Звягинцев Василий

Хотеть - значит мочь

Василий Звягинцев

ХОТЕТЬ - ЗНАЧИТ МОЧЬ[1]

…Игорь Ростокин, специальный корреспондент еженедельника «Звезды зовут», с горечью думал, что ему опять, совершенно внезапно и оттого особенно обидно, не повезло. Да и в самом деле – с таким трудом добиться, чтобы тебя включили в состав чрезвычайно важной и даже сенсационной экспедиции, суметь наладить на время полета тесные и доверительные отношения с ее членами, передать в редакцию первые интригующие сообщения – и вдруг попасть в столь глупое положение…

А ведь ничего не предвещало неприятностей, когда Игорь, как всегда после обеда, загорал под лучами кварцевого псевдосолнца на берегу бассейна, оформленного под уголок Адриатики, и читал в подлиннике дневники Стенли, последнего, на взгляд Ростокина, настоящего репортера, стилю которого он часто старался подражать.

На страницы книги упала тень, и Игорь поднял голову. Над ним, заложив руки за спину, стоял капитан. От его взгляда Ростокину сразу стало не по себе.

– Что такое, Сергей Васильевич? – спросил он, подавляя сильное желание немедленно что-то сделать, хотя бы вскочить и вытянуться, лишь бы прервать недоброе молчание Маркова.

– Нет, ты лежи, лежи… – уловив его порыв, махнул рукой капитан. – Время еще есть… – и сам присел рядом, аккуратно поправив стрелку на тщательно выутюженных, брюках.

– Какое время? – не понял Ростокпн.

– До поворота. Видишь, какая история получается… Не судьба нам с тобой, видно, жить спокойно. Вечно что-нибудь такое происходит… Получил я только что приказ… Немедленно изменить курс и лететь совсем в другом направлении. А тебя, соответственно, высадить…

Там, куда мы направляемся, таким важным персонам, как ты, находиться не положено…

Это было настолько невероятно, дико даже, что Игорь вскочил.

– Постойте, Сергей Васильевич! Что за ерунда? Как так – высадить? Куда? В открытый космос? Бред какой-то! А как же экспедиция?

– Нет, в открытый космос мы тебя, конечно, не высадим… – Марков говорил без всякой иронии. Игорь давно знал, что капитан на любой, даже риторический, вопрос всегда отвечает подробно, обстоятельно и серьезно.

– А высадим мы тебя на одну очень интересную станцию, она как раз неподалеку, на наше счастье, оказалась. А то бы и не знаю… Понимаешь, я и сам удивлен. Очень непонятная история. Срывают плановую экспедицию, гонят вдруг на другой конец вселенной, как будто посыльный скутер какой-нибудь… И без объяснения причин… Прибыть в сегмент такой-то, действовать по обстановке с учетом положений инструкции номер ноль-ноль и так далее, восемь цифр с дробью. Можно подумать, что у них там межзвездная война началась… – с сердцем сказал Марков, и только теперь Игорь поверил ему окончательно.

– А что за инструкция. – вскинулся он, ощутив пряный аромат тайны. – Я о такой не слышал…

– Ну, раз не слышал, значит, пока и не стоит. Для твоего же душевного спокойствия…

– Сергей Васильевич, – почти возопил Игорь,– они там наверняка не понимают! Я просто должен лететь с вами. Мало ли что? Вспомните, на всех войнах обязательно были корреспонденты, и вообще, вы же меня знаете, я во всяких переделках бывал.

– Оставим этот разговор. И не вздумай на Земле панику поднимать, насчет войны и прочего. Это я просто к слову сказал. Кому нужно – знают, а ты – среди своих друзей и особенно подруг волну не гони… Тем более – в радиограмме ясно сказано: корреспондента Ростокина И.Н. высадить на станцию «Дискавери-700», где его подберет следующий обратным рейсом транспорт «Индиан саксесс». Как видишь, все предусмотрено. Ничего, отдохнешь, станцию посмотришь… А станция уникальная, старинная. Все, что пожелаешь, имеется. Синтезаторы там, гипнотека и прочее… Скучать не будешь. А через недельку тебя индусы подхватят. Так что не теряй времени, иди собирайся.

… Собираться Ростокину, собственно, было нечего, и отпущенное время он потратил на то, чтобы в корабельном информатории выяснить все, что можно, о той станции, на которой ему волей судьбы предстояло коротать время, дожидаясь оказии. Станция «Дискавери» проектировалась в те годы, когда в очередной раз возобладало мнение, будто лишение всех доступных на Земле благ жизни отрицательно сказывается на работоспособности и психическом самочувствии экипажей, а также нарушает принципы социальной справедливости. И все на ней было оборудовано с учетом этой теории. Кроме этого, Игорь узнал, что уже 15 лет станция законсервирована и движется на расстоянии полупарсека над плоскостью Галактики в автоматическом режиме.

«В конце концов, в этой ситуации тоже есть некая экзотика…» – успокаивая себя, думал Ростокин, спускаясь по трапу в слабо освещенный коффердам левого борта, где ждал посадочный модуль.

Игорь не уловил момента расстыковки, все произошло на удивление плавно и быстро, и вот уже крейсер, материализовавшись на миг, вновь растворился в подпространстве, будто подводная лодка древности, на мгновение приподнявшая рубку над водой, чтобы выпустить почтового голубя, и тут же опять ушедшая в глубину.

…Посадочный комплекс станции захватил модуль своим лучом и аккуратно ввел его в причальный шлюз.

С интересом рассматривая непривычную архитектуру технического яруса, Ростокии по пологому пандусу поднялся наверх, предъявил контрольному автомату свой личный знак, и тут же в воздухе вспыхнула яркая фиолетовая надпись на русском языке: «Добро пожаловать на «Дискавери»! Ваша каюта №1002 в первом кольцевом коридоре. Приглашаем разместиться и ввести в память системы программу вашего пребывания и пожелания по типу и классу обслуживания». Надпись продержалась на уровне глаз столько, чтобы ее успел прочесть и понять даже малограмотный, потом буквы слились в мерцающую полосу, которая скользнула вниз и очертила на полу квадрат, указывая, что именно сюда следует стать.

Игорь подчинился, и гравиплощадка понесла его через коридоры и транспортные шахты в зону жилого комплекса. За время этого бесшумного стремительного полета он понял, насколько громадна станция, издали похожая на сверкающую алмазную брошь.

Перепланировав по своему вкусу каюту, так что она превратилась в точное подобие охотничьего домика в Саянах, где он прошлым летом провел три восхитительных недели, набрав на пульте лаконичную, всего из двух слов программу – «послерейсовый отдых», Игорь переоделся и вышел для первого ознакомления с обещанными удобствами жизни.

Еще издали он увидел, что дубовая резная дверь кают-компании приоткрыта, и из-за нее на пол коридора надает серый пасмурный свет и доносится негромкий и непонятный шум. Ростокии перешагнул высокий порог и остановился, пораженный.

То, что кто-то из прежних гостей станции оставил включенным фантомат, было странно, но не очень. Как и сама фантограмма – туманная и дождливая перспектива парижской улицы конца XIX века. Мало ли у кого какие вкусы. А вот то, что буквально в пяти шагах, на веранде, прикрытой от дождя полосатым тентом, сидел человек – живой человек, отнюдь не фантом, Игоря потрясло. Откуда он тут, если станция столько лег на консервации? Одет человек был тоже странно – в мешковатый пятнистый костюм и коричневые высокие ботинки на толстой подошве, сидел он за столом, накрытым для торжественного ужина, судя по обилию. хрусталя, фарфора и свечам в серебряных шандалах. Все остальное пространство веранды занимала громоздкая видеопроекционная установка с трехмерным экраном, а по полу и креслам разбросаны груды голографических информкристаллов, развлекательных и учебных видео-блоков, рулоны гипнограмм. В воздухе пахло дымом, влажной пылью, и звучала тихая тревожная музыка. А шум, который Игорь услышал из коридора, производили подковы лошадей и колеса движущихся внизу экипажей. Не меньше минуты Ростокии стоял в некоем оцепенении, пока сидящий человек, ощутив чужой взгляд, не передернул плечами и не обернулся. У него было загорелое и обветренное лицо, короткие светлые усы, цепкий и пронзительный взгляд. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом незнакомец улыбнулся и встал. Игорь отметил, что ростом он повыше него, и крепкого сложения. Но что же на нем за наряд?

– Так… Этого можно было ожидать… – первым прервал немую сиену незнакомец. Говорил он медленно со странным акцентом. – Ну, раз так – с приездом. Прошу к столу, – он сделал приглашающий жест.

– Будем знакомы. Лобанов. Юрий, – и протянул руку для пожатия. Игорь назвал себя. Лобанов кивнул, будто имя гостя ему что-то говорило.

– Прикажете шампанского? – И, не ожидая ответа, наполнил высокие хрустальные бокалы. Игорь подумал, что его новый знакомый использовал возможности синтезаторов на полную мощность – стол был сервирован с размахом, далеко превосходящим средний уровень.

– Ну, за знакомство, как говорится.– Лобанов прикоснулся краем своего бокала к бокалу Игоря.

Напиток оказался холодным и приятным на вкус. Чтобы синтезировать такой, нужно обладать очень отчетливым и сильным воображением.

– Надеюсь, вы оказались здесь не в результате какой-нибудь катастрофы? – спросил Лобанов спокойно и даже безразлично, но в глазах его Игорь уловил тревожное ожидание.

– Как вам сказать… Для моих планов это действительно была катастрофа…– и довольно подробно изложил обстоятельства своего здесь появления.

Лобанов дослушал и коротко рассмеялся:

– Ну-ну… Все тот же сон… – сказал он непонятно.

– А вы? – спросил Игорь.– Вы почему здесь? О вас информатор ничего не сообщал…

– Да и странно было бы, если б сообщил. Моя история гораздо трагичнее и… увлекательнее вашей, осмелюсь заметить. Не знаю, стоит ли и рассказывать. Не поверите… Впрочем, в ваше время в ней, может, и разберутся…

– В наше? – И тут Игорю вдруг стало понятно все. Как он сразу не догадался? Один из кораблей древности, из тех, что пропадали без вести, совершил прыжок через пространство-время и вышел к станции. А Лобанов, возможно, последний уцелевший член экипажа…

То-то он и спросил насчет катастрофы. У Ростокина захватило дух. Открывались грандиозные перспективы. Интервью с гостем из прошлого, цикл статей, возможно – книга. Разумеется, в соавторстве с Лобановым…

– Конечно, в ваше… – просто сказал Лобанов. – Мое время осталось… – он махнул рукой в сторону затуманенного силуэта Эйфелевой башни.

– С какого вы корабля? С фотонного? XXI век?

Лобанов в ответ вновь коротко рассмеялся, но веселья в его лице не было.

– Стандартно мыслите, Игорь, не в обиду будь сказано. Все куда как необычнее… А вот это у вас хорошо, – без связи с предыдущим сказал Лобанов, обводя рукой и стол, и все окружающее. – Любые потребности удовлетворяются незамедлительно. В общем, если вы располагаете временем, я позволю себе занять ваше внимание… Итак… Да, кстати, вы с историей более или менее знакомы? Историей XX века, в частности, второй его половины?

– Знаком, конечно. В университете изучал. Экзамен сдавал. Как сейчас помню: «XX век – эпоха великих революционных преобразований…»

– Ну? И что получили? – искренне заинтересовался Лобанов.

– Одиннадцать…

– По 12-бальной? Пойдет. Тогда вы почти все поймете.

– Так вы что, – изумился Игорь, – из XX века сюда? Но как же…

– Вот об этом я и собираюсь поведать. Только, если можно, одно условие. В интересах стройности изложения – все вопросы потом. Если даже что-то сразу и не уловите. А я, в свою очередь, постараюсь говорить как можно доступнее…

… Жил я, если это для вас существенно, в СССР, в одном из городов юга России. Жил, как любой нормальный человек моего возраста, образования и круга. То есть пользовался определенными жизненными благами, имел среднюю зарплату, среднего качества квартиру, довольно приличное положение в обществе. Как говорится – грех жаловаться. Но! Было во мне нечто такое, что не давало мне жить спокойно. Мне все время мучительно хотелось большего! Не то, чтобы чего-то конкретного – зарплату там повыше, должность престижнее, жилплощадь попросторнее… Нет. Это было бы слишком просто и была бы, если хотите, цель, к которой можно стремиться. А меня угнетало, злило, изматывало чувство иного плана. Что возможна совсем иная жизнь, иная качественно, совсем по другим стандартам, жизнь, которая доступна многим, но для меня недостижимая в принципе. Скажем, не мог я уже стать дипломатом или известным писателем, не мог проводить отпуска на Гаваях, иметь дачу на Рижском взморье, ездить на машине той марки, что мне нравилась, одеваться так, как хотелось бы, собрать по своему вкусу библиотеку в десять тысяч томов… Вам это сложно представить, но поверьте на слово – это действительно очень мучительное чувство. «Зубная боль в сердце», как говорил Гейне. И самое главное – я очень остро ощущал, как стремительно проходит моя единственная и такая короткая жизнь, лет 70 максимум, да и от той оставалась едва половина. И то, что не сбылось, уже не сбудется никогда. Причем обратите внимание и на такой существенный штрих – я прекрасно понимал необоснованность и бессмысленность моих претензий, никому не завидовал, не собирался предпринимать никаких противозаконных действий для повышения своего благосостояния. Можно сказать, что я был бескорыстный мечтатель-пессимист. Ибо выхода из своего положения не видел… И вдруг все изменилось. В Сочи все случилось, на отдыхе. Там особенно мои комплексы разыгрались. Нет, на самом деле – вокруг такая масса людей, прожигающих жизнь не хуже, чем «бояр рюсс» в этом вот самом Париже в том еще веке, а я на 24 дня отпуска имею двести рублей, из которых еще и на обратный билет надо вычесть, и на прочие обязательные расходы, и что в итоге? С дамой в кафе пойти, и то копейки считать надо. Если ей сегодня две порции мороженого взять, то уже на завтрашний концерт в варьете не хватит… Вы бы знали, как это унижает. И тут подворачивается мне компания, соседи по этажу. Трое их, а четвертого, чтобы сыграть в преферанс по всем правилам, не хватает. Приглашают меня, я иду. А они, эти ребята, не то цветами торговцы, не то мандаринами. При деньгах. И я с невероятной яркостью представляю, что если повезет, то недельку я еще поживу как человек. Ну, если нет, то домой добираться автостопом… Ладно, подробности вам неинтересны, раз в этой игре не разбираетесь, скажу только, что уже под утро мне приходит комбинация… Вероятность ее – одна на много-много миллиардов. Ни одни известный мне игрок в натуре ее не видел ни разу. И по условиям игры приносит она мгновенный и абсолютный выигрыш. Стали они рассчитываться, и я с удивлением и запоздалым стеснением в груди узнаю, что ставки у них – рубль вист, а не копейка, как я привык… Короче, получил я ровно в сто раз больше, чем мог вообразить. Сумма моих заработков за пять лет, если не больше… Да, добавлю, что с организатором игры инфаркт приключился. Не от жадности, а просто от изумления. Он таких вариантов тоже не видел за все тридцать лет творческой жизни…

Вот с тex пор и пошло. Словно у фортуны шлюзы прорвало. Если только существовала хоть малейшая возможность получить откуда-нибудь деньги или иные материальные блага – она осуществлялась. Без малейших усилии с моей стороны. Выигрыши в спортлото, спринт, тотализатор – это все названия маловероятных способов зарабатывать деньги – шли ко мне косяком. А так же премии за что угодно, гонорары, отчисления от прибылей. Одним словом, скоро у меня появилась и машина, и многое другое. На Гаваи отдыхать, правда, не ездил, по на выходные в Москву или Ленинград – практиковал, да. В театр например, пли просто прогуляться по Невском, по улице Горького, в «Арагви» очередную удачу отметить, антикваров и букинистов посетить… Не скрою, все это мне очень нравилось. Только не подумайте, что я в какого-нибудь Шейлока превратился, или наоборот, в загулы пустился. Нет, меру я во всем знал, просто жить стало легче в гармонии со своими запросами. И катилось такое легко и весело… Пока я в очередной раз не оказался в Москве. Как я уже отмечал, долгая полоса везения меня не насторожила. С одной стороны, все эти события были достаточно разнесены по времени, а с другой – играл роль некий психологический феномен. Подсознательно все удачи я относил на счет своих личных заслуг и качеств. Это очень легко – поверить, какой ты умный, везучий и талантливый. Но вот тот эпизод, к которому я подхожу, намекнул, что кое-что происходит и помимо моих способностей…

Стоял я в очереди на выставку картин из коллекции Арманда Хаммера в Пушкинском музее. Были в наше время и такие очереди. Даже и на морозе, и в метель, как в тот раз именно. Холодно, снег летит, продвигаемся медленно. Я уж подумывал, а не уйти ли? Стоит из-за двух десятков известных по репродукциям картин ноги отмораживать? И все же не уходил. Потом уже я долго думал – а если бы ушел, как бы все повернулось? Стою, замерзаю, и вдруг вижу, как сквозь завесу летящего снега идет по Волхонке женщина. Высокая, стройная, красивая, в белой дубленке, белых сапожках, и темные волосы по плечам… Мы с ней учились вместе в институте, дружили, можно сказать. Потом расстались. Знаете, как бывает? Один не то сказал, другая не так поняла, потом наоборот… Одним словом – «была без радостей любовь, разлука будет без печали»… Лермонтов, если слышали. Окликнул я ее, подошел. Часа три потом ходили по музею, картины смотрели, скульптуры всякие, о Коро и Мане рассуждали, а больше на общие темы разговаривали. Удивительно, но на этот раз, после стольких лет разлуки, понимали друг друга гораздо лучше. Настолько, что оба сразу догадались, как ошиблись тогда, в прошлом… И так у нас с ней потом все хорошо получилось, даже слишком. Она к этому времени успела сходить замуж и вернуться, оставив за собой более чем приличную квартиру возле Сретенских ворот. Но проблема была в том, что она-то – свободная женщина, а я – отнюдь… Тем не менее летом я достал жене путевку в круиз по Черному и прилегающим морим, а сам снова в Москву… Дача еще у моей подруги оказалась. На Истре, возле Нового Иерусалима. Сказочные места. И вот тогда мне, в безвыходном моем положении, мучительном для каждого честного человека, пришла в голову мысль – как хорошо и просто было бы, окажись я тоже неженатым. Например, чтоб жена меня бросила, сбежала с капитаном или барменом… Исчезли бы все нравственные терзания и осуществились мечты. Включая возможность стать москвичом, чего я тоже давно хотел, но не видел перспектив. Я тогдашние свои мысли очень хорошо запомнил, тем более, что они меня больше не оставляли. Но ведь мысли у каждого могут быть, за них же мы не отвечаем… Важно только, чтоб дурные мысли не превращались. в дурные поступки. Не помните, кто сказал? Не то Цицерон, не то Марк Аврелий. Так вот нет! Не правы эти древние! Оказывается, и за мысли тоже отвечает человек. Да если б только сам… Но это ничего не меняет. Вернулся я домой, не представляя, как буду выкручиваться из этой коллизии, а на следующий день, утром, часов в пять – телеграмма… Стоял в полутемной прихожей и в десятый раз перечитывал, никак не понимая смысла слов на бланке с круглой печатью и казенной припиской – «Факт смерти заверяется».

…Потом, конечно, узнал и подробности. Нет, не беспокойтесь, я в порядке. Привык. Это же давно было. Но вы правы, именно так я сразу и подумал – это из-за меня. Хотел свободы – пожалуйста, получай! В самом абсолютном выражении. Я тогда чуть с ума не сошел. Ни о чем больше думать не мог. И верить не хотел, а куда денешься? Уж очень все четко сошлось. Тогда я и про все предыдущие случаи вспомнил, все перебрал. Никаких сомнений. Каждый случай моего «везения» обязательно сопровождался неприятностями для кого-то другого. Вот когда я на бегах три тысячи выиграл, один шапочный знакомый ровно столько и проиграл. Казенных денег. И сел разумеется. На пять лет, по-моему. И что показательно – все происходило по нарастающей. Крупнее удача – тяжелее последствия. Но чтоб со смертельным исходом… Однако человек так устроен, что категорически не хочет верить в худшее. И я – перестрадал, перемучился, но постепенно стал отходить. Убедил себя, что все ерунда. Несчастный случай, не более. А я материалист, мистику не признавал, мне нетрудно было поверить, что всему виной – стечение обстоятельств. Редкое? А кто их считал? На Земле каждый день столько всего происходит, что нетрудно любые случаи объединить в любые пары, ну и что?

Восстановив таким образом душевное равновесие, свыкнувшись, отгоревав положенное время, я таки перебрался в Москву. Своей подруге, разумеется, ничего такого не сказал. Да и зачем?

…Квартиры мы поменяли на одну, совсем уже великолепную, работу мне подыскали и престижную, и по душе, и жили хорошо, можно сказать – со вкусом. Интересное общество, возвышенные увлечения, умные беседы… И хоть сосало иногда этак неприятно под сердцем, но ничего. Жена моя новая оказалась женщиной энергичной, с обширными связями, и если какие желания и возникали, то решались на ее уровне и ее усилиями, а я принципиально не хотел ничего хотеть. Чтоб, значит, грех на душу не брать. Непереносимо жить, даже только предполагая, что твои капризы – это чья-то беда и смерть. Вы поймите весь ужас моего положения – я ведь никак этим не мог управлять. Если б мог – тогда, конечно, виноват. «Вяжите меня, православные…» Оно бы и полегчало…

Но, как известно, нельзя не думать о белой обезьяне. Так и получилось. Не помню, по какому именно поводу, но захотелось мне за границу. И не туристом, а так, чтоб пожить годик-другой в экзотических краях. Другие ведь то и дело ездят, изучают мир на казенный счет, расширяют кругозор. Когда впервые поймал себя на этом – испугался. А в то же время с некоторым даже нездоровым любопытством стал ждать – что из этого выйдет? Неужели я действительно феномен, или же просто неврастеник? Ждал-ждал и, представьте, дождался… Поехал-таки за границу. Экстренно. В составе группы специалистов для оказания помощи пострадавшим от землетрясения. В Южную Америку, в самую, что называется, экзотику. И хоть мой профиль там не требовался, меня все же включили. Переводчиком. Языки я действительно знаю, но вот кто об этом вспомнил так ко времени? Прилетел я туда… Страшное дело… Столицу разрушило на девяносто процентов, тысячи жертв… Не дай бог вам такого видеть… И представьте вдобавок мое состояние. Теперь-то я уже точно все знал. Да еще обратите внимание, какая подлость. Мало того, что с каждым разом последствия все ужаснее, так и для меня лично польза-то с каждым разом все сомнительнее получалась… Одно дело – представителем, скажем, «Интуриста» в республику Фиджи, а тут… Я ведь кроме трупов, развалин, москитов, сельвы и малярийных болот и не увидел ничего…

Выхода не было. Если процесс идет по такой экспоненте, то чем все кончится? Мировой войной? Всемирным потопом? Или чем похуже? Вот и жил я, ощущая себя взведенной гранатой в переполненном троллейбусе. А если учесть мои потенциальные возможности, так и не гранатой даже, а мегатонной бомбой. В конне концов я понял, что жить больше не хочу. И даже не имею права. Самоубийство? Это был бы выход. И для меня, и для всего человечества. Сил у меня на такое радикальное решение хватило бы. Созрел. А останавливало одно. Предположение, что такая попытка может привести к глобальной катастрофе. Скажете – слишком самонадеянно? Пожалуй. Ну а вдруг? Если хоть один шанс из тысячи? В общем, я дошел до точки. Решил, что в самом благоприятном случае все закончится смирительной рубашкой и отдельной палатой с поролоновой обивкой на стенах. И сорвался. Вскочил с койки, заорал: «К чертовой матери такую жизнь, провались она! На край света, к черту на рога, куда Макар телят не гонял, лишь бы все кончилось!» Грохнул с размаху кулаком в стенку – и оказался здесь! Нечувствительно и мгновенно. Только что вокруг были зеленые пластиковые стены, за окном пальмы и дождь – и сразу это! А я стою и смотрю на сбитую в кровь руку… На неделю я успокоился. Хотя и удивился, сам понимаешь, но хоть поверил, что не сумасшедший и не виноват ни в чем. Тут, видно, такие силы или законы природы действуют… Потом заскучал, общества захотелось. И вот – появился ты. Знать бы, так почетче желание сформулировал, чтоб вместо тебя девушка симпатичная прилетела… – Лобанов впервые за весь свой долгий рассказ улыбнулся. – А если всерьез – так что ты, многознающий потомок, обо всей этой бредятине думаешь? Выскажись прямо и честно.

…А Игорь молчал, потому что действительно не знал, что тут можно ответить. И верить не хотелось, и не верить было нельзя. Ощущалась за словами Лобанова истина, неумолимая и страшноватая.

– Все, что ты рассказал, очень интересно… – выигрывая время, произнес Игорь и вдруг предложил: – Давай-ка пойдем в рубку, прокрутим твою историю на большом анализаторе и посмотрим, что получится. Я ее на всякий случай записал, но привычке…

…Минут десять в недрах анализатора происходили таинственные интеллектуальные процессы, потом на экране возникла надпись: «Информация внутренне непротиворечива. Для выводов не хватает данных. Уточните следующие параметры…»

Лобанову пришлось, напрягая память, диктовать машине даты, цифры, географические координаты, имена и фамилии, такие, вроде бы, никчемные подробности, как золотое содержание рубля и его валютный курс, название и маршрут круизного лайнера, расклад политических сил в республике, где работал Юрий, и еще многое, совсем уже не имеющее отношения к Лобанову и его истории.

Ответа на этот раз пришлось ждать еще дольше. Новая надпись, гласила: «Данных недостаточно. Необходимо связаться с Главным информаторием и Анализатором института альтернативной истории. Прошу санкции».

Ростокин представил, какого расхода энергии потребует такая связь по гиперканалам и что с ним сделает шеф, когда узнает, кто и зачем пустил на ветер все лимиты редакции на год, а то и больше, вперед. Но отступать было некуда, и Игорь, внутренне махнув на все рукой, ввел в компьютер свой личный индекс и номер счета редакции. Пожалуй, не стоит сейчас в подробностях вспоминать, как заявка Ростокина чуть не поставила Землю и прилегающие области Системы на грань энергетического кризиса и паралича глобальной компьютерной сети из-за того, что вся интеллектуальная мощь планеты была брошена Генеральным координатором на решение такой, казалось бы, частной задачи. Достаточно сказать, что шуму было много, и выводы тогда были сделаны кардинальные.

Все это было позже. А пока прошли долгие часы до тех пор, когда вновь ожил экран анализатора Игорь начал считывать с него длинные колонки цифр, сложнейших формул и едва понятных терминов высшей логики и хроноквантовой физики. Смысл же был достаточно прост, хотя и удивителен.

Выходило так, что Лобанов по ряду недостаточно постижимых причин стал у себя, в своем времени, центром взаимодействия причинно-следственных полей с противоположными знаками. И любое напряжение его индивидуального психополя это взаимодействие нарушало. События маловероятные и даже почти невероятные стали происходить не по статистическим законам, а по совсем другим, гораздо более сложным правилам. Иногда – действительно совпадая с его наиболее яркими желаниями.

– Но в целом те моменты, которые ты посчитал главными в своей жизни и даже в судьбах человечества, – не более чем… – Ростокин замялся, подбирая сравнение, – чем вибрация почвы у подножия готового к извержению вулкана. В принципе все, что происходило, тем или иным образом отражалось на всем мироздании в целом. И, самое главное… Твое исчезновение из своего времени вызвало лавинообразный процесс декомпенсации. Будто из атомного реактора удалили графитовые замедлители. Машина пошла вразнос…

И если тебя не вернуть обратно, очень похоже на то, что может произойти деформация закона причинности и полное разрушение главной исторической последовательности…

Игорь посмотрел на Лобанова в упор и поразился. Тот совсем не выглядел пораженным или хотя бы удивленным. Скорее, наоборот.

– Вот тебе и роль личности в истории…– Юрий тряхнул головой и усмехнулся.– И что же из всего этого следует?

– Рекомендации однозначные. Пока процесс не стал необратимым, тебе необходимо вернуться строго в точку и момент перехода…

– Видишь, Игорь,– назидательно сказал Лобанов. – А ты сомневался. Я хоть, по вашим меркам, почти что питекантроп, а суть раньше вашего постиг. И без всяких анализаторов. Не зря о конце света думал. Так выходит, только наукообразия у тебя больше. А вообще, что в лоб, что по лбу. Представляешь, что было бы, решись я застрелиться сдуру?.. А теперь, значит, обратно? Я не против, только как? Ты это понял?

– А мне понимать не нужно… Компьютеры все рассчитали… Знаешь такую игрушку – шарик на упругой нити? Так вот, ты как раз такой шарик. Долетел до нас, нить натянулась, а сам ты застрял в крайней точке. Тебя нужно слегка подтолкнуть, и ты тут же улетишь обратно…

– А они не уточняют, насколько это вероятно?

– Процентов около семидесяти пяти. Техника пространственно-временных переходов у нас отработана. Только в прошлое не умели попадать, законы природы не велят.

– А теперь что же, научились? Машину времени с моей помощью изобрели? Глядишь, и в учебники попаду…– не то шутя, не то всерьез сказал Лобанов, – Только меня тревожат эти самые двадцать пять. Их же по-разному .можно рассматривать. Одно дело – если ничего не выйдет и я здесь останусь, совсем другое если затеряюсь в безднах. Согласен?

Игорь был согласен, но ответа не знал. Компьютер, кажется, тоже.

– Понятно. Хотя и не дюже приятно. Ладно. Допустим, вернусь я нормально. А дальше? Что со мной будет там? То же самое начнется, или как?

– Скорее всего после такого макровоздействия причинно-следственные связи сместятся, и ты станешь, как все… – не совсем уверенно ответил Ростокин.

– Эх, специалисты… Даже такой ерунды просчитать не можете,– Лобанов теперь уже откровенно иронизировал.– А еще говорите – прогресс… Ладно. Когда ни помирать, все равно день терять… Поехали, что ли?

– Сейчас. Ты сядешь в это кресло, компьютер подберет импульс психополя, совместит канал – и все. Только вот этот датчик пристегнем…

Лобанов успел еще раз, как-то бесшабашно-весело улыбнуться, вскинул к плечу сжатую в кулак правую руку – и исчез. Кресло опустело, на пол упали сорванные контакты, а на экране появилась надпись: «Переход осуществлен успешно, компенсация полная. Побочный эффектов не отмечено».

Игорь, чувствуя себя обессиленным настолько, будто он сам только что невероятным усилием воли перебросил Лобанова через пространство и время, опустился в соседнее кресло. Хорошо, что все зафиксировано в памяти автоматов, подумал он. На слово ему бы никто не поверил. Еще неизвестно, чем все это для него кончится. Сочтут, что превысил полномочия, нарушил какие-нибудь неведомые инструкции с двумя, тремя и более нулями. И применят меры воспитательного характера вплоть до исключительных… Впрочем, за что? Он лишь выполнял указания компьютеров, вот пусть они и отвечают, это их проблема.

И все же, насколько ему, Игорю, проще, чем Лобанову, подумал он с облегчением. Тот сейчас снова у себя, на своей беспокойной и неустроенной Земле прошлого, и ему не на кого переложить свои проблемы и заботы. Все нужно решать самому и самому за все отвечать полной мерой. Пускай даже только перед самим собой. И не только за дела, а, оказывается, и за мысли тоже…

Если верить, что именно от тебя зависят судьбы мира…

© рассказ отцифрован с книги «Румбы фантастики» (Новосибирское кн. изд-во, 1988. С. 329-343)

Примечания

1

Старинная французская пословица

Content

Звягинцев Василий Хотеть - значит мочь

Василий Звягинцев ХОТЕТЬ - ЗНАЧИТ МОЧЬ

Примечания