Марина и Сергей Дяченко

ВОЛЧЬЯ СЫТЬ

Повесть

ПРОЛОГ

Высокая трава ходила волнами — тяжелая от сока, темная, густая. От терпкого травяного запаха мутилось в голове. Кими-Полевой вел свой маленький дозор сотни раз исхоженной тропкой, вдоль границы, вдоль линии маячков. После ночной грозы следовало проявить бдительность — и возвратиться на заставу в твердой уверенности, что ни один маячок не пострадал.

Кими должны были отпустить домой еще месяц назад. Срок его службы закончился и того раньше — весной; Кими готовился поступить в инженерную школу, носившую имя его деда, Арти-Полевого. Но приемные экзамены закончились, а служба продолжалась, никто не собирался демобилизовывать Кимин призыв, хотя на заставе полным-полно было первогодков, неумелых, но старательных, вот как те двое, что шли сейчас за Кими, будто за поводырем след в след.

Ото всех троих разило дегтем. Все трое парились в пропитанных спецсоставом комбинезонах; едкая вонь должна была скрывать их собственный запах — на случай, если линия маячков все-таки повреждена. Правда, Кими знал, что пропитка помогает лишь в трех случаях из десяти. Волки без труда связывают вонь комбинезонов и запах жертвы.

Волки.

Для тех двоих, что шли за ним след в след, эта было просто страшное слово. Волков они видели только на учебке, издали — в подзорную трубу. Кими тоже никогда в жизни не видел вблизи настоящего волка — но три сезона на заставе давали ему право думать о первогодках снисходительно, свысока.

Трава ходила ходуном справа и слева от тропинки. По левую руку, на расстоянии трех волчьих бросков (теперь я долго еще буду мерить расстояния волчьими бросками, подумал Кими), тянулся осыпавшийся ров, обозначавший границу. И через каждые сто шагов — изобретение великого Киминого деда, отпугивающий маячок, поставивший точку в извечной борьбе с волками.

Кими ничего не стоило отвертеться от призыва. На мать сказала, что их семья на виду. Что внук великого Арти-Полевого должен служить.

Ветер носился над полем, теплый мирный ветер, и в потоках его сливались тысячи запахов и запах пыльцы, и запах комбинезона, и специфический запах маячков. Казалось, по верхушкам травы можно проплыть на лодке, только вода опасна, а зеленая стихия не утопит, не предаст.

Кими оглянулся на первогодков; тот, что пониже ростом, жадно раздувал ноздри. Тот, что повыше, жевал травинку, и, судя по зеленому соку в уголках рта, далеко не первую. «Не положено», — хотел сказать Кими, но не сказал; сегодняшнее утро настраивало на исключительно мирный лад. Роса, ветер, запахи трав… А первогодков к тому же плохо кормят. Туда, где Кими вырос, зеленую траву привозили в брикетах. Сестры не поверят, когда он расскажет им о бушующем сочном…

Кими вздрогнул и замедлил шаг. Остановился, пытаясь сообразить, что именно его насторожило. Поколения его предков — давно, сотни лет назад вот так же замирали посреди пастбища, не умея объяснить себе, что случилось. И мгновение спустя, так и не получив объяснения, бросались бежать, и некоторые из них оставались в живых. Стиснув зубы, Кими подавил позыв к немедленному бегству. Жестом велел первогодкам замереть — и прислушался, вскинув к плечу самострел. Наверное, новобранцы решили, что он тренирует их, или хочет испытать, или просто форсит; краем глаза Кими увидел, что долговязый не спешит выпустить изо рта недожеванную травинку. Все маячки, сколько мог видеть глаз, были в исправности, вращались флюгерами на остриях мачт, а значит, ни заставе, ни дозору ничего не угрожало…

Никакие рвы, никакие частоколы, никакие пушки не удержат волков так надежно, как способны удержать их круглые жестяные воронки, испускающие понятный волкам сигнал тревоги. Так говорил дед. Так объясняли детям в школе. Это самое вдалбливали новобранцам в учебке.

Волновалась под ветром трава. Кими буквально физически ощущал, как из-под защитной вони комбинезона вытекает наружу его собственный запах. Вытекает и расплывается над полем.

— Уходим, — сказал он кончиками губ. — Кругом… марш.

Травинка выпала изо рта долговязого; первогодки сперва попятились, потом одновременно развернулись и припустили по тропинке назад. На мгновение Кими представил, как они возвращаются на заставу, перепуганные, в потных комбинезонах, и докладывают, что их командир испугался собственной тени, и как полчаса спустя возвращается Кими, желая провалиться сквозь землю, но все еще цепляясь за остатки гордости.

Долговязый вырвался вперед. Тот, что пониже, отстал, споткнулся, закинул за спину мешающий на бегу самострел. Ветер взметнул две волны справа и слева от тропинки. Через мгновение в небо взмыли серые тени.

Долговязый успел вскрикнуть. Тот, что пониже, ничего не успел — голова его легко отделилась от туловища, которое все еще бежало, закинув за спину самострел. Мгновение спустя до уха Кими долетел негромкий хруст.

Через секунду на месте Киминых подчиненных лежало два окровавленных мешка; серые звери споро и, кажется, чуть брезгливо обдирали с тел смердящие комбинезоны. Ни один самострел так и не успел выстрелить. Кими стоял, выставив перед собой оружие. В полной тишине — стих даже ветер — поскрипывали на мачтах маячки да трещала раздираемая ткань.

— Нам не страшен серый волк! — пел когда-то дедушка, подбрасывая маленького Кими к потолку. — Нам не страшен серый волк, мы границу на защелк…

Дедушка умер два года назад. Не сводя глаз с занятых своим делом волков, Кими отступил на шаг. Губы его тряслись — от обиды. Он так верил в изобретение своего деда. Дед предал его.

Волки должны бояться маячков; ЭТИ — не боятся. Они высились перед ним — серые туши маячили над верхушками травы. Кими казалось, что под брюхом самого высокого волка он мог бы пройти, не пригибаясь; круглые мускулистые лапы вызывали в памяти деревянные сваи, не которых стоял дом Киминой бабушки.

Волки жрали его товарищей, они, кажется, вовсе не замечали Кими; он сделал еще один шаг назад, и тогда зверь, что был ближе, поднял морду. У него были внимательные, совсем не злые глаза. Ты куда, говорил укоризненный взгляд. Погоди, мы еще не закончили…

Кими обмер; волк вернулся к трапезе. Ветер гонял над полем запахи пыльцы и крови; Кими снова отступил — и снова встретился с волком глазами. Древний страх, первобытный ужас сладкой жертвы перед лицом голодного хищника нахлынул — и до обидного легко вымыл из тренированного тела навыки воина.

Кими швырнул в волка самострелом и бросился прочь. Ему казалась, что он уходит. Что он все еще продолжает бежать — даже когда тяжелые лапы по-дружески легли ему на плечи, а на горле сомкнулись…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Этого еще не хватало, — сказал сквозь зубы Дым-Луговой и отступил в подворотню.

Мимо него протопотала, пихаясь локтями, выкрикивая темпераментные призывы, воняя пылью и потом, толпа поклонников Дивы Донны протопала, как водится, на концерт. Вразнобой подпрыгивали линялые кепки с одинаковым изображением некоего смазливого улыбающегося существа:

— Не будь равнодушным! Не будь рав-но-душ-ным! Не стой в стороне! Это касается и тебя! Это каса…

Дым обождал, пока толпа скроется за углом, и только тогда отделился от прохладной беленой стенки. Дива Донна была находкой сезона, смазливой и небесталанной барышней, самим своим видом провоцируюшей у Дыма-Лугового приступы раздражения. Ему было страшно и противно признаваться себе, что больше всего на свете ему хочется сейчас бросить все и отправиться вслед за толпой — чтобы стоять на площади, ощущая чье-то дыхание в затылок, слушать музыку и купаться в том чувстве покоя и безопасности, которое нигде, кроме как в тесной компании соплеменников, не приходит. Вместо этого Дыму предстоит сейчас тяжелый разговор, а потом не менее безрадостный вечер, бессонная ночь.

На афишной тумбе, рядом с улыбающимся портретом Дивы Донны, желтел прямоугольный листок уличной газеты. Редкие прохожие скользили глазами по плохо пропечатанным строкам: «вырезаны восемь застав, разорены пять поселков, погибли предположительно несколько сотен человек, в основном мирные жители». Прохожие шли дальше: вероятно, теперь границу укрепят. Может быть, на некоторое время подорожают овощи.

Чтобы осознать реальное положение дел, не надо было обладать секретной информацией. Стоило просто прочитать сводку — внимательно! — и вспомнить скудные школьные познания из географии. Сейчас Дым был даже рад, что никто из его соотечественников не удосужился сложить два и два, потому что лучше слушать Диву Донну на площади, нежели метаться по городу в панике…

Границы больше не существовало. По зеленым кормным степям сплошной волной шли звери; конечно, до столицы они доберутся не завтра и не послезавтра, а может быть, и вовсе не доберутся, им хватит поживы и в лугах…

Но через два дня в город вместо караванов с продовольствием повалят перепуганные беженцы, стратегических запасов зерна хватит ненадолго, и вот тогда начнется самое интересное. Дым поднял голову в ответ на чей-то взгляд. Целая компания детишек, в основном девчонок, притаилась на плоской крыше дома напротив, среди зеленых стеблей маленького верхнего огорода. Дым заставил себя улыбнуться; малышей его улыбка почему-то испугала. Компания переглянулась и сгинула, будто провалившись сквозь крышу, только стебли качнулись.

Лидер был первым среди равных; Лидер первым спросил себя, откуда взялись его соплеменники и зачем они существуют. Лидер не нашел ответа и пошел за ним к Хозяевам; те ответили на первую половину вопроса, но не смогли ответить на вторую. Тогда Лидер понял, что и Хозяева несведущи; тогда Лидер понял, что ему и его стаду самим придется искать ответ…

Сказание о Лидере.

— Не стоит так переживать. Ничего особенного не случится; признай, Дымка, за последние десятилетия мы слишком много о себе возомнили. Мы расплодились, мы учим наших детей медицине и инженерному делу, в то время как приспособления, превосходящие по сложности колодезный ворот, нужны нам, прости, как пятая нога… А роль докторов-санитаров в нашем мире всегда выполняли сам знаешь кто.

Хозяин дома расхаживал по комнате босиком, и его жесткие ступни постукивали о влажное дерево — влажное, потому что Дым застал старика за уборкой. Дом был огромный на сто человек; обладатель жестких пяток организовал себе относительное уединение при помощи двух полотняных ширм. Сейчас за ширмами гоняли, развлекаясь, оставленные без присмотра дети.

Хозяин уронил тряпку в деревянное ведро, сполоснул руки под рукомойником, вытер о густую шерсть на груди — вьющуюся, снежнобелую, седую.

— Одному умнику пришла в голову идея этих самых маячков, а десяток других умников сумели реализовать эту идею. Что с того? Согласись, Дым, это всего лишь выверт судьбы, хитрый финт. За эти пятьдесят лет мы разленились и поглупели, а волки — наоборот. Среди волков выжили сильнейшие, а среди нас выжили кто попало… Вот я, например, старый козел, — хозяин усмехнулся. — Тем не менее конец света отменяется, Дым. Наоборот — все вернется на круги своя. Мы будем по-прежнему радоваться жизни, разве что жизнь эта станет несколько короче. В итоге выиграют не те, кто сбежит от волков в пустыню и сдохнет там от голода, а те, кто сбежит на контролируемые волками территории — и будет гулять под солнцем ограниченный, конечно, но совсем не малый срок. Совсем не малый, потому что после первого прорыва волки еще долго будут сыты. Вот так, Дымка; а если ты пришел затем, чтобы расспросить меня про рвы, яды, самострелы и всякую прочую белиберду — ты пришел не по адресу.

Дым тронул пальцем тяжелое украшение, висящее над квадратным окошком. Украшение ответило низким мелодичным звоном — это свободно болтающаяся металлическая капля ударилась о круглый узорчатый обод.

— Я хотел спросить, — медленно начал Дым, — хотел спросить, почему перестали работать маячки.

— Ерунда, ты хотел спросить, чем волки питались все эти годы, раз их естественная пища вдруг сделалась недоступна… Во-первых, даже в самые спокойные времена на заставах полно было несчастных случаев. То молнией мачту собьет, то ветром снесет, то просто дурачок молоденький собьется с пути и выйдет на неконтролируемую маячками территорию… Извини.

Дым помолчал. Нет, не надо извиняться. Он привык. Он на память знает статистику этик глупых жертв. Без случайностей на границе нельзя, значит, без жертв нельзя тоже. Взяв в пригоршню уголь, надо быть готовым к ожогу; пусть обгорит перчатка, чтобы рука осталась целой.

Вы — наши пограничники, вы перчатка цивилизации…

Он сделал над собой усилие. Снова тронул пальцем украшение из желтого металла:

— Я хотел спросить, почему перестали работать…

— …А во-вторых, думаю, волки своих тоже жрали. И сожрали постепенно всех, кто слишком уж боялся маячков. А те, кто не боялся — ничтожный поначалу процент, расплодились и пришли к нам. Салата хочешь? — И старик поставил перед Дымом корзину, доверху полную влажных зеленых листьев.

Дым отрицательно покачал головой. Его собеседник смачно захрустел зеленью; Дым терпеливо смотрел, как он ест.

— Что говорят в Высоком доме? — спросил старик, не переставая жевать. — Мобилизация. Все на борьбу с волками. Подновят частоколы вокруг поселков, понаделают новых самострелов… — Старик фыркнул. Выудил из корзины новый пучок листьев: — Сражаться с волками — что может быть глупее? Ну, запрутся за частоколом. Ну, досидятся до голодных спазмов, ну, выйдут в поле с факелами. Ну, подожгут пару раз степь… Все дело в том, что мы естественные жертвы для волков, мы полноправные участники этой пищевой цепочки, а против природы не попрешь. Ты когда-нибудь стоял перед волком? Я стоял… Неудивительно, что парень, натренированный попадать в мишень десять раз из десяти, при виде волка обязательно промахивается. Или роняет факел. Это выше нас. Это в крови.

Дым молчал.

— Но не все так плохо, — сказал старик, не переставая двигать челюстями. — Волки не убивают просто так — только ради покушать. А скушать всех у них просто физически не получится — желудок-то не резиновый. И вот, казалось бы, живи в согласии с природой, гуляй спокойно и не думай о будущем умирать-то рано или поздно придется… Но нет. Цивилизация в опасности, давайте наделаем еще самострелов, — старик фыркнул снова, изо рта у него вылетело несколько маленьких зеленых ошметков.

— Если бы наши предки рассуждали так, никогда не додумались бы до маячков, — сказал Дым, сощелкивая с рукава недожеванный салатный лист.

— А толку-то? — старик совершенно не смутился, ни на секунду не перестал жевать. — Что за цена им теперь, маячкам, сказать — или сам понимаешь?

Дым молчал.

Под окнами нарастал галдеж — поклонники Дивы Донны возвращались с концерта. Удары бубна и ритмичный вой дуделок перемежались речевками:

«Если с нами не гуляешь даром время ты теряешь.

Если с нами не поешь, то напрасно ты живешь…»

— Мы остаемся стадом, — брезгливо сообщил старик.

— Мы река, — медленно сказал Дым. — Река течет по руслу, не прислушиваясь к писку отдельных капелек… По-моему, это правильно.

Старик хихикнул:

— Странные слова. Думал ли я, беря на поруки антиобщественного сопляка, которого собирались изгнать куда подальше за провоцирующее поведение… Думал ли я, что через двадцать с лишним лет этот сопляк станет говорить красивости в защиту родного стада.

Дым пожал плечами. В третий раз легонько тронул звонкую безделушку.

— Вижу, — сказал старик неожиданно холодно и жестко. — Настоящий вопрос, с которым ты пришел. И ты верно ставишь вопрос, и это делает честь твоей сообразительности.

— Это настоящая вещь, — сказал Дым, разглядывая медные узоры на круглом украшении.

— Это колокольчик, — сообщил старик со странным выражением. — Колокольчик. Да, это настоящая вещь. Это ИХ вещь.

— Скажи, — Дым решился, и голос у него сразу сел. — Ты знаешь кого-то, кто встречался… кто ходил на ИХ территорию и вернулся?

Старик помолчал. Облизнул губы:

— В Высоком доме знают, что ты пошел ко мне?

— Меня никто не подсылал, — отозвался Дым тихо. — Я пришел потому, что мне так захотелось.

— Тебе захотелось жить, — сварливо проворчал старик. — Жить — и не меняться. Ради этого ты готов просить помощи у Хозяев, — голос его дрогнул. — Волки… честны, волки просто хотят кушать — так же, как и мы. Если бы шпинат, который мы жрем, умел говорить — он бы тоже взмолился.

— Ты знаешь кого-то, кто ходил на ИХ территорию и вернулся? — терпеливо повторил Дым.

— Что может быть хуже, чем жить, как животные? — рявкнул старик, и детская возня за ширмами сменилась гробовой тишиной. — Что может быть хуже, сказать тебе? — Он замолчал. Выждал паузу, уставившись на Дыма круглыми карими глазами из-под кустистых бровей. — Хуже, — сказал почти шепотом, хуже, Дымка, — жить, как домашние животные. Помни.

Оба посмотрели на колокольчик, немо покачивающийся над окном.

— Каждый выбирает для себя, — сказал старик сухо. — Ты молодец уже потому, что первым понял — прежняя жизнь кончилась, предстоят перемены. В Высоком доме, думаю, это поймут не скоро. Какое счастье, что я давно уже не имею отношения к Высокому дому! Да. Сперва будут всеобщий героизм и мобилизация, потом паника и неразбериха, голод и холодная зима… А ты умный, Дымка.

Дым промолчал.

— Поселок Свояки, — сказал старик одними губами. — Для начала найди там отставного старосту, его зовут Сот-Озерный-второй. И на правах чиновника из столицы поинтересуйся относительно трупа, который они выловили в реке шесть лет назад, осенью. Дурак бы спросил, при чем тут какой-то труп. Ты молчишь… Хорошо. Возьми салата. Сладкий салат.

Дым положил в рот широкий лист с бахромой по краям. Вкуса не было никакого. Будто у брикетной травы.

— Жрать брикетную траву вдалеке от волчьих зубов или хрумкать свежее, но у самой границы! А у них такого выбора нет — у них, в столице, и кормятся сладко, и до волков три дня скакать… — Женщина на крыльце наконец-то замолкла. Отдышалась, еще раз с презрением глянула в развернутое удостоверение Дым-Лугового. — Начальство… Еще год назад пуганые были: любому сопляку из города теплую ванну готовили. А теперь — на пенсии он! На содержании у поселка! В управу иди, старосту спроси, расскажут тебе.

Дым молчал. Ждал, пока тетка иссякнет сама собой; она иссякала по капле, неохотно. Наконец, сморщив нос, ругнулась едва слышно и скрылась в доме; долгую минуту спустя на крыльце объявился седоватый, пегий какой-то, маленький и щуплый Сот-Озерный-второй. Дым поводил по воздуху удостоверением.

Сот-Озерный близоруко сощурился, хрипло вздохнул:

— Уже год как в отставке я, милейший Дым-Луговой. Поселок наш тихий, все, считайте, ближние родичи, парни в армию идут охотно… — Он запнулся. Глаза у него были тоже карие, тоже круглые, в обрамлении бледно-красных век. — Насчет того дела? — спросил нерешительно.

Дым кивнул.

— На огород пойдем, — сказал Сот-Озерный, принимая, по-видимому, про себя какое-то важное решение. — А то в доме — на головах сидят, дети, внуки…

Дым кивнул снова, соглашаясь. Попытку угощения он отмел сразу, да Сот-Озерный и не настаивал; неудобно устроившись за врытым в землю столом, поковырял в зубах сорванной по дороге веточкой:

— Земля здесь такая — по пять раз в день поливать приходится. Но от брикетного с души воротит — хочется хоть немножко, но своего, сочного, живого… Внуки маленькие еще…

Дым покивал, соглашаясь; под его взглядом Сот запнулся. Тоскливо вздохнул:

— Насчет того дела… Материалы вы поднимали?

Дым полуприкрыл глаза:

— Тело без признаков насильственной смерти, вероятно, несчастный случай. Некто сорвался с обрыва в реку и утонул. Личность не была установлена… поначалу. Так?

— Так, — Сот-Озерный кивнул. — Поначалу. А потом его нашли. Братья приехали и опознали. Они же и забрали его. Лес-Лановой, из тех Лановых, что на юге… Имя есть в материалах дела. Лес-Лановой.

Во влажной ботве стрекотали сверчки. На краю поля желтели, бессильно угрожая палящему солнцу, умирающие от зноя колючки.

— Его никто не убивал, — сказал, будто оправдываясь, Сот-Озерный. — Никаких следов насильственной смерти.

Дым кивнул:

— Я не ищу его убийцу. Меня интересуют подробности, которых нет в материалах дела.

Сот-Озерный нахмурился. Заерзал на жесткой скамье:

— Но почему вы думаете…

— Я знаю, — отрезал Дым. — Вас никто ни в чем не обвинит. Разумеется, если я услышу все, что мне нужно услышать.

Веки бывшего старосты покраснели сильнее, карие глаза ушли глубоко под брови; несколько минут паузу заполняли поющие сверчки.

— Чиновник из города, который расследовал это дело, — сказал Сот-Озерный, запретил мне кому-либо давать объяснения.

— Это он навел меня. Мне можете сказать.

Сверчки.

— Он был… — начал староста и запнулся. — Этот… был…

— Что? — тихо спросил Дым.

— Он был… стриженый, — выговорил Сот-Озерный. — Я сначала не понял, что это. Мои парни решили, что это какая-то кожная болезнь. Я ничего им не сказал. А тот чиновник из города понял, что я догадался. Он… его очень испугало… не то, что я понял, нет, а сам этот… противно, вы понимаете. Я не боюсь мертвых. А этот…

— А братья? — быстро спросил Дым.

— Братья, когда его забирали, заметили что-то неладное?

Сот-Озерный проглотил слюну. Покачал тяжелой головой:

— Мы ведь его в мешке просмоленном… во льду держали. Братьям показали лицо. И все. Потом запаяли. Он ведь долго в речке плавал… Так и отправили.

— Это все?

Сот-Озерный усилием воли заставил себя заткнуться. Молча кивнул.

И еще завещал Лидер: никогда не стригите волос на голове и на теле. Кто острижен — тот проклят, тот животное. Давший однажды шерсть обязан отдать и мясо. Кто острижен — тот попадет на бойню. Помните об этом всегда.

Сказание о Лидере.

Улицы поселка подернуты были зависшей в воздухе пылью. Мельчайшая взвесь раздражала глаза и ноздри, а ветра не было — ни вздоха, ни дуновения. Не так давно по этим улицам топтались, поднимая неоседающую пыль, а теперь поселок казался вымершим, и пыльная пелена придавала пустым улицам бредовый, нереальный вид.

Дым не без труда отыскал нужный двор. Постучал, почти не надеясь на ответ; тем не менее спустя долгих пять минут к нему вышла угрюмая особа лет девяти.

— Лановых ищу, — сказал Дым. — По важному делу.

— Все на площади, — недовольно сообщила девчонка. На груди у нее был круглый значок с мордочкой Дивы Донны, и, глядя на Дыма, она вертела его пальцами, с каждой секундой все более нервно. — Там призыв — в армию забирают.

— Я в доме подожду, можно? — спросил он терпеливо.

Девчонка сказала:

— А почему бы вам на площадь…

Дыму действительно хотелось на площадь. Вот уже несколько дней он был один, совершенно один во всех отношениях, и для поддержания бодрости духа следовало влиться в толпу, постоять, слушая, как кто-то сопит над плечом, проникнуться ощущением если не безопасности, то во всяком случае решимости: пока мы вместе, нам ничего не страшно. Все напасти временны, наши внуки забудут это страшное слово — волки.

— Я подожду в доме, — сказал Дым мягко, но так, что девчонка сразу отступила, давая ему проход. Он вошел.

Дом как дом, человек на двадцать, и ни одной ширмы. Запах свежего сена. Тишина. Здесь родился Лес-Лановой. Здесь он жил. Отсюда ушел в странствие, завершившееся на дне реки.

«Кто острижен — тот проклят». Сам бросился с обрыва? Или столкнули?

— Газеты читаете? — спросил у девчонки, чтобы что-то спросить.

— Читаем, — отозвалась девчонка после паузы. — Говорят, на границе волки озорничают — страх.

На границе…

Дым удержался, чтобы не хмыкнуть.

Где-то совсем неподалеку затюкал топор. Да, правильно. Частокол вокруг поселка давно нуждался в починке.

— А… — Дым задумался, чего бы еще сказать. — Ты Диву Донну любишь?

Девчонкины глаза, прежде тусклые, мгновенно оживились:

— Да! Еще как! А вы любите?

— И я люблю, — соврал Дым.

Следующие пятнадцать минут девчонкин рот не закрывался. Жестикулируя, как мельница, она рассказывала о концерте, который был совсем недавно и совсем неподалеку, в Лесках. О том, как она с сестрами и двоюродными братьями продавала на базаре свеклу, чтобы купить билет, и как они все вместе пошли в Лески — целая толпа по дороге, как будто праздник! — и как Дива Донна улыбалась лично ей, Риске-Лановой, и махала рукой.

Дым рассматривал комнату. В углу побелка облупилась, из-под нее выглядывал нарисованный на стене цветок. Ромашка. Дым пригляделся; девчонка проследила за его взглядом:

— А, это дядька разрисовывал, я еще совсем малая была.

Дым подошел поближе. Старая краска во многом утратила первоначальный цвет. Половина лепестков исчезла, съеденная побелкой — но чем дальше Дым смотрел, тем сильнее ему казалось, что если коснуться пальцем горячей сердцевины цветка — на коже останется желтый след от пыльцы. В тусклом рисунке заключалось нечто, не позволявшее Дыму так просто отвести глаза. Это было как тень чьей-то радости — давней, забытой; носитель радости давно был мертв, но тень ее под слоем мела — жила.

Девчонка за его спиной все не могла остановиться, все болтала про Диву Донну и запнулась только тогда, когда Дым встретился с ней взглядом. Тогда она смутилась. И, борясь со смущением, предложила:

— Я вам значок подарю, хотите? У меня еще такой есть.

Она сняла и протянула Дыму круглый портрет улыбающейся красотки, и он, чуть поколебавшись, взял. И приколол на грудь.

— …Да. Похоронили мы его. Шебутной был парень, земля ему мхом, но славный, хороший… Вот, цветами все стены расписал. Но столько лет прошло, цветы пооблупились, забелить заново пришлось… Шесть лет уже тому… Небесный Хозяин дал, он же и забрать может. А вам-то что? — Обитатели дома вернулись с площади слегка угрюмые, но настроенные по-боевому: половина взрослого мужского населения завтра же с утра отправлялась на призывной пункт, и все были уверены, что теперь-то уж волкам несдобровать.

Дымов теперешний собеседник, Лом-Лановой, завтра призывался тоже и теперь нервничал — беседа была ему явно ни к чему.

— Когда вы его в последний раз видели живым? — спросил Дым.

Лом-Лановой нахмурился:

— Да где-то за месяц… А может, за полгода… Он дома не жил, где-то подрабатывал с малым, с Альком. Слушайте, расспросите-ка Алька. Его завтра еще не берут, а мне на рассвете в поход, — Лом-Лановой выпятил грудь и задрал подбородок, всем своим видом демонстрируя презрение к лентяям и трусам, которые ведут пустопорожние разговоры в тот самый момент, когда надлежит с самострелом в руках выступить на защиту страны и цивилизации.

Альк оказался вторым братом погибшего Леса-Ланового. Альк был слегка хром, и мобилизация ему в ближайшее время не грозила. Альк просиял, заметив на груди у Дыма значок с Дивой Донной. Правда, уже через секунду, — когда Дым объяснил цель своего визита — его улыбка растаяла, как мыло.

— Н-ну… — пробормотал он, скашивая глаза куда-то Дыму за плечо, — Лес, это… Мы с ним… ну, на заработки ходили. Как и чего с ним приключилось не знаю, я его недели за две до… этого самого… видел в последний раз. А ты, вообще-то, кто такой?

Дым объяснил, кто он такой; узкая физиономия Алька вытянулась еще сильнее:

— Я… это. Ничего не знаю. Я его недели за две видел, и все. Кто его столкнул в реку, или сам прыгнул… Или вброд переходил, пьяной вишни нализавшись.

— Он пил? — спросил Дым.

Альк мигнул. Сказал, будто сам себе удивляясь:

— Нет.

— Ты говоришь — сам прыгнул. Он что, собирался с жизнью счеты свести? Похоже это на него?

— Нет, — снова сказал Альк, еще удивленнее и тише. Вокруг сновали двоюродные братья, сестры, свояченицы, прочие родичи Алька; совсем неподалеку вертелась девчонка, подарившая Дыму значок — пыталась подслушивать.

— Когда вы виделись в последний раз — он сказал тебе, куда идет и зачем? — спросил Дым, вплотную приблизив лицо к бледной рожице собеседника.

— Нет, — сказал Альк в третий раз, и кончик носа у него покраснел.

— Не ври, — сказал Дым ласково. — Кто соврет официальному лицу, тому до изгнания полстебелька, ты же знаешь… Когда вы с ним расстались — его шерсть была еще при нем?

Альк отпрянул. Вот оно что. Братец знал.

Дым невольно скосил глаза на рыжевато-бурую грудь собеседника. Нет, Алька не стригли. Тем не менее Альк трясется.

— Ты ни в чем не виноват, — сказал Дым терпеливо. — Так куда он собирался идти?

— Он, — Альк перевел дыхание, — он вредный был такой. То ему не так, это не так… То кормят плохо, то платят мало… То волки сына задрали на границе…

«Привереда какой», — подумал Дым. Посмотрел на собственную руку — под его взглядом пальцы, непроизвольно стиснувшиеся в кулак, нехотя разжались.

— Я расскажу, — жалобно пообещал Альк. — Только… я ведь и вправду не виноват?

— Лес-Лановой был, вероятно, незаурядной личностью. Все, с кем я говорил, вспоминают его по-разному — кто ворчуном и отшельником, кто весельчаком и заводилой. Кто лентяем, кто первоклассным работником. Кроме того, он неплохо рисовал… — Дым запнулся, вспомнив тень чужой радости, заключенную в простеньком рисунке. — Так вот, самым близким ему человеком был младший брат, Альк. На заработках братья познакомились с компанией молодых людей, которые и предложили им попробовать лучшей жизни — без забот и опасностей, без никаких волков. Когда братья поняли, что это за лучшая жизнь и у кого она — оба струсили, но Лес переборол страх, а Альк — нет.

Лес отправился вместе с новыми знакомыми; из первого похода он вернулся примерно через месяц — был очень возбужден, уверен в себе, сманивал Алька с собой и уверял, что скоро все, кто хоть чуть-чуть себя уважает, променяют это скотское существование… да, именно в таких выражениях… это скотское существование на нормальную жизнь. Альк всерьез собирался уйти с ним, но в последний момент по каким-то причинам передумал. На этот раз Лес отсутствовал около полугода. Альк врал знакомым и родственникам, что брат на заработках где-то в глухом поселке, а для себя решил: новая жизнь, видать, так понравилась Лесу, что он больше не вернется.

Но он ошибся — Лес вернулся, был он чем-то напуган и подавлен. Однако в ужас Алька привело не душевное состояние брата, а то, что брат был острижен, полностью и варварски, хотя и, по-видимому, достаточно давно. Лес несколько дней прожил на сенохранилище, где Альк прятал его от посторонних глаз, а затем пропал… и обнаружился много позже уже трупом с большим стажем, тем самым трупом, который выловили из реки подчиненные Сота-Озерного…

Никого из тех молодых людей, что в свое время соблазнили Леса новой жизнью, Альк больше никогда не видел и никому ничего не сказал, из понятных опасений быть осужденным и изгнанным.

Дым перевел дыхание. Посмотрел на медный колокольчик; перевел взгляд на сидящего напротив старика.

Под окном галдели прохожие. Кто-то рыдал в голос; в последние дни город наполнился беженцами, и страх перед волками сомкнулся со страхом перед наступающим голодом. Зеленые крыши в несколько часов сделались черными — все, что росло, подобрали до травинки и хозяева, и непрошеные гости.

— Правильно, — сказал старик задумчиво. — Во все времена находились охотники перейти черту… Ради сытой спокойной жизни. По глупости. Из любопытства, — и он как-то странно, сдавленно хихикнул.

— И ты переходил тоже, — сказал Дым.

Старик молчал. Дым и не ждал от него ответа. Наконец старик тронул пальцем колокольчик:

— Дымка, если ты думаешь, что Хозяева станут с тобой разговаривать, как с равным или хотя бы как с младшим, ты ошибаешься. Такие, как мы есть, мы им не нужны. Они едят таких, как мы. В этом отношении они ничем не лучше волков.

«Дон-н», — глухо сказал колокольчик. И снова — «дон-дон-н…» Будто вторя ему, неразборчиво и резко крикнула женщина под окном. Не то кого-то звала, не то прогоняла, не то проклинала.

— Теперь у меня остался к тебе только один вопрос, — сказал Дым.

— Какой же? — старик поднял белые лохматые брови.

— Правда, что они нас создали?

Лидер и его стадо жили у Хозяев, ни в чем не нуждаясь, удовлетворяя тягу к знаниям, развлекаясь и плодя потомство. Так и должно было продолжаться вечно; но Лидер рассудил иначе. Он сказал всем, кто его слушал, — а слушало его больше половины стада, — что разумному существу не пристало жить затем только, чтобы тешить самолюбие своих Создателей. Что пришло время самим строить свою жизнь и самим решать, для чего она. И позвал всех, кто верил ему, бежать вместе с ним. Они нашли летательные аппараты. Они взяли с собой все необходимое, а больше всего — правды о природе вещей, записанной в книгах… Но побег их был раскрыт…

Сказание о Лидере.

Первую часть пути он сплавлялся по реке — на узкой лодке с двумя поплавками по бортам. Это была самая легкая и самая страшная часть пути; потому что по берегам тянулась волчья земля, ничья земля, несколько дней назад бывшая мирным процветающим краем.

За три дня пути Дым не слышал ничего, кроме плеска воды, шелеста веток и собственного дыхания. Пахло травой — а из-под этого терпкого, одуряющего духа проступал сладковатый запах мертвечины. Он видел — издали — несколько поселков, безлюдных, пустых. Колыхались на веревках развешенные для просушки тряпки.

Дым сидел, скорчившись в своей лодке, и глядел на воду — игра солнечных бликов на время вытесняла из головы все мысли и все несвоевременные воспоминания. Например, как они с сыновьями собирали на озере камыш для летней хижины.

Первую ночь он спал неспокойно — и на рассвете проснулся оттого, что средний сын его, Мири, трогал его за плечо. Дым вскочил, протянул руки, желая схватить, обнять и никогда больше не выпускать — но это просто дерево, низко склонившееся над водой, накрыло ветвями сбившуюся со стремнины лодку. Дым оттолкнулся веслом от берега и снова выгреб на середину реки.

Мири стоял перед глазами. Или это Рос? Они ведь близнецы… Все трое сыновей Дыма были где-то рядом; точно так же пахла река, когда они с мальчишками лежали на дощатом настиле у лодочной станции, Рос хвалился, что прыгнет с кручи, а Мири и Кит…

Дым взялся грести. Толку от неумелых манипуляций с коротким веслом было немного, зато руки скоро устали до боли, до судорог, и эта боль, и мерное движение помогали не думать о сыновьях.

На крутых берегах росли ромашки, точно такие, как та, что проглядывала из-под побелки в доме погибшего Леса-Ланового. Нет, не такие… Та ромашка была одушевлена. Эти существовали сами по себе, на них некому было смотреть и некому было радоваться…

Выбившись из сил, Дым опустил весло. Избавившись от его услуг, лодка побежала, кажется, даже скорее.

Через три дня, на рассвете, лодка подобралась к излучине и не без помощи Дыма уселась на мель. На карте, которую Дым расстелил на влажных досках, в этом месте красная штриховка сменялась желтой. Отсюда рукой подать было до бывшей границы; теперь это были глубокие тылы волчьей армии, и появление здесь одинокого путешественника было предприятием дерзким настолько, что вполне могло окончиться благополучно. Дым шел налегке — он не взял с собой самострела, а еда в этих местах росла буквально под ногами. Самым тяжелым предметом из его снаряжения были сапоги, пропитанные отбивающим запах составом; впрочем, Дым не обольщался относительно их эффективности.

На второй день путешествия он вышел к границе. Мачты стояли в ряд, одна за другой, и, целые и неповрежденные, вертелись на их верхушках пресловутые маячки.

Дым двинулся вдоль границы по едва заметной, почти полностью заросшей тропке — совсем недавно здесь ходили дозорные — и очень скоро наткнулся на остатки волчьей трапезы, теперь уже давней. Возможно, здесь лежали первые жертвы нашествия, самые первые, которых некому было хоронить. Дым задержался ненадолго, чтобы проговорить слова Последней Речи, завешанной Лидером для погребения.

За длинный день, — а он шел, не останавливаясь, до самого вечера — ему пришлось проговорить эту Речь несколько десятков раз. Его губы растрескались, но он повторял ритуальные слова полностью, без сокращений.

Вечером он не смог есть. Напился из бочки с дождевой водой, которая больше никому не понадобится. И заснул в какой-то роще, справедливо рассудив, что если его выследили волки — толку от ночного бодрствования все равно не будет.

Он проснулся оттого, что кто-то дышал над его лицом. И, открыв глаза, почти не удивился, увидев прямо перед собой серую морду. Волчонок отступил на шаг. Он был, вероятно, совсем еще мал — ростом меньше Дыма. Живот волчонка подобен был тугому мячу: щенка недавно накормили, и накормили пресытно.

Дым огляделся. Если взрослые родичи волчонка и обретались где-то поблизости — они пока ничем не давали а себе знать. Дым понял, что ему почти не страшно. Противно — да. А страха не было. Он встал в полный рост; волчонок неуверенно шевельнул хвостом. Возможно, он впервые в жизни видел пищу целиком — и самостоятельно передвигающуюся. Возможно, он был удивлен. Возможно, он хотел поиграть.

— Пожиратель мяса, — сказал Дым. В его представлении это было самое изощренное, самое грязное ругательство. Волчонок удивился еще больше. Он никогда не слышал, чтобы мясо издавало упорядоченные звуки.

— Пщёл вон! — Дым шагнул вперед. При нем не было ни камня, ни палки, но волчонок натолкнулся на его взгляд — и отчего-то струсил. Качнулись ветки, посыпалась роса — и снова тихо, только сердце Дыма колотилось, и прыгал на груди круглый значок с изображением Дивы Донны, который Дым перед походом решил не снимать.

Прошло десять минут, а Дым все еще был жив. Прошел час, и прошел день. Пропитанные спецсоставом сапоги порвались, Дым сбросил их и дальше пошел как придется — где на двух ногах, а где и по-простому. Но он был жив, граница осталась позади и сбоку, лиственный лес сменился хвойным, и все говорило о том, что цель близка…

Только на закате Дым понял, что за ним идут. Непонятно, каким образом ему это открылось — однако уже через минуту после первого подозрения пришла уверенность, и такая, что холод прошел по коже и сам собой подобрался живот. Не оглядываясь, он побежал. Откуда только силы взялись; он шел весь день, он смертельно устал — но теперь несся, как молоденький, перепрыгивая через камни и кочки, и через несколько минут сумасшедшего бега редкий лес остался за спиной, а впереди раскинулась каменистая неровная степь, и Дым ринулся вперед — по склону вверх.

Его преследователи тоже вынырнули из леса. Дым не видел их, но спиной ощущал, как сокращается расстояние. И уже понимая, что обречен, бежал из последних сил, падал на четвереньки, рвался вперед и вверх, пытался спасти свою жизнь, как спасали ее с разной степенью успеха поколения его предков.

А потом — погоня уже была в нескольких мгновениях от его горла — взвизгнул воздух над головой, и долетел до ушей негромкий хлопок. И сразу же — Дым все еще бежал — преследования не стало.

Он пробежал еще несколько шагов и упал на траву, и лежал, обмирая, воображая круглый значок «Дива Донна» в куче окровавленных костей, но ничего не происходило, опасности не было. Тогда Дым поднял голову и осмотрелся. Поблизости — никого. А далеко, уже у самого леса, скользили по траве одна большая волна и две небольших — уходили, не оглядываясь, волки. Совсем рядом трава была примята и пахла кровью. Дым поднялся на трясущиеся от усталости ноги, приблизился, глянул…

Волк был чудовищен. И волк был мертв; в груди его зияла дыра, в которую Дым мог бы просунуть кулак. Если бы ему удалось преодолеть ужас перед мертвым, но оттого не менее страшным пожирателем мяса.

На другой день он увидел местных обитателей. Следы их пребывания попадались ему уже давно, от самого пригорка с мертвым волком, но их самих воочию видеть не пришлось до самого полудня. Сперва в шелест травы и дыхание ветра вплелся далекий звук. Мелодично, с неравными промежутками звякали колокольчики. Один, другой, третий… А потом, поднявшись на очередной холм, Дым увидел внизу спокойно бредущую толпу. Издалека идущих не отличить было от прохожих на площади или от поклонников Дивы Донны, по-простому идущих на концерт из поселка в поселок. Разве что поклонники Донны не носили колокольчиков…

Дым стоял, почему-то не решаясь тронуться с места. Толпа, не замечая его или не обращая на него внимания, обтекала холм… Дым преодолел себя. Понемногу, по шагу, приблизился. Первое, что поразило его — запах. Похоже, что люди… существа, составлявшие толпу, никогда не мылись.

— Эй, — сказал он хрипло. Несколько голов повернулось в его сторону, остальные продолжали рвать траву, росшую прямо под ногами. Дым остановился снова. Взгляды на него смотрели безмятежные, ничего не выражающие, сонные глаза.

— Эй, — повторил Дым просто от страха. Потому что в этот момент он испытал ужас, какого не испытывал даже во время погони. Даже за минуту до неминуемой, казалось, смерти…

Из толпы выбрел один, покрупнее прочих, в космах нечистой свалявшейся шерсти. Вожак — на шее его болтался медный колокольчик, чуть поменьше того, что украшал собой жилище Дымового советчика. Вожак остановился перед Дымом, смерил его с головы до ног мутным взглядом, в котором, как показалось Дыму, все-таки мелькнул проблеск мысли. Наклонил голову, расправил плечи, как бы демонстрируя силу и предлагая новоприбывшему, если он того желает, оспорить звание вожака в немедленном поединке…

— Нет, — Дым отшатнулся.

Вожак, удовлетворенный его отступлением, побрел дальше. Низко, мелодично звякал колокольчик. Они были целиком и полностью счастливы. За несколько дней пребывания в их обществе Дым освоил нехитрый язык жестов, запахов, прикосновений и звуков, с помощью которого эти существа общались между собой. Самки иногда проявляли к Дыму интерес, самцы, опять-таки иногда, враждебность; большая часть новых соседей не испытывала по отношению к Дыму никаких чувств. Почти всем нравилось, когда Дым с ними разговаривал — но два-три самца страшно раздражались при звуке речи. Никто не понимал ни слова.

Стадо (а сообщество странных существ было именно стадом) медленно двигалось по степи, никем не направляемое и никем не сдерживаемое — так, во всяком случае, казалось на первый взгляд. Никто никому не указывал, что делать и как себя вести; травы было вдоволь, у травы был отменный, богатый оттенками вкус, и Дым, как бы он ни был удручен и озабочен, не мог не оценить его.

Детей в стаде не было, однако многие самки явно готовились к появлению потомства. Несколько раз Дым видел в небе хищных птиц — но они кружили недолго и вскоре куда-то исчезали. Ни намека на существование волков Дым не встретил за все время, проведенное в стаде. Не раз и не два он собирался отстать от общей толпы и двинуться дальше в поисках Хозяев, однако всякий раз что-то удерживало его. Дым боялся себе признаться — но пребывание в стаде, пусть тупом и смрадном, давало ему давно позабытое чувство покоя и безопасности.

Спустя несколько дней они встретились посреди степи с другим стадом. То было поменьше и двигалось, кажется, побыстрее. Недолго думая, Дым оставил старых товарищей ради новых, которые, впрочем, ничем почти не отличались, разве только цветом шерсти… Сперва последовал знакомый уже ритуал знакомства с вожаком. А потом неожиданно девушка, тонконогая, совсем молоденькая, заняла место справа от Дыма и пошла рядом, время от времени кося темно-карим глазом.

«Самка», — говорил Дым про себя. — «Девушка».

— Послушай, — сказал он шепотом.

Она встревожилась.

— Хорошая… Хо-ро-ша-я, — сказал он одними губами. — Ты слышишь?

Она чуть улыбнулась.

Чуть-чуть.

А возможно, Дыму померещилась ее улыбка. Так, бок о бок, они брели весь следующий день. Дыму было приятно срывать для нее самые душистые, самые сладкие соцветия. Ему казалось, что всякий раз, принимая подарки, она улыбается уголками рта.

Чуть-чуть.

— …Пойми, я никого не обвиняю. Ни ее… жену, Я просто не хочу ее никогда больше видеть, слышать о ней. В последние дни, когда мы еще были вместе… это такой взгляд на мир, ничего не изменить. У нее один взгляд, у меня другой. Она говорила, что она не вещь моя и не собственность, и не только я имею на нее право. Считала меня жадным, нетерпимым — потому что я не хотел ее ни с кем делить. В древние времена, когда жив был Лидер, семья считалась нормальной, когда друг друга любили двое. А потом оказалось, что это против природы. И мы пошли на поводу у природы… и потеряли что-то важное… я так говорил, но она не соглашалась. То, что связывало нас когда-то, эта приязнь… вся истончилась, как ниточка. А потом случилось… потеря сломала ее окончательно. Я думаю, если встречу ее — не узнаю. Я не помню ее лица, забыл. Может, я и дурак, я готов, чтобы меня называли дураком. Но я-то ее… понимаешь, не готов был дарить ее кому-то, хоть и на время. Казалось бы, что такого — особенно если я далеко или занят… А кто-то рядом и свободен… Она говорила, что «это жизнь». Но по мне — это не жизнь как раз, это… Послушай. Может, я и дурак, но ни в чем не раскаиваюсь ни на стебель.

Она жевала траву.

— А мальчишек наших звали Рос, Мири и Кит. Тройняшки. У Роса шрамик был на носу… Представляешь, я до мельчайшей подробности помню, как их провожали на службу. На границу. Кто где сидел, кто что говорил, кто как смеялся. Кит со своей девушкой почему-то поссорился, а потом помирился. Вкус пьяной вишни помню. Красный полумесяц на скатерти — отпечаток от стакана. Вот. До сих пор. Сезон они прослужили — вместе. Слышишь?

Она жевала.

— И… их всех наградили чем-то посмертно, жена ездила за орденами, а я не стал. Мне не хотелось этих орденов. Слушай, ты в состоянии понять то, о чем я тебе рассказываю? Запах травы. — Мальчишки, мои мальчишки. Ты поймешь. Даже ты поймешь, когда у тебя будут дети.

Она смотрела ясно и преданно. А через некоторое время просто подошла поближе, жестами недвусмысленно предлагая здесь и сейчас сделать все, чтобы дети у нее появились как можно скорее; в ноздри ударил резкий провоцирующий запах. Дыму стало противно. Он отошел в сторону.

— Что ж ты… брезгуешь? — послышалось за спиной.

Дым содрогнулся. Бурого цвета самец смотрел на него без той сонной безмятежности, к которой Дым за последние дни почти притерпелся. Обыкновенно смотрел. Даже насмешливо.

— Т-ты… — выговорил Дым.

Незнакомец криво усмехнулся:

— Да. Как там… жизнь?

Дым заметил, что он говорит с трудом. Запинаясь, как бы подбирая слова.

— Плохо, — сказал Дым. — Волки прорвались.

— Да, — сказал незнакомец. — Волки… Здесь нет волков. Ты заметил?

— Заметил, — Дым кивнул. — Ты здесь давно?

Незнакомец задумался, как будто вникнуть в смысл вопроса было очень и очень непросто.

— Давно, — сказал наконец. — Много… много. Нас было… была своя… свое стадо. Думали… Не… Здесь нет волков. Только надо держаться… подальше. Не ходи на запад. К ним. Не ходи.

— На западе Хозяева? — спросил Дым.

— Не надо на запад, — почти попросил его собеседник.

— Как тебя зовут? — спросил Дым.

Тот мотнул головой:

— Не… важно. Звали. Теперь… некому звать, — и он рассмеялся, запрокинув голову.

За спиной послышалось ритмичное сопение. Дым обернулся. Девушка, весь день выслушивавшая его откровения, сосредоточенно спаривалась с молодым некрупным самцом. Остальные не глядели в их сторону — подбирали траву; самец старался. Девушка, придавленная к земле, бессмысленно улыбалась — теперь уже точно улыбалась, и в глазах ее было свежее и крепенькое, совершенно животное наслаждение.

Он уже потерял счет дням, когда в движении стада наметилась перемена. Вожак забирал все круче к западу; земля сделалась каменистой и твердой, травы здесь было немного, больше колючки. Безымянный собеседник Дыма нервничал все сильнее — и наконец ночью исчез. Ушел в степь. Дым остался.

Миновало еще несколько дней, прежде чем однажды на закате стадо поднялось на пригорок и Дым увидел внизу поселение. Что-то неуловимо знакомое. Плоские прямоугольные крыши, только без огородов. Большие одноэтажные дома. Стадо покатилось с пригорка вниз. И Дым поспешил вниз вместе со всеми, забившись в самую гущу, будто желая спрятаться среди лохматых спин — потому что стадо встречали, и встречающий был чудовищнее волка. Огромного роста. С неправильными пропорциями тела, с движениями завораживающе точными, с парализующим взглядом широко расставленных, непривычно светлых глаз.

— Пошли-пошли-пошли… Хар-рашо, давай-давай… Куда?! А ну сюда, сворачивай!

Слова были знакомые, но произносились по-чудному, Дым понимал их не без труда — но всего страшнее был голос. Голос пробирал до костей, нечто подобное слышалось Дыму только в детских кошмарных снах. От Хозяина исходила волна властного подавления, и несомый стадом мимо ног в высоких черных сапогах, Дым едва не потерял сознание.

Всех их загнали — теперь именно загнали! — в полутемный барак, сухой и теплый, со свежей соломой на полу. Товарищи Дыма преспокойно устроились кто где и заснули до утра, а Дым всю ночь не мог сомкнуть глаз, потому что планы его, вынашиваемые с того самого дня, как в Большом доме постановили объявить всеобщую мобилизацию… нет, с того дня, когда пришло первое сообщение о прорыве на границе и падении маячков… эти планы вдруг оказались домиком из пены, рисунком на песке, потому что переговоры с Хозяевами…

Переговоры с Хозяевами! Это значит — выйти из стада и обратиться с речью к великану с пугающим орудием в руках и предложить сесть за стол переговоров — как равный, стало быть, с равным.

От его хриплого смеха задергали во сне ушами преспокойно сопящие товарищи.

Утром неясное предчувствие катастрофы реализовалось. Двери барака приоткрылись, но только чуть-чуть, выпуская узников небольшими группками; снаружи доносились крики. В них не чувствовалось ни боли, ни ужаса, но они были до странности громкими, Дым не мог представить себе обстоятельств, при которых его безмятежные товарищи могли бы так рвать себе глотки. Сам он хотел оставаться в бараке до последнего, но это оказалось невозможным, его вытолкнули наружу, он зажмурился, ослепленный солнечным утром. Его группу — трех самцов, двух самок и ту самую девушку — втолкнули в узенький загончик. Хозяина не было видно, но его присутствие угадывалось. Товарищи Дыма смотрели либо в землю, либо прямо перед собой, а он — он поднял голову и увидел.

Хозяин выхватил из загона одну из самок. Привычным движением, почти не прилагая усилий, зажал ее между колен; не обращая внимания на вопли, споро связал руки и ноги. Послышалось негромкое стрекотание, во все стороны полетели ошметки шерсти; Хозяин водил и водил стрекочущим устройством, пока самка не сделалась голой и розовой, будто кишка, тогда Хозяин развязал ее и перебросил в соседний загон. И потянулся за следующим, и выхватил самца, стоящего рядом с Дымом.

Он почти ничего не помнил. Голых и дрожащих, их затолкнули в барак. Кажется, в длинных ящиках горами лежала прекрасная пища, и кажется, его товарищи, забыв о шоке, принялись за еду, Дым лежал в углу, не в силах подняться на ноги…

Когда Хозяин зажал его между коленями и включил свою адскую машинку, Дым закричал. Он хотел обратить на себя внимание Хозяина, воззвать к его совести, остановить его, наконец. Хозяин рявкнул; Дым встретился глазами с его взглядом и обмяк. И не вздрогнул даже тогда, когда его начали стричь.

Дальше все помнилось обрывками.

И вот теперь он видел тонкие ноги, переступающие по несвежему уже сену, слышал хруст поедаемых травинок — и одновременно несся вверх по склону, уходя от преследовавших его волков. Глядел на сухое соцветие перед глазами, кусочек корма, вывалившийся из переполненной кормушки — и видел ромашку, нарисованную на белой стене.

Бежать… вернуться… волки.

Что может быть хуже, чем жить, как животное?

Как животное домашнее.

На пол легла полоса света. Приоткрылась низкая дверь. Дым напрягся — и снова обмяк. Даже если все стадо пойдет прямиком на бойню — ему не сделать ни шага. Во всяком случае, ни шага в сторону. В дверном проеме стоял согнувшийся вдвое Хозяин. Смотрел на едящих, а те не обращали на него никакого внимания.

А Дым лежал в темном углу.

— Дива Донна, — сказал Хозяин, и Дыму показалось, что у него заложило уши. — Дива… Донна.

Никто не повернул головы. Все продолжали жевать.

— Дива… Донна, — повторил Хозяин, будто сам себе удивляясь. — Кто тут… Дива Донна? Встань и подойди.

Никакого движения; стадо утоляло голод, и на лице Хозяина обозначилось разочарование пополам с облегчением. И дверь стала закрываться. И в последнюю секунду — луч света на полу уже совсем истаял — взгляд человека в дверях упал на другого человека, в углу, который пытался — и не мог подняться.

Но побег раскрылся.

Хозяева, недовольные Лидером, хотели остричь его и отправить на бойню — но вмешался самый главный Хозяин. Он сказал: Лидер прав. Пусть идут, может быть, у них что-то получится. И дал им с собой еды и питья, технологий и материалов достаточно, чтобы основать свою цивилизацию. Только оружия, чтобы убивать других, Хозяева не дали, а Лидер не взял с собой. Лидер и те, кто ушел с ним, стали жить на границе кормных степей и каменистых предгорий. Они основали цивилизацию, установили законы и начали жить в согласии с ними… Они плодили детей, тех, кто не знал, кто такие Хозяева. Они учили их наукам, чтобы дети умели строить дома, и делать предметы, и использовать технологии… Но пришли волки, привлеченные легкой добычей. Тогда те, что пришли с Лидером, пожалели о своем решении. Но не все. У них был огонь, было оружие, и у них была решимость обороняться. Добыча не была легкой, и волки отступили. Но не навсегда.

Сказание о Лидере.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

После зыбкого пространства, в котором обитали Хозяева, мир под солнцем показался Дыму очень маленьким, зато надежным и ярким. Он вышел рано утром и до заката брел по зеленому, сытному пастбищу. Шел, не подобрав с земли ни травинки, только изредка задерживаясь возле круглых рукотворных озер, чтобы утолить жажду. Несколько раз на горизонте показывались стада — те стада, спокойно пасущиеся и радующиеся жизни; Дыму приходилось преодолевать почти физиологическое стремление оказаться среди себе подобных. Он понимал, что, затерявшись среди жующих, отдыхающих, спаривающихся, сможет наконец вздохнуть с облегчением, расслабиться, забыться ненадолго — и хотя Дым прекрасно знал цену такому отдыху, искушение все-таки было велико.

«Вот как рыбу выбросили на берег», — думал Дым, бредя между метелочками цветущих трав. — «Чешуя сохнет, рыба не может без воды… она согласна на любую лужу — лишь бы плыть. Мы в своем стаде, как рыба в воде…» «А Хозяева либо родились на суше, либо давно вышли из воды», — думал Дым. — «Нам никогда не понять друг друга».

То, что называлось миром Хозяев, сперва представлялось ему чем-то вроде огромной, окутанной туманом кухни, где почти ничего не видно, только слышен стук ножа о разделочную доску, треск огня в печи, да время от времени вынырнет из-за мутной завесы чье-то плечо, чей-то одинокий глаз или полуголый, покрытый редкими волосками подбородок. Тогда он горько пожалел, что пустился в путешествие. Он пожалел, что решился на встречу с Хозяевами; он понял, как прав был безымянный сородич с его паническим шепотом: «Не ходи на запад!»

При встрече с волком человека порабощает страх неминуемой смерти. Долгое время Дым считал, что хуже ничего не может быть. Но при встрече с Хозяином приходит ватная, пробирающая до костей покорность. Желание вытянуть шею — чтобы длинной, с очень подвижными пальцами хозяйской руке было удобнее полоснуть мясницким ножом. И это оказалось хуже любого страха.

Теперь Дым шел по степи. На разной высоте покачивались соцветия — белые зонтики, пахнущие медом, желтые метелочки, пахнущие медом, синие шарики, пахнущие так, что хоть с ума сойди. Он шел туда, где живут его соплеменники — его непостижимые родичи, решившиеся поставить поселок под самым боком у Хозяев. Принимающие от Хозяев защиту и корма.

Он шел туда, куда шел в свое время Лес-Лановой. И куда он так и не добрался. Он шел под солнцем; теперь ему казалось, что в обиталище Хозяев всегда стоит полумрак. Так ли это? Или виной тому шок, лишивший его способности трезво оценивать окружающее?

Действительно ли Хозяева отличаются от людей до предела, за которым наступает полное непонимание? Но ведь что-то он все-таки понял. Потому-то и идет сейчас по степи, идет к тем, к соплеменникам… К тем, что нашли с Хозяевами общий язык.

Наступил полдень. Дым лег в траву — передохнуть. На минуточку. Только послушать, как звенит полуденное поле. Только посмотреть, как колышутся стебли. После всего, что довелось увидеть у Хозяев… надо почаще смотреть на облака. Чтобы убедиться наконец — это не рукотворный голубой купол, это не еще один фокус прирученного пространства, это просто небо…

Хозяин, остригший Дыма, передал его другому Хозяину. А тот — следующему. Ни с кем из них Дым не мог обменяться более чем парой связных реплик. Первый Хозяин, с которым у Дыма получился наконец разговор, был высок и узок в плечах. Голая кожа на его лице была белой, как седина, а глаза прикрывались специальными темными щитками — и слава Лидеру, потому что прямой взгляд Хозяина оставался для Дыма непереносимым испытанием.

— Волки, — твердил Дым. — Волки, помощь… Мы гибнем, потому что не можем противостоять волкам. Помогите нам. Защитите.

Хозяин не понимал. Жест непонимания у него был странный — казалось, тонкая шея вот-вот переломится под грузом огромной головы.

— Они убивают, — твердил Дым. — Существует же ответственность? Вы же создали нас, вы создали Лидера и его стадо… Помогите нам! Дайте оружие против волков или придите сами и прогоните их!

Хозяин долго думал. Потом заговорил, в голосе не было приказа, но сам звук его пронимал Дыма до костей.

— Мы не ходим стадом, — сказал Хозяин. — Ты оперируешь понятными тебе категориями. Мы не можем быть «мы». Мы каждый — вне других. Мы отдельные. Мы постигаем.

— Я думал, что мы можем договориться, — сказал Дым. — Как разумные с разумными. Как цивилизация с цивилизацией.

Хозяин отбросил голову назад — она почти повисла за его спиной, а к Дыму обратилась большая белая шея. И эта шея дергалась, издавая странные звуки. Хозяину было смешно, Хозяин смеялся. Наверное, Дым переменился в лице. Наверное, он что-то сказал или что-то сделал — но Хозяин оборвал смех, снял свои щитки, и от его взгляда Дыму сделалось тоскливо и сладко — почти как от далекого волчьего воя.

— Когда несколько людей объединяют усилия для достижения цели, выходит скверно. Разумное стадо — самый невинный из таких вот прорывов в неведомое. Самый легкий. Да, эти люди добились успеха… Они добились. Не вы. Я разочарую тебя. Они, те, кто выпускал твоих предков за стены, на волю, были совершенно уверены, что уже в третьем поколении это будет обыкновенное, не мыслящее, не производящее орудия стадо. Вы оказались хорошими учениками, вы, потомки маленькой Молли, но природа все равно сильнее. Нормальное состояние для стада — ходить по пастбищу. Под взглядом пастуха, если это домашнее стало. Под взглядом волка, если это стадо одичавшее. Я понятно выразился?

— Совершенно понятно. Скажи, почему вы едите нас?

— Мы не едим разумных, — ответил Хозяин.

— Эти, похожие на нас — чем они хуже? — спросил Дым. — Вы можете все… Почему вы стрижете стада? Почему вы режете их на мясо? Разве нет другого пути, разве вам больше негде добыть еду и одежду?

Хозяин снова рассмеялся.

— На моих землях живет мыслящее стадо, — сказал он наконец. — Стадо из ваших, из перебежчиков. Им хорошо. Хочешь к ним присоединиться?

Дым шел весь день. Уже на закате он поднялся на холм — и внизу увидел ровные ряды домов с привычными огородами на плоских крышах.

Молодежь смеялась. Молодежь слушала девушку, поющую на опрокинутой бочке. Девушка притоптывала, и толпа прихлопывала в такт; девушка выдавала чередующиеся «ля-ля-ля», «ша-бу-да» и «тири-ра», и толпа подпевала. Дым стоял в самой гуще толпы, смотрел в звездное небо поверх девушкиной головы и ни о чем не думал. В его сторону старались не смотреть — из деликатности; несмотря на то, что Дым с ног до головы был завернут в темный полотняный балахон, несмотря на то, что шерсть успела немного отрасти, его увечье не осталось тайной ни для кого. Они сталкивались с таким увечьем не раз и не два. Наверное, они сочувствовали Дыму, наверное, они не совсем безуспешно боролись с отвращением. Дым разглядывал их из-под капюшона.

Внешне они ничем не отличались от молодежи, которую он встречал каждый день — в столице, в поселках… Кажется, ничем не отличались. Или все-таки?.. Некое общее выражение. Тень пугающей безмятежности, которую он когда-то (когда? сто лет назад?) видел в глазах девушки-самки, той самой, которая внимательно выслушала его историю, но не поняла ни слова. Или показалось? Показалось, нормальные ребята…

— А теперь, — звонкий девушкин голос накрыл площадь без видимого напряжения, — песня в честь нашего гостя! В честь новоприбывшего человека со старой родины, Дыма-Лугового, песня о покинутом доме!

На площади стало тихо. Вокруг Дыма образовался целый лес обнявшихся парочек, троиц и даже четверок; вероятно, нравы здесь царили простые и незамысловатые. Как говорила когда-то его бывшая жена — против биологии не попрешь; вот пятеро — две девушки и три парня — замысловато сплелись, покачиваются в такт песне, мелодичной и трогательной. Ритмично покачивалась вся площадь, и только Дым стоял неподвижно, да еще сын старосты по имени Жель-Мостовой, угрюмый парнишка, приставленный к гостю сопровождающим. Девушка пела.

— Я оставил свой дом и нашел другой,

песню о доме спой ты мне, спой…

Слова были незамысловаты, как капустный лист, но в голосе звучала настоящая грусть. Вряд ли девушку так волновала судьба оставленного дома — она, скорее всего, не помнила его. Но музыка была печальна, а девушка обладала врожденным чувством гармонии. И не сфальшивила ни разу.

Концерт закончился неожиданно. Певица слезла с бочки, все вдруг распрощались и разошлись. Дым догнал провожатого, тронул за рукав:

— Жель…

Парень отшатнулся. Дым, смутившись, отдернул руку:

— Жель, ты, это… читать умеешь?

Парень посмотрел непонимающе. Пожал плечами. В доме старосты Дыма ждали ужин, постель из чистой соломы — и, разумеется, продолжение разговора.

— Ну как, повеселимся? Наша Лика вашей Диве Донне сто очков вперед даст.

— Не сомневаюсь, — сказал Дым.

Дом был совсем небольшой и не очень опрятный. Вся семья старосты — две жены, шестеро сыновей и две беременные невестки — обитали под одной крышей; Дыму выделили почетный угол, хотя и жены и невестки — он заметил — были против. Они старались не прикасаться к предметам, которые трогал Дым, как будто тот был заразным больным. Сейчас все в доме спали — или притворялись спящими; мерно подымались бока, тихо посапывали носы. Староста сидел напротив Дыма, маленький светильник подсвечивал половину его лица, отчего оно походило на печальную немолодую луну.

— Так и что ты собираешься делать? — спросил он наконец. — Вернешься? Если захочешь остаться, наши заволнуются. У нас с Хозяином уговор — никого лишнего.

— Сколько детей рожать — тоже с Хозяином договариваетесь?

Староста насупился:

— Ты язык придержи! Легко говорить, легко обвинять.

— Легко, — согласился Дым. — Ты знаешь, что сейчас… там? Что такое волки?

— Знаю ли я, — ворчливо отозвался староста. — Я, считай, из-за волков сюда и попал. Детей спасал. Вон, — махнул рукой в сторону спящих. — Шестеро родились, шестеро выжили, выросли, целы.

— Мне повезло меньше, — сухо признался Дым.

Староста долго, испытующе смотрел ему в глаза.

— Сперва страшно было, — наконец признался староста. — Теперь — легче. Волков нет. Жратвы навалом. Летом — подножная, зимой Хозяин брикетную дает, да не такую, как мы привыкли, а куда как посочнее. Правда, ты, наверное, брикетной не пробовал? Ты же чиновник.

— Пробовал, — сказал Дым.

Староста, кажется, слегка смутился:

— Ну вот… Вот так. Живем понемножку.

— Не скучно? — спросил Дым.

Староста хмыкнул:

— С волками оно, конечно, веселее.

— Детей учите?

Староста неопределенно развел руками:

— Которые хотят, тех учим. Но многие не хотят. Не все молодые читать умеют. А что делать? Такая жизнь… Не надо им читать. Не нравится.

Дым прикрыл глаза:

— Представь себе, что ты в Высоком доме. Что тебя пригласили как консультанта, что говорят о переселении к Хозяевам. И что некто, противник такого переселения, говорит: там мы выродимся, превратимся в обыкновенное стадо. Окончательно растратим знания и опыт, которыми владели предки. Ты сможешь возразить?

— Сроду я не был в Высоком доме, — с неприязнью сказал староста. — Я и в столице всего раз был.

— Что ты возразишь?

— Что им милее власть, — староста насупился. — Пока они сидят в Высоком доме, пока решают, кому сколько брикетов на зиму, — вроде как при власти. А когда окажутся под Хозяевами — тогда и Высокий дом не нужен. Никто не нужен. А кто хочет учиться — пусть учится, пожалуйста. Я и своим говорю учитесь.

— А книг много? — спросил Дым.

Староста пожал плечами:

— Штук шесть. Учебники по математике, по инженерному делу…

Дым помолчал. Староста смотрел настороженно — ждал подвоха.

— Ты доволен жизнью? — спросил наконец Дым.

— Въедливый ты, — проворчал староста. — Чувствуется, что чиновник. А простой человек не спрашивает себя, доволен он жизнью или нет. Он просто живет. Детей растит…

— Тех, которые не лишние, — заметил Дым.

— Идиот! — рявкнул хозяин так, что сопение в комнате разом оборвалось. Язык укороти, надзиратель стриженый! Я же вижу, как ты смотришь, мы-де свободу предали, под Хозяином живем, как скоты. А вот и нет! Свободные мы, посвободней некоторых. Живем мирно, никому не мешаем, всем довольны!

Дым молчал.

На другой день он вернулся к Хозяевам. Тот, с темными щитками на глазах, удивился его возвращению.

— Ты войдешь, — спросил Хозяин, — или останешься снаружи?

— Войду, — сказал Дым. Ему до странности хотелось простора и пустоты хозяйского жилища. Наверное, давали о себе знать двое суток в тесном доме старосты. Странно. Прежде Дыму никогда бы не пришло в голову называть такой дом — тесным.

— Я думал, ты останешься с ними, — сказал Хозяин. — Все ваши, те, кто приходит, хотят такой жизни. Хотят туда.

Дым молчал. Он порывался сказать, что Лес-Лановой расписывал стены своего дома цветами, а Дива Донна замечательно поет. Что цивилизация — не сборище разумных животных, что не все, живущие стадом, видят смысл жизни в одной только жвачке. Жить вместе — не обязательно быть безмозглой скотиной. Ему хотелось говорить и говорить, изливать свою обиду, непонимание и злость но он молчал, потому что Хозяин все равно не понял бы его. Да и он, Дым, никак не мог понять Хозяина. И ведь были волки. Время шло, а волки никуда не девались.

— Арти-Полевой изобрел специальные маячки, чтобы отпугивать волков, — сказал Дым, когда молчание затянулось. — Но волки смогли адаптироваться.

— Вряд ли он придумал их сам, — сказал Хозяин. — Похожие технологии когда-то существовали у нас, вероятно, он вычитал в каком-нибудь старом источнике.

— Нет, он их изобрел, — упрямо повторил Дым. Хозяин не поверил ему. Высокие острые плечи поднялись и опустились: этот жест означал, что Дым может сколько угодно тешить себя иллюзиями, мнение же Хозяина не переменится ни на стебель.

— Я хочу спросить тебя, — сказал Дым. — Первое. Ты согласился бы принять на своих землях еще несколько общин; много, очень много, миллион… людей? Таких, как я.

Хозяин понял, и Хозяин умел считать.

— А второе? — спросил он.

Дым огляделся; на стене напротив — для удобства Дым определил эту плоскость как стену — лежала проекция огромного пастбища. Медленно, по широкому кругу двигались стада — неправильной формы, светлые, и видом своим, и манерой передвигаться похожие на белые облака в полуденном небе. Справа ровной линией стояли хлева; слева красными огоньками подмигивали «огневые точки» автоматические убийцы волков. (Дым вспомнил: свист над головой. Волк с дырой в груди, такой огромной, что Дым мог бы просунуть туда кулак, если осмелился бы.) И в стороне, неподалеку от огневых точек — стоящие рядышком дома. Осколок цивилизации, разумная община; целую степь можно было бы заставить такими вот маленькими поселками.

— Второе… — проговорил он медленно. — Что ты за это попросишь? На каких условиях?

Хозяин смотрел на Дыма без щитков, прямо. И Дым впервые выдержал этот взгляд.

— Я буду говорить с тобой откровенно, — сказал Хозяин. И Дым обрадовался.

Лидер говорил: мы получили в готовом виде то, на что цивилизация Хозяев потратила тысячелетия своей истории. Если мы не сделаем своими хотя бы толику этих умений и знаний — мы обречены. Мы растратим богатое наследство и вернемся туда, откуда вышли — к полю, к хлеву, к траве. Мы снова станем беспомощными перед волками; цивилизация погибнет. Но если каждый из нас ежечасно будет бороться за цивилизацию в себе — мы выживем, мы выиграем и преумножим наследство Хозяев. И настанет день, когда наши собственные умения и добытые нами знания превзойдут умения и знания Хозяев.

Сказание о Лидере.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Поселение было обнесено частоколом, и на заостренных верхушках высоких кольев сидело послеполуденное солнце. Вместо одной стены стоял погрязший в земле, облепленный грязью тяжелый тягач. На дне ковша поблескивала дождевая вода. Дым постучал. Ему долго не отпирали — разглядывали пришельца в щель и шептались. Потом скрипнули петли, и тяжелая дверь отворилась; за частоколом было темно и душно.

— Тю, — сказал молодой парень с самострелом на плече. — Ты кто такой, дядя?

— Дым-Луговой, — отозвался Дым. — Отбился от стада.

— Все мы тут отбились, — сказал парень. — Хочешь остаться? Давай, места хватит, двоих с утра волки задрали…

Дым огляделся. Глаза его привыкали к полумраку. Пространство внутри частокола было укрыто огромным куском брезента. Ни на что не обращая внимания, возились в соломе дети. Поодаль стояли женщины — изможденные, тощие, усталые. Настороженно смотрели на Дыма. Мужчин не было видно.

— Все в поле, — сказал парень. — Тут у нас просто: успел сжать — твое счастье. Не успел — голодай. С факелами ходим — одной рукой огонь держишь, другой траву загребаешь. Только им наши факелы не больно-то страшны.

— При волках живете? — спросил Дым.

Женщины переглянулись.

— Высокий дом, — Кари-Гаевой выругался, как плюнул. — Высокий дом, чтоб его… собрали людей — укрепления строить. Голодуха… Беженцев набралось на каждую крышу по лишних пять десятков. Ни травинки… Какие укрепления? Для чего? Кого укреплять, когда жратва вся под волком осталась? Огни палили… К северу отсюда один умник полстепи выжег. Волков пугал. Великий Лидер! Дети оголодали — ребра торчат. Ну я и послал к черту Высокий дом, всю эту хреновую цивилизацию… Три семьи собрал — и сюда. На тягаче бревна подтягивали, за день частокол поставили, детей спрятали…

— Тягач на ходу? — спросил Дым.

— Где там! — Кари махнул рукой. — Топливо вышло. Откуда топливо? Масла нет. Вот, вместо стенки поставили. Хоть какая буря, а устоит. Все польза.

— Как же тут жить? — спросил Дым.

— Молча, — сказал Кари. — Детей кормим. На зиму запасли уже кой-чего. Вода есть. Перезимуем. Зимой волки голодные будут, но частокола им не взять.

— Тут еще кто-то живет? — поинтересовался Дым.

— На бывшей заставе, — помолчав, сообщил Кари. — Тоже три семьи. Это сегодня день плохой — волки двоих завалили. А так — дежурных ставим на вышке, детей выпускаем попастись, размяться. Волка, его ведь издали видать, если глаз тренированный.

Дым посмотрел на небо; серый треугольник его помешался прямо над головой. В прорехе брезентовой крыши.

— Вот, — Дым стянул с плеч свой видавший виды балахон. Кари сперва прищурился, потом отшатнулся: — Где это тебя? Чего это, не заразно, а?!

— Это стрижка, — объяснил Дым. — Я был у Хозяев.

Неожиданностей не предвиделось. То, что еще недавно было страной, цивилизацией, распалось теперь на очаги, островки. На кормных полях хозяйничали волки. Там же, защищаясь по мере возможности или просто положившись на судьбу, маленькими стадами жили переселенцы, которые предпочли полную опасностей жизнь медленной смерти от голода. Старая линия укреплений еще держалась — во многом благодаря тому, что волкам хватало поживы в степи. Дым пробрался за укрепления на рассвете — ополоумевший от недосыпа молодой солдат долго глядел на него, будто на привидение, потом вяло махнул рукой в сторону города:

— Если талонов на брикет у тебя нету, так лучше и не соваться…

Дым не внял предупреждению.

Спустя два дня он сидел в знакомом доме с колокольчиком над окном. В доме было пусто; ширмы, аккуратно сложенные, стояли у стены.

— Извини, — пробормотал старик. — Угостить тебя нечем. Вот, пригоршня трухи из брикета…

— Дай воды, — сказал Дым.

Старик сидел напротив; Дым отхлебывал из железной кружки глоток за глотком; старик глядел на него, и в этом взгляде был ужас.

— Ничего страшного, — сказал Дым, поставив на стол пустую кружку. — Ты видишь — я не попал на бойню. И шерсть почти полностью отросла.

— Расскажи, — жадно попросил старик, и Дым начал рассказывать. Старик слушал. — Они живут… как тебе объяснить? У них такое пространство, как… как малина. Много отдельных пупырышек… но ягода одна. Каждый живет в своем круге пространства. Каждый занят собой. Никто никого ни в чем не убеждает. Я видел одну женщину, Хозяйку, которая не ест мяса из принципа. Представляешь? Но ей не приходит в голову сказать еще кому-то, что мясо есть нельзя, что оно живое. Они продолжают стричь шерсть и резать стада. Я не понимаю, почему. Они могли бы избежать этого. Но они не понимают. Им не приходит в голову задуматься, что чувствует не то что стадо — сородич, сосед. Их эта устраивает. Они свободны, совершенно. Космически. Им не страшно в одиночестве, им не бывает скучно, они творят, самореализуются. Рисуют — ни для кого, для себя. Сочиняют музыку, которую никто не услышит… Изобретают…

— А власть? — спросил старик.

— Насколько я понял, нет никакой власти. Никто никому не нужен. Каждый имеет все, что пожелает, сам по себе. Такая светящаяся стена, они пальцем указывают предметы, которые нужны, и через минуту уже получают все, что хотят.

— Откуда?

— Не знаю, — в голосе Дыма проскользнуло раздражение. — Не важно.

— Еще как важно, — возразил старик.

— Нам не дотянуться, — безнадежно бросил Дым. — До той бездонной корзинки, из которой они берут свои блага. Они, наверное, заслужили это. Они их сами сделали, изобрели, как изобрели нас, например. Только мы для них бесполезны. Нас неудобно резать, нас неприятно есть.

— Но ты сказал, что остается надежда, — сказал старик после паузы.

— Да, — отозвался Дым. И надолго замолчал.

— А дети? — снова спросил старик. — У них есть дети? Как они размножаются?

— Не знаю, — ответил Дым. — Не бывает такого, чтобы мужчина и женщина жили вместе. Кажется, детей им привозят… оттуда же, откуда и все остальное.

— Из бездонной корзинки? — усмехнулся старик.

— Да.

— А мои все убежали в степь, — помедлив, произнес старик, и в голосе его обнаружились остатки горечи. — Говорят, лучше волки, чем голод.

Дым посмотрел на бурые крошки. Высыпал на ладонь, аккуратно слизнул.

— Есть надежда — для жизни. Для цивилизации — нет надежды.

— Что? — одними губами спросил старик.

— Ты оказался прав, ты, а не я. Лидер был властолюбцем и дураком. Вся эта затея изначально обречена… Ты не знаешь, Дива Донна жива еще?

— Лана-Гаевая зовут ее, — помедлив, сказал старик. — Дива Донна — кличка, псевдоним. Она еще в городе, кажется… но почему нет надежды?

Дым опустил глаза:

— Что в Высоком доме?

— Ничего, — отозвался старик. — Если не считать персональных пайков, очень тощих. Мне вот выдали, по старой памяти. После того, как ты ушел, тебя сперва лишили должности. Потом представили к награде. Посмертно. Впрочем, уже все равно. Но почему нет надежды?

— Все равно, — повторил Дым. — Видишь ли…

— Слушай и не перебивай, — сказал тогда Хозяин. — Дым, твои предки домашние животные. Разумное стадо — нонсенс, ошибка. Ваша цивилизация неправильна, недееспособна. Закат ее может быть более или менее трагичным. Более болезненный выход — волки и одичавшие, понемногу вырождающиеся стада. Менее болезненный выход — договор между нами… между мной и тобой. Пусть они приходят — хоть миллион, хоть два, хоть десять, пространство для них я сумею организовать. Корма… еду — нет. Значит, стада, желающие не знать ничего о волках, должны подвергаться стрижке… молчи и слушай. Стрижка приводит к шоку, только если взрослую сформировавшуюся особь остричь впервые. Если второй раз — шок будет меньше, на третий его не будет совсем. А если начинать стричь молодых — они перенесут это без малейшего напряжения. Это войдет в привычку, из трагедии превратится в обыденность. Только на таких условиях я могу принимать у себя разумные стада. Это своего рода договор — или шерсть, или безопасность. Никакого принуждения. Справедливо?

— Справедливо, — сказал тогда Дым. — А мясо?

Хозяин долго смотрел на него, и Дым выдерживал его взгляд — на равных.

— Вообрази, Дым, сколько в степи появится полукровок. Четвертькровок. Дальних потомков. Сменится несколько поколений, и все. От этого чуда, разума, зародившегося в результате чьей-то гениальной насмешки, шутки, ничего не останется. Тогда придет очередь мяса. Но ты не доживешь, Дым. Ты не успеешь этим огорчиться.

— Спасибо, — сказал Дым после паузы. — Спасибо, что ты говоришь со мной откровенно.

— Не за что, — помедлив, сказал Хозяин. — Наверное, ты этого заслуживаешь.

— Проклятие Лидера! — в ужасе воскликнул старик. — Кто будет острижен…

— Я острижен, и ничего не случилось, — отозвался Дым с кривой усмешкой. — Я жив, как видишь. Я даже вернулся обратно — через территорию волков, которые никого не стригут, зато едят разумных безо всякой рефлексии. И у меня есть главное дело. Оно противно мне, как гнилая трава, но это мое дело.

— Ты думаешь, кто-то согласится на это?

— Все, — сказал Дым. — У всех дети, все хотят жить.

Это было все, что они могли сделать. Отряды солдат, с факелами и при самострелах, конвоировали колонны беженцев. Они шли по дороге, уже проторенной для них, по картам, размноженным на печатных станках; они шли почти налегке — еды в степи хватало, и всю поклажу уходящих составляли немногочисленные книги. Они шли — инженеры и учителя, строители, рабочие, их дети и внуки. Те из них, кто ради спокойной сытой жизни — не своей, а их, малышей! потомков! решился на неслыханное унижение. На стрижку. Впрочем, среди уходящих активно жили слухи о том, что ничего страшного в стрижке нет. Что шерсть отрастает снова. А если стричь сызмальства — дети вообще ничего не заметят. Во всяком случае, не поймут.

Когда беженцы ушли почти все и город опустел, Дым почувствовал странную пустоту. Его миссия была выполнена, но если имя авантюриста-Лидера пережило века и надолго застряло в человеческой памяти, о Дыме-Луговом люди постараются поскорее забыть. Во всяком случае, он надеялся, что забудут. Имя и ту роль, которую он сыграл, возможно, против своей воли. Каждое утро Дым смотрел на себя в круглое металлическое зеркальце — и видел длинное, немолодое, в седых волосах лицо.

Однажды утром, часов в десять, он вышел на улицу — безлюдную, как в мире Хозяев, но куда более узкую и кривую — и отправился по адресу, записанному на клочке прошлогодней газеты. Крыши чернели, выщипанные, вытоптанные до последней травинки. Ветер развевал чьи-то белые занавески — окно было, будто старуха с растрепанными длинными космами. Дым остановился. Сверился с адресом. Постучал, готовый к тому, что никто не ответит. Через несколько минут дверь открылась. На пороге стояла немолодая истощенная женщина.

— Здесь еще живет Лана-Гаевая? — спросил Дым.

— Лана, — слабо крикнула женщина в недра дома. И кивнула Дыму: — Входите.

Он вошел. Дом был маленький, когда-то удобный, но сейчас заброшенный, запущенный. Грязная солома на полу; из дальнего угла, из-за ширмы, вышла девушка. Дым не сразу узнал ее. Все-таки портрет на круглом значке не мог передать черт живого лица, одновременно приукрасив и исказив его.

— Меня зовут Дым-Луговой, — сказал Дым.

Она вздрогнула. В последние недели имя его стало более чем знаменитым.

— Вот, — он протянул ей круглый значок с почти стершимся изображением. Она посмотрела — опасливо, не касаясь значка. Подняла на Дыма карие, круглые, очень растерянные глаза:

— Да… Но почему… — Он спас мне жизнь, — объяснил Дым. — Жизнь, рассудок.

— Я рада, — пробормотала она. — Но в этом нет моей заслуги.

Некоторое время они молчали. Он разглядывал ее, а она откровенно маялась. Не знала, что ему сказать, и стеснялась выгнать его.

— Почему вы не уходите со всеми? — спросил наконец Дым.

— Потому что я не хочу, — шепотом ответила девушка.

Помолчали снова.

— Вы, наверное, хорошая певица, — сказал Дым. — Жаль, что я никогда не слышал, как вы поете.

— Теперь уже и не услышите, — произнесла девушка, отводя глаза. — Я больше не пою.

— Записок Арти-Полевого не сохранилось, — сказала сухонькая старушка, вдова великого изобретателя. — То, что говорите вы, с моей точки зрения — великое кощунство. Арти был честнейшим человеком и замечательным ученым. Теперь таких нет. Я уверена, что Арти сам изобрел маячки, а не откопал идею в старых источниках. Но у меня нет доказательств.

— Спасибо, — кивнул Дым. — Прошу прощения.

Старушка осталась одна в огромном, на сто человек, доме. Некогда семейство Полевых было многочисленным и славным; теперь старушка осталась одна. Кто погиб, кто бежал в степи, кто ушел с караваном к Хозяевам. Дым вышел на улицу и долго смотрел в желтоватое, затянутое гарью небо. Где-то горела степь: не то случайно оброненный факел, не то жест отчаяния погибать, так всем… Он ушел, незаметно оставив на старушкином столе полпайка брикетной травы.

Глубокой осенью на крышах, в палисадниках и под заборами поднялась бледная, удивленная, сильно опоздавшая трава. Каждый стебель срывали губами и долго катали на языке. На ободранных афишных тумбах кое-где сохранились плакаты с географическими картами. Дорога через степь, дорога через лес, трижды рассекреченная дорога к Хозяевам. Дым пережил два покушения — один раз ему на голову бросили кирпич. Другой раз подсыпали яду в бочку с дождевой водой. Хранимый не то чертом, не то призраком проклятого Лидера, Дым оба раза успешно выжил. В том, что оба покушения уходят корнями в опустевший теперь Высокий дом, Дым не сомневался ни на стебель. «Им милее власть» — так, кажется, говорил некто Гаевой, староста свободного поселка.

Волки иногда забредали на улицы, но скоро уходили прочь. Пока не время. Придет зима — вот тогда за упрямцев, не пожелавших встать на путь спасения, возьмутся и стужа, и голод, и волки…

Умерла вдова Арти-Полевого. Дым помогал ее хоронить. Несколько раз он наведывался к Лане-Гаевой, бывшей Диве Донне, носил еду ей и ее матери. Ему все больше казалось, что Лана радуется его приходу, и вовсе не из-за гостинцев. Шерсть его отросла полностью — совершенно белая, без дымчатого оттенка, за который он получил свое имя. Он завел привычку ежедневно расчесываться, отыскал в шкафу комок ароматической смолы и подолгу жевал ее перед каждым визитом к Лане. Однажды, нажевавшись смолы, он пришел без предупреждения и застал в доме Гаевых молодого парня, почти подростка — тощего, угрюмого, смущенного и настороженного одновременно.

— Познакомьтесь, — пробормотала Лана, — это Люк.

Дым извинился и почти сразу ушел.

Теперь у него было занятие — он искал клады. Оказалось, многие жители еще в первые дни нашествия припрятали кое-что про запас, а потом в суматохе бегства позабыли. Дым наведывался в брошенные дворы и очень внимательно, шаг за шагом, изучал землю и пол в поисках тайников. Попадались ящики с консервами, засыпанные погреба с овощами, мешки с зерном и мукой. Всякий раз Дым делил добычу на равные части и методично, дом за домом, навещал новых и старых знакомых. К его стуку в дверь — два медленных, два быстрых — привыкли. Заслышав его шаги, вскакивали среди ночи.

У Дыма завелось множество закадычных друзей, больше, чем за всю его жизнь. Он не обольщался относительно этой дружбы. Многие, последовав его примеру, занялись кладоискательством, и скоро Дым стал натыкаться на следы кем-то разграбленных тайников. Запасы опустевшего города подходили к концу. Теперь ели солому из матрасов. С каждым днем холодало. Вечерами Дым разжигал на площади костер, благо топлива — деревянного хлама — хватало. И они тянулись к костру, как ночные бабочки — последние горожане, не пожелавшие жить свободным стадом в степи, не захотевшие перебраться под защиту Хозяев.

— Первый грех наших предков, — говорил старик, кутаясь в холстину. — Мы не просто потомки стадных животных. Мы потомки тех, кто пошли за Лидером. И, стало быть, Лидеру доверили свою жизнь и судьбу. Передали ему ответственность…

Старика никто не слушал. Они сидели плечом к плечу — убежавшие от одиночества в своих пустых и просторных домах. Они не нуждались в ораторе, они не собирались похлопывать в такт чьей-то песне. Дым смотрел сквозь костер на Лану-Гаевую, державшую руку тощего мрачного Люка, и пытался представить, что бы ответили эти ребята его бывшей жене, если бы она (великий Лидер, он забыл ее имя!) вздумала рассказать им о любви и свободе. О дружных больших семьях, где любовь крепнет пропорционально числу супругов. И еще он думал о том, что статным животным не нужен, противопоказан разум. Потому что носитель разума — одинок. Потому что стадо обязательно вступит в поединок с желанием мыслить. И еще он радовался, что наконец-то не должен ежедневно, ежечасно выдергивать себя из стада, противопоставлять себя стаду; что наконец-то можно просто сидеть вместе со всеми и делать то же, что делают все. Смотреть в огонь.

Однажды утром он пошел побродить по промышленным районам — ему пришлось принудить себя. Он говорил себе, что там, среди высоких мертвых корпусов может найтись новый резерв продовольствия — но путешествие по заводским улочкам было для него сродни тягостной прогулке по кладбищу. Он так и не дошел до фабричного комплекса, до леса давно не дымивших труб. Бесцельно забрел в инженерную школу, заглянул последовательно в библиотеку, спортзал, классы, нигде не обнаружил ничего, кроме паутины и пыли запустения. Уже собравшись уходить, приоткрыл дверь большой лаборатории — и за ближайшим столиком увидел согбенную фигуру тощего угрюмого Люка.

— Привет, — сказал просто затем, что молча прикрыть дверь было бы глупо и невежливо. Люк глянул так, будто его застали за взломом сейфа. — Я тебе не помешаю, — не то спросил, не то заверил Дым.

— А выглядишь ты гораздо моложе, — заметил Дым.

— Да, я раньше пошел в армию, чтобы поскорее поступить в инженерную школу, — сказал Люк. — Когда служил на границе, был техником маячков. Поэтому сразу и приняли на защитные технологии. Жаль, не успел получить диплом, впрочем, тему мне еще перед нашествием зарубили.

В лаборатории пахло едко и неприятно, но почему-то этот скверный запах напоминал о жизни. О настоящей жизни. Которая кажется бесконечной.

— А я все о вас знаю, — сказал Люк, и Дым улыбнулся его самонадеянности.

— Так уж и все?

— Я знаю, что вы были у Хозяев, — прошептал Люк. — Что вас… остригли, и вы спаслись только случайно, из-за того значка. Я их ненавидел, эти значки. Когда замечал их на ком-то, прямо срывать готов был.

— Ревновал?

— Наверное, — сказал, подумав, Люк. — Все говорили, что я поклонник Ланы. А я ее уже тогда любил.

Люк ходил вдоль стеллажей с тряпкой. Тщательно вытирал пыль, которой здесь и без того было не так уж много.

— Я бы побоялся идти к Хозяевам, — сказал Люк, споласкивая тряпку в жестяном ведерке.

— Они вовсе не так страшны, — сказал Дым.

— Откуда вы знаете, страшны ли они? Вы ведь так и не сумели их понять?

— Да, — согласился Дым. — Мы говорим почти на одном языке и даже пользуемся одинаковыми буквами. Но понять друг друга мы не сможем. Никогда.

— Почему же вы велели всем идти туда, к ним? — спросил Люк с подозрением.

— Я никому ничего не велел. Я рассказал все, что знал. Они выбрали сами. Как когда-то выбрал Лидер.

— Вы верите этой истории о Лидере?

— Верю, — серьезно отозвался Дым. — Мне кажется, все было именно так.

Люк закончил уборку на рабочем столе. Вытер руки тряпочкой — обрывком когда-то белого халата:

— А почему вы не остались у Хозяев? Ведь там можно жить, и жить неплохо?

— Я не могу без стада, — произнес Дым с отвращением.

— Может быть, это не всегда плохо, — шепотом проговорил Люк. Руки его давно были сухие, но он все еще мял и мучил несчастную тряпочку. Летели белые ошметки.

— А что за тему диплома тебе зарубили? — спросил Дым.

Тряпочка треснула; Люк опомнился. Осторожно положил в ведро обе лохматые половинки:

— Да так… Я разрабатывал альтернативу… маячкам.

— Разработал? — быстро спросил Дым.

Люк помолчал. Отвел глаза:

— Нет. Когда стало ясно, что это нашествие… Я целыми днями сидел, думал: сейчас найду панацею — и прославлюсь. Я буду знаменитее, чем Дива Донна, он невесело усмехнулся. — И она меня полюбит.

— Не получилось? — спросил Дым, заранее зная ответ.

Люк мотнул опущенной головой:

— Не получилось. Знаете, среди исследователей холила такая байка: Арти-Полевой не выдумал маячки. Будто бы он спер идею в какой-то старой книге, а источник потом уничтожил. Ведь с нашим уровнем технологии невозможно додуматься до такого, о физиологии волка надо знать в десять раз больше, чем мог знать Арти. И тому подобное… И вот когда я сидел и была паника, полные улицы беженцев, еды ни травинки… А я сидел в лаборатории, и с каждой секундой все яснее понимал, что попытки мои смешны и правильно мне зарубили тему. Я отчаивался, и тогда мне казалось, что эти сплетни имели под собой основание.

Дым огляделся. Стены лаборатории вдруг нависли над ним, как нависали некогда безразмерные пространства Хозяев. Плотно завинченные сосуды с реактивами, громоздкие приборы с тусклыми дисплеями, переплетение проводов и горы лабораторной посуды — все это казалось фальшивым, муляжным, мертвым.

— Значит, не было никакой науки, — услышал Дым собственный голос. — Было подражание, робкое повторение давно сделанного, давно пройденного, игра в науку… Да?

— Нет, — яростно сказал Люк и отвернулся. — Идемте, я кое-что вам покажу.

— Эй, — негромко позвал Дым. Те трое, что лежали на куче тряпок, вяло шевельнули ушами. К Дыму обратились три пары равнодушных глаз — стеклянные пуговицы, блестящие и бессмысленные. Дым едва удержался, чтобы не попятиться.

— Да, — сказал Люк за его спиной. — Это те, которых стригут и едят Хозяева. Это наши предки, вернее, наши неудачливые двоюродные братья. Их сюда привезли еще детьми. Много лет назад. Было двадцать два. Остались трое…

— Зачем? — после паузы спросил Дым.

— А как иначе? Биология, медицина…

— Они здесь были все это время? Когда нечего есть…

— Я потрошил матрасы, — сказал Люк, с трудом выдерживая его взгляд. Старая солома… И я свое отдавал.

— Им?

Люк помолчал, будто решаясь. Наконец нервно потер руки:

— Это еще не все… Идемте.

Они долго шли узким, скверно пахнущим коридором; поднялись по крутой винтовой лестнице, и Дым увидел обнесенное железной сеткой сооружение. За сеткой, в ремнях, в переплетении шлангов… Дым не поверил своим глазам. В станке помещался плотно спеленатый трубками, прикованный к железной стойке плешивый волк.

— Была наука, — сказал Люк, как будто нездоровое животное в станке могло подтвердить или опровергнуть эту истину. — Материала накопили предостаточно. Вот только распорядиться…

Волк открыл желтые глаза. Дым невольно отшатнулся.

— Ей недолго осталось, — тихо сказал Люк. — Волчице… Она умирает.

На площадь они пришли позже всех. Кто-то уже разжег костер вместо Дыма. Лана, увидев Дыма и Люка вместе, удивилась и, кажется, повеселела.

— Может, ты споешь? — попросил ее Дым.

Она покачала головой:

— Нет. Теперь не надо.

Они уселись рядом, и Лана, прежде немногословная в присутствии Дыма, начала вдруг рассказывать, подробно и откровенно, хотя ее никто об этом не просил. Она рассказывала, как на нее внезапно упала слава, как огромные толпы аплодировали и подпевали и как она теряла голову от мгновенной власти над ними. Как значки с ее портретом носил каждый второй, а плакаты пестрели на всех афишных тумбах, и ради того, чтобы только коснуться ее, люди толкались чуть ли не насмерть. И как потом случилось нашествие, и слава ее растаяла, словно кусочек масла. И как ей приходилось драться в очереди за пайком. Как ее перестали узнавать и помнить, все о ней забыли, и как появился Люк.

— Все-таки зря ты перестала петь, — сказал Дым, когда Лана наконец охрипла и замолчала.

— Нет, все правильно, — вмешался молчавший до сих пор старик. — Разумные существа не должны ходить стадом, в том-то и дело. И Дым почувствовал, как внутри его закипает непонятное раздражение и протест против этой старой, неоспоримой, банальной истины.

Волки появились на окраинах. Собираться по вечерам на площади стало небезопасно; каждое утро и каждый вечер — в сумерках — Дым зажигал факел и поднимался на крышу. Сосед справа — их с Дымом разделяли три покинутых двора — подавал своим факелом сигнал «все в порядке». Приняв сигнал, Дым то же самое сообщал соседям слева, а те отвечали, передавая сигнал дальше.

Однажды холодным утром — на белой шерсти Дыма лежал толстый слой инея соседи слева не ответили. С рассветом Дым вышел на улицу — и сразу же увидел волчьи следы. Перед домом уже стояли двое парней из двора напротив. Топтались, втянув головы в плечи, не решались войти. Снег перед домом был утоптан волчьими лапами, и входить, собственно, было уже не нужно. Дым вошел.

— Я ничего не оставил после себя, — сказал старик. — Слышишь, Дымка, я мог бы написать что-то вроде мемуаров. Теперь мне кажется, я много знал, еще больше понимал и мог объяснить бы…

— Да, — сказал Дым.

Старик умирал, в этом не было сомнения. Дыму казалось, что надо помолчать, о чем-то подумать, но старик не замолкал ни на минуту.

— Дымка. Ты предал дело Лидера. И это правильно, ты молодчина. А может быть, никакого Лидера и не было? Теперь никто никогда не узнает…

Он вдруг притих. Глаза его странно изменились.

— Я понимаю тебя, мальчик, — не своим, дребезжащим, а низким и глубоким голосом сказал вдруг старик. — Тебе не хочется быть таким, как все. Но подумай, кроме того, что тебя исключат из школы, изгонят из города… кроме того, кем были бы мы, если бы каждый… Это были его последние слова.

Притаившись на крыше, Дым смотрел на волков. Волков было пять, и они давно не ели. Легкая добыча кончилась; волки протоптали круглую тропинку вокруг Дымового дома, но проникнуть внутрь не могли. Дым смотрел, подавляя дрожь. Ощущение было скверное — в последний раз Дыма знобило накануне стрижки. Он видел, как на пятки старому, с рваным ухом вожаку наступает молодой самоуверенный самец. Дым видел, что конфликт созрел; так получилось, что именно ему довелось стать свидетелем развязки. Они сцепились на старой клумбе, там, где давно — тысячу лет назад! — мама Дыма высаживала горькие душистые цветы.

На городской улице, в палисаднике, дрались насмерть серые людоеды. Старый вожак знал, что шансов у него немного, а молодой самец был силен, но слишком самонадеян. Три волчицы сидели на хвостах и смотрели, не подавая признаков волнения. Молодой самец издох с гримасой удивления на морде — ему, наверное, казалось, что так несправедливо. Что старость должна безропотно уступить место агрессивной молодости. Слюнявые желтые клыки, сомкнувшиеся у молодого на шее, наглядно доказывали превосходство мудрости и опыта. Вожак отступил на шаг от поверженного противника — и упал на снег, истекая кровью из рваного бока. Волчицы встали одновременно. Вероятно, они были голодны — сожрали обоих, не делая особых предпочтений ни молодому, ни опытному мясу.

— Дым! Дым!

В щель — темно. Неужели он проспал утро? Неужели кто-то осмелился пройтись по улицам в темноте?

— Дым! Отворите… Скорее…

Он отодвинул засов. Дверь открылась из темноты в темноту; в застоявшийся воздух комнаты хлынула ледяная и свежая ночь. Ворвавшись в дом, гость едва не сбил хозяина на землю. Дым догадался, что это был Люк, только по голосу и по запаху.

— Что-то с Ланой?!

— Нет, — выдохнул Люк. — Все в порядке… Дым, — и Люк заплакал.

Дым взял его за шиворот, встряхнул так, что в темноте щелкнули зубы.

— Что случилось, говори!

— Я понял, — прошептал Люк сквозь слезы. — Я знаю… Я знаю, как надо. Я догадался. Сам.

— Потом мы все восстановим, — пообещал Люк, будто извиняясь за разгром, царивший в лаборатории. — Потом… У нас будет много времени. Много времени, много еды… И ни одного волка. Представляешь, как мы заживем?

Лана улыбалась под многослойной марлевой повязкой. Дым одну за другой вскрывал темные ампулы, запачканные изнутри бледной зеленоватой пудрой. Осторожно высыпал содержимое в медный сосуд, похожий на колокольчик.

— Что это будет за жизнь! — упоенно говорил Люк, разминая желатиновые лепешки. — Я, наверное, буду профессором. Представляешь? Представляешь, что они запоют, когда узнают…

И он засмеялся сквозь марлю.

— А для нас… это точно безопасно? — негромко спросила Лана.

— Великий Лидер! Да я же тебе объяснял! Кроме того, я на себе сто раз проверил.

— Ты проверял на себе? — еще тише спросила Лана, и в ее голосе был такой ужас, что Люк смутился.

— Ну, на себе я окончательный состав проверил. А перед тем пробовал на этих, лабораторных… Лана стояла, будто перед волком — такой ужас, такая тоска стояли в ее глазах.

— И как? — спросил после паузы Дым. Люк вздохнул:

— Так ведь совсем без ошибок не получается. Путь познания — путь ошибок.

Он виновато обнял Лану, а та, грубо вырвавшись, сорвав с лица повязку, бросилась прочь. Люк опрометью кинулся за ней, а Дым, аккуратно подобрав с пола белый комочек ткани, понял, что улыбается, что в этой улыбке нет радости, но нет и злобы, и что чувство, владеющее им в эту минуту, можно назвать острой печальной завистью.

— Все, — крикнула с крыши Лана. — Уходите!

— Прости, — сказал Дым, глядя в растоптанный мокрый снег. Он не мог заставить себя посмотреть заложнику в глаза — своему неудачливому двоюродному брату, стадному животному, способному, однако, в полной мере ощутить ужас смерти. К чугунной ограде был привязан единственный оставшийся в живых узник лаборатории. Впервые за много недель наевшийся до отвала брикетной травы вперемешку с лишенными запаха гранулами.

— Уходите! — торопила Лана. — Уже время.

По ржавой железной лестнице они поднялись на крышу. Сумерки сгустились окончательно. Тот, привязанный, казался смутным белым пятном на темном снегу. Дым обернулся к Лане:

— Иди в дом! Люк, уходите оба. Быстро.

Лана не стала возражать. Люк помог ей пробраться по скользкой крыше к слуховому окошку. Дым слышал их дыхание да хлюпанье жидкой грязи под ногами того, кто пытался освободиться от спутавшей его веревки. Волки были близко, их присутствие ощущали и Дым, и тот, определенный на роль приманки. Дым приносил в жертву живое существо. Существо, похожее на него с точностью до волоска, до узора вен и сосудов, существо, чувствующее боль и приближение конца.

Лучше всего сейчас было уйти с крыши вслед за Люком и Ланой, но Дым остался. Далеко, в стороне промышленной зоны, завыли тонко и жалостливо, и от этой печали Дым сжался в дрожащий комок, а тот, привязанный, забился и закричал. Дым оглянулся — никого, кроме него, не было на крыше. Дым посмотрел вниз улицы казались заполненными черной стоячей водой. В какой-то момент ему показалось, что темнота шевелится, живет. Нет, только показалось.

«Идите сюда», — беззвучно сказал Дым. — «Идите. Мы ждем вас. И несчастная приманка, чья судьба предопределена. И я… И все мы, потомки Лидера. Идите, все готово». И снова послышался вой — на этот раз гораздо ближе; оголодавшие охотники не ошиблись в выборе маршрута.

— Идите, — сказал Дым шепотом. — Идите… Мы не звали вас в наш город. Но теперь чего уж там, идите. Здесь ждет сюрприз, который должен вам понравиться. Ну же…

Тот, назначенный на роль приманки, совсем обезумел. Он рвался и метался на привязи, он орал. Дым знал, что эти крики слышны и в доме. «Скорее», — взмолился Дым, обращаясь к волкам. — «Не тяните, давайте же…» Крик вдруг сменился хрипом. Дым перегнулся через край крыши, но ничего не мог разглядеть. Он готов был поклясться, что волки еще не пришли на площадь — но приманка уже молчала. Неподвижное белое пятно. Слабо хлюпнул талый снег. Тишина. Дым чиркнул спичкой. Руки тряслись. Он разжигал фонарь только в экстренных случаях — экономил масло. Но сейчас был именно экстренный. Под чугунной оградой лежало обмякшее, грязное, маленькое тело, обвитое веревкой, как мертвый плод пуповиной.

— Это очень важно — понять. Они не стали есть его, потому что их отпугнул препарат?

— Они не могли почуять препарат, — убежденно сказала Лана. — Они… побрезговали трупом, вот что!

— Тихо, — сказал Люк, серый, растрепанный и смертельно усталый. — Это я виноват. Надо было вторую очистку… Я спешил… Я идиот, волчья сыть!

— Успокойся, — сказала Лана. — Мы все равно это сделаем. Мы придумаем, как… Ты только успокойся. Может быть, поспишь?

— А если провести вторую очистку — они, ты думаешь, не почуют? — спросил Дым.

Люк помотал головой:

— Вторую… Если бы… Эх…

Свет едва пробивался сквозь занавешенные окна. Пол был гладким и чистым ни единой пылинки, ни единой соломинки. Солому давно съели, а пыль и песок ежечасно выметает Ланина мать. У нее прямо психоз какой-то — водит и водит тряпкой по чистому полу.

— Надо поспать, — повторила Лана. — Всем нам.

«Все мы», — подумал Дым. — «Мы — все…»

Чья-то ошибка. Чудесный дар — разум, — доставшийся жвачному стаду. Подпевающие на площади, копирующие одежду и прически, тупо ходящие друг за другом. Дорожащие мнением Лидера, одинаковые, обреченные… Они сидели у самодельного очага — плечом к плечу. Дым положил правую руку на плечи Люка, а левую — на плечи Ланы. Лана обняла мать, мать обняла сидящего рядом парня, и вот уже плотный круг молчаливых, полузнакомых, обнявшихся сидел перед самодельным очагом и смотрел в огонь.

Лидер говорил: так сложилось, что мы не можем выжить друг без друга; это не проклятье и не благословение. Лидер говорил: мы можем презирать друг друга. Мы не равны по отношению друг к другу и никогда не были равными. Нас привязывают друг к другу наш строй, наш голод, наша глупость и наша любовь. Мы — это то, что нас объединяет.

Сказание о Лидере.

Близилась весна. Кое-где на поле снег уже сошел, из проталин выползла, как солома из матраса, прошлогодняя бурая трава. А под ней, если разворошить — зеленые побеги. Бледно-изумрудная новорожденная травка.

Дым шел через поле. Отвыкший от неба над головой, притерпевшийся к низким закопченным потолкам, он шел, преодолевая головокружение, и дышал полной грудью. Ветер пропах волками. Дым мечтательно улыбался. Он вспоминал Хозяина, с его непроницаемыми щитками поверх пристальных глаз. «Ты не поймешь», — говорил Хозяин и сочувственно качал тяжелой головой. «Я-то все прекрасно понимаю», — молча отвечал Дым, продавливая пяткой оседающий серый снег. — «Я все понимаю, а если не умею сформулировать — что же… Может быть, я просто не считаю нужным. Зато ты-то, Хозяин, не поймешь меня наверняка. Вы не ходите стадом? Ваше счастье. Но зато вам никогда не понять одной вещи. Впрочем, я уже зарекся объяснять. Все равно вокруг никого нет, кроме сырой равнины, сладкой травы в проталинах и приближающегося волчьего запаха. А мне-то казалось — как только я выйду в поле, волки посыплются горохом. Их не так много, волков, им требуется время, чтобы найти добычу. Воистину — у страха глаза велики».

Облака были такие же серые, как снег. И в облаках тоже были проталины, только вместо робкой зелени из них проглядывала синь, а из одной дыры, разъехавшейся прямо посреди неба, вдруг брызнуло солнце.

Дым зажмурился.

«Вот так, Хозяин. Паси свои стада, стриги, собирай шерсть; через несколько поколений ты вполне можешь отправить их на бойню, они нисколько не огорчатся. Они пойдут покорно, чередой, как ходили всегда, и только за мгновение до смерти позволят себе испугаться. Нет!» — Дым тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. — «Стадо обязано пастись? Под взглядом пастуха либо под взглядом волка? А это вы видели?»

И Дым, рассмеявшись, как подросток, показал серо-синему небу широкий непристойный жест. Небо не смутилось.

«Может, мы и скоты», — думал Дым, по щиколотку проваливаясь в талую воду. — «Может быть… Но нашу судьбу не тебе решать, Хозяин. И не волкам. Я понимаю, что тебе плевать на эти мои рассуждения, ты даже никогда о них не узнаешь. Я надеюсь только, что ты удивишься, узнав о возрождении цивилизации. Нашей цивилизации, потому что она возродится, Хозяин, ого, еще как…»

Дым прищурился; показалось ему или нет, что на близком и лысом, не прикрытом травой горизонте показались серые тени? Даже если сейчас показалось — волчий запах все ближе. Ветер северный, и Дым идет на север… Он остановился. Перевел дух; все-таки он отвык от долгих прогулок, от быстрого шага. Все-таки он постарел, как-то сразу, рывком, это тем более удивительно, что еще несколько месяцев назад ему приходило в голову ухаживать за девушкой. Сердце колотилось так, что прыгала грудь.

— Идите сюда, — сказал Дым. Набрал побольше воздуха и крикнул так громко, как только мог: — Эй, вы! Сюда!

Тишина. Шум ветра в ушах, да еще стук сердца.

— Эгей! Все сюда!

От напряжения перед глазами поплыли хвостатые искорки. Дым снова перевел дыхание. Опустился прямо на снег. Сердце колотилось, разнося по крови изобретение Люка. Его дипломную работу — трижды очищенный, недоступный самому тонкому чутью препарат.

С каждой секундой кровь Дыма все больше превращалась в смертоносный коктейль. Сытые волки, ничего не подозревая, вернутся в свои логова и принесут смерть с собой; уже через три дня появятся первые трупы. Болезнь пройдет по степи, невидимым пожаром ворвется в леса, и только те из серых зверей, кто завтра же кинется бежать со всех ног, — только те, возможно, сумеют спастись. Если они догадаются.

Проклятие стада на голову волка. Вот что это такое; проклятие смирных и мягких, не сумевших защитить себя ни самострелом, ни факелом.

— Так будет, — сказал Дым. Потому что он мог только верить. Верить дипломной работе Люка, верить тому, что Арти-Полевой не украл свое гениальное изобретение, ведь тот, кто расписывает стены дома цветами, способен и на собственную идею. И верить, что Лана и Люк останутся вместе. Не деталями простого механизма под названием «продолжение рода», не случайными знакомыми, не просто бредущими бок о бок…

Он прищурился. С пологого холма навстречу ему неслись… Он разглядел их сразу — и в мельчайших подробностях. Казалось, под брюхом самого крупного волка Дым мог бы пройти, не пригибаясь. Ноги, из-под которых взлетали лохмотья талого снега, похожи были на покрытые шерстью колонны. Смерть на смерть. Смерть неслась на Дыма, не подозревая, как близок ее собственный конец.

В последний момент он все-таки побежал — животный ужас взял свое. Он бежал, проваливаясь и спотыкаясь, и ему казалось, что он уходит. Что он все еще продолжает бежать.

Content

Марина и Сергей Дяченко
ВОЛЧЬЯ СЫТЬ
Повесть

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ