в настроении пребывал веселом.

– Так что, Варяг, как ни крути, а более всего мне по душе христианство. Оно ведь чем хорошо? Никаких таких запретов не накладывает. Греши, сколько влезет, только каяться успевай. Так у них, что ль, положено?

Эрик кивнул.

– Да и обряды такие благолепные. Без членовредительства, главное. А то эти басурманы знаешь, что удумали?

Наклонившись к Эрику, князь шепнул пару слов и захохотал сам.

Эрик тоже засмеялся.

– Зачем же это они делают, князь?

– А пес их знает! Вроде как за лишнюю они эту плоть считают. Послы мне толковали, да я уж и не очень-то слушал. Нет, это ж надо такое над собой делать?

Отсмеявшись, Владимир посерьезнел.

– А более всего, знаешь, что мне по душе пришлось? Богов у нас слишком много, все могущественные. Жребием людским играют, как ребятишки, между собой согласия не имеют – тоже как дети малые. Кровавых жертв требуют... Оно, конечно, есть у нас и свои заветы: храбрость там, странноприимство, честность да щедрость... Будешь таков – будешь счастлив на земле. А сердцу чувствительному и уму неспокойному хочется знать... – Владимир близко склонился к варягу, заглянул ему в глаза. – ... потребно, видишь ли, знать, что человека за гробом ждет? Неужто зароют в землю, и кончится все? А Христос – Бог невидимый, великий, людям отец. Даст он нам всем при жизни – мир и покой, а за могильной доской, в светлом раю – вечную жизнь, непрестанное блаженство. Так что нужна нам позарез вера византийская, – неожиданно трезво окончил князь.

– Чем же римская хуже? – спросил Эрик.

– Да тем, что Рим далек, да и на что он нам сдался? Не сладим мы с ним.

– Неужто великий князь решил на Византию войною идти? – воскликнул Эрик, пропустив мимо ушей последнее заявление Владимира.

– Тише! – шикнул на него князь. – Чего раскричался? Не хватало еще, чтобы холопы услыхали и по всему Киеву растрезвонили! Так, да не так. Тут хитро нужно...

– Не понимаю я, великий князь, к чему ты клонишь? – осторожно спросил Эрик.

– А к тому клоню, что разгневали меня хитрые греки! – вскричал князь, позабыв о том, что недавно сам приказывал Эрику тишину блюсти.

– Так что ж с того? Воевать теперь с ними из-за этого, что ли? – мед уже оказал свое действие, и язык Эрика начал заплетаться.

– Я же сказал – не буду я с Византией воевать! – сказал не менее хмельной князь. – Я другое задумал.

– Что же? – снова насторожился Эрик.

– Хитрые греки решили с меня мзду за свою веру поиметь, а я думаю так сделать, чтобы они сами меня просили Русь крестить, да еще и с них за то мзду получить.

– Как же это тебе, великий князь удастся? – удивился Эрик.

– То уж моя забота, – таинственно заявил Владимир.

– Думаю я взять ихний град Корсунь. Как падет этот град, так испугаются греки, а я их еще припугну. Тем, что и Византию всю покорю, и Константинополь возьму. Вот увидишь, греки – народ трусливый, испугаются до смерти, а там уж останется лишь просить чего моя душа пожелает за то, чтобы я веру христианскую принял и народ свой окрестил.

– Великий князь, а уверен ли ты в том, что возьмем Корсунь? – спросил Эрик с сомнением.

– Отчего ж не взять? – удивился князь.

– Многие пробовали, – осторожно начал Эрик, – да всем он не по зубам оказался. Опять же, путь туда ох как долог, особо сейчас – зима ж на носу.

– А кто говорит о том, чтобы на Корсунь сейчас идти? – пьяно ухмыльнулся Владимир. – Мы туда весной поплывем, по половодью. А насчет того, что никто этот город взять не мог, так ведь мы еще не пробовали! В том-то вся и штука! Или ты в наших воях сомневаешься?

– В воях у меня сомнений нет, – ответил Эрик. – А вот, как быть, ежели греки на помощь своим корсунцам придут?

– Не придут, – протянул князь, – кишка у них тонка, побоятся.

Эрик тоже хотел бы быть так уверен в этом, как великий князь, но его практический ум не позволял ему надеяться на авось.

Тем временем сосуд с медом опустел, а князь захмелел окончательно. Эрик понял, что разговор подошел к концу.

– Позволь, великий князь, мне с тобой проститься.

– Али не любо тебе с самим великим князем за одним столом сидеть? – обиделся Владимир.

– Как не любо? Любо, да только устал я ныне с дороги – тело отдыха требует.

– Куда ездил? – оживился князь, радуясь возможности отвлечься от уже порядком надоевших государственных проблем.

– К матери, – коротко ответил Эрик.

– Что ж не задержался у нее погостить? – удивился Владимир.

Эрик замялся, и князь это узрел.

– Али случилось что?

– Побранился я с ней, – нехотя признался Эрик.

– С чего ж? Али ты родителей не почитаешь? Волю их не блюдешь? – насмешливо продолжал вопрошать князь.

– Была бы воля разумна, исполнял бы ее, а так глупость одна, – пробурчал Эрик.

– Так что случилось-то? – шибко же утомили князя дела государственные, коль находил он интерес в семейных делах своего милостивца!

– Много всякого, великий князь, что тебе суета людская?

– Да говори, говори, не стесняйся. Я хоть и князь, а все ж тоже человек.

– Хорошо, скажу. Жениться я надумал, великий князь, а мать воспротивилась!

– Жениться? – удивился Владимир. – Кто такая? Что ж ты своему князю не сказался?

– Невольница она, – угрюмо ответил Эрик.

– Уж не та ли, что ты из Константинополя приволок? – добродушно усмехнулся Владимир.

– Она самая, – подтвердил Эрик.

– А ведь мать твоя права, – вдруг выдал князь. – Негоже тебе, княжьему послу на рабыне жениться. Я тебе не позволю свое имя марать!

– Что ж в том плохого? – спросил Эрик, вертя в руке пустой кубок.

– Да то, что тебе нужна жена знатная, которая тебе под стать будет.

– А если я эту люблю? – тихо спросил Эрик, уставившись в пол.

– Да ну и люби себе на здоровье, – ответил Владимир. – Кто же тебе мешает. Только зачем на ней жениться – ума не приложу! Ты не горюй, мы тебе такую жену найдем, что сам император Византийский позавидует. Я вот, кстати, на его сестре ожениться порешил. Думаю теперь, а не ее ли белую рученьку запросить в обмен на крещение?

– Князь, так ведь я говорил тебе, что немолода она и собой нехороша, – Эрик настолько удивился, что даже позабыл на время о всех своих горестях.

– Да знаю я, знаю, – поморщился Владимир, – зато считай что императрица! С византийскими императорами породниться – не великая ли честь и слава?

– Это уж точно, – подтвердил Эрик. – Да только ради того брать в жены нелюбую бабу?

– А то у меня любых мало! – рассмеялся князь. – Ничего, эту я для важности возьму, повенчаюсь с нею по христианскому их обычаю, и будет она у меня сидеть в высоком тереме в дальней светелке.

– Ай, князь, крут ты с бабами, – только и смог сказать Эрик.

– Да, наследников нужно будет от нее заиметь, чтобы хитрая греческая кровушка к нашей простодырой примешалась! – продолжал расписывать свою будущность Владимир. – Послушай, варяг, – вдруг воскликнул князь. – Знаешь, что я надумал? Я и тебя повенчаю в то время, как сам жениться стану.

– Благодарю покорно, – уныло ответил Эрик.

– Найдем мы тебе красавицу, не волнуйся. Самую знатную, да пригожую выберем.

– Мне б лучше мужа для сестры найти, – устало ответил Эрик.

– Да никак она у тебя уже заневестилась? – удивился князь.

– Угу, – буркнул Эрик. – Чуть не опоздал я на сестрину свадьбу. Чуть позже бы явился из Византии и застал бы ее замужем за старым хрычом Хватом.

– Что ж, люб ей Хват? – изумленно спросил князь.

– Ей нет, зато моей матушке люб, – ответил Эрик.

– Ну так пусть сама за него замуж и идет, – ухмыльнулся Владимир. – А в добрых молодцах у нас недостатка нет, хорошего мужа твоей сестре найдем, не волнуйся.

– Да я хочу, чтоб и ей он люб был, – признался Эрик. – Дорога мне сестра моя, не хочу я, чтоб в жизни замужней ей горе мыкать пришлось.

– Ну, как хочешь. Но если что, помни, можешь рассчитывать на мое княжье слово и покровительство.

– Буду помнить, – ответил Эрик с благодарностью.

– Ну, что, иди теперь, пожалуй, – князь уже изрядно притомился, но не от беседы с Эриком, а от неумеренного испития хмельного медового напитка.

Эрик опустился на колени, по обычаю поцеловал княжескую руку. Поднявшись, пошел к выходу. У самого порога князь окликнул его.

– Постой, Варяг, я забыл отблагодарить тебя за славное исполнение поручения моего.

Эрик вернулся обратно в палату.

– Своей княжей волей дарую я тебе угодья под Киевом с тремя деревнями, десять гривн серебра и звание воеводы.

Эрик слегка оторопел от такой невиданной княжей милости и снова преклонил колени, дабы поцеловать руку.

– Ну, теперь иди, – приказал довольный собой князь и, дождавшись ухода Эрика, сам направился в опочивальню.

ГЛАВА 17

За осенью своим чередом пришла морозная зима. Эрик занимался делами, которые положено ему теперь было вершить как княжьему воеводе, а вечера проводил дома, с Лаурой. Девушка понемногу привыкала к жизни на чужбине, вот только к холодам, да к чужому языку она привыкнуть никак не могла. Только и было у нее радости, что дружба с милой Хельгой.

С матерью Эрик более не виделся, но беспокойство о ней крепко укоренилось в душе. Как там она одна – немолодая уже женщина, в большом пустом доме, окруженная одними только слугами, не имеющая подле себя не единой родной души. Однако Эрик решил про себя, что случись что-нибудь с матерью, он бы обязательно об этом узнал – вестового бы послали, а раз нет, то, видимо, все там идет не так уж и плохо.

Однажды заезжал к Эрику в гости боярин Хват. Просил кликнуть в горницу Хельгу. Та долго отказывалась, да под конец вышла. Сидел подле нее Хват, таращил масленые глаза на юную красавицу, которая чуть не оказалась в его власти, да смачно облизывал красные губы.

Хельга долго такого соседства не выдержала и ушла к себе в светлицу, сославшись на нездоровье. А Хват тут же после ее ухода подсел к Эрику и начал предлагать большие деньги откупного за Хельгу, много добра обещал, лишь бы заполучить девушку себе в жены.

Отказал Эрик, да еще и осерчал порядком. Сказал он Хвату, что сестрами ввек не торговал и впредь не собирается. Что-то случилось тогда с гордым боярином – пал он на колени и чуть ли не ноги Эрику лобызал – все просил отдать ему Хельгу в жены.

Эрик сказал же, что он сестрину судьбу ломать не хочет. Раз не мил ей Хват, то что ж с тем поделать – насильно любить не заставишь. А супротив ее воли он идти не хочет.

Так и ушел Хват ни с чем, поникнув головой, как старая, заезженная кляча.

Хельга, прослышав о том, что случилась, только что брату ноги не целовала. А Эрик только улыбнулся грустно и сказал:

– Иди хоть ты замуж по любви, коль мне нельзя.

– Отчего же нельзя? – удивилась Хельга.

– А ты о том у князя Владимира спроси, – ответил Эрик.

На том разговор и кончился. Эрик, вернувшись от князя Владимира, о женитьбе с Лаурой не заговаривал. А она, видно, тем довольна была. С самого своего приезда не чувствовала Лаура себя в доме хозяйкой и не собиралась ею становится.

Уж что с этим поделаешь – воспитали ее рабыней, и желала она остаться невольницей до конца жизни. Единственное, чего просила она от своего господина, так это любви. Любовью она жила, и дышала ею, и ею сыта бывала, а больше ничего и знать не хотела. Казалась Эрику Лаура южным цветком – нежная, благоухающая. Но вырвали его из родимой землицы, и теперь красуется он в холодной стране, в прекрасном тереме. И пользы от него никакой – только любоваться на него можно.

Приближалась весна. Метели еще свистели, но все чаще выглядывало и пригревало ясное солнышко. Лаура ждала весны, ждал ее и Эрик – знал, великие дела предстоят ему, ждал ее Плишка – чуть не больше всех. По этой весне должна была разродиться Нюта. Ключница Преслава, как могла, успокаивала будущего отца, объясняя, что этот ребенок не первый, который должен появиться на белый свет подобным образом, а если Плишка и далее будет вести себя как безумный, то подхватит мозговую горячку и тогда уж до рождения дитяти точно не доживет. Но Плишку ее увещевания не утешали – крепко он любил Нюту и боялся за нее и за ребенка.

Сама Нюта над всем этим только смеялась и уговаривала Плишку не горевать раньше времени, а то ей, может статься, не захочется, чтобы его горе оказалося зряшным.

Плишка мертвел и поминал вслух всех богов, которых знал.

Быстрее всех к переменам привык Дар. Как все дети, он тут же приспособился к новой обстановке и чувствовал себя как рыба в воде. Бабка радела теперь на хозяйстве, ей недосуг было присматривать за внуком, и Дар проводил досуг свой, как ему было угодно. Каверзы его многим слугам отравили жизнь. Плишка пытался было взяться за парня, к делу его приставить, да не управился, не сладил с ним. Дар только бабки своей трепетал, а ей как раз не до него было.

Бесчисленные заботы отягощали теперь бабку Преславу, и справлялась она с ними на славу. За несколько месяцев ключнице удалось сделать то, чего Эрик не мог добиться в течение долгого времени. В доме теперь царили чистота и порядок, слуги стали смиренными и благолепными. Эрик только диву давался и нахваливал расторопную не по возрасту ключницу.

Тем временем князь Владимир вовсю готовился к походу на Корсунь. Хотя распоряжение об этом было отдано, мало кто из дружинников знал о цели предстоящего похода. И тайна была вполне понятна: менее всего князь хотел, чтобы греки прознали о его планах раньше времени и успели укрепить город или оказать военную помощь его жителям.

Эрик готовился к дальнему походу наравне со всеми. И от этих сборов день ото дня все больше грустнела Лаура. Хотя она уже попривыкла к новой жизни, но оставаться одной без Эрика в этом чужом городе ей ох как не хотелось. Тем более с некоторых пор Лаура начала подозревать, что она тяжела.

На эту мысль ее навела все та же бабка Преслава. Как-то за утренней трапезой, когда подали вареные в меду куриные пупки, Лаура позеленела и опрометью выскочила из-за стола. В трапезную она не вернулась, отговорившись тошнотой. Ключница на это хитро улыбнулась, а позже, прошмыгнув в опочивальню, долго шептала что-то Лауре на ушко. Лаура только отмахнулась, но на следующий день пробралась в клеть и в охотку умяла добрый десяток соленых огурцов. Тут она и сама насторожилась, а к концу месяца всякие сомненья исчезли. Оставалось только поделиться вестью с Эриком, а как-то он ее примет? Станет ли желанным это дитя? Лаура ждала и молилась, чтобы все обошлось.

Как-то утром Эрик порешил осмотреть свои новые наделы – навести там порядок перед отъездом. Лауру он взял с собой, чтоб проехалась, освежилась весенним ветерком. Ведь всю зиму напролет в четырех стенах сидела, потому побледнела так, извелась.

Ясным утром Эрик с Лаурой отправились в путь. Погода была прекрасной – светило солнце, в воздухе пахло весной. Морозы уже отступили.

Эта поездка пришлась Лауре по душе много больше, чем та, когда они ездили к матери Эрика. Вот только невысказанная тайна мешала ей расслабиться и вдыхать весенний воздух полной грудью.

До надела, пожалованного Эрику князем Владимиром, путь был не близок. Санный путь еще не испортился, и лошади резво бежали по наезженной колее. Эрик довольно озирал окрестности, думая про себя о том, что не променял бы он родного края ни на какой другой. Пусть места здесь дикие, пусть лето коротко, а зима длинна и сурова, зато здесь каждая пядь земли родная и воздух пахнет так сладко только здесь.

Эрик повидал в своей жизни не так уж много. Был он в степях, где обитали печенеги, – просторная это страна. Даль великая видна вокруг, и неба так много, что кружится голова. Да, только нет в степи родных шумливых, тенистых лесов, и не поют в степях соловьи.

Понравилось Эрику в Константинополе, да только чужим остался для него этот большой, шумный город – многоликий, непознанный.

Еще подумал Эрик о том, что для его пращуров Русь была столь же чужой, как для него самого Константинополь. И как удивительно распорядилась судьба, сделав Русь родиной для него!

Так и ехали они с Лаурой молча почти всю дорогу. Каждый думал о своем, но чувствовал теплоту другого, и от того у обоих становилось так хорошо на душе, что хотелось жить долго-долго и вечно дышать этим ни с чем не сравнимым воздухом наступившей весны.

Деревни, пожалованные Эрику князем, оказались зело велики, и доход с них ожидался немалый. Объехав все три селения, Эрик решил в одном из них построить терем, дабы было куда уехать жарким летом. Эрик даже и место присмотрел – на высоком берегу небольшой речки, все еще прячущейся до поры подо льдом.

Рядом топорщила голые ветви березовая роща, а внизу под холмом расположилась деревня. Эрик приказал вознице остановиться возле холма и, выйдя из саней, зашагал вверх по заснеженному пологому склону.

Пройдя несколько шагов, он обернулся, чтобы позвать с собой Лауру, и только тут заметил, что выглядит она из рук вон плохо. Выражение лица у нее было таким, что Эрик подумал, что Лаура собирается если не умереть, то уж точно лишиться чувств.

Эрик вернулся к саням.

– Что с тобой? – спросил он. – Здорова ль ты, душа моя?

– Я здорова, господин мой, – соврала Лаура, которая на самом деле чувствовала себя совсем худо.

– Ты обманываешь меня, – возразил Эрик.

– Зачем мне это делать?

– Наверное, ты не хочешь меня волновать, – предположил Эрик. – Но лучше скажи, голубка. Не нужно ли тебе чего?

Лаура подумала, что лучшего момента для признания ей вряд ли удастся дождаться, и потому, слегка замявшись и покраснев, начала:

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– В каком смысле? – насторожился Эрик.

– Я не больна... Это... Это...

– Так что же это? – нетерпеливо поторопил ее Эрик.

– Господин мой, у меня будет ребенок, – выпалила Лаура и покраснела еще больше.

Повисла тишина. Эрик молчал, глядя куда-то вдаль, туда, где над крышами домов в деревне вился тонкий дымок. Лаура совсем уж было перепугалась и приготовилась к самому худшему. Но тут Эрик обратился к ней с улыбкой на устах.

– Только у тебя?

– Что только у меня? – пролепетала насмерть напуганная Лаура.

– Я думал, что у ребенка обычно бывает двое родителей, – уточнил Эрик и снова улыбнулся.

Лаура некоторое время смотрела на Эрика непонимающе, но наконец до нее дошло, о чем он говорит, и она радостно засмеялась. Как бы там ни было, но Эрик рад ребенку – теперь она это знала точно.

– Пойдем, поднимемся на холм, – предложил Эрик. – Я покажу тебе, где поставлю дом, в котором будут расти наши дети.

Лаура послушно вложила свою маленькую ручку в огромную ладонь Эрика, и они вместе стали подниматься на холм.

Эрик действительно был обрадован нежданной вестью. Сквозь дымку времени он видел большой терем на покрытом изумрудной травой холме. Перед домом с веселым визгом носятся дети – его дети, и молодая женщина нездешней странной красоты спускается с высокого крыльца, чтобы встретить его, возвращающегося домой.

Обратный путь показался Эрику в два раза короче, и в два раза ярче светило солнце, и воздух стал еще слаще. Кони бежали быстро. Лаура, уставшая и убаюканная плавным ходом возка, дремала на плече у своего господина.

ГЛАВА 18

А через несколько недель, когда стало совсем тепло, лопнули тугие почки на деревьях и потянулись с далекого юга вереницы перелетных птиц, пришла пора Эрику отправляться вместе с дружиною князя Владимира в поход, дабы добыть себе славу, взяв богатый греческий город Корсунь.

Перед тем за несколько дней призвал князь Владимир Эрика к себе.

– Помнишь, – сказал князь, – обещал я тебе невесту богатую да знатную?

– Помню, – ответил Эрик и почувствовал, как будто чья-то ледяная рука сжала его сердце.

– Нашел я тебе невесту, варяг. И красотой девка вышла и умом взяла, и позору тебе такое родство не принесет.

Эрик молчал некоторое время. Что ответить князю? Что не хочет он жениться на нелюбимой, даже ни разу в глаза не виданной девушке? Что готов он ослушаться княжьего повеления? Но ведь это – верная опала. А быть в немилости у князя Владимира – участь худая.

А коль подумать – что дурного случится? Лаура сама в жены не рвется, а в любви жить им никто не запрещает. Дитятко признает своим, и наследником сделает, а законную супружницу, по примеру самого князюшки, можно и в светелке запереть. Он – муж, он – господин, попрекнуть его никто не смеет!

– Ну, что молчишь, варяг? – усмехнулся Владимир. – Или в невесте сомневаешься? Не изволь сомневаться – племянницей она мне приходится.

Эрик так и сел, где стоял.

– Что ж не радуешься моему сватовству? Али кто другой на примете есть, побогаче да познатнее? – пошутил великий князь. – Только не говори мне о своей девке-невольнице, не гневи меня понапрасну.

– Нет у меня никого на примете, великий князь. Согласен я жениться на твоей племяннице и сочту то за великую для себя честь.

– Ух ты, какой скорый! – развеселился князь. – Ты бы хоть взглянул на нее сперва! А то вдруг я над тобой посмеяться решил? Может статься, она рябая, косая и на обе ноги хромая? А слово ты мне сейчас дашь!

Эрику, по чести сказать, было все равно, какова из себя найденная князем невеста. Будь она красавицей писаной или безобразной, как старая жаба, он точно знал, что женится на ней лишь для того, чтобы угодить князю.

– Вот на свадьбе и увижу, – отшутился он.

– Смотри, не промахнись, – ответил князь. – Но слова я твои запомню. Коли выиграем мы битву, возьмем Корсунь, так я пошлю вестового, чтобы к нашему возвращению все к свадьбе готово было.

– На все твоя воля, князь,– ответил Эрик.

Вернувшись в свой терем в самом дурном расположении духа, Эрик застал настоящий переполох. Первым, кто попался ему на глаза, был Плишка с совершенно белым лицом и полными ужаса глазами.

– Что стряслось? – спросил Эрик, думая, что произошло, верно, что-то на самом деле худое – ишь как Плишка лицом-то осунулся!

– Нюта там... Того... – пролепетал Плишка заплетающимся языком, и Эрику показалось, что бесстрашный парень вот-вот сомлеет, как сырая баба.

– Рожает, что ли? – спросил Эрик и в ответ получил лишь слабый утвердительный кивок.

– Ну-ка, пойдем со мной, – Эрик взял Плишку за руку и, чуть ли ни силком потащил в трапезную. Слуга, вышколенный бабкой Преславой, явился через мгновение, после того как его позвали.

– Принеси нам меду, холоп, – приказал Эрик.

Плишка потом с трудом мог вспомнить, о чем говорил он со своим хозяином. Помнил только бесчисленные чарки меда, которые вливал в него Эрик. Когда, почитай уже под утро, откуда-то из глубины дома послышался истошный детский вопль, Плишка был настолько пьян, что еле стоял на ногах.

Через некоторое время к новоявленному папаше вышла сияющая бабка Преслава, объявила, что у Плишки родилась дочь, и повела его в жарко натопленную мыльню – смотреть на дитятко. Взглянув на крошечный комочек, который отнял у матери столько сил, Плишка моментально протрезвел и потянулся было к дочери, но Преслава тут же унесла дитя – от греха подальше.

Поцеловав крепко спящую Нюту, Плишка на цыпочках, осторожно, насколько ему позволял не до конца выветрившийся хмель, вышел из мыльни.

– Ну, поздравляю тебя, папаша, – хлопнул Эрик Плишку по плечу. – Парень, конечно, был бы лучше, но и девка, если в мать пойдет, будет не промах.

Плишка забыл от счастья все слова и только улыбался глупой, пьяной улыбкой.

Через несколько дней после того, как Плишка стал отцом, Эрик отправился в поход с князем Владимиром. Его провожали все домочадцы, включая непоседу Дара.

Перед отъездом Эрик отвел в сторону ключницу Преславу для важного разговора.

– Остается на тебе, старая, весь дом, – начал он. – С этим, я думаю, ты справишься. Но паче всего моего добра береги Лауру.

– Не изволь беспокоиться, господин хозяин, – проворковала, осчастливленная рождением правнучки, старуха. – Что с ней станется, с Лауркой твоей.

– Может и ничего... Все равно, береги ее.

– Да что с тобой? Али ты думаешь, что из похода не вернешься? – заподозрила неладное старуха.

– Не это меня тревожит, хоть и есть у меня такая дума. Но о другом говорю – Лаура непраздна, знаешь!

– А, батеньки! – фыркнула старуха. – Да я ей об этом уж который день твержу!

– Значит, ты, старая, обо всем наперед меня узнала и молчала? – возмутился Эрик.

– Ну уж, если на то пошло, то я и наперед самой Лауре об этом вызнала, – гордо заявила старуха. – От меня такого не скроешь!

– Ну, ладно, – вздохнул Эрик. – Теперь о другом с тобой говорить будем.

– О чем еще? – насторожилась бабка. – Али еще кто от тебя ребеночка ждет?

– Дерзишь, старая? – усмехнулся Эрик. – Нет, не в том дело. Вот, ежели, я из похода не вернусь, что делать станете? Ты об этом думала?

– А что о том думать? Думать о хорошем надо.

– Ведь матери моей все мое добро достанется, понимаешь? А что тогда с Лаурой станет? А с ребенком?

– Так ведь ты хозяин, ты и думай, а я уж приказания исполнять стану.

– Я решил отпустить Лауру на свободу, – сказал Эрик. – То есть она и так вольна делать, что ей вздумается, но коли со мной что случится, моя мать первая вспомнит о том, что Лаура невольница. Выправил я на нее грамоту, да, кстати, и на Плишку тоже. Хранится она у княжьего ключника – человека надежного.

– Ой, не бабье это дело, – ответила бабка. – Что ты, родимый, Плишке об этом не скажешь? Он, чай, получше меня во всем этом разобраться сможет.

– Плишка сейчас сам не свой от счастья, ему любые наказы сейчас без толку давать, – рассмеялся Эрик. – Вот, ежели, случится со мной что, ты все ему и расскажешь. Поняла?

– Поняла, как не понять, – ответила старуха со вздохом. – Только ты о худом-то не думай, а то еще, чего доброго, беду сам накличешь.

– Еще насчет моей сестры, я тебе не сказал, – вспомнил Эрик. – Мать ее хочет замуж выдать, за боярина Хвата.

– Это не тот ли старикан пузатый, что по зиме к нам в дом приходил? – охнула Преслава.

– Он самый, – ответил Эрик. – Я сестре много добра в приданое отписал, но лишь с условием, что она выйдет замуж, за кого пожелает.

– Виданное ли это дело, – начала протестовать бабка, – чтоб девка сама свою судьбу решала!

– Ну, не видели до сих пор, теперь увидят, – решительно сказал Эрик. – Да ты на свою внучку погляди!

– Ахти, хозяин, – ответила старуха, – мы-то простые люди, незнатные. Ну, да воля твоя. Оно, может так и лучше. При богатстве таком девка пусть живет всласть.

На том и разошлись.

ГЛАВА 19

И вот снова бьются о борта лодий прозрачные Днепровские воды. Плывет караван, да только не за мирной торговой, а за грозной славой воинской.

Исчезали, таяли в голубой дымке ветрила киевских лодий – то князь Владимир вел свое войско к Корсуни. Тихо было на лодиях. Старые вои и зеленые юнцы, как один, смотрели в туманную даль. О чем думали они в эту минуту, о чем жалели, на что надеялись? Князь шел добывать с боем новую веру для себя и своего народа. Немало воев поляжет в этой битве, немало ранено будет. Ну, так что ж, такова служба, такова судьба воина – направлять стопы свои, куда велит князь, и гибнуть по его указке. Живым же – почет и слава, да и прибыль немалая.

Корсунь – град торговый, богатый. Налетали на него в былые времена дикие народы, хазары да печенеги, грабили и разоряли, но недостало им сил разорить город до основания. Поднимался он из праха и становился краше прежнего. Жители города во всех пристанях морских торговали и оттого купались в изобилии. Будет там пожива тем, кто в живых останется!

На рассвете высадились вои из лодий и встали на расстоянии полета стрелы от города. Выслан был гонец со стрелой черной. «Иду на вы!» – оповещал сей знак по древнему обычаю русов. Крепко надеялся князь Владимир, что, приняв этот знак, сдадутся греки, дрогнут перед мощью русских воев. Велел он послу сказать, что предлагает русский князь сдаться грекам без боя, а за то обещает вреда и разрушения не чинить.

Но издревле привязанные к вольности не сдались горожане.

Брань и насмешки полились с городских стен, и побледнел от оскорбленной гордости князь.

– Да будет так! – сурово сказал князь своим воеводам. – Возьмем град копьем! Беритесь за оружие!

И ударили в стены города пороки, натянулись воловьи жилы на самострелах. Со страшным ревом полетели в стены города сотни острейших камней.

Натянули тетивы лучники, многие тысячи стрел – яблонных, камышовых – просвистели в воздухе. Под прикрытием тысячи жал выступили вперед мечники, одетые в броню и бросились на стены. Бесстрашно спускались они во рвы, приставляли лестницы, и, помогая друг другу, вонзая в стены железные крюки, карабкались на стену.

Но осажденные тоже запаслись стрелами и более даже страшным при осаде оружием – бочками с горячей смолой и кипятком. Туго пришлось воинам князя Владимира, когда полился огненный вар на головы и плечи, посыпались стрелы и камни из пращей!

Ни одному вою русскому не удалось подняться на стену. Да и если б и поднялся кто, так что же? Там блестели угрожающие мечи. Легче легкого смахнуть голову с плеч воину, у которого заняты обе руки!

Великий урон нанесла осажденным первая атака. Многие пали от стрел, но новые вои вырастали словно из тел павших, и не преуменьшалось войско. Даже пороки не помогли Владимиру – никто не мог близко подойти к проломам, а по ту сторону стены против них в сей же момент нарастал земляной вал.

Великий крик стоял над полем. То были предсмертные вопли и вскрики раненых, и боевые, полные веселой злобы кличи. Целый день продолжался кровавый бой, и лишь с закатом Владимир дал приказ отойти от стен города.

Эрик был в самой гуще боя. Полный боевого азарта, он стрелял из лука, потом выхватил меч и ринулся на стену. Что было дальше – не помнил, опьяненный кровавым вином войны. Увидел себя лишь в синих весенних сумерках, на холме, рядом с князем.

– Что ж, воевода, – тихо сказал Владимир. – Не осилили мы взять град копьем. Как ты посудишь – повторить ли натиск, или начать осаду.

Молчал Эрик, еле стоял на ногах. Но князь ждал ответа, и Эрик сказал, превозмогая себя:

– Велишь в бой – и в бой пойдем. Но, князь, устали воины и много их полегло. Кабы встать вокруг города станом – выкурили бы мы греков, как пчелиный рой.

– Дело говоришь, – промолвил князь задумчиво. – Будет так, начнем осаду.

По древнему обычаю ратного искусства приказал Владимир сыпать земляной вал против стен непокорного города и выставить стражу. Ни птица, ни зверь не должны выбраться из осажденного града.

– Пусть подъедят припасы, – толковал Эрик неопытным воям. – А там сами сдадутся, образумятся.

Шли дни, но не сдавался город. Привычны были горожане к осадам – немало в этих краях рыскало любителей легкой наживы, и, зная это, много лет не давали они скудеть съестным припасам. А тут еще стали примечать вои Владимира – земляной вал пред стеной становится с каждым днем приметно ниже. Подновят его за день – ан утром смотрят, он опять тот же, да как бы не ниже стал!

Проходя по лагерю услышал Эрик разговор воев у костра. Один говорил, а прочие внимали ему с величайшим почтением.

– ... и видел я ночью, братья – спустился с небес светлый луч, а в нем – человек, ликом прекрасный, в белом плаще, но окровавлен был плащ и босые ноги также в крови. Он спустился на самый вал, что мы насыпали, ходил по нему босыми ногами, и где он ступал, там таяла земля, как лед под лучами жаркого солнца. С великим трепетом смотрел я на него и узнал Господа моего, Иисуса Христа. А он, внимание к себе услышав, обернулся ко мне и головой качал с великой укоризной...

Неслышно отошел Эрик от костра и бросился искать князя.

Отыскав же, поведал, что слышал сейчас. Владимир кивнул:

– Опоздал ты с докладом, воевода. Знаю я, что мои вои думают. Средь них много уже крещеных, и считают они неподобным воевать с братьями по вере, потому слабеет ратный дух в войске. Много я думал об этом. Чуда нет в том, что земля из-под стены исчезала: просто греки вырыли подкоп и перетаскивают по ночам землю в город. Но то, что слава о чуде пошла – худо. А теперь ступай, отдохни. Завтра решим мы... – а что «решим», не сказал, замолчал, склонив голову на грудь.

А поутру вострубили трубы, призывая всех воев слушать княжеское слово. Стоял Владимир на холме, как это было в день первой битвы.

– Я... – начал он, но словно бы что-то перехватило ему горло, и он замолчал. Справившись с собой, заговорил снова: – Я, ваш князь, даю обет пред вами, моими воинами, пред всей Русью. Ведомо мне, что многие из вас, презрев идолов, обратились в христианство. Так вот: буде суждено мне сей город взять – буду я с вами, и сам крещусь, и окрещу всю землю русскую!

Гул пронесся над многотысячной толпой, но тут же раздался неподалеку одиночный выкрик:

– Смотрите, стрела летит!

Она именно летела, эта стрела – не свистела, как молния, в воздухе, не разила огненным острием, но медленно приближалась к толпе воев. И стало видно всем, что отягощена стрела невеликим куском пергамента.

Расступились вои, дав стреле место упасть и долго смотрели на нее.

– Дайте ее мне, – сказал князь.

Некоторое время никто не мог с места двинуться, но наконец старый воин с пышными седыми усами поднял стрелу и подал ее князю.

Перегнувшись через плечо Владимира, прочел Эрик нацарапанные на пергаменте греческие слова.

«На востоке от тебя колодезь, перекрой его и перейми у града воду».

Закинув голову, рассмеялся князь, как юный отрок, позабыв о державном чине.

– Везде и всюду, куда не пойдешь, есть у земли русской и князей ее сторонники!

Добрая весть быстро разнеслась среди воинов и многие вызвались идти, искать колодезь. К закату была перенята вода, и верно – трех дней не миновало, как неумолчный стон стал раздаваться из-за стен осажденного города. Вновь послал гонца князь, веля передать осажденным такие слова: «Склонитесь сердцами, доблестные мужи, к плачу жен и детей ваших. Сдайтесь на милость русов, а за то обещаю вам пощаду».

И в радостный для русских воинов час распахнулись неприступные городские ворота, коих не одолел ни один таран, и князь Владимир с воинством вошел в город.

Эрик ехал рядом с князем, дивясь чудесам незнакомого города.

– Немудрено, княже – осмелился он повести речь, – что столь долго держались осажденные. Преизобилен и чуден сей град.

Князь усмехнулся.

– Ты прав, воевода. Этот город очень богат, и богатые в нем люди живут. Если миром поладим с горожанами – великим благом будет он для Руси. А горожанам мне не хотелось бы наносить ущерба, потому что они добрые труженики и великие купцы.

В тот же день был отрыт колодец, и вода пошла в город.

И в тот же день князь Владимир призвал к себе Эрика.

– Послужил ты мне раз, воевода, послужи и другой раз.

Эрик склонился в поклоне, размышляя: что же еще задумал князь? Не хочет ли он отправить его, Эрика, во второй поход на Константинополь, теперь уже с согласием принять веру? Хорошо бы, если так – не забыла княжеская дружина его обета, данного, быть может, и на горячую голову. Но нерушимо княжеское слово, а нарушившему его – позор на веки вечные. Не хотел этого Эрик для своего господина, и потому с волнением ожидал, что скажет Владимир.

– Отправляйся послом в Царьград...

О, как дрогнуло сердце варяга!

– ... да передай императорам византийским слово мое и волю мою: готов принять крещение, но за это пожалуйте мне, по примеру иных государей, руку сестры императорской, царевны Анны. А не захотят между нами согласия – возьму Царьград копьем, как взял город сей!

Передохнул князь, прищуренно глядя куда-то вдаль.

– Я готов, князь. – сказал Эрик.

Владимир словно вспомнил о нем, резко повернулся, подарил улыбкой:

– А готов, так и ладно. Только смотри, посол, не натвори еще каких дел! Хватит тебе одной рабыни-фряженки.

Эрик тоже улыбнулся, понял – шутить изволил великий князь. А у самого забилось сердце. Соскучился по Лауре в дальнем походе, а теперь еще долго ее увидеть не придется. Да что поделать – служба княжеская!

Словно услышав мысли его, добавил князь:

– Ехал бы сам, но есть у победителей своя гордость. Хоть и непрямым путем покорили мы город сей, – и снова улыбнулся князь неведомо чему. – Хочешь, воевода, покажу тебе что?

Отойдя к дверям, кликнул кого-то из людей, тихо отдал приказ. Вернулся, сказал:

– Жди.

И через малое время услышал Эрик: легкий шаг по переходу, шорох платья. Распахнулась дверь, и на пороге стала женщина. Маленькая, смуглая. Копна черных, как вороново крыло волос перехвачена золотым обручем, золотые же запястья на тонких руках, на щиколотках, крохотные ступни в позолоченных сандалиях. Белое одеяние, каких Эрику не приходилось еще видеть, льнет к полудетскому, прекрасному телу.

Остановилась в дверях, обеими руками взялась за косяки, сказала что-то, как птица прощебетала.

– Вот она какая, – негромко сказал князь. – Анастасия. Ее стрела была.

И, улыбнувшись, показав влажные, блестящие зубы, заговорила Анастасия, горячо обращаясь к незнакомому воину. Говорила о том, как с крепостной стены увидела князя руссов, и жарко вспыхнуло ее сердце.

– Ну все, иди, иди, – сказал ей князь, и когда скрылась она в душном сумраке, вновь обратился к воеводе.

– Так-то бывает, Эрик. Так-то. Ступай, собирайся в дорогу.

Неслась по свету слава о непобедимой, могущественной и роскошной Византийской империи, но не та уж стала эта империя. Были времена – удавалось ей захватывать огромные чужие земли, повергать к подножью своему вольные племена, завладевать их богатствами и порабощать.

А на крови расцветали искусства и науки, и дивился мир утонченности и пышности константинопольских императоров. Но преходяща земная слава, и в год, когда князь Владимир взял Корсунь, оказалась великая империя жертвой мятежей и беспорядков. После гибели героя Иоанна Цимисхия военачальники Склир и Фока не восхотели подчиняться законным государям-императорам и заспорили с ними о державе, а восстание болгар подорвало силы Константинополя.

Быстро долетела до императоров весть, что князь Владимир взял Корсунь. И рыбаки, идущие на свой промысел, и купцы, возвращающиеся Русским морем, все в один голос говорили, что стоит у Корсуни великая армия русов. С дрожью припоминали в городе имена князей Игоря и Святослава, княгини Ольги. Всякий житель великого города, и стар, и млад – все вглядывались в знойную морскую даль – не плывут ли лодии князя Владимира воевать Константинополь?

И лодии действительно прибыли, но не было на них тьмы воинов, а лишь посол со свитой. На этот раз не выдерживали посла в отдалении, не затягивали его визит к императору – прямо к пристани явились царевы мужи в темных одеждах, с золотыми знаками на шеях и проводили во дворец.

И вот снова пред Эриком Золотая палата, Соломонов трон императора и сам император – почти не изменился, только обрюзг и отяжелел. Так же восседает рядом на золоченом легком кресле сестра его Анна. Впервые Эрик вгляделся в лицо той, вместе с которой придет на русскую землю новый Бог.

Анна не была хороша собой, и не красили ее драгоценные ткани, многочисленные украшения. Лицо ее было бледным, и гармонии не было в нем, сама же она была томна, словно кровь медленно текла в ее жилах, словно достались ей от предков только тоска и усталость. Только глаза были хороши – огромные, печальные, не горящие, но светящиеся таким покойным светом, что становилось ясно каждому – добра и тиха душой сестра императора, и нет в ней ни злобы, ни корысти.

Эрик отчего-то пожалел Анну. Показалась она ему слабым саженцем, который хотят изъять из родной земли, чтобы пересадить в другую, быть может, более плодородную и здоровую, но чужую. Долго придется саженцу роднится с ней корнями, и неизвестно, сроднится ли? Приживется ли?

Эрик поклонился ей особо, император заметил это. У него дрогнули и сошлись на переносице брови и он вопросил:

– С чем ты прибыл к нам, посол?

Тут только припомнил император посла. Это именно он приезжал за верой в Константинополь, он устроил скандал из-за рабыни и, одаренный особой императорской милостью, увез эту рабыню с собой. Эрик увидел отблеск воспоминания на лице императора и поторопился с ответом.

– Прибыл я от князя Владимира...

– Знаю, – перебил его Константин. – Не ты ли в прошлый раз приезжал с миссией, и не ты ли обещал от имени своего господина мир и любовь между Византией и землей русов?

– Император может гордиться своей памятливостью, – поклонился Эрик. – Это был именно я. Теперь пришло время утвердить любовь между народами и связать властителей их крепкими узами. Князь Владимир желает быть супругом сестры вашей, царевны Анны!

Тяжелая тишина повисла под сводами Золотой палаты. Ни вздоха не проронила Анна, не шелохнулся император.

– Неприлично христианам выдавать сестер наших за неверных, – цедя слова сквозь зубы, наконец заговорил Константин. – Готов ли князь Владимир креститься, и получить с этим сестру нашу и царствие небесное, и быть нашим единоверцем? Если же нет, мы не можем выдать за него Анну.

– Князь Владимир готов креститься. Он примет закон христианский, ему по нраву пришлись обряды и богослужение христианское, – отвечал Эрик.

Великой радостью вспыхнуло апатичное доселе лицо императора, и он ответил, сдержавшись:

– Пусть тогда примет крещение русский князь, а за этим прибудет к нему наша сестра, чтобы обвенчаться с ним по христианскому обряду.

– Нет, – сказал Эрик и увидел изумление Константина. – Желает князь, чтобы в залог доверенности и дружбы прежде прислали вы к нему Анну. Они обвенчаются, и с тем князь Владимир примет новую веру.

Снова повисло молчание.

– Что ж, – раздумчиво сказал император, – ступай, посол, мы призовем тебя через некоторое время. Нам нужно время для размышления.

Эрик вышел, поклонившись.

Он провел день, бродя по Константинополю, но не о князе Владимире думал он и не о судьбе русской земли. Оживал в его памяти прошлый приезд в Византию. Как недавно и как давно это было! Побывал он и на той площади, где впервые увидел Лауру, звезду сердца своего. Вспомнил ее, прошлую – жалкую, грязную, избитую, вспомнил, какова она сейчас, какой непрестанной радостью светятся ее прекрасные глаза, как похорошела она в расцвете своей женской сущности, и вновь нежно подивился своей неизбывной к ней любови. На том же рынке, где в первый раз покупал подарки для нее – самые чудесные индийские ткани, присматривал ей новый подарок. Дивное смарагдовое запястье привлекло его внимание, и он представил, как вскрикнет от радости Лаура, как будет смотреть она на камни цвета ее же бархатистых, зеленых глаз – и купил, не торгуясь.

Счастливый, опьяненный греческим вином, а пуще того – воспоминаниями, засыпал он на узком и жестком ложе в монастыре святого Вонифатия, куда определен был императорским человеком на ночлег. Только ночью проснулся, обливаясь холодным потом – привиделся ему странный и страшный сон. Будто стоит он в христианском храме и держит Лауру за руку. И хочет по христианскому обряду надеть ей на тонкий палец перстень-оберег, но в нем разгорается вдруг жаркое пламя, и скрывает Лауру от глаз. А когда пламя гаснет, на ее месте оказывается чужая, незнакомая женщина, и она смеется звонко, потешаясь над его горем.

А в императорском дворце, в опочивальне царевны Анны не спали до зари. Ничком на ложе рыдала царевна, а над ней стояли угрюмые Константин и Василий. Вздрагивали у дверей вооруженные стражи – так громко стонала и жаловалась Анна.

– Варварская земля, идолопоклонники, и я стану женой их дикого и свирепого князя? Господи, да лучше бы мне умереть во младенчестве!

– Сестра... – в тысячный раз попытался высказаться Константин.

– Я не хочу ничего слышать! Я знаю одно – как поганые язычники приносят человеческие жертвы, так и вы хотите принести в жертву меня во имя дружбы и мира между Русью и Византией! Но я не хочу этого, и не поеду. Не поеду, слышите? Вы не можете отправить меня туда силой!

– Можем, – это было первое за вечер слово, оброненное Василием. – Но хотим уговорить тебя добром, сестра. Ты будешь нам благодарна. Русь – великая и богатая страна. Да что и говорить – сейчас, когда Владимир взял Корсунь, мы можем почитать Русь богаче Византии. И ты станешь ее княгиней!

– Не на княжение я иду, – тихо, с ненавистью отвечала Анна, подняв голову и взглянув на брата сверкающими от слез глазами. – В плен жестокий меня отправляют бессердечные братья.

Василий взглядом отозвал в сторону Константина.

– Прикажи послать за патриархом.

– Но...

– Быть может, он сможет уговорить сестру. Утром нужно дать ответ этому настырному послу. Если Анна откажется идти за князя Владимира, это принесет гибель Византии. Она женщина, ей непонятны такие мысли. Но патриарх мудр, он может найти дорогу к любой душе.

Константин кивнул согласно и послал за патриархом. Несмотря на поздний час, тот прибыл тотчас, словно ждал зова. А быть может, так оно и было – ничего нельзя утаить во дворце, наверняка патриарх уже знал о приезде посла от русского князя и об условиях мира.

Склонив главу, потупив очи, вошел он в опочивальню и остановился перед ложем Анны.

– Благослови, святейший патриарх, – прошептал Константин. – Нам нужен твой совет и твоя помощь.

Легким движением благословил патриарх Феофан Константина и Василия.

– А теперь мне хотелось бы поговорить с царевной Анной.

Вижу я, что помощь моя и совет нужны именно ей.

Константин и Василий вышли, оставив Анну и патриарха с глазу на глаз.

Едва затеплилась заря, Анна в сопровождении патриарха вышла из опочивальни. Глаза ее были влажны от слез, но на губах играла нежная, кроткая улыбка. О чем говорили в эту ночь седовласый, многомудрый патриарх и эта женщина – слабая и некрасивая, но сильная душой? Никто никогда не узнал об этом, но Анна согласилась ехать в Корсунь и стать супругой русского князя. Прельстил ли патриарх ее самоотверженную душу счастьем принести язычникам свет истинной веры? Или утешил тем, что действует она на благо своей родины? Никто никогда не узнал об этом...

ГЛАВА 20

Подгоняемые свежим ветром Русского моря, подходили к Корсуни греческие лодьи, и на первой находилась Анна с гражданскими сановниками и духовными лицами. Но тихо было на пристани – никто не встречал караван, и Эрик немало поразился этому обстоятельству. Но Анну, кажется, ничто уж не могло поразить или напугать. За время пути она свыклась со своей участью, или новые впечатления заставили ее смягчиться душой – во всяком случае она спокойно, с интересом осматривалась по сторонам, не выражая ни печали, ни удивления. Именно она завидела всадника, который во весь опор мчался к пристани. Он поспел как раз к тому моменту, когда первая лодия причалила и, не обращая внимания на прибывших, сразу обратился к Эрику.

– Воевода, недобрую весть принес я тебе. Князь Владимир занемог, и... – замялся посланец.

– Позови княжеских людей. Пусть проводят и разместят гостей как можно лучше. Я сам поеду к князю!

... Князь лежал в полутемной палате и, приближаясь к ложу, Эрик заметил какую-то странность в его облике. Только подойдя вплотную, понял – глаза князя были закрыты и залеплены какой-то омерзительной кроваво-гнойной коростой.

– Ты вернулся, воевода, – тихо сказал князь. Голос его был таким же сильным и властным, как раньше, и Эрик немного успокоился. – Что ты скажешь мне?

– Князь, царевна Анна со священниками прибыла вместе со мной. Она согласна стать твоей супругой после того, как ты окрестишься.

Грустная усмешка искривила губы князя.

– Я собираюсь умирать, а ты говоришь о крещении! Эта женщина, Эрик, эта женщина...

– Какая женщина? – спросил Эрик, опасаясь, что князь начинает бредить.

– Анастасия. Та, что послала нам стрелу. Она – само зло. Можешь ты это понять, воевода? Это она ослепила меня.

– Как! – Вырвался у Эрика крик.

– Да. Не доверяйся женщинам, воевода, никогда, никогда! Она в гордыне своей лелеяла надежду стать княгинею на Руси! Она хотела, чтоб я взял ее в жены! Подумай только! А когда поняла, что я жду свою невесту из Византии, рассвирепела, как голодная медведица. Она набросилась на меня, словно повредилась в рассудке. Как она билась и кричала! А через несколько дней взобралась на городскую стену и кинулась вниз. Мне принесли ее бездыханное тело и я, несчастный, еще горевал над ней. Я думал, она лишила себя жизни от любви ко мне. Но нет – она боялась возмездия. Перед тем, как совершить свой безумный шаг, она подсыпала в вино, предназначенное для утренней трапезы, какое-то тайное снадобье. Воевода Никифор погиб, но я остался жив благодаря стараниям моего лекаря. Но глаза, мои глаза...

Эрик молчал. Какие слова он мог сказать князю? Тот не нуждался в утешении, а обнадежить его воевода не мог. И долго бы он так стоял в остолбенении, если бы не раздались шаги в коридоре. Эрик даже вздрогнул, припомнив, как вот также стоял в княжеском покое, а по коридору бежала, торопилась преступная Анастасия.

Должно быть, князь тоже помнил об этом, потому что приподнялся вдруг на локте и обратил лицо к дверям. Неподдельный ужас отражался на этом лице, словно ожидал он, что на пороге сейчас встанет женщина, предавшая ради него свой город, лишившая жизни себя и пытавшаяся лишить его. Встанет не в прекрасном белом одеянии, но в саване, облепленном землей, и страшен будет смех вурдалачки, пусты глаза ее...

Сдавленный вопль вырвался из груди князя в ту самую минуту, когда на пороге встала царевна Анна.

– Ты хотел меня видеть, князь русов, и я пришла, – сказала она. – Это я, Анна, твоя грядущая супруга, и я уже знаю о постигшей тебя болезни. Ты позволишь мне помочь тебе?

Владимир улыбнулся.

– Приветствую тебя, царевна. Не так бы я хотел встретить свою невесту, но все равно, здравствуй на веки веков. Жаль, что я не вижу твоего лица – но голос твой приятен, а походка легка. Сядь рядом со мной, положи мне на чело руку...

Анна присела на край ложа, и Эрик счел нужным удалиться. Выходя из дома, столкнулся с лекарем-византийцем, который прибыл вместе с царевной. Лекарь очень спешил, покрикивал на слугу, волочившего за ним сундучок со снадобьями. Мастерство византийских лекарей славилось по всему свету, и, вспомнив это, успокоился Эрик и ускорил шаг.

Через три дня крестился князь Владимир в церкви святого Василия, что стояла рядом с его палатами. Очи его почти очистились от коросты, но взгляд все еще покрывала туманная пелена. И случилось чудо – то, которого ждали крещеные ранее воины-христиане. Как только первая капля святой воды коснулась чела князя – спала пелена с его глаз, и окинул он стоящих вокруг ясным взором. Потрясенные чудом, многие российские бояре приняли в тот день христианскую веру в той же церкви.

В той же церкви, с великой торжественностью, свершили митрополит корсуньский и византийские пресвитеры венчание Владимира (в крещении – Василия, в честь церкви, где было совершено таинство) и принцессы Анны. Благословен для Руси был этот брак, благословен и для Константинополя. Пленившись кротостью и нежностью новобрачной, Владимир воспылал желанием помочь ее братьям и вскоре отправил к Византийским берегам немалую часть своей доблестной дружины, дабы помочь Константину и Василию усмирить мятеж и восстановить в империи мир и покой.

Херсонский митрополит наставил князя и приближенных бояр в тайнах христианского учения. Вняв наставлениям, князь решился на многие благие дела: он вернул греческим государям Корсунь и вместо дани взял лишь немногую церковную утварь, а так же, повинуясь жене своей, Анне, которую отличала любовь к искусствам, взял дивные статуи четырех медных коней, что издревле украшали город. Но взамен повелел он построить новую церковь в возмещение ущерба, нанесенного городу. Он предоставил гражданам выбрать место, где будет возведена церковь, и немало смеялся, узнав, что выбрали они то самое место, куда сносили из-под стен землю!

И вот наступил день, когда лодии князя Владимира вновь заскользили по водной глади Днепра. Спешили русы обратно, домой, в Киев. Места себе не находил Эрик. Ведь весной покинул он отчий дом, а возвращается по осени.

Вновь, как тогда, когда плыл он в Киев, возвращаясь из Византии, кружились и падали на воду желтые листья, щедро осыпаемые окрестными лесами. И все вокруг было пропитано терпким запахом этих листьев, отживших свой век и теперь застилающих золотым ковром землю.

Эрик все время думал о Лауре. Как она там, не случилось ли что? Ребенку еще рано появиться на свет, но ведь всякое может статься! Тонка она, как тростиночка, и горячее в ней сердце... Каково ей носить такую тягость?

Никаких вестей из дома Эрик не получал, и это немного успокаивало его.

Было еще одно обстоятельство, не дающее Эрику покоя. Помнил он об обещании князя Владимира обвенчать его по приезде со своей красавицей-племянницей. Со временем Эрик свыкся с мыслью, что вскоре хозяйкой в доме станет совершенно чужая, незнакомая и немилая ему женщина, но сердце все равно ныло и маялось. Скажем, как быть с Лаурой? Не огорчит ли ее будущая жена, не омрачит ли ей жизнь?

Перед отъездом Эрик отдал распоряжение начать постройку терема на том месте, где Лаура сказала ему, что непраздна. По расчетам Эрика выходило, что к его возвращению терем должен быть готов. Там Эрик решил поселить Лауру. Она не станет противиться, даже порадуется. Так и не привыкла Лаура к Киеву, не раз говорила, что хотела бы жить в отдалении от людей, в покое и благости.

В Киеве же будет жить законная супруга. Трудно будет Эрику на два дома разрываться, да что поделать? Изредка станет у жены ночевать, чтоб только славушка дурная не пошла, а остальное время – у любушки своей.

Не знал Эрик, как поступить с Преславой и всем ее разросшимся за последнее время семейством. Преслава была отменной ключницей. Таких днем с огнем не сыщешь и ни за какие деньги не найдешь. Только ее усилиями воцарился в доме порядок.

Но уж больно привязалась к старухе Лаура. Кроме самого Эрика лишь ее да Плишку с Нютой почитала она за родных. Отсылать Лауру одну в необжитый еще дом было бы жестоко и Эрик, скрепя сердце, решил перевезти туда и Преславу.

Далек путь до Киева, темны осенние ночи, тяжелы думы. Но всему на белом свете есть начало и всему положен конец. Пасмурным осенним днем достигли лодии князя Владимира славного города Киева.

ГЛАВА 21

Заранее знали бояре, что уже близок князь Владимир от Киева. Ждали великого князя и славное его войско, возвращающееся со славной победой и новою верою для всей земли русской.

Встречать прибывших вышла вся знать. Славу пели доблести князя-победителя и его храброго войска. Новоявленная жена Владимира была встречена с почетом, но и с некоторой настороженностью. Не понаслышке знали росичи о хитрости и коварстве греков, а потому отнеслись к принцессе Анне с затаенным недружелюбием. И собой она не больно хороша, и худа, как щепка... Глаза, правда, добрые, а речь, хоть и непонятна, но приятна для слуха, и голос нежный. Добрая половина княжьих людей, услышав этот голос и поймав на себе взгляд кротких глаз, признали в душе принцессу.

Эрик спешил домой так, как никогда и никуда в своей жизни. По дороге его мысленному взору представали различные картины, одна мрачнее другой. Каково же было его облегчение, когда Эрик увидел Лауру, степенно вышагивающую ему навстречу.

Беременность не красила Лауру. Она расплылась, черты лица потеряли былую тонкость, поступь стала грузной, лишенной всякой грации.

Но Эрику было все равно, он словно и не видел этих перемен. В его глазах любимая была оставалась самой красивой, самой милой, самой желанной. Когда же она плакала и жаловалась на блекнущую красоту, только дивился женской суетности. Красота – дело наживное, с лица воду не пить, главное, чтоб Лаура была жива и здорова, а с нею и дитя. Эрик порой сам себе удивлялся: он и не думал никогда, что может испытывать такую щемящую нежность по отношению к кому бы то ни было.

Лаура заметила Эрика, лишь когда подошла к нему почти вплотную, настолько она была занята своими мыслями. Зато, узнав в госте Эрика, женщина тоненько вскрикнула и через мгновение уже обнимала его обеими руками, прижимаясь настолько, насколько позволял огромный живот.

– Вернулся! Мой господин вернулся! – причитала она и по лицу ее струились слезы радости.

– Ну, будет, будет, – попытался успокоить Лауру Эрик и, когда это ему не удалось, подхватил любимую на руки и начал укачивать, как малого ребенка.

Лаура, оказавшаяся много тяжелее того, что была раньше, наконец затихла на руках у Эрика, уткнувшись носом в его пропахшую дальними ветрами рубаху.

На крики Лауры из покоев терема высыпали все остальные обитатели. Был здесь Плишка, повзрослевший и превратившийся в настоящего мужчину, Нюта с подросшим младенцем на руках, бабка Преслава, степенно выплывшая из кладовой для того, чтобы разобраться, в чем дело и при надобности наказать виновных. Сюда же сбежались все слуги и неугомонный Дар.

Узрев, что явилось причиной переполоха, подняли страшный гвалт, от души радуясь возвращению Эрика. Когда страсти немного улеглись, Эрик наконец сумел выбраться из тесного кольца родных и слуг и прошествовал наверх в опочивальню, по-прежнему держа притихшую счастливую Лауру на руках.

Только уложив ее на ложе и сняв с себя пропыленную верхнюю одежду, Эрик вспомнил, что среди встречающих он не видел своей сестры.

– А где Хельга? – спросил он Лауру.

Девушка мгновенно посерьезнела, но ничего не ответила, лишь прикусила нижнюю губу, что являлось, как заметил Эрик, признаком глубокой задумчивости.

– Что случилось? – заволновался Эрик. По его спине пробежал холодок, как только он подумал о том, что с Хельгой действительно могло что-нибудь произойти. За время своего отсутствия Эрик не так уж часто вспоминал о сестре. По его мнению, существовали гораздо более важные вещи, о которых стоило размышлять. Конечно, скучал по ней, но не свыкся еще с мыслью, что Хельга на его попечении живет, и оттого скука была почти нечувствительной. Да и не было причины беспокоиться о ней – от матери увез, воспротивился немилому ей замужеству, поселил у себя в тепле и холе – что ж ей еще? Но каждый день приносил новые заботы, о которых Эрик и знать не знал.

– Она пребывает в благополучии, – ответила Лаура. – Просто ее сейчас нет дома.

– А где ж она? – удивился Эрик.

– Ах, господин, я не знаю, – печально сказала Лаура. В ее тоне промелькнула тонкая нотка фальши. Эрик понял, что если Лаура и не знает точно о том, куда ушла Хельга, то уж, несомненно, об этом догадывается. Все это показалось Эрику очень странным.

– Ладно, с этим я разберусь позже, – задумчиво молвил он. – А теперь рассказывай, как вы тут жили без меня.

Остальное время до вечерней трапезы было занято бесконечными рассказами Лауры о том, что происходило в доме во время отсутствия хозяина. О том, как Преслава ругала прислугу, о том, какая чудная кроха Лада растет у Нюты и Плишки. О том, как ей, Лауре стало тяжело ходить и как она ждала возвращения Эрика, боясь даже подумать о том, что случиться с ней, несчастной, если ее господин не вернется.

– У меня есть для тебя одна новость, – наконец сказал Эрик, собравшись с духом. – Не знаю, как ты к ней отнесешься.

– Что-нибудь не так, господин? – испугалась Лаура.

Тянуть больше не имело смысла и Эрик признался:

– Князь Владимир надумал меня оженить.

Лицо Лауры на мгновение омрачилось, но затем на губах вновь заиграла улыбка.

– Великий князь наверняка знает, что делает, – ответила она смиренно, и эта-то смиренность и разозлила Эрика. Да что она, не понимает, что происходит?

– Ты, должно быть, понимаешь, что женить он меня хочет не на тебе? – зло выкрикнул он.

– Конечно, понимаю, – удивленно подтвердила Лаура. —

Мудрый князь никогда бы не стал сватать тебя за рабыню.

– Неужели тебе совершенно все равно, кто войдет в этот дом хозяйкой?

– Мне не все равно,– грустно улыбнулась Лаура, – Но я знаю, что это неизбежно, потому и отношусь к твоей женитьбе как к неизбежности, к которой остается только привыкнуть.

– Я даже не знаю ее, Лаура, – вдруг сказал Эрик. – Как я буду жить с ней?

– Так же, как с любой другой женщиной, – ответила та.

– Но я люблю тебя! – вскричал Эрик. – Что же мне делать, если я жить без тебя не могу?

– Это самое главное, что ты можешь мне дать, господин. Твоя для меня любовь драгоценнее всех сокровищ мира и, уж конечно, дороже права называться твоей женой.

– Я увезу тебя из этого дома. Мне придется так поступить для того, чтобы ты не чувствовала себя здесь неуютно.

– Я буду благодарна тебе за это. Вряд ли твоей супруге придется по душе мое присутствие в доме. Но ты не сказал мне, где я теперь буду жить?

– Я полагаю, что терем, который я приказал начать строить перед своим отъездом, уже почти готов...

– Что ж, мне никогда не нравилось жить в Киеве, – ответила Лаура и нежно обняла своего возлюбленного.

Вечером того же дня состоялся серьезный разговор между Эриком и Хельгой. Девушка вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату. Известие о приезде брата, без сомнения обрадовало ее, но Эрик заметил в ее взгляде смущение.

Эрик решил завести разговор начистоту. Негоже девке одной на целый день пропадать из дому, да и тайны ей иметь не следует. И чего боится, глупая? Знает ведь – не для того брат забрал ее в Киев, чтоб в темнице держать. Так зачем же таиться?

После вечерней трапезы, когда Лаура удалилась в опочивальню, Эрик попросил Хельгу задержаться в трапезной. Девушка смутилась, потупилась, но ослушаться брата не решилась.

Эрик налил себе добрый кубок сладкого греческого вина, что привез с собой из Константинополя и, подозвав Хельгу к себе, приказал ей сесть поближе.

Девушка подчинилась, и Эрик увидел, как дрожат ее полные губы.

– Ну, сестра, расскажи, как жила ты тут без меня, чем занималась? – начал Эрик.

Хельга вскинула на брата испуганные глаза:

– Все хорошо было. Жила без тебя, как при тебе... А что, что-нибудь не так?

– Да вроде бы, пока все хорошо, но что-то гложет меня подозрение, – решил не темнить далее Эрик.

– Какие подозрения? – испуганно пролепетала Хельга. – Чем я не угодила тебе? Неужто Лаура чем не довольна?

– Ох, кабы Лаура хоть когда была чем-нибудь недовольна, – вздохнул Эрик. – Нет, дело не в Лауре. Скажи мне, сестра моя любезная, отчего не застал я тебя дома, когда вернулся? Где ты была? Отчего избегаешь мне в лицо смотреть, все глаза отводишь в строну?

Вопрос застал Хельгу врасплох. Эрику даже показалось, что она вот-вот лишиться чувств.

– Не бойся, – поспешил успокоить он сестру. – Что бы не случилось, чего бы ты не натворила, я всегда тебя прощу и понять постараюсь. Не страшись, говори, что произошло, пока был я в отъезде?

– А ты не станешь гневаться?

– Я же сказал, что не буду, – ответил Эрик.

– Ничего дурного я не сделала. У меня и в мыслях дурного не было. Я лишь хочу видеть его, а в дом ввести не могу.

– Кого его? – мгновенно посуровел Эрик.

– Василия, – трепеща всем телом, ответила девушка.

– Кто таков? – вскричал Эрик.

– Ой, не кричи, братец, я и так боюсь!

– Чего ж ты боишься, дуреха? – сразу смягчившись, спросил Эрик.

– Себя боюсь, его боюсь. Тебя вот тоже боюсь, – чуть не плача, отвечала Хельга.

– Али он что дурное над тобой измыслил? – сразу заподозрил самое страшное Эрик.

– Ну что ты! Как ты мог даже подумать о таком! Он меня никогда не обидит.

– Что ж тогда? – совершенно растерялся Эрик.

– Он гридень княжий и беден, – наконец, собравшись с духом, выпалила Хельга.

Эрик почувствовал, словно великая тяжесть свалилась с его плеч, и сразу стало легко и хорошо на сердце.

– Надумала себе беду, нечего сказать, – рассмеялся он. – Дура девка! Да у тебя приданого на двоих хватит.

– Ты и вправду не сердишься? – удивленно и радостно спросила Хельга.

– На что же тут сердиться? Бедность не зло.

– А я-то думала, что не простишь ты мне этого, – чуть ли не давясь слезами, но теперь уже счастливыми, сказала Хельга.

– Хочу я взглянуть на твоего молодца. Зови его в дом. Да поспешай, вскоре мне не до этого будет.

Эрик вспомнил о предстоящей своей свадьбе с девушкой, которую он до сих пор даже еще не видел, и вздохнул тяжело.

– Али с тобой что не так? – настал черед Хельги вопрошать у брата.

– Тяжко мне, сестра. Жениться приказывает мне великий князь.

– Ну, так что ж тебя заботит? – не поняла девушка.

– А то, что не Лауру прочит мне в жены Владимир.

– Кого же? – изумленно переспросила Хельга.

– Племянницу свою...

– Красавица, наверное, – с завистью в голосе предположила Хельга.

– Знать не знаю! – вспылил Эрик. – Не видел я ее ни разу и видеть не хочу!

– Так не женись, – робко шепнула сестра.

– Не могу! Это ты сама себе хозяйка, а мной великий князь распоряжается. Ослушаюсь и себя погублю. Да ладно, если б только себя, ведь сколько людей за собой потащу!

– Да, брат, не свезло тебе, – печально заметила девушка. – А Лаура-то об этом ведает?

– Сказал я ей...

– И что же?

– Да ничего. Она ж не знает, как госпожой быть, ей этого не нужно. Это мне за нее обидно и за дите наше, а ей все равно – лишь бы из дому не гнали!

– Не уживутся они, – задумчиво оглаживая край кубка заметила Хельга.

– Я на то и не надеюсь, – признался Эрик. – Поселю Лауру в новом тереме, что в деревне строится. Пусть там живет, на вольном воздухе, вдали от глаз любопытных. Да и дитяти там лучше будет.

– Значит, решил уже все... А кого с Лаурой отправишь?

– Вот это вопрос! – вздохнул Эрик. – Я мыслю, что без Преславы пропадет она там. Я же только наездами бывать с ней смогу. А коли Преславу туда отправлять, то и Плишку с семейством.

– А как же я? – жалостливо глядя на брата, спросила Хельга.

– А что ты? Ты ж замуж скоро выйдешь, с мужем жить станешь.

Хельга ничего не ответила, лишь посмотрела брату в глаза так, будто в душу заглянула.

Через два дня, вечером, славный гридень Василий провожал Хельгу до ворот. Тут-то его и приметил Эрик, приказал звать в терем.

Это был высокий, статный молодец, лет двадцати от роду.

Нюта, мельком видевшая Василия, потом рассказывала дворне, что в такого красавца нельзя не влюбиться и даже Плишка ему в красоте уступает.

Эрик провел Василия в палату и устроил ему самый настоящий допрос с пристрастием. Оказалось, что Василий сам не киевский, приехал он служить князю вслед за старшим братом. Брат вскоре погиб в одной из стычек с печенегами, и Василий остался один. Родители его умерли во время мора, пронесшегося по Руси год назад, потому возвращаться ему было не к кому.

Василий был беден, но горд и честолюбив, что, по мнению Эрика, могло сослужить ему добрую службу. Ведь когда-то и он сам был простым гриднем в дружине князя Владимира.

Василий Эрику понравился. Конечно, при своей красоте и богатстве могла бы Хельга найти себе мужа и познатнее, и побогаче – да зачем богатство, коли нет счастья? Так решил Эрик. Если ему самому удачи нет ни в чем – пусть хоть сестрица будет счастлива. Потому был любезен с Василием, угощал его на славу, а после доброй чары хмельного меда, выспросил о его намерениях. Жених смутился, как девка на выданье, и ответил, что коль был бы богат – пал в ноги Эрику, просил бы Хельгу в жены. Но пока об этом и помыслить не смеет, зная свое ничтожество.

Эрик не стал разубеждать гридня. Он решил некоторое время понаблюдать за ним, дабы побольше о нем узнать. В душе же он и теперь был согласен на свадьбу. Однако говорить об этом Василию Эрик не стал, лишь сказал, что бедность – это еще не повод для того, чтобы отказываться от своих намерений.

Василий, кажется, понял, что к нему отнеслись благосклонно, и ушел из дома Эрика в весьма приподнятом настроении. У двери его поджидала взволнованная Хельга, которой не терпелось узнать, о чем говорил Эрик с ее возлюбленным.

Эрик видел из окна, как Хельга вышла проводить Василия до ворот, как они говорят о чем-то, как Василий вдруг наклонился и жадно поцеловал девушку в губы. Эрик вздохнул и отправился в опочивальню, где отдыхала Лаура.

... Наставленный митрополитом херсонским в тайнах христианства, решил Владимир озарить свой народ благостным светом крещения. Через некоторое время по приезде, приказал он рубить и жечь идолов по капищам, дабы приуготовить это торжество. Рано поутру собрался народ по приказу княжескому на Перуновом капище. В первых рядах стояли бояре и верные гридни Владимира, за ними – простой народ. Гул носился по площади, удивленный ропот. Наконец вышел сам князь, и воцарилась тишина. Празднично облачился в этот день Владимир – в платно, тканное золотом и серебром, а на крыже меча сверкали драгоценные самоцветы.

– Люди земли Русской! – обратился он к притихшей толпе. – Знаете вы, что давно уж мыслил я дать вам нового Бога. И вот порешил я, что новым Богом станет Христос – Бог греческий. Все вы знаете, что только о благе земли русской я мыслю. Священники – жрецы нового бога дадут вам наставление в новой вере. Но новый бог и старые не уживутся на одной земле. Старые боги – деревянные боги, они не могут помочь людям. В воду старика Перуна! В огонь Волоса! Пусть погорит гнилая старина, и сквозь огонь пожирающий, сквозь очищающую воду я поведу вас к новой радости!

Ропот вновь пронесся над притихшей было толпой.

– Что ж молчите, гридни мои верные? Крушите идолов! За это Христос впустит вас в царствие небесное, в светлый и теплый рай, где не печали и воздыхания, а жизнь вечная, – и князь замутившимся от подступающего гнева взором окинул капище.

Словно кто подтолкнул Эрика в спину – он шагнул вперед и с размаху ударил мечом по Перунову идолу. В толпе охнули, кто-то заголосил, заплакала баба. Как огнем обожгло Эрику сердце, но тут же сбоку подоспел гридень Свенельд, за ним, обнажая мечи, бежали другие воины. Перун закачался и рухнул под их могучим натиском.

– Вяжите к конскому хвосту! – вскричал Владимир, страшно блистая очами. – Вяжите и волоките по взвозу аж до Днепра!

С хохотом вязали разгоряченные гридни несчастного идола к хвосту небольшого степняцкого коника. Тот всхрапывал, косился, но стоял смирно. Эрик словно опьянел от небывалой, злой радости – иначе бы не вскочил коньку на спину и не погнал б его вниз по Боричеву взвозу. В спину дышала толпа, поверженного идола колотили палками и плетьми. Кто-то причитал, выли женщины, кое-где слышались негодующие крики. Но вступаться за опального бога охотников не нашлось. Перун-то деревянный, а вот князь Владимир живой и горячий, на расправу скорый.

Между тем процессия прибыла на берег Днепра. Перуна столкнули в воду, и светлые волны великой реки приняли его, понесли, покачивая, неведомо куда. Эрик спешился, прислонился к ветле. В глазах мутилось, плыл кровавый туман, дыхание рвалось со свистом. Как сквозь хмель услышал он слова князя.

– Ну, хвалю, молодец! Помог своему князю – того не забуду. Мыслю я, чтоб зря народ не кликать, крестить народ прямо здесь. Раз уж при воде стоим.

Утирая ледяной пот со лба, Эрик нашел в себе силы молвить:

– Твоя воля, великий князь. Я хоть сейчас готов...

– Ну и добро, – отвечал Владимир.

В тот день крещены были горожане Киева – рабы и вельможи, бедные и богатые, стар и млад – все вступили в реку. Взрослые вошли в воду по грудь, детей держали на руках. Не обращая внимания на то, что вода ледяная, совсем немного оставалось до того дня, как Днепр покроется льдом. Сладкоголосо пели иереи, читались молитвы во славу вседержителя и, наконец, священный собор нарек всех граждан киевских христианами.

В воде по грудь стоял Эрик и повторял за священником слова христианских молитв, отрекался от нечистого и всех дел его, когда огнем пронзило правую руку. Метнул удивленно взгляд и замер, замолк на полуслове – горел-разгорался под водой огонек батюшкиного перстня, невыносимой болью жег руку, и словно бы закипала вокруг него днепровская прозрачная вода. Но по слову священника сотворил Эрик крестное знамение – исчезло наваждение, как и не было.

Но недолго сия оказия занимала помыслы княжьего милостивца: обряд крещения подошел к концу, священный собор провозгласил всех киевских граждан христианами. Эрик одним из первых выбрался на берег и, поравнявшись с князем, увидел, как по лицу его текут ясные слезы. Взор Владимира устремлен был в небо, губы шевелились, творя молитву. Почуяв направленные на него многочисленные взоры, князь светло улыбнулся и воскликнул:

– Творец тверди земной и хляби морской! Благослови сих новых чад твоих! Дай им познать тебя, Бога истинного, утверди в них праведную веру! Будь мне помощником в слабостях и искушениях зла, а я да восхвалю достойно святое имя твое!

Трепеща, стоял Эрик рядом со своим князем.

Ввечеру, за трапезой в княжеском тереме, слушали приближенные бояре речь князя Владимира.

– Исполнилась, бояре, моя великая задумка – крещена Русь. Но новые я лелею помыслы и надежды! По первому воздвигну на Перуновом капище храм святого Василия. Самые искусные зодчие со всей Руси возьмутся за работу, и украсится киевская земля домами божьими! А еще мыслю я сделать во всех городах училища для знатных отроков, чтобы ведали и счет, и грамоту. В Византии-то над нами, говорят, смеются. Говорят, мол, народ русский во тьме пребывает. И утвердится новая вера на знании книг божественных!

Покачивали головами бояре, поглаживали бороды. Оно, конечно, хорошо знать грамоту и счет, да кто ж пойдет в училище это? Многие до сих пор грамоту считают опасным волхвованием. Ну да ничего – если князь решил, значит, так хорошо.

ГЛАВА 22

Как и думал Эрик, Лаура была слишком хрупкой для того, чтобы выносить ребенка спокойно и безмучительно. Эрик поминал тех толстопятых русских баба, которые рожают одного ребенка за другим, а во время тяжести никогда не бывают нездоровы, работая наравне со всеми. Быть может, зачни Лаура от соплеменника, с ней тоже бы было все хорошо, но сильный ребенок славянских кровей высасывал из юной женщины все соки. Она страшно осунулась – на лице остались только глаза, нос заострился.

Эрик трепетал за нее: ни в чем не противоречил, стремился исполнить малейшую прихоть и ни на шаг не отходил от любимой. Это ему было нетрудно: Лаура была столь же покладиста и ласкова, как и раньше. Вот только временами на нее нападала какая-то странная слезливость, и тогда она могла долго плакать, сама не ведая причины своего горя. Тогда Эрик темнел лицом, уходил куда-нибудь в дальнюю горницу и молча переживал свой гнев, а выходил оттуда уже с ласковой улыбкой на лице.

Эрик съездил на свой надел, осмотрел новый терем. Он был совершенно уже готов, только что не обставлен и не обжит. Ну да это дело наживное – несколько слуг отправились туда насиживать место. Плишка и Нюта с дочерью также уехали в новый терем. Бабка Преслава пока еще оставалась в Киеве, постепенно сдавая свои обязанности выбранной ею самой служанке, которой предстояло вскоре стать ключницей.

Не только обязанности ключницы удерживали Преславу в Киеве. Эрик не хотел, чтоб уезжала она до той поры, когда придется Лауре произвести на свет дитя. Этого дня Эрик боялся больше чем чего-либо на свете. Вспоминая теперь, как смеялся над бедным Плишкой, он не мог не признаться себе в том, что переживает даже сильнее. Эрик решил, что ребенок должен появиться на свет здесь, в Киеве, и лишь перед самой свадьбой он отправит Лауру в деревню.

Лаура тоже тосковала в страхе перед грядущими переменами. Временами казалось, что ей суждено погибнуть во цвете лет в этой странной холодной стране. Уже кончилась осень, начиналась зима, а с ней пришли холода, которых так боялась теплолюбивая фряженка.

И еще одна мука появилась для нее с недавних пор. Что бы ни говорила она своему господину, мысль о том, что скоро в жизни его появится законная жена, наводила на Лауру самую черную тоску. Эта женщина будет иметь больше власти над ним, она может быть очень красивой и влиятельной, богатой, с многочисленной, знатной родней... Вдруг Эрик привяжется к ней сердцем, полюбит ее, а она, Лаура, останется одна-одинешенька в этой чужой, ужасной стране, и некуда ей будет идти, не у кого просить помощи?

И Лаура рыдала часами, потом, боясь повредить младенцу, успокаивалась. Вновь и вновь подходила к зеркалу, но и это не приносило успокоения. На нее смотрела не та девушка-былинка, гибкая, стройная, смешливая, способная очаровать кого угодно, а подурневшая, исхудавшая женщина с огромным животом, с тоской в заплаканных глазах...

Она знала, что сильно подурнела, и опасалась: вдруг господину неприятно смотреть на нее, быть с ней рядом?

Потому с нетерпением, хотя и некоторым страхом ждала того момента, когда она наконец освободится от бремени. Тогда она вновь похорошеет, и ей уже можно будет не опасаться того, что Эрик охладеет к ней, прельстившись молодой женой.

Князь Владимир призвал к себе Эрика, дабы показать ему будущую супругу. В небольшой, изысканно украшенной палате перед гостем предстала княгиня Анна и несколько девушек. Во время церемонных приветствий, Эрик все оглядывался украдкой: какая из девушек его будущая жена? Князь Владимир узрел эти маневры и, склонившись, шепнул на ухо:

– Направо взгляни.

Эрик взглянул.

Девушка небывалой красоты сидела у окна. Природа одарила ее сполна, дав кожу, белую, как снег, и румяную, как наливное яблоко, черные непроглядные очи, осененные длинными ресницами, и брови, как тонкие соболиные шнурки, и роскошные косы воронова крыла – аж в синеву. Ни малейшего изъяна не смог найти придирчивый взгляд Эрика в ее красоте – она была точно ангел, сошедший с небес и не пожелавший вернуться.

Тем временем Анна обратилась к Эрику:

– Давно мы не виделись с тобой. Почти с того дня, как я прибыла в славный град Киев. Да и сегодня, знаю, пришел ты не для того, чтобы беседовать со мной.

Эрик нахмурился, едва нашел в себе силы что-то учтиво пробормотать по-гречески. Менее всего желал он для себя публичного сватовства. Но князь, видно, думал иначе.

– Что ж хмуришься, варяг? Взгляни на свою невесту, – без обиняков заявил Владимир. – Мстислава, вот витязь, которого в мужья тебе прочу! – обратился он к красавице.

Девушка залилась румянцем. Была она воспитана в строгости великой, и никому слова противного молвить не могла, а уж тем более самому князю! Мать ее была одной из многих наложниц брата князя Владимира. Тот признал дочь за свою. Но кому нужны девки? Славы за Мстиславой дурной не водилось, ни в чем она нужды не испытывала, относились к ней с должным почтением, как к княжеской дочери – вот и весь почет, и вся честь.

Только князь Владимир приклонил взор к судьбе девушки. Сам по рождению робичич, он старался должное внимание уделять незаконным своим отпрыскам и родню склонял к тому же – вот и призвал Мстиславу в Киев, сделал ее придворной дамой своей молодой жены. Анне она пришлась по сердцу – Мстислава была хороша собой, а нравом смиренна, тиха, благонравна... Никто не ведал, и ведать не мог, какие страсти кипят порой в ее сердце.

Когда князь сообщил Мстиславе свою волю, она не посмела перечить, но душа ее затрепетала. Ей показалось, что воевода княжеский должен быть звероподобным старцем, грубым и страшным. Лишь когда одна из боярынь показала ей из окошка спешащего к князю Эрика, у девушки отлегло от сердца. Ей с первой встречи приглянулся этот высокий, широкоплечий мужчина с твердым подбородком и неулыбчивыми глазами.

Теперь Мстислава пригляделась к своему нареченному и осталась довольна. Все одно, раз пришла пора невеститься, так этот витязь совсем неплох.

– Ну, что молчишь, варяг? Али не по нраву тебе пришлась невеста? – спросил Владимир.

– По нраву, – ответил Эрик, стараясь не смотреть на зардевшуюся от смущения Мстиславу.

– Ну, так значит, скоро свадьбу сыграем.

Эрик ничего не ответил, лишь кивнул головой в знак согласия. На душе у него было муторно. Вернуться бы восвояси, запереться с Лаурой в светелке и смотреть на нее, целовать бы без конца...

Свадьбу назначили на Рождественский мясоед – князь Владимир старался быть прилежным христианином. А до той поры велел жениху с невестой видеться во всякий день, чтоб свыклись друг с другом.

У Эрика началась странная жизнь. Он встречался с невестой, но в мыслях у него неотступно была та, которую он почитал за свою жену. Нерадостно ему было смотреть в прекрасные глаза Мстиславы, слышать ее тихий голос – ежечасно помнил он, что не по своей воли увивается за ней. Что ж это за ухаживание, коли князь чуть не силой заставил? Да и не о чем было говорить ему с княжеской племянницей. Лаура, хоть и баба, а поученнее многих – позаботился об этом один из хозяев ее, старик-ученый. С Лаурой интересно было говорить, Лауру он любил, ждал от нее дитя. А Мстислава, хоть и князем нареченная невеста, все равно чужая. И нет в этом ее вины – не за нее Эрик ввязался в побоище на византийском рынке, не ее просил почитай что у самого императора, не с ней преодолевал тяготы морского путешествия и страшные днепровские пороги...

Не укрылись думы жениха от Мстиславы. Не умом, но безошибочным женским чутьем понимала она, что не загорелось сердце нареченного любовью, холоден остался он к ее нежной красоте. Но надеялась, что переменится он со временем, полюбит ее не преходящей страстью, но спокойной, супружеской любовью, каковой и пристойно любить урожденную княжну. Хоть и от наложницы, а все высоких кровей! Обидно было, но только чуточку – самой-то Мстиславе Эрик сразу приглянулся, да и понятно – мало в ее жизни было тепла и ласки, и вот теперь так хотелось ей урвать хоть немножечко! А какая за то будет плата – неважно.

Более же привязанности будущего мужа Мстиславе хотелось власти. Будучи племянницей великого князя Владимира, она беспримерно этим гордилась и в глубине души считала, что также достойна того, чтобы властвовать. Все ж таки не кто-нибудь – правнучка княгини Ольги, чьим делам суждено было обрести славу великую и пережить саму княгиню на долгие годы! Ну а ей, Мстиславе, такой славы не надобно – быть бы хозяйкой в своем тереме.

Но это все впереди, пока же готовилось приданое, шилось подвенечное платье, достойное самой княгини. Мстислава встречалась с будущим супругом по нескольку раз на неделю. Встречаясь, большей частью молчали. Когда Эрик говорил что-то, отвечала Мстислава шепотком, потупив очи. Смущалась, робела, но встречи были коротки. Оно и понятно – не по своей охоте шел на них воевода. Мстиславе порой бывало жаль своего нареченного – не понимает, какое ему счастье привалило! Но не роптала, думала – очухается, еще благодарить будет за такую милость, ножки целовать. Покамест и потерпеть можно – кротостью да смирением прельстить. Потом, когда женой станет, время придет власть показать. По-христиански ведь как считается? Коль обвенчались, значит, навеки, ни прогнать жену, ни отказаться от нее не имеет права супруг.

Тем временем Лауре пришло время разрешиться от бремени. Эрика на тот час не случилось дома – ушел в княжеский терем, скучать со своей невестой. Лаура шла в трапезную, когда резкая боль заставила ее охнуть и присесть. Но боль не ослабевала и с громким, полузвериным криком, Лаура сползла на пол. На крик сбежались слуги, пришла бабка Преслава. Под руки отвели Лауру в натопленную баню – рожать.

Тут-то подтвердились опасения старой ключницы-лекарки! Давненько уже, поглядывая на Лауру, думала она: не разродится молодица! Сама тонкая, как тростиночка, а в чреве крупное дитя носит. Учинила как-то Лауре тайный осмотр и не успокоилась после этого. Но все ж на что-то надеялась, до поры до времени никого своими страхами не пугала. И не таких пигалиц видела, а рожали они как миленькие!

Эрик со двора услышал крики и замер, поняв, что произошло. Так и стоял столбом некоторое время, вглядываясь в непроглядную ноябрьскую тьму, промерз до костей и наконец решился войти в терем. Но и там слышны ему были душераздирающие вопли. Сунулся было в баню, оттуда ключница:

– Уйди, хозяин, не мешайся! Ты здесь без надобности!

Пришлось уйти в опочивальню. Зарылся головой в перины, чтоб не слышать криков и незаметно для себя заснул – так истерзана была душа. Проснулся на зорьке, подскочил – первый луч пробивается сквозь ставни. В тереме тишина. Припомнил все, вскочил и кинулся к дверям. На пороге столкнулся с бабкой Преславой. Лицо старухи все измятое, морщинистые губы дрожали.

– Что? – спросил Эрик – только на это голоса и хватило.

Старуха вскинула на Эрика усталые глаза.

– Худо, хозяин. Никак не разродится, силушки у нее не хватает.

– Что же делать? – задал Эрик вопрос, на который не было ответа.

– Лекаря ищи. Я что, я бабка темная. Ежели лекарь умелый попадется, авось вместе справимся. Не ребенка, так хоть бабенку убережем... А я, что могла, сделала.

Последних слов Эрик уже не слышал – крикнул седлать коня и во весь опор помчался к князю. У него помнил Эрик вывезенного с Востока старого араба, что служил у самого князя и почитался у него за кудесника.

Князь еще почивал. Эрик немного подождал, но, понимая, что ожидание смерти подобно решился на неслыханную наглость: попросил одного из дружинников, дежурившего у входа в княжьи палаты, разбудить великого князя, сказав, что у него к нему неотложное, великой важности дело. Даже после этого страж не сразу решился на столь опасный поступок, но взглянул в отчаянные глаза воеводы и пошел будить князя. Владимир принял воеводу, против опасений, приветливо.

– Что стряслось, воевода? Не спится тебе, или беда какая?

– За помощью я к тебе, княже! Прости за неурочный час – беда у меня.

– Говори толком, что нужно?

– Лаура опростаться не может, лекарь нужен! – на одном дыхании выпалил Эрик и замер в ожидании ответа.

– Это девка твоя? – заинтересованно приоткрыл заплывшие со сна глаза Владимир. – Не говорил ты мне о том, что она непраздна.

– Не думал я, великий князь, что у тебя к этому интерес быть может, – удивился Эрик.

– Интерес не интерес, а князь киевский все знать должен. Ладно, сейчас прикажу позвать Саддама.

Владимир хлопнул в ладоши, и в палату тут же вбежал стоявший на дверях страж. Вид у него был весьма испуганный. Видимо, боялся он, что покарает его великий князь за нагло прерванный сладкий утренний сон.

– Приведи сюда Саддама-лекаря, – не глядя на стража, бросил Владимир.

Страж удалился. Не было его довольно долго, наконец за дверью послышались мягкие шаги и в палату вошел старец в шелковом халате, в туфлях с чудными загнутыми носами. На голове у него красовалась чалма, украшенная немалым яхонтом.

Старик склонился перед Владимиром в глубоком поклоне, сложив при этом руки ладонь к ладони.

– Долгих лет тебе, великий князь, – сказал он. Выговор у старика был странный, все звуки были какими-то гортанными и мягкими, но говорил он чисто, слова не коверкал.

– И тебе долгих лет, Саддам, – ответил Владимир.

– Князь изволил заболеть? – снова подал голос старик.

– Нет, я здоров. Но видишь этого человека? – Владимир кивнул в сторону Эрика. – Его женщина не может освободиться от бремени. Ты должен ей помочь.

– Воля князя для меня закон, – ответил старик. – Мне лишь нужно собрать кое-что из моих снадобий и инструментов.

Старик говорил так медленно и равнодушно, что Эрик начал злиться.

– Нужно поспешить. Когда я уходил из дома, а прошло уже немало времени, Лауре было очень плохо.

– Мои сборы не займут много времени, – все также спокойно ответил старик-лекарь.

– Ты верхом? – Спросил вдруг Владимир.

– Да.

– Возьмешь мои сани. Саддама, конечно, можно посадить на коня, но, думаю, это будет не очень удобно.

– Спасибо, князь, – ответил Эрик, действительно испытывая к Владимиру искреннюю благодарность.

Старик юркнул в дверь, и до слуха Эрика снова донеслось быстрое шарканье, издаваемое туфлями с загнутыми носами.

Дожидаться лекаря, и вправду, пришлось недолго. Вскоре он вернулся, волоча за собой огромную суму из тонко выделанной кожи. Нес он ее осторожно, и Эрик понял, отчего князь счел неудобным посадить лекаря на коня – суму он нес с великим тщанием.

Возок уже ждал перед воротами. Эрик помог лекарю устроиться, и через малое время они уже летели по улицам Киева. В этот ранний час прохожих было немного, и возница гнал вовсю, предупрежденный о срочности дела.

Эриком владели мрачные предчувствия. Как назло, погода была нехороша: серые тучи затянули небо и только что взошедшее солнце не могло пробиться сквозь них. Лаура такую погоду не любила больше всего. Дитя солнца, она словно заболевала, когда светило скрывалось надолго. Лаура вообще любила все живое, вольное. Не рвала никогда цветов, плакала при виде плененных животных.

Однажды Эрик купил Лауре на рынке клетку с поющим щеглом. Вопреки его ожиданиям, Лаура не обрадовалась подарку, наоборот, чуть не расплакалась. Зато когда Эрик предложил ей выпустить птицу на волю, радости девушки не было предела. Эрик долго раздумывал над такой странностью избранницы и порешил, что увидела она в пойманной птичке саму себя.

Не выпало Лауре быть свободной. Вечно чья-то собственность, вещь, она и не знала, что такое воля, и не знала бы, что с ней делать, получи ее. Но душа-то ее была свободна, и знала: неправильно это, когда один человек владеет другим, распоряжается и жизнью и смертью его...

Когда Эрик и лекарь добрались до терема, там по-прежнему стояла гробовая тишина. Эрик волоком потащил Саддама к бане и нос к носу столкнулся с Преславой. Лицо ее было заплакано, и у Эрика упало сердце.

– Что? – кинулся он к старухе.

– Плохо, – ответила бабка и, утерев глаза кончиком плата, тяжело вздохнула. – Кончается она, и ребенок, не знаю, жив или нет. Велик он для нее, пичужки. Она ж как тростинка тонкая, куда ей твоих детей рожать.

– Я лекаря привез, – сказал Эрик, чувствуя какую-то необъяснимую вину за то, что его дети такие крупные.

Тут только бабка разглядела в полумраке коридора чудного старика в странной, нерусской одежде.

– Энтот, что ли? – удивилась она. – Откуда такое чудо?

– Не фыркай, бабка, – подтолкнул Преславу Эрик. – Это лекарь самого князя Владимира.

– Ой, – испугалась старуха. – А чтой-то он чудной такой. Неужто князь себе лучше найти не мог?

– Он и есть лекарь самый наилучший, просто приехал он в Киев из дальней страны.

– Там что ж, все так ходют? – еще больше изумилась старуха.

– Да, у нас все так ходят, – вдруг раздался гортанный голос. – Но я приехал сюда не для того, чтобы обсуждать странности моего одеяния, а для того, чтобы помочь больной. Где она?

Эрик молча распахнул дверь и опрометью кинулся наверх. Только там остановился, прислушиваясь. Преслава сей же час о чем-то заспорила с Саддамом, потом умолкла, и слышен был только сварливый голос княжеского лекаря. Затем послышался топот ног, голоса. Из всего услышанного Эрик понял, что лекарь приказывает перенести Лауру в опочивальню, ругает слуг и его самого варварами и палачами. Эрик ушел от греха подальше в верхнюю горницу, присел там на лавку, потом вновь заслышал возню – Лауру перенесли в опочивальню, и кинулся к туда.

Эрик оттеснил Преславу в угол, прежде чем она смогла проскользнуть в комнату.

– Что это вы удумали? – мрачно спросил он.

– Лекаря своего спрашивай, я лишь делаю, что он говорит, – ответила строптивая бабка.

– И что же он говорит?

– Не велел тебе сказывать. И в комнату тебя пущать не велел, – словно угадав помысел господина, выпалила старуха.

– Что значит, не велел? – вознегодовал Эрик. – Я здесь хозяин!

– Он сказал, что если ты войдешь, то он делать ничего не станет и Лаурка твоя ихнему Аллаху душу отдаст, – таинственно изрекла старуха.

– Она хоть жива? – с дрожью в голосе спросил Эрик.

– Покуда да, но еле-еле, – простонала бабка. – Бусурманин энтот сказал, что спасет ее, родимую. А что он там задумал, тебе знать не надобно. Ступай, хозяин, хлебни меда похмельней, да сосни где-нибудь. Вона на тебе лица нет, а я уж пойду, пособлю лекарю.

И, ловко вывернувшись, Преслава скользнула за дверь.

Эрик вновь остался один на один со своими нелегкими думами. Из-за двери до него доносились звуки, и они не нравились ему: приглушенные, тревожные голоса, звон посуды, треск рвущейся материи и шум льющейся воды. И вдруг все это перекрыл леденящий душу крик, и трудно было поверить, что маленькая, тихая Лаура может так кричать.

Эрик рванулся к двери, но она не открывалась: видимо, ее подперли чем-то с другой стороны. А крик все не смолкал. Он не становился тише, он резал Эрику сердце на тонкие кровавые ленты. Эрик вновь и вновь пытался пробиться в комнату, но на совесть была сработана дубовая дверь!

Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Какое-то время в опочивальне царила мертвая тишина, и Эрик совсем уж было решил, что все кончено, но вдруг послышался тонкий, похожий на мяуканье полузадушенного котенка, писк.

Постепенно писк становился все громче, и вот уже явно слышно, что это плачет ребенок, причем не просто плачет, а орет что есть силы, во всю глотку, во всю свою невеликую мочь.

Эрик задохнулся от счастья, растаяла перед глазами багровая дымка, и новоявленный отец с новыми силами бросился на дверь, но вдруг ослаб и сел прямо на пол, смеясь и плача, утирая горячий пот.

Так его и застал Саддам, много позже вышедший из опочивальни. Удивился, даже испугался поначалу, завидев господина в таком неподобающем виде, но потом склонился к нему, улыбаясь одними глазами.

– Такие волнения вредны, – промолвил он. – Вот и дверь хорошую испортили.

Эрик посмотрел сначала на лекаря, потом на дверь. Она действительно пострадала – ее испещряли глубокие вмятины, кое-где дерево расщепилось, торчало занозами.

– Выражаю свою радость по поводу того, что у достойного воина родился сын, – как ни в чем не бывало продолжал старик.

– Сын? У меня? – почему-то очень удивился Эрик.

– Да уж точно не у меня, – саркастически заметил лекарь.

– А Лаура? – еле слышно спросил Эрик и почувствовал, как перехватило дыхание от одной только мысли о том, какой может быть ответ.

– Она очень слаба. Но опасность миновала, и смерть не угрожает прекрасной госпоже, – ответил старик и отвел глаза.

– Что-то не так? – уловив его замешательство, спросил Эрик.

– Я должен что-то сказать доблестному витязю, но он не должен огорчаться моими речами. Я, ничтожный, сделал все, что было в моих силах, но...

– Не тяни, лекарь, говори, в чем дело?

– Прекрасная госпожа не сможет больше понести дитя, – ответил старик и на всякий случай отступил на шаг назад.

Эрик, приготовившийся услышать новость гораздо хуже, чуть не расплакался от облегчения. Жаль, слов нет, но у него уже есть сын, а главное – Лаура жива и останется с ним!

– Спасибо тебе, лекарь. Скажи, сколько должен я заплатить за твои услуги?

– Мои услуги оплачивает князь, – коротко ответил старик.

– Можно мне повидать Лауру?

– Сейчас она спит, я дал ей лекарство. Она не должна подниматься с ложа, покуда я не разрешу ей это. Пусть никто не причиняет ей огорчения. Позволено ли мне будет навещать прекрасную госпожу, дабы следить за ее здоровьем?

Эрик ничего не ответил, лишь кивнул головой в знак согласия – все мысли его уже были рядом с Лаурой.

Она казалась совсем маленькой на широком ложе. Она спала, и длинные тени от ее густых ресниц ложились на заострившиеся скулы. А рядом посапывал виновник всего произошедшего – прекрасное, крепкое и здоровое дитя, которому суждено вырасти в славного воина.

Бабка Преслава не спускала с Эрика глаз, и он стеснялся ее сочувственного взгляда, поэтому неловко поцеловал Лауру в холодную, словно мраморную щеку, прикоснулся губами к пушистому темени младенца и вышел из опочивальни, задев головой за притолоку.

Теперь, когда все осталось позади, он понял, как же он голоден и как устал. Колеблясь между желанием поесть и поспать, двинулся все ж в трапезную, где на столе не убран был вчерашний ужин. Там, зябко съежившись, сидела Хельга.

– Что ты, сестра, сумерничаешь? Прикажи разжечь очаг и принести света, – устало сказал Эрик.

Хельга привычно встала, чтобы исполнить приказание, но остановилась как вкопанная.

– Брат... Скажи мне хотя бы, жива ли Лаура?

Эрик усмехнулся. Бедная Хельга! Она так и сидела здесь в полном неведении. Негоже девке знать о таких вещах, а в строгости взращенная Хельга вообще должна была делать вид, будто не видит ничего и не слышит.

– Жива, жива, – усмехнулся Эрик.

И, подсев к столу, отломил ногу у жареного гуся, начал угрызать.

– А... дитя? – робко спросила сестра.

Эрик уже не мог сдержать радостного смеха.

– С племянником тебя, сестрица! – ответил он, наливая себе вина. Богатырским глотком осушил кубок и вздрогнул от топота. Это Хельга, по своему обыкновению, скакала по горнице в дикой пляске.

– Здоровая девка, а все скачешь, не хуже козла Прона, – посетовал Эрик. – Рановато тебе замуж – напугаешь супруга, сбежит от тебя в леса Муромские!

ГЛАВА 23

Лаура оправлялась долго. Только через месяц она стала вставать, потихоньку ходить по терему, но еще была очень бледной и слабенькой. Зато дитя, словно забравшее из нее все здоровье, росло не по дням, а по часам. Эрик носил на руках обоих и был сам не свой от счастья. Даже предстоящая женитьба вылетела у него из головы, а ведь времени до нее оставалось всего ничего – Мстислава уехала повидаться с родными, а по возвращении ее должна быть сыграна свадьба.

Саддам не оставлял своим попечением Лауру. Он очень привязался к своей больной, заявляя, что она – живой образец его лекарского искусства. Но Эрик видел, как в глазах его при взгляде на Лауру светится неподдельная нежность. Связала ли их общая доля чужеземцев на Руси, или возымел пожилой и одинокий лекарь отцовские чувства к своей подопечной – не ясно. Но Эрик не ставил препонов их дружбе.

Саддам сказал, что Лауре полезен вольный воздух, и они стали выезжать. Эрик подарил Лауре в честь рождения сына новый кожаный возок, и часто киевляне видели его на улицах.

Странен, должно быть, казался им вид нездешней красоты женщины, которую сопровождал суровый княжеский воевода, и немало в эти дни поползло слухов по городу. Но Эрика не беспокоили пустые пересуды. Каждый день вывозил он Лауру, катал ее по заснеженным киевским улицам и с неожиданным для себя красноречием что-то рассказывал ей. Да что рассказывал, кабы умел – запел бы! Просто так, от счастья.

Киев в то время строился. Как же – столица, столица, принявшая новую веру и украшающая себя сообразно ей! На месте Перунова капища повелел князь строить церковь Святого Василия, чье имя в крещении принял Владимир.

Расчищалось место для постройки еще одной церкви. Не доверяя киевским зодчим новое для них дело, послал князь за мастерами в Константинополь – пусть греки построят храм Пресвятой Богородицы по строгим византийским канонам! На строительство и содержание будущего храма отдал Владимир десятую часть своих доходов, отчего и начали называть недостроенную еще церковь Десятинной. Порешил князь украсить этот дивный храм иконами и церковной утварью, что вывез он из Корсуня.

Лаура живо интересовалась всем, что происходило в городе. Ей нравилось оживление, царившее на местах строительства, так как оно напоминало ей суматоху Константинополя. Живо оглядывала она окрестности, а Эрик не сводил с нее глаз.

Материнство красило Лауру. Вроде бы только отпустила болезнь, а уже фигура женщины округлилась, смуглые щеки зажглись румянцем, по-новому заблестели глаза. А более всего красил ее проснувшийся интерес к жизни, словно очнулась она от глубокого, тягостного сна. Послужило ли этому чудесное спасение от смерти или знание, что скоро придется проститься с любимым и уехать в новый терем? Или материнство пробудило в ней живую, ищущую счастья душу? Неизвестно.

Не знал Эрик и того, как же все-таки помог лекарь Лауре. Кое-что понял, правда, углядел, как ни таилась любимая, тонкий багровый рубец поперек живота. Но старался не думать об этом – слишком страшно, а только нежнее ласкал свою жену-нежену, с великим любованием смотрел в ее очи. И вместе они радовались сыну, которого нарекли в честь великого князя Владимиром.

Тем временем приближалось Рождество. Мало кто знал, как встречать новый христианский праздник, а Эрику попросту было не до этого – Мстислава возвратилась в Киев-град. Возобновились их встречи в княжеском тереме, мучительные и тоскливые. Не раз примечал Эрик ее холодный взгляд из-под смиренно опущенных ресниц – не промолчали киевские зеваки, нашептали княжеской племяннице про новенький возок и томную красавицу в нем. Но Эрик гнал от себя эти мысли, весь досуг отдавал Лауре и... готовился к свадьбе.

Как ни старался остановить он ток времени, приспела пора Лауре отправляться в деревню, в новый терем. Эрик ждал горького прощания, слез и упреков, но ничем не попрекнула его любимая и не закручинилась против прежнего нимало. Одна Преслава знала, чего стоил Лауре веселый вид: накануне несколько часов кряду рыдала-убивалась она в жарко натопленной каморке ключницы, отвергая любое утешение.

Да и чем могла утешить ключница Преслава свою любимицу?

Забыв про неотложные дела, сидела рядом, заскорузлой от работы ладонью гладила по волосам и бормотала-напевала ласковые слова, от которых и сама-то давно отвыкла.

А на следующее утро целый обоз выехал из ворот терема Эрика и направился вперед, в снежную даль. Разряженная в соболя Лаура с дитятей на руках смотрела вперед себя сухими глазами. Как села в сани, так и не оглянулась ни разу, ни взгляда не подарила дому, где столько времени была госпожой.

Провожали ее с почетом. Все слуги высыпали на двор, и пришлось убедиться Лауре, что любят ее в доме гораздо крепче, чем думала она. Да и как ее было не любить? Смирна, тиха, ни словом, ни делом не обидела никого, напротив, не раз смиряла буйный нрав своего господина, рассердившегося на неловкого слугу. И не пожаловалась ни разу, хоть порой и было на что.

И Хельга, подруга золотая, кинулась на шею, стала обцеловывать, брызгая слезами. Ах, как не хотелось ей, чтобы уезжала эта странная, ласковая фряженка! Тяжко было и провожать маленького племянника, в котором Хельга уж души не чаяла. Заранее невзлюбила Хельга грядущую молодую хозяйку за эту боль разлуки.

Лаура ясно смотрела на провожающих, отдавала поклоны и поцелуи. Много жилищ сменила она, во многих домах побывала, но нигде ее так искренне не любили. Воистину, думала Лаура, уже сидя в санях, холод этой страны с лихвой искупается теплом человеческих сердец.

И вот позади Киев, а впереди лишь покрытые снегом поля и леса, да гоняющий поземку ветер, что морозит тело и леденит душу.

Лаура покрепче прижимает к себе крепко спящего Владимира, будто оберегая его. Не от холода – тепло укутан младенец – а от всего зла, которое только есть в мире.

Путь не близок, но и не бесконечен. И вот Лаура стоит уже на том самом месте, где когда-то, дрожа и робея, призналась любимому в своей тайне. Вот и терем, что он тогда ей обещал – высокий, крепкий, богато украшенный. Не поскупился господин для своей плененной птички, славную построил клетку – сам князь позавидует. Стоит терем на высоком пригорке, окружен березовой рощей, зимней, голой, а внизу курится дым очагов богатой, князем Владимиром подаренной деревни.

Здесь отныне будет жить Лаура. Здесь вырастит она сына, который, уж и сейчас видно, похож будет на отца статью, голосом и повадкой. Христианскому Богу молится Лаура, стоя у дверей высокого терема. Молится о том, чтобы не постигла ни ее, ни сына жестокая доля, чтобы не покинул ее навсегда возлюбленный господин, чтобы не остудила его сердца та, что через несколько дней займет ее место на широком ложе, где совсем недавно выстрадала Лаура сына.

Терем был приуготовлен к приезду хозяйки. Не на страх, а на совесть потрудились Плишка с Нютой и другие слуги да и бабка Преслава, не успев передохнуть с дороги, рьяно взялась за дело. Хотя на этот раз особенно стараться ей не пришлось – внутри дома и так все блестело.

Эрик, навестивший Лауру в новом ее жилище, обошел весь терем и остался доволен: уютно, чисто, просторно. Пройдя в опочивальню, остановился он пред широким ложем и призадумался. Кто знает, как часто придется ему проводить здесь ночи?

Но в этот раз остался Эрик с милой, и оба знали – это последняя ночь любви, что до свадьбы им отпущена. Будут и потом встречи, сладкие поцелуи да горячие ласки, но такими, как сейчас ни Эрик, ни Лаура уж не будут никогда.

Утром Эрик уехал, когда Лаура еще спала. Он не стал будить ее – только-только ведь глаза сомкнула! Поцеловал на прощанье и решительно пошел к дверям. Долгие проводы – лишние слезы. Так говаривал его отец, а он-то знал в жизни толк.

ГЛАВА 24

В старой христианской церкви, еще при великой княжне Ольге выстроенной, было душно. Народа сюда набилась тьма – многим восхотелось посмотреть, как князь Владимир выдает свою племянницу за воеводу!

В полумраке мерцали свечи, истекая восковыми слезами, сладко благоухал ладан. Священник-грек громко читал молитву, но мало кто слушал непривычно звучащие слова чужого языка. Все смотрели на жениха с невестой, и странен был их вид – прекрасная девушка в цвете юности, бледная, как полотно, и суровый мужчина, без тени радостного волнения на лице.

Как идол, стоял Эрик, и чувства заснули в его груди. Как готовился он к этому дню, как приучался бороться с бурей отчаянья, тоски, горя – и вот теперь ничего не чует, кроме желания поскорее выйти на воздух из здешней сутолоки и духоты.

Многие взоры обращены были на князя. Вот у кого на лице светилась радость! Породнился он с воеводой, привязал его к себе кровными узами. И раньше-то не было преданней слуги, а теперь и вовсе прикрепится он к князю своему душой и телом.

И рада была мать Эрика. Так недавно приняла она крещение, а уж стала истовой христианкой. Теперь неподдельной радостью лучилось ее лицо. Сын венчается в церкви, по установленному обряду, да не с оборвашкой своей – с племянницей самого князя Владимира! Честь-то какая, Господи!

Одно только омрачало ее ликование – дошла до нее, хоть и с опозданием, весть о рождении внука. Повинуясь зову крови, засобиралась она было взглянуть на него, да опомнилась, остановилась. И хочется, и колется – как это к сыну с повинной являться? Не могла себе этого позволить гордая женщина. Теперь-то, конечно, все равно – будут у сына еще детки от этой знатной красавицы, и не придется через свой норов переступать, чтоб понянчить их. А все ж жаль, что на того не взглянула – хоть и робичич, а все ж родная кровушка...

Служба подходила к концу. Вот уж длиннобородый греческий священник подал на подносе кольца. Эрик взял тонкое колечко заледеневшими, несмотря на духоту, пальцами. За их спинами зашептались, подскочили две девы и сорвали с невесты полупрозрачный покров. Мстислава подняла голову, и Эрик дрогнул – почудилось ему на минуточку смуглое лицо, зеленые глаза, каких в свете больше нет... Колечко выскользнуло из рук и зазвенело-запрыгало по каменным плитам.

Эрик слышал вздох, пронесшийся по церкви, и великое смущение сковало все его члены. Мстислава же была по-прежнему спокойна. Равнодушно следила она, как поднял варяг кольцо, как дрожащими руками надел его на пальчик невесты. Так же спокойно окольцевала она жениха. Эрик не помнил, как завершился обряд – очнулся только под радостный звон колоколов, но тревожным набатом откликнулся он в его сердце.

Праздновалась свадьба в княжеском тереме. По обычаю не полагалось молодым вкушать вина и пищи, и сидели они рядом, сложив руки на коленях. Но чрез малое время кликнул новобрачного князь и, уведя в дальнюю горницу, налил ему кубок хмельного меду, а за ним еще один, и еще... «Для храбрости», – сказал князь, и Эрик вернулся за стол пьяный в дым. Но храбрости не прибавилось у него: взглянув на молодую жену, припомнил он слова священника – навеки она дана ему, навеки, пока смерть не разлучит их, а потом придется соединиться им на небесах, под строгим взглядом христианского бога...

А народ вокруг ликовал, и мед лился рекой. И сам князь был весел, таким уж давно не видели его. Жена его, княгиня Анна, смеялась и хлопала в ладоши, забавляясь необузданным весельем русичей.

Нескончаемой казалась Эрику эта мука, но за великую радость счел он, когда пришла пора молодым отправляться спать-почивать. Вслед им неслись лихие шутки и соленые припевочки – да нельзя обижаться, обычай таков. Только Мстислава слегка зарозовела, но и она смутилась меньше, чем обычно новобрачные смущались. Провожаемые возгласами, прошествовали молодые в сани и понеслись сквозь снежную мглу в свое гнездышко.

Около терема их встречали, снова осыпали льном и хмелем, пели песни во славу новобрачных. Мстиславу повели наверх, в опочивальню – готовить к первой ночи, а Эрик, предоставленный сам себе, метнулся в трапезную с единственной мыслью – напиться, напиться до беспамятства.

В трапезной горел огонь, на лавке, сжавшись в калачик сидела Хельга. Эрик остановился, словно споткнувшись, а потом припомнил – не пошла Хельга на свадебное пиршество, отговорилась девичьей немощью. Удивленно вскинула она на брата глаза.

– Жаждешь, брат?

Тут только он увидел перед ней на столе кувшин греческого вина, серебряный кубок, раскрошенный ломоть хлеба. Негоже было девке баловаться хмельным зельем, но Эрик смолчал – да и что он мог сказать?

– Жажду, – ответил он хрипло. Наполнил кубок до краев, осушил его и сел на скамью.

– Худо мне, сестра. Сердце изныло, мочи нет. Идти теперь к ней, миловать ее, когда дай волю – убил бы своими руками! И знаю, что нет за ней вины, пошла она за меня не своей, а княжьей волей, а все равно...

– Ох, брат, поздно теперь казниться, – вздохнула Хельга. – Ну, да авось стерпишься. Красивая она, очень красивая.

– Не вижу я ее красоты, не замечаю. Холодом от нее веет как от могильной ямы, и боюсь я сестра, упасть туда, ведь обратно мне ходу не будет!

– У тебя и сейчас его уже нет, – снова не удержала тяжелого вздоха Хельга. – Да что уж теперь делать. Дело сделано...

– А Лаура там одна, – вдруг ни с того ни с сего произнес Эрик. – Была б она здесь – усадил бы на колени и баюкал-утешался...

– То-то пошло бы сейчас веселье! – фыркнула Хельга, и Эрик понял, что она под хмельком. – Как бы они с твоей снежной женушкой поладили? Не след им в одном терему быть, и верно ты сделал, что любушку в деревню услал.

Горькую обиду услышал Эрик в речах сестры.

– Прав я был, да. И сам это знаю, только легче от этого мне не станет!

– Долго еще тебе легко не будет, – сухо ответствовала Хельга и зло усмехнулась. – Ступай, ступай к молодой жене. Заждалась, поди.

И снова не нашелся что ответить Эрик на сестрину дерзость. Вздохнул только и направился из трапезной наверх, к опочивальне.

Мстислава ждала. Покоилась на пышном ложе, на высоких, лебяжьего пуха перинах, но в душе ее покоя не было.

Какова-то будет ее замужняя жизнь? Не видать, чтоб супруг нежными чувствами полыхал. А вот она, Мстислава, хоть и вида не кажет, но люб ей красавец-воевода. Может, кабы показала, растопила бы его сердце. Да как это сделать? И стыдно, и вот еще вести дурные...

Не раз и не два нашептывали Мстиславе, что пока она родных навещала, видели на улицах ее нареченного в возке со смуглой красавицей. Кто она такова была, не сказали – да видели вместе с ними разок толстощекую, круглолицую мамку с младенчиком на руках. Поначалу не верила Мстислава досужим разговорам, но после стала призадумываться не на шутку. Слишком многие ей об этом сказали – что им за корысть? А уверившись до конца в вероломстве нареченного, возгорелась лютой злобой к этой женщине, еще имени ее не зная. Да и жених хорош – раскатывает с любушкой по городу, всем на потеху. Кто она такая, откуда взялась? Почему Эрик на ней не женился, коль она ему так дорога? Ведь ни временем, ни делами, ни добрым именем не поскупился ради нее?

Так страдала она в неведении и, наконец, не выдержав муки, решилась на дерзость великую – обратилась с таким вопросом к князю Владимиру.

Долго молчал князь, покусывая ус.

– Сие к тебе касания не имеет, – наконец ответил он.

– Как так не имеет? Мне ведь с ним под венец идти! – лишившись покоя, вскричала Мстислава.

– Не шуми. Эта женщина не соперница тебе, и на пути твоем не встанет. Более тебе знать не надобно, девка.

– Но почему?..

– Не спрашивай более, – отрезал князь.

Так и ушла Мстислава ни с чем.

И вот теперь, в опочивальне, когда оставили ее прислужницы, оглядела она все вокруг. Если женщина здесь жила, след от нее, беспременно, останется!

И не ошиблась. Уже улегшись, углядела у изголовья темную нишу, в которой словно блестело что-то. Набравшись храбрости, сунула туда руку, и вот он – след.

Смарагдовый браслет неописуемой красы лежал на ее ладони. Как ни была Мстислава раздосадована и опечалена находкой, не могла не подивиться тонкой работе, дивной огранке камней. Долго любовалась украшеньем, потом примерила на правую руку. Чуть узок оказался браслет – малость не сошлась золотая застежка у тонкого запястья. «Тонкие у меня руки, а у нее, видать, еще тоньше», – подумалось Мстиславе, и она горько заплакала. Плакала, пока не заснула от изнеможения, а пробудилась от звука шагов. Кто-то шел по ступеням, и Мстислава, наскоро протерев глаза, красиво облокотилась на подушки – встретить супруга.

Эрик вошел на цыпочках и, приблизившись к ложу, долго вглядывался в лицо новобрачной. Видать, крепко надеялся, что заснула она, не дождавшись молодого мужа, потому аж подпрыгнул на месте, когда она заговорила.

– Супруг мой, я осмелюсь спросить, не обидела ли я тебя чем?

– Нет... Я просто... Просто выпил слишком много меда. Нехорошо мне, – пробормотал Эрик.

– Могу ли я чем-нибудь помочь тебе, супруг мой?

– Нет, благодарствуй, – ответил Эрик и принялся разоблачаться. Затем лег на край ложа и замер.

Мстислава ждала, затаив дыхание. Чтоб не подумал супруг, что ждет она и жаждет его объятий, старалась дышать мерно, как спящая, и сама не заметила, как вправду уснула.

ГЛАВА 25

Как говорится, лиха беда начало. Вот уж два месяца миновало со дня свадьбы, а Эрик до сих пор еще не притронулся к своей молодой красавице-жене. Спал с ней в одной постели, чтоб от людей славы не пошло, но пальцем не притронулся. Мстислава негодовала, но вида не показывала – стыдилась. Могла б она, по закону, пойти к князю и пожаловаться на супруга, да опять же стыд мешал.

А Эрик... Он держался так, словно все идет, как надо.

Уезжал несколько раз – возвращался довольный, веселый, даже шутил с женой. Мстислава полагала, что проводит он это время не в князевых делах, а в объятиях другой женщины. Даже гордостью своей поступилась – стала слуг расспрашивать, сулила немалую награду. Но те словно воды в рот набрали. Рассудила Мстислава так: крепко любят Эрика слуги, а может, и полюбовницу его знают и также любят. И это досадно было – как она слуг не жаловала, а все не видела в них преданности. Служили ей сухо, по обязанности, без истого рвения. Разве не обидно?

Обидно, обидно было молодой воеводовской жене. Никто-то в целом мире о ней не заботился, даже супруг, Богом и князем данный, да и сам дядюшка любезный, князь Владимир, сделал доброе дело, нечего сказать! А эту, разлучницу-девку, даже слуги от дурного слова берегут!

Да к тому ж беда одна не приходит: чуяла Мстислава, что одолела ее какая-то непонятная хвороба. Наваливалась внезапная слабость, мучила тошнота, порой темнело в глазах. Как-то, после измотавшего ее приступа, Мстислава отправилась к Саддаму – княжескому лекарю. Мало ли что может с ней прилучиться – вдруг злые люди порешили извести, ядом обкармливают?

– Что привело ко мне племянницу славного князя Владимира? – кланяясь, спросил лекарь, когда Мстислава переступила порог его покоев, расположенных в дальнем, солнечном крыле терема.

– Больна я, Саддам, – испуганно призналась Мстислава.

– Что беспокоит тебя, о светлоликая госпожа?

Мстислава поведала о снедающем ее недуге. Лекарь выслушал ее с превеликим вниманием и, хитро улыбнувшись, сказал:

– Прекрасноглазая госпожа может принести добрую весть своему мужу, славному воину Эрику.

– Какую добрую весть? – не поняла Мстислава.

– Ну, как же, – снова заулыбался лекарь. – Вскоре прекраснолицая госпожа подарит ему наследника.

До Мстиславы не сразу дошел смысл только что услышанных слов. А когда она поняла, о чем идет речь, то почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног и глаза застилает черная пелена. Она успела подумать только о том, что, наверное, умирает и это необыкновенно хорошо – никто не узнает ее позора.

Саддам едва успел подхватить внезапно лишившуюся чувств женщину и при помощи ученика уложить ее. По счастью, она быстро пришла в себя, но радости отчего-то не изъявила. Саддам сначала подивился: какая женщина не мечтает подарить повелителю наследника? Но потом вспомнил, что у Мстиславы этот ребенок – первый.

– Госпожа, – сказал он, хитро улыбаясь, – я понимаю ваше состояние. Но не волнуйтесь. Я опытный врач и могу вам сказать, что при вашем сложении беременность пройдет легко, а роды – еще легче.. Вот увидите, вскоре ваши недомогания пройдут и вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

– Да, да, – рассеянно отвечала Мстислава. – Я благодарю тебя Саддам за участие и помощь, а теперь мне пора идти.

С этими словами она вышла из покоев, одарив старика византийской монетой, к которым он питал особенную страсть, считая чуть ли не единственно ценными деньгами на свете, кроме, конечно, денег своей собственной страны, название которых было столь непривычно для славянского уха, что запомнить его не мог никто.

Выйдя от Саддама, Мстислава остановилась возле узорчатого в свинцовом переплете окна и задумалась над тем, как же ей быть дальше. Ей даже пришла в голову мысль покончить со всем разом, выбросившись из этого же окна. Но страх перед болью остановил ее. Не убьется насмерть, будет мучаться... Да и грех это по новой-то вере.

Потому, поразмыслив еще немного, Мстислава расправила горестно опущенные плечи и твердой поступью двинулась в сторону покоев князя Владимира. Князь только что закончил трапезу и собирался пойти поспать в сладкие послеобеденные часы, когда ему доложили о том, что его племянница Мстислава хочет его видеть.

Бормоча себе под нос что-то о не в меру назойливых племянницах, от которых нет покоя ни днем, ни ночью, князь вышел из опочивальни. Увидев белую, как мел Мстиславу, он понял, что случилось что-то недоброе.

– Князь! – потеряв выдержку, вскрикнула Мстислава и бросилась ему в ноги.

– Что случилось, дитя мое? – удивился Владимир.

– Беда стряслась, князь, – отвечала, захлебываясь слезами, княжеская племянница.

– Не реви, говори толком, – похлопал ее по плечу Владимир.

– Непраздна я, князь, – вновь заливаясь слезами и дрожа, как осиновый лист, призналась Мстислава.

Князь изрядно тому удивился.

– Так что ж с того? – спросил он. – Радоваться ведь надо – Эрику наследника подаришь! А ты в плачь!

– Ах, князь, кабы Эрику, я бы не горевала...

Тут князь Владимир изволил расхохотаться.

– Ну, девка! Холодна, холодна, а на поверку ишь какая горячая оказалась! Супруг, значит за дверь, а ты! Ну, племянница! Да ты не боись, Эрику я про то ничего не скажу, может, и милостивца твоего куда пристрою...

– Ох, не понял ты ничего, пресветлый князь! – с горечью в голосе произнесла Мстислава. – Ведь твоего ребенка я под сердцем ношу! Никто боле не входил ко мне!

Владимир мгновенно посерьезнел.

– Брешешь, красавица! Это когда было! И вообще, велено тебе про это забыть, так забудь. Еще не хватало, чтоб кто узнал, что я с родной племянницей ложе делил!

– Так ведь делил! – вдруг воскликнула Мстислава. – И ребенок, вот он, от той ночи!

– Тише, ты, сумасшедшая, – шикнул на Мстиславу Владимир. – Что раскричалась! Не дай Бог, услышит кто!

– Так что ж мне делать?! – не приглушая голоса, продолжала вопрошать Мстислава.

– Да, что ты, молодуха, шум поднимаешь? Неужто думаешь, что славный наш Эрик настолько сведущ в подобных делах, что додумается до правды?

– Ох, князь, он все поймет, как только узнает, что непраздна я!

– Откуда? Я бы, вот, не в жизни не догадался, – теребя бороду, удивленно произнес Владимир.

– Да как же тут не догадаться, если он до сих пор меня не взял! – чуть ли не криком прокричала Мстислава.

Князь оторопело оглядел Мстиславу снизу доверху и озадаченно почесал затылок.

– Почему? – наконец задал он вполне резонный вопрос.

– А кабы я знала, – махнула рукой Мстислава.

– Что, и не разу? – продолжал вопрошать донельзя удивленный князь.

– Нет, – коротко ответила Мстислава.

– Ну дела! – покачал Владимир головою, скорчив такую гримасу, что любой скоморох позавидовал бы. – Может он, того, девок-служанок брюхатит?

– Ой, не хитри, князь, будто ты и не знаешь, кого он брюхатит, чьим именем меня по ночам зовет, к кому от меня при любой возможности бежит!

– Ты про это... Я уж думал, что остыл он... Вот ведь, верный попался...

– Что ж ты, князь, про то не думал, когда меня замуж за него отдавал?

– Так она же рабыня! И тебе не помеха. Насколько ведаю я, поселил ее твой муж возле деревни, на земле, что я Эрику подарил, и оттуда нет ей выезда...

– Зато ему въезд открыт, – резанула Мстислава.

– Не шуми, девка, – поморщился Владимир. – Что я могу здесь сделать? Сказать, чтоб отказался от рабыни? Да с чего бы? Что ж, мне теперь по христианскому закону от всех своих отказываться? Или прикажешь заставить его с тобою спать? А со стыда потом не умрешь?

Мстислава молчала. Только тихонько всхлипывала и утирала глаза рукавом тонко вышитой рубахи.

– Попробуй разрешить все сама, – вздохнул Владимир. – Ну что ты, не баба что ли? Красавица, умница, не мне тебя учить, как мужика на это дело сподобить. Ну, успокаивайся и иди. Никакой беды здесь нет, стоит тебе захотеть только, и все утрясется.

– Неужто так и не поможешь мне, князь?

– Не в силах я тебе помочь! Ты вот что, если правда все же наружу выплывет, ты моего имени не называй, а то великий позор получиться может!

– Не бойся, князь, – гордо подняла голову Мстислава. – Не робей, обойдусь и без твоей помощи.

И собрав последние остатки мужества, Мстислава вышла из княжьих покоев.

– Вот ведь, неладная! – бурчал себе под нос Владимир, отправляясь в опочивальню. – Сплошные беды с этими бабами. Даже в этом деле непригодны стали!

ГЛАВА 26

Вернувшись домой, Мстислава затворилась в рукодельной и носа оттуда не казала – чудилось ей, что все сразу прочитают по глазам ее страшную тайну. В памяти ее вставал тот черный день, когда совершила она самую роковую ошибку в своей жизни.

Не спалось Мстиславе в княжеском терему – тревожило ощущение близкого счастья. До первых петухов металась на мягких перинах, маялась бессонницей, нежно улыбалась в темноту. Грезился ей стройный воевода, увиденный днем в княжеской палате, предназначенный ей в супруги.

Мстислава росла без матери, в вечном отдалении от нее, в затворничестве, и некому было раскрыть ей той тайны, что соединяет супругов. Оттого и горело в ней сердце, оттого и мучалась она сладкой, неведомой негой.

Задремала на заре и не слышала, как тихонько скрипнула дверь, не слышала приближающихся шагов. В дремоте почувствовала горячие губы, прильнувшие к шее, щекотное дыхание и касание рук, для которых не было преград. Не очнувшись еще от грез, потянулась к неведомому пришельцу, обняла его, прильнула крепко, повинуясь не рассудку – вековому бабьему чутью.

От горячих, жадных поцелуев – жгли они, как укусы, – слетела дремота. В свете нарождающегося дня увидела она рядом не неведомого, долгожданного возлюбленного, а самого князя Владимира. Рванулась, хотела крикнуть, но жесткая ладонь закрыла рот.

Обманула девку пьянящая юность, ложным оказался трепет первого ожидания. Сладкая тайна пришла к ней не в обличии нежного супруга – властительный князь, коему не смела отказать, лежал рядом, ласкал покорное тело. И ведь знала она, что закричи сейчас, ушел бы он, побоялся дурной славы. Но не закричала, словно ледяной голос изнутри приказывал: терпи, дуреха, не рыпайся, сам князь снизошел, а воспротивишься – лишишься всех его милостей, кому нужна будешь? О грядущих княжеских милостях и были помыслы Мстиславы в тот момент, когда впервые приняла она мужчину в лоно свое...

И эти надежды обманули ее. Владимир словно позабыл о своей полюбовнице, а может, и взаправду позабыл – мало ли у него таких? Выдал замуж и успокоился. Только перед свадьбой нашептала ей сваха заветное – мол, не в бабки муж с женой в постели играются, а в кое-что другое, и от того нарождаются дети... Но о ту пору и в голову Мстиславе не пришло, что понесла она от князя. А подумай тогда – можно было б еще сделать что-нибудь. Деревенские бабы травили себе плод – с ворот прыгали, перетягивали чрево туго, парились до изнеможения в бане. Говорят, помогало. Такое Мстислава содеять с собой поопасилась бы, но есть же знающие люди, могли бы помочь. А теперь уж поздно, должно быть...

Поздно было, поздно. Оставалось Мстиславе надеяться на внезапную благосклонность мужа. Лелеяла мечту подпоить его, завлечь на ложе. Дойдет до ласки супружеской, нет ли – все одно забудет в пьяном беспамятстве, будет думать, что его это дитя.

Все надежды Мстиславы рухнули в тот день, когда ключница Преслава явилась в Киев – лечить захворавшую служанку.

Мстислава как раз спустилась в трапезную. Эрик уже сидел за столом и наблюдал за тем, как многочисленная прислуга приносит с кухни все новые и новые яства.

Здесь было все: и соления, и варения, и рыба. Грибы со сметаной, битая птица, зажаренная целиком, начиненная кашей, яблоками. Молоденькая служанка приволокла огромное блюдо жареного мяса.

Тут с Мстиславой случилось что-то странное. Не дойдя до стола, она резко повернулась и, закрыв лицо руками, опрометью кинулась из трапезной. Эрик равнодушно посмотрел вслед супруге – мало ли какая придурь может прийти ей в голову?

Но был человек, которого происходящее заинтересовало гораздо сильнее. Ключница Преслава, остановившись в дверях трапезной, поводила Мстиславу взглядом пристальным, но посторонним незаметным. Словно занималась она обыкновенным своим делом, смекала за служанками, что накрывали на стол.

Виденное подтвердило ее подозрения. Только два дня миновало с того случая, и предчувствия ее перешли в уверенность. Преслава отправилась на разговор к господину.

Эрик только что вернулся от князя и отдыхал в своей опочивальне. Тяжко было верной ключнице приносить господину недобрые вести, но что поделать? Ни с кем более Преслава о свих подозрениях не говорила, слуг расспрашивала осторожно и знала твердо – дело нечисто.

Преслава постучала в дверь. В ту самую дверь, которая до сих пор носила на себе следы схватки с ней Эрика. Некоторое время царила тишина, затем Эрик сонным, недовольным голосом осведомился о том, кто его тревожит.

– Это Преслава. Мне нужно поговорить с тобой, хозяин, – добавила она.

– Ну, заходи, коли надо, – откликнулся Эрик.

Преслава прошла в опочивальню. Эрик сел на ложе, спустив на пол босые ноги.

– Что стряслось, старая?

– Беспокоюсь я, хозяин, – ответила Преслава.

– О чем? Что-нибудь с Лаурой? – встревожился Эрик.

– С ней все в порядке, беспокоюсь я о твоей жене.

– А что о ней беспокоиться? Живет она в богатстве да почете. Никто ей ни слова дурного, ни какого иного вреда причинить не смеет.

– Так-то оно так... – протянула Преслава. – Да только как бы тебе, господин, вреда не причинили.

– Как же это быть может? – искренне удивился Эрик.

– А вот это нам выяснить потребно. Но должна я сначала утвердиться в своих мыслях, а для этого прошу тебя, хозяин, ответить на один вопрос...

– Ну, что еще? Какой вопрос?

– Что ж, спрошу прямо. Хозяин, дошли до меня слухи, что не живете вы, как муж и жена.

– Кто посмел? – вскипел Эрик. – Какая собака осмелилась совать нос в господские дела и о том с тобой говорить?

– Собака осмелилась, потому как я спросила. А ты, хозяин, на мой вопрос так и не дал ответа.

– Не много ль ты на себя берешь, ключница? Смотри...

– Я спрашиваю не из праздного любопытства, – устало ответила Преслава. – Мне бы камень с души снять.

– Что еще за камень?

– На вопрос-то ответь, хозяин.

Эрик побагровел, потом пошел белыми пятнами и, наконец, выдавил из себя:

– Не был, не был...

– Так я и думала, – печально кивнула головой старуха.

– Что ж тогда спрашивать, коли так все знаешь?

– Так боялась безвинного осудить!

– Старая, прекрати загадками говорить, – окончательно потерял терпение Эрик. – Выкладывай, что там у тебя за камень?

– Ну, хорошо, хозяин. Объясни мне, как может такое случиться, что ты к своей жене еще не входил, а она уж непраздна? – выпалила Преслава.

Эрик аж поперхнулся.

– Ты думай, что говоришь, старая! Ведь за такие слова можно и без головы остаться.

– Моей голове невелика цена. Да только я за свои слова ручаться могу. Порасспроси свою супружницу. Думаю, что она долго отпираться не станет.

– Я спрошу, но ты, если ошиблась, понесешь наказание, – ответил Эрик. – Не покидай этот дом до тех пор, пока я правду не выясню.

– Твое слово – закон, хозяин, – ответила Преслава и, поклонившись, вышла из комнаты.

Тотчас Эрик послал слуг разыскивать Мстиславу. Не давало ему покоя Преславино обвинение, каленым железом жгло душу. Что сделает он с женой, если действительно неверна она ему, Эрик даже сказать не мог. Убить – не убьет, но и спуску не даст. Будет помнить супруга всю жизнь, как порочить доброе имя своего мужа!

Вскоре вошла в комнату Мстислава. Была она спокойна и холодна, как всегда. Эрик же, напротив, распалил себя до крайности и похож был на раскаленное горнило кузницы.

– Что понадобилось от меня любезному супругу? – спросила Мстислва, едва переступив порог опочивальни.

– Буду говорить с тобой, – только и смог выдавить из себя Эрик.

– Хоть поговорим, – едва заметно усмехнулась Мстислава.

– Разговор между нами будет не любезным, – продолжал тем временем Эрик.

– Любой разговор лучше молчания, – сдержанно ответила Мстислава.

– Да, ну раз так, то скажи мне, любезная моя супруга, а не завелся ли кто в твоей утробе без моего ведома и участия?

По тому, как мгновенно побледнела Мстислава, как схватилась она обеими руками за горло, Эрику стало ясно, что старая Преслава и на сей раз оказалась права.

– Что молчишь? Али сказать нечего? Ты ж, вроде, говорить со мной хотела?

Мстислава продолжала молчать, только глядела на Эрика огромными, полными страха глазами.

– По тебе вижу, что правда, что люди говорят. Так, может, хоть скажешь, кого отцом ребенка величать? Али ты его за моего выдать решила?

Мстислава молчала.

– Неужто ты, княжья родня, с каким холопом спуталась? Вот уж диво так диво. По дому княжной выступаешь, а на сеновале, небось, как последняя рабыня?

– Не смей! – вдруг вскричала Мстислава. – Не по чину тебе оскорблять дитя самого князя!

Эрик не то, чтобы удивился, он просто онемел от изумление.

– Как, князь Владимир?..

У Эрика даже слов не было, чтобы высказать все те мысли, которые пронеслись у него в голове за считанные мгновения.

Мстислава поздно поняла, что сказала лишнее. Но делать было нечего. Раз начала, то нужно договаривать.

– Что, супруг мой любезный, ты так коробишься?

– Так ведь дядя он тебе, – процедил Эрик первое, что пришло ему на ум.

– Мало ли, кто кому дядя! – отрезала Мстислава. – Тебя даже не то гневит, что отдана я тебе уже непраздной, а то, что посмела с родней сойтись!

Эрик только открыл рот, чтобы рявкнуть на стыд и совесть потерявшую жену, но та не дала ему и слова сказать.

– Знаю я, отчего ты за тягость мою не беспокоишься! И отчего ты так холоден со мной тоже знаю! Ишь, праведник! Меня холопом попрекаешь, а сам с рабыней на перинах валяешься? Ну так не обессудь! Я хоть с князем ложе делила и ребенка княжеского ношу! А твоя девка только рабов тебе наплодить и может!

Этого Эрик стерпеть не мог. Сколько угодно могла кричать Мстислава на мужа, он бы все мимо ушей пропустил, но задевать Лауру ей не стоило. Закатил ей муженек звонкую оплеуху, да так, что отлетела она к стене, грянувшись об нее затылком.

Мстислава разразилась горьким плачем, на который прибежали слуги. Эрик вышел из комнаты, оставив свою жену на попечение служанок.

ГЛАВА 27

С того дня словно ледяная стена выросла между Эриком и Мстиславой. Они и раньше нечасто встречались, теперь же Мстислава просто избегала показываться мужу на глаза. Целые дни проводила в маленькой светелке – готовило приданое будущему ребенку. Встречались они изредка в трапезной.

В опочивальню Эрик больше не входил. Где проводил он ночи, про то Мстислава не ведала. Частенько уезжал на несколько дней, и тогда-то Мстислава знала, куда уезжает муж. Но от этого не чувствовала себя лучше – представляла временами Эрика, красивого, статного, сильного, в объятиях проклятой разлучницы и зеленела от гнева. В такие минуты готова была все крушить вокруг себя, но злость перекипала внутри и становилась она вновь спокойной и холодной.

К весне начали готовиться к свадьбе Василия и Хельги. Девушка буквально летала по терему, вся светясь от счастья. Она со своими служанками дошивала приданое, а заодно готовилась к дальней дороге. По повелению князя Владимира назначен был Василий сотником в славной черниговской дружине, и ехать туда следовало сразу после свадьбы. Обрадовал парня такой поворот, да одно занозило душу: не за заслуги свои получил он звание, а хлопотами нового сродственника, воеводы княжеского.

Для Мстиславы смотреть на счастливую Хельгу было хуже ножа острого. Молодость ее, красота, ее счастье больно ранили душу. Сама же Мстислава хоть и похорошела с беременностью пуще прежнего, но здоровьем стала слаба. Живот круглился не по дням, а по часам, и оттого Мстислава тоже чувствовала досаду, словно именно растущее чрево служило преградой для примирения с мужем. «Уж если я ему раньше мила не была, то теперь, такая и вовсе не ко двору», – думала Мстислава.

Наконец жить, как она жила, стало для Мстиславы вовсе невыносимым. И в один прекрасный день, когда горечь переполнила ее, Мстислава собралась и поехала к свекрови. Ведь, если разобраться, к кому же ей податься еще, как ни к матери мужа, кому выплакать свое горе, поведать о своих несчастьях? Взяла Мстислава гостинцев и со служанкой тронулась в путь.

Свекровь сама встретила Мстиславу у ворот и повела, обняв за плечи, в горницу. Хоть и не перед кем было здесь спесью надуваться, все равно пыжилась Ирина, оглядываясь по сторонам. Нечасто наезжала к ней знатная невестка – все больше по должности, по обязанности. А тут гляди-ка – приехала, расцеловала приветливо и еще своей служанке шепнула: «Что стоишь, неси!» – видать, подарков навезла.

От такой радости не знала Ирина, куда посадить дорогую гостью, чем потчевать. Суетилась, а сама все искоса поглядывала на круглый живот Мстиславы. Вот оно что, тут уж и внучек наготове! Значит, правильно тогда сделала, что не поехала к фряженке.

Стол был накрыт в мгновение ока, и сияющая свекровь пригласила Мстиславу к столу. Но невестка будто не слыхала, засмотрелась в окно, глаза туманные. Ирина повторила приглашение, и тут случилось нежданное, негаданное – Мстислава как-то страшно и странно взрыдав, бросилась к ее ногам.

– Помоги, матушка! – вскричала она и зашлась в плаче.

Ирина растерялась, но быстро пришла в себя, кинулась поднимать невестку.

– Что ты, что ты, доченька, – бормотала она. – Что ты, краса моя ненаглядная, да встань, скажи, в чем беда твоя!

Кое-как подняла плачущую, усадила на скамью, сама присела рядом. Мстислава уже успокаивалась, только тихонько всхлипывала, закрыв лицо руками.

– Что с тобой приключилось, доченька? – ласково спросила ее свекровь, погладив по плечу. – Не таись, расскажи все, как на духу. Чем смогу, пособлю тебе.

Польстило Ирине поведение невестки. Не хвальбится, значит пришла за помощью и поддержкой. Не гордая, значит, уважает свекровь, чует ее силушку. Как такой не помочь? Сын да дочь вон какие своевольные да гордые. А эта хоть и красавица, хоть и богачка знатная, а со всем уважением...

– Плохо мы живем, матушка, – решившись, произнесла Мстислава.

– Ай обижает тебя мой сынок? – всполошилась Ирина. Если сын и в самом деле чем обидел княжескую племянницу, она и князю может пожаловаться, и глядишь, попал Эрик в опалу!

– Нет, не обижает. Дурна я что ли собой стала...

– Уж такой красоты несказанной! – перебила ее свекровь, но Мстислава только отмахнулась. В самом деле, беременность ничуть не испортила ее лица. Наоборот, она стала еще краше – кожа светилась, гладкая, как шелк, а располневший стан придавал облику женщины нежную томность.

– А раз красота моя не увяла, почто ж он к своей девке ходит, забросил меня совсем?

– К какой такой девке? – Ирина аж вскочила.

– К рабыне этой, фряженке бесстыжей! По три дни у нее пропадает, приходит довольный такой! А мне – ни улыбки, ни словечка приветливого. И подарки ей носит, от дома отрывает. А мне мучайся, дитя носи, да рожай потом...

Мстислава снова зарыдала, припав свекрови на плечо. Та сидела, окаменев. Вот оно что! Значит не оставил сынок своей безделки. Даже хуже стало – раньше парень холостой был, а теперь женат, теперь ему перед князем ответ держать.

– Ты погоди слезы лить, – шепнула свекровь Мстиславе. – Найдем средство, как тебе помочь.

Слезы у Мстиславы тут же высохли, словно под лучами жаркого солнышка. А свекровь продолжала нашептывать.

– Есть один тайный человек... Он и судьбу говорит – на бобах раскидывает, и на солнце скрозь решето смотрит. А еще готовит снадобья. Сама знаешь, такие... Чтоб от неугодных людей избавляться.

Мстислава побледнела.

– Зачем? Ой, нет, я так не хочу. Такой грех на душу брать, чтоб зельем извести!

– Глупенькая, – зашептала свекровь, поняв, что не с того конца зашла. – Кто ж тебе говорит, что извести ее надо? Об этом речи нет. А только слышала я от старых людей, что есть отворотные зелья. Подсыпать такое разлучнице в кушанье либо в питье. А как выпьет она его, так отвернется сердцем от милого, да и ему станет противней всего. Так, глядишь, они и разойдутся, а ты знай радуйся!

– Не знаю, матушка, хорошо ли это, – задумчиво промолвила Мстислава. – А отчего девке надо зелье сыпать? Почему б мужа им не полечить?

– К мужу другое средство есть. – не смутясь вопросом, отвечала Ирина. – Ему в рубаху нужно тряпицу с каплей крови твоей зашить. Тогда, где б он ни был, кровь его будет к тебе тянуть. С человеком тайным я сама поговорю, а про мужнии рубашки ты беспокойся. Как слажу дело, сама к вам приеду, чтоб ты по дорогам чрево не трясла.

– Спасибо, матушка, утешила ты меня! – воскликнула Мстислава, кидаясь целовать свекровь. – Уж так утешила, голубушка! Никогда я этого не забуду, все отблагодарю!

– Ну что ты, что ты, дочка, какие между сродственниками счеты, – бормотала свекровь, а сама нет-нет да и бросит взгляд на уголок, куда служанка Мстиславы поставила привезенный сундучок. Видно, приметила Мстислава свекровкины взгляды, потому что вспорхнула, словно птица.

– Ой, что ж это я! Гостинцы я привезла!

... После отъезда невестки Ирина долго рассматривала щедрые дары. Не поскупилась Мстислава ради свекровкиной дружбы: чего-чего только не было в сундучке! Дорогое платно, все вышитое цветами и зверями, с тридцатью самоцветными пуговицами, и колты жемчужные, и повязка, вышитая серебром... Вроде и некуда рядиться в деревне-то, а все одно приятно. Не то, что та нищенка – приехала с сыном кланяться, ни тряпицы не привезла. Вот она я, принимайте! Да что с нее взять, с холопки! А эта, сразу видно, знатная жена да не спесивица.

И в душе своей положила Ирина помочь всем, чем можно, своей невестке, а заодно и досадить проклятой фряженке. Захлопнула крышку сундука – ишь, замок-то какой редкостный, работы тонкой, византийской.

– А грех на себя возьму, – вдруг пробормотала она, облокотившись на крышку сундука.

Из угла горницы равнодушно смотрели на нее суровые лики византийских икон.

В следующий же день, порешив нимало не медлить, отправилась Ирина в Киев, на Подол. Не хотела быть замеченной, устроила так, чтобы в сумерки подойти к дому ведуна. На ближайшей улице оставила возок, сама пошла пешком.

Ведун жил в ладной пятистенке, во дворе завывал и рвался с цепи сытый кобель. Ирине навстречу выбежала девушка-служанка, с поклоном проводила в горницу. Ирина оглядывалась: живет чисто, светло. А все равно боязно. Нащупала мешочек с деньгами... Ох, не случилось бы беды!

Послышались шаги, растворилась низенькая дверца. Вошел хозяин. При первом взгляде на него Ирина успокоилась: ничего страшного в его облике не было, напротив даже. Ликом был волхв светел, румян и приветлив. Хоть и припоминались по дороге слова священника-наставника, что, мол, волхвование – суть прельщение дьявольское, но тут женщина совсем успокоилась. Дьявол, он с собачьей мордой, с рогами, хвостом, копытами, а в этом мужчине ничего дьявольского не было. Смотрел он на гостью ласково, чистую и кудрявую бороду мял в кулаке.

– Что привело тебя ко мне, почтенная? – спросил он, поклонившись низко.

Ирина огляделась – не слышит ли кто? – и, понизив голос, зашептала:

– Беда у нас. От жены уводит мужа дурная девка. Помоги, добрый человек, а я в долгу не останусь...

– Вот те раз! – засмеялся хозяин. – Чем же я помогу?

Ирина торопливо рванула тесемку, сорвала с шеи кошель. Поскакали по полу золотые монеты, со звоном раскатились по горнице.

– Помоги, добрый человек! Все тебе отдам!

– Что ты, что ты, – зашептал хозяин, и Ирина уловила алчный блеск в его глазах.

– Слышала я, можешь ты зелье отворотное сделать. Знание с тобой тайное, многое тебе ведомо, – причитала Ирина, собирая монеты.

– Тише, почтенная, – усмирял ее хозяин. – Так и быть, помогу тебе в горе. Но смотри же, чтоб не выдала меня! И плата моя немалая, но знаешь сама – головой рискую!

– Да что ты, кормилец...

Ирина клялась не выдать, хозяин обещался помочь. Оставив ее в горнице, ушел, и не было его долго. Ирина уж трепетать начала – зашлет к ней лихих прислужников, отберут деньги, а саму головой в колодезь спустят. Но ничего такого не подеялось. Через некоторое время вернулся хозяин и принес с собой малый глиняный сосуд.

– Вот тебе, женщина, порошок отворотный, самый сильный. Сделан он из корней травы... – как назвал, Ирина не поняла. – Всыплешь его разлучнице в еду аль в питие, и отвернется она от своего любезного. Да смотри, не вздумай сама попробовать, и ни на ком не пробуй – враз от белого света отвернет.

Ирина вздрогнула, но смолчала. Так, молча, передала хозяину кошель в обмен на порошок и, поклонившись, пошла к дверям. Только ногу над порогом занесла – услышала голос ведуна:

– Смотри же, почтенная, помни наш уговор!

Кивнула головой и пошла восвояси. Сама не вспамятовала, как дошла до возка. Только когда затрясло по дорожным колдобинам, очнулась. На душе печально было и смутно, хотелось плакать отчего-то. Сомненья мучили – верное ли снадобье дал проклятый волхв? Не сдержалась, вынула сосуд, открыла его. Серый порошок, не пахнет ничем. Хотела даже на язык попробовать, но вспомнила слова волхва, снова закупорила и за пазушку упрятала. Подумалось: может, сразу к Мстиславе ехать, порадовать ее? Но опять засомневалась что-то. Да и поздно уже... Нет, домой, домой!

Эрик в этот день был у Лауры, и не чуяли полюбовники нависшей над ними угрозы. Весел был Эрик, весела Лаура, и гукал в люльке толстый, краснощекий Владимир – уж узнавал отца, тянул к нему ручонки, смеялся. Люльку его ради теплого дня вынесли на лужайку перед теремом, там же на ковре расположились сами. Бабка Преслава натащила прохладительного питья – кваску, грушевого взвару, меду.

Наслаждаясь лучами солнца и близостью двух любимых существ, Эрик лежал на ковре, вольготно раскинувшись. Голова его покоилась на коленях Лауры, а та перебирала его кудри, целовала каждую прядку и время от времени звонко смеялась – сама не знала, чему. Но легко было на сердце у нее. Ее милый был подле нее, не прельстилось его сердце молодой женой.

Только одно печалило ее: рассказала старая Преслава, что жена Эрика в тягости и это не давало Лауре покоя. Слишком свежи были в памяти Лауры собственные муки, пока носила ребенка, да пока рожала. Но ее любимый был при ней, а каково той, если Эрик так часто в отъезде и чует она, не может не чуять, что не по делам он ездит?

Лаура долго выбирала время для разговора и наконец решилась.

– А твоя жена, – начала она робко, – она печалится, когда ты уезжаешь сюда?

– Что мне за дело до того? – лениво отвечал Эрик.

– Но... Она же может захворать от огорчения. А это дурно для нее.

Эрик насторожился.

– Захворать? Да пусть бы она хоть и умерла.

– Что ты говоришь, как можно! – неожиданно вспыхнула Лаура. – Она же носит твое дитя, а ты...

– Погоди, милая. – Эрик привстал, пристально вгляделся в ее лицо. – Откуда ведомо тебе, что Мстислава непраздна?

– Люди все расскажут!

– Вот оно что, люди... – Эрик снова лег, облокотился на руку. – Так слушай всю правду: я к женушке своей с самой свадьбы пальцем не притронулся.

– А как же... – заикнулась Лаура, но Эрик властным жестом прервал ее.

– Непраздной выдали ее за меня замуж. И в том ее вины нет, она сама не знала об этом. Не дивись, любушка, такой она уродилась, такой росла. Не ведала, вишь ты, отчего детки нарождаются, и как бремя носится. И ласки любовной она не поняла, а когда обычное женское у нее прекратилось, только обрадовалась, что от таких хлопот избавилась. Некому ее было научать... Так она мне сказала, и я ей поверил. По глазам видел – правду она говорит. В сто раз хуже тот, кто с нею потешился, а потом мне подсунул, чтоб меня в обман ввести и позор скрыть.

– Кто же это? – прошептала Лаура.

И Эрик ответил, отвернувшись:

– Князь Владимир, душа моя. Такова была благодарность его за мою верную службу.

Лаура молчала, потрясенная. Два чувства боролись в ней: горько было оттого, что обманули любимого, насмеялись над ним, и радостно, что остался он верен ей и душой и телом. Значит, напрасно рыдала она, ломая руки в те одинокие ночи, когда думала, что Эрик ласкает свою жену, напрасно, глядясь в зеркало, размышляла, красива ли разлучница и не красивей ли ее? Вся боль, все сомненья остались позади – любимый ее всецело принадлежит ей, и нет на свете ничего, что могло бы их разлучить.

Их губы слились в жарком поцелуе, а жаркие лучи солнца лились с небес, обогревая и освещая двух влюбленных и задремавшего в теньке младенца. Весь мир словно застыл в сладкой неге – но близился тот день, который откроет врата постучавшей беде и скажет ей:

– Войди и властвуй.

ГЛАВА 28

Настала пора и свадьбу играть. Эрик пир закатил такой, что и самому князю не стыдно было на нем пировать. Да и то правда, что свет еще не видел такой ладной пары, какой были Хельга с Василием. Юная пара во главе дубового стола притягивала все взоры, и Эрик с удивлением заметил, что сестра его стала не просто красивой, а очень красивой девушкой. Многие примечали это, иные говорили со вздохом, что при такой-то красе могла она и не такого жениха найти – побогаче, да познатней. А этот гридень не принес невесте добра, да к тому ж увозит ее за собой в даль несусветную из славного града Киева.

Эрик мрачнел лицом, когда слышал такие речи. Он-то уж не переживал за сестру, и рад был даже, что она уезжает. И то сказать – хороша стала сестрица! Здесь, в Киеве, где князь своим вниманием не минует ни одну красивую женщину, ей находится небезопасно.

Чудно получается – знал ведь Эрик о похождениях князя, знал, что как библейский царь Соломон, имеет он и жен, и наложниц без числа, но пока не коснулось это его семьи, не обращал внимания. Да и когда доползали до его ушей слухи о похоти князевой, только усмехался в усы. Как же не погулять, не почудить великому князю и храброму вою? Вон он каков у нас: юбки не пропустит – ни девицы, ни молодицы, ни древней старухи!

Князь Владимир, к слову сказать, также приехал на свадьбу. Преподнес Хельге ценный ларчик дивной византийской работы, выпил вина греческого, подивился красоте невесты. Но долго задерживаться не стал, отговорился делами важными. Эрик аж вздохнул с радостью, когда князь покинул пир, словно опасался, что Владимир набросится на невесту прямо при гостях.

Но князь, покуда сидел на почетном месте за столом, все глаз со своей племянницы не сводил. А та сидела словно каменная возле супруга своего, почти и не ела ничего. Уж сильно заметно было, что Мстислава в тягости и ее печальный вид списали гости на ее положение.

Хельга была, напротив, весела, одна только дума тревожила ее – не приехала родная маменька на свадьбу, не возжелала. Отговорилась Ирина тяжким нездоровьем, но причина истинная безо всяких слов Хельге ясна была – не одобряет мать ее брак, да настолько, что даже видеть будущего зятя не хочет, не говоря уж о том, чтоб благословление свое дать.

Допоздна шумела свадьба, лился рекой мед, бушевало веселье. Проводив молодых в опочивальню, продолжали пировать гости. Потому, как у Василия своего терема не было, а через несколько дней нужно было им с Хельгой отправляться в дальнюю дорогу, на короткий срок оставались молодые жить в тереме Эрика. Василий стыдился того, что у него даже своего дома нету, но Эрик успокоил его, сказав, что и он когда-то небогат был, да за честную службу и преданность от князя получил много.

При этом вспомнил Эрик о последней княжьей милости, о жене своей непутевой и горько про себя усмехнулся.

Накануне отъезда пришла Хельга прощаться с любимым братом.

– Боишься, небось, ехать в даль неведомую? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Эрик.

– Чего мне бояться? Я не одна, меня мой Василий от какой хочешь напасти защитить сможет.

– Не зарекайся, сестричка. Есть в этом мире беды, от которых никто и ничто защитить не в силах.

– Не о своих ли ты несчастиях говоришь, брат? Не на свою ли судьбу жалуешься?

Эрик промолчал, только низко опустил голову. И заметила Хельга, что виски брата начала серебрить седина.

– Ты прости меня, если неласковое слово скажу, – продолжала Хельга, – но в своих бедах, брат, виновен ты сам. Не может быть, чтобы не было для тебя тогда иного выхода, как только жениться на Мстиславе. Побоялся ты княжьего гнева, а из-за того предал свою любовь. Вот теперь и страдаешь.

– Молчи, сестра. Все я сам знаю, понимаю, что этот крест мне теперь до конца дней моих нести. Могу только обещать, что Лауру буду всю жизнь любить и искуплю этой любовью свою вину перед ней.

– Да, это все, что теперь ты можешь сделать для Лауры. Хотя другого она от тебя никогда и не просила.

На следующий день покинули Хельга с Василием Киев. И потянулась у Эрика тоскливая, серая жизнь. Как назло каждый день нужен он был князю по различным делам, и не было у Эрика свободного времени, чтобы навестить возлюбленную свою Лауру.

В доме было тихо и пусто. Только мелькала тенью Мстислава, стараясь не попадаться мужу на глаза. Дни тянулись неторопливо, и Эрик зачастую, вернувшись домой, не знал, как скоротать длинные вечера.

Прошла весна, наступило лето. Эрик мечтал вырваться к Лауре и сыну. Там на просторе, надышавшись пряного от запаха скошенной травы и окунувшись в объятья любимых и любящих его людей, он вновь почувствует себя полным сил.

Поехать к Лауре ему удалось только в середине лета. То, что с его возлюбленной все хорошо, Эрик знал из редких записок, привозимых слугами, которые были наездами в Киеве по различным делам. Но Эрик не ожидал увидеть Лауру такой, какой она предстала перед ним в день его приезда в деревню.

Лето бушевало вовсю, разбрасывая по земле изумрудные покрывала травы. Войдя в терем Эрик почувствовал, как пахнуло ему в лицо густым запахом земляники. Стало быть, поспела ягодка и уже собрана дворовыми девками. А теперь сушится, варится, чтобы радовать людей своим ароматом в течение всей долгой зимы.

Навстречу Эрику с подросшим уже дитятей на руках, вышла Лаура. С их последней встречи она поправилась и еще более похорошела. Деревенская жизнь явно шла ей на пользу. Сын Владимир тоже рос крепко сбитым, пухлым мальчиком, с возрастом обещая стать очень похожим на отца. Вот только глаза у него были вовсе не такие как у Эрика, малыш унаследовал материнские зеленые очи, мимо которых пройти было нельзя, не обратив внимания.

Как же обрадовалась Лаура, увидев Эрика. Каким невыдуманным счастьем светилось ее лицо. Подхватив Лауру и ребенка на руки, закружил их Эрик по палате и сердце у него готово было выскочить из груди от счастья.

Снова душа Эрика познала покой. Только здесь, с Лаурой он был по-настоящему дома. Этому жаркому, пьяному лету суждено было навсегда остаться в памяти воина. Не ждал он, не гадал, наслаждаясь своей временной свободой и вечною любовью, какие невзгоды и горести ждут его впереди. Не ведала того и Лаура. Только иногда словно сжимало ей сердце. И тогда становилось Лауре страшно. Без причины, просто так, страшно и все. За себя, за Эрика, за малое их дитя. И будто бы темнело небо и закрывало ясное солнышко темными, грозовыми тучами. Примолкала Лаура, останавливалась, вглядывалась в дальнюю даль. Но потом приходила в себя и успокаивала, что ты, мол, дурочка себе придумала. Посмотри, вон и солнышко ясное, и небо голубое, и лето вовсю кипит, и милый твой с тобою, и дитя здорово. Становилась Лаура снова весела, а все ж таки не в полную силу.

ГЛАВА 29

Но пришла пора расставаться влюбленным. Целый месяц, весь напролет август должен был Эрик пробыть в отъезде. Князь Владимир послал его в новгородскую вотчину с войском – крепко держались язычники гордого Новгорода, не желали отступиться от старой веры.

– Водой не желают креститься – огнем крещу! – так рек князь и повелел собираться в дорогу.

Не было на сей раз промеж князя и воеводы душевной беседы. Опустив голову, выслушал Эрик речь князя Владимира и удалился покорно. Князь долго смотрел вслед ему и качал головой – жалел чего-то иль о чем-то печалился? Неизвестно.

На рассвете выходил в поход Эрик с воями. Солнце еще не встало из-за окоема, но уже томила духота. Воевода подремывал в седле, воскрешая в душе воспоминания минувшей сладостной ночи. Хоть и грызла его жестокая обида за то, что так обошелся ним князь, но все ж чудилось ему порой, что так оно даже лучше повернулось. Сам князь его женил, да сам и помог ему от жены отворотиться. Нет и не может быть теперь у него к жене заботы и радения – не соблюла она себя в девичестве, не его ребенка носит во чреве. Теперь она сама себе хозяйка, найдет, на кого опереться. А он, Эрик, в полном праве будет ласкать и баловать ту единственную, которая всецело принадлежит ему...

И при воспоминании о Лауре воевода приподнялся в седле, оборотился – кинуть взгляд на исчезающий в легкой знойной дымке Киев-град. Там, за ним – деревенька, теперь уж невидная, а в ней – каменные палаты, и в маленькой опочивальне спит нежная возлюбленная.

Сердце дрогнуло и пропустило удар, соленый пот потек со лба, заливая глаза. Окрестности подернулись вдруг багровой дымкой, и стало страшно, так страшно! Огляделся из последних сил – суровые лица воев окрасились в алый цвет, алым стал белоснежный конь воеводы, а седок его замер от невыносимой, пронизывающей насквозь боли в груди – словно пламенем жгло сердце.

В тот момент взошло солнце.

Ирина ведала о скором отъезде сына и дождаться не могла, когда ж можно будет ей прикатить в терем к милой невестушке, чтоб порадовать ее? Насилу дождалась назначенного дня и велела вознице мчать в Киев, насколько у лошадей духу хватит! Потряслась-потрюхала – дорога дурна, возок стар, вот-вот рассыплется. Ничего не скажешь, заботится сынок о матери! Та фряженка, девка чернявая, небось в раззолоченных возках раскатывает, шестерню запрягает. Ну да ничего, это исправить можно. Вот уж потеха будет, когда сынок забудет ее своей милостью и останется ей со своей иноземной гордостью только по дорогам ходить. И то сказать, самое место для рабыни!

Мстислава встретила свекровь ласково и почтительно, провела в лучшую горницу.

– Что, матушка? – зашептала, еле усадив гостью.

– Достала, – сообщила Ирина и откинулась, поджав губы, довольная собой донельзя. – Достала, ну уж и страху натерпелась, и в расход вошла!

– Это ничего, ничего, – заторопилась Мстислава, поняв намек. – Расход возмещу, а уж твой страх – не обессудь, матушка, дочерней любовью искуплю.

– Ну, будет, дочка, я не в упрек говорю. На-ка вот, смотри, что дал мне проклятый ведун, – сунулась к поясу, вытащила бархатный кошель, из него мешочек, благоухающий ладаном, а уж оттуда – пузыречек глиняный, не более мизинчика. – Там тайное зелье, из корней какой-то травы приготовлено. Колдун говорил, да я не поняла – мудреное что-то. Надо Лаурке зелье в пищу али в питье подсыпать и тогда муженька твоего от нее враз отворотит. Из похода вернется – и враз к тебе, краса ненаглядная, а про нее и думать забудет.

– Правда ли, матушка?

– Истинно тебе говорю!

– Только как же его подсыпать.

– И об этом я подумала, голубка моя сизая! Приди к ней, словно с добром пришла. Да не гордись, кланяйся пониже, гласом кротким обращайся...

Мстислава вспыхнула.

– Я к ней с добром, да еще и кланяться? Вот уж нет! Чтоб жена княжеского рода к безвестной рабыне, к девке непутевой кланяться ездила – не было такого и не будет!

– Погоди, невестушка. Это все притворство будет. Сможешь хорошо покорной прикинуться? – и поверит она тебе. А ты речь веди такую: не волей своей-де я за воеводу пошла, князь выдал. Ведомо мне, что душою он к тебе привязан. Вот и пришла поклониться, чтоб была между нами дружба. И про дитятко, что носишь, упомнить не забудь: дескать, не для себя просишь, а для младенчика. Опасаешься, кабы муж его для ради первенца не позабыл, и защиты Лауриной просишь.

– А поверит она мне?

– Как не поверить, поверит. Видала-то я ее всего одну минуточку, но уж знаю: проста она сверх меры, добродушная до глупости. Поверит тебе, позовет за трапезу. А как отвлечется, кушанье новое подать прикажет, али еще что, тут ты не мешкай, всыпай порошок в ее кубок. Тут тебе можно и со двора вон, но ты все ж досиди, чтоб никто ничего не заподозрил. Так и сладим дело!

– Боязно мне, матушка! А ну как не выйдет? Или с порога она меня погонит, или трапезовать с собой не позовет, или не выйдет мне улучить минуточку, чтоб окормить ее зельем?

– А ты не бойся! В этот раз не выйдет – в другой пробуй. Я для того и придумала, что ты к ней с дружбой идешь, чтоб можно было и в другой раз наехать. И уж рано иль поздно попадешь к трапезе и угостишь разлучницу своим кушаньем!

Ирина засмеялась, глядя на нее, засмеялась и Мстислава. Так, с улыбками, и прошли в трапезную. Мстислава кликнула девку, шепнула ей что-то и усадила гостью за стол. Уж когда кушанья были поданы, в дверях появилась давешняя девка, волоча в охапке богатую шубу – черные лисы крыты синем бархатом, по нему золотом шиты звезды и снежины. Хозяйка приняла шубу, с поклоном преподнесла ее гостье.

– Не побрезгуй, матушка, моим подарочком, – произнесла нараспев. – Оно и не ко времени, вроде, червен на дворе, да потом сгодится.

Ирина аж прослезилась, взяла шубу, расцеловала невестку в обе щеки.

– Спасибо, доченька! Век такой красоты да богатства не видела!

Свекровь покривила душой. Были у нее в сундуках богатые одежды – сыновние дары, да и мужние еще, не сношенные. Куда их носить? Ну да своя ноша не тянет. Добро всегда сгодится, не ей, так дочери и внукам. А тут и не шуба приятна была, а внимание невестушки. Правда, закралась тревожная мысль: не хочет ли княжья племянница, сынова жена отплатить шубой за расходы? Оно конечно, шуба вещь хорошая, так ведь ношена она уже, да и за зелье плачено было звонкой монетой!

Обуреваемая тревожными мыслями, Ирина принялась за еду. Никогда не была особо падка на соблазны чревоугоднические, а в гостях у невестки что-то разлакомилась. Да и то сказать – сладко угощала Мстислава, добрым вином поила, а, выйдя проводить, развеяла и последний свекровкин страх. Сунула в руку ей украдкой кошель, а в нем, по весу понятно, деньги немалые, чуть не вдвое больше того, что Ирина за зелье заплатила!

Проводив гостью, Мстислава вернулась в трапезную, села и призадумалась. Корыстна свекровь, жадна, да что с того? Главное – помочь согласна. Вот, достала зелье. Придумала, как всыпать его фряженке. Интересно, ей чем она не угодила? Велика же свекровина спесь и трепета в ней много перед знатностью рода.

И снова Мстислава позавидовала рабыне-фряженке. Вот ведь нищую, безродную, жалкую, подобрал ее Эрик и полюбил. Да не на денек, а, видать, надолго, коль даже княжеский приказ их не разлучил. А она, Мстислава? И собой хороша – белокожа, величава, не то что чернявая да вертлявая Лаура! И родом вышла, и богатства не занимать... А вот не нашла она своего счастья. Ну, а коль не нашла, то и другим не даст!

Несколько дней Мстислава собиралась с силами и решилась наконец. Как-то поутру приказала заложить повозку, что похуже и приказала возничему гнать в новую вотчину мужа. Странно покосился на нее Микула.

– Что пялишься, холоп? – сквозь зубы поцедила Мстислава. – Поезжай, куда сказано!

– Твоя воля, госпожа, – кротко ответил возничий.

Выехали из Киева и такие дивные дали открылись взору, что позабыла Мстислава о том, куда она едет и зачем. Свежий ветерок обдувал лицо, сладко пел жаворонок в жите, пригревало нежаркое пока утреннее солнышко... Разнежило, разморило – только тогда и вспомнилась Мстислава, когда подъехал возок к палатам, возвышавшимся над прозрачной быстрой речкой.

«Хорошо, видать, знает Микула дорогу», – неприязненно подумала Мстислава и вылезла, размяла затекшие ноги. В оконце трапезной показалось лицо ключницы Преславы и тут же исчезло, как и не было – побежала трезвонить.

Бабка Преслава и правда переполошилась. Аж задохнулась, как бежала к Лауре, которая по тому времени игралась с маленьким Владимиром в верхней горнице. Словно вихрь ворвалась ключница в этот мирный уголок, где по стенам висели потешные лубки, раскиданы были по полу детские игрушки-забавки, а по дощатым полкам выстроились в ряд книги – баловал Эрик любушку свою, возил ей из походов многие диковинки, радовался ее учености.

Владимир возился на полу – ползал по редкостному персидскому ковру, хватал тканые цветы ручонками. Лаура сидела на стульце пунцового бархата, ноги покоятся на низенькой скамеечке, на коленях книга. Смотрит в окно, глаза туманные – замечталась, видать.

Очнулась от грез при виде Преславы.

– Что с тобой, Преслава? Зачем так быстро бегаешь?

Ключница прислонилась к косяку, никак не могла отдышаться.

– Беда, госпожа. Наехала жена Эрикова...

Лаура ахнула, книга упала на пол.

– Не бойся, госпожа, не дрожи! Люди у тебя верные, не дадим в обиду. Она одна, без слуг, безо всего. Может, с разговором пришла?

– Какой у нас может быть разговор... – по-гречески прошептала Лаура.

Преслава истолковала ее речь по-своему.

– А хошь – и на порог ее не пустим? Так и скажем: поворачивай, сударыня. Ты здесь госпожа, приказывай!

– Нет, – Лаура встала. – Я здесь госпожа и выйду к ней. Нечего мне ее бояться, от нее прятаться. Скажи там, пусть проведут ее в лучшую горницу, обращаются с почетом великим.

А мне позови Нюту – пусть поможет одеться и прибраться.

... Навстречу Мстиславе выбежали чистые, веселые прислужницы, почтительно провели в горницу. Оставшись одна, она огляделась по сторонам. Что ж, оно и понятно, отчего Эрику здесь словно медом мазано. Уютно, светло, красиво. Сразу видно, чужеземка здесь живет – не по-русски обставлено. Диковинные безделки по поставцам – серебряные, золотые, каменные фигуры, зеркало в виде сердца в богатой раме, диковинные раковинки, в переднем углу – редкостные иконы византийской работы и забытая книга лежит на бархатом крытой скамье. Мстислава подивилась немало: книги она видала только у священников, божественные. А фряженке они зачем?

Скрипнула дверца, и в горницу вошла Лаура. Мстислава так обомлела – слова молвить не смогла, так и осталась сидеть, как истукан. Лаура поклонилась ей, пришлось и гостье отдать поклон. Краем глаза оценила наряд соперницы – причесана по-девичьи, алое платье из тончайшего шелка облегает стройный стан, руки в перстнях, в звенящих браслетах. Странной показалась ей красота Лауры – хоть и вправду чернява, но стройна, тонка... Завистью обожгло Мстиславу при виде стройного стана соперницы.

Лаура же смотрела на гостью кротко. Знала бывшая рабыня, что не сравняться ей с этой славянской красавицей. Вон она какая – высокая, величавая, белая, словно в молоке мылась. Даже беременность не портит ее. А как Лаура подурнела, когда носила ребенка! Сейчас, правда, вернулась красота и пуще расцвела.

Все это в мгновение ока пронеслось в мыслях двух женщин. Лаура очнулась первая.

– Приветствую тебя, Мстислава, – промолвила она. – С чем ты пришла ко мне?

Молнией пронеслись в уме гостьи наставления свекрови. Но не умом поняла, как себя держать – поняла бабьим нюхом. Всхлипнув, протянула к Лауре руку.

– Милости твоей прошу!

Лаура обомлела. Не этого она ждала от гостьи. Угроз, брани – но только не этого.

– Чем же я могу оказать тебе милость? – еле вымолвила она, делая шаг навстречу.

– Притесняет меня мой муж. Ведомо мне – нелюба я ему, тебе принадлежит его сердце. Неволей он на мне женился, да и я не своей волей за него шла. Так-то оно так, да за что ж он меня ненавидит? Я сирота горемычная, без матушки росла, всякий меня обидеть может, никто и не заступится...

– Но тебе ведь покровительствует сам князь...

Щеки Мстиславы залились румянцем, и это не ускользнуло от внимания Лауры. Но гостья быстро оправилась.

– Что князь? Выдал меня замуж, да и поворотился. Недосуг ему, да и дело тут семейное.

– Что ж тебе от меня надобно?

– Дружбы твоей и любви прошу. Властвуешь ты душой моего супруга, во всем он твоего совета слушает. Умоли его, чтоб не утеснял меня!

Лаура боролось с собой, но ничего не могла поделать – ей было приятно, что эта заносчивая, красивая и родовитая женщина просит ее заступничества и покровительства. У нее такого никто и никогда не просил – кто такая безродная рабыня, что она может? К тому же Мстислава, как и она, сирота.

Тем временем Мстислава приблизилась к ней и робко, просительно коснулась своей рукой ее руки. И это касание решило все – словно неведомым током передала Мстислава фряженке все свои вчерашние мысли о том, что не дает богатство и родовитость счастья. Сердце Лауры растаяло, словно восковая свечечка от огня.

– Что ж, будем подругами. Но ответь, вправду ли ты хочешь этого? Нет ли у тебя умысла злого?

– Что ты! – воскликнула Мстислава, сама в эту минуту веря в правдивость своих речей. – Да и посуди сама, что могу я причинить тебе? Я одна приехала в твой терем, за тобой стоит покровительство Эрика.

– И правда... – молвила Лаура раздумчиво. – Что ж, рада буду нашей дружбе. Угодно ли тебе будет разделить со мной трапезу?

– О, да! – вскричала Мстислава и страстно поцеловала руку Лауры, окропив ее слезами.

Женщина княжеского рода поцеловала десницу фряжской рабыне! Неслыханная злоба вспыхнула в душе Мстиславы, пока следовала она за хозяйкой в трапезную. Но простодушная Лаура не чуяла этого. Ее, как и корыстную Ирину, тронула искренность и кротость княжеской родственницы.

Преслава, недобро зыркая из-под кустистых бровей, подала на стол и наполнила кубки.

– Прости, Лаура, я не стану пить, – скромно сказала Мстислава, отодвигая кубок. – Я в тягости, берегу плод.

«Знаю», – хотела сказать Лаура, но хватило разума промолчать. Ведь коль знает она о беременности Мстиславы, значит, знает и о том, как это случилось.

– Прикажу подать взвару, – ответила Лаура и кликнула ключницу. Но та не показывалась. Нравная и своевольная старуха не пожелала прислуживать Эриковой жене и, подав на стол, сбежала в свою каморку, а стряпуха, видать, куда-то отлучилась. Пришлось Лауре самой встать и пойти за взваром.

Мстислава осталась одна, но все медлила. Что-то тревожило ее, страх разрывал грудь. Но вспомнила свое недавнее унижение, вспомнила равнодушного мужа, который, если сладится дело, будет принадлежать только ей, и решилась. В мановение ока вынула она флакончик, опростала его в кубок Лауры и села на место, словно и не вставала. И как раз вовремя: в дверях трапезной появилась улыбающаяся хозяйка с кувшином в руках.

Трапеза пошла своим чередом. Лаура, чуя стесненность гостьи, сама завела беседу. Рассказывала ей о дивном городе Константинополе, старательно избегая тех мест, что могли бы задеть стыдливость или самолюбие гостьи. Прихлебывала из кубка – освежить пересохшее от волнения горло, и не видела напряженного взгляда Мстиславы, а все говорила, говорила...

Мстислава, исполнив свое намерение, ждала только момента, когда можно будет поклониться и уйти. Но совестно было прерывать разговор хозяйки. Все же Лаура приметила, что гостья в волнении пребывает.

– Что-то гнетет тебя? – спросила она заботливо.

– Приятно мне гостить у тебя, но пора отправляться восвояси. Бремя мое тягостно, я нуждаюсь в покое. Благодарю за милость твою.

– Не благодари меня, Мстислава. Радостно мне было беседовать с тобой, и знать, что злобы нет между нами. Если надо, поезжай, и не забывай меня. Жду тебя в гости в любую пору. Просьбу же твою попытаюсь исполнить, как смогу.

Лаура встала, чтобы проводить гостью, но внезапное головокружение прижало ее к скамье. Она провела ладонью по глазам, пытаясь отогнать внезапную немочь, но, отведя руку, дико вскрикнула. Комната принимала причудливые очертания, из всех углов казали гнусные рожи неведомые чудовища, а посреди трапезной стоял словно огненный столб и кто-то манил оттуда рукой...

Тонкие пальцы рванули платно, голова запрокинулась. Мстислава, обернувшаяся на крик, увидела, как хозяйка валится на пол с пеной у посиневших губ.

ГЛАВА 30

Тяжкая тишина повисла в опочивальне, куда перенесли Лауру. Только слышно было ее хриплое дыхание, да время от времени доносились до ушей Мстиславы тихие стоны. Слуги, узнав о нездоровье своей хозяйки, притихли и разбрелись по своим делам. Но все у них валилось из рук, никакая работа не спорилась. Крепко полюбила челядь свою хозяйку.

Преслава и Нюта не отходили от постели Лауры. Старая ключница припомнила все свое лекарское искусство, но мало оно помогло. Не знала Преслава, отчего приключилась хозяйкина болезнь, а потому и лечить могла навскидку. Да и мешала ей растерянность – слишком внезапно нагрянула беда, слишком страшной выглянула. Преслава опытным взглядом видела смертную печать на высоком челе госпожи, и не единожды вспомнила того чудного лекаря, что уж раз спас Лауре жизнь. Только как его достать, того лекаря? Нюте первой пришло в голову, что Мстислава – племянница самого князя, если она о чем попросит – ей не откажут.

Преслава решилась пасть в ноги жене хозяйской, просить ее милости для Лауры. Она нашла ее в горнице, где Мстислава с отсутствующим видом сидела на скамье. Подле нее ползал на ковре маленький Владимир. Дитя училось самосильно вставать на ноги. Мал еще был княжеский тезка – то и дело шлепался на попку, но и упорен – не хныкал, а заливался смехом и повторял свои попытки.

Старуха робко подошла к Мстиславе.

– Прости, госпожа, что нарушаю твой покой, но нужда мне поговорить с тобою.

Мстислава, погруженная в раздумья, не заметила приближения Преславы и при звуках ее голоса вздрогнула, словно от пощечины.

– Чего тебе? – настороженно спросила она.

– Лауре плохо совсем. Лекарь нужен. Ты, госпожа, княжья племянница, могла бы в этом помочь.

– Чем? – удивилась Мстислава. – Лекарскому делу я не обучена, ничего в нем не понимаю...

– Зато ты, госпожа, можешь съездить в Киев и привезти лекаря.

Мстислава совсем уж было согласилась, вспомнив про старика-лекаря, который врачевал князя Владимира, но тут вдруг в голову к ней пришла мысль, заставившая Мстиславу похолодеть. Ведь коли приедет тот хитрый лекарь – в один миг разберется, что стало причиной тяжкой Лауриной болезни. А тогда ей, Мстиславе, несдобровать! Нет, не бывать этому. Не станет она сама своими руками могилу себе рыть. Да и не так уж больна Лаура. Авось сама потихоньку оклемается...

– Где найти лекаря я тебе скажу, – продолжала упорствовать Преслава в своем стремлении помочь любимой хозяйке. – Однажды Эрик привозил княжеского лекаря-араба. Если бы ты, госпожа, посетила княжий терем, нашла того лекаря, да сказала бы, кому он нужен, тот непременно вспомнил бы Лауру и приехал. Он ее пуще солнышка полюбил, неужто отказался бы?

Некоторое время Мстислава молчала, не зная, как отделаться ей от назойливой старухи. Господи, дай разума, подскажи, что придумать, чтоб она отвязалась!

– Да он же уехал! – вдруг воскликнула Мстислава.

– Как уехал? – удивилась старуха. – Куда?

– К себе на родину и уехал, уж месяц как.

– Не может быть, – не желая верить в неудачу, промолвила Преслава.

– Правду говорю, уехал он, – начала убеждать старуху Мстислава, – еще князь Владимир его отпускать не хотел, большие деньги предлагал, чтобы тот остался.

Старуха горестно вздохнула.

– Что ж теперь делать-то?!

Мстислава только пожала плечами. Потом поднялась и медленно и величественно, насколько это позволял ей огромный живот, двинулась к выходу.

Тем временем Ирина приехала к снохе в Киев и, не застав ее в тереме, подумала самое худшее. Узнала она, что уехала Мстислава уже три дня назад, а до сих пор ни слуху, ни духу. Куда ее понесло в ее-то положении? Только по неотложному делу, к Лаурке. А коль так долго не возвращается, непременно что-то случилось. Решив так, Ирина заехала в свои вотчины, отобрала полдюжины крепких мужиков и двинулась в терем к треклятой фряженке.

По пути многие дурные мысли одолевали Ирину. Самой страшной была мысль, что проведали люди об их намерении разлучить рабыню с Эриком, донесли про то фряженке, и теперь заточила она Мстиславу у себя в тереме. Сидит она, бедняжка, под замком, где-нибудь в пыльном чулане или в сыром погребе, ждет суда иль освобождения. А ведь за колдовство-то по нынешним временам что полагается! Даже если и попустят княжеской племяннице, все равно добра не жди.

Много еще чего передумала Ирина, а потому, подъезжая к терему, стоящему на высоком холме, она уже просто-таки кипела от гнева. Не помня себя, взлетела по ступеням на высокое крыльцо и стала что есть силы барабанить в дверь.

Долго никто ей не открывал. Но вот наконец показалась служанка. Лицо ее было печально.

– Где она? Где госпожа? – закричала Ирина.

– Не извольте так кричать, сударыня, больна госпожа, – нагло ответила девка и, дерзко повернувшись к гостье спиной, медленно пошла прочь.

– Постой, негодная! Как заболела, что с ней? Уморили? – вновь закричала Ирина, не разобравшись, решив, что это с ее любимой Мстиславой приключилась беда.

Служанка, не оборачиваясь, скрылась.

В великом смятении Ирина прошла по палатам, повсюду разыскивая свою любимицу Мстиславу, как вдруг увидела, что сама она идет ей навстречу. Кинулась Ирина к снохе:

– Что случилось, дитятко? Чем больна ты, родная? Али с дитем что не так?

– Что вы, с чего мысли такие? – удивилась Мстислава. Она не ожидала увидеть здесь свою свекровь и, нужно сказать, очень ее появлению обрадовалась. Теперь не надо голову себе ломать – свекровушка кашу заварила, пусть сама и расхлебывает!

– Да служанка глупая на входе сказала мне, что госпожа, мол, дюже больна.

– Так в этом доме не я госпожа, – горько усмехнулась Мстислава. – Здесь только Лаура в почете.

– С ней-то что?

– Ой, и не спрашивай. Не для чужих ушей разговор. Давай выйдем из дому, там обо всем и поговорим.

Вышли они рука об руку из дому и направились в веселую березовую рощу. Там, присев на ствол поваленного дерева, рассказала Мстислава свекрови, что содеялось с Лаурой после того, как дала она ей зелья отворотного.

– И как быть теперь, я ума не приложу, – закончила Мстислава. – Совсем ведь плоха фряженка. Тут старуха-ключница обмолвилась, что помрет она. За лекарем меня съездить просила, за княжьим... Да я сказала, что уж нет его. Уехал, говорю, на родину!

– Эк ее занесло-то, – фыркнула Ирина. – Виданное ли это дело, чтобы холопку княжий лекарь правил! Да ты вот что скажи: не видел ли кто, как ты, дитятко, как ты фряженке зелье мешала?

– Никто не видел, – потупясь, ответила Мстислава.

– Ну, так что ж тебе горевать? Помрет Лаурка, ты единственной останешься. Подумает, подумает сын мой непутевый и повернет к тебе...

– Ой, не знаю я... Тошно мне что-то. До этого на меня Эрик не глядел, а тут, не дай Бог учует что. Тогда мне жизнь не в жизнь станет.

– Да как же догадается он? Кто ему расскажет-то?

– Пусть даже не догадается, все равно судьба супротив меня повернется. Лаура помрет – сынок ее останется. Эрик его больше жизни любит, ему всего себя отдаст, а заодно и добро. Мой-то ребеночек ему и ненужный будет.

– Как так ненужный?! – возмутилась Ирина. – Хотя с моего сына станет...

– Вот и я говорю. Горько мне и больно, что низкая холопья участь ожидает меня и моего ребенка.

Ирина задумалась. Долго сидела молча и, видать, недобрые мысли тяготили ее – взгляд потяжелел, пальцы сжимались и разжимались, словно хотели вцепиться в горло незримого врага.

– Пусть холопу холопья участь будет уготована, – наконец вымолвила Ирина. – Отдадим мальчишечку в деревню, добрым людям на воспитание, а Эрику, как вернется, скажем, что умер он.

– Не поверит он, да и грех это великий.

– А жену и дитя собственное позорить – не грех?

Мстислава примолкла.

– Да, быть может, Лаура еще поправится.

Ирина смерила невестку взглядом, в котором читалось презрение к ее слабости и мягкохарактерности. Никто, конечно, фряженке смерти не хотел, а коль и хотели, все равно ничего б не содеяли, пострашились. Но коль все так вышло, надо пользоваться. В этой жизни, кроме себя, надеяться не на кого! Хорошо бы только удалось утаить, отчего Лаура умерла – ведь сынок-то бешеный, узнает правду, никто костей не соберет.

– Конечно, Лаурка еще может поправиться, – сказала Ирина вслух. – Но все равно нам нужно заранее позаботиться о том, чтобы на нас не пало никакого подозрения. Комар бы носа не подточил! Как это сделать, я придумаю. А теперь пойдем в дом, посмотрим, что там творится.

Ирина обошла весь терем, заглянула в каждую палату. Зло вскипело в ней, когда увидела она, каким богатством окружил сын свою полюбовницу. В одной из палат наткнулась Ирина на служанку, укачивающую маленького ребенка. Не потребовалось много времени, для того чтобы понять, что перед Ириной сын проклятой фряженки, а значит, родной ее внук Владимир.

Подошла Ирина к служанке, протянула руки, взяла дитя, и что-то екнуло у нее в груди – так схож был ребенок с отцом. Показалось Ирине, что снова она молодуха и держит на руках маленького Эрика. Только глаза у него чужие – ярко-зеленые... Глаза фряжской рабыни. В тот же миг улетучилась из души зародившаяся было нежность, сменившись глухой, затаенной обидой и злостью.

Дитя невинной душой почуяло перемену, захныкало, завозилось на руках у этой незнакомой женщины со строгими очами. Ирина поспешила отдать младенца служанке и скорыми шагами удалилась.

Тут же навстречу Ирине из-за двери соседней комнаты вышла ключница. Сразу не понравилась она Ирине. Слишком уж проницательным взглядом окинула она Ирину, словно душу ее проницала. Распустила фряженка слуг, да и что с нее взять – сама рабыня, повелевать не умеет.

– Что потеряла, госпожа? – ворчливо спросила дерзкая старуха. – Может, услужить чем могу?

– Я мать хозяина твоего, – ответила Ирина.

– А я здешняя ключница, – сказала старуха, поклонившись наконец.

– Прослышала я, что несчастье у вас. Будто бы Лаура тяжко больна?

Сморщенное лицо старухи стало печальным.

– Больна, больна, голубка наша. Уж и не знаем, что стряслось с ней. Думаем, что падучая, а ежели так, то плохи ее дела.

– Хотела бы я видеть Лауру, где она? – стараясь сдерживать раздражение, спросила Ирина.

– В опочивальне, – ответила старуха и смерила Ирину взглядом, полным подозрения. – Только она без чувств. Припадок с ней подеялся, с тех пор недвижима лежит, в себя не приходит.

– Я должна ее видеть, – сказала Ирина и, обойдя старуху, двинулась к дверям опочивальни.

– Да к чему ж вам на нее глядеть, госпожа, – не унималась старуха, семеня следом. – Вы бы лучше помогли чем. Лекаря вот надо бы знающего сыскать.

Ирина не ответила ничего, а про себя подумала, что бабка эта дерзкая может быть им с Мстиславой очень опасна и избавиться от нее нужно во чтобы то ни стало.

Лаура лежала на огромной кровати и казалась совсем маленькой и худенькой. Была она необычайно бледна, кожа, казалось, даже отливала синевой. Посбила с нее хворь красу – не такой видела ее Ирина в первый раз, и теперь злорадствовала на болезный вид самозванки.

Ирина подошла к ложу. Противная старуха проследовала за ней в опочивальню и теперь стояла как каменное изваяние возле двери – зорко следила за гостьей, будто опасаясь, что Ирина может причинить какой-нибудь вред бесчувственной ее любимице.

Ирина склонилась над одром. Печальное зрелище предстало ее глазам. Темные тени лежали под глазами Лауры, неровным было ее дыхание. Что-то дрогнуло в сердце Ирины – припомнилось ей, с каким любованием смотрел сын на эту женщину, как горой за нее стоял... Но тут же одернула себя – нечего ее жалеть! Помрет ежели, тем лучше – снимет позор с семьи, освободит дорогу той – красивой, знатной, богатой...

Притворно повздыхав, Ирина собралась уж удалиться, как вдруг в дверь вошла давешняя молодица-служанка.

– Ну, что, бабушка? – обратилась она к старухе.

Та тяжело вздохнула и ответила:

– Да все также, дитятко. Думаю, что не оклемается наша Лаура.

– Бабушка, ты бы шла отдохнула, а я тут, с госпожой побуду, – предложила молодица.

– Твоя правда. Что-то притомилась я, – призналась старуха. – Не те уж годы мои, и сил прежних нет. Но смотри, коль что случится, зови меня, не медли!

Ирина смекнула, что женщины в родстве, а значит, избавляться придется не только от старухи, но и от этой молодухи. Ох, худо! Ключница-то темная, немощная, а эта вон какая справная. Такую только силой одолеть можно. Однако над тем, как это сделать, стоило еще подумать. Поэтому Ирина пока что просто вышла из комнаты, коротко кивнув служанкам и всеми силами пытаясь придать своему лицу хотя бы видимость глубокой скорби.

– Что ей здесь нужно? – раздумчиво пробормотала Преслава, когда дверь за Ириной закрылась.

– А кто это? – спросила Нюта.

– Это, внученька, матушка нашего господина. За все время ни разу не показывалась, а теперь на тебе – приехала. И вот, что странно, женушка хозяйская тоже здесь! Налетело воронье на беду. Уж не сговорились ли они о чем?

– Бабушка, да о чем же они сговориться могли? – удивилась Нюта.

– Да кто ж их знает. Только не верю я в то, что они так вдруг полюбили нашу бедняжку Лауру. Что-то здесь неладно. Может, прознали про то, что Лаура не жилица и приехали добро ее меж собою делить, пока хозяина нет! Только я молчать не буду, я господину все как есть доложу, до капельки!

Ирина тем временем отыскала Мстиславу.

– Вот что, доченька, – зашептала она. – Фряженка-то долго не протянет. Уж и обмерла она. Делать что-то надо!

– За лекарем, что ль? – тупо спросила Мстислава, которая совсем потерялась.

– Да за каким лекарем! Так нужно поладить, чтоб Эрик, вернувшись, ничего не распознал! Да сиди уж, я сама все сделаю.

Ирина позвала своих дюжих молодцев, взошла в большую палату, села там на высокий стулец с резной спинкой и велела одной из служанок звать к ней ключницу и сродственницу ее.

Вскоре обе женщины вошли. Преслава, успевшая ненадолго прикорнуть, протирала слипающиеся от усталости глаза. На лице Нюты была написана тревога за покинутую в одиночестве больную хозяйку.

Ирина приняла суровый и властный вид и выпрямилась.

– Хочу я спросить вас, – начала она грозно, обращаясь к Преславе и Нюте, – отчего такая странность приключилась?

Преслава и Нюта недоуменно переглянулись, а Ирина тем временем продолжала:

– Ведь здорова и крепка была ваша хозяйка! Ни скорбела она, ни болела, а тут вдруг в одночасье слегла, да так, что только один Господь Бог наш вездесущий знает, поправится она или нет.

– Я и сама в удивлении немалом, – ответила Преслава, все еще не понимая, к чему клонит Ирина.

– А я вот, кажется, начинаю догадываться о том, что же случилось в этом доме, – и не дав Преславе рта открыть, Ирина грозно изрекла. – Ведь не нравилась вам Лаура! Все то время, пока служили вы ей, через силу покорялись! Считали ее недостойной быть вашей госпожой. Ведь она такая ж, как и вы, рабыня бывшая, а так высоко взлетела!

Преслава с Нютой от таких речей онемели в удивлении. Но только Преслава хотела сказать слово, Ирина снова ее опередила.

– Вот и задумали зло великое! Дождались отъезда хозяина вашего Эрика в дальний поход, а сами госпожу извести решили! Так, что ли? Говорите!

Тут Преслава уж не выдержала.

– Это что ж ты такое говоришь, госпожа? Как могла подумать ты только, что мы могли супротив Лауры недоброе замыслить? Да мне она как дочь родная, а Нюта ее не как госпожу, как сестру свою родную любит!

– Болтай, болтай, старуха! Ишь, одной ногой в могиле стоишь, а правды молвить не можешь! Я человек здесь почитай, что чужой, но даже мне в глаза бросилось, что показная вся эта ваша любовь. А потому, покуда хозяин ваш, Эрик, из похода дальнего не вернется, посидите-ка вы в чулане, под надежным замком, чтоб не дай Бог еще какой беды не натворили!

Преслава ажно задохнулась от возмущения.

– Вот то-то и оно, что чужая ты здесь, госпожа. До сего времени не видели мы тебя, не знали. Да и знать не хотели – только странно нам было, что господин наш мать свою так подолгу не видит! Только теперь вижу: больно грозна ты к невинным, оттого и не нужна даже собственному сыну. А про то, что под замок нас посадить велела, когда Лаура дух испустить готова, я хозяину нашему расскажу. Расскажу, как оставила ты ее без нашей помощи и опеки из-за своего только глупого домысла. Посмотрим тогда, что он скажет, как мать родную простит ли?

Ирина от такой наглости даже побледнела.

– Да как ты смеешь, мерзавка, так с госпожою разговаривать?

Да я тебя... – и задохнулась от злости.

– Эк, раздулась! Ты, конечно, сейчас любой суд над нами свершить в силах. Да только помни, что хозяин приедет и с тебя спросит. Он-то нас знает за верных слуг, не страхом, а совестью ему служили!

Как не зла была Ирина, а все ж поняла, что права проклятая ключница. Ну, да делать теперь нечего. Поэтому далее продолжать разговор она не стала, а повелела своим молодцам запереть Преславу и Нюту в чулане.

После этого она отрядила одну из служанок присматривать за Лаурой, наказав не оставлять ее одну ни на мгновение, а остальную челядь, большей частью пришедшую на служение к Лауре из близлежащей деревни, распустила по домам.

Теперь оставалось ждать, чем дело кончится. Дом, казалось, застыл в ожидании беды, Мстислава затворилась в светлице, ссылалась на нездоровье, а на деле – мучилась совестью. Ирине же досталась еще одна обуза – внук. Позабыла она о нем, когда распускала по домам челядь. И в голову не пришло, что у сиделки да стряпухи и без него забот хватает.

Пришлось пестовать самой. Но то ли Ирина подзабыла, как управляться с младенцами, то ли боялся Владимир незнакомого человека – ревел и хныкал все время, пока не спал. Пытался рассказать он слезами, что не хватает ему нежных рук, ласкового света глаз, родного запаха и воркующих слов – всего того, что было для него матерью. Но никто не понимал его, и мать не появлялась, и не было знакомых лиц. Только чужая, неласковая женщина кормила его, укладывала спать, без рвения пыталась заменить ему все, что он успел полюбить в своей коротенькой жизни. Но Владимир не хотел этой замены и плакал горько, горько...

К ночи Лауре стало совсем плохо. Девка, ходившая за ней, выбежала из опочивальни, как угорелая, и завопила на весь дом, что хозяйка умирает.

Ирина тут же подоспела. Лаура металась по широкому ложу, бормоча бессвязные слова. Руки ее бродили по собольему одеялу, словно собирали с него незримые крошки. Ирина знала уже этот верный признак приближающейся кончины и, как обессиленная, опустилась на край ложа – ждать.

Внезапно Лаура перестала метаться. Руки ее успокоились и легли вдоль исхудавшего тела. Ирина чуть не вскрикнула, когда Лаура вдруг открыла глаза и посмотрела в лицо свекрови незамутненным ясным взором. Видимо, разум вернулся к Лауре – в зеленых глазах метнулся страх, а губы зашевелились в безмолвном крике.

– Что, милая? Плохо тебе? – не дав волю злой радости, спросила Ирина. – Пить хочешь?

Лаура качнула головой и устремила взгляд на дверь, из-за которой доносился неумолчный рев малыша Владимира. Глаза ее наполнились слезами, но попросить Ирину, чтобы принесли к ней дитятю, Лаура уже не могла. Силы ее убывали. Только взглядом она могла выразить свою страстную мольбу, и такова была сила этой предсмертной мольбы, что проняла она даже Ирину. Она выскочила за дверь и через мгновенье вернулась с ребенком на руках.

Лаура подалась к сыну всем слабеющим телом, ей даже удалось поднять руку и дотронуться до головки малыша. Однако тут же рука упала, и Лаура задышала глубоко и тяжко. Ирина поднесла малыша поближе к матери, и та запечатлела на лбу сына последний поцелуй.

Ребенок узнал мать и мигом перестал плакать, заулыбался, залопотал что-то на своем птичьем языке, протягивая к ложу ручонки.

Некоторое время Лаура еще любовалась сыном, как бы молча прощаясь с ним. Но вскоре глаза ее затуманились, тело изогнуло судорогой. Ирина поспешила унести ребенка, а когда вернулась, Лаура уже лежала тихая и бездыханная.

Смерть стерла с чела Лауры следы страдания. Лежала фряженка спокойной и красивой, словно обычный сон смежил ей веки. Только дыхание не волновало грудь, да последнее тепло уж начало покидать безжизненное тело.

Ирина вышла из опочивальни и, созвав своих молодцев, повелела готовить домовину. Затем отрядила двух из них, одного послав в Киев за священником, а второму велела также собираться в путь.

Выглянув из окна, обомлела – вся теремная челядь стояла под окнами, неотвязно глядя вверх. Вот холопы проклятые! Сторожей, видать, выставили!

Посреди суматохи подошла Мстислава, решившаяся наконец покинуть свое сомнительное убежище.

– Что за переполох? – спросила она. Ее тревожил топот и приглушенные голоса на подворье, но мысль о том, что вся эта суматоха может быть связана с кончиной Лауры, даже не пришла ей в голову.

– Чужеземка померла, – коротко ответила Ирина. – А с ней и сынок ее преставился, – вдруг добавила она и покосилась по сторонам.

– Как померла? – воскликнула Мстислава, задрожав всем телом.

– Только что. Падучая у нее была. И внук мой Владимир заболел, от матери заразившись, и умер в одночасье.

Мстислава открыла было рот... да так и осталась стоять под грозным взглядом свекрови. Та, досадуя на невестину недогадливость, подцепила ее под руку и завела в укромный уголок.

– Закрой рот. Не ровен час, муха залетит. Ты что, не помнишь нашего уговора на случай, коль помрет Лаура?

– Так я ж не думала, что она взаправду умереть может, – запинаясь и глотая слезы, прорыдала Мстислава. – Думала я, что поправится она и все уладится.

– Эко ты какая боязливая, доченька. Ожидала ты, али нет, да только Лаурка померла и теперь о себе думать надо. Ей-то уж не помочь!

– Что делать надо? – утерев глаза, спросила Мстислава, но голос ее звучал настолько неуверенно, что Ирину даже злость взяла на излишне чувствительную невестку. Виду она, однако, не показала.

– Тебе, милая, делать ничего не придется. Я все сама улажу. Ради тебя, моя любезная, и ради моего будущего внука, пойду я на великий обман. Как мы с тобой давеча говорили, отошлю Владимира в свою дальнюю деревню, а Эрику скажу, что умер его ребенок, заразившись от матери. Твое же дело все мои слова подтверждать, чтобы у мужа твоего и тени подозрения не возникло. И не смей более слез лить – не по делу они. Подумаешь, важность, фряжская рабыня померла! Не велика потеря!

Мстислава согласно кивала головой, лишь раз подняв на Ирину глаза, когда упомянула она имя Эрика. Потом, сославшись на усталость и нездоровье, укрылась вновь в спаленке, лишь бы не видеть скорбных приготовлений, идущих в доме. Однако от мыслей своих тяжких Мстислава бежать не могла, а потому мучилась, беспрестанно возвращаясь памятью ко всему, что случилось с того времени, как приехала она в этот красивый дом, обставленный чужеземными вещами.

Пред ее мысленным взором представала чужеземка-фряженка, бывшая к ней столь ласковой. Кажется, вот только сейчас сидела она в светлой горнице с книгой на коленях, а перед ней ползал веселый Владимир, все агукал...

Что ждет теперь ее, Мстиславу, и ее дитя? Припомнила она и старую поговорку о том, что на чужом счастье своего не построишь, и оттого еще тяжелее стало на душе. Впору хоть в омут головой, да жаль нерожденного ребеночка. Оставалось Мстиславе только в ужасе и тоске ожидать, чем все дело кончится, и молить о пощаде незнакомого сурового Бога, веровать в которого повелел всем дядя, а также отец ее ребенка, князь Владимир.

Вечером того же дня на резвом коне повез холоп Ирины малое дитя Лауры в дальнюю деревню. Как ни ожесточено было сердце Ирины против фряженки, внука она все ж по-своему жалела. Даже поцеловала его на прощание и перекрестила. Слуге в руки даден был кошель с деньгами, чтобы воспитывался мальчонка у добрых людей не в нищете, а в достатке.

Поднимая клубы пыли, помчался конь по дороге, увозя спящего крепким сном ребенка прочь от родимого дома, где столь краткий срок довелось ему прожить при ласковой матери. Долго смотрела им вслед суровая Ирина и тихонько, украдкой, словно скрывая печаль от самой себя, смахивала невесть откуда взявшиеся слезы.

А Эрик тем временем был в пути. Казалось бы, только и радоваться ему, предвкушая близкую радостную встречу с любимою своею Лаурой и крошкой сыном. Но какая-то странная тревога обуревала воеводу, не выпускала из холодных, цепких объятий. Нечто подобное случилось с ним только однажды, когда ехал он с Лаурой из Константинополя.

С каждым днем тревога становилась все сильнее и ощутимее. А когда до дому оставалась три дня пути, случилось Эрику испытать великий ужас. Ехали они по пыльной дороге в разгар самый жаркого дня. Эрик во главе дружины погонял коня и оторвался от воев на дальнее расстояние. И вдруг увидел в знойном мареве – впереди на дороге стоит Лаура в том самом зеленом платье, на которое отрез еще в Константинополе был куплен. На малое время подумалось Эрику, что, ежели, не утерпев, отправилась Лаура ему навстречу? Хоть и знал он, что быть того не может – не удержался, окликнул любимую. А она отвернулась и пошла медленно по дороге, не оставляя в пыли следов.

Вслед за этим яркая, огненная вспышка взорвала голову изнутри, и почувствовал Эрик, что скользит он, падает с коня. В тот самый миг, когда коснулся он земли, ощутил страшную боль в руке и, поднеся ее к глазам, увидел, что из-под перстня, заветного отцовского кольца, резвой струйкой бежит черная кровь, а сам камень изнутри горит невзаправдашним, адским огнем.

Нашли его наехавшие сзади вои. Когда ж пришел воевода в себя, объяснили все тем, что солнце в тот день припекало уж больно сильно, вот и ударило славного война в буйну голову.

Сделали привал, отпоили Эрика какими-то целебными травами. И чувствовал он себя уж хорошо, да только не мог выбросить из головы случившееся. Не верил, что все ему привиделось. Долго осматривал Эрик перстень, но так и не нашел ничего подозрительного и следов крови на руке не было никаких, даже малой царапины не углядел.

ГЛАВА 31

В тот жаркий полуденный час, под добела раскаленным небом опускали домовину с легким телом Лауры в неглубокую могилу. Нараспев читал молитвы привезенный из Киева священник. Притворно причитала над гробом Ирина, старясь всем своим видом показать, сколь велико ее горе, как глубоко переживает она безвременную кончину фряженки.

Мстислава тоже вылезла из своего тихого угла и стояла над разверстою могилою ни жива ни мертва. Казалось бедной, что накажет ее суровый дядюшкин Бог и за неправду, и за грешные, непристойные дела. Что вскоре и она вот также, со сложенными на груди руками будет лежать в тесной домовине, не видя уже ни ласкового солнца, ни голубого неба над головой. И оттого хотелось Мстиславе плакать, да не просто плакать, а выть по-звериному. Обращала она свой взор в заоблачные дали, где по новой вере жил теперешний Бог, и молила о пощаде, о прощении для себя и своего ребенка. Была б ее воля, пала сейчас на колени и причитала в голос, только бы не наказывал ее Бог за зло, причиненное по недомыслию, да из простого бабьего желания быть желанною, любимой и счастливой.

Священник закончил отпевание. Домовину опустили в могилу и, засыпав землей, положили поверху гладкий памятный камень. Много позже местный каменотес высечет на нем слова. Иноземный лекарь попросит его об этом, и слова эти долго будут бередить сердца прохожих: «Упокой, Господи, душу фряжской девицы Лауры, коея, мало жив, оставила после себя токмо свет и доброту».

После похорон засобирались Ирина и Мстислава в дорогу. Но непогода задержала их отъезд. Как назло три дня подряд бушевала такая гроза, какой не видели в этих местах уже много лет. Мстислава, забившаяся по своему обыкновению в спаленку, могла думать лишь о том, что это Бог негодует на них. А молнии свергали беспрестанно, и гром грохотал так, что, казалось, небо обрушивается на землю. Ветер ударял в стены дома, будто желая добраться до его обитателей, выл в трубах, жутко, протяжно.

Мстислава лежала на постели, укрывшись с головой, и оттого не видела молний, однако при каждом ударе грома она вжималась всем своим отяжелевшим телом в перину и думала, что это последний удар, что сейчас она погибнет от грозной небесной кары. В вое ветра слышались ей то стоны умирающей женщины, то плач младенца. Такого страху натерпелась Мстислава за эти дни, что, подойдя к зеркалу, увидела в своих черных, как вороново крыло, волосах белые пряди.

Через три дня гроза прошла, умчалась куда-то вдаль. Небо стало голубым, чистым, словно и не бушевала природа, не гнул, не ломал деревьев ветер, не раскалывали небо молнии, не грохотал гром. С удивительной быстротой высушило солнце землю, стерев с лица земли последние следы бушевавшей грозы.

В тот же день, не успели Ирина и Мстислава закончить прерванные сборы, приехал Эрик.

Путь Эрика в Киев лежал как раз по его землям. Оттого и решил он прежде всего заехать домой, повидать Лауру и сына. Влетел в терем как на крыльях, кинулся наверх, в светелку, где обычно игралась с сыном Лаура и, не застав там никого, немало удивился. Пошел по терему, разыскивая любимую, да только теперь заметил, как непривычно тихо в доме.

Дурное предчувствие воскресло в сердце. Эрик оглянулся – позвать кого-нибудь и увидел вдруг мать. Не ожидал ее увидеть, аж отшатнулся, словно нечисть какая навстречу вышла. Ирина тоже опешила от неожиданности и отступила, прикрыв рот рукой. Позади нее Эрик к величайшему своему удивлению заметил Мстиславу, которая остановилась и смотрела на мужа огромными от страха глазами.

– Что вы тут делаете? – пересохшими от волнения губами вымолвил Эрик.

Ирина, хоть и стара была, но духом покрепче многих молодых. Она первая пришла в себя и заговорила с сыном ласковым, печальным голосом.

– Беда случилась, сынок. Большая беда. Мужайся, сын, ведь все мы в руках Божьих!

Эрик молчал, только желваки заходили на скулах.

Ирина выждала немного и продолжила:

– Пока не было тебя, заболела Лаура.

– Чем? – не выдержал Эрик. – Да где она, где?

– Падучая лихоманка на нее напала и в три дня свела в могилу... Уж и схоронили мы ее.

Эрик покачнулся, ноги его подкосились. Казалось, что он сейчас рухнет на пол, но, оперевшись о стену, Эрик устоял, только побледнел страшно.

– Что ж это? Как? – только и смог выговорить он.

– Недолго она, голубка, страдала. Прости, что не дождались тебя. Но сам видишь: погоды жаркие стоят. Все чин чином сделали, священника призвали из Киева. И Владимир, сын твой... с ней в одной могилке.

Эрик, казалось, не расслышал последнего предложения, сказанного матерью. Он смотрел на Ирину и жену невидящими глазами и губы его шевелились, силясь выговорить что-то.

– Сын, с сыном-то что? – наконец удалось ему немного совладать с собой.

– От матери заразу подхватил, – ответила Ирина, утирая слезы.

Эрик более не сказал ничего. Он опустился на стоящую возле стены лавку и уронил голову на грудь. Мать попыталась успокоить его, что-то еще сказать, но Эрик замахал рукой, отгоняя ее, как навязчивую муху.

Весь мир, казалось, обрушился. Смерть Лауры перечеркнула прежнюю, пусть непростую, но все же счастливую жизнь, и теперь впереди маячила перед Эриком лишь пустота, наполненная невыносимой тоской.

Перед глазами его стояла Лаура, такая, какой была она при жизни. Вся их недолгая совместная жизнь проходила перед мысленным взором Эрика: вот Лаура, совсем еще незнакомая, стоит по щиколотку в волнах, с брызгами накатывающих на берег. Это Константинополь, здесь привела их друг к другу судьба. Вот любимая в Киеве – зябнет холодными зимними вечерами и жалуется на то, что в этой стране никогда не бывает тепло. И Лаура последних дней – счастливая, поздоровевшая, светящаяся изнутри спокойствием и непрестанной радостью... Воспоминания одолевали, и не было никакой возможности приглушить эту рвущую мозг боль.

– Хозяин, а где жена моя? Где бабка, Дар? Слуги куда все подевались? – вдруг раздался голос.

Эрик оглянулся. Возле двери стоял Плишка с удивленным и в тоже время испуганным лицом. Увидев, в какой скорби пребывает господин, Плишка испугался еще больше.

– Что с тобой, хозяин? – кинулся Плишка к Эрику. – Что здесь приключилось?

– Лаура умерла, – еле ворочая языком, произнес Эрик и сам ужаснулся тому, как звучат эти слова. – И Владимир... – и, закрыв лицо руками, зарыдал страшно, в голос, без слез.

Плишка остолбенел. Неладное почуялось ему сразу, как только въехал во двор. Пусто вокруг, тихо как-то... Да только куда ж подевалось его, Плишкино семейство? Хоть и скончалась хозяйка, упокой Господь ее безгрешную душу, Преслава должна была быть в тереме неотвязно, до распоряжения хозяина. Снедаемый беспокойством, насилу дождался Плишка, когда господин одолеет первый приступ горя. А дождавшись, пал на колени умолял его призвать того, кто распоряжался здесь все время.

Эрик, согласно кивнув, призвал к себе мать.

– Сынок, когда мы приехали в твой дом, то не знали, что случилось с Лаурой. Она слегла в один день, и первый припадок прилучился с ней за трапезой. Мы, грешные, помыслили, что лихие люди решили извести ее. А кто кушанья готовил, кто на стол подавал? Преслава эта, да сродственница ее. Потому повелела я держать их до разбора дела в чулане, под охраной. Сейчас-то уж поняла я – падучая у Лауры была, не травили ее. Прости, коль не угодила чем, как лучше хотела...

И Ирина снова заплакала, причитая так горестно, что Эрик ни на минуточку не засомневался в ее словах. Он приметил горе матери и теперь раскаивался в недобрых чувствах к ней – родной все ж человек, понимает, как тяжко ему сейчас!

Плишка, узнав, где пребывает его ненаглядная Нюта, тут же бросился ее вызволять, а Эрик так и остался сидеть на скамье, на которую присела и мать.

– Что же делать мне теперь, мама? Как жить дальше? – вопросил Эрик.

– Люди рождаются и умирают, на то воля Божия, а жизнь продолжается, – ответила Ирина.

– Вся жизнь моя была в Лауре и сыне, а теперь нет у меня никого, – горько ответил Эрик.

– У тебя еще ребеночек вскорости народится, вот в него-то жить и будешь. Да еще жена молодая у тебя.

Эрик только покачал головой. Не время было теперь открывать горькую правду о своем мнимом отцовстве. И без того много горя вокруг, так зачем бередить рану. Только теперь Эрик подумал внезапно, что они с Мстиславой – два сапога пара. Оба не посмели воспротивиться князю, трепетали его гнева, и от трусости своей получили, что заслужили.

Ирина решила до поры до времени не настаивать на примирении сына с Мстиславою, решив, что со временем Эрик успокоится и сам вернется к тем единственным родным людям, которые у него остались.

– Так сходи в храм, – вдруг сказала Ирина. – Бог наш велик и милостив, дарует он тебе успокоение.

– Этот Бог отнял у меня сразу двух любимых людей, – простонал Эрик.

– Значит, за грехи ты свои был наказан, сынок, – ответила Ирина. – Сходи, помолись, может, и сотворит Господь чудо, пошлет тебе милости.

– Милости? – вскричал Эрик. – Да не нужна мне его милость! Он не спас Лауру, а зачем мне жизнь без нее, рай без нее? Ничего мне не нужно, ни Бога, ни святости его!

У малой церковки остановил Эрик хрипящего, загнанного коня. Настежь открыты были врата, и никого не было в храме Христовом в сей поздний час – не опасались священники татьбы, знали простодушие русичей и их усердие к новой вере.

Эрик пал на колени пред образом Богородицы. Строго смотрели с иконы черные, глубокие глаза, скорбно сжаты губы. Что было делать? Плакать – слез нет, молиться – не хватало сил. Так и стоял, коленопреклоненно, возложив обе руки на крыж меча. Вспоминал Лауру – лицо ее, улыбку, нежные, теплые руки. Не слышал за стенами церкви конского топота. То верный Плишка бросился вслед за хозяином, опасаясь, как бы он с горя не учинил над собой чего. Но увидел хозяйского коня у врат и успокоился. Отошел в сторону, присел на мягкую траву. Пусть господин получит успокоение из рук Христа.

Но не приходил покой в израненную душу воеводы. Ведомый горем, стал он обходить храм и понял вдруг, как огнем озарило: здесь венчал их князь с Мстиславой, с подстилкой своей, холодной, глупой, жестокосердной. И она – она жива и жив княжеский отпрыск во чреве ее, а Лаура, самая красивая, самая родная, в сырой земле, в могиле, и покоится на груди ее младенец Владимир...

Невиданная ярость ослепила очи, заложила уши. Не помня себя, выхватил воевода меч. Сверкнула холодная сталь, и сразу стало легче, словно обрубило ее сверкание боль, оставив только веселый, пьянящий гнев и жажду разрушения.

Вихрем свистело закаленное лезвие, обагренное в боях кровью врагов. Под взмахами его разлетались надвое образа византийского строгого письма, сплющивались драгоценные оклады. В запале Эрик налетел плечом на бронзовый крест, водруженный у правого придела и, поднапрягшись, повалил его.

– Вот тебе! Вот тебе! – повторял он, захлебываясь словами, и ничего больше сказать не мог – только хрипел и рычал зверообразно. С правой рукой чудное что-то творилось, словно дьявол вселился в нее, словно забытый-запретный Чернобог сам размахивал ею.

– Господин мой!

Плишкин вопль словно ледяной водой окатил расходившегося Эрика.

– А... это ты... – пробормотал он, вкладывая меч в ножны. Глаза его не зрели разрушения – пред ними неотвязно стояла Лаура, какой видел ее в первый раз. Жалкая, избитая, молящая взглядом о жалости, о помощи... Не уберег, не смог. Лучше было б ей остаться в невольницах, в жарком Константинополе. Может, попала бы к доброму хозяину, была б жива и, быть может, счастлива.

Так и не очнувшись, вышел Эрик из оскверненного храма, пошатываясь, и побрел неведомо куда, в нежную прохладу августовской ночи. Шел долго, покуда не подогнулись колени, не пал в покрытую росой траву. И не встал. Не умер он, нет, хоть желал смерти себе всей душой. Заснул, истощенный страданием, словно в бездну провалился. Ничего не привиделось в ту страшную ночь воеводе – небо, полное звезд, убаюкало его, ледяная роса освежила разгоряченное чело.

Утром его, беспамятного, нашли княжеские гридни, уж посланные на поиски, и отвезли в терем.

Неделю пролежал Эрик в жесточайшей горячке. Лихоманка трепала его, выворачивала наизнанку, ломала кости, тянула жила. Но сдюжил крепкий воевода, не поддался смерти.

Очнулся поутру – в опочивальне тихо, светло. Пахнет заморским курением. На оконце, сладко воркуя, раздувая горло, топчется белый голубь. Эрик потянулся – истома-то какая! Теперь вставать, ежели князю служба не нужна, то ехать к Лауре, к сыну. Качаться с ними на качелях в огороде, трапезовать под открытым небом, на расстеленном персидском ковре.

И застонал воевода, замычал, схватившись за голову. Вспомнил все. Вспомнил, как вчера (так думалось ему), приехав, узнал – нет больше с ним голубушки Лауры, нет единственного сына. Гнал коня по темной дороге, нахлестывал, чуть шею себе не сломал. А дальше провал, пустота. Что ж, добрался, видать, до терема, пал на руки верным слугам. Только зачем это теперь, к чему, если мертва и жизнь его и любовь?

Снова стонал, катаясь по постели. За стеной послышались шаги, осторожно приблизились. Эрик, вынырнувший из бездны боли, поднял голову – незнакомы были шаги, и не один человек шел.

Дверь отворилась, и в опочивальню вошли два гридня князя Владимира —Пронь и Тур, оба служили под Эриковым началом.

– Здрав буди, воевода, – робко сказал Пронь.

Эрик с трудом поднялся. Тяжело горе давит на плече, да негоже воеводе его пред людьми показывать.

– Здравствуйте и вы, вои. С чем пожаловали?

– Вышел нам наказ от князя Владимира. Как принесли тебя с поля...

– Погодите-ка, – Эрик потер лоб. – С какого поля?

Тур выступил вперед.

– Не в обиду тебе будь сказано, воевода, болезнь твоя память поотшибала. Нашли тебя в рощице, не то спящего, не то беспамятного. Привезли в терем, князю дали знать. Повелел князь лучшего лекаря к тебе послать и рядом быть неотступно...

Оттолкнув дюжего гридня, в опочивальню скорым шагом вошел лекарь Саддам. Залопотал, заругался по-своему, тыкал гридней в спины. Эрик понял – Саддам недоволен, что побеспокоили больного, и не стал противиться, махнул гридням рукой.

Лекарь враз успокоился, скоро подошел к ложу.

– Как чувствует себя господин? – спросил он, приложил прохладную ладонь ко лбу воеводы.

– Что за хворость меня одолела? – в свой черед спросил Эрик.

– Увы, господин пребывал в тяжком душевном расстройстве. Я опасался, чтоб мозговые жилы господина не разорвались от страданий. Но теперь опасность сия миновала. Если достойный воевода не станет волновать себя...

– Что ты говоришь, почтенный! – с досадой перебил его Эрик. – Не волновать... Лаура умерла, знаешь ты? И дитя с нею. Все умерло, вся жизнь...

Слезы закипели на глазах отважного воеводы. На сей раз не стыдился он показать горя – Саддам лекарь, всего он навидался в жизни, да и был Лауре вроде как за отца. Покосился на него и обомлел – в глазах лекаря светилось невиданное изумление.

– Позволь поправить тебя, господин, – начал он вкрадчиво. – Горе, очевидно, помутило твой драгоценный разум. Но служитель христианского бога, от которого дошла весть о смерти моей возлюбленной питомицы, не упоминал о смерти младенца.

Тут уж пришло Эрику время удивляться.

– Как так не было?

– Позволь вопросить тебя, господин, узрел ли ты свою возлюбленную в гробу, и дитя рядом с ней?

– Нет... Я приехала, когда ее уж схоронили.

Саддам покачал головой.

– Я напрасно начал с тобой эту беседу. Сам же положил тебя не волновать, и сам же нарушаю. О сем мы поговорим позже, когда ты твердо встанешь на ноги. А теперь прими лекарство.

Саддам подал Эрику кубок с пахучим отваром и, шаркая туфлями, вышел из опочивальни. Эрик не удерживал его – он чувствовал необходимость побыть одному и подумать.

Но и этого сделать ему не дали. Едва затихли шаги Саддама, в дверях снова появились давешние гридни. Эрик допил целебный отвар и почувствовал себя многим лучше прежнего.

– Ну, что еще скажете, воины?

– Колдун-то ушел? – Тур огляделся, словно ожидал, что Саддам скрылся за печью либо под столом. – Князь приказать изволил: буде оклемаешься – быть к нему, не замешкав. Дело очень важное.

– Что за спешка? – Эрику удалось справиться с собой, и он принял тот добродушный тон, каким всегда говорил со своими приближенными воями.

– О твоем холопе речь пойдет. Поймали его за дурным делом.

– Какого холопа? – подивился воевода.

– Про то нам неведомо, – был ответ.

– Ну что ж, погодите чуток. Соберусь, и проводите меня к князю.

Гридни вышли. Эрик встал, начал одеваться. Тут только он почуял, как ослаб за время болезни – движения были неверными, голова кружилась. Несколько раз ему приходилось присаживаться, ждать, когда пройдет дурнота. Впрочем, когда гридни вновь вошли в опочивальню, держался он молодцом.

– Идем, молодцы.

Еще у врат княжеских хором почуял Эрик – не на пир позвал его Владимир. Нехорошо было в палатах, неспокойно. Ходили неведомые люди, а особливо много было священников – и тех, что прибыли из Константинополя, и русских. Шепотки летали по углам. Все же Эрик старался держаться бодро и с улыбкой вошел к князю.

– А, воевода! – приветствовал его князь Владимир. – Рад видеть тебя на ногах и в добром здравии. Тяжко тебе пришлось, ведаю. Что ж, держись – Бог дал, Бог и взял.

У Эрика защипало глаза, но он перемогся и поклонился князю.

– Благодарю тебя, светлейший князь. Готов служить тебе.

– Знаю, знаю... Да не для службы тебя я вызвал. Отдыхай покамест, поправься. Дело к тебе иное. Не поведали тебе гридни, какой переполох твой холоп учинил?

– Говорили что-то, да не все им было ведомо.

– Так вот что. Холоп твой, по имени Плишка, уличен был в святотатстве великом. Пробрался, аки тать, в церкву и разгром там учинил. Многие образа изломал, крест сбил опять же. На месте его и поймали. Можно было б и замять, твоей чести ради, да патриарх зело суров оказался. Сам знаешь: вера эта нова еще у нас на Руси, для укрепления ее попустительствовать нельзя. Что скажешь?

У Эрика закружилась голова. Припомнил он смутно, как в бреду – Плишка выбежал за ним тогда, кричал, звал. Последний раз его тогда видел.

– Не знаю, что и сказать, великий князь, – начал осторожно. – Последний раз видал я его в тот день, как узнал страшную весть.

– Вот, вот, – закивал князь. – В ту же ночь это и случилось. Ты припомни – говорил он, что против новой веры, иль еще как показывал, что немила она ему.

Эрик и припомнил. Действительно, Плишка неусерден был к службам христианским, хоть крестился сам и семью свою крестил. А как в Новгороде ломали Перуново капище, даже заплакал, как мальчишка неразумный. Но Эрик тогда и внимание на это не обратил – мало ли что у слуги на душе. А тут вон как обернулось... Рассказал все князю, а тот с улыбочкой:

– Ну, видишь сам – нельзя это с рук спускать.

– Так готов я, княже! – откликнулся Эрик. – Какую виру патриарх назначит?

Тут князь захохотал. От души смеялся, ажно слезы выступили.

– Вира... Ох, распотешил воевода! Да не вира за это положена, а сожженье! – сказал, отсмеявшись.

Эрик похолодел.

– Как сожженье? Плишку нельзя сжигать! Он слуга верный, честный. От смерти спас меня. Да и семья у него, дите малое!

Князь пожал плечами.

– Что ж дите... А только попы очень обиделись. Требуют: выдай ты нам сего еретика для урока. Я уж и обещался. Да и все равно не жилец твой Плишка: так-то уж его на дыбе изломали... Он сам сознался. А от тебя всего-то надо сказать: да, мол, не по сердцу ему была вера новая, не раз грозился разрушить храм, отомстить за низвергнутых идолов.

Эрик бросился князю в ноги.

– Не губи его, князь! Все, что угодно отдам! Привязался я к нему, как родной он мне...

Владимир помрачнел. Не стал подымать воеводу, а склонившись к нему, шепнул, страшно сверкая глазами:

– Не губить, говоришь? А кого ж тогда губить, воевода мой? Нет, выдам я холопа патриарху, и ты пред свидетелями скажешь, что следует. А не то спрошу я у тебя при палаче: почто, воевода мой, образа-то мечом рублены? Откуда у холопа меч?

Вздрогнул Эрик, как обожженный, и вспомнил все. Вспомнил, как ворвался в церковь и крушил все вокруг себя, возненавидев Бога за смерть любимых существ. Вспомнил и то, как пришел за ним Плишка.

– Ступай, воевода, – обыкновенно сказал князь, словно и не он только что сказал своему милостивцу те страшные слова. – Ты бледен что-то. Иди, передохни, а завтра пожалуй ко мне.

Стараясь ступать твердо, вышел Эрик из князевых палат.

Дома повалился, как был, на постель, отмахнулся от Саддама. Ноги не держали, но мысли были на диво ясны. И одна была яснее прочих – жить охота! Мучительно, страстно хотелось жить, так сильно, как до того – умереть. Не шли из памяти князевы слова: «Не жилец он, на дыбе изломали». Коль и правда так – зачем шум поднимать? И Плишку не спасешь, и себя погубишь. А потом – он же сам сознался, сам! Снова порешил, значит, за хозяина живот положить. Что ж, на то он и слуга верный...

И не пришло в разум доблестному воеводе, что на дыбе и не в таких преступлениях сознаются. Зато припомнил слова Саддама, что, дескать, не умер сынок Владимир. Спохватился на ложе, кликнул лекаря. Тот как за дверью стоял – мигом явился.

– Скажи, Саддам, – начал Эрик, пряча взор. – Верно ли ты говорил, иль мне привиделось, что не погиб мой сын вместе с матерью?

– Про то, что службу над одной женщиной служил, мне сказал священник. Да, господин мой, я думаю, что тебя ввели в заблуждение либо погребли младенца неотпетым, ради чего – не знаю...

– А как бы прознать про это, Саддам?

– Мой господин должен обратиться к своей матери и спросить у нее: действительно ли сын его умер?

– Так она сказала! Ох, ведом мне матушкин норов. Как упрется – шестерней с места не сдвинешь. И Мстислава с ней заодно, ясное дело.

– Я всем сердцем сочувствую господину и осмелюсь дать ему совет: если нельзя вызнать правду привычными путями, то порой можно пойти иным...

– Что ты говоришь, Саддам? – Эрик сел на постели, впился горящими глазами в лицо лекаря...

– Если б мой господин отважился вскрыть могилу, где покоится тело госпожи Лауры, и убедиться, что младенца там нет...

– Э, нет, Саддам! Тревожить ее покой я не желаю. Да и худо будет, если узнает кто.

– Относительно покоя, что ты боишься растревожить, скажу тебе – только бренная оболочка лежит в могиле, душа же ее упокояется в селениях райских. Быть может, глядя из райских кущ порадуется она рвению своего супруга. Будет плохо, если сын драгоценной госпожи останется жить у чужих людей, где сокрыли его лживые люди...

– Твоя правда, Саддам. Только боязно мне что-то.

– Чего боится господин? Многие люди, стремящиеся постичь свет мудрости, разрывали могилы и изымали из них трупы, дабы узнать строение человеческой оболочки, т. е. тела... Случалось на моей родине также, что родные начинали сомневаться в причине смерти, и тогда сей шаг помогал установить ее. Ясно ли я, недостойный, выразил свою мысль?

– Погоди, погоди... – Эрик так и ел Саддама глазами. – Что ты хочешь сказать?

– Мне странна показалась внезапная болезнь молодой госпожи. Наблюдая ее после разрешения от бремени, я не приметил в ней ни одного признака той болезни, которая, как говорят, свела ее в могилу. А эта зловещая хворь, именуемая у вас падучей, непрестанно настигла бы ее во время родов.

– Это значит... Значит, Лауру извели?

– Я не возьму на себя смелость твердо говорить об этом теперь. Но если я своими недостойными глазами увижу останки госпожи, то смогу сказать без сомнений, что явилось причиной ее внезапной гибели...

– Решено, Саддам. Не уходи сегодня в княжеский терем. Нынче же ночью пойдем...

ГЛАВА 32

Забыл, забыл воевода о своем верном холопе, осужденном им на смерть. Ввергнутый в сырую темницу, ломаный, избитый Плишка ждал его. Все надеялся – не даст хозяин ему пропасть, как не дал тогда оставить раненого на острове. Под пыткой сознался верный слуга в том, чего не совершал, на дыбе взял на себя вину, но теперь уж не жалел о том. Крепко надеялся на доброту господина. Помышлял: вот-вот откроются двери темницы и войдет он, обнимет... Ему-то, воеводе, невелика будет кара за пару-тройку разбитых икон, и наградит он Плишку, и любить будет пуще прежнего.

И еще одно мучило Плишку. Не сказал он господину своему Эрику тайну, что поведала ему прежняя ключница перед смертью. А тайна хоть и не дивной была особенно, да могла б теперь сослужить службу. Затухающим голосом нашептала старуха Виста, что, дескать, полюбился Эриков отец с юной рабыней, и оттого народился Плишка. Матери своей Плишка не помнил – она умерла совсем молодой. Но старый господин стоял перед глазами, как живой. Плишка помнил его милости, помнил, что воспитывался в доме почитай что наравне с Эриком, а баловали его даже пуще. С законным сыном старый варяг был строг, а рабичича тайком миловал – знал, что ли, что придется ему хлебнуть горя в этой жизни, иль вину свою чувствовал?

Ноют все кости – ломаные, вывернутые. А там, за стеной – солнечный ласковый свет, там милая жена с дочушкой... Не увидеть их больше никогда, коль брат не явится, не спасет. А вдруг не вынес он горя, помер, и некому заступиться за Плишку? И, прождав некоторое время, Плишка утвердился в этой мысли. Хозяин помер либо лежит в беспамятстве – уж больно плох он был в ту страшную ночь. И, подняв голову к невидному во тьме потолку, завыл пленник по-волчьи – так не хотелось принимать казнь невинному. Но успокоился, перекрестился твердой рукой и порешил так: не позорно умирает, отдает жизнь за господина, за брата...

И в этот момент Эрик склонился над разверзнутой могилой Лауры. Вот она – не успевшая еще потемнеть крышка соснового гроба... Просто погребли любимую, слишком уж просто... Но все обиды растаяли, когда подумал: удастся все ж попрощаться, бросить последний взгляд на любимое, тысячу раз целованное лицо. Но Саддам мягко отстранил скорбящего влюбленного от могилы.

– Господин мой... – мягко прозвучал его голос. – Сердцем я понимаю твой порыв и желанья твои, но поверь мне – негоже тебе смотреть на останки нашей госпожи. Погребена она была боле недели назад, и жестокое тление уже оставило на ее челе следы. А ты нездоров пока, твои нервные жилы могут прийти в волнение. Прошу тебя, не надо. Я сам...

Эрик чуть не зарыдал, но повиновался, отошел в сторону. Слышал только, как возится Саддам, шепчет что-то. Но вот глава его показалась над краем неглубокой могилы. Много лекарь повидал в жизни, но теперь, видать, и он не выдержал – бледен был, как смерть.

– Что, ну, что? – кинулся к нему Эрик.

– Все, как и говорил я. – прошептал лекарь. Лицом он был бледен. – Младенца Владимира в могиле нет. И, увы, по некоторым признакам, знакомым моему взгляду, я понял – госпожа была отравлена ядом... – произнес невнятное на своем тарабарском языке – Я не знаю, как это звучит на русском.

Эрик покачивался на краю могилы – вот-вот грянется в нее.

Но лицо его было спокойно, словно это он был мертв и лежал в земле.

– Но и это еще не все, – продолжил Саддам, стараясь не глядеть Эрику в лицо. – Готов ли ты, господин мой, услышать всю правду?

– Говори, – шепнул Эрик помертвелыми губами.

Но Саддам молчал, не в силах слова молвить. И так и остался стоять, когда Эрик вырвал из рук его факел и сам спрыгнул в могилу.

Он хотел кричать, но воздуху не хватало, дыхание заперло. Но не следы тления, как опасался Саддам, испугали воеводу – их и не видно было при неверном свете факела. Лик Лауры остался таким же прекрасным, но искажен был гримасой невыносимого страдания. Руки не по древнему чину сложены, но неестественно вывернуты, на суставах – темная кровь, саван на груди разорван и также обагрен кровью.

В эту минуту Эрик почуял, что сердце в нем замерзло. Ни доброго, ни злого не осталось в нем – ибо какое значение могут иметь добро и зло в этом мире, где может случиться такое?

Эрик сам вылез из ямы, не глянув на протянутую руку Саддама.

– Как она мучалась, бедная, – сказал он тоном почти равнодушным, точно и не его это любимая была погребена живой, не она приняла страшную смерть в сырой могиле...

– Не столь уж долго, мой господин, – тихо отвечал Саддам, уже не скрывая медленных старческих слез. – Она скончалась не от удушья, как того следовало ожидать, но от действия яда... Похоронив ее, допустили промашку, но она все равно бы умерла. Горестно лишь, что последнее ее впечатление от жизни было столь тяжко и ужасно.

– Что ж... – каркнул воевода, и даже много повидавший Саддам испугался этого неподобного хрипа. – Поплатится за это... Сам знаю кто, – и погрозил кулаком в темноту августовской ночи.

С каким-то остервенением закопал он могилу. Саддам помогал, укладывал куски дерна, чтоб было, как раньше.

– Зачем? – спросил его воевода. – Все одно... Никто не придет к ней, кроме меня. А мне все равно. Прости, Лаура, прости, любимая моя. Любил я тебя, а не уберег. Прости.

Вернулись на зорьке. Эрик долго мылся ледяной водой у колодезя, старался оживить застывшую в тоске душу. Не утеревшись, пошел в терем. Заслышав шаги его и тяжелое дыхание, разбегались слуги. Дойдя до светелки, откуда, прибыв домой, не выходила Мстислава, ударом ноги распахнул дверь, ворвался, как зверь – бить, грызть, калечить... Увидел бледное, как мел, лицо жены, расширенные в ужасе глаза, в которых отразился он – страшный. Не дал себе думать – схватил за тонкую шею, сжал.

– Ты? – только и спросил.

Мстислава и ответить ничего не могла, глядела только зачарованно в налитые кровью глаза супруга. И вдруг резкая боль, страшная, непонятная опоясала таз...

У Мстиславы начались преждевременные роды.

Испуганный ее истошным криком, Эрик заметался по терему. Холопы все, испуганные творящимися несуразицами, все попрятались куда-то. Ох, как хотелось «счастливому» отцу попросту плюнуть на все и сбежать, куда глаза глядят. Князюшка зачал это дитя, пусть бы он и хлопотал о его появлении на свет! Но хоть и мыслил так, постеснялся бежать, оставив Мстиславу на произвол судьбы. Чуть не придушил ее под горячую-то руку, а все ж жаль невинное дитя – ему-то за что подлую смерть принимать?

Припомнил все ж (разум как туманом застило) – Саддам еще не уехал. Кинулся искать его и приостановился – из верхней светелки, где оставил прямо на полу Мстиславу, раздался плач не плач, а будто котенок тихонько запищал. И оттуда же – голос Саддама. Значит, лекарь услышал, сам пришел, покуда хозяин как угорелый по терему носился.

Мстислава разрешилась здоровой девочкой. Роды прошли на удивленье легко и быстро, хоть и были преждевременными. Молодая мать своими ногами дошла из светлицы, где прямо на полу разрешилась от бремени, до опочивальни и заснула крепко. Эрик не пожелал даже взглянуть на дочь – нужно было отвезти Саддама в княжеский терем.

К великому удивлению Эрика, князь сам вышел встретить их.

– Где это ты запропал, Саддам? – добродушно спросил он. – Не переметнулся ли на службу к воеводе? У него-то, я чай, кусок слаще, палаты богаче...

Саддам поклонился:

– Нижайше прошу прощения, великий князь. Неотложные дела держали меня в гостях у господина Эрика – его уважаемая супруга изволила нынче поутру разрешиться от бремени...

– Да неужто Мстислава опросталась?! – весело воскликнул князь, будто бы и не знал, что она беременна. – Ну, а что ж молчал про такое-то дело, – обратился он к Эрику. – Сына али дочь подарила тебе племянница моя?

– Девочку, – угрюмо буркнул Эрик, избегая называть новорожденную дочерью.

– Тоже славно. Ступай, Саддам, отдыхай. Не дает тебе воевода покоя со своими бабами – то одна, то другая... А тебя, Эрик, я с утра жду. Неужто запамятовал? Про холопа-то твоего разговор у нас был...

И, словно Каин, предал воевода единокровного брата своего.

Не со зла – от страха, от потерянности. Да и мысль о сыне, что выжил, и случись что с отцом – останется сиротой, не дала Эрику по честь сознаться в своей вине. Князь только головой кивал, слушая его речь. Все правильно сказал воевода, как и наставил его Владимир.

– Что ж, бояре, – молвил князь, подымаясь со своего места, – решайте, что делать будем с татем, осквернившем святое место.

Старший священник рванулся, страшным, безумным блеском сверкнули его глаза, затряслось узкое лицо, затряслись сухие руки в лиловых жилах.

– Сжечь живьем еретика! – провозгласил он в наступившей тишине.

Никто не посмел сказать противного слова. Его боялись в Киеве, ведали – большую власть он себе забрал. Ежедневно призывает его к себе князь, советуется с ним о делах и многое делает, как он сказал.

Эрик был ни жив, ни мертв, когда в посребренном, византийской работы, возке, отправились они с князем на Лобное место – смотреть казнь. Кое-как сбитый сруб доверху завален был дровами.

Было знойно, душно, в воздухе висело марево. Народу собралось много – напирали, толкали – всем хотелось знать, какого татя приговорили к страшной гибели...

Плишку привезли на телеге, он сидел спокойный, глядел пусто и устало. Лицо заплыло кровоподтеком, правая рука висела, как плеть – перебил палач. Его вытащили, бережливо повели к срубу, словно бы даже с почтением. Эрик смотрел, не отрываясь, в глазах резало. Плишку подхватили, поволокли на сруб. Он словно очнулся, но не рвался, не кричал – только заплакал, утираясь грязным рукавом. Из толпы многие смотрели жалостливо – велика татьба, разбил малевания византийские! Не человека ведь порешил, не украл же!

Плишка на минуту скрылся из вида – его заслонила спина палача, затем вновь появился – уже привязанный к столбу. Сруб подожгли с четырех концов.

Несмотря на зной, высушивший дерево, вспыхнуло не сразу – дрова были навалены чересчур плотно. Серый дым медленно поплыл в небо. Эрик паче всего надеялся, что Плишка угорит наперед, не почует огненной муки, но нет – полыхнуло, загудело... Огромный костер затрещал, искры завились воронкой. Князь сверкал очами, глядя на вылизывающие языки пламени, патриарх молился шепотом, ничего не выражало его мертвенное лицо. Жар от костра близился, терзал душу, съедал тело. Не вынеся огненной муки, воевода шепнул князю, что пора, мол, недосуг. Князь пристально посмотрел на Эрика. Тот выглядел из рук вон плохо – мокрые волосы прилипли ко лбу, лик бледен, губы дрожат. Припомнил – не так давно хворал воевода после гибели своей любушки, и кивнул согласно, приказал возничему гнать к терему.

Но предсмертный вопль Плишки, полный невыразимой боли, ужаса и горечи все ж настиг вероломного хозяина и брата. Этот вопль навалился, как мрак, как ночь, как беспамятство. Потемнело в глазах, в ушах загудело, и в этой тьме и гуле Эрик, не умея вынести муки, обратился душой к той силе, что берегла его всю жизнь. Памятны ему были многие случаи, когда и не чаял уж он спасти свою жизнь иль жизнь близкого человека. Но во всякий раз, когда и надежды уж не оставалось – являлись новые силы, и словно невидимая рука отводила их в нужное русло. Где же все это, куда оно подевалось? Отчего покинула его удача, что с детских лет была с ним? Знать, прогневал он чем-то неведомую силу, не угодил. И теперь один, один, во всем бело свете...

Костер разгорелся до небес, отблески его прокрались в княжеский терем, куда Эрик был приглашен к трапезе. Они ложились на стены, на лица, и дрогнул воевода, узрев на себе такой же отблеск. Но то была красная звездочка обережного перстня, а в ней и верно загорались и гасли вспышки, и кружился словно вихрь – алый с черными прожилками...

ГЛАВА 33

Мстислава, как только оправилась после родов, уехала вместе с дочерью к своей родне и, видимо, не собиралась возвращаться. Слишком памятно ей оказалось то светлое августовское утро, когда муж вошел к ней с налитыми яростью глазами и железной рукой схватил за горло. Чудом спаслась, что и говорить!

Эрик нимало не огорчился отъездом жены. За последнее время никто не стал ему нужен, а уж дражайшая супруга тем более. В Киеве ходили слухи, что княжеский воевода повредился в уме. И раньше-то был нелюдим, а теперь и вовсе не разговаривает с людьми, никого у себя не принимает, и сам ни к кому не ходит. Князь, зная участь воеводы, не тревожил его, к службе не призывал.

Целыми днями лежал Эрик в опочивальне, лицом к стене. Завел себе этот обычай с тех пор, как вернулся с казни. Пролежал тогда целые сутки, наконец изголодался и кликнул ключницу. Но не пришла на зов старая бабка Преслава, верная служанка. Пришла, не спеша, глупая толстая девка и, робея, едва выговорила, что бабки и след простыл – неведомо куда исчезла, собрав нехитрые пожитки, а с нею и Нюта, и Дар, и малютка-правнучка.

Эрик молча выслушал известие и повернулся опять к стене. Приезжал кто-то из старших бояр, просил воеводу прийти в разум, вернутся к делам. Наехала сестрица. Долго плакала на груди у Эрика, но тот отстранил ее спокойно, улыбнулся, сказав: «Ну-ну, ничего». Так и уехала, не поговорив с ним по душам.

Какие мысли занимали разум воеводы в то время, пока в бездействии находилось тело? Какие грезы проносились в душе его? Неведомо. Но говорили холопы и просто прохожие люди, что неспокойно ему было в опочивальне своей. Ночами часто видели у него в оконце свет. Черная тень металась по комнате, доносились оттуда сдавленные мольбы и рыдания. Кто знал, говорили: скорбит воевода о своей подруге, рабыне-фряженке, что сжили со свету злые люди. Говорили и иное, да то были досужие выдумки. Вроде бы странные звуки доносятся ночами из терема воеводы, и не одна тень видна в окне, а много. Багровые всполохи видели люди и слышали, что с кем-то говорит Эрик, и этот невидимый собеседник отвечает ему гласом ужасным...

Но все было ложь, ложь, выдумки досужей дворни! Как-то поутру решил все ж воевода прервать свое затворничество – видать, решился на что-то. Выбежал из опочивальни, да не мрачный и страшный, как в последние дни, а светлый, веселый, в новом платье, что только для праздников было приуготовлено. Велел запрягать, в ожидании нетерпеливо расхаживал по двору. Смотрел вокруг и насмотреться не мог.

Несказанно прекрасна была та осень. Небо над Киевом было чистым, безоблачным, и по-летнему жарко пригревало солнышко. Только к вечеру подбиралась стужа, и на зеленоватом закатном небе загорались яркие звезды. Их очень много падало в тот сентябрь – ночами все небо прочерчено было сверкающими следами упавших звезд...

Возничего Эрик не взял, сам схватил поводья и, гикнув, помчался в родные пределы – в гости к матери. С того страшного дня, как узнал Эрик о смерти Лауры, не виделись они. Ирина приезжала, правда, чтоб проводить невестку, да Эрик не вышел к ней – затворился в опочивальне. Тогда только, словно почуяв что-то, выглянул в оконце и увидел мать. Как потерянная, ходила она по саду. Остановилась под кустом калины, что горел яркими, вызревшими уже ягодами, сорвала одну. Сморщилась – горька, знать, была ягода. И пошла какой-то новой, старческой походкой, скорбно склонив плечи.

Теперь Эрик ехал к ней. Все, о чем думал он, все, что перенес за время своего добровольного заточенья, свелось к одному: жизнь кончена. Не осталось в ней надежды и радости, ни капельки. Что ж, может, это и к лучшему. Был ведь когда-то и он, Эрик. Порадовался – и будет. А теперь одна у него заботушка – сын, Лаурой от него рожденный. В нем одном теперь счастье и радость.

Пока изживал свою муку, словно позабыл о сыне. Да и не позабыл вовсе, а просто места ему не было в сердце, наполненном страданиями. Теперь же жизнь свое взяла. Нужно ехать к матери – не зверь же она, не скроет, куда дела младенца. В том, что он жив, Эрик не сомневался.

За раздумьями словно и не заметил, как дорога привела к материнскому терему. Да и хорошо вышло, что так задумался, иначе бы беспременно припомнил, как первый раз и последний вез этим же путем Лауру. Какой же забавной была она тогда! Не Лаура последних недель их жизни – спокойная, уверенная, а испуганная девочка в роскошной шубе, ни языка, ни обычая здешнего не знавшая...

Эрик спешился, огляделся. Здесь все было вроде по-прежнему, да и не совсем. Старела мать, ее хозяйского догляду не хватало, чтоб следить за хозяйством. Забор покосился, свиньи бродят по саду, а выгнать некому. Из погребка выбежала босая девчонка, в подоле рубашонки – огурцы. Увидев разряженного господина, взвизгнула, сверкая грязными пятками, кинулась бежать. Гулко забухали в тереме двери, послышались голоса.

Ирина, услышав о приезде сына, выбежала на крыльцо простоволосая, в чем была. Как и он, многое за это время передумала, о многом жалела одинокими ночами. Вот, вроде бы, всем добра хотела, а что вышло? У сына с Мстиславой все одно жизнь не задалась, все на нее обижены. Придется ей, старухе, одиноко доживать свой век. Уж сама собиралась ехать к Эрику – каяться ему, предоставить ему сына Владимира...

Мать и сын обнялись – впервые за много-много лет и так, обнявшись, и пошли в терем. Вот диво – не нашел в своем сердце Эрик ненависти к матери. Сказала бы, где Владимир, что с ним...

Но даже и спрашивать не пришлось – только сесть успели, Ирина сама все сказала. Взахлеб говорила, сквозь слезы. Всю гордость и спесь с нее как рукой сняло.

– Жив, значит... – молвил сын, когда кончила она свою речь.

– Жив, я и говорю тебе... – начала Ирина и осеклась.

– О себе говорю я, мать. Я – жив. Во Владимире теперь жизнь моя.

– А-а, ну и ладно. Только уж и про доченьку ты помни, сынок. Знаю, не люба тебе Мстислава, да только дитя все же невиноватое.

Эрик усмехнулся.

– Вот что, мать... Пришла и тебе пора правду узнать. Знали это Лаура и старая моя ключница, и обе они ничего уж никому не расскажут. Не мое дитя родила Мстислава.

Ирина только руками всплеснула, и Эрик продолжал окрепшим голосом:

– Оженил меня князь, чтоб ему пусто было, с полюбовницей своей, а она уж с начинкой была.

– Ах она... – у Ирины и слов не нашлось, как обозвать вероломную невестку. – А я-то ее за путевую считала, помочь ей хотела в твоем сердце местечко занять! А она, тварь подзаборная...

Эрик прервал поток брани.

– Мне это уж все равно, мать. Но сама видишь – дитя-то я своим признавать не желаю. А коль и признаю, много ль девке нужно? Приданое только. А вот сыну... Нужен он мне, мать! Очень нужен!

– Так и о чем разговор! – вскинулась мать. – В деревеньке он живет, у верной женщины. Ничем его не обижают, сладко ест, мягко спит. Коль душа у тебя лежит к нему, забирай к себе в терем, при себе и расти. Оно так и лучше будет.

– Вестимо, лучше, – отвечал Эрик.

Немного помолчали, потом мать встала. Эрик поворотился к ней и удивился – словно молодым блеском засияли ее уж давно потухшие глаза.

– Вот что, сын! Ты теперь поезжай восвояси...

Эрик было открыл рот, но она пресекла возражения взмахом руки.

– ... У тебя наверняка в тереме разор сплошной. Холостяцкое хозяйство, дело известное. Вели все прибрать, светелку приготовить для младенца и для няньки. Да няньку подыщи у вас в Киеве, чтоб здоровая была. Попроси лекаря, какого ни на есть, пусть поможет. А я за Владимиром поеду. Завтра приедешь, а он уж здесь!

Эрик пожал плечами. Хотелось ему немедля видеть сына, но он чуял – мать дело говорит. Пока хворал он, холопы распустились, везде разор, пыль, припасы подъедены... Куда дитя везти? И согласился с матерью.

Уж на пороге стоял, когда огнем пожирающим подкатила к сердцу давешняя хворь – словно в левый бок раскаленный меч вогнали и крутят, продыху не дают. Ухватившись за бок, переждал немного – отпустило. Сквозь кровавый туман в глазах обратился к матери – та с тревогой на него смотрела.

– Вот что, мать. Как увидишь Владимира, дай ему... – и потянул с пальца перстень заветный, отцов оберег.

– Ты что, ты что! – замахала на него руками мать. – Нешто помирать собрался? Чай, только перед смертью отец сыну отдать должен!

– Кто такое сказал? – окончательно справившись с хворобой, шутливо спросил Эрик. – Я-то в своей жизни попользовался им уже. Долго он меня оборонял, да вот последнее время, видать, немил я оберегу своему. А Владимиру и жизни-то было, а уж успел горюшка хлебнуть. Ну-ну, не мельтеши. Надень ему на гайтан, к крестику.

И, сунув Ирине перстень, вышел. Мать долго смотрела Эрику вослед, пока он не скрылся из виду. Качала головой, потом, перекрестясь, принялась собираться в путь.

... Преслава, Нюта с дочерью Ладой и Дар приютились в старой, заброшенной землянке на берегу Днепра, в зарослях. Горе, постигшее эту семью, несказанно изменило ее. Преслава, такая деятельная, шустрая, за один день превратилась в древнюю старуху, у которой и сил-то остается только на то, чтоб дышать да ноги кое-как передвигать. Нюта же, тихая, мирная Нюта, проводившая дни словно в сладкой дремоте своего счастья, словно очнулась. Она разговаривала громко, ходила быстро, работа горела у нее в руках. Скорби о безвременно погибшем муже не видно было по ней, и Преслава, знавшая, как любила она Плишку, крепко насторожилась. Как-то вечером, когда Лада и Дар уже спали, она подсела к внучке и взяла ее за горячую руку.

– Скажи мне, внученька... – старые глаза Преславы пронизывали насквозь, словно постигали самые потаенные движения души. – Скажи своей старой бабке, что ты надумала.

– Я? – удивилась будто Нюта. – Я ничего, бабушка. Что ж мне надумывать, прожить бы как-нибудь...

– Э, меня не обманешь. Я вижу: что-то есть у тебя на сердце. Коль баба по своему мужику не плачет, значит, загорелась ее душенька местью...

Нюта резко подняла голову, так что мотнулась с плеча на плечо богатая коса.

– Душенька загорелась, говоришь? Да не душенька, а он сам у меня загорится, Ирод треклятый!

Преслава выпустила руку внучки и вновь вгляделась в ее лицо.

– Что ж... – сказала она, помолчав. – Отговаривать тебя не стану. По нонешней вере, считается, грех. А по-старому, по нашему, так только и надо. Отговаривать не стану, а спрошу только: как ты мыслишь себе, что с нами станется, коль тебя схватят за преступление такое? Куда я одна денусь с дитями? Дар-то в возраст не вошел, да и не приохочен он к работе. А Лада младенчик совсем.

– Не схватят, – горячо зашептала Нюта. – Я денег сберегла... Завтра лодьи из Киева плывут. Возьмут нас туда купцы, я уж говорила с ними. Пойдем в наш старый дом, снова хозяйством обзаведемся. Денег у нас в достатке. Госпожа Лаура, не считая, меня дарила за верную службу... И ее приморил, пес! Ждите меня на берегу, а коль не вернусь я, ищите у лодий купца Викулу. Ему уж плочено, он обещался, не обманет. Поезжайте без меня.

Поохала, постонала Преслава, но не посмела прекословить внучке. Не хватило старухе прежней воли. А, может, и не хотела она прекословить? Кто знает...

В тереме было тихо. Добрую половину холопов, из тех, что были из деревни, Эрик распустил, остальные уже полегли спать, приморившись после трудного дня. Мыли, чистили терем, изгоняли пыль и паутину из запущенных углов, стирали на реке белье. Хозяин строго наказал, чтоб везде была чистота, в дому дитя жить будет!

Сам хозяин тоже устал, но заснуть не мог. Впервые за многие дни покой царил в его душе. Завтра все будет ладно, все хорошо. Привезут Владимира и заживут они вдвоем – в тиши, в непрестанной радости! В эту минуту размышлял Эрик, чему обучит своего единственного сына, что станет рассказывать ему о своей жизни и о жизни его матери... Когда дошел в мыслях до смерти Лауры, глаза защипало, но печаль уже не была горькой, словно много-много лет прошло.

В ночной тишине послышались шаги – словно кто-то ходил по двору. Эрик насторожился было, но успокоился – лошадь, поди, с ноги на ногу переступила. Но шаги слышались уже в нижних горницах. Эрик лениво встал – жаль было прерывать сладкие мечты. Как был, босой, спустился по узкой лестничке. Миновал трапезную, кухню и понял – звуки доносятся из каморки ключницы. Кто туда пробрался, кому понадобилось? Там и воровать-то нечего!

Дверь каморки скрипнула, приоткрылась. В щели показался блестящий глазок, она приоткрылась еще чуть.

– Нюта! – с облегчением воскликнул Эрик. – Ты что здесь делаешь? Куда вы все подевались? Где Преслава? Что ж вы, покинуть меня решили?

– Т-шш, тихо, господин, – прошептала ночная гостья. – Скрылись мы от злых людей. Бабушка Преслава меня послала к тебе – тайну открыть...

– Какую еще тайну? – застыв, вопросил Эрик и подумал, что, верно, преданные слуги позже него проведали, что жив остался Владимир и спешили порадовать его. – Какую еще тайну? – повторил он весело.

– Иди, иди, загляни сюда, господин, – шептала Нюта и потянула его за руку своей горячей рукой. Глаза у нее блестели, на щеках играл румянец.

– Да что ты, красавица? – усмехнулся Эрик. – Да иду, иду!

И, повинуясь настырным Нютиным подталкиваниям, вошел в Преславину бывшую каморку.

Продолжая шептать что-то, Нюта подцепила кочергу, прислоненную к стене, и, не давая себе опомниться, с неженской силой опустила ее на голову господина. Но крепок оказался княжеский воевода – с рассеченным затылком успел еще обернуться и кинуть удивленный взгляд на свою убийцу. Окаменев, стояла Нюта, крепко сжав свое оружие, изготовясь ударить еще. Но Эрик, тихо вздохнув, упал, как подкошенный.

Нюта бережливо отставила кочергу и нагнулась над телом господина. Задержала дыхание, пытаясь услышать дыхание его. Услышала – слабое, едва слышное, усмехнулась радостно и вышла, не забыв замкнуть замок.

Под утро терем воеводы полыхнул с четырех сторон. Погоды стояли сухие, все дерево посохло и горело яростно. Челядь все ж успела спастись – дворовые псы подняли вой. Но княжеский воевода пропал, как и не был, даже косточек не нашли. Многие после толковали, что сам в помутнении рассудка поджег терем и спасся, многие же говорили, что поджог учинили лихие люди, но виновников так и не нашли. Жалели молодую жену с дочерью, что приезжали на пожарище, да недолго – князь не поскупился для племянницы, выделили ей богатый надел. Даренное же воеводе при жизни определил в наследство его сыну.

До Ирины страшная весть дошла с опозданием. Утром того дня, когда киевляне глазели на страшное пожарище, она отправилась в дальнюю деревеньку за внуком. С трудом нашла избенку, куда сама же определила Владимира на жительство.

– Есть кто-нибудь? – громко крикнула, вылезая из возка.

Тишина, только мухи жужжат над навозными кучами. Прошла в избу. Долго оглядывалась по сторонам, пока в темном углу, на груде соломы не увидела хозяйку – та крепко спала, открыв рот, храпела утробно. Нагнулась над ней и отшатнулась с отвращением – от женщины исходил густой запах хмеля, вонь давно немытого тела. Только сейчас почуяла, как смердит в хате.

Снова вышла на двор. Отчаяние уже комом подступало к горлу, как увидела – шевельнулись лопухи у забора. И точно – там, в теньке, сидел Владимир. За считанные дни он исхудал так, что каждую косточку было видно, вместо богатого платья на нем были накручены какие-то вонючие тряпки. Недетски серьезными глазами смотрел он на склонившуюся к нему бабку и вдруг протянул к ней ручонки, залопотал что-то...

Словно повинуясь незримой высшей воле, Ирина достала заветный перстень. Надела на привезенный с собой гайтанчик (и крест с младенца пропила, проклятая!), потянулась – надеть на внука. Тот послушно склонился, точно зная, что собирается делать Ирина. Она поспешно надела гайтан, и при виде этой тонкой цыплячьей шейки с выступившими шишечками позвонков у нее вдруг сладко заныло сердце. Нежность, щемящая, почти невыносимая в своей сладкой муке, залила ее душу. Выхватила ребенка из лопухов, притиснула к себе. Он не испугался, сразу же потянулся к ее низко висящим яхонтовым серьгам, стал приговаривать что-то, ласково ворковать.

Ирина уселась в возок, Владимира посадила на колени.

– Гони домой! – приказала возничему.

Возок загрохотал по дороге. Неоглядные дали простирались впереди, по-летнему пригревало солнце. Устремив замутненный слезой взор на внука, Ирина прошептала, задыхаясь:

– Все для тебя! Все!

Content

Марина АЛЕКСАНДРОВА
ВАРЯГ

Легенда о перстне

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33