Александр Золотько

Покер на костях.

Преамбула.

В кабинете их было десять человек. Раньше они никогда не собирались таким составом и, не исключено, никогда больше не соберутся. Их не связывало ничего, кроме цели, хотя и цель у каждого из них была своя. Просто на какой-то отрезок времени векторы их интересов совпали.

Они вовсе не были союзниками, эти десятеро, собравшиеся в слабо освещенном кабинете вокруг стола, как не были они и врагами. Все они великолепно знали и всегда выполняли правило старой английской дипломатии – у них не было ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, только постоянные интересы.

Даже в этот момент, когда они, дружески поздоровавшись друг с другом, рассаживались вокруг массивного дубового стола, где-то далеко, за пределами кабинета, их деньги, их люди, их организации вели между собой непримиримую борьбу. Никому из них даже в голову не пришло предложить перемирие на время переговоров. Они – серьезные деловые люди.

За столом сидели равные. Не было ни председателя, ни обслуживающего персонала. Никто не потрудился представиться, никто не стал объявлять повестку дня. Десятеро знали ее.

Слишком много времени и усилий заняла подготовка встречи. Слишком много людей пришлось устранить в ходе этих предварительных переговоров. Курьеры использовались не больше одного раза, консультанты имели право сделать не больше одной консультации.

К началу встречи не существовало ни одной страницы и ни одного файла, касающихся причин, целей и даже самого факта встречи.

О самой встрече знали только десятеро сидящих за столом и их охранники, разместившиеся вокруг здания. Но охранники тоже были одноразовыми.

– Как я понимаю, ни у кого не возникло возражения относительно кандидатуры исполнителя? – спросил один из десяти, сидевший спиной к камину.

То, что разговор начал он, вовсе ничего не значило. Кто-то все равно этот разговор начал бы через секунду.

– Деньги на счет тоже поступили ото всех, – констатировал тот, что сидел справа от заговорившего первым.

– И никто не хочет внести никаких дополнений в первоначальный план, – полуутвердительно, полувопросительно сказал третий.

– Странная у нас получилась комбинация, – с легким смешком произнес четвертый, – заказчик не знает ни кто, ни как, ни где конкретно.

– Лично мне достаточно знать, что это будет. И то, что это произойдет в течение года.

– От года до полутора лет, – поправил говорившего сосед слева.

– Мне всегда было интересно, что может сделать профессионал, не ограниченный ни средствами, ни моралью. Чистый эксперимент, если хотите.

Трое из десяти засмеялись.

Остальные остались невозмутимыми.

– С самого начала мы договорились, что никто из нас не сможет остановить начатое… – произнес один из молчавших.

– Тогда давайте начинать, – сказал заговоривший первым. Он протянул руку к клавиатуре компьютера и нажал на клавишу «Энтер».

На экране высветилась иконка с сообщением о выполнении операции. Потом экран погас.

Все, кто собрался в кабинете, были людьми серьезными и волевыми. Пожалуй, ничто в мире не могло повергнуть их в трепет. Но даже они несколько секунд молча сидели после того, как заранее заложенная программа уничтожила в компьютере всю информацию.

Они не прощались, вставая из-за стола. Они знали, что даже если кому-нибудь из них придется увидеться, они никогда не заговорят об этом вечере и об этой встрече.

Потому, что не было этой встречи. Потому, что все десятеро в этот вечер находились в разных частях света.

И если что-то произойдет за следующие год-полтора, то никто из десяти к этому отношения иметь не будут. И никто из этих десяти не чувствовал себя преступником.

И никто из этих десяти не чувствовал себя обязанным остальным девяти хоть чем-то. Более того, минимум четверо из десяти рассматривали результаты встречи, как очень удобное средство борьбы друг против друга.

Для всех десяти это было похоже на азартную игру. На чистый эксперимент, если хотите.

Часть первая.

Глава 1.

20 октября 1999 года, среда, 21-00, Москва.

Кабинет был освещен только настольной лампой. Ее свет четко очерчивал круг на письменном столе. Посреди круга, словно посреди цирковой арены, лежал лист бумаги, заполненный печатным текстом.

– Похоже, у нас есть повод радоваться, – ровным голосом сказал человек, сидевший за письменным столом.

Словно боясь обжечься, он кончиками пальцев чуть подвинул лист бумаги от себя, в сторону собеседника.

– Похоже, – спокойно ответил тот.

– Только похоже, Миша…

– Только похоже, Виктор Николаевич.

– Никогда не замечал, что у меня в кабинете такое услужливое эхо, – недовольным тоном сказал Виктор Николаевич.

– Это не эхо такое услужливое, – сказал Михаил, – это я. Лицо его терялось в полумраке кабинета, но в голосе Виктор Николаевич почувствовал невеселую улыбку.

– В чем-чем, а на этом грехе мне вас ловить не доводилось.

– А на каком доводилось? – спросил Михаил.

– Не нужно демонстрировать свою безгрешность, Миша, это раздражает всех, тем более начальство. Тем более! – пальцы Виктора Николаевича снова тронули лист бумаги. – Вы понимаете, что это значит?

– Вы имеете ввиду этот листок?

– Я имею ввиду эту информацию. Вы себе ясно представляете, что значит вот это? – на этот раз Виктор Николаевич взял листок в руки.

– Если верить тому, что здесь написано – нас «заказали».

– Что? – несколько недовольным тоном переспросил Виктор Николаевич.

– Нас. «Заказали». – раздельно произнес Михаил. – Как принято это в криминальном мире. Кто-то выложил деньги, а кто-то принял заказ.

– Я никогда не замечал в вас склонности к черным шуткам.

– Это не черные шутки, это, извините за пошлый каламбур, черная реальность. Если верить тому, что здесь написано.

– А вы склонны этому не верить?

– А я склонен этому верить, к сожалению. Прежде чем прийти к вам, я навел некоторые справки.

– Где, если не секрет?

– Какой может быть секрет от прямого и непосредственного начальства. Никаких секретов. То есть, абсолютно. Я от вашего имени дал указание аналитикам и «регистратуре». Кроме этого я задействовал «Спектр».

– Вы так серьезно это восприняли, что рискнули использовать «Спектр» без высочайшего соизволения? – в голосе Виктора Николаевича мелькнуло не раздражение, а, скорее, усталое удивление. Он слишком высоко ценил интуицию своего подчиненного, и слишком хорошо знал его скептицизм. – Миша, вы меня удивляете. Такое чувство, что вы решили полностью загубить свою карьеру.

– Не полностью, Виктор Николаевич, а окончательно. Еще никому на свете не удавалось частично загубить карьеру.

– Ну, это, Миша, уже почти хамство!

– Извините, Виктор Николаевич, просто очень сильно болит голова. Очень-очень сильно.

– Сколько часов вы спали после получения этого? – руки Виктора Николаевича аккуратно вдвое свернули лист бумаги.

– Слишком много внезапно оказалось работы.

– Двое суток… – констатировал Виктор Николаевич.

– Трое. Еще сутки до прихода сообщения. И, кстати, чуть не забыл, информацию эту я получил по каналам «Спектра», так что имел полное право по тем же каналам ее и проверить.

– И что показала проверка?

Михаил тяжело вздохнул, и в круге света показалась синяя пластиковая папка:

– Прошу.

– Невозможно обойтись без эффектов! – пробормотал Виктор Николаевич, открывая папку. – Однако! Сколько накопали!

– Девяносто три страницы, согласно приложенной описи. Все – в единственном экземпляре. Печатал лично я, ленту с пишущей машинки уничтожил. Саму машинку уничтожить не решился, по причине ее принадлежности к казенному имуществу.

– Хорошо, хорошо, – рассеяно похвалил Виктор Николаевич, явно не расслышав, что именно сказал Михаил.

Виктор Николаевич читал быстро, аккуратно переворачивал листочки в папке левой рукой. Пальцы правой постукивали по крышке стола.

Михаил откинулся на спинку стула и помассировал переносицу. Он действительно сильно устал за трое бессонных суток. Теперь нужно было только немного подождать. Ровно столько, сколько понадобится Виктору Николаевичу на знакомство с содержимым папки.

Виктор Николаевич хмыкнул, перелистнул назад несколько страниц. Потом захлопнул папку. Помолчал.

– Как вы сказали, Миша? Нас «заказали»?

– Да.

– Беру назад свои замечания насчет черного юмора. Извините.

– Не за что. Я и сам не сразу поверил.

– Не сразу поверил, – задумчиво повторил Виктор Николаевич, – а что теперь делать мне? Что прикажете делать? Подготовить официальный рапорт о том, что кто-то нанял кого-то для проведения акции, или целой серии акций против России. Сообщить, что кто-то решил объявить войну целому государству. Не другое государство, не группа государств, не партия, ни религиозное движение, а просто кто-то… Это действительно может быть воспринято как шутка. Как глупая черная шутка… Сколько человек из потенциальных исполнителей уже могло быть задействовано?

– Все. Могли быть задействованы все. Россия, Украина, Белоруссия, пардон, Белорусь, Прибалтика… Вся территория бывшего СССР. Достоверно подтверждена активность более пятидесяти человек, стоявших у нас на учете.

– Активность…

– Они вышли из-под контроля. Исчезли. И так, и так мы бы получили информацию о такой активности, только без первоначальной информации нам пришлось бы долго ломать голову над причиной такой суеты.

– А тут нам, значит, кто-то помог… Кстати, ваши предположения насчет источника информации?

– Не знаю. Честно – не знаю. К нам информация попала через русскую мафию в Венгрии. Через…

– Стоп, можно я угадаю? – остановил Михаила Виктор Николаевич.

– Уже угадали. Это наш давний друг господин Зимний. Сейчас он в Будапеште, передает самые наилучшие пожелания. К нему информация поступила в виде запечатанного пакета с сопроводительной запиской. Зимний утверждает, что конверт не вскрывал. Я ему верю.

– Неординарный способ связи…

– Более чем.

– Может быть, с Зимним есть смысл поговорить немного подробнее?

– Я не думаю, что попытка выявить источник информации нам что-нибудь конкретное даст. Нужно искать исполнителя.

– Исполнителей. Вы сами сказала о пятидесяти…

– Извините, оговорился. Нужно искать субподрядчика. Того, кто принял заказ. И вот его найти будет особенно трудно.

Виктор Николаевич припечатал ладонью папку:

– Это похоже на бред. Это нереально. Невозможно, ни за какие деньги невозможно террористическими методами сломать целое государство. Пусть даже такое издерганное, как наше. Пусть даже такое нелепое… Никто не сможет надежно перекрыть всю страну. Господи…

Михаил промолчал. Все это он уже успел обдумать за последние двое суток.

– Это невозможно! – повторил Виктор Николаевич. – Или вы думаете иначе? Никто и никогда такого не мог осуществить…

– Просто никто не пробовал, – сказал Михаил.

– Ладно, Миша. Что вы предлагаете предпринять?

– Во-первых, предупредить Президента. Через Премьера, естественно. Еще раз напомнить об усилении бдительности. Тут можно ничего нового не объяснять, тут чеченцы нам немного помогли. В-третьих, не все из тех, кто ушел из-под нашего контроля, на самом деле исчез. Слава Богу, не лаптем щи хлебаем. Двоих мы готовы брать в любую минуту, еще четверых обложим в течение суток. Только…

– Что только? – быстро переспросил Виктор Николаевич.

– Сопредельные государства. В первую очередь – Украина. Сами знаете, «Спектр» «Спектром», а суверенитет врозь. Тем более, что у них там в самом разгаре выборы президента. И им, скорее всего, наши игры в «сыщики – разбойники», мягко говоря, покажутся неинтересными.

– С Украиной я попытаюсь договориться, – сказал Виктор Николаевич, – завтра к вечеру. Вы тем временем, аккуратно возьмите тех, кого сможете, и очень быстро и интенсивно выясните у них механизм вербовки, характер задания, ну, и так далее… И обязательно пошлите кого-нибудь в Будапешт к Зимнему. Нельзя отказываться от малейшего шанса. Лучше всего – пару человек.

– Степень информированности? – сухо и по-деловому спросил Михаил.

– Минимальная. Приехать, выяснить подробности и сообщить нам.

– Есть.

– А вам лично, Михаил, я приказываю поспать. Не менее десяти часов. Вопросы?

– Знаете, кем я хочу быть? – мечтательным голосом спросил Михаил.

– Кем?

– Генералом. Лучше – генерал-лейтенантом, – вы только представьте себе – сижу я в своем служебном кабинете, заваливаю несчастного подчиненного приказами, а потом, напоследок, приказываю ему еще и поспать… Я был бы очень душевным генерал-лейтенантом.

– А пока вы очень молодой и дерзкий подполковник, дорогой Михаил. И если будете так дерзить генерал-лейтенантам – никогда не станете даже полковником. И не нужно прикидываться сиротой казанской. Я более чем уверен, что выполнение всех моих указаний вы уже подготовили и только ждали отмашки. Так?

– От вас ничего невозможно скрыть. Я иногда просто теряюсь. Я не готовил только поездку в Будапешт. Не предусмотрел. Виноват.

– Или не хотите попусту гонять своих людей. Вы очень трудный подчиненный, Михаил. Хорошо, к Зимнему поедут не ваши люди, а кто-нибудь из парней Игоря Петровича. Не каждый день его ребятам выпадает заграничная командировка. Я сам поговорю с Игорем Петровичем. А вы, Михаил, отправляйтесь спать!

– Слушаюсь! – бодро ответил Михаил вставая. – Разрешите идти?

– Разрешаю. Только…

– Что? – быстро спросил Михаил.

– Если вы попытаетесь не выполнить мой приказ, я вас оставлю ночевать в управлении. Если будет нужно – прикажу накачать химией.

– Не нужно химии, я сам.

– И последнее, перестаньте делать из начальства болвана. Вы ведь с самого начала решили, что в Будапешт должны ехать люди из контрразведки. Так?

– Так. А еще это был контролируемый недостаток. Нужно же и начальству дать возможность проявить бдительность. Разрешите идти?

– Идите.

Михаил демонстративно щелкнул каблуками и вышел.

Виктор Николаевич еще раз задумчиво постучал пальцами по папке. Улыбнулся. Странные отношения сложились у него с Михаилом. Мало кто из знакомых Виктору Николаевичу генералов стал бы терпеть подобные выходки от подчиненных.

Но и мало кто из известных Виктору Николаевичу подполковников могли бы сравниться с Михаилом в профессионализме.

Виктор Николаевич открыл папку. Прежде чем связываться с Премьером, нужно было все еще раз внимательно изучить. Вхождение Премьера в политику не отменило его профессиональных навыков.

21 октября 1999 года, суббота, 19-30, Киев.

– Почему именно ко мне? – спросил собеседник неожиданно.

Говоривший осекся. Он как раз собирался перейти от преамбулы к основной части своего короткого монолога, и фраза: «Решили обратиться к вам» должна была прозвучать еще только через пару минут.

– Простите?

– Вы вот-вот должны были сказать нечто вроде «обратиться к вам», поэтому я решил немного сократить время нашей беседы.

– Да. – Говоривший неловко кивнул и бросил быстрый взгляд в угол переполненного кафе.

– Что «да»?

– Я действительно хотел сказать…

– Вот и говорите, – посоветовал собеседник, – и не надо переглядываться со своими людьми, а то я начну неприлично крутить головой и пытаться рассмотреть, кто же там прячется в сутолоке и дыму.

– Сергей Сергеевич…

– Можно просто – Сергей. Кстати, если бы вы представились мне хоть каким-нибудь именем, вам и самому было намного проще со мной общаться. Или вам не дали по этому поводу указаний? Да не пяльтесь так мне за плечо! Давайте будем называть вас Брониславом?

– Почему Брониславом?

– Ну не Васей же вас звать, в самом деле? К тому же такое имя как-то отбивает всякую охоту искать уменьшительно-ласкательную форму. Броник, или как? – Сергей Сергеевич откровенно развлекался, рассматривая человека, сидевшего напротив.

– Хорошо, пусть будет Бронислав, Сергей…

– Просто Сергей. Мы с вами почти одного возраста.

Бронислав повертел шеей, воротник рубашки начинал ему мешать.

– Вы вообще непозволительно тянете время в беседе. И напрочь выпустили инициативу из рук. Вот сейчас, вместо того, чтобы диктовать мне свою волю, вы совершенно беспомощно барахтаетесь в моих словоизлияниях. Согласны?

– Да, но…

– Вот вы еще и умудрились согласиться с моим, по большому счету, оскорбительным заявлением. Знаете что, Бронислав?

– Что?

– Во-первых, никогда не отвечайте на подобные вопросы подобным образом. «Знаете что?» – «Что?». Нужно было либо совершенно уйти от ответа, например, промолчать. Или по-хамски ответить «Знаю» или «Не знаю», в зависимости от обстановки. Знаете что, Бронислав?

– Э-э…

– Уже лучше. Значительно. Теперь дальше. – Сергей перелил остаток пива из бутылки в бокал и отхлебнул, – Переговоры вы вести совершенно не умеете. Вместо того, чтобы взять меня за шкирки и вытряхнуть из меня нужную вам реакцию, вы лихорадочно вспоминаете, что вам по этому поводу говорил ваш шеф…

– Какой шеф?

– Лучше молчите, Бронислав. Лучше молчите. Вы только что сообщили мне, что хорошо знаете где я работаю и чем именно занимаюсь. Это указывает на хорошую осведомленность тех, кто вас ко мне послал. А что, нельзя было дальше сообразить, как именно я отреагирую на ваши вялые попытки меня шантажировать? Я ведь и сам, в какой-то мере, в этом специалист. Так что, Бронислав, чтобы не подставлять вас перед работодателем, я, пожалуй, возьму режиссуру нашей с вами беседы в свои руки. Иначе я сейчас встану и уйду, и вам снова придется меня вызванивать и разыскивать.

– Знаете, Сергей…

– Знаю. А вы Бронислав, не сходите с ума. Вы уже сообщили мне, что у вас есть на меня компромат и ко мне – предложение. Я верно понял суть вашего выступления?

– Верно.

– Я сознаю, что компромат у вас, судя по вашему первоначально наглому виду, достаточно веский. И, судя по всему рисунку вашей речи, рано или поздно вы должны были мне его предъявить. Опустим словесную рутину и перейдем к созерцанию компромата. Он у вас наверняка с собой. И, скорее всего, в конверте. Я жду.

Бронислав вытащил из внутреннего кармана пиджака носовой платок и отер лоб. Медленно сложил платок несколько раз и сунул его назад в карман.

– Если вы настаиваете…

– Я вот сейчас возьму и обижусь.

– Ладно. – Из бокового кармана пальто Бронислав вынул плотный конверт и протянул его через стол Сергею.

– Мне задержать руку при передаче конверта, – спокойно спросил Сергей, – или ваш человек и так успеет меня сфотографировать?

Бронислав промолчал.

– Как знаете, – Сергей открыл конверт и не торопясь перелистал несколько машинописных листков. Потом внимательно посмотрел на фотографию, прикрепленную к тексту.

В кафе, и без того шумном, включили музыку, поэтому Бронислав не сразу расслышал, что именно сказал Сергей, вкладывая листки обратно в конверт.

– Что?

– Впечатляет, – чуть повысив голос сказал Сергей. – Даже очень впечатляет. Что дальше? Или вы просто хотели похвастаться своей информированностью?

Бронислав забрал конверт, брошенный Сергеем на стол, аккуратно положил его обратно в карман пальто:

– Нам нужно, чтобы вы…

– Вы сами-то знакомы с содержимым конверта?

– Да.

– Тогда вы должны были понять, что все это… – Сергей указал пальцем на карман собеседника, – произошло только по одной причине. Мне нужны деньги. Из страха, простите, я работать не намерен. Вы готовы обсудить со мной финансовые детали? Или вас не уполномочили?

– Это вы будете обсуждать не со мной. Сейчас мы с вами вместе выйдем на улицу и немного покатаемся в машине.

– Рад, что вы снова вернулись на хорошо отрепетированную стезю сценария. Вот что даже с посредственным актером может сделать хорошее знание текста, – Сергей отодвинул бокал и встал из-за стола.

Бронислав торопливо вскочил.

– Спокойнее, Броник, – наклонившись к его уху, сказал Сергей, – я никуда не бегу.

Они прошли к выходу. На крыльце Сергей щелкнул зонтиком:

– И где наша машина?

Бронислав покрутил головой.

Из висящих в воздухе мелких дождевых капель выдвинулся лиловый «форд».

– Садитесь, – решительно сказал Бронислав и открыл перед Сергеем заднюю дверцу. Свет в салоне не загорелся.

На заднем сидении уже кто-то сидел.

– Добрый вечер, – вежливо сказал Сергей, закрыл зонт и сел в машину.

Бронислав торопливо сел на переднее сидение, возле водителя. Машина тронулась.

Молчал Сергей, молчали его попутчики.

Бронислав несколько раз оглянулся через плечо на Сергея.

Машина свернула с освещенного проспекта, немного попетляла по переулкам, наконец, насколько смог рассмотреть Сергей, выехала к Днепру, где-то за городом и остановилась.

Бронислав снова оглянулся на заднее сидение.

– Где вы откопали такого некомпетентного и нервного типа? – ни к кому конкретно не обращаясь спросил Сергей.

– А сейчас вообще трудно найти толкового исполнителя, – чуть хрипловатым голосом сказал тот, кто сидел на заднем сидении. – Особенно на разовое мероприятие.

– На разовое мероприятие… Тогда понятно.

– Сергей Сергеевич Петров, майор военной контрразведки независимой Украины. Тридцать шесть лет, холост, материальное положение – не удовлетворительное.

– Для меня – совершенно неудовлетворительное, – поправил Сергей.

– Совершенно неудовлетворительное. Для того, чтобы его немного улучшить, господин Петров предпринял несколько операций…

– Нельзя немного ближе к делу? Я сегодня это уже слышал и читал. С кем, кстати, имею честь?

– Называйте меня, Сергей Сергеевич, Иваном Ивановичем.

– Сидоровым, надо полагать?

– Ивановым.

– Очень приятно познакомиться. Теперь к делу?

– Теперь к делу, – подтвердил Иван Иванович.

Водитель машины, до этого спокойно сидевший на своем месте, неожиданно поднял руку. Глухо выстрелил пистолет. Бронислава бросило к дверце. Стекло с его стороны покрылось темными пятнами.

В машине остро запахло сгоревшим порохом.

– А вы говорите – компетентность, – сказал Иван Иванович.

– А вы говорите – одноразовость, – в тон ему сказал Сергей.

– Давайте перейдем в другую машину. Вы тут не за что не брались руками?

– Обижаете, – ответил спокойно Петров, – перчатки по такой погоде вещь просто необходимая.

– Тогда можно выходить.

– Маленькая просьба…

– Что именно?

– Не мог бы ваш человек забрать у покойного Бронислава из правого кармана пальто конверт. Так, на всякий случай.

Не дожидаясь указаний, водитель вытащил конверт и протянул его Ивану Ивановичу.

– Мне он не нужен, – сказал Иван Иванович

– Мне, собственно, тоже, – ответил Петров, – но придется забрать.

– Осторожность и еще раз осторожность, – провозгласил будто тост Иван Иванович.

– Тем более, что наша с ним беседа в кафе все равно запечатлена вашими людьми.

– Вот именно.

– Только не рассчитывайте, что это поможет вам сбить цену.

– Я не покупаю дешевых вещей, – сказал Иван Иванович.

– Даже продаваясь, нужно сохранять чувство собственного достоинства, – сказал Петров, открыл дверцу и раскрыл зонт.

Другая машина, тоже лиловый «форд», стояла метрах в десяти.

– Постоянство вкусов свидетельствует о постоянстве характеров, – заметил Петров.

– Просто, если мы с вами договоримся окончательно, у вас будет лишнее алиби на случай, если кто-нибудь видел, как вы садились в лиловый «форд» возле кафе. Эта машина принадлежит очень уважаемому человеку.

– Приятно иметь дело с осторожным и предусмотрительным человеком.

– Слушайте, Петров, вас самого не тошнит от идиотской тональности нашего разговора?

– Еще как, – Петров вслед за Иваном Ивановичем сел в машину.

Водитель первой машины, аккуратно прикрыл дверцы салона, сел за руль, щелкнул переключателем радио. Поискал хорошую мелодию.

Справа что-то зашуршало. Водитель посмотрел, потом отвернулся. Ничего особого, просто подергивалась нога убитого.

Так бывает часто. Водитель это хорошо знал.

22 октября 1999 года, пятница, 18-30 по местному времени, Будапешт, гостиница «Экспо».

Двое поляков въехали в двухместный номер на пятом этаже около полудня. Портье мельком глянул на новых постояльцев сквозь толстенные стекла очков, выполнил все формальности и выдал ключ, дежурно улыбнувшись.

Поляки были не самым худшим вариантом. В период челночного бума, гостиница стала постоянным местом обитания групп русских и украинских торговцев, привлеченных относительно низкими ценами и широко рекламируемыми шведскими завтраками.

Поляки, обменяв в вестибюле деньги, поднялись в лифте на свой этаж и больше вниз не спускались. По очереди приняли душ. Один из них сразу же уснул на той кровати, что была ближе к окну, второй – включил телевизор и расположился в кресле. Только раз он встал со своего места, чтобы достать из холодильника банку колы.

В пять зазвонил телефон. Сидевший в кресле, не двигаясь с места, спокойно взглянул на телефонный аппарат. Дав несколько звонков, телефон замолчал, для того, чтобы через минуту зазвонит снова. И снова сидевший в кресле проигнорировал старания телефона.

Когда через минуту телефон зазвонил снова, с кровати резко встал спавший и поднял трубку:

– Да? – спросил он по-русски.

– Ждем звонка, – после небольшой паузы сказал кто-то в телефонной трубке.

– Спущусь к телефону-автомату, – по-русски сказал проснувшийся, положив телефонную трубку на аппарат.

– Сходить с тобой, Дима? – спросил сидевший перед телевизором.

– Я сам. Ты пока собери вещи. Не исключено, что придется переехать к Зимнему.

– А мы ничего и не распаковывали.

– Все равно – осмотри все, чтобы ничего не посеять. И дверь за мной прикрой!

– Дима, не начинай занудствовать. Считай, что у нас отпуск.

– Двери, я сказал, сразу за мной закрой.

– Слушаюсь, гражданин капитан! – сидевший в кресле лихо откозырял.

Дмитрий вернулся от двери, присел на корточки возле кресла:

– Сережа, я тебя прошу, приди немного в себя. Мы не в отпуске. И я не виноват, что нас отправили вместе. Ты знаешь, что в последний момент Родионов не смог поехать. Не нужно меня любить, просто выполни задание. А я не буду никому говорить о твоем поведении. По рукам?

Сергей молча встал с кресла и подошел к двери номера:

– Я закрою дверь.

Дмитрий вышел в коридор. Дверь за ним резко хлопнула. Дмитрий поморщился. Поначалу, в Москве, он даже обрадовался редкой возможности съездить за границу. Пусть на пару дней, и пусть не в Рио, но все-таки разнообразие на фоне серых служебных будней. И только за два часа до отъезда ему сообщили, что вторым с ним поедет Сергей.

Не постоянный напарник Володя Родионов, а Сергей Алексеев. И только в поезде Дмитрий узнал, что Алексеева выдернули из отпуска на второй день после свадьбы. Требовалось знание польского в совершенстве и немного мадьярского. Алексеев почти все время поездки молчал, или откровенно провоцировал напарника на конфликт.

Дмитрий посмотрел на свое отражение в зеркальной стенке лифта, пригладил волосы.

В холе у входа было пусто. Портье с сильно косящим глазом за толстенными линзами очков посмотрел сквозь Дмитрия. Справа, со стороны ресторана, тянуло чем-то жаренным.

Дмитрий, не торопясь, прошел через холл, вышел на улицу. Сыро. Мелкая водяная дрянь пропитала воздух и холодной испариной сразу же легла на лицо.

Телефонная будка находилась в ста метрах справа от гостиницы. Дмитрий набрал номер телефона и, когда на той стороне взяли трубку, сказал:

– Я позвонил.

– Вы второй раз ошиблись номером, – ответил мужской голос, и раздались короткие гудки.

Это значило, что из двух имеющихся вариантов места встречи, около памятника Барошу возле вокзала «Келети» и универмага «Корвин», расположенного дальше по проспекту Ракоци, Зимний выбрал универмаг.

22 октября 1999 года, пятница, 19-30 по Киеву, Город.

Ситуация почти идиллическая: за окном мерзость заканчивающегося октября и пропитанная водой темнота позднего осеннего вечера. В комнате тепло, сухо и светло.

На письменном столе светится монитор компьютера, и по экрану, вращаясь и меняя цвет, плавает призыв «Пиши роман». Эту заставку я сам ввел в компьютер, вдохновленный, в свое время, двумя эпохальными событиями – появлением на прилавках моего первого романа и покупкой моего первого компьютера.

Пиши роман. В смысле, если у тебя один раз получилось исписать пятьсот страниц ни в чем не повинной бумаги и убедить издателя эти пятьсот машинописных страниц превратить в триста пятьдесят страниц книжного текста, то следует из этого сделать бизнес. По возможности, ужасно доходный и несущий славу.

Так уж сложилось, что уже почти три года я не могу отнести себя к категории работающих, хотя и безработным тоже считаться не могу. Если глубоко задуматься, то веду я почти богемный образ жизни. Птичка Божия…

А что? По всем параметрам подхожу. К тридцати семи годам я проработал шесть лет в школе, два года в Доме пионеров и школьников, год в коммерческих структурах, пять лет в прессе… Ну, и так далее. Закончил университет, издал книгу, развелся, потерял работу… Работа, кстати, не самое крупная моя потеря. Но об этом я предпочитаю не вспоминать.

Еще я сподобился заполучить себе ночной кошмар, приходящий ко мне время от времени и заставляющий просыпаться среди ночи с бьющимся в истерике сердцем. Но об этом тоже не нужно. Все нормально. Все просто превосходно. Была у меня одна знакомая, которая на дежурный вопрос: «Как живешь?» жизнерадостно сообщала, что все у нее в порядке, что и она и все ее родственники счастливы, что жизнью она довольна… А потом добавляла: «Это аутогенная тренировка».

Это аутогенная тренировка. Нужно убедить не столько окружающих, что все в жизни у тебя хорошо и правильно, нужно уговорить себя, что нормально каждый день лихорадочно пересчитывать деньги – хватит до завтра или нет, и суматошно метаться по промокшему городу, в поисках приработка. Или вот, нужно вбить себе в голову, что совершенно нет ничего плохого в том, когда отправляешь своего четырнадцатилетнего сына расклеивать предвыборные листовки, снабдив его ведром с клеем и наилучшими пожеланиями.

Так что, идилически весь сегодняшний вечер выглядит только в моем тренированном воображении. Все хорошо.

Это просто писатель сидит за письменным столом и продумывает сюжет будущего бестселлера, вот уже час тупо уставившись в экран монитора.

Дурацкое состояние. Сидишь не в силах заставить себя отстучать на клавиатуре первое слово. Сидишь, ругаешь себя нецензурно и борешься с соблазном послать все к чертовой матери. А где-то в глубине души точно знаешь, что если таки удастся это проклятое слово напечатать, то потом все пойдет гораздо проще. Как бы само собой. И потом будет мучительно обидно прерываться на сон и совершенно невозможно продолжать сражаться с клавишами и сном одновременно. И где-то к двум часам ночи все-таки придется укладываться спать на скрипучий диван-кровать только для того, чтобы еще почти час засыпать, успокаивая разошедшееся в писательском раже сердце.

Если повезет, в эту ночь удастся разминуться со своим дежурным кошмаром, часам к одиннадцати утра получится тяжело, с натугой проснуться. И перемещаться по квартире, время от времени косясь в сторону компьютера. Никогда не удается предугадать, получится сегодня написать первое слово или нет.

Черт. Я в последний момент удержал себя и не встал из-за стола. Сиди. Сиди и работай. Пиши роман. Гоголь, говорят, когда не мог ничего придумать, исписывал пачки листов одной фразой «Нечего писать».

Проблема у меня несколько другая. Я знаю, что нужно писать. Я не могу заставить себя начать писать. В «Виконте де Бражелоне» силач Портос иногда не мог заставить себя сдвинуться с места. Из-за этого и погиб.

Вот и я – хочу, знаю что, но не могу. Можно это назвать умственной импотенцией? Нельзя. Я надеюсь, что нельзя. У меня все в порядке. Я талантлив и удачлив.

Это аутогенная тренировка.

Кажется пошло. Первое слово сформировалось где-то в районе желудка и медленно стало подниматься к горлу. Немного похоже на приступ тошноты. Теперь главное – не спугнуть. Замереть, сцепить зубы, подняв руки над клавиатурой, и ждать. Еще секунда…

Зазвонил телефон. Я его себе поставил недавно. Ужасно страдал из-за того, что приходится для телефонного звонка выходить на улицу, чувствовал себя почти неполноценным, пока не водрузил телефонный аппарат на полку книжного стеллажа. А потом понял в очередной раз, что не бывает на свете полного счастья. Что подобно тому, как к любимой жене прилагается не менее любимая теща, так и к удобству домашнего телефона прилагается ужас несвоевременных звонков.

Первое слово, добравшееся уже почти до голосовых связок, замерло неуверенно, я закрыл глаза, тщетно надеясь, что телефон передумает и промолчит.

Телефон зазвонил снова. Гоголю, между прочим, никто и никогда не звонил во время работы над «Мертвыми душами».

– Да? – спросил я в телефонную трубку, встав из-за стола и подойдя к стеллажу. Я до сих пор не могу понять, почему не протяну телефонный шнур до письменного стола. На каждый звонок приходится вставать и идти полтора метра.

– Это я, папа, – сказал Сан Саныч.

В таких случаях я обычно отвечаю что, мол, не правда, что папа – это я, но на этот раз приходится обходиться без шуток. Сегодняшний вечер знаменателен не только моими писательскими потугами.

Сегодня мой старший сын не просто первый раз принял участие в политической борьбе, расклеивая листовки, призывающие всех голосовать за нынешнего президента, он не просто зарабатывал на этом деньги. Сегодня он получил свой первый привод в милицию.

Все, в общим, правильно. Нельзя изгаживать столбы, стены и заборы всякими политическими бумажками. Но за каждую такую политическую бумажку Сашке платят пятнадцать копеек. И триста наклеенных за вечер листовок гарантируют сорок пять гривен чистой прибыли. С этим приходится считаться.

Надо отдать должное нашей милиции. Она пресекла расклейку в самом начале, привезла моего сына в районный отдел и через пятнадцать минут выпустила его на все четыре стороны, уразумев, что в объяснении по поводу предосудительных действий Сашки будет значится, что листовки он расклеивал в поддержку ныне действующего президента.

В общем, все нормально, Сашка уже успел добраться до лыжной базы, на которой работает моя сестра, а его тетя. И самое главное, о чем печалится мое чадо, что в милиции у него не отобрали листовки. Тогда бы он получил вознаграждение, не работая. Ему так было обещано. А теперь придется связываться с одним из предвыборных штабов, сообщать об инциденте, называть фамилию провинившегося милиционера и ждать дальнейших инструкций.

Приблизительно это я сообщил своему наследнику, положил трубку и попытался вернуться к столу. Первое слово, как это ни странно, не сбежало, а копошилось в пищеводе, решая, идти наверх, или бесследно раствориться в желудочном соке.

Я попытался вернуться к столу. Честно попытался, но очередной телефонный звонок срезал меня посреди комнаты.

– Да? – снова спросил я. Я всегда отвечаю «да», терпеть не могу рыхлое мещанское «але».

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался со мной голос, начисто лишенный помехами на линии каких-либо индивидуальных черт.

– Добрый вечер, – только из вежливости согласился я.

– Можно Сашу? – вот, этот неизвестный таки попался. Когда-то давно, из самых лучших побуждений, я дал своему сыну свое имя, и теперь за это расплачивается вся моя семья. Кто ж мог тогда, в восемьдесят пятом году, предположить, что маленькое создание, не дотянувшее в весе до четырех килограммов, к четырнадцати годам достигнет роста в метр восемьдесят девять, веса в восемьдесят килограммов, и тембра голоса, почти неотличимого от моего.

Так что, нас регулярно с ним путают по телефону, особенно, если не сообщают, какого именно Сашу им нужно, старшего или младшего.

– А вам старшего или младшего? – спросил я.

– Мне Александра Карловича, – чуть подумав, сообщил голос.

– Это я.

– Добрый вечер, – снова поздоровался голос.

– Добрый вечер, – снова поздоровался я.

– Мне ваш телефон дали в издательстве, – сообщил голос.

Я молча подождал продолжения. Знаем мы эти звонки. Особенно после того, как вышел мой бессмертный роман. Почти половина знакомых сочла своим долгом позвонить и назваться поклонником моего писательского таланта. От чужого имени, естественно, позвонить. От имени телестудии, с просьбой об интервью, или там от имени московского издательства. Потом все они начинали смеяться, решив, что таким образом очень тонко пошутили.

– Але? – напомнил о себе голос в телефонной трубке.

– Да, – подтвердил я свое присутствие в этом мире.

– Мне дали ваш телефон в издательстве.

– И что?

– Вы Заренко?

– А вы кто?

– Александр Карлович, меня зовут Николай, я проездом в Городе и хотел бы с вами поговорить.

– Автограф взять? – самое обидно было в том, что я не мог по голосу определить, кто именно меня пытается разыграть.

– Не, – немного растерянно, как мне показалось, сказал Николай.

– А что же вы хотели мне сообщить?

– Вы чем сейчас занимаетесь? – вопросом на вопрос ответил далекий Николай.

– Я сейчас разговариваю с вами по телефону.

– Я хотел спросить, у вас сейчас работа есть?

– Для вас? – я, вообще, могу вывести из равновесия практически любого, особенно, если заподозрю его в попытке розыгрыша.

– Для вас.

– В смысле?

– Вы хотите заработать? – проклятый телефон захрипел со свистом, и я с трудом разобрал эти странные, почти нереальные слова.

– Каким образом? – достаточно нелепо поинтересовался я.

– Значит, если хотите, то приезжайте сейчас в гостиницу «Турист», номер четыреста восьмой. Спросите Николая Фокина. Фо-ки-на, – мой собеседник уже почти кричал, понимая, что сквозь гвалт, нараставший в моей телефонной трубке, пробиться очень трудно. Одновременно говорили минимум три пары, где-то далеко шли короткие гудки и все это, словно ассорти соусом, было залито выпуском последних новостей государственного радио.

– Какой номер? – переспросил я на всякий случай.

– Четыреста восьмой. Я жду. – Николай повесил трубку.

Здравствуй, Дедушка Мороз. Ты подарки нам принес. И что-то там еще про бороду из ваты и нетрадиционную сексуальную ориентацию. По составленному кем-то сценарию, я сейчас должен был сорваться с места и лететь сквозь туман и слякоть в гостиницу «Турист», где меня дожидается, проездом, неизвестный мне доброжелатель Николай Фокин. И Фокин этот горит желанием предоставить мне работу.

Нет, он готов дать мне возможность заработать. Вот вы, Саша, и дожились, вам звонят поздно вечером и вызывают в гостиницу. И не говорят зачем. И нет никакой гарантии, что это не дружеский розыгрыш кого-нибудь из нашей команды грифов. Тот же Олег Пелипейченко уже довольно давно должен мне за шутку с Кристиной.

Но… Мой покойный тесть… Черт, как правильно говорить в таких случаях? С тещей и женой понятно, соответственно, бывшая жена и бывшая теща. А покойный тесть? Мой покойный бывший тесть? Ладно, проехали, мой тесть говорил иногда глубокомысленно, что есть такая буква «но».

Эта проклятая буква напоминала мне, что денег в доме нет, что Сашкин заработок, с которого я хотел стрельнуть хотя бы двадцатку на покупку картошки на базаре, временно накрылся, что долг мой внутрисемейный и внешний, достиг неприличного уровня в триста долларов, и что за учебу моего сына в гимназии не плачено уже около года. А это значило, что если мне назначат свидание в районе северного полюса, то я должен стать на лыжи и двинуться в направлении Полярной звезды.

Я с удивлением обнаружил, что топчусь возле стеллажа с телефонной трубкой в руках. Ехать, наверное, нужно. Предварительно только стоит на всякий случай позвонить в справочное и попытаться выяснить телефон четыреста восьмого номера в гостинице «Турист».

22 октября 1999 года, пятница, Будапешт, 20-00 по местному времени, универмаг «Корвин».

Возле самого входа в универмаг к Дмитрию и Сергею подошел разбитной паренек лет шестнадцати, описал вокруг них петлю, покрутил головой и, наконец, спросил:

– Сколько время?

Вопрос прозвучал по-русски. Дмитрий мельком глянул на Сергея, потом на паренька:

– Цо?

Паренек пожал плечами и отошел в сторону.

Дмитрий поглядел на ручные часы. Сергей рассматривал проходивших мимо людей, проводил взглядом пару симпатичных женщин. Внешне это выглядело так, будто туристы остановились на минуту, чтобы решить, заходить им в универмаг или двинуться по проспекту дальше, к Дунаю.

Из-за угла снова появился паренек. На этот раз он двигался значительно уверенней.

– Вы к Зимнему? – спросил он.

Дмитрий кивнул.

– Двигайте за мной, – приказал паренек и, не оглядываясь, пошел, огибая освещенное здание «Корвина». Дмитрий шел в метре от провожатого, Сергей держался метрах в пяти сзади.

Сергея раздражала эта нелепая игра в конспирацию. Он знал, что приехал к уголовнику, что тот работает на их службу не по доброй воле, и что дело, ради которого ему, Сергею, пришлось бросить молодую жену на второй день после свадьбы, не может быть ни особо важным, ни особо сложным. Главным доказательством этого был тот факт, что послали именно их, без подготовки, без особого инструктажа.

Приехать, встретиться, поговорить, ждать дальнейших указаний.

Сергей, не выпуская из поля зрения своего напарника, фиксировал лица и фигуры прохожих, пытался определить для себя возможные источники угрозы. Автоматически, отдавая долг въевшейся привычке.

В практически пустом переулке, в пятидесяти метрах от проспекта и универмага, их ждал автомобиль.

Конечно же, «мерседес» и, конечно же, шестисотый. Сергей хмыкнул. Даже выбравшись в Европу, наши пацаны чисто не могут в натуре изменить своих привычек. Эти дебилы из Европы и Америки просто не могут сообразить, что завоевательный поход восточных славян на западную культуру уже начался. И через пятьдесят лет где-нибудь в Брюсселе будет собираться всеевропейский сходняк, под эмблемой растопыренных пальцев на золотом фоне.

И на постаментах по всему миру, словно тридцатичетверки Второй мировой, будут стоять шестисотые «мерседесы».

Дверца «мерса» открылась, с места водителя вышел двухметровый интеллект и огляделся по сторонам. Открыл заднюю дверцу и оглянулся на Дмитрия.

Тот поднял правую руку, приказывая Сергею ждать, а сам сел в машину. Дверца захлопнулась.

Водитель не вернулся на свое место, а, не торопясь, стал прохаживаться возле машины – десять шагов туда, десять – обратно.

Паренек-проводник вернулся к проспекту.

Сергей очень хотел закурить, но не стал этого делать. Переулок освещался плохо, и лишний раз освещать себя было, мягко говоря, не осторожно.

Прошло пять минут.

Со стороны проспекта появился человек. Мужчина среднего роста, в длинном пальто. Руки пустые. Сергей отошел к дому и встал возле самого подъезда. Не стоит создавать толкучки, подумал он, достаточно и того, что эта дылда марширует по проезжей части.

Прохожий спокойно миновал машину. Сергей проводил его взглядом.

Прошло еще пять минут. За это время по переулку проехало две машины. Словно и нет в пятидесяти метрах забитого транспортом проспекта.

Разговорились, подумал Сергей. Им там хорошо, тепло. Везет Димке…

Взрыв превратил «мерседес» в комок огня. Сергей сразу и не услышал звука. Только яркая вспышка. Яркая оглушающая вспышка. Бесшумно взметнулось пламя, разбрасывая искры и брызги во все стороны.

О стену рядом с Сергеем что-то тяжело шмякнулось. Водитель, отстраненно подумал Сергей. Слишком близко стоял возле машины. Потом вяло шевельнулась мысль о том, что в огне только что погиб Димка.

Погиб. Димка. Погиб.

А это значило, что задание оказалось ни простым, ни безопасным.

Кто-то пронзительно закричал. Наверное, задело вылетевшими оконными стеклами, автоматически подумал Сергей, медленно двигаясь вдоль стены. Нужно уходить.

Эта мысль подтолкнула его. Нужно немедленно уходить из города. Из страны. Немедленно. И связаться с Москвой.

Из домов стали выбегать люди. Но машину никто не пытался гасить. Какая-то женщина натолкнулась на обезображенный труп водителя и закричала, не в силах отвести взгляд от залитого кровью тела, повисшего в полупоклоне на каком-то крюке, торчавшем из стены возле самого подъезда.

22 октября 1999 года, пятница, 20-00 по Киеву, Город, гостиница «Турист».

Это оказалась правдой. Меня никто не разыгрывал, и когда я дозвонился до четыреста восьмого номера гостиницы «Турист», мне ответил немного удивленный и даже слегка раздраженный голос Николая Фокина.

Я уточнил, до какого времени меня будут ждать, получил заверения, что до самого утра, попрощался, швырнул телефонную трубку и бросился одеваться.

Надо торопиться. Черт с ним, с ненайденным словом. Завтра. Слова приходят и уходят, а кушать хочется всегда. И я побежал.

Мне удалось выдержать хороший темп ходьбы, я успел добежать до автобуса, поезд в метро прибыл к платформе одновременно со мной, и в гостиницу меня также пропустили без проволочек. Так уж у меня сложилось в биографии. Бывает, как зарядит невезение, так хоть волком вой, хоть головой в стенку бейся, а только все равно не успеешь, не попадешь, не встретишься. Но если удается попасть в струю, то там только держись, все будет складываться одно к одному, как в хорошо отрепетированном спектакле.

Это потом уже понимаешь, что лучше бы ничего не получалась. Это вообще очень философский вопрос. Вот, например, сломал ногу и не смог поехать в круиз. Не повезло? А если круиз на «Титанике»?

Успокаивает только то, что от меня это все равно не зависит. И, как совершенно правильно мне говорит в тяжелые минуты Алиска, что ни случается, все к лучшему. Особенно, если не случается, добавляю в таких случаях я.

На мой стук в дверь гостиничного номера ответили сразу.

– Входите, – прокричал изнутри голос, в котором я узнал голос своего телефонного собеседника. Сразу стало понятно, что невыразительным этот голос был не потому, что его искажали помехи. Невыразительным он был по жизни. Это трудно описать, голос этот был словно вырезан из бумаги.

Я вошел в номер и обнаружил, что и внешность моего собеседника вырезана из бумаги. Из выгоревшей на солнце бумаги. Блеклая кожа, покрытая мелкими, словно на резиновой игрушке, морщинками, пегие волосы, утратившие право называться рыжими, но еще не получившие статуса седых и гутаперчивая улыбка.

Как потом оказалось, Фокину приходилось прилагать усилия не к тому, чтобы улыбнуться, а к тому, чтобы эту улыбку погасить. Хотя, слово «погасить», не подходило к этому процессу. Тут лучше подошло бы что-нибудь техническое – сократить, выключить, обесточить.

– Вы, по-видимому, Александр Карлович Заренко, – почти восхищенным голосом вскричал Фокин, которого я тут же окрестил про себя Пегим.

И от голоса, и от внешности Пегого сразу потянуло неискренностью. Во всяком случае, прежде чем переспрашивать меня о моих фамилии и имени, ему стоило убрать со стола книгу «Игра в темную», с моей фамилией на первой обложке и фотографией на последней.

– Да, это я, – сообщил я. – А вы – Николай Фокин.

– Совершенно верно, – Пегий встал со стула и протянул мне руку, которая на ощупь оказалась упруго-резиновой, – присаживайтесь. Выпьете чего-нибудь с дороги? Закурите?

Я поблагодарил, отказался, сообщил, что не курю и не пью, никогда, ни за что, не по болезни, а потому, что просто не нравится. Не переношу вкуса алкоголя. Подобные объяснения меня просто достали. Изо дня в день, из компании в компанию. Как не пьешь? Совсем? А может, чуть-чуть? Нет?

Ритуал знакомства и вхождения в компанию. Был у меня в связи с этим презабавный эпизод. Решили все мои соратники по Дому пионеров заставить меня напиться. Директриса заявила, что я с ней поспорил, будто выпью бутылку водки один, остальные поддержали, что да, что они свидетели, что нельзя уклоняться. И я согласился.

На очередном выезде на природу мне пришлось принять бутылку водки небольшими порциями и продемонстрировать, что на меня она никак не действует. И вот только после того, как я эту бутылку выпил, мне поверили раз и навсегда, что я действительно не пью. Вот и называй после этого человека существом разумным и логичным.

– Что? – пришлось переспросить мне Пегого. Слишком я увлекаюсь иногда воспоминаниями. К старости, должно быть.

– Я спросил вас, можете ли вы уделить мне несколько часов вашего времени? – вежливо повторил свой вопрос Пегий. Слишком вежливо. Непривычно вежливо.

– Э-э… – протянул я, натужно пытаясь сформулировать приличный ответ, включающий в себя одновременно и согласие, и намек на то, что за деньги они могут рассчитывать на любое количество моего бесценного времени. Что с людьми делает отсутствие работы и денег!

– Не бесплатно, – по-своему расценил Пегий мое нечленораздельное утверждение. – Поймите меня правильно, я должен вначале убедиться, что нам есть смысл говорить о тесном сотрудничестве. И только потом уже оговаривать, какую конкретно работу мы можем вам предложить. Сегодня я хотел бы просить вас о двух-трех часах. Вам хватит сотни?

Я сглотнул. Руки нехорошо задрожали.

– Долларов, – продолжил Пегий.

Я выдохнул, надеясь, что сделал это не очень громко.

– За час, – закончил этот садист.

«Кого нужно убить?» – чуть не ляпнул я сгоряча.

– Вы согласны?

– Да.

Еще бы, я был не просто согласен, я просто горел желанием проговорить с этим гутаперчивым пегим великовозрастным мальчиком хоть сутки, хоть двое.

– Первые два часа я оплачиваю вперед, – провозгласил Пегий и жестом профессионального фокусника шлепнул на стол две купюры по сто долларов.

Я с трудом подавил в себе хватательный рефлекс. Мы, конечно, бедные, но остатки чести в нас еще…

– Заберите их, пожалуйста, со стола. Вдруг кто-нибудь войдет.

И я деньги спрятал в карман, но не из жадности, а по просьбе приятного человека, оказал ему услугу.

Две хрустящих тонких бумажки с портретами всемирно любимых американских президентов.

– О чем вы хотели поговорить? – спросил я.

– О работе, исключительно о работе, – улыбнулся Пегий.

Черт, только в этот момент я понял, что теперь мне очень трудно будет беседовать с Пегим. Теперь я просто не смогу съязвить в нужный момент, теперь я буду терпеливо пережидать паузы и дисциплинированно вставлять служебные, связующие диалог, реплики, такие, как, например, эта:

– О какой именно работе?

Пегий снова улыбнулся. Такое впечатление, что зубы просто распирают изнутри его губы, как у японских шпионов в старых советских фильмах. Кстати, о шпионах. Я напрягся.

– Я несколько раз перечитал вашу книгу, Александр Карлович…

– Да? И как она вам? – я спросил это автоматически, как спросил бы у любого другого читателя. В данном случае вообще подразумевалось, что моя книга Пегому безумно понравилась, раз уж он решил мне предложить работу.

– Нет, не понравилась, – и снова улыбка. Губы при этом не растягиваются в стороны полумесяцем, а норовят принять округлую форму.

– И чем же?

– Просто не понравилась. Я не люблю детективы. Не переношу их. Всегда был уверен, что никто так безбожно не врет, как писатели-детективщики. Ну и еще те, кто пишет о любви.

– Почему сразу врут? Придумывают. И часто даже пишут о совершенно реальных событиях. На основе личного опыта.

– Ну да, – Пегий взял со стола мою книгу и прочитал из абзаца под моей фотографией, – во многом основана на личном опыте журналистской работы.

Писателя каждый обидеть может. А понять его, оценить по достоинству. И в большой степени фраза эта соответствует действительности. Даже в большей, чем мне хотелось, степени.

Приблизительно так я и ответил на этот неприличный выпад.

– Хорошо, – согласился Фокин, – там, где о газете и о вашей личной жизни – очень похоже на правду. Может быть, вы напрасно так открыто написали о своем личном. Но…

– Что «но»?

– Вы не станете отрицать, что ни происшедшее в Боснии и Чечне, ни, тем более, в Российских и Украинских спецслужбах, вы не могли писать с личного опыта? Так ведь?

– А… – я, как мне показалось, вовремя, вцепился в свой болтливый язык и втянул его туда, где ему и положено было находиться, за зубы.

– Я не расслышал, – пожаловался Пегий.

В эту минуту я приблизительно представил себе, что ощущает карась, проглотивший жирного червяка и обнаруживший при переваривании, что в закуске был изогнутый кусок зазубренной стали. Я не хочу говорить на эту тему. Я не могу говорить об этом. Я не желаю. Я должен просто сейчас встать и уйти. Выплюнуть долларовый крючок и убраться в слякоть и темноту. Я должен. Но не могу.

– Все выглядит так, будто вы просто взяли и облепили свою биографию вымышленными событиями. Так? – Пегий не заметил, или сделал вид, что не заметил моих эмоций.

– Так, – кивнул я.

Такой вариант для меня наименее болезненный. Есть шанс, что на этом мы перестанем топтать тропинку в сторону минного поля. В голове зашумело и стало мерзко давить в затылке. Давление, батюшка, вы должны постоянно помнить о своем давлении.

– Так, – удовлетворенно протянул Пегий, не сводя с меня своих оловянных глаз, – тогда не понятно, почему так много совпадений.

– Совпадений? – переспросил я. Мы все-таки вошли на заминированный участок. Господи, ну как его остановить? Или как остановиться самому? И самое дурацкое, ведь есть замечательный выход, сунуть ему назад эти проклятые доллары…

– Совпадения. Вот, например, вы назвали некоторые фирмы и банки. Фамилии. Они действовали в вашем выдуманном сюжете, но ведь они существовали на самом деле. И этот ваш нехороший предприниматель был действительно убит в Запорожье именно так, как вы описали. А Артем Игнатьевич Мороз, так тот вообще…

– Какой Артем Игнатьевич Мороз? – быстро переспросил я.

Голову стянуло обручем. Все время после выхода книги я ждал, что рано или поздно такой разговор состоится. Я даже спросил тогда у Петрова, что мне делать в этом случае. И Петров, украинский военный контрразведчик Петров, улыбнувшись, сказал, что этого не может быть в принципе. Приблизительно также высказался российский шпион Михаил, даже фамилии которого я так и не узнал. Но оба они, получается, ошиблись. Разговор состоялся. Он происходит сейчас.

– Артем Игнатьевич Мороз. Или Зимний, если вам удобнее кличка. Вы о нем тоже писали. Этот уважаемый и авторитетный человек, – ударение было сделано на «авторитетный», – у вас вначале вынужден работать на некий международный заговор, а потом был выведен из игры совместными усилиями украинских и российских спецслужб, перевербован, оказал неоценимые услуги по предотвращению военного переворота в Росси, а потом вы рекомендовали отправить его в ближнее зарубежье, чтобы через него контролировать русскую мафию. Ну, или что-то в этом роде.

Я промолчал. Все это действительно было в моем романе, и все это действительно не было совпадением. И я действительно не мог об этом знать.

– И что Артем Игнатьевич? – смог я выдавить из себя.

– Ничего. Сейчас он живет в Будапеште. У него все в порядке. Очень хорошие отношения с русской и украинской мафиями. С мадьярской, кстати, тоже все нормально. Его даже не трогают местные власти, потому что для них, он гарант порядка в очень взрывоопасной среде наших соотечественников. И все это, во многом, благодаря вам. Вернее, вашему роману.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Пусть говорит что угодно. Пусть говорит. Лишь бы не вынул сейчас из кармана ствол… Или не стал угрожать моим родным. Мне – пусть. Лишь бы не Сан Санычу, матери и сестре.

– Он вам, кстати, передает поклон, – картонный голос Пегого летал где-то под потолком, а слова картонным конфетти падали вниз, покрывая все толстым слоем нелепых звуков.

– Спасибо, – это уже мой голос, он тоже из картона, он тоже звучит издалека.

Два картонных самолетика кружат вокруг лампы под потолком. Кружат, кружат, кружат…

– Но я хотел с вами поговорить не об этом. Я хотел с вами поговорить вот о чем.

Я открыл глаза. Пегий тактично смотрел в сторону.

– Совершенно понятно, что вы по какой-то причине получили информацию от неких спецслужб для написания этого романа. Это значит, что вы, во-первых, им известны, во-вторых, пользуетесь некоторым запасом доверия, а, в третьих, если приметесь писать новый роман на детективно-политическом материале, то это будет воспринято просто, как продолжение вашей литературной деятельности.

– Вы что, хотите, чтобы я написал книгу…

– Именно. Мне нужно, чтобы вы написали книгу, которая будет иметь все признаки правды, но на самом деле таковой не будет. Это в общих словах. Финт наоборот. Ваш первый роман должен был выглядеть придуманным, оставаясь, по сути, правдой, а новый роман должен быть похож на правду, оставаясь вымыслом. Насколько я помню, это вы написали в одной своей статье, запущенной в Фидонет, что литература начинается там, где вымысел перестает быть ложью? Вот у вас будет такой шанс. И кроме всего прочего, вы получите очень неплохие деньги. Очень-очень неплохие.

Николай Фокин, мужчина неопределенного возраста с неопределенной внешностью, повадками адвоката и хваткой бультерьера, снова демонстрировал свою улыбку. И ждал от меня ответа. И ждал ответа.

А я думал. В последнюю секунду все как-то вывернулось непонятным образом. Не было намеков и скрытых угроз, было деловое предложение, которое мне нужно было рассмотреть.

– Тема? – спросил я.

– Сейчас сказать не могу. Внутренняя и международная политика. Украина и Россия. Может быть, те же персонажи.

– Объем?

– Не знаю. Страниц – штук пятьсот-шестьсот.

– Сроки?

– К началу мая книга должна быть написана.

Я стал загибать пальцы, пересчитывая месяцы:

– Семь месяцев.

– Семь месяцев, – подтвердил Пегий. – Триста долларов в месяц, наличными. Расходы на поездки, если понадобится. Сам договор будет подписан после предоставления рукописи. Вам нужно подумать?

– Нужно. Подумать, – проговорил я, хотя внутри у меня все орало: «Соглашайся!». Соглашайся немедленно. Это шанс отдать все долги. Это шанс отправить всех моих на море летом. Это просто шанс не подохнуть с голоду.

– Мне нужно подумать, – повторил я.

– Сколько времени вам нужно на размышления? – осведомился Пегий.

– Заказчик ведь не вы? – эта мысль пришла мне в голову так быстро, что я даже не успел заставить себя заткнуться.

– С чего вы взяли? Я что, не похож на серьезного заказчика? – как я успел возненавидеть эту улыбку и это лицо.

Хотя, как человек порядочный и благодарный, должен бы испытывать к Николаю Фокину хотя бы чувство признательности, если не благодарности. «Но ведь ты все равно себя не переделаешь», – как верно подметил руководитель моей дипломной работы, когда выяснилось, что у меня нет ссылок на роль компартии в развитии советской научной фантастики, и когда обнаружилось, что я в автореферате не обзываю своего научного оппонента разве что дегенератом и не перехожу к нецензурной брани.

– Вы похожи на адвоката из американского боевика, – мне удалось вовремя снять с языка определение «продажного адвоката», но, похоже, Пегий все понял по интонации.

– Отдаю должное вашей проницательности. Действительно, заказчик будет с вами общаться только после того, как вы дадите свое принципиальное согласие. На всякий случай. Сколько времени вам нужно на размышления?

– Если я вам скажу, что согласен немедленно, вам придется признать, что ваш таинственный заказчик находится где-то здесь, в гостинице. Или где-то рядом, – я несколько привык к тому, что в кармане у меня лежат деньги. Наверное, из-за того, что оплаченное время разговора уже подходило к концу.

– А вы готовы ответить прямо сейчас?

– Нет, завтра с утра. Сами знаете, с мыслью нужно переспать.

– Тогда я вас жду здесь же завтра, к десяти часам утра. В любом случае, ваш приезд будет оплачен в размере ста долларов. Но мне бы очень хотелось, чтобы вы сказали «да». Итак, – Пегий встал со стула.

Вслед за ним поднялся и я.

– До завтра, – сказал Пегий.

– До завтра, – сказал я и отправился к двери.

– Минуточку! – остановил меня Пегий.

– Да?

– Мы с вами немного просрочили время беседы. Наш разговор, вместе с телефонным, занял ровно два часа и десять минут. С меня еще сто долларов.

У меня хватило мужества сделать небрежный жест:

– Не нужно, десять минут туда, десять сюда.

Лицо Николая Фокина стало жестким:

– У меня очень твердые инструкции от моего клиента. Возьмите, пожалуйста, деньги.

И я не смог отказаться. Не потому, что очень хотел взять эти сто долларов. Я просто почувствовал в словах Пегого непоколебимое желание сделать это. Выполнить волю того, кого он назвал своим клиентом.

Я спрятал третью купюру к первым двум, спустился в холл.

Спустился на станцию метро «Маршала Жукова». Чувство нереальности происшедшего не отпускало меня. Я знал, что должен был или радоваться, либо ужасаться. Но вместо этого, я стоял на перроне и думал. Пегий, продажный адвокат Николай Фокин, так щепетильно относится к своим обязанностям, или так боится своего клиента?

Лучше бы – первое.

И вторая мысль: где найти обменный пункт, который работает так поздно, чтобы обменять сотню.

23 октября 1999 года, суббота, 3-00, Москва.

Михаил открыл дверь явочной квартиры своим ключом. Свет горел на кухне. Туда, аккуратно вытерев ноги, Михаил и прошел. Виктор Николаевич сидел на табурете, прислонившись спиной к стене. Он не открыл глаз даже тогда, когда Михаил со стуком подвинул к столу другой табурет и сел.

– Вы все это заранее предполагали? – не открывая глаз, спросил Виктор Николаевич.

– Вы о чем? – поинтересовался Михаил.

– Я о Будапеште. Час назад пришло сообщение, – устало сказал Виктор Николаевич. – Зимний убит во время встречи с людьми Игоря Петровича.

– Оба?

– Один. Повезло.

– Повезло.

– А теперь возвращаемся к моему первому вопросу. Вы это с самого начала предполагали?

– Да. Не это конкретно, но нечто подобное. Думал, что все может обойтись без крови.

– Каким образом?

– Элементарным, – сказал спокойно Михаил и когда Виктор Николаевич открыл глаза и взглянул на него, повторил, – элементарным. Представим себе, что кто-то, скажем, группа очень богатых людей решила скинуться деньгами и нанять некоего специалиста для выполнения очень важной работы. Важной для них.

Кто-то, опять-таки, неизвестный, подбрасывает нам информацию об этом заказе. Нам сообщается только цель операции. И цель эта – устранение России, ни много, ни мало, с политической арены как мировой державы. Или, как минимум, нанесение максимального ущерба, политического, экономического, экологического… Ну, и так далее…

– И так далее, – пробормотал Виктор Николаевич.

– Кто нам послал сообщение? Друг или враг?

– А врагу зачем?

– Это вы меня проверяете? – спросил Михаил.

– Это я себя проверяю, – недовольным тоном сказал Виктор Николаевич. – Продолжайте.

– Друг, понятно, хочет нас предупредить. А враг, как это ни прискорбно, тоже хочет нас предупредить. Ему это нужно для того, чтобы заставить нас действовать. Начать гонку, устраивать облавы, ставить засады, ужесточить визовый режим, ну, и прочие глупости.

Он хочет, чтобы мы любое происшествие приписывали его действиям, любой сбой, любой пожар, любая авария…

– Лаконичнее, Миша. Любое происшествие.

– Любое происшествие. Время от времени этот враг будет подогревать общую обстановку своими акциями, силовыми или информационными.

– И что ему это даст?

– Как минимум, он таким образом практически парализует нашу систему обнаружения и поиска. Наш «Спектр».

– Наш и украинский. Он у нас общий.

– Мы настроены реагировать на шевеление нашей сети, любое единичное движение будет засечено и пресечено, извините за выпендреж. Но если завибрирует вся сеть, каждая ее клеточка, мы не сможем понять, какая из движущихся точек – реальная опасность. И если мы будем знать, что нам угрожают, то мы будем больше нервничать.

– Принято. Далее.

– Далее, информацию нам передали через Зимнего, уголовника, о котором все знают, что он работает под нашим контролем.

– Вашими стараниями знают, между прочим.

– И моими тоже, – согласился Михаил.

– Зимнему сбрасывают информацию и начинают ждать, когда мы обратимся к нему за пояснением. Ведь был шанс, хоть минимальный, что мы ему не поверим. Был. Они дождались наших людей и нанесли удар…

– А если бы мы вызвали Зимнего сюда, или еще куда-нибудь?

– Не вызвали бы. Нам это с вами даже в голову не пришло, вспомните? Это не наш стиль. К тому же, Зимний мог просто сюда не приехать. И кроме этого, его бы просто убили, как в Будапеште. Мы бы все равно поняли этот сигнал.

– А как вы расценили то, что произошло в Будапеште?

– Война объявлена, больше переговоров не будет. Все нитки обрублены.

– И что мы будем делать дальше?

– Вот это вопрос.

Виктор Николаевич засмеялся:

– Странный вы человек, Михаил, вызвал вас сюда, чтобы вздрючить, а выходит, что мы просто обмениваемся мнениями. Как вам это удается?

– А я учусь, Виктор Николаевич. Как положено, у непосредственного начальства. Вот у вас, например.

– Н-да, – протянул Виктор Николаевич, – тяжело с вами, Михаил.

– Но вы согласитесь со мной, что с вами я бываю лишь время от времени, а сам с собой общаюсь круглосуточно. Мне тяжелее.

– Что с вашими кандидатами на роль террористов? Вы обещали расширить список.

Михаил вынул из внутреннего кармана пальто сложенный вдвое лист бумаги:

– Пожалуйста, сейчас мы плотно ведем шестерых. Еще трех должны обложить на днях.

– Почему не брали?

– Ждал результата поездки к Зимнему.

– Зачем?

– Нам бросили вызов. Теперь, судя по всему, мы должны начать реагировать. Мы поверили в серьезность их намерений и теперь должны бросаться в бой. Первые, на кого мы должны отреагировать, это именно те, кто начал трясти «Спектр». Тех самых потенциальных террористов, как вы изволили выразиться.

– Может, есть смысл просто за ними понаблюдать?

– Нет смысла. Наоборот, как только мы начнем хватать и уничтожать, наш противник поймет, что мы действуем по его либретто. Опера «Армагеддон».

– Да вы поэт, Михаил.

– Я подполковник, Виктор Николаевич, а поэтами могут быть только офицеры до поручика включительно. Потом поэтический дар отмирает, как рудимент.

– По моим сведениям, Михаил, стихами балуются некоторые очень высокопоставленные чиновники…

– И среди них даже бывший премьер – министр, – подхватил Михаил, – но вы же благородный человек, вы ведь не станете говорить им обо мне, а мне не станете говорить, будто то, что они рифмуют, вы на полном серьезе называете поэзией.

– Не буду, не бойтесь. Вернемся лучше к «Армагеддону». Вы планируете брать всех, до кого дотянетесь?

– Почти всех. А некоторых отпускать. При самых фантастических обстоятельствах. И смотреть, как их будут устранять наши противники. Тройной обрез вещь, конечно, надежная, но хлопотная. Может быть, какой-никакой след оставят. И кроме этого, у потенциальных наемников должна пропасть охота вербоваться в условиях повышенной смертности. А это заставит Врага запускать все новых и новых людей.

– Так мы их всех и уничтожим, – скептически усмехнулся Виктор Николаевич.

– Не всех, но многих. И здесь мне очень важно получить от вас большую свободу действий, как на нашей территории, так и на любой другой.

– Вы меня пугаете, Михаил. Надеюсь, в Новую Зеландию вы командировок выписывать не станете?

– Не могу обещать.

– Ладно, Миша. Все, что вы мне сейчас рассказали, сходится с тем, что накопал я и мои аналитики. Это обнадеживает. Информация к Премьеру попала, он воспринял ее серьезно. Мы получили добро на максимально жесткие действия. Связались с Украиной. Со скрипом, но нам пошли навстречу. И работать с вами будет та группа, которая работала по Зимнему в девяносто пятом. Вы получите максимальное содействие.

– Это значит, – лицо Михаила напряглось.

– Это значит, что именно вы работаете непосредственно против Врага.

– С большой буквы?

– С большой буквы. Врага. Раз уж «Армагеддон» у нас пошел…

– Тогда мне придется называться мессией, а я не хочу богохульствовать. При нашей работе лучше ни с кем не портить отношений.

– Уже слишком поздно для шуток, – сказал Виктор Николаевич.

– Или слишком рано.

– Как бы то ни было, Миша, я воспользуюсь правом старшего по званию и останусь ночевать здесь, а вам придется ехать куда угодно.

– Как хорошо быть генералом.

– Очень хорошо, – согласился Виктор Николаевич, – одни подчиненные чего стоят.

– Я могу идти?

– Минутку. Сегодня, не поздней полудня, вы должны быть у меня с подготовленным планом действий. И начинайте хватать супостатов. Если хватать не получиться – мочите. Хоть в туалетах.

Михаил засмеялся.

– К выражениям высоких и влиятельных людей нужно относиться с пиететом, трепетно, – напомнил Виктор Николаевич.

– Понял, разрешите идти?

– Еще минуту. У меня уже становится привычкой проводить над вами психологические эксперименты.

– Пожалейте, Виктор Николаевич, отпустите душу на покаяние.

– Вы посылали своих людей в Будапешт? Ведь посылали? Проследить за встречей с Зимним?

Михаил не отвел взгляда, кивнул.

– И когда вы собирались мне об этом докладывать?

– Сегодня вечером.

– Почему сегодня вечером?

– Когда получу видеозапись взрыва.

– Вот даже как… – протянул Виктор Николаевич.

– Я могу идти? – спросил Михаил.

– Идите.

Подождав, пока закроется дверь, Виктор Николаевич встал с табурета и зажег огонь под чайником. Тихо скрипнула кухонная дверь.

– Ну и как тебе наш разговор, Игорь? – поинтересовался Виктор Николаевич.

– Все как всегда в нашей конторе. Никто никому не доверяет, и каждый держит либо фигу в кармане, либо камень за пазухой, либо тузы в рукаве, – присаживаясь к столу, сказал Игорь Петрович.

– И ему совершенно не жалко твоего погибшего.

– А тебе его жалко? И если бы мы с тобой точно знали, что его убьют, мы что, отменили бы поездку в Венгрию?

– Вот это и страшно.

– Ничего, твой Михаил парень толковый, справится. А если что, мы ему поможем.

– И проконтролируем.

– И проконтролируем, – согласился Игорь Петрович.

Глава 2.

23 октября 1999 года, суббота, 6-00, Москва.

Когда дверь в комнату распахнулась, мужчина, спавший на диване, вскочил. В руках мужчины оказался пистолет. Раздался выстрел. Пуля расколола зеркало, висевшее в коридоре напротив двери.

Держа дверь на прицеле, мужчина левой рукой нашарил куртку, висевшую на стуле, потянул к себе. Со звоном разлетелось оконное стекло у него за стеной. Мужчина резко обернулся, выстрелил в оконный проем, потом снова посмотрел на дверь, но было уже поздно. Темный силуэт словно впорхнул в комнату над самым полом, перекатился и замер.

Раздалось два тихих щелчка – пистолет ворвавшегося был снабжен глушителем. Две пули раздробили стоявшему посреди комнаты мужчине коленные чашечки и опрокинули его на пол. Раненный вскрикнул и замер неподвижно.

Стрелявший поднялся с пола, продолжая держать лежащего на прицеле. В комнату вошли еще двое. Один подобрал пистолет раненного, присел на корточки возле него:

– Без сознания.

– Болевой шок, – сказал второй, – коленки можно отправлять в утиль.

– Быстро иньекцию, перевязку и на базу.

– А хозяина дома?

– Хозяина – тоже на базу. Участковому скажи, что был задержан опасный преступник, намекни – чеченец. И по дому пошарьте, только без понятых.

Раненный пошевелился, вначале застонал, потом стон перешел в крик.

– Давайте быстрее, – сказал один из вошедших, – кровью ведь может истечь.

Потом оба вышли из дома на крыльцо.

– Холодно, – сказал один.

– Холодно, – согласился второй.

– Ну его на хрен такие задержания, – задумчиво сказал первый.

Второй промолчал.

– Я ведь предупреждал, что мужик успеет встать. Какого хрена нужно было устраивать перестрелку? Взяли бы чисто… А так Жорка мог свободно нарваться на пулю.

– Мог, – согласился второй, прикуривая, – но не нарвался. Мужик встать успел, а проснуться – нет. Спать лег только в пять утра.

Мимо них пронесли носилки, через минуту на этих носилках вынесли раненого. Через заднюю дверцу погрузили носилки в машину «скорой помощи».

– Время, – сказал первый, взглянув на часы, – поехали.

23 октября 1999 года, суббота, 5-00 по Киеву, Город.

Мне приснился запах. Вернее, я проснулся от того, что мне приснился запах. У каждого свой ночной кошмар. Кто-то всю ночь добросовестно бегает от бестелесного черного человека, кого-то душит нечистая сила, а кто-то пытается выбраться из лабиринта и не может. А кто-то… Сколько я слышал рассказов о ночных кошмарах от разных людей, и практически ни одного похожего.

А мне не снятся черные тени или клубки змей. Ко мне приходит запах. Нет, это не значит, что я ничего не вижу в своем кошмаре. Все как положено – я иду по ночному лесу. По ночному мартовскому лесу. Кто-то идет рядом со мной, но я его не вижу. Только луч фонаря прыгает по палой листве, скрученным подагрой веткам кустарника и блестящим испариной стволам деревьев.

Потом в световое пятно попадает что-то пронзительно алое. Какие-то брызги, клочки, тряпки. Потом я понимаю, каждый раз заново понимаю, что это тела людей. Тела, истерзанные пулями. И каждый раз я во сне сознаю, что не сам это понял, что кто-то мне подсказал то, что люди, лежащие на прошлогодних листьях, были в упор расстреляны всего несколько минут назад.

И еще я вспоминаю, что эти расстрелянные шли убивать меня. Но ни эта мысль, ни вид крови не пугает меня. Просто сразу после этого я вдруг начинаю чувствовать запах. Смесь запаха мокрых слежавшихся листьев, неприятного запаха сгоревшего пороха и еще…

Запах свежего мяса. Так пахнут свежеразделанные туши. И в этот момент я просыпаюсь.

Раз за разом, из ночи в ночь.

Хорошо еще, что я не кричу во сне. Просто внезапно снова оказываюсь в своей постели, сердце колотится, а электрические часы демонстрируют услужливо красные цифры – сегодня, вы, Сашенька, проснулись в пять утра.

Есть свои преимущества в том, что я сплю один. Не нужно объяснять никому, отчего это я вдруг так вскидываюсь. Ни от чего. Просто так. Нравится мне вздрагивать среди ночи и нашаривать дрожащей рукой выключатель от лампы, висящей у меня в головах.

И невозможно к этому кошмару привыкнуть, потому что каждый раз я переживаю его как бы заново. И как бы я себе не внушал, что это только сон, что все это не на самом деле, но ничего не могу с собой поделать.

Может быть, это еще потому, что все это действительно было со мной – и этот темный лес, и залитые кровью тела, и запах…

Черт, не нужно об этом. Просто забыть. Успокоиться и забыть. Заняться чем-нибудь бытовым, приземленным. Сходить, например, в туалет. Или пойти на кухню попить воды.

Я даже откинул в сторону одеяло. А потом замер. Я вспомнил, почему мне сегодняшний сеанс кошмара показался таким странным. Это впервые он приходил ко мне дважды за ночь.

Точно, у меня уже колотилось сердце этой ночью, я уже пялился испуганными глазами на часы. Только на них было три часа ночи. Я тогда просто не проснулся до конца. Вывалился в реальность, помаялся несколько секунд и снова сполз в сновидение. Только для того, чтобы снова почувствовать запах свежей растерзанной плоти.

Пять утра. Это значит, что если я попытаюсь снова заснуть, то к семи часам меня снова может ожидать свидание с ужасом. Нет, спасибо. Лучше подумать о чем-нибудь спокойном и умиротворенном. Или о просто хорошем. О деньгах, например.

О том, что сегодня я смогу встретиться с безумцем, который решился заказать мне книгу. Книгу. И готов заплатить мне деньги. То, что я возьмусь за эту работу, мне стало понятно еще в гостинице.

Плевать, что пегий адвокат слишком информирован. Плевать.

Хотя, интересно было узнать, откуда он так много обо мне знает? Просто вычислил? Не верю.

Я вообще почти перестал верить людям с весны девяносто пятого. Оказалось, что так меньше шансов получить плевок в душу. Оказалась, что так меньше шансов быть обманутым. Только легче от этого не стало.

Грустно видеть, как жизнь, не торопясь, перетерает твои мечты, иллюзии и надежды. И она оказалась жутко ленивой особой, эта жизнь. Некогда ей выбирать по крупинкам из моего мирка что-то одно. Широким жестом сгребает жизнь все, что имеет мало-мальскую ценность – и пошли шуршать жернова. В пыль, в песок…

И я словно раздвоился. С одной стороны, я продолжал понимать, что даже разводясь с женой, нужно оставаться порядочным человеком, что стоило бы сохранить хотя бы видимость того, что когда-то называлось любовью, а вторая половина безжалостно тычет пальцем в язвы. И приходится переживать суд, и раздел имущества, и жуткий разговор со старшим сыном, которому теперь нужно решить, с кем жить дальше – с папой или мамой. И десятилетний мальчишка выбирает…

Господи, но почему мы не можем просто забывать прошлое. Или нет, почему мы забываем только хорошее? Или опять нет, почему нам не дано выбирать, что помнить, а что забывать?

Или нужно научиться забывать все? Есть великолепная болезнь, называется склероз. Ничего не болит и каждый день новости.

Я сел на постели. Что-то со мной не так. Давно не было мне так плохо. Что произошло? Неужели этот разговор в гостинице? Мне просто напомнили недавнее прошлое.

И весь тогдашний груз снова оказался у меня на плечах. Словно мне опять придется заново переживать ту сцену в редакции, и видеть, как моя жена идет с другим, и слышать, как она говорит судье все эти гнусности, и читать в ее заявлении, что все двенадцать лет совместной жизни я избивал ее, унижал, угрожал жизни…

Хотя, наверное, она была права, нагромождая эту ложь, в которую ни она, ни кто другой все равно не верил. Она просто делала необратимым процесс развала нашей семьи. Просто ей было так легче забыть о том, что мы любили друг друга…

Еще раз черт. Черт, черт, черт… До каких же пор…

Почему я не могу заставить себя все это забыть? Ведь не люблю уже, ведь прошло чувство потери. А что осталось? Что осталось? Чувство пустоты? Но ведь я сам ничего не сделал для того, чтобы эту пустоту заполнить. Ничего.

Слишком много всего навалилось на меня весной девяносто пятого. И не было у меня жизни после девяносто пятого. Так, доживание…

И, может, не из-за денег пойду я сегодня в гостиницу? А из-за чего тогда? Пойду искать смысл жизни? Пойду с надеждой, что человек с резиновой улыбкой, каким-то образом узнавший о моем прошлом, позволит в это прошлое вернуться? И что-то в нем изменить?

Нет, не найти бывшую жену или распавшуюся семью. Найти себя? Найти себя, заблудившегося в мартовском лесу, полном запаха пролитой крови…

Шесть утра. Пора вставать. Я знаю, что сегодня моя жизнь снова изменится. Я чувствую это. Я не могу ошибиться. И в глубине души, в самой глубине, я хочу ошибиться. Я хочу отказаться от встречи. Но это в глубине души. Так глубоко, что на это можно не обращать внимания.

Сегодня я совершу ошибку.

23 октября 1999 года, суббота, 10-00 по московскому времени, Белгород.

Семен Федорович Зудин имел в обществе вес. И вес большой. И вес имел заслуженно. Семен Федорович очень много мог и очень много знал. Он также сочетал в себе умение молчать и умение заставить молчать остальных.

К пятидесяти семи годам Семен Федорович имел два ярко выраженных недостатка: прижимистость, переходящую, по мнению некоторых, в крохоборство, и излишний вес. Первый недостаток сам Семен Федорович считал достоинством, а второй… Второй был профессиональным заболеванием.

Владелец частной фирмы «Рассвет», депутат и меценат господин Зудин был очень занятым человеком. Каждая минута его времени стоила больших денег, а посему пешком Семен Федорович ходил редко. И мало.

Пятнадцать метров от коттеджа до автомобиля, двадцать метров от автомобиля до офиса – это была средняя норма пеших передвижений Зудина. Иногда он отправлялся в ресторан, иногда позволял себе пройтись с полкилометра от коттеджа до озера.

И всегда в сопровождении минимум двух телохранителей. Времена наступили тяжелые и свободно можно было нарваться на какого-нибудь отбитого хулигана, не соображающего, на кого лезет. Серьезные люди не могли позволить себе роскоши обижаться на Семена Федоровича. Они предпочитали с Семеном Федоровичем дружить.

С утра настроение у Зудина было приподнятым. Несколько дней назад он получил очень хорошее предложение. Заказчик был человеком незнакомым, но рекомендации имел конкретные и аванс заплатил за заказанное не торгуясь. Такая щедрость даже поначалу Семена Федоровича насторожила. А потом опаска ушла.

Сегодня утром человечек из банка сообщил, что остаток суммы поступил на один из счетов Зудина. Оставалось только обеспечить передачу груза.

Семен Федорович медленно спустился с крыльца, всем своим массивным телом повернулся к дому, чтобы взглянуть на окно второго этажа. Там очередная кукла демонстрировала печаль расставания с кормильцем. Зудин ухмыльнулся и помахал рукой. Он не питал иллюзий относительно своей привлекательности для восемнадцатилетней фотомодельки, точно знал, что в его отсутствие ее благосклонностью попользовались все мужики, от садовника до охранников, но это его не особенно огорчало. Лакеи всегда тягали что-то с барского стола, а юную потаскушку он все равно собирался в скором времени менять.

И выставлю я тебя, милочка, в чем мать родила, подумал Зудин, и это еще больше улучшило его настроение.

– Все в порядке, Ваня? – спросил Зудин у водителя.

– В полном, – привычной фразой ответил Иван, осторожно поддержал шефа под локоть, помогая усесться ему на заднее сидение «мерседеса», потом сел за руль и очень аккуратно прикрыл дверцу. Шеф не любил, когда дверцей сильно хлопали.

На сидение возле себя Иван положил автомат, демонстративно на глазах у пассажира передернув затвор. Это тоже входило в обязательный ритуал. «Мерседес» аккуратно выехал со двора.

Зудин не любил быстрой езды. Машину вести разрешалось только со скоростью не выше шестидесяти километров в час. Еще Семен Федорович не любил массивных золотых перстней и сотовых телефонов. Это придавало ему в собственных глазах некую старомодность и респектабельность.

Семен Федорович, как обычно, удобно устроился на заднем сидении за спиной водителя и прикрыл глаза. Машина сопровождения поджидала его в пяти километрах от коттеджа, возле выезда на трассу.

Но доехать до нее этим утром не получилось. Зудин почувствовал, как «мерседес» резко затормозил. Семен Федорович открыл глаза, чтобы сделать выговор водителю, но замер, увидев, что Иван сидит неестественно вытянувшись и держит руки перед собой, словно демонстрируя чистоту ладоней.

Перед самым капотом автомобиля спокойно стоял человек, державший в руках пулемет. Будь у него любое другое оружие, пистолет, или помповое ружье, или даже гранатомет, Иван попытался бы схватиться за оружие. Но пулемет Калашникова, с прикрепленной снизу патронной коробкой, с пулеметной лентой, поблескивавшей на солнце рыжими патронами, производил почти магическое действие. Ему здесь было не место.

В боковое окошко, возле Семена Федоровича осторожно постучали. Семен Федорович испуганно оглянулся и встретился с очень спокойным взглядом молодого парня:

– Вы разрешите? – открыв дверцу, вежливо поинтересовался парень.

– Что? – спросил Семен Федорович.

– Подсесть к вам разрешите?

– Зачем?

– Нам нужно поговорить, – парень бесцеремонно подтолкнул Зудина в глубь салона и устроился на сидении рядом с ним, – а водителя своего отпустите немного погулять.

– Ваня! – окликнул водителя Зудин.

– Только автомат не цапай и пушку из кобуры вытащи, на всякий случай. Мало ли что.

Иван выполнил приказ и медленно вышел из машины. Из-за дерева появился еще один спокойный молодой человек, что-то тихо сказал водителю, и тот, покорно кивнув, присел на корточки возле машины. Пулеметчик наконец отвел ствол пулемета от лобового стекла машины и отошел в сторону.

– А теперь поговорим о делах наших скорбных, – сказал подсевший в машину парень.

– Почему скорбных? – насторожился Зудин.

– Не нужно пугаться, это цитата, – успокоил его парень, – меня, кстати, зовут Женя.

– Семен Федорович, – автоматически представился Зудин.

– Вот такие вот дела, Семен Федорович, – сказал Женя.

– Какие дела?

– Плохие. Вы ведь взрослый человек, Семен Федорович, уважаемый. Некоторые вас даже считают умными. И не поняли простой вещи…

Зудин вздохнул.

– Не нужно вздыхать. Нужно было понять, что есть преступления, за которые нельзя наказать за отсутствием улик и доказательств, а есть…

– Какие преступления? – Зудин почувствовал в словах собеседника какую-то официальную нотку и оживился. Если это действительно так начали действовать родные правоохранительные органы, то минут через пять им придется откозырять и убраться восвояси.

– А есть преступления, – невозмутимо продолжил Женя, – за которые уничтожают без суда.

– Я ничего не… – начал Семен Федорович.

– А вам больше ничего и не нужно. Вы уже все сделали, теперь дело за нами. От вас уже почти ничего не зависит.

– Да что это! – повысил голос Зудин, прикидывая, на кого именно стоит сослаться сейчас, чтобы осадить зарвавшегося сопляка.

– А вот это, – спокойно заявил сопляк, и его ладонь звонко припечаталась к левой щеке Семена Федоровича.

Семен Федорович замолчал. До него мгновенно дошло, что на обычное задержание это не похоже.

– У вас два выхода, Семен Федорович. Один – вы продолжаете корчить из себя надутого идиота, и сегодня ваш труп и труп вашего водителя будут найдены в салоне этой машины. Второй выход – вы чистосердечно отвечаете на все мои вопросы. И в первом случае, и во втором у нас есть всего десять минут. Иначе переполошатся быки из вашей машины сопровождения, и нам придется к двум трупам добавлять еще три. Время пошло.

Ивану показалось, что с момента появления на дороге пулеметчика до того момента, когда, громко хлопнув дверцей, из машины появился говоривший с шефом парень, прошло почти два часа. На самом деле все приключение длилось пятнадцать минут.

Трое агрессоров скрылись в лесу, Иван осторожно заглянул через стекло в салон. Облегченно вздохнул – Зудин был жив, только выглядел немного помятым и держался рукой за левую щеку.

– Что делать? – спросил Иван, заглядывая в салон.

– Ехать, – сердито приказал Семен Федорович.

– Хорошо, – водитель завел двигатель.

– И если кому чего ляпнешь – я лично тебе яйца вырву, вместе с гландами, – пообещал Семен Федорович.

23 октября 1999 года, суббота, 10-00 по Киеву, Город.

С того момента, как я проснулся и до того, как я, наконец, оделся и собрался выходить из квартиры, меня преследовало странное ощущение. Будто пара молодых новобрачных ежиков устроила у меня внутри небольшой сеанс брачных игр.

От желудка до мозжечка, вернее, до того места, где, как мне кажется, мозжечок находится. Все тело чесалось и зудело изнутри. Я принял душ, оделся и позавтракал совершенно автоматически. И нельзя было сказать, что я не мог не думать о предстоящей встрече. Я вообще не мог ни о чем думать. Я мог только волноваться. Как перед экзаменом. Как у кого выражается сессионый мандраж, а я перед зачетами и экзаменами совершенно не мог заставить себя хоть что-то прочитать. Любую конструктивную мысль из моих извилин напрочь вышибало ожидание встречи с экзаменатором.

Давно забытое ощущение.

Сашка, по случаю выходного, еще спал. Сестра, по тому же случаю, ушла на работу. Она у меня тренер, и график работы у нее полностью противоположен нормальному человеческому.

Я уже даже успел обуться, когда вдруг решил, что на предстоящую встречу стоит взять с собой паспорт. Пришлось аккуратно пробраться в свою комнату, вытащить из письменного стола мой, все еще молоткастый и серпастый паспорт, который я никак не удосужусь сменять на независимо-украинский. Так же аккуратно я вернулся к выходу, но тут меня настиг рок.

Уходя – уходи, как верно подметил кто-то из классиков, и возвращаться – плохая примета, как правильно утверждала народная мудрость в купе с, опять таки, классиком. Подал голос мой телефон.

Вернись, потребовал он, к тебе звонит очень важный человек. Я потоптался на месте. Это очень важный звонок, настойчиво сообщил мне телефон. Сколько я могу надрываться, заверещал телефон через минуту, тебе ведь хотят сообщить о приближающемся конце света.

Такой важной информации я, естественно, пропустить не мог.

– Да? – сказал я в скрипящую телефонную трубку.

– Это я, – сообщил трудно узнаваемый голос, – мы завтра когда встречаемся?

Из всех моих знакомых мужского пола только один уверен, что его голос ни с чьим другим невозможно спутать. Максимум, на что хватает Александра Ходотова, это на то, чтобы поздороваться. Представиться – это уже нечто невообразимое.

Именно по этому признаку я и узнаю его звонки.

– Доброе утро, – сказал я.

– Привет, так мы когда встречаемся?

– А мы что, встречаемся? – поинтересовался я. По моим сведениям наша команда не собиралась встречаться на этой недели. И на следующей тоже.

– А вопросы писать? – поинтересовался Ходотов. – Мы же собирались писать вопросы.

Это да, это мы действительно собирались. Только никто мне не говорил, что мы собирались это делать в воскресенье.

– Понятия не имею, – честно признался я.

– Ну, вы нормальные? Я что ли должен за всех думать.

– Что делать?

– Думать.

– Это не ко мне, нам думать не положено.

Это у нас старая шутка. У нас, это у шести грифов и одной дамы, которые время от времени играют в интеллектуальные игры и по этому поводу именуют себя командой «Окей». Записывается это жизнеутверждающее название двумя буквами с апострофом между ними. И это, кстати, не самое дурацкое название у знатоков. Бывают и позаковыристее. Так вот, по нашему мнению, думать в играх «Что? Где? Когда?» и «Брэйн» вредно. Нужно отвечать на вопросы. На нашем птичьем языке, это звучит как «брать вопрос». Вот и нужно брать. Не фиг думать.

– Тебе Кулинич не звонил? – спросил Ходотов.

– Нет. Я вчера вечером выключил телефон. И только сегодня утром его включил. К сожалению.

– Ладно, я ему перезвоню, пока, – и Ходотов повесил трубку.

– Звони-звони, – сказал я коротким гудкам и положил телефонную трубку наместо. Но к выходу не устремился. Звонки у меня обычно по одиночке не ходят. Они прилетают косяками, мешая друг другу.

Ровно через две минуты телефон снова подал голос. Он был недоволен. Я переиграл его, дождавшись очередного звонка, стоя возле стеллажа. Телефон собирался вернуть меня от самой двери.

На этот рез это был телевизионный деятель Игорь Сапожников. Этот свои телефонные разговоры со мной начинал с утробного «Ало?» и неизменного: «Здравствуйте, Александр».

– Здравствуйте, Игорь, – ответил я на приветствие и поглядел на часы. Часы сообщили мне, что уже пятнадцать минут девятого. Легко им быть спокойными, им не нужно лететь почти через весь город. И не нужно им общаться по телефону с самым занудным телевизионным деятелем Города.

– Александр, как поживаете? – голос у Игоря низкий, и гулкий. Такое впечатление возникает, что голосовые связки у Сапожникова расположены где-то очень глубоко, хотя где глубоко могут располагаться голосовые связки в теле, в котором росту чуть больше метра шестидесяти.

– Хорошо, только тороплюсь, – почти нагло ответил я.

– А когда мы с вами сможем увидеться?

– А когда нужно?

– Александр, вы только поймите меня правильно… – с этой просьбы начинается треть фраз Сапожникова. Еще одна треть начинается с «ну, вы меня понимаете?». И тогда очень хочется ответить, что нет, не понимаю, но трудно вытравить из себя остатки культуры.

– Что? – я снова прослушал стартовую часть выступления Игоря. Обычно это бывает длинная и запутанная преамбула, смысловой нагрузки не несущая, но на этот раз Игорь решил себе изменить.

– Нам с вами уже нужно вплотную заниматься передачей, время идет, я уже почти договорился об эфире, теперь мне нужно, чтобы вы…

– Когда нам нужно встретиться? – спросил я как можно более деловым тоном.

– Сегодня. Вы не могли бы приехать на студию к двенадцати. Поймите меня правильно…

– Понимаю, сегодня, в двенадцать. Буду. До свидания, – я бросил телефонную трубку и почти бегом преодолел расстояние до входной двери.

– Ты когда будешь? – спросила мама. – Что говорить, если позвонят?

– Буду вечером. – Мне удалось выскочить из квартиры до того, как телефон зазвонил снова.

На улице моросило. И это хорошая примета, напомнил я себе, обычно, если по дороге на деловое свидание мне удается попасть под дождь или хотя бы под мокрый снег, встреча оказывается денежной.

Билет, который мне с тяжелым вздохом в троллейбусе дала кондуктор, как на грех, тоже оказался счастливым.

И снова, как вчера, вовремя подъехала электричка метро. Все правильно, путь в ловушку всегда должен быть удобнее, чем из нее.

– Открыто! – ответил мне из-за двери четыреста восьмого номера незнакомый голос. И этот голос был полной противоположностью голоса моего вчерашнего щедрого собеседника. Сегодняшний голос явно принадлежал человеку уверенному в себе, жизнерадостному и совершенно эгоистичному. Другими словами, человеку полностью приспособленному к нынешней непростой жизни.

Я вошел. И на вид человек, сидевший в кресле перед телевизором, производил впечатление личности сильной и властной. Лет сорок, бывший спортсмен, но не отбитый, рост… Я себя отношу к людям высоким, так что, когда человек встал, то росту он оказался очень высокого, метр девяносто пять, не меньше. И рукопожатие у него было под стать. И, надо отдать должное, рукопожатием своим он не злоупотреблял. Продемонстрировал хватку и отпустил мою руку.

– Анатолий.

– Александр.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Присаживайся.

– Благодарю вас!

– Давай сразу на «ты».

– Давай, – не хотел я переходить с этим Анатолием на «ты», но как это должно было прозвучать? Ладно, проехали.

– Саша, я так понял, что ты решил принять предложение Фокина.

– А я так понял, что это было предложение не Фокина, а твое.

Анатолий засмеялся. Заразительный у него был смех, искренний. Именно такому искреннему и заразительному смеху я поверю в самую последнюю очередь. Нечего так задорно смеяться по самому дурацкому поводу.

– Мое, мое предложение! Так ты его принял?

– В принципе… – я сделал, как мне показалось, внушительную паузу, – в принципе я согласен. Фокин сказал, что мне хотят заказать роман?

– Что? Это тебе Фокин такое сказал? Урод… – Анатолий снова засмеялся, но на этот раз я совершенно не понял сути юмора.

– Нет, не роман. Мне нужно, чтобы ты написал книгу.

«Не один хрен?» – чуть не ляпнул я, но сдержался. Всего секунды хватило мне, чтобы понять – не один. Даже мне доводилось создавать энциклопедии. Целых две штуки. И, кстати, заработал я на этом деле отвращение как к самим энциклопедиям, так и к людям, такие самопальные и скороспелые энциклопедии заказывающим. Хотя стоп, чего это я на себя грешу, вчера Пегий ясно сказал, те же герои, что и в первом романе.

– Мне было сказано, что я должен написать книгу, в которой будут действовать герои моего первого романа…

– Правильно, только не роман. У тебя ж в первом действуют почти все люди реальные?

Щас. Щас я разгонюсь и прям сообщу, что имена русских и украинских шпионов и факты из их секретной жизни реальны. Щас. Это меня вчера Пегий врасплох захватил. А сегодня я уже на вашу удочку не попадусь. Хватит. Не был, не помню, знать не знаю. Тем более, что это почти правда.

– Ты, Саша, не дрейфь, я по дружески, – попытался успокоить меня Анатолий, – не хочешь говорить – не нужно, я и так знаю. Между прочим, когда твоя книга появилась, знаешь какой шелест прошел там?

Анатолий посмотрел на потолок. Я тоже посмотрел на потолок, но ничего кроме пыльной люстры с двумя плафонами там не обнаружил.

Анатолий посмотрел на меня. Я ответил ему взглядом, надеюсь, спокойным и честным. Анатолий кашлянул.

– Мы говорили о будущей книге.

– Ага. Да. Тут такое дело… – Анатолий отвел глаза и хмыкнул.

– Ближе к делу, Толик.

– Мне нужно, чтобы ты написал книгу о войне между Украиной и Россией.

– Здравствуйте, – с поклоном сказал я, – фантастику заказываете?

– Нет, понимаешь, мне нужно… – начал Анатолий, и через пятнадцать минут я понял.

Решил человек заработать. Это по его словам. На вид он вроде не так, чтобы очень дурак, но пришла в его голову мысль, что можно, оказывается, заработать на продаже документальной книги о несостоявшейся войне.

– Прикинь, здоровенный шикарный альбом, с фотографиями, схемами, диаграммами. Российская армия ударила на Донбасс, украинская – на Белгород. Встречный танковый бой под Прохоровкой… И так далее.

Если вначале Толика можно было принять за человека более менее образованного, то к концу своего рассказа он в моих глазах, растерял этот ореол. Чисто пацан, в натуре нахватавшийся вершков, типа Тома Кленси. Есть у шустрого американца романчик о Третьей Мировой войне.

В который раз я убедился, что сам себе обычно рою яму. Пора бы уже привыкнуть, что, разговаривая с таким увлеченным человеком, нужно согласно кивать и держать глаза настолько расширенными, чтобы выступающий увидел в них отблеск своего безумия. И тогда появятся деньги. Но из разговора в разговор, выслушав бред, я честно сообщал о всех подводных течениях, которые мерещатся мне в глубине лазурного моря мечты.

– И каким тиражом вы это думаете продать? – спросил я.

– Тысяч сто, для начала. На русском. Потом на английском, немецком и французском. Если эта книга выйдет перед выборами в России, знаешь, сколько народу ее купит?

– Сколько?

– Ты чего, думаешь, что я пургу гоню?

– Да нет, ты просто слишком сильно надеешься… А возможно…

– Возможно, – легко согласился Толик, – но тебе то что, не твои ведь бабки. Зарплату ты будешь получать ежемесячно… Тебе Фокин…

– Сказал.

– Нормально?

– Вполне. Только…

– Что еще? Договор подпишем как надо. С процентами от продаж. Хочешь, тридцать процентов?

Я засмеялся.

– Чего смеешься? Не веришь?

– Странный у нас разговор…

– Чего там странный? Нормальный.

– Наверное… Ладно, тогда о книге. Кто должен победить? Украина?

– А мне по барабану. Пусть хоть Россия, хоть Украина. Лучше, конечно, чтобы звери русские были наказаны, но боюсь…

– Я тоже боюсь, что в украинские танки на Красной площади никто не поверит.

В конце концов, решил я, хозяин – барин. Первый раз, что ли, выполнять идиотские заказы. Планида у нас, безработных, такая.

– А кто будет меня консультировать по военным вопросам? – спросил я.

– Кого найдешь. Твое дело. Лучше всего, пиши сам, без консультаций.

– Я снова должен честно признаться, что хоть и интересуюсь военной историей и вооружениями, но не настолько, чтобы…

– Это потом. Твоя первая задача – придумать, как эта война начнется и как будет проходить. А потом процесс пойдет сам, – Толик потер руки, словно от удовольствия. Он, похоже, предвкушал, как изданная им книга станет мировым бестселлером и принесет бешенные бабки.

– Да, – отведя глаза в сторону, тихо сказал я, – какой у нас будет режим работы?

– Через месяц ты мне должен дать план книги. В общих чертах – кто, где, когда, – Толик улыбнулся. Какого черта и он, и этот его пегий адвокат так настойчиво демонстрируют свою информированность о моей личной жизни.

– Как мы будем поддерживать связь, как… – я замялся, но радушный работодатель поспешил мне на помощь.

– Как я тебе буду передавать деньги на командировку, если понадобится? Очень просто. Тебе вчера Фокин зеленые дал?

– Триста.

– Очень хорошо. Тебе на месяц хватит?

– Ну…

– Долги?

– Есть немного.

– Тогда так, вот тебе еще за месяц бабки, – Толик вытащил из кармана увесистого вида бумажник и, пошелестев купюрами, протянул мне несколько серо-зеленых картинок, – только ты учти, я потом это из твоего гонорара вычту.

– Если можно, – предложил я, – не все сразу, а по стольнику в месяц тогда вычитай.

– Ты о чем? А! Ты не въехал, из зарплаты я вычитать не буду. Из гонорара. До мая ты будешь получать зарплату, а потом, после сдачи книги, получишь гонорар. Тебе что, Фокин не объяснил?

Я повертел деньги в руках. Чем дальше – тем страньше. Слишком все это похоже на сыр в мышеловке. Или на банан в кувшине. А я как мартышка сунул руку в этот кувшин и теперь ломаю голову над тем, как вытащить сжатую в кулак руку с бананом сквозь узкое горлышко тяжеленной посуды.

– И вот тебе еще моя визитка, – Толик сунул мне глянцевую картонку. – Если что – звони. Еще вопросы есть? А то мне, извини, нужно бежать.

Я рассеянно посмотрел на визитную карточку с киевскими телефонными номерами и фамилией Жовнер. Анатолий Иванович Жовнер, предприниматель, оказывается, нанимал меня на работу, самую странную работу из тех, что у меня когда-нибудь была.

– Еще вопросы есть? – спросил предприниматель.

– Один, последний.

– Давай, – почти радостно разрешил мне наниматель.

– А почему ты обратился именно ко мне? Что в Киеве или в Москве мало людей, которые справились бы с этим лучше меня? И уж военную часть лучше было бы задать кому-либо из военных. Почему меня?

Если честно, то я сам уже почти ответил для себя на этот вопрос. И вслух я его произнес уже только для очистки совести. Может быть, с тайной надеждой на то, что ошибся, и что сейчас Толик со свойственной ему, кажется, прямотой, эти мои домыслы развеет. Но оказался я прав в своих надеждах, как обычно, только наполовину.

Он действительно внес ясность. Только стало от нее не лучше. Стало значительно хуже. И никто на моем месте, в этом я уверен полностью, не подпрыгнул бы от радости, услышав спокойный ответ:

– А тебя не убьют, если что.

23 октября 1999 года, суббота, 10-30 по местному времени, Будапешт.

Какого черта Дунай называют голубым, рассеянно подумал Сергей, глядя на реку с высоты Рыбачьего бастиона. Мутный и желтый, как… Сергей тяжело вздохнул и отошел от портика, с которого рассматривал Пешт. Красивый город. Спокойный. Только вот всего в часе хода вчера погиб Димка. И еще два человека.

Желваки на щеках Сергея напряглись. Два человека! Нельзя их считать людьми, этих млекопитающих. Из-за них погиб нормальный парень!

Сергей Алексеев неторопливо двинулся мимо памятнику королю-крестителю, мимо собора, свернул налево и пошел к зданию арсенала. В соборе он уже был, памятник рассматривал. Обязательный набор туриста. Хотя даже по легенде Алексеев туристом не был.

С самого утра, после встречи с человеком из посольства, Алексеев снова был Сергеем Алексеевым, а не Станиславом Каминским. И не мелким предпринимателем из Познани, а сотрудником одной из Российских спецслужб. Но и в этом своем новом качестве, Сергей не был полностью на легальном положении.

Мадьяры дали добро на сотрудничество с русскими только неофициально. Алексееву должно быть оказано максимальное содействие. Это максимальное содействие должно было выразиться в том, что к русскому гостю приставлялся местный коллега. В качестве проводника, помощника и надзирателя.

Время братской любви в россиянам прошло довольно давно, если даже и была эта любовь когда-нибудь искренней. Вот сейчас для Сергея похолодание межгосударственных отношений ясно выражалось в том, что вот уже лишних сорок минут он шлялся по бастиону в ожидании своего временного напарника.

Больше всего сейчас Сергей жалел, что не поддался соблазну и не сбежал самым примитивным образом из Будапешта еще ночью. Плюнул бы на все и уехал, а не отправился бы к связнику с рапортом о происшедшем.

– Сергей! – послышалось сзади.

Сергей обернулся. Быстрым шагом его нагонял невысокий коренастый мужчина.

– Сергей Алексеев? – полуутвердительно спросил мужчина.

– Да, – кивнул Сергей.

– Меня зовут Штефан, – мадьяр чуть кивнул, не подавая руки.

Сергей демонстративно посмотрел на ручные часы.

– Зато я получил все бумаги, включая разрешение на обыск дома Зимнего, – на чистом русском сказал Штефан. – Можно ехать.

– Где это?

– Гора Геллерт, очень престижный район. Ваши умеют хорошо устраиваться, – это «ваши» было произнесено с видимым отвращением, взгляд мадьяра казался холодным и брезгливым.

Сергей внутренне напрягся, чуть наклонился к коллеге и тихо сказал:

– Наши здесь были в сорок пятом и пятьдесят шестом. А эти… Этих даже мы уже не терпим, это вы их приняли.

Зрачки у Штефана сжались в точки.

Алексеев заставил себя улыбнуться:

– Нам можно уже ехать?

– Машина ждет, – ответил Штефан и отвернулся.

– Очень хорошо. Поехали. А то еще кто-нибудь из ваших журналистов пронюхает, что вы сотрудничаете с проклятыми русскими. Это далеко?

– Не очень.

Алексеев кивнул:

– Как идти, через верх, или мимо арсенала?

– Все равно. Тогда давайте пройдем назад, мимо памятника.

Штефан молча пожал плечами.

– Красивый у вас город, – громко сказал Сергей. – Я толком посмотреть не успел, но, в общем, ничего.

Мадьяр покосился на Алексеева.

– Я слышал тут у вас здоровенный рынок. Китайский, кажется? Мы туда не сможем съездить сегодня.

– У нас есть на это время? – взгляд мадьяра выразил все, что он думает о русском, который даже на работе думает о рынке.

– И еще, – громко начал Сергей, положив руку на плечо мадьяру.

Тот попытался руку сбросить, но пальцы русского только сильнее сжали плечо.

– Бабы тут у вас, говорят, горячие. Не познакомишь? А то понимаешь… – Сергей заговорщицки подмигнул и наклонился к самому уху Штефана. – Не дергайся, придурок. Сейчас ты весело засмеешься и скажешь, что всегда знал меня как бабника, потом снова наклонишься ко мне.

– Ты старый Дон Жуан, Сережа! – громко, со смешком сказал мадьяр. – Кого ты захотел на этот раз?

– Так себе фразочка, – шепотом сказал Сергей, – а на этот раз я захотел у тебя спросить, ты здесь один? И не забывай улыбаться.

– Поищем! – громко сказал Штефан и тихо добавил, – Один. Что случилось?

– Меня вот уже полчаса пасут три типа. Не дергайся. Я не знаю кто они. Какие будут предложения?

Штефан засмеялся, скользнул взглядом вокруг. На скулах у него проступил чуть заметный румянец.

– Ну, чего, братан? Куда теперь? – громко спросил Сергей.

– К машине пошли, давно пора ехать.

– Побежали?

– Побежали, – весело согласился Штефан и побежал.

За ним, со смехом, побежал Сергей.

Краем глаза он заметил, что троица, давно топтавшаяся вокруг него, переглянулась и ускорила шаг. Перейдя вначале на быстрый шаг, а потом и на бег.

Сергей свернул налево за собор и с удивлением заметил, что Штефана там нет. Брусчатый спуск был почти пуст. Только возле остатков крепостной стены маячила фигура типа в блестящих жестяных латах. Возле него как раз фотографировалась какая-то парочка.

– Мать твою, – вырвалось у Сергея, и он побежал быстрее.

Из-за поворота показались преследователи. Они больше не стеснялись и не скрывали своего сильного желания пообщаться с Сергеем поближе. Оружия в руках еще видно не было. Зато Штефан, стоявший возле стены, за выступом, пистолет в руках уже держал.

Сергей резко остановился и повернулся лицом к преследователям. При любом раскладе они не должны были отвлекаться от Алексеева. Он не хотел, чтобы они преждевременно заметили Штефана.

Метрах в пяти от Сергея, троица перешла с бега на шаг.

– Вам чего, ребята? – спокойно поинтересовался Сергей по-русски.

Ребята ничего не ответили и осуществили маневр охвата с флангов. Сергей старательно смотрел в глаза тому, что был в центре, стараясь не выдать взглядом Штефана, который как раз осторожно смещался в сторону.

– Ближе не подходить! – приказал Сергей, но приказ был проигнорирован. Тот, что подходил справа, быстро сунул руку в карман плаща. Вынул он ее вроде бы пустой, но Сергей напрягся. Эти штучки он уже проходил.

Ни один из троих не пытался ни угрожать, ни говорить. Мочить собрались, подумал Сергей. Времена пошли, могут ведь грохнуть ни за что, ни про что.

Алексеев полез в боковой карман куртки, и тут же из кулака того, что подходил справа, выпрыгнуло лезвие. Всего лишь нож, подумал Сергей и пропустил выпад мимо себя, чуть отклонившись в сторону.

Нападавший потерял равновесие и не без помощи Сергея, полетел на мостовую. Нужно добить, мелькнуло в голове, но на это уже не было времени. Нож появился в руке еще одного, а третий откуда-то извлек пистолет. И это было его ошибкой.

Штефан перестал сомневаться и дважды выстрелил. Оба раза на поражение и оба раза – без промаха. Затылок и висок. Пистолет был с глушителем, калибр небольшой, так что не было ни грохота, ни особой крови. Только два хлопка и два шумно упавших тела.

Штефан на ходу наклонился, поднял с мостовой выпавший у убитого пистолет:

– Быстрее!

Сергей дважды ужарил ногой того, что бросился на него первым: по руке, выбивая нож, и в голову. Оглянулся на Штефана:

– Берем?

Мадьяр молча положил трофейный пистолет в карман пальто и подхватил лежащего под правую руку. Сергей подхватил его под левую. Так они дотащили нападавшего до машины. Штефан открыл ключом дверцу и помог Сергею втиснуть неподвижное тело на заднее сидение. Откуда-то из-под сидения достал наручники, защелкнул их на лежащем.

Сергей обошел машину и сел на переднее сидение.

Штефан сел за руль.

Несколько минут ехали молча. Потом Штефан вынул из кармана пачку сигарет, закурил, не предлагая Сергею.

– Ваши? – спросил он после двух затяжек.

Сергей ответить не успел, лежавший на заднем сидении завозился и что-то негромко пробормотал. Штефан выругался по-мадьярски.

– Ваши! – весело сказал Сергей. – Ваши.

23 октября 1999 года, суббота, 12-00, Москва.

Виктор Николаевич отложил в сторону папку и задумчиво посмотрел на сидевшего напротив за столом Михаила:

– Итак, мы с вами получили первый урожай и теперь должны решить, что с этим урожаем нужно делать. Ваши предложения?

– Вы снова хотите сверить мои выводы с выводами своих аналитиков?

– Михаил, я хочу услышать ваше мнение, и этого уже должно быть достаточно, чтобы… – Виктор Николаевич замолчал на середине фразы и потер виски.

– Вы этой ночью, похоже, так и не уснули, – констатировал Михаил.

– Не уснул. Этой ночью я пытался представить себе хоть какую-то схему, по которой могут действовать наши противники.

– Враг, – напомнил Михаил.

– Наш Враг, – согласился Виктор Николаевич.

– И что у вас получилось?

– Самое главное – я сделал открытие.

– Да? И какое же? Если не секрет.

– Я понял, что ночью лучше спать. А работать нужно днем и обязательно с перерывом на обед.

– И это правильно, – со знакомыми интонациями произнес Михаил, – и тогда процесс пойдет.

– Пойдет, – кивнул Виктор Николаевич, не переставая массировать виски. – И все-таки я хочу услышать рапорт о ваших, извините, наших достижениях. Чего мы добились и чего, собственно, мы добивались.

– На этот час мы очень шумно, с помпой и «скорой помощью» взяли одного специалиста по терактам. Взяли в Москве. Троих изъяли аккуратно, без брызг. Через одного из них почти мгновенно вышли на торговца оружием в Белгороде. И даже успели дернуть этого торговца. Он сообщил, что завтра утром направляет груз в Украину. Заказчика назвал. Побожился, что отныне будет давать любую нужную информацию. Теперь я хочу связаться с Украиной…

– Зачем?

– Я что, не имею права?

– Я только спросил зачем?

– Пусть машину перехватят они. Сразу на кордоне, на подъезде к Городу. Ну, и пусть походят за заказчиком.

– Кстати, кто значится в документах?

– Фирма «Молот». Вернее, общество с ограниченной ответственностью. Вот пусть коллеги из Украины и покопаются во всем этом, может, нащупают ниточку.

– Вы действительно полагаете…

– Фокус, как мне видится, вот в чем. Наш Враг отчего-то страдает гигантоманией. Его не устраивают одиночные акции. Он готовит массированную атаку, или, во всяком случае, проводит массированную подготовку. И, похоже, его очень интересует обратная связь с нами. Все те, кого мы на сегодняшний день взяли – обыкновенные подставки. Сигнальные ракеты, которые должны будут указывать врагу на направление наших действий. Значит, за ними должен кто-то следить…

– И вы полагаете, что от этих наблюдателей мы сможем протянуть ниточку к заказчику?

– От этих – нет. Разве что, только если нам очень крупно незаслуженно повезет.

– Вы говорите так уверенно, будто уже составили для себя ясное представление о будущих действиях Врага. Поделитесь.

– Я не знаю, как будет действовать Враг. Но могу попытаться представить себе, как бы действовал я, имея подобную задачу и имея почти неограниченные финансовые возможности. Возможность массированного ядерного удара по всей территории России мы с вами вместе отметаем, как совершенно не реальное. Туда же уходит и прямое вторжение вооруженных сил одного или нескольких сопредельных и не очень государств.

Теперь серьезно. Терроризм. Да, возможно, и практически наверняка. Но не как основное направление. Даже если, в самом худшем случае, атомный терроризм, взрыв одной из атомных электростанций, то это не обеспечивает главной задачи Врага. Политический метод? Наверняка, но это не самый быстрый и не слишком эффективный. Экономический? Как? Тоже возможно, но деньги тут понадобятся совершенно нереальные.

– К чему мы приходим в результате?

– В результате мы приходим к невозможности быстрого и эффективного достижения цели, декларированного в информации, полученной через покойного Зимнего. Даже если все перечисленные мной методы будет задействованы одновременно.

– Выходит, мы можем особо не напрягаться, потому, что цель, поставленная неизвестным заказчиком, совершенно недостижима?

– Выходит…

– Но…

– Но у меня такое впечатление, что Враг уверен в обратном. И крепко уверен.

– Из этого следует…

– Из этого следует, что мы чего-то не предусмотрели.

– Или мы чего-то не знаем. Вот вы, например, не упомянули информационные методы. Почему?

– Сам не знаю. Просто не могу себе представить, что в этой области можно сейчас обнародовать такое, чтобы настолько потрясти устои нашего многострадального государства. И на кого должен быть похож тот, кто будет фигурировать в съемках скрытой камерой.

– И тем не менее.

– И тем не менее, я нацелил на отслеживание возможных вариантов небольшую группу аналитиков. С вашего разрешения, – чуть помедлив, добавил Михаил.

– Ну, слава Богу, а то я уже заволновался, как это вдруг и без моего разрешения, – Виктор Николаевич улыбнулся, но через секунду снова поморщился и потер лоб.

– Я могу идти? – спросил Михаил.

– Нет, не можете. Хватит вам все время совать мне свои папочки. Настал мой черед. – Виктор Николаевич выдвинул ящик стола и достал из него с десяток листов, сшитых в левом верхнем углу скрепкой. – Теперь вы почитаете нечто увлекательное. Причем, предупреждаю, читать вы будете здесь и сейчас, выносить сие исследование из кабинета я вам не позволю. И не вздумайте мне рассказывать о своей дикой загруженности. Читайте не торопясь.

23 октября 1999 года, суббота, 11-15 по Киеву, Город.

Как это он сказал? «Тебя, в случае чего, не убьют?». Это в случае чего? И кто должен меня не убить? Или кто не должен меня убить? И кого убить должны?

Я с минуту приходил в себя. Просто не хватило дыхания сразу выматериться. Будто двинули под дых. У меня есть по этой части небольшой опыт, так вот ощущение очень похоже. Воздух из легких улетучивается практически сразу, и ты только и можешь, что пытаться хватить воздуху нелепо открытым ртом. На рыбу, выброшенную на берег, кстати, это совсем не похоже, что бы там ни писали литераторы. Рыба дышит, просто ей вдыхать нечего. А человек, как вот в данном случае я, получает впечатление отсутствия того, чем вдыхать.

– Ты чего? – сделав удивленное лицо, спросил у меня Толик.

Вот именно такого дебильного вопроса мне не хватало, чтобы немного разрядиться. Я, в принципе, не люблю материться. Даже в армии я умудрился сохранять более-менее нормативную лексику полтора года, до тех пор, пока не стал сержантом и заместителем командира взвода. И то только потому, что иначе многие из героических подчиненных просто не понимали, чего я от них хочу.

Мне еще повезло, что рота наша была практически на сто процентов славянской. Бывший мой приятель служил в интернациональном полку, так вот его словарный запас пополнился к дембелю энергичными выражениями двадцати народов нашей тогда еще необъятной родины.

Так что, материться я не люблю, но для Жовнера я сделал исключение. И с наслаждением около минуты тщательно выговаривал все, что мог вспомнить из этой области языкознания.

Толик вначале опешил, потом лицо его приобрело несколько удивленное выражение, а потом он улыбнулся, засмеялся и, наконец, захохотал. Радость, смешанная с восхищением. Мне пришлось замолчать.

– Ну орел! Где учился? А на вид не скажешь…

– На вид, вашу маму… – я начал заводиться снова, но, совершив над собой насилие, заставил себя перейти к сути вопроса. – Что значит – убьют или не убьют. И причем здесь я?

– То, что я сказал, больше ничего. Понимаешь, если кто-нибудь другой наступит крепко мужикам в погонах на мозоль, его могут и пришить. Как там этого паренька звали, которого в Москве лет пять назад подорвали? До сих пор суд не закончился. А тебя нет, не тронут. Это я знаю точно.

Один, два, три, четыре – я считал про себя медленно, регулируя частоту и глубину дыхания, пытаясь не сорваться в истерику.

– Мы же говорили, что я должен придумать содержание. Как это я смогу при этом крепко наступить на ногу генералам?

– Привет, ты же не сможешь просто высосать из пальца штатное расписание российских и украинских дивизий, или вообразить себе планы развертывания и фамилии с именами того и другого генералитета. Тебе понадобиться информация с грифом «для служебного пользования», как минимум. А вот тут на тебя могли бы и наехать. Усек?

– Усек. Только через почему это мы заговорили о самой интересной части нашего договора под конец? И опять таки, отчего это по твоему мнению я такой защищенный?

Жовнер полностью успокоился и заговорил твердо и уверенно:

– Смотри сюда, Саша, в течение первого месяца ты ничем вообще не рискуешь, потому что будешь просто сидеть и ковыряться у себя в носу, придумывая как именно могут поссориться две великие братские державы. Сиди себе, и фантазируй. Когда придет время, ты мне скажешь, какие именно данные тебе нужны, и я их попытаюсь тебе предоставить. Мы даже сделаем так, чтобы ты совсем ничем не рисковал. Всю информацию об Украине ты будешь получать через интернет из России, а о России, понятное дело, из Украины.

Чего-то я еще не сказал?

– Да, ты не сказал, откуда информация о моей исключительности?

– Человек один сказал. Такой человек, которому я верю.

– И что же этот человек сказал? – я придал своему голосу максимальный скепсис, максимальную иронию, на которые только был способен в тот момент. А в голове настойчиво колотилась мысль, кто действительно мог такое сморозить? Кто? Было у меня пара кандидатов на эту роль, но вслух о них я говорить не собирался.

– Какая разница? Просто поверь мне, как я поверил ему. И учти, угроза может и не появиться. Это я так, на всякий случай. И потом, у нас ведь уже демократия и свобода слова. Мы ведь уже цивилизованные люди.

– Ага, – кивнул я.

Помню я, как встретили меня возле дома трое критиков и настойчиво просили пересмотреть выбор тем в моей журналистской деятельности.

Я потер свой замечательный шрам на переносице. И еще я вспомнил мой традиционный ночной кошмар. И то, как мне легко сообщили тогда, четыре года назад, что держали меня в качестве подсадной утки. Кстати, исходя из того, что я журналист.

Жовнер мой жест заметил и замолчал. И это навело меня на еще более грустные мысли. Эта скотина, похоже, великолепно знает об истории происхождения шрама… Черт, совсем с ума сошел. Это ж я писал в своей бессмертной книге.

Дернул меня этот самый черт писать о себе. Это потом уже, после выхода первой книги, прочитал у кого-то из умных людей, фразу о том, что талантливые писатели пишут о характерах, а бесталанные – о себе.

– Давай так, – помолчав, решительно сказал Жовнер, – первый месяц ты отработаешь по любому. Бабки тебе я уже заплатил. Набросаешь сценарий – мы его с тобой перетрем и ты сам решишь, будешь дальше работать или нет. Лады?

– Лады, – неожиданно для себя самого легко согласился я.

Словно жидкой смолой неожиданно залило мои мысли. Как-то все стало безразлично. Я встал, попрощался, вяло пожал протянутую руку. Безразлично.

Еще сегодня утром я уверял себя в том, что возьмусь за эту книгу только для того, чтобы вернуть себе смысл жизни. Только сегодня утром.

Я пешком спустился по лестнице в холл. И снова оказалось, что никакого смысла в этой жизни нет. Снова мне ткнули под нос старую, как мир дилемму: делай что говорят, или сиди без денег и без малейшего шанса эти деньги заработать.

– Саша! – уже на крыльце меня вдруг хлопнули по плечу. Внушительно так хлопнули, от всей души.

Я медленно повернулся. Снова Жовнер.

– Что еще?

– Я забыл, прости. Тебе ведь обещали бабки за сегодняшний разговор. Сотку. Совершенно вылетело из головы. Держи, – Жовнер сунул мне в руку купюру, помахал рукой и исчез за стеклянной дверь гостиницы.

Исключительно порядочный и честный человек. С точностью до сотни баксов. Надо будет где-нибудь достать себе большой портрет Бенджамина Франклина. Великий был человек, на все сто долларов.

Снова слякоть. Снова мокрая гадость с неба. Снова мерзкое настроение. Только на этот раз настроение такое вовсе не из-за отсутствия денег. На этот раз настроение вовсе из-за их наличия.

Хоть волком вой. Хоть шакалом.

Только после того, как в меня врезался второй или третий прохожий, я понял, что предаюсь печальным мыслям стоя посреди ступенек в подземный переход. Совсем плохой стал. Совсем.

Что-то нужно делать, неуверенно сказал я себе, что-то нужно делать. Хорошо, теперь чуть решительнее – что-то нужно делать.

Что-то. Нужно. Делать.

Поговорить с кем-нибудь. У меня, кстати, через полчаса назначена встреча с Игорем Сапожниковым.

«Вы меня понимаете, Александр?» – скажет он, нацелившись своим выдающимся носом мне в лицо, и я его, пожалуй, просто убью. Не пойдет.

Есть еще один вариант – Алиска. Взять и позвонить. И позвать ее в кафе. Хорошая мысль. Давно мы не ходили с ней в кафе. Только вот, суббота и воскресенье у нее святые домашние дни. Мне не удается втиснуться в них. Почти никогда.

К тому же, у меня нет телефонной карточки. Не пользуюсь я телефонными карточкам. Я им не доверяю. И им тоже. Себе я тоже не доверяю. Иногда доверяю Алиске. Значительно чаще, чем себе.

Вязкая смола, покрывавшая мои мысли, стала густеть. Мыслям все труднее и труднее шевелиться. Этот Жовнер, с трудом подумал я, и тут же, всего через пять секунд, заставил себя не думать о нем и о разговоре с ним. А еще через десять секунд, со стремительностью самой быстрой из умирающих от старости улиток, в мое сознание вползла идея купить несколько минут телефонного разговора у стоявших возле телефонов-автоматов ребят. Есть у нас и такая неофициальная услуга, парни, приобретя карточку, разрешают, не безвозмездно, конечно, воспользоваться ею тем, кто очень нуждаются.

И я позвонил.

– Привет, – сказал я.

– Здравствуйте, – сказала Алиска.

– Через сколько ты сможешь быть у «Ключевого слова»? – спросил я.

Пауза. В любое другое время я получил бы совершенно однозначный ответ – в понедельник. Но, видимо, что-то было в моем голосе.

– Через час, – сказала Алиска. – Что-то случилось?

– Ничего, – ответил я. – Ничего. Просто есть повод посидеть в кафе.

Снова пауза. Алиска сравнивала содержание моего выступления с тоном, каким оно было произнесено.

– Через час, – сказала Алиска и положила трубку.

– Через час, – зачем-то сообщил я отключившемуся телефону, расплатился с владельцем карточки и медленно пошел ко входу метро. Нужно просто погулять где-нибудь часик. И вяло шевельнулось в голове, что нужно было назначить встречу Алиске где-нибудь возле ее дома.

Я даже чуть не вернулся к телефонам. А потом махнул рукой. Нормально.

23 октября 1999 года, 10-30 по местному времени, Будапешт.

Возле дома Зеленого было мрачно и суетно. К подъехавшей машине от дома сразу подошли двое крепких решительный парня, а еще один, стоявший возле самого крыльца, поднес к лицу рацию и что-то в нее сказал.

– Тебе чего? – спросил одни из парней у водителя.

Штефан обернулся к сидевшему рядом Сергею.

– Привет, – сказал Сергей.

– Я спросил, какого тебе здесь нужно?

– Мне нужно Горбача. Написать на бумажке? Горбача.

Спрашивавший неуверенно оглянулся на дом. Горбач был вторым человеком после Зимнего, приехавший парень держался уверенно, но имел охранник строжайший приказ никого к дому не подпускать и посылать всех на хрен.

– Подойди сюда, – вежливо пригласил Сергей охранника, опуская стекло со своей стороны.

– Чего? – охранник обошел машину и наклонился к окошку.

– Читать умеешь? – улыбнувшись, поинтересовался Сергей.

И без того не слишком теплый взгляд охранника заблестел ледком.

– Умеешь? Тогда вот почитай, – Сергей поднял на уровень глаз парня свое удостоверение. – Прочитал?

– Прочитал.

– Если ты сейчас не проводишь нас к Горбачу, то тебе придется прочитать, что написано на удостоверении моего местного коллеги и, заодно, узнать, какие полномочия ему предоставила местная прокуратура. Мне кажется, что этот пейзаж здорово украсил бы десяток-другой автоматчиков в масках и бронежилетах. И у тебя есть всего две минуты на то, чтобы сбегать к Горбачу и вернуться сюда. Время пошло.

Охранник, хоть и не выглядел особым интеллектуалом, но смысл сказанного уловил быстро и стартовал сразу, что-то приказав на ходу своему напарнику. Тот попятился от машины и расстегнул куртку.

– Ты умеешь сразу понравиться людям, – негромко сообщил Штефан и достал откуда-то из-под сиденья пистолет.

– А ты умеешь быстро ориентироваться в ситуации. Если они сейчас заметят у тебя оружие, то нам больно будет вспоминать о случившемся.

Штефан что-то прошептал и спрятал пистолет.

– Да не волнуйся ты так, Штефан, сейчас мы войдем в дом, спокойно побеседуем…

Из дома появился невысокий крепыш лет сорока пяти, в темном строгом костюме.

– А вот и Горбач, – удовлетворенно констатировал Сергей.

Горбач, не спускаясь с крыльца, махнул рукой.

– Вот нас уже и приглашают. Пошли.

Сергей вышел из машины, подождал, пока Штефан выйдет тоже, и двинулся к дому.

– Чуть не забыл, – хлопнул себя по лбу Сергей и обернулся к охраннику, оставшемуся у машины, – там, в багажнике – человечек. Вы его аккуратно занесите в дом. Только очень аккуратно, у него головка бо-бо.

– Здравствуй, Горбач, – сказала Сергей, – меня зовут Сергей, фамилия моя Алексеев и я один из тех, с кем вчера встречался Зимний.

– Здравствуй, – Горбач не протянул руки, как, впрочем, и Алексеев.

– Нам нужно поговорить.

– А если мне не нужно?

– Тогда у тебя начнутся проблемы. Это ничего, что я слишком резко говорю?

– А если проблемы начнутся у тебя?

– Тогда твои проблемы тебя просто задавят. Может, в доме поговорим? Или ты хочешь, чтобы я тебя дерьмом поил при свидетелях? – Сергей улыбнулся.

– Добро пожаловать, – горбач отошел в сторону, пропуская Алексеева и Штефана.

– Я тут твоих красавцев попросил достать из машины местного пацана. Ты уж распорядись сунуть его в надежное место, лучше без окон, нам с ним еще нужно поговорить.

– Нахрена мне ваши дела?

– Наши общие дела. Или ты не хочешь знать, кто грохнул Зимнего?

23 октября 1999 года, суббота, 13-00, Москва.

– Я надеюсь, что это того стоило, – сухо заметил Михаил, откладывая в сторону листки бумаги после того, как трижды перечитал их.

– Что вы имеете ввиду, Миша? – холодно спросил Виктор Николаевич. Все время, пока Михаил читал, Виктор Николаевич спокойно рассматривал его. Молча. И это несколько нервировало Михаила.

– Я надеюсь, что то, как я блестяще исполнил роль зарвавшегося мальчишки, принесло какую-нибудь пользу лично вам, или хоть кому-нибудь.

– Принесло. Вам, например, Миша. Вы отчего-то совершенно забыли о командном методе соревнований. Что за привычка выступать вне зачета?

– Я должен это понимать как пролог к разговору об отставке?

– Отнюдь. На меня и на еще некоторых людей ваши действия произвели очень сильное впечатление. Умудриться создать свою собственную организацию, да не просто организацию, а организацию международную… Блестяще! И эффективную, заметьте. Особенно нас покорил ваш метод самофинансирования. Просто шедевр, – Виктор Николаевич несколько раз бесшумно хлопнул рукой о руку. – Примите эти овации как знак моего искреннего восхищения. А теперь от лирики к делу.

Михаил невесело усмехнулся.

– Не нужно так расстраиваться, Михаил. На самом деле я вас заподозрил почти сразу после окончания той самой операции в девяносто пятом. Слишком уж кстати подвернулась та ваша промашка для того, чтобы вы не смогли занять место моего зама. Вы не захотели терять самостоятельность?

Михаил снова улыбнулся.

– Вы тогда меня очень огорчили, Михаил. Я тогда даже на минуту поверил, что вы способны так ошибаться, настолько позволить гуманизму искалечить вашу карьеру.

После выхода в свет той книги я действительно серьезно рассматривал возможность вашей полной отставки. И, кстати, было у меня сильное желание разобраться с вашим протеже. Но вы все очень аккуратно организовали. Все так обставили, что разбираться с ним выходило слишком накладно и для нас, и для украинской стороны. И было принято решение сделать вид, что ничего особенного не произошло, что утечка информации если и имела место, то не очень существенная.

А вас, в качестве наказания, на целых три года отправили на оперативную работу. Чего вы и добивались. Так?

– Так.

– Одновременно с этим, или почти одновременно, некоторые из ваших украинских коллег, и не только украинских, произвели подобные же демарши в своих структурах. С теми же результатами. Со мной, кстати, консультировались и по поводу вашего журналиста. И согласились с моим решением его не трогать. Как видите, и нам не чужд гуманизм.

– Если его нарушение вам обойдется слишком дорого.

– Это естественно. Я все время ожидал, когда вы, наконец, проявите себя. Ожидал, ожидал, и, наконец, дождался.

– Мы строили, строили и, наконец, построили! – продекламировал Михаил.

– Именно. И вот что я вам в результате скажу, Миша. Для решения нестандартных задач нужны нестандартные методы и нестандартные инструменты. Ни я и никто другой, по моим сведениям, не ставил себе задачей отследить всю вашу организацию и вычислить всех ее членов. По вполне понятным причинам мы даже не сможем устраивать чистку наших рядов, как в тридцать седьмом. Я ставлю условие. Вы должны продемонстрировать свою эффективность в «Армагеддоне», и я лично выступлю в вашу поддержку.

Если вы не справитесь, Миша, то и здесь, и в Украине, пройдет цепочка увольнений, выходов в отставку, а в некоторых случаях – несчастных случаев и самоубийств.

– Веселая перспектива.

– Очень. Но честная, что в наше веселое время уже само по себе большое достижение. Просто гигантское.

– Почему возник этот разговор именно сегодня? Или секрет?

– Никаких секретов.

– Почти никаких, – поправил Михаил.

– Почти никаких, – согласился Виктор Николаевич.

– Так что же случилось?

– Мы этой ночью провели нечто вроде командно-штабных учений. И пришли к неутешительному выводу, что не готовы к «Армагеддону». Приблизительно об этом же думали вы, когда решили создавать свою организацию. Так?

– Приблизительно.

– Я не буду демонстрировать вам досье на очень многие ключевые фигуры в правительстве, армии и в нашей собственной структуре. Они уязвимы. Уязвимы настолько, что достаточно только чуть надавить на них, чтобы заставить работать на кого угодно.

– Некоторые из них это уже пробовали, – заметил Михаил.

– Или пробуют сейчас. И мы стоим перед очень грустным выводом, – Виктор Николаевич подождал немного вопроса от Михаила, потом тяжело вздохнул и продолжил, – не исключено, что кто-то почти на самом верху уже получил предложение о сотрудничестве. И любая информация будет немедленно уходить к Врагу. Таким образом, мы проиграем в самом начале. Вот почему наш разговор произошел именно сегодня.

– Или грудь в крестах…

– Или голова в кустах, – Виктор Николаевич взял отложенную Михаилом стопку бумаг, аккуратно вытащил из бумаги скрепку и сунул листки машину для уничтожения документов. – Вот такие пироги, Миша.

– Я могу действовать…

– Как вам будет угодно. Учтите, если вы слишком плотно подойдете к Врагу, по вам ударят уже с нашей стороны.

– Могут ударить…

– Ударят, Миша, ударят. И самое грустное будет в том, что и я приму в этом участие. Скажу даже больше, вы и ваша организация будете объявлена союзником Врага, и на вас будет повешена ответственность за саботаж. Если вы проиграете.

– Сколько человек знает о нашем разговоре?

– Трое.

– Вы, Игорь Петрович и?..

– Не ваше дело, Миша. Нужно хотя бы во время таких неприятных разговоров сохранять иллюзию субординации.

– Хотите честно, Виктор Николаевич?

– Не хочу, тем более честность – не ваш конек. Как, собственно, и не мой.

– Ладно, пусть с той долей честности, которую мы можем себе позволить. После таких разговоров как этот, субординация и дисциплина совершенно уходят из отношений. Штрафные батальоны не пели патриотических песен и в атаку ходили с матом, а не с криком «За Родину».

– Мне очень жаль, Миша, но свой батальон вы поведете именно за Родину, хоть и без крика.

– Давно не писал я слова «Родина» с большой буквы, – сказал Михаил.

– Цитата?

– Из ненаписанного. Какие будут распоряжения?

– Приступайте, Михаил и, поскольку вам понадобится свобода действий, езжайте немедленно на Украину…

– В Украину. Они очень обижаются, когда кто-то норовит приехать «на» а не «в».

– Езжайте в Украину, там, кстати завтра утром предстоит задержание груза с оружием из Белгорода от вашего торговца. Место вашего постоянного официального обитания – старая база возле границы.

Вот там и расследуйте цепочку поставок, заказчиков и тому подобное. Ведь именно этого от нас ждет Враг. А мы будем здесь активно изображать идиотов, тянуть лямку и обезвреживать «кротов», реальных и потенциальных. Время от времени я буду вызвать вас для совещаний. Ваша задача искать источник угрозы. А наша – пресекать и предотвращать. Счастливого пути!

– Скатертью дорога. В таких случаях говорят – скатертью дорога.

Виктор Николаевич встал, протянул руку:

– Удачи вам, Миша.

23 октября 1999 года, суббота, 11-15 по местному времени, Будапешт.

Общий язык с Горбачом удалось установить почти сразу. Горбач, во-первых, не хотел ссориться с местными властями, во-вторых, не хотел ссориться с родными спецслужбами, в-третьих, не хотел уйти вслед за Зимним.

Установить, кто и зачем отправил Зимнего на тот свет, было важно и для Сергея, и для Штефана, и для Горбача.

Установив общность интересов, высокие соглашающиеся стороны решили не откладывать дел в долгий ящик и начать свое сотрудничество с допроса мадьяра, покушавшегося на Сергея. Прежде чем дать на это согласие, Штефан несколько минут беседовал с кем-то по сотовому телефону, потом кивнул – можно.

Пленный крепился недолго. Два звероподобных молодца, которых взял с собой в гараж Горбач, пристегнули мадьяра наручниками к водопроводной трубе и отошли в сторону.

Горбач подошел к нему и тихо что-то сказал. Мадьяр вздрогнул, быстро взглянул на Сергея и покачал головой. Горбач не стал настаивать, выпрямился и поманил пальцем одного из зверей. Тот подошел, дружески похлопал сидящего на полу по щеке и вынул из кармана брюк полиэтиленовый кулек.

Сергей отвернулся. Следом за ним отвернулся Штефан. Вытащил пачку сигарет, протянул Сергею. Сергей взял сигарету и, доста из кармана зажигалку, прикурил сам и дал прикурить Штефану.

За спиной послышалась какая-то возня, невнятные возгласы.

Потом опять заговорил Горбач. И снова шорох кулька и суета.

Что-то хрустнуло, раздался крик, быстро перешедший во всхлип. И пленный заговорил, громко и торопливо.

Штефан быстро обернулся, подошел к сидящему ближе. Сергей аккуратно загасил окурок и бросил его в мусорное ведро. Он не особенно высоко оценивал свои познания в мадьярском языке, а допрашиваемый говорил слишком быстро и невнятно.

Несколько раз его монолог перебили своими вопросами Штефан и Горбач. Бедняга ответил на все вопросы без запинки.

– Можно идти, – сказал Сергею Горбач, – тут все более-менее ясно. Их послал наш основной конкурент из местных, Иштван – Зверь. Зачем – парень не знает. О Зимнем узнал из утреннего выпуска новостей. Больше ничего не знает. Что дальше?

– Не знаю, – пожал плечами Сергей, когда они поднялись в бывший кабинет Зимнего.

Штефан промолчал.

– Прикажете ехать к Зверю? – поинтересовался Горбач, – так я приказа не исполню. То, что тебя хотели грохнуть – меня и моих ребят не касается. А имеет Зверь отношение к смерти Артема – не знаю. И пока не узнаю – с места не сдвинусь. И так, дай Бог, чтобы Зверь на меня не обиделся за этого, – Горбач ткнул пальцем в сторону гаража. – Пить будете?

– Не хочу, – Сергей покачал головой.

– Смотри… А ты? – Горбач посмотрел на Штефана.

– И я не хочу.

– Тогда я сам, – Горбач подошел к бару, налил себе водки. – Знаешь, что меня больше всего удивило, когда я в Венгрию приехал? Как они нашу сорокаградусную называют. Компот. У них своя по пятьдесят градусов.

Горбач выпил.

– А кто, по-твоему, мину Зимнему подложил?

– Кто-то из наших. Нашлась падла.

– Кто?

– Если бы я знал – уже на куски порвал бы. Кто-то из близких. Может даже кто-то из тех вон, – Горбач указал пальцем в окно и охнул, роняя стакан.

Сергей и Штефан одновременно посмотрели в окно. Все было по прежнему, пустая мокрая улица, их «вольво» напротив дома. И даже два охранника возле машины. Только охранники лежали. Один на спине, другой, согнувшись, на боку.

Горбач достал из-под пиджака пистолет, щелкнул затвором. Одновременно тоже самое проделал Штефан. Сергей немного растерянно посмотрел по сторонам – у него оружия не было.

– »Помпу» возьми за диваном, – приказал Горбач, и, держа под прицелом дверь, снял телефонную трубку с аппарата. – Не работает, блин.

Штефан переложил пистолет в левую руку, правой достал из кармана сотовый телефон, набрал номер и спокойно назвал несколько цифр.

– Через десять минут, – спрятав телефон, сказал Штефан Сергею.

– Это еще дожить нужно, – усмехнулся Горбач, – как думаете, это за мной или за вами?

– За нами всеми, – успокоил его Алексеев.

За дверью кабинета, в коридоре, что-то скрипнуло. Сергей прижался спиной к стене возле двери и поднял ружье стволом вверх.

Еще девять минут, подумал Сергей, глянув на часы. Целых девять минут.

Когда за дверью загрохотал автомат и полетели щепки, Сергей передернул затвор ружья и присел. Горбач усмехнулся и поднял пистолет, по-киношному взяв его двумя руками. Штефан левой рукой швырнул стул в окно.

Автомат в коридоре замолчал, раздался чей-то возглас. Потом в дыру, образовавшуюся на месте дверного замка, влетела граната. Сергей замер.

Штефан сделал два легких шага и пинком, как футбольный мяч, отправил гранату в окно, на улицу.

Через три секунды за окном рвануло.

Сергей, упав на бок, дважды выстрелил в дверь. Потом еще раз. Ружье, как оказалось, было заряжено картечью, и дверь просто вынесло в коридор. Над головой у Сергея несколько раз выстрелил пистолет Горбача, крикнул Штефан.

В коридоре что-то шевельнулось, и Сергей нажал на спуск. Крик. Потом грохот, будто кто-то опрокинул мебель.

Алексеев выкатился в коридор, и, заметив силуэт в конце коридора, выстрелил еще раз. Все, в ружье было только пять патронов.

В коридор вылетел Штефан, ударился плечом о стену, и, прежде чем остановился, успел выстрелить три раза. Сергей огляделся, но оружия на полу не было. Убитый лежал дальше по коридору.

Автоматная очередь со стороны лестницы прошла слишком высоко, со звоном разлетелся светильник под потолком. Следующая очередь прошла ниже. Штефан вскрикнул, его развернуло и бросило на пол.

Пистолет вылетел из руки.

Автомат ударил снова.

Сергей вцепился в руку Штефана и заполз обратно в кабинет, волоча мадьяра за собой.

Горбач, не высовываясь в коридор, выстрелил два раза наугад. Ему ответил автомат.

– Если снова начнут бросать гранаты, – крикнул Горбач, – нам кранты. Как там венгр – живой?

Штефан застонал.

– Живой, – сказал Сергей.

– Глянь в окно, чтобы нам чего-нибудь с улицы не бросили, – сказал Горбач и опять дважды выстрелил в дверь.

С улицы донесся визг тормозов, крики.

– Помоги мне встать, – попросил Штефан.

Сергей взял его подмышки и подтащил к окну.

– Что там? – спросил Горбач, не отходя от двери.

– Подмога прибыла, – сказал Сергей, не испытывая ни радости, ни облегчения.

Горбач подождал несколько секунд, прислушиваясь, потом аккуратно обтер свой пистолет носовым платком и осторожно выбросил пистолет в коридор.

– Смотри, если спросят, мы стреляли только из «помповика», он зарегистрирован. Слышал, венгр?

– Да, – сказал Штефан, – только допросов не будет…

– На всякий случай.

Прибывшие оперативники из нападавших живыми взяли троих. Двое были местными, третий – один из охранников Зимнего. Кроме Горбача и Сергея, в доме не выжил никто. Прикованный к трубе в гараже был убит одной очередью с обоими помощниками Горбача.

Штефана перевязали и отправили в госпиталь. Перед отъездом он подозвал к себе Сергея:

– Сейчас тебя отвезут в ваше посольство. Через двенадцать часов ты должен убраться из Венгрии ко всем чертям.

– У меня твоя Венгрия знаешь, где сидит?

– Проклятый шовинист, – сказал Штефан.

– От националиста слышу, – ответил Сергей.

– Коммунист недобитый, – сказал Штефан, протягивая руку.

– Сам-то, небось, в Союзе образование получал? – спросил Сергей, отвечая на рукопожатие.

– Под Москвой.

– Научили вас на свою голову. Лечись давай.

– Убирайся домой!

Штефана увезли. Вежливо предложили Сергею следовать к подъехавшей машине.

– Таки Зимним занимался Зверь, – сказал вдогонку Сергею Горбач.

– И что?

– Я помню, что ты хотел узнать.

– Тогда – пока. – Сергей, не оборачиваясь, прошел к машине.

Хватит, наездился по заграницам, пора домой.

23 октября 1999 года, суббота, 12-30 по Киеву, Город.

Вообще-то это оформленное по западному образцу кафе называлось не «Ключевое слово». На вывеске значилось «Анис», но рука дизайнера придала буквам такое хитрое очертание, что вначале лучшими представителями нашей команды кафе было переименовано в «Анус», а затем, после одного из турниров, получило подпольное название «Ключевое слово», с нашей точки зрения, синонимичное.

Во всяком случае, описывая какое-либо неприятное для нашей команды положение, мы теперь говорим, что находимся глубоко в ключевом слове. И ужасно смеемся при этом.

Мы вообще, собравшись в полном составе, обычно редко ведем себя серьезно. И очень редко наши шутки можно назвать приличными или повторить вслух в приличном обществе.

Кафе связано для меня с воспоминаниями скорее приятными, чем грустными, поэтому, наверное, я и назначил Алиске встречу здесь. Пока я ехал в метро, пока гулял по улицам и пока сидел в кафе, дожидаясь, как обычно, опаздывающую Алиску, мысли мои немного посветлели и оживились.

В кафе было как всегда людно. Я оккупировал маленький столик в самом углу, возле второго, вечно закрытого входа. Передо мной стояла чашка чая, которая должна была примирить обслуживающий персонал с моим пребыванием в кафе.

Что со мной происходит? Или нет, точнее, что происходит вокруг меня. Ко мне обратился неизвестный мне человек и предложил работу. Бывает.

Этот человек сообщил, что знает обо мне нечто, что заставило его ко мне обратиться. Все может быть.

Этот человек действительно знает обо мне то, чего в принципе знать не должен. Это уже неприятно. Совсем неприятно. Он неприятно близко в разговоре со мной топтался вокруг того, что должен был знать только я и еще два человека. Но эти люди вряд ли стали бы действовать через посредников. Или все меняется в этом мире?

Вон даже мой чай остыл. Льдины в нем еще не плавают, но все идет к тому.

Появился у меня соблазн просто встать сейчас с металлического стульчика, на котором я сейчас сижу, и отправиться позвонить кому-нибудь из этих двух моих знакомых. Или даже обоим сразу. И задать обоим вопрос, мол, кто из вас, козлов, растрепался так? И напомнить, что я свою часть нашего джентльменского договора выполнил. И собираюсь выполнять и впредь.

А если меня просто купили? Просто наехал на меня шустрый Толик в сопровождении проницательного Фокина… Зачем? Достаточно было просто заказать мне роман, не начиная рассуждать о реальных персонажах моей первой книги, и о потенциальной угрозе для других авторов подобной писанины. И эти еще рассуждения на счет секретных военных документов…

Твою дивизию! Спокойно, Саша, не нужно так нервничать. Просто спокойно подумайте, а не хотят ли через вас обнародовать какую-нибудь пакость о потенциальном противнике?

Или все-таки, не перевелись среди конкретных пацанов мечтатели, желающие зарабатывать по-европейски, шумно и красиво? У меня слишком мало информации чтобы делать выводы. В конце концов, выходит, что Жовнер предложил самый оптимальный вариант. Месяц я покопаюсь, прикину так и так, а потом уже и решу…

Все это слишком напоминало сделку с самим собой, но не мог я просто вот так взять и отказаться от заработка. Не мог.

В кафе вошла Алиска. Я встал и помахал ей рукой. Она улыбнулась и стала протискиваться между столиками, стульями и посетителями.

Пока она шла ко мне, я успел вдруг подумать, что не стоит втягивать ее в свои тягостные размышления. И уж тем более не стоит ей рассказывать о всех моих приключениях четыре года назад. У нее и своих проблем хватает. Мне, конечно, очень хотелось поплакаться ей в жилетку, но вместо этого я заулыбался еще шире и поцеловал ее в щеку. Как обычно она опустила голову и я, как обычно, чуть не чмокнул ее в ухо.

– Что случилось? – спросила Алиска.

– У нас праздник, – натурально радуясь, сообщил я.

– Что случилось? – еще раз спросила Алиска, но уже немного спокойнее.

– Мы с тобой нашли работу.

– Какую и где? – уточнила Алиска, отдавая мне плащ и усаживаясь за столик.

– Нам заказали книгу.

– Это ВАМ заказали книгу.

– Нам, я тебя тоже беру на работу.

Алиска скептично улыбнулась. У нее очень славно получается скептическая улыбка. У нее вообще очень славно получаются улыбки, кроме тех случаев, когда она улыбается демонстративно и мне назло. Но это, слава Богу, бывает редко.

– И о чем книга?

– О войне между Украиной и Россией.

– Что я могу написать об этом?

– Почти тоже самое, что и я.

– Веселое начало.

– Зато я получил аванс. И даже смогу вернуть тебе твои сто долларов, – я полез в карман.

– А они тебе самому не нужны?

– Нет, мне дали очень много денег. Настолько много, что я могу угостить тебя чем-нибудь.

– Даже мороженным со сливками? – изумилась Алиска.

– Даже. И смею тебя заверить, что жизнь прекрасна.

– Тогда зачем так нервничать?

– А я разве нервничаю?

– Еще как. Рассказывай, что произошло.

И я стал рассказывать. Естественно не все. Адаптированный вариант моей беседы в «Туристе». Я рассказывал очень искренне и правдиво. Настолько искренне и правдиво, что Алиска мне поверила. Кажется.

Потом мы ели торт, пили чай и болтали. Я строил планы на будущее. Алиска не мешала мне их строить, иногда даже подыгрывала.

Я прочитал у кого-то из классиков: «Они просто пили чай, а в это время рушились их судьбы «.

Мы просто пили чай.

Глава 3.

24 октября 1999 года, воскресенье, 8-00 по Киеву, российско-украинская граница, район Города.

«Газель» прошла таможенный контроль быстро, как на российской стороне, так и на украинской. Водитель даже не выходил из кабины – все переговоры с официальными лицами проводил сопровождающий.

Обменявшись несколькими фразами с таможенным начальством, сопровождающий аккуратно клал на стол конверт, который таможенник так же аккуратно клал в карман мундира.

Диалоги на российской и на украинской стороне практически не отличались друг от друга, только денег в украинском конверте было немного больше – во-первых, ввоз всегда дороже, а во-вторых, на Украине таможенники привыкли брать больше. Как, впрочем, и милиционеры на приграничном посту ГАИ.

Капитан милиции получил свой конверт, отошел в сторону, пересчитал купюры, удовлетворенно улыбнулся и кивнул старшине. Тот дружелюбно кивнул водителю «газели» и разрешающе махнул палочкой.

– Новенькие. – сказал водитель, когда пост ГАИ скрылся за поворотом.

– Что?

– Новенькие все на посту. А по расписанию должны были стоять другие. Прикормленные.

Сопровождающий почесал бровь:

– Мало ли что. Может, их на взятке застукали.

– Может. Тогда почему эти так спокойно взяли бабки?

– А чего им бояться? Два раза подряд не проверяют. Кроме того, если у этой братии кого и ловят, то только для галочки в отчете. Борьба с коррупцией.

Водитель одной рукой достал из «бардачка» пачку сигарет, губами зацепил одну, пачку бросил назад, из нагрудного кармана вынул зажигалку. Прикурил.

– Не знаю. Почему нас не предупредили о смене?

– Не сочли нужным.

– Не сочли… – протянул водитель и нажал на тормоз, – твою мать!

Сразу за поворотом почти поперек дороги стоял грузовик. На борту фургона сквозь грязь проступала какая-то красная надпись.

«Газель» чуть занесло.

– Что там у него?

– А черт его знает, – водитель снова выругался.

– Давай… – начал сопровождающий, но договорить не успел – возле обоих дверец кабины, как из-под земли, выросли силуэты.

– Сразу договоримся, – сказал один силуэт, – это не ограбление. И если что – мы имеем разрешение стрелять на поражение. Как информаторы вы нам не слишком нужны.

Говоривший сделал паузу, давая возможность сидевшим в кабине обдумать информацию.

Грузовик, перекрывавший дорогу, медленно отъехал к обочине.

– Сейчас вы аккуратно выйдете из машины и перейдете в наш транспорт. Возражения есть?

Водитель молча покачал головой.

– Это хорошо. Просто замечательно. Погода мерзкая, настроение плохое, лучше не нервничать.

Возле «газели» остановился микроавтобус «скорой помощи».

Водитель и сопровождающий медленно, постоянно держа руки на виду и старательно избегая резких движений, выбрались на мокрый асфальт дороги.

Место водителя занял один из подошедших, и «газель» уехала.

– Прошу в карету.

В «скорой помощи» сидели три человека. Они пристегнули взлезших в салон наручниками к скобам на стенке.

Дверца закрылась. «Скорая помощь» развернулась и поехала в сторону границы.

– Какого?.. – начал было сопровождающий.

– Такого, – оборвал его водитель, – у «скорой» российские номера.

Сопровождающий закрыл глаза.

Майор милиции Павел Ковальчук проводил взглядом «скорую помощь», махнул рукой водителю грузовика. Грузовик мигнул фарами и уехал.

С проселка медленно выползла жигулевская «восьмерка».

– Домой! – сказал Ковальчук, усаживаясь на переднее сидение, – Гони, Игорек.

– Вот сейчас все брошу, – ворчливо сказал Игорек.

– Не рычи, жизнь – прекрасна.

– Пока доберемся до Города…

– Зато как прошла операция!

– О которой все равно никто не узнает.

– Славы захотелось, ваше благородие?

Игорек хмыкнул.

– Вот и я говорю, лучшей наградой для нас будет сознание выполненного долга.

– Звучат фанфары и твоему бескорыстию аплодируют толпы девушек.

– Толпы красивых и доступных девушек.

– Девушек на халяву! – Игорь засмеялся.

– Ты, извозчик, прекрати ржать, а лучше погоняй.

– Я же сказал – сейчас все брошу.

Со стороны границы подъехала тридцать первая «волга».

– Пока ты занимался пересадкой клиентов, нам позвонили и просили обождать. Сказали – твой знакомый.

Ковальчук вылез из машины.

В «волге» открылась дверца, и навстречу Павлу вышел молодой мужчина лет тридцати пяти в черном модном плаще.

– Здравствуй, Паша!

– Здравствуй, Миша.

– Хорошо выглядишь.

– Куда уж нам, провинциалам, до столичных заграничных штучек.

Михаил поднял воротник плаща и медленно пошел вдоль дороги:

– Нужно поговорить.

– Весь внимание!

– Ты как, с тем журналистом еще общаешься?

24 октября 1999 года, воскресенье, 10-00 по Киеву, Город.

Плохие привычки приходят быстро и остаются надолго. Чтобы избавиться от некоторых не хватает целой жизни. И, пожалуй, одной из самых вредных привычек является привычка лежать утром в постели и размышлять о своих вредных привычках. Не испытывая, кстати, при этом, никаких угрызений совести.

Я привык вставать поздно. Мои родственники перестали даже пытаться будить меня рано. «Я сам встану», отвечаю я на вопрос, во сколько меня будить. И встаю. В конце концов, обязательно встаю.

Но не раньше, чем включу телевизор и пощелкаю кнопками пульта.

Это еще одна вредная привычка, лежать на диване или сидеть в кресле и бездумно переключать каналы. Я даже фильмов не могу смотреть, не переключив несколько раз телевизор.

Читать не хотелось. Совершенно. Писать – еще меньше. Как бы ни волновался накануне, после спокойной ночи всегда наступает расслабление. Утро вечера, как известно… Хотя, вот тут меня немного смущает одна тонкость. Ведь мудреный – это значит трудный, непонятный. И если утро вечера мудренее, но никак не легче, а, скорее, наоборот. Мудренее.

Все-таки сказывается иногда высшее филологическое образование. С каждым разом все реже и реже.

Я, не отрывая головы от подушки, нашарил на книжном шкафу пульт и включил телевизор. И тут же выключил его. Забыл, что у нас в разгаре избирательная кампания. Смотреть, конечно, телевизор иногда можно, но очень и очень аккуратно. Чего только сейчас не услышишь. И что самое смешное, выборы у нас, а достается России.

«Вы хотите, чтобы и ваши дети гибли в горячих точках? « – спрашивают нас с телеэкрана и тут же дают понять, за кого нужно голосовать, чтобы этого не было. Политика. Кто больше выльет дерьма. Куда смотрит партия зеленых? Хотя и о зеленых уже рассказали, что их создатель и главный спонсор в Украине, решая, в какую партию вкинуть деньги, подумал, что раз уж вбрасывает «зеленые», так пусть и партия будет зеленых.

И совершенно невозможно понять, правда это или вымысел. Левые кричат, что на избирательных участках будет подтасовка, правые утверждают, что левые приведут народ к голоду, а мне как-то на это наплевать. Не на то наплевать, что нас приведут к голоду. Наплевать на то, кто конкретно будет сидеть на самом верху.

Чем дольше я живу, тем меньше уважаю народных избранников. И в этом я не оригинален.

Когда-то, уже достаточно давно, занес меня черт независимым наблюдателем на избирательный участок. И получил я там аллергию на всю жизнь. Для начала нас всех позвали посмотреть, как будут открывать урны для предварительного голосования. Все было как в цирке. Печать целая, веревочка не порвана. Все нормально.

Председатель комиссии при всех, нарочито торжественно, вскрыла предварительную урну и высыпала бюллетени в урну основную, которую потом опечатала. Все остались довольными. Только потом до меня дошло, что листки бумаги со свободным и тайным волеизъявлением народа были просто вбиты в урну, спрессованы так, что даже не сразу выпали наружу. Это ж как их через щель в крышке так умудрились натолкать?

Поэтому я почти не удивился, когда в три часа пополудни стало известно, что у тогдашнего мэра уже начали отмечать победу. А народ все голосовал и голосовал. До восьми часов вечера.

Больше в политику я играть не собираюсь. Я собираюсь писать книгу о войне между Украиной и Россией.

Я вылез из постели, сложил белье в диван. Оделся. Теперь можно неторопливо умыться и принять завтрак. Это приятно уже не только потому, что я вообще люблю поесть, а еще и потому, что, наконец, я выполнил свою функцию добытчика. До сих пор неприятно вспоминать, как был на содержании у сестры и матери.

После завтрака я томно прошествовал в свою комнату. Сашка куда-то ушел, сестра на работе, мама читает. Замечательно. Итак, война между Украиной и Россией.

Я сел за стол и задумчиво посмотрел в пространство. И что дальше? Не писать же о том, что Россия все-таки вспомнила о своих территориальных претензиях и бросила бронированные колонны к матери городов русских.

Чтобы колонны бросить, их для начала нужно собрать и подтянуть. И тут же все средства массовой информации начнут орать о том, что Россия начала переброску войск. Зачем? И Украина немедленно обратится к мировому сообществу, а мировое сообщество немедленно надавит на Россию, а внутренние российские правозащитники немедленно начнут давить на Президента, а Президент… А какого черта президент вообще затеет эту бессмысленную войну.

Да. В смысле, хорошо придумал Жовнер. Напишите мне книгу про войну. Понятно кто против кого, но ради чего? До вопроса «Как именно?» дело не дошло.

Между прочим, не я один такой умный. В Росси, у фантастов ближнего прицела, стало модным вспоминать именно российско-украинскую войну. И, минуя причины и следствия, сразу сообщать, что российский летчик героически сжег недостроенный авианосец «Гетман Мазепа» прямо на стапеле.

Писатель явно прикалывается. Жаль, что я у него лично не спросил, когда была возможность. Кстати, кстати, кстати, а ведь у него же, в другом романе, не менее фантастическом, один из персонажей разрабатывает с украинской стороны планы отражения российской агрессии. Ай-да господин Лукьяненко! И снова он, и снова в фантастике. Далекое будущее, далекая планета иммигрантов с Земли. Планета под названием Новая Украина, или Сальный хохолок. Экспортирует исключительно сало.

Это что же такое получается? Не любят нас, независимых украинцев, в проклятой России? Может, мы им за это наваляем?

Наш президент материт по телефону ихнего президента, а потом выбрасывает на Кремль воздушный десант. Национальные гвардейцы с радостным гиканьем режут кремлевский гарнизон, выполняя вековую мечту всяческих заговорщиков. Бред собачий.

Я включил компьютер. Чего же это мне казалось, что самым трудным будет борьба с собой, страх перед неприятностями. Фигушки. Ты вначале придумай. Придумай. Пока мой девяностый пентиум трещал, запускаясь, я прошвырнулся по ящикам письменного стола и нашел карту Украины.

Попробуем по-другому. Итак, имеем государство с населением в пятьдесят два миллиона. Не слишком благополучное государство, чтобы не сказать большего. С разлагающейся армией и умирающей экономикой. Вроде бы, завоевывай на здоровье.

На роль завоевателя можно выдвинуть другое государство, с населением в три раза большим, с армией более численной и промышленностью… Такой же умирающей. Уберем причины войны, отбросим подготовительный период. Что мы имеем дальше?

Я внимательно смотрел на карту, так внимательно, будто надеялся, что вот сейчас на ней покажутся стрелки и кружочки, обозначающие соединения и направления их главного удара. Надписи на карте так и не появились.

Слабо! Попытаемся придумать сами. Вот если Россия шандарахнет через границу сразу на Город, потом, прикрыв правый фланг Днепром, двинется через Днепропетровск к Запорожью, а с востока введет свои дивизии в Донбасс, то почти вся левобережная Украина окажется под контролем.

Какой я молодец! Замечательная, между прочим, идея. Ею уже однажды Жуков воспользовался, в тысяча девятьсот сорок третьем году. Проклятые оккупанты так и не смогли ничего толком противопоставить Жукову, пока не попытались закрепиться на Днепре.

К карте Украины я добавил том Военной энциклопедии, повествующий об освобождении Украины. Значит, если начать в августе, то к ноябрьским праздникам можно войну закончить. Взятием Киева.

Я повертел в руках ручку. Шариковый «паркер», память о шикарной работе в шикарной республиканской газете. Замечательно выходит.

Левобережная Украина, во-первых, не слишком национально сознательна, во-вторых, пока еще остается самым промышленно развитым регионом Украины. Пал левый берег, пала Украина.

Ведь как специально поделена страна на две части Днепром. Как специально.

Зазвонил телефон.

– Да?

– Доброе утро!

– Привет, Олег, – это капитан нашей команды, Олег Кулинич, единственный из моих знакомых чиновник среднего звена.

– Ты помнишь, что мы сегодня собираемся у меня?

– Помню, – соврал я, потому что начисто забыл о встрече. – Во сколько?

– В три, у нас.

– Понял, буду.

– Ну, пока.

– Пока, – я положил трубку и выдернул телефонный шнур из разъема.

Мне нужно работать, а не по телефону говорить.

Итак, август. На рассвете… Или даже лучше перед рассветом.

Внезапный огневой налет. Взрывы, паника, хаос. Огонь ведет артиллерия, накрывая заодно со складами и расположение войск ПВО. Насколько я себе представляю, дислокация Украинских войск приблизительно та же, что и войск Советской Армии.

Описание артналета можно взять из любой книги о войне. Особое внимание тому, как героически будут гибнуть в огне отважные танкисты танковой дивизии, стоящей в сорока километрах от Города.

Рвутся снаряды, взлетают на воздух склады и боксы с техникой, горят казармы. А потом на бреющем появляются вертолеты и штурмовики. А на военные аэродромы возле Города высаживаются десантники, а в аэропорт прибывают самолеты военно-транспортной авиации с войсками, а по железной дороге к Городу подходят эшелоны с боеприпасами, горючим и новыми войсками, а…

К вечеру Город занят. Потерь среди населения почти нет, потому что боев за Город не будет. Не будет.

А танки на большой скорости идут по трассе к Днепропетровску. Трасса ровная, некоторое время сможет выдержать движение механизированных колонн. Три часа. Четыре – и танки входят в Днепропетровск. Мосты уже захвачены десантниками и спецназом. Быстро разворачиваются средства ПВО, чтобы отразить возможные удары с воздуха.

Российская авиация перебазируется на украинские аэродромы, и механики обнаруживают знакомую технику и снаряжение, предназначенные для обслуживания одинаковых самолетов. Подходят даже боеприпасы.

Проблема с пленными решена стремительно, всех захваченных солдат Украинской армии, уроженцев уже захваченных территорий, немедленно отпускают по домам, а остальным клятвенно обещают отпустить, как только российские войска подойдут к их домам.

Ближе к вечеру украинская авиация нанесет первый ответный удар. Попытается нанести. Удар этот будет направлен по мостам через Днепр, и он заранее будет обречен на поражение, потому что и выучка у россиян получше, и самолетов чуть побольше.

К концу первого дня, или к началу следующего, взяты Запорожье и Кривой Рог. Высажены тактические десанты на украинское побережье Азовского моря, вплоть до Арабатской стрелки и Керчи в Крыму.

Украинский флот захвачен флотом российским, в Крыму заняты военные аэродромы, склады и базы. Под контролем Перекоп. Все это тоже происходит в первый день.

Я откинулся на спинку стула и выдохнул. Во, написал так написал. От всей души. Что значит, вжиться в образ.

Потом все это можно подчистить, подправить и расписать покрасивше.

Придумать героев красивых и сердечных, ввести лирическую линию и обязательно все события подавать через восприятие одного конкретного человека. Лишь изредка, подобно всеведущему и всезнающему богу, указывать на глобальные события или стечения обстоятельств. Все как у Льва Толстого в «Войне и мире».

Я глянул на часы и в который раз подивился, как быстро летит время. Просто не успеваешь взяться за одно дело, как нужно браться за другое. К трем часам нужно попасть к Олегу. И это очень хорошо, помимо придумывания вопросов к будущему турниру, пусть моя команда пофантазирует на тему грядущей войны, типун мне на язык.

Я хорохорился и выпендривался сам перед собой. И в то же время внутри у меня нарастало чувство неправильности всего происходящего. Я не придумывал детективную историю, я не открывал простор для полета фантазии, я совершенно спокойно сидел и придумывал как, возможно, будут гибнуть сотни и тысячи ни в чем не повинных людей.

Почти безумная мысль мелькнула у меня. А что, если все то, что я сейчас придумываю, может действительно реально произойти со мной, со всеми нами? Чушь. Я слишком впечатлительный человек. Я не должен так близко принимать к сердцу то, о чем собираюсь писать.

Мне платят, и я отрабатываю. Как могу. И собираюсь это делать и впредь. И никто меня не сможет сбить с пути истинного. Никто, даже я сам.

Я снял спортивный костюм, надел джинсы и джемпер. Оглядел комнату. Чего-то я забыл. Ага, включить телефон.

Вот только сомнения меня охватило в последний момент, включать его, или позорно ретироваться, даже не попробовав бросить вызов судьбе и телефону.

Нужно смело идти навстречу судьбе. Смело брать телефонный шнур, смело втыкать его в разъем…

Телефон зазвонил.

– Да?

– Это вы, Александр, здравствуйте! – он меня все-таки настиг, занудный Игорь Сапожников. – А я вас вчера ждал.

– Срочное дело. Важное. Я и сейчас убегаю. Давайте, я вам завтра позвоню на студию, до обеда. Клянусь. До завтра.

Игорь попытался что-то вставить, даже начал свое неизбежное «поймите меня правильно», но я был не настроен понимать его ни правильно, ни превратно. Мне нужно идти.

Я был настолько быстр, что даже успел сделать шаг к двери комнаты, когда телефон снова заголосил. Если это Игорь – то он сразу же узнает, что я о нем думаю.

– Да?

– Саша? Это Ковальчук. Еще помнишь?

Помню ли я его? Когда-то я считал Ковальчука чуть ли не другом. Потом… В общем, сейчас я его другом не считаю. Просто знакомый.

– Добрый день, Паша.

– Как у тебя дела? – спросил Ковальчук.

– Нормально.

– Это хорошо.

Мы помолчали.

– Я хотел с тобой поговорить, – сказал Ковальчук.

– По телефону?

– Лично. У тебя сегодня как со временем?

– А что, очень нужно?

– Да.

– Вообще-то, я сейчас выезжаю…

– Через сорок минут я буду ждать тебя возле «Стекляшки». Сможешь?

– Смогу, – вздохнул я.

– До встречи.

И короткие гудки. Если попытаться пофантазировать, то они могут напоминать удары сердца. Далекого механического сердца. Иногда уставшие, торопливые, иногда быстрые и злые. Какой-то монстр живет где-то в паутине телефонных проводов и питается словами и мыслями говорящих по телефону.

Жрет, сволочь, рассказы о работе, приправляет все горечью ссор или солью обид. И на десерт разговоры о любви. «Я люблю тебя!» – «Ням-ням!». И к тем, кого это чудовище не любит, не доходят ни хорошие звонки, ни полезные. Все какая-то гадость. И уж меня этот монстр наверняка не любит.

Что там мне решил рассказать Паша Ковальчук?

24 октября 1999 года, воскресенье, 14-05, Киев.

Дмитрий Андреевич Горяинов вел размеренный образ жизни. В одно и то же время он всегда шел на работу, и с работы он тоже всегда возвращался вовремя. С женой он был разведен, дети были уже взрослыми и жили отдельно. С ними Дмитрий Андреевич отношений тоже не поддерживал.

Со стороны могло показаться, что Горяинов полностью поглощен работой. Некоторые сослуживцы относились к такой целеустремленности с иронией, некоторые – с уважением. То, что Дмитрий Андреевич часто выходил на работу и в выходные, знали все, и никого это не удивляло.

Это воскресенье не стало исключением. Горяинов с десяти утра до двух часов дня просидел в своем кабинете, работая с новыми бумагами, потом оделся, спустился с третьего этажа, расписался в регистрационной книге и попрощался с прапорщиком на входе. Дмитрий Андреевич хоть и не имел воинского звания, но вот уже двадцать лет работал на Вооруженные Силы. Вначале на Советские, потом на украинские.

Жил Горяинов недалеко от работы, и, не смотря на то, что погода не особенно располагала к прогулке, Дмитрий Андреевич, как обычно, домой отправился пешком.

Уже возле самого подъезда его нагнал незнакомый мужчина лет сорока и легко тронул за локоть:

– Дмитрий Андреевич?

– Да. Мы знакомы?

– Заочно.

Горяинов внимательно посмотрел в лицо собеседника:

– Я вас не знаю.

– Вот вы меня точно не знаете. А я с вами заочно знаком. Майор Бойко, военная контрразведка.

Дмитрий Андреевич вздрогнул, оглянулся по сторонам.

– Не волнуйтесь, мне с вами нужно только поговорить. Вы не пригласите меня в квартиру?

– Д-да, конечно. Пожалуйста, – Горяинов переложил портфель из правой руки в левую и потянул на себя дверь подъезда.

– Еще раз прошу, не волнуйтесь, – попросил контрразведчик.

– Я… д-да, я не волнуюсь. Просто все так неожиданно…

Горяинов несколько раз нажал на кнопку вызова лифта:

– Опять не работает. Постоянно ломается.

– Ничего, пройдемся.

На втором этаже Горяинов остановился, чтобы отдышаться:

– Сердце иногда шалит, знаете ли.

– Помочь нести портфель? – предложил Бойко.

– Нет, спасибо. Все, – выдохнул Горяинов, – можно идти дальше.

На четвертом этаже, у входа в квартиру, он все-таки передал портфель в руки майору, пока искал в кармане ключ и возился с замком.

– Проходите, можно не разуваться, – на всякий случай сказал Горяинов.

– Я и не разуваюсь, Дмитрий Андреевич. Где нам удобнее будет поговорить?

– А выбор небольшой, у меня всего одна комната и кухня. На кухне, простите, не прибрано.

Бойко, не раздеваясь, прошел в комнату, осмотрелся. На минуту его внимание привлекли полки с книгами, от пола до самого потолка.

– Присаживайтесь. Может, чаю?

– Не нужно. Вы тоже присаживайтесь, Дмитрий Андреевич.

– А? Да, конечно, – Дмитрий Андреевич немного суетливо подвинул стул на середину комнаты и сел, сложив руки на коленях. Потом спохватился и снял с головы шляпу. Аккуратно положил ее на край старого массивного письменного стола.

– Вы, наверное, уже догадались, по какому поводу я к вам пришел, – негромко начал Бойко.

– Нет, то есть, не знаю… Наверное, догадался, – Горяинов сглотнул и почесал щеку, – раз вы из контрразведки…

– Вот мое удостоверение, – Бойко протянул документы к самому лицу хозяина квартиры.

– Хорошо, Степан… э-э… Николаевич, я слушаю вас.

– А слушать, в общем-то, нечего. Нам стало известно, что вы занимаетесь шпионажем. Естественно, что мы должны это пресечь. Поэтому мы сейчас и беседуем, – Бойко чуть улыбнулся, самыми уголками губ.

– Я…

– Мы знаем, что вы передаете секретную информацию спецслужбе России. Именно поэтому мы и не стали прибегать к силовым методам, или раздувать скандал. Мы просто настоятельно рекомендуем вам в кротчайшие сроки собраться и выехать в Россию.

– Сколько мне дадут времени?

– Время вашего поезда указанно на этом билете, – контрразведчик протянул билет Дмитрию Андреевичу, – выезжаете сегодня.

– А, простите, мои вещи, книги, в конце концов? Хотя да, понятно… Извините.

– Вот, в общем, и все. Извините за беспокойство.

– Я провожу вас.

– Не нужно, я сам найду выход, – Бойко снова улыбнулся. Он не любил подобных заданий, не мог испытывать к подобным людям ни чувства жалости, ни симпатии, но этот нескладный и нелепый человек, ввязавшийся по какой-то причине в мелкие шпионские разборки, был просто смешон.

Бойко не успел согнать улыбку с лица, когда, открыв дверь, увидел направленный на себя ствол пистолета с глушителем.

Майор замер, потом, подчиняясь удару пули, упал навзничь. С шумом опрокинулся столик возле вешалки.

Дмитрий Андреевич появился в прихожей через секунду после выстрела, застыл на пороге комнаты, глядя на лужу крови, растекавшуюся из-под головы Бойко.

– Быстро уходим, – сказал человек с пистолетом в руке.

– Зачем?

– Быстро, – повторил человек.

– Вещи с собой брать?

– Портфель свой возьми. Принес, что просили?

– Нет, не успел закончить. Хотел завтра.

– Ладно, пошли так.

Дмитрий Андреевич засуетился, стал оглядываться.

– Что еще?

– Шляпа. Куда я ее положил? Ах, да, – Горяинов вернулся в комнату, взял со стола шляпу. Замешкался на секунду и подобрал с пола упавший билет. Положил его во внутренний карман.

– Быстрее, – снова окликнул его человек с пистолетом.

– Я уже иду.

Горяинов запер дверь и как мог быстро спустился по лестнице вниз. У подъезда увидел машину.

– Садитесь, – легко подтолкнул его к машине человек. Пистолет он спрятал.

– Да, спасибо, – сказал Дмитрий Андреевич и сел в машину.

24 октября 1999 года, воскресенье, 14-50 по Киеву, Город.

Паша здорово изменился со времени нашей последней встречи. Он как-то… обгорел, что ли. Как пишут в романах, лицо его было опалено страстями. Резче стали черты, жестче складки у рта. Неизменным осталось рукопожатие. И внимательный взгляд.

– Привет, – сказал я, чтобы как-то преодолеть минутную неловкость, возникшую после рукопожатия.

– Привет, – Паша поднял воротник куртки и поежился. – Холодно, однако.

– Холодно. Но это я знал еще дома, – я не стал развивать мысль о том, что ради этой информации вовсе не стоило встречаться.

Ковальчук кивнул. Мы довольно нелепо топтались возле пластиковой призмы выхода из метро. Даже не отошли в сторону, чтобы не мешать движению людей.

– Пирожки! – громко провозгласила торговка, и остальные, как по команде, начали выкрикивать однообразные перечни угощений.

– Мне некогда, – напомнил я.

– Тебе куда?

– На Лермонтовскую.

– Тебе было удобнее сойти с троллейбуса на Маяковского, – констатировал Ковальчук.

– Ты просил приехать.

– Давай пройдемся, если ты не возражаешь.

– Давай.

Мы прошли немного по Сумской, потом свернули через проходной двор к улице Петровского. Молча. Пару раз меня подмывало остановиться и задать резкий вопрос, но в последнюю секунду я останавливался. В конце концов, можно немного подождать. Паша, на моей памяти, ни разу еще не делал ничего, не имея на это веских причин.

– Я сегодня встретился с Михаилом, – неожиданно сказал Ковальчук.

С Михаилом. Ковальчук встретился с Михаилом. Теперь мне об этом зачем-то сообщается. И тоже не случайно. Не делает паша ничего случайно. Во всяком случае, я в такое не верю. Больше не верю. Имею причину.

– Как он себя чувствует? Здоров? – немного ироничности не помешает. Особенно в тот момент, когда поджилки начинают трястись. Не от страха. Страха не было. Было ожидание неизбежного.

– О тебе вспомнили, – сказал Ковальчук.

– Вспомнили? – переспросил я.

– Вспомнили. Это дословно то, что тебе просил передать Михаил.

– Кто же обо мне вспомнил? И по какому поводу? – меня спасала только врожденная тупость.

Раз настроившись на иронию в голосе и поведении, я продолжал тянуть эту лямку и дальше, понимая, что… А, собственно, ничего не понимая.

– Почти на самом верху. По какому поводу Михаил мне не сказал.

Мы остановились возле недавно открытого памятника Ярославу Мудрому.

– И что мне делать по этому поводу?

– Не знаю.

– Ты зачем-то мне это сказал.

– Я тебе это сказал только затем, что меня об этом просил Михаил.

– А от себя добавить ничего не хочешь?

– Не знаю, – Паша посмотрел мне в глаза, – честно, не знаю.

– Это все, что ты мне хотел сказать?

– Почти.

– Почти? – я приподнял брови. Дурацкая привычка, если вдуматься, но ничего уже изменить в своей мимике я не могу.

– С интересом прочитал твой роман, – ровным голосом произнес Ковальчук, глядя куда-то мимо меня.

– И?

– Там у тебя все как-то незакончено…

– Почему же? – я снова удивленно приподнял брови.

– Некоторые линии не завершены. По твоему получилось, что та наднациональная разборка закончилась и все.

– Для меня – закончилась! – резко, может быть, слишком резко, сказал я.

– Закончилась.

– Я сказал, для меня все это закончилось. Я больше не собираюсь окунаться в это дерьмо, которое вы почему-то называете защитой национальных интересов. Больше вы меня не подцепите. Я ненавижу эти ваши игры, ненавижу вашу систему. Ненавижу ваши методы…

– Ненавидишь наши цели… – очень ровным голосом подсказал Ковальчук.

– Ненавижу ваши… Что?

– Будь логичным. Ты должен ненавидеть и наши цели тоже. Ведь именно они оправдывают в наших глазах наши методы. Мы ведь не просто хлебаем дерьмо. Мы хлебаем дерьмо из идейных соображений. У нас самые высокие побудительные мотивы.

– Что тебе от меня нужно?

– В общем, ничего.

– Тогда я пойду, если ты не возражаешь. Твои высокие идеи не запрещают мне сейчас пойти по своим низменным и безыдейным делам?

– Не запрещают. Они не входят с ними в противоречие.

– Тогда я пойду, – чуть поколебавшись, я протянул руку.

Паша оценил паузу, я это понял по его взгляду. Но руку мою он все-таки пожал.

– Звони, если что, – сказал я.

– Обязательно. И еще…

– Что?

– Тебе не приходило в голову поинтересоваться, почему никто из тех, кого ты назвал в своем романе, не был ни снят с должности, ни уволен? Даже я. А ты ведь достаточно ясно дал понять, что я, сотрудник украинской милиции, являюсь чуть ли не боевиком российской спецслужбы, и, уж во всяком случае, работаю в контакте с какой-то украинской.

Я заставил себя улыбнуться. Надеюсь легко улыбнуться. И надеюсь – иронично.

– Это меня не интересует.

– Звони, если что, – еще раз повторил Ковальчук и, не торопясь, перешел через трамвайные пути.

Я стоял и смотрел ему вдогонку. Ковальчук остановился возле девяносто девятых «жигулей», вынул из кармана ключ, открыл дверцу и сел за руль. Машина плавно тронулась с места и свернула направо, к Пушкинской, мимо «Ключевого слова».

Мы совершенно свободные и независимые люди. Мы идем куда хотим. Мы совершенно свободны в своих поступках. Настолько свободны, что кто-то может совершенно спокойно предугадать наш маршрут.

Сволочи. И пожаловаться некому. Разве что – бронзовому Ярославу Мудрому.

24 октября 1999 года, воскресенье, 16-10, Москва.

Сергей Алексеев был доволен тем, что командировка закончилась. Он остался жив, хотя шансов на это было не так уж много. Напарнику не повезло, но это отошло на второй план. Чувствуя себя сволочью, Сергей все-таки радовался.

Сергей не мог не радоваться, когда приехал в посольство и обменял свое удостоверение на документы обычного туриста. С трудом сдерживая улыбку, Алексеев вошел на борт самолета, и хорошее настроение не оставляло его все время полета. Он несколько раз пытался напомнить себе о взрыве возле универмага «Корвин», о разлетающихся кусках металла и обугливающейся плоти. Он помнил об этом, но… Все равно был счастлив.

В Шереметьево его никто не ждал. Багажа у Сергея не было, он несколько секунд колебался позвонить жене или нет, потом решил вначале доложиться начальству. А сколько этот доклад займет времени, прогнозировать было трудно.

Алексеев вышел к стоянке, оглянулся. Заметив вынырнувшую откуда-то «мазду», попятился. Красная иномарка двигалась прямо к нему, и Алексееву это не понравилось.

Он успел сделать три или четыре шага, когда «мазда» затормозила напротив него. Открылась задняя дверь.

– Не нужно нервничать, – негромко сказал подошедший к Сергею сзади мужчина, – в машину.

– Чем обязан? – Сергей обернулся, фиксируя краем глаза, что отход ему блокируют еще два решительного вида парня.

– Вот мое удостоверение, – сказал подошедший.

Сергею одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться – удостоверение настоящее. На душе немного отлегло.

– Еще раз – чем обязан?

– Вы поедите с нами.

– Основание?

– Если вы просто турист, вам достаточно нашего приглашения. Если вы тот самый Сергей Алексеев, то вы поймете, что спорить бессмысленно.

– Что значит – тот самый?

– Вы знаете, что это значит. В машину.

– Я должен связаться с руководством.

– В машине есть телефон.

Сергей кивнул. Собственно, выбора у него не было. Не было у него и иллюзий. Он был удивлен, когда ему действительно позволили позвонить из машины. Человек, к которому позвонил Алексеев, удивления не выразил, переспросил фамилию, указанную в предъявленном удостоверении и номер «мазды». Спросил телефон, по которому сможет связаться с Сергеем.

– Какой номер у этого телефона, – спросил Алексеев у попутчика.

– Скажите, что вы перезвоните через полтора часа.

– Я перезвоню через полтора часа, – сказал Алексеев в телефонную трубку и, чуть поколебавшись, добавил, – привет Аркадию.

Человек, с которым разговаривал Сергей, отметил для себя этот привет. Это был знак, что Алексеев не оценивает ситуацию как опасную для жизни.

24 октября 1999 года, воскресенье, 17-00 по Киеву, Город.

– Курица не птица… – глубокомысленно заметил Ходотов.

– Да, – подтвердил я, – а петух – не мужик.

Мы заржали. В смысле, очень громко выразили свою радость по поводу, как нам показалось, остроумной фразы.

– Они сошли с ума, – сказала Катерина. – Они просто сошли с ума.

– Что? – переспросил Брукман.

– Я не могу этого повторить, – пожаловалась Катерина.

– Что вы сказали? – заулыбавшись на всякий случай, спросил Борис у нас.

Я повторил наш шедевр.

– Ржавеет мой набор для харакири, – сообщил Брукман.

– Вот-вот, – тоном склочницы из коммунальной квартиры поддержала критику Катя, – а ведь не дураки ведь.

– Не дураки, – подтвердили в один голос мы с Ходотовым.

Мы развлекались и отдыхали. Может быть, ради таких вот минут мы занимаемся странным делом, именуемым интеллектуальными играми. Наверное, кто-то умудряется зарабатывать себе этим на жизнь. Кто-то умудряется прославиться и сделать себе карьеру, эксплуатирую свой высокоинтеллектуальный имидж. Нам же все это просто нравится.

Мы тратим свои кровные деньги на переезды по родимой стране, расходуем нервы на споры и решение вопросов, ответ на которые уже давно известен. Мы составляем вопросы друг для друга, мы «берем» эти вопросы или не берем, мы шевелим мозговой извилиной, понимая, что никому кроме нас это не нужно.

Народ любит знатоков. Народ не отходит от телевизоров, когда интеллектуалы в смокингах зарабатывают своим умом деньги, или жмут на кнопку, стараясь обогнать друг друга.

И мало кто представляет себе, что эти немногие герои телеэкрана, вовсе не самые умные. И то, чем они занимаются на глазах многомиллионной аудитории, вовсе не есть та игра, в которую играют тысячи неизвестных и странных людей по всему миру.

Вокруг отбора участников передач, как и вокруг отбора вопросов и определения победителей, ходит масса слухов. Мы в своей команде тоже любим перемыть кости звездам. Но это не главное, во всяком случае, для меня.

Когда-то меня упрекнули, что я для любой психологической ситуации нахожу иллюстрации в постели. Не в том смысле, что ложусь в постель и придумываю, а в том, что… Это трудно объяснить. Во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной есть нечто, отражающее в себе всю сложность Вселенной.

Когда меня кто-то спросил, как это удается сохранить вдохновение при написании целого романа, я, с наглостью человека, написавшего единственный роман, произнес вслух фразу, которая неожиданно оказалась очень точной. Опять таки, для меня.

Маленький рассказ пишется на одном дыхании. Ты словно накапливаешь-накапливаешь возбуждение, а потом разом выплескиваешь его. И вовсе не потому, что так решил. Ты просто не в силах его сдерживать в себе.

Это как оргазм, сказал я. А роман… Трудно ловить кайф от того, что заполняешь шестьсот страниц текстом, который тебе лично не нужен, потому, что ты и так очень хорошо знаешь, что там происходит в твоем произведении и в какую сторону вильнет самый непредсказуемый сюжет.

Вначале ты все переживаешь внутри себя, а потом остается только механическая работа. И снова я себе соврал. Опять–таки, иногда и мне удается получить удовольствие от процесса работы а не придумывания…

Черт его знает, как оно происходит. Одно я знаю точно – я очень увлекающийся человек и могу увлечься внутренним монологом вместо того, чтобы просто довести мысль до конца.

Ученные работаю головой, чтобы нечто родилось. Как религиозные фанатики они признают половой акт, только как средство зачатия ребенка. А мы делаем это ради удовольствия. Своего рода извращенцы.

Кстати, именно это сейчас сообщила нам Катерина.

Все смеялись. Я, на всякий случай, тоже. Шутку я пропустил, но не переспрашивать же ее, в самом деле.

Капитан нашей команды печален. Он, во-первых, единственный из всех нас, кто действительно серьезно относится к печальной необходимости сочинять вопросы для проведения высшей лиги Города. Во-вторых, он недоволен дисциплиной в команде. Не явились Крыж и Пелипейченко.

Крыж, как всегда, занят работой и репетиторством. С Пелипейченко сложнее. Он, как честный человек, позвонил и предупредил, что его в офисе задержала неожиданная работа. Его часто задерживает неожиданная работа.

Как в свое время говорилось о незабвенном Фоксе в незабвенном фильме, доведут его бабы до цугундера. Пелипейченко не мог принципиально пропустить мимо себя женщину. А женщины, принципиально, не могли отказать Пелипейченко.

– У нас только шесть вопросов, – грустно констатировал Кулинич. – Шесть.

– Ни фига себе! – обрадовались мы, – Целых шесть!

– Нам нельзя много думать, – сообщил Ходотов, – у нас еще со вчерашнего голова болит. Мы с понедельника отмечали на заводе день рождения моей тещи…

– Все люди как люди, – взял на себя дежурную фразу я, – а у этого извращенца нет жены, но имеется теща.

– Да, у меня лучшая теща в мире.

– А когда будет жена? Вон, даже Кулинич уже женился. И Крыж…

Ответить Ходотов не успел, подал голос телефон. Эти проклятые длиннохвостые чудовища имеют привычку подавать голос в самый неподходящий момент. Трубку, по праву хозяина дома, взял Кулинич. Вежливо ответил на приветствие, посмотрел на меня и протянул трубку:

– Тебя.

– Алиска? – спросил я.

– Мужчина.

– Да?

– Саша? Я совсем забыл тебе сказать… – это был голос Ковальчука.

Я вздрогнул и покосился на ребят, которые в этот момент что-то принялись обсуждать.

– Откуда у тебя этот телефон? – спросил я.

– А ты мне его разве не давал?

– Нет.

– Странно. А у меня в блокноте записан, – Паша говорил спокойно, ему нечего было волноваться.

Вот мне…

– Что ты хотел мне сказать?

– Поосторожнее тем.

– Что?

– Поосторожнее там, на всякий случай.

– На какой случай? – я повысил голос.

– На всякий.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Все. Еще только одно – если что-нибудь просто почувствуешь, только почувствуешь… Немедленно звони. Либо мне, либо по одному из тех телефонов, что тебе давали раньше.

– Я уже чувствую. Меня тошнит прямо сейчас. До свидания. – я не сказал «прощай» только потому, что ненавижу мелодраму не только в кино и в жизни.

– Пока! – сказал Паша.

Двусмысленный все-таки русский язык. «Пока!». Это значит, до свидания, или это значит, что меня оставляют в покое только на время. Пока.

Я положил телефонную трубку. Провел рукой по лицу. Оглянулся. В комнате было тихо, все смотрели на меня.

– Что? – поинтересовался я.

– Проблемы? – спросил Кулинич.

– Нет. Это еще не проблемы.

– Что-то случилось? – теперь уже спросил Ходотов.

– Ничего пока не случилось, я вам уже говорил, что нашел работу?

– Серьезно? Ну, слава Богу! – сказала Катерина. – А то я уже совсем отчаялась.

– Где? Кем? Сколько платят?

– Не поверите, позвонили домой и назначили свидание в гостинице. Такса – сто баксов в час, – я даже выдавил из себя улыбку.

– Н-да, – протянул Брукман.

– Я бы тебе больше десятки за ночь не дал, – заметил Ходотов.

– Нашлись добрые люди, оценили, – парировал я.

– И этот еще из лучших! – жалобно протянула Катерина.

– Я же говорил, что вы не поверите!

– Это была пожилая дама?

– Нет, – перебил Катерину Ходотов, – это был пожилой мужчина.

– Не так чтобы и пожилой… – честно признался я, – лет сорока тот, что вечером, и мой ровесник тот что утром.

– Число твоих клиентов растет, противный! – с отвратительным «голубым» акцентом восхитился Брукман.

– Я начинаю ревновать, – подержал Ходотов.

– Алиса знает? – сочувственно спросила Катерина.

И все снова засмеялись.

– А я продолжаю настаивать… – заявил я.

– На апельсиновых корках! – закончил за меня фразу Ходотов.

– Мы к тебе, как к порядочному человеку, а ты… – поддержала Ходотова Катерина.

– Вот так, впервые в жизни я вам сказал правду, а вы ее оборжали.

– Ты чего, серьезно? – сквозь смех спросил Ходотов.

– Да. Ко мне позвонил почитатель писательского таланта…

– Чьего таланта?

– Моего. И, встретившись, заказал мне новую книгу…

– А не мог просто заплатить за свидание?

– За свидание он тоже заплатил. Я же говорил, по стольнику за час.

– Тогда почему ты здесь? Я бы на твоем месте еще болтал бы с богатеньким Буратино.

– А здесь я потому, что почитатель был проездом. Кроме того, мы собирались писать вопросы на высшую лигу, и кроме этого, я хотел с вами посоветоваться…

– А звонил кто? Заказчик?

– Нет, скорее, герой прошлого романа.

– Говорили мы тебе, чтобы ты не крутил романы с кем попало, – снова засмеялся Ходотов.

– Надеюсь, звонили не чеченские боевики?

– Слава Богу, нет.

– Ужас, – сделав страшные глаза, сказала Катя, – это ему звонил вымышленный отрицательный персонаж. И грозился отомстить!

– Я вам уже говорил, что не все персонажи у меня были вымышлены.

– Ага-ага, главный российский шпион твой близкий друг.

– Я бы сказал, интимный друг, – прошептал страстным голосом Ходотов.

– Более чем, – кивнул я. – Более чем. И он, и…

Вот тут я осекся. Не потому, что не хотел втравливать ребят в свои неприятности. Просто когда я пересаживался к телефону, то оказался близко к радиоприемнику, который все время что-то бормотал или напевал себе под нос. И вот сквозь это бормотание мне почудилось… Или нет, я достаточно точно услышал знакомое сочетание имени и фамилии.

Имени и фамилии, которое мне напомнили совсем недавно.

Я схватил приемник, нашарил регулятор звука и повернул его до упора.

– … не исключают, что смерть Артема Мороза может стать началом полномасштабной войны между так называемой русской мафией и местными преступными группировками. – сказал жизнерадостный молодой голос. – А сейчас – реклама.

– Про что книгу заказали? – спросил Ходотов.

– Подожди, – отмахнулся я и стал крутить настройку радио.

– Что ты там потерял?

– Еще одного героя романа, – пошутил Брукман.

Я вздрогнул.

– Что ты там ищешь? – спросил Кулинич.

– Новости на другом канале.

– Это что, твой знакомый? Этот, Мороз…

Все они читали мою книгу. Все. Некоторым из них книга даже понравилась. На одном из турниров даже прозвучал вопрос, написанный по моему роману. Но они вовсе не обязаны помнить имена и клички всех персонажей, особенно если, по их мнению, все персонажи вымышлены.

– Артем Игнатьевич Мороз, кличка Зимний, – глядя в пространство сказал я.

– Зимний… – наморщил лоб Ходотов.

Кулинич молча встал со стула и достал с полки мой роман.

– Где там?

– А ну-ка, ну-ка… – Ходотов и Брукман одновременно встали рядом с Олегом, заглядывая в книгу.

Я лихорадочно соображал. Зимнего убили? Да или нет? Или это просто еще один Артем Мороз? Что, в русской мафии так много народу с этим именем?

Брукман присвистнул, «Ни хрена себе!» – с чувством произнес Ходотов.

– Что там, дайте посмотреть, – потребовала Катерина.

– Артем Игнатьевич Мороз, – прочитал Кулинич. – Зимний.

– Серьезно? – Катерина отобрала книгу из рук Олега.

Где получить полный текст информации?

– Так ты с ним на самом деле встречался? – недоверчиво спросила Катя.

Встречался. Еще бы я с ним не встречался. Конечно встречался.

Итак, радио. Местное радио. Местное радио все свои информационные сообщения черпает из «Интернета». Оттуда сейчас все черпают. Это одновременно и дешевле, и превращает конкурирующие радиоканалы в братьев близнецов. Сиамских.

«Интернет». Волшебное слово.

Я набирал номер телефона Пелипейченко, молясь про себя, чтобы он было на месте и не был слишком занят своей очередной работой.

В трубке пропиликал сигнал местной мини-АТС, прошел гудок. Длинный. Еще один.

– Не в курсе, где он своих дам раскладывает? – спросил я у Брукмана.

– Везде, – ответил Брукман, не уточняя о ком вопрос.

– Даже на люстре, – сказала Катя.

– Он такой затейник! – поддержал Ходотов.

Снова гудок.

– У них в соседнем кабинете есть диван, – напомнил Брукман.

– Черт! – вырвалось у меня, но тут в трубке раздался несколько недовольный голос Пелипейченко.

– Але?

– Включи компьютер, – приказал я.

– Зачем?

– Просто включи компьютер и войди в «Интренет».

– Сейчас. Делаю. Только я, между прочим, немного занят… Что искать?

– Сегодняшние новости. Международные. Поиск имени Артем Игнатьевич Мороз, или Зимний.

– По Зимнему я захекаюсь искать. И это…

– Знаю, работа простаивает!

У меня за спиной послышался смех.

– Месье из провинции, – заметил Ходотов.

– Ты меня разочаровываешь, – сказал я в трубку, – Ходотов вообще утверждает, что ты из провинции.

– Что? А, да, хорошая идея, – повеселевшим голосом сказал Пелипейченко. – Вот, нашел. Читать?

– А там много?

– Достаточно. Вчера и сегодня. Читать?

– Ты сможешь распечатать информацию?

– Что? А… Попробую…

– За полчаса управишься?

– А… как это будет по-русску… мы попробуем.

– Попробуйте, – разрешил я, положил трубку и встал. – Мне пора. Нужно зайти к Пелипейченко.

Я пожал всем руки пошел в коридор одеваться. Кулинич пошел меня провожать.

– Так о чем заказали роман? – крикнул мне вдогонку Ходотов.

– О войне между Украиной и Россией.

– Фантастику?

– К сожалению, нет.

24 октября 1999 года, воскресенье, 18-30, Москва.

Когда зазвонил телефон, Виктор Николаевич некоторое время спокойно смотрел на него, не поднимая трубки, постукивая концом карандаша по столу.

В кабинете было тихо, впрочем, как всегда. Виктор Николаевич не любил лишнего шума и аудио и видио-техника в его кабинете обычно включалась только в случае необходимости. Виктор Николаевич чуть улыбнулся, поняв, что телефон будет звонить до тех пор, пока не будет снята трубка. Звонил либо человек очень настойчивый, либо точно знающий, что хозяин кабинета на месте.

– Слушаю вас, – сказал Виктор Николаевич, – сняв, наконец, трубку.

– Здравствуйте, уважаемый Виктор Николаевич.

– Здравствуйте, уважаемый Владимир Аркадьевич, – в тон ответил Виктор Николаевич. – Чем обязан?

– Давно хотел с вами пообщаться, да все не было времени. То у меня, то у вас, – Владимир Аркадьевич имел манеру говорить тихим, вкрадчивым голосом. Хотя наивных, верящих в эту мягкость, осталось вокруг Владимира Аркадьевича не так уж и много.

– Если честно, то у меня и сейчас не так уж много времени.

– Понимаю, понимаю. Всегда на страже Родины. Неусыпный, так сказать, дозор. Понимаю. Только ведь и для нас интересы Отечества не чужды. Да. Не чужды.

– Я вас внимательно слушаю.

– Да, – Владимир Аркадьевич немного помялся. – Я именно по этому поводу хотел с вами поговорить…

– По поводу патриотизма?

– В некотором смысле, да. Я хотел кое-что с вами обсудить. Некую информацию…

– Извините, Владимир Аркадьевич, но информация, которой обладая я, в массе своей обсуждению не подлежит. Даже с вами.

– Да-да, понимаю. Враг не дремлет. Да. Бдительность – в первую очередь. Да. Это то, что мы, к сожалению, подрастеряли. К сожалению. Но я не хотел у вас ничего выспрашивать, тем более, секретного. У меня от секретов болит голова. Да. Я хотел поделиться с вами именно своей головной болью, простите, информацией. Даже не знаю, к кому еще мне обратиться, если вы откажите. Да.

Виктор Николаевич улыбнулся:

– Вы можете обратиться в прокуратуру, если это криминальный вопрос. Или даже непосредственно к Президенту. Или Премьеру. На фоне ваших связей и возможностей, я всего лишь, мелкий государственный служащий.

– Ну, Виктор Николаевич, я еще раз убеждаюсь, что легенды о вашей скромности, не более чем жалкое отражение ваших действительных качеств. Да. Именно по этому я и обращаюсь к вам. Если вы не возражаете.

– Ничуть. Я готов принять вас у себя в кабинете. Вы приедете?

– Да, то есть, нет. Знаете, я не хотел бы… вы меня понимаете? Если бы вы смогли приехать ко мне… Или нет, не нужно, я придумал. Давайте мы с вами встретимся ресторане клуба «Вавилон». Да. Я как раз на сегодня заказал там кабинет. Да. Так вы как?

– Давненько меня не приглашали в отдельные кабинеты. Через сколько вы назначаете мне свидание?

В телефонной трубке было слышно, как Владимир Аркадьевич смеется:

– Через час, вас устроит? Я ведь понимаю, что вы очень занятой человек. Очень. Да.

– В девятнадцать часов тридцать минут. Хорошо, я приеду.

– Спасибо. Да. Я понимаю, как вы заняты. Еще раз спасибо. Вы знаете, где находится «Вавилон»?

– Я знаю где находится «Вавилон».

– Да, действительно. Я совершенно забыл, вы ведь действительно все знаете. Да. До встречи.

24 октября 1999 года, 18-00, Киев, Гидропарк.

Зачем Игореша, пятидесятилетний бомж забрел на пляж, он и сам объяснить не мог. С Днепра тянуло пронизывающей сыростью, под ноги все время попадали ветки. Один раз Игореша даже упал, споткнувшись. Песок был мокрый и холодный.

Бомж с трудом поднялся, бормоча себе что-то под нос. Нечего шляться по темноте. Пора искать ночлег. Игореша поежился. Разжиться теплой одеждой на зиму ему пока не удалось, а то, что осталось от бежевого когда-то плаща, грело плохо.

Игореша потуже затянул на шее старое полотенце, потерявшее былой цвет и служившее теперь шарфом. Все равно холодно. Бомж остановился. Ладно, пора идти обратно. К свету. К относительному теплу. Игореша наткнулся на куст, выругался и пошел в обход. Споткнулся.

Что-то большее и мягкое лежало на пути у Игореши. На ощупь это напоминало мешок, наполненный чем-то. Мешок.

Наверное, мешок с мусором остался тут еще с тех пор, когда тут было тепло и людно.

Игореша еще раз ощупал находку. Или не мешок? Пальцы на холодном ветру потеряли чувствительность. Поколебавшись, Игореша полез в карман и извлек огарок свечи и коробок спичек. Коробок был почти полон, его Игореша подобрал около киоска только сегодня утром.

Осторожно прикрывая огонек от ветра, Игореша поднес огонек к свечке. Ветер как раз неожиданно стих, и Игореше удалось в свете свечи рассмотреть то, на что он натолкнулся.

Присмотревшись, бомж издал неопределенный звук. Это был не мешок. Это было добротное пальто. Почти чистое и, вроде бы, совершенно целое. Только вот надето оно было на пожилого мужчину. А сам пожилой мужчина был мертв. Это Игореша понял сразу. Он неоднократно видел трупы, а тут на набухшей шее мужчины была затянута веревка. Проволока, присмотревшись, понял Игореша.

К убитым лезть не стоит, это бомж знал твердо. С другой стороны, пальто на зиму ему никак бы не помешало.

Игореша пристроил огарок на землю и с трудом перевернул труп на спину. Руки мертвого тоже были стянуты проволокой. Пришлось повозиться, чтобы раскрутить ее. Потом Игореша расстегнул пуговицы на пальто и кое-как стащил его с убитого. Под пальто был еще на мертвом костюм. Тоже добротный. Игореша замялся. Появление у него пальто еще кое-как можно было объяснить приятелям, но вот костюм и обувь вызовут подозрение.

Игореша надел пальто. Оно пришлось как раз по росту, бело немного велико, но эту проблему легко решить при помощи пояса и куска веревки. Свой плащ Игореша, свернув, положил в сумку, с которой никогда не расставался.

Порыв ветра погасил свечу. Игореша на ощупь нашел свечу, сунул ее в карман пальто. Спохватившись, наклонился снова к трупу и ощупал карманы пиджака. Ничего не нашел. Снял с левой руки убитого часы.

Вот теперь можно уходить. День прожит не зря. И не зря потащило его предчувствие в холодную сырость Гидропарка.

Игореша двинулся в сторону станции метро. Был у него в кармане жетон. Сегодня можно позволить себе такую роскошь, как проезд в метро.

Возле турникета стояли два сержанта милиции. Несколько раз, в былые времена, они отгоняли Игорешу от турникета, когда он пытался проскочить на поезд бесплатно. Раз или два старший из сержантов прохаживался резиновой дубинкой по ребрам Игореши.

На всякий случай, Игореша достал синий пластмассовый жетон и двинулся к турникету, держа его перед собой в вытянутой руке.

Один сержант что-то сказал другому, тот засмеялся. Игореша почти уже сунул жетон в щель, когда его окликнули:

– Откуда идешь, Игореша? С пляжа?

– Купался? – поддержал напарника сержант.

– Это… – неуверенно протянул Игореша.

– Как водичка?

– Ага… – Игореше очень хотелось побыстрее пройти на перрон, но прервать общение с представителями власти он не решился.

– Ты прибарахлился, – сказал сержант.

– Да.

– Хорошее пальто, – оценил сержант, – где взял?

– На-нашел…

– Почему мне так не везет? – засмеялся милиционер.

Второй подошел в Игореше, пощупал ткань:

– Почти новое пальтишко. Кто же сейчас такое выбрасывает? Украл?

– Не, я честно, это, нашел. Честно, – обмирая, пролепетал Игореша.

– А в карманах что?

– Ни-ничего. Честно…

– А ну-ка, отойдем, – приказал милиционер и подтолкнул Игорешу в сторону. – Показывай, что в карманах.

Во внутреннем кармане пальто сержант милиции обнаружил пропуск на имя Горяинова Дмитрия Андреевича.

24 октября 1999 года, воскресенье, 19-30, Москва.

– Действительно неплохой клуб, – бегло окинув взглядом кабинет, признал Виктор Николаевич.

– Да, исключительно, – закивал торопливо Владимир Аркадьевич, – очень, э-э, эксклюзивный.

– Я обратил внимание, особенно впечатляет служба безопасности. Или как сейчас модно говорить, секьюрити.

– Да. Очень. Я потому и пригласил вас сюда, чтобы придать нашей встречи, э-э…

– Интимность.

– Да. То есть, не совсем. Я хотел, чтобы мы сохранили конфиденциальность нашей беседы. Да. – Владимир Аркадьевич говорил быстро, негромким голосом, старательно избегая взгляда Виктора Николаевича.

Насколько знал Виктор Николаевич, это была обычная манера Владимира Аркадьевича держаться с равным по силе собеседником. Со слабыми Владимир Аркадьевич был исключительно вежлив, умел проникновенно смотреть в глаза, сочувственно цокать языком и безжалостно наказывать.

С теми, кто сильнее, Владимир Аркадьевич был почти робок, заискивал, но всегда был готов вцепиться в горло, улучив удобный момент. Собственно, рвать горло ротозеям было основным занятием Владимира Аркадьевича.

– Что будем заказывать? – спросил Владимир Аркадьевич, подвигая Виктору Николаевичу кожаную папку меню.

– Увольте, Владимир Аркадьевич, у нас с вами слишком мало свободного времени.

– Да-да, понимаю. Согласен. Вы и так пошли мне на встречу. Да, – Владимир Аркадьевич аккуратно отложил в сторону меню и, чуть наклонившись, взял с тумбы, стоявшей возле стены, дистанционный пульт от телевизора. – Я хотел вас просмотреть вот эту запись.

Виктор Николаевич обернулся к телевизору, разместившемуся в углу кабинета. Его, видимо, принесли совсем недавно, водрузили на кресло и сверху на телевизор поставили видеомагнитофон.

– Да. Извините, что все так, экспромтом. Совершенно не было времени подготовиться тщательно. Вот, пожалуйста.

Экран телевизора зажегся, загудел лентопротяжный механизм видеомагнитофона.

Свой кабинет Виктор узнал на экране сразу, не смотря на необычный ракурс. Видеокамера размещена где-то слева и вверх от входной двери.

Запись своего последнего разговора с Михаилом Виктор Николаевич просмотрел молча, от реплики Михаила: «Надеюсь, что этого того стоило», до прощания.

– Я весь внимание, – спокойно произнес Виктор Николаевич, когда Владимир Аркадьевич выключил телевизор и видеомагнитофон. – Вы хотели только продемонстрировать эту беседу?

– Ни в коем случае. Нет, – и голос, и выражение лица Владимира Аркадьевича демонстрировали негодование. – Ради Бога, ни в коем случае не думайте, что я намеривался вас пугать или шантажировать…

– Этим шантажировать? – брови Виктора Николаевича чуть приподнялись.

– Нет. Я хотел поговорить с вами о моих проблемах. Эта запись – только повод. Я бы сказал, демонстрация серьезности положения. Нет-нет-нет, – почти вскричал Владимир Дмитриевич, театрально взмахивая руками, заметив легкую тень на лице собеседника, – не вашего серьезного положения. Моего.

– Я слушаю. Вы достаточно мне уже все объяснили.

– Да. Хорошо. Я… – Владимир Аркадьевич вскочил со стула и прошелся по кабинету, – я все-таки немного выпью. Воды. Пересохло горло. Хорошо бы немного вина, но у нас – серьезный разговор. Да.

Владимир Аркадьевич налил себе воды в стакан, залпом выпил.

– Так вот, эта кассета. Ко мне сегодня рано утром пришел один из моих людей, занимающихся, э-э, сбором информации, и показал мне вот эту запись. Да. У меня просто волосы дыбом встали. Не от того, что я услышал, я даже и не вслушивался. Мне совершенно не интересны эти секретные разговоры в вашей структуре…

Виктор Николаевич чуть улыбнулся.

– Меня взволновало то, что запись сделана у вас в кабинете. И явно без вашего ведома. Да. А это значит, что нашелся кто-то, кто не просто решился на такую выходку, но и смог ее осуществить. Да. И это страшно. Если даже к вам… То что говорить о нас, простых смертных? Выходит, что мы просто очень рискуем…

– Не стоит так волноваться, это ведь просто запись…

– Запись, не спорю. Но ведь могли установить и бомбу!

– Могли. Но, по-видимому, некто решил устроит бомбу другого рода.

– Да. И решили это посему-то, сделать через мои средства массовой информации. Я вам скажу честно, Виктор Николаевич, я мирный человек, я интеллигентный человек. Патриот, в конце концов, и я никогда не стал бы включаться в любую акцию, направленную против вас. Более того, я предпринял усилия к тому, чтобы найти того, кто продал нам эту кассету. Немного подумав, я решил даже связаться со своим… э-э… конкурентом.

– Даже так? – Виктор Николаевич искренне удивился. Об отношениях Владимира Аркадьевича Сосновского с Эдуардом Валентиновичем Граббе знали практически все. Война велась упорная и долгая. Телеканалы и газеты Сосновского наносили удары по всякому, кто оказывался вольно или невольно возле Граббе, а масс-медиа, живущие на деньги Эдуарда Валентиновича, отвечали взаимностью и регулярно переходили в контратаки.

– Я решил позвонить Граббе, но не успел, потому, что Граббе позвонил мне раньше. Вот вы себе представьте, я только протягиваю руку к телефону, как секретарь мне сообщает, что на связи сам Эдик. Он, оказывается, также получил эту запись, и также решил посоветоваться со мной.

– Вы решили создать общество защиты меня? – осведомился Виктор Николаевич.

– Мы решили просить вас о помощи. Да. О помощи. Советом и делом. Делом, наверное, в первую очередь.

– Ну, это же так естественно. Что я могу вам посоветовать? А вот потаскать каштаны из огня…

– Вы меня не понимаете! – Владимир Аркадьевич снова налил себе воды и залпом выпил. – Я боюсь. Вы понимаете – боюсь.

– Человеку вообще свойственно бояться. Это ему помогает выжить в опасных ситуациях. Переходите к делу, Владимир Аркадьевич.

– Хорошо. Да, хорошо. Вы знаете меня довольно давно, и я вовсе не обольщаюсь тем, как вы ко мне относитесь. Да. Хотя я вас очень уважаю. Очень. Но как бы вы ко мне плохо не относились, вы не сможете мне отказать в некотором уме. Не сможете?

– Не смогу, – кивнул Виктор Николаевич.

– Вот видите! И еще я никогда не был трусом. А тут… Кто-то начал скупать журналистов.

– Серьезно? А мне казалось, что это у нас национальный промысел. Вы один вон сколько скупили независимых представителей четвертой власти.

– Я. Это совсем другое дело. И Эдик Граббе – тоже совсем другое дело.

– А вот другим – нельзя.

– Отчего нельзя? Можно. Ради Бога, пусть покупают. Но скупать… Обратите внимание на термины. Покупать – это когда по одному, ну, по два. А скупать – это уже оптовые закупки. Это мой рынок и Эдика. Понимаете? И как я, по-вашему, должен реагировать, когда вдруг оказывается, что за последние полгода кто-то сделал очень серьезные предложения десяткам, если не сотням журналистов. Теле-, радио-, газетным – всем. И когда я говорю кто-то, я имею ввиду именно кого-то неизвестного.

Владимир Аркадьевич, теперь уже не останавливаясь, ходил по кабинету, стремительно жестикулируя:

– Да. Неизвестного.

– Верится с трудом. С вашей склонностью копаться в самых интимных тайнах. И с вашими возможностями…

– Да, с моими возможностями. Именно с моими возможностями. Ничего не удалось узнать. Более того, когда я попытался копнуть глубже, внезапно умер и тот, кого мы пытались… э-э… разговорить, и тот, кто это пытался сделать. Да. Получается так, что кто-то вложил, поверьте мне, Виктор Николаевич, очень и очень большие деньги в журналистов и пока еще ни разу не задержал выплат, и не дал ни одного задания.

– Это действительно интересно… – задумчиво произнес Виктор Николаевич.

– Да. Я так и думал, что вы сможете это оценить. Точно также думает и Эдик Граббе. Это один из немногих случаев, когда мы с ним хоть в чем-то сошлись во мнении.

– Тогда у меня два вопроса…

– Пожалуйста, пожалуйста…

– Первый – почему вы не обратились с этим в компетентные органы. Вы же знаете, что направление моей деятельности несколько другое.

– К кому? К человеку, похожему на генерального прокурора? Не смешите меня. Это, во-первых, а во-вторых, не мы вас выбрали. Вас выбрал тот, кто затеял покупку журналистов. Все это время я с ужасом ждал, как начнут действовать купленные писаки и болтуны…

– Не добро вы как-то о журналистах…

– Как могу. И, поверьте, я в этом вопросе разбираюсь ой как не плохо.

– Верю.

– Вот. И заметьте, я ведь говорю только о тех журналистах, которые находятся под моим контролем. Большинство из них сами сообщили о покупке. И получили разрешение на двойную работу. Да. А ведь наверняка есть и такие, которым удалось сохранить тайну вкладов. Да.

– Вы хотите сказать, что вместе с Граббе ждали, на кого первого укажут неизвестные покупатели…

– Да.

– И вам кажется, что я теперь ваш союзник?

– А у вас нет выхода.

Виктор Николаевич разочаровано развел руками:

– Мы все-таки начали говорить о безвыходности моего положения.

– Да. Но не потому, что вы испугаетесь этой пленки. Нет. Вы слишком известны как человек долга. Вы просто не сможете пройти мимо столь вопиющего… столь прямой угрозы нашей с вами Родины. Не сможете.

– Не смогу, – согласился Виктор Николаевич.

– Поэтому я и Эдик Граббе предлагаем вам союз.

– Звучит несколько высокопарно.

– Вам так кажется? Тогда проще – мы передаем вам всю нашу информацию, и ту, которая уже есть, и ту, которая появится в дальнейшем. Мы даже готовы включать ваших людей в наши съемочные группы, обеспечивать наше прикрытие в качестве журналистов… Это уже не говоря о полной блокаде негативной информации о вас и вашей организации…

– Уж не стану ли я причиной фантастического воссоединения старых конкурентов?

– Ни в коем случае. Я не собираюсь прекращать своей основной деятельности, это же я могу гарантировать и в отношении Эдуарда Граббе. Да. Но в том, что касается нашего дела… Мы даже готовы составить некий фонд… Для финансирования проекта.

– Очень интересное, но совершенно неприемлемое предложение.

– В каком смысле?

– В смысле финансирования. Когда вы готовы будете передать мне информацию?

– Немедленно. Вот, – Владимир Аркадьевич вытащил из-под стола папку, положил ее на стол перед Виктором Николаевичем.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнул тот, – вы полагаете, что я немедленно возьму в руки это вместилище документов?

– Что? Вы подозреваете? Даже обидно, честное слово.

– Чтобы не было обидно, пусть ваш человек аккуратно отнесет все это в мою машину сопровождения, и не нужно изображать возмущения, Владимир Аркадьевич, а то я попрошу вас написать официальное заявление на мое имя.

– Ну что вы, Виктор Николаевич! И вы, кстати, так и не задали мне вашего второго вопроса.

– Вы уже на него практически ответили, Владимир Аркадьевич. Но чтобы вас не разочаровывать, я задам вам другой вопрос – чего вы хотите от меня? Или вы думаете, что я смогу делиться с вами информацией о ходе работы?

– Конечно нет, хотя это и немного обидно. Меня вполне устроит ваше слово. Что-то вроде, все закончено. И моих журналистов перестанут скупать.

– Отправляйте папку, Владимир Аркадьевич, – напомнил Виктор Николаевич и больше не проронил ни слова до тех пор, пока человек Владимира Аркадьевича не вышел из кабинета.

– Может, все-таки что-нибудь закажем? Здесь великолепная кухня.

– Столпотворение по-вавилонски.

– Что? А, да, шутка. Я понимаю, – Владимир Аркадьевич попытался засмеяться.

– Мне пора, – Виктор Николаевич встал из-за стола, – будем прощаться. Если мне понадобиться что-нибудь от вас по этому делу, то я пришлю надежного человека. И мы с вами дадим нашему совместному проекту условное обозначение «Вавилон».

– Да. «Вавилон». Конечно, – Владимир Аркадьевич суетливо вскочил, пожал руку гостю, – извините, что отнял у вас столько времени…

– Ничего, – Виктор Николаевич улыбнулся, – вы не будете возражать, если я возьму эту видеокассету?

– Что вы, конечно нет. Берите! Для чего еще она мне нужна. А источник, через который она ко мне попала, указан в документах. И тоже самое о кассете Граббе. До свидания. И, кстати, Граббе уверяет, что он эту кассету уничтожил. Да.

Виктор Николаевич осторожно повертел в руках кассету:

– Мы с вами можем говорить друг другу правду?

– Да, конечно.

– Наша с вами беседа мне очень напомнила незабвенные годы социализма.

– Правда? были и в те годы хорошие моменты, согласитесь.

– Согласен. Только я не о приятных моментах вспомнил.

– Да? А что же?

– Я вспомнил, с каким азартом некоторые шли в стукачи. Карьеру сделать, убрать конкурента. Просто из любопытства. И почти всегда вслух называли это патриотизмом. Или осознанием своего гражданского долга.

– Вы хотите сказать?.. – лицо Владимира Аркадьевича стало наливаться кровью.

– То, что я хотел сказать, я уже сказал. О сталось одно – иногда нам действительно удавалось при помощи стукачей защищать интересы Отечества. И это как-то примиряет меня с существованием стукачей. Всего доброго! – Виктор Николаевич вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

24 октября 1999 года, воскресенье, 21-00, Киев.

Машина с номерами российского посольства остановилась возле видавшего виды «опеля». Задняя дверца «опеля» со стороны водителя открылась, и под мелкий моросящий дождь вышел высокий худощавый мужчина. Не торопясь, он обошел свою машину, задержавшись немного в свете ее фар, потом остановился напротив капота посольской машины, так, что ее фары осветили его лицо.

Открылась передняя дверца машины. В салоне зажегся свет и стало видно, что в машине только один человек, на месте водителя.

Высокий мужчина подошел к посольской машине, заглянул на заднее сидение, потом сел в машину и захлопнул дверцу.

– Здравствуйте, – сказал водитель.

– Здравствуйте, – ответил гость.

Они с минуту помолчали.

– Закурите? – предложил наконец водитель.

– Не курю, и, насколько я знаю, вы тоже.

– Польщен таким вниманием к особе скромного посольского служащего со стороны военной контрразведки братской Украины.

– И все?

– И еще немного удивлен. Чем могу быть вам полезен? И такая срочная встреча в таком неожиданном месте…

– Обряд выполнили?

– В смысле?

– Выразили недоумение, теперь мы можем поговорить без дипломатических вывихов? Как профессионалы?

– Смотря о чем.

– Конечно. Смотря о чем. Например о шпионаже России против независимой Украины.

– Не по адресу. Пусть ваше министерство иностранных дел составит телегу и передаст его нашему послу…

– Кто передаст? Наш МИД передаст? За передаста ответите, – серьезно сказал контрразведчик.

Россиянин засмеялся:

– Ну, слава Богу, а то все ломаю голову, отчего такой официоз.

– Дело у меня официальное, – тяжело вздохнул украинец.

– Внимательно слушаю.

– Наши орлы-оперативники вычислили очередного российского шпиона. Гражданина Украины.

– Без комментариев.

– Ясное дело. Какие комментарии? Согласно негласной процедуре, наш сотрудник сегодня днем встретился с вашим агентом…

– Пардон, у России нет секретных агентов в Украине.

– Хорошо, с тем, кого мы заподозрили в работе на некое сопредельное государство. Сотрудник, как это принято, должен был сообщить о провале и рекомендовать, неофициально рекомендовать, срочно покинуть территорию Украины.

– И?

– Вопрос из чистого интереса?

– Из праздного любопытства.

– Наш сотрудник найден убитым в квартире Дмитрия Андреевича Горяинова.

– Чушь.

– И тем не менее.

– Вы хотите сказать…

– Мы ничего не хотим сказать. Мы просто хотим напомнить правила игры и, чисто гипотетически поинтересоваться, как отреагирует российская сторона, если мы предпримем некоторые адекватные меры в адрес тех, кого подозреваем в шпионаже в вашу пользу.

– Еще раз повторяю – это чушь. Это невозможно, потому, что невозможно никогда. Во всяком случае, не на текущем этапе.

– Вы так думаете?

– Я так думаю.

– Очень хорошо. Тогда я бы с удовольствием выслушал ваши предложения по поводу конфликта.

– Чисто гипотетически?

– Чисто.

– Мне кажется, что вам стоило бы поискать хозяина квартиры. Я даже думаю, что российская сторона, неофициально, конечно, всячески пошла бы вам навстречу.

– Вот это не нужно. Мы нашли Дмитрия Андреевича.

– И что он сообщил?

– Он смог сообщить только, что несколько часов назад был убит в районе Гидропарка. Что по этому поводу может сообщить российская сторона? Официально.

– Ничего. Неофициально – тоже ничего. Для меня это полная неожиданность. Единственно, что я могу твердо обещать, мы предпримем максимум усилий, чтобы расследовать это происшествие. Надеюсь, украинская сторона верит в нашу искренность в этом вопросе.

– В этом вопросе? Верит. Мы запускаем по этому следу группу. Готовы принять вашего наблюдателя. Скажем, в порядке обмена специалистами. Кого-нибудь из контрразведчиков.

– Я передам ваше предложение.

– Очень хорошо. И еще одно, совершенно неофициально, нам нужно переговорить с кем-нибудь из вашей части «Спектра». Неофициально, – еще раз подчеркнул контрразведчик.

– Попробуем. Вам это нужно с той же степенью неофициальности, что и по делу Горяинова?

– Еще неофициальнее…

– Ну, ты, барин, и задачки задаешь!

– Итак?

– Завтра утром я сообщу по обычному каналу. Если получу добро – со спектровцем будете общаться вроде как в рамках расследования убийства. Устроит?

– Совершенно.

– Тогда – до встречи.

– До встречи, – контрразведчик пожал руку представителю российского посольства и вышел под дождь.

Россиянин подождал, пока уедет «опель», потом завел двигатель своей машины.

24 октября 1999 года, воскресенье, 21-30 по Киеву, Город.

Вечер, комната, компьютер, я: те же и Зеленый. Покойный Зеленый. Передо мной лежит распечатка сообщения информационного агентства. Вернее, на листке бумаги сообщений два – за пятницу и за субботу.

В пятницу поздно вечером было сообщено, что в результате взрыва автомобиля погиб один из авторитетов преступного мира, руководитель одной из группировок так называемой «русской мафии» Артем Мороз. Субботнее сообщение дополняет картину информацией о том, что венгерские коллеги разгромили дом покойного Зимнего. Есть жертвы.

За воскресенье не пришло ничего нового. Такие вот дела. Еще об одном моем знакомом нужно говорить только хорошо, добавляя при этом слово «покойный». Особо знакомыми, правда, мы с Зимним не были. Так, вляпались в одну и ту же операцию спецслужб. И познакомились мы в тот момент, когда нас обоих держали в качестве подсадных уток.

Нашлись люди, хотевшие отправить и меня и его, в чисто профилактических целях, на тот свет.

Мне жутко захотелось скомкать злополучный листок бумаги и завыть. Тихо, так, чтобы никто не услышал. Чтобы не подумал кто-нибудь, не дай Бог, из моих ближних, что двинулся их родственник крышей.

Спокойно. Нужно просто все спокойно обдумать и успокоиться. Ничего ведь страшного не произошло – просто венгерский уголовник приказал замочить уголовника украинского. И все. У русской мафии работа еще опаснее, чем у… Кого? Ладно, у русской мафии работа просто опасная.

Вот и нарвался Зимний на мину. Да. В смысле, конечно. А в это время ко мне совершенно случайно обращаются с деловым предложением и передают привет от покойника. Я глянул на время взрыва, указанного в сообщении и мне стало еще хуже. Мой разговор в гостинице и взрыв в Будапеште практически совпадали.

Твою мать!

Случайно совпало. Совершенно случайное совпадение. И также совершенно случайно ко мне дозвонился Паша Ковальчук, который собирался с силами для этого звонка почти пять лет. Вселенная сошла с ума и просто засыпала меня совпадениями.

Бывают такие счастливчики. Вот как в соседнем батальоне было, когда я срочную служил. Решил паренек, что служить настолько тяжело, что лучше уж быть инвалидом. Решил и выстрелил себе в ногу сквозь сапог. Два раза. И оба раза пули прошли между пальцев. Повезло? Его потом отправили в дисбат за попытку членовредительства.

Мы потом долго это обсуждали. С одной стороны – остался с ногой. С другой стороны – загремел в дисциплинарный батальон. В одном мы сошлись крепко – такие совпадения, чтобы пули дважды прошли между пальцами ног, бывают раз в сто лет. Раз в сто.

А как быть сейчас? Как оценить?

Я не вскочил со стула и не принялся бегать по комнате только по двум причинам, во-первых, это была бы уже истерика, а во-вторых, я никогда не бегаю от волнения по комнатам. От волнения я либо ем, либо сплю.

Открылась дверь и в комнату заглянула мама:

– Ты уже не будешь ужинать? Можно все убирать в холодильник?

– Да, можно.

Можно. Потому, что и есть мне что-то не хочется, и спать, судя по всему, не получится. Не тот тип истерики. Не тот.

Интересно, Зимнему успели сделать какое-нибудь интересное предложение? И сообщить, что его, как раз, в отличие от всех остальных, никто не тронет. Успели?

Вот так позвонил ему кто-нибудь, назначил встречу, пардон, забил стрелку, и сообщил, что о нем, о Зимнем, вспомнили. На самом верху.

Господи, я ведь по наивности думал, что уже не смогу так испугаться. Что уже отпугался там, в ночном лесу, среди брызг крови, застывающих на прошлогодней листве, и среди запаха крови. Острого запаха свежепролитой крови.

Там ведь, в лесу, возле меня стоял и Зимний.

Снился ему тот лес или нет? Или только мне выпало счастье подцепить в том лесу ночной кошмар?

Если возникнут проблемы – позвони! Кто это мне сказал? Паша. Майор милиции Павел Ковальчук сегодня сказал временно не работающему Александру Заренко эту волшебную фразу.

И что-то еще… Да. И еще.

Тебя не удивляло, Саша, что никто из персонажей твоего романа не пострадали? Или как он там сказал? Никого не тронули? Черт, совсем склеротиком стал. Одно помню точно, и тронули одного из персонажей, и пострадал он.

– Па! Ты работаешь? – на пороге комнаты появился Сан Саныч.

– Да, работаю! – Сашка здесь не при чем, но сдержаться я не смог.

Сан Саныч вышел.

Позвони. Будет проблемы – позвони. Я покосился на телефон. Какой соблазн. Какой страшный соблазн – набрать всего несколько цифр и задать вопрос. И, возможно, получить ответ. У меня необычно широкие, для временно не работающего, связи в спецслужбах. И в российской, и в украинской. Позвонить.

Мине ответят. Мне очень хотят ответить, ведь Пашку не случайно ко мне подослали.

Либо Петров, Либо Миша, кто-нибудь из них мне с удовольствием ответит, а потом попросит. О какой-нибудь мелочи. А потом окажется, что эта мелочь превратит мою жизнь в ад.

В ад. А кто сказал, что я сейчас не двигаюсь на тепло геенны огненной? И скоро запахнет паленым. И в бок мне воткнуться вилы… Тьфу ты, лишь бы не перо. И не пуля…

И ничего, я просто очень хочу жить. Я хочу жить и при этом не хочу ни у кого покупать право на жизнь. Не желаю. Есть у меня такой идиотский гонор.

Пока я изводил себя такими жизнерадостными мыслями, руки мои аккуратно сложили из листка с сообщениями самолетик. И тут же мое богатое воображение подсказало ассоциацию.

В одном боевике, китаец, после каждого убийства, вешал у себя в комнате маленького бумажного журавлика.

Скомкал самолетик. Хватит. Нужно успокоиться.

Кто сказал, что мой звонок Михаилу или Петрову будет означать капитуляцию? Никто не сказал. Я позвоню и потребую ответа. Потребую, чтобы они мне ответили и навсегда прекратили даже пытаться втягивать меня в грязные свои игры.

Я самым решительным тоном проговаривал этот монолог про себя, вставая со стула и двигаясь к телефону. Я убеждал себя и знал, что стоит мне только на мгновение остановиться, как тут же станет понятно, что это только самообман, что это я разрешаю себе уговорить остатки своего самолюбия.

Я протянул руку к телефонной трубке. И телефон зазвонил. Долго и требовательно. Междугородний звонок. Черт, не вовремя. Это, наверное, Татьяна. Она звонит Сашке по вечерам, осуществляет свое право на общение с сыном. Не вовремя.

Или наоборот? Вовремя меня остановил телефон? Может, хоть раз в жизни, это чудовище решило меня пожалеть. Сохранить хоть какие-то иллюзии.

– Да?

– Александр Карлович?

– Да, – дрогнувшим голосом подтвердил я, этот картонный голос нельзя спутать ни с каким другим.

– Это Николай Фокин, если помните.

– Помню.

– Мы не хотели вас беспокоить, но сегодня мы получили известие из Будапешта…

– Я тоже. По радио передавали…

– Значит, вы в курсе.

– О чем?

– О смерти, естественно. Мой клиент только хотел вам передать, что он и сам об этом не знал. И просил передать вам, что договоренность остается в силе – и по срокам и по объемам гонорара.

– Хорошо.

– И еще он хотел подтвердить свои слова о… – Фокин сделал паузу, словно подбирая выражение.

– О моей исключительности? – подсказал я.

– Да, о вашей исключительности. Именно, – Фокин чуть оживился, но потом, видимо, сообразил, что в голосе у его уважаемого собеседника что-то промелькнуло, – у вас ничего не произошло?

– Нет, все нормально.

– Точно? Может, вам нужна моя консультация?

– Нет, спасибо. До свидания.

– До свидания.

Почему я не сказал о разговоре с Пашей? Побоялся, что заказчик испугается? Что накроется мой заработок, который я уже мысленно потратил на себя, семью и Алиску?

Или испугался чего-то другого? Чего? Может быть, телефона?

Дурацкий сегодня получился день. Совершенно идиотский. И голова у меня варит как у… Прочитал я давно уже фантастический роман «Мягкая посадка». Хорошая книга про то, что скоро нам всем наступит конец во льдах нового ледникового периода. Но самым интересным для меня открытием в этом романе стало словечко «дубоцефал». Очень точное словечко.

И совершенно точно передающее мой нынешний интеллектуальный уровень.

Это что ж получается, что кто-то прослушивает мой телефон? Кто узнал, что я сегодня собираюсь идти к Кулиничу. И кто-то сообщил это Паше, Паша совершенно спокойно потом перезвонил мне к Олегу домой. А перед этим потряс мое воображение тем, что предугадал маршрут нашего с ним движения и оставил свою машину напротив кинотеатра «Дружба».

Зачем, кстати, оставил? И зачем, кстати, позвонил? Встретился он со мной по просьбе Михаила, это если верить Ковальчуку, а вот все остальное?

Или это мне Пашка решил подсказать…

И даже думать об этом не хочу. Не хочу. Пусть подслушивают сколько угодно. Пусть. А я буду работать. Всем назло.

У меня там Россия должна воевать с Украиной.

Я вытащил из ящика стола карту и расстелил ее перед собой, поверх клавиатуры компьютера.

24 октября 1999 года, воскресенье, 23-15, Москва.

– Интересно излагаешь, – одобрил Игорь Петрович, – занимательно.

Виктор Николаевич привстал со стула и манерно поклонился:

– Не нужно оваций.

Потом снова сел на стул и устало потер лицо.

– Устал? – спросил Игорь Петрович.

– Еще как. Настолько вымотался, что даже не сдержался в финале разговора с уважаемым Владимиром Аркадьевичем. Просто не знаю даже, как это получилось?

– Витя, не нужно патетики, у нас здесь ни жучков, ни видеокамер нет. Чисто. У нас не то, что у вас в кабинете.

– У нас в кабинете тоже уже нет. Опять уже все чисто.

– Ты успел переговорить с умельцем?

– Да. Он поет как птичка. Мы даже попытались выйти на заказчика. И одновременно стали нащупывать того, кто попытался сбросить видеозапись на телевидение.

– И?

– В первом случае заказчиком выступил некий кандидат философии, безработный. Во втором случае – он же. Одинокий человек, обиженный и озлобленный.

– Вы его взяли, или оставили для наблюдения?

– Мы его можем только похоронить по-человечески. Он, как и положено безработному, скончался от употребления суррогата алкоголя. В комнате ничего обнаружено не было. Соседи по коммуналке ни в чем таком его не замечали. Все.

– Здорово.

– Еще бы.

– А что поет птичка?

– А что птичка поет? Птичке нужны были деньги. К нему подошел мужик, пообщался, подкинул денег и замечательную идею обогащения. Наш орел и клюнул. Самое обидное для него сейчас то, что его так похабно сдали.

– Это, кстати, и меня интересует. Какого черта было затевать эту нелепую махинацию с видеозаписью именно сейчас? Мы ведь с тобой, когда засекли камеру, полагали, что она будет работать долго и продуктивно.

Виктор Николаевич улыбнулся:

– Ничего, мы зато с Мишей успели продемонстрировать наш спектакль с разоблачением его частной сети.

– Кстати, о спектакле… Я очень волновался о том, как Михаил отреагирует на то, что мы его не только вычислили, но и даже решили использовать в качестве подставной фигуры.

– Нормально отреагировал. Он очень волевой и сильный человек. Мы успели с ним все обсудить в комнате для переговоров, и только потом повторили всю беседу для видеокамеры. И прокололись, – Виктор Николаевич покачал головой. – Честно говоря, я надеялся, что наш Враг попытается, получив такую информацию, попытается выйти на Михаила. А вместо этого, эта запись была передана Сосновскому и Граббе. Нелепо как-то.

– Нелепо. Нам одновременно сдают «крота» под самым боком и сообщают, что некто предпринял атаку на информационном поле. Снова послание? О чем?

– Не знаю. Как не знаю, что должно означать это ЧП в Киеве. Не думал же он, что спровоцирует драку между нами и украинской контрразведкой? Или думал?

– Если думал – значит очень наивный человек. Если не думал, тогда зачем? – Игорь Петрович помял мочку уха. – Кстати, не понятно также, что преследовал тот, кто стуканул на моего Алексеева.

– Его уже выпустили?

– Да, через три часа допроса. Сережа чистосердечно сообщил, что был в командировке, доставлял информацию нашему резиденту. В перестрелке не участвовал, незаконных действий не предпринимал. После моего звонка был с извинениями отпущен. Сейчас потеет над отчетом уже для меня.

– Придется ему уезжать, – сказал Виктор Николаевич.

– Далеко?

– В Киев. Мы его подключим к группе по расследованию убийства офицера украинской контрразведки и нашего агента.

– Если не секрет, чем занимался агент?

– Не секрет. Уже почти год он для нас не занимался ни чем. Ни чем. А украинцы сообщают, что он активно работал. Возникает смешной вопрос – на кого? – Виктор Николаевич подвинул к себе чистый лист бумаги и нарисовал большой знака вопроса. – На кого?

– И отчего украинцы решили, что на нас?

– Это как раз понятно, мы его законсервировали как раз после того, как у них могло возникнуть подозрение. Агент занимался сбором для нас статистики. Никаких важных секретов.

– И его убили…

– И его убили.

– Ладно, будем разбираться. Кому будет подчиняться Алексеев в Киеве?

– Организационно – нашему знакомому майору Петрову из украинской военной контрразведки. Официально он прибудет по линии «Спектра». Регулировать его на месте будет Михаил.

– А мы пока…

– А мы пока будем разгребать завалы. Михаил оставил несколько интересных разработок. Будем брать. И будем также копать потенциальные связи наших продажных журналистов. Кто это их скупает?

– У нас не хватит людей.

– Я знаю.

– Ты говоришь это так спокойно?

– Совершенно спокойно. Все это шевеление и суета – дымовая завеса. На нас валят все, что плохо стоит. Мы будем уворачиваться от камнепада, а тем временем где-то…

– Что говорят твои аналитики о Враге?

– А что они могут говорить? Не дурак. Достаточно молод, при этом опытен. Амбициозен. Очень амбициозен.

– Мания величия?

– Что-то вроде этого. Обижен.

– Кто-то из наших?

– Не исключено. Не исключено. Работать против нас начал, похоже, уже с полгода.

– Выходит, сообщение через Зимнего запоздало?

– Или было отправлено позже. Специально.

– Похоже, нас подняли на крыло? И будут бить влет?

– Ты помнишь, как в Китае уничтожали воробьев? Кто-то решил, что они слишком много зерна клюют на полях.

– Старая история.

– Старая. Но поучительная. Задание партии выполнили, воробьев извели. Причем очень простым способом – их вспугнули, а потом криками не дали сесть на землю и на деревья. И воробьи, на приученные к длительным полетам, тысячами падали вниз – не выдерживало сердце.

– У нас сердце выдержит, – Игорь Петрович чуть нахмурился и полез в карман за сигаретами.

– Будем надеяться.

Глава 4.

27 октября 1999 года, среда, 3-30, время Московское, Чечня.

Гости были в военной форме, при оружии, их сопровождал человек из штаба, но комбат не мог заставить себя воспринимать их как своих. Подполковник не спал уже третьи сутки, эта ночь выдалась относительно спокойной, но отдохнуть не получилось – приехала эта делегация.

Восемь человек, двое с погонами подполковников, капитан из штаба и пятеро в камуфляже без знаков различия. Пятерка спокойно расположилась возле стены, расстелив старый, выцвевший от возраста ковер, оружие все держали под рукой.

К ним у комбата претензий не было. За версту чувствовалось, что это люди опытные, понюхавшие пороху и хлебнувшие лиха. А вот офицеры…

От них также за версту разило неприятностями. Один из подполковников был брюнетом, второй – совершенно седой, комбат окрестил их Черным и Белым. То, что сопровождал их капитан из особого отдела, настроения комбату не улучшало.

От подобной категории комбат ничего хорошего не ждал.

– По нашим сведениям, – Черный подвинул керосиновую лампу ближе к карте, – вам противостоит банда численностью до трехсот человек.

– Так точно, – кивнул комбат. Эти сведения он сам передал накануне наверх – удалось разговорить пленного.

– Что вы знаете о составе бандформирования?

– Чеченцы, немного арабов, десятка три хохлов м столько же крымчаков, – и это тоже было в донесении.

– Хорошо, – Черный мельком глянул на сидевшего у рации в углу сержанта, – выведите, пожалуйста, своих людей.

– Глухов, потопчись на дворе, – не оборачиваясь, приказал комбат.

– Подполковник, – по нашим сведениям, сегодня утром банда будет прорываться мимо вас.

– А хрен им, – усмехнулся комбат, – не получится. Место тут очень уж удобное. Сунутся – всех положу.

– Нам так вас и характеризовали в штабе, – сказал Белый.

– Как?

– Как человека, знающего свое дело.

– И не испытывающего должного трепета перед представителями вышестоящего начальства.

– А выше меня здесь только господь Бог. И того гляди, вызовет на доклад, – усмехнулся комбат.

Ведь и дураку понятно, что прибыли гости не просто так, поболтать. Что-то задумали кавалеры, мать их так.

– А вот у вас что? – поинтересовался Черный, ткнув карандашом в карту.

– Тут? Тут у нас овражек. По дну овражка немного мин, над овражком – засада. И в случае чего, я смогу перебросить туда резерв за десять минут. В самом худшем случае – за пятнадцать.

– А если мы уберем мины? – деловым тоном произнес Белый.

– Как это – уберем?

– Снимем. Засада продержится пятнадцать минут?

– Да.

– А если поддержка не успеет?

– Успеет.

– А если поддержка не успеет, – с нажимом повторил Белый.

– Тогда у них будет выбор – отступить или погибнуть. Мои отступать не будут.

– Тогда давайте прикинем, почему к овражку сможет опоздать резерв, – спокойно предложил Черный.

– Что? – резко обернулся к нему комбат.

– Что может помешать вам перебросить поддержку к овражку? Вот если тут и тут будут установлены мины, и первая машина на них подорвется. Вы остановитесь? – Черный внимательно посмотрел в глаза комбату.

Комбат промолчал.

– Остановитесь, – удовлетворенно констатировал Черный. – И на разведку минного поля и его ликвидацию вам понадобится не менее получаса. Так? Так. И поскольку сегодня утром будет сильный туман, авиация вам помочь не сможет… И если боевики ломанутся через овраг, то у них будет почти час для того, чтобы исчезнуть.

– Не будет, – отрезал комбат. – Я не знаю к чему вы ведете, но своих ребят я на смерть не отправлю.

– Естественно, – согласился Черный, – в засаде будут наши люди. Они же снимут ваши мины.

Комбат оглянулся на сидевшую возле стены пятерку. Они не могли не слышать разговора, но на них, похоже, совершенно не произвело впечатления то, что им отводится роль смертников.

– Их могут вот тут прижать, – сказал комбат, указывая на карту.

– Володя, глянь, – один из пятерки, услышав оклик Черного, встал и подошел к карте.

– Вот здесь, – показал комбат.

– Понял, – кивнул Володя.

– Тогда – пора, – подвел черту Белый. – Наша группа

пойдет сейчас, дайте ей провожатых. Через полчаса мы уедем на уазике. Вторая наша машина заминирована. Когда возле овражка начнется заваруха, наш водитель рванет ее

вот тут. Вы начнете отчаянно вызывать авиацию и артиллерию. Володя будет просить помощи по радио, материться и все такое. Вопросы?

– Вопросов нет.

– Хорошо. Через двадцать – двадцать пять минут после прекращения огня в том районе, можете смело выдвигать туда своих людей. Всех остальных, пытающихся прорваться, можете уничтожать.

27 октября 1999 года, среда, 5-00, Москва.

Виктор Николаевич не заметил, как задремал. Только прикрыл на секунду глаза, которые немилосердно пекло, как подал голос телефон:

– Да.

– Получено подтверждение прорыва. Наша группа на месте, все подготовлено.

– Понял, свяжитесь со мной, если что-то пойдет не так, – Виктор Николаевич положил телефонную трубку и потер глаза.

Набрал номер. На той стороне трубку подняли сразу:

– Миша? Не разбудил?

– Всегда на посту, Виктор Николаевич, – бодро отрапортовал Михаил.

– Так уж и всегда, – скептически произнес Виктор Николаевич.

– Всегда. Как и мое прямое начальство, – подтвердил бодрым голосом Михаил.

– Тогда передайте коллегам, что их заказ выполняется. Сегодня утром. Пока все под контролем. Если у них есть что-нибудь деревянное под рукой, пусть постучат.

– Ну, Виктор Николаевич, у нас всегда есть под рукой что-нибудь деревянное, а постучать… Нас просто хлебом не корми, дай только постучать.

– Недобро шутите, Миша, недобро.

– А нас этому не учили, нас жизнь учит.

– Когда будут новости – я перезвоню, – вместо прощания, сказал Виктор Николаевич.

27 октября 1999 года, среда, 7-30, время московское, Чечня.

Комбат осмотрел овражек, аккуратно переступая через тела убитых. Восемь человек остались лежать на размокшей глинистой почве. Еще около десятка тел можно было рассмотреть на подходе к оврагу.

– Однако, – сказал один из солдат, сопровождавших комбата, перевернув один из трупов.

Комбат тоже посмотрел и не смог не согласиться с подчиненным – пуля вошла боевику в голову точно над переносицей.

– Мужики! – восхитился солдат, осматривая другие тела. – В лобешник, лобешник, горло, снова горло, висок… И это ж затемно стреляли!

– А вот тут трое – на ножи, видать, приняли…

– Дозор. Вот почему эти спокойно в овраг полезли, – пробормотал комбат.

– И все одно – прошли, – покачал головой солдат.

Из кустов позади оврага вынырнул лейтенант:

– Из наших – никого. Там дальше – еще несколько духов лежит. Человек пять нашли.

Комбат оглянулся через плечо, прикидывая, смогут ли чеченцы заметить огонек, решил, что поворот оврага прикрывает его надежно, вытащил из кармана куртки портсигар и зажигалку:

– Из засады точно никого нет?

– Точно. Ну, насколько смогли осмотреть. Решил пока не соваться дальше.

– Правильно решил. Вернешь сюда своих ребят, не забудь снова мины поставить. Этих вот, – комбат неопределенным жестом указал на убитых, – запишешь на свой счет.

– Есть! – немного ошарашено ответил лейтенант.

– Вот то-то, блин, что есть, – комбат докурил сигарету и бросил окурок. – Значит, договоримся – ты героически остановил прорыв в этом месте. Представим тебя и одного-двух солдат. Сам посмотри, кого нужно.

– А засада?

– Не было никакой засады, – хмуро бросил комбат, – все это мы, героические. Кроме нас тут никого и не было.

По этому поводу его особо проинструктировали перед отъездом ночные гости. Еще они предупредили, что в случае гибели одного из их людей, тело нужно будет выдать за одного из боевиков.

Комбат тогда сдержался, чтобы не выматериться, тем более что пятеро, которых это касалось непосредственно, тоже слышали инструктаж и не возражали.

– Может, вдогонку послать наших? – спросил лейтенант.

– За кем?

– Ну, за теми, что прошли…

– А никто не прорвался. Всех ты героически остановил…

– Понятно.

– Понятно. И бойцам своим втолкуй. Либо они герои, блин, либо я им лично языки повырываю.

С шелестом над головами пролетел снаряд, разорвался далеко впереди, разбрасывая в стороны покалеченные деревья.

– Главное – вовремя, – сплюнул комбат. – Ладно, обживайся здесь. Больше фокусов не будет – сам работай.

Комбату нужно было еще сообщить в штаб полка, что все прошло нормально. А потом комбат собирался немного поспать и выполнить инструктаж двух подполковников – все накрепко забыть.

27 октября 1999 года, 9-00, Москва.

– Нравится мне способ связи и координации наших усилий, – улыбнулся Игорь Петрович, после того, как Виктор Николаевич положил телефонную трубку.

– Все согласно распоряжению сверху, – улыбнулся в ответ Виктор Николаевич. – Я информирую своего представителя в Украине, он неофициально сообщает представителю украинской стороны. А те…

– А те и без того все знают от своих людей в Чечне.

– А что делать? Официально признаться, что мы не обращаем внимания на действия соседней державы на нашей территории? Не дай Бог, просочится это в прессу… И у нас и у них – выборы на носу.

– Только у них нос короче.

– У них нос достаточно длинный для того, чтобы совать его куда угодно, – Виктор Николаевич демонстративно подвинул к себе бумагу, принесенную ему Игорем Петровичем.

– А у них нет выбора. Им нужно и рыбку съесть и… сам понимаешь. Если мы возьмем кого-нибудь из их добровольцев в Чечне, нужно будет поднимать скандал. Это если мы возьмем какого-нибудь из национально озабоченных украинцев. А если попадется национально сознательный татарин из Крыма? И вдруг окажется, что в Крыму приступили потихоньку к формированию боевых групп на всякий случай. На случай объявления независимости. А у них вот-вот выборы президента.

Придется все это либо расследовать, либо пускать на самотек. И то и другое может быть так подано журналистами…

– Кстати, о журналистах.

– Да?

– Большая часть из предоставленного нам Сосновским списка проверена. Все подтверждается. Действительно, работают. Пока передают на Запад обзоры нашей прессы, слухи, малозначимую информацию. Навскидку можно назвать пару-тройку информационных агентств и десятка полтора общественных, правозащитных и так далее фондов и ассоциаций. Мы выделили из всех те, что были созданы в течение полугода.

– И что выяснилось? Ты всегда делаешь паузу перед тем, как выдать что-нибудь интересное.

Игорь Петрович потер мочку уха:

– Не знаю, насколько это интересно… Семь из этих информационно – правозащитных структур находятся в дальнем зарубежьи, имеют свои сайты в интернете, в настоящий момент активно поддерживают борьбу народа независимой Ичкерии и следят за коррупцией в России. Две ассоциации независимых журналистов официально зарегистрированы у нас, еще пара – в Украине.

– И что это значит?

– Не знаю. Думаем.

– Ну, думайте. Еще подумайте, зачем в самый разгар боев из Чечни вывели группу украинцев и крымских татар.

– Думаешь, это связанно как-то с «Армагеддоном»?

– Вынужден думать.

– Наши группы готовы к перехвату. Можем взять и допросить.

– Подождем, что скажут украинцы. Похоже, что и они не против пообщаться с нашими беглецами на нашей территории.

– Есть резон. Это в Украине эти парни граждане независимой державы. А у нас – преступники. Мы сможем аргументацию представить более убедительную.

– У нас еще есть время. Пока эти орлы доберутся до границы. И еще у нас есть масса дел.

– Намек понял. Сегодня мы будем брать еще четверых потенциальных наемников Врага. Один будет убит при задержании, двое захвачены и один уйдет с нашим хвостом.

27 октября 1999 года, среда, 10-00 по Киеву, Город.

Дурацкая работа и мысли вызывает дурацкие. Настроение мое менялось по несколько раз на день, норовя сделать оборот на сто восемьдесят градусов. Только-только покажется, что мысли нащупали нужную колею, как тут же все рушится, как поезд, взорванный диверсантами.

Первоначальный вариант войны между братскими славянскими народами так и остался первоначальным вариантом. Я раза два за день пытаюсь развить его дальше, но каждый раз отступаю с тяжелыми моральными потерями.

Ну не могу я себе представить, как именно сможет Россия или кто-нибудь еще скрытно сосредоточить войска для внезапного удара. Если даже украинская сторона окажется укомплектована даунами и дебилами младенческого возраста, то добрые умные дяди из Штатов своими спутниками мгновенно засекут передвижения и поднимут бучу. Скорее всего, поднимут. Хоть весь вывернись, хоть раком стань, но не получается подкрасться «аки тать в нощи».

Это открытие мне стоило бессонной ночи с воскресенья на понедельник. Или стало результатом этой самой бессонной ночи, когда мой организм переваривал в адреналине информацию о Зимнем. Кстати, средства массовой информации так и не сделали из этого случая сенсации.

Информация о дальнейшем развитии событий в Будапеште ко мне не поступала. А позвонить к Пегому и проконсультироваться не позволили гордость и уверенность в том, что мой телефон прослушивается.

Весь понедельник и вторник я пытался понять, что именно может стать поводом для начала войны. Может быть тогда, самонадеянно подумал я, мне удастся придумать и сценарий.

Хрена лысого! Не то, чтобы нельзя было придумать повода. Можно. Только вот…

Ладно, после серии провокаций на российско-украинской границе, Россия или Украина были вынуждены заявить о закрытии этой границы дружбы и ввести усиленное патрулирование. И подтянуть внутренние войска, чтобы границу укрепить. И…

Потом начать вывоз гражданского населения, или хотя бы установление комендантского часа. Вот. Естественно, все русские, живущие на территории Украины недалеко от границы, равно как и все украинцы, проживающие на территории России, автоматически попадают под подозрение. И несколько взрывов и покушений на наиболее известных из них накалят обстановку очень быстро.

Украина к чертовой матери перекрывает газопроводы, идущие по ее территории, Россия перекрывает выход из Азовского моря им приводит в повышенную боевую готовность свой Черноморский флот и у Украинского Черноморского флота остается выбор повторить подвиг «Варяга» с теми же результатами, или благоразумно сидеть в своей базе.

Украина потребует вывода российских войск с территории Крыма. Те обязательно откажутся. Борцы за русский Крым в Москве призовут к крестовому походу. Начнут переброску на полуостров дополнительных сил. Украина ответит взаимностью. И достаточно будет одного выстрела в нужном направлении, как загремит по всему Крыму.

А выстрелить, это я понял сразу же, будет кому. Или наши националисты, или татарские, или российские спецслужбы, или спецслужбы еще чьи-нибудь… Начнется войнуха, причем, скорее всего, обеим сторонам хватит ума ограничить район боевых действий бывшей всесоюзной здравницей.

Придумав такой веселый сценарий, я даже загордился. Круто выходит. Очень круто. Более того, имеет и свое экономическое обоснование. Российский газ перестает поступать в Европу. Накрывается проект поставок Каспийской и какой угодно нефти через Черное море и Украину, все это начинает двигаться через Турцию…

А это значит, что и Россия по уши в дерьме, и Украина бьет копытом и просится в НАТО, и Турция в выигрыше, и Чечне полегче, и мировая общественность может всласть позаступаться за мирных жителей Крыма, и мирные жители Крыма смогут потребовать независимости, и международные силы по поддержанию мира смогут вмешаться… Лет так на пятьдесят.

Очень забавный получился сценарий. Я даже начал уточнять подробности топографии Крыма, вспоминать особые приметы тех крымских мест, в которых бывал.

А потом снова пришел в уныние. Сценарий был возможен только в одном фантастическом случае – если только я один такой умный, а все остальные люди, в России и Украине, совершеннейшие кретины, с манией таскать каштаны из огня для кого угодно.

И хоть я, как и большинство из ныне живущих, к политикам и государственным деятелям отношусь без особого почтения, но… Всякому идиотизму есть предел. Даже моему.

С этой мыслью я благополучно уснул во вторник. Мне даже ничего не снилось. Просто я отключился и утром спокойно открыл глаза.

Цели. Для войны нужны цели. И пока я не изобрету цели, мне никогда не удастся придумать средства.

Я поздравил себя с таким открытием и честно попытался дать отдых своим уставшим мозгам. Я даже решил устроить себе выходной и погулять. Позвонить Алиске и потащить ее в какое-нибудь людное место. Да хоть в то же самое «Ключевое слово».

Позвонить. Это для меня теперь значило, что нужно собраться с силами и пойти на улицу к телефону-автомату. Не хочу я, чтобы кто-то слушал мои разговоры с Алиской. С ней – меньше, чем с кем-либо другим.

В детстве я любил лето за то, что можно было свободно бегать из дома на улицу и обратно, не тратя времени и усилий на переодевание. Соответственно, холодное время года я не любил. И сохранил эту нелюбовь до сих пор.

Пусть это будет лень. Пусть. Пусть лень – порок и с ней нужно бороться. Но это моя лень, и я к ней уже привык. Я ее стараюсь не беспокоить без особой нужды. Но в этом случае, я заставил себя встать с дивана и одеться. Причем одеться по полной программе, подразумевающей возможность снимания куртки и даже, возможно, обуви.

Это если Алиска не захочет идти под набухшие дождем тучи. Тогда я либо отправлюсь в гости к ней, либо уговорю пойти в гости к кому-нибудь. Это я так планировал. В смысле, не порхал в потоках теплого воздуха, а строил планы. И честное слово, я был готов эти планы осуществить. Если бы…

Если бы не пустяк. Не маленькая неполадка в работе телефона-автомата, который весит под козырьком подъезда в доме, стоящем перпендикулярно моему. Это не только самый близкий к моему дому телефон, но и один из бесплатных автоматом, сохранившихся в нашем районе со времен, когда все телефоны были бесплатными.

Но во вторник телефон работать отказался. Я постучал по нему, подергал рычал и понял, что нужно идти к следующему аппарату, метрах в двухстах. И я пошел.

И вот во время этого путешествия и был сделан первый шаг к открытию.

Таких сцен я видел сотни в детективах и боевиках. Расслабленный, хоть и слегка напуганный растяпа выходит из дому, а за ним наблюдают из припаркованой недалеко машины. Растяпа шагает через лужи и грязь к телефону, а пара и ли даже две пары внимательных глаз, провожают его его передвижения.

И так до тех пор, пока по воле сценариста растяпу или не убьют, или он не перестанет быть растяпой.

Мне можно собой гордиться. Я засек машину почти сразу. В конце концов, не обратить внимания на одиноко стоящие «жигули» было просто нельзя. Обидно, что моя реакция была на них совершенно бытовая.

Стоят и стоят. Я даже не обратил внимания на то, сидит кто-нибудь в машине или нет.

Ткнувшись в неработающий телефон, я двинулся к слудующему и услышал, как у меня за спиной щелкнула, захлопываясь, автомобильная дверца. Да еще не спервого раза, а со второго. С размаху, с привычным недоверием к разболтанному замку.

Я оглянулся. На моем месте оглянулся бы любой. Не знаю, правда, встретился бы любой взглядом с господином, покинувшим машину. Я встретился.

И опять все как в банальных детективах – невразчная фигура, бледное лицо, какие-то выцветшие глаза. Между нами было метров двадцать, но глаза на его лице даже с такого расстояния читались с трудом. И хоть тресни, в тот момент мне показалось, что он мне кивнул. Или нет, даже не кивнул, а как будто напряг мышцы шеи, собираясь сделать кивок, но в последний момент сделал над собой усилие и сдержался.

Совершенно не знакомый мне человек. Я тоже чуть было не кивнул в ответ и пошел своей дорогой. Это плохо характеризует мои умственные способности, но я все равно не обратил внимания на человека из машины. Когда в голове бардак, а под ногами слякоть – особо по сторонам не посмотришь. А если и посмотришь, то особо много не разглядишь.

Прежде чем оглянутся, я честно прошел до поворота, увернулся от дамочки средних лет с сумками наперевес. Такой контингент всегда вызывает во мне внутренний трепет. Эти женщины ведут себя так, словно весь мир должен расступаться перед ними, они никогда не пытаются обходить людей в транспорте, двигаются расправив, насколько можно, плечи, и, врезавшись в кого-нибудь, мгновенно устраивают несчастному выволочку.

По пробивной способности в моем воображении они находятся сразу же после противотанковых снарядов. Так что, чудом увернувшись, я с неодобрением проводил ее взглядом… И снова встретился взглядом с тем же самым мужчиной штатской наружности.

Стол, сказал я себе. Стоп. А не знаю ли я его? А вдруг это мой давний приятель, который напрочь вылетел у меня из головы. Сослуживец, в конце концов, бывший.

Но нет, память напрягшись из последних сил, уверенно заявила, что в ней информация на такого гражданина, не содержится. Да и сам гражданин, ко мне подходить явно не собирался. Увидев, что я остановился, он даже немного притормозил. Есть в строевом уставе команда «короче шаг». После которой солдаты ногу поднимают на прежнюю высоту, но шаг делают значительно короче.

Вот и мужчина сделал свой шаг короче.

Меня обдало холодом. Не сразу. Я успел снова отвернуться и даже сделал несколько шагов вперед. А потом – словно снега бросили за шиворот. В голове защелкало, отчего-то всплыла мысль, что Зимнего взорвали.

Мышцы напряглись непроизвольно, словно в ожидании удара. Спина стала огромной, на всю улицу. Огромной и совершенно голой, покрытой холодными пупырышками. И мишень, нарисованная на этой спине между лопаток, тоже была покрыта мелкими пупырышками. И пупырышки эти дурацкие не могли от страха усидеть на месте, а все бегали по кругам мишени, бегали, а наиболее струсившиеся просто сбились в копошащийся комок в центре мишени.

Я попытался глубоко вздохнуть, но вздох пресекся где-то в районе диафрагмы. Дышать можно, но глубокие вздохи не проходят. Поэтому дышать пришлось чаще, сердце в результате заколотилось как припадочный чечеточник, кровь бросилась в голову. И адреналин… Откуда у простого человека столько адреналина? Я мог бы в тот момент поделиться этим самым адреналином с десятком-другим особо нуждающихся.

Оглядываться я не стал. Я его чувствовал, как говорил когда-то сатирик, спинным мозгом. Под ногами хлюпало. Я перестал смотреть под ноги, что в октябре противопоказано, особенно, если на ногах туфли.

Я мысленно взял себя за руку и почти силком потащил к телефону. Спокойно, Сашенька. Тебе снова все примерещилось. Мужик просто решил сходить в магазин и купить пива. Или сигарет.

Тампаксов для жены и прокладок для любовницы. Вам просто по дороге, а на тебя он смотрел… Ну «голубой» этот мужик. Педик. Я остановился возле телефона, висевшего, как и предыдущий, на стене крыльца.

Снял трубку. Тяжеленную ледяную трубку. Молчащую тяжеленную ледяную трубку. Осторожно поглядел направо.

Нету. Не стоял мужик и не подкрадывался ко мне, извлекая из-под своей коричневой кожаной куртки пистолет с длинющим стволом.

Я позволил себе облегченно вздохнуть. Нету. Все нормально. Нужно идти к следующему телефону, который возле гастронома. И все-таки дозвониться…

А куда, собственно, девался мужик? Я повесил телефонную трубку и огляделся. Испарился.

Ну и черт с ним. Ну и…

Мужик вынырнул из-за киоска сразу же, как я двинулся к гастроному. Как чертик из табакерки. Убил бы, гада!

Или это не моя епархия, убивать? Может, это его профессия – «мочить» бывших журналистов. Бывших знакомых Зимнего. Твою мать.

Я не люблю материться. Даже в армии, целых полтора года максимум, куда я посылал особо отлившихся сослуживцев, был банальный пень. Уже потом, став заместителем командира взвода, я был вынужден переводить обычные слова на общедоступный матерный. И даже добился в этом тонком искусстве некоторых результатов.

В голове моей разом всплыли все армейские выражения. Подойти и сказать… А как он, кстати, отреагирует, если я к нему подойду? Начнет убегать? Или действительно вытащит пушку?

Я шел. И он шел за мной, не сокращая дистанции. Так мы дошли до троллейбусной остановки. И подъехал троллейбус. Решение принялось само собой. Тело получило приказ от насмерть перепуганного мозга. Даже не от мозга, а от мозжечка. И так стремительно, что сознание мое даже не успело принять участие в обсуждении планов на будущее.

Все в порядке. Мне очень нужно было сесть в троллейбус и ехать. Как миллионам граждан Украины. Нас вообще пятьдесят два миллиона. Было. При последней переписи. Некоторые, наверное, уже выбыли. Вот Зимний. Например.

Троллейбус, дернувшись, поехал, а я так и не взглянул на остановку. Пусть он просто исчезнет. Просто исчезнет.

– Билеты покупаем! – потребовала кондукторша.

Я нашарил в кармане мелочь, отсчитал три гривенника, взял билет. Дыхание понемногу выровнялось. И я почти успокоился. Почти. Этот гад в кожаной куртке, стоял нескольких метрах от меня. И особо не прятался. Просто смотрел в окно.

27 октября 1999 года, среда, 12-15, Киев.

Сергей Алексеев мог только кивать головой. Эта единственное, что ему было разрешено головой делать. Думать ему было накрепко запрещено.

– Таким образом, – скучным голосом произнес сидевший за столом украинский контрразведчик с очень редкой фамилией Петров, – мы можем констатировать, что на сегодняшний дент не имеем ни каких возможностей выйти на убийц как майора Бойко, так и гражданина Горяинова Д. А.

Алексееву показалось, что фразу эту Петров произнес с каким-то странным удовлетворением. Но промолчал.

– Ну? – спросил Петров.

– Что «ну»?

– Это и будем сообщать начальству?

– Не знаю, – чистосердечно произнес Алексеев. – Я тут просто наблюдатель. Этот, сторонний.

– Ага, – кивнул Петров. – Значит, будем проталкивать версию о том, что российская разведка убрала нашего контрразведчика в момент задержания своего агента, а потом устранила и самого агента, гражданина Украины.

– Будем проталкивать, – согласился Алексеев.

– И что?

– А что?

– А как-же международный скандал?

– Мне эти ваши международные дела – вот где сидят, – Алексеев постучал ребром ладони себя по горлу. – У меня дома жена молодая. А я ее с самой свадьбы не видел!

– Да, это тяжело. Жизнь вообще тяжелая штука. Вот, например, я – не женат. И все равно тяжело.

Алексеев промолчал.

– Серега, ты не злись. Мы сейчас вот бумагу подпишем, передадим ее начальству, начальство, как положено, надает мне по голове и прикажет искать еще. Или не прикажет, – Петров пошевелил в воздухе пальцами правой руки, – у меня вообще очень затейливое начальство. Между прочим, по всем канонам, оно могло бы сейчас отдать приказ, и пара-тройка ваших парней отправится на тот свет. Чтобы другим неповадно было наших контрразведчиков стрелять.

– А я поеду домой, – мечтательно протянул Алексеев.

– Экий ты, право! – Петров сморщил нос так, будто учуял какой-то неприятный запах. – А где же горение на работе?

– У меня другая работа. Мне нужно ваших шпионов у нас ловить, а не по всяким независимым государствам просиживать.

– И опять ты прав, – согласился Петров, – ты постоянно прав. Что значит, иметь на первом плане вековые ценности: родина, семья, контрразведка. Молодец. Только, брат, ни хрена у нас с тобой не получится. Мне приказано обратиться к тебе неофициально с предложением от моего начальства. Не возражаешь?

– Валяй.

– Мое изощренное до извращения начальство, предложило провести следующий обмен – мы перестаем цеплять на вас это убийство, тем более, что оно явно на вас не цепляется, а вы предоставляете нам возможность проведения небольшой операции на вашей территории. В присутствии ваших наблюдателей. Ясно изложил?

– Само собой, – сказал Алексеев, – и что самое главное – доступно. Я позвоню, узнаю.

– Позвони. Если не ошибаюсь, с тобой на связи мой старый приятель – поклон ему от меня.

27 октября 1999 года, среда, 15-00, Москва.

На конспиративной квартире пахло разогретым сливочным маслом. Виктор Николаевич колдовал возле печки, а Игорь Петрович сидел на табурете и явным неодобрением наблюдал за его действиями.

– Квартиру придется скоро менять, – сказал Игорь Петрович. – Мы здесь слишком часто бываем.

– Возможно. Но только после того, как закончится «Армагеддон». Тебе глазунью или размешать?

– Глазунью с закрытыми глазками.

– Это как? – поинтересовался Виктор Николаевич.

– Вначале жаришь как глазунью, потом прикрываешь сковороду крышкой. Жарить до тех пор, пока желтки не покроются белой пленкой, такие вещи нужно знать.

– Я знаю, хотел только убедиться, что ты действительно ничего не понимаешь в еде. Желток не должен быть твердым, он должен только чуть загустеть и потом тянуться за кусочком хлеба, когда ты будешь его вымакивать!

– В недожаренном яйце сидит сальмонелла.

– Еще слово и и вообще останешься без обеда, – пригрозил Виктор Николаевич, разбивая очередное яйцо о край сковороды.

– Не станешь же ты набивать рот в присутствии голодного человека?

– Подачки унижают. Еду нужно заработать. И главный талант руководителя вовсе не в том, чтобы накормить народ, а в том, чтобы дать ему возможность самому себя накормить. Так что – достань хлеб, сыр, огурчики и все это аккуратно порежь.

– Резать мы не специалисты, – предупредил Игорь Петрович, – мы все больше находить и хватать.

– Давай-давай, хвататель, работай.

– Слушай, Витя, давай, если нас за некомпетентность выпрут на пенсию, организуем кафе. Назовем его как-нибудь этак… Генеральское. И будем работать в мундирах. Ты на кухне, при звездах, лампасах и орденах… А я…

– А ты в качестве швейцара на входе. Вот где пригодится твой хватательный рефлекс. Только все это напрасно… – Виктор Николаевич переложил яичницу на тарелку, подвинул ее Игорю Петровичу. – Лопай.

– А почему напрасно? – поинтересовался тот, продолжая аккуратно нарезать сыр.

– Во-первых, кто решится принять из наших рук хоть кусок хлеба?

– Я. Совершенно безбоязненно.

– Врешь. Ты вон и яичницу рассматриваешь подозрительно. Не так глазки закрылись?

– Вот тут я тебе доверяю полностью, что-что, а глазки вы умеете закрывать профессионально, – засмеялся Игорь Петрович.

– Двусмысленностями говоришь, Игорек. Я профессионально убиваю, или профессионально могу не обращать внимания на некоторые вещи?

– И то, и другое. Ты, кстати, не сказал, что во вторых.

– Во-вторых… А, да, во-вторых. Если мы проявим себя как некомпетентные люди, то, боюсь, пенсией мы не отделаемся. А гражданам этой страны будет вовсе не до кафе, даже до кафе с лампасами. И, кстати, о хватательных рефлексах. Мы с тобой были правы, наши украинские коллеги действительно решили брать своих граждан на нашей территории. Особо указывают на четырех жителей Ивано-Франковской области, которые завтра утром будут пересекать российско-украинскую границу в районе Белгорода. Все четверо едут из Надыма, где занимались ремонтом скважин.

– В районе Белгорода? Странный маршрут. Из Чечни… Проще было на самолете до Киева, а потом…

– Можно, но они предпочли Белгород. Билеты у них дог Города.

– Все равно удачно, у нас как раз группа в Белгородской области, работает по поставкам оружия.

– Очень удачно, – со странным выражением произнес Виктор Николаевич.

– А мы не становимся параноиками?

– Параноиками быть нам по должности положено. Ивано-франковцами займется как раз Михаил. Он же примет участие в допросах. Он, кстати, сообщил информацию об оружии, которое мы изъяли давече. Ну, ты помнишь…

– Естественно.

– Очень правильное слово в данном случае. Естественно. Проследив получателя нашего оружия, Михаил наткнулся на еще одну партию, практически аналогичную перехваченной. С одним очень важным отличием.

– Не томи, каким?

– Партия должна была отправляться из Украины в Россию. И, между прочим, и российский торговец, и торговец украинский, дают совершенно одинаковое описание заказчика.

– То есть, выходит, что кто-то за свои деньги, в качестве развлечения, устраивал переправу оружия с одного места в другое?

– Совершенно точно, причем, неоправданно повышая уровень риска. Словно… – Виктор Николаевич не договорил.

– Словно он хотел, чтобы его перехватили. И тогда выходит, что утечка информации…

– Утечка информации, выходит, тоже организована. Или нам придется предположить, что кому-то очень важно, чтобы на территории России был склад украинского вооружения и, соответственно, наоборот.

– Что говорят украинцы?

– Они ничего не говорят. Они сейчас дохнуть боятся, чтобы не вспугнуть избирателей. Выборы у них, понимаешь, выборы! Они сейчас так осторожны, будто по яйцам ходят.

– По чьим?

– По куриным, Игорь, по куриным. Вот закончатся у них выборы…

– Начнутся у нас, Витя. И мы тоже начнем топтаться по яйцам.

– Ты ешь, – напомнил Виктор Николаевич, – остынет.

– Я ем.

– Вот ешь и слушай. Помимо четверки украинцев нам предстоит остановить еще полтора десятка крымских татар. Эти пойдут через Новороссийск, морским путем. Где-то послезавтра. Отправлять будем наших морячков. Тут нам все карты в руки, ребята будут идти нелегально. Взятки пограничникам уже вручены.

– Это мы выяснили?

– К сожалению, нет. Информация от украинских коллег. Вот кому сейчас несладко!

– Опять о выборах?

– На этот раз – нет. На этот раз о специфики нашей работы. Как беднягам приходится выкручиваться, чтобы не выдать своих людей на нашей территории, особенно в Чечне. Все у них будто случайно. Даже банда выходила в нужном месте в нужное время. Совпадение! – с отвращением произнес Виктор Николаевич. – И знаешь, что в этой ситуации самое трудное?

– Знаю, – тяжело вздохнул Игорь Петрович, – делать вид, что мы им верим.

– Вот именно.

– А что говорят там? – Игорь Николаевич указал глазами на потолок.

– Там понимают, не подгоняют, но очень надеются на скорые результаты.

– Я думаю, все будет нормально.

– Обязательно. Мы неизбежно всех переловим и блокируем. Только хватит ли нам времени. И не гоняемся ли мы за бумажкой на веревочке?

27 октября 1999 года, среда, 16-00 по Киеву, Город.

Мы с моим провожатым исколесили весь город. Прогулялись по трем рынкам, посетили художественный музей, который сейчас называли муниципальной галереей, дважды посидели в кафе.

Я притомился и стал даже немного привыкать к Топтуну. Мужик вел себе скромно и, если можно так выразиться, надежно, во всяком случае мне так и не удалось от него избавиться ни в Пассаже, ни на оптовом промтоварном рынке.

Как я ни старался, но потерять Топтуна из виду больше чем на десять секунд мне не удавалось ни разу. На втором часу нашего путешествия в голову мне пришла мысль, испугавшая меня почти до обморока. Я рванулся к телефону и постоянно промахиваясь мимо кнопок, набрал свой домашний номер телефона. Дома, по словам мамы, все было нормально.

И слава Богу. Я позвонил Алиске, сообщил, что сегодня ну никак не смогу с ней встретиться, пообещал перезвонить ей завтра с утра попросил некоторое время мне домой на звонить.

– Проблемы? – спросила Алиска.

– Все те же, – ответил я. – Только в профиль. Завтра расскажу подробнее.

После этого я еще погулял по улицам. В кафе я сидел, демонстративно рассматривая Топтуна. А он делал вид, что его это совершенно не касается.

Стыдно, но я сдался первым. Черт с ним, с Топтуном, нужно ехать домой, снять промокшие туфли и попытаться хоть немного поработать. Война, ясное дело, не ждет.

«Жигули» все также стояли возле моего дома, за рулем кто-то сидел, а когда я поднялся по ступенькам своего крыльца, за спиной знакомо хлопнула дверца автомобиля с плохо работающим замком.

– Тебе звонили, – сказала мама, как только я переступил порог квартиры. – Я записала на листочке.

– Спасибо.

– Кушать будешь?

– А что у нас?

– Борщ, каша и котлеты.

– Борща совсем чуть-чуть.

– Хороший борщ получился.

– Я не очень хочу есть, – туфли я снял, с отвращением стащил мокрые липкие носки.

Алиска в таких случаях советует набить обувь газетами. Я больше на улицу не собирался, поэтому просто поставил туфли на батарею в кухне.

Кто там мне звонил? Кулинич, Брукман и… Это уже интересно. Мне звонил Репин. Не тот, который художник, а тот, который года три назад рассказывал мне о журналистской этике, прежде чем меня выперли с очередного места работы. Сергей репин даже оставил мне номер своего домашнего телефона, возле которого мама поставила заметку «после 23-00».

Я переоделся, включил компьютер, но сесть за него не успел – мама позвала есть.

– Ты не слышал, свет отключать не собираются? Мне звонила Ирина.

Ирина – мамина подруга и единственный в осеннне-зимний период ее независимый источник информации. Слухи маме иногда сообщаются самые фантастические.

– До выборов свет выключать не будут, – принимаясь за борщ с легким сердцем пообещал я. – Нужно быть полным идиотом, чтобы устроить такое во время избирательной компании.

Тут можно быть совершенно уверенным. Даже доллар перестал прыгать ближе к концу президентской гонки. Газ будут покупать за последние деньги, лишь бы дотянуть до священного дня, когда великий народ независимой Украины в едином порыве… Голосовать я не пойду, а вот мысль о газе мне кое-что напомнила. Можно здесь поковыряться. Войну выкопать вряд ли удастся, а вот повод к ней…

Я быстренько доел и отправился к компьютеру.

27 октября 1999 года, среда, 20-15, Киев.

Сергей Петров неторопливо прогуливался по аллее сквера напротив здания Университета. Несколько раз за полчаса прогулки он достаточно демонстративно смотрел на часы и неодобрительно качал головой.

Весь вид Петрова говорил о том, что он кого-то ждет, а роза, которую он достаточно небрежно держал в левой руке, должна была указывать на то, что ждет он представительницу противоположного пола. Дама явно запаздывала, настроение у кавалера колебалось между отметками «плохое» и «очень плохое».

Петров не оглядывался, не крутил головой по сторонам, он просто неторопливо переставлял ноги, следя только за тем, чтобы не ступить в лужу. Также размеренно он продолжал двигаться, когда сзади его нагнал мужчина лет пятидесяти, в строгом черном пальто.

Не оборачиваясь, Петров негромко сказал:

– Во-первых, никогда больше не подходите ко мне

сзади. Во-вторых, не нужно изображать из себя девушку на первом свидании и опаздывать на встречу.

– А что произойдет, если я нарушу ваши пожелания? – спросил подошедший, обходя Петрова.

Петров остановился и подождал, пока мужчина поравняется с ним, потом, не поворачивая головы, произнес ленивым голосом:

– По первому пункту, вы рискуете получить в лицо. По второму, я просто уйду и больше вы не сможете наслаждаться моим обществом. И не нужно набирать воздуха, чтобы сразить меня возможным разглашением моих грехов, Иван Иванович. Шум вокруг меня, насколько я понял, вас не устроит на данном этапе. А я, в течение недели, успею достаточно аргументировано подкатиться к своему начальству с легендой о попытках вербовки меня негодяем, скрывшимся под псевдонимом Иван Иванович Иванов.

– За опоздание извините, Сергей Сергеевич, просто было слишком много дел…

Петров тихо засмеялся и обернулся, наконец, к собеседнику:

– Уважаемый Иван Иванович, насколько я могу судить, вы обратились ко мне из-за того, что в моей персоне совместились три важных для вас качества – жадность, место работы и отсутствие ярко выраженного идиотизма. Так?

– Ну…

– Так. Со своей стороны, я связался с вами только в силу двух аргументов, моего первого качества и того, что вы об этом качестве осведомлены. Мои второе и третье качество в настоящий момент позволяют мне ощутить некоторый дискомфорт от нашего общения. Мы знакомы только неделю, чуть меньше, и у меня уже появляется сильное желание с вами поссориться. Я не желаю, чтобы из меня сделали козла отпущения, или чтобы вся моя жизнь пошла псу под хвост только из-за того, что у кого-то не хватило ума вовремя являться на встречу и назначить эту встречу в нормальном месте.

– Вы сегодня очень раздражены, Сергей Сергеевич…

– Я сегодня не раздражен, я сегодня зол, я сегодня свиреп, дышу огнем и брызжу ядом…

– У вас неприятности на работе?

– У меня нет неприятностей на работе, у меня есть неприятности от общения с вами. Когда я передавал вам информацию о готовящейся высылке Горяинова, не подразумевалось, что кто-нибудь погибнет. И это мне сильно не нравится. Теперь я должен полагать, что любая другая информация, которую вы получите от меня, будет тоже стоить кому-то жизни?

– Теперь уже вы, Сергей Сергеевич, строите из себя девочку. Откуда такая щепетильность у человека вашей профессии и с вашим послужным списком? И что это за бред вы несли о том, что вам поверять ваши начальники, когда вы придете к ним с историей о вербовке? Вы правы, мы обратились к вам как к специалисту. И не нужно портить впечатление. Тем более что я готов принести свои извинения за инцидент с майором Бойко. Мы не планировали…

– Серьезно?

– Хорошо, я обещаю вам, что в дальнейшем мы не будем предпринимать…

– Это только разговоры!

Иван Иванович развел руками:

– Извините, я просто не успел.

Иванов достал из кармана своего пальто конверт и протянул его Петрову.

Петров хмыкнул, принимая конверт.

– Конфликт улажен? – осведомился Иван Иванович.

– Если в конверте то, на что я надеюсь и в достаточном объеме – улажен.

– Знаете, Сергей Сергеевич?

– Знаю, – тяжело вздохнул Петров, – я циничен. Но, заметьте, со мной легко работать, если перестать заниматься ерундой.

– И еще с вами очень тяжело общаться.

– Тогда давайте сведем наш разговор до минимума, – Петров взглянул на часы, – у вас еще есть десять минут.

– Тогда о главном. Мне нужно, чтобы вы нашли возможность ознакомиться с бумагами, над которыми работал Горяинов. В кратчайшие сроки.

– Разрешите бегом?

– Что? – не понял Иванов.

– Когда конкретно?

– Максимум – неделя. Если возможно раньше – тем лучше.

Петров помолчал, потом поднял воротник плаща:

– Погода плохая, просто ужас.

– В случае ускорения процесса мы сможем увеличить гонорар.

– Сделаю все от меня зависящее, чтобы оправдать оказанное доверие. Нужно будет только куда-нибудь спровадить на пару дней своего российского коллегу. Гостя, я бы даже сказал.

– С ним какие-то проблемы?

– В смысле, не нужно ли его пристрелить? Не нужно. У моего тезки просто аллергия к воздуху независимой Украины. Он мечтает только о том, чтобы вернуться к своей молодой супруге.

– Кстати, о российских коллегах, ничего нового? – вопрос был задан небрежным тоном. Настолько небрежным, что Петров поцокал языком.

– Что-то не так? – спросил Иван Иванович.

– Я вас уже кажется просил, если у вас возник вопрос, формулируйте его просто и однозначно. Не нужно искать обходных путей.

– Хорошо, что слышно о совместных действиях российской и украинской сторон?

– А что, они должны действовать совместно? Шучу, шучу. Завтра утром, на территории России будут брать группу украинцев, воевавших в Чечне. Руководить операцией будет представитель российской стороны. Допросы будут проходить при участии украинской стороны. Все неофициально. Двадцать девятого числа нечто подобное пройдет в отношении группы крымских татар, только на море, в районе Новороссийска. Все.

– Я хотел…

– Извините, теперь действительно все, – сказал Петров, – у меня закончилось время.

От памятника к ним приближалась девушка.

– Это к вам? – быстро спросил Иванов.

– Естественно, или вы хотели, чтобы я просто так маячил здесь в ожидании вас? У меня здесь свидание, для любого наблюдателя мы с вами просто знакомые, поболтавшие, пока ко мне не пришла сегодняшняя дама моего сердца.

Девушка помахала рукой и ускорила шаг.

– Очень рад был с вами встретиться, – громко сказал Петров, протягивая руку Ивану Ивановичу.

– До свиданья, – в тон ему ответил Иванов.

– Людочка, я уже потерял всякую надежду, – почти прокричал Петров, – вы просто садистка. Я ведь мог простудиться. Но что там я, главное – роза могла простудиться.

Людочка что-то прощебетала, Петров церемонно поцеловал ей руку, вручил розу и взял под локоток.

Иван Иванович быстрым шагом пересек сквер и подошел к машине, ожидавшей его в переулке. Возле машины оглянулся, словно обдумывая что-то, качнул головой и сел за руль.

28 октября 1999 года, четверг, 4-00 по Москве, район российско – украинской границы.

Когда в купе проводников девятого вагона постучали, Лариса Селезнева проснулась не сразу. Только когда постучали во второй раз, настойчивей, Лариса резко села на постели и только потом открыла глаза. Кто-то из пассажиров, подумала проводница. Ни минуты покоя.

Стук в дверь раздался снова.

– Сейчас, – недовольно сказала Лариса, мельком глянула в зеркало и открыла дверь. Только после того, как дверь с шумом отъехала в сторону, Лариса сообразила, что вообще-то сейчас должна была бодрствовать ее напарница, Виктория Егоровна.

Перед дверью стоял какой-то парень.

– Чего тебе? – спросила Лариса. Парень был точно не из ее вагона.

– Можно войти? – с улыбкой поинтересовался парень.

– Куда?

– В купе.

– Чего? – Лариса почувствовала, как краска начала заливать лицо.

Какой-то хмырь разбудил ее, а теперь несет чушь…

– Минуточку, – парень достаточно фамильярно толкнул проводницу в грудь, шагнул вслед за ней в купе и закрыл за собой дверь.

– Ты чего? – потеряв от неожиданности голос, прошептала Лариса.

– Не насиловать, не бойся, – парень закрыл дверь на замок.

– Я кричать…

– А я тебе глотку вырву, сука, – также мило улыбаясь, пообещал парень. – Сидеть.

Лариса села.

– Ты тут часто ездишь.

Лариса не поняла, спрашивал парень или наоборот, констатировал, но на всякий случай кивнула.

– Очень хорошо. Значит, мы всегда можем с тобой снова встретиться. Так?

– Ага, – выдавила из себя Лариса.

– Значит, нам с тобой ссориться не с руки…

– Да, – торопливо согласилась Лариса, – конечно.

Она слышала рассказы о нападениях на вагоны. Эти рассказы были очень похожи на слухи, но и на правду они тоже были слишком похожи. Времена такие.

За дверью послышались шаги, тяжелые, будто что-то перетаскивали.

– Чтобы мы с тобой не ссорились, красавица, ты сразу после моего ухода все забудешь. Договорились?

– За-забуду.

– Очень хорошо. И если до места назначения обнаружишь в вагоне что-нибудь странное – не станешь этого замечать. Ага?

– Ага.

Из коридора послышался тихий разговор, слов Лариса не разобрала. Потом Лариса почувствовала, что поезд притормаживает.

Лязгнула дверь в тамбуре.

– Мне пора, – снова улыбнулся парень, – а ты лучше не забывай, что я тебе говорил. О своей напарнице не переживай, с ней тоже поговорили.

Парень вышел, через секунду поезд снова начал набирать скорость – Лариса сидела не шевелясь, глядя на дверь купе.

Потом пришла Виктория Егоровна, глянула на Ларису испуганными глазами, вздохнула тяжело, но ничего не сказала. Они не стали обсуждать случившегося. Когда к ним заглянула проводница из соседнего вагона и поинтересовалась, отчего это поезд притормаживал, обе недоуменно пожали плечами.

Поднимая всех пассажиров перед границей, Лариса заглянула и в третье купе, в котором ехали четверо украинцев с заработков. Автоматически предупредив о контроле, Лариса пошла к четвертому купе, потом замерла на месте и с трудом подавила желание вернуться и посмотреть снова.

В купе были не те, которые сели в Москве. Не те. Похожи, но… Словно во сне Лариса прошла по вагону, разбудив пассажиров в последнем купе, вернулась к Виктории Егоровне.

– Егоровна!

– Что?

– Ты…

– Что случилось? – лицо напарницы побледнело.

– Не… не знаю, – слабым голосом сказала Лариса, – может, показалось…

– Да что тебе показалось?

– В третьем купе. Там…

– В третьем? Где эти, с заработков? Что там?

– Посмотри сама, – Лариса снова села на постель, – посмотри.

Виктория Егоровна вышла из купе и вернулась через пять минут.

– Что? – не поворачивая к ней головы, спросила Лариса.

– Что делать теперь? – простонала Виктория Егоровна.

– Не те?

– Другие. Тех я запомнила, когда они вещи затаскивали. Не те. Что ж теперь…

Лариса тяжело вздохнула:

– Мне сказали, если я чего в вагоне увижу, чтобы виду не подавала.

– И мне, и мне сказали. Еще сказали, что у… убьют, если что не так, – Виктория Егоровна всхлипнула.

– А мы ничего и не видели, – неживым голосом произнесла Лариса. – Ничегошеньки.

– А если пограничники по документам увидят?

– А нас это не касается. Не касается – и все тут. Мы у них паспорта не проверяли, – Лариса решительно встала с полки.

Для нее все встало на свои места. Если тот, кто ей грозил, захочет убить, никто ее не спасет. Лучше промолчать.

Когда прошли пограничники и таможенники, Виктория Егоровна перекрестилась и облегченно вздохнула.

Когда поезд остановился на вокзале Города, Лариса открыла дверь вагона и вышла на платформу. Кто-то из пассажиров проходил молча, кто-то прощался. Четверка западенцев из третьего купе, прошла мимо проводницы, не прощаясь.

Лариса посмотрела им вдогонку и тихонько, одними губами, прошептала: «И не было ничего».

28 октября 1999 года, четверг, 12-00 по Москве, Белгородская область.

– Я не розумию российскои мовы, – в третий раз произнес Олесь Романчук.

И в третий раз человек, сидевший за столом напротив него скептически улыбнулся.

– И ще я вымагаю выклыкаты украинського консула, – сказал Романчук.

– Извини, брат, я не понимаю по-украински, – с сожалением сказал человек, сидящий за письменным столом.

Его лица Романчук все никак не мог разглядеть из-за света настольной лампы, бившего в глаза.

– Я!.. – снова начал Романчук.

– Ты. Именно ты и твои приятели были задержаны на территории России за участие в незаконных вооруженных формированиях. И чем скорее ты поймешь, что не в твоих интересах разыгрывать из себя недоумка…

– Я не розумию российскои мовы.

– И полгода в Надыме ты общался только по-украински? Так?

Романчук промолчал.

– Странные вы хлопцы. Поперлись воевать в чужое государство, за людей, которых, по логике, должны не особенно любить… А когда вас подставили, а вас таки подставили, вы разыгрываете из себя комсомольцев на допросе. Смысл?

– Я не…

– Знаю, ты не говоришь и не понимаешь русского языка. Тем хуже для тебя. Ты подумай лучше, борец за идею, почему я с тобой уже почти час беседую мягко и ненавязчиво, хотя мог бы применить, скажем, спецметоды. Почему?

Романчук промолчал.

– А потому, что я дожидаюсь поступления некоей информации. И вот после этого…

– Мэнэ будуть шукаты.

– Искать? Тебя? Ничего подобного. Здесь, в России, тебя никто искать не будет, потому что ты и три твоих приятеля, благополучно прошли пограничную проверку и высадились в Городе…

Человека прервал телефонный звонок.

– Да? Все точно? Без проблем? Лады, переходим к основной стадии.

Телефонная трубка легла на аппарат.

– Такие вот дела, пан Романчук. Оказывается, что в Городе ваша четверка посетила кафе, там произошла стычка. Все вы четверо задержаны как свидетели и с вас сняты свидетельские показания. Теперь уже совершенно точно вы находитесь в Украине, и если с вами там что-нибудь случится, в России искать не будут. Может, избежим излишних… э-э… неприятностей?

– Я не розумию по российськи.

– Жаль. У меня просто нет выбора. И я тебе скажу честно, то, что я с тобой разговариваю, уже есть большая ошибка. С такими, как ты нельзя говорить, как с людьми. Таких как ты нужно уничтожать.

– Я не розумию…

– Не получится, – сказал человек за столом. – И поймешь, и заговоришь.

Романчук продержался полтора часа. Потом заговорил. Как, впрочем, и остальные члены его группы. Выбора у них не было.

28 октября 1999 года, четверг, 12-00 по Киеву, Город.

Человек сам кузнец своего счастья. И чтобы этого самого счастья добиться, не нужно зарабатывать миллион или лезть на вершину горы. Достаточно просто подойти к книжному стеллажу, наклониться и отключить телефон.

Я понимаю, что такая моя нелюбовь к телефонам похожа на прогрессирующую шизофрению, но ничего не могу с собой поделать. Это превращается просто в муку, когда в любой момент ты можешь услышать неприятную новость, или голос человека, которого ты никогда не собирался слушать.

Я это понял еще тогда, когда был женат и жил в доме у тещи, а с тех пор, как у меня в моей собственной квартире появился телефонный аппарат, это стало просто наваждением.

Это словно жить в коридоре. В самый неподходящий момент кто угодно может пройти и на ходу сообщить любую гадость. А у нас, творческих людей, очень тонкая и чувствительная натура. Мы не можем работать, когда нам кто-нибудь сбивает настроение. Мы должны быть окружены как минимум, тишиной и покоем.

Мои родственники это поняли. Вернее, отношение ко мне, как… Как к больному, страдающему человеку, сложилось не сразу. Вначале, в течение развода и сразу после него, меня действительно старательно обходили, боясь, не дай бог, задеть.

Потом я уехал в Одессу и вернулся через полгода… не в лучшем состоянии, чем уезжал.

В жемчужине у моря мне показалось, что можно начать новую жизнь. Я даже собрался жениться…

А потом выяснилось, что возможность новой жизни мне только показалась. Померещилась…

Я одернул себя. Не хватало только сейчас предаться печальным воспоминаниям и снова начать себя жалеть. Это запретные воспоминания.

Мне нельзя сейчас сидеть и пускать сопли. Мне нужно сейчас сесть за компьютер и решить, наконец, как именно Россия может начать войну с Украиной и что из этого выйдет. Или это Украина начнет войну с Россией.

Карту Украины я на всякий случай со стола убрал. Мне сейчас не нужны топографические подробности. Мне нужна идея. Вернее, идею вчера я уже зацепил и даже успел ей сделать первое кровопускание.

Этот вариант я для себя назвал Вторым крымским. И он был похож на первый крымский. Только почетное право начать, в нем было предоставлено татарам во главе со своим непримиримым Меджлисом.

В один прекрасный день, скорее всего в день насильной депортации крымских татар, во время митинга, грянет, скажем, взрыв на площади, среди митингующих. Или кто-нибудь стрельнет из толпы по милицейскому оцеплению. Или бросит бутылку с бензином. Или…

В общем, появятся жертвы, и можно будет смело обвинить власти в пособничестве террористам и потребовать сместить Крымское правительство. Причем, требование будет составлено в такой форме и будет содержать такие пункты, которые никто в мире не сможет выполнить.

На следующий день на улицы снова выйдут люди. И их станут, естественно, разгонять. Если их не станут разгонять, то найдется кто-то, кто опять спровоцирует столкновение. Лучше всего с кровопролитием.

Естественно, будет введено чрезвычайное положение. Потом… Потом украинские войска начнут рано ими поздно наводить порядок, потому, что все силы, озабоченные национальным возрождением и территориальной целостностью Украины, постараются принять участие в сохранении этой целостности.

Мне уже доводилось слышать самодеятельную песню, в которой звучали жизнеутверждающие слова о том, что «от Карпат до Перекопа два перехода БТР».

И начнется геноцид. То ли украинцев против крымчаков, то ли татар против украинцев или даже всего русскоязычного населения Крыма.

В этом месте я притормозил. Это конечно достаточно круто, но выходило, что, борясь за независимость Крыма от Украины, татары начнут гонять русскоязычное население. И снова мусульмане против христиан. И снова появляется возможность ввести миротворцев из НАТО, и снова во всех смертных грехах будут обвинять христиан.

Этот замечательный сценарий вызрел у меня вчера. Вчера. И вчера же я задумался о том, а что, собственно, в этом сценарии для моей книги. Ведь война, если и получалась, то не российско-украинской, а сугубо гражданской.

А гражданскую войну нам не заказывали.

Значит, нужно подумать.

Крымский вариант, дубль три.

Если исходить из нынешних реалий, то… Если исходить из нынешних реалий, то…

Меня замкнуло на этой дурацкой фразе. Закоротило. И ведь крутится что-то в голове. Крутится.

Стоп.

Сейчас мы имеем войну в Чечне. В смысле, что имеют ее россияне. Но, если верить средствам массовой информации, в Чечне сейчас набираются боевого опыта хлопцы из Украины и парни из Крыма. На это указывалось особо.

То, что сейчас этим ребята воюют на одной стороне, вовсе не значит, что у них теперь любовь до гроба. Если их вывести из Чечни и поручить резать друг друга, то они и сами резать начнут, и других научат. Значит, материал мы имеем. Только запалить осталось. Дальше.

Когда мои мысли начинают течь быстро, мне остается только успевать вовремя колотить пальцами по клавиатуре компьютера, а потом, когда поток иссякает, с некоторым удивлением читать то, что получилось.

В и на этот раз, перечитывая набранное, я с удивлением обнаружил, что крымские татары могут совершенно спокойно перенести боевые действия против российских войск на территорию Крыма.

Мысль вначале мне показалась несколько экстравагантной. Потом… Потом мне показалось, что в ней есть некоторый смысл.

Несколько групп крымских татар выводятся из Чечни и отправляются на родину. Вслед за ними, или навстречу им, из Чечни, или из Турции, а, может, из украинских складов, поступает оружие. И это оружие начинает использоваться против баз Черноморского флота.

То там взрыв, то там выстрел или поджог. Долго это безнаказанно продолжаться не сможет. Российская сторона потребует от украинской наведения порядка на территории Крыма и введет в действие меры по обеспечению безопасности своих баз.

Севастополь, город русских моряков, нужно будет жестко контролировать. Установить блок-посты на въезде. А Украина не будет приветствовать такое на своей территории. Но нападения будут только на россиян. И кто-нибудь, на самом верху Украины, вспомнит, что размещение чужих военных баз на территории Украины вообще противоречит Конституции. А, значит, нужно и даже можно будет потребовать, чтобы Россия, раз она такая плохая и принесла свою внутреннюю войну на территорию Украины, в Крым, должна из Крыма убраться ко всем чертям.

Теперь вопрос – а уберется ли ко всем чертям из Крыма Россия после этого требования? Или начет накапливать силы. Ну, а далее, смотри, как говорится, вариант номер один.

Вот такие вот крымские войны получаются.

Как хорошо, что все это происходит только в моем больном воображении. И кстати, тут есть очень симпатичная шкурная возможность. Если боевые действия будут разворачиваться в Крыму, то понятно даже и ежу, что нужно ехать в Крым для знакомства с местностью. Для близкого и, что самое важное, длительного знакомства. Летом. В крайнем случае, весной.

Хотя заказчик, кажется, хотел, чтобы все было закончено до выборов российского президента.

Я вылез из-за письменного стола и, не одеваясь, вышел на балкон. Глянул вниз, на стоянку. Стоит. На стоянке, как и положено, стоит автомобиль. Тот самый автомобиль. С тем самым, наверняка, мужиком в салоне. Мужик ждет моего выхода, чтобы снова составить мне компанию.

Но я сегодня не особенно настроен на прогулки по городу. Я сегодня настроен… А черт его знает, на что именно я настроен. Работать, кажется, я уже не хочу.

Я хочу повидать Алиску, тем более, что я вчера обещал ей перезвонить. Не давши слова, крепись, а давши – держись.

Пришлось включить телефон, и он не мог не воспользоваться моментом.

– Да, – сказал я в телефонную трубку.

– Саша, ты? – голос в трубке был отдаленно знакомый, но трудно определяемый.

– Я.

– Это я, привет.

– Привет, – ответил я, прикидывая, кто это может быть.

– Чего ты мне вчера не перезвонил? Я ждал.

Вчера. Перезвонил. Мой взгляд упал на листок бумаги возле телефона. Маминой рукой было написано «Репин» и приписано рядом «после 23-00».

– Привет, Сергей. Я был занят. Что стряслось?

Что-то должно было стрястись, иначе этот странный звонок Сергея Репина, независимого журналиста, не имел никакого логического объяснения.

– Ты сейчас занят? – спросил Репин.

Это становится традицией, спрашивать у меня, занят ли я. Еще и работу, не дай бог, предложит. Это будет обидно. От работы я бы не отказался. Но от работы, предложенной Репиным, я откажусь наверняка.

Как там в поговорке? Не стал бы работать с ним на одном квадратном километре. Это если мягко выражаться.

– Мы сегодня проводим небольшое мероприятие для журналистов…

– Кто мы?

– Я и одна общественная организация.

– Я не журналист, уже давно.

И твоими стараниями в том числе, чуть не добавил я.

– Это может быть интересно, – сказал Репин, – потом будет фуршет.

– Я не пью.

– Приезжай в любом случае. Посмотришь на людей, пообщаешься. Есть разговор, не по телефону.

Естественно, не по телефону. Я как поднимаю свою телефонную трубку, перед глазами сразу встает картина из итальянского фильма «Я боюсь». Кто-то болтает по телефону, а серьезные люди сидят в наушниках возле магнитофонов и этот разговор пишут… пишут…

– Сегодня, в четыре часа. Дворец труда, двадцатый подъезд. Знаешь где?

– Знаю, – ответил я.

– Ждем.

– Ждите, – сказал я коротким гудкам в телефонной трубке.

Никуда я не пойду… Хотя…

Нет, я пойду. Я обязательно пойду. Я давно обещал Алиске развлечение. А что может быть занятнее чем местные независимые журналисты, собранные в одном месте и в одно время. Да еще в предвкушении фуршета.

Я набрал номер телефона Алиски.

28 октября 1999 года, четверг, 13-15, Москва.

Экран системы охраны мигнул и погас. Охранник, оторвавшись от кроссворда, несколько раз стукнул ладонью по монитору. Это был скоре жест эмоциональный, выражавший отношение охранника к тому, что вот уже три дня подряд камеры наружного наблюдения ведут себя как попало, выходят из строя по несколько раз за день.

Охранник отложил в сторону газету, оглянулся на приоткрытую дверь комнаты, откуда доносилась музыка. Попросить кого-нибудь из компьютерщиков глянуть, что там с оборудованием? В принципе, по инструкции, нужно было немедленно позвонить и вызвать ремонтника и кого-нибудь на усиление охраны.

До вчерашнего дня именно так и поступали. Вчера, после очередного сбоя оборудования, было неофициально разрешено не устраивать в случае ерундовской поломки военные игры.

С этим охранник был согласен. Кто мог покушаться на трех пацанов и девчонок, которые целыми днями сидели перед компьютерами, делая перерыв только на то, чтобы сбегать за пивом в соседний магазин?

Ни денег, ни еще чего ценного в двухкомнатной квартире, переоборудованной под офис, не было. Разве что компьютеры. Охранник почесал щеку.

Компьютерщики обычно работали с «дебильниками» на ушах, врубив звук на полную мощность, так что докричаться до них было невозможно. Нужно было встать с удобного, обтянутого искусственной кожей кресла. И еще не факт, что пацаны согласятся.

Нужно попробовать, решил охранник, в крайнем случае, можно будет позвонить начальству. Охранник встал с кресла, поправил ремень с кобурой. Потянулся. И заметил краем глаза, что входная дверь медленно открывается.

Этого не могло быть. Открыть ее можно было только изнутри, с места охранника, или специальным ключом, который был только у начальника охраны всей фирмы, в головном офисе. Дверь открывалась неторопливо.

Если бы она распахнулась, охранник скорее всего отреагировал бы на это, по крайней мере, попытался вытащить пистолет. А так он спокойно смотрел на открывающуюся дверь. Потом запоздало мелькнула мысль, что это проверка. Что вот сейчас войдет начальник охраны и сделает вливание за то, что не было проявлено рвения в выполнении инструкции.

Охранник успел шагнуть к двери. И через секунду умер. Пуля попала ему в лицо, между глаз, и, раздробив затылок, ударила в стену, покрытую жидкими обоями.

Охранник умер еще до того, как тело его упало на пол. Три звука прозвучали в коридоре, один за другим, щелчок затвора бесшумного пистолета, легкий звон стрелянной гильзы, ударившейся о спинку стула для посетителей и глухой удар мертвого тела о пол, покрытый темно-зеленым синтетическим паласом.

В коридор вошли двое. Один из них, тот, что стрелял, осторожно заглянул на кухню, в туалет и ванную. Второй, пониже ростом, остался стоять в коридоре, аккуратно прикрыв входную дверь и держа под прицелом двери комнат.

Высокий бесшумно прошел вдоль стены коридора, заглянул в маленькую комнату, в которой хранились архивы. Там никого не было. Все были в большой комнате.

Заглянув в щель, высокий обернулся к стоявшему возле входа и показал четыре пальца, прижав большой палец к ладони. Чуть шире приоткрыл дверь, прицелился, поддерживая правую руку левой.

Нажал на спуск. Потом еще раз. Затем три раза подряд. Быстро вошел в комнату. Еще трижды звякнули гильзы, покатившись по полу.

Кровь охранника сильно не растекалась, впитываясь сразу в палас, превращая его из темно-зеленого в коричневый. Только попавшая на стену кровь оставалась ярко-красной.

Высокий вышел из комнаты через три с половиной минуты, пряча в карман куртки пакет.

– Все? – спросил стоявший у двери.

– Еще архив.

– Время.

– Еще две минуты.

Высокий вошел в архив, уверенно выбрал несколько папок из шкафа, достал из ящика стола упаковку дискет, положил коробку в боковой карман.

– Уходим.

На пороге высокий задержался. Вернулся к столу охранника и аккуратно положил пистолет на газету с нерешенным кроссвордом. Подождал, пока не засветился снова монитор слежения, и вышел, прикрыв за собой дверь.

28 октября 1999 года, четверг, 16-00 по Киеву, Город.

Как всегда Алиска подставила для поцелуя щеку так, что я неминуемо должен был чмокнуть ее в ухо, как всегда я в последний момент успел отклониться в сторону и, как всегда, поцелуй получился смазанный.

– В следующий раз – поцелую в ухо, – традиционно пригрозил я, и Алиска, опять таки традиционно, тяжело вздохнула.

Ритуал был выполнен и можно было переходить к делам насущным.

– Куда мы идем, – поинтересовалась Алиска.

– В зоопарк.

– Не хочу, – капризно протянула Алиска.

– Не в тот, в другой. Там будет интересно.

– С хищниками?

– В основном, с гадами. Но могу гарантировать шакалов пера и гиен ротационных машин. И голубого экрана.

– Может, не надо?

– Надо, – решительно оборвал я Алиску. – А я тебе за это куплю шоколадку. Хочешь шоколадку?

– Нет, – быстро ответила Алиска, – только не шоколад.

И мы засмеялись.

Время от времени Алиска попадает под мою раздачу сладостей. И тогда для нее начинаются тяжелые дни. Естественно, когда у меня были деньги.

Неизгладимый след в наших отношениях и алискиных кондитерских предпочтениях оставил день, в который, дожидаясь Алиску возле лотков с конфетами, я скупил по одному батончику всех имевшихся видов. Потом прошел по остальным лоткам и пополнил коллекцию.

После чего, вначале предложил Алиске на выбор все, что она захочет, а потом весь день скармливал ей батончики.

Сейчас настал черед шоколадок, с орехами и изюмом. Алиска имела неосторожность две недели назад при мне сделать свой выбор.

– Только не шоколадку.

– Хорошо, ты пока решай, что именно ты хочешь, на ходу. Мы уже опаздываем.

– Зоопарк в другой стороне, – напомнила Алиска.

– Мой зоопарк находится во Дворце труда. Двадцатый подъезд.

– Снова профсоюзы?

Дворец труда с еще незапамятных советских времен был резиденцией Областного Совета профсоюзов. И у меня в связи с этим, были в свое время разборки с профсоюзными лидерами. История была долгая, мало смешная, Алиске пришлось в ней также принимать участие. С тех пор у нее аллергия на профсоюзных боссов. Это была одна из первых иллюзий, потерянных ею в результате занятий журналистикой. Потом были и другие.

– Ни в коем случае, профсоюзы сегодня нам не грозят. Сегодня нам грозит фуршет и журналистская тусовка.

Алиска недоверчиво вздохнула.

Оказалось, что мы были оба правы.

Да, были журналисты. Да, был фуршет. Но, как оказалось в результате, все это было затеяно с целью создать новое, почти профсоюзное объединение журналистов.

– Что я говорила? – победно спросила Алиска после того, как мы прослушали пятнадцатиминутное выступление известного городского журналиста Сергея Репина.

Краткое содержание сводилось к тому, что журналистов у нас в стране, к сожалению, не ценят, как положено. Журналисты в нашей стране работают в нечеловеческих условиях, наших журналистов не допускают к информации, в следствии чего, наши журналисты не могут выполнить свое предназначение – нести в народ разумное, доброе и вечное и осуществлять функции четвертой власти.

– Как говорит! – восхитился шепотом Олег Костин, сидевший слева от меня в последнем ряду.

– Поет, – согласился я, и только тогда Костин меня заметил.

– Привет!

– Привет.

– Опять пасквиль пишешь? – снова шепотом спросил Костин.

– Не-а!

– А работаешь где?

– В Ка-ра-ган-де, – по слогам тоже шепотом продекламировал я.

– Хорошее место. И как – кормят?

– Как на убой, – похвастался я и осекся.

Людям с мерзкой привычкой влезать в неприятные истории лучше так не шутить. Не так давно я завел себе привычку отвечать на вопросы «за жизнь» очень высокопарной фразой: «Я живу одной жизнью со своей страной!» И еще ни один любопытный не поздравил меня с хорошим положением дел.

Место рождение человека, судя по всему, определяется его кармой в предыдущей жизни. Смущало только одно – где же целых пятьдесят два миллиона человек успели так провинится?

Слово взял представитель общественно-политического фонда «Единение», некто господин Аскеров. Из его краткого выступления следовало, что потрясенные несправедливым отношением к украинским журналистам, он и весь фонд в его лице решили помочь этим несчастным журналистам в их борьбе за свободу слова, свободу совести и вообще за свободу.

– Ты обратил внимание, – Костин наклонился ко мне, – даже наш с тобой бывший шеф нашел время прийти на мероприятие.

– Где?

– Во-он, в первом ряду!

Действительно, Вадим. Мой незабвенный главный редактор в незабвенных «Еженедельных ведомостей». Факт присутствия Вадима резко поднял в моих глазах значимость мероприятия.

Значит, тут не без выгоды. Просто так Вадим никуда не пойдет, тем более что он сейчас активно участвует в предвыборной кампании одного из кандидатов в президенты.

И большую часть времени расходует на то, чтобы с максимальным удовольствием потратить деньги кандидата в казино и паре-тройке кабаков.

Лицо Вадима цветом здорово напоминало грим сеньора-помидора из сказки. Но, тем не менее, он сидел в первом ряду и слушал ораторов.

– Это еще надолго? – спросила Алиска.

– Информации не имею, – я тронул Костина за локоть и спросил у него, – на сколько мероприятие?

– Не больше часа, вместе с фуршетом. В пятнадцать минут шестого – презентация выставки. Опять-таки с фуршетом. И все хотят быть там.

– Еще минут пятнадцать болтовни, а потом выпили-закусили-разбежались.

Снова взял слово Репин и сообщил, что организация, собственно, уже создана, называется, как и следовало ожидать, «Четвертая власть», а всех присутствующих приглашают немедленно в нее вступать. Затем были прочитаны координаты для связи. Ни я, ни кто-нибудь другой, насколько я мог заметить, телефона не записывали.

Либо не собирались звонить, либо уже знали эти телефоны. Я, например, звонить не собирался.

– После краткой команды, все страждущие двинулись к двум сдвинутым вместе столам, на которых среди тарелок с бутербродами и разрезанными на четвертинки апельсинами стояли бутылки с водкой и вином.

– И обрати внимание, – назидательно сказал я Алиске, – на бутылки. Ничего не замечаешь?

Алиска пожала плечами.

– Ни на бутылках, ни возле них нет пробок, что говорит о большом опыте устроителей мероприятия. Угадай, почему?

– Почему? – немедленно спросила у меня Алиска, не задумавшись ни на секунду.

– Я у тебя спрашиваю.

– У меня? – Алиска сделала большие глаза, потом посмотрела на фуршетствующих журналистов.

Водки на столе было немного, наливали и опрокидывали ее быстро. Людям было некогда особенно рассусоливать за этим столом. Людям нужно было бежать к другому столу. Вот что значит профессионалы.

– Я поняла, – серьезно сказала Алиска.

– Что?

– Никто не сможет стырить бутылку со стола. Придется пить на месте. Угадала?

– Пять баллов.

– Ну, не зря я общаюсь с великим писателем…

– С крупным, – привычно поправил я. – С крупным.

– Саша! Рад тебя видеть! – Репин двигался ко мне навстречу, улыбаясь и протягивая руку.

Был у меня соблазн руку проигнорировать. Но если бы я не подал ему руки, то в следующий раз, чтобы быть последовательным, нужно было бить ему рожу. А рукоприкладство, во-первых, не наш метод, а во вторых, наказуемо в уголовном порядке. А садится из-за дерьма – себя не уважать. И я пожал руку. И даже улыбнулся.

– Я пойду съем апельсин, – сообщила Алиска.

– Смотри, чтобы тебя не затоптали, – посоветовал я.

Репин проводил Алиску взглядом:

– Это твоя новая?..

– Чем обязан за приглашение? – если я захочу с кем-нибудь обсуждать наши отношения с Алиской, то Репин не будет в первой тысяче кандидатов на разговор.

– А Татьяна сейчас где?

– В Киеве. Она сейчас работает в крутом журнале. Зарабатывает много денег, замужем. Более интимных подробностей не знаю. Это все что ты хотел у меня спросить?

С Татьяной мы в разводе уже четыре года. Почти четыре года. Но постоянно кто-то задает вопросы о моей бывшей жене, а, получив ответ, цокает головой и говорит о том, как ему жаль, что наш брак…

– Так жаль, – без тени печали в голосе начал и Репин, глядя мне в глаза, – ваша семья…

Чего они все добиваются? Чтобы я бросился на грудь, разрыдался и стал кричать, что мне и самому невыносимо больно и жалко, что я ночи не сплю, вспоминая теплые дни семейного счастья? Так я уже не вспоминаю. И сплю по ночам почти спокойно, если не считать моего дежурного ночного кошмара. Время, как ни банально это звучит, действительно неплохо зализывает раны. Шершавым ядовитым языком.

Или не зализывает, а прижигает… Или просто отвлекает от боли старой болью новой. Или…

– Как это вы?.. – успел произнести Репин, прежде чем рассмотрел, наконец, выражение моего лица.

Он закашлялся дипломатично, потом зачем-то оглянулся по сторонам:

– Я слышал, ты сейчас без работы…

– Информация устарела.

– Да? И где ты сейчас трудишься?

– Дома.

– Снова книгу пишешь?

– Снова книгу.

– Молодец, – Репин чуть раздвинул уголки губ, изображая радость по поводу моей продолжающейся литературной деятельности. – Я, кстати, читал твою книгу…

– Молодец, – сказал я, надеюсь, противным голосом.

– Нет, почему же, мне даже понравилось. И, кстати, я хотел поговорить с тобой и по этому поводу…

Я чуть не засмеялся. Таким громким, истерическим смехом, с небольшими вкраплениями безумия. И этот тоже хочет поговорить по поводу моей книги, моего несчастного романа. Весь мир начал вращаться вокруг великого писателя Заренко, даже персонажи и прототипы не усидели в своих теплых убежищах и ломанулись кто куда. И даже умирать начали, послав мне предварительный привет.

– Хочешь мне предложить работу? Сделать заказ на новый роман? – ляпнул я снова сгоряча и поперхнулся.

Было бы очень забавно, если бы вдруг Репин кивнул головой и предложил бы взять и написать книгу о войне между Украиной и Россией. Вот что бы я тогда сделал?

– Нет, я хотел с тобой переговорить об одном интересном проекте… Информационном, – глазки Репина блуждали, словно он отслеживал полет мухи у меня над головой.

Алиска не так давно выкопала в одной из книг информацию о том, как определить по направлению взгляда собеседника, врет он или говорит правду. Я постоянно забывал, влево вверх, или вправо вверх смотрит лжец, но судя по движению глаз Репина, в любом случае он врал процентов на пятьдесят. Или собирался соврать. Вот если он сейчас потрет нос…

Репин почесал кончик носа указательным пальцем, и я чуть не засмеялся. Такой жест психологи называют синдромом Пиноккио, и свидетельствует этот жест все о том же – врет Репин. Вернее, собирается соврать и прикидывает, как бы удачнее слепить свою ложь.

– Мы… Я задумал создать нечто вроде общей базы данных… Э-э… Нечто вроде бюро журналистских расследований…

Я молча рассматривал лицо Репина. Я не собирался помогать ему раскручивать путанную нить его мыслей. Мельком глянул на Алиску возле стола. Там все в порядке, она кушает апельсин и разговаривает… Черт, она разговаривает с Сапожниковым. Как это я не рассмотрел сразу своего хорошего знакомого. Сейчас он что-то горячо говорил Алиске, она раз или два взглянула на меня, значит, говорит Игорь обо мне. О том, что я не являюсь на встречу с ним…

– Понимаешь, – продолжил Репин, – на журналиста сейчас можно плюнуть и не обращать на него внимания. А если мы соберем информацию о…

– О ком?

– Ну, вот например, твою информацию о профсоюзах и по криминалу…

– Я давно не занимаюсь ни криминалом и профсоюзами…

– Но ведь архивы и источники информации у тебя остались? Мою информацию о депутатах, там, о наших газетных и телевизионных магнатах…

Я устало вздохнул:

– Магнатах Города?

– Не только. Вот у тебя наверняка что-нибудь осталось на «Теле-газету». Это ведь они тебя кинули? Неужели не хотелось расквитаться?

– Заместитель командира взвода Юра Крылов в таких случаях говорил: «Можешь набрать в рот дерьма и плюнуть мне в лицо».

– Не понял.

– Можно, конечно, только потом рот не прополощешь. Дерьмом вонять будет.

– Это ты о чем?

– Ты хочешь собрать информацию, накопать компроматов, потом что? Продавать? Шантажировать? Что потом?

– Мы сможем отстаивать…

– Мы не на митинге.

– Хорошо, не на митинге, – взгляд Репина наконец остановился, – мы сможем действительно стать властью.

– Замечательно. Великолепно, – я почувствовал, как злость подступила к горлу, – стать властью? То есть, прийти к нужному человеку и припугнуть его компроматом? Такая власть? А если он не испугается? Вы все это будете писать о нем на заборах? Или выкрикивать на улице?

– Мы будем это публиковать…

– Где? В газетах? А кто вам позволит использовать чужие газеты в своих целях? У владельцев есть свои интересы. Им проще получить с провинившегося немного денег из рук в руки. А если, не дай Бог, вы решите наехать на политического деятеля, так он еще и газету прикроет. Или ты не знаешь, как это делается? Налоговая, пару исков в суд, арест на помещение, пожарная охрана, наконец, все опечатает.

– У нас найдется… – Репин оглянулся через плечо, в сторону представителя фонда «Единение», рефлекторно оглянулся, как оглядывается в трудную минуту слабый человек на сильного защитника.

– У вас найдется «крыша»? Которая возьмет на себя святое дело вашей защиты и обеспечения? И ради чего? Ради ваших красивых глаз? Или ради единения всех демократических сил? И кстати, – я сделал паузу, чтобы вдохнуть воздух и медленно выдохнуть, – почему «Единение»? Что за убогость мысли? Фаланга, легион, фашизм, «миллион плеч, друг к другу прижатые туго» – и каждый новый урод норовит снова с кем-нибудь тесно сжаться и попросить деньги у доброго дяденьки. Хренова независимая пресса.

– Слушай…

– Нет, это ты послушай! Я не знаю, получится что-нибудь у тебя или нет. Если тебя покупают действительно богатые уроды – некоторое время ты продержишься на плаву. Чтобы скупить украинскую прессу и нанять всех украинских журналистов – много денег не понадобится. Но только не вы будете хозяевами. Не вы, а те, кто вас купит. Вернее, перекупит. Ведь вы… – мне пришла в голову мысль, и я осекся на мгновение, – ведь мы – уже куплены. И мечтаем мы не о свободе слова, а свободе это слово продавать. И не нужно мне грузить высокие слова о невостребованности украинской журналистики.

Мы, и ты, и я – слишком дешевы. Киевские – чуть дороже. Московские – еще немного дороже. Но все мы стоим на панели и ждем, когда нас трахнут за деньги. И еще ужасно радуемся, когда находится не брезгливый клиент. Но знаешь, что самое противное в бизнесе проституток и наркоманов?

Репин, что называется, «съехал с базара». Он наверняка не ожидал такой истерики со стороны своего собрата по перу. Он уже не пытался меня перебить, а когда я задал ему вопрос, просто покачал головой, снова оглянувшись назад.

– Не знаешь? Самое мерзкое в нашем с тобой бизнесе, что мы не просто продаемся, мы еще подталкиваем к этому других. Чтобы нам не было так обидно, увидев вдруг чистенького, не продажного. Ты, милый, решил сделать карьеру? Решил из шлюхи стать сутенером? Флаг тебе в руки. Только не лезь с этим ко мне. Договорились?

– Да, – выдавил Репин.

– И если я после сегодняшнего нашего разговора вдруг обнаружу, что пошли по городу слухи обо мне, или сплетни. Пеняй на себя.

– Я…

– Ты, – перебил я вялую попытку Репина, – именно ты, господин Репин. Если ты меня не понял и все-таки дашь волю языку, я тогда вспомню о своих связях. И пороюсь в своих компроматах на тебя. Все понял?

Репин кивнул.

– Свободен.

Я легонько отодвинул Репина с пути и, не торопясь, проследовал к столу с закуской. Вернее, к столу, на котором еще пятнадцать минут назад была выпивка и закуска.

– Алиска, нам пора, – сказал я.

– Александр? – телевизионщик Сапожников стремительно обернулся ко мне. – Вы меня без ножа режете, Александр. Я не могу с вами связаться…

– А со мной лучше не связываться, – с мрачным видом буркнул я, – Алиска, нам пора.

– Александр, мы ведь с вами договорились. А теперь что? Теперь мой крик, словно глас утопающего в пустыне!

– Где? – восхищенно переспросила Алиска.

– В пустыне, – у Игоря Сапожникова уникальная привычка городить из великого и могучего русского языка совершенно нетривиальные конструкции. Причем, сам Игорь абсолютно уверен, что говорит он правильно. И даже не пытается быть остроумным.

– Игорь, – как можно вежливее сказал я, – у меня сейчас слишком мало свободного времени для того, чтобы заниматься телевизионным проектом, каким бы оригинальным он ни был. Некогда.

– Но, Александр…

– Нам некогда, – мило улыбнувшись, подтвердила мои слова Алиска, – к нам обратились из Москвы с просьбой подготовить сценарий для ОРТ.

– Для НТВ, – поправил я Алиску.

– Как, и для НТВ тоже?

– А я тебе разве не говорил?

– Нет, – обиженно сказала Алиска, – мне всегда все новости достаются в последнюю очередь. Я обиделась и ухожу.

Сапожников ошалелым взглядом проводил гордо удаляющуюся Алиску, потом жалобно, снизу вверх, посмотрел на меня, но я не дал ему шанса приступить к расспросам.

– Извини, как видишь, личные проблемы. Пока. Я перезвоню, если будет возможность.

– До свидания, – протянул Игорь.

Алиску я нагнал на ступеньках.

– Спасибо, выручила. С меня…

– Только не шоколадка, – быстро поставила условие Алиска.

– А что?

– Информация. О чем это вы так страстно говорили с тем милым учредителем «Единения». И, кстати, каким зверем он был в вашем зоопарке?

– Козлом.

– Не оригинально.

– Ну, хорошо, поправился я, – кандидатом в козлы. Если ты еще помнишь, то отару баранов всегда возглавляет козел. Господин Репин очень хочет стать таким козлом. Ему только баранов не хватает. Вот он и обратился ко мне.

– Ну да, – с пониманием кивнула Алиска, – а вы ведь не баран, вы – овен.

– Огненный, притом.

– И все-таки, – напомнила Алиска, – в чем было дело сегодня. И какие проблемы у вас возникли вчера? Я жду.

Мы вышли из подъезда. Снова начал накрапывать ледяной дождик. Алиска щелкнула зонтом.

Мы прошли всего метров двадцать, как Алиска потянула меня за рукав и тихо сказала:

– Странно, когда мы шли сюда, за нами двигался один тип. Сейчас он снова идет следом.

Я оглянулся и, встретившись взглядом с Топтуном, вежливо кивнул. Потом обернулся к Алиске и тяжело вздохнул:

– Вот именно об этом я и хотел тебе сказать.

28 октября 1999 года, четверг, 16-15, Москва.

Сосновский приехал без приглашения и позвонил уже из вестибюля.

– Добрый день, Виктор Николаевич. Да. Очень добрый день, – скороговоркой сообщил он Виктору Николаевичу с порога кабинета.

– Здравствуйте, Владимир Аркадьевич, проходите, присаживайтесь, – Виктор Николаевич даже не сделал вида, что очень рад видеть неожиданного посетителя.

– Вы уже слышали о происшествии? – поинтересовался Сосновский.

– О каком именно?.

– О моем, естественно.

– Надеюсь, не была обнародована видеозапись с человеком, похожим на вас, и парой-тройкой проституток?

– Что? А, шутка, понимаю. Нет. Не пленка. Лучше бы уж проститутки… – Сосновский покачал головой, – у вас не найдется чего-нибудь выпить?

– Коньяк устроит? – Виктор Николаевич вынул из тумбы письменного стола початую бутылку и рюмку.

– Устроит. Естественно, устроит.

– Только ни закуски, ни партнера я вам предложить не смогу…

– Ничего, ничего, – Сосновский налил полную рюмку, выпил, налил еще.

Виктор Николаевич ждал. Визит Сосновского был неожиданным и совершенно некстати. Подождав, пока Владимир Аркадьевич примет еще одну порцию коньяка, Виктор Николаевич напомнил:

– Вы что-то говорили о происшествии…

– О происшествии… О несчастьи! О катастрофе! Ваше здоровье! – Сосновский выпил еще рюмку. – О трагедии!

– Уважаемый Владимир Аркадьевич, я не хочу показаться невежливым человеком, но я очень, действительно очень занят. И либо мы перейдем к сути вашей трагедии, либо я вынужден буду.

– Хорошо, извините, – Сосновский отставил в сторону рюмку, – сегодня неизвестные напали на одно из подразделений консалтинговой фирмы. Несколько человек убито.

Не смотря на то, что Сосновский сделал паузу, Виктор Николаевич даже не попытался задать вопрос. У него было твердое правило не подыгрывать сценарию разговора, предложенному собеседником. Любым собеседником.

– Да, – после паузы сказал Сосновский, – консалтинговой фирмы. Моей консалтинговой фирмы.

– Я сожалею…

– Вы сожалеете! Знаете, сколько народу может пожалеть об этом налете?

– Вы об убитых?

– При чем здесь убитые? Бог с ними! Украдены архивы. Мои архивы! Вы понимаете?

– Пока еще не совсем. Чтобы начать сопереживать вашему горю, я должен иметь немного более полную информацию. Что за архивы?

– Информацию? Да, конечно! Информацию. Да. Именно информацию у меня и украли. Не на меня. На многих очень и очень важных людей в нашей стране. И не только в ней.

– Компромат?

– Дался вам этот компромат! – Владимир Аркадьевич пожал раздраженно плечами. – Не компромат, а конфиденциальная информация, значительно облегчающая переговоры. Да.

– И теперь эта… информация попала в чужие руки?

– Да, в чужие. И что эти руки с ней сделают, мне даже страшно представить. Честно. – Владимир Аркадьевич закатил глаза, показывая, как именно он волнуется.

– И при чем здесь я? – поинтересовался Виктор Николаевич. – Для этого существует много разных структур…

– Господи, да неужели вы не понимаете! Если я скажу кому-нибудь, что именно пропало, то начнутся гонки не в поисках похитителей, а за этими материалами. И кроме этого, я думаю, что этот налет связан с теми проблемами, которые мы с вами оговаривали в ресторане. Да. Если сейчас кто-нибудь начнет обнародовать всю эту грязь, извините, то подозрение падет на меня. Понимаете? На меня. Я не могу так рисковать!

– Успокойтесь, Владимир Аркадьевич, я не думаю, что все так плохо!

– А я думаю! Нет, я знаю! И Эдик Граббе знает. Я с ним уже это обсуждал. Если эта бомба взорвется, то рухнет все. Все. И не только у нас в стране. Все эти неприятности Коля в Германии многим покажутся детским лепетом. Это вам не педофилы-министры в Прибалтике.

Виктор Николаевич молча взял бутылку, налил в рюмку Сосновского коньяка и подвинул рюмку Владимиру Аркадьевичу.

– Спасибо, – Владимир Аркадьевич быстро выпил.

– Я могу познакомиться с содержимым украденного?

– Э… Да, я принес копии. Да, – Сосновский открыл портфель и выложил на стол объемистый пакет. – Вот.

– Отлично, – кивнул Виктор Николаевич.

– И список лиц, на которых информация собрана, – Владимир Аркадьевич достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги.

Виктор Николаевич бегло просмотрел список и вздрогнул:

– Это не шутка?

– Какая к черту шутка? – плачущим голосом вскричал Сосновский.

Виктор Николаевич откинулся на спинку кресла и выругался вслух, чего с ним не происходило уже лет десять.

28 октября 1999 года, четверг, 2-00, Киев.

Сергей Алексеев начал понемногу дремать, устроив голову на руках, а руки на краю письменного стола. Рабочий кабинет Петрова не предлагал других вариантов отдыха. Как и других вариантов развлечения.

Стол был девственно чист, даже карандаша на нем не было. Был компьютер, но еще в первый день Алексеев убедился, что компьютер запаролен. Алексеев попытался с наскоку попробовать несколько традиционных вариантов пароля, год рождения Петрова, пару банальностей, которые обычно выбираются в пароли, но результата не добился.

Украинский контрразведчик, меланхолично наблюдавший за попыткой взлома, удовлетворенно хмыкнул и назидательно сообщил российскому коллеге, что там, где побывал один хохол, двум евреям делать нечего. На антисемитское высказывание Алексеева, Петров кивнул и заменил двух евреев на четырех русских.

Алексеев махнул рукой. Он вообще махнул рукой на свою очень важную миссию, выслушивал то, что устами Петрова ему решала сообщить украинская сторона, и честно передавал это своему начальству. А поскольку украинская сторона российскую информацией баловала не особо, то и диалоги Петрова с Алексеевым были не слишком частыми и не очень длительными.

Сегодня весь день Петров что-то писал, несколько раз звонил по телефону, потом снова писал, предварительно выбросив написанное ранее в корзину. Алексеев понял, что украинец зачем-то хочет получить на руки материалы, над которыми не задолго перед смертью работал Горяинов. Потом, сразу после обеда, Петров из кабинета исчез, приказав Алексееву сидеть на месте и никуда не выходить.

Тот честно выполнил приказ, книги или газеты с собой на работу он не принес, поэтому некоторое время рисовал на листе бумаги шаржи на Петрова, а потом стал банально дремать.

– Вот так вы и империю проспали, – еще с порога сообщил Петров, ввалившись в кабинет.

– Не проспали, а предоставили народам СССР право на самоопределение, – сходу, не совсем продрав глаза, отпарировал Алексеев, – а вы нам за это – никакой благодарности. Только козни строите.

– Мы? – Петров сел за стол, – Мы вам козней не строим, мы честно идем тернистым путем национального возрождения. Все идем и идем, идем и идем, идем и идем…

– Ну и идите себе к возрождению. Зачем же вы в НАТО претесь?

– А мы не премся, мы осуществляем многовекторную внешнюю политику. Немного с тем, немного с тем. А потом – с этим.

– Это не многовекторная политика, это политическая…

– Попрошу без оскорблений! – поднял палец Петров, – Мы, как молодая государственность, очень болезненно реагируем на всякие шовинистические нападки бывших братьев-славян!

– Домой хочу, – жалобно сказал Алексеев.

– Еще немного, еще чуть-чуть, – нараспев пообещал Петров.

– Ты получил материалы?

– Я их вырвал, проявляя массовый героизм и неся тяжелые потери.

– И что это тебе дало?

– Еще не знаю. Будем посмотреть, – Петров включил компьютер и быстро набрал пароль.

– Помощь нужна? – вяло поинтересовался Алексеев.

– Да, не мешай.

– Тогда я пойду? – спросил Алексеев.

– На все четыре стороны. Янки, гоу хоум. В смысле, пшел вон, москаль проклятый.

– Уж больно ты грозен, как я погляжу…

– Еще как! У нас даже военно-морской флот есть, а в нем целая подводная лодка. И сурово брови мы нахмурим… – Петров поддерживал разговор уже автоматически, пальцы выудили из принесенного пакета дискету, вставили ее в порт компьютера и быстро пробежали по клавиатуре.

– Сергей! – окликнул его Алексеев.

– Ты еще здесь, тезка? – удивился Петров, не отрывая взгляда от монитора.

– Последний вопрос.

– Последний – давай!

– Ведь мы уже договорились о сотрудничестве. Наши дали добро на эту операцию. Чего я еще здесь, а не на пути к Москве?

– Тебе прямо ответить, или уклончиво?

– Прямо.

– А хрен его знает.

– Тогда пока, – вздохнул Алексеев.

– Всех благ. Завтра – в то же время.

Когда дверь кабинета захлопнулась, Петров оторвался на время от клавиатуры, встал из-за стола и подошел к окну. По стеклу барабанили капли уже ставшего привычным дождя.

Кабинет Петрова находился в крыле, перпендикулярном основному корпусу, и парадный вход в здание из окна кабинета был очень хорошо виден в свете фонарей. Через пять минут из подъезда вышел Алексеев, открыл автоматический зонт и довольно быстро двинулся в сторону ближайшей станции метро.

Петров вернулся к столу, сел на свое место, побарабанил пальцами по крышке стола. Потом вытащил из ящика стола несколько чистых дискет и миниатюрный фотоаппарат. Включил настольную лампу.

28 октября 1999 года, четверг, 22-00, Москва.

Игорь Петрович ругался не торопясь, со вкусом, тщательно подбирая слова и обороты. Виктор Николаевич слушал его, прикрыв глаза и дирижируя левой рукой. Правой Виктор Николаевич массировал виски.

– И как на это отреагировал ты? – закончив ругаться, спросил Игорь Петрович.

– Приблизительно также, как и ты. Немного сдержаннее и чуть беднее лексически. У меня в гостях был один из самых влиятельных людей страны, я просто не мог себе позволить.

– Один из самых…

– Не нужно нервов, Игорь, все мы немного кретины в этой ситуации. И ты, и я. И еще много разного народу.

Игорь Петрович еще раз заглянул в список, покачал головой:

– Список не просто впечатляет – сносит с ног. А содержимое?

– Поверь мне на слово. У меня было немного времени на то, чтобы ознакомиться. Если ты желаешь…

– Ни на секунду, – серьезно ответил Игорь Петрович. – И даже не соблазняй.

– Да, – протянул Виктор Николаевич.

– Что ты предполагаешь делать?

– Не знаю. Честно – не знаю.

– Обратишься к тому, кого нет в списке?

– Придется. Вот что значит отсидеться за спиной у предшественников, а потом вовремя стартовать. И никто не успел собрать на него дерьма.

– Не боишься? – Игорь Петрович говорил ровным голосом, но за внешним спокойствием начало звучать напряжение.

– Боюсь. Одна надежда – он слывет прагматиком. И раз уж так сложилось, что и я оказался посвящен в это, – Виктор Николаевич указал на лист бумаги, – меня будет выгоднее использовать, чем отправить на тот свет.

– Спокойный ты человек, Виктор!

– Я деловой человек. И знаю, что такую информацию нужно хранить надежно. И быть готовым обнародовать ее мгновенно, – Виктор Николаевич устало улыбнулся.

– Жестко, – сказал Игорь Петрович, – но, похоже, единственно верно. Когда у тебя аудиенция?

– Через два часа. Я должен докладывать положение вещей в «Армагеддоне». Заодно и порадую.

– Что, кстати, с украинским вариантом?

– Боевиков прокачали. Миша сбросил информацию, получишь сегодня. Вкратце – парубки прибыли домой, чтобы обеспечить прием груза на территории Украины.

– Снова оружие.

– Деньги. Несколько десятков миллионов фальшивых американских долларов. Мейд ин независимая Ичкерия.

– Все сходится.

– Все сходится. Поставка сегодня, в цистерне с нефтью. Крымчаки этой ночью на сейнере пойдут в Крым уже с деньгами. Еще несколько десятков миллионов фальшивых долларов.

– И это тоже сказали украинцы?

– Это я говорю. Могу поспорить. Кстати, Михаил пришел к такому же выводу. Он занимается цистерной вместе с украинцами. Заодно закроет вопрос с боевиками…

– И что произойдет с ними?

– Они примут груз, потом вывезут его в тихое место, потом у них произойдет ссора – такие деньги, даже фальшивые, кого угодно с ума сведут. Три трупа будет обнаружено на месте. Четвертый боевик, вместе с деньгами исчезнет.

– Жестко, – снова сказал Игорь Петрович. – А кто оплатил фальшивые доллары? Это ведь стоит не малых денег, причем, настоящих.

– Доброжелатель неизвестен.

– Могут знать крымчаки?

– Скорее всего – нет. Мы их, естественно, потрясем на предмет складов и заговоров, но не более того.

– А что украинская сторона? Ах, да, у них выборы.

– Выборы. Доллары их немного оживили, никому не охота получать такие вливания в экономику. Кстати, мы уже подготовили для передачи украинским коллегам результаты нашей работы с боевиками. Скучать не придется.

– А что будем делать с архивом Сосновского?

– Ждать, надеяться и верить. И с трепетом душевным утром включать телевизор и открывать свежую газету.

28 октября 1999 года, четверг, 23-30 по Киеву, Город.

Ночью нужно спать. Нужно. А если сердце колотится как ненормальное и кровь с разгону лупит в черепную коробку так, что пред глазами время от времени вспыхивают милые симпатичные огоньки? Спать? Сделать попытку и лечь в постель, тупо уставившись в темноту? И ворочаться так до утра?

Я не стал пить таблеток. Я не стал укладываться на диван. Я сидел перед компьютером и тупо передвигал танки и артиллерию в бессмертном втором «Панцер Генерале». Войска послушно шли на убой, авиация разносила вдребезги оборону противника… А я думал. Пытался думать. Если достаточно долго играть в одну и ту же компьютерную игру, то со временем перестаешь испытывать азарт – просто выполняешь несложные операции и получаешь какой-то результат. Это уже не важно. Ты просто заслоняешься этой игрой от суеты, или одиночества и можешь спокойно, насколько это вообще возможно, подумать.

Попытаться подумать. Такая вот себе медитация.

Напрасно я сегодня завелся с Репиным. В конце концов, не он первый, не он последний. Я и сам с удовольствием продался. И не первый раз. Не первый раз.

Алиска молодец. Она сразу поняла, что к чему, даже обернулась и с милой улыбкой помахала Топтуну рукой. Странно, но Топтун ответил ей кивком и улыбкой. У нас с ним начали складываться просто дружеские, почти семейные отношения. Я даже испытал соблазн подойти к нему и спросить, наконец, кто именно снарядил его в путешествия за мной. И почему это он один слоняется по моим следам.

Но потом Алиска взяла меня в оборот и стала методично раскручивать на предмет причин всего происходящего. Я честно изложил ей еще раз историю поездки в «Турист». На этот раз она мне поверила гораздо меньше, ровно настолько, чтобы, сразу опустив подробности, поинтересоваться, а почему именно ко мне обратился Жовнер. Почему? Маленький такой и очень лаконичный вопросик. Если бы я мог на него ответить!

Не мог я и не хотел рассказывать Алиске все. И она это прекрасно поняла. Алиска вдруг замолчала, и некоторое время мы шли молча, разбрызгивая воду из луж.

– Алиска, – позвал я, не выдержав молчания.

– Что? – не оборачиваясь, спросила Алиска.

– Я тебе потом все расскажу.

– Потом – это когда?

– Когда сам все пойму…

– Хорошо, – сказала Алиска и, вдруг остановившись, повернулась ко мне, – хорошо. Тогда объясни мне, почему ты так нервничаешь? Тебе ведь просто дали заказ на книгу. Так?

– Так.

– И что же тогда здесь за нервы? Просто пиши.

И, придя домой, я попытался просто писать. Развить один из Крымских вариантов российско-украинской войны. И ничего у меня не получилось.

Нет, все в сценарии складывалось как нельзя лучше. Действительно, в Крыму все подвешено на очень тонкой нитке, извините за банальный образ. И столько народу точит ножницы, чтобы эту нитку обрезать.

Только мысли у меня были заняты другим. Этим дурацким мероприятием Репина и компании. Что-то меня здесь злило и выводило из себя. Встала вдруг перед глазами картинка – во всех городах Украины сегодня проходил учредительный фуршет. И В каждом городе свой Репин при поддержке своего доброжелателя образовывал и учреждал «Единение», и в каждом городе рассуждали о необходимости консолидации и борьбы за усиление четвертой власти…

Безумие какое-то… Я мысленно ругал себя последними словами, но картинка все равно маячила перед глазами. И Репин бормотал о власти. О том, что пора, что необходимо…

Я встал из-за стола, быстро прошел в ванную и сунул голову под ледяную струю. Вытер голову. Хрен там, успокоился!

Даже после известия о гибели Зимнего я так не взвился.

Что меня так задело? Что?

Я снова вернулся в свою комнату.

Что-то на мероприятии было не так. Нужно просто вспомнить, что именно происходило на собрании. Что-то, на что я не обратил внимания тогда, и что занозой впилось в подсознание.

Все как обычно – слова, призывы, штампы, лозунги, построенные на этих штампах… Стоп. Там была дыра. Информационно-эмоциональная дыра. Гигантская. Настолько громадная, что я ее даже не заметил. Вернее, не обратил на нее внимания.

У нас на носу выборы. У нас выборы Президента не только на носу, они у нас на стенах, заборах, трамваях, в телевизоре и радио. Я уже отвык от чего-либо не сдобренного предвыборной борьбой. Выбирай его. Ни в коем случае не выбирай другого. Голосуй!…

И не слова об этом на «Единении». Ни призывов, ни агитации – только совершенно прагматические и меркантильные разговоры о призвании журналистов стать выше, круче и сильнее всех… Будто и не в Украине все это происходит.

Даже в разговоре со мной, достаточно откровенном, Репин не упомянул о возможной поддержке кого-нибудь из кандидатов. А такие вещи сейчас принято говорит сразу, демонстрируя доступ к предвыборным деньгам.

Странно устроена моя голова. Мне за это даже достается от любимой команды. Я обожаю красивые версии и гипотезы. Настолько обожаю, что совершенно спокойно могу пройти мимо гипотезы правильной, чтобы выйти на гипотезу красивую и изящную. Или, во всяком случае, остроумную.

Я быстро выключил игру, открыл файл с громким названием «Война» и стал печатать. Новый вариант. Информационный.

Еще не совсем понятно кто и зачем, но может это выглядеть так – воевать против своего же государства будут его журналисты и средства массовой информации. Независимые средства очень массовой информации. И применяться будет оружие массового информирования.

Югославия. Ее ведь смешали с грязью не ракеты и бомбы. Ее смешали с грязью мои коллеги из мировых новостей. Никто даже и не задумался, сидя в уютных теплых комнатах и глядя в телевизоры, что показывают им вовсе не ту войну, которая идет на самом деле.

Показал трупы, сказал, что это албанцы, и обыватель уверен, что видел именно жертву сербских этнических чисток. Показали сгоревший танк, и сразу всем становится понятным, что вся российская группировка в Чечне уничтожена.

Беженки в добротных кожаных пальто. Сытые, ухоженные жертвы геноцида – все проглотит зритель и читатель, если ему это правильно преподнести. Да, американцы тупы от рождения. Да, они самодовольны и наглы. Но они прагматичны и знают, какое оружие бьет сильнее всего.

И в Югославии они били именно по телевизионным вышкам и по телецентрам. Выбивали из рук противника то оружие, которое считали наиболее опасным.

Что же будет со страной, все средства массовой информации которой ополчатся на свое же правительство?

Малейший просчет будет раздуваться до размеров катастрофы, жесткое решение будет превращаться в жестокость. У правительства будет всего два выхода – либо попытаться заткнуть рот болтунам и клеветникам, либо пойти у них на поводу. Во втором случае – правительство просто превратится в марионетку. В первом – станет тоталитарным в глазах мировой общественности. Западные журналисты не позволят никому обижать их коллег в Украине и России. Даже, если те будут нести полную ахинею и будут продаваться кому угодно за любые деньги.

Западные журналисты не позволят рубить ветку, на которой сидят.

Я засмеялся. Идиотская ситуация получается. Кто-то сравнивал информационные коммуникации с нервной системой в человеческом организме.

И каким бы сильным и смелым человек этом ни был. Каким бы мудрым и проницательным он не слыл, видеть, слышать, осязать он будет только то, что ему разрешат его нервы. И принимать решения, и действовать он будет только так, как это ему подскажут его рецепторы. И жить он будет в том мире, в реальности которого они же его убедят.

Интересно, как отреагирует на такой вариант войны мой заказчик?

Я уже выключал компьютер, когда пришла в голову еще одна простая мысль. Небольшой вопрос. И снова о «Единстве».

Если кто-то действительно решил провернуть шутку с попыткой контроля над информационным пространством Украины, то какого черта он решил это сделать в такой неподходящий период?

Вести сейчас себя таким образом, это похоже на то, чтобы встать посреди поля во время грозы с высоко поднятым ломом. Тяжело, бессмысленно и смертельно опасно.

Что-то тут все равно не так. Не так. И мое успокоившееся было давление, снова взлетело вверх.

29 октября 1999 года, пятница, 2-30 по Киеву, Город.

Независимый журналист Сергей Репин вышел из клуба, испытывая состояние, близкое к восторгу. И восторг этот относился к нему самому, Сергею Репину.

Все прошло более чем удачно. Те, с кем он поговорил о деле, в общем, не возражали против совместных действий. Гипотетических совместных действий, поправил себя Репин и хихикнул. Лично он не особенно верил в то, что кто-то серьезно захочет осуществлять объявленную программу. Заниматься подобной ерундой, опасной ерундой, Репин бы и сам не стал… не имея гарантий прямой и непосредственной выгоды.

Кто-то хотел скупить компромат, и этот кто-то обратился к Репину с просьбой посодействовать в этом. Вот и все. Что потом будет происходить с информацией и с теми, кто ее продаст – Репина не интересовало. Как не интересовало его и то, зачем братья-журналисты станут продавать свои архивы. Кто только ради денег, кто – из идейных соображений и безысходности.

Наплевать. «Наплевать!» – громко сказал Репин и огляделся. Что-то он сегодня увлекся. Проводив Аскерова на поезд, Репин отправился в клуб, где слегка отпраздновал удачное начало процесса. То, что четверо из приглашенных активно не поддержали начинание, настроения не портило. Не хотят – как хотят! Есть проблемы и поважнее!

Вот, например, поймать тачку. Репин немного погорячился, отправившись от клуба пешком. Там дежурило несколько машин.

Здесь же движения практически не было. Репин глянул на часы и снова засмеялся. Скоро три часа ночи. Да, погулял он славно!

Из притормозившей рядом с Репиным машины одновременно появилось два человека. Один из них коротко ударил, второй подхватил разом обмякшее тело Репина.

Журналиста посадили на заднее сидение. Одновременно хлопнули дверцы, и машина тронулась с места.

…Репин пришел в себя и не сразу вспомнил, что с ним произошло. Сейчас он сидел в глубоком кресле, на ощупь кожаном, голова кружилась, и во рту был мерзкий привкус. Потом пришел страх.

Машина, удар, неосвещенное помещение. Репин ощупал карманы – бумажник и документы были на месте. Не ограбление. Хмель куда-то делся. Но ясность мыслей не вернулась. Не ограбление, еще раз повторил про себя Репин, не ограбление.

И это испугало еще больше. Если не ограбление, тогда что? За спиной что-то слабо щелкнуло, зажегся свет, и Репин зажмурился, прикрыв глаза рукой.

– Как самочувствие?

Репин обернулся на голос, но сразу никого не разглядел – резало глаза.

– Не напрягайтесь, – посоветовал тот же голос, уверенный голос сильного молодого мужчины, – не нужно вертеть головой, расслабьтесь.

– Что? – Репин хотел спросить, что происходит, но смог выдавить из себя только одно слово.

– В общем, ничего. Мы решили с вами обсудить некоторые вещи. В наших интересах все проделать быстро и безболезненно. Вы не против?

– Как?

– Быстро и безболезненно. Своеобразный бартер – вы нам быстро отвечаете, а мы вас безболезненно спрашиваем, – голос шел откуда-то сзади, Репин снова чуть было не оглянулся, но сдержался.

– Я готов, – сказал Репин.

– Это очень приятно, что вы готовы. Теперь, для порядка – имя, отчество, фамилия. Год рождения.

– Репин, Сергей Алексеевич, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый… А что, собственно…

– А вопросы здесь задаю я. Род занятий?

– Независимый журналист.

– Великолепно. От кого независимый?

– Что?

– Не важно, будем считать это шуткой. Теперь расскажите, как давно вы принимаете участие в антигосударственной деятельности?

– Какой деятельностью?

– Антигосударственной.

Репин почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Ему даже показалось, что он слышал, с каким звуком это оборвалось – с тонким, словно лопнула леска.

– Я не…

– Вы, значит, не… – в голосе появилась ирония.

– Я никогда…

– А ваше предложение к нескольким журналистам? Вы ведь собирались приобретать у них информацию компрометирующего содержания на государственных служащих?

Репин сцепил пальцы рук и замотал головой. Он не видел человека, который задавал ему вопросы. Разговаривать приходилось, глядя на голую бетонную стену.

– Я не собирался…

– Собирались, собирались. В другое время мы не обратили бы на это внимания, но вам не повезло. Вас включили в это мероприятие в неудачное время. В совершенно неудачное время.

– Понимаю, выборы, – сглотнув, протянул Репин.

– Не угадали, господин Репин. Выборы в данном случае не играют особой роли в вашей дальнейшей судьбе.

– Нет? А что? – спросил Репин и втянул голову в плечи.

– Вам нужно знать только одно – вы влипли в очень неприятную историю. И выбор у вас не очень большой. Совсем никакого выбора у вас нет.

– Что… Что я должен делать?

– Для начала – написать список тех журналистов, с кем вы уже переговорили и которые согласились с вами сотрудничать.

– Да, хорошо. Это Дмитрий…

– Я же сказал – написать. Затем, изложите, какие именно темы вас просили осветить более подробно. И с кем в других городах вы уже успели поговорить о сотрудничестве.

Репин прижал руки к лицу. Только сейчас он сообразил, что ему шьют чуть ли не шпионаж.

– Я не хотел, честное слово, я не хотел. Я не знал. Честное слово. Я ни сном, ни духом. Я ничего еще…

– Вот именно, еще. Вы просто не успели. Возможно, это дает вам шанс.

– Да, спасибо, я все…

– Перед вами столик, бумага и ручка. И у вас есть два часа для сочинения на тему «Как я стал предателем Родины». Слово «Родина» – с большой буквы, пожалуйста.

– Я не предавал! – взвизгнул Репин.

– Серьезно?

– Не предавал!

– Хорошо. Тогда для начала вместо сочинения напишем диктант. Готовы?

Репин подтащил журнальный столик ближе к креслу. Ручка покатилась и упала на пол.

– Готовы? – еще раз спросил голос.

– Да, – Репин вытащил из внутреннего кармана пиджака собственную ручку.

– Пишите. Я, Сергей Репин, довожу до вашего сведения, что…

Глава 5.

3 ноября 1999 года, 5-00 по Москве, Санкт-Петербург.

В комнате было трое. Двое спали на мешках в углу, один – дремал на ящике возле стола. На столе перед ним лежали потрепанная книга без обложки и пистолет.

Дремлющего возле стола когда-то звали Николаем. Сейчас у него было три паспорта, которыми он пользовался регулярно, и два запасных. Те, кто знали его чуть лучше остальных, называли бывшего Николая Звоном.

Звон помотал головой, чтобы хоть как-то отогнать сон. Покосился на спящих.

Башка спал неспокойно, ворочался во сне. Чужак лежал неподвижно, как мертвый.

Чужака Звон почти не знал. Две недели назад позвонил верный человек и назначил встречу. Когда Звон заказ принял, его познакомили с Чужаком.

Тогда заказ показался интересным. Нужно было просто исчезнуть с поверхности, отлежаться, а потом действовать так, как прикажет Чужак. Деньги были обещаны хорошие и аванс также был подброшен конкретный.

Потом только, покумекав на досуге, Звон решил, что не стоило завязываться с этим делом. Следы нужно заметать после дела. Уйти на дно перед работой – значило привлечь к себе внимание. Рано или поздно кто-то из понимающих мог поинтересоваться, куда это Звон пропадал, и тогда шансов остаться чистым было совсем мало.

Но перерешить уже было нельзя. Звон вздохнул.

– Время? – внезапно спросил совсем не сонным голосом Чужак.

Звон глянул на ручные часы и выругался:

– Пора.

Он чуть не проморгал время, когда нужно было будить Башку и Чужака.

Чужак встал, толкнув по пути Башку. Тот завозился, невнятно что-то пробормотал, но встал без напоминаний.

– Пожрать? – спросил Звон.

– Не стоит, – Чужак надел куртку, прошел в угол и взял сумку, – нужно ехать.

Башка шумно зевнул и потянулся.

– Башка, к машине, – приказал Чужак.

– Ага, – все еще сонным голосом откликнулся Башка. – Все забирать?

– Сюда больше не вернемся. Свое забирай все.

– Третий раз меняем базу, – проворчал Башка.

– Не меняем, а готовим для других, – поправил с усмешкой Звон.

Это третий раз они оставляли на окраинах Питера продукты, шмотки и оружие.

– Завязывай с болтовней, – хмуро приказал Чужак, прошел по подвалу, осматриваясь и присвечивая себе фонариком.

Звон оделся, привычно проверил пистолет, сунул его за пояс, под куртку. Второй, дослав патрон в патронник и поставив на предохранитель, положил в карман. Взял с пола свою спортивную сумку. Оглянулся на Чужака:

– Пошли?

– Пошли, – кивнул Чужак.

Башка подогнал «вольво» к самому зданию и ждал появления Чужака и Звона, не заглушая мотора. В салоне еще не успело прогреться, и Башку колотил противный озноб.

Шея затекла, чтобы размять ее Башка несколько раз покрутил головой. Замер. Ему показалось, что в темноте что-то шевельнулось. Башка прищурился. Вроде ничего.

Слева, от заброшенного склада, в котором ночевали три последних ночи, послышались шаги.

Башка приоткрыл дверцу. И снова ему показалось, что перед самым капотом шевельнулась какая-то тень. Просто легкое движение, словно облако скользнуло перед глазами. Вполне могло показаться, но Башка своим глазам верил.

Он полез за пазуху, к «тотошке»…

Три выстрела прозвучали одновременно. В лобовом стекле появилось отверстие, как раз напротив Башки. Две других пули ударили в ноги подходившим Звону и Чужаку. Чужаку в кость, под коленку, а Звону повезло чуть больше, пуля пробила мякоть бедра.

Чужак рухнул как подкошенный, а Звон успел выхватить пистолет и снять его с предохранителя.

Из темноты вылетела еще одна пуля, и тяжелый удар в плечо выбил у Звона оружие. Опрокинул на спину.

Сгоряча Звон попытался ползти, но из темноты вынырнул силуэт, навалился на грудь чем-то твердым. Коленом, понял Звон. В лицо ударил луч света.

– Не он, второй, – сказал державший фонарь.

Звон услышал, как застонал Чужак. Из-за яркого света, бьющего в глаза, рассмотреть что-либо было невозможно, но Звон по звукам понял, что Чужака потащили куда-то в сторону машины.

Тяжесть с груди убрали, и фонарик немного отдалился. Звон лежал на спине, даже не пытаясь прищуриться. Он был человеком опытным и понимал, что будет дальше. Его только интересовало, кто все это провернул.

Умер Звон сразу, почти не почувствовав, как пуля ударила в голову.

3 ноября 1999 года, среда, 7-00, Москва.

– Холодно на улице, – пожаловался Виктор Николаевич.

– Холодно, – согласился Игорь Петрович, – но…

– Что «но»?

– Но в такую погоду особенно хорошо ковать кадры наружного наблюдения. Как и в жару.

– Ты садист, Игорь, – неодобрительно покачал головой Виктор Николаевич.

– Все мы немного садисты. Все. А некоторые – садисты в очень большой степени.

– Это критика или самокритика?

– Это констатация, – Игорь Петрович ладонью по своему колену, словно подводя черту под пикировкой, – довожу до вашего сведения, что час назад в Питере мы взяли еще одного из представленного Михаилом списка потенциальных террористов.

– Будете ломать его там?

– Там ему оказали первую помощь и отправят в Москву.

– Не могли взять целого? – поморщился Виктор Николаевич.

– Могли, но не сочли нужным. С ним, в общем, и так все понятно. Осталось выяснить дальнейшие цели и, если повезет, заказчика.

– Чем он занимался?

– Тем же, что и остальные шестеро задержанных. Подготавливал склады оружия, продовольствия, взрывчатки. Мы его взяли на третьем. Поставщиков держим под контролем, но пока не берем.

– Чай будешь пить? – спросил Виктор Николаевич, вставая из-за письменного стола.

– С лимоном.

– С лимоном, – согласился Виктор Николаевич, достал из шкафа электрочайник, проверил, есть ли в нем вода, и включил чайник в розетку.

– Да, – скептически протянул Игорь Петрович, – мастер чайной церемонии сошел бы с ума, увидев, что ты вытворяешь с божественным напитком.

– В одноразовых пакетиках напиток не может быть божественным. Пей, что дают. Вот тебе, кстати, лимон, блюдце и нож – работай. И думай.

– О чем?

– О сокровенном. Прояви дедуктивные способности и ответь мне, тебе ничего странного не приходит в голову при анализе всего происходящего.

– Приходит.

– И?

– Если ты не возражаешь, я бы с большим удовольствием послушал тебя, – серьезно ответил Игорь Петрович.

Виктор Николаевич налил кипяток в чашки, бросил туда же пакетики с чаем:

– Тебе с сахаром?

– Естественно, нет, нужно проявлять хоть немного уважения к чаю. Остатки уважения к остаткам чая.

– Как знаешь, как знаешь, – Виктор Николаевич положил себе в чашку две ложки сахара и сел в свое кресло.

Игорь Петрович аккуратно отпил из своей чашки.

– Знаешь, мне последнее время очень не хватает Михаила, – сказал Виктор Николаевич.

– Что так? – спросил Игорь Петрович, внешне никак не удивившись смене темы. – Никто не дерзит?

– Нет, хотя и это тоже. Мне последнее время не нравится оставлять его без присмотра. Я себя неуютно чувствую.

– Я тебя понимаю. Когда всплыла эта история с его секретной группой…

– С его секретной частной группой, – поправил Виктор Николаевич. – В старые времена человек попадал в автомобильную катастрофу и за куда меньшие прегрешения.

– Это уже второй раз он играет с огнем, – сказал Игорь Петрович.

– Ты имеешь ввиду весь этот фарс с книгой?

– Я имею ввиду, что никто даже не попытался наказать Михаила, устроившего такую утечку информации. Как там назывался этот шедевр?

– »Игра в темную».

– И ему это сошло с рук!

– Это сошло с рук не только ему. Это сошло с рук и мне и тебе, между прочим.

– Раз уж у нас с тобой начался такой разговор, так может, ты пояснишь мне, как именно все происходило? – Игорь Петрович отставил в сторону недопитую чашку. – Некто Заренко пишет книгу, в которой достаточно подробно освещает несколько секретных операций нашего и смежного ведомств, ненавязчиво разглашает суть программ «Сверхрежим» и «Спектр», треплется об операции «Шок» и близко к тексту пересказывает разговоры, которые, по определению, не мог слышать. И остается жив. И никто не летит со своего места, и никто не лишается погон. И никто…

– Почему никто? Меня, например, повысили. И тебя тоже.

– Так это была твоя идея?

– Не совсем. Идея принадлежала Михаилу. Он явился ко мне как-то вечерком и попросил, чтобы того украинского журналиста оставили в покое. Я был слегка потрясен.

– Могу себе представить…

– Не можешь, Игорь, не можешь. Я только что собрался подавать рапорт на повышение Михаила, и вдруг он… У меня появился соблазн тут же, не выходя из кабинета, приказать по телефону убрать журналиста, тем более, что Михаил даже попытался на меня давить. Запахло шантажом… А потом Михаил смог мне открыть глаза на проблему несколько с другой стороны. Он предложил использовать Заренко. Очень эффектно и эффективно использовать.

Я подумал и дал добро. И даже поделился своей информацией. Удивлен?

– Нет. Так я себе это и представлял в общих чертах. Для людей знающих – книга как предупреждение. Для людей не знающих – просто чтиво. А для журналиста – шанс остаться в живых.

– Что значит шанс? Гарантия. Пока он жив, к его книжке тиражом в десять тысяч интерес проявляется постольку поскольку. А если он вдруг умрет… Так что, внешне, у меня были связаны руки. Михаила пришлось отодвинуть в тень. Только совсем недавно удалось вытащить его обратно.

– А за это время он успел провернуть свои дела, и мы уже имеем дело не только с Михаилом, но и с его организацией, ни размаха, ни состава мы себе не представляем.

– Ни структуры, – протянул Виктор Николаевич. – Ни задач, ни целей.

Игорь Петрович внимательно посмотрел в глаза Виктору Николаевичу. Тот взгляд выдержал.

– Ты хочешь сказать, что Михаил…

– Нет, естественно, Михаил не Враг. В этом я уверен на двести процентов. И задачи у него, скорее всего, противоположны. Тут мне видится нечто другое. Нечто другое…

Игорь Петрович молчал.

– Все это слишком удачно совпало. Мы застукали Михаила на горячем именно в тот момент, когда возникла проблема «Армагеддона». Михаил оказался самым подготовленным к этому, его организация включилась с пол-оборота. Вывод: Михаил готовился именно к «Армагеддону».

Мы получили информацию о начале именно через Михаила. Так?

Игорь Петрович кивнул.

– А за какое время до начала операции он сам получил информацию об «Армагеддоне»? За месяц? За два? А за сколько времени до «Армагеддона» мы вычислили деятельность Михаила?

– За месяц. Он прокололся… – Игорь Петрович осекся, – он специально подставился?

– Не исключено. Если бы мы его вычислили раньше – состоялся бы большой скандал, и у Михаила не было бы шансов уцелеть, как бы хорошо я к нему не относился, и как бы далеко не зашла демократизация в силовых структурах, – Виктор Николаевич невесело усмехнулся.

– А если бы мы не вычислили его совсем, то он бы не получил карт-бланш на свою деятельность, – подхватил Игорь Петрович.

– И получается, что мы старые идиоты не годимся и в подметки нонешней молодежи. Но что самое грустное, мы бы без Михаила оказались совершенно не готовыми к проблемам типа «Армагеддона». Я думаю, что три четверти всего происходящего по этой теме мы даже и не представляем себе.

– Ты говоришь это так спокойно?

– А как я должен это говорить? Со слезой в голосе? Или биться в истерике? Как?

– Мы можем еще отозвать Михаила… – Игорь Петровимч осекся и покачал головой, – не можем.

– Не можем, – подтвердил Виктор Николаевич. – Мы ведь и сами работали над чем-то схожим. Межгосударственная система поиска информации и предварительного оповещения – красивая идея. И во что сейчас превратился «Спектр»? В вялую консультативную структуру. Наша информация по «Сверхрежиму» превратилась в пугало, в которое почти уже никто не верит. Что, наверное, к лучшему. Психокодирование людей – сама по себе вещь грязная, а использование таких людей…

Игорь Петрович засмеялся.

– Что смешного услышал?

– Не стоит так искренне каяться передо мной.

– Да? Извини, привычка. Мы просто не можем не превращаться в политиков. И наши помыслы о высоких интересах и предназначении наталкиваются на необходимость юлить, выбивать средства, согласовывать меры, определять их адекватность и до потери пульса бояться подставить не себя, а свое начальство. Иначе начальство не даст нам возможности защищать свои высокие идеалы… Миша молодец, он это понял. И он вовремя это понял и вовремя принял меры. Он абстрагировался от всей этой белиберды, он не разменивается на все эти скачки по пересеченной местности. И не бросается на камни, брошенные по кустам.

– Ты говоришь так, будто завидуешь ему.

– Может, и завидую. Даже скорее всего завидую.

Игорь Петрович кивнул:

– Я тебя понимаю.

– Я себя сам не понимаю, – усмехнулся Виктор Николаевич. – Я знаю одно, Михаил после всего этого у нас работать не будет.

– Думаешь, его не простят?

– При чем здесь, простят или не простят. Он не вернется. Он все это затеял ради того, чтобы заявить о себе и дать понять нам, что он полезен именно в этом качестве, именно в этом качестве мы должны будем с ним сотрудничать…

– А если у него не получится?

– Тогда мы его будем травить. Как виновника и негодяя. В этом случае у нас могут слететь звезды, и пенсия примет нас с распростертыми объятьями…

– Веселая перспектива…

– Веселее некуда. Одно могу сказать совершенно ответственно – Враг готовится нанести свой удар не через террористов. Все эти склады, передвижения, поставки, налеты – все это камуфляж. Камуфляж. Он хочет, чтобы мы все это раскрыли. И если мы почему-то не торопимся, он нам подсказывает, подставляет своих же исполнителей.

Он демонстрирует нам свои очень серьезные намерения, но… Удар будет точечный. Не армия, но один человек.

– Утрируешь.

– Утрирую. Но общий смысл своих сомнений я воспроизвел достаточно полно.

– Ты уже делился своими сомнениями с… – Игорь Петрович поднял глаза вверх.

– Нет. Потому, что все равно мы будем вынуждены играть по правилам Врага. Мы не имеем права не реагировать на то, что кто-то скупает журналистов, что кто-то организует склады с оружием по всей нашей территории и территории сопредельных государств. И боевиков мы должны отслеживать. У нас нет выбора и у нас нет пространства для маневра. Никакого. Ибо мы – структура государственная.

3 ноября 1999 года, среда, 12-00, Киев.

Петров не ответил на приветствие Ивана Ивановича и не пожал протянутой руки.

– За что такая немилость? – с ироничной улыбкой поинтересовался Иван Иванович.

– Я уже вымыл руки перед едой, – не убирая с лица немного брезгливого выражения, ответил Петров.

– И вы уже даже успели сделать заказ? Мне говорили, что это неплохой ресторан.

– А вам не говорили, что у вас скверная привычка назначать встречи в людных местах?

– А чем вам не нравятся людные места? Что может быть естественнее, чем встреча двух знакомых в ресторане?

Подошел официант, и Иван Иванович отвлекся, чтобы сделать заказ. Петров налил себе немного воды в бокал и, не торопясь, выпил.

– Итак, о чем, бишь, это мы? – отпустив официанта, спросил Иван Иванович.

– О чем это вы, – Петров сделал ударение на «вы». – Это вам стало без меня настолько одиноко, что вы выдернули меня посреди рабочего дня для совместной трапезы. Кстати, к вашему сведению, я далеко не каждый день обедаю в ресторане. И не хочу привлекать внимание коллег к тому, что у меня вдруг нашлись для этого средства.

– Это печально, что наши защитники вынуждены отказывать себе в самом необходимом, – Иван Иванович покачал головой, – со своей стороны я готов возместить вам моральный ущерб и заодно выдать вам премию за своевременно выполненную работу.

– И вы сейчас достанете из кармана неизбежный конверт и протянете мне его над столом? – поинтересовался Петров.

– Хотите, я передам его вам с меню?

– Я хочу, чтобы вы перестали подталкивать меня на тот свет. Мне казалось, что я работаю на профессионалов.

– Вам не казалось, не казалось, честное слово, – Иван Иванович стал серьезным и чуть наклонился к столу, – у меня к вам просьба…

– Вы будете мне ее излагать при официанте, или подождете, пока он уйдет?

– Сергей Сергеевич, я с вами знаком не очень долго, но уже ощущаю себя вашим другом и, если хотите, поклонником.

– Не хочу. Лучше ощущайте себя моим меценатом. Или спонсором, так моднее.

– Спасибо, – сказал Иван Иванович официанту, который настроился стоять рядом со столом и наливать вино в бокалы, – мы сами.

Петров задумчиво поковырял вилкой в салате.

Иван Иванович подвинул к его руке листок бумаги и налил себе вина.

Петров взял листок в руки, пробежал глазами текст. Положил листок на стол и щелчком отправил его Ивану Ивановичу:

– Все имеет свои пределы.

– Да? – почти искренне удивился Иван Иванович. – А человек рожден для того, чтобы раздвигать пределы возможного. Вы не хотите попробовать?

Петров промолчал.

– Попробуем по-другому, – улыбнулся Иван Иванович. – Вы сегодня отправитесь к нашему с вами тайнику и изымите оттуда очередной пакет. С премией и авансом. Чтобы вам проще было считать, скажу, что премия составила пятьдесят процентов от установленной платы, и аванс – это пятьдесят процентов будущего гонорара, который удвоен по сравнению с обычным.

– В долларах?

– Вы имеете что-нибудь против долларов?

– С прошлой недели – да.

– Не понял.

– На прошлой недели мы, совместно с российскими коллегами перехватили, очень тихо перехватили, два груза с фальшивыми долларами. Очень хорошо сделанными, почти на фабричном оборудовании, в Чечне. Есть подозрение, что это не первая поставка фальшивой зелени. И хотя эксперты утверждают, что подделку можно определить только при особой экспертизе, мне не хотелось бы…

– Марки вас устроят?

– Вполне.

– Тогда сегодня вы получите свои деньги в марках…

– Вы не накинете еще премию? – мило улыбнулся Петров.

– За что?

– За информацию о перехваченных грузах, – улыбка стала еще шире.

– С чего вы взяли, что эти поставки имеют ко мне какое-либо отношение? – недоуменно приподнял брови Иван Иванович.

– Пришло в голову. Посылка явно предназначалась человеку серьезному, а вы, с моей точки зрения, человек достаточно серьезный. Или работаете на очень серьезного человека. Нет?

– А если да?

– Тогда вас заинтересует то, что я для вас приготовил, – Петров поднял бокал.

– Это у вас с собой?

– Уже в тайнике, – Петров просто лучился доброжелательностью. – Когда я смогу забрать свое?

– Сегодня, после семи вечера.

– После девятнадцати ноль-ноль, – сказал Петров. – Очень хорошо. И еще.

Иван Иванович отложил в сторону вилку:

– Вы сегодня просто наполнены информацией.

– Когда есть стимул, грех не поработать.

– Стимулом называли заостренную палку, которой погоняли слонов.

– Ладно, тогда отметим, что вы выработали эффективную систему поощрения. И она вызывает у меня желание работать и работать. Если, конечно, я не слишком подрываю ваш бюджет.

– Не слишком. Подрываете, но не слишком. Что же вы еще приготовили?

– На этот раз – не мы. На этот раз – другие. И некоторые очень заинтересовались, кто именно это подготовил.

– Я весь внимание.

– Прошел слух, что в ряде городов Украины как-то спонтанно, разом, пробудилось в журналистах желание объединиться. И не столько объединиться, сколько объединить, не безвозмездно, конечно, свои наборы компры на разных мелких и мельчайших государственных чиновников, сотрудников милиции, профсоюзных боссов, ну, вы сами понимаете.

– Понимаю.

– И что самое интересное, наша служба безопасности, не к ночи будет помянута, как-то вяло отреагировала на подобную активность. Пришлось отреагировать нам. Более того, нам пришлось отреагировать в первую очередь.

– Что так?

– Понимаете, еще со времен попытки организовать совместную сеть «Спектр», я имел достаточно тесные контакты с россиянами. В рамках одной, достаточно старой операции. И по итогам той операции у нас с россиянами остался небольшой списочек граждан Украины, которые непосредственного интереса на представляют, но существование которых является некоей гарантии давней договоренности… Я не слишком умничаю?

– Нет, нисколько, все понятно, продолжайте.

– Так вот, один из фигурантов этого списка, некий бывший журналист, снова вдруг попал в поле зрения как наше, так и россиян. Скажем так, на него повесили наружку, и поставили на контроль его телефон. И оказалось, что его пригласили участвовать именно в таком своеобразном профессиональном объединении. Он отказался по каким-то причинам, но в поле зрения россиян попал и очень их заинтересовал тот человек, который организовывал это объединение в Городе. Человек не человек, так, человечек, через пятнадцать минут сломался, накатал под диктовку донос на своего спонсора и составил списки журналистов, согласившихся принять участие в мероприятии.

Насколько я знаю, сейчас и мы, и россияне плотно пасем беднягу спонсора, отлеживая его связи…

– Иван Иванович! – прогремело вдруг в зале ресторана. Иван Иванович вздрогнул и обернулся. От входа в зал к их столику двигался молодой человек, достаточно приятной наружности, лет сорока отроду и почти два метра росту.

– Здравствуйте, Анатолий Иванович, – немного недовольным тоном ответил Иван Иванович, оглянувшись через плечо.

– А я уже совсем решил в одиночку хавать. Без компании. А тут нате, приятные люди, блин, – Анатолий Иванович отодвинул стул и подсел к столу. – Я не влез в деловой базар?

– Нет, что вы, Анатолий Иванович, все нормально. Тем более, что я уже собирался уходить… Кстати, знакомьтесь, – Иван Иванович указал на Петрова, – Сергей Сергеевич Петров, мой давний приятель.

– Толик Жовнер, предприниматель.

– Очень приятно, – улыбнулся Петров и обернулся к встающему из-за стола Ивану Ивановичу, – вы так скоро?

– Дела. Мне было очень приятно с вами пообщаться, Сергей Сергеевич, и очень полезно. Я особо отмечу концовку разговора. Очень интересная информация, – Иван Иванович огляделся в поисках официанта, вынул из бумажника купюру и положил ее на стол, прижав край дном фужера. – Я спешу, до встречи.

– Всего доброго, – помахал ему вдогонку Петров.

– Я чего, таки помешал? – немного расстроился Жовнер.

– Ни в коем случае, – улыбнулся Петров.

– Ну, лады. А ты… ничего, что я на «ты»? Нет? Ты мне компанию составишь? Не могу один обедать.

– Минут десять я еще могу посидеть…

– Круто. Эй, ярыжка, – закричал Жовнер на проходившего мимо официанта.

Тот изменил курс и быстро прибыл на зов.

Жовнер заказывал обед со смаком, переспрашивая, уточняя свежесть исходных продуктов и место их происхождения.

– Ты чего будешь пить? – спросил Жовнер у Петрова.

– Скорее всего – ничего. Мне еще на работу.

– Тогда – все, – сказал Жовнер официанту.

Петров задумчиво посмотрел вслед удаляющемуся официанту.

– Ты с Иванычем давно знаком? – спросил Жовнер.

– Меньше месяца, а что?

– Ничего, уматный мужик. Но с головой. Чисто дом советов.

– Партнер по бизнесу?

– Ага. Тут, блин, такое дело… Знаешь, бабки надоело на шалав да кабаки тратить. Нужно в дело вложить. Ну, типа, я тусанулся, то-се, братвой все уже схвачено. В криминал лезть не хочу, хватит. Вот тут и встретился случайно с Иваном Ивановичем. Он и посоветовал…

– Интересно, в какой области?

– В области? В киевской… А, – Жовнер засмеялся, – в области. В книгоиздательской. Все, больше ничего сказать не могу. Секрет.

– Секрет так секрет, – снова улыбнулся Петров, – мне очень жаль, но у меня закончилось время – нужно идти на службу.

– Жаль, в натуре, – разочаровано протянул Жовнер, достал из кармана визитку и протянул ее Петрову. – Во, если вдруг чего придумаешь, куда бабки вложить, или что по полиграфии – звони.

– Пренепременно, – Петров спрятал визитку в карман и пожал на прощание руку Жовнеру. – Обязательно.

3 ноября 1999 года, среда, 13-30 по Киеву, Город.

Я сделал замечательное открытие, подкупающее своей новизной и оригинальностью. Я понял, что если достаточно долго проходить в туфлях по лужам, то туфли намокнут. А если проходить достаточно долго в мокрых туфлях, то можно простудиться. И заболеть.

Как оказалось, в понедельник я в достаточной степени промочил ноги, ровно на небольшой бронхит. Или что там еще. Горло болело смертельно, глотать и говорить было чертовски больно, кроме всего прочего меня температурило.

Некоторое время я еще выпендривался и ограничивался ударными дозами таблеток на сон грядущий. Старый армейский рецепт внезапного стремительного выздоровления: две таблетки аспирина, две – сульфадиметксина, и еще пару этазола.

Утром, если остался жив, значит выздоровел.

Если болит горло, можно еще пожевать стрептоцида. Мерзко, но ничего не поделаешь. Вкусом напоминает подгнивший мел.

Вот именно этот самый подгнивший мел сейчас скрипел у меня на зубах. Я лежал на диване, а Алиска сидела за столом и играла на компьютере в неизбежные шарики. А когда Алиска играет в шарики, то к разговорам она расположена не очень сильно.

Я ел стрептоцид и думал. Мысли от болезни у меня были расслабленными и простыми. Они приходили из ниоткуда, легко скользили по мозгу и улетали, не оставляя следа. Вызывая только легкое приятное щекотание.

В понедельник я расплатился с Сашкиной гимназией и теперь мог себя немного уважать. Еще я принял решение купить себе наконец зимние ботинки, но с этим придется немного обождать.

В такие безоблачные минуты очень приятно почитать что ни будь эдакое, суровое. Я читал документальную книгу про диверсантов. Очень полезная книга. Она доходчиво объясняла всем желающим, как именно нужно организовывать партизанское движение, что выводить из строя в первую очередь и как вести, заодно, антипартизанскую борьбу.

У меня таких полезных книг довольно много. В одной наглядно и в картинках рассказывается, куда именно нужно тыкать ножом и из чего получается самая функциональная удавка. Особо авторы настаивали на том, что очень славно получается отправлять на тот свет ближнего своего гибкой хирургической пилой. Вжик – и голова долой.

Я как раз добрался в очередной раз до отрывка из бессмертного пособия Че Геварры, когда зазвонил телефон.

– Алиска! – прошептал я.

– Уже иду, – Алиска взяла трубку и очень официальным тоном сказала: «Да».

Мы уже выяснили, что разговаривать по телефону я не могу, как не могу разговаривать и без телефона. Я мог только шептать что-то, морщась при этом от боли.

– Он не может подойти к телефону, – сказала Алиска, – он болен. Да. Кто это говорит? Олег?

– Кхакой? – выдавил я из себя.

– Пелипейченко, – прошептала Алиска, прикрыв трубку рукой.

– Скажи, пусть зайдет, – на моем лице, по-видимому, страдания читались так ясно, что Алиска состроила сочувственную гримаску.

– Олег, он просит тебя приехать. Что? Я тоже очень прошу, – Алиска демонстративно закатила глаза, показывая, что наш ловелас своими дежурными комплиментами ее достал. – Да, конечно. Обязательно. Во сколько? Около шести часов?

Я покивал и для верности показал большой палец правой руки.

– Пока, – сказала Алиска и положила телефонную трубку. – Он сказал, что обязательно придет, сразу после работы и грозился принести мне шоколадку. Такой милый!

Я показал кулак и страшно зашипел, демонстрируя яростную ревность.

– Спой, светик, не стыдись! – пропела Алиска, возвращаясь к компьютеру.

Я молча достал из упаковки новую таблетку стрептоцида и принялся ее жевать. Какая гадость. Гадость какая.

Еще нужно будет поесть меду и попить лимонной воды. На пол-литра теплой воды, один выдавленный лимон. И полоскать. Я ненавижу лечиться, но болеть я люблю еще меньше. Даже Алиску вон не поцелуешь. И не накричишь на нее.

Героический Че сегодня читался плохо. Я положил книгу на пол возле дивана и прикрыл глаза. Спать все равно не хотелось, поэтому глаза пришлось открыть.

– Чаю принести? – спросила Алиска.

– Принести, – кивнул я. – Только…

– Только не очень горячий, – закончила за меня Алиска, – берегите горло.

Берегите горло.

А то кто-нибудь бритвой по горлу и в колодец. Грустная, если задуматься, шутка. Чтобы там мне не обещали крутые информированные предприниматели, в собственную исключительность верилось слабо. Даже наличие моего первого в жизни персонального сторожа тоже ни в чем не убеждало. Наличие наружного наблюдения еще ничего не значит.

Я и сам как-то выступил в роли наружного наблюдения. Смешная получилась история. Был я тогда еще молодым двадцатилетним лоботрясом, только что уволился в запас из рядов несокрушимой и легендарной, не успел влюбиться, только задумывался на тему поступления в университет на филфак, а посему времени было много, а тогдашняя моя работа ночным сторожем в родной школе отнимала только одну ночь через двое суток.

Вспомнить куда именно я шел в тот день уже невозможно, но путь мой лежал по улице Совнаркомовской мимо здания областного КГБ. Внушительное серое здание с барельефом Дзержинского на стене.

Июнь месяц, тепло, на душе радостно. Хорошо. Я как раз миновал вход в популярное тогда кафе-автомат, как на глаза мне попалась небольшая группа экскурсантов. Явно иностранцев. И явно иностранцев капиталистических. Во всяком случае, экскурсовод общалась с ними на английском.

Спешить мне было некуда, настроение, опять таки, хорошее, а парочка, плевшаяся в хвосте группы, довольно развязные по тем временам парень с девушкой, привлекли мое внимание.

Как тогда говорили, эти двое были носителями явно чуждой нам идеологии. Они постоянно тыкали пальцами в прохожих и, обсудив что-то на своем птичьем языке, разражались неприятным смехом.

Их вели, как потом оказалось, в художественный музей. И путь туда лежал как раз мимо здания КГБ. И экскурсовод для того, чтобы добавить немного перцу в достаточно пресную экскурсию, по-видимому, сообщил своим подопечным, мимо какого дома они следовали. Группа притихла, с уважением косясь на цитадель тоталитаризма. А задняя парочка и тут решила отличиться.

Пока вся группа переходила дорогу, эти двое завернули за угол и выпали из поля моего зрения. Когда я оказался на углу, девушка озиралась по сторонам, а парень с хитрым выражением лица подбирался к стене КГБ. Все это напоминало иллюстрацию к роману Фадеева «Молодая гвардия», только иностранец не клеил листовку, а просто решил потрогать суровую серую стену.

Дотронувшись, он радостно заржал, и они бросились догонять группу. Будет что рассказать дома, в проклятом буржуинстве.

Вот тут меня и дернул черт. Пропустив малолетних провокаторов мимо себя, я двинулся вслед за ними, метрах в пяти, демонстративно не сводя с них взгляда и держа руки за спиной. Парочка вообще крутила головой беспрерывно, в поисках чего бы еще осмеять из социалистической действительности. Но когда девушка заметила мой мрачный взгляд, оглядывания стали очень целенаправленными.

Раз, два через плечо, потом что-то шепнула попутчику. Тот тоже оглянулся, а я не отвел взгляда. Парень побледнел. Движения стали скованными и не естественными. От КГБ до музея метров пятьдесят, может, чуть больше, молодые люди оглянулись раз двадцать. А я был спокоен и держал дистанцию.

Когда парочка добралась до своей группы, стоящей возле входа в музей в ожидании билетов, я остановился рядом, опять таки метрах в пяти. На лица этих двоих стоило посмотреть. На них ясно читались мысли о сибирских лагерях, застенках и длинной руке КГБ.

Когда билеты были получены, парень и девушка влетели в музей первыми, отпихнув кого-то по дороге. Был у меня соблазн. Был. Возникло сильное желание купить билетик в музей и составить компанию иностранцам. Но время мое к тому времени кончилось, и я вынужден был прервать воспитательную работу. Хотя, я думаю, лепту в легенду о тотальной слежке в СССР и неимоверной бдительности КГБ я все-таки внес.

Воспоминание меня развеселило. Я даже заулыбался, что не преминула отметить Алиска:

– Больному стало легче?

– Он умер, – прошипел я.

– Какая жалость! – Алиска вручила мне чашку и снова пошла к компьютеру.

Я отхлебнул из чашки, проглотил. Поморщился, потом снова проглотил и снова поморщился. Потом вспомнил, что после пережевывания стрептоцида не рекомендуется пить жидкостей, дабы не смыть лекарства с горла.

Ладно, подумал я и снова отпил чаю. Как больно! Чай, правда, не очень горячий, но все равно…

– Кстати, как книга? – поинтересовалась Алиска.

– Ка-ка-я?

– Про войну.

– Я ее еще не пи-шу! Я со-став-ля-ю сце-на-рий.

– А где сценарий.

– В машине, – после чая горло немного отпустило, и я смог не делать паузы между слогами. – В папке «Война».

– Война, – сказала Алиска, – есть.

Я допил чай и почувствовал угрызения совести. Алиска вон работает, читает мои наброски, а я бессовестно маюсь бездельем. Нужно взять себя в руки. Как там было сказано в фильме «В бой идут одни старики»? Изучайте карту полетов.

– Алисонька, – прошептал я.

– Что?

– Там в ящике стола, в широком, лежит свернутая карта Украины. Дай, пожалуйста.

– Пожалуйста, – Алиса отодвинула ящик стола и стала рыться в бумагах.

– Там сверху, – подсказала я.

В моем письменном столе ничего не пропадает, но как трудно бывает там что-нибудь найти.

– Нашла, – сказала Алиска и протянула мне карту.

На пол упали листки бумаги. Алиса наклонилась и подняла.

– А это что такое? – спросила она, рассматривая их.

– Это? Это военная тайна, – сказал я шепотом и приложил палец к губам.

– Правда?

– Правда, – честно ответил я, тем более, что это действительно была военная тайна. Или почти военная тайна.

В понедельник, борясь с собой и простудой, я дозвонился из телефона-автомата к мерзкому типу по фамилии Чернов. Чернов был действительно мерзким и неприятным типом, носил погоны капитана и службу нес в ПВО. Я, как заправский шпион, назначил Чернову встречу в университете. Топтун, как у нас повелось, в здание за мной не пошел. Я переговорил с Черновым в кафе в подвале. Капитан попытался отвертеться, но я был непреклонен, а он действительно числился в моих должниках.

Во вторник мы встретились там же, и Чернов передал мне несколько ксерокопий и мою карту Украины, но уже со своими пометками.

Так я стал обладателем приблизительной дислокации войск ПВО Украины, а также приблизительной дислокации и состава военно-воздушных сил. Уже рассматривая приобретение дома, я обнаружил, что в качестве бесплатного приложения к заказанной информации в тонкую пачку попал список объектов, нуждающихся в особой охране войск ПВО. Не весь, естественно, но очень интересный.

Это я объяснил Алиске, опустив источники информации. Чернов, конечно, сволочь, но свой долг он выплатил сполна.

– А за это не могут посадить? – Алиска серьезно посмотрела на меня.

– Нет, скорее всего, не могут. Понимаешь, у военных есть масса документов, которые очень похожи на настоящие, но таковыми не являются.

– Для чего это?

– В военном училище перед курсантами могут поставить задачу просчитать ту или иную ситуацию. Настоящими сведениями секретного характера в этом случае пользоваться не станут, а вот очень близкими к настоящим, отражающим реальное соотношение сил и районы развертывания… – я заметил, что сложную терминологию Алиска пропускает, поэтому резко перешел на другой тон.

– Вот там, например, есть список авиасоединений. Вон, первый авиакорпус, штаб во Львове, командный пункт в Майдане, полки в Луцке, Стрые и так далее. В последней колонке такие буквы МИГ – 25, МИ-8… И цифры. Это какие и сколько летательных аппаратов на вооружении в полках имеется.

– Это же тайна!

– Нет, это не совсем тайна, нет ни какой гарантии, что штаб именно во Львове, или что там именно штаб первого авиакорпуса, или что его полки в Стрые, Луцке и Виннице… Но я могу узнать приблизительный состав этих полков и, более или менее, в каких регионах они находятся.

Потом, если дело дойдет до книги, я смогу, если не врал работодатель, получить такие данные по России и Украине. Через интернет, или еще как. А сейчас мне достаточно и этого, чтобы сделать некоторые прикидки.

– Какой ты умный, – скептически восхитилась Алиска. – А это что?

– Где?

– Вот, какие-то буквы, потом химические элементы, тонны и названия городов.

– Алиска, перестань прикидываться дурочкой!

– Во-первых, я не прикидываюсь дурочкой, во-вторых, горло нужно тренировать, а в третьих, может, мне интересно послушать. И вы, Александр Карлович сможете выглядеть умнее на моем фоне. Так что это за циферки?

– Это девонька, не циферки, это девонька, полный песец.

– Фу, как не интеллигентно!

– Не интеллигентно, – согласился я, – но точно отражает суть проблемы. Этот списочек говорит нам в каком городе хранятся достаточно большие запасы опасных химических веществ. Это чтобы ПВО знали, что им нужно охранять особенно бдительно.

Я отобрал у Алиски записи, но она, заинтересовавшись, пересела ко мне на диван.

– Вот, смотри, мы имеем, оказывается, сто сорок пять тонн хлора в Киеве, плюс четыреста сорок четыре тонны аммиака. Или вот, в Горловке, четыре тысячи двести пятьдесят тонн азотной кислоты, это не считая двенадцати с лишним тысяч тонн аммиака.

– И что это значит?

– А это значит, что в случае разрушения этих хранилищ, получится если не Хиросима, то что-то, очень на нее похожее. Не по форме, а по содержанию.

– А у нас в Городе?

– Ну, у нас сущие пустяки: сто девяносто тонн аммиака, сорок четыре тонны хлора, шестьдесят тонн азотной кислоты… Это те, что постоянно у нас базируются на нужды производства. Те, что у нас проездом по железной дороге, не учитываются.

– Ужас.

– Ужас, – подтвердил я, – сейчас, правда, не исключено, что этих химикатов стало немного меньше, в связи с остановкой производства…

– Но это же, наверное, не весь список?

– Конечно нет. Тут нет атомных электростанций… И, кстати, на всех предприятиях достаточно своих, маленьких химических запасов.

– И ты про это писал? – тихо спросила Алиска.

– Нет. Не писал. Пока.

Действительно, я как-то упустил этот аспект. Черт. Ведь действительно. Только что я в книге читал о наиболее уязвимых точках для ударов партизан и диверсантов.

Господи! Это я как раз выпустил из виду. Не нужно тащить оружие массового уничтожения. Нужно просто послать в город небольшую группу…

– Ты еще будешь играть? – спросил я.

– А что?

– Я хотел поработать.

– Пожалуйста, – щедро разрешила Алиска, – а я пока посмотрю видуху, если хозяин не возражает.

Хозяин не возражал. Хозяин как раз начинал сочинять новый сценарий военных действий, нацепив наушники и включив музыку, чтобы не отвлекаться на звуки алискиного кино. Смешно, но в последнее время мне понравилось работать под Баха, хотя я вообще не являюсь ни знатоком, ни особым любителем классической музыки.

3 ноября 1999 года, среда, 17-15, Киев.

Руслан Андреевич Аскеров не любил неожиданностей. Он любил деньги, женщин, власть, но не неожиданность. И жить он старался так, чтобы иметь как можно больше того, что нравится, и как можно меньше того, что не нравится.

Был у Руслана Андреевича Аскерова талант находить нужных людей и вовремя оказываться в нужном месте и в нужное время. Он успел вовремя поиграть в инвестиционные фонды и вовремя из этой игры выйти, поработал с ваучерами и удачно их использовал, благополучно избежал соблазна забраться в теневую экономику.

Оказалось, что информационные системы могут приносить деньги, а в период непрекращающихся выборов высоким спросом пользуются специалисты-имиджмейкеры и прочие специалисты, способные из чисто конкретного пацана создать что-нибудь приемлемое для многострадального электората. В высокую политику Аскеров не лез. Там можно было нажить врагов и сломать голову.

Иногда пошаливал Руслан Андреевич «черным пиаром», как это называли специалисты, или сбором и организацией слухов и сплетен о противнике, как это называли эти самые противники.

Сбор всякой грязи получался у Аскерова особенно хорошо. На него официально работало пять аналитиков, а неофициально – десятка два бывших и продолжающих оставаться на службе сотрудников милиции и СБУ. Свои тайны Аскеров хранил крепко и, что особо ценили в нем сильные мира сего, знал свое место и то, когда лучше потерять деньги, чем голову.

Сам Аскеров в офисе сидел редко, предпочитая вращаться в обществе, где заводил новые знакомства и поддерживал старые. Так на одной тусовке к нему подошел импозантного вида человек и предложил интересное с финансовой точки зрения дело.

Руслан Андреевич внимательно выслушал предложение, навел справки о своем собеседнике у знакомых и обнаружил, что сведений практически нет. Совершенно. Вообще выходило, что странный господин возник ниоткуда.

Аскеров попытался осторожно дать задний ход, но оказалось, что слухи собирать и накапливать грязь умеет не только он. Руслан Андреевич быстро оценил полноту материалов собранных о его, Аскерова, не безгрешной жизни, и также быстро осознал, что материалы эти будут опубликованы или переданы в компетентные органы без малейшего колебания.

Через четыре месяца работы с новым партнером, Аскеров понял, что так можно делать дела, что финансово это более чем выгодно, а перспективы сулит немалые. И, кроме того, почти шпионский характер деятельности очень льстил Руслану Андреевичу, придавал ему значимости в собственных глазах.

Появилась возможность распоряжаться громадными, действительно громадными деньгами. И, кроме этого, неизъяснимое удовольствие доставляло то, как легко ломаются люди, как быстро они меняют свои политические и нравственные убеждения, получив достаточную сумму денег. В своем воображении Аскеров даже видел себя этаким пауком, сидящим в центре паутины, а мухи все летели и летели…

По совету своего партнера, Аскеров снял новый офис, ближе к окраине Киева и завел себе телохранителя, без которого раньше легко обходился. Охранника, правда, Аскеров выбрал сам, не воспользовавшись предложенным.

Лучше избегать всяких неожиданностей.

Руслан Андреевич час назад созвонился с очередной своей красавицей. На всякий случай. Чтобы она ждала, и чтобы, не дай бог, у нее кого-нибудь не было. Аскеров был выше ревности. Он покупал товар, и качество его пока устраивало. Никто не мешал ему покупать то, что ему нравилось, и он не собирался никому мешать.

Он был человеком бесконфликтным.

Красавицу звали Елена, жила она почти в самом центре Киева, принимала хорошо и умела заставить уставшего мужчину забыть на время о бизнесе и плохой погоде.

Погода как раз была плохая.

Аскеров попрощался с секретаршей, кивнул охраннику на входе в двухэтажный дом, в котором помещался офис, и, открыв зонтик, быстро прошел к своему лиловому «форду», стоявшему возле тротуара. Телохранитель открыл заднюю дверцу, аккуратно прикрыл ее и сел возле водителя. Цветы, коробка конфет и две бутылки шампанского лежали на заднем сидении. Водитель специально съездил за ними заранее. Все было предусмотрено, даже небольшой, но ценный презент лежал во внутреннем кармане пиджака Руслана Андреевича.

Он все предусмотрел. Вернее, попытался все предусмотреть. Но он никак не мог предусмотреть, что в небольшой рощице, через которую проходила дорога, его будут ждать.

Автоматная очередь прошила переднее колесо «форда». Машину развернуло и ударило правым боком о дерево возле дороги. Стекло разлетелось вдребезги.

– Ложись, – крикнул телохранитель Аскерову, и тот послушно упал на пол, за сидение.

Телохранитель крикнул что-то водителю, но что именно, Аскеров разобрать не смог – снова загремел автомат, на этот раз ближе. На Руслана Андреевича посыпались стекла, пули пробивали металл корпуса с жестяным звоном.

Закричал водитель. Потом затих. Снова ударил автомат.

После автоматной очереди громко, страшно громко в закрытой машине, прогрохотал пистолет телохранителя. Дважды.

Аскеров не видел, что телохранителю удалось, наконец, открыть дверцу и вывалиться на мокрую землю. Телохранителю даже удалось вскочить и выстрелить еще раз. Потом в грудь ему ударила автоматная пуля. Сзади, между лопаток, у телохранителя брызнуло алым, и он упал, выронив пистолет.

Нападавших было двое. Один остался стоять в отдалении, а второй, не опуская автомата, приблизился к «форду». Услышав, что телохранитель Аскерова еще шевелится, шурша опавшими листьями, автоматчик обернулся и добил его двумя пулями в голову.

Аскеров понял что случилось, по звукам он догадался, что теперь идут к нему, но лежал, скорчившись на полу машины, как парализованный. У него ведь не было врагов. У него не было таких врагов. Не было.

В голову пришла мысль, и Руслан Андреевич попытался нашарить в кармане мобильный телефон. Замер, потому, что шаги приблизились к машине.

Потом снова загремели выстрелы. Два. И наступила тишина. Только какой-то странный хрип послышался Аскерову.

И снова шаги, на этот раз уверенные, быстрые. И стук в дверцу. Руслан Андреевич закрыл глаза.

– Есть кто живой?

Аскеров зажал рот руками, чтобы не закричать.

– Аскеров! – окликнул кто-то снаружи, – Живой?

Луч фонаря скользнул по залитому кровью лицу водителя, потом осветил заднее сидение.

– Аскеров, твою мать, – кто-то рванул дверцу слева, и луч фонаря уперся в лицо Аскерова, искаженное ужасом.

– Жив, дурилка, – констатировал голос, – жить хочешь – вылазь.

Аскеров замешкался, и ему помогли выбраться из машины, скорее даже просто вытащили за воротник, как мешок, поставили на ноги.

– Ранен?

– Нет, – еще не веря в свое спасение пробормотал Аскеров.

– Видишь машину? – Аскерова развернули и толкнули в спину.

Руслан Андреевич сделал два шага и почувствовал, как подкашиваются ноги. Его подхватили под руки, дотащили до стоящей машины и втолкнули на заднее сидение.

Машина тронулась.

Сзади раздался негромкий взрыв, «форд» загорелся.

3 ноября 1999 года, среда, 18-10 по Киеву, Город.

Первое, что сделал Пелипейченко, когда появился на пороге моей комнаты, это сообщил Алиске, что она выглядит блестяще, как, впрочем, и всегда. То есть, он хотел сказать, что и обычно… Как Олегу с таким редкостным талантом путаться в собственных комплементов удается кадрить своих дам и дамочек для меня навсегда останется загадкой. Но факт остается фактом.

– Как здоровье? – спросил Пелипейченко, наконец решив заметь и меня.

Я молча поднял большой палец правой руки и опустил его к полу.

– Так плохо?

– Он снова не может говорить, – сказала Алиска осуждающе, – он опять жует стрептоцид.

– Как здорово, – просеял Пелипейченко, – теперь сможем поговорить мы. Кстати, Алиса, что вы собираетесь делать сегодня вечером?

– Уже вечер.

– Что вы делаете сегодня поздним вечером?

– Сегодня поздним вечером я собираюсь ехать домой и заняться воспитанием сына. А что?

– Я хотел пригласить вас…

Пришлось вмешаться. Эти двое беседовали так, будто я уже лежал в гробу, а они дожидались, пока меня опустят в яму. Я стукнул ладонью по столу, ушиб палец и зашипел.

Алиска засмеялась, а Пелипейченко сделал невозмутимое лицо:

– Что-то случилось?

– Еще нет, – еле слышно прошептал я, – но с минуты на минуту может случиться.

– Так, может, тебе лучше побыстрее пройти в… э-э… кабинет, чтобы не тут, в комнате…

– У меня, между прочим, – выдавил я сквозь горящее огнем горло, – болит горло, а не руки. Учти.

– Убьет, – пожаловалась Алиска, – он такой ревнивый.

– Меня нельзя, я еще пригожусь, – заявил Олег.

– А я уже не пригожусь, – сказала Алиска, – мне уже пора домой.

– Проводить?

– Не нужно, я великолепно доберусь до дому сама.

Я все-таки проводил ее до двери квартиры, помог надеть плащ.

– До свиданья, – сказала Алиска.

– Пока, – сказал я, – ты завтра как?

– Завтра? Еще не знаю. Наверное, приеду сюда.

– Пока.

Алиска ушла.

Она всегда уходит. А я остаюсь. Со своей проклятой свободой и независимостью. Приятно, конечно, что есть место, в котором тебя никто не побеспокоит, в котором можно спрятаться от всего мира. И как достало то, что этим одиночеством можно наслаждаться с утра и до вечера.

Как я устал ложиться спать в одиночестве. Не в интимном смысле, а именно в… Черт, и сам не пойму чего хочу. И что самое обидное, не пойму, чего хочет Алиска. Особенно в те минуты, когда она вдруг переходит из обычного иронично веселого состояния в состояние отрешенности. Что-то между нами щелкает, и вот уже я не могу достучаться к ней. Я могу только жалко скрести пальцами по ледяному панцирю, охватившему ее. И провожая Алиску каждый день, я не знаю, кто приедет на следующий – веселый непоседливый лисенок, или напряженная, с печальными глазами женщина.

Я попытался глубоко вздохнуть, был за это наказан болью и вернулся в свою, комнату.

Естественно, Пелипейченко сидел перед компьютером и чего-то там щелкал кнопкой на «мышке». Он всегда при первой же возможности начинает манипулировать моим компьютером, что-то там тестирует, подчищает и ужимает. Я смотрю на все это как на шаманство. Для меня, не образованного, компьютер – помесь печатной машинки с игровым автоматом.

И, кроме этого, я уверен, что, как и в каждом порядочном компьютере, в моем живет дух какого-то зануды с очень странным чувством юмора. Мой Пентиум-90 каждое включение проводит индивидуально, хочет – включает при этом звук, не хочет – не включает. Время от времени меняет расположение значков на панели или вообще вдруг начинает отчаянно тормозить, заставляя меня изрыгать проклятия и остервенело лупить по клавишам.

– Тебе нужно его почистить, – сказал Пелипейченко, когда я показался на пороге комнаты.

– Аха, – прошептал я, – потом. Чаю хочешь?

– Да, я принес печенье.

– А шоколадку Алиске?

– Вот блин, забыл отдать.

– Ладно, тогда я тебя не стану сегодня убивать, – снова шепнул я, – пойдем на кухню.

На кухне, занимаясь чаем и к чаю, я выслушал последние новости нашей команды и Лиги в целом. Снова возникла очередная свара в интернете по поводу качества вопросов и интеллектуальных способностей их составителей и редакторов. Это, пожалуй, самая неизменная тема разборок и обсуждений.

– А как дела у тебя? – закончил вопросом свой монолог Олег. – Книга пишется?

Вкратце, шепотом, запивая слова чаем, кривляясь и морщась от боя, я просветил Пелипейченко о том, что не пишу роман, а только составляю сценарий. Или сценарии. Что писать роман я, может быть, не буду вообще. Что дело, в принципе, интересное, узнал столько нового, неожиданно обнаружил массу поводов к войне между нами и Россией…

– Бред, – категорично заявил Олег, – тебе хоть деньги заплатят?

– Даже выплатили аванс.

– Тогда ладно, – разрешил Олег, – пиши. Чем бы дитя не тешилось…

Это он напрасно сказала. Я плюнул на больное горло и вкратце изложил наиболее вероятные сценарии возможных разборок.

– С ума сошел, – подвел итог Пелипейченко, – ну тебя к черту. Все равно из этого ничего не получится.

– Это еще почему?

– Сам посмотри, все твои сценарии не приводят к победе. То есть, они приводят к поражению, но к поражению обеих сторон. В наше время невозможно ни захватить территорию, ни обложить толком этой, как ее, контрибуцией. Сам же знаешь, войну делает экономика.

Конечно, я это знал. Естественно. Я и сам из-за этого постоянно переходил от сценария к сценарию, пытаясь найти хотя бы более менее приемлемый вариант. Но такого варианта пока не было. В любом случае наступал полный конец света, Армагеддон, если хотите. Но ведь разговор шел о выдуманной войне. О выдуманной. Похожей на реальность, но совершенно придуманной.

Почему это другие писатели могут сочинять истории о потоплении украинского авианосца «Гетман Мазепа», а я не нет?

– Хорошо, хорошо, пиши что угодно, – увидев, как я разошелся, Олег быстро смягчил свою точку зрения, – зачем вообще устраивать войну. Ты возьми и придумай, что какой-нибудь арабский шейх взял и купил Украину. Политиков, журналистов, военных, милицию… Думаешь, много понадобится денег?

Хорошая мысль. Действительно. Берешь много-много денег, устраиваешь Украине дефолт, или как там называется банкротство в государственном масштабе, потом погашаешь внешние долги и делаешь с этим суверенным государством что хочешь. Денег, правда, до хрена понадобится. Хотя…

Зачем покупать всех? Можно купить того, кто на самом верху. Или даже выбрать кого-нибудь внизу и поднять его на самый верх. Немного прикупить средств массовой информации, немного – силовые структуры… Скупить побольше дерьма на политиков и государственных деятелей, чтобы не рыпались… И… Замечательная получается экономия денег.

Обалденная.

Какие только мысли не приходят в период президентских выборов.

Я собрал тарелки и чашки со стола и начал их мыть. Твою дивизию! Вы будете смеяться, но как все здорово получается. Ведь действительно кто-то пытается скупить компромат. Я ведь сам попал на такое веселое мероприятие.

И выборы, на которые нашлись деньги у такого количества народа. Доходит до абсурда. У нас в Городе даже образовалось два разных предвыборных штаба в поддержку одного и того же кандидата. И штабы эти проводят время в постоянных разборках и жалобах друг на друга. Единственное, что они делают одинаково, это тратят предвыборные деньги. Тратили. Ибо их кандидат, естественно, во второй тур не прошел.

Их кандидат, сделав хорошую мину при плохой игре, объявил о своей поддержке ныне действующего президента. И это, кстати, очень правильно, а в свете профессиональной деятельности выбывшего кандидата, занимающего высокий поста в очень силовых структурах, можно теперь порадоваться за эти самые силовые структуры. Теперь их сотрудники не должны разрываться в выборе достойного кандидата.

Я домыл посуду и поплелся в комнату. Это получается, что сценарий еще даже толком мной не придуман, а уже осуществляется?

Не знаю как с президентом, а с журналистами все идет по плану. Придется искать что-то другое. Докрутить террористический вариант. Для этого, собственно, я и хотел поговорить с Олегом. У него есть доступ в интернет. Пора уже обрастать более подробной информацией.

3 ноября 1999 года, среда, 23-30, Киев.

Сергей Алексеев проснулся ровно через полчаса после того, как заснул. В дверь гостиничного номера стучали энергично и уверенно.

– Сейчас, – крикнул Алексеев и надел брюки.

Это первый раз за все время пребывания в независимой Украине его поднимали ночью. Вообще в первый раз его потеребили в не рабочее время. Наверное, ошиблись номером, сказал себе Алексеев, подходя к двери и открывая замок.

За дверью стоял Петров.

– Привет, – сказал майор.

– Привет.

– У тебя есть ровно три минуты чтобы одеться, обуться и бегом отправиться в машину.

– Что случилось?

– Две минуты пятьдесят секунд. Ты одевайся, а я поделюсь с тобой пока информацией.

Алексеев вернулся в комнату и стал одеваться. Петров прошелся по номеру:

– Шесть часов назад нашим оперативникам удалось отбить у наемных убийц некоего господина Аскерова, Руслана Андреевича, сорока восьми лет, неженатого.

– Как это – отбить, – не понял Алексеев.

– В прямом смысле этого слова. Его уже начали убивать, грохнули водителя и телохранителя, но тут наши подсуетились и грохнули в свою очередь киллеров, а господина Аскерова из машины вынули живого и почти невредимого.

Алексеев обулся, встал и надел свитер.

– Вот. За Аскеровым следили по другому поводу, но так сложилось, что пришлось вмешиваться.

– Не везет вам.

– Не везет. Только не «вам», а «нам».

Алексеев достал из шкафа куртку и шапку:

– Пошли?

– Пошли.

Алексеев выключил свет и закрыл номер. Нагнал Петрова возле лифта.

– Почему «нам», – продолжил Петров, – по ряду причин, о коих ты узнаешь, даст Бог, отдельно, крутить все это дело начали очень быстро, эксперты суетились как заведенные, оказалось, что у одного из киллеров, кроме автомата, был еще и пистолет.

– Ну?

– Пистолет оказался именно тот, из которого был убит наш майор Бойко на квартире вашего Горяинова.

Алексеев замер и обернулся к Петрову.

– Чего уставился, заходи в лифт.

– Они что, с ума сошли?

– Не знаю. Может, у них дефицит огнестрельного оружия. Или пистолет был ему дорог как память. В общем, у нас появился, причем, совершенно внезапно, отличный шанс внести некоторую ясность в эту темную историю.

– Так себе шанс, – пожал плечами Алексеев. – Что вам покойник расскажет?

– Это да, лучше бы живым, но ситуация сложилась такая, что нужно было действовать быстро.

Петров открыл дверцу своей машины, сел за руль и открыл дверцу для Алексеева.

– И куда мы теперь?

– Не дрейфь, Серега, все будет путем. Веришь?

– Нет.

– Зато честно. Я тебе за честность еще кое что сообщу, мы с тобой сейчас поедем общаться с Аскеровым Русланом Андреевичем…

– Предпринимателем, сорока восьми лет, неженатым, – закончил Алексеев.

– Вот именно.

– И вы полагает, что он знает, кто его заказал?

– Уверены. Мы и сами подозреваем, но тут, сам понимаешь, лучше быть уверенным.

– И мне ничего не сказали…

– Извини, но я уже тебе сказал – Аскеров и, соответственно, тот, кто его заказал, проходили по совсем другому делу. Нашему, внутреннему. И, более того, моя контора играла в этом вовсе не самую главную роль. Все связал этот пистолет.

– А если киллер купил этот пистолет по случаю? Не сказали ему, что «ствол» грязный?

– Тогда пойдем по цепочке – продавец, покупатель.

– Да покупателя вы пристрелили!

– Да чего ты на меня орешь? Спокойнее надо быть, коллега, спокойнее. Я ведь тебе не все сказал, извини. По нашим прикидкам выходило, что пистолет этот проклятый стрелял не первый раз у Горяинова. За ним еще один грешок числился. 22 октября сего года был обнаружен труп одного гражданина Украины с пулей в голове. Именно из того же пистолета. Правда, смешно?

– Вы тут на Украине все малахольные.

– А ты, брат, шовинист!

– Станешь тут шовинистом! То стреляют в кого попало, то киллер с собой таскает пистолет на третье убийство, то…

– Не нужно перечислять. Я и сам все понимаю, зато у нас песни красивые и сало толстое, с прорезью. Приехали, выметайся.

4 ноября 1999 года, четверг, 5-00, Москва.

Виктор Николаевич встал из-за стола и прошелся по комнате. Для тех, кто его знал хорошо, это было признаком очень сильного волнения Виктора Николаевича. Очень сильного.

Игорь Петрович знал Виктора Николаевича хорошо. Кроме этого у него и самого нервы были на взводе.

– Черт, как на пороховой бочке! – сказал Виктор Николаевич.

– Знаешь, – признался Игорь Петрович, – вроде бы и не с чего, а трясет так, как раньше никогда не трясло.

– Глупости. Глупости. Мало ли идиотов на свете, – Виктор Николаевич посмотрел на часы, – еще вовсе не факт, что украинцы нашли того, кого нужно. Не факт.

– Тогда сядь в кресло и успокойся.

– Да, извини, – Виктор Николаевич вернулся к столу. – Внезапно все как-то получилось, не находишь?

– Не так, чтоб очень внезапно…

– Да? А ты мог предполагать, что архив Сосновского будет найден на окраине Киева? И меньше, чем за неделю после пропажи? И как тебе вообще тот факт, что подобная информация вообще попала к кому-то? Ты же видел список…

– Список я видел, бумаг, слава Богу, не читал.

– А я, к сожалению, читал. Нет, ну какая реакция, – Виктор Николаевич потер лицо двумя руками, – какая мгновенная реакция. Хохлы мгновенно поняли с чем имеют дело и связались с нами. Что я должен буду сказать наверху? Что? Черт. Если теперь в Украине только захотят устроить нам небольшой политический кризис – мы ничего не сможем предпринять.

Игорь Петрович стряхнул с рукава пиджака невидимую пылинку:

– А ты не думаешь, что это могло входить в планы Врага.

– Могло. Могло. Но вряд ли таким способом.

– Хорошо, по-другому. Ты полагаешь, что этот Иван Иванович Иванов выведет нас на Врага? Или что он и есть Враг?

– Это будет слишком просто. Слишком просто.

– А тебе не кажется, что до этого все было слишком сложно? Я не первый год работаю, но никогда еще не видел операции хоть чуть-чуть сложнее трехходовки. А здесь у нас просто вселенский заговор какой-то. И, причем, ни одного сбоя, не смотря на большое количество фигур.

– Мы должны будем решить, что до этого Врагу просто везло?

– А почему бы и нет?

– Не знаю. Не знаю. И не верю. Сейчас украинцы собираются брать этого Иванова…

– Кстати, очаровательный псевдоним.

– Что? А… Да, несколько демонстративный.

– Нас допустят к разработке этого Иванова?

– Откуда я знаю? Хотелось бы. Пока мы имеем доступ к материалам дела только через наблюдателя Сергея Алексеева. И все.

– А Михаил?

– А Михаил получил от меня информацию, сообщил невнятно, что продолжает действовать и вот уже два часа не выходит на связь.

– И нам остается только ждать?

– Только ждать.

4 ноября 1999 года, четверг, 5-00, Киев.

Из подъезда девятиэтажки вышел человек и быстрым шагом направился к стоящей возле дома белой «тойоте».

В подъезде дома напротив человек поднес рацию ко рту:

– Это не он, повторяю, это не он.

– Понял.

– Если будет уезжать – пропустить. Установить наблюдение и вести.

– Есть.

В «тойоте» завелся мотор, зажглись фары. Из дома появилось еще два силуэта.

– Это он, внимание, это он – брать.

Двое подошедших не успели сесть в машину. Из-за угла, взревев мотором, выехала серая «волга», перекрывая дорогу. Из темноты вынырнуло несколько человек.

Водитель «тойоты» резко сдал назад.

Один из тех, что вышли из дома, рванул из-под одежды автомат с глушителем. Длинная очередь пробарабанила по асфальту. Стрелок не целился, он просто провел автоматом, будто садовым шлангом, но один из подбегавших споткнулся и упал.

Напарник автоматчика рванул дверцу «тойоты», вскочил во внутрь. Машина попыталась развернуться. Автоматчик выпустил еще одну длинную очередь. В ответ выстрелили. Тоже почти бесшумно. Автоматчик качнулся, но устоял.

Следующая пуля ударила уже выше бронежилета, в лицо. Автомат с лязгом отлетел в сторону.

Разлетелось стекло «тойоты». Машина ударилась бампером в столб и остановилась.

Двое из нападавших распахнули двери машины, направив оружие во внутрь. Водитель не успел ничего сделать, его выдернули из машины, опрокинули на асфальт.

Пассажир не шевелился. Когда кто-то взял его за плечо, он начал заваливаться набок.

Пульс не прощупывался.

4 ноября 1999 года, четверг, 6-55, Москва.

Виктор Николаевич положил трубку и закрыл глаза.

– Что? – спросил Игорь Петрович.

– Не знаю, как и оценивать. Хреново. Иванова они взять не смогли. Живого. Вели его уже несколько дней, особо не дергались, по другому делу вели. После нападения на Аскерова, не смотря на то, что было объявлено о том, что тот погиб в перестрелке, как и оба киллера, заволновался. Пока трясли Аскерова, пока приняли решение брать, пока выдвигали группу, тот попытался скрыться. На запасной квартире его решили не трогать, чтобы не рисковать. Ждали у дома. В результате один из людей Иванова убит, ранен один из группы захвата, а сам Иванов умер от яда. Меня приглашают приехать для знакомства с обстоятельствами на месте.

– Поедешь?

– Как разрешит начальство.

– А сам как полагаешь?

– Полагаю, что после известия об архиве Сосновского меня туда просто вытолкают. И если Иванов действительно Враг, или человек, близкий к Врагу, нас могут ожидать и другие сюрпризы. Сколько там у нас на часах?

– Не рано для звонка? – спросил Игорь Петрович, увидев, что Виктор Николаевич поднимает телефонную трубку.

– Имею строгое предписание звонить в любое время дня и ночи. А ты можешь пока идти отдыхать.

Игорь Петрович улыбнулся:

– На пенсии отдохну. Пойду лучше поработаю.

4 ноября 1999 года, четверг, 9-30 по Киеву, Город.

В цистернах что-то рвануло, разбрасывая в стороны ошметки металла. Потом еще раз. И еще. Взрывной волной вышибло стекла в домах.

Люди, жившие возле завода, вскакивали с постелей, бросались к окнам, некоторые выбегали на улицу. Стояли и смотрели, как со стороны заводских корпусов медленно накатывается облако, подсвеченное изнутри сполохами пожара. Потом раздался крик. Люди почувствовали, наконец, жжение в легких и глазах. Кто-то закашлялся.

Потом закашлялся второй, третий. Упала женщина, захлебываясь рвотой. А потом начался ад. Поняв, что это приближается смерть, люди бросились бежать. Некоторые метнулись в дома, кто для того, чтобы спрятаться, кто за родными. Смерть не гналась за ними.

Смерть вошла в квартиры через выбитые окна и ожидала беглецов там, по пути убив всех, кто был в доме. Смерти не нужно было торопиться. Людей было много, а небольшой ветерок подталкивал клубы ядовитого дыма дальше в глубь жилого массива.

Застигнутый врасплох рейсовый автобус, потеряв управление, врезался в идущий навстречу грузовик и перевернулся. Закричали, падая, пассажиры, их закрутило, сминая и разрывая плоть, ломая тела. Скрежет металла и страшный крик, потом скрежет стих, стал стихать и крик – дым плотно укутал искореженный автобус, и смерть быстро успокоила всех, раненых и тех, кто уцелел…

…Я, кажется, не закричал. Точно, не закричал. Я просто открыл глаза и попытался успокоить свое дыхание и сердце. Спокойно, это только сон. Только сон. Ничего подобного не случилось, не могло случиться. Не могло. Это просто я слишком много думал об этом. Просто я не мог забыть тот список, в котором, в начале каждой строки стояла простенькая аббревиатура СДЯВ – сильнодействующие ядовитые вещества.

Не нужно бросать на город бомбу. Нужно просто привезти с собой грамм сто взрывчатки. Или еще проще, сунуть какому-нибудь козлу, потерявшему ввиду беспробудного пьянства и отсутствия денег всяческий человеческий облик, и этот самый урод все сделает, где нужно откроет, где нужно закроет, а где нужно – подожжет.

Я сел на постель, опустив ноги с дивана. Мы живем на пороховой бочке. На бочке со СДЯВ. И не знаем об этом. Или даже некоторые и знают об этом, но… Жизнь такая. Никто не хочет, или не может… Мы ведь сейчас как крысы на потерпевшем крушение корабле. Кто не успел сбежать перед катастрофой, тот сидит в трюмах и грызет остатки груза. Его пока много, пока не нужно грызть глотки друг другу, но мы ведь только крысы, мы не можем следить за тем, чтобы вода не залила трюмы, чтобы не вспыхнуло вдруг от удара молнии горючее.

Мы суетимся среди остатков и руин, максимум, на что мы способны, это свалить один ящик, чтобы он не мешал нам добраться до содержимого другого. И нам наплевать, что в первом ящике могут быть мины, или крысиный яд. Нам наплевать, что, кажется, на капитанском мостике кто-то еще есть, а тому, на капитанском мостике, наплевать на то, что вся команда разбежалась.

Главное, чтобы все другие именовали его капитаном, и чтобы ему перепадало капитанское жалование, и чтобы он мог продавать понемногу обломки своего корабля на металлолом… А крысы… Крысы пусть сами о себе заботятся.

В дверь комнаты постучали. Сестра.

– Ты уже проснулся?

– Да.

– Завтракать будешь сейчас?

– Да, сейчас иду. Сейчас, – я встал с дивана, убрал постель, включил по дороге компьютер.

Туалет, ванная, кухня – все как обычно. И одновременно… Я просто не вышел еще из сна. Я еще помню, как умирали люди, внезапно застигнутые газовой атакой.

– Как голова? – спросила мама.

– Нормально, – кивнул я самоуверенно.

Голова отреагировала легким покалыванием в правом глазу. Ничего, терпеть можно. До приступа еще далеко. Очень далеко.

– А как твое горло?

– Нормально, – сказал я и удивился. Действительно, горло вело себя вполне прилично, не понять даже, лекарства помогли, или теплое питье, или то, что мой сон вогнал меня в пот лучше малинового варенья.

– Горло не болит, – сказал я. – Не болит.

Зазвонил телефон. Людмила взяла трубку, потом позвала меня.

– Кто, – на ходу спросил я.

– Мужской голос.

Или Игорь Сапожников, или, не дай Бог, Репин, или кто-то из команды. Ни фига. Не нужно умничать, все равно не угадаешь. Потому, что мне звонил Паша Ковальчук.

– Добрый день, – сказал Паша.

– Добрый день, – ответил я.

– Не разбудил?

– Нет, поднял из-за стола.

– Извини. Ты в течение часа никуда не уходишь?

– Вроде бы нет.

– Я зайду к тебе, нужно поболтать.

– А моего мнения ты спросить не хочешь?

– Нет, не хочу.

Есть в наших милиционерах, даже в лучших из них, такая вот прямота, доходящая до наглости. «Не хочу». А если это я не хочу, чтобы ко мне в дом приходил Павел Ковальчук?

– Я могу не открыть дверь.

– А я могу дверь вынести. Нам нужно поговорить. Нам очень нужно поговорить.

– А ты не боишься, что телефон могут прослушивать?

– Не боюсь.

Вот теперь хоть возникла определенность – да, слушают, это не горячечный бред.

– Тебе хватит пятнадцати минут на то, чтобы позавтракать?

– Вполне.

– Тогда я буду через пятнадцать минут.

Они будут через пятнадцать минут. Я потоптался перед телефоном. Через пятнадцать минут. Очень нужно поговорить.

– Кто звонил? – поинтересовалась Люда.

– Так, знакомый, сказал, что зайдет.

– Ну, ладно, тогда допивай чай.

Я допил чай, убрал с глаз долой ксерокопии военных секретов и, от греха подальше, спрятал разрисованную карту Украины.

Ровно через пятнадцать минут в дверь позвонили.

Я открыл.

– Привет, Паша.

– Привет, я не один.

Я посмотрел на того, кто пришел вместе с Пашей:

– Добрый день.

– Здравствуйте, Александр Карлович. Вы, говорят, приболели?

– Кто говорит?

– Слухи, – засмеялся Михаил, – слухи.

– Не нужно верить слухам и сплетням, – буркнул я, – и чужие телефоны прослушивать – тоже не хорошо.

– Мы больше не будем, – пообещал Михаил и, заметив мою сестру и мою маму, вежливо кивнул, – здравствуйте.

– Мы можем пройти? – спросил Паша.

– А ордер у вас есть?

– А он нам и не нужен. Куда проходить?

– Только тапочек я вам дать не смогу.

– Ничего, мы босяком, – засмеялся Михаил.

Что-то у него слишком хорошее настроение. Просто пыжиться, стараясь выглядеть веселым и остроумным. Глаза только у него остались прежние, глаза обиженной собаки. Больные глаза. Как тогда, в девяносто пятом, в лесу.

– Прошу на диван, – я указал на свой диван-кровать, а сам сел на стул возле письменного стола.

Алиска делала мне в свое время замечание. Когда я располагаюсь таким образом, свет из-за окна падает на лица сидящих на диване, а мое как бы оставляет в тени. Некоторых это раздражает. Я очень надеялся, что и этих моих гостей тоже:

– Чем обязан?

– Давно не виделись, – улыбнулся Михаила.

Я промолчал. Если он заговорит о погоде, видах на урожай или еще о чем подобном, я буду молчать. Я вообще предпочел бы просто молчать, чтобы мои гости быстро перестали быть моими гостями.

– Ладно, – понял мое настроение Михаил, – без преамбул. Вас предупреждал Паша?

– О том, что обо мне вспомнили на самом верху?

– Да. О вас действительно вспомнили на самом верху.

– И еще мне посоветовали быть поосторожнее.

– Посоветовали.

– Что дальше?

– Александр, я прошу вас…

– А мне насрать на вашу просьбу, – я с удовольствием выговорил эту фразу, как давно я мечтал сказать что-нибудь подобное Михаилу, или Петрову. – Это вы пришли сюда говорить, поэтому говорите и проваливайте туда, откуда явились.

Паша вздохнул и встал с дивана. Я подозрительно покосился на него, но он просто подошел к стеллажу и стал рассматривать книги.

– Я вас понимаю, – сказал Михаил, – честно, понимаю. Я понимаю, что вам совершенно не улыбается еще раз попасть в переплет как в прошлый раз…

Я молчал.

– Да, но обстоятельства сложились так, что мы были вынуждены включить вас в схему. Понимаете, ваш роман был частью сделки. Мне удалось сделать так, что вас оставили в покое…

– Что вы говорите! – сарказм у меня иногда неплохо получается.

– Именно это. Вы должны были обратить внимание, что в предоставленных вам тогда материалах достаточно много информации конфиденциальной, исходящих с достаточно высокого уровня. Вас оставили в живых…

Я сглотнул. Трудно привыкнуть к мысли, что кто-то не хотел меня оставлять в живых, а потом прочитал мою книгу, мой несчастный роман «Игра в темную», и решил в живых оставить.

– Был достигнут компромисс – пока вы живы, на ваш роман внимания не обращают. Когда вы умрете – все поймут откуда растут ноги. И многие поймут, что все описанное: психокодирование людей, попытка переворота в России, список зомбированных исполнителей, попавший в руки моего непосредственного начальства, – все это правда. И тогда грянул бы скандал.

– Спасибо, объяснили. А что же произошло теперь? Вы передумали? Или появилась необходимость в новой книге? Я больше не хочу иметь с вами ничего общего. Я еще помню, как вы мне объясняли, что я просто обязан написать книгу, и именно такую, какая вам нужна. Я помню, как вы мне угрожали…

– Я вам не угрожал.

– А как, по вашему, называется мысль, высказанная вслух, что без романа вы не гарантируете мне безопасности? Как? Вы думаете, я забыл тот разговор? Я его никогда не забуду. Я не забуду, как вы меня сломали… Как я сам сломался только на одной мысли о том, как будут жить мои близкие, если я им не помогу. Слушайте, а вы что, снова пришли мне угрожать? Тогда переходите к делу. Милости прошу. Давайте!

Я медленно разжал кулаки. Пальцы занемели, я слишком сильно их сжал.

– Я не буду вам угрожать, – тихо сказал Михаил. – Я мог бы вам рассказать, что после выхода вашей книги в свет начались неприятности на службе у меня, у Паши… Еще у некоторых людей, которых вы знали, или о которых только слышали. Я мог бы это рассказать, но вам это не интересно. Тогда я вам расскажу историю, а вы просто послушайте.

И я просто послушал. Занятная такая история. Темненькая.

В некотором царстве, в некотором государстве, жил был журналист, возомнивший себя писателем. Или которого заставили стать писателем, но это не важно. Этот самый журналист думал, что его оставили в покое, но его, оказывается, оставили не в покое, а во взведенном состоянии. Как и многих других. Его, этого журналиста, решили подставить как сигнальную мину. Для людей умных.

Есть у этого журналиста, исходя из текста книги, знакомые в очень интересных службах. И следят за этим журналистом, очевидно, очень внимательно. Значит, если кто-то захочет связаться с теми, кого журналист описал в своей книге, то им достаточно было просто обраться к журналисту.

Но обратились не через журналиста. Обратились через уголовника Зимнего. Не через журналиста, но через того, кто фигурировал в его романе. Настораживает? Да.

Потом обратились к журналисту. Но не для выхода к спецслужбам, а со странным предложением.

– Почему это оно странное? – не выдержал я.

– А потому, что исходило оно от человека, который передал вам привет от Зимнего. Вам не пришло в голову, что странный привет…

– Пришло, особенно после того, как узнал, что привет был от покойника.

– А нам пришло в голову, что через вас просто решили продублировать обращение к нам через Зимнего. И мы очень не хотели, чтобы с вами произошло нечто подобное.

– И для этого вы приставили ко мне своего наблюдателя?

– Не совсем. Мы хотели продемонстрировать, что за вами следят, что вы под колпаком…

– Большое спасибо.

– Пожалуйста. Вы получили заказ написать книгу о возможной войне между Украиной и Россией. Кстати, подобное предложение получили не только вы. Еще минимум четыре человека. Один отказался сразу, второй – через неделю, двое согласились, но один, россиянин, внезапно выехал в командировку на Дальний Восток, а второй попал в уличную потасовку и заработал сотрясение мозга.

Я почувствовал, что кожу на затылке начало покалывать мелкими ледяными иголками. Случайно, говорите, сотрясение мозга? Ладно.

– И то, что вам сказал ваш потенциальный заказчик о вашей исключительности, правда. Ему об этом сказал сам Зимний, а Зимний знал, что говорит.

– И кто же мне заказал книгу?

– Книгу вам заказал Анатолий Жовнер. В настоящий момент, по моим сведениям, он имеет некоторые неприятности, его усиленно будут трясти украинские компетентные органы, так что к вам он, скорее всего, больше не придет. Заказ можете считать аннулированным.

– Спасибо на добром слова, – выдавил я. Это они молодцы. Это – спасибо. Это значило, что накрылись мои мечты медным тазиком. Не было у вас денег, Александр Карлович, и не будет. Хорошо, хоть своих не обнадежил стабильными заработками. Я прикинул, что у меня осталось из денег после расчетов с долгами по сашкиной гимназии и понял, что если сильно подтянуть пояс, то до Нового года я дотяну. А потом…

– Похоже на то, – продолжил свою мысль Михаил, – операция, которую мы начали проворачивать, закончилась внезапно, не оправдав наших опасений. И поверьте, вы не самая пострадавшая сторона.

– Пошли вы…

– Уже скоро пойдем, – пообещал Михаил. – Совсем чуть-чуть осталось. Вас теперь оставят в покое. Это можно гарантировать почти на сто процентов.

– Слава Богу! – искренне выдохнул я, даже не очень печалясь об утраченном шансе заработать, – Может, прямо сейчас начнете оставлять меня в покое?

– Можем, только учтите, вы больше не исключительный. С вас снята защита. Ваша книга и ваша безопасность больше не есть предмет договора.

Что-то у меня в груди екнуло. Как это моя безопасность…

– Меня что, теперь убьют? – я, кажется, научился произносить этот неприятный глагол относительно себя и при этом почти не пугаться.

– Нет, конечно. Просто до этого любая неприятность с вами становилась поводим для внимательного рассмотрения с нашей стороны. Вот как в Одессе, например.

Я вспомнил свои приключения в Одессе. Так вот оно что…

– Не волнуйтесь, нам не пришлось вмешиваться тогда. Вы все решили сами.

– И на том спасибо.

– Но теперь ваши проблемы – это ваши проблемы. Вы вычеркнуты не только из списка кандидатов на возможную вербовку, но и из списков лиц, интересующих нас, вообще. Насколько я понимаю, тоже самое будет сделано и украинской стороной. Вы теперь совершенно свободный человек.

– Спасибо! – с чувством сказал я.

– Пожалуйста, – сказал Михаил и встал. – Это все, что я хотел вам сообщить.

– До свидания.

– До свидания.

Я закрыл за обоими гостями дверь и мысленно поздравил себя. Не с тем, что остался снова без работы, и не с тем, что снова придется слоняться по Городу в поисках заработка. Я был горд собой и тем, что сумел удержаться и не спросить, а из-за чего, собственно, разгорелся весь сыр-бор на этот раз. От кого спасали человечество?

4 ноября 1999 года, четверг, 21-00, Киев.

Виктора Николаевича встречали без помпы. Два человека – местный, представившийся майором Петровым, и старший лейтенант Алексеев.

Ни Петров, ни Алексеев разговора не начали, просто обменялись приветствиями с московским гостем и молча провели его к машине. Петров сел за руль, Алексеев – на переднее сидение, предоставив заднее в полное распоряжение Виктора Николаевича.

Это устраивало Виктора Николаевича. Ему нужно было еще раз обдумать сложившуюся ситуацию и просчитать возможные варианты. Тон, которым ему было сделано предложение приехать, не оставлял сомнений, что разговор будет очень серьезный и очень неприятный. То, что приглашавший был старым знакомым и даже несколько лет назад вместе с Виктором Николаевичем работал по «Спектру» и «Шоку», ничего не меняло.

– Сколько машин идет за нами? – спросил Виктор Николаевич.

– Две, – не оборачиваясь ответил Петров.

– Однако…

– Время тяжелое, извините. В следующий раз подключим вертолет.

– Это он шутит так, товарищ… – начал Алексеев.

– Виктор Николаевич, – поправил его Виктор Николаевич.

– Да, Виктор Николаевич, Петров националист и шутки у него дурацкие.

– Смотрю, вы тут начинаете срабатываться, – улыбнулся Виктор Николаевич.

Петров промолчал. Алексеев оглянулся и тоже промолчал.

– Мы не в управление? – спросил Виктор Николаевич.

– Нет, мы на квартиру.

– Все так серьезно?

– Все так неофициально, – отрезал Петров. – А остального мне знать не положено.

Виктор Николаевич кивнул и снова погрузился в размышления. Что же произошло? Что? И куда девался Михаил? После своего ночного звонка он так больше на связь и не вышел. Виктор Николаевич поморщился. Все это очень плохо. Очень. Или, может быть, все будет иметь счастливый конец? Прав Игорь Петрович, не повезло Врагу? Посмотрим. Посмотрим.

Машина притормозила перед воротами двухэтажного особняка, ворота открылись автоматически, и закрылись сразу за машиной. Во дворе никого не было.

Петров развернул машину и остановил ее возле крыльца. Алексеев вышел, открыл дверцу для Виктора Николаевича. Петров пошел вперед, указывая дорогу. За входной бронированной дверью был тамбур метра в три, заканчивающийся еще одной бронированной дверью, с телеглазком, и пока закрытым отверстием, здорово напоминающим амбразуру.

Вторая дверь тоже открылась без задержки, но за ней было два молодых крепких парня в строгих костюмах. Один указал Петрову и Алексееву на боковую дверь, а второй, пригласил Виктора Николаевича жестом за собой и пошел по ступеням на второй этаж.

Виктор Николаевич пошел следом за ним. Перед очередной дверью молодой человек остановился и, открыв ее, пропустил Виктора Николаевича во внутрь.

– Здравствуй, Никита, – сказал Виктор Николаевич.

– Здравствуй, Витя, – хозяин встал с кресла и, протянув руку, подошел к Виктору Николаевичу, – рад тебя видеть. Присаживайся.

– Безрадостно ты это как-то!

– Безрадостно, потому что мало удовольствия мы получим от разговора.

– Так серьезно? – Виктор Николаевич снял пальто, повесил его на вешалку возле двери и сел в предложенное кресло.

– Так серьезно, – кивнул Никита, – лучше бы чуть веселее.

– Тогда я слушаю.

– Может, поешь с дороги, или чаю?

– Нет, не хочется. Давай поработаем, а потом я буду выбираться обратно. Некогда.

– Как скажешь, Витя, как скажешь… Тогда начнем с официальной части, – Никита выдвинул из-за кресла «кейс» и подал его Виктору Николаевичу, – здесь тот самый архив.

Виктор Николаевич не пошевелился, и тогда Никита просто поставил «кейс» к его ногам.

– Мы с ним ознакомились.

– И сделали копии?

Теперь промолчал Никита.

– Бог с ними, скоро все будут это знать. Что еще?

– Еще мы передали вашему человеку, Алексееву, материалы об убийстве нашего контрразведчика и вашего агента. Убийца определен, заказчик тоже, но оба, к сожалению, мертвы. Полученные в ходе обыска офиса Аскерова данные позволяют уже сейчас сказать, что мы имели дело с информационно-координационным центром некоей сети, развернутой как в Украине, так и в России. Часть материалов, касающихся российской части этой сети, находится в этом же «дипломате». Остальное, после того как будет обнаружено, мы вам передадим позже.

– Большое спасибо.

– Не за что. Теперь о том, что было обнаружено при задержании… попытке задержания Иванова. Мы его идентифицировали, – Никита сделал паузу.

– Я внимательно слушаю, – напомнил Виктор Николаевич.

– Мазаев, Евгений Андреевич, подполковник. Бывший.

– Мазаев… – Виктор Николаевич нахмурился, припоминая.

– Ваша структура, уволен семь лет назад. С шумом уволен.

– Девяносто третий год. Вспомнил, – Виктор Виколаевич кивнул, – Евгений Андреевич, по подозрению в работе на другое государство. Доказать ничего не смогли, но сократили.

– Покончил с собой при помощи яда. В его квартире, и в тех местах, которые нам удалось проследить и которые нам успели выдать Аскеров и водитель Иванова-Мазаева, мы обнаружили массу документов, планов и схем. Наших и российских. Там же мы обнаружили и данные, полученные им от Горяинова. Вернее, и это неприятно, их копии, и явно полученные после того, как Горяинов был убит.

– Крот?

– А черт его знает! – не выдержал Никита. – Или крот, или… Если верить материалам, у нас все просто изрыто этими кротами.

– Хорошо вам!

– Нам хорошо? Ты почитаешь вашу часть, кое-что мы тебе уже в чемоданчик сложили. Вам тоже грестись и грестись.

– А если это деза, просто подготовленная деза, которую еще не успели запустить в дело?

– В этом нам еще предстоит разбираться. И вам тоже. Кроме этого, вам предстоит разбираться, если я не ошибаюсь, в очень большом списке людей. Поэтому тебя выдернули так быстро.

– Что-то серьезное?

– Шутишь? Мы, например, нашли небольшое отдельное досье со списками людей, указанными слабостями и вариантами подходов и даже с несколькими уже подготовленными к вербовке. Работники атомных электростанций – Чернобыль, Запорожье, Ровно. Подозреваю, что с российскими ядерщиками тоже работали. А также армия, ВВС, склады, оборудование… Много чего. Но я не об этом хотел с тобой говорить, Витя.

Никита взял в руки пульт управления и нажал на кнопку. Включился телевизор, потом видеомагнитофон.

– Я это уже видел, – после первых же кадров сказал Виктор Николаевич.

Это была все та же запись его разговора с Михаилом, которую ему показывал Сосновский.

– Тогда прокомментируй, пожалуйста, – немного напряженным голосом попросил Никита.

– Чего тут комментировать? Мы сочинили эту историю специально для этой видеокамеры. Ее засекли сразу после установки, поэтому…

– Для профессионала ты очень плохо врешь.

– Я не обязан перед тобой отчитываться, но я мог бы продемонстрировать запись предварительного разговора, когда мы с Михаилом готовили этот.

– Я верю, что у тебя есть такая запись, но точно также я знаю, что разговор о некоей секретной организации, созданной твоим сотрудником, не был выдуман полностью. У меня есть и свои источники.

– И что?

– Тебе придется объяснить, на каких основаниях ты фактически разрешил этой организации действовать. И почему ты решил, что эта организация может решать твои проблемы на нашей территории.

– Вы сами обратились…

– Мы обратились по официальным каналам. И по строго определенному вопросу. Ты же направил к нам Михаила Залесского, уже зная, что он не полностью тобой контролируется. Более того, ты пообещал ему индульгенцию и возможность продолжения работы. И мы не уверенны, что подполковник Михаил Залесский занимался на нашей территории той деятельностью, которая была оговорена с тобой и твоим руководством. Кроме этого, по нашим сведениям, Михаил Залесский организовал похищение четырех граждан Украины на территории России, с последующей их доставкой в Украину и убийства их.

У Виктора Николаевича вздулись желваки.

– Кроме этого, мы подозреваем, что Михаил Залесский завладел большим количеством фальшивых американских долларов и не передал их украинским властям…

– Нас записывают? – спросил Виктор Николаевич.

– Да.

– Тогда я не буду говорить о личных договоренностях…

– Каких договоренностях? – приподнял брови Никита. – Мы с вами вместе занимались расследованием убийства. Убийца и заказчик найден, дело закрыто. В отношении подполковника Михаила Залесского мы начинаем негласное расследование, и если он будет задержан на территории Украины, он будет арестован и допрошен. То же самое касается любого другого сотрудника российских спецслужб, уличенного в нелегальной деятельности. И прекращаем сотрудничество с вами, до тех пор, пока нам не будут сообщены результаты ваших действий в отношении организации подполковника Залесского и операции «Армагеддон», которую российская сторона проводила на территории Украины, не поставив нас в известность. Это все.

– Страшная вещь – выборы в стране, – сказал Виктор Николаевич.

– Это ты о чем?

– О выборах. И я вас понимаю. Просочись все это в печать – черт его знает, как четырнадцатого ноября лягут карты.

– Меня политика не интересует, – произнес медленно Никита.

– Да, конечно. А кого она интересует. Хочешь, я выступлю предсказателем?

– Попробуй.

– Сразу после выборов ваш президент приедет к нашему. Поторговаться. С использованием материальчиков и этого архива, – Виктор Николаевич указал на «кейс».

– Это дело президента.

– Это дело президента, – согласился Виктор Николаевич. – Сможешь ответить честно на один вопрос?

– Смотря на какой.

– Михаила вы взяли?

– На этот смогу. Нет, не взяли. Он ушел из-под наблюдения, слегка помяв двух наших людей. И с ним вместе исчез некто Ковальчук, майор милиции. Знакомая фамилия?

– Без комментариев.

– Как угодно.

– Это все?

– Все. Остальное – дипломатической почтой. Можешь забирать своего старшего лейтенанта. До свидания.

– Честь имею, – Виктор Николаевич, не подавая руки, встал, надел пальто и, забрав «кейс», вышел из комнаты.

Никита остался сидеть в кресле, неподвижно глядя перед собой. Пальцы рук сжались на подлокотниках кресла. Костяшки пальцев побелели.

Виктор Николаевич молчал до самого самолета. Чартерный рейс на Москву подвернулся очень удачно. Виктор Николаевич с самого начала планировал возвращаться на нем. Правда, не с таким настроением.

Петров попрощался коротко, пожал руку Алексееву и ушел. Старший лейтенант явно маялся, пытаясь не демонстрировать перед явно опечаленным начальством свою радость по поводу возвращения к молодой жене.

Виктор Николаевич отвернулся от Алексеева. Невесело усмехнулся. Странно, вроде бы все сложилось. Похоже, что Враг найден и даже обезврежен. Но не было чувства победы. Наоборот, Виктор Николаевич чувствовал себя проигравшим. Он понимал, что по возвращении его ждет несколько неприятных разговоров. Понимал также, что Михаил будет объявлен вне закона и в России.

– Пора, Виктор Николаевич, – напомнил Алексеев.

– Знаешь, как падает кошка? – неожиданно спросил Виктор Николаевич у Алексеева.

– На четыре лапы.

– Вот именно. И потому всегда остается целой.

– Всегда, если не с очень большой высоты упала, – Алексеев пошел к самолету.

«Если не с очень большой высоты», – произнес Виктор Николаевич, глядя ему вслед.

Глава 6.

14 января 1999 года, пятница, 17-15 по Киеву, Ялта, пансионат «Приморский».

Январь в Крыму выдался снежный. Мягко говоря. И морозный. Мы вывалились из поезда и обнаружили, что Юг мало напоминает Юг. Симферополь был завален свежевыпавшим снегом. Дороги вроде бы даже и не расчищали, предоставив это почетное право городскому транспорту. Тот справлялся.

Мы – это наша дружная команда по игре «Что? Где? Когда?» и еще одна братская команда из Города, прибыли в Крым для того, чтобы принять участие в очередном туре Кубка Украины и были слегка разочарованы. В прошлом году, в это же время, мы покупали в Ялте подснежники.

В этом году на перевале лежали сугробы, а за перевалом творилось вообще что-то невообразимое. Ветер, дождь, снег, снова дождь, потом дождь со снегом, а потом все заново. Кто-то пустил слух, что от трассы можно пешком добраться до пансионата «Прибрежный» и мы, что самое примечательное, поверили. В результате мы почти два часа плутали среди кактусов, присыпанных снегом, с завистью глядя на микроавтобусы, в которых проезжали более разумные команды. Возле самого пансионата нам начали встречаться микроавтобусы с командами уже едущими на экскурсию в Ялту.

Поездка для меня вообще выдалась стремная. Во-первых и во-вторых, и в-третьих, у меня хватило денег только на билеты в Крым и обратно и на продукты для питания. Ночевать я предполагал на полу в чьем-нибудь номере, на прихваченном с собой каремате и спальном мешке.

Выбор пола для ночевки у меня был небольшой – Пелипейченко сразу же заявил, что жить будет в одноместном номере. Катерина тоже собралась спать в одноместном, но по другой причине – муж потребовал, чтобы никто не смел ночевать в ее номере. Муж Катерины – это ее муж, и с ним спорить не приходилось.

Кулинич с супругой, в целях экономии, спали вдвоем на одной одинарной кровати, оставались Брукман и Ходотов. Номер на всех был снят трехместный. И мне предстояло спать между кроватями более обеспеченных соратников.

Окна в комнате были большие, от пола до потолка, батареи не топились, или почти не топились, за окном мел снег, а по полу гуляли сквозняки, с которыми мне и предстояло всю ночь сражаться.

Мы перекусили с дороги бутербродами и пирогом, принесенным прямо к поезду одной из подруг Пелипейченко. Разговоров хватило до самого Симферополя. Олег не возражал. Свой успех у женщин он переносило стойко и терпеливо сносил наши подколки.

Пьющая часть команды согрелась водкой, а не пьющая дождалась, когда закипит вода в захваченной хозяйственным Пелипейченко кофейнике.

– А вы знаете, – сообщила Катерина, – что оказывается, в одноместном номере стоит по две кровати. Только селят там по одному?

– Серьезно? – насторожился я.

Пелипейченко тактично покашлял.

– Если бы мне не запретил муж, – сказала Катерина, – я бы разрешила тебе спать у меня в номере, но он сказал – кто угодно, только не Заренко.

– Это почти комплимент, – гордо сказал я.

– Кто угодно? – Переспросил Ходотов, – а я не подхожу под эту категорию.

– Ну, Саша, конечно, нет! Ты у нас не кто угодно. Ты у нас ого-го! Ты у нас Саша Ходотов, – закричали мы наперебой, – и будешь, зараза, спать в своем номере.

– И я буду спать вместе со всеми, – напомнил я, – на полу. Простужусь, заболею и умру. Прямо у вас на глазах.

– Это ж куда мы столько мертвого Заренко денем? – печально спросил Брукман.

– Как куда? – включилась в разговор Лена, жена нашего капитана, формально играющая в команде Донецка, но мужественно переносящая все тяготы общения с нашей командой, – На балкон, чтобы не завонялся.

Команда принялась обсуждать этот вариант, прикидывая, сколько я пролежу на балконе, как они меня будут туда перетаскивать, с моими габаритами и весом.

– Добрые вы, – сказал я и попытался перевести стрелки на Брукмана, который как раз ел. – Вон лучше Брукмана на балкон вынесите, он легче.

– Легче, – согласился Ходотов, – а жратвы сколько сэкономим…

– Боря, перестань есть, – попросила Катя.

– Свободна, селянка, – цитатой ответил Брукман, – не видишь, играю.

В комнату заглянуло девичье лицо, что-то прощебетало и исчезло. Все посмотрели на Пелипейченко.

– Я сейчас, – сказал Олег и направился к двери.

– Прямо сейчас! Он это будет делать прямо сейчас! – закричал я.

– Олеженька у нас сейчас причешется перед зеркалом… – начал Ходотов.

– И будет красивым, просто как киноартист, – закончил я.

– А вы в мультфильмах не снимались? – опять цитатой поинтересовался Брукман

И мы заржали.

За это я нашу команду и люблю. Мне в ней легко. До тех пока мы не начинаем выяснять, из-за кого опять не взяли вопрос.

– Пойду и я пройдусь, – сказал Брукман, – грубые вы.

– А сам-то, а сам…

– Опять в другую команду пойдешь, – сказал Ходотов, – а как же верность нашей?

– Присягал я на вашу верность! – и Брукман покинул номер.

– Кто следующий? – Спросил я.

– Мне нужно сходить в штабной номер, – вспомнил Кулинич, а Лена отправилась в расположение донецкой команды, в которой начинала играть еще в девичестве и продолжала это делать, выйдя замуж за Кулинича и переехав в Город.

Катерина ушла в свой номер купаться.

– Что будем делать? – спросил я Ходотова.

– Ни малейшего понятия, полежу, почитаю, наверное.

– Тогда я пойду пройдусь.

– Иди-иди.

И я пошел.

Мимо мелькали знакомые и не очень знакомые лица, с некоторыми я просто вежливо здоровался, а с некоторыми обменивался последними новостями или анекдотами.

Кто-то из одесситов увидев меня, остановился и почесал в затылке:

– Ты приехал?

– А что, не похоже?

– Тебя минут десять назад искал кто-то у регистратуры, ему сказали, что ты не прописывался в гостинице.

– Я без прописки, на полу. А кто искал?

– Мужик какой-то. Спустись в вестибюль, посмотри.

В вестибюле все было то же: привет, привет, как дела, здорово!

– О, нашелся! – сказал кто-то у меня за спиной громким и малознакомым голосом.

Я поначалу даже и не обернулся, но когда меня треснули по плечу, пришлось поворачиваться.

– Какого?.. – и слова застряли у меня в горле.

– Здорово, Карлович.

Я привык к тому, что меня называют по отчеству. Это как-то выделяет меня из толпы. Пару раз даже спрашивали, не прибалт ли я? И тогда приходилось объяснять, что нет, что отчеством меня наградили мои дедушка и бабушка, большевики с дореволюционным стажем, назвавшие своего сына в честь Карла Маркса.

Но я не помнил, чтобы давал разрешение на такое ко мне обращение одному своему знакомому, не состоявшемуся работодателю, некоему Толику Жовнеру.

– Как жизнь? – спросил Жовнер, протягивая руку.

– Нормально, – автоматически ответил я и пожал руку.

– Еле тебя нашел, блин, уже думал, что ты не приехал.

Стоп, подумал я. Мне твердо обещали, что я никогда его больше не увижу. Если мне не врал Михаил, то заказ романа о войне был вызван каким-то негодяем, с которым, судя по всему, успели разобраться так, что даже и Жовнеру попало. Но теперь выходило, что Толик жив и невредим, и что он нашел меня. Только вот зачем?

– Ты сейчас свободен?

– Чисто, да, – сказал я деревянным голосом, – типа.

Толик не обиделся и засмеялся:

– В натуре. Давай съездим в город, поболтать нужно.

– А здесь нельзя?

– Где? – Жовнер обернулся, – Тут?

– Вон кресла есть.

– Саша, привет, – мимо прошла целая команда, пожимая мне руку.

– Здесь поговорить не получится, – оценил Жовнер, – пошли в кафе.

Кафе было рядом с корпусом, Толик заказал коньяк и кофе, я отказался от коньяка и из принципа заказал чай, и мы сели к столу, стоявшему в самом углу зала.

– Ну, блин, еле тебя нашел, твое здоровье! – сказал Жовнер и опрокинул рюмку себе в рот. – Позвонил тебе вчера домой, типа, как с тобой стрелку забить, а пацан твой сказал, что ты уже уехал в Ялту.

Я в тачку и сюда. По дороге пробил по мобилке, что вы играете в «Примоском». Приезжаю, прикидываешь, а мне – нету Заренко. Чуть не разнес эту халабуду.

Я рассеяно кивал, а сам прикидывал в уме, зачем это мог так меня разыскивать Толик. Ничего здравого на ум не приходило.

– Я тебя чего искал, – перешел, наконец, Жовнер к делу, – я тебя по делу искал.

– По какому? – выдохнул я.

Действительно интересно, зачем меня мог разыскивать такой крутой парень как Жовнер. Мысль о том, что он просто хотел забрать у меня назад заплаченные и не отработанные деньги, я старательно отгонял.

– Так по какому?

Толик допил коньяк и взял свой кофе:

– Я тебя не сильно с книгой подставил?

– Что?

– С книгой я тебя подставил не очень сильно?

– Н-нет… – протянул я.

– Хорошо, а я, брат, влетел так, что чуть сел. Дрова.

Чуть не сел. А мне только сообщили, что отныне перестают мной интересоваться.

– Прикинь, я ведь как, капусты немного нарубил, то, се, дело небольшое есть, а тратить бабки некуда.

– Ну, – я понадеялся, что мой взгляд выразил соболезнование по случаю такой страшной проблемы у дорого Толика, – это серьезно.

– Не надо на меня так смотреть, Саша, не надо. Я все понимаю. Типа потратить бабки на квартиру, тачку, цепуру и пару золотых болтов. На Канары мотануть… Что еще?

– Все, – сказал я.

– Вот и то-то. Все! А дальше?И дернул меня черт связаться с мужиком одним. Толковый на вид муж, с понятием. Он мне и посоветовал завязаться с книгой.

Так, подумал я, вот оно и прорисовывается потихоньку. Плохой мужик порекомендовал. Давай-давай, Толик, рассказывай.

– По серьезному так завязались. Даже типографию нашли, в Будапеште.

Здравствуйте, господин Зимний, мир вашему праху.

– Мне Иванов, тот мужик посоветовал, к Зимнему мотануться. Я о нем еще по Украине слышал, были знакомые общие. Я и поехал. Перетерли этот базар, все решили, он директора типографии вызвал, объяснил все как нужно, а потом и говорит, кто, говорит, писать тебе будет?

Понимаешь, Саша, ты только без обид, я тогда других нашел, Иванов подсказал, сука. А они начали с базара съезжать. Один по чайнику схлопотал.

– Сотрясение мозга, – подсказал я, – потасовка на улице.

– Точно, а ты откуда знаешь?

– Сказали добрые люди.

– Тебя что, таки вызывали?

– Ко мне приходили. Старые знакомые, – я по-быстрому скомкал тему и попытался вернуть Жовнера на путь основного сюжета, – и что сказал Зимний?

– Артем Иванович мне дал твою книгу и сказал, как тебя найти. Говорит, этого точно не тронут. И вроде ты с головой. Я дернул двух-трех человек, любят тебя не сильно, но дураком никто не назвал. Я тебя и нашел.

В кафе зашел Пелипейченко с дамой. И дама, похоже, была не, с которой он выходил из номера. Заметив меня, кивнул и, что-то шепнув на ухо даме, вышел.

Из дальнейшего рассказа стало понятно, что вдруг все оборвалось. К Жовнеру пришли крутые ребята и начали задавать серьезные вопросы. Оказалось, что загадочный Иванов вовсе не Иванов, а бывший русский шпион, решивший чего-то там замутить.

Достал где-то немеряно бабок, и стал башлять журналистам, ментам, еще всяким лохам, чтобы они ему материалы сбрасывали, всякое дерьмо на кого угодно. И чуть ли не склады с оружием стал этот Иванов по России создавать и по Украине.

Когда Жовнер дошел до скупки журналистов, я ухмыльнулся. Вот откуда растут ноги у организации журналистов «Единение»! То-то Репин исчез из поля моего зрения и больше не пытался собирать собраний и митингов.

Зачем Иванов книгу решил заказать, этого ни я, ни Жовнер, ни те, кто с ним разговаривал, так и не поняли. Может, хотел как-то шпионскую свою деятельность прикрыть, может, еще чего. Темное это дело. Короче, Толика почти до Нового года тягали в разные кабинеты и морочили голову. Одновременно на его фирму наехали из налоговой, но хрен что им обломилось, у него бухгалтер такой, что кому угодно мозги вправит. С Нового года до Рождества он, как и положено, расслаблялся и отдыхал, а позавчера решил, что нужно меня найти.

– Зачем? – коротко спросил я.

– Как? – удивился Жовнер, – А книгу писать?

Мне показалось, что стул подо мной закачался:

– Книгу?

– Ага, – Жовнер еще раз сходил за коньяком, и у меня появилось время для размышлений.

На полного идиота Толик похож не был. Более того, при сравнении с другими моими знакомыми конкретными пацанами, он отличался умом и сообразительностью. И какими-то интеллектуальными запросами. Книгу вот издать запало человеку в душу, изможденную Канарами, тачками и цепурами.

И то, что его чуть не посадили из-за этой книги, обвинив в шпионаже и террористической деятельности, его не волновало. И мое мнение его тоже волновало только постольку поскольку. А вот меня мое мнение волновало сильно.

Мое мнение требовало, чтобы я послал Жовнера с опасным проектом на фиг. Требовало категорично. Просто с ножом к горлу приставало ко мне мое мнение. Не лезь. И я почти был согласен со своим мнением, но выполз на свет червь сомнения и стал меня точить.

А почему это нет? Ты хотя бы выслушай предложение.

– Ну, как? – спросил Толик.

– Не знаю. Я набросал несколько сценариев войны, как мы договаривались. Можешь глянуть…

– Гляну, обязательно гляну. Только вот одно но…

– Что именно?

– Война – это круто. Только вот этот тип Иванов не войну ведь хотел организовать. Или войну?

– А я откуда знаю? У него и спроси.

– Вот. У него не спросишь. Он, как я понял, самоубийством покончил. И я так понял, что выкопал он чего-то такое, что все перепугались. Или рядом совсем был. Сечешь?

– Нет.

– Сам подумай, как один мужик, даже самый умный, может устроить заваруху? Войну между Россией и нами? Как? Значит, секрет какой-то есть. Вот и переполошились все наверху. Понял? Секрет.

– Страшная военная тайна.

– Не знаю, может и страшная. Только многие испугались.

– И что ты предлагаешь?

– А что, если мы об этом книгу напишем? Прикинь, самый крутой террорист за всю историю. Человек, испугавший Россию. Как?

Что-то у него в глазах блеснуло. Я не успел ни распознать, ни испугаться. Не безумие вроде, но какое-то увлечение. Что-то такое большое, что заставляло биться его сердце чаще, а у меня вызвало дрожь в руках.

– Как? – повторил Жовнер.

– Не знаю…

– Чего там знать?

– Понимаешь, когда тебя крутили по этому делу, ко мне пришли и сказали, что на этот раз они меня отмазали, но больше я не являюсь исключительным. Теперь, если кто из тех, что в погонах на меня обидится, хреново мне будет, – я сказал это, стараясь не глядеть ему в глаза.

– Боишься? – сразу, без паузы спросил он.

Я усмехнулся.

– Мы ж не будем бомб взрывать. Только книгу…

– Ты хочешь вычислить, как можно победить Россию вместе с Украиной силами одного человека и думаешь, что этого никто не заметит?

– Когда заметит – поздно будет.

– Для кого?

Теперь промолчал Жовнер. Я поглядел на часы, висевшие над баром:

– Извини, мне пора.

– Ага, – кивнул Жовнер, потом оживился, – на тебе еще визитку, сбрось мне на мейл свои сценарии. Лады?

– Лады, – согласился я.

– И еще, – Жовнер поднял указательный палец, – я останусь тут переночевать. Ты в каком номере?

– Триста двенадцатом.

– Вечером я зайду, ты пока подумай. Прикинь. Если не надумаешь – жаль, но я пойму. Лады?

– Лады.

– И последнее, – Жовнер полез в карман, – мы с тобой когда говорили в гостинице, не помнишь?

– В конце октября.

– Я тебе заплатил бабки за месяц…

– И еще за один, в счет гонорара, – мертвым голосом сказал я.

Вот сейчас он просто скажет, что раз я гонорара не получу, то мне нужно вернуть эти триста баксов.

– Сейчас у нас середина января, – Жовнер разговаривал сам с собой, – значит, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Минус октябрь. Девятьсот баксов получается.

Кровь бросилась мне в лицо. Мне захотелось встать и выйти, но я не мог. Я физически не мог заставить себя подняться, я как загипнотизированный следил за его руками.

Одна сотня, две, три, четыре, шесть, девять.

– Держи, это зарплата за прошлые месяцы.

– Я…

– Ни хрена, – оборвал меня Жовнер, – я не прекратил договор – должен заплатить. Тебя мои проблемы не касаются. Въехал?

– Въехал.

– Часиков в десять я загляну к тебе, может, ты чего и решишь.

Я встал из-за стола, скомкал деньги и засунув их себе в карман. Снова та же дилемма? Браться за работу ради денег, или не браться? Браться или нет?

Совать голову в петлю?

Что мне при последней встрече говорил Михаил?

«Вы больше не исключительный. С вас снята защита.»

Сволочи. А почему это, собственно, я был исключительным? Только из-за того, что у меня была защита? С каких это пор я должен ждать, чтобы меня защитили. Я ведь всегда гордился тем, что мне никто не помогал, что нет у меня крыши. И я так спокойно согласился с тем, что отныне я должен быть ниже травы и тише воды.

Или я только затаился? Мне нужен был только повод?

– Ты о чем думаешь? – спросил подошедший Ходотов.

– Уже ни о чем, – сказал, я, – уже все придумано.

15 января 2000 года, суббота, 20-00, Москва.

– Я, наконец, получил прямой приказ, найти Михаила. Лучше живым Мне так и сказали, лучше живым, – сказал Виктор Николаевич.

– Почему такая паника?

– Это не паника, Игорь, это политика. Теперь и у нас начались гонки. Хотя, надо отдать должное президенту, начались они нетривиально.

– Полагаешь, президент сам решил?

– Ты у меня спрашиваешь? Мы сейчас в загоне. Нас сейчас прижимают. Мы провинились. И у нас теперь одна твердая задача – бороться с чеченским терроризмом. И мы боремся.

– Сосновский больше не появлялся?

– Ни боже мой. Теперь он будет меня сторониться изо всех сил. Ему теперь нужно быть лояльным к и.о. Даже Гоппе и тот отрабатывает деньги чеченцев осторожно, сквозь зубы.

– Витя, – Игорь Петрович потер подбородок, – ты что, действительно считаешь, что Мазаев и был Врагом?

– А кого-нибудь это интересует? Вся операция полностью выведена из-под моего контроля. Нам разрешили вычистить конюшни, а теперь… Теперь у нас более конкретные задачи. Более понятные и более конкретные.

Мне уже никогда не простят того, что я проморгал возле себя Михаила, а еще больше то, что вычислив его, я все-таки дал ему возможность действовать самостоятельно. Ладно, – Виктор Николаевич встал с кресла, – пора нам по домам.

– Тебя подвезти? – спросил Игорь Петрович.

– Пожалуй, пройдусь, – улыбнулся Виктор Николаевич.

– Ты стал больше ходить пешком.

– Старею, нужно больше дышать свежим воздухом.

– Это на наших улицах?

– Тогда хотя бы больше ходить. Это тоже полезно.

– До понедельника, – попрощался Игорь Петрович и вышел.

Виктор Николаевич убрал со стола все бумаги, положил их в сейф и закрыл. Подумав, снова открыл сейф и с нижней полки достал небольшой пистолет. Проверил обойму, передернул затвор и, поставив пистолет на предохранитель, положил его в боковой карман пальто.

На улице было холодно, и Виктор Николаевич поднял воротник.

Свернув в переулок, где движения народа почти не было, Виктор Николаевич пошел, не торопясь и не оглядываясь. Пожилой человек вышел погулять в морозный вечер.

Руки были спрятаны в карманы пальто, плечи ссутулились.

– Не помешаю? – раздалось внезапно совсем рядом.

– Я вам уже сколько раз говорил, Миша, – не оборачиваясь и не вынимая рук из карманов, сказал Виктор Николаевич, – никогда не подходите к начальству, даже бывшему, незаметно. Этим вы его унижаете. А если бы я упал от сердечного приступа и умер? Вы ведь стали теперь преступником. А чуть не угодил в пособники.

– Извините, Виктор Николаевич.

– Извините. Изгадили мне неплохую карьеру, да еще не соизволили выйти со мной на связь по запасному каналу. Сколько мне еще нужно было слоняться по вечерним улицам Москвы, чтобы вы все-таки подошли ко мне?

– Но я же подошел.

– Подошли, Миша. Рассказывайте, как там живется по ту сторону баррикад.

– Живется как-то.

– Обскакал нас Враг?

– В этом заезде – обскакал.

– Вы полагаете, что это был не Мазаев?

– А вы как полагаете?

– Слушайте, – возмутился Виктор Николаевич, – Кто из нас к кому пришел на встречу? Что за привычка отвечать вопросом на вопрос? Я пока еще ваш начальник. Формально, но тем не менее. Никто не удосужился вас уволить. Вы попали под служебное разбирательство. Так что, будьте добры, отвечайте.

– Я не верю в то, что Мазаев был Врагом. Вы играли когда-нибудь в покер на костях?

– Что за жуткое название?

– Игра совершенно безобидная. Есть пять кубиков, игроки их бросают по очереди, записывают очки. Играли?

– Как-то не довелось.

– Тогда я быстро поясню. Игра как бы делится на две части. Первая – школа, вам нужно с трех бросков добиться того, чтобы минимум три кубика легли одинаковыми гранями наверх. Единички, двойки, пятерки – вы обязаны получить все цифры. И есть еще фигуры, нечто вроде произвольной программы. Пара, две пары, два стрита, фул, звезда. И на каждую фигуру тоже по три броска. Не получилась фигура с первого раза, можете оставить один или сколько нужно кубиков на месте и перебросить остальные…

– Миша, вам не кажется, что вы несколько увлеклись описанием игры?

– Еще немного потерпите, я быстро. Если вам удалось выбросить фигуру с первого броска, то очки удваиваются. Но если вам и с третьего раза фигура не далась, вы можете просто вычеркнуть ее, вроде бы вы ее выполнили, только очков не заработали. Играют люди в покер на костях по-разному. Большинство увлекаются фигурами, конкретным зарабатыванием очков. Это очень наглядно. А потом вдруг оказывается, что, выполнив много фигур, они не успели выполнить школу. А за каждую не выполненную позицию вам насчитывается пятьдесят очков штрафа. И вы, получив несколько блестящих комбинаций на фигурах, все равно проигрываете, на школе.

– Философская игра, – немного помолчав, заметил Виктор Николаевич.

– Философская, но и это еще не все. Иногда бывает по другому. Человек так старается выполнить школу, что тратит все попытки на нее и ничего не зарабатывает на фигурах, а его соперник, сознательно рискнув, даже теряя на штрафе, свое зарабатывает на фигурах.

– И на чем вы думаете заработать свои очки?

– Пока еще не решил.

– Ну, хорошо, вы меня просветили, что дальше? Зачем-то вы пришли ко мне?

– Извиниться за все.

– Извиняю.

– Еще договориться о каналах связи.

– Давайте, – Виктор Николаевич протянул левую руку и, когда Михаил положил на нее небольшой рулончик бумаги, спрятал в карман. – Что еще?

– И хотел попросить вас стать посредником между и.о. и мной.

– Я вас всегда любил за смелость, но на вольных хлебах она у вас превратилась в наглость, милейший. Вы или переоцениваете меня, или себя, или недооцениваете исполняющего обязанности президента.

– А вы все-таки попытайтесь!

– Думаете, вам разрешат создать новый орден иезуитов? Защищать государство снаружи?

– А почему бы и нет?

– Вы помните, что Игнатий Лойола в результате довольно долго просидел в застенках Святой Инквизиции?

– Постараюсь этого избежать.

Виктор Николаевич засмеялся.

Михаил присоединился к нему.

– В той информации, что я вам отдал, есть кое-что и для и.о. Посмотрите сами и передайте, пожалуйста.

Виктор Николаевич снова засмеялся, покачивая головой:

– Ладно, я попробую. Можете идти, если у вас все.

– Последний вопрос. У вас в правом кармане пальто – пистолет. Для меня? Почему не выстрелили?

– Дурак, – Виктор Николаевич остановился и повернулся к Михаилу, – тебя из такой пукалки все равно не убьешь. Тебя если стрелять, то из крупнокалиберного пулемета.

– Тогда зачем пистолет?

– А думаешь, приятно будет, если какая-нибудь шелупонь уличная запинает ногами целого секретного генерала?

– Тогда больше вопросов нет, – сказал Михаил.

– Ты знаешь, как падают кошки?

– На четыре лапы, а что?

– Мне вот не так давно один старший лейтенант, тот, что ездил с твоей легкой руки в Будапешт, а потом в Киев, сказал на это, что кошка остается целой, только если упала с не очень большой высоты. Ты не слишком высоко пошел?

– Я вам отвечу загадкой на загадку, – засмеялся Михаил, – не так давно услышал. Один наркоман говорит другому: «А знаешь, кто такие вертолеты? – Нет. – Это души убитых танков!». До встречи!

– До встречи! – Виктор Николаевич пожал руку Михаилу, тот ускорил ход и быстро скрылся впереди.

– Души убитых танков, – печально улыбнулся Виктор Николаевич.

16 января 2000 года, воскресенье, 22-00, время Киевское, поезд «Симферополь – Город».

В плацкартных вагонах есть свои преимущества, когда едешь большой веселой командой. Проверено на практике – в отсек плацкартного народу вмещается больше, чем в купе. Это если нужно потрепаться, выпить и посмеяться. Для меня подобное удовольствие обычно бывает подпорчено как раз тем, что меня на полку плацкарта вмещается очень мало. В длину. Приходится всю ночь контролировать свои ноги, норовящие перекрыть проход.

Но пока до сна дело не дошло. Пока дело дошло до нескольких бутылок вина и пошлых анекдотов. Я принимал по мере сил участие во втором, не имея желания участвовать в первом. Да и в анекдотной части я принимал участие скорее по привычке, почти на автопилоте. С вечера пятницы мозги мои были заняты не игрой.

Я придавался своей мерзкой привычке, дав согласие, продолжать копать себя на предмет, зачем я это сделал.

Зачем?

Ради денег. Это самое простое и объяснимое намерение. И оправдание. Мне очень нужны деньги. И мне очень нужна работа. И это не одно и то же. Деньги мне нужны, тут я согласен с классиком, чтобы о них не думать. А работа мне нужна, чтобы уважать себя. Уважать. И не сойти с ума от безделья. И не съесть себя поедом.

Мне никогда не доводилось поставить над собой эксперимент. Вот, если бы мне дали много-много денег, стал бы я работать для удовольствия, или предался бы разным излишествам? Ну, там Канары, бабы, цепура и пара золотых болтов…

Толик вон не выдержал. А я? А мне никто не предлагал. Грустно. Или не очень?

Мне предложили работу. Ура, мне предложили работу! И я, ура, на нее согласился. Что дальше?

– Лады, – сказал Толик на прощание, – тяни дальше свою мысль про войну, но не забывай, что нужно найти тот самый секрет. Не найдешь – хреново, но переживем. Найдешь – класс…

– Но можем не пережить, – меланхолично закончил разговор я.

Переживу или не переживу.

Вспомнил шутку, присланную когда-то в редакцию. Ему так часто говорили «не переживай», что он действительно этого не пережил.

Не переживай, Саша.

Завтра мы приедем в Город. Я забрасываю вещи домой, принимаю душ, завтракаю, звоню Алиске… Нет, вначале звоню Алиске, а потом завтракаю. Потом…

Потом мне придется идти к Рубченко и просить, чтобы он продлил мне удостоверение. Рубченко представляет в Украине достаточно влиятельный российский ежемесячник и, помня наши хорошие отношения, выписал мне временное удостоверение. Тридцать первого декабря истек очередной срок.

А я слишком привык носить в кармане журналистскую корочку. Без нее чувствую себя почти голым. И кроме этого, мне придется общаться со многими людьми, а люди, многие люди, предпочитают общаться с журналистами. Это многим людям льстит. Некоторые до сих пор полагают, что журналисты интересуются чем-то, кроме своего благосостояния.

Значит, Рубченко. Потом?

А что потом? Куда? Время внутренних копаний закончилось, нужно накапливать фактаж. Что, где и, соответственно, когда? Зачем? Это очень опасный вопрос. У меня возникло сильное впечатление, что тут как раз особо глубоко лезть не стоит. Просто – война.

Жуткое сочетание: просто война. Просто одни убивают других, под аплодисменты или возмущенный свист. И кто-то суетится между покойниками и собирает трофеи, выворачивает карманы убитых и раненых, а если раненый пытается протестовать, то мародер помогает ему перейти в категорию покойников.

Нужно искать военных. У меня ведь должны быть знакомые среди военных.

Что-то сказал Пелипейченко. Обиженно. Это значит, что кто-то не высказал достаточного восхищения написанным им вопросом. Олег не обижается ни на что, кроме критики вопросов. Личная жизнь, интеллектуальные способности, его бесконечные бабы – критика по этим поводам принимается безропотно. Но если вы скажете, что придуманный Олегом вопрос не очень хорош, или, что еще хуже, не корректен, на лице Пелипейченко появится обида.

В это момент все обычно отводят глаза и стараются перевести разговор на другую тему. На этот раз кто-то, я отвлекшись, не разобрал кто, пообещал подарить Олегу букет нарциссов.

– Ни фига, – сказал я, – букет нарциссов дарить нельзя. Этот цветок можно дарить только поштучно.

Все засмеялись. Компания была уже в том настроении, когда остроумным кажется все, что чуть-чуть выше табуретки. Хотя, мы строго следим друг за другом, чтобы шутки не опускались ниже определенного, установленного нами же, уровня.

– Так где ты ночевал эти две ночи? – спросил я Пелипейченко.

Я имел право задать этот вопрос, потому что обе ночи спал в его номере. В его пустом номере, потому что поздно вечером Олег исчезал и появлялся только рано утром для того, чтобы приготовить кофе.

– Так где ты был, Олежка? – подключился к допросу Ходотов.

– Не был, а бывал, – поправил Брукман.

– Да, – подтвердила Катерина, – Пелипейченко не такой эгоист, чтобы зациклиться на одной даме, он у нас гений. И в этом тоже.

– Мы не спрашиваем кто. Мы спрашиваем сколько?

Пелипейченко проигнорировал вопрос, но и этого было достаточно.

– Он не помнит. У него всегда была плохая память на лица и цифры, он просто сбился со счета! – мы веселились от души.

– И сколько их у тебя было одновременно? – прозвучал таки роковой вопрос и хохот стал настолько громким, что была вынуждена вмешаться проводница.

В ночь с субботы на воскресенье, когда мои соратники по интеллектуальному многоборью вернулись из дегустационного зала «Магарач», разговор каким-то образом зацепился за групповухи, и мы стали считать, сколько народу может одновременно удовлетворить женщина. А потом – сколько мужчина.

Обсуждение проходило с глубокомысленным перебором поз и вариантов и даже с рисованием схем. Умозрительно полученное число привело нас в бурный восторг тогда и смешило до сих пор.

Я еще некоторое время порадовался вместе со всеми, потом снова переключился на свои мысли. На свои печальные мысли.

Война.

За последнее время я убедил себя в том, что война может вспыхнуть в любой момент, что поводов для нее можно найти множество, что среди этих способов есть такие, которые не зависят от желания наших правителей. И уж совсем ничего не зависит от нас, от мелких человечков, составляющих народ.

Мы можем только жить. Как крысы.

Я помотал головой. О крысах лучше не начинать, слишком точная и безрадостная аналогия. Война.

– О чем думаешь? – негромко спросил Ходотов.

– О войне, – честно признался я, хотя тут существовала угроза, что все примутся обсуждать с шуточками тему, по поводу которой я шутить не хотел. Но было, видимо в моем ответе что-то такое, что заставило Ходотова остаться серьезным.

– Ты что, снова вернулся к книге?

Я уже успел сообщить команде о потере работы. И не успел поставить в известность, что работа снова ко мне вернулась.

– Вернулся. Меня вернули.

– Где, в пансионате?

– Трудно поверить? Мой работодатель нашел меня в Крыму и слезно попросил вернуться к работе.

– Серьезно?

– Еще как. Даже привез деньги за прошедшее время.

– Деньги? – переспросила Катя.

– Его вчера нашел работодатель и снова заказал тот самый роман, – с гордостью за меня сообщил Ходотов.

– Позавчера, – поправил я его.

– Это тот, с которым ты сидел в кафе? – уточнил Пелипейченко.

– Тот.

– Видимо, ты ему очень нужен.

– Нужен, – кивнул я.

– Он тебя давно знает? – спросил Кулинич.

– Нет. Второй раз встретились.

– Он из Города?

– Судя по телефону на визитке – Киевский.

– И в Киеве никого не смог найти другого?

– Не знаю, – я действительно не знал, на чем зиждется такая нездоровая тяга уверенного в себе парня к сотрудничеству со мной. А ведь правда.

Если прошлый раз он мне пояснил, что меня не тронут, то почему теперь, когда я ясно объяснил ему, что утратил статус. У него ведь была возможность просто отвалить в сторону?

– Так о чем ты будешь писать? – во второй или третий раз спросил меня Брукман.

– Сам еще толком не знаю.

– Я ему уже говорил, – обратился к массам Пелипейченко, – невозможно сейчас говорить о войне между Украиной и Россией. Никто не выиграет.

– Никто, – с этим были согласны все, как и с тем, что такая война не имеет смысла.

Но все также были согласны, что наши обожаемые политики далеко не всегда сверяют свои действия с требованиями элементарной логики.

Мы даже потратили некоторое время на обсуждение Крымской проблемы, согласились с моим личным мнением, что может грянуть в любую минуту, но, скорее всего, пока не грянет, потому что выгоднее угрожать, чем угрозу осуществлять. И снова пришли к первоначальному вопросу: о чем тогда писать в романе?

– А ты не пиши, из-за чего началось, – порекомендовал Ходотов, – начинай сразу со второго месяца войны. Или с третьего.

– Не получится, мне нужно описать конкретно места боев, начало войны и, по возможности, ее завершение.

– Тогда поступи решительно – пара бомбардировщиков с атомными бомбами, и через час по всей Украине…

– Дурак ты, Брукман, и шутки твои дурацкие.

– А роман твой не дурацкий?

– Дурацкий. Но надо же и предел иметь. Это ж кем нужно быть, чтобы возле собственно границы, да еще почти в центре Европы устроить радиоактивное пятно? Не говоря уже о том, что с Россией сделает мировое сообщество.

– А что оно может сделать? – вопрос задал Ходотов, и все задумались.

Как-то так случилось, что команда вдруг вошла в режим обсуждения, и теперь содержание моего романа рассматривалось как вопрос, ответ на который должен быть найден в результате коллективного обсуждения.

– Россия вылетит со всех мировых рынков, и от нее отвернутся все, кто до сих пор сохраняет хоть какую-то симпатию, – я произвел вбрасывание, и процесс пошел.

Помимо экономических и политических санкций на Россию обрушивался еще и внутренний кризис, разжигаемый международной общественностью и средствами массовой информации. Миллионы жителей приграничных районов России бросились бы прочь от расползающегося района повышенной радиации, разрушая инфраструктуру и создавая хаос и неразбериху.

Субъекты федерации, до этого только шепчущие о своем желании взять столько независимости, сколько смогут унести, теперь громко заявляют о своем желании разорвать отношения с кровавым и преступным федеральным центром. И, что самое главное, их поддержат, причем, напрямую поддержат все страны во всем мире. Все, как один. И отваливать будут не национальные окраины, ингушетии и колмыкии, вернее, не только они. Прочь бросятся всякие Красноярские края, Дальние Востоки и кто там еще…

Через пять минут даже нам, знатокам, стало понятно, что победой это назвать будет трудно.

– А если это сделают террористы? – тоном провокатора спросил я, памятуя, что Толик как раз настаивал на поиске варианта, при котором очень небольшая группа людей может спровоцировать конфликт, перерастающий потом в войну.

– Фигня, – мнение было практически единогласным.

Из нас никто не представлял себе, как именно охраняют ядерное оружие и что нужно сделать для его применения, но все прекрасно понимали, что при всем нынешнем бардаке остались еще святые вещи. И ракету еще нужно будет перенацелить. Слабо верилось, что сейчас стоит на боевом дежурстве ядерная ракета, с заложенной программой накрыть Киев. Или Город. Или Львов.

Идею об ядерном фугасе, тайно провезенном из России в Украину, затоптали почти сразу же, прикинув, что излучать она будет так, что на границе ее засекут сразу же, а если надеть на нее много свинца, то миниатюрным это оружие уже не назовешь. И вообще, ядерные чемоданчики, как в свое время сообщили средства массовой информации, вещь близкая к мифической. И опять таки, один чемоданчик, или один ядерный взрыв ничего не решал, а проблемы у России возникали те же.

Залегла пауза. Свет в вагоне уже выключили, говорить приходилось шепотом, но мы и шептать перестали. Все думали, прислушиваясь к стуку колес. Ни-фи-га, выстукивали колеса. Ни-фи-га.

– А если по-другому, – предложила Катерина, – а если просто русские возьмут и подкупят…

– Всех, кого можно – уже подкупили, – оборвал ее Ходотов.

– Нет, почему, если Россия возьмет и надавит на Украину, отключит газ, например?

Отключит газ. Эту мысль я тоже думал. У меня даже лежит дома видеокассета с моим интервью с Владимиром Вольфовичем в его кабинете в Госдуме. В конце мая девяносто пятого года мне Сережа Крамаренко организовал встречу с Жириновским. Лидер тогда еще самой крупной думской фракции презентовал мне почти сорок минут своего времени и произвел на меня, кстати, впечатление человека весьма разумного, валяющего дурака совершенно сознательно и весьма талантливо.

И был в том моем интервью вопрос о возможности войны между Украиной и Россией, в случае прихода Жириновского на пост президента России.

– Пойдут ли через границу танки? – спросил я, а Владимир Вольфович совершенно трезво и без эпатажа заметил, что в этом не будет нужды, он просто перекроет кран. После этого Украина окажется во мгле, и максимум, что сможет она потом сделать, это обстреливать российские патрули из двустволок.

– И выходит, Саша, что ничего у тебя с сюжетом романа не получится, – подвел итог Ходотов.

– Бедненький, – жалобно протянула Катерина.

– Довели страну, уже даже повоевать толком с ближайшим соседом не сможет, – глубокомысленно сказал Брукман.

Ситуация действительно странная. Действительно, все висит на волоске, есть масса народу, кто хочет этот волосок перерезать, и тем не менее…

– Если на Украину Россия надавит, то мы просто впрыгнем в НАТО. И тогда Москва получит у самых своих границ войска блока, с которым холодно воюет уже пятьдесят лет, – Кулинич смотрел в корень.

Действительно, согласились мы, это получается, что возникает еще два варианта. Вариант первый, Запад хочет нас впрячь в упряжку Северо-Атлантического блока, и ему не помешает небольшой конфликт Украины с Россией. Вариант второй, Россия, увидев, что вступление Украины в НАТО вопрос нескольких дней, может попытаться сделать так, чтобы Украина не смогла этого сделать.

В результате нам удалось сформулировать задачу России в потенциально возможной войне с Украиной приблизительно следующим образом: если не удастся присоединить, или хотя бы удержать под своим влиянием, то сделать Украину непригодной для включения ее в НАТО. Средствами политическими или военными.

– Или магическими, – добавил Ходотов, – взмахнул президент левым рукавом – нету Украины, волной смыло.

– А ты напиши, Саша, про то, что власть в России захватили бывшие шпионы. В результате заговора. И начали весь мир, начиная с ближайших соседей, под себя строить.

– Уже думал, – тяжело вздохнул я и изложил свое виденье этой проблемы.

Внешне все выглядит именно так. Некто загадочный и коварный, решил привести к власти в России ребят из внешней разведки. Почему ребят из внешней разведки? Есть ответ.

Года полтора назад прошел слушок, что в Россию начали возвращаться деньги, размещенные за границей именно службой внешней разведки. Из банковских вкладов и фирм, контролируемых российскими шпионами. Появление Примакова на посту премьера России в связи с этими слухами у меня лично, вызвало приступ здорового оптимизма.

После того же, как господин Путин был официально назван преемником Ельцина, то я почти уверился в том, что слухи этим правдивы. К вечеру тридцать первого декабря прошлого года я даже сожалел о том, что больше не пишу книгу.

Если бы в девяносто первом кто-нибудь вякнул, что Россией будет править генерал КГБ, с идиотом сделали бы тоже самое, что с памятником Дзержинского, на тогда еще одноименной площади.

Потом народу продемонстрировали, что у власти может быть молодой. Потом, что у власти может быть отставной генерал КГБ, потом – что действующий генерал МВД, а потом все приняли, как нечто само собой разумеющееся, что у власти может находиться действующий генерал КГБ, пардон, ФСБ.

Если все это совпадение, то нужно признать, что у природы очень своеобразное чувство юмора. Но кто мне может помешать написать именно так, будто все это делалось сознательно, что на Ельцина давили и дергали его за веревочки. Все эти утечки информации из Швейцарских банков и Банк оф Нью-Йорк были не случайны, а сам Президент подал в отставку досрочно не по свой воле, а под нажимом некого убойного компромата.

Парням из внешней разведки делать это сподручно, у них гигантский опыт работы за бугром, они имеют средства, имеют связи и вполне могут иметь высокие идеалы и чистые цели.

– Ага, а Коля они в Германии прижали, чтобы всем остальным политикам в мире продемонстрировать серьезность своих намерений, – поддержал эту версию Брукман.

– В конце концов, не зря же штатовцы запретили ЦРУ проводить какие-либо операции на своей территории… – задумчиво сказал Кулинич.

– А все разоблачения коррупции и импотенции у разведчиков России, произошедшие за последнее время, это только гигантская операция по дезинформации всех и вся, – довершил жуткую картину последним мазком я.

И мы снова замолчали.

– Тогда зачем война? – Катин вопрос завис в полутемном вагоне так безрадостно и печально, что было принято решение обсуждение прекратить и ложиться спать.

Но я знал свою команду. Эти думать не перестанут. Эти дожмут. Либо меня, либо вопрос.

22 января 2000 года, суббота, 17-00 по Киеву, Город.

Я не совсем идиот. Мне понадобилась меньше недели, чтобы еще раз убедиться в правильности высказывания о том, что правильно сформулированный вопрос таит в себе половину правильного ответа. Нужно только понять, как правильно спросить. Не у кого, подчеркиваю, а как.

В течение недели вся команда методично вызванивала меня и сообщала свои наработки по вопросу войны. Если мой телефон еще прослушивали, то операторы имели возможность поломать немного голову над нашими переговорами.

Но это их проблемы.

Постепенно круг наших размышлений сузился и начал сжиматься в точку. Привычно отекая от формулировки все лишнее, мы пришли к лаконичному – сделать территорию Украины непригодной для размещения войск НАТО, не применяя вооруженные силы, не вступая в прямой вооруженный конфликт и, по возможности, не демонстрируя свое в этом участие.

Поначалу формулировка показалась задачей, не имеющей решения. Поначалу. Потом мы начали фантазировать. В конце концов, лучшим способом решать фантастические задачи это предлагать фантастические решения.

Подкуп президента Украины был отвергнут как недостаточно фантастический и напрямую к решению задачи не ведший. Купля-продажа в наше время превращается в аукцион, собираются зрители, включаются механизмы, вспыхивает гражданская война в Крыму и так или иначе, мы снова возвращаемся к проигрышному для России варианту. Вообще, у меня возникло предположение, что Крым будут держать в подвешенном состоянии именно для того, чтобы иметь рычаги воздействия на Украину и на Россию. Крым это оружие, которые ни мы, ни россияне сами использовать не можем.

Следует искать дальше.

А потом меня озарило. Не потому, что я самый умный, а потому, что из нашей команды я больше других интересуюсь военной историей и военным делом. Сработала странная логическая цепочка.

Мы с Алиской познакомились, когда она была старшей пионерской вожатой, а я методистом Дома пионеров и школьников. История давняя и развития в то время не имевшая. Мне понравилась девушка, а девушке я особо не понравился. Мы общались время от времени по служебной надобности.

Снова мы встретились лет через шесть, и я потащил Алиску в журналистику. Потом мы с ней из журналистики вместе выпали, но работать над разными безумными проектами продолжаем вместе.

Олег Кулинич, капитан команды, на момент моего с ним знакомства работал, в Областном дворце детского и юношеского творчества. Потом ушел в государственные служащие, но связи с Дворцом не оставил. Там стала на полставки работать Лена, его жена, посему мы частенько там все собирались.

Озарение пришло ко мне в тот момент, когда мы с Алиской шли ко Дворцу детского и юношеского творчества мимо Дворца бракосочетания. Необходимо было переговорить с Леной о совместном праздновании ее дня рождения со днем рождения Алиски.

Мы как раз о чем-то с Алиской поспорили, она, поняв, что проиграла, по обыкновению, начала спорить особо отчаянно, я, как положено, извинился и, чтобы переменить тему разговора, ткнув пальцем в серое здание Дворца бракосочетания, сказал, что раньше, сразу после Великой отечественной войны, там был Дворец пионеров.

– Людмила, моя старшая сестра, сюда ходила в кружок. Затем Дворец перевели в большое здание на площади Дзержинского.

– Я знаю, – кивнула Алиска, – а перед войной дворец был на площади Советской Украины.

В свое время пионерская организация Города ужасно гордилась, что именно у нас был открыт первый в Советском Союзе дворец пионеров. Во время войны дворец взлетел на воздух вместе с немецким штабом стараниями радиоуправляемой мины, установленной известным советским диверсантом Стариновым.

Упомянув об этом свершении военной мысли, я, было, перешел к другому вопросу, но осекся и даже остановился.

– Что случилось? – последовал немедленный вопрос Алиски.

– Случилось, – протянул я.

Это очень интересное чувство, когда в голову мысль уже пришла, но еще не оформилась, а только щекотно копошится где-то в глубине мозга.

– Холодно – пойдем.

– Сейчас.

Полковник Старинов, оккупация Советской Украины, заложенная бомба, взрыв… Я покивал себе еще немного, и мы пошли дальше.

Но ведь я знаком с биографией Старинова. Не полностью, но с теми ее моментами, которые публиковались в журналах и книгах.

В конце двадцатых, начале тридцатых годов на территории западных областей Советского Союза началось формирование партизанских отрядов на случай оккупации. Создавались базы, склады вооружений и боеприпасов. Обучались специалисты, которые потом имели возможность быстро перейти на нелегальное положение и начать нести врагу смерть и разрушение.

Потом, к тридцать седьмому, партизан повывели, и в сорок первом году все пришлось начинать с нуля, и, как положено у нас, через задницу. Полковник Старинов в своей статье об этом очень убедительно сообщал как-то в журнале «Техника-молодежи».

Алиска что-то обсуждала с Леной, а я, сидя на стуле, рассматривал стоящий во дворцовом музее макет здания первого Дворца пионеров и продолжал рассуждать.

Для чего разворачивались партизаны на территории Украины и Белоруссии понятно. Чтобы у противника горела под ногами земля. То бишь, чтобы сделать эту территорию неудобной для размещения войск противника для дальнейшего движения вглубь страны. Для облегчения действий партизан, кстати, во всех мостах оставляли специальные ниши. В самых уязвимых местах и именно для установки в них, в случае необходимости, мин.

Делаем вывод, что цели красных партизан совпадали с теми целями, которые мы недавно продекларировали для себя в войне России против Украины. Если сходны цели, то могут быть сходными методы.

Я засмеялся про себя, представив реакцию читателя на книгу о затаившихся на территории Украины российских партизан. Это вряд ли. А вот склады и базы для специальных подразделений, по типу бункеров украинских националистов в Карпатах – почти наверняка.

Идем дальше.

Отрядов не сформировали. Но в сорок первом году оставили в подвалах лучших особняков мощнейшие заряды и, выждав немного, эти заряды подорвали. Хорошо, что не было тогда у Сталина ядерных фугасов.

Ядерные фугасы.

Фигня. Если бы даже и заложили бы их на Украине, то сразу же после отделения от Союза, наши парни потребовали бы эти заряды вынуть. Скрыть такие приготовления невозможно.

Я попрощался с мелькнувшей было мыслью о жуткой истории о зарядах под всей Украиной и стал думать дальше.

Ладно, предположим, что был разработан такой план. На случай, если враг ворвется на просторы Советской Украины. Пусть даже разработан и механизм осуществления этого плана. Пусть.

И пусть все это находится в рабочем состоянии до сих пор. Мне нужно придумать, что это такое, и представить себе как оно могло быть использовано. Оказаться одному таким же умным, как весь советский генералитет.

Не весь, поправил я себя по зрелому размышлению. Всем о таком плане, наверное, не сообщили бы.

И мне показалось, что я чертовски близко подобрался к тому, о чем меня просил Толик. Если есть такая кнопка, то возможен, пусть самый маленький, но все-таки шанс, что кто-то может эту кнопку заполучить. Это вам не ввоз в страну ядерных чемоданов или перенацеливание ракет.

И еще одна прогрессивная мысль пришла мне в голову. Если это гипотетическое устройство реально существует на территории Украины, то кнопка должна находиться где-то на территории России. Вон, даже пульт управления бомбой Старинова находился чуть ли на в Белгороде.

Девушки закончили совещание, мы попрощались, и я отправился провожать Алиску к маршрутному такси.

А по дороге домой сделал вывод, в тот момент огорчивший меня невероятно. Из всех моих умозаключений снова выходило, что бомбу на территории Украины если и могли заложить, то обслуживать ее и гарантировать, что никто из заинтересованных лиц ее не сможет найти и обезвредить, невозможно.

Вот так, просто и лаконично.

23 января 2000 года, воскресенье, 8-00, Москва.

Виктор Николаевич подсел в машину к Михаилу на Садовом кольце десять минут назад, и за это время они не сказали ни слова. Михаил следил за дорогой, Виктор Николаевич сидел на заднем сидении и, казалось, дремал.

– Как самочувствие, Виктор Николаевич? – первым нарушил молчание Михаил.

– Подхватил где-то простуду.

– Вам бы отлежаться…

– С вами отлежишься, пожалуй, – немного раздраженно сказал Виктор Николаевич.

– С нами – это с кем?

– С вами всеми. Вы, кстати, обратили внимание, что я становлюсь брюзгой?

– Никогда.

– Михаил…

– Вы немного раздражительны, но как еще должен чувствовать себя генерал в одной машине с преступником, предателем и ренегатом? – Михаил мельком глянул в зеркало заднего вида на пассажира.

– Генерал должен чувствовать себя здоровым и бодрым. И, может быть, немного злым.

– Злым вы себя наверняка чувствуете, Виктор Николаевич.

– Я сказал – немного злым, а не злым как собака. А я сейчас по десятибалльной шкале зол на сто пятьдесят… – Виктор Николаевич задумался, … с половиной баллов.

– И это не придает вам бодрости?

– Михаил, какую бодрость я должен чувствовать после того, как прочитал ваше послание, передал его по указанному адресу и имел после этого беседу с самим. Неприятную, между прочим, беседу.

– Вас ругали?

– Что за детский сад, милый мой? «Ругали – не ругали!» Родителей в Кремль вызвали.

– В Кремль? – удивился Михаил.

– Хорошо, не в Кремль. Мы беседовали в неофициальной обстановке. И лучше бы меня ругали.

– А что было?

– Мне пришлось отвечать на вопрос о том, как я сам отношусь к вашему предложению и как оцениваю ваше предположение.

– Настолько плохо?

– Настолько плохо, что пришлось поддержать ваше предложение и сообщить, что я не готов полностью отбросить вашу теорию о Враге, который находится в Москве на достаточно высоком уровне.

– Я бы не назвал это теорией. У меня почти полная уверенность.

– Оставьте эту уверенность при себе, пока она не станет полной и доказательной! – раздраженно сказал Виктор Николаевич.

– Хорошо, – невозмутимо кивнул Михаил, – а что по этому поводу сказали вам?

– А нам сказали приблизительно то же, что мы сказали вам. Но в несколько более мягкой форме. И разрешили мне работать с вами. На ваш страх и риск.

– Очень хорошо.

– Очень, – Виктор Николаевич сказал это уже более мягким тоном, – я давно уже не чувствовал себя так странно.

– В чем именно?

– Уже довольно много лет мне удавалось держать свои дела под контролем. Я четко представлял себе, что именно делаю, и чем это должно закончиться. А сейчас… Наверное, это старость.

Михаил промолчал.

– Вы очень тактичны, Михаил, до отвращения.

– Спасибо на добром слове.

– А теперь объясните мне, почему вы исключили меня из списка кандидатов на роль Врага?

– Вас? Ну, я вас уважаю…

– Михаил!

– Я вас действительно уважаю.

– Еще.

– У вас достаточно влияния и возможностей, чтобы не заниматься всей этой белибердой. И у вас нет причины.

– Причина? Причина есть у всех. И ты не можешь этого не знать. Причина… Разве не достаточно, что из нас сделали посмешище? Не достаточно, что мы должны спрашивать разрешение для того, чтобы… Да для всего мы должны спрашивать разрешение! Знать всех главных подонков страны и улыбаться им, вместо того, чтобы взять за шкирку. Или просто вывести в расход. У вас ведь, Михаил, те же побудительные мотивы. Те же. Вы и организацию свою затеяли для того, чтобы иметь возможность восстановить справедливость. Нет?

– Отвечать обязательно?

– Не обязательно, Миша, вовсе не обязательно. Мы и так все поймем, мы с вами очень умные и проницательные. А вас, Миша, не мучают предчувствия, что рано или поздно столкнетесь с тем, что ваше понятие справедливости в ступает в противоречие с понятием справедливости кого-нибудь другого? Не боитесь? Не отвечайте. Вы вполне еще могли об этот не думать…

– Думал, представьте себе.

– И что же? И, кстати, что вас подтолкнуло?

– Буденовск, – коротко ответил Михаил и мельком оглянулся.

– Буденовск.

– Да. Ведь на самом верху знали, что это произойдет. Ведь знали же?

– Не на сто процентов…

– На сто. Не знали где, но великолепно знали когда. И дали этому произойти. Из высших политических соображений. Я очень хорошо помню, какое чувство стыда испытал, когда услышал этот нелепый разговор премьера с террористом. Добрый день, вас беспокоит… У нас в Буденовске, видите ли, добрый день и премьер державы, претендующей на звание великой, извиняется, что он беспокоит бандита. Бандита.

А сейчас мы снова гоняемся за Басаевым по горам и долам. А сколько было захватов после Буденовска? Все можно было закончить там. Мы должны были этого не допустить или закончить уже там. А что получилось? Не нужно только мне рассказывать о том, что теперь все это оправдалось, что страна подготовлена к необходимости применять силу, что мы преодолели афганский синдром, как американцы преодолели вьетнамский после Гренады. Террористы не имеют гражданства? Тогда пусть и те, кто с ними борются, не имеют гражданства тоже.

Государство не может дать средства на собственную защиту, не может заставить зажравшихся сволочей дать денег, не нужно, мы найдем эти деньги. У тех же сволочей, только нам они деньги дадут, потому, что мы не просим их заплатить налоги, мы потребуем. А если они не дадут – мы возьмем сами, не будем ждать их адвоката и грозить штрафом.

– Очень эмоциональная речь. Очень, – Виктор Николаевич покивал головой, – вы, значит, не будете ошибаться?

– Будем. Почти наверняка будем. Но мы готовы заплатить за эти ошибки.

– Да? Чем?

– Жизнью, если хотите.

– Ладно, вы и вам подобные идеалисты. Но ваше время может пройти. Мы не вечны. Вы гарантируете, что ваши преемники будут смотреть на это такими же глазами? Что они не захотят устроить из вашей империи небольшие княжества? Гарантируете? Абсолютная монархия действительно идеальная форма правления, при условии, что идеальный монарх бессмертен. Иначе все рано или поздно выродится в болото.

– Мне еще рано об этом говорить, – глухо ответил Михаил, – нам еще нужно провести нашу первую операцию такого масштаба.

– Действительно, – оживился Виктор Николаевич, – очень своевременно подвернулся «Армагеддон», очень кстати… Вы не забыли мне тогда сразу сообщить, как только узнали? Не забыли?

– Не забыл. Я сознательно не стал вам этого говорить, иначе вы бы не поверили, или я бы спугнул Врага.

– А вы сами не хотите примерить на себя эту роль? Отчего это вы вдруг оказались вне круга подозреваемых?

– Я не могу быть врагом потому, что я им не являюсь точно. Я знаю. А вы не можете быть Врагом, потому, что не убили меня тогда в переулке, во время нашей первой встречи после моего… ухода. И еще по целому ряду признаков…

– Ну и славно, – словно подвел черту Виктор Николаевич, – в общем, я готов с вами сотрудничать. И имею на это разрешение. Когда вы познакомите меня с обстановкой, сложившейся после смерти Мазаева?

– Прямо сейчас и начну, – сказал Михаил. – Вы еще помните украинского контрразведчика Петрова? По «Спектру» и «Шоку»?

– Естественно, тем более, что он встречал и провожал меня в Киеве.

– Так вот с этим самым Петровым возможен ряд забавных вариантов.

24 января 2000 года, понедельник, 12-30 по Киеву, Город.

Жовнер приехал ровно через двадцать часов после моего звонка. Домой я его приглашать, естественно, не стал. Стрелку мы, как и положено нормальным ребятам, забили в кабаке, не слишком крутом, но и не слишком голимом.

Это из характеристик, коими пользовался по большей части Толик. У него не было особой тяги к внешним понтам, но качеству обслуживания и пищи, он, как оказалось, имел высокие требования.

Официант, не распознавший в Толике гурмана, был обматерен и изгнан с глаз долой, а метру пришлось быстренько прислать нового.

– Вот суки, – доверительно сообщил мне Толик, – пока звезды не вставишь, ни хрена не сделают. Ты не замечал?

– Я давно не обедал в ресторане, – осторожно напомнил я Толику о некоторой разнице в нашем финансовом и социальном положении.

– Извини, – быстро врубился Толик.

– Ничего, – печально ответил я, слишком печально, наверное, потому что Толик тут же заявил, что угощает. Я не возражал. Тем более, что я действительно чувствовал себя достойным премии.

– Ну, чего там у тебя? – спросил Толик, немного подкрепившись.

Я в двух словах описал ему свои наработки, Жовнер выслушал молча.

– Вот такие пироги, – закончил я свой рассказ.

– Значит, ты думаешь, что тут чего-то заложили, чтобы если будет нужно, зафигачить этим по Украине?

– В том-то и проблема. Если бы это заложили до отделения, то это можно было бы уже вытащить. А после отделения – хрен чего завезешь в таком количестве. Да и не понятно, что такое можно завезти. Атомная бомба – не факт, кроме все прочего получится заражение собственной территории. Бактериологическое оружие – то же самое.

– Вот о том и базар, – Жовнер покрутил в воздухе вилкой.

– Вот о том и базар.

– А ты не прикидывал, когда могли эту штуку заложить? Чисто по срокам?

– По срокам? – что значит конкретный человек. Пока я прикидывал могли заложить или не могли, Жовнер перешел сразу к срокам, и это меня немного подтолкнуло. – Точно, по срокам.

А по срокам выходило вот что. В начале восьмидесятых не могли, ибо наша военная доктрина подразумевала стремительный танковый бросок к Ла-Маншу. Кто ж в таких условиях станет на собственной территории партизан готовить? Вон даже товарищ Сталин вначале решил, что будет только наступать, и только потом уж пустил под нож обученных партизанских специалистов.

После августа девяносто первого уже Украина стала независимой, и этот номер с ее территорией уже не проходил.

Далее. Начало восьмидесятых – срок не подходящий. Середина… Михаил Горбачев только приступил к своим обязанностям реформатора и демократизацию только-только начали в приказном порядке внедрять в массы… А вот к концу восьмидесятых, к году так восемьдесят девятому – девяностому, вполне могла прийти мысль о необходимости подготовки территории Украины к неприятной процедуре оккупации. Или даже к тому, что она захочет отделиться, как это уже требовали прибалты и кавказцы.

Украина это вам не Литва с Латвией и Эстонией. Украину нельзя выпускать из объятий Союза, иначе Союзу тогда полный алес получается.

– Восемьдесят девятый – девяностый, – почти уверенно сообщил я Жовнеру.

– О, это совсем другое дело, – кивнул тот одобрительно. – Совсем другое дело.

– И до девяносто первого, – добавил я.

– Всего три года.

– Всего три года.

– Это выходит, что нужно искать кого-то, кто может это знать, – глубокомысленно заявил Жовнер.

– Министра обороны Советского Союза.

– А кто тогда был?

– Не помню, – честно сказал я, и только потом для меня дошло, что Жовнер действительно прокручивает в голове вариант, как бы выйти на бывшего министра. – К нему мы не попадем, нам просто не пустят. А если и пустят, он ничего не скажет.

– Не скажет, – согласился Жовнер.

Но у меня снова что-то неопределенное ползало в голове:

– Слышь, Толик, ты в Киеве не можешь поискать кого-нибудь из тех, кто служил еще штабе Киевского военного округа.

– На кой?

– Понимаешь, если что-то и было такое в планах верховного командования, то об этом должны были знать ребята из округа. Им планировать нужно было боевые действия, а, значит, это не должно было для них быть неожиданностью. Сечешь?

– Ну, ты молоток, – минуту подумав, похвалил Жовнер. – Не зря мне тебя порекомендовал покойничек…

И настроение у меня сразу испортилось. Как отрезало. Чертов Жовнер. Чудак на букву эм.

Не было ничего такого. Не было. А если и было, то прошло. Просто ко мне обратился гражданин Анатолий Жовнер и предложил работу. Которую я как раз и выполняю. Пытаюсь, во всяком случае.

– Я пошукаю, – пообещал Жовнер.

– Я больше не нужен? – спросил я.

– Торопишься?

– Личные дела.

– Бабок не нужно?

– Заплачено, – мне тяжело давалась роль бедного, но честного, хоть я и старался. Очень трудно отказываться от денег, когда тебе их предлагают.

– Ну, пока, звони, если что. А я к тебе тоже звякну в случае чего. Будь.

Я пожал руку и вышел.

Будь. В случае чего.

Пока он будет искать там, в Киеве, мы поищем в Городе. Пошукаем, как верно подметил Жовнер.

Глава 7.

27 января 2000 года, четверг, 17-45 по Киеву, Город.

Как только ты начинаешь искать, сразу же на тебя обрушивается поток информации. Неизбежно. В детективах обычно не так, там информацию находят по кусочку и потом орлы-следователи по разрозненным фрагментам воссоздают картину преступления.

В жизни, как мне доверительно сообщили знающие люди, все немного сложнее. Главной проблемой становится лишняя информация. Ее так много, что девать некуда. Совершенно. Приходится массу времени тратить на оценку и отсев пустышки. А с отпечатками пальцев на месте преступления все точно также. Их там слишком много.

Я немного копнул по своим старым связям и сразу же стало понятно, что рискую быть засыпанным информацией. Термин «похоронить» я не использовал из принципиальных соображений. Не стоит гневить судьбу.

В Городе всегда было много военных, гарнизон у нас, слава Богу, один из самых крупных в Украине. Среди моих приятелей военных не так много, но у моих знакомых в приятелях ходит много военных.

Нашелся один бывший охранник подвижной ядерной ракетной установки, рассказавший о специфике советских ракетных войск, другой отставник поведал об организации стрельб баллистическими ракетами, а еще один начал даже по пьяному делу бормотать что-то о размещении ядерных боеголовок в Африке. Все это, конечно, интересно, но для меня было важно сейчас найти кого-нибудь из штаба Киевского военного округа.

Мелькнула надежда, когда меня познакомили с парнем двадцати девяти лет, который срочную службу тянул в Киеве при штабе округа, выполняя важные боевые задачи по уборке помещений и вытряхиванию ковров.

– Там много чего было, – сказал мне парень, – генералов, блин, как собак не резанных. Мы их уже замечать переставали.

Я поддержал его в том смысле, что понимаю его, что и сам я служил срочную недалеко от штаба, правда Северной группы войск, но старших офицеров от подполковника и выше я насмотрелся от души. Особенно много, тонко заметил я, их набивалось в момент учений. Работы было…

Старый воин оживился:

– Точно, мне эти учения во где сидели!

– И часто проходили?

– Часто.

– Под дембель полегчало?

– Хрена там, полегчало! В августе девяносто первого… Нет, в конце июля, в начале августа, устроили командно-штабные ученья. Во мы тогда побегали! Мы и картографы. Задолбались карты клеить. И ведь на хрена все это было нужно? Через две недели после учений – привет, независимая Украина. Считай, я присутствовал при историческом событии – последних командно-штабных учениях Краснознаменного Киевского военного округа.

Последние учения – это драматично, оценил я, в этом есть некая глобальность. Некая…

– А на какую тему учились? – спросил я.

– Хрен его знает, – пожал плечами мой собеседник, – я не интересовался.

– А карты клеили какие? Какой район?

– Украину. Подробная карта.

– Так карта или карты?

– Ты видел когда-нибудь большую штабную карту? Нет? Там и про одну нужно говорить во множественном числе.

– Так одна была карта?

– Одна.

– А народу было много на учениях?

– Достаточно, – мне показалось, что бывший штабной работник обиделся на меня попытку принизить размах последних исторических учений.

– Как обычно, или меньше?

– Ну, разве что немного меньше, – честно признался он.

– И больше ничего такого особенного?

– Черт его…

– Ну, спасибо за информацию, – поблагодарил я, и тут мне в голову пришла замечательная мысль, – а с кем-нибудь из сослуживцев отношения поддерживаешь?

– С одним, Валей Шубиным.

– А он далеко живет?

Валя Шубин был, как это называлось в армии, земой, и жил в Городе с момента демобилизации. В гражданской карьере своей особо далеко не пошел и в настоящий момент торговал китайским ширпотребом на оптовом рынке.

Я его застал там на следующий день, торговля у него шла не особо, и мы смоги поболтать. Немного.

Он подтвердил, что действительно служил при штабе, писарил понемногу и самые последние учения запомнил потому, что бумаг по ним почти не было.

– То есть это как? – не сразу понял я.

– То есть это так, – пояснил мне Шубин, – нас к писанине не допустили. Всю документацию готовили офицеры от старшего лейтенанта и выше. После окончания, особенно после девятнадцатого августа, документация была уничтожена под надзором подполковника из особого отдела. Сожгли в котельной.

– Ни фига себе… – искренне протянул я, – а обычно?

– Обычно большую часть документов переписывали писаря, а потом все бумаги отправляли в архив, – Шубин отвлекся от разговора со мной, потому что мимо как раз проходила дама с тележкой, предлагающая торговцам поесть, а у моего собеседника как раз было время приема пищи.

Похоже, я что-то нащупал. Что-то такое, что выбивается из общего ряда настолько, что даже солдаты срочной службы это почуяли. Чертов Жовнер, он как почувствовал, что здесь нужно покопаться. А вдруг и вправду у нас книжный проект получится удачным? Разбогатею. Но как вычислить, что именно происходило на этих загадочных командно-штабных? Хотя бы тему…

Шубин, кстати, больше ничего внятного сообщить не смог, связей с другими сослуживцами не поддерживал. Пришлось с ним попрощаться и отправиться звонить в Киев, Жовнеру.

– Все-таки были! – обрадовался Жовнер.

– Были, но толку пока с этого… – начал было я, но выяснилось что, Толик времени тоже зря не терял.

– Там у тебя в Городе живет мужик, отставник, подполковник. Мне сказал их общий знакомый, что отставник этот служил в интересующее нас время в штабе. Въехал?

– Въехал.

– Вот и класс. Ты когда сможешь попасть к нему?

– Скажи адрес и имя.

Жовнер продиктовал, и я еще раз поразился, как все-таки тесен мир. Подполковник жил недалеко от меня, частном домике в Лесопарке. Раньше этот район называли Шанхай.

– Зовут его Иван Тихонович Зарудовский. Зарудовский, – еще раз продиктовал мне Толик, пока я, прижав телефонную трубку плечом к уху, торопливо записывал все это в записную книжку. – Когда сходишь?

– Прямо сейчас и пойду, мне до него сейчас идти пятнадцать минут.

Я звонил в Киев, понятно, из переговорного пункта, а пункт этот располагался в ста метрах от Лесопарка.

– Тогда сегодня мне и перезвони, – попросил Толик.

Как оказалось, я немного не рассчитал времени. К дому Зарудовского я добрался только через двадцать минут, к без пятнадцати шесть. Я не учел того, что уже стемнело, и то, что дома в Шанхае традиционно не имеют табличек с номерами.

Хотя это раньше был Шанхай, сейчас молодежь даже не знала, что еще лет двадцать назад слава парней из Шанхая гремела по близлежащим районам.

Но слава прошла, как прошли и лучшие времена жилища подполковника Зарудовского. Одиноко горевший на деревянном столбе фонарь неуверенно освещал полузаваленый дощатый забор и давно не ремонтированный изрядно покосившийся домик.

Я с трудом открыл калитку, а потом минут пять колотил в дверь.

– Кто? – невнятно донеслось из-за дверей.

– Мне нужен Иван Тихонович Зарудовский.

– На кой?

– Мне нужно с ним поговорить!

– Говори, – разрешил дребезжащий голос из-за двери.

– Это вы, Иван Тихонович?

– Я.

– Мне посоветовал к вам обратиться, – я вытащил из кармана записную книжку и продиктовал имя, названное мне по телефону Толиком.

Имя сработало. За дверью загремел засов, потом что-то звякнуло, вроде как крючок откинули. Открылась дверь и в нос шибанула крепкая смесь ароматов – не стираное прокисшее белье, въевшаяся годами сырость, пыль.

– Заходи, – приказал голос из темноты.

27 января 2000 года, четверг, 19-00, Москва.

Игорь Петрович положил на стол перед Виктором Николаевичем папку и сел в кресло.

– Это последний, – сказал Игорь Петрович удовлетворенно.

– Последний… – Виктор Николаевич открыл папку и углубился в чтение.

– Я себе пока сооружу кофе? – спросил Игорь Петрович.

– Сиди, не генеральское это дело – с чайниками – кофейниками возиться, – не отрываясь от бумаг, бросил Виктор Николаевич, – сейчас еще пока рабочее время, пусть буфет посуетится.

– Да я сам…

Виктор Николаеквич перевернул страницу, поднял телефонную трубку, набрал номер:

– Добрый вечер. Приготовьте два кофе и бутерброды. Да, в кабинет.

Игорь Петрович покачал головой.

– Что головой трясешь? Думаешь, я не заметил?

– Да уж от тебя не спрячешься, Виктор Николаевич, ты у нас зоркий и бдительный.

– И еще я усталый и занятой. И у меня нет ни времени, ни желания бегать по буфетам.

– Да я…

– Это во-первых, а, во-вторых, я этой ночью немного заработался и все кофе в кабинете допил, – Виктор Николаевич закрыл папку и отложил ее в сторону, – и зачем ты мне это показываешь? Неси наверх, я ведь с некоторых пор не вникаю во все подробности, меня перенацелили на другие вопросы…

– И тебе совсем не хочется взглянуть на материалы допроса последнего фигуранта по «Армагеддону»?

– Мало ли, что мне хочется! Мне вон на Гавайи хочется… Хочется… И кто дал такую вводную, чтобы считать этого шкодливого оператора с АЭС последним фигурантом? – Виктор Николаевич внимательно посмотрел в глаза Игорю Петровичу.

– Никто, – пожал плечами тот, – исчерпался список Михаила, исчерпался список из киевского архива, и тот, что мы составили по его данным. У нас нет оснований и материалов, чтобы рыть дальше.

– Это официальная версия. Ты с ней согласен?

– В общих чертах – да.

– А в не общих?

– Виктор, ты получил новые сведения?

– Я получил время на обдумывание старых.

В дверь кабинета постучали, потом вошла официантка из буфета, поставила на стол поднос с едой и вышла.

– Угощайся, – предложил Виктор Николаевич.

– Спасибо, – Игорь Петрович взял чашку и удобнее устроился в кресле, – я жду продолжения.

– Продолжения?

– Ну да, ты же начал говорить о том, что смог обдумать старую информацию.

– Смог. Давай мы с тобой поиграем в простаков?

– Давай, – охотно согласился Игорь Петрович.

– С самого начала. Итак, мы получаем предупреждение о том, что некто таинственный смог собрать до купы десяток очень влиятельных и богатых людей со всего мира и убедил их сброситься деньгами на святое дело уничтожение великой России. Пока ничего странного?

– С точки зрения простака? – осведомился Игорь Петрович.

– Да.

– С точки зрения простака, – Игорь Петрович произнес слово «простак» с некоторым нажимом, – ничего особого не произошло. Все как в обычной жизни – скинулись, заказали.

– Не нужно вживаться в образ настолько, – заметил Виктор Николаевич.

– Не нужно так не нужно, тогда ты не задавай риторических вопросов.

– Хорошо. Без риторики. Странные вещи начинаются уже тут, на этапе планирования и заказа. Что заставило этих богатеньких собраться вместе? Патологическая ненависть в одной шестой части суши?

– У каждого есть какой-то интерес в этом…

– Наверное. Я и сам смогу набросать десятка два вариантов. Но… Ты ведь умеешь проводить секретные встречи?

– Обижаешь.

– Ты можешь устроить так, чтобы никто не узнал о встречи десяти очень заметных людей?

– В принципе – да. Если не щадить денег и людей.

– Вот и я так подумал. А мы с тобой получаем утечку информации об этом совершенно секретном мероприятии. Не странно?

– Один из участников встречи…

– Он мог просто не затеваться с этим. Ведь он не сдал нам заказчиков, к тому же, после начала операции заказчики уже ни какой роли не играют. Нужен исполнитель. Его нам нужно останавливать.

– Логично. Так, может, исполнитель… Хотя, странный тогда получается исполнитель…

– Вот именно, – поднял указательный палец Виктор Николаевич, – не мог исполнитель при достаточном уровне секретности знать о том, кто и в каком количестве вошел в совет учредителей. Для него такая информация не только не нужна, но и чертовски опасна.

– Принято, – кивнул Игорь Петрович. – Тогда кто?

– Вот тут, мне кажется, и начинает маячить еще одна странная и не менее таинственная фигура. Я назвал ее для себя Инициатором. Этот некто смог собрать заказчиков, убедить их в полезности начинания.

– Не притянуто за уши?

– Посуди сам. Мероприятие проходило таким образом, что все были на равных. Такое чувство, что всем десяти одновременно пришла в голову одна и та же мысль – угробить матушку-Россию. Не бывает. Не бывает. Все выглядит так, будто некто составил коммерческий план и сделал всем возможным инвеститорам предложение, от которого они не смогли отказаться.

– Возможно, что и так. Что нам это дает?

– Нам это дает одно очень смешное предположение. Очень-очень смешное. Эти десятеро приняло участие в концессии не совсем по доброй воле. Их немного подтолкнули к этому. Нечто вроде шантажа. Только деньги не просто вымогались, а требовалось вложить их в определенный бизнес.

– Не слишком смелое предположение? – скептически улыбнулся Игорь Петрович.

– А почему бы и не помечтать? Ночью мне так славно мечталось… Так вот, предположим, что на финансистов надавили… И тогда их действия становятся совершенно понятными, они либо получали выгоду, либо огребали массу неприятностей. Вот, как, например, наш большой друг Гельмут Коль.

– Дался тебе этот немец! – поморщился Игорь Петрович, – мы та еще и Клинтона к списку подключим.

– Хорошо, но ты согласишься со мной, что при моем варианте создание этого клуба смерти выглядит логичнее, чем при любом другом, нами рассмотренном.

– А если мы не все рассмотрели?

– Мы в любом случае можем действовать и рассуждать в рамках нашей информации. А эти рамки, пока, дают мне право делать такие предположения. Если не согласен – приведи свой вариант.

– Легко тебе предлагать, – засмеялся Игорь Петрович, – у меня не было ночи для рассуждений и размышлений. Я, извините, подчищал нашу обязательную программу. Последний допрос, сам понимаешь…

– Тогда остановимся пока на моей версии. И получим интересное дополнение к образу Врага. Он очень информирован. Очень. Уровень его информации настолько высок, что, как я подозреваю, во всем мире найдется с десяток настолько информированных людей. Нет?

– В предложенных тобой рамках – согласен. Тогда мы с тобой можем попытаться очертить круг потенциальных кандидатов, наложить на этот круг сетку из поставленных задач и достигнутых результатов и, как уже мне кажется, вариантов останется не так уж много.

– Не так уж, – протянул задумчиво Виктор Николаевич. – Если честно, то я не смог такого кандидата найти. Не хватило, видимо, ума.

– В чем препятствие?

– Препятствие? Смотри, задача поставлена глобальная, средства выделены огромные, размах планирования – сам знаешь. И результаты? А результатов никаких. Из всех допросов следует, что боевики, например, только получили приказ перейти на нелегальное положение и готовить базы и склады.

– Не успели получить новые задания…

– Да? А на хрена им было вообще создавать базы и склады, если они имели доступ к старым, еще советским закладкам в Украине и у нас, в России. Мы с тобой не имели информации об этих спецобъектах, а Враг имел к ним доступ. И, тем не менее, шел на риск, занимаясь покупками оружия и транспортировкой его через границу. Туда – сюда, вспомни эти встречные поставки аналогичных партий оружия. Зачем?

– Не знаю… – признался Игорь Петрович.

– И никто из допрошенных не смог нам этого объяснить, потому что все знали только по кусочку информации. По крохотному кусочку. А нам понадобилось меньше месяца, чтобы вычислить загадочного и могучего Врага. Двадцатого октября Миша забил тревогу, а двадцать седьмого января ты приносишь мне протокол последнего допроса.

Игорь Петрович попытался что-то сказать, но Виктор Николаевич его перебил:

– Не нужно снова говорить о везении или невезении. Я в это не верю, да и ты, по большому счету, тоже. Если Враг – это все-таки Мазаев, то он просто не сопоставим с той фигурой, которая замаячила в результате моих измышлений. Отставник, почти десять лет не работающий в системе, особыми талантами не блиставший и на службе. Подозрения по поводу его продажности были очень сильны, просто не удалось взять его с поличным. Да ты и сам знаешь, это ведь ты тогда им занимался.

Игорь Петрович кивнул:

– Согласен, Мазаев мало подходит на роль Врага. Но тем не менее…

– Но, тем не менее, он завязан в этом деле по самые некуда. Как? Его архивы… Ты, кстати, обратил внимание на тот маленький фактик, что архив Сосновского брали вовсе не те люди, которые значатся в наших списках боевиков. Кто? Задержанный в Киеве человек Мазаева, на сколько мне известно, тоже ничего не смог сказать, кроме того, что знал Мазаева и своего напарника. И не слишком ли много Мазаев берет на себя непосредственной работы? Он и Аскерова вербует лично, и даже книгу лично предлагает новому украинцу издать. И на все у него хватает времени…

И ведь для того, чтобы отдать приказ всем завербованным боевикам и журналистам, Мазаеву нужно было иметь нечто вроде штаба. Мы имеем исполнителя, мы имеем высшее руководство в лице Мазаева, но у нас нет среднего звена. Оно отсутствует как класс…

Виктор Николаевич замолчал и подвинул к себе чашку с кофе:

– Вот, пожалуйста, даже кофе остыл.

Игорь Петрович помолчал, ожидая, пока Виктор Николаевич вернется к теме разговора, но тот молча съел два бутерброда, запил их кофе и принялся методично наводить порядок на рабочем столе.

Часть бумаг он сложил в ящик стола, остальные – в сейф.

Игорь Петрович ждал.

– Поехали покатаемся? – предложил Виктор Николаевич. – Ты еще не разучился водить машину?

– Не разучился.

– Тогда – в путь.

27 января 2000 года, четверг, 18-20 по Киеву, Город.

Отставники, по моим личным наблюдениям, бывают обиженные, спившиеся и делающие вид, что ничего особенного не произошло. Осложняет классификацию то, что среди всех категорий встречаются отставники загадочные, всячески демонстрирующие свою значимость и причастность к важным свершениям прошлого.

Иван Тихонович Зарудовский был обижен, явно спивался, но все это было лишь жалким дополнением к сочному портрету отставника загадочного, носителя страшных тайн и стратегических секретов.

Впечатление он на меня произвел странное, даже не двойственное, а какое-то множественное. В общем запустении и неухоженности жилья Зарудовский смотрелся органически. Он был многодневно небрит, судя по запаху, много недель не мыт, а то, что было на нем надето – было стиранным, но уж точно не глаженным. Или он вообще в этом спал.

В домике, на сколько я смог заметить, была застекленная веранда, кухня и две комнаты, одна из которых была проходная и освещалась только светом, падающим из второй комнаты.

– Проходи, – буркнул хозяин, сопроводив свои слова жестом, и загремел у меня за спиной засовами.

В освещенной комнате, и без того небольшой, было густо наставлено мебели, а три из четырех окон были заколочены изнутри досками. Четвертое окно было завешено армейским одеялом.

– Садись вон на стул, осторожно только – шатается, – приказал Зарудовский и тяжело опустился на старый диван, еще с высокой деревянной спинкой и кожаными валиками по бокам, – зачем пришел?

Стул, предложенный мне, действительно качался, словно готовился в любую минуту рухнуть, растопырив в стороны все четыре ножки.

– Я тебя спросил, чего пришел? – недружелюбно рявкнул Зарудовский.

– Гм, – откашлялся я, прикидывая, что именно сказать. С рядовыми запаса все прошло гладко, а вот как дело пойдет с офицером…

– Я журналист… – наконец выдавил я.

– Ну и что?

– Я готовлю статью о… – черт, о чем же я готовлю статью? – о последних днях Советской Армии. О Вооруженных силах СССР.

– И при чем здесь я?

– Вы, как мне сообщил мой коллега из Киева, служили как раз в штабе Киевского военного округа…

– Документ у тебя есть? – спросил внезапно Зарудовский. – Как зовут тебя?

– Заренко, Александр Карлович, – я вытащил из кармана свое продленное позавчера журналистское удостоверение.

Зарудовский взял карточку в руки и долго рассматривал его, отодвинув подальше от глаз.

– И пишу статью, – напомнил я.

– Пиши, – старик бросил удостоверение на стол, – от меня чего нужно?

– Понимаете, Иван Тихонович, меня интересуют последние командно-штабные учения Киевского военного округа.

– А тебя не интересует больше ничего? – с коварной какой-то улыбкой поинтересовался Зарудовский.

– А что? Что-то не так?

– Почему эти ученья? Не хочешь узнать, как мы решали – давить танками наш Верховный совет или не давить?

– А что, собирались давить?

– Журналисты, все думаете, будто самые умные! Ни хрена подобного. Вы узнает только то, что вам скармливают. Падальщики вы, вот вы кто! – почти выкрикнул Зарудовский, брызги слюны, слава Богу, до меня не долетели. – Ученья! А как отстреливали особо умных офицеров после отсоединения Украины от Союза не хочешь узнать? Как вызывали нас и спрашивали, в случае чего будешь воевать против России? Не будешь? Пошел на хер из рядов. Это тебя не интересует?

– Это, конечно, интересно, но…

– Чего «но»? Я тебе не лошадь. Не нужно мне нокать! Не был я на тех учениях, слава Богу, не был. Я в то время проверял где заложены склады оружия, боеприпасов и снаряжения разного, на случай начала гражданской войны… А ты как думал? По всей Украине, и даже на территории России, сейчас это приграничный район. Я из России вернулся как раз после того, как наши уроды проголосовали за отделение. Понял?

– Понял, – несколько разочаровано протянул я, – и, значит, об ученьях ничего не знаете?

– А что я о них мог вообще знать? – Зарудовский сморщился, прижимая правую руку к груди, закашлялся.

– Хотя бы, что за тема была у учений? – я уже понимал, что ничего он мне не скажет, что впустую я приперся сюда, но Зарудовский, откашлявшись и сплюнув на пол, стукнул ладонью по столу.

– Зарудовский знает. Зарудовский такое знает, чего тебе и не снилось! Только вот хочет Зарудовский тебе об этом говорить? Он вообще хочет что-нибудь говорит? Пошли вы все на хер, суки, Зарудовский на всех вас насрать! Слышал?

Я встал. Из всего выходило, что лучше мне уйти.

– Сидеть, – взревел Зарудовский, – сидеть!

Я автоматически подчинился. Было что-то во взгляде подполковника в отставке, заставившее меня подчиниться.

Зарудовский вскочил с места, обернулся к видавшему виды буфету и, не переставая ругаться, выгреб из ящика пачку бумаг.

– Вот смотри! – бумаги были брошены на стол, и мне еле удалось не дать им разлететься по комнате.

– Что это?

– Что это! – передразнил меня Зарудовский, – Это списки складов, которые я готовил, координаты баз, место расположения скрытых командных пунктов отрядов особого назначения. Смотри!

Я осторожно перелистал бумаги. Это да, это крепко. Аккуратно, по областям, с указанием ориентиров и особенностей местного рельефа. Мне стало интересно, я поискал Город. Да.

– Это что, возле Города все? – спросил я немного растерянно.

– А ты как думал? Ты лесопарк знаешь хорошо?

– Неплохо…

– Видел бетонированные шахты? Недостроенные?

Действительно, есть у нас в Лесопарке странные сооружения, в одно из которых я даже лазил. Квадрат десять на десять метров уходил под землю этажей на пять, вниз вела металлическая лестница, не скобы на стене, а добротная, сваренная из труб и прута. А в самом низу имелись рельсы узкоколейки, уходящие в полукруглый тоннель метра полтора в высоту.

– Это тут, рядом, – я ткнул в сторону пальцем.

– Рядом, – кивнул Зарудовский.

– Мне говорили, что это очистные сооружения…

– Очистные… Мозги очищать… Можешь верить, если хочешь.

– А что там?

– Сейчас там вода, большей частью. А должно было быть… Ученья ему подавай! – Зарудовский хрюкнул и извлек из кучи бумаг фотографию. – Смотри.

Я посмотрел. Фотография как фотография. Группа из восьми человек, офицеры. Довольные лица. Все – не ниже майора. Один полковник. И один из майоров… Я присмотрелся:

– Это вы?

– Еще можно узнать? – подполковник успокоился немного, во всяком случае, перешел на нормальный тон. – Тебя на фотографии ничего больше не заинтересовало?

Я чуть было не ляпнул, что на фотке меня вообще ничего не заинтересовало, но потом я обратил внимание на то, что некоторые из фигур были зачеркнуты. Не ручкой или карандашом, а чем-то твердым были прочерчены короткие полоски. Крест на крест, прямо по лицам.

– А это что?

– Кресты? – усмехнулся Зарудовский. – А это те, кто уже того, преставился. Царство им небесное.

Я еще раз посмотрел на снимок – пятеро были вычеркнуты. Выходило, что в живых оставались только трое: Зарудовский, полковник в центре фотографии и подполковник справа от него. Однако, смертность какая-то неестественная.

– А от чего они… умерли?

– Много знали, – зло ощерился Заврудовский.

Я вздрогнул. Сразу поверил и оттого стало зябко и неуютно:

– Как?

– Просто. Вот этот, – палец ткнулся в фотографию, – застрелился в конце августа девяносто первого. Этот – точно сам. Закрылся у себя в кабинете и засунул себе в рот ствол пистолета. Мы вошли, а вся стена забрызгана мозгами и кровью. Тут все чисто, а вот с этим, Дмитрием Корнеевым, немного хуже. Утонул следующим летом в Крыму.

Зарудовский говорил спокойно, не напрягаясь, без эмоций. Или почти без эмоций. Утонул. А следующий, оказалось, погиб в автокатастрофе. А еще один уснул и не проснулся, сердечный приступ. А еще двое, один за другим, покончили жизнь самоубийством, один в Одессе выпрыгнул из окна своей квартиры, а второй в Ростове-на-Дону открыл на кухне газ.

К девяносто шестому году в живых осталось, по словам Зарудовского, четверо.

– Трое, – поправил я, нет отводя взгляда от снимка, – было восемь, пятеро погибло.

– Было девять, ты не посчитал фотографа.

– Тоже военный?

– Гражданский. Канцелярская гнида, никто его толком не любил, но работу свою знал. Дмитрий Горяинов. Сейчас, насколько я знаю, продолжает трудиться на бумажной ниве. На новых хозяев.

– А эти?

– Полковник стал генералом. Уехал в Россию и там стал генералом. После девяносто третьего неожиданно заболел и вышел в отставку. Не поверишь, работает лесничим в Белгородской области. Километров сорок от границы. А вот этот подполковник успел получить полковника и вышел на пенсию. Живет в Киеве. Работает в какой-то фирме. Егор Степанович Никоненко. Еще вопросы есть?

У меня были еще вопросы. Один – самый важный.

– И все-таки, Иван Тихонович, тема последних командно-штабных учений Киевского военного округа?

– Ты еще не понял? – Зарудовский засмеялся. – Разработка плана действий Советских Вооруженных сил в случае оккупации территории Украины войсками потенциального противника.

«Бинго!» – восклицают в таких случаях герои американских фильмов. В смысле, попал. Не в том смысле, что влип в историю, а в том смысле, что его предположения оправдались. Угадал, другими словами. Я потер под столом от удовольствием руки.

– Получается, если я вас правильно понял, что в июле-августе девяносто первого года в Киеве рассматривались варианта разворачивания партизанской войны, силами спецвойск…

– Хрен тебе, а не партизанскую войну, – Зарудовский неожиданно скрутил здоровенную фигу и сунул мне ее под нос, – партизанской войной мы занимались само собой. Я, например, а в штабе тогда решали что-то другое. Какое-то новое мероприятие. И живым я остался, наверное, потому что не участвовал в этих учениях. Не участвовал!

Стоп, приказал я себе. Погоди! Нужно подумать немного. Я совсем сошел с ума. И только сейчас это заметил. Стало жарко. Нестерпимо жарко.

Твою мать. Сколько же раз подряд можно наступать на одни и те же грабли и лезть в дерьмо, не обращая внимание на всю вонь. Я ведь всего собираюсь немного заработать, написав книгу. Заодно мне нужно еще и самоутвердиться в собственных глазах, но это уже немного другое. В первую очередь – заработать. На хрена мне эти ученья, если из-за них погибло столько народу…

Если это правда, а подполковник запаса не пропил окончательно свои мозги.

– Чего замолчал? – осведомился с ухмылкой Зарудовский. – Страшно? А мне думаешь, не страшно? Я раз в полгода обзваниваю знакомых и узнаю, что нас остается все меньше, а, значит, и мои шансы уменьшаются. Так? А ты пришел, поболтал со мной о военных тайнах, о которых ты раньше и знать-то ничего не должен был, а потом просто так уйдешь, писать свою дерьмовую статейку?

Я точно понял, что мой собеседник двинулся крышей. Глаза его теперь светились каким-то неземным наслаждением. Радостью… Будто он болел какой-то экзотической смертельной, совершенно неизлечимой болезнью, и вдруг ему удалось заразить еще кого-то.

Есть, говорят, и такие маньяки.

– Доволен? – поинтересовался у меня Зарудовский.

– Доволен, – сцепив зубы, ответил я.

– Не свисти, доволен. Вон в краску бросило!

– Это от удовольствия. От радости. Вы мне подбросили интереснейшую тему для статьи, – я понимал, что это только жалкий лепет, но ничего не мог с собой поделать. Это была попытка самозащиты, аутогенная тренировка.

Все нормально, именно это я и искал. Только это.

Я решительно придвинул к себе листки со списками секретных объектов девятилетней давности:

– Я могу с этим внимательнее познакомиться?

– Знакомься, – милостиво разрешил Зарудовский, – здесь можешь спокойно знакомиться.

Он сидел напротив меня, и глаза его неотрывно следили за всеми моими действиями. Я постарался не обращать внимания на этот взгляд. Списки. Меня интересуют только списки.

Они, кстати, тоже почерканы. Что-то жирно обведено, что-то только подчеркнуто. Возле некоторых стоит жирный вопросительный знак.

– А это что за значки?

– Значки? Зачеркнуто то, что точно уже демонтировано и вывезено. Вопрос там, где я не знаю, что произошло. Подчеркнуто – утратило смысл… – Зарудовский говорил, не отрывая от меня взгляда неподвижных матовых глаз. Будто гипнотизировал.

– Что значит – утратило смысл?

– Не было закончено. А обведено… Это самое интересное. Это то, что до сих пор еще есть и о чем нынешние либо не знают, либо делают вид, что не знают.

– Как это может быть?

– У нас, милый мой, может быть все, что угодно. Все. Ты уж мне поверь. Бардак был такой страшный, что запросто могли потерять сотню-другую танков. Одни должны были передать для разукомплектования, а другие должны были принять, но в результате неразберихи первые приказ получили, а вторые – нет. Ты думаешь, что мы все просто горели желанием служить независимой Украине? Особенно после того, как она об нас начала вытирать ноги? Хрена вам, милые.

– Саботаж?

– А хоть и саботаж… Тебе то что?

– Ничего. Только вот вас потом убивать стали…

– А твое какое дело? – взревел неожиданно Зарудовский. – Учить меня пришел, урод? Да я тебя…

Не дожидаясь, пока хозяин дома сформулирует угрозу и примется ее осуществлять, я встал и направился к выходу, стараясь ни на что не наткнуться. Сзади что-то кричал Зарудовский, в голове стучала кровь, и в ушах начинало шуметь. Не нужно так волноваться. Не нужно. Все нормально. Замок я нашел, засов отодвинул и крючок… Крючок, тоже снял. Бежать.

Воздух на улице показался мне необычно вкусным и свежим. Дверь у меня за спиной грохнула. Черт.

Я вышел со двора, застегнулся, одел кепку. Спохватился и выключил диктофон, лежащий в кармане. Дома послушаем наш разговор еще. Или нужно перезвонить Жовнеру? Или пойти домой…

Лучше позвонить, решил я и снова отправился на переговорный пункт.

27 января 2000 года, четверг, 21 – 35, Москва.

– Вот, обрати внимание, – Виктор Николаевич указал на лист ватмана, прикрепленный к стене в конспиративной квартире, – ночью немного похудожничал. Вот результат.

Игорь Петрович подошел к стене, достал из кармана очки.

– Смотри, – Виктор Николаевич вынул из кармана ручку и стал пользоваться ею вместо указки. – Мы имеем несколько опорных точек. Венгрия, в которой все стартовало, Украина и Россия. Реально одному человеку держать под контролем все это?

– Не знаю.

– Не знаешь… Хорошо, – Виктор Николаевич потер шею, – очень хорошо. А мог ли Мазаев иметь информацию о том, кто сейчас работает в нашей конторе и даже вычислить его и провести переговоры?

– Ты о нашем видеооператоре?

– О нем. Мы ведь засекли его почти сразу, как только он собрался поставить у меня в кабинете камеру. Но ведь его не просто завербовали. На него точно вышли. И решение о передаче Сосновскому и Граббе видеокассеты было принято на месте, здесь. И быстро. Мазаев мог не успеть. По нашим данным, он из Украины не выезжал в то время.

– Подожди Виктор, все эти картинки хороши, но у меня такое чувство, что ты ищешь Врага у нас в конторе?

– А почему нет? И не отставник, выброшенный с позором, а кто-то уважаемый. И, может быть, не один… Почему, кстати, мы решили, что Враг – это только один человек? А если это группа?

– Организация внутри системы? – переспросил Игорь Петрович.

– Да.

– Извини, но у нас и так есть уже одна секретная организация. Ее создал Михаил… Или ты ее и имеешь ввиду? – Игорь Петрович несколько ошарашено посмотрел на Виктора Николаевича.

– Не знаю. Пока не знаю. Однако смущает меня еще вот что – Враг так и не нанес ни одного удара. Только угроза. Только демонстрация. Только подготовка, которую нам регулярно сдавали. В результате борьбы с Врагом мы очень неплохо подчистили наши Авгиевы конюшни. Нам даже не мешали выводить в расход особо провинившихся. Если честно, я давно не работал так свободно. Нам, во многих случаях, дали повод расправиться с теми, кого в любой другой обстановке мы не могли бы прижать как следует.

– Теперь у тебя Враг получается чуть ли не тимуровцем, взявшим на себя труд поднять на крыло стаю негодяев и заодно ткнувшим в те болевые точки, к которым мы уже начинаем привыкать.

– Ну, в тимуровстве я его не обвиняю. Не настолько наивен. А вот в том, что он держит в кармане какой-то хитрый аргумент, в этом у меня нет ни малейшего сомнения. Ни малейшего.

Виктор Николаевич спрятал в карман ручку и сел в кресло, стоявшее возле окна. Игорь Петрович еще некоторое время рассматривал схему, поцокивая языком.

– Слишком все сложно, – наконец заключил он и сел в кресло, напротив Виктора Николаевича. – Прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Прямая, а тут у тебя таких вензелей накручено!

– Накручено. У тебя есть более простое объяснение?

– Нет.

– То-то и оно.

– Но ведь со времени смерти Мазаева мы не зарегистрировали ни какого движения.

– Мы, кстати, движения Михаила и его людей тоже не зарегистрировали. А это вовсе не значит, что они перестали действовать.

– Они могут отлеживаться… Хотя, зная Михаила, в это, как раз, верится с трудом.

– Вот именно, Игорь, вот именно.

– Что ты предлагаешь?

– А я уже не то, чтобы совсем могу предлагать. Я уже не имею всей полноты власти в этой операции. Моей главной задачей теперь стало найти и уничтожить Михаила.

– Ты говорил с…

– Я говорил со всеми, с кем только можно.

– И что?

– Меня просят назвать реальный способ выполнить задачу «Армагеддона», но такой, который не был засвечен в ходе наших скачек, и такой, который не вычислили наши аналитики.

– И ты…

– И я его не нашел. Поэтому вынужден сидеть на месте и молчать.

– Давай еще раз я пущу людей по всем цепочкам? – предложил Игорь Петрович.

– Иных уж нет, а те далече. Украинцы уже не хотят с нами сотрудничать, они уже изо всех сил косятся на Запад и роют землю в предвкушении. Это, во всяком случае, так выглядит.

– У тебя есть подозрения, что это не так?

– Не знаю. Я все еще не верю в совпадения, хоть ты тресни. Хоть и не отрицаю их принципиальной возможности. Посуди сам. Только мы, наконец, нашли национальную идею, только наш народ оказался практически единым в поддержке войны в Чечне, только наши военные вошли во вкус в бряцанье оружием, как очень удачно подворачивается про-Западная Украина. Сама мысль о том, что возле самых наших границ будут стоять натовцы, не может не подстегнуть народ к осознанию себя единым целым.

– И нам подыгрывает Украина?

– Не знаю, опять таки, не знаю. Это политика, которую мы призваны обслуживать, но которая определяется не нами…

– Может быть, к сожалению? – тихо спросил Игорь Петрович.

– Другими словами, Игорь, ты сожалеешь, что мы не можем направлять и руководить?

– А ты об этом никогда не жалел?

– Хороший вопрос, Игорь, на сто баллов.

– Так все-таки?

Виктор Николаевич промолчал. Полез во внутренний карман и вытащил небольшой полиэтиленовый пакетик:

– Не поможешь мне?

– Что там?

– Недавно мне рассказали об игре, которая почему-то ускользнула от моего внимания. С громким названием «Покер на костях».

– В кубики, что ли?

– Вот, ты знаешь, а я нет.

– Давно играл.

– Правила помнишь?

– Естественно.

– Давай сыграем, хочу поставить над собой один психологический эксперимент.

– Давай я вначале листок расчерчу для записи…

29 января 2000 года, понедельник, 2-00, Киев.

Николенко Егор Степанович, полковник в отставке, обычно спал без сновидений, на здоровье не жаловался, на финансовое положение тоже. После увольнения из армии друзья помогли найти не пыльную работу, с достаточно приличным окладом.

Жил Егор Степанович вдвоем с женой, жили, по общему мнению, хорошо, часто принимали гостей и ладили с соседями. Николенко не блистал особым умом, но был всегда аккуратен, дисциплинирован и исполнителен. Это и помогало ему делать штабную карьеру в армии.

Службу свою полковник закончил в девяносто втором, когда украинскую армию чистили тщательно, и на первое место в оценке старших офицеров выдвинулись не качества служебные, а отношения к национальному вопросу. Николенко хоть и был украинцем по национальности, печали по единому и неделимому не скрывал, за что был с почетом уволен на пенсию.

Как и многие другие.

Но Егор Степанович не чувствовал себя изменником или преступником, поэтому спал крепко. Настолько крепко, что проснулся только от второго толчка в бок.

– Егор, проснись, – прошептала жена, – кто-то залез в дом.

– Куда? – не понял спросонья Никоненко.

– В дом кто-то залез. В комнате шуршит.

В спальню из коридора действительно донесся какой-то приглушенный звук, будто дерево терлось о дерево.

– Что делать? – спросила шепотом жена.

– Лежи тихо, – скомандовал Егор Степанович и осторожно, чтобы не заскрипеть пружинами, встал с кровати.

– О, Господи! – простонала жена еле слышно.

Егор Степанович наклонился и вытащил из-под кровати охотничье ружье, завернутое в старую рубаху, проверил, заряжено ли оно.

Оружие Никоненко держал под кроватью именно на такой вот случай. Полковник не собирался разрешать ворам хозяйничать в своем доме. Если понадобится, Никоненко был готов стрелять.

Он только не был готов стрелять в спину.

Выглянув в коридор, Никоненко заметив слабые отблески света в комнате. С фонариком лазят, понял Егор Степанович. Он тихонько прошел по коридору, стараясь тихо переступать босыми ногами, затаил дыхание.

В комнате звякнуло стекло, значит, чужак сейчас капается в серванте. Егор Степанович взвел курки и решительно шагнул в комнату.

– Стоять! – скомандовал Никоненко.

Если бы вор был один, то шансов у него не было. С трех метров картечью промахнуться было трудно, практически невозможно. Но полковник в отставке Никоненко не знал, что около двери стоит второй человек.

Этот человек молча взмахнул левой рукой, поднимая стволы вверх, а правой ударил. Не сильно. Без замаха. Нож вошел хозяину дома под вздох.

Егор Степанович задохнулся, ноги подогнулись. Палец непроизвольно нажал на спуск, и грохнул выстрел.

Воры метнулись к входной двери, тот, что возился возле серванта замешкался, споткнувшись о тело Никоненко, и столкнулся в коридоре с его выбежавшей из спальни женой.

Она вскрикнула, но чужая рука сдавила ей горло и ударила затылком о стену. Раз, потом еще раз. Хрустнула затылочная кость.

Никоненко не умер сразу, собрав все силы, он выбрался в коридор и дополз до тела жены, окликнул. Но она не ответила. Егор Степанович ощупал ее тело и застонал, наткнувшись пальцами на рану. Он сразу понял, что жена мертва.

Закричать не хватило силы. Только стон. Егор Степанович подумал, что скоро в их квартиру придут, что люди будут смотреть на ее мертвое тело. У Никоненко еще хватило сил, чтобы поправить на мертвой жене ночную рубаху.

Потом сердце Егора Степановича остановилось.

29 января 2000 года, суббота, 7-00, Киев.

Позавчера я позвонил Жовнеру и сообщил о своей беседе. Толик помолчал на том конце провода, а потом потребовал, чтобы я выехал в Киев немедленно. Я чуть было не согласился, потом взял себя в руки и потребовал один день на приведение в порядок личных дел.

Ночью мне снова приснился лес и запах крови, только на этот раз возле меня стоял не Зимний, а почему-то Жовнер, Михаил и Паша Ковальчук. Все остальное было обычным – листья, кровь, запах и мой беззвучный крик, и внезапное пробуждение посреди ночи. Я заставил себя снова лечь в постель, и снова – запах, кровь, крик.

Утром я предупредил Алиску, что уезжаю, мы съездили на вокзал за билет для меня. Мне удалось Алиску даже рассмешить пару раз. Это все, на что меня хватило. Алиска была рядом и словно в ста километрах. В свою личную жизнь Алиска меня пускает ровно настолько, насколько пускает и ни на миллиметр дальше.

И то, что я ее люблю вовсе ничего не меняет. Я до сих пор не уверен, что она испытывает ко мне что-то кроме дружбы. Это доводит меня до безумия, но тут я ничего не могу поделать. Я так и не научился понимать женщин. Особенно тех, кого люблю.

Мы попрощались с Алиской довольно холодно.

Дома меня ждала новость. Вернее, новость ворвалась в дом через час после моего возвращения с вокзала. Естественно, зазвонил телефон и, естественно, звонил вовсе не тот, кого я хотел бы услышать. Снова призрак из прошлого. На этот раз господин Петров.

Господин Петров очень вежливо спрашивал у меня, смогу ли я его завтра к утру принять у себя дома, а я сообщил ему, что не могу, что завтра утром планирую быть в Киеве.

– Вот и отлично, – обрадовался Петров, – там мы с вами и встретимся. На перроне, если вы не возражаете.

Я не нашел в себе сил возразить и назвал номер вагона.

И вот теперь стоял на пустом перроне и оглядывался по сторонам. Явиться ко мне должны были двое, Петров и Жовнер. Я перед отправлением поезда успел сообщить своему работодателю о странной просьбе о встрече, и тот заявил, что это ему совершенно не нравится, что он пошлет к чертовой матери любого, что разорвет вдребезги и пополам. Я решил дать ему такую возможность.

И он запаздывал своей возможностью воспользоваться. Я начал замерзать. Ночь спал плохо, хотя мой дежурный кошмар на это раз взял отгул.

О чем со мной решил переговорить Петров? Только он один из всей теплой команды персонажей моего романа еще не появлялся на горизонте. И вот, наконец.

– Извините, Александр Карлович, что опоздал, – Петров действительно выглядел немного расстроенным.

– Ничего, – проигнорировал я его протянутую руку, – я еще одного человека жду.

– А потом вы куда?

– А потом это вас не должно волновать, – окрысился я неожиданно для себя, – вы хотели со мной поговорить – говорите. И не более того. Подробнее – по повестке.

– Ладно, раз вам нравится беседовать на морозе, извольте, – Петров вытащил из карманов перчатки и натянул их на руки, – к нам вчера поступил сигнал, что некий Александр Карлович Заренко пытается копаться в старых подштанниках.

– В чьих? – тупо спросил я, лихорадочно пытаясь понять, кто мог такое сообщить. Был один кандидат…

– Вам мало своих проблем? – сердито осведомился Петров, – Вы решили заняться вопросами десятилетней давности и поперлись прямо туда, где вам быть и не следовало бы.

– Зарудовский?

– Зарудовский, Зарудовский…

– Сволочь старая, – с чувством оценил я.

– А чего вы хотели? Он, между прочим, дисциплинированно сообщает о всех попытках выйти на него и на группу, в которой он работал. Вернее, это он впервые нам сообщил. Но такая договоренность у него с нами была давно. Он вас по полной программе прокрутил? И фотография, и списки?

– Да, – кивнул я.

Ловко. Старая скотина. Это он мне вешал на уши лапшу, а потом бросился к телефону и стуканул…

– Все врал?

– Почему? Наоборот, говорил правду и только правду. Даже списки настоящие.

– А убиенные коллеги?

– А вы думали, отчего он с нами сотрудничать начал? После всех этих разборок и начал.

– Вы нашли тех, кто убивал?

– Никто не убивал, – быстро сообщил Петров с самым невозмутимым видом, – вы же сами слышали, я надеюсь, самоубийства и несчастные случаи.

Я мельком глянул Петрову через плечо и тут же отвел взгляд. На перрон как раз спускался тот самый, кто обещал разорвать Петрова вдребезги и пополам.

– Хорошо, – кивнул я, – но почему именно вам было поручено говорить со мной?

– Вы меня разочаровываете, Александр Карлович. Кому же как не мне? Как только выяснилось, что это вы…

– Хорошая память у деда.

– Профессиональная. Как только выяснилось, что это мой старый знакомый, тут же мне было поручено с вами поболтать и намекнуть, что вам нечего там делать. Не-че-го.

Мне стало легко. На душе даже потеплело. Петров собрался выкручивать мне руки. Петров собрался мне запрещать. Петров решил наступить на горло свободе слова. Мое плохое настроение наконец получило возможность персонифицировать враждебное мне мироздание. Долго-долго копилось у меня внутри раздражение, а тут очень удачно господин Петров сунулся по минному полю без миноискателя…

– Это вас так волнует? – осведомился я.

– Представьте себе…

– И что именно вас волнует? То, что человек, не находящийся на государственной службе отправляется к другому человеку, также не находящемуся на государственной службе? Я что, пересек линию поста? И вы теперь орете мне: «Стой, стрелять буду!»? Вы кто, часовой? – я улыбнулся, Боже, как я мерзко улыбнулся!

Это я не Петрову улыбнулся, и это я не Петрова посылал куда подальше от своей личной жизни. Не только Петрова. Это я и Михаилу отвечал, с его намеками о моем ничтожестве и беззащитности, это я Пашу посылал, который имел наглость привести ко мне в дом этого шпиона…

Это я себя, испуганного и дрожащего, ставил на место. Хватит.

– Вы ясно меня поняли? Хватит. Идите вы на все четыре стороны и больше не попадайтесь мне на глаза, господин Петров. И шефам своим скажите, чтобы они отцепились от меня. Я не желаю больше участвовать в ваших играх, и не собираюсь дрожать при одном только суровом взгляде дядь из ваших дерьмовых секретных организаций. Я послал Михаила, я посылаю и вас. Я не желаю… – я слишком напрягал горло и был наказан внезапным приступом кашля.

Петров воспользовался паузой:

– Это ваше право – делать то, что вам хочется. А наше право, в свою очередь, следить за тем, чтобы вы не нанесли ущерб…

– Кому? Памяти великого Советского Союза? Ведь вам должен был сообщить ваш Зарудовский, что меня интересует только один вопрос. Последние учения Киевского военного округа. И все.

– И этого достаточно. Достаточно даже того, что вы видели списки секретных объектов…

– И на них не было ни каких грифов. Ни каких. Это были не документы, а так, шпаргалки одуревшего от страха и безделья бывшего подполковника. В общем – все. Я больше не желаю с вами разговаривать. Вы свободны. Вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. Но не вздумайте больше лезть ко мне или моей семье, – после этой фразы я должен был повернуться и уйти с гордо поднятой головой, но внезапно вмешался Жовнер, маячивший все это время за спиной у Петрова:

– Привет.

– Привет, – автоматически буркнул я.

– А ты чего не здороваешься, братан? – Жовнер остановился перед Петровым, – Мы ж с тобой знакомы…

Петров побледнел. Немного, но я заметил, я отчего-то очень внимательно рассматривал его лицо. Зрачки Петрова сузились, словно попытались спрятаться в глубине глаз.

– Доброе утро…

– Так ты у нас, оказывается, мент… – как-то удовлетворенно протянул Жовнер.

– Он не мент, – поправил я, – несколько лет назад он работал в военной контрразведке.

– О, круто! Это твои ребята меня дергали, кулаком по столу лупили и угрожали. Твои?

– Вы о чем? – Петров сказал это на столько неуверенно, что мне его даже стало жалко. Я себе представить не мог, что мой работодатель сможет при первой же встрече произвести на наглого и самоуверенного контрразведчика такое сильное впечатление. Только почему при первой встрече? Жовнер сказал, что они знакомы…

– Ни о чем! Ты мне лучше скажи, с покойным Ивановым ты по работе общался? Это ты его спалил?

Петров качнулся, будто собирался попятиться, но в последнее мгновение удержался. А Жовнер продолжал давить, я не понимал как и почему стал возможным этот разговор, но то, что для Петрова он стал полной неожиданностью, и что Петров никак не может найти подходящую линию поведения, я понял сразу.

– Стой, земляк! – Жовнер хлопнул себя по бедру. – А твои начальники знали, что ты обедал вместе с Ивановичем? Знали? И что ты Ивановичу тогда такого сказал в кабаке, что он даже не доел и сорвался?

– Это не ваше дело, – и опять Петров отреагировал вяло и нелепо.

– Серьезно? – удивился Жовнер.

– Мне нужно идти…

– Правильно, и я с тобой. Вместе сходим к твоим командирам. Я, понимаешь, этот, законопослушный гражданин, и должен стукануть при случае, бдительность проявить…

– Сколько угодно!

– А что ж ты так испугался?

Точно, Петров испугался, банально испугался, словно пацан, которого застукали на горячем. Я ошалело смотрел на все происходящее. Все вдруг перемешалось в мире. Простой конкретный парень наезжает на крутого бойца невидимого фронта, а тот стоит и лепечет что-то неуверенно…

– Можете идти куда угодно и говорить кому угодно, – Петров попытался отодвинуть Жовнера в сторону, но получилось у него это слабо. Вообще не получилось.

– Стоять, – негромко скомандовал Жовнер, и Петров вдруг подчинился.

– Мне отчего-то показалось, – лицо Жовнера приобрело хищное выражение, – что нам нужно поговорить…

Петров должен был послать Жовнера, должен был угрожать ему и вообще демонстрировать свое возмущение и крутизну. Это должен был сделать тот Петров, который вел меня в девяносто пятом году через лес, настороженно оглядываясь по сторонам и держа в руках взведенный автомат. Тот Петров…

Но этот, сегодняшний Петров вдруг как-то изменился лицом и кивнул. Я не поверил своим глазам.

29 января 2000 года, суббота, 10-15, Москва.

– У нас что-то случилось? – спросил Виктор Николаевич сразу же, как только Игорь Петрович показался на пороге его кабинета.

– Да, – Игорь Петрович прошел к креслу и сел.

– Что же именно?

– Михаил попал в поле зрения моих орлов…

– Ну? – Виктор Николаевич совершенно спокойно посмотрел в глаза Игорю Петровичу.

– Я хочу слышать твое мнение.

– Поздравляю.

– И все?

– А что ты хотел от меня услышать? Я ведь тебе уже говорил – есть приказ с самого верха, я его не могу обсуждать и не могу не выполнять. Взять Михаила. Лучше живым.

Игорь Петрович слушал с каменным лицом.

– Нашли Михаила твои люди – бери. На здоровье. Михаил проиграл, мы выиграли. Такова се ля ви, как говорят французы.

– И тебя совершенно не интересует его дальнейшая судьба?

– Отчего она меня должна интересовать? Михаил взлетел слишком высоко и теперь ему предстоит попытка приземления на четыре лапы. Он знал, на что шел.

– И тем не менее…

– И, тем не менее, я не собираюсь жертвовать остатками своей карьеры для того, чтобы вытаскивать его из этого.

– Я не предлагаю вытаскивать Михаила, я хочу посоветоваться с тобой, как лучше поступить в этой ситуации.

– Хорошо, – кивнул Виктор Николаевич, – извини, сорвался. Что там у тебя?

– Михаил засветился в приграничном с Украиной районе.

– Далась ему эта Украина…

– Белгородская область. Михаил в настоящий момент находится на даче тамошнего уважаемого господина Зудина, Семена Федоровича.

– Того, что у нас проходил…

– Да, торговец оружием. Партия по «Армагеддону». Выходит, что мы не зря оставили Зудина на воле.

– Это Михаил предложил оставить его в покое.

– Правильно, Михаил, – кивнул Игорь Петрович. – Теперь, уже второй день, Михаил пользуется гостеприимством Зудина.

– Странно, – заметил Виктор Николаевич.

– Что именно?

– Странное место, странный союзник – все странное.

– Вот и я так подумал, – тихо сказал Игорь Петрович. – Очень странное.

– Будешь брать или повесишь наблюдение?

– По-хорошему, нужно повесить наблюдение. Но зная Михаила…

– Засечет.

– То-то и оно…

– Но ты ведь его как-то вычислил?

– Стукач. Банально и просто. Один из людей Зудина.

– Ты подстраховался?

– А что прикажешь делать? – с некоторым вызовом произнес Игорь Петрович.

– Такое чувство, что ты не доверял Михаилу уже давно…

Игорь Петрович промолчал.

– Тогда у тебя еще есть ко мне вопросы? – спросил Виктор Николаевич.

– Пока нет.

– Что ты решил по Михаилу?

– Подожду. И докладывать пока наверх не буду.

– Твое право.

29 января 2000 года, суббота, 11-15 по Киеву, трасса Киев – Город.

Это оказался самый короткий мой визит в столицу. И самый странный. Нелепый разговор на перроне вдруг перерос в жутковатую беседу в автомобиле Жовнера. И за рулем, кстати, сидел водитель, что несколько подняло Жовнера в моих глазах. Толик был не из тех пацанов, которые любят сидя за рулем потрепаться по мобильнику. Толик вообще произвел на меня в это утро очень сильное впечатление.

Куда-то исчезла его внешняя простоватость и даже неизбежные «типа» и «чисто» покинули его лексикон. Жовнер был собран и агрессивен.

А я был потрясен.

Петров… Раньше я его хотя бы уважал. Но вдруг оказалось, что он не просто имел какие-то темные дела с загадочным для меня Иваном Ивановичем Ивановым, но и рассказывал об этих делах первому же, кто надавил.

Или все было так серьезно для Петрова.

Из разговора я понял, что Жовнер, явившись на очередную встречу с Ивановым, увидел Петрова с ним за столом… Тьфу ты, черт. Я, как человек, склонный к писательскому труду поморщился. Среди фамилий действующих лиц не хватало только Сидорова, чтобы превратить все в фарс.

Петров не хотел, чтобы кто-либо узнал об этой встрече. Он даже был готов откровенничать с Жовнером, чтобы тот, не дай Бог…

Жовнер не лез пока в подробности отношений Петрова и Иванова, он задал несколько конкретных вопросов и получил несколько конкретных ответов.

После чего принял мгновенное решение, и машина двинулась сквозь столичную сутолоку к выезду в сторону Города.

Я сидел на переднем сидении, и мне было чертовски неудобно оглядываться назад. А после того, как Петров сообщил о некоторых интересных вещах, оглядываться мне перехотелось. Мне захотелось выйти из машины и… И сам не знаю еще чего. Спрятаться, забиться в щель, убежать…

Оказывается, Горяинов, тот, который фотографировал офицеров, был убит. Вместе с украинским контрразведчиком. Еще 24 октября. А Никоненко Егор Степанович был убит грабителями этой ночью в своей квартире, вместе с женой. Не вовремя проснулся пенсионер…

– Слышь, Саша, – хлопнул меня в этот момент по плечу Жовнер, – получается, что этот твой Зарудовский последний уцелевший…

– Получается, – выдавил я.

– Нам нужно ехать к нему. Срочно. Слышь, Саша?

– Нужно, – кивнул я. – Срочно.

– Надо было мне в разведчики идти, – засмеялся Жовнер. – А книга может крутая получится! Этот, бестселлер.

Я автоматически отметил, как точно и без ошибок произнес Жовнер это трудное для слово, подивился тому, что еще способен замечать подобную ерунду и попытался сосредоточится.

Что же это выходило? Выходило, что действительно есть нечто, способное нанести удар по всей территории Украины. И это нечто действительно достижимо. И тот самый Иванов нацеливался на это… И…

Машина остановилась на выездном блок-посту, водитель вышел разбираться с гаишником. Петров и Жовнер замолчали. Через минуту Петров подал голос снова:

– Мне нужно назад, в Киев.

– Само собой, ты ведь на службе, – согласился Жовнер неприятным тоном.

В машину вернулся водитель.

– Поехали! – приказал Жовнер.

– Мне нужно в Киев! – напомнил Петров.

– Сейчас, только вот перетрем еще пару вопросов, – пообещал Жовнер. – Смотри!

Это «смотри» Жовнер выкрикнул неожиданно и так азартно, что я тоже начал крутить головой, пытаясь рассмотреть, что же так поразило Толика. Но ничего не заметил – засыпанные снегом лесопосадки и поля.

На заднем сидении завозились, послышался глухой удар и вскрик.

Я оглянулся. Петров хрипел, откинувшись назад, а Жовненр потирал ребро правой ладони.

– Сверни куда-нибудь, – сказал Жовнер водителю и, заметив, что я на него смотрю, подмигнул, – знаешь, кого я не люблю больше ментов?

– Кого? – автоматически спросил я.

– Стукачей и продажных сук. Этот вот – продался, гад, и еще выкобенивается. Ничего, мы его скоренько.

– Что скоренько? – в тот момент я был способен только задавать тупо вопросы.

– Обработаем.

Машину несколько раз тряхнуло, когда она медленно съезжала на обочину.

– Аккуратнее, – прикрикнул на водителя Толик.

– Сейчас, – сказал водитель, и это было первым словом, которое я от него услышал за три часа.

– У тебя браслеты? – спросил Толик.

Водитель полез куда-то под сидение и выудил никелированные наручники.

– Ты чего задумал? – мне показалось, что все это мне снится.

– Ничего, поболтаем с засранцем.

Машина вломилась в какие-то кусты. Не боятся ребята поцарапать тачку, мелькнуло у меня.

Жовнер вылез из машины, вытащил за собой все еще не пришедшего в себя Петрова и усадил его на снег, спиной к дереву. Руки завел за спину и защелкнул наручники.

Я тоже вылез наружу и пожалел, что так и не собрался купить ботинки – снег сразу же набился в туфли.

– Просыпайся, бедненький, – Жовнер похлопал Петрова по щекам, – просыпайся.

Петров застонал.

Жовнер зачерпнул пригоршню снега и потер Петрову щеки:

– Просыпайся.

Петров попытался открыть глаза, веки дрогнули, приоткрывая белки глаз.

– Давай, нам некогда, – недовольным тоном сказал Жовнер, присаживаясь на корточки. – Что ту у нас в карманах? Не густо. Удостоверение и немного денег. Очнулся?

– Да, – просипел Петров.

– Вот и классно. Теперь ты нам с Сашей расскажешь, что там у вас происходит с этими полковниками и учениями.

– Я не знаю…

– Не ври. Ты, сука, корешился с Ивановым. Он зачем-то меня на книгу запустил. И Сашу вон тоже. Нас это интересует.

Меня начало поташнивать от всего этого. Слишком профессионально, привычно действовал Жовнер, и слишком беззащитным выглядел Петров. И слишком глупо выглядел я. Ни одна на свете книга не стоит такого.

– Вспоминай, что там у нас произошло? Что искал Иваныч? И что ты ему рассказывал?

– Я не… – рука Жовнера дернулась, и Петров замолчал.

– Я не буду тебя быть по лицу, я тебе дам шанс выкрутиться. Но больно тебе будет – это я тебе обещаю.

– Толик, – окликнул я его, – Толик!

– Не мешай.

– Ну хоть вы ему скажите, – взгляд Петрова остановился на мне, – вы же сейчас…

– Мы сейчас займемся тобой немного конкретнее, – сообщил Жовнер, – ты знаешь, как жлобы не хотят бабок отдавать? И те быстро соглашаются. Очень быстро. Даю тебе последнюю возможность.

– Да зачем вам это?

– Я бабки уже вложил в дело. И я не хочу их терять. Кроме того, тут пахнет конкретными деньгами.

– Вы что, не поняли? Вам нагрузил Иванов, ему нужно было, чтобы вы…

– А мне плевать. Кем бы он ни был, мысль он подкинул неплохую. И я не хочу тут лохануться.

– Ты лоханулся, когда вообще с этим завязался! – выкрикнул Петров.

– Все мы лоханулись, милый, – Жовнер расстегнул на Петрове пальто, пиджак и рубашку, – извини, маечку мы твою порвем.

Звук рвущейся ткани.

Я отвернулся.

– Не решился еще?

– Я ничего…

– И ладно, – почти ласково сказал Жовнер, – и хорошо. Ты, наверное, боль хорошо переносишь, раз такой смелый. Проверим.

– Толик, – оборачиваясь, сказал я.

– Рот закрой, – Жовнер, не торопясь и не отрывая взгляда от лица Петрова, вынул из кармана зажигалку – тускло блестящий прямоугольник, – как думаешь, ты вытерпишь, когда кожа пузырями пойдет? Или до черного мяса дотянешь?

Петров не сводил взгляда с огня, как зачарованный. На лице его выступил пот, я видел, как скатилась капля по виску.

– Стоит это того, майор? Или не стоило тебе завязываться с врагом нашего славного государства? Нес бы свою службу и все.

Огонь зажигалки приблизился к открытой груди Петрова.

– Убери огонь, – попросил Петров.

– Не нравится? Уберу. Его ведь и вернуть можно легко.

– Не нужно.

– Хорошо, – огонек погас, и зажигалка исчезла в кармане. – Слушаю. Иди ближе, Сашок.

Я подошел.

– Возьми там блокнот, ручку, может чего записать придется, – посоветовал Жовнер.

– У меня есть диктофон.

– Включай, послушаем страшные государственные тайны.

29 января 2000 года, суббота, 13-00 по Москве, Белгородская область.

Михаил налил себе еще молока в большую глиняную чашку, отпил:

– Хорошо. Спокойно и тихо.

– Спокойно, – неодобрительно подтвердил Ковальчук.

– Что говорит хозяин?

– Ничего хозяин не говорит. Ходит по дому и боится. Он даже похудел немного.

– Бедняга. Опасный это бизнес, оружием торговать. Тебе налить молока? У Семена Федоровича оказалось вполне приличное подсобное хозяйство.

– Вполне приличные «шестерки»…

Михаил засмеялся:

– У Ивана не было выбора. С одной стороны, с нашими службами не поспоришь, с другой стороны – шефа подвести – себе дороже. Как бы то ни было, нас он Игорю Петровичу заложил. И нам теперь только остается ждать, когда он начнет действовать. Какие-то туристы уже приехали в соседнюю деревню, ходят по лесу на лыжах, но самогона не пьют.

Ковальчук кивнул.

– И с хозяином нам повезло, – продолжил Михаил, – можно установить кордоны, отсевать посторонних, и никто не удивится, Семен Федорович Зудин в этих местах царь и бог. Хорошо…

– А если Игорь Петрович начет действовать раньше, чем…

– Значит, я ошибся. Придется уходить и прятаться.

– Рискуем…

– Паша, мы это уже обсуждали.

– Обсуждали.

– И хватит об этом. Если Игорь Петрович начнет действовать, мы будем предупреждены.

– Сложно все это слишком.

– Ничего, скоро полегчает. Скоро совсем полегчает. С Киевом ты связывался?

– Да.

– Ничего нового?

– Все по плану. Даже странно.

– Странно. Странно – не то слово. Все точно, – Михаил поднял указательный палец, – и так должно быть.

Ковальчук стукнул кулаком правой руки по ладони левой.

– Спокойно, майор, – снова засмеялся Михаил, – еще сутки.

– Как по плану?

– Все строго по плану, – подтвердил Михаил.

29 января 2000 года, суббота,13-00 по Киеву, трасса Киев – Город.

Я не поверил. Я не захотел поверить тому, что рассказал Петров. Черт с ним, с предательством и продажностью, все мы продажны. Одни продаются мелко и вульгарно, другие с чувством и размахом. Я не захотел поверить…

Нет, я поверил, не хотел, но все равно поверил. Такое Петров не мог соврать. Не мог сходу придумать.

Даже Жовнер, мне кажется, опешил. По мере того, как Петров говорил, выражение лица Жовнера менялось, он несколько раз оглянулся на меня, словно проверяя, слышу я тоже самое или это мерещится ему одному.

– И где этот пульт? – спросил Жовнер, когда Петров закончил свой рассказ.

– Не знаю.

– Точно?

– Не знаю я. Эту информацию я получил из материалов, которые покойный Горяинов не успел передать своему начальству, как я понимаю, Ивану Ивановичу.

– Кто может знать?

– Угадай с трех попыток.

– Поехали, – Жовнер выпрямился.

– Куда? – спросил я.

– К друзану твоему, как там его, Зарудовскому.

– Думаешь, он знает?

– Если бы знал, подох бы давно. Он может знать, где генерал живет.

– Генерал? – не сразу понял я.

Действительно, не так много у меня знакомых генералов. И не так много генералов на свете, вышедших на пенсию и ставших лесничим.

– Толик, – спросил, – ты уверен, что нам стоит лезть в это дело глубже?

– А ты хочешь съехать с базара?

– Не знаю, – честно признался я.

– Не думаешь, что обо всем этом стоит рассказать?

– А кто нам поверит?

Жовнер засмеялся:

– Поверят, будь уверен. Сейчас верят в любое дерьмо, лишь бы его можно было повесить на Россию. А если мы еще и докажем это… Будь спок, мы еще и бабок заработаем. Найдем пульт, и тут же все получится.

Хочешь прославиться?

– Не в этом дело…

– А хочешь, чтобы эту штуку отключили? Чтобы убрали ее, к чертовой матери? Хочешь? – Жовнер потер руки.

– У тебя башню клинит, – сказал я.

– Может быть, ног я линкор, одну башню заклинит – еще пять останется. Я тут чую бабки – и меня никто не остановит. Лучше, конечно, с тобой, нет, найму кого-нибудь. Давай живее, Саша.

– А Петров?

– А Петров с нами поедет до Города. Чтобы ему в голову не пришло еще раз продать. Нас, например. Поехали?

– Поехали, – словно загипнотизированный согласился я.

И мы поехали.

Водитель получил приказ, машина, выбравшись на трассу, рванула так, что я старался не смотреть на спидометр.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточится.

Я был чертовски близок к разгадке. Действительно, они тогда решили заложить мину, действительно они были готовы ее подорвать. И пульт управления, как это ни смешно, находился действительно в Белгородской области.

Заряд тоже был на территории России. Небольшой аккуратный ядерный заряд. На большой глубине. В случае подрыва наверх не вырывалось ни рентгена. Только ударная волна. Наверху даже и не тряхнет. Разве что немного.

Я никогда не верил в тектоническое оружие, в невероятной силы ударные волны, сметающие на своем пути все и вся. Слишком это фантастично.

Я даже читал о советских ядерных устройствах, разложенных подводными лодками вдоль тихоокеанского побережья США. Подразумевалось, что, взорвавшись, они вызовут цунами, и океанские волны сметут империалистов с лица земли, километров до пятисот в глубь территории. Я тогда потешился, иронизируя.

Все оказалось проще. Значительно проще. И страшнее.

Да, глубинный взрыв. Ударная волна, направленная вдоль Днепра, слабая, по сравнению с землетрясениями, но достаточная, чтобы вызвать в днепровских водохранилищах цунами. Небольшие по океанским меркам, но вполне достаточные, чтобы снести плотины, одну за одной.

А дальше все сделает волна.

Дома и люди. Люди и города. Один за одним, но так, что никто не успеет даже провести эвакуацию. Киев, Днепропетровск, Запорожье.

А потом в дело вступят побочные факторы. Атомные электростанции, попавшие в зону затопления, химические комбинаты, заводы. СДЯВ, вспомнил я, список сильнодействующих ядовитых веществ. В каждом городе. Хлор, амиак, кислоты. Взрывы, выбросы газа.

И каждая катастрофа вызывает новую. И каждая смерть порождает новые смерти.

В девяносто первом году генералы прекратили ученья, решив, что дальнейший подсчет потерь среди гражданского населения учету не поддается. Миллионы утонувших, погибших, задохнувшихся и облученных. Армия потенциального противника, погибающая на захваченной территории. Красиво и изящно.

У меня комок подступил к горлу.

Вот так просто. Очень просто.

Мы жили, о чем-то мечтали, а за нас уже все было решено. Уже была вырыта шахта, уже подготовлен бункер и установлена та самая кнопка. И нужно было только ее нажать.

Украина выходила из состава Союза, а заряд все лежал? Мы заявляли о своей дружбе с НАТО, а кто-то на российской территории мог просто нажать на кнопку и превратить нас в пустыню. Не ракетой, не толпами танков, а простым небольшим землетрясением.

Господи, да ведь их даже толком не обвинишь. Взрыв был бы произведен на собственной территории, без выбросов радиации.

Я открыл глаза. Дорога неслась к нам навстречу. Так можно вылететь с трассы.

Я представил себе, как машина слетает с дороги, переворачивается насколько раз, скрежеща металлом. Удар.

Я вздрогнул.

Оставался еще шанс. Небольшой. Мы приезжаем к подполковнику, и выясняется, что заряда уже давно нет. Что его давно демонтировали. И все, можно спокойно…

Что спокойно? Что? Жить? А если заряд все еще там? Хорошо, мы раскручиваем Зарудовского, он дает нам координаты таинственного генерала. Дальше что? Я оглянулся и посмотрел на Жовнера.

Мы сразу начнем кричать о происшедшем? Имея только слова отставника и фотографию, на которой ногтем зачеркнуты лица? Бред.

На такой скорости мы или окажемся достаточно быстро в Городе, или на обочине.

Я снова закрыл глаза.

29 января 2000 года, суббота, 14-00, Москва.

– Нам нужно немедленно выезжать, – сказал Виктор Николаевич.

– Что случилось?

– Мне только что позвонил Михаил.

– Что?

– Представь себе. Он просит немедленно встретиться с ним, сразу же назвал адрес. У Зудина.

– Так, – Игорь Петрович поправил галстук, – а что именно случилось?

– Он пока не сказал. Это связано с «Армагеддоном» и Врагом. Он утверждает, что у него есть выход на Врага. И что в течение нескольких часов все решится.

– Нужно ехать.

– Лететь, – поправил его Виктор Николаевич, – я уже договорился о самолете.

– Брать группу?

– Да. Я не уверен в тех, кто работал там с Михаилом.

– У меня уже есть там, на месте, пятеро, – напомнил Игорь Петрович.

– Возьми еще.

– Хорошо. Через сколько вылет?

– Все зависит от тебя. Сколько тебе понадобится времени на подготовку?

– Два часа, – задумавшись на секунду, ответил Игорь Петрович.

29 января 2000 года, 23-00 по Киеву, Город.

Дверь в дом пришлось сломать. Зарудовский отказался открывать, но Жовнера это не могло остановить.

Подполковник попытался забаррикадироваться в комнате, но не смог сдвинуть шкаф. Зато вытащил из-под дивана топор и попытался ударить Жовнира.

– Прекрати, идиот старый, – Толик отшвырнул Зарудовского на диван, а топор отбросил в сторону. Оглушительно зазвенело бьющееся стекло – топор угодил в буфет.

– Ты что же это творишь? – Зарудовский попытался вскочить с дивана, но толчком был опрокинут назад.

– Сидеть.

– Сижу! Дальше что?

– Ты зачем на порядочных людей стучишь, крыса старая? – поинтересовался Жовнер.

– На этого, что ли? – Зарудовский быстро глянул на меня. – Где ты порядочного журналиста видел?

– А стучать – порядочно?

– Ни хрена я не стучал. Я договор заключил…

– Тебя оставляют живым, а ты им за это сообщишь, если кто полезет в вашу группу? – уточнил Жовнер.

– А тебе что?

– Ничего. Твои друзаны тебе сказали, что еще двоих ваших порешили.

Лицо Зарудовского вытянулось и посерело. Разом, будто его кто пылью припорошил. Кадык дернулся:

– Кого?

– Обоих киевлян.

Зарудовский что-то прошептал белыми губами.

– Одного еще осенью, а второго – прошлой ночью. Могли ведь и с тебя начать. Как ты еще жив?

Зарудовский молчал.

– Жить хочешь? – спросил Жовнер.

Ответа нет.

– Я тебя спрашиваю, хрен отмороженный, жить хочешь?

– А кто ж не хочет?

– Нам нужен адрес генерала.

– Какого?

– Лесника, твою мать.

– Лесника… А, Григория… – лицо Зарудовского немного просветлело.

– Григория, не Григория. Какая разница. Того, что стал лесником. Последнего из вашей группы.

Зарудовский почесал небритую щеку:

– А чего я это вам должен верить?

– А потому, что мы сейчас уйдем отсюда, а ты останешься. Один. И я не уверен, что ты долго проживешь после этого. Думай быстрее.

Легко Жовнеру говорить. Меня никто не тычет в спину, не подгоняет, а быстрее думать я не могу. Я даже медленно думаю с трудом. У меня перед глазами все время встает одна и та же картина – масса ледяной воды обрушивается на дома, грохот, звон, крики гибнущих людей.

– А так я что, с вами поеду?

– Да, с нами. Одевайся, бери паспорт. Нам некогда.

– Куда торопиться?

– Не куда, а от кого, придурок старый.

Зарудовский встал с дивана, замер. Облизал губы.

– Ну, давай, дед!

– Не поеду я. Адрес дам, а сам не поеду. Слышишь? Надоело мне бегать. Вы из меня крысу сделали. Хватит. Забери… – Зарудовский открыл дверцу буфета, вынул оттуда записную книжку, – сейчас.

Он быстро нашел нужный листок, выдрал его и протянул Жовнеру:

– Держи. Только с вами генерал разговаривать не станет.

– Станет, станет, – пообещал Жовнер.

– Тогда пошли отсюда! Вон! Оба!

– Пошли, Санек! – Жовнир тронул меня за плечо.

– Сейчас, – кивнул я, – а в ваших списках нет координат места, где сейчас лесником работает генерал?

– В каких списках? – Зарудовский посмотрел на меня так, будто и не показывал мне позавчера тех почерканных листков.

– Пошли, Санек, нам нужно торопиться, – снова окликнул меня Жовнер.

30 января 2000 года, воскресенье, 1-30 по Москве, Белгородская область.

На крыльце гостей встретил Ковальчук.

Игорь Петрович поднялся по ступенькам вслед за Виктором Николаевичем, неодобрительно покосившись на силуэты охранников Зудина.

– Водитель ваш пусть тоже заходит, – посоветовал Ковальчук, – у нас разговор получится долгий.

– Алексеев, – окликнул Игорь Петрович водителя, – заходи в дом.

Машина была с Белгородскими номерами, – ее одолжили у местных коллег. Сергей Алексеев захлопнул за собой дверцу и тоже поднялся на крыльцо.

Что-то начальство сильно меня выделяет из остальных, подумал Алексеев, не к добру.

– Подождешь нас… – Игорь Петрович оглянулся на Ковальчука.

– В холле, на первом этаже. Там же и покормят.

Виктор Николаевич подождал Игоря Петровича перед лестницей на второй этаж.

– Михаил на втором этаже, – сказал Ковальчук, – поднимайтесь.

– Похоже, Михаил чувствует себя совершенно уверенно, – заметил Виктор Николаевич.

– И ведет себя как большой начальник, – дополнил Игорь Петрович.

Михаил как раз говорил по телефону. Указал, не отрываясь от трубки, рукой на глубокие кожаные кресла.

– Да, понял. Сколько? Пропустить. Спокойно пропустить. Хвост не вешать. Все нормально. До связи, – Михаил спрятал сотовый телефон в карман и, наконец, встал. – Извините, что не встретил. Срочный звонок.

Михаил обошел стол, пожал поочередно обоим гостям руки и тоже сел в кресло:

– Как добрались?

– Можно без лирики, – Игорь Петрович расстегнул пальто, – ближе к делу.

– Хорошо, – кивнул Михаил, – к делу так к делу.

Он опустил руку за кресло и жестом фокусника достал две пластиковые папки. Подал их Виктору Николаевичу и Игорю Петровичу.

– Что это? – взвесил на руке папку Игорь Петрович.

– Это как раз то, что искал Враг. Средство для «Армагеддона».

– Вы уверены?

– Ознакомьтесь сами. У нас еще есть немного времени.

– До чего? – спросил Игорь Петрович.

– Я потом скажу. Время еще есть, читайте.

30 января 2000 года, воскресенье, 0-30 по Киеву, Город.

Иван Тихонович Зарудовский, услышав стук в дверь, из-за стола не встал, просто крикнул, что дверь не заперта.

Кто-то вошел. Иван Тихонович не стал вглядываться в сумрак проходной комнаты. Он и так знал кто это.

Вошедший остановился на пороге, осмотрел комнату:

– Были проблемы?

– Ничего, – усмехнулся Зарудовский, – так, посуду немного на счастье побили.

– Это хорошо, – сказал гость.

– Хорошо, – согласился и Зарудовский. – Налить водочки?

– Спасибо, не нужно.

– Служба, – сочувственно произнес Зарудовский.

Гость чуть улыбнулся.

– Что дальше делать? – спросил Иван Тихонович.

– В общем, все, – ответил гость.

– За тем и приходил?

– В общем, да.

– Понятно, – подполковник поправил воротник старого свитера, – почему не сказал, что тех двоих убили?

– Кого?

– Не знал, выходит…

– Не знал.

– А если бы знал, сказал?

– Нет. Без приказа – нет.

– И без приказа не пришел бы?

– Вы все великолепно понимаете, Иван Тихонович.

– Вот то-то и оно, что понимаю, – Зарудовский невесело улыбнулся, – поздно уже.

– Поздно.

– Я провожу тебя до двери, – сказал Зарудовский.

– Хорошо, – гость отошел в сторону, пропуская хозяина вперед.

– Ты только не очень больно, – успел сказать Зарудовский.

Нож бесшумно вошел ему слева под ребро.

30 января 2000 года, воскресенье, 2-00 по Москве, Белгородская область.

Таможню мы пересекли неожиданно быстро, водитель Жовнера о чем-то пошептался с официальными лицами, и через пять минут мы уже въехали на территорию России. На Российской таможне все также решилось очень быстро.

– Главное, это знать правила игры, – назидательно сообщил мне Жовнер. – Таможенники и пограничники играют по правилам. Все чисто и аккуратно. Уважаю.

Из бардачка была извлечена карта. Водитель мельком глянул на точку, которую ему указал Толик, кивнул.

– Вот тут притормози, – приказал Жовнер водителю, когда мы отъехали километров на пятнадцать от таможни.

Машина остановилась.

– Здесь наши пути-дороги расходятся, уважаемый господин Петров. Прошу покинуть транспорт. Теперь можете стучать своему начальству сколько влезет. Хотя я подозреваю, что вам в этом нет особой выгоды.

Я не стал оглядываться, когда Петров выбрался из машины, я не хотел видеть его в этот момент. Об него разве что не вытерли ноги.

– Теперь нанесем визит генералу, – сказал Жовнер.

– Визит?

– Конечно, мы же хотели с ним пообщаться.

Хорошая мысль, пообщаться с генералом, который вот уже почти десять лет сидит на кнопке, способной отправить на тот свет миллионы ни в чем не повинных украинцев. Что мы ему скажем? И что он скажет нам? Что?

Но Толику о своих сомнениях я не сказал. Сегодня просто день метаморфоз. Превратившийся в слизняка майор Петров, и новый украинец, все больше и больше начинающий напоминать своими повадками Джеймса Бонда.

Мой организм выбросил очередной финт, спасая меня от безумия. Все происходящее просто не касалось меня. Это шло мимо, предоставляя мне возможность рассматривать происходящее. Просто рассматривать. Просто быть зрителем.

Я ведь даже не попытался вмешаться во все происходящее. Если бы сейчас, вместо того, чтобы оставить Петрова на темной трассе, Жовнер просто выстрелил бы ему в голову, я бы не испугался. Я бы просто смотрел на это и все.

Чертовски болела голова. И начинался озноб.

30 января 2000 года, воскресенье, 1-30 по Москве, Белгородская область.

Виктор Николаевич закончил читать первым. Лицо его оставалось непроницаемым, когда он закрыл папку. Михаил не сводил глаз с Игоря Петровича.

– Вы давно получили эту информацию? – Игорь Петрович спросил, даже еще не подняв глаз от папки.

– Некоторое время назад, – невозмутимо ответил Михаил.

– Почему вы не сообщили этого нам сразу?

– Извините, Игорь Петрович, но к тому моменту я уже был вне игры. К тому же, исходя из официальной версии, на сколько я знаю, Враг уже повержен, и нам это ничем не угрожает.

– Враг повержен, – повторил за Михаилом Игорь Петрович, – а сейчас ваше мнение изменилось?

– Я же сказал, по официальной версии. Я никогда особо не преклонялся перед официальными версиями и мнениями. Эгоист, извините.

– И что же конкретно вас подтолкнуло именно сейчас?

– Некоторое изменение обстановки.

Игорь Петрович поглядел на Виктора Николаевича, который, казалось, дремлет, откинувшись в кресле.

– Что конкретно?

– Конкретно? Хорошо, конкретно, – Михаил потер руки. – После того, как Мазаев покончил с собой, все как-то разом затихло. Архивы были доставлены в Москву. После того, естественно, как они были скопированы в Киеве. Прекратилась суета с покупкой журналистов, перестали идти через границу партии оружия и фальшивых денег. Мы вычистили наши тылы и получили массу аргументов для бесед со слишком самостоятельными и независимыми индивидуумами. И все это благодаря тому, что мы боролись с Врагом.

Михаил развел руками, словно демонстрируя, как все боролись с Врагом.

– И что же дальше? – спросил Михаил сам себя?

– Действительно, что? – спросил неожиданно в тон ему Виктор Николаевич.

– Мазаев все время провел в Украине. Все время с сентября прошлого года. Это значило, что он не мог координировать действий на нашей территории. Он был слишком занят в Украине. И вообще, в Украине он не был бестелесным призраком, он очень активно маячил – полная противоположность российскому поведению Врага.

– Мы уже обсуждали это, можете не развивать дальше, – произнес Игорь Петрович.

– Серьезно? – обрадовался Михаил. – Это значительно упрощает мою задачу. После того, как похоронили Мазаева, в Украине тоже приступили к очистке. Им тоже было чем заняться. А у меня возникло вдруг много свободного времени. И я стал изучать то, что пытался получить Враг от нашего законсервированного агента, Горяинова. Вернее, что он пытался получить от него.

– И что же? – заинтересованно спросил Игорь Петрович.

– Именно информацию о последних учениях Киевского военного округа. Как вы думаете, зачем ему это было нужно?

– Не знаю.

– Опять странно, российский Враг ведет себе широко, глобально, готовится к масштабным операциям, но в результате так ничего и не проводит, а украинский – наоборот, потихоньку, полегоньку, но так, чтобы одной кнопкой можно было решить все.

– Чушь, – вырвалось у Игоря Петровича.

30 января 2000 года, воскресенье, 2-05 по Москве, Белгородская область.

– Вот и приехали, – сообщил Жовнер.

– Где дом, – спросил я.

– До дома еще с километр, если верить карте и координатам Зарудовского, – ответил Жовнер.

– Что будем делать?

– Пойдем, прогуляемся, – засмеялся Жовнер, – у меня уже ноги бубликом завязались, нужно размять.

Я молча выбрался из машины. Я последнее время только и делаю, что по команде покидаю автотранспорт, или снова залажу в него. И еще я присутствую при избиениях. И еще я никак не могу справиться с ознобом и ужасом, который у меня вызывает только одна мысль о том, ради чего мы приехали сюда. Нельзя закрывать глаза.

Снова в мозг хлынет ледяная вода, снова на меня обрушатся крики гибнущих людей, снова облака ядовитого пара…

– Пошли, – сказал Жовнер.

Он уже стоял возле меня, держа в одной руке фонарь, а в другой объемистую сумку. Мимо меня легко прошел водитель, с такой же сумкой в руках.

– Откуда багаж? – вяло удивился я.

– Да какая разница, – отрезал Жовнер, – ты лучше подумай, что сейчас произойдет.

– А что произойдет? – спросил я вдогонку удаляющемуся Жовнеру.

– Мы с тобой спасем родную страну, что может быть почетнее.

Я двинулся следом. Странным голосом сказал это Жовнер, будто действительно испытывает восторг этот замечательный представитель украинской финансовой интеллигенции. Только вот по какому поводу.

Дорогу замело. Я проваливался почти по колено, опасаясь, что потеряю туфли. В них уже было мокро и холодно. Хорошо еще, что стих ветер, и снежинки плавно опускались вниз, а не били в лицо.

Я зацепился за что-то ногой и упал. Медленно встал, стараясь ругаться не очень громко. Оглянулся. Что-то там мелькнуло за деревьями. Вроде бы как отсвет фар. Кого-то еще принесло в это глухоманье.

Дом лесника оказался вдруг совсем рядом, я чуть не налетел на забор. Зазвенела цепью собака, залаяла. Судя по голосу – здоровая собака, большая и недобрая.

Жовнер потряс калитку, собака залаяла громче. Я смутно видел силуэты попутчиков на фоне снега и припорошенных деревьев. Фонари они почему-то выключили.

Собака просто зашлась лаем, когда Жовнер снова ударил в калитку.

В одном из окон дома зажегся свет, открылась дверь и на пороге, на фоне желтого прямоугольника двери возникла человеческая фигура.

– Кто там? – властным голосом спросил человек.

– Мы от Зарудовского Ивана Тихоновича, – крикнул Жовнер, стараясь перекрыть собачий лай.

– Вулкан, молчать, – прикрикнул на пса хозяин и спустился с крыльца, – чего среди ночи?

– Да мы выехали рано, машина полетела в десяти километрах отсюда. Чуть дуба не врезали.

– Ладно, сейчас.

Я услышал, как скрипнул под ногами снег, как лязгнул засов:

– Проходите. Сколько вас?

– Трое, – странным голосом ответил Жовнер.

В этот момент мне показалось, что сзади, у меня за спиной послышался шорох, я оглянулся. Кусок темноты рванулся вдруг ко мне навстречу. Удар, и я потерял сознание.

30 января 2000 года, воскресенье, 3-00 по Москве, Белгородская область.

– Почему чушь? – Быстро переспросил Михаил.

– Потому, что чушь. Как вы до сих пор не поняли… – Игорь Петрович оперся о подлокотники, будто собирался вставать, но передумал.

– А что мы должны были понять?

– Ничего, потом, заканчивайте свое выступление, а потом мы все это обсудим, – отрезал Игорь Петрович.

– Как скажете. В принципе, мы были готовы к такому развитию событий. Мы застолбили несколько контрольных точек, на всякий случай.

– Что именно? – поинтересовался Виктор Николаевич. – А то вы как-то невнятно сообщили нам о получении документов, подготовленных Горяиновым.

– Петров, – просто сказал Михаил, – майор украинской военной контрразведки.

– Он что, работал на вас? – спросил Игорь Петрович.

– Официально он работал с нами в контакте. Неофициально он входил в мою структуру. И мы надеялись, что Враг попытается вступить с ним в контакт.

– Почему?

– А он у нас играл роль продажного работника. Неплохо, между прочим, играл. Нам пришлось постараться, но так или иначе к нему обратились. Лично Иван Иванович Иванов. Вас это удивляет, Игорь Петрович?

– Почему меня это должно удивлять?

– Вы выглядите немного растерянным.

– Я выгляжу немного уставшим.

– Извините. Итак, Сережа Петров свою задачу выполнил. Он передал Иванову нужную информацию. О группе, которая готовила тектонический удар. Не всю, мы убрали конкретику. Только информация о том, что было, что изучалось на последних командно-штабных учениях округа и источник, наш источник, через который могла бы поступить более конкретная информация.

– А потом начались чудеса, – подсказал Виктор Николаевич.

– Что?

– Ну, сейчас уместно прозвучало бы высказывание, начинающееся с этой фразы.

– А потом начались чудеса. При изучении данных, захваченных в архивах Мозаева, вдруг обнаружилась лакуна. Не было ничего об ученьях. Ничего. И я сделал вывод, что гонки продолжаются. Что кто-то будет продолжать пробираться к заветной кнопке. Ему только нужно будет помочь.

А потом взять на финише.

– И это будет Враг? – скептически поинтересовался Игорь Петрович.

– Это будет человек, который выведет нас на агрессивную ипостась Врага, – спокойно сказал Михаил, – мы решим таким образом сразу несколько проблем. Вычислим Врага, ликвидируем угрозу, выясним, как еще можно выйти на секретный объект и перекроем возможные каналы утечки информации.

– И вы хотите сказать, что именно сейчас все так и происходит?

– Да, Игорь Петрович, именно так и происходит. Сейчас, сию минуту, Враг использует ничего не подозревающих исполнителей для глубокой разведки. Талантливо, между прочим, использует, в темную. Но один из этих людей – подставлен ему нами. И Враг даже не подозревает, что как только он попробует нанести удар, он будет взят.

– И вы в этом уверенны?

– Да, Игорь Петрович.

– Кто же в настоящий момент ведет разведку?

– Александр Заренко.

– Все тот же Александр Заренко, неистребимый журналист!

– Да, он продолжает думать, что все еще пишет книгу. Накапливает для нее материалы.

– А на самом деле?

– На самом деле он прошел по проложенной для него нами дорожке и провел с собой еще одну подставную фигуру. На этот раз подстава от Врага. Еще один умник, думающий сделать бизнес на издании книги Заренко.

– Что? – выражение лица Игоря Петровича изменилось.

– Как что? – Михаил немного растерялся от неожиданной реакции Игоря Петровича. – Вспомните, в вариант информационной войны входили и книжные проекты. Заренко…

– Я помню, – оборвал Михаила Игорь Петрович, – вы сказали, что кто-то собирается все-таки издать книгу.

– Не кто-то, а тот же самый, что и первоначально. Анатолий Жовнер, предприниматель. Мы, честно говоря, не особо на него рассчитывали, когда последний раз беседовали с Заренко. Нам нужно было его разозлить, чтобы он сам захотел докопаться до всего, а потом, после того, как Враг снова выйдет на Петрова, или на наш запасной канал, перенацелить его на Заренко. Со всех точек зрения, использование дважды засвеченного журналиста выглядит абсурдно, а оттого привлекательно. Но оказалось, что Враг принял такое же решение. Он подтолкнул Жовнера. И тот вернулся к своему издательскому проекту.

– Кто его подтолкнул? – тихо спросил Игорь Петрович.

– Я думаю, что вы, – просто ответил Михаил.

– Я?

– Вы. Ведь это вы – Враг. Это к вам должна была поступить информация о пульте. Поэтому я и попросил Виктора Николаевича привезти вас сюда.

Игорь Петрович не ответил. Он потер лоб, медленно открыл глаза:

– У вас есть какие-то доказательства? Подпорки для подозрения?

– Будут. Скоро будут.

– Вы слишком самонадеянны, Михаил. Вам кажется, что стоит вам… Стоп, вы сказали, что в это самое время эти двое, Заренко и Жовнер…

– Ну да, они сейчас должны топтаться вокруг объекта. Мы даже просили Минобороны не трогать их. Пусть спокойно уйдут, передадут информацию…

– Идиот, – взорвался Игорь Петрович, вскакивая, – решил психологические фокусы устраивать?

– Да что случилось?

– Немедленно свяжитесь с объектом, объявите тревогу, пусть они там стреляют на поражение! Живее!

– Вы объясните…

– Разведки не будет. Вы все правильно рассудили, только не поняли главного. Да, я все это организовал. Весь «Армагеддон». Только я не планировал такой катастрофы. У меня было два непосредственных помощника: Мазаев и Ртищев. И я до этой минуты не предполагал, что задумал Ртищев.

– Кто такой Ртищев?

– Да Жовнер это, понятно? Быстрее свяжитесь с охраной.

30 января 2000 года, воскресенье, 6-00 по Москве, Белгородская область, бункер.

Очень неудобно лежать на полу, со скованными за спиной руками. Очень неудобно и очень больно. Но никто не стал у меня спрашивать, удобно мне или нет, меня просто бросили в угол, за пульт и вроде бы обо мне забыли.

Болела голова. Не привычной болью повышенного давления, ввинчивающейся болью приступа, а старой доброй болью от ушиба. Меня здорово приложили по голове там, возле забора. Пришел я в себя быстро, но помогло это мне не очень сильно. Самое важное я пропустил.

Или я пропустил не самое важное, я пропустил только начало представления.

Очнулся я уже в бункере. В настоящем добротном бункере, с небелеными бетонными стенами и потолком, забранными в сетку фонарями и черными кабелями под потолком и по стенам.

И пультом. Я не смог рассмотреть пульта, мне был виден только его бок. И еще было холодно. Брюки и туфли промокли от того, что я лежал в снегу, и холодный бетон живенько вытягивал из меня тепло.

Что случилось? Где Жовнер? И как сильно я влип? И во что? Может быть, нас просто повязала охрана бункера? Ведь подобные объекты должны охранять. И надежно охранять. Не может же просто так группа бездельников припереться к пульту управления ядерным зарядом? Или может?

Я попытался сесть и сразу понял, что ударили меня сильно. Боль заставила меня скрипнуть зубами. Сел. Теперь пошевелить пальцами, у меня возникло подозрение, что пальцами своими я управлять не смогу, во всяком случае, я их не чувствовал. Не чувствовал совершенно.

Захотелось заплакать. Стыдно, сказал я себе, стыдно такому здоровому мужику плакать. Крепись, Саша, сейчас появится начальство, и я смогу потребовать украинского консула. А потом консул придет и на руках…

Кто-то пробежал мимо меня. В комбинезоне, покрытом бело-голубыми камуфляжными пятнами. И, кажется, с автоматом в руках.

Раздался какой-то крик. Вроде бы команда. Значит, напомнил я себе, есть и тот, кто уполномочен отдавать команды. Командир.

И вот этот командир… Я продолжал разговаривать с собой, пытаясь встать. Мне помогала стена и злость, а мешали страшная головная боль, тошнота и наручники на руках. Кстати, от неудобной позы ноги тоже затекли и подчинялись неуверенно. Плевать, нужно вставать. И я встал. Очень хорошо.

Пол, правда, покачивался, а лампы немного моргали. Или мне это казалось? Хорошо все-таки мне приложили. Тошнота усилилась, но зато я смог рассмотреть пульт. И убедиться в том, что киношники, изображая командные пункты, хоть в этом не наврали. Пульт действительно был похож на пульт управления. Несколько индикаторов, прорезь, как мне показалось, для ключа, и кнопка. Действительно красного цвета и действительно рельефная. Чтобы палец не соскочил, когда поступит команда взрывать независимую Украину к чертовой матери.

… Ледяная волна, крики, разрушение и смерть… Я тряхнул головой. В глазах потемнело, и меня чуть не стошнило.

Легкое сотрясение мозга, поставил я себе диагноз.

– Доброе утро, – сказал у меня за спиной знакомый голос.

– Доброе утро, – ответил я, медленно, чтобы не расплескать боль, поворачиваясь на голос.

Это был Жовнер. Знакомое лицо. Я даже успел обрадоваться, прежде чем до меня дошло, что тут не все благополучно.

Толик улыбался. У него было хорошее настроение, на нем была зимняя камуфлированная куртка, и на плече, как я понял, висел автомат. АКС – 74у. Калибр 5,45, емкость магазина тридцать патронов, вес одной пули – 3 грамма, если я помню еще что-то из наставления по стрелковому делу.

– Что случилось? – поинтересовался я.

– О, много чего произошло, очень много. Ты проспал начало самого крупного террористического акта в истории человечества. Извини, мой человек перестарался.

– Человек… перестарался… – пробормотал я.

Террористического акта?

– Ты что, с ума сошел?

– А ты знаешь хоть одного нормального человека? Ты сам то себя относишь к нормальным?

– Меня сейчас стошнит, – сообщил я Жовнеру на всякий случай.

– Крепись. Старайся не делать резких движений.

– Я постараюсь.

– Ты присядь в кресло, – посоветовал Жовнер.

У пульта было вмонтировано в пол два металлических седалища, которые креслами можно было назвать только в случае катастрофического приступа оптимизма. Даже на вид железяка, выкрашенная в серый цвет, казалась ледяной. Но выбора особого не было, тем более что, к тошноте начало примешиваться головокружение, и уже начинали мелькать черные мухи близкого обморока. Я сел.

Жовнер устроился на второе кресло.

– В двух словах, – Жовнер посмотрел на часы, – у нас еще есть немного времени. Так вот, в двух словах о том, что ты пропустил. Генерал оказался крепким орешком, но современная фармакопея способна делать чудеса. Одна прививка – и генерал рассказал все. Вплоть до того, как включать пульт и каким образом вводить код.

Мне показалось, что Жовнер откровенно наслаждается своим нынешним положением, он просто светился от счастья. Именно от счастья.

– На все про все у нас ушло сорок минут.

– У вас?

– У меня, моего водителя, и тех ребят, которые приехали за мной на машине. Кстати, это один из них тебя приветствовал.

Я с трудом сохранил свое зрение в фокусе.

– Ничего, скоро пройдет, – заметил мои мучения Жовнер, – скоро все пройдет.

Двусмысленное заявление меня успокоило мало. Мало ли, как именно планирует Жовнер вылечить меня от сотрясения мозга.

– Через час после того, как мы заняли бункер, нас блокировали спецподразделения Минобороны России. И еще ряда заинтересованных структур. Но оказалось, что максимум, что они могут сделать, это поцеловать друг друга в задницу. Вход в бункер один, вентиляция закрытого типа, электропитание от собственного генератора, и даже продукты и оружие здесь свои собственные. Можно было назвать ситуация патовой… – Жовнер, переклонившись назад, посмотрел в дверной проем, – можно было, если бы не безусловный выигрыш с моей стороны. Мне достаточно нажать на кнопку, чтобы свести на нет любое преимущество противника. Сегодня я главный.

И он действительно гордился этим. Это было видно в каждом его движении и взгляде.

– Ты серьезно собираешься сделать это? – только и смог спросить я.

– Обязательно. Хотя я не маньяк, конечно, я оставил нашим уважаемым лидерам возможность все это предотвратить.

– Зачем тебе это?

– Долгая история, – хмыкнул Жовнер, – расскажу немного позже. А пока через десять минут я ожидаю посла. Ты присутствовал когда-нибудь при переговорах с террористом?

– С психопатом…

– Не без того.

30 января 2000 года, воскресенье, 6-50 по Москве, Белгородская область.

– Ты думаешь, у тебя получится его уговорить? – спросил Виктор Николаевич.

– Не знаю, – Игорь Петрович отрешенно смотрел на ели, скрывавшие вход в бункер, – не уверен.

– Зачем тогда идти?

– Хочу поговорить.

– Хочется разобраться? – резко спросил Михаил, стоявший чуть в стороне.

– Если хотите – да.

– Или вы просто хотите снять с себя вину?

– Какую вину, мальчишка? О чем ты говоришь?

– Человеку, затеявшему «Армагеддон» не стоит обвинять кого-либо.

– Правда? А с чего вы это вдруг решили, что имеете право задавать вопросы таким тоном? – изо рта Игоря Петровича вырвался клубок пара и медленно рассеялся. – Вы что-нибудь поняли? Вам кажется, что вы имеете право на истину.

– Время, – сказал Виктор Николаевич. – Удачи.

Игорь Петрович медленно пошел к елкам, проваливаясь в снег и стараясь не делать резких движений.

– Тяжело ему сейчас, – негромко сказал Виктор Николаевич.

– Жаль, не могу сразу его пристрелить.

– Почему?

– Почему не могу?

– Почему жаль, что не можете? Ведь, по сути, он сделал, тоже самое, что и вы. Он попытался взять на себя ответственность за, если хотите, судьбы отечества.

– Он хотел уничтожить…

– Да ничего он не хотел уничтожать. Вы ведь и сами об этом говорили. Он оказал нам услугу. Он выявил слабые места нашей обороны, он указал нам на паршивых овец в наших рядах, он…

– У вас получается, что он просто герой.

Игорь Петрович остановился не доходя до елок метров пять.

Михаил посмотрел на лежащего за деревом снайпера, поежился.

Видимо, Игорю Петровичу что-то сказали из-за веток, потому что он оглянулся, помахал рукой и вошел в тень.

– Считайте как хотите, Миша. Критерий тут какой? Получилось – герой, не вышло – преступник. У него вышло не все. Он слишком увлекся своей идеей, понадеялся, что его люди также преданны этой идее. Вот как я ошибся с вами, Михаил.

– Вы полагаете, что он…

– Я не полагаю, Михаил, он об этом мне рассказал, пока вы организовывали оцепление. Игорь болезненно честный человек. И очень преданный идее. Чтобы понять его побудительные мотивы, вам нужно вспомнить то, что вас заставило нарушить присягу.

Михаил поморщился.

– Я не хочу, чтобы нас сравнивали. Я и тогда, и сейчас, для того, чтобы… – Михаил осекся.

– Чего же вы, Михаил, – подбодрил его Виктор Николаевич, – продолжайте. Что там у вас на очереди? И даже саму жизнь? И, как я полагаю, не только свою… Верно?

30 января 2000 года, воскресенье, 7-10 по Москве, Белгородская область, бункер.

– А вот и гость, – оживился Жовнер, – кого я вижу!

В комнату вошел сухощавый мужчина лет пятидесяти, седой, с усталым лицом.

Он остановился на пороге, желваки на его лице дрогнули.

– Извините, Игорь Петрович, что вас слегка потрясли на входе. Я не хочу рисковать. От вас сейчас можно ожидать чего угодно, даже подвига камикадзе. Сесть вам, извините, предложить тоже не могу. Зато я вас внимательно слушаю.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты все это затеял?

– Ну, Игорь Петрович, неужели вы и сами не поняли?

– Я не могу понять необходимости уничтожения миллионов людей…

– Бросьте, Игорь Петрович, человек который может понять необходимость убийства одного человека, великолепно поймет и необходимость убийства миллионов. У вас ведь не вызывало сомнения, что в случае убийства Зимнего и гибели ваших людей, в существование коварного Врага поверят быстрее. И что? Вас остановила необходимость убить двух своих подчиненных? Вы ведь, кажется, знали их лично? Кстати, туда же мы спишем и смерть Горяинова, и этого контрразведчика… Кто там у нас еще принес свои жизни на алтарь родины? Этот офицер в отставке? Как там его, Никоненко? Я, кстати, так и не понял, зачем вы отдали приказ его убрать.

– Такого приказа я не отдавал.

– Серьезно? – Жовнер засмеялся. – Ты представляешь, Саша, в нашей операции стало так оживленно, что мы уже даже и не понимаем толком, кто кого убил. Неужто это Михаил подсуетился?

Я, услышав знакомое имя, насторожился, хотя мало ли Михаилов на свете.

– Вы ведь знаете Михаила? – обернулся ко мне Жовнер.

– Смотря какого.

– Того самого. Вы еще живописали его в книге. Он у вас получился чуть ли не гуманистом. Этот гуманист за последнее время отдал приказ на уничтожение не менее двух десятков человек. Кстати, фамилия у него Залесский. Вы в романе не указали, он у вас получился бесфамильным. Залесский, старинная фамилия. И тебя, Саша, он тоже, выходит, подставил. Он так поверил в свою гениальность, что проморгал мой встречный ход. Он решил, что я такой же подкидной дурак, как и ты. Что за мной стоит такой же умный, как и он сам.

– Артем, – подал голос тот, кого Жовнер называл Игорем Петровичем.

Стоп, я ведь писал об Игоре Петровиче, только он для меня был лишь бестелесным носителем имени и отчества. Одним из действующих лиц романа.

И, кстати, почему Артем?

– Артем, – еще не поздно. Мы можем это прекратить. Я смогу договориться, чтобы тебя отпустили.

– Вот видишь, Саша, как ведут дела нынешние гуманисты? Если я соглашаюсь, то это значит, что тебя уберут как лишнего свидетеля.

– Его и так уберут, – бросил Игорь Петрович.

– Все там будем, уважаемый, все там будем.

– Зачем ты начал переговоры?

– Я хочу дать небольшой шанс вашему гуманизму, Игорь Петрович. Совсем небольшой шанс спасти от десяти до пятнадцати миллионов украинцев.

У меня в желудке все перевернулось. Эти двое спокойно обсуждали судьбу именно десяти-пятнадцати миллионов, и голова у них, похоже, не кружилась…

… Взрыв, водяная стена, сносящая плотины, крики, грохот рушащихся домов…

– Не падай, Саша, – Жовнер стоял рядом со мной и придерживал за плечо.

Я, видимо, все-таки отключился.

Игоря Петровича не было.

Какой же ты дал шанс гуманизму, попытался спросить я, но сил не хватило. Перед глазами снова замелькало что-то черное. Не смотреть, это водоворот, он засосет, он сожмет все, что я вижу, в маленькую точку и разобьет эту точку о темноту…

– Ты совсем плохой, – Жовнер ударил меня по щеке, – держись.

– А за-чем… – выдавил я из себя, сквозь спазмы тошноты и вязкую слюну.

– Мне нужен зритель, Саша. Кстати, давай я сниму с тебя наручники, ты в таком состоянии можешь обойтись и без них.

Жовнер вытащил из кармана куртки ключ и расстегнул наручники. Я поднял руки к глазам. Кисти рук свисали как резиновые. Я попытался пошевелить пальцами.

– Извини, туго зажали, – посочувствовал Толик.

Хотя, почему Толик?

– Почему Артем?

– А меня так зовут, Артем Ртищев. Жовнер это творческий псевдоним. Я уже даже привык к нему.

– Артем… – сказал я, понимая, что несу полную околесицу, – я не люблю это имя, у меня с ним связаны неприятные воспоминания.

– Извини, брат, я не виноват, так получилось, – засмеялся Жовнер, или Ртищев.

– Что ты ему предложил? – спросил я.

30 января 2000 года, воскресенье, 7-45 по Москве, Белгородская область.

Игорь Петрович молча сел в кресло в салоне микроавтобуса.

– Что он хочет? – спросил Виктор Николаевич.

– Пустяк, – грустно улыбнулся Игорь Петрович. – Он готов не взрывать заряд, если мы в течение часа свяжемся с Президентом Украины, и тот в прямом эфире, по всем теле и радио каналам объявит об угрозе катастрофы, и сообщит, что сам знал о такой возможности, но ничего не предпринял. И в тоже время наш и.о. также должен выйти в эфир и сообщить народу, что все действительно так, и что он также знал о такой возможности.

– И тогда он не будет взрывать? – спросил Михаил.

– И тогда он гарантирует добровольную сдачу и готов предстать перед судом.

– Он еще мог бы потребовать, чтобы его избрали папой римским, – негромко сказал Виктор Николаевич, – с тем же успехом.

– Это его последнее условие.

– Ты прикинул шансы на штурм?

– Взять можно, людей у него около пяти, один заложник…

– Заренко? – спросил Виктор Николаевич.

– Да.

– Можно пренебречь.

– Мы просто не успеем добраться до пульта. Он взорвет все раньше. Я смотрел, пульт подключен и код введен. Остался только поворот ключа и нажатие кнопки. И все.

– Зачем ему это нужно? – снова спросил Михаил.

Игорь Петрович задумчиво пригладил волосы:

– Понимаете, Миша, я устал. Я устал таскать воду решетом, устал останавливаться по окрику хозяина возле самого горла врага. Да и хозяев что-то развелось много. Слишком много. И пришла в голову хорошая мысль… – Игорь Петрович замолчал и посмотрел на Виктора Николаевича, который встал и подошел к двери микроавтобуса.

– Я свяжусь с Москвой, – сказал Виктор Николаевич.

Игорь Петрович подождал, пока за ним захлопнется дверь и продолжил:

– И самое страшное в этом, ты меня поймешь, я думаю, это то, что под рукой есть средства. Можно скрутить полмира, просто нужно обратиться к кому-нибудь и показать, что у нас на него накоплено.

– Шантаж, – кивнул Михаил, – я думал об этом.

– Я тоже, тем более что у меня есть доступ к этим досье. Пришлось искать исполнителей, тех, кто будет непосредственно осуществлять операцию. Артем Ртищев за кордоном, Мазаев здесь, на территории бывшего СССР.

30 января 2000 года, воскресенье, 8-15 по Москве, Белгородская область, бункер.

– Запланировано было, что я встречу этих людей и заставлю их раскошелиться под идею встряски России. Именно встряски. Не уничтожения, а ослабления и встряски. Нужно было, чтобы Россия перестала претендовать на звание мировой державы и при этом навела порядок внутри. Вернулась к идее единоначалия.

– Зачем? – спросил я.

– Зачем… – Ртищев задумчиво посмотрел на пульт, пальцы легко коснулись кнопки. – Ты знаешь, после чего в коммунистический Китай снова пошли иностранные инвестиции? После того, как тамошнее руководство задавило танками студенческую демонстрацию. И предприниматели поняли, что в стране есть стабильное и сильное руководство, способное действовать в случае необходимости жестко. Цвет знамени тут уже рояли не играет.

– Понятно.

– Компромат у меня на них был такой, что ни один не стал дергаться, а внимательно меня выслушал. Не меня, но моих посланцев…

– Одноразовых, надо полагать? – вырвалось у меня.

– Естественно, – кивнул Ртищев и сочувственно поцокал языком, когда я зашипел от боли в руках, – ничего, еще немного и пройдет. Нужно потереть.

– Чем? Ногами? – поинтересовался я.

– Тогда терпи.

– Тогда терплю.

– Все согласились. Программа – встряска и стабилизация. Создание приличной колонии, с добрыми и работящими папуасами и суровым, послушным вождем. Игорь Петрович с самого начала планировал их кинуть. Не совсем, стабилизацию он тоже хотел подучить, но без особых катаклизмов. А потом я решил, что все это ерунда. Самая большая ерунда на свете.

– Что так?

– У нас очень хитрый менталитет. Если у нас будет хотя бы малейшая лазейка для того, чтобы сделать неправильно, мы сделаем неправильно. План Игоря Петровича, достичь всего малой кровью не сработает. Да, кого-то припугнут, кого-то убьют впопыхах, даже может быть умудряться убить того, кого нужно. Вон, даже президент наш подал в отставку быстрее, чем собирался.

– Это из-за вашей операции?

– Во время нашей операции. А из-за нее или нет – не знаю. И все. Больше ничего не произойдет. Нужно сделать все бесповоротным, заставить всех нас…

– Сделать всех счастливыми? Как?

– Нет. Я вспомнил, что возрождение начинается тогда, когда другое решение невозможно, когда инстинкт самосохранения заставляет забыть обо всем и начать бороться и работать, надеяться только на себя. Германия после первой мировой войны поднялась тогда, когда хуже уже было некуда, когда никто не собирался ей помогать.

– И у них появился Гитлер.

– Ну и что? Ты думаешь, что можно консолидировать народ, не пролив крови?

– И что тебе даст уничтожение Украины?

– Все! – глаза Ртищева горели, и лицо раскраснелось. – Россия будет изолирована. Информация о том, что виной всему российское тектоническое оружие просочится обязательно, я, во всяком случае, это подготовил. Россия не получит больше ни кредитов, ни обещаний помощи. И что самое главное, она потеряет коммуникации нефте– и газопроводов через Украину. Кончаться нефтедоллары,и придется надеяться только на себя…

– Ты ненормальный. Маньяк! – я выкрикнул это, потому что уже не мог терпеть этой пытки.

Он не понимал ничего. Он был весь в плену своей идеи, и ему было наплевать на жертвы и кровь. Он решил совершить чудо.

– Тебе подвига захотелось? Чудо решил совершить, ублюдок?

– Я ублюдок? А почему именно я? Это ведь не я придумал этот план. Чистенькие ученные и бравенькие генералы. Они ведь не ублюдки? А они готовились отправить к праотцам миллионы своих соотечественников, граждан Союза Советских Социалистических республик. Не ублюдки? Не кровавые маньяки? Не я оставил этот вот пульт подключенным, когда Союз развалился. Или наши генералы не собирались его применять? Тогда зачем он здесь? Волна ведь не станет выбирать, кого уничтожить, кого пощадить. Всех так всех, господь потом отделит правых от виноватых.

А ты думаешь, что украинская сторона не знает о такой возможности? Даже от нас с тобой они не смогли этого спрятать. Ну и что, это остановило твоих правителей от заигрывания с НАТО? Остановило? Они что, объявили всему миру о такой угрозе? Нет. Почему? А, может быть, и на них есть досье у нас? Может быть, и они у нас под колпаком?

Ртищев ударил кулаком по пульту.

Я молчал. Было бессмысленно спорить с ним. Да и что я мог привести в качестве возражения? Я ведь и сам был в глубине души согласен с ним, не в том, конечно, что нужно убить миллионы людей, а в том, что все происходит на свете потому, что это устраивает слишком многих.

Что я ему могу сказать? Поведать, что живет в Киеве мой младший сын с моей бывшей женой? Что он иногда приезжает ко мне я не смогу обходиться без этого? Рассказать, что я люблю Алиску, и что у меня есть друзья? Он не поймет. Он знает, как сделать счастливыми людей, потом, через несколько десятилетий, после того, как вымрем мы, истерзанные голодом и болезнями, после того, как другие люди поймут, что нельзя ждать подачки от доброго дяди…

Как мне ему объяснить, что… А что, собственно, я могу ему объяснить? Я могу только просить его. И еще могу… Я осторожно помассировал руки. Следы от наручников.

Ртищев посмотрел на часы:

– Время выходит. Что там у нас с радио?

Вопрос Ртищев выкрикнул в сторону двери.

– Ничего, – глухо ответил чей-то голос.

– Ну, кто маньяк и убийца? – спросил Ртищев. – Им просто нужно было выступить в прямом эфире. И если то, что я заставляю их сказать, действительно ложь, неужели они не могут солгать? Пожертвовать собой ради миллионов жизней. Я ублюдок?

– Может быть, они еще успеют? – я сам не верил в то, что говорил, но мне нужно было время. Пальцы уже слушались меня, с трудом, сквозь пульсирующую боль, но слушались.

– Они не станут выступать.

30 января 2000 года, воскресенье, 8-55 по Москве, Белгородская область.

– Выступления не будет, – сказал Виктор Николаевич.

– Вот и все, – вырвалось у Михаила.

Игорь Петрович побледнел, закрыл глаза.

– Знаете, что будет написано на могильном камне нашей цивилизации? – тихо сказал он минуту спустя. – На нашем могильном камне будет написано: «Они хотели как лучше».

Михаил вскочил и вышел из микроавтобуса.

– Я пойду, – сказал Игорь Петрович.

– У тебя нет шансов.

– У меня есть шансы. Вы атакуете через несколько минут после того, как я войду. Я постараюсь задержать его хотя бы на минуту. Вы уж постарайтесь успеть.

– Хорошо, – кивнул Виктор Николаевич, – мы постараемся.

– Не говори Алексееву, что это я подставил его и напарника.

– Хорошо, не скажу.

– Я пошел.

30 января 2000 года, воскресенье, 9-05 по Москве, Белгородская область, бункер.

Я был готов броситься на Ртищева, понимая, что и в лучшей своей спортивной форме не смогу с ним потягаться. Но я должен был хоть что-то сделать. Хотя бы попытаться, чтобы не попасть в список ублюдков.

Оружие. В комнате было единственное оружие, автомат Ртищева, но добраться до него я не смогу. А что будет, если я просто врежу этим акеэсом по пульту, просто ударю, как дубиной. Отключиться пульт или нет?

Скорее всего нет. Нужно бить Ртищева. Наотмашь, по лицу. В голову.

В дверях появился кто-то в камуфляже. Кажется, водитель. Не разобрать. Перед глазами круги и черная муть. Нужно попытаться немного успокоиться. Чуть-чуть, чтобы не упасть в обморок при первом же резком движении.

Спокойно.

Что сказал водитель?

– К нам снова гость. И снова Игорь Петрович. Будет уговаривать. Наверное, попытается сообщить, что с минуту на минуту президенты выступят. Им сейчас референты лихорадочно строчат экспромты.

– А если это так и есть? – спокойно Саша, просто дыши, спокойно и размеренно.

– Я не верю. И ты не веришь. Так ведь? Пустить псу под хвост результаты выборов прошедших и грядущих? Не верю. Он просто будет тянуть время.

Это хорошая стратегия, подумал я, очень хорошая стратегия.

30 января 2000 года, воскресенье, 9-10 по Москве, Белгородская область.

Сергей Алексеев одернул куртку. Он волновался. Когда Игорь Петрович во второй раз исчез за елями, внутри у Алексеева словно что-то оборвалось.

– Десять минут до штурма, – тихо сказал сам себе Михаил.

– А как же он? – спросил Алексеев.

Михаил, казалось, не услышал вопроса.

– Петрович ведь внутри, – напомнил Алексеев.

– Знаю, не лезь под руку, – оборвал его Михаил.

– Спокойно, Миша, не нервничайте, – ровным голосом сказал Виктор Николаевич.

– Пять минут, – сказал Михаил.

30 января 2000 года, воскресенье, 9-15 по Москве, Белгородская область, бункер.

Игорь Петрович не стал врать:

– Выступления не будет. Переговоров тоже. Я пришел, считай, как частное лицо.

– А с частными лицами я разговаривать не могу, – зло сказал Ртищев, – с частными лицами я могу общаться только в нерабочее время. А сейчас я, простите, на работе, совершаю террористический акт. Самый крупный в истории человечества.

– И как тебе? – Игорь Петрович облизнул губы, глаза его не могли долго задерживаться на одном предмете, скользили по стенам комнаты, по пульту, по потолку.

Он волнуется, прозвучало где-то в глубине меня. Очень волнуется. Он что-то задумал.

А Ртищев, казалось, не замечал этого, рука его гладила автомат, лежащий на коленях.

– Тебе нравится сейчас то, что ты собрался сделать? – снова спросил Игорь Петрович.

– А какая разница? Мне что, нравилось отправлять на тот свет наших с вами курьеров? Я должен был это делать, потому, что это было правильно. Понятно? И сейчас мне вовсе не должно это нравиться. Я просто знаю, что я должен это сделать.

– Как Герострат? – Почти бесшумно прошептал я, но Ртищев услышал и резко обернулся ко мне.

– Причем здесь Герострат? Он сделал это только ради своей славы. А мне ничего не нужно. Спроси у него, – Ртищев указал стволом автомата на Игоря Петровича, – я ведь мог просто исчезнуть с деньгами. С большими деньгами.

– Я его потому и выбрал, – мертвым голосом сказал Игорь Петрович, – что он человек идеи. Пойдет до конца ради нее. Мазаев отравился, чтобы не выдать его и меня.

Я не стал спрашивать, кто такой Мазаев, мне было не интересно. Я ждал, что произойдет дальше… Я ждал.

Где-то наверху вдруг рвануло, оглушительно, так, что у меня заложило уши, казалось, задрожали стены.

– Они решили штурмовать! Слышите, они решили штурмовать! Это я ублюдок? Я убийца? – Ртищев был страшен в этот момент, рот его исказило судорогой, глаза побелели, – Вы не хотите? Тогда почему я должен?

Ртищев полез в нагрудный карман куртки. И тогда на него бросился Игорь Петрович. Он не стал бить, он захватил горло Ртищева в сгиб локтя и стал отгибать его тело назад, через спинку металлического стула. Я бросился вперед, чтобы удержать руки Ртищева, но напоролся на удар его ноги. Я упал и с силой приложился головой об пол.

В глазах потемнело.

Нужно встать.

Взрывы гремели один за другим, послышались выстрели, частые одиночные выстрелы. Ртищев ударил автоматом наотмашь, за голову.

Автомат скользнул по лицу Игоря Петровича, раздирая плоть. Брызнула кровь.

Встать, приказал я себе, и попытался этот приказ выполнить. И встал. На колени. И начал нашаривать опору правой рукой.

Ртищев встал, залитый кровью Игоря Петровича. Игорь Петрович удержался на ногах и снова бросился на него. И получил удар ногой в грудь.

В бункере грохотало так, что я не слышал, что именно крикнул Ртищев, вынимая из кармана ключ и вставляя его в прорезь на пульте. Наверное, снова свое «Кто убийца?». Не знаю. Может быть, это грохотало не в бункере, а у меня в голове. Перед глазами все плыло и двоилось.

Даже пол дрожал и норовил убежать.

Рука Ртищева легла на кнопку. Я бросился к нему, мне показалось, что я бросился, на самом деле я плыл, медленно плыл к его руке, к его пальцам, которые оглаживали рифленую поверхность кнопки. И я успел.

Успел, но ничего не успел сделать, потому, что Ртищев перехватил меня и отшвырнул прочь.

Я не упал, я ударился спиной о стену и сполз на пол. Я видел, как Ртищев снова наклоняется к пульту. Медленно и бесшумно, потому что все звуки исчезли, застыли, увязли в застывшем разом воздухе.

Ртищев тянулся рукой к кнопке. Тянулся… Вот он уже почти достал ее, но тут рука взорвалась медленным алым цветком. Цветок словно потянул за собой руку, увел от кнопки. Второй цветок появился на рукаве. Только его лепестки запутались в клочьях ткани и завяли.

Ртищев закричал. Он медленно, очень медленно повернулся к Игорю Петровичу, а я увидел, как в пульте появилось несколько круглых, аккуратных дырочек.

Это пули, вдруг понял я. Игорь Петрович подобрал автомат и теперь стрелял, став на колени. Медленно двигался затвор, медленно вылетали гильзы, еще курясь сгоревшим порохом…

Игорь Петрович стрелял, хотя глаза его были залиты кровью, вот он медленно снимает левую руку с цевья автомата, и подносит ее к лицу, чтобы вытереть кровь.

Автомат продолжает стрелять, но каждый выстрел теперь поднимает ствол все выше и выше. Пуля попадает в лампу под потолком, и в неподвижном воздухе повисают осколки стекла…

Ртищев оказывается рядом с Игорем Петровичем. Удар. Ногой, в горло. Я вижу, я совершенно четко вижу, как сминается плоть, горло проваливается под ударом, и кровь выплескивается изо рта.

Мертвое тело опрокидывается на спину.

Ртищев, продолжая бесшумно кричать, снова идет к пульту, к красной кнопке, и уже никто не может его остановить. Я не могу встать.

Я могу только смотреть, и я вижу, что на пороге комнаты появляется фигура в черном, с черным лицом. Или это маска?

Человек в маске стреляет. Пуля попадает Ртищеву в спину и словно подталкивает его к пульту. Ртищев падает, протягивая левую руку вперед. Больше ничего нет на свете, только его левая рука и кнопка, кнопка и рука человека, решившего стать убийцей ради высоких идеалов.

Он нажал. Это было последнее, что я увидел. Он нажал кнопку. Я видел, уже проваливаясь в темноту, что кнопка проседает, проседает, проседает…

30 января 2000 года, воскресенье, 9-30 по Москве, Белгородская область.

Михаил не подходил к изуродованным, вырванным из земли елкам. Они теперь не прикрывали черного зева входа в бункер. Да и сам вход теперь больше напоминал жерло вулкана. Из него продолжал клубиться дым. Виктор Николаевич стоял рядом с Михаилом, сунув руки в карманы.

Он не попытался остановить Алексеева, когда тот вслед за штурмовой группой бросился к бункеру.

– Мы успели? – глядя на черный дым, прошептал Михаил.

– Не знаю, – сказал Виктор Николаевич.

– Наверняка успели, иначе мы бы уже услышали взрыв. Ведь услышали бы? Или хотя бы толчок… – пробормотал Михаил, – не может же быть без толчка.

Виктор Николаевич молчал.

Из дыма, один за другим стали появляться бойцы штурмовой группы. Двоих выводили под руки. Одного вынесли и осторожно положили на снег.

Потом вынесли еще одного, только его поднесли к Михаилу и Виктору Николаевичу, положили у самых ног.

– Его убили, – сказал один из тех, кто принес тело, и Михаил узнал, наконец, Алексеева.

– Что с пультом? – спросил Михаил.

– Его убили, – повторил Сергей Алексеев, садясь в снег, – горло сломано.

– Что с пультом? – Михаил бросился навстречу к выходящему из дыма командиру группы.

– Мы не успели. Самую малость. Он нажал на кнопку уже мертвый.

Михаил замер.

– У нас потерь нет, – доложил командир группы, – двое тяжело раненых и двое легко.

– А это кто? – спросил Виктор Николаевич, указывая на тело в снегу возле входа.

– Заложник. Жив, без сознания. Голова в крови, но рана неглубокая.

– Михаил, – позвал Виктор Николаевич.

– Что? – спросил Михаил.

– Нам пора ехать.

– Не успели, – сказал Михаил.

– Пойдемте в машину. И заберите с собой Алексеева. Нам нужно ехать…

– А заложника куда?

– И заложника к нам в машину, быстро, – Виктор Николаевич решительно взял Михаила за плечи, встряхнул. – Нам нужно поговорить!

– Хорошо, – безжизненным голосом ответил Михаил.

Виктор Николаевич взял Михаила за локоть и почти насильно отвел его за машину:

– Придите в себя, подполковник!

– Этот произошло из-за меня, – вырывая руку, выкрикнул Михаил. – Из-за меня…

– Ничего не произошло. Ничего не произошло, успокойтесь.

– Из-за меня… Что? Как это, ничего не произошло?

– Успокойтесь и выслушайте меня. Успокойтесь. Вы помните, как рассказывали мне об игре? Покер на костях?

– Причем здесь…

– Помните, вы рассуждали о том, как игроки выбирают, на чем строить игру, на школе или фигурах? Вы тогда выпустили один важный аспект игры. В нее ведь играют не двое. В нее могут играть сколько угодно игроков. И еще вы забыли, что выявляется ведь не победитель, выясняется место каждого в игре, кто набрал очков больше, кто меньше…

– Ну и что?

– Ничего. Ровным счетом, ничего. Когда я по вашей просьбе связался с и.о., мне разрешили этот эксперимент только по одной причине. Это не настоящий пульт управления. Не настоящий. И вы, и Ртищев сделали одну и ту же ошибку, вы пошли по ложному следу.

– Я уничтожил остатки группы…

– Ничего не поделаешь, это входило в условия игры, в школу, если хотите игровой термин. Теперь мы почти уверены, что проект «Удар» больше не имеет утечек информации. Реальных утечек. А остальное – слухи. Все это называется учениями спецподразделений по отработке действий при захвате террористами командных пунктов.

В общем, мы с вами молодцы. Врага уничтожили, дерьмо за нашим генералитетом прибрали, ученья провели успешно…

– А что дальше?

– Дальше. Дальше я, выполняя свое слово и слово нашего будущего президента, сообщаю вам о том, что вы получаете официальное разрешение на создание неофициального подразделения, подчиняющегося только Самому. Вы получили добро, на создание ордена иезуитов. Довольны?

Михаил оглянулся на вход в бункер. Дыма уже почти не было.

– А я захочу теперь?

– Захотите. Вы все еще верите в идеалы. А из таких людей получаются хорошие работники.

– Или выдающиеся преступники.

– Ничего не поделаешь, идеалисты есть идеалисты.

– Что будем делать с заложником?

– У вас есть вариант?

– Я подумаю.

– Подумайте. А С Игорем Петровичем… Будем считать, что он погиб при исполнении служебного долга. Мы его даже представим к награде, наверное, – Виктор Николаевич посмотрел в сторону тела Игоря Петровича.

Возле него все еще сидел в снегу Сергей Алексеев.

– Не вздумайте рассказать Алексееву…

– Я понимаю…

– И заберите его к себе в подразделение. С глаз моих долой. Он вам подойдет, тоже из идеалистов.

– А вы, Виктор Николаевич?

– Я? Я тоже идеалист. Кто еще останется на этой работе? И знаете что?

– Что?

– Игоря жалко. Напрасно он все это затеял… Как считаете?

– Не знаю… Если бы не «Армагеддон», то я не получил бы карт-бланш. И Ртищев, рано или поздно, все равно нашел бы способ сделать людей счастливыми. И мы действительно почистили и свою территорию и украинскую, чтобы они там не говорили.

– Тогда будем считать, что мы играли лучше, чем наши противники?

– Играли мы одинаково плохо, просто кубики были к нам менее враждебны, чем к Игорю Петровичу и Ртищеву, – морщась словно от боли, сказал Михаил.

– А знаете, – очень тихо сказал Виктор Николаевич, наклонившись к самому уху Михаила, – грязное это дело, играть на чужих костях.

30 января 2000 года, воскресенье, 21–15 по Киеву, Город.

Первое, что я увидел, придя в себя, было лицо майора Петрова.

– Как самочувствие? – спросил Петров.

Меня чуть не стошнило.

– Ничего, крепись, – посоветовал Петров.

– Где я?

Этот вопрос волновал меня отчего-то очень сильно. Я помнил, что потерял сознание в бункере, а тут потолок был не серый, а белый. В каком бункере?

– Ты в больнице. Неотложка. Я тебя привез сюда час назад, а до этого ты лежал без сознания почти сутки.

– Какие сутки?

– Обычные, двадцатичетырехчасовые сутки. Лежи и не дергайся.

– Мы что, перешли на «ты»?

– А разве нет? – удивился Петров. – Как прикажете.

– Отчего я лежал без сознания?

– Так всегда бывает после сотрясения мозга.

– Сотрясения мозга.

– Средней тяжести.

Я попытался вспомнить, что случилось со мной. Бункер, грохот, красная кнопка…

– Что со мной случилось?

– Автокатастрофа, – Петров поправил на моей груди одеяло.

– Какая катастрофа?

– Обычная. Ты что, не знаешь, что зимой нельзя превышать скорость на трассе? Вот мы и перевернулись. Только нам еще повезло. Жовнер и его водитель – насмерть.

Я помолчал, пытаясь понять, почему я не верю Петрову. Что-то не так. И…

Я вспомнил. Я вспомнил, и комок сразу же подкатился к горлу.

– Он успел нажать кнопку, – сказал я.

– Какую кнопку?

– Он успел нажать кнопку, – повторил я.

…Его прыжок, пули, рвущее его тело. Красная рубчатая кнопка, проседающая под его тяжестью.

– Они не успели, а он успел нажать. А ты, – я сглотнул, – ты продажная сволочь.

– А ты бредишь, – спокойно парировал Петров. – И лучше тебе вспомнить, как ты вместе со своим заказчиком и мной, в качестве консультанта, причем, официально назначенного консультанта, ехал в Город. И сразу за Полтавой машину занесло. Мне повезло больше всех. А тебе оказали первую помощь военные в санчасти. Там недалеко дислоцирована воинская часть. Потом мы тебя доставили в город. Здесь тебя осмотрели и даже сделали рентген, который показал легкое сотрясение мозга.

– Но я…

– И запомни, сотрясения мозга очень опасная штука. Если не поберечься, то вполне можно заработать шизофрению. Или паранойю. Бывает, что человек до самой смерти страдает видениями и ложными воспоминаниями.

– Но я же видел, как он нажал кнопку!

Петров оглянулся и понизил голос:

– Да, он успел нажать кнопку. Кнопка была не та. Это был не тот бункер, его кинули, так же как и тебя. Так случается иногда.

– Так взрыва не было?

– Не было.

– Еще раз.

– Что?

– Еще раз повтори, – попросил я, чувствуя, как начинает щипать глаза.

– Не было взрыва. Все живы. Или почти все, – Петров дружески похлопал меня по руке.

– И ты, значит…

– Работа у меня такая, Саша, быть не тем, чем кажусь.

– Я хочу домой. Мне можно?

– Я узнавал, можно. Если честно, то ты без сознания на самом деле, находился всего около часа, потом мы тебя держали на уколах. Вещи твои чистые и целые, в этом тебе тоже повезло.

Я медленно встал с кровати, осторожно взял одежду и начал одеваться.

– Здесь у тебя лежит копия протокола по поводу аварии, дело будет закрыто, тебя никто не станет дергать. Но помнить о ней ты должен крепко – не давай воли ложным воспоминаниям.

– Не нужно мне угрожать, – сказал я, надевая свою куртку.

– Ни в коем случае, – Петров даже поднял руки, демонстрируя, что не собирается мне угрожать.

Он утряс все бюрократические проблемы в больнице, проводил меня на улицу.

– Подвезти?

– Я на троллейбусе, – ответил я, – автомобили – слишком опасный вид транспорта.

– Ну, давай я тебя хоть немного подвезу, – настойчиво предложил Петров, – тут рядом моя машина.

– Твоя?

– Ну, не совсем моя, знакомые одолжили.

Мы подошли к довольно потертому «БМВ».

Некоторое время мы оба молчали. Я время от времени трогал повязку на голове, прикидывая, что буду говорить родственникам.

– Там в кармане деньги, – сказал внезапно Петров, – не потеряйте.

– Деньги? – я сунул руку в карман и вытащил купюры, – откуда?

– Вы просто все забыли, Александр Карлович, это часть гонорара, аванс за книгу, который вам вручил покойный Анатолий Жовнер. Конечно, меньше, чем вы могли заработать на его шикарном проекте, но на первое время хватит. До тех пор, пока не появится новый заказ на книгу. Скажем, на продолжение твоего романа.

– А если я не захочу его писать?

– А кто тебя будет спрашивать? – спокойно, совершенно спокойно спросил Петров.

– Останови, я выйду, – потребовал я, увидев, что мы уже у Мемориала.

– Давай уже я до дома довезу…

– Нет, я на троллейбусе доеду.

– Как хочешь, – пожал плечами Петров. – Пока.

Я вышел из машины, постоял, борясь с легким головокружением. Не понятно от чего кружилась голова, то ли от сотрясения, то ли от морозного воздуха… Петров еще не уехал, «БМВ» стояло возле обочины, попыхивая выхлопной трубой.

Не нужно было мне этого говорить, но я не сдержался, я открыл дверцу и, даже улыбнувшись, кажется, сказал:

– Все-таки есть во всем этом и положительный момент. Приятно все-таки знать, что нет нигде этой проклятой бомбы для цунами. Правда, здорово?

Петров мне ответил. Я захлопнул дверцу, и машина сразу уехала, развернувшись на дороге.

Со стороны центра подъехал троллейбус. «Двойка». Я поднялся во внутрь, огляделся.

Троллейбус изнутри был покрыт инеем, и кроме него в салоне был только замерзший кондуктор. Мне, во всяком случае, так показалось вначале. Я расплатился и пошел в хвост вагона.

Я не один. Такого я никогда не видел, и совершенно не ожидал увидеть. На задней площадке, возле какого-то парня, стояла маленькая лошадка, понурив голову. Маленькая лохматая пони. Я почувствовал, что улыбаюсь. Несмотря ни на что. Улыбаюсь.

Приеду домой, позвоню Алиске и скажу, что очень ее люблю. И матери своей скажу, и сестре, и Сан Санычу скажу. Потому что я их действительно люблю, потому что это единственное, что нам остается – любить своих близких. Только это. И нужно торопиться. Это я тоже им скажу.

Вот только я не скажу им никогда того, что ответил мне Петров на мою восторженную фразу:

– Как приятно все-таки знать, что нет нигде этой проклятой бомбы для цунами. Правда, здорово?

Петров промедлил совсем чуть-чуть, а потом до меня донеслось, словно издалека, словно Петров вдруг потерял голос:

– А вот этого тебе никто не гарантировал.

Так что, мне остается только любить. Только любить.

2000 год, май.

Content

Александр Золотько
Покер на костях.

Преамбула.

Часть первая.

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.