Эдуард ВЕРКИН

КОШКИ ХОДЯТ ПОПЕРЁК

Не совсем пролог

Я чуть не умер. Мне было восемь лет, а я уже чуть не умер.

Мы жили тогда совсем плохо, в одном северном городе, в бараке, недалеко от угольного террикона. Зимой было холодно, а в мае пол заливала вода, и по комнате можно было запускать пароходы из газет или лодочки разные. Правда, тогда я был совсем еще мелкий, в пароходах не смыслил, зато очень хотел крокодила. Отец тогда как раз купил цветной телевизор, и я посмотрел тот самый мультик, после чего очень захотел крокодила. У парня из другого конца барака был, бабушка привезла ему из Болгарии.

А я страдал от бескрокодилья, мучился и мучился.

Но раздобыть рептилию нигде не удавалось – отец сказал, что их вроде как сняли давно с производства, но потом тетя Люба, знакомая матери, нам его принесла.

Крокодил был не новый, подержанный, но в хорошем состоянии. Сделан в далеком 1984 году из толстой зеленой пластмассы, руки-ноги-голова-хвост и даже глаза вертелись в разные стороны. Почему-то рукав на правой лапе был ярко-морковного цвета, этакая красная рука, тогда как левый рукав бело-розовым. Может, крокодил лежал на солнце, а может, еще что-то там с ним произошло, и он выцвел.

Глаза крокодил имел большие и желтые, если хорошенько нажать на живот, эти глаза выскакивали и катились под диван.

Шляпы не было, видимо, она потерялась раньше, вместе с гармошкой – о былом наличии этих предметов свидетельствовали дырки на крокодильих ладонях и крокодильем темечке. Я зачем-то вставлял в дырки спички, они проваливались и гремели в пластиковом нутре, звук получался смешной, шепотливый какой-то.

Крокодил очень скоро оказался забит спичками под завязку.

А шляпу мать потом сшила из кожаных лоскутков, вырезанных из старых ботинок. В результате этой операции ящер приобрел гангстерский вид, автомата Томпсона под мышкой только не хватало.

Крокодил был велик. Я так любил его, что решился на святотатство – накалил гвоздь и выплавил сзади как раз под воротником свое имя.

Женя Кокосов.

Чтобы никто не украл.

Велик был крокодил. Теперь таких не достать, теперь все крокодилы какие-то ненастоящие, со слащавым китайским прищуром. Как уже говорилось, я был в восторге и спал с крокодилом в обнимку, хотя он был достаточно жестким и почему-то пах марганцовкой.

Потом я узнал, почему он пах марганцовкой.

Тетя Люба шла по улице и увидела старушку. Старушка продавала игрушки – кубики, машинки, разное, короче. Игрушки были старые, поигранные, и крокодил в том числе. Старушка сказала, что недавно закрыли детское отделение при женской тюрьме, детей распределили по другим местам, а игрушки раздали бывшим сотрудникам. Старушка там нянечкой работала, ее собственные внуки уже выросли, а выбрасывать было жалко. Старушка помыла игрушки в дезрастворе и стала продавать.

Так тетя Люба купила мне крокодила.

Эта история меня потрясла. Я весьма смутно представлял, что такое тюрьма, в основном по мультикам и кинофильмам. И уж никак я не мог представить, что в тюрьме зачем-то содержат еще и маленьких детей. Я представил, как они лежат в зарешеченных люльках и играют в зарешеченных манежах. Это было тяжело, даже представлять тяжело. Потом я подумал, что моим крокодилом тоже играл какой-нибудь маленький узник, и от этого делалось еще невыносимее. Я шарахался от крокодила, наверное, неделю, я боялся его. А потом полюбил еще сильнее. У него была своя история, и от этого он мне казался чуть ли не живым, что ли.

Как-то раз, мы тогда жили уже не на Севере и вообще жили гораздо лучше, чем раньше, мать собирала игрушки для детей из детского дома. Она до сих пор чего-то собирает, чаще всего письменные принадлежности, старую одежду, старые книжки – в помощь неимущим ребятам. Ну, вот игрушки тоже. Я хотел отдать старые машинки и уже собрал их целую коробку, но отец посмотрел на все это и сказал, что надо добавить крокодила.

Я злился, наверное, два дня. Но отец сказал.

Когда-то тебе достался крокодил. Ты жил с ним несколько лет, засыпал с ним, играл с ним. А у других детей этого не было. И сейчас нет. У них вообще ничего нет, они очень тупо живут, безрадостно, не будь задницей.

Я снова представил. Только теперь маленьких детей, которые спят в одинаковых постелях с одинаковыми одеялами, на обед едят макароны с таком, а игрушек у них совсем не имеется, – и крокодила отдал.

Потому что это было правильно.

Только мне не хотелось, чтобы мой крокодил лежал вместе с остальными подарками, в скучных коробках из-под телевизоров. Эти коробки хранились у нас в гараже. В японских телевизорах хранились растрепанные книжки, в немецких – старые курточки и штаны, в корейских – игрушки. В большинстве своем мягкие – щедрый дар одной фирмы из соседней области. Впрочем, были и нормальные: в одной коробке я обнаружил электрический конструктор, в другой автомобильчик на дистанционном управлении, правда, без левого переднего колеса. Все коробки были забиты под завязку, но с помощью чудес перекладывания и вталкивания я выкроил место для своего крокодила. Я отыскал хорошую коробку от кроссовок, набил ее мятой бумагой, поместил крокодила туда и собственноручно погрузил в угол, между нелепым синим львом и стопкой сдутых футбольных мячей со следами бутс.

Спал в ту ночь я плохо. Мне все время казалось, что ему как-то нехорошо рядом с футбольными мячами, я все хотел спуститься в гараж и проверить, но начался дождь, и выходить на улицу мне не захотелось. А когда я побежал туда утром, оказалось, что коробки уже увезли.

Это меня очень неприятно удивило, можно сказать, разочаровало в жизни. Нет, я уже распростился со своим крокодилом, но мне хотелось посмотреть на него в последний раз, а оказалось, что это невозможно.

Коробки увезли.

Я тупо бродил по гаражу, искал чего-то, перебирал какие-то свечи зажигания и фильтры в блестящих упаковках, потом увидел книжку. Вернее, даже не книжку, а ее часть. Страницы с семнадцатой по пятьдесят третью. Ни обложки, ни названия, ни автора, вообще ничего. Бумага плохая, буквы косоватые, но не самодельная, самопал всегда видно. Скорее всего она вывалилась из коробки с японскими телевизорами. Я был тогда так расстроен, что уселся на покрышке и принялся читать, хотя раньше ничего почти не читал, даже сказки. В моем классе многие уже читали всякую там литературу, а я тогда не читал совсем. А эту вот книжку я вдруг стал читать, начала не было, а я стал читать. Сидел в покрышке и читал.

В книжке рассказывалось про одну девчонку, которая очутилась в какой-то невиданной стране. В этой стране вроде как осуществлялись все желания, даже не самые причем заветные. Над мозгами там никто не стоял, а хулиганам можно было легко навесить. Хорошо, короче, было и привольно. Там были еще разные приключения и опасности, все стреляли и на конях скакали, мне понравилось, а на сорок восьмой странице указывалось три способа, с помощью которых можно было бы попасть в эту самую страну. Мне понравился второй. Меня все это так захватило, что я читал до вечера, а к утру с помощью некоторых химических препаратов изготовил смесь...

Короче, все очень сильно взорвалось.

С тех пор я стал гораздо, гораздо умнее.

А вообще, конечно, это история про лю, если кто еще знает, что это такое.

Глава 1 День Дурака

Кокосов Евгений Валентинович, четырнадцати лет, учащаяся молодежь, рост 165, вес пятьдесят два кэгэ, это я, собственной персоной, эсквайр.

Наш дом на улице Маслобойникова, это на самой окраине, а раньше вообще было за городской чертой, дальше только трамвайная линия. А сейчас уже в черте. Но район престижный. Три километра от почтового отделения, восемьсот километров от Москвы, мать хотела жить в Москве, ходить в театр. Или в консерваторию, моя мать любит романсы. Про весну, неповторимую и давно позабытую, которая прошла и не воротится никогда. Короче, морковь последняя чиста, а мир починит красота, это хорошо идет под ананасы в сиропе.

Кстати, о весне.

Настоящая весна начинается первого апреля, в День дурака. В это можно не верить, но это действительно так. Первого апреля, именно. Все, что до, это еще зима, а с первого апреля уже как надо. Грачи прилетели.

Первого апреля, в День дурака, я наблюдал за последней сосулькой. Сосулька растянулась почти на метр, стала похожа на копье, потом оборвалась, хлопнулась о черепицу гаража и разлетелась на прозрачные кругляшки. Я выбрался на улицу и обнаружил, что кругляшки исчезли, испарились под солнцем. Это была последняя сосулька. Сосулек уже давно нигде не висело, почти месяц, а тут вот, объявилась.

Весна, типа, пришла. Что-то рано в этом году. И зимы толком не было, и весна раньше чуть ли не на месяц разгулялась. Погода самая теплая за последние сто пятьдесят восемь лет, уже в середине марта полезла мать-и-мачеха, а в конце месяца так и трава даже.

Но это не радовало. Не люблю весну, гнусное время. Как ни крути, а весной начинаешь чего-то ждать. Это оттого, что все вокруг тоже чего-то ждут. Загарного солнца, мороженой клюквы, подснежников, наступления рыболовного сезона, кто как. Все ждут – и ты ждешь. Ждешь-ждешь, а ничего не происходит. Весна – лживая девчонка, каждый год водит тебя за нос.

Поэтому я весну и не люблю. Если раннюю весну еще как-то можно терпеть, то весна повсеместно зеленая – это сплошное затяжное уныние. Поэтому, когда хлопнулась сосулька, я загрустил. День не задался.

Я отдыхал в шезлонге на веранде, поставил на рэндом флэшник, слушал по кругу песню про странные происшествия на мексиканской границе и про призрачный отель, в который раз въедешь, а потом уже и не выедешь. Сколько ни старайся. В духе С. Кинга песенка, жутковатая. Как раз для весеннего настроения.

Я прослушал песенку уже три раза, как на веранде соседнего дома появился соседский мальчишка. Малолетний хулиган и брутал Алик Окинин по прозвищу Окиша. Окиша был совсем еще юн, ходил в третий класс, но уже сейчас ему прочили большое будущее гопниковского короля. Окиша вредил всему живому, находившемуся в границах его гнусной досягаемости.

Сейчас в пределах его досягаемости находился я. Окиша вытащил на балкон большое овальное зеркало и принялся пускать в меня зайчиков. Сначала я терпел, поскольку прекрасно знал, что у Окиши пока еще нет главного качества подлинного хулигана – терпения. Знал, что, если не подавать виду, Окише быстро надоест хулиганствовать, и он отправится мучить своего толстого сибирского кота, кастрата и такого же человеконенавистника, как сам Окиша.

Окише и в самом деле быстро надоело пускать обычных зайчиков. Он удалился, а через минуту появился с приспособлением. Я подивился зверской Окишиной изобретательности. Окиша поставил перед зеркалом вращающийся круг с дырками, запустил его, и солнечные зайчики теперь пулялись в меня с раздражающим мельтешением.

Это было тяжело, я скрипел от ярости. Перед глазами плясали бешеные солнечные пятна, но я был все-таки непробиваем. Могуч был я.

Тогда Окиша пустил в ход тяжелую артиллерию. Он оставил свою солнечную активность, остановил круг и унес зеркало. Зато принес виолончель.

Виолончели я вынести не мог. Вообще Окиша играл довольно неплохо, так как занимался в музыкальной школе и даже входил в состав подросткового струнного квартета. Но сейчас Окиша играл нарочно скверно. Даже не играл – пилил смычком по струнам, рождая безумные дребезжащие звуки, от которых у меня начинала чесаться голова и здорово ныли руки.

Я не выдержал и скрылся в доме. Под торжествующий смех Окиши. Впрочем, я не собирался сдаваться. Я даже собирался отомстить за испохабленное начало дня. Быстро сбегал за пейнтбольным ружьем старого, вышел с другой стороны коттеджа, прокрался с пластиковой лестницей вдоль забора, вскарабкался наверх.

Окиша настырно терзал инструмент. Повернувшись ко мне худой хулиганской спиной, весь во власти деструктивного вдохновения.

– Эй, Ростропович! – позвал я.

Окиша перестал пилить и боязливо съежился, выставив в небо острые лопатки. Я прицелился и выпустил в эти вражеские лопатки длинную сладостную очередь.

Желатиновые шарики с хлюпаньем разбивались о спину Окиши, оставляя на ней большие разноцветные кляксы. При каждом попадании Окиша вздрагивал и втягивал в плечи голову. Я кровожадно улыбался.

Шарики кончились, ружье плюнулось воздухом, я опустил оружие.

Окиша встал, осторожно, даже бережно прислонил виолончель к стулу, потом разразился диким болезненным ревом. Побежал в дом.

– Музыка, – сказал я сам себе. – Парю, парю, как сладостно, однако, крапива...

После чего снова устроился в кресле. Насладиться тишиной, насладиться прохладой.

Через минуту на веранде соседского дома появился отец Окиши. Я продолжал нагло сидеть в шезлонге. Отец Окиши был в прямом подчинении у старого, и я прекрасно понимал, что ругать меня не будут. В соответствии с неписаной корпоративной этикой.

Окинин-олд поднял виолончель, внимательно ее осмотрел, буркнул что-то неприветливое и удалился к себе.

Я оставался в шезлонге.

В три часа с работы вернулся старый.

Старый разогрел в микроволновке дряньбургер и, вгрызаясь зубами в холестерольную котлету, рассказал о происшествии, имевшем место сегодня у них в аэропорту. Ровно в половине первого над летным полем зависли летающие блюдца, числом три штуки. Блюдца совершили противозенитный маневр, отстрелялись тепловыми ракетами и приземлились прямо перед зданием аэровокзала с приветственными сигнальными огнями.

Я слушал, отвалив челюсть, а когда старый принялся рассказывать, как по трапу принялись сходить инопланетяне, ликом зеленые, но в цилиндрах и смокингах, я засомневался. А как дошло дело до потчевания зеленых хлебом-солью, так я засомневался еще сильнее.

Тут-то старый рассмеялся и сказал, что сегодня первое апреля, а первого апреля просто необходимо кого-нибудь обмануть.

Пусть даже родного сына.

Иначе не будет удачи. Я согласно покивал и сказал, что удачи и так нет, весна тупо ранняя, озимые померзнут, не взойдет зябь, случится голод. К тому же не далее как вчера учредительный совет Лицея поднял плату за обучение в пять с половиной раз, причем вносить ее надо не постепенно и безналом, а сразу и кэшем, а кто не внесет плату, тот будет незамедлительно отчислен как собака...

Старый вскочил и завопил, что в договоре предусматривается повышение платы не более чем на двенадцать процентов в год, что он затаскает учредительный совет по судам, что в стране все-таки остались законы, а он законы хорошо знает...

Я рассмеялся и сказал, что сегодня первое апреля, а первого апреля просто необходимо кого-нибудь обмануть.

Пусть хоть родного отца.

Иначе удачи не будет.

Старый промолчал. Сжал дряньбургер, наружу выскочил салат, кружок помидора, маринованный лук, корнишоны, соус капнул.

Мощная кисть, ничего не скажешь.

– Чего, по-нормальному нельзя? – Старый сбросил бутербродную кашу в урну. – Нельзя без борзот?

– Без каких борзот-то? – сказал я.

Мне совсем не хотелось ругаться сегодня, сегодня и так был трудный день.

– Ты не ходил на учебу... – Старый стал припоминать.

Я обмакнул палец в соус и стал рисовать на столе букву «Г».

– Ты не ходил на учебу две недели, – закончил отец. – А, между прочим, я за нее плачу...

Ну вот, опять началось. Я плачу за твою учебу, в твои годы твой дед командовал эскадрильей... И между прочим, я проболел вовсе не две недели, а гораздо меньше, двенадцать дней. И при всем при том я не какая-то глупая сволочь, я знаю, чего хочу от жизни.

Я хочу стать летчиком.

Это не романтика, не киношная глупость, это династия. Мой дед был летчиком, во время войны гонял на «Ил-2», летающем танке. Отец хотел стать летчиком, но зрение подвело, и он стал юристом. Но работал все равно в летчицкой отрасли – в частной авиакомпании «Джет-авиа».

К тому же летчики неплохо получают. Особенно если куда-нибудь в Бруней устроиться, к шейхам. Там даже машину летчикам бесплатно выдают.

– Я же по уважительной причине не ходил, – сказал я. – У меня вегетососудистая дистония. Возрастная.

Это было вранье.

– Завалишь экзамены – просить не пойду. – Старый с демонстративным лицом принялся мыть руки. – Можешь даже не рассчитывать. Дядя Сеня, тот который в Москве, мог бы взять тебя в свою фирму на практику. Учился бы и работал одновременно. А потом он бы тебя пристроил в академию. Тебе надо думать о будущем.

– А я думаю о будущем, – сказал я. – Все время думаю. И уже договорился с Носовым...

– На визажистов учиться, что ли, пойдете? – с презрением спросил старый.

– Да нет. В конно-балетную академию двинем, у Носова там кузен работает. Старшим коннобалетчиком...

Люблю позлить старого. Когда старый злится, он похож на человека.

– Коннобалетчиком, говоришь...

Старый хотел сказать еще что-то, скорее всего, непристойность какую, но плюнул и ушел к себе наверх. Сначала лупил по груше, затем обрушился на диван и врубил своих дебильных «Бомбардировщиков». Старый, а такую плесень слушает. Да ладно...

Я тоже плюнул и ушел в трубу, вставил в уши американские беруши, стал читать «Краткую историю времени» [1] , а между чтением все думал, как собака. Думал, что весна начинается просто изумительно, впрочем, как и любая весна, весной может случиться разное.

Хотя, если честно, предчувствий у меня никаких не было, ни плохих, ни хороших.

Глава 2 Стратегия вечера

Этим же вечером я отправился в кафе «Бериозка» и встретил там Исидора Шнобеля, в миру Игоря Носова, Шнобелем называл его я. Селфмэйдмана, человека, помешанного на общем продвиге, всевозможном кутюре, прет-а-порте и дизайне одежды. Встреча наша была запланирована еще два дня назад, но при встрече Шнобель и я приняли случайный вид.

Короче, приятели дружески удивились, устроились за столиком в центре зала и заказали шоколад, сок и газировку.

Стали отдыхать, как собаки.

Я отдыхал спокойно. Цедил клюквенный сок с колотым льдом, пил кипящий в специальных стаканах мятный чай, пробовал бразильский мате в деревянных шарах, тут их неправильно называли колбасами. Мате разлагал в сосудах холестерол, но по вкусу был похож на вареные лапти, понятно, почему в Бразилии кризис. Но мате – это руль и дрожало, у нас все его пьют. Мате, мохито, буррито, только это делает человека человеком, блин, меня блевать тянет от «Бентли»...

Формат.

Шнобель отдыхал активно. Разглядывал девушек, пулялся в них скатанными из шоколада шариками, показывал язык и вообще веселился. Привлекал внимание. Девушек было много разных, было к чему привязаться. Шнобель и не терялся. Меня это немного раздражало, но делать было нечего, такова была стратегия вечера.

Через час развлечений мы начали продвигать наш план. Шнобель наметил жертву. С оригинальностями в прическе. Он дождался, пока красавица с гиперкосичками потрясется мимо, поморщился, помахал перед носом рукой, послал вслед:

– Волоса-то и мыть иногда надо, евдолдоста безглазая!

Девушка обернулась и несколькими скупыми, но точными жестами послала Шнобеля куда-то в район засилья беспощадной русской народной фольклористики.

– Что за хамье тут все время толчется, – громко и сокрушенно сказал Шнобель. – Приличному человеку посидеть даже несподручно, обязательно облают. Мадагаскар какой-то, тьма, скажи, Кокос?

– Ну да, – притворно зевнул я, – ну да...

– Только хотел к сути процесса перейти, как все мысли сбила... Такие косы во всем мире уже сто лет не носят, с тех пор как Боб Марли  [2] отвинтился... Село!

Девушка, которая удалилась уже достаточно далеко, про село услышала, обернулась и сказала в ответ:

– Сам село!

– Какие у нас локаторы! Может, обрезалку подарить?

– Баклан безносый, – ответила девушка.

Не в формате, года в полтора с отставанием. Шнобель исчерпал велизвучные аргументы и просто показал девушке язык. Та ответила ему несимметрично, поскольку язык у нее был пробит в трех местах серебряными булавками.

Шнобель в сердцах плюнул на пол и сказал уже тихо:

– Ладно, значит, так, значит, вот, вчера недорассказал. Тогда он взял Дрона за душу и...

– Как взял?

– Да вот так, двумя пальцами, как щенка за гланды. Взял двумя пальцами и зашвырнул в тренерскую. Знаешь, какие у него пальцы? Железные. Он на них стоять может.

– На пальцах?

– Угу. Как монахи в Шаолине. Ты знаешь, как в Шаолине экзамен проходит?

– Не...

– Слушай же, иван. Каждый монах должен простоять на двух пальцах от рассвета до заката. И все это время его бьют по почкам нунчаками, а на темечко льют уксус, смешанный с муравьиным спиртом. Только простояв целый день на пальцах, шаолинец считается настоящим воином, так вот... Автол взял Дрона, затащил в тренерскую и привязал к раскладушке ремнями из воловьей кожи. Кстати, у меня из воловьей кожи есть классный куртак...

– К какой раскладушке, там же нет никакой раскладушки?

– Ну, не к раскладушке, к этой, лежанке. Видел, наверное, там в углу такая стоит. На ней баскеты обычно пылятся...

– Ну, видел. А дальше что?

– Что, что, снял с Дрона кеды, взял чертягу и отлупил его по пяткам. По пяткам, иван, знаешь как больно!

Шнобель поежился. Будто это не Дрона отлупили по пяткам, а его.

– Отлупил так, что потом Дрон два дня на цыпочках бегал... Смешно.

Шнобель поглядел в чашку. Шоколада больше не было.

– Что тут за обычаи такие? – поморщился он. – Как в... не знаю где. Шоколада от них не дождесся, блин...

Шнобель очень любил шоколад. И, невзирая на угрозу прыщей, поглощал его в значительных количествах. Причем во всех видах. В виде шоколадных хлопьев, в виде шоколадного молока, шоколадных батончиков, шоколада из морозилки, шоколада горячего. Шнобелю даже фляжку специальную подарили на день рождения, для шоколада и для какао, чтобы всегда иметь при себе запас того или другого. Фляжка была плоская, с большой звездой на боку, в правом верхнем углу выгравирована надпись:

«Дорогому другу Игорю Носову от соратников и товарищей по Лицею им. М.Е. Салтыкова-Щедрина».

Шнобель фляжку любил не меньше шоколада и всегда таскал с собой, во внутреннем пиджачном кармане, над сердцем. Когда его спрашивали, зачем он это делает, Шнобель отвечал, что на всякий случай. Вдруг шальная пуля? А у него в кармане фляжка.

Я к шоколаду был холоден, равнодушен, как готтентот к шелковым трусам, но часто слышал, что он стимулирует деятельность мозговых клеток. Если съедать в день фунт шоколада, то мозги будут работать в полтора раза быстрее – так говорил Илларион Водяника, чемпион мира по «Мозговой Атаке», а «Мозговую Атаку» я глядел регулярно. И Водянике доверял. Водяника выглядел умно, и у него совсем не было прыщей.

А еще я слышал, что шоколад способствует вырабатыванию гормона радости. И если есть каждый день много шоколада, то будешь счастлив.

Всегда, во всяком случае, регулярно счастлив.

Поэтому я против шоколада ничего не имел, хотя и был к нему равнодушен. К тому же в «Бериозке», развлекательном центре, в котором я и Шнобель висели в тот вечер, все остальные напитки были либо из категории «после 21 года», либо употреблять их было вообще невозможно. Без риска для жизни.

Безалкогольный коктейль «Чапаев» пах конским потом.

Безалкогольный коктейль «Гоа» пах гигиенически сомнительной фейхоа.

Фирменный безалкогольный коктейль «Дрова» пах дровами.

– Дрон на цыпочках бегал, – повторил Шнобель. – Как придурок какой-то.

– Подсечка, – сказал я. – Это называется подсечка. Берут додика, разрезают ему пятки, а в пятки сыплют мелко рубленную щетину. И заматывают скотчем. Пятки зарастают – и все. Так в Орде с пленными всегда делали.

– В какой Орде? – не понял Шнобель.

– В Золотой.

– Зачем?

– На цыпочках далеко не убежишь. А с щетиной в пятках только на цыпочках можно...

– А Дрон и не хотел никуда убегать, – сказал Шнобель. – У него шнурки на кедах не развязывались, и все. Разве можно бить человека, если у него не развязываются шнурки?

Я пожал плечами. У него имелась несколько другая версия истории с Дроном. По этой версии все было несколько не так. Дрон назвал Автола бараном. Причем при свидетелях. За оскорбление педагога наказание было только одно – исключение. И Дрон, почуяв, что серьезно попал, предложил Автолу решить все полюбовно. Автол выбрал линейкой по пяткам.

– Совсем Автол оборзел, – заключил Шнобель. – Надо что-то предпринять...

Он нервно крошил в пустую чашку сухарики. Вообще-то мы давно уже договорились что-то предпринять, а сейчас просто в очередной раз обсуждали давно задуманное, накручивали себя, чтобы не врезать задний ход.

– Надо что-то, иван, предпринять... – повторил Шнобель. – Ты же знаешь, что мы зачеты по физре не сдадим. А если не сдадим зачеты, то не будем допущены к экзаменам...

А если не сдадим экзамены, подумал я, то останемся на лето. На все долгое прекрасное лето. Будем тренироваться каждый день, как собаки. А осенью снова зачеты, и снова экзамены. А если завалишь экзамен еще и осенью, то все. Горох. Крапива. Тунгусский метеорит в затылок.

EXIT.

– А мы эти зачеты точно не сдадим, – закончил Шнобель. – Не сдадим.

Я был с этим согласен. Отчасти. А от другой части мне плевать было, а Автол вот только бесил, это да.

– Не знаю, как ты, Кокос, а я здесь, лично, все лето париться не собираюсь, – угрюмо сказал Шнобель. – Мои в Испанию собираются, меня здесь не прикалывает загорать...

– Меня тоже...

– Значит, надо действовать. По намеченному плану.

– Может, все-таки не будем? – шепотом спросил я. – Пойдем, типа, другим путем?

– Выхода нет, – вздохнул Шнобель. – И пути другого нет. Если бы можно было...

– А если через старых надавить? – предложил я. – Твой батрак не последний чел в городе, к нему прислушиваются...

– Да этот Автол ни к кому не прислушивается, он сам себе фишка. Помнишь Гольцова из восьмого?

– Ну, помню, кажется...

– А знаешь, где сейчас Гольцов?

Я пожал плечами.

– В техане сейчас Гольцов, – сказал Шнобель. – Учится на самоварщика широкого профиля. Автол сказал – мальчики должны подтягиваться восемь раз. А Гольцов всего пять подтягивается. А у Гольцова брат боксер, вот и говорит брат Гольцова самому Гольцову: давай я с Автолом поговорю в режиме спарринга. Этот дурик и согласился. Пошли они к Автолу, подождали, пока он из здания выйдет. Ну, брат-боксер плечи расправил, вышел весь такой перекатывающийся...

Шнобель изобразил брата Гольцова и его походку. Потом еще изобразил. Девушка с косичками прошла мимо нашего столика в очередной раз.

– Запала на меня, – шепнул мне Шнобель. – Эй, кочерга! Ты чего тут рычагами бликуешь? У меня уже в башке завихрения!

– Сам село, – ответила девушка, и Шнобель немедленно в ней разочаровался.

– В помойном бизнесе женскому шовинизму не место! – выдал он.

Девушка ответила неприличным жестом.

– Что за дура, – вздохнул он. – Какое всеобщее оскудение...

– Ты отвлекся от Гольцова, – сказал я. – Они поговорили?

– Можно так сказать. Брата Гольцова сразу на «Скорой помощи» увезли, а Гольцов сам сумел до дому добраться. Пешим строем. Теперь Гольцов самоварщик, а брат его больше боксом не занимается.

– А если баблоидов Автолу подкинуть? – предложил я. – Поговори со своим...

– Мой старпер жадный как китаец, – вздохнул Шнобель. – На взятку он денег не даст. Да и не берет Автол, он принципиальный.

– И не бедный, – добавил я.

– Это точно, – кивнул Шнобель и крикнул пробегающей официантке: – Эй, девушка, у нас весь шоколад остыл и вообще кончился, принесите!

Шнобель потряс своей фляжкой.

– Наполнить свежим какао! – повторил Шнобель. – Налить швейцарским молоком. Матка, бистро, бистро!

– И рому накапайте, – добавил я.

– Малы еще, – ответила официантка. – Кто вас вообще пустил? Вам же лет по двенадцать от силы! А детское кафе в шесть закрывается! Сейчас охрану позову...

– Спокойно, девушка. – Шнобель как бы невзначай высунул из кармана стольник. – Мы с делегацией.

– С какой еще делегацией?

– Сопровождаем группу аборигенов с Тасмании. Они сейчас пляшут.

И Шнобель кивнул в сторону танцпола.

Официантка поглядела в указанном направлении. Большинство танцующих и в самом деле так или иначе были похожи на аборигенов. Во всяком случае, так казалось.

– И что тут эти... из Танзании делают? – спросила она.

– Изучают сумчатого бурундука, – сказал Шнобель. – Это редкость. Кстати, многие делегаты не женаты. А вы знаете, какой уровень жизни на Тасмании?

Тасманийский уровень жизни, неженатые аборигены и сумчатый бурундук-редкость стали последней каплей. Официантка приблизилась к столику и стала собирать чашки, коих я и Шнобель осушили уже немало.

– Возьмите. – Шнобель протянул девушке купюру. – За чай...

Официантка спрятала ее в кармашек.

– А это вам за беспокойство. – Шнобель добавил еще один стольник.

Официантка засомневалась.

– Тасмания вас не забудет, – сказал Шнобель. – Внесите свой посильный вклад в науку, сумчатый бурундук на грани вымирания.

Официантка удалилась.

– Ну, что, иван, – сказал Шнобель, – пора и начинать.

– Ты уверен?

– Вполне. Только как договаривались – по морде не бить. И с ноги тоже.

Я кивнул.

– Драку заказывали? – Шнобель подтянул к себе стакан с апельсиновым соком и плеснул его мне в лицо.

Я прыгнул через стол, вцепился в Шнобеля, и мы покатились по полу.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа, ребята смеялись, а девочки повизгивали, особенно когда я и Шнобель натыкались на них или опрокидывали стулья. Музыка играла.

Впрочем, схватка продолжалась недолго. Появился Захар. Захар был секьюрити, проще говоря, вышибала. Бывшая гроза Заречного района, вставший на путь добра и миролюбия. Он легко подхватил нас со Шнобелем с пола и зашвырнул в туалет. Сказав, что если собираемся драться дальше, то можем драться там. Но если разобьем хоть одну плитку кафеля, то он персонально замурует нас между писсуарами.

Еще живьем.

– Кажется, сработало, – сказал я.

– Конечно, сработало, – ухмыльнулся Шнобель. – Мой план гениален. Переходим ко второй части.

Шнобель снял куртку, вывернул ее наизнанку. Куртка из красной превратилась в черную.

– И это вся маскировка? – насмешливо спросил я.

– Главное в маскировке – замыливание глаза.

– Чего замыливание?

– Глаза.

Шнобель показал пальцем на глаз.

– Сейчас я тебе покажу, что такое замыливание.

Он достал кепку, обстучал ее о колено и напялил на голову.

– Как?

Я усмехнулся. Кепка абсолютно не шла хлыщеватому Шнобелю. В кепке он был похож то ли на мелкого жулика, то ли на продавца вечных мочалок для посуды.

Хотя...

– Так ты похож на режиссера Тарковского, – сказал я. – Немного...

– Да? – с долей удовольствия спросил Шнобель и снова посмотрелся в зеркало. – Это плохо...

Он снял кепку и жесточайше помял ее. Снова надел.

– Теперь порядок, – оценил я. – Теперь не Тарковский, теперь обычная скотина...

Я подумал, что Шнобеля я недооценил. Его способности к маскировке недооценил. Узнать его в помятой кепке было просто невозможно.

– Теперь поработаем над тобой, иван. – Шнобель отошел на шаг, окинул меня придирчивым взглядом.

– Тоже куртку выворачивать? – поморщился я.

– Выворачивай, выворачивай, не переломишься. Художники душу выворачивают, и ничего, не жужжат...

Я пожал плечами и послушно вывернул куртку. Клетчатой стороной наружу.

– Нормально, – похвалил Шнобель. – Шотландская дурчага. Жалко, килта нету...

– Не глупо?

– Слушай меня, иван, я в моде секуч, – сказал Шнобель, – по фэшн-сайтам регулярно юзаю.

– Нафиг?

– Дизайнером стать хочу, – объяснил Шнобель.

– Типа Лагерлеф?

– Не Лагерлеф, а Лагерфельд, во-первых. И не кутюрье, а дизайнером. Ты не поймешь. И батый мой не понимает. Хочет меня в нефтяной институт отправить, зараза... На вот, нацепи.

Шнобель вытащил из кармана бандану с черепами и крестами, намочил ее водой и повязал на голову мне.

– Теперь последний аксессуар. – Шнобель вытащил из кармана ковбойский галстук в виде здоровенной и тяжелой бычьей головы. – Бычатка...

Нацепил бычатку на мою шею.

Я посмотрел в зеркало. В вывернутой куртке, в бандане и с бычьей головой я имел вид абсолютно дикий. И ничуть на себя не похожий. У Шнобеля и на самом деле имелся явный дизайнерский талант.

– Порядок, – удовлетворился Шнобель. – Теперь вряд ли узнают... Уходим. Хотя...

Шнобель принялся глядеть в зеркало. Придирчиво так, наметанным глазом. Спросил:

– Слушай, Кокос, погляди, мне кажется, со мной что-то не так...

Это у него фоб такой. Заскок, закидон. Шнобелю постоянно кажется, что с ним что-то не так. В смысле внешности. И он всех спрашивает, все ли с ним в порядке со спины.

– Может быть, все-таки что-то не так?

Некоторых достает, а я вот привык.

– Что-то не так... – Шнобель вертелся перед зеркалом и так и сяк, стараясь уличить нетакость.

– Да все с тобой в порядке, Нос, – успокоил я. – Красив, поджар, в глазах железо. Идем.

– Да, надо идти... – согласился Шнобель, – надо... И морду такую сделай... зверскую.

Я сделал зверскую морду, и мы двинули в сторону выхода.

И нас действительно никто не узнал. Даже эта, с косичками.

На улице было холодно и сухо, весной случаются такие дни, в апреле особенно.

Мы выкатились из «Бериозки» и направились к девятиэтажному дому по улице Высоковольтной, где во втором подъезде хранились прикованные к батарее велосипеды. Освободив технику от цепей, мы покрутили в сторону местечка Кубланы, где в реликтовой сосновой роще располагался Лицей им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. В котором мы имели счастье обучаться.

Путь был нелегок. Хитрый Шнобель припас для себя хайтековский велик с кучей передач и дисковыми тормозами, мне же выделил допотопный грыжеватый «Орленок».

– У тебя же три велика, – недовольно сказал я. – Неужели нормальный не мог взять?

– Это не просто велик, иван, – объяснил Шнобель. – Это еще и средство обороны. В случае чего ты сможешь бросить его в противника. Когда в тебя попадает велосипед – это больно, и сразу вскочат синяки.

Я ничуть в этом не сомневался. Но метательные достоинства, скрытые в бледно-зеленом «Орленке», не добавляли ему достоинств скоростных. Поэтому крутить педали мне было невесело, я даже почти сразу вспотел.

Еще больше вспотел я через километр, когда Шнобель свернул для конспирации на лесную тропу и толковая дорога практически исчезла. Давить на педали приходилось шибче, к тому же еще приходилось объезжать полупроснувшихся лягушек, это утомляло.

По лесной тропе мы пробирались почти час. Шнобель ругался, сверялся с GPS-модулем, отмахивался кепкой от комаров, два раза бросал велосипед и бежал собирать ландыши. Я немножечко злился, ландыши пахли горько, от этого щекоталось в носу.

Через час петляний по реликтовой роще между деревьями забелел забор. Забор был мощный, капитальный, мы закинули на него лесенку и легко перебрались на территорию Лицея.

– Ну что? – Шнобель подмигнул сразу обоими глазами. – Ты чувствуешь трепет свершений, иван?

– Рожу жжет, – ответил я.

– Рожа вторична. Где машина?

– Он ее за углом ставит обычно...

– Ну так идем.

Шнобель короткой перебежкой перебежал до стены здания, я за ним. Прокрались до угла.

Выглянули. И тут же спрятались обратно.

– Почему свет? – спросил я. – В химическом кабинете свет горит, с какой это радости?

Шнобель снова высунулся из-за угла. Смотрел почти минуту.

– Там, кажется, кто-то есть... – сказал я.

– А, это новенькая...

– Какая новенькая?

– Такая, обычная. Кожаная куртка дешевая, дурацкая, на базаре скорее всего купили, джинсы слегка расклешенные, но не стрейч, ремень...

Я ткнул Шнобеля локтем.

– Ладно, ладно. Ты же болел. А пока ты болел, она пришла. Ничего интересного, на мой взгляд, обычная метелка с грязными волосами...

– Что она тут делает?

– Полы, наверное, метет.

Я поглядел на Шнобеля с недоумением:

– Полы?!

– Угу.

– Зачем? – не понимал я.

– Зачем, зачем, чтобы чистые были...

– Но уборщица же есть!!!

Я был удивлен вроде как. Чтобы лицеисты мыли полы! Куда все катится? Во крапива...

– Может, у нее заброс такой просто, – сказал Шнобель. – Знаешь, дети американских миллионеров тоже газоны там всякие стригут, за детьми-дебилами присматривают. Это, типа... так принято, короче. Правильное воспитание называется.

– У нее что, папа американский миллионер?

– У нее... потом расскажу. Давай лучше к тачке двигать, поздно уже.

– А эта новенькая, – я кивнул в сторону химического кабинета, – нас не увидит?

– Физику надо учить, бонифаций, – насмешливо сказал Шнобель. – Свет горит в помещении. Эффект Доплера. Мы ее видим, она нас нет. Все просто. Давай, иди.

– А почему я? – спросил я.

– Я покараулю.

– Я сам покараулю...

– У меня зрение лучше.

Это был тяжелый аргумент. Зрение у Шнобеля на самом деле было отменное. Я вздохнул и направился к машине.

«Хаммер» физрука стоял почти посередине лицейского двора, возле флагштока. Вокруг было простреливаемое пространство, но я не особо опасался, шагал открыто, даже не пригибаясь. Это потому, что, кроме новенькой, в Лицее должны были находиться всего два человека, да и то с другой стороны здания, не здесь. Владелец «Хаммера» физкультурник Аверьян Анатольевич Цикада, сокращенно Автол. И сторож Киллиан, настоящее имя которого было неизвестно. А Киллианом его прозвали за то, что однажды по приказу завуча он взялся расстреливать из пневматической винтовки наледь, а застрелил гуляющую по водостоку кошку. Чем навсегда вошел в историю Лицея. Правда, некоторое время его называли Кошачьей Смертью, но это было громоздко, Киллиан и короче и оригинальней.

Лампы в кабинете химии бросали на асфальт оранжевые прямоугольники, совсем как у поэта Маяковского в единственном его стихотворении, которое я осилил прочтением. Новенькая уныло водила шваброй туда и сюда, на улицу даже не смотрела, хорошо, стало быть, была подготовлена по физике. Впрочем, мне ее тоже было плохо видно. Дурочка какая-то, наверное.

Я без затруднений добрался до широкой кормы американской танкомашины, обошел вокруг, остановился возле места водителя. Пощупал хромированную сталь зеркала.

Неожиданно подбежал Шнобель.

– Ты чего не следишь? – спросил я.

– А, – отмахнулся Шнобель, – все равно Автол не придет...

– А если придет?

– Этот придурок на туфлях такие подковы таскает, что его за два километра слышно. Хватит болтать, давай, за дело...

– Не закрыто... – Я заглянул внутрь машины.

– А чего ему закрывать, – прошептал Шнобель. – В нашем родном Мухосранске «Хаммер» только у него, кто ж угонять будет, придуров нет...

– Растет благосостояние простых российских физкультурников, – сказал я. – Может, шины ему пропороть?

– Это уже серьезно, – не согласился Шнобель. – Будем делать, как планировали. Готов?

– Ну.

– Лей. – Шнобель воровато оглядывался.

Я скрутил крышку с канистры и принялся поливать сидение густой темной жидкостью.

– Осторожнее, – посоветовал Шнобель. – Опасная штука...

– Из чего намешал?

– Секрет фирмы, – ответил Шнобель.

Он сунул руку в карман, достал именную фляжку, взболтнул, отхлебнул какао.

Я позавидовал Шнобелю – сейчас бы тоже не отказался от какао. Но просить фляжку не хотелось, Шнобель имел обыкновение облизывать горлышко всякий раз после припадания к шоколадному источнику, а я был не то чтобы брезглив, но все же...

– Секрет. – Шнобель вытер губы рукавом. – Мед, суперклей, масло и мегадобавка. Продерет до костей! Две недели этот гад в школе не появится, могу гарантировать. А если его не будет, будет Филя. А Филя добрый, зачеты всем поставит. Так что все окажется нормалек, лей давай. Будь беспощаден.

Я беспощадно вытряхнул остатки жидкости на сиденье «Хаммера».

– Уходим, – сказал я. – Скоро Автол появится, а нам надо еще в «Бериозку» успеть, для алиби...

– Лучше бы посмотреть, как все сработает...

– Послушаем с той стороны. – Я направился к бетонным плитам забора. – Так безопаснее будет...

Вдруг в кабинете химии погас свет.

Темнота. Резкий переход, зеленые круги в глазах.

– Бежим! – ойкнул Шнобель, дернулся, рванул к забору.

Я на секунду удержался, затем тоже поддался панике, кинулся за ним. Мы лихо перелетели ограждение, свалились в кусты и притихли. Шнобель довольно улыбался. Типа, напугал мя.

Ждать пришлось недолго. Скоро со стороны служебного входа послышались, как говорится, шаги. Шнобель ткнул меня в бок. Я кивнул. Подумал только, что Шнобель, как всегда, нагнал – шаги Автола слышно было, но никакого цоканья копыт, то бишь подков. Если Автол подгреб бы минут на пятнадцать раньше, то легко застукал бы нас возле своего вездехода.

Шаги прошаркали мимо, остановились возле «Хаммера». Хлопнула дверь.

Через секунду вечерние сумерки были пронзены воплем. Мне даже почудилось, что в Лицее дрогнули стекла. В лесу запищали испугавшиеся птицы – то ли семейство иволог, то ли одинокие козодои.

Шнобель в восхищенье подпрыгивал на месте и бешено показывал мне большие пальцы. Радовался.

Вопль не замедлил повториться. И в этот раз он был протяжнее и безнадежнее, в вопле звучала агония, в вопле звучала тоска, будто лось одинокий помирал. Потом вдоль забора снова протопали шаги, только теперь уже в обратном направлении.

Шаги сопровождались стонами и слабым ревом.

– Получилось! – радостно прошептал Шнобель. – Теперь этот гад недели три не покажется, не меньше!

– С ним ничего не это... не будет? – спросил я.

– Ничего. Сидеть не сможет, это точно. Ну и по мелочи там. Кожу, может, там пересадят... Это шутка, можешь на меня так не смотреть. Где велики-то, в какую сторону?

– А ты на покете своем посмотри, – посоветовал я.

– Точно ведь. – Шнобель сунул руку в карман. – Сейчас...

Лицо у Шнобеля вдруг как-то поползло в сторону, я даже испугался. Испугался, что Автол каким-то зверским усилием нечеловеческой сущности физкультурника перенесся через забор и теперь стоит за нашими спинами.

С линейкой из кабинета черчения. Со струбциной из кабинета труда. С динамометром из физического кабинета и с горелкой из химического.

Я резко оглянулся, но Автола не обнаружил.

– Фляжка!!! – прошептал Шнобель. – Я ее обронил...

– Где?

– Там. – Шнобель указал в сторону забора.

– Баран, – сказал я. – Баран ты, Носов. У тебя на фляжке...

– Фамилия. И имя...

– Полезай давай быстро, – я кивнул в сторону забора, – пока Автол с милицией не примчался. Тогда тебе даже побег в Казахстан не поможет...

– Я...

– Давай скорее, зобух. – Я начинал злиться. – Ты со своей фляжкой так нас подставишь...

– Я это... – Шнобель забегал глазами. – Ну...

И тут я понял, что Шнобель испугался.

– Я... – Шнобель оглядывался, – я не могу...

– Нос, я что-то не понял. Это ты всю эту байду придумал, теперь полезай!

– Не могу, – помотал головой Шнобель. – Не могу, Кокос, честно...

– И что нам делать теперь?! Автол найдет твою вонючую флягу – и тогда он нас не только из Лицея вышвырнет, он нас зароет!!! В сыру землю! Ты понимаешь?!

– Понимаю, Кокос, понимаю... Но не могу... Не могу... Кокос, давай ты...

– Ты чего?! – удивился я. – Ты, значит, облажался, а я должен рисковать...

– Я бабла отсыплю, – пообещал Шнобель.

– Я сам тебе бабла отсыплю, дятел! А ну давай...

– Кокосов! Я тебя прошу!

Шнобель почти что всхлипнул.

Я быстро подумал.

Шнобель обделался, это ясно. Если полезет, может все завалить. Если полезу я, шансов уйти спокойно гораздо больше. А Шнобель будет мне должен. А это очень хорошо, когда тебе кто-то должен. Особенно Шнобель.

– Ладно, Нос, – сказал я. – Я сгоняю. Только учти...

– Учту все на три года вперед, – пообещал Шнобель.

– Ты мне должен всего.

– Не боись, не вмаринуюсь, – заверил Шнобель.

Я влез на забор и произвел рекогносцировку. Никого видно не было. Тишина. Спрыгнул на асфальт и подбежал к «Хаммеру».

Дверь вездехода была открыта, на асфальт стекало изготовленное Шнобелем вещество. Я опустился на колени и стал искать фляжку. Было уже совершенно темно, и искать приходилось на ощупь, пальцами по асфальту.

Фляжки не было.

Я уже было испугался, что Автол нашел фляжку и прихватил ее в качестве улики, но тут шнобелевская посуда обнаружилась под правым задним колесом машины – Автол успел снять свой танк с тормоза, он немножечко сдвинулся и придавил жестянку. Я принялся ее выковыривать, но очень быстро обнаружил, что вещица застряла плотно и извлечь ее нельзя. Я вспотел, как двадцать тысяч негров. Выпрямился, забежал за корму «Хаммера» и попытался джип сдвинуть. Бесполезно, могущества не хватало. Я испугался посильней.

С другой стороны здания послышался очередной крик. В нечеловечной тональности. Я вздрогнул и решил спрятаться за автомобилем. И тут же наткнулся на нее.

Девчонка.

Передо мной стояла девчонка. Новенькая. Я ее не видел, но сразу понял, что это новенькая. От нее пахло шампунем и нашатырем, она стояла, засунув руки в рукава, смотрела в асфальт.

Я наткнулся на нее, из-под ее куртки вывалилась связка разнокалиберных ключей. Длинные, короткие, всякие.

Ну да, куртка из толстой красно-черной кожи. Дурацкая, это Шнобель верно сказал. На плече номер «77», на спине надпись «D. Racing», я тогда еще подумал, что вряд ли девчонка занимается гонками на драгстерах...

Номер «77» и «D. Racing» светились зеленоватым. Волосы неопределенного цвета, какие-то пегие перья.

Фиолетовые солнцезащитные очки, хотя вроде бы вечер. Очки нацепила. Ночью в очках ходят одни... Лицо...

Я тупо улыбнулся и сказал:

– Я это... Тут хожу...

Со стороны парадного входа провопили еще. Новенькая поглядела в сторону вопля.

– У меня тут... – пробормотал я. – Застряло, короче...

Надо было мне удивиться. Надо было мне поинтересоваться, что там случилось. Кто там так орет. Но я лопухнулся. Не знаю почему, но лопухнулся, обычно перед девчонками я крут, а тут чего-то не так...

Не знаю даже...

Я сказал:

– Это не я вообще-то... Я не хотел...

Новенькая слегка пожала плечами. Ничего. Не красивее Мамайкиной, конечно. Глаз не видно, это плохо.

И тут я лопухнулся еще больше.

– Никому не говори, а? – попросил я. – Пожалуйста...

Новенькая снова пожала плечами.

– Спасибо! – Я схватил ее за руку, пожал.

Ладонь у нее была сухая и теплая, и какая-то...

Не знаю...

Заглянул я этой зимой в живуголок, а там Верка Халиулина показывала первоклашкам шиншилл. Шиншиллы были похожи на белок и на кроликов одновременно, только серо-голубоватого цвета. Каждый первоклассник мог погладить шиншиллу или даже взять ее на руки. Мне тоже захотелось потрогать шиншиллу, я цапнул ее и почувствовал необыкновенную теплоту и даже какую-то радость. Потом Верка рыкнула, что хватит лапать, шерсть от этого скатывается, и шиншиллу отобрала. Но я еще долго чувствовал тепло, долго.

Сейчас было то же самое, не знаю...

– Он такой придурок... – сказал я и разжал ладонь.

Потом наклонился, поднял ключи и сунул ей в руку.

Новенькая развернулась и не спеша пошла к воротам. Я снова принялся выдирать фляжку из-под колеса, но фляжка держалась плотно. Тогда я сделал вот что.

Достал ножик и пропорол-таки шину. Прорезал в ней дыру. Воздух вышел, «Хаммер» просел, фляжка выскочила. Спрятал ее в карман и побежал к забору.

Правая рука у меня пылала, и уши, кажется, тоже.

Что за тупость – ходить ночью в очках?

Глава 3 Пески Гондураса

Было воскресенье, Мамайкина спросила:

– Лихорадка, значит? Субботний вечер, значит?

Я поморщился. Сегодня Мамайкина выглядела слишком гламурно. Даже для такой гламурщицы, какой была Мамайкина, она выглядела гламурно. Слишком много розового, через край. Собираясь в гости к приятелю, так гламурно не наряжаются.

Я сощурился и принялся подозревать.

В последнее время Мамайкина заглядывалась на Чепряткова, это мне не нравилось. Такой конкурент, как Чепрятков, мне был совсем не нужен, состязаться с Чепрятковым было трудно. Чепрятков был силен, не туп и изящно порочен. Ну его.

– Значит, вчера с Шнобелем оттопыривались? – Мамайкина повторила свой тупой и незамысловатый вопрос.

– Чего? – типа не понял я.

– Вчера весь вечер в «Бериозке» зависали, значит...

Мамайкина достала из-за спины рюкзачок, который изготовила своими руками из голубого плюшевого мишки. Вспорола ему живот, а в рану вшила замок-«молнию», добрая девочка.

Из рюкзачка был извлечен водный пистолет (я отметил, что пистолет тоже умудрялся выглядеть гламурно), Мамайкина поболтала пистолетом и принялась стрелять в меня газировкой.

– Получи, гад, получи! – Мамайкина расстреливала меня – так что через минуту я был перемазан в малиновом сиропе и изрядно огазировлен.

Хорошо, что заряд в пистолете быстро исчерпался и Мамайкина спрятала оружие обратно в мишку.

– Повеселились, гадики...

– Ну... – Я повинно развел руками. – Так, понимаешь, получилось. А откуда ты узнала?

– Твой друг-дебил Шнобель все раззвонил.

– Все? – напрягся я.

Испугался, что Шнобель по обыкновению разболтал о наших вчерашних приключениях своей Лазеровой. А Лазерова передала Мамайкиной. А Мамайкина...

Хочешь довести что-то до ушей всего Лицея – расскажи по секрету Мамайкиной.

– Лазерова сказала, что вы весь вечер оттопыривались по полной. Мог бы и меня пригласить, между прочим, я «Бериозку» люблю...

Я понял, что у Шнобеля все-таки хватило ума промолчать. Не все выложил. В этот раз.

– Понимаешь, – я сделал заговорщицкое лицо, – тут не все так просто...

Любопытная Мамайкина хотела было придвинуться ко мне на расстояние шепотовой слышимости, но не получилось – кресла были привинчены.

– Тут все не так просто, – повторил я. – Я знаю, ты пишешь книгу, тебе это может быть интересно...

Мамайкина оторопела. О перспективах написания книги она, видимо, пока еще не задумывалась.

Я продолжал:

– Понимаешь, Шнобель, он собирается...

– Бросить Лазерову! – с каким-то болезненным удовольствием сказала Мамайкина.

– Ну, как сказать...

– А может, она с другим лазает?!

Эта идея привела Мамайкину в зверский восторг, мозг снова включился, про книгу она позабыла. Воображение Мамайкиной заработало на шестой передаче, и она принялась лихорадочно и вслух размышлять:

– Да, Лазерова болтается с другим... Не из нашего Лицея... Из химико-технологического... Он... он... Он негр!

Я был разочарован. Думал, что Мамайкина умеет выдумывать лучше. Не, так ей книгу не написать.

– Негр... – смаковала Мамайкина. – Камерунец... камерунский принц! Он весь в перьях и татуировках! И он ее хочет забрать в Африку! А Шнобель вызвал его на дуэль! На пистолетах...

– На эспадронах, – уточнил я как бы невзначай.

Я вспомнил вчерашнее поведение Шнобеля и решил ему немножко отомстить.

– На чем? – заинтересовалась Мамайкина.

– На эспадронах, – повторил я. – Это такие сабли тупые, на них всегда вызывают, если не до смерти хотят. Только смотри, это большой секрет!

– Ты же знаешь, я – могила Тамерлана! – заверила Мамайкина.

– Не сомневаюсь, – серьезно покивал я.

Любопытство было слабым местом Мамайкиной. А в остальном вообще Мамайкина была ничего, нормальная, я ее любил. В прошлом году заняла второе место на конкурсе «Мисс Лицей», в этом году посещала заочные интернет-курсы по подготовке в институт экономики и бизнеса и собиралась занять на конкурсе первое место. А в будущем вообще собиралась обучаться в Сорбонне на факультете свободных искусств.

На покорение сердца Мамайкиной у меня ушло три месяца и двенадцать килограммов настоящего, привезенного из Турции, рахат-лукума. Я ничуть не жалел затраченных средств, все затраченные средства окупились сторицей. Я был доволен своим выбором и Мамайкину ценил. Не каждый, далеко не каждый человек в полном расцвете сил может похвастаться финалисткой конкурса «Мисс Лицей» в подругах.

Конечно, Мамайкина была затратным проектом. Помимо начальных двенадцати килограммов рахат-лукума, на поддержание отношений ежемесячно затрачивалось сумма, сопоставимая с затратами на содержание двух взрослых шиншилл Верки Халиулиной, я специально узнавал. Но эти затраты себя окупали. Вполне окупали. Даже Чепрятков и тот не имел такой подруги.

Нет, конечно, Шнобель лазил с Лазеровой, а она была на конкурсе № 1, но Лазерова – это совсем не то. Лазерову всерьез никто не воспринимал почему-то.

А Мамайкину воспринимали.

Хоть она и была изрядной дурой. Впрочем, блондинка и должна быть дурой, так во всех фильмах показывается и во всех книгах пишется. Когда я глядел на Мамайкину, у меня рождался слоган:

Любить дуру тяжело, но престижно.

А теперь, когда она собиралась написать книгу...

– Понимаешь, – я еще больше снизил градус шепота, – дело в том, что у Шнобеля проблемы...

– Какие? – жадно спросила Мамайкина.

– Серьезные, к сожалению, – сокрушенно покачал головой я. – Со здоровьем...

– Он что, чем-то заразился?! – Мамайкина округлила глаза.

– Да нет, это не заразно... Это нарушения обмена веществ. Экзема.

– Экзема?! – ужаснулась Мамайкина.

– Ну да, экзема. Только ты никому не говори...

– Ну, конечно! – Мамайкина схватила меня за руку. – Конечно, не скажу, как о таком можно хоть кому-то говорить...

Я порадовался. И подумал, что уже завтра об шнобелевской экземе будет известно всему Лицею. В то, что Лазерова зажигает с негром и едет замуж в Камерун, никто не поверит – слишком уж дичь, а вот про экзему Шнобеля поверят.

– Это излечимо, – закрепил я успех, – надо только мазью мазаться специальной. Из древесных лягушек.

– Да-да, конечно... – заерзала Мамайкина. Мамайкиной не терпелось уйти.

Секрет жег ее мозг, да, так бы сказал поэт.

– Ты спешишь?

– Мы вчера роли распределяли на летний вечер. – Мамайкина кивнула в сторону автомата. – Конечно, еще долго, но лучше раньше, чем потом. Я по этому поводу и зашла...

– Чего будешь? Кофе? Шоколад? Кофешоколад?

Мамайкина сурово боролась за стройность форм, и отказалась от всего.

– Каждый должен прийти в маскарадном костюме. Только в новом, в прошлогодних нельзя. Ты не против прийти в маскарадном костюме?

– Не против, – согласился я. – Только костюм я сам найду, а то вы какое-нибудь гестапо придумаете, буду как дурак выглядеть...

– Вот и отлично!

Пышущая тайной Мамайкина встала и направилась к выходу.

– Посидела бы еще, – предложил я. – А то забежала на минутку... Я диск купил: ночной Нью-Йорк, Новый Орлеан, попутешествуем...

– Я вообще забежала только про вечер поговорить. – Мамайкина поморщилась. – А вообще мне историю повторить надо, в понедельник контрольная, а ты же знаешь, я в истории не сильна. Лазерова ко мне должна прийти, вместе учить будем... Так что мне пора.

– Давай я тебя подвезу, – предложил я вдруг.

– На своей табуретке? – брезгливо поморщилась Мамайкина. – Нет уж...

– Это «Хонда», между прочим, – обиделся я, – не табуретка...

– Табуретка с мотором. Всю прическу на ней растреплю...

– А зачем тебе прическа? – настороженно спросил я.

– Глупый вопрос, девочкам такой не задают. Не надейся, на твоей мопедке я не поеду.

– Я бы тебе шлем дал с подогревом, – вздохнул я. – И куртку немецкого летчика. У ней на спине дырки от пуль...

– Лучшая куртка для девушки – это автомобиль, – задумчиво изрекла Мамайкина. – Лучший шлем – тоже автомобиль.

– Я медленно поеду, – сказал я. – Потихонечку, не растрясешь ты свою прическу, не боись.

Мамайкина скрючила морду.

– Да... – протянула она. – Да... Слышал, говорят, Чепряткову отец купил настоящий багги. Он всех катает по пляжу...

Я сломался. Я слаб, а Мамайкина «Вице-Мисс Лицей». Это железобетонный аргумент, человек не может сопротивляться «Мисс Лицей», даже вице. Мы отправились в гараж. По пути Мамайкина рассказывала мне о достоинствах чепрятковского багги, многие на нем катались и отзывались совершенно в восторженных выражениях.

Я молчал. Вспоминал, куда мать прячет ключи от своей малолитражки. Кажется, в банку с гвоздями. Или под канистры?

Оказалось, что в банку.

Я достал ключи, открыл дверцу. Из машины вывалился густой аромат духов и сандалового масла – в последнее время мать стала заядлой фэншуисткой и обнаружила в себе склонность к тотальной гармонизации пространства, в том числе и автомобильного. Правда, меры в гармонизации не знала. Сама мать уже две недели пребывала на турецких курортах, а запах не выветрился.

Мамайкина брезгливо покривилась.

– Что-то не так? – спросил я.

– Поедем лучше на этом. – Мамайкина кивнула в сторону джипа старого. – На такой машинке только домохозяйки ездят.

– Это мамина машина, – сказал я. – Хорошая, американская. Мать на курорт поехала, машина ждет...

– Я вижу. Похожа на мыльницу... А это...

И Мамайкина любовно похлопала по крылу джипа.

– Настоящее тачило.

Во, крапива... Старый меня убьет. Протрет в протирочной машине, затем дистиллирует в перегонном кубе.

– Там надо тормознуху поменять, – робко отбивался я от королевы красоты. – Можем влететь...

– Понимаю, – кивнула Мамайкина. – Ноги до педалей не достают...

– Почему это не достают?! – покраснел я. – Достают. В прошлую субботу мы со старым ездили за вениками, так я до самой Отомицы вел...

– Ну, с папочкой любой может, – усмехнулась Мамайкина.

– При чем здесь папочка? Я и сам могу.

– Все так говорят.

Я думал. Думал, что делать.

– Холодно все-таки на улице, – поежилась Мамайкина. – Придется такси вызывать...

В моей голове в секунду пролетели все возможные последствия подобного шага, пролетели и выстроились в наглядную таблицу вероятностей.

Скандал.

Большой скандал.

Лишение карманных денег.

Лишение карманных денег на месяц.

Домашний арест.

Мамайкина достала телефон и принялась перебирать закладки.

Я быстро думал.

Мамайкина нашла номер, приложила к уху:

– Это такси? Мне, пожалуйста, машину...

– Хорошо, – кивнул я. – Поехали. Только давай поскорее, старый скоро вернется.

Мамайкина отменила вызов.

– А у тебя ключи-то хоть есть? – спросила она пренебрежительно.

Где хранятся джиперные ключи, я знал точно. В банке с болтами.

– А ты не боишься? – хмыкнула Мамайкина.

– Чего бояться-то?

– Ну, как чего? Папка по попке – а-та-та?

Мамайкина похлопала в ладоши. Коварная женщина, просто Кармен с сигаретной фабрики.

– Не боюсь, – сурово сказал я. – Все пучкомски.

Нет, я не был дурачком. И я прекрасно понимал, что Мамайкина разводит меня самым босяцким образом. Как последнего лошагера. Но поделать ничего не мог. Откажись я, и через день весь Лицей будет знать, что я обделался и врезал заднего.

Испугался, что папка по попке а-та-та.

Если же я не откажусь, то уже завтра поднимусь на новую ступень уважения, поскольку в классе машиной управлял один лишь Чепрятков. Причем не только управлял, но и даже два раза врезался, один раз в столб, другой раз в тоже в столб. Промелькнула идея – если я тоже влечу в столб и разобью папашкин джип в окрошку, то смогу обойти самого Чепряткова. Чепрятков будет повержен. Поэтому я вздохнул, пикнул сигнализацией, открыл замок и забрался на водительское сиденье.

– Залезай, – сказал я реальным голосом.

Мамайкина открыла дверцу и заняла место рядом со мной. Пристегнулась. Предусмотрительная.

– Ну что, поехали? – подмигнула она.

Я молча схватил ее за руку, рывком притянул.

Мы целовались, наверное, минуты четыре. Два раза стукнулись зубами, а потом Мамаихе целоваться надоело, и она кусанула меня за губу. Больно так кусанула, я даже ойкнул.

– Мы едем или нет? – капризно спросила она.

Я запустил двигатель. Дизель зафурчал. Люблю этот звук. Украдкой протер о штаны вспотевшие ладони, врубил передачу и осторожно вывел машину из гаража. Я действительно имел солидный опыт вождения. Две поездки со старым на рыбалку и несколько сотен часов на автосимуляторах за монитором. Я надеялся на этот свой опыт, а также надеялся на то, что район у нас спокойный и город спокойный, движение не интенсивное, а гаишники все работают на федеральной трассе в двадцати километрах отсюда, денюжку собирают.

– Музыка в этой телеге есть? – капризно спросила Мамайкина, но я отметил, что Мамайкина довольна.

Включил тюнер, нашел джазовую станцию.

– Поехали, Кокос, – сказала Мамайкина. – Ночь нежна, блинн...

Я вывел джип за забор, повернул направо, в сторону элитной Сосновки, места проживания семейства Мамайкиных.

Сначала я вел достаточно неуверенно, не вылезая за сорок километров. Мамайкина поглядывала на меня с иронией, и демонстративно пилила ногти. Однако постепенно я освоился, догнал стрелку до шестидесяти, вальяжно отвалился на кресле и даже иногда стал позволять себе рулить одной рукой. И теперь Мамайкина поглядывала на меня с уважением.

Мы выбрались из района коттеджей, переехали старую узкоколейку, затем я свернул на проселок.

– Ты куда? – спросила Мамайкина. – Дорога же там...

– Тут короче, – лениво ответил я.

Тут действительно было короче. Но не только. Дорога проходила вдоль речной заводи, возле которой постоянно собирались ребята из пригородов. Поудить бычков со спортивными целями, поболтать, поболтаться. А две недели назад я, вооружившись японским телескопом, пузырьком тыквенного масла, распаренной перловкой, живым мотылем и настоящими японскими крючками-заглотышами, изготовленными по аэрокосмической технологии, прибыл на заводь. Раньше, в начальной школе, я любил ловить рыбу. Не умел, но любил. Потом с этим лицеем на рыбу времени уже не оставалось, а сейчас, по сверхранней весне, мне чего-то взгрустнулось, и я решил на минутку вернуться в детство.

Местная ребятня встретила меня тогда доброжелательно, я же отнесся к ребятам с самодельными удочками достаточно высокомерно. Пожлобствовал. Собирался показать класс спортивного ужения.

Однако уже через час я был посрамлен и раздавлен. Соседи весело таскали глупых бычков, наполняя ими бидоны и бутылки из-под воды, я же не поймал ничего. Не помогало ни тыквенное масло, ни перловка. Бычки меня игнорировали, я нервничал и скрипел зубами.

В конце концов старожилы пожалели неудачника с аэрокосмическими крючками и открыли ему секрет. Оказывается, бычки клевали на изюм. В результате рыболовы расстались друзьями, но я не забыл неприятного чувства и давно ждал возможности нанести ответный удар.

И вот это время пришло. Я срулил с проселка и повел машину к реке. Мамайкина попритихла и поглядывала теперь на меня не с презрением и не с уважением, а с некоторым испугом. Прикидывая, не похож ли я на маньяка? Потом не вытерпела и спросила:

– А чего мы там делать будем? На реке?

Я не ответил, решив отомстить Мамайкиной. Мамайкина смотрела по сторонам, потом достала телефон и стала проверять сеть. Сеть ушла. Мамайкина испугалась сильнее.

Мы выехали на берег заводи. В месте впадения заводи в реку сидели ребята с удочками, как всегда. Я подкатил к ним. Народ забыл про поплавки и уставился на машину. Я опустил стекло, высунул наружу локоть, затем высунулся наружу сам, втянул прохладный воздух, спросил лениво:

– Э, мужики, как клев?

Рыбаки не ответили. Я с тщеславным удовольствием отметил, что они меня узнали и легко шокированы, почувствовал себя слегка отомщенным.

– На что бычага идет? – снова спросил я. – Опять на изюм?

– На изюм... – ответили сразу несколько ребят.

– Ясно... – равнодушно протянул я. – Ну, бывайте, мужики. Через недельку забегу, лады?

– Лады... – ответили рыболовы.

Я поднял стекло, даванул по газу и повел джип обратно, через пятнадцать минут мы были возле дома Мамайкиной.

И там меня ожидал приятный сюрприз. На скамеечке в окружении гипсовых собак и гипсовых гномов с трубами сидела парочка. Шнобель и Лазерова. Парочка умильно облизывала сахарные петушки, что весьма меня удивило – такие петушки в последний раз я видел в городе Темрюке во время путешествия к Черному морю. Впрочем, Лазерова славилась своими кулинарными умениями, не исключено, что петушков она намастерила сама.

Мамайкина выбралась из машины, достала зеркальце и принялась прихорашиваться. Шнобеля и Лазерову она будто не замечала.

Я тоже выпрыгнул из машины, мрачно плюнул на вечнозеленый газон и так просто, безо всяких кочевряг, подошел к этим голубкам.

– Привет, – сказал я и уселся рядом на скамейку. – Леденцом угостите?

– Те чего, батрак машину наконец выдал? – спросил Шнобель с завистью.

– Не, – вяло поморщился я. – Просто... А вы тут давно гниете?

– Давно. – Лазерова с завистью разглядывала Мамайкину, до сих пор прихорашивавшуюся возле джипа. – А это правда машина твоего папы?

– Угу, – невнимательно кивнул я. – Леденец-то дайте...

Лазерова выдала мне леденец.

– Вкус детства, – сказал я и откусил у петушка голову.

Мамайкина перестала прихорашиваться и присоединилась к нашей компании.

– А мы тут прокатились, – зевнула она. – Как твое здоровье, Носов?

– Мое здоровье? – не понял Шнобель. – Так... голова чего-то болит...

– А, – сокрушенно кивнула Мамайкина, – понятно...

Мамайкина поглядела на сидящую возле Лазерову. Заметила ее.

– А это ты, Указка...

– Сколько раз просила! – надулась Лазерова. – Не называй меня Указкой!

Мамайкина хмыкнула. Лазерова поднялась со скамейки. В стоячем положении Лазерова выглядела гораздо эффектнее Мамайкиной. Во-первых, она была на полголовы выше Мамайкиной, во-вторых, она занималась художественной гимнастикой и являлась носительницей внешности, по многим параметрам превосходящей внешность Мамайкиной.

И в-третьих, номером первым конкурса «Мисс Лицей» была именно Елена Лазерова, я уже говорил. И вообще, Лазерова – это Лазерова, будоражная особа.

– А чего на мопеде не прихрустели? – спросил Шнобель.

– На реку заезжали, – объяснил я. – На рыбаков глядели. Хочу на следующей неделе на бычка сходить...

– Ты что, рыбу, типа, ловишь? – удивился Шнобель.

– А ты что, не ловишь? – в ответ удивился я. – Это сейчас самый рулез. Сейчас все рыбу ловят...

– Слушай, возьми меня тоже, а? – стал просить Шнобель. – Я тоже хочу...

Занавеска на веранде сдвинулась, в окне показался силуэт. Папаша Мамайкиной, опознал меня. Если выйдет и будет докапываться – все. Позвонит моему.

Скандал.

Большой скандал.

Ну, и так далее.

– Ну так что, иван, возьмешь на рыбу? – снова спросил обожавший все рулезное Шнобель.

– Посмотрим, – задумчиво ответил я. – Вообще мне пора. Тебя подбросить?

– Подбрось. – Шнобель догрыз петушка, послал Лазеровой воздушный поцелуй и побежал к джипу.

Лазерова обиженно вернулась на скамейку. Мамайкина с интересом придвинулась к ней. Сейчас будет спрашивать про негра и Камерун.

– Ладно, девчонки, – сказал я. – Вы идите свою историю зубрить, а мы домой поедем. У нас дела еще...

– Какие это дела? – Мамайкина кокетливо взяла меня под руку.

– Мужские. – Я высвободился и с самоуважением пошагал к машине.

Забрался внутрь, запустил двигатель, подождал, пока Шнобель пристегнется, и не спеша откатил от дома.

– Ну, ты, Кокос, даешь! – восхитился Шнобель. – Не боишься, что батый почикает?

Я не ответил, прибавил скорости.

– Зря ты взял эту тачку, – сказал Шнобель. – Поцарапаешь, потом не отвертишься...

Шнобель принялся тыкать пальцем в панель музыкального центра, снова зазвучал джаз.

– Ненавижу джаз. – Шнобель зевнул. – Буржуазная зараза. Музыка недорезанных мулов...

Шнобель захихикал и принялся перебирать станции.

– И вообще, вредная музыка... – говорил Шнобель. – Есть одна жуткая история. Про то, как один юноша взял у своего отца машину, чтобы покататься. Поехал, затем решил послушать джаз и упал с моста... Ибо сказано – сегодня он играет джаз, а завтра сдристнет в Гондурас... Эмиграция в Гондурас, об этом стоит подумать... Как прекрасны пески Гондураса...

Я треснул Шнобеля по руке. Шнобель подул на пальцы, протер их о куртку.

– Я поцарапал машину своего велосипедом, он рыдал как младенец... – сказал он. – А потом он порвал все мои журналы, такое скотство... С другой стороны, у этой машины очень хорошая система безопасности...

– Может, квакать перестанешь?! – злобно спросил я.

Шнобель пожал плечами. Но было уже поздно. В зеркале заднего вида мелькнули сине-голубые огни, раздался крякающий звук.

– Накаркал, скотина. – Я ткнул Шнобеля в плечо.

– Сам виноват, – огрызнулся Шнобель. – Теперь башку точно оторвут...

– Не оторвут, – сказал я и прибавил скорости.

– Ты что? – испугался Шнобель.

– Ничего. Покатаемся просто.

Шнобель нервно оглянулся. Мигалки не отставали.

– Настырный попался, – сказал я и прибавил еще скорости.

– Брось, Кокос, не дури, – испугался Шнобель. – Не будем гоняться...

Я не ответил.

– Это уже серьезно, – сказал Шнобель. – Они могут начать стрелять!

– Я сброшу его в канаву, у меня тачка в два раза тяжелее...

– Не дури, Кокос! – крикнул Шнобель. – Тогда уж точно вилы...

– Ты же сам говорил, тут прекрасные подушки безопасности...

Шнобель побледнел. Достал телефон.

– Я позвоню своему отцу, – сказал он. – Он приедет...

– Ты ремень пристегнул?

– Не надо! – завопил Шнобель.

Я резко снизил скорость и стал принимать вправо, но машина дорожного патруля пролетела мимо. По своим делам.

– Везунчик, – сказал Шнобель. – Мне бы так, иван. Кстати, я тут кое-что узнал про новенькую... Выдающаяся личность, честное слово!

– И что?

– Как это что? Ты должен ее обаять в кратчайшие сроки!

– Зачем?

– Чтобы она не стуканула! Это же классика!

– Да она и так не стукнет, – сказал я. – Мне показалось, она не из стукливых...

– Стукнет, не стукнет, а подстраховаться надо, в таких делах нечего рисковать. Так что давай, действуй, обаяй! У нее, кстати, имя по твоей части. Аэрокосмическое. Ее зовут Лара, кстати.

– Как?

– Лара. Лариса. Если на наш язык переводить, то Чайка. Красивое имя. Летчицкое.

Шнобель облизнулся.

– Да и сама она ничего. Такая... Слушай, Кокос, бросай эту дуру Мамайкину...

Оставшиеся три километра Шнобель учил меня жизни. Надо бросить морально устаревшую и умственно непродвинутую Мамайкину и плотно заниматься загадочной Ларой. Что такое Мамайкина? Пошлая красавица второго ряда...

– Но-но, – предупредил я, – не перегибай палку, Мамайкина все-таки моя герлфренд, я ее люблю до гроба.

– Иван! Да ты человек эпохи Ренессанса! Ты хочешь вступиться за честь своей дамы?

– А как у нее фамилия? – спросил я.

– Мамайкина. У нее фамилия Мамайкина...

– Да при чем тут Мамайкина?! У нее какая фамилия?

– Да при чем тут фамилия? Фамилию она возьмет твою...

Ну, и так далее.

Глава 4 Отсутствие разменной монеты

– ...не может больше продолжаться! – услышал я и остановился.

Дверь в кабинет Зучихи была приоткрыта. Через щель была видна невеселая спина новенькой.

«77» и «D. Racing».

Новенькая стояла, понуро ссутулившись, смотрела в окно, изучала повадки жирующих на подоконнике воробьев. Глаз из-под фиолетовых очков не было видно, но мне показалось, что она смотрит все-таки на воробьев. Я прижался к стене и сдвинулся поближе к дверной щели. Интерес пробил.

– Понимаешь, – педагогическим голосом говорила Зучиха, – понимаешь, мы не можем освободить тебя от физкультуры только потому, что тебе не хочется ее посещать. У нас Лицей, у нас всестороннее образование. Факультативы по этикету, факультативы по бальным танцам, факультатив по веб-дизайну. Это же очень интересно! Скоро ознакомительный визит в манеж...

Зучиха сидела за своим широким рабочим столом. Прямо перед ней располагался раскрытый ноутбук. Иногда она водила мышкой, озабоченно смотрела в экран и хмурила брови. Ходили упорные слухи, что Зучиха прямо во время рабочего дня совершает сделки на электронном валютном рынке и имеет с этого ежедневно чуть ли не тысячу долларов чистой прибыли. Но я знал, что это не так. Ничем она не торговала. Она вообще не умела пользоваться компьютером. Однажды я переносил в ее кабинет Большую российскую энциклопедию из библиотеки, а самой гауляйтерши на месте не было. А ноутбук был. Я сгрузил энциклопедию в угол и быстренько заглянул в комп. Ноутбук не работал. И еще из-под него виднелась бумажка.

Памятка, как компьютер включать и как его выключать.

Вот и сейчас, отчитывая новенькую, Зучиха поглядывала в экран и щелкала мышкой. На столе лежала книжица из серии «Жемчужины философской мысли», у нас тоже такая серия была – мать выписывала, но не читала из-за недостатка времени.

Я напряг зрение и увидел, что это «Государь» [3] . Из «Государя» торчала закладка, «Государь» прилежно изучался.

– Современная парадигма среднего образования предполагает продвижение европейских образовательных стандартов. Бальные танцы, основы программирования – это лишь малая часть того... – продолжала ездить по ушам Зучиха.

Зучиха любила умничать. Она метила на место директора, читала много педагогической литературы и сборников афоризмов, платье носила строгое, очки за двести долларов. А директор наша, Ирина Николаевна, на работе появлялась редко, потому что болела там чем-то. Ирина Николаевна была классная, но я не видел ее уже месяц или больше.

Зучиха разглагольствовала.

Вообще она завуч. Если отбросить «ав», будет Зуч. Но поскольку она все-таки дама, то не Зуч, а Зучиха. Так вот.

Зучиха разливалась.

Новенькая никак не реагировала. Воробьи ее интересовали гораздо больше веб-дизайна и танцев. Я попробовал представить новенькую в бальном платье, не получилось.

Тогда я попробовал представить в бальном платье Мамайкину. И тоже не получилось. Тогда я стал представлять всех девочек класса по алфавиту и убедился в том, что бальное платье не шло ни одной. Зато почти всем поголовно шли джинсы, ботинки на толстой подошве и длинные свитера с оттянутыми рукавами.

Такое обстоятельство меня несколько озадачило. Чтобы наиболее объективно разобраться в данном вопросе я попытался представить в джинсах и свитере с сопливыми рукавами какую-нибудь историческую красавицу. На память сразу же пришла Наталья Гончарова, я по-быстрому загрузил опаловый образ из учебника литературы, затем обрядил его в вареные американские штаны и турецкий свитер с базара.

Получилось безобразно.

Времена меняются, подумал я. Вряд ли Наташка Гончарова в свои четырнадцать ходила на секцию рукопашной борьбы, играла на электрогитаре и по субботам стреляла из пистолета в тире.

Времена меняются, все меняется.

– Времена меняются, – продолжала Зучиха, – и мы должны шагать с ними в ногу. Современная девочка должна быть не только умной и красивой, она должна быть еще и сильной...

Я про себя хихикнул. Новенькая не любит физкультуру, смотри-ка ты. А с чего это она вдруг не любит физкультуру? Обычно физкультуру не любят те, кто любит всякую поэзию, на гитарке всякой любит бряцать собственные сочинения. Наверняка она тоже любит бряцать. Спрячется за гитару и наяривает там что-нибудь из репертуара «Рашн рок жив». Или кэсэпэ – клуб самодеятельной песни: соберемся, други, ночью у костра, будем песни булькать просто до утра...

Тоже, наверное, дура. Как Мамайкина. А то и хуже. Наверняка хуже. В такой дурацкой куртке еще бродит. Не могла себе куртку нормальную завести!

Зучиха тем временем продолжила свою лекцию, разошлась, как на профсоюзном митинге.

– У нас созданы все условия для гармоничного развития личности. Ты у нас недавно, но я должна тебе сообщить, что ознакомление с культурой у нас хорошо поставлено. Учащиеся посещают театры, кинопремьеры, антрепризы, выставки... Так, в ближайшее время учащиеся Лицея посетят выставку передвижной Кунсткамеры...

Я даже об стену спотыкнулся. У руководства нашего Лицея (в лице завуча, разумеется) была своя политика приобщения лицеистов к достижениям МХК. Зучиха в самом деле не пропускала ни одного культурного десанта, обрушивающегося на наш город.

Будь то выставка «Приемы и методы пыток: взгляд из Средневековья», передвижная экспозиция Эрмитажа, гиперрама «Сталинградская битва», выставка «Инкунабулы-2000», мобильный музей восковых фигур или, как сейчас вот, Кунсткамера. После уроков лицеистов сажали в автобус и везли духовно обогащаться. Кроме того, раз в месяц весь ученический состав посещал облдрамтеатр, музтеатр или филармонию.

Я, да и многие, кстати, считали, что все это лажа и парилово, но Зучиха была обо всем этом другого мнения. К тому же каждое такое веселье проходило по разделу «внеклассное мероприятие», а чем больше «внеклассных мероприятий», тем больше заметна старательность лицейского начальства.

Зучиха продолжала:

– Конечно, в других, в столичных лицеях сделано гораздо больше именно для всестороннего физического развития. Конечно, мы не можем пока позволить себе регулярные занятия в бассейне, конечно, мы не можем позволить себе скалолазание... Но мы работаем над этим. Попечительский совет направил письмо в Государственную думу...

Я ужаснулся. Выездка еще куда ни шло, но бассейн и скалолазание...

Это был перебор.

– Я ничего не хочу слушать! – неожиданно строго сказала завуч. – Ты абсолютно здорова, значит, ты должна ходить на физкультуру. Две недели прогуливать физкультуру – это недопустимо. В противном случае...

– Хорошо, – глухим голосом сказала новенькая. – Я буду ходить.

Это было первое, что я от нее услышал. Голос у нее был обычный, ничего интересного. Таких голосов можно везде понаслушаться.

– Вот и отлично, – обрадовалась Зучиха. – Насколько я знаю, у вас сегодня как раз пара. Вот и отправляйся. Ты же хорошая девочка...

«Ты же хорошая девочка» было сказано исключительно сердечным и исключительно приторным голосом. Таким голосом с подростками общаются специалисты, на твердые тройки окончившие психологические факультеты провинциальных вузов.

Ненавижу психологов.

– Я потом поговорю с Аверьяном Анатольевичем, – пообещала Зучиха. – Иди...

Я быстренько отбежал вдоль по коридору обратно и сделал вид, что бреду к двери. Беспечно мурлыкая под нос. Как будто случайно тут шел, как будто и не при делах вовсе, простотак простотаком.

Дверь кабинета открылась, появилась новенькая. Лара. Я как бы невзначай на нее чуть наткнулся. Как тогда. Только ключи не выпали, в этот раз она без ключей была.

– Ой, – покраснел я, – извини...

– Ничего, – сказала новенькая и, не обратив на меня внимания, двинулась по направлению к спортзалу.

Не узнала, что ли? А это, между прочим, я.

Ну, наглость. Она меня даже не узнала.

Сверхнагло.

Я хотел сначала ее догнать и сказать, что не стоит так, я нормальный, а не какой-нибудь, но передумал, решил лучше дождаться удобного момента. Послонялся немножко по коридору, сбегал в буфет за коржиком, потом рванул в раздевалку.

В раздевалке уже никого не было, все ушли на фронт. На передний край физкультурной борьбы за гармонию духа и тела. Надо было спешить, Автол не терпел опозданий...

Тут я с приятной радостью вспомнил, что Автола сегодня быть не должно. Поскольку шкура его позавчера вечером претерпела серьезную конфузию от едких веществ. Значит, сегодня будет Филя. Добрый человек из Весьегона, края черных груздей и волков-оборотней. Филя за физкультурой вообще не следил, поскольку считал, что качать надо душу, а уж никак не средние дельтоиды. Его уроки были добры, его уроки были бестрепетны.

Я лениво стянул с плеч куртку, оглядел шкафчики.

Все были заняты.

Пустовал угловой бокс. С надписью «Карап – блевотчик».

Надпись эту уже три раза пытались замазывать и закрашивать лицейские работники швабры и фуганка, но надпись упрямо возвращалась на железо, как птица феникс возрождается из пепла.

«Карап – блевотчик».

Я поморщился. Раздеваться в угловой шкафчик было непозволительно. Угловой шкафчик считался зачумленным и выморочным. Три года назад некто Карапущенко вместе со своими одноклассниками сдавал три километра. На втором километре Карапущенке стало плохо, он прервал неудержимый бег и побежал в туалет, но туалет был закрыт. Тогда Карапущенко, с трудом сдерживая неосмотрительно обильный завтрак, ворвался в раздевалку, открыл свой шкафчик и...

Короче, с тех пор угловым шкафчиком никто не пользовался.

Это давнее происшествие отозвалось в Лицее неожиданным социальным феноменом. Дело в том, что количество шкафчиков ровно соответствовало количеству лицеистов в каждом классе. А поскольку пользоваться угловым шкафчиком было нельзя, один лицеист вынужден был раздеваться кое-как. На подоконнике. Естественно, что на подоконнике стал раздеваться самый неуважаемый человек в каждом классе. И естественно, что такое положение лишь еще более закрепляло его низкий статус в компании. Дальше – больше.

Одним словом, несдержанность желудка Карапущенко породила в лицейских классах изгоев.

В моем классе самих изгоев пока не было, но кандидаты на эту малопочетную должность уже были определены. Сам я в эти кандидаты, естественно, не входил, но прекрасно понимал, что стоит хоть немного оступиться, и тебя в эти кандидаты обязательно запишут. Поэтому раздеваться в шкафчике знатного блефускианца Карапущенко было нельзя.

И на подоконнике тоже было нельзя.

А переодеться надо.

Я принялся изучать уже занятые боксы.

Как водилось, в самом престижном ящике хранились шмотки Чепряткова. Хорошая шведская куртка, кроссы – активный туризм, джинсы.

Рядом с Чепрятковым размещались люди, с которыми так или иначе тоже приходилось считаться. Отличники учебы и поведения, два сына начальника ГИБДД, сын директора ресторана, боксер, парочка каратистов, просто приятные ребята, которых никак не хотелось обижать. Шнобельские шмотки тоже были.

Изучив содержимое всех боксов, я наметил для себя две кандидатуры.

Илья Семенов.

Дурак. Обычный дурак, в меру безобидный. Его записывать в изгои не станут, поскольку он этого просто не поймет. А какой кайф дразнить изгоя, если он этого даже не понимает?

Гобзиков. Как зовут Гобзикова, я не знал. Но, в общем, Гобзиков на роль изгоя вполне подходил. Был лузером и лопухом. Он учился в Лицее не на баблоиды своих родителей, он учился на губернаторскую стипендию. У него вообще только мать была, кажется. И, чтобы не потерять эту стипендию, Гобзикову приходилось иметь две трети отличных оценок по всем предметам. Гобзиков старался. По всем предметам старался, за алгеброидом хвостом ходил, программерше сумку подносил. Но стать круглым отличником все равно не получалось. Седалища не хватало. Поди-ка, усиди сразу на восемнадцати стульях!

То есть предметах.

И то ли от этого постоянного перегрева, то ли от перенесенного в детстве белкового голодания выглядел Гобзиков всегда изможденно и устало. Зубы торчали вперед, на мордочке бродили мелкие прыщи, ручки-ножки были хилые, цвета прошлогоднего бройлера, а кроссовки Гобзиков носил всегда китайские, с торчащими в разные стороны нитками.

Ну и рост, соответственно, метр с сантиметром.

Гобзикова не любили.

Когда на истории проходили «Указ о кухаркиных детях», класс, стыдливо хихикая, оборачивался на Гобзикова.

Когда собирали посылку детям Сербии, пострадавшим от наводнения и заражения почвы нуклеарными боеприпасами, Гобзиков принес старую замшевую курточку. Все над ним смеялись и две недели после этого называли Буратино.

Когда в начале года в Лицее проводился социологический опрос на тему «Геополитика: вчера, сегодня, завтра», класс на все вопросы дружно отвечал одним словом.

Гобзиков.

Кто, по вашему мнению, является наиболее влиятельным человеком в России?

Гобзиков.

Кто, по вашему мнению, является самым непопулярным человеком в России?

Гобзиков.

Кого бы вы назначили «Королем Идиотов»?

Ну, и так далее.

Сам я к Гобзикову никакой неприязни не испытывал. Пожалуй, я чувствовал то, что чувствуют здоровые и нормальные люди по отношению к калекам и другим сирым и убогим гражданам. Жалось, брезгливость, желание поскорее пройти мимо. Обычные чувства.

Я подумал и решил, что именно Гобзиков является, пожалуй, самым достойным кандидатом на насильственное переселение. Как это ни отвратительно. Лучше он, чем я, закон джунглей.

Так что я вздохнул, отворил дверцу и вытащил гобзиковское платье. Окончательно впадать в подлость мне не хотелось, поэтому я не стал перевешивать одежду Гобзикова в «Карапа-блевотчика», а аккуратно разложил ее на подоконнике. После чего быстренько переоделся сам и выскочил в зал.

В спортзале наблюдалась обычная предурочная активность.

Кто сидел по скамейкам, кто ползал по стенкам, дурак-Семенов загадочно раскручивал за конец канат, как глупый пес, смотрел на получающиеся восьмерки и, наверное, был счастлив.

Мамайкина с усталым видом лежала на матах. Выглядела она хорошо, показала мне язык, и у меня сразу заболела губа.

Шнобель с не менее усталым клеопатровским видом лежал на противоположных матах и, судя по отвлеченной морде, размышлял о последней неделе высокой моды, прогремевшей недавно над Москвой. Как и все, Шнобель был одет в белый верх, черный низ. Но этот белый верх был чуть белее, чем у остальных, а черный низ отличался заметным лишь искушенному взгляду изяществом.

Ленка Лазерова демонстрировала девчонкам фигуры художественной гимнастики. Девчонки с завистью наблюдали. Не за фигурами художественной гимнастики, а за фигурой самой Лазеровой. Мисс Лицей, что тут скажешь. Совершенство.

Вера Халиулина независимо сидела на скамейке и на Лазерову не смотрела, Вера Халиулина пествовала в себе личность.

Рядом с ней пествовала личность староста класса Ирина Заойнчковская, девочка, похожая на половник.

Другой классный народ слонялся туда-сюда, веселился как мог.

Антон Бич (Баскетбол Игра для Черных) с упорством автомата клал в кольцо тяжелые мячи. Гаишные близнецы занимались борьбой на пальцах. Каратисты Санька Шибкин и Ванька Добров лупили друг друга с мяукающими звуками, на всякий случай отойдя подальше от Чепряткова. Поскольку Чепряткову было по барабану: каратисты, кунфуисты, кекусинкаисты или айкидисты. Он с успехом лупил всех. И порознь и вместе, если им вздумывалось иногда объединиться.

Впрочем, Чепрятков был и так далеко, в другом конце зала. Он заловил Гобзикова и развлекался следующим образом. Уложил свою жертву на скамейку, водрузил ему на грудь гриф с блинами-десятками и распевал жизнерадостно:

– Если хочешь быть здоров – напрягайся, если хочешь быть здоров – напрягайся!

И дирижировал заодно.

Гобзиков был придавлен штангой. Он покраснел и, напрягая все силы, пытался выжать вверх непослушный снаряд. Отталкивался от скамьи всем телом, даже лопатками двигал, но все равно у него ничего не получалось. Штанга была неподъемной.

Чепрятков веселился.

Я поискал новенькую. Лару.

Новенькая сидела в самом углу зала, рядом с гирями. Гирь было много, они были старые, чугунные и облезлые, остались со школы олимпийского резерва, которая раньше размещалась в Лицее. На фоне гирь Лара выглядела как-то...

Хрупко.

Тонкогорлая китайская ваза рядом с присядистой деревенской посудой.

Специально. Она специально рядом с гирями села! Чтобы показать, какая она утонченная-разутонченная! Хитротень-то какая! А вообще тонкий шаг. Выдающий неординарные мыслительные способности. Или наоборот. Инстинкт. Такой инстинкт звериного типа...

Стоп.

Вернулся из грез. Оглядел зал.

– Жуй железо, Гобзиков! – радовался Чепрятков. – Я сделаю из тебя «Мистера Олимпию», доходяга!!!

– Чепрятков, – дипломатично сказал Антон Бич. – Ты поосторожнее, что ли...

– Отвали, ниггер, – ответил Чепрятков.

Антон Бич предпочел конфликт дальше не развивать. Он уже два раза дрался с Чепрятковым из-за музыкальных пристрастий. Антон уважал «Металлику», Чепрятков «Анаболик Бомберс». Оба раза «Анаболики» одерживали верх.

– Не мешайте мне тренировать нового Шварценеггера, – смеялся Чепрятков. – Он мне еще потом спасибо скажет! Геракл просто!

Новый Геракл Шварценеггер был совсем плох. Красность приобрела у него совершенно сияющий оттенок. Я стал поглядывать на дверь в ожидании Фили...

Но Филя не появился.

В зал вошел Автол.

Вообще-то он был Аверьян Анатольевич Цикада, я уж докладывал, но за глаза его так никто, конечно, не называл. Называли Автолом. Автол был личностью выдающейся. Чемпион Эстонии по кикбоксингу, в прошлом глава целлюлозно-бумажного холдинга, ныне же превратностью судьбы и происками конкурентов обычный учитель физкультуры в Лицее им. Салтыкова-Щедрина. Впрочем, не утративший кикбоксингового напора и целлюлозно-бумажной самоуверенности.

Мужчина в полном расцвете сил, заботящийся о внешности и правильном пищеварении, ценитель свежего чернослива.

– Чепрятков! – заорал Автол. – Кусок идиота с ушами, убери немедленно штангу! Придавишь этого доходягу, а я потом всю жизнь ему на лекарства работай?!

Чепрятков заулыбался. Легко поднял штангу с груди Гобзикова и опустил ее на стойки.

– Вот так, – зачем-то сказал Автол, хотя и так всем было ясно, что вот так.

Гобзиков с трудом отковылял в сторону.

Автол был вполне здоров. Никаких тебе повреждений. Никаких ожогов, никаких бандажей на заднице. Как новенький. Я осторожно отыскал глазами Шнобеля, Шнобель незаметно пожал плечами.

Прокололись, подумал я. Но кто-то ведь там орал... Кто? Кто там тогда орал?

Автол чуть косоватой кикбоксерской походкой направился к Чепряткову. Остановился напротив. Ленка Лазерова перестала крутить ногами, Антон Бич первый раз промазал по кольцу, каратисты забросили свои мяуканья и с интересом наблюдали за конфликтом.

Автол был ниже почти на голову. И уже в плечах. Но при всем при этом он казался почему-то больше и сильнее Чепряткова.

Наверное, из-за внутренней правоты, подумал я.

– А за «идиота кусок» вы ответите, – обиженно сказал Чепрятков. – Нечего мою личность унижать, я гражданин, между прочим... Моя мама...

– Да пусть твоя мама тоже приходит. – Автол злобно зевнул. – Со своими мордоворотами. Я их в узлы повяжу. Нафарширую, как кальмаров.

– Моя мама на вас в суд подаст. – Чепрятков гаденько улыбнулся. – За оскорбления и нанесение мне душевных травм. А эти... – Чепрятков с презрением обвел руками своих соучеников. – Эти подтвердят, что вы превышали. Так что ой-ой-ой!

Автол окоченел. Но быстро нашелся.

– А ты вообще что тут делаешь? – спросил он. – У тебя же перелом, Чепрятков! Ты же должен дома сидеть! Лицейский устав нарушаешь? Нарушаешь... Злостно нарушаешь, голубчик. А злостное нарушение устава Лицея в третий раз... у тебя ведь, кажется, два уже есть? Злостное троекратное нарушение устава грозит немедленным исключением. И безо всяких мам! В обычную школу пойдешь, гражданин! Там тебя научат права человека уважать! Тоже мне, Сахаров нашелся!

Просвещенные лицеисты захихикали.

Я не захихикал. Сахарова я уважал, даже передачу про него посмотрел, и мне не нравилось, когда всякие экс-бумажники позволяли себе касаться светлого имени.

– Ладно, Аверьян Анатольевич, – смилостивился тем временем Чепрятков. – Придем к консенсусу...

– Вон отсюда! – заорал Автол. – Чтобы я тебя здесь месяц не видел! До лета не видел!

Чепрятков хотел что-либо сказать, но передумал. Вспомнил, что физкультурник в Лицее должность уважаемая и не исключено, что за Автолом тоже кто-то стоит. Старые знакомства, ну и т. п. Может быть, даже покруче его мамы...

– Ладно, – примирительно сказал Чепрятков. – Пойду. Привет червям.

Чепрятков показал одноклассникам язык и демонстративно похромал к выходу. Класс облегченно вздохнул. И тут же Автол дебильно засвистел в свой олимпийский свисток.

– Стройся! – рявкнул он и медленно повернулся к лицеистам спиной.

В знак презрения.

Лицеисты, толкаясь, принялись вытягиваться вдоль скамейки.

Лара продолжала равнодушно сидеть. На дикий свисток Автола никак не прореагировала. Прикидывается независимой личностью! Подружится, значит, с Халиулиной и Зайончковской.

Я осторожно подрулил поближе.

– Чего сидишь? – шепотом спросил. – Вставай, а то Автол совсем разозлится!

Лара медленно со скамейки поднялась. Я покачал головой. Она была одета, мягко говоря, не совсем физкультурно. Те же джинсы, вместо черно-красной куртки черная футболка, вместо тяжелых ботинок вьетнамские шлепанцы.

Шлепанцы особенно удручали. За шлепанцы Автол раскатывал на месте.

А за очки вообще убивал.

– Ты чего? – Я краем глаза искал Автола. – Ты чего так нарядилась?

– А как надо? – вяло спросила Лара.

– Как положено. Короткий черный низ, светлый белый верх. Форма. И очки. В очках нельзя.

Лара пожала плечами.

– Автол орать будет...

– Пусть орет.

– Зря... – пожал плечами я.

Увидел, что Мамайкина разглядывает меня уж совсем пристально, и растворился потихонечку. Занял свое место, седьмое по росту.

Автол снова дунул в свой безрадостный свисток. Строй выверился окончательно. Лара заняла место во второй его половине, ближе к концу. Баскетбольным ростом она не выделялась.

Физрук повернулся к лицеистам лицом.

И тут случилось то, чего опасался я.

Автол увидел Лару. Свисток выпал из его одуревших зубов.

– Это что? – Он указал пальцем. – Это что такое?

Лицеисты испуганно сплотили ряды, в результате чего Лара оказалась в пустом пространстве.

– Это что такое, повторяю я разборчиво? – сказал Автол.

Лара не ответила.

– Староста!

Староста Ирина Зайончковская робко сделала шаг вперед.

– Староста! Это что за чучело?

– Это... это новенькая...

– Она что, из деревни приехала? – громко осведомился Автол. – Из Больших Лапотников? Разве там в очках ходят?

– Я... – растерялась Зайончковская. – Я не знаю...

– Как ее зовут? Дуся Деревянко?

Класс обязательно засмеялся.

– Ее зовут Лариса... – сказала Зайончковская.

– Лариса, значит. – Автол удовлетворенно потер ладоши. – Это хорошо...

Мне стало неприятно.

Автол обожал спектакли, Автол жить без них не мог. И сейчас у него было явное настроение к спектаклю. Не, я, как всякий нормальный мальчик, тоже любил, чтобы в моем присутствии над кем-нибудь издевались и глумились, но только в меру.

А Автол меры почти никогда не блюл. Необуздан был.

– Так, Лариса, выйди, пожалуйста, вперед, – сказал Автол елейно и указал пальцем, куда именно следует выйти.

– Аверьян Анатольевич! – попыталась заступиться Зайончковская. – Она же не знала...

– Зайончковская. – Автол прострелил старосту взглядом. – Ты иногда ездишь в муниципальном транспорте? Там на стенах висят такие таблички: «Отсутствие разменной монеты не дает права на бесплатный проезд»...

– Я в автобусах езжу, – ответила Зайончковская. – И таких табличек там нет. А если человек не знал...

– На твое личное мнение мне плевать, – зевнул Автол. – А у кого-то, видимо, в ушах бананы. Я сказал, выйти вот сюда!

Автол сделал свирепый жест пальцем. Лара вышла.

– Ты что, девочка, – спросил Автол, – не знаешь, что у нас тут существуют некие... ПРАВИЛА?!!

Слово «правила» Автол проорал. Шеренга вздрогнула.

– Посмотри на своих товарищей! Они одеты как полагается! А ты? Ты похожа на чучело!

И Автол заорал, как могут орать только физкультурники:

– Дура!!!

Вера Халиулина подпрыгнула.

– Аверьян Анатольевич! – покраснела староста Зайончковская. – Я думаю...

– Мне плевать на то, что ты думаешь! А ты дура! – снова крикнул Автол Ларе.

Я испугался, что сейчас Лара покраснеет, или заплачет, или грохнется в обморок (прецеденты были). Но ничего подобного не произошло. Новенькая стояла перед физруком как ни в чем не бывало. Немного со скучным видом. Видимо, вопли на нее не действовали.

– А это что? – Автол перешел на вкрадчивый голос. – Это что у тебя?

Автол указал пальцем на солнечные очки Лары.

– Аверьян Анатольевич! – Зайончковская достигла уже помидорной красноты. – Я же вам говорю, она не знала...

Автол остановил старосту властным движением руки.

– Сними очки, – сказал он. – Очки запрещены.

Лара не прореагировала никак. Просто стояла и смотрела в пол.

– Ну, как знаешь... – Автол шагнул к новенькой.

– Аверьян Анатольевич! – пискнула Зайончковская.

Но Автол ее не услышал.

И произошло странное. Автол выбросил руку, стремясь подцепить очки натруженными в целлюлозной промышленности пальцами. Но очков под пальцами не оказалось, Автол потерял равновесие и плюхнулся на пол.

Из кармана куртки спортивного костюма выпало вареное яйцо и, покачиваясь, покатилось в сторону гирь.

Класс восторженно проследил за тем, как катится яйцо через зал. Было так тихо, что я прекрасно услышал, как яйцо ткнулось в двухпудовую гантелю и треснуло.

Автол продолжал стоять на карачках. Мозг кикбоксера не успевал оперативно обрабатывать поступающую информацию, это было видно даже по лицу физкультурника. Из-под воротника поднималась яростная краснота, теперь Автол мог запросто соперничать с Зайончковской.

Кто-то в строю хихикнул.

Физрук медленно поднялся на ноги. Отряхнул колени.

– Ношение очков запрещено, – повторил он.

И неожиданным резким рывком попытался сдернуть окуляры еще раз. И снова промазал. Лара стояла как стояла, вроде бы даже не шелохнулась. А Автол снова пролетел мимо цели. На этот раз он не свалился, видимо, ожидал чего-то подобного.

Откуда-то послышалось оскорбительное рукоплескание, я стрельнул глазами и увидел, что из раздевалки высовывается Чепрятков. Чепрятков хлопал в ладоши и показывал большие пальцы в знак сверходобрения.

Класс восторженно ожидал развязки. Все, даже миролюбивейшая Халиулина, следили за происходящим с напряженным вниманием.

Это разозлило Автола еще больше. Бешенство его достигло прямо-таки зоологического градуса, он закипел, слюна забрызгала на километр.

– Дай очки! – проскрежетал он.

Лара отрицательно помотала головой.

Автол пришел в окончательное неистовство, он зарычал и шагнул к Ларе. Сжимая мозолистые, покрытые шрамами кулаки.

Я подумал, что сейчас произойдет что-то неладное.

– Аверьян Анатольевич, как дела?

Возле двери стояла Зучиха. Смотрела с интересом.

Автол будто влетел в невидимую стену. Он внезапно и совершенно резко сдулся, ярость улетучилась, кулаки разжались, ноздри перестали шевелиться. Словно он наткнулся на какую-то иглу и эта игла пропорола все его злобство и кипение, пар вышел наружу, Автол мгновенно успокоился. Он как ни в чем не бывало прошагал мимо Лары и совершенно спокойным голосом сказал:

– Все в порядке.

И кинул Ларе:

– Становись в строй.

Лара послушно заняла место между маленьким гаишником и Веркой Халиулиной. В очках.

– Стройся... – совсем без энтузиазма произнес Автол.

Поглядел на Зучиху с неудовольствием.

– Занимайтесь, занимайтесь, – благословила Зучиха и удалилась.

Автол дунул в свисток и велел бежать для разминки десять кругов. Сам уселся на скамейку и стал смотреть в пол.

Больше ничего интересного на уроке не произошло. Автол не свирепствовал, а с середины урока и вообще ушел. Девочек поручил физкультурно подкованной Лазеровой, мальчиков Антону Бичу, сам отправился в тренерскую.

Лара физкультурой заниматься не стала, забралась на подоконник и принялась смотреть на улицу. Все, и девочки и мальчики, иногда поглядывали на нее с почтительным недоумением. Я тоже поглядывал. Поглядывал. А Мамайкина с неудовольствием поглядывала на меня. Девчонки ведь всегда все чувствуют, с ними никакой барометр не сравнится.

Ко мне подбежал Шнобель с баскетбольным мячом.

– Видал, какие дела?! – прошептал он. – Мы его кислотой взять не смогли, а она... и все... Должен был сегодня предзачет проводить, а в тренерской сидит! Автол в шоке! Возможно, он и дальше не очухается. Слушай, Кокос, интересную ты себе клюшку выбрал, однако...

– Я ее не выбирал, – огрызнулся я. – И вообще... Что-то здесь не так. У Автола что, задница алюминиевая, что ли? С чего это на него кислота не подействовала?

– А кто его знает, – пожал плечами Шнобель, – может, и алюминиевая... Может, у него не задница, а протез...

– Ну-ну. Мне кажется, эта новенькая просто гипнотизерша. Такие бывают. Как посмотрят, так сразу и все. Она Автола взглядом сбила. Крапива...

– Все, Кокос, – засмеялся Шнобель, – теперь ты в полной засаде! Одна подружка психопатка и дура, другая гипнотизерша! И обе красавицы. Слышь, наверное, эта Лара, она даже покрасивее Мамаихи будет, ну если под определенным углом смотреть. Вешайся, Буратино, вешайся.

– Сам вешайся, – ответил я.

– Мне что, у меня Указка есть, – ответил Шнобель. – Вон она...

Лазерова качала пресс возле шведских стенок. Мамайкиной рядом не было, любопытная Мамайкина вертелась возле тренерской, стремясь узнать, что же там все-таки происходит. Я понял, что можно в ближайшее время не опасаться контроля, и решил подкатить к Ларе.

Лара сидела на подоконнике, гири стояли внизу. Я подошел к гирям и с видом знатока принялся их перебирать. Разглядывал донышки, придирчиво колупал ногтем краску, ворочал. Потом гири бросил и посмотрел на Лару снизу вверх.

Не. Мамайкина круче. Еще бы! Мамайкина все-таки вице-мисс, Мамайкина...

И чего она на этот подоконник залезла? Зачем? Хочет выше всех быть? Не люблю тех, кто хочет выше всех. И что за понтовство вообще? Почему не снять очки? Любой испугается, если на него так уставиться. Если бы она на меня так смотреть стала, я сам бы куда-нибудь в сторону свернул. Подумаешь, очки. Что за тупая принципиальность?

Не, так нельзя. Совершенно нельзя. Поэтому я сказал:

– Круто ты эту крысу. Так ему и надо. Молодец. Это как называется?

– Что?

– Ну, это? Джет-кун-до? Джиу-джитсу? Искусство скрытого уклонения?

– Просто...

– Ну да, понятно, – кивнул я. – Секреты. А то я бы записался...

– Куда?

– Ну, к тебе. В ученики, типа. В секцию...

Лара улыбнулась и отвернулась. Улыбка у нее была... Лучше ничего не скажу, все равно получится тупо. Банально получится. Так улыбаться было просто свинство, нечего так вообще улыбаться.

Вот она улыбнулась, и я все понял, да. Крапива...

– А ты какую музыку любишь? – спросил я и тут же осознал, что задал на редкость тупой вопрос.

Такие тупые вопросы в прошлом веке задавали. И в позапрошлом.

– Никакую не люблю, – ответила Лара.

– А я люблю... Сен-Санса.

Это было совсем уж идиотски. Стараться изобразить из себя интелюгу – сам других за такое презирал. Но надо же было что-то говорить. Разговор-то не лепился. Я уже думал, не поискать ли какого-нибудь благообразного предлога для того, чтобы смотаться мелкими шагами, но тут увидел яйцо. То самое, что потерялось Автолом.

Яйцо спасло положение. Оно сиротливо лежало между круглыми гиревыми боками, тоскливо глядело в потолок трещинками. Я подумал, что оригинальность поведения во многом искупает косный язык и вялую речь. Поэтому наклонился, поднял яйцо, слегка протер его о футболку и принялся чистить.

Новенькая Лара поглядела на меня с некоторым интересом.

Зацепил.

Я чистил яйцо с холодным философическим видом, усеивая межгиревое пространство мелкими несимметричными скорлупками. Когда яйцо явило миру свой чуть синюшный бок, я протер его о футболку еще раз.

– Ты что, его есть будешь? – спросила Лара.

Я понял, что нахожусь на пути к успеху.

– А что ж добру пропадать? – сказал я, засунул яйцо в рот и принялся сосредоточенно жевать.

Яйцо было сухое и сразу же встало поперек горла. Но я старался не подавать виду, перемалывал богатую белком и полезными жирами пищу, намеревался ее проглотить.

– Яйцо хорошо с майонезом, – задумчиво сказала Лара. – Или с грибной икрой...

Я был согласен, что майонез бы не помешал, про грибную икру уж и говорить нечего, но дух оригинальничанья и противоречия заставил меня сказать:

– Ничего, так тоже нормально...

Я хотел добавить еще, что вообще-то предпочитаю яйца всмятку, яйца всмятку – еда королей, но сказать этого не смог.

Подавился.

Яйцо пошло, как говорится, не в то горло. Я захрипел и стал подавать знаки.

– Что случилось? – спросила Лара.

Но я только указывал пальцем себе за шиворот.

– Подавился, что ли?

Я мужественно кивнул и свалился на скамейку. Возникла Мамайкина. Рядом. С кислой рожицей возникла.

– Прикинь, Кокосик, – просусюкала она, – этот дурак Автол перебирает свои жестяные кубки и так грустно на них смотрит. Что это ты не отвечаешь?

– Подавился, – объяснила Лара.

– Чем подавился?

– Яйцом.

– Каким еще яйцом он подавился? Откуда тут яйца?

– Нашел яйцо, стал его есть и подавился. Такое случается, яйца – очень опасная пища. Теперь он задыхается.

Я на самом деле задыхался. Ноги даже подкосились, и я бухнулся на колени сразу перед двумя девчонками, как последний трубадуришко. Засипел. Услышал, как где-то недалеко Шнобель сказал:

– Посмотрите, какой ловелас! Одной ему уже мало! Так держать, Кокосов!

Левый глаз у меня задергался, а за ним задергалась и вся левая часть лица.

– Судороги, – сказала Лара. – Плохо. А ну, дай мне руки.

Я протянул ей руки. Крепко. Пальцы у нее были тонкие, но неожиданно сильные. И снова. Ощущение тепла и какой-то энергии, что ли. У Лары были правильные руки, за них было приятно держаться.

Лара потянула меня на себя, но встать не получилось, коленки не позволили.

– Помогите, – прошептала Мамайкина. – Помогите же...

– Подтолкни его, – велела Лара.

– Чего? – не поняла Мамайкина.

– Подтолкни, говорю!

Мамайкина забежала за меня и принялась толкать в спину. Лара тянула. Я с трудом поднялся на ноги. Лара быстро забежала ко мне с тыла, обхватила руками поперек, сжала и дернула вверх. Позвоночник у меня хрустнул, яйцо булькнуло и проскочило в желудок.

– Спасибо, – выдавил я. – Вам обеим.

И поковылял в сторону раздевалки.

Мамайкина фыркнула, догнала меня, вытерла руки о мою футболку и гордым шагом проследовала к Лазеровой. Пусть включит это в свою книгу.

До раздевалки я доковылял с трудом и покачиваясь. Бухнулся на скамейку, вытянул ноги. В горле стоял мерзкий яичный вкус, в желудке сидел камень, начинало тошнить и пучить. Я пытался отдышаться.

Тупо.

Как тупо подавиться яйцом. Хотел показаться во всем блеске, а подавился яйцом. А она меня спасла. Теперь она будет думать, что я ей обязан жизнью. И решит, что я должен ей поклоняться. Точно, решит, что я должен ее боготворить. Может, даже портфель придется носить, рюкзак то есть. Ужасно. Стремно. Чего я пошел на эту физкультуру? Надо было задвинуть, просидеть в столовке...

А главное, и сам я буду думать, что она меня спасла. Все равно буду думать, ничего с собой не сделаю.

Я вскочил и принялся ходить туда-сюда по раздевалке. Мне даже стало казаться, что она это как-то специально устроила. Заманила меня к этому чертовому яйцу...

Бред. Стал впадать в бред.

Спокойствие. Тишина.

Минут через десять со стороны спортзала послышался вялый свист.

Еще через минуту коридор наполнился дружным топотом, и в раздевалку влетела потная толпа лицеистов.

Гобзиков одним из первых.

Я поморщился. Про Гобзикова я совсем и забыл. Вообще, в мои планы входило отпроситься с физкультуры минут на десять пораньше, быстренько одеться, перевесить куртку Гобзикова на место и живо свалить. Но с этим дурацким яйцом я совсем забыл про Гобзикова, про шкафчик Карапущенко, даже про давешнее приключение возле «Хаммера» Автола и то забыл.

Гобзиков увидел свою одежду на подоконнике, увидел в шкафчике мою куртку, все понял.

Я встал. Я хотел разобраться мирным путем, потихонечку, но потихонечку не получилось – в раздевалку проник Чепрятков.

– Так-так, – сказал охочий до шоу Чепрятков. – Я смотрю, ты, Кокос, на Гобзикова круто наехал...

– Да не наехал я... – Я попытался замять дело. – Просто...

– Гобзиков, он на тебя наезжает, а ты стоишь и смотришь! Вломи ему!

И Чепрятков подтолкнул Гобзикова ко мне.

– Слушай, Гобзиков... – начал объяснять я.

Но Гобзиков не захотел ничего слушать, он быстро шагнул ко мне и ударил в живот. Тупо так, неумело совсем.

Правильно и сделал, по-другому было просто нельзя.

Я успел сместиться назад, и удар пришелся по касательной. Гобзиков снова кинулся на меня, размахивал рычагами, пузырился.

Мне ничего не оставалось, как ответить.

Глава 5 Объективное вменение

Шнобель вертелся перед стеклянной дверью. Пытался отразить собственную спину.

– Слушай, Кокос, – сказал он, – посмотри, а? Мне кажется, что там что-то не так. На спине у меня. Посмотри, а?

– Все у тебя в порядке, – ответил я.

– Мне кажется, что-то не так... Что-то мешает...

– Знаешь, Нос, мне сейчас совсем не до твоей чертовой спины...

– А, понимаю, муки совести... Зря ты с ним, иван, подрался вообще-то, – сказал Шнобель. – Совершенно зря. Неполиткорректно. Теперь твоя жизнь кончена. А все могло бы быть по-другому. Ты бы вырос большим и сильным, женился бы на девушке с мощным костяком, у вас бы родилось пятьсот миллионов детей...

– А, – махнул рукой я. – Чего уж...

– А с другой стороны, правильно. Я на этого Гобзикова уже смотреть не могу, ходит туда-сюда со своей гнилой мордой. Я от него в шоке! И вообще, почему я должен учиться с каким-то уродцем...

– Это уж точно, – вздохнул я.

– Слушай, Кокос, – шепнул Шнобель. – Ты, я видел, с ней на уроке все-таки побеседовал?

Я пожал плечами.

– Повторюсь – тебе надо активнее в ее сторону работать... Я гляжу, ты на физкультуре времени не терял, да? Обжимались даже...

– Не капай, а? – попросил я. – И без тебя тошнилово...

– Ну, смотри, смотри... Папаша уже приехал?

Я кивнул.

– Как настрой у родителя?

Я поморщился.

– Все очень просто, – сказал Шнобель. – Про Гобзикова скажешь, что он сам на тебя кинулся, ты просто превысил немного пределы допустимой обороны.

– Ну да, превысил, – усмехнулся я.

– Насчет позавчерашнего же советую все отрицать, – продолжал советовать Шнобель. – На всякий случай. Не знал, не видел и вообще не при делах. В преферанс играл. Мы вместе играли.

– Я не играю в преферанс.

– Да какая разница... – Шнобель похлопал меня по плечу. – Ладно, держись, давай...

И Шнобель побежал к Лазеровой, которая чертила что-то в тетрадке и всем своим видом показывала, что ей смертельно скучно жить. Я посидел еще какое-то время на подоконнике. Мимо проходили ученики. Некоторые поглядывали на меня с интересом, другие без интереса, мне было все равно.

Подрулила Мамайкина.

– И за что ты Гобзикова отлупил? – спросила она.

– Он назвал тебя дурой, – соврал я. – И коровой. Сказал, что у тебя зад, как Братская ГЭС. Что ты не то что книгу, ты свое имя написать не можешь...

– Давно было пора этого гада отделать, – сказала Мамайкина. – Я ему еще сама добавлю.

И направилась в класс.

Я сидел на подоконнике. Гобзикова не было видно, и мне стало почему-то гнусно. А вдруг я этому бобику что-нибудь сломал? Или отбил. Тогда вообще вилы. Крапива...

Со стороны учительской показалась Зучиха. Она приблизилась ко мне, молча взяла за локоть, сдернула с подоконника и поволокла в класс безо всяких церемониалов. Водворила меня на первую парту. Так провинившимся полагалось. По лицейскому распорядку. По полицейскому распорядку.

Лицеисты притихли. Зучиха заняла место за кафедрой. Сунула руку сначала в правый карман, затем в левый. Из левого достала фигурку мамонта, выточенного из мамонтовой же кости, поставила на правую сторону кафедры. Я про себя усмехнулся. Мамонт предназначался для впитывания негативной энергии. Все психологи урожая последнего десятилетия обожали такие вещицы. Камни с дырками, янтари с застрявшими осами, крокодиловый глаз в оправе из опала – все эти предметы должны были адсорбировать вредные поля. Когда кость мамонта почернеет, это будет означать, что количество сглазов на кубический сантиметр превысило все допустимые нормы и мамонта надо менять, заводить нового. У Зучихи мамонт был уже довольно желтый, но все еще ничего, боеспособный.

Разобравшись с мамонтом, Зучиха положила на кафедру черную папку. Черная папка была папкой порицательной. Имелась еще папка красная, хвалительная, но сегодня красная папка была не задействована. Зучиха развязала черную папку, поворошила минуту бумаги, затем приступила к повестке дня.

– Сегодня мы собрались, чтобы обсудить безобразные происшествия, случившиеся в нашем учебном заведении за последние дни...

Голос у Зучихи был тяжелый, праведный и мозголомный – два года назад Зучиха стала вроде как кандидатом психологических наук и считала, что каждый настоящий кандидат психологических наук должен иметь суггестивный голос.

Я осторожно, из-под локтя, осмотрелся. Старый сидел за последней партой. Выглядел он достаточно спокойно, но по лицу бродили неровные пятна, отчего я заключил, что старый, наверное, в ярости.

И еще – старый складывал и раскладывал телефон, что тоже было верным признаком бешенства.

Плохо дело. В бешенство старый впадал редко, но если уж впадал, то ничего хорошего ожидать не приходилось. Еще бы. Позвонили на работу, сорвали с совещания. Позор. Старый приехал, но даже разговаривать со мной не стал. Молча прошел в кабинет Зучихи, а появился оттуда уже весь пятнистый. Сразу проследовал в класс и уселся за парту. Минуты две рассматривал стенды «Весело живем-с», затем взялся за телефон. Я подивился изобретательности корейских инженеров – старый энергично корячил трубку, а она ничего, синим светом только поблескивала. Вообще работа у старого нервная, раньше он менял раскладушки примерно раз в два месяца, последняя модель держалась уже шесть. Молодцы корейцы, азиатский тигр делает прыжок, короче, надо послать на фирму сердечно-сосудистую благодарность.

– Пора покончить с проявлениями нетерпимости в нашем Лицее! – продолжала Зучиха. – В то время как все общество стремится к построению толерантности, в нашем учебном заведении зреют семена ксенофобии и нетерпимости! Кокосов, встань, пожалуйста!

Я поднялся.

– Поглядите на него! – Зучиха указала в меня ухоженным мизинцем. – Сегодня после урока физкультуры имело место безобразное происшествие. До конца года осталось каких-то полтора месяца – и тут такое...

Класс улыбнулся, класс был в курсе безобразного происшествия.

– Может, ты все-таки расскажешь? – вопросила Зучиха.

Я отыскал глазами Лару. Зачем-то. Вообще хотел отыскать глазами Мамайкину, а отыскал совсем не Мамайкину, до Мамайкиной совсем немного недотянул. Полтора градуса, девять секунд.

Лара сидела и смотрела в стену. Что за тупая привычка смотреть в стену? Тут, можно сказать, жизнь у человека решается, драматический накал, меня сейчас судить практически будут, а она в стену смотрит, будто и не при делах вовсе! А я, между прочим, не собака какая-то...

– Кокосов! – Зучиха повысила голос. – Что произошло?! Расскажи!

– Я подавился яйцом, – сказал я.

Класс заржал.

Старый скрипнул зубами так громко, что услышал даже я. Впрочем, металлокерамика у него в челюстях вообще была вечная, можно рельсы перекусывать, не страшно. А вот Вера Халиулина, сидевшая за предпоследней партой, с испуга даже слегка сместилась вправо.

– Прекрати немедленно строить из себя идиота! – топнула ногой Зучиха.

– А чего? – растерянно огляделся я. – Я на самом деле подавился яйцом. Оно у Аверьяна Анатольевича выкатилось из куртки...

Класс заржал еще громче.

– Это было куриное яйцо, – принялся объяснять я. – Или перепелиное. Автол... Аверьян Анатольевич взял его на обед, потом он поскользнулся, упал, и яйцо выкатилось и закатилось за гири...

– За какие еще гири? – спросила Зучиха.

– За разные. Они были разного достоинства. Были гири в шестнадцать килограммов, были гири в двадцать четыре, были гири...

– Довольно! – перебила меня Зучиха. – Хватит...

– Это яйцо стукнулось о гирю и разбилось, а я зачем-то взял его и съел. И подавился...

Лицеисты лежали. Даже Лара улыбалась, я видел это. А чего, собственно, это ей улыбаться? Я же из-за нее подавился этим тупым яйцом.

– Расскажи про инциндент в раздевалке, – потребовала Зучиха.

– Ну да, инциндент в раздевалке...

– Вот и я о том же, – встрял Чепрятков. – Захожу я, значит, в раздевалку, а там такой инциндент [4] , мама дорогая...

– Ребята, хватит идиотничать, – Зучиха переключилась на толерантность, – мы все оценили ваше чувство юмора. А ты, Кокосов, постыдился б хотя бы своего отца!

Я устыдился и принял покорный вид. Надо продемонстрировать раздавленность, сделать приятное старушке Зучихе, в конце концов.

– Кокосов! Расскажи нам, за что ты избил Гобзикова?! За что? И не вздумай отпираться!

– За что? – удивленно спросил я.

– Да, за что?! – Зучиха обняла кафедру с такой силой, что дерево хрустнуло, а мамонт из мамонтовой кости подскочил.

– Да ни за что, – ответил я. – Мы просто подрались...

– Просто подрались?! А то, что его мать мне звонила вся в истерике?

На это я не нашелся что ответить. Мать в истерике – это серьезно. Было, правда, у меня искушение ответить, что и мой старый тоже в истерике, но, я думаю, это было бы уже чересчур круто. Мне бы не простили, мать – это святое.

– За что ты его побил? – Зучиха уставилась на меня психоаналитическим взглядом. – За то, что его мать работает в магазине, а твой отец глава фирмы?

Класс дружно поглядел на старого.

Я тоже растерянно оглянулся на него. Он все-таки являлся не главой фирмы, а юристом и совладельцем, и он уже не был пятнистым, был равномерным. Мобильник раскладывался и складывался быстро, приближаясь к скорости невидимости. Скоро сломался бы, корейский тигр не выдержал бы, даже тигры не вечны.

Интересно было бы узнать телефон...

– Да при чем тут это? – растерянно спросил я. – При чем тут магазин? Мы просто подрались, я же говорю...

– Просто подрались? – Зучиха неожиданно перешла на проникновенный тон. – Значит, вы просто подрались... А ты знаешь, что твое избиение Гобзикова – это не что иное, как проявление социальной нетерпимости?

– Какая нетерпимость...

– Руководство Лицея не потерпит нетерпимости, Кокосов! – Зучиха неожиданно стукнула мамонтом по кафедре. – Не потерпит!

Класс затих.

Зучиха треснула по кафедре уже кулаком, мамонт свалился на пол.

– В соответствии с Уставом Гуманитарного Лицея им. М.Е. Салтыкова-Щедрина ученику лицея Кокосову Евгению выносится второе в этом году дисциплинарное предупреждение!

Пригвоздила Зучиха. Меня. Кстати, первое предупреждение я получил за пререкания с самой Зучихой, еще осенью. А с тех пор паинькой просто был.

– Дисциплинарное предупреждение! – повторила Зучиха.

Класс охнул. Чепрятков злорадно хихикнул.

– Чепрятков! – Зучиха тут же явила снайперско-педагогические качества. – Я бы на твоем месте не радовалась! У тебя у самого уже два предупреждения!

Чепрятков злорадствовать перестал.

– И чтобы положить наконец конец кокосовщине, родительский комитет постановляет. Ты, Кокосов...

Интересно, подумал я, когда это они успели постановить? Вроде бы подрались-то мы совсем недавно, а поди ж ты, родительский комитет постановил...

Зучиха снова пронзила меня мизинцем.

– Ты, Кокосов, должен будешь извиниться перед Гобзиковым. Всю процедуру извинения ты должен будешь записать на видеокамеру и предоставить видеоотчет в родительский комитет.

Я оторопел. Зучиха в самом деле шагала в ногу со временем, в самом деле внедряла новые технологии. Крапива какая...

– Как? – спросил я. – Извиниться перед...

Чепрятков заржал.

– Вот именно, – безапелляционно сказала Зучиха. – И предоставить видеоотчет!

– Да вы что... – пытался подать я голос разума.

– За исполнением данного вида наказания родительский комитет обязует проследить отца – Кокосова Валентина Сергеевича.

Старый привстал из-за парты и мелко поклонился. Мне стало совсем тошнотно и гнусно.

– Кокос, сделаешь мне копию! – попросил Чепрятков.

– Чепрятков! – оборвала Зучиха. – На тебя Аверьян Анатольевич мне уже тоже жаловался!

– А я ничего, – облез Чепрятков. – Это не я Гобзикова покалечил, это Кокосов. О, этот Кокосов! Чудовище насилия, бич всех приличных людей нашего славного Лицея. Всех затерроризировал! Он, между прочим, и мне угрожал...

Класс засмеялся.

– Чепрятков! Прекрати балаган!

Чепрятков вздохнул и уткнулся в свой сотовый, доламывать тетрис.

– Теперь перейдем ко второму происшествию, – трагически сказала Зучиха, носком туфли подогнала к себе мамонта. – К сожалению, беды посыпались на нас рекой. В субботу вечером в нашем Лицее имело место удивительное по своей циничности событие. В машину нашего уважаемого физкультурника была заложена... субстанция.

Я просто почувствовал, как напрягся за моей спиной Шнобель.

– Какая еще Констанция? – не удержался Чепрятков. – Везет же Автолу, ему Констанцию прямо в машину закладывают...

– Выйди! Выйти вон!

– Правды никто не любит... – Чепрятков с облегчением встал и направился к выходу.

– Стой! – остановила его Зучиха. – Вернись. Я хочу, чтобы ты тоже это послушал. Тебе полезно будет. И ничего смешного здесь нет, случай экстраординарный! Кокосов, можешь сесть на место.

Я сел. Чепрятков тоже вернулся за свою парту.

– Я продолжу, – Зучиха потерла пальцами переносицу, – с позволения господина Чепряткова... В субботу вечером в автомобиль нашего физкультурника была заложена жидкость. Эта жидкость сейчас находится на экспертизе, но уже сразу можно сказать, что в ее состав входит вещество, вызывающее ожог.

– На сиденье ожог? – уточнил Чепрятков.

– Прекрати паясничать, ты не в опере!

Аргумент получился железный, сразил даже Чепряткова.

– Только благодаря чистой случайности Аверьян Анатольевич не пострадал! – Зучиха погрозила кому-то кулаком.

Это она зря. Разрушила тщательно выстроенную психологическую достоверность.

– Зато пострадал наш всеми уважаемый хозяйственный работник Демьян Леонидович.

Класс непонимающе переглянулся.

– Это Киллиан, – объяснил Чепрятков.

Шнобель громко икнул.

Вот как. Оказывается, Киллиана – Кошачью Смерть – зовут Демьян Леонидович. Демьян Леонидович Киллиан – неплохо.

– Я хочу спросить вас: у кого поднялась рука на пожилого человека? – спросила Зучиха. – Он обходил территорию и по просьбе Аверьяна Анатольевича проверял его автомобиль...

Практически у всех, во всяком случае, у большинства мальчуковой половины класса рука хоть раз поднималась на пожилого человека. Над Киллианом подшучивали почти все. Подсунуть в одноразовую Киллианову лапшу земляных червей, а потом наблюдать, как подслеповатый хозяйственный работник их с аппетитом поедает, – в подлунном мире не найти забавы краше, круче, веселее. Хороший тон.

– Демьян Леонидович сейчас лежит в больнице. Его жизни и здоровью ничего не угрожает, но он там пробудет не меньше двух недель. А кто будет оплачивать ему больничный?

Неожиданный, блин, поворот.

– Кто будет оплачивать больничный, я спрашиваю? Такой случай не подпадает под страховку, так что больничный придется оплачивать Лицею. А это немалые деньги. Да и вообще, дело серьезное. Поэтому настоятельно рекомендую вам признаться.

– А может, это из другого класса кто? – Антон Бич попытался перевести стрелки.

– Другим классам я тоже рекомендовала, я к вам не к первым пришла.

В голосе Зучихи лязгнул супертитан.

– Если у кого-то не хватает смелости признаться самому, пусть это за него сделают его товарищи.

Вот как, однако.

Я перепугался. Перепугался, что Лара сейчас возьмет да все и расскажет. В конце концов, я ведь ее совсем не знаю. Мне очень хотелось обернуться в ее сторону и подать незаметный знак, но я чего-то боялся.

– Повторяю свой вопрос. – Зучиха из-под очков оглядывала класс. – Если кто-то имеет информацию, касающуюся субботнего происшествия, то пусть он сообщит. В противном случае...

– Гобзиков пусть платит, – неожиданно предложил Чепрятков. – Пусть он.

Класс промолчал. Это был, пожалуй, перебор. Перебор в смысле подлости. На мелкую подлость коллектив был, в общем-то, согласен, подличать по-крупному не хотелось никому. К чему обременять по пустякам совесть?

– Я говорю, пусть Гобзиков платит, – повторил Чепрятков. – Черви, как вы считаете?!

И Чепрятков грозно обернулся к классу.

– Я вас, кажется, спросил?!

Зучиха наблюдала за происходящим. Не без удовольствия.

– А почему он? – возмутилась вечно справедливая Зайончковская.

– А почему не он? – спросил в ответ Чепрятков.

– Но ведь не доказано, что это он сделал! – спорила Зайончковская.

– Доказано – не доказано, какая разница... Пусть Гобзиков платит. Я верно говорю?

Антон Бич отвернулся, сделал вид, что не слышит. Каратисты и гаишные близнецы робко кивнули. Некоторые другие тоже кивнули. Кивнули и одновременно не кивнули, сделали головой движение, которое можно было истолковать и так и так.

Лара продолжала изучать стену. И что там на стене этой интересного? А может, это вызов? Изучая стену – изучаешь мир?

Старый от удивления перестал раскладывать свой телефон. День чудес продолжался.

Кстати, наверное, тогда все по-настоящему и началось. Странное время.

– Гобзиков. – Чепрятков выбрался из-за стола и принял позу римского сенатора. – Это, без сомнения, Гобзиков. Во всяком случае, никто не против. Не против ведь? – строго спросил Чепрятков. Судя по тишине, большинство моих одноклассников было не против.

– Да он это, – сказала Мамайкина. – Гобзиков. Он вообще себя безобразно ведет, про девочек разные гадости рассказывает...

Я хотел оборвать Мамайкину, сказать ей, чтобы заткнула свой тупорылый рот, но не оборвал. Промолчал как собака. Почему-то.

– Кстати, весьма может быть, что это и на самом деле Гобзиков, – подтвердил Шнобель и подмигнул мне. – У Гобзикова нелады с физкультурой, а скоро ведь зачеты. Он бы их вряд ли сдал. Так что если искать мотивы...

Зучиха просто светилась от счастья.

– Объективное вменение  [5] давно запрещено законом, – робко заявила правдолюбивая Зайончковская. – Вы же не знаете наверняка, что это он...

– Знаем, – твердо заявил Чепрятков. – А ты, Черпак С Ногами, молчи.

Зайончковская вспыхнула.

– Чепрятков, ты края-то соблюдай, – буркнул Антон Бич.

Антон симпатизировал Зайончковской, к тому же он тоже вроде бы собирался в будущем сделаться юристом.

– Спокойно, Антоша! – Чепрятков сделал примиряющий жест. – Мир-дружба, я тебя на следующей неделе пришибу. Что ты там пропищала, Зайончковская?

– У нас презумпция невиновности в Конституции записана, – сказала Зайончковская. – Никто не может быть наказан иначе как по решению суда...

– А я о чем, радость моя? Только по решению суда. Товарищеского суда – самого строгого, самого беспристрастного суда в мире! Давайте проголосуем!

Чепрятков принялся расхаживать между партами.

– Проголосуем и определим степень вины, – предложил Чепрятков. – Мы живем в демократическом обществе, в конце концов, а глас народа – глаз божий.

Чепрятков оглянулся на Зучиху. А она стояла себе, никаких эмоций.

– Вот и руководство одобряет, – заключил Чепрятков. – Легитимность есть.

– Но это же произвол... – продолжала сопротивляться Зайончковская. – Так нельзя...

– Милая Зайончковская, – сладко сказал Чепрятков. – Мы и так все знаем, что ты мечтаешь стать адвокатом и спасать невинно осужденных. Но, пожалуйста, сядь и помолчи. Составь прошение в Страсбургский суд по правам человека.

Чепрятков рассмеялся. Зайончковская уселась за парту и отвернулась.

– Итак, голосуем, – взмахнул руками Чепрятков. – Кто за то, чтобы назначить виновным Гобзикова, прошу поднять руки.

Руки поднялись.

– Ага, большинство, – удовлетворенно кивнул Чепрятков. – Воздержавшихся в расчет брать не будем, воздерживаться несерьезно. Теперь прошу проголосовать тех, кто против.

Я не ожидал, но несколько рук все-таки поднялось. Четыре.

Конечно же, против была староста Зайончковская. Я в этом не сомневался. Правовое государство да будет построено!

К моему удивлению, руку подняла Верка Халиулина. Она, наверное, Гобзикова просто пожалела, Верка всегда жалела бездомных животных, такая уж натура.

Третьей была Лара. Тут уж понятно. Она знала настоящего виновника, знала, что Гобзиков ни при чем, вот и проголосовала.

А четвертой вот Лазерова. Почему это сделала она, я понять не мог, девчоночья душа – потемки. Но Лазерова тоже не хотела назначать Гобзикова виновным. Себе я сказал, что это, наверное, материнский инстинкт. Достойное чувство.

Я не поднял, да. А что мне было делать? Если бы я поднял руку, то все бы меня заподозрили. Что это получается, час назад я, значит, с Гобзиковым подрался, а теперь его защищаю? Подозревать бы стали, а сейчас подозрения мне ни к чему.

– Против жалкое меньшинство, – прокомментировал Чепрятков результаты волеизъявления. – Значит, платить будет Гобзиков. Он, кстати, и так бесплатно учится, так что ничего с ним не произойдет, если разочек они и забашляют. Это справедливо! Как вы считаете, Галина Сергеевна?

Зучиха, она же Галина Сергеевна, покивала.

– Вот и славно, – сказал Чепрятков, – вот и хорошо...

Довольный Чепрятков уселся на свое место.

Зучиха выдержала паузу. Потом сказала, тихо так, негромко:

– Знаешь, Чепрятков, ты сегодня меня несколько утомил. Ты, оказывается, такой активный... В тебе просто умирает руководящий работник. Ты вот все качаешься, а тебе надо двигать по административной линии. Любишь организовывать, любишь назначать наказание по справедливости? Любишь, чтобы отвечали самые слабые?

– Я не виноват, что он такой дохлый, – огрызнулся Чепрятков.

– Не виноват. Да... Справедливость. Что есть справедливость? На этот вопрос не дали ответа ни философы, ни ученые. Причем на протяжении столетий не дали, причем лучшие умы! А ты, Чепрятков, за десять минут организуешь нам справедливость в одном отдельно взятом классе! Да...

Зучиха принялась гладить по спинке своего вымершего слона. Задумчиво так, большим пальцем. И я вдруг понял, что сейчас она продемонстрирует нам всем нечто небывалое. Высшую справедливость, например.

И высшая справедливость была явлена. Во всем своем блистающем и ужасном великолепии!

– Я вот что сделаю, Чепрятков. Я, пожалуй, возложу оплату лечения нашего дворника на тебя. То есть на твою мать. Уверена, что ей это понравится.

Класс восторженно шевельнулся.

– За что меня?! – обиженно крякнул Чепрятков. – За что меня наказываете? Я же не виноват...

– Наказаний без преступлений не бывает, – изрекла Зучиха. – Это еще древние говорили. А два... Зимой ты, кажется, разбил зеркало в раздевалке? Тогда руководство Лицея тебя простило, но ты, я гляжу, не сделал надлежащих выводов...

– Я...

– И не советую противиться! – Зучиха снова стукнула мамонтом о кафедру. – В противном случае заработаешь третье предупреждение!

Чепрятков задохнулся.

– И вообще лучше помолчи. – Зучиха прибила Чепряткова взглядом к парте.

Ай да Зучиха! – подумал я. Ай да ай. Слов нет. Хотя... У Гобзикова все-таки губернаторская стипендия, а губернатор хоть изредка, да посматривает за своими стипендиатами. И губернатор очень не любит, когда обижают его питомцев.

Политика-с, однако-с.

– Колитесь, сволочи! – тихо потребовал Чепрятков. – Кто?! С чего это я должен за вас платить?!

– Чепрятков!

– Узнаю, кто это сделал на самом деле, – убью! – пообещал Чепрятков шепотом. – Убью.

И злобно громыхнул стульями.

Зайончковская молчала. Против объективного вменения Чепряткову она ничего против не имела.

– Зря вы молчите. – Зучиха стала собирать в гробовую папку свои документы. – Круговая порука – это страшное наследие тоталитарного режима. Я понимаю, что вы пребываете в плену дремучих заблуждений, но человек попал в больницу, не исключено, что ему будет сделана пересадка кожи.

Сердце неприятно билось. Мое, разумеется.

Зучиха продолжала:

– Впрочем, каждый из вас может выполнить свой долг заочно. Вы все знаете, где расположен наш Ящик Доверия, вы все знаете номер Телефона Доверия. Если кому-то из вас известна информация, прошу сообщать. Конфиденциальность гарантирована. Естественно, если будет найден настоящий виновник, наказание с Чепряткова снимут.

Чепрятков рыкнул.

– Все, классный час закончен. – Зучиха кивнула и удалилась.

Разделяй и властвуй.

«Государь».

Николо Макиавелли, вечно молодой, вечно актуальный.

Старый вышел за Зучихой. Чепрятков тоже выскочил.

– Какие вы все свиньи, – негромко сказала Зайончковская.

Но класс этого не услышал, все уже занялись миллионом собственных дел: стали ругаться, торговать домашними заданиями, зубрить отрывок по литературе, шептаться, играть в карты.

Ко мне подошел Шнобель.

– Вот видишь, как все получилось, – сказал он. – Этого гада и без тебя покарали...

Я не понял кого, Чепряткова или Гобзикова. Но болтать мне не хотелось. Болтовни у меня сегодня еще будет. Объяснение со старым, объяснение по телефону с матерью. Тупо.

Я посмотрел на Лару. Но Лары не было, она уже как-то исчезла. Настроение у меня было средневеселое, впереди ждала математика, а математику я не любил.

Глава 6 Вселенная экономическим классом

Вечером того утомительного дня понедельника я и Шнобель забрались в трубу. Я задраил шлюз, задраил окна, приложился лбом к железному боку. Труба была холодной – земля не прогрелась – и мелко подрагивала, перекликаясь с далекой трамвайной линией. Сегодня подрагивала сильней, грузовые трамваи тянули рельсы в сторону нового цемзавода, лоб у меня заболел, зубы застучали, я отлип от трубы, уселся в кресло первого пилота и спросил:

– Узнал чего?

– Узнал, – ответил Шнобель. – Лазерова уже это... проникла в суть.

– И что?

– Что-что, то. Говорят, что ее нашли в лесу.

– В каком лесу?

– В хвойном, – ответил Шнобель. – А может, в смешанном. Елки, шишки, коростель...

– При чем тут коростель?

– Ни при чем. Просто слово приятное, многим нравится. И что за глупые вопросы вообще, иван? Я тебе рассказать собираюсь, а ты сразу сбиваешь, поземку гонишь...

– Ладно, ладно, – сказал я, – молчу, излагай.

– Ну, так вот, ее нашли в лесу зимой. Она сидела на камне. А Панченко как раз там проходила...

– Какой Панченко? – перебил я.

– Не какой, а какая, иван. Панченко Наталья Константиновна. Она раньше литературу вела, а теперь газетный кружок ведет, забыл, что ли? Журналистский кружок то есть.

– Тупой кружок...

– Многим нравится. Но не важно...

Шнобель уставился на кофейную машину и смотрел на нее так, что машина неожиданно включилась и замигала разноцветными огоньками.

– Понятно, – сказал я.

Я развязал шнурки кроссовок, поставил их на специальную сушильную полочку, дотянулся до своей любимой персональной кофейной машины.

– С ореховым вкусом-то есть? – спросил Шнобель. – В прошлый раз ты обещал...

Я промолчал.

– Я же знаю, что есть, – сказал Шнобель.

– Эта машину из Америки привезли, – сказал я. – Она не предназначена для наших орехов, у них квадратность повышенная. Расскажи лучше еще про Лару.

– Ну, ладно. Вот так оно и случилось. Наталья Константиновна шагала по улице, то есть по лесу, конечно. Собирала грибы...

– Это же зимой вроде бы было, – напомнил я.

– Ну не грибы, не грибы. Она охотилась на белку, знаешь, Панченко такая охотница и туристка – ой-ой-ой! Тетка старая, а ей хлеба не надо – давай в байдарке сплавиться... Ну да. И вдруг в самом разгаре леса она увидела, что на камне сидит девчонка. На девчонке была только кожаная жилетка, кожаные штаны, и все, одежды мало, а сапоги из такой роскошной кожи – квадратный метр пять штук баков, между прочим. Панченко оторопела, а потом, конечно, ее с камня сняла и потащила к жилью. Врачей вызвала, милицию с собаками, искусственное дыхание сделали. Ну, короче, потом эта новенькая Лара почти два месяца в больнице провалялась. Воспаление легких и с головой чего-то. Правда, голову потом залечили, воспаление легких исправили, и она вспомнила.

– И что вспомнила?

– А ничего не вспомнила. У нее нет никого. Ни бабушки, ни дедушки, ни папы, ни мамы, ни пальмы, ни собаки, ни дрессированного хомячка даже...

– Сирота, что ли? – спросил я.

– Полная. Батый говорит, что ее попроверяли немножко, но так ничего и не нашли. Она как будто из ниоткуда. Бразильский синдром.

– Чего?

– Ну, иван, ты неврубант просто жуткий! Сериалы-то какие-нибудь смотришь по утрам и вечерам?

– Не...

– Ну ты по правде, иван! – Шнобель хлопнул по коленкам. – Смотри сериалы, это школа жизни. Там так одеваются! Все новое можно узнать только из сериалов! Но не буду вдаваться. В сериалах все время кто-то теряет память, это такой сюжетный ход. Ничего не помнят. А потом, само собой, вспоминают. Так и с новенькой Ларой, и с другими многими. Два ивана из тысячи все время теряют память, такова мировая тенденция.

– Это ты сам выдумал? – поинтересовался я.

– Угу, – нескромно кивнул Шнобель.

– Молодец, однако... – протянул я.

Шнобель гнал. Это не он придумал. Сам я статью «Бразильский синдром» прочитал на прошлой неделе. На мыло упала рассылка, а в ней статья, я прочитал ее на биологии.

«Бразильский синдром». Автор криптопсихолог Дикерс О. рассказывал, что в последнее время среди подростков наблюдается феномен НВП. Немотивированного Выпадения Памяти. Подростки теряют память. Не всю, часть. Стираются последние месяцы, иногда годы. По подсчетам Дикерса, «бразильскому синдрому» подвержены примерно два подростка из тысячи.

Причину этого явления криптопсихолог видел в следующем. По его мнению, в центре планеты Земля был скрыт информативный модуль...

Когда дело дошло до информативного модуля, я в статье разочаровался и до конца ее не дочитал. Идею зарытого в центр Земли суперкомпьютера я не одобрял, поскольку все нормальные люди знали, что в центре Земли раскаленное ядро, а никакая не ЭВМ. А идея о «бразильском синдроме» мне показалась вполне вменяемой, я сам иногда не помнил, что со мной происходило на прошлой неделе.

– Так что эта баранка Лара ничего не помнит, – сказал Шнобель и снова поглядел на кофейную машину. – Это тебе в плюсы, иван.

– Почему? – поинтересовался я.

– Как почему?! Если у нее в прошлом были хахали, то теперь она о них вряд ли помнит. И ты сможешь предстать перед ней в лучших раскрасках. А Мамайкину бросай через бедро.

– Это нехорошо.

– Нехорошо. Но надо. К тому же я тебе говорю, эта Лара... у-у... А Мамайкина неинтересная. Без огонька. Или ты решил все-таки развернуться?

– Да нет... Просто она...

Ушла. Даже не оглянулась. А на математике тоже смотрела в стену! Математика – серьезный предмет, на математике нельзя в стену. Так всегда они, сначала смотрят в стену, затем умоляют: «Женечка, милый, дай третье задание списать». Будет меня умолять – ничего не получит! Подумаешь, жизнь мне, типа, спасла. Да, может, я специально подавился, чтобы посмотреть, осталось ли в нашем классе хоть что-то человеческое...

– Ну тогда не парься, – успокоил Шнобель. – Пригласи ее в «Бериозку»... Хотя нет, «Бериозка» – это для мамайкиных. Пригласи ее в планетарий.

– Носов, у нас нет планетария. И вообще, она какая-то не такая. Чего она в очках все время ходит?

– Это имидж, иван, впрочем, тебе не понять. А насчет планетария тухло... Как мы живем, иван! В нашем городе даже планетария толкового нет. Тогда пригласи ее в зоопарк.

– Почему в зоопарк? – удивился я.

– Просто. Мне кажется, она любит животных. Но это твоя проблема, куда пригласить, куда-нибудь пригласи.

Кофе-машина опять замигала старомодными огоньками и распространила шоколадный запах.

– Про Каспера Хаузера слыхал? – спросил Шнобель.

– Не...

– Это, короче, типа Маугли.

– Какой еще Мау€гли?

– Да не Мау€гли, иван, а Маугли. С ударением не на «у», а на «а». Его, короче, волки воспитали. Ну, еще медведь там был кривоногий и эта... Багира. Багира – она ягуар.

– Какой «Ягуар»? С открытым верхом или седан?

– Ну ты, иван, и тормоз! – С досады Шнобель даже плюнул. – Гидравлический тормоз. У тебя что, сегодня день торможения?

И Шнобель постучал себя по голове.

– Ты чего, Шнобель, – засмеялся я, – в одно ухо влез, в другое вылез? Ты чего, решил, что я на самом деле не знаю, кто такой Маугли?

– А кто тебя... В твоей этой трубе все мозги могут закиснуть... Ты в ней безвылазно загораешь.

– Ты мою трубу не трожь, она меня от смерти спасла...

Это было правдой. В прошлом году ветер выворотил старый тополь, тополь проломил забор и рухнул на участок. Если бы не труба, тополь рухнул бы точнехонько на мою голову. Тополь разломился пополам, а труба даже не помялась. Я распилил тополь на дрова, а трубу выкрасил в победный оранжевый цвет.

– А я и не трогаю, – сказал Шнобель. – Можешь со своей трубой хоть целоваться... Труба, труба, надоела мне твоя труба...

Да уж, в вечер трудного понедельника я и Шнобель сидели в трубе.

Не в такой трубе, через которую дым небо отравляет. И не в той трубе, через которую нефть в Европу бежит. И не в той трубе, что в смысле безнадеги. Мы сидели в трубе, точного назначения которой я не знал. Но когда меня кто-нибудь спрашивал:

– Кокос, а что за труба-то?

Я отвечал:

– Это не труба, это фюзеляж.

После чего рассказывал, что это на самом деле не труба, это фюзеляж межконтинентальной баллистической ракеты «СС-18», широко известной как «Сатана». Пуск одной такой «Сатаны» мог стереть с лица Земли Калифорнию. Или Флориду, ну не суть важно, Алабаму, короче. В свое время этих ракет сделали слишком много, сначала хотели продать в Северную Корею, потом побоялись, что они их нам обратно запустят, стали распиливать и продавать всем желающим для бытовых нужд.

Я и Шнобель сидели в трубе, настоящая же, не межконтинентальная, история этой трубы была такова.

Когда маленький я учился еще в первом классе, старый зачем-то купил трубу. Хотя не зачем-то, а по делу. Хотел из нее колодец создать, но потом оказалось, что до водных горизонтов никакой трубы не хватит. Первое время старый еще вынашивал планы сдать трубу в металлолом, потом плюнул. Так труба и осталась валяться на заднем дворе.

А во втором классе я посмотрел кино про американских астронавтов и неудачный полет на Луну «Аполлона-13», посмотрел да и решил переоборудовать трубу в космический корабль. Благо размеры позволяли.

С помощью старого (не последнего уже тогда человека в «Джет-авиа») я оборудовал трубу по последнему слову космостроительной моды. Наладил шлюзовую камеру, то есть дверь с замками. Прорезал иллюминаторы. Настоящие иллюминаторы, савтогененные со старых пассажирских «тушек». И кресла пилотов настоящие, даже не зашитые ни разу. И даже приборная панель со всеми положенными стрелками и кнопками и та была.

С космическим кубриком, правда, вышли затруднения, кубрик, несмотря на все старания, походил на обычные нары, но это уже были мелочи жизни.

Через две недели ежевечерней работы «Аполлон-13» был готов и отправился в путь к единственному спутнику нашей планеты, проще говоря, к Луне. Было это давно. И с того времени, как пишут ленивые авторы, прошли годы. Я несколько подрос и мог вполне уже до верха трубы допрыгнуть. И кроме «Аполлона», появились у меня и другие интересы. Встал я на роликовые коньки, а потом и на сноуборд, увлекся рыбалкой, старый купил мне мопед, и я потихоньку стал задумываться уже о мотоцикле...

Впрочем, трубу я не забросил. Даже напротив, модернизировал.

Переделал ее из «Аполлона-13» в небольшое убежище. Место, куда можно уйти от домашней пилежки, где можно посидеть, поговорить, а иногда, когда домой идти влом, и поспать.

Первоначально в трубе можно было сидеть только летом, но со временем я обустроил трубу и под зимнее пребывание. Обмазал гудроном, обмазал смолой, завалил ее по бокам и по крыше утепляющей землей. Поставил печку с высоким КПД, вывел трубу и вентиляцию. И стало можно в трубе жить и зимой.

А для культурного досуга я плеер завел, телевизор да и вообще все, что надо для вменяемой жизни. Карту мира еще, автомат по производству кофе трех сортов, чая, шоколада и какао.

С момента переоборудования все свободное время проводил я в трубе. Лежа на койке, читая книжку или долбаясь в игровую приставку. Или глядя в небо. Вообще я хотел поставить сюда еще телескоп, но на телескоп старый наложил гнусное собачье вето. Типа стоит немало, а пользы никакой. Вместо телескопа старый подарил мне атлас звездного неба на DVD и посоветовал изучать Вселенную экономическим классом.

Я не обиделся, хотя от телескопической мечты не отказался. Да и в люк с помощью обычного бинокля звездное небо можно было вполне лицезреть... Вот сейчас в люк были видны ранние звезды. Те самые, экономическим классом.

– Что-то олдосы задерживаются, – сказал Шнобель, позвонив домой.

– Может, их похитили? – усмехнулся я.

– Вряд ли. – Шнобель понюхал воздух. – Кому они нужны... Чего папаша, бесился?

– Не, – покачал головой я. – Просто не разговаривает. Но это даже к лучшему. Потом успокоится. Давай про Лару лучше еще расскажи. Что тебе Лазерова еще сказала? Не, я не то чтобы это, просто в целях просвещения...

Шнобель пожал плечами.

– А ничего не сказала. Они все сейчас симпатичные и какие-то одинаковые. Ты, Кокос, не замечал, что все современные девчонки какие-то одинаковые?

– Не, – не согласился я. – Не одинаковые. Разные. Она разная.

Шнобель согласился, что да, вроде ничего, правда, он ее толком не разглядывал, был занят другими делами...

– Прическа какая-то странная, – сказал он. – То ли косички были раньше заплетены, то ли еще что...

– Мне кажется, что раньше у нее были красные волосы, – задумчиво сказал я. – Или рыжие такие. Какие-то перья торчат... Будто она в блондинку пыталась перекраситься.

– А у них у всех сейчас волосы разноцветные, – хмыкнул Шнобель. – Кривошлыкову видел? Она вообще в сиреневый покрасилась. С металлическим отливом. Девчонки подраспустились, на пацанов стали похожи...

– Лара на мультик похожа, – сказал я. – Глаза большие.

– Не заметил, – возразил Шнобель. – Это ты, наверное, мечтаешь так. Знаешь, многие парни по япским мультяшным красавицам прикалываются, в этом ничего постыдного нет...

– Когда большие глаза, то это значит, ум в голове есть.

– Она в очках все время. Ничего не видно, сам же говорил. Откуда ты про глаза знаешь?

– Я видел без очков, – прогнал я. – И большие глаза – это все-таки признак ума.

– Почему это? – поинтересовался Шнобель, мельком взглянул в экран телевизора и убедился, что его глаза большими назвать сложно.

– Передачу про дарвинизм смотрел, – объяснил я. – Чем больше глаз – тем больше информации попадает в мозг. Тем сильней мозг работает, тем больше в нем извилин. Все просто.

– Если исходить из твоей логики...

– Это не моя логика, это логика Дарвина, – перебил я.

– Если исходить из этой логики, то самым умным существом должен быть лемур. Или филин. Слушай, эта твоя кофемолка только моргает, а ничего не производит. Я шоколада хочу.

Я не нашелся что на это ответить и принялся перезадавать программу кофейной машине, она действительно что-то барахлила. Кофе для себя, шоколад для Шнобеля.

– А она тебя действительно не вломила, – рассуждал Шнобель. – Значит, в ее сердце зародилась симпатия... Хотя с другой стороны, она может настучать и по телефону. Или в Ящик Доверия. И, чтобы она не настучала, ты должен... Короче, ты должен ее обаять...

– Ты мне уже тысячу раз это говорил, достал уже. Мамайкина меня...

– Да ты, иван, Мамайкиной ничего не говори, работай на два фронта.

Я почесал щеку.

– Это как-то... Нехорошо...

– А третье предупреждение получить как, хорошо? – шепотом напомнил Шнобель. – Тоже хочешь в слесари-станочники записаться? Если Зучка проведает... Короче, тогда мы окажемся в полной настоящей трубе. И времени мало, надо брать копыта в руки...

– А зачет, кстати, сдавать все равно придется, – напомнил я. – Автол как был, так и остался. На боевом посту.

– Я работаю над этим, – заверил Шнобель. – Думаю...

– Думай быстрей.

– Как я могу думать быстрей, если твоя шарманка не может даже шоколаду наварить?!

– Свали в туман, – ответил я.

– Сам свали, – захихикал Шнобель. – Вообще попал ты, иван. Реально попал...

– Почему это?

– Ситуэйшн – не позавидуешь. Лару надо обольщать, от Мамайкиной уворачиваться. Но это еще куда ни шло. Самое поганое в другом...

– В чем?

Автомат неожиданно звякнул, что свидетельствовало о готовности.

– Ты забыл? – Шнобель подошел к автомату, ткнул в него пальцем и набрал в кружку горячего шоколада. – Тебе надо извиниться перед Гобзиком. И записать все это на видео.

– Крапива... – протянул я.

– Это, голубчик, не крапива, – назидательно сказал Шнобель, – это плющ ядовитый.

Глава 7 Улица Прасных Картизан

Я никогда не бывал в Берлине. Нет, я, конечно, иногда проезжал с отцом мимо, его аэропорт располагался как раз в той стороне, восемь километров за городом. Но, проезжая, я старался никогда в сторону Берлина даже не смотреть. Поскольку уже давно заметил – стоит только посмотреть даже немного, минутку пусть, как тут же начинаются всякие представления. Начинаешь воображать, будто это ты сам живешь в почерневших и покосившихся домишках с угольными печками. Теснишься в узеньких комнатах с ободранными обоями. А пол в туалете наклонен под углом в пятнадцать градусов, если пользоваться неосторожно, можно провалиться, такие случаи уже бывали.

Так что на Берлин я никогда не смотрел, смотрел в сторону леса.

И никогда я не думал, что мне придется в Берлине побывать. А вот пришлось. Во вторник, вернувшись из Лицея и отобедав норвежской ухой с укропом, я стал сбираться в путь.

Вообще я планировал извиниться перед Гобзиковым в самом Лицее, даже видеокамеру с этими целями таскал, но Гобзиков там не появился. Что было довольно странно. Прогуливать Лицей можно было лишь по весьма уважительным причинам. Землетрясения, переломы шейки бедра, падения свинцовых болидов, другие форс-мажоры. Особенно не рекомендовалось прогуливать занятия ребятам, обучавшимся на гранты и стипендии. И раньше Гобзиков не прогуливал никогда. А теперь вот его не было уже два дня, за его партой сидела Лара...

Вот так вот, не успели еще остыть сапоги невинно избиенного Гобзикова, как она уже прыгнула в них! Не успел еще выветриться дух несчастного Гобзикова из ДСП стола, а она уж тут как тут! Сидит, глядя в мою сторону вызывающим затылком! А справа затылок Мамайкиной! Вот даже если сравнить: затылок Мамайкиной тяжелой классической формы, на него приятно смотреть глазу и можно поставить чашку с мате, или кубик Рубика положить, или портативный телевизор. Качественный затылок. Внушающий уважение, солидный.

А у нее не так ведь все! Совсем по-другому! Пялился я на этот затылок почти всю пару, ничего не записывал, все думал и думал. Одной рукой, значит, мне жизнь спасает, другой ногой в еще теплые сапоги забирается, затылком вертя! Могуче. Какие, однако, высоты...

Но я ведь совсем не о ней хотел, а о Гобзикове.

Значит, так. Сначала я решил дождаться, когда Гобзиков все-таки явится в Лицей. Потом подумал, что когда Гобзиков явится – неизвестно, а мне вовсе не хочется, чтобы неприятная процедура покаяния висела над душой и отравляла существование. И без того проблем хватает.

И я решил съездить к нему домой сам. После третьей пары забежал к секретарю и разведал гобзиковские координаты.

Гобзиков жил в Берлине. Улица Красных Партизан, 8а. И вот, отобедав прозрачной норвежской ухой, я поспешил навестить улицу Красных Партизан, выкатил из гаража мопед, на всякий случай подкачал шины, подлил в бак бензина. Пожелал сам себе удачи и отправился в Берлин.

Берлин был затянут весной, дымом горящих листьев, гарью пластиковых бутылок. Асфальт кончился на самом въезде, и я пробирался довольно медленно, крупные лужи объезжая, а мелкие проскакивая на скорости, ругал себя за то, что не облачился в мотоциклетный костюм.

Улица Красных Партизан нашлась не сразу. Я пересек Берлин два раза, нашел улицы Гаражную, Строительную, Громобоя, улицу Летчиков-Испытателей. Красные Партизаны открылись лишь с третьего захода. А все потому, что берлинские шутники поменяли на табличке буквы и улица Красных Партизан превратилась в улицу Прасных Картизан.

А вообще это была никакая даже не улица, а так, проулок. Даже тупичок. Пустырного типа. И домов только два: 8а и 8б. Других строений не было, вместо них бельменела проплешина, декорированная редкими руинами. Будто бомбу сбросили.

Дом 8а оказался обычной деревянной двухэтажной халупой. Приблизительно этого я от Гобзикова и ожидал. Шок и мрак, кругом овраг. Возле дома в небольшом палисадничке два совсем мелких шпанюка строили пещеру в куче песка. Я остановился напротив.

– Привет, шпана, – сказал я им. – За тачкой последите?

– Зачем? – удивились ребята.

– Ну, чтобы ниппеля не свинтили... мало ли разных... злоумышленников. Последите?

Мелочь шпанливая кивнула.

Я снял шлем и вошел в подъезд. Ожидал встретить залежи дохлых кошек, но кошек не было, подъезд был неприятно чист. Номеров на дверях квартир не водилось, зато слева от электрощитка висел список жильцов.

Гобзиковы обитали в кв. № 6, второй этаж. Я вздохнул и двинул вверх по скрипучей деревянной лестнице. На площадке между первым и вторым этажом меня чуть не сбило незнакомым ощущением. Мне вдруг почудилось, что мир двадцать первого века за окнами исчез и вместо него материализовался мир века двадцатого, причем первой его половины. Годов этак тридцатых.

Как я их себе представлял.

С тишиной, глубокими реками, деревянными домами, деревянными тротуарами, деревянными водонапорными башнями. С пылью.

Я удивился себе и для того, чтобы убедиться, что я еще в пространстве миллениума, сунул руку в карман, достал мобильник. Мобильник работал, сеть наличествовала, двадцать первый век продолжал распространяться. На всякий случай я еще выглянул в окно, но ничего, кроме сараев и пустыря, не увидел. Заоконный пейзаж вполне мог принадлежать и двадцать первому, и двадцатому, а может даже, и веку девятнадцатому.

Плюнул и поднялся до второго этажа. Стены в подъезде были странные – все в гвоздях. Хорошие гвозди, сотка. Но вбиты безо всякого смысла и порядка, кое-как. Зачем – непонятно.

Дверь квартиры № 6 была приоткрыта, в щель тяжело тянуло тушенкой. Я решил, что лучше не входить так, внаглую, а все-таки позвонить. Позвонил.

Звонка не получилось, но через минуту дверь открылась окончательно, и на пороге объявилась женщина в джинсовом комбинезоне.

Она ничего не сказала, просто стояла и смотрела.

– Здравствуйте, – сказал я. – Я к...

Я вдруг понял, что совершенно не знаю, как на самом деле зовут Гобзикова.

– Я пришел... – Я замялся. – Понимаете...

Она пусто на меня смотрела, так люди смотрят на продавцов электрических зубных счеток.

Я испугался. А вдруг мать Гобзикова с закидонами? Сейчас как вонзится ногтями, зарубит лопатой, спрячет на чердаке. Пригород, одним словом, Берлин, Азия.

– Мы там это... Подрались, короче. Надо поговорить, все дело как-то мирно разрешить... – промямлил я и пожалел, что не оставил дома записки. Что прошу, дескать, в случае чего искать мой охлажденный труп там-то и там-то... А вообще... А вообще я покраснел от общей кретиничности ситуации.

– Короче, надо мне извиниться, – сказал я. – Такие дела...

– Его зовут Егор, – сказала мать Гобзикова.

Егор. Редкое имя, подумал я. Егор-забор. Егор Гобзиков отсутствует дома.

– Егор, я знаю, – сказал я. – Где он, собственно?

– Он... – Мать Гобзикова задумалась.

И, видимо, крепко задумалась, постояла с минуту, затем раз – и закрыла дверь перед моим застывшим от удивления носом. Не, я понимаю, у меня у самого со старым вечные бодания, но чтобы так...

Крапива какая...

– Спасибо, – сказал я.

Из квартиры послышались стукающие звуки. Через ровные промежутки времени. Бум. Бум. Бум. Тишина. Бум. Бум. Бум. Провинциальный сюрреализм.

Я постоял какое-то время, послушал, как она там мистически бумкает, потом спустился по средневековой лестнице и вышел на улицу. Неприкаянный, как Штирлиц.

В Берлине весной.

Шпанюки перебрались с песочной кучи на мой мопед. Весело раскачивались на сиденье, гудели, жужжали, бибикали, дрыгали конечностями. Я хотел было их шугануть, но передумал. Такая шпана все всегда знает.

– Эй, Шумахеры, где тут Егора можно найти? – спросил я.

Тот, что сидел за рулем, молча махнул рукой.

– Подножки не поломайте, а то накажу, – сказал я и двинулся в указанном направлении.

Сарай был похож на сарай. Серый, покосившийся, сляпанный кое-как из горбыля, в духе классических сарайных традиций. Вокруг в геометрическом порядке располагались аккуратные грядки, по причине ранней весны вскопанные, но по той же причине ничем еще не засеянные. Дверь была открыта, внутри что-то гудело.

Я с нарочитой небрежностью приблизился ко входу, заглянул. Ничего не увидел, после дневного света сарай казался черной дырой.

– Эй, – позвал я, – ты здесь?

Внутри кокнулось что-то стеклянное, потом еще просыпалось что-то. Потом стало очень тихо.

– Эй, – снова позвал я, – Егор, ты здесь?

– Здесь, – неприветливо отозвался Гобзиков.

– Я это... войду?

Пауза. Мне представилось, что сейчас Гобзиков стремительно готовится ко встрече со мной. Точит нож, закрепляет сверло в патроне дрели, накаляет паяльник. Или раскупоривает бутылку с концентрированной соляной кислотой.

Готовит холодный прием.

Гобзиков не отвечал, пауза тянулась, я спросил:

– Так я захожу?

– Заходи.

Я вошел, глаза привыкли. Внутри сарай выглядел гораздо интересней, чем снаружи. Конечно, не моя труба, но все же.

Стены были оклеены обоями с пальмами и другой еще чунга-чангой, с потолка свисали лампы разных конфигураций, весь пол завален старыми телевизорами, радиоприемниками, утюгами, другой электрической и не электрической домашней утварью. Просто кладезь разного добра. В центре этих россыпей имелось расчищенное пространство, в этом оазисе порядка кособочился стол, сваренный из толстых железных листов.

На столе стоял аппарат, одновременно похожий на телевизор без экрана, спиртоперегонный куб и модель радиолокационной станции. Из аппарата торчали провода, лампы, диоды-триоды и какие-то другие электрические штуковины. Пахло паленой канифолью, хороший запах.

Над столом на специальных растяжках висела карта. Пожелтевшая бумага, старая вроде как. А правый нижний угол и вообще сожжен.

Самого Гобзикова не видно. Я даже подумал, что Гобзикова по случаю завалило всем этим старым электронным барахлом и он валяется где-то гнусным тупым трупом... Хотя как он может быть гнусным трупом, если я только что с ним разговаривал? Судьба, к сожалению, не преподнесла мне такого роскошного подарка, как труп Гобзикова, – что-то скрыпнуло, и из-под стола появился Егор Гобзиков. В добром здравии. На меня он не смотрел, смотрел в сторону, отсвечивал фонарями – я ему два роскошных фонаря влепил.

Драчуном Гобзиков оказался очень паршивым. Даже я смог его побить. И с такими разрушительными последствиями к тому же. Ну, для Гобзикова, конечно. Я ему, кажется, зуб даже выбил, кровь, во всяком случае, шла. Впрочем, сам виноват. Чего кидался? Не надо было кидаться.

Я почувствовал, что во мне начинает свою разрушительную работу совесть, надо было заглушить ее немедленными разговорами.

– Привет, – сказал я.

– Ну, привет, – настороженно буркнул Гобзиков.

Как будут при встрече вести себя здорово подравшиеся люди? Есть три варианта.

Самый вероятный. Проигнорируют друг друга злобно.

Самый невероятный. Подерутся еще разок.

Вариант средней вероятности, но тоже встречающийся. Постараются сделать вид, что ничего не произошло.

Видимо, Гобзиков решил действовать по средней вероятности. Делать вид. Я против ничего не имел, в конце концов, мне Гобзиков ничего плохого не сделал, а ненавидеть человека потому, что он уродец...

Тогда всех вообще надо ненавидеть.

Но я не Чепрятков какой-нибудь там, я сказал средне-дружелюбно:

– Ты чего на занятия не ходишь?

– Болею, – буркнул Гобзиков.

– Чего?

– Давление поднялось. Освобождение дали.

– Понятно... – протянул я. – Вегетососудистая дистония. Я тоже ею болел, так мне старый все мозги... достал, короче. Тебя твоя тоже достала?

Гобзиков не ответил.

– Она там у тебя стучит чего-то... – сказал я.

– Стучит?! – Он напрягся.

– Ну да... Орехи, похоже, колет...

– Я сейчас... Ты подожди, я сейчас...

Гобзиков прошмыгнул мимо меня, я остался один в сарае. Странный тип этот Гобзиков. А кто сейчас не странный? Время такое. Время для странных, странное время. Взять того же мистера Шнобеля. Все время вертится перед зеркалом, все время ему кажется, что у него что-то не так... А Халиулина? Говорят, у нее дома живет настоящий крокодил. Приходят гости и путают, где крокодил, а где Халиулина.

Ха-ха-ха.

Шучу, конечно, Халиулина ничего девушка, даже симпатичная. А вот Зайончковская вообще – надо срочно лечить – верит в презумпцию невиновности. Бывает же такое.

Чепрятков... Чепряткова надо было обработать гамма-излучением еще в раннем детстве. После чего научить клеить в дурдоме коробки. Тогда бы от Чепряткова была большая человеческая польза...

Появился Гобзиков. Гобзиков выглядел уже лучше. Напряг с него соскочил, во всяком случае. Правда, по щеке тянулась тоненька царапинка, но мало ли где человек мог поцарапаться?

Хотя какая мне разница.

– Хорошее тут у тебя местечко, – сказал я. – Сам строил?

– Ну, да, – кивнул Гобзиков. – И отец еще строил. И брат.

– Понятно, семейный бизнес, значит. А это что? – Я указал на аппарат.

– Да так... – отмахнулся Гобзиков. – Думал, получится...

– Это же приемник? Радиоприемник. Ты что, радиолюбитель?

– Не... – Гобзиков даже улыбнулся. – Это брата. Я не умею. А пока время есть, решил вот... С кем-нибудь хочу попробовать пообщаться по нему...

– Зачем? – спросил я. – Можно же по Интернету вполне.

– По Интернету неинтересно, это совсем другое. Ты на сеансе связи присутствовал?

– Не...

– Приходи как-нибудь.

Я поглядел на Гобзикова. Серьезно он или нет? Я бы никогда себя не стал приглашать. Ни на сеанс радиосвязи, ни на сеанс спиритизма, ни вообще. С собой так тоскливо. К тому же мы подрались. И даже если мы сейчас разговариваем, это не значит, что мы помирились. Зачем он тогда меня позвал? Что-то нужно, значит. Что ему может быть от меня нужно...

– По Интернету совсем не то, – повторил Гобзиков, – Рэй Брэдбери вообще только на печатной машинке работает, без компьютера.

– Почему это? Он же богатенький, неужели денег на комп нет?

– Говорит, что компьютер убивает все волшебство, – объяснил Гобзиков. – А машинка волшебство не убивает.

– Ясно... – Что говорить дальше, я не знал.

Гобзиков тоже, кажется.

Я принялся разглядывать сарай во второй раз. Как приступить к извинению – фиг знает. Но извиняться надо. Разглядывал, разглядывал сарай, а потом снова остановился на карте.

Я вдруг понял, что местность, изображенная на карте, мне совершенно незнакома. Я разбираюсь в географии – я же летчиком хочу стать. Или астрономом. Наверное, все-таки летчиком, династия, однако... А летчик должен хорошо разбираться в географии.

И вообще, мать хотела, чтобы я развивался всесторонне, и, когда мне стукнуло три года, в столовой была повешена карта мира. Карта была большая, на всю стену, я смотрел на нее, и мне всегда не верилось, что весь этот мир существует. Я думал, как бы я чувствовал себя, находись я где-нибудь в Гренландии, или на Огненной Земле, или на острове Пасхи.

Каждый день я изучал карту мира. Девять лет подряд. И за это время в географии я стал рубить изрядно, Швецию от Швейцарии отличить мог. Карта на стене сарая Гобзикова меня заинтересовала. Выполнена оригинально. В стиле старых средневековых карт. Где в левом верхнем углу роза ветров, в правом верхнем углу бог ветра с надутыми щеками, посередине океан, кишащий левиафанами, кашалотами, гигантскими кальмарами и другими морепродуктами. Агрессивный такой океан.

На этой карте океан тоже был. Только он был не вокруг, а в центре. Не озеро, а именно океан – об этом свидетельствовала соответствующая надпись готическим шрифтом.

И чудовища на ней тоже были. Я опознал динозавров (динозаврья мелочь, такая все время рисуется в комиксах, откусывает там головы немцам с грустными лицами), опознал больших толстых змей. Другие тварюки были мне незнакомы, видимо, порождение фантазии картодела. Что-то вроде дракона или птеродактиля. Нарисовано все, причем в деталях, очень красиво, с большим художественным талантом.

Как живые зверушки были, разве что не соскакивали с бумаги.

Кроме фауны, на карте присутствовали обозначения лесов, пустынь, рек, каких-то поселений, болот. Довольно подробная карта.

Подробная карта чего-то. Нижний угол сожжен, я уже говорил. А в левом верхнем углу вместо розы ветров меч.

Этот меч меня заинтересовал, красиво нарисован был очень.

Впрочем, может быть, это был вовсе и не меч, а шпага. Я видел такие по телику в исторических передачах. Пробойник или что-либо в этом духе, хотя лезвие достаточно широкое. Такое сломает любую броню, прорежет любые кишки.

И рукоятка интересная. Кашалот, вцепившийся в шею морскому змею, змей, кусающий кашалота.

– Интересная штука, – сказал я.

– Семейная реликвия, – ответил Гобзиков. – Это мой дед нарисовал. Передал отцу, а отец спрятал. А я нашел.

– Что за местность изображена?

– Не знаю. Мне кажется, это какой-то остров. Хотя в центре написано, что тут океан... А может, это озеро просто так называется...

– Твой дед был художником? – Я пощупал краешек карты.

– Не...

Карта была нарисована на плотном материале, не на бумаге. Может быть, на коже или на пергаменте. Хорошая вещь. Сейчас такие делают в Китае, типа раритеты, типа антиквариат, дорого стоит...

– Глупо спрашивать, – сказал я, – ты только не обижайся...

– Не обижусь.

– Не продашь эту штуку? Она мне нравится, я бы ее на стену повесил где-нибудь, у себя.

Гобзиков отрицательно покачал головой.

– Видишь ли... – Гобзиков наклонил голову. – У меня с отцом...

– Тоже проблемы? – сочувственно спросил я.

– Ну, как сказать...

– Мой просто урод. А твой... ноги дал?

– Не. – Гобзиков смотрел на карту. – По-другому вышло. Он с ума сошел.

– Расскажи, – попросил я.

Мне почему-то захотелось послушать гобзиковскую историю. Я вдруг почувствовал, что мне с Гобзиковым как-то просто. Даже несмотря на то, что мы вроде как подрались. Хотя он, конечно, урод изрядный.

Неожиданно Гобзиков рассказать согласился, забрался на верстак и дал повествование.

Отца он помнил плохо, а лицо так и вообще забыл. Отец был каким-то необычным. Все время сидел в своей комнате, чем-то занимался, а чем – никто не знал. Отец никого к себе не пускал, иногда выходил курить на балкон, и все. А перед тем, как выйти, всегда запирал свою комнату на ключ.

И брат у Гобзикова был. Тоже странный. Все время думал о чем-то, мечтатель этакий. Гобзикова брат любил, катал все время его на закорках и учил запускать змеев. А отец вот Гобзикова любил меньше, чем брата, а брата (его звали Глеб) любил очень. Все время с ним разговаривал. Так и жили себе потихоньку.

Иногда мать и отец ругались. Ругались долго, со слезами и битым стеклом, Гобзиков плакал, а Глеб нет, он умел мирить родителей, при нем отец не ругался.

А потом отец куда-то пропал. Мать не стала рассказывать, что отец полярник или летчик, или то, что он пропал без вести. Мать рассказала, что отец от них ушел. Но в комнату отца все равно входить запрещалось, она была закрыта на замок.

А Глеб сказал, что отец не просто ушел. Гобзиков пытался выяснить, как это – не просто ушел, но Глеб ничего не объяснил.

Однажды зимой отец неожиданно вернулся. Глеба не было дома, он в школе был. Отец с Гобзиковым не поздоровался, проследовал сразу к себе в комнату. Гобзиков очень испугался. Из-за двери ничего не было слышно, так продолжалось довольно долго.

Отец вышел через час. В одной руке у него был молоток, а в другой банка с гвоздями. Отец уселся в большой комнате и принялся вбивать гвозди. По кругу, вернее, вокруг себя. Десятки гвоздей, сотни гвоздей. Вбивал и вбивал, целый частокол гвоздей. И делал все это молча и сосредоточенно.

Гобзиков испугался окончательно и спрятался в чулане.

Скоро прибежала мать, а с ней врачи. Они связали отца и увезли, и Гобзиков больше никогда его не видел. А мать ему все рассказала. Оказывается, отец Гобзикова был сумасшедшим. Он испытывал какую-то секретную военную технику и там сошел с ума. Правда, он был спокойным психом, но потом что-то случилось и отец начал бузить. Через год или через два после того он умер, и где-то его похоронили.

С того времени Глеб стал молчать еще больше, а с Гобзиковым почти не играл. И как-то Глеб, когда матери не было дома, взял и открыл комнату отца.

Они нашли в этой комнате карту. Много вариантов этой карты.

– Эта – самая лучшая. – Гобзиков снова потрепал карту за уголок. – Остальные были недоделаны, а эта почти готова. Так что это не карта какого-то места, это карта безумия моего отца. Не могу продать, извини.

– Ясно, – сказал я. – А что с братом? Он чего-нибудь понял в тех картах?

– Понял, – ответил Гобзиков.

А больше ничего он не сказал.

– Ясненько, – сказал я. – Но если надумаешь кому-нибудь загнать...

– Буду иметь тебя в виду.

Я улыбнулся. Мы с Гобзиковым разговаривали, как два распоследних французских аристократа. Это было забавно. А история его была какая-то странная...

Иногда, когда я был еще маленький, взрослые рассказывали на кухне страшные истории. Про людей, которые выходили вынести мусор и не возвращались уже никогда, и их потом вообще не находили. Или про порчу. Как от женщин уходили мужья к гораздо более молодым женщинам, а брошенные женщины, чтобы наказать мужей, проклинали их и с этими мужчинами случались разные страшные вещи.

В рассказе Гобзикова тоже было что-то такое, странное. Какая-то мрачная таинственность, что ли, или еще что... точно я не понял. Да и внимания как-то не обратил.

– Кстати, и дедушка мой этим занимался, это уже потом выяснилось. Карты рисовал. Он летчиком был...

– Летчиком?! – удивился я.

– Угу. На «Як-3» во время войны летал.

– А мой на «Ил-2».

– Твой тоже был летчиком?!

– Да... – кивнул я. – Только у меня не дед, а прадед.

– Жаль, – усмехнулся Гобзиков. – Жаль, что никого рядом нет, а то можно желание было бы загадать. Твой жив?

Я покачал головой. Прадедушка мой не был жив. Гобзиков разговорился.

– Мой тоже. Его в сорок втором в летное училище отправили, потому что он успел один курс в институте отобучаться. У него до войны увлечение было – топография, поэтому в летное и взяли – на местности сверху хорошо ориентировался. Причем он не просто ориентировался, у него талант был – посмотрит на любую местность, даже просто так посмотрит, не сверху. И уже карту может нарисовать. С точностью до полуметра почти. Ему было девятнадцать лет, когда он пропал.

– Пропал?

– Ну, без вести пропал, – пояснил Гобзиков. – Это все равно что погиб. Даже самолет не нашли. В болото, наверное, свалился. Тогда многие без вести исчезали, война, ничего не поделаешь. Знаешь, что самое интересное?

– Что?

– К нам потом после войны приезжал боевой товарищ деда, его ведомый. Документы привез, ордена. Так вот, этот летчик рассказывал, что дед записи делал даже во время боев. Другие летчики после боя расслаблялись по-разному, а дед все время что-то чертил и высчитывал. И еще товарищ деда рассказал, что дед был прирожденным истребителем. Валил немцев направо-налево, ему даже хотели Героя Советского Союза дать. Недолго это, правда, было...

Гобзиков раскочегарился. Даже руками стал размахивать, изображая, как его дед сбивал ястребов Геринга. А я думал. Мне было о чем подумать. Раньше мне никто не встречался, кто хотел бы стать летчиком или у кого родичи были бы летчиками. Ну, старого я в расчет не беру, а так никто не встречался.

Вообще таких случайностей не бывает, конечно...

– Недолго дед летал только, – сказал Гобзиков.

– Почему?

– Товарищ рассказывал, что дед как-то необычно летал. Вроде как он по-особому маневрировал, гораздо эффективнее, чем все остальные. Немцы его боялись очень, называли Смерть-Иваном. А потом на их участке фронта появился немецкий ас. И в первом бою он положил на землю шесть наших самолетов. А во втором бою еще четыре. Немец летал на черном «Ме-109», и мой дед решил его завалить. Он вылетел на патрулирование и просто не вернулся. А черный «мессер» еще несколько раз появился, потом исчез, его потом видели на других участках.

– А моего сбили во втором полете, – грустно сказал я. – Даже полетать не успел...

– Точно по статистике.

– Как это?

– По статистике в середине и начале войны пилоты «Ил-2» совершали только два боевых вылета – один первый, другой последний. Единицы только смогли дожить до Победы...

Гобзиков поглядел на карту. Я вдруг понял, что совершенно забыл, зачем к нему заявился. Неожиданно оказалось, что мне с Гобзиковым интересно.

– От отца только карты и остались. От деда тоже, карта и дневник. Но в нем тоже одни какие-то рисунки, записей почти никаких нет. Но знаешь, я думаю, что во всех этих картах есть какой-то смысл...

Гобзиков замолчал. Понял, что чересчур разоткровенничался.

– Я вообще-то к тебе по делу... – начал я.

– А на чем ты добрался? – перебил меня Гобзиков.

– На мопеде. Там оставил...

Я махнул рукой.

– У тебя «Иволга»?

Я чуть не плюнул, но спохватился:

– Да нет, «Иволги» не было, японца взял...

– А, ну да... – Гобзиков отвернулся.

– «Хонда» бензина меньше жрет, – объяснил я. – И масло туда можно обычное заливать, а в «Иволгу» только высшей очистки.

– Ясно, – кивнул Гобзиков на кофр. – Это у тебя видеокамера?

– Ага, – подтвердил я. – Велели заснять, ну, как я...

– Отлично! – обрадовался Гобзиков. – Видеокамера – это как раз то, что нужно! Становись вон туда!

Гобзиков указал пальцем в угол сарая. Ожил Гобзиков, ожил.

– А как же извинения?

– Потом, потом. Видишь ли, я радиоприемник вроде наладил, хочу сейчас в эфир выйти, а ты как раз снимешь, чтобы все это было зафиксировано. Хорошо?

– Хорошо...

– Да, и это... синяки у меня, ну сам понимаешь...

– Ну да, глупо выглядеть будет.

Я отошел в угол и стал настраивать камеру. Гобзиков возился со своим приемником, чего-то вертел, чем-то щелкал, на стрелочки смотрел. Затем он принял на стуле торжественную позу, сделал мне знак и замкнул рубильник.

Радиоприемник загудел, лампы стали разогреваться, запахло электричеством, внутри ящика что-то задребезжало, а сам он стал подскакивать. Гобзиков пустился крутить ручки настройки. Из динамиков послышался эфирный вой и космический скрежет, затем тупое китайское сюсюканье, затем вдруг что-то резко щелкнуло и стало тихо.

– Получилось... – сказал Гобзиков.

Внутри приемника с треском лопнула лампа, и над крышкой поднялось молочно-зеленое свечение, неприятное для глаз. И звук какой-то появился, у меня от него сразу челюсти заболели. Молочное марево задрожало и стало закручиваться в плотную спираль. Я почувствовал, как кожу с левой щеки начинает стягивать, испугался, что и самого меня затянет в эту спираль, и схватился за какой-то старый телевизор. Но камеру из рук не выпустил.

– Снимай! – крикнул Гобзиков.

Вой усилился. Недавно я видел по телику передачу про терменвокс, так вот звук в сарае получался приблизительно такой, какой издавал терменвокс [6] . Будто кошку медленно прокручивали в мясорубке.

Зеленая пелена поползла по сторонам, сарай наполнился колеблющимся лазерным дымом, Гобзиков крикнул:

– Ложись!

Я послушно хлопнулся на пол. Звук перешел в вой, затем в рев, затем зеленый цвет резко стал красным, воздух лопнул, и под потолком сарая поплыл огонь. Такой огонь получается, когда горит газ. Синеватый, даже лиловый, чуть колеблющийся, наполненный оранжевыми прожилками. Мгновенно стало жарко и трудно дышать, я понял, что выгорает воздух.

– Егор, – позвал я. – Может...

– Снимай! – завороженно прошептал Гобзиков. – Снимай!

– Что снимать-то?

– Все!!!

Я снимал. Огонь расползался под потолком. Запахло горелой клеенкой, потом под потолком хлопнуло, огонь всосался в какую-то щель и пожара не стало.

– Бежим! – Гобзиков схватил меня за руку и потянул в сторону выхода.

Я медленно перекатился на живот и пополз за Гобзиковым.

Мы выбрались на воздух и отдышались.

– Что это там случилось? – не понял я. – Почему все погасло?

– Не знаю. – Гобзиков лежа пожал плечами. – Иногда такое с пожарами бывает. Самопроизвольное самопогашение. Что-то с тягой. Воздух заканчивается, огню больше нечем гореть, и огонь вытягивается туда, где есть кислород. А там, где есть кислород, нет материала для горения – и все, пожара больше нет. Так, наверное, и вышло. А вообще здорово все получилось!

– Это ты называешь получилось? – усмехнулся я и вытер с лица сажу.

– Конечно, получилось! – улыбнулся Гобзиков. – Я три месяца возился, и у меня ничего не получалось, а сегодня...

– Сарай чуть не сгорел, – напомнил я.

– Да черт с ним, с сараем! У меня получилось! Ты все записал?

– Записал. – Я похлопал по камере.

– Здорово! – Гобзиков взял какое-то ведро и уселся на него. – Сегодня великий день...

– Да уж, – согласился я. – Великий до зеленки... У меня великие дни просто стаей пошли, один за другим.

– Такое бывает, – сказал Гобзиков. – Ты вот астрономией увлекаешься, ты должен знать.

Интересно, откуда Гобзиков знал, что я увлекаюсь астрономией?

– Все предметы в пустоте притягиваются друг к другу. И события в пустоте не могут оставаться одинокими, все события тоже притягиваются. Стоит произойти одному событию – как тут же к нему спешит другое.

– Интересная теория, – сказал я.

– Да, – согласился Гобзиков. – Жаль, что не я ее выдумал.

– Да... Хорошо, что не сгорели...

Я спрятал камеру.

– А я второй раз уже горю, – сказал Гобзиков.

– Сарай-то все-таки оплавился вроде бы. Крыша. Мать не будет орать?

– Не будет. А с сараем ничего не поделаешь. Издержки производственного процесса. У меня все время что-то взрывается и горит... А сарай давно велели снести, а у нас все руки не доходят... Рано или поздно я его все-таки сожгу. Жалко аппарат только...

Со стороны города послышались вопли пожарных сирен.

– Со спутника, что ли, засекли, – предположил наивный я.

– Соседи стуканули, – объяснил Гобзиков. – Что за люди...

Я поморщился.

– Слушай, – сказал я Гобзикову, – я, пожалуй, оторвусь, а? У меня уже два предупреждения, не хочется еще в пожарную сводку попасть. Зучиха тогда вообще сожрет, со всем кишечником... Мать уехала на курорт, камни к себе прикладывает, так если она вдруг прознает, она их ко мне прикладывать начнет. А они горячие, сам понимаешь...

– Конечно, – кивнул Гобзиков. – Понимаю. Я скажу, что замыкание случилось... Слушай, потом пленку-то можно будет посмотреть?

– Я тебе DVD сделаю, – пообещал я.

– Да у нас плеера нет...

– Как нет? – не понял я. – А, ну да... Хорошо, тогда приходи ко мне, у меня и посмотрим. Пойдет?

– Пойдет, – кивнул Гобзиков.

– Номер свой дай. – Я достал мобильник и внес в память телефон Гобзикова.

– Только...

Гобзиков нахмурился. Но я понял, о чем тот хочет попросить. Чтобы я звонил сам. Ведь все входящие бесплатно.

– Хорошо, – кивнул я. – Позвоню. Ну, ладно, я поехал...

Я побежал к дому № 8а.

Шпанюков на мопеде уже не было, они забрались на березу и наблюдали за приближающимися пожарными. Я растолкал своего японца, свернул в проулок и прибавил газу.

Всю обратную дорогу я почему-то чесался. Перед глазами стояла мутная зеленая пелена, правая щека дергалась, и вообще жизнь дерьмо. Почему она в этих очках все время? Может, глаза болят?

Глава 8 Военно-полевая психология

Снова сидела справа.

Чего-то рисовала в блокнотике.

И мелкая косичка за правым ухом, но не заплетена до конца, спичка вставлена. На самом интересном месте.

Блин, мощная косичка, волнует меня.

– Мы в кольце враждебных государств, – сказал Найм. – Какие самые враждебные?

– Америка? – неуверенно предположил Антон Бич.

Найм хмыкнул.

– Китай? – предположил еще кто-то.

Найм хохотнул.

– Главные враги России – это Польша и Финляндия, – просветил Найм после трагической паузы. – Именно эта парочка. Они затаили глубокую ненависть к нам за то, что веками пребывали в составе нашего государства. За то, что мы их спасали столько лет... Обычная варварская неблагодарность! Вассалы мстят метрополии. Если бы Польша или Финляндия были чуть побольше или если бы у них было ядерное оружие, они давно бы на нас напали! Запомните это твердо и никогда не поворачивайтесь к поляку или финну спиной! Финн воткнет вам в спину финку!

Все мы и так уже давно знали про двух главных врагов России, года два уже, наверное. Но каждый раз изображали дремучесть в этом вопросе, это улучшало настроение Найма и в итоге повышало общую успеваемость.

Найм молчал минуты полторы, собирался с мыслями. Собравшись, выдал:

– Орлов. Вам ничего это не говорит?

– В этом городе что-то взорвалось, кажется... – сказала Зайончковская. – Химический завод вроде бы...

Найм воздел к потолку очи. На потолке удивительно реалистично был нарисован финский флаг. Белое поле, синий крест. По белому тянулись грязные следы тяжелых ботинок, как будто кто-то хорошенько потоптался по потолку, вернее, по флагу. Финнов Найм не любил гораздо больше, чем поляков. На этот счет имелось две версии.

Что невеста Найма когда-то предпочла бравому морпеху дебелого суоми, уехала в Хельсинки и открыла там сыроварню.

Что однажды, в тысяча девятьсот семьдесят каком-то году Найм, еще будучи юношей, был побит членом юношеской сборной Финляндии по хоккею с мячом.

Созерцание поруганного вражеского флага Найма завсегда успокаивало, поглядев чуток, Найм сказал:

– Орлов – это небольшой город режимного типа на Карельском перешейке. Он ничем не примечателен. Кроме того, что там есть небольшой завод по производству гироскопов для ПЗРК! Что такое ПЗРК?

Никто не знал, что такое ПЗРК. Кроме Чепряткова.

– Переносной зенитно-ракетный комплекс! – бодро ответил Чепрятков.

– Вот именно, – сокрушенно сказал Найм. – А весь завод был сожжен! Дотла! Теперь наши новейшие ПЗРК остались без средств наведения. Они не попадут даже в низколетящую цель. Мы не можем сбивать их самолеты и вертолеты...

– И что? – спросила Зайончковская.

– А то, что от Орлова до финской границы восемь километров. Это они. А небо родины теперь оголено, теперь в нем могут болтаться все, кому не лень... Но вам же на это плевать...

Найм снова с грустью поглядел на потолок.

Не помогло.

– Эх вы, – сокрушенно вздохнул он. – Потерянное поколение. Стрелять не умеете, гранату бросать не умеете...

– «Холодная война» давно закончилась, – напомнила Халиулина. – Мы ни с кем не воюем. Зачем нам кидать гранату?

– Татаро-монгол не спрашивают, – злобно огрызнулся Найм. – Вы нас...

С историей у Найма было туго, сразу вспомнить он не мог.

– Триста лет, – неправильно подсказал Чепрятков.

– Триста лет трамбовали! – закончил Найм. – А теперь говорите о миролюбии!

Халиулина симпатично покраснела. Но не обиделась, от удовольствия покраснела. Она гордилась, что татары почти триста лет держали всю Русь, что она сама из-под Казани и что один из ее далеких предков был чуть ли не конюшим у Ивана Грозного. Ну, после того, разумеется, как Иван натянул Астрахань, Казань, Волжскую Булгарию и другие каганаты. При всем этом Халиулина являлась завзятой пацифисткой, даже значок соответствующий носила.

– Халиулина, вот ты татаро-монголка. – Найм скрючился лицом. – Скажи мне, вот что такое пайцза?

Халиулина не растерялась.

– Что такое «пайцза», я не знаю, но зато знаю, что в наших учебных заведениях запрещено разделять людей по национальному признаку. К тому же нельзя произносить непристойные слова.

Найм захихикал.

– Милая моя Халиулина, «пайцза» – это не непристойное, как ты изволила выразиться, слово. «Пайцза» означает всего лишь ярлык на княжение. Надо знать историю своего народа. Да уж...

Найм взглянул на Халиулину с древнеславянской горечью, но и с древнеславянским превосходством.

– Но татары были, конечно, воины... – вздохнул Найм. После чего поведал, почему в 1237 году ханы так быстро разобрались с русскими княжествами. Дело было не в раздробленности, не в малочисленности русского войска и не в предательстве отдельных несознательных князей. Все преимущество, оказывается, заключалось в саблях.

– Пока русский ратник только поднимал свой меч, татарин его своей легонькой саблей два раза успевал по горлу полоснуть. Вот так, вот так!

Найм изобразил, как именно злые и юркие пращуры Веры Халиулиной расправлялись с нашими медлительными предками.

– Если бы не сабли, мы бы вам ого-го... – вздохнул Найм и вернулся из старины глубокой в класс.

Класс слушал.

– Не умеете стрелять, не умеете снять часового. Вы просто неудачники. Да...

Найм постучал ключами по столу.

Становилось скучно.

Чепрятков раскрашивал учебник по ОБЖ, пририсовывал к картинкам разные не полагающиеся им детали. Шнобель разглядывал плакаты с обмундированием солдат армий разных стран. Мамайкина читала журнал, Лазерова слушала музыку. Зайончковская рассматривала пузырек с каплями в нос, намеревалась лечиться.

Она снова смотрела в стену. Мания какая-то, какое-то болезненное стеносмотрение...

– А вот ты, Халиулина, наверняка не знаешь, где у автомата приклад, а где ствол.

– Не знаю и знать не хочу, – отвернулась Халиулина. – Я за мир во всем мире. Я пацифист.

– Пацифист... – передразнил Найм. – Это мне говорит девушка, чей прадедушка половину Европы захватил! И все равно, Халиулина, нормативы тебе сдавать придется. Твое татаро-монгольское происхождение тебя не спасет! А сегодня наше занятие снова посвящено самому святому – автомату Калашникова. Целая пара.

Класс простонал.

Прошлые две пары, те, что я еще присутствовал, тоже были посвящены самому святому. И тогда все уроки Найм представлял нам технику обращения с «АК».

Он разбирал «АК» на время – тридцать секунд.

Он разбирал «АК» с завязанными глазами – тоже тридцать секунд.

Он разбирал «АК» с завязанными глазами и одной рукой – а вдруг другую руку оторвет осколком?

Сегодняшний день не стал исключением.

Продемонстрировав искусство разбора автомата, Найм продемонстрировал нам в нагрузку еще и несколько приемов боя. Мы спустились в подвал, в тир, Найм раздал боксерские шлемы, пенопластовые жилетки, налокотники и другие средства защиты и велел нападать. Нападали Чепрятков, Антон Бич и классные каратисты. Они нападали, а Найм лупил их с помощью автомата. Отлупил всех.

Чем подтвердил высокий уровень лицейских преподавателей.

Натешившись своим превосходством, Найм развесил по стенам набитые соломой мешки, достал из сейфа штыки, присобачил их к автоматам и велел мешки вспарывать.

Целый урок вспарывания мешков, что было довольно забавно. Вспарывать понравилось всем, даже некоторым девушкам. Мамайкиной, например. Лицо ее выражало кровожадное удовольствие, рука ни разу не дрогнула, глаз не моргнул, всаживала штык в печень, выворачивала ее наружу.

А Лара вот отказалась. Без объяснения причин. Чем вызвала у Найма лишь саркастическую ухмылку.

Интересненько-интересненько, а может, она тоже пацифист? Как Халиулина. Пацифистка то есть? Я вообще-то обожаю пацифисток. А особенно пацифисток с косичками за правым ухом. Как вижу таких пацифисток, так сразу начинаю волноваться. Пацифистка с автоматом в руках меня вообще приводит в священный трепет, зовет к свершениям. А почему, интересно, она ни с кем не разговаривает? Сверхзамкнута? Считает общение с нами ниже собственного достоинства? Слишком устала от жизни? Так я сам слишком устал от жизни. Я вообще главный усталец и замученец, я могу с ней в этой замученности посоревноваться...

И нечего так приваливаться к стене!

Найм принялся демонстрировать приемы жонглирования. Все тем же автоматом, гранатами, штык-ножами, и, разойдясь, пообещал ознакомить нас с техникой жонглирования работающей бензопилой. К жонглированию бензопилой я относился с еще большим скепсисом, но Найм только тупо хихикнул и объявил, что жонглирование бензопилой может в некоторых условиях жизнь спасти.

После чего Найм уселся на стул и хохотал три с половиной минуты. Видимо, вспомнив какую-то историю спасения жизни с помощью бензопилы. Мы ждали. Нет, Найм не был пьян, он просто всегда был такой. Когда-то он служил в ограниченном контингенте наших войск в Анголе, его похитили тамошние партизаны. И четыре года держали в бамбуковом ангольском зиндане с огромными тараканами, а питался он исключительно вареной обезьяниной. Пока его не обменяли на какого-то мелкого натовского шпиона. Обезьянья диета серьезно повлияла на мозг Найма, с тех пор мяса Найм вообще не ел и все время пребывал в состоянии легкого и злобного жизнерадостного аффекта, резко переходящего в депрессивную меланхолию. И так же резко возвращающегося обратно.

Насмеявшись, Найм отпустил нас на перерыв, велев потом подниматься в кабинет.

Перерыв получился коротким – всю перемену Зайончковская терзала нас на предмет собирания взносов на фейерверки к летнему празднику. Взносы сдавались неохотно, до праздника было еще далеко, к тому же Чепрятков уверял всех, что Зайончковская собирается прокрутить взносы через банк своего дяди, чтобы хватило денег на пластическую операцию. Антон Бич скрипел зубами и обещал Чепряткова урыть до майских праздников. Но негромко, негромко обещал.

А сама Зайончковская с Чепряткова взнос брать не стала, сказала, что она сама внесет за него, а на высвободившиеся деньги Чепрятков пусть приобретет себе хороший дезодорант, а то от него воняет, как от старого валенка.

Чепрятков громко смеялся.

Потом звонок, вторая часть пары, мы поднялись в кабинет.

– Продолжим автомат Калашникова, – сказал Найм. – Разборка и сборка.

Мука какая.

– А стрелять-то когда будем? – спросил Чепрятков. – Вы обещали стрелять.

– Ты, Чепрятков, никогда не будешь, – успокоил Найм. – Таким, как ты, оружие нельзя доверять. Я бы тебе швабру не доверил... Ну да пусть... Итак, в прошлый раз я задал вам задание – изучить материальную часть. Изучили?

Класс промолчал.

– Значит, изучили. Тогда к доске пойдет...

Найм повел ручкой по журналу.

– К доске пойдет... Кокосов.

Неожиданно, однако.

– Я же на больничном был, – напомнил я. – С темой плохо знаком.

– Да, – согласился Найм, – хворал... Тогда, может, твой товарищ Носов нам покажет?

Шнобель вскочил с места. Быстро придумать отмазки у него не получилось, и он расхлябанной походкой направился к столу. Найм с сержантским видом сунул Шнобелю автомат. Шнобель положил его на стол, отстегнул магазин, вытащил шомпол. На этом его познания в оружейном деле заканчивались. Шнобель неумело шмыгнул носом, оглядел класс в надежде подсказки.

– Там такой рычажок сзади, – посоветовал Чепрятков. – Но нажимать не на него, а на коробку.

Шнобель посмотрел, нажал, снял крышку. Попытался вытянуть пружину. Пружина не вытягивалась. Шнобель подналег. Пружина сжалась, щелкнула, затем распрямилась и треснула Шнобеля в лоб.

Это было роскошно.

Шнобель взвизгнул и выпустил автомат. «Калашник» мелодично опустился прикладом на дорогую носовскую обувь.

Шнобель заорал.

Говорить, что класс заржал, излишне.

– Носов! – заорал Найм. – Носов, на место! Быстро!

Шнобель захромал от стола. Найм принялся собирать рассыпавшиеся по полу детали оружия, не переставая при этом ругаться на незнакомом языке, видимо, на ангольском. Управившись со сборами, рассвирепевший Найм вызвал на разборку, конечно же, пацифистски настроенную Халиулину.

Халиулина вышла с твердым намерением автомат испортить – я это по ее лицу просто видел. Халиулина задумала – Халиулина сделала. Затвор автомата заклинило. Найм, ругая проклятое иго, долго ковырялся в оружии отверткой. Исправив поломку, он вздохнул, вытер пот.

– Вот так, – сказал он. – Вот так. Наша страна со всех сторон окружена базами НАТО, а ты, Халиулина, не можешь автомат собрать. И ты, Носов, его на ногу роняешь. Да если вас бросят в бой, то вы там просто перестреляете друг друга! А не противника... Вы думаете, они с вами церемониться будут?

Найм грохнул автомат на стол, посмотрел в утешительный потолок, вздохнул и принялся опять изучать журнал.

Класс ждал. Всем было известно, что безобидный, в общем-то, Найм мог и разозлиться. Особенно если его хорошенько оттерзать двумя-тремя неумехами. А рассвирепевший Найм начинал ставить «неуды» в хаотическом порядке, и эти «неуды» потом приходилось зверски отрабатывать.

– А давайте-ка мы испытаем нашу новенькую, – промурлыкал Найм. – Лариса... Прошу вас, Лара.

У наших преподов привязываться к новеньким – просто какая-то болезнь. Впрочем, наверное, не только у наших. Везде такие скучные дела. А так и след! Новеньких надо трепать! Чтобы мало им не было, чтобы чувствовали железную лапу на своих тощих аристократических шеях...

– Вы, кажется, не слышите, Лара? – проворковал Найм.

Тут я понял, что Найму уже донесли про инцидент в спортзале. Донесли про унижение Автола, и Найм, как каждый уважающий себя преподаватель, собрался расквитаться за коллегу. Хотя, насколько я знал, Автола Найм не уважал совершенно. Но мужская солидарность, тут уж ничего не поделаешь.

Растерзание Лары было заготовлено заранее.

– Вы не слышите... – уже утверждающе произнес Найм. – Что же, хорошо...

Лара вышла к столу.

Взяла автомат. Автомат ей совершенно не шел. Он был большой и тупой, и ни к месту совершенно, гнусное сочетание получилось.

– Разбирайте, – предложил Найм.

Лара не разбирала.

– Что? Вы, дорогуша, не умеете разбирать автомат?

– Не умею, – ответил Лара.

– Тут вообще кто-нибудь чего-нибудь умеет? – простонал Найм. – Есть хоть один умеха?

– Я умею, – отозвался Чепрятков.

– Помолчи, балбес. Вы меня вообще утомили, – сказал Найм. – Я от вас устал, граждане. Пошли вон.

– С уроков отпускать запрещается, – напомнила Зайончковская.

– А я вас не отпускаю, я вас выгоняю. Хотя нет, не выгоняю. Положи автомат! – рявкнул Найм на Лару.

Лара положила.

– На место ступай.

Лара отправилась к стене.

– Вы бесполезны, – с горестью сказал Найм. – Вы ничего не можете, не умеете и не хотите. Вам бы только учителей обижать! Уйду в Кадетский корпус, меня туда давно зовут...

Найм почти что всхлипнул.

– Не уходите, – попросила за всех Зайончковская.

Найм был полезен. Организовывал школьные вечера, походы, поездки в Великий Устюг и в другие интересные места. Хорошо организовывал, с душой. Пусть лучше он их у нас бы организовывал, чем в Кадетском корпусе.

– Покуситься на бедного учителя... – продолжал Найм. – Как не стыдно...

– Ничего себе бедный! – вставил Чепрятков. – На «Хаммере» ездит!

Найм молча отстегнул с пояса штык-нож и воткнул его в стол.

– Вот вы думаете, вы такие умные. – Найм оглядел нас взглядом бывалого рэмбо. – А между тем вычислить напавшего на Аверьяна Анатольевича – раз плюнуть!

– А чего его вычислять-то? – сказал Чепрятков. – Это Гобзиков. Это и так всем известно...

– Это не доказано, – привычно вмешалась Зайончковская. – Ты, Чепрятков, какой-то баран упертый просто...

– Гобзиков, Гобзиков, – не услышал Чепрятков. – Гений зла, буквально Владыка Тьмы.

Класс, само собой, засмеялся. Гобзиков – и Владыка Тьмы – это сильно.

– Повторю, что вычислить покушавшегося – плевое дело. Я смогу это сделать за десять минут.

– Это невозможно, – сказала Зайончковская. – Тут нужен детектор лжи...

– Не нужен никакой детектор лжи, – безапелляционно заявил Найм. – Десять минут – и все. Военно-полевая психология позволяет определять, врет человек или нет, с вероятностью до девяносто восьми процентов. Попробуем?

– Давайте, – за всех ответил Чепрятков.

– Отлично. Но надо, чтобы вы выполнили одно условие.

– Выполним условие, правда, черви?

– Тогда слушайте. Этот метод основан на следующем. В некоторых органах человеческого тела очень много кровеносных сосудов. Например, в ушах. Когда человеку стыдно, когда он совершил какой-нибудь нехороший поступок, у него повышается давление. Контролировать это мыслью невозможно, давление все равно повышается. Кровь приливает к ушам, а они краснеют. Только для того, чтобы определить виновника, нужна тишина. Вы должны молчать и слушать.

– Чего слушать-то... – начал Чепрятков, но осекся.

– Слушайте.

Мы стали слушать тишину. Найм смотрел на нас. Вернее, не на нас, а на каждого. И одновременно на всех. Как плакат, призывающий записываться в добровольцы.

Попялившись так минуты три на всех, Найм приступил к персональной обработке. Смотрел уже на каждого, начиная с первой парты.

Почти все не выдерживали и отворачивались. Лара тоже отвернулась.

Выдержал Шнобель. И уши у него не покраснели. Но зря это Шнобель так, надо было быть как все, надо было отвернуться, а не демонстрировать так уж явно свою кристальность и незамутненность. Когда дело дошло до меня, я отвернулся. Найм пополз взглядом дальше.

Чепрятков тоже выдержал и не отвернулся. Гаишные близнецы покраснели не только ушами, а всей головой, а отвернулись заранее. Но поскольку все знали, что близнецы, в общем-то, дураки, подозревать их в нападении на физрука было глупо.

Вера Халиулина не покраснела и не отвернулась – такой человек, как Халиулина, не краснел и не отворачивался никогда, поскольку никогда никого не обманывал.

Найм пошел сверлить по второму кругу. Глаза его резали воздух мощным лазерным прицелом – вполне возможно, обезьянья диета сообщала организму какую-то дополнительную энергетику.

И я вдруг почувствовал, как к голове начинает подкатывать тепло.

Не знаю, что это было. То ли на самом деле военно-полевая психология, то ли просто я сам стал слишком сильно убеждать себя в том, что уши у меня не покраснеют, и они, конечно, покраснели.

Тепло растекалось из шеи, распространялось по затылку и медленно вползало в слуховые анализаторы. Уши краснели, уши пылали. Я даже сделал невольное движение, собираясь потрогать их и как-то остудить своими холодными, как Северный полюс, руками. Класс плавился под взглядом Найма, растекался теплой смолой – видимо, прикладная психология на самом деле являлась эффективным средством.

– Прекратите это! – неожиданно крикнула Мамайкина. – Это Гобзиков сделал, я сама видела, как он к Лицею подкрадывался. Прекратите!

Нервничала. Может, за меня боялась? Может, она догадалась, что это мы со Шнобелем на Автола напали, и теперь опасалась за своего бойфренда?

Но приятно мне от этого почему-то не стало, только уши сильнее нагрелись.

И еще я вдруг заметил, что уши горят не только у меня. Маленькие аккуратные уши Ирины Зайончковской тоже обрели цвет флага Китайской Народной Республики. Не знаю отчего, может, у Зайончковской какие свои скелеты в шкафу были, не знаю.

Это заметил не только я, это заметил и Чепрятков. И Чепрятков отомстил за дезодорант.

– Господа лицеисты! – воззвал он. – А я зря грешил на Гобзика! Не Гобзик это! Это Зайончковская!

Староста от неожиданности раскрыла рот.

– Да-да, это Зайончковская! Поглядите, как она покраснела! Как сковородка!

– Зачем ей это надо? – спросила Лазерова. – Ты, Чепрятков, просто какой-то гонщик, гонишь без тормозов...

– Молчи, Указка, – хаманул Чепрятков. – Сейчас все объясню.

Шнобель проскрежетал брекетами. Придет домой, изобразит в тетрадке Чепряткова. Чепрятков с искаженным лицом будет висеть на мясницком крюке, наряженный при этом в строгий черный сюртук, высокие кожаные ботинки, крупновязаную жилетку.

– Сейчас все объясню, – сказал Чепрятков. – Она, то есть Зайончковская, в Автола тайно влюблена! Написала ему письмо – типа, Аверьян Анатольевич, я ваша навеки...

Зайончковская деревенела. Не одеревенела, а деревенела – постепенно превращалась в скульптуру деревянного зодчества. От такого кто хочешь одеревенел бы.

Найм грыз ручку, видимо, раздумывая, что ему предпринять. Вмешаться ли в процесс или подождать, пока мы сами друг друга перебьем.

– А Автол ей, значит, отказом ответил: говорит, я слишком прожжен, чтобы со всякими соплючками возиться. Вот Зайочковская его и невзлюбила. И решила отмстить!

Чепрятков хихикнул.

– Заткнись, Чепрятков, – посоветовал Антон Бич.

– Это жестокая месть отвергнутой женщины, – не заткнулся Чепрятков. – Она, значит, Автолу говорит...

– Помолчи, на самом деле, – негромко сказал Найм.

Но Чепрятков не хотел помолчать, Чепрятков хотел высказаться:

– Она и говорит Автолу: «Я, такая простая русская...»

– Чепрятков, заткнись! – потребовал Антон Бич уже решительнее.

– Сам заткнись! – разозлился Чепрятков. – Твоя подружка из-за любви на стену лезет, на педсостав уже нападать стала, а ты ее утешить толком не можешь!

Антон молча бросился к Чепряткову. Чепрятков стал счастливо разворачиваться в боевой порядок, но тут Зайончковская закричала:

– Антон!

Теперь уже не только уши, теперь пламенело уже все лицо старосты, уже сплошной КНР, уже сплошной цзянь цзиминь. Бич замер.

– Антон! – Зайончковская бешено огляделась, затем выбежала из кабинета.

Антон Бич рванул за ней.

– Осторожнее там, Антоха! – крикнул вслед Чепрятков. – Истерия передается по наследству!

Бич выскочил из класса.

Класс осуждающе поглядел на Чепряткова. Лю – это святое, над этим даже Чепряткову глумиться возбранялось.

А она совершенно спокойно сидела. Наверное, она не верит в лю.

– Что смотрите, черви? – пренебрежительно хмыкнул Чепрятков. – Не надо так на меня смотреть... А ладно, смотрите, мне плевать...

Чепрятков развалился на стуле, достал щипчики и принялся обкусывать ногти.

Найм медленно подошел к нему.

– Ну чего еще? – буркнул Чепрятков, не отвлекаясь от ногтей.

– Вытяни руку, – велел Найм.

– Зачем?

– Вытяни, – сказал Найм.

Чепрятков спрятал щипчики и с равнодушием вытянул руку, повернутую вверх ладонью.

Найм придвинулся к Чепряткову вплотную. Кажется, Найм доставал что-то из внутреннего кармана пиджака. Что он доставал, мне было не видно из-за спины обэжиста, но зато мне было прекрасно видно лицо Чепряткова. Чепрятков перестал веселиться, побледнел и даже облизнулся от испуга.

Найм шагнул в сторону, и я увидел. В руке Чепряткова была зажата граната «Ф-1». Разлет осколков сколько-то там сотен метров. Смерть всему живому. А на пальце Найма было надето кольцо.

– Ну, – смиренно улыбнулся Найм. – Веселись.

Класс вздохнул.

– Что? – проблеял Чепрятков.

– Веселись, говорю. – Голос Найма стал строже. – Ты же веселился вроде как... Веселись!

– Борис Михайлович... – пролепетал Чепрятков. – Не надо...

Класс замерз. Найм, конечно, был безумцем, в ангольском плену все мозги вышибли, но такого от него никто не ожидал. С перебором можно было вполне поздравить.

– Это же опасно... – сказала Халиулина. – Борис Михайлович, а вдруг он ее выпустит? Тогда она взорвется.

– В ходе татаро-монгольского ига развитие русских земель затормозилось более чем на триста лет, – ответил Найм. – Мы бы сейчас Японию перегнали. А ты, Халиулина, говоришь, взорвется...

– Борис Михайлович, я больше не буду.

И я первый раз услышал в голосе Чепряткова просьбу, а может быть, даже мольбу.

– Я больше не буду, пожалуйста...

– Отпустите его, пожалуйста, Борис Михайлович! – попросила Мамаиха.

Я поглядел на Мамайкину. Какая тоска. Второе место.

Лара смотрела на все происходящее сквозь свои фиолетовые очки, и я не мог понять, о чем она думает. Наверное, ждет, что кто-нибудь кинется на гранату, накроет взрыв своим телом.

А фиг ей, не буду никуда кидаться! У меня тело не постороннее.

Найм вернулся к гнусавому Чепряткову. Чепрятков держал гранату уже обеими руками, вытягивал их вперед, от себя, будто это хоть как-то могло его защитить в случае взрыва.

– Положи гранату на стол, – велел Найм.

– Она же взорвется...

– Положи на стол, – уже потребовал Найм.

– Я не могу...

– Положи! – Найм стукнул по столу кулаком.

Чепрятков разжал ладони. Граната грохнула на железо. Откатилась чуть в сторону. Чепрятков смотрел на нее, наверное, с секунду, затем сложился чуть ли не вдвое и плюхнулся на пол.

Мне тоже захотелось на пол, но я удержался. Кое-кто пригнулся, Шнобель, к примеру. Девочки, пара штук, завизжали.

Найм взял со стола гранату, подкинул в воздух, спрятал в карман.

– Вставай, Чепрятков, – сказал он. – Ты настоящий герой.

Чепрятков показался, цвета блед и смущенный к тому ж.

– Вот видите, – назидательно сказал Найм. – Вот видите, что бывает с теми, кто не может отличить настоящую гранату от учебной. Учиться надо, Чепрятков, овладевать знаниями, а не по помойкам лазить...

Чепрятков, что странно, промолчал.

– Ладно, – общепримирительно сказал Найм. – Хорошо. Посмотрим, что вы продемонстрируете на стрельбах. И еще раз повторяю всем – учитесь обращаться с оружием. Вечного мира нам никто не обещал. У России есть две правые руки: армия и военно-морской флот! А все эти ядерные боеголовки – чушь, поверьте моему опыту. Решают не они, решают вот такие простые парни с нарезным стрелковым оружием! Когда финны нападут, от них ядерной дубиной не отмахаетесь.

И Найм похлопал Чепряткова по плечу рукой, с помощью которой в ангольском плену съел не одну обезьяну.

Звонок. Класс облегченно ломанулся к выходу. Я тож, я как все.

В коридоре ко мне подошел Шнобель, оттащил в сторону.

– Кокос, – зашептал он, – чуть не спалились, иван. Ситуация обостряется, иван. А ты и не чешешься.

– А как я должен чесаться? – не понял я. – Я чего-то не пойму...

– Просто чесаться! Энергично чесаться. Вот Найм ее вызвал автомат разбирать, а ты чего тормозил? Надо было вызваться самому. А потом сказать вслух, что все бабы – дуры и руки у них растут оттуда, откуда ноги...

– Зачем?

– Чем меньше мы метелку любим, тем больше по сердцу мы ей. Действуй по заветам классиков – они знали, как кошелкам лапшу развешивать. Приезжает, бывало, Пушкин в благородное собрание, видит самую красивую кочережку, подходит к ней и говорит: мадемуазель, ваша красота обратно пропорциональна вашему умственному потенциалу, я дурею просто. И все – мадемуазель уже его ненавидит и изо всех сил стремится доказать Пушкину обратное. А Пушкин уже к цыганам летит в красной шелковой рубахе, в белых лосинах, в меховом бобровом манто... А метелка ему письмо при свечах сочиняет – типа, вы оскорбили меня, но великому поэту можно все, оскорбите меня еще раз, еще раз... Вот так надо, иван. От противного.

– Так и действую. Да только просто...

– Просто у бобра на лбу короста! – ответил Шнобель в чепрятковском духе. – Иван, напрягайся! Дуй к этой пегой красавице и скажи, что повергнешь к ее ногам свою драгоценную щитовидную железу. Так.

Шнобель свалил, а я все-таки направился к Ларе. Она сидела на скамеечке у батареи. Так себе, спокойно сидела, будто и не случилось вообще ничего. Книжку читала какую-то вроде как. Читательница. Вот так всегда, сперва книжки читают, потом стихи сочиняют, а потом бутылку нитроглицерина в царя-батюшку. Девчонки – просто занозы какие-то, особенно с косичками. Вот те, кто с косичками, в очках и с подозрительным цветом волос, – все они неблагонадежны, нуждаются в присмотре. В пристальном надзоре умудренного жизненным опытом человека.

Например...

Я почти уже дошел до скамейки, но на полпути меня подхватила Мамайкина. Мамайкина принялась верещать, что скоро в наш город приезжает какой-то там крутой балет и что нам обязательно надо на него сходить, поскольку такое бывает раз в сто лет... Ну и так далее. Мамайкину услышал Чепрятков, который тупой громадой нависал возле трубы. Чепрятков уже вполне оправился от обэжэшного шока и вполне был готов веселиться и дальше. Посему он принялся, не отрываясь от твердой штукатурки стены, изображать балетные па.

Мамайкина поглядывала на него с неодобрением, я же находил ужимки Чепряткова достаточно веселыми. Особенно повеселил меня следующий чепрятковский пассаж: приклеившись к стене с лицом умирающего лебедя, он начал подергивать то правой, то левой грудью, а иногда обеими вместе. Грудные мышцы Чепряткова благодаря регулярным упражнениям и общей физической предрасположенности, были гипертрофированы вполне изрядно и дергались мощно.

Мамайкина тоже это увидела, и поразилась, и даже открыла от поражения рот. Я прыснул. Чепрятков продолжал дергать титьками, и мне показалось, что он дергает не просто так, а изображая «Времена года» композитора Вивальди.

– Ну, ты и урод, Чепрятков, – только и смогла сказать Мамайкина.

После чего отправилась в сторону компьютерного класса, потрясенная с ног до головы.

– Сама такая! – крикнул вслед Чепрятков.

Я вздохнул.

– Чепрятков, – сказал я строго, но заранее примирительно, – ты это, потише давай...

Чепрятков отреагировал на такую наглость как всегда – дебильно, но величественно. Он сделал позу «двойной бицепс». Возразить на «двойной бицепс» было нечем. Пребывающие в рекреации мальчики растерянно отвернулись, девушки тоже отвернулись, но отвернулись заинтересованно.

А она на Чепряткова поглядела совсем равнодушно. Я это отметил и хотел было все-таки дойти до нее, но вернулась Мамайкина. Мамайкина снова затрещала про свой балет, а потом мы отправились в кабинет, поскольку перемена подошла к концу.

На следующих переменах тоже поговорить не получилось. То все время кто-то рядом околачивался, то вдруг на меня накатывалось яичное стеснение, совершенно мне несвойственное – обычно я с девчонками не стесняюсь, беру за жабры сразу, они у меня не трепыхаются. А тут незадача какая-то...

Хотя на большой перемене, в буфете, все почти уже получилось.

Народу в буфете было обычно немного. Некоторых лицеистов забирали обедать родители, другие бегали в соседнее кафе «Интермедия», там подавали картофельную запеканку, свежую пиццу, лазанью и какую-то еще мексиканскую дрянь.

А некоторые, например, Мамайкина и Лазерова, и вовсе приносили обед из дома в специальных японских коробках. В «Интермедии», по их мнению, был сплошной холестерол, а в лицейском буфете сплошной сальмонеллез.

Сам я, кстати, тоже обычно обедал в «Интермедии». Брал пиццу и сок. В буфет же заходил редко, когда на улице был дождь и тащиться в кафе было вломовато. Буфетская кухня не отличалась изысканностью. Меню было довольно однообразным. Котлеты, печенка или минтай, на гарнир макароны или рис. Компот из сухофруктов с тараканами изюма.

Запеканка. Коржик «Школьный».

Коржик «Школьный» я всегда и брал. Стоил он совсем ничего, но после коржика не хотелось есть почти до вечера. Гениальное изобретение.

В тот день тоже был дождь, Шнобель побежал с зонтиком в кафе, я спустился в буфет. В очереди стояли человек пять, она была крайней, проблемы сальмонеллеза и холестерола ее не очень волновали. Я собрался с духом и не оробел. Спросил:

– Коржики есть, не знаешь?

Она пожала плечами.

– Я люблю «Школьный». – Я продолжал дранг нах остен [7] . – В «Интермедии» итальянский кекс пекут, а мне кажется, «Школьный» лучше. Кекс – это фигня...

– Да, – сказала Лара, – а я думала, ты яйца любишь...

Я тупо покраснел, но нашел в себе силы весело хихикнуть. Она взяла похожего на мумию минтая, рожки, компот – комплексный, короче, обед, после чего уселась у окна и принялась обедать и в окно поглядывать.

Я получил коржик и стакан компота. Все-таки хотел подсесть, но потом решил, что так откровенно навязываться, наверное, на самом деле не стоит. Можно отпугнуть. Выпил компот, сгрыз коржик, коржик сполз в желудок и притаился в ожидании свершений.

Последней парой была мировая художественная культура. Культура не очень занимала меня, но я исправно выслушал лекцию про особенности средневековой церковной архитектуры и про то, что церковь и цирк – слова однокоренные.

На МХК можно было сидеть вольно, как хошь, и ко мне подсела Мамайкина, она слушала внимательно и старательно конспектировала в тетрадь. И даже зарисовывала что-то, при этом нагло наступала мне на ногу, просто трамбовала мою ногу с каким-то недостойным вице-чемпионки по красоте остервенением.

Лара тоже что-то зарисовывала, но что именно, мне видно не было. Косичка от усердия подрагивала.

Так прошел учебный день. Безрезультатно. Разве что я пальцев ног чуть не лишился, ну, а потом мы еще с Мамаихой немножко пообжимались возле котельной. Как собаки. Потом я вернулся домой, залег в трубу и стал немного думать. Лежал в трубе и искал причину. Вернее, повод. Для нормального знакомства.

Можно взять и банально пригласить в кино. Но она сразу поймет, что я подбиваю клинья, в кино просто так не приглашают. Хотя с другой стороны, после случая с яйцом это было вполне нормально – чел из чувства благодарности пригласил подружку на вечерний сеанс, спасибо хочет сказать за вовремя спасенную жизнь...

Но это будет выглядеть тупо.

И вообще все тупо. После дурацкого яичного приключения я чувствовал себя редким дубом.

Можно, конечно, позвонить, попросить помочь сделать уроки... Попсовато как-то. Да и с уроками у меня все в порядке.

Можно подговорить хулиганов, типа они нападут, а тут я выскочу весь в квантовой броне...

Старо. И Лара может просечь. Может, взять, плюнуть и просто сказать «давай дружить»?

Я перекатился на бок и приложился лбом к трубе. Труба не вибрировала, в трамвайном депо снова кончился ток, трамваи стояли покинутыми на своих линиях и мокли под дождем, весь день шел весенний дождь, я уже говорил. Может, это из-за дождя и распространявшегося в природе весеннего авитаминоза подойти толком к Ларе мне так и не удалось? Хотя я и старался. Потуживался. Но не получалось. Мешало все что-то.

Но, в общем-то, идея с хулиганами может и прокатить...

А может, сделать...

Я свалился с лежанки. Лара живет у Панченко, так, кажется, Шнобель говорил. Наталья Константиновна Панченко не только журналистский кружок ведет, она не только старая туристка, она еще и секретарь в родительском комитете. Пленку с покаянием надо сдать как раз в этот самый комитет. Но пленки-то нет, свои извинения я как раз и не снял.

Надо ехать к Гобзикову. Чем скорее, тем быстрее.

Я выдал торжествующий вопль и постучался лбом о трубу.

Вот оно.

Достал телефон, набрал номер.

– Егор? Привет. Это я, Кокосов в смысле. Ну да. Слушай, я пленку твою на диск вчера перегнал, ну, с пожаром где, приезжай ко мне, посмотрим. Когда будешь? Ну, давай.

Гобзиков сказал, что будет через час.

Я устроился в кресле пилота.

До прихода Гобзикова было еще достаточно долго, надо было гробануть время. Я гробанул его на алгебру. Решал скучные уравнения, переписывал их в тетрадь вальяжным почерком.

Без пятнадцати три явился Гобзиков.

Я про себя улыбнулся. Стиль одежды Гобзикова можно было обозначить примерно так:

«Сынок, ты идешь в приличную семью».

Костюм, сорочка, галстук. Ботинки сверкают, видимо, перед тем, как нажать на кнопку домофона, Гобзиков отрихтовал их портативной бархоткой.

Я поглядел на свои грязные джинсы и рваные кроссовки – и почувствовал себя человеком мира. Человеком, лишенным предрассудков, да и вообще продвинутым по всем направлениям. И не удержался, спросил:

– В музей, что ли, собрался?

Гобзиков не ответил. Он разглядывал трубу, было видно, что труба ему нравится.

– Кресла настоящие? – спросил он через минуту.

– Угу, – кивнул я. – Вообще все настоящее. Кофе хочешь?

– Не.

– Зря. – Я небрежно ткнул машину, машина выдала эспрессо. – Ты падай, чего стоять, в ногах смысла нет.

Гобзиков опустился в кресло. Я включил телевизор, забросил в плеер диск.

– Немножко темновато получилось, – сказал я. – Цифровики с цветом плохо работают, а в сарае – сам понимаешь... Зато пожар ничего, получился. Ты пока смотри, а я инструментарий подготовлю...

– Для чего? – не понял Гобзиков.

– Ну, это... Мне же надо извиниться, ты же помнишь...

– А, хорошо.

Я побежал в дом за штативом, буком и камерой.

Когда я вернулся, запись уже провертелась. Гобзиков сидел, изучал пустой экран.

– Ну, как? – спросил я.

– Хорошо получилось, спасибо. Диск что-нибудь стоит?

– Забудь, – отмахнулся я.

Выщелкнул диск из плеера, положил на стол. Установил на полу штатив, прикрутил камеру.

– Встань, пожалуйста, к стене, – попросил я Гобзикова.

Гобзиков встал.

– Значит, так. – Я расположился рядом. – Сейчас я произнесу текст извинения, затем мы пожмем друг другу руки. И все. Минуты две, не больше. Хорошо?

– Без проблем, – пожал плечами Гобзиков.

– Как будто в Венесуэле живем, – вздохнул я. – Публичные покаяния, порки на площадях, скоро рубашки красные раздадут... Ладно, сейчас нажму на кнопку, через пять секунд пойдет запись. Готов?

Я напустил на себя американское выражение лица, завел запись, лучезарно улыбнулся и произнес:

– Я, Евгений Валентинович Кокосов, приношу извинения Гобзикову Егору за свое некорректное поведение на уроке физкультуры. Извини меня, Егор.

– Ничего, Евгений, – сказал Гобзиков и тоже улыбнулся в объектив, – все в порядке.

Конечно, фонари у Гобзикова еще не сошли, но что тут поделаешь? Пусть в родительском комитете увидят маразм в полный рост.

– Также торжественно подтверждаю, – продолжил я, – что впредь никогда не буду вести себя некорректно. В противном случае пусть меня осудят мои товарищи.

Я протянул Гобзикову руку, Гобзиков руку пожал. Немного не в тему фонари, конечно, но с этим ничего не поделать. Мы еще разок пожали руки, для закрепления. И извинение закончилось. Я остановил запись, подключил камеру к буку и быстренько перегнал видео на жесткий диск.

– Через пять минут готово будет. – Я поставил файл на оцифровку. – Давай кофе все-таки выпьем?

Гобзиков согласился. Я наполнил кружки, достал коробку с печеньем, и мы принялись кофейничать. Гобзиков ел печенье жадно, я догадался и достал еще одну коробку. Потом спросил:

– Слушай, Егор, а ты не знаешь случайно чего-нибудь про новенькую? Про Лару, в смысле? Она у нас уже давно учится, а я как-то прохлопал...

– Не, не знаю, – ответил Гобзиков. – А тебе-то... А, понимаю...

Он как-то неспокойно себя чувствовал, как-то нерасслабленно.

– Да так. – Я почесал себя за подбородок. – Интересно просто... Чем такая девчонка может интересоваться? Ну, может... на роликах любит кататься? Или на лыжах?

– На лыжах? Не знаю... Мне кажется, она фехтованием занимается.

Оцифровка и запись на диск завершились, привод зажужжал и выплюнул фиолетовый DVD. Я вытащил его и положил на стол рядом с диском с записью пожара в сарае.

Потом уже удивился.

– Фехтованием? – спросил я. – С чего ты решил?

– Я ее руки видел. Вернее, запястья. Очень хорошо развиты. Такие у фехтовальщиков бывают. И тогда... Ну, когда ты яйцом подавился, она тебя еще...

– Ну да, – кивнул я. – Было дело...

– Так она тебя не просто сдавила, она тебя еще приподняла. Она сильная.

– У тебя, однако, наблюдательность... – позавидовал я. – А я и не заметил...

– И еще. – Гобзиков взял со стола диск, спрятал его в файл и засунул во внутренний карман. – У нее реакция очень хорошая. Я сижу как раз рядом, так однажды она ручку уронила и тут же ее так легко-легко поймала.

– Ну, так и я могу... – поморщился я.

Подумаешь, реакция хорошая. У меня у самого хорошая, я сам могу кого хочешь зареагировать, только толку от этого – чуть.

– Ну, не знаю. Слушай, Женя...

– Зови меня Кокос, – сказал я. – Женя мне не... не привык я, чтобы меня так звали, как-то по ушам режет и вообще. Привычнее, короче.

– Хорошо, – согласился Гобзиков. – Это... Кокос, ты бы не мог еще разик приехать, а? Хочу запустить все-таки приемник. И документально запечатлеть. На потом.

– Ну, хорошо... Только я не знаю когда, Егор, тут такие разные сложности...

– Ладно, – кивнул Гобзиков. – Как выберешься...

– Давай на следующей неделе, – предложил я. – Я приеду, запустим твой тюнер, посидим, поболтаем об истребителях.

– Ладно, – снова кивнул Гобзиков. – На следующей неделе. Там ворота, я сам открою?

– Угу.

Гобзиков ушел. Потом я вспомнил, что кое о чем хотел Гобзикова спросить. Выскочил, догнал его у самых ворот.

– Егор, слушай, ты не знаешь, где живет Панченко, а?

– А зачем тебе Панченко? – улыбнулся Гобзиков.

– Ну, признание же... то есть извинение-то надо передать? А Наталья Константиновна как раз в родительском комитете заседает.

– Ну да, в родительском комитете. Она на Дачной живет. Дом пять.

– А ты откуда знаешь? – насторожился я.

– Картошку осенью ей выкапывал.

– На «отлично», что ли, недотягивал?

– Да нет, просто. Она одна тогда жила, и пожилая уже... Ну, пока.

И Гобзиков ушел.

Я выждал минут пятнадцать – чтобы Гобзиков успел отвалить подальше. Затем взял нужный диск, заклеил его в конверт и покатил на улицу Дачную.

Глава 9 Земля

Улица Дачная – очень красивая улица. Наш город, как и многие другие старые города, стоит на буграх. Раньше все города на буграх строили, чтобы удобнее было отражать возможную агрессию: лить кипящую смолу, кидать на головы захватчиков камни, да и вообще всячески бомбить. Улица Дачная расположена на дальнем бугре, тянется с верха до низа, за улицей начинаются всякие поля и посевы, их много, а еще дальше аэродром.

Асфальта на Дачной не было, но это оказалось даже неплохо, без асфальта вид у улицы был живописный и тихий. Дома все старой постройки и деревянные, не то что в моем районе. Это потому что этот бугор считался непрестижным – когда-то давно один дурик ляпнул, что в этом районе из-под земли сочится радон, и продвинутые застройщики сюда нос не совали.

Поэтому тут и было так хорошо. Кругом маленькие поленницы, рябина всякая, опилками пахнет. На самом деле хорошо, лег бы и жил себе потихоньку.

Дом Панченко обнаружился на середине бугра. Красивый двухэтажный домик из толстых сосновых бревен. Интересной, несвойственной Центральной России архитектуры. Никаких грядок, один сплошной газон и дорожки из синих булыжников. Несколько старых яблонь, столик со скамейкой, качели. Больше ничего.

И забора нет – один небольшой зелененький палисад. Что было уж совсем нехарактерно для наших времен железных дверей, домофонов и среднеазиатских овчарок. Хотя решетки на окнах на первом этаже все-таки были, черные, с ажурными завитушками.

Я закатил мопед внутрь палисада, подошел к двери. Ни звонка, ни видеоглазка, глушь. Пришлось стучать пальцем.

Стучал-стучал, но не достучался. То ли спали они, то ли никого дома не было.

И тут я опять выдал тупое.

Обычно я сам не терплю всякую собачью тупость и глупость, но тут на меня что-то как накатилось просто. Я вдруг решил залезть на небольшую веранду, а оттуда уже проникнуть в дом. Зачем?

Себе необходимость этого залезания я объяснил так. А вдруг уже не такая уж молодая забывчивая Панченко включила газ для приготовления омлета и про все это позабыла? Огонь потух, газ распространился, и они там с Ларой на пару угорели? Надо же спасти людей.

Лара меня спасла – что ж, я ее не спасу, что ли?

Спасу.

И даже слова не скажу, такой простой буду, такой человечный. Вынесу ее из пылающего здания, сам, конечно, изранюсь. Ожог плеча второй степени, сознание, может, даже потеряю. Итак, если что, я скажу, что полез, чтобы прекратить утечку газа. А на самом деле я не знаю, зачем полез. Просто так полез, тупо так. Некоторые вещи делаешь, не успев даже как следует подумать. Вот и я. Не успел подумать, пополз по удобным для лазанья решеткам наверх. Вскарабкался до второго этажа, перебрался на старый шифер. Осторожно, как по прозрачному льду, двинулся к веранде. Шифер был ветхий, наверное, ровесник самого дома. Кое-где прогнил, кое-где порос мхом, а кое-где грибы даже обустроились, вроде как опята. Хотя для опят был еще далеко не сезон, но в этом году все перепуталось совсем...

Я шагал мелким шаолиньским шагом, медленно приближаясь к перилам. Мне даже вроде как казалось, что я чую запах газа. А потом я услышал, как мне показалось, стон. Тут последние сомнения в оправданности моей акции улетучились, и я рванул к перилам.

Спасать.

Шифер треснул, но выдержал, я вцепился в балясины и перепрыгнул на балкончик. Дверь в дом была закрыта. Сначала я хотел просто выбить стекло, но потом подумал, что это может вызвать искру, а тогда взорвется весь дом, и я в том числе. Я быстренько достал ножик, отогнул гвоздики, осторожно выставил стекло и забрался внутрь.

Комната была маленькая и очень уютная. Кровать, кресло, торшер с набором пластинок. Старый проигрыватель с колонками на стенах. Гобелен. Вроде бы тоже старый, ручной еще работы. В углу чучело медведя в монокле, никогда чучела не видел. В другом углу комод.

Комната Лары. Это я опознал по учебнику литературы и недорогим кроссовкам под кроватью. А на комоде флакон с цветочными духами. Странно, я не замечал, что Лара душится, то есть пользуется духами. Цветочные духи – это очень трогательно. Что может быть в мире беззащитнее, чем флакон цветочных духов? Я уже было хотел их занюхать, но занюхивать было некогда, я пересек комнату, легко открыл дверь.

Второй этаж был малюсенький – крошечная галерея и еще две двери, всего три. Вниз вела лестница, такая же узкая, как и галерея. Над лесенкой висели разные припасы, лук трех видов, чеснок двух видов и какие-то сушеные корнеплоды, то ли хрен, то ли петрушка. По ступеням возле стены стояли лопаты, швабры, старинные напольные часы в количестве трех экземпляров, одни из красного дерева, остальные из черного. От сельхозвеликолепия исходил ядреный аромат, так что я даже не слышал запаха газа.

Я быстро спустился по лесенке в гостиную. Гостиная симпатичная, большую часть занимали две вещи: поцарапанный белый рояль и здоровущий кожаный диван в имперском стиле, вывезенный явно из какого-нибудь энкэвэдэвского особняка. На подлокотнике хрустальная вазочка с маслинами – оригинально. Я не удержался, подошел и попробовал.

У Панченко был вкус. Отличный вкус – маслины были самые настоящие, без всяких глютоматных изысков. Интересно, где она такие доставала? Я не удержался еще раз, съел пять штук.

Рядом с диваном стояла конторка с печатной машинкой, а возле нее бумаги. Взял верхнюю страничку – это был рассказ. Там было сверху написано «рассказ». Не люблю вообще-то рассказы, тупой жанр, только начинает нравиться, как все заканчивается, а продолжения к рассказам мало кто пишет. Но этот рассказ я с чего-то стал читать. Наверное, потому, что раньше я никогда не видел рассказов в живом виде, ранее видимые мной рассказы были либо в книжках, либо в журналах.

Рассказ назывался «Земля».

Я прочитал немного, потом перебрался на диван и дочитал уже там.

«Земля. Рассказ.

Муха лег в листья и свернул хвост, Щапов легонько пихнул пса ботинком.

– Пусто, – сказал Зыков. – Пусто. Не пойдет.

– А? – Щапов потревожил собачье брюхо еще, но Муха даже не зарычал.

– Пусто, говорю. Дальше не пойдет. – Зыков присел рядом с собакой и прижал ладони к земле, разворошил прелый мусор.

– Почему?

– Чует.

– Чего чует?

– А ты пощупай.

Щапов протер ладони и тоже приложил к земле и сразу отдернул.

– Что это?! Теплая?

– Да... – Зыков достал портсигар. – Муха, иди домой! Домой, я сказал!

Овчарка ушла. Она немного постояла, будто бы думала, а потом ушла.

– Надо до солнца вернуться, – сказал Зыков. – А то спохватятся, стрелять еще начнут.

– На. – Зыков сунул портсигар Щапову. – Кури, а то плохо потом станет, не дойдешь. Кури, кури, надо накуриться сильнее.

– Зачем? – Щапов взял папиросу.

– Вонь.

– И так вонь.

Щапов повернулся в сторону поля, но так, чтобы за спиной был Зыков, на всякий случай. Поле, огромное, от края до края, было почти неразличимо, оно угадывалось, ощущалось в зыбких июльских сумерках, вяло шевелилось, пульсируя эхом победы, поле скрежетало, позвякивало, хрустело, через туман пробивались жирные солярные столбы догоравших танков.

– Много человеков осталось, – сказал Зыков. – Вся седьмая армия закопалась. Почти... И тех тоже много. Тысяч всего, наверное, триста...

– Я к вони этой привык. – Щапов затянулся. – Ничего не чувствую. Сначала меня все тошнило, тошнило, есть даже не мог, а потом привык. Ничего не чую. Я однажды, еще раньше, до войны, в колбасную попал, так чуть в обморок не упал от запаха, а теперь ничего не чую...

– Почуешь, – перебил Зыков. – Это нельзя не почуять. Кури, сейчас уже пойдем, скоро холодно станет, а лес в низине. Штыки взял?

Щапов предъявил два егерских немецких клинка.

– Угу. – Зыков взял один штык себе. – Хорошо.

– А как мы без Мухела-то? – спросил Щапов. – Там, наверное, все бомбами нашпиговано? И мины...

– Они не взорвутся, – серьезно сказал Зыков.

Щапов хотел спросить почему, но не стал спрашивать. Они докурили и спустились к лесу.

– Тихо совсем, – прошептал Щапов. – Давно тишины не слышал...

– Это кажется тебе, что тишина, – ответил Зыков. – Вот постой.

Они остановились и прислушались. На западе, далеко-далеко-далеко, тяжело и глухо гудело, фронт ушел.

– Далеко...

– Далеко. Там должен быть ручей, овраг и ручей. Там. – Зыков указал штыком в чащу.

Они пошли в сторону канонады и остановились уже над узким ручьем. Щапов схватился за глаза.

– Что это? – Щапов принялся тереть лицо. – Глаза...

– Я тебе говорил курить, – Зыков ругнулся. – Не три харю-то, так только хуже будет, потерпи немного. Потерпи, говорю, привыкнешь скоро!

– Ну и запах! – Щапов перестал тереть лицо. – Не могу...

– Дыши глубже, ртом, привыкнешь постепенно, я знаю.

– Ты раньше врачом ведь был? – Щапов несколько раз глубоко вдохнул. – Да?

Зыков не ответил и стал спускаться в овраг, Щапов за ним.

Овраг был неглубоким, но спускались они долго, потому что Зыков осторожничал и не спешил, проверяя каждый раз сапогом, куда ступить.

– Зачем мы сюда лезем? Зачем? Тут вонь еще хуже...

– Тихо! – зашипел Зыков. – Тихо!

– Нам что, на ту сторону?

– Да.

Зыков остановился на берегу.

– Сейчас сблевану, – сказал Щапов. – Почему вода черная, а?

– Терпи. Надо выбрать место поуже. Надо вниз по течению.

– Зыков! – Щапов замер. – Зыков! Какое течение? Вода не течет! Она не течет! Зыков!

– Заткнись.

– Почему она не течет?!

– Она свернулась, – сказал Зыков.

Они шагали на запад по берегу, Зыков впереди, Щапов за ним.

– «И воды стали черными и остановились совсем...» Это случается очень редко, – говорил Зыков. – Только в дни самых страшных сражений. Тогда реки текут красным, а ручьи останавливаются вовсе. Осторожно, не ступи туда! В такие дни много бывает странного и многое происходит по-другому, сама война сходит на землю, Марс особенно ярок. И с землей тоже нелады. Но много думать об этом нельзя. Знаешь, когда я работал, у меня был один человек, безрукий...

Овраг постепенно сходил на нет, берега стали ниже, а потом исчезли, в узком месте они перепрыгнули на другую сторону и, задыхаясь смрадом, снова вышли в лес.

– Теперь уже скоро. – Зыков стал шагать медленнее и осторожнее. – Тот человек, он был на трех войнах, и везде были они. И раньше они были, я проверял специально, смотрел летописи. Не московские, конечно, удельные, там есть интересное... И вообще мировой фольклор... Где война, там и они, а где они, там война все страшней и страшней, они пьют войну...

Он вдруг замолчал и остановился, Щапов наткнулся на него и больно ударился о приклад автомата.

– Смотри, – указал пальцем Зыков. – Это здесь.

Ручей исчез.

Зыков кивнул.

– Так и есть, – сказал он. – Трава и деревья вокруг черные, словно выгорели, все точно, маленькая такая полянка...

Зыков сорвал с ближайшего дерева длинный узкий листок, и тот рассыпался в пепел, ушел черной пудрой с ладони.

– Кажется, ясень... Доставай штыки. – Зыков скинул мешок, автомат и телогрейку.

Щапов тоже разделся и вытащил из ножен штык. Он было взял еще и автомат, но Зыков остановил его:

– Оставь. Пуля дура. Штык гораздо удобнее, это и раньше знали. Привяжи его к руке, вот так, наискосок.

Зыков подал Щапову длинный кожаный ремешок.

– Оленья кожа. Ни в коем случае не выпускай штык. Если он тебя заденет...

– Где он?

– Становись у меня за спиной.

Зыков поднял с земли сук, пригнулся и двинулся вперед. Медленно, разгребая палкой черную пыль под ногами.

– У ста ручьев на закат шагать...

Зыков разгребал, Щапов шагал за ним.

– Яма в локоть в круге поляны... Темно уже...

– Зыков, ты что-нибудь видишь?

– Нет, не знаю что... Погоди-ка...

– Зык, что ты делаешь?

– Надо его приманить свежим...

Зыков засучил рукав и быстро провел острием штыка у запястья, а потом вверх, к локтю. Крови потекло много.

– Вот так. – Зыков облизал сталь. – Теперь слушай, он скоро будет.

Они замерли, Зыков присел и снова приложил ладони к земле, Щапов тоже прижал, хотя штык ему и мешал.

– Земля... Она уже готова... Она готова его выпустить... Ты слышишь?

– Дрожит...

– Это как роды, Щапов, это очень похоже, я видел... Тут надо просто чувствовать... удары, пульс, дыхание... Я слушал дыхание... Все! Здесь... В сторону!

Зыков оттолкнул Щапова, упал на колени и принялся копать землю штыком. Зло, как в мясо, вгоняя лезвие, отбрасывая в сторону влажные комья.

Щапов подполз сбоку и принялся помогать. Он зачерпывал землю каской и отгребал ее назад, за спину, земля стекала по рукам и лезвию, оставляя черные следы.

Зыков бормотал как заклинание:

– Не может сам вылезти, слабенький... Слабенький... Все не так, время такое, слабое время, слабая война... Все сейчас не так, это эти моторы... Надо помочь... Вот он! Отойди!

Щапов послушно отошел в сторону и стал смотреть. Зыков отцепил штык, погрузил руки в почву, почти по плечи, долго ими там ворочал, а затем медленно вытащил на воздух серебристое существо размером с кошку. Оно вяло шевелилось.

– Это что, и есть... дракон? – спросил Щапов.

– Да. Валькирия. Маленькая еще. – Зыков встряхнул существо, и оно открыло глаза. – Расти и расти.

– Мы его застрелим? – спросил Щапов.

– Его нельзя застрелить. Чтобы убить валькирию, нужна настоящая сталь.

– Штыки?

Зыков кивнул, поднял дракона, и броня блеснула на луннике.

– Красиво, – сощурился Щапов. – А что он ест? Ну да...

– Валькирия питается кровью павших воинов, – сказал Зыков. – Так говорится в легендах. Он может жить тысячу лет.

– Не укусит?

– Пока еще не укусит.

Зыков протянул существо Щапову.

– Они привязчивы, как собаки, – говорил Зыков. – Их слюна залечивает любые раны, их слезы прожигают металл, их зубы тверже алмаза, а кровь дарует бессмертие...

– У него что, пасть сросшаяся? – удивился Щапов.

– Да. Можешь посмотреть. Пасть надо сразу разрезать и напоить его...

– Слушай, а зачем же мы тогда сюда...

– Они могу управлять судьбой, Щапов...

Щапов шагнул назад, он запнулся за мешок, упал на спину и попытался дотянуться до автомата. И дотянулся, но к правой руке ремешком из оленей кожи был привязан длинный немецкий штык.

Зыков шагал на восток, и солнце уже поднималось. Когда он вышел на опушку леса, солнце вылезло из-за горизонта почти окончательно и стали видны сгоревшие танки и воронки. Было совсем тихо.

Зыков остановился и опустил мешок на землю. Попробовал развязать горловину, не вышло, он взял штык и пропорол сбоку дыру, затем вытряхнул содержимое мешка на сухую траву.

Дракон перекатился на лапы и по-кошачьи сунулся Зыкову в сапоги. Зыков взял его за крылышки и поднял к лицу, вдохнул горячий и сухой запах. Глаза у дракона были похожи на недозрелую бруснику, красно-белые, а вдоль пасти болтались рваные лоскутки кожи.

Зыков взял дракона под брюхо, размахнулся и подкинул высоко в небо».

Глава 10 Вопросы селекции

Высоко в небо.

Я сидел на диване и думал про драконов. Не, я вообще-то человек приличный, про драконов обычно не думаю, про разное другое думаю, про полезные всякие вещи. Про ханориковую ферму, к примеру. Берешь деньги, заводишь ханориковую ферму... А тут драконы.

В последнее время этих драконов было как грязи. Везде они были. Открываешь любой фэнтокал, а там звероящеры. Включаешь телик, а оттуда бугристые крокодильи морды, блевать хочется. Причем какого-то все тупорылого типа драконы, сжигают, пожирают, разрушают. А рыцарь благородный дракона в дышло копьем буравчатым, копьем его, гада.

Или наоборот, такие милые-премилые, живут в будке, питаются сахарной ватой, а воительские красавицы уши им и вертят.

А вот этот рассказ мне как-то понравился. Панченко в драконьей теме что-то такое уловила интересное, новое такое, что ли... Драконы войны. Это здорово. Новое слово в драконологии. Вручить Панченко орден почетной драконистки.

Посоветовать ей, что ли, роман написать?

А может, это Лара драконистка?

Автомат, значит, разбирать не может, зато в летающих ящерицах большой специалист. Специалистка.

Я осторожно собрал листы в стопку и положил на рояль. Отправился на кухню, посмотреть, чем питалась Лара. Что чел ест, то он и есть. Вот взять Чепряткова – наверняка жрет яйца, куриные грудки, обезжиренный творог, вырезку, а сверху еще концентрированным белком полирует. И капсулами с энзимом.

Шнобель. Этот и в жрачке жлобище – фуа-гра, стейк из барамунди, бульон из ласточкиных гнезд.

Любительница животных Халиулина обожает шашлык – сам убедился на дне города. Спросил, нет ли тут противоречий, Халиулина ответила, что нет, никаких противоречий, животные же лопают других животных, не парятся. А она животных ничуть не хуже. Поэтому да здравствует шашлык.

Мамайкина – терамису, клубника, мюсли, а Лазерова вот как раз вегетарианка. Шпинат-гранат.

Могу поспорить, Лара питается паровыми артишоками. Все загадочные девчонки питаются паровыми артишоками, от этого загадочность резко повышается, шкалу даже давит. Артишоки и другие загадочные продукты питания, фруктовый салат, орех бу, суфле из раковых шеек, куда нам, обычным российским простакам? Конечно, артишочная диета может запросто вызвать манию величия, конечно, такая диета укрепляет кисти рук...

Снова влетел в тупизну.

Кухня была большая, ну и тоже хорошая, лень описывать. Я заглянул в холодильник. Артишоков не было, зато был свекольник. Не удержался, достал из буфета ложку, попробовал. Свекольник был на высоте.

Вот как. Никаких тебе артишоков.

Она меня разочаровала. Скучнейшая особа. Тоскливейшая. Даже косичка не помогает. Мало ли кто косички носит, любая дура может себе косичку заплести. Не буду о ней думать, пусть объедается своим свекольником, я не буду объедаться свекольником.

Газ, кстати, был закрыт, разумеется. Я стоял посреди кухни и думал, зачем я сюда приперся и как объяснить вторжение в случае чего. Залез в чужой дом...

Тут я подумал, что как залез, так и вылезу. Вставлю аккуратненько стекло, спущусь вниз под видом кабельщика, никто и не узнает...

Я вернулся в гостиную и стал подниматься по лестнице. И когда я поднялся до половины, красные часы совершенно неожиданно брякнули мне прямо в ухо. Я шарахнулся в сторону, пробил ограждение лестницы и с высоты двух с половиной метров провалился в имперский диван.

А мог бы в рояль. Если бы я обрушился в рояль, это было бы гораздо трагичнее и болезненнее. Судьба мне благоволила.

Но не совсем. Я прорвал кожаную обшивку, воткнулся в пыльную солому и застрял между жесткими пружинами. Они обхватили меня со всех сторон ласковыми объятиями, и, сколько я ни дергался, выбраться не мог – диван меня пленил, как первобытный монстр.

Сначала я смеялся.

Потом снова пытался выбраться – не хотелось, чтобы застукали. И вообще, ситуация позорная – застрять в диване в чужом доме, предварительно в этот дом вломившись с неясными целями. Хорошо, если первой придет Панченко, я с ней знаком немного. Тогда я ей скажу, что я принес диск, никого дома не застал, услышал запах газа и провалился в диван.

А если первой придет Лара...

Они пришли вместе. И еще пришла Ирина Николаевна, директор нашего Лицея.

Ирина Николаевна была заслуженным педагогом, профессором и еще много кем. Как-то раз я слышал от взрослых, что Ирина Николаевна пребывает в контрах с Зучихой. Что Зучиха давно мечтает продвинуться вверх по служебной лестнице, а Ирина Николаевна не дает ей педагогических характеристик.

Я Ирину Николаевну видел до этого всего два раза, и то издали. А теперь вот познакомились ближе. К моему удивлению, она меня сразу узнала.

– Это, если я не ошибаюсь, товарищ Кокосов тут лежит? – спросила она.

– Не ошибаетесь, Ирина Николаевна, – сказала Панченко. – Лежит в мебели.

Говорят, Наполеон тоже знал в лицо всех своих солдат. И поэтому они за него шли и в огонь и в воду. Мне понравилось, что директор меня знает. Некоторые учеников в своем классе не знают, а тут...

– Здравствуйте, Ирина Николаевна, – сказал я. – Здравствуйте, Наталья Константиновна...

– Неправильно здороваешься, – поправила меня Ирина Николаевна. – Сначала здороваются с хозяйкой, а потом уж с гостями. А ты какую-то субординацию соблюдаешь. Лежа при том в диване.

Я поздоровался наоборот. Они стояли вокруг дивана – Панченко справа, Лара слева. А Ирина Николаевна вообще в ногах. У Панченко в руках был огнетушитель.

– Зачем огнетушитель? – тихо сказал я. – Никакого пожара тут нет...

– А ты интересный, – сказала Лара.

– Кокосов, – прищелкнула языком Панченко, – полежи немного еще, а?

– Извольте, – кивнул я с небольшой амплитудой.

Панченко удалилась. Ирина Николаевна устроилась в непроломленной части дивана и принялась читать рассказ.

– Чего ты тут делаешь? – спросила меня Лара.

Я вздохнул и стал излагать легенду про газ. Лара слушала с интересом. Потом сказала:

– Мне кажется, что мы с тобой часто встречаемся. Это или судьба, или одно из двух. Не прояснишь?

– Это судьба, – сказал я. – Все, что в этом мире, – все судьба. Я на нее регулярно натыкаюсь, на эту самую судьбу.

Ирина Николаевна поглядела на Лару.

– Ну да, – сказала Лара. – Если все судьба, то беспокоиться, конечно, не стоит.

– А к нам балет приезжает, – зачем-то брякнул я. – Очень известный...

– Ты что, любишь балет? – хмыкнула Лара.

– Нет. Но просто... Девчонки вообще любят балет...

– Кто тебе сказал?

– Ну, как... – Я пожал плечами, пружины скрипнули. – Девчонки любят театр, балет, фехтование...

– Фехтование? – засмеялась Лара.

– А что? Ты что, не любишь фехтование?

– Я не люблю балет, хотя там ногами здорово машут. Ты тут, кстати, долго собираешься лежать?

– Нет. Но сам я не выберусь.

– Лежи, сейчас вернусь.

Лара ушла, появилась Панченко с фотокамерой и мощной вспышкой. Панченко взошла по лесенке, навела объектив на меня.

– Редкий кадр – нельзя упустить, – сообщила Наталья Константиновна.

– Меня не снимайте, – попросила Ирина Николаевна.

– Угу, – сказала Панченко и сфотографировала меня пять раз.

– Там еще рога на стене висят, – сказала появившаяся с монтировкой Лара. – Может, в диван еще рога бросить? Для... колорита?

– Нет, – покачала головой Панченко. – Рога – это уже эксцентрика, а в искусстве важен реализм. А тут такая удача! Диван, конечно, жалко, но с другой стороны, такой кадр! Кокосов, а ты знаешь, что на этом диване сидел сам Котовский?

Кто такой Котовский, я не знал, но, видимо, это был человек серьезный.

– Какой, однако, вандализм, – горестно сказала Лара. – Исторический диван, сам Котовский сидел, а ты его разрушил!

– Я все починю, – заверил я. – У меня золотые руки!

– У него по технологии стабильное «отлично» было, – сообщила Ирина Николаевна.

Она и оценки все знает, подумал я. А вообще лучше бы мне еще и сквозь пол провалиться было.

– Кокосов-Кокосов, – покачала головой Панченко, – этот диван сделал Его Императорского Величества личный дворцовый столяр. А ты говоришь «починю». Этот диван моему дедушке еще принадлежал. Лариса, доставай его из дивана, и идем пить чай.

Монтировкой Лара хорошо действовала, я был отжат из диванных пружин в три минуты, восстал и с позором отправился на чайную церемонию.

Чай несколько вознаградил мои муки. Сам чай был с мятой, что само по себе было уже мило. Однако кроме мяты к чаю полагались еще заварные пирожные «Шу», которые испекла сама Лара. Что добавило ей изрядности в моих глазах, я съел четыре «Шу» и выпил две большие чашки чаю без молока и одну маленькую с молоком. После чего вспомнил о диске и передал его Панченко.

Ирина Николаевна спросила, что это за диск, Панченко рассказала. Ирина Николаевна едва не подавилась, закашлялась, несчастная, даже в ванную убежала.

А вернувшись, спросила, кто же это придумал.

Я пожал плечами, Ирина Николаевна покачала головой.

Наталья Константиновна долго вздыхала и выражалась насчет того, что некоторых людей надо лет с двадцати отправлять в сельскую местность на самые грубые и примитивные работы и никогда оттуда больше не выпускать.

Я согласился, сказал, что к трепетным детским душам нельзя относиться спустя рукава. Вот, например, в соседней области две сестры очень любили тупую группу «Анаболик Бомберс». А мама им не давала «Анаболиков» слушать, у нее была хроническая мигрень. Тогда, предварительно прослушав семнадцать раз песню «Диоген Собака Злая», сестры бросились с балкона пятого этажа, ну, типа японское двойное самоубийство. А внизу как раз проходил один пенсионер, заслуженный артист Бурятии, прогуливал желтую таксу. Так эти дурацкие сестры упали на него и зашибли, между прочим, насмерть. А сами даже не поцарапались, дуры. Если бы мать позволяла им слушать любимую музыку, пенсионер был бы жив. Такие вот дела.

Ирина Николаевна засмеялась. Панченко посмотрела на меня странно. А Лара тоже рассмеялась. Панченко сказала, что если это смешно, то она в современной молодежи ничего не понимает. После чего взяла под руку Ирину Николаевну, они отправились в гостиную и принялась там стучать на машинке. Тоже мне, братья Вайнеры.

Мы с Ларой остались одни. Чаю больше не хотелось, что делать, я не знал, мы молчали. Лара усмехнулась и сказала, что так сидеть – плодить милиционеров, лучше она расскажет сама теперь какую-нибудь историю. Только не здесь, а на улице. Я против улицы ничего не имел, мы вышли из дома и устроились за столом под яблоней. Мы сидели, щелкали семечки, но Лара не торопилась ничего рассказывать. Тогда я спросил:

– Там я рассказ видел. Про дракона. Это Панченко сочинила?

– Тебе понравилось?

Не, на самом деле я рассказ оценил, даже очень. Но почему-то решил, что самой Ларе понравится, если я Панченко немножко покритикую. Перед лицом джентльмена бастионы дамской солидарности должны выбрасывать белые флаги, девчонки обожают ругать других девчонок.

– Тебе понравилось?

– Ну, как сказать... Стиль... – Я прикинулся ценителем тонкой литературы. – Стиль такой... народный... Если бы я вздумал писать, я бы сам так написал, в духе Хемингуэя... Простота, переходящая в лаконизм...

– Это плохо? – спросила Лара.

– Не знаю. В этом рассказе главное ведь не стиль, тут главное идея. Идея мне понравилась, она оригинальная.

– Идея обычная, – возразила Лара. – Вернее, общая. Видишь ли, Средневековье, особенно раннее, переполнено драконами и легендами о них. Дракон в каждом соседнем овраге жил. А рассказ так появился. Мы как-то раз с Натальей Константиновной пили чай и рассуждали, почему в истории так много драконов...

– И почему их так много?

Я проявлял интерес. А почему бы, собственно, и нет? В конце концов, рассуждать о драконах вполне естественно для современного подростка. Дракон – это такой же элемент культуры, как гамбургер, я уже говорил. Плюнь – и попадешь в дракона. И вообще, о чем еще разговаривать с Ларой? Не о тачках же.

Лара рассказывала.

– Ну, если совсем просто говорить, то дракон – это символ войны и непредсказуемости. Дракон – это, в общем-то, рок. В смысле неотвратимость. Ты еще ничего не знаешь, ты еще только родился, а бабочка уже взмахнула крыльями, ураган, который снесет тебе крышу, уже начал свое путешествие над Великим Тихим. Вот мы тут сидим, а будущее приближается.

– То есть? – не понял я.

– То есть если тебе суждено встретиться с драконом, то ты с ним встретишься. Все просто. Кстати, в русских сказках он тоже есть...

– Ну да, – догадался я, – Змей Горыныч...

– Точно. Встреча с Горынычем – это встреча с роком. Сможешь его побороть или нет. – В общем, мы сидели и разговаривали, и Наталья Константиновна тогда как раз спросила, каким образом драконы появляются. Они что, размножаются обычным путем?

– Да, как они размножаются? – проявил интерес и я. – Мальчики-девочки, партеногенез?

– Никто точно не знает. Но есть несколько версий. Если хочешь, я расскажу.

– Конечно, хочу. У нас сочинение через месяц итоговое, я напишу про разведение драконов! Как там в рассказе, валькирии? Назову «Вопросы селекции валькирий в условиях Нечерноземья». Знаешь, наша литературщица просто пламенная постмодернистка, она за такое сочинение мне сразу пятерку поставит! Ты не против, если я возьму?

– Не против, – пожала плечами Лара. – Пиши, если хочешь...

– А ты про что будешь писать сочинение?

– Про дельтапланеризм, – сказала Лара.

Это был мощный ответ.

– А ты это... Летаешь, что ли?

– Нет. Но напишу. Дельтапланеризм – это круто. Но если ты хочешь, я тебе тему уступлю. Напишешь «Дельтаплан в контексте современной культуры».

Приятно. Приятно, когда девушка умная. И одновременно красивая. И в очках. Девчонок дико красят очки, всегда жалел, что Мамайкина без очков, хотя в очках она была бы похожа на очковую кобру. Некоторым очки не идут. А некоторым идут. Только вот зачем все время в очках пребывать? Глаза же можно натереть.

– Не надо дельтаплана, – отказался я, – мне и про драконов хватит. Про их разведение. Как их разводят все-таки?

– Есть несколько версий, – серьезно сказала Лара. – Ну, допустим, война.

– Война?

– Да. Существует мнение, что драконов рождают войны. В Средневековье поля сражений потом специально перепахивали даже, убивали драконьих личинок. А лучше солью посыпать еще, только соль раньше дорогая была. Это одна легенда. Другие считают, что дракона можно вывести из яйца. Яйцо должно быть снесено семилетней черной курицей от семилетнего черного петуха, это яйцо надо варить три года без перерыва – и тогда из него вылупится дракон... Или он появляется из молнии. В месте, куда ударяет молния, зарождается маленький дракончик. Но только в том случае, если гроза происходит в день весеннего или осеннего равноденствия.

– В месте, куда бьет молния, образуются чертовы пальцы, – возразил я. – И безо всякого равноденствия.

– Там ничего на самом деле не образуется, – возразила на возражение Лара. – И уж тем более драконы. Если бы это было так, то кругом бы полно было драконов. Мы бы от них задохнулись. Эта версия вообще смехотворная...

– А с яйцом?

– С яйцом трудно сказать... Семилетних куриц вообще очень сложно встретить. Так что проверить тяжело. И три года еще варить... Это вообще нереально. Гораздо проще спуститься в карпатские пещеры, там в километрах под землей живут слепые личинки. Их можно выращивать. Но для того, чтобы личинка перешла во взрослое состояние, надо кормить ее три года собственной кровью. Так считают некоторые.

– Да уж...

Будет что написать в сочинении. Интересный Лара человек. А может, про нее написать? «Вопросы Лароведения в Нечерноземье». Такая тема.

– Есть еще легенда, – сказала Лара. – Геологическая такая. Рассказать?

– Само собой.

Лара устроилась на скамейке поудобнее и стала рассказывать.

– В шестидесятых годах очень здорово изучали Полярный Урал. С геологической точки зрения. Урал – шкатулка самоцветов, ну и все в том же духе. Экспедиции посылали регулярно, крепись, геолог, держись, геолог. Пространства огромные, навигации тогда не было толковой, так что один студент-практикант отбился от партии и заблудился. Бродил по горам четыре дня и наткнулся на небольшое ущелье. Судя по всему, ущелье это было недавнее – разлом в скалах выглядел очень свежим, а это достаточно редко случается – Урал сейсмически слабо активен. Студент решил посмотреть и двинул по этому разлому внутрь горы. Он прошел, наверное, с километр и обнаружил в белом кварцевом песке их. Восемь штук. Они были похожи на округлые синие камни, парень, наверное, решил, что это окаменевшие яйца динозавров, он никогда такого раньше не видел, поэтому собрал их в рюкзак и ушел. Через три дня он добрался до железной дороги, его ограбили и убили на одном из полустанков. Через десять лет камни всплыли в провинциальном музее, потом их купил... Короче, восемь синих камней разошлись по свету, мне известна судьба трех.

– А откуда они в горах взялись? – поинтересовался я. – Ну, эти камни?

– Трудно сказать. Некоторые считают, что это как-то связано с формированием Земли. Знаешь, как алмазы получаются? Сумасшедшие температуры, запредельное давление, миллионы лет. И возникает кристалл. Считается, что драконы возникли даже раньше алмазов. В момент, когда Свет Творения остановился и сконцентрировался, на Землю упали слезы звезд. И что глубоко-глубоко можно еще иногда найти эти синие камни, но очень редко. Урал – очень древние горы.

Романтично. И красиво.

– А ты откуда все это знаешь? Про всех этих драконов?

– У меня был дракон, – просто ответила Лара.

– Большой? – спросил я.

А что мне было еще спросить? Давно ли ты из психушки, голубушка? К тому же вполне могло быть, что Лара шутила. В наше время фиг поймешь, прикалывается человек или нет, ирония отравила всех поголовно, ирония – это хороший нынче собачий тон. Лара отвернулась. И я вдруг подумал, что это не Панченко сочинила этот рассказ, а сама Лара. А с чего это она вдруг его так защищала?

Она, значит, сочинительница-писательница, это, однако, уже тяжелый случай. Хотя почему тяжелый, вон, Мамайкина тоже книгу собирается написать... «Как я стала „Мисс Лицей“. Впрочем, Мамайкина вообще тяжелый случай, даже без книги.

Надо было что-то сказать. Чтобы она совсем меня за дурака не посчитала. Но я не придумал, что именно сказать, брякнул тупое:

– Ну и ладно. А пока я поеду, надо еще это... уроки повторить слегонца.

– Уроки – это да...

– Завтра, кстати, в манеж едем, – напомнил я. – Ты как, не забьешь?

– Увидим.

Лара вдруг посмотрела на меня как-то не так, как-то злобно.

– Что? – Я принялся от этого взгляда вертеться, как Шнобель какой совсем. – Что-то не так, что ли?

– Ну... – Лара осторожно обошла вокруг меня. – У тебя тут кое-что прилипло...

– Что прилипло? – Я даже воздух понюхал на всякий.

– Нет не обычное... Это кое-что... Такая бабайка...

– Порча? – испугался я.

Лара рассмеялась. Так весело смеялась, я от нее даже не ожидал такого смеха.

– Что смешного? – поинтересовался я.

– Порчи не бывает, Кокосов, – сказала Лара так, что я поверил. – Никакой порчи нет – это чушь. Есть болиголов, есть локоток, есть смехотун, есть синючило, есть чавкало, еще кое-кто, совсем уж неприятный. Есть счастливка, только она редко встречается и далеко не все ее достойны... Но если зацепится счастливка... Счастлив будешь, короче. А порчи нет. У тебя вот роняйка.

Я вздрогнул. Роняйка. Роняйки мне не хватало.

– Не бойся, роняйка – это так, чепуха. Она у тебя...

Лара снова на меня пристально посмотрела.

Лара коснулась меня за ухом, чуть ниже.

– Здесь.

– И что это значит?

– Это значит, что будут какие-то перемены. Роняйки всегда к переменам. Она, кстати, к тебе недавно прицепилась, маленькая еще...

– Как это прицепилась? – Я потрогал себя за голову.

– Ну вот ты гуляешь по кустам, к тебе цепляются разные репьи – так и роняйка. Она к тебе цепляется, и ты начинаешь все ронять или в разные смешные... ну, а иногда не смешные истории попадать. Вообще роняйка – она веселая штука.

– А ее как-то можно... ну удалить, что ли? Жидким азотом?

Лара задумалась.

– Жидким азотом, наверное, можно. Но лучше ее не трогать. Она по мелочи в общем-то вредит, зато потом может здорово повезти. Джекпот поймать вроде как можно. Так что с разрушенным диваном можно мириться, поверь мне.

– Я верю, – сказал я. – Диван-то не мой к тому же, а Котовского.

Лара ушла в дом. Не прощаясь. А я поехал к себе. Обратная дорога была долгой. Я все время сворачивал, все время – то вправо, то влево, а иногда даже обратно. В голове вертелось что-то остроугольно-неприятное, я пытался его из башки вытеснить и думал о своем сегодняшнем позоре.

Несмотря на то что мы так мило побеседовали, ощущение общей лоханутости меня никак не покидало. Я думал, как велик мой позор. Думал, как глубоко мое падение в диван имени Котовского. Думал, что после такого падения Лара уж точно подумает, что я придурок. Хотя...

Может, и не подумает. Может, это наоборот оригинально. Кто-то дарит понравившейся ему девушке эдельвейсы, кто-то закатывает ее до пены на «Лодке Викинга», кто-то бьет свинокопилку и на все деньги приобретает дюссельдорфских марципанов.

А я вот провалился в диван!

Так-то!

Заполненный этими думами до самых ушей, я продолжал вилять по городу и окрестностям, продолжал нарезать утомительные круги – до тех пор, пока не кончился бензин. В расстройстве чувств я даже собирался бросить мопед на произвол судьбы, но потом все-таки проявил волю и докатил машину до дому.

Дома царствовал вечерний покой. С соседней усадьбы раздавались довольно-таки чарующие звуки виолончели – Окиша играл для души какую-то фугу. Возле гаража сидел старый. Старый раскочегарил грильницу, залил ее ольховым дымом и жарил шашлык. Выглядел старый как-то устало, меч Фемиды был тяжел, за день так намахаешься – жить не хочется. Увидев меня, он спросил с ходу:

– Что еще? Кого-нибудь убил?

Я решил быть честным.

– Не, – ответил я. – В диван провалился. Со второго этажа.

– Прогрессируешь...

Старый принялся ругаться. Не на меня, а на шашлык – шашлык подгорал, старый вступил в неравный бой с огнем, а я удалился в трубу. Надо было хорошенько проспаться.

Глава 11 Выездка

Сначала я Шнобеля и не узнал даже.

По улице шагал странный тип. В длинном сюртуке из коричневой кожи. В кожаном шлеме, в широких очках. Сапоги на высокой подошве. В руках тонкая трость. На шее белый шарф. Персонаж псевдофутуристического фильма. Не хватает широкого меча с клыкастым лезвием и головы чудовища у пояса.

Шнобель приблизился и взглянул на меня из-за страшных очков.

– Волосато... – только и смог выдавить я, прикид впечатлял.

Шнобель был доволен.

– Термоядерно, Шнобель, – повторил я. – Лошади придут в восхищенье.

– Учись, иван, – сказал Шнобель. – Форма соответствует.

Шнобель осторожно, неуловимым движением коснулся правой щеки. Я пригляделся и обнаружил, что на правой щеке Шнобеля розовеет оплеуха. След от милой девичьей пятерни. Шнобель замазал ее кремом телесного цвета, но видно все равно было.

Как мило.

– Лазерова влепила? – усмехнулся я.

– Так, – усмехнулся Шнобель. – Одна горячая модель... А вообще, где, кстати, бус? Еще что, не подали?

– За углом.

– Хорошо. Еле успел переодеться. Еле успел... А то что бы получилось? Безобразие бы получилось... У нас выездка, а я в кедах... Там у меня...

– Все там у тебя в порядке. – Я предварил Шнобеля. – Ничего нет ни на спине, ни вообще. Перхоть только вот...

– Перхоть?! – ужаснулся Шнобель.

– Ну перхоть, да. Подумаешь...

Шнобель заволновался не на шутку, пришлось его срочно успокоить.

– Юмор у тебя навозный, – сказал он. – Тебе бы в дебильном комедийном шоу выступать, имел бы успех.

Шнобель еще долго распространялся про разные шоу, в которых я мог бы принять участие с большой для себя прибылью.

– Трость-то зачем взял? – перебил я.

– Это не трость, иван, это стек. Палка для придания лошадям, мулам и собакам добрых душевных качеств. Стильно, да? В одном ломбарде прикупил. Ладно, пойдем к автобусу, а то уроды все лучшие места позаймут...

И мы поспешили к автобусу. Потому что сегодня после третьей пары наш класс первый раз отправлялся в манеж.

Манеж в городе появился недавно. Как открыли неподалеку минеральную воду, как поставили рядом здравницу, так и манеж завели с конюшнями. Потому что курорт без выездки не курорт, а просто водохранилище, поскольку полезная вода после часовой встряски усваивается в три раза скорее.

Лицей им. М.Е. Салтыкова-Щедрина задружился с манежем год назад, как раз когда дочь директора конезавода пошла первый раз в первый класс. Вальс, стрельбу и этикет лицеисты уже освоили, теперь предстояло осваивать скачки. Выездку.

Вообще-то верховую езду я не очень уважал. Однажды в Москве на ВВЦ старый посадил меня на пони и прокатил вокруг фонтана с золотыми осетрами. Желая вознаградить лошадку, я протянул ей заварной пряник. Пони пряник принял, но при этом зацепил еще и изрядную часть моего пальца. Больно не было, но я очень испугался. Так как решил, что пони собрался на меня напасть. С тех пор я лошадям не доверял, хотя близких знакомств среди них у меня и не было.

Нелюбви к конкуру и джигитовке добавляло и следующее обстоятельство. Коттедж, в котором я обитал с семейством, то есть с милыми родителями, находился на окраине города и, в общем-то, недалеко от Кадетского корпуса им. Варвары Заточницы, в котором обучались девушки-сироты. Не знаю почему, но, по мнению руководства Кадетского корпуса, каждая девушка-сирота должна была уметь скакать на коне. У Корпуса имелась своя конница, а манеж, где эта конница оттачивала свое мастерство, находился на другой стороне города.

Старый уезжал на работу слишком рано, и мне приходилось добираться до Лицея на маршрутке. А до маршрутки было идти почти полкилометра. И частенько, когда я преодолевал эти самые полкилометра, по тротуару следовал мини-эскадрон корпусниц во всем боевом облачении. С карабинами, противогазами, плащ-палатками, термосами и другой боевой техникой.

Это было довольно страшно. По улице неслась дикая дивизия, прохожие шарахались, дорогие иномарки снижали скорость, матери поднимали детей на руки и закрывали их своим телом. А меня один раз опять же ушибли лошадью.

К счастью, не копытом, а боком, но все равно приятного мало. Наездница, кстати, совсем даже не извинилась за свой хамский поступок, напротив, назвала почему-то меня «гражданской вошью» и проскакала дальше. С тех пор я не любил лошадей окончательно.

Как сказал классик: лошадь – на редкость тупое создание.

Возле автобуса стоял с планшеткой незнакомый мужик, судя по общей спортивности, лошадиный тренер. Тренер невозмутимо отмечал прибывающих и грыз большое яблоко. Я заметил, что зубы у тренера большие, белые, похожие на лопаты.

Как у хорошей лошади – победительницы в скачках.

Мы отметились в списке. Шнобель проник в салон первым, а у меня распустились шнурки. Я хотел определиться на задние места, но не получилось. Чепрятков, Чепрятков и еще раз Чепрятков занял своею широкой персоной все шесть последних сидений.

Неудачно получилось. Чем хороши эти места? Когда ты располагаешься на них, никто не швырнет в тебя мороженым.

Не поразит из плевалки.

Не запустит дротиком от дартса.

В шею просто так не ткнет.

Ехать можно спокойно.

Но в этот раз VIP-места оккупировал Чепрятков. Он возлежал на сиденьях с выражением достоинства, тянул из бутылки фиолетовый дринк и разглядывал грязь, переливающуюся на тяжелых ботинках.

– Чепрятков! – сказала общественно активная староста Зайончковская. – А зачем ты в манеж поехал? У тебя же переломы! Тебе же нельзя спортом заниматься!

– Хочу на тебя полюбоваться, – нагло ответил Чепрятков. – Как ты будешь на коняшке скакать! В белых кальсонах! Это должно восхитительно выглядеть.

И дебилически заржал. Зайончковская хотела возмутиться, но решила не портить себе настроение, повернулась к Мамайкиной и Ленке Лазеровой. Они принялись о чем-то шептаться.

Шнобель заметил присутствие Чепряткова еще снаружи, поэтому предусмотрительно уселся в центре салона – и от Чепряткова подальше, и не в первых рядах, никто не подумает, что испугался. Я с таким выбором был согласен, устроился рядом со Шнобелем, достал наладонный компьютер и принялся изучать покет-энциклопедию «Авиационная техника Второй мировой войны».

Остальные тоже погрузились. Она пришла почти последней, уселась на место кондуктора. Показательно. Это подсознательное стремление быть первой. Лидерствовать. Вообще стремление лидерствовать – обратная сторона комплекса неполноценности.

Автобус проскочил город, взобрался на южный холм, прокатился вдоль сохранившейся с четырнадцатого века крепостной стены, мимо объявления о начале областного конкурса сварщиков, мимо стадиона. Манеж располагался в низине, на месте осушенного болота. Издали он напоминал римский Колизей, только не разрушенный, а новехонький, стеклопластиковый.

Водитель тормознул возле главного входа, мы быстро выгрузились.

– Экое амбре, – сказал Шнобель и сморщил носик. – Хоть в бутылки разливай...

Мамайкина тоже поморщилась, но украдкой, с оглядкой на Веру Халиулину, секретаря городского Клуба любителей животных. Заметит Халиулина, всем расстучит, что Мамайкина не любит животных. Выйдешь потом в излюбленном норковом манто, а защитники зверей тебя краской помажут. Так что Мамайкина приняла заинтересованное выражение лица и принялась оглядываться с неподдельным интересом, будто посещение манежа было лучшим событием в ее жизни.

Я морщиться не стал, украдкой поглядел на Лару. Лара не морщилась, она улыбалась.

– И где тут непарнокопытные? – спросил Шнобель. – Сивка-Бурка, ну, и т. д. и т. п., конь в кожаном пальте, короче?

Я не ответил. И никто не ответил, все немного волновались. Тренер похлопал в ладоши и пригласил нас внутрь, в раздевалки.

Переоделись быстро. Только Шнобель провозился, никак не мог натянуть хромовые сапоги поверх галифе. Остальные особо не модничали, обрядились в спортивные костюмы. Затем все дружно протопали по длинному извилистому коридору с многочисленными фотографиями и даже портретами лошадей и оказались на большой арене, засыпанной песком и опилками. Привычно выстроились в шеренгу.

– Говорят, на лошадях кататься полезно, – сказал Шнобель. – Укрепляются позвоночные нервы. Осанка тоже укрепляется. Слушай, давай сюда запишемся, а, иван? Сошьем такие специальные фраки, хотя нет, фраки – это декаданс, лучше галифе и шпоры...

– Мне галифе ни к чему, – сказал я. – К тому же это весьма опасно, лошади очень кусучи. Выкусывают целые куски. Знаешь, тут в прошлом году одного юношу лошади насмерть закусали...

– Лошадей усыпили? – осведомился Шнобель.

– Не, зачем? Каждая по пятнадцать штук баксов, а юноша бесплатный. Так что будь осторожен.

Появился тренер. Тренер вывел на манеж упитанную лошадь серого цвета, сонную и довольную жизнью.

– Это Карюха, – представил тренер. – Она совсем смирная. Прокатит каждого из вас по кругу. На первый раз. Не бойтесь.

– А я вот боюсь, – заявила капризно Мамайкина, злилась, что я с ней не поздоровался. – У меня головокружения, может...

– Железо надо принимать, – прорычал Чепрятков. – В виде гвоздей.

И Чепрятков постучал себя по широкому и с виду совсем каменному лбу.

Мальчики послушно засмеялись. Девочки солидарно отвернулись, Мамайкина покраснела.

– Может, кто-нибудь у вас спортом занимается? – спросил тренер. – Если кто спортом занимается, то ему, конечно, легче...

– Вот она занимается! – Чепрятков выскочил из строя, схватил Лазерову за плечи и выставил вперед.

– Ты занимаешься?

– Она на кольцах висит, – опередил Лазерову Чепрятков.

– Спортивная гимнастика, значит, – определил тренер. – Это хорошо. Попробуешь?

– Да я... – замялась Лазерова. – У меня растяжение...

Чепрятков по обыкновению мерзко расхохотался.

– В каком месте должно быть растяжение, чтоб на лошади нельзя было скакать? – спросил он.

Лазерова послала его. С помощью жестикуляции.

– Баран, – сказал шепотом Шнобель. – Сволочь...

Я кивнул.

– Эй, черви, чего шепчетесь?! – Чепрятков повернулся в сторону меня и Шнобеля. – Восстали, типа?

– Да не... – ответил я. – Просто...

– Просто? – усмехнулся Чепрятков. – Просто у меня бицак большого роста.

И сморканулся с громкостью, отчего боязливая Карюха прижала к голове уши и даже попятилась.

– Кто первый? – спросил тренер. – Может, все-таки добровольцы будут?

– У нас Халиулина на лошадях скачет! – неожиданно объявил Шнобель. – Она просто жесточайшая амазонка!

На Халиулину Шнобель был зол – подозревал, что именно она в прошлом году подсыпала ему в карманы вьетнамского стригуна, в результате чего невосстановимо пострадала куртка из кожи настоящего американского бизона. А таких вещей Шнобель не прощал никому. Мстил безжалостно, при каждом удобном случае. Вот как сейчас.

– Я из общества защиты животных, – сказала Халиулина. – Мы и лошадей тоже защищаем, но ездить я не умею...

Халиулина на жесточайшую амазонку все-таки походила мало. Я думаю, если бы производили запись в амазонки, Халиулину записали бы последней, да и то с оговорками, куда-нибудь на амазонкскую кухню.

– Не умею я ездить, – повторила Халиулина.

– Вот и все они так, – сказал Чепрятков, – мухолюбы-человеконенавистники! Любить любят, но ездить не умеют...

– Значит, добровольцев не найдется? – Тренер поскучнел.

– Как это не найдется? – Чепрятков сделал шаг вперед. – Доброволец – это я. Кто-то же должен поддерживать честь Лицея? А эти разве могут хоть что-то поддержать?

– Не пускайте его! – сказала Мамайкина. – У него нога недавно сломана!

Я вдруг со странным удивлением услышал в голосе Мамайкиной не только вредность, но и какое-то опасение, что ли. Это мне совсем не понравилось. С чего бы это вдруг Мамайкина стала заботиться о здоровье Чепряткова? Интересное канапе...

– Отлезь, заноза, – сказал Чепрятков, – не твоя же нога сломана, а моя.

– Хорошо бы он снова ногу сломал, – шепотом сказал Шнобель. – Снова бы целый месяц его рожу не видели бы...

– Не, это не хорошо, – возразил я. – Хорошо – это если бы он сломал шею.

Я огляделся. Лара сидела в дальнем углу манежа на квадрате спрессованного сена. Смотрела в землю, как обычно, через очки не видно, но, кажется, дремала. Опять отделяется от коллектива. А от коллектива отделяться не стоит, даже от такого собачьего коллектива, как наш класс. Я стал думать, как подойти, – спросить про сено, что ли...

Чепрятков с помощью тренера взгромоздился на лошадь.

– Смотрите, черви, папа едет, – сказал он.

Я закрыл глаза. Вообразил, как внезапно смирная Карюха превратится в бестию с горящими глазами, как она понесет, понесет, разбрасывая в сторону копыта, а потом резко остановится. Чепрятков вылетит из седла, опишет в воздухе широкую дугу и врежется в стену.

Головой.

– Ты что, уснул? – ткнул локтем Шнобель. – Шоу начинается.

Я открыл глаза.

На самом приятном месте. Я хотел еще вообразить, как Чепряткова повезут на кладбище, как заиграет траурная музыка, как мать Чепряткова будет рыдать, раздирая на себе одежду и вырывая волосы, как ее будут оттаскивать от гроба четверо секьюрити из ее собственной же фирмы. А я, Евгений Кокосов, буду прятаться в кустах и снимать все это пиршество духа на видеокамеру. А потом все оцифрую и сделаю DVD-диск, и буду смотреть его по утрам ради поднятия настроения...

– Брось мечтать, полено, – сказал Шнобель. – Пропустишь все.

Но особо пропускать было нечего. Чепрятков держался на коне вполне уверенно и сворачивать шею не собирался, даже несмотря на недавно сломанную ногу. Наоборот. Он подбадривал лошадь тычками и интересовался у тренера, нельзя ли здесь где-нибудь взять напрокат шпоры.

Несчастная лошадь испуганно вертела глазами, дергала ушами и просительно всхрапывала.

Чепрятков нарисовал три круга, лихо тормознулся, спрыгнул. Будто никакой ноги и не ломал. Девочки восхищенно зашушукались. Мамайкина смотрела на Чепряткова с интересантским прищуром. Я внутренне скрипнул зубами. Не, Мамаиха, конечно, дура, но менять меня на Чепряткова...

– Молодец, – похвалил тренер. – Не хочешь в секцию к нам походить?

– Мужики в секции не ходят, мужики качаются, – лаконично ответил Чепрятков.

Тренер пожал плечами.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Товарищ... Чепрятков продемонстрировал нам довольно сносное качество езды, теперь, я думаю, надо перейти к теории...

– Я хочу прокатиться, – неожиданно для себя сказал я.

И шагнул вперед.

– Кокос, ты чего? – Шнобель постучал себя пальцем по лбу. – Совсем раздружился?

Я не ответил.

– А, понятно, – кивнул Шнобель. – Правильно, иван...

Я усердно собирал по сусекам своей души крупицы бесстрашия и неумолимости. Стараясь не отступить и не испугаться.

– Ты же не умеешь, – с сомнением сказала Мамайкина. – Это же не мопед...

Но отступать было уже нельзя.

– Да ты, Кокос, у нас просто Чапаев, оказывается, – сказал Чепрятков. – Давай залазь, твоим предкам будет к лицу черный.

Тренер поглядел на меня и спросил:

– Ты хоть раз на лошади сидел?

– Конечно, – не соврал я.

На лошади я действительно сидел. Лет восемь назад, в детском саду. Лошадь была выпилена из экологически чистой березы и громко скрипела. Ну, и на пони, который тогда меня еще покусал.

Как бы невзначай подошел Чепрятков.

– Скажи, что у тебя диарея, – громко шепнул он. – Позор невелик, зато жив останешься...

Я промолчал.

– Кокос обконился, – громко объявил Чепрятков. – Утратил мужество. Жаль, что Гобзикова под рукой нет, а то бы ты ему снова показал...

Я решительно подошел к лошади, сунул ногу в стремя, оттолкнулся другой и довольно легко оказался в седле.

Лошадь оказалась неожиданно высокой, я не ожидал, что земля будет так далеко внизу. Сидеть было довольно удобно, но как-то неустойчиво. А вообще, конечно, терпимо. Правда, как в таких условиях можно скакать, я не представлял.

Я с превосходством оглядел одноклассников. Заметил уважение в глазах Мамайкиной. А плевать мне на ее уважение. Плевать.

Лара тоже глядела. Без особого уважения, зато вроде как доброжелательно.

– Ты хоть рулить-то умеешь? – с презреньем спросил Чепрятков.

– А то, – ответил я.

Рулить я не умел, но интуитивно догадывался, как это надо делать. Я даже уже собрался потихонечку толкнуть Карюху пятками, но не успел. Ни с того ни с сего лошадь Карюха дернулась, присела, а затем сорвалась с места.

Лицеисты расхохотались, мне же было не до смеха.

Карюха неслась по кругу, как настоящий фаворит на ежегодном дерби в каком-нибудь там Кентукки или Вестминстере. Я подскакивал в седле, вцепившись в гриву руками и даже зубами.

Мне было страшно. Я внезапно совершенно ясно увидел, как Карюха резко остановится, как я перелечу через шею и воткнусь головой куда-нибудь.

Например, в стену.

А потом меня повезут на кладбище, заиграет траурная музыка, мать будет рыдать, как ее будут оттаскивать от гроба родственники. Старый будет стоять с задумчивым видом, стараясь понять, почему я не оправдал его надежды.

А Чепрятков будет прятаться в кустах и снимать все это пиршество духа на видеокамеру. А потом все оцифрует и сделает DVD-диск, и станет смотреть его по утрам ради поднятия настроения...

Наперерез мне кинулся тренер. Карюха шарахнулась в одну сторону, тренер в другую, не успел поймать. Я пошел на третий круг.

Очень хотелось кричать. Но кричать было нельзя. Мамайкина насчет крика была совсем другого мнения, я услышал:

– Сделайте же что-нибудь! Он же расшибется!

Дура, подумал я. Лучше бы молчала.

Я вспомнил вдруг про роняйку. Имея на загривке роняйку, не стоит садиться на коня. Наверное... Теперь только поздно.

Крапива...

Я успел поглядеть в центр манежа и увидел, что Мамайкина даже закрыла глаза руками. Потом почувствовал, что сползаю влево вместе с седлом. И ничто это сползание не может остановить.

И вдруг лошадь Карюха неожиданно стала останавливаться. Она замедлялась, замедлялась, трясло меньше, я смог выпустить из зубов не обладающую высокими вкусовыми достоинствами лошадиную гриву, смог даже выпрямиться. И только выпрямившись, я увидел. Карюха направлялась к Ларе.

Лара поднялась со своего тюка сена и шагала навстречу мне. Ее обогнал одурелый тренер. Подбежал и сдернул меня с седла.

– Жив?! – Тренер принялся ощупывать мои руки-ноги на предмет повреждений. – Все в порядке?

Я не мог ответить.

– Жив... – выдохнул тренер, изрядно меня измяв. – И что это на нее нашло, такая смирная... Что на тебя нашло, Карюха?

Но Карюха его совершенно не слушала, она подошла к Ларе и губами щекотала ее плечо. Лара же чесала лошадь за шею.

– Карюха, – сказал тренер уже более требовательно. – А ну, в денник!

Но Карюха не обратила на него никакого внимания. Проигнорировала. Я смотрел на Лару.

Лара изменилась. Будто ожила. Гладила лошадь, что-то шептала, общалась, как с лучшей подружкой. С другой стороны подбежала Халиулина, она тоже принялась утешать лошадь, но все-таки с опаской.

– Ты, я гляжу, здорово с конями можешь обращаться, – уже спокойно сказал тренер. – Не хочешь сама попробовать?

Тренер похлопал Карюху по боку.

– Не хочу, – отказалась Лара.

– А поработать у нас не хочешь? – продолжал приставать тренер. – В нашем городе так мало понимающих людей...

– Она уже работает, – брякнул Шнобель. – Полы моет в Лицее.

Некоторые тупо засмеялись, большинство нет.

– Ну, ты, Шнобель, и баран! – сказал я.

Лара вообще никак не прореагировала, будто не заметила.

– А что я? – пожал плечами Шнобель. – Это ведь правда...

Лара шепнула что-то в ухо кобыле, я с удивлением увидел, что лошадь улыбнулась. Улыбнулась и отправилась в сторону денников. Никогда не думал, что всякие там лошади могут улыбаться.

– Да... – выдохнул тренер. – Первый раз такое... Бывает же чудо...

– Это типичный случай проявления экстрасенсорной зоопсихологии, – заявила Халиулина. – Все в рамках науки.

– Да нет... – покачал головой тренер. – Наука... Вообще если лошадь несет, ее мало что остановить может. Я раньше такое только один раз видел, чтобы так, на полном скаку...

– Избы горящей только не хватает! – заржал Чепрятков. – Подайте сюда горящую избу, она войдет в нее!

Некоторые опять засмеялись.

– Чепрятков, ты всем уже надоел! – сказала староста Зайончковская.

– И тебе?!

Зайончковская отвернулась.

– Да, Кокос, – глубокомысленно сказал Чепрятков. – На лошади скакать – это тебе не яйцами давиться! Это чуть-чуть сложнее...

Я промолчал. Неделя позора и неудач продолжалась.

Глава 12 Филин днем

Я вернулся домой. Дома никого. Старый работал в поте лица в своем небесном бизнесе, отправлял куда-то банановые чартеры, перевозил десять тонн оленины из Нарьян-Мара в Хельсинки, партию бетономешалок в Монголию.

На кухне старалась Дарья, наша сессионная домохозяйка. Старый приглашал ее иногда, когда ему надоедала ресторанная жрачка или кулинарные изыски матери. Согласитесь, апельсины с луком под взбитыми сливками далеко не каждый нормальный человек выдержит. А Дарья готовила просто и вкусно.

Сегодня, судя по запаху, это был лимонный пирог. Мой любимый.

Я сунулся на кухню, поздоровался.

– Скоро будет, – предупредила мой вопрос Дарья, женщина строгая, но, как это водится, справедливая.

– А брусничный когда? – спросил я. – Вы брусничный еще обещали.

– На следующей неделе яму откроем, достанем банки и сделаю, – ответила Дарья.

– Говорят, в ямах жуки какие-то появились... – сказал я. – С черепами на спинке.

– Мелют, – кратко отрезала Дарья. – Как дела у тебя?

– Отлично, – ответил я. – Так хорошо мне никогда не было... На лошади сегодня катались. Я лучше всех.

– А я на лыжах в школе каталась, – сказала Дарья. – Даже грамоту получила. Только потерялась она потом.

Интересно. Никогда не мог бы подумать, что Дарья бегала на лыжах. Хотя все бывает, я убедился в этом на своем горьком опыте последних дней.

– Говорят, туда всех пускают? – Дарья взбивала венчиком белки. – В этот манеж.

– Всех, – кивнул я. – У кого есть бабки. У вас есть?

– Есть. Только я их внуку хочу отдать. Он хочет учиться. По компьютерному делу чтобы. Это очень перспективно.

– Перспективно, – подтвердил я.

– А кем бы ты хотел стать?

– Летчиком, – ответил я.

– Это хорошо. Раньше все хотели быть летчиками. А потом все стали хотеть быть налетчиками.

На самом деле я, как любой уважающий себя человек, хотел стать не только летчиком или налетчиком. Летчиком – это в обозримой перспективе. В необозримой же я хотел стать властелином мира. Сидеть в высоком кресле, казнить гадиков, миловать ботаников, пирамиду бы высокую построил, правильные законы издал. А может, две даже пирамиды. Но если кому об этом скажешь, сочтут за психа.

Или подумают, что прикалываешься. Можно проверить. Вот прямо сейчас.

– А еще я хочу стать властелином мира, – сказал я. – Хочу иметь замок, кучу бабла и сорок тысяч холопов. Я им в рожу, а они мне «не извольте беспокоиться».

– Шутишь? – спросила Дарья и даже про венчик забыла.

– Ну да, шучу, – сказал я. – Летчиком я хочу.

– А я ученой хотела стать, – сказала Дарья. – Историческим направлением заниматься.

Дарья мне нравится. Она хоть уже и старая, ей лет сорок пять, наверное. Но такая нормальная, не выделывается. Можно поговорить.

– Ученым – это нормально, – сказал я. – Это интересно. Историком...

– Историком быть хорошо, – сказал Дарья. – Я всегда хотела на исторический поступать...

– Не, – покачал головой я. – Лучше не историком. История – это продажная девка империализма. Лучше что-то существенное... Генетика или ядерная физика. Или микробиология...

– У тебя же по физике и биологии три – два в уме! Мне твой отец жаловался, просил, чтобы мой Васька с тобой позанимался.

– Эйнштейна тоже не сразу признали, – ответил я. – Зато потом...

– Ты лодырь, – совершенно необидно, а как-то констатируя факт, сказала Дарья. – Все лодыри почему-то ссылаются на Эйнштейна. Лучше бы учиться начинал, а то не то что на ядерную физику, в сельхозинститут не возьмут...

Я вовсе не лодырь, я уже говорил. И знаю, что хочу.

– В сельхозинститут всех берут, – сказал я Дарье. – Пойду я лучше, вы какая-то злая сегодня. Еще обидного мне наговорите, пойду...

– А пирог?

Я устало отмахнулся и отправился к себе в трубу, залечивать ссадины души своей.

Впрочем, душевные ссадины залечивались плохо. Решил книжку почитать. Но книжка попалась на редкость грустная, про войну, воспоминания ветеранов. Я прочитал семнадцать страниц и подумал, что динозавры совсем не зря рубают в комиксах немцев с печальными лицами, так им и надо. После книжки мне стало как-то совсем тоскливо, я даже решил слегка поспать, но тут запиликал мобильник. Звонил вкрадчивый Шнобель.

– Чего надо? – спросил я. – У меня сейчас не самое лучшее настроение...

– Ты еще самого главного не знаешь, – сказал Шнобель.

– Чего я не знаю?

– А того ты, иван, не знаешь, что эта кобыла неспроста понесла.

– Какая кобыла?

– Какая, какая! Иван, ты что, тормознухой закинулся? Та кобыла, что тебя чуть не убила...

– И что кобыла?

– Я видел все. – Шнобель перешел на телефонный шепот. – Все, до последнего пикселя!

– Что ты видел, Шнобель?

– Этот урод Чепрятков выстрелил из рогатки. Пулька попала в лошадиную ляжку, лошадь и рванула. А ты как раз на лошади и едва не убился.

– Кто-нибудь еще видел? – спросил я.

– Нет. Я единственный свидетель этой зловещести.

– Тогда о чем разговаривать? Чепрятков, как всегда, отвертится, а потом нам по мордам еще надает. Не, Шнобель, не покатит. А тебе советую заткнуться, попусту не болтать.

– Сам заткнись, иван.

Шнобель отключился.

Я был, конечно, разозлен. Но на самом деле поделать ничего было нельзя. Оставалось ждать. Удобного случая. Чтобы расправиться с Чепрятковым наверняка.

Второй звонок последовал почти сразу же за первым, я даже трубку не успел в карман спрятать.

– Шнобель, ты просто урод! – крикнул я. – Я же сказал тебе заткнуться! Заткнись, Шнобель!

– Кто урод? – спросил удивленный голос.

Я прикусил щеку.

– Кто это? – осторожно спросил я.

– Это Лара. Помнишь, ты заходил с диском?

– Ну да, помню, как же такое забыть. А что?

– Мне надо с тобой поговорить.

Я услышал, что голос у Лары взволнованный, впрочем, может, мне это показалось.

– А что случилось? – осторожно спросил я.

– Ты диски перепутал, – сказала Лара.

– В смысле?

– Ты должен был принести диск с извинениями, а принес совсем другой. Тетя Надя стала смотреть диск, а на нем какой-то сарай. Вы там еще какую-то радиостанцию испытываете...

– Погоди! – Я стукнул себя по голове.

Сильно стукнул, до боли. Бросился к плееру, воткнул диск. С экрана слащаво улыбались я и Гобзиков. У меня была глупая рожа, впрочем, такая у меня частенько бывает.

– Блин!!! – ругнулся я. – В самом деле перепутал... Слушай, Лар, я сейчас подвезу тебе другой диск, ты не беспокойся...

– Не надо, я сама подъеду. Хочу поговорить.

– О чем?

– Приеду – поговорим. Ты не против, надеюсь?

– Да не...

– Тогда называй адрес.

Я назвал. Через несколько минут возле ворот забибикало. Я плюнул на домофон и побежал встречать Лару персонально.

Лара приехала на такси.

– Привет, – сказал она.

– Привет. Пойдем в трубу.

– Куда?

– В трубу. У меня труба. Ну, типа, дом на дереве, только под землей.

– Под землей, так под землей.

Мы спустились в трубу. Мне было слегка неудобно, что я живу в трубе, но потом я вспомнил Диогена и успокоился. Диоген вообще в бочке жил, а как прославился.

– Нормальная труба, – оценила Лара. – Из газопровода вырезал?

– Это ракета «СС-18», – соврал я, – «Сатана», ее прямо с завода привезли...

– «Сатана» не такая... – Лара похлопала по стене трубы. – Ладно, впрочем. Тут у тебя плеер есть?

Я кивнул.

Лара вставила диск. Кино пошло.

– Это сарай Гобзикова, – принялся объяснять я. – Он какие-то опыты там проводит, мир, наверное, уничтожить хочет. Такой маньяк, алхимик, одним словом. Или алфизик. Алхимичит потихонечку. Знаешь, люди сейчас разной фигней ведь занимаются, я знал одного перца...

– Кого? – вздрогнула Лара. – Кого ты знал?

– Перца одного, чудика, короче... Ну, чела, бобика, значит, хомуля. Так вот, у него такая была фобия, что ли, – он суши любил делать. Есть не любил, а делать любил. Собирался создать русскую суши-школу. И делал эти суши из грибов, щавеля, дубовых листьев, из лягушачьей икры, из щучьих жабер. В итоге заработал себе паразитов, до сих пор лечится.

– Нет, я не про того перца... Ладно. Тут в фильме одна вещица меня заинтересовала. В сарае.

– Да у него много там разных вещичек интересных, кунсткамера сплошная. Гобзиков – он изобретатель. Механик, типа.

– Механик? – снова удивилась Лара.

– Угу, – кивнул я. – Юный химикас, короче. Пуговичник говенный...

– У него на самом деле много интересных вещей... Он пустит посмотреть?

Вот уж вот. Не ожидал, однако.

– А чего не пустит-то? – сказал я. – Пустит. Можем прямо сейчас поехать, если хочешь. У меня мопед. Ты на мопеде не боишься?

– Не. На мопеде классно, наверное...

Молодец, подумал я. Девчонки не любят мопедов и мотоциклов, от них у девчонок прически портятся. А Ларе, видимо, по барабану. Но на всякий случай я сбегал домой, в свою комнату, достал танкистский ретрошлем – в своем я как-то катал Мамайкину, не хотел, чтобы Лара надевала шлем после нее. И старые авиаторские очки принес, даже еще в кожаной оправе. Куртку брать не стал, куртка у Лары своя была.

От шлема Лара не стала отказываться, а очки упрямо оставила свои. Вид у нее был, правда, слегка инопланетный, но даже оригинально так получилось. Я сбегал на кухню, утянул пол лимонного пирога, завернул половинку в фольгу. Потом мы прошли в гараж.

Я заправил мопедку, и мы выкатились на улицу. Дорогу на улицу Красных Партизан я теперь знал, посему решил немного срезать через центр, проскочить по второстепенным улочкам. Ехал быстро, с завалами и чирками, но Лара на все мое искусство езды внимания не обращала, видимо, подобные скорости ей были не в новинку.

Мы ехали по нешироким улочкам, ехали, все было нормально, но роняйка, присосавшаяся к моей шее, продолжала свою разрушительную деятельность. Нет, я не упал, хотя, может быть, было бы лучше, если бы я упал. Хотя нет, не лучше, я все-таки не один был.

На перекрестке улиц Водопьянова и Станкостроителей я заметил их. По тротуару под голыми прутастыми тополями шагали Мамайкина и Лазерова. Лазерова с пекинесом, Мамайкина сама по себе. Во крапива, не в тему совсем, роняйка.

Я быстренько огляделся в поисках какой-нибудь там подворотни. Подворотен в обозримом пространстве не намечалось, свернуть было некуда. Да и Мамайкина меня уже заметила, сначала слегонца оторопела, затем быстренько зашепталась с Лазеровой и принялась указывать в меня лакированным ногтем мизинца.

– А, блинн, – ругнулся я и принялся снижать скорость.

Лара все поняла и не стала ничего спрашивать. Что тут спрашивать, и так все понятно.

Мамайкина же и Лазерова изобразили, будто нас не видят. Пока не видят, увидят, лишь когда мы подъедем ближе. Линия поведения была для меня вполне прозрачна – надо вести себя спокойно и естественно, как ни в чем не бывало.

Поэтому я тормознулся, швартанулся, улыбнулся.

– Привет, девчонки! – бодро сказал я. – Гуляете?

– Мы-то гуляем, – ехидно улыбнулась Лазерова, – а вы куда? За ежевикой?

Мамайкина равнодушно смотрела в сторону, будто меня не было.

– К Гобзикову едем, – небрежно бросил я.

– К Гобзикову? – удивилась Лазерова. – Зачем это?

– Как интересно, – лисьим голосом пропела Мамайкина. – А раньше вы с этим Гобзиковым вроде бы подрались. Ты, кажется, его одежду выкинул?

– Ну подрались, – сказал я. – И что? Мало ли кто с кем дрался? Братья Райт все время дрались, а ничего, самолет изобрели.

– Вы что, братья? – осведомилась Мамайкина с презреньем. – Да... Родственнички у тебя...

– Правильно говорят, от ненависти до любви один шаг. – Лазерова дернула пекинеса, пекинес жалобно тявкнул. – Вы что, тоже самолет изобретаете?

– Говнолет, – не удержался я.

– Я же говорю, от ненависти до любви – один шаг, – повторила Лазерова.

– Обратно тоже, – заметила Мамайкина. – Лара, а ты у нас в драмкружке не хочешь поучаствовать?

– Хочу, – ответила Лара.

– Вот и отлично. Приходи завтра в два в актовый зал...

– А я? – спросил я. – Ты же говорила, что я тоже могу...

Мамайкина пожала плечами.

– Я тоже приду, – сказал я. – Обязательно приду.

– Приходи, – улыбнулась Мамаиха. – У нас нет никого на роль Сопливого Тишки...

Лазерова и Мамайкина дружно заржали, ха-ха-ха, ха-ха-ха.

– Слушай, Мамайкина... – начал было я.

– Нам пора. – Мамайкина взяла Лазерову под локоть. – Правда, Лена?

– Правда и истина, – подтвердила Лазерова.

Они уже хихикнули и направились дальше по улице.

– Метелки... Сопливый Тишка. А кто такой Тишка вообще?

– Собака, наверное, – ответила Лара. – Пес.

– Пес, значит...

Я сплюнул через зуб, пнул кикстартер. Несколько сильней, чем нужно, пнул, стартер ответил мощной отдачей, рычаг ударил мне по голени. Я рыкнул и вывернул ручку газа. Мопед плюнул из глушака огненной струей и дернул вперед.

Мы провизжали по городу, распугивая весенних ворон, провизжали по Берлину, остановились возле дома по улице Прасных Картизан.

Дом 8а претерпел изменения. Дверь покрасили в синий цвет, а с торца поставили самодельные железные качели. Быстро. Качели не пустовали, на них с упорными лицами раскачивалась уже знакомая мне шпана в количестве двух штук. Хорошо раскачивалась, с явным намерением свернуть шею.

Завидев меня, Лару и мопед, шпана свалилась с качелей, подбежала поближе и предложила услуги по охране техники от вражеских посягательств. Потребовала двадцатку. Я выдал мелким вымогателям по червонцу на леденцы, и шпана великодушно сообщила, что Егор сейчас в сарае, прямо и направо.

– Он там все время торчит, – сообщила шпана.

Я и Лара пошли прямо и направо, впрочем, я знал, куда идти.

Сарай тоже немного изменился. Правый угол был выкрашен той же синей дверной краской, на остальной сарай то ли краски не хватило, то ли усердия.

– Синий угол... – пробормотала Лара.

– Ну да, синий. И что?

– На четыре ветра, в полтора километра, мертвою водой, проросла лебедой, на синий угол, глазами от пугал...

Лара шептала. Какую-то бессмыслицу шептала, какую-то ерунду, бред, набор плохо срифмованных слов...

Но я почувствовал, как закружилась у меня лебеда, то есть голова. Мгновенно закружилась, до тошноты.

Я посмотрел на Лару с некоторым испугом. То, что она сказала, уж очень было похоже на заклинание.

– Это стихи, – пояснила Лара. – Один паренек написал. Странный такой был... Может, войдем?

Я пнул дверь, и мы вошли.

Гобзиков вскочил из-за стола. Он не ожидал. Нет, может, меня он и думал встретить, но Лару не ждал точно. Он как-то засуетился и даже принялся причесываться.

– Здравствуй, Егор. – Лара сразу подошла к нему, пожала руку.

– Здравствуй... – Гобзиков был растерян. – А я тут паяю...

Гобзиков указал на стол. Гнал он, гнал, нагло обманывал. Ничего он не паял. Холодным паяльником нельзя паять. Я вгляделся в обстановку внимательнее и обнаружил торчащий из-под сгоревшего тогда агрегата краешек бумаги. Гобзиков работал с бумагами. Что-то там изучал.

– Привет, – поздоровался и я. – Привет, Егор. Тут такая лопата...

– Привет. – Гобзиков махнул рукой. – Слушай, ты камеру не прихватил? У меня как раз тут один опыт намечается, рассчитываю кое-что...

А смотрел он при этом на Лару. Только на нее.

– Не прихватил, – ответил я. – Мы вообще-то по делу...

– Ну да, – Гобзиков вытер лицо подолом рубашки, – конечно, по делу. Садитесь, пожалуйста...

Он скинул со стульев на пол какую-то электронную лабуду, подул на сиденья, стряхнул пыль.

– Я тут паяю, – принялся рассказывать Гобзиков. – И старые бумаги изучаю, записи, много чего интересного можно найти. Вообще... А вы по какому делу?

– Видишь ли... – начал я. – Мы по очень серьезному делу...

Потом мы вместе посмотрели на Лару.

Лара нас не замечала, разглядывала карту. Ту самую, которая висела на стене. С ее лицом что-то происходило. Нос у Лары как-то морщился, Лара даже потерла его ладонью. Потом поправила очки. Вернулась в реальность. Но на карту смотреть не перестала.

– Садитесь все-таки, – предложил Гобзиков.

Мы уселись на холодные железные стулья.

– А вообще, Егор, ты тут чем занимаешься? – спросила Лара.

– Да? – присоединился я. – Чем занимаешься?

– А, – махнул рукой Гобзиков, – проверяю кое-что... Опыты разные...

– Философский кирпидон ищешь? – Я тоже стал глядеть на карту.

– Чего? А, нет, философский камень я не ищу...

– Почему? – Это уже Лара спросила.

– Как почему? – удивился Гобзиков. – А зачем он нужен? Зачем железо превращать в золото? Золото тогда сразу же обесценится...

– Верно, – кивнул я. – Лучше искать эликсир бессмертия, он не обесценится. Слушай, Егор, вот Лара хочет у тебя спросить... Да?

– Да. – Лара очнулась. – Хочу спросить...

– Спрашивай, пожалуйста...

– Откуда это? – Лара указала пальцем на карту.

– Это? Это мой отец...

– Отец?

– Ну да... Он сейчас уже умер, я маленький тогда совсем был. Умер, а перед тем нарисовал карту. А может, перерисовал, я точно не знаю... Я Женьке уже рассказывал. Вот эту карту и еще несколько. И бумаги остались какие-то... Если хотите, можете посмотреть.

– Хотим, – сказала Лара.

Гобзиков сдвинул свой приемник и извлек из-под него несколько старых, позеленевших по краям карт и разрозненные и разномастные коричневатые листы.

– Я это рассматриваю иногда, – объяснял Гобзиков. – Изучать пытаюсь... Та, что на стене, перерисована вот с этой.

Гобзиков передал Ларе протертую на сгибах карту. Лара аккуратно ее развернула. Действительно, карта настенная являлась копией карты маленькой. Лара внимательно ее изучала, рассматривала, приблизив чуть ли не к носу. Затем Лара карту перевернула.

На обратной стороне тоже оказалась карта. Только не сказочного типа, а настоящая. С масштабом, север-югом, высотами, реками, впадинами и даже с железной дорогой. Самодельная, очень подробная, но, как мне показалось, не в масштабе. Такие рисуют кладоискатели.

Этой картой Лара заинтересовалась еще больше, еще пристальнее ее разглядывать стала. Потом спросила:

– Это ты сделал?

Гобзиков растерялся, я ответил за него:

– Это не он. У него брат был. Слушай, Егор, а ты ведь тогда так про него ничего и не рассказал...

– Брат... – задумчиво сказала Лара. – С ним что-то случилось?

Гобзиков отвернулся.

– Его брат исчез, – сказал я.

Гобзиков покраснел.

– Года три назад. – Лара глядела на карту.

– Откуда... – Гобзиков побелел. – Откуда ты... знаешь... когда?

– На карте дата, – объяснила Лара. – Вот тут, в уголке. Четыре года назад. А ты сказал, что отец твой умер, когда ты был совсем маленьким. Значит, карты рисовал брат. Ты давно этим занимаешься?

Лара указала на карты.

Гобзиков не ответил.

– Значит, давно, – улыбнулась Лара. – Карты, записи, ты говорил, что есть записи... Что еще есть? Осталось что-нибудь? От отца, от брата?

Лара спрашивала строго, Гобзиков ответил.

– Осталось...

– Что?

– Сабля...

– Какая сабля?!

Лара аж привстала, стул грохнул.

– Эта... – Гобзиков со вздохом указал на карту. – У меня есть эта сабля. Тоже от отца, кажется...

– Покажи!

– Да пожалуйста. – Гобзиков отошел в угол сарая и принялся копаться в старых железинах, сложенных в бочку. – Где-то здесь она валялась...

Гобзиков перебирал трубы, уголки, ломы, какие-то другие инструменты. Наконец достал меч, протер его тряпкой.

Меч был похож. На тот, что на карте.

Лара медленно подошла к Гобзикову, взяла оружие.

– Имитация, – сказала она с каким-то облегчением. – Кто-то сделал...

– С чего ты взяла, что имитация? – спросил Гобзиков. – Самый настоящий меч, булат, видишь, даже узоры по лезвию идут. И цвет черный... Там даже написано – «табан»...

– Табан? – улыбнулась Лара.

– Ну да, табан...

Лара взвесила меч на ладони. Затем с неожиданной ловкостью перекинула из руки в руку, сделала выпад, проткнула пластиковую бутылку.

– Я же говорил, – шепнул мне Гобзиков, – она фехтованием занимается. Видишь, какая ловкая. Да и меч хорош, надо его продать и купить осциллограф.

Лара размахнулась и ударила мечом по наковальне. Лезвие сломалось пополам, обломок прожужжал и воткнулся в стену.

– Вот так да... – вздохнул Гобзиков. – Вот тебе и булат...

– Извини, – сказала Лара. – Но это даже не сталь. Чугун, наверное. А узоры подделаны.

Она положила меч на верстак. Обломки.

– Как ты определила? – спросил Гобзиков. – С виду он такой... настоящий...

– У настоящего кашалот другой формы.

– А ты видела настоящий меч? – удивился Гобзиков.

– Угу. А твой дедушка... Мне Женя сказал... Ну, это...

– Он умер, – догадался Гобзиков. – Погиб...

– А у дедушки ничего больше не осталось? – спросила Лара. – Фотоальбомы, дневники, записи какие-нибудь?

– У него сундучок, – ответил Гобзиков. – Там тоже бумаги. Если хотите, можем посмотреть...

– Да я...

– Хотим, – сказала Лара. – Очень хотим посмотреть.

– Тогда пойдемте.

Гобзиков вытер руки о тряпку и сделал приглашающий жест в сторону дома. И тут же передумал.

– Нет, я сам принесу.

– Ты его хорошо знаешь? – спросила Лара, когда Гобзиков убежал.

– Не, не очень. Мы недавно только... познакомились. А в Лицее он тоже только год учится, его губернатор устроил... ну, направил то есть.

– Понятно... – Лара тоже принялась осматривать сарай.

Быстро, как-то даже профессионально. Гремела железками, переставляла ящики, заглядывала в укромные уголки и нашла наконец то, что ей было, видимо, нужно. Толстую железную бутылку.

– Керосин, – понюхала Лара. – У тебя зажигалки нет?

– Зачем?

– Есть или нет?

– Нет...

Лара забралась на верстак и стала шарить по полке.

– Ага! – Она продемонстрировала мне коробок спичек.

– Откуда ты...

– Паяльная лампа. – Лара указала на висящую на стене лампу. – Есть лампа, значит, есть керосин и спички.

Лара поболтала бутылкой, отвинтила пробку.

– Тут уже был пожар...

– С-с-с! – Лара приложила палец к губам, и я замолчал.

Потому что это было красиво. Когда красиво, я всегда молчу. Лара спрятала бутылку под верстак. Я принялся определять цвет ее волос. Но так и не определил. Они в самом деле были какие-то вроде бы пегие, серый, пепельный цвет. Но сквозь пепел огонь какой-то... А может, это мне показалось просто...

Вообще волосы Лары очень шли к ее фиолетовым очкам, наоборот то есть, очки к волосам. И руки у нее были красивые, красивые руки встретишь реже, чем красивые ноги.

Вот Мамайкину взять. Ноги у нее – «Формула-один» настоящая, высококлассные ноги. В ногах главное однородность – это редкое качество, чтобы от щиколоток до спины не было ни слишком глубоких впадин, ни крутых возвышенностей. У Мамайкиной в ногах была однородность. А в руках не было. Пальцы слишком короткие, предки много лопатой работали. Даже не короткие, а конусообразные какие-то, как морковки. Чтобы эту морковность компенсировать, Мамайкина наращивала ногти. Получались морковки с ногтями. Я на Восьмое марта ей даже перчатки подарил, дорогие, из страусиной кожи. А эта дура не поняла намека.

А Ларе перчатки были не нужны. Она вообще была...

С другой стороны, ногти можно ведь и не обгрызать.

– Слышь, Лар, а чего он с бумагами этими возится... Они что, какое-то значение...

Тут явился Гобзиков.

С сундучком.

Сундучок был как сундучок. Длинный, по углам обитый жестью, с ручкой, обмотанной толстой алюминиевой проволокой. В моем представлении с такими сундучками ходили железнодорожники в советских черно-белых фильмах, джеки-поторошители в английских фильмах цветных, ну и еще безумные шляпники разные. Гобзиков долго возился со связкой мелких ключей, подбирал нужный. На пятнадцатом ключе сундучок сдался.

Ворох бумаг. Карты в основном. Разные. Но все нарисованные от руки. Лара оттеснила Гобзикова от сундучка. Достала одну карту. Принялась разглядывать. Гобзиков терпеливо стоял рядом. Лара достала вторую.

– Эта самая старая, – вставил Гобзиков. – Там какой-то Сталинодол и Красный Молот...

– Так раньше Аленкино и Ерофеево назывались, – пояснила Лара.

– А ты откуда знаешь? – спросил Гобзиков.

– Книжку одну прочитала... А дневники? Ну, записи какие-нибудь есть?

Гобзиков бережно достал из сундучка перетянутую бечевкой стопку бумаг открыточного формата.

– Но тут все зашифровано... – сказал он. – Я пробовал прочитать, но не понял ничего.

– Можно будет попробовать разобрать потом, – сказала Лара. – Я могла бы посидеть...

– Зачем? – поинтересовался я. – Зачем сидеть над этой макулатурой?

Но Лара меня снова не услышала.

– Правда? – тихо спросил Гобзиков. – Ты можешь? Ты в самом деле можешь?

– Ну, конечно. Я интересовалась криптографией когда-то...

– И я смогу понять?

Лара кивнула.

А я вот ничего понять не мог. Они о чем-то своем говорили, а я не мог понять. Не люблю не понимать.

– А ты... – Гобзиков принялся сворачивать в трубку одну из своих карт. – Ты там...

– Была.

Гобзиков вскочил.

– Так, значит, все это правда?!

И даже от волнения смял свою карту.

– Эй! – возмутился я. – Может, вы расскажете мне все-таки? Что за шхерничество?! Что за правда?

Гобзиков и Лара переглянулись.

Это меня даже уже разозлило вообще. Не люблю такие ситуации – двое, значит, переглядываются, а третий «здравствуй, дерево»! Тоже мне, старые знакомые! Один с фонарями, другая в очках!

– Расскажите и мне! – потребовал я. – А то что это такое?! Несправедливо!

Вдруг Лара сморщилась, заморгала и тяжело закашлялась, как шахтер на пенсии.

– Пыль... – прохрипела она. – Пыль... аллергия...

– Я сейчас! Сейчас воды принесу!

Гобзиков снова выскочил из сарая.

Лара немедленно прекратила кашлять. Она быстро сгребла все карты в одну кучу и скомкала, некоторые порвала даже. Разрезала бечевку на пачке бумаг, быстро их пролистала, тоже скомкала. Собрала все в железный таз. Поглядела на карту на стене. Сдернула. Перевернула.

Обратная сторона была пуста, ничего не нарисовано. Лара отбросила ее за верстак.

Я наблюдал за всем этим в совершеннейшем оцепенении. Ладно, ничего не понимал, но мне начинало казаться, что я оказался внутри какого-то маловразумительного спектакля.

– Что ты делаешь? – наконец спросил я.

Но она не ответила. Она откупорила бутылку и полила бумаги.

– Эй...

Лара бросила бутылку. Я смотрел, как медленно впитывается горючее, как чуть подрагивает воздух...

Ну а потом она чиркнула спичкой.

Бумага загорелась. Лара ворошила ее прутом, ворошила, создавала приток кислорода, горело хорошо. Черные клочки поднимались к потолку и носились по сараю. Я смотрел на все это и никак не мог понять, никак. Зачем было жечь?

Во крапива...

Вбежал Гобзиков со стаканом воды. Все понял и кинулся к своим бумагам, спасать их попытался, полез в таз. Только зря все, карты уже прогорели, прах остался, пепел.

Он, кажется, хотел чего-то сказать, но только стоял разинув рот. Как филин днем – фонари под глазами не рассосались еще как следует, были заметны. Гобзиков смотрел на нас этими своими фарами, и лицо у него дрожало.

Лара молча направилась к выходу.

Вот так. Фантасмагория.

Я остался с Гобзиковым.

– Это... – сказал я ему. – Ты осторожнее...

Потом тоже выбежал. Тупо все было.

Лара ждала меня возле мопеда.

– Зачем? – спросил я. – Это же память, наверное. От отца осталась...

– Так лучше будет, – сказала Лара.

– Кому лучше?

– Ему. Мне. Тебе. Всем будет лучше.

– Почему?

– Потомучто.

У меня были тупые предчувствия, мне казалось, что это не конец.

Глава 13 Самоубийца

Предчувствия мои подтвердились. История получила продолжение. Скоро на экранах. Позвонил Гобзиков и сказал, что собирается повеситься.

Что за люди? Неужели нельзя повеситься в дневное время суток, когда приличные люди бодрствуют? Зачем все это делать ночью? Ночью так неудобно и на душе грустно.

А вообще... Никогда не присутствовал на самоубийствах, говорят, это поучительно.

Никогда не присутствовал, но рано или поздно случается все, все рано или поздно случается в первый раз.

Я спал себе, никого не трогал, вдруг звонок. Убить бы кого, а? Я дотянулся до трубки, засунул ее под подушку. Телефон не затыкался. Не затыкался и не затыкался, не затыкался и не затыкался. Взял трубу. Гобзиков. Гобзиков звонил. Пришлось ответить.

– Я вешаюсь, – сказал Гобзиков в трубку.

Оригинально.

Я сел, привалился к трубе.

– Егор, что с тобой?

– Я вешаюсь.

– В каком смысле?

– В буквальном, – всхлипнул Гобзиков. – Стою на стуле, и веревка на шее. Я повешаюсь! Повешусь!

– С чего это вдруг?

– Не по телефону. Если хочешь меня спасти, приезжай.

Мелодрама, однако. Бразилия сплошняком. Не ожидал от Гобзикова. Вроде приличный человек.

– А может, завтра повесишься? – на всякий случай спросил я. – Ну, после обеда, допустим? У меня как раз будет время...

– Мне некому больше позвонить, – тихо сказал Гобзиков. – Я звоню вам.

– Кому нам?

– Хочу, чтобы и она тоже была.

– Кто она?

– Она.

Ну, понятно. Я потряс головой, пытаясь окончательно разрешить – сплю я или уже не сплю. Я не спал.

– А ее-то зачем?

Но Гобзиков уже отключился.

Я ругнулся неприлично и принялся звонить Ларе. На домашний. Звонил ровно восемь минут, сам даже начал беситься. Потом трубку все-таки подняли.

Лара.

– Лара, тут такая засада... – начал я.

– Да? – Голос у Лары был бодрый, будто она не спала вовсе.

– Там Гобзиков вешается вроде как...

К моему удивлению, Лара хихикнула.

Интересно, она в очках? Может, она и спит в очках тоже? Как это – спать в очках? В третьем классе я пристрастился спать со жвачкой во рту. Такая тупая привычка возникла. Это было смертельно опасно – подавиться во сне ничего не стоит, но я упорно спал со жвачкой. Потом отпустило. Может, у нее так же? Болезненное пристрастие этакое. Ест в очках, спит в очках, душ в очках принимает. Очкомания. Мания окулярис какая-нибудь.

– Гобзиков, говорю, вешается, – повторил я.

– Предлагаешь посмотреть?

Теперь уже я чуть не хихикнул.

– Да нет... То есть да. Надо что-то сделать...

– Что именно? – осведомилась Лара.

– Ну я не знаю...

– А я при чем?

– Как это при чем? – Я даже посмотрел в трубку. – Это же мы вчера... Ты вчера... Он же все-таки из-за тебя вешается вроде как...

– Ты думаешь, он все-таки повесится? – бодренько так поинтересовалась Лара.

Молодец.

– Не знаю...

– Он про записку что-нибудь сказал?

И нарисовалась в моем мозгу жуткая картина. Висит под потолком Гобзиков, а в руке записка. А в записке, само собой: «В моей смерти прошу винить Кокосова Евгения...»

– Так записка есть? – продолжала Лара.

– Не знаю... Может, и есть. Он повеситься, мне кажется, способен. Лучше не проверять.

– Ладно. Я жду тебя на улице.

Через двенадцать минут я был уже на улице Дачной. Лара выскользнула откуда-то.

– Этот дурак вешается, – сказал я. – Наверное, из-за этих бумажек...

– Но так на самом деле было лучше! Я правильно сделала, что сожгла те бумаги, не для него они... Понимаешь, тот мир...

– Какой мир?

– Ну, долго объяснять...

– Знаешь, – сказал я, – я тоже в детстве пытался попасть в мир, где сбываются все желания. Мне кажется, все дети хотят попасть туда, я тоже хотел попасть, это же что-то вроде игры... Ничего ужасного со мной не произошло, просто опалил себе морду, пару недель в больнице полежал. Гобзиков бы тоже себе морду опалил и успокоился...

– Понимаешь, тут все несколько не совсем так... Ты видел эти карты?

Я кивнул.

– В этих картах не все так просто...

– Плюнь, Лар. У него просто срыв. Знаешь же, мы с ним подрались тут, я его при всех поколотил, вот он и напрягается... А стремление куда-то отсюда свалить – это нормально для нашего возраста. В нашем возрасте все придумывают далекие страны. Ты что, не придумывала?

– Я?

– Ну да, ты. Неужели ты не придумывала Далекого Берега?

– Я... – Лара растерялась. – Я думаю...

– А я вот придумывал. Я даже специальный состав изготовил! Берешь состав, рисуешь на стене знак... А тебе этот состав в рожу! Я уже рассказывал, кажется... Вот чем заканчивается этот Далекий Берег! Фантазии до добра не доводят!

– А я о чем? Егор, судя по картам, давно этим занимается. А те, кто очень хотят туда попасть, рано или поздно туда попадают...

– Куда туда-то? Как это называется?

– По-разному... Чаще всего... Страна Мечты.

Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Страна Мечты. Гобзиков собирался повеситься из-за Страны Мечты. Детский сад. А вслух сказал:

– Ну что ж, такое случается. Страна Мечты...

– Это очень опасно!

– А, – отмахнулся я, – брось! Предлагаю следующее. Надо во всем с этим дятлом соглашаться. Хочет карты изучать – пожалуйста, хочет брата воскрешать – ради бога! Хочет в Страну Мечты – всегда готовы! Вытащим его из петли, завтра он отоспится и обо всем забудет. Наверное...

– Ну да, – согласилась Лара. – Наверное, ты прав...

– Конечно, прав! Исследования показывают, что я прав в восмидесяти пяти...

– Вообще, чего мы болтаем-то?! – Лара запрыгнула на сиденье. – Надо ехать, а то вдруг на самом деле! Повесится еще... Поехали!

До улицы Красных Партизан мы добрались за четырнадцать минут. Два раза я закладывал такой глубокий вираж, что из-под подножек брызгали искры. Но Лару это снова не впечатлило.

Берлин пребывал во тьме, прямо светомаскировка, весна сорок пятого просто какая-то, мы проскочили через него, чуть не задавили горностая. Дом Гобзикова тоже лежал в светомаскировке, а из сарая расходились оранжевые лучи. Довольно зловеще все это выглядело. Дверь была предусмотрительно открыта, я остановился прямо перед ней. И сразу заглянул внутрь.

Гобзиков стоял на табуретке посреди сарая. На шее толстая веревка, привязанная к потолочной балке.

– Нормально, – сказал я.

Вообще-то я не знал, что делать. Обычно таких придурков спасают психологи. Говорят, чувак, а давай повесимся вместе. Или еще что-нибудь в этом духе. Но мне не хотелось вешаться вместе с Гобзиковым, у меня были несколько другие планы.

Но попробовать его как-то уговорить было надо. Я решил, что лучше войти вместе с Ларой. Может, хоть при ней постесняется, процедура-то малоэстетическая. Я взял Лару за рукав, и мы вошли. И я попробовал.

– Егор, а с чего это ты решил вдруг повеситься? – спросил я.

– Она сожгла все зачем-то... – Гобзиков указал на таз с золой. – Теперь я не смогу...

– Да брось ты, Егор, все ты сможешь, – сказал я. – Чего тут не мочь? И вообще, Лара тебе поможет!

Лара вопросительно на меня поглядела.

– Поможет-поможет, – подтвердил я.

– Попасть в Страну Мечты?

Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца... Страна Мечты. Мама дорогая.

– Попасть в Страну Мечты, – продолжал соглашаться я. – Попасть... да куда хочешь попасть! Лара у нас вообще чемпионка по попадалову разному!

Лара отвернулась.

– Правда? – с надеждой спросил Гобзиков.

– Правда, – вместо Лары ответил я. – Попадет куда хочешь! К тому же она в этой стране уже три раза была, в четвертый раз отправится – с собой тебя прихватит. Кстати, она уже скоро туда собирается, она мне говорила...

– Ты врешь! – выкрикнул Гобзиков.

– Я вру?! – возмутился я. – Лар, скажи!

– Ладно, – сказала Лара. – Собираюсь. Где-то через две недели. Только ты должен...

– Бросить все это дело? – нервно дернулся Гобзиков. – Не надо считать меня за дурака! Я не слезу!

– Можешь не слезать. – Лара с интересом обошла вокруг стула с самоубийцей Гобзиковым.

С интересом, будто это был не Гобзиков, а его чучело, потрогала Гобзикова за куртку.

– Для начала ты должен доказать, что ты достоин.

– Как доказать?! – выкрикнул Гобзиков. – Как еще доказать?!

– Я тебе серьезно говорю. – Лара продолжала его разглядывать. – Надо пройти испытание...

– Я не дурак! – Гобзиков переступил на табуретке, табуретка качнулась. – Как теперь попадем – ты же карты сожгла!

Я же прикидывал, что надо делать, чтобы его из петли все-таки вытащить. Если прыгнуть быстро, он может дернуться и слететь со стула. Тогда он повиснет резко, рывком, и может сломать шею. Надо действовать осторожно. Надо говорить на отвлеченные темы. О виндсерфинге, о засилье массовой культуры, поэтому я сказал:

– Лара поможет тебе куда хочешь попасть, а карты она сожгла, чтобы... чтобы эти карты не нашли они!

– Кто они?

– Они. А ты что думал, ты один такой умный? – Я тоже принялся ходить вдоль висельной табуретки, только в противоположную от Лары сторону.

Сколько милиционеров надо, чтобы вкрутить лампочку?

– Ты думал, ты один хочешь туда попасть?! – вопрошал я. – Сонмища всяких сволочей только этого и ждут! А туда нельзя никого пускать с нечистыми помыслами! Так что Лара правильно сделала, что все сожгла! Что сожгла эти твои карты! Зачем ей карты, у нее в голове самая лучшая карта!

Лара отошла в сторону, уселась на верстак. Я продолжал:

– Вот ты, Егор, поднял нас среди ночи из-за какой-то ерунды...

Гобзиков пристыженно отвернулся.

– Поднял из-за какой-то ерунды своих друзей...

– Ты меня избил, – с обидой сказал Гобзиков. – Какие мы друзья...

– Но ты же первый начал! Я-то при чем? Ну, я выбросил твою одежду, да, признаю. Так ты бы взял и выкинул мою, вот и все! А ты на меня с кулаками!

– Но избил-то меня ты! – настаивал Гобзиков.

– Ну и что! Все дерутся. А друзья дерутся чаще всего, так дружба только укрепляется. В бою.

Гобзиков помолчал, сказал:

– А ты вот с Носовым сколько раз дрался?

– Двенадцать, – не моргнув соврал я. – Он такой нарывистый, тошнит просто. Ему все кажется, что у него на пиджаке складки, всех этим достает, а меня особенно. И ничего, в петлю из-за этого не лезу. И подумай о матери вообще-то. Она у тебя...

– Она меня не замечает! – всхлипнул Гобзиков. – Она только его замечала! Ей до меня дела нет!

Это я, наверное, зря. Вспомнил мать. А вообще меня все это стало уже утомлять. Лара же вообще уже ковырялась перочинным ножом в ногтях, спокойная такая была.

Так мы и сидели еще минут пять. Я погряз в утомлении, а Лара в ногтях. А Гобзиков на табуретке стоял. И я постепенно начинал думать, что Гобзиков нас тут немножко дурит. Что совсем не собирается он вешаться. Насколько я знал, те, кто собираются реально повеситься, – они просто вешаются, не требуя к себе внимания широкой общественности.

– Я повешусь, – напомнил Гобзиков.

– Не повесишься. – Лара ковырялась в ногтях.

– Повешусь! – сказал Гобзиков.

Лара повернулась ко мне.

– Зачем мы здесь?

– Как зачем?

– Он не повесится. – Лара спрыгнула со стола.

– Конечно, не повесится, ты ему поможешь и он...

– До дому меня подвезешь? – перебила Лара.

– Я... А как же...

Я кивнул в сторону Гобзикова.

– С ним все будет в порядке. – Лара зевнула. – Я пойду, дождусь тебя у мопеда.

Она удалилась.

Вот так. Удивительное жестокосердие. Нет, я все-таки и сам предполагал, что Гобзиков блефует, блефует где-то процентов на восемьдесят.

– Сам понимаешь... – Я развел руками.

И тоже вышел.

Нет, некоторые, конечно, вешаются от вредности, но это в основном девчонки, а Гобзиков все-таки был парнем довольно серьезным. Но чужая душа – потемки.

Мы стояли на улице. Было холодно, Лара засунула руки в карманы куртки и мерзла потихоньку, стекла очков после сарая запотели. Но Лара все равно их не сняла. Даже несмотря на ночь.

– А вдруг повесится все-таки? – спросил я.

– Не... Не повесится.

– Баран... Чего он мне позвонил, а? Мы не такие уж друзья с этим психом, ты не подумай.

– Я думаю, поэтому он и позвонил, – сказала Лара. – Ему просто некому было позвонить. У него был только твой номер. Вот и все. Так, скорее всего, и произошло.

Об этом я не думал. Зря я ему действительно свой номер дал.

– Звонил бы по телефону доверия, что я ему, нянька? Почему я должен за него отвечать, а?

– Это хорошо, когда есть за кого отвечать, – сказала Лара. – Я знаю.

– Я не хочу ни за кого отвечать. Мне и так хорошо.

– Тогда все просто.

– Как просто?

– Я тебе покажу. В наглядных примерах.

– Покажи.

– Покажу.

Лара взяла меня за руку.

И подвела меня к щели в стене. Сквозь нее был отлично виден Гобзиков на стуле.

– Ну? – спросил я. – И чего?

– Смотри.

Гобзиков стоял. Мы смотрели. Потом Гобзиков громко сказал:

– Я вешаюсь!

После чего почти сразу брякнул стул.

Я поглядел на Лару. Потом в щель. Гобзиков болтался на веревке, дрыгал руками, дрыгал ногами, пинал воздух, все как полагалось. Пены еще не было.

– Он повесился, – тихо сказал я.

– Ну да.

Бред. Какой-то бред... Сверхреальность...

Гобзиков повесился.

Лара смотрела спокойно, я ей поражался.

Я не выдержал, ворвался в сарай, стал шарить по верстаку. Ножа не было. Надо перерезать веревку. Гобзиков еще дергался, глаза красные сделались. Я снова выскочил на воздух.

– Это... Дай...

Лара протянула мне ножик. Я вернулся в сарай и срезал Гобзикова.

Он свалился на пол, стукнулся головой. Мне было противно. Не от Гобзикова противно, а вообще от всего, бывает такое собачье чувство. Крапива...

– Больно... – Гобзиков держался за горло. – Больно так...

Появилась Лара. Я тупо стоял над Гобзиковым. И совершенно не знал, что мне делать.

– Может, «Скорую» вызвать? – спросил я.

– Зачем? С ним все в порядке. – Лара опустилась на колено. – Ему скоро лучше станет. Ты понял?

Это она ко мне обратилась.

– Что я понял?

– Ты сказал, что не собираешься ни за кого быть в ответе. Тогда зачем ты побежал его спасать?

Вот оно, значит, как. Психологические эксперименты.

– Она только на него смотрела... – прохрипел Гобзиков. – Не на меня... Я не хочу здесь, Лара...

Лара присела окончательно.

– Нет, не хочу! – Гобзиков сжался в комок, даже мне стало его жалко. – Не хочу...

Гобзиков плакал.

Маленький и жалкий Гобзиков плакал. Лара погладила его по голове.

Гобзиков вздрогнул.

– Я помогу тебе, – сказала она. – Не плачь. Я тебе помогу.

Лара вышла.

– Смажь шею кремом, – посоветовал я Гобзикову. – А то потом болеть будет. И борозда останется...

Гобзиков не ответил.

– Не парься, Егор, – сказал я. – Все будет... Ты мне позвони завтра, хорошо? Обговорим все...

Гобзиков молчал.

– Позвони...

И я тоже поскорее выскочил на воздух.

Мы отправились на ул. Дачную, там было темно и ветрено. Я заглушил мотор в самом начале улицы, чтобы не будить обитателей, и провожал теперь Лару до дома. Развивал план мистификации Гобзикова:

– Короче, через несколько дней, не сразу – чтобы изобразить, что мы готовимся, ну там к выходным следующим или еще когда, выедем на природу... Походим по окрестностям, типа, кое-что поищем, но не найдем, Гобзиков успокоится... Дальше все будет нормально. Слушай, а я вот что думаю...

– А ты сам не веришь? – неожиданно спросила Лара.

– Во что?

Глава 14 Тупиковые виды

Я долго думал.

Думал, что мне предпринять. Чтобы этот дурак и псих Гобзиков не повесился раньше времени и чтобы одновременно увидеть Лару. Все чтобы сразу.

Думал, думал и придумал.

Я придумал. Приглашу их на рыбалку.

Конечно, девчонок на рыбалку не приглашают, девчонок приглашают в «Бериозку», но Лара не обычная девчонка. На рыбалку. И Гобзикова позову тоже.

Я вообще раньше любил рыбалку, может, я уже говорил. И умел ловить, опять же раньше, во всяком случае.

А Гобзиков согласится. После вчерашнего он куда угодно согласится пойти, к тому же это оригинально – с вечера самоуничтожение, с утра спортивный отдых на природе. А к оригинальности тянутся даже такие типы, как Гобзиков.

Гобзиков вчера меня, конечно, удивил. Не, я понимаю, жизнь не бубльгум, папаша помер, брат свалил куда-то, мать гвозди вбивает везде, тяжело, от этого устаешь. Но в петлюгу...

И вообще с его стороны это свинство! Мы только познакомились, а он сразу вешаться! Ведь могли подумать, что это он из-за меня, что это из-за драки нашей он повесился. Как тогда? Что тогда? Не, лучше с Гобзиковым побыть пока. Даже если вчера он и не по-настоящему хотел, все равно. Это очень опасная мысль, как в башку залетит, так потом и не выгонишь, будешь думать до тех пор, пока сам не повесишься.

Я позвонил Гобзикову. Сказал, что заеду после занятий, пойдем на рыбу. Гобзиков согласился.

К Ларе я подошел на обеденном перерыве, изложил, она тоже согласилась, хотя, как мне показалось, и без особого энтузиазма. Но я сказал, что это надо для дела, она же обещала вчера Гобзикову всякую помощь.

Лара согласилась.

Назначил встречу у себя. В конце концов, нас было трое, а мопед один. Можно было заказать такси, но это жлобски, я решил идти пешим ходом. Это демократично и правильно, даже президент в своей южной резиденции ходит на рыбалку пешком. Идет себе босиком, в соломенной шляпе, удочки ореховые...

Встретились у меня.

Гобзиков вел себя как ни в чем не бывало. Это правильно, как еще можно вести себя после вчерашних приключений? Как ни в чем не бывало. Хотя стыдно ему было, я заметил это. Вешаться перед почти незнакомыми людьми... Я бы так не смог. В кругу старых друзей – это другое дело. Хотя...

Хотя я бы не хотел вешаться в кругу Шнобеля. Я бы повесился, а он стал бы критиковать. Что джинсы такие уже сезон не носят, рубашка явно китайская, а ремень из свиной кожи – короче, в таком прикиде вешаться просто неприлично. А потом бы стал еще у зеркала вертеться – все ли у него в порядке со стороны спины? Вешаться надо с...

Вот что я говорил! Начнешь про это думать, так потом и остановиться не можешь! Тьфу.

Я выкинул из головы все висельные мысли, поглядел на своих гостей.

– Рыбу-то ловить умеете? – спросил я их угрюмо.

– Разберемся. – Гобзиков принялся осматривать удочки. – Как-нибудь...

– Как-нибудь так как-нибудь. Двигаем. Тут протока есть неплохая, там клюет. Отдохнем на природе как людеры.

Вообще у меня сегодня другие планы были. Вообще сегодня я должен был вечером идти на балет, а перед балетом надо выдержать душевную паузу и обозрить внутренние пространства. Но балет был уже совсем вечером, на балет я вполне могу успеть. Я сбегал в кладовку, взял пакет с орешками, какой-то еще муры, и очень скоро мы сидели возле протоки с удочками.

Других ребят почему-то не было, хотя клевало сегодня изрядно, я успел подсечь двенадцать гнусных бычков, Гобзиков трех – куда ему тягаться со мной.

Лара бычков не ловила. Сидела, смотрела на воду, грызла орешки, разглядывала весенний мир сквозь фиолетовые стекла. Со стороны леса несло горелой прошлогодней травой, горелая трава – лучший запах на свете, из горелой травы можно хоть духи делать, вернее, одеколон. Мужественный запах.

Гобзиков переложил удочку из правой руки в левую и сказал:

– Я слыхал, иногда настоящим рыболовам, ну, фанатам этого дела, попадаются странные рыбы. И вроде бы эти рыбки... они, если их взять в аквариум, они удачу приносят...

– Экие чудеса. – Я был настроен вполне скептически.

– В мире вообще полно чудес, – сказала Лара, – просто люди не всегда их видят. То есть не всегда их хотят видеть. Просто так нас с детства воспитывают...

– Как так? – спросил Гобзиков.

– Сначала каждый Новый год травят Дедом Морозом, а потом оказывается, что это сосед по лестничной клетке. И ты перестаешь верить. А когда в чудеса не веришь, то и не замечаешь их совсем...

– Ну не знаю, – отвечал Гобзиков. – Может, чудес и много, конечно, но я лично ни одного в жизни не видел. Сколько ни старался, а не видел. Хотя нет, видел...

У Гобзикова стало клевать, он не вытерпел, подсек. Ничего. Поспешил.

– Я же говорил, лучше с ватой насаживать, – сказал я.

– С ватой попсово.

– А так все объедают. А ты тормозишь...

– Да ладно с ним. – Гобзиков положил телескоп на землю. – Пусть живут. А тут хорошее место. Летом купаться, наверное, можно. Можно?

– Можно.

– А в этом году у нас бассейн будет?

– Будет, – ответил я Гобзикову. – В конце мая месяца Зучиха обещала, поплаваем с неделю, наверное. Я люблю бассейн...

– А я нет. У меня от него аллергия. Кожа облазит. И хлорка... Я боюсь хлорки. Лар, а ты чего-нибудь боишься? – спросил неожиданно Гобзиков.

Лара кивнула.

– А чего именно ты боишься? – спросил уже я.

Лара не ответила. Это меня почему-то разозлило. А чего она все время отмалчивается? Спросишь чего-нибудь – молчит. Спросишь еще раз – все равно молчит. И глаз не видно. Я тоже молчать могу, когда молчишь, гораздо умнее выглядишь. Нет, я не думал, что Лара молчала оттого, что хотела выглядеть умной. Не поэтому. А почему, я не знал. Так вот, эта очередная отмолчка меня почему-то разозлила. Немного.

– Ну, хорошо, – сказал я, – а чего тебе не нравится? Какую вещь ты считаешь самой... ну, самой плохой?

– Я баклажаны жареные не люблю, – влез Гобзиков, – просто терпеть не могу. А мать, наоборот, их любит. Жарит их два раза в неделю, а меня тошнит просто от их запаха...

– Ну, так скажи ей, – посоветовал я. – Матери. Скажи, что ты не любишь баклажаны.

– Да ей ничего нельзя сказать. Баклажаны нам ее знакомая присылает, они у нее сами растут, бесплатные, короче. А мы их всю зиму едим и едим. А я их с детства ненавижу...

– Я считаю, что самая худшая вещь в мире – предательство, – сказала Лара как бы между делом, тихо-тихо. И бросила в воду кусочек глины.

– Ну, да, – сказал Гобзиков. – Предательство – это лажа...

– Это не лажа, – сказала Лара. – Это то, что нельзя... трудно очень... пережить.

И я подумал, что Лару, наверное, здорово предали. Киданули по полной, от этого она такая нервная и неспокойная. Или чересчур спокойная, не знаю. Но что-то было у нее там, в прошлом. Нехорошее.

Лучше не спрашивать.

Хотя у всех в прошлом чего-то есть. Вот взять Гобзикова, человеку совсем мало лет, а он уже вешался...

Тьфу ты, в самом деле привязалось.

– Клюет! – зашипел Гобзиков.

Я подсек.

Это был здоровеннейший бычок. Не бычок, а настоящий бычило, он повел в сторону, как настоящий окунь-горбач. Обычно бычки ведут себя скромнее, вываживать их – все равно что палки из воды вытаскивать.

– Ого! – воскликнул Гобзиков.

Я подтянул бычка к берегу. Леска у меня была тонкая, японка, с такой надо бережно обращаться. Положил удилище на траву, спустился к воде, вытащил быкана на глину. Схватил его, но этот гад был весь в слизи, к тому же он умудрился цапануть меня за палец. Я взмахнул руками, провалился в глину правой ногой и плюхнулся. Лара с берега засмеялась. Бычок, конечно, оборвал леску и удрал.

Гобзиков спустился вниз и выручил меня.

Я немножко поругался, а потом собрал сушняка, развел костер и стал выпаривать одежду.

– А я однажды в колодец провалился, – сказал Гобзиков, – это было самым неприятным в жизни. Провалился и сидел там пять часов. Думал, что не достанут. Сижу, а потом чувствую, что меня кто-то начинает за ноги щекотать. Щекочут и щекочут, щекочут и щекочут, ну, я думаю, все, водяные за меня взялись. Теперь до смерти защекочут.

Я засмеялся. Лара тоже улыбнулась. Гобзиков продолжил развивать успех:

– Ну вот, я решил, что это водяные меня щекочут, да как давай орать! Орал, орал, а потом меня услышали деревенские мальчишки. И достали.

– Ну и как водяные? – спросила Лара. – Водяных-то видел?

– Нет никаких водяных... – вздохнул Гобзиков. – Мне мальчишки потом объяснили, там ельцы просто в колодце были. А водяные – это все сказки. К сожалению. Жизнь неинтересна, как забор...

– Еще хуже, – согласился я. – В ней вообще нет места подвигу, вот как-то раз я хотел совершить подвиг, хотел с парашюта прыгнуть. Не надо смеяться, для меня это подвиг. Я поехал даже на аэродром и уже стал проходить инструктаж, а тут как раз один дед-спортсмен прыгал. И, короче, он по пути на землю преставился, приземлился сплошной хладный труп. И прыжки на целых два дня запретили. А потом я уже не решался больше. Думаю – прыгну живым, приземлюсь мертвым. Так что, Ларис, чудес не бывает. А то, что там некоторые говорят, что они бывают, да только не в нашем мире, – так это все фигня. Тут сплошные противоречия. Вот взять Егора.

– Меня?

– Да, тебя. Вот типичный пример противоречия. Он верит в некую условную Страну Мечты и не верит в водяных.

– Я верю... То есть...

– Вот видишь, – разочарованно протянул я. – Вчера был готов повеситься, а сегодня уже задний ход врубает...

Лара подмигнула мне – чтобы, значит, лишнего не булькал.

– Я не врубаю... – запротестовал Гобзиков. – Я просто...

– А чего тут стесняться? – спросил я. – Надо всегда смотреть в глаза правде. Надо всегда говорить – да, я вешался. И что из этого? Так ведь, Егор?

– Ну, не знаю...

– Водяные есть, – сказала Лара.

– Брось, Лар, сказки рассказывать, – усмехнулся я. – Знаем мы. Мы все знаем. Водяные есть. Но только не в России. И не водяные, а ламантины [8] . И их количество сокращается, потому что вода теплеет.

Я рассмеялся.

– Почему сказки? – пожала плечами Лара. – Водяные – это правда.

– Полуденницы еще есть... – усмехнулся Гобзиков. – Читал я про эту славянскую мифологию. Полуденницы головы отрывают. Они что, тоже есть?

– Есть, – совершенно серьезно сказала Лара. – Но они в поле. А водяные в воде. У нас тут вода, и они здесь есть. Я же не говорю про единорогов, единорогов здесь нет. А водяные везде есть, даже здесь, в этой заводи. Если бы всю воду сразу убрали, то мы бы их увидели. Они там, на дне, это правда.

– Ну, да, правда...

Не думал, что самоубийцы такие скептики.

– Хочешь поспорить? – улыбнулась Лара.

– Ну...

Лара рассмеялась.

– Так всегда, – сказала она. – Говорите, волнуетесь, а доказывать свою правоту ленитесь. Ты можешь доказать, что водяные не существуют?

Гобзиков такого поворота не ожидал, замер с раскрытым ртом.

– Вот то-то и оно.

– Но их ведь не существует... – сказал Гобзиков, но уже как-то неуверенно.

– Будем спорить? – Лара потянулась, хрустнула плечами.

– Будем! – Гобзиков протянул руку.

Лара постучала ногтем по стеклам.

– Если я выиграю – ты придешь, когда мне понадобится помощь...

– А я и так приду, – обиженно сказал Гобзиков.

– Надо же на что-то спорить? – резонно заметила Лара. – Не на деньги же...

– Ладно. Если проигрываю я, я помогаю тебе в случае необходимости. Если проигрываешь ты, то... То посмотрим...

Лара согласно кивнула.

– Ну, давай, – сказал Гобзиков. – Доказывай, что водяные есть.

– А не испугаетесь?

Я только хмыкнул.

– Не испугаемся. – Гобзиков отложил удочку. – Меня пугают только баклажаны...

– Ну, смотрите, я вас предупреждала. Сколько времени?

– Четыре часа, – ответил Гобзиков.

– Ну, нормально...

Лара спустилась к заводи, почти в то самое место, где я позорно проиграл корриду. Долго-долго терла руки. Потом погрузила ладони в воду.

– Чего это она? – шепотом спросил Гобзиков.

– Водяных, наверное, приманивает...

Сначала Лара сидела молча, потом стала что-то говорить. Я сколько ни прислушивался, не мог понять, что именно. Это были, пожалуй, даже не слова, а какой-то клекот. Такой примерно получается, когда варят и перемешивают густой соус.

Лара побулькала-побулькала и поднялась к нам.

– И что? – спросил Гобзиков.

– Надо немного подождать, сейчас всплывет.

Мы стали ждать. Ждали, ждали, ждали, не разговаривали, и вдруг я понял, что действительно жду, когда приплывет домовой... водяной то есть.

Бульк.

Со дна поднялись пузыри. Не пузыри – один пузырь, большой, наверное, с кулак размером. Пузырь лопнул, из него выпрыгнула какая-то черная подводная брабазяка вида довольно отвратного. Вряд ли это был водяной.

Бульк еще раз.

Гобзиков вздрогнул.

– Только не шевелитесь, – прошептала Лара. – А то утащит...

– Кто? – спросил Гобзиков.

– Он. Когда он вылезет, не вздумайте пугаться, сидите смирно и и не двигайтесь. Если двинетесь, тогда все будет плохо...

– Почему?

– Тогда он нас увидит.

– А его можно сфотографировать? – спросил Гобзиков.

– Главное – не закричать, – не ответила Лара. – Не закричать и не пошевелиться... Сейчас уже...

Вода зашевелилась. Именно зашевелилась. Сразу в нескольких местах, наверное, в радиусе метров пяти от берега, будто вода была не водой, а кожей какой-то, будто катались под ней мышцы, судорога будто по ней пробегала. Гобзиков громко задышал, вода зашевелилась ближе, ближе, почти у самого берега, у моих следов в глине.

Гобзиков затих.

Я почувствовал, как по ногам пополз ужас. Волосы на левой части головы зашевелились, почему-то именно на левой, я понял, что еще мгновенье – и я заору и побегу.

Мою правую руку сжали. Я осторожно опустил голову. Лара. Лара стиснула мою ладонь, так крепко, что хрустнули кости.

И я не закричал. И Гобзиков не закричал. Мы молчали.

Вода бурлила сильнее, потом резко успокоилась. А потом на поверхности появился хвост. Большой, широкий, маслянистый.

Хвост шевельнулся и исчез, в глину ударила пена. Все.

Тишина. Она растеклась к противоположному берегу невидимой волной, и я видел, как под этой волной стихала рябь, как толкаемое ветром течение остановилось, как чайка, болтавшаяся на середине заводи, с визгом поднялась в воздух.

– Не вылез все-таки. – Лара отковыряла от берега кусок глины и швырнула его в воду. – Молодой еще, видно. А молодые они все стеснительные. А ты, Егор, мне не верил.

– Это сом, – неуверенно сказал Гобзиков. – Просто большой такой сом... Он там спал, а потом выплыл кверху...

Я подумал, что, может, Гобзиков в чем-то и прав. Сом. В нашей реке ловились сомы, но в другом обычно месте, под железнодорожным мостом. Они там в ямах жили, из вагонов-ресторанов на мостах всегда мусор выкидывают, а сомы его внизу подбирают. Были даже умельцы, что этих сомов ловили. Есть такой способ, на квок называется. Шлепаешь по воде ложкой особой формы, получается такой квакающий звук. Сом всплывает, а ты ему тут же под нос наживку. Крысу дохлую, ну, тушканчика какого-то там жареного или бобра. Сом устоять не может и сразу заглатывает. Причем чаще всего на квок ловят весной и осенью. А звук, ну, который Лара издавала, он весьма похож на это самое квоканье. Если сом жил в заводи, то он вполне мог заинтересоваться аппетитными бульканьями и всплыть, посмотреть, что там наверху творится.

Все можно объяснить. При определенном желании.

Но хвост был правда здоровенный. Если это был сом, то килограммов в двести, не меньше. Зверюга громадная.

– А откуда ты знаешь? – поинтересовался Гобзиков. – Ну, как подманивать водяных?

– Мельник рассказал, – ответила Лара.

Она разворошила угли, подкинула дров.

– Мельник?

– Угу. Один знакомый мельник. Водяные всегда возле мельниц трутся, если хочешь в реке найти водяного – лучше всего возле мельницы искать. Этот мельник, он просто виртуоз был в заклинании водяных, ему водяные всегда все таскали. Рыбу свежую, жемчуг, барахло разное с утопленников...

– С утопленников?

– Ну да. Утопленников же много, а большинство утопленников так никогда и не находят. А они тонут с золотыми зубами и с драгоценностями разными. Водяные это добро собирают и прячут под корягами. Если ты научишься ими управлять, они тебе все это таскать будут. Мельник богато жил. Над ним все смеялись, говорили – двадцатый век на дворе, все электричеством мелют, а ты плотину поставил. А он всем объяснял, что хлеб у него особый – экологически чистый. И продает он его только иностранцам, за большие деньги. А на самом деле все деньги у него были от водяных.

– А он им что давал?

– Сердце.

– Свое? – удивился Гобзиков.

– Зачем свое, бычье, можно и бычье давать. Водяные сердце любят. На молодую луну особенно. В молодую луну водяной мальчишка, в старую старик, а хвост у него всегда... Рыбий. Они молоко еще любят. Раньше в деревнях в полдень коров не разрешалось в воду загонять – водяные все молоко сцеживали. А потом комиссара стали ставить возле стада. С «маузером». Чуть вода зашевелиться – они стреляли железной пулей. И водяные потом отстали, перестали вредить. Полдень и полночь – самые страшные часы, если встретишся с водяным в это время, то все – утащит.

– Зачем?

– Про Сизифа слыхал?

– Ну да... Он камень все время закатывал.

– А водяные заставляют воду переливать. Поговорка такая есть – переливать из пустого в порожнее. Это про водяных. Они заставляют воду переливать, чтобы она не застаивалась в их подводных селениях.

– Ну, это...

Лара пожала плечами.

– Мельник в Турцию поехал отдохнуть, – сказала Лара. – Расслабился, полез в бассейн в отеле. В полдень как раз все было, все на экскурсию поехали в Гиссарлык, а он остался. Приехали с экскурсии и в бассейне его нашли. Сердце было выдрано. Ну, все на курдскую рабочую партию списали, но это не они были.

Гобзиков передвинулся, не нравилось ему сидеть спиной к воде. Водобоязнь – это бешенство.

Я молчал. Моя матушка тоже сейчас пребывала в Турции. Гиссарлык – это Троя, ну, там, где Елена Прекрасная жила, Ахилл безобразничал и вся эта остальная древнегреческая гопота. А старушка моя как раз отдыхала в Кестанболе, это грязелечебница такая. И до Гиссарлыка там всего ничего, рукой подать, и экскурсии наверняка проходят.

Вряд ли на матушку, конечно, позарятся водяные, она сама с любым водяным разберется. Но все равно.

– Так что чудеса есть, – сказала Лара. – И злые по большей части. Добрых меньше.

– Ну да, – согласился я. – Может быть.

Интересно, почему она никогда не снимает эти очки? Чего она все время глаза прячет? Хотя... Может, у нее разрывы сетчатки, может, ей яркий свет противопоказан? Хотелось бы поглядеть, у нее должны быть красивые глаза, у нее обязательно должны быть красивые глаза.

Лара отвернулась.

Ловить рыбу больше не хотелось, мы смотали удочки и отправились к городу. Шли вдоль реки, кидали камни, нашли бутылку, зашвырнули в воду и кидали уже в нее, засоряли хозяйство водяных. Попал я, пошла к черту эта поганая экология, человек – венец творения, водяные, кикиморы, мавки – тупиковые виды.

Проводили Гобзикова. Гобзиков все хотел что-то спросить, но никак не мог решиться, я догадывался – он хотел спросить про вчерашнее обещание Лары, но так и постеснялся.

Потом я подвозил Лару до дому. Я прибавлял и прибавлял газу, мальчики всегда так делают, приятно, когда кто-то у тебя пугается за спиной. Но Лара не пугалась. Не визжала, не вскрикивала, не прижималась ко мне на поворотах. Держалась совсем не как Мамайкина. Будто ее, Лары, и не было там, за спиной. Чтобы убедиться в том, что она все-таки есть, я осторожно косил глазами. Лара была на месте.

Я даже стал думать – а не прокатить ли ее по пожарной полосе. Для впечатления. Думал-думал и передумал. По пожарной полосе я всего лишь два раза катался, да и то один раз сковырнулся. Бах – и лбом в сосну. По пожарной полосе мало вообще кто мог ездить, обычно тоже вылетали, как я. Один гонщик даже в болото вылетел, а там его гадюка укусила, но не насмерть, ноги на две недели отнялись. Конечно, здорово было бы, если бы мы оба вылетели в болото. Нас бы укусили гадюки, у нас бы отнялись ноги...

А можно не так экстремально, можно, чтобы это были бы ужи. С золотыми коронами на головах. Лара бы ужа испугалась, а я бы ее защитил, уж откусил бы мне мизинец, я пострадал бы в бою...

Хотя Лара ужа не испугается. Она и удава вряд ли испугается, это удав ее испугается.

Бымц!

В висок что-то попало, будто пуля. Голову мотнуло в сторону, но я удержался, только почувствовал, как по скуле сползла каплей кровь. Мы вылетели на окружную дорогу.

Лара сказала, что дальше она сама, ей еще за продуктами надо зайти, прогипермаркнуться, короче. А оттуда до ее дома уже недалеко. Вообще, наверное, не хотела, чтобы я ее до самого дома подвез.

Тайны.

Я не стал упираться. Тайны так тайны, я люблю тайны, я люблю рыбалку и астрономию – это самые таинственные занятия в мире. Все великие были либо рыбаками, либо астрономами.

Но надо было что-то сказать напоследок.

– Слышь, Лар, скажи все-таки... Ну, про водяных... Это ведь все-таки сом был, да?

– Конечно, сом, – сказала Лара. – Хозяин вод, усы до пупа...

Лара протянула мне руку. Я тоже протянул. Она вложила мне в ладонь тяжелого майского жука-перволета. Жук разбился, ударив меня в висок.

Майский жук. Рано для них вообще-то...

Пройдет время, и мне будет казаться, что это не было совпадением.

Глава 15 Хлеб будней

Шнобель ждал меня в трубе. Валялся прямо на полу, ноги на стену задрав, параллельно земной оси. На ногах льняные штаны, рубаха в народном стиле, но видно, что дорогая, остроносые туфли. К потолку, к настоящей штатовской модели «Хаббла», привешены плечики. На плечиках костюм в полиэтилене.

Шнобель листал журнал. Сначала я думал, что, как всегда, про моду и всякие гламурные тенденции, но оказалось, что про часы. Про хронометры за пятьсот тысяч бакселей, про то, как правильно подбирать к часам человека, актуальное чтиво.

– Привет, иван, – сказал Шнобель. – Как дела, иван?

– Здорово. Чо приперся?

– Как чо? – Шнобель поднялся с полу. – Ты что, забыл, что ли?

– Ну...

Я сделал вид, что забыл.

– Сегодня мы идем на балет.

– Ну да, идем...

– Костюм-то есть?

– Есть.

– А как обстоят наши дела?

– Какие наши дела?

– Ну, как какие? Обольщение новенькой и сочненькой. Лара – загадка в фиолетовых очках! Ты, как настоящий герой и дериват, должен обаять юную дикарку с корыстными целями, а потом коварно послать ее в провинцию Гуанчжоу! Чио-Чио-Сан, блин, мадам Баттерфляй сплошняком, или забыл уже?

– Не забыл...

– Забыл. Не работаешь в этом направлении, завяз в экзистенции... Слушай, мне кажется... там... у меня что-то не так...

Шнобель принялся ерзать, пытаясь заглянуть себе на спину.

– Все в порядке там у тебя.

– Точно?

– Точно.

– Ну хорошо... Смотри, о друг мой, будь осторожен. Эта Лара девица непростая. Ой, непростая, я нервами чую. Она со своей татарской...

– С какой? – не понял я.

– С татарской. А ты разве не заметил?

– Нет. Я думал...

Я представил Верку Халиулину. Все татарки, которых я мог представить, были похожи на Веру Халиулину. Черненькие, невысокие такие... Ну, короче, когда в газете читаешь «татарин познакомится с татарочкой», сразу представляешь Халиулину. А Лара...

– Халиулину представляешь? – ухмыльнулся проницательный Шнобель.

– Ну да.

– Примитив. Кокос, ты примитивный тип, савраска, одним словом. Неврубант.

– Лара вроде светлая, – возразил я. – Правда, непонятно, какие волосы. И глаза...

– Глаза, – передразнил Шнобель. – Да у нее в каждом глазу по Чингисхану! От нее же Ордой за километр несет!

– Все равно...

– Ты просто плохо рубишь ситуэйшн, я же говорю, – принялся объяснять Шнобель. – Поверь мне, я знаток, у меня под Альметьевском тетка живет, я у нее два раза был. И на татар понасмотрелся. Так вот, такие, как Халиулина, – это, ну, скажем так, простые татары.

– В смысле?

– В смысле, рабоче-крестьянские. Киркомотыжники, колхозаны. Халиулина может сколько угодно трындеть, что она княжна, но она никакая, конечно, не княжна, так, ударница кисломолочного труда. Кумыс-герл. А такие, как Лара... Короче, это знать. Белая кость. Элита. Татаро-монгольские арийцы, кровь Аттилы. Я не удивлюсь, что она какая-нибудь там на самом деле княжна, реальная, типа. Не удивлюсь, если ее предки жили в Казани за пятьсот лет до разгрома Ивана Собаки...

– Кого?

– Кого-кого, Грозного, – просветил Нос. – Княжна, княжна, точнота...

Шнобель вздохнул. С завистью. Будто сам хотел быть княжной. Вернее, князем. А еще я подумал, что Шнобель сам имеет намерения...

– Повезло тебе, иван. – Шнобель облизался. – А может, мне самому...

– Не лезь, а? – попросил я Шнобеля.

– Любовь, любовь... – захихикал он. – Понимаю, понимаю...

А я подумал...

Да ничего я не подумал.

Княжна.

– А что? – разглагольствовал дальше Шнобель. – Ты видел, как она себя держит?! Как она этого жеребца обломала...

– Кобылу, – поправил я. – Это была кобыла.

– Какая разница?! Жеребец, кобыла, мустанг... Она тебя чуть не забодала до смерти, а Ларка просто подошла...

Шнобель закрыл глаза, впал в мечтательность.

Потом продолжил:

– Они, эти княжны, разным фишкам обучены. Фэн-шуй сплошной, но не как твоя мамка, а по-реальному! Держат руку на пульсе Вселенной, будь осторожен, это сентябрь. Животными могут манипулировать, народной борьбой куюк владеют. Опять же любовная магия...

Шнобель снова задумался, заметил на своем костюме пылинку, сощелкнул ловким пальцем.

– Слушай! – Шнобель аж захлебнулся. – А может, она реинкарнация какой-нибудь древней воительницы? А? Что означает имя Лариса? Кажется, что-то такое могучее, бронекопытное...

– Чайка. Ты же сам говорил.

– Ну да... А вообще чайки – самые воинственные птицы, – заверил Шнобель. – Они могут даже медведя заклевать...

– Чушь, – сказал я. – Какая еще воительница? Какого еще медведя? Просто она на рукопашку, наверное, ходила раньше. Я представляю...

– Ничего ты не представляешь, – снова перебил Шнобель. – А я вот представляю.

– И чего же ты представляешь?

– А вот чего. Смотри, сейчас нарисую.

Рисовал Шнобель здорово, это все отмечали. Оно и неудивительно, дизайнер и будуший Ив Сен-Лоран и должен хорошо рисовать. Шнобель достал ножичек, достал дежурный карандашик, похрустел грифелем. Вытряхнул записную книжицу, принялся чирикать. Загораживался боком, чтобы я не видел, ревнивый засранец, однако.

Рисовал, наверное, минут пять, карандашик так и черкал, шрых-шрых, крошки в разные стороны так и летели.

– Готово. – Шнобель протянул мне блокнотик.

Плоды трудов, художественное произведение, на самом деле художественное произведение.

– Конь, конечно, не вышел... – начал напрашиваться на комплименты Шнобель, – но я и не нанимался коняшек малевать, знаешь ли... А все, что кроме коня...

На картинке была Лара. Разная. И в кожаной жилетке с мечами. И в камуфляже с немецким автоматом. И в индейском облаченье. И даже в футуристической военной форме с бластером. Она. Она. Хотя Носов не прорисовал черт лица, но было прекрасно видно, что это Лара.

А мне тогда показалось еще, что «калаш» ей не к лицу. Ошибался.

– Я бы сказал, что она даже... – Шнобель почесал себя от удовольствия. – Что-то в ней есть такое, ну, ты сам, наверное, заметил. Дремучее такое...

Шнобель с усталостью творца бухнулся в кресло, сделал себе из автомата чашку шоколада.

– Знаешь, у меня есть одна теория относительно таких вот типов, как она...

Шнобель принялся излагать что-то путаное. Про Атлантиду, Гиперборею, затерянные в лесах Великого Новгорода странные стартовые площадки... Короче, научно-познавательный канал для американских детей с задержками в умственном развитии. Я не очень его слушал. Я смотрел в иллюминатор.

Раньше в иллюминаторы был виден двор, потом, после засыпки трубы землей, стала видна земля.

Я смотрел в иллюминатор и видел степь. Степь с белой выгоревшей травой. А далеко, почти у горизонта, дерево. Лара шла к этому дереву, а чуть справа шагал конь. Но не такой уродец, какого изобразил Шнобель, и не такая квашня Карюха, которая и в самом деле чуть меня не угробила, а настоящий конь. Таких дарят наследным принцам маленьких нефтяных эмиратов. Конь шагал лениво и все время поглядывал в небо. И Лара тоже поглядывала в небо, будто там был кто-то еще, мне невидимый.

Я представил себя там. Не, без коня, просто.

Я вдруг понял, что мне нравится находиться с ней. С ней рядом я чувствовал себя спокойно. Будто в мире, меня окружавшем, появлялся последний штрих и мир стал законченным и понятным...

– Эй, эй, – пощелкал пальцами Шнобель у меня перед носом. – Осторожно, Кокос! Не втрескайся по-настоящему, такое бывает. Стокгольмский синдром, это когда жертва влюбляется в своего палача...

Шнобель уставился на меня с подозрением.

– А может, ты уже... Влюбился в своего палача?

– Я не верю в любовь, – мощно ответил я.

– Ну да, ну да, не веришь. Только любой уважающий себя герой рано или поздно влюбляется в объект своего обольщения. Я ж тебе говорю, любовная магия. Она тебе пятку ничем не мазала?

– Отлезь, Шнобель. Скажи лучше, сколько там времени-то?

Шнобель поглядел на свои часы. Часы у него были не как в журнале, не за полтора лимона, но все равно неплохие, у меня таких не было.

– Слушай, сейчас эти метелки подрулят...

– Какие? – не понял я.

– Как какие? Мамаиха с Указкой, мы же с ними в театр шагаем. Ты, я гляжу, от своей Лариски совсем долбанулся. Но не забывай, как говорил китайский придворный поэт, наслаждаясь ароматом божественных эссенций, не надо гнушаться и хлеба насущного средь будней своих...

Запиликал домофон.

– А вот, кстати, и он. Хлеб будней.

Я глянул в экранчик.

Метелки подрулили.

В парадном виде. Туфли, вечерние платья, драгоценности даже, наверное, неподдельные.

– Кто? – спросил я в микрофон.

– Кокосов! – нервно сказала Мамайкина. – Перестань прикидываться идиотом, открывай давай!

– А я и не прикидываюсь, я в носу просто ковыряюсь, – ответил я.

И впустил компанию за ворота.

– Все-таки Лазерова хороша, – сказал Шнобель. – Лимпопо настоящее. Твоя Мамаиха тоже... Но до Лариски им далеко!

Шнобель идиотски загоготал. Что-то его заклинило на Ларе. Сам, наверное, втрескался, модельер.

Девочки в трубу заходить поопасались, попинали просто дверь.

– Давай, иван, одевайся. – Шнобель откуда-то выдернул трость и бесцеремонно ткнул меня ею в живот. – Время жизни уходит, вкусим ее сладость... Сегодня премьера! «Гогенцоллерн-балет». Первый и последний раз, затем они едут на Венецианский фестиваль. А твоя, Кокос, Мамайкина от этого балета просто прется, так мне и сказала. Сказала – я покончу с собой, если не увижу балет, удавлюсь на французском бюстгальтере.

Я чуть не икнул. Спасать Мамайкину из французского бюстгальтера мне совершенно не улыбалось. Я опять зацепился за повешенье и снова стал об этом думать и мучиться. К счастью, меня спасла Мамайкина, просунувшая в трубу голову.

– Долго ждать еще? – капризно спросила она.

– Сейчас, мы уже сейчас, девочки, – уверил Шнобель. – Ты высунься лучше, Мамайкина, тут опасная атмосфера, она может повредить цвету лица.

Мамайкина скрылась.

– Пойдем в театр, Кокос, скоро первый звонок.

Я обрядился в костюм, съел киви, вызвал такси.

Театр горел огнями, кареты съезжались, мы прошли в фойе, отразившись в зеркальном потолке. Я сумел лицезреть прическу Мамайкиной сверху, она была похожа на лапшу из фунчезы. Я потянул было в сторону буфета, но Мамайкина была непреклонна. Мы поднялись на второй этаж.

Там стоял здоровенный рояль, за роялем сидела старушка величественного вида и играла что-то лирическое. Вокруг рояля торчали экзальтированные девушки до тридцати и плешивенькие юноши после тридцати, слушали с благоговением.

Чуть поодаль возле окна испуганной стайкой стоял взвод воспитанниц Кадетского корпуса, в недорогих строгих костюмах, с напряженными лицами и удачным макияжем.

– Кобылы приперлись, – хмыкнула Мамайкина. – Вырядились...

– Пойдемте в буфет, а? – предложил снова я.

– Сиротки какие, – промурлыкал Шнобель, Лазерова ткнула его в бок.

Мы купили программки, поболтались, поразглядывали портреты областных мастеров фуэте и батмана, потом дали звонок, и нас волной нетерпеливых зрителей внесло внутрь зала.

Кресла были очень мягкие, бордовые и протертые по бокам, все как полагается. Места в третьем ряду, наслаждаться балетным искусством можно было непосредственно, метров с пяти. Шнобель, Лазерова и Мамайкина наслаждались, а я же не наслаждался. Я смотрел почему-то не на пронзительное искусство танца, а на протертые и грязные пуанты, которые мелькали почти перед моим носом. Иногда мне в лицо летел мелкий мусор, но это не сильно мешало, мусор не может помешать нормальному процессу приема культуры. Минут через сорок, когда на сцену выполз полудохлый Дон Кихот, Мамайкина схватила меня за руку и больше не выпускала, так что к концу представления ладонь у меня изрядно вспотела. И у самой Мамайкиной ладонь очень вспотела, наши потные ладошки купались друг в друге, мне все время хотелось взять и просушиться платком, только сделать это было нельзя, Мамайкина наверняка обидилась бы.

С трудом дождавшись антракта, я рванул вниз, в туалет. Надо было успеть, в антракте туалет в театре всегда наполнялся сомнительными молодыми людьми разного возраста.

Я успел. Быстро вымыл и высушил руки. Выходить не очень хотелось. Сегодня Мамайкина испытывала ко мне слабость, не знаю почему – кажется, протуберанцы на солнце буйствовали. А слабость Мамайкиной могла легко обернуться романтической прогулкой по городу, целованием под наливающимся, но еще безлисточным тополем, завтрашней малоэстетичной простудой. Сегодня не очень хотелось целоваться. К тому же Мамайкина освоила какую-то агрессивную поцелуйную технику, поцелуи сжигали несусветное количество килоджоулей – это раз, а два – от мамаинских поцелуев у меня все время лопались сосуды под языком.

Пересидеть антракт не прокатило, в туалет вломились жидкие театралы с похабными ужимками, стали галдеть о том, что Горобека уже неделю не в голосе и представления срываются одно за другим... Я думал, при чем здесь этот Горобека, тут вроде бы балет, но потом решил, что думать на такие низменные темы не стоит, думать стоит только о звездах. И вообще пребывать в одном пространстве с театралами мне не хотелось еще больше, чем с Мамайкиной, пришлось выйти.

Мамайкиной не было в фойе, я быстренько заглянул в буфет. Она торчала у стойки с каким-то хмырем. Лет восемнадцать. Хмырю, в смысле. Мамайкина натужно веселилась и исподтишка оглядывала фойе, скорее всего, в поисках меня.

Дура. Она меня разозлила. Не тем, что болтала с каким-то там уродом, а тем, что делала это специально, чтобы меня позлить. Зло и искусство несовместимо. Осознав это, я незаметно вышел из буфета. Народ в фойе развлекался, культурная жизнь кипела. За роялем уже не сидела музыкальная бабулька, за роялем сидел Шнобель. Вокруг в кружок стояли воспитанницы Кадетского корпуса, слушали, таяли. Шнобель играл «Лунную сонату». Любой дурак «ЛС» одной рукой сыграет, а впечатление это производит, особенно на девчонок. Лазерова, кстати, тоже там стояла. Спокойно так, сознавала, что кадетские девчонки не могут составить ей конкуренцию, она ведь королева красоты.

Я побродил туда-сюда, снова купил программку, с удовольствием наступил на ногу благообразному пожилому театралу, вернулся в зал. Народу было немного. Недалеко от меня какая-то заслуженная работница культуры уговаривала прыщавых студенток, пойдите, мол, вручите танцорам букеты за счет заведения, а то беспонтово получается, пляшут-пляшут, а букета никто даже не подарит. Студентки ломались, а я думал – неужели в зале не найдется ни одного чела, который за свой счет восхитится балетным искусством? Все-таки «Гогенцоллерн-балет» в нашем городе не каждый день выступает...

От всей этой творческой закулисы мне стало еще грустнее, и я даже стал подумывать, а не купить ли мне самому каких-нибудь флоктусов и не подарить ли их какой-нибудь худой балерине...

Но этого не понадобилось. Перед самым началом продолжения в зал прибыл губернатор с челядью, и проблема цветов была решена. Цветов стало много, так много, что у меня даже горло от аромата заболело.

Вся губернаторская рать демократично устроилась прямо перед нами, видимость пропала окончательно. Шнобель и Лазерова ушли на другие места.

Мамайкина не появилась, весь второй акт я сидел в одиночестве. «Гогенцоллерн-балет» прыгал высоко и вообще старался, под конец мне даже стало нравиться. Иногда, когда какая-нибудь там балерина подпрыгивала особенно эффектно, я даже хлопал.

Короче, время провел не совсем уж без приятности, но за пять минут до окончания все-таки свалил: не свалишь вовремя – два часа будешь из гардероба выбираться.

В гардеробе уже болтался Шнобель, получал одежду за себя и за Лазерову.

– Мамайкина уехала с Фокиным, у его отца котлетные цеха, – сообщил он.

Моя девушка кинула меня из-за сына мясника. Какая, однако, засада. Настоящая тюрингская драма, коварство и любовь.

– Какая жалость, – вздохнул я. – Променяла авиакомпанию на колбасный цех. А я уже открытки стал заполнять на свадьбу, цыган выписал...

– Лучше котлета в руке, чем «Ту-134» в небе, – прокомментировал Шнобель. – К тому же у авиакомпаний проблемы в последнее время, вы контрафактными запчастями не брезгуете. Так что не обессудь, иван. К тому же ты ею пренебрегал в последнее время. Помни, иван, месть обманутой женщины страшна! Иван, она подсыплет тебе стрихнина! Слышь, ты ей случайно ничего не рассказал? Ну, про наше ночное приключение с едкими веществами?

– Я не идьёт. С таким же успехом можно было просто пойти и Зучихе признаться.

– Это верно, – согласился Шнобель. – С этой стороны опасности нет... Ладно, Кокос, давай, вона уже моя Указка появилась...

И разошлись мы.

Сначала я хотел такси взять, потом пешим двинул, решил укрепить опорно-двигательный аппарат. Целый час добирался.

Дома старый разговаривал по телефону.

– Да. Да. Нормально. Конечно. Угу. Как скажешь. Конечно. Холодно. Нормально. Заплатил. Да что ты говоришь! Ну да. Посмотрю. Обязательно.

Мать это звонила.

Гиссарлыкские водяные успеха явно не поимели.

Кажется, Мамайкина летом собиралась в Болгарию. Надо порекомендовать ей Турцию. Турция – отличная страна, там шаурма.

Глава 16 Кошки ходят поперёк

Следующая неделя не задалась.

В понедельник я отправился учиться, совсем как приличный и благовоспитанный лицеист, надежда родителей, будущая опора страны и нашей демократии. Но Лицей оказался закрыт. Пудового замка, конечно, не висело, но имелось объявление о том, что Лицей закрыт по случаю сальмонеллезного карантина на неделю, лицеистам рекомендуется не сбиваться кучно, не пить из непроверенных источников, не влезать – убьет, а если что интересно – звонить по телефону такому-то для справок.

Я тут же позвонил по этому телефону, но линия была перегружена. Видимо, не один я был такой умный – многие вокруг толпились с мобильниками. Я тоже потолпился немного, потом отправился домой. Хотел дождаться... кого-нибудь, но потом решил, что дожидаться не стоит, в конце концов, я не собака какая-нибудь там.

Карантин, значит. Дрищ напал на лицеистов. Что ж, в этом есть что-то. Чепряткову, к примеру, дрищ не повредит. Да и вообще многим не повредит. Так что известие об инфекционной атаке меня порадовало. И вообще я решил, что ситуация складывается как нельзя более выгодная – можно прямо завтра же, не откладывая в долгий катафалк, двинуть на природу. С целью поиска этой самой дурацкой Страны Мечты, окончательного просветления гобзиковских мозгов и лучшего знакомства меня и ее. Варианты лучшего знакомства я видел следующие.

Мы идем по берегу, берег подламывается, она падает в реку. А сверху здоровенный кусман берега еще обрушивается и придавливает ее к самому дну. И всплыть никак нельзя. А я бросаюсь в воду, ныряю и спасаю.

Или из чащи выскакивает гигантский... В нашем лесу, наверное, никого гигантского не водится уже лет сто. Да не то чтобы гигантского, а и обычного-то никого уже, наверное, нет. Ни медведей, ни волков, ни росомах. Разве что заяц-мутант. Хотя у нас лоси водятся. А лось – существо чрезвычайно опасное, рога такие развесистые. Лось, значит, выскакивает из чащобы, а я в него... Надо будет взять пейнтбольное ружье. Только вряд ли оно лося остановит, лучше взять папашкин газовый пистолет. Выстрелю лосю в ухо, он и упадет.

Да мало ли чего может в походе случиться? Мужское плечо в походе пригодится всегда. А на кого, кроме меня, рассчитывать? Не на Гобзикова же.

Всю дорогу до дому я придумывал, как бы мне показаться с наиболее мужественной стороны. Вариантов было достаточно много. Она могла сломать... нет, лучше уж вывихнуть ногу. А я бы, конечно, ее вынес. Это лучше всего. И не так экстремально, и вообще.

Вариантов было много, а выгорел из всего этого сплошной облом. Поскольку оказалось, что карантин никакой свободы не дает. Поскольку секретарь Лицея каждый день звонил домой и справлялся, находится ли лицеист дома или уже давно смотался в Монте-Карло.

Подписка о невыезде какая-то...

Неожиданный понедельник я посвятил починке мопеда.

А весь вторник я валялся в трубе. Запустил во всю стену проектор и лежал, наблюдая за медленным перемещением небесных сфер. Мне очень хотелось заняться чем-нибудь вменяемым, но заняться было нечем. Ближе к вечеру небесные сферы меня утомили, и я стал думать: а не позвонить ли мне Ларе? Не спросить ли ее, что она думает, ну, допустим, про... Я никак не мог придумать, про что ее можно спросить. Она ведь сразу поймет, зачем я ей позвонил. И я буду выглядеть идиотом. А позвонить очень хотелось, потому что этот карантин растянулся на неделю, а до выходных далеко...

Если же я позвоню просто так, то все сразу станет ясно. Все станет ясно, я буду выглядеть тупорыло, как Гобзиков какой-нибудь. Лучше я подожду. Она наверняка сама мне позвонит. Позвонит.

Она не позвонила. Ночью мне снилось что-то мутное и страшное, будто я залез на какую-то тупацкую крышу, а слезть никак не могу. И проснуться не могу. И вообще ничего не могу. Так всю ночь я пробродил по крыше, а проснулся оттого, что кто-то дебильно долбал по трубе. Я выглянул. Долбальщиком оказался старый.

– Почему не в школе? – спросил он меня безо всяких здрасьте-досвидания.

– Карантин объявили.

– По чему?

– По глупости. Глупость распространяется со сверхсветовой скоростью. Чтобы ее остановить, надо принять экстренные меры. В нашем Лицее ввели карантин, в Кадетском корпусе всех девок в противогазы нарядили, они даже в столовой в противогазах, а питаются через специальные трубки...

– Понятно, – устало кивнул старый. – Все понятно...

Он направился к гаражу. Зачем так долбать было? Поорал бы хоть, а то долбал-долбал, а потом просто ушел. Что за непоследовательность?

– На предприятиях, между прочим, тоже с глупостью борются! – крикнул я ему в спину. – Специальные пилюли выдают! Из морской капусты!

Но он даже не оглянулся.

Я вернулся в трубу. Хотел было позвонить Шнобелю, сказать ему что-нибудь поганое, но не позвонил. Потому что ни с кем не хотел разговаривать. И вообще, я решил, что не буду сегодня выходить из трубы, проведу весь день в замкнутом пространстве, пусть к вечеру у меня разовьется психоз. Даже рожу не буду мыть, даже едой питаться не буду, стену буду грызть, пить конденсат с потолка.

Так и сделал. Ничего не ел, а пил только кипяток из кофе-машины. Пробовал смотреть кино, но кино не катило. И вообще ничего не катило. Тогда встал и туда-сюда давай бродить – от кресел пилота до выхода. Бродил-бродил, потом лег на пол. Под койкой валялись какие-то смятые бумажки, я достал их и развернул, это оказались художества Шнобеля. Ну, те самые, там где она на коне, где с автоматами-пулеметами и с другим оружием. И еще. Портрет. Там был еще портрет, оказывается, Шнобель мне его не показал.

Портрет был простенький, но вполне профессиональный. Выполненный несколькими быстрыми и острыми штрихами. Она. Причем не в деталях похоже, а вообще, настроением, что ли. Значит, Шнобель все-таки художник. Импрессионист-самоучка.

Я разгладил рисунок на колене, потом сунул зачем-то в сканер. Отсканил, убрал складки в редакторе, распечатал. Получилось стильно, в духе шестидесятых годов. Настоящий плакат получился, такое маленькое произведение. Я даже позавидовал Шнобелю – у этого гада явно был талант. Почему я так не умею? А...

Стоп. А зачем Шнобель ее вообще нарисовал? Нарисовал, а мне не показал?

Мне стало неприятно. Почему он его нарисовал, а мне не показал? А может, он специально его мне не показал? Специально закинул на пол с перспективой, чтобы я его потом нашел и задумался? Шнобель известный интриган. Вот я сейчас лежу, страдаю, а ко мне со скоростью таксомотора приближается шерри Мамайкина. Мамайкина придет, обнаружит портрет, устроит мне сцену, выцарапает из панциря. Шнобель хитрован.

А плевать.

Пусть Мамайкина приезжает. Я не стал снимать портрет, лежал на койке, смотрел на него. Смотрел. Потом мне еще кое-какая идейка пришла. Я снял с кронштейна проектор и установил его на табуретке. Набросил фокус на стену, прямо на портрет. Подключил к проектору бук, запустил астрономический календарь. Перевел часы на осень, осеннее небо – самое красивое. Получился почти перформанс, девушка в окружении звезд и всяких других Цефеид. Красота. Глядя на такое, чувствуешь себя человеком. А могла бы и позвонить. Почему я должен звонить? Не, не собираюсь. Тоже мне, аристократия, позвонить тяжело...

Ну и что, что коня на полном скаку, ну и что, что в горящую избу. Я сам могу в горящую избу...

Стоп!

Я поглядел на портрет. На портрете не хватало одной важной детали.

На портрете не было очков.

Я вскочил с койки. Забегал снова. Почему она без очков? Не, без очков она тоже здорово...

Где этот гад Шнобель видел ее без очков?!

Я выключил проектор. Надо было что-то делать... Что-то делать, что-то делать... Вообще-то хотелось что-то сломать. Технику ломать было жалко, выходить на улицу я не собирался, надо было сломать что-то внутри. Я стал искать что. Все было железное, кроме кровати. Кровать двухъярусная, из ясеня или дуба, из шпона, короче, какого-то древесного.

Я достал ножик.

У Мамайкиной нормальные глаза. Круглые.

У Лазеровой миндалевидные – считается, что это самая распространенная и изысканная форма, но у нее они слишком уж миндалевидные. Отчего кажется, что глаза вылезают на виски.

У Халиулиной астигматизм, но глаза у нее вполне европеоидные.

У моей предыдущей подружки, не буду компрометировать ее называнием, глаза были азиатского типа.

Зеркало души. Души зеркало. Как его задушишь?

А еще раньше я дружил с одной Элей, у нее глаза были как хохломские ложки. Это трудно описать, но когда я смотрел в ее глаза, то видел не Элю, а всю эту кустарно-народную промышленность, все эти Холуи, Палехи и Жостово. Такой вот эффект.

А какие глаза у нее, я не знал.

А Шнобель знал!

Не, конечно, это мог быть его дар воображения! Творческий прорыв, ну и все в том же духе... Какая, однако, Шнобель сволочь!

Все сволочи. Неблагодарные и психованные сволочи.

Я воткнул ножик в стойку кровати.

Шнобель – сволочь, подумал я и приступил к работе.

Работал усердно, с отдачей души. И к вечеру, порезавшись и сбив кожу почти со всех пальцев, сострогал всю верхнюю часть, разделал ее на щепки, в мелкую труху, сжег в печке.

Это меня как-то успокоило, среда закончилась, я уснул и спал до утра.

В четверг она позвонила. Могла бы уж и не звонить, зачем звонить, у меня еще нижняя часть койки была припасена, работы много. Сказала, что секретарь Лицея тоже оказалась бациллоносительницей и ее теперь подменяет Зайончковская, а с Зайончковской она договорилась.

Так что завтра с утра можем выезжать.

– А карта? – спросил я. – Ты же сожгла карты, Гобзиков не поверит...

– Я запомнила место. К тому же... К тому же разберемся. Он не передумал там?

– Нет.

– А ты?

– Я не передумал.

– Тогда через два часа на вокзале.

Некоторое время в трубке была тишина, затем Лара спросила:

– Никаких ведь проблем?

– Абсолютно.

Я отключился и побежал собирать вещи.

Я не волновался. Вернее, волновался. Думал, что, если я не вернусь к вечеру воскресенья, старый устроит грандиозный скандал, явит мне чудеса выкидывания в окно, ну, или еще что-то с угрозами для жизни продемонстрирует.

Чтобы хоть как-то облегчить свое будущее, я оставил записку. Сообщал, что отправляюсь в поход. На три дня. Пятница, суббота, воскресенье. Буду тешить манию Гобзикова, буду знакомиться с Ларой. Может, в крайнем форс-мажоре, задержусь на четвертый день. Я раньше никогда никуда не уходил надолго, но я ведь был уже большим мальчиком, я мог позволить себе некоторые вольности. К тому же я пообещал, что обязательно вернусь к понедельнику, и просил не беспокоиться попусту и уж тем более меня не искать.

С Ларой и Гобзиковым мы встретились на вокзале, купили билеты на электричку, купили у вокзальной бабушки пирожков с картошкой, сока и несколько бутылок воды. Устроились в вагоне. Меньше часа на электричке, маленькая станция, деревянный вокзал. Название отсутствует – лишь невыгоревший прямоугольник на коричневой краске. Станция Нигде.

И даже не станция – поселения вокруг вокзала не было, ржавая водокачка и еще речка, она блестела невдалеке. Мы сразу пошагали в ее сторону.

Пообедали на берегу. Я дома захватил копченую колбасу, консервы из кролика, кучу шоколадок, Лара взяла концентраты супов, хорошую тушенку, сухари, чай, три алюминиевых кружки, чайник, два килограмма крупы. Гобзиков взял лук, картошку, хлеб и банку дорогого кофе. Мы перекусили колбасой, выпили кофе, затем отправились в путь. Шагали через лес, вдоль берега, снова через лес, я в конце концов запутался окончательно и уже не следил за дорогой. Лара следила, она шла, сверяясь с собственноручно нарисованной картой, даже скорее с планом, иногда с компасом, а иногда с солнцем. Гобзиков плелся позади. Вообще он должен был испытывать небывалый душевный подъем, но как-то этого по нему не было видно. Мне тоже говорить как-то не хотелось, почти весь день мы молчали. Нет, мы, конечно, разговаривали, но все о разной ерунде.

Часам к восьми мы (во всяком случае, я и Гобзиков) здорово устали и остановились на берегу. Лара сварила суп, мы ели его из кружек со сладкими сухарями, и это было очень вкусно. Потом мы натаскали дров и устроились в спальниках, которые Лара позаимствовала у Панченко. Я с Гобзиковым на толстых пенопластовых ковриках, по-простому, как собаки, а Лара благородно – достала старый надувной матрас, видимо, тоже из запасов бывалой экстремалки Панченко, и принялась его надувать. Надувала долго и муторно, так что даже очки чуть не соскочили от напряжения. Я предложил было свою помощь, но Лара сказала, что матрас каждый надувает себе сам, это слишком интимный процесс.

Вообще-то я думал, что мы померзнем – все-таки апрель, земля еще вообще не прогрелась, но холодно не было – спальники Натальи Константиновны Панченко были рассчитаны чуть ли не на полярные экспедиции, да и пенопластовые коврики тоже в кирпич толщиной. Так что комфорт наличествовал. И я планировал о чем-нибудь перед сном поболтать, но не получилось, почти сразу мы уснули.

Утром было все как обычно, я обнаружил только, что не захватил зубную пасту и щетку. Это меня несколько смутило, однако Лара выручила – сказала, что можно чистить зубы молодыми побегами елки – и чистка, и от цинги здорово помогает.

Я попробовал, и цинга сразу же отступила. Завтракать мы не стали, чтобы время не терять, отправились на поиски. И к обеду этот гадлоид Гобзиков умудрился натереть ногу. Я думал, что на этом наш великий поход закончится, но Лара сказала, что эта потертость – сплошная ерунда. Она отыскала и выдрала из земли корень прошлогоднего лопуха, помыла, растерла в кашу и приложила к мозолям Гобзикова. Мозоли Гобзикова возликовали, короче, передвигаться Гобзиков смог.

Мы бродили по голым полям и разным там весенним перелескам, и этому не видно было конца. Лара сверялась с картой, но мне постепенно начинало казаться, что это она просто так сверяется, для виду. Я был уверен, что мы заблудились, и меня это как-то радовало. А Гобзикова не радовало, он как-то психушничал, может, это из-за ноги. Он психовал и психовал, так что я даже не утерпел.

– Егор, ты чего нервничаешь? – спросил я. – Чего так? Дома сложности?

– Не... Просто... ну, не знаю... Места много...

– Не бойся, Егор. Ты не должен бояться, человек не должен бояться просторов своей Родины! Неужели генетическая память ничего тебе не подсказывает? Неужели ты не чувствуешь корней? Березки, русское поле, ну и вообще?

– Да я вообще-то... Мы не местные... Мы в Донецке раньше жили, ну еще совсем давно. А дед, перед тем как на войну уйти, бабке велел обязательно сюда переселиться. В этот город. Мать моя уехать все хочет, ей как-то здесь не по себе, а отец не хотел... Я так думаю, что он...

– Все с тобой понятно, – перебил я. – Ты, кажется, не совсем патриот. Лично я, когда вижу «Бериозку», прямо... ноги меня прямо сами к ней несут.

– Какая еще березка? – спросила Лара.

– Вам не понять. Вы вообще космополиты безродные, граждане мира, внутренние эмигранты. Вот что такое эта Страна Мечты, как не внутренняя эмиграция?

– Все совсем не так... – почти в один голос сказали Гобзиков и Лара.

– Не волнуйтесь, – перебил их я. – Я сам внутренний эмигрант. В том году проводили психологическое исследование, мне сказали, что я страшный интроверт. С таким диагнозом в летчики не берут. И вообще, может, мы уже там?

– Где? – не понял Гобзиков.

– Где-где, в Стране Мечты. Тут что-то уж совсем пустынно, в нашем мире так пустынно не бывает, везде какая-нибудь сволочь с волынкой ошивается...

– Упадок просто... – как-то неуверенно сказал Гобзиков. – В нашем мире упадок...

Упадок. За два дня мы не встретили ни одного человека и даже деревни и то ни одной не встретили. Это не упадок, это Конец Света. Только серые поля и узкие полосы хвойного леса. Причем поля все были с агротехнической точки зрения вполне запущенные, не наблюдалось ни комбайнов, ни сеялок, ни веялок, ни другой какой полезной техники, только сухая некошеная трава.

– Это не упадок, – сказала Лара. – Это так и должно быть. Люди сторонятся таких мест. Мест перехода. Люди, животные многие. Они чувствуют присутствие других.

– В Америке целые города пустые есть, – вспомнил Гобзиков. – И никого...

– Они не пустые, в них вампиры просто живут, – уточнил я. – Днем они спят, а вечером набрасываются на водителей грузовиков. В Америке каждый год пропадает полмиллиона человек. Из-за кого это, если не из-за вампиров? А?

И я кровожадно подмигнул Гобзикову.

– Ты думаешь, для чего мы тебя с собой прихватили? – продолжал я. – Все просто. Я на самом деле не Женя Кокосов, я Борго Ставрос-Эстерхази, внучатый племянник того, о котором ты сейчас подумал! А она...

Я указал на Лару.

– Она Ламия Тодеску, ее отец был заместителем председателя «Секьюритате» [9] ... Ламия, ты чего больше любишь?

– Печень, – ответила Лара. – В ней сосредоточена душа.

– А я сердце. В нем железа много.

Лара хихикнула.

Гобзиков остановился.

– Вы чего? – спросил он. – Шутки, да?

– Да брось, Егор, конечно, шутки, – успокоил я. – Вампиров не может существовать просто математически.

– Как это?

– Ну представь. Если бы мой прадедушка граф Дракула укусил бы там какого-нибудь пастуха – стало бы уже два вампира. Они укусили бы еще, получилось бы четыре, ну и так далее... Меньше чем через год планета Земля была бы заселена исключительно вампирами, а потом они просто вымерли бы от голода. Представь миллиард китайцев-вампиров! Это же ужасно!

– Но вампиры ведь инициируются через кровь... – робко возразил Гобзиков. – Если бы он укусил пастуха, пастух бы не заразился...

– Фигня все это. Ни через какую кровь они не инициируются, размышляй научно. Нам же на биологии все объясняли. Для того чтобы один организм получил свойства другого организма, надо, чтобы в ДНК реципиента вмонтировался фрагмент ДНК донора. А ДНК не только в крови содержится, она в слюне тоже содержится. Так что для заражения вполне достаточно банального укуса. Отсюда какой вывод? Такой. Любой взрыв вампиризма был бы совершенно неконтролируемым. Кстати, Лар, а в Стране Мечты вампиры есть?

– Там есть, – совершенно спокойно ответила Лара.

– Почему это? – удивился Гобзиков. – Почему это в Стране Мечты обитают вампиры? Я совсем не хочу...

– Видишь ли, Егор, – стала терпеливо объяснять Лара. – Страна Мечты – это ведь не только твоя мечта, эта и других мечта. А кто-то ведь может мечтать и о вампирах. И об оборотнях. Там, кстати, вообще много чего есть, в том числе неприятного...

Гобзиков озадачился и задумался.

– А ты, Егор, о чем мечтал? – спросил я.

– Ни о чем, – буркнул Гобзиков.

Ну да, вспомнил я. Гобзиков, кажется, брата искал.

– Лар, – спросил я, – а может, мы это уже? Пришли все-таки? Как-то тут неуютно...

– Нет, – сказала Лара. – Еще не пришли.

Она поглядела на карту.

– Нам вдоль реки. Еще далеко.

Карта у нее была хоть и самодельная, но вполне похожая на настоящую километровку с прочерченным черным карандашом курсом, с какими-то значками, крестиками и кружочками. Лара смотрела на свою карту, сверялась с компасом, вела нас в светлое будущее. Мне начинало казаться, что не стоило, пожалуй, так далеко заходить, можно было разыграть Гобзикова где-нибудь и поближе. Но Лара, видимо, выступала за достоверность.

Спорить я не собирался. В конце концов, я неплохо проводил время. На свежем воздухе, в хорошей компании. Чего еще надо? Поэтому я тоже смотрел в карту, давал разные тупые советы и другую активность проявлял. Потом, часам к трем, наверное, река вдруг взяла и резко повернула на восток. Я думал, мы пойдем за ней, но мы не пошли. Мы углубились в поля и уходили в них все дальше и дальше, где трава по пояс, где произрастает василек и пьянящий запах меда кружит, как герои народного белорусского эпоса, в самом деле...

Про мед и василек я гоню, конечно.

Чем дальше мы уходили, тем было мне как-то спокойнее и тише, ну, не знаю. Я снова думал о всяком, ну, придумывал в основном разное. Опять что Лара вдруг споткнется и вывихнет ногу и я буду выносить ее к жилью на закорках...

Или вдруг на нас все-таки нападет медведь, а я его остановлю. Я не очень представлял, как я его остановлю (ружье я так и забыл взять), но думал, что у меня это получится. Или я вот еще что представлял. Что вдруг начнется война.

Почему-то мне думалось, что начнется она с америкосами. Америкосы вторгнутся и захватят нас. Для чего – дело десятое, но захватят, они вообще всех захватывают, хотят распространить по всему миру свое Гуантанамо. В стране нашей возникнут группы сопротивления, мы станем жестоко сопротивляться, особенно молодежь. Мы с Ларой будем состоять в одной группе, нам дадут задание взорвать электростанцию. Мы ее взорвем и будем отступать, удирать от америкосов на угнанном джипе. А они рванут нас догонять, и надо будет кому-то остаться и америкосов задержать. Я выпрыгну и спрячусь с пулеметом у моста. И буду стрелять до последнего патрона. А потом они вызовут поддержку с воздуха, эскадрилью «Апачей», и эти ихние геликоптеры накроют меня ковровой бомбардировкой.

Но я не погибну. Я останусь жив, просто окажусь сильно ранен, и меня укроют местные жители. А Лара будет в трауре целый год, а потом, в самый ответственный момент, я вдруг появлюсь и выручу ее из беды. Она обязательно в какую-нибудь беду попадет...

А я ее выручу.

Вообще мысли мне разные в голову приходили. Наверное, это из-за просторов – просторы вдруг разбудили во мне внутреннего мыслителя. Раньше, кстати, я в эту сторону совсем не думал, спасать Мамайкину мне совершенно не хотелось. К чему бы это? Крапива...

Уже к вечеру мы наткнулись на деревню, вернее, на то, что когда-то было деревней, – просто крошащиеся трубы, торчащие из травы. Гобзиков предложил заглянуть в трубы, там всегда клады прячут, но Лара сказала, что не надо. Она долго смотрела на эти трубы, затем сказала, что ходить туда не стоит. Сказала так страшно, что даже у меня на спине мурашки зашевелились, а Гобзиков так и вообще съежился.

Молодец, Лара. Режиссером ей бы быть, драматизм нагнетает умело. Даже меня эти трубы как-то напугали, почудилось в них что-то зловещее.

После труб Лара долго изучала карту, затем мы отправились дальше, деревня осталась позади и исчезла в поле совсем. Преодолели еще несколько километров, наверное, два или три. Потом остановились. Сначала костер хотели развести, но так устали, что уже не взялись. Просто наломали соломы, веток разных, свалили все в кучу на самой границе поля и леса. Уснуть сразу не получилось – так с очень большой усталости бывает, кажется вот-вот вырубишься, а как только ляжешь, так сразу спать не хочется.

Я не спал, снова думал.

Однажды, лет шесть назад, когда старый еще не работал в «Джет-авиа», а служил просто в аэропорту, мы тогда только что переехали из северного города, так вот, тогда старый взял у своего товарища микроавтобус и мы поехали к морю всей семьей. Но не просто так к морю, а с заездом в разные небольшие города. Старый говорил, что надо на эти города посмотреть, пока они совсем не исчезли, а то через десять лет от этих городов ничего и не останется.

Я навсегда запомнил это путешествие. Мы ехали на автобусе, ночевали в автобусе и даже еду готовили в автобусе на маленькой газовой плитке, а когда надоедало ехать, останавливались и ловили рыбу. Или грибы собирали, или ягоды, старый выбирал маршруты, чтобы ехать по тем местам, где грибов и ягод много. Потом мы завалились в какой-то очередной маленький город, местные жители сказали, что в здешнем монастыре происходит чудо, такого чуда не было сто лет. И что, пока не поздно, на это чудо надо посмотреть. Старый, мать и я отправились в монастырь и увидели.

Там было очень много статуй святых, и вдруг в одну ночь у всех этих статуй покраснели кисти рук, и считалось, что это к большой войне. И грибов, кстати, в тот год было очень много, росли как взбесившиеся, даже возле домов. Но войны тогда не случилось, а красные руки меня здорово напугали. Я после этого еще долго просыпался и включал ночник. Мне казалось, что со всех сторон меня окружают статуи со светящимися в темноте красными пальцами.

К ночи всегда в голову разное такое лезет, сумерки на человека странно воздействуют, общая дремучесть повышается. Я думал про красные руки, и эти красные руки меня начинали уже задалбывать. Мне начал представляться почему-то Шнобель в черном плаще и красных перчатках до локтя, Шнобель курил длинную трубку и исполнял песни разных народов мира.

От этого навязчивого образа меня избавил Гобзиков. Гобзиков стал приставать к Ларе с просьбами рассказать что-нибудь про эту ихнюю Страну Мечты, Лара долго отнекивалась, но все-таки принялась рассказывать. Я стал слушать.

Лара рассказывала. В духе нашего путешествия рассказывала, сказочные и забавные вещи. Про единорогов, про каких-то летающих моллюсков с крючковатыми лапами, про оборотней, про гномов и эльфов, от каждого по способностям, каждому по морде, короче. Вдвигала мифологию по полной, с талантом, даже я заслушался. Раньше все молчала, а теперь вот прямо Ганс Христиан Андерсен в ней прорезался, вырвался наружу и пошел гасить всех направо и налево своими оловянными солдатиками. Оно и правильно, Гобзикова надо убеждать.

А Гобзиков слушал восторженно, аж уши горели во мраке ночи, пошлю ему на день рождения подтяжки. Постепенно Лара дошла в своих повествованиях до какой-то уж почти полной несусветицы, стала рассказывать про каких-то воинственных девчонок на дрессированных особым образом свиньях...

На дрессированных свиньях я уснул.

Проснулся первым.

Посмотрел направо.

Я проснулся не первым, я проснулся вторым. Спальник Лары лежал аккуратно свернутым, ее самой не было. Вдруг я подумал, что Лара решила утопиться. Не знаю, отчего вдруг я подумал именно так, но подумал, тупые мысли все время в голову приходят, особенно поутру. В детском саду я все время боялся провалиться в унитаз и застрять в нем. Представлял, как провалюсь, причем обязательно во время тихого часа. Сначала посижу немного, потом придется на помощь позвать. Все соберутся, будут ржать и веселиться, а потом воспитательница Екатерина Семеновна вызовет спасателей, и они будут вырезать меня из сортира и тоже смеяться и снимать все на видео. А потом в субботней спасательской передаче покажут сюжет «Мальчик застрял в унитазе», и надо мной будет ржать уже вся страна. Эти ужасные перспективы меня изматывали очень сильно, я даже спать толком не мог.

Потом, после сада, тупые мысли у меня тоже часто случались, и сейчас иногда бывают.

Так вот, мне вдруг подумалось, что Лара пошла топиться. Сначала я попробовал закричать, но почти сразу передумал. Глупо. А вдруг она не топиться пошла? Лучше пойти поискать.

Я выбрался из мешка. Было холодно, от воды поднимался пар, по траве тянулись следы. Роса еще не ушла, и следы были хорошо видны, я прошагал по ним метров, наверное, пятьдесят вдоль берега и только потом заметил, что шлепаю в одних только боксерах. И в майке. Ну, боты еще. И все.

Мне стало немного стыдно, но потом я подумал, что так даже и лучше. В случае опасности удобнее в воду сигать.

Следы шлепали вдоль берега, потом уходили влево, в заросли высохшего прошлогоднего борщевика. Через борщевик было пробираться болезненно, кололся, зараза, а говорят, коров им вроде бы кормят. Врут. Я расцарапал в борщевике коленки, отчасти даже и рожу, потом наткнулся на ручей. Один берег крутой, по другому полоса песка. И тоже следы. По направлению к реке, вниз. Следы были какие-то странные, неровные, будто шагал хромой. А потом ни с того ни с сего вместо следа ботинка с правой ноги отпечаток ступни. А затем снова ботинок. Зачем Лара снимала ботинок? Кто ее знает...

Ручей был мелкий и прозрачный, так всегда получается сразу после разлива. Вода холодная, это было видно даже на глаз. Там, где ручей впадал в реку, течение намыло пляж. Миниатюрный такой, с песком цвета соломы. На границе пляжа и леса я увидел Лару.

Лара была не одна.

Сначала я думал, что мне почудилось, показалось, в общем. Такое иногда бывает. Старое бревно можно принять за человека, разбитое молнией дерево за медведя, копну сена за летающую тарелку. Я думал, что это тоже, ну, из этой же оперы, обман зрения, а нет. Нет.

На границе леса. Старые коричневые листья, сучья и лишайники тоже там были, и все они перемешивались в серый, чуть седоватый мех. Лара кормила его с руки, трепала за шею. Он аккуратно брал губами хлеб с крупной солью и настороженно вертел глазом, держал обстановку. Зубы были здоровенные, желтые, с реки все тянулся туман, солнце еще не разогрелось и справиться с ним не могло...

И нос. Черный, влажный, он чуть подергивался, пропуская через мембраны миллионы молекул при каждом вдохе...

Потом он повернулся в мою сторону, улыбнулся красной пастью, фыркнул, прыжком перешел ручей, пропал в лесу, даже веточка не хрустнула, не было будто его, не было. Лара провела пальцами по ручью, над водой заблестели маленькие рыбки. Верхоплавки, может, ельцы, может, уклейка, из ее чешуи делают фальшивый бисер.

Лара отмыла руки от соли и направилась ко мне.

Я стоял. Болван Болваныч, Ступидо Идиотио, Атасо Ботанико, дурак в трусах, кулаки сжаты, глаза вытаращены. Можно подумать, голыми руками я мог с ним справиться... Вот тебе и вынырнул из чащи. Ха-ха, хи-хи. Значит, еще не все перевелись. И почему он ел хлеб? Они вроде хлеб никак, не уважают вроде...

– Ты чего? – спросила Лара, подойдя поближе. – Испуганно выглядишь...

– Волк, – выдохнул я. – Он ушел?

– Какой волк? – удивилась Лара.

– Ну, такой...

Я гримасами, руками и корпусом продемонстрировал, какой именно был волк – большой и ужасный.

Лара засмеялась.

– Да ты не проспался еще толком! Вот тебе волки и мерещатся! Какой волк? Их нет здесь давно, последнего сто лет назад застрелили!

Я не стал с ней спорить, может, так оно и было.

– Ну, да, наверное, застрелили... Всю ночь что-то снилось...

– Есть такие вещи, – Лара легкомысленно зевнула, – сон наяву называется. Мучительная штука, тебе, наверное, приснилась... И вообще, хорош болтать, давай лучше завтракать.

– Ага.

Ага. Сон наяву, подумал я. Что может быть проще, что может быть обыкновеннее? Да ничего. Только вот запах. Запах-то я слышал. Звериный, настоящий звериный, его-то водичкой не смоешь, уклейками не распугаешь! Запах был. Куртка Лары здорово пахла волком.

– Беги, давай, за водой, – сказала Лара. – Там в лесу родник, вода первый сорт. А я пока займусь крупой...

За водой мне идти совершенно не хотелось, перед глазами стоял этот неслабый санитар леса, и представлялось мне, что он хоть хлеб с солью и жрет с рук, но при случае и от мясца не откажется. Так, для поднятия гемоглобина. Единственное, что меня утешало, так это то, что вульф этот у Ларки вроде как в дружбанах обретался, так что вряд ли ему вздумается мною подкрепиться. И вообще, может, он ручной и просто сбежал из цирка.

Хотя сейчас весна, голодуха...

Выказывать такие постыдные сомнения мне не хотелось, я сбегал за котелком, заодно оделся и разбудил Гобзикова. Лара притащила сухой куст и тюкала топориком по веткам. Когда я вернулся, костер уже горел.

Гобзиков чистил лук и рыдал.

Лара жонглировала топориком. У нее было прекрасное настроение.

– Может, шоколадки и кофе? – предложил я. – Не будем с кашеваркой возиться?

– Горячий завтрак никак нельзя пропускать, – изрек рыдающий Гобзиков. – Мама всегда так говорила...

– Дело отрок излагает, – сказала Лара.

И быстро сварила суп. Мы опять выпили его из кружек, как самые настоящие туристы, загрызли сухарями. Потом Гобзиков сидел у воды и чистил зубы, в отличие от меня он пасту и щетку не позабыл. Я вообще заметил, что Гобзиков всегда тщательно чистил зубы – так их чистят те люди, которые не рассчитывают на квалифицированную стоматологическую помощь.

Рядом с Гобзиковым покоился подгоревший котелок и три кружки, после гигиенических процедур Гобзиков собирался их драить песком. Полезное качество. В человеке. Когда человек моет за собой после еды посуду – у него есть будущее.

Гобзиков находился достаточно далеко от нас, и я мог поговорить с Ларой.

– Чего мы так долго возимся? – шепотом спросил я. – Давай по-быстрому, а? Тут обридикюлиться недолго, не лето все-таки. Ты, конечно, все правильно делаешь, по Станиславскому, давишь на достоверность, но давай это... Какой-нибудь старый дуб найдем или овраг, что нибудь угрюмо-страшное. Или как там, в том рассказе! Мертвую поляну! Ручей со свернувшейся кровью...

– Надо найти не просто поляну, – ответила Лара. – Надо найти нужное место.

– Да зачем какое-то место! – отмахнулся я. – Пусть любое место будет. Ты чего-нибудь там пошепчешь, я изображу припадок с пеной, потом скажешь Гобзикову, что ничего не получилось. Что Юпитер не в том аркане, Венера перешла в дом Водолея, ну или еще чего, короче, не срослось, портал не открылся. Типа, мы не достойны Страны Мечты. А следующий благоприятный момент, чтобы туда попасть, будет лишь через год. И три месяца. Так ему и скажешь, Гобзиков и успокоится.

– Нам надо найти нужное место, – повторила Лара. – Видишь ли, все эти его карты... Они ведь на самом деле настоящие. С их помощью на самом деле можно попасть...

Видимо, я скрючил такую рожу, что Лара замолчала. Потом стала рассказывать.

– Есть такие места. В которых границы очень тонкие – достаточно протянуть руку. Таких мест немного, но их можно вычислить. В них люди чувствуют себя странно. Как будто оторванно от мира, что ли... Такие места можно обнаружить с помощью кошек. Слышал что-нибудь про кошачьи тропы?

– Не...

– Про то, что кошки находят дорогу домой через тысячи километров?

– Про это слыхал.

– Кошки чувствуют места, в которых пространство... искажено. Ты же астроном, ты же знаешь, что возле звезд и черных дыр пространство изгибается. Звезд – бесконечное количество, и пространство бесконечно искажено, пробито и продырявлено, и путь бесконечен. А кошки умеют ходить поперек.

Да.

Всегда думал, что девчонки – неумные.

Почему я так ошибался?

– Я видела одну девчонку, она просчитала путь туда, наблюдая за своей кошкой. Так тоже можно. А можно нарисовать карту. Но для этого нужно умение. Топография – это настоящее искусство. Дед Егора, его отец, может, брат. Кто-то, я не знаю точно. У них у всех был талант рисовать карты. Они чувствовали местность, только не понимали, видимо, что это означает. Они просто рисовали, и все, это было что-то вроде навязчивого состояния. А Егор стал догадываться... Ну, что эти карты неспроста... Еще немного, и он отыскал бы путь. А Страна Мечты... Это не для него место. Хотя я не знаю, конечно... У него дар, это опасно. Лучше его остановить, короче. Пока он не успел.

Лара поглядела в сторону Гобзикова. Гобзиков старался, драил алюминий. Чистота – залог здоровья.

– Да мало ли кто рисует? – продолжил я. – С чего ты взяла, что все эти карты были настоящие?

– Есть доказательство того, что они настоящие.

– И какое?

– Помнишь ту карту? Ну, на стене у Гобзикова? Старую такую, с ветрами, с чудищами? Это карта Страны. То есть кто-то туда попал... Во всяком случае, куда-то давно попал. Побывал там, в Стране Мечты. Я так полагаю. Увидел там все – и составил карту.

– И что, вот твоя карта тоже настоящая? По которой мы идем?

Я спросил по возможности без ехидства. Да и чего ехидничать? Лара выполняла план накалывания Гобзикова. Делала так, как мы договаривались. Даже карту сама изготовила. Вживание в роль, все по Станиславскому.

– Свою я по памяти нарисовала, – сообщила Лара. – С карты Гобзикова. Значит, она тоже настоящая.

Меня окружала одна сплошная настоящесть.

– Один парень составлял карту четыре года! – Лара поглядела на Гобзикова. – Каждый день, миллиметр за миллиметром. По субботам и воскресеньям он выезжал на местность, а по ночам вычерчивал карту. Он ошибся на восемь метров.

– И что? Его выбросило на Меркурий?

– Куда его выбросило – никто не знает. Но когда его обнаружили, он шагал по железной дороге. Навстречу сибирскому нефтевозу. Потом его очень долго лечили. Не от нефтевоза, от психического расстройства. Он ошибся всего на восемь метров. Так что это опасно.

– А эта карта? – спросил я. – Та, что у Гобзикова была? Она все-таки правильная?

– Я ведь говорила тебе уже. А ты думаешь, почему я ее сожгла?

Логично.

Лара была чертовски логична. Сверхлогична. Сверхумна. Интересно, кто она?

– Еще бы немного – и Егор сам бы мог ею воспользоваться. Карта правильная.

Я слушал, даже не перебивал. Чего было перебивать? После того как Лара заявила, что у нее был дракон, я не удивлялся. А чему удивляться? Красивая девочка просто обязана иметь дракона. Чтобы отгонять злых собак и хулиганов. Красивая девочка должна выходить на прогулку в Волшебную... пардон, в Страну Мечты.

И вообще.

Только какого черта она все в своих очках?

В конце концов, каждый может выдумывать, что хочет. Драконы, картографы неведомого, татаро-монгольская конница, вечная лю... Пусть. Пожалуйста, мне что, жалко, что ли?

– Значит, в эту вашу страну можно попасть по карте? – тупо спросил я.

– Это один из путей. И не самый легкий. Некоторые попадают через книги. Любители чтения. Читают, а потом вдруг начинают понимать, что во всех книгах есть кое-что общее. И те, у кого есть мозги, нащупывают формулу. Какие-то заклинания есть, кристаллы магические. Кошачий путь. Были случаи, когда люди заваливались через компьютерную игру...

– Ну, эти байки каждый слышал, – усмехнулся я. – Типа «Место Снов», да? Запрещенная игра, которую никто не видел, в которую никто не играл, но о которой все говорят?

– Место Снов реально, – ответила Лара. – И это тоже путь. А есть один... он может... Ему не нужен никакой путь.

– Везет же людям, – хмыкнул я.

– Это не везение. Это почти наказание.

– Философия – это хорошо, – кивнул я. – Карты настоящие – это хорошо. Но Гобзиков... Ты же не собираешься его туда переправить? Надо его шугануть так, чтобы он... Ну, короче, чтобы испугался.

– Я его напугаю.

– А если он не испугается?

– Он испугается, – заверила меня Лара.

После чего спрыгнула с обрыва, спустилась по склону и присоединилась к Гобзикову. И они стали мыть кружки вместе.

Совместный труд совместно освобождает. И являет пример равноправия полов. Как это красиво – мальчик и девочка моют посуду! Что может быть трогательнее? Даже присоединиться захотелось.

Я вдруг вспомнил водяного. И почему-то подумал, что Гобзиков на самом деле испугается.

Глава 17 Тот, кто стоит за спиной

– Лучше разговаривать тише, – посоветовала Лара.

– Почему? – спросил я.

– Полдень же скоро, – ответил Гобзиков.

– Точно. Скоро полдень.

– И что, что полдень? – спросил я.

– Полуденница, – прошептал Гобзиков.

Быстро же разрушается критическое восприятие мира. Совсем недавно он строил радиоприемник, а теперь верит в полуденниц. Психика удивительно мобильна.

– Полуденница – это та, которая головы отрывает? – спросил я.

– Тише! – зашипел Гобзиков. – Она на самом деле головы отрывает! Полуденница – самая страшная ведьма...

– Ладно, пусть отрывает, – согласился я. – Пойдемте скорее, здесь как-то...

Слишком тихо было. Впрочем, я никогда не бывал в поле, может, в поле и должно быть тихо.

– Теперь надо идти медленно, – сказала Лара и выступила вперед. – Главное, не пропустить переход... Если пропустим, то...

– Переход? – спросил Гобзиков. – Переход здесь?

Лара кивнула.

Переход здесь. Вот и отлично. Ждал давно. Попереходим маленько, а потом и к дому. Я человек городской и усталый уже от приключений. К тому же у меня, кажется, тоже мозоль образуется на правой пятке. Или, может быть, на левой. Синдром Гобзикова, так-то.

А ей хоть бы что. Шагает. Ну почему девчонки все время врут? У них такая психология, вернее, психологическая установка. Вот, взять Мамайкину. Гонит направо-налево. Я у нее спрашиваю – Мамайкина, ты веришь в любовь? А она мне отвечает, ну конечно, да. А сама не верит. Вижу по ее круглым глазам. Не верит.

Интересно, а Лара верит?

Мы пробирались через траву.

Я оглядывался и видел, как поле постепенно задирается к горизонту, как оно медленно расползается вокруг, будто мы погружаемся в какую-то широкую воронку. В этом на самом деле было что-то необычное, мне вдруг действительно почудилось, что это поле как-то отодвинуто от остального мира, есть только поле и небо, а больше ничего. Всё.

Ну, и мы еще посередине.

Лара шагала первой. Медленно раздвигая высохшие стебли, осторожно, как по минному полю. Гобзиков за ней. Тоже настороженно и мягко. Я замыкал шествие, барабана не хватало. Для придания особого напряжения моменту. Или лучше бубна. Бубен в таких делах – самая мрачная вещь. Я представил Лару с бубном, скачущую вокруг костра, улыбнулся и спросил из осторожности:

– А оттуда к нам кто-нибудь может... Ну, проникнуть?

– Нет, – помотала головой Лара.

– Почему?

– Там никому нет дела до здесь, это во-первых. А во-вторых... С той стороны... Таким образом нельзя попасть. Это дорога только туда, долго объяснять... Но в зоне перехода может...

Чувствовалась река. Я подумал, что мы снова заблудились и снова бессмысленно вышли к реке, Гобзиков тоже, наверное, про это думал, он напряженно поглядывал на Лару и хромал на ненатертую ногу.

Поле было здоровое и заброшенное. Коричневая прошлогодняя трава, здорово похожая на лебеду. Наверное, так и должна выглядеть лебеда, мы изучали ее на ботанике, сейчас я, разумеется, все благополучно позабыл, но лебеда должна была быть именно такой. Унылой с виду.

И эта лебеда становилась все выше и выше, уже почти по плечи была. Хорошо хоть, она легко ломалась и осыпалась, так что после нас оставалась полоса выкрошенной растительности. В случае чего по ней можно будет вернуться...

Гобзиков свистнул.

– Тише ты, – сказал я. – Сами же говорили...

– А чего тише-то? – неожиданно громко сказал Гобзиков. – Полуденница утащит?

Лара кивнула.

– А нет никаких полуденниц.

Гобзиков остановился.

Ну вот, подумал я. Гобзиков опять пустился в психоз. Зачем мы его вообще взяли?

– Мы уже почти пришли, – негромко сказала Лара. – Сейчас ты увидишь...

– И что это я увижу? – нагло осведомился Гобзиков. – Что такого великолепного я увижу?

– Егор, ты чего это? – спросил я. – Опять...

– Надуть, значит, меня решили? – с обидой спросил Гобзиков.

– Тише, – попросила Лара. – Я же говорила, тут нельзя громко...

Гобзиков набычился.

– Вы сговорились. – Он обиженно на нас смотрел. – Я же слышал, как вы утром разговаривали...

Он не мог слышать. Было далеко. Никто не может слышать на таком расстоянии. Пытается, значит, нас на понт взять.

– Я слышал, когда посуду мыл, – крикнул Гобзиков. – Утром холодно было, в холод звуки лучше распространяются, вы лопухнулись...

– Мы не сговорились, – сказал я. – Тебе опять что-то примерещилось. Это была звуковая галлюцинация.

– Липа это была! – усмехнулся Гобзиков. – Все липа. Притащили меня сюда, поле какое-то дурацкое... При чем здесь поле, я точно знаю, что переход совсем не в поле! Ты все сожгла, а надо было бы прочитать хотя бы! Переход не в поле...

– Егор, подожди... – Лара попыталась его остановить. – Ты ошибаешься...

Гобзиков шагнул в сторону.

– За дурака меня решили выставить! Заботу решили проявить! Не настоящая карта, пусть дурачок уймется!

– Ты ведь на самом деле ничего не слышал! – Я попыталась схватить Гобзикова за руку. – А то, что услышал, ты не так понял. Не так! Совсем не так! Мы же...

– Успокоить меня, глупенького?! – заорал Гобзиков, зло глядя на Лару. – Что выдумки это все! А я тебе сначала поверил...

– Ну да, мы сговорились, – стала быстро объяснять Лара. – Но поле настоящее, Егор, тут нельзя...

Зря она раскололась. Я бы уболтал этого дурика. Он бы у меня во что угодно поверил. Главное – стоять на своем. Тупо стоять на своем, люди верят в то, во что хотят верить.

– Мы хотели... я хотела, чтобы ты увидел, что там страшно... Это настоящее поле, и переход тоже настоящий, тут нельзя...

– А идите-ка вы... Такие же гады! Такие же!

Гобзиков нырнул в траву.

– Стой! – крикнула Лара. – Туда нельзя!

– Вот и верь после этого людям, – сказал я. – Я его из петли вытащил, а он меня же еще посылает!

Гобзиков шуршал в сторону.

– Надо его догнать.

– А пошел он сам! – крикнул я вслед Гобзикову. – Тоже мне, институт благородных девиц! Истеричка!

– Его надо догнать, – уже спокойно сказала Лара.

– Ну, так давай догоним. Если хочешь. Я бы не догонял. Из-за этого гада мы тут черт-те куда заперлись, а он...

– Я дальше не пойду, – быстро заговорила Лара. – Мне дальше нельзя.

– Почему не пойдешь?

– Нельзя. Не хочу. А то заблудимся, вообще не вернемся...

– Но...

– Не хочу! – Лара почти крикнула.

– Ладно, ладно, – успокаивающе сказал я. – Все...

Не хочет. Ну, не хочет и не хочет, мало ли у кого какие причины. Дурные воспоминания, леди Макбет, старуха Изергиль, понятно, чай не с Ганимеда.

– Ты должен его найти сам. Только быстро, он может уйти далеко.

– Да без проблем, – покладисто пожал плечами я. – Поле как поле...

Чего не найти-то? Поле было хоть и здоровое, но след отлично виднелся. Найду Гобзикова, вломлю слегонца, верну к истокам. Лара будет довольна. Лара увидит, какой я реальный мэн, защита и опора, ну да...

На самом деле, чего убежал? Домой возвращаться надо, хорошо бы к вечеру выйти к поезду. Хотел Страну Мечты – получай. А то, что она похожа на обычное заброшенное поле, ну кто ж в этом виноват?

– Только осторожнее, ладно?

– Буду как Джеймс Бонд, – заверил я. – Умен, красив, беспощаден.

– Это серьезно! – Лара схватила меня за руку. – Это все по-настоящему...

– Ну конечно. – Я проникновенно кивнул и вошел в траву.

Приятно, однако.

– Кого бы ты там ни встретил – не доверяй. Не заходи далеко...

Лара догнала меня, снова схватила за руку. Как разволновалась.

– Посмотри! Посмотри внимательнее, разве ты не видишь?!

– Что?

– Трава!

Я увидел. Трава шла в одну сторону. То есть не шла, а наклонялась. Каждая травинка немного, но наклонялась. В сторону. В ту, куда ушел Гобзиков. И еще. И еще мне показалось, что трава...

– Почему это...

– Иди, – подтолкнула меня Лара. – А то будет поздно... Не заходи далеко только. Если не найдешь его – возвращайся. Там река, ни в коем случае не переходи ее, ясно?

– А как же тогда Гобзик?

– Он же хотел туда попасть. Никто его не гнал, я тысячу раз предупреждала, каждый получает то, что заслуживает...

Лара отвернулась.

– У каждого свой путь. У каждого своя дорога. Иди. Иди.

Я пошел. Побежал себе за Гобзиковым, углублялся в поле себе.

След Гобзикова был отлично заметен, можно идти, как по проспекту. К тому же в сторону наклона травы, захочешь – не заблудишься. А зря я все-таки связался с этим неврастеником. Надо было еще тогда плюнуть на все. А я не плюнул, дурачило, гуманист паршивый. С чего я вообще с ними связался? Команда психов. Сидел бы себе сейчас со Шнобелем где-нибудь в «Бериозке», отдыхал бы себе культурно...

Это все из-за нее.

Из-за нее.

Мамайкина гораздо ее красивее. Чемпионка Лицея по красоте, такие ноги, блин...

Я оглянулся. Ничего. Не видно. Трава.

Мамайкина красивее. На Мамайкину даже старшаки заглядываются, за ней один студент даже таскался, между прочим. А этот, котлетчик? Пользуется Мамайкина спросом, престижная модель. А я как лошара...

Я пнул траву.

Тихо.

След вильнул вправо. Гобзиков принялся петлять. Специально, наверное. Выписывал восьмерки, круги, другие геометрические фигуры. Это серьезно сокращало скорость продвижения. Я даже стал думать, а не заблудился ли я все-таки в этом поле, стал прикидывать, как мне отсюда выбраться, на всякий случай.

День был солнечный и светлый, но самого солнца при этом видно не было. Как-то хитро оно располагалось на небе, так, что видно его было только периферическим зрением и никак впрямую. Странный оптический эффект. Хотя весной всякое случается. Магнитное поле гуляет, вследствие чего образуются всевозможные оптические явления и на небе можно увидеть два зеленых солнца, а ночью четыре красных луны. Причем каждая луна на своем куске горизонта. Весна – это странное время. И вообще время какое-то странное пришло...

Так что с солнцем ничего необычного не было. В общем-то. Гораздо необычней была перемена, произошедшая с травой. Я вдруг заметил, что трава из сухой и коричневой превратилась вдруг в живую и золотистую и почти сразу выпрямлялась за спиной, так что обратный путь был виден очень плохо. И еще она больше была не похожа на лебеду, а скорее на мелкую худую пшеницу. Наваждение какое-то...

И температура...

Было тепло, почти как летом. Температурная аномалия, однако, но тоже ничего необычного, тоже случается.

Справа в пшенице зашуршало. Я остановился. Прошуршало снова.

Ну что ж, в пшенице, наверное, и должно шуршать. Суслики, луговые собачки какие-нибудь, всякая там фауна и флора активная.

Прошуршало еще.

– Егор! – позвал я.

В ответ пошуршало в сторону. Я не бросился догонять. Бегать в поле вообще не стоит. Заблудишься мгновенно, никакой наклон не поможет, а потом еще в канаву какую-нибудь провалишься.

– Егор, – позвал я снова.

Тишина на этот раз.

И вдруг мне стало страшно.

Не так страшно, как обычно, как бывает страшно довольно часто, – а очень страшно.

Я огляделся. Вокруг была одинаковая растительность в мой рост. Снова шорох.

– Егор! – позвал я уже погромче. – Возвращайся давай!

Возвращаться никто не собирался.

Я снова отправился по следу.

Воздух стал чище и влажнее, впереди явно была река. Только ее не было видно совсем, даже когда я подпрыгивал. Шорох. В голову немедленно стала лезть всякая дрянь. Эти дебильные полуденницы, солнечные зайчики-убийцы.

Тот, Кто Стоит За Спиной.

Я резко оглянулся.

За спиной никого не стояло.

Если впереди река, то пшеница вполне могла наклоняться к воде. Наверное. Если не встречу Гобзикова...

Я представлял такой план. Доберусь до реки, а там пойду вправо или влево, обогну поле, поднимусь обратно и встречу Лару. А потом мы как-нибудь отыщем Гобзикова...

Справа завопили. Вопль был опознаваемый. Гобзиков.

– Егор! – крикнул я и рванул на звук. – Егор!

Снова вопль. Уже ближе.

Оказалось, что бежать через эту дурную пшеницу гораздо сложнее, чем идти. Она была вязкой, я втыкался в нее, как в сеть. Так что бежать не получалось, получалось идти относительно быстрым шагом.

С ориентирами тоже было тухло. Кричал Гобзиков не постоянно и в разных местах. Я шарахался по всем азимутам, а потом он сам на меня вылетел. Сбил с ног, и мы покатились, потом шарахнулись в стороны, потом опознали друг друга.

Гобзиков имел дурковатый вид. Совсем как главный герой японского фильма о привидениях. Пошел чувелл помыться в ванную, а там пять дохлых раскосых девчонок с мобильными телефонами. И тянут прогнившие лапки к горлу, е-э-э-э. Одним словом, джапский хоррор.

– Что?! Что случилось?!

– По-лу...

И я услышал, как совсем недалеко от нас кто-то мощно втягивает воздух. Гобзиков вцепился в землю.

Втягивали воздух здорово. Так может втягивать воздух мощный компрессор. Знакомиться с компрессором мне почему-то не хотелось, я оторвал Гобзикова от почвы, и мы побежали.

Против наклона.

Гобзиков бежал первым. Он был переполнен бешеной перепуганной энергией и рвал пшеницу, как ледокол «Ленин» арктические льдины. Правда, иногда мне приходилось Гобзикова направлять, ну, как чересчур закусившего удила коня.

– Влево! – орал я. – Вправо! – орал я.

Но Гобзиков бежал слишком быстро, психически так бежал, я за ним не успевал, я под ноги и то еле успевал смотреть.

– Стой! – я схватил Гобзиков за плечо.

Его повело, он завалился и немного прокатился еще, сминая колосья. А потом стал смотреть куда-то за мое плечо, я обернулся. Никого.

– Я потерял направление, – сказал я.

Я действительно его потерял.

Пшеница шевелилась.

Может, ветер подул, а может, еще что, не знаю, чертова пшеница шевелилась, направление потерялось. Колосья клонились в разные стороны, во все стороны одновременно.

Гобзиков вскочил.

– Она... – Гобзиков неожиданно вцепился в меня. – Она там!

Снова шорох.

– Она! Она! Она!

Я влупил Гобзикову пощечину. Зубы щелкнули, шея хрустнула, силу удара я не рассчитал. Гобзиков помотал головой.

– Куда? – очнулся он. – Куда нам?

– Не знаю!

Я оглядывался. Пшеница волновалась.

– Она страшная! – принялся шептать Гобзиков. – У нее мясо отваливается...

– Спокойно! – Я стукнул Гобзикова в плечо. – Не дергайся! Кто там?

– Полу...

– Только не говори про полуденницу!

– Мясо отваливается... Почему шевелится трава? Это она шевелит траву!

Гобзиков заорал и принялся пятиться на заду через пшеницу. Это было довольно смешно, никогда не видел, чтобы кто-нибудь удирал, сидя на заднице. Но Гобзикову было не до смеха.

Шорох. Гобзиков подпрыгнул.

Когда в велосипедное колесо вставляют открытку на прищепке, получается скрипун. В траве, метрах в десяти от нас, притаился скрипун.

– Это она! – Гобзиков перевернулся на четвереньки и побежал уже на четвереньках.

Причем навстречу скрипуну. Едва успел его догнать. Напрыгнул сзади, повалил на землю. Прижал.

Скрипело совсем рядом. Я медленно поднял голову.

Сквозь колосья была видна грязная серая фигура. Непонятно кто. Честно говоря, больше всего похоже на обряженное в мешковину чучело. Я медленно, очень медленно стал отползать назад. Гобзиков, видимо, обрел разум и полз рядом со мной. Так мы и отползали. Метров пятьдесят, наверное, проползли. Потом поднялись на ноги и побежали. Молча. Не сговариваясь. Просто побежали.

Мне не хотелось о чем-то спрашивать Гобзикова, это скрипучее чучело меня как-то расстроило. Хотелось убраться от него подальше. И вообще, тут где-то была, кажется, река...

Не знаю, сколько мы пробежали, я не заметил время, я просто устал. Споткнулся. Гобзиков остановился и тоже опустился. На колени.

– Заблудились... – выдохнул он. – Я не хотел...

– Тебе же говорили, что поле настоящее!

– Я не хотел...

– А чучела чего испугался?

– Это не чучело!

– Конечно, это не чучело, – бодро сказал я. – Это несколько чучел! По всему полю! Чтобы ворон пугать!

– А что за скрип?

– Ясно же что! Это открытки с прищепками. И колесики маленькие – от ветра крутятся. Все просто.

А что, подумал я. Объяснение вполне. Чучела с прищепками. Скрипят себе, прохожих пугают.

– Но я же видел! У нее же мясо отваливалось!

– Тебе померещилось. И вообще, прекрати панику. А то заблудимся – будем до вечера тут болтаться, а то и до утра. Кто такие поля только организует? А говорят, в стране кризис в сельском хозяйстве...

– Там! – Гобзиков указал пальцем в сторону.

Я оглянулся.

В небо поднимался черный дым. Такой получается, когда жгут что-то резиновое. Например, резиновый матрас.

Умница, подумал я. Какая же все-таки она умница. Отличный ориентир.

– Туда!

Километр, наверное. До дыма. Километр мы бежали. Это был самый тяжелый и мучительный бег в моей жизни. Я бежал, как через натягивающуюся сеть. Гобзиков скис совсем и держался за мою куртку. Всхлипывал.

А потом я увидел, что вокруг нас опять высушенная лебеда, а пшеницы нет. Нет.

А потом мы добежали.

Так и оказалось – дымил матрас Панченко, не исключено, что семейная реликвия. Рядом с матрацем стояла Лара.

Рядом с Ларой сидел мой утренний знакомец.

– Оборотень! – завизжал Гобзиков.

Едва успел его поймать. Некоторые распускаются просто на ровном месте, так нельзя.

Это был, конечно, не оборотень. Это был волк. Тот, которого я видел с утра. Волк поглядел на Лару.

– Попробуй остановить его, – сказала Лара.

Не мне, не Гобзикову.

Волк кивнул и исчез в траве. Через секунду я его услышал, волк негромко рыкнул. И в ответ рыкнули другие. Волки. Справа. Слева. Четверо. И вожак. Подковой.

Я спросил:

– Что это там... ну... серое...

– Сколько их? – Лара глядела вслед волкам.

– Одна... вроде бы... Егор, скольких ты видел? Этих, ну, полуденниц?

Гобзиков не ответил, Гобзиков засмеялся.

Глава 18 Смехотун

– Это называется смехотун.

– Чего? – спросил я.

– Смехотун. Хворь, инфекция. Человек начинает смеяться и смеется, пока... пока не остановится.

– Это... типа оттуда? – спросил я. – Ну... в смысле...

Я кивнул в сторону полей.

– Не знаю. В Африке такое встречается в племенах каннибалов. Каннибалы все смеются – это как проклятие, физиологически никак не объясняется. Мозг не выдерживает просто. Иногда племя просто сидит и смеется до смерти. Но гномы не каннибалы, а вот кобольды... Довольно распространенная там хворь. Многие болеют. Ее кобольды переносят. Так я думаю.

– Кто? – не расслышал я.

– Кобольды. Такие твари... Егор, скорее всего, их встретил. Наверное, их много стало...

– А, понятно... Мы, значит, пошли в эту траву, перешли границу, Гобзиков увидел кобольда, который на самом деле зомбированный гоблин, и на него напал смехотун, то есть неудержимое и безостановочное хохотание. Так?

– Ну, в некотором роде...

Лара легла на бревно, опустила голову в воду. Не снимая, между прочим, очков, она как приросла к этим очкам. Помотала головой в воде. Затем вынырнула, отряхнулась. Волосы прилипли к шее, встопорщились на затылке. Лара была похожа не на повелительницу волков, Лара была похожа на мокрого цыпленка.

– А волки? – спросил я.

С моста послышался идиотский хохот. Это Гобзиков. Я его привязал к перилам, чтобы не убежал. Гобзиков был плох. Гобзиков смеялся.

Он начал смеяться еще там, в лебеде. И не прекращал смеяться все пять часов, пока мы выходили из этих полей. Я боялся, что Гобзиков просто свихнулся со страха. У него в роду уже психи были, а психоз частенько по наследству передается. Вдруг психика просто не выдержала и крышу Гобзикову снесло? Лара, впрочем, не очень волновалась, шла уверенно, даже почти по прямой шла, будто в голове у нее был компас или летела неостановимая стрела.

Молча. Мы молча шли, разговаривать не получалось из-за скорости, дыхание сбивалось. Лара первая, за ней я, я тащил Гобзикова.

Солнце тоже появилось. И пыль. Мы угодили в какое-то пыльное пространство, с травы сыпался мелкий порошок, так что очень скоро мы оказались пересыпаны каким-то прахом. От праха я задыхался и кашлял. Я кашлял, Гобзиков хохотал, а Лара шагала. Когда трава становилась совсем уж непроходимой, она даже забегала вперед и протаптывала в ней тропу.

Иногда Гобзиков останавливался и начинал просто ухохатываться, так что мне хотелось отворить ему кровь и выпустить наружу этот дурацкий смех.

Мне хотелось спросить у Лары про этих волков, что с ними стало, я собирался спросить, но только не сейчас, а потом, когда мы выберемся.

Мы пересекли несколько полей и еще несколько лесов, каждый лес мы проходили поперек – и к цвету пыли добавлялся цвет хвои, а вместе получалось густое хаки. Я глядел на перемазанную шею Лары, на слипшиеся в длинные сопли волосы, я глядел и видел, как через серую пыль золотыми жилками пробивается солнце.

А потом мы выбрели к мосту. Точнехонько вышли, в яблочко вышли, Лара действительно разбиралась в картах. Мост через речку Сыня, деревянный и косой, как падающая башня.

Я привязал Гобзикова к перилам, и мы спустились к воде. Очень хотелось пить. Вода в наших флягах почему-то протухла, причем протухла до такой степени, что пришлось выкинуть даже посуду.

Я зачерпнул котелком, мы напились. Лара легла на бревно и болтала головой в воде, смывая пыль, а потом стала похожа на худого цыпленка в сиреневых очках.

– Смехотун... это... что-то вроде роняйки? – спросил я.

– Роняйка – это ерунда, так, цепляло обычное. А от смехотуна помирают. Не ест человек, не пьет, не спит даже, только смеется.

– От голода помирает? – уточнил я.

– От разрывов в животе. От хохота растягиваются мышцы, затем происходят разрывы, ну а дальше – тишина.

Я поглядел наверх. Гобзиков смеялся, высовывался на фоне солнца, плевал в воду и кидался, зараза, в нас мелкими камешками. Уже с некоторой натугой, кстати, смеялся. Вряд ли Гобзиков обладает мощным прессом. Значит, долго он не просмеется.

– И это... у людей смехотун вызывает обострение.

– Какое именно?

– Оно не всегда наступает... Посмотрим...

– Как-то помочь можно? – спросил я.

– Можно. Надо три ночи подряд рассказывать ему страшные истории. Тогда смехотун сдохнет. Уйдет.

– А по-другому никак?

Лара пожала плечами.

Мне стало скучно. Я представил. Как я сижу рядом с Гобзиковым и целыми ночами читаю ему бред из «Карманной библиотеки ужаса и приключений». Про то, как одной девушке было очень одиноко и она сшила себе дружка из мертвых кроликов, а он ее задушил. Или про то, как некий юноша наблюдал за девушкой в окне на противоположной стороне улицы, а в одну из ночей эта девушка пришла к этому юноше и выпила у него мозг через иридиевую трубочку. Ну и все в том же духе.

Крапива...

Мне что-то не хотелось приносить такую непосильную жертву, и я спросил Лару:

– А может, ему МР3-книги купить? С разными ужастиками? Он еще пару дней продержится?

– Ну, наверное...

– Я куплю книг, загружу их в плеер, мы свяжем его скотчем и спрячем в сарае. Он будет лежать, слушать – и выздоровеет. От «Карманной библиотеки ужаса» все выздоравливают как собаки.

– А мать его? – спросила Лара. – Если мы его перемотаем скотчем, она, наверное, возражать будет...

– Не будет. Я ей ящик гвоздей подарю, – цинично заявил я.

– Каких гвоздей? – не поняла Лара.

– Сотку. А, ладно, мимо, – сказал я. – Что сейчас будем делать?

– Ты в детстве любил кукольный театр? – неожиданно спросила Лара.

– Так... – растерялся я. – Наверное, да... Все дети любят кукольный театр, наверное... Лет до семи. А потом игровые приставки уже. А ты?

– А я любила. Только никогда в нем не была. У нас есть кукольный театр?

– Не, – покачал головой я. – Закрыли. А может, не закрыли, может, куда-то на периферию вытеснили. Если хочешь, я узнаю.

– Узнай.

– Узнаю. Сходим, посмотрим... Только туда сопляков всяких все время много приходит, они визжат прямо в ухо. Наверняка. Может, лучше в «Бериозку»? Ну, вообще-то смотри сама... А сейчас что будем?

– Деньги у тебя есть?

– Есть.

– Тогда так. Сейчас поднимаемся в деревню, ищем машину, едем в город. По пути подумаем...

Лара замолчала.

– Что? – испугался я.

– Не слышишь?

– Чего не слышу?

– Смеха.

Гобзикова действительно слышно не было. Булькала река Сыня, а Гобзиков не смеялся. Я побежал вверх. Веревка болталась на перилах. Гобзиков отвязался и удрал. В сторону деревни.

– Убежал, – сказал я.

– Куда?

– В сторону деревни. Как она называется?

– Без разницы. Что-то у нас не так пошло...

– Да брось, Лар, все нормально. Парочка приключений никому не повредит. Сидели в этом городе как сычи, а тут хоть воздухом подышали. И познавательно. Я волков раньше вообще не видел, а тут поглядел...

– Надо его выручить, – сказала Лара. – Надо его обязательно выручить. В психушку попадет, лучше в психушку не попадать...

– Это точно уж, – согласился я. – Выручить надо. Попадет в психушку, через день все в Лицее будут нас шизиками дразнить. Затравят, гады. Я отправлюсь в ремеслуху, ты в гости к Варваре Заточнице.

– Куда?

– В Кадетский корпус, на лошадях скакать. Так что пойдем выручать. Пойдем?

– Пойдем.

Деревня, даже село, называлась неблагозвучно. Клопово.

Я вспомнил местную газету. В Клопове выращивали лен, кажется. В последнее время наше правительство делает ставку на лен. Полезнейшее растение. Изо льна получаются отличные трусы для космонавтов, а благодаря мозговому натиску наших доблестных ученых теперь изо льна можно делать еще и порох. Раньше из хлопка, теперь изо льна.

Село процветало – мы уже прошли мимо двух парикмахерских и маленького клуба с названием «Таймс-сквер». Кстати, по асфальтовой дороге, что тоже было показательно.

Несмотря на выходной, народу почти не наблюдалось, может, наступил сезон посадки семян льна или еще каких культур, не знаю. Мы глядели по сторонам. Никаких признаков Гобзикова.

Потом навстречу нам прокатился испуганный парнишка на велосипеде. Парнишка гнал вовсю, явно спасался от кого. За ним пробежала еще более испуганная бабушка. Нам она ничего не сказала, зато так мощно размахивала клюкой, что едва не вышибла мне зубы.

– Во народ... – сказал я вслед. – Трусоделы... Куда, интересно, пошел наш друг Егор?

– Там, – указала Лара. – Он там...

Навстречу снова бежали. Только в этот раз не старушка-клюкобойщица, а продавщица. В белом, перемазанном кровью продавщицком халате.

Я испугался. Крови нам только не хватало, кровь нам совсем ни к чему... Я выступил навстречу работнице торговли и сказал строгим пронзительным голосом:

– Женщина! Скажите нам, пожалуйста!

Продавщица стала медленно сбавлять обороты и постепенно остановилась. Я с облегчением отметил, что это все-таки кетчуп на халате, а не кровь.

– Сколько можно! – Продавщица выругалась. – Сколько можно! Каждый месяц от них бегут...

– Кто бегут? – спросила Лара.

– Психи! Психи от них бегут. Здесь Кириллово недалеко! Так у них они все время бегут! И все время к нам! Магазин мне уже три раза ломали, и сейчас вот...

– О, женщина! – торжественно-дурацки сказал я, какой-то иронизм на меня тупой вдруг навалился. – Мое имя – доктор Фрейд, меня прислал министр здравоохранения, дабы положить предел этому беспределу! Укажи мне пальцем путь в свое заведение!

Лара улыбнулась. А я остроумный.

Продавщица путь указала.

– Иди же, – повелел я, – и спрячься в погреб, здесь скоро станет жарко.

Продавщица побежала дальше.

– Видимо, Гобзиков наворочал тут делов, – сказал я уже по-простому. – Теперь не только меня одного из Лицея исключать будут, теперь и Егор влетит. И губернаторская стипендия не поможет. Зучиха его давно не любит.

– Пойдем поскорее. А то еще на самом деле приедут...

Сельпо располагалось, разумеется, на главной площади. Называлось оно, конечно, не сельпо, а «Гипермаг». Большой такой бревенчатый «Гипермаг», на крыше толстый мужик в камуфляжной форме, на аиста вроде не похож.

– Уважаемый, – позвал я. – Тут один фантастический юноша...

– Не подходите! – крикнул он нам. – Уходите отсюда! И в больницу позвоните!

– Мы сами из больницы, – ответил я. – Меня зовут доктор Фрейд, а это моя помощица... Катарина Бурлескова. Она мобильный патологоанатом.

Лара достала из кармана складенчик.

– Я же говорил. – Я простирался в иронии. – Теперь все будет хорошо. Нам позвонили недавно, сказали, что сбежал опытный образец расторможенного шимпанзе. Его зовут Карл Густав Юнг...

Лара ткнула меня в бок.

– Я увлекся, однако, не обезьяна, конечно, хомо сапиенс...

– Шутили бы в другом месте, ребята... – сказал с крыши человек.

Лара направилась к крыльцу.

– Погоди, – я оттеснил ее в сторону. – В горящую избу войти еще успеешь, сначала я, моя очередь...

– Не лезли бы туда, – посоветовал сверху охранник. – Ваш друг псих настоящий...

– Спокойно, дядя, – ответил я. – Доктор Фрейд знает свое дело. Не могу же я бросить свою милую обезьянку, то есть этого человека. Я поставлю ему капельницу, а Катарина сделает укол под коленную чашечку. Правда, Катарина?

Лара кивнула.

Я вошел в «Гипермаг».

Ну да, разгром средней силы тяжести, кое-что побито, кое-что разлито. Разорваны бумажные мешки с макаронами, под ногами хруст. Макаронная зима прямо.

Искать Гобзикова не пришлось, Гобзиков смеялся. Когда дзинькнул колокольчик над дверью, Гобзиков повернулся в мою сторону, но смеяться не прекратил.

Он сидел на прилавке и поедал карамельки прямо в фантиках. Узнать его было довольно трудно. И раньше в его внешности было что-то обезьянье: скошенный подбородок, губа нижняя на полдюйма за норму зашкаливает, а в целом похож на поддельную мумию из нашего музея. А теперь еще эти мумиоидные черты как-то заострились, зубы вылезли. Но особого бешенства в нем я не заметил, наверное, оно клокотало внутри.

Увидев меня, своего старого друга, благодетеля и вытаскивателя из петли на путь добра и исправления, Гобзиков не встал. Напротив – засмеялся и кинул в меня дешевой копченой колбасой.

Как все-таки меняются люди! Был никто-никем, с собой тут поканчивал, а теперь на тебе, живой Влчек Морталов! Колбасой кидается! Забыл все хорошее!

– Брось, Егор, – сказал я. – Возьми себя в руки! Нельзя же терять лицо до такой степени!

Он засмеялся и презрительно кинул в меня зеленым горошком. Что было уже хуже – колбаса мягкая, горошек твердый. Хорошо хоть, не в меня попал, а в витрину. Я поглядел, нет ли где камер видеонаблюдения. «Гипермаг» видеонаблюдения не имел. Улик от наших приключений не останется. Ну, кроме маленького разгрома, ущерб от которого покроют страховые службы.

– Егор, – попробовал я еще. – Пойдем, а?

Гобзиков развалился на прилавке. Оторвал крышку с банки маринованных огурцов, подкидывал их вверх, огурцы падали ему на голову. Впрочем, некоторые он умудрялся хватать зубами. Не прекращая при этом ржать.

– Егор, этот тип на крыше сказал, что вызвал врачей. Хорошо бы нам свалить в кусты. А то оба в бубен заработаем...

Сирена.

Не пожарная. Не милицейская. Скорее всего, эскулапы.

Я выглянул в окно. Так и есть. Машина «Скорой помощи». Лары не видно, спряталась, наверное.

– Егор, – последний раз обратился я к этой мартышке, – может, все-таки поспешим? Если сейчас поспешим, то еще уйдем.

Этот гад запустил в меня широким ассортиментом хлебобулочных изделий, смех же его приобрел законченно издевательское звучание.

Сирены завыли ближе.

Времени нет, надо уходить. А то под горячую руку загребут еще и доктора Фрейда.

Скрипнули тормоза.

– Они там оба, – докладывал с крыши охранник. – И псих этот, и доктор Фрейд его. Шутники...

И его теперь вылечат.

Подумал я и отступил через подсобку. Сразу за магазином начинались дрова, я прекрасно в них отсиделся. И видел. Как из новенькой машинки «Скорой помощи» выскочили три санитара в синей форме и доктор, как направились они к лавке. У санитаров наручики, у доктора шприц.

– В торговом зале они! – сообщил охранник. – Только осторожно.

Санитары проникли в «Гипермаг», и тут же один из них вылетел в окно. Видимо, Гобзиков снова вступил на тропу беснования и буйствования. Но санитары оказались ребята бывалые, Гобзиков был скручен, уколот шприцем и препровожден в машину. Смеяться он не перестал.

Лары я не видел, она будто провалилась. Но Лару я собирался искать потом, сначала надо было решить вопросы Гобзикова. Выследить, куда его отвезли, оказалось несложно. Я зафрахтовал парня на ржавом мотоцикле, в таких селах всегда до фига парней на ржавых мотоциклах, за пятьсот рублей ржавый мотоциклист отвез меня куда нужно и снабдил информацией.

Информация была такая.

Возле села Клопова все время что-то происходило. То начинали пропадать овцы и козы, то неожиданно проливались дожди из ящериц, то необычные желтые гусеницы пожирали огуречные поляны, то кто-то дурить начинал отчаянно, то фольклорная экспедиция терялась в трех соснах, и ее не могли найти даже с вертолета. Короче, всякая мутотень приключалась достаточно регулярно, регулярно сюда прибывали функционеры уфологических организаций и снимали документальные фильмы, бродили по полям с приборами, тоже терялись, дрались, вели научные диспуты.

Поэтому ребята из Кириллова – санатория для душевнобольных, были частыми гостями села Клопова. Бежали сюда регулярно, да и чуть ли не каждый десятый клоповский житель умудрился почаевничать в гостеприимном желтом доме.

Ржавый мотоциклист подвез меня почти до стены Кириллова. За дополнительную плату в двести рублей ржавый мотоциклист снабдил меня старым плащом, я залез на забор, спрыгнул на задний двор и почти сразу попался санитарам.

Санитары были пьяны. В копыто пьяны, это было заметно по тому, как они держались. Чересчур прямо, чересчур по инструкции. Это были даже не санитары, это были идеи санитаров, отлитые в чистую голубую форму.

Только что пьяные.

И смотрели как тигры – насквозь. Это когда человек смотрит не в твои глаза, а в точку за твоим затылком. Будто это ты находишься в трех метрах за собственной головой. Очень раздражает. Причем оба санитара смотрели синхронно, что, безусловно, требовало определенной тренировки или, на худой случай, единения духа.

– Не балуй, – не в тему сказал санитар. – Сегодня гулять нельзя.

Я продолжал передвижение наискосок двора. Ориентиром на пронзенный молнией скелет и надпись «Не влезай – убьет».

– Погоди, – сказали санитары. – А то стрелять будем.

И они засмеялись. Не так, как Гобзиков, но тоже мощно, так, что я даже покачнулся от тяжкого кислого духа, ударившего мне в спину.

Я остановился. От пьяных санитаров можно было ожидать чего угодно. А вдруг их тут вооружают револьверами системы «наган»? Для отстреливания психов пластиковыми пулями.

Во крапива...

Я медленно повернулся и сказал:

– Я не здешний вообще-то, просто вышел погулять...

– Не шути, – сказал санитар, – шутить у нас нельзя.

– Колчеданов! – замогильным голосом произнес другой. – Он не дремлет!

– Я не здешний, – повторил я, – вы ошиблись, я человека навестить пришел. – И добавил тупое: – Дяденьки... Отпустите меня, а?

Санитары засмеялись и направились ко мне. Ну да, с распростертыми объятиями.

Глава 19 Прокрустова раскладушка

– Совсем дело туго, – сказал старший врач и поднес ко рту стальной хирургический пинцет, в котором дымились сразу две сигареты. Такого я раньше не видел.

– Чего так? – спросил другой и закурил одну, но жестокую, без фильтра, без мундштука. Но тоже пинцетом.

– Опять смехотун. В детское отделение привезли.

– Смехотун?!

– Угу. – Старший с удовольствием затянулся. – Надо что-то делать... Знаешь, у меня своя определенная теория...

Я подвинулся поближе. Как мог, конечно, подвинулся. И уши растопырил как мог. О прутья решетки. Видно было еще кое-как, слышно не очень, но слышно.

– Что-то в последнее время чаще стали с катушек соскакивать. – Старший поежился. – Раньше все-таки как-то взрослые больше, а сейчас дети. Дети сходят с ума, теряют память, смехотун нападает... Ты чего-нибудь про цеплял слышал?

– Не...

– Новое. Потом расскажу, я уже наброски к статье сделал. Интересно. Говорят, на Западе количество детских психологов превысило количество психологов для взрослых. Это показатель. И вообще, бразильский синдром...

– Мир шизеет – и детки шизеют, – вздохнул другой. – У меня сын тоже... ну сам же видел...

– Да нормальный у тебя пацан. Подумаешь, музыку любит, что тут такого?

– Все с этого начинают. Музыку любят... Сначала эти ихние «Бомбардировщики», потом деньги крадут, потом из дома убегают...

– Да никуда твой не побежит, поверь мне. Закончит школу, в мед поступит, будет...

– Как я. – Нестарший врач вздохнул.

– Ну, тебе не угодить...

Они принялись курить усиленно, курили, курили, курили, стучали пинцетами по зубам, потом нестарший спросил:

– Сообщил? Насчет смеха?

– А куда деваться... – Старший развел руками, в воздухе нарисовался двойной дымный след. – Прибудут, сказали...

– Кто они такие-то? – Тот, что с одной сигаретой, огляделся. – Я что-то не пойму. Спецслужбы? Или нет? В третий раз прилетают...

– Кто они такие, лучше не знать. – Старший освободил окурки из пинцета, затушил их друг о друга. – Меньше знаешь – лучше стул. Пойдем, скоро ужин. Сытнее ужин – лучше стул, хы-хы-хы...

Они ссутулились и вместе вошли в здание.

Я сполз на койку, койка прогнулась почти до пола. Койке было лет, наверное, сто, может, больше даже. Судя по обшарпанности. Тут все вообще было обшарпанное. Кровати, стены, пол, унитаз, раковина. Только трубы новые, пластиковые. С красной и синей полоской. И места немного, чуть шире размаха рук.

Крапива...

Это был, видимо, изолятор. Изолятор в психушке. Дверь мощная, с откидным окошком, как в настоящей тюряге. Здорово. Из Лицея Салтыкова-Щедрина прямиком в изолятор психушки села Кириллова. Мощная карьера.

Головокружительная. Как в детских книжках, там многие детишки в психушке сидят, есть даже жанр детской литературы – психушечный.

И изолятор-то тоже не фонтан, так себе. Всего две кровати. На одной я, вторая пустая. Судя по общей тишине, было утро, значит, я провалялся целую ночь.

Путешествие наше затягивалось.

– Эй, – послышался голос откуда-то сверху, – ты кто вообще-то?

Я поглядел на потолок. В углу открылась дыра. Изрядная дыра, человек пролезет. Из дыры торчала голова. Молодая и лысая. Нет, коротковолосая.

– А ты сам кто? – спросил я.

– А так, человек, типа...

– Понятно.

Человек обаятельно улыбнулся мне, ну просто как старому другу. Затем спустился из потолочной дыры, развалился на койке, потянулся. Он оказался довольно упитанным парнем, даже круглым, то ли кормили в психушке неплохо, то ли двигательной активности недоставало. Так или иначе, и щеки имелись, и пузо, а из особых примет – царапина. Даже не царапина, а какое-то рассечение по левой стороне лица, будто кто-то распорол всю щеку от подбородка и почти до уха. Когтем. Рубец, а по краям еще засохшие нитки от шва. Настоящий флибустьер парнишка-то – ногу еще отпилить, ну и руку не помешало бы. Грозный человек. А с виду не скажешь.

– Я вообще-то не дурачок, – сообщил парень, – я так, обитатель.

Я так и подумал. Конечно, не дурачок, конечно, обитатель. Дурачков в психушках ведь совсем не держат, они все в правительстве заседают.

– Не, я честное слово не дурачок... – заверил меня новый приятель. – Меня тут все знают, но я не дурачок. У меня родители просто алкоголики были, меня сюда и забрали. Врач написал, что я псих, чтобы меня сюда пристроить. Тут хорошо, кормят. Вечером будут гречку давать вообще-то, чуешь, как пахнет?

Я ничего не чуял, но, видимо, у него был более тонкий нюх.

– Ты не расстраивайся, – успокоил меня хозяин бокса, – ты тут долго не пробудешь. Я Валерка, а тебя как зовут?

Этот Валерка протянул мне руку.

Я тоже протянул руку.

– Окрошкин, – сказал я. – Иван Окрошкин.

Валерка улыбнулся.

– Хорошая фамилия, – сказал он. – Я люблю окрошку. С квасом и льдом. Ты как сюда попал?

– А, – махнул я рукой, – тупо... Мы с одним перцем пошли за майскими жуками...

Не знаю с чего, но я вдруг решил, что говорить правду не стоит. Пусть я буду Иваном Окрошкиным, пусть я пошел в лес за майскими жуками.

– За чем пошел?

– За майскими жуками. – Я принялся врать. – В городе их сейчас совсем нет, а шпана знаешь их как любит? Если встать возле игрушечного магазина, можно целую кучу продать. Да и вообще, полезное животное... Мы отправились за жуками, а жуков-то и нет почти, еще не вышли. Ходили-ходили, ходили-ходили, заблудились, короче. А жара такая, ну сам знаешь, будто и не весна, а лето. Потом слышим – дорога вроде, ну мы туда и побежали. Точно, оказалась дорога, и остановка даже рядом, и народец мнется. А потом магазин увидели, какой-то «Гипермаг» – тупое название, правда? Так вот, мы в магазин за водой пошли, и с дружбаном моим случился солнечный удар. Он упал, а потом как поднялся, так сразу одурел как будто. На бабку с клюквой как кинется...

– С клюквой?

– Ну да, – кивнул я, – с клюквой. Она на болоте, видно, прошлогоднюю собирала, прошлогодняя еще слаще. А он на старушку прыгнул. Еле оттащили. Ну потом магазин разгромили, ну и вообще... Охранники позвонили, и дружбана моего забрали, да. А я решил вот его выручить, ну, и сам попался.

– Да, – понимающе кивнул Валерка, – солнечный удар – опасная штука.

– Точно. Я тоже не думал, что можно так соскочить...

Я постучал пальцем по виску.

– Можно, – с видом знатока сказал Валерка. – От всего соскочить можно. Только надо было тебе сказать врачам, что все в порядке. Что вы вообще-то не психи. Просто вообще-то от нас регулярно кто-то бежит, даже несмотря на охрану, так что на психов местные жители быстро реагируют. Слушай, а зачем ты сюда полез вообще? Надо было просто с родителями прийти, вот и все дела.

– Ага, как же, – вздохнул я. – Придешь с родителями. Убьют. У меня старый такая зверюга, чуть что – сразу в рыло. В десантуре служил... А если вообще в школе узнают, ну, что ты в психушке побывал, – задразнят. Поэтому я и решил – лучше сам его добуду, выручу, может, как-нибудь...

– Правильно, – согласился Валерка. – Тут пока выяснят, кто да что, дня три пройдет. Хотя так, может, и лучше...

– Почему это? – насторожился я.

– Ты-то не псих, психов я сразу вижу. А твой друг вот...

Валерка показал мне большой палец правой руки.

– Стопроцентный вообще-то он, я в психах хорошо разбираюсь. Тебя кто поймал?

– Санитары пьяные. Амбальные такие...

– Ты им имя сказал?

– Нет. Они меня даже спрашивать не стали...

– Это Давыд и Боря, наверное, – сказал Валерка. – Они тоже вообще-то алкоголики, как мои родители. Пьют с утра до вечера – вот и перепутали тебя с кем-нибудь. Они всех перепутывают вообще-то, а еще санитары. В прошлом году приезжал губернатор с ревизией, так они его пресс-атташе законопатили, он у нас трое суток просидел. Чуть по-настоящему не рехнулся вообще-то...

Валерка усмехнулся. Он закинул ногу на ногу и принялся на редкость живо шевелить пальцами. Пальцы на ногах у него оказались удивительно развитыми, не по годам развитыми. Развитые пальцы, шрам на лице – интересно, зачем нужны в жизни такие пальцы и где можно получить такой шрам?

Наверное, я слишком сильно пялился на этот самый шрам, Валерка поймал мой взгляд и объяснил:

– За гвоздь зацепился. Осиное гнездо хотел убрать, а осы унюхали. Ну, я и распоролся...

Что ж, может быть. Полез пальцами ног словить ос, а морду расцарапал. Сколько угодно. Охотно верю.

– Слушай, Валерка, – я перешел на шепот, – отсюда выбраться-то можно?

– А как же, – тут же ответил Валерка. – Ты что, фильмов про психушку не видел, что ли? Любая психушка изобилует тайными тропами. Эта тоже. Отсюда легко уйти. Когда надоедает, я ухожу. В лес вообще-то. Тут есть такие места! Опят – море. Беру корзину, потом на кухне жарим со сметаной. Вкусно вообще-то. А потом назад возвращаюсь, все равно деваться некуда... А тут ничего. Можно телевизор даже посмотреть в холле. А лаз там.

Валерка указал большим пальцем левой ноги в потолок.

– В прошлом году не закончили ремонт – меняли трубы, – сказал он. – Пробили в каждой палате дыры на чердак, а заделать денег уже не хватило, главврач себе «Вольво» вообще-то прикупил, вот дыры и забили фанерой. Если влезть по трубе и отогнуть лист, то можно пробраться на чердак. А оттуда уже на крышу. Потом спускаешься по пожарной лестнице и через забор, там за вертолетом дыра как раз.

– Дыра за вертолетом – это хорошо... – Я с интересом поглядел на потолок. – Дыра – то, что нам надо...

– Только сейчас все равно нельзя, – Валерка растянулся на койке, ноги, вернее пальцы, закинул на подоконник, – поймают, посадят в матрешку вообще-то, а там страшно...

Валерка поежился.

– Мне бы поскорее отсюда, – сказал я, – дома ждет мать-старушка, отец-ветеран. Да и вообще...

– Да, да, – согласился Валерка, – поскорее – это лучше, конечно. Твой друг тоже побежит?

– Побежит, отчего не побежать. Если в себя, конечно, пришел. Он хоть и в солнечном ударе, а тоже не сирота...

Валерка как-то поморщился, я понял, что ляпнул не то. Проявил, так сказать, бестактность.

– Твой друг – он настоящий вообще-то, – сказал Валерка с почтением. – Не то, что мы. Ему не бежать надо, ему подлечиться надо. Талассотерапию произвести.

– Чего?

– Талассотерапию.

– У него и так солнечный удар...

– Удар ударом, а настоящесть настоящестью, – заверил Валерка. – Поверь мне вообще-то. Я настоящих психов сразу определяю, на глаз, безо всякого психоанализа. К тому же как настоящий псих к нам попадает, так сразу комиссия прилетает...

– Какая еще комиссия? – Мне стало как-то неприятно.

Комиссия – это уже серьезно. С комиссией могут и законопатить. На всякие исследования. И тогда отделаться малой кровью не удастся. Только вот зачем комиссия? Кого освидетельствовать-то? Гобзикова? Из-за того, что он смеется не прекращая?

– Какая комиссия? – повторил я вопрос. – Зачем комиссия?

Но Валерка не ответил. Сощурился и стал смотреть на меня пристально.

– Чего?

– Ну-ка, ну-ка...

Валерка осторожно протянул палец к моей голове и потрогал за ухом.

– Чего? – испугался я.

– Тут одна штука у тебя... – Валерка вгляделся внимательнее. – Ну да, роняйка. Уже здоровая такая, разожравшаяся... Слушай, тебе она не мешает?

– Говорят, она удачу приносит... – промямлил я.

– Бред, – отрезал Валерка. – Ничего она не приносит. У меня раз случилась, так я чуть не повесился... Надо ее удалить...

– Чем?

Валерка тряхнул рубахой. На кровать вывалился маленький прибор, напоминащий толстую черную ручку.

– Лазерный скальпель, – пояснил Валерка. – В хирургической стянул.

Я представлял лазерный скальпель несколько иным. Побольше, не таким портативным.

– Зачем в психушке лазерный скальпель? – спросил я.

– Как зачем? – Валерка даже в ладоши хлопнул. – А лоботомию делать?

И Валерка покрутил пальцем вокруг головы.

– Лоботомию делать, к тому же скальпель, знаешь ли, весьма способствует... правду чтобы говорить. А роняйку я в два счета срежу. К тому же она уже большая, пора ее убирать.

– Ну, не знаю...

– Смотри. – Валерка спрятал скальпель. – Знаешь, она силы набралась, может на жизнь повлиять...

– Не, пока не буду...

Мне не очень хотелось вверять себя в руки возможно психически неуравновешенного Валерки, и вообще, мы с ним знакомы были совсем недавно.

– Ты лучше про комиссию мне скажи, – напомнил я. – Что за комиссия такая?

– А кто его знает какая... – Валерка зевнул. – Научная типа. Вертолет слышал? Они всегда на вертолете прилетают. Когда настоящие психи попадаются. Они их исследуют вообще-то.

«Исследуют» Валерка сказал с каким-то мясницким удовлетворением.

– Настоящие психи – такие смешные вообще-то! – Валерка хихикнул. – Такое рассказывают! Я лежу на чердаке, слушаю, а они мелют, а они мелют, чего только не мелют...

Валерка закрыл глаза.

– Что есть место, в котором сбываются все мечты...

Я с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть. Но сумел изобразить равнодушие.

– Вроде как такая страна, что ли... – продолжал Валерка. – Там и драконы, и колдовство, и всего-всего вдоволь вообще-то. И что есть люди, которые туда могут попасть, а потом еще и вернуться обратно. Психи, что с них взять вообще-то... Ты ничего про такую страну не слышал?

– Нет, – ответил я. – Ничего. Нет такого места, если бы было, туда бы давно все сбежали.

– Ну да вообще-то, – вздохнул Валерка. – А хорошо бы туда попасть вообще-то... Я бы хотел. Еда хорошая, свобода... И вообще. Я, ну, когда еще там жил, не в психушке, одного парня встретил, так он уверял, что такая страна есть. И будто он знает способ – как туда можно попасть. А у вас не хотят куда-нибудь туда попасть?

– У нас все больше в МГИМО хотят попасть, – буркнул я.

– Куда?

– В институт международных отношений. Там на дипломатов учат.

– Понятно... А вообще-то...

– Хватит болтать! – В двери лязгнуло окошечко и просунулся традиционный для психушкинских санитаров волосатый кулак. – А то живо отправлю к Колчеданову!

Валерка замолчал, накрылся подушкой и замер. Окошко захлопнулось.

Минут через пять Валерка выбрался из-под подушки, огляделся, оттаял и продолжил уже шепотом:

– Ты никого не знаешь?

– В смысле? – не понял я.

– В смысле какого-нибудь психа, который бы знал, как туда попасть? В эту страну? А вдруг это правда?

– Вряд ли, – усомнился я. – У нас никто никуда не хочет попасть, я же тебе говорил уже. Да если бы туда было можно попасть, так туда все уже давно смотались бы. Отсюда все хотят смотаться. Мой троюродный брат вообще в Австралию уехал работать. А кстати, кто такой Колчеданов?

– Колчеданов? – Валерка посмотрел на меня непонимающе. – Какой Колчеданов?

– Ну, этот. – Я кивнул на дверь. – Этот сказал, что отправит нас к Колчеданову. Это кто?

– К Колчеданову... – Валерка почесал подбородок. – Колчеданов – это... это смерть вообще-то. Психопат, настоящий психопат. Маньяк вообще-то. Этого Колчеданова недавно только поймали, в дремучем лесу. Набрасывался на работников железнодорожного транспорта, ну и вообще на прохожих. Говорят, на его счету пятнадцать человек... А может, и сто пятнадцать...

Валерка нервозно почесался, огляделся и сказал:

– Ладно, плевать на Колчеданова, у нас отдельная палата. Вообще-то это карантинный бокс, но теперь тут я живу. Ко мне лишь иногда кого-нибудь подселяют, это вообще-то клиника для взрослых людей, а молодых психов не так уж и часто привозят. Даже ремонт нам и то недоделали... А твой друг настоящий псих! Он слышит голоса? А может, он ауры видит? Многие психи ауры видят вообще-то. Твой друг не видит?

– Не знаю... – честно ответил я. Может, Гобзиков и видел ауры.

– Ты не бойся, вообще-то минут через двадцать можно будет за ним уже полезть, тут вообще-то тихий час начинается. Все спят, все спят вообще-то...

Дверь с пинка распахнулась, и в палату влетели санитары. Как полагается, звероподобные. Те самые. Давыд и Боря, как их там обозвал Валерка. В таком же состоянии алкогольного опьянения.

Санитары тяжело оглядели бокс.

– Раздвоился он, – озадачился правый санитар, Боря.

– Тем лучше, – сказал Давыд. – Два – лучше, чем один. К тому же он и должен раздваиваться, он же шизик. Берем.

Валерка шустро перекатился на пол, нырнул под койку.

– А теперь снова один, – еще более озадаченно произнес Боря.

– Мир поразительно изменчив. – Давыд попробовал потрогать указательным пальцем собственный нос, это у него не получилось.

Я растерялся и закатиться под кровать не догадался.

– Да, парень, – в голосе Бори прозвенела боль, – у тебя серьезные проблемы. Но тебе помогут, не беспокойся.

– Я тут случайно, – малодушно сказал я.

– Тут все случайно, – шагнул ко мне Давыд.

– Ага, случайно, – подтвердил Боря. – И нечего нас дурить.

– Хватит валенки нам валять, – покачал головой Давыд. – Колчеданов заждался.

Колчеданов – это, кажется, тот, кто замучил сто пятнадцать человек. Я не хотел стать сто шестнадцатым, я последовал примеру Валерки.

Под койкой было пыльно и пахло сушеным укропом.

– Теперь вообще никого нет, – сказал Давыд.

– Наверное, он залез под койку, – предположил Боря.

– Под какую?

Они принялись спорить, где я. Валерка под своей койкой забился к самой стенке и вжался в штукатурку с такой силой, что нельзя было разобрать, где штукатурка, а где мой новый знакомый. Мимикрировал он, одним словом, слился с ветошью.

– Вылезай. – Санитар постучал по койке дубинкой.

По моей койке.

– Вылезай, пора принять страдания.

Оба засмеялись.

Мне не хотелось принимать никаких страданий, у меня были несколько другие планы. Но человек предполагает, а психи располагают. Койка моя была легко перевернута.

– Колчеданов заждался!

Ухмыльнулись. Две перекормленные гиены.

– Ты. – Боря ухмыльнулся и рывком поднял меня на ноги. – К Колчеданову пойдешь ты. Сегодня кто-то должен пойти к Колчеданову, и это будешь ты.

Я возразил. Правда, должен признаться, не удержался. Возразил в несколько грубой форме. Послал их. Рассказал про их родственников по восходящей линии. На что Давыд в качестве вразумления ткнул меня в лоб дубиной. После чего эти типы прыгнули на меня и сделали укол, от которого я очень скоро здорово одеревенел. Все видел, все слышал, все чувствовал, только вот пошевелиться совсем не мог. Как самый настоящий зомби в начале своего долгого мертвецкого пути.

Меня совершенно бесцеремонно взяли под руки, выволокли в коридор и потащили в правую сторону. Коридор был совершенно обыкновенный: батареи и двери, редкие окна в решетках. Санитары проволокли меня до конца и зашвырнули в палату с номером 215.

– Колчеданов, – позвал один из санитаров, – к тебе посетитель.

Откуда-то послышался неприятный чавкающий звук, будто облизнулась большая собака.

– Только смотри, Колчеданов, чтоб не до смерти!

– Изыдите, алаписы! Именем света заклинаю, изыдите, сгиньте в тьму!

Голос был безумный, санитары с хохотом и проворством выскочили из палаты. Мне стало немного страшно. Я много читал про нравы в подобных заведениях. Про распущенность медперсонала, равнодушие врачей и беспредел настоящих, законченных психов. И в фильмах психушки изображаются отнюдь не привлекательно. И в детских книжках. Нормальный человек, попав в дурдом, сам быстро становится придурком. А у этого Колчеданова, кажется, пятнадцать человек на счету. Или сто пятнадцать...

Я лежал на полу. Глазами толком я не мог пошевелить, видел лишь обитый фанерой потолок и часть стены со странной картиной. Зеленое поле, цветы лиловые, по горизонту горы, над ними два солнца. Нарисовано просто, но как-то страшненько. Повесишь такую штуку на стенку, а через месяц с катушек соскочишь по всем профилям. Психоделика, творчество душевнобольных, крыса – это мелкая собака.

Крапива...

Интересно, а поваренная книга у этого Колчеданова имеется?

Страшно.

Шаги. Мягкие, плюшевые какие-то даже. Но мелкие при этом. Приближаются медленно, осторожно. Я попытался повернуться в сторону шагов, но не получилось – одеревенение не рассосалось. Хотя глазами хлопать я уже мог. Хлоп-хлоп-хлоп.

– Зрю, – сказал психопатический голос, – зрю тя наскрозь, гридень малый, погряз в грехе, зело погряз...

Мне стало страшно уже окончательно. «Зрю» и «гридень малый» обещали приятный вечер, я собрал все силы в кулак и резко повернулся на бок.

Передо мной стоял карлик. Сначала мне так показалось, во всяком случае. Потом, приглядевшись, обнаружил, что это все-таки не карлик. А просто мужичок невысокого, метр сорок, наверное, роста. В белом мешке из-под сахара. С прорезями для рук, ног и головы – сплошная классика, Шнобель пришел бы в восхищенье от строгой линии плеча и высокой талии. Кое-где мешок уже распадался, и сквозь прорехи виднелось тело. Довольно страшное тело. Натруженное даже. С большим количеством нарывов, царапин и синяков.

Но мешок ладно. Самым мощным было то, что на голове у субъекта красовалась буденновка. С большой синей звездой. На груди же, отсвечивая благородной сталью, лежала упругая великорусская борода. Хорошо ухоженная, расчесанная, серьезная, толстая.

Я закрыл глаза. Потому что я им не поверил. Такого не может быть даже в самом жестоком кошмаре. Это игра моего уставшего от последних дней мозга.

Странное время, странный карлик в сахарном мешке и буденновке. Распад.

Маньяк Колчеданов, замучивший в своих застенках сто двадцать пять ни в чем не повинных граждан. В том, что Колчеданов настоящий маньяк, я не сомневался, это было видно по его глазам. Глаза были выпуклые, сведенные в одну точку и непреклонные, будто через минуту Колчеданов должен был взойти на эшафот. Для казни милостивой и без пролития крови. И к казни этой Колчеданов был готов, причем с самого рождения.

В глазах Колчеданова горел огонь какой-то там истины, огонь какой-то там истины испепелял Колчеданова изнутри.

– От скверны я тебя очищу, – сказал Колчеданов и пошевелил пальцами. – Перстом коснусь, и бесы выйдут.

Пальцы были длинные, что называется, паучьи, весьма и весьма живые. В этих пальцах можно было с легкостью представить скальпель. Или лазерный скальпель.

Или бензопилу. С помощью которых Колчедановым и изгонялись бесы.

Но ни скальпеля, ни бензопилы у Колчеданова не было. Была буденновка, из-под нее торчала грива седых, до плеч волос. Если бы не сахарный мешок, Колчеданов походил бы на списанного провинциального рокера. Списанного провинциального рокера-маньяка. Мучительно. В голове такого существа могли родиться абсолютно зверские идеи.

Так оно и оказалось.

– Тебя избавлю, – Колчеданов хрустнул пальцами, – соблазны отсеку, не прекословь!

Вот тебе наконец и настоящий псих, подумал я. Таких изображали в юмористических журналах. Протопоп Аввакум, боярыня Морозова и Великий Интегратор Планеты Трон в одном флаконе.

– Не боись, – подмигнул Колчеданов, – зрю – онемел ты от восторга. Сие нам в деле не помеха. Перстом своим тебя коснется благодать – узришь ты небывалый свет. Ужо прочищу чакры...

Колчеданов снова пошевелил пальцами.

– Услышь кимвалы златострунные, воструби в трубы медногласные! Израдуйся сердцем, храбрый отрок! Воззри на сей прибор!

Колчеданов указал пальцем. Возле противоположной стены стояло некое устройство. Модернизированная кровать-убийца. Меня даже сквозь страх пробил смех. Больше всего прибор Колчеданова был похож на изобретение широко известного Прокруста – недружественного мифологического грека. Который кого надо укорачивал, кого надо вытягивал, в зависимости от ситуации. Правда, Прокруст вроде бы был великаном, а Колчеданов особым ростом не отличался, метр с бейсболкой.

Этакий мини-Прокруст.

Я пригляделся к устройству Колчеданова получше, но никакого режущего инструментария не обнаружил, что успокаивало. Отчасти. Зато обнаружил, что у койки есть откидная спинка с многочисленными широкими ремнями. Вдруг совершенно неожиданно я вспомнил, что уже второй раз за последнее время попадаю в плен к мебели. Первый раз был в доме Панченко, когда я позорно провалился в диван.

В этот раз позора было меньше, зато больше опасности. Прокрустова койка... Даже скорее прокрустова раскладушка – все равно гораздо страшнее имперского дивана.

– В устройстве сем увидишь свет, – с пафосом изрек Колчеданов. – И милосердие откроешь. Астральный свет горнил...

После чего этот горнильщик схватил меня с полу, с неожиданной для такого нерослого существа силой поднял над головой и обрушил в койку. Откидная спинка тут же свалилась на меня, и я оказался спеленут этими дурацкими ремнями, как младенец. Я был заключен в кровать, так что на воле находились только голова и пятки. Как в чемодане.

Еще совсем недавно я сидел в «Бериозке» с приличными людьми, разглядывал крашеных девиц и вообще – жил. И вот я спеленутый и беспомощный... Не знаешь даже, что и сказать.

Превратности судьбы.

И где, собственно говоря, она? Почему не идет на помощь?

Пятки. При некотором опыте с пятками можно провернуть целую кучу замысловатых и незамысловатых вещей. Можно банально отлупцевать по пяткам бамбуковыми хлыстами. Весьма болезненно.

Можно пятки прижигать раскаленными гайками.

А мастер банальной акупунктуры может ввергнуть несчастную жертву в настоящий ад. Буквально парой иголок. По телику такие штуки всегда показывают.

Про голову уж и говорить нечего.

Например, святая инквизиция практиковала простой, но в то же время действенный способ раскалывания ведьм и ведьмаков. На лицо кладется кусок материи, на него льется вода. Человек начинает задыхаться. И вламывает всех. Соседей, приятелей, родственничков, любимую родную сестру.

Или таракан в ухо...

Но головой Колчеданов не очень интересовался. Он улыбнулся улыбкой уездного Мефистофеля и извлек из кармана роскошное павлинье перо. Так что мне сразу стал ясен замысел этого чудовища.

– Сейчас я тебя вразумлю, однако! – сказал Колчеданов. – Сейчас-сейчас, маленький озорной еретик...

И Колчеданов провел пером по моей пятке.

Не скажу, что я что-нибудь почувствовал, все-таки я воспитывался не в пансионе благородных девиц, и пятка у меня была не совсем уж прозрачная. Но Колчеданов был упертым человеком. Он продолжал щекотать. Щекотал-щекотал и дощекотал. Я засмеялся. Не, смеяться я пока еще не мог, поскольку был как полено. Поэтому я замычал.

Тут, конечно, все дело в психологии. Дело в том, что связанный человек чувствует щекотку гораздо сильнее, чем человек несвязанный. Это в голове. Какое-то время он может контролировать хохот, минут десять. Но потом количество все равно переходит в качество.

Я завыл и начал дергать ногами. Пытался ткнуть ими в Колчеданова. Но этот душевный больной с неожиданной для своего возраста ловкостью уворачивался. И щекотал мне пятки вновь и вновь. Я рычал и пытался вырваться из кровати-чемодана, только вот тщетно все – метода у Колчеданова была отработана на славу.

Кстати, самого маньяка видно не было, но зато очень хорошо было слышно. Колчеданов все время что-то бормотал. Про бесов, про космос, про патруль Слави и Прави, про астральных опричников. К тому же от него здорово разило чесноком. Не знаю, что было лучше, чеснок или бормотанье.

Когда у меня от хохота изо рта пошла пена, Колчеданов сделал обеденный перерыв. Выпил чаю из стакана с подстаканником, почитал вслух стихи из «Доктора Живаго», похрустел овсяным печеньем. Задумчиво сказал:

– Эвон как кривда упорствует, по-хорошему не желает из тебя выходить, мой маленький космист.

Я завыл. Колчеданов был неуемен в своей праведности, это никого до добра не доводит.

– Лжа получается, – вздохнул Колчеданов, – лжа, однакоть, прет. Укоренилась в тебе кривда, придется выковыривать.

И он продемонстрировал мне довольно нестерильный гвоздик.

– Ибо сказано, душа бысть в пятках, ковыряй их – и душа очистится бу, – изрек старик Колчеданов и провел гвоздем по моей ступне.

Потерять сознание от хохота. Такое редко, но случается. Со мной случилось.

Потом дверь вынесло взрывом. В палату ворвался дым, за дымом Лара. Она была в военной камуфляжной форме, в большом странном шлеме, в широком поясе. На поясе болтались большущие пистолеты, а в руках тоже было оружие. Странное какое-то оружие. С черным толстым стволом, похожим на самоварную трубу.

Это была Лара и одновременно не Лара. Похожа, очень похожа, но что-то все-таки не то. То ли цвет волос, то ли еще что, но она отличалась от той Лары, которую знал я. Неуловимо, но отличалась. Чем-то.

Она вытащила меня из прокрустовой койки и вышла в коридор. И тут же в конце коридора появился санитар. Только это был какой-то ненормальный санитар. Во-первых, он был почему-то японцем, а во-вторых, у него в руках был автомат Калашникова модернизированный. Японец увидел нас и стал поднимать «калаш».

В левой руке у Лары мгновенно оказался пистолет. Пистолет дернулся, выплюнул очередь, в стену щелкнули гильзы. Японец схватился за колено, свалился на пол. Мы прошли мимо него. Сказать, что я шел, – это слишком громко. Двигался.

На лестнице нас ждал еще японец. Лара выстрелила первой, автомат в желтой руке разлетелся в железные щепки, а сам японец крикнул что-то вроде «банзай» и выпрыгнул в окно. Головой вперед. Молодец.

Лестница была чиста на все три пролета.

Очередной японец обнаружился у двери. Он ничего не стал говорить по-японски, сразу принялся стрелять. Лара оттолкнула меня. Ее пистолет выдал еще одну очередь. Речь у японца прорезалась, пока мы спускались, он ползал по полу и ругался вполне по-русски.

Дверь была закрыта. И еще она была железная. Я думал, сейчас Лара начнет японца пытать, но она поступила проще. Она подняла тяжелое ружье и выстрелила. Дверь вылетела наружу, с потолка обвалилась штукатурка, японец заполз под лестницу.

Мы вышли на улицу. Выпрыгнули, вернее.

На улице японцев было еще больше. За каждым кустом, за каждым кирпичом по японцу. И все с «калашами». И все сразу принялись палить. Они стреляли, но мне не было страшно. Рядом была Лара, Лара стреляла в ответ. Сразу из двух своих пистолетов. Японцы валились на землю. Хватались за руки, за плечи, за ноги, катались по земле, поднимая неожиданную красную пыль.

Иногда Лара прятала пистолеты в кобуры и стреляла из толстого ружья. Тогда что-нибудь мощно взрывалось. То сарай, то стена, а то машина. Лара стреляла и стреляла, японцы все не кончались, пыли становилось все больше, потом что-то завыло, пыль начала расходиться, и на землю стала опускаться летающая тарелка. Я сразу понял, что это тарелка, – она была похожа на тарелку и блестела, как алюминиевая миска. Почему-то при виде тарелки я совершенно не удивился. Будто я всю свою жизнь занимался лицезрением неопознанных летающих объектов.

Звездный корабль резко пошел вниз и хлопнулся прямо на припаркованные машины. Машины скрипнули и сплющились, как жестяные банки в руце голодного бомжа. Корабль выпустил посадочные стойки.

Мы побежали к этому непонятному инопланетному кораблю. Бежать было тяжело, я, например, бежал, как тогда, через траву. Продираясь. И по этой дурацкой особенности перемещения я понял, что это сон. Я во сне.

Во сне.

До корабля оставалось метров тридцать, как вдруг в его боку отворился люк и выставилась лестница. Лара резко тормознула, а я еще несколько метров пролетел. Человек был в шубе и высокой бобровой шапке до носа, лица не видно, такие шапки носили киношные и мультяшные бояре. Шуба тоже была не «мэйд ин сарай», длинная, сверкающая, видно, что дорогая. В руках человек держал длинное двуствольное ружье какого-то совсем несусветного калибра. Человек помахал мне рукой, поднял свое ружье и выстрелил. Мне в живот. Меня отбросило к стенке, я почти сразу умер и проснулся.

Живот на самом деле болел.

Странное время продолжалось.

Вернее сказать, не живот, а мышцы пресса. Как будто я качал их целый день, прицепившись ногами к перекладине. Видимо, от хохота растянул. Или хохотом растянул, не знаю, как точно. Тут и никакого смехотуна не надо, и без него окочуришься. Наверное, у Колчеданова тоже был смехотун, вот он на щекотании и подвернулся.

Я осторожно ощупал живот пальцами на случай возникновения грыжи. Грыжи не было. Все в порядке, смогу поднимать свыше трех килограммов. Я щелкнул пальцами и только тут понял, что в состоянии двигаться. Уже. Пошевелил ногами, пошевелил руками. Подвижность возвращалась. Ремни, правда, мешали. Я принялся ворочаться, но ворочанье не помогло. Не помогло и очень интенсивное ворочанье, прокрустов чемодан держал надежно, у старика Колчеданова явно имелся изобретательский талант. Я поглядел на соседнюю койку. Изобретатель пыточной техники отдыхал. С лицом человека, выполнившего свой долг. Спал. Храпел после трудов праведных. Уморился, бедняга.

Я успокоился. И стал думать. Стал думать, как мне отсюда выбраться. Не в смысле выбраться от Колчеданова, а в смысле выбраться из психушки вообще. И по возможности прихватить Гобзикова. Ждать до понедельника не хотелось совсем. До понедельника меня найдет старый.

И убьет. С особой жестокостью, с особым цинизмом.

И ничто мне не поможет.

Бряк. Что-то упало. Что-то железное, как куча гвоздей, прилипших к магниту.

Я скосил глаза.

На кафеле, наверное, в метре от меня, сидел паук. Большой, с полтора кулака паук. Птицеед. Паук переместился ко мне.

Я завыл и захлопал глазами. Нет, обычного птицееда я не боялся. Птицеед не питается белым человеком, это известно, птицеед предпочитает сахарных негров. Проблема заключалась в том, что этот паук был не простой паук.

Это был железный паук. Блестящий железный паук, раньше я видел таких только в фантастических фильмах, там они обычно у всех растворяли гипоталамус желудочным соком. Я молча выл, пытался дрыгать ногами, пытался шевелить руками. Пользы не было. Паук медленно приближался. Мне даже показалось, что у него на морде блестят капельки зеленого яда – впрочем, вполне может быть, это было мое разгулявшееся воображение.

Паук шагал. Мелко цокая лапками.

– Спит? – послышался голос Валерки.

Я резко перевелся на потолок. Фанерный лист в углу отошел, и в открывшуюся прореху просунулся бритый череп. Я зашевелил глазами мощнее, стараясь их мельтешением привлечь к себе внимание. Вернее, не к себе, а к пауку. Но Валерка не замечал моих глаз.

– Спит, – констатировал Валерка и спустился вниз по трубам.

Довольно легко для своего веса.

На цыпочках подошел ко мне.

– Что с тобой? – спросил он. – Глазами чего вертишь?

Я выразительно скосился в сторону паука. Валерка увидел паука, но не удивился. И не испугался. Недовольно поморщился.

– Ах ты... – Он наклонился и тронул паука пальцем.

Я думал, насекомое его цапнет, но оно не цапнуло. Едва Валерка коснулся его спинки, как паук механически зажужжал, а потом шустро взобрался по руке под рубаху. И Валерка не закричал, не забился, встретил паука, как любимую ручную белку.

Становится все интереснее, подумал я. Санитары-философы, психи с ручными механическими пауками и лазерными скальпелями. Не хватает разумных крыс, живущих за батареями, и пришельца с Беты Тукана в палате № 6.

Необычная психушка. Угораздило. Повезло.

– Жив? – спросил Валерка у меня.

Я кивнул.

– А это, надо полагать, и есть маньяк. – Валерка погрозил Колчеданову кулаком. – Не люблю таких типов вообще-то. Очень не люблю...

Валерка повернулся ко мне:

– Ты спал?

– Угу.

Нормально. Дар речи вернулся. Видимо, действие укола заканчивалось.

– Что снилось? – Валерка рассеянно посмотрел в окно.

– Не помню, – соврал я. – Ничего, кажется...

– Попробуй вспомнить, – попросил Валерка. – Попробуй.

Я сделал вид, что пробую.

– Ничего.

– Жаль, – вздохнул Валерка. – Когда эти на вертолете прилетают, всегда такие сны вообще-то снятся...

– Какие? Вещие, что ли?

– Не, не вещие. Со значением просто. В которых все не просто так...

Я вспомнил сон. Интересно, что в нем было за значение? Лара, не похожая на Лару.

– На новом месте приснись жених невесте, – подмигнул Валерка. – Вообще-то... Невеста снилась?

– Ничего мне не снилось, я же говорю, – буркнул я. – И вообще, ты сюда что прилез? О снах меня расспрашивать? Или паука дрессировать?

– Паука... – Валерка рассеяно похлопал себя по плечу. – Паука, да, конечно... Я тебя освободить вообще-то пришел, дать, так сказать, волю. И с этим маньяком заодно разобраться...

Валерка сделал резкое движение, в руке показался лазерный скальпель. Он крутанул пальцами, скальпель нехорошо зажужжал. Ай да Валерка.

– Может, не стоит? – прошептал я.

Чувства Валерки мне были хорошо понятны. Да, Колчеданов, конечно, маньяк. И вполне может быть, Валерка сам побывал в щекотальном аппарате. Но зарезать человека за то, что ему нравится щекотать другим пятки...

Во всяком случае, мне на расправу смотреть совершенно не хотелось. Но я все-таки попросил:

– Не стоит, а? Потом всю жизнь будешь мучиться.

– А что с меня взять, – ухмыльнулся Валерка, – я все равно психом записан... Разик чикну, он даже не проснется.

Валерка шагнул к Колчеданову.

– Меня сначала освободи, – попросил я.

– Всему свое время, – масленым голосом прошептал Валерка. – Всему. Как я не люблю этих всех, как они меня достали...

Для вызова удачи Валерка плюнул на скальпель и вознес его над Колчедановым. Мне не хотелось участвовать во всем этом мероприятии, но потом я подумал, что на самом деле я в кончине Колчеданова и не участвую – я ведь обездвижен. А значит, воспрепятствовать трагедии, увы, не могу. Состояние непреодолимой силы.

Поэтому я сказал совести «смирно» и закрыл глаза.

Во крапива...

Слышно ничего не было, была тишина. Раньше я думал, что когда перерезают горло, то должно что-то булькать. Но ничего не булькало, видимо, Валерка был знаток своего дела. Хотя возился он довольно долго, минут пять пахло горелым.

– Готово вообще-то, – сказал наконец Валерка, и я прозрел.

Валерка стоял надо мной. Он удовлетворенно улыбался и грыз ногти.

– Так ему и надо, – прицокнул языком Валерка, дернул за какой-то рычаг.

Кровать-убийца разложилась и выплюнула меня на волю. Я поднялся на ноги. Пятки болели. Даже как-то дрожали, что ли, хотя чему там дрожать, кость вроде. Но Валерка сказал, что это быстро пройдет. Достаточно какое-то время прикладывать к пяткам лед и разжеванную мятную жвачку – и как рукой снимет, попаду домой – сразу приложу все, что надо.

– Теперь уходим, – сказал Валерка. – Надо еще твоего товарища посмотреть, вообще-то, может, его вытащить удастся... Давай, ты первый полезай.

– Погоди.

– Что еще?

– Срежь ее.

Попросил я.

– Кого? – не понял Валерка.

– Роняйку. – Я, как заправский алкоголик, постучал себя пальцем по шее.

– А, давай. Я тебе говорил, раньше надо...

– Срезай.

Валерка снова вытряс из своей рубахи скальпель.

– Наклони голову.

Я наклонил.

Над ухом зажужжало, потом что-то будто пискнуло, потом Валерка ругнулся.

– Извини, друг, не получилось, – с досадой сказал Валерка. – За палец меня чуть не цапнула... Сама отвалится скоро. Давай лучше уходить.

Я потрогал шею.

– Да не парься ты, – успокоил Валерка. – Скоро отвалится, я же говорю. Ты давай, не стой, лезь лучше в дыру.

Я шагнул в угол, потом не удержался и все-таки посмотрел на койку маньяка Колчеданова.

Колчеданов вовсе не был расчленен. Он, как ни в чем не бывало, лежал и спал себе, по-прежнему с буденновкой на голове. Только бороды больше не было. Вернее, была, но не в полной комплектации. Средняя часть была напрочь сбрита, так что открывался голый острый подбородок с кривой бородавкой. Зато фланговые части остались в неприкосновенности. И вместо славянской благообразной бороды на лице Колчеданова красовался образчик двусмысленной буддийской бороденки. Похожей на раздвоенное жало дракона.

К такой бороде буденновка уже не пойдет, к такой бороде пойдет оранжевый балахон, медные колокольчики и невкусные бесплатные леденцы. Валерка спрятал скальпель в рукав.

– Я тебе еще устрою, – пообещал он. – Я тебе покажу вообще-то, правь-славь-ярославль... Что это?

Валерка напрягся, хотя вроде бы ничего и не произошло. Но нет, оказывается, произошло – послышался звук открываемого замка. Валерка вздрогнул, предостерегающе ткнул меня в бок, затем закатился под койку с недвижимым Колчедановым. Сделал он это снова ловко и умело – видимо, действительно был в этом деле специалистом. Несмотря на свою грузность. У меня подкойкового опыта было меньше, я снова замешкался, к тому же мне пришлось закатываться под пыточную койку, а это было неприятно.

Тяжелые воспоминания.

Но я втиснулся все-таки и затаил дыхание. В бокс вошел Боря, его хорошо было видно. Боря уже достиг высших стадий просветления – глаза вели себя слишком рассогласованно, один смотрел вправо, другой вообще вверх, в космическое пространство.

Боря оглядел бокс и икнул. И еще поикал, громко так. Затем подошел к койке Колчеданова. Нечеловеческим усилием сфокусировал зрение на буденновце и смотрел на него, наверное, с минуту. Протянул руку, пощупал живот маньяка, выдохнул:

– Сожрал... Сожрал парнишку... Пусть Давыд теперь отвечает...

Испуганный Боря отступил от койки на шаг. И тут же Валерка стремительно выскочил на волю.

– Ты кто? – Боря помотал головой. – Ты откуда тут? Я тебя не знаю... Вот тебе и Красная Шапочка...

Валерка молча боднул санитара головой в живот. Санитар Боря охнул, но устоял. Валерка боднул его еще. Боря сделал шаг к прокрустовой койке. Валерка боднул третий раз. Это был контрольный бодок, Боря завершающе икнул и хлопнулся в чемодан. Ловушка захлопнулась, чавк-чавк-чавк.

– За что? – жалобно спросил Боря.

– В профилактических целях, – ответил Валерка. – Так что пока-пока. Полезли, Окрошкин.

Он подтолкнул меня к трубам.

Я вскарабкался на чердак с трудом. Думал, что вообще не получится, а получилось, слишком уж не хотелось оставаться с экзорцистом-любителем. Валерка влез за мной. Правда, перед залезанием он вылил на голову Колчеданова полстакана чаю.

Для просыпления.

Потом мы смотрели в щель. Через минуту маньяк Колчеданов сел в койке. Потянулся сладко, как каждый уважающий себя поутру маньяк, привычно огладил бороду. Еще раз огладил, еще. Не понял сразу, стал щупать, потом стал щупать интенсивнее и беспокойнее. Затем вскрикнул. Вскочил на ноги, подбежал к окну, принялся смотреться в стекло.

На лице Валерки играла злая улыбка.

– О-о-о! – застонал Колчеданов. – О-о-о...

Сказав несколько раз «о-о-о», Колчеданов принялся биться головой о подоконник. Причем довольно сильно – так что даже подпрыгивала пластиковая посуда. В битье этом присутствовала какая-та сосредоточенность и бесстрастность, так что я даже подумал, что битье это – ритуал. Что Колчеданов бьется головой регулярно, утром и вечером, вместо чистки зубов. Набившись всласть, Колчеданов выпрямился и замер.

И тут санитар Боря непредусмотрительно замычал.

Колчеданов бешено обернулся. Вздрогнул. Закрыл ладонью глаза.

– Бесовщина... – Колчеданов подышал в ладони. – Отрок был вельми, бесы сменили его на мужа зрелого, но неразумного... А может...

Колчеданов уставился в потолок.

– А может, это и был бес... – Колчеданов уставился на санитара. – А может, это и есть бес...

Санитар замычал громче.

– Морочишь меня, поганый. – Колчеданов погрозил санитару пальцем. – Но ты переоценил свои силы и впал в гордыню! Не на того нарвался, враг мой, повелитель темных сил.

И вдруг Колчеданов зарычал, как бы в аффекте.

– Помогите!

– Из этих лап еще никто не вырывался! – Колчеданов воздел руки к потолку. – Никто! Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

Санитар в ужасе закрутил ботинками. Колчеданов прыгнул на него, как леопард на жирную антилопу. Со стороны казалось, что такой прыжок должен закончиться по крайней мере впиванием в горло и растерзанием сонной артерии, но смертоубийства не случилось. Колчеданов одним движением сорвал с санитара ботинки. Всего-навсего.

– Шутить вздумал над старцем?! – прогрохотал Колчеданов. – Кривдоносец поганый, злыдень гоботастый! Ужо тебя ущучу! Само провидение отдало тебя в наши... в мои руки! Космические силы, гряньте!

Колчеданов выхватил из-за пояса павлинье перо.

Санитар Боря заверещал, как раздавленный кролик.

– Дальше неинтересно, – сказал Валерка и осторожно прикрыл щель фанерой.

Глава 20 Охота на майских жуков

Мы отправились в путешествие по чердаку психушки. Передвигаться было довольно трудно, поскольку пола, вернее, потолка как такового не существовало. Чердак представлял собой сетку из толстых квадратных брусов, расположенных под прямым углом друг к другу. А между ними фанера. Шагать неудобно, к тому же мне показалось, что Валерка не очень хорошо знает дорогу. А осиных гнезд и в самом деле было много. И гвоздей полно. Легко пораниться.

Мы пересекли чердак почти по диагонали и остановились в самом углу. Валерка лег на брус и чуть сдвинул фанеру. Затем пригласил меня на соседний брус. Я устроился на пыльной деревяшке.

– Это бокс для бесед, – сказал Валерка. – Сюда всегда психов приводят.

Я заглянул в щель. Палата была пуста. Совсем пуста. Ни стула, ни стола, ни вообще какой-то мебели. Из обстановки только штатив от видеокамеры. И все.

– Там же никого, – прошептал я.

Валерка ответил, что надо чуть-чуть подождать, скоро появятся все, кто нужно.

Мы подождали. Но не чуть-чуть, а, наверное, почти с час. Потом снизу послышались шаги, я повернулся. В палату вошел чрезвычайно худой человек в сером костюме, похожий на типичного фашистского преступника из телевизора.

Фашист принялся греметь раскладной мебелью, которую принес с собой. Затем смонтировал на треноге камеру. Достал из кармана золотые часы на цепочке, посмотрел время, принялся вертеть часы на пальце.

В дверь протиснулся крупный, довольно пожилой человек с седыми волосами. Проверил матерчатые стулья, уселся на дальний.

– Эти двое всегда прилетают, – шепнул Валерка. – Они тут самые главные вроде как...

Третьим вошел Гобзиков. Вернее, ввели его. Санитары, только уже другие. Гобзиков не был связан, он болтался как тряпка и тихонечко что-то бормотал. Я понял, что это не бормотание, а хохот. Только очень слабый. Выдыхался Гобзиков.

Фашист кивнул на стул, Гобзиков устроили в нем.

– Не беспокоить нас, – сказал фашист, и санитары удалились.

Гобзиков хихикал. Он похудел и посинел за ночь. Говорят, что смех продлевает жизнь.

Врут.

– Смехотун? – осведомился седой.

– По всем признакам... У них там эпидемия.

Седой кивнул.

– Я был знаком с парнем, который сочинил смехотуна, – сказал он. – Он скучал на уроке географии и от нечего делать представил, как учительница вдруг принялась смеяться и никак не может остановиться. А потом все остальные как будто стали смеяться и тоже не могли остановиться. Засмеялась вся школа. Эта идея его очень захватила, и он всю физику подряд придумывал, что будет, если все станут безостановочно смеяться. Так появился смехотун.

– Красивая легенда. Мне начинать?

– Конечно, время идет.

Фашист достал из кармана кожаный футляр, из футляра старомодный шприц. Быстро подошел к Гобзикову и так же быстро сделал ему укол в шею. Гобзиков даже не дернулся.

Фашист стал считать вслух, досчитал до пятидесяти. Гобзиков перестал смеяться и поглядел на мир осмысленно.

– Вы кто? Где я? Мама...

Так говорил Гобзиков.

– Все в порядке, – успокоил его седой. – Нам надо с тобой немного поговорить. Ты не против?

– Нет... – растерянно сказал Гобзиков. – Как я тут оказался только...

Фашист принялся бродить по комнате. Остановился у окна.

– Кто вы...

– Видишь ли, – фашист сверкал золотыми часами, – мы представляем одну организацию... Что-то вроде всемирной ассоциации... Нас интересуют психические феномены...

– Чего?

– Психические феномены...

– Расскажи нам, что произошло с тобой в последнее время, – перебил седой. – Не спрашивай, не удивляйся, просто расскажи. И мы отправим тебя домой.

– Я... мы... решили...

Гобзиков принялся растирать виски.

– Заложите ногу на ногу, – посоветовал фашист. – Это вас успокоит. И расскажите о последних днях.

– Это просто, – Гобзиков заложил ногу на ногу, – в последнее время я ничем особым не занимался...

Гобзиков растирал голову.

– Я хотел... хотел начать дрессировать Томагавка...

– Томагавка? – переспросил фашист.

– Это такая крыса, моя мама ее выкрасила в оранжевый цвет. Так вот, я собрался дрессировать Тома...

Гобзиков гнал. Он гнал – у него не было никакой оранжевой крысы.

– Нет-нет, – во второй раз перебил седой. – Что случилось в последний день.

– А, понятно, – закивал Гобзиков. – Все было так. Мы с Совковым решили выехать на природу поискать хрущей...

– Кого? – не понял фашист.

– Жуков майских, – пояснил Гобзиков. – Только чтобы черноморов обязательно, черноморы круче. А еще лучше жука-альбиноса найти, японцы за каждого альбиноса дают тысячу...

Гобзиков нес чушь про майских жуков-альбиносов, а эти двое слушали. Внимательно слушали. А я думал, что как-то все не так, мы ни с того ни с сего начали врать в унисон, хотя совсем об этом не сговаривались. Какое интересное совпадение получается...

Гобзиков рассказывал:

– Я полез на березу, смотрю – чага, а чага очень хорошо от запора помогает...

Гобзиков врал. Врал совершенно самозабвенно и совершенно неожиданно, с талантом распространителя китайских пилюль для похудения. И ни слова не сказал про Лару. Ни слова.

И тогда я понял, что Гобзиков тоже... Гобзиков не хотел подставлять Лару. Не хотел, чтобы она фигурировала. Молодец. Наверное, его предки были партизанами в брянских лесах.

– Я эту чагу давай отверткой отковыривать, а тут дятел прилетел, – врал Гобзиков. – И как давай на меня смотреть. А потом как клюнет!

– Тебя? – спросил седой.

– Зачем меня, он же не людоед. Чагу клюнул. А я хотел отогнать его и поскользнулся. Полетел вниз, наверное, метра четыре пролетел и головой стукнулся. О пень. Закружилось все в голове, Совок меня взял и потащил куда-то. Потом не помню. А очнулся уже здесь. Когда меня домой отпустят, а?

– Скоро. Где вы собирались с друзьями-то встретиться?

– С какими друзьями? Совок, наверное, домой смотался, за родителями, скоро они сюда, наверное, приедут. А вообще-то для жуков еще рано, они в мае будут, но надо наметить места, подготовить ловушки. И соку хотелось попить, я люблю сок...

Гобзиков работал под дурачка довольно удачно. Дурачок, дурачок, насри в кулачок...

– Значит, вы поехали за жуками? – вкрадчиво спросил седой.

– Ну да, за жуками, – подтвердил Гобзиков. – Их можно опускать в олово и полировать. Здоровские брелки к сотикам получаются...

– И вы никого не видели? – спросил седой.

– Видели одних уродов. Кородеров. Кору драли для лаптей. И один чувак был такой странный, ящериц зачем-то отлавливал. Типа китайца вроде бы. Эти китайцы всех-всех едят...

– Понятно, – протянул седой, – я думаю, достаточно, да, доктор?

– Вполне, – кивнул фашист, – вполне достаточно... Мы узнали все, что хотели.

Он вытащил из внутреннего кармана серебряный стаканчик и плоскую фляжку. Налил из нее какой-то зеленоватой бурды, сунул под нос Гобзикову.

– Витамины, – сказал он. – Примите, это полезно. От спазмов.

Гобзиков послушно принял витамины, нагло бросил стаканчик на пол.

Фашист выглянул в коридор, что-то крикнул. И почти сразу появились санитары. Гобзиков направился к выходу.

– Подожди!

– Ну? – Гобзиков выглядел не очень, витамины не сразу подействовали.

– Как там Лариса? – спросил седой.

Я чуть не свалился со своего бруса. Чего-чего, а этого я совсем уж не ожидал. Совершенно не ожидал.

Тупость продолжалось. Валерка посмотрел на меня с недоумением.

– Какая еще Лариса? – устало спросил Гобзиков.

Не раскололся. Подарю ему антикварный спиночес.

– Да нет, никакая... – Седой отвернулся. – Иди.

Гобзиков вышел.

– Ну, что вы думаете? – спросил фашист.

– А вы?

– Случай типичный, точно. – Фашист поднял с пола стаканчик. – Будем забирать?

Он сказал это так скучно и обыденно, что я испугался.

– Зачем? – так же скучно ответил седой. – Сами же говорите, случай типичный... Неудачный переход... нервное истощение, смехотун подцепил. Одним словом...

Седой произнес незнакомый мне термин. Мрачный какой-то термин. Из занимательной психопатологии.

– Пару недель витаминчиками поколют, установят личность – и... – Седой сделал жест, с каким обычно в кино злодеи отправляют в расход второстепенных положительных героев. – К папе с мамой его. Собирайтесь, Йодль, опять мимо.

Так и есть, фашист настоящий.

– Ну, не совсем мимо, – Йодль потер руки. – Мальчишка, конечно, врет, ни за какими они жуками не ездили. Я врунишек чувствую. Кстати, второго будем смотреть?

Второй – это я, подумал я.

Седой отрицательно помотал головой. Йодль сказал:

– Мальчишки пытались проникнуть... через границу. Не знаю, с помощью чего, но это и не важно особо. У них не получилось. Это интересно...

– С точки зрения статистики. Только с точки зрения неутешительной статистики. Им, конечно, не удалось до конца перейти границу...

– Это еще неизвестно. – Йодль хмыкнул. – Может быть, они только что оттуда? Тепленькие. Знаете, третий раз сюда прилетаем...

– И по округе уже ходят слухи про летающие тарелки! А мальчишки на эти слухи как на мед мухи идут. Тех, кто там побывал, сразу видно, вы же знаете. А это на самом деле обычные любопытные мальчишки... Вы сами были таким...

– Когда состоял в «Гитлерюгенде», – закончил фашист.

И оба засмеялись. С каким-то облегчением.

– Шутки шутками, но, может, все-таки с ним поработать? Сыворотка правды, ретрогипноз, обычный арсенал...

– Оставьте, Йодль, – махнул рукой седой. – Собирайтесь скорее, у нас еще одно место. Студенец... Где это, кстати?

– Не знаю. Где-то в Татарстане, мне кажется... Впрочем, я могу ошибаться...

– Далековато. Не люблю «Бурелом»...

– Зато быстро. – Фашист принялся складывать камеру. – Полчаса – и там. Успеем к ужину. Или вы предпочитаете на вертолете?

– Нет уж, увольте, от вашего вертолета у меня мигрени...

Седой подошел к окну, уткнулся лицом в решетку. Стал тереть кулаком лоб.

– Я каждый раз думаю, что хоть что-то удастся узнать, – сказал он. – Хоть что-то... И всегда почти ничего. От нас ушли наши дети, это страшно, раньше я об этом не думал...

Он стукнул кулаком по железу.

– Ничего, – фашист подошел, утешительно похлопал седого по плечу. – Ничего, не переживайте, мы ее найдем...

– Вы мне это который год говорите.

– Не так уж и давно, – фашист улыбнулся, получилось у него гадко, улыбка скелета. – И с ней все в порядке, поверьте. Вы же знаете, если... извините меня, конечно, но если с исходным материалом что-то происходит, это немедленно отражается на двойнике. А с Сиренью все в порядке...

– Я не могу смотреть на Сирень. Не могу...

Седой постучал по решетке, на сей раз ладонью.

– Знаете, Йодль, иногда я думаю, что... Иногда я думаю, что Ван Холл просто взял мою дочь, стер ей память, изменил характер, изменил все и подсунул мне обратно. Зачем-то... Чтобы я каждый день мучился. Иногда мне кажется... Я не могу его понять, иногда мне кажется, что он не человек вообще...

Фашист усмехнулся.

– Он человек гораздо больше, чем вам кажется, поверьте мне. И логика его очень проста. Вы потом поймете. А Сирень, она на самом деле очень похожа, вы просто не замечаете. Она даже волосы в красный цвет красить стала...

– Может быть, – седой успокоился и стал приводить в порядок свою седину, – может быть...

Я почти ничего не понял. Хотя нет, кое-что понял. Про Ван Холла. Ван Холла знали все, миллиардер с причудами. С балалайкой везде ходит. Никто его не видел, но слышали про него все.

Эти двое оглядели комнату и удалились.

– Психи какие-то тоже... – сказал Валерка. – А кто такая Лариса?

– Чего?

– Кто такая Лариса, говорю?

– А что?

– Так, имя хорошее...

– Не знаю, – ответил я. – Я совсем не знаю, кто такая Лариса. Может, внучка этого седого...

– Может... Понятно... Сейчас нам... – Валерка оглядел чердак, – туда.

Валерка указал пальцем.

– Там тоже в потолке дыра. Его должны без санитаров оставить, мы его вытащим легко. Потом не забудьте – спуститесь по лестнице, увидите вертолет, справа от вертолета в нескольких метрах дыра в заборе. Бегите. Какое-то время у вас есть, но скоро хватятся. Если повезет – это шанс оторваться. И даже очень неплохой. К югу железная дорога, совсем недалеко.

Я вдруг понял, что Валерка перестал цеплять к каждому слову свое непременное «вообще-то». Наверное, от волнения.

– Психи... – Валерка плюнул и погрозил кулаком кому-то внизу.

Потом вздохнул:

– Имя, конечно, хорошее. Означает «чайка». По-гречески.

Глава 21 Машина счастливого завтра

Я повис на нижней перекладине. До земли было метра полтора. Прыгать не хотелось – пятки до сих пор саднили, будто их замораживали жидким азотом. Но прыгать было надо. Я разжал пальцы и хлопнулся на асфальт. В пятки стрельнуло. Я посмотрел наверх.

Спускался Гобзиков.

Из-за карниза крыши выставилась Валеркина лысина. Я кивнул ему, толстый псих кивнул мне в ответ. Потом голова исчезла. С нами бежать Валерка не захотел, заявив, что ему и здесь хорошо, а лучшее – враг хорошего. К тому же ему некуда бежать. К тому же сегодня на ужин обещали картофельную запеканку и даже с сыром. Я сказал, что санитары будут мстить, на что Валерка ответил, что не будут, у них память на пьяную голову короткая. Так что он остается. Я не стал уговаривать, все равно я ничем не мог ему помочь. Как оказалось, кому-то помочь вообще довольно тяжело, Валерка остался, а мы поползли вниз по пожарной лестнице.

Я пополз первым. И спрыгнул первым. Гобзиков повис и тоже спрыгнул, и тоже приземлился не очень удачно, грохнул костями на весь двор.

– Осторожнее, – сказал я, – а то санитаров всех перебудишь.

– Не перебужу, – возразил Гобзиков. – Куда идти?

Я кивнул куда. Мы двинули вдоль стены, завернули за угол, еще раз завернули и вышли в главный двор. Довольно большой двор, и ухоженный тоже. Клумба с разноцветными цветочками, беленые кирпичи, скамейки. Лось. Не живой лось, памятник лосю. Видимо, в честь обилия этого нервного животного в окрестных лесах. Несколько машин, вертолет.

У самого забора стоял вертолет. Между «Ауди» и стареньким «Москвичом». Штурмовой вариант десантного «Беркута». Сверхманевренный, сверхдальний, всепогодный. Четыре пулемета Гатлинга, две скорострельные тесла-пушки, канистры с напалмом, набор ракет, отсек для шести десантников, возможность несения тактического ядерного заряда. Управление какое-то секретное, что-то связанное с нейросенсорами...

Отличная машина для комиссии, проверяющей заведения для душевнобольных. Проверил – все ли дурачки на месте, поднялся на полкилометра – и бочку напалма вниз.

Или H-bomb [10] .

Удобно.

Черный геликоптер, даже как-то блестяще черный. Голубые лопасти. К коротким крыльям подвешены нарядные ракеты. Фонарь поляризован. Интересно, кто летает на таких вертушках? Их и в армию-то всего штук пятнадцать поставили. Поскольку одна такая птичка стоила приблизительно столько, сколько десяток обычных истребителей пятого поколения.

Машина счастливого завтра.

Странное время.

– Ты что стоишь? – ткнул меня Гобзиков. – Двигаем...

Мы с совершенно независимым видом заправских психов, вставших на путь выздоровления, двинулись вдоль вертолета к забору. Я даже нагло постучал ладонью по подвесному баку. Бак был полный, холодный и шершавый. Не металл, какой-то композит.

Возле забора скучал прошлогодний страшный чертополох, как полагается в каждой уважающей себя психушке. Мы прошагали вдоль чертополоха метров десять и нашли то, что нам было нужно. Как в каждой уважающей себя психушке, в заборе имелась дыра. Совсем как говорил Валерка.

Не очень большая, крупная собака не пролезла бы. Но, видимо, психи были народом мелким и дырой вполне довольствовались.

– Вот она, свобода, – сказал я и протиснулся в отверстие.

Гобзиков за мной.

Странно, как Валерка мог пролезать в такую вот дыру...

– Идем. – Гобзиков шагнул в лес.

Лес начинался сразу от забора, безо всякого перехода. Густой, с папоротником, заваленный сгнившими елками, с запахом грибов и гниющей воды. Мы провалились в него, как в наполненный опилками бассейн. Я шагал первым, Гобзиков за мной.

Гобзиков был какой-то мутный и вялый, видимо, еще не отшел от смехотуна. А как, однако, его быстро вылечили – одним укольчиком. Сразу видно, что опыт есть.

Идти было тяжело. Пробирались почти наугад, по солнцу, хотя я лично раньше никогда по солнцу не ходил. Железная дорога должна была быть где-то на юге и, в принципе, недалеко. Мой план был прост. Добраться до ж/д, затем двигать вдоль нее на запад. Дойти до ближайшей мелкой станции и залезть на пригородный поезд. А там или в туалете закрыться, или на третью полку. Но это в крайнем случае.

В случае не крайнем действовать проще. Вдоль дорог железных всегда тянутся дороги проселочные, а по ним, в свою очередь, лесовозы тянутся. Можно заавтостопиться. Меня, правда, немного смущала психушечная форма. Но с этим я надеялся справиться. Пересечем лес, а там от курточек можно оторвать рукава, и они вполне сойдут за тренировочные жилетки. Доберемся до дому, старому я объясню, что пошли... что пошли в лес за майскими жуками и немного заблудились.

– А этот? – спросил Гобзиков где-то через километр. – Не заложит?

– А чего ему нас закладывать? И так ясно, что мы удрали. Искать особо не будут, чего нас искать...

– Я собак видел, – сказал Гобзиков. – Там у них целая псарня. Если по следу пойдут...

Гобзиков остановился. Прислушался.

– Накаркал, – Гобзиков плюнул. – Я всегда так, как скажу – так сразу сбывается... Послушай вот...

Я прислушался. Собаки. Высокие писклявые голоса. Гончие. Какие-нибудь там эстонские гончие, бладхаунды чертовы тупые. А может, это я накаркал. Я все время поминаю собак, вот тебе и собаки. И тупость. Вот тебе и тупость.

– Скорее надо, – сказал я.

– От собак все равно не уйти, – шмыгнул носом Гобзиков.

– Можно и от собак. Главное – поспешить. Ты им не сказал, кто мы?

– Не, – помотал головой Гобзиков. – А ты?

– И я не... Нам скорее надо, Гобзиков, скорее. Лучше побежать.

Мы побежали, хотя бежать по лесу не очень хорошо получалось, все время что-то в морду летело, и глаз я чуть не выколол сучком. Да и сил не было уже. Устал. И Гобзиков тоже устал.

Так и продвигались, бегом-шагом-бегом. Вымотались. Прислонились к осине. Дышали.

– Что делать будем? – снова спросил Гобзиков.

– Будем идти, – ответил я. – Тут где-то ручей должен быть, Валерка говорил, помнишь. Дойдем до ручья, дальше не догонят.

– Почему?

– Собаки след на воде не чувствуют. Вперед. И лучше нам снова немножко пробежаться.

И мы опять побежали, правда, на этот раз на самом деле уж совсем немножко. Да и лес не позволял – загустел совсем всякими прутьями, и пятки у меня застрекотали. Колчеданов, чтобы тебе перевернуться в цинковом гробу. Но с километр мы, наверное, одолели.

А ручья все не было. Сбились. Лай приближался, можно было отличить даже отдельных собак. Можно было просто сесть на землю и дождаться погони. Ничего бы нам не сделали. Но... Как говорится, было слишком много «но». «Но» слишком много, а времени слишком мало.

И еще мне не понравилось, что ни с того ни с сего там вдруг всплыло имя Лары.

С чего бы это? К чему бы это? Совпадение? Какая-то другая Лара?

Я не понимал. И мне не хотелось, честно говоря, чего-то там особо понимать. Мне хотелось убраться подальше от этого места, и от Колчеданова подальше тоже. И еще мне хотелось убедиться в том, что Лара добралась. Что с ней все в порядке, мне хотелось сказать ей, что я ничего не сказал...

Наверное, из-за этого я и бежал. И Гобзиков, наверное, бежал тоже из-за чего-то подобного. Мы пробежали еще с километр, потом остановились передышаться.

– Что случилось вообще? – спросил Гобзиков. – Почему мы там оказались?

– Сам-то ты что-нибудь помнишь?

– Помню, как по полю шли... Все... Больше ничего... А Лара где?

– Я ее отправил.

– Куда?

– Домой, – сказал я. – Или ты что, хотел, чтобы она тоже в психушке побывала?

– Нет, конечно... – замотал головой Гобзиков. – Там... Ну, эти... про Лару у меня спрашивали. Почему? Как ты думаешь?

– Не знаю.

Я действительно не знал. Потом подумаю.

– Они ее ищут, что ли... – задумчиво сказал Гобзиков. – Мне кажется, они ее ищут. И ей никак нельзя здесь было появляться. А то она бы нас обязательно выручила. Лучше нам пробежаться еще, собаки не отстают... Побежали, Жень!

Я не стал спорить, я оттолкнулся спиной от дерева. Гобзиков не отставал.

Ручья мы так и не нашли. Нашли вышку. Даже не нашли, вывалились к ней из сырого ельника.

Вышка стояла на небольшой поляне, задушенной мелкими елочками совсем еще нежного цвета. Я сорвал у одной верхушку, зажевал для освежения. Видимо, раньше на вышке был какой-то локатор или еще что в этом духе, явно военного назначения – камуфляжная краска на опорах еще кое-где сохранилась, хотя в основном, конечно, вышка была ржавая. А сверху свисали кабели. Как хвосты. Много болтающихся хвостов.

Высокая, наверное, метров под пятьдесят вышка.

– Что встали? – спросил Гобзиков.

Я не ответил, направился прямо к вышке, отыскал лестницу.

Я понимал, что с вышки этой нам уже никуда не уйти. Что нас окружат и рано или поздно снимут. Но все равно полез вверх. Люди постоянно делают бессмысленные вещи, это у людей в крови. Я часто об этом думал. Погоня на хвосте, патроны кончились, и человек кидает в преследователей разряженным револьвером. Будто им на самом деле можно кого-нибудь прибить. Нет, если кинуть умелой рукой да прямо в лоб, то, наверное, можно, а так...

Тупой поступок.

Я тоже совершил тупой поступок – взял да и полез на вышку.

Гобзиков полез за мной. Тоже пример тупизны. Тупизна – она заразна, как грипп. Один начинает тормозить – и круги торможения захватывают все окружающее пространство. И уже все тормозят, бороздят асфальт рогами.

А может, мне просто хотелось побывать на вышке, я еще никогда не бывал на подобных конструкциях, хотя всегда и хотел.

Лезть было тяжело. И из-за пяток, и из-за того, что ступени были покрыты жирной скользкой ржавчиной. Хорошо хоть, лестница была огорожена специальным коробом – если сорвешься, вниз не улетишь – прогрохаешь по ступеням, разобьешь рожу. Но я лез, иногда поглядывая вниз. Гобзиков тоже лез.

На полпути я остановился и отдохнул, оглядел пространство. Мы были уже над лесом. Он расплывался по сторонам, никаких строений, только к северу черная тонкая труба – психбольничная кочегарка. Никого не видно. И не слышно. Небо большое, облаков нет, ветерок приятный.

Подтянулся Гобзиков.

– Зачем лезем? – спросил он.

– Так надо, – ответил я.

– Свалимся ведь...

– Не каркай, Гобзиков, – посоветовал я и пополз дальше.

Верхняя площадка сохранилась хорошо, мало проржавела. На ней находились какие-то распотрошенные приборы, провода, другая электрическая мура. Вверх уходила поломанная антенна, сквозь решетку пола была видна однообразная земля. И мать-и-мачеха. Вылезла уже, гляди-ка. Первоцвет.

– И что дальше? – спросил Гобзиков.

– Ничего. Будем ждать. И отдыхать.

– Поймают ведь...

– Поймают – не поймают, потом увидим.

Мне не хотелось разговаривать, я устал и спать хотел к тому же – а когда я хочу спать, я плохо соображаю.

Я лег на решетку площадки. Небо было совсем рядом. Тонкое, синее, такое синее бывает только весной. Какая романтика.

– Я им ничего не сказал, – сообщил Гобзиков. – Ни про поход, ни про Лару.

– Я знаю. Я все слышал. Молодец, так и надо. Теперь надо подумать, что скажем...

– Собаки, – перебил Гобзиков.

– Точно. Пошли за жуками, на нас напали дикие собаки, мы убегали и заблудились. Тупо, но, может быть, поверят...

– Собаки там. – Гобзиков указал пальцем за бортик площадки.

– Что?

– Собаки бегут. И люди. Они нас нашли.

– Блин...

Так и должно было случиться. Только не так быстро.

Я вдруг подумал, что мы неправильно убегали. Во дворе стоял не только вертолет, во дворе стояли машины. Надо было просто угнать одну, и все. А где-нибудь возле города мы бы ее бросили. К чему было в этот лес ломиться? Дурак. Дурак я, не умею быстро думать.

Лениво, со скрипом суставов я поднялся на ноги.

– Ты чего это? – спросил Гобзиков.

– Просто так. Полезут наверх, а я в них...

Я оглядел площадку, подобрал тяжеленный, килограммов в десять, изолятор.

– А я в них этой штукой кину. Сразу передумают. Так можно пару дней продержаться.

– А потом?

– А потом суп с черепахами.

Я не собирался ничего кидать на головы своим преследователям, я ведь не идиот, в конце концов, но надо же было что-то сделать. Я взял изолятор и направился к краю площадки.

Это было как в кино. Человек бежит-бежит по какому-нибудь мосту – и вдруг совершенно неожиданно перед ним поднимается вертолет. И пуляет ракетами «воздух – земля»!

Я пересек площадку, поднял над головой изолятор.

Вертолет. Я его даже не слышал, видимо, турбины работали на глухом марше. Но едва он поднялся над площадкой, как турбины заревели по-боевому, и я был оглушен.

Гобзиков подскочил ко мне.

Вертолет висел прямо перед нами. Насупившись, наклонившись вперед хищным носом. Как острорылая железная акула. Только в тысячу, в сто тысяч раз смертоносней. Он немного повилял острым рылом, затем в бортах открылись люки, и из них выставились «гатлинги». Сколько-то там тысяч выстрелов в минуту.

Гобзиков ахнул, отвернулся, присел, затем растянулся на площадке, сжался.

Стволы пулеметов завертелись, слились в четыре блестящих размытых кружка.

И еще я видел. Я видел пилота, до него было метров десять, чуть больше. Поляризация рассосалась. Сквозь матовый фонарь кабины я прекрасно видел пилота. За штурвалом ощетинившегося оружием «Беркута» сидел Валерка. Несчастный толстый псих, который помог нам убежать. Который хранил под рубашкой лазерный скальпель и механического паука. Валерка был без шлема, уши торчали в стороны. И шрам. Жирный красный рубец с обрывками ниток, хорошо знакомый мне шрам. Псих, который свободно управляет штурмовым геликоптером, который зачем-то прикидывался... Зачем он прикидывался-то?

Вдруг я понял. Они пытались разговорить Гобзикова, а толстый Валерка пытался разговорить меня. Узнать, что мы делали в этом поле. Узнать про Лару. Узнать, не известно ли нам про... И тогда через усталость, через страх я почувствовал, как где-то в животе образуется ноющая беспокойная пустота, которая гораздо хуже любого страха. Я понял, что сейчас, в эту самую секунду приоткрылась передо мной Тайна. Пугающая, мрачная и манящая. Настоящая. Не Тайна даже, лишь краешек ее, самый малый. Краешек огромной жизни, о которой ни я, ни все вокруг меня не знали ничего. Жизни, в которой стоило жить. Стоило.

Турбины рычали, воздухом меня почти сносило с площадки, я держался за ограду парапета и смотрел на пилота. А он на меня.

Стволы вращались. Я просто чувствовал, как на меня направлены двадцать четыре крупнокалиберных дьявола, я чувствовал мощь, готовую сорваться по одному движению пальца. Вертолет висел, пулеметы на изготовку, я почувствовал, как по лицу прошла тепловая волна, инфраприцел или что-то в этом духе. Валерка целился. Один глаз его был прикрыт визором, другой щурился на меня.

Гобзиков лежал на площадке, закрыв голову руками.

Валерка улыбался.

А я не улыбался. Я сжимал дурацкий изолятор. Потом уронил его на решетку. Ай да Валерка...

Валерка будто услышал меня, подмигнул мне неприцельным глазом. Затем показал язык, что уж совершенно не клеилось с пулеметами, ракетами и – кто знает – тактическим ядерным зарядом.

Я хотел тоже показать язык и две фиги в ответ, но не собрался. Испугался. А кто бы не испугался?

Валерка вдруг сделал зверское лицо, и я зажмурился, не удержался. А когда открыл глаза, то обнаружил, что вертолет медленно поворачивается, заваливаясь на бок. На секунду машина замерла, потом двигатели заныли громче, «гатлинги» убрались в брюхо. Вертолет вильнул килем, перешел на крейсерский режим и понесся над лесом в сторону солнца. Я смотрел вслед.

Геликоптер быстро удалялся, становясь все меньше и меньше, становясь похожим на черную треугольную муху.

– Улетел? – не поднимая головы, спросил Гобзиков.

– Улетел. Вставай давай, нечего валяться.

Гобзиков медленно поднялся, отряхнулся.

– Они нас нашли, – сказал он.

– Нашли.

Вертолета почти уже не было видно, так, мелкая точка возле горизонта.

А потом вот...

Не знаю, может, мне это показалось. Солнце давно перешло полдень, в такие часы частенько кажется. Мне тоже что-то показалось.

Мне показалось, что далеко, километрах в пяти от вышки, ровно по курсу вертолета из леса поднялся похожий на овальное облако объект.

Вру. Вру. Вру, боясь показаться окончательным психом. Не на овальное облако был похож этот объект, на облако вообще не похож. Этот объект был похож на летающую тарелку.

На обычную летающую тарелку.

Бывает.

– Эй! – позвали снизу.

Знакомый голос.

Я осторожно подошел к краю площадки. Выглянул.

Я недооценил старого.

Ой как недооценил.

Глава 22 Метеориты для Маргариты

Я пробрался через город, пробрался через пригород, улица Дачная, дом пять. День. По полю через дорогу тащится унылый трактор с не менее унылой сеялкой, какие-то грачи прилетели, жрут червей.

Тупой сев. Чего так рано сеют вообще?

Она качалась в гамаке, привешенном к яблоне. Качалась и поворачивалась по часовой стрелке, вслед за вращением Земли. Рядом стол, на столе карта, кажется, та самая, по которой мы путешествовали, а на карте палехское блюдо с мочеными желтыми яблоками, прямо какой-то Эдуард Мане. Или Клод Моне, все время их путаю, может, лягушек надо есть регулярнее. Лягушки – это хорошо, вот возьму и отведу ее в ресторан, скажу курица, а на самом деле лягушки. А нечего! Кинула нас. Смоталась себе, яблоки кушает. А мы, значит, по психушкам! А меня, значит, защекачивают там! В рожу мне пулеметами тычут! Двадцатичетырехствольными! А она в гамаке!

Отдыхает, козявка мелкая, в очках фиолетовых расслабляется, успокаивается, значит. Сейчас подойду, скажу ей. Скажу – ты чо, морковка, ты чо вообще, слила нас психоедам...

Не, Мамайкина лучше. Чего и говорить, Мамайкина о-го-го! В путешествии меня чуть отпустило, а сейчас вот снова прижало. Мамайкина лучше. Чемпионка по красоте-до. В гамаке не валяется, сейчас, наверное, на шейпинге, тренирует фигуру, изгоняет килокалории, а тут сплошной парижский декаданс, яблоки какие-то. И вообще, что она себе, блин, позволяет, я что, собака тибетская, что ли? Друг человека, ручной волк?

Я тормознул напротив яблок. Круто, с юзом, поднял прошлогоднюю пыль. Бросил мотик. Она обрадовалась вроде как. Вывернулась из гамака, подбежала ко мне, я даже испугался, подумал, что сейчас... Но она только взяла меня за руку.

Ну, сейчас я скажу ей, не погляжу на лицеприятности.

– Все нормально? – спросила Лара.

– Нормально, – небрежно ответил я. – Немного побегали, немного полазили. Все обошлось.

– Это хорошо.

Я хотел сказать, что ничего хорошего, что из-за нее мы чуть... Но сказал другое:

– Гобзиков тоже... излечился, короче, больше не смеется. Укол сделали. В психушке.

– В психушке все-таки были?

– Были.

Лара улыбнулась, и мне вдруг перехотелось ей говорить правду в глаза.

– Были, – сказал я. – В психушке. Весьма поучительно, кстати, дают запеканку, я ее с детства не пробовал.

– Да, – кивнула Лара. – В психушке на самом деле поучительно. Родители про ваши приключения знают?

– Знают.

Лучше бы не знали. Хотя от старого фиг что спрячешь, старый меня удивил. Оперативно сработал. Интересно, как? Нашел он меня в смысле как? Вряд ли обзванивал больницы и морги, он бы так не стал. В психушку бы уж точно не позвонил. Скорее всего, задействовал службу безопасности своей компании. У них хорошая служба – как-то раз дочура замдиректора сбежала с хахалем в Казантип, так их через пятьсот километров на автостопе сняли. Агентурная сеть, а город у нас небольшой. Как он раньше меня не отыскал вообще?

– Знают про приключения, – повторил я. – Как только отоспался, старый такой допрос устроил – настоящее гестапо, ты не представляешь! Крапива...

На самом деле ничего такого не случилось. На самом деле старый со мной просто не разговаривал. Это у них с матерью такая система воспитания. Изводить бойкотом. Только не действует на меня, три года назад действовало, а сейчас не действует. Так что я не расстроился особо, не разговаривает – ну и ладно.

– А вообще плевать. – Я неожиданно пришел в хорошее расположение духа. – Как у тебя дела? Нормально добралась?

– Да. Хорошо.

– В Лицей еще не ходила?

– Не. Думала вас дождаться.

Она посмотрела на меня, я, конечно же, отвернулся. А надо было... ладно.

Я плюхнулся на скамейку, стал смотреть на сеялку. Сеялка сеяла.

– Все действительно в порядке? – снова спросила Лара.

– Более или менее. Знаешь, произошла довольно странная вещь. Там, в этой психушке, я расскажу...

Я стал рассказывать про наши с Гобзиковым приключения, Лара слушала невнимательно. Но это только на первый взгляд невнимательно, на самом деле еще как внимательно. Когда я дошел до рассказа про Валерку, Лара остановила меня и попросила его описать.

Я описал. Она попросила повторить описание. Я повторил.

– Ты говорил, что видел его потом. Он вел вертолет?

– Ну да, вел вертолет. И еще это... знаешь, у него был механический паук...

Я рассказал про чудного механического паука, Лара облегченно вздохнула, улыбнулась даже.

– Тогда вряд ли это... – Она покачала головой. – Вряд ли...

– Тебе все это о чем-то говорит? – спросил я. – Этот парень? Ты что, его знаешь?

Я представил круглого вертолетчика Валерку и очень на него разозлился.

– Нет. Механический паук – это не... Не в его духе. Он не любит насекомых.

– В чьем не в духе? – спросил я.

– Ни в чьем.

– Ну да. Ну да.

Съешь салат из авокадо, бросься днем под монорельс.

– Я еще сам тебе не дорассказал, – осторожно произнес я. – Там... Там, в психушке, когда Гобзикова допрашивали, там один интересовался... Он спрашивал у Гобзикова, не знает ли он Лару...

– Кто спрашивал? – Лара насторожилась и отвернулась чуть в сторону.

– Ну, я говорю, один из тех, кто разговаривал с Гобзиковым...

– Как он выглядел? – тихонько спросила Лара.

На поле лязгнула сеялка, в небо поднялись черные птицы, наверное, к удаче.

– Старый. Вернее, пожилой. Пожилой такой. И еще... Волосы у него седые были.

Лара молчала. Только ссутулилась как-то больше. Потом она все-таки спросила:

– Больше они ничего у него не спрашивали?

– Да не... Какие-то бестолковые вопросы дальше задавали, ты сама, если хочешь, можешь у Гобзикова спросить.

Лара кивнула, затем отвернулась от меня еще дальше, подняла руки к лицу и стала тереть щеки. Или не тереть, не знаю, она держала ладони у лица, плечи вздрагивали. Я вдруг понял, что так бывает только в одном случае – когда люди плачут. Мне стало тупо и очень неловко. Я сунул руку в левый карман, затем в правый. Платка не было.

Надо было что-то сделать, что-то сказать, наверное. Я сказал самое дурацкое:

– Не надо.

Она смотрела в землю. На яблочные корни. Ненавижу, когда плачут. Многие ненавидят, а я особенно ненавижу. Мне всегда хочется сделать какую-нибудь дрянь, всегда хочется, чтобы плакали сильнее. Меня раздражают слезы.

Я подошел к ней, положил руку на плечо. Что-то хотел сделать. Сначала положил руку, потом как-то нелепо погладил. Вообще тупизна, обошел вокруг стола. Лара закрывала руками рот. Она не плакала, слез в глазах не было совсем.

Потом Лара опустила руки. Она не плакала, совсем не плакала, правая ладонь была прокушена в нескольких местах, только и всего. Это было как-то уж совсем зверски и непонятно почему.

Сама Лара не замечала. Кровь начинала медленно сочиться, а она не замечала. Я указал полусогнутым пальцем. Она ойкнула и побежала в дом. И очень быстро вернулась обратно.

Выглядела уже нормально, спокойно даже. Рука замотана почти до локтя скотчем, Лара зевала от апрельского недостатка кислорода и щурилась в сторону посевных работ. В раненой руке держала магнитофон, здоровенный и тяжелый бумбокс, такие увидишь в фильмах про черные кварталы. В таком магнитофоне можно спрятать пару «магнумов» и килограмм пластиковой взрывчатки, киношные афроамериканцы всегда так поступали.

Лара поставила магнитофон на стол, принялась терзать тюнер.

В динамиках зашуршало, Лара прислушалась.

– Давай потанцуем, – предложила вдруг она.

– Чего?

– Потанцуем. Я не танцевала сто лет. А ты?

– Да, – кивнул я. – Я танцевал. В этой, в «Бериозке». Разные танцы. А в третьем классе польку...

– Мне нравится хастл, – сказала Лара. – Я видела его по телевизору, веселый такой. Но очень сложный, давай просто потанцуем, как обычно. Просто так, с ноги на ногу.

– Давай. – Я неловко шагнул к Ларе. – А с чего ты вдруг решила потанцевать?

– Не знаю. Надо потанцевать, сейчас все же найду что-нибудь подходящее...

Лара шла по волнам, но везде гнали быстряк, и хард, и джаз скрипучий, Ларе ничего не понравилось. Потом она нашла все-таки какую-то медленную песню, местное городское радио. Музыка интересная, даже приятная, слова...

Слова.

Сначала я не понял, затем до меня дошло. «Анаболик Бомберс», тупейшая группа, отстой полнейший и тупота. Но лучше ничего все равно не было. Я танцевал с Ларой, наступал ей на ноги.

Под песню с названием «Метеориты для Маргариты». В которой рассказывалось про то, как один юноша осмелился прокатить на велосипеде девушку Маргариту, она ему очень нравилась. Но на завтрак у него было лобио с луком, вареной бараниной и чесноком, что стимулировало неудержимое газообразование, живот у юноши-велосипедиста вспучился, но он, невзирая на это, помчался с подругой по улице Овражной. Дорога вела под гору, велосипедист слишком быстро работал крупной мускулатурой ног. Вот они летели с горы, ветер с полей обдувал лицо избранницы и развевал ее локоны. Тут переднее колесо велосипеда попало в особо большую колдобину, и кишечник велосипедиста музыкально не выдержал. И он не выдерживал всякий раз, когда велосипед подскакивал: все то, что не выдерживал кишечник, громко и звучно обрушивалось на сидящую на багажнике Маргариту. А Маргарита и рада была бы соскочить с багажника, но не могла в силу высокой скорости.

Однако они не могли остановиться и летели вниз в волнах ласкового ветра и тонкого аромата кувшинок, поднимающегося с реки.

Вот так, короче.

Меня тошнило от этой песни, меня тошнило от «Анаболик Бомберс», Лара касалась ухом моей щеки, а я не мог не слушать эту гадость. Когда стараешься не слушать, начинаешь слушать назло самому себе.

– Ме-ме-ме-ме-ме-метеориты! – пели «Анаболики». – Для-для-для-для-для-для Маргариты!

Лара касалась ухом моей щеки.

– Ме-ме-ме-ме-ме-метеориты! – пели «Анаболики». – Для-для-для-для-для-для Маргариты!

Мы танцевали самый медленный в мире медленный танец.

Потом «Анаболики» наконец заткнулись, и потек другой попсокал, я осторожно протянул руку и усыпил расшалившуюся магнитолу. Но мы еще продолжали танцевать, уже в тишине. Я подумал – хорошо бы, была сейчас осень. Мы бы танцевали, а яблоки с глухим стуком падали бы в траву. И может быть, мне бы повезло, и яблоко упало бы мне на голову – я бы набрался смелости и сказал бы что-нибудь.

Я подумал: а не набраться ли мне смелости прямо сейчас? Я уже начал даже набираться этой самой смелости, как на этом тупом поле что-то снова звякнуло и снова полетели вороны или там эти грачи. Два грача столкнулись друг с другом и свалились на пашню, стали драться уже сухопутно, твари. Лара хихикнула.

Мне жутко хотелось, чтобы Лара сняла очки. Жутко любопытно. Болезненное любопытство, такое бывает. Я слышал, как один ветеран рассказывал про то, как он во время войны сидел в траншее, а их полировали «Юнкерсы». Вокруг был сплошной компот, этот ветеран лежал на спине, глядел на пикирующие бомбардировщики, и его жутко долбала одна мысль. Ему нестерпимо хотелось узнать, носят ли немецкие летчики эрзац-носки или они, как и наши, летают в портянках.

И еще мне хотелось узнать, почему тот седой тип спрашивал про Лару.

Мы остановились. Лара стукнула кулаком по столу, яблоки подпрыгнули, раскатились по столу, пространство приобрело окончательно натюрмортный вид. И сеялка эта еще.

– Красиво? – спросила Лара.

– Да.

– Это не случайно.

– Что не случайно?

– Ты же чувствуешь. Чувствуешь ведь?

– Что чувствую?

– Ладно... Как Егор?

– Я же говорил, больше не смеется. Все хорошо с Егором. Память даже возвращается. Я думаю, что желание проникать в Страну Мечты у него поубавилось. Так что поход удался. Можно сказать, удался...

– Удался.

Я не знал, что еще сказать. Как-то все не так пошло, я хотел этой козявке сказать, а ничего не сказал. Cо злобы я пнул скамейку. К звукам со стороны поля прибавился двигатель. Ровное бормотание турбодизеля, я резко повернулся.

Это был старый. Опять вычислил, хорек облезлый, всегда меня находит, всегда. Позор.

– Кажется, за тобой, – подмигнула мне Лара.

– Этот. – Я поморщился. – Приперся... Слушай, я спрячусь быстренько куда-нибудь в диван, а?

– Брось, он же тебя уже видел.

– А плевать. Я через двор убегу, там вроде бы забор невысокий. Я спрячусь, а как он придет, ты скажешь ему, что меня нет. Скажешь, что я убежал...

– Да брось ты. – Лара помотала головой. – Глупо прятаться от собственных родителей... Глупо.

– Он урод, – громко прошептал я. – Ты только посмотри на него!

Старый вывалился из машины и подошел к невысокому палисаду. Стоял, ломал сигареты, пялился. Наверное, снова с Турцией связывался, наверное, мать велела за мной приглядывать цепким глазом.

– Ты погляди только на него! – Я разломал яблоко. – Торчит у забора! Скотина!

– Иди, наверное, – сказала Лара.

– Да не пойду я никуда! – злился я. – А если сюда полезет – убегу! Пошел он...

– Женя, – тихо сказала Лара, – ты иди, пожалуйста...

– Он достал меня, – сказал я, – не пойду. Я чего вообще, я тебе еще хотел рассказать.

– Он ждет.

– Подождет. – Я отвернулся.

– Женя!

– Не хочу.

– Будет хуже только, поверь...

Я подумал, потом согласился:

– Ну да, ты права, нечего его пока беспокоить, а то еще запрет. Пусть. Позвони Гобзикову, скажи ему что-нибудь, он, наверное, нервничает.

Лара кивнула.

– Иду, ладно. До свиданья, Лара.

– Угу. – Лара принялась сворачивать карту в трубочку. – До свиданья. Метеориты для Маргариты...

– Люблю музыку, – сказал я и включил магнитолу.

Оттуда снова вырвались «Анаболики», эти гады были везде, композиция «Современные США», видимо, сегодня был их бенефис. Или просто день выдался неудачным. Чертов неудачный день, надо быть до вечера осторожнее.

Уходить я стал, так и уходил. С грустью в сердце и так и не сдохшим панком в ушах.

И с несдохшим панком в душах.

Старый смотрел на меня, не мигал, как Светофор Иванович. От него пахло сигаретами. И планетарной злобой тоже. Я прошел мимо, ни слова ему не сказал, забрался сразу в машину. Грачи кружились над полем настойчивее грифов, а может, это и были грифы, может, там в поле сдох кто-то.

Я пристегнулся. Старый прикатил мопед. Надо было забросить его в кузов. Но я не стал ему помогать. Старый напрягся и забросил сам. После чего мы поехали домой в молчании. И приехали в молчании. Он немного погремел посудой, потом отправился на работу работать и обеспечивать мое будущее. А я забрался в трубу. Заклапанил уши берушами. Лег спать и поспал на удивление хорошо.

А ночью проснулся и снова зачем-то поехал на улицу Дачную. Тупо бродил по этой улице туда-сюда, туда-сюда, потом пошел тупой дождь.

Глава 23 Границы терпения

Что может стерпеть человек?

Многое.

Я не говорю про боль, боль ерунда. Однажды на спор я засунул под мизинец иголку, это было больно, но не так больно, как пишут в книжках или показывают в кино. Человек может стерпеть многое – иногда мне кажется, что он для этого и предназначен.

Я знал одну девочку, девочка ненавидела жареный лук. А однажды в садике в тарелке ей попались целых три горелых луковички. Девочка очень боялась воспитательницу, воспитательница была последовательным сторонником правила «посуда любит чистоту», да...

Продолжение этой истории не очень веселое. Девочку стошнило в тарелку.

Но посуда любит чистоту.

Это терпение, как это можно еще назвать?

Человек может стерпеть многое.

Человек может стерпеть Чепряткова, а это что-то да значит. Я знал одного мальчика, у него отец был неформалом. Примерно раз в месяц отец выходил на улицу в голом виде и пробегал по улице до киоска союзпечати. Иметь такого отца – это терпение. Посуда любит чистоту – это терпение. Учитель – пример терпения. Учитель терпит и терпит, это его работа – терпеть. Когда ему плюют в рожу, он терпит. Благородная профессия.

Физик сунул под лазер белый кристалл, пучок разложился на множество мелких лучиков.

– Как вы видите, с лучом происходит... – начал было физик.

Но тут зазвенел звонок, и, что происходит с лучом, мы так и не узнали. Дверь отворилась, и в класс с привычно строгим лицом вошла Зучиха. Проследовала к доске, оттеснила физика крепким корпусом. Привычно достала из кармана почерневшего уже вполовину мамонта.

– Минуточку внимания! – Зучиха постучала мамонтом по кафедре.

Класс издал нетерпеливый звук – перемена ждала, сердце прыгало в горле.

– У меня к вам прекрасная новость, – сообщила Зучиха.

Класс насторожился. Прекрасные новости всегда оборачивались нехилыми затратами. Либо денежными, либо временными.

– В наш город все-таки приехала передвижная выставка из коллекции Кунсткамеры.

Класс застонал.

– Билеты стоят пятьдесят рублей...

– У меня сроду не было таких денег! – объявил Чепрятков.

– А у кого сроду не было таких денег, тот в воскресенье будет утаптывать стадион. Зайончковская, подашь мне завтра список отличившихся. Автобус ждет вас у выхода.

Зучиха снова треснула мамонтом, затем спрятала его в карман, затем удалилась. Физик секунду постоял и тоже выбежал.

– Я в Кунсткамере два раза уже была, – уныло сообщила Мамайкина. – Когда в Питер ездим, мы всегда в Кунсткамеру ходим...

– Я тоже был, – сказал Чепрятков. – В шоу «Уроды тысячелетия». Многих из вас там видел. А вообще, если кто на последние места усядется, того в люк выкину. Все слышали, черви?

Чепрятков забрался на стол и нагло направился к выходу из класса. Прямо по партам. Наступил при этом на учебник Лазеровой и на руку рестораторского сына, оказавшегося на редкость нечувствительным к боли. Хорошо, что вторую руку не подставил.

Иногда мне хотелось Чепряткова просто убить. Вернее, мне всегда хотелось убить его, но в некоторые мгновения это чувство было острее.

Лара уже свалила, Гобзиков сегодня снова не появился, наверное, продлил себе освобождение, молодец.

Я спустился в гардероб. Народу там почти не было, в углу страдала Халиулина, старалась влезть в узенькие сапоги из искусственной кожи, перед зеркалом красовался Шнобель. Шнобель раскрыл походный мини-гардероб и теперь маялся, выбирая, какой шейный платок повязать: дип перпл, аквамарин или блед, наносил последние штрихи перед визитом в Кунсткамеру. Я натянул куртку, уселся на пуфик. Халиулина в сапоги влезла, «молнии» застегнуть у нее, правда, не получилось, Халиулина плюнула, заколола замки булавками и убежала.

Люблю Халиулину.

– Прикольно, иван, – сказал Шнобель, перевязывая узел.

– Что прикольно?

– Прикольно, что мне Мамаиха вчера вечером сказала.

– И что она тебе вчера сказала?

– Вчера приперлись с Указкой, мозги мне сушили, кошелки зеленые. Сначала Мамайкина бредила, что пишет книгу. А потом сказала, что Лара тебя приворожила...

Я икнул даже от неожиданности.

– Порчу на тебя наложила, – сказал Шнобель. – Вот так, иван.

Я потер шею.

– А с чего она взяла, что я... стал за Ларой таскаться? С чего?

– Это же видно, иван. Впрочем, так оно и должно быть. Ты должен за ней таскаться еще по крайней мере... месяц. Потом можешь ее послать. Кстати, Кокос, Кунсткамера – отличное место для скрепления отношений. Подведешь ее к какому-нибудь там монстру, она испугается и задрожит, а ты тут ее приподнимешь... то есть приобнимешь за талию и скажешь: «Шерри, твои глаза прекрасны, как роса...» Ну и дальше, короче. Правда, твоя Лариска вроде бы не собирается ехать в Кунсткамеру.

– Как это не собирается?

– Она не к автобусу пошла, а к выходу. Так что поспешите, мистер, а то все места позанимают, опоздаешь на поезд жизни, иван...

Опять она так. Могла бы подождать. Я вчера всю ночь шнырял по улице Дачной, меня чуть собаки не покусали. А она уходит. Некрасиво, между прочим.

Я выскочил во двор. Там проходила вялая посадка в автобус. Лара медленно шагала к КПП. Закинув за плечо сумку, поглядывая на небо. Я догнал.

– Лар, ты зря это... – сказал я. – Зучиха окрысится... Пойдем сходим, посмотрим на уродов...

– Знаешь, – Лара даже остановилась, – я на уродов насмотрелась – во. Мне не интересно совсем.

И Лара провела ладонью по очкам.

– Пойдем, а? – продолжал я упрашивать. – Забавно бывает.

– Мы с Натальей Константиновной на рынок хотели сходить... И вообще не хочу я туда, не хочу.

– Почему? А вдруг там все-таки интересно будет?

– Не хочу. – Лара даже поежилась. – Нехорошие предчувствия... А вдруг автобус в пропасть сорвется?

– Не сорвется, – заверил я. – У нас тут и пропасти-то подходящей нет, даже оврагов толковых и то не имеется. Захочешь – не сорвешься. Пойдем.

Сейчас скажет, что голова у нее болит.

– У меня голова болит, – сказала Лара. – И мы это... окрошку с Натальей Константиновной хотели делать...

– Если Зучиха узнает, что тебя не было в Кунсткамере, – она твою Панченко загрызет! – выдал я.

Лара остановилась.

– Как она узнает?

– Как? Да просто! У нас целый класс дятлоидов, каждый второй юный барабанщик! А Зучиха все проверит, она такая. У нее с Панченко старые счеты, Ирина Николаевна, она хотела сделать Наталью Константиновну вроде как своим заместителем. И Зучиха очень ее за это не любит. Ненавидит просто. Не, ты, конечно, сама смотри...

– Ладно, – Лара развернулась, – поедем, поглядим на уродов. Хотя для этого и ехать никуда не надо.

– Это точно. Давай пойдем, а то все места займут.

Впрочем, мы и так подошли к автобусу последними. И нормальные места были, конечно, заняты. Свободны два непрестижных дивана, сразу перед задними сиденьями, на которых по своему обыкновению развалился Чепрятков. Шнобель сидел впереди, при виде меня и Лары он сожмурился и ткнул в бок Лазерову. Лазерова улыбнулась.

Мамайкина сидела одна в середине. Я попал в тупую ситуацию, и мне надо было выбирать. Сесть ли с Мамайкиной, или проигнорировать ее и занять место рядом с Ларой. Я слегонца тормознул, выбирая решение, Мамайкина поглядела на меня с вызовом.

Лара все поняла и решила мне помочь. Быстро соображала. Она прошла в салон первой и устроилась рядом с Веркой Халиулиной. Я направился к Мамайкиной, но Мамайкина меня не пустила.

– Занято, – сказала она и поставила на сиденье рюкзак.

– Ты чего, Мамайкина?

– Занято, говорю.

Мамайкина барабанила своими морковными пальцами по сиденью, мне захотелось схватить ее за эти пальцы и повыдергивать красные пластиковые ногти.

Но я сдержался. Воевать с девчонкой публично – занятие, недостойное джентльмена.

– Ну ладно, – спокойно сказал я. – Как знаешь...

– Что, Кокос, задвинули тебя? – спросил Чепрятков. – Так тебе и надо. Мамаиха, ты правильно Кокоса задвинула, дружи со мной, я тебя в пончиковую два раза свожу.

– Отправляемся, – объявила Зайончковская.

Водитель запустил двигатель, и мы всем дружным стадом отправились приобщаться.

Все передвижные выставки приезжали обычно в музей, но сейчас музей был арендован самоцветами Урала, и Кунсткамера разместилась в фойе кинотеатра.

Кинотеатр у нас старый, в прошлом году здание купила одна московская фирма и теперь занималась активной переделкой его в мультиплекс, но без отрыва от производства. Надстраивлся лишний этаж и стеклянный купол для будущего ресторана, над крышей кинотеатра возвышался кран, стройка шла полным ходом, а внизу по-прежнему крутили фильмы и проводились мероприятия.

Хорошо, что Кунсткамера оказалась в кинотеатре, – в фойе располагалось экзотик-кафе, заведение с богатым выбором необычных кондитерских и кулинарных изделий. В нем можно было попробовать кузнечиков в шоколаде, луковый торт с абрикосами, несладкий шоколад, апельсиновый сок, настоянный на едком перце, изыски разные, короче. Впрочем, и обычной, съедобной еды было полно, а для привлечения клиентов работники экзотик-кафе распыляли по окрестностям аромат жарящейся пиццы.

Народ дружно забурчал животами и поскакал к кафе – уродцев в банках, странные предметы, восковые фигуры маньяков и другую интересную экспозицию лицеисты проигнорировали.

Я подошел к ней.

– Интересно тут, – скучно сказала Лара.

– Вот видишь. А ты не хотела... Тут хорошо. Реповое мороженое не пробовала?

– Внимание-внимание! – провозгласила староста Зайончковская. – В кафе потом! Сначала на ресепшн, приобретать билеты. Затем осмотр экспозиции, затем уже можете сколько угодно поедать своих тараканов. И попрошу без пива – администрация кинотеатра сотрудничает со всеми учебными заведениями!

– Одним словом – все стучат! – перевел Чепрятков. – Где тут ваши билеты?

– Билеты там! – указала Зайончковская.

– Реповое мороженое? – шепотом спросила Лара.

– Реповое, черемуховое, щавелевое, с лепестками роз, с икрой...

– С икрой?

– С черной и красной. Короче, оригинально до темноты, какое хочешь?

– Черемуховое и с лепестками роз.

– Отлично.

Я сунул Ларе стольник и отправил ее за кунсткамерными билетами, сам быстренько двинул к кафе, оттеснил бабушку с салатом из маринованных осьминогов, взял мороженого в тонких хрустальных вазочках. Мамайкина из билетной очереди взглянула в мою сторону с вызовом, после чего направилась к Чепряткову, дура.

Вернулась Лара. Я суну ей вазочку, и мы отправились осматривать экспозицию.

Экспозиция была довольно тоскливая и в плане культурного прогресса малоценная, лично моя культура не повысилась ни на один сантиметр. Заспиртованные в банках шестиногие телята, двухголовые жабы, пятирогий баран из Чухломы, гигантская белая ворона из Витебска, таинственные знаки, проступившие на продуктах питания, пришельцы само собой, правда, немного, штук пять всего, осколок летающей тарелки, ну и другая редкая и по большей части поддельная дребедень.

Кое-что мне, правда, понравилось. Например, настоящий «Харлей».

«Харлей» разрешалось не только трогать, на нем и сидеть разрешалось. В данный момент на нем, как это ни странно, резвились уже знакомые мне шпанюки из двора Гобзикова, с улицы Прасных Картизан. Как всегда, они жужжали, гудели и бибикали, видимо, мама их привела.

Я занял за шпанюками очередь, мне тоже хотелось посидеть и побибикать. Лара отправилась дальше, к чучелу в натуральную величину настоящего неандертальца и к стенду с метеоритами, золотыми самородками в виде страусиных голов, настоящими трилобитами, черепами саблезубых тигров, бивнями мамонтов и рогами волосатых носорогов. Она с большим интересом изучала неандертальца, разглядывала его с разных сторон.

Я сунул шпанюкам по десятке, они слезли с «Харлея», а я занял место за рулем, мороженое поставил на багажник. Вообще я раньше уже сиживал на двухколесной американской мечте, но мне хотелось, чтобы на меня посмотрела Лара. Потому что на «Харлее» я был хорош. Еще бы шляпу кожаную, хотя нет, в наши дни кожаную шляпу могут неверно понять.

Но Лара на меня совсем не смотрела, смотрела на этого дурацкого неандертальца с каменным топором, будто дедушку родного встретила, честное слово. Я посидел немного на моцике, повертел ручку газа, делать было нечего, пришлось слезать. Ладно, пойду к Ларе, тоже посмотрю на неандертальца, а потом на метеорит. В Москве я был на метеоритной выставке, интересно, тут настоящий?

Я слез к с мотоцикла, к мотоциклу тут же подошел Чепрятков. Чепрятков, невзирая на противодействие шпанюков, забрался на сиденье и принялся сосредоточенно тыкать сапогом в рычаг переключения передач.

Ко мне подскочил Шнобель.

– Не майся дурью, – зашипел Шнобель. – Пойди к ней, не теряй времени. На фоне неандертальца ты покажешься Аполлоном...

– Не учи меня, идиот! – прошипел в ответ я. – Я сам знаю...

– Ты знаешь, а между тем Чепрятков вовсю приглядывается к твоей подружке!

Я поглядел на Чепряткова. Ничего он не приглядывался. Хотя... Чепрятков известная мразь, от него всего можно ожидать. Например, он неоднократно подкатывался к Лазеровой. Но Шнобелю повезло, у Лазеровой имелся брат-омоновец. Недоумков, обижавших его сестру, он вывозил на вентствол заброшенного рудника и проводил там с ними беседы о нравственности. После чего обидчики утрачивали к Лазеровой всяческий интерес. Чепрятков клеился, клеился, да не выклеился, одним прекрасным утром на пороге собственного дома он обнаружил шахтерскую каску. Намека ему хватило.

– Девчонки любят сильных и тупых, – продолжал нашептывать Шнобель. – Так что иди, не теряй времени, а то Чепрятков тебя обставит...

– Я ему обставлю! Я его сам так обставлю...

– Ну-ну, – гадко ухмыльнулся Шнобель.

Дзинь! По фойе кинотеатра рассыпался серебристый хрустальный звон, я сразу поглядел, где моя вазочка. Моя вазочка была цела. А вазочка Лары разлетелась по полу мелкими льдинками. В центре этих льдинок лежала сама Лара. На спине. Нелепо и болезненно подогнув под себя ногу, вывернув вбок голову.

– Оба... – выдал Шнобель. – В обморок шлепанулась...

Я оттолкнул Шнобеля и кинулся на помощь.

Но рядом уже была Халиулина. Она возникла из-за неандертальца, озабоченная и серьезная, и уже что-то доставала из сумочки, какой-то пузырек, и уже трясла этим пузырьком перед носом у Лары... Нашатырь. Вокруг начинали собираться лицеисты, всегда приятно посмотреть на то, как кто-то лежит в обмороке.

Роняйка? Или вообще...

Я пролетел все фойе, а Лара уже сидела на полу и одурело вертела головой. Халиулина киношно показывала ей несколько пальцев, видимо, предлагала сосчитать. Тупо.

– От духоты это, – авторитетно заявила Халиулина. – Воздуха мало, то есть кислороду. Надо написать на них в санэпидстанцию, не соблюдают ничего... Так и голову можно легко расколоть, со всего размаха, да на кафель. Обязательно напишу, а еще хотели сюда попугая купить...

Я услышал весьма двусмысленное хихиканье Мамайкиной, я услышал, как Мамайкина злорадно сказала: «Какие тонкие барышни, в обморок все падают...» А Зайончковская снова покраснела и отвернулась.

– Со мной все в порядке. – Лара потерла виски. – Все хорошо. Я просто... голова закружилась.

Лара поднялась на ноги. Ее заметно качало, но я уже крепко держал ее под руку. А с другой стороны Лару держала Халиулина, мы взяли ее в тиски и не отпускали. Молодец, Халиулина, люблю Халиулину.

Вот уж не ожидал! Вот уж не думал! Вот уж не мог даже представить! Повелительница волков свалилась в обморок, увидев чучело зверочела. И в самом деле, какие мы тонкие! Какие трепетные! Какие субтильные! Романтика...

– Ее надо отвести домой, – авторитетно сказала Халиулина. – И пусть поспит хорошенько. Сон – лучшее средство от обмороков.

– Со мной все в порядке. – Лара остановилась. – Я пить только хочу...

– Чего стоишь, Кокосов? – Халиулина поглядела на меня строго. – Беги быстро в буфет, притащи газировки со льдом.

– Зачем... – ступорылил я.

– Быстро за газировкой! – приказала Халиулина.

И я рванул за газировкой, Шнобель проскрипендел «как это трогательно, иван». Газировку мне выдали, содрали, правда, полтинник, что за люди, человек в отключке, а они не могут проявить даже малейшего человеколюбия, стяжают, стяжают, подумали бы о душе, что ли.

Я вернулся, а Лары уже не было.

– Спасибо. – Халиулина отобрала у меня газировку и стала жадно пить.

– А где Лара? – не понял я.

– Ушла. Вернее, убежала.

– Куда?

– Откуда я знаю. – Халиулина стукнула зубами о лед. – Я думаю, домой. Мне кажется, Ларе надо пройти серьезное психическое обследование. У нее явно расшатаны нервы. Такая славная девочка, а нервы уже никуда. Ей с природой надо больше общаться. Я бы порекомендовала ей завести аквариум и смотреть на рыбок...

Подошла Зайончковская, сказала:

– Мне кажется, надо будет Лару навестить. Как ты считаешь, Вера?

– Я считаю, что это просто необходимо...

Они принялись обсуждать, что надо еще сделать, чтобы спасти Лару от серьезного психологического коллапса, мне это уже было неинтересно. Я растерянно пересек фойе, меня поймал Шнобель и девушка из экзотик-кафе. Девушка слупила с меня триста рублей за разбитую вазочку, Шнобель спросил:

– Чего это с ней?

– Да так... Нервы сдали...

– Нервы, говоришь... Нервы – это плохо, иван. У нее сдадут нервы раз, у нее сдадут нервы два, а потом у нее сдадут нервы – и она пойдет и сдаст нас. История кишит подобными случаями, иван. Сначала любовь до гроба, а потом в живот отравленными пулями... И пойдет наша милая тонкая Лара к нашей еще более милой Зучихе – и ка-ак ломанет, только перхоть с головы полетит. У нас.

– И что?

– И то, что надо что-то все-таки предпринять. Я гляжу, ты не особо себя утруждаешь ухаживаниями, а это чревато. Поэтому нам надо поговорить.

– Пойдем за столик.

– Здесь неудобно. – Шнобель огляделся. – Давай лучше по набережной прогуляемся? Все равно экскурсия рассыпалась, Зайончковская затаила в сердце злобу... А я тебе идею одну выложу нормальную, тебе понравится. К тому же там воздух сейчас – просто сладкий.

– По набережной так по набережной, – сказал я.

Вообще мне не хотелось гулять. Особенно со Шнобелем. Я хотел отправиться быстренько к этой неженке и сказать... сказать, что триста рублей на дороге не валяются, что если у нее нервы, то пусть она идет куда подальше, а я от всяких психичек тоже подальше думаю держаться, я сам псих. И вообще, как можно дружиться с девчонкой, у которой был собственный дракон? А вот если бы я сказал ей, что я... ну, с человеком-невидимкой дружен, что ли. Она бы мне поверила или послала бы куда подальше? Почему все девчонки такие выдумщицы? Чего им на месте все время не сидится?

И вообще, чего она так все время?

Понесло меня. Я хотел отправиться к Ларе немедленно, но в меня вцепился окрыленный какой-то там идеей Шнобель.

– Нервы сдали, – боботал Шнобель. – У всех нервы сдают, у одной девушки сдали нервы, и эта девушка взяла и заложила своих знакомых, которые взяли да и налили кислоту в штаны одному бесноватому физкультурнику. И когда об этом узнало начальство учебного заведения, это начальство вышибло этих придурков, и они окончили свою жизнь в канаве... Ну, не в канаве, нет, в коллекторе. Просто эта дура Зучиха обеспечит нам целую кучу лишнего геморроя, а я, иван, боюсь гемора, ну не могу, боюсь...

– Погоди, Шнобель.

Но Шнобель уже подхватил меня под руку и потащил к выходу с выставки. Мимо неандертальца, мимо всех этих мамонтов, их бивней, рогов, черепов и других принадлежностей, мимо коллекций минералов, растерянной и пунцовеющей Зайончковской и Халиулиной, злобно изучающей книгу жалоб и предложений.

Мимо злорадной и глупой Мамайкиной я тоже прошел, она на меня даже не смотрела.

Набережная начиналась в квартале от кинотеатра, медленно уходила вниз, почти до самой воды, мы так же медленно и тяжело шагали под гору, а Шнобель не переставал трещать о том, что у него за последнее время родилось несколько идей насчет того, как нам можно вырулить из сложившейся ситуации... Идеи Шнобеля меня пугали, его тупорылые идеи вообще могли фиг знает куда завести, в Пакистан. Вот если бы я не послушал тогда Шнобеля, то сейчас не был бы знаком с Ларой, жил бы себе нормально, в психушке не побывал бы, хорошо хоть, народ не знает про психушку, а то точно заели бы без лука.

– Надо привязать ее, – сказал Шнобель.

– Как привязать? Что значит привязать?

Я мгновенно представил Лару, привязанную к стулу. Интересно, а кто ее привязывать будет?

– Зачем ее привязывать? Ты что, Шнобель, совсем поплыл?!

– Ну ты, иван, и иван! – восхитился Шнобель. – Ты что, решил, что я собираюсь ее буквально привязать? Физически? Я же не идиот! Я совсем о другом. Надо привязать ее фигурально.

– Как еще фигурально?

– Просто надо тоже втянуть ее в какую-нибудь гадость...

– Чего? – Я даже остановился.

– Ну как чего, как чего? Вы, ты и она, должны сделать чего-нибудь вместе... Какую-нибудь пакость настоящую. Чтобы не только она на тебя компромат имела, но и ты на нее. Тогда она будет у нас в руках. Компромат – это наша гарантия.

Так-так.

– И что же мы с ней должны сделать? – спросил я.

– Ну... – Шнобель немного засмущался. – Понимаешь... Я думал над этим вопросом. Лучше всего подходит... Избиение. Вы должны избить Мамайкину. Хорошенько ее избить.

– А почему Мамайкину? – обалдел я.

– Она дура, – плюнул в реку Шнобель. – Так ей и надо. К тому же я не предлагаю ее покалечить. Так, немножко поколотить. Вы будете ее колотить, а я все засниму на видео.

– Лара не согласится.

– А ты убеди. – Шнобель поглядел на меня проникновенно. – Убеди ее, девчонку легко убедить. Скажи, что Мамайкина назвала ее дурой...

– Шнобель, неужели ты думаешь, что Лару можно так легко развести?

Шнобель неожиданно хлопнул себя по карманам.

– Ты прав, надо не так! – сказал он. – Надо не Лариску спровоцировать, а Мамайкину! Это будет проще! Я науськаю Мамайкину, скажу ей, что Лара увела у нее такого роскошного мужика, как ты. И еще скажу, что Лара называла ее...

Секунду Шнобель напряженно размышлял, затем выдал:

– Целлюлитной лохнезией!

Шнобель секунду стоял, восхищаясь своей выдумкой. И в самом деле, это было неплохо, Шнобель умел быть оригинальным не только в одежде, Шнобель вообще был неплох.

– Лара называла ее целлюлитной лохнезией! Публично!

Шнобель засмеялся своей выдумке.

– Целлюлитная лохнезия – это антигламурно, – продолжал он. – Если кто-то узнает про такое название – Мамайкину задразнят! Целлюлитная лохнезия Мамайкину прошибет! И, конечно же, эта дура Мамайкина вздумает устроить разборку! Она назначит время и место, она бросится на Лару, и Лара ее поколотит! А я все засниму. И тебе даже участвовать не придется, видишь, как все удачно!

Шнобель повысил голос, чайки, копавшиеся в прибрежном мусоре, шуганулись.

– Вот что значит креативное мышление, – сказал Шнобель. – Впрочем, художнику и должно быть присуще креативное мышление, иногда, Кокос, я просто поражаюсь своим креаторским способностям... Лара избивает Мамайкину, ногами по почкам, ногами по лицу, разлетаются зубы...

– Успокойся, Шнобель...

– Да-да, конечно... – сдулся Шнобель. – Зубы веером – это чересчур...

– Вообще все это не нужно, – сказал я. – Все это тупо, все это бред. Лара нас и так никогда не вломит, я это точно знаю. Если ей это надо было бы, она давно бы это сделала. Я ей доверяю. Я ей верю.

– А я не верю. Как можно доверять человеку, который валится в обморок при виде синего камня? Это же патология...

– Чего?!

Я остановился.

– Синего камня. Здоровенный синий булдон. На яйцо еще похож. Ты у нас, иван, вроде бы по яйцам большой спец, ты должен разбираться...

– Синий камень?!

– Ну да, – кивнул Шнобель. – Синий. Камень такой, в форме яйца. Уникальный, типа, булыжник, рядом с этим, с неандертальцем. Некоторые считают, что это даже метеорит такой, с Марса свалился.

– Он там, на выставке?!

– Ну да, был... Она разглядывала сначала волосана, потом увидела эту каменюку, и сразу хлобысть! Я и говорю, разве можно такой девчонке доверять? Она нас всех вломит, вломит, иван, поверь мне.

– Мне надо уйти, – сказал я. – Давай потом поговорим, а?

Но Шнобель снова поймал меня за рукав.

– Ты куда?

– Говорю, мне надо.

– Тоже на камень хочешь посмотреть? Да что вы такие каменщики-то с Ларой, вы что, в секцию каменотесов записались? Только ничего в этом камне нет, камень как камень...

Я вдруг подумал, что не стоит заострять внимание Шнобеля на этом синем камне. Шнобель умный, начнет интересоваться, залезет в Интернет и наверняка что-нибудь интересное разыщет. А это совсем ни к чему.

– Мне надо к Гобзикову, – сказал я.

– Куда?! – сморщился Шнобель.

– К Гобзикову...

Мне вдруг стало стыдно. За то, что я постеснялся Гобзикова. Я подумал, что это довольно мерзко, стыдится человека. Пусть даже Гобзикова. Стыдно и недостойно себя. Поэтому я повторил твердо:

– Хочу сходить к Гобзикову.

– Ты?! К Гобзикову? – Шнобель остановился. – Ты хочешь сходить к Гобзикову?!

– Да.

Некоторое время мы шагали молча, все ниже спускаясь к воде, так что был слышен ее запах и чувствовался холод.

– А ты Ларе нравишься, – неожиданно сказал Шнобель.

Я промолчал. Мало ли чего разные оверлогеры болтают.

– Ты ей нравишься, говорю, – повторил Шнобель.

– С чего ты взял?

– С того. Я-то знаю. Помнишь, у меня пятерня была на морде?

– Ну?

Мне стало неприятно в животе. Так всегда бывает перед плохой новостью. Тянущее тупое чувство, я даже немного ускорил шаг, мне совершенно не хотелось услышать то, что сейчас должен был услышать.

– Ты знаешь, почему у меня ладонь была на морде? Я просто к Ларке подкатывался. Ты чего-то там тормозил, я подумал, может, мне стоит подкатить. А чего? Указка, конечно, девушка достойная, но я ей в верности не клялся. А Лариска такая... интересная, я тебе говорил уже. Я подошел, ну и это... Короче, прострал руки...

Шнобель захихикал и даже засмущался типа.

– Я, значит, руки, а она мне по морде! Хорошо хоть, нос не сломала. И поэтому я могу заключить, мой дорогой Кокос, что она на тебя эндэ. Неровно дышит. Хи-хи-ка...

Я молчал.

– Да... – мечтательно протянул Шнобель. – Она, конечно, занозная, Чепрятков на нее глаза положил, я тебе уже доносил. Конечно, плохо будет, если Чепрятков прорвется, эта мразь...

– Ты сам мразь, – тихо сказал я.

Вдруг. Взял да и сказал. Почему-то.

– Ну да, мразь, мразь... – согласился Шнобель. – Только ты...

– Ты не понял, Шнобель. Ты мразь.

– Ты чего, Кокос?

Шнобель удивился и даже как-то разобиделся, что ли.

– В третий раз повторю тебе, Шнобель, – ты мразь. Пошел отсюда.

И я от души пнул Шнобеля под зад.

Вот так вот.

Треснул Шнобеля под зад. Тупо, по-детски, наверное, но мне было даже как-то приятно. Я хорошо пнул, с душевной энергией, чтобы больно было, чтобы Шнобель подскочил, кутюрье поганоидный.

И Шнобель подскочил.

И завопил:

– Ты чего?!

Испуганно и с ненавистью.

– Из-за этой девки?

Я снова попробовал пнуть Шнобеля, однако в этот раз Шнобель увернулся.

– Она просто дешевка, – злобно выплюнул Шнобель. – Строит из себя недотрогу... А сама только и думает...

– Завались!

– Ой-ой-ой! – Шнобель рассмеялся. – Мы, типа, ревнуем! Я не могу, какие страсти!

Шнобель смеялся всем туловищем, все его примочки и штучки гремели и позвякивали. Колокольчики. Не люблю колокольчики. И при чем здесь ревность? Я ни к кому не ревную, я вообще холоден, как альпеншток, просто стал уставать от гадов гадских.

– Ты урод, Шнобель, – сказал я.

– А ты такой же, как и эти! – визгнул Шнобель. – Ты тоже дешевка! Связался с говном... а вообще какая прекрасная тройка! Урод, психопатка и дурак! Ты дурак, Кокос, дурак! А знаешь, я тебе нагнал, что ты ей нравишься! Ей нравится этот уродец! Гобзиков! Ты знаешь, красавицам всегда нравятся чудовища! Это такие болезненные страсти...

– Завались.

– А чего завались? Чего завались?! Я, между прочим, видел...

Шнобель резко замолчал.

– Что ты видел? – Я подступил ближе.

– Ничего...

Шнобель разводил меня. Как в какой-нибудь голливудской комедии. Он резко замолчал, чтобы вызвать мой интерес. Я понимал, что Шнобель меня разводит, причем дешево разводит. Это меня бесило, но не развестись я не мог.

Не мог не развестись.

– Что ты видел?! – Я схватил Шнобеля за лацканы его дорогой куртки и прижал к парапету. – Что?

– Я видел, как они целовались. Гобзиков и Лара.

Я понимал, что Шнобель врет. Что он специально это говорит. Чтобы я сорвался.

– В парке, – продолжал Шнобель. – У них любовь, а ты дурак, бегаешь там, как собачка. Они тебя используют, им просто нужен богатый лох. Может, они тебя даже грабануть хотят...

Все было плохо. Очень плохо.

– Не расстраивайся, Кокос. – Шнобель перешел на шепот. – Давай знаешь что сделаем? Давай скажем, что это они Автола шлепануть хотели? Вместе. Гобзиков и Лариска. Так им, не будут целоваться! Ты из-за нее Мамайкину почти бросил, а эта дрянь с Гобзиковым...

Это было уже совсем плохо.

– Врешь.

– Не вру. Они целовались, аж пар из ушей валил!

Мы стояли на краю парапета. Что можно было сделать? Только толкнуть Шнобеля в воду.

Блюк.

Конечно, Шнобель не утонул. Так, немного простудился. Я – не пример терпения, я терпеть не люблю.

Глава 24 Высота

Я ждал этого. Был уверен, что это случится.

Все начинается со звонка. Не со Звонка в смысле Звонка Судьбы, когда начинают петь золотые колокола, с рек ползет малиновый туман, над головой швыркают маслянистые гуннские стрелы и вообще всякая фигня разная происходит, а со звонка обычного, телефонного. Точнее, мобильнотелефонного. В целой куче фильмов все коловращения и закорюки начинаются как раз с такого звонка. Дзинь-дзинь – и жизнь несется к черту. Машины переворачиваются, бабки над площадями рассыпаются, роковая афроамериканская лав само собой... И все из-за неудачного коннекта.

Некоторые кинокритики (любители мутного кина про тяжелую жизнь белобрысых норвежских психопатов) ругают режиссеров и сценаристов, говорят, что когда у них истощается сюжетная фантазия, то они начинают звонить по телефону. Типа это дешевые приемы и вообще дешевизна просто наиголимейшая... Я вот думаю, что это все ерунда, критики не правы. Так всегда было. И истощение фантазии тут совсем ни при чем. Недавно по телику была передача про русскую классику, так вот в передаче выступал какой-то очередной лохматоусатый профессор, и этот профессор подсчитал все слова в книжках наших великих писателей. И выяснил, что у Достоевского очень часто используется слово «вдруг». Чуть ли не на каждой странице. Это профессора несколько озадачило, поскольку он считал, что «вдруги» бывают лишь в калифорнийских бастерах и бульварных покетах, а оказалось, что нет, не только. И у нас «вдругов» полно. И в начале книжек, и в середине, и особенно в конце.

Вдруг – это что-то типа «бога из машины» (уроки по МХК даром все-таки не прошли) – это когда в конце фильма у хороших чуваков и патроны кончились, и силы кончились, а негодяйчики все напирают и напирают, и вроде бы уже все, пора туфли в белый цвет перекрашивать...

Но в самый торжественно-гибельный момент появляется подмога – чел, которого вроде бы застрелили в самом начале, а оказывается, у него бронежилет был. Или злодея швыряет в реакторную шахту его вернейший клеврет и сподвижник, в последний миг обнаруживший в своей металлизированной душе ростки добра. Или земля разверзается, а оттуда скарабеи волнами. Вот такие загогулины.

Раньше в книжках писали «вдруг дверь отворилась, и вошел мажордом с письмом от Анны Леопольдовны», ну а в письме, соответственно, всякие бяки, от которых тебе никакой лабардан не поможет. А в наши дни так, конечно, не пишут. В наши дни это самое «вдруг дверь отворилась» обрело привлекательную форму залитой пластиком тайваньской микросхемы. Которая пищит, трясется, мигает огоньками и, как выяснилось, испускает ко всему этому вредные радиоактивные флюиды (разрушают нервную и репродуктивную системы)...

Во какой я умный, хоть трактаты философские сочиняй. «Человек миллениума сквозь призму тотальных коммуникаций». Но умный я не всегда, максимум полчаса в день, потом мозг устает и перестает реагировать.

Вернемся к телефону.

Я вот ненавижу свой телефон. И вообще многие ненавидят. Я знал одного человека, у которого телефононенавистничество приняло патологические формы. Он свой телефон просто-таки пытал. Кнопки ему вырезал, экран расковыривал, дырки кислотой просверливал, глумился, короче, всячески. В результате подобной практики каждую неделю ему приходилось менять клавиатуру, корпус выдерживал чуть дольше – месяц. Родители покупали мастеру аппараты в антивандальном исполнении, но нет такого антивандального исполнения, на которое не нашлось бы своего вандала.

А у меня зазвонил телефон. Мне вдруг подумалось, что Гобзиков снова решил повеситься. И что снова надо его спасать.

Но в этот раз звонок был приятным. Дисплей озарился потусторонне-мертвечинным цветом, корпус задрожал с частотой медленной зубной боли, по экранчику поползли буквы-цифры. Лара. Это была Лара.

Я так и знал, что она позвонит.

Надо было повторить физику, а я не повторял, я валялся в трубе. И все думал. Все представлял, как она и Гобзиков целуются в парке.

Вранье, конечно. Зеленого цвета. Но эта тупая и гнусная картина стояла у меня перед глазами. И чем больше я старался об этом не думать, тем больше думал и отчетливей представлял.

Думал, думал, думал и ждал. Ну, когда позвонит. А между тем вчера ночью я был едва ли не покусан неизвестными мне агрессивными собаками.

– Привет, – сказала она.

Какое хамство. Не, только девчонки могут так хаметь. Нет им уему, нет им покрышки. Немецкая медицина девятнадцатого века для женщин знала три лекарственных средства. Розги. Хорошие розги. Очень хорошие розги. Двадцатый век кое-что изменил, да здравствует демократия.

– Привет, – снова сказала она.

– Привет, – ответил я. – Как ты себя чувствуешь?

И я устроился поудобнее на диване. С Ларой надо говорить с удобствами, не отвлекаясь на жизненную пену.

– Нормально чувствую. Меня там за дуру не посчитали?

– Да не, разве что самую малость... Но с этим можно жить. Знаешь, у одного парня был крейзанутый папаша...

– У меня к тебе одна просьба, – перебила Лара.

– Ну?

Я знал, о чем она меня попросит. Догадывался немножко. Человек не должен ронять своего лица перед девочками. И я повторил, голосом усталым и равнодушным:

– Ну?

Пусть думает, что я страшно занятой человек, пусть думает, что мне смертельно некогда, пусть думает, что я не могу связать громкое с зеленым. Но Лара была не дура. Когда я вспоминаю, как вел себя, как старался выпендриться, мне становится стыдно и неудобно. И жалко. Жалко, что то время ушло, надо было все не так, надо было все по-другому.

Она улыбнулась. Улыбнулась, я почувствовал это даже по телефону. И сказала:

– Ты можешь мне помочь. Если, конечно, хочешь...

А иди-ка ты. Так подумал я. И тут же сказал:

– Конечно, хочу.

Так бывает. Думаешь одно, говоришь другое, делаешь третье.

– Мне как раз делать нечего, – сказал я. – Если хочешь, могу прямо сейчас заехать...

– Давай. Только это... нужен еще человек. Понимаешь, нужны трое, иначе может все... не так пойти.

– Можно позвать Гобзикова... Егора в смысле. Он согласится. Он вроде больше не смеется совсем, он вроде спокоен. Гобзиков пойдет?

Лара секунду думала.

– Хорошо. Приезжайте. Я жду.

Она ждет! Тоже мне, Пенелопа! Ждет. Я сам старый ждец! Жду, жду, да только не дождусь. Ждет она...

Я тут же перезвонил Гобзикову. Сказал, что Лара хочет просить его помочь в одном деле... Дальше особого смысла продолжать не было, поскольку Гобзиков тут же ответил, что Ларе он готов помогать всегда и везде.

– Тогда я скоро заеду.

– Хорошо... Я тебя внизу буду ждать, у входа. А если вдруг... если вдруг я не буду ждать, ты сам меня подожди, не поднимайся, хорошо? У нас там лестница совсем прогнила, можно здорово провалиться...

– Ладно, ладно.

Дело тащилось к вечеру, я оделся потеплее, достал два зимних шлема с подогревом, теплые перчатки, мотоциклетную цепь на всякий случай. Подготовился, одним словом, как следует, и покатил на улицу Красных Партизан, которую лучше было бы назвать тупиком Зеленой Тоски.

Ей, значит, приспичило, и мы тут же полетели, растопырив перепонки на лапах.

Обещанного Гобзикова перед домом не оказалось. А шпанюки, как всегда, были. Ковыряли яму и уже весьма изрядную проковыряли, правый шпанюк скрылся в ней уже по пояс.

– Вы что, братья? – спросил я их.

– Нет, – гордо ответили шпанюки.

– А похожи.

Я было легкомысленно направился к подъезду с синей дверью, но хулиганчики предупредили:

– Лучше тебе не ходить.

– Почему это?

– Егор застесняется просто. У него же мать дурочка.

– Как дурочка?

– У них вся семья такая, – сказал другой шпанюк. – И мать дурочка. Один Гобзиков нормальный. Знаешь, как его матушку называют?

– Как?

– Гвоздика.

Шпанюки захихикали, но не обидно, а скорее потому, что было так надо. В некоторых местах надо хихикать, в других грохотать, шпанюки, невзирая на свой юный возраст, уже знали, где правильно хихикать.

Социально включенные шпанюки. А Лара социально выключенная, надо ей сказать об этом. Запишу ее на курсы программистов, будем вместе ходить.

– Почему Гвоздика? – спросил я. – В честь цветов, что ли?

– Она гвозди везде забивает. Подъезд наш видел? Это все она вбила...

Дверь распахнулась, выскочил Гобзиков. Гобзиков с подозрением поглядел на хулиганчиков, те сразу вернулись к своим раскопкам.

– Привет, – настороженно сказал Гобзиков. – Пойдем?

Из дома послышался тяжелый звук, даже стекла звякнули. Гобзиков дернулся.

– Что это? – спросил я.

– А... – отмахнулся Гобзиков. – Гвозди... Ладно, ты говорил, дело какое-то, пойдем в сарай...

– Пойдем.

В сарае было тепло и прибрано. И подметено, и все электрические железки развешаны по ранжирам, а весь инструмент по правильным гвоздикам.

– Как самочувствие? – спросил я.

– Живот немного болит... Ну и жить не хочется. А так все в порядке.

– Разочарование – всего лишь веха на пути настоящего воина. Да и вообще... Я всегда подозревал, что эта Страна Мечты просто жульничество. Сказки для инфантилов.

– Это не сказки... – вздохнул Гобзиков. – Просто... Просто это не для меня. Лара мне это прекрасно показала. Я слишком... Я слабый. Это не для меня...

– Не, жизнь, конечно, тяжела, тут я с тобой полностью согласен. Вот я астрономией увлекаюсь, ты знаешь. Так вот, прошу у старого: старый, купи телескоп. А он мне шиш, а не телескоп! Это, по-твоему, жизнь?! Как можно жить без телескопа?

– Наверное, тяжело...

В доме опять бумкнуло, Гобзиков поморщился и полуобернулся через плечо.

– Поедем, может? Лара просила помочь, да? Чего надо-то?

– Ну да так, ерунда. Надо одного придурка замочить, а потом дракона выкрасть... Я так думаю.

– Какого дракона? – оторопел Гобзиков.

– Так и знал, что по первому вопросу возражений не будет, – засмеялся я.

– Не, почему не будет, я не хочу никого замачивать...

– Не волнуйся, Егор, – успокоил я. – Тебе не придется никого замачивать, подержишь просто одного бобика за руки, а мы его немножечко расчленим...

– Я не хочу... – возражал Гобзиков.

– Надо, Егор, надо. Ради Лары. Ты же ее любишь, влюблен жестоко, да?

– Я?! – раскраснелся Гобзиков. – Да что ты... Она... Я...

– Не надо стыдиться этого, Егор. Стрелой Амура ты пронзен, я вижу. Неровно дышишь, плохо спишь. Наверно, еще вахту под окнами несешь, признайся! Болтаешься по улице Дачной с мандолиной, поешь лирические куплеты...

– Ни с чем я по улице не болтаюсь и вообще петь не умею...

– Да ладно, Егор, что ты так... Не надо бояться своих чувств.

– А я и не боюсь! – с вызовом сказал Гобзиков. – Не боюсь совершенно! Мы едем или не едем?

– Едем, само собой. Дама помощи ждет, рыцари помощь окажут. Девять один один.

– А что за дракон-то? Как понимать?

– Понимать просто. Дракон как дракон. Обычный, вот такой. Сидит в яйце. То есть в камне. Камень в ларце, ларец в зайце, заяц в утке, утка в шутке... ну и так далее.

Гобзиков улыбнулся.

– Все шутишь. Слушай, а по-настоящему что надо делать?

– Я тебе и говорю – дракона стянуть. Не дергайся, Егор, все будет таком, поедем. Или тебя что-то напрягает? Знаешь, после того, что мы с тобой пережили, какая-то жалкая поездка за драконом...

– Не, не напрягает...

– Тогда двигаем. Улица Дачная – Удачная.

Лара встретила нас на воздухе, стояла грызла семечки. Как всегда, в своей куртке. «D» и «Racing» слегка светятся в сумерках. «Drag Racing», гонки на драгстерах, тупая техасская забава...

Оп.

Как всегда, в своих очках.

А что, если...

А если «D» и «R» это не «Drag Racing», а «Dragon Racing»? Мама-анархия, куда уж дальше, интересная догадка... Нет, нет, конечно, такие куртки продаются на каждом базаре, «D» и «Racing», это, конечно, «Drag Racing». Крапива какая...

– Загоняй мопед, пойдем пешком. – Лара открыла калитку. – Там, за домом чулан. И рюкзачок возьми.

Я послушно загнал мопед, взял рюкзачок. Рюкзачок был стандартный школьный, но достаточно тяжелый, внутри даже что-то звякнуло, но уточнять, что именно, я не стал.

Лара сначала было взяла рюкзачок сама, но потом перепоручила его Гобзикову, впрочем, он был не против, даже обрадовался.

Коренным образом пробила его стрела амура, до основания черепа. Так всегда бывает. Пробьет какого-нибудь придурка вроде Гобзикова стрела Амура, так он и очухаться не может никак. В груди жжение необыкновенное, чешуя топорщится, жабры раздуваются, руки-ноги в дрожку. Лирическое настроение опять же, а то и усердие какое стихотворное, жизнь, короче, осложняется неимоверно. Хотел я сказать Гобзикову, но Гобзиков был нем к гласу разума...

– Э-эй, уснул? – Она нагло щелкнула пальцами перед моим носом.

Она подтянула Гобзикову лямки рюкзака, и мы отправились в путь.

Шагать по городу было тяжеловато. Вообще шагать по асфальту тяжело и даже вредно – в мозгу образуются микросотрясения, мозг разрушается. Именно поэтому профессиональные марафонцы частенько страдают головными болями, и вообще, общей психической недостаточностью. Впрочем, мы были некислыми ребятами, что такое пяток километров, особенно после недавних полевых приключений?

Тащились себе, болтали себе, газировки купили. Хорошо было, настроение какое-то жизнерадостное даже, несмотря на всю общую дребедень. Допив бутылку, я спросил:

– Вы когда заново собираетесь в свою сверхреальность? Рюкзаки упаковали? Лыжи салом смазали? Предлагаю через недельку. Подготовимся получше, анчоусов в банках прикупим... Егор вот мне сказал, что он утратил по отношению к Стране Мечты всякие потенции.

– Я не утратил... – заюлил Гобзиков. – Просто...

– Он утратил, я приобрел. Лара, возьми меня в Страну Мечты! Хочу туда давно, даже питаться нормально не могу, обострение гастрита заработал...

– Я тоже приобрел, – встрял Гобзиков. – Новые перспективы. Осознал...

– А как же учеба? – спросила Лара.

Гобзиков поглядел на меня.

– Ну ты и Егор! – Я не удержался. – Учеба подождет! Учеба не волк, зубами не щелк!

– Я не знаю...

– Он не знает. Может, мы сегодня падем смертью храбрых, может, матери зарыдают над нашими... Останками. Моя точно зарыдает. Как из Турции своей приедет, как с трапа сойдет, хлопнет мартини экстра драй с оливкой, так сразу и зарыдает.

Лара хмыкнула.

– А моя гвозди забивает, – сказал вдруг Гобзиков. – Везде.

Как реагировать на забивание гвоздей, я не знал, поэтому просто промолчал. И Лара промолчала.

– А вообще куда мы идем? – спохватился Гобзиков. – Женя мне тут про каких-то драконов... рассказал. Это правда?

– Правда, – кивнула Лара. – Дело в том, Егор... Женя уже догадывается, наверное, мы с ним как-то говорили... Понимаете, это очень редкое явление, я, если честно, не ожидала, что мне еще раз удастся встретить... Там, на этой выставке...

– На какой выставке? – спросил Гобзиков.

Я рассказал про выставку, умолчав некоторые ненужные подробности. А мог бы рассказать, мог. В частности, про то, как я влетел на триста рублей.

– И вы думаете, что тот камень – это яйцо дракона? – Гобзиков даже остановился от собственной догадливости.

– Ну да, – сказал я. – Мы думаем, что там дракон. Спит. Это, типа, маленькая такая колыбель. Видишь ли, давным-давно, тысячу лет назад...

И я поведал про загадочные голубые камни из глубин сибирских руд, про трудную судьбу первооткрывателя и вообще про жизнь, осмысленную тайной.

– Видишь ли, Егор. – Я дружески положил на Гобзикова руку. – Ты думаешь, почему фашисты в свое время хотели завоевать Россию до Урала? Они, а в частности, Аненэрбе...

– Чего? – спросил Гобзиков.

– Институт родового наследия, – сказала Лара с некоторым уважением в мою сторону.

– Точно, – кивнул я с уважением в ее сторону. – Институт наследия предков, они, кстати, первую летающую тарелку построили...

– Летающую тарелку?

– Конечно. А ты что, не веришь в летающие тарелки?

– Верю вообще-то... Просто я никогда их не видел...

– Твоя логика опасна, – сказал я. – С такой логикой можно докатиться до чего угодно. Если мы не наблюдаем обратную сторону Луны, это не значит, что ее нет.

Значит, Гобзиков тарелку не видел. Тогда, на вышке. Да и как он мог видеть, он как раз тогда фейсом в пол утыкался. Значит, доказательств у меня никаких.

– Но не будем отвлекаться, – сказал я. – Ты думаешь, почему немцы собирались завоевать нас до Урала? Чтобы искать там колыбели драконов. Потому что, по уверению Генриха Гиммлера, каждый дракон знал путь в Атлантиду, великую страну, в которой живут благородные прапредки всего человечества – арии. Драконы у них вроде как в дружбанах ходили.

– Как дракон мог знать дорогу, если он вылуплялся из яйца? – возразил Гобзиков.

– Егор, ты такой темный, что это даже приятно. А то все в наши дни стали такими умными, что жить даже неинтересно. Все всё знают. Все знают, что у драконов генетическая память. Каждый дракон помнит тринадцать поколений своих предков, значит, каждый дракон помнит путь в Атлантиду. Это же их родина.

Красивая получилась байка, мне даже самому понравилась.

– Интересно... – сказала Лара. – Я никогда не думала про это...

– Так мы что, будем искать дорогу в Атлантиду? – Гобзиков даже забежал чуть вперед.

– Да, – сказал я. – Будем. А ты что думал? Страна Мечты – она и есть Атлантида, и мы двинем туда прямоходом, только сухарей надо наделать...

– А я всегда думала, почему он беспокоится... – Лара вывалилась. – Не могла понять, почему он не из того, а из этого мира... Женя, откуда ты узнал про Атлантиду?

– Ну как... – растерялся я. – Вообще все про это как бы знают...

– Кто все? – допытывалась Лара.

– Ну все... Ладно, я все это выдумал. Только что. Все.

Лара рассмеялась. Похоже, что, несмотря на все сегодняшние обморочные приключения, настроение у нее было прекрасное.

Мы с Гобзиковым переглянулись.

– Не, ты правда все это придумал? – переспросила Лара. – Все придумал?

– Да. Это легко придумать на самом деле. Берешь и придумываешь.

– А я почти поверила.

– Автобус! – Я заметил автобус. – Бежим!

Мы догнали автобус. Автобус был полуразваленный и тащился еле-еле, до набережной доехали уже в темноте. Обычно вечером по набережной болтаются всякие мутанты и странновлюбленные парочки, сегодня же никого почему-то не было. Тем лучше.

Лара поставила на парапет рюкзак, достала кроссовки, стала шнуровать.

– Я так понял, что вы собираетесь ограбить выставку, – прошептал Гобзиков. – Точно?

– А что? – поинтересовался я. – Хочешь возразить?

– Да нет, ничего... Только как-то...

– Час назад я предложил ему расчленить библиотекаря, и он не имел ничего против! А заурядное ограбление его смущает! Или ты, может быть, испугался?

– Нет...

Гобзиков был растерян.

– Все пройдет нормально, – заверила Лара. – Я уже рассчитала, охрана там слабенькая.

– А если собаки? – спросил Гобзиков. – Они могут пустить по нашему следу собак?

Собак Гобзиков теперь боялся. И правильно боялся.

– Там нет собак, – сказал я. – Там кинотеатр вообще-то, а не овощная база.

– Не пустят. – Лара шнуровала кроссовки. – А если даже пустят, я с ними... они уйдут. Полезем через крышу.

Лара встала, потопала, принялась разминаться.

– Все очень просто: туда – и обратно.

– Как ты хочешь забраться на крышу? – спросил Гобзиков. – Там же стены и стекло...

– А мы не на крышу полезем, мы полезем через крышу. Кран. Ты про кран забыл.

Лара указала пальцем. Кран был виден даже отсюда, с набережной.

– Ты хочешь спуститься на крышу с крана?! – поразился Гобзиков.

Лара кивнула.

Да.

Я даже не знал, что сказать, слова разбежались.

– Я высоты боюсь, – признался Гобзиков.

– Ты не полезешь, – успокоила его Лара.

– Почему это я не полезу? Я что, хуже его?

– Он сильнее, – объяснила Лара. – Пойдемте, лучше не застаиваться...

Мы направились к кинотеатру.

Мне стало приятно. Да уж, сильнее всяких там заморышей Гобзиковых, этих Гобзиковых на меня десяток набрать надо...

– И что, что сильнее? – злился Гобзиков. – Я вполне смогу спуститься...

Лара принялась терпеливо объяснять:

– Ни один из нас не сможет спуститься на десять метров по веревке, а потом подняться назад. Для этого надо быть очень сильным или гимнастом. Можно использовать специальное устройство, но это будет долго. А долго нельзя болтаться, могут заметить. Поэтому кто-то должен будет меня втащить обратно. Он сильнее.

Лара указала на меня.

– А давайте я вниз спущусь, – предложил Гобзиков. – Я тоже легкий. И кеды взял...

Нет, его все-таки пронзил купидон меднокрылый. Тоже мне, Ромео.

– Я все-таки легче, – возразила Лара. – К тому же ты не знаешь, что надо искать. А я знаю. И спорить не будем. Егор, ты иди туда...

– Постойте, – замахал руками Егор. – Выставка же, наверное, в фойе. А в фойе работает ночной клуб...

– Вот они, лицеисты, – усмехнулся я. – Вместо учебы по ночным клубам шастают! А еще генеральская... губернаторская стипендия!

– Я не шастал, я по телевизору видел, – принялся оправдываться Гобзиков. – Лучшее заведение в городе... Я же говорю, выставка в фойе, а там, наверное, народу полно, там дискотеки проводятся.

– На ночь экспонаты переносят наверх, в недостроенный зал, – объяснила Лара. – Там нет охраны, там нет вообще ничего. Должны сделать зимний сад, но стекла еще не успели вставить, только толстый картон. Я прорежу картон и свешусь вниз. Все, хватит болтать. Егор, иди вон в ту пятиэтажку, поднимись на третий, наблюдай через окно в подъезде. Если нас заметят, позвони. Женя, поставь телефон на вибр.

Я поспешно поставил.

– И еще, Егор. Что бы там ни случилось, не выходи. Жди нас. Понятно?

– Понятно...

Гобзиков напрягался.

Конечно, грабить выставку – это не в «Гипермаге» ухохатываться!

– Все, идем...

Лара отобрала у Гобзикова рюкзачок, закинула за плечи и решительно направилась к крану. Я за ней.

Мы пересекли площадь, перелезли через невысокий забор, огораживающий площадку у крана. Наверху на ветру что-то скрипело и позвякивало, там был ветер и какая-то свобода, в очередной раз я вдруг почувствовал свободу и странность всего происходящего.

Со стороны кинотеатра накатывалась тяжелая зуботехническая музыка, видимо, металлистская вечеринка. Это хорошо – нас слышно плохо будет.

– Классно иметь дракона, – зачем-то сказал я.

– Тебе что-нибудь жаль? – спросила Лара.

– В смысле, есть о чем жалеть?

– Нет, не так. Всем людям есть о чем жалеть, это со всеми бывает, я не о том. Тебе что-то жаль?

Мы стояли под краном, сверху тянуло холодом, было страшно и здорово. На стреле, почти на самом конце, раскачивался железный фонарь, забыли выключить. Удивительно романтично, блин. Я хотел сказать какую-нибудь гадость, но не сказал.

– Тебе чего-нибудь жаль? – Лара смотрела вверх.

Она будто не хотела лезть, не могла никак решиться будто. А я как уж не хотел. Совсем недавно я уже лазил по высотным конструкциям, и эта лазня для меня ничем хорошим не закончилась. «Гатлингами» в морду, я уже доносил.

– Какое-то чувство у меня сегодня... – сказала Лара. – С утра из дома выходить даже не хотелось...

– Да у меня такое каждый день, – успокоил я. – Каждый день никуда не хочется выходить, это нормально, двадцать первый век, все так живут.

– Нет, это не то. Знаешь, это так... Ну, предчувствие неприятностей, что ли...

– Это темная материя, – сказал я.

– Что?

– Темная материя. Вся Вселенная, ну, большая ее часть, состоит из темной материи. Раньше думали, что космос – это пустота, а теперь знают, что эта пустота заполнена материей. Она трудно определяется нашими средствами обнаружения, но она есть. И когда темная материя начинает шевелиться, птичьи стаи разбиваются о скалы, мобильная связь накрывается. А людям страшно, и предчувствия мучают. Немотивированные страхи. Все из-за темной материи.

– Хорошо бы так... – вздохнула Лара.

– Все так и есть, поверь мне, я в астрономии понимаю немного.

И я тоже посмотрел вверх, как она. И почему-то очень остро почувствовал пространство, там, над головой, весенние звезды почувствовал, вращение луча нашей Галактики.

– Так тебе что-нибудь жаль?

Не знаю, почему я это вспомнил. Пришло в голову просто. Хотел какую-то гнусь сказать, а сказал вот что:

– Мне жаль белого крокодила.

– Чего? – улыбнулась Лара.

– Белого крокодила. Это длинная история такая...

– Это вроде как иносказательно? Белый крокодил? Типа белой вороны или там черной кошки?

– Ага. Иван Кокосов и серый волк... Вообще-то нет, крокодил вполне настоящий был. Белый на самом деле.

– Расскажи, – попросила Лара. – Я хочу послушать.

– Нам, наверное, пора. – Я указал пальцем куда-то в сторону Веги. – Раньше влезешь, раньше слезешь...

– Расскажи про крокодила, потом полезем. Успеем.

– Ну, хорошо. Когда-то у меня был белый крокодил. Не то чтобы совсем белый. Он раньше был зеленый, а потом выцвел. Этот крокодил принадлежал одному мальчику... А может быть, девочке...

И я стал рассказывать историю про белого крокодила. Лара слушала очень внимательно и ни разу не перебила.

Я рассказал все, до самого конца, я первый раз рассказывал кому-то эту историю. Да и вообще, я рассказывал что-то кому-то в первый раз. Не обо всякой ерунде тупой говорил, а просто по-человечески рассказывал, без выкаблучки.

И кто-то меня слушал.

– ...А потом этот крокодил исчез. Я отдал его. Там собирали помощь каким-то детям, и старый... он сказал, что крокодила надо отдать. Я отдал. Как бы не жалею, но хотелось бы... не знаю... Жалею.

Лара промолчала. Я думал, она что-то скажет, но она не сказала. Она подошла к крану и стала взбираться по узкой железной лесенке. Я какое-то время еще поторчал, потом полез за ней.

Лара меня обогнала изрядно. Это оттого, что я лез осторожно и фиксированно, крепко хватался за перекладины, наверняка ставил ногу, а Лара лезла совсем по-другому. Легко, быстро, смело.

Мы поднялись метров на восемь, почти до крыши кинотеатра. Здесь было уже по-настоящему холодно и было видно Гобзикова, он стоял в подъезде на третьем этаже и смотрел на нас, устроив над глазами домик из рук. Лара оторвалась от меня уже совсем, я остался один на высоте, перекладины лестницы были холодные, я натянул перчатки и ускорился.

Взобрался.

На площадке рядом с будкой крановщика стояли пивные бутылки, мусор какой-то, Лары не было. Я поглядел в сторону. Она шагала по стреле. В полный рост, прогулочным шагом. Мне стало как-то неприятно и муторно. Я понял, что мне тоже придется туда лезть. Другого выхода-то нет.

И я полез. Пошел по стреле, стараясь не поскользнуться, стараясь не смотреть на огни кинотеатра, на землю внизу, стараясь смотреть только на железные конструкции под ногами. Я преуспел в этом деле, смог сделать целых девять шагов. После девяти шагов внутренний скот победил внутреннего бэтмена, я плюнул и опустился на четвереньки.

И пополз. Чепрятков был прав.

Черви.

Мы черви.

Стыдно мне было, да, но ничего поделать я не мог. Полз, корябал сталь пупком.

Кран ощутимо раскачивался. В одну сторону, в другую, от этого кружилась голова, хотелось лечь на стрелу и лежать, пока не снимут. Но это было позорно до крайности, еще даже позорнее, чем ползти. Он стрелы тянуло железом, а откуда-то из-за города зеленью, весна набирала обороты, фонарь звякал. Лара дошла до конца стрелы, уселась на самом краешке. Она совершенно не боялась высоты, я подумал, что такое приобретается только тренировкой. Чтобы не бояться высоты, надо частенько с высотой иметь дело. А может, она просто из рода промышленных альпинистов.

Лара болтала ногами в пустоте. Я подполз.

– Голова не кружится? – спросила она.

– Не... Не кружится...

Кружилась на самом деле, еще как кружилась, но я старался держаться.

– Отлично. – Лара достала из рюкзака альпинистскую веревку. – Туда я сама спущусь. Потом буду подниматься. Если не смогу подняться сама, ты меня вытащишь. Сможешь?

– Смогу...

Лара накинула на плечи рюкзак, натянула кожаные перчатки, закрепила веревку хитрым узлом и просто соскользнула вниз. Я охнул.

Лара повисла на стреле, затем спокойно уцепилась за веревку и съехала по ней. Даже очков не сняв.

Зависла в метре над картонной крышей, вышибла ее пяткой и погрузилась в темноту. Через минуту веревка ослабла.

Я лег на железо.

Веревка раскачивалась на ветру, карабин позвякивал о стрелу, я ждал. Иногда глядел в сторону соседнего дома, но Гобзикова не было видно, целиком, во всяком случае. Видел его по пояс и кеды, болтающиеся на шее. Почему-то я очень здорово видел гобзиковские кеды, они были старые, с резиновыми волейбольными мячами. У меня тоже были кеды, но только новые и дорогие. Раньше стоили рубль сорок, а сейчас в магазинах продаются чуть ли не за три тысячи. Мне вдруг захотелось взять да и подарить Ларе и Гобзикову хорошие дорогие кеды, тупая мысль и не к месту, но захотелось. А потом я взял и перевернулся на спину, так что теперь пространство было со всех сторон. Правда, долго не выдержал – не видеть землю оказалось довольно страшно, и я перевернулся обратно.

Я вдруг вспомнил весну год назад. Тогда я был зверски влюблен в Мамайкину, а она таскалась с каким-то типом, у него отец работал в таможне, а сам этот тип был вообще ненормальным, фанател от какого-то Вячеслава Малежика. Мамайкина мне тогда очень нравилась. Год назад мне нравилась Мамайкина, она и сейчас мне, в общем-то, нравится... И еще я сижу на стреле строительного крана в двадцати метрах над землей, такое тоже в жизни случается.

Лары не было. Время шло, а ее все не было. Ни слышно, ни видно. И телефон не звонил. Я лежал на стреле, смотрел в черную дыру и ждал. Из кинотеатра истерическими рывками поднимался хэви-метал, я даже подумывал: не от этой ли нежной и умиротворяющей музыки качается кран?

Я ждал.

Лары не было.

Иногда в дыру в потолке попадал фонарный свет, но так быстро, что я ничего не замечал, кроме каких-то синих бочек.

Потом я перевернулся и свесился со стрелы. Чего она там возится? Минут двадцать уже, не меньше. Сумасшедшая...

Наверняка все это специально, чтобы я тут синевой покрылся. Все они такие. Любят, чтобы за них переживали, жить без переживаний не могут. Почему я должен торчать на раскачивающейся железной штуке и при этом думать о том, что с ней случилось?!

А что, если она так и не появится? Что мне, на этом дурацком кране до утра самого торчать? Тут околеешь... А если на нее там напали? Связали и приближаются! Или еще что... Или сознание она там потеряла, она ведь сегодня уже сознание теряла. Стукнулась головой, упала и лежит в отрубях. Она лежит, а я тут сижу. Надо что-то делать...

Я снова подергал веревку, постарался ее так подергать, чтобы было заметно, что я волнуюсь. Выразительно попытался подергать веревкой, с завихрениями. Завихрялся, дергал, дрыгал, да только все бесполезно, Лара никак себя не проявила. Я покопался в карманах, ничего подходящего не было. Тогда я снял носок с правой ноги, свернул его в комок и отпустил вниз. Носок попал в дыру в потолке, но реакции никакой опять не последовало, носок у меня был недостаточно звонкий.

Все. Делать больше было нечего. Оставалось либо спускаться по лестнице, либо лезть по веревке. За Ларой.

Есть такие ситуации, когда выбора почти нет. Вернее, он есть, но такой, что лучше бы его не было. Вот сейчас. Я мог проползти обратно, до крана, слезть вниз и уйти. И все. Все. После этого вряд ли можно рассчитывать на какую-то жизнь. И даже Гобзиков, скорее всего, даже сам Гобзиков от меня бы отвернулся. И остался бы я один.

Выбор есть.

Я натянул перчатки плотнее, с ужасом перевесился в пустоту и повис на веревке. И тут же понял, что обратно на кран мне взобраться уже не удастся, остается только сползать. Где-то на середине веревки руки не выдержали, и я съехал. Пролетел метров десять, провалился в дыру, больно хлопнулся об пол. Тут же вскочил на ноги.

– Тише! – услышал я Лару.

Но было поздно тишкать, меня уже схватили.

Глава 25 Темная материя

Громадное, косматое, костистое, сцапало, я рванулся прочь, косматое за мной, сбило с ног, навалилось, приложило меня об пол. Звякнула витрина. Тонко и тихо. И сразу громко. Что-то падало вокруг, громыхало, сыпалось стекло, валились какие-то звонкие железки, грохот стоял просто выдающийся.

Роняйка. Опять роняйка! Лара говорила, что она приносит удачу, но пока никакой удачи я не замечал. Хотя, может, она и была, удача, может быть, все, что происходило со мной, и было удачей, тут не разберешься...

– Замри! – велела Лара. – Не шевелись!

Я замер. И не шевелился.

Волосатый лежал рядом, обняв меня тяжелой косматой лапой.

Неандерталец, догадался я. Вернее, его чучело. Умер пятьдесят тысяч лет назад, и его переделали в чучело. А скорее всего просто набили соломой и водорослями какую-то дохлую обезьяну из сухумского зоопарка. Сейчас придет охрана и застанет меня на полу в объятиях этой макаки. Старый будет смеяться. Старый скажет...

Сначала в психушке побывал, потом попытался украсть обезьяну.

Позор.

Никто не шел. Никакой охраны. То ли всем плевать было вообще на все, то ли музыка внизу все заглушала. Музыка. Видимо, сегодня в кинотеатре заседание рок-клуба. Мэр обожает рок-н-ролл, сам шпарит на гитаре в группяке и даже песни сочиняет, только лажевые, к сожалению.

Рокеры раскочегарились по полной, в спину мне бил тяжкий металл, с потолочных балок срывалась пыль, плавно кружившаяся в свете фонаря. Ветер, видимо, стих, и теперь фонарь раскачивался не так сильно, свету было больше.

– Живешь? – спросила Лара откуда-то из-за спины и сверху.

– Да, – ответил я. – Живу.

– Почему спустился?

– Испугался. И спустился. Почему ты так долго? Я там не знал, что...

– Не могла найти. Тут темно было, и глаза долго привыкали.

– Нашла?

– Да.

– А на меня неандерталец свалился, я тут лежу.

– Я слышала.

– Как выбираться будем?

– Не знаю пока. Мне надо подумать. Давай посидим и подумаем. Ты не против?

– Нет.

От неандертальца здорово несло овчиной, а внутри у него кто-то шебуршал, энцефалитные клещи, наверное. Я оглядывался. Ничего интересного вокруг не было. Ящики, коробки, ящики, коробки, бочки пластиковые и железные, деревянная дверь, ведущая, видимо, вниз, трубчатые строительные леса с досками. На досках сидела Лара.

Я осторожно выполз из-под вредоносного чучела. Подошел к веревке, подергал. Я не влезу, я это точно знал. Тогда, когда мы подлили кислоты в «Хаммер» Автола, все обошлось. Во второй раз не обойдется. Погорю. Но мне было как-то плевать.

– Хочешь потрогать камень?

– Камень?

– Угу.

– Хочу.

Лара спрыгнула с лесов, подошла ко мне. А я так все и лежал, рядом с чучелом. Почему-то я даже не сел. Просто вытянул руку. Лара вложила в нее что-то гладкое и одновременно ребристое.

Камень был совсем небольшой, размером с ладонь. С виду обычный окатыш, но, как я уже говорил, со странными, выпирающими в стороны ребрами. Чуть синеватый или зеленый. Тяжелый. Овальный, но не яйцеобразный, яйцом назвать трудно.

– Это колыбель, – сказала Лара. – А внутри он.

– Ну да... – Я приложил камень к уху.

Камень был просто холодным.

– Что мы будем с ним делать? – спросил я.

– Ничего, – ответила Лара. – Спрячем.

– Просто спрячем?

– Просто спрячем. Его нельзя выпускать. Ты представляешь, что начнется, если мы его вырастим? В своем родном мире дракон не может жить спокойно, он погибнет.

– А зачем тогда мы его вообще...

Я осекся. Ну, да, совсем не подумал. Камень с драконом могут вполне найти другие. Любопытные. Жадные. Ну и так далее.

– Мы его спрячем, и он будет спать и дальше, – сказала Лара.

– А если его... ну все-таки разбудить? К примеру? Что он ест?

– Все, – ответила Лара. – Все, что можно есть. Знаешь, дело не в том, что он может есть, дело в том, кого ты хочешь вырастить. Если ты хочешь вырастить друга, надо кормить молоком, медом, овсяным печеньем и кефиром, и тогда он будет добрым и ласковым. Если хочешь вырастить трусливого дракона, то бей его по утрам и давай селедочные головы. А можно кормить его костями, кровью и мясом...

– А ты как хочешь его кормить? – спросил я. – Ну, чем ты бы его, к примеру, стала кормить?

– Я его не собираюсь вообще кормить, я же тебе уже говорила! Просто я не хочу, чтобы кто-то другой начал кормить его мясом. Из этого ничего хорошего никогда не получается... Один человек отыскал колыбель и разбудил дракона. То ли специально, то ли случайно, теперь это уже нельзя узнать, но он начал кормить его мясом. Он кормил его мясом, и валькирия...

– Валькирия?

– Дракон. Опять же, видимо, по незнанию, а может, по глупости, этот человек назвал своего дракона Иблисом. А может, он сделал это специально. Но все это было очень плохо.

– Почему?

– Потому что имя... влияет. Но это неинтересно, об этом уж действительно все знают и так... Дракон Иблис рос очень быстро, и очень скоро ему стало не хватать еды. И тогда дракон начал охотиться. Он вылетал ночью и таскал овец, свиней, коров, а потом... потом дракон перешел на более распространенную пищу. Тогда человек попытался остановить своего дракона, и дракон его сожрал.

– А дальше? – тихо спросил я. – Что случилось потом?

– Потом началась война, – ответила Лара и забрала у меня камень.

– Это потому что...

– Не знаю, – поежилась Лара. – Не знаю, есть ли связь. Но они любят войну, любят. Они ее притягивают. Даже самые добрые. Поэтому я не хочу, чтобы его начали кормить неправильно.

– Понятно. А это... На кого он похож? На ящерицу? Или на динозавра...

Я, к своему удивлению, вдруг поймал себя на мысли, что мне на самом деле это интересно.

Лара засмеялась.

– А чего? Все драконы похожи на динозавров...

– Драконы похожи... Это очень индивидуально, они как собаки. У каждой собаки свое выражение лица – те, кто занимается собаками, знает. Засиделись мы здесь вообще-то, давай, наверное, выбираться...

– А как мы отсюда выберемся? Я не влезу, это точно...

– Не волнуйся, я сейчас кое-что...

Лара замолчала.

– Что? – спросил я.

– Ти-ше... – прошептала Лара.

И я вдруг услышал, что Лара боится. Лара, которая совсем недавно лихо сползла полтора километра по веревке, боялась. Голос совсем не такой был, еще чуть-чуть, и Лара начала бы заикаться.

В воздухе что-то изменилось, он стал плотнее, строительная пыль будто сгустилась, превратилась в плотную густую субстанцию, которой трудно дышать. Затем почти прямо над потолком...

Это походило на помеху. Когда телесигнал сбивается и вместо одной программы на мгновение проскакивает другая. Здесь тоже было что-то подобное. Пространство под потолком дернулось, скомкалось, полыхнуло белым. Лара схватила меня за руку и затолкала в угол, за бочки. Зажала мне рот ладонью.

– Ах ты! – Воздух хлопнул, и на пол с железным лязгом грохнулся человек.

Откуда-то сверху. С крыши, что ли? Здорово запахло скипидаром. И похолодало. Резко похолодало.

Человек треснул кулаком по бетону, затем с металлическим звуком поднялся на ноги. И тут же откуда-то вывалился второй. Второй не лязгнул, брони на нем не было, он упал на спину, стукнулся со звуком скорее пластиковым. Сразу подняться не смог, лежал долго, минуты три, наверное. Первый снял с пояса фляжку и плеснул второму на лицо.

– Не надо воды, – сказал парень в бронежилете. – И так тошнит, сейчас сблевану, честное слово...

– Всегда так, – отозвался человек в броне. – Что ты хочешь, человек не предназначен для...

– Блевать все-таки здорово хочется, – перебил бронежилет.

– Это из-за перепадов давления. Давление скачет, поэтому и тошнит. Как в космосе. Потом привыкнешь.

– Спасибо уж, мне и так... Знаешь, когда я жил в приюте, нас кормили творожной запеканкой, с тех пор мне лишний раз блевать не хочется...

Двое. Лет по пятнадцать, хотя трудно определить. Судя по голосам, лет все-таки по пятнадцать. Может, больше. И похожи. Только на одном черная рыцарская броня – кольчуга, кираса, наплечник, меч из-за спины. А другой был обряжен в громоздкий бронежилет армейского образца, армейские ботинки, на голове шлем защитного цвета.

Они стояли и осматривали зал, морщили носы от пыли, а может, от дебильной и чересчур громкой музыки морщились, рок-клуб сморщит кого хочешь.

– И что? – спросил тот, что был в бронежилете. – Мы опоздали? Она уже тю-тю, наверное?

Он указал на нашу веревку.

– Она нас явно опередила. Плохо дело, Пашка, у нас все время что-то не так. Теперь даже девчонки нас опережают...

– Я не мог раньше, раньше дела были...

– А теперь все осложняется. Сколько у нас времени?

– Часа два, – ответил похожий на рыцаря. – Потом... потом мы застрянем здесь надолго.

Странно, но, несмотря на музыку, я их прекрасно слышал. Лара держала меня за руку, ладонь у нее была холодная и неживая, ногти впивались мне в кожу.

– Успеем найти? – спросил бронежилет.

– Нет. Я не знаю, где она живет, только город знаю.

– Откуда?

– Агентурная сеть, работаем помаленьку. В каждом нужном городе...

– А как ты определяешь нужные города?

– Просто. Есть у меня один знакомый картограф, он отошел от дел, но иногда оказывает мне услуги. Окидывает внутренним взором ойкумену...

– Настоящий Коровин, что ли?

– Он. И многие-многие другие преданные идеалам Владиперского Деспотата!

Парочка расхохоталась. Рыцарь сказал:

– Я знаю, что она здесь, я знаю, что горын будет здесь еще два дня – выставка-то разъездная. Совпадение. Не совпадение, конечно, совпадений не бывает...

– Судьба. – Бронежилет хихикнул. – Ваше любимое слово.

Рыцарь промолчал. Он вытащил из-за спины длинный узкий меч и принялся задумчиво поглаживать лезвие.

– Ты думаешь, это все-таки она? – Бронежилет кивнул на нашу веревку.

– Конечно, она. По-другому просто не может быть. Почувствовала горына, это неосознанно, но почувствовала, заволновалась, она мимо никогда ведь не пройдет...

Я понимал. Что «она» – это, наверное, Лара. Понимал, что «горын» – это, видимо, спящий дракон. Только, блин, двести тысяч раз я не мог понять, что тут, к чертовой матери, происходит вообще!

Кто эти двое?

Крапива...

Видимо, тоже грабители. Как и мы. Видимо, тоже забрались сюда за камнем. Тоже как мы. Наверное, какие-нибудь ролевики... Откуда они знали про Лару? Не знаю. Видимо, когда-то они были знакомы.

Все знакомы с Ларой.

– Какие-нибудь идеи в голову приходят?

– Можно сделать так, – сказал бронежилет. – Захватываем тутошнее Управление внутренних дел, добываем адрес, едем по адресу, берем вертолет...

– Не успеем, – покачал головой рыцарь. – Два часа – максимум.

– Тогда я могу остаться здесь. Я найду ее за день...

– Найдешь, – согласился рыцарь. – А за сколько тебя найдут твои друзья с базы? За полчаса? За час? Они уже тебя, наверное, засекли...

– Вряд ли так быстро, – усмехнулся бронежилет. – Часов шесть понадобится. Так что есть время... А может, бросим, а? Зачем нам этот горын? Успели бы раздобыть обычного оружия – здесь, кажется, кадетский корпус есть.

Внезапно Лара сжала мою руку, затем отпустила и вышла из-за бочек. Я остался прятаться.

Бронежилет рассмеялся. Рыцарь покачал головой.

– Привет, Пашка, – сказала Лара.

– Ну, привет, – сказал рыцарь. – Хорошо выглядишь, особенно в лунном свете. Волосы перекрасила? Тебе идет серый. Знаешь, с тех пор, как ты удрала... Зачем ты удрала, кстати?

– Я не удрала. Я вернулась.

– Ты удрала. Ты удрала, а я хотел с тобой поговорить...

– Откуда ты знаешь, что я здесь?

– Я знаю все. Я знаю даже...

– Что ты делаешь здесь? – оборвала Лара.

– Что я делаю здесь, – усмехнулся рыцарь Пашка. – Так, зашел поглядеть на грязные бочки, на все это дерьмо...

Пашка взмахнул мечом, разрубил толстенную стойку лесов, на пол перекосились доски, пыль стала гуще.

– Ты его не получишь, – негромко сказала Лара. – Не получишь.

– Мы с тобой уже говорили про это. Мне не очень хочется вспоминать...

– Мне тоже не хочется вспоминать. Но вы не получите его. Вы уйдете. Я не хочу, чтобы ты превратил его...

– Хватит, а? – попросил Пашка. – Ты же сама понимаешь, что мне нужно оружие. У нас противостояние...

– Плевать мне на ваше противостояние. Ты его не получишь.

Повторила Лара.

– Лара, может, не надо? Мы все равно ведь возьмем...

– Я хочу с тобой поговорить по-хорошему. Я прошу тебя, Пашка. Не надо! Ты же нормальный, ты же все равно не сможешь его воспитать...

Рыцарь расхохотался.

– Не надо, Пашка? – попросила Лара. – Ты не представляешь, как это непросто... У тебя не получится правильно его воспитать...

– У меня уже получилось! – резко ответил этот Пашка. – У меня уже получилось! Три раза!

Бронежилет усмехнулся.

– Что?!

– Да! – выкрикнул Пашка. – Три! У меня их уже три! Ты думала, что ты одна у нас такая сверхумная?!

– Пашка...

– Три! Их у меня три!

Лара спрятала руки в карманы куртки.

– Их у меня три! – снова крикнул Пашка. – Щек, Кий, Хорив! Аз, Буки, Веди! Илья, Алеша, Добрыня! Они слушаются меня, как дети! Огонь идет за мной, Лара! Их никто не может остановить! Тоже мне, противозенитные комплексы...

Рыцарь снова взмахнул мечом, соседние с ним бочки разошлись по экватору, на пол потекло черное и пахучее.

– Орлов... – Лара глядела то на одного, то на другого. – Это где...

Это где сожгли завод противовоздушных ракет. Найм, финская агрессия, небесные пределы под угрозой, я вспомнил.

– Это ты? Это вы сделали?

– Мы, – улыбнулся рыцарь. – Я. И это только начало. Один маленький военный заводик одной маленькой военной корпорации! Скоро он поймет! Скоро эта скотина поплатится за то, что он сделал с нами!

– Пашка...

– Они умоются кровью!

– Ты... ты... предатель, – тихо сказала Лара.

Рыцарь Пашка рассмеялся.

– Мы оба предатели. – Он спрятал меч в ножны, за спину. – И ты – гораздо хуже меня, ты сама это знаешь...

Неожиданно дверь открылась. Я совсем забыл про дверь, она даже не открылась, а просто врубилась в стену. На пороге образовался сначала один человек, затем другой. Оба в черной чоповской форме и с пистолетами на изготовку.

Охрана.

– Стоять! – рявкнул один. – Всем стоять!

– К стене! – добавил второй. – Мордой в стену, ребятишки!

Никто не пошевелился.

– Я сказал, к стене! – заорал охранник.

– Не надо... – прошептала Лара.

И почти сразу же...

В руках у бронежилета сами собой оказались длинные пистолеты. С барабанами. Револьверы. Очень быстро.

И он выстрелил.

Охранников швырнуло на стену. Они с удивительной синхронностью хряпнулись о штукатурку и осыпались к плинтусу.

И не встали.

Невозможно. Это было просто невозможно, этот тип пристрелил двух человек! Просто так, одним движением.

– Отдай, прошу тебя, – терпеливо попросил Пашка.

Об охранниках он не сказал ничего, этот бронежилет только что убил двух человек, а вся эта компания этого даже не заметила!

– Отдай его, – попросил рыцарь.

– А то что? – спросила Лара. – А то...

Бронежилет выстрелил снова. Лара упала лицом вниз.

– Зачем? – спросил рыцарь.

Бронежилет не ответил.

– Можно было и не стрелять...

– Ничего страшного. – Бронежилет спрятал револьверы и направился к Ларе. – Немного боли, это даже полезно...

Он довольно бесцеремонно перевернул Лару на спину.

– Убери руки! – злобно сказал Пашка.

– Чего?

– Убери руки! – Пашка оттолкнул стрелка.

Тот иронически покачал головой. Я уже не очень думал, просто выскочил и кинулся на этих гадов. Задавить. Разорвать. Размазать.

Я орал это, кажется, даже вслух.

У этого бронежилета была прекрасная, даже какая-то чудовищная реакция, он, конечно же, выстрелил.

Попал мне в левое плечо, меня отбросило к ящикам. К очень твердым ящикам.

– Больше никого? – спросил Пашка.

– Нет, – ответил стрелок. – А это, надо полагать, твой конкурент...

– Помолчи.

Пашка стал быстро обыскивать Лару, я видел это.

Лара пыталась сопротивляться, но Пашка бережно и профессионально это сопротивление гасил. А я с удивлением отметил, что я не мертв. Все болело, я не мог двигаться, но я был не мертв. Я слышал, видел, только пошевелиться не мог. Контузия, наверное, такое бывает при контузии. Болезненными щипцами тебя отрывают от собственной тушки и погружают в низкоскоростной блендер.

– Лар, отдай.

– Нет!!! – закричала Лара.

Бронежилет щелкнул курками.

– Стой! – Пашка загородил Лару. – Хватит... Отдай!

– Нет!

И тогда Пашка ударил.

Я попытался вскочить, этот пистолетчик оказался рядом со мной и треснул меня рукояткой револьвера. Коротко, небольно, эффективно.

– Уходим! – сказал другой. – Я начинаю!

Перед тем, как отключиться. Я увидел. Что-то.

Пустыню. Белого цвета пустыню. Холод. Значит, это был снег... Снова стало холодно, очень холодно – и вдруг я увидел странное, увидел город, залитый льдом, утонувшие в снегу дома и странную птицу, летевшую под сизыми облаками. И...

– Вставай!

Кто-то тер мои уши.

– Встава-ай!

Я открыл глаза.

Это была она. Ну вот, теперь меня из-за нее чуть не пристрелили. Лучше бы я сходил к Мамайкиной, мы бы с ней посидели, поболтали, поцеловались бы, что ли. А здесь мы, пожалуй, не посидели, а чуть не поседели, а поцеловался я только с пулей.

В чем, согласитесь, удовольствия мало.

– Куда он попал? – спросила Лара.

– Ты как?

– Нормально. Куда он попал?

– В плечо... А потом в голову. Стукнул...

Я потер место попадания. Оно было горячее и слегка пульсировало. Я потрогал голову. Маленькая шишка. Не болит. Профессионально.

– В сердце хотел, гад, промахнулся...

– Не, не промахнулся. Он не промахивается. Почти никогда. Он попал, куда хотел попасть. В плечо, значит, в плечо. Будет синяк, и все, может, электрофорез сделают. Это пластиковые пули.

– Почему? – не понял я. – Почему пластиковые?

– Сегодня он не хотел никого убивать.

– А охранники?

– Тоже пластик. Тоже скоро очнутся. Поэтому надо уходить.

– Кто это? – спросил я. – Кто они?

У стены и в самом деле застонал охранник.

– Так... Это долго рассказывать, но я обязательно расскажу, потом...

Голос Лары поменялся. Голос был деловой, спокойный, даже уверенный.

– А где камень? – спросил я.

– Его нет, – коротко ответила Лара.

Она поставила меня на ноги. Мне хотелось спросить, кто это был. Что за бараны? Но Лара меня опередила.

– Надо уходить, – сказала она. – Сейчас здесь будет охрана.

Лара с вращением подергала за веревку, веревка свалилась, Лара спрятала ее в рюкзак. Подобрала мой носок, сунула мне в карман.

– Уходим.

Дверь была открыта, мы пошли.

Выбрались в узкий, заставленный строительными банками коридор. Спустились по винтовой лесенке. Снова коридор, затем бытовая комната, затем фойе.

Я держался за Ларой, шагал. Плечо болело.

В фойе была маленькая паника. Так мне поначалу показалось. Все бегали туда-сюда, дебильно прыгали, натыкались друг на друга, орали и даже дрались. Так мне показалось сначала. Потом я понял, что это не паника, это просто рок-клуб.

Мы продрались через бесноватых рокеров к выходу, охранник на нас даже не посмотрел.

Гобзиков поджидал нас прямо посреди площади. Гобзиков мялся, маялся, трусил и грыз кед.

Глава 26 Солнечный сокол

В пятом классе меня первый раз сильно побили. Это было еще до Лицея, я шагал по школьному коридору и случайно наступил на ногу одному там. Он был на четыре года старше, и его два приятеля были тоже на четыре года старше, они меня долго пинали и сломали ребро. Никто тогда за меня не заступился.

Вообще-то это было не так уж и больно. Обидно только.

Гобзиков приперся ко мне с самого утра, в семь часов двенадцать минут, даже раньше, наверное. Сказал, что всю ночь не спал, всю ночь думал. Не знаю, какая там уж ночь, я вернулся домой в четыре.

Проспал три часа всего. В последнее время я очень мало спал, это очень причудливо влияет на восприятие.

Гобзиков приперся, устроился на краешке стула и спросил:

– Что же там произошло, а?

– Ну, видишь ли, Егор...

На самом деле я не знал, что произошло. Я еще не успел хорошенько подумать на этот счет. Вывалившиеся из воздуха друзья меня несколько озадачили.

Этот суперстрелок еще... какая-то фантасмагория. Прикидывать если так. Сегодня ночью мы отправились за спящим в камне драконом. Но за драконом пришли еще другие.

Кто они?

Лара их знает. Лара их очень хорошо знает. Я звонил ей утром, она ответила, но говорила как-то чересчур спокойно. И она ни слова не сказала о том, что произошло. Видимо, не хочет разговаривать по телефону. А что произошло вообще?

Залезли за камнем с драконом.

Мы залезли за камнем с драконом, драконы спят в камнях цвета неба миллионы лет, дракон – это свет, собранный в точку, пасынок Большого Взрыва. В пыльном ящике, судя по вензелю, сигарном, он и лежал. Лара бы стала кормить его йогуртом. Мюсли, ирисками, желтыми яблоками. А я бы стал носить его на прогулку в кармане, совсем как попугая или черепаху, но предварительно мы бы долго придумывали ему имя.

У меня было бы много вариантов. Я бы уж придумал.

Ну, например,

Боб. Прекрасное имя для дракона.

Айк. Прекрасное имя для дракона.

Клык. Прекрасное имя для дракона.

Алькор. Прекрасное имя для дракона.

А Лара пила бы чай из кружки с надколотой ручкой и не соглашалась. Ей не нравилось ни одно из предложенных мною имен, она хотела назвать дракона либо Барсиком, либо Лехой.

Я спорил, я говорил, что Леха – это несерьезно, совершенно несерьезно, Лехой можно назвать пони, ну, на крайний случай кенгуру домашнего. А Барсик так и вообще смехотворно, разве можно называть Барсиком огненную птицу? Разве можно назвать барсиком «Су-27»? Барсиком можно назвать кошака, в крайнем случае доберман-пинчера или ротвейлера, но никак уж не дракона, не драконье это имя совсем.

Лара говорила, что если мне не нравится – я могу валить, это не мой дракон, а ее, на что я отвечал, что дракон и мой тоже, я принимал участие в его выручении. Лара смеялась и замечала, что мне не то что дракона, мне единорога паршивого доверить нельзя, у меня же все из рук валится, я сам давно превратился в одну большую роняйку.

Мы бы ругались весь вечер, писали бы имена на бумажках, комкали бы их и кидали в корзину. Лара бы угощала меня самодельным треугольным печеньем, а я бы несколько раз сварил настоящий шоколад с коричными завитушками.

Гор. Солнечный сокол на плече Амон Ра. Прекрасное имя для дракона. Я вырезал бы его на табличке из золота, а когда пришло бы нужное время, мы двинулись бы в сторону поля с прихотливым наклоном травы. Мы подбросили бы его высоко, и Гор поймал бы свой первый ветер...

Стоп.

Я испугался.

Потому что я понял вдруг, с кем встретился сегодня ночью. Или, вернее, с чем.

Сегодня ночью, сидя на пыльном полу в метре от опрокинутого чучела неандертальца, я, кажется, понял.

Я понял не то, что Страна Мечты существует, нет.

Я понял, что знал это всегда.

Это было... наверное, невесело.

– Что же там все-таки произошло... – ныл Гобзиков. – Знаешь, мне послышались какие-то выстрелы...

– Да? – удивлялся я.

– Да, мне показалось, что стреляли. Кто стрелял, а?

У Гобзикова был действительно отличный слух, Гобзиков слышал на километры.

– Там что-то... – сказал я. – Металлисты подрались, кажется... Охранник стрелял из травматического пистолета.

– А где дракон? Дракона-то вы нашли?

– Тебе Лара расскажет, ты ей позвони. А мне пора собираться, мне же еще учиться надо иногда. А ты позвони.

– А она... С ней все в порядке?

– С ней все в порядке, – ответил я.

Надо было прийти в себя, надо было идти на уроки. Хорошо Гобзикову, у него освобождение. Он просто вечно освобожденный, мне бы такую свободу. А мне еще учиться надо, между прочим.

А как я могу учиться, когда у меня перед глазами... Перед глазами Гор, в голове будто чугун.

– Ты сам, Егор, когда собираешься на учебу? – зачем-то спросил я.

– Через недельку, наверное... Слушай, а как ты вообще относишься к Стране Мечты?

Понятно. Главный вопрос, причина бессонницы, червь сомнения. Кризис веры.

– Это ты у меня спрашиваешь? Как я отношусь к Стране Мечты?

– Ну да... – Гобзиков смутился. – У тебя.

Я даже из кровати выскочил от злости.

– Это у тебя брат пропал! Егор! Это тебя из петли вытаскивали! Или ты и не собирался вешаться?

Забавная идея. А вдруг Гобзиков и в самом деле не собирался вешаться?

– Ты что, тоже тогда дурака ломал? И вешаться не собирался?

– Да собирался я! И брат у меня пропал! А мать со мной три года почти не разговаривает!

Гобзиков проорал это прямо мне в ухо.

– Ты не веришь...

– Я верю! – сурово сказал Гобзиков. – Верю! Но просто все так это... как-то...

Гобзиков меня разозлил. Как, вообще, так можно? Столько лет искать и верить, а потом вдруг начать сомневаться...

– Егор, ты знаешь историю про Луну и Королева?

– Нет.

– Я тебе расскажу. Когда собрались послать первую станцию на Луну, то возникла одна смешная проблема. Один астроном вдруг заявил, что поверхность спутника может быть жидкая. Там могло быть восемь метров пыли. И станция могла попросту в этой пыли утонуть... И вот все эти инженеры стали спорить – есть ли пыль на Луне или нету пыли на Луне, и спорили долго, тупо и бессмысленно. В результате всего этого станция никак не могла стартовать. Они все спорили и спорили, спорили и спорили. Это так достало Королева, что он издал специальный указ. В котором своим волевым решением объявил Луну твердой.

– И что?

– Он оказался прав.

Гобзиков кивал.

– Так вот, я тебе говорю с полной ответственностью, Егор, Страна Мечты существует. И все.

– Доказательства...

– С доказательствами любая сволочь в нее поверит, Егор! В этом вся фишка! Надо верить без доказательств. Ну вот ты мне веришь?

– Ну да, наверное...

– Ты мне веришь. И я тебе говорю – она существует! Вспомни карту в сарае, которую я хотел у тебя купить. Это же доказательство! Не знаю, твой дед... или отец ее нарисовал! Он же нарисовал ее!

– А если это выдумка? – голос Егора дрогнул.

– Какая выдумка?! Гобзиков!!! Я точно знаю, она есть!

Она есть.

Вдруг я вспомнил. Вспомнил деловой голос Лары сегодня ночью, после всей этой стрельбы. Вспомнил, как она стала вдруг спокойной и целеустремленной. Вспомнил белого крокодила. И я понял, что она не просто так стала чересчур деловитой, она стала деловитой потому, что она все решила.

– Егор!

– Что?! – Гобзиков вздрогнул.

– Она собирается туда.

– Куда? – ступанул Гобзиков.

– Туда. В Страну Мечты эту чертову! Прямо сейчас собирается!

– Да...

Рожа у Гобзикова сделалась такая растерянная-растерянная, что мне даже смешно как-то стало, хотя смешного было тут с ноготь.

– Она прямо сейчас собирается туда, я понял, – сказал я.

– Да...

Гобзиков впал в какое-то нелепое состояние, вертелся, осматривался, улыбался как-то.

– Да.

– Мне кажется... – Я вскочил. – Мне кажется, ей надо помочь, Егор. Я ей звонил, а она... как-то странно говорила. Слушай, там вчера... Я не могу рассказывать, может, ей не понравится, она сама расскажет. Только это... Не надо оставлять ее одну сейчас. Ей вчера туго пришлось, Егор. Мы должны помочь ей! Ты давай, бери мой мопед и вали на улицу Дачную.

– Ну да...

– А я в Лицей! Мне кажется, она зайдет туда! Давай, побежали!

Гобзиков рванул к выходу.

– Стой!

Я достал из-под кровати старый башмак. Башмак был копилкой. Сбережения – все нажитое непосильным трудом. Развязал шнурки, распотрошил запасы, выдал Гобзикову половину.

– Я это... – Гобзиков смотрел на деньги. – Все...

– Все, что надо, купи! Если не застанешь ее дома, купи всего! И еды какой-нибудь. И все сюда вези! И это... Купи кеды. Три пары. Только чтобы хорошие были.

– Я чеки принесу...

– Вали! Время идет! – заорал я, и Гобзиков убежал. Через минуту у ворот застрекотал мопед, Гобзиков укатил. Справился с моей машиной. Молодец.

Я вызвал такси и стал одеваться. Надо было приехать пораньше, чтобы встретить ее во дворе. Во дворе. Чтобы мы не заходили внутрь, я бы ей сразу все сказал, и мы бы поехали. А Гобзиков притащил бы уже еду и кеды, кеды очень нужны – в них ноги почти не натираются.

Я одевался, промазывая мимо туфель, а в башке прыгало только одно – успеть бы.

И еще я думал, вернее, боялся. Боялся, что опоздал.

Я не хотел опаздывать.

Я не хочу опаздывать.

Такси тащилось медленно, таксистов нынче строили по правилам: несовершеннолетних на передних сиденьях не возить, больше шестидесяти не разгоняться. Машина шла медленно, медленно, как смола. Таксист слушал Паганини. Это было неправильно – Паганини быстрый, дорога медленная.

К Лицею успел за пятнадцать минут до начала. Во дворе было уже изрядно народа. Торчали, дышали воздухом, ходили туда-сюда, занимались своими тупыми и гнусными делами. А когда показался я, что-то с ними произошло. Они все как-то напряглись и стали на меня поглядывать. Я шагал ко входу, а они на меня поглядывали, будто у меня на спине было написано «Лох».

До входа я не дошел, в этот день не судьба мне было дойти до входа. Хохот был жизнерадостный и издевательский. Так мог смеяться только один.

Угу. Чепрятков.

Крапива...

Чепрятков стоял возле стены гаража. Рядом с ним стояли еще люди, далеко не лучшие люди Лицея им. Салтыкова-Щедрина. Из разных классов. Все мужеского полу, Шнобель среди них. Все они чему-то очень сильно радовались.

Чепрятков засмеялся явно в мою сторону, я пригляделся и увидел, почему он так счастлив. На скамейке возле гаража сидел кот. На шее у него болталась веревка, конец веревки был хитроумно пропущен через спинку скамейки. Каждый раз, когда кот дергался, петля стягивалась, и кошак начинал задыхаться. Глаза выскакивали, уши прижимались к голове, лапы психозно скребли по бетону. Народ смеялся.

Кто-то искренне, кто-то потому, что смеялся Чепрятков. Ради справедливости я отметил, что определенный комический эффект во всем этом, безусловно, присутствовал. Дело в том, что на голове у кота красовалась шапочка, вырезанная из половинки скорлупы кокосового ореха. Для подтверждения, что это именно кокос, а, к примеру, не фундук-мутант, на шапке имелся скотч с ручечной надписью «кокос». Шапочка была плотно привязана к кошачьей башке синей изолентой. Вид у кота был глупый, но смешной.

Прозрачный намек, тонкий. Хотя совсем не тонкий, толстый, как вековой кедр.

Я подошел к коту. Компания расступилась. Все уставились на меня. Шнобель смеялся жизнерадостно. Слишком уж жизнерадостно, если человеку действительно весело, так жизнерадостно он не смеется.

– Здравствуй, Кокос, – подмигнул мне Шнобель. – Как настроение?

– Смешно, – сказал я.

– Да, смешно... – согласился Шнобель.

– Смешно, что парень ходит в таких бабских штанах.

Я указал на штаны Шнобеля. Джинсы были белые, шелковые, обтягивающие, не штаны даже, а лосины какие-то. Куртка коричневая, кожа бизона, буффало булл.

– Да брось ты, – отмахнулся Шнобель. – Пойдем в «Бериозку» сегодня...

– С засранцами я никуда не хожу, Носов, – сказал я. – Сходи вот с ним.

Я указал на Чепряткова.

Чепрятков веселился. Но я прекрасно видел, что Чепрятков не веселится, видел, что Чепрятков зол, Чепрятков очень зол.

– Ну ты... – растерянно произнес Шнобель. – Ты сам...

Неожиданно появилась Халиулина. Халиулина была красная от злобы и праведного возмущения. Она растолкала мальчишек и направилась к коту. Бухнулась на колени и принялась распутывать веревку.

– Ну вы и гады! – говорила Халиулина, стараясь распустить удавку. – Ну вы и сволочи...

Удавка растягивалась плохо, кот извивался и старался высвободиться самостоятельно. Некоторые ребята потихоньку расходились, не все люди такие плохие, как кажется им самим. Кот бился, кусал и царапал Верку, руки у Халиулиной были уже в укусах и царапинах, но она не отступалась.

День пах кровью, уже с утра.

– Такие сволочи, дрянь, паскуды...

Халиулина морщилась то ли от боли, то ли от отвращения к людям, пальцы у нее были перемазаны кровью, синяя кофта тоже испачкалась. Наконец ей удалось отцепить кота, Верка прижала его к груди и направилась ко входу в Лицей. Чепрятков попытался встать на пути Халиулиной, но она неожиданно злобно толкнула его правой рукой. Левой прижимала к плечу притихшую животину. Халиулина была на полторы головы ниже Чепряткова, но Чепрятков не стал с ней связываться, с усмешкой отодвинулся и пропустил.

– Дура уродливая... – отпустил в спину Шнобель.

– Эй, Носов. – Я повернулся к Шнобелю. – А ты знаешь, с тобой и в самом деле что-то не так.

– Что?! – Шнобель машинально заглянул себе за спину.

– Ты просто говно, – сказал я.

Чепрятков захлопал в ладоши.

– А ты дешевка, я тебе уже говорил! – огрызнулся Шнобель. – Связался с неудачниками, а твоя Лара – дешевая...

Я шагнул к нему, но между нами оказался Чепрятков, у Чепряткова была отличная реакция.

– Кокос-Кокос, – сказал Чепрятков. – Нехорошо...

– Отойди, недоносок, – сказал я.

Хотя и прекрасно понимал, чем для меня это закончится.

– Ты мне должен, Кокос. – Чепрятков улыбнулся. – Недоноска я пропускаю, но ты мне должен.

– Что должен?

Но Чепрятков не сказал что. Он вдруг резко нагнулся ко мне, а когда я понял, зачем он нагнулся, я уже падал. Чепрятков быстро ударил меня головой в переносицу. Я успел. Сантиметром ниже – и Чепрятков сломал бы мне нос, а так я просто свалился на асфальт.

День восхитительно пах кровью, только теперь это была уже моя кровь. Я лежал и видел, как она заполняет маленькие трещины в асфальте, это было забавно и красиво. В последнее время меня слишком часто что-то били...

– Я предупреждал, – сказал где-то наверху Чепрятков. – Я предупреждал тогда, все слышали! Что, если узнаю, кто выставил меня на деньги, – убью!

– Какие деньги... – не понимал я.

– Такие деньги. Меня оштрафовали, Кокос, ты забыл? Я должен был оплачивать лечение Киллиана, или ты и это забыл? А кто Киллиану кислоты в штаны напустил? Ты.

– Шнобель...

Я попробовал встать и тут же снова упал, на этот раз не головой, на этот раз Чепрятков ударил коленом. Коленом получилось больнее.

– Ты и твой прыщавый дружок – вы очень удачно тогда подрались в раздевалке, чтобы никто не подумал, что вы заодно! Пусть даже не появляется в Лицее – раздавлю! Хитрожопые какие...

– Шнобель...

Следующий удар был не такой сильный, я успел закрыть лицо локтями, успел увидеть мелькнувший перед глазами белый шелк. Шнобель пнул меня в лицо.

– Пора поговорить конкретно, – сказал Чепрятков.

Он схватил меня за руку и поволок по асфальту, за гараж, к кочегарке.

Я пытался трепыхаться, но получалось у меня не очень умело.

В голове выли какие-то волки, пахло кровью, я открывал глаза, видел Шнобеля и еще каких-то хмырей, решивших присоединиться к потехе. Шнобель улыбался.

Чепрятков заволок меня в угольный сарай, бросил на пол. Пинал сосредоточенно и долго, под конец я уже ничего почти не соображал. Уголь больно втыкался мне в спину, но глаза я все-таки иногда разлеплял.

Шнобель стоял рядом. Я видел его. Он притоптывал каблуком по здоровенному куску угля и приговаривал:

– Давай, давай, давай...

Самый короткий день.

Глава 27 За горизонт

Жил-был один ученый. Биолог. Изучал зоопсихологию. То есть то, как ведут себя животные в разных условиях. Ученый был очень хорошим биологом. Даже больше, он был прирожденным биологом. Животные его очень любили, он мог приручить крокодила, которого вообще нельзя приручить. У него дома поселилась даже маленькая анаконда, так вот, эта анаконда так его любила, что иногда по ночам забиралась даже к нему в постель, чем очень пугала жену биолога.

У биолога была жена. Она была самая красивая и самая добрая. И еще она была самая умная и тоже занималась научной работой. В одной лаборатории открывала новый вид энергии, которой должно было хватить человечеству навсегда. Супербатарейку.

У биолога была дочь. Маленькая девочка. Дочь обожала волшебные сказки, истории про рыцарей, принцесс и трубадуров и другие приключения. Однажды отец как бы в шутку спросил, что хочет дочь получить в подарок на день рождения. Дочка застеснялась, а потом сказала, что хочет дракона.

Отец засмеялся и пообещал, что он подарит ей дракона к шестнадцати годам. У него есть знакомый инженер-генетик, он занимается проблемой создания неоморфов, то есть не существовавших ранее существ. Сейчас у него нет еще нужной технологии, но со временем эта технология будет. И тогда он сможет сделать дракона.

Девочка поверила. И стала ждать своего дракона.

Они жили хорошо и счастливо. Однажды жена ученого, мать девочки, проводила опыт, и взорвался физический прибор, стабилизирующий магнитное поле... В общем, термоядерная реакция из управляемой перешла в неуправляемую. Маленькое солнце.

От лаборатории ничего не осталось, все выгорело, а земля на метр в глубину сплавилась в стекло. Само собой, все, кто находился в лаборатории, испарились. Исчезли. Не удалось найти даже образчика ДНК. Но ученый не верил, что его жена погибла. Он верил, что она ушла в другое пространство.

Он помнил одну теорию. Про черные дыры.

Черная дыра – сверхмассивная звезда. Если бы на Земле возникла черная дыра, то планета свернулась бы в объект диаметром меньше сантиметра. Масса черной дыры так велика, что ничто не может подняться с ее поверхности. Даже луч света. В черную дыру можно только попасть, выбраться из нее нельзя. Что происходит там – неизвестно. Пространство изменяется. Время изменяется. Исчезают причины, исчезают следствия, исчезает все. Граница, за которую не может подняться даже луч света, называется горизонтом событий.

Выдвигалась весьма экстравагантная теория, что за горизонтом событий находится место, куда попадают души людей после смерти.

Если говорить проще, там находится рай.

Или ад.

В ад и рай биолог не верил. Но его внезапно захватила идея, что за горизонтом существует место, где обитают покинувшие нас. И он стал думать, как прорвать горизонт. Еще в студенчестве он слышал, что если взорвать все наличествующие на планете запасы ядерного оружия, то возникнет мини-черная дыра. Вполне могло быть, что при эксперименте, в котором погибла его жена, возникла примерно такая же ситуация. Пространство искривилось, и открылись двери в неведомое. И она туда ушла.

И биолог стал думать. Взрывать ядерное оружие было нельзя. Возможно, барьер бы и удалось сломать, но только вместе с самой Землей. К тому же он был биологом и к ядерному оружию доступа не имел. Барьер был непреодолим.

Биолог долго был в депрессии, а потом долго лечился, почти год. За этот год он поседел почти наполовину. А его дочка кочевала по детским домам. Когда ученый вылечился от недуга, он забрал дочь из очередного приюта. Они переехали в маленький городок на юге, несколько километров до моря. И стали жить. Дочка вела хозяйство. Жарила рыбу и выращивала овощи. А ученый снова вернулся к старым опытам. Он исследовал нервную деятельность, изучал поведение крыс. И однажды ему в голову пришла идея сделать крысу-убийцу. Крысу, которая обладала бы сверхспособностями.

Ученый создал крысу-убийцу и запустил ее в лабиринт, из которого не было выхода. Серия опытов привела к весьма неожиданным результатам. Примерно через полтора года после этого на заброшенной военной базе в тайге был запущен проект «Двери». Задачей проекта было отыскание возможности проходить через любые препятствия.

Была разработана система отбора, которая должна была выявить в человеке необычайные способности, в том числе и способность проходить сквозь препятствия. Путем просеивания широких масс населения. Использовались при этом весьма жестокие методы. Даже, можно сказать, фашистские методы.

Однажды на базу случайно попал мальчик, и дочь биолога, которая, конечно же, перебралась на базу вместе с отцом, очень подружилась с этим мальчиком. Они везде ходили вместе. Этот мальчик был очень необычным мальчиком, он обещал подарить девочке дракона, он знал, где его можно взять. И дочь биолога ему почему-то поверила.

А потом произошло страшное. Девочка узнала, что мальчик не просто так находится у них на базе, девочка узнала, что мальчик тоже участвует в проекте. В качестве подопытного кролика. Она просила отца не использовать мальчика, отпустить его, но на дочь биолог уже не обращал внимания, проект «Двери» завладел его сознанием. Биолог хотел прорваться за горизонт.

Мальчик стал первым, кому это удалось. Он исчез и вернулся. И забрал девочку с собой.

В мир, находящийся за горизонтом событий.

Этот мир оказался чудным миром. В нем жили сказочные существа, в нем было много места, и в нем совсем не было взрослых. И в нем сбывались все желания. Главное было по-настоящему захотеть. Мальчик сдержал слово, он подарил девочке дракона. Маленького, слабого, почти полумертвого. Чуть больше цыпленка.

Девочка была счастлива. Она имела все, о чем мечтала. Свое маленькое королевство, свой замок, даже своего дракона. Мальчик, ее друг, занялся другими делами, воевал, скакал на конях, радовался жизни.

Иногда, навоевавшись, он приезжал к ней в гости. Они сидели у ручья, пили чай или ели мороженое, смотрели на двойные звезды. Всех звезд на небе той страны было по две. Девочка учила его разговаривать с животными, у нее был талант ее отца, животные ее слушались.

И им было хорошо вместе. Им было хорошо вместе. Хорошо.

А потом возникли сложности. Однажды мальчик вернулся злой и усталый. Он рассказал, что обнаружил – проект «Двери» не оставил их в покое. Руководство проекта желало обладать секретом проникновения, руководство проекта желало осваивать новые территории. Руководство им интересовалось.

«И надо их остановить», – сказал мальчик.

И началась Большая Война.

Мальчик делал все, чтобы не пустить взрослых в свой мир. Он собрал свою армию, он организовал разведку, он провел несколько мероприятий, направленных на предотвращение агрессии.

Мальчик изменился. Он стал целеустремленным, жестким и сильным, он стал приезжать реже. А когда приезжал, то либо спал – спал, даже не снимая брони, – либо строил планы Войны. Чай он больше не пил, поскольку считал, что чай ухудшает реакцию. От него стало пахнуть гарью. Гарью, порохом, железом. А иногда от него пахло кровью.

Они стали ругаться. Ругались и из-за пустяков, и из-за не пустяков. Она говорила, что он зря старается, что никакой угрозы нет, что угроза исключительно в его голове, что ему надо отдохнуть...

Он не хотел отдыхать. Он кричал, что нельзя успокаиваться. Если успокоиться, то скоро тут ничего не будет. Будут они. Они, они, везде будут они!

Девочка и мальчик ругались, он вскакивал на страшного черного коня и уезжал.

Она плакала, а потом отправлялась летать на своем драконе.

Но постепенно и она стала замечать. Что прекрасный мир, окружающий ее, изменился. В мире появилось оружие. Слишком много оружия. И это было уже не обычное оружие – луки, арбалеты, мечи и алебарды. Это было огнестрельное оружие. Револьверы, пистолеты, штурмовые винтовки, пулеметы. Появились даже бластеры.

Она подозревала. Она очень сильно подозревала. Только один из всех мог свободно проходить через горизонт. Относительно, конечно, свободно, прорыв требовал очень много сил. Но он мог. Он мог таскать оружие.

Оружия стало много, и появились банды, появились какие-то темные личности, появились негодяи. Даже погода – и та испортилась.

Однажды он приехал со стрелой в плече. Наконечник достал почти до кости, он выдрал его щипцами и засмеялся. А потом спал почти два дня. А когда проснулся, то стал уговаривать отдать ему дракона. У него был план. Ворваться на драконе на базу, остановить проект «Двери», остановить все их проекты, сжечь все, разнести. Она не соглашалась.

Тогда он стал кричать, что это его дракон. Он этого дракона достал, теперь имеет право этого дракона использовать. Дракон ему просто очень нужен, он даже не ему нужен, он всем нужен. Это лучшее средство обороны. Идеальное оружие. Она ответила, что дракон все равно пока больной, у него в крыльях завелись паразиты. И даже если бы не было паразитов, она все равно не отпустила бы его на войну. Потому что это не боевой дракон, а домашний и добрый.

Он оттолкнул ее и отправился на площадку к дракону. Она попробовала его остановить.

И тогда он ударил ее. Несильно, внешней стороной ладони. Ударил и убежал, ему стало стыдно.

Они больше не виделись. Она жутко обиделась, первое время она даже вспоминать его не хотела. Затем простила и очень хотела помириться, только не могла сама пойти – мириться первым должен был мальчишка. Но мальчишка не шел, он был упрямый и не шел.

Она была уже готова сама отправиться искать его, но встретила двоих. Они путешествовали на его черной лошади. Она сразу заподозрила неладное, а потом один из парней разболтал, что ее друг погиб. Для любого обитателя чудесной страны это был пустяк – после гибели все возвращались в обычный мир и почти ничего не помнили. Для любого, но только не для него.

Единственный, для кого не существовало барьера между мирами, был и единственным, кто мог погибнуть и здесь и там. Смерть для него была абсолютной.

Все изменилось. Это было страшное время. Она винила себя. Она ненавидела себя, а заодно и всех, всех вокруг. Именно в это страшное время она совершила нехороший поступок.

Большую Ошибку.

После этого у нее больше не было дракона. Мир ее развалился, небо выцвело, а реки высохли, и она ушла.

Потом прошло время.

Она бродила по стране, ей было очень плохо. И стыдно. Так стыдно, что не хотелось жить. Но вернуться обратно она не хотела. Мир настоящий ее пугал.

А потом она его встретила.

Он не умер. Он не умер! Изменился. Похудел, а шрамов прибавилось, лицо стало жесткое, а волос почти не осталось, он был лыс, и лысина ему шла. Он прошел мимо, хрустя яблоком, а на плече у него сидел толстый кот, принадлежавший раньше одному придурку.

Хотелось его догнать, но почему-то она не догнала. Отвернулась. Потому что вдруг поняла, что он ее обманул. И ее. И всех остальных. Использовал для целей обороны. Для целей Большой Войны.

Ему было нужно, чтобы все, все, в том числе и она, включились в Войну.

Она решила, что это предательство. И ушла, и несколько дней шагала по пустыне. Он предал ее. Пусть для того, чтобы спасти свой мир, но предал. А простить предательство ей было очень тяжело.

Она перешла пустыню и впервые за долгое время поняла, что хочет жить.

За пустыней она встретила тех, кто нуждался в ее помощи. И стала помогать, это у нее получалось хорошо. Она лечила и помогала не умереть. Она стала уже успокаиваться, как вдруг снова явился он.

Он был жалок. Похож на нищего бродягу, дервиша, в грязном халате из старого мешка, с тем же облезлым котом. Скиталец. Несчастный. Жалкий.

Но это только на первый взгляд.

Она увидела его глаза, мельком, на секунду, но этого было достаточно. Он не был жалким, он не был бродягой, он был убийцей. Вернее, не был, а стал. И она поняла, что больше не хочет быть рядом с ним.

И он пришел не один. С ним было двое, даже трое. Один из этих троих ее удивил. И она удивила этого человека. Они смотрели друг на друга удивленно.

А он – тот, кого она ждала так долго, ее не узнал. Или не захотел узнать, потому что он продолжал Большую Войну, потому что в глазах его была Большая Война.

И он привел Войну за собой.

Тогда она не выдержала и убежала во второй раз.

Глава 28 Железо

Кто-то спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Я повернулся на бок. Это была Лара. Волосы всклокочены, под глазами круги, видно даже из-под очков. Лицо худое какое-то, больное, усталое. И злое.

– Хай, Лариска, – улыбнулся я. – Кисло выглядишь, зеленовато...

– Улыбнись еще, – попросила Лара.

Улыбаться было больно. Но очень хотелось выглядеть мужественно. Я улыбнулся.

– Зубы целы, – сказала Лара. – Это хорошо. И фонари все почти рассосались, за один день почти, шкура толстая.

– Ну да... Я прочитал. Ну, то что... про... Про Большую Войну... Рассказ...

– Какая странная весна... – Лара уселась на постель рядом со мной. – И время... Знаешь, Жень, странное время... оно не прекращается... Ходить можешь?

Я встал. Ничего, нормально, в пятки только стреляет. Отморозишь один раз уши – будут мерзнуть всю жизнь, отщекочут один раз пятки – будут ломить всю жизнь. Если в пятки стреляет, то есть один способ – прислонись лбом к стене, перевались на одну ногу, потяни за большой ее палец. Полегчает.

– Рычаги ворочаются, – сказал я. – Буду жить долго и счастливо.

– Это хорошо. – Лара принялась смотреть в окно. – Главное, чтобы счастливо.

Интересная привычка, я давно за ней заметил. Лара входит в комнату и сразу ищет окно. Чтобы в него смотреть. Я даже не удержался, посмотрел в Интернете, на психологическом сайте. Что означает тяга к окносмотрению.

Выяснил следующее. Привычка смотреть в окно свидетельствует о целой куче всяких вещей. Вкратце так.

О стремлении к свободе.

О неудовлетворенности своей жизнью.

О внутреннем конфликте, люблю я все в столбик записывать.

Ну, это я и сам могу сказать, безо всякого психоанализа. Когда на душе паскудно, мне и самому всегда в окно посмотреть хочется. Смотрение в окно как-то успокаивает.

О страхе. Человек всегда ищет выход из помещения, так, на экстренный случай.

Ну и еще по мелочи.

Лара снова смотрела в окно. В окно и чуть вверх.

– Слушай, Лар, я почти в порядке. Я подумал... Нам надо уходить. Они там с этим камнем все, что хочешь, могут сделать. Накормят дракона кровью, он точно разрывателем вырастет. Надо срочно туда отправляться. Я уже Егору велел закупить всего необходимого, а мы сейчас в спортивный магазин поедем, возьмем бейсбольные биты и арбалеты...

– Не, – покачала головой Лара. – На сегодня у нас другая программа. Надо кое-что решить... Некоторые вопросы...

– Какие? – спросил я.

– Собирайся, – велела Лара.

– Слушай, Лар, а когда мы двинем... ну туда?

– Скоро. На днях. А пока собирайся. Как отец? Что сказал?

– Ничего не сказал. Терпит. Несет свой крест.

Я покорно принялся одеваться. Долго завязывал кроссовки, натягивал куртку, не спешил. Потом мы спустились вниз – сегодня я лежал не в трубе. Лара уверенно прошла на кухню, достала из холодильника сок, откусила уголок пирога и стала есть.

Потом спросила:

– Кто там еще был?

Я пожал плечами.

– Зря молчишь, – сказала Лара. – Мне Вера все рассказала. Она молодец...

– И что? – спросил я. – Молчу, не молчу, какая разница-то...

– Разница очень большая. Я тебя подожду на улице, выходи. Надо поскорее. Уже почти пять часов.

– Сколько? – не поверил я.

– Пять. Спишь весь день, как покойник...

– Что ты хочешь?

Лара поставила сок в холодильник, закрыла дверцу.

– Вера рассказала мне, где они собираются. Я хочу с ним поговорить. Мопед у тебя в гараже?

Я кивнул.

Мы прошли в гараж. Лара уверенно заняла место за рулем.

– Ты ездить-то...

Лара кивнула.

Водила она здорово. Лучше, чем я. Мы пролетели через город, минут за пятнадцать пролетели, совсем быстро, остановились рядом с большим ангаром. Спортзал.

Половину ангара занимала секция греко-римской борьбы, вторую половину атлетический клуб «Мастодонт». Чепрятков занимался в «Мастодонте».

– Лара. – Я попробовал взять ее за руку. – Может, все-таки...

– А не надо стыдиться, – сказала Лара. – Не надо. Это им надо стыдиться, а не нам... По-другому нельзя, я-то знаю. Надо учить. Я знаю.

Она пнула дверь, и мы вошли внутрь. Она вошла первой.

Внутри пахло теплым железом, меня слегка замутило – вчера в котельной тоже пахло железом, в человеке полно железа, и воды еще полно. Еще пахло потом и свежим деревом от пола. На ковре вяло ворочались несколько грузных, будто из свинца отлитых борцов, качков же наблюдалось немного, человек пять. Чепрятков тоже был. Сидел на скамеечке, качал трицепс узким хватом. Размеренно, как хорошо отлаженный гидроподъемник, разве что сервомоторы не хрумкали. В синей майке.

Лара сняла очки и протянула мне.

Я первый раз увидел ее глаза. Они были совершенно дикого цвета. То ли цвета неба бабьим летом, то ли зеленые, то ли фиолетовые, набравшиеся от очков, не поймешь. Таких я никогда не видел. Жутко красивые, будто подсвеченные слегка изнутри неоновыми лампочками. Только вот вокруг покрасневшие. Такие бывают, если люди долго не спят или телик долго смотрят.

Лара направилась к Чепряткову. Чепрятков весело бросил штангу, поднялся со скамьи, вытер ладони о майку. Широко улыбнулся. Шире, чем мастодонт на его майке. Остальные качки на нас никакого внимания не обратили, качки были людьми сосредоточенными.

– О! – радостно сказал Чепрятков. – Я читаю твои намерения в глазах! Сейчас свершится страшная месть! Злобный мститель Кокос взял на подкрепление свою стуканутую недорыжую подружку! Сейчас прольется чья-то кровь!

Лара подошла ближе.

– Мне нравятся такие девчонки, как ты, – сказал Чепрятков. – Наглые, не трусливые ничуть. Тощие такие, хы-хы... Бросай этого червя, а? Будем дружиться.

– Будем, – сказала Лара.

Задумчиво наклонила голову, затем треснула Чепряткова по уху. Несильно. Хлоп.

– Ого, – сказал кто-то из качков.

Удивленно брякнуло железо.

– Ты чего?! – крикнул Чепрятков. – Одурела совсем, медуза?!

И еще кое-что сказал. Нехорошее.

И выбросил вперед руку. Он не ударил, нет, скорее это был просто толчок. Но кулак Чепрятков свернуть успел.

Лара не увернулась.

Кулак ткнулся в скулу. Лара не устояла, упала на резиновые полосы. Я рванулся, но два борца цапнули меня, заломили руки. Здоровые, как тракторы, вдавили меня в деревянный помост. Прямо зубами в доски, а сверху чуть ли не уселись на меня, твари.

Зубы крошились, я ничего не видел, потому что весь ушел в эти зубы, дрыгался, мычал, пытаясь освободиться. Это было очень мучительно, я чувствовал, как зубы постепенно выламываются из десен. Самое поганое в этом было то, что я чувствовал – борцы делают это совершенно не специально, просто не рассчитывают силы. Не со зла. Они могли и шею мне сломать просто так. Тоже не со зла.

Потом меня вдруг отпустили. Я вскочил на ноги, хотел кинуться на этих кретинов, но они стояли, как деревяшки. И смотрели. И я тоже стал смотреть. На это стоило посмотреть.

Чепрятков... Он уже не стоял. Мне показалось, он не мог уже стоять, он влез рукой в шведскую стенку и висел на этой руке. Второй рукой он пытался все-таки как-то отбиваться, выставлял ее перед собой, зря только.

Лара била.

Даже не била, а...

Я не знаю, как это можно было описать. Лара стояла, наверное, в метре от Чепряткова, может, чуть дальше. Я не видел, как она двигалась, как наносила удары. Я видел только, как дергался Чепрятков, дергался, с хрустом стукаясь затылком о стену. Как тряпка. Будто с ним сделался приступ трясучки какой-то...

Потом Лара отступила. Чепрятков еще немножко постоял. Шагнул вперед, упал. Пополз к выходу. Тихо было, слышно, как вода по трубам течет, булькает в батареях.

Лара медленно шагала за ним, я видел ее глаза. Зрачки, расширенные зрачки, совсем как тогда...

Никто не пытался ее остановить. Ни качки, ни борцы, ни высунувшийся тренер. Чепрятков попытался встать. Лара пнула его. В подбородок. Носком ботинка. Жестко, даже жестоко. Чепрятков не встал.

– На спину, – велела Лара. – Быстро.

Чепрятков послушно перевернулся.

Лара продолжила.

Удары были не сильные, но быстрые, чавкающие какие-то. Отчего казалось, что с каждым ударом лицо Чепряткова с хлюпаньем крошится и ломается. Но на самом деле оно не ломалось, просто расплывалось большим живым синяком.

Качки и борцы стояли вокруг, никто не подходил. Потому что это было страшно. Лара увечила Чепряткова холодно и бесстрастно, будто не человек это был, а манекен какой-то. Чучело. Сначала мне это нравилось. Чепрятков был подонок и вполне все это заслужил.

Заслужил, давно заслужил.

Потом, когда Чепрятков перестал дрыгаться, мне стало немного тоскливо.

К Ларе подошел парень с медвежьими предплечьями, кажется, один из борцов. Осторожно так подошел. Попросил потихоньку:

– Хватит, может...

– Нож, – так же тихо сказала Лара. – Дайте мне нож.

Мне стало страшно окончательно. Я почувствовал, как по шее покатился пот, увидел, как дрогнули спортсмены. Я понял, что еще секунда – и кто-нибудь принесет нож, принесет, принесет, бандерлоги шагнут в черную пасть Каа...

И тогда Лара отрежет Чепряткову уши. Спокойно, старательно, без интереса. Спрячет их в карман своей кожаной куртки. «DR» «77».

– Лара! – позвал я. – Не надо. Пожалуйста...

Я растолкал спортсменов и подбежал к ней.

– Нож, – повторила Лара. – Дайте нож.

– Не надо. – Я схватил ее за руку, рука была перепачкана в липкой чепрятковской крови.

Лара остановилась. Поднялась, достала из кармана платок, протерла кулаки. Бросила платок на пол. Обвела взглядом спортсменов.

– Я просила нож, – сказала она.

Спортсмены стояли вокруг. Как обгадившиеся детсадовцы. Страх. Запах пота не мог перебить запах страха. Даже ужаса. Лиса в курятнике. Говорят, что, утолив первый голод, пробравшаяся в курятник лиса начинает убивать птиц уже просто так, для удовольствия. Направо-налево, режет, пока не перережет всех.

– Не надо, Лара. – Я схватил ее за руку и потащил в сторону выхода.

Лара шагала послушно. Ноги ее будто шагали сами по себе, как-то отдельно от тела. Лара будто сломалась. Почти повисла у меня на плече.

Я выволок ее на улицу. Ее шатало, и я прислонил ее к стене. На лице у нее была пустота и усталость, я подкатил мопед, на всякий случай усадил ее перед собой, и мы поехали прочь.

Я долго катался по городу. Возвращаться домой не хотелось, куда-то заезжать тоже не хотелось. Мы катались, пока не кончился бензин. Я перешел на резерв, и мы доехали до Нового моста. Погода была хорошая, я скатился вниз, мы отошли метров на сто, до небольшого пляжика. Лара набрала старой травы, придавила ее несколькими сухими корягами, подожгла. Развела костерок и стала греть руки. И я тоже. Я сидел напротив нее и тоже грел руки – с реки тянуло весенним холодом.

Так мы сидели достаточно долго. Я не знал, что сказать. Потом встал, сходил за дровами, на старом поле раскопал прошлогодней картошки, притащил ее к костру. Ссыпал в угли, еще толком не прогоревшие. Завалил землей, поверх разложил огонь.

Лара легла на землю, свернулась калачиком и закрыла глаза.

– Холодно, – сказал я, – земля еще не прогрелась...

Но Лара промолчала.

Я добавил еще дров, чтобы было не так холодно. Потом я затоптал огонь и расковырял землю. Картошка испеклась, Лара поднялась с земли, мы сидели и ели картошку.

И молчали.

А потом я сказал:

– Чепрятков стуканет. Обязательно стуканет.

– Не стуканет. – Лара разглядывала разбитый кулак.

– Почему?

– Потому. Подумай.

Я подумал. Чепрятков действительно не стуканет. Потому что если узнают, что его отлупила девчонка, то репутация Чепряткова будет напрочь уничтожена.

– Что будем делать дальше? – спросил я. – Когда?

– Скоро.

– Ну и отлично. Пора нам сменить обстановку. Развеяться немного, последние деньки были не из легких...

– Это, может быть, надолго, – сказала Лара.

– Что ж, до следующей пятницы я совершенно свободен...

– Я не хочу решать ни за кого, понимаешь... – сказала она. – Это выбор каждого.

– Конечно, выбор каждого. Тогда давай... завтра. Или нет, лучше послезавтра, я думаю, в этот раз надо хорошенько все... Подготовиться.

– Хорошо. Подготовься. Послезавтра... Ты поезжай, я еще посижу немного.

– Как хочешь. Осторожнее только, смотри, чтобы... Чтобы водяной не утащил.

Лара кивнула. Я пошагал к мопеду.

– Женя... – позвала Лара.

Я обернулся.

– Я не... Я не хотела, чтобы так...

– Да ладно, Лар. Со всеми бывает. Все будет хорошо, я верю. Помнишь, я тебе рассказывал про своего крокодила?

– Помню.

– Я там не все еще рассказал. Потом я почти сразу нашел книжку, наверное, самодельную, но точно уже не знаю. Там тоже что-то рассказывалось про эту... страну вашу. И способы указывались разные для попадания. Я попробовал, у меня ничего не получилось только. Но теперь я верю. Точно верю. Даже знаю.

– Хорошо. Верить всегда хорошо.

– У тебя какой размер обуви?

– Чего? – удивилась Лара.

– Размер обуви какой?

– Тридцать седьмой, кажется...

– Отличный размер! – сказал я. – А у моей матери сорок первый, ты прикинь... Ладно, я поеду.

Человеку важно иногда побыть одному.

Я ехал медленно. Быстрее не хотелось. Что-то было в мире не так, я не мог понять что, но что-то было.

Как-то раз, уже довольно давно, я спросил старого, когда он понял, что стал старым. Старый долго думал, даже курил. Будто это могло помочь. А потом рассказал.

Когда я был маленьким, сказал старый, то, если оказывался в другом городе или в другом доме, мне всегда казалось, что каждое незнакомое мне место имеет свою душу. Что оно неповторимо, непохоже на остальные. У каждого места были свои ощущения. Но в один день все города и дома стали на одно лицо, стали похожи и неотличимы. И было уже все равно, где быть, потому что везде было одинаково.

Тогда старый стал старым.

В тот вечер, возвращаясь домой, я вдруг понял, что город пылен, скучен, безнадежен с севера на юг, безрадостен с запада на восток. Я понял, что в нем одинаково.

Я вернулся домой и спрятался в трубу. Лежал и смотрел в космическое небо.

День заканчивался. Солнце уходило. Где-то там по берегу шагали серьезные мальчишки с кривыми самодельными удочками. Лара сидела на обрыве, болтала ногами и смотрела на воду.

У нее очень хорошо получалось болтать ногами, она делала это лучше всех в мире.

Лучше всех.

Глава 29 Плоды просвещения

Джинсы, на правой штанине три, на левой четыре прорехи, прорехи в булавках, все, как полагается. От задницы до колена вышитая люрексом надпись:

Старик Державин нас, блин, заметил

И в гроб вошел

Дальше троеточие, а надпись струится, что красиво.

Короткая кожаная куртка с широким ремнем, из-под куртки алая рубашка с треугольным воротником, шарф или галстук разляпистый, в стиле поэта Вознесенского. Очки старомодные, гробики, найденные, наверное, в дедушкином сундуке.

Это Шнобель, из кабинета Зучихи вышел Шнобель.

А сразу же за ним его мать. Я мать Шнобеля не очень хорошо знал, видел пару раз на собраниях. Пошла поддержать сыночка. А старый со мной не пошел. Сказал, что не желает позориться. Что устал в последнее время позориться.

Он еще много что сказал, и все прямо мне в морду, это было правильно.

Так что я пошел один. Рожа и ребра болели, но синяки как-то быстро сошли, я пошел.

Шнобель поглядел на меня, молча проковылял мимо. А мать его остановилась. Я думал, она скажет что-нибудь типа «не смей подходить к моему мальчику» или «хулиган». Но мать Шнобеля так не сказала, она сказала по-другому:

– Я думала, ты умнее.

И поцокала за своим сыном. Одета она была тоже хорошо. Дорого, приятно для глаза. И духи тоже. Я хотел сказать ей в спину что-то обидное, но не смог. Слишком хорошие духи.

– Заходи, – позвала из-за двери секретарь.

Я протиснулся – двери были устроены так, что в них все время приходилось протискиваться. Сначала в предбанник, а затем в кабинет Зучихи.

Я несколько удивился. Зучиха была не одна. В кабинете присутствовала Ирина Николаевна, наш директор. А Зучиха явно нервничала и вертела в пальцах уже почти окончательно почерневшего мамонта. Трудная все-таки профессия, слишком много народу желает тебе козы.

– Ирина Николаевна, полюбуйтесь на этого хунвейбина! – сказала Зучиха. – И это наш лицеист! Морда, как у настоящего боксера!

Начало было плохое. Кто такие хунвейбины, я знал не очень хорошо, кажется, какие-то китайские хулиганы, но само слово было какое-то гнусное, я думаю, мало кому понравилось бы, если б его обозвали хунвейбином. Тупо. Крапивно.

– Да... – разочарованно сказала Зучиха и ткнула пальцем в ноутбук.

Зачем-то.

Ирина Николаевна промолчала. Достала из кармана самых дешевых карамелек, тех, что в зубах застревают, принялась перебирать их.

– Посмотрите на этого Спайка Тайсона! – Зуч снова терзанула ни в чем не повинный бук.

– Майка Тайсона, – поправила Ирина Николаевна. – Его зовут Майк Тайсон...

– Майк, Спайк, какая, Ирина Николаевна, разница! Это же настоящий... настоящий террорист! Сегодня он нападает на учеников, нападает на учителей, а завтра...

Родину продаст, подумал я. Передам тайные сведения занзибарским спецслужбам.

– А завтра он взорвет мэрию! – Зуч ограничилась банальностью.

– Зачем? – спросила Ирина Николаевна.

– Что зачем? – не поняла Зуч.

– Зачем ему мэрию взрывать?

– А зачем он напал на Аверьяна Анатольевича?! Чем ему спортмастер мешал?!

Я думал, что разговор пойдет о вчерашних приключениях, но оказалось, что нет. Оказалось, что все гораздо хуже.

Оказалось, что Шнобель меня сдал не только Чепряткову.

Вломил.

Набарабанил.

Заложил.

Могу придумать еще четырнадцать синонимов.

– А про Чепряткова вы слыхали? В больнице!!!

– Перекачался? – едко осведомилась Ирина Николаевна.

– Какое там перекачался! У него переломы везде! Он на ногах стоять не может! И я не исключаю, что в этом тоже поучаствовал Кокосов! Вы знаете, они совсем недавно с Чепрятковым повздорили в котельной! Вы чувствуете, как все это омерзительно?

– Я думаю, проблема несколько в другом... – Ирина Николаевна принялась выстраивать из карамелек пирамиду.

– В чем же?! – Зуч аж вскочила с места. – В том, что наш Лицей превращается...

Ирина Николаевна ткнула ногтем пирамидку, карамельки со стуком рассыпались по столу.

– Мне кажется, что я была невнимательна к подбору кадров, – тихо сказала Ирина Николаевна. – Аверьян Анатольевич...

Ирина Николаевна принялась строить из карамели кольцо.

– Мне кажется, человек, который... – Ирина Николаевна на секунду задумалась, – которому нравится бить людей, не очень хороший педагог. Или вы так не считаете?

– Нет, я, конечно же, так считаю, – согласилась Зучиха, – я признаю, что методы Аверьяна Анатольевича порой неоправданны...

Ирина Николаевна хмыкнула.

– Но как по-другому общаться с такими?! – Зучиха указала пальцем на меня. – Он налил кислоты в автомобиль своего учителя физкультуры! Или вы, Ирина Николаевна, оправдываете такую модель поведения?!

– Чего?

– Вы оправдываете хулиганскую модель поведения?

– Нет, конечно...

Ирина Николаевна сломала карамелечное кольцо.

– В тринадцатой школе был случай...

– Примеры из жизни ничего не доказывают и ничего не опровергают, – перебила Ирина Николаевна.

– Кокосов распоясался, – продолжала Зучиха. – Он напал на педагога, затем зверски избил Егора... Егора... Гобзикова. Теперь снова драка, я вам уже говорила! Кокосов снова подрался в Лицее. Но на этот раз он подрался не в раздевалке, а в котельной. Я же говорю, это омерзительно! Он набросился на...

– Вера Халиулина говорит, что все было несколько не так...

– Халиулина фантазерка, – усмехнулась Зучиха, – вы знаете, что она написала губернатору письмо с требованием организовать в городе приют для бездомных собак! Что с нее взять?!

– Я, видимо, ошиблась...

Ирина Николаевна улыбнулась.

– Это я ошиблась, – вздохнула Зучиха. – Ошиблась, когда мы комплектовали состав классов. Набрали кого ни попадя... Этот Гобзиков, Кокосов... Чего от этого Кокосова можно ожидать в будущем?! У нас все-таки Лицей, а не боксерская студия!

Ирина Николаевна поглядела на меня.

– Что скажешь, Евгений Валентинович?

– Ну да, – сказал я.

А что я еще мог сказать?

– А что вы его спрашиваете?! – влезла Зучиха. – Его не о чем спрашивать!

– А зачем мы тогда его пригласили?

– Мы пригласили его для того, чтобы посмотреть в его глаза, – заявила Зучиха.

Ирина Николаевна хмыкнула.

– Ну, глядите, – сказала она.

И снова принялась перебирать свои карамельки.

Зучиха подошла ко мне и на самом деле стала глядеть в глаза. И я стал ей в глаза глядеть, и даже жалко мне ее как-то стало. Потому что увидел, что Зучиха некрасива. А глаза у ней желтые, а хочет она власти и денег и, скорее всего, рано или поздно этого добьется.

Но.

Не каждая шея выдержит шапку Мономаха.

– Хватит с ним нянчиться, – злобно сказала Зучиха. – Пора... Я буду готовить документы. И пусть твой отец зайдет на днях. Понял, Кокосов?

Меня всегда удручала эта манера так общаться с людьми. Любой чиновник обожает плевать людям в морду. Педагогический чиновник исключением не является. Когда он плюет, у него язва просто рубцуется.

– Ты запомнил, Кокосов? – Зучиха дернула меня за рукав. – Пусть отец твой зайдет. И мать. Пусть вернется наконец со своих Канар.

– Она не на Канарах, она в Турции. Гиссарлык. Там, знаете ли, вот такие...

Ирина Николаевна подхватила меня под руку и вытащила из кабинета в коридор. За спиной, кажется, что-то орали.

– Пойдем, – сказала мне Ирина Николаевна.

– Куда? – спросил я.

– Ко мне.

Ирина Николаевна взяла меня за руку, и пошагали мы по коридору.

Кабинет Ирины Николаевны уступал кабинету Зучихи. Ни компьютера, ни секретаря, коробки, пластмассовые стулья. Пыль. На стене буржуазный календарь – собаки разных пород сидят за столом и пьют чай. Временное пристанище.

Ирина Николаевна столкнула на пол какие-то коробки, сделала приглашающий жест.

– Садись, – указала Ирина Николаевна. – Где-то тут у меня был кипятильник... Ты, наверное, чаю не хочешь, да?

– Не хочу.

– Ну, как знаешь... Как отец?

– Нормально.

– Помню его...

– Как это?

– А я его учила, знаешь, так часто бывает. Дети ходят в школу, затем их дети ходят в школу, а учителя не меняются... Это называется время. Но твой отец – он не был драчуном... Он, кажется, в авиакомпании работает?

– Да.

– У нас в школе был телескоп, еще со времен войны, прежний директор из Германии вывез – трофей, так твой отец за ним просиживал целыми ночами, выгнать не могли.

– Он любил астрономию? – удивился я.

– А теперь, наверное, не любит...

– Не знаю.

Ирина Николаевна открыла ящик стола, долго смотрела в него, потом закрыла.

– С кем ты дружишь? – спросила Ирина Николаевна.

– Чего? – не понял я.

– С кем ты дружишь? Простой вопрос, можешь ответить тоже просто. С кем ты дружишь?

– С Шнобелем... дружил. С Носовым то есть. Только он гадом оказался, модельер вонючий...

– Модельер?

– Ну да. А вы что, не заметили? Весь такой... Как баба.

Ирина Николаевна задумалась и сказала:

– Ну, да, пожалуй.

– А теперь с Егором дружим... наверное...

– Которого ты зверски избил?

– Ну, да... Только мы подрались, я его не избивал. А потом помирились, как в кино совсем...

– Очень интересно. Знаешь, я хотела бы, чтобы Егор пошел в педагогику...

– Он математик вроде бы хороший...

– Ну и что. Мне кажется, он будет хорошим педагогом. Пять секунд подумай и ответь почему.

Я подумал и сказал:

– Он добрый.

Ирина Николаевна промолчала.

– А еще я с Ларой дружу, – сказал я. – Помните, тогда, я еще в диван провалился?

– Конечно, помню. Лара... Лара очень необычная девочка, ты не заметил?

– Заметил.

– В наше время таких детей не было, – с жалостью сказала Ирина Николаевна. – Мы все были какими-то одинаковыми, простыми... А сейчас... Это, наверное, все информационная революция. Плоды просвещения.

– Наверное.

– Ты не волнуйся, я попытаюсь насчет тебя поговорить...

– Спасибо, – сказал я. – А вы мне не скажете?

– Что?

– Что все будет хорошо.

– Скажу. Все будет хорошо.

– Спасибо еще раз.

– Пожалуйста. – Ирина Николаевна пнула еще какую-то коробку, пыль взлетела почти до потолка. – Ладно, иди.

Я вышел в коридор. В лицее было тихо, шли уроки, я прошел по этажу, спустился вниз. Заглянул в буфет. Взял булочку с яблоками. Никогда не брал булочку с яблоками, интересно было попробовать.

Вкус был дрянной. Если бы корицы добавить – еще туда-сюда, а так дрянной.

Я выпил еще кружку кофе, потом двинул к выходу. Лицо все-таки ныло, мечталось зайти в ближайший супермаркет, прикупить килограмм мороженого и распределить от ушей до подбородка.

На крыльце стоял Шнобель. Не знаю, мне показалось, он хотел мне что-то сказать. Но я не стал его слушать.

Я пересек двор. Вдоль забора прохаживался с метлой Киллиан. Здоровый. Раньше срока выписался. Наверное, это был знак. А может, и не знак. Я хотел подойти к нему и извиниться, но подумал, что лучше не стоит. Вряд ли мне понравился бы человек, едва не спаливший мне половину задницы. Поэтому я просто продолжил движение к выходу. Перед самым КПП оглянулся и увидел Зучиху, она стояла у окна и глядела в мою сторону. Непреклонным педагогическим взглядом.

За воротами меня ждал Гобзиков, Гобзиков сильно волновался, смотрел по сторонам, ходил туда сюда, потирал руки.

– Ну, как дела? – поинтересовался Гобзиков с формализмом.

– Нормально. Будут подавать документы на исключение. Хорошо хоть, пропуск не отобрали. А ты чего за воротами околачиваешься?

– А, так... Нечего лишний раз светиться.

– А вообще чего здесь делаешь? – спросил я.

– Мне утром звонила Лара, – сообщил Гобзиков.

– И что?

– Сказала, что завтра.

– Что завтра?

– Завтра мы отправляемся.

– Куда?

– Не прикидывайся, а? Конечно же, в Страну Мечты.

– Ты же вроде... сомневался...

Гобзиков покраснел.

– Всем бывает страшно, – сказал он. – Все могут испугаться. Но теперь... я буду смелее. К тому же Ларе нужна будет наша помощь. Или ты уже передумал?

– Я... Нет, конечно, не передумал. Просто это... Завтра. Я думал, послезавтра, я хотел купить хорошую палатку...

– Успеешь, – успокоил меня Гобзиков. – Рассиживаться тоже не надо, надо готовиться.

В голосе Гобзикова прозвучала какая-то незнакомая мне металлизированность.

– Слушай, мне кажется, на бусе не стоит ехать, прогуляемся, ты не против? – предложил я.

– Не...

Мы пошагали к городу.

– Тут Антон проходил... – сказал Гобзиков. – Домой шел, ну, Баскетбол Игра для Черных который... Он сказал, что вчера... вроде как Чепряткова избили. Сильно очень избили. Он сейчас в больнице лежит...

– Что ж, – сказал я. – Бывает и такое. Кого-то все время бьют.

Глава 30 Апраксин Бор

Скандал – это еще мягко сказано.

Это был не скандал, это было хуже. Ледовое побоище и «холодная война» в одном шейкере, коктейль «Конец Света».

Высадка в заливе Свиней.

Мать даже не вмешивалась, стояла возле фамильного косяка и траурно вздыхала.

Выглядела она хорошо. Загорело, ухоженно. Отдохнула. И вернулась, как всегда, неожиданно, без предупреждения. Вчера. Старый, наверное, знал, что она вернется, но мне ничего не сказал.

Вернулась и сразу включилась в боевые действия. Очень выразительно вздыхала.

Старый не вздыхал, хотя воздуха ему тоже не хватало. Когда орешь, воздух всегда быстро расходуется. Зато легкие упражняются. Я хотел сказать старому, что если он будет орать так ежедневно, то скоро сможет переселиться в высокогорные области Анд и вполне успешно разводить там викуний, лам и другой мелкий рогатый скот. Но не стал говорить, чего усугублять?

Я прикинул, как бы я вел себя, если бы мой отпрыск угодил в психушку. Вряд ли бы я обрадовался.

Покончив с воплями и описанием моих перспектив, старый приступил к наглядной части программы. Он взял меня за руку и отвел на второй этаж, в мою собственную комнату. Усадил перед окном. Затем вызвал экскаватор с рабочими в красных жилетах.

Экскаватор за час выковырял мою трубу, а рабочие разрезали ее автогеном на кольца, так разрезают уже ненужные подводные лодки. После чего остатки трубы были погружены на грузовик и отправлены в неизвестном направлении. Наверное, в лом. Влом.

Потом ко мне прибежала мать. Теперь уже зарыдала. Мне кажется, она зарыдала вовсе не из-за моей горькой судьбы, а из-за того, что экскаватор разворотил газон. С дорогой американской травой. Смерть травы – серьезный повод для траура. Оплакав газон, мать принялась приводить неоднократно уже приводимые примеры. Как водится, конечно. Про мальчиков из приличных семей, которые так хорошо начинали и так плохо закончили (под забором) практически только из-за того, что связались черт-те с кем.

Про мальчиков из очень приличных семей, которые попали в дурную компанию и пошли у нее на поводу, забросили школу и работают сейчас в тепловодоканале рядовыми слесарюгами.

Про неопытных, наивных, ничего не понимающих в жизни мальчиков из очень-очень приличных семей, у которых было будущее, у которых были перспективы и у которых теперь этого будущего больше нет, потому что всякие там непонятно какие особы вскружили им голову...

Я понял, к чему гнет мать, это меня весьма и весьма злило, я ненавидел такую вот манеру поведения, хотя никогда с ней и не встречался. Мать разыгрывала сцену «разве для этого я растила своего сыночка...».

Но я терпел.

– Связался... – Мать сделала брезгливую паузу. – С кем связался? У тебя же была нормальная, хорошая девушка. Таня Мамайкина. И учится хорошо, и на танцы бальные ездит, и вообще...

Я думал, что сейчас мать добавит, что и семья у Мамайкиной тоже порядочная, родители опять же уважаемые. Но мать удержалась. Любой глупости есть свои пределы. Даже родительской.

– Таня Мамайкина, красавица, учится хорошо...

– Она дура, – сказал я.

Мать торжествующе хлопнула в ладоши – видимо, этот мой аргумент был предусмотрен и ответ был подготовлен заранее.

– А у тебя все дураки! – сказала мать. – На кого ни погляди – у тебя все дураки! Один ты умный! Один ты! Умный – умный, а из Лицея выгнали! Ты хоть знаешь, сколько я просила, чтобы тебя оставили?! Сколько мне это стоило?! И я упросила их! Я упросила, чтобы оставили... Эта ваша Зуч... Знаешь, во сколько мне это обошлось?

Я не знал. Но думал, что немало. Зучиха была женщина с амбициями, Зучиха наверняка хотела... Много чего хотела, это по ее лицу было видно. Полноприводной автомобиль с салоном из кожи питона.

Мать достала платок, принялась утирать слезы. В этот момент, видимо, я должен был раскаяться до глубины души и припасть, но я не раскаялся и не припал. Мать завершила мелиорационные мероприятия и продолжила:

– У тебя же были друзья, Женя! Хорошие ребята. Интересные такие. Этот... Носов...

– Носов сволочь, – сказал я. – Настоящая сволочь. Предатель. Тварь...

– Ты посмотри, с кем связался, – мать не услышала меня, пошла по второму кругу, – с кем? Один... я не знаю даже, какой-то убогий, ненарошненький какой-то. У него даже на лице... Ну, он ладно, он еще хоть как-то учится, а эта... эта...

– Ее зовут Лара, – сказал я. Хотя мне лучше было бы все-таки молчать. Молчание – оно золото, правы были древние мудрецы.

– Лара... – охнула мать. – Ну да...

Она достала из кармана брюк бумагу, сложенную в несколько. Развернула. Это был тот самый портрет, который Шнобель нарисовал.

– Красота, – сказала мать.

И быстро, с яростью разорвала на четыре части.

Я хотел прыгнуть, но удержался. Все равно это был уже не мой портрет. Его уже видели и даже трогали.

Мать привела рисунок к состоянию невосстановимости и спрятала обрывки в карман.

– Она вообще неизвестно кто! – фыркнула родительница. – Приблудная. Больше чем уверена, это она все это придумала. Этот поход. Эти леса... чего в лесу весной делать?!

– Майских жуков собирать, – огрызнулся я.

– Каких еще жуков?

– Черноморов и красноморов. И еще золотых.

– Тоже мне, дети, – хмыкнула мать. – Детишечки. Какие жуки? Зачем кому-то жуки? Что ты мне врешь? Такие лопухи, как вы с этим Гобзиковым...

– Он Егор, – поправил я. – А Носов сволочь...

– Такие лопухи не могли этого придумать! Отправиться искать старый самолет... Вы же могли подорваться на минах!

Это я дурак в очередной раз. Пока ехали с отцом от психушки до дому, я сболтнул. Старый не баран, его сказочкой про жуков пробить тяжело, я ему сказал, что мы хотели старый самолет найти. Будто бы здесь лежит сбитый самолет. Глупо. Но правду все равно никак не сказать.

– Да нет там никаких мин... – буркнул я. – И вообще там нет ничего, мы ошиблись.

– Теперь уже все равно. – Мать приняла строгий вид. – Я уже звонила в Лицей и попросила принять меры. Самые строгие.

– Зачем?! – вскочил я. – Зачем ты это сделала?! Это же не она! Это я сам настоял, чтобы мы туда поехали!

– Вот и хорошо, – улыбнулась мать. – Теперь никуда не поедете. Ваш завуч обещала все уладить. Эту вашу красавицу переведут в Кадетский корпус...

– Я же говорю, она ни в чем не виновата! – крикнул я.

– Это уж не тебе решать! Мы позаботимся...

Я принялся искать носки. Сосредоточенно, очень сосредоточенно искать носки. И, пожалуй, с сосредоточенностью я перегнул.

– Ты куда? – Мать принялась медленно пятиться к двери.

– Туда, – ответил я.

И сделал резкий рывок. Мать перегородила дорогу, годы большого тенниса, рука тверда.

– Я понимаю, у тебя нервный срыв, – строго сказала мать. – Я позвонила, поговорила с одной женщиной, она согласна взять тебя на лето...

– В психушку меня собрались законопатить?! – усмехнулся я.

Что-то слишком много стало психушек в моей несчастной жизни. Так, наверное, и бывает в странное время.

– Какую психушку, Женя? Это небольшой пансион в Прибалтике...

– Ну вы и... – Мне не хотелось говорить матери то, что я о ней думал.

– Спокойно, спокойно. – Мать допятилась до двери и теперь нащупывала ручку. – Тебе надо отдохнуть.

– Да... – Я послушно сел на кровать.

Мать вышла, щелкнула замком.

Погано мне было. Сначала хотел рвануть через окно, потом лег на кровать.

И лежал до вечера.

Вечером снова пришел старый. Старый сел в кресло, закурил, стал выпускать дым через щель в форточке.

Он не ругался и дышал спокойно. Я понял, что сейчас пойдет душеспасительная беседа. За подобные беседы старый брался редко, но получались они у него всегда хорошо. Старый был все-таки юристом, и если пускался в спор, то никогда его почти не проигрывал. Поскольку всегда имел доказательства своей правоты. Доказательства, как правило, письменные, в двух экземплярах, заверенные нотариально, с печатями, с золотыми обрезами. И сейчас вот тоже запасся – под мышкой папка юридического формата, пятнистая, кожи крокодила или, может быть, даже питона, кто его знает?

Старый докурил, нехарактерно затушил бычок о европодоконник, затем стал вытаскивать из папки бумаги. Некоторые в файлах, некоторые без файлов, те и другие с бумажным уважением.

Затем началась бомбардировка.

– В десять лет я влюбился первый раз, – сказал старый. – Ее звали Элей, она жила в соседнем доме. Мы дружили месяца два, не меньше. Это было здорово.

Какой неловкий ход, подумал я. Специально все принизить. Сравнить со своей первоклашечной любовью тридцатилетней давности. Таким ужимкам наверняка учат на юридическом факультете.

– Я слышал, что говорила мать, – сказал старый. – Я считаю, что она не права. Я не знаком с Ларисой, но я знаю, что ты не дурак. Не дурак. И ты бы не выбрал... ты бы не выбрал плохого. Плохого друга, плохую подругу. Я думаю, что Лариса хорошая девочка. Хорошая...

Старый снова вытащил сигарету.

– Помнишь тогда, в классе... Когда вы голосовали по поводу Егора, ну, хотели его тогда назначить виноватым?

Мне не очень хотелось это вспоминать, противно было.

– Она тогда проголосовала против. Человек, который умеет голосовать против... Такой человек дорого стоит. Не каждый может против...

Старый сломал сигарету, спрятал в карман.

– Твоя бабушка, кстати, тоже была не в восторге от твоей мамы, – усмехнулся он. – Как только ее ни называла... Потом все наладилось. Поэтому... Поэтому я не против дружбы, не против... Но есть кое-что, что ты должен знать. У Лары проблемы.

Мне стало неприятно. Так всегда неприятно бывает перед каким-нибудь дурным происшествием, я уже говорил про такое. Ты знаешь, что гадость должна случиться, а сделать ничего не можешь. Вот и сейчас, когда старый сказал, что есть кое-что, что я должен знать, я испугался.

– Я попросил разузнать тут кое-что. – Старый ткнул пальцем в листы. – Кое-что... У меня есть связи, ты знаешь, старые товарищи. Хочешь послушать?

Я отвернулся.

– Не хочешь... Но это будет тебе полезно тем не менее. Ты знаешь, что такое шизофрения?

Я знал, что такое шизофрения. Это когда появляются зеленые черти и шустрые гомункулусы лезут из синих бутылок. Ну и что? Нет, понятно, куда старый клонит, но все равно – ну и что?

– На Лару заведена вот такая толстенная папка. – Старый показал пальцами. – Ты про Апраксин Бор слыхал? Тебе твои недавние знакомые ничего не рассказывали?

Я не ответил.

Про Апраксин Бор все слышали. Та психушка, в которой побывали мы с Гобзиковым, по сравнению с Апраксиным Бором была просто детским лагерем отдыха. Санаторием. В Бор посылали настоящих буйнопомешанных, социально опасных и психов, отличавшихся необычными способностями. Со строгой изоляцией. Два года назад оттуда сбежала Гучков – известный пироманьяк, спаливший несколько бензозаправок, нефтяной эшелон и усадьбу Буньково, памятник архитектуры девятнадцатого века. Гучкова ловили всей областью, поймали, снова поместили в Апраксин Бор, и он сжег там корпус.

– Твоя Лара провела весь последний год в этом заведении, – сказал старый. – А где до этого была – неизвестно. Думаю, ты догадываешься, с каким диагнозом она отдыхала в Апраксином Бору?

Старый почесал лоб.

– Апраксин Бор – место... специфическое. Там они многими интересными вещами занимаются. В частности, электросудорожной терапией. Год электросудорожной терапии, сам понимаешь... Несколько курсов ЭСТ, один за другим. Многие взрослые дядьки не выдерживают... Потом она сбежала. Темная история, несколько санитаров было искалечено, кстати... И объявилась тут. И Панченко Наталья ее пожалела и записала на свою фамилию. Панченко с губернатором в одном КСП, оказывается, состояли. Они Ларисе документы даже сделали новые. Она ненормальная.

Я глядел в окно. Старый продолжал:

– Это не обидное слово, это просто факт. Есть люди нормальные, а есть люди не совсем... нормальные. Лариса относится ко второй категории. Знаешь, что рассказывали врачи? Когда она появилась в Апраксином Бору, там вдруг объявились волки. Волки приходили и всю ночь выли под окнами. Врачи боялись выходить на улицу...

Так им и надо! – думал я. Так им и надо. Чего их жалеть-то? Электросудорожная терапия...

– Не веришь? – усмехнулся старый. – Я предполагал, что ты не поверишь. Так, наверное, и надо. Человек не должен сразу предавать друзей. Погляди.

Старый подошел ко мне, бросил на подоконник тонкий файл в пластиковой обложке.

– Тут копии, конечно. Но все равно впечатляет. Посмотри. Художественное творчество...

Я не думал, что Лара умеет рисовать. Хотя это было довольно трудно назвать рисунками в полном смысле этого слова.

Это было похоже на взрыв. Бешеные красно-черно-зеленые штрихи, ощетинившийся иглами комок, разрывающийся по краю. Красные капли, расходящиеся лучи, линии, стрелы. Я пригляделся и обнаружил, что на всех листах нарисовано, в общем-то, одно и то же. Одно и то же. В хаосе разноцветных разбегающихся линий угадывались мощные лапы с длинными саблеобразными когтями, угадывались зубы и круглый глаз, чешуя, сквозь которую пробивался мощный белый свет. От рисунков шла какая-то бешеная тревожная энергия, это чувствовалось даже на расстоянии, рисунки жгли. Я неожиданно подумал, что, может, это и не похоже на нормальную живопись, но это, безусловно, гениально.

Как-то раз мы летели со старым в самолете. А где-то рядом с нами разговаривали. Один человек рассказывал другому, как он всю жизнь считал, что гениальность – это выдумки, и как однажды ему удалось убедиться в том, что гениальность существует на самом деле. Этот человек имел какое-то отношение к литературе, отвечал за работу с молодыми в одном из отделений Союза писателей. Ему приносили много разных рассказов, романов и других текстов, как-то пришла девочка со скрипичным футляром и стихами. Стихи были скверными, литератору стало грустно, и он попросил девушку лучше сыграть на скрипке. Девушка сыграла. Какую-то короткую пьеску, как сказала девушка, собственного сочинения. Она подняла смычок и коснулась струн, у литератора зашевелились волосы. Он не мог и не может подобрать правильное слово... Это можно было определить так: музыка выворачивала.

Я, наверное, почувствовал то же самое. Волосы не зашевелились, но чувство прикосновения к чему-то необычному было.

– Впечатляет? – усмехнулся старый.

Это не впечатляло, это выворачивало. Только в хорошем, конечно, смысле.

– Красиво, да? – усмехнулся старый. – Я показал одному искусствоведу, так, для интереса, он предложил мне четыреста долларов за штуку, если я привезу ему оригиналы. Интересно, да? А потом я показал их нашему психологу. Он профессионал. Знаешь, что он ответил? Он сказал, что автора рисунков надо изолировать. Причем немедленно. Понимаешь? Изолировать!

Я понимал.

– Ее надо изолировать. Она опасна. Она опасна для себя, и она опасна для окружающих. Для всех. Понимаешь, безумие – это самая заразная болезнь. Стоит выбить один кирпичик – и здание начнет стремительно разваливаться. Реальность – зыбкая вещь...

Старый замолчал. Потом сказал:

– Я знаю, ты хочешь сбежать. И приготовил уже все. Она рассказала вам что-то. Не знаю точно, что именно, скорее всего про...

Старый поглядел в потолок.

– Не знаю. Сначала ты не поверил, конечно, – сказал, что это сказки. И во второй раз ты не поверил. Но потом что-то произошло – и ты поверил. Что-то, не знаю что, но ты поверил. Человек всегда хочет верить, пойми это.

Он достал платок, принялся сморкаться.

– К тому же у тебя предрасположенность... – продолжил он. – Ты все-таки фантазер. Астроном. В детстве ты куда-то уже собирался попасть, в какой-то вымышленный мир. Ты забыл, конечно. А я помню. Помню, как две недели ты лежал в коме и у тебя из горла торчали трубки. И я не хочу, чтобы это повторилось. Я не буду тебя удерживать, ты уже взрослый, мне кажется. Но подумай.

Старый встал. Оставил на подоконнике папку.

– Женя, она, может, и хорошая, и умная, но что касается этого...

Старый повертел у виска пальцем.

– Она совершенно... совершенно. Она не для тебя, пойми. Ты меня, конечно, извини, но она тебя раздавит.

Я молчал.

– Молчишь... – выдохнул старый. – Ну, молчи, молчи. Как ты думаешь, что изображено на рисунках?

Я пожал плечами.

– Дракон, – сказал старый. – На всех рисунках изображен дракон. Даже больше скажу. Это ЕЕ дракон. Ее личный дракон, ты понимаешь?!

Старый повысил голос. Не так, чтобы уж слишком, но повысил. Чтобы обозначить намерения.

– Ты считаешь, что человек, который рассказывает про то, что у него был дракон, – вменяем?

– Вменяемых вообще мало.

Это было первое, что я сказал ему.

– Она и вам, значит, то же самое рассказывала... – грустно улыбнулся старый. – Что у нее есть дракон, что у нее было свое маленькое королевство...

Старый понимающе кивал.

– Ты еще молодой, ты не все еще знаешь. Я тебе расскажу, может, повторюсь даже. Многие дети, а особенно те дети, у кого была тяжелая, трудная жизнь, так вот, многие дети выдумывают. Некоторые придумывают себе невидимых друзей, другие придумывают разные несуществующие страны, другие миры... Это называется эскейпизм – стремление погрузиться в вымышленный мир от трудностей мира реального. Вот как ребята, которые любят в компьютерные игры играть, они же сутками могут, у нас у экономиста сына даже лечили... Так и здесь... Когда ты решил уйти в вымышленный мир? Когда потерял своего любимого крокодила. Понимаешь, крокодил был для тебя... Детством. А ты упорно не хотел прощаться с детством и стал искать обратную дорогу. Так и твоя Лара...

Я почувствовал, как начинают гореть уши.

Твоя Лара. Здорово звучит. Прекрасно звучит.

– Драконы, рыцари на конях, гномы, гоблины. Исполнение желаний, каждый, кто туда попадет, получит все, что хочет, по сниженным ценам. Не пугайся, это вполне естественно для большинства подростков.

Я промолчал. Опять. Почему я должен все это слушать?

– Врачам она приблизительно то же самое рассказывала, – добавил старый. – И даже карту этой страны рисовала. Она отлично разбирается в картах. И нарисовала карту вымышленной страны, смешно?

– А вдруг это правда? – прошептал я.

– Правда такова. – Старый стал серьезным. – Никакой чудесной страны нет. Никакого потустороннего мира нет. Есть только здесь и сейчас.

И старый похлопал ладонью по столу.

– Вот и все, – сказал он. – Это скучно, но это правда. Думай.

Старый встал.

– Мир прост, как три копейки. И чем раньше ты поймешь это, чем раньше ты станешь взрослым, тем легче тебе будет жить. Пора перестать мечтать, пора заниматься жизнью. Серьезно заниматься. А сбегать из дома... Думай, короче.

Он вышел. Я остался один в комнате.

Неожиданно старый вернулся.

– Осенью поедешь в Москву, – сказал он. – Я позвонил дяде Семе, договорился. Тебя все-таки возьмут в полиграфический техникум.

– Я не хочу...

Но старый меня не послушал. Как всегда. Мне хотелось орать, но я не стал орать, я снова лег спать. Лучше спать, лучше спать, чем думать. Я всегда ложусь спать, когда мне плохо.

Я лег и уснул, а потом проснулся и посмотрел на часы. Было уже четыре часа. Я выглянул в окно. Был дождь. Не мрачный, не унылый, наоборот. С востока лезло солнце, как положено. Его не было еще видно, солнце пряталось за горизонтом, но в высоте капли уже чиркали по лучам, отчего в небе наблюдалось оранжевое мельтешение, будто дрожало там большое золотое облако.

Но я же видел.

Я видел белую пустыню, тянущуюся к горизонту, странную птицу в небе, и... я же видел. Видел.

Довольно долго я смотрел, как облако медленно сползает к лесу, затем отвернулся от окна и заплакал.

В это утро все кончилось.

В это утро первый раз в жизни я ехал на трамвае. Мопед не годился, я подозревал, что старый установил куда-нибудь под седло GPS, прицепил мопед к прочному спутниковому поводку, в последнее время он демонстрировал просто чудеса изобретательности и предусмотрительности. Такси тоже не катило, с директором таксофирмы старый был хорошо знаком. Что касается маршруток... во всех маршрутках была рация. Оставался революционный транспорт – трамвай.

В семь часов я вышел из дома. Налегке. Рюкзак, для маскировки чехол с удочками, широкая пальмовая шляпа, сплетенная неграми-умельцами, уроженцами Доминиканской Республики. Идти было хорошо и прохладно, я быстро преодолел парк, отделявший наш коттедж от трамвайной линии. Остановки не было, вместо остановки возле рельсов лежало толстое бревно без коры. Бревно было отполировано тысячами задниц и блестело на солнце, в щели были забиты мелкие монетки, надписи, выжженные сигаретами, особым романтизмом не отличались.

Я сел на бревно. Древесина успела разогреться, я почувствовал теплоту, это было приятно. За лесом кричали тоже проснувшиеся рано чайки, чайки делили на болоте головастиков. Птицы, в последнее время вокруг были птицы...

Кроме меня, на остановке больше не было никого. Трамвая пришлось ждать недолго, минут через десять рельсы принялись плясать, шпалы задрыгались, из-под них стал стреляться гравий, мне попало в шею. Я сидел спиной к рельсам, не потому что плохая примета, а потому, что боялся, что старый просечет все и отправится вдогонку, и снова догонит. А так я еще побежать успею.

Потом показался трамвай. Трамвай был квадратный, красный, облезлый и веселый, звонкий такой. Трамвай тащился медленно и вразвалку, будто вагонный грузчик с большого бодуна. Он проскочил мимо остановки метров десять, затем все-таки тормознул. Дверь с лязгом отъехала в сторону, и я забрался внутрь.

Трамвай был почти пуст. Пара настоящих рыболовов, собака, спящая на задних сиденьях, тетенька-кондуктор, которая, зевая, подошла ко мне и истребовала билет. Я сунул ей сто рублей, сдачи у кондуктора не оказалось, ругаться кондукторше было лень, и она разрешила мне ехать бесплатно. Трамвай с непривычным для меня дерганьем и лязганьем катил вперед, описывал широкую петлю вокруг города, на одном конце местечко Топталово, на другом железнодорожный вокзал. Я смотрел в окно. Думать боялся. Не хотелось все это представлять, страшно было. Неприятно. Когда идешь к зубному врачу, стараешься не думать о бормашинах.

На соседнем сиденье валялась газета, я взял ее и принялся читать. Читал одну и ту же страницу, там рассказывалось про новые зеркальные фотокамеры. Я прочитал про камеры раз десять и больше бы, наверное, прочитал, потом из-за старых, еще со времен войны, пакгаузов показался вокзал. Башенка, роза ветров на флюгере, памятник солдатам, декоративные елочки.

Вокзал приближался. И чем ближе был вокзал, тем беспокойнее мне становилось. Сердце стучало, руки позорно и мелко дрожали, под коленками ощущалась вялость и холодок. Как будто я должен был скоро драться. И еще одна штука. Я вдруг чрезвычайно остро, даже до какой-то болезненности почувствовал мир и, наверное, его красоту.

Иногда в книжках я читал рассказы людей, которых собирались расстрелять или там повесить, но по каким-то причинам не расстреляли и не повесили. Так вот, эти люди потом рассказывали, что мир в последние минуты становился ослепительно ярким. Они начинали чувствовать воздух, они начинали чувствовать ветер, они слышали, как ругаются на чердаках голуби, слышали запахи из окон окрестных домов. Некоторые даже утверждали, что начинали чувствовать все свои органы. Легкие, желудок, почки, как кровь течет по венам, тоже чувствовали. Даже мозг. Хотя уж не знаю, как можно чувствовать мозг.

Эти люди рассказывали, что в один момент, в стремительную блистающую секунду они вдруг понимали, что жизнь не кончается, что жизнь продолжается и дальше.

Со мной произошло что-то подобное. Нет, печенку или там трахею какую-нибудь я не почувствовал, но зато я вдруг увидел. Я увидел, что дурацкий кругляк на шпиле вокзала – на самом деле двуглавый орел в обрамлении лент и пшеничных колосьев. Что в домах по левой стороне чудные длинные окна, а стены блокгауза расписаны разными картинами, выцветшими, уже плохо заметными и все больше на производственные темы. Мужики с молотами и гаечными ключами, женщины с серпами и подойниками.

Я увидел, что на спинке трамвайного сиденья какой-то неудачник Боря написал пронзительное двустишье, посвященное какой-то далекой неизвестной Аде. Может быть, это было имя звезды:

Я люблю тебя, Ада.

Вот такая засада.

Я почувствовал слабый запах папирос и увидел, что большая кондукторша, пользуясь малочисленностью пассажирского состава, потихонечку курит. Что на перегородке, отделяющей водительское место, висит плакат с могучим ротвейлером и надписью «Юра Шатунов». Ротвейлер был грустен, мне захотелось пить. Не от Юры, оттого, что я здорово волновался. Так волновался, что даже принялся ногти грызть. Если бы у меня были сигареты или папиросы, я бы, наверное, закурил.

Кажется, Лара вчера говорила что-то такое. Про болезненное ощущение красоты. Будто я снова увидел рисунок из света, стрелочек и линий. Летящего дракона.

Гор, сокол света.

Трамвай остановился напротив вокзала. Тихо. Утром всегда тихо, особенно на вокзалах. Я обошел вокруг площади, потом обратно. Просто так обошел, без цели какой-то. Прочитал, что было написано на памятнике Павшим Героям. Надо было что-то делать. Потом заглянул в вокзал, он открывался в пять.

Вокзал был пуст. Почти никого. В углу тетка с клетчатыми сумками. Сумки были большие, тетка маленькая, но спать умудрялась как-то сразу на всех.

Возле аптечного ларька скучал милиционер, милиционер поглядел на мои удочки и приставать поленился. Я нагло прошел мимо него в круглосуточный буфет, даже просвистел что-то, марш арктических рыболовов. В буфете нашел много удивительных вещей, буфет оказался похож на нашу лицейскую столовую, только беднее. В продаже имелась жареная рыба, котлеты, копченая, в пупырышках, курица, соленые, без пупырышков, огурцы, маринованная черемша, а также всякие чипсы, шоколадки и разноцветные лимонады. Справа киоск с газетами, пиратскими МР3, DVD, книгами про падение Третьего рейха.

Я оглядел все это великолепие и купил зачем-то бутерброд с сыром и воду в бутылке. Вышел в зал ожидания (справа на стене Карл Маркс в полстены, время прошло, а Маркс остался). Надо было что-то делать, если ничего не делать, то вообще худо будет, начнешь дергаться, а начнешь дергаться – не остановишься.

Тогда я съел бутерброд, выпил полбутылки воды с низкими калориями, черенок от петрушки застрял в зубах, если есть много петрушки, не будешь болеть гриппом.

Это немного помогло. Я постоял, потом вышел на перрон, сел под столбом с часами и стал смотреть на секундную стрелку. Она одна двигалась со щелчками, остальные замерли в полной безнадеге. Это помогало. Смотреть на секундную стрелку и не думать. Не думать.

Не думать.

Старый проснется и пойдет бриться. Будет скоблить станком по лицу, сначала по щетине, потом против, потом будет втирать в себя крем и хлопать себя по щекам. После чего двинет на кухню, чтобы сделать английский завтрак – кашу с бананами, чай с молоком, тост. И когда старый будет намазывать тост вишневым конфитюром, на него снизойдет подозрение. Тост будет отброшен, старый побежит в мою комнату и сразу все поймет. Кинется звонить в милицию и своим разным друзьям. Проснется мать, мать будет орать, а может быть, выть и прикладывать ко лбу огурцы. А потом они меня поймают...

Не думать, не думать, не думать, башка моя бедная...

Я вскочил и побежал к пешеходному мосту. Через железнодорожные пути к мосту, ржавому, с нелепыми небьющимися фонарями, зачем их вешают, не знаю, во гады, сволочи просто какие-то зеленые, крапива...

Быстро забрался наверх. Путей было много, я даже не смог сосчитать. На крайнем правом стоял длинный эшелон с бочками, а больше не было, какая-то странная пустота. Только вороны на проводах, как черные семечки. Опять птицы. Я прошел до конца моста, вернулся обратно и скатился вниз, а на перроне уже был Гобзиков.

Я думал, что он не придет, но он пришел. Он сидел на огромном туристическом рюкзаке. Гобзиков нервно оглядывался, наверное, боялся, что мать его сюда прибежит.

Что она его остановит в тот момент, в который останавливать нельзя.

– Дай попить, – попросил Гобзиков.

Я кинул ему бутылку, Гобзиков пил долго, посматривал при этом по сторонам.

– А вдруг она не придет?

– Почему это вдруг она не придет? – спросил я.

– А вдруг она над нами просто прикололась? Все-таки?

Гобзиков сел на рюкзак и тут же встал, бросил бутылку в урну.

– Вдруг она прикололась? Вдруг ничего этого нет? Ведь ничего так и не получилось...

– И что? – спросил я.

– Как что?! – заволновался Гобзиков. – Ничего нет, а мы как дураки...

– Ты что, никогда не выглядел как дурак?

– Выглядел, конечно... Но все равно... Я так поверил...

Я промолчал.

– Я так поверил... – повторил Гобзиков.

– Рассуждай в логике, – сказал я. – Если ты так долго верил, то поверить еще чуть-чуть совсем не сложно. Поверь еще каких-то три часа.

– А ты? – Гобзиков посмотрел на меня сквозь прищур.

– Я – это я.

– Знаешь, мне вчера...

– Вчера у всех был трудный день, – сказал я. – И вообще, брось... Все будет хорошо.

– А тебе никогда не казалось... – начал Гобзиков.

– Что это розыгрыш? Могу тебя уверить – это не розыгрыш.

– Мать сказала... – Гобзиков отвернулся. – Она вдруг со мной решила поговорить.

– Мне тоже старый сказал. И что теперь?

– Может, она не придет...

– Я говорю, Гобзиков, успокойся, все хорошо.

– А может, она фильм про нас тайно снимает? – прошептал Гобзиков. – Знаешь, есть такие... Или книжку пишет? Парит нам мозги, а все это описывается в книжке. А через полгода выходит что-то вроде «Чудлоиды и паровоз»...

– Ерунда, – сказал я. – Лара придет.

– Или психологический эксперимент, – продолжал рассуждать Гобзиков. – Может, какой-то американский институт проводит исследования. Или наши... Я слыхал, сейчас всякие интересные исследования организуют...

– Ты думай меньше, – посоветовал я, – ты карту прихватил?

Гобзиков кивнул и указал на рюкзак.

– Я ее наизусть помню.

– Это хорошо, – сказал я зачем-то.

И поглядел на часы зачем-то, хотя прекрасно чувствовал в тот момент время.

Время шло не так. И быстро и медленно одновременно, билось о непроницаемую стену горизонта событий, падало вниз, в сгущенное «нет» черной дыры. Я смотрел вдоль белых рельс в сторону запада, в моей голове плясал миллион каких-то мыслей, воспоминаний, обрывков воспоминаний, даже хуже. Тысяча всяких дурацких, ненужных и не важных вещей, и вообще каких-то тупых вещей, какие-то старые канавы, мосты, насыпи, не пойму что, я никак не мог выдавить всю эту дрянь из головы, она ускользала, как дохлые ерши. Я смотрел в глаза Гобзикова и видел, что у него в голове происходит приблизительно то же самое. Кино. Лента, порубленная на кадры, бред, Эйнштейну тоже всю жизнь мерещились паровозы.

– Сколько времени? – спросил Гобзиков.

– Сейчас придет поезд. Я чувствую.

– А Лариски все нет...

– Она придет.

Я шагнул вперед, встал на рельс к западу, он пел.

– Поезд, – сказал я.

– Ну вот...

Из-за угла вокзала показалась бабушка, на бабушке колыхались коричневые копченые лещи и связки сушеных грибов, за бабушкой катился термос с пирожками.

– Ну вот, я так и знал, – простонал Гобзиков.

Я вернулся с рельс на перрон. Потому что показался поезд. Когда вдали показывается поезд, никогда не можешь понять, куда он едет, к тебе или от тебя. Всегда ошибаешься.

Но в этот раз я не ошибся.

Это был самый заурядный почтовик, такие тащатся от столба к столбу, пересекают страну за месяц, когда приходят во Владивосток, сажу с их бортов приходится соскребать лопатой. Он шел медленно, медленно, по капле, солнце разогревало воздух над стальными полосами, рельсы казались какими-то жидкими, и мне было страшно, совсем как тогда в лесу, когда были волки.

Я чувствовал...

Ну вот как будто мой маленький мир был прочно укутан сеткой, и эта сетка вдруг стала натягиваться, натягиваться, и вот-вот она должна лопнуть – и должен ворваться ветер, вода или что-то там еще, не знаю. Я чувствовал, как дрожит граница, реальность сдвигается и отступает мелкими шагами.

Ощущение усилил паровоз. Паровоз. Почтово-багажный тянул не электровоз, как обычно, а паровоз. Электровоз шел вторым, в сцепке. То ли испортился, то ли еще чего.

– Ого... – прошептал в восхищении Гобзиков. – Настоящий паровоз! Я слышал, что они стоят в резерве, но раз в год их выпускают на учения. Чтобы формы не утратили. Как в сказке...

По-моему, в паровозе ничего сказочного не было. Он был не нарядный и совсем не праздничный – с красными обводами котла и белыми обводами колес, он был рабочий. Перемазанный сажей, пахнущий гарью, маслом, фыркающий паром, из будки высовывался недовольный перепачканный машинист, а с чего быть довольным – дым глотай, гарью утирайся...

На перрон стали выходить люди, их было немного, их паровоз ничуть не удивлял, видимо, к таким выкрутасам на пригородных линиях они были привычны. Все в рабочей одежде и с инструментами, ехали в дальнюю даль на стройки капитализма. Эти люди слегка суетились, хотели занять хорошие места, бросали на рельсы бычки и плевали.

Мы стояли и смотрели в сторону поезда, Гобзиков совершенно по-книжному кусал губу. Затем проскрипели динамики, и было объявлено, что поезд прибыл, хотя он на самом деле еще не прибыл, а только виднелся.

Мне снова захотелось пить, воды не было. Но я не мог ничего делать, просто стоял и смотрел, ветер тянул теплым мазутом и железом, непонятный запах странствий входил в мозг, я смотрел на прибывающий поезд.

Паровоз протянулся мимо нас, засвистел тормозным воздухом, остановился и тут же зашипел, запускал в стороны пар. Началась вялая битва за вагоны. Мы повернулись к поезду и смотрели на тяжелые двери вокзала, из них тоже выбирался народ, но Лары не было, Лара показалась совсем с другой стороны.

Гобзиков улыбнулся.

И я улыбнулся.

– Смотри, – восторженно прошептал Гобзиков. – Видишь?

Я видел. Волосы у Лары были красные или оранжевые. Цвета огня, так, наверное, правильнее. И она была без очков. Синий лед.

Глаза у нее были большие. И такие...

И хотя я видел уже ее глаза, но сейчас все было почему-то не так, никогда не видел таких глаз. В смысле, в жизни не видел. Такие действительно бывают у девчонок в японских мультиках, а у настоящих девчонок не бывают.

А вот, оказывается, бывают.

И выглядела она здорово. Сияющее. Уверенно. Счастливо.

– Я же говорил, – Гобзиков улыбался уже всем лицом. – Она...

Лара шагала легко и спортивно, с рюкзаком, палаткой. К нам.

– Тебя как за смертью посылать, – сказал Гобзиков.

– А то, – подмигнула Лара. – Давно ждете?

– Дамам свойственно опаздывать, – промямлил Гобзиков, он стал смелее как-то. – Это делает их загадочнее...

– Сколько стоянка? – спросила Лара.

– Пятнадцать минут будут багаж грузить, успеем, – сказал Гобзиков. – Чего туда лезть-то, там духота.

– Лучше сейчас. – Лара оглядела перрон.

– Что-то не так? – насторожился Гобзиков.

– Нет, все в порядке, – улыбнулась Лара. – Но лучше заранее. Как ты думаешь?

Она посмотрела на меня. Спросила, как я думаю.

– Да, конечно, давайте зайдем...

Мы направились к вагону. Гобзиков возился, доставал из кошелька деньги, оглядывался, стукал по вагону припасами, кажется, даже специально стукал.

Лара шагала первой, я последним. Мы добрались до пятого вагона, табличка в окне была почему-то перевернута, я подумал, что это, наверное, хороший знак, Лара легко запрыгнула внутрь. Гобзиков поставил в вагон рюкзачище, залез сам. Я подал ему рюкзак. Гобзиков, гремя барахлом, принялся пробираться в тамбур. Меня нетерпеливо оттеснил в сторону какой-то мужик с новой лопатой. Я попробовал протиснуться сразу за ним, но его лопата застряла, он принялся ругаться и выдергивать ее с несколько чрезмерным старанием.

В тамбуре показалась Лара. Протиснулась мимо мужика. Как-то странно на меня посмотрела, я тогда не понял почему.

Я попробовал тоже влезть в тамбур, но Лара меня остановила.

– Слушай, – сказала она, – а воду-то мы забыли.

– Точно... – кивнул я. – Забыли...

– Не сбегаешь? Минут пять есть еще.

– Сбегаю.

Я повернулся.

– Постой-ка!

Я постоял.

Лара глядела на меня. Внимательно, пристально, улыбалась. На самом деле она счастливо выглядела. Затем она приблизилась и заглянула мне за плечо.

Я на автомате схватил себя за шею.

– Что? – испугался снова я. – Еще что-то?

– Больше нет, – сказала она. – Роняйки больше нет.

– Да? А я ничего не почувствовал...

– Беги за водой. Поезд скоро отправляется.

Лара запрыгнула на подножку.

Я побежал на вокзал.

– Только без газов возьми! А то они булькают потом! – крикнула Лара вдогонку.

И все.

В буфете я купил воду без газов, две бутылки. Потом еще бутылку. Подошел к окну. Стекло было пыльное и желтое, между рамами медленно просыпались мухи. Я смотрел на мух. Мухи были черные, синие и зеленые.

Дребезжащий голос под потолком объявил, что поезд отправляется. Я дернулся к выходу и остановился.

Не знаю, что со мной стало. Наверное, я вспомнил десантно-штурмовой вертолет «Беркут» и вращающиеся шестиствольные пушки, направленные мне в лоб. Или еще что вспомнил. Отца. Мать. Рисунки с драконом.

Струсил. Вообще-то.

Голос под потолком напомнил, что поезд отправляется. Паровоз загудел и свистнул. В книжках любят часто сравнивать паровозы с какими-то сказочными животными. Они пышут паром, пыхтят и неуклюже переваливаются на рельсах. Я не видел локомотива, но мне представлялось как раз вот это – большое сказочное животное. Мощное, тупое, добродушное.

Я стоял. Я не осмелился поглядеть в окно. Стоял и разглядывал пуговицы на черном пиджаке Карла Маркса.

Струсил.

Зашипели тормоза, состав лязгнул. Мне стало совсем страшно, я рванулся и прижался рюкзаком к стене. Почтовик уходил с вокзала. Я вжимался в кафель. На стыках рельс колеса стучали, и стекла вздрагивали, и весь зал вздрагивал, пыльная люстра под потолком позвякивала, в буфете плясали по стеклу стаканы, я прикусил щеку, крови не чувствовал.

Минуты через две стало тихо. Только рельсы дзинькали, еще долго дзинькали, а я так и стоял у стены. Мимо меня проковыляла уборщица с ведром и шваброй. Прошел милиционер. Я отлепился от кафеля и вышел на улицу.

Перрон был пуст. Другая какая-то бабка катила тележку с самодельными бутербродами, пивом, кефиром и газировкой, через семнадцать минут прибывал состав, идущий к северу.

Зачем-то я побрел к мосту. Остановился возле столба с часами. Секундная стрелка больше не двигалась, часы остановились.

Лара обо всем догадалась. Наверное. О том, что я думал. О том, что я струсил.

И отправила меня за водой.

Не знаю...

Другое зато знаю. Знаю, что, когда с вокзала ушел последний вагон, странное время закончилось.

Да.

Глава 32 Зима

Странное время закончилось.

Лето я провел в Новой Зеландии. Это получилось неожиданно.

Вечером того дня, ну, когда они ушли, я заболел. Вдаваться в подробности не хочется.

Через четыре дня я пришел в себя, стал чувствовать себя немного лучше, и старый, по совету врачей, повез нас с матерью в Новую Зеландию. И два месяца были сине-молочные реки, зеленые холмы, горы с белыми острыми верхушками и леса, дремучие до крайней степени.

Старый потом улетел домой, а я с матерью остался, все лето мы жили в маленьком домике возле озера, и у нас не было даже телевизора, а по радио все программы были на английском.

В Новой Зеландии мне понравилось. Там было как-то не по-настоящему. Природа была какая-то крупная, никакой мелочи почти не встречалось, отчего, наверное, и создавалось ощущение ненастоящести. Особенно небо было ненастоящим. Казалось, что, стоит ткнуть в это небо пальцем, небо треснет и откроется другой, просторный и чистый мир. Только я старался об этом не думать.

Потом лето кончилось, и я в самом деле поехал учиться в Москву, на подготовительное отделение полиграфического техникума. В Москве ощущение ненастоящести растаяло, вместо него появилось чувство непроходимой общей бессмысленности, с которым я прожил до весны.

Весной приехал старый, и я упросил его забрать меня из полиграфического техникума. Я решил поступить в авиационное училище, туда брали в довольно юном возрасте, правда, тоже на подготовительное отделение. Старый на авиационное училище согласился, и мы отправились сдавать документы и проходить комиссию.

Комиссию я не прошел.

Я глядел на заключение, исчерканное красной ручкой, и почему-то думал, что дальше у меня в жизни тоже все будет так же.

Неудачно. С красными крестиками и восклицательными знаками.

Старый был удивлен, старый никогда и не думал, что у меня может быть слабое здоровье. Он долго молчал, затем взял записную книжку и долго ее изучал. В результате этого изучения я был все-таки зачислен в колледж при престижной авиационно-технологической академии. Обучаться на авиационного инженера, правда. На инженера у меня здоровья хватило.

Следующим летом я снова уехал в Новую Зеландию, но в этот раз уже не отдыхать, а работать – старый устроил меня на фруктовую фирму. Зарплата была хорошая, работа простая – перебирай себе киви и укладывай их в ящики. Наелся на всю жизнь. А вечером можно было идти к морю, смотреть, как сине-молочная вода рек смешивается с черной водой океана.

Перед началом учебы в колледже я на неделю вернулся домой. Дома все изменилось. Нет, дом не перестроили, он не провалился в тектонический разлом, все было в порядке. Другое. Я два дня тупо валялся на койке и смотрел в потолок, потом решил прокатиться на мопеде.

Мопед оказался неожиданно мал, коленки задирались чуть ли не до руля, но все равно было приятно. Я объехал почти весь город, за трамвайной линией прямо в поле паслась серая лошадь. Эту лошадь я узнал.

Я подъехал поближе и обнаружил, что лошадь и в самом деле та самая Карюха, с помощью которой я чуть не сломал себе шею. Карюха паслась не одна, недалеко от лошади на раскладной скамеечке сидела девушка с книжкой. Девушка обернулась, и я обнаружил, что это Вера Халиулина. Верка очень мало изменилась, разве что похудела, а так была все такая же остроносенькая и с косичками. Я почему-то очень обрадовался ей. Вера меня тоже сразу узнала, мы посидели и немножко поговорили. Вера рассказала про то, как все тут устроилось и образовалось.

Гобзиковская мать долго искала Гобзикова. Предполагали, что он сбежал из дома, а куда сбежал – неизвестно. Тысячи таких героев по стране бродят. Так в милиции матери Гобзикова и сказали. Внесли в базу данных, объявили розыск. Но не нашли.

Лару тоже искали. Панченко обегала всех, кого только можно было обегать, трясла губернатора даже. Они даже до какого-то эфэсбэшного начальства дошли. Лару и по телику показывали, типа, «разыскивается человек», и в газетах фотку печатали, и даже на пакетах с молоком.

Совсем как в Америке, сказала Верка.

Только никакого толка от всего этого не было. Не нашли ни ее, ни Гобзикова. Они пропали.

Много разных версий выдвигалось. В основном скучные, такие версии всегда выдвигаются, когда кто-нибудь пропадает.

Маньяки, бандиты, проблемы с родителями.

Верка Халиулина засмеялась и сказала, что некоторые на полном серьезе считали, что Гобзикова и Лару похитили инопланетяне. Будто на севере, в районе Клопова, туда, куда Гобзиков и Лара вроде бы собирались бежать, видели мальчика и девочку, а еще видели, как над полями висела летающая тарелка.

Мать Гобзикова еще какое-то время жила в городе, потом ее перевели на другой завод, и она уехала, больше о ней никто ничего не слышал.

Я подумал, почему меня никто не допрашивал, даже не интересовался ничем, а потом вспомнил путешествие в Новую Зеландию и понял, что старый поберег меня тогда от расспросов, следственных действий и другой малоприятной канители.

А вообще Вера сказала, что обо всей этой истории почему-то было запрещено говорить, в Лицее никто никогда не вспоминал ни Лару, ни Гобзикова, ни меня. А если кто вспоминал, того Зучиха вызывала на ковер.

Для превентивной беседы.

Сама Зучиха за эти два года стала-таки директором. Съездила на стажировку в Англию, получила доктора наук. Кабинет директора был достроен, и Зучиха переехала в него. Теперь Зучиха носила очки в платиновой оправе, завела часы приема, а ноутбук за попсовой ненадобностью отдала секретарю.

Вера захихикала.

Автол до сих пор работал физкультурником. Он изменился, начал пить и то ли от этого, то ли от общей тоски перестал драться.

Носов в том же году уехал в Санкт-Петербург учиться на модельера и, по слухам, стажировался теперь в одном из ведущих модельных домов. Сама Вера однажды видела его по телевизору, Шнобель участвовал в программе, посвященной проблемам моды в России, и жаловался на трудности, с которыми сталкиваются молодые дизайнеры одежды. Волосы у Шнобеля были перекрашены в синий цвет, в ухе красовалась причудливая серьга, а перстней на пальцах Вера насчитала три штуки.

Ирина Зайончковская стала юристом. Как и хотела. Вернее, не стала, а станет скоро – она учится в юридическом колледже с большими перспективами. Вера была в этом уверена.

Ленка Лазерова тоже уехала. Ее родители, как это ни странно, тоже перебрались в Новую Зеландию, и Ленка Лазерова теперь поднимала художественную гимнастику на далекой Веллингтонщине.

Мамайкина получила титул первой красавицы Лицея и сразу после этого здорово растолстела. Какое-то время она дружила с Чепрятковым, а потом они разругались, и Чепрятков публично оттаскал ее за волосы. За что и был исключен из Лицея. Где Чепрятков обретался сейчас, Халиулина не знала.

Про тебя тоже ходили интересные слухи, засмеялась Верка. Говорили, что ты завербовался в Иностранный Легион, в его детское подразделение. Говорили, что сейчас ты воюешь где-то в Индокитае. Я тоже посмеялся и уточнил, что воюю вовсе не в Индокитае, а в Северной Родезии, а потом спросил, чем занимается в жизни сама Вера.

Вера Халиулина ушла из Лицея, теперь она училась в обычной школе и собиралась в будущем поступать в ветеринарный институт. Вот с лошадьми работает из манежа.

Так.

Мы еще немного посидели, поболтали ни о чем, затем я пожелал Вере удачи, взял на всякий случай адрес и уехал домой.

А на следующий день я отправился посмотреть на дом Гобзикова.

Дом был. Пустой. Сарая не было. Обгоревшие доски, скелеты телевизоров, стеклянная мелочь, лопнувшие сопротивления и конденсаторы. Пожар. Все-таки пожар. Давненько уже пожар.

По углям бродили два парня в длинных брезентовых куртках. Парни переворачивали старую аппаратуру, ковырялись в земле и вообще активность проявляли. Я пригляделся и обнаружил, что это все те же знакомые мне шпанюки. Правда, они подросли и были уже не шпанюки, но шпана. Окрепли и прирастили деловитости.

– Привет! – крикнул им я. – А что, в доме никто не живет?

– Никто, – хором ответили шпанюки. – Пустой.

Дом был действительно пустой. В смысле жителей в нем уже не было. Дом скрипел входной дверью, стекла в окнах почему-то не были разбиты. Правая сторона дома заросла плющом, плющ был какой-то неживой и коричневый, если иметь богатую фантазию, то издали можно принять плющ за волосы. Будто правый глаз дома был закрыт длинной челкой.

Я постоял какое-то время на пороге.

В подъезде было все так же чисто, будто люди до сих пор тут жили. Это было неприятно, я поспешил подняться на второй этаж.

Дверь в квартиру Гобзикова была открыта, я постоял на площадке, затем проник внутрь.

Квартира Гобзикова напугала меня еще больше. Все вещи оставались на своих местах. Посуда, книжки, одежда, засохшие цветы, посреди большой комнаты раскрытый чемодан. Почему-то с галстуками. Целый чемодан галстуков. Как языки. Галстуки есть, а кому их носить, непонятно. Хозяева будто просто взяли и ушли.

Испугались и ушли.

И стены все те же... Везде гвозди. Тысячи вбитых гвоздей, даже на потолке.

Я заглянул в комнату самого Гобзикова. Ничего выдающегося. Комната как комната. На стене за старым шкафом рисунки. Танки, дом с трубой, луна с ракетой, еще что-то. Обычные рисунки. Почему-то за шкафом висят.

Я подумал и понял.

Гобзиков вырос, ему было уже немножко стыдно за свои рисунки, но снять их со стены – это означало предать самого себя. И Гобзиков спрятал их за шкаф.

Хотя друзей у него не было, кто бы мог эти рисунки увидеть?

Я стоял, смотрел на рисунки, потом вернулся на улицу.

Шпанюки увлеченно курочили уже покореженную технику, добывали из нее какие-то детали и кидали в стоящий на огне котелок. Разрабатывают цветной металл, догадался я.

Подошел поближе.

Шпанюки посмотрели на меня с опаской – а вдруг конкурент? Но потом решили, видимо, что коммерческой угрозы я не представляю. А может, тоже узнали.

– А почему пожар случился? – спросил я.

– А, эта Гобзикова подожгла, – сообщил первый. – Свиханутая которая, ну, Гвоздика. Одурела совсем, залила все бензином и подпалила. У них же все семейство дурацкое, что с них ожидать хорошего? И вообще, надо весь Берлин давно сжечь...

– Надо. Только психов больше нет, – подхватил второй. – Гобзиковы последними психами тут были. Настоящие психи! Все. Наследственные.

– Ну да... – кивнул я. – Семейный бизнес. Отец, брат, дед...

– Какой брат?

– Ну, Гобзикова брат, – сказал я. – Который вот этот сарай построил...

– Да не было никогда у Гобзика брата никакого, – сказал один из них. – Никогда не было. А сарай этот еще до них построили. Тут же какой-то мутило жил, изобретатель...

– Изобретатель? – спросил я.

– Ага. Все что-то изобретал, все что-то писал...

– Он не изобретатель был, а землемер, – возразил второй. – Землю мерил. В бинокль на нее смотрел, мерил и в планшетку записывал. Тоже дядя с вывихом.

Шпанюк покрутил у висков обеими руками.

«Ну да, – подумал я. – С вывихом. Все вокруг с вывихами. С ложными в голове суставами. А я нормальный».

– Наша мама говорила, что он везде ходил с планшеткой и с ребенком.

– С ребенком?

– Угу, – подтвердил шпанюк. – Он его в рюкзаке носил за собой. Ребенка.

– А как его звали? – зачем-то спросил я, не знаю зачем.

– Кого? – дружно не поняли мои собеседники.

– Землемера?

– А фиг его знает. Помер он прямо там...

Первый шпанюк указал пальцем на гобзиковские окна.

– Помер, а как раз лето было, все уехали, – сообщил первый шпанюк. – Помер и лежал, а мальчишка его маленький так два дня рядом с телом и проторчал. Когда его нашли, то еле откачали. Потом в их квартиру долго никто не заселялся, думали, что там проклятие... Даже барахло боялись вывозить – так там все и валялось, все эти бумаги. И железяки его в сарае никто не трогал. А потом квартиру Гобзиковым дали. Гобзик тоже дурачок оказался, сначала это барахло разбирал, а потом начал всякую байду придумывать – про дедушек-бабушек, про братьев разных небывалых... И съехал. А может, и раньше свиханутый был, в мать свою. В нашем доме почему-то одни дураки живут.

– Дураки, – согласился шпанюковый брат. – А деда точно не было. У Гобзикова в смысле. Мне мама гворила, что эта Гвоздика сирота и все они безродные, а у самого Гобзика только мать и дядька. А Гобзик всем гнал, что у него дед летчик-истребитель.

– Истребитель тараканов, – пошутил первый.

Шпанюки засмеялись.

Я должен был удивиться, но не удивился. Внутри было как-то тупо, и пусто, и нехорошо. И я еще вспомнил, что все эти истории... что они сразу мне показались какими-то придуманными, что ли, что-то неправильное в них было. А теперь вот так просто я вдруг понял, что именно. Время. В рассказе были несостыковки во времени. Если его деда забрали на войну в сорок втором, то сейчас бы его отцу должно было быть много за шестьдесят. Если вычесть возраст Гобзикова, даже если вычесть возраст его возможного брата, то все равно мать его выглядела молодо. Хотя всякое бывает, кто-то из великих, кажется, Гёте, тоже все время на молоденьких поженялся, тут точно не скажешь...

Я подобрал с земли палку и принялся ворошить обломки. Ничего не искал, просто ворошил, тупо, уже не думая. Люди очень часто делают бессмысленные вещи. Бессмысленные вещи успокаивают не хуже, чем отгрызание ногтей или ковыряние в носу.

Переворачивал подпаленные доски, под одной блеснула полоса. Я наклонился и обнаружил, что это сплавившаяся оловянная гарда шпаги. И в ней уже слабо угадывались очертания кашалота и морского дракона, просто кусок олова. Я выковырял олово из земли. Хотел взять с собой, но олово было слишком грязное, я скомкал его в кусок.

– Тут будут торговый центр строить, – почему-то с гордостью сказал тот, что заведовал плавкой.

Я посмотрел на него, а затем кинул олово в котелок. Олово булькнуло и ушло на дно, ртутная поверхность зеркально блеснула и тут же затянулась серой пленкой.

Через три дня я собрал вещи и отправился в древний город на берегу Волги. Когда-то в городе было сорок сороков церквей, а сейчас там построили большой чипсовый завод. Я ехал на автобусе почти сутки, и это оказалось не самое веселое путешествие. Лето было сухое, даже август сухой получился, днем автобус шел через дым от горящей травы, ночью вокруг дороги тянулись пугающие, похожие на стрелы, огненные полосы.

В колледже мне понравилось.

Во-первых, все в колледже оказались помешанными на авиационной технике и занимались только ею. Мне тут же поручили разработку лонжеронов нового самолета, и я начал изучать проблему, в которой совершенно не волок. Сначала мне было ужасно скучно, затем я втянулся, а через три месяца с удивлением обнаружил, что работа мне нравится. И что я чувствую себя членом коллектива. И что мне как-то даже легко.

Во-вторых, из окна квартиры, где я обитал, была видна Волга и монастырская крепость на противоположном берегу, по реке шли гигантские белые теплоходы, и это было тоже здорово.

В-третьих, чипсовый завод шефствовал над нашим колледжем и бесплатно снабжал чипсами всех студентов. Чипсы были ничего.

В декабре началась сессия. И я уже почти не вылезал из читального зала городской библиотеки. В первой половине дня готовился к экзаменам по предметам, во второй половине писал курсовую по истории авиации. Курсовую можно было и купить, причем довольно недорого, но я хотел написать сам. Причем не какую-нибудь там отписку, а серьезную, приличную работу, за которую было бы не стыдно. Сидел, читал, выписывал в тетрадь.

Когда глаза уставали, я останавливался и начинал рисовать в тетради мечи. Длинные, короткие, римские гладиусы, скифские акинаки, двуручные, каролингские, ландскнехтские, с долами и без дол, катаны, палаши и саламанки.

Мечи.

Хотя, если приглядеться, это был один и тот же меч. Ну да. Тот самый.

Длинная, почти трехгранная шпага с замысловатой гардой, с рукоятью в виде кашалота, схватившегося с морским драконом.

Я рисовал меч.

Эта привычка появилась у меня недавно, после лета. На уроке черчения педагог, чтобы продемонстрировать свое искусство, в несколько штрихов нарисовал на доске великолепный меч Фридриха Барбароссы. После чего предложил ученикам повторить этот меч в своих альбомах. Я постарался повторить меч, но получилось у меня совсем другое оружие. Получился у меня меч Гобзикова.

С тех пор у меня всегда получался меч Гобзикова.

Иногда этим мечом покрывались поля на тетрадях с конспектами, иногда сами листы в тетрадях, иногда даже листы в учебниках. Я рисовал меч и очень скоро начал замечать, что рисование меча очень меня успокаивает. Один из моих товарищей, увлекавшийся психологией, посмотрел на эти рисунки и сделал вывод – что автор их страдает некоей формой психического расстройства. Сверхагрессией. Причем, судя по тому, что острия лезвий направлены вверх, агрессия эта распространяется исключительно на вышестоящих.

На родителей.

На начальство.

На многих, ну да, люблю я все в столбик записывать.

За несколько месяцев я так здорово научился рисовать меч с кашалотом и морским драконом, что иногда изображал его даже с закрытыми глазами. Рука приобрела моторную память.

В тот день у меня тоже заболели глаза. Раньше, чем обычно. Народу в библиотеке было много – сессия началась сразу во многих учебных заведениях, и мне досталось очень неудобное место – под люстрой, в самом центре зала. Справа сидела большая девушка с яблоком, слева дед лет семидесяти, с бородой и в тельняшке. Напротив парень, он учился на курс старше, я его раньше встречал, но знаком не был. Парень часто выгуливал возле реки здоровенного лохматого пса, учил его плавать за палкой и вообще послушанию учил. Сам собаковод был высок, широкоплеч, уверен в себе. Сейчас он читал книжку про известного авиаинженера Туполева, а правой рукой сжимал теннисный мяч. На меня он посмотрел лениво и вяло, никак не посмотрел.

Я сощурился на люстру и отложил монографию. Слишком яркий свет. Глаза зачесались и принялись слезиться. Я протер платком переносицу, помассировал пальцами надбровные дуги, откинулся на стуле и принялся изукрашивать поля тетради. Быстро, несколькими штрихами обрисовал лезвие, прочертил двойные долы, приступил к крестовине. Ее надо было проработать тщательно и тонко, я достал из кармана золотое перо и стал прорисовать тонкие нити оплетки. Накладывал штрих за штрихом, покрывая гарду кольцами и перегородками.

И постепенно клинок обретал плоть и объем, становился тяжелым и настоящим, его можно было потрогать пальцем, будто меч постепенно поднимался над бумагой. Гарда была уже готова, я подул на нее и приступил к кашалоту. И когда кашалот был уже почти готов, когда были очерчены зубы и я приступил к черному глазу, я вдруг увидел, что сосед через стол смотрит на меня одуревшим взглядом.

Я оглянулся через плечо. Нет, все в порядке, сосед глядел именно на меня. Я испугался. Подумал, что сосед соскочил с катушек и сейчас в безумии прыгнет на меня, вцепится в шею и будет трепать меня до полной потери сознания. Может быть, даже загрызет. Зачем-то. Может, он мечененавистник? Может быть, вид меча вызывает у него непреодолимое желание кого-нибудь прибить?

Но сосед не прыгнул. Он встал, собрал учебники и тетради, спрятал в папку, после чего направился ко мне.

Второй моей мыслью была мысль о том, что загрызать меня, наверное, не будут, но битья избежать не удастся точно. Правда, за что бить, было непонятно, но в глазах соседа плясали безумные искорки, явно свидетельствующие о серьезных намерениях в этом направлении. А с такими намерениями можно бить и ни за что, просто так, для души, для удовольствия.

Но бить меня сосед не стал, он подошел, поглядел пристально и кивнул в сторону выхода. Я молча собрался и двинул за соседом.

В фойе библиотеки сосед тоже ничего не сказал. Мы спустились по лестнице. Я уверился в худших подозрениях – в подвале имелась курилка, по своим размерам вполне достаточная для мордобития.

Однако мордобития не случилось. Парень толкнул дверь, поморщился от висящей под потолком табачной пелены и повернулся ко мне. Я думал, что он что-нибудь скажет, но он ничего не сказал. Он стал медленно и как-то неуверенно закатывать рукав на правом бицепсе. Я смотрел на это и никак не мог понять, к чему клонит этот тип. Но когда рукав был закатан до плеча, я понял. И узнал.

На плече у парня красовалась татуировка. Портрет.

Это была Лара.

Лара.

Не просто девчонка, похожая на Лару, а Лара. Она.

Мне стало жарко и плохо, стены курилки зашевелились и стали наползать зелеными волнами.

– Ты кто? – спросил я.

– Зимин, – ответил тот. – Зима. Сокращенное имя. Мне кажется, нам есть что рассказать друг другу. Кажется. Присаживайся, история будет долгой...

Раньше библиотеку по фасаду украшали мраморные головы разных героев и богов, потом эти головы постепенно отваливались, их подбирали и сносили в курилку. Я сидел на гладкой голове какого-то там неудачливого марса и снова слушал историю про страну, где сбываются все твои самые светлые мечты.

Где нет взрослых.

Где с дураками и подлецами можно бороться с помощью меча, с помощью голландской револьверной аркебузы, с помощью английского пробойника, где тепло и хорошо.

Где в тайную ночь в году на самом деле цветет папоротник, и если погрузить в этот цветок палец, то потом, при приближении к кладу, палец начинает ныть и чесаться.

Где в каждом ручье живет водяной, где колодцы охраняются желтыми гномами, а единороги караулят над ручьями жемчужную форель и серебристую злую уклейку.

Где тишина.

Где по небу ползут золотые стрелы.

Где рыцари и чудовища вместе идут по белому песку в сторону океана, а дорога спокойна и добра, и конца ей не видно.

Я сидел на голове какого-то там марса, тупо смотрел на настенные надписи, слушал историю про девочку с красными волосами.

Историю про девочку и ее дракона.

А вообще это история про лю, если кто помнит еще, что это такое.

Не совсем эпилог

Да, еще, чуть не забыл.

Полгода назад со мной произошел еще один странный случай. Мне пришла посылка. Мне вообще-то посылки не приходят, ну, разве что, если закажешь чего по Интернету, диски или книжку. Родители тоже ничего не посылают по почте, а если посылают, то все оказиями, с водителями автобусов, с проводниками, с какими-то тетечками. А тут настоящая посылка.

Я отправился на почту на улицу Курякиных, там меня долго отчитывала усталая женщина-приемщица, рассказывала про почтовые правила, говорила, что мы не в Англии. Это в Англии пошли письмо Джону Джонсону, и оно дойдет, а у нас надо указывать индекс, обратный адрес, ну и так далее.

И что это просто чудо, что посылка дошла.

– Мальчик, скажи своему другу, что правила надо соблюдать. Это чудо, что она вообще дошла.

Так сказала женщина-приемщица, выдала мне длинный продолговатый ящик, а потом предложила мне купить лотерейные билеты, защитить разных редких животных. Я купил две штуки, защитил сову и амурского тигра.

Потом вышел на улицу, выдохнул из легких сургуч и отправился в детский сад на скамейку. Сначала я немножко опасался – на посылке и в самом деле не было никаких выходных данных, просто город и мое имя. Ни «от кого», ни «откуда». Я даже поопасался – а не стал ли я мишенью террориста? Но потом подумал, что террористам я не нужен.

Я достал ножик, разрезал посылку по ребру.

Внутри оказалась коробка из-под ботинок, я ее открыл.

Это был он. Белый крокодил. Никаких сомнений. Под воротником. Раскаленным гвоздем. Мое имя.

И он до сих пор был забит спичками.

Notes

1

Книга американского астронома С. Хокинга.

2

Исполнитель музыки в стиле регги.

3

Политический трактат Н. Макиавелли, XVI в.

4

Завуч неправильно произносит слово «инцидент», Кокосов и Чепрятков ее передразнивают.

5

Привлечение к ответственности без установления вины.

6

Электронный музыкальный инструмент.

7

Drang nach Osten – натиск на восток ( нем .).

8

Водное травоядное млекопитающее.

9

Тайная полиция в Румынии времен правителя Чаушеску.

10

Водородная бомба (англ.).

11

Content

Эдуард ВЕРКИН
КОШКИ ХОДЯТ ПОПЕРЁК

Не совсем пролог

Глава 1 День Дурака

Глава 2 Стратегия вечера

Глава 3 Пески Гондураса

Глава 4 Отсутствие разменной монеты

Глава 5 Объективное вменение

Глава 6 Вселенная экономическим классом

Глава 7 Улица Прасных Картизан

Глава 8 Военно-полевая психология

Глава 9 Земля

Глава 10 Вопросы селекции

Глава 11 Выездка

Глава 12 Филин днем

Глава 13 Самоубийца

Глава 14 Тупиковые виды

Глава 15 Хлеб будней

Глава 16 Кошки ходят поперёк

Глава 17 Тот, кто стоит за спиной

Глава 18 Смехотун

Глава 19 Прокрустова раскладушка

Глава 20 Охота на майских жуков

Глава 21 Машина счастливого завтра

Глава 22 Метеориты для Маргариты

Глава 23 Границы терпения

Глава 24 Высота

Глава 25 Темная материя

Глава 26 Солнечный сокол

Глава 27 За горизонт

Глава 28 Железо

Глава 29 Плоды просвещения

Глава 30 Апраксин Бор

Глава 32 Зима

Не совсем эпилог

Notes