Александр Золотько    Под кровью – грязь.

Глава 1

Палач

Ноябрь в этом году начался во второй половине сентября. За короткие промежутки времени, когда по недоразумению солнцу удавалось протиснуться в просветы между тучами, земля не успевала ни прогреться, ни просохнуть. Вода была везде – в земле, в воздухе, в небе.

Тучи тяжело ворочались, прижимаясь к земле, и выдавливали из себя влагу. Ливней не было, просто с туч сочилось на землю, стекало по деревьям, стенам зданий и лицам людей.

Бабье лето закончилось, так и не начавшись, и разом побуревшие листья падали с деревьев тяжело. Даже листопад толком не получился. Кроны просто расползались прядями выпадающих волос под холодными пальцами непрерывного мелкого дождя.

Палача это устраивало. Люди прятали свои лица под капюшонами и зонтами, и можно было не отводить взгляда от пустых глаз прохожих. Тучи, дождь и туман пригибали людей к грязи, и в этом Палач видел только проявление справедливости. Грязь к грязи.

Палач был далек от цитирования святого писания. Люди не вышли из грязи – они и были грязью. Такие же липкие, скользкие, засасывающие. Как каждая лужа мнила себя болотом, так и каждый человек мнил себя вершителем судеб и центром вселенной.

Каждая лужа с жадным всплеском хваталась за ноги, надеясь, что уж вот этого то она точно затащит в бездну, прохожий спокойно шел дальше, а лужа разочаровано всхлипывала, забывая что всей бездны в ней – несколько сантиметров. А люди думали, что в них скрыта целая вселенная, что они могут распоряжаться собой и другими… И вселенной в них было только на несколько сантиметров, и могли они только, подобно грязи, лишь испачкать. И подобно грязи, могли они брать только массой.

Затопить все вокруг, залепить, изгадить – в этом смысл существования грязи и людей.

Палач любил ходить по залитым дождем улицам, рассматривать людишек, копошащихся в грязи под дождем. Придя домой, он яростно отчищал обувь от налипшей грязи, и ему в этот момент казалось, что он делает то, ради чего родился, ради чего живет. Ему казалось, что он убивает.

Палач понимал, что жить ему осталось недолго. Он и так уже украл у них несколько лишних месяцев. Он должен был остаться лежать в яростной духоте июльского ада, там, где остались… Палач научился не думать об этом. Так вышло. Был ли он виноват, не был – Палач не думал об этом.

Он помнил, как земля скрипела под лопатой, как дождь, теплый июльский дождь, стучал по прошлогодней опавшей хвое, как капли стекали по лицу и какими умиротворенными выглядели лица мертвых, омытые водой.

Палач даже не пытался понять, ощущает ли он вину перед теми, кого забросал землей. Он помнил, что кто-то должен расплатиться за это и знал, что ТЕ, отдающие приказы, тоже понимают это.

Он всегда считал себя оружием. И он продолжал оставаться оружием. Только вот этому оружию очень хотелось уничтожить того, кто считает себя стрелком. И Палач знал, что сделает это. Скоро. Еще не сейчас, но очень скоро.

И не будет никакой жалости, потому что он в своей жизни жалел только двух человек и все-таки дал им умереть.

Тогда, в июльском лесу, Палач почувствовал, как одиночество обрушилось на него, затопило сознание и окончательно отделило Палача от всех остальных. Он остался один. Совсем один. И ему осталось только одно – дождаться момента и отдать долги. Он подождет. Он умеет ждать.

Грязь

Бог создал любовь и дружбу, а черт – караульную службу. И еще дождь. И холод. И долбаную армию. И…

Много чего создал черт, чтобы испоганить жизнь рядового Агеева. Под ногами хлюпает, в сапогах тоже уже плещется, как ни старался Агеев обходить лужи.

Хрен их обойдешь, эти лужи, весь пост – одна сплошная лужа, местами сапоги проваливаются почти по голенища. И ветер еще. Мерзкий, пронизывающий насквозь осенний ветер, от которого ни шинель, ни плащ не спасают. Даже зимой и то лучше. Если морозец опускается ниже пяти – положено выдавать тулуп. В таком тулупе даже можно спать в сугробе, Агеев пробовал, нормально.

Может быть, и этот дебил Шустов спал бы на своем посту и все бы получилось гораздо проще.

Проще. Агеев поморщился и сплюнул. Раньше надо было думать, до того как все так обернулось. Козел, какой козел. Руки совсем застыли на автомате, желтый свет фонаря отражался в капельках на стволе и штык-ноже.

Агеев сунул руки в карманы шинели, чтобы хоть как-нибудь вернуть пальцам чувствительность. Потом спохватился и поднес запястье левой руки к глазам. Три сорок. Чуть не проворонил.

Агеев вытащил из подсумка телефонную трубку, подошел к розетке и подключился. Начальник караула ответил не сразу, Агееву пришлось подождать секунд десять. Спит прапор, нарушает кусок устав, нарушает. А сам, сука, цепляется к оторванной пуговице.

– Да? – голос прапорщика сонный и недовольный, но никуда не денешься – сам требовал, чтобы с постов докладывали часовые не реже одного раза в двадцать минут.

– Докладывает часовой первого поста второй смены, за время несения службы на посту происшествий не произошло.

– Неси службу, – сказал прапорщик, – через двадцать минут смена.

Через двадцать минут смена. Это Агеев и сам знает, прапор всегда выгоняет смену с разводящим за десять минут до положенного времени. Уже больше года Агеев тянет лямку. Через день – на ремень. Ничего, все когда-нибудь кончается. Кое-что кончится сегодня.

От этой мысли Агееву даже стало жарко, в желудке засосало. Сейчас. Агеев потер руки, потом лицо. Господи, сейчас.

Все произойдет именно сейчас, и отменить этого уже нельзя. В часть уже приходил военный дознаватель, задавал вопросы и, если верить ротному писарю, интересовался графиком увольнительных. Не нужно этого, не нужно. И ведь понимал, что рано или поздно все закончится, и ничего не мог с собой поделать.

Агеев оглянулся через плечо в ту сторону, откуда должна была появиться смена. Дорожка между проволочными заграждениями освещена, дождевые капли, словно бы возникают под фонарями, покрывают лужи сетью оспин. Как на лице Шустова.

Нужно поторопиться. Время поджимает и нужно успеть сходить на второй пост к Шустову, а потом вернуться и встретить смену с разводящим напротив холодильника. Там всегда шумела вода. Продовольственным складам нужен мощный холодильник, тут все понятно, только вот зачем пост расположили сразу возле вечно шумящего решетчатого сооружения. Если часовому пришло бы в голову стрелять в том месте, то выстрела никто бы не услышал.

Полгода назад это проверяли сами солдаты. В караулке никто ничего не услышал.

Агеев поскользнулся и упал на правое колено. Ногу обожгло холодом, струйки воды побежали в сапог. Твою мать, задумался. Агеев зло отряхнулся и пошел быстрее. Времени уже почти не осталось. За поворотом, возле границы постов было темно. Слева смутно белела кирпичная стена, справа, за колючей проволокой виднелся фонарь над воротами продсклада.

Агеев на несколько секунд остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Еще один идиотизм. Пост освещали тщательно, так тщательно, что все за постом терялось в кромешной темноте. Это чтобы супостат случайно не проглядел часового, шутили солдаты. Шутили и регулярно падали, споткнувшись об остатки заграждения.

Возле границы постов, в единственном на всем периметре охраны неосвещенном месте никак не могли обрезать металлические остатки опор старого заграждения. Поэтому лучше всего здесь было либо вообще не ходить, либо дать глазам освоиться с темнотой.

Агеев чуть не запаниковал, не обнаружив силуэта Шустова возле границы постов. У этого дебила могло вполне хватить глупости перед самой сменой отойти в противоположный край поста. А что ему, он, наверное, и холода не ощущает.

Нет, стоит. Молодец, Шустов, хоть что-то ты сделал правильно. Первый раз в жизни. И…

Агеев оборвал свои мысли и пошел навстречу Шустову. Шагов тридцать. Правая рука легла на цевье автомата, левая – перед магазином. Двадцать пять шагов. Шустов движется, что-то сказал, но Агеев не расслышал – в ушах шумела кровь, и бухало сердце. Двадцать шагов.

Краем глаза заметил, как прошел мимо знака. Ушел с поста. Юридически он уже ушел с поста, совершил преступление. Все часовые делали это регулярно, сам Агеев неоднократно делал это, чтобы поболтать с часовым второго поста, но сегодня это словно подстегнуло его. Сделало его решение бесповоротным.

Десять шагов. Во рту пересохло, Агеев облизал губы. Сейчас. Сейчас. Хорошо еще, что лица Шустова в темноте не видно. Просто светлое пятно под капюшоном.

– Чего гуляешь, блин, смена же сейчас пойдет, – наконец разобрал Агеев.

– Я… – попытался было придумать что-то Агеев, но пересохшее горло подвело.

– Чего? – не понял Шустов и остановился.

Поздно. Два шага, до него только два шага. Все, все, все, все… Сердце замерло, подкатившись к самому горлу. Агеев мысленно делал это уже неоднократно, но сейчас на него словно что-то нашло, он не мог двинуть ни рукой, ни ногой.

– Чего хрипишь, как с хером в заднице? – спросил Шустов.

Руки Агеева с силой подались вперед, штык – нож легко вошел в горло Шустова. Снизу вверх. Агеев почувствовал, как тяжесть наваливается на его автомат, как конец клинка со скрипом уткнулось в черепную кость.

Агеев шагнул в сторону, автомат весом убитого развернуло и наклонило к земле. Тело упало навзничь, сразу слившись с темнотой. В нос ударил сильный запах. Агеев вздрогнул, но к своему удивлению не почувствовал в этот момент ничего, кроме странного удовлетворения.

Получилось. У него и не могло не получиться. Он не зря ходил в увольнения, и не зря военный дознаватель приходил к ним в роту.

Вдалеке сдвоено лязгнули затворы автоматов. Смена.

Его идут сменять. Ничего, он успеет. Он успеет и встретит разводящего и караульных возле вечно шумящего холодильника. Агеев наклонился к телу Шустова, вытащил из подсумка магазин. Нашарил отлетевший в сторону автомат и отстегнул магазин с него.

На ходу засовывая магазины в свой подсумок, почти побежал. Смену надо встречать.

Наблюдатель

Самое трудное – ждать и догонять. Догонять – это пусть голова болит у парней из оперативной группы. Если у них голова может болеть в принципе. Оперативников уважают в Конторе вовсе не за голову. Оперативникам думать не положено. Наблюдателям, кстати, думать тоже противопоказано. Думать должны аналитики. Сидеть и думать. Наблюдатель нужно сидеть, стоять, лежать, ходить, ползать – нужное подчеркнуть – и наблюдать.

И ждать. Вот ждать, это таки да, это таки о наблюдателях. Самые наблюдательские болезни – геморрой и радикулит. Это кроме нервных расстройств и психозов.

Хочу быть оперативником, тоскливо подумал Гаврилин. Знай себе, оперативно реагируй. Прибежал, насовал, кому следует, и домой. До нового вызова.

Гаврилин отложил в сторону журнал, на разворот которого бессмысленно пялился последние пятнадцать минут, и встал. Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Нет, не писали, так просто сидели и старались не смотреть на пульт связи. Мы сидели, мы сидели, наши … гм … попы отсырели… заболели…

Ждать. Гаврилин помахал руками, несколько раз присел. Совсем с ума сошел. Между прочим, уже четыре часа утра. Или еще четыре часа. Еще, это если слишком рано проснулся. Уже – если не ложился.

Значит – уже. Уже четыре часа, а он еще даже не прилег. Гаврилин задумчиво посмотрел на стоящий возле стены диван. Это, наверное, специальное начальское издевательство. На-чаль-ственное. Обожаю бессонные ночи, подумал Гаврилин, в них так хорошо думается и наблюдается. К четырем утра особенно славно произносить трудные слова и смотреть на диваны.

Интересно, подумал Гаврилин, если я лягу, через сколько секунд усну? Совсем оборзел, салага. Упал, отжался двадцать раз! Будем возвращать мышечную радость засидевшемуся телу наблюдателя. Раз, два, раз, два, раз-два, раз-два, раз-два…

На милицейской волне что-то хрюкнуло, Гаврилин замер на полусогнутых руках, прислушался. Ничего особенного, это на другом конце города. Это не у складов.

Гаврилин встал, задумчиво посмотрел на руки. Полы у нас в конторе не моют по принципиальным соображениям безопасности. Или это грязи натаскали всего за один день? Вопрос по существу с переходом в риторический.

Пойти бы помыть руки. Или умыть? Понтий Пилат нашелся. С понтом Пилат. Умывальник, между прочим, в туалете, туалет в конце коридора, а у нас в любой момент могут начаться неприятности.

Вернее, неприятности будут в любом случае, но лучше, чтобы не у нас. И не у наших подопечных. Гаврилин отряхнул руки и вернулся на стул перед пультом.

Так жить, в общем-то, можно. Сидишь в тепле, в сухости. Ребята из наружки сейчас топчутся по колено в грязи и по трусы в дожде. Это просто замечательно, что наблюдатели не занимаются наружным наблюдением. Наблюдатель – это как наблюдающий врач, главная задача которого вести историю болезни и расписаться в свидетельстве о смерти.

Гаврилин взял со стола листок распечатки. Агеев Андрей Иванович, девятнадцати лет отроду, второй год службы, характеризуется положительно, семья… Семья как семья. Не был, не привлекался, не состоит. Не замечен.

Хрен там не замечен! Еще как замечен. Если бы не Контора – уже сидел бы в следственном изоляторе. Или на гауптвахте, пока решался бы вопрос о передаче гражданским властям. Шкодливая сволочь. Мягко сказал, сказывается недосып.

Гаврилин положил распечатку на место. Сволочь, конечно, редкостная, если верить бумаге, а ей верить стоит. Почему именно его выбрал Палач из всего обилия вариантов? Загадка природы.

Палач никому ничего не объясняет. Ему, кстати, тоже ничего не объясняют. И Гаврилину тоже никто ничего объяснять не собирается. И все бы ничего, только вот высокое начальство совершенно спокойно может спросить господина Наблюдателя, а чего это, собственно, Палач выбрал Андрея Агеева и что, собственно, Андрей Агеев собирается делать в карауле? И почему это, собственно, Палач выбрал для ухода Агеева именно караул.

Дали бы сучонку увольнительную, и пусть себе гуляет. Хватились бы солдата только почти через сутки. Над этим стоило бы поразмышлять. Только голова думать не хочет, голова хочет спать. Спа-а-а-ать. Вот еще не хватало вывихнуть челюсть.

На милицейской волне оживленно общались, но не по нашему делу, отметил удовлетворенно Гаврилин. Вот если бы по нашему, тогда пришлось бы посуетиться, поднимать оперативников, дергать координатора и так далее и тому подобное, что, естественно, внесло бы некоторое оживление в предрассветное бдение, но особой радости не доставило бы.

Лето прошло. Словно и не было. Какое лето? Я и слова то такого не знаю. Хотя нет, что-то такое, припоминаю, лет сто назад. Солнце помню, жару, потные женщины, теплая водка. Хотя о женщинах – не стоит. Или не стоит?

Не стоит вспоминать июль. Совсем не стоит. Гаврилин встал со стула. Увлекся воспоминаниями, козел. Сколько раз себе говорил – забудь. Так нет же, снова туда же. Упал – отжался.

Грязь

Смена еле идет. Как в замедленном кино. Разводящий спереди, смотрит под ноги, главное не поскользнуться и не загреметь физиономией в грязь. Младший сержант Иванов у нас очень печется о своей внешности.

Это ж какое падение авторитета – вляпаться в грязь на глазах у салобонов. А те еще толком не проснулись. Всего двадцать минут назад их подняли с топчанов. У них соображения хватило только на то, чтобы зарядить автоматы под контролем разводящего. Хлюпают, не разбирая дороги, брызги летят во все стороны.

Медленно, не торопясь, идут, Агеев поднял автомат к плечу, прицелился. Медленно, не торопясь. Иванов никак не посмотрит перед собой, урод. Агеев попытался подстегнуть себя, разозлить. Не думал, что будет так трудно это сделать.

А тут еще пальцы совсем застыли. Приклад поплотнее вжался в плечо. Сейчас… Черт, Агеев чуть не выругался в голос. Мушка совсем не видна на темном фоне силуэта.

Один из караульных все-таки поскользнулся, но не упал. Идущего впереди разводящего обдало водой из лужи. Оборачивается. Медленно, как будто движется в чем-то вязком. Сейчас он будет объяснять молодому, что нужно смотреть под ноги, что он ему покажет в казарме почем фунт лиха, слов не слышно – шумит холодильник, только штыки в бисеринках дождя подрагивают в свете фонаря.

А у меня штык темный, подумал Агеев. Это от крови. От крови Шустова, который лежит сейчас возле колючей проволоки, как куча дерьма. И вообще, хрен с ней, с мушкой. Тут всего метров десять.

Агеев набрал в грудь воздух и нажал на спуск. Автомат вздрогнул, и в плечо ударила отдача. Разводящего словно в спину толкнуло. Он резко качнулся вперед, караульный не успел его подхватить, тело младшего сержанта ударилось о подставленную руку и упало на землю.

Караульные выстрелов не услышали. Тот, который стоял впереди, решил, что разводящий поскользнулся и наклонился, чтобы помочь ему подняться. Второй караульный ничего подумать не успел. Он вдруг увидел, как впереди полыхнуло и почувствовал, как огонь ввинчивается ему в грудь.

Агеев увидел, как караульный, которого он решил убить первым, наклонился, но на спуск все – равно нажал. Пули попали в заднего и опрокинули его на спину.

Мысль о том, что караульный пригнулся, чтобы уклониться от пули мелькнула и исчезла. Агеев шагнул вперед и длинной очередью прошил темные силуэты. Внезапно нога потеряла опору, Агеев потерял равновесие и с размаху, не успев даже выставить руки, упал лицом вниз.

Боли не было, был только ужас, охвативший Агеева в тот момент, когда грязь мгновенно ослепила его. Он чуть не захлебнулся ледяной жижей, закашлялся, попытался вскочить, снова упал, забил ногами по грязи и перевернулся на спину.

Сейчас его убьют, мелькнула паническая мысль. Сейчас оставшийся в живых караульный расстреляет его в упор. А он ничего не видит, грязь залепила глаза, он даже не услышит выстрела, шум от холодильника перекрывал все звуки. Агеев опрокинулся на бок, лихорадочно оттирая лицо, перекатился в луже уже не ощущая того, что вода холодная. В тень, за дерево, быстрее.

Выстрела не было. Не было. Агеев, наконец смог открыть глаза. Никто не шевелился и не целился в него. В темных кучах грязи человеческие силуэты угадывались с трудом. Лежат.

Агеев встал. Где-то здесь должен быть его автомат. Не видно. Чертова лужа. Блин, что теперь делать? Агеев даже наклонился, чтобы поискать автомат.

Твою мать, чего это он? Совсем голова отказала. Вон же три автомата лежат, дожидаются. Агеев подошел к лежащим. Фонарь освещал неплохо, но увиденное не произвело на Агеева особого впечатления. Крови не было видно. Темное на темном. Один караульный лежит на спине, глаза открыты, а на лице даже нет удивления. Только в уголке рта появилась темная струйка, но падающие капли дождя уже размывали ее.

Второй караульный лежал лицом вниз, на брезентовом плаще было видно несколько темных пятен вокруг аккуратных отверстий. Повезло.

Повезло мне, подумал Агеев, случайно его достал. А ведь все могло быть иначе. Все вообще могло быть иначе, если бы он смог удержать себя в руках и не трогать ту малолетку.

Потом обо всем подумаю, потом. Сейчас нужно в караулку. Нужно, чтобы времени не прошло больше чем обычно нужно для смены двух часовых.

Агеев стащил автомат с плеча убитого, сдвинул флажок предохранителя в среднее положение, на автоматический огонь. Оттянул затвор, отпустил. Автомат лязгнул. Агеев еще раз наклонился над убитыми, чтобы забрать магазины с патронами. Потом мельком взглянул на часы. Четыре ноль пять. Успеваю, подумал Агеев и, не торопясь, пошел к караульному помещению.

Палач

Палач был спокоен. Все мероприятие, которое он несколько раз проговаривал с этим мальчишкой, вызывало в нем легкую брезгливость, как, собственно, и сам мальчишка.

Типичный представитель человечества – мелкий, скользкий и с жаждой делать пакости. Он даже не пытался выкручиваться, когда Палач изложил ему краткое описание того, что этот солдат вытворял, вырвавшись за пределы части. Андрюша сразу сник, побледнел, и на висках его выступили капельки пота.

Только когда Палач сказал, что может предложить выход из тупика, Агеев оживился и уже не сводил преданных глаз с Палача. Он даже не поинтересовался, зачем все это нужно делать.

Мальчишка подробно и с пристрастием выспросил все, касающееся свой дальнейшей судьбы, поинтересовался очень по-деловому некоторыми техническими деталями и даже внес свои предложения. Он очень вдумчиво относился к вопросам своей безопасности, юный гаденыш.

А чего, собственно, ожидать? Люди… Ничего, просто некоторое время Палачу придется потерпеть вынужденное близкое общение с людьми, даже самому придется притворяться человеком. Потерпит.

Палач посмотрел на часы – четыре ноль пять. Осталось совсем немного ждать. Наверное, если сопляк не передумал в последнюю минуту, все уже началось и минут через пятнадцать Агеев вынырнет из темноты под свет уличного фонаря на повороте. Палач усмехнулся.

Это хорошая мысль – заставить солдатика постоять в круге света, после того, как он все это сделает. Пусть почувствует себя мишенью, осознает свою беззащитность. По своему опыту общения с людьми, Палач знал, что именно испуганные и затравленные люди способны на все что угодно, выпускают наружу свою сущность, перестают даже пытаться контролировать себя.

Палач закрыл глаза. Ему совершенно не хотелось спать, он великолепно контролировал себя, просто за последние два часа полутемный проезд перед ним, с фонарем в конце и пошарпаным жигуленком впереди несколько поднадоел. Интересно, кстати, как там, в жигуленке Жук. Вот уж кому хочется поспать, наверняка. Четыре часа утра – самое трудное время.

Если уснет… Палач открыл глаза. Если уснет Жук, у Палача будет хороший повод провести перед группой показательную акцию. Они еще не до конца поверили в то, что он им говорил. Осознали, Палач видел это по их глазам, но не поверили. И кстати, если Жук не заснет, то в любом случае придется подобрать кандидатуру.

Все вокруг виделось расплывчатым и туманным, стекла были залиты водой, но Палач «дворников» не включал. Успеет, он и так прекрасно чувствует все происходящее, это пусть наружное наблюдение беспокоится о хорошем обзоре.

Палач уже давно не пытался определить, следят за ним или нет. Наверняка следят. Они хотят контролировать его – пусть потешатся. Они смогут смотреть, а вот смогут ли они увидеть… А, увидев – смогут ли понять?

Ничего, очень скоро он им все объяснит. Очень подробно и доходчиво. Даже для людей.

Им кажется, что они могут в любой момент ему приказать? Могут. Приказать могут. Вот сейчас он выполняет их приказ, только вот как им понравятся способ его выполнения? А если даже не понравится, что с того? Они проглотят эту пилюлю и сделают вид, что так все и должно было происходить.

Палач попытался себе представить, как кто-то сейчас сидит в ожидании сообщения обо всем происходящем и боится, что все может сорваться. И сам даже не представляет, что должно произойти. Ну что ж, это будет для него сюрпризом. Это будет сюрпризом для них всех.

Дождь усилился, по лобовому стеклу стекали уже не капли, а потоки. По крыше стучало. И еще ветер. Великолепная безумная погода. Палач включил, наконец, «дворники». Скрип – скрип, скрип – скрип, скрип – скрип. Напоминает замедленные удары сердца.

В салоне машины Жука мигнул свет. Не спит, закурил. Он тоже толком не знает что происходит. Сидит, наверняка, весь напряженный, крутит головой, волнуется. Или нет, Жуку уже довелось повидать и самому наворотить. Нет, все равно волнуется. Вот Наташка, та сидела бы совершенно спокойно, жевала свою неизбежную жвачку и напевала что-то беззвучно. И это не от бесстрашия. Ей просто на все наплевать, она и в группу попала только потому, что ей действительно было на все наплевать и это позволило ей вытворять такое, что даже Палач на долю секунды не поверил в это.

Ей тоже сегодня найдется дело. И она сегодня ждет. Бедняга Агеев, который сейчас работает для спасения своей драгоценной жизни, даже не представляет, что это вовсе не финал, это только начало.

Грязь

Возле караулки Агеев остановился. Теперь нужно действовать особенно осторожно. В караульном помещении еще трое: прапорщик и двое караульных, Зимин и Жильников. Прапор дремлет на топчане у себя в комнате, Зимин и Жильников мечтают о том, чтобы лечь покемарить. Значит сейчас прислушиваются, не пришла ли смена.

Агеев положил на асфальт возле крыльца два автомата, которые забрал у убитых. Третий снял с предохранителя и дважды передернул затвор. Два патрона отлетели в сторону. Это значит, что караульные оружие разрядили. Сейчас или Зимин, или Жильников откроют дверь. Лучше, чтобы Зимин.

Жильников слишком любопытен и может высунуть голову наружу. Агеев спохватился, снял с автомата штык – нож, автомат повесил на плечо. Вряд ли, конечно, обратят внимание, но лучше не рисковать. В караулку входят без штык-ножа. Пристегнутый магазин не заметят за спиной.

Лязгнул засов, и обитая железом входная дверь открылась. Зимин. Агеев шагнул в дверь, оттесняя караульного.

– Как жизнь? – спросил с порога и сам удивился, как легко это у него получилось.

– Нормально, – ответил Зимин, – а где там остальные?

– Шустов заляпал Иванова. Тот его ебукает, а мне надоело мокнуть…

– Ага, – кивнул Зимин, – скажи чтобы быстрее – спать пора.

– Да уже идут, не переживай.

– Только не натаптывай сильно, мыть придется, – Зимин неопределенно махнул рукой и пошел по коридору.

Направо, подумал Агеев, в сральник. Хрен с ним, главное сейчас разобраться с прапором, у него пистолет. Остальное оружие в пирамиде у него в комнате.

Агеев осторожно закрыл за собой входную дверь, стараясь не греметь, задвинул тугой засов. Снял автомат с плеча.

В караулке все выглядит по-другому. Там, на посту были лишь силуэты. Темные, насквозь промокшие силуэты. Здесь ярко светили лампы, было тепло и сухо. Агеева бросило в жар. Стрелять придется в упор, комнаты небольшие. Отступать поздно.

Он должен это сделать. Должен и все. Ему не оставили выбора. Либо он сделает все до конца, как потребовал тот … мужик, либо…

Сердце екнуло, и желудок судорожно сжался. А если он обманул, если все это он делает напрасно? Потом, об этом потом. Он уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться.

Агеев двинулся по коридору налево, мимо комнаты отдыхающей смены и столовой. На пороге комнаты бодрствующей смены остановился. Жильников сидел спиной к двери и что-то писал. Наверное, одной из своих блядей. Жильников переписывался почти с двумя десятками телок и часто читал вслух письма от них гогочущей казарме с комментариями.

Поплачут девки, механически подумал Агеев, наревутся. А ему какое дело? Что он, девок плачущих не видел? Еще как! Если бы не это, он бы, может, и не целился сейчас в спину земляка. А ведь вместе призывались, шевельнулось воспоминание. Как будто сто лет назад.

Не отводя глаз от спины Жильникова, Агеев подошел к двери в комнату начальника караула, толкнул дверь и вошел.

Здравствуйте, здравствуйте. Начальник караула изволили дремать, сидя на спине. Сука, ведь спит же в неположенное время, а попробуй подремать в бодрствующей смене. Агеев навел ствол автомата, палец лег на спуск, и в этот момент прапорщик открыл глаза.

Агеев дал ему три секунды на то, чтобы прапорщик понял, что это не сон. Удивление сползло с лица начальника караула, уступая место гримасе страха. Прапорщик попытался встать, рот открылся, но больше ничего прапорщик сделать не успел.

Очередь получилась длинная, две или три пули прошили грудь и лицо начальника караула, ствол автомата повело вверх, и остальные пули ударили в батарею парового отопления за топчаном. Комната почти сразу наполнилась паром, вода хлынула на еще вздрагивающее тело начальника караула, мгновенно окрашиваясь в красный цвет.

Агеев метнулся назад, успел рассмотреть недоумение на лице обернувшегося Жильникова и снова нажал на спуск. Пули прошли навылет, звякнул, разлетаясь осколками, графин с водой, полетела штукатурка со стены.

Агеев почти оглох от грохота, он не разобрал, вылетел ли хоть один звук из открытого рта Жильникова, не понял, отчего звенело в голове – от выстрелов, или от крови, которую гнало взбесившееся сердце. Потом, это потом. Найти Зимина, пока этот засранец не побежал к двери.

В три прыжка преодолев коридор, Агеев вышиб ногой дверь туалета. Зимин шарахнулся от двери. Все-таки успел штаны надеть, подумал Агеев отстраненно, только ремень еще не нацепил.

– Что? – спросил Зимин.

– Дембель у меня, – сказал Агеев, – досрочный.

Зимин попятился к окну, закрытому ставнями:

– Не…

– Вот такие дела, – сказал Агеев и выстрелил.

Пуля попала в плечо, Зимин крутанулся на месте, на стену полетели брызги крови. Агеев выстрелил снова, и очередь прошла по ногам. Зимин рухнул на пол и закричал. Он даже не пытался ползти или сопротивляться. Он просто кричал, надрывно и тоскливо.

Агеев медлил, словно зачарованный он смотрел на искаженное болью и страхом лицо Зимина. Непонятное чувство заполняла всего Агеева, радость? наслаждение?

Почти как в увольнительных, только в его власти были не малолетки. Агеев наклонился к Зимину, чтобы заглянуть в глаза. Что он сейчас чувствует? Просто боль? Или еще что-то? Страх? Чего он боится, смерти или его, Андрея Агеева?

Время словно остановилось для Агеева. Он ткнул стволом автомата в лицо лежащего, ствол скользнул по груди, к животу. Здоровой рукой Зимин неожиданно схватился за ствол, от толчка палец Агеева потянул спуск. Очередь распорола живот Зимина. В лицо Агеева плеснуло теплым, он шарахнулся назад, ударился спиной в стену.

– Сволочь! – Крикнул он.

Палец словно судорогой свело на спуске, пули кромсали лежащее тело, отбрасывая в сторону ошметки плоти.

Потом наступила тишина. Агеев с трудом разогнул пальцы. Все. Вот теперь действительно все.

Он отсоединил пустой магазин и бросил его на пол. Вытащил из подсумка запасной, пристегнул, дослал патрон в патронник. Не торопясь, прошел по коридору. Вода из батареи парового отопления залила все в комнате начкара и растекалась дальше. Агеев, хлюпая сапогами, подошел к телу прапорщика, потянул его за ногу. Тяжело. Потом тело сползло с топчана, голова тяжело ударилась об пол.

Агеев расстегнул кобуру у прапорщика и потянул пистолет. Вытащил запасную обойму. Выпрямился, и руку что-то дернуло. Он забыл отстегнуть ремешок от пистолета. Агеев дернул сильнее, но ремешок не поддавался, тело прапорщика выгнулось.

Агеев нащупал на рукояти пистолета карабин и с трудом отстегнул его. Нормально. Теперь можно идти.

Мельком глянул на тело Жильникова, сунул пистолет в карман шинели, автомат взял в руки.

Подошел к двери, отодвинул засов и оглянулся. На светло-сером линолеуме коридора чернели жирные комья грязи. Натоптал, подумал Агеев, ничего – помоют.

Наблюдатель

Земное притяжение вело себя просто подло. Голову клонило вниз, веки опускались стремительно, а вот подниматься не хотели вовсе. Гаврилин встал со стула и двинулся широкими шагами вокруг пульта.

И даже словом перекинуться не с кем. Это политика руководства, чем меньше общаются, тем меньше треплются. Хотя, это логично. Тот, кто никогда не выболтает свою тайну, легко может трепануться о тайне чужой.

Гаврилин знал твердо, что пока единственная тайна, которой он владеет – вообще существование Палача на свете. Правда, этой тайной он владел не единолично, было еще человек десять, но Гаврилин был один из немногих, кто представлял себе весь объем функций и возможностей Палача.

Гаврилин остановился, сделал четкий поворот кругом и двинулся вокруг пульта в противоположную сторону. Чтобы голова не закружилась. От избытка информированности. Грустно, конечно, признаваться даже самому себе, но именно слово «представлял» наиболее полно характеризовало уровень информированности Гаврилина. Представлял. Его все еще продолжали держать на голодном пайке.

Это злило, и злость даже отогнала немного сонливость. Какого черта, в самом деле! Гора все время рождает мышь. Несколько лет подготовки, тренировки, инструктажи, тесты – и все это только для того, чтобы выполнять чисто диспетчерскую работу. Поезд «Москва – Воркутю» прибывает на пятую путю. Шутю.

При первом знакомстве с работой, Гаврилину показалось, что теперь в его руках нечто важное и опасное. Наша служба и опасна и трудна. И не видна не только на первый взгляд, но и на второй, и на третий, и даже на ощупь не определяется.

Совсем, абсолютно. Даже если возникнет экстремальная ситуация, выяснится, что Палач вот в настоящую секунду прокололся, что надо действовать стремительно и однозначно, задачей Гаврилина будет вначале стремительно сообщать информацию координатору, а потом однозначно дожидаться дальнейших указаний.

Вы стали мелким чиновником, господин Гаврилин. Вы пропитываетесь пылью и запахом чернил. Брюки ваши лоснятся на заднице, а пиджаки – на локтях.

Скоро вы начнете полнеть, лысеть, терять форму. Хотя вот это грозит вряд ли. Гаврилин вспомнил свою попытку уклониться от одной из регулярных тренировок, и на душе потеплело. Нет, о его физическом здоровье начальство беспокоится, надеется, наверное, что в здоровом теле откуда-нибудь возьмется здоровый дух.

Может и возьмется. А пока внутри даже не дух, так, душок.

В динамике на пульте щелкнуло и голос, почти не искаженный помехами сказал:

– Папа, ты меня слышишь?

Гаврилин рухнул на стул и торопливо нажал на клавишу:

– Слышу, сынку, слышу.

– Мы уже расходимся по домам, я решил немного покататься на машине с ребятами.

– Только там осторожнее на дороге.

– Не волнуйся, папа, и передай привет маме.

Наружка развлекается. Благо, в Конторе не особенно следят за формой передачи информации. Все понятно и все в порядке. На настоящий момент. Ясно сказано – поехали кататься, значит, все прошло более – менее спокойно.

Можно смело информировать начальство. Гаврилин нажал кнопку на пульте. Загорелся огонек. Зеленый. Через десять секунд напротив него замигал красный. Можно спокойно отключать пульт и решать, как провести остаток ночи.

Гаврилина с самого начала умилял пульт связи. Как в старых шпионских романах. Даже с начальством нет прямой телефонной связи. Кому нужно – звонят, наблюдатель поднимает трубку. Все остальное путем нажатия кнопочек. Они тут предусмотрены на все случаи жизни, если можно жизнью назвать подобные ночные бдения.

Гаврилин задумчиво постучал пальцами по крышке пульта. Согласно инструкции, после получения сигнала (красный индикатор номер три) следует обесточить пульт путем нажатия кнопки «Стоп». После чего пульт с места оператора включен быть не может.

Доверяют в Конторе сотрудникам. Ой, как доверяют. Просто изо всех сил. Просто как старый академик Павлов своим собакам. Лампочка загорелась – началось обильное слюноотделение. Звоночек звякнул – собачка прячется в угол, успев обильно справить естественную нужду.

Гаврилин кулаком стукнул по грибовидной шляпке красной кнопки. Динамики заглохли, индикаторы вкупе с лампочками – погасли. Гаврилин размял затекшую шею.

Люблю я свою работу. Как проклятый. И начальство свое, тоже, люблю. Жаль, в лицо не знаю. Скромное начальство в Конторе, напрямую с мелкой наблюдающей сошкой не общается. А те господа, что из себя начальство изображают, это Гаврилин понял почти сразу же, его только изображают. Талантливо, но изображают.

Гаврилин встал из-за пульта, стал в драматическую позу и процитировал единственную известную ему фразу великого российского режиссера Станиславского: «Не верю!». Громко и выразительно.

Все-таки начальство хорошее, подумал Гаврилин, диван распорядилось поставить. Теперь можно его использовать по прямому назначению.

Гаврилин сел на диван, стащил с себя ботинки, аккуратно поставил их ближе к ногам и лег. Успел еще лениво подумать о том, что свет стоило бы выключить, но тут же уснул.

Грязь

Дождь усилился, и с неба лилось одним сплошным водопадом. Заливало глаза, плащ, шинель и все остальное промокли насквозь, но Агеев холода не ощущал. Ему было жарко. Все, он сделал это, и теперь все будет нормально.

Все просто должно быть хорошо. Тот странный мужик, который разговаривал с Агеевым, твердо обещал, что вытащит его из этой истории. Должен вытащить.

Тяжело выдирая сапоги из грязи и стараясь при этом удержать на плечах пять автоматов, Агеев напрямую, через голую лесопосадку выбрался к дороге. Никого и ничего не видно, только фонарь тупо освещает проносящиеся мимо него струи дождя. Прежде чем ступить в круг света, Агеев огляделся. Вроде бы машина стоит неподалеку. Разобрать трудно. Сейчас все выяснится само собой, нужно просто постоять под фонарем. Агеев потоптался возле границы между светом и тенью. Стремно.

Агееву очень не хотелось покидать спасительную темноту. Увидит вдруг кто. А если не станет на свет – никто не подберет. Нужно либо делать все, либо не начинать этого вообще.

Всего один шаг. Агеев глубоко вздохнул и чуть не закашлялся. Этим дождем свободно можно захлебнуться. Все. Агеев решительно шагнул вперед.

Ничего, естественно, не изменилось, просто исчезло все вокруг. Был желтый свет сверху, блестящая мишура дождя и он, Андрей Агеев, выставленный словно экспонат.

Или мишень, подумал Агеев через минуту. Глупо, конечно, но он не мог избавиться от мысли, что кто-то сейчас целится в него из темноты. Кому это нужно?

Наконец холод его настиг. Мышцы начали деревенеть. От холода или от страха? Все будет нормально. Кому это может быть нужно – подставлять его? А кому может быть нужно его вытаскивать?

Агеев почувствовал, как судорога свела скулы. Губы начали дрожать. Не может быть. С ним не могли поступить так. Как? Он ведь смог сделать это с людьми в караулке, смог же он сделать это с теми малолетками? Смог? Чем он лучше их?

Бросить все и бежать. Караула хватятся, в самом худшем случае, часов в семь. Крайний срок – в девять, когда привезут завтрак. У него еще есть от двух до четырех часов, чтобы попытаться скрыться.

Агеев вспомнил приказы, которые доводились несколько раз до личного состава. Сбежал, расстреляв караул, был обнаружен. И либо задержан, либо убит в перестрелке.

Нужно стоять и ждать. Его заберут, все будет нормально. Агеев всхлипнул неожиданно для самого себя. Губы кривились, и Агеев ничего не мог с собой поделать.

Рыдания начали сотрясать тело, Агеев присел на корточки и закрыл лицо руками. Несправедливо, несправедливо.

Его расстреляют. Перед глазами всплыло удивленное лицо Жильникова, искаженное ужасом и болью лицо Зимина. Шум дождя превратился в шум горячей воды, льющейся из разбитой батареи на изуродованное лицо начальника караула.

Агеев не сразу услышал звук мотора. А когда понял, что рядом с ним остановилась машина, резко выпрямился. Автоматы слетели с плеча, и он с трудом удержал их за ремни рукой. Больно ударило по колену.

– Долго собираешься так стоять? – спросил голос из темноты.

– Я… нет, то есть… это.

– Сюда иди.

– Я, да… – Агеев еще не веря, шагнул в темноту и увидел жигули шестой модели. Окно водителя было опущено и Агеев рассмотрел за ним темный силуэт.

– Железяки свои положи в багажник и прикрой брезентом.

– Да, я сейчас. – Агеев почти бегом бросился к багажнику, нашарил замок. Дрожащие пальцы скользнули несколько раз, потом крышка багажника поднялась.

Агеев подхватил автоматы в охапку, как доски, сунул их между запаской и канистрой, стащил с себя ремень с подсумком и штык – ножом, бросил на автоматы. Негнущимися пальцами зацепил край брезента, лежавшего там же. Прикрыл оружие. Захлопнул багажник.

Что дальше? Сердце остановилось. Агеев представил себе, как машина рывком набирает скорость и исчезает в дожде. Агеев шагнул было к водителю, но со щелчком открылась дверца с другой стороны.

Можно садиться. Агеев на негнущихся ногах подошел к открытой дверце и остановился.

– Какого черта? – недовольно спросил водитель, – Я потом салон не прогрею, залазь быстрее.

– Спасибо, – пробормотал Агеев и сел на переднее сидение.

Машина сразу же тронулась.

– Спасибо, – повторил Агеев, – я уж думал…

– Не надо.

– Что?

– Не надо думать, от этого морщины появляются. И на меня так пялиться тоже не надо. Мозоль натрешь.

Агеев сглотнул и отвел взгляд.

Фары машины пробивались сквозь дождь всего на несколько метров. Меня не обманули, подумал Агеев, не обманули, все нормально.

– Куришь? – не отрывая взгляда от дороги спросил водитель и, не дожидаясь ответа, сунул Агееву пачку сигарет и зажигалку.

– Спасибо, – Агеев и сам не понял, почему решил закурить. Никогда даже не было соблазна, ни в школе, ни в армии. Он бы сейчас сделал все, что приказал бы водитель. Агеев затянулся и захлебнулся дымом, закашлялся.

– Курить – здоровью вредить, тем более что Минздрав предупреждает, – сказал водитель.

Агеев откашлялся и теперь сидел с зажженной сигаретой в руках, не зная, что с ней делать.

Машина остановилась.

– Выходи.

– Что?

– Выходи, сказал, – водитель переклонился через ноги Агеева и открыл дверцу.

– Как?

– Молча.

– Я… – Агеев с ужасом посмотрел на сигарету, – я докурю.

– Козел, выброси ты этот бычок сраный куда хочешь.

– А что?

– Ты так и собираешься в форме ехать? Тут же скоро посты ГАИ.

– Понял – понял, – пробормотал Агеев и вылез под дождь.

– Стань перед машиной, чтобы я видел, – скомандовал водитель.

Агеев послушно встал перед капотом машины, в свет фар. Оглянулся вокруг – лес. Кажется лес. Свет фар вырвал из мокрой темноты черные сучья и скользко отсвечивающие стволы.

Под ноги Агеева упала большая полиэтиленовая сумка.

– Все свое добро сними и сложи в сумку.

Агеев расстегнул плащ, с трудом стащил его и, скомкав, сунул в сумку. Потом отодрал крючки шинели и отправил промокшее сукно вслед за плащом. И уже расстегивая хебешку, спохватился и вытащил из кармана шинели пистолет и обойму.

– Куда это?

– Давай сюда, – водитель протянул руку не вылезая из машины.

– Тут вот документы у меня…

– Оставь в карманах и раздевайся быстрее, мне некогда.

Агеев стащил сапоги. У него, как и полагалось на втором году службы, вместо портянок были носки. Агеев с сомнением посмотрел на заляпанные грязью сапоги.

– В сумку, в сумку… – поторопил водитель, – и белье тоже снимай, все, вместе с кальсонами и носками.

Агеев выполнил команду и теперь стоял в свете фар совершенно голый. Как под душем. Под пронизывающим ледяным душем. Тело покрылось пупырышками, его колотила дрожь.

– Сумку тоже засунь в багажник.

– Хорошо, – холодная жижа податливо расплескивалась под босыми ногами, какая-то ветка сломалась под ногой и Агеев чуть не вскрикнул от боли.

На этот раз багажник удалось захлопнуть только с третьей попытки.

Агеев подошел к водителю.

– Холодно? – осведомился тот.

– Ага… х-холодно.

– Терпи.

– А?..

– Постоишь тут немного, за тобой приедут.

– Одежда…

– Потерпишь. Это быстро.

Агеев не сразу поверил. Это просто не укладывалось в мозгу. Он тупо посмотрел вслед уезжавшим жигулям и только после этого снова почувствовал, как дождь безжалостно стегает обнаженное тело, а ноги начинает сводить судорога.

– Нет, нет! – закричал Агеев, – нет!

Он и сам не понимал, отчего кричит, кому возражает. Себе, жизни, темноте, сдавившей его ледяными щупальцами.

Он сразу потерял ориентацию, он даже не мог себе представить, как далеко от караулки завезла его машина. И куда идти. И зачем идти. И…

Фары полыхнули в упор. Агеев закрыл глаза руками.

– В машину, – голос, раздавшийся из темноты, был знаком Агееву, это тот самый мужик, пообещавший спасти его.

Агеев бросился к машине, не обращая внимание на грязь и сучки под ногами.

– Спасибо, спасибо, – Агеев с трудом нашарил замок на дверце, попытался открыть.

– Садись на заднее сидение, там полотенце и одежда. Вытирайся и оденься.

– Хорошо.

– А вот это – посмотрим, насколько хорошо.

Палач

Палач слушал, как солдатик возился на заднем сидении машины, натягивая сухую одежду. Вот несколько раз шмыгнул носом. Немного простудился, бедняга.

Палача передернуло от одной мысли, что меньше чем в полуметре за его спиной копошится такая дрянь. Рассматривая в свете фар голое скорченное тело, Палач с трудом подавил в себе желание убить мерзавца.

Если он здесь, значит семь человек мертвы. Девятнадцатилетний мальчик убил только что семь человек и спокойно возится с одеждой. И плевать, что сделал он это по приказу Палача. Как и сам Палач убивал по приказу.

Это совершенно разные вещи. Палач убивал потому, что был оружием, потому что считал необходимым очищать мир от смрадной плесени под названием люди. А этот щенок убивал только ради того, чтобы выжить, чтобы сохранить свою ничтожную жизнь, чтобы уйти от ответственности за свои преступления.

Где-то в глубине сознания Палача мелькнула мысль, что это не логично, что в его рассуждениях есть какой-то изъян. Мелкий, почти незаметный, но придающий странный оттенок всему происходящему.

Действительно, почему, если он сам приказал убить этих людей, такая ненависть подкатывает к горлу. Палач вспомнил их разговор.

Вначале Палач просто хотел, чтобы на Агееве была кровь. Не та кровь, которая оказалась на нем после приключений в увольнительных, а нечто совсем другое. Убийство не под действием минутного настроения или стечения обстоятельств.

Холодное, рассчитанное убийство.

– Ты убьешь часового и уйдешь, – Палач хорошо помнил свои слова и его, – сколько у тебя будет времени?

– Не больше двадцати минут. Если не позвоню в караулку – начкар позвонит на пост. Если не отвечу – пошлет разводящего и свяжется с комендатурой. Двадцать минут, – всего пол часа назад мальчишка чуть ли не бился в истерике, а теперь говорил спокойно и обдумано.

– Что ты предлагаешь? – спросил тогда Палач и солдат промолчал. Сам с собой играет в прятки, подумал Палач. Он уже все решил, только хочет чтобы ему приказали убрать всех.

– Ты сможешь убить всех?

– Мне не помогут?

– Ты сможешь один убить всех? – уточнил свой вопрос Палач.

– Ну…

– Тебе придется это сделать, мне нужны будут автоматы, – Палачу тогда пришла в голову интересная мысль, вернее, только намек на нее, но потом, обдумав ее, Палач понял, что интуитивно нашел правильный вариант.

Это можно будет потом использовать. Когда настанет время. Те, кто отдает приказание, вначале будут шокированы, а потом … Потом им на некоторое время это даже понравится. На некоторое время.

Палач сбавил скорость и оглянулся назад. Что-то солдат совсем притих.

– Все в порядке?

– Да, спасибо, все подошло.

Расслабился, быстро забывает обо всем, очень быстро приспосабливается. Наплевать на то, что произошло. Главное – чувствовать себя комфортно.

– В карауле все получилось?

– Да.

Какой лаконичный, как ему хочется просто отделаться одним коротким словом. Палач поморщился:

– Коротко расскажи, что и как.

Вначале Агеев говорил сбивчиво, потом разговорился, и речь его стала уверенной. С подробностями излагает.

Каков экземпляр! Просто можно выставлять в музее – типичный представитель рода людского.

Нет, ну как быстро приходит в себя! Это могло бы даже удивить Палача, если бы он не просчитал всего заранее. У подонка все написано на лице. Весь мир для него делится на две части: он и все остальное.

Он великолепно сможет исполнить свою роль. Над ним нужно будет поработать. Палач посмотрел в зеркало заднего вида. Мальчик даже пытался жестикулировать.

Все получается так, что лучше и не придумаешь. Он, оружие, сделает своим орудием людей, причем не своими руками, а руками опять таки людей.

Начнет Наташка. И не так чтобы только руками.

Глава 2

Разговоры

– Получили сообщение – все прошло благополучно.

– Как и следовало ожидать.

– Как и следовало, но…

– Но?

– Хотелось бы знать, зачем.

– Потому что так решил Палач.

– Это как раз понятно, хотелось бы понять, каким боком все произошедшее относится к выполнению основного задания. Не слишком ли много брызг?

– Вы пытаетесь понять, как этот солдат может помочь Палачу в выполнении основного задания?

– И это тоже.

– Могу предложить вам универсальное средство решения этой загадки. Или сами угадаете?

– Завидую вашему хорошему настроению в столь позднее время. У меня в голову отчего-то ничего правдоподобного не лезет.

– Самый простой и эффективный способ все понять – подождать дальнейшего развития событий.

– Вы не боитесь, что будет поздно?

– Что за пессимизм в столь позднее время? Палача можно обвинить в чем угодно, кроме неэффективности. Если он решил действовать так, а не иначе – это его право. Во всяком случае, это было заложено в операции изначально.

– Но я бы был куда как спокойней, если бы можно было подключить группу аналитиков.

– Каким образом?

– Самым непосредственным. Только не надо махать на меня руками, я сам великолепно помню, что решено ограничить круг информированных.

– Вот именно. Поэтому нам остается только ждать.

– И надеяться.

– Не совсем все-таки вас понимаю. Сегодня мы получили завершение первого этапа операции. Палач закончил, судя по всему, комплектование группы. И отбирал, между прочим, из наших вариантов. Почему такое волнение? Что вас беспокоит? Только конкретно.

– Наблюдатель.

– А я все время ждал, когда вы к этому перейдете. Естественно, было бы лучше иметь сейчас на этом месте более опытного человека.

– А мы сейчас не имеем никакого.

– Это слишком сильно сказано. В конце концов, мы сами его отобрали для этого, для этого готовили. И, кстати, из той мясорубки выбрался именно он, а не наш многоопытный…

– Я все это знаю, сам могу сейчас прочитать лекцию на эту тему.

– Благо, большой опыт имеете.

– Имею. И, между прочим, кандидатуру Гаврилина предложил именно я.

– Между прочим.

– Да, между прочим. Почему мы держим в таком случае наблюдателя в таком странном положении? Со дня на день он и сам задаст нам этот вопрос. А если не задаст…

– А если не задаст?

– Тогда гнать его к чертовой матери!

– Куда?

– Туда, куда вы подумали.

– Кому прикажем это сделать? Палач выполняет задание.

– До этого еще не дошло, но…

– Не нужно меня уговаривать. С завтрашнего… с сегодняшнего дня наблюдатель потихоньку начнет выполнять функции наблюдателя.

– Уровень информации?

– Это уж вы сами решите. Я думаю – можно по максимуму.

– По максимуму?

– Принимая во внимание специфику операции…

– Понятно. Если не возражаете, уровень его информированности будем определять по мере необходимости.

– Все что угодно! Уже слишком поздно, или еще слишком рано для длительных разговоров.

– К вопросу о наблюдателе…

– К вопросу о наблюдателе, рекомендую вам брать с него пример. Он, насколько я знаю, смену уже сдал.

– Двадцать минут назад. Сейчас спит сном праведника.

– Да, преимущество возраста и небольшого стажа работы. Сон праведника для других. Нам – бессонницу грешников.

– Так вот…

– Спать. Во всяком случае, я попытаюсь. Спокойной ночи.

Суета

Абсолютная тишина. Не давящее на уши безмолвие, а прозрачное отсутствие звуков. Медленно и плавно падали откуда-то из темноты капли, поднимая бесшумные брызги в лужах, беззвучно качались ветки деревьев. Даже удары сердца были не слышны.

Он шел, и воздух медленно расступался перед ним, размазывая по лицу капли дождя. Он чувствовал, как ноги загребают жидкую грязь, но не слышал ни звука.

Из темноты навстречу вынырнул силуэт, вернее не вынырнул, а медленно выплыл, или даже нет, просто темнота вдруг уплотнилась, и перед ним возникла фигура, абсолютно черное пятно. Движения этой фигуры были также тягучи и бесшумны, словно ночь выдавливала из себя комок страха, и этот комок приближался к нему, медленно, но неотвратимо.

Остановиться, мелькнуло… нет, не мелькнуло, а медленно просочилось сквозь схваченный страхом мозг. Медленно и тягуче – остановиться – а ноги продолжают двигаться – остановиться – сгусток ночи все ближе – остановиться – рот залепляет клейкая масса ночного воздуха – остановиться…

Поздно, он понимает, что поздно, понимает, что слабый отсвет на фоне приближающегося силуэта – сталь. И понимает, что эта сталь направлена ему в горло, что остановить ее не может уже ничто… А ноги продолжают бесшумно нести его вперед, сталь начинает светиться призрачным молочным светом, а потом, приближаясь, меняет свой цвет, от лунного, через темно-вишневый к ослепительно-белому цвету раскаленного металла…

Огонь касается его горла, не боль, а ожог впивается в его тело… а оно продолжает двигаться на встречу этому огню, потом застывает и начинает медленно оседать, а огонь ввинчивается, вонзается в тело, проникает в мозг, наконец, появляется боль, становится все нестерпимей, он захлебывается этой болью, смешанной с его не вырвавшимся криком…

– Приехали.

Спокойный голос разом вырвал Агеева из кошмара, но боль еще несколько ударов сердца оставалась в нем. Агеев со всхлипом вздохнул, прижав к горлу дрожащие руки.

– Вылезай из машины.

– Что?

– Вылезай из машины, – голос водителя был спокоен, но сердце Агеева оборвалось.

Что случилось? Почему его выгоняют? Агеев никак не мог прийти в себя, не понимал где находится и что должен делать. Что от него требуют? Он затравлено огляделся и увидел, что в нескольких метрах от машины за металлическим сетчатым забором маячит дом.

– Постучишь в дверь. Откроет девушка. Будешь делать все, что она скажет. – Водитель говорил неторопливо, не поворачивая головы. – Я приеду к вечеру.

– Д-да, – Агеев зачем-то кивнул в спину водителю. –Я понял.

– Ну?

– Ч-что?

– Вылезай из машины.

Агеев испугался, что вот сейчас водитель, обозленный его непонятливостью, просто вышвырнет его из машины, или еще хуже, отвезет его назад, к складам. Горло снова обожгло, как во сне.

Дождь прекратился. Агеев вылез из машины, захлопнул за собой дверцу и вздрогнул от влажного прикосновения холода. Машина отъехала сразу же, и звук ее мотора просто исчез в ледяном тумане.

Агеев оцепенел. Тишина из кошмара настигла его, впаяла в прозрачную глыбу безмолвия, и Агеев стоял, боясь сдвинуться с места, боялся, что шаги его тоже будут беззвучными, что из темноты навстречу ему…

Агеев медленно оглянулся. Темно. Пусто и беззвучно. Подойти и постучать в дверь. Агеев шагнул к дому и почти с наслаждением услышал недовольный всплеск под ногами. Еще шаг, еще… После каждого шага тишина торопливо возвращалась, но он уже знал, как с ней бороться.

Агеев толкнул калитку, и скрип металла располосовал ночное безмолвие. Дорожка к крыльцу была усыпана гравием и хрустела под ногами Агеева. Он поднялся по ступенькам, остановился перед дверью и спиной почувствовал, как темнота сзади сжалась перед броском, чтобы остановить его, вернуть в безмолвие.

Агеев ударил в дверь кулаком. Звук получился глухим. Он ударил снова, но звук замер еще быстрее предыдущего. Так его никто не услышит, он не сможет победить эту тишину, не сможет… не сможет… Агеев забарабанил в дверь кулаками, ударил ногой.

Не оглядываясь назад, он знал, что сзади к нему приближается черный силуэт, что молочно-белый клинок высматривает на его теле место для удара, что…

Дверь внезапно открылась, в лицо Агееву ударил свет. Он зажмурился, поднял руку к глазам. Потом медленно открыл глаза и шагнул вперед. Он не стал рассматривать, кто стоит в дверях, ему нужно было уйти от темноты, смыть с себя светом затхлый запах безмолвия.

За спиной у него хлопнула дверь, щелкнул ключ в замке, потом сухо стукнул засов. Агеев стоял в прихожей, опустив руки и наслаждаясь светом. Из глубины дома доносилась музыка, и это тоже было хорошо. Агеев почувствовал, как голова легко закружилась, по телу, отгоняя зябкую стылость, потек жар.

– Стоять будешь или в комнату пройдешь? – вопрос прозвучал неожиданно, но Агеев не вздрогнул, ему было хорошо, он был готов стоять вот так бесконечно долго…

– Раздевайся и проходи, – женский голос за спиной стал жестче, и повелительные нотки толкнули Агеева.

Он торопливо стащил с ног кроссовки, аккуратно поставил их под вешалку и только после этого оглянулся.

Первое, что он увидел, были глаза. Темно-карие глаза смотрели на него иронично и чуть насмешливо.

– Добрый вечер, – попытался сказать Агеев, но неожиданно закашлялся.

– Наверх по лестнице, вторая дверь налево, через спальню – ванная. Колонку я включила. Прими горячий душ, а то схлопочешь воспаление легких.

– Спасибо, – Агеев повернулся к деревянной лестнице, медленно поднялся по ступенькам, ощущая босыми ногами шершавые доски.

Все было нереальным, слишком неожиданным был переход от промозглой ночи к этому яркому теплому уюту. В дверях ванной Агеев замер. Шум горячей воды, пар. Как в комнате начальника караула. После выстрелов. Перед глазами мелькнуло лицо прапорщика, удивление, страх…

Агеев оглянулся. Нет, так нельзя, нельзя думать об этом, нужно забыть все, взять себя в руки и забыть. Он стащил с себя джинсы, свитер, белье.

Там никого нет, только ванна и горячая вода, бьющая из душа. Он смоет с себя и холод, и страх, и воспоминания. Агеев осторожно стал в ванну, задвинул за собой клеенчатую штору и подставил под воду ладони.

Упругие струи полетели брызгами в лицо, и Агеева чуть не стошнило. Очередь из автомата, и в лицо бьют капли теплой жидкости. Он нажал на спуск, и крик Зимина оборвался.

Агеев почувствовал, как ногти врезались в ладони. Спокойно, все уже позади, он должен был это сделать. Должен был. Иначе бы он сам погиб. Иначе его не спасли бы, не привезли в этот дом.

Тело скорчилось в ванной, вода била по спине, голове и плечам. Он дышал тяжело, со всхлипами и не понимал, плачет или нет. Ему было жалко. Не тех, кого он убил, мысль о них вызывала только слабость и тошноту, ему было жалко себя, жалко до судорог, до спазм во всем теле.

Когда Агеев почувствовал прикосновение, все тело его вздрогнуло, он чуть не закричал, но прикосновение было мягким, скользящим, и тело расслаблялось под этим прикосновением.

Спиной он почувствовал прикосновение женского тела, он увидел, как руки с ярко-красным маникюром на тонких пальцах скользнули по его груди, почувствовал их прикосновение к животу, бедрам.

Агеев повернулся, и взгляд его встретился с темно-карими глазами. Теперь они не были ироничными, как несколько минут назад. Расширенные зрачки смотрели на него в упор, веки чуть подрагивали. Агеев попытался отвести свои глаза, но не мог, словно парализованный. Он не видел лица, только эти завораживающие глаза.

Под ее прикосновениями низ живота Агеева наливался тяжестью, и все, что происходило с ним этой ночью, начало отходить на задний план, существовали только ее руки и ее глаза.

Глаза приблизились, и он зажмурился, почувствовал прикосновение ее губ к шее, к груди, ее руки скользнули по его ногам.

Агеев вздрогнул, сладкая волна метнулась по телу к голове, ударила и медленно поползла книзу. Агеев вскрикнул, его руки сжали ее плечи. Это все произошло слишком быстро, он хотел еще, попытался притянуть ее тело к себе…

Резкий удар в пах согнул его вдвое, дно ванны предательски скользнуло у него из-под ног, и он бы упал, если бы не ее руки. Агеев опустился на колени, захрипел.

– Кончил? – спокойно спросил женский голос, – Нужно знать меру. Когда яйца отойдут – помоешься и спускайся вниз, кушать. Слышишь меня?

Агеев кивнул.

– Вот и хорошо. А будешь себя хорошо вести – мы продолжим наше знакомство. Только чур, я сверху.

Наблюдатель

Если нельзя – то очень хочется. Страшно хочется. Безумно. И наоборот, мрачно подумал Гаврилин, не открывая глаз. Если очень чего-нибудь хочется, то этого, естественно нельзя. Гаврилину очень хотелось спать. Чтобы понять, сколько именно ему удалось поспать, нужно было поднять неподъемные веки, а если судить по ощущениям – минут пятнадцать, не больше.

А диванчик казенный, между прочим, так себе. С ярко выраженными пружинами и запашком. Сколько поколений наблюдателей на этом диванчике пытались перехватить немного сна, но их будил на редкость мерзкий зуммер?

Точно, зуммер. Гаврилин разом сел все и попытался открыть глаза. Его разбудил зуммер. На пульте, который он обесточил, согласно инструкции, перед тем как лечь спать. Спать, спать, спать – слово просто замечательное. Если бы не зуммер…

Твою мать, Гаврилин с трудом открыл глаза и подошел к пульту. Ну да, ну да, все огоньки светятся и мигают. Особенно огонек возле телефонной трубки.

– Да! – сказал Гаврилин в трубку и сам восхитился, насколько сонно прозвучал его голос.

– Я вас разбудил, кажется.

– Да, – сказал Гаврилин.

– Это Артем Олегович, – наконец представился голос в трубке.

– Здравствуйте, Артем Олегович, – прийти в состояние субординации Гаврилин смог не сразу, но даже сквозь дремлющий мозг продралась мысль о необходимости сменить тон. Начальство есть начальство даже… Чтоб тебе пусто было, даже в шесть часов утра. Ему удалось проспать не пятнадцать минут, а целый час.

– Вы не могли бы приехать ко мне.

– Прямо сейчас? – Гаврилин сказал и тут же понадеялся, что хамство в голосе было не слишком слышно.

– Нет, что вы. Вечером, около семнадцати, ко мне в кабинет.

Вечером! К семнадцати! Отец родной! Люблю. Это целых десять, нет, одиннадцать часов на личную жизнь.

– Понял, буду в семнадцать ноль-ноль. – А теперь спать и…

– Нам нужно будут поговорить о вашем подопечном.

– Хорошо.

– И поезжайте сейчас домой. – Гаврилин покосился на диван и промолчал.

– Поезжайте, поезжайте, такси уже должно было подъехать к вам. Спокойной ночи.

И пульт выключился. Вот такие пироги. Гаврилин покрутил в руках телефонную трубку, положил ее на место. Пол у них холодный. Гаврилин потратил несколько секунд на то, чтобы осознать, что стоит он на полу босыми ногами. Слишком много информации с утра пораньше. Гаврилин потер лицо. Потряс головой.

Вот что сейчас самое главное? Такси. Гаврилин поискал глазами вешалку со своей курткой и даже было шагнул к ней. Стоп. Порядочные люди сначала обуваются.

Гаврилин сел на диван, сунул ноги в ботинки и медленно завязал шнурки. Голова никакая и во рту мерзкий привкус. Домой. И шляффен, как говорят друзья-немцы. Можно еще немного шнапс дринкен, перед тем как шляффен.

Да что ж такое, чего это он так раскис. Бегом надо, бегом. Гаврилин надел куртку, кожаную кепку, открыл дверь (два замка и засов, согласно инструкции), щелкнул выключателем и вышел в коридор.

– Доброе утро, – сказал сидевший в кресле возле самой входной двери дежурный.

– Доброе, – ответил Гаврилин. Вот дежурный – молодец. Бодрый, словно не просидел здесь всю ночь. – Там машина за мной не приехала?

– Только что, – ответил дежурный, глянув на монитор, – такси.

– Тогда я пошел.

Дежурный нажал кнопку на столе, замок на двери щелкнул. Гаврилин толкнул ее и вышел на лестничную клетку. Дверь у него за спиной сразу же закрылась. Вот что может быть хуже, чем ходить полусонному, подумал Гаврилин, спускаясь по лестнице со второго этажа. Дверь на выходе из подъезда открылась автоматически, Гаврилин помахал рукой в сторону видеокамеры слежения и вышел на улице.

Подойдя к заляпанной грязью «волге», Гаврилин понял, что может быть хуже прогулок в полусонном состоянии. Только прогулки в полусонном состоянии по такой погоде.

Сырой холод мгновенно пробрал Гаврилина насквозь. Водяная пыль висела в воздухе, неприятно оседая на лице и руках. Гаврилин поднял голову. Неба, как обычно, не видно. Угрюмый Гаврилин, на угрюмой улице, под угрюмым небом. Гаврилин открыл дверцу такси и заглянул вовнутрь. И с угрюмым таксистом.

Переговоры прошли в деловой обстановке, констатировал мысленно Гаврилин, когда машина тронулась. Таксист молчал, слава Богу, это, наверное, из-за того, что Гаврилин сел на заднее сидение. Или настроение у таксиста плохое. Да какая, к черту, разница?

Просто Саша Гаврилин всячески пытается отвлечься от мыслей о прошедшем телефонном разговоре и грядущей личной встрече.

Напророчил. Сам ведь сидел и думал о том, что начальство, наконец, может начать задавать вопросы. Только вот о чем? Разговорчик, между прочим, может получиться веселенький. Но, может, оно и к лучшему. Во всяком случае, можно будет избежать неопределенности.

С таксистом пришлось расплатиться. Гаврилин восхитился своим начальством. Мог бы прислать и свою машину, уважаемый Артем Олегович, а не разорять подчиненных. Вот взять и потребовать возмещения расходов. Эта мысль немного развеселила Гаврилина.

Лампочка в лифте еле светилась. И в этом тоже есть свои плюсы, подумал Гаврилин, не заметно грязи и мусора под ногами. Если бы еще и запах удалось не замечать!

Гаврилин вышел из лифта, достал из кармана куртки ключи. Перспектива разговора с начальством его несколько волновала. Спать все равно хотелось, но чистота желания куда-то ушла.

В семнадцать ноль-ноль. Гаврилин вошел в квартиру, закрыл за собой дверь, включил свет в коридоре. В семнадцать ноль-ноль. Разделся и прошел на кухню. Открыл холодильник и задумчиво посмотрел в него. Есть или не есть? Вот в чем вопрос. Или не есть, решительно сказал себе Гаврилин и захлопнул холодильник.

В семнадцать ноль-ноль в кабинете. Гаврилин покрутил кран. Горячей воды нет. От одной мысли о холодной, Гаврилина передернуло. Но руки мыть все равно придется.

Нельзя давать себе расслабляться. Подбодренный этой мыслью Гаврилин умылся, расстелил диван, задернул шторы на окне. Солнца один хрен не будет, но обряд должен быть соблюден.

А возле пульта было теплей, мелькнула мысль, когда Гаврилин лег в холодную постель. Спать. Все хорошо, спать.

Хрен тебе, Сашенька, а не спать. Теперь твоему организму захотелось подумать и поразмышлять. Это он сразу не оценил, спросонья. Это ведь ему сам Артем Олегович звонил. Не секретарша его, не координатор, в конце концов, а лично.

И судя по всему, сам великий и недосягаемый ночь не спал из солидарности с Гаврилиным. И лично побеспокоился о его отдыхе. С чего бы такая любовь?

Гаврилин вспомнил, что не установил на будильнике время. Проклиная все, от погоды и холодных батарей, до начальства и себя, Гаврилин вылез и почти нагревшейся постели и взял с книжной полки будильник.

В семнадцать ноль-ноль в кабинете, час на дорогу, час на поесть и привести себя в порядок – подъем у него сегодня в пятнадцать. Сейчас почти семь. Итого – восемь часов здорового полноценного сна.

Только не надо вот этого самокопания и предположений. Спать.

Гаврилин лег, повернулся на бок и неожиданно для себя уснул.

Палач

Палач ждал, и это ощущение было ему неприятно. Или непривычно. Ждать он умел, но ожидание всегда было для него подготовкой к действию, когда нужно было из состояния покоя стремительно вдруг разом выплеснуть накопленную энергию, встать на самый край.

А сейчас нужно было просто ждать. А потом просто наблюдать за тем, как люди будут исполнять роль его оружия. Странное, противоестественное состояние. Он будет использовать ненадежных, слабых людей в качестве орудия своей воли. И он даже представить себе не может, как они поведут себя.

Это тоже было непривычно. Прежняя его группа… Палач старался не вспоминать о группе. Он чувствовал свою вину в том, что произошло с Дашей и Володей, в глубине души он был уверен, что нужно было тогда бросить все и идти с Володей, может быть сейчас с ним были бы они, а не эти людишки.

С Дашей и Володей они были одним целым, в них он был уверен и перед началом операции никогда не испытывал этого щемящего чувства неуверенности. Их тройка была неуязвима, пока он не сделал своего выбора между приказом и эмоциями.

Он и не мог сделать другого выбора. Оружие вообще не имеет эмоций, не должно их иметь. Он смог остаться безжалостным тогда, поэтому он может не испытывать жалости сейчас. И вообще никогда.

Из всех эмоций ему теперь доступно только неприятное чувство неуверенности. Палач вспомнил подпрыгивающую фигуру Беса и его срывающийся голос: « Там они, еще там, бля буду!». И трясущиеся руки, которые Бес не знал куда деть.

Жук был спокойней, его выдавали только желваки, играющие на лице. Может быть, он просто уже не мог волноваться после бессонной ночи. Может быть. Неуверенность. Опять неуверенность.

Палач мог спокойно обойтись без них мог сделать все самостоятельно, но будет только наблюдать. Все должно пройти как нужно. Даже если не получится.

Он спланировал все так, что даже неудача может принести пользу. Сейчас все упирается только во время.

Мокрая улица пока пустынна, но это будет продолжаться еще с полчаса. Палач знал это наверняка, неоднократно проверял. Улица оживает к восьми утра. Без десяти восемь появятся две бабы из овощного магазина, откроют дверь и поднимут ставню с витрины. Ровно к восьми появится парень из киоска на углу.

А выручку из ночного клуба выносят в половину восьмого. Палач посмотрел на часы. Обычно выносят в половину восьмого. Сегодня они опаздывают на пять минут. Пока на пять минут. Что-то там у них случилось.

Вон даже водитель серого фольксвагена волнуется, поглядывает на часы. Его можно понять, он приехал вовремя, ровно в пятнадцать минут восьмого, как обычно, а невзрачная дверь черного хода ночного клуба все никак не открывается.

Только бы Бес не запсиховал. В другое время Палач никогда бы не связался с таким ничтожеством. У Беса истерика – единственная реакция на жизнь. Кроме насилия. Насилие и истерика. Очень по-человечески. Палач посмотрел на подворотню, напротив двери клуба. Если сорвется Бес – все придется отменять.

Машины Жука не видно, она за поворотом. Нечего раздражать охрану незнакомыми машинами. Жуку хорошо видно арку подворотни и он начнет действовать, как только двинется Бес. Если Бес двинется.

Палач посмотрел на свои руки, сжавшие руль. Спокойно. Все будет сделано как нужно. Он хорошо все продумал. На людей нельзя положиться, но можно положиться на их недостатки и пороки. Бес знает, сколько получит в результате. Жук… Жук получит возможность развлечься, и он никогда не позволит, чтобы такая гнида как Бес был круче его.

Палач снова посмотрел на арку и заметил там движение. Перевел взгляд на дверь клуба. Началось.

Суета

В последний момент счетная машинка скисла, и деньги пришлось досчитывать вручную. Управляющий нервничал, а Ногину было на это насрать. Как и обоим его охранникам.

Если деньги попадут на место не вовремя – вздрючат управляющего, а ни как не Ногина. Вот если что-то случится по дороге, тогда… Но это если случится. А шансов на это очень мало.

В городе установилось спокойствие и равновесие. Да и в более крутые времена люди трижды бы подумали, прежде чем переходить дорогу Хозяину. Так что работа у Ногина не пыльная. И прибыльная.

Ногин демонстративно посмотрел на часы, потом на управляющего клубом. Боится гнида. Торопит кассира. Вот будет смеху, если кассир ошибется. Хозяин такого не любит даже больше чем опозданий.

Кажется все. Закончили бабки пересчитывать. Ногин взял дипломат из рук управляющего, охранники, не торопясь, поднялись из кресел.

– Вы там постарайтесь наверстать, – дрожащим голосом попросил управляющий.

– С бабками гнать не буду, – спокойно ответил Ногин и посмотрел в глаза управляющему, – себе дороже.

– Пожалуйста!

– Посмотрим, как на дорогах будет.

Пусть подергается, сука, а вечерком мы к нему подъедем, за благодарностью. Ногин улыбнулся. Хорошо день начинается. Совершенно понятно, что успеют они вовремя, с запасом всегда приезжают, но знать этого уроду не нужно. Иметь такого в должниках – одно удовольствие.

Ногин подождал, пока откроют дверь, и первым вышел на улицу. Вообще-то это было неправильно, и Ногин это знал. По-хорошему первым должен был выйти один из охранников, осмотреться и вызвать Ногина со вторым охранником. И водитель не должен был сидеть в машине, а выйти наружу и наблюдать за улицей, а не пялиться на идущего Ногина.

Хорошее настроение Ногина не испортила даже погода. Серо, туманно, сыро. Ногин сделал два шага и остановился. И все равно хорошо. Вечером он вернется в клуб, и управляющий отработает хорошее к нему отношение. Водитель завел мотор. Ногин обернулся к охраннику:

– Дай закурить.

Охранник, не торопясь, сунул руку в карман, достал пачку сигарет, зажигалку. Второй охранник подождал, пока Ногин возьмет сигарету, и тоже потянулся к пачке.

Ногин затянулся. Хорошо. Механически посмотрел по сторонам. Пусто и мокро. Из арки напротив кто-то появился, Ногин было напрягся, а потом успокоился.

Солдат. Не крутой орел в камуфляже, а самый затрапезный солдатик срочной службы в шинели и сапогах. Мокрая шапка, нахлобученная на самый лоб, венчала фигуру защитника родины.

Салабон, подумал Ногин, первогодок. Вырвался на свободу.

Солдат оглянулся направо, и Ногин автоматически проследил его взгляд. Машина. Метрах в пятидесяти по улице стоят жигули. Кто-то за рулем. Солдат взглянул налево. Что это он так головой крутит?

Сигарета разом потеряла всякий вкус, когда Ногин вдруг заметил, что на плече у солдата висит стволом вниз автомат. Вернее, висел. Сейчас солдат уже держал его в руках, и дуло неуклонно двигалось в его, Ногина, сторону.

Сигарета выпала из руки. Ногин шагнул в сторону, натолкнулся на охранника. Другой охранник, наконец, тоже заметил солдата, и рука его метнулась под куртку, за пистолетом.

Не успеет, подумал Ногин, и солдат начал стрелять.

Кровь

Бес почти с радостью увидел, как открылась дверь на противоположной стороне улицы. Его совсем уже задрало и это ожидание, и мокрая вонючая форма, которую зачем-то напялил на него Жук.

Поправив на плече ремень автомата, Бес неторопливо, как велел Крутой, двинулся к фольксвагену. Машина Крутого на месте. Жук даже мотор успел завести и тронул свою машину с места.

Клевый прикид у мужиков, подумал Бес. Была у него склонность к хорошей одежде, и разбирался он в ней хорошо. Стрелял плохо.

Первые пули пошли слишком низко, автомат трясло в руках Беса, выстрелами ствол рвануло вверх, и пули, наконец, нашли цель.

Трое стояли близко друг от друга, две или три пули ударили по коленям того, что стоял слева, очередь пошла дальше по диагонали вправо вверх, через живот того, что держал дипломат, к груди третьего.

Полетели осколки оконных стекол, когда очередь развернула Беса в сторону. Бес почти потерял равновесие, закачался, взмахнул руками, чтобы устоять на ногах, и с ужасом понял, что не сможет удержать автомат.

Бежать, мелькнула первая мысль. Бросить все на хер и бежать. Бес мельком глянул вверх по улице и увидел машину Крутого. Нельзя. Этот не пропустит.

За спиной ударили выстрелы, Бес завизжал и метнулся к автомату, вцепился в оружие и перекатился на спину. Мужик с дипломатом полз к двери клуба, оставляя за собой ярко-красный след. Потом что-то продырявило в нескольких местах пальто на его спине, появилась кровь, и мужик замер.

Бес, наконец, сообразил, что это Жук подписался за него.

– Вставай, урод, – крикнул Жук, не вылезая из машины, – убью.

Бес вскочил и бросился бегом к дипломату. Чемоданчик отлетел немного в сторону, ручеек крови не дотянулся до него. Бес ухватился за ручку.

Получилось. Неожиданно гулко ударил одиночный выстрел, полу шинели что-то дернуло. Бес оглянулся и с ужасом увидел, что один из охранников еще был жив. С перебитыми ногами он упал почти к самому фольксвагену и Жук, добивая остальных, его не заметил.

Охранник лежал на правом боку, стрелять ему было неудобно, и первую пулю он послал мимо.

Не соображая, что делает, Бес бросил дипломат. Раненый закричал – дипломат попал по раздробленным коленам. Бес прыгнул вперед и ногой ударил лежащего в лицо. Тяжелый сапог с хрустом впечатался в плоть.

От удара лопнули тонкие кости носа, осколки вошли в мозг, и тело охранника забилось в судорогах. Бесу показалось, что охранник пытается сопротивляться, и ударил снова, на этот раз в висок. Кость с влажным треском просела.

– Да хватит тебе, – заорал Жук, – бери бабки и в машину.

– Я сейчас, сейчас, – крикнул Бес.

Жук заметил, как дверь клуба приоткрывается, и выстрелил по ней из своего автомата.

– Быстрее!

Бес поднял чемоданчик. Ручка была липкой и теплой. Держа автомат в левой руке, а дипломат в правой, Бес оббежал фольксваген. Его водитель с залитым кровью лицом, так и не успевший ничего предпринять, сидел, откинувшись на спинку сидения. Осколки лобового стекла усыпали все в машине.

Бес вскочил на заднее сидение жигулей и захлопнул дверцу. Его, наконец, начало трясти. Мотор взревел.

– Выберемся – хлебало разворочу, – не оборачиваясь, прорычал Жук, – на ногах, мудила, не стоишь.

Бес неожиданно засмеялся. Выкрутился. Твою мать, выкрутился. Бес попытался замолчать, но это было выше его сил. Он захлебывался истерическим хохотом, пока машина петляла по закоулкам. В проходном дворе Жук резко затормозил, выскочил из машины и, рванув дверцу возле Беса, наотмашь врезал по искаженному лицу.

Смех оборвался. Жук за шиворот вытащил Беса из машины, втолкнул в машину Палача, которая как раз притормозила рядом, бросил следом оба автомата и дипломат и сел рядом с Палачом.

– Шинель, – спокойно сказал Палач.

– Чтоб тебя, – взвыл Жук.

– Я сейчас, сейчас, – засуетился Бес, стащил шинель и, открыв дверцу, выбросил шинель и шапку наружу.

Уже после того, как машина выехала на оживленный проспект, Бес ткнул Жука в плечо и сказал недовольным тоном:

– Губу разбил, козел.

Наблюдатель

… и об стену разбилось что-то стеклянное. Гаврилин застонал. Окончательно проснувшись, он осознал, что уже довольно долго сквозь сон слышал шум семейного скандала.

Не то чтобы мне хочется влазить в семейные дела соседей, подумал Гаврилин, но просыпаться дважды за последние… Сколько на этот раз выделили ему на подремать?

За стеной закричала соседка. Терпение ее уже лопнуло, она убьет этого ублюдка, а потом покончит с собой, а потом всем расскажет, как это было, и как ее сын поступает с родной матерью, и как он после этого будет людям в глаза смотреть…

И так изо дня в день. Постоянство привычек свидетельствует о постоянстве характера. В данном конкретном случае регулярность скандалов с битьем посуды и криками свидетельствовало о постоянстве характеров великовозрастного сына соседки.

Гаврилин подергал двумя руками волосы на голове. Он же не просит многого. Он просто хочет немного поспать. Вот сейчас пойду, вынесу дверь в соседской квартире, возьму придурка за шкирки, или нет, просто с ходу приложу его по яйцам, или… Гаврилин даже сел на постели. И чуть не открыл глаза.

Как же, как же, стоит только прикоснуться к Дюне и мать, которая за секунду до этого была готова сама его разорвать, примется выцарапывать глаза обидчику. Гаврилин видел уже дворе подобную сцену.

Пора бы уже привыкнуть к этому. Давно пора. Три месяца как он въехал в свою однокомнатную квартиру. В свою. Гаврилин хмыкнул и снова попытался открыть глаза. Это для окружающих квартира его. За все платит контора. Со своей нынешней зарплатой он на однокомнатный дворец собирал бы денег лет пять, при условии, что господь регулярно подкармливал бы его манной небесной.

– Будь ты проклят! – материнская ласка не имеет преград, голос ревизора трамвайного управления легко проник через бетон стен.

Дюня либо молчит, либо бормочет что-то себе под нос, сквозь стену не слышно. И что может сказать в свое оправдание подсудимый?

Гаврилин отбросил, наконец, одеяло и встал. Не открывая глаз. У него такое состояние называлось «поднять подняли, а разбудить не разбудили». Ногой нашарил тапочки возле дивана, обулся и, шаркая шлепанцами, двинулся в ту сторону, где должна была иметь место дверь.

Где-то здесь должен быть стул, подумал Гаврилин, и стул с грохотом отлетел в сторону. Голенью, прямо костью об деревяшку. Глаза Гаврилина открылись сами собой, взору его предстал опрокинутый стул и одежда, разбросанная по полу.

Гаврилин потер ногу, поднял стул, отряхнул одежду и снова повесил ее на спинку стула. В комнате его царил полумрак, в равных пропорциях смешанный с бардаком, сказал сам себе Гаврилин. Если верить старой истине, что по комнате можно судить о хозяине, то Гаврилин неряха, лентяй или инвалид первой группы с полной утратой трудоспособности.

Это ж надо довести комнату до такого состояния. Руки хозяину мало поотрывать за такое. Поймаю – убью, пообещал себе Гаврилин.

Кстати, о часах. Гаврилин посмотрел на циферблат и понял, что ощущения ему не соврали. Снова час на сон. Восемь утра на дворе.

А вот интересно, громко спросил себя Гаврилин, воду горячую сегодня дают или нет? Лучше бы дали. Гаврилин остановился в коридоре перед зеркалом, оставшемся от прежнего владельца.

Привет, Саша. Отражение промолчало. И правильно, и нечего здороваться с заспанными мужиками, которые в голом виде слоняются по квартире. И отражение, кстати, тоже выглядело неважнецки. Пора стричься. Уже недели две как пора. И бриться. Уже дня два как пора. И мыться.

Вот сейчас если не будет горячей воды, возьму и выкупаюсь под холодным душем. Под ледяным, с угрозой пообещал Гаврилин зеркалу. Отражение снова проигнорировало его, и Гаврилин повернулся к зеркалу спиной. Вот так и сходят с ума. Съезжают.

Вот так вот просто ходит среди людей, в общем-то, как нормальный, а пришел домой, закрыл за собой дверь и через пятнадцать минут уже разговаривает со своим отражением. Или просто сам с собой.

Гаврилин щелкнул выключателем и вошел в ванную. Раньше эта плитка была белого цвета. Она и сейчас белого цвета, поправил себя Гаврилин, если ее отмыть.

Так то если отмыть.

Странно, но вода была в обоих кранах. В кране для горячей – вода отчего-то была горячей. Галлюцинация у вас, батенька, галлюцинация. Совершенно с вами согласен и предлагаю принять душ, пока видение не рассеялось.

Неплохо было бы, конечно, налить полную ванну воды, взять чашку кофе и посидеть часик, наслаждаясь теплом. От таких мыслей глаза снова стали слипаться, и Гаврилин, мстительно припомнив недовольное лицо отражения, смыл с себя мыло, и, прежде чем выйти из-под душа, перекрыл горячую воду.

Мать, мать, мать!.. Гаврилин выдержал секунд десять. Не суетиться, не кричать, теперь повернуть до упора вентиль холодного крана. А после этого тщательно обтереть дрожащее тело сухим полотенцем.

Какая только ерунда ни лезет в голову от недосыпа. А ведь думать нужно не об этой ерунде, а о предстоящей беседе с Самим. Думать тщательно, внимательно перебрать в голове всю информацию, тем более что ее не так уж и много.

Думать, думать и думать. Было бы чем. После ледяной воды голова казалось немного чужой, Гаврилин тщательно растерся махровым полотенцем, потом расчесал мокрые волосы перед зеркалом.

Может действительно – не так страшен черт, как его малюют? Ну, дадут ценные указания, предложат новый фронт работ. Рутина. Что может случиться? С ним вообще ничего не может случиться, а под руководством прозорливого и великого начальства и подавно.

И подавно. Так что волноваться нечего. Абсолютно. Если при этом еще не вспоминать, что всего четыре месяца назад это самое начальство отправляло его на смерть. Собиралось подставить его, если верить… Ладно, о покойниках либо хорошо, либо ничего. Особенно о тех, которые погибли по твоей вине.

Ни хрена. Не по его вине, а вместо него. Просто наступили на ту же мину, которую ставили для Гаврилина. Об этом лучше не думать, но и забывать об этом тоже не стоит.

Тогда, вернувшись с теплого моря, Гаврилин ожидал расспросов, проверок, во всяком случае у него должны были хотя бы спросить, что же случилось с прежним наблюдателем группы Палача. Просто поинтересоваться. Или просто рассказать, что он не вернулся, или поведать, что возвращение Палача в родные пенаты произошло вопреки планам непогрешимого начальства.

Ничего это не было. Совершенно рутинно у него приняли рапорт, в котором он старательно обошел неприятные для себя места. Не нужно начальству знать, что молодой шпион и супермен Гаврилин информирован о том, что его первое задание по мысли этого самого начальства должно было стать и последним.

Он долго не мог прийти в себя после этого. Ему улыбались, заботливо помогли переехать в другой город, приобрели квартиру – те же самые люди, подставлявшие его.

Гаврилин сделал единственно возможное – затаился. Работал и ждал, ждал и работал. И боролся с мыслью, что все это напоминало отсрочку. Он был наблюдателем Палача. Чудом уцелевший наблюдатель чудом выжившего Палача.

Он чувствовал, или знал, или предполагал, или… Должен был настать момент, когда начальство решит списать Палача. Неизбежно. Недаром ведь все было спланировано в июле именно так.

Они связаны – Палач и Наблюдатель. Гаврилин чувствовал, что связаны их судьбы, чувствовал, что если начальство решит избавиться от Палача, то оно одновременно избавится и от него.

Вот так сходят с ума. Не было у него ни малейшего повода ожидать такое от конторы. Ни малейшего, кроме слов, прозвучавших четыре месяца назад в темноте бетонного туннеля. Не было.

Чтобы не рехнуться окончательно, Гаврилин уговорил себя не задумываться об этом. И честно уговор выполнял. До сегодняшнего утра. А теперь как ни хитрил с собой, как ни пытался заглушить в себе тревогу, подобно желтому мигающему огню светофора на перекрестке, в мозгу его пульсировала одна мысль – началось. Большим огненными литерами – НАЧАЛОСЬ. И ничего нельзя было с этой мыслью поделать.

Оставалось только ждать разговора с начальником.

Кровь

Наташка считала, что люди во сне выглядят особенно возбуждающе. Они не владеют своим телом, и этим телом может кто-нибудь завладеть. А потом…

Потом суп с котом. Или суп со скотом.

А еще Наташка считала, что в жизни нужно делать то, что хочется. Большинство этого не понимают, большинство, прежде чем сделать что-то, будут несколько часов думать, как на это посмотрят окружающие. Как они посмотрят? Что скажут? А вдруг не одобрят?

Уроды. Скопище уродов. Нет, Наташку это в принципе устраивало. Однажды, в самом начале своих приключений, она напоролась на парня, который тоже хотел делать, что ему нравится. А нравилось ему калечить напарниц по траханью, и достиг он в этом деле большого искусства.

Наташка из той истории вынесла шрам на плече и уверенность в том, что все должно идти так, как идет. Люди существуют для того, чтобы жить за их счет.

И получать удовольствие.

Вначале Наташке просто нравилось трахаться с парнями и мужиками. Ее не интересовало ни имя, ни возраст. Оргазма достигала она и легко, и многократно, новизна партнера ее не тяготила так же, как и не особенно возбуждала.

Послушав откровения одноклассниц и соседок, Наташка поняла, что большинство мужиков женщин просто используют, и ей даже понравилась мысль, что она использует мужиков. Какая разница, зачем он это делает, лишь бы было хорошо.

Наташка отправлялась на дискотеки или просто в прогулки по паркам и скверам для того, чтобы снять очередного мудака, а когда однажды к ней подкатила дамочка с пикантным предложением, Наташка поняла, что удовольствие можно получать не только от мужика.

Зарабатывать телом деньги Наташка не хотела. Она хотела делать в постели все, что нравилось ей самой, а не приказы клиента. Попробовав пару раз, Наташка поняла, что большими деньгами здесь не пахнет, как и большими удовольствиями.

И она сделала открытие. Спящие люди очень беспомощны. Они не могут остановить, когда ты чистишь их карманы. Но только чтобы изымать деньги спокойно, очередного партнера нужно было оттрахать до полного его изнеможения.

Потом оказалось, что некоторые спят очень чутко, и Наташке пару раз пришлось убегать. Немного порассуждав, Наташка поняла, что любой человек будет спать крепко, если дать ему снотворного.

В отличие от проституток, работавших с клофелином, Наташка давала снотворное не вместо секса, а после него. Зачем лишать себя удовольствия? Да и пострадавший в результате получал хоть что-то.

А потом… Наташка даже не помнила, когда, впервые глядя на спящего мужика, она ощутила полную власть над ним. Перед ней было живое, теплое тело, с которым она могла делать все что угодно. Все.

Это потом она делала все. А поначалу спящий был просто игрушкой, экзотической и забавной. Наташку это возбуждало и заводило. Она чувствовала, как все тело напрягалось от одной только мысли об этой беззащитности.

Она упивалась этим чувством, и уже не акт привлекал ее, и даже не деньги. Ей хотелось быть хозяйкой, властвовать над партнерами. И ей все меньше и меньше хотелось сдерживаться. Зачем? Все равно она видит этого парня первый и последний раз в жизни.

Странное возбуждающее желание росло в ней, обжигая изнутри. Однажды, не сдержавшись, она впилась в тело зубами и чуть не потеряла сознание, почувствовав вкус крови. Тогда она смогла остановиться. Метнулась к водопроводному крану, смыла с лица кровь и убежала, даже не забрав деньги. А потом несколько дней ходила как пьяная.

Возбуждение и кровь. И полная власть над чужим телом. Это не могло не случится, и произошло это не случайно. Наташка вначале все обдумала, подготовилась…

Она помнила все до мелочей. И как остановилась возле нее та машина, и как водитель предложил покататься, и как она сама попросила заехать поглубже в лес, и как выпили с тем парнем вина, и как парень потерял сознание от лошадиной дозы снотворного.

Потом уже ощущения несколько притупились, но в тот раз она чуть не сошла с ума. Она знала, что можно не сдерживаться, что можно делать все. ВСЕ. Она даже не представляла, как это будет возбуждать. Делать все.

Тот первый парень… Она даже не стала выяснять, как его зовут. Наташка с самого начала знала, что он умрет. И знала, как он умрет. И даже специально взяла с собой кусок синтетического шнура.

Оказалось, что задушить человека очень просто. Шнур врезался в шею парня, лежавшего на земле лицом вниз. Наташка, возбужденная и перемазанная кровью, уперлась ему в спину коленями и тянула, тянула, тянула шнур, возбуждение ощутимо поднималось по ее телу, судорога наслаждения пронзило ее, и Наташка закричала.

А потом все разом прошло. Она почувствовало, как тело парня перестало быть живым, и это подействовало отрезвляюще. Как сломанная игрушка. Уже не интересна, можно выбросить.

И Наташка выбрасывала свои сложные игрушки. Она была очень аккуратной и не злоупотребляла. Убивала разными способами, чтобы, не дай Бог, не стали искать маньяка убийцу. И убивала она не только мужчин. Женское тело возбуждало ее в этом смысле никак не меньше мужского.

Не прекратила она и своих походов на ловлю мужиков. Трахаться тоже было хорошо. Не так, как убивать, но все-таки. И еще Наташка перестала усыплять тех партнеров, которых не собиралась убивать. Она боялась не сдержаться.

Она была очень осторожной, и ее очень удивило, откуда о ее развлечениях стало известно еще кому-то. Однажды к ней подошел клиент лет тридцати и явно продемонстрировал, что не прочь с ней перепихнуться.

Но до этого так и не дошло. Усадив Наташку в машину, мужчина сжато изложил ей краткое содержание последних по времени ее приключений. Потом сообщил, что именно ожидает ее за все это. Наташка восприняла это довольно спокойно.

Если бы это был мент, то разговаривали бы с ней по-другому. Значит, он чего-то от нее хочет. Значит, нужно просто выслушать его. То, что он ей предложил, Наташку устроило. Куда там, просто понравилось.

Она переселилась в двухэтажный особняк в дачном поселке, пару раз выполняла мелкие поручения и была довольно жизнью. Беспокоило одно – отсутствие ставших уже необходимыми развлечений. Это ей новый знакомый запретил настрого. На время. Он пообещал ей, что очень скоро все будет по-другому. Нужно только правильно себя вести.

Когда под утро в дверь постучал этот паренек, Наташка даже обрадовалась. Дело было вовсе не в том, что ей нужно трахаться с ним. Это ее как раз устраивало, и это ей было приказано делать как можно больше и как можно чаще.

Он будет твой, было обещано ей, и она рассматривала паренька как свою будущую игрушку. Пусть он пока помечтает, пусть ему покажется, что жизнь прекрасна.

Наташка не сводила с него взгляда, ни когда он ел, ни когда снова поднялся в комнату на втором этаже. Бедняга думал, что она его хочет, и был прав. Он не знал только как именно и для чего она его хочет. Пока не знал.

Наташка дело свое знала хорошо. Когда Андрей Агеев (как и большинство мужчин, кончив, он поспешил представиться) уснул утомленно, Наташка долго лежала рядом рассматривая его беззащитное тело.

Она терпела два месяца, потерпит еще. Только на этот раз она будет забавляться уже без снотворного.

Спи спокойно, Андрюша Агеев.

Суета

Бес так и не получил толком по роже. Палач посмотрел на готового сорваться Жука и тот затих. Оживившийся было по этому поводу, Бес тоже заткнулся, поймав не себе взгляд Палача.

Бес попытался снова подать голос, когда выяснилось, что немедленного дележа бабок не будет.

– Ты чего, в натуре… – начал было Бес, когда все трое вошли в квартиру, – говорили же…

– Что говорили? – спокойно спросил Палач.

– Ну, это, бабки поделить… – Бес быстро отвел свои глаза.

Жук выразительно хмыкнул и ушел в сортир.

– Ты хочешь сказать, что я не сдержал свое слово? – это было сказано спокойно, но по телу Беса пробежали холодные мурашки.

– Н-нет, чего там, ты не… не говорил, просто я это… хотел…

– Хотел пойти и нажраться как свинья? И чтобы тебя замели либо в милицию, либо к братве, которая захочет выяснить откуда у такой шелупони, как ты, столько денег.

Бес попятился к стене. Палач, которого Бес называл Крутым, пугал его до полного обалдения. Бес ни разу не видел, как Крутой злится, или как убивает, но чувствовал в нем страшную силу, которую вовсе не хотел испытывать на себе. Даже Жук, который с точки зрения вечно возбужденного Беса вместо нервов имел веревки, предпочитал в гляделки с Крутым не играть и в споры не вступать.

И, кстати, как показало сегодняшнее утро, план, разработанный Крутым, сработал без сучка и задоринки. Бес уже забыл, как визжал, ползая по мостовой, как пуля дернула дипломат, который он держал в руке.

Вот как пули из его автомата выбивали из тел людей фонтанчики крови, и как хрустнул череп раненого под ударом ноги – Бес помнил. Это его приятно возбуждало.

Нужно было немного выпить, и все стало бы совсем по кайфу.

Зашумела вода в туалете, хлопнула дверь, и Жук вошел в комнату. Крутой сунул руки в карманы плаща и прошелся по комнате. Бес проводил его взглядом.

– Сидите здесь и никуда не выходите. Жук за старшего.

Жук кивнул и глянул исподлобья на Беса. Тот поежился. Не любил он этого урода, а вот теперь придется провести с ним целый день.

– Никуда не выходить. Вечером я заеду, скажу, что будем делать дальше. Вопросы?

– Я… – подал голос Бес.

– Что?

– Я… нет, ничего.

Палач насмешливо посмотрел ему в глаза и вышел. У него еще очень много сегодня дел. Очень и очень много.

– Чего уставился, придурок? – спросил Бес у Жука.

– Будешь гнать волну – глаз на жопу натяну, – спокойно сказал Жук.

– Да ну тебя…

– Жрать хочешь?

– Да.

– Тогда вали на балкон за картошкой. Почистишь и пожаришь.

Бес тяжело вздохнул. Убил бы козла, своими руками. Ничего, придет время. Придет.

Глава 3

Палач

Город представлял собой смесь воды, домов, людей, машин и грязи. Все влажного серого цвета, со смазанными чертами и нелепыми движениями.

Город копошился как скользкая куча лежалого, забродившего мусора. При каждом движении хлюпало, маслянистая поверхность луж трескалась, и тяжелые капли летели во все стороны.

Палачу показалось, что даже стены домов пропитались водой и сыростью, что достаточно дотронуться до стены рукой – поверхность стены чавкнет, и из щелей вязко полезет серая, ноздреватая грязь.

И все равно, осень ему нравилась. Нравилась своей честностью и определенностью. Весна, как нищенка выпячивала голые ветки и хрупкие ростки, пытаясь вызвать жалость, лето пыталось вскружить голову запахами и красками, зима все прятала под снегом и льдом, раскрашивала безжизненные лица людей морозным румянцем, а осень…

Вот она, грязная, промозглая, вздрагивающая под порывами ветра, давно уже не пытающаяся прикрыть свою наготу лохмотьями одежды. Немытая, нечесаная осень с вечно слезящимися глазами и пронзительными голосом сквозняков. Как пропитая баба, бесстыдно справляющая нужду у всех на глазах. И плевать ей на всех, и обо всех она скажет правду, потому что уже самой нечего терять. А то, что у нее осталось – несколько месяцев жизни, она с готовностью отдаст за глоток водки.

И не нужно ей уже много, после пары глотков забывает она обо всем и может часами сидеть на одном и том же месте, грязная, растрепанная и мерзко воняющая.

Осень не врет. Она понимает цену жизни. Она понимает, что жизнь не стоит ничего. Ровным счетом ничего.

Палач понимал осень. Не любил, любить что-либо он разучился окончательно, а понимал. Он знал, что это его последняя осень, знал, что время его истекло, знал, что те, кто приказывал ему, уже наметили срок, что задание, которое он с гадливостью сейчас выполняет – последнее задание.

Палач знал это тем внутренним знанием, для которого вовсе не нужно иметь информацию. Это знание сформировалось в нем помимо его воли, помимо его сознания. Он не знал откуда, но знал это наверняка.

Это знание позволяло ему смотреть на людей с презрительной усмешкой. Было немного обидно, что вся эта навозная куча будет жить и после его ухода, что он не сможет победить в своей войне против людей. Но это он знал изначально – людей слишком много.

Лучше бы это случилось осенью, и небо пусть будет затянуто тучами, чтобы не было видно звезд. И чтобы не радовались люди, чтобы вода слепила их глаза, а тела их чтобы дрожали от сырости и холода.

Палач отступил в сторону, пропуская пробегающую в арку двора кучку мальчишек. По грязи, по лужам, не разбирая дороги. Они не замечают всего этого, не замечают, что грязь уже облепила их ноги и одежду, что она уже вцепилась в их тела и души.

В окне третьего этажа штора была отдернута. Палача смешила эта предосторожность, но хозяин квартиры относился к этому очень серьезно. Очень серьезно. Хотя прятаться ему было не от кого. Через него Палач получал информацию и приказы, и через него же передавал отчеты и заказы. Никто не мог угрожать связнику, но он всегда был преисполнен серьезности и деловитости, или того, что он принимал за деловитость и серьезность.

Палач про себя называл его Пустышкой. Он и действительно был пуст. Он не вызывал к себе даже никаких чувств. Он даже не был человеком. Так, призрак, обманка. Пустышка.

Наверняка он сидит с самого раннего утра возле окна, наверняка уже давно заметил Палача, но когда тот нажал кнопку звонка, за дверью почти пять минут было тихо, потом щелкнул замок, но дверь приоткрылась только на длину цепочки.

– Вы одни? – каждый раз один и тот же вопрос.

– Да.

Пустышка с сомнением помолчал, потом дверь закрылась, звякнула цепочка, дверь открылась, и Пустышка сдавленным голосом пригласил войти. Как только Палач переступил порог, дверь захлопнулась.

– За вами никто не следил?

– Нет, – как обычно ответил Палач.

Интересно, как Пустышка отреагирует, если однажды Палач скажет, что за ним следили?

Квартира Пустышки была заполнена смесью запахов прелости, грязного белья и какого-то варева. Палач никогда не проходил дальше коридора, ему становилось противно от одной только мысли, что вдруг Пустышка предложит ему сесть или, не дай Бог, попить чаю.

Пустышка не предложил. Он всегда очень старался побыстрее выпроводить Палача. Принять информацию, передать пакет и, отведя бегающий взгляд молча открыть дверь перед уходящим. Пустышка, сгусток вони и страха.

– Здесь пленка, – сказал Палач, положив кассету на тумбочку со старым телефоном возле вешалки.

– Хорошо, – сказал Пустышка и положил на тумбочку возле кассеты небольшой пакет, – это для вас.

Палач молча взял пакет, взвесил его на руке, потом внимательно осмотрел обертку. Пустышка побледнел. Он всегда бледнел в такие моменты, и на лбу его выступали капельки пота. Палачу было наплевать на состояние пакета, он знал, что Пустышка скорее бы умер от страха, чем заглянул в пакет. Знал и все равно проверял пакет. Проверял только для того, чтобы увидеть выражение страха и неуверенности на лице Пустышки.

Капельки пота быстро стекли по лбу к носу, и собрались в каплю, которая повисла на кончике носа Пустышки.

Палач хлопнул пакетом по ладони, Пустышка как всегда вздрогнул и капля упала на пол.

– Ладно, – сказал Палач и спрятал пакет во внутренний карман плаща.

Пустышка засуетился, распахнул дверь.

Теперь почти час Палачу будет казаться, что одежда его пропиталась смрадом квартиры связника. На крыльце Палач остановился и посмотрел на часы. Девять часов. У него имеется небольшой люфт по времени. Можно не торопясь пройтись до места парковки запасной машины. Ту, на которой отвез Жука и Беса, Палач спрятал.

Вряд ли кто-то сможет связать ее со стрельбой возле ночного клуба, но лучше быть осторожным. Ту машину можно будет использовать еще раз. Сегодня ночью.

Хорошая погода, подумал Палач, пережидая, пока мокрая суетливая толпа вдавится в подошедший троллейбус. Люди толкались молча, с остервенением отталкивая друг друга от дверей. Все влезть не сумели, и оставшаяся часть втянулась на тротуар.

Кто-то остервенело отряхивался, размазывая пятна грязи по одежде. Грязь, подумал Палач, жрущая, дышащая, плодящая сама себя грязь.

Каждый комочек в отдельности был хлипким, но вот так, толпой, они могли подобно селевому потоку в горах снести все на своем пути.

А он так и не доказал никому своей правоты. Никому. Даже с ребятами из своей прежней группы он так и не поговорил об этом. Хотя, вряд ли они поняли бы его. У каждого из них была своя боль, и эта боль надежно прятала их от его сомнений и его правоты.

И эта правота делала его одиноким.

Палач обошел высматривающих новый троллейбус людей и быстрым шагом двинулся к автостоянке. Лучше всего, если он приедет на место немного раньше.

Ему предстоит быть только зрителем. Все, что должно произойти через час, спланировал он, но выполнять это будут люди. Его люди, как ни абсурдно это звучит. Он, оружие, отдал приказ людям, и они выполнят его приказ.

Палач всегда точно выполнял приказы, он не представлял себе, что можно приказа не выполнить. Он был оружием, а оружие не сомневается. Он не сомневался, но он и не представлял себе, как легко управлять людьми, как легко заставить их выполнять его работу. Убивать людей.

Они готовы вцепиться в глотку друг другу, Палач вспомнил, как Бес и Жук смотрели друг на друга. Солдат и Наташка… тут даже он не мог до конца представить себе, что может произойти после того, как он перестанет их сдерживать.

Остальные… Как поведут себя остальные, он сможет узнать меньше чем через час. У него еще много времени для того, чтобы занять место в первом ряду и насладиться зрелищем.

Хотя ничего кроме отвращения это у него вызвать не могло.

Дождь почти стих. Или это уже был не дождь, а просто туман оседал мелкой пылью. Вдалеке послышалась милицейская сирена. Где-то что-то случилось.

Город большой, в нем всегда что-то случается. За всем не уследишь.

Возле своей машины Палач остановился, посмотрел на тучи, взглянул на часы. Все в порядке. Все будет так, как он спланировал. И через час, и через месяц, и…

И когда настанет его момент.

Наблюдатель

Интересно, что сейчас делает Палач? Гаврилин положил постельное белье в тумбочку и захлопнул дверцу. Я бы на его месте спал. Гаврилин с ненавистью посмотрел на стену, отделявшую его квартиру от соседской.

Естественно, крики уже прекратились, и за стеной царил мир да покой. Но рассчитывать на сон уже не приходилось, Гаврилин великолепно знал себя. Теперь всякая попытка уснуть будет обречена на провал после того, как он несколько часов проворочается на диване.

Нет уж спасибо. Лучше подождать до вечера и тогда…

Раз уж спать все равно не получается, можно предаться греху чревоугодия. Вот обожрусь и помру молодым, пропел вслух Гаврилин. И никто мне не указ. Ни Артем Олегович, ни Палач.

Гаврилин двинулся было на кухню, но решил, что в квартире слишком тихо. Он всегда разрывался между двумя прямо противоположными желаниями. С одной стороны – как приятно посидеть одному, в тишине, когда никто к тебе не пристает, не теребит, не заставляет бежать куда попало, или ночами сидеть над допотопным пультом связи, тупо пытаясь не уснуть.

Закрыв же за собой дверь квартиры, Гаврилин уже через пару часов начинал тяготиться и одиночеством и тишиной. Тут у него выбор был небольшой: магнитофон, телевизор или собственный монолог.

Утром лучше всего помогает просто музыка, лучше громкая и иностранная. Не хватало еще вслушиваться в текст. Гаврилин порылся в кассетах, выбрал «Скорпов», сунул их в кассетник и щелкнул клавишей. Потом оглянулся на стену и сделал музыку погромче. Мелочно, конечно, и пошло, но некоторое удовлетворение от этого он получил. Тем более что, насколько он знал, в ближайших окрестностях его квартиры маленьких детей не было.

Так о чем это мы? О планах на счет пожрать. Путь к сердцу мужчины, ясное дело, лежит через его желудок. Гаврилин открыл холодильник и присел перед ним на корточки.

М-да, теперь понятно, почему он так себя не любит. Если бы он был женат… Ну, предположим, что он был бы женат, то сразу после такой ревизии семейного холодильника наступил бы развод.

Более – менее сносно выглядели четыре сосиски в мутной целлофановой оболочке. Маргарин в пластиковой банке сохранился только в виде тонкого слоя на стенках. Кастрюлька с макаронами. Вчерашними. Гаврилин задумчиво посмотрел на бледный комок теста. Позавчерашними. Вчера он позавтракал остатками хлеба и молока. Остатки макарон он варил позавчера. На завтрак.

Банка килек в томате. Гаврилин выдвинул пластмассовый ящик внизу холодильника и обнаружил там скукоженное яблоко.

Убивать таких хозяев надо. Расстреливать из рогатки двадцатимиллиметровыми гайками. Макаронам, не смотря на голод, прямая дорога в мусоропровод.

Джеймс Бонд позавтракал холодной телятиной, рыбой и фруктами. Фиг вам, сосиски не телятина, и есть их холодными никто не собирается.

Гаврилин вытащил из печки сковороду. Материальное воплощение старого тезиса о том, что нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Что ему мешало сразу помыть сковороду еще неделю назад?

Гаврилин сунул сковороду в мойку и включил горячую воду. Ага, он потому не помыл сковороду сразу, что накануне выбросил тряпку в мусор. Как называется жизненный уровень человека, который даже тряпки для мытья грязной посуды не имеет? А как называется сам этот человек?

Гаврилин потер остатки подгорелого жира на сковороде пальцами. Ничего, получится. И вообще, если не удалось найти чистую посуду, есть придется с мытой.

А вы трус, господин Гаврилин. Сколько ухищрений и стараний только для того, чтобы не думать о неприятных вещах! Ведь все просто и ясно. Сегодня твоя жизнь сделает очередной выверт, и, будь твоя воля, ты бы постарался оттянуть это на как можно более поздний срок.

На год, два. До морковкина заговения. Ладненько, ладненько. Чего прицепился? Хочешь порассуждать о сложных проблемах – сколько угодно. Сколько угодно.

Итак, Палач. Возраст, биография – особой роли не играют. Профессия – убийца. И еще какой. Гаврилин вспомнил свои ощущения после того, как впервые познакомился с послужным списком Палача и его первой группы.

Не знаю как он мыл посуду, но людей он отправлял на тот свет профессионально. Действия его были, как правило, точными и стремительными. Из всех возможных вариантов он выбирал наиболее простые и действенные. И его никогда не останавливала необходимость пролить лишнюю кровь.

Гаврилин скептически посмотрел на мокрую сковороду. Третий сорт – не брак. Не от дерьма же он, в конце концов, ее отмывал, а от еды. Можно жарить сосиски. Вот будет хохма, если в доме кончились спички.

Есть. Не все еще потеряно для хозяина этого дома, если в кухонном столе еще есть почти полный коробок спичек.

Если есть на свете талант к убийствам, то Палач им обладал в полной мере. Талантище, глыба. Такое не может не вызывать душевного трепета. Благоговейного ужаса и банального страха. И вызывало. Даже у Конторы закончилось терпение.

Гаврилин соскоблил маргарин со стенок банки и сунул эти ошметки на разогревшуюся сковороду. Маргарин зашипел и поплыл к краю сковороды, оставляя за собой след из трескающихся пузырьков.

Палачу дали последнее задание с таким расчетом, чтобы оно стало действительно последним. В бумагах этого, естественно, не было. Как не было в бумагах и цели последней операции. Была зафиксирована необходимость убить конкретного человека, еще лучше двоих. Зачем это нужно было сделать – вынесено за скобки. И укрыто мраком. Гаврилин об этом узнал случайно.

Вообще Палач занимал странное положение в конторе. Он выполнял приказы на уничтожение без объяснений, однако часто ему просто указывалась цель, и он сам находил методы ее достижения.

Для того чтобы убить тех двоих, Палач уничтожил девять человек, причем двое из них – случайные свидетели. Странно, что он не убил вообще всех свидетелей. Тогда наблюдатель Гаврилин не маялся бы сегодня от недосыпания над печкой.

Гаврилин вспомнил июльский зной, залитое солнцем кафе и падающего навзничь человека с кровавым месивом вместо затылка.

Очень аппетитные воспоминания. Как раз к завтраку. Приятного аппетита и поехали дальше.

Так или иначе, но обоих членов своей группы Палач потерял. И перед ним была поставлена задача создать новую группу.

В эту страшную тайну Гаврилин был посвящен. И даже производил предварительный отбор кандидатур. Наблюдатель он, в конце концов, или не наблюдатель? В конце концов, с конца на конец и концом по концу. Наблюдатель. Только вся его работа по отбору свелась к ознакомлению со списком возможных кандидатур. Сам список готовился, как понимал Гаврилин, аналитиками, а право окончательного выбора оставалось за Палачом.

Практически все кандидаты имели реализованную склонность к насилию, к суду и следствию не привлекались, в преступные группировки не входили.

Логику, которой при отборе руководствовался Палач, Гаврилин постичь не смог. Попытался несколько раз предположить, но всякий раз ошибался. Кроме одного случая. Гаврилин обратил внимание на двадцатилетнего парня, который попал в список кандидатов из-за своей любви к меткой стрельбе. По живым мишеням.

Студент третьего курса университета где-то раздобыл карабин и минимум дважды убил водителей в проезжавших мимо автомобилях. Механизм выявления стрелка был для Гаврилина не совсем понятен, но результаты впечатляли.

По одному выстрелу, в одном случае по машине на скорости около шестидесяти километров в час, во втором – около ста. Но даже не это выделило стрелка из общего списка. Просто он не получал от стрельбы ничего, кроме удовлетворения от попадания. Чисто спортивное достижение.

И его отобрал для своей группы Палач.

Сегодня ночью к его группе присоединился еще рядовой Агеев. И наблюдатель приглашен на встречу к начальству. Совпадение?

Магнитофон в комнате выключился, закончилась кассета. Как, собственно, и еда.

Поражаясь себе, Гаврилин тщательно вымыл посуду и даже вынес мусор в мусоропровод на лестничной клетке.

Все говорит о том, что в ближайшее время группа Палача начнет действовать. Если уже не начала. А он еще удивлялся, зачем понадобилось забирать Агеева прямо из караула, а не каким-нибудь другим способом.

Гаврилин на минуту остановился перед зеркалом. Вот такие вот пироги. Что, интересно, произошло в караулке? Если Палач что-то делает, он делает это продумано.

Нужно будет уточнить сегодня в семнадцать ноль – ноль. И еще нужно прямо сейчас отправляться в магазин, чтобы пополнить запасы продовольствия. Если предположения Гаврилина верны, свободного времени у него теперь будет очень мало.

И еще Гаврилин подумал, выходя из квартиры, что, скорее всего Палач сейчас не спит.

Суета

Поначалу всем казалось, что церемония из-за дождя сорвется. За полчаса до начала дождь стал редеть, потом стих совсем, оставив в воздухе только оседающую водяную пыль. Успокоился даже пронизывающий ветер, не стихавший уже дня три.

Суетилась обслуга, укладывая на ступеньки красную ковровую дорожку, выставляя микрофоны и протягивая поперек двери ленточку. Пара официантов суетилась возле стола с шампанским, по периметру площадки сновали серьезные парни, время от времени, переговариваясь через портативные рации.

Предосторожность не лишняя, хотя являвшаяся скорее данью правилам, чем реальному риску. Те, кто должен был умереть в связи с открытием Центра досуга, уже умерли.

Первым был директор фирмы, решивший, что кому угодно можно располагать прибыльные предприятия в самом центре города. Ему дали возможность закончить проект, а потом директорская машина случайно слетела с трассы, похоронив под обломками директора вместе с водителем и охранником.

Через неделю было объявлено, что право строительства было передано фирме, работавшей под крышей одного из местных авторитетов, но правом своим фирма воспользоваться не успела.

Авторитет передумал заниматься Центром досуга, но было уже поздно. Похороны прошли пышно и помпезно.

Все заинтересованные лица внимательно следили за тем, кто окажется наследником. Через месяц заинтересованные лица стали лицами понимающими. На торжестве, посвященном закладке первого камня, почетное право этот самый камень заложить получил Сергей Владимирович Борщагов, предприниматель, меценат, депутат и близкий друг Хозяина.

После того, как в деле мелькнула фигура Хозяина, все поняли, что владелец Центра определился окончательно. Кукарекнувший было по этому поводу журналист уснул, забыв выключить газ на кухне, и все материалы в средствах массовой информации по поводу Центра приобрели тональность восторженную и уважительную.

Оказалось, что без смеси казино, ресторана и публичного дома культурная жизнь города была обречена на прозябание. Открытие Центра досуга было просто обречено стать событием значительным.

За пятнадцать минут до назначенного времени стали съезжаться уважаемые люди города. Пресса и телевидение были здесь несколько раньше. Прибыл приглашенный для освящения борделя святой отец.

Сам Борщагов появился без пяти минут десять, пожал руки наиболее значимым из приезжих и в сопровождении двух телохранителей и любовницы поднялся по ступеням крыльца к микрофону.

Гости зааплодировали. Борщагов слегка поклонился, удостоил кого-то из приехавших персональным взмахом руки и демонстративно поднес к глазам ручные часы.

Гости оценили этот жест. Дата и время открытия были названы полгода назад, и Сергей Владимирович демонстрировал всем точность.

Палач, стоявший метрах в пятидесяти от Борщагова в скверике на другой стороне улицы, также взглянул на часы. Без двух минут десять.

Без двух минут десять было и на часах Стрелка. Он сидел возле приоткрытого окна загаженной комнаты в коммунальной квартире на третьем этаже. Хозяин комнаты в настоящий момент находился на кухне в компании Блондина, напарника Стрелка, и доводил себя до кондиции, отхлебывая водку из горлышка.

Егорка, хозяин комнаты, считал, что ему здорово повезло. Парень не соврал, выпивка действительно была классной, и было ее много. А зачем парню нужно было сидеть одному в комнате – это его, парня, дело, и за это дело нужно выпить.

Кроме Егорки, Стрелка и Блондина в коммуналке не было никого, соседка ушла на работу, а ее муж уже месяц как не появлялся домой.

Борщагов одернул рукав плаща и решительно шагнул к микрофону. Все, даже охрана, посмотрели на него. Плащ был распахнут, демонстрируя всем темный костюм с депутатским значком на лацкане.

– Год назад я дал вам слово, – сказал Борщагов.

Голос Сергея Владимировича, усиленный динамиками поднял в воздух стаю голубей. «… лово!» отразилось эхом от домов напротив и сползло по фасаду Центра.

– Слово свое я привык держать. Сейчас ровно десять часов и я хочу…

Стоявшая рядом с Борщаговым любовница широко улыбалась окружающим. Ей было совершенно наплевать на все происходящее, мерзкая погода ее бесила, теперь еще предстояло ходить за Борщаговым и его придурками гостями по помещениям центра. А Борщагов, кстати, так и не выполнил своего обещания и не сделал ее директором Центра.

Любовнице было совершенно плевать на митинг, слову Борщагова она не верила, взгляд ее блуждал по окнам дома напротив, и поэтому единственная из всех присутствовавших она заметила вспышку в окне на третьем этаже.

Кровь

Выстрела никто не услышал. Борщагова швырнуло на спину. Динамики бросили в серые низкие тучи то ли вскрик, то ли всхлип, а потом все перекрыл женский вопль.

То, что в грудь виновника торжества попала пуля, поняли лишь через несколько секунд. Телохранители автоматически обернулись к телу, которое должны были охранять.

Пиджак на груди Борщагова был разорван, на губах пузырилась кровь и тонкой струйкой стекала по щеке. Тело выгнулось дугой, руки скребли по мрамору крыльца, а ноги в дорогих лаковых штиблетах дергались, потом движения стали мельче, по телу прокатилась судорога, и Сергей Владимирович Борщагов, предприниматель, меценат и депутат, застыл, уставившись широко открытыми глазами в небо.

Усиленный динамиками визг любовницы убитого сорвал с мест всех присутствовавших. Люди бросились в разные стороны, некоторые падали, пытаясь укрыться от возможной стрельбы за парапетами и бордюрами.

Телохранители были парализованы. Уже давно они считали свою должность своеобразной синекурой, понимая, что пока Хозяин в городе, никто не станет пытаться добраться до охраняемого тела.

Они даже не попытались понять, откуда именно стреляли. Синхронным движением оба отскочили за колонны, один, правда, потащил за собой не переставшую визжать любовницу покойного шефа.

Палач взглянул на часы. Десять часов одна минута.

Егорка услышал выстрел в соседней комнате и удивился, не смотря на большую дозу выпитого.

– Чего это там? – спросил он у Блондина.

– А хрен его знает, – улыбнулся широко Блондин, – может, застрелился друзан мой.

– Типун тебе, – пробормотал Егорка и попытался встать.

– Я помогу, – Блондин подошел к Егорке сзади и левой рукой взял его за локоть.

Потом рука его скользнула по плечу, сжала Егоркин рот, тот от неожиданности поперхнулся, попытался встать, Блондин потянул его тело к себе и ударил ножом справа под ребра. Егорка дернулся, то ли резко выдохнул, то ли попытался крикнуть, дыхание его с легким шумом скользнуло между пальцами Блондина, закрывавшего рот.

Блондин продолжал удерживать тело Егорки, брезгливо отодвинувшись чуть в сторону, чтобы не запачкаться. Крови было немного.

На пороге кухни показался Стрелок, с большой спортивной сумкой в руках.

– Все в порядке?

– В полном, – ответил Блондин и аккуратно положил тело Егорки лицом вниз на пол. Вытащил из кармана платок и осторожно обтер рукоять ножа, торчащего в спине трупа.

Дом был старым, стены толстыми, люди давно отучены от любопытства, поэтому выстрела или никто не услышал, или просто не обратили на него внимания.

Блондин задержался, закрывая дверь квартиры на ключ, потом бегом догнал не торопясь идущего Стрелка.

– Не суетись, – сказал Стрелок.

– За собой следи, – огрызнулся Блондин.

– Не привлекай внимания, идиот.

– Да пошел ты…

– Ты это расскажешь Главному.

Блондин осекся. Главный действительно предупреждал, чтобы не суетились. Бегущий человек привлекает внимание.

Они прошли через вереницу проходных дворов, пустых по причине плохой погоды. Стрелок на минуту спустился в подвал полуразрушенного флигеля и сунул сумку в кучу мусора.

Вышли они на улицу возле овощного магазина и, не торопясь, подошли к подъехавшей машине, за рулем которой сидел Палач.

Он не обернулся к ним, пока они садились, и сразу же тронул машину, услышав, как хлопнула задняя дверца.

Навстречу им по улице с сиреной пронеслось несколько милицейских машин.

Снова пошел дождь. Расползавшуюся под телом Борщагова лужу крови начало потихоньку размывать с краев. Капли воды били по открытым глазам, пока кто-то не прикрыл тело красной тканью ковровой дорожки.

Ленточку, которую так и не успел перерезать Сергей Владимирович, разорвал кто-то из обслуги, бросившись в вестибюль Центра.

Разговоры

– Вы продолжаете считать, что все идет как нужно?

– А что вас заставляет думать иначе?

– Во-первых, эта бойня в карауле…

– Это действительно не оговаривалось.

– Вот именно.

– Но никто и не запрещал Палачу самому выбирать методы. Нас интересуют результаты.

– Извините, но семь трупов…

– Хоть двадцать семь. Мы с вами оба понимаем, что потери неизбежны. Или я остался в одиночестве?

– Только не надо этой иронии. Я говорю о том, как это все ложится в общую схему операции.

– На мой взгляд – неплохо. Во всяком случае, это не помешало акции возле клуба. Ведь не помешало же?

– Не нужно меня уговаривать. Просто легенда основной операции слабо увязывается с убийством ни в чем не повинных солдат.

– Палачу всегда представляется известная самостоятельность. В конце концов, он великолепно знает конечную цель, и, судя по всему, решил, что это не помешает.

– Но этот солдат, Агеев, таким образом, становится слабым звеном группы Палача. Его уже ищут, известно его лицо, ориентированы все подразделения.

– И?..

– А если кто-то наткнется на него? Просто случайно, возьмет и наткнется.

– Значит, судьба у него такая.

– Шутите?

– Естественно. Я просто не думаю, что Палач не включил все это в свои планы.

– А наблюдатель?

– Ну, уж роль наблюдателя в данном случае вовсе не изменилась. Он должен получить полную информацию по операции «Волк», ознакомиться с ней в течение суток, ну и так далее.

– «Волк», насколько я помню, подразумевает вовсе не борьбу с собственной армией.

– Так уж и с армией. Самый банальный случай внезапной вспышки насилия, мы ежемесячно знакомим население с подобными случаями. И, кстати, это может нам помочь объяснить наблюдателю, почему именно сегодня он получил более полный доступ к информации по «Волку».

– Палач выходит из-под контроля?

– Ну почему же выходит? Так, небольшой сбой. Но мы не можем больше рисковать. К тому же, характер Палача становится немного неустойчивым, дополнительный контроль не помешает. В конце концов, в этом есть доля правды.

– Извините, я просто немного устал.

– Я вас понимаю. Ничего, подключим полнее Гаврилина, и у нас появится немного свободного времени. Мы с вами переходим к этапу, когда наше вмешательство не понадобится. Пока. Вы, кстати, за жалобами на самоуправство Палача забыли оценить две последующие акции. Чисто и красиво. И все за один день.

– Ну, это-то как раз Палач умеет превосходно.

– Что бы мы без него делали?

– То же самое.

– Но, тем не менее, в том, что он остался жив, есть и положительный момент.

– Но, тем не менее, я вздохну свободнее по окончанию, когда Палач станет достоянием истории.

– Подождем до рождества.

– Подождем.

– И отдохните, пожалуйста, я вас прошу. Хоть несколько часов. Если хотите, это приказ.

Палач

Высадив Блондина и Стрелка, Палач внезапно ощутил усталость. Странно.

Палач остановил машину возле парка и откинулся на спинку кресла. Странно и неприятно. Ему не нравились собственные ощущения. Все было не так, все было необычно и вызывало отвращение.

Он ненавидел людей, ненавидел их за желание спрятаться за чужие спины, за попытку переложить собственные проблемы на оружие, за то наслаждение, которое они испытывают, уничтожая себе подобных.

Он никогда не задумывался, почему люди ведут себя именно так, зачем им это нужно. Как ни странно, он очень мало общался с людьми.

Когда их убивал, это было его работой, сам он был оружием, и его не интересовало, о чем думают люди, за жизнью которых он пришел. Что они чувствуют.

Единственно, что он делал всегда, это не заставлял людей мучаться. Смерть от его руки всегда была быстрой. Почему он убивал тех, а не других, почему те, кто отдавал ему приказы, выбрали из всего человеческого стада на заклание именно этих баранов? Он не задавал вопросов.

У него никогда не было времени посмотреть на все со стороны. Никогда. Он действовал, и мир отступал вдаль, оставляя ему только то, что сейчас было важным: расстановка и количество целей, дистанция, сектора обстрела или источники возможной угрозы…

В такие моменты он переставал чувствовать свое тело, оно действовало помимо его воли, выполняя программу, заложенную им же самим. Выполнив задание, он и группа уходили, никогда не возвращаясь на место акции.

Да, он знал что делает, знал, что отнимает у людей жизни, но это оставалось всегда за спиной.

Сегодня… Сегодня он впервые был вынужден просто сидеть и смотреть, как нелепые фигурки играли пьесу, написанную им. Как странно все это выглядело, как нескладно двигался Бес, нелепо тыча автоматом в сторону падающих людей, как неуклюже ворочался он на мостовой, пытаясь поднять автомат, и как странно вели себя те трое, попав под его очередь.

Глупо, нелепо, а он сидел в машине и продолжал фотографировать все происходящее. Он даже не предполагал, что можно заметить летящие в сторону гильзы, он даже не думал о них почти никогда.

Если бы он делал все это сам, от его внимания ускользнули бы и такие ничего не значащие детали, как пятно грязи, появившееся на рукаве одного из убитых, после того, как он упал, и то, что голова упавшего от удара о камень нелепо подскакивает.

Он сам взвалил на себя эту ношу. Люди думают, что он действует так по их приказу. Чушь. Он сам все это придумал, но от этого ему не легче. Наоборот.

У него был соблазн. В проходном дворе, когда машина остановилась, и Жук вместе с Бесом бросились к нему, Палач вдруг захотел разрядить в их лица обойму пистолета. Желание было настолько сильным, что Палач был вынужден стиснуть баранку и сцепить зубы.

Только чудом он сдержался. Странно, но помогла ему удержаться шинель. Бес не бросил ее на землю, как было приказано, а полез на заднее сидение прямо в ней.

Это было нарушение плана операции, Палач отреагировал на него, и все вернулось в прежнее русло. У него хватило сил и на то, чтобы встретиться с Пустышкой, и на то, чтобы вывезти Стрелка и Блондина.

А вот теперь силы кончились. Он был словно высосан изнутри. Осталась только оболочка. Или, наоборот, его просто переполнило чувство ненависти ко всему миру, к людям, к себе самому. Просто та оболочка, в которую он запрятал себя очень давно, слишком износилась, начинала разлазиться и скоро лопнет окончательно.

Палач знал это. Знал, что это произойдет очень скоро, и также знал, что сам делает все для того, чтобы ускорить катастрофу.

Хочет ли он умереть? Действительно в нем исчез этот инстинкт сохранения жизни, или Палач только обманывает себя?

Он ведь может остаться в живых, он ведь может исчезнуть, и никто не сможет его найти. И этим приравнять себя к тем, кого он все эти годы презирал, кто был для него символом самого грязного и ненадежного. Он не человек. Он не из этого смрадного муравейника, пожирающего самого себя. Он знает, как следует выполнять приказы.

Знает. И знает, что этот приказ он сможет выполнить только ценой собственной жизни.

Палач не боялся этого. Пугало другое. Если он погибнет, выполняя последний приказ, он докажет себе, что остался оружием до конца. Но те, кто ему приказ отдал, они решат, что он был настолько глуп, что не понял, какую западню они подготовили для него.

Поначалу ему показалось, что он не сможет решить эту проблему. И это вызвало в нем ярость. Нет, он не проиграет людям, даже играя по их правилам, он прав, он всегда был прав и смерть подтвердит его правоту.

Он нашел решение и, найдя его, в первый раз понял, что уже смирился со смертью. И не испугался. Оружие не способно испытывать страх.

Он знал, что отдающие приказы никогда не скажут ему всего до конца. Но и им не удастся предусмотреть всего. А потом будет поздно. И они поймут, что он был прав.

Он это решил, и это будет так. Только очень уж тяжело было носить на себе шкуру человека. Смертельно тяжело.

Ветер швырнул в лобовое стекло машины мокрую газету, и Палач вздрогнул. Тело перестает ему подчиняться, оно начинает жить своей жизнью.

Пусть так. Со своим телом он разберется потом. А сейчас ему нужно заняться делом. Нужно работать с группой, времени осталось не так уж и много, и график работы ему дали весьма напряженный.

Палач вынул из кармана плаща пакет, полученный от Пустышки, вскрыл. И улыбнулся. Все как обычно. Убивать, убивать, убивать.

Они словно торопятся использовать его полностью, так иногда поступал и он, не экономно расстреливая патроны и зная, что после того, как обойма закончится, оружие он просто выбросит.

Ну что ж, он доставит им это удовольствие. Он безотказен, он не знает промаха. А потом…

Потом будет потом.

Палач, не торопясь, тронул машину с места. Как там у нашего солдата дела? Как ему гражданская жизнь? Как ему гостеприимство Наташки? Жизнь прекрасна, ублюдок?

Грязь

Он находился в самом центре безумного движения и не мог рассмотреть ничего. Глаза были бессильны против окружавшей его темноты, но он чувствовал это движение, это стремительное вращение, от которого кислый комок подступал к горлу.

Агеев знал, что спит, знал, что это только кошмар, но как ни пытался проснуться – это у него не выходило.

Круговерть темноты затаскивала его все глубже, Агеев тонул в ней, под аккомпанемент своего сердца.

Проснуться, проснуться, проснуться – билась в голове мысль, но и она только вплеталась в лихорадочный стук сердца. Движение становилось все стремительнее, и темнота все плотнее прижималась к его телу.

Он чувствовал, как волны накатывают на его тело, как гладят его тело, чувствовал, что тело поддается этим движениям, чувствовал, как возбуждение поднимается из глубины его тела или нисходит на него из темноты, но и это возбуждение не становилось между ним и ужасом.

Два противоположных чувства схлестнулись в нем, страх и наслаждение, слились в каком-то едином порыве и Агеев застонал.

Стон на мгновение подтолкнул Агеева к пробуждению, на секунду приостановил безумное вращение вокруг него, но потом темнота разом захлестнула горло, и следующий стон так и не вырвался наружу.

Он задыхается. Он задыхается и, если не сможет проснуться, погибнет. Не во сне, не в кошмаре, он погибнет на самом деле.

Агеев рванулся и почувствовал, как темная тяжесть подалась, отшатнулась, но горло не отпустила. Он может, он должен спасти себя, иначе…

Агеев ударил, ударил не примериваясь и не рассчитывая силу. Он просто взмахнул сжатой в кулак рукой и почувствовал, что темнота, душащая его материальна. Он ударил еще раз, чувствуя, что еще немного, и силы оставят его.

Темнота сменилась цветными пятнами, которые вспыхивали перед его закрытыми глазами бесшумными взрывами.

Ему нужно открыть глаза. Открыть глаза. Открыть…

И горячая безумная волна вдруг потрясла его тело, свела судорогой каждую клеточку, каждую жилку. И это безумие на самой грани жизни внезапно вытолкнуло Агеева из кошмара. Глаза его открылись.

Темно-карие глаза с расширившимися зрачками были перед самым его лицом. Близко – близко. Они заслонили собой все вокруг, Агеев почувствовал, что его затягивает, что безумная темнота его кошмара не исчезла, а просто затаилась в этих глазах.

И он ударил, на этот раз сознательно, зло. Рука скользнула по ее плечу, и хватка на горле немного ослабела. Агеев левой рукой схватил ее за волосы и с силой потянул от себя. И снова ударил, на этот раз по лицу. Ладонью, наотмашь, словно желая отбросить от себя это лицо.

Ему даже не пришло в голову попытаться разжать ее руки, он хотел оттолкнуть от себя кошмарный сон, который скрылся в зрачках этих глаз.

Он снова ударил. И еще раз, и еще.

Ее тело подалось назад, Агеев почувствовал, как воздух потек в пересохшее горло. Еще удар.

Он не смог отбросить ее прочь, они просто перевалились на бок, потом он оказался сверху и уже не она, а он сжимал ее тело.

Ее руки скользнули с его горла к плечам, оставляя на коже царапины. Агеев чуть не захлебнулся воздухом, всхлипнул и увидел, как темно-карие глаза снова приблизились к нему:

– Проснулся? Ну, давай, давай… Ведь ты хочешь еще? Я знаю, хочешь.

Ноги ее сжали его бедра, и Агеев почувствовал, как в нем просыпается желание, как с теми малолетками. Сопротивляться? Это только распаляло его, царапаться, но и боль только подстегивала его.

Он почувствовал вкус крови на ее лице. Это он, это его пощечины разбили ей губы. Агеев застонал.

Кровь стучала в висках, тело его двигалось рывками, все быстрее и быстрее, он словно пытался проникнуть в нее глубже, словно пытался ее проткнуть…

Вся его злость, все напряжение разом выплеснулись из него, он закричал, крик его пресекся, и руки подкосились. Агеев замер безвольно.

– Вставай.

– Что?

– Кончил – вставай.

– Я…

Удар с двух сторон по окончаниям ребер перервало его дыхание. Агеев захрипел.

– Не понял? – ее голос доходил до него словно издалека.

Агеев попытался встать, но руки подломились. Он мог думать только об одном – дышать. Он не сопротивлялся, когда ее руки оттолкнули его, перевалили на спину.

– А сила у тебя вся в корень ушла, – долетело до него, – зовут как?

– Ан – дрей. Агеев.

– Андрюша… А меня – Наташка.

– Наташа.

– Наташка. На-таш-ка. Понял?

– Наташка.

– Молодец. Как самочувствие? Лучше?

Агеев кивнул, не открывая глаз. Дыхание восстановилось, сердце успокаивалось. Он почувствовал, как Наташка села возле него на постели. Рука его потеребила его волосы, скользнула по груди, животу.

– Как тут у тебя дела? Совсем упал. – Спокойный тон, голос словно детский. – Ну, отдыхай.

Агеев почувствовал Наташкино дыхание на своем лице:

– Тебе нравится убивать?

– Ты о чем?

– Убивать тебе нравится? Ведь нравится. Я ведь это почувствовала. Тебе хотелось меня убить? Хотелось…

Наташка встала с кровати и подошла к зеркалу. Агеев лежал, не открывая глаз, и слышал, как она босыми ногами прошла по спальне.

– Теперь губа напухнет, – сказала Наташка недовольным тоном.

– Извини.

– Извинить? – Наташка вернулась к кровати и рывком оседлала Агеева. – Ничего. Извиняю. Отработаешь.

– Наташа…

– Наташка.

– Наташка, мне нужно встать.

– Вставай.

– Отпусти меня.

Наташка засмеялась:

– А силой меня скинуть не хочешь?

– Нет.

– Правильно. И знаешь, почему правильно? Потому, что ты теперь мой. И если ты не будешь меня слушать – знаешь, что я сделаю?..

– Что?

Наташка наклонилась к самому уху Агеева:

– Я тебя убью.

Наблюдатель

Погодка шепчет. Не то, чтобы Гаврилину вообще не нравилась осень. Осень ему очень даже нравилась, до тех пор, пока не шла на мокрое дело.

А наслаждаться лужами и грязью Гаврилин не умел. И не мог расценивать брызги грязи от проехавшей машины, как дружескую шутку. Чтоб тебе перевернуться, урод!

Стрелять таких надо! Гаврилин с ненавистью посмотрел на удалявшийся «форд» и с отчаянием на брюки.

Единственные приличные. Надо было уже давно обзавестись гардеробом поприличнее, но то желания не совпадали с возможностями, то возможности никак не сходились с желаниями.

Желание сразу же вернуться домой Гаврилин подавил. Половина пути до магазина уже пройдена, есть все равно будет нужно, а придет он к прилавку с сухими штанинами или с мокрыми – сие для истории ничего не значит.

Наоборот, это обстоятельство приблизит суперагента Гаврилина к простому народу, сроднит его с насквозь промокшими толпами на остановках и импровизированных рынках.

Кстати, о рынках. Нужно будет еще картошки купить и капусты всякой. Пора уже заботиться о своем желудке, который как не крути, в настоящий момент ближайший его родственник. И вообще, сколько тех удовольствий у него осталось? Поесть да поспать. И еще не встречаться с начальством. Хотя это, похоже, удовольствие для него сейчас недоступное.

И что-то подсказывало Гаврилину, что с начальством теперь придется встречаться почаще. Почаще, чем хотелось.

Как-то он все это представлял себе во время учебы немного иначе. Значительнее, благородней. Он был готов не спать, не есть, даже мокнуть под дождем он был готов для защиты высоких идеалов.

А еще ему очень нравилось слушать на занятиях о духе корпоративности и о готовности пожертвовать жизнью для спасения коллеги.

Жизнь за Палача? Смешно. Палач сам кого хочешь пожертвует. Можно поспорить, что он от своей работы получает удовольствие. С удовольствием брал бы работу на дом. Дорогая, со мной товарищ, я над ним должен поработать.

Хи-хи, в смысле – ха-ха! И семьи, кстати, у Палача нет. В этом они очень похожи, Гаврилин и Палач. Гаврилин знал и имя его, и фамилию, но в памяти его запечатлелась только кличка. И не ощущалась в ней претензионность. Просто констатация факта.

Гаврилин, не торопясь, прошел между рядами мокрых торговцев возле магазина. Покупателей было гораздо меньше, чем продавцов, и появление серьезно настроенного мужика произвело среди торговцев некоторый ажиотаж.

Потенциальный покупатель еще не приценился ни к чему, поэтому за ним с интересом наблюдали все. Он мог хотеть всего, от картошки до водки.

Куплю на обратном пути, решил Гаврилин. На обратном пути. Не хватало еще таскаться с картошкой и овощами по магазинам. И под ноги нужно смотреть. Если не хочешь гулять в хлюпающих ботинках.

Что он знает о Палаче, кроме того, что прочитал в его деле? О деле он совершенно точно знает, что это не полное досье. Наблюдателю было разрешено ознакомиться с выжимками. Почему?

А по качану! Зачем-то было нужно держать наблюдателя и информацию в разных ящиках стола. Ладненько, об этом он сегодня сможет сказать Артему Олеговичу, буде он начнет цепляться с разными дурацкими вопросами.

Группа Палача. Именно. Именно группа. Предыдущая состояла еще из двух, кроме Палача, человек, парня и девушки. Нонешняя его группа не то, что давешняя. Гаврилин знает о шести членах.

Гаврилин хмыкнул. О пяти членах и девушке. Пошляк. Не стройте из себя ханжу. То бишь, группа нынешняя значительно больше чем раньше. Вывод – либо акция будет масштабная, либо будет несколько акций одновременно.

Стоп, колбаса. Гаврилин посмотрел на витрину колбасного отдела. Выглядит, во всяком случае, обалденно. И пахнет. Буженина. Салями. Окорок.

Экспертиза установит, что причиной смерти явилось истечение слюной. А запах? Правильно он делал, что не ходил в магазины. Тут свободно можно сойти с ума от вида, запаха и цен.

Так что, желание снова будет уложено на прокрустово ложе возможностей. Вот, совершенно экзотическое блюдо – сосиски любительские. Килограмм. Спасибо. Как говорил сатирик, с таким лицом могла бы быть и повежливее.

В еде, как и в войне, отсутствие качества можно заменять количеством. Мудрая мысль. Поэтому к сосискам будет у нас молоко, хлеб и маринованные огурцы.

И маргарин. Маргарин у него тоже закончился. Продавец, кстати, симпатичная. Грудь в меру, ноги, насколько видно из-за прилавка, ничего себе. Давненько он не смотрел на женщин заинтересованно. И старался о них не думать. И если думать, то не особенно плохо.

Последний его опыт в этой области отбил у него либидо начисто. Снесла курочка ряба дедушке яйцо, яйцо упало и распухло.

Но, тем не менее, девушка очень даже ничего. Гаврилин даже оглянулся от двери. Неужели его потихоньку попускает? Чего доброго, еще влюблюсь, подумал Гаврилин. Вот будет смеху! Как показала практика, общение с женщинами может начисто отбить у него интерес к работе. Вот даже мимолетный взгляд на даму совершенно сбил его с мысли.

О чем это он рассуждал над сосисками? Отсутствие качества… Точно. В случае с группой Палача это тоже применимо. Может быть, он просто компенсирует неопытность и необученность новобранцев их количеством? Это нужно будет обдумать.

Уже сейчас в группу Палача входит один снайпер, насильник, убийца на сексуальной почве, и четверо просто убийц. Славненько высказался – просто убийц. И тем не менее…

Такое впечатление, что Палач получил задание половину города убить, а половину – изнасиловать. Будет смеху, если это действительно входит в планы командования. Вот это у Артема Олеговича лучше не спрашивать. Нужно будет – сам скажет. Или прикажет.

Почем картошка? По деньгам. Мелковата, меня мама учила крупную покупать. И чистить ее, кстати, гораздо удобнее. Если бы жена, а то все сам. Понятное дело, нужно в цене уступить. Пять килограммов. А торгуюсь как за сто. Нет? Пойду дальше. Так бы и давно.

В результате все довольны. И поторговались, и развлеклись, и бабуля осталась довольна. На рынке такая картошка раза в полтора дешевле.

Линию поведения надо выработать. Просто необходимо. Иначе придется выглядеть полным дебилом.

Гаврилин даже приостановился. Интересная мысль. Очень интересная. Не будут же они нагружать новым заданием сотрудника с усиленным торможением психики.

Гы-гы. В смысле, сам дурак. Так можно до чего угодно домечтаться. Гаврилин двинулся к дому. Совсем плохой стал, чуть не начал на полном серьезе разжевывать идиотские идеи.

Во дворе Гаврилин увидел соседского Дрюню со товарищи. Вот ведь у кого жизнь. И взятки с них гладки. Чего можно взять с деток, недостаток соображения у которых компенсируется опережением физического развития. Их даже участковый уже не трогает. Вон как веселятся на детской площадке, любо дорого поглядеть. Детский сад, ясельная группа.

Вот группой они и действуют. Парням достаточно одного ума на всех. Как у насекомых. Муравьи.

С треском отлетела доска от скамейки, муравьи весело заржали. Трудолюбивые муравьи. Термиты, с одной только работающей частью тела – челюстями.

Или двумя, меланхолично подумал Гаврилин, увидев, как кто-то из компании перебил ногой уцелевшую доску на скамейке. В яйцах уже дети пищат, а туда же.

Он к ним не справедлив. Вполне нормальные парни, нормальными инстинктами. И без комплексов. Это особенно важно для душевного равновесия. Чтоб без комплексов.

Не бери дурного в голову, бери за щеку, морда шире будет. Хорошее у него сегодня настроение. Нужно лучше питаться и вести размеренный образ жизни.

И все-таки Дрюня подал здравую мысль. Дебилом прикидываться, естественно, не нужно, но и демонстрировать недюжинную сметку и солдатскую смекалку тоже не зачем.

Пусть начальство просвещает. Это Гаврилин запомнил еще с университетской скамьи – хороший студент на экзамене всегда даст преподавателю ответить на вопросы своего билета.

Глава 4

Грязь

– Картошку нужно жарить на сале, – сказал Бес, – с луком, и обязательно перед самой готовностью накрыть сковороду крышкой.

Жук не возражал. Он к еде, в принципе, относился равнодушно. И не только к еде. Бесу, например, казалось, что Жуку вообще все по сараю. Только к нему, Бесу, Жук проявлял какие-то эмоции. Грозился рожу порвать, мудак. Хорошо ему, отсиделся в машине, пока Бес через улицу шел. А Беса ведь и замочить могли. Свободно могли замочить.

Бес уже выбросил из головы то, что это Жук доделал за него дело, что это Жук расстрелял водителя и добил уползавшего. На хрен. Не фиг руки распускать. Губу разбил. Чего это он, в натуре, по хлебалу бьет?

Вот это Бес помнил, это вот дергало Беса изнутри, и это заставляло отводить взгляд от оловянных гляделок Жука.

Бес не фраер, чтобы лезть вот так в лоб. Когда-то Бес услышал, что месть – блюдо, которое лучше всего подавать холодным.

Сейчас рано. Рано, тем более что у Беса мало шансов разобраться с Жуком один на один. И, кроме того – Крутой. Этот из-под земли достанет. Бабки вот только зажал, гад. Горло порвать, сучаре!

Хотя, это он, пожалуй, погорячился. Крутой – еще тот зверь. Перед ним и Жук – шавка. Вообще Жук пидор, он только перед Бесом выкобенивается. Потому, что сильнее. Бес инстинктивно понимал, что лучше всего прикинуться дураком, вроде все уже забыл. Можно вот о хавке потрепаться.

– И еще с грибами хорошо. Ты, Жук, с грибами картошку уважаешь?

– Можно, – ответил Жук, не поднимая головы от тарелки.

– А я люблю. С маринованными сопливыми маслятами. И под водочку.

Жук кивнул. Под водочку, что угодно пойдет. Он, не торопясь, греб жареную картошку, автоматически двигая челюстями.

Бес помолчал. Что с Жуком базарить – что со столбом. Молчит. А Беса распирало желание поболтать, обсудить то, что произошло утром. С одной стороны, не охота напоминать Жуку о его, Беса, проколе, с другой – ну, не мог Бес промолчать.

– А ты классно пришил того мужика с дипломатом.

Лицо Жука не дрогнуло, рука так же размеренно двигалась от тарелки ко рту и обратно. Пришил и пришил.

– А я пересрал, когда другой в меня из пистолета выстрелил. Думал, все, концы Бесу пришли. Бля буду, пересрал.

Жук на минуту оторвался от еды:

– А я думал, отчего это вся улица провонялась.

– Да ну тебя, козел. Я тебе честно говорю, как своему, а ты…

– Если бы ты на ногах стоял как надо, и автомат в руках держал как автомат, а не как хер, и срать бы не пришлось. Как ты вообще хоть в кого-то попал. Это с пяти метров, – Жук криво усмехнулся.

– С пяти метров. Ты бы сам попробовал, как оно. Ты, между прочим, потом уже подвалил, когда я стрелять начал. А я…

– А ты в это время ползал на карачках по дороге, стрелок хренов. Ты, наверное, не от того обосрался, что в тебя стреляли, а оттого, что сам стрелял. Первый раз, небось замочить пришлось?

Беса подбросило. Вилка отлетела в сторону, кухонный стол тряхнуло. У Беса хватило ума не броситься на Жука. Он пнул табуретку.

– Это ты, мудак, хлебало закрой, понял? Понял? Достал меня уже! Понял? Ты понял? Да я…

На Жука истерика Беса особого впечатления не произвела. Он спокойно доел картошку, отодвинул тарелку и отложил в сторону вилку. Потом неторопливо встал, обошел кухонный стол. Бес попятился в коридор. Выражение лица Жука не изменилось, но у Беса внутри все похолодело. Не сводя испуганных глаз с Жука, он сделал несколько шагов назад и уперся спиной в стену.

Жук как-то незаметно качнулся вперед, и глаза его оказались перед самым лицом Беса:

– Ты на кого хвост поднял? Мудак значит? Хлебало закрыть?

Жук замахнулся правой рукой, Бес автоматически дернул головой и врезался затылком в стену. Боль на мгновение оглушила его, и Бес пропустил момент, когда правая рука Жука ударила его в солнечное сплетение.

Сползти на пол Бес не смог, его возле стены удержал Жук.

– Мудак, значит?

Кулак врезался в желудок Беса, и Беса согнуло пополам. Жук ударил коленкой в живот и Беса вырвало.

Все, что он съел и выпил, разом выплеснулось из желудка. Ноги ослабли, и Бес, уже не поддерживаемый Жуком, упал на колени, попытался удержаться на руках, но они скользнули по рвоте, и Бес упал лицом в зловонную жижу.

Рука Жука схватила Беса за волосы и провела лицом по полу.

– Вот это ты, понял? Лужа блевотины. Гнида мелкая. И нечего из себя строить крутого. Заставить тебя все это сожрать? Языком вылизать?

Бес попытался высвободиться, но Жук с силой ударил его лицом об пол.

– Лежать!

Бес застонал, он почувствовал, как из носу потекла кровь. Он ведь убьет меня, мелькнула мысль. Убьет. Бес дернулся, и сразу же в позвоночник ему уперлось колено, а рука потянула за волосы голову назад. Боль хлестнула Беса, и он закричал, вернее, попытался, но удар в печень пресек эту попытку, превратил ее в надсадный хрип.

– Я тебя терпел. Долго терпел. Все, хватит. Я тебя раздавлю. Или просто сломать тебе хребет?

Бес застонал. Он уже не пытался вырываться, он уже понял, что Жук может с ним сделать все, что угодно. И Бес признал за ним это право. Бес зажмурился, но рука внезапно разжалась и боль в спине исчезла.

– Крутой сказал тебя не трогать. Не знаю почему.

Жук переступил через лежащего, прошел на кухню, вынул из пачки, лежавшей на столе, сигарету и подкурил от горящей газовой конфорки.

Бес плакал. Не от страха или бессилия. Ему было очень жаль себя, жаль за то, что его избили, за то, что лежит он лицом в блевотине и за то, что так было всегда. Всегда наступал момент, когда кто-то сильный понимал, что за дерганой злостью Беса нет ничего, кроме слабости и страха, и наступала расплата.

И всегда его не просто били, его старательно унижали, втаптывали в дерьмо в прямом смысле этого слова, и после этого ему нужно было жить, встречаться с теми, кто сделал это, и делать вид, что ничего не произошло.

Бес сел, прислонившись спиной к стене. За что с ним так? За что? Бес искренне не понимал, почему Жук так с ним обошелся. Почему так с ним поступали остальные.

Он не пытался вытереть с лица кровь, она стекала по лицу и капала на грудь. За это он ненавидел всех вокруг. И не мог понять, что так к нему относились именно потому, что чувствовали эту ненависть. Бес путал причины и следствия, делал это искренне, и оттого становился еще злее и с еще большей злостью отрывался на него мир.

– Прибери за собой, – сказал негромко Жук, – всю хату провонял.

Бес встал, покачиваясь на неверных ногах, попытался понять, с чего надо начинать, но лишь тупо обвел глазами коридор.

– Сначала умойся в ванной. Помой руки, застирай сразу рубаху, – Жук говорил спокойно, по-хозяйски.

– Ага, – Бес кивнул и потянул дверь ванной.

– Свет включи.

– Ага.

Он повернул кран, подставил под струю воды руки и просто ждал, пока вода не смоет с рук грязь. Кровь крупными каплями падала в умывальник, бегущая вода окрашивалась в розовый цвет.

Убью.

Бес подумал это холодно и спокойно. Не сейчас. Не здесь. Убью. Бес и раньше говорил это себе о Жуке, но то было нечто вроде самоуспокоения. Теперь же мысль пришла в голову, как приказ, команда, которую он обязательно выполнит.

Только выбрать подходящее время. Как в тот раз.

Бес наклонился, набрал в пригоршни воды и плеснул в лицо. Тогда тоже думали, что можно просто унижать Беса. При всех. Он лежал посреди двора, на глазах у всех, а те двое, застегивая ширинки, хохотали.

– Теперь тебе не жарко, Бесенок?

А он лежал, затаив дыхание, в луже, и в голове его рождалась холодная мысль – убью.

Бес набрал в рот воды, прополоскал и выплюнул.

Тогда все решили, что он сломался. Обоссанный. Это стало его позорной кличкой, но он делал вид, что не обижается. Он даже улыбался. Он ждал почти месяц.

И дождался. Эти двое любили захаживать в киоск к одной прошмонтовке. По очереди они ее харили, или оба сразу – Бес этого не знал, да и не интересовало его это. В тот вечер он увязался за ними, ходил сзади, не попадаясь на глаза, отстаивался в подъездах, если они заходили в дом.

В киоск они пришли уже за полночь. Блядь впустила их, закрыла дверь на засов, и через несколько минут свет в киоске погас. Стоял киоск на отшибе, рядом никого не было, и менты там появлялись редко.

Бес подошел к двери киоска и осторожно, чтобы не нашуметь, вдел в петли навесной замок, который специально принес с собой, осторожно повернул ключ.

Как будто вчера это было, Бес помнил запах липы, разогретого металла и запах бензина. Он принес с собой трехлитровую банку бензина. У него тогда даже мысли не мелькнуло отступить. Он приговорил и выполнял приговор.

А баба… Ей же хуже. Бес осторожно снял с банки пластмассовую крышку, подошел к окошку. Окошко они оставили открытым – жара на дворе. Бес прислушался.

В темноте кто-то застонал. Бес плеснул в темное окошко бензин.

– Какого хера? – спросил кто-то внутри.

– Жарко сегодня, – сказал Бес в окошко.

– Ты, Бес? – внутри щелкнул засов.

– Дверь я закрыл, – тихо сказал Бес.

– Ты что, блин, охренел?

– Жарко вам будет! – сорвался Бес на крик, и зажженная спичка полетела в темноту киоска.

Полыхнуло сразу. Бес отбежал в сторону, в темноту. Как они кричали. Все трое. Потом начали рваться бутылки, крик перешел в вой, стекла вылетели, и пламя охватило киоск.

Пожарные приехали через час. Киоск уже догорал, распространяя запах горелого мяса.

Бес снял рубашку, сунул ее под воду. Убью.

Он подписал Жуку приговор.

– Ты скоро там? – спросил Жук.

– Уже иду, – спокойно ответил Бес.

А Жук смотрел на спину Беса, подтирающего рвоту и кровь, и думал, что теперь гнида будет вести себя поспокойнее. Он сломал его, как уже не одного до этого.

Они все рано или поздно признают его силу. Как Жук признает силу тех, кто сильнее его.

Жук не испытывал к Бесу ненависти, он просто поставил Беса на место. На колени. Вот как сейчас стоит на коленях и возит мокрой тряпкой по вонючей слизи.

– Закончишь в коридоре – помой посуду. Я пока вздремну, – сказал Жук и прошел в комнату. Ответа Беса он не слушал. Теперь эта гнида сделает все, что Жук прикажет.

Наблюдатель

Однако, как время летит в трудах да заботах по дому. Гаврилин обследовал будильник и понял, что поход в магазин, укладывание покупок в холодильник, чистка обуви, застирывание, а потом и сушка утюгом брюк свели его запас времени перед рандеву с Артемом Олеговичем к минимуму.

Даже спать уже почти не хотелось. Вот возьму и отвыкну от сна вообще. Сколько времени свободного появится! Можно будет столько всего полезного сделать. Например, поспать.

Гаврилин внимательнее обдумал свою последнюю мысль и понял, что плохое питание и недостаток сна разрушительно сказываются на его умственных способностях.

Надевать пиджак или ну его? Или одевать? Что больше понравится начальству? Строгий пиджак или демократичный джемпер?

Гаврилин прошел в комнату, открыл шкаф и окинул взглядом его внутренности. Имеет место пиджак – один, рубашка чистая одна, спортивный костюм, джинсы, светло-голубые, две пары.

Пора устраивать стирку. Гора грязного белья в ванной уже превысила все нормы приличия. Вот всегда так, один благородный поступок влечет за собой массу хлопот. Не стал бы пополнять запасы еды, не пришлось бы отстирывать брюки, не полез бы в шкаф.

Пиджак. Мы пойдем на ковер в пиджаке. Гаврилин вытащил из шкафа вешалку, сплюнул сгоряча и повесил ее в шкаф обратно. Как он мог забыть о пятне? Хотя, если честно, за месяц можно забыть все, что угодно. В том числе и то, что собирался забросить пиджак в химчистку.

Так что начальство обречено созерцать его в джемпере. Нечего начальство баловать. Оно и само должно знать, какое жалование выплачивает бойцам невидимого фронта.

Нет, на свете есть масса людей, которые сочтут зарплату Гаврилина более чем достаточной. Только вот попытка на эту зарплату питаться в кафе неизменно подкашивает его бюджет, а попытка питаться дома, обрекает на периодические вспышки голода.

Тяжела и неказиста жизнь шпиона – диверсанта. Хотя, какой из него шпион и диверсант. Юродивый из него может получиться первоклассный и нытик первостатейный. Зануда – одиночка.

Вот это уже ближе к истине. То, что у него нет друзей, – ясно и понятно. За два с половиной месяца на новом месте он даже не сумел завести себе знакомых. Даже в конторе. Тем более в конторе.

Он и конторой то называл контору, чтобы хоть как-то именовать организацию, от которой получает приказы и зарплату. У него даже и удостоверения-то нет.

А навстречу ему Балда, идет, сам не зная куда. Наверное, он и с девушками не знакомиться потому, что не сможет внятно сказать, чем зарабатывает себе на жизнь.

Здравствуйте, меня зовут Александр Гаврилин, временно не работающий. Куда же вы, девушка? Я ведь хороший.

Гаврилин взглянул на часы и заторопился. Пообедать он уже не успеет. И хорошо, и ладно. Продукты целее будут. Если продукты не есть, их может хватить на очень длительный срок.

Если выпрут с работы, буду писать книги полезных советов. Как прожить не работая. Или еще лучше, как прожить, не работая головой. Бестселлер будет, страшные деньги заработаю. Безумные.

Гаврилин оглядел квартиру – свет, газ, вода. Так, на всякий случай. Если вдруг разговор с Артемом Олеговичем затянется или плавно перерастет в задание или командировку. Лучше заграничную.

Света на лестничной клетке не было, в лифте, считай, тоже. Третья кнопка снизу, автоматически подсказал себе Гаврилин и нажал.

На первом этаже света тоже не было, только несколько красных огоньков и разговор, скорее матерный, чем тихий, предупреждали, что у Дрюниной компании здесь перекур.

Гаврилин попытался пройти аккуратно, но наступил на что-то мягкое.

– Твою мать, – внятно сказал кто-то в темноте.

– Извините, – ответил Гаврилин.

– Может, фонарь ему повесить? – спросил другой голос.

– Не надо, – подал голос Дрюня, – это мой сосед.

– Аккуратней ходить надо, сосед.

– Еще раз извините. – Гаврилин толкнул дверь подъезда и вышел на крыльцо.

Хорошо. Хорошо иметь знакомства в нужных местах. А то бы пришел в кабинет начальства с фонарем под глазом. Если бы вообще пришел. Драться он умел, только вот подобные компании не дерутся, они калечат или убивают. Это их национальный обычай. Спасибо, хоть скальпы не собирают.

Гаврилин вышел к троллейбусной остановке. Вперед, теперь нас ждут великие дела и озабоченное начальство. Троллейбус подошел неожиданно быстро, и народу в нем было неожиданно мало. Хорошая примета.

Или наоборот, он рискует слишком быстро выбрать свою долю удачи на сегодняшний вечер.

Палач

Странно, подумал Палач, все живы. У Беса, правда, нос припух, и глаза он отводит от прямого взгляда. Он всегда глаза прячет, но сегодня особенно.

Зато Жук как всегда спокоен и неразговорчив.

– Отдохнули? – спросил Палач.

– Отдохнули, – коротко ответил Бес, а Жук молча кивнул.

Палач осмотрел комнату. Точно, что-то произошло. Похоже, что Жук выполнил свою угрозу, и Бесу досталось. И видимо хорошо досталось. А ведь он ясно сказал, руки не распускать.

Пауки в банке. Никто из них не вызывал в нем жалости, так что припухшая физиономия Беса особых эмоций у Палача не вызвала. Он прикинул, стоит ли прямо сейчас объяснить Жуку, что за нарушением приказа обычно следует наказание.

Не стоит. Они сейчас нужны ему оба. Есть для инструментов работа, как раз по их части.

Палач прошел в комнату и сел в кресло, не снимая плаща и не вынимая рук из карманов. Жук сел на диван, а Бес, мельком глянув на Жука, остался стоять, прислонившись к дверному косяку. Вот значит как, подумал Палач, перехватив этот взгляд.

Жук, по всей видимости, занимался установлением иерархии и успешно. Интересно, подумал Палач, меня он включил в табель о рангах? И на какую позицию? С этим можно разобраться и позже.

– Бес, у тебя собака в детстве была? – не поворачивая головы к двери спросил, Палач.

– Что? – не понял Бес.

– Собака в детстве была?

– Нет.

Опять коротко ответил, подумал Палач, еще утром наверняка минут десять рассказывал бы, что не было у него собаки, и почему не было, и так далее. Ай да Жук.

– А у тебя, Жук?

– Во дворе, на цепи.

– Любил ее?

– Собаку?.. – переспросил так, будто ответил.

Тут он даже в чем-то сходен с Палачом. Ни кого не любит. Какая уж тут собака…

Палач вынул из внутреннего кармана плаща сложенный вдвое лист бумаги, протянул перед собой, даже не пытаясь встать. Жук приподнялся с дивана напротив и потянул листок из пальцев Палача.

– Здесь адрес. Выучить при мне, листок я заберу.

Жук развернул листок и медленно прочитал текст, бесшумно шевеля губами. Еще раз. Потом прикрыл глаза и снова пошевелил губами, сверился с листочком и удовлетворенно кивнул.

С памятью у него все в порядке, хоть и производит он впечатление человека ограниченного. У него хватало изощренности на все подвиги, да так, что никому и в голову не приходило, что за всем этим стоит грубый и неотесанный Жук. И ему хватит соображения понять, что Бес что-то задумал. Пока еще рано. Нужно будет что-то предпринять.

Жук небрежно ткнул бумагу Бесу и выпустил ее из рук еще до того, как тот успел подхватить. Бесу пришлось наклониться, чтобы поднять бумагу.

– Запомнил? – спросил Палач у Жука.

– Да.

– Где это, знаешь?

– Знаю.

– Сколько отсюда добираться?

– Если на машине…

– На городском транспорте.

– Час – полтора, как повезет.

– Сейчас уже пять. Вам нужно быть на месте не позднее семи.

– Понял.

Бес кашлянул, и Палач перевел на него взгляд:

– Выучил?

– Выучил.

– Когда-нибудь из пистолета стрелял?

– Нет, – взгляд искоса в сторону Жука.

– Сегодня постреляешь. Будете выходить из подъезда, за батареей у самого входа – пакет. В пакете – пистолет. Патрон в стволе, нужно просто снять с предохранителя и можно стрелять. Восемь патронов, отдача сильная, постарайся стрелять, как можно ближе к цели.

Бес сглотнул и переступил с ноги на ногу:

– В кого стрелять?

Палач вынул из кармана фотографию, протянул сразу Бесу и увидел, как напряглись желваки у Жука. Бес почти выхватил у Палача фотку.

– Он имеет привычку прогуливать свою собаку с половины седьмого до девяти. Заодно совершает моцион, ему врачи прописали побольше бывать на свежем воздухе. Запомнил?

– Да.

– Так вот, не дай бог тебе его ранить. Пистолет для его собаки. Добермана узнаешь?

– Добермана?

– Порода такая.

– Узнаю.

– Сука, полностью коричневая, кличка Дина.

– Дай глянуть, – не выдержал Жук, и Бес торопливо принес ему фотографию, заодно отдал Палачу листок с адресом.

– Посмотри и ты, – ровным голосом сказал Палач, – тебе с ним разговаривать.

– О чем?

– Зовут его Василием Ивановичем, как Чапаева. Скажешь, только очень вежливо, что с ним хотят поговорить по делу, очень важному. И заодно предупредишь, чтобы по поводу своей собаки он шума не поднимал, если спросят, какой-то хулиган выстрелил, внешность он не рассмотрел. Только вежливо. Обязательно вежливо. Поздороваться, убедиться, что это именно он, разговор начинать после того, как Бес пристрелит собаку.

Палач резко встал с кресла, забрал фотографию у Жука.

– Надеюсь, ничего не напутаете.

Бес промолчал, а Жук хмыкнул.

– Вот и хорошо, – кивнул Палач и прошелся по комнате, – чуть не забыл, Василий Иванович носит в поясной кобуре пистолет. Пистолет аккуратно забрать, чтобы у него не было соблазна.

– Понял, – сказал Жук.

– А ты? – Палач резко обернулся к Бесу.

– Что? А, я тоже понял. Заберем.

– И чтобы на клиенте не было ни царапинки, – Палач сказал это нарочито безжизненным голосом. – Ключ от квартиры где?

– На тумбочке, – ответил Жук.

– Хорошо, Бес закроет дверь, а ты пока спустись вниз, забери пистолет и посмотри вокруг. Пистолет понесешь ты, Бесу отдашь перед самой стрельбой. А после разговора оба ствола выбросишь в мусорный бак, только в бумагу заверни и, на всякий случай, оружие вытрешь.

Жук кивнул и вышел из комнаты. Стоявший в дверях Бес отшатнулся, пропуская его.

Пока Жук одевался, Палач молча стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы плаща и демонстративно рассматривал Беса.

– Сильно бил? – спросил Палач, как только входная дверь захлопнулась за Жуком.

– Что? – вздрогнул Бес.

– Сильно, – удовлетворенно констатировал Палач.

– Да нет, все нормально…

– Мне будешь врать – подохнешь. Ты решил отомстить?

– Я… это… – губы Беса задрожали.

– Если решил замочить приятеля, то какого черта корчишь из себя идиота? Думаешь, Жук не поймет, отчего ты такой тихий?

Палач подошел к Бесу вплотную.

– Сделаешь, когда я разрешу. Нам с ним делить нечего. Мне не нравится, когда мои приказы нарушают. Очень не нравится. Чтобы и сегодня, и завтра, до тех пока я сам не скажу, ты и думать об этом забыл. А потом он твой. Слово даю.

– Я… – Бес тяжело вздохнул.

– Ты меня понял?

– Да.

– Вот и хорошо, – сказал Палач и вышел из квартиры.

Спустился пешком с третьего этажа, не останавливаясь, спустился с крыльца, поднял воротник плаща и медленно пошел, обходя лужи, к своей машине, стоявшей за углом.

Краем глаза заметил взгляд Жука, вынырнувшего из-за дерева. С неба снова сеялось что-то мокрое, под ногами чавкала грязь.

Грязь, подумал Палач. Он ворочается в самой середине кучи грязи. Он сам сгреб эту грязь в кучу и сам теперь задыхается от ее объятий.

Он не ожидал, что у него будет так здорово получаться роль куска грязи. Его тошнило от отвращения к самому себе. И в который раз он напомнил себе, что так надо, что иначе нельзя, иначе вся его жизнь пойдет насмарку, что иначе его победят люди, превосходством над которыми он так гордился.

Палач открыл машину, сел за руль. Пока Жук и Бес доберутся до места, он успеет еще раз осмотреть место операции. Все пройдет как нужно – Бес выполнит, а Жук проследит за этим. Люди тоже могут выполнять функции оружия, нужно только найти правильный способ их применения.

А для этого просто нужно стать такой же мерзостью, как и они сами. Все очень просто.

Суета

Потоки людей и машин пересекали город в различных направлениях, с разной скоростью и разными целями. Каждый человек двигался по своей воле, движение его определялось только желанием самого человека, его потребностями, возрастом и характером, очень трудно было предсказать траекторию движения маленькой частицы в общем потоке, но в целом потоки оставались неизменными изо дня в день.

Отклонение одного-двух человек от общего потока ничего не значили для общего рисунка, темпа и ритма движения.

Дома, улицы, скверы, автобусные остановки и автостоянки, подземные переходы и мосты сортировали, направляли и отфильтровывали людские массы, перелопачивали их, рассеивая или концентрируя.

Людские потоки неслись по городу внешне хаотично, но подчиняясь особым внутренним законам и правилам. И параллельно потокам людей и транспорта двигались потоки информации. Самой разной, от прогнозов погоды до последних сплетен, от детских считалок до пылких объяснений в любви и от официальных сводок до самого откровенного трепа.

Информация сопровождала потоки людские, опережала их, пересекала их траекторию, отставала или даже подстегивала их. Человек опытный мог выловить в этом информационном круговороте любую информацию.

Город был своего рода гигантским мозгом, в котором рождались самые бредовые идеи, в котором вымысел переплетался с правдой, превращался в ложь и, пройдя сквозь сита сплетен, неожиданно оказывался истиной.

Ничего не могло быть в городе тайной слишком долго, и никто, находящийся вне системы, не смог бы выудить из потоков информации необходимую. Нужно было знать язык города, нужно было представлять себе, где и как можно подключиться к потоку информации так, чтобы система не вышвырнула чужеродный объект.

Большинство жителей города включались в информационную систему инстинктивно, не отдавая себе отчета, как именно им удается из фонового шума общих разговоров выделить именно то, что было сейчас для них особенно важно. Они просто жили, и умение вылавливать информацию было обязательным условием выживания в сумрачном водовороте города.

И самым странным для стороннего наблюдателя могло бы показаться то, что при всем этом, как в самых надежных компьютерах, человек получал только ту информацию, которая соответствовала его информационному слою. «Это не мое дело», – словно волшебный код отсекал от человека ту информацию, которая могла причинить ему вред.

Естественно, находились и такие, кто искал доступ к тайнам, кто замахивался на самое сокровенное, и, в результате, эти храбрецы или безумцы полностью преображали свою жизнь или совсем ее теряли.

Были и такие, которые могли бы знать все. Им это позволял статус в сложном организме города. Они могли, но либо не хотели, либо не успевали уследить за всем.

Это были хозяева, они не двигались в общем потоке, они были максимально защищены от неожиданностей, казалось, что законы города должны обходить их, но на самом деле именно эти люди сильнее всего зависели от равновесия системы. Они могли не реагировать на мелочи, они могли позволить себе не обращать внимания на булавочные уколы подобно тому, как мозг мог спокойно отнестись к выпадению волос или небольшой царапине.

Но как только сигнал становился сильным, как только сбой системы становился существенней, эти люди обязаны были принимать меры. Иначе механизм втягивал их в свои шестерни, безжалостно перемалывал и выбрасывал прочь. Город начинало лихорадить, и аритмично било до тех пор, пока кто-то не занимал освободившееся место и вновь не отлаживал систему взаимодействия частей и, в первую очередь, систему поступления информации, нервную систему города.

К таким людям относился и Хозяин. Вернее, он был таким человеком. Почти все годы своей жизни он посвятил тому, чтобы стать единственным мозговым центром города. Он не возражал против того, чтобы люди помельче становились нервными узлами его города, он чаще всего не мешал им конкурировать друг с другом, самим решать свои мелкие проблемы, но принимать масштабные решения имел право только Хозяин.

Администраторы и политики приходили и уходили, между ними вспыхивала борьба, некоторые из них даже искренне считали, что могут действительно что-то решать, но потом, натолкнувшись внезапно на жесткие рамки, понимали, что свобода их четко ограничена желаниями и намерениями Хозяина.

Не существовало в природе кодексов и законов Хозяина, сотни тысяч жителей города даже и представить себе не могли, что существует в городе Хозяин, а те, кто знали, предпочитали жить и действовать осторожно.

Они не знали, на что Хозяин посмотрит сквозь пальцы, а за что последует немедленная кара. И никто не пытался даже понять логику принятия решений Хозяином.

Утром в информационный поток поступил новый сигнал. Он был совсем крохотным в масштабах города и слагался из невнятных слухов обывателей, маловразумительных показаний свидетелей, выхолощенных фраз оперативных сводок и двух трех телефонных звонков.

Кто-то убил четырех человек и забрал суточную выручку ночного клуба. Перепуганный управляющий клубом позвонил, как он думал, Хозяину, человек на другом конце телефонного провода выслушал сбивчивый рассказ о стрельбе, положил трубку, а сам отправил на место своего человека разобраться и заодно перезвонил кое-кому из официальных лиц.

До Хозяина сигнал не дошел. Слишком мелкое событие. Так бы Хозяин и не узнал о досадном инциденте, если бы вдогонку первому сигналу не прошел второй, куда более тревожный. И куда более насыщенный.

Пуля достала депутата Борщагова на глазах у десятка авторитетных людей и перед объективами видеокамер минимум пяти телекомпаний. Кроме этого, Борщагов входил в круг людей, судьбой которых Хозяин занимался лично, поэтому уже через несколько минут информация о происшествии на открытии Центра досуга попала к Хозяину. Одновременно с ней, общим пакетом пошла и информация о ночном клубе.

Реакции не последовало. Вернее, она была, но это была обычная реакция, почти рефлекторная. Да, Хозяин принял к сведению происшествие, да, на расследование всего происшедшего были официально и неофициально направлены максимальные усилия, но чрезвычайные меры приняты не были.

Хозяин великолепно знал, что слишком резкая реакция может вывести систему из равновесия, происшедшее могло быть направлено на него, оно могло вообще быть провокацией с целью раскачать структуру, а потом внезапным ударом свалить Хозяина.

Город подобрался, мышцы его немного напряглись, и в людские потоки было выброшено немного адреналина. Чуть-чуть, самую малость. До тех, кто умел слушать, в мерном гудении города мелькнула тревожная нотка.

Пустяк, ерунда, большинство даже не особенно обратили на нее внимания. Но были и такие, кто, отбросив промежуточные звенья, проследили направление удара, и которым померещилось, что направление это указывало, нет, не в Хозяина, это было бы слишком смелым предположением. Линия терялась в тени Хозяина, в той зоне, которая уже несколько лет была территорией неприкосновенной. Это настораживало.

А некоторым, чье положение делало их заметным в глазах Хозяина, показалось, что настал момент продемонстрировать свою лояльность Хозяину. На всякий случай.

Наблюдатель

Хорошее здание выбрали для коммерческого банка. Тихая улица, отдельно стоящий трехэтажный особнячок, подходы ярко освещены, на углах видеокамеры, автостоянка перед входом тщательно огорожена металлической сеткой.

На подходе Гаврилин притормозил и окинул взглядом сооружение, сверяя увиденное с остатками знаний, полученных на занятиях по тактике.

Пять баллов. Толковый специалист занимался размещением и оборудованием. И самое главное, удалось совместить функциональность и эстетику.

Мало кому придет в голову, что тщательно подстриженные лужайки, помимо английского ухоженного вида, не дают возможности никому незаметно подойти к зданию. И кстати о лужайках, ярко зеленая трава в середине ноября вызывает уважение в смеси с подозрением. А что, травка искусственная.

Переходя дорогу, Гаврилин посмотрел по сторонам и одобрительно кивнул. Отлично, и справа, и слева дорога резко поворачивает, никто не сможет на большой скорости проскочить мимо банка, или на большой скорости к нему подъехать. Для желающих поупражняться в искусстве резких поворотов установлены массивные бетонные тумбы, выполняющие, ясное дело, чисто декоративные функции.

Вот ведь как интересно. Обычно Гаврилин старательно не обращает внимания на подобные мелочи. А тут вот начальство вызвало, и чем ближе Гаврилин подходил к месту, тем больше в нем просыпалось рефлексов, а из глубины мозга всплывали знания, о которых Гаврилин и думать то забыл. Как перед экзаменом.

Окна первого этажа забраны массивными решетками, очень красивыми и, несомненно, очень крепкими. Стекла матовые, с узорами, тоже для красоты. Даже тени изнутри не мелькали.

Видеокамера на штативе возле высокой, окованной металлом двери, еле слышно зажужжала, провожая Гаврилина застывшим глазом. Холодно ей, бедной, подумал Гаврилин.

И мне холодно. Тем неприятным холодком, который рождается в самой глубине души перед кабинетом стоматолога. Или перед тем, как предстоит сигануть с пятиметровой вышки в прозрачную воду бассейна. Мандраж. Самый банальный мандраж.

На всякий случай Гаврилин просто потянул за дверную ручку. С тем же самым успехом он мог пытаться подвинуть и само здание. Как и следовало ожидать, подумал Гаврилин и нажал кнопку, расположенную на двери возле динамика.

– Да, – мгновенно отозвался динамик.

– Мне нужно к Артему Олеговичу, – чуть наклонившись, сказал Гаврилин.

– Ваша фамилия?

– Гаврилин, Александр, – ответил Гаврилин и стал считать.

На счете пятнадцать замок щелкнул, и дверь открылась. Охранник справлялся со списком. Не звонил никуда, а просто заглянул в листок бумаги. Или в компьютер. Ну и что это значит? Ровным счетом ничего.

До этого Гаврилин был в помещении банка всего один раз, привезли его сюда на машине, дверь перед сопровождающим открыли без вопросов, разговор состоялся в небольшой комнате на первом этаже, длился всего пятнадцать минут, после чего Гаврилин был выпровожен на улицу. Еще с прошлого раза Гаврилин запомнил, что любой прошедший входную дверь оказывался перед второй дверью, в своеобразном тамбуре. На этот раз внутреннюю дверь открыли сразу.

Гаврилин, демонстративно не торопясь, вытер ноги о пупырчатую синтетическую дорожку возле двери. В дверном проеме напротив появился подтянутый молодой человек в темном деловом костюме.

Хороший костюмчик, отметил Гаврилин, потянет на всю мою зарплату. Это если без туфелек. А с туфельками лучше и не прикидывать.

– Добрый вечер, – сказал молодой человек, ощупывая Гаврилина взглядом.

– Добрый вечер, – вежливо ответил Гаврилин. Ничего так молодой человек, корректный, интеллигентный. Типичный банковский служащий. Ручки немного подкачали, особенно костяшки пальцев. Этими костяшками явно подолгу и сильно стучали по разным твердым предметам. Дай бог, чтобы по неживым.

– Мне назначил Артем Олегович на семнадцать ноль-ноль, – коротко и по-деловому.

– Прошу за мной, – молодой человек сделал приглашающий жест рукой и двинулся влево по коридору. Ничего идут дела у банка, во всяком случае, такое впечатление создается. И ковровая дорожка в коридоре действительно ковровая, а не синтетические изделия ширпотреба.

Красиво жить не запретишь. Тем более, что, если верить психологам, подобная обстановка внушает клиентам мысль о стабильности и надежности банка. Все очень консервативно и со вкусом. Даже секретарша в приемной на втором этаже не из длинноногих фотомоделей, а солидная женщина лет сорока пяти, в строгом костюме.

Я уже хочу быть вкладчиком этого банка, подумал Гаврилин. Было бы что вкладывать.

– Добрый вечер, – сказала дама, и сопровождающий удалился.

– Добрый вечер, мне…

– Вы, по-видимому, Александр Гаврилин. Раздевайтесь и присаживайтесь, Артем Олегович примет вас через несколько минут.

Гаврилин снял куртку, сунул в ее карман кепку и повесил куртку на один из крюков стоявшей у двери вешалки. Он почти физически ощутил на себе свой демократический джемпер и оценивающий взгляд секретаря.

С суконным рылом – в калашный ряд. Ну и ладно, ну и пожалуйста. И пусть на двери будет написано вице-президент правления банка, он все равно пришел не к вице-президенту, а к своему начальнику, для которого вся эта солидность только прикрытие. Гаврилин осторожно прошел через приемную к креслу. Стыд и позор ходить такими пошарпанными и заляпанными ботинками по такому шикарному ковру. Ладно, стыд не понос, вытерпеть можно.

Гаврилин только успел сесть в кресло, как на столе перед секретарем что-то зажужжало.

– Артем Олегович ждет вас, – сказала дама.

– Спасибо.

В последнюю секунду Гаврилин удержался и не стал стучать в дверь кабинета. Сказано же – ждут.

– Здравствуйте, Саша, – вставая со своего кресла, сказал Артем Олегович и вышел из-за письменного стола.

– Добрый вечер, – в который уже раз за последние полчаса сказал Гаврилин и поймал себя на желании щелкнуть каблуками и коротко кивнуть головой.

Еще не хватало согнуться вдвое и расплыться в угодливой улыбке.

– Давненько мы с вами не виделись, Саша, – сказал Артем Олегович. Просто отец, так и брызжет расположением и участием, и ладонь у него сухая и уверенная. Мы с вами вообще виделись только два раза, милостивый государь, первый раз вы меня допрашивали на тему июльских курортных приключений, а второй – инструктировали по методике контроля над Палачом. И указания ваши сводились к двум простым правилам: не суй свой нос, куда не просят, и – много будешь знать, не дадут состариться.

Артем Олегович увлек Гаврилина к стоящим в углу кабинета креслам и столику, усадил, задал несколько вопросов о личной жизни (полное отсутствие) и о погоде (располагает к грусти и размышлениям).

И чего он ходит вокруг да около, ласково улыбается и говорит ерунду. И глазки у вас холодные, и тон слишком доброжелательный.

– Обожаю, – легко изобразил улыбку на лице Гаврилин в ответ на вопрос Артема Олеговича о спорте. Это была его маленькая месть. Не мог же, в конце концов, Артем Олегович не помнить, как сам отчитывал Гаврилина по телефону, за два пропуска спортивных занятий.

– Неплохо, неплохо, – неожиданно сказал хозяин кабинета и улыбка разом слетела с его лица, – держитесь спокойно, с иронией, не нервничаете.

Угу, спасибо за комплимент. Гаврилин промолчал, изобразив на лице внимание.

– Вы очень терпеливый человек, Саша. Вы у нас уже три с половиной месяца занимаетесь черт знает чем, стоически выполняете заведомо пустые задания и даже не пытаетесь качать права. Почему? Вас все устраивает?

Хороший вопрос. Как бы теперь на него ответить? Честно или дипломатично?

– Я ждал.

– И сколько вы еще собирались ждать? Год, два? Вам не кажется, что такое терпение граничит с равнодушием?

А такое заявление граничит с провокацией. Это сейчас я должен разогнаться и начать излагать собеседнику свой взгляд на проблему использования молодых специалистов в секретных службах. Щас, уже лечу. Как мотылек на свет свечи, извините за поэтическое сравнение.

– Я жду ответа.

Как соловей лета, подумал Гаврилин. Но делать нечего.

– Я сомневаюсь, что качание прав подчиненными приветствуется начальством. И здесь, и где бы то ни было. Это, во-первых. Во-вторых, со дня на день я ожидал разбора полетов по группе Палача. Чем не повод высказать свое мнение. Если бы мне не дали бы более конкретных указаний.

– Разумно. Вы одновременно и уклонились от прямого вопроса и намекнули на то, что наши действия по Палачу вы оцениваете как неконкретные.

– Свои, свои действия я оцениваю как неудовлетворительные. А вашу информацию по поводу группы Палача я оцениваю как не полную. – Во, сказанул, не сдержался. Интересно, как эта тирада будет оценена, как честность или как наглость? Сам напросился.

Артем Олегович улыбнулся, как показалось Гаврилину, удовлетворенно. Он услышал что-то такое, что хотел услышать.

– Хорошо, очень хорошо, производит впечатление большой искренности и без надрыва. Нам с вами нужно будет встречаться почаще, беседовать, общаться.

Гаврилин промолчал. Тут уж ничего не скажешь, нужно просто падать на грудь и орошать добротный костюм светлыми слезами радости.

– В двух словах опишите мне состояние дел в группе Палача, на ваш взгляд. – голос Артема Олеговича прозвучал неожиданно резко.

– В двух словах? Я не знаю цели создания группы, мне известен только ее состав. Похоже на то, что формирование группы закончилось. И если перед Палачом уже были поставлены какие-то задачи, то в ближайшее время он сможет их выполнять. Чтобы сказать точнее, мне нужна более полная информация. Все.

– Браво, браво, из сказанного следует, что я должен или отцепиться, или дать вам информацию. Так?

– Так.

– А иначе вы больше не склонны беседовать на эту тему.

– Ну, если вы хотите слушать в разных вариациях бесконечный повтор уже изложенного…

– Не хочу. Не желаю. Я не люблю бесконечных повторов. Как вы думаете, зачем я вас вызвал? Только честно.

– Чтобы отдать мне группу Палача полностью, и, наконец, объяснить, что именно они должны предпринимать, и что именно я должен буду в связи с этим делать, – Гаврилин выпалил это неожиданно для себя и больше всего удивился, что смог удержаться в рамках нормативной лексики.

– Твою мать, – сказал Артем Олегович.

– Что?

– Тут очень хорошо прозвучало бы «Твою мать!». Ваше краткое выступление приобрело бы законченность и гармоничность. И энергичность. И не обижайтесь, это я так, по-стариковски брюзжу. Вам хочется песен, их есть у меня. Через некоторое время вы получите более полную информацию. Вернее, даже всю возможную информацию. Пока же на словах… – Артем Олегович сделал паузу и посмотрел в глаза Гаврилина.

Выдержу я твой взгляд, выдержу, не сомневайся. Специально тренируюсь перед зеркалом. Фиг дождешься, чтобы я опустил глаза.

– Последняя ваша информация относительно группы…

– Рядовой Агеев бежал из караула, чтобы присоединиться к Палачу.

– Бежал, предварительно уничтожив личный состав караула и захватив оружие. Пять автоматов, пистолет и семь человек. Шестерых расстрелял из автомата, одного убил штыком. В настоящий момент находится в дачном поселке в компании девушки из группы…

– Наташка, – сказал Гаврилин и увидел легкое удивление на лице собеседника, – она требует, чтобы ее называли только Наташкой. Это есть в деле.

– В компании Наташки. Около восьми часов утра произошла небольшая перестрелка возле ночного клуба, и люди Палача взяли суточную выручку. Внушительная сумма. А через два часа выстрелом в грудь при скоплении народа был убит некто Борщагов, весьма уважаемый в городе человек. Видеоматериалы по убийству вы сможете посмотреть завтра, а пока могу представить вашему вниманию фотографии захвата денег.

Артем Олегович, не торопясь, встал с кресла и пошел к столу. Лихо. Семь трупов – это да, это, конечно, здорово. Он предполагал что-нибудь подобное, но не думал, что такое.

– Вот снимки, делал их лично Палач по нашей просьбе. Любуйтесь.

Любуюсь. Фотографии черно-белые, контрастные. Обычная городская улица, иномарка перед невзрачной дверью. Если это ночной клуб, то вход, скорее всего – черный.

Следующий снимок: на полпути между машиной и приоткрытой дверью клуба замерли три человека. В руке одного из них небольшой кейс. Двое из троих прикуривают сигареты.

Гаврилин взял в руки следующий снимок, откуда-то сбоку в кадр входит солдат, автомат у него уже в руках, хорошо видно удивление на лице того, кто с дипломатом.

На следующем снимке, видна уже только спина в шинели, автомат в руках, странно как-то держит, рядом с иномаркой стоит другая машина, и водитель ее стреляет из автомата по иномарке.

И финал – солдат садится в машину с дипломатом в руках. Интересное кино. Просто боевик с детективом.

– Что скажете?

Гаврилин, не отвечая, еще раз просмотрел снимки. Потом еще раз. Три последних снимка отложил в сторону.

– Что-то не так? – участливо спросил Артем Олегович.

– Это не Агеев, – решительно сказал Гаврилин и ткнул пальцем в солдата на фотографии. – Точно не Агеев.

– Не Агеев. Этого парня кличут Бес.

– А за рулем тогда Жук.

– Правильно. Почему вы особо отметили, что в шинели не Агеев?

– Вы сами сказали, что Агеев с Наташкой.

– Зачем тогда шинель?

– Шинель? Шинель… – действительно, на кой ляд Палачу этот маскарад. На кой… – вы ничего не забыли мне сказать по этому нападению?

– Забыл, – без тени раскаянья признался Артем Олегович, – при пересадке в другую машину была утеряна шинель, с меткой на внутреннем кармане. Фамилия Агеев и номер его военного билета. Это что-то меняет?

Экзаменует. Экзаменует меня уважаемый, аж пыль столбом, так экзаменует. Ну что, будем тормозить или блеснем? А какого черта…

– Теперь у Палача есть на руках человек, замаранный кровью, без документов. Идеальный исполнитель. Оружие использовали наверняка из караула.

– Из караула.

– Внешне все выглядит так – захват оружия в карауле и немедленное его применение в нападении. Четко прослеживаются соучастники и информаторы. Следствие неминуемо придет к выводу, что действует банда, а отсюда…

– Что отсюда?

Гаврилин немного помолчал. Совсем немного, всего несколько секунд. Веселое будет дело, очень веселое. Знал бы с самого начала, сейчас бы вовсю прикидывался дураком. А тут еще и убийство этого Борщагова. Интересно кто такой.

– Так что отсюда следует? – напомнил о своем существовании Артем Олегович.

– Отсюда следует, что полученное Палачом задание подразумевает действия под видом преступной группы, с большим количеством жертв, в том числе и среди ни в чем не повинных людей. – Гаврилин закончил говорить и посмотрел в глаза хозяину кабинета. – Так?

– И вам поручается организация и дальнейшее руководство этой операцией.

Гаврилину захотелось зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать этих слов. Нет. Не хочу. Не надо. Нет.

Ни один из исполнителей подобной операции просто не может быть оставлен в живых. Ни один. Из исполнителей. А из наблюдателей?

Внутри все похолодело, тонко звякнул молодой ледок на месте сердца. Спокойно. Спокойно. Он должен выглядеть спокойным. Это он переполошился потому, что знал о предыдущем задании Палача и о том, что тот должен был погибнуть. А Артем Олегович, который сейчас внимательно рассматривает его, о такой вопиющей информированности Саши Гаврилина не знает и дай бог, чтобы никогда не узнал.

Значит, у него нет никакого повода для паники и сомнений. Нету. Как вот только он должен был отреагировать? Вскочить и выкрикнуть: «Есть!»?

Гаврилин механически собрал со столика фотографии и постучал ими по крышке стола выравнивая. Пауза уже тянулась неприлично долго. Что он должен ответить?

– Что я должен ответить? – Гаврилин положил фотографии на стол и сцепил пальцы.

– Вы можете отказаться.

Гаврилин кивнул. Хорошо, сделаем вид что поверили. Свобода выбора. Не нужно нас дурить.

– Когда нужно приступать?

– Вы уже, считайте, приступили. Адаптационный период закончился, все в порядке. С сегодняшнего дня многое изменится в вашем образе жизни.

Гаврилин невесело улыбнулся.

– Напрасно иронизируете, – по-своему понял его улыбку Артем Олегович, – вы никогда не хотели стать предпринимателем?

– Кем?

– Владельцем фирмы. Небольшой, но прибыльной.

– Даже не задумывался.

– Напрасно. Ваше счастье, что есть на свете люди, которые о вас заботятся даже больше чем вы сами, – Артем Олегович снова легко встал и прошел к письменному столу и обратно, но уже с папкой в руках.

– Та-ак, – протянул он, раскрыв папку, – итак, регистрационные документы вашей фирмы, нотариус заверил, печати прилагаются, номер счета в банке… Это все ваше, забирайте.

Гаврилин взял в руки бумаги, взвесил их на руке. Лихо, даже подпись его имеет место в документах.

– Вот это – ваше обращение в банк с просьбой о получении кредита. И документы на получение этого кредита, деньги переведены на ваш счет вчера, – Артем Олегович вынул новую стопку бумаг. – Условия кредита самые льготные, вам можно просто позавидовать. Не иначе у вас есть знакомый в банке?

– Я дал взятку, – ответил Гаврилин.

– Серьезно? И сколько?

– Как положено, десять процентов.

Гаврилин автоматически просматривал бумаги, перекладывая их с места на место, а мысли его неотступно возвращались к разговору с Артемом Олеговичем и к Палачу.

Что происходит? Что происходит на самом деле? Все эти слова о руководстве группой – что это? Правда или только ее видимость? По документам понятно, что готовились к этому моменту уже давно. Тщательно готовили этот вариант, разрабатывали, наверняка, еще и запасные…

– Что? – спохватился Гаврилин, заметив, как Артем Олегович вопросительно смотрит на него. – Извините, я прослушал ваш вопрос.

– Ничего, ничего, – почти отечески улыбнулся Артем Олегович. – Слишком много неожиданностей. Вы, кстати, совершенно напрасно пытаетесь демонстрировать невозмутимость. Я бы на вашем месте удивился.

Удивился! Не то слово, если бы ты был на моем месте – вообще мог схлопотать инфаркт, или инсульт. Нельзя же требовать сосредоточенности от человека только что выслушавшего свой смертный приговор.

– Ну… – Гаврилин неопределенно развел руками.

– Для выполнения операции вам нужно изменить свой социальный статус. Подкорректировать образ жизни.

– Добавить, типа, крутизны?

– Нечто в этом духе, только попроще. Не надо особенно широко растопыривать пальцы, – Артем Олегович снова улыбнулся, – эти вот бумаги заберете с собой, остальные, по группе Палача, получите завтра в своем офисе.

– В своем офисе?

– В папке договор на аренду помещения, ознакомитесь. А я сейчас представлю вам вашего водителя.

Гаврилин готов был поклясться, что Артем Олегович даже не пошевелился, но дверь кабинета открылась сразу после этой фразы, не оставив времени даже на удивление.

Его водитель? Это, как минимум, подразумевает, что у него еще есть и машина. Личный автотранспорт. Чем дальше, тем краше…

– Знакомьтесь, Александр Гаврилин.

– Добрый вечер, шеф, – спокойно сказал вошедший.

Шеф. Приятно, черт побери. И мужик симпатичный. Гаврилин встал и пожал протянутую руку. И рука соответствует. Крепкая такая рука, надежная. И взгляд уверенный, твердый. С таким бы я пошел в разведку.

Сказанул – в разведку. Дальше уж некуда. Все, пошел в предприниматели. Вот уже даже и подчиненные есть. Если подчиненные. Похоже, это такой же водитель, как Гаврилин предприниматель.

– Михаил.

– Михаил Иванович Хорунжий, – поправил Артем Олегович, – ваш водитель, телохранитель и, по совместительству, старший оперативной группы.

– Так кто кем командует? – не выпуская руки Михаила, обернулся Гаврилин к Артему Олеговичу.

– Конечно, вы, он вам полностью подчиняется. Через него вы поддерживаете связь с группой, через него получаете информацию. И через него, кроме особых случаев, поддерживаете связь со мной. Вы у нас теперь человек очень важный, вам с кем попало встречаться не следует.

Гаврилин кивнул. Угрюмую ухмылку удалось на лицо не пустить. Начальник. Ба-а-льшой начальник. И опекать его будут ой как надежно. Вопрос только в том, чтобы понять, будут подстраховываться от опасностей, угрожающих ему, или от опасностей исходящих от него? В таком случае он знает очень надежное место для себя. Кладбище.

– Завтра мы еще раз встретимся с вами. Все обсудим спокойно, на свежую голову. А то у меня возникло впечатление, что вы так и не смогли поспать после бессонной ночи. До свидания.

– До свидания, – Гаврилин ответил на рукопожатие, повернулся к двери и обнаружил, что Михаил Иванович Хорунжий уже открыл дверь и стоит, пропуская шефа вперед.

Мамочки! Он что, еще и куртку мне сейчас с вешалки подаст? Гаврилин забрал все свои бумаги и вышел из кабинета. Все это нужно тщательно разжевать. Так, чтобы потом, глотая, не подавиться.

Глава 5

Суета

Бес и Жук не разговаривали. Ни одному из них даже в голову не пришло начать разговор после происшедшего между ними. Жук, собственно, и добивался того, чтобы Бес не лез к нему со своей болтовней и чтобы осознал кто здесь главный.

Жук всегда старательно упрощал окружавшую его мысль. Весь мир делился на тех, кто сильнее его и на тех, кто слабее. Все предельно просто. Слабых топтал он, сильные топтали его. И никаких эмоций.

У Жука в душе никогда не поднимался протест против своеволия сильного, точно также как не просыпалась жалость к слабому. Жук не протестовал, не строил планов мести, но если сильный на мгновение терял бдительность, инстинкт бросал Жука к горлу облажавшегося, и расправа была короткой. Жизнь для Жука была бесконечной цепочкой возможностей, нужно было только дождаться и вцепиться в свою.

Нужно было просто подождать, вот как сейчас он неподвижно сидел на мокрой скамейке под грибком на детской площадке. Место было темным, никто не мог рассмотреть темных силуэтов на темном фоне вечера, а освещенные подъезды были видны хорошо.

Бес маячил где-то за спиной, Жук слышал его неровное дыхание, но не обращал на него внимание. Жук ждал.

Бес тоже ждал, но только не появления человека, которым им было приказано разобраться, а того момента, когда можно будет разобраться с Жуком. Ему наплевать было на то, что ожидание могло продолжиться бог знает сколько времени. Плевать. Час, месяц, год – все это ерунда. Мысли Беса неотступно вращались вокруг одного и того же – Жук должен ответить. Жук ответит. Тем более что Крутой это обещал.

После разговора в квартире Бес почувствовал к Палачу какое-то болезненное доверие, желание поверить ему, распознавшему в Бесе закипающую ярость и понявшему ее. Бес никогда не доверял никому, и никто никогда не пытался понять, что там прячется в вечно дергающемся теле Беса.

Крутой понял и обещал помочь. Это было необычно для Беса и немного пугающе. Как бы не старались окружающие унизить или уничтожить Беса, он всегда знал, что внутри у него есть нечто, скрытое, затаенное и опасное.

Он прятал свою злость в душе, словно бритву в кармане. Вот рука его совершенно пуста, а через мгновение плоть врага с чавканьем разлазится на лоскуты, кровь теплым ручьем сбегает на руку, а по его телу пробегает волна удовлетворения.

Бес никогда не пользовался ножом. Нож для него был чем-то неуклюжим и прямолинейным. То ли дело округлый, плавный взмах бритвой, при встрече с плотью рождающий звук, похожий на поцелуй.

Рот наполнился слюной и Бес сплюнул. Перед глазами ярко полыхнуло видение: белое беззащитное тело, короткий блеск отточенной стали, и алая полоса начинает вспухать, края разреза расходятся все дальше, и рана становится похожей на…

– Кажется, вышел, – негромко сказал Жук.

Бес вздрогнул и посмотрел на подъезд. Черт его знает, он это или нет. По фотографии не понять роста.

Разве что с ним собака… На поводке, мужик держит собаку на коротком поводке.

Жук встал и на мгновение заслонил от Беса человека с собакой. Бес шагнул вперед и не сильно ткнул Жука в плечо:

– Давай пушку.

– Держи, – Жук, не оборачиваясь, вынул руку из кармана пальто, и Бес увидел слабый отсвет на потертой грани пистолета. – С предохранителя сними, слева, над рукояткой.

Пистолет был тяжелым и хранил тепло тела Жука. Беса передернуло. По телу пробежала волна озноба, зубы тихо лязгнули.

Словно издалека до Беса донесся негромкий голос Жука:

– Не промажь, мудила.

– Нормально, – ответил Бес не Жуку, а себе самому. – Нормально.

Собака давно не гуляла и потащила сразу хозяина в глубь двора, в темноту. Мужчина придерживал ее, ноги ставил неуверенно, не освоившись еще с темнотой.

Бес двинулся к нему навстречу, держа пистолет в опущенной руке. Под ногами хлюпало и чавкало, но Бес на это внимания не обращал.

В наморднике или без? Наверное, без намордника. Ясный хрен, на улицу идет затемно, ствол с собой тянет на прогулку – намордник тут ни к чему.

Бес перестал слышать шаги Жука, перестал ощущать сырость и холод. Собака обнюхивала что-то на земле, хозяин смотрел куда-то в сторону – лучше положения не придумаешь.

– Что ты там нашла, Динка? – спросил мужчина.

Кличка суки та, о которой говорил Крутой, Бес стал поднимать пистолет, вспомнил о предохранителе, нащупал пальцами левой руки металлический флажок и сдвинул его.

Левой рукой придерживая правую, Бес прицелился, и в этот момент собака заметила его и зарычала.

– Кто здесь? – резко спросил хозяин собаки, и Бесу показалось, что рука его скользнула к поясу.

У него ж там пистолет, с ужасом подумал Бес, это ж он за пушкой полез! Руки тряслись, и Бес подумал, что промахнется, обязательно промахнется, и собака одним прыжком преодолеет расстояние до него, клыки ее вцепятся в его горло…

Бес упал на колени и выстрелил. Тело действовало уже самостоятельно, сверху можно было промазать, тем более в темноте. Пуля отбросила собаку прочь, поводок вырвало из руки хозяина. Выстрел прозвучал гулко, отразился многократно от стен девятиэтажек.

Бес торопливо нажал на спуск еще раз, целясь в светлое собачье брюхо. Снова эхо увязло в сыром мраке.

– Стоять! – откуда-то сбоку вынырнул Жук, рванул что-то из-под одежды мужчины и шарахнулся в сторону.

– Василий Иванович?

– Что?

– Вас зовут Василий Иванович? – С вами хотят поговорить. По очень важному поводу. Очень серьезные люди. Понятно?

– Вы о чем? – голос мужчины сорвался.

– С тобой поговорят. Если спросят что с собакой – скажешь хулиганы. – Жук сбился с вежливого «вы». – Понял?

– Понял…

Бес успел подняться с колен и стоял слева от Жука, оглядываясь по сторонам. Кто-то вышел из подъезда. Выбежал.

– Жук!

– И не рискуй.

– Жук! – Бес не мог оторвать взгляд от человека, бегущего от подъезда к ним.

– Пасть закрой! – до Жука, наконец, дошло, что Бес называет его по кличке при этом мужике, он обернулся к Бесу и увидел, что тот направил пистолет в сторону дома и медленно отступает назад.

Жук обернулся и тоже увидел бегущего. До него уже оставалось всего несколько метров.

– Ноги, – крикнул Жук и побежал.

Бес продолжал пятиться, видел приближающийся темный силуэт, понимал, что нужно бежать, что времени уже почти нет, что оно уходит, но ничего не мог с собой поделать. Это было сильнее его.

Между ним и бегущим был только пистолет. Кусок металла, оттягивающий Бесу руки. Кусок металла, из которого только что Бес убил собаку. Палец сам надавил на скользкий спусковой крючок. Грохнуло, Бес почувствовал, как что-то больно рвануло большой палец левой руки. Снова пахнуло порохом, бежавший споткнулся, взмахнул руками.

Бес не понял, попал он или промазал, упал человек от пули или сам по себе, это было уже не важно, уже никто не приближался к нему, опасность перестала быть зримой, и Бес побежал.

Теперь только бы не поскользнуться. Только бы не поскользнуться. Мокрая ветка больно хлестнула по лицу, Бес попытался уклониться от следующей, споткнулся, проехал пару метров по скользкой земле животом, вскочил и, не выпуская пистолета, снова побежал.

Он бежал, не оглядываясь, думая только о том, чтобы не упасть снова и не повредить ногу. Уйти, теперь нужно уйти. Все получилось. У него все получилось. Если бы не этот идиот, бросившийся на выстрел.

Бес заметил в стороне сарай для мусора, метнулся к нему и замер, ударившись плечом в оштукатуренную известью стену. Оглянулся.

Все было тихо: ни криков, ни звуков сирены или свистков. Никто не гнался за ним. Бес перевел дыхание. Закашлялся.

– Бес, ты? – Жук появился из-за угла сарая.

– Я.

– У тебя как?

– Пошел ты… – у Беса мелькнуло желание разрядить остаток патронов в урода, но силы поднять пистолет не было.

– Давай ствол, – словно прочитав его мысли, сказал Жук и протянул руку.

– Держи, – Бес сунул ему пистолет и снова закашлялся, согнувшись.

Желудок резанула боль, Бес попытался прижать ее руками, рот наполнился горечью. Жук здорово ему врезал тогда, мудак.

Бес выдохнул и осторожно выпрямился. Отпустило.

В нос запоздало ударила вонь гниющего мусора. Жук возился возле входа в сарай, шурша бумагой.

– Не выбрасывай здесь, блин, – сказал Бес, – если будут искать – в момент найдут.

– Ладно, – чуть подумав, сказал Жук, – выбросим в другом месте.

– Уходить надо.

– Сам знаю, – огрызнулся Жук.

Пакет с пистолетами они выбросили в мусорный контейнер, отойдя еще на несколько кварталов.

Палач

А вот второй раз Бес стрелял напрасно. Понятно, что перепугался, понятно, что нервы у него после всего произошедшего сегодня на пределе, но стрелять было не нужно.

Если убитую собаку можно просто зарыть, никуда не обращаясь, то человека…

Кстати, о человеке. Откуда он взялся? Хотя, это как раз понятно, из подъезда. Другой вопрос, кто он такой. Явно не просто прохожий, просто прохожие уже давно отучены бросаться на выстрелы.

Палачу силуэты были видны из-за темноты плохо. Жук и Бес убежали, это было понятно по шуму шагов и брызг. Тот, в которого Бес выстрелил, упал сразу после выстрела. Если Бес попал – все дальнейшее будет делать уже сложнее. Теперь, даже если Василий Иванович захочет сохранить происшествие в тайне, ему этого не позволят. Плохо.

Палач присмотрелся. Подходить ближе нельзя, могут заметить, а в его планы это не входит. Попал Бес или нет? Вообще с такой дистанции промахнуться было трудно. Шагов десять, не больше. Профессионал бы попал наверняка.

Усилился дождь. Крупные капли отчетливо стучали по мокрой земле, и Палач не сразу разобрал, что Василий Иванович с кем-то разговаривает. Потом на освещенную дорогу вышли двое. Василий Иванович шел впереди, за ним, держа на руках что-то крупное, шел тот, второй.

Живой, чуть ли не облегченно вздохнул Палач. В использовании непрофессионалов есть свои преимущества. Хорошо, что у Беса руки выросли не оттуда.

Палач поморщился. Он начинал рассуждать, как человек, как существо, полностью зависящее от капризов судьбы. Так нельзя. Так больше нельзя. Он почти физически чувствовал, как в его мозг начинает просачиваться липкая жижа человеческих чувств и мыслей.

Чуть ли не впервые в жизни Палач ощутил внутреннюю запачканность. И это ощущение ему не нравилось.

На руках несут собаку. Василий Иванович даже, кажется, отдал свою куртку, чтобы завернуть в нее труп добермана. Это он сделал правильно. Очень разумно. Собака теперь просто исчезнет.

Палач проводил пару взглядом и только после того, как за ними захлопнулась дверь подъезда, в голову ему пришла мысль о том, что, похоже, Василий Иванович обзавелся охранником. А это значит, что он отреагировал на два сегодняшних происшествия очень уж лично. Неплохое чутье о Василия Ивановича.

Ну, да ладно, все прошло более-менее успешно. Нет, не нужно этих человеческих оценок. Операция прошла успешно. Люди выполнили свою часть, теперь он должен выполнить свою. А потом можно подумать о ночевке.

Палач, не торопясь, подошел к будке телефона-автомата. Торопиться незачем. Нужно дать Василию Ивановичу время обдумать все происшедшее.

Хорошая погода. Палач постоял немного, подставив лицо под дождь. Хорошо. Действительно хорошо.

Капли били по лицу, разлетались в брызги, стекали по щекам. Как тогда, в июле. Он засыпал рыжей землей лица Володи и Даши, падали теплые дождинки, стекали по лицу как слезы, а он, впервые в жизни, пожалел, что это не настоящие слезы, что не дано ему плакать.

Теперь, чувствуя на лице холодные капли, он думал, что слезы остыли. И сам он остыл. Там, под соснами, он зарыл не только ребят. Он и себя похоронил там же.

Никогда до той секунды он не предполагал, что они значили для него так много. Только потеряв…

Ладно, пора звонить.

Трубку взяли сразу:

– Слушаю.

– Добрый вечер, – Палач постарался, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально.

– Здравствуйте.

– Я хотел бы поговорить с Василием Ивановичем. По очень важному делу.

– Извините, он занят и …

– Передайте, что мне очень жаль его собаку. – Палач сделал паузу, – Кажется ее звали Дина?

На другом конце провода помолчали. Ничего, ответят. Не могут нет ответить.

– Одну минуту…

– Я подожду.

В телефонной трубке что-то стукнуло, послышался отдаленный неразборчивый разговор, приближающиеся шаги:

– Да.

– Василий Иванович?

– Да, – голос слишком спокойный, явный перебор.

– Вас должны были предупредить о необходимости разговора.

– Меня предупредили. Я вас слушаю.

– Вас мне порекомендовали, как человека, который сможет мне помочь. Очень нужно сделать несколько покупок. И как можно быстрее.

– Вы ничего не напутали?

– Что вы, у меня очень надежные партнеры. К тому же я навел справки, – Палач испытывал отвращение к своему тону, ко всему этому разговору, но менять тон не собирался. Собеседнику все это должно нравиться еще меньше. Его должно просто коробить от этого, так рассчитал Палач, так нужно было для успеха переговоров.

– Что именно вы хотели бы через меня приобрести? – голос Василия Ивановича оставался спокойным, почти спокойным, только на самом пределе восприятия звучало в нем раздражение и неуверенность.

– Именно то, о чем вы подумали. В широком ассортименте.

– Что вы имеете в виду? – теперь раздражение стало заметнее. Это хорошо, Палач сознательно старался разозлить собеседника, люди гораздо легче переходят от одной сильной эмоции к другой, чем к эмоции от состояния покоя. Пусть стартовой эмоцией в разговоре будет злость. А потом…

– Вы хотите, чтобы я прямо по телефону сказал о нужных мне вещах? У меня такое впечатление, что вы как-то несерьезно относитесь к нашему разговору. Меня это обижает. Вы меня понимаете?

– Понимаю. И надеюсь, что вы тоже понимаете – серьезные вопросы по телефону не обсуждаются, – голос Василия Ивановича окреп, он, похоже, уверен, что с ним разговаривает дилетант, не достойный внимания.

– А с вами никто не собирается обсуждать серьезные вопросы. Вы просто выполните то, что я вам скажу.

– Знаете ли…

– Знаю, а если вы не прекратите спорить, то узнаете и вы. Сейчас на улицах творится, черт знает что, стреляют прямо во дворах. И промахиваются вовсе не потому, что не умеют стрелять.

– Почему вы просто не подошли ко мне поговорить?

– Шутите? Вы очень недоверчивый человек. Вот даже сейчас вы еще не до конца поверили в серьезность разговора.

– Естественно. Серьезные люди так не поступают. Кроме этого, всех серьезных людей в этом городе я знаю.

– Правильно, теперь, – Палач сделал ударение, – теперь вы действительно знаете всех серьезных людей в городе.

– Серьезные люди не стреляют по собакам.

– Согласен, но мне просто не захотелось наносить визит вашей дочери. Адрес назвать? Она у вас очень любит бывать в этом клубе, на площади. В «Призраке».

– Вы… – голос Василия Ивановича прервался.

– Мы хотим с вами дружить.

– Что вам нужно?

– В первую очередь нам нужно, чтобы вы оценили выгоду сотрудничества с нами. Выгоду.

– У вас много денег?

– Что вы, деньги не главное наше достоинство. Есть такое модное словечко – бартер. Или, если хотите, взаимные услуги. Взаимные. Предположим, вы сегодня все обдумаете. Завтра к вам каким-либо образом попадет список необходимого нам. Вместо него вы отдадите имя человека, который мог бы составить, с вашей точки зрения, компанию Дине. Вы меня понимаете?

– Да.

– Мы предпримем свои меры, а вы после этого, выполните наш заказ.

– У меня нет никого, кто…

– Вы не торопитесь, не торопитесь. До завтра у вас есть время. В конце концов, если вы не захотите получить от нас услугу, то нам придется воспользоваться вашей бесплатно. До свидания, – Палач повесил трубку, не дожидаясь ответа, и вышел из телефонной будки.

Он был противен сам себе. Мерзкий осадок в душе и мерзкий привкус во рту. Мерзко.

Сев за руль, Палач задумался. Потом отбросил эту мысль, но она вернулась. Палач сцепил зубы. Он не хочет думать об этом, не хочет и не будет. Он сможет отбросить ненужную, подлую мысль.

Он попытался и не смог. Максимум что ему удалось – отодвинуть ее за другие, более насущные, требующие немедленного действия.

А мысль все равно осталась. Подлая и обезоруживающе простая. Отчего ему так тяжело в роли человека? От того, что он вынужден вживаться в грязный образ, или оттого, что вжившись в человека, делает этот образ грязным?

Наблюдатель

Пока они добирались до его дома, Гаврилин сумел оценить профессионализм Михаила Хорунжего. Он очень профессионально вел видавшую виды БМВ и очень профессионально молчал.

Его молчание было, словно стена, отсекавшая любые попытки сократить дистанцию. Угрюмым он тоже не был. Хорунжий что-то тихо насвистывал, когда же прохожий чуть не влетел под колеса, он энергично выразился, но на Гаврилина, казалось, не обращал ни малейшего внимания.

Даже обидно, подумал Гаврилин, в конце концов, как бы там ни было, я его начальник. И в качестве директора фирмы и в качестве наблюдателя. Усаживаясь в машину, Гаврилин специально сел на переднее сидение, рассчитывая заговорить и познакомиться. Как же, как же, разогнался.

Даже адреса не спросил. Гаврилин мысленно влепил себе оплеуху. Ну естественно. Само собой разумеется. Так и должно быть. Этот самый Михаил Хорунжий, наверняка, очень хорошо проинформирован о жизни и быте Александра Гаврилина. И, наверняка, несколько дней сам господин Хорунжий и его оперативная группа пасли господина Гаврилина. А господин Гаврилин демонстрировал широко расставленные, разложенные по плечам уши.

Да, тогда понятно, почему старший оперативной группы не настроен особо беседовать с наблюдателем. С лохами общаться никому не охота.

Ну и ладно, у Гаврилина и так есть о чем поразмышлять. Один разговор с начальством чего стоит!

Сколько брызг, сколько пены! Если его действительно хотят подставить, то зачем столько сложностей? Или его хотят подставить очень сложно?

Нет, если ему все равно суждено провожать группу Палача в последний путь… Провожать или сопровождать? Об этом потом.

Так вот, если ему суждено провожать группу Палача в последний путь, то лучше всего это делать с комфортом. Ехать в БМВ гораздо приятнее, чем отвоевывать себе место в городском транспорте. Это плюс.

Что там еще говорил Артем Олегович? Быть состоятельным человеком? Изменить свой образ жизни? Нормально. О том, что Палачу приказано делать, можно подумать и завтра. Получив документы и информацию.

Ну а пока… Пока они прибыли к дому предпринимателя Гаврилина. Хорунжий заглушил мотор и молча вышел из машины. Гаврилин последовал его примеру.

Снова дождь. И ветер. И холодно. Гаврилин поднял воротник куртки, подождал, пока Михаил закроет машину, и двинулся к своему подъезду.

Хочется ему сопровождать начальника до самой квартиры – флаг в руки, ветер навстречу. Нет, ну как молчит, как молчит, восхищенно подумал Гаврилин. На крыльце Хорунжий обогнал Гаврилина и первым вошел в подъезд.

Вот если сейчас Дрюнина компания решит на него оторваться, что будет? Гаврилин попытался себе это представить, осознал идиотизм подобных размышлений и вошел в подъезд.

Темно, но Дрюниных соратников уже нет. И ладно. Гаврилин осторожно поднялся по ступенькам к лифту, дверь которого как раз открылась. Хорунжий пропустил Гаврилина вперед и вошел следом. Спокойно и не торопясь.

Тридцать восемь секунд молчания. Гаврилин недавно засек по часам, на восьмой этаж лифт едет ровно тридцать восемь секунд. Все это время Хорунжий молчал, первым вышел из лифта и стоял спиной к Гаврилину, пока тот открывал дверь квартиры.

– Будете входить? – спросил Гаврилин стоя на пороге.

– Нет, – спокойно ответил Хорунжий, – за вами завтра во сколько заезжать?

– А во сколько положено?

– Хозяин – барин.

– В девять часов будет нормально?

– Хорошо.

– Тогда в половину десятого, – торопливо сказал Гаврилин, вспомнив, что за последние сутки проспал что-то около двух часов.

– До завтра, – сказал Хорунжий.

– До завтра, – сказал Гаврилин и протянул руку.

Хорунжий пожал ее и полез в карман куртки. Гаврилин проследил за его движением. Сейчас вытащит пистолет и вручит, на всякий случай. Для безопасности.

– Чуть не забыл вам отдать, – сказал Хорунжий и протянул Гаврилину пакет, – деньги на жизнь и номер телефона, по которому сможете связаться со мной.

Деньги на жизнь. Хорошо сказано. И на вес тоже хорошо. Или они завернули деньги в несколько слоев картона, для веса? Деньги для жизни и картон для веса.

Гаврилин закрыл за собой дверь, прислушался. Открылась, а потом закрылась дверь лифта, зашумел мотор. Охрана уехала.

В целях воспитания силы воли, Гаврилин разделся и стащил влажные ботинки. Надо будет внимательно осмотреть подошву. Не иначе – протекают.

Гаврилин отправился в туалет, потом в ванную, умылся и только после этого решил открыть пакет.

Да. То есть, очень даже, в смысле ни хрена себе! Это ж какую он жизнь теперь должен вести. И зачем?

И сколько? Вопросов-то, вопросов! Вопросы мы задавать умеем. Прямо мастера по вопросам.

Гаврилин аккуратно разложил доллары на столе.

И еще о вопросах. Что лучше делать этой ночью – спать или размышлять? Напрасно он убрал постель. Теперь придется расстилать. Утро вечера мудреней.

Спать. Гаврилин сложил деньги стопкой и сунул их в ящик письменного стола. Может, еще передумают? Возьмут и отберут. Или это деньги для группы?

Гаврилин расстелил постель, вышел в коридор и остановился перед зеркалом.

– Что уставился? Страшно? – спросил у отражения Гаврилин. – То-то и оно, бродяга.

Грязь

Агеев упустил момент, когда все окружавшее его стало терять черты реальности. Время для него шло скачками, прихотливо замирало, а потом стремительным скачком наверстывало упущенное. Когда он засыпал – его охватывал страх и неопределенность, когда просыпался, неопределенность и страх поджидали его наяву.

Во сне он снова и снова оказывался один на один с темнотой и безмолвием. Агеев пытался проснуться, кричал, и тут же возле него оказывалось тело Наташки, ее руки и губы. Он уже не знал чего хочет, проснуться окончательно или надолго уснуть.

Наташка будила его через каждые час – полтора, и через час-полтора он снова забывался. Если бы у него спросили, сколько времени прошло с момента появления в этом доме, сколько времени прошло с той поры, как он стоял голый под холодным дождем среди холодного черного леса, Агеев не смог бы сказать. Год? Может быть год.

Или всего несколько минут назад? Или вообще этого никогда не было? А вдруг ему все это приснилось – теплые алые брызги крови, пар, темный силуэт со светлым пятном лица, наваливающийся на штык? Или ему снится этот дом и это требовательное тело.

Его убили там, на посту, когда он упал, споткнувшись. Кто-то из караульных успел выстрелить, а теперь он умер… умирает… бредит?

– Тебя как зовут? – спросила Наташка.

Как зовут? Как его зовут? Он уже отвечал на этот вопрос. Он уже несколько раз говорил ей, что зовут его Андреем. Или не говорил? Или ему только приснилось это?

– Андрей, – Агеев ответил механически и совсем не удивился, когда вдруг понял, что и в этом он не уверен. – Андрей?

– Андрей. Андрюша. Ты любишь трахаться? – ногти легко скользнули по его груди, – любишь? Или тебе нравится только убивать?

– Не знаю.

– Знаешь, знаешь. Это все знают. Почти все.

– Почти?

– Ну, кроме тех, кто не может одного без другого. Вот кто не может трахнуть без того, чтобы не убить. Или убить без того, чтобы трахнуть. Ты как?

Никак. Он не думает об этом. Только легкое головокружение и тошнота. Сознание уплывало, весь мир легко покачивался в такт ударам его сердца.

– Не молчи, – капризным тоном приказала Наташка.

– Что? – стены спальни качнулись.

– Расскажи мне, что ты чувствуешь, когда убиваешь? Что?

– Ничего.

– Не правда. Так не бывает. Ты должен что-то чувствовать.

– Должен…

– Ну…

– Я хочу спать.

– Когда убиваешь?

– Я сейчас хочу спать, – слова давались ему с трудом, язык был тяжелый, а губы пересохли.

– Ты уже спал. Хватит. А сейчас поговори со мной. – Наташка провела рукой по его щеке, и он удивился какая эта рука холодная.

– Я не могу больше.

– Чего ты не можешь? Ты все можешь, – холодная сухая ладонь прошла по его телу и остановилась в паху.

– Не могу…

– Не обманывай, – выдохнула она возле самого его лица, – ты можешь.

Агеев чувствовал, как под прикосновениями ее пальцев в паху зарождается жар и начинает медленно растекаться по телу.

– А теперь ты еще и хочешь, – шепнула она. – Хочешь. Я чувствую.

Это не он, это только его тело, оно вдруг зажило отдельной жизнью, это оно поддается ее требованиям, это тело наливается желанием. Только тело.

– Открой глаза, – потребовала Наташка. – Открой.

Агеев попытался. Он и сам хотел открыть их, потому что темнота под веками снова начала свое вращение, снова пытается утопить его в себе, толкнуть навстречу бездне. Он хотел открыть глаза, но тело не подчинялось уже ему.

– Ты будешь смотреть на меня, – громко сказала Наташка, ты будешь смотреть…

Голос сорвался на крик, и пощечина вспыхнула на его лице. Темнота расцветилась яркой вспышкой и тут же снова отшвырнула все краски прочь. Темнота снова вцепилась в Агеева, но новая пощечина на мгновение вырвала его из бездны, и он смог открыть глаза.

– Смотри! – Наташкины пальцы сжали его лицо, – Смотри!

– Смотрю… – тихо сказал он. Агеев действительно смотрел, глаза его были открыты, но он не видел ничего, кроме ярких цветных пятен, которые двигались перед его лицом.

– Вот так! Вот так! – ее тело на мгновение отстранилось, а потом с силой прижалось к нему.

Какое у нее холодное тело, удивился Агеев. Холодное и упругое. Цветные пятна качнулись. Еще раз. Еще. В такт ее голосу, срывающемуся на крик:

– Вот так, вот так, вот так…

Агеев не чувствовал больше своего тела. Не мог пошевелить даже пальцем. Только сладкое жаркое ощущение толчками приближалось к его мозгу. Вот так… вот так… вот так…

Удивленное лицо земляка… вот так… вот так… штык скребет по кости… вот так… лохмотья разорванной плоти летят во все стороны… вот так… тысячи обжигающих капель терзают его беззащитное тело… вот так… кислый вкус сгоревшего пороха… вот так… вот…

Вспышка, жар захлестнул, наконец, мозг, тени скорчились от этого жара, как бумага на огне, крик – его? – ее? – разорвал силуэты в клочки, в пепел, и черные хлопья медленно закружились перед его глазами.

Быстрее, еще быстрее, еще… Наконец они слились в единый водоворот, и Агеев рухнул в него.

Наташка отстранилась от тела Агеева. Вот так. Она удержалась, с трудом, но удержалась. Она смогла властвовать над этим телом и смогла не убить его.

Ее тело все еще вздрагивало, дыхание не восстановилось. Что это с ней? Обычно такое чувство приходило к ней, когда жертва переставала дышать, когда разом спадало напряжение тела, руки бессильно разжимались, и ей нужно было быстро собираться и бежать или прятать труп. Сейчас же…

Не так. Все прошло как-то не так, но это было здорово! Это было что-то среднее между убийством и оргазмом или оргазм, помноженный на убийство.

Наташка перевернулась на бок и посмотрела в лицо Агеева. Ей захотелось прикоснуться к нему губами. Не поцеловать, не вцепиться зубами, а просто притронуться губами.

Она приподнялась на локте, наклонилась. Какой он горячий. Наташка отстранилась и прикоснулась к его лицу рукой. Жар. Агеев застонал.

Блин. Наташка вскочила с кровати. У него же температура. Градусов сорок, не меньше.

Агеев закашлялся, его тело дернулось, и Наташке пришлось подставить руки, чтобы он не упал с кровати. Только сейчас она услышала, как хрипло он дышит, и почувствовала, что тело его бьет озноб.

– Эй, – тихонько позвала она его. – Что с тобой?

Агеев застонал.

Наташка нащупала пальцами на его запястье пульс. Удары слились в непрерывную дробь.

– Ты чего это? Ты меня слышишь?

Агеев внезапно открыл глаза и попытался встать. Наташка отшатнулась от него.

– Андрей, меня зовут Андрей. Андрей!

– Хорошо, хорошо…

– Андрей… – голос его затих, Агеев снова лег, и новый приступ кашля обрушился на него.

Наташка нашарила халат, надела его и вышла из спальни.

Собрался подыхать? Тогда это будет первый мужик, которого она затрахала до смерти. Что теперь с ним делать? Он же больной. Больной.

Наташка быстро спустилась на кухню и открыла навесной шкаф. Где-то тут были лекарства. Не хватало еще самой от него этот кашель подцепить.

Хотя бы Этот скорее приехал. Этот – Наташка так и не придумала еще имени для мужика, который поселил ее здесь и приказал принять Агеева, – Этот обещал приехать. Пусть сам и решает, что делать с больным.

Когда раздался стук в дверь, Наташка бросилась открывать почти бегом. Глянула в глазок – приехал, наконец.

Палач

На выезде из города машину остановили, и пока капитан изучал документы, двое в бронежилетах с автоматами осматривали салон и багажник.

Палач спокойно ждал, спрятав руки в карманы и повернувшись спиной к ветру и дождю. Ищут убийцу депутата Борщагова, спокойно подумал Палач. В действие введен план «Перехват» или «Кольцо», или как там это у них именуется. Заодно, наверняка, велено искать и рядового Агеева, самовольно покинувшего место службы. Бог в помощь.

Азарта им хватит еще дня на два, не больше. Потом рутина и повседневные неприятности заслонят происшедшее, кто-то в промокших лабиринтах города отправит на тот свет ближнего своего, или попытается перераспределить материальные ценности своею собственной рукой, и постовые получат новые ориентировки и будут, всматриваясь в черты остановленных, вспоминать уже другой словесный портрет. Работа у них такая.

Ничего недозволенного, естественно, в машине не нашли, и Палач получил разрешение двигаться дальше. Интересно, кто-нибудь связал ограбление и убийство? Хотя бы в качестве предположения или варианта.

Было бы неплохо, очень неплохо. Если нет – тоже не беда. Не сегодня, так завтра. На следующей неделе. Но люди вспомнят о сегодняшних происшествиях. А потом долго еще будут помнить о конце этого года. Очень долго.

Все спланировано так, что это встряхнет каждого из людей в этом городе. И не только в нем. Они смогли удивить даже его.

Палач помнил, как получил черновой набросок плана операции и вначале не поверил. Все это было не по-человечески, даже принимая во внимание то, как он относился к людям. Его вежливо попросили высказать свои предложения по этому поводу, и он, тщательно все обдумав, эти предложения им предоставил.

Очень аргументированные и привлекательные. С ним согласились и предоставили ему полную свободу действий. Он получал всю необходимую информацию, средства и знал, что контроль за ним в этой операции будет сведен к минимуму. Его предупредили, что отобранная им группа должна будет погибнуть. Свидетелей приказано не оставлять, и Палач понял это как предупреждение. Он тоже своего рода свидетель.

Будут рубить под корень. Наверняка, и те, кто будет наблюдать за ним и его группой, тоже попадут в эту неприятную категорию свидетелей. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что их число постараются ограничить с самого начала.

Все время, пока подбирал группу, Палач даже не пытался выяснить, следят за ним или нет. Пока это не важно. Он пока точно выполняет сценарий. Даже с перевыполнением.

А потом…

Он устал. Он стал уставать, и это открытие было неприятным. Он был не в ладу с самим собой, мозг его продолжал работать, тело двигалось, но Палач понимал, что даже не пытается экономить силы. Он установил срок, и все, что было после этого срока, его не интересовало.

На этот срок сил у него хватит, а потом… Палач улыбнулся. Не будет никакого потом. Просто капли дождя застынут на его лице, как слезы. Слезы, которые он разучился проливать. Оружие может проливать только кровь. Чужую и свою.

Вот если бы эта осень тянулась бесконечно. Как эта ночная дорога, задрапированная косым дождем. Дворники сметали воду с лобового стекла, но капли появлялись снова и собирались в струйки там, куда дворники не доставали. Машин почти не было, лишь иногда встречные фары вспыхивали в каплях воды, на мгновенье ослепляли его и неслись дальше, к городу.

Палач притормозил, пропустил встречный грузовик и свернул налево, на дорогу, ведущую к дачному поселку. Улицы поселка не были освещены, и окна светились лишь в некоторых домах. Не сезон. Это было и к лучшему.

Скоро фотографию рядового Агеева будут показывать по телевизору, и чем меньше у них будет соседей, тем лучше.

Палач остановил машину возле дома, вышел, открыл ворота, вернулся к машине и загнал ее во двор. Ворота аккуратно за собой закрыл.

Спать. Ему очень хотелось спать, хотелось лечь и как можно дольше не вспоминать обо всем происходящем. Гравий привычно скрипнул под ногами, пока он шел к крыльцу. Как там Агеев? Не переусердствовала бы Наташка.

Палач остановился перед дверью, стряхнул воду с плаща и волос. Постучал. Наташка открыла неожиданно быстро, и по лицу ее Палач понял – что-то случилось.

Он отступил в сторону, подождал, пока Наташка закроет дверь, не торопясь, разделся и прошел на кухню. Наташка пошла за ним.

– Чай есть?

– Сейчас подогрею.

– Занята была? – спокойно спросил Палач.

– А? Да, наверху.

– И как мальчик? С каким счетом закончилась встреча? – ему было наплевать на то, что тут у них было, просто он хотел выпить чая и дать Наташке возможность, наконец рассказать, что же ее так озаботило.

– Нормально, – Наташка поставила чайник на печь и полезла в шкаф за чашкой и сахаром. Потом открыла холодильник, присела перед ним на корточки и оглянулась на Палача. – Есть будешь?

– Только чай.

– Сейчас. Сейчас закипит, он не очень холодный.

Странное это зрелище – обеспокоенная Наташка. Суетится, просыпала сахар, чуть не выронила чайник с заваркой. Пояс на халате развязался, и полы разошлись. А она даже не пытается поймать взгляд Палача. Он с самого начала не оправдал ее надежд, но она постоянно повторяла попытки. Но не сегодня.

– Где постоялец? Наверху?

Наташка вздрогнула, кивнула и бросилась к закипевшему чайнику.

– Что там с ним? – спросил Палач, – Живой?

– Живой. Только… – Наташка налила в его чашку кипяток.

– Что только?

– Жар у него и кашель. Сильные. – Наташка выдохнула и впервые взглянула в глаза Палача.

– Заболел?

– Вроде бы.

– Ну, ты с ним поработать успела?

– Как ты говорил, до упора. В последний раз он и отрубился.

– Отрубился… Это, наверное, он после леса. Со здоровьем у нынешних защитников родины не слишком хорошо. Жар сильный?

– Как огонь.

– И кашель. Будем надеяться, что это не воспаление легких. – Палач допил чай, встал из-за стола. – Пойдем посмотрим.

Агеев лежал почти поперек постели, сжавшись в комок. Его бил озноб. Палач остановился возле кровати, посмотрел на смятую простынь, на одеяло, валяющееся на полу.

Наташка стояла рядом. И даже не попыталась прикоснуться к Палачу. Ситуация для нее совсем непривычная, отобрать жизнь – это нормально, это понятно. А что делать с заболевшим?

– Водка или спирт в доме есть? – спросил Палач.

– Водка.

– Разотрешь служивого. Посмотри, что там есть в аптечке – аспирин, что-нибудь из антибиотиков. И не забудь на горло ему намотать компресс. Ночью, ты уж прости, будешь дежурить возле него. Я лягу внизу, на диване.

Палач вышел из спальни, возле ступенек остановился и вернулся к двери:

– Меня разбудишь, если совсем уж плохо будет.

– В больницу повезешь? – спросила Наташка.

– На кладбище. И тебе не с кем будет позабавиться. Так что, в твоих интересах этой ночью потрудиться. И не забудь его укрыть.

Палач спустился по лестнице в гостиную, прикрыл за собой дверь, не включая света, подошел к дивану, разулся и лег, не раздеваясь.

Плохо, конечно, что солдат заболел. Но ничего, все равно раньше чем через неделю он не понадобится. Если не воспаление легких – за неделю выздоровеет. Если проблемы с легкими…

Поработает с воспалением легких. Это ненадолго.

Палач закрыл глаза. Спать.

Заскрипели доски лестницы – Наташка двинулась на кухню. Не все же ей убивать. Пусть и полечит. И такой опыт ей тоже не помешает, разве что воспользоваться им она не успеет.

Наташка, Бес, Жук, Стрелок, Блондин и Солдат – все они разные и все одинаковые. Они люди, воплощение всего наихудшего, всего того, что делало людей людьми, и что Палач так ненавидел. Все они мечтают о чем-то, на что-то надеются. Он сам поселил в них эту надежду. И никто из них даже не догадывается, что отныне и до самой смерти они обречены играть роль орудий в его руках.

Палач отогнал от себя эту мысль и приказал себе уснуть. Спать. Он должен выспаться, завтра тоже напряженный день. Теперь у него все дни будут напряженными, до самой смерти.

Потом отдохнет. Спать.

Палач никогда не задумывался над тем, что его ожидает после смерти. Слишком часто он сам убивал людей, слишком много он видел тел, обезображенных смертью, и никогда не задумывался о том, куда же девается все то, что заставляло эти тела двигаться, разговаривать, дышать. Жить.

Спать. Не вовремя эти мысли настигли его. Не вовремя. Он успеет подумать об этом потом. А если не успеет подумать, то сможет все узнать наверняка, на собственном опыте.

Как это будет выглядеть? Что почувствует он в этот момент? Почему он никогда даже не пытался рассмотреть в глазах своих жертв отблеска правды?

Ад, рай… Для Палача это были только слова. Ничего не значащие слова. Он сам себе ад. Он сам выбрал для себя последний путь, и никто не смог бы сделать конец его жизни мучительнее, чем сделал он сам.

Он не смог пожалеть тогда Дашу. Он позволил умереть ей и Володе, единственным, кто что-то для него значил. Кого же теперь он мог жалеть? Уж во всяком случае – не себя.

Спать. Древние считали, что сон – маленькая смерть. Небольшая репетиция…

Суета

Механизм города продолжал работать, почти как обычно. Почти. Каким бы незначительным не казался толчок, полученный системой, какая-то шестеренка на мгновение запнулась, были мгновенно задействованы ремонтные службы, но в результате сбоя и его исправления возникла небольшая вибрация. Почти незаметная. Почти.

Посты на дорогах убийц депутата не задержали, но три или четыре курьера с зельем и один-два гастролера были остановлены. Поставки не были выполнены, совсем на немного, на общем фоне этого почти никто не заметил. Почти.

В результате обысков было разгромлено несколько притонов, схвачены человек пять, числящихся в розыске уже несколько месяцев, так что несколько вырос процент эффективности работы правоохранительных органов.

Гастролерам, прибывшим в город и проскочившим официальный контроль, пришлось объясняться с местной неофициальной властью. С теми, что попытались стать в позу, особо церемониться не стали, и в результате немного охладились отношения с иногородними коллегами. Всего на несколько градусов, почти незаметно. Почти.

Все эти «почти» были крохотными, пустяковыми. Каждое из них в отдельности не могло никак поколебать стабильной и отлаженной махины, даже в совокупности они стали причиной лишь той самой небольшой вибрации, которая неизбежно должна была угаснуть сама собой с небольшим течением времени.

Слишком массивной машиной был город, слишком прочно вросла в него система, их клетки так смешались, что нельзя было отличить их друг от друга. Едва заметные колебания рождали неясные слухи, слухи, не торопясь, скользили в общих информационных потоках, на самой периферии, и к ним почти никто не прислушивался.

Почти никто.

В вечерних новостях прошел репортаж с места убийства Борщагова, и зрители смогли насладиться зрелищем падающего тела и хаотическими метаниями гостей.

Органы комментировать все это отказались, сославшись, как положено, на тайну следствия. Кое-кто из телезрителей прокомментировал все происходившее на экране по-своему. «Ишь, как забегали, сволочи!» – удовлетворенно сказал кто-то из многочисленных ветеранов и пенсионеров. И фраза эта прозвучала в различных вариациях одновременно и в тысячах других квартир.

Не все же им в мерседесах ездить – с эти согласились многие. Те же, кто ездил именно в мерседесах, вспоминая о близких контактах покойного с Хозяином, покачивали головой и начинали опасаться чего-то нехорошего.

О том, что одновременно с депутатом был убит пропойца и дебошир Егорка, помнили только его соседи по квартире и дому, и те, кто тщательно, но тщетно обыскивали квартиру в поисках хоть какой-то зацепки. Их уловом оказался отпечаток ботинка сорок четвертого размера возле окна в комнате.

Грязь была соскоблена со всей тщательностью и отправлена на экспертизу. Следствие имело только эти комочки и пулю, пробившую господину Борщагову пиджак, рубашку и сердце.

У ночного клуба урожай был гораздо богаче. Не говоря уже о четырех трупах, было собрано почти полтора десятка гильз от автомата, из тел Ногина, охранников и водителя было извлечено почти десяток пуль, выпущенных из двух разных стволов, а с остатков лица одного из охранников был снят отпечаток сапога. Еще две пули были извлечены из штукатурки на потолке квартиры на втором этаже, возле входа в ночной клуб.

Следователь прикинул на глаз возможную линию очереди и покачал головой. У него возникло впечатление, что стрелок пытался очередью вымести улицу, как метлой.

После того, как в проходном дворе были обнаружены шинель и шапка рядового Агеева возле брошенного автомобиля, бывший солдат срочной службы стал подозреваемым номер один.

Информацию о его розыске не передали по телевидению только потому, что побоялись ненароком связать нападение на клуб и убийство Борщагова.

Управляющий клубом дополнить протокол не смог ничем, был отпущен следователем с миром, и ему пришлось давать объяснения уже в другом месте. Там его уже не именовали гражданином и вопросы ставили большей частью болезненные. Действительно, отчего это счетная машинка отказала именно этим утром? Уж не решил ли управляющий немного подзаработать?

В конце концов, управляющему поверили, но в борьбе за свое доброе имя он приобрел несколько ушибов и трещину лучевой кости левой руки.

Уже заполночь вся эта информация достигла Хозяина. Девятнадцатилетний пацан? Хозяин еще раз внимательно прочитал и копию протокола, и донесение своих людей. Семь трупов в карауле и четыре на улице.

То, что Агеев сделал в карауле, Хозяина интересовало мало. А вот откуда солдатик получил информацию о деньгах, достал машину и где откопал подельщика – вот это было интересно и наводило на самые разные мысли.

В результате рядовой Андрей Агеев стал объектом внимания Хозяина. Не исключено, что он больше никогда не всплывет на поверхность. Опять же, случайный патруль мог задержать Агеева уже этой ночью. Но в любом случае Хозяин хотел получить информацию непосредственно от солдата. Насколько случайно то, что все три убийства произошли в один день. Причастность дезертира к убийству Борщагова была более чем гипотетична. Шансов на это почти не было.

Просто Хозяин стал Хозяином именно потому, что в его планах и намерениях не было места для неуверенного «почти». Он слишком хорошо понимал, что одно неправильное действие может повлечь за собой целую лавину ошибок.

Резонанс. Амплитуды самых маленьких толчков могли совпасть и разнести вдребезги самое надежное сооружение. Попытки погасить эти толчки могли только усугубить катастрофу, Хозяин это понимал, поэтому ограничился небольшими мерами, почти незаметными.

Почти.

Разговоры

– Вы знаете, я обдумал то, как эта бойня в карауле может лечь в общий рисунок.

– Я же вам советовал не волноваться по этому поводу. Палач тщательно взвешивает свои действия.

– Еще как! Настолько тщательно, что я не понимаю, как он до сих пор не понял, что его ждет в финале.

– Вы думаете, не понял?

– Не знаю.

– Все он прекрасно понял. Абсолютно все. Причем, я думаю, еще летом.

– Вот это меня и настораживает. Он продолжает действовать, как ни в чем не бывало, точно и эффективно.

– А он иначе не может. Вы перечитайте его личное дело, заключение психолога и рапорта его предыдущего наблюдателя.

– Перечитываю регулярно, понимаю, что все это так, но, тем не менее, до сих пор не могу этого принять. Слишком это не по-человечески.

– А он и не человек. Люди на такой работе вырабатывают свой ресурс слишком быстро. Он Палач.

– Палач. Я с вами полностью согласен, но все время ловлю себя на том, что ожидаю чего-то такого…

– А вот для этого у нас и есть наблюдатель. Это его функция – обнаруживать неожиданности в зародыше. Гаврилин уже дела принял, так что…

– Полностью он их примет только завтра. Пока он переваривает свалившиеся ему на голову счастье и богатство.

– Я ему почти завидую. Столько нового, неожиданного, интересного.

– Вот уж кому не позавидуешь.

– Да. Согласен. Но он же у вас везунчик.

– В такой ситуации нужно что-то большее, чем везение.

– Во всяком случае, у него есть шанс. И достаточно большой. Я тоже не хочу отправлять его на верную смерть. Он мне чем-то симпатичен.

– Артем Олегович…

– Артему Олеговичу Гаврилин не понравился. Это сквозит и в отчете, и в записи разговора.

– А ведь именно от Артема Олеговича будет во многом зависеть судьба…

– А в поддавки с Гаврилиным никто играть не собирается. Как с ним не играли в поддавки на Юге в июле, как с ним не будут играть в поддавки и в дальнейшем. На следующем этапе.

– Для него следующего этапа просто может не быть.

– А нам не нужны неудачники. Пусть барахтается, пусть работает, пусть дерется. Если хочет выжить.

– Артем Олегович сделает все возможное…

– Артем Олегович сделает все возможное, чтобы осуществить операцию. Если для этого понадобится уничтожить наблюдателя…

– Мы с вами оба знаем, что для этого понадобится уничтожить наблюдателя. И не только его.

– Это проблема наблюдателя. Ему никто не позволит помешать акции, но если он сумеет соединить несоединимое – я никоим образом не стану ему в этом препятствовать.

– Артем Олегович об этом знает?

– Зачем? Игра должна идти по правилам.

– Это уже не игра, а гладиаторский бой. И шансы не равны.

– Но они есть у обоих. Вы не можете со мной не согласиться. И я понял, почему вы так симпатизируете Гаврилину.

– Я ему не симпатизирую.

– Извините, я не так выразился. Мы с вами слишком давно этим занимаемся, чтобы симпатизировать кому-либо. Вам интересен этот Гаврилин потому, что он очень на вас похож. Эмоции, интуиция, попытки почувствовать, а не просчитать.

– Это основные требования к наблюдателю, за них он и был отобран из общего списка.

– Вами отобран, заметьте.

– Мной.

– А мы ведь с вами стареем. Начинаем вести беспредметные разговоры. Пора нам подыскивать замену.

– Пора. Только молодежь у нас не доживает до старости или хотя бы до зрелости.

– Не утрируйте.

– Извините, меня замучили предчувствия. Наверное, действительно старею. Становлюсь мнительным.

– Извиняю. Заодно извиняю и за то, что вы сейчас не слишком искренни.

– Таковы правила игры. Мы слишком часто устраиваем экзамены – постоянно поднимаем планку. Сегодня полигон у нас проходят Гаврилин и Артем Олегович. А завтра? Чем моя кандидатура хуже других.

– Вы с годами становитесь не мнительнее, а циничнее. А значит, мудрее. И вас будет просто невозможно незаметно запустить на полигон, как вы выразились, незаметно.

– Именно это я имел в виду.

– Значит, мы с вами друг друга великолепно поняли.

– Более чем.

– Тогда – до завтра!

– Спокойной ночи.

Глава 6

Палач

Зимы не было. Что бы там ни говорили календари – после тридцатого ноября декабрь не пришел. Смерть настигла его среди луж и слякоти где-то далеко на подходах к городу.

Все произошло без свидетелей, но Палач ясно представлял себе, как ноябрь под прикрытием туч подстерег наследника, вцепился влажными пальцами в его горло и давил до тех пор, пока не хрустнули сломанные позвонки.

А потом убийца вырыл могилу в раскисшей земле. Он торопился и оглядывался через плечо, ожидая появления нового противника.

Мутные капли стекают по его лицу, а он вслушивается, вслушивается, вслушивается… Он ждет следующего.

Люди уже с ненавистью смотрят на свинцовое небо, на тучи, постоянно беременные дождем, и на жухлую щетину гниющей травы. Люди ненавидят ноябрь, вся вина которого только в том, что он просто не хочет умирать.

Но ноябрь не сдастся. Он взбунтовался, стонет пронизывающими сквозняками, вздрагивает внезапными порывами ветра, пытается удержать время, не пропустить его…

Он будет драться до конца, хотя ему-то слишком хорошо известно, что борьба эта обречена, что так или иначе, но смертельная изморозь затянет ледком глаза и ему, последнему из осенних месяцев.

Поначалу снег, упав на загнившие раны луж, почернеет от гноя, разлезется, а потом слой за слоем запеленает труп ноября, как мумию бинтами…

И людям не понять, почему все так происходит: они слишком заняты украшением могилы декабря венками из новогодних елок. Никто из них этого не понимает и не сможет понять.

Никто, кроме Палача. Они сообщники. Чтобы там ни говорили синоптики, как бы ни пытались втолковать людям что-то о воздушных массах и атмосферном давлении, Палач знает, что это по его просьбе ведет неравную борьбу ноябрь.

Палач решил, что раз уж суждено ему умереть, то пусть произойдет это осенью. До мороза и снегопадов.

И ноябрь восстал. Он знает, что Палач не так много просил у жизни, что жизнь, мстительная сука, сделает все, чтобы обмануть. Но последняя воля приговоренного должна быть выполнена.

Они вдвоем против всего мира. Мира людей, мира пронизывающего холода и страха. Они вдвоем: ноябрь и Палач. Ноябрь стал соучастником Палача, превращая судорожно бьющимися тенями каждый вечер в конец света.

Улицы словно вымирают вечерами, люди забиваются в норы. И прячутся они не только от сырости и слякоти. Они боятся. Весь город боится. Словно набросили ему на голову мокрый мешок. Сбили с ног. А он лежит и вздрагивает. И, ожидая следующего удара, пытается предугадать, с какой стороны он обрушится, но каждый раз ошибается. Точные выверенные удары. Внезапные и от того еще более болезненные. В нервные узлы и в жизненно важные органы.

Палач и ноябрь. Ноябрь и Палач. Два смертника, решившие доказать всем… Что? Что они могут доказать? Кому и зачем? Глупо. Глупо и бессмысленно.

Бессмысленно и безнадежно. С отвращением к самим себе, с ненавистью к противоестественности всего происходящего, с отчаянием приговоренных. Драться.

Изо всех сил, не обращая внимания на боль и кровь. Захлебываясь яростью и сомнениями. Чтобы это запомнили. Чтобы поняли. Чтобы…

Доказать хотя бы себе самому, что жизнь прожита не напрасно, что он поступал правильно, что так и нужно было поступать, что не напрасно отправил он на смерть тех, кого любил, и не напрасно убивал тех, кого ненавидел.

Конец ноября и вот уже почти весь декабрь Палач, продолжая руководить группой и подталкивая операцию к завершению, мучительно вслушивался в свои сомнения, пытался рассмотреть в сумерках своего сознания что-то, что беспокоило его все это время, что жгло и раздирало его душу. Или то, что от нее осталось.

Он ненавидит людей? Да. Но эта ненависть уже давно стала частью его жизни, и он привык к ней. Отвращение к группе, которую сам же и создал? Да, и это тоже. Желания, сомнения, страхи? Да, да, да.

Но что-то еще. Что-то появившееся совсем недавно. Это мучило Палача. Оно не было похоже на ожидание смерти и не имело привкуса предсмертной тоски. Оно ускользало, просачивалось между пальцами, оставляя горький запах неопределенности. Понять. Заставить себя разгадать эту загадку, отбросить ее и сделать это до финала, до того, как…

Слишком мало осталось у него времени. Уже можно считать не днями, а часами оставшуюся ему жизнь. Часами.

Но он разберется в себе. Он всегда находил ответы на вопросы. Найдет и в этот раз. Найдет. Смерть – это такая штука, к которой нужно подходить без долгов и сомнений. Ничего нельзя будет оставить на потом.

Он справится. Они справятся оба, Палач и ноябрь.

Палач отрешенно смотрел на светящиеся окна домов. Даже скопление людей не вызывало в нем прежних чувств – отвращения и брезгливости. Он смог заставить себя стать почти человеком. Он почти смирился со своей ролью и с тем, что даже группа воспринимает его, как подобного себе. Себе.

Улыбка у Палача получилась почти скорбной. Он удостоился их уважения! Как плевок в лицо. Его уважает Жук, Бес подобострастно заглядывает в глаза. Какой успех! Они даже стараются заслужить его одобрение.

Еще жестче, еще больше крови, еще больше грязи. Они с гордостью рассказывают ему об этом. Как хрипел вор в законе с петлей из собственных подтяжек на шее, как ползал на коленях продажный чиновник, и как тоскливо выл пес, над мертвым хозяином.

Естественно, его потрясало вовсе не то, что они убивали. Для него самого это не составляло труда и не мучило потом бессонницей. Он сам посылал их убивать, сам указывал жертвы и разрабатывал операции.

Палач не мог понять, почему они так относятся к убийствам, почему им доставлял удовольствие сам процесс убийства. Естественно, он не задавал им этих вопросов. Ему даже удалось сохранить спокойное выражение лица, когда Блондин со смаком рассказывал, как насиловал двенадцатилетнюю девчонку на глазах у ее отца. Отец был преступником, его имя было в списке, и Палач сам приказал убить его, но…

Вытерпит. Все вытерпит. У него есть цель.

Палач взглянул на часы. Они уже должны занять свои позиции. За полтора месяца бесконечных убийств они даже приобрели опыт, действуют без его контроля.

Агеев вжился в свою роль и даже не спрашивает, что будет с ним дальше, сколько все это будет продолжаться. Агеев уже обходится без шпаргалок, когда нужно в очередной раз связаться с кем-нибудь по телефону и сообщить, что ему было угодно нанести очередной удар.

И даже слава убийцы нравилась ему. Временами Палачу казалось, что Агеев искренне верит в то, что говорит, что он искренне убежден, что сам, без принуждения, начал эту бойню.

Это хорошо, это позволит Палачу в последнем акте почти до самого финала оставаться зрителем. Еще немного и группа сможет спокойно обходиться без него. Смогла бы.

Палач еще раз посмотрел на часы. Все, пора. Блондин, Стрелок, Наташка, Бес, Жук и Агеев через несколько минут начнут. Они думают, что это очередной этап. Палач знает – последний.

Суета

Наташка защелкнула косметичку и встала. Бар был слишком тесным и слишком прокуренным, кофе подгорелым, а музыка старой. К кофе Наташка не брала ничего, кроме пачки сигарет, пирожные и бутерброды на стойке бара особого аппетита не вызывали.

Как не вызывали особой симпатии и пятеро жлобов за соседним столиком. Козлы. Ведут себя, как дома, орут, лапают официантку и тычут бычками в вазу с искусственными цветами. В принципе Наташке было все равно с кем трахаться, но с этими дебилами она бы легла в постель в последнюю очередь. Или вообще не легла бы.

Наташка еще раз взглянула в сторону соседнего столика. Точно, не легла бы. Лучше уж… Да кто угодно… Тем более что через несколько минут этот вопрос вообще станет чисто теоретическим.

Одно в этих придурках хорошо – живут как поезда, точно по расписанию. В баре этом появляются ровно в шесть часов вечера. Почти минута в минуту. И сидят до восьми вечера.

Наташка не спеша прошла к выходу. Из-за этой дебильной пятерки посетителей в баре, и так не особо посещаемом, в это время вообще не бывало.

Наконец-то, один из кретинов соизволил уделить ей оценивающий взгляд. И тут же снова отвернулся. Они заняты. По долетавшим до ее столика репликам за полчаса Наташка смогла представить себе круг проблем пятерки – забить стрелку, наехать на лоха, включить счетчик. Скука. Наташку это уже не могло привлечь. И нельзя было поразить крутым прикидом и накачанными мышцами.

Она видела, как самые крутые прикиды пропитываются кровью, а мышцы превращаются в фарш. Видела и сама это делала.

Минутная стрелка на часах возле выхода прыгнула. Андрей может психануть. Наташка вспомнила свою первую встречу с Агеевым и в очередной раз поразилась, как он изменился. Совсем крутой. Ведет себя как начальник.

Его дело. Она свое все равно возьмет. Никуда ты, милый, не денешься. Никуда.

Наташка спокойно поднялась по лестнице, толкнула железную дверь. В лицо пахнуло сыростью. Зима в этом году совсем ни в дугу.

Машина стояла чуть в стороне, Наташка огляделась по сторонам и, осторожно переступая через лужи, двинулась к ней.

– Что там? – спросил Агеев, открыв дверцу.

– На месте. Все. Кроме них – только бармен и официантка.

– Хорошо, – сказал Агеев, – я пошел, а ты тут посмотри за дорогой и машиной.

– Ладненько, Андрюша, – сказала Наташка, ей вдруг захотелось пойти вместе с ним, но просить она не стала – все равно откажет. – Я тебя подожду.

Агеев вышел из машины, поправил на себе плащ, взял с сидения пакет и захлопнул дверцу.

– Ты в машину не садись, подожди в стороне, – сказал, не глядя на Наташку.

– Сама знаю.

– Я пошел.

– Ни пуха!..

Агеев не ответил и быстрыми шагами пошел к бару. У входа остановился, замешкался на секунду, оглядываясь по сторонам. Было уже темно, и Наташка быстро потеряла его силуэт из виду. Заскрипела дверь бара. Тяжело стукнула, закрываясь.

Началось, подумала Наташка и чуть не зевнула. За последние полтора месяца все это успело надоесть. Они убивали и убивали. Нескольких сразу и по одному. Женщин и мужиков. Деловых и понтующихся. Всяких.

Только Наташке эти убийства не приносили ни удовольствия, ни облегчения. Пулей из автомата или пистолета – это все детский сад, полная лажа. Убивать Наташка хотела так, чтобы чувствовать каждое движение жертвы, слышать каждый ее стон, каждое дыхание, до самого последнего.

Только дважды Наташке повезло. Только дважды за декабрь Наташке повезло. Вот это было здорово. Даже от одного воспоминания об этом у Наташки закружилась голова, и тепло разлилось по всему телу, несмотря на моросящую с неба гадость.

Наташка прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза. Дрожь пробежала по ее телу, от век до кончиков пальцев.

…И привкус крови на языке.

…И податливая плоть под руками.

…И затихающие удары сердца.

…Слепящая вспышка наслаждения.

…И Наташка с трудом открыла глаза. Перевела дыхание. Она потеряла счет времени. Черт. Темная улица, проносящиеся мимо желтые фары машин. Вывеска над входом в бар. «Самшит».

Наташка огляделась вокруг. Нормально. Если никто не прошел в бар, пока она стояла с закрытыми глазами.

Да нет, фигня. На сколько там она отключилась? На секунду-две. Не больше. Или больше? И что там в баре?

Чего это Андрей так возится? Там всех дел-то – перестрелять уродов и выйти. Как бы он снова не затеял выступление перед свидетелями.

Наташка сплюнула. Как они тогда обработали ту журналистку! Пришла брать интервью? Ну, так бери. Согласилась приехать в гости к Солдату – получи удовольствие по полной программе.

Андрюха тогда неплохо по телеку смотрелся. Журналистка таки репортаж сделала. Правда, последний кусочек не показали. Жаль.

Наташка вспомнила, как деловое выражение сползло с лица этой красотки, когда она поняла, что разговорами все не закончится. Ее оператор чуть из штанов не выскочил, когда в спину ему ткнулся Наташкин пистолет. Камеру чуть не выронил, мудила. А потом ничего, успокоился. И снимал все остальное вдумчиво, не отрываясь.

Пришла брать интервью? Ну, так бери. Бери – бери, доля бабья такая. Чего уставилась? Хрена живого не видела?

Наташка еле сдержалась от смеха, когда поняла, что эта фифочка с телеэкрана сейчас станет на колени и перед собственной видеокамерой возьмет в рот… Класс!

Аж оператор вспотел. Наташка стояла рядом с ним и видела, как капельки пота выступили на его лице. Даже ее это завело. Это Андрей здорово придумал.

Когда кончил – наклонился над ней и тихо так сказал: «И врать обо мне не нужно. Это вредно для здоровья. Сама запомни и коллегам своим передай».

Наверное, передала. Как газеты о них пишут! Приятно почитать.

Наташка прошла мимо входа в бар. Да что же он там, в самом деле? Беседует с ними? Тут же в любой момент могут появиться люди. Не тяни, козел, не тяни!

Наблюдатель

Белый шар со стуком ударился в пирамиду, и она раскатилась. Черный шар лишь покачнулся. Великолепно. Вывалившись из общей сутолоки, красный шар, не торопясь, отковылял в правый дальний угол и, секунду поколебавшись, упал в лузу.

Значит, будем играть цветными шарами, подумал Гаврилин. Как здорово играть цветными шарами, а не какими-нибудь рябыми. Хотя, когда играешь сам с собой, особого значения это не имеет. Белым по цветному, белым по рябому. По цветному – по рябому. И уж потом, когда совсем уж не по чем будет лупить белым шаром, тогда уж нужно будет врезать по черному.

Это называется пул. Хотя некоторые называют его карамболь. Гаврилин так и не смог понять, кто из них прав, а потому просто именовал про себя игру бильярдом.

Хитрые американцы, придумавшие игру, или англичане, или кто там еще, были людьми трезвыми и прагматичными. Это в обычном бильярде, русском, можно было бить любым шаром по любому и вгонять «свояков» сколько угодно.

Вечная тяга к анархии и разгулу, воплощенная в кие и костяных шарах на зеленом сукне. Бей кого хочешь и чем хочешь. Кто больше забил, тот и победил. И шары большие, и размер их всего лишь чуть-чуть меньше лузы, так что вбивать шары нужно энергично и сильно. Чуть рука дрогнула – все.

Вот в пуле – совсем другое дело. Ярчайший пример демократии. Играют разные игроки, но бьют только по одному шару, по белому. А уж белый, получив кием в задницу, сносит цветных и рябых бедняг, загоняет их в лузы, а они только принимают удары, или, в крайнем случае, могут рикошетом въехать в своего собрата.

Гаврилина восхитила глубина философской мысли, заложенная в пул. Оба игрока, или все четверо, если взбрело им в голову играть парами, азартно и сосредоточено бьют по шарам всех цветов и при этом точно знают, что делают это ради того, чтобы получить почетное право забить черный шар, да еще и в строго определенную лузу.

И боже тебя упаси закатить его раньше времени или не туда. Все, проиграл, стратил, совсем дурак.

Вот тебе и мысль о равноправии. Нет, у разноцветных шаров есть шанс выжить, но только при условии, что тот, кто играет рябыми, угробит своих быстро и точно загонит черный шар.

Белым по черному. Борьба добра и зла.

Гаврилин прицелился и, плавно двинув кием, легко послал белый шар к синему. Щелк. Синий дернулся в сторону и чисто вошел в боковую лузу.

И так будет с каждым. И нечего так смотреть на игрока, господа шары. Особенно ты, зеленый. Ну-ка, белым по зеленому, но только сильно. От борта в левый ближний. Гаврилин прикинул траекторию. Нормально, не мажется. Нигде не мажется.

Так что вы там мне хотели сказать, товарищ зеленый? Вам не нравятся наши методы? Хрясь! Стук! И зеленый шар загремел в гулких внутренностях стола. Вот такая вот она жизнь.

Гаврилин задумчиво обошел стол, прикидывая, как лучше играть дальше. Очень продуктивное занятие – прикидывать, как нужно играть дальше. Интересно, а что думает белый шар об игре и стратегических наметках игрока? Если отбросить нецензурщину?

Всем сердцем поддерживает и одобряет?

Да кто его спрашивает? Бац. На этот раз свое схлопотал лиловый. А белый с чувством выполненного долга откатился почти на исходную позицию.

– Привет, Саша, – Гаврилин узнал голос Алика и, не оборачиваясь, определил, что тот уже успел согреться.

– Привет. Как жизнь? – кий можно отложить, потому что Алик всегда здоровается с приятными ему людьми за руку и обязательно уделяет от пяти до десяти минут разговорам на околовсяческие темы.

Полное имя его, кстати, Альфред, но все его именуют Аликом, иногда намекая на его страстную любовь к выпивке.

– Жизнь зашибись. Если бы не эти долбозвери…

– Долбодятлы?

– Долбозвери. Дятел, тот долбит, а звери задалбывают.

– Тебя, пожалуй, задолбаешь.

– Шура, я вас умоляю, не надо меня утешать. Я и сам кого угодно утешу. Ты сегодня как обычно играешь сам с собой?

– С тобой я в любом случае играть не буду.

– Боишься?

– Кому приятно корчить из себя идиота? Результат известен заранее. Я лучше сам с собой – и дешевле, и всегда выигрываю.

Алик скептически оглядел Гаврилина, потом обстановку на столе. Прищурился, прикидывая что-то.

– Голубого не трогай, все равно не получится.

– Это почему не получится? – Гаврилин как раз прикидывал, как приложиться по голубому шару, и все выглядело очень неплохо.

– Тут нужно сыграть тонко, а у тебя, извини, все дергается, когда ты кием двигаешь. Я ж тебе говорил, тут как в постели с дамой. Мало иметь твердый и длинный. Им еще пользоваться надо уметь. Двигаться он должен аккуратно, энергично и прямолинейно. И в каждом случае – строго определенно. И в любой позе. А иначе – это просто стоять и в сухую рукой гонять по кию.

Гаврилин еще раз посмотрел на голубой шар. Ну, пройдет же, даже и ежу понятно, что пройдет. Позаливали тут некоторые глаза, вот им и мажется. Откуда не глянь – все нормально и чисто.

– Все будет нормально.

– Вот-вот, – подхватил Алик, – вот так и моя третья жена говорила перед разводом. Без тебя, говорит, все будет нормально. И где она сейчас?

– И где она сейчас?

– А она сейчас снова замужем и снова хочет развода. Но не будем о грустном. Ты играй, а я пройдусь. Тут есть на что посмотреть.

– Алик, если тебе не в лом, скажи Маше, пусть принесет мне кофе.

– Скорее сладкий, чем крепкий, – процитировал Алик Гаврилина и ушел в сторону бара.

Уникальный мужик. Приятно глазу. Пил бы меньше – цены б ему не было. Ему и сейчас цены нет. Тот, кто поставил его управляющим бильярдной, не ошибся. Гаврилин, явившись сюда в конце ноября, так бы и ушел, если бы не попался на глаза Альфреду. Тот, заметив новичка, потратил два часа своего времени на разъяснение тупому посетителю основных правил.

Заодно предоставил ему великолепное оправдание постоянных посещений Центра досуга.

В Центр Гаврилин ходил, как на работу. Он уже успел выучить количество ступенек на лестничных пролетах, пересчитать окна и двери и выучить лица постоянных клиентов и работников.

Его тоже запомнили, при встрече здоровались и даже позволяли небольшие вольности, типа заказа кофе в баре через управляющего бильярдной.

Что там у нас с голубым? Все нормально.

Гаврилин на всякий случай потер мелом набойку на кие и промежуток между большим и указательным пальцами левой руки. Наклонился, плавно отвел кий.

Аккуратно, энергично и прямолинейно. Аккуратно. Энергично. Прямо… Хрен там, прямолинейно. Кий рыскнул и ударил в белый шар по касательной. Тот лишь краешком зацепил шар голубой и стукнул в черный. Только не это. Гаврилин замер, глядя на то, как черный шар медленно катится к лузе. Нет. Стой. Стой. Слава Богу.

Гаврилин выдохнул и оглянулся, не видел ли все это Алик. Вот ведь шаман проклятый.

Теперь будем играть по рябым. Когда играешь сам с собой, всегда выигрываешь. Это большой плюс. Гаврилин прикинул, по которому из шаров стоит стукнуть первым. Но есть и минус.

Когда играешь сам с собой еще и всегда проигрываешь. Гаврилин покачал головой. Еще чего доброго философом сделаюсь. А это нам ни к чему. Совсем ни к чему.

Нам нужно трезво смотреть на вещи, правильно оценивать ситуацию и не забивать голову фантазиями. Это цитата. Это бессмертный и мудрый Артем Олегович так разъяснял молодому зарвавшемуся наблюдателю его функциональные обязанности.

Гаврилин ударил кием, с самого начала зная, что промажет. Со злостью нужно бороться, а не играть с ней в пул.

Трезво смотреть на вещи. Ясное дело. Трезво. Это потом уже хочется пойти и напиться. Гаврилин дважды сподобился лично наблюдать за работой группы Палача.

Потом ему этот микроавтобус целую ночь снился. Разлетающиеся в брызги стекла, отверстия от пуль цепочкой пробегают по металлу, потом пули проходят по салону, справа налево и слева направо. Гаврилин видел, как вместе с брызгами стекла летели брызги крови, как люди метались по салону, как кто-то смог открыть дверцу и вывалился из машины.

Потом из темноты вынырнул Жук и сунул в разбитое окно гранату. Было слышно, как кто-то кричит в микроавтобусе, потом рванула граната, потом загудело пламя, потом рвануло еще раз. Теперь уже бензобак.

– Кофе, – официантка остановилась возле стола, и Гаврилин вздрогнул. – Куда поставить?

– Тут, на край стола.

– Алик сказал, чтобы ты не бил по голубому.

– Большое спасибо.

Маша поставила чашку и с улыбкой посмотрела на Гаврилина:

– Ты что-то нервный какой-то.

– Психованный.

– Нервный. У тебя очень хорошая улыбка. Честно. Ты даже девочкам нравишься.

– И мальчикам.

– Нет, я серьезно. У меня только что две подружки тобой интересовались.

– И спрашивали, сколько у меня может быть бабок, – ответил Гаврилин саркастически и тут же отругал себя. Уж кто-кто, а Маша в его неприятностях совсем не виновата, – ты меня прости, я сегодня не в очень хорошем настроении.

– Я понимаю, – кивнула Маша, – у меня такое тоже бывает. А девочки про деньги не спрашивали. Ты же сам знаешь, что профессионалок сюда не пускают. Трахаться за бабки – на третий этаж.

Это да. Это точно. Знакомясь с планировкой Центра и его режимом, Гаврилин поднимался и на третий этаж. Единственно возможным способом. И там он еще раз убедился, что любить за деньги можно только деньги. И что голая техника остается просто техникой, даже в голом виде.

– Сейчас заплачу за кофе, – опомнился Гаврилин, увидев, что Маша все еще стоит возле него.

– Потом, когда будешь уходить. Так что девочкам сказать?

– Это они тебя послали?

– Когда ты поумнеешь? Это я с ними поговорила. Не могу спокойно смотреть, как ты каждый божий вечер сам с собой в бильярд играешь.

– Ну, спасибо.

– Никто тебе их не навязывает. Поболтаешь, научишь играть, шлепнешь по попкам – что им, много для счастья нужно?

– Маша, – строго сказал Гаврилин, – ты о ком беспокоишься, обо мне или о девочках?

– Думай сам, а я скажу, что ты их приглашаешь к столу. И принесу им по бокалу кампари. За твой счет.

– Так бы и сказала, что нужно делать план, – крикнул ей вдогонку Гаврилин.

Что он, в самом деле? Совсем озверел. Чем меньше он будет вспоминать о делах славного воинства Палача, тем будет лучше. В первую очередь ему самому.

И не исключено, что пара девчонок позволит ему не думать о том, что сейчас делают его подопечные. Он даже сможет, наконец, перестать представлять себе, как этот Центр досуга будет выглядеть в Рождественскую ночь после нападения группы Палача.

Кровь

Трупов в темноте видно не было, но Стрелок чувствовал их запах, запах давно не мытого тела, грязного тряпья и приторный запах крови.

Кто мог знать, что этим вечером пара бомжей заявится ночевать на этот самый чердак. Не было их здесь накануне, их здесь вообще в течение недели не было.

Стрелок и Блондин их бы и не заметили, если бы не вонь, исходившая от бомжей. Мужик и баба. Вернее, то, что осталось в этих отбросах от мужика и бабы. Слава Богу, что Блондин справился со всем этим сам.

Стрелок не успел даже дернуться, когда Блондин метнулся в угол чердака, и через секунду оттуда раздался надсадный хрип. Потом вскрик, и к Стрелку из темноты метнулось что-то, ударило в грудь, обдало смрадом. Повинуясь инстинкту и брезгливости, Стрелок ударил ногой, словно отбрасывая от себя мусор.

Нога попала во что-то мягкое, потом из глубины чердака вынырнул Блондин. Стрелок видел его силуэт на фоне светлеющего чердачного окна, сверху вниз метнулась рука Блондина, хлюпнуло, и волна нового запаха прокатилась по чердаку.

Кровь. Стрелок сплюнул и посмотрел в окна напротив, в доме через дорогу. Штора задернута была неплотно, и в неприкрытую часть окна было видно край накрытого стола и людей, сидящих за ним.

Стрелок осторожно положил ствол винтовки на подоконник и посмотрел через оптический прицел. Мелькнуло обнаженное женское плечо, атласный лацкан смокинга, породистое мужское лицо. Не то.

Стрелок хорошо запомнил четыре лица на фотографиях. Этих убрать в первую очередь. Если не получится – кого угодно. Но лучше бы хоть кого-нибудь из тех, кто на фотографии.

– Сколько время? – не оборачиваясь, спросил Стрелок.

–Два еврея. Третий жид по веревочке бежит! – из темноты ответил Блондин. Ему доставляло удовольствие подкалывать слишком образованного и надутого Стрелка. Сам Блондин считал человеком простым и этим гордился.

Жить нужно просто и со вкусом. И делать все, что хочется. И плевать на все остальное. Кто не спрятался – я не виноват. Решения должны быть всегда простыми, а прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Эта аксиома было почти все, что Блондин запомнил из школьного курса геометрии, и она же замещала для него все философские концепции мира.

По прямой! И если кто оказался между ним и его целью – ему же хуже. Блондин сносил препятствие и шел дальше, мгновенно забыв о происшедшем.

Если он чего-то не любил в этой жизни, так это умников. Умники все усложняют и выкобениваются, блин, а из себя ничего не представляют. Ничегошеньки. Вот как этот человек с ружьем.

Герой пришить кого угодно на другом конце улицы, глядя через стекляшку. А вот так, чтобы лицом к лицу, чтобы ткнуть пером прямо в горло или влупить в упор из обреза двустволки. Обосрется, падлюка.

После того как пришил второго бомжа, вернее, бомжиху, Блондин присветил себе фонариком, чтобы убедиться в ее смерти, луч он направил вначале на лицо трупа. Ударил он ножом несколько раз, один удар, как видно пришелся в легкое, на губах бабы пузырилась кровь. Мелкие пузырьки, словно красная пена, собирались в уголках рта и все еще шевелились, лопаясь.

Потом Блондин вытер нож о тряпки, оставляя пятна, а потом, как бы случайно, направил луч фонаря на лицо Стрелка. Бледный, губы крепко сжаты, будто он пытается удержать то ли зевок, то ли позывы к рвоте…

– Я спросил, который час, – мертвым голосом сказал Стрелок.

– Со своим часами нужно ходить, – ответил Блондин и, присветив себе фонариком, посмотрел на циферблат, – у нас еще есть сорок пять минут. Ты вообще, собираешься стрелять сегодня? Или как?

Стрелок не ответил, снова наклонившись к прицелу. Он старался не реагировать на дебильные шутки Блондина. Старался не реагировать внешне, потому что вульгарность и глупость Блондина в душе его коробила.

Не человек – гнойник. Может думать только о выпивке, жратве и бабах. Ему не понять, что самому Стрелку противно вот это копание во внутренностях своего ближнего, что Стрелка интересует азарт вовсе другого рода. Точно и аккуратно. Чтобы сразу было ясно, что сделал это мастер, человек с железной волей и крепкими нервами.

Люди на другом конце траектории полета пули были вовсе не людьми, а только целями, возможностью продемонстрировать его талант. Стрелок не чувствовал себя властителем человеческих судеб, он получал удовлетворение от того, что был безошибочен, что мозг его умел рассчитать все составляющие точного выстрела, и что тело в момент выстрела действовало слаженно и эффективно. Такому как Блондин этого не понять.

Стрелок увидел, как кто-то на той стороне улицы сунулся к окну. Правильно. Всегда в застольях наступает момент, когда всем становится жарко и открывается окно. Стрелок ждал этого момента, и этот момент наступил.

Оконная рама открылась вовнутрь и потащила в сторону штору. Отлично. Стрелок смог увидеть весь стол и всех людей вокруг него. И три из четырех лиц на фотографиях. Теперь нужно действовать быстро, пока кто-нибудь не сообразит, что так можно нарваться и на снайпера.

А снайперов за декабрь в городе стали бояться. Это было для Стрелка самой высокой оценкой его таланта. Деловые и не очень теперь стараются не появляться на открытом месте и окна на первых этажах держат занавешенными. А те, что покруче, предпочитают зашторивать и окна на пятом этаже, как вот хозяин квартиры напротив. Спохватится или нет? Во всяком случае, нужно торопиться.

Стрелок плотнее прижал приклад к плечу. Дистанция для него мизерная. Он привык к более сложным заданиям. Вот сейчас он продемонстрирует им всем скоростную точную стрельбу.

Прицел скользнул вдоль стола, прикидывая цели. Трое из тех, кто на фотографиях. И еще у него останется семь патронов для остальных. Сможет он сделать десять из десяти?

Палец лег на спуск. Сердце забилось было возбужденно, но он несколько раз медленно вздохнул, и сердце снова стало работать размеренно. Голова ясная, каждая клеточка тела гудит от напряжения.

Десять из десяти. Десять из десяти.

Палец аккуратно потянул металлический полумесяц спускового крючка.

Грязь

Агеев очень хотел, чтобы его кто-нибудь узнал. Вот, например, бармен. Чтобы его скучающий взгляд вдруг превратился в испуганный, чтобы бутылка, из которой он разливает водку по стаканам, выпала из его руки, грохнула о стойку, чтобы стаканы со звоном разлетелись вдребезги.

Агееву нравилось, когда его боялись. Он даже понял, что с теми малолетками в увольнениях развлекался только потому, что они, испугавшись, были готовы сделать все, что угодно. Они так пугались, заглянув в его глаза, что ему уже не нужно было применять силу.

Но то были малолетки. За последние же месяцы он смог понять, что куда приятнее видеть страх у людей взрослых, сильных и самоуверенных. До встречи с ним.

Нужно было только немного надавить, и души этих сильных и самоуверенных сминались расплавленным пластилином, с чавканьем выдавливались комками между пальцами. Его пальцами.

Агеев мог в баре все закончить за минуту. Минута грохота, вспышек выстрелов, криков, звона разлетающегося стекла, острого запаха сгоревшего пороха. Всего за минуту.

Но он не смог бы тогда увидеть их лиц, выражения глаз. Крутые парни с одинаковыми короткими стрижками и в одинаковых кожаных куртках. Хотят быть похожими друг на друга, думают, что это их делает сильнее.

Нет. Нужно быть единственным. Нужно быть исключительным. Чтобы одно только твое имя сгоняло краску с лиц и лишало способности к сопротивлению.

Агеев сел за стол справа от двери, положил пакет на стул рядом с собой. Двое из пяти оглянулись на него и равнодушно отвернулись. Бармен крикнул что-то в подсобку, Агеев не разобрал, что именно, и через несколько минут официантка вихляющей походкой подошла к столику.

– Что будем заказывать? – голос хрипловатый, глаза густо подведены, слева над губой жирно нарисована родинка. В гробу она видела этих клиентов, отвлекают только.

– Чай.

– И все?

– И все.

Уголки бордовых губ брезгливо опустились вниз. Приперся чайку похлебать! Официантка повернулась к Агееву спиной, демонстрируя оттопыренный зад, двинулась к стойке, но Агеев окликнул ее.

– Чего? – уже даже не пытаясь быть вежливой, спросила официантка.

– Скажи этим ребятам, вот тем, пятерым, чтобы перестали дымить. Нечем дышать.

Глаза официантки округлились, и рот приоткрылся.

– А?..

– Пусть перестанут дымить. И рот закрой, несет, как из помойки.

Это он правильно сказал. Если бы не прямое оскорбление, она, может быть, и не стала бы передавать слова молодого и борзого. Даже, может быть, попыталась отговорить, объяснила бы, на кого тот, не подумавши, наезжает. Но раз несет, как из помойки, – сам и разбирайся.

Официантка мгновенно оказалась возле стола пятерки амбалов и, нагнувшись к ним, торопливо стала излагать требования нового посетителя. При этом она часто оглядывалась на Агеева. Наконец, оглянулись и парни. Бритые головы тяжело развернулись на мощных шеях.

Один из них, со шрамом на щеке, вынул изо рта сигарету и вопросительно взглянул на Агеева. Тот кивнул. Парни переглянулись. На их территории какой-то хлипкий урод наезжает на них и при этом ведет себя так, будто имеет на то право. Это дошло не сразу. Такого просто не могло быть. Это вместилось в коротко стриженые головы не сразу.

Объяснить. Ясный хрен, нужно объяснить придурку, кто здесь хозяин и как себя следует вести в приличных местах. Один из пятерки встал и медленно двинулся к столику Агеева. И заслонил его на время от взглядов своих приятелей.

Поэтому, когда Агеев, не очень торопясь, достал из пакета автомат, это заметил только подходивший к столу. Он даже остановиться не успел, когда Агеев снял автомат с предохранителя и направил дуло в живот не состоявшемуся воспитателю.

Тот выронил из руки сигарету, которой и собирался поучить зарвавшегося типа, пальцы сжались в кулак…

– Курить вредно! – громко сказал Агеев. – Согласен?

– А… Д-да.

Вот оно, то выражение лица, которое так нравится Агееву. Мышцы лица разом ослабевают, словно волна прокатывается ото лба к подбородку, зрачки расширяются, а рот непроизвольно приоткрывается.

Испугался. Такой крутой, накачанный. Испугался. И успел понять, что допустил ошибку, но уже не успевает придумать, как же ему эту ошибку исправить.

Агеев опускает ствол автомата чуть ниже, он хорошо знает, что бросает этот короткоствольный автомат очень сильно, поэтому первая пуля попала в тело крепыша в районе паха. Вторая и третья ударили в живот и грудь, тело опрокинулось навзничь, переворачивая стулья и открывая Агееву замерших приятелей убитого.

Они ждали развлечения, они расслабленно готовились стать зрителями расправы над борзым сопляком, и грохот автоматной очереди, и падение тела приятеля застали их врасплох.

– Сидеть, – скомандовал Агеев, шагнув к их столу.

Официантка завизжала, и визг этот вывел парней из ступора. Тот, что сидел с краю попытался вскочить и броситься на Агеева.

В голову. Теперь Агеев сознательно выстрелил в голову. Пусть увидят кровь. Это лучше всего действует на людей – кровь. Тот, первый, он просто упал на спину. Его приятели не успели рассмотреть его ран.

Голова вскочившего разлетелась в клочья, забрызгивая все вокруг кровью и ошметками мозга. Брызги ударили по стойке и стене, но больше всего их пришлось на лица сидевших за столом. Словно пощечина, это мгновенно отрезвило их.

Агеев удовлетворенно смотрел на их глаза и лица. Страх. Они боятся его, до них дошло, что столкнулись они с силой, которая сломит их, которая не знает жалости. Это не игра.

– Руки на стол, – сказал Агеев, и они подчинились.

Обезглавленное тело лежало возле самого стола, ноги еще дергались, а серый линолеум пола быстро покрывался кровью, почти черной в неверном освещении бара.

– Сигареты погасите, – приказал Агеев и оглянулся быстро на бармена и официантку, – садитесь за соседний столик.

– Я же просил вас прекратить курить, – Агеев говорил тихим голосом и чувствовал, как возбуждение начинает охватывать его, – я же вас просил по-хорошему. Или вы думаете, что самые крутые? Думаете? Ничего подобного! Я круче.

Вы меня еще не узнали? Нет? Так вы еще и слепые. Как ошиблись… Героев нужно знать в лицо. Я же предупреждал всех. Надо было смотреть телевизор. И в газетах же писали, или вы и газет не читаете, идиоты?

Я же сказал – до всех дойдет очередь, до каждой сволочи. И до тех, кто будет с вами рядом. Я не буду в этом случае разбирать, кто прав – кто виноват.

Автомат трясло в руках Агеева, изо рта брызгами летела слюна. Они не узнали его. Его! Ведь не было и дня, чтобы о нем не писали в газетах. Несколько раз лицо его показывали по телевизору, он специально вызывал на встречу тележурналистку. Да листовки, в конце концов, на стенах с его фотографиями. И не узнали?

– Не узнали?! – очередь над головами, кусками полетел пластик со стен. – Не узнали?!

Первой не выдержала официантка:

– Это ж Солдат. Солдат!

Бармен и двое парней качнулись назад, как от толчка. Теперь они тоже поняли, кто перед ними, и поняли, что шансов остаться в живых практически нет. Но понимание этого не подтолкнуло их к сопротивлению. Наоборот, слабость затопила тела, они теперь могли только молча смотреть на лицо того, кто за полтора месяца убил несколько десятков человек.

И эта их слабость, и животный страх, и обреченность ясно читались на их лицах.

Да. Вот так. Вот ради таких минут стоит жить, ради таких минут. Агеев тяжело дышал, палец судорогой сводило на спуске, но он из последних сил сдерживал себя, словно оттягивая оргазм.

– Вы думали, что все ваше? Что вам можно все? Что никто не придет за вами? Крутые? Вот он я, Андрей Агеев. Солдат. Я не прячусь. Меня все знают в лицо, и никто ничего не может сделать. Никто.

Я сильнее всех. Сильнее всех. Я решаю, кто может жить, а кто нет. Ваше время кончилось. Или думали, что Солдат не знает о вас? Думали?

Агеев перестал сдерживаться, сила возбуждения, которая распирала его, вырвалась наружу, выплеснулась вместе с пулями из автомата. Агеев жал на спуск, крича что-то, и для него исчезло все, кроме тел, которые разлетались в кровавую пыль под ударами его ярости.

Головы, руки, тела – все перемешалось для него в один клубок, и ему оставалось только стегать этот ком потоком раскаленной злости. Брызги летели ему в лицо, на одежду, когда он подошел к столику и стрелял уже в упор.

Он несколько секунд не мог разогнуть указательный палец уже после того, как автомат замолчал. Тело колотила крупная дрожь. Агеев почувствовал, что задыхается, и несколько раз глубоко вздохнул.

Слева раздалось всхлипывание, и Агеев повернулся всем телом в ту сторону.

– Не стреляй, не стреляй, – заскулила официантка, стоя на коленях, – миленький, хорошенький, пожалуйста, не стреляй.

– Жить хочешь… – сказал Агеев уже почти спокойно.

– Хочу, хочу, пожалуйста, – официантка подползала на коленях к его ногам, пытаясь снизу вверх заглянуть в его глаза, – не убивай, я что хочешь сделаю, что хочешь… родненький, хорошенький…

Агеев посмотрел на бармена, который молча сидел на стуле, глядя перед собой остекленевшим взглядом. Руки его лежали на столе, пальцы дрожали. По лицу стекал пот, и капелька крови сбегала от уголка рта к подбородку. Прокусил губу, наверное.

– Жить тоже хочешь?

Бармен кивнул, не отводя взгляда от исковерканных тел за соседним столиком.

– Ладно…

– Спасибо, ой, спасибо, – запричитала официантка пронзительным голосом, и бармен вздрогнул.

– Ладно, будете жить, если ты, – Агеев легко ткнул официантку ногой, – кое-что сделаешь.

– Хорошо, что скажешь, что скажешь, – руки бордовыми ногтями вцепились в его ноги, – что скажешь.

Агеев опустил взгляд и увидел, что туфли его покрыты пятнами крови и комочками чего-то еще, белесого и серого.

– Ноги мне вытри, запачкался, – сказал внезапно севшим голосом Агеев.

– Хорошо, хорошо, – официантка схватилась за свой фартук, – все вычищу, вылижу.

Агеев вздрогнул. Да. Вот именно это. Вылижу. Он стволом автомата отстранил руку с фартуком.

– Вылижи, языком вылижи, чтобы чисто было.

Официантка замерла:

– Что?

– Я сказал – вылижи языком. Вылижи. Языком. Если. Хочешь. Жить. – Агеев чувствовал, как снова волна возбуждения накатывает на него.

– Миленький, – официантка подняла голову, и Агеев увидел ее лицо, с размазанной косметикой, черными потеками на щеках и дрожащими губами, – как же я?..

– А если жить хочешь.

– Я… – официантка всхлипнула.

– У меня нет времени, – Агеев ткнул стволом автомата ей в лицо. Пусть почувствует запах пороха. И боль. – Ну? Считаю до трех. Раз.

Если она не сделает этого, он ее убьет. Просто раздавит.

Растопчет. Она не имеет права противиться его воле. Не имеет.

– Два.

Ногой по горлу. Изо всех сил он ударит ее ногой по горлу, и она захлебнется собственной кровью, раз уж не может лизать чужую. Все поплыло вокруг Агеева: бар, столы, трупы.

Убью. Тело Агеева напряглось, он слегка качнулся вперед, и официантка почувствовала это напряжение. А еще она почувствовала, как теплая струйка крови из-под соседнего столика коснулась ее руки.

Она поняла, что смерть сейчас склонилась над ней, что еще мгновение, и будет поздно. Ее взгляд скользнул по полу, остановился на лице одного из убитых, у которого выбитый пулей глаз висел на тонкой жилке. И медленно покачивался.

Официантка задохнулась ужасом и прижалась лицом к туфлям убийцы.

Вот так, подумал Агеев, и горячая волна прокатилась по его телу. Он может все. Он сильнее всех. Он Солдат.

Кровь

Десять выстрелов, один за другим, почти очередью. Десять толчков в плечо, десять пуль, ударивших в тела людей.

Это было просто. С такой дистанции и по такому количеству мишеней. Первая пуля досталась дородному мужчине во главе стола. Точно между глаз. Лицо исчезло из прицела, и Стрелок перевел прицел левее. Еще один из тех, кого нужно было убрать в первую очередь. Тоже в переносицу.

Его соседке пуля пробила горло, разорвав при этом ожерелье с бриллиантами. Женщина не упала, а откинулась на спинку стула. В прицел попал чей-то затылок, и Стрелок выстрелил, не задумываясь. Удар бросил мужчину лицом на стол, в посуду. Его соседи слева и справа повторили то же движение. Лицом вниз, на стол.

Третий из списка попытался вскочить в момент выстрела, и пуля вместо лица попала ему в грудь. Накрахмаленная сорочка взорвалась красным бисером, руки нелепо взлетели, и человек исчез.

Еще затылок, потом женский висок, высокая прическа. Десятый выстрел. И в этот момент что-то толкнуло Стрелка сзади в плечо, и пуля вместо того, чтобы ударить в спину вскочившего со стула мужчины, попадает в стенные часы, точно в циферблат.

Он промахнулся! Стрелок оглянулся и увидел рядом с собой рожу Блондина. Он пришел, чтобы посмотреть, как и в кого стреляет Стрелок. Он сбил ему прицел. Он не дал выполнить серию из десяти попаданий, он все испортил.

Сволочь! Животное! Стрелок со стоном ударил Блондина прикладом, без замаха, неловко повернувшись боком. Приклад скользнул по ненавистной роже, только оттолкнув Блондина.

– Ты что, охренел, пидор? – крикнул Блондин, отскакивая в сторону и хватаясь за лицо.

– Это я пидор? – выдохнул Стрелок, выпрямляясь и перехватывая винтовку за ствол, – Я?!

– Ты чего это?.. – Блондин почувствовал угрозу в голосе и жесте Стрелка и попятился, нашаривая что-то под курткой.

– Убью, – сказал Стрелок плачущим голосом и замахнулся винтовкой, – убью. Ты понимаешь, что ты сделал?

– Что? Что я такое сделал? Просто глянуть хотел, – Блондин сделал еще шаг назад и вытащил из-под куртки пистолет, – Не сходи с ума, пришью.

– Что ты наделал?

– Мне насрать, что я наделал. Только двинься – выстрелю. В лобешник схлопочешь пулю. Или по яйцам. Понял? И даже не думай ко мне подходить. Брось ружье.

Стрелок разом ослаб, руки опустились, винтовка выпала. Он присел на корточки и сжал голову руками.

Он промахнулся. Он промахнулся из-за этого ничтожества, из-за этого кретина, который только и может, что тыкать ножом или стрелять в упор, с расстояния нескольких сантиметров. Интересно ему стало, идиоту.

Блондин с опаской посмотрел на присевшего Стрелка. Совсем крышей поехал. Что теперь с ним делать? Может и, вправду, пришить? Влепить сейчас пулю, как обещал, и уйти. Блондин медленно стал поднимать пистолет, но тут справа, совсем близко, что-то зашуршало, пискнуло.

Блондин включил фонарик, который сжимал в левой руке и вздрогнул. Ему показалось, что та баба, бомжиха, которую он пришил, шевелится. Твою мать.

Шевелились тряпки на груди убитой, свет фонарика отразился в мелких красных бусинках. Крысы.

Крысы прибежали на запах свежей крови и, пока люди тут сходят с ума, устроили себе небольшую пирушку. Блондин вскинул руку с пистолетом и трижды нажал на спуск. Вот вам, крысы. Две пули попали в крыс, сидевших в тряпье на груди убитой, а третья ударила в ее лицо.

Стрелок вскочил, ему показалось, что стрелял Блондин в него. Вскочил и увидел, как мертвое лицо разлетелось на осколки, на брызги и лоскутки.

Он замер, не в силах отвести взгляд.

– Бежать надо, какого черта, – крикнул Блондин, – что мы тут возимся?

Бежать. Да, действительно, нужно бежать, подумал Стрелок. Бежать. Забрать винтовку и бежать.

Он присел, нащупал оружие у себя под ногами и встал.

Блондин бросился в темноту чердака, освещая дорогу прыгающим лучом фонарика, к дальнему выходу. Стрелок побежал следом. Сейчас нужно бежать. Нужно успеть уйти до того, как сюда нагрянут. А с этим кретином он разберется потом, после всего этого. И не исключено, что для него он сделает исключение и убьет его не на расстоянии. Лицом к лицу.

Точно так же, как сам Блондин сейчас расстреливал крыс.

Наблюдатель

Нина и Лина. Лина и Нина. Обе блондинки, обе крашенные, обе молодые, обе с глазами, прозрачными до самого затылка. Глазами, не замутненными интеллектом.

И гадом буду, подумал Гаврилин, если им есть хотя бы по семнадцать лет. Если у них что и есть, так это личики и фигурки. Вполне достаточно, чтобы сделать себе карьеру.

Только ни Лина, ни Нина карьерой пока не озабочены. Они озабочены досугом. Ровесники надоели, скукота страшная, даже поговорить не с кем. Родители не мешают, но заняты своим бизнесом. Клубы замучили, там с серьезным человеком не познакомишься. Хорошо еще, что Центр досуга открылся. Красиво, совсем по западному и безопасно. Так классно.

Гаврилин молча кивал, пока подружки излагали ему свои жизненные проблемы, время от времени вставляя в разговор глубокомысленные «серьезно?», «действительно» и «вот это правильно». Ай да Маша, ай да умница. С таким сопровождением у него точно не будет времени скучать. Как там она сказала? Пошлепаешь по попкам?

Очень даже ничего себе попки. Когда Гаврилина показывал, как правильно держать кий в момент удара, обе эти попки по очереди весьма впечатляюще прижимались к его уязвимым местам.

Когда под его чутким руководством Нина (или Лина?) забила первый в своей жизни бильярдный шар, Гаврилин удостоился поцелуя в губы. Если это товарищеский поцелуй благодарности, подумал он, переводя дыхание, то, что же тогда поцелуй взасос?

Кии двигались как попало, шары носились по сукну стола, как молекулы в броуновском движении, девочки наперебой тянули Гаврилина к себе для того, чтобы он помог им правильно прицеливаться, и радостно бросались ему на шею, когда ему все-таки удавалось направить кий, куда нужно.

Девочки были в восторге и выражали этот восторг так бурно, что вынырнувший из боковой двери Алик предложил перейти в самую дальнюю комнату, именуемую аппендиксом.

– Там вам никто не будет мешать, – сказал Алик девушкам, продемонстрировав свой коронный удар навесом.

– Если что – прошу считать меня членом профсоюза, – сказал Гаврилин, двигаясь вслед за девушками.

– Главное, это чтобы они оценили твое членство, – буркнул Алик, – не тушуйся, а Маша сейчас занесет вам пару коктейлей поковарнее. Для дам.

Как все обо мне заботятся. Неужели действительно так плохо выгляжу? Ладно. Пусть будут коктейли для дам.

Гаврилин посмотрел на часы. Хорошо он тут развлекается. Очень хорошо. Там, небось, ребятки Палача уже работают в полный рост. Работают.

Интересно, почему Артем Олегович запретил ему лично наблюдать за акциями? Бережет? От чего? От новых впечатлений? Душка Артем Олегович.

Ненавижу. Лицо начальника встало перед глазами.

– Мне не понятно ваше беспокойство. Это у вас уже стало навязчивой идеей. Никогда, подчеркиваю, никогда Палач не давал повода думать о том, что он может нарушить приказ. В приказе же ясно сказано – Центр досуга и рождественская ночь. Пока он совершенно точно выполняет наш план. То, что вы себе не представляете, как он сможет выполнить поставленную задачу, вовсе не означает, что ее нельзя выполнить.

Его группа работает отлично. Они прекрасно справляются с этой работой.

– Это не работа, это бойня, – не сдержался Гаврилин.

– Это работа. В отличие от того, чем занимаетесь вы. Вам было ясно сказано – подготовить свой вариант операции в Центре досуга и представить его не позднее тридцать первого декабря.

Гаврилин чуть не сплюнул. По его прикидкам, до рождества группа Палача должна уработать еще десятка три человек. Работнички.

Ну, хоть тресни не может он понять, как Палач с шестью своими убийцами и насильниками сможет совладать с такой махиной. Тут одной охраны человек двадцать, и состоит она не из перекачанных дебилов, а из очень толковых на вид ребят.

Тут одних выходов штук пять, не считая окон. Плюс технические проходы, плюс выход через подземный гараж. Для того чтобы все это охватить нужно человек пятьдесят. И не ублюдков, научившихся убивать, а профессионалов, умеющих охранять.

Существенная разница. Как ее не понимает Артем Олегович? Или не хочет понимать. Ладно. Сегодня он закатит девчонкам экскурсию по Центру, заодно еще раз все прикинет. В который уже раз. Ну и ладно. Работа у него такая. Тем более что за все платит Контора.

Гаврилин перехватил у Маши поднос с бокалами, заказал еще пару «бабоукладчиков». Девочкам сегодня повезло.

Глава 7

Суета

Город готовился встречать Новый год, несмотря на то, что настроение было скорее тревожным, чем праздничным. Город продолжал плавать в смеси из воды, грязи и тумана, но это потихоньку отошло на задний план.

Естественно, это не могло не раздражать. Сырость и холод, умноженные на ветер и слякоть. Такой новогодней погоды люди не помнили уже давно. Но такого предновогоднего настроения город не знал никогда.

Кого убьют сегодня? Это был вопрос номер один. Это было первой новостью, сообщаемой при встрече. Слышали? Вчера Солдат снова… Нет, то было позавчера, а вчера еще двоих. Даже по телевизору показывали.

По телевизору показывали, действительно, очень подробно, и официальные органы этому почти не противились.

Первоначально, когда все это только началось, попытались свести информацию об очередных действиях Солдата свести к обычным «следствие ведется» и «меры принимаются». В нескольких редакциях в почте обнаружили послания подписанные «А. Агеев» с просьбой более полно освещать все происходящее.

К этому отнеслись несколько несерьезно, а одна из газет даже опубликовала письмо с комментарием о мании величия свихнувшегося солдатика. Ровно через сутки несерьезное отношение исчезло. Сразу после того, как автор комментария был обнаружен у себя в квартире с рукой, прибитой к письменному столу, а в редакции пришло новое письмо с предложением о сотрудничестве.

Мысль была совершенно проста – средства массовой информации публикуют самый подробный отчет обо всех акциях Агеева, а он обязуется время от времени комментировать все происходящее и сообщать о своих намерениях.

Власти идти на поводу у убийцы не пожелали, редактора получили запрет на подобное сотрудничество и охрану. Потом за один день пули снайпера достали трех охранников, и запрет был неофициально снят.

С тех пор газеты писали очень подробно, а теле– и радиокомпании давали в эфир полученные от Агеева материалы почти без купюр. Агеев же регулярно передавал им свои заявления, записанные на аудио– или видеопленку.

Благодаря этому бывшего рядового Агеева знали в лицо сотни тысяч людей. А те, кто не смотрел телевизор, имел возможность увидеть портрет героя на листовках с уведомлением о том, что за поимку особо опасного преступника уже обещана награда.

И это тоже было вынужденной мерой, потому что другие, обычно эффективные меры, результатов не приносили. Налеты на известные притоны, перетряхивание сети стукачей, откровенное давление на мелких и средних уголовников ничего не давали, кроме целого лабиринта ложных следов.

Агеев продолжал убивать. Жертвами его в первую очередь становились деловые, уголовники и продажные политики разных уровней. Несколько мелких группировок лишились своих главарей, а еще несколько групп лишились весьма значительных сумм.

Но Робин Гудом Агеев не был. В одном из своих многочисленных обращений к народу Агеев сказал, что не собирается передавать захваченные деньги на благотворительность. Деньги эти пойдут на борьбу, на то, чтобы, как сказал Агеев, очистить мир от всякой дряни. И, кстати, напомнил, что не собирается щадить тех, кто окажется рядом с приговоренными.

И не щадил.

Взрыв гранаты отправил на тот свет банкира вместе с секретаршей и клиентом; известный авторитет прежде, чем умереть, стал свидетелем изнасилования своей двенадцатилетней дочери, а взрыв на стоянке машин, помимо того, что разнес в клочья директора трастовой компании, отправил на тот свет и в больницу около полутора десятков прохожих.

Идет война, сказал Агеев, ему и его людям некогда разбираться кто свой, а кто чужой, и пусть люди сами остерегаются попадать в зону повышенного риска.

Результаты этой войны проявились немедленно. Резко уменьшилось количество правонарушений. Братва не знала, кто может попасть в список Солдата, кое-кто умер, а кроме этого, операции органов правопорядка подчистили то, до чего раньше руки не доходили.

Повысились гонорары за услуги охраны, и одновременно уменьшилось количество желающих их предоставлять. Улучшились дела туристических фирм и агентств – необычно много людей изъявило желание отправиться в дальние круизы и на курорты, расположенные как можно дальше от родных мест.

Активно раскупались бронежилеты, бронированные двери и пуленепробиваемые стекла. Повысилась цена на ритуальные услуги, а после того, как одна из похоронных процессий нарвалась на выстрел из гранатомета, похороны стали сугубо личным, семейным делом.

Сказать, что город лихорадило, было нельзя. Город продолжал жить, информационные системы продолжали действовать, люди продолжали платить налоги как государственным, так и другим органам, продолжал работать бизнес как официальный так и теневой, просто все это происходило под знаком напряжения, ожидания чего-то страшного.

Те, кто еще недавно ощущали себя центром всеобщего внимания, потихоньку ощутили, что вокруг них образовывается круг отчуждения. Мало ли что? Черт его знает, кто там у Солдата на очереди. Поэтому чем меньше будет общение с потенциальными жертвами Солдата, тем лучше.

По защитникам закона удары практически не наносились. Кроме тех случаев, когда это был слишком уж известные взяточники или настоящие преступники. Или когда патруль оказывался на месте расправы слишком быстро и пытался вмешаться.

Опять-таки через средства массовой информации Агеев предупредил, что к ребятам в форме особых претензий не имеет, но будет безжалостным в случае их неразумных действий.

Действия оперативных групп, патрулей и отдельных сотрудников незамедлительно стали более разумными, скорость дежурных машин резко снизилась, а связь стала давать перебои в самые неподходящие моменты.

Вообще реакция жителей города на все происходящее была очень своеобразной. Не то, чтобы простому народу нравились убийства. Тем более, если гибли и ни в чем не повинные люди. Просто то, что нашлась управа и на тех, кто еще недавно был хозяином жизни, приносило народу некоторое удовлетворение.

И правильно, за красивую жизнь нужно платить, не все коту масленица… любишь кататься… сколько веревочке не виться… И даже то, что вместе с зажравшимся теневиком погибал кто-то из случайных прохожих, не настраивало людей против Агеева.

Не нужно было околачиваться, где попало. Он ведь предупреждал.

Он, действительно, предупреждал. А после того, как одно из обращений Солдата закончилось фразой: «Если кто-то думает, что он хозяин, то я докажу, что это не так», – знающие люди оглянулись в сторону Хозяина.

Совершенно понятно, что именно в его огород был направлен этот камень. Кстати, большинство убийств были посланиями тому же адресату.

Хозяин это понимал, как понимал и то, что все происходящее вовсе не происки его конкурентов. Во-первых, таких почти не было, во-вторых, в действиях группы Солдата угадывалась очень хорошая информированность. Слишком точно и оперативно реагировали неизвестные убийцы, слишком болезненными были наносимые ими удары. Но даже не это настораживало Хозяина больше всего.

Человеку не особо сведущему могло показаться, что выбиваются наиболее влиятельные люди системы. Но Хозяин понимал, что на самом деле уничтожаются наиболее заметные. Он ясно понимал, что при такой законспирированности и эффективности, убийцы могли достать до куда более ближнего его окружения. Но не делали этого.

Анализируя все происходящее, Хозяин пришел к выводу, что все это только преамбула, только способ привлечь его внимание к чему-то более важному, но, возможно, менее явному. И Хозяин решил подождать.

Он продолжал контролировать поиски Солдата, обещал вознаграждение за его голову, рекомендовал своим приближенным усилить охрану и ждал. Кто-то настойчиво демонстрировал свое всемогущество, но Хозяин понял, что на самом деле все это предназначено лишь для того, чтобы продемонстрировать его, Хозяина, беззащитность.

Хозяин ждал, что будет дальше.

Весь город ждал, что же будет дальше. Ждал и продолжал готовиться к праздникам. На центральной площади, наконец, установили каркас из сваренных труб, замаскировали его сосновыми ветками и украсили гирляндами из крашеных лампочек.

В витринах появились елки и плакаты с пожеланиями веселых праздников, а какой-то черный шутник пустил по городу в оборот пожелание «Дожить до Нового года».

Пять человек в баре и девять человек на вечеринке до Нового года не дожили. О случившемся телевизионщики узнали из ставших уже традиционными телефонных звонков людей Солдата, а то, что на воздух взлетело два бензовоза и бензоколонка, было слышно почти во всем городе.

До Нового года оставалась всего два дня. Но пожелание дожить до него не становилось от этого менее злободневным.

Палач

Василий Иванович прибыл на встречу вовремя. Надо отдать ему должное, он даже не пытался от встречи отказаться. Уточнил время и место и не стал выяснять, зачем именно хочет его видеть человек, все полтора месяца знакомства общавшийся с ним только по телефону.

Василий Иванович вообще вел себя после того вечернего происшествия очень взвешенно и лояльно. Он воспользовался предложением Палача и в результате этого, врагов у Василия Ивановича поубавилось.

Заказы Палача он также выполнял очень аккуратно и точно. Оружие и боеприпасы в условленные места доставлял помощник Василия Ивановича, оставлял машину и потом забирал ее оттуда, где ее оставлял Палач.

Не смотря на эту аккуратность и взаимовыгодное сотрудничество, Палач всегда очень тщательно осматривал место передачи оружия и никогда не оставался в чужой машине дольше, чем это было необходимо.

Василий Иванович должен был догадаться, для кого именно доставляет оружие, но вопросов лишних не задавал. Очень спокойный человек, отметил для себя Палач уже после первого разговора и еще раз убедился в этом, наблюдая за тем, как Василий Иванович, выйдя из машины, не торопясь, прогуливается по скверику.

Ни одного взгляда по сторонам, ни одного взгляда на часы. Только мельком глянул вслед отъезжающей машины.

Палач сделал несколько витков вокруг места встречи, в первую очередь, обращая внимание на те точки, где бы расположился для наблюдения сам. Чисто.

Такой разумный представитель рода людского, как Василий Иванович, наверняка не стал бы допускать подобной ошибки и пытаться сдать своего клиента. Но Палач всегда соблюдал все меры предосторожности.

Небо снова сеяло мелким дождем, холодный ветер раз разом проносился по пустому скверу, но даже самые сильные его порывы не могли оторвать от грязи прилипшие листья. Ветки деревьев обреченными взмахами перечеркивали огни редких фонарей, желтые блики скользили по блестящим щупальцам обнажившихся крон.

Словно кто-то содрал кожу с живых еще многоруких чудовищ, и эти порождения ночного кошмара извиваются под тяжестью невыносимой боли.

Палач осторожно прошел через сквер и остановился возле края дорожки, по которой двигался, прикрывшись зонтом от дождя, Василий Иванович. Медленно, аккуратно обходя лужи. Человек просто вышел прогуляться, не смотря на плохую погоду.

– Здравствуйте, Василий Иванович, – сказал Палач, когда тот поравнялся с ним.

– Добрый вечер, – спокойно ответил Василий Иванович, остановившись, но так и не обернувшись к Палачу.

Все правильно, оценил его действия Палач. Максимально аккуратно и осторожно. Собеседник полностью отдавал инициативу в руки Палача.

– Я могу с вами прогуляться? – спросил Палач.

– Прошу под зонт, – все еще не оборачиваясь, сказал Василий Иванович.

– Спасибо, я просто пройдусь рядом с вами.

Пять шагов, десять. Василий Иванович молчал. Палач смог заметить только один взгляд, искоса брошенный на него.

–У меня для вас последний заказ, – сказал Палач и протянул собеседнику записку.

– Я могу прочитать сейчас? – поинтересовался Василий Иванович.

– Да, конечно.

Они остановились под фонарем, и Василий Иванович, развернув записку одной рукой, поднес ее к глазам.

– Неплохо, – сказал он через минуту и протянул записку Палачу, – когда вам это нужно?

– Завтра. В такое же время. На то же месте, что и прошлый раз.

– Однако…

– Какие-то сложности?

– Все, что вы брали у меня раньше, я давал вам со своего склада. То, что вы просите теперь – мне придется заказывать у партнера. Но и это я успею. Проблема состоит в том, что мне нужно будет объяснить окружающим, зачем мне все это. Особенно после того, как вы это примените. Я понимаю, что отказать вам будет самоубийством, но и выполнить его – тоже самоубийство, только несколько отложенное. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Понимаю.

– И какое же примете решение?

Палач покосился на своего собеседника. Странно. Рядом с ним человек, и Палач должен бы испытывать к нему отвращение. Но…

Рядом с ним был человек, который занимался делом, который рассматривал все происходящее как работу, и старался сделать ее четко и рационально. Он не испытывал ни удовольствия от нее, ни страха. Он ее просто делал.

Это похоже было на отношение к работе и самого Палача.

– Вы назовете мне координаты склада вашего партнера и время, когда туда за товаром приедет ваш помощник. Надеюсь, вы к нему не очень привязаны.

– К помощнику или коллеге?

– К обоим.

– Это обязательно?

– Насколько я понимаю, ваш помощник единственный, кто кроме вас знает о нашем партнерстве?

– Да.

– Вам в любом случае придется что-то с ним решать. Согласны?

– Да.

– Тогда мы перехватим его возле самого склада, заодно уделим внимание и складу. Так что все произойдет вроде как случайно.

Василий Иванович ответил не сразу. Он думал две или три минуты, и Палач оценил то, что не сразу собеседник решил отдать своего человека.

– Ладно. Во сколько вы мне завтра перезвоните?

– Между пятью и семью вечера вас устроит?

– Да.

– Отлично. Теперь о том, что этот заказ будет последним. Возможно на очень длительное время. Вряд ли навсегда. Не исключено, что к вам обращусь уже не я. Тот, кто придет вместо меня, скажет, что ему очень жаль Дины.

Василий Иванович остановился. Палач выждал паузу, потом тихо сказал:

– Мне действительно очень жаль вашей собаки. У меня не было другого варианта.

– Это я уже понял, просто вся семья к ней очень привязалась. Ну да ладно. У вас есть еще что-то ко мне? Мне что-то не здоровится. Наверное, простудился.

– Тогда – до связи, – сказал Палач.

Василий Иванович молча кивнул и, не торопясь, пошел по дорожке. Палач отступил за дерево, огляделся и быстрым шагом вышел через сквер к переулку, в котором оставил свою машину.

Нужно было провериться, но Палач решил не тратить времени. Ему еще нужно встретиться с Пустышкой. Не по графику, что-то там срочно решили сообщить ему большие люди.

Ничего. Все уже почти готово. Осталось сделать совсем немного. Потом – бенефис.

И пора уже собирать группу в полном составе. Палач даже ощутил что-то вроде легкого интереса – как они отреагируют друг на друга?

Наблюдатель

«– Я не кончил, – ответил Моисеев, – я пукнул», – Гаврилин закончил анекдот и посмотрел на дам.

Лина, зажав рот руками, сползала со стула, а Нина захохотала так, что все в ресторане оглянулись в их сторону. Или это Нина тихо сползает под стол, а Лина привлекает всеобщее внимание? Гаврилин так и не научился их различать. Вначале было не до того, а потом стало безразлично.

Более того, то, что он постоянно путал имена девочкам казалось верхом остроумия. Ну а когда он, препроводив их в ресторан на втором этаже, после очередной бутылки шампанского (кажется второй) перешел к анекдотам, то веселье подруг вообще вышло из-под контроля.

И чем круче был анекдот, тем радостнее становилось блондинкам. Пока они смеялись, пока после этого вытирали слезы и подправляли косметику, Гаврилин успевал предаться своим скорбным мыслям.

Ну не получается у него ничего. Он уже и так и так прикидывал – фиг, не выходит надежно блокировать всех в трехэтажном здании. Можно было конечно попытаться согнать всех посетителей, или их часть вот в этот зал, или в зал кегельбана, но и это бы заняло не меньше двадцати минут.

Крик, гам, истерики. Бестолковые посетители становятся под дулами еще бестолковей, выпившие пытаются сопротивляться, охрана сопротивляется наверняка, сигнализация срабатывает сразу же, и оперативные группы посыплются со всех сторон.

Потом несколько гранат со слезоточивым газом, пару выстрелов в воздух – все, как бы не выпендривались в своих заявлениях бойцы группы Солдата, им не совладать даже с местным доморощенным спецназом.

Не совладать.

Девочки отхохотали, и Гаврилин налил шампанское. Напиться и забыть обо всем. И пусть они, что хотят с ним то и делают.

Ну не выходит у него план. Не выходит. И ни у кого не выйдет. Да будь он хоть трижды Палачом, и у него ничего не получится. Выше себя не прыгнешь. Не прыгнешь, как бы там не гремел Артем Олегович.

Что-то тут не так, что-то тут у Палача накручено.

С самого начала у него что-то не то, с самого начала Гаврилин чувствует во всем этом какой-то подвох. Но какой? Артем Олегович считает, что у Гаврилина бред, что он зациклился на ерунде и пытается убедить в этой ерунде еще и начальство.

Что же ты придумал, Палач? Что?

– Вы знаете, на какие категории делятся все женщины? – решительно спросил Гаврилин у спутниц.

– Не знаем, – в один голос ответили те.

– На дам, не дам и на дам, но не вам! – старая шутка, но публика сегодня у него благодарная как никогда.

– За дам! – сообщил Гаврилин Лине и Нине и встал с бокалом.

Дамы охотно поддержали.

На них оглядываются. Причем мужчины – с завистью. Спасибо Маше и Алику. И женской эмансипации.

Гаврилин посмотрел на часы. Неплохо гуляем, время летит незаметно. Уж полночь близится…

Девчонки заметили жест Гаврилина, тоже глянули на свои часы и о чем-то зашептались, бросая на Гаврилина быстрые взгляды.

Вот интересно, сейчас ему продемонстрируют, как работает местное динамо, или… Да какая, к черту, разница? Он и так потратил слишком много времени на развлечения. Ему уже давно нужно было взять за лацканы шикарного пиджака Артема Олеговича и объяснить, что невозможно выполнить эту задачу. Даже если Палач самоубийца, он даже ценой собственной жизни не сможет захватить Центр и удерживать в нем заложников сколько-нибудь долго.

В лучшем случае… В лучшем? Гаврилин поймал себя на том, что даже оценки всего происходящего у него сильно изменились. В лучшем случае – это когда неминуемо погибнет несколько десятков человек.

Максимум, что сможет сделать Палач, это пронестись по комнатам и залам Центра вместе со своими ублюдками, уничтожая все на своем пути. Все и всех.

Гаврилин представил себе, как пули рвут обивку залов, как, обливаясь кровью, падают люди, как все, кого он успел узнать, погибают, а он, тот кто несет за все это ответственность, сидит возле пульта связи и ждет, когда голос, искаженный помехами, сообщит, что все прошло нормально, и это будет значить, что группа Палача выполнила свою задачу, и что группа Палача уничтожена.

И еще это будет значить, что он, Наблюдатель, тоже будет уничтожен. Как? Может быть, просто откроется дверь в комнату, и он получит пулю в висок прямо за пультом? Или ему разрешат обесточить, согласно инструкции, пульт, погасить свет и дойти до дежурного по коридору? Тот, улыбаясь, влепит ему пулю в лоб?

Или все-таки это почетное право получит Михаил Хорунжий, старший оперативной группы и его телохранитель?

И все эти варианты вдруг показались Гаврилину совершенно приемлемыми. Так и должно быть. Только этого и заслужит он. Вот зачем нужен наблюдатель в Конторе.

Интересное открытие! Гаврилин усмехнулся. Он должен почувствовать настроение Палача, он должен представить себе, как поведет себя его подопечный, и успеть отреагировать на любые изменения. И все он должен сделать не в результате подглядывания, не допрашивая Палача. Он должен ощутить себя Палачом.

Ощутить себя Палачом.

А потом еще и убедить начальство в своей правоте. Разорваться на портянки, но уговорить, что прав, что нужно принимать меры…

…Все равно, он не может себе этого представить. Пусть Палач готов умереть. Пусть он никогда не отказывался от выполнения приказов. Пусть он готов рисковать жизнью ради выполнения приказа.

Но и в этом случае он не сможет его выполнить даже ценой собственной жизни. Просто не сможет. Как убедить в этом Артема Олеговича? Как?

Остался только один способ это сделать – понять, что задумал Палач. Что кроется за его исполнительностью и точностью. Что?

Начальство повелеть изволило, чтобы свой вариант операции Гаврилин представил не позднее тридцать первого декабря. У него еще есть два дня. Если он поймет – все еще можно успеть сделать. Еще даже можно будет остановить операцию.

Или попробовать еще раз, прямо сегодня связаться с Артемом Олеговичем? Еще раз. Или он обидится, расстроится и прикажет грохнуть назойливого пацана прямо немедленно, не дожидаясь конца операции?

Лина и Нина продолжали шептаться. Гаврилин прикинул, что выпивки и закуски на столе девушкам еще на некоторое время хватит. Во всяком случае, если он оставит их на несколько минут, они особо плакать не станут. В конце концов, если они задумали раскрутить его и продинамить – у них есть совершенно обалденная возможность свалить отсюда, пока он будет отсутствовать.

– Дамы, – сказал Гаврилин, вставая, – я покину вас на несколько минут. Мне нужно уделить внимание своему другу, с которым я вас познакомлю немного позже.

– Другу? – спросила Нина, – какому другу?

Лина хихикнула и шепотом стала объяснять подруге суть двусмысленности. Взгляд Нины опустился с лица Гаврилина ниже, и Гаврилин понял, что шутка до девицы дошла.

– Будем ждать вас с нетерпением, обоих, – сообщила Нина и взяла бокал.

Ждите, ждите. Ваше дело. Гаврилин вышел в холл, огляделся, выискивая свободное место. Людно. Дымно и шумно. И правильно, еще детское время, всего каких-нибудь двадцать три пятьдесят. Люди ходят чинно и вальяжно. Если не считать тех, кто уже не может ходить ни чинно, ни вальяжно.

Никто не сможет эту толпу заставить подчиниться приказам, даже под угрозой смерти. Во всяком случае, сразу. Им еще долго придется объяснять, что это налет и что их всех могут перестрелять.

Или после первых же выстрелов начнется такая паника, что прекратить ее можно будет, только перестреляв всех. Может быть, Палач не учитывает этого? Черт его знает. Хотя, судя по отчетам предыдущего наблюдателя, именно человеческую психологию Палач использовал особенно эффективно.

Гаврилин отошел в угол, сел в кресло и вынул из внутреннего кармана телефон. Что там сейчас делает отец родной, Артем Олегович? Тоже ожидает вестей от группы Палача?

Гаврилин набрал номер прямого телефона Артема Олеговича. Нечего, дедушка, рано ложиться, твой любимый воспитанник хочет припасть пересохшими устами к источнику твоей мудрости.

– Да? – Артем Олегович ответил сразу, после первого же гудка.

– Добрый вечер, это вас беспокоит Гаврилин, – очень вежливо сказал Гаврилин.

– Я вас слушаю, – ледяным голосом ответил Артем Олегович.

Ну, ясное дело, понятно, столь поздний звонок не был оговорен заранее, и в некотором роде является нарушением конспирации и субординации, не говоря уже об элементарной вежливости. Наплевать.

– Мне нужно с вами переговорить, как можно скорее.

Пауза. Небольшая, но весьма многозначительная. Чем больше пауза, тем больше актер. До Народного артиста Артем Олегович не домолчал.

– У вас что-то новое? Или произошло что-то из ряда вон выходящее?

– Я по тому же вопросу, – Гаврилин старательно подбирал слова. – У меня возникли новые сомнения.

– Что вы говорите? – собеседник даже снизошел до сарказма в голосе. – Настолько веские, что вы решили позвонить мне в полночь. Я, по-вашему, должен буду встречаться с вами в час ночи? И более того, выслушивать очередной бред?

– Но ведь осталось слишком мало времени…

– Времени осталось ровно столько, сколько нужно. Если уж вам так неймется – можете перезвонить мне завтра. Где-то в полдень. Может быть, я смогу еще раз выслушать ваши… аргументы. А пока отправляйтесь отдыхать, раз уж не можете нормально работать.

Гаврилин покрутил в руке телефон. Твою мать, да что же это такое? Как в глухую стену. Словно в пустыне, орешь и не можешь докричаться.

Завтра поговорим. Завтра. Отдыхайте. Раз уж не можете нормально работать. Спасибо, отец родной, благодетель. У Гаврилина возник соблазн въехать как можно сильнее телефоном в стену.

Хотя вот телефон и стена тут совершенно не при чем. Просто мы получили приказ от начальства отдыхать. Вот и отдохнем. Как в последний раз. Или на самом деле в последний раз?

На пороге зала Гаврилин остановился. Девочки на месте. Очень хорошо. У нас вся ночь впереди. Гаврилин подозвал официанта и заказал еще пару бутылок шампанского.

– А мы уже соскучились, – сказала Нина (или Лина?).

– Сейчас повеселимся, – успокоил ее Гаврилин. – Как оказалось, я свободен до самого утра.

Суета

Одежда Беса пропиталась запахом бензина и копоти. Чудо вообще, что ни его, ни Жука не зацепило, когда бензоколонка взлетела на воздух. Взрывная волна ударила так, что Бесу на мгновение показалось – его сейчас подхватит ветром и понесет, как смятую газету пот улице.

Бес даже оглох на время. Бешеное пламя совершенно бесшумно встало стеной там, где только что стояли здания и машины. Где-то вверху мелькало что-то темное, какие-то лохмотья или обломки. Один из этих обломков бесшумно врезался в дерево, возле которого замер Бес.

Сволочь. Это Жук сделал специально. Не мог ведь он не видеть, что Бес не успел отойти от бензоколонки. И все равно выстрелил из гранатомета. Ублюдок. Сука.

Бес старательно отмывал руки под краном в ванной. Не получалось. Бес содрал с себя всю одежду, сунул ее под ванну, потом стал под душ.

Это уже не первый раз подставляет его Жук. Не первый. Он хочет его убить, но так, чтобы этого не понял Крутой. Подставить хочет. Как тогда, во дворе, когда нужно было застрелить собаку. Бес, зажмурившись, подставил лицо под струи воды, правой рукой нащупал шрам на левой руке, возле основания большого пальца.

Сволочь. Бес тогда сдуру схватился левой рукой за пистолет почти за затвор. Сразу и не понял тогда, что чуть не остался без пальца. Потом рана загноилась, только совсем недавно затянулась она тонкой кожицей.

Какого черта Жук так себя с ним ведет? Или что-то почувствовал? Бес старательно прятал свою ненависть, беспрекословно выполнял все распоряжения, стирал, готовил еду – шестерил, короче. Что ему еще нужно? Что?

Когда уже Крутой даст добро на то, чтобы замочить козла? Когда? Уже не один раз мелькала мысль всадить пулю в спину Жука. На той же бензоколонке, или когда расстреляли две недели назад тот притон. Мысль мелькала, только Бес так и не понял, что именно его остановило: запрет крутого, или то, что Жук так ни разу и не повернулся к нему спиной.

Хитрый Жук. Он всегда старательно держался в стороне от Беса. «Бес, пошел вперед!», «Глянь, что там, Бесенок», – а сам всегда оставался сзади. Нет, он наверняка не трусил, это Бес понимал. Просто зачем рисковать, если рядом есть тот, чьей жизнью можно спокойно пожертвовать.

Бес несколько раз тщательно намылился, смыл пену, вытерся посеревшим уже полотенцем. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о том, что нужно бы купить новое полотенце. А потом ее оттолкнула следующая – какого беса? Не сегодня так завтра все равно будут сваливать и из этой квартиры и из этого города.

Крутой обещал. И бабки обещал отдать. Там уже до хренища накопилось. Бес заберет свои деньги, замочит Жука и – гулять.

Бес завернулся в полотенце и вышел из ванной. И тут же замер – Жук с кем-то разговаривал в комнате. С кем? Бес напрягся, сердце бухнуло гулко и оборвалось.

Чего это он так перепугался? Если бы пришли менты, то уж в ванную они как-нибудь бы заглянули. Бес прислушался. Крутой. Ну, ясное дело, что это Крутой пришел. Не должен был, правда, может, произошло чего.

– Привет, – сказал Бес, входя в комнату.

– Здравствуй, – не оборачиваясь, ответил Крутой, как обычно стоя посреди комнаты и держа руки в карманах.

Жук искоса глянул на Беса и продолжил прерванный рассказ:

– Один водила нас засек, побежал за дом, пришлось его догнать и замочить.

– Кто?

– Чего?

– Кто догонял?

– Бес и догонял.

Крутой, наконец, обернулся к Бесу, который как раз копался в шкафу в поисках чистых вещей.

– И как оно все было?

– Ну, побежал, потом выстрелил. Метров с пяти. В спину и попал. Потом подошел к нему и добил. – Бес заметил, как напряглось лицо Жука.

Боится, сволочь, боится, что Бес сейчас скажет про то, как напарник чуть не отправил его на тот свет. Бес выдержал паузу, каждая секунда доставляла ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Пересрал Жук, полные штаны наложил. Что? Не знаешь, как Крутой на все это посмотрит? Ладно, живи. Потом поквитаемся. За все сразу.

– Потом я вышел, а Жук врезал из гранатомета. Шандарахнуло так, весь город, наверное, слышал.

– Слышал, – согласился Крутой.

– А потом мы пошли к машине и приехали сюда. Попетляли немного, – закончил рассказ Жук.

– С оружием ехали?

– Ну…

– С оружием через город, после того как шандарахнуло? – Крутой спрашивал спокойно, но Бес почувствовал, как ледяные пальцы сжали его внутренности. – Любой патруль обыскал бы машину, и что тогда?

Жук промолчал. Желваки играли на его лице.

– Что у вас осталось из оружия?

– Два пистолета и еще один гранатомет, – ответил Жук.

– Я же вам неоднократно говорил, что оружие больше одного раза не использовать. Сразу же выбрасывать. В огонь бы и выбросили. Забыли?

– Там все так гремело…

– И вы бы загремели. Ладно. – Крутой прошел по комнате, остановился возле Беса. – Сейчас заберете все, что вам может понадобиться, больше сюда не вернетесь.

Так, подумал Бес, вот и оно. Он почти с радостью посмотрел на Жука.

– Поедете вот по этому адресу, – Крутой сунул Жуку листок бумаги.

– Ясно, – сказал Жук.

– Но перед этим – еще одно дело, – Крутой вынул из кармана еще один листок, на этот раз – фотографию. – Заедите вот к этому человеку, адрес на обратной стороне. Если он дома – можете использовать гранатомет, не стесняйтесь. Только убедитесь, что убили. Если его дома еще нет – подождете на улице.

– А как мы это узнаем – дома он или нет? – не выдержал Бес.

– По телефону позвоните, по его домашнему телефону. Но учтите, не больше одного звонка, чтобы не спугнуть. Понятно?

– Понятно, – сказал Жук.

– И еще, домой он может идти не один, с охранником. Стреляйте сразу, без разговоров. Номер машины, на которой он приезжает – тоже на обратной стороне фотографии. И не забудьте после всего выбросить стволы. – Крутой по очереди посмотрел на Жука и Беса, и Бесу показалось, что в глазах его мелькнула насмешка.

– Понятно, – еще раз сказал Жук.

– А если он не приедет? – неожиданно для самого себя спросил Бес.

– Дождетесь. Он обязательно приедет. Хоть до утра ждите.

Жук проводил Крутого до двери, щелкнул замком и вернулся.

– Чего уставился? – набросился он на Беса, – Собирай свои шмотки, и поехали.

– Я быстро, – ответил Бес, – ты мне пока прочти, кого будем мочить.

Жук посмотрел на фотографию, перевернул ее и прочитал:

– Гаврилин Александр.

Палач

Ну что, все пока идет как нужно. Разве что это внезапное распоряжение. Зачем такая спешка? Ладно. Успели ему отдать приказ. Не повезло этому человеку. Немного бы позже – и остался бы жить.

Палач даже не стал особо рассматривать фотографию. Слишком много таких снимков прошло через его руки за жизнь. Так много, что он даже утратил любопытство.

Правда, уже когда отдавал фотографию Жуку, мелькнуло что-то в памяти. Как будто легкая тень. Уже на ступеньках вдруг захотелось вернуться и посмотреть, попытаться вспомнить. Словно что-то отозвалось на движение той тени.

Некогда. Ему нужно успеть оповестить остальных, собрать их на базе. А потом… Потом можно будет начинать.

Палач вел машину осторожно, притормаживая на перекрестках, где светофоры мигали желтым предупредительным огнем. На улицах много патрулей. Его дважды останавливали, проверяли документы, но машину не осматривали.

Палач усмехнулся. Для всех уже объявление тревоги стало дежурной процедурой, уже никто не бросается изо всех сил на поиски. Все привыкли, что Солдат и его люди уходят аккуратно.

Солдат и его люди. Все получилось даже проще, чем он ожидал. Ему не пришлось даже ничего внушать этому Агееву, не пришлось даже настраивать его и остальных на жестокость. Он просто позволил им выпустить из себя то, что было в них давно, что просто пряталось, боясь возмездия.

Они и раньше убивали и насиловали. Но теперь они поверили в свою неуязвимость и раскрылись полностью. Или еще не полностью? Тогда он предоставит им такую возможность.

Он рассчитал все правильно – пройдя через кровь, выведенный из равновесия той дождливой ночью, взятый в оборот Наташкой, Агеев не мог не сломаться. Тут еще очень кстати подвернулась его болезнь.

Словно кожу содрало с Агеева, уничтожило все, что делало его похожим на нормального человека. Стоп.

Палач тихо выругался. Что значит нормальный человек? Это тот, кто изображает из себя чистенького, с не запачканными руками? Тогда да, Агеев был раньше похож на нормального человека. А теперь он просто стал человеком. Таким, какими люди есть на самом деле.

Кем он становится сам? Человеком? Сам он, Палач, продолжает оставаться бесстрастным оружием, способным уничтожать человеческую плесень, не испытывая при этом унизительного удовольствия? Или уже и его коснулась эта зараза?

Он всегда держал весь этот мир людей вне себя, убив очередного человека, Палач отбрасывал воспоминания о нем и снова мог ощущать себя чистым. Чистым и звонким, как клинок.

А сейчас он носит этот мир в себе, сейчас он постоянно прокручивает в голове мысли и поступки людей, сейчас он старательно копирует человеческие мысли и поступки, чтобы люди, которых он решил сделать своими орудиями, ничего не поняли. И чтобы ничего не поняли те, кто ему отдает приказания.

Ничего, он выдержит, осталось совсем немного времени.

Разговоры

– А Гаврилин оказался очень настойчивым человеком.

– Это отмечено в его деле психологами уже давно, еще в самом начале обучения. Это, кстати, было еще одним аргументом в пользу его привлечения к операции.

– Но сейчас, по-моему, Гаврилин излишне настойчив. Артем Олегович вовсе не в восторге от его постоянных заявлений о том, что безотказный Палач на грани отказа.

– А что прикажете делать Гаврилину? Он пытается выполнять свою работу, как он ее понимает. Артем Олегович хочет видеть в Наблюдателе только козла отпущения. И ко всей операции у него проявляется достаточно специфическое отношение. Вы обратили внимание?

– Естественно. Но это его отношение вовсе не мешает самой операции. Если он думает, что целью операции является воспитание народа в духе твердой власти – пусть думает. Вот интересно, что думает о целях операции Гаврилин?

– Пока он выступает формалистом.

– Это что, вы ему такой своеобразный комплимент делаете?

– Нет. Гаврилин знает, что Палач получил приказ осуществить захват Центра досуга и удержание заложников на как можно более длительный срок. И он честно предупреждает, что, по его мнению, подобная операция просто невозможна. Его вроде бы не интересует, для чего нам нужен захват и заложники. Его вроде бы не интересует, зачем вообще происходит все то, что происходит. Его просто волнует то, что он не может себе представить, что задача может иметь несколько решений.

– Это характеризует Гаврилина не лучшим образом.

– Я так не думаю. Просто он рассуждает в поставленных нами рамках, старательно прикидывает все возможные варианты. И мы, кстати, не можем знать, насколько Гаврилин верит нам.

– Вы полагаете, что он может нам не верить?

– Начнем с того, что нас он вообще не знает. В роли руководителя у нас выступает Артем Олегович, и вот Артему Олеговичу Гаврилин действительно может не верить. На всякий случай. И что Гаврилин знает точно, так это то, что получает не всю информацию. И его попытки уговорить Артема Олеговича могут иметь под собой еще одну основу.

– Вы очень интересно интерпретируете мотивы Гаврилина. Я бы даже сказал – талантливо.

– Я, между прочим, тоже был в свое время наблюдателем.

– Действительно. Извините, я вас перебил. Вы что-то говорили об еще одной основе действий Гаврилина.

– Он может пытаться заставить Артема Олеговича дать ему дополнительную информацию.

– И как вы полагаете, даст?

– Тут и полагать нечего, естественно, не даст.

– Тогда из всего этого следует, что жить Гаврилину осталось не слишком долго.

– Выходит так. И меня мучает вопрос – почему все-таки он так себя ведет? Он же расписывается в собственной ненужности для последнего этапа операции. Артем Олегович может совершенно спокойно списать его.

– Вы несколько разочаровались в своем протеже?

– Не исключено, что я несколько разочаровался в нашей системе. Самым уязвимым оказался человек, верящий в то, что мы не ведем с ним двойную игру.

– Только давайте не будем скатываться в абстрактный альтруизм и филантропию. Таковы правила.

– Я это знаю. Но, тем не менее, мы готовы уничтожить Палача, используя его чувство долга, а Гаврилина должна погубить вера в принципы и порядочность системы.

– Так было всегда.

– Тогда выходит, что мы с вами выжили в этой игре только потому, что не имеем этих слабых мест, не имеем чувства долга и веры в принципы?

– Мы с вами выжили только потому, что смогли понять – правила могут меняться в ходе игры. Мы сами можем менять правила, но только в том случае, если, применяя эти правила, новые, только что придуманные нами, победим. Критерием оценки здесь является успех или неуспех. И если Гаврилин, следуя всем правилам и принципам погибнет – значит, он ошибся.

– Почти по Талейрану, вовремя предать – это не предать, а предвидеть.

– Почти. И для того, чтобы выжить в нашей с вами игре, нужно обладать изрядным запасом цинизма. Это очень помогает смотреть на вещи и взаимоотношения между людьми трезво.

– Тогда нам нужно специально ввести курс для молодежи – прикладной цинизм.

– Знаете, что делает вас особенно опасным и эффективным?

– Благодарю за комплимент. Так что же делает меня таким опасным и эффективным?

– Вы очень хорошо разделяете свои внутренние переживания и работу. Ваша тонкая душевная организация, я не иронизирую, поверьте, не мешает вам быть трезвым и жестоким.

– Это ваша версия.

– Это не только моя версия. И ваше счастье, что в молодости руководство распознало в вас такую двойственность. Иначе…

– Иначе?

– Иначе ваша склонность к словесным самокопаниям положила бы край вашей карьере. И не только ей.

– Вы знаете, много лет назад у меня состоялся именно такой разговор с моим тогдашним начальством.

– И?

– И моя карьера не пострадала.

– Чему я несказанно рад.

– А я-то как рад!

– Послушали бы нас сейчас наши подчиненные, посмеялись бы от души.

– Не думаю. Наши с вами подчиненные несколько отучены от смеха по поводу своего начальства.

–И это правильно. Но хватит об этом. Ваши прогнозы на ближайшее будущее?

– Палач попытается выполнить приказ, и группа его останется в Центре досуга. Под похождениями Солдата и его людей будет подведена жирная черта. Перед началом операции сам Палач обрубит концы, ведущие к нам, так что ни одно расследование не даст ни каких результатов.

– И мы сможем спокойно приступить к следующему этапу операции.

– И мы сможем спокойно преступить к следующему этапу операции.

– У вас есть кандидатура на его проведение?

– Есть. Целых два.

– Кто же?

– Александр Гаврилин и Артем Олегович.

– Тогда считайте, что только один.

– Артем Олегович?

– Я этого не говорил.

– Это подразумевается.

– Это вы сказали.

– Гаврилину может помочь только чудо.

– Вот видите – у него есть шансы.

– И вы бы поставили на него?

– Какие ставки? Мы с вами трезвые люди. Просто, если бы Гаврилин все-таки нашел бы выход – лучшей кандидатуры мы просто не нашли бы.

– Иронизируете.

– Отнюдь. Поскольку спасти Гаврилина может только чудо, то если оно произойдет, грех будет им не воспользоваться. Логично?

– Логично. Только вот Гаврилину от этого не легче.

– Не легче. Только нас Гаврилин будет интересовать лишь тогда, когда он выживет. А до тех пор нас интересует только успех операции. Согласны?

– Кстати, об операции, у нас еще есть время пополнить список объектов для Палача. Чистить так чистить.

Кровь

– Нету его дома, – сообщил Бес Жуку, – я минут пять ждал чтобы он трубку взял.

– Значит, будем ждать, – спокойно сказал Жук.

Ждать. Бес поежился. Погода хреновая. Хоть бы скорее снег выпал. Эта сырость совсем душу вымотала. Палец, собака, чуть не загнил совсем из-за этой погоды. Бес осторожно почесал шрам.

Темно во дворе, не освещают, экономят электричество. Или лампочки побила сявота. Бес сунул руки в карманы, покосился на Жука. Спокойно курит, скотина. Пальцы сами нащупали рукоять пистолета в кармане. Замочить урода, да ладно, все равно уже скоро конец.

Бес глянул на часы. Два часа ночи. Где этого идиота черти носят? Пришел бы уже, и дело с концом. Сам процесс убийства уже перестал вызывать у Беса сильные эмоции. Пришили и пришили. И хрен с ними. Нефиг было щелкать клювом. Вот если бы замочить Жука, вот это бы, наверное, доставило бы удовольствие.

В темноте двора что-то загремело. Бес насторожился. Даже Жук обернулся на грохот, отложив в сторону трубу гранатомета и сунув руку в карман за пистолетом.

Загремело так, будто опрокинулся бак с мусором. Точно, бак и загремел. Несколько голосов одновременно заржали. Бес сплюнул, местные козлы развлекаются.

С какой-нибудь тусовки гребут, настроение игривое, есть сильное желание продолжить веселье. Бес очень хорошо помнил, как сам вот так возвращался вот так с дискотек, как в крови закипало желание оторваться на кого-нибудь.

Обычно он и начинал разборку со случайным прохожим. Закурить не найдется? Нету? А не врешь? Может, просто зажал? Дай гляну в карманах? Ты мне что – не доверяешь? Чтобы я взял у тебя что-то? Пацаны, он меня вором считает! И пацаны обязательно обижались за своего приятеля и не вовремя подвернувшегося прохожего били. И это тоже очень хорошо помнил Бес, как заходилось сердце, когда он бил ногами уже опрокинутого человека, как всхлипывал у него под ногами лежащий, и как чувствовал себя Бес почти равным среди своих ребят, которые обычно его равным не считали.

Как заводило это его тогда, и каким мелким показалось сейчас. Перед глазами Беса встала картина сегодняшнего вечера – убегающий от него водитель, потом черные пятна на рубашке, точно между лопаток.

Это его пули. Это он подстрелил мужика. Тот упал, но еще пытается ползти, или это просто судорога? Какая, хрен, разница. Бес подходит к лежащему, приставляет дуло ему к затылку и нажимает на спуск. Выстрел. Уцелевший пока фонарь над бензоколонкой освещает все это – кровь, брызнувшую во все стороны, дырки на рубахе, сочащиеся кровью.

– Слышь, мужик, закурить дай! – Бес вздрогнул от неожиданности. Это не к нему обратились, это к Жуку, это он курил.

– Что молчишь, мужик? Закурить дай, – сколько их вынырнуло из темноты, пять? семь?.

Странно, подумал Бес. Они обратились к нам? Это не могло уложиться у него в мозгу: дворовая шпана обратилась к ним. Ни он, ни Жук не могли себе представить, что местные могут избрать их объектом для развлечения.

А местным было наплевать на то, к кому именно подходить с просьбой покурить. Собственно, и покурить они просили чисто по инерции. Их не волновал ответ позднего курильщика, они готовы были бить сразу. И ударили.

Жук не успел толком отреагировать. В кармане у него лежал пистолет, справа, на скамейке, одноразовый гранатомет, он своими руками убил почти два десятка человек только за последние полтора месяца. Эта мелочь была ниже его, где-то там, далеко внизу. Когда к нему подошли, Жук даже не встал со скамейки.

– Вы… – закончить фразу Жук не успел, перед глазами что-то вспыхнуло. Он пропустил удар ногой. Рот сразу же наполнился кровью. Еще удар, снова ногой и снова в голову. Жук опрокинулся навзничь, перекатился через спину и вскочил. Рванул из кармана пистолет, но времени на то, чтобы снять его с предохранителя уже не было.

Если бы все происходило днем, нападавшие заметили бы пистолет и отступили. Но сейчас, в темноте, пистолет для них значения не имел. Жук наотмашь ударил пистолетом и кто-то закричал:

– У него кастет!

Жук увернулся от очередного удара, ударил.

Кастет. У козла кастет, и это значило, что он теперь совсем вне закона. Если бы он не начал сопротивляться, его просто бы забили. Сейчас же в головах напавших сработал сигнал – против них применили оружие. И наплевать на то, что это они первые начали. Это все отошло на задний план. Кастет.

Жук пятился, пытаясь выиграть время для того, чтобы передернуть затвор, но удары сыпались один за другим. Жук сумел перехватить один или два, потом правое запястье чем-то обожгло, пальцы разжались и пистолет выпал.

Ножом, его писанули ножом, обожгла паническая мысль. Бежать? Но бежать было некуда.

Где Бес? Бес, сука такая, куда ты делся? Жук затравленно оглянулся.

– Бес! Ты где, Бес? и снова удар ножом, на этот раз в плечо. – Бес! порву, сука!

Жук уже понял, что Бес не придет на помощь, теперь он просто кричал, чтобы заставить сявок оглянуться, обратить внимание на Беса, может быть, даже кто-то бросится на него и заставит вытащить пистолет.

Всего бы один выстрел. Лезвие чиркнуло по лицу, рассекло щеку.

– Бес!

Бес видел, как бьют Жука, слышал его крик, даже вытащил из кармана пистолет и снял его с предохранителя. Но стрелять…

Он давно ждал такого шанса. Пусть теперь сам выкручивается. Если сможет. А если выкрутится? Если сейчас грохнет выстрел и мелочь эта побежит в разные стороны? что тогда? Как объяснить потом ему свое поведение? Как?

– Бес! – голос внезапно пресекся, и Бес увидел, как Жук осел.

Бес попятился, натолкнулся на качели, те мерзко заскрипели. Заметили, теперь его заметили. Двое или трое отделились от свалки с Жуком и, не торопясь, двинулись в сторону Беса.

– Что же ты своего бросил? – стараясь говорить спокойно, спросил один из них.

– Пошел ты, – выкрикнул Бес и выстрелил. Он не стал ни угрожать, ни делать предупредительного выстрела.

Выстрел словно парализовал всех. Тот, в кого попала пуля, упал на спину, как подкошенный.

– Закурить? – спросил Бес и снова выстрелил. И еще раз. Упал еще один человек.

– Мало? – спросил Бес, – Еще?

Три выстрела, один за другим, кто-то закричал от боли. Упал. Остальные бросились бежать.

Бес обошел корчащееся в грязи тело, подошел к тому месту, где упал Жук.

– Жук?

– Что же ты, сука? – спросил из темноты Жук сдавленным голосом, – что же ты не стрелял сразу?

– Тебя сильно зацепило? – спросил Бес, присев на корточки.

– В живот.

– Это хреново. Еще, наверное, и грязь попала.

– Помоги…

– Это сейчас, наверное, мусора приедут, – сказал Бес.

– Да помоги же, пидор!

– Это я пидор? – вкрадчивым голосом спросил Бес, – А может быть, это ты? Или забыл, кто перо в брюхо схлопотал? Так кто я? Блевотина? Это ты меня собирался раздавить? Меня, сука?!

Бес ткнул стволом пистолета Жука в живот. Тот закричал.

– Да не ори, мудак, не ори. Просто все, помирать пора. Понял? Я бы тебя умирать оставил, да ты стукануть можешь. Так что, жаль, не помучаешься.

Жук почувствовал, как ко лбу прижалось дуло пистолета, и заплакал. Обидно, как же обидно, что не эта гнида, а он, Жук, попал под нож. И теперь гнида эта останется жить, а он…

Огненная боль скрутила его внутренности, Жук закричал.

– Больно? Больно? – спросил Бес.

– Да стреляй, сука, что тянешь? – крикнул Жук, – Больно же.

– Как хочешь, – сказал Бес и выстрелил.

Глава 8

Наблюдатель

Ночью нужно спать. Ночью. Нужно. Спать. А не заниматься черт знает чем Бог знает с кем. Гаврилин мрачно посмотрел в глаза своего отражения. Довели человека, только с зеркалом и можно поговорить по душам.

Гаврилин прислушался. Наконец-то девочки угомонились. Теперь можно подумать и о спасении души. Для компенсации, потому что последние три – Гаврилин посмотрел на ручные часы – четыре часа он только и думал что о теле. О двух телах.

И ни секунды о работе. И даже о возможных для себя последствиях тоже не думал. Убьют – не убьют, какая разница.

Какая разница… Что-то там еще Нина говорила на эту тему. Слава аллаху, он хоть под утро стал различать подружек. У Нины родинка оказалась на правой груди, а у Лины… Греховодник старый. Вот так с ним всегда – то Великий пост, то проголодаться не успевает.

Но мы не об этом. Гаврилин присел на край ванны. Какая разница. Какая разница. Какая…

Так, попытаемся все восстановить. Кстати, нужно будет написать большими буквами у себя на лбу – много пить вредно. Особенно в тех случаях, если собираешься над чем-то задумываться.

Все по порядку. Он заказал еще пару шампанского, но выпить они не успели, потому что Нина вдруг вспомнила, что родители должны ей звонить домой среди ночи. Откуда-то с Гавайских островов. Или еще с каких-то. Это Гаврилин пропустил. Он твердо помнил, что в тот момент решил, что пришла пора прощаться. Но ошибся.

Лине пришла в голову замечательная идея ехать, всем вместе домой к Нине и там продолжить праздник. И проголосовали все за эту идею единогласно.

Домой к Нине ехали на такси, девушки вели себя почти пристойно, только хихикали на заднем сидении. Гаврилин даже попытался пуститься в размышления, но Нинын дом оказался совсем рядом.

Следующие минут тридцать можно совершенно спокойно опустить. Ах, какая квартира, ах, какие девушки, ах, когда зазвонит телефон, ах, какое шампанское, какой коньяк, какой ром, какой…

Какого черта он так набрался? И, кстати, очень хочется пить. Гаврилин вышел из ванной и, шлепая босыми ногами, отправился на кухню. Умели раньше строить! На кухне свободно можно было устраивать танцы пополам с прыжками в высоту. Вообще в таких хоромах должно быть очень гулкое эхо. Гаврилин подавил желание крикнуть, чтобы послушать эхо, открыл холодильник и вытащил с нижней полки бутылку чего-то безалкогольного.

Хорошо. Есть еще в этой жизни приятные моменты. Вот как тот, который наступил сразу после того, как они допили ром. Какая, кстати, мерзость!

Нина справа, Лина слева. Лина сверху, Нина снизу. Нина и Лина одновременно… Стоп, это он уже проскочил нужные воспоминания. Где-то на полпути между второй бутылкой шампанского и первой бутылкой коньяка, девушки затеяли обсуждение перспектив празднования Рождества.

Гаврилин тогда еще вздрогнул, услышав, что подруги собираются отмечать это дело в Центре досуга. Всю ночь.

Как же, всю, только до тех пор, пока Палач не пожалует туда со своими ребятами. Вот с того момента и стал Гаврилин целенаправленно надираться. Он представил себе, как будут выглядеть тела девчонок после стрельбы, и его чуть не стошнило.

Наблюдатель, говоришь? Вот и наблюдай. Подыщи подходящее место и полюбуйся, как поведут себя твои подопечные с этими девчонками. Получишь удовольствие. Может быть.

И тут Нина вдруг сказала… Нина? Точно, Нина. Она сказала, что, в принципе, ведь совершенно безразлично, где веселиться, тем более, что половина кафе и ресторанов города будут работать всю ночь. А Лина сказала, что действительно, что еще стоит подумать, что если соберется хорошая компания, то можно отпраздновать где угодно. Тем более что еще нужно придумать, где отметить Новый год.

Гаврилин потер виски. Точно, именно об этом они и говорили. Какая разница, где отмечать праздник, лишь бы отметить. В тот момент Гаврилин не обратил на это внимания, но в памяти отложил. Молодец. Растешь над собой.

Теперь дело за пустяком – понять, почему именно это ему вдруг сейчас показалось таким важным. Даже важнее, чем попить холодненького. Так.

Гаврилин сунул бутылку куда-то в мусорное ведро. Не надо было напиваться. Не надо было. А вот интересно, как Палач относится к этому заданию. Будет он выполнять его букву или займется выполнением духа.

И еще интереснее, какая именно стратегическая задача поставлена высоким начальством. Чего они хотят добиться всей этой эпопеей в целом и праздничной разборкой в частности?

Спросить разве у Артема Олеговича? Вот так просто взять и спросить.

Только вначале нужно будет еще раз перетряхнуть всю информацию о Палаче. Бывали ли у него случаи, когда он самовольно изменял тактику, чтобы не проколоться в стратегии? Какие светлые мысли ему приходят в голову в четыре часа утра!

Вот сейчас собраться разом и двинуться в любимый офис, чтобы поработать с компьютером. Прямо сейчас.

– Саша, ты где? – в дверях кухни показалась… Нина? Черт, родинки не рассмотреть.

– Туточки я, здеся! – ответил Гаврилин.

– А мы уже по тебе соскучились, – сказала, входя на кухню, вторая красавица. – Ты уже пятнадцать минут как отдыхаешь.

– Девушки, – неуверенно начал Гаврилин, – мне тут нужно идти…

– Что? – спросило одно из небесных созданий, подходя к нему справа.

– Тебе что-то не нравится? – спросило второе, подходя слева.

– Все, уже никто никуда не идет, – сказал Гаврилин и встал.

Действительно, сам Артем Олегович повелеть изволили, чтобы он отдыхал всю ночь. Значит, так тому и быть.

Палач

То, что Бес и Жук задерживались, Палача не беспокоило. Он сам приказал им ждать хоть до утра. Просто теперь и ему пришлось ждать их на месте встречи.

Ничего. Терпения ему не занимать. Можно даже порадоваться тому, что выпало пару часов для отдыха.

Снова зарядил дождь. Мелкий, почти невесомый он пеленой повис между раскисшей землей, тускло отсвечивающим под фонарями асфальтом, и тучами, надежно оккупировавшими небо. Лобовое стекло машины, словно испариной, покрылось мелкими дождевыми каплями.

Палач закрыл глаза и почувствовал, что проваливается в темноту. Вздрогнул и заставил себя открыть глаза. Все та же пустая мокрая улица. Половина шестого. В это время осенью и зимой обычно особенно тихо. Весной и летом с пяти часов уже начинают петь птицы, а вот зимой и осенью тишина плотнее прижимается перед рассветом к земле, словно надеясь, что день, с его шумом и суетой, может и не наступить.

Глаза снова закрылись, и снова Палач заставил их открыться. Нужно перетерпеть совсем немного. Как только появятся первые прохожие, как только появятся Бес и Жук, усталость вынужденно оставит его до того момента, пока он не останется с ней наедине.

Мелкие капли дождя падали на крышу машины со слабым, почти на самом пределе слышимости, звуком, сливались в общий шорох. Будто шершавая ладонь гладит по металлу, по мокрым стволам деревьев и по асфальту.

Этот звук убаюкивал. Палач сам неоднократно использовал такой дождь, чтобы подкрасться незаметно к очередной жертве. Он всегда умел находить союзников, никогда не пренебрегал помощью. Чьей угодно – погоды, природы, даже человеческой слабости. Только людям он никогда не доверял. Ему не было необходимости им доверять. Он их использовал. Только использовал.

Или убивал.

Он слишком часто стал думать об этом. Слишком часто. Он вдруг даже вспомнил, как убил своего первого.

…Палач тогда даже не успел понять, что произошло. Просто откуда-то сверху, из темноты на него обрушилось что тяжелое, шумно дышащее, остро пахнущее, и он, не успев еще толком понять что произошло, повинуясь скорее страху, чем желанию убивать, отшвырнул это от себя и ударил прикладом.

Изо всей силы, как молотом или топором. Под прикладом с хрустом и всплеском просело, и в наступившей тишине он вдруг услышал, как человек – он, наконец, понял, что это был человек, – как человек продолжает шевелиться уже после смерти. Услышал, не увидел, не почувствовал, а именно услышал, как осыпается песок, как воздух вырывается из легких уже мертвого человека не то последним выдохом, не то стоном.

Он вдруг заметил, что человек, умерший у его ног, уже не похож на человека, что движения его напоминают движения раздавленного насекомого и не вызывают чувства вины или сострадания.

А потом начался бой, Палач стрелял в темноту, темнота в ответ выбрасывала из себя шелестящие пунктиры трассирующих пуль, и лежащее под ногами тело вообще потеряло всякое значение. Просто помеха.

…Он все-таки заснул. Палач открыл глаза и огляделся. Машины Жука не было, но по улице вихляющей походкой, часто оглядываясь, двигалась тощая фигура.

Бес. Что случилось? Почему он один? Или это Жук послал его вперед, чтобы убедиться, что все спокойно?

Фигура Беса выражала усталость и нервное напряжение. Когда он остановился неподалеку от машины Палача и стал оглядываться, голова его двигалась рывками, как у птицы. Как у мокрой испуганной птицы.

Палач щелкнул переключателем, фары его машины мигнули. Бес вздрогнул и почти бегом бросился к машине. Вначале к водительской двери, а потом, заметив повелительный жест Палача, правой передней.

– Я это… – начал он, но Палач оборвал его.

– Жука ждать?

– Нет, он…

– Потом, – Палач завел двигатель и плавно тронул машину с места, – ты как сюда добрался?

– Пешком.

– А машина?

– Так у меня ж прав нет. А Жук…

Машина свернула в переулок, сделала круг по небольшой площадке между домами и выехала на проспект. Палач сбавил скорость, внимательно рассматривая в зеркало заднего вида дорогу. Похоже, никого.

Беса трясло, он никак не мог согреться, зубы постукивали. Палач включил печку.

– Теперь рассказывай.

– Ага, – Бес сглотнул. – Мы это, приехали, как ты сказал, я позвонил по телефону, никто не взял трубку. И мы стали ждать.

– Где?

– Там, прямо во дворе. Там площадка такая, детская. Песочница, качели и еще фигня разная.

– И что?

– Ну и ждали. А потом местные пацаны вдруг подвалили.

– Что значит подвалили?

–Ну, типа, покурить попросить, у Жука. Он курил.

– Покурить?

– Ну, типа, покурить. Ну, как обычно, чтобы отмудохать.

– Как обычно отмудохать. И что?

– Мы даже дернуться не успели. Их там рыл десять было. Может, бухие, может, уколотые. И сразу перьями начали махать. Достали Жука прямо в живот, он даже выстрелить не успел.

– А ты?

– А что я? – Бес заговорил живее, дрожь в голосе исчезла. – Я пистолет вытащил, да только Жук уже упал. Я выстрелил…

– Попал?

– Ага, двое точно упали, еще одного, кажется, зацепил.

– Кажется, зацепил.

– Ну да, они ломанулись кто куда, я к Жуку, а он…

– Что он?

– Он от боли орал, как… как…

– Как резаный.

– Что? А, ну да. Идти уже не мог, только кричал. – Бес замолчал, а Палач его не торопил.

Он представлял себе, что именно мог ощущать Бес в тот момент, когда Жук, измывавшийся над ним полтора месяца, оказался в его руках.

– Дальше, – потребовал Палач через минуту.

– Тащить я его не мог, там того и гляди, могли менты появиться, шуму столько! А у нас и стволы, и гранатомет этот…

– Ну и…

– Ну, я его и замочил.

– Замочил…

– Да не мог я по-другому, гадом буду, не мог. Сам рассуди, – Бес чуть не сорвался на визг. – Я забрал пистолеты, гранатомет, у Жука из кармана все выгреб – бабки, бумажки все, фотку эту – все. Потом стволы забросил в мусор на стройке, там неподалеку. Вот. И это, машину я отогнал на два квартала в сторону, закрыл и поставил возле дома, на площадке. Чтобы, значит, можно было потом забрать. Там шмотки, и все такое…

– И все такое… – протянул Палач.

Бес закончил свой рассказ и сидел, прижавшись к дверце. Теперь он ждал. Палач это хорошо понимал.

Всю дорогу к месту встречи Бес готовил свой рассказ, старательно прикидывал, о чем можно промолчать, а о чем лучше рассказать. Похоже, почти не врет. Подробности можно будет узнать через Пустышку. Сегодня вечером. А пока…

Вот приказа они не выполнили. Это плохо. Так нельзя. Так он никогда не поступал и не собирается поступать так и напоследок.

– Где фотография?

– Что? А – фотография, – Бес полез во внутренний карман куртки и достал смятый снимок. – Вот.

Насквозь промок Бес, даже фотография намокла.

Палач остановил машину и заглушил двигатель.

– Пойдем, я тебя отведу к остальным, а сам займусь вашей с Жуком недоработкой.

– Я сам могу, – встрепенулся Бес.

– Ладно, пойдем.

Они подошли к старому двухэтажному зданию, вошли в пропахший тухлой едой и сыростью подъезд и поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. На стук Палача дверь открылась сразу – Блондин, похоже, дежурил возле двери.

– Все в порядке? – спросил Палач.

– Все хоккей, – ответил Блондин, пропуская Беса и Палача в квартиру и закрывая входную дверь на замок.

Никто из группы не спал. Наташка сидела в углу старого дивана, на другом конце дивана сидел Агеев, Стрелок сидел на стуле недалеко от окна. В воздухе витало напряжение.

Присматриваются, подумал Палач. Пауки в банке тоже поначалу присматриваются.

– Знакомьтесь, – сказал Палач и подтолкнул Беса на середину комнаты. – Это Бес. Вы с ним помягче, он в печали. Ему только что пришлось пристрелить своего напарника.

Бес замер. На лице его отразился страх. Он наверняка испугался, что сейчас Палач сделает что-то страшное с ним на глазах у всех, чтобы другим неповадно было нарушать приказы.

– Я вернусь не позднее, чем через четыре часа, – Палач посмотрел на часы. – На вашем бы месте я лег спать. Из квартиры можно выходить только Наташке. Пусть сходит в магазины за едой и что там кому будет нужно.

Наташка поймала брошенные Палачом скомканные купюры.

– И что там еще закажут остальные – тоже купи. Только все в одном магазине не бери, – Палач оглядел всех. – Вопросы есть?

– Нет, – ответил за всех Агеев.

– Проводи меня, – сказал Палач Блондину.

К тому моменту, когда Палач подошел к своей машине, дождь стих.

Сейчас заняться этим… Палач достал из кармана фотографию, взглянул на оборот. Гаврилиным. Александром Гаврилиным. Место работы тоже на всякий случай указано, и даже мобильный телефон. Значит, проблем быть не должно.

Палач повернул фотографию.

Я его знаю, подумал Палач. Я его наверняка видел уже раньше. Когда и где?

Неожиданно ему показалось, что вспомнить это сейчас очень важно, что это самое важное сейчас для него.

Он давно уже не наталкивался на знакомые лица. Гаврилин. Александр. Имя точно ничего не говорило Палачу. Только лицо. Снимок официальный, Гаврилину на нем около тридцати, внимательный взгляд, в уголке рта, еле заметно, – намек на улыбку.

Палач закрыл глаза. Где? Где и когда?

Внутри все похолодело. Июль. Прошлый проклятый июль, курорт, раскаленная площадка летнего кафе. Даша стреляет, человек в пиджаке падает, у Палача мало времени, он только мельком оглядывает пластмассовые столики. Этот парень был там. Точно. Палач вспомнил – именно в кафе он видел этого Гаврилина.

Это последняя операция Даши. Палач с трудом разжал пальцы, вцепившиеся в руль. Совпадение? Случайное совпадение, в которые он не верит?

И еще раз он видел этого человека. Мельком, когда шел вдоль дороги, только-только закрыв глаза Володе. В проехавшей мимо машине тогда мелькнуло знакомое лицо.

Снова случайно? Палач внимательно присмотрелся к фотографии. Не ошибся. И если это правда, если действительно пересекались их пути уже дважды, то может не стоит торопиться?

Палач спрятал фотографию в карман. Все можно решить на месте.

Суета

Беса словно кипятком обдало. Зачем? Зачем Крутой сказал всем, что это он пришил Жука? Все словно оборвалось внутри у Беса после слов Крутого, захотелось ломануться мимо того хмыря в дверях, распахнуть дверь и бежать, бежать.

И слабость. Слабость пришла вместе с испугом, Бес словно стал изнутри пустым, словно исчезли куда-то кости и сухожилья. Испарились.

Бежать – эта мысль билась в голове, но никак не могла выпутаться из паутины испуга. Глаза Бес не закрыл, но ничего не видел вокруг. Вот сейчас они его просто убьют. Они его просто убьют, если ему очень повезет. Крутой ведь говорил, что не любит, когда нарушают приказы. Вот сейчас он прикажет, и Беса начнут рвать на клочки.

Что-то подобное было с ним в школе, когда классная руководительница, которую все называли Крысой, завела его в класс, толкнула на середину и сообщила, что никто не пойдет в поход из-за него. Сказала и вышла.

Бес тогда пришел домой в синяках и ссадинах. А сейчас…

Крутой что-то сказал и вышел, а Бес остался стоять столбом посреди комнаты. Вот сейчас. Сейчас. Сей…

– За что же ты своего пристрелил? – вопрос задала девка с дивана.

– Это… – Бес сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Да ты не психуй, – сказал тот пацан, что выходил закрывать дверь, и стукнул Беса в плечо, – тут все свои. Нам интересно, за что ты напарника пришил. Верно, ребята?

– Более чем, – сказал светловолосый у окна, – может, он и нас захочет вот так порешить.

– Ты нас захочешь порешить? – спросила девка.

– Нет, – до Беса потихоньку стало доходить, что никто его пока наказывать не собирается. Более того, Бес почувствовал, что на него смотрят с интересом, что все эти ребята, которых он никогда не видел раньше, смотрят на него не просто как на равного, но и действительно интересуются тем, что он сделал, не для того, чтобы высмеять.

– Да ты садись, – девка похлопала ладонью по дивану возле себя, – чего стоять. Заодно познакомимся. Меня зовут Наташка.

– Бес, – коротко сказал Бес и сел на заскрипевший диван.

– Бе-ес… – протянула Наташка, словно пробуя кличку на вкус. – А вот рядом с тобой – Андрей Агеев, его еще называют Солдатом. Слышал?

Бес вздрогнул. Точно. Вот почему ему показалось знакомым лицо этого пацана. Это его портрет он видел по телевизору и на листовках. Точно. Он еще сунулся к Крутому с расспросами, когда услышал, что Солдат берет на себя их с Жуком дела.

– Ты хочешь славы? – спросил тогда Крутой с такой интонацией, что Бес торопливо замотал головой.

Солдат молча протянул Бесу руку.

– Ага, – зачем-то сказал Бес, пожимая ее.

– Блондин, – Бес пожал руку светловолосому парню, тот показал в улыбке зубы и небрежно ткнул большим пальцем в сторону окна, – а вот там – Стрелок. Тоже большой специалист по стрельбе. Меня вот тоже чуть вчера вечером не убил, псих.

– Еще раз такое сделаешь – точно убью, – зло ответил Стрелок.

– У нас тут весело, – жизнерадостно сообщила Наташка. – Так за что ты его все-таки?

– Жука?

– Ну, наверное, Жука. – Наташкина рука легла на руку Беса.

– Или уже забыл? – спросил Блондин, подтащил к дивану стул и сел на него верхом, – Публика ведь интересуется.

– Да чего там, – неуверенно начал Бес, – так получилось, что началась разборка, его подрезали. Ну, я и добил его, чтобы, значит, не к ментам.

– Правильно, – Агеев сказал это с такой резкостью, что Бес вздрогнул. – Правильно, слабый не должен жить. Не смог победить – умри.

Агеев встал и прошел по комнате. Губы его подрагивали, и он их время от времени облизывал. И Блондин, и Стрелок смотрели на него, как показалось Бесу, с некоторой опаской.

– Мы всем показали, что могут сделать сильные люди. Всем. Они теперь боятся только одного имени Солдата. Я знаю, что вы тоже не щадили никого, как и я. Мы сильнее всех, мы агрессивнее, мы… Тебе было его жалко? – неожиданно Агеев остановился перед сидящим Бесом.

Тот чуть не вскочил с дивана.

– Тебе было его жалко? – переспросил Агеев.

– Мне? – Бес оглядел всех и увидел, что они слушают его напряженно, словно он сейчас должен сказать что-то важное, что-то такое, чего сами они не знали или боялись узнать. – Чего его жалеть? Сам напоролся, козел, на себя пусть пеняет. Он бы и меня, и всех бы сдал… Точно, я ж его, суку, хорошо знаю…

Неожиданно для себя Бес зевнул. Сутки уже не спал, тут еще через весь город шел пешком.

– Спать хочешь? – спросила Наташка.

– Ага.

– Пошли, провожу в спальню, – сказала Наташка и, встав с дивана, потащила за собой Беса.

– И грелку ему поставь, на все тело, – сказал Блондин.

– А это как я решу, – спокойно сказала Наташка, а вот ты, Блондинчик, подумай, как меня уговорить.

– Нехрен думать. Я тебе только покажу инструмент – сама на спину ляжешь.

– Не лягу.

– Это почему?

– Я люблю быть сверху. Ладно, вы тут пока без нас побудьте, – сказала Наташка, – я не долго.

– Мы будем без тебя скучать, – сказал Блондин.

– А ты подрочи – легче будет.

– Может, третьим возьмете,? Мы тебя в два ствола и обслужим.

– Может, и обслужите. Потом. Вы ребята неплохие, я вот разберусь с Бесом, а там посмотрим.

– Давай прямо сейчас, чего там.

Наташка подошла к Блондину, мягко коснулась рукой его лица.

– Прямо сейчас?.. – рука медленно скользнула от щеки к брюкам, и Бес заметил, как Блондин зажмурился.

Все происходящее казалось ему нереальным, с минуты на минуту все должно было обернуться в шутку, Наташка засмеется и скажет, чтобы он шел спать сам. Бес даже не почувствовал возбуждения.

– Сейчас… – Наташка прижалась к Блондину всем телом…

– Давай, – сказал тот охрипшим голосом.

– Как скажешь, – еле слышно сказала Наташка, и Блондин вдруг вскрикнул и замер, будто застигнутый судорогой.

Бес сразу и не понял, что Наташка сжала яйца Блондина правой рукой. Потом ее левая рука потрепала парня по побледневшей щеке.

– Ты как яйца любишь – всмятку или вкрутую?

– Пу-пусти, – выдавил из себя Блондин.

– Или глазунью?

– Пусти.

– Ладно, – сказала Наташка и разжала руку, – поноси их пока.

Блондин с шумом выпустил сквозь зубы воздух и присел.

– Ну, ты сука! – это прозвучало почти как похвала.

– Я Наташка. И с кем трахаться – решаю я сама. Сейчас я займусь этим с Бесом.

Наташка подтолкнула все еще плохо соображающего Беса к двери.

– А ты себя побереги, Блондин. Если у тебя и на вид также как на ощупь – нам есть о чем поговорить, – Наташка помахала рукой и закрыла за собой дверь.

– Тебе нравится убивать? – спросила Наташка у Беса.

– Не знаю…

– Подумай как следует, – сказала Наташка, медленно расстегивая на Бесе одежду, – нравится?

– Нравится.

– А когда тебя убивают? – Наташка толкнула Беса на кровать и стала раздеваться сама.

– Чего? – не понял вопроса Бес.

– Ладно, об этом потом.

Грязь

Времена, когда выстрел на улице был чрезвычайным происшествием, прошли давно. Люди стали понимать, что за грохотом выстрела чаще всего следует свист пули, и те, кто испытывал желание пойти посмотреть, что именно так грохнуло, вымерли в прямом смысле слова.

Так что Бес, в принципе, мог не торопиться. Он вообще мог бы спокойно пройти к машине и, не торопясь, доехать до места встречи с Палачом. Сообщение о стрельбе поступило на пульт дежурного почти через час после того, как ошметки головы Жука смешались с грязью на самом краю детской площадки.

Ровно час понадобился случайному позднему прохожему, чтобы победить инстинкт самосохранения. Ночь порадовала его обилием сильных впечатлений. Вначале прохожий чуть не наскочил на веселую компанию. Его спас темный подъезд. Затем прохожий услышал крики и шум драки, но особого интереса к происходящему не проявил, ограничившись небольшой радостью, что не у него попросили закурить.

Потом в саду загрохотало, и выглянувший на первый выстрел счастливчик, успел разглядеть за деревьями несколько вспышек. После паузы и после того, как остатки пьяной компании поспешно ретировались с места разборки, прохожий осторожно вышел из подъезда и чуть не схлопотал сердечный приступ, услышав в саду еще один выстрел.

Пока прохожий стоял на крыльце чужого подъезда, Бес ушел, очистив карманы Жука. Пока прохожий уговаривал себя не делать глупостей и спокойно отправляться спать, умер один из подраненных. Ему разворотило живот первой пулей. Не кричал он только потому, что боль скрутила его в тугой узел и не давала возможности перевести дыхание.

Снова начало моросить, когда прохожий окончательно решил позвонить в милицию. Но ближайший телефон-автомат не работал, и прохожий отправился домой, окончательно махнув на все рукой. И не исключено, что тела убитых обнаружили бы только утром, если бы не сложные отношения прохожего с матерью жены.

Когда на вопрос супруги, где это его носило так поздно, муж попытался рассказать, что стал свидетелем происшествия, а возможно даже и преступления, проснувшаяся теща выразила сожаление, что стреляли не в пустую голову зятя. Тот прямое оскорбление привычно стерпел и сообщил, что хотел позвонить в милицию.

Жена потрясенно промолчала, а теща очень громко сообщила ей, не обращая внимания на то, что это вступает в прямое противоречие с первым замечанием, что муж хочет оставить свою спутницу жизни вдовой. Козел эдакий.

Упоминание рогов в купе с тоном, которым это было сказано, переполнило чашу терпения зятя и он, чтобы доказать себе и окружающим свое мужество, смело отправился, несмотря на причитания жены, на улицу, нашел работающий телефон и, набрав две цифры, полушепотом сообщил дежурному о стрельбе. Благоразумно не сообщив своего имени, прохожий убыл домой, исчерпав запасы своего гражданского мужества на много лет вперед.

Дежурный, получив информацию, сообщил о ней ближайшей патрульной машине. Сержанты в патрульной машине переглянулись, и машина поехала немного медленнее. Так, на всякий случай. На этот же случай, прибыв на место возможного преступления, патрульные мигалку на машине не выключили, минут пять постояли возле машины, освещаемые всполохами синего огня, потом, не торопясь, двинулись в глубину сада, присвечивая себе фонариками и громко матеря погоду и грязь.

И еще через две минуты дежурный получил подтверждение серьезности вызова и направил на место происшествия дополнительные силы.

Потом было принято решение не прикасаться ни к чему до того, пока не рассветет. Так что к моменту появления Гаврилина во дворе, спектакль только приближался к своей кульминации.

Зрителей пытались держать на расстоянии, на балконе пятого этажа расположился счастливчик с биноклем, который громко комментировал все происходящее в саду. И в комментариях его не чувствовалось ни жалости к убитым, ни любви к милиции.

Гаврилин прошел мимо толпы зевак почти до самого подъезда, когда кто-то из стоящих в первом ряду вдруг признал в одном из убитых, тело которого лежало в грязи, словно скрученная половая тряпка, Дрюню, сына Семеновой с восьмого этажа.

Все затаили дыхание в предвкушении грядущей сцены, кто-то отправился на восьмой этаж и сообщил Семеновой, что с Дрюней что-то случилось. И через минуту двор огласился женским криком.

Наблюдатель

Господи! Которое утро подряд крик. Гаврилин подавил в себе желание зажать уши. На кого он ее покинул, как же теперь она будет жить без него, Андрюшеньки, сыночка и кровинушки?

Соседку пытались удержать, но она упала на колени возле тела сына прямо в грязь и кричала, то прижимаясь лицом к его груди, то запрокидывая голову. Выбегая из дома, она только набросила на старенький халат пальто и накрыла голову платком.

Теперь платок упал в грязь, открыв давно крашеные, не расчесанные после сна волосы.

– Доигрался, – удовлетворенно сказала старушка, стоявшая спиной к Гаврилину, толкнув подругу локтем.

– Доигрался, доигрался, – торопливо подтвердила подруга, вытянув шею и стараясь не пропустить ни секунды из представления.

Классная эпитафия, подумал Гаврилин. Доигрался. Бронзой по граниту. В назидание потомкам. Доигрался.

Гагарин долетался, Пушкин дописался, а Дрюня…

А Гаврилину когда-нибудь напишут – донаблюдался.

Такова жизнь: либо се ля вы, либо се ля вас. И никак иначе. Гаврилин поежился. Сырость и холод особенно плохо переносятся после бессонной ночи. Кстати, не исключено, что не последней. И не исключено, что последней. Грустный такой каламбур получается. Он не мог выспаться, пока его не убили. Ха-ха, два раза.

Гаврилин подошел к подъезду, поднялся на крыльцо, и тут его словно резануло. По спине, крест на крест. И словно что-то уперлось в затылок. Такое с ним уже бывало. Такое ощущение ему очень хорошо знакомо. Это ему еще во время учебы объясняли, что иногда удается обнаруживать слежку за собой именно таким, почти мистическим способом, научного и рационального объяснения не имеющим.

И еще инструктора говорили, что, почувствовав на себе чужой взгляд, ни в коем случае не нужно крутить головой в попытках обнаружить того, кто буравит тебе затылок взглядом. Гаврилин притормозил перед входной дверью, тщательно вытер ноги о решетку на крыльце.

И кто же это может интересоваться скромной персоной начинающего предпринимателя? Гаврилин, не торопясь, повернулся к толпе перед подъездом.

Н-да, народу набралось более чем достаточно. И то верно, не каждый день покойников прямо перед окнами находят. И как поучительно получилось!

Был себе дворовой хулиган, проницательные бабки говорили друг другу и всем желающим, что не доведут этого самого хулигана его хулиганства до добра. И вот, пожалуйста.

А какого, собственно, черта? Почему это я должен осматриваться из-под тишка? Не дождетесь! Где ты тут, неизвестный наблюдатель, пытающийся наблюдать за наблюдателем? Где ты спрятался?

Гаврилин словно тралом медленно провел взглядом по зевакам и работникам органов. Потом еще раз, тщательно ощупывая глазами каждого. Никто из них вроде бы не выказывает особого внимания господину Гаврилину. Все заняты, все увлечены. Ладненько. Хрен с вами.

Пора идти домой, привести себя в порядок и даже, может быть, позавтракать. После душа. И еще можно… И еще нужно позвонить господину Михаилу Хорунжему, дабы он приехал и внимательно осмотрел двор. На всякий случай.

На всякий случай. Осторожность – прежде всего. Гаврилин взялся за ручку входной двери. Случаи всякие бывают. Счастливые и несчастные. Самые – самые разные. Вот так заходит человек в свой подъезд, а навстречу ему пуля. Очень эффективно получается. Или ломиком по голове – тоже живописно. Мозги по стенам и улыбка до самого затылка.

Осторожность. Гаврилин понимал, что, вцепившийся в дверную ручку с озабоченным выражением лица, он выглядит, мягко говоря, не слишком интеллектуально. Ну, не может он открыть дверь и войти в подъезд. Вот хоть тресни – не может. Тем более что в затылок снова уперся взгляд. Дай бог, чтобы не через оптический прицел.

Гаврилин отдернул руку от двери и огляделся. Теперь он даже не пытался выглядеть невозмутимым. Да что же это с ним сегодня? Перепил? Или перетрахался? Древние вообще полагали, что сперма – это мозги, вытекающие из человека, а, значит, чем больше трахаешься, тем меньше соображаешь.

В конце концов, для того, чтобы позвонить, вовсе не обязательно подниматься к себе в квартиру. Можно совершенно спокойно воспользоваться чудом враждебной техники – мобильным телефоном.

Гаврилин достал из кармана телефон. Ну, решил человек позвонить. На свежем воздухе. Не отходя от аттракциона. Может мне нравиться смотреть на хлопоты вокруг трупов или не может? Вот только с крыльца лучше сойти. На всякий случай. Это если его действительно рассматривают через оптический прицел.

Не хочется думать о себе плохо, но именно с таких вот ощущений начинало большинство пациентов дурдомов с диагнозом «мания преследования». Здравствуй, девочка, как тебя зовут? Ты чья? Я ваша Манечка. Теперь буду жить у вас на чердаке. Только вы крышу придерживайте, чтобы она не съехала.

– Слушаю, – после первого же гудка отозвался Хорунжий. Вот ведь человек, подумал Гаврилин, когда к нему не позвонишь, в любое время суток, вот это вот «слушаю» звучит сразу же, после первого гудка. Спит он с телефоном, что ли?

– Доброе утро, это я.

– Я уже еду за тобой, – сказал Хорунжий.

– Это хорошо, тут у меня во дворе небольшая проблема…

– Точнее.

– Кто-то ночью замочил прямо перед подъездом пару местных урок.

– И?..

– И мне кажется, что за мной кто-то следит.

– А чего тебя черт понес так рано на улицу?

– Это меня черт так поздно принес домой.

– Гуляли?

– Нечто вроде этого, – уклончиво ответил Гаврилин и представил, как на лице Хорунжего медленно рисуется сложная композиция из неодобрения и иронии. Отношения у Гаврилина со своим вроде бы подчиненным так и не стали особо дружескими.

– Я буду у тебя минут через десять. Сейчас перезвоню кому-нибудь из своих, и он будет во дворе еще минут через двадцать. Ты пока… ты, кстати, где сейчас?

– Я сейчас возле своего подъезда.

– Народу много вокруг?

– Как на похоронах Сталина.

– В толпу не лезь. В подъезд – тоже.

– На это у меня ума и у самого хватило.

– Что ты говоришь? Тогда постарайся продолжать в том же духе. Если что – я тебе перезвоню.

В подъезд, значит, не ходить и в толпу не лезть? Куды ж крестьянину податься? Гаврилин сунул телефон в карман и огляделся. В который раз. Скоро голова совсем отвалится. Развалится. Нехорошие рифмы лезут в голову. Ой, какие нехорошие. Пока приедет подмога, нужно себя чем-нибудь занять. На всякий… Твою мать! Прицепилась фразочка.

– Слышь, пацан, – Гаврилин остановил пробегавшего мимо мальчишку, – а что тут собственно произошло.

– А Коня и Дрюню застрелили, – восторженно сообщил мальчишка. – Ночью стрельбу слышали? Раз десять стреляли. Вначале вроде как драка была, а потом бац, бац!

– Коня и Дрюню? А третий кто?

– А третьего я не знаю. У него всю голову в клочья разнесло. Мозги наружу.

– Мозги наружу – это круто! – согласился Гаврилин. Сколько той радости у ребенка – уроки прогулять и на мозги посмотреть.

Соседка продолжала причитать над сыном, но на Гаврилина это особого впечатления не произвело. Поголосит немного, потом ей же легче будет. Вот уж кого не жалко, так это дворового хищника и его приятеля. Крысы.

А вот кто в них стрелял? Пистолет в руках этой компании Гаврилин представлял себе слабо. Нож, бритва, дубинка – это да, это свободно. Но ствол… Да еще стреляли раз десять, если верить мальчишке. И трое убитых. Чтобы разогнать всю Дрюнину компашку вполне хватило бы одного выстрела в воздух. Ну и ладно. Спокойнее будет на дворе. В лучшем случае, с недельку.

А потом все вернется на круги своя.

Сыро и холодно. Не май месяц. Одно утешение – ощущение чужого взгляда на себе пропало. Совсем. Теперь как идиот буду рассказывать Хорунжему, что это мне с пьяных глаз примерещилось, печально подумал Гаврилин.

– Как дела? – раздалось за спиной. Гаврилин поздравил себя с тем, что не подпрыгнул от неожиданности. Любит Хорунжий иногда дешевые трюки. Ой, любит.

– Немного попустило, – не оборачиваясь, ответил Гаврилин. – Я наблюдения больше не чувствую.

– А был ли мальчик? – риторически поинтересовался Хорунжий.

– По-моему, был.

– Тогда – «ой». Пошли отведем тебя домой, а потом я тут пошукаю.

– Пошукай, пошукай, – согласился Гаврилин.

В подъезде засады не было. В лифте и в квартире – тоже. Гаврилин поймал на себе ироничный взгляд Хорунжего и отправился в ванную.

– Дверь за мной закрой! – крикнул ему вдогонку Хорунжий.

– Захлопни, – через плечо бросил Гаврилин и стал раздеваться.

Вот пусть кто-нибудь попытается сохранить к себе уважение в подобных условиях. Вот пусть попробует. Когда вдруг наваливается все сразу – тупое начальство, непредсказуемый Палач, нереальные задания и мания преследования. И еще холод и сырость.

Хочу морозец. И снег. И лыжи. Лыжи, правда, хочу гораздо меньше, чем просто морозец и снежок. Еще можно иней, солнце, мангальчик и шашлычок. И все это под водочку. Только не нужно закатывать глаза. Мы не полные идиоты, знаем, что шашлычок нужно есть под вино, но это вы сами на морозе пейте вино. Водочку.

Гаврилин с сожалением вылез из-под душа. А он все-таки молодец. Хоть и параноик. После такого количества выпитого за ночь, он может рассуждать о водочке без тошноты. Орел.

Сейчас вытереться, одеться и позавтракать. Готовить ничего не хочется, ограничимся ветчиной и овощами. И сыром. Он ведь позавчера купил совершенно обалденный сыр. Надо еще не забыть приготовить бутерброды для злого Хорунжего.

Самой лучшей приправой к хорошей еде является приятная беседа. А самой хреновой – плохие мысли. Поскольку приятно побеседовать было не с кем, пришлось отбиваться от плохих мыслей.

Уж полдень близится. А с ним и запланированный неприятный разговор с Артемом Олеговичем. И ничего здесь не поделаешь – сам напросился. Ну почему ему не поступить просто, не написать рапорт, внятно изложить свои резоны и отдать все это боссу. И все. И спи-отдыхай. Только отговорить Нину и Лину от празднования рождества в Центре досуга. Пригласить их к себе. Или поехать к ним. И пусть Палач хоть всех на свете перестреляет. Пусть сам погибнет.

А там будь что будет. Зачем ему… А действительно – зачем? Что его толкает на обострение отношений с начальством в тот момент, когда есть очень большая степень вероятности, что после ликвидации Палача придут и к нему с той же утилитарной целью?

В дверь позвонили. Гаврилин механически взглянул на часы. Однако! Прошел уже почти час с тех пор, как Хорунжий отправился погулять и посмотреть. Сейчас, наверное, придет совершенно мокрый, замерзший и злой.

Глянув предварительно в глазок, Гаврилин открыл дверь и впустил Хорунжего.

– Чай или кофе?

Хорунжий молча разделся, снял ботинки и отправился в ванную мыть руки.

– Так чай или кофе? – переспросил Гаврилин.

– Кофе. Крепкий. Без сахара. Очень горячий.

– Из тазика, – сказал Гаврилин.

– Из очень большой чашки, – невозмутимо закончил Хорунжий и сел на табуретку возле кухонного стола.

– Еда на столе, кофе я сейчас налью, – Гаврилин не то, чтобы засуетился, просто… Чем позже Хорунжий выскажет свое мнение о его умственных способностях, тем лучше.

Правда, Хорунжий и сам не очень рвался начинать разборку. Он побарабанил пальцами по столу, отрезал себе ветчины, разрезал свежий огурец вдоль, посолил, потом потер половинки друг о друга.

– Ночью с бабой был? – спросил Хорунжий и откусил от огурца.

– С двумя.

– Серьезно?

– Зовут Нина и Лина. А что?

– Ничего, тебе же хуже.

– Это почему же? Все было нормально.

– В том смысле, что тебе придется делать два подарка вместо одного.

– Подарка? – Гаврилин поставил перед Хорунжим дымящуюся чашку и сел напротив.

– Ну, ты же человек благодарный?

– Это уже вопрос почти интимный, и со своими женщинами я как-нибудь сам разберусь.

– Тогда передашь им шоколадку от меня. Две шоколадки.

– Это еще почему?

– А потому, что я человек благодарный. Если кто-то выполняет мою работу – я ему компенсирую затраты.

– Ты меня, Миша, конечно, прости, но то, что делали этой ночью девушки, в твои обязанности не войдет никогда. Во всяком случае, по отношению ко мне.

– Уже.

– Что?

– Уже вошло.

– Это объяснение в любви?

– Это объяснение ситуации, – Хорунжий отхлебнул из чашки.

– А можно без двусмысленностей?

– Можно. Твои дамы, похоже, вчера спасли тебе жизнь. А это, помимо всего прочего, входит в мои обязанности.

Гаврилин попытался переварить услышанное. Потом еще раз попытался. Потом…

– Я с утра сегодня плохо соображаю, переведи мне все это на общедоступный язык.

– Ну что, я поинтересовался тем, кого это у тебя во дворе застрелили.

– Местных мальчиков.

– Двоих. А третий… Третий, если я не совсем еще отупел, это Жук.

– Жук?

– Ну не тот жук, который насекомый, а тот, который в группе Палача. Жук.

– Жук…

– Документов у него не обнаружили, лицо не рассмотреть, но татуировка на правом запястье очень характерная. И потом еще одежда очень знакомая. Он единственный, кого вначале пырнули ножом, а потом разнесли голову выстрелом из пистолета в упор.

Гаврилин прислонился в стене. Жук. Жук этой ночью был у него во дворе. А где Жук там и Бес, а ничего другого, кроме как убивать, эта пара толком не умеет, а убивать они могут отправиться только по приказу Палача, а приказ Палач может отдать только…

– Стоп.

– Стою.

– Подожди. Ты хочешь сказать, что Жук был здесь для того, чтобы меня?..

– Придумай что-нибудь другое. Я тут на всякий случай вызвал своих ребят. Тебе лучше всего будет на время переехать на другую квартиру.

– Шутишь?

– Я подозреваю, что в следующий раз здесь может не оказаться местных мальчиков с ножами. И пулю схлопочет молодой, подающий надежды коммерсант. Я доступно излагаю?

– А?

– Понял. Тогда у тебя есть время на то, чтобы собрать вещички. Особо можешь не торопиться, – Хорунжий встал из-за стола. – Я пока пройдусь возле дома. Дверь откроешь только мне.

Пессимист, это хорошо информированный оптимист. Всю сознательную жизнь помнил эту мудрость, а только сейчас она развернулась перед Гаврилиным во всей своей красоте. Вас мучил вопрос о своей дальнейшей судьбе? Больше можете не мучиться. Больному стало легче – он умер.

Нет, все совершенно понятно. Нужно хватать вещи и прятаться как можно глубже. И дальше. Чтобы не нашли. Хорунжий совершенно прав – следующий раз во дворе может не оказаться мальчиков с ножами. Или еще проще – вместо Беса придет Стрелок. И все. Снайперская винтовка есть снайперская винтовка. Вон хоть у Кеннеди спросите.

Гаврилин так проникся этой мыслью, что чуть действительно не стал собирать вещички. Его удержала на месте врожденная склонность к анализу. Все просто – ему очень повезло, местные оторвались не на того, на кого стоило отрываться. В результате господину Гаврилину удалось остаться в живых. Это настолько явно, что заслоняет собой кое-что другое.

Палач естественно мог направить пару своих ребят убить наблюдателя. Мог. Только для этого ему нужно было, как минимум, знать две вещи: что на свете существует наблюдатель, и что он существует именно по этому адресу.

И наблюдением этого выяснить было нельзя, ибо Гаврилин уже довольно давно перестал лично присутствовать на акциях группы Палача. К тому же, если бы за ним следили этой ночью, то не было бы смысла ждать его возле дома. Гораздо проще шлепнуть неудачника где-нибудь по дороге. И меньше риска, и больше шансов выдать все за случайность.

Так нет же! Гаврилин медленно, будто во сне, вымыл посуду и убрал со стола, выбрал в шкафу чистую рубашку, прошелся щеткой по костюму. Откуда у Палача такая информированность? И откуда такое желание убрать Гаврилина. И почему это, собственно, они с Хорунжим решили, что это Жук и что приходил он по совершенно конкретному вопросу. Может, это вовсе и не Жук.

Может. А если все-таки? Гаврилин завязал галстук и остановился перед зеркалом. Неплохо выглядим. Следы разгула на лице почти не заметны, испуга тоже почти не видно. Очень серьезный и представительный кавалер. С мишенью на лбу. Или на спине. Или вообще одна сплошная мишень. Ростовая.

Или просто больной на голову человек, сумевший заразить своей болячкой еще и Хорунжего. Тому заразиться даже легче, чем кому-либо. У таких, как он, такая болезнь – профессиональное заболевание. Как сотрясение мозга у дятла.

Пальто. Сегодня он поедет на работу в шикарном кашемировом пальто. Гаврилин затянул пояс, еще раз глянул на свое отражение. А, пожалуй, мы не станем прятаться. То, что Палач легко нашел его (если все это, действительно, было на самом деле, а не в их воображении), то и место его нового убежища он найдет также легко.

Гаврилин открыл входную дверь, оглянулся на квартиру. Может быть, уже и не свидимся. Даже и не предполагал, что стал таким фаталистом. Но прятаться не будем. Можете считать это идиотизмом.

Дверь Дрюниной квартиры была приоткрыта. Из квартиры доносились голоса – всхлипывание матери и успокаивающее бормотание нескольких женщин. Соседке придется преодолевать последнюю неприятность, устроенную ей сыном. Похороны нынче стоят немало.

Гаврилин остановился перед приоткрытой дверью. Странно, он всегда считал, что такие подонки, как Дрюня, никогда не смогут сделать ничего хорошего. И теперь получается, что он обязан своей жизнью этим подонкам. И этому конкретному подонку, превратившему жизнь своей матери в ад.

И вдруг пришло чувство зависти к этому самому Дрюне. Он жил, как крыса, и умер, как крыса, в драке, но был кто-то, кто заплакал по этому поводу. Был кто-то, кому показалась эта смерть концом света, кто упал возле его тела в грязь и закричал, не обращая внимания на окружающих людей, на дождь и холод. Был кто-то…

У Дрюни был кто-то. А если сейчас на крыльце пуля достанет Гаврилина, и уже вокруг него будут топтаться люди, проклиная погоду, переругиваясь, если соберется толпа зевак, то даже в этой толпе не найдется никого, кто бы просто пожалел его. Просто пожалел.

Дверь лифта открылась, и появился Хорунжий. Его глаза удивленно округлились:

– Ты что? С головой плохо? Я же сказал – без меня не выходить. Ладно, поехали.

– Сейчас, – неожиданно для себя сказал Гаврилин, – я быстро.

Он толкнул дверь соседней квартиры и вошел. В коридоре никого не было. Гаврилин прошел вглубь. Соседка сидела на диване, закрыв лицо руками, какая-то старушка сидела с ней рядом, что-то бормотала и время от времени гладила рукой по плечу. Еще две бабки зачем-то копошились возле шкафа, перешептываясь и искоса оглядываясь на плачущую.

На вошедшего Гаврилина они посмотрели заинтересованно.

– Я… – начал Гаврилин.

Теперь на него выжидающе смотрели все, кроме соседки.

Гаврилин подошел к ней и осторожно тронул за плечо.

– Простите, я узнал о том, что произошло…

– Чего нужно? – неожиданно зло спросила соседка. – Чего?

– Ничего. Я… – Гаврилин сглотнул, – просто я подумал, что вам теперь понадобятся деньги. Вот, возьмите.

Гаврилин выгреб купюры из бумажника и сунул их в руку женщины.

Она взглянула на деньги. Губы ее задрожали.

– Извините, – сказал Гаврилин и быстро вышел из квартиры.

– Куда едем? – спросил в лифте Хорунжий.

– Вниз.

– А потом куда?

– На работу. Своих ребят отпусти. Пусть отдыхают.

– Шутишь?

– Нет. Отпусти, – Гаврилин вдруг подумал, что это несправедливо по отношению к Хорунжему. Он почти все время рядом и может случайно получить пулю, предназначенную Гаврилину. – И сам тоже можешь быть свободным. Я поезжу на такси.

– Придумал новый способ самоубийства?

– Нет. Просто подумал немного и решил, что… Ну, в общем, решил.

Они молча прошли к машине, сели. Хорунжий сделал несколько звонков по мобильному телефону, обернулся к Гаврилину:

– В офис?

– Подумай, может, я действительно проедусь на такси?

– Я уже подумал. И мне показалось, что ты прав.

– Тогда – в офис.

Глава 9

Разговоры

– У вас очень своеобразное выражение лица.

– Это упрек?

– Это констатация. Не скажу, что вы светитесь от счастья, но, похоже, вы рады чудесному избавлению своего протеже.

– Вот теперь точно прозвучал упрек.

– Прозвучал вопрос. Может быть даже несколько лобовой.

– Как я отношусь к тому, что Гаврилина не нашли сегодня утром мертвым во дворе?

– Можно сформулировать и так.

– А почему вас не интересует, откуда у Палача взялся адрес Гаврилина? Это куда более смешной вопрос. И злободневный. Если все будет так развиваться, то завтра придут и ко мне. Это вас не пугает?

– То, что придут к вам?

– Или к вам?

– А к нам зачем?

– Смешно.

– Мне тоже. Если честно, мне даже подумать страшно об этом.

– Я должен испугаться вместе с вами?

– Разговор у нас с вами получается какой-то странный. До неприличия ироничный и скептичный. Не мальчики вроде бы, а пикируемся, словно дети.

– Тогда давайте обойдемся без лирики и выяснения личного отношения к тому или иному факту. И перейдем к тому, что действительно важно и злободневно.

– Согласен. И очень хотел бы услышать ваше мнение о возможных источниках утечки.

– У меня есть одна версия. Настолько единственная, что и вы, наверняка, понимаете, что я имею ввиду. И поверьте, здесь нет ничего личного.

– Верю. Тем более что и сам не смог ничего другого придумать. Артем Олегович. Зачем?

– Вообще-то изначально подразумевалось нечто подобное. Но только по нашему распоряжению и в самом финале. В самом финале. А у нас до финала еще куча времени.

– И почему именно Гаврилина? И почему именно сейчас?

– Ну, вы и сами отмечали, что Гаврилин слишком суетится. Надоел. Вот Артем Олегович и решил устранить помеху.

– Да. Очень похоже. И все-таки… Не верю я в чудеса. И в чудесное избавление Гаврилина тоже не верю.

– Вы сами говорили, что будете только приветствовать чудесное спасение наблюдателя. И даже ему не оставили другого выхода: или чудо, или смерть.

– Случайность. Мне даже слово это не нравится. Не нравится. Я в них не верю.

– Ваше право. Нам стоит подумать, что предпринять по отношению к Артему Олеговичу.

– Я уже подумал.

– И?..

– Ничего.

– Ничего не придумали?

– Решил ничего не предпринимать. В конце концов, именно на Артема Олеговича возложена вся ответственность. Он решил поступить так – это его право. Тем более что вовсе даже не доказано, что инициатива по устранению Гаврилина исходила от него. Нужно, кстати, провести расследование.

– Уже.

– И кто этим занимается?

– По личному распоряжению господина Гаврилина этим занялся господин Хорунжий.

– По распоряжению Гаврилина? Лихо работает ваш крестник. Лучше бы усилили наблюдение за группой Палача.

– Это та самая плохая новость, о которой я собирался вам сообщить с самого начала. Все члены группы сменили место дислокации и в настоящий момент находятся вне нашего наблюдения. Палач, правда, связь поддерживает. Сегодня вечером как раз у него контакт со связником. Передаем ему последний пакет заказов. Может, установить за ним наблюдение?

– Не стоит. Ему, в конце концов, виднее. Он мог просто изменить места дислокации из своих личных соображений. На следующей акции мы ведь совершенно спокойно сможем прикрепить за каждым хвост, и все придет в норму. Или нет?

– Не знаю. Иногда я полностью согласен с вами. Иногда хочется поддержать Гаврилина. Он ведь Наблюдатель.

Суета

Валентин Ильин был человеком спокойным и уравновешенным. И в людях ценил именно спокойствие и уравновешенность. Поэтому он хорошо сработался с Василием Ивановичем. Тот никогда не допускал суетливости, всегда все тщательно обдумывал и внимательно выслушивал мнение Ильина.

Иногда Ильин даже чувствовал себя не наемным работником, а партнером, пусть младшим, но все-таки партнером. И к бизнесу относился как к своему. То, что бизнес заключался в торговле оружием, ничего не меняло. Ильин знал, для чего используются автоматы и пистолеты, купленные у них, но это его не беспокоило. В конце концов, если бы они торговали кухонной утварью, кто-нибудь умудрился бы убить ближнего своего кухонным ножом или просто скалкой.

Если человек хочет кого-то убить, то он сделает это даже голыми руками. Они с Василием Ивановичем просто расширяли возможности потенциальных убийц, не создавая новых. Клиенты возникали сами по себе, некоторые были разовыми покупателями, некоторые становились постоянными – как в любом бизнесе.

Валентин Ильин был доволен жизнью. В неспокойное время он умудрился найти островок стабильности. Правда, с того памятного вечера все немного изменилось. Ильин так толком и не понял, кому пришла в голову идея пристрелить собаку Василия Ивановича. Поначалу ему даже показалось, что действительно произошла ошибка, что действительно кто-то выстрелил в добермана походя, чтобы продемонстрировать и себе, и миру свою значимость и опасность.

Василий Иванович так и сказал. Ильин привык верить шефу, но тут закралось сомнение. Василий Иванович волновался. Кто-то другой, может, и не заметил бы этого волнения, но Валентин Ильин слишком хорошо чувствовал настроение шефа. Шеф волновался.

Понемногу это волнение уменьшилось, или Ильин привык уже к нему и стал замечать меньше. Зато у него появились сомнения другого рода. За последние полтора месяца погибли несколько конкурентов Василия Ивановича. Все приписывали эти убийства Солдату, соглашался с этим и Ильин. Солдат и Солдат, количество убитых Солдатом и его людьми уже исчислялось многими десятками – это знали все. Но вот то, что у Василия Ивановича появился новый клиент, получавший оружие в достаточно больших количествах, знал только Василий Иванович и Валентин Ильин.

Сопоставив все это друг с другом, Ильин поначалу даже заволновался, а потом успокоился. Ведь он был человеком уравновешенным и спокойным. Смущало то, что на этот раз Василий Иванович с ним не посоветовался, но, в конце концов, он был хозяин.

И поездки с полным багажником оружия тоже стали привычными. Ильин оставлял машину в оговоренном месте, потом забирал машину в другом месте, но уже с пустым багажником. Соблазна посмотреть на того, кто забирал оружие не появлялось. Ильин знал правила.

Повинуясь этим правилам, Ильин не стал спрашивать у Василия Ивановича и на этот раз – что, куда и зачем. На этот склад он приезжал и раньше, его там хорошо знали. Смущало большое количество груза, но тут он доверял Василию Ивановичу.

А Василий Иванович почему-то сильно волновался, отправляя Ильина в поездку. Сильно – в понимании Ильина. Тяжелая концовка выдалась у этого года. Просто очень тяжелая.

А тут еще и эта погода совершенно мерзкая. Ильин не стал выходить из машины, просто загнал ее во двор и теперь курил, немного приоткрыв окно. Ждал. Местные уже с полчаса таскали ящики и укладывали их в микроавтобус через заднюю дверь. Большой сегодня заказ, подумал Ильин, предпраздничный.

Завтра – праздник. Ильин улыбнулся. Елку он уже купил, подарки жене и обоим сыновьям подготовил. Все будут довольны. Жена обещала какой-то сюрприз на Новый год, сыновья тайну не выдавали. Молодцы.

Сзади резко хлопнула дверца. Ильин посмотрел в зеркало заднего вида – один из местных двинулся к воротам, а второй направился к Ильину.

– Загрузили? – Ильин приоткрыл дверцу и выглянул. По лицу сразу же ударили ледяные капли дождя.

– Готово, можно ехать.

– Тогда пока, – сказал Ильин и захлопнул дверцу.

Хорошо, что двор асфальтирован, по такой погоде легко забуксовать. Местный оттащил в сторону вторую створку ворот и махнул рукой – проезжай. Ильин аккуратно тронул машину. Еще пару часов и можно будет ехать домой. Можно…

Силуэт человека вырос перед машиной словно из-под земли. Ильин ударил по тормозам, выругался. Хорошо еще, что не успел разогнаться. Фары осветили мокрые светлые волосы, бледное лицо, на котором не было испуга или удивления. Ильин зачем-то оглянулся вправо, на местного, который стоял возле ворот. Тот как раз шагнул вперед, чтобы отогнать парня.

Чокнутый этот парень, что ли? Под дождем, с непокрытой головой стоит перед машиной и даже, кажется, улыбается. Блеснули зубы. Вот придурок.

Ильин не заглушил двигатель, поэтому не услышал, что именно сказал охранник придурку. Ильину вдруг стало страшно. Он вспомнил, как волновался Василий Иванович, мелькнуло воспоминание о том, как он нес на руках простреленную собаку, как потерянно смотрел на нее Василий Иванович, и вдруг понял, что именно также, потерянно и виновато, взглянул Василий Иванович и на него при прощании.

Парень перед машиной даже не шелохнулся, но охранник вдруг отлетел к машине, в лобовое стекло ударили несколько красных капель и потекли вниз вместе с дождевыми, оставляя розовые дорожки. Ильин перевел взгляд на парня. Тот улыбнулся еще шире, шагнул вперед, поднял правую руку, и Ильин увидел два черных круга стволов. Обрез двустволки.

Ильина будто парализовало. Он даже не пытался прятаться или защититься. Он просто смотрел на капли воды на металле стволов, на лицо своего убийцы, на палец, лежавший на спусковом крючке.

Палец двинулся и за последнюю секунду своей жизни Ильин понял, что на лице парня была вовсе не улыбка, а оскал, как у собаки, готовой вцепиться в горло.

Выстрела Ильин не услышал.

Кровь

Пока микроавтобус выезжал со двора, пока охранник двинулся вдоль машины к Блондину, тот стоял и чувствовал, как капли пота стекают по его спине. Холодный дождь и ветер не охлаждали горячей головы.

Блондину казалось, что спина его необъятно широка, заслоняет собой и машину, и идущего охранника, и весь этот склад. Он чувствовал, как взгляд Стрелка, многократно усиленный прицелом, скользит вдоль позвоночника к затылку.

Вот ведь сволочь. Обещал пришить. И ведь может. Прямо сейчас. Просто влепит пулю из своей винтовки Блондину в затылок, а потом скажет, что произошла случайность. Попробуй проверь. Вот как этот, Бес. Грохнул своего напарника, и ничего ему за это не было.

Охранник приближался медленно, и Блондин стоял неподвижно, чтобы даже случайно не попасть в прицел Стрелка. Ну, давай, не тяни. Давай. Стреляй.

– Свали отсюда, козел! – крикнул охранник.

Ну, давай же, сволочь, подумал Блондин. Охранник сделал еще шаг, и Блондину показалось, что теперь, чтобы убить охранника, Стрелку нужно будет пробить тело его, Блондина.

– Ты что, не понял? – спросил охранник.

Блондину захотелось упасть на землю, прямо в грязь, в ледяную воду луж и прикрыть голову руками. Чего Стрелок тянет? Да стреляй же ты. Убью падлу, руками голыми порву. Только дай выбраться отсюда.

Сука такая, стреляй, стреляй! Блондин чуть не крикнул это. Стреляй!

Пуля ударила охранника в горло, разорвала артерию, развернула и отбросила тело. Оно упало под колеса микроавтобуса и превратилось просто в ком грязи.

Есть. Все в порядке. Не в него ударила пуля. Блондин выдохнул и вспомнил об обрезе в своей правой руке. Теперь его очередь. Разом вылетело из головы то, что ему говорилось перед этим. В голове билось только одно – убить водилу.

Блондин шагнул к машине, поднял руку с обрезом на уровень глаз. Водитель не шевельнулся. Ну и козел, подумал Блондин. Ну и получи.

Сзади послышались шаги, это, наверное, Бес и Палач, им идти вовнутрь. Блондин почувствовал, как обрез потянул руку вниз, и нажал на спуск.

Грохот и острая боль в правом запястье ударили одновременно. Блондин закричал и выронил оружие. Сука, как он мог забыть об отдаче? При выстреле из двух стволов отдача запросто могла сломать ему руку.

Обхватив левой рукой запястье правой, Блондин опустился на колени. Черт. Больно-то как. Как больно.

Он поднял взгляд на машину. Лобового стекла не было. Стекло просто исчезло, исчезло и лицо за ним. Осталась обивка кабины, заляпанная чем-то темным. Как больно! Словно раскаленный прут проткнул запястье насквозь и медленно проворачивается. Суки. Убью.

Блондин и сам не понимал, кого он имеет в виду. Стрелка. Его точно убьет, пусть только представится случай. Он ведь специально тянул время, чтобы подставить. Небось, прикидывал, влепить пулю Блондину или нет.

Во дворе ударил автомат. Вначале длинная очередь, потом короткая, на два выстрела. Блондин осторожно встал. Началась разборка внутри, а он не помнил, что должен делать в этот момент. И еще, ведь Стрелок все еще сидит на крыше того долбаного сарая и свободно может шарахнуть Блондину в спину.

Блондин оглянулся, словно сквозь смесь темноты и дождя можно было разглядеть Стрелка. Все нормально, все путем. Рука только вот… А так – нормально, и не боится никто выстрела в спину. Блондин попробовал опустить правую руку вниз, но получил удар боли и всхлипнул. Нашарил левой рукой обрез, поднес его к глазам. Странно, но он почти не запачкался.

Блондин осторожно сунул обрез подмышку, вытащил из кармана патроны и перезарядил оружие, неуклюже, одной рукой. Потом встал.

Во дворе кто-то закричал. Снова длинная автоматная очередь и несколько одиночных выстрелов. Крик прервался было, но потом зазвучал с новой силой. Можно было различить какие-то слова, но Блондин не вслушивался. Ему вдруг пришло в голову, что сейчас все пошло не так, что все, кто вошел во двор, погибли, и сейчас может кто-нибудь выйти к машине и расстрелять его, Блондина.

И ведь Стрелок не подпишется. Просто смоется, пока Блондина будут мочить. Прижимая правую руку к груди и сжимая скользкую рукоять обреза левой, Блондин шагнул к микроавтобусу и осторожно заглянул во двор.

От разбитой кабины пахло кровью.

Во дворе, за машиной было пусто, чье-то тело лежало возле распахнутой двери посреди пупырчатой от дождя лужи. Тень от трупа словно пыталась отползти в сторону, дергалась, то удлинясь, то почти исчезая. Ветер раскачивал фонарь, висевший посреди двора.

Внутри дома перестали кричать, были слышны только выстрелы.

Блондин прислонился спиной к машине и вытер горячий лоб рукавом. Скорее бы уже.

Палач

Все было не так. Практически впервые за всю жизнь Палач проводил подобную операцию. Не так. Впервые он проводил операцию подобным образом. Без разведки, без прикрытия. Без смысла.

Палач хорошо представлял себе, что может ощущать каждый из группы. Проще всего Наташке и Стрелку. Для них все идет как обычно. Наташка подстраховывает, Стрелок стреляет издалека. Как обычно.

Блондин… Блондин, похоже, сообразил, что может спокойно попасть под пулю Стрелка, уже только стоя перед выезжающим микроавтобусом. Хорошо еще, что не побежал. Вот только не нужно было стрелять через лобовое стекло. Ну, это он, во-первых, с перепугу, а во-вторых, это тоже можно использовать.

Сразу после грохота двустволки Палач броском преодолел дорогу. Краем глаза зафиксировал, что Солдат и Бес пошли за ним без колебания. Неплохо. Вот им сейчас будет не сладко. Это не обывателей расстреливать. Это, может, обернуться перестрелкой.

Неприятно вот так идти в неизвестность, имея за спиной этот хлам, эти отбросы. Палач попытался отогнать эти мысли и с ужасом вдруг понял, что не может переключиться на боевой режим. Не может – и все.

Он не чувствует обстановки, не пытается даже представить себе, где может находиться второй из тех, кто загружал микроавтобус. И кто может находиться в помещении.

Первым противника заметил Бес. Он что-то негромко вскрикнул и выпустил длинную, в полмагазина, очередь.

Палач увидел, как фонтанчики от пуль метнулись по луже к бегущему человеку, взбежали по ногам верх, опрокинули человека и замерли темными пятнами на его груди.

– Есть, сука, есть! – крикнул Бес и обернулся к Палачу.

Бес смотрел на Палача, Солдат, вынырнувший из-за спины Беса, зачем-то наклонился к убитому, поэтому никто из них не заметил, как открылась дверь в здании. Палач короткой очередью прошил открывшуюся щель, левой рукой рванул дверь на себя, одновременно приседая.

В открывшемся коридоре было темно, несло горячим металлом и прокисшей едой. Палач выпустил очередь низко над полом, на уровне колен. Одна пуля с визгом из чего-то высекла искры. Кто в темноте закричал, что-то с грохотом и стеклянным звоном опрокинулось.

Палач все еще не мог сосредоточиться. Он успел только сильным ударом подсечь бросившегося в темноту Солдата.

– Куда? Лежать.

Кто-то в глубине продолжал надсадно кричать, оглушительно грохнуло, и Палача обсыпало осколками мела. Из помпового стреляли, отметил Палач про себя и выстрелил в то место, где только что полыхнул сноп огня. Ответный выстрел был уже направлен пониже. Слишком низко, подумал Палач.

Если бы пол был не деревянный, а бетонный, или выложенный плиткой, картечь рикошетом могла бы достать и его, и Солдата.

Автомат ударил неожиданно над самой головой Палача. Бес стрелял в темноту, стоя в дверном проеме, не обращая внимания на то, что в светлом прямоугольнике он сейчас великолепная мишень, а может, просто не понимая этого.

Открыл огонь лежащий Солдат, к нему присоединился и Палач. Он не слышал ничего, кроме выстрелов, не слышал, стреляет ли кто-нибудь в ответ, продолжается ли тот крик в темноте. Он просто стрелял, словно куда-то исчез весь его опыт, словно это его первая операция, словно он просто кромсает темноту, пытаясь прорубить в ней дорогу для себя.

Автомат Беса замолчал, тот завозился с заменой магазина, щелкнули затворами автоматы Солдата и Палача.

– Вперед, – скомандовал Палач, перезаряжая автомат.

Наблюдатель

Вот интересно, из-за чего так болит голова? Из-за бессонной ночи, из-за пьянки, из-за девочек или из-за целого дня, проведенного перед компьютером?

Или из-за всего сразу. Гаврилин залпом осушил стакан воды с аспирином и закрыл глаза. Как же, как же. Строчки забегали у него под веками, вызывая зуд и жжение. Гаврилин застонал и открыл глаза.

Сойду с ума. Честное благородное слово – просто возьму и рехнусь. В дурдоме хорошо, там дают поспать, не поят алкоголем и не заставляют заниматься всякой фигней. Сядешь себе потихоньку вечерком, закинешь удочку в тазик и жди, пока клюнет.

Подождать пока клюнет, конечно, можно и здесь, только клюнет здесь жареный петух и так, что все уколы серы в сумасшедшем доме покажутся материнской лаской.

День у Гаврилина выдался на редкость удачным. Первую половину он честно просидел над планами Центра досуга, пытаясь в очередной раз представить себе, как сможет Палач перекрыть шестью своими уголовниками пятнадцать возможных проходов.

И как он умудриться вывести из строя двадцать человек охраны. И как он собирается отбиться от трех десятков парней в камуфляже и черных масках. И как он вообще собирается выходить из всего этого живым.

Как, как, как, как… Прокакав таким образом половину дня, Гаврилин принял очередную таблетку и занялся тем, чем стоило заняться с самого начала. Палачом.

Ну и что с того, что уже несколько раз читал он досье Палача? Что с того, что помнил основные вехи жизни Палача почти наизусть? Гаврилин медленно, по буквам перечитывал описание жизненного пути своего…

А собственно кого? Подчиненного? Подопечного? Поднадзорного?

Гаврилин содрал с себя галстук, снял пиджак, некоторое время прикидывал, что получится, если креслом врезать по компьютеру. Ну, нет выхода.

В восьмой, десятый, шестнадцатый раз штудируя послужной список Палача, Гаврилин не мог найти никакой зацепки. Не попадал до этого момента Палач в такую ситуацию, когда операция была совершенно невыполнимой.

Разве что в последней, июльской, когда погибли его напарники. Но и там все было не так. Его действительно всячески подставляли, действительно хотели, чтобы вся группа погибла, но сама операция была выполнимой. Выполнимой. Выполнимой. Выполнимой.

А вот если сейчас врезать по экрану монитора стаканом – разобьется монитор или нет? Или ну его?

Или ну его… Бросить все, написать рапорт, что не может Наблюдатель Гаврилин понять, что задумал Палач, и со склоненной головой дождаться приговора.

Ладно, о приговоре потом. Что там произошло в июле? Палач должен был убить либо мать, либо одну из дочерей. Убить. Но не убил. Было признано, что он промахнулся в самый последний момент, но в вину ему это не поставили, потому что он в одиночку делал то, что должна была делать вся группа. Было признано, что нужного эффекта он все равно достиг, а то, что он уцелел вопреки воле начальства в вину особо не поставишь.

Промахнулся. Пункт первый – Палач практически никогда не промахивался. Тем более на такой мизерной дистанции. Не верю.

Гаврилин резко оттолкнулся от стола и повернулся на кресле на полный оборот. Вращающиеся кресла очень разнообразят жизнь предпринимателей. Нужно искать, чем Палач нынешний отличается от Палача давешнего. И от этого отталкиваться. Изо всех сил.

Что еще? Вроде бы все, как обычно. Вроде бы… Гаврилин выбрался из кресла и подошел к кофеварке. Есть одно очень важное отличие. Очень – очень и очень важное.

Гаврилин засыпал в кофеварку кофе и щелкнул выключателем. Группа. Группа у Палача отличается очень сильно. Просто разительно. И не только количественно.

Раньше в группе у Палача было всего два человека. И профессионала. Это вам не шестеро уродов с патологической склонностью к насилию. Гаврилин еще раз просмотрел файлы. Послужные списки – дай бог каждому убийце. Беспрекословно, точно и в срок. Вот характеристики…

Гаврилин очень хорошо помнил чувство, которое возникло у него при первом знакомстве с биографиями обоих членов группы Палача. Он попытался представить себя на их месте и понял, что к такому испытанию он не готов. Палач подобрал их в тот момент, когда жить они уже не могли. Девушка с искалеченной психикой, медленно сходящая с ума и парень, лишившийся всего, похоронивший и жену, и ребенка.

Даже за скупыми строчками рапортов и описаний Гаврилин чувствовал, что связывает этих людей не общая тяга к убийству.

Подранки. Свою предыдущую группу Палач создал из подранков. А нынешнюю – из подонков. Вот и вся разница.

Подала голос кофеварка. Гаврилин, не торопясь, налил кофе в глиняную кружку, всыпал несколько ложек сахара. Размешал.

За все время действия второй группы, Палач ни разу не принял участия в акциях. Только планирование, только контроль. Как это не похоже на всегда активного Палача. Он словно бы отгораживается от группы, старается держаться в стороне от них.

Неизвестно, как сам Палач относится к высокопарной фразе «братство по оружию», но сейчас именно этого он старательно избегает.

Задумавшись, Гаврилин сделал, большой глоток и чуть не закричал. Елки ж-то зеленые! Совсем мозги прогулял. Гаврилин ощупал одеревеневшим языком небо и губы. Все в клочьях кожи. Кипяток пить вредно.

Гаврилин поставил чашку на стол, сел в кресло и подышал открытым ртом. Как же, как же, сейчас пройдет. Обваренная кожа внезапно зарастет и перестанет зудеть.

Зато резко перехотелось спать. Как рукой сняло.

Гаврилин посмотрел на часы – восемь часов. Пора ужинать, а он еще, кажется, и не обедал. Завтракать точно – завтракал. С обедом подкачал.

Ладно, есть – это в человеке от свиньи. Человек должен думать. Гаврилин еще раз посмотрел на часы. Черт. А где это, интересно знать, сейчас обретается гражданин Хорунжий? Уже семь часов разыскивает он остатки компании Дрюни. Пора бы уже и результаты получить.

Гаврилин и сам толком не знал, зачем ему подробности о ночном происшествии возле его дома. Захотелось узнать – и все. Хорошо еще Хорунжий не стал возражать и переспрашивать. Кивнул и ушел. Семь часов назад. И даже ни разу не перезвонил.

Гаврилин осторожно пощупал кружку. Снаружи почти холодная, но пар упорно продолжал от нее идти. Гаврилин принюхался. Да. Кофе – класс. Жаль, некоторые идиоты так и не научились его по-человечески пить. Кофе будет остывать еще минут десять. А потом придется пить теплый кофе. От одной мысли об этом Гаврилин поморщился. Снова ощупал языком ожоги. Ладно, теплый так теплый.

Гаврилин снова подвинул к себе схему Центра. Из всего выше придуманного следует, что Палач совершенно свободно может пожертвовать всей своей группой. Нежными чувствами он к ним не пылает. Кроме этого, известно также, что Палач как минимум один раз отклонился от выполнения буквы приказа, выполнив его дух. И девочка в результате осталась жива.

А еще Палач ни разу не отказался от выполнения приказа. Что из всего этого получается? И получается ли что-нибудь из этого вообще?

Не выстраивается. Не выстраивается и все тут, хоть плачь. Гаврилин механически взял кружку и чуть не отхлебнул из нее. Самоубийца.

Самоубийца. Точно. Самоубийцей надо быть Палачу, чтобы попытаться выполнить приказ. Не может он этого не понимать. И если продолжает подготовку к операции, то действительно готовится умереть. Что его подталкивает? Чувство обреченности или чувство профессиональной гордости? И сам умрет, и группу свою угробит. Стоп.

Гаврилин стукнул ладонью по столу. В сторону отлетел подвернувшийся под руку карандаш. Тут что-то есть. Этих подонков жалеть не придется. И набирал их Палач специально для того, чтобы уничтожить.

Если это так, то… Если это так, то Палач с самого начала готовился к тому, что операция будет последней. Прощальные гастроли.

Гаврилин зажмурился. Как бы он поступил на месте Палача? Как? Попытался бы сбежать? Или все-таки пошел бы, как баран, под нож?

Спокойно. Я Палач. Я убил столько народу по приказу, что уже даже и не помню, сколько именно. И вот теперь меня пытаются подставить. А я всегда выполнял приказы. Всегда. Значит просто пойти и погибнуть?

Нет. Не пойдет Палач безропотно. Не пойдет. Он никому не позволит считать себя настолько глупым, чтобы не распознать ловушку. Значит, приказ выполнить, но так, чтобы те, кто приказывал, остались в дураках. И не иначе.

Гаврилин открыл глаза. Да. И еще раз да. Выполнить приказ и одновременно поиметь всех тех, кто отдавал ему приказы.

Остыл этот кофе или не остыл? Гаврилин осторожно отхлебнул из кружки. Пить остывший кофе – извращение. Если понять, как именно Палач попытается все это совместить, то можно еще успеть… Что? Остановить Палача? Об этом потом. Осталось не так много времени.

Гаврилин обреченно вздохнул и снова подвинул к себе план Центра досуга. Что ты задумал, Палач?

Где-то в глубине сознания мелькнула… даже не мысль, так, легкая тень мысли. Что-то он забыл сделать. Что-то очень важное. Потом эта тень растворилась в потоке сомнений. Что ты задумал?

Грязь

В него стреляли. Это было странное ощущение и Агееву оно не нравилось. Он не хотел, чтобы кто-то его убил. Это было неправильно. Убивать может только он. Только он имеет на это право.

Нет, Агеев не стал прятаться, не попытался убежать. Он вместе с другими двинулся через затянутый дождем двор, бросился в темный дверной проем и, наверное, нарвался бы на ответный выстрел, если бы не упал.

И обожгла мысль, что точно также он мог бы упасть и с пулей в груди, что в эту вот секунду он мог бы уже быть мертвым или корчиться от боли, а этот самый Бес, который уже убил раненого напарника, приставил бы ствол к его голове… Или его просто оставили бы умирать здесь, в темноте коридора, на чьем-то трупе. Или…

Агеев расстрелял весь магазин, стараясь вспышками и грохотом выстрелов отгородиться от темноты. Откуда-то сверху сыпались гильзы, одна из них обожгла Агееву щеку. Больно.

Боль подхлестнула Агеева, он отполз к стене, на ощупь сменил в автомате магазин и замер. Его не могли видеть. В него не могли попасть. Это было хорошо. Возникло ощущение безопасности.

Наступила тишина. Только шум дождя.

– Что делать? – это подал голос Бес. Агеев услышал в этом голосе азарт и желание действовать.

– Включи свет. Там возле двери должен быть выключатель.

Агеев напрягся. Не нужно. Не нужно включать свет. Агеев чуть не выкрикнул это и сдержался только усилием воли. Взять и всех здесь сейчас перестрелять. А потом выйти во двор и сказать, что эти двое погибли в перестрелке. Внезапное желание было настолько сильным, что Агеев осторожно повернул ствол в сторону двери, задержал дыхание и нажал на спуск.

В глаза ударил свет. Агеев ошарашено взглянул на автомат. Почему не было выстрела? Что случилось с автоматом?

Горло запершило от сгоревшего пороха. Бес обернулся от выключателя и взгляд его, как показалось Агееву, скользнул по оружию Агеева, по белому от напряжения пальцу, замершему на спусковом крючке.

Сейчас заметит. Сейчас. Бес медленно оборачивается, делает шаг вперед, переступает через труп, лужица натекшей из-под трупа крови разлетается брызгами под ногой Беса, откатывается в сторону несколько автоматных гильз.

Издалека, из звенящей тишины доносится голос, Агеев пытается понять, что именно произносит Бес, но смысл ускользает. Нужно встать. Рука нащупывает за спиной стену. Агеев медленно и тяжело поднимается, не сводя взгляда с Беса.

– Мы их, кажется, положили. Всех. – Это Бес.

– Посмотрите, что там, в глубине дома, – это голос… Странно, но только сейчас вдруг Агеев подумал, что до сих пор не знает, как зовут того человека, который так изменил всю его жизнь. Как его зовут?

– Мы глянем, правда, Солдат? – это уже к нему, к Агееву обратился Бес, нужно отвечать.

– Да, посмотрим. Только у меня автомат…

– Что?

– Не стреляет.

– Ты магазин заменил?

– Да.

– А затвор передернул?

Действительно, он забыл взвести автомат. Эти двое остались живы только потому, что он не дослал патрон в патронник. Эта мысль вытолкнула Агеева из заторможенного состояния. Он чуть не перестрелял своих. Агеев передернул затвор и шагнул вслед за Бесом.

Что это с ним? Все нормально. Все уже позади. Нужно только найти и добить тех, кто уцелел. Это привычно. Это нормально.

– Как закончите, все зальете бензином, подожжете и быстро уходите. Тут должна быть куча взрывчатки. Встречаемся в ангаре.

Как же все-таки его зовут, этого человека, который отдает приказы всем, даже ему, Солдату?

– Сделаем, – сказал Агеев.

– Сделаем, – эхом отозвался Бес.

Это мы сделаем, подумал Агеев. А потом… Потом мы еще посмотрим, кто здесь может отдавать приказы. Ныл указательный палец на правой руке. Как это он мог забыть взвести автомат?

Палач

Он не хочет стрелять. Он, Палач, не хочет стрелять. Такого с ним не было никогда. От одной только мысли, что сейчас придется идти во внутрь дома, рассматривать трупы или даже кого-нибудь добивать, вдруг появлялась тошнота.

Он больше не может. Пусть они дальше сами здесь наводят порядок. Палач вышел во двор, постоял немного, подставив под дождь лицо.

Как он устал! Он смертельно устал. Когда он спал последний раз? Палач тряхнул головой. Ладно, осталось совсем немного. Ему нужно торопиться. Ноябрь ведь тоже не бессмертен. Он тоже держится из последних сил. Единственный союзник.

Где там Блондин? Палач прошел через двор к микроавтобусу. По дороге взглянул на часы. Так, ему ведь нужно быть совсем в другом месте. Как хорошо, что есть повод уехать отсюда. Палач ударил кулаком в борт машины и выругался. Он совсем расклеился. Нужно собраться, взять себя в руки. Всего на несколько часов.

И не только у него нервы шалят сегодня. Блондин побледнел, губы дрожат.

– Что у тебя стряслось?

– Рука…

– Что «рука»?

– Когда стрелял, отдачей… будто сломал, – губы Блондина искривились, лицо стало жалобным.

– Ручку, значит, повредил? – Палач попытался собрать в себе злость, но ее не было. Пустота. – Зачем ты вообще через стекло стрелял?

– Я…

– Ты. Тебе было ясно сказано – вывести водителя из машины и отвести в сторону. Стрелять только там. Забыл?

– Нет, то есть, да…

Палач некоторое время молча смотрел на Блондина, пытающегося придумать объяснение и оправдание своему испугу, и чувствовал, что задыхается. Эта грязь, которую он сам и создал и в которой заставляет себя барахтаться почти два месяца, эти люди, которых он бы с удовольствием убил собственными руками, этот мир, который заполнен подобной грязью – все это было выше сил Палача.

– Мне показалось…

– Пулю схлопотать боялся? – перебил Блондина Палач и по изменившемуся выражению его глаз понял, что угадал. Теперь чуть-чуть подправить. – От водителя? Или?..

– Мне Стрелок так и сказал, что пристрелит. Честно, он чокнутый. Он меня уже хотел пришить. Там, на чердаке. Пристебался ко мне из-за ерунды…

– Из-за ерунды.

– Точно, из-за ерунды. А тут я прямо спиной чувствовал, как он в меня целился. Грохнул бы и все. Я… – Блондин уже не мог остановиться, он нашел слушателя, которому можно было все рассказать, который поймет.

Палач его понимал. Они неизбежно должны были схлестнуться. Блондин и Стрелок. Он свел их в пару именно из-за этого. Он все пары в группе комплектовал по этому принципу, по принципу несовместимости.

Палач, не отвечая на жалобу блондина, подошел к кабине, открыл дверцу. Водителя выстрелом откинуло назад, а потом тело завалилось направо. И сиденья, и обивка кабины были заляпаны кровью и комками мозга. Картечь и в упор. Все в кабине было засыпано мельчайшими осколками лобового стекла. Словно ледком притрусило кровь.

Палач услышал за спиной дыхание Блондина.

– Нравится? – спросил Палач, не оборачиваясь.

– …

– Мне нужна была эта машина. У нас нет времени перегружать все это. Что будем делать?

– Ни фига себе! – вынырнувшая из темноты Наташка открыла вторую дверцу кабины и восхищенно уставилась на труп. – Классно ты его, Блондин.

– Классно, – согласился Палач, – а теперь вот сядет Блондин за руль и отгонит машину в ангар.

– Как?

– Вытащишь покойника, потом сядешь на его место.

– Стекло…

– Это твои проблемы. И грязь вся вот эта, – Палач обвел пальцем кабину, – тоже твоя проблема. Нужно было думать раньше.

– Я… – в доме глухо ударил выстрел, и все оглянулись в ту сторону.

Больше выстрелов не было, и Палач снова посмотрел в глаза Блондина:

– Так что там у нас?

– Ничего, я отгоню. Только вот рука…

– Я ему помогу, – вмешалась Наташка, – всю жизнь мечтала вот так прокатиться с классным парнем.

– Тогда приступай, – Палач обтер свой автомат полой плаща и бросил оружие на землю.

Ему нужно ехать. Палач еще раз взглянул на часы. И ехать нужно быстро. Блондин потянул тело водителя из кабины за ноги, неловко, одной рукой. Тело зацепилось за что-то в кабине, и Блондин выругался. Наташка влезла в кабину с другой стороны и уперлась ногой в плечо трупа.

Тело скользнуло и упало на землю.

– Протереть бы тут… – начал было Блондин, но оглянулся на Палача и залез в кабину. Хлопнули обе дверцы, завелся двигатель.

Микроавтобус тронулся с места, и Палач заметил, что они так и не убрали из-под колес тело охранника. Правое колесо медленно наехало на голову трупа, вдавило ее в грязь, потом что-то брызнуло, и Палачу показалось, что был слышан треск.

Он отвернулся, почувствовав впервые в жизни, что к горлу подступает тошнота.

Он сам взвалил на себя это. И вытерпит до конца. Он просто не представлял себе, что это может быть так.

Палач привык видеть кровь. Привык видеть и грязь. Но он никогда не задумывался над тем, что даже под той кровью, которую проливал он, скрыта все та же грязь.

Он считал, что все можно смыть кровью. И лишь совсем недавно в голову его пришел вопрос: а можно ли кровью смыть грязь?

Палач прошел к своей машине, сел за руль. У него сейчас должен состояться важный разговор. Во всяком случае, Палач на это надеялся.

Наблюдатель

В дверь кабинета постучали.

– Да, – деловым голосом ответил Гаврилин.

Секретаря у него не было, и обязанность отвечать на телефонные звонки лежала на охраннике.

– Только что кто-то звонил, спрашивал на месте вы или нет.

– Не Хорунжий?

– Кажется, нет.

– А кто?

– Я не спросил, было очень плохо слышно, а потом связь прервалась.

– Ну и бог с ней.

Охранник исчез за дверью, Гаврилин потер глаза, задумчиво посмотрел в сторону кофеварки. Не будем о грустном.

На чем мы остановились? На чем прервал нас своим появлением охранник? Охранник.

Совсем с головой поссорился! Это кто же мог ему звонить с такими странными вопросами? Чего это он подумал на Хорунжего? Тот мог бы позвонить на сотовый.

Как там мы в детстве пели на мотив похоронного марша? ТУ-104 самый лучший самолет?

ТУ-104… Во всех же уголовных фильмах убийца звонит своей жертве, чтобы убедиться, что она никуда не делась и сидит его дожидается. Сам Гаврилин регулярно над этим посмеивался.

…Ты возьми меня в полет. Может, это просто клиент фирмы звонил? Правда, нет у его фирмы клиентов. По определению. Есть только кредиторы. Вот незабвенный Артем Олегович как раз кредитор. Час расплаты, правда, еще не настал. По бумагам. Или настал? Возникла, так сказать, необходимость подвести черту.

И кстати, Артем Олегович знал его адрес, и мог… А ведь действительно мог отдать приказ Палачу на устранение слишком суетливого подчиненного.

Только зачем ему проверять на работе Гаврилин или нет? Просто звякнуть на мобильный, назначить место встречи, заодно попросить, чтобы вышеназванный Гаврилин захватил с собой веревку и камень. И концы в воду.

Романы бы тебе писать, наблюдатель. …И темная бездна вечного сна поглотила его. Если бы его смерти хотел именно Артем Олегович, то не нужно было устраивать засады во дворе. Или нужно?

И вообще, к чему такие тяжелые мысли. Он ведь оставлял свою визитку девочкам. Вот они вдруг и решили его навестить.

А никакой не Артем Олегович. С ним мы в любой момент можем договориться о встрече…

Вот оно. То самое, про что он забыл. Ведь около полудня он должен был созвониться с Артемом Олеговичем и договориться о встрече. И не созвонился.

Нехорошо. Очень нехорошо так поступать с начальством. Оно, может, уже давно хочет с нами увидеться? Горит нетерпением.

Ну и черт с ним, уже не полдень, к тому же человек, которого хотели убить может забыть о такой мелочи, как прямое начальство. И еще он может забыть доложить этому самому начальству об этой самой попытке убийства. Совсем бестолковый подчиненный пошел, просто сердце кровью обливается. Вот как бы не напророчить о сердце и крови!

Гаврилин задумчиво посмотрел на телефоны. Позвонить? Или ну его на фиг? Или позвонить? Или подождать Хорунжего?

Хорошая, кстати, идея. И в случае недовольства начальства сообщить, что ожидал доклада от подчиненного. Хотел уточнить.

Гениально. Или, как говорил один знакомый, генитально. В смысле полная фигня. Память у тебя девичья, Сашка Гаврилин. Трахают тебя, трахают, а все как девушка забываешь на второй минуте.

Тебя, во-первых, собирались убить руками людей Палача непонятно за что, тебя, во-вторых, могут убить просто в процессе чистки по итогам операции, а в-третьих, тебя могут убить за то, что ты до сих пор не подготовил своего варианта операции против Центра досуга.

И пусть еще попробуют сказать, что нам не оставляют выбора. Вон сколько его!

Вот если бы Хорунжий приехал. Две головы все-таки гораздо лучше, чем ни одной. Еще можно напиться, как последняя сволочь, и не просыхать до тех пор, пока кто-нибудь не решит окончательно устранить запутавшегося вконец Гаврилина.

ТУ-104… Была еще одна мысль, которую Гаврилин старательно пытался не думать уже несколько часов. Может, для разнообразия попытаться все-таки понять – а почему это, несмотря ни на что, Гаврилин не испугался.

Не в том смысле, что ни грамма не испытал Гаврилин страха перед лицом неотвратимой опасности. А в том смысле, что не возникло у него желания спрятаться, что не стал он биться в истерике. Откуда такой фатализм? Или просто взрослеет мальчик Саша и перестает верить в чудеса?

Наконец поверил он в то, что судьба его зависит не от его мелких желаний, а от воли Конторы, от прихоти начальников и от оперативной, а также стратегической необходимости? Странно и непонятно.

Гаврилин вышел из-за стола и прошелся по кабинету. И мысли у вас старенькие какие-то. Думали вы уже об этом неоднократно. И так ничего и не придумали.

Думали, думали. Пора уже, наконец, определиться, о чем думать: о работе или о себе любимом. Или, наконец, совместить эти два понятия. Я и работа. Работа и я. Я говорю работа, подразумеваю…

Гаврилин присел пару раз, но голова потребовала, чтобы он не занимался ерундой. Болит. Иногда единственным доказательством наличия головы является головная боль.

Может быть, и правда все дело в том, что Гаврилин отстраняется от своей работы как… Вот как Палач от своей группы.

Ну, слава Богу, наконец, докопался до истины, господин Гаврилин. Работа тебе не нравится. А дальше что? Ну не нравится. Не нра-вит-ся. На пенсию выходить? Или написать рапорт. По собственному желанию. В связи с неприятием.

ТУ-104 – самый лучший самолет. Самый-самый лучший. Лета-айте самоле-отами «Аэрофлота»!

Классная песенка была в детстве. Душевная.

Гаврилин открыл форточку. Дождь разошелся вовсю, сплошной стеной перекрыл пейзаж. Даже окна в доме напротив казались далекими желтыми пятнами.

Стукнула входная дверь, что-то спросил охранник, что-то ему невнятно ответили. Неужели Хорунжий? Может, скажет чего-то нового, успокоит.

Гаврилин обернулся к двери. Она открылась, на пороге показался охранник. Да какой он, к черту, охранник, подумал Гаврилин. Так, вахтер, даже не знает, что охраняет. И еще, наверное, доволен, что нашел непыльную работу.

– Тут к вам пришли, – сказал охранник и шагнул вперед, пропуская посетителя. Однако отойти в сторону не успел.

Он вроде как споткнулся после еле слышного щелчка, наклонился, сделал два шага вперед и не упал, а тихо лег на пол. Как это произошло Гаврилин не заметил, он, не отрываясь, смотрел на пистолет с глушителем в руках стоящего в дверях человека.

Вот и все, отстраненно подумал Гаврилин, вот и все. Куда будет стрелять? Нужно было слушаться Хорунжего, не фиг было изображать из себя фаталиста.

Человек с пистолетом шагнул в кабинет, не опуская оружия, осмотрел его, потом шагнул назад в коридор. На пороге появился Артем Олегович. Как обычно подтянутый, спокойный. Необычно смотрелся только пистолет в его руках. Тоже с глушителем, тоскливо подумал Гаврилин.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответил Артем Олегович, продолжая целиться в живот Гаврилину, – садитесь, Саша, нам нужно поговорить.

– Обязательно с пистолетом в руках?

– Это для того, чтобы вам не пришла в голову мысль изображать из себя рукопашного бойца.

– Даже и в голову бы не пришло, – честно сказал Гаврилин, не отводя взгляда от пистолета.

Лежащий охранник застонал, рука его вытянулась, он будто пытался ползти. Артем Олегович сел на стул, жестом пригласил садиться и Гаврилина.

– Решили забрать кредит? – спросил, устроившись на стуле для посетителей, Гаврилин.

– Шутите?

– Нужно ведь что-то говорить.

Охранник снова застонал, рубашка на его спине пропиталась кровью. Рана казалась черной. Артем Олегович опустил пистолет и дважды нажал на спуск. Щелк, щелк. Еще две дырочки появились на спине охранника очень близко друг от друга. Гаврилин сглотнул.

– Все приходится делать самому, – пожаловался Артем Олегович.

– Сочувствую. В вашем возрасте…

– В моем возрасте. К сожалению, вам никогда не доведется понять, как в моем возрасте меняется восприятие мира.

Очень тонкий намек. Не состариться тебе, Гаврилин, никогда. Как говорил герой старого фильма, упокойники не стареют. Да что за жизнь такая, хоть бы испугаться, как следует! Гаврилин с изумлением прислушался к себе. Спокоен. Он совершенно спокоен. Он собрался быть наблюдателем собственного убийства.

Совсем с ума сошел! Это ведь тебя пришли убивать! Это ведь у тебя на глазах только что убили человека и сообщили тебе, что твоя очередь следующая!

И пустота.

– Хорошо держитесь.

– Как можем, так и держимся.

– Только вот грубите напрасно.

– Это просто внутренний монолог, наконец-то, вырвался наружу. Можно вопрос?

– Ради бога.

– Зачем?

– Зачем я пришел вас убивать?

– Да.

– Решил переговорить с вами напоследок.

– Сказать, что здесь нет ничего личного? Что ко мне вы относитесь неплохо?

– Нет. К вам я как раз отношусь плохо. Вы мне не понравились с самого начала.

– Вы не поверите, но это у нас взаимно, – Гаврилин не рисовался, не пытался досадить собеседнику. Он просто говорил то, что думал, и испытывал при этом странное облегчение.

– Это я знаю. В таких вещах я разбираюсь хорошо. А поговорить с вами я решил для того, чтобы вы не ушли из этого мира с мыслью о моей непроходимой глупости.

– Вас так волнует мое мнение?

– Нет. Я привык расставлять точки над «i». Вы действительно полагаете, что были единственным, кто понял намеренья Палача?

– А вы их поняли? Тогда сообщите мне. Я в них так и не разобрался.

– Не корчите из себя дурака, – спокойно посоветовал Артем Олегович, – вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Понятно даже и мне, старому болвану, что операцию в таком виде, как она запланирована, Палач не выполнит. Или вы решили, что самый умный?

– Не знаю, – Гаврилин пожал плечами, – действительно, не знаю. Просто я не мог выполнить задание и старался вас об этом предупредить.

– Только это? По-моему вас к этому подтолкнула элементарная жалость. Вам стало жалко посетителей Центра досуга. Вас привела в ужас сама мысль о бойне в Рождественскую ночь. И вы засуетились. Вместо того чтобы заткнуться и просто ждать моего решения. Нас всех погубит желание быть умнее руководства. Вас оно уже погубило.

Гаврилин слушал Артема Олеговича вначале с внутренней улыбкой, но потом понял, что тот прав. Не загадочные действия Палача его испугали. Он, действительно, подсознательно не хотел становиться участником бойни. То, что делала группа Палача, тоже было преступно, но там Наблюдатель мог найти оправдание. Грязь нужно вычищать. И если нельзя делать этого законными методами, то тогда можно методами незаконными.

– Закрой дверь, – не оборачиваясь, повысил голос Артем Олегович, и дверь кабинета закрылась.

– Конспирация?

– Так, на всякий случай. Разговор у нас пойдет с вами о высокой политике и делах сугубо секретных… Держите руки на коленях, – потребовал Артем Олегович, увидев, что Гаврилин пошевелился.

– Дурацкое состояние, – сказал Гаврилин, – не знаю, куда девать руки.

– Скоро сложите их на груди.

– Так себе шутка.

– Какая есть.

– Может, закончим все по-быстрому. Вы стреляете, я умираю, и все довольны.

– Потерпите еще немного. Совсем немного. И стрелять все-таки буду не я.

– Не царское это дело.

– Не царское, – Артем Олегович помолчал.

Какого черта ему нужно? Чего он приперся? Прислал бы Палача, или этого своего, коридорного. Что может ему дать разговор с Гаврилиным? Хочет что-то объяснить? Очень нужно!

Что же еще?

Что он там сказал насчет возрастных изменений во взгляде на жизнь? Господи! Гаврилин чуть не засмеялся. Все мы люди, все мы человеки.

Сам Гаврилин имеет стажа всего ничего и уже почувствовал некоторый дискомфорт, а что же должно твориться в ухоженной голове Артема Олеговича? Господи, как хочется, наверное, поговорить с кем-нибудь, объяснить, доказать, просто выговориться!

Вот почему ты здесь, вот почему весь остаток жизни Александра Гаврилина будет проходить в выслушивании откровений старого профессионала. Как ему, наверное, хочется исповедаться!

– Вы никогда не пытались понять в чем, собственно, заключалось задание Палача? – спросил, наконец, Артем Олегович.

Глава 10

Грязь

Сквозь выбитое лобовое стекло по лицу били ветер с дождем. Одежда уже не защищала от холода и сырости, но Наташка этого не замечала. Сердце колотилось, как бешенное, по телу горячими волнами прокатывалось желание. Наташка жадно вдыхала запах крови, заполнявший кабину, несмотря на встречный ветер.

Наташка покосилась на Блондина, осторожно коснулась алого пятнышка на обивке – холодное и липкое – осторожно поднесла палец ко рту. Кровь. Тот самый привкус, который сводил ее с ума.

Кровь. Наташка затаила дыхание, и уже два пальца, указательный и средний, коснулись пятна крови и поднялись к Наташкиным губам. Словно судорогой дернуло ее тело. Солоноватый привкус чужой крови.

Наташка поерзала на мокром сидении, провела рукой по лицу. Косметика поплыла – черт с ней. Наташка смотрела на серый, сдобренный кровью комок, прилипший к дверце, возле самой ручки подъема стекла.

Нет. Наташка приказала себе отвести взгляд от комка. Так можно и крышей поехать. Нет. Наташка снова бросила взгляд на сгусток крови и мозга. Надо просто отвлечься.

Наташка обернулась к Блондину:

– Ты чего молчишь?

– Что? – Блондин не разобрал за шумом ветра и мотора, что у него спросила Наташка.

– Чего молчишь, Блондинчик? – крикнула Наташка.

– А чего говорить?

– Чего на тебя этот так набросился?

– Кто?

– Ну, этот… – Наташка беспомощно пошевелила пальцами.

– А как его, кстати, зовут?

– Черт его знает! – Наташка изумленно подумала, что действительно не знает имени того, кто их всех собрал вместе. – Он что, тебе тоже не говорил, как его зовут?

– Да нет, – придет – уйдет, скажет, что делать – и все.

– И у нас также. Ладно, чего он к тебе прицепился? Ты этого водилу здорово замочил. Я как увидела кабину, чуть не кончила. Честное слово! – Наташка потянулась рукой к крови на панели управления, но вовремя остановилась.

– Он мне с самого начала сказал мочить его только на улице, не в машине, чтобы ничего не попортить. А я…

– Чего ты?

Блондин взглянул на Наташку и отвернулся. Капли воды собирались у него на ресницах, заливали глаза.

– У тебя платок есть? Лицо мне вытри, – попросил Блондин.

– Ага, сейчас, – Наташка полезла в карман, – притормози, я вытру.

Платок промок сразу же, а дождь продолжал заливать лица и кабину.

– Давай отъедим под деревья и переждем, – предложила Наташка.

– А если он надолго?

– Ну, постоим минут пятнадцать. Мне как раз нужно отлить, – соврала Наташка.

Она еще и сама не поняла, зачем хочет, чтобы Блондин остановил машину. Вернее, знала. Или не знала, а просто инстинктивно делала то, что ее тело считало необходимым делать. В горле пересохло. Запах крови туманом стоял в ее мозгу, жар сконцентрировался внизу живота, сердце колотилось, словно обезумев.

– Тормози. Давай быстрее, тормози.

– Ты чего? – Блондин осторожно съехал на обочину под деревья.

– У тебя проблемы со Стрелком? – охрипшим голосом спросила Наташка.

– С чего ты взяла? – Блондин отвел взгляд, но Наташка схватила его за правую руку, и он вскрикнул, – Осторожнее, су…, больно же!

– Я ведь не дура, – Наташка осторожно погладила руку Блондина, – я ведь видела, какими глазами вы друг на друга смотрите.

– Ну и что? – Блондину был неприятен этот разговор. Если он еще мог рассказать о своих переживаниях этому – черт, как же его зовут? – то этой прошмонтовке открываться не стоит.

– Я тебе могу помочь. Хочешь? Я помогу тебе его замочить. Хочешь? Хочешь?

– Чего это ты? Сдвинулась? Чего ты решила?..

– Представляешь, мы его замочим, – прошептала Наташка почти в самое ухо Блондина. – Так, чтобы мозги полетели в разные стороны. Представляешь?

– Ты хотела поссать? Давай быстро и поехали.

– Я хотела… Я и сейчас хочу. Только не поссать… Давай…

– Что?.. – Блондин понял, что Наташка имеет в виду, почувствовал, как рука ее нашаривает застежку на его брюках. Дура, мелькнуло у него в голове, послать ее на хрен, чокнутую. Но потом ее возбуждение передалось и ему.

– Давай, прямо здесь, сейчас… Я хочу… – Наташка расстегнула, наконец, брюки Блондина. – А я тебе помогу потом замочить Стрелка, мне обещал… этот обещал… Хочешь? Давай!

Наташка уже не понимала, где она, что с ней. Она отдалась своему желанию, и все, кроме него, перестало существовать.

Блондин левой рукой рванул на Наташке куртку, отлетевшая пуговица щелкнула о потолок кабины. Наташка приподнялась, стащила с себя брюки, стала на колени, лицом к окну.

– Давай, сейчас, давай!…

Она почувствовала, как Блондин вошел в нее, и застонала. Рука Блондина схватила ее за волосы. Наташка уже не чувствовала ни дождя, ни холода, огонь пульсировал в ней, толчками поднимался к сердцу, к горлу. Наташка вскрикнула. Мозг полыхнул белым сухим огнем.

– Давай, давай! – это были уже не слова, а крик животного, – давай!

Блондин потянул Наташкину голову на себя, заставив все тело выгнуться, потом с силой толкнул вперед, и Наташка вдруг увидела прямо перед глазами, в нескольких сантиметрах от губ, кровь и то, белесое, что так притягивало ее взгляд.

– Давай, сука, давай, – закричал Блондин, – давай.

Удар его тела качнул Наташку к ошметкам мозга, еще раз, уже ближе, еще ближе.

На мгновение, на самое короткое мгновение, Наташке захотелось остановиться, она словно почувствовала, что еще немного и лопнет последняя нить, связывавшая ее с людьми. Наташка даже успела отвернуть голову при следующем толчке и ткнулась в эти пятна не губами, а щекой.

Блондин не видел ничего, он весь отдался акту, который в этот момент для него и актом-то не был. Блондин сейчас убивал, перед глазами его мелькало лицо Стрелка там, на чердаке, а потом его улыбка. А потом Блондин представил себе, как улыбка эта исчезает, взрывается кровавым водоворотом.

– Давай, давай! – выкрикивал он, уже совсем не понимая, что кричит.

Он убьет, убьет, убьет… Давай, давай… убьет… давай…

А Наташка чувствовала запах Этого, запах привлекал ее, тянул к себе. Мгновение просветления прошло, и, когда новый толчок качнул ее вперед, Наташка вначале осторожно коснулась пятен приоткрытыми губами. Блондин давил и давил на нее сзади, и она тронула Это языком, а потом – словно вспышка – припала всем ртом, жадно, словно в поцелуе.

И уже не крик, а стон, животный сладостный стон вырвался у нее. Все исчезло, остались только огненные всполохи перед глазами, сладкие толчки внутри нее, безумный вкус на языке и – откуда-то издалека – крик: «Давай, давай, давай!».

Наблюдатель

От меня до стула Артема Олеговича – около двух метров, подумал Гаврилин. Предположим… Ну, хотя бы предположим, что Артем Олегович отвлечется. Внезапно из-за шкафа вылетит птица, и банкир проводит ее зачарованным взглядом. Пистолет, соответственно, отклонится в сторону, и героический наблюдатель одним прыжком преодолеет разделяющее их расстояние. Удар – старичок всхлипнет, выронит оружие, наблюдатель поднимет пистолет и расстреляет прямо в дверях вбегающего помощника Артема Олеговича, а потом…

– Что вы сказали?

– Я спросил, не задумывались ли вы над тем, какое конкретно задание у Палача?

– Извините, я немного задумался.

– Вспоминаете детство? Перед глазами проходят яркие картины вашей недолгой жизни? – Артем Олегович улыбнулся, но глаза остались холодными и настороженными.

– Нет, прикидываю, как добраться до вашего пистолета.

– Не советую. Я не все время был кабинетным работником. В старые времена, прежде чем попасть в кабинет, нужно было хлебнуть много чего.

– И как?

– Что?

– Как на вкус то, что вы хлебнули?

– Поначалу неприятно, а потом привыкаешь. Привыкнуть можно практически ко всему. Итак, что должен был сделать Палач?

– В конце концов?

– Послушайте, Гаврилин, я понимаю, что вы очень хотите меня разозлить и попытаться этим воспользоваться…

– А вы бы сами сиганули на пистолет в моем положении?

– Я бы не попал в ваше положение.

– Потому что не спорили с начальством?

– И поэтому тоже.

– Хорошо, убедили. – Гаврилин захотел потянуться, но решил, что Артем Олегович может воспринять это движение как агрессию. – Не нужно дальних заходов на цель. Это вам, между прочим, захотелось со мной поговорить, а не мне с вами.

Артем Олегович очень-очень медленно выдохнул. А нервишки не очень у дедушки, отметил Гаврилин. Того гляди, просто выстрелит и все, поминай Александра Гаврилина не злым тихим… Или прыгнуть? Резко толкнуться ногами, затем… Гаврилин очень ясно представил себе, как летит к Артему Олеговичу, а тот, не моргнув глазом, несколько раз нажимает на спуск. Все приходится делать самому!

– Вы уперлись в то, что Палач должен захватить Центр досуга и удерживать заложников как можно дольше. В идеале – с неделю. Так? И вам, как проницательному молодому человеку, вдруг открылось, что не сможет Палач этого сделать. Что максимум, на что он способен – навалить там трупов и погибнуть вместе с группой. Так?

– Так, – Гаврилин даже кивнул, настолько точно воспроизвел Артем Олегович его сомнения.

– И вас очень обеспокоило то, что я этого не понимаю…

– Да.

– А вы не задумались, почему все так странно происходит с этой группой, зачем устроено шоу, зачем полтора месяца этим клоунам разрешают хозяйничать в городе, и почему это до сих пор самое высокое руководство страны не набило этот город войсками, или, в крайнем случае, оперативными группами? Ну, аналитик!.. Неужели не задумывались?

Гаврилин промолчал, но в душе он с Артемом Олеговичем согласился. Не подумал. Вернее, не додумал. Приходило в голову что-то подобное, но за всей этой суетой, за сомнениями и копанием в личном деле Палача так и не оформилось ни во что внятное.

– Полтора месяца мы носились с этими ублюдками, как ненормальные. Пять раз мы выводили группу из верной западни. Что бы мы ни говорили о местных сыщиках, но дело они свое знают. Мы сдали Палачу двух свидетелей и одного слишком рьяного оперативника. Не нужно делать удивленных глаз. Это все для идиотов дешевые рассказки о неуловимых преступниках. Они неуловимы, пока это выгодно нам…

– Нам? – не выдержал Гаврилин, – Нам – это кому?

Артем Олегович открыл было рот, в груди у него что-то хрипнуло.

Сейчас убьет, подумал Гаврилин. Вон как побледнел, и костяшки пальцев побелели на правой руке. Сейчас просто шевельнет указательным пальцем, и из объектива вылетит птичка. Улыбка – вас увековечивают.

Ну, почему мне не страшно? Почему? Тело напряжено, в голове гудит, но нет ни холодка в груди, ни дрожи в пальцах. Ни-че-го. Выстрелит или?.. Еще поживем.

– Знаешь, я даже доволен, что решил заняться тобой лично. Мне это, пожалуй, даже доставит удовольствие, – медленно, словно выдавливая из себя слова, сказал Артем Олегович.

– Так вы все-таки меня лично будете в расход выводить?

– Лично. Я, наконец, понял, чем ты мне не понравился сразу же.

– Одеждой?

– И одеждой. Но самое главное – ты стал для меня символом распада. Полного развала того, во имя чего я жил. Если дело доверяют таким как ты, то это уже все. Финиш. Чистенькие, отстраненные, равнодушные. Вы никогда не сможете отдать жизнь ради дела. Никогда.

Артем Олегович повысил голос почти до крика, на щеках его выступили яркие красные пятна.

Гаврилин почувствовал, как в нем тоже стала закипать злость. Ублюдок старый, об идеях заговорил, о самопожертвовании.

– А вы нам дадите пожертвовать собой? Дадите умереть за идею? Вы нас за нее убьете скорее! За какую идею? Вы даже идею сделали страшной тайной.

– Сделали. Потому, что вы все равно ее не поймете, а если и поймете, то не сможете принять. Все рухнуло, все пошло прахом. Толпа смела все, эта орава мелких и жадных обывателей. Они захотели свободы. Для кого? Для себя? Ничего подобного. Они вырвали с мясом свободу для разных подонков. И эти подонки сейчас стали хозяевами этой толпы…

– Неужели все так просто, подумал Гаврилин. Предельно просто – назад к дисциплине? Неужели все это было только для того, чтобы внушить населению одного города мысль о необходимости введения твердой власти?

– И самое страшное то, что даже мы сейчас бессильны без этой толпы. А эта рыхлая масса сама не сможет даже могилу себе вырыть. Их всех нужно заставить, подтолкнуть.

– И все было сделано только ради этого?

– А ради чего? Ведь посмотри насколько все демонстративно: свидетелей не жалеть, пленных не брать. И финал – в Рождество. Жирная кровавая точка. Чтобы до всех дошло. До всех.

Гаврилин видел, что Артем Олегович очень хочет вскочить и пройтись по комнате, даже рука несколько расслабилась, и дуло пистолета чуть-чуть отклонилось в сторону. Попробовать? Гаврилин напряг мышцы ног, чуть пригнул голову.

Вот сейчас. Считаю до пяти. Раз. Толкнуться резко, обеим ногами. Два. Может зацепить рукой стул и навернуть старика стулом по голове? Три. Не выйдет, стул слишком тяжелый. Четыре. Гаврилин, как зачарованный, смотрел на пистолет. Еще бы сантиметра на два в сторону. Пять!

– Сидеть! – внезапно рявкнул Артем Олегович. – Руки на колени – спина выпрямлена.

Ствол пистолета теперь смотрел точно в живот. А пуля в живот, даже если и не убивает сразу, вызывает болевой шок, и человек не в силах даже пошевелиться. Отбой, подумал Гаврилин разочарованно, и выполнил приказ Артема Олеговича.

– Очень интересно излагаете, – как можно спокойнее сказал Гаврилин. – Это вам начальство сообщило, или сами догадались?

Сквозняк. В уме всплыло это слово, и только потом Гаврилин подумал, а с чего, собственно? Причем здесь сквозняк? Ага, когда помощник Артема Олеговича выходил из кабинета… Нет, когда он выполнял приказ Артема Олеговича закрыть дверь, он сделал это не очень плотно. Осталась небольшая щель. Гаврилин всегда напоминал выходящим, чтобы они плотнее закрывали за собой дверь. Так что щель осталась. И с полминуты назад она стала чуть шире, а потом снова почти исчезла. А такое бывает только тогда, когда кто-то открывает дверь в приемную.

Кто-то вошел в офис. Или вышел. Если вошел, то кто? Если вышел, то можно ли этим воспользоваться? Плюнуть на все и рискнуть. Прыгать только будет неудобно.

– Так что, сами догадались? – переспросил Гаврилин.

Пауза между вопросом и ответом тянулась безумно долго. Почти минуту.

– Это же понятно любому, если он не полный кретин, – наконец ответил Артем Олегович.

– Значит, сами догадались, – констатировал Гаврилин. – И других вариантов нет?

Артем Олегович улыбнулся пренебрежительно. Приятно видеть в такое суровое время столь уверенного в своей правоте человека. И этот уверенный в себе человек, когда нервничает, забывает целиться в живот собеседнику. Это шанс, если тот тип вышел из приемной. Давайте немного понервничаем, сударь.

– А вам не кажется, что все это туфта? Вам показалось. Вы просто увидели то, что вам кажется правильным. Вы просто выдаете желаемое за действительное. Может быть, я очень отстраненный, не сросшийся с работой и не готовый к самопожертвованию, но, может быть, благодаря этому, я вижу все это немного по-другому.

– Да? – Артем Олегович ощерился, – И что же ты видишь?

– Пока только вопросы. Почему Палач? Зачем я? Почему в одном городе? И почему не в столице?

– Все?

– Нет, не все. Ладно я, немощный и глупый символ всеобщего распада. А Палач? Ведь он ведет себя так, будто ни о чем и не подозревает.

– А он и не подозревает.

– Фигня. Все он великолепно просчитал. Все. Он прекрасно понимает, что билет у него в один конец. И принимает меры.

– Какие меры? – теперь Артем Олегович просто сочился иронией и сарказмом.

– У него в группе нет ни одного человека, хоть отдаленно напоминающего его бывших напарников. Он укомплектовал группу только полными выродками, без которых на этом свете станет куда чище, – Гаврилин не совсем понимал что говорит, ему было нужно только, чтобы слова задевали Артема Олеговича как можно больнее, чтобы зрачок дула перестал пялиться в солнечное сплетение Гаврилина. – Не будет Рождественской бойни.

– Никуда он не денется! Он всегда выполнял приказы и ни на йоту не откланялся от инструкции. К нему не применимы человеческие понятия. Это просто механизм, умеющий только убивать.

– Чушь. Его предыдущая группа…

– Состояла из точно таких же ублюдков, как и теперешняя. Тупые убийцы.

– И снова пальцем в небо. За тех Палач, наверняка, был готов умереть. А с этими – он даже умирать вместе не станет.

Артем Олегович расхохотался, искренне, громко, со всхлипами:

– Да кто его будет спрашивать? Он подохнет, когда мы это решим. У него не хватит ума, чтобы распознать ловушку. Да он уже почти в ней! Все, назад для него дороги нет! Он пойдет и подохнет, как ему было приказано. А перед этим будет убивать, потому что ничего другого он не умеет. И не нужно тут никакой лирики. Жаль, что ты не сможешь сам в этом убедиться.

– А не слишком ли вы уверены? – еще бы ствол немного в сторону, еще бы на пару сантиметров, – Как вы можете ручаться за поступки другого, если сами меняете свои решения по несколько раз в день?

– Это ты о чем? – Артема Олеговича такое неожиданное обвинение застало врасплох.

– Вначале вы заявляете, что меня убьет ваш человек, что сами вы руки об меня марать не станете, потом вдруг решили все-таки собственноручно. Перед этим заявляете, что хотели перед моей кончиной со мной побеседовать, чтобы расставить точки над «i», а всего несколько часов назад меня во дворе поджидал Жук. По вашему приказу. Что же вас так лихорадит?

– Какой Жук?

– Только не нужно спектакля. Жук из группы Палача. А отдать этот приказ могли только вы. Убить некоего наблюдателя, Александра Гаврилина. Не понятно только, зачем такие сложности.

– Я не отдавал такого приказа, – сказал Артем Олегович, и Гаврилин по лицу его понял, что он говорит правду. – Ты что-то напутал.

– Ничего я не напутал. Все точно. Жук из группы Палача. И только вы…

– Заткнись, – лицо Артема Олеговича помертвело, – Заткнись, кретин. Я не отдавал такого приказа. В этом не было смысла. Я действительно хотел поговорить с тобой перед…

– Тогда кто? – Гаврилин качнулся вперед, ноги снова напряглись.

– Да какая разница! – Артем Олегович встал и прицелился Гаврилину в голову. – Для тебя нет никакой разницы.

Все, теперь можно прыгать, можно не прыгать, все. Эта мысль словно парализовала Гаврилина, в лицо бросилась кровь. Все, смерть. Все вокруг затянулось туманом, четко был виден только черный круг дула. Ствол на конце был немного потерт и отблескивал в свете настольной лампы.

Увижу пулю или нет, мелькнула совершенно дурацкая мысль. Закрыть глаза? Какая разница? Какая к черту разница, получить пулю в лоб с открытыми глазами или закрытыми.

Время замерло, и в нем, словно мошки в янтаре, застыли Гаврилин и Артем Олегович. И пуля, когда вылетит из ствола, будет лететь медленно, продавливая себе путь сквозь толщу застывшего мгновения.

Гулко, словно колокол, бухнуло сердце в голове Гаврилина. Чушь, сердца в голове быть не может, оно в груди, слева. Закрыть глаза…

Но глаза Гаврилин не закрыл, поэтому увидел, как вдруг качнулся пистолет, дуло резко пошло в сторону, вправо и вверх. Он увидел, как расширились зрачки в глазах Артема Олеговича, как начал приоткрываться его рот, но лицо вдруг застыло, и движение губ замерло.

Потом лицо стало отдаляться, потом вдруг все тело Артема Олеговича осело, он опустился на колени, будто собирался молиться, но не наклонился вперед, а откинулся назад и замер, опрокинув стул.

Гаврилин не мог оторвать взгляда от лица Артема Олеговича. Тело замерло, глаза смотрели в потолок.

Как хорошо, что Хорунжий вернулся вовремя. Как хорошо, подумал Гаврилин, не отрывая взгляда от убитого.

– Спасибо, Миша, – сказал Гаврилин.

– Не за что, и я не Миша.

– Что? – Гаврилин, наконец, поднял глаза и вздрогнул. – Палач?

– Узнал, – удовлетворенно сказал Палач и указал стволом пистолета на стул, – присаживайся на стульчик, нам нужно поговорить.

– Да вы что, с ума все сегодня сошли? – искренне возмутился Гаврилин.

Суета

Ангар был пустым и гулким. И холодным. Сквозь два разбитых окна под самым потолком ветер заносил капли дождя, и они били по сваленной посреди ангара жести то размеренным стуком метронома, то быстрой барабанной дробью.

Только две лампы из свисающей с потолка шеренги зажглись, когда Агеев щелкнул выключателем.

– Да, – сказал Стрелок, – а я только собирался подсушиться.

– Хреново, – оценил Бес, – это ж тут можно и кони двинуть, совершенно свободно.

– Можно, – сказал Агеев.

– Подарочек нам Крутой подсунул, – засмеялся Бес.

– Кто? – быстро обернулся к нему Агеев.

– Крутой.

– Это он сам так тебе представился?

– Не… это я его так сам называю, за глаза.

– А зовут его как?

Бес недоуменно пожал плечами.

– А какая на хер разница? Мне что паспорт его потребовать?

– Паспорт – не нужно. Ладно, об этом позже поговорим, – Агеев огляделся по сторонам. – Ты, Стрелок, пока покарауль, а мы…

– Чего это я? – насторожился Стрелок.

– А потому, что я так решил, – спокойно сказал Агеев, оборачиваясь к Стрелку так, что ствол автомата, висевшего на его плече, недвусмысленно посмотрел на Стрелка. Пальцы правой руки Агеева коснулись рукояти автомата и спускового крючка. – Еще раз объяснить?

– Не нужно, – тихо сказал Стрелок, – я покараулю. Пока.

Бес врезал с разбега ногой по банке из-под краски, стоявшей на полу. Банка описала дугу и с грохотом врезалась в кучу жести. Откуда-то сверху, из темного угла под самой крышей ангара, с шумом вывалилось несколько голубей.

– Твою мать, – выругался Бес, хватаясь за автомат, – птички блядские.

– Ты в будке пока глянь, – Агеев ткнул пальцем в сторону небрежно сколоченного из досок домика под самой стеной ангара.

– Ага, – Бес покосился в сторону угла, в котором шумно возились голуби, и осторожно пошел к обитой рубероидом двери, – тут-тук, кто там в теремочке живет?

Настроение у него было хорошее. Давно не было так легко на душе у Беса. Он и сам не представлял, как постоянные терки с Жуком – покойным Жуком – портили ему жизнь.

А теперь словно отпустило. Словно новая жизнь началась у Беса. Крутой все-таки молодец! Чуть ли не первый раз в жизни Бес испытывал к человеку чувство благодарности настолько сильное, что, наверное, даже под пули бы полез за Крутого.

Он ко мне как к человеку, думал Бес, и я к нему. Остальные члены группы Бесу нравились не очень. Наташка… Нет, трахается она здорово, в рот берет тоже, но только после всего этого с ней Бесу захотелось пойти и вымыться. Смыть с себя… Не грязь – Бес никогда не был особенно брезгливым, – смыть ему хотелось с себя странное, липкое ощущение страха.

Девка себе и девка. Много их перетрахал Бес: и по пьяне, и по тому, что у них называлось любовью. Пару раз даже пришлось раскладывать девок, не обращая внимания на нытье и крики, – всяко бывало. А тут, с Наташкой, все было не так. Было такое ощущение, будто отточенное лезвие ножа приложили к телу – оно холодит, кожу, от него разбегаются мурашки озноба, и вроде бы ничего такого, а только понимаешь, что в любую секунду может это лезвие скользнуть в сторону, обжечь огнем, распластать мышцы на кровавые ломти…

Беса передернуло. Он потянул дверцу на себя, она со скрипом подалась, потом зацепилась за какую-то неровность на бетонном полу и остановилась.

– Бля… – Бес рванул дверь сильнее.

Темно, как у негра в жопе. Бес пошарил рукой по стене возле двери. Ага – выключатель. Везет ему сегодня с выключателями.

Свет зажегся не сразу. Кто-то установил в хибаре двойной светильник дневного освещения, и тот, как положено, заводился долго, со щелчками, жужжанием и помаргиванием красных огоньков.

На всякий случай Бес принюхался. Ясное дело, пахло чем угодно, еще сильно пахло бензином.

– Что там у тебя? – громко спросил Агеев.

– Лампа еле фурычит! Сейчас загорится.

Агеев… Солдат хренов. Тут Бес тоже имел свое мнение. Оно, конечно, парень резкий. Как прокисшее ситро. Только психованный, и спиной к нему Бес поворачиваться не станет. Бесу и самому нравилось убивать. Было в этом что-то заводящее, заставляющее по-другому взглянуть на мир. Бес был согласен, что убивать можно и нужно. Только вот…

Чего ж из этого себе всю жизнь делать? Ну, замочил кого, чтобы капусты нарубить, ну грохнул какого-нибудь урода – и отдыхай. По бабам там или загулять.

А Солдат этот – урод. Бес сегодня видел, как сопел он над тем раненым придурком в складе, как в глазки ему заглядывал, будто целоваться лез. И даже не попытался отстраниться перед выстрелом. Брызги в лицо, вся рожа в крапинку, а он взял полотенце там с гвоздя, утерся и вздохнул, как после… Ну, как если бы кончил.

Лампы, наконец, разгорелись. Одна лампа. Вторая продолжала судорожно моргать, как припадочная. Все тут они припадочные, подумал Бес, только вот Крутому и можно доверять. Только Крутому.

Бес бегло осмотрел комнату. Диван старый, пошарпанный, с валиками и зеркалом. Стол. Раньше был полированный. Два стула. Во, Бес радостно улыбнулся, печка, уголь в ящике и пластиковая двухлитровая бутыль из-под кока-колы. Бес наклонился к бутылке и принюхался. Точно, с бензином.

На диване стояла большая сумка. Крутой тут уже видать бывал. Все подготовил. Мужик.

Загремели отодвигаемые ворота. Бес выглянул в дверь. Приехали-таки. Наташка и Блондин. Ну и ладушки. Бес без сочувствия увидел, что оба мокрые насквозь. Без стекла ехать по такой погоде – рехнуться можно. А эти еще и застряли видно где-то, Бес с Солдатом и Стрелком по дороге мимо их микроавтобуса не проезжали.

Ворота закрылись.

– Что там у тебя? – снова спросил Солдат.

– Все ништяк. Тут печка есть и уголь. Наверное, Крутой приготовил.

– Идем, – сказал Солдат и повернулся к Стрелку, – а ты еще с часик постоишь.

– С часик?

– Не размокнешь.

– Постоишь, постоишь, – зло поддержал Агеева Блондин, – не хрен отсиживаться за спиной.

Наташка молча двинулась к хибаре, обхватив плечи руками. Бес увидел, как дрожат ее руки и губы.

– Замерзла? – спросил Бес.

Наташка не ответила, только коротко взглянула на Беса, и тот вздрогнул. Ведьма. Бес явственно увидел, как в Наташкиных глазах плеснулось безумие.

– Я сейчас печку зажгу, – Бес отвернулся и юркнул в дверь. Убьет она меня. Или я ее замочу.

Бес присел на корточки возле печки и оглянулся через плечо – Наташка молча стаскивала с себя одежду. Мокрые волосы липли к бледному лицу.

Бес сплюнул. Как утопленница, блин, вампирша из ужастика.

Палач

– Нам нужно поговорить. – Палач еще раз указал пистолетом на стул.

– О чем?

– О тебе, обо мне… – Палач внимательно рассматривал этого парня, этого самого Александра Гаврилина.

– А мое мнение по этому поводу никого не интересует? Да и с каких это пор ты перешел в разговорный жанр? Просто конец света! Вице-президент банка берется за пистолет, а профессиональный убийца решает почесать языком с жертвой, – Гаврилин говорил почти спокойно, и это понравилось Палачу.

Гаврилин не производил впечатления человека испуганного. Он вел себя так, будто очень устал от всей окружающей его неразберихи. Это Палач понял, еще не входя в кабинет, послушав разговор из приемной. Поначалу он просто хотел войти вовнутрь и выстрелить. Потом действовать по обстоятельствам. Но говорили о нем, и это стоило послушать. Стоило.

Палач впервые в жизни услышал, как кто-то говорит о нем. Нет, не так. Кто-то впервые в жизни говорил о нем так, будто действительно знал, что движет им, Палачом. Этот Гаврилин чувствовал его, или, может, Палача так просчитали, что теперь каждый его шаг легко предсказуем?

– Ты что делал в кафе этим летом? – Палач чуть не поморщился от глупости собственного вопроса. Если Гаврилин теперь начнет спрашивать каким летом, в каком кафе, Палач потеряет инициативу в разговоре и ему, пожалуй, проще будет убить Гаврилина, чем возвращать разговор в прежнее русло.

– В кафе? – переспросил Гаврилин, – В кафе я наблюдал.

– За мной?

– Как оказалось, за тобой.

– Наблюдатель… – Палач произнес это слово медленно и бесцветно. Он знал о существовании наблюдателей и об их функциях. И эти функции ему очень не нравились… С недавнего времени. Потому что он и сам сейчас стал наблюдателем.

– Наблюдатель, – спокойно подтвердил Гаврилин. Очень спокойный человек, этот Гаврилин, подумал Палач. Ведь знает же, что Палач получил приказ на его уничтожение, минуту назад чуть не отправился на тот свет, но сидит спокойно, руки на коленях, пальцы… Вот пальцы немного не спокойны.

– За что решили убрать наблюдателя? – спросил Палач.

– А за что у нас вообще решают убрать человека?

– Не поверишь, но я никогда не интересовался причинами. Даже в голову не приходило, – Палач присел на край письменного стола. – Могу вот только представить себе, за что решили убрать меня…

– Я тоже могу только предположить.

– А наверняка?

– А наверняка знал только вот он, – Гаврилин кивнул в сторону лежащего у его ног тела Артема Олеговича, – но тут, как я подозреваю, шансов все выяснить нет.

– Думаешь, это он принял решение на твою ликвидацию?

– Он даже сам захотел привести этот решение в исполнение.

Палач скептически улыбнулся.

– Убить – да, собирался. А вот отдать приказ мне…

– Что-то не так? Тебе что, обычно приказ отдается лично заказчиком?

– Ну, он же тебе сказал, что не заказывал тебя.

– Мало ли… Что? Ты действительно полагаешь, что кто-то другой…

Палач пожал плечами. Кто конкретно приказывает ему, Палач не знал. И не мог знать. Да и не интересовало его это никогда.

– Зачем ему было врать? К тому же, приказ на твою ликвидацию я получил по резервному каналу. Не так, как все приказы с ноября. Вдруг сработал резервный канал связи, и я получил твою фотографию, с именем, фамилией, адресом дома и офиса, плюс все телефоны. А кроме этого мне было совершенно конкретно указано кто именно из моих… людей и как, и когда будет это делать.

– Кто, как и когда… – Гаврилин посмотрел на тело Артема Олеговича, потом поднял глаза на Палача, – Все?

– Что?

– Это все, о чем ты хотел со мной поговорить?

Палач помолчал. А о чем он действительно хотел поговорить? О себе? О смысле своей жизни? О чем?

– Как ты думаешь, Наблюдатель, зачем заварилась вся эта каша?

– И ты туда же… У меня только что состоялся разговор с непосредственным начальством на эту тему. Да ты, я думаю, слышал его версию.

– Но ты, кажется, в это не поверил?

– А ты?

– Ты не поверил и в то, что он говорил и обо мне… Почему?

– Я не верю в то, что ты просто тупое орудие смерти.

– Это еще почему? Ты не видел моего послужного списка? Мне действительно хочется убивать. Его, тебя, всех! Я ведь и на вас стал работать только из-за того, что вы мне позволили это делать, – Палач улыбнулся криво.

Что-то я разговорился сегодня. Какое мне дело до того, что обо мне думает этот… Палач вдруг почувствовал, что не может назвать Гаврилина человеком. Да, Гаврилин был одним из тех, кто использовал Палача, одним из тех, кто считал себя в праве распоряжаться жизнью Палача и его смертью. Но сейчас Палач был готов поклясться, что они с наблюдателем чем-то похожи, что-то общее есть в них обоих и он просто не может разорвать эту странную связь. Нужно было только найти повод. Повод для того, чтобы оставить Гаврилина в живых.

– Ты наблюдал за операцией в июле? – Палач, не отрываясь, смотрел в лицо Гаврилина.

– Формально – да.

– Формально?

– Твоя группа должна была стать орудием, а я – причиной. У тебя есть время? Могу объяснить подробнее.

– Ты знал, что нас списали?

– Нет. Я даже о том, что и меня списали, узнал совершенно случайно.

Он даже не пытается оправдываться, подумал Палач. И еще, после того, как все это произошло у него перед домом, почему он не принял мер? Ну, хотя бы сменить адрес, или усилить охрану. Кстати…

– Где твой телохранитель?

– Кто? А, Хорунжий… Он занят, пытается найти ту компанию, с которой сцепились твои, Жук и Бес.

– Зачем?

– Зачем сцепились?

– Зачем ищет?

– Я попросил. Мне это показалось интересным.

– Интересным…

– Да, интересным. Обидно, что не узнаю, как там все на самом деле.

– Обидно. – Палач взглянул на часы. – Ладно, мне нужно идти.

Гаврилин вдруг улыбнулся, почти весело.

– Что тебя развеселило?

– Очень забавная эпитафия – «Убийце было некогда».

– Не получается у нас разговор.

– У меня просто выдались трудные сутки. Знаешь, когда трижды за двадцать четыре часа тебя пытаются убить, то это как-то утомляет.

– Наверное.

– Скажи, а это нормально, что человек не боится смерти? – спокойным голосом спросил Гаврилин, – У тебя в этом деле опыт побольше.

– Не знаю. Честно, не знаю, – Палач пожал плечами и встал. – А что?

– Да так, для общего развития.

– Извини.

– Да ладно. Это…

– Что?

– Так, ерунда…

– Что?

– Что? А ничего, господа бога… Что, нельзя было просто нажать на спуск? Какого черта устраивать ток-шоу из моего убийства? Что, получил удовольствие? Нравится тебе это? Я оправдал твои ожидания? Или тебе хотелось, чтобы я валялся у тебя в ногах и плакал? Просил, чтобы ты впервые в жизни не выполнил приказ? Да? Взял бы и просто выстрелил. В разговоре. Всадил бы мне пулю и оставил бы умирать. Какого черта вас всех тянет на разговоры? Какого?

– Какого черта? – Палач развел руками, – Не знаю, просто при нашей работе очень редко приходится поговорить откровенно.

– Да не поговорить тебе хотелось, – резко бросил Гаврилин.

– А чего?

– Исповедоваться.

– Исповедоваться?

– А что – нет? И начальство мое и ты – всем хочется поговорить о своих грехах, попытаться оправдаться. Объяснить. А безопаснее всего это делать будущему покойнику. Чтобы и поболтать в сласть и тайну сохранить.

– Исповедоваться, – Палачу эта мысль показалась вначале странной, а потом вдруг из глубины души скользнула тень, не дававшая ему покоя, и слилась со странной мыслью об исповеди.

Гаврилин напрягся. Сейчас бросится, подумал Палач. Сейчас прыгнет, понимая, что шансов у него практически нет.

– Не нужно глупостей. Ты сегодня останешься живым.

– Что?

– Я сегодня не буду тебя убивать.

– Почему?

– А мне еще хочется с тобой поговорить. И еще мне очень хочется, чтобы ты все передал своему начальству. Все, что я скажу. Понял?

– Понял, – Гаврилин немного расслабился, но потом внезапно снова напрягся.

– Что еще?

– Мое начальство сейчас лежит мертвое у моих ног.

– Обратишься к другому.

– Это единственный мой канал. Может быть, есть свой канал у Хорунжего?

– Это меня уже не интересует. Слушай дальше.

– Слушаю.

– Я выполню приказ. Даже если при этом мне придется… Даже если…

– Я понял.

– Вот и хорошо. Но при одном условии. Первый и последний раз я ставлю условие.

– Какое?

Палач подошел к Гаврилину почти вплотную, наклонился:

– Ты должен быть со мной на этой операции.

– Я? Зачем?

– Ты будешь выполнять свою непосредственную работу – наблюдать. Я гарантирую, что ты уйдешь от меня живым. Не потому, что ты мне так нравишься. Я хочу, чтобы передал от меня своему и моему начальству небольшое послание.

– А если я не смогу с ним связаться?

– Тогда примешь решение самостоятельно.

– Мне безопаснее с тобой не идти.

– Безопаснее. Только ты не забывай, что приказ о твоей ликвидации до сих пор не отменен.

– Пошел ты…

– Я перезвоню, – сказал Палач и ударил.

Гаврилин не успел отреагировать на удар, захрипел и сполз со стула. Палач аккуратно уложил его на пол.

– Исповедоваться, – сказал Палач.

Странно, он принял решение, он не убил наблюдателя, но ни облегчения, ни дискомфорта при этом не испытал.

Палач оглянулся в дверях. Роль посланца исполнит Гаврилин. Это значит, что сегодня суждено умереть другому человеку. Человечку.

Грязь

Агеева колотило. Противный мелкий озноб заставлял дрожать все тело, и изнутри подступала тошнотворная слабость. Агеев попытался было задремать, но тело не могло уснуть. Внутри Агеева словно образовалась пустота, в которую он падал и не мог удержаться за скользкие края своего сознания.

Страх. К нему снова вернулся страх, снова что-то ледяное вынырнуло из темноты и захлестнуло сердце и мозг ледяной паутиной. Как тогда, под давящим светом фонаря, после того, как он убил… Тысячу лет назад. Все это было тысячу лет назад.

Это было так давно, что Агеев смог убедить себя в том, что этого вообще не было. Не было черной тени ночного кошмара, не было полыхающего белым огнем клинка в темноте – он верил, что этого не было, что его темная сила всегда была с ним, что всегда он был тем безжалостным и страшным Солдатом.

И вдруг этот испуг. Если бы четыре часа назад в коридоре он действительно перечеркнул жизни этих двоих одной автоматной очередью, ему было бы легче. Он бы отгородился стеной выстрелов от своей слабости и своего страха.

– Есть будешь?

Агеев вздрогнул:

– Что?

– Есть будешь? – Бес обернулся от стола к Агееву, – Тут Крутой жратву в сумке оставил.

– Жратву… – Агеев попытался стряхнуть с себя оцепенение и не смог.

– Ну да, колбаса, консервы.

– Не хочу, – ответил Агеев, подавив подступившую тошноту.

– Как знаешь, мы тебе оставим. А ты будешь, Наташка?

– Не хочу, – ответила Наташка, и Агеев оглянулся на ее голос – слабый и безжизненный.

Что это с ней? Сидит голая, завернувшись в одеяло, возле самой печки. И не хочет есть… Агеев снова сглотнул. Нет, о еде он не может даже думать. Мысли упрямо возвращают его в залитую кровью и горячей водой караулку и в темный коридор склада.

Агеев сунул руки под мышки, чтобы унять их дрожь.

– Все-таки Крутой молодец, – что-то пережевывая, сказал Бес.

Наташка промолчала. Стрелок, которого сменил на улице Блондин, кивнул. Он держался особняком и молча ел сидя на табурете возле самой двери.

– Крутой молодец, – выдохнул Агеев. – Молодец.

– Ага, – кивнул Бес, – вот провернем последнее дельце, поделим бабки и – отдыхать.

Последнее дельце. Агеев напрягся. Последнее дельце. Это Бес верно подметил.

– Так как же все-таки зовут твоего Крутого? – спросил Агеев.

– А какая, хрен, разница, ты вон – Солдат, он – Стрелок, я – Бес. Меня не колышет, как вас там еще зовут.

– А как он нас нашел? Ты не думал об этом?

– Нет, – честно признался Бес.

– И я не думал. А стоило бы.

– Нашел и нашел, – сказала Наташка не отрывая взгляд от огня, – плохо прятались.

Агеев зло улыбнулся. Плохо прятались. Не мог один человек раскопать все о них. Эта мысль пришла в голову Солдата впервые. И словно услышав эту мысль, подал голос Стрелок:

– Солдат прав – все это очень странно. Зачем ему все это – стрельба, налеты?

– Как зачем? – чуть не поперхнулся Бес, – А деньги? Бабки, мани? Вы что, охренели совсем?

– Деньги – это понятно. Но ведь мы же не всегда получали при налете деньги.

– Значит, ему кто-то заплатил потом, – Бес налил себе что-то из бутылки в пластиковый стакан.

Агеев кивнул:

– Заплатил кто-то.

Это понятно. Кто-то заплатил, а вот как делить будет? И будет ли вообще делить?

Да и не в этом дело. Не в этом. Дело в том, что этот самый Крутой дважды унизил его, дважды толкал в пасть ночному кошмару. Дважды он унижал его, Андрея Агеева, Солдата. Теплая волна прокатилась по телу Агеева, теплая волна покоя.

Все стало понятно. Мир снова принял четкие очертания. Есть человек, виновный во всем. И этого человека нужно будет наказать.

Агеев почувствовал, как успокоительное тепло превращается в огонь, который вначале затлел где-то в груди, а потом полыхнул в голове. Это действительно будет последнее дельце. Солдат потом разберется во всем, узнает, откуда у ублюдка такая информированность.

Агеев оглядел сидящих. Эти его поддержат. Бес и Блондин за бабки, Стрелок – он, наверное, захочет тоже все выяснить, Наташка… Наташка сможет немного поиграться с этим мужиком.

– Мне кажется, нам нужно будет прижать этого… Крутого, – сказал Агеев.

– Что? – не понял Бес.

– После всего этого поговорить с ним откровенно. Откуда он такой умный, кто нас всех ему сдал, – Агеев посмотрел на Беса и торопливо добавил, – выяснить, где все деньги.

– В этом что-то есть, – неторопливо сказал Стрелок. – Мне бы не хотелось, чтобы меня снова кто-то нашел.

Бес молчал, и Агеев принял его молчание за одобрение.

– Мы с ним так поговорим, что он все скажет. Правда, Наташка?

Наташка поежилась, медленно повернулась к печке спиной. Ее взгляд остановился на Стрелке, потом переполз на лицо Агеева.

– Поговорим, – тихо сказала Наташка, облизнув губы, – накопилось слишком много долгов.

Агеев почувствовал, что ему захотелось есть. Все нормально. Все будет хорошо. Он докажет этому гаду, что с Солдатом никто не может так поступать. Никто. Осталось только поговорить с Блондином.

– Бес, ты уже поел?

– Ага.

– Пойди смени Блондина.

– Без проблем, – сказал Бес и встал.

Вот ублюдки, подумал Бес. Это ж на кого они хвост подняли? Ладно, не будет Бес спорить с ними, еще замочат. Бес это обсудит с Крутым.

Бес надел влажную куртку, шапку, взял с дивана автомат и вышел из халабуды. Деньги они хотят, суки.

Бес поднял воротник. Холодно.

Бабки им нужны. Крутой им не указ. Ладно.

Бес зло сплюнул. Он искренне обиделся на всех из-за Крутого. Тот неожиданно стал для Беса единственным человеком, которому Бес доверял. Это было необычное ощущение, это был не привычный для Беса страх, а что-то очень напоминавшее уважение. Кроме этого, подумал Бес, отправив Блондина греться, так деньги можно будет поделить только на двоих. Крутому и ему.

Бесу даже показалось, что на улице потеплело.

Наблюдатель

Его били по лицу. Вот сволочи, подумал Гаврилин, какого черта. Такое впечатление, что удары доносятся откуда-то издалека, хотя сомнений в том, что бьют по его лицу, у Гаврилина не было. И еще кричат. Тоже издалека. Километров с десяти, предварительно засунув в рот подушку средних размеров.

Господи, почему ему так плохо? Почему… Стоп. Почему ему вообще хоть как-то. Ведь его должны были убить. Палач наклонился к нему, посмотрел прямо в глаза… А потом кто-то стал бить Гаврилина по лицу.

Нужно попытаться открыть глаза. Нужно. Гаврилин подумал об этом как о чем-то к нему не относящемся. Открыть глаза. Чем? И чьи?

– Твою мать, – уже значительно явственней услышал Гаврилин, и на лицо ему выплеснулось что-то холодное. Рот, как оказалось, у Гаврилина был открыт, поэтому вода попала в горло, и Гаврилин закашлялся.

Больно то как, подумал Гаврилин, пытаясь перевернуться и прокашляться. У него дико болела шея, возле самого основания черепа, за ухом.

– Очнулся? Нет? – голос знакомый и требовательный, нужно открыть глаза.

Гаврилин застонал. Веки были тяжелые, к тому же, вода заливала глаза, поэтому весь процесс поднимания век занял почти минуту, а потом еще минуту Гаврилин пытался понять, что же именно находится у него перед лицом.

Глаза. Чьи-то неподвижные глаза. На чьем-то неподвижном лице. Знакомом лице. Потом…

Черт. Гаврилин вспомнил все разом и попытался встать. Вернее сесть. За что был наказан приступом боли.

– Очнулся, – удовлетворенно сказал кто-то слева.

Гаврилин покосился в сторону голоса. Ага, таки Хорунжий появился, шевельнулась вялая мысль.

– Что здесь у тебя произошло? – спросил Хорунжий.

– Помоги встать, – попросил Гаврилин, пошарив вокруг себя руками.

Хорунжий ухватил Гаврилина подмышки и помог подняться.

– Постоишь, или помочь сесть? – спросил Хорунжий.

– Сейчас, – сказал Гаврилин, прислушиваясь к своим ощущениям, – лучше я сяду.

– Тогда давай сразу в кресло, – предложил Хорунжий.

– Дав… ой, мама, – Гаврилин схватился за шею.

Хорунжий почти подтащил Гаврилина к креслу и усадил в него.

– Пришел в себя?

– В некотором роде.

– Что здесь произошло?

Гаврилин обвел взглядом кабинет. Охранник. Это с его трупом лицом к лицу лежал Гаврилин. Артем Олегович, с пистолетом в руке, очень неудобно запрокинувшись на спину, с сильно подогнутыми коленками. И пистолет в руке.

Убить пришел? А хрен тебе навстречу! Убить.

– Ты можешь говорить? Что здесь произошло?

– Ничего особенного. Просто Артем Олегович зашел к нам в гости поговорить, да заодно и пристрелить своего знакомого Александра Гаврилина. Можешь себе представить?

– Могу. Я уже видел его телохранителя в приемной.

– Да? А я не видел, – удивился Гаврилин. Ощущение своего тела потихоньку возвращалось к нему, вместе с памятью и способностью мыслить и говорить.

– Дай мне воды, – попросил Гаврилин.

– Извини, всю воду из кувшина пришлось вылить на тебя. Ты очень крепко спал.

– Спал. – Гаврилин снова потер шею.

– И что здесь произошло после того, как пришел Артем Олегович.

– Пришел Палач…

– Кто?

– Ну, человек один.

– Я знаю, кто это, просто удивился.

– Я тоже, когда понял, кто спас мне жизнь.

Хорунжий присвистнул.

– Вот именно, – подтвердил Гаврилин, – совершенно с вами согласен. Оказалось, что мы с Палачом уже раньше сталкивались, и он решил именно сегодня со мной побеседовать.

– Побеседовал?

– Почти. Он очень торопился, поэтому просил меня передать кое-что начальству и ушел, убедив меня его не провожать.

– Когда думаешь связываться с начальством?

– С этим? – уточнил Гаврилин, ткнув пальцем в сторону трупа. К нему возвращалось уже ставшее привычным за последнее время плохое настроение.

– С кем-нибудь другим.

– Извини, это мой единственный контакт. Остается надеяться, что со мной попытаются связаться. Или у тебя есть свой канал связи?

– Угу, личный телефон Артема Олеговича.

– Это радует.

– До слез.

Хорунжий и Гаврилин помолчали. Вот такие пироги, подумал Гаврилин. И что прикажете делать в такой ситуации? Вызвать скорую помощь? Или сразу же застрелиться?

– Что будем делать? – почти в один голос спросили Гаврилин и Хорунжий, переглянулись и засмеялись.

– Действительно, что будем делать? – спросил Гаврилин.

– Я полагаю, что для начала нам стоит куда-нибудь пристроить покойников. Нам только не хватало сейчас появления заинтересованных парней из компетентных органов.

– И куда мы их денем? – поинтересовался Гаврилин, – три трупа все-таки.

Хорунжий задумчиво прошел по комнате, аккуратно переступив натекшую лужу крови.

– Так, у меня внизу машина, завернем во что-нибудь тела и вывезем.

– Куда вывезем и что скажем постовым, если они этим заинтересуются?

– За город ехать не будем, есть тут одно место неподалеку, поэтому блокпосты нам не грозят. В крайнем случае, покажу «корочку». Выглядит почти совсем как настоящая.

Хорунжий потер ладони.

– Ладно, схожу вниз, гляну как там что и вернусь. Ты пока прикинь, во что заворачивать тела будем.

Вам завернуть или так возьмете? Завернуть. И нарежьте, пожалуйста, тоненько. Гаврилин закрыл глаза. Что теперь делать?

Палач хочет через него пообщаться с руководством. Гаврилин тоже хотел бы пообщаться с руководством. И он совершенно не знает, как с этим руководством связаться.

Конспирация хренова. Может, звякнуть секретарше Артема Олеговича? Хотя… И самое главное, как все отреагируют на сообщение об этой куче трупов? Как?

Еще этот запах!.. Порох, сгоревший в смеси с кровью. Спокойно. Гаврилин стукнул кулаком по столу, боль отдалась в шее. Черт! Он, между прочим, сегодня родился второй раз. Третий. Второй раз он родился после того, как ничего не получилось у Артема Олеговича, а третий раз – когда Палач отчего-то решил нарушить приказ.

Кстати, о приказе. Если покойник не врал, и Палач тоже сказал правду, то приказ поступил от кого-то, кого Гаврилин и знать не знал. От кого? От хрена моего. От неизвестного доброжелателя.

Так, ладно. Пункт первый – избавиться от покойников. Пункт второй – попытаться связаться с … Хоть с кем-нибудь. Пункт третий – остаться в живых. Пункт четвертый – …

– Во что будем заворачивать? – спросил Хорунжий с порога.

– В шторы, в ковер. Все равно ковер уже в крови.

– Тогда давай в темпе.

– Хорошо, – сказал Гаврилин, вставая с кресла.

– Оттащим нашего начальника в сторону, завернем Лешу в ковер.

– Кого в ковер?

– Охранника нашего звали Лешей.

– А, да. Что, кстати, скажем его родным, или кто там у него?

– Он студент. Был студентом. Живет в общаге. Так что, хватятся его не так, чтобы очень скоро. А мы скажем, если к тому моменту ничего не произойдет, что он просто не вышел на работу.

– Просто не вышел на работу. Ладно, приступим.

– Кстати, – вспомнил Хорунжий, наклоняясь над телом, – я ведь нашел компанию твоего соседа.

– И?..

– Странно получается, оказывается, к ним подошел какой-то мужик, дал денег и попросил, чтобы они разобрались с парой жлобов во дворе. Назвал точно место и время.

– Точное время и место, – повторил Гаврилин, – чем дальше, тем страньше.

– Ноги придерживай, – сказал Хорунжий.

Палач

Когда он спал последний раз? Вчера? Позавчера? Три дня назад? Палач не помнил этого. Да и какая разница? Осталось потерпеть совсем немного. Совсем чуть-чуть.

Палач вышел из машины, постоял осматриваясь. Пусто. Мокро и пусто. Сквозь завесу из темноты и дождя доносились какие-то звуки, но во дворе они были еле слышны.

Половина первого ночи. Они еще никогда не встречались так поздно. Бедняга Пустышка долго переспрашивал по телефону обязательно ли встречаться сегодня, нельзя ли перенести все на завтра. На завтра! На завтра перенести встречу было никак нельзя. Ни до разговора с наблюдателем, ни тем более после него.

Судьба такая у Пустышки.

Палач поднял воротник, прошел через темный двор к подъезду, поднял голову. Сквозь приподнятую штору нужного окна пробивался свет. Ждет.

Ждет, но как обычно открыл только после долгих переговоров через закрытую дверь. Палач терпеливо отвечал на вопросы. Терпеливо и спокойно. После разговора с Гаврилиным его неожиданно охватило именно спокойствие. Все идет так, как должно идти.

Исповедаться…

– Что случилось? – спросил Пустышка после того, как Палач вошел в квартиру, – Меня не предупреждали о вашем приходе.

– А вы не связывались по этому поводу со своим руководством? – поинтересовался Палач.

– Я не смог, – торопливо ответил Пустышка, – мне не ответили.

– Это плохо. У меня на ваш счет были большие планы.

Пустышка вздрогнул и попятился в глубь квартиры. Палачу показалось, что сквозь тошнотворные запахи квартиры пробился потный запах страха.

– Какие планы? – почти шепотом спросил Пустышка.

– Планы… – сказал задумчиво Палач.

– Да, какие планы, – Пустышка почувствовал некоторую неуверенность собеседника и немного повысил голос.

– Я хотел вас пригласить прямо сейчас в одно место.

– Какое место? Не поеду я ни в какое место. Я не обязан никуда ехать.

– Я рассчитывал, что после первого января вы сможете вернуться домой и сообщить руководству много интересного, – продолжил Палач, словно не услышав возражений, – много интересного.

– Я никуда не поеду, – Пустышка повысил голос почти до крика. – Не поеду.

– И не нужно, – сказал Палач, – полчаса назад в этом отпала необходимость.

Пустышка облегченно вздохнул:

– Ну, слава Богу.

Палач улыбнулся.

– Понимаете, – сказал он, – вчера я получил приказ убить одного человека.

– Мне это не интересно! – быстро сказал Пустышка.

– И мои люди не смогли этого приказа выполнить. По глупому, никто не мог предположить, что к ним полезет мелкая дворовая шваль.

– Мне это не интересно, – снова взвизгнул Пустышка.

– И тогда я решил все это сделать лично. И не смог. Правда, странно? Впервые в жизни.

– Говорите, что вам нужно и уходите, – Пустышка снова сник, он понимал, что происходит что-то необычное, но не мог понять что именно, – говорите, что нужно передать и уходите.

– Может быть это знак судьбы? Вы верите в судьбу?

– Уходите вон! – снова почти шепотом потребовал Пустышка и даже указал дрожащим пальцем на дверь.

– Я вдруг понял, что мне очень нужно с кем-нибудь поговорить. Вначале я даже выбрал вас…

– Нам не о чем говорить. Уходите.

– Вы совершенно правы, но мне казалось, что у меня нет выбора. А теперь выбор появился.

– Я прошу вас – уходите.

– Вы знаете такое слово исповедь?

– Испо… Что? Причем здесь это?

– Наверное, не при чем. А вот некто Александр Гаврилин считает, что именно в этом все дело.

– Не знаю я ни какого Гаврилина.

– Наверное… Я его тоже почти не знаю. Я просто сегодня подарил ему жизнь. Такого со мной не случалось почти никогда. Разве что этим летом. Я не убил девочку трех лет от роду.

– Я рад за вас, только уходите, уже поздно.

– Да нет, я успею, – холодно сказал Палач.

– Что успеете? – упавшим голосом спросил Пустышка.

– Я решил все, что нужно передать руководству через того Александра Гаврилина, которому сегодня подарил жизнь.

– Ну и передавайте.

– Но в этом случае мне не нужны вы.

– Что? Что вы имеете ввиду?..

–Вы и сами уже все поняли.

– Не надо… Я вас прошу – не надо… – Пустышка попытался еще отступить, но наткнулся спиной на стену, – нет!

– Так получилось, – сказал Палач и вынул из кармана плаща пистолет.

Пуля ударила Пустышку в грудь, но он не упал, а, оттолкнувшись от стены, внезапно шагнул к Палачу. Правая рука его поднялась, будто он хотел положить ее на плечо убийцы.

Палач выстрелил еще раз, и на этот раз пуля оттолкнула тело назад к стене.

– Исповедаться, – сказал Палач неожиданно для себя.

Глава 11

Наблюдатель

Все валится. Все просто рассыпается, словно замок из пересохшего песка. Нет, Гаврилин честно пытался найти выход из идиотского положения, в которое попал благодаря совместным усилиям Артема Олеговича и Палача.

Связи не было. На звонки в банк отвечала секретарша. Она совершенно не знала, где находится вице-президент, и не понимала или делала вид, что не понимает, когда Гаврилин пытался выяснить, кто может заменить Артема Олеговича.

Мелькнула надежда, что можно будет добраться до пульта, за которым неоднократно пришлось проводить ночь, но бронированная дверь была закрыта наглухо.

Самое отвратительное было в том, что время шло, Палач мог позвонить в любой момент.

– Может, назначим с ним встречу, – предложил Хорунжий, – и попытаемся его взять?

Гаврилин красноречиво промолчал, и Хорунжий подобных предложений больше не делал.

С точки зрения выполнения приказа все шло совершенно нормально. Палач сообщил о своей готовности, то, что Артем Олегович не был высшей инстанцией, Гаврилин догадывался уже давно, и его попытка убрать наблюдателя ничего не меняла. Так что, можно было совершенно спокойно проводить операцию и дальше.

В конце концов, сказал Хорунжий, до Рождества еще куча времени.

Куча времени. Целая неделя. Можно расслабиться и ждать, пока обеспокоенное молчанием и отсутствием Артема Олеговича высшее руководство соизволит нашарить в промокшем насквозь городе наблюдателя. Гаврилин и сам попытался сгоряча убедить себя в том, что это так, что никакой катастрофы нет и не будет, но…

Сам он в это не верил. А после встречи и совершенно сумбурного разговора с Палачом растаяли последние иллюзии. Что-то звенело за спокойствием Палача, словно проволока или струна, перед тем, как лопнуть от напряжения.

Когда-то у Гаврилина под пальцами лопнула гитарная струна, и в памяти осталась внезапная острая обжигающая боль и резкий, плачущий звук. Что-то Палач все-таки задумал. И уже можно было не ломать голову по этому поводу. Сам позвонит и сам все расскажет. Обещал.

День был потрачен на попытки найти выход. И потрачен впустую. Гаврилин сидел дома, все еще надеясь, что ему позвонят, если не по мобильному, так по домашнему. Хорунжий сообщил, что группа Палача из-под наблюдения ушла, расставил своих людей вокруг дома Гаврилина и уехал, пообещав что-нибудь выяснить.

Что прикажете делать? Что вообще должен делать человек после того, как его дважды… или трижды?.. за одни только сутки собирались убить и дважды целились в живот из пистолета.

Иногда хорошо помогает еда. Сесть, покушать, кровь от головы отольет, прильнет к желудку, и начнется благостный процесс пищеварения. Мысль показалась настолько соблазнительной, что Гаврилин чуть было не полез в холодильник. Потом остановился.

Есть. В смысле кушать. Отрывать зубами мясо от куска, потом все это пережевывать, потом глотать… ужас!

Вегетарианцы всех, кто ест мясо, называют трупоедами. А трупов на сегодня с меня довольно, подумал Гаврилин. И вообще, кушать, как говорил один знакомый, – это в человеке от свиньи. Лучше выпить. Тем более что всего через три часа будет очень веский повод для этого.

Новый год. Через три часа… Всего через три часа закончится этот проклятый, залитый дождями и кровью год, и наступит Новый, который вряд ли будет лучше.

Здравствуй, жопа, Новый год, как говаривал, бывало, старый приятель, человек в общем интеллигентный. Гаврилин, не включая света в комнате, подошел к окну. Темнота.

Света во дворе, естественно, не было, светились только окна домов. В некоторых были видны гирлянды елочных огоньков.

Люди готовятся к празднику. Или уже приступили. Гаврилину всегда нравился этот день. Целый год ждешь, поглядываешь на календарь – там, за последним его листком, спрятано что-то невообразимо важное. Потом – ждешь, пока ударят куранты, потом – борешься со сном до утра, а потом – потом разочарование и ожидание нового праздника.

Праздничное у меня настроение, подумал Гаврилин, радостное. А люди радуются. Им хорошо. Вот на Рождество…

Стоп. Стоп-стоп-стоп! Это почему это обязательно на Рождество? Ведь приходили же в голову мысли о том, что не обязательно Палачу дожидаться Рождества. Если прав был покойный Артем Олегович, то для достижения его простеньких целей вовсе не нужно было дожидаться Рождества. Новый год великолепно может все заменить.

Черт. А ведь действительно… Палач ведь сказал, что свяжется со мной именно сегодня. А зачем ему спешить? Он ведь знает, что у меня проблемы со связью.

Знает и тем не менее…

Так это что, через каких-то три часа Палач со своими людьми вломится в Центр досуга? Гаврилин затравленно оглянулся. Что делать? И делать ли что-нибудь вообще? Чтобы там ни планировалось изначально, вряд ли что-нибудь сильно изменится из-за такого переноса сроков. Палач решил выполнить не букву приказа, а его дух. Или с самого начала подразумевалось, что он свободно сможет вносить изменения в план?

В конце концов, никто ведь не планировал изначально расстрел всего караула. Этот Агеев просто должен был сбежать. И Гаврилин совершенно не представлял себе, что вообще планировалось сделать из Агеева такую популярную личность. Или ему этого не сказали, или это была инициатива самого Палача.

Неужели сегодня? И если сегодня, то где? Если он изменил сроки, то не изменил ли он места?

Гаврилин вышел на кухню, сел было на табурет, вскочил и подошел к окну. Позвонит или нет? Позвонит или нет?

Гаврилин вытащил из кармана сотовый телефон, повертел в руках. И куда прикажете звонить? Может, Хорунжему? И что он присоветует?

Он и так встрял в это дело гораздо глубже, чем планировалось. И если этот загадочный приказ по резервному каналу Палача – сигнал о начавшейся зачистке возможных свидетелей, то и сам Хорунжий теперь мог попасть в этот почетный список.

Хоть от трупов они смогли избавиться, и то хорошо. Правда и здесь не обошлось без накладок. Как в кинокомедии.

Гаврилин чуть не прыгнул следом за трупом Артема Олеговича в этот пруд на заброшенном заводе. В пожарный водоем.

Они подтащили тело к воде, привязали проволокой какую-то железяку, толкнули и тут услышали, как в кармане пальто Артема Олеговича подал голос мобильный телефон. Может быть, это был последний шанс связаться хоть с кем-нибудь? Или сразу же после этого разговора к ним приехали бы лихие парни, чтобы закончить славное начинание Артема Олеговича?

Да когда ж ты позвонишь, Палач? Когда?

Двадцать один час тридцать минут. Через два с половиной часа…

Зазвонил телефон. Не мобильный в руках, а тот, что стоял в комнате.

Гаврилин перевернул два стула, врезался ногой в кресло.

– Да?

– Через полчаса, на стоянке возле Центра досуга.

– Что…

– Один.

– Я не смог связаться…

– Это все равно.

– А если я не приеду? Ты ведь сегодня решил все провернуть, не на Рождество?

– Сегодня.

– Но ты же сказал, что выполнишь приказ…

– Выполню. Еще до полуночи.

– И это будет Центр досуга?

– Мне некогда с тобой разговаривать.

– Тогда я не приеду.

– Приедешь.

– Это почему?

– Вчера вечером, я нанес визит на один склад. Помимо всего прочего мне досталась пара десятков детонаторов, от самых простых, до радиовзрывателей. И двести килограммов пластиковой взрывчатки. Ты часом не хочешь узнать, где я ее разместил? Ты же у нас чистенький, тебя, как я понял из разговора, за это и твой начальник не любил. Вот я тебе и предоставлю уникальную возможность принять решение.

– Какое решение?

– Очень простое. Сколько человек сегодня доживут до Нового года, и сколько не доживут.

– Ты с ума сошел?

– Через двадцать пять минут на стоянке перед Центром досуга. Один. Я подойду только после того, как увижу, что ты один. Иначе…

– Да что иначе? – крикнул Гаврилин в трубку.

– В городе очень много людных мест.

– Да послу… – Палач повесил трубку, и в ухо Гаврилину впилась очередь коротких гудков.

Сегодня. И двести килограммов пластиковой взрывчатки. И решать ему. И не с кем посоветоваться. И время…

Времени почти не осталось. Гаврилин торопливо набрал номер Хорунжего.

Хорунжий все понял сходу.

– Я переброшу своих.

– А ты уверен, что он их не засечет?

– Не уверен. Но у нас нет особого выбора.

– Палач считает, что есть.

– Не может же он на полном серьезе рассчитывать, что ты выполнишь его требования.

– Понимаешь…

– И не вздумай.

– Двести килограммов.

– Да он тебя…

– Что? Убьет? Он мог это сделать еще несколько часов назад. И кроме этого, он дал мне понять, что не хочет использовать взрывчатку.

– Я скоро приеду, тогда поговорим, – подумав, сказал Хорунжий.

– У меня нет времени.

– Тогда я еду к Центру.

– Ты сейчас едешь ко мне домой и ждешь моего звонка.

– Ни хрена.

– И ждешь моего звонка. Кто ты такой, чтобы мешать проведению операции? А я действительно наблюдатель, и мне как бы положено принимать в таком случае решение. Будешь меня ждать дома. И группу можешь свою отпустить праздновать Новый год. Вопросы?

– Вопросов нет.

– Тогда пока. С наступающим. Шампанское – в холодильнике.

– Пошел ты…

– Уже в пути. Ключ оставлю под ковриком.

Гаврилин положил телефонную трубку. Вот такие вот пироги с котятами. Их едят, а они, соответственно, глядят.

И как ведь все лихо закручено. Формально все правильно. Тут и обязанности наблюдателя, и необходимость выполнения приказа, и мягкотелый гуманизм.

И никакого выбора. Хоть так, хоть так.

Гаврилин зачем-то вытащил из шкафа чистую рубашку, костюм. Как там еще? Чистое бельишко надеть?

Выключить свет? Нахрен! Гаврилин закрыл дверь, сунул ключ под половик возле порога.

Погодка. Обидно будет умереть в такую мерзкую погоду. Гаврилин посмотрел вверх, в лицо больно ударило несколько тяжелых капель. Он уже забыл, как выглядят звезды. Последние месяцы – только рыхлые туши туч.

Увидеть звездочку – и умереть.

…Такси попалось почти сразу, и Гаврилин на место встречи приехал вовремя. Фасад Центра досуга был ярко освещен, елочки вдоль него были увешаны огоньками. На стоянку подъезжали машины. Некоторые сразу же въезжали в подземный гараж под Центром.

Холодно. Гаврилин сунул в карманы руки. Действительно похолодало, даже дождь перестал накрапывать. Как бы сегодня еще и снег не пошел, подумал Гаврилин. Просто конец света.

А Палач не торопится, подумал Гаврилин. Уже пора бы. В тот момент, когда Гаврилин посмотрел на часы, сзади раздался голос:

– Мы можем ехать.

Суета

Агеев на несколько секунд остановился на пороге зала, огляделся. Справа через столик от входа устроился Стрелок. Выглядит совершенно спокойным, отметил Агеев, даже беседует очень чинно с соседкой. Ничего так девочка, смешливая.

Агеев усмехнулся. У всех здесь хорошее настроение. Копошатся, готовятся встречать праздник. Здравствуй, Дедушка Мороз…

Ну что ж, этой новогодней ночи они точно не забудут никогда. Естественно, те, кто ее переживет. Агеев взглянул на пригласительный, который держал в руке. Столик номер шесть. Это где? Ага. В соседи ему досталась пара, обоим на вид лет по двадцать шесть, двадцать семь.

Агеев почувствовал, как сладко заныло под ложечкой. Сейчас начнется то, что было почти также приятно, как и убийство. Он будет знакомиться, улыбнется несколько раз. Они покосятся на него, наверное, с высоты своих лет взглянут на девятнадцатилетнего пацана немного высокомерно. Суки.

Они будут разговаривать с ним снисходительно, а он будет терпеливо им подыгрывать и копить заряд злой энергии. А потом, когда настанет момент, он разрядится, полыхнет и увидит, как этим взрывом сорвет с их лиц высокомерие и снисходительность. Он им покажет, что с ним нельзя так обращаться. Суки.

Подходя к столику, Агеев уже чувствовал, что завелся. Хотя бы скорее. Агеев посмотрел на часы. Двадцать два тридцать. В пригласительном сказано, что в двадцать три часа вход будет прекращен, и начнется праздничная программа. Хозяин этого кабака и не предполагал, какая интересная праздничная программа будет у него этой ночью.

– Добрый вечер, – сказал Агеев, подойдя к столику, – это стол номер шесть?

– Добрый вечер, да, шестой, – ответила дама, а ее кавалер только молча кивнул, взглянув на подошедшего.

– Тогда я ваш попутчик, – Агеев раздвинул губы в улыбке, надеясь, что голос не дрожит. Даже поздороваться лень ублюдку. Ладно.

Агеев сел на одно из свободных мест, напротив парня.

– Меня зовут Андрей.

– Катя.

– Олег, – после паузы сказал сосед по столу.

Ладно, подумал Агеев, потом потолкуем. Пока лучше осмотреться, в каком зале будем давать представление. Да и не зал это, а так, зальчик. Двенадцать столиков.

Двенадцать умножить на четыре, получается сорок восемь посетителей, минус шесть – сорок два. Обслуга…

Черт его знает, сколько человек будет обслуживать этой ночью посетителей. Надо будет потом все проверить. Агеев покосился в сторону столика Стрелка. Все еще беседует. Ему повезло, он за столиком с тремя девками. Почти счастлив, даже улыбнулся. Молодец.

– Лучше бы мы поехали в Центр, – сказал сосед Агеева по столику.

– Ты можешь не зудеть? – недовольно ответила Катя, – Мы уже это обсуждали. Мне совсем не хочется встречать Новый год в компании пьяных идиотов. Вспомни, как мы повеселились на прошлой неделе. А тут, во всяком случае, спокойно.

– За такие деньги, они могли бы и подсуетиться.

– Ты можешь хотя бы на праздник не устраивать представления? Перед людьми неудобно.

Олег искоса глянул на Агеева. Было бы кого стесняться, ясно прочиталось в этом взгляде.

Агеев поспешно перевел взгляд с лица соседа на входную дверь. Там как раз появилась рожа Беса. Явился таки, красавец.

В глубине зала что-то гулко громыхнуло, потом перешло в визг. От неожиданности Агеев пригнулся, потом оглянулся. Музыканты включают аппаратуру. Как будто нельзя этого было сделать заранее, козлы.

Захрипел микрофон. Агеев глянул на часы – без пятнадцати. Бес уже здесь, Стрелок, Блондин… Черт, где этот он? Ага, вижу. Агеев чуть заметно кивнул входящему в зал Блондину. Наташка… Наташка должна быть в вестибюле до упора. До самого начала их выступления.

Нет этого, как его там называет Бес? Крутого? Крутого нет. Они изволят опаздывать. Агеев усмехнулся. Начальство не опаздывает, оно, естественно, задерживается.

– Раз-раз-раз-раз, – лабухи пробуют микрофон. Два мужика лет по сорок и баба лет тридцати. «Ах, здравствуйте, гости, ах, не надо, ах бросьте!». Сейчас начнут услаждать слух клиентов затертыми от частого употребления песнями. Пропитыми голосами под аккомпанемент синтезатора.

Без пяти минут одиннадцать. Агеев поймал на себе взгляды Стрелка, Беса и Блондина. Скоро. Сейчас.

Агеев почувствовал, как льдинка снова затлела у него под желудком. Сейчас… Вот прямо сейчас и здесь…

Что-то заиграл лабух. Что-то веселенькое. Сейчас. Где же Крутой? Где…

Агеев вздрогнул, когда в дверях зала появился Крутой. Не один, чуть впереди него шел еще один мужик, лет тридцати. С кем это Крутой? Неужели почувствовал что-то и привел прикрытие? Ладно, какая, хрен, разница? Одного или двоих… Или сорок человек…

Крутой с попутчиком уселись за столик в самом дальнем углу. Их дело. Они не будут вмешиваться. Как там сказал Крутой? Делать с толпой все, что заблагорассудится? Можно даже отпускать по выбору. Ну, это мы посмотрим. А вот позабавиться с клиентами…

Агеев посмотрел на соседей по столику. Олег и Катя, говорите? Пацан, говорите? Сопляк, говорите? Ладненько, с вас и начнем нашу новогоднюю программу.

Агеев осторожно расстегнул пиджак и нащупал под полой рукоять пистолета. Бес наклонился к стоящей под столом сумке. Блондин положил на колени дипломат и щелкнул замками.

Свет в зале погас, остались только прожектора над лабухами. Откуда-то из-за елки вынырнула телка в костюме Снегурочки.

– Здравствуйте, дорогие гости, – сказала снегурочка в микрофон. – Мы рады приветствовать вас в уютном зале ресторана «Старая крепость» в эту волшебную ночь. Мы обещаем, что вы никогда не забудете часов, проведенных в нашем ресторане.

Взвыл синтезатор, очередью прогремела барабанная дробь.

– А когда мы с вами познакомимся поближе, я скажу, какой сюрприз приготовила для вас Снегурочка.

Агеев посмотрел в ту сторону, где сидел Крутой. Ни хрена не видно. Ни хрена. Придется ждать, пока свет снова включат. И вот тогда…

Палец нащупал предохранитель на пистолете и осторожно сдвинул его. Вот сейчас…

Наблюдатель

Наташку Гаврилин заметил сразу, она о чем-то очень мило беседовала с охранником ресторана. Охранник бросал красноречивые взгляды на тщательно демонстрируемые Наташкой прелести, и было совершенно понятно, что ни о чем другом он уже думать не может.

За все время, пока Гаврилин и Палач раздевались, Гаврилин смог заметить только один Наташкин взгляд, брошенный в сторону Палача. Охранник, заодно выполняющий в этот вечер обязанности гардеробщика, принял у Гаврилина пальто, бросил на стойку номерок и что-то прошептал Наташке на ухо. Та громко захохотала, просто взахлеб, и Гаврилин уловил в ее голосе истерические нотки.

Гаврилин покосился на Палача, но тот был невозмутим. Только у самого зала он приостановился и, не оборачиваясь, протянул Гаврилину руку.

– Что? – не понял Гаврилин.

– Телефон мне отдай.

Гаврилин вытащил из кармана пиджака сотовый телефон и положил в раскрытую ладонь Палача.

– Никаких больше с собой железяк не взял? – спросил Палач.

– Нет. Будешь обыскивать?

– Поверю на слово. – Тут Палач оглянулся, и Гаврилину показалось, что он улыбнулся.

Точно – улыбнулся. Если бы собаки умели улыбаться, то так бы улыбались побитые собаки, подумал Гаврилин.

– Наблюдай, Наблюдатель, – сказал Палач, – такое ты не скоро увидишь.

– Что ты задумал?

– Я? Ничего. Просто маленький экспромт для группы исполнителей.

– Ты обещал…

– О взрывчатке? Не переживай, – все будет нормально, – Палач взглянул на ручные часы. – Давай усаживаться, время поджимает. Уже почти одиннадцать.

Гаврилин услышал за спиной стук и оглянулся. Охранник, вышел из-за стойки и закрыл входную дверь. Пока его правая рука двигала массивный засов, левая любовно оглаживала Наташкин зад.

– Где тут наши мальчики? – спросил сам у себя Палач, входя в зал.

Действительно, где наши мальчики? Гаврилин с порога окинул взглядом зал. Все тут. Все. Их напряженные взгляды уперлись в Палача и проводили его до самого столика.

Интересно, подумал Гаврилин, усаживаясь, кто из них начнет? Сигнал подаст Палач или Агеев?

Погас свет в зале, что-то заговорила в микрофон фигуристая дама в костюме Снегурочки.

– Что ты задумал? – снова спросил Гаврилин у Палача.

– Боишься не увидеть?

– Боюсь не понять.

– Наблюдателям положено наблюдать, а не задавать вопросы.

Умник, зло подумал Гаврилин, все вы такие, не любите отвечать на вопросы. Все вы.… Или все мы? Или это все мы не любим отвечать на вопросы? Или просто не знаем на них ответов и только делаем вид, что такие умные?

Как там нам в детстве говорили? Самое сложное – ждать и догонять?

Кроме них с Палачом, никого за столиком не было. Кому-то сегодня повезло – не пришли на мероприятие.

Кто начнет? Гаврилин потер руки. Хоть бы началось скорее… Козел, о чем мечтаешь? Лучше бы оно вообще не начиналось. Господи, что он здесь делает? Тонкий луч фонаря упал на поверхность зеркального шара под потолком, и словно хлопья снега полетели по залу. Снег падал на улыбающиеся лица людей и не таял, будто лица эти уже остыли, будто смертельный мороз уже сковал их.

Гаврилин испытал сильное желание зажмуриться. И зажать уши. Или вскочить и закричать, или просто умереть вот прямо сейчас, чтобы не знать, чтобы не видеть того, что Палач назвал экспромтом.

Песня закончилась, зажегся верхний свет, Снегурочка снова взяла микрофон, но сказать ничего не успела. Именно в паузу между последним аккордом и ее первым словом в зал ворвался крик. Мужской крик, крик боли и ужаса.

Гаврилин оглянулся на Палача. Тот снова улыбнулся:

– Добро пожаловать в сказку.

Кровь

От охранника разило потом так, что Наташку чуть не стошнило. С таким уродом она бы точно не легла в постель. И не ляжет. Тоже мне, писаный красавец!

Охранник потащил Наташку в подсобку возле гардероба:

– Давай, давай…

– Да иду я, иду, – выдавила из себя смешок Наташка, – успеешь еще.

Ни о чем другом охранник уже не думал. Он относился к той накачанной категории парней, которые считают себя совершенно неотразимыми и способными любую бабу завалить на спину через пятнадцать минут после знакомства. Этот же с Наташкой познакомился почти неделю назад. Поэтому ждать ни секунды лишней не собирался.

– Не спеши, – сказала Наташка и оглянулась – все были в зале, никто не мог их увидеть.

– В рот, возьми в рот, – сказал охранник.

Его пальцы больно сжали Наташкину грудь.

– А если кто войдет?

– Никто не войдет, – Наташка почувствовала, как его язык скользнул по ее лицу, оставляя влажный след.

– Никто… А если кто из клиентов припоздает?

– Все, никого не будет, сколько пригласительных продали, столько и народу пришло, – охранник потащил с Наташки свитер.

Наташка отстранилась:

– А если из ваших кто?

– Кто? Лабухи вон работают, две официантки с поваром на кухне. И блядина эта, стриптизерша, Снегурочку изображает. Давай.

– Блядина, говоришь?

– Только сиськами умеет на сцене крутить, сучка, – охранник расстегнул на себе брюки, и Наташка почувствовала тошнотворный запах немытого тела. – В рот…

Вот и все, подумала Наташка, больше ты и не нужен, Вася, или как там тебя. Она осторожно сунула руку в карман своих брюк, и, опускаясь на колени перед охранником, вынула нож.

Охранник вцепился рукой в ее волосы и наклонял голову вниз. Ублюдок, подумала Наташка и ударила ножом в пах.

Когда лезвие впилось в плоть, охранник особой боли не почувствовал, просто что-то очень горячее коснулось его тела. Укусила, подумал он. Потом девка, которую он собирался трахнуть, вдруг выпрямилась, и охранник почувствовал, как огонь в паху превращается в боль. У него перехватило дыхание.

– Что… – он попытался спросить у девки, что произошло, – ты…

– Я, – сказала Наташка и с силой провернула лезвие ножа.

Охранник оттолкнул ее, схватился руками за пах, потом поднял правую руку к лицу.

Кровь. Это его кровь капала сейчас с его пальцев, это его кровь стекала сейчас между пальцами левой руки там, внизу. Этого не могло быть, это не могло произойти с ним, но это было.

Что-то случилось с глазами, словно пелена разом затянула все вокруг. Ослабли ноги. Нет, это не может быть, это не может… Это не…

И тут охранник осознал, что Это произошло, он понял, что произошло нечто, чего уже нельзя исправить. И уже не боль, а ощущение утраты обрушилось на него, ощущение катастрофы. И тогда охранник ресторана «Старая крепость» Василий Игнатьев закричал.

Он не хотел умирать, да он собственно и не успел подумать о смерти. Просто все сознание его захлестнула ледяная тоска, сжавшая его грудь и выдавившая из нее этот крик отчаяния и боли.

Игнатьев ударил всем телом в дверь подсобки, чуть не упал, когда она распахнулась, с трудом удержал равновесие и двинулся к залу, прижимая руки к паху. К людям. Ему просто нужно добраться до людей, и они помогут. И даже не помощи он хотел, просто увидеть кого-нибудь, просто не чувствовать себя одиноким.

Охранник не видел уже ничего кроме проема двери. Он шагнул через порог, увидел размазанные пятна лиц, повернутых в его сторону.

Кто-то рассмотрел кровь, вскрикнул. Взвизгнула женщина. Игнатьев этого не слышал. У него на это уже не было сил. Ему казалось, что он кричит, но и на крик у него сил тоже не было. Он просто сипел, напрягая горло.

Он не видел, как сзади вынырнула Наташка, не почувствовал толчка в спину, просто ноги вдруг перестали держать, и охранник упал лицом вниз на пол.

Наташка уперлась ему в спину коленкой, рванула за волосы его голову на себя и воткнула в напрягшееся горло нож, по самую рукоятку. Тело охранника дернулось.

Как тогда, первый раз, в лесу, и как потом неоднократно, по Наташкиному телу прокатилась болезненно сладостная волна, судорога сжала сердце. И, уже не понимая что делает, Наташка с силой прижалась грудью и низом живота к спине лежащего, припала щекой к его щеке и широким движением, плавным полукругом, словно разрезая хлеб, по-бабьи прижимая его к себе, рассекла горло.

Тело под ней забилось, и Наташка жадно ловила эти движения, и толчки эти подталкивали ее, заставляли лихорадочно колотиться сердце, вытесняли из ее сознания все окружающее.

И, когда тело охранника изогнулось в последнем спазме, Наташка закричала, отбросив нож и прижимая испачканные чужой кровью руки к своему лицу.

Грязь

К Наташкиному крику присоединилось еще несколько женщин. Кто-то вскочил из-за столика, собираясь не то броситься бежать, не то прийти на помощь охраннику.

Агеев выхватил из-под пиджака пистолет, отшвырнул в сторону мешающий стул и бросился к микрофону.

Снегурочка все еще стояла лицом к залу. Агеев вырвал у нее из рук микрофон, обернулся, увидел, как Стрелок, Бес и Блондин бегут к дверям, расшвыривая на своем пути столики и людей. Бес ударил кого-то автоматом в лицо, звенела посуда, снова истошно завизжала женщина.

– Тихо! – крикнул в микрофон Агеев. Нужно было как-то остановить панику, нужно было заставить людей выслушать его, заставить их подчиниться, но в голову не лезло ничего, кроме услышанного в кино: «Всем оставаться на своих местах». – Сидеть!

Колонки взревели, но люди, похоже, не обратили на это внимание.

– Сидеть, я сказал! – Агеев выстрелил из пистолета вверх, пуля случайно ударила в зеркальный шар, и тот со звоном лопнул.

Прорвавшийся к выходу из зала Блондин обернулся и ударил длинной очередью из автомата по стене над головами людей. Остановившийся возле входа на кухню Бес тоже нажал на спуск. Грохот автоматов перекрыл все звуки в зале. Люди падали на пол, закрывая уши, пытались спрятаться за столами и стульями.

– Не стрелять, – крикнул в микрофон Агеев, и выстрелы смолкли.

– Всем молчать!

Все замерли.

– Меня все слышат? – спросил Агеев. – Все меня слышат?

– Повар и официантки на кухне, – внезапно спокойно сказала Наташка, – всего трое.

– Бес!

– Понял, – сказал Бес и толкнул дверь на кухню.

– Всем сесть за столики, – снова в микрофон приказал Агеев и тут вспомнил, что за спиной у него остались лабухи.

Агеев обернулся к ним и взмахнул пистолетом:

– Вам что, особое приглашение?

Снегурочка, солистка группы и один из музыкантов торопливо бросились к свободному столику, а второй музыкант замешкался, опрокинул стойку микрофона, споткнулся и упал на колено.

– Сука, – сказал Агеев и выстрелил ему в голову.

Тело отлетело в сторону и замерло. Из-под головы быстро стала натекать лужа крови.

– То, что я говорю… – начал Агеев, но тут на кухне ударил автомат. Потом еще раз, коротко, потом закричала женщина, и снова ударил автомат.

Агеев помолчал, потом из кухонной двери вышел Бес, перезаряжая оружие.

– Все в ажуре, – сказал он.

– Так вот, – Агеев снова поднес микрофон ко рту, – то, что я говорю, должно выполняться немедленно. Иначе…

Агеев красноречиво посмотрел в сторону убитого музыканта.

– Всем понятно? Тогда сейчас все очень медленно встанут с пола и сядут за столики. Медленно и аккуратно.

Кто-то в зале всхлипнул, Агеев посмотрел в ту сторону, и люди там отшатнулись в стороны. Вот так, подумал Агеев, только так. Знать свое место. Знать свое место.

Люди копошились, рассаживаясь на стулья, они старательно отводили взгляды от убитых и от Агеева. Молчат. Молчат и делают то, что им приказал Агеев.

Наташка втащила в зал сумки с оружием и патронами, Стрелок вышел из зала.

Все идет как нужно. Теперь Стрелок постоит на атасе, пока они займутся… Чем они займутся?

С Крутым они обсуждали все только до этого момента. Агеев поискал глазами Палача. Сидит за столиком с таким видом, словно его это не касается.

Как он там говорил? Поразвлечься с клиентами.

– Будем знакомиться, – сказал Агеев, – меня зовут Андрей Агеев, еще называют Солдатом. Может, слышали?

Наблюдатель

Красавчик. В позу стал. Памятник себе воздвиг нерукотворный? Глазки-то как горят, да и весь просто светится самодовольством. Вот оно счастье – пристрелить ближнего своего и возрадоваться.

Мальчик девятнадцати лет отроду, уроду. Теперь он представляется и как всматривается в лица людей! Хочет убедиться в том, что испугал?

Гаврилин покосился на Палача. Спокоен. Только вот желваки на лице. Что-то воспитанники не так сделали? Тренер волнуется.

Тошнит. Опять эта смесь запахов сгоревшего пороха и крови. И человеческого страха.

– Вам обещали праздник, вы даже за это деньги заплатили, мы его для вас устроим, – он и микрофон держит, оттопырив мизинчик, сука.

– Можно нам музычку включить, легенькую? – Агеев обернулся к уцелевшему музыканту.

Тот сразу вскочил со стула и метнулся к пульту.

– Осторожно, споткнетесь, – сказал Агеев, и музыкант побледнел.

Гаврилин краем глаза заметил, как сжались в кулаки руки Палача, лежавшие на столе. Словно почувствовав этот взгляд, Палач убрал руки под стол.

– Нравится? – еле слышно спросил Гаврилин.

Палач не ответил.

– Твоя режиссура?

– Я же сказал, это экспромт. Это их вечер. Это они сами решают, что делать.

– Ну, ты, как режиссер, доволен?

– А ты, как Наблюдатель? Это же не я все придумал. Ты же очень давно знал, что должно произойти нечто подобное. Это ведь входит в ваши планы. Я их только выполняю.

– Это, – Гаврилин качнул головой, – в планы не входило.

– Разве? – Палач обернулся, наконец, к Гаврилину. – Ты считаешь, что Центр досуга выглядел бы сейчас… извини – на Рождество, лучше? Триста человек под огнем автоматов выглядят более эстетично, чем сорок? Да?

Гаврилин промолчал. Палач прав. Прав. Прав. Прав.

А что же тогда делает здесь он, гуманный и чистенький наблюдатель? Наблюдает? Чтобы потом все изложить начальству? А начальству нужны его наблюдения? Начальству, неизвестному, недосягаемому начальству совершенно насрать на то, КАК выполняются его приказы. Его интересует только, что они, эти приказы, ВЫПОЛНЯЮТСЯ.

Лицо Гаврилина обдало жаром. Он здесь, он выполнил требования Палача, но теперь даже это теряет смысл. Двести килограммов пластиковой взрывчатки. Ну и что? Что с того, что Палач может взорвать эту взрывчатку? Начальство будет недовольно? А может, начальству именно и было нужно несколько сот трупов на праздник?

И теперь его, такого жертвенного, такого инициативного, просто уберут по окончании мероприятия. Чтобы не мешал. И если Палач не соврал, если он, действительно, собирается ему сообщить, где именно заложена взрывчатка и как к ней подступиться, то где гарантия, что ее все-таки не взорвут из самых высоких политических соображений?

И тогда совершенно бессмысленной выглядит его попытка спасти жизни людям, которых никогда не видел.

Мать твою! Сука. А кто, собственно, сука? Жизнь? Судьба? Гаврилину захотелось заскулить.

Что остается? Ждать? Ждать, пока эти подонки наиграются, пока решать закончить праздник? Пока Палач соизволит сообщить, где взрывчатка? А до тех пор наслаждаться зрелищем?

– Ты своим детишкам после утренника, наверное, еще и банкет запланировал? – неожиданно для себя спросил у Палача Гаврилин.

– Мои детишки после утренника решили разобраться со мной, раз и навсегда. Солдат подрос, никого не хочет иметь над собой.

– Так что, они и тебя могут прямо сейчас пришить? – спросил Гаврилин.

– Сейчас – не могут. Мы успели заработать довольно большие деньги. А они у меня. Так что…

– Весело…

– Нормально.

– Тебе виднее.

Грязь

– А сейчас мы с вами повеселимся, – Агеев улыбнулся и подошел к столикам.

Боятся. Это чувство пьянило Агеева как водка, как спирт, как… Какие, к черту, наркотики… Вот это все, животный страх, испуг на лицах, готовность выполнить любые его приказы – вот с этим ничто не сможет сравниться. Он всемогущ, он может повелевать их жизнями, он может их заставить…

– Я хочу вам предложить интересную игру. Очень интересную игру. Вы все будете в нее играть. Очень простые условия, и очень большой выигрыш. Сыграем?

Агеев подошел к ближнему столику.

– Вы ведь хотите со мной сыграть? Правда?

За столиком сидели две пары, почти его ровесники.

– Не слышу? – Агеев протянул микрофон девушке.

– Хотим.

– Умница. Только ты даже правилами не поинтересовалась. Так хочется поиграть!

Блондин громко хмыкнул в дверях.

– А правила очень простые. Я, как водящий, даю вами задание, а вы его выполняете. Если нет, – умирает ровно один человек. Либо вы, либо кто-нибудь другой. Понятно?

Девушка, которой Агеев протягивал микрофон, попыталась что-то сказать, но не смогла.

– Не слышу!

– По-поняла…

– Вот и славно. Если кто-то не понял, скажите, мои приятели вам объяснят. Все поняли? Тогда кто хочет сыграть первым? Есть желающие?

Агеев обвел зал взглядом, с наслаждением видя, что все без исключения опускают глаза.

– Неужели, нету желающих? Напрасно. Те, кто первым начнет играть, получат самое простое задание. Все еще никто не хочет? Ах да! Я забыл сказать, какой вас ожидает выигрыш.

Агеев выдержал паузу. Словно током било его изнутри. Хорошо, хоть голос не дрожал.

– Тот, кто сыграет в нашу праздничную игру, сможет остаться живым. Я не обещаю, но шансы у него появятся.

Агеев оглядел зал. Неужели кто-нибудь вызовется сам? Да нет, слабо им! Стадо. Отара баранов.

– Никто не хочет остаться в живых? Придется тогда мне самому заняться спасением ваших жизней.

Агеев снова наклонился к девушке за передним столиком:

– Тебя как зовут?

– Оля…

– Первой в нашу замечательную игру будет играть девушка с прекрасным именем Оля. Пойдем на сцену, Оленька.

– Пожалуйста… – еле слышно сказала девушка.

– Так нельзя, я еще не дал задание, а ты уже отказываешься. Это не по правилам. – Агеев подтолкнул девушку стволом пистолета, она вздрогнула, как от прикосновения огня, встала и пошла за Агеевым.

– Вот и славно, – сказал Агеев и облизнул губы. – Оленька, а ты с кем сегодня пришла сюда? С друзьями?

Голос Агеева дрогнул, чуть было не сорвался. Агеев сглотнул, попытался немного успокоится.

– С друзьями…

– А среди… – Агеев откашлялся, – среди них есть твой парень?

– Что?

– Ну, твой парень, или ты с подругой?

– Парень… Миша.

– Миша… – Агеев посмотрел на парня. – Зал приветствует Мишу.

Тишина. Агеев посмотрел на зал.

– Я не слышу аплодисментов! Я. Не. Слышу. Аплодисментов. – Пистолет медленно поднялся и повернулся дулом к залу. – Ну? Зал приветствует Мишу.

Кто-то хлопнул в ладоши, потом кто-то еще, потом начали хлопать все.

– Вот так, – сказал Агеев, – а теперь Оля нам скажет, хочет она или нет, чтобы Миша умер?

Девушка побледнела и качнулась.

– Не нужно обмороков, не нужно. Ты ведь не хочешь, чтобы Миша умер? Нет? Я тоже не хочу. Правда, хорошо?

– Хорошо…

– А ты хотела бы сделать ему подарок? Хотела?

– Да…

– Вот я тебе и предоставляю такую возможность. – Агеев снова сглотнул. – На Новый год ты подаришь своему Мише стриптиз.

Девушка зажмурилась.

– Можешь приступать, – сказал Агеев, – заодно подаришь ему еще и жизнь.

Блондин засмеялся, его поддержал Бес.

– Люди ждут, – сказал Агеев. – Музыку, маэстро!

Музыкант нажал кнопку, и заиграла музыка.

Палач

Это не он привел сюда их. Не он. Ему приказали. Он только выполняет приказ. Люди захотели, чтобы он организовал это и он, как оружие, был просто обязан это сделать.

Неправда. Он сам все это спланировал. Сам. Ведь можно было обойтись только одной кровью. Просто кровью, которой он и так достаточно пролил. Но он решил, что нужна грязь, что он должен ткнуть всех этих людишек мордой в грязь, заставить их почувствовать ее гнилостный вкус, захлебнуться в ней, выпачкать в этой грязи их чистенькие руки…

… И вместо этого сам сейчас не может дышать из-за подступившей тошноты. Девчонка дрожащими руками стаскивала с себя одежду, Агеев отошел к столу и налил себе воды. У него дрожат руки.

И не от страха. Он ведь возбужден! Ему нравится все происходящее. Он получает от этого наслаждение. Блондин уже почти забыл о том, что ему нужно следить за залом, он весь там, возле раздевающейся девушки.

Бес… Хитрый Бес, вчера сдавший ему всех своих товарищей. Бес, который знает, что после окончания акции ему предстоит покончить с ними. Вернее, который думает, что ему придется это делать. Даже он не сводит с девушки глаз.

Палач откинулся на спинку стула. Кто во всем этом виноват? Он? Но он ведь не заставлял этих сопляков вести себя так, он даже не учил их убивать. Они сами хотели это делать. Они уже такими пришли к нему из мира людей.

Так почему же он сейчас испытывает щемящее чувство вины, которого не испытывал уже давно…

Нет, недавно. Когда хоронил Дашу и Володю. Но то была вина перед ними, перед его группой, а сейчас? Перед кем он чувствует вину? Неужели перед этими людьми, к которым никогда не относился как чему-нибудь значимому?

Палач сцепил пальцы рук. Жалость? Жалость? К ним? Или к себе?

Что с ним происходит? Как там сказал вчера этот Наблюдатель? Исповедаться?

Сам Палач с ним тогда согласился, да, исповедаться, рассказать о том, что чувствует, что думает, что сделало его таким, и почему он поступил именно так, а не иначе.

Да, исповедаться, но почему, почему сейчас ему кажется, что это не все, что вовсе не таким уж важным является это, что не кажется таким необходимым передать вершителям его судьбы послание?

Палач обернулся к Гаврилину. Тот сидел с закрытыми глазами, и губы его шевелились. Он что-то шептал. Молится?

Грязь

Беса все происходящее почти не интересовало. Ну, девка и девка. Ну, раздевается. Ну и что? Что телки перед ним никогда не раздевались?

Бес глянул в зал. Блондин, мудак, ясное дело, пялится на сиськи. Наташка… Эта совсем озверела. Бес сам чуть не обосрался, когда увидел, как она разделала того лося. Да она еще и кончила там на нем, бля буду, кончила.

Вот кого замочу с удовольствие, так это ее. И Солдата. И Блондина. И… Да всех их замочу. Замочим вместе с Крутым. А потом денежки поделим. А с денежками перед ним любая разденется!

Вот как эта! Бес задумался и не сразу въехал в то, что сказал Агеев после того, как девуля стянула с себя трусы.

– … теперь Мишина очередь порадовать свою подружку.

Это что, он теперь хочет, чтобы пацан трахнул девку перед всеми прямо на сцене?

– Не стесняйся, Миша, приступай.

Ага, приступай, добренький какой. А пистолет направил этому самому Мише в яйца. Бес хмыкнул про себя. Как же, трахнет он, жди. У него, небось, и хрен не встанет.

– А придется! Либо ты, либо любой желающий из зала. А ты умрешь.

Доступно излагает, сволочь. Бес сплюнул себе под ноги. Какого он хера? Ну, замочить, ну, отмудохать. Чего тянуть кота за яйца? Вот ведь, сука какая.

Что там Крутой? Бес бросил взгляд в его сторону. Сидит, как ни в чем ни бывало и разговаривает спокойно. Те еще нервы.

– Придется помочь тебе немного, Миша, – сказал Агеев. – Наташка, ты поставишь молодому человеку инструмент?

Если бы она сейчас к Бесу сунулась с выпачканной кровью физиономией, у него точно не встал бы. А этот ничего так, жить, наверное, хочет. Девка его плачет, а он спокойно принимает минет. Молоток.

– Вот видишь, Оля, как твой Миша хочет порадовать тебя? Вот он уже и готов. Ничего, Оля, не стесняйся, здесь все свои.

Бес снова посмотрел на Крутого. Он что, так и будет ждать, пока Солдат этот хренов, весь кабак перетрахает? Его дело. Бесу бы только поделить бабки. На двоих. А там…

А чего, собственно, на двоих? Бес даже на сцену смотреть перестал. А действительно, чего это с этим Крутым делиться. Вот они вдвоем замочат этих уродов, Крутой ему доверяет, отведет к деньгам… И тогда… И еще правильно говорил Агеев, откуда же он все про них узнал?

Если и вправду только один Крутой знает все про них, то лучше от него, действительно, избавиться.

Девка на сцене плачет. Дура, могло быть и хуже. Вон, Блондин ей бы вставил, да так, что на всю жизнь запомнила бы.

Бес глянул на часы. Твою мать, без десяти двенадцать. Чуть Новый год не прозевали.

Наблюдатель

– Я не хотел этого.

– Что? – Гаврилин просто не поверил себе, Палач не мог сказать ничего подобного.

– Я, действительно, не хотел ничего подобного. Правда.

– Ты просто хотел их всех убить?

– Я хотел…

– Чего? Что ты хотел доказать? – Гаврилин говорил, не открывая глаз.

– Что доказать? Что может доказывать Палач? Действительно… Я ведь просто должен тупо выполнять ваши приказы. Так, кажется, сказал тебе вчера твой начальник. У меня просто ума не должно было хватить на то, чтобы распознать ловушку. Меня просто должны были использовать и выбросить.

Использовать и выбросить, подумал Гаврилин, использовать и выбросить. Очень лаконично и емко. Инструкция по употреблению Палачей и Наблюдателей.

– А я не хочу умирать вот так, в роли тупого исполнителя.

Как там незадолго перед смертью говорил покойный Артем Олегович? Не хотел, чтобы Гаврилин думал о нем, как о дураке? Что-то в этом роде. Какие мы все-таки, одинаковые.

– Да, я убивал, я убивал по вашему приказу, и мне это нравилось. Я хотел убивать вас.

– Нас?

– Вас, людей. Раз уж я не могу вычистить от вас всю землю, то…

– То хотя бы по мере сил.

– А жить среди вас, копошиться в этой грязи…

– Взял бы и ушел.

– Куда?

– В монастырь. Повесился бы, в конце концов.

– Ради чего? Чтобы сохранить вам жизни?

– Тогда чего стонешь, ведь все идет, как нужно. Вон нескольких уже убили, одну трахают. Все правильно.

– Это делаете вы сами. Сами, без моего участия. Вы люди уничтожаете себя сами.

Это да, это он верно подметил. Сами себя. А вот интересно, если бы сейчас этот молокосос с пистолетом в руках подошел к нему, Гаврилину, и потребовал изнасиловать эту же девчонку. Что бы он сделал? Что?

– И я решил поступить по-своему. Я слишком долго был вашим инструментом. А теперь вы станете моим.

– Мы – люди?

– Да.

– А ты?

– Что – я?

– А ты – не человек?

– Нет.

– И действуешь совершенно самостоятельно, чтобы доказать всем, какой ты умный? – Гаврилин, наконец, открыл глаза и повернулся к Палачу. – Ни хрена подобного!

– Что ты доказал? Что распознал коварные замыслы по твоему уничтожению? Ты даже перенес место действия и его время. Все? А, ты еще не сам все это делаешь, ты делаешь это руками людей. Чего ты добился? Поднялся до уровня тех, кто использовал тебя, или опустил их до своего уровня? Тебе от этого стало легче? А им стало хуже? Ты все равно выполнил их приказ. Чуть меньше крови. Зато насколько больше грязи! Браво, молодец, прими мои поздравления!

Палач молчал. В микрофон что-то снова заговорил Агеев, но Гаврилин этого не слышал. Его прорвало.

И не Палачу он это говорил, а себе, не на него выплескивал свою злость, а на себя.

– Что ты хотел, чтобы я передал своему начальству? Что ты умный, что ты разгадал их? Ты, небось, даже не думал выжить. Умереть, продемонстрировав свою силу. А они будут жить дальше, униженные твоим мужеством и непоколебимостью? Так?

– Так! И я сделал это! Я мог уйти, исчезнуть, остаться в живых, но не стал этого делать. Я пошел на смерть не потому, что они за меня так решили, а потому, что…

– А потому, что тебе захотелось умереть? – Гаврилин чуть не сорвался на крик, но вовремя сдержался.

– Да, мне захотелось умереть.

– И вот это все – просто твой новый оригинальный способ самоубийства?

Ударил выстрел. Кто-то не смог выполнить задания Солдата. Потом еще раз выстрелила Наташка, но Гаврилин на это уже почти не обратил внимания.

– Они здесь при чем? Эти вот люди? Они перед тобой чем провинились, кроме того, что относятся к роду людскому?

– А те, кого я убивал по вашему приказу, тоже передо мной ничем не провинились. А я их убивал, и у тебя, кажется, к этому нет претензий. У тебя только слезы наворачиваются из-за того, что я это все делаю не так, как мне приказали?

– Нет. Ты помнишь, я тебе говорил, что отправил своего телохранителя выяснить, что там конкретно произошло с Жуком у меня во дворе? Помнишь?

– Ну.

– Ты сказал, что тебе приказали меня убрать в определенном месте и в определенное время? И распорядились насчет того, кто конкретно должен меня отправить на тот свет? Так?

– Так.

– А вот компании тамошних сявок кто-то заплатил за то, чтобы они разобрались с двумя мужиками во дворе. Просто набили им физиономии. Правда – смешно? Кто же это так нехорошо поступил и с Жуком, и с Дрюней? Уж не один ли и тот же человек?

Так что, может, тебя просто снова использовали зачем-то, только на этот раз втемную?

– Зачем?

– Спросил у больного здоровья! Для того, например, чтобы заставить меня что-нибудь сделать … – Гаврилин осекся.

Заставить сделать меня? Стоп. Что должен был бы сделать я, если бы был нормальным человеком? Сразу же после всего случившегося я должен был бы сообщить начальству о происшествии. Просто взять и перезвонить Артему Олеговичу. А потом еще взять и спрятаться.

И никто бы меня в этом не обвинил бы. Я бы вышел из игры. Как раз накануне задуманного Палачом.

А Артем Олегович не стал бы лично приезжать, чтобы меня убить. И остался бы жив. Или не остался бы?

Снова грохнул выстрел. Сколько можно?

И все-таки, похоже на то, что подставили не одного только Палача. И еще похоже, что и Наблюдатель не был конечной целью.

Глава 12

Грязь

Воздух в ресторане вибрировал от напряжения. Страх и безысходность пропитали воздух, стены и лица людей. Агеев полной грудью вдыхал эту смесь, каждой клеточкой своего тела смаковал ужас этих людишек, испуганно жмущихся друг к другу под его взглядом.

Это только начало. Он еще не показал им свою силу полностью. Все начинало плыть перед глазами у Агеева, и ему стоило больших усилий сосредоточиться на чем-нибудь конкретном.

Даже речь его стала невнятной, голос то садился, то срывался на визг. Как он хотел растерзать все это стадо собственными зубами, как ему хотелось уничтожить всех сидящих в зале разом, рвать их тела в клочья, заставлять этих испуганных мужчин и женщин копошиться в этой крови…

Одна женщина просто не поняла того, что говорил Агеев. Ее лицо побелело, она прижала руки к груди, затравлено оглянулась на мужа, даже попыталась что-то переспросить у Агеева, но голос не подчинился ей.

– Что? Не хочешь выполнять? – Агеев сжал ее горло рукой. – Не хочешь?

Женщина стала задыхаться, но Агеев этого не замечал.

– Ты, сука, не хочешь делать того, что я приказал? Отвечай! Отвечай! – Агеев переставал понимать, что делает. Он сжимал горло, лицо женщины покраснело, она пыталась вздохнуть, но не могла. Она хотела просить, но ни звука не могло вырваться из ее горла.

– Молчишь? Молчишь? – Агеев теперь видел только судорожно открытый рот и стекленеющие глаза. – Молчишь?!

Женщина, наконец, не выдержала, схватилась за руку Агеева и попыталась разжать его пальцы. Она просто хотела вдохнуть воздуха, удушье пересилило страх, тело ее уже подчинялось инстинкту.

Его схватили за руку! Его! Его пытается остановить какая-то стерва. Агеев ткнул стволом пистолета в лицо, в раскрытый хрипящий рот и нажал на спуск.

– Я же предупреждал! Я вас всех предупреждал! – не вынимая пистолета и продолжая держать за горло уже мертвое тело, Агеев обвел остановившимся взглядом замерший зал. – Я всех вас предупреждал!

Потом Агеев посмотрел на лицо убитой, высвободил ствол пистолета. Голова женщины откинулась назад, изо рта потекла кровь.

– Проиграла ты, милая, проиграла, – сказал Агеев и поцеловал труп в залитый кровью рот.

За соседним столом кого-то стошнило, но Агеев этого не видел. Ему вдруг пришла в голову новая мысль, настолько привлекательная, что он уронил тело на пол, выпрямился и засмеялся.

Они умирают по его приказу. Умирают, даже не пытаясь сопротивляться. Это возбуждало его, но теперь ему захотелось, чтобы они, эти чистенькие и слабенькие, убивали друг друга. Да, именно так.

– Продолжаем игру! – не переставая смеяться, крикнул Агеев и всхлипнул. Огни ламп, елочная мишура, лица людей – все смешалось в едином водовороте, понеслось вокруг него. Да, да, да! Именно ради такого стоит жить, только ради такой власти над людьми родился Солдат!

Агеев не заметил, что муж убитой оторвал, наконец, взгляд от ее залитого кровью лица, перевел остановившийся взгляд на Агеева и медленно встал. Не видел Агеев, как пальцы мужа сомкнулись на горлышке бутылки, стоявшей на столе, не видел он и того, как взметнулась эта бутылка над его головой.

Не обратил он внимания и на то, что Наташка, наблюдавшая за всем этим, выстрелила в спину замахнувшегося. Все это прошло мимо Агеева, он теперь мог думать только об одном.

Где они? Где эта пара, его попутчики, Катя и, кажется, Олег? Агеев потер левой рукой глаза и почувствовал на своем лице что-то влажное. Кровь. Он выпачкал руку кровью той дуры и теперь размазал ее по своему лицу. Агеев рванул со стола скатерть и вытер лицо. На щеке и лбу остались красные полосы, но Агеев не обратил на них внимания.

Олег и Катя. Катя и Олег. Где?

Агеев огляделся. Ага, вот. Как дела, милые? Помните меня еще? Вот и славно, вот и замечательно!

Агеев обнял Олега за плечи:

– Что же это вы не хотите со мной сыграть? Тут ведь так уютно? Правда, Катя?

Агеев взял женщину за руку и увлек за собой к сцене.

– Внимание всем! Сейчас мы проведем конкурс на звание единственного члена семьи.

– Катя, ты любишь своего мужа? Любишь? – Катя молчала.

– Молчишь… Тогда мы попросим подняться на сцену ее супруга. Его зовут Олег. Иди сюда, – Агеев поманил его к себе пистолетом.

Наблюдатель

– Останови это, – сказал Гаврилин.

– Не могу.

– Не можешь?

– Не могу. Он теперь не послушает никого. Его теперь можно только убить. – Палач говорил это без сожаления, просто констатировал.

Только убить. Просто взять и выстрелить в кривляющееся лицо ублюдка. Гаврилин мельком глянул на Агеева и уже не мог оторвать глаз.

Он же сходит с ума, подумал Гаврилин, он просто сходит с ума. Или он уже сошел с ума?

Девятнадцатилетний мальчишка, с кривящимися в истерике губами, с пеной, летящей изо рта при каждом слове, стал полным хозяином жизней несколько десятков людей. Ни в чем не повинных людей.

Сейчас он этих мужа и жену заставит убивать друг друга, а потом выведет следующую пару, а потом следующую, а потом…

Гаврилин снова сглотнул, чтобы отогнать подступающую тошноту. Полтора месяца назад все это выглядело иначе. Он был отделен от всей этой грязи системой и своими проблемами. Наблюдатель ломал голову, зачем все это планируется, ему мучили вопросы зачем и как, и он даже не задумывался над тем, какой ценой.

Он ведь сам тогда отобрал из общего списка кандидатов для группы Палача этого солдатика. Сам включил его в рекомендательный список для Палача. Сам.

– Ты собираешься смотреть на это и дальше? – спросил Гаврилин.

– Не знаю.

– Что ты не знаешь? У тебя есть оружие?

– Есть.

– Так что же ты?

Палач повернул лицо к Гаврилину и улыбнулся:

– А ведь меня называют Палач, а не Спаситель. С чего это ты решил, что я стану кого-то спасать? Это ведь мой новый способ самоубийства. Так ведь ты сказал?

– Какая же ты все-таки сволочь!

– Может быть, я и сволочь, но я не дурак. – Палач наклонился к Гаврилину. – Если я сейчас попытаюсь выстрелить и промахнусь, или даже попаду в Солдата, нас изрешетят Блондин и Наташка. И не только нас. Лягут все.

Это точно, подумал Гаврилин, это точно. Они не будут разбираться, кто стрелял, они просто выметут зал пулями и все. Значит, остается просто сидеть и ждать.

– Отдай мне телефон.

– Нет.

– Отдай мне телефон.

– Куда ты собираешься позвонить?

– Вызову свою группу прикрытия.

– И что? Они пойдут на штурм ресторана? А они имеют право вот так раскрываться? Ведь потом возникнут вопросы, кто, откуда, зачем. Начальство тебя не одобрит.

– В милицию позвоню. – Гаврилин сразу же понял, что сморозил глупость. Пока милиция прибудет, пока все оцепят – пройдет слишком много времени. А потом начнутся переговоры, попытки уговорить, а пока Агеев будет стрелять, или заставлять стрелять других…

– Ну, вы уже решили, кто из вас сегодня останется в живых? – спросил Агеев у мужа и жены. – Кто останется у вашей дочери – папа или мама?

Я не могу этого видеть, подумал Гаврилин. Я тоже сейчас сойду с ума, как вон та девчонка, которая до сих пор бьется в рыданиях в углу зала. Можно просто встать, крикнуть что-нибудь этому пакостнику и получить пулю в лоб. И все для меня кончится. Все-все-все.

Гаврилин увидел, как Агеев сунул свой пистолет женщине, обнял сзади и стал наводить ее руку с оружием на мужа.

Не могу этого видеть. Не хочу.

– Это очень просто, – сказал Агеев, – просто нажать на вот этот крючок. Не бойся, Катя, жми. Жми!

Ударил выстрел, закричала женщина. Пуля ударила ее мужа в живот. Он рухнул на пол, согнувшись вдвое, ноги его забили по полу.

Жена упала на колени, зажала уши руками и закричала.

Агеев подошел к извивающемуся от боли телу и присел на корточки.

Гаврилин дернулся было, чтобы встать, но рука Палача с силой сжала его руку.

– Сидеть!

– Да пошел ты!..

– Не делай глупости, – сказал Палач, – это мое дело.

– Так делай его!

– Сейчас, – Палач сунул руку под пиджак.

Гаврилин осторожно отодвинул в сторону стул, стоящий у него на пути. Или падать на пол, или бросаться на кого-нибудь – нужно будет место. Если Палач ошибется, то…

Черт, твою мать!

– Ты куда дел взрывчатку?

– Взрывчатку? Положил в машину и оставил эту машину в одном интересном месте. – Палач вытащил пистолет, снял его с предохранителя.

– У тебя нет запасного? – спросил Гаврилин.

– Наблюдателям стрелять не положено.

– Есть или нет?

– Нет, успокойся.

– Солдат – менты! – Гаврилин оглянулся на голос.

Это крикнул Блондин:

– Стрелок сказал, что идут менты!

– Иду, – ответил Агеев.

Он на ходу махнул Бесу рукой: «Последи здесь!».

– Да заткнись ты, – бросил Агеев кричащей женщине и с силой ударил ее ногой в лицо.

– Сейчас? – спросил Гаврилин.

Суета

Некоторым в жизни везет, некоторым – нет. Это младший сержант Михайлов знал давно, и его напарник, сержант Халиуллин, был с ним в этом согласен.

Дежурство в Новогоднюю ночь само по себе – вещь неприятная, а прогулка по улице в ТАКУЮ ночь – просто вообще пытка.

И что самое обидное – ведь нахрен никому не нужен их патруль. Часов так до четырех. Все, даже самые отбитые уроды, сидят сейчас за столами и угощаются.

– Не надо было с майором портить отношения, – в который раз сказал Халиуллин.

– Не нужно было, – согласился Михайлов, – так кто ж знал?

– Надо было думать, – назидательно сказал Халиуллин.

– Надо, – опять согласился Михайлов, – у тебя как ботинки? Не текут?

– Нет.

– А у меня, блин, текут по шву. Что только ни делал – все равно текут.

– Надо их над огнем вазелином намазать.

– Да мазал я, мазал, – не помогает. Ног уже не чувствую, – пожаловался Михайлов.

– Хреново.

– Может, это?..

Халиулиин остановился и посмотрел по сторонам.

– А если кто?..

– Ну, кто? Майор? Так он сейчас уже водку жрет.

– Жрет, – кивнул головой Халиуллин.

– Так, может, – Михайлов задумался на секунду, – двинем в «Старуху»?

«Старухой» все называли ресторан «Старая крепость», патрульных там всегда подкармливали – ресторан стоит на отшибе, в парке, место достаточно глухое, так что лучше, чтобы патрули туда заходили почаще.

– Пошли, – принял решение старший патруля.

Минут десять патрульные шли молча, предвкушая отдых в тепле.

– Жрать хочу, – сказал Михайлов.

– Само собой.

– И грамм сто сейчас бы принять! – мечтательно протянул Михайлов.

– Можно, – согласился Халиуллин.

Можно, в такую погоду даже нужно. Михайлов покосился вверх, словно рассчитывая увидеть того, кто виноват в такой дерьмовой погоде.

– А подмораживает, – сказал Михайлов, – может, и правда, снег выпадет. Вон лужи уже начало подмораживать.

– Ага.

За домом рвануло несколько петард, одна за другой взлетели с десяток ракет.

– Развлекаются, суки, – проворчал Михайлов, ему не нравились эти развлечения со взрывами, очень похоже на стрельбу.

В парке было темно, немного освещалась только дорога к ресторану и стоянка перед ним. Михайлов остановился перед припаркованными машинами, потер ладони. Все-таки холодает.

– С парадного входа пойдем, или через кухню?

– С парадного, – решил сержант.

Патрульные почистили подошвы ботинок о край верхней ступеньки крыльца, Халиуллин, как старший патруля постучал кулаком в дверь.

– Кто там? – спросили из-за двери почти сразу.

– Милиция, – официальным голосом сказал Халиуллин, – откройте.

За дверью грохнул засов, дверь открывалась наружу, и сержантам пришлось отойти в сторону.

– Заходите, – сказал женский голос.

– С Новым годом, – сказал Халиуллин, переступив порог.

Михайлов шагнул было за ним, но натолкнулся на спину остановившегося внезапно напарника.

– Ты чего? – спросил Михайлов и легонько подтолкнул Халиуллина.

Михайлов весь уже был там, в теплом, освещенном месте, предвкушал выпивку и закуску. И даже жизнь показалась ему не такой уж неприятной. Бывают в жизни приятные минуты. Что-то грохнуло в вестибюле.

И тут петардами балуются, недовольно подумал Михайлов. Спина Халиуллина качнулась к нему, он автоматически поддержал сержанта.

– Ты чего?

Тело Халиуллина как-то обмякло, и Михайлов не смог его удержать. Сержант осел на пороге, потом тело его запрокинулось назад.

Михайлов не сразу сообразил, что это такое появилось на лбу напарника. Что-то темно-красное… Кровь? Михайлов поднял взгляд и увидел, что сразу за порогом стоят четверо: девка и три парня. И у них в руках оружие.

Михайлов шарахнулся назад, и выстрел из пистолета, прогремевший одновременно с этим, ушел мимо. Младший сержант поскользнулся на ступеньках, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и пробежал несколько шагов до того, как очередь, выпущенная с крыльца, наискось перечеркнула его спину.

Михайлов упал. Он еще слышал, как сзади кто-то подбежал к нему.

Ударил выстрел, пуля размозжила голову младшему сержанту.

– Давайте быстро здесь уберем, – сказал Агеев.

Палач

Первое, что нужно сделать – это вывести людей. Если начнется перестрелка, то лучше в пустом помещении.

Все меняется на свете. Он заботится о безопасности людей. Людей. Он вообще собирается рискнуть собой, для того, чтобы они выжили.

Палач дождался, пока Агеев, Наташка и Блондин вышли из зала, и встал.

– Что? – спросил Бес.

– Нужно быстро вывести отсюда всех. Через заднюю дверь, или что там еще.

Бес ошарашено уставился на Палача.

– Открывай дверь, быстро.

Беса словно ветром сдуло, он нырнул в кухонную дверь.

Палач бросился через зал к двери, ведущей в вестибюль, схватил по дороге валяющийся стул, перепрыгнул через лежащее в проходе тело охранника.

Нужно закрыть дверь в зал, пока они возятся с убитыми ментами. Быстро. Палач захлопнул дверь, сунул ножку стула в дверную ручку.

Что там Бес? Палач обернулся. Наблюдатель подбежал к нему:

– Что дальше?

– Надо всех выводить.

Люди в зале изумленно смотрели на Палача, на Гаврилина.

– Я открыл, – крикнул Бес, – можно делать ноги.

– Сейчас всем нужно бежать, – сказал Палач, – быстрее. Бес, выводи людей!

Никто не вставал.

– Да быстрее же, – крикнул Палач.

Бестолковые люди. Даже теперь, на самом краю жизни они просто тупо сидеть, ожидая, пока их убьют.

– Через кухню, на выход!

Во входную дверь ударили.

– Открой! – это Агеев. – Что там у вас?

– Уходите! – снова крикнул Палач и из-за стола рванул за шиворот ближайшего человека. – Бегом!

Наконец до людей начало доходить, что это правда, что это не очередная игра. Загремели опрокидываемые стулья, вдребезги разлеталась посуда. Кто-то зацепил наряженную елку, и она с грохотом обрушилась на крайние столики.

– Открой, сволочь! – крикнул Агеев из-за двери. – Убью!

Палач отскочил от двери в тот момент, когда за ней загрохотал автомат. От двери полетели щепки, закричал и упал кто-то из убегающих. Палач навел пистолет на дверь, но новая очередь заставила его отшатнуться.

– Раненых с собой заберите! – кричал Гаврилин, но на его крик внимания никто не обратил.

Люди толкались у кухонной двери, отшвырнув Беса на кухню.

Визжала какая-то женщина, вцепившись в проталкивающегося к выходу мужа.

Автомат за дверью, наконец, замолчал.

Агеев что-то говорил, но Палач не смог разобрать, что именно.

– Выталкивай их всех, – сказал Палач Гаврилину и несколько раз выстрелил в дверь.

Кровь

Агеев перезарядил автомат. Блондин стоял возле двери на улицу и недоуменно смотрел на Солдата.

– Что уставился? Давай на улицу, они могут через кухню смыться.

– Кто?

– Да Бес со своим Крутым. Вы что, не поняли? Продал нас Бес! Давай бегом! – Агеев вскинул автомат, но несколько пуль пробили дверь со стороны зала.

Суки. Суки. Стреляют. В него стреляют. Агеев закусил губу и нажал на спуск. Суки, только доберусь до вас, только попадитесь мне в руки! Автомат рвало отдачей из рук, но Агеев упрямо не отпускал спусковой крючок.

Пули долбили дверь возле дверной ручки, выбивая отверстие. Наконец, затвор замер. Агеев отшатнулся в сторону и торопливо стал пристегивать новый магазин.

– Что стоите? – обернулся он к Наташке и Стрелку. – Особое приглашение нужно?

– Сейчас, сейчас, – Стрелок отставил к стене карабин и потащил из-за пояса пистолет, – сейчас.

Он шагнул вперед, поднял пистолет на уровень глаз, расставив ноги и придерживая правую руку левой.

– Я сейчас, – Стрелок потянул пальцем тугой спуск, – грохнул выстрел, один, другой.

Дверь вдруг брызнула щепками, и Стрелок почувствовал, как что-то твердое ткнуло его в грудь. Он качнулся, еще раз нажал на спуск, но тут словно какая-то тяжесть потянула его к полу. Пистолет стал очень тяжелым и вывалился из рук.

Стрелок опустился на колени. Больно. Ему стало очень больно, боль полыхнула в груди, в том месте, куда что-то его ударило.

Что-то… Стрелок тронул рукой очаг боли. Горячо. Стрелок поднес руку к глазам. Больно-то как! Больно.

Это кровь, подумал вдруг Стрелок. В него попали. Ему в грудь ударила пуля. Стрелок удивленно посмотрел на Агеева. В грудь… Пуля… Он ранен…

Ранен… весь мир заполнился низким ревом. Словно водопад обрушился на Стрелка. Но это не вода ревет, понял вдруг Стрелок, не вода… Это его кровь… Его кровь…

– Ранен? – крикнул Солдат.

– Ранен, – шепотом сказал Стрелок.

– Козел! – бросил Агеев и снова открыл огонь по двери.

Мир резко обернулся вокруг Стрелка, и он оперся руками о пол. Как много вытекло крови… Как много…

Больно. Стрелку захотелось крикнуть Солдату и Наташке, что ему очень больно, что так нечестно, что он не должен получить эту пулю, но красное зеркало крови на полу потянуло его книзу.

Словно пытаясь рассмотреть свое отражение в этом зеркале, Стрелок наклонился, боль в груди усилилась, и он попытался застонать. Только стон не получился. Вместо него изо рта плеснула кровь.

Мир разом стал красным, потом полыхнула вспышка, и Стрелок умер.

Грязь

Блондин чуть не споткнулся о тело убитого милиционера. Не успели убрать, теперь уже другие уберут.

Таки побежали. Блондин остановился на углу здания. Через двери кухни, отталкивая друг друга, сшибая мусорные баки, крича что-то непонятное бежали люди. Вырвались, совершенно без эмоций подумал Блондин. Это их Бес пропустил… Или Беса пришил его любимый Крутой?

Кто-то из бегущих заметил Блондина и ткнул в его сторону пальцем. Завизжала женщина, другая женщина споткнулась и упала в вывалившийся из перевернутого бака мусор. Двое или трое споткнулись об нее и тоже упали.

Блондин, не торопясь, поднял автомат. Жаль, что не Стрелок там сейчас, не этот чистоплюй, с оптическим прицелом вместо хрена. Ну, ладно, с ним потом разберемся.

Как там Наташка в машине говорила? Чтобы мозги полетели? Да, именно так. Именно…

Сколько он одной очередью положит этих козлов? По ногам вначале, или сразу же по головам? Блондин оперся плечом о стену дома, намотал на руку ремень от автомата.

Все происходило будто в кино. Крики, грохот, ругань. Все это происходило перед Блондином, но не затрагивало его, как не особо впечатляло и то, что до этого происходило в ресторане. Кто-то кого-то убивал – ему-то что? Это была игра Солдата. Если бы он занялся тогда делом вместо того, чтобы стоять столбом в дверях, тогда – да, тогда бы его это тоже завело. А так…

Холодно только. Никак зима началась? Ну, хрен с ней, с зимой…

– С новым годом! – крикнул Блондин и нажал было на спуск, но тут на улицу вывалился всклоченный Бес.

– Ты чего? – Блондин от неожиданности опустил автомат.

– Ни-ничего… – сказал Бес.

– Что там у вас? – спросил Блондин.

Бес покосился через плечо на дверь. Наверное, все посетители уже вырвались на свободу и теперь бежали к спасительной темноте парка.

– Кто их выпустил? – спросил Блондин, механически переводя взгляд с Беса на бегущих. Он понимал, что за последние несколько минут что-то изменилось, помнил, что Солдат крикнул ему о том, что Бес их сдал, но это не было еще внутри него, еще не управляло его рефлексами.

Бес – продал. Бес продал их. Это вяло пульсировало в голове Блондина и почти терялось на фоне полыхающего сигнала – стрелять в убегающих. Зачем? Это было не важно.

Они бежали – нужно было стрелять им в спины. Стрелять. Блондин прицелился.

Бес? Бес их сдал?

До Блондина, наконец, дошло, что именно крикнул ему Солдат и зачем послал сюда. Бес – продал!

– Ты их выпустил?

Бес не ответил. Автомат в его руках выплюнул короткую очередь.

Сука. У Блондина перехватило дыхание. По лицу больно стеганула каменная крошка, отбитая пулями от стены. Сука.

Новая очередь прошла ниже, пуля словно кувалдой ударила по правому колену, Блондин закричал и нажал на спуск своего автомата, уже падая.

– Сука! Сука! – выкрикнул он, заваливаясь на бок.

Очередь получилась длинная, на весь магазин, на все тридцать патронов. И только одна пуля из тридцати достала Беса.

Пуля прошла навылет грудную клетку и застряла в позвоночнике. Бес сполз спиной по дверному косяку, словно присел отдохнуть, вытянув одну ногу перед собой и подвернув под себя другую.

Блондин упал в замерзающую лужу, сгоряча попытался вскочить и снова упал, закричав от боли.

Правая нога подвернулась под неестественным углом, от боли Блондина вырвало. Суки. Они достали его. Не он разнес башку Стрелку, а Бес, эта мелкая гнида, сделал его калекой.

Не переставая кричать, Блондин вытащил из кармана запасной магазин и положил его перед собой. Сволочи, сволочи, сволочи! Всех… Всех положу, сволочи, крикнул Блондин. Всех.

Пустой магазин Блондин отбросил в сторону, пристегнул новый и дернул затвор автомата. Суки. На мгновение опустив голову, Блондин прижался лицом к холодной грязи. Стало немного легче.

Блондин направил автомат на дверь.

Наблюдатель

Это не может долго продолжаться, подумал Гаврилин. Не может. Дверь сейчас просто развалится под выстрелами.

И тогда все.

Каким бы ни был Агеев пацаном, у него хватит ума просто войти в дверь, поливая все перед собой автоматным огнем. Их там, за дверью, четверо. В четыре ствола они просто выметут все перед собой. Пластмассовые столы никак от пуль не защитят.

– Палач! – воспользовавшись паузой, крикнул Гаврилин.

– Что?

– Надо уходить.

– Ты думаешь? – спросил Палач.

– Давай за остальными, через кухню!

Снова загремел автомат, только на этот раз со стороны кухни. Очередь, еще одна, потом третья очередь сменилась истошным криком.

Не успели, понял Наблюдатель. Палач, пригнувшись, перебежал через зал, присел на корточки возле Гаврилина и перезарядил пистолет:

– Между прочим, последняя обойма.

– Весело.

– Я рад, что тебе понравилось, – выдохнул Палач.

Надо что-то делать и как можно быстрее. Что? Что?

Гаврилин поискал глазами вокруг себя хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее оружие.

– Как ты думаешь, – спросил Палач, – где здесь выключается свет?

– Свет?

– Да, этот вот свет где выключается?

Гаврилин вскочил. Где-то должен быть электрощиток. Где? Твою мать, выключали же они свет в зале! Выключали!

– Пригнись, придурок, – крикнул Палач.

– Есть, я его вижу, – радостно закричал Гаврилин и побежал к противоположной стене, не обращая внимания на возобновившуюся стрельбу. Теперь только бы успеть.

Гаврилин щелкнул тумблерами как раз в тот момент, когда от удара дверь из вестибюля распахнулась настежь.

И длинная-длинная очередь прошила зал. Со звоном вылетели оконные стекла, вдребезги разлеталась посуда.

Гаврилин упал на пол ничком и даже прикрыл голову руками. Свет в вестибюле продолжал гореть, плоский черный силуэт стрелявшего негативом отпечатался на светлом прямоугольнике двери.

Что же не стреляет Палач? Давай! Другого шанса может не быть, давай!

– Давай! – закричал Гаврилин.

Справа, от стены ударил выстрел. Выстрел, выстрел, выстрел, но черный силуэт в двери стоял, как зачарованный. Выстрел. Автомат, наконец, замолчал, и силуэт исчез, его словно кто-то дернул за ниточку. Гаврилин услышал треск какой-то мебели, хруст стеклянных осколков от двери, тяжелый удар чего-то металлического о стену.

Попал. Попал. Гаврилин вдруг понял, что там, в темноте, лежит оружие. Ни на секунду не задумываясь, Гаврилин метнулся через зал туда, где, как ему показалось, лежит автоматчик.

– Лежать!

Это Палач так истошно кричит, успел удивиться Гаврилин и увидел, что в дверях появился новый силуэт. И тоже с автоматом.

Гаврилин тяжело упал на освещенный светом из вестибюля кусок пола. Все. Вот теперь – все! Он как на ладони. Гаврилин попытался оттолкнуться рукой от пола, но она попала во что-то скользкое. Удар. Лицом о пол, с размаху. В ушах зазвенело.

Сзади ударил выстрел, еще, потом сухо щелкнул затвор пистолета. Последняя обойма, вспомнил Гаврилин и посмотрел в сторону двери.

Темный силуэт качнулся, автомат упал. Силуэт наклонился.

– Не-ет! – закричал Гаврилин, оттолкнувшись от пола руками и ногой, как спринтер, преодолел десяток метров, отделявшие его от противника.

Удар. Они оба полетели в вестибюль. Грудью об пол! У Гаврилина на мгновение перехватило дыхание, и он не смог удержать… Наташка! Эта сумасшедшая девка, перепачканная в крови, теперь уже в своей и чужой.

Наташка успела вскочить и, схватившись правой рукой за левое плечо, как по футбольному мячу, ударила Гаврилина в голову.

Вспышка перед глазами. Блядь! Еще вспышка! Гаврилин успел зацепить Наташку за ногу на третьем ударе и рванул на себя. Она упала.

Теперь уже вскочил Гаврилин. В голове еще гудело от ударов, в глазах двоилось. Гаврилин помотал головой и пропустил Наташкин удар. Только в последнюю минуту он чуть повернулся, отталкивая Наташкину руку.

Лезвие ножа вместо того, чтобы войти между ребер, скользнуло вдоль них, распарывая одежду и мышцы. Гаврилин закричал и ударил. Потом еще раз. Наташка отлетела к стене, но нож не выпустила.

Гавырилин попытался зажать рану рукой, не спуская взгляда с Наташки. Здорово он все-таки ее достал в лицо. Кровь текла из сломанного носа, пропитывая свитер. Наташка тяжело дышала, левая рука безжизненно висела, в правой был нож.

Как печет бок, подумал Гаврилин.

Наташка оттолкнулась от стены и в броске, падая, попыталась достать его лезвием ножа.

Тело сработало само. Правая рука чуть отвела руку с ножом в сторону, а левая ребром впечаталась в горло, ломая хрящи.

Прав был покойный Артем Олегович – нужно заниматься спортом. И рожа будет целее, и не будет так гореть распоротый бок. Гаврилин оперся спиной о стойку раздевалки и попытался рассмотреть, что же там с боком. Костюму совсем плохо, проще выбросить, чем зашить или отстирать.

В разрез пиджака виднелось что-то алое. Кровь. Слабость поползла по телу и остановилась тошнотой у горла. Не хватало еще грохнуться в обморок.

Гаврилин попытался глубоко вздохнуть и застонал. Дышать в его состоянии лучше через раз. И маленькими глотками. Хотя ему повезло больше, чем некоторым участникам сегодняшнего мероприятия.

В открытую дверь тянуло холодом и сыростью, сразу за порогом виднелись ноги в грубых ботинках. «Стрелок говорит – менты идут!», вспомнил Гаврилин. Вовремя пришли. Спасибо, ребята.

Холодно. Гаврилин с натугой откинул крышку стойки и подошел к вешалке. Нам чужого не нужно, нам нужно свое собственно пальто.

Что-то я не так делаю, отстраненно подумал Гаврилин. Надо посмотреть, как там Палач. Да, нужно найти Палача, согласился с самим собой Гаврилин и снял с вешалки свое пальто.

Снова подкатила тошнота. Гаврилин поискал глазами, нашел чей-то шарф и сунул его под пиджак к ране. Кровь нужно беречь, она у нас одна, подумал Гаврилин и неожиданно для себя хихикнул.

Боль в ране тут же наказала его, и он вскрикнул. Ничего, ему еще повезло. Гаврилин кое-как натянул пальто, огляделся.

Один из группы Палача лежит в зале, еще один тут, в вестибюле. Гаврилин на неверных ногах приблизился к нему. Лег вздремнуть парень. Место выбрал неудачное, в луже собственной крови. Это его, видимо, Палач через дверь положил.

А Наташку, видимо, положил он сам. Гаврилин потер ребро левой ладони о пальто. Нечто подобное английские коммандос, если верить инструктору по рукопашному бою, называли «попасть под шлагбаум».

А ведь я только что убил человека. Первый раз в жизни убил человека. В ушах зазвенело, окружающее замерцало. Спокойно. Это еще не повод, чтобы падать.

Убил. Гаврилин отвернулся от Наташки.

Их было пятеро. Минус Бес. Четверо. Наташка, кажется, Стрелок, кто-то в зале и еще один где-то, за кухней.

Или его там уже нет? Может, Бес все-таки с ним разобрался? Тогда почему нет Беса?

Вот сейчас от двери вдруг ударит автомат. Гаврилин оглянулся на вход. Что-то он упустил… Ага, нужно найти оружие. Нужно …

Гаврилин обвел взглядом вестибюль. У стены стоит карабин с оптическим прицелом. На хрен, тяжелая штуковина слишком. Автомат, из которого стреляла Наташка. Туда же. Так, пистолет чуть в стороне. Наверное, Наташка выронила.

Повезло тебе, Гаврилин. Повезло.

Пол с лежащим на нем пистолетом, был где-то далеко внизу. Не дотянусь, подумал Гаврилин. В глазах потемнело. Спокойно, не нужно наклоняться, нужно просто присесть или стать на колено и взять оружие.

Все это очень просто. Очень просто. Гаврилин левым локтем прижал пульсирующую болью рану, нащупал у себя под ногами пистолет. Теперь встать.

Разогнуть ноги и встать. Гаврилин попытался. Потом попытался еще раз. Оперся рукой с пистолетом о стену и встал. Вот и славненько! Вот и…

Стоп, если сейчас сюда нагрянет милиция, то ему придется давать объяснения. Надо делать ноги. Гаврилина качнуло к выходу. Еще раз стоп! Палач. Он так и не выяснил у Палача, куда тот дел взрывчатку.

Гаврилин осмотрел пистолет, с третьей попытки дослал патрон в патронник и вошел в зал.

Сейчас он мне все скажет, подумал Гаврилин. Все-все.

Палач

Успел Наблюдатель. Молодец. А вот он сегодня явно не в форме. Солдата нужно было снимать с первого выстрела.

Палач споткнулся о сваленный стул и упал. Уже на ногах не может устоять. Нужно было снимать Солдата с первого выстрела. Палач попытался подняться, но не смог.

Это уже почти смешно, его подстрелил этот сопляк, Агеев. Смешно. Палач встал. Ранами будем заниматься потом. Сейчас нужно найти Солдата.

Зачем? Это не важно. Нужно просто его найти. Трудно дышать. Воздух стал густым и просачивался в легкие тонкой вязкой струйкой. Вкус крови во рту. Потом, сначала – Агеев.

Палач услышал… нет, не стон, а частое тяжелое дыхание. Будто дышала тяжело больная собака, сухо и часто. Еще жив, подумал Палач.

Дыхание было где-то рядом, у самых ног. Палач сел на пол, пощупал рукой. Нога. Нашел.

– Что? – спросил Палач, не расслышав того, что прошептал Агеев.

– Плохо мне.

Палач продолжал шарить рукой по полу, наталкиваясь на битую посуду и сломанную мебель. Где-то здесь должен быть автомат.

– Помоги… – попросил Агеев.

Палач не ответил.

– Помоги… – громче сказал Агеев.

Автомата нигде не было. Палач стал на колени и стал обыскивать Агеева.

– Не успел я, – сказал Агеев и закашлялся.

Палач нащупал у него за поясом пистолет.

– Жаль, не положил вас обоих еще там, в коридоре.

Палач вытащил пистолет, тяжело встал.

Вначале он хотел что-то сказать Агееву, но потом передумал. Что? Что он может ему сказать?

Палач обернулся к двери.

– Жив?

– Вроде бы, – сказал Гаврилин.

– Повезло…

– Кого ты положил в зале?

– Солдата.

– Тогда не хватает Блондина. И Беса, – добавил Гаврилин после паузы.

– Может, сбежали?

– Может. Или оба убиты.

– Или оба убиты…

Гаврилин медленно подошел к Палачу:

– Нужно уходить.

Нужно уходить. Действительно, нужно уходить и как можно быстрее. Все как обычно, операция переходит в стадию завершения. Уйти до того, как ресторан оцепят. Палач почувствовал на своем плече руку Наблюдателя.

– Что-то мне плохо.

– Пошли, – сказал Палач тихо, в груди пекло, и Палач боялся закашляться.

Они двинулись через кухню. Через разгромленную кухню. Возле печи лежал повар, в белой, испятнанной кровью куртке. В стороне лежали две женщины. Официантки.

Дверь на улицу была открыта. На самом пороге сидел Бес. Рядом лежал автомат.

– Бес, – сказал Гаврилин и шагнул к двери.

Нельзя, подумал Палач, нельзя, но остановить Наблюдателя не успел. С улицы ударил автомат.

Кровь

Блондин ждал их, борясь с тошнотой и болью. Они не могут пройти мимо него. Не могут. И Блондин ждал. Вот сейчас, сейчас. Он не слышал выстрелов внутри здания, он вообще ничего не слышал, кроме своего дыхания.

Нога горела, но жар этот не защищал от холода, наоборот, холод пропитал все тело Блондина, дрожали руки, дрожало все тело, дрожал автомат.

Блондин ждал. Он дождется. Ему все равно, кто выйдет. Лучше, конечно, чтобы Стрелок.

Или все равно. Солдат, Наташка, или этот. Крутой.

Блондин ждал. Для него исчезло все вокруг, кроме этой двери. Руки застыли, и ствол водило из стороны в сторону.

Стали закрываться глаза. Блондин тихо выругался, попытался изменить позу и чуть не закричал от новой вспышке боли в ноге.

Блондин ждал, но появление в дверях людей все-таки застало его врасплох. Он нажал на спуск до того, как понял, что очередь пройдет слишком низко.

Автомат ударил в плечо, в ноге снова взорвалась боль, и Блондин закричал, не отпуская спускового крючка. Только боль и его крик, и рвущийся из рук автомат, и холод во всем теле, и злость, и…

Блондин не видел, что почти вся очередь досталась телу Беса. Грудь, лицо, ноги выплескивали фонтанчики крови под ударами пуль, били в стену и в раскрытую дверь, но никак не могли нащупать замершего в дверях человека. Нет, одна зацепила.

Патроны в магазине закончились, Блондин, не переставая кричать, выронил автомат.

Суки, сволочи, ублюдки. Рвать… рвать вас зубами… гады… ненавижу… Блондин бил кулаками по земле, приподнялся, и в этот момент его достали пули Палача.

Вся злость Блондина и весь мир, который он так ненавидел, разлетелись в клочья.

Грязь

Темнота и безмолвие. Медленное, тягучее безмолвие и раскаленная темнота. Агеев идет, а темнота липнет к его лицу, коркой оседает на губах.

Агеев знает, что сейчас произойдет, он знает, куда засасывает его черное безмолвие. И ничего не может поделать.

Тело не подчиняется ему, ноги сами несут его застывшее тело, разбрызгивая каплями кромешную темноту внизу.

Холодно. На посту всегда холодно. Тогда почему горит лицо? Из-под фонаря косо вырываются пряди дождя, торопливо сшивая небо и землю. Землю, насквозь пропитанную водой.

Тучи и грязь. Грязь – это земля, пропитанная не водой. Не водой, кровью. Вот она брызжет у него под ногами, каплями бьет по лицу.

Это не дождь, это кровь. Идти становится все тяжелее, он уже проваливается по колено, кровавый дождь затягивает все вокруг багряной пеленой, глаза слипаются, но Агеев видит, как багровый туман, вращающийся вокруг него, выплескивает вдруг из себя сгусток ночи.

Агеев пытается остановиться, но тело его продолжает двигаться, уже проваливаясь в кровавую грязь по пояс.

Боль обжигает горло, Агеев пытается поднять к нему руки, но они тоже не подчиняются.

Близко, почти возле самого лица вспыхивает призрачным светом клинок. Ближе, еще ближе.

Тело Агеева проваливается в грязь все глубже. Вот уже только запрокинутое лицо остается над пузырящейся поверхностью.

Грязь со страшной силой сдавливает грудь Агеева, лопаются кости, в самой глубине тела рождается крик, он проталкивается сквозь смятые легкие, сквозь пересохшее горло. Или это не крик?

Это душа его пытается покинуть тело, вырваться наружу. Он сможет, он вырвется из кровавой трясины. Агеев открывает рот, пытается выдохнуть, но молочно светящийся клинок навис над ним, сверкнул ослепительно бело, качнулся и стремительно рухнул вниз.

Боль, всепоглощающая боль! Клинок молнией рассекает его горло, и в последнюю секунду Агеев понимает, что душа его так и останется в этой грязи.

… Тело Андрея Агеева дернулось в последний раз и застыло в углу темного зала, среди обломков, осколков стекла, в луже крови, смешавшейся с шампанским из разбитых бутылок.

Наблюдатель

В него стреляли… Правда? Стреляли… И даже попали. С той же силой, в ту же боль. Ну и что? Ему некогда думать об этом, у него есть важная, очень важная задача – он должен удержаться на ногах… Он должен удержаться на ногах, несмотря на то, что земля затеяла пляску.

Удержаться на ногах. На ногах. Что-то сказал Палач. Что он может сказать, этот Палач. Не нужно ничего говорить, просто нужно переставлять ноги, одну за другой, одну за другой, и двигаться прочь от этого здания. За деревья. В темноту парка.

Гаврилин сунул пистолет в карман пальто. Что-то он еще забыл. Что?

Взрывчатка. Странное какое слово – взрывчатка. Да, он должен узнать… Гаврилин оглянулся и увидел, что Палач сидит возле стены. Устал… Все они сегодня устали.

Гаврилин вернулся к Палачу. Вот если бы земля прекратила раскачиваться, было бы совсем хорошо.

– Вставай, – сказал Гаврилин.

– Не могу.

– Вставай, – Гаврилин смог наклониться и вцепился в воротник пиджака Палача, – вставай, чего расселся?

– Пошел ты… – сказал Палач.

– Вместе, пойдем вместе…

Палач неожиданно быстро поднес пистолет к своему лицу и нажал на спуск. Патронов нет.

– Фиг тебе, – сказал Гаврилин и ударил Палача по руке, – пойдем.

Стреляться надумал, козел. Ты мне еще расскажешь все.

– Пойдем, – Гаврилин потянул Палача за воротник.

Палач встал.

– Вот и ладненько.

Совсем расклеился несгибаемый Палач. Идет еще тяжелее его, героически раненого Наблюдателя.

Гаврилин покосился на Палача. Руку прижимает к груди. Под ноги попался сучок, и Гаврилин чуть не упал. Твою мать.

Земля ведет себя просто возмутительно. Из стороны в сторону, из стороны в сторону, а потом вдруг резко вокруг своей оси. Стоять. Гаврилин обернулся. Ты смотри, неукротимый человеческий дух снова одержал победу над бесконечными просторами родной страны. Ресторана уже не видно.

Слава Богу, парк большой. Нужно еще минут пятнадцать пройти, а потом уж и отдохнуть.

Каких-то пятнадцать минут. Ничего, удержимся. Это даже хорошо, что бок так болит, это позволяет не уснуть прямо на ходу.

Славно повеселились, просто замечательно. И горло у нее так замечательно хрустнуло. И так забавно разлетается голова от попадания нескольких пуль сразу. И Палач такой забавный.

Гаврилин понимал, что порет чушь и, что самое главное, порет ее вслух, но ничего не мог поделать. Язык заплетался, пару раз Гаврилина швырнуло о деревья.

Понатыкали тут, понимаешь, зеленых насаждений.

Все, Гаврилин сел на землю, прислонившись спиной к дереву. Привал.

– А знаешь, – сказал он Палачу, – что самое смешное?

Палач промолчал, он не сел, просто стоял, опершись рукой о дерево.

– Так вот, самое смешное то, что сейчас в какой-нибудь теплой комнате сидят очень вежливые люди и спокойно обсуждают нашу с тобой дальнейшую судьбу. Правда, смешно?

Разговоры

– У вас должны быть очень веские причины для того, чтобы вести себя подобным образом.

– Более чем.

– У вашего подопечного снова проблемы?

– Вы о Гаврилине?

– Естественно. Чудеса все еще происходят вокруг него?

– Как вы и заказывали. Но проблемы на этот раз не у него, а у вас.

– Вам не кажется, что вы немного перегибаете палку?

– Это вы о том, что вас доставили сюда не совсем по вашей воле? Тогда нет, это только последствия.

– Вы сейчас допускаете самую большую ошибку в своей жизни.

– Дай Бог, чтобы это было так. Я давно хотел вас попросить изменить тон разговоров со мной. Я уже не мальчик, чтобы выслушивать ваши нравоучения. Тем более что вы сами допускаете ошибку за ошибкой.

– Боже, какие разительные изменения произошли с вами! Вы что, выпили на праздник?

– Вы знаете, что убит связник Палача?

– Когда?

– Накануне Нового года. Вам это ни о чем не говорит?

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что Палач обрубил свои связи с нами, так, как должен был это сделать перед самым началом операции. Но сделал это на неделю раньше. А это значит, что Гаврилин был прав, и что Артем Олегович вместе с вами допустил ошибку.

– А если это не Палач? Кто-то ведь попытался убить вашего Гаврилина?

– Это Палач, тот человек, который приказывал убить Гаврилина, приказа на ликвидацию связного не отдавал.

– Вы об Артеме Олеговиче?

– Нет. Приказы отдавал не Артем Олегович.

– Тогда кто?.. Или… Вы хотите сказать?..

– Я это уже сказал.

– Как… Вы понимаете, что вы наделали? Зачем вам понадобилось убивать Гаврилина?

– А я и не собирался его убивать. Вы совершенно правы, чудес действительно не бывает. Все они – суть дело рук человеческих. Гаврилин не случайно припоздал в ту ночь домой. И драка у него во дворе тоже произошла не случайно. Знаете, как в наше время просто натравить человека на человека?

– Знаю. Вы даже попытались натравить меня на Артема Олеговича.

– Несомненно. Хотя, это было уже не так важно. Если вы не трогали Артема Олеговича после всего этого, вы проигрывали, и если бы вы его убрали, то единственным кандидатом на дальнейшую работу был бы Гаврилин. Что меня также устраивало.

– Дался вам этот Гаврилин.

– У меня на него свои планы.

– Все это разговоры. У нас в Конторе они не в цене.

– Бросьте, вы, несмотря на неоднократные предупреждения наблюдателя, допустили выход из-под контроля группы Палача. Ваш приближенный Артем Олегович отдал Палачу приказ на ликвидацию Гаврилина, а вы по этому поводу не предприняли ничего.

– В это никто не поверит.

– Уже поверили.

– А если они узнают…

– Не узнают.

– Ты хочешь сказать…

– Вот именно.

– И что же дальше?

– Могу предложить вам рюмку водки.

– Тогда уж стакан.

– Пожалуйста.

– Можно вопрос?

– Ради Бога!

– Зачем весь этот разговор? Ваши парни могли меня просто отвезти куда нужно и все.

– Не знаю. Захотелось переговорить с вами напоследок.

– Довольно жестоко.

– Нам не до сантиментов, помните, как сами говаривали?

– Что с Артемом Олеговичем и Гаврилиным?

– Пропали, оба. Мы проверили офис Гаврилина и обнаружили следы крови. Пытались обоих вызвонить по мобильным телефонам – тоже пока без толку. Дома у Гаврилина сейчас находится Хорунжий. С ним мы связываться не стали. Сейчас внимательно слушаем их мобильники.

– Не боитесь потерять своего наблюдателя?

– Боюсь.

– И что же?

– Будем надеяться на чудо.

– А чудес не бывает. Они суть дело рук человеческих.

– Сами выпьете? Или составить компанию?

– Составьте. Не хочется напоследок выглядеть алкоголиком. Что там у меня в стакане? Инфаркт?

– Инфаркт.

– Хоть что-то остается неизменным. Ну, с Новым годом, Григорий?

– С Новым годом.

Наблюдатель

Нельзя сидеть на холодной и мокрой земле. Можно схлопотать себе простатит. Как страшно. Туман немного отступил, и земля перестала пытаться вырваться у Гаврилина из-под ног.

– Ты куда взрывчатку заложил?

– Подземный гараж Центра досуга. Двести килограммов. Два взрывателя, один с часовым механизмом. Время взрыва – семь ноль-ноль первого января. У тебя еще куча времени.

– Куча, – согласился Гаврилин, – телефон отдай.

Палач замешкался на секунду, потом сунул Гаврилину телефон.

Гаврилин почувствовал, что пальцы липнут к трубке.

– Что с ней? Кровь? Тебя что, тоже зацепило?

– Я пойду.

– Куда ты?

– Какая разница? – Палач шагнул в темноту.

– Стой, не делай глупости, – Гаврилин попытался вскочить, но у него ничего не получилось.

– Глупостей больше делать не буду, – еле слышно ответил Палач.

– Не вздумай умирать, слышишь? Если хочешь им доказать – не вздумай умирать. Я передам им, что ты ушел. Слышишь, ушел!

– Слышу.

– Не умирай.

– Пока не кончится ноябрь.

– Не говори глупостей, – Гаврилин попытался повысить голос, но сил на это не было.

– Чуть не забыл, – сказал Палач, из темноты вылетел небольшой плоский предмет.

– Что это?

– Записная книжка. Захочешь – отдашь начальству. Но лучше оставь себе.

– Что это?

– Наследство.

– Пошел ты!

– Это снег, или мне кажется?

Гаврилин посмотрел на рукав своего пальто. Небольшое белое пятнышко. Снежинка. Потом еще одна бесшумно опустилась на ткань.

– Снег, – зачарованно сказал Гаврилин.

– Мне пора, – сказал Палач.

– Удачи, – сказал Гаврилин в темноту.

Не ответил. Не ответил Палач.

Гаврилин закрыл глаза, и ему показалось, что темная глубина мягко проглатывает его. Нет. Не хватало только уснуть и замерзнуть.

Гаврилин набрал номер на телефоне.

– Да? – как всегда Хорунжий взял трубку после первого гудка.

– Это я.

– Жив?

– Не уверен.

– Что-то серьезное?

– Заедь за мной, – сказал Гаврилин.

– Ты сейчас где?

– Знаешь парк, возле стадиона? Там еще ресторан «Старая крепость».

– Знаю.

– Только ты к ресторану не подъезжай, там сейчас людно будет.

– Понял.

– На полпути от него к стадиону, под деревом, сижу я. И еще минут двадцать попытаюсь не заснуть.

– Буде через пятнадцать минут, – сказал Хорунжий.

– Жду.

Ждать, это профессиональное умение наблюдателей. Сидеть и ждать, лежать и ждать, умирать и ждать.

Гаврилин на ощупь нашел возле себя блокнот Палача. Наследство. Возникло желание выбросить, но он удержался.

Наследство.

Снег усилился. Зима. Гаврилин поймал несколько снежинок ртом. Теперь ноябрь закончился наверняка. Дался ему этот ноябрь.

Хочется спать.

Что-то он давно не спал. Или это от потери крови?

Его кровь медленно вытекает из него, стекает на землю. В грязь.

Как там у великого? Кровь и песок? Это у них там кровь стекает на белый раскаленный песок. У нас она течет на грязь, жирную комковатую грязь. И сама становится грязью.

Лечь и уснуть.

Подал голос мобильный телефон.

– Да? – сказал Гаврилин.

– Саша? – мужской уверенный голос.

– Саша.

– Мы, простите, прослушивали ваш телефон. Вы серьезно ранены?

– А вам какое дело?

– Я тот, кому подчинялся Артем Олегович.

– Извините, не могу встать по стойке смирно.

– Я могу прислать за вами людей.

– За мной уже едет Хорунжий.

Пауза. Заботливые какие! Просто отцы родные.

Приедут и добьют, чтоб не мучился.

– Пусть Хорунжий отвезет в частную клинику «Гиппократ». Я там всех предупрежу.

– Хорошо, – у Гаврилина уже не было ни сил, ни желания говорить.

– Теперь связь вы будете поддерживать со мной.

– Связь? Меня передумали отправлять на заслуженный отдых?

– Передумали. Подлечитесь, тогда поговорим серьезнее.

– Я должен испытывать, наверное, счастье?

– Насколько я понимаю, вы сейчас должны испытывать боль, судя по голосу.

– Есть немного.

Снова пауза. Такое впечатление, что этими паузами собеседник отчеркивает одну тему от другой.

– Что с Палачом?

– Ушел.

– Остальные?

– Остальные остались там, в ресторане. Он позаботился.

– Куда ушел?

– Откуда я знаю? Он, кстати, просил передать, что машина с двумя сотнями килограммов пластиковой взрывчатки находится в подземном гараже Центра досуга. Время взрыва – сегодня в семь утра.

– Мы успеем.

– Вы решили пощадить людей? – почти удивился Гаврилин.

– Давайте поговорим об этом при встрече.

– Как скажете.

– Меня, кстати, зовут Григорий Николаевич.

– Очень приятно. Можно я выключу телефон?

– Клиника «Гиппократ». Удачи.

Григорий Николаевич. Артем Олегович. Григорий Николаевич.

Перед глазами поплыли разноцветные пятна. Что делать? Гаврилин вспомнил, как Палач поднес к виску пистолет и нажал на спуск. Неплохой выход, если подумать.

Гаврилин вытащил из кармана пальто пистолет. Одним легким движением пальца. Одним легким движением.

И он будет лежать, неловко запрокинувшись на бок, и белые снеговые мухи будут садиться на его кровь, и не будут таять.

Он слишком много сегодня видел трупов. И даже внес в это дело посильный вклад.

Гаврилин нащупал спусковой крючок. Одним движением пальца.

Не умирай, сказал он Палачу. Они хотели, чтобы ты умер. Выживи.

Пока не кончится ноябрь, ответил Палач.

Гаврилин отбросил пистолет в сторону. Жить.

Он попытался ловить снежинки ртом, но их больше не было. Те, что успели упасть на землю, медленно исчезали.

Гаврилин осторожно спрятал блокнот Палача во внутренний карман пиджака. Все-таки, наследство.

… Зима в том году так и не наступила.

Content

Александр Золотько    Под кровью – грязь.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12