Станислав Гагарин

Ловушка для «Осьминога»

Часть первая

АТАКА «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Труп водителя мешал убийце вести машину.

Перехватив штурвал правой рукой, не отрывая глаз от мчавшейся навстречу дороги, он потянулся через обмякшее тело, нашел ручку и распахнул дверцу машины. Затем энергично сдвинул мертвеца к краю сиденья. На мгновение убийца отвлекся от штурвала, и машину стало заносить в сторону. Он судорожно вздохнул, выправил движение и резким толчком бедра выбросил труп.

Убийца захлопнул дверцу, положил левую руку на штурвал, прибавил газу и рассмеялся. Нагруженный железобетонными панелями трайлер вздрогнул, прибавил скорость и, подвывая мощным двигателем, устремился вперед.

В свете фар мелькнул щит с надписью: «Клюквенное. 8 км».

«Только бы прорваться! – подумал убийца. – И еще двести-триста метров от шлагбаума на той стороне. По времени я успеваю. Меня уже ждут… Ждут!» И убийца запел нечто торжествующее, без слов. Но несмотря на это победное завывание он весь был словно стальная пружина, готовая распрямиться в любую секунду.

До пограничного контрольно-пропускного пункта оставалось пять километров.

II

Он был веселым и жизнерадостным парнем, Володя Рыбин, водитель из совхоза «Синегорье». Год тому назад Володя вернулся со службы в родную Ленинградскую область из далекого Ашхабада, где два года возил на «уазике» командира полка, и с радостью сел на тяжелую машину, предложенную директором совхоза. Он и до армии водил мазовский самосвал и не любил «хлипкие» машины.

Спустя два месяца после возвращения домой Володя женился на Маше Томилиной, которая ждала его такие длинные два года. Неделю назад Владимир стал отцом… Девочку назвали Валентиной. Если бы случился сын, то имя ему дали бы Валентин – в честь Машиного деда, погибшего на заставе в июле сорок первого года неподалеку от Синегорья.

Вообще-то в глубине души Володя мечтал о сыне, но когда сегодня утром встретил Машу на крыльце родильного отделения Синегорской больницы и, осторожно приподняв кружевной край розового конверта, увидел крошечное личико дочки, то и думать забыл, что хотел сына. Бережно принял молодой отец маленькую Валюшку на руки, и такое щемяще-сладкое чувство охватило его душу, что даже слезы навернулись на глаза.

Володя отказался сесть в «жигуленок» своего закадычного еще холостого дружка Васи Шкаева, плавающего токарем на теплоходе «Вишера» Балтийского пароходства, отправил с ним Машу и тещу, а сам с дочкой на руках пошел пешком. Так и принес ее домой.

А дома Рыбина ждал заместитель директора совхоза Глушкин. Игорь Борисович ведал в Синегорье строительством, перебрался сюда с крупной стройки в Ленинграде, семью привез, осесть в деревне решил крепко и дела развернул широко. Он вежливо извинился перед Володей и Машей, сказал, что понимает ситуацию, но на строительстве школы простаивает студенческий отряд – нет панелей. Два других шофера выбыли из строя – один хоронит отца, второй попался «гаишникам» по хмельному делу.

– Говорит, что лишь пива кружку хлопнул, – пожал плечами Игорь Борисович, – а там кто его знает. Раппопорт не дурак, против его прибора что скажешь? Отобрали у Сазоненко права. На тебя одна надежда, Владимир. Выручай!

По Глушкину выходило, что если Рыбин рванет сейчас на станцию Канельярви, где находится завод железобетонных изделий, и возьмет там панели, то к концу рабочего дня будет дома.

– Конечно, поезжай, Вова, – оказала Маша. – Школу ведь строят… Там и нашей Валюшке учиться.

– Главное, чтобы до гостей успел, – подала голос Татьяна Михайловна, Володина мать.

– За мной шампанское, Владимир, – улыбнулся Глушкин, благодарно взглянув на молодую мать и ее свекровь.

– У нас Вова совсем непьющий, – строго сказала Маша. – Он даже пиво не потребляет. Вы к нам так приходите, мы вас сами шампанским угостим.

С тем Володя и уехал. Только вот на заводе ЖБИ проторчал чуть ли не до конца рабочего дня, оформляя всевозможные документы. Лишь в шестом часу вечера стали грузить его машину. Пришлось пообещать крановщику пузырек, иначе тот грозился: до шести я тебя, дескать, не загружу, а ровно в восемнадцать ноль-ноль скажу производству «чао». За пузырек крановщик справился еще за пятнадцать минут до этого самого «чао».

В начале седьмого Рыбин вывел машину за ворота завода.

Груженый трайлер шел спокойно и уверенно. Дорога была хорошая, и Володя надеялся, что в восемь вечера он сядет за праздничный стол Но тут пошел дождь, дорога стала скользкой, и пришлось сбросить скорость. Потом двадцать минут стоял у железнодорожного переезда, десять – у моста через Мууксу, дважды плелся в хвосте длинного ряда машин – усилилось движение – ведь была пятница, владельцы автомобилей кто куда спешили на выходные дни.

Наконец Володя вывел машину к развилке, от которой шла параллельная основному шоссе дорога. Она тоже вела к границе и проходила через центральную усадьбу совхоза. По этой дороге ходили только местные автомобили и туристические автобусы, ехать по ней было одно удовольствие – встречного движения почти никакого.

«Вот я и дома», – с облегчением подумал Володя, вспомнил личико дочки и растроганно улыбнулся. Нога его, лежавшая на педали газа, подалась вперед. И тут Володя увидел его. Человек этот будто ниоткуда возник на обочине. Еще мгновение тому назад никого не было на дороге – и вдруг: стоит рослый парень в зеленой униформе бойца студенческого строительного отряда и спокойно так, уверенно поднимает над головой руку. Володя сбросил газ и с готовностью, с удовольствием стал тормозить разогнавшийся было трайлер.

Рыбин любил ребят из студенческих отрядов. Работали они так, как теперь на селе работают разве что одни шабашники – от зари до зари. И получалось у них не только слаженно и качественно, но еще и с шутками-прибаутками. А вечером песни, мудреные разговоры у костра. Володя и сам в институт собирался, но только так получилось, что отец его, Феофан Рыбин, погиб на рыбном промысле в Северном море, и пришлось ему помогать матери растить двух сестренок. Потом служба в армии, а теперь вот дочка родилась. Но уж когда наладится житуха, он, конечно, поступит в автодорожный, на заочное, разумеется, потому как семья…

– Залезай, кореш! – крикнул Володя, остановив трайлер так, что дверца кабины оказалась напротив студента. – Садись, скоро дома будем…

Студент проворно забрался в кабину, поздоровался, поблагодарил и умолк, глядя прямо перед собой.

Володю так переполняла большая и светлая радость, что он не заметил некоторой напряженности своего попутчика.

– В Синегорье, значит? – спросил он.

Студент кивнул.

– Из нашего стройотряда? – не унимался Рыбин, сбоку разглядывая парня. Впрочем, не парень, это был, скорее, молодой мужчина, лет тридцати, чернобородый. Такого Володя в Синегорье не видел.

– Нет, – ответил бородач. – Я комиссар из районного штаба.

– Сами-то из студентов? – спросил Володя.

– Аспирант, – ответил попутчик. – Вот еду посмотреть, как они там у вас строят.

– А что?! – воскликнул Рыбин. – Вкалывают дай Бог каждому… Хорошая школа выходит. Я как раз панели для них везу

Хотел Володя сказать, что через семь лет его Валюшка, которую он сегодня утром впервые держал на руках, пойдет учиться в эту школу, только не успел.

Человек, которого он подобрал на дороге, сунул руку в карман форменной куртки, где лежал пистолет.

– А это что у вас? – кивнул он в сторону окошка со стороны водителя

– Это… – Володя слегка повернул голову в сторону проносившихся слева строений молочной фермы, хотел ответить, но ответить ему не дали. «Аспирант», незаметно доставший пистолет, сунул его за Володину спину и дважды выстрелил под лопатку.

III

На пограничном контрольно-пропускном пункте Клюквенное в этот вечер дежурили двое пограничников: ефрейтор Саша Ефлеев и недавно прибывший из учебного отряда рядовой Сережа Лучкин.

Лучкнн первым услышал пока еще далекий рев трайлера, идущего на предельной скорости.

– Кто-то к нам в гости движет, – сказал он ефрейтору, который был в их наряде старшим.

– По времени не автобус, – отозвался Ефлеев, прислушиваясь. – Да и звук не тот… – Он почувствовал непонятную тревогу, глянул на закрытый шлагбаум и на всякий случай спросил: – Красный у нас горит?

– Горит, товарищ ефрейтор! – весело выкрикнул Лучкин.

«Чего он веселится? – хмуро подумал ефрейтор. – Не ко времени будто бы…»

Ефлеев уже повидал кое-что на границе, был опытным солдатом и приобрел главное качество настоящего охранителя границы – он желал на границе тишины и спокойствия и делал все, чтобы эти два состояния сохранялись здесь как можно дольше. А Сережа Лучкин и в самом деле был в некоем приподнятом настроении. Он понятия не имел, откуда и почему оно появилось, молодой парень словно чувствовал приближение события и радовался ему, инстинктивно, подсознательно готовясь испытать себя в настоящем деле.

В километре от поста дорога поворачивала, и машину пока не было видно. Но вот внезапно выметнулся ее громоздкий корпус и стал быстро приближаться.

– Не нравится мне это, – вполголоса проговорил спокойно Ефлеев и тут же принял решение. – Лучкин! – крикнул он вовсе другим тоном. – Смотри в оба! Звоню прапорщику!

Основной наряд с досмотровой группой находился у самой границы. Командовал им сегодня прапорщик Леонид Бычков, дослуживающий последний год сверхсрочного пятилетия.

Машина была метрах в шестистах от КПП, когда Ефлеев прокричал в трубку:

– На пост движется трайлер с панелями! Скорость – восемьдесят в час… Не тормозит, товарищ прапорщик! Думаю, идет на прорыв…

Бычков о чем-то спросил, но его голос в телефонной трубке заглушил треск сокрушаемого трайлером шлагбаума.

– Прорвался, товарищ прапорщик! – крикнул Ефлеев. – Уходит к вам! Да-да! Все понял.

Он быстро повесил трубку, выглянул из будки и увидел, как выбежавший на полотно дороги Лучкин приложил к плечу укороченный автомат Калашникова.

– Отставить! – крикнул ефрейтор. – Не стрелять! Его там встретят.

IV

Но убийцу Володи Рыбина ждали неподалеку от границы не только на нашей стороне. Около семнадцати часов по местному времени через финский поселок Фуруельм прошла, направляясь к советской границе, легковая автомашина марки «вольво» серебристого цвета. Миновав стоящий на окраине двухэтажный домик-коттедж, в котором жил егерь Пекко Виртанен со своим многочисленным семейством, водитель «вольво» проехал еще метров пятьсот и повернул налево. Здесь основное шоссе Стокгольм – Хельсинки – Ленинград пересекала рокадная дорога, идущая вдоль границы. В двухстах метрах от развилки автомобиль развернулся и встал. Водитель выключил двигатель.

– Вы думаете, мы отсюда что-нибудь услышим, Стив? – спросил у водителя человек, сидевший с ним рядом.

– Конечно, – ответил Стив, кряжистый, плотный блондин с приплюснутым «боксерским» носом, который достался ему от природы. Впрочем, хозяин «боксерского» носа довольно неплохо, по житейской необходимости, владел приемами кулачного боя. – Во-первых, до границы всего полтора километра. Там поднимется такой шум, что мы его, разумеется, услышим. Во-вторых, у нас включен радиотелефон. Мой человек возле заставы подаст условный сигнал.

– Боюсь, что этот шум, Стив, услышат в Хельсинки и Вашингтоне, – проворчал пассажир с заднего сиденья. – Финны не хотят осложнений с русскими, начнут копать, сделают представление нашему посольству, не остановятся и перед тем, чтобы объявить кое-кого персоной нон грата. Могут потянуть ниточку к своим соседям. Те тоже захотят соблюсти невинность. А отдуваться нам с вами, Стив. И вы, Майкл, можете загреметь со своим дипломатическим иммунитетом.

– Мне к этому не привыкать, – усмехнулся тот, кто сидел рядом с водителем. – Только я надеюсь, что наш друг Рутти Лаймесон, как бывший абориген, продумал детали и проведет операцию так, что, по выражению русских, комар носа не подточит.

Поговорку Майкл произнес на русском языке, но все трое знали русский вполне достаточно, чтобы оценить ее соответствие нынешнему моменту.

Стив фыркнул. Это вовсе не означало, что он смеется. Майкл знал особенности характера водителя и, живо повернувшись к нему, спросил:

– Вы чем-то недовольны, Рутти?

– Да, недоволен! – резко ответил Стив. – Сколько раз можно говорить о том, чтобы вы не называли меня этим именем? Рутти Лаймесона больше нет… Не существует! Есть Стив… Я Стив Фергюссон, черт вас побери…

– Перестаньте ссориться, – усталым тоном произнес сидевший сзади джентльмен. – Вы, право, как дети… Майкл, объявляю вам замечание за легкомысленное поведение. А вы, Стив, поберегите вашу вспыльчивость для истинно ратных дел. Я понимаю, что в ваших жилах течет кровь викингов, наверняка среди предков были и воины-берсерки. не знающие в бою инстинкта самосохранения, но сейчас нам этот инстинкт крайне необходим. Когда контрольный срок?

– До полуночи, – ответил Майкл. – По московскому времени…

– Тем более не стоит ссориться. Ведь нам, возможно, сидеть втроем в этой железной коробке несколько часов… Вы уверены в этом человеке, Стив?

– Смел, решителен, по-своему умен. Мосты сжег уже давно. Начисто лишен каких-либо эмоций, разве что патологически ненавидит Советы и русских. Его отца, возглавлявшего отряд «верных братьев», расстреляли как военного преступника за месяц до его рождения.

– Не принес бы он на хвосте чего-либо уголовного. Трудно будет тогда доказывать политический характер акции, ссылаться на права человека, хельсинский Заключительный акт.

– Согласно инструкциям, которые он получил, мистер Сандерс, – официальным тоном принялся докладывать Майкл на английском языке, характерно выговаривая букву «р», – согласно инструкциям наш Лангуст должен угнать тяжелую автомашину, пройти на ней через пограничные посты русских, на большой скорости сбить шлагбаум и выскочить на эту сторону. Затем он бросает машину, добирается до перекрестка, где ждем его мы, случайно оказавшиеся на дороге. Отвозим в убежище, оттуда Стив переправляет Лангуста через кордон. Впрочем, я ведь представил вам, мистер Сандерс, письменную разработку операции.

– Услышать о ней из уст подчиненного еще раз всегда полезно, Майкл. Ну что ж, полагаюсь на вас, мальчики. Только бы этот ваш Лангуст проскочил сюда с чистыми клешнями.

Ни мистер Сандерс, ни его сорокалетние мальчики не знали, что весь день Лангуст не сумел войти в подходящую ситуацию, которая могла бы закончиться угоном тяжелой автомашины, и принял свое решение – убить водителя, чтобы завладеть машиной.

V

День и не думал как будто бы кончаться. Солнце все еще стояло над городом, заливая лучами полноводную Неву, степенно катящую воды к Финскому заливу, и празднично раззолотив устремленные в небо шпили Петропавловской крепости и Адмиралтейства. А было уже восемь часов вечера…

Генерал Третьяков не любил сверхурочных совещаний, он полагал, что надо укладываться в рабочее время, если, конечно, не произошло ничего экстраординарного. Лев Михайлович был за плановые методы работы в контрразведке, хотя и считался великим мастером импровизации, проявившим склонность к парадоксальным приемам еще в молодые годы, когда начинал службу во фронтовом «Смерше». И в этот последний день недели генерал надеялся закончить совещание до конца официального срока дневной службы, начав его в семнадцать ноль-ноль. Обычно часа хватало на обсуждение даже самых сложных вопросов. Но в этот раз не получилось… Лев Михайлович отпустил сотрудников только в половине восьмого.

Майор Колмаков позвонил жене, что будет дома в девять. Выйдя из здания управления на Литейный проспект, он прошел переулком, свернул направо и по улице Фурманова, бывшей Гагаринской, спустился к реке – ему хотелось пройтись по Невской набережной и осмыслить услышанное им сегодня.

– Активность новой резидентуры, обосновавшейся в городе Ухгуилласуне, не просто подозрительна, – сказал генерал Третьяков, – она предвещает развертывание серьезной операции, или даже серии операций, направленных против наших интересов. Более того, мне представляется вполне возможным, что именно этому разведывательному подразделению подчинены старые резидентуры, которые выявлены нами в Скандинавии за последние годы. Заокеанских политиков серьезно беспокоят относительно миролюбивые тенденции правительств стран Северной Европы, движение за объявление этой зоны безъядерной. Они исходят из принципа, что «дурной» пример заразителен. Из четырех скандинавских стран только две пристегнуты к военной и политической колеснице Северо-Атлантического Союза. Швеция соблюдает традиционный нейтралитет, с Финляндией у нас ровные добрососедские отношения, как это и предусмотрено Договором сорок восьмого года о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. И вот нарушить это, относительное, конечно, равновесие охотников великое множество. И далеко не последняя роль в этом сомнительном деле принадлежит тайным службам стран НАТО. Наше с вами положение, товарищи, весьма сложное. Наши действия по предотвращению задуманных противной стороной акций должны быть ювелирными, пронизанными не только оперативной выдумкой, но и чувством такта, ибо акции эти осуществляются не только на нашей территории, где мы можем со шпионами особо не церемониться, но и в сопредельных государствах. А там… Там, как вы понимаете, не все нас любят, да и вообще там – другое государство. Короче. Бдительность – как всегда высокая, а выдержка двойная… Теперь частности. Иван Васильевич, какова общая картина по контрольно-пропускным пунктам?

С места поднялся полковник Чернов, представляющий на совещаний пограничный округ. Он был высокий, моложавый, с головой, обрамленной мелко вьющимися светлыми волосами, за что среди сослуживцев именовался, за глаза, конечно, несколько обидным прозвищем.

– Сидите, сидите, Чернов, – махнул рукой генерал. Третьяков не любил докладов о деле по стойке «смирно» Он предпочитал и проводил совещания в более непринужденной обстановке: с минеральной водой на столе и вкусным крепким чаем – что кому из присутствующих нравится, – только вот курить в его кабинете не полагалось.

– По данным, которые поступают с наших КПП в морском порту, из аэропорта Пулково, а также из Кронборта, с железнодорожных постов и с постов на шоссейных дорогах, уровень контрабанды остался прежним, – стал докладывать Чернов. – Элементов какой-либо организованности по этой части мы не видим. В попытках провоза порнографических изданий тоже средние показатели. Зато резко увеличилось количество музыкальных журналов. В основном на английском языке, но есть и на немецком, на французском. Фотографии на их страницах бывают весьма вольные, но это не порнография и не антихудожественные вещи. Дублей, как правило, нет, везут комплекты за год, а то и за два. «Взял с собою в туристическую поездку, чтобы прочитать на досуге», – таков стандартный ответ.

– И вы их пропускаете? – спросил полковник Митрошенко.

– Конечно. Все по инструкции: музыка, культурный обмен… Делаем, как учили…

– Обратно? – коротко спросил Третьяков.

– Ни Боже мой… И у себя проверяли, и Москву запрашивали про тех, кто возвращается домой из столицы. Ни один музыкальный журнал от нас не уходит. Все остаются в нашей стране. Ответ стереотипен: прочитан, мол; и выброшен. Поди проверь.

– Понятно, – сказал Лев Михайлович. – Идеологическая диверсия – вот что такое эта самая музыка, – и спросил: – Еще?

– Участился завоз книги Хедрика Смита «Русские». Ею снабжен буквально каждый западный турист. Появилось новое карманное издание на тонкой бумаге, в мягкой обложке. В пиджак можно спрятать.

– Поукит-букс, – заметил Митрошенко. – Еще одно подтверждение того сообщения, Лев Михайлович.

– Недавно наши люди изъяли такую книгу у восемнадцатилетней Джулиет Сью Берковиц, прилетевшей через Хельсинки из Калифорнии, – продолжал Иван Васильевич. – Обычно мы отбираем и уничтожаем такого рода литературу. Но на этой книге стоял штамп библиотеки. В общем, взяла почитать в дорогу… Составили акт и объяснили мисс Берковиц, что книга изымается на время ее нахождения в Советском Союзе, что в Москве, перед отлетом из Шереметьева, книгу эту ей возвратят.

– Да, – сказал Лев Михайлович, – библиотечные, книги надо, конечно, беречь… А вот вам информация, товарищи, которую мы получили недавно. Во всех туристских фирмах, которые отправляют нам своих клиентов через Скандинавию, организована бесплатная раздача этой книги. Под видом справочного пособия.

Генерал Третьяков выдвинул ящик стола и вынул оттуда довольно пухлую книжку, но небольшого формата. На обложке был изображен Кремль, ниже множество человеческих лиц, видимо, олицетворяющих, по мнению издателей, понятие толпы.

– Кто читал эту книгу? – спросил Лев Михайлович. – Судя по вашему нерешительному молчанию – «все»… Ладно, все знаю: работа, текучка, газету некогда просмотреть, английский по анкете – «читаю и перевожу со словарем». Сообщаю: в нашей библиотеке есть перевод, для служебного пользования. Советую познакомиться с сочинением мистера Смита, который довольно долго представлял американскую прессу в Москве. Характерная особенность этой книги в том, что ее автор, говоря о культурной жизни столицы, много рассказывает о писателях, художниках, артистах, под разными предлогами уехавших за кордон, и про тех, кто не уехал. Но по Смиту получается, что оставшиеся образуют как бы внутреннюю оппозицию, эмиграцию, так сказать, духа. Он так ловко подтасовывает высказывания тех и других, что создается впечатление: между ними нет принципиальной разницы. Между тем не все экземпляры этой книжицы изымаются нашими славными парнями в зеленых фуражках!

– Лев Михайлович! – протестующе воскликнул полковник Чернов.

– Да-да. Наши московские коллеги сообщили, что «Русские» Хедрика Смита гуляют по городу. Да и у нас их обнаруживали. Чей это прокол?

– Дипломатическая почта, – подсказал кто-то из угла, занятого молодежью

– Не исключено, – согласился генерал. – Теперь о музыкальных журналах. Выяснилось, что они продаются рядом с туристскими фирмами и там, где формируются группы туристов для выезда к нам. Продаются по цене в десять раз ниже номинала! Разницу оплачивает пока неизвестный нам благодетель, но похоже, что за ним стоит новая шпионская фирма в Ухгуилласуне. Делайте выводы… А теперь главное. В Кронборгском отряде, на заставе номер один, случилось чрезвычайное происшествие. Товарищи пограничники провели, как и положено, собственное расследование, но теперь необходимо, в свете того, что я вам сейчас говорил, подключиться и нам. Слово Ивану Васильевичу.

«Застава номер один! – подумал майор Колмаков. – Наша застава… Что же там произошло?»

VI

– Будьте осторожны! – крикнул прапорщик Леонид Бычков в телефонную трубку. – Не лезьте под машину, Ефлеев! Не стрелять! Пусть катит Мы здесь его встретим! – И опуская трубку на рычаг, отдал новую команду: – Юрасов и Макарихин! Быстро расстелить на дороге ежа! Бегом! Сержант Федяй! Займите с Матросовым позиции по обе стороны дороги за шлагбаумом. Если после ежа машина не остановится и собьет шлагбаум, открывайте огонь. Я буду перед будкой.

Еж, пока еще безобидный, никому не угрожающий, мирный, лежал на обочине дороги метрах в двухстах от будки поста. Ефрейтор Андрей Макарихин и младший сержант Степан Юрасов бегом бросились к нему, выволокли на полотно дороги и быстро развернули.

Плотная резиновая полоса метровой ширины, утыканная острыми металлическими штырями, перепоясала шоссе от одной обочины до другой. Объехать полосу было невозможно. Прибежавшим назад пограничникам Бычков приказал занять запасные огневые точки, сам он остался стоять у крылечка постовой будки, открытый со всех сторон и в общем-то беззащитный против бешено рвущегося к границе тяжело нагруженного трайлера.

Услыхав рев двигателя, Бычков расстегнул кобуру, вынул пистолет Макарова, дослал, передернув затвор, патрон в ствол и убрал его в кобуру – обнажать оружие он пока не имел права.

Теперь прапорщик уже видел мчащуюся к его посту машину. Он бросил быстрый, но внимательный взгляд на ребят, изготовивших автоматы к стрельбе. Мелькнула мысль, что подобной ситуации у них вроде бы никогда не бывало. Слыхал, что на кавказской границе случилось похожее, и в журнале «Пограничник» читал про такой инцидент в Венгрии, а чтобы здесь… Посмотрел на сопредельную сторону – там было тихо. И никого не видно. Естественно, конец недели. Они, соседи, на выходные дни число нарядов на границе сокращают, а с вышек так вообще снимают наблюдателей.

Трайлер вдруг включил фары на дальний свет, хотя было еще совсем светло.

«Психует, – подумал Леонид Бычков, – и нам хочет передать собственное состояние…»

Он усмехнулся наивности того, кто за рулем, но тут к реву двигателя трайлера прибавился пронзительный вой автомобильной сирены. Водитель машины решил ошеломить пограничников.

И тут сработал еж…

Трайлер повело в сторону, едва передние колеса коснулись стальных игл, и пробитые камеры выпустили воздух. Машина рыскнула, но тот, кто управлял ею, хорошо знал шоферское дело. Он мгновенно вывернул руль, пробитые задние колеса поставили трайлер на прежнюю линию, и, подгоняемый тяжелым грузом, он на одних ступицах неудержимо рванулся к границе.

Прапорщик выскочил на дорогу и выхватил пистолет из кобуры:

– Стой! Стрелять буду!

Машина летела на Бычкова – дорога шла под уклон, и это помогало убийце.

Дважды выстрелив в воздух, Леонид понял, что так не остановит нарушителя – его задержит только пуля. Но сам он выстрелить по кабине уже не успел – трайлер легко отбросил полосатую перекладину.

В этот момент ударили с двух огневых позиций автоматы Матросова и Федяя.

Трайлер стал забирать резко вправо, потом кабину вывернуло поперек дороги, тяжелые панели в прицепе, заряженные огромным запасом кинетической энергии, подались вперед и подмяли кабину под себя Передние колеса заскребли по асфальту, вырывая из него целые куски, затем левое колесо стало приподниматься, остальная часть тела трайлера еще стремилась вперед, машина опрокидывалась… Неуловимый миг – и вот она перевернулась, проползла на спине еще немного – с грохотом ссыпались в стороны панели, противно завизжал сплющенный металл смятой кабины – и замерла вверх колесами в трех-четырех метрах от последнего рубежа.

С другой стороны бежали финские пограничники.

VII

– Папа, – сказала Галина, – ты не забыл, что завтра суббота?

– Если сегодня пятница, то завтра непременно будет суббота, – улыбнулся Колмаков.

– Сегодня пятница. А то, что мы в субботу едем в Репино, ты помнишь?

– Я-то помню, Галчонок… – и майор Колмаков вздохнул.

– Ну вот!.. – протянула Галина. – Ты слышишь, мама? Он опять нас подводит… Ну, папочка, что еще случилось? Ты ведь сам мне говорил: сдашь последний экзамен за восьмой класс – поедем к Илье Ефимовичу в гости… Ведь там сейчас так красиво!

– А в другую субботу? – осторожно спросил Колмаков.

– Но ведь тогда мне к другим экзаменам надо будет готовиться… – В глазах дочери блеснули слезы.

– Ладно, – сказал он, – я поеду с вами…

– Значит, едем?! – воскликнула дочь.

– Едем, – ответил Колмаков. – До Репино. Там я вас оставлю, а сам дальше…

– Мы так не договаривались, – для вида поджала губы Галина, но внутренне она уже согласилась на предложенный отцом компромисс. Что ей оставалось?

Девочка на «отлично» закончила восьмилетку и собиралась поступать в художественное училище. С первого класса она ходила в детскую студию при Академии художеств, и преподаватели утверждали, что ей надо учиться дальше. Жена Колмакова Тамара немного противилась этому – она хотела, чтобы дочь сначала получила аттестат зрелости, а затем поступала куда угодно, но Галина заявила, что в девятом классе ей будет скучно, а после десятого в художественный институт ей попросту не поступить – не та подготовка.

«А что, – подумал Колмаков, – правильно я решил… Все равно по дороге. Мне же дают машину…»

– Не договаривались, так давай договоримся, – сказал он дочери. – Если согласна – подъем в семь. Машина придет за нами в восемь. Так что ложись спать пораньше.

– Пойду собираться, – сказала Галина и вышла из гостиной.

Тамара подошла к Николаю, поправила ему волосы, упавшие на лоб.

– Увидишь Артема и Настю? – спросила она.

– Настю под вопросом – если Артем в гости пригласит, – улыбнулся Колмаков. – А с ним работать вместе будем, еще и надоест.

– У них случилось что-нибудь? – скорее утверждая, нежели спрашивая, сказала Тамара, уже привыкшая к тому, что муж ни о чем таком ей не рассказывает, и делавшая это как бы по инерции.

– Ничего особенного. Обычные наши дела, – ответил Колмаков, а сам подумал: «Ничего особенного! В том-то и загвоздка, что все выглядит необычно. Новая сигнальная система… Взбесившийся бульдозер… Случайность? Да, но кто-то же заклинил рычаги управления, закрыл обе дверцы кабины. И это уже после того, как направил машину в сторону заставы».

История, которую доложил сегодня на совещании у генерала Третьякова полковник Чернов, вкратце сводилась к следующему.

В районе заставы № 1 Кронборгского погранотряда проводились земляные работы – строилась подстанция для международного телеграфного кабеля. Обедать рабочих возили в поселок Болдино на берегу залива, в столовую тамошнего рыболовецкого колхоза. На объекте в это время никого не оставалось.

И вот вчера, как раз когда у рабочих обеденный перерыв, на заставе № 1 была объявлена тревога. Бульдозер со стройки свалил предохранительный забор, ограждающий пограничную зону, и двинулся к участку, на котором была установлена экспериментальная сигнальная система. Подоспевший наряд едва успел остановить машину, которая почти добралась до системы и лежащей за нею контрольно-следовой полосы.

Нарушения как будто не произошло, система была в сохранности, и если бы даже бульдозер сокрушил ее, нельзя же признать нарушителем бездушную машину? Но кто-то стоял за нею…

Строители разводили руками. Пограничники точно установили, что никто из них не мог запустить двигатель бульдозера и направить машину определенным образом – все рабочие находились в это время в столовой рыболовецкого колхоза.

И вообще – почему бульдозер? Что это могло дать тем, кто, возможно, стоит за ним? Ну, допустим, сокрушил он систему, повредил контрольно-следовую полосу… И что дальше? Может быть, тут чистой воды хулиганство? Но в анналах пограничной истории пока не было случаев покушения на государственные рубежи из хулиганских побуждений. С той стороны, правда, бывает, что повалят наш зелено-красный столб или сорвут с него государственный герб, но это иные категории. Но вот пустить на проволоку бульдозер…

– Отвлекающий маневр, – предложил объяснение полковник Митрошенко. – Готовили проход в другом месте.

– Среди бела дня? – с сомнением покачал головой Чернов. – Нет, Анатолий Станиславович, это исключено. Тревогу объявили на всех соседних заставах комендатуры, потом отряда. Попыток нарушения границы не зафиксировано.

– Работу среди местного населения провели? – спросил Третьяков.

– Обижаете, Лев Михайлович. Это же азы нашего дела.

– Хорошо, – сказал генерал. – Подключаемся и мы к этой операции «Бульдозер». От нас к вам поедет майор Колмаков. Он бывший ваш коллега, носил зеленую фуражку, найдете общий язык. Все свободны, кроме группы полковника Митрошенко.

Когда остальные сотрудники разошлись, Лев Михайлович сказал оставшимся:

– Как вы знаете, мы создали вашу группу с намерением надежно прикрыть новый научно-исследовательский институт академика Колотухина от любых подходов, которые, безусловно, начнут искать к этому оборонному учреждению западные спецслужбы. Прежде чем Анатолий Станиславович доложит о намеченных вами и осуществляемых мероприятиях, я хочу предупредить вас, что командировка Николая Ивановича в Кронборг носит эпизодический характер, он по-прежнему работает в вашей группе. Впрочем, может случиться так, что бульдозер на заставе номер один и охраняемый вами объект – звенья одной хитромудрой сети, которую начала сплетать новая резидентура. Но к делу. Слово полковнику Митрошенко.

В первом часу ночи майора Колмакова разбудил телефонный звонок. Он приподнялся в постели, снял, не открывая глаз, трубку и сказал, что слушает.

– Доброй ночи, Николай Иванович, – проговорил голос генерала Третьякова. – Впрочем, ночь эта вовсе не добрая. В Кронборгском отряде новое ЧП. Я послал за вами машину. На военном аэродроме ждет вертолет – он доставит вас на КПП Клюквенное. За ночь разберитесь, потом доложите мне лично. Я буду там в первой половине дня. Руководство погранотряда уже в Клюквенном. Желаю успеха!

«Вот тебе и Илья Ефимович Репин, вот тебе и Пенаты», – подумал майор Колмаков, выпрыгивая из постели.

– Тома, – сказал он проснувшейся жене, – готовь мою «допровскую корзинку»…

Тамара проводила его до крыльца, спустившись вместе с ним на лифте до первого этажа. Машина из управления уже стояла у подъезда. Колмаков поцеловал жену в глаза и ощутил соленый вкус ее слез.

Вот от этого, плакать на проводах, он так и не сумел ее отучить.

VIII

Вертолет завис над дорогой, хорошо видной летчику в кончавшейся уже белой ночи, помедлил, примериваясь, и опустился на асфальт.

Еще с воздуха майор Колмаков увидел стоявшие у будки контрольно-пропускного пункта два «уазика», «Волгу» и санитарную машину. А когда подлетали к границе, было видно, что по дороге к ней движутся мощный автокран и трактор К-700, вызванные для ликвидации следов происшествия.

Первым подошел к выпрыгнувшему из вертолета Колмакову его старый друг, старее не бывает – родились в одном роддоме в один день, – Артем Логинов, подполковник, заместитель начальника погранотряда.

– Здравствуй, Коля, – сказал он, пожимая Колмакову руку. – С приездом тебя… Пойдем. Завалишин в будке. Расспрашивает прапорщика. Его, бедного, сегодня уже в пятый раз допрашивают.

– Кто же это такое натворил? Ну и дела… – удивился Колмаков, глядя на сбитый шлагбаум и изувеченный трайлер. У санитарной машины стояли носилки, на которых лежал накрытый белой простыней труп.

– Он? – кивнул Колмаков.

– Увы, – ответил Логинов. – Еле вынули… Ждали тебя, не отправляли на экспертизу.

– А чего ждать? Воскресить его не сумею… И вообще – делайте так, будто меня здесь нет. Я ведь для связи послан – лично посмотреть и генералу доложить.

– Да, нас предупредили, что он прилетит утром вместе с начальником войск.

Они подошли к будке, и в это время в дверях ее показался полковник Завалишин, начальник Кронборгского погранотряда.

– С прибытием, майор, – сказал он. – Кое в чем мы тут уже разобрались… Можешь подключаться к расследованию. Логинов тебя введет в курс. Хочешь посмотреть? – Он повел глазами в сторону санитарной машины – в нее по безмолвному приказу Артема двое солдат-санитаров уже устанавливали носилки с трупом.

– Зачем? – поморщился Колмаков. Он побаивался мертвецов, по возможности не ходил на похороны, но старался, чтобы никто не заметил этой его слабости.

– С ребятами поговоришь? – спросил Завалишин. – Прапорщика Бычкова поспрашивай.

– В шестой раз? – не сдержался Колмаков и, спохватившись, что этой репликой выдает в какой-то степени Логинова, широко и открыто улыбнулся. – Вы мне сами расскажите, а потом, если надо будет, я с парнями поговорю. Личность установили?

– Куда там, – вступил в разговор Логинов. – На такое дело идучи документов не берут. В карманах десять рублей разными купюрами, мелочишка и сезонный проездной билет от Питера до станции Ольгино, на четыре месяца. Выписан на имя Ханжонкина Петра Елисеевича. Пистолет французской системы Лефоше, в обойме недостает двух патронов. Гильзы от них нашли в кабине.

Подкатил еще один «уазик», из него выскочил высокий худощавый подполковник.

– Знакомьтесь, – сказал начальник погранотряда. – Это Зеленский, комендант участка. Товарищ с Литейного проспекта, майор Колмаков.

– А мы с Сергеем Прокофьевичем знакомы, – сказал Колмаков, подавая Зеленскому руку.

– Небось рыбачили вместе, – проворчал Завалишин. – Он у нас заядлый… Так вот. Поскольку гильзы в кабине, там он и стрелял… В кого? В водителя, конечно… Трайлер из совхоза «Синегорье». Шофера пока не нашли.

– Уже обнаружили, товарищ полковник, – сказал комендант. – На въезде в совхоз, напротив молочной фермы, в обочине. Владимир Феофанович Рыбин. Вот его документы. Труп я отправил на экспертизу.

– Ай-яй-яй, – горестно произнес Завалишин, раскрыв водительские права, – совсем еще парнишка…

– Со мной в машине заместитель директора совхоза, – сообщил Зеленский. – Я поднял его с постели. Авось что-нибудь добавит.

– Правильно, – одобрил Завалишин. – И пусть заместитель директора посмотрит на этого типа. Лицо у него, слава Богу, сохранилось. Может быть, опознает. Тем более, он в форме бойца студенческого отряда.

Зеленский подбежал к машине и помог выйти оттуда Глушкину. Игорь Борисович был смертельно бледен, ступал он неуверенно.

– Это я, я во всем виноват, – отрешенно бормотал Глушкин.

К стоявшему поодаль прапорщику Бычкову подбежал ефрейтор Макарихин и заговорил о чем-то, показывая в сторону границы. Там, у разделительной черты, стояли офицер финской пограничной стражи и два солдата.

Бычков подошел к полковнику Завалишину и доложил, что на пост соседей прибыл финский погранкомиссар. Он знает, что товарищ полковник находится здесь, приветствует его и просит обменяться двумя-тремя словами без протокола.

Встреча погранкомиссаров двух сопредельных государств – серьезное на границе мероприятие. Она заранее обговаривается, обусловливаются вопросы, которые будут затронуты, ведется стенограмма. Но тут ЧП… В общем-то происшествие не касалось финнов, оно произошло на нашей территории, но, с другой стороны…

Начальник Кронборгского погранотряда по должности своей исполнял еще и обязанности погранкомиссара, поэтому сам мог решать: говорить или не говорить с Акселем Маури, который не поленился встать ночью и приехать на контрольно-пропускной пункт, чтобы сказать эти два-три слова ему, Завалишину.

– Передайте, что буду у разделительной линии ровно через пятнадцать минут, – сказал полковник.

Тем временем, отведя друга в сторону, Логинов быстро рассказал Колмакову о событиях сегодняшней ночи.

– Молодец этот ваш Бычков, – сказал Николай. – Четко сработал… Хотя случай, конечно, из ряда вон. На что он надеялся?

– Ты о ком? – спросил Артем.

– Об убийце, конечно…

– Видимо, ему нечего было терять. Вот установим его личность – поймем.

Подошли Зеленский с Глушкиным.

– Не узнали этого человека? – спросил Логинов.

– Не-нет, не-не узнал, – заикаясь, произнес Глушкин. – Это я… Это я во всем виноват!

– Успокойтесь, пожалуйста, – мягко сказал Логинов. – О чем вы, Игорь Борисович?

– Я послал Володю в Канельярви. У него вчера дочку из роддома… А я его… за панелями…

Наступило тяжелое молчание. Все поневоле задумались о бессмысленной жестокости случившегося ночью, о маленькой девочке, осиротевшей так рано, о ее молодой матери.

– Идут, – прервал молчание Зеленский.

– Извините, – сказал Завалишин, – я вас оставлю ненадолго. Провожать не надо. – И пошел к финской границе.

С финской стороны навстречу Завалишину шел погранкомиссар Аксель Маури. Чуть позади него двигались офицеры-пограничники. Но когда Аксель Маури увидел, что русский погранкомиссар идет один, то сделал знак рукой, и сопровождавшие его офицеры остановились.

Встретились Завалишин и Маури точно на линии границы. Финн протянул русскому руку. Русский засмеялся и сказал, что через порог здороваться нельзя – плохая примета.

– Тогда я нарушу границу и перейду к вам, – улыбаясь, сказал Аксель Маури и перешагнул линию. Он знал, что русские не любят даже на миг покидать собственную землю – все встречи погранкомиссаров проходили на советской территории, это стало уже традицией, – и нарушать ее Аксель Маури не стал – он уважал традицию.

Погранкомиссары поздоровались.

– У вас что-то произошло? – спросил финн. Он прилично говорил на русском языке, начал его изучать еще в сорок первом году, когда попал в плен на реке Свирь, где генерал Мерецков остановил наступление маршала Маннергейма. И поскольку Завалишин финский знал куда хуже, они всегда говорили по-русски.

– Несчастный случай, – вежливо ответил полковник.

– Говорят, пришлось стрелять.

– Возможно, – неопределенно сказал Завалишин. Зачем было что-то объяснять Маури? Нарушения границы не было, к финнам этот трайлер не выкатился. Значит, это внутреннее дело советских пограничников.

– Мы бы его вам все равно вернули, – сказал финский погранкомиссар.

Точно, они возвращали всех перебежчиков с нашей стороны. Вот норвеги, на севере пограничного округа, те не возвращали, любому уголовнику предоставляли политическое убежище. Известное дело – членство в НАТО обязывает… А финны – молодцы. На границе с ними служить можно. Хотя у них есть противники такой дружественной договоренности Финляндии и СССР – это, дескать, противоречит правам человека. Но в данном случае какое тут право? Право застрелить молодого парня, выбросить его труп из машины и уйти от справедливого возмездия?

Аксель Маури будто прочел мысли Завалишина.

– Есть жертвы? – спросил он.

– Есть, – нахмурился Федор Николаевич.

– Я вот почему побеспокоил вас, господин полковник, – заговорил финский погранкомиссар. – Кажется, его ждали… Мне доложили, что егерь, живущий в поселке Фуруельм, наблюдал «вольво», которая вчера вечером несколько часов стояла на рокадной дороге между нашей заставой и поселком. Когда здесь у вас появился этот шум, автомобиль вышел на шоссе Москва – Хельсинки – Стокгольм и ожидал еще четверть часа. Потом на большой скорости ушел.

– Спасибо, господин Маури, – поблагодарил Завалишин.

– Кушайте на здоровье, – засмеялся финский погранкомиссар. – Только вам сказал про «вольво» без протокола

– Понимаю, – ответил русский полковник.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Отходную комиссию на «Вишере» ждали в полдень.

Экипаж теплохода собрали к восьми утра, чтобы заранее убедиться: никто не заболел, все готовы идти в рейс, и нет необходимости озадачивать отдел кадров пароходства, в авральном порядке искать замену.

Задержался, правда, токарь Василий Шкаев, и старший механик – дед, как его уважительно величали, любивший этого великого умельца, хотел даже такси за ним отправить, но к одиннадцати часам Вася явился, правда, потерянный вовсе и опустошенный. Оказалось, что погиб его дружок Володя Рыбин, и надо было помочь молодой вдове и безутешной матери Вася даже заикнулся было о замене, хотел пропустить рейс, взять отпуск, но дед замахал руками, стал кричать, что движок у них такой же старый, как у него, стармеха, собственный мотор, что без Васи, умеющего любую запчасть сделать не хуже чем на заводе «Вяртсиля», родителя «Вишеры», теплоходу полный зарез, а идут они в Южную Америку, океан впереди и так далее.

Дед так разошелся, что Васе стало его жалко, он оставил свою затею, Володю все равно не вернешь, а работать кому-то надо. К тому же заместитель директора совхоза Игорь Борисович Глушкин сказал ему, что и без него все сделают как полагается.

Нервничал и второй штурман Олег Давыдов, у которого не были подписаны коммерческие акты по какао-бобам, которые теплоход доставил в Ленинград из бразильского порта Ильеуса в прошлом рейсе. Акты надо было сдать в контору до отхода, а портовые хитрованы артачились, желая соблюсти собственный интерес. Но к обеду все уладилось.

В половине первого появились власти: медицинские, таможенные, пограничные. И из портнадзора, конечно.

Оформление отхода прошло без осложнений, вскоре прибыл на судно лоцман, буксиры отвели «Вишеру» от причала, и старый, но еще надежный теплоход из славной когда-то серии рысаков, отплававший более четверти века, медленно двинулся по Морскому каналу в Финский залив.

Отходная вахта пришлась на долю второго штурмана, но поскольку шли каналом до самого плавмаяка, который стоит на якоре за Кронштадтом у острова Толбухина, капитан Сорокин отпустил Олега в каюту. Все равно ему, капитану, положено находиться на мостике, а у парня документации накопилось до черта, надо подбить бабки. Ночью второму штурману стоять вахту, завтра вечером они войдут в Кильский канал, а в восемь ноль-ноль станут к причалу Гамбургского порта, куда агентская фирма минута в минуту подгонит вагоны с грузом для Южной Америки.

«Золото у нас, а не кэп, – размышлял Давыдов, спускаясь с мостика к себе в каюту. – Одно удовольствие с таким плавать…»

Около шестнадцати часов к Олегу заглянул судовой врач Борис Кунин. Это был атлетического сложения тридцатипятилетний мужчина, весельчак, балагур, знаток всяких там «соней», «грюндиков», «интерспейсов», магнитофонных приставок, колонок и всевозможных ансамблей.

Борис Кунин относился к второму штурману с особым чувством, поскольку обязан был ему жизнью. На стоянке в бразильском порту Сантус Олег в мгновение ока выхватил его из-под падающих из прорвавшегося стропа металлических бочек с химикатами. И Борис, увидев, что стокилограммовые штучки грохнули на то самое место, где он перед этим стоял с фотоаппаратом в руках, снимая на слайд живописную группу мулатов-грузчиков, понял, что избежал смерти лишь благодаря завидной реакции дзюдоиста Давыдова. Кунин всегда симпатизировал Давыдову, а после этого случая проникся к Олегу, который был моложе его на восемь лет, чувствами старшего брата.

– Захожу на мостик, а тебя нет, – заговорил он, привычно улыбаясь. – Мастер говорит: не волнуйтесь, доктор, ваш приятель получил от меня тайм-аут. Можете навестить его в каюте, но при условии: на одну сигарету – он весьма занят. Поэтому дай мне прикурить, спалим по сигарете да пойдем пить чай. Уж против обязательного посещения кают-кампаний даже кэп возражать не может.

Они закурили, и Олег, вздохнув, посмотрел на приличную еще пачку необработанных документов.

– Значит, в Ухгуилласун мы в этот раз не заходим? – спросил Борис.

– Так я тебе еще два дня назад сказал, что этот заход отменен. Новая фирма в Ухгуилласуне, с которой мы заключили контракт, вместо трехсот тонн груза зафрахтовала для нас более четырех тысяч. Куда нам столько! Вот пароходство и решило послать туда другое судно в балласте. Оно все и заберет, а мы топаем, дорогой Боря, в эту самую Фээргу, в бывший вольный город Гамбург.

– Фээргу так Фээргу, – согласился Борис. – Хотел я в Ухгуилласуне купить диски с новым концертом рок-группы «Секс-аут», говорят, уже появились в продаже. А на обратном пути у нас будет заход в Европу?

– Как сложится ситуация… Вполне возможно, что опять зайдем в Гамбург. Помнишь, там есть музыкальный магазин, двухэтажный? Туда и наведаешься… Пока мы сечем Атлантику туда и обратно, эти «Секс-аут» наводнят всю Европу.

– Разве что так… – Кунин погасил сигарету и встал. – Пойдем чаи гонять.

II

Когда Олег Давыдов принял от третьего штурмана ночную, с ноля до четырех часов, вахту, «Вишера» уже вышла в Балтийское море. Погода была отличная, видимость – лучше не бывает, хотя по прогнозу были обещаны обложной дождь и туман, но их пока не было и в помине.

Сдававший вахту штурман сказал, что мастер недавно пошел прилечь и просил разбудить его, если обещанный туман появится.

– Вот тебе точка, брал по радиомаякам, слышно хорошо, – сказал он Олегу. – Только что гонял радар – впереди никого нет. За вахту обогнали три судна. В старушке «Вишере» пороху еще хватает, идем по пятнадцати с половиной узлов.

Третий штурман перенес с черновика записи за четыре часа в судовой журнал, пожелал Давыдову доброй вахты и ушел со сменившимся рулевым пить чай.

Едва третий покинул мостик, как появился Кунин.

– Привет полуночникам, – сказал Борис и легонько похлопал по плечу Давыдова, который стоял на крыле и в бинокль осматривал горизонт. – С первой в рейсе собакой тебя, Олег.

– Ну, не скажи, – возразил Олег, не отрываясь от бинокля. – В такую яснину, как эта, не назовешь вахту собачьей. Ты читал «Белые ночи» Достоевского?

Борис с любопытством глянул на Олега.

– Кино смотрел, – сказал он. – Странный ты парень, Олежка… Почти двенадцать лет плаваю, всяких штурманов насмотрелся, а такого не встречал.

– Какого? – спросил Олег.

– Ну, как тебе сказать… Чересчур начитанного, что ли… Твоя эрудиция выходит за рамки нормы. Тебе это не мешало в жизни?

– Сейчас нет, а вот в школе и мореходке – да. Погоди, Боря, я сейчас определюсь, возьму точку, и мы с тобой спокойно потолкуем.

Он надел наушники, настроил радиопеленгатор на один радиомаяк, потом взял второй, третий… Треугольника погрешности почти не было, и ложились линии так, что было видно: у предыдущего штурмана обсервация была на уровне. Олег вздохнул, он всегда испытывал облегчение и даже некую радость, когда сходились у него штурманские расчеты, поставил на курсе отметку определенного им места, надписал рядом на карте время и отсчет лага.

Выйдя на правое крыло, где стоял с сигаретой в руке Борис, довольно спросил:

– Ну и что ты хотел мне доложить по поводу моей эрудиции?

Олег Давыдов родился и вырос в Ленинграде и уже с самых первых, еще дошкольных лет не мыслил себе иной профессии, нежели морская.

Детство Олега было омрачено уходом из дому отца. Ему тогда не было и четырех лет. От долгих лет безотцовщины у Олега до сих пор сохранилось чувство некоей обделенности, хотя отец, десять лет пространствовавший по Сибири, Средней Азии и Дальнему Востоку в обществе женщины, которая и явилась причиной его ухода из семьи, вернулся к старому очагу. Мать приняла его, простила.

Отец, Василий Васильевич, безусловно, любил и Олега, и дочь Ларису, которая была двумя годами моложе Олега. Но его отцовское чувство болезненно смешивалось с комплексом вины, и он порой заискивал перед детьми или тушевался в их присутствии. Это вносило некую неловкость в отношения – всем становилось не по себе.

Когда Олег уже плавал штурманом, Василий Васильевич решил объяснить Олегу, почему он когда-то оставил семью.

– Видишь ли, – сказал он, – женщины бывают двух типов: хранительницы домашнего очага и спутницы. Твоя мама из первых, она истинно святая женщина… А мне хотелось свободы, хотелось полета… Вот я и полетел. Мне казалось, что обрел спутницу, только не знал: с возрастом осознаешь смысл и радость размеренного бытия. Блудный отец… Слава Богу, твоя мама простила меня. А ты, сынок?

Олегу было жалко отца, но вдруг он пронзительно вспомнил, как в первом классе к нему подошла девочка с большим голубым бантом на светлых волосах.

– Меня зовут Валерия, – сказала она, – а мой папа капитан. Он из Африки вернулся. А твой папа откуда пришел?

– Мой папа нас бросил, – с вызовом произнес Олег, приученный матерью говорить только правду.

Девочка по имени Валерия удивленно посмотрела на него, потом удовлетворилась ответом и заскакала вокруг одноклассника на одной ножке, напевая:

– Бросил-бросил, папа бросил!

Олег в тот раз убежал из школы домой, оставив в классе ранец, и матери пришлось долго уговаривать его вернуться обратно.

Он рано научился читать и проглатывал бессчетное количество книг. Хорошая память удерживала почерпнутые из них идеи, мысли, разнообразию информацию, и Олег со временем приобрел пусть и разношерстные, но достаточно обширные знания, которые выделяли его среди сверстников.

На беду свою он обладал натурой, которая неудержимо заставляла его непременно поделиться прочитанным с окружающими. Чаще всего это воспринималось как попытка выделиться. К тому же в ребячьей компании ценят по другим меркам. И застенчивый, не очень общительный Олег сумел создать второго Давыдова, который умел при случае драться, легко заводил знакомство с девчонками, не боялся поспорить с учителем, а порой и поправить его к всеобщему восторгу класса.

В новом коллективе курсантов мореходки Олегу пришлось входить в роль парня несколько заумного из-за великого множества историй, которые он знал, но настоящего флотского товарища. Он первым бросался в бой за честь училища, был большим выдумщиком по части досуга, мог развлечь ребят, разыграв недалекого командира роты, у которого, впрочем, хватало соображения понять, что курсант Давыдов – завзятый нарушитель, и при удобном случае воздать ему за все его прошлые шуточки.

Олег хорошо понял, что имеет в виду Борис Кунин. Нет, он не считал себя выдающейся личностью. Морская служба шла у него хорошо, нравилась ему. Через четыре года работы в Балтийском пароходстве он стал вторым помощником капитана, это для их конторы, где судоводительских кадров было всегда в избытке, довольно быстрый путь. Но Олег чувствовал какую-то неудовлетворенность. Конечно, он стремится в капитаны и станет им непременно. А что потом? Этого он пока не знал.

Стремление к приобретению новых знаний привело Олега в университет. Он поступил на заочное отделение юридического факультета, решив, что профессиональное знание юриспруденции поможет ему осуществлять штурманские, а потом и капитанские функции.

Сейчас Олег перешел уже на второй курс.

– Зачем тебе это надо? – спросил Борис Кунин, продолжая затеянный им разговор. – Учти: спрашиваю не в осуждение, просто хочу проникнуть в суть твоих жизненных намерений.

– А зачем ты пошел в медицинский, а теперь вот плаваешь на «Вишере»?

– Хотелось увидеть белый свет.

– Шел бы в мореходку.

– Но ты ведь знаешь – я близорук.

– Верно… Прости, Боря. Что же касается университета… Ты понимаешь, мне все кажется, что я способен на большее… Меня переполняют некие силы, особая энергия, что ли, которые не находят выхода. Словом, живу я вроде вполнакала.

– Дуришь ты, парень, – засмеялся Борис. – Да у тебя даже хобби никакого нет… Значит, ты на своем месте.

– Да, я с сомнением смотрю на врача, который в свободное время мастерит радиоприемник, и на инженера-строителя, который все свободное время проводит с этюдником. Хотя, может, это и есть выход их особой энергии, а вот в чем он для меня – определить не могу.

– Где мы сейчас находимся? – спросил Борис.

– Взгляни на карту, – ответил Олег.

Как-то в рейсе Кунину не спалось, он пришел к Олегу на вахту, и тот от скуки стал объяснять другу азы «навигацкой» премудрости. Борис довольно быстро освоился с новым делом и теперь мог вполне сносно вести прокладку, делать обсервации.

Но посмотреть на карту Кунину не удалось. Едва он вошел в штурманскую рубку, как с левого крыла, где стоял вахтенный матрос, донесся крик:

– Ракета! Красная ракета!

III

Они вернулись в Кронборг только к обеду, побывав в совхозе «Синегорье», где уже оплакивали погибшего Володю Рыбина.

Колмаков, который был в гражданской одежде, держался во время первичного расследования как бы в стороне, тем более, что он вполне мог сойти за представителя прокуратуры, которая всегда присутствует в случае обнаружения трупа при подозрении в убийстве.

Опросили сослуживцев Рыбина по гаражу, совхозного диспетчера, который выписывал ему путевку в Канельярви. Всем до единого бойцам студенческого строительного отряда показали для опознания фотографию неизвестного пока убийцы – он так и остался неизвестным, никто его в совхозе «Синегорье» не видел.

Уже пришла из Ленинграда справка: Ханжонкин Петр Елисеевич в городе не значится. Нашли кассиршу с Финляндского вокзала, которая подтвердила, что именно она выписывала сезонный билет до станции Ольгино, обнаруженный в кармане незнакомца, но вот кому выписывала – не помнит.

В час дня на место происшествия прилетели генерал Третьяков и начальник войск пограничного округа. После короткого совещания на месте группа вернулась в Кронборг, откуда Лев Михайлович уехал в Ленинград, напомнив майору Колмакову о том, что он должен обязательно разобраться с «бешеным бульдозером» на заставе имени Петра Игнатенко.

– Попробуйте рассмотреть эти события как звенья единой цепи, – сказал в заключение Третьяков. – Здесь явно один почерк. А вот что этот таинственный противник хотел нам «написать» – это надо думать. Обмозгуйте все и с наших, и с пограничных точек зрения. Заодно побывайте на своей заставе.

На родной заставе Колмаков последний раз был два года назад. Там уже, конечно, новые парни, и командир с замполитом ушли на повышение, разве что остался прапорщик Никита Авдеевич Колов, бессменный старшина заставы № 1, который почти двадцать лет назад учил уму-разуму и Артема Логинова, и его самого, и Петра Игнатенко, которого давно уже нет в живых.

Для всех эта прекрасная белая ночь была трудной и бессонной, и Завалишин отпустил своего заместителя и гостя домой, наказав им пораньше лечь спать, чтобы со свежими головами выехать поутру на заставу № 1.

Артем жил на Приморской набережной, там, где кончался старый город, и за парком, который украшал живописный пруд, начинались двенадцатиэтажные башни новых жилых кварталов.

Настя, жена Артема, ждала мужа и гостя – стол в гостиной был почти накрыт. Она сразу же забросала Колмакова вопросами о Тамаре и Галине, и Николай, отвечая ей, ходил следом из кухни в комнату и обратно, пока Артем шутливо не прикрикнул на них: мол, успеете наговориться за столом – и потащил Колмакова на балкон – покурить.

– И что ты обо всем этом думаешь? – сразу же спросил он у Николая.

– Пока ничего определенного. Но шеф мой прав: один почерк. Более того, надо ждать новых происшествий.

– Не каркай, – Артем толкнул Николая в бок, – с меня и случившегося довольно.

– Что тебе известно о новой конторе в Скандинавии?

– Не больше, чем вам, Коля. Мы то и дело натыкаемся на следы ее деятельности, знаем, что где-то в окрестностях портового города Ухгуилласун действует организованная ею шпионско-диверсионная школа, которую они условно называют Ликеем, но вот под какой крышей упряталась сама фирма – увы… Это больше по вашей части, дружок.

– Нам только известно, что заправляет всем этим делом человек, хорошо знающий местные условия и свободно владеющий финским и шведским, – сказал Николай. – Видимо, собственный, скандинавский кадр. Доморощенный, так сказать.

– Этого явно недостаточно, – с сомнением покачал головой Артем – Ну да ладно – о делах после. На заставе вдоволь наговоримся. Выезжаем туда в семь утра.

– Мужчины! – позвала Настя. – Руки мыли? Быстренько в ванную!

Едва уселись за стол, пришла Алена, дочь Логиновых, ровесница Галинки. Она тоже недавно окончила восьмой класс.

– Надумала, Аленка, куда пойдешь учиться? – спросил ее Николай.

– В девятый класс. А закончу школу, приеду к вам в Ленинград. Хочу в университет, на биологический, как мама.

– А как дела у Пети?

– Получили письмо – уезжает на сборы в Закавказский округ, – ответил Артем. Петр учился в Высшем пограничном училище в Подмосковье.

Из кухни появилась Настя с блюдом, на котором исходили ароматом цыплята табака.

«Не берут ее годы, – подумал, искренне любуясь женой друга, Николай. – Ведь уже под сорок ей, а выглядит как старшая сестра Аленки…»

Логинов налил в бокалы легкого вина, Аленка – «фанты» из запотевшей бутылки. Все повернулись к портрету Петра Игнатенко.

– За тебя, Петро, – сказал Артем.

В этом доме так пили всегда. Первую рюмку – за Петра Игнатенко. И ничего странного в этом не было. Ведь Настя была прежде женою Петра, а курсант Петр Игнатенко, будущий офицер-пограничник, его сыном.

IV

Это кафе на улице Башмачников открылось недавно. Владельцы назвали его «Подворотней» и сделали не только питейным заведением, но и выставочным залом для вернисажей, на которых демонстрировались «шедевры» сверхмодного направления поп-арта, которое бойкие искусствоведы определили как гиперреалистическое.

На стенах кафе и в особой выставочной веранде, которая служила еще и залом для танцев, висели картины в тяжелых золоченых рамах барочного стиля. С обрамлением картин вопиюще контрастировало их содержание. Художники изобразили на холстах, так сказать, ультра-прозу жизни. Натурой для них послужили старые рваные башмаки, расползшиеся женские чулки, кривые вилки, ржавые кастрюли, уличные бачки для мусора, корыта с грязным бельем, куски мяса с копошащимися в них червями, навозные кучи на крестьянских хуторах, общественные уборные снаружи и изнутри, дохлые кошки и никак не ожидавшие стать предметом искусства собаки, задирающие задние ноги у фонарных столбов.

В теплый и безветренный летний день за столиком на открытой веранде кафе сидели трое мужчин: один – лет пятидесяти, двое других – лет под сорок. Те, что моложе, были атлетически сложены, оба голубоглазы и белокуры, как и большинство жителей скандинавского портового города Ухгуилласуна, расположенного на северном побережье Балтийского моря, но жителями Ухгуилласуна эти люди не были.

Один из них, Майкл Джимлин, был кадровым американским разведчиком, сыном весьма состоятельных родителей, который поначалу счел разведывательную работу весьма забавной и щекочущей нервы, а затем так и остался в ней, превратившись из дилетанта в довольно опытного профессионала.

Сейчас Майкл числился помощником военного атташе в соседнем государстве, граничащим с Советским Союзом.

Второго звали Стивом Фергюссоном. Дипломатического паспорта у него, сотрудника ЦРУ, не было, но подданство он имел американское. Впрочем, по характеру нынешней работы Стив Фергюссон должен был быть свободно практикующим бизнесменом, это предоставляло известную свободу действий, хотя и не было так безопасно, как заниматься шпионажем, имея в качестве щита дипломатический иммунитет.

Настоящее имя Стива – Рутти Лаймесон. Отец у него наполовину швед, наполовину финн, а мать – русская графиня. Родился Рутти 19 сентября 1944 года и всегда считал этот день «черным днем» своей родины, ибо именно тогда Финляндия заключила перемирие с Россией и вышла из войны. С детских лет он впитал яд шовинистических проповедей, которыми его потчевал отец, Ивар Лаймесон, бывший командир разведывательно-диверсионного батальона финской армии, перебравшийся в сорок четвертом году в Швецию, чтобы избежать наказания за содеянные военные преступления. Рутти Лаймесон стал достойным восприемником отца. И неудивительно, что в Центральном разведывательном управлении Рутти давно пользовался доверием и был на хорошем счету.

– Какое счастье, что здесь нашлась открытая веранда, – сказал третий в их компании, лысый, с подержанным лицом человек, невысокого роста, с наметившимся брюшком. – Сидеть среди этих, с позволения сказать, картин, значит, надолго отбить себе аппетит. Зачем вы затащили нас сюда, Майкл?

– Мои вашингтонские друзья, мистер Сандерс, прочли в «Нью-Йорк таймсе» об открытии этого кафе и попросили побывать здесь, – ответил, широко ухмыляясь, Майкл Джимлин. – Ведь я на той неделе лечу в Штаты. Вытащу оттуда приятелей на вечерок в «Подворотню».

– Для этого вовсе не обязательно было приглашать сюда нас, – проворчал Вильям Сандерс. – Я, конечно, понимаю, как работают для нашего дела все эти изыски в искусстве, музыке, в социальных движениях молодежи… Но, право же, если хочешь облить недруга грязью, вовсе ни к чему окунаться в нее самому.

– Но кухня здесь неплохая, мистер Сандерс, – примирительно сказал Стив Фергюссон. Он многого ждал от предстоящего разговора – необходимо было убедить шефа принять его план прикрытия нового разведывательного учреждения.

Пока выбирали еду и напитки для обеда, Майкл Джимлин затеял разговор о философских и социологических актах насилия. Он закончил Гарвардский университет, написал и опубликовал несколько работ, в которых развивал идею природной агрессивности человека, и считался в своих кругах неплохим теоретиком. Когда необходимо было дать «интеллектуальное» обоснование какой-нибудь серьезной операции, его даже приглашали иногда на заседания Координационного совета ЦРУ.

– Вот вы сетуете на расширяющееся в Европе да и повсюду движение за мир, – сказал Майкл, обращаясь к Вильяму Сандерсу, поскольку Стив не любил разговоров на общие темы. – Но, мистер Сандерс, это вполне естественно. Борьбу за мир ведут люди, которые не уверены в том, что выстоят в схватке. Они пацифисты не от миролюбия, а от боязни насилия, на которое сами неспособны по разным причинам. А поскольку насилие разлито в нынешнем воздухе, он просто пропах насилием, от этого и всякие социальные выверты. Слишком долго мир живет без войны, человечество устало в ожидании хорошего кровопускания.

– Сегодня это палка о двух концах, – сказал Вильям Сандерс.

Он приехал в Ухгуилласун, чтобы на месте посмотреть, как идет создание новой резидентуры. Это сложное, требующее и хороших профессиональных навыков, и знания местных условий дело поручено было Рутти Лаймесону, а в помощь ему выделили Майкла Джимлина, который одновременно был и тайным соглядатаем за его действиями. Но для них обоих прямым шефом был Вильям Сандерс, поскольку он занимал должность заместителя начальника Европейского центра ЦРУ и отвечал в этом качестве за деятельность резидентур, расположенных в скандинавских странах.

– Двадцатый век – век сверхнасилия, хотя мы вот уже почти сорок дет живем в состоянии относительного мира, – продолжил Майкл. – Дух массового убийства пронизывает поры нашего общества. Он неизменно присутствует и в конфронтациях с русскими, и в превентивных мероприятиях нашей фирмы в Азии, Африке и Латинской Америке. Демографический взрыв и рост преступности, загрязнение окружающей среды и увеличение числа самоубийц хотя бы в Швеции – такой благополучной стране, которая воевала Бог знает когда… Почему?

– Эта страна похожа на толстяка, обряженного в шелковые кальсоны фиолетового цвета, – сказал Стив Фергюссон.

– Странное у вас отношение к родине предков, – улыбнулся Майкл. – Ведь ваш дед был шведом…

– Вы плохо знаете мою родословную, – зло огрызнулся Стив. – Бабушка…

– Извините, Стив.

– На здоровье. А дед был финном, и отец – финн. И я тоже. Понятно?

– Вполне. А как же половина русской крови, которая течет в ваших жилах?

– Все равно я финн. И довольно об этом.

Майкл Джимлин пожал плечами и повернулся к Сандерсу.

– Мой коллега Роберт Ардри, разумеется, по прошлой профессии, написал как-то в «Лайфе» о том, что если рассматривать разнообразные проявления насилия в нашем безумном мире как выражение естественного порядка в природе и общественной жизни, то придем к выводу: наша судьба предрешена – мы конченые люди. Если не можем жить друг с другом и в то же время друг без друга, то род человеческий ожидает полное вымирание. Или, точнее сказать, самоуничтожение.

Подошел официант с подносом, и Майкл замолчал.

– Мне кажется, – сказал Вильям Сандерс, – что это связано с духовным и моральным истощением европейской цивилизации. В нее нужно влить новые силы. В этом долг Америки, ее миссионерская обязанность.

– В Америке стреляют чаще, чем в Европе, – заметил Стив Фергюссон.

– Самое интересное в том, – задумчиво произнес Майкл Джимлин, – что рост насилия обусловлен скачком всех форм цивилизации и культуры, хотя прежде насилие всегда ассоциировалось с низшими, первобытными культурами. Корифеи, утверждавшие, будто достаточно человека просветить и тогда он утратит природную агрессивность, ошибались. Оказалось, что все это не так-то просто.

– Давайте перейдем к делу, джентльмены, – предложил Вильям Сандерс. – Как я полагаю, у нас еще найдется время, чтобы послушать ваши весьма интересные умозаключения, Майкл. Но сейчас я хотел бы предоставить слово Стиву. Итак, ваши предложения по организации прикрытия нашего нового учреждения, мистер Фергюссон.

Стив отпил глоток вина из бокала, достал из пачки сигарету, прикурил ее от зажигалки.

– Когда мне поручили это дело, мистер Сандерс, – медленно подбирая слова, заговорил он, – то дали понять: работать новая резидентура будет исключительно против России и место ее интересов сосредоточено в основном на Карельском перешейке и в устье Невы, а также на противоположном берегу Балтики. Значит, подумал я, надо искать коммерческую фирму, которая имела бы деловые контакты с Советами. Сотрудники ее могли бы ездить по служебным делам к ним за кордон, а здесь, в Ухгуилласуне, мы могли бы беспрепятственно осуществлять агентурную связь с теми людьми, которых сумеем завербовать в будущем.

– Все правильно, Стив, – сказал Вильям Сандерс. – Продолжайте.

– И я нашел такую фирму. Это морская агентская контора, расположенная у самого порта на улице Редберген. Эвалд Юхансон, глава этой посреднической, брокерной фирмы, из рук вон плохо вел дела и сейчас пребывает на грани банкротства. Он даже хотел вообще избавиться от забот, продав дело. Я договорился с ним войти в долю на равных началах. Если вы одобрите идею, уже с завтрашнего дня становлюсь заместителем Юхансона по коммерческим вопросам. Я же буду отвечать за подбор новых сотрудников. Как мне стало понятно из разговоров с Юхансоном, он непрочь вообще переложить руководство фирмой на мои плечи, оставаясь лишь номинальным ее руководителем.

– Гм, – хмыкнул внимательно слушавший Майкл, – ведь это как раз то, что нам нужно!

– Фирма «Эвалд Юхансон и компания» обслуживает торговые суда ФРГ, Норвегии, Голландии и Польши, – продолжал Стив. – В обязанности ее входит организация фрахта, посреднические действия между грузоотправителями и судовладельцами, грузовые работы в порту, защита интересов агентируемых судов перед местными властями, проверка счетов, которые выставляют шипчандлеры за снабжение экипажей продуктами и техническими материалами. Словом, круг контактов весьма обширен.

Я побывал недавно в Гамбурге, Бремене, Антверпене, Копенгагене, изучал, как работают агентские фирмы, обслуживающие русские суда. Мое внимание привлекла деятельность фирмы «Рейнгольд Банге Брокер» в Гамбурге. Она работает с русскими, поляками, восточными немцами, китайцами и флотом Северной Кореи, работает уже двадцать лет… Репутация у фирмы лучше не надо. Русские высоко ценят ее деятельность, она устраивает им выгодные перевозки с высоким фрахтом. Если средняя стоимость перевозки тонны груза в Европе триста пятьдесят западногерманских марок, то «Банге» делает русским фрахт по пятьсот марок за тонну. Не забывают они и себя: работают с процента.

Если мы приберем к рукам Юхансона, то, развернув коммерческую деятельность, предложим наши услуги Советам. Это даст нам возможность легального общения с их капитанами и грузовыми помощниками, наши люди будут свободно бывать на советских судах… Одно это многое значит. Я не говорю уже, что такая фирма надежно прикроет нашу другую деятельность.

– Заманчиво, – сказал Вильям Сандерс. – А этот ваш Юхансон…

– Ни о чем не подозревает. Считает, что я ищу достойного применения собственным деньгам. Простоватый и ленивый швед. Любит получать кроны, но не любит делать их сам. Он ждет нас в конторе сегодня после обеда. Этот визит будет моим положительным ответом.

– Ждет «нас?» – переспросил шеф. – Что это значит?..

– Что вы представители банка, в котором открыт мой счет. Вы хотите лично убедиться в целесообразности сделки.

– Решено! – сказал Вильям Сандерс. – Заканчиваем обед и идем. Вы, Майкл, мой помощник, я – один из членов правления банка.

Когда уже приступили к десерту, Вильям Сандерс спросил у Стива:

– Если у вас пойдут коммерческие дела с русскими, вы ведь сможете получить приглашение в их страну. Мне известно, что они охотно приглашают к себе партнеров по бизнесу…

– Не исключено, – невозмутимо ответил Стив Фергюссон. – Только это вовсе не означает, что ехать надо обязательно мне.

– Да-да, конечно, – улыбаясь, сказал Вильям Сандерс, отправляя в тонкогубый рот ложечку с клубничным мороженым. – Ведь вы, Стив, чемпион по нелегальным проникновениям за русский кордон. Предпочитаете старый добрый способ?

– Скажите, мистер Сандерс, вы сами переходили когда-нибудь границу? – спросил Стив тихим голосом, укрощая вспыхнувшее бешенство. Чтобы не выдать себя, обуревавших его чувств, он всегда понижал голос.

– В этом не было никакой необходимости, дорогой Стив. Я всегда пересекал границу с американским паспортом в кармане. Понимаете? С американским… Жил я и в вашей загадочной России, которую вы несколько поспешно, на мой взгляд, объявили неприступной. Целых три года числился в штате нашего посольства, занимался делами, и, представьте себе, кэгэбисты так и не сумели меня на чем-либо подловить.

– А вы уверены в этом, мистер Сандерс? – усмехнулся Майкл, отпивая из стакана глоток виски. – Кэгэбисты и их методы работы – это такая вещь в себе, что трудно судить о них так запросто, как делаете это вы. Мой бывший шеф, Ральф Джексон, крупный специалист по восточным проблемам, всегда говорил мне: «Характерная черта русских, Майкл, – непредсказуемые действия. Русских нельзя вычислить!»

– И с такими убеждениями вы служите в нашей фирме? – сощурился Вильям Сандерс. – Вы воюете с русскими, не веря в нашу победу?

– Я верю, что русских можно и нужно сдерживать, – задумчиво ответил Майкл, глядя поверх голов своих собеседников. – А воевать с ними могу пожелать разве что злейшему врагу, если хочу его уничтожения. Что же касается моей лояльности, в коей вы как будто усомнились, то спросите о ней мистера Ларкина. И хватит об этом.

– Никто не сомневается, – буркнул Вильям Сандерс. – Но согласитесь…

– Не соглашусь! – хлопнул ладонью по столу Стив. – А я буду с ними воевать. У меня личный счет, которого нет и не может быть у вас обоих, господа янки!

– Едемте, джентльмены, – решительно поднялся из-за стола Вильям Сандерс и подал официанту, мгновенно возникшему около них, крупную долларовую купюру. – Такие разговоры на сытый желудок – явная провокация злокачественной опухоли. Едем!

За руль темно-синего «олдсмобиля» уселся Майкл Джимлин.

– В порт? – спросил он.

– В порт, – ответил Стив Фергюссон. – На улицу Редберген.

Портовый город Ухгуилласун, сочетавший в своем названии шведские и финские лингвистические элементы, располагался на берегах примыкающего к водам Балтики озера Фелар, которое специальным каналом соединялось с морским заливом. Берега озера с северной стороны были холмисты и покрыты густым лесом, который объявили недавно национальным парком, с южной стороны к нему подступали довольно крутые, обнаженные до скальных пород горы.

В городе, который распадался на три района, расположенных на трех островах, находилось около шестисот тысяч жителей. Северный остров вмещал так называемый Нормёльм, лучший район Ухгуилласуна, отличающийся прекрасными площадями, фонтанами на них, прямыми улицами и роскошными зданиями. Почти не уступала ему и восточная часть города – Остермёльм. А вот район Зюдермёльм населяли малоимущие ухгуилласунцы, портовые грузчики, мелкие государственные служащие и служащие из морских агентских контор.

Контора Эвальда Юхансона занимала четвертый и пятый этажи семиэтажного здания из темно-красного кирпича, построенного еще в начале тридцатых годов. Но здание недавно модернизировали. В нем установили новый лифт, осовременили интерьер внутренних помещений, его оснастили телетайпами, электронно-вычислительными машинами, канцелярской техникой. Не забыли и об электрических кофеварках

В кабинете главы фирмы Стив Фергюссон представил Эвалду Юхансону Вильяма Сандерса и Майкла Джимлина как представителей банка. Длинноногая блондинка внесла на подносе коньяк, кофе и кока-колу, мужчины уселись в мягкие кресла вокруг низкого столика в углу под пальмой, закурили и начали вести деловой разговор.

Когда трое вышли из конторы Эвалда Юхансона, молча пересекли набережную и остановились у парапета, Вильям Сандерс резко повернулся и ухватил за локоть Стива.Фергюссона:

– Молодец, Стив! Ваша идея с агентской фирмой просто чертовски хороша. Теперь у нас есть удобная нора, куда мы надежно упрячем нашего «Осьминога»!

– «Осьминога»? – спросил Фергюссон.

– Да, Стив. Наша новая резидентура, которую вы возглавите здесь, в Ухгуилласуне, будет закодирована словом «осьминог».

Этот разговор состоялся ровно за год до описываемых выше событий на границе.

V

– Ракета! Красная ракета! – крикнул вахтенный.

Олег Давыдов поднес бинокль к глазам и увидел на воде немного левее курса пока еще с трудом различимый предмет.

– Что-то случилось? – опросил вернувшийся из рубки на мостик Борис Кунин.

В это время в небо взвилась еще одна ракета.

– Подают сигналы бедствия, – сказал Давыдов и сдвинул рукоятку машинного телеграфа на отметку «средний ход». – Савельев! – крикнул он вахтенному матросу. – Быстро в каюту капитана! Попроси его подняться на мостик…

Второй штурман мог бы позвонить в капитанскую каюту по телефону, но почему-то захотелось послать за мастером вахтенного матроса, как в то старое доброе время, когда не было на кораблях ни телефонов, ни радаров, ни гирокомпасов, ни тем более спутниковых навигационных систем, и эхолотов не было тоже, а имелись только магнитный компас, ручной лот да хранящаяся теперь в музеях астролябия.

Когда капитан Сорокин появился на мостике, «Вишера» уже приблизилась к тому месту, откуда посылали ракеты, хотя второй штурман перевел рукоятку машинного телеграфа в положение «малый вперед».

Евгений Викторович приказал изменить курс, и теперь судно шло туда, где кто-то просил о помощи.

Снова взвилась красная ракета

Уже было видно, что сигналы подают с низко сидящего на воде катера. На нем заметили, что «Вишера» замедлила ход и направляется к ним, и замигали с борта фонарем-ратьером.

– Точка-тире-тире… Точка-тире-тире, – читал Олег Давыдов – Сигнал Уисни, товарищ капитан… «Мне требуется медицинская помощь»

– Вижу, Олег Васильевич, – отозвался Сорокин. – Доктор, приготовьтесь. Пойдете на шлюпке со вторым штурманом. На вахте вместо вас останется старпом. Объявляйте шлюпочную тревогу! Вот и повод устроить экипажу небольшое испытание. Действуйте, Олег Васильевич.

– Я на миг, – сказал Борис Кунин. – Только медицинскую сумку прихвачу в лазарете.

Раздались звонки громкого боя, затем второй штурман несколько раз объявил по принудительной трансляции: «Шлюпочная тревога! Шлюпочная тревога! Экипажам шлюпок собраться на местах!» Спускать собирались, конечно, одну шлюпку, но, коль объявлена тревога, пусть вся команда проявит готовность покинуть в случае необходимости гибнущее судно, тут-то и выявятся недоработки в обучении матросов и мотористов хорошей морской практике.

– Готовьте к спуску все шлюпки, – распорядился капитан. – Пусть вываливают их за борт, посмотрим заодно, как работают шлюпбалки. А на воду – первый номер, на ней двигатель получше, не подведет, ежели что. Кого из механиков определили на движок, Гаврила Прокофьич? – повернулся Сорокин к стармеху, который появился на мостике сразу после сигнала, будто и не спал в каюте, а сидел в соседней с мостиком радиорубке.

– А четвертого пошлем, – сказал старший механик. – Тем более что шлюпочные двигатели – его заведывание.

– И хорошо, – сказал капитан. – Да угомонитесь вы! Идем, идем на помощь… – Последние его слова относились к тем двоим, которых уже можно было различить на катере и которые по-прежнему через ровные промежутки времени запускали в небо ракеты, а теперь еще, когда «Вишера» была совсем рядом, принялись жечь красные фальшфейеры, которые тоже относились к бедственным сигналам.

Первую шлюпку вывалили за борт. Давыдов, Кунин, четвертый механик Миша Борзунович и два матроса заняли места, и по команде заработала электролебедка, опуская шлюпку на воду. Когда она коснулась поверхности моря, Давыдов, сидевший на корме, и Кунин, устроившийся на носу, сбросили шлюпочные гаки, с палубы «Вишеры» отдали фалини, матросы ловко их выбрали. Теперь шлюпка ничем не была связана с судном. Миша Борзунович включил двигатель, Олег повернул румпель, взяв курс на тех, кто просил о помощи.

На катере уже видели, что к ним идут, перестали подавать сигналы и теперь только размахивали руками.

Давыдов подвел шлюпку к катеру, и Кунин бросил с носа конец, который сноровисто поймал один из двух, находившихся на этом беспомощно покачивающемся на легкой зыби суденышке.

– Спасибо! – крикнул по-русски другой и сразу же показал на обтекаемой формы рубку, откуда, видимо, был вход в кубрик: – Там больной. Нужен доктор… Доктор!

– Есть доктор! – весело крикнул Кунин. – Сейчас глянем на вашего больного…

Тот, кто принял фалинь со шлюпки, подал руку, и Борис, забросив медицинскую сумку за спину, легко вспрыгнул на палубу катера.

«Чей он?» – подумал о катере Давыдов. Флага на катере по ночному времени не было, порта приписки Олег тоже не рассмотрел и названия на носу не увидел, там была только цифра – «389». «Военный? – прикинул Олег. – Похоже… Окрашен в серо-стальной цвет и номер на борту…» Смущала только синяя вязаная шапочка с красным помпоном на человеке, который сейчас пожал доктору руку и, открыв дверь рубки, знаком предложил ему туда войти.

Борис Кунин скрылся в рубке, следом вошел человек в вязаной шапочке, а другой неожиданно сбросил фалинь шлюпки в воду.

Второй штурман не успел еще ничего понять, как вдруг мощно взревел двигатель странного судна. Человек, сбросивший фалинь, в два прыжка достиг рубки и скрылся в ней.

Катер резко метнулся в сторону.

– Стой! – заорал остолбеневший Олег. – Стой! Куда!

А катер с места развил огромную скорость. Нос его вдруг приподнялся и вышел из воды, обнаружив подводные крылья.

– Что делает, гад! – закричал Олег, еще не уловивший до конца, какая трагедия разыгрывается на его глазах. – Миша! Запускай мотор! – Он даже не подумал о том, что его шлюпке не угнаться за этим скороходом, он в запальчивости думал только об одном: догнать этих типов и должным образом наказать за такие непотребные на море шутки.

Катер между тем не собирался уходить. Отойдя на три-четыре кабельтовых, он, заложив крутой вираж, лихо развернулся и помчался прямо на шлюпку, которая все еще стояла на месте, поскольку растерявшийся Миша Борзунович никак не мог завести двигатель.

– Назад! – крикнул Олег, вскочив на кормовую банку. – Назад! Что делаете, падлы…

Неотвратимое надвигалось на тех, кто был в шлюпке. Олег не мог еще осознать, что происходит. Страха у него не было, было злое недоумение и состояние лихорадочного напряжения, связанное с яростным ощущением и собственной беспомощности, и необходимости принять правильное решение.

Олег выхватил из-за пазухи ракетницу и выстрелил по катеру. Ракета хлопнулась о рубку и брызнула зелеными искрами.

Еще через мгновение катер ударил в борт шлюпки. Его форштевень пробил ее там, где стоял двигатель, и подмял под себя сразу умершего Мишу Борзуновича.

Оба матроса оказались в воде.

Олег Давыдов перед ударом катера по шлюпке собрался и, когда форштевень навис над ее бортом, изо всех сил оттолкнулся от кормовой банки, прыгнул вверх. Руки его достали до лееров ограждения палубы, он в немыслимом рывке подтянулся, забросил тело на катер, сила инерции швырнула его к рубке, штурман ударился о нее головой и потерял сознание.

Оставив за кормой обломки разрезанной пополам шлюпки, беспомощно качающийся на поверхности труп механика и барахтающихся в воде матросов, серо-стальной катер с бортовым номером «389» развернулся и, увеличив скорость, рванулся к надвигающейся с северо-востока полосе тумана.

VI

Когда в воскресенье утром Артем Логинов и Николай Колмаков прибыли на заставу имени Петра Игнатенко, они узнали, что бульдозер из пограничной зоны уже убран, а поверженный им забор восстановлен.

– Быстро вы со всем управились, – сказал Колмаков старшему лейтенанту Анатолию Звягину, который уже около двух лет командовал заставой.

– Застава не может жить с дыркой в заборе, – заступился за Звягина Логинов. – Мы зафиксировали следы, запротоколировали действия по осмотру окружающей местности. Все есть в деле…

– Я понимаю, – согласился Колмаков. – Тогда пошли глянем, где это происходило. Начнем со строительного участка.

– Воскресенье… Там сейчас никого нет, – сказал Звягин. – Кроме сторожа…

– После того случая строители стали охранять объект, – пояснил Логинов.

Втроем они побывали там, откуда начал странный путь бульдозер, посмотрели и на самого «виновника». Колмаков задал сторожу, пенсионеру из поселка при Синегорском целлюлозно-бумажном комбинате, несколько незначительных вопросов, на которые тот с готовностью ответил. О большем спрашивать старика не имело смысла, он работал в качестве сторожа всего второй день.

Потом вернулись на заставу, где их встретил прапорщик Колов, ветеран заставы, прослуживший здесь более двух десятков лет.

– Рад вас видеть в родных краях, Николай Иванович, – тепло приветствовал он Колмакова. Колов знал, что бывший его воспитанник стал чекистом, знал о его майорском звании, но гражданское обличье Колмакова позволяло внести в общение с гостем элемент некоей домашности.

– Опоздали мы на баньку, Никита Авдеевич, – сожалеючи сказал Колмаков. – Вчера, небось, застава мылась, в субботу.

– Это точно, – согласился Колов – Парнишек я вчера пробанил… Но мы для вас особо истопим. Я, как товарищ старший лейтенант сообщил, что вы будете, занарядил ребят на дрова. Вот уже и затопили… – Старшина показал рукою на белый дымок, поднявшийся над приземистым, но просторным домиком. Баня стояла несколько на отшибе, между хозяйственным двором и коттеджами, в которых жил и сам прапорщик с женою и двумя детьми, и офицеры с семьями: начальник заставы, его заместители.

– Покормим вас обедом, покажем хозяйство, обойдем участок – и пожалуйте в парную, – продолжил Колов. – Так что по этой части полный будет у нас порядок…

С главной дороги, которая пересекала территорию заставы от ворот, ведущих в пограничную зону, до ворот, выводящих непосредственно к границе, за линию контрольно-следовой полосы, они свернули влево и подошли к обелиску, который стоял у могилы Петра Игнатенко.

На мраморной плите выбитую золотом надпись покрывали свежие цветы. Вокруг обелиска были посажены серебристые ели, за ними разбиты клумбы.

– Третьего дня приезжала Анастасия Михайловна, – тихо сказал прапорщик Логинову, но Колмаков расслышал его слова. – Днем все обиходила, а потом всю ночь просидела у могилы.

– Я знаю, – отозвался Логинов.

– Но мы сами тут следим, чтоб был всегда порядок…

– Спасибо, Никита Авдеевич, – дрогнувшим голосом проговорил Артем.

Обогнули новое двухэтажное здание, в котором жили воины-пограничники, располагалась дежурная часть, канцелярия, столовая с кухней, помещенные для отдыха и комната для приезжих.

– Построились, значит, – сказал Колмаков. – А куда дели старый сруб? – Деревянное здание в прошлый его приезд еще стояло рядом.

– Разобрали и построили скотник, – сказал начальник заставы. – Теперь у Никиты Авдёевича пять коров…

– И четыре телка, – добавил Колов. – Свиньи, как всегда, на откорме. Теперь вот и кур собственных завели. Кроликов тоже… Хотите глянуть?

– А что? – сказал Колмаков. – Глянем…

Он знал, что подсобное хозяйство – законная гордость старшины заставы, что ему будет истинная радость, если гости посмотрят его буренок и чушек, кур и кроликов… Держать скотину – давняя традиция на границе. У Колова для молодых парней, несущих службу на свежем воздухе, каждый день меряющих ногами трудные приграничные километры, всегда и парное молоко от пуза, и картофель. Да и с салом. Помидоры, огурцы, капуста, брусника моченая, соленые и сушеные грибки, клюква никогда не переводятся. И самим хватает, и гостей попотчевать есть чем.

– Зайдете? – Старший лейтенант Звягин показал рукою на здание заставы. Напротив входа высился постамент с бюстом Петра Игнатенко, работы ленинградского скульптора Виктора Пронина.

– Потом, – ответил Колмаков. – Сначала обойдем границу. – Он смущенно улыбнулся: – Давно здесь не был. Тянет на родные места.

Но по дороге все же заглянули на скотный двор – посмотрели коров, телят, свиней, кур, кроликов. Все здесь было как у самого хорошего деревенского хозяина. Зашли и в собачий питомник.

В крайнем вольере сидел огромный черный кобель.

– Ремиз? – спросил Колмаков, вспомнив другого черного Ремиза, погибшего на боевом посту в одну ночь с Петром Игнатенко.

– Да, – ответил Звягин. – Внук того Ремиза. И уже есть щенок от него, тоже черного цвета. Наш Никита Авдеевич строго следит за традицией – на первой заставе всегда должен быть черный пес по кличке Ремиз.

Услышав свою кличку, Ремиз поднялся, подошел к решетке, внимательно (посмотрел на Звягина, затем вопросительно глянул на новых людей и сразу отнес их к категории своих, ибо не уловил у начальника заставы и прапорщика чувства настороженности и беспокойства.

– Хороший пес, – похвалил Колмаков и пошел прочь от питомника.

Колов остался на заставе, а Звягин, Колмаков и Логинов вышли из ворот и оказались за линией контрольно-следовой полосы. Впереди была уже только сама граница – воображаемая разделительная линия, обозначенная с двух сторон столбами, отступившими от собственно границы на пять метров. Красно-зеленые столбики – наши, сине-голубые – финские… Тут уже не было сплошной заградительной системы, но в отдельных опасных с точки зрения возможного нарушения границы местах устанавливались и особая проволока, попав в которую, нарушитель запутывался и терял время, и спираль Бруно, и незаметные непривычному глазу ниточки-паутинки, обрыв которых вызывал на заставе тревогу.

– Пойдем на вышку, – предложил Логинов.

– Помнишь наше первое с тобой бдение там?

– Помню, – ответил Колмаков. – Баня у вдовы Карьялайнен на том же месте?

– А что ей сделается, бане? Стоит… Девчонки вдовы повырастали, повыходили замуж. По выходным приезжают. Уже собственных девчонок привозят.

– У старшей дочери два сына, – вежливо поправил Логинова начальник заставы. – Я подниматься не буду. Слишком много нас будет. С той стороны видно…

– Правильно, – одобрил Логинов. – Ждите внизу.

С двадцатиметровой вышки граница была как на ладони. Колмаков даже невооруженным глазом видел две линии столбиков, отсюда они казались игрушечными, домики финнов, живущих вдоль границы, – особой зоны на сопредельной стороне не было. Не имели соседи и контрольно-следовой полосы. Пограничная охрана у них только на одну треть состояла из солдат срочной службы, остальные были пограничниками-профессионалами, охранявшими границу по контракту. Пограничные функции были возложены и на финских егерей, живущих вблизи от разделительной линии. Государство предоставляло им льготы, выделяло участки для ферм, пахотную землю, покосы. За это егеря должны были наблюдать за порядком на границе, сообщать о подозрительных лицах в ее зоне, обнаруженных следах, принимать участие в операциях, проводимых штатными пограничниками.

С наблюдательной вышки виднелись девять строений, обозначенных у советских пограничников номерами: от первого – домика вдовы Херты Карьялайнен до девятого – коттеджа егеря Яакко Юлли. Объект номер восемь – замок Хельяс, высившийся на лесистом холме.

Двое пограничников вели наблюдение в мощный бинокуляр. Старший наряда ефрейтор Юрий Гвоздиков доложил Логинову, что на обозреваемом участке все в порядке, изменений в обстановке не зафиксировано. Только вот два часа назад на вышку соседей поднимались двое в штатском в сопровождении финского офицера-пограничника.

– А у нас только один штатский, – пошутил Логинов. – Понаблюдаем? – И он жестом пригласил Колмакова к окулярам.

Колмаков наклонился, и дом вдовы Карьялайнен разом приблизился к нему. Николай словно перенесся во двор этого дома.

Во дворе стояли две машины с хельсинскими номерами. Возле одной из них возился высокий светловолосый парень в красной футболке с белыми буквами «РО» на груди и в линялы джинсах. На крыльцо вышла женщина в розовом платье и о чем-то спросила парня. Тот отрицательно покачал головой. Потом к нему подбежала выскочившая из кустов девочка, он провел рукой по ее золотистым волосам…

Николай Колмаков вспомнил, что когда-то дочери вдовы Карьялайнен были такими же, разве что чуть постарше, чем эта девочка. И сам он был другим, и Артем Логинов… Только вот Петр Игнатенко никогда уже не переменится, всегда останется таким, каким его помнят близкие и друзья, каким запечатлел его в бронзе скульптор Пронин.

Вот уже второй час парились они в бане, хлестали друг друга березовым веником, выходили отдышаться в предбанник, потом снова шли в парную, сидели, широко раскрыв рты, на полке у самого подволока.

Когда не торопясь одевались – разморенные тела требовали неспешных замедленных движений, – Колмаков спросил друга:

– Ты чем-то обеспокоен, Артем…

– Еще бы, – ответил Логинов. – Такие ЧП свалились на отряд. Обеспокоишься…

– Да нет, – возразил Колмаков. – Я о другом. Дома-то как у тебя?

– Ты же видел… Все нормально.

– А Настя?

– Что Настя? Ты же знаешь, Коля, мою беду… Нашу с Настей беду… Сколько лет уже с нею вместе, Аленке пятнадцать в августе будет, а назвать ее своей женой не могу. Не забывает она его…

– Мы все о нем помним, Артем.

– Да не в том смысле. Не понимаешь ты… Она продолжает считать себя женой Петра. Его женой! А не моей… – Логинов достал из кармана форменной тужурки сигареты, руки у него дрожали, прикурил только от третьей спички.

– Ну ладно, когда на нее накатывает, едет на заставу, возится с цветами у могилы, а потом всю ночь сидит рядом. Это ее долг – вечное поклонение его праху. Но ведь она не память о нем хранит, она любит его, как живого!

– А ты? – спросил Николай. – Ты кто для нее?

– Не знаю, – потерянно сказал Логинов. – До сих пор не знаю. Представляешь, каково мне… Ведь я-то люблю ее, Настю… И сына ее люблю, как родного. Ее же сын. Такие вот, друг Коля, дела.

«Наверное, не надо было тебе жениться на ней, Артем, – подумал Колмаков. – И он, и все мы надеялись, что горечь утраты притупится у Насти и она будет вновь счастлива в новом браке. Ан вот как повернулось… А что тут поделаешь?»

Колмаков понимал, что тут бесполезны какие-либо слова, и глубоко вздохнул.

Вечером Колмаков и Логинов побывали на боевом расчете, поужинали у начальника заставы, где был и прапорщик Колов с женою, Дарьей Антоновной, посидели с часок у телевизора, погуляли перед сном от одних ворот заставы до других, потом выпили у себя, в комнате для приезжих, чаю. Спать улеглись около полуночи.

А в половине второго Колмакова разбудил топот сапог над головой. Поначалу Николай не понял спросонья, где он и что с ним, потом прорубилась мысль: «Я ведь на заставе… И надо мною казарма. Бойцов подняли по тревоге…»

– Артем! – позвал он Логинова. – Ты слышишь?

– Слышу, – отозвался Артем. – Сработала система… Или еще что. Поднимаемся!

Быстро, но без суеты одеваясь, Николай вдруг подумал, что именно так начались события той самой трагической ночи.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Сэмюэль Ларкин, заместитель директора ЦРУ и член Совета национальной безопасности Соединенных Штатов, прилетел из Мюнхена в Ухгуилласун на стратегическом бомбардировщике американских ВВС, переоборудованном в комфортабельную летающую резиденцию специальной службы.

Раскрашенный под пассажирский лайнер гражданской авиакомпании «Америка – Эйр», которая существовала на самом деле и являлась негласной собственностью ЦРУ, самолет сел в международном аэропорту Хассельбанкен, но подруливать к зданию вокзала не стал, свернув на запасную стоянку.

Автомобиль уже ждал высокого гостя, и едва к огромному Б-52 подали трап, прямо к нижним ступеням подкатил черный «мерседес» Вильяма Сандерса. Поодаль остановилась вторая машина. Это был темно-синий «олдсмобил», из которого вышли Стив Фергюссон и Майкл Джимлин. Четверо парней из охраны, подъехавшие на несколько минут раньше, заняли вокруг самолета позиции.

И вот на трапе появился Сэмюэль Ларкин. Его сопровождали двое рослых телохранителей. Один из них ступил на площадку трапа первым, осмотрелся, сделал знак идущему следом шефу, что все спокойно, и пошел вниз впереди него. Второй прикрывал шефа сзади.

– Как долетели, Сэм? – приветливо спросил Вильям Сандерс и, зная, что мистер Ларкин любит простецкое обращение, обнял его, похлопал по спине руками.

– Спасибо, мой дорогой, все обошлось, – отвечал Сэмюэль Ларкин. – Пересекли океан и эту балтийскую лужу и, представь себе, ни разу не упали в воду…

Сандерс одобрительно засмеялся шутке Ларкина и подвел его к стоявшим поодаль Стиву и Майклу.

– Позвольте вам представить, Сэм, моих помощников в Скандинавии. Это Стив Фергюссон, а это…

– А это маленький шалунишка Майкл, – перебил его Ларкин. – Который во младенческом возрасте однажды описал мои любимые кремовые брюки! Здорово, Майкл! Твой старик передает тебе привет и бутылку настоящего самогона, который он до сих пор еще варит сам, наш добрый разбойник из Кентукки… Бутылку ты получишь вечером после совещания, чтоб не напился родным пойлом прежде времени.

Ларкин и Джимлин-старший были друзьями детства, окончили вместе один колледж и один и тот же, Гарвардский, университет, где изучали право. Оба начинали как адвокаты, а затем сработал принцип «каждому своё»… Отец Майкла занялся бизнесом, а его однокашник сделал карьеру в тайной политике.

– Рад с вами познакомиться, мистер Фергюссон, – протягивая руку и сменив ковбойский тон, с которым он только что говорил с Майклом, на учтивый и даже несколько чопорный, обратился Сэмюэль Ларкин к Стиву. – Мне доводилось встречаться с вашим отцом, Иваром Лаймесоном… Кстати, здесь, в этом городе, в сорок шестом году. Он был нашим большим другом, ваш отец, и мне особенно приятно, что такое чувство по отношению к моей стране стало в вашей семье наследственным. Впрочем, теперь вы мой соотечественник, американский гражданин, мистер Фергюссон, и я горжусь тем, что вместе со мной и моими друзьями сын Ивара, бескомпромиссного противника Советов, участвует в совместной борьбе против красной агрессии.

Сэмюэль Ларкин произнес эту мини-речь, не выпуская руки Рутти Лаймесона из своей ладони, затем потряс ее и освободил, наконец, со значением оглядев торжественные под стать минуте лица Вильяма Сандерса и Майкла.

– Мой отец боготворил Америку, – сказал Стив. – Он умер, когда мне было только двенадцать лет, но я помню, как он говорил, что именно ваша страна, мистер Ларкин, спасла мою родину от вторжения русских и оккупации в сорок четвертом году.

– Об этом мы поговорим позднее, мой мальчик, – мягко остановил его Сэмюэль Ларкин. – Обсудим наши дела, а потом трахнем по рюмочке того пойла, что я приволок славному парнишке Майклу от его старого папаши… Если Майкл не выдует этот галлон самогона в одиночку. Ха-ха!

Мистер Ларкин набросил на себя очередную маску, подхватил под руки Стива и Вильяма Сандерса и потащил их, раскатисто заливаясь смехом, к черному «мерседесу».

– Наше ведомство и лично господин президент придают особое внимание вашему региону, коллеги, – сказал Сэмюэль Ларкин, когда Вильям Сандерс официально представил его резидентам ЦРУ в скандинавских странах, собравшимся на вилле «Вера крус», находившейся в двадцати милях восточнее от города Ухгуилласун.

Официально вилла принадлежала аргентинскому скотопромышленнику, выходцу из Финляндии, который построил на берегу живописной бухты трехэтажный дом, а скорее замок, чтобы иногда отдыхать от южноамериканской пампы в прохладе родного края. Но практически владелец на вилле «Вера крус» не бывал, он нес свой «истинный крест»[1] совсем в других местах, а виллу сдавал в аренду. За нее на его банковский счет Центральное разведывательное управление анонимно переводило весьма крупные суммы.

Около года назад, когда резидентура, зашифрованная словом «Осьминог», начала действовать, в «Вера крус», помимо тайного штаба, была развернута шпионско-диверсионная школа, где началась подготовка агентуры для заброски в Советский Союз. Но к моменту приезда Сэмюэля Ларкина и скандинавских резидентов на совещание на вилле кроме охраны и вышколенной прислуги никого не было – обучающиеся в школе были вывезены на летние сборы на север, в Лапландию, и теперь под руководством опытных инструкторов тренировались там на выживание в суровых условиях арктических районов – школа готовила специалистов, способных после высадки их с подводных лодок выдержать испытание Севером и просочиться оттуда в южные районы Советского Союза.

– Мы сумели добиться своего и разместили новое оружие в ФРГ, Англии и Италии, – продолжал Сэмюэль Ларкин. – Этот наш ответ на появление у русских противоракетных систем, к сожалению, не был безапелляционно принят всеми членами НАТО. Что касается скандинавских стран, то здесь дела вообще из рук вон плохи. Датчане и норвежцы всячески стремятся уйти от выполнения северо-атлантических обязательств. Да еще Швеция и Финляндия с их политикой нейтралитета… Особенно нас беспокоит Финляндия. Недавний визит в Москву президента Мауно Койвисто, объявившего себя продолжателем линии Паасикиви – Кекконена, продление с русскими Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи тысяча девятьсот сорок восьмого года уже на третий двадцатилетний срок, до двух тысяч четвертого года, пацифистские идеи финнов, и особенно их предложение по созданию в Северной Европе безъядерной зоны – все это беспокоит Вашингтон и Лэнгли[2], внушает вполне очевидные и серьезные опасения.

Чтобы победить противника, надо действовать единым фронтом. И вот этот левый, северный фланг европейского фронта борьбы с проникновением красной опасности оказался у нас с вами, коллеги, самым слабым. Гласность в России в связи с перестройкой обязывает нас к тому, что наша тайная служба должна быть еще более тайной. Мы должны помнить слова Фридриха Второго: только та армия выигрывает сражение, впереди которой движутся сотни ее шпионов. Мы живем с вами в такое время, когда армии не воюют. Воюем мы! От нас теперь зависит судьба американской мечты. И одна из наших боевых, я не боюсь этого слова, именно боевых задач заключается в том, чтобы дестабилизировать дружеские отношения между Финляндией и Россией.

Сэмюэль Ларкин умолк и пристальным взглядом обвел лица внимавших ему резидентов.

– Тем более, – заметил Майкл Джимлин, – что в сентябре нынешнего года исполняется сорок лет с того дня, как финны отшатнулись от Гитлера и помирились со Сталиным. По имеющимся у меня сведениям в обеих странах готовятся отметить это событие с большой помпой. Они намерены расширить объем торговли до двадцати восьми миллиардов рублей. Русские в городе Раха собираются строить для финнов коксовое производство, расширять сеть газопроводов, увеличить экспорт природного газа и других энергоносителей, в том числе и атомных, а финны обещают русским новый целлюлозно-бумажный комбинат в Кронборге, совместное проектирование атомного суперледокола, строительство крупного комбината по переработке леса в Марийской республике.

– Почему именно там? – спросил Джон Ламберт, гость из Копенгагена.

– Общность языка, – пояснил Вильям Сандерс. – Марийский и финский языки относятся к одной группе: финно-угорской…

– Так же как и эстонский, – добавил Майкл Джимлин, – и языки некоторых северных народностей России. А еще венгерский… Как видите, господа, Финляндия привязана к Советам не только экономически. Вопрос об их взаимоотношениях далеко не простой.

– В нашей работе не бывает простых вопросов, Майкл, – сказал Сэмюэль Ларкин. – Как бы там ни было, надо постоянно сеять недоверие между соседями. Поэтому я всячески приветствую деятельность недавно созданной резидентуры «Осьминог», которую возглавляет коллега Стив Фергюссон. Мероприятия «Осьминога», направленные на создание нервозной обстановки на границе русских и финнов в районе Карельского перешейка, полностью одобрены руководством ЦРУ. Продолжайте в том же духе, друзья! Более того, надо расширить диапазон ваших действий. Изучайте границу в Карелии, на Кольском полуострове, особенно в районе Петсамо – Печенга. Договоритесь, пользуясь тем, что встретились здесь, с коллегами из Норвегии о совместных действиях. Вам, мистер Джимлин, как политическому советнику нашего посольства в Гельсингфорсе, необходимо активизировать выступление правых журналистов в печати за отмену договора между финским и советским правительствами о взаимной выдаче перебежчиков, как противоречащего духу Заключительного акта, самому принципу защиты прав человека.

Коллеги Сандерс и Фергюссон! Все пограничные конфликты надо провоцировать так, чтобы вина за них ложилась на финские власти. Русские никоим образом не должны догадываться или иметь в руках доказательства того, что все идет отсюда, организовано вами и вашими людьми. В свою очередь, финны, не знающие за собой вины, будут раздражены необоснованными претензиями Союза. А выигрываем от этого мы с вами… Более того, неурядицы на границе отвлекут русскую контрразведку от тех оборонных объектов, которые появились в поле нашего зрения и к которым мы обязаны проявить самое пристальное внимание. Но об этом поговорим отдельно.

Сэмюэль Ларкин сделал небольшую паузу и продолжил:

– Господа! Перефразируя известную поговорку, я скажу вам: когда молчат пушки, воюют идеи. По-прежнему в арсенале нашей борьбы против распространения коммунистического духа должны оставаться деидеологизация, нравственное разложение молодежи Советского Союза и социалистических стран. Только не переоценивайте моральную стойкость русских! Их собственная пресса ежедневно публикует материалы, которые говорят об опасности духовного обнищания отдельных граждан, их деморализации, о массовости явления, которые они назвали «вещизмом», о потребительской сущности житейской философии новых советских мещан. По целому ряду причин, которые сейчас тщательно исследуют наши эксперты-социологи, в России немало отдельных индивидов и даже социальных групп, материальные претензии и стремления которых превосходят возможности существующей в настоящее время советской общественной системы. Их запросы мы должны всячески разжигать, пропагандируя в книгах, кино, радиопередачах западный образ жизни, наш стиль поведения личности. Революция нарастающих потребностей – вот тот троянский конь, который мы должны подбросить Советам!

Мне докладывали в Мюнхене, как толково работает в портовых городах Западной Европы торговая фирма «Монтана» Ее магазины с вывеской по-русски «Товары для моряков» – повсюду! Фирма методично и целенаправленно продает русским морякам товары с американской символикой. Джинсы, майки, юбки, вельветовые брюки и платья, поясные ремни – все у этой фирмы с изображениями нашего национального звездно-полосатого флага или государственного герба Штатов. Товары в ее лавках гораздо дешевле тех, что продаются в фирменных магазинах Антверпена, Роттердама, Гамбурга, Бремена и других городов, поэтому клиентура не иссякает… Дело доходит до того, что даже работники советских представительств ездят за десятки километров в портовые города, чтобы купить там монтановское барахло, сами носят наши звезды и полосы и родственникам в Россию везут.

Из России сообщают, что русскую столицу, Ленинград, Одессу, Ригу, Таллинн и другие города заполонили товары с американской символикой. В Ростове-на-Дону молодые ребята щеголяют в форме американской морской пехоты. В Свердловске налажено частное производство вязаных шерстяных джемперов, стилизованных под американский флаг. Монтановские изделия продают и в московских валютных магазинах «Березка». Русские за джинсы американского производства переплачивают спекулянтам сумасшедшие деньги. Это ли не наша победа, господа?!

Присутствующие зааплодировали. Сэмюэль Ларкин снял большие роговые очки и стал медленно протирать их клетчатым платком.

– Признаться, – сказал Вильям Сандерс, – находясь в Москве, я никак не мог понять причину такой извращенной любви русских ко всему иностранному. И до сих пор теряюсь в догадках. Некий психологический феномен.

– К сожалению, феномен этот распространяется не на всех русских, – возразил Майкл Джимлин. – А произошел он от долгих лет бедности, в которой жила страна, от плохого качества товаров первой необходимости, от вполне понятной политики большевиков, которые создавали прежде всего тяжелую и оборонную промышленность. Кроме того, в «вещизме» и в преклонении перед иностранным клеймом на заднице – серьезные просчеты их идеологических институтов. Нам просто грех было бы этим не воспользоваться.

– И вот что глубоко симптоматично, – заговорил опять Сэмюэль Ларкин. – Скажите мне, господа, вы можете себе представить, чтобы в канун второй мировой войны русские парни носили на одежде нацистскую свастику, хотя СССР заключил тогда с Германией пакт о ненападении? Это невозможно даже в воображении. А наш флаг, нашего орла носят! Пластинки с записями американских ансамблей расходятся на черном рынке по бешеным ценам. Многочисленные молодежные оркестры исполняют нашу музыку, длинные волосы и бритые виски пришли к ним с нашей стороны… Нам, по сути, остается только расширять и разнообразить работу. Поэтому в фирмах, где вы работаете, русские должны получать дорогие подарки. Не скупитесь на средства! Расходы на них мы вам возместим. Но подарки, естественно, пусть вручают гостям официальные хозяева. Советским людям, находящимся за рубежом, не рекомендуется принимать ценные подарки от кого бы то ни было… Так ведь берут! Кто мог бы подумать в двадцатые, тридцатые и в сороковые годы, что советский торговый представитель будет за взятки заключать невыгодный для своей страны контракт?! А сейчас это бывает, они сами пишут в газетах о таких случаях.

К сожалению, русские власти в семьдесят восьмом году запретили морякам торгового флота покупать беспошлинно подержанные автомашины иностранных марок. Эта возможность материального воздействия на нужных нам людей отпала. Но моряки могут покупать за рубежом машины советских марок. Используйте это! Действуйте через агентские фирмы брокеров и шипчандлерские конторы! Не скупитесь! Давите русских нашим богатством, нашей щедростью, наконец… Мы с вами взрослые и хорошо информированные люди, мы понимаем, что ядерная война – палка о двух концах. Поэтому мы, разведчики, должны развернуть против Советов широкое наступление на их моральные, духовные устои Символика Соединенных Штатов уже завоевала Москву! Не будем переоценивать случившееся – пока она только на задницах советских людей, но это непреложный факт. Пусть маленькая, но победа! Больше таких побед, коллеги, и мы взорвем Россию изнутри!

II

Когда забрезжило вдруг сознание, Олегу Давыдову показалось, будто летит он в самолете, и в этом первом ощущении был резон. На катере с бортовым номером 389, уносившем его от родного судна в неизвестность, стоял авиационный двигатель. Сознание вернулось к нему вдруг разом, он все вспомнил.

Не двигаясь и не открывая глаз, он лихорадочно прикидывал обстановку, оценивал сложившуюся ситуацию, инстинктивно чувствуя, что пока для вида лучше оставаться, в беспомощном состоянии.

«Кто они? – думал Олег. – Что им надо?.. Пираты на Балтике? Чушь какая! А что с Борей? Где он? Я должен…»

Олег стал внутренне собираться с силами, чтобы подняться – вибрация катера все еще мучительно отдавалась в голове – хотел открыть глаза, как вдруг услышал английскую речь. Говорили двое.

– Видите, он еще не очухался. За борт его, и делу конец. Лучший свидетель – мертвый свидетель.

– Еще раз вам говорю: этот парень спас мне жизнь, и я не позволю укокошить его за здорово живешь. Вы, Рекс, обязаны выполнять мои указания. Не так ли?

– Совершенно верно, сэр Я всего лишь хотел вас предостеречь…

– Ладно, оставим это. У него, видимо, сотрясение мозга, ударился головой о рубку…

«Так ведь это же Борис, – узнал Олег голос Кунина. – Что же это? Он говорит здесь как старший… Как же так…»

Неожиданное открытие так поразило, что Олег дернулся и непроизвольно застонал.

– Видите, – сказал Кунин. – Я был прав… Придем на место – сделаем рентгеноскопию.

– Не знаю, – с сомнением проговорил второй голос. – Не думаю, чтобы это понравилось шефу.

– Заткнитесь! – оборвал его Кунин. – Вы мне надоели!

Олег почувствовал, как на лоб ему легла рука. Борис по-русски участливо спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Олег? Ты слышишь меня? Олег!

Давыдов застонал, на этот раз нарочно. Он еще не понял до конца, в какой роли выступает здесь, на этом загадочном катере, их судовой врач, но то, что ему нельзя доверять, в этом он уже не сомневался.

«Надо тянуть время, – подумал он. – Ведь мы идем к берегу. Там будет видно, как поступить. А пока лучше быть беспомощным…»

В это время кто-то третий приоткрыл дверь в каюту, крикнул:

– Уже подходим!

Самолетный рев сразу стал глуше: двигатель сбавил обороты.

– Присмотрите за ним, Рекс, – сказал Кунин. – Я пойду в радиорубку – свяжусь с берегом. Надо предупредить шефа.

– Обрадуйте, обрадуйте его, – проворчал Рекс.

Через несколько минут ход катера упал до малого, видимо подходили к причалу, потом двигателю дали реверс, катер задрожал от заднего хода, и все стихло.

Вошел Кунин, легонько потрепал Олега, взяв рукой за плечо.

– Ты можешь идти, Давыдов? – спросил он.

Олег с видимым усилием открыл глаза, бессмысленным взглядом обвел подволок каюты.

– Где я? – хрипло прошептал он.

– Парень еще не в себе, – проговорил Рекс.

– Помолчите! – сказал Кунин. – Помогите ему подняться…

Вдвоем они поставили его на ноги, и Олег почувствовал: немного кружится голова, но в основном он уже в норме. Но он снова вполне натурально застонал и правдоподобно изобразил, будто валится в сторону.

Рекс поддержал его.

– Идти сможешь, Олег? – спросил Кунин.

Давыдов не ответил, потом неуверенно ступил вперед.

– Дойдет, – сказал Рекс, поддерживая его слева.

Они помогли ему выбраться на, палубу, и там Олег будто невзначай вскинул голову, огляделся.

Слева виднелся порт, заставленный кораблями. Здесь же, где они пришвартовались, была, видимо, стоянка для личных яхт и катеров. Часть их болталась на рейде на якорях, другие стояли у причала Их 389-й находился у небольшого пирса, отходившего от основного причала. Катер стоял с правой стороны пирса. Справа располагался и город, выступал в море поросший лесом полуостров, который заканчивался скалистым мысом с полосатой черно-белой башней маяка.

«Маяк на мысе Грувбакен! – узнал Олег. – Сигнальные огни белые, группопроблесковые Так это же Ухгуилласун!»

Он вдруг вспомнил, как настойчиво спрашивал Борис о заходе сюда, скрипнул зубами.

– Помогите парню подняться на причал, – приказал Кунин тому типу, который сбросил тогда фалинь шлюпки в воду. – Я рад вас видеть! – крикнул он тем, кто стоял наверху, махнул им рукой.

Рекс ступил на трап, наклонно соединяющий низкий катер с пирсом, и потянул штурмана за собой. Еще один из экипажа катера поддерживал его со спины.

Давыдов ступил на трап и зашатался, будто теряя равновесие.

– Осторожнее! – крикнул Кунин.

Олег увидел, что пирс устроен на сваях, которые высовываются на полметра из воды. С другой стороны стоят бок о бок яхты. Значит, если…

Он перестал шататься и поднял ногу, будто собираясь ступить на следующую перекладину трапа. Затем неожиданно резко рванул Рекса на себя и, когда тот полетел мимо него вниз, ударил его ребром ладони в шею. Одновременно носком левой ноги он поддал второму провожатому, угодив тому в солнечное сплетение. И в то же мгновение сам спрыгнул ногами вперед в небольшую щель между бортом катера и причалом.

Почти одновременно с ним в воду упал оглушенный ударом Рекс.

III

Хотя Логинов и Колмаков споро натягивали на себя одежду, а все равно прежде бойцов-пограничников не успели… Машина с тревожной группой уже отъезжала от заставы, когда подполковник и майор вышли на крыльцо, пристроенное к южному торцу служебного здания. Утешало только то, что не дали застать себя в постелях, откуда их собирался, судя по всему, поднять прапорщик Колов. Он как раз подходил к ним от главного подъезда.

– А я к вам, – сказал Колов – Начальник говорит: пусть спят, они гости: А я в ответ: век мне не простят, если не разбужу, ведь это с нашей заставы ребята.

– Сработка? – спросил Логинов.

– Как сказать… Устный сигнал сержанта Паршина от поста РЛС. Что-то они там обнаружили… Дежурный решил поднять заставу в ружье. На реке это – там, где разрыв системы, напротив второй заставы.

Колмаков помнил это место. Государственная граница пересекала Мууксу поперек. За рекой уже был участок заставы № 2. Забор и контрольно-следовая полоса подходили к реке вплотную и обрывались, чтобы вновь появиться уже на левом берегу. Ночью и в туманные дни здесь нес дежурство пограничный наряд, вооруженный переносной радиолокационной станцией, она щупала лучом поверхность реки, исключала возможность пересечения границы по воде.

– Мы туда, Никита Авдеевич, – сказал Логинов. – Выдели нам кого из старослужащих…

– Сержант Медяник, – сказал Колов, – он пойдет. Я бы и сам, но там уже старший лейтенант, мне надо находиться здесь.

– Все правильно, товарищ старший прапорщик, – улыбнулся Логинов. – Мы с майором вроде не разучились ходить по дозорной тропе. Сержант готов?

– Вот он, – показал Колов на выросшего вдруг будто из-под земли рослого парня в пятнистой камуфлированной одежде, таком же берете, с автоматом на плече. – Доведет по тропе до самого фланга. Пароль – «Орша», отзыв. – «Отсекатель», товарищ подполковник.

– Спасибо, Никита Авдеевич, – не по-уставному ответил Логинов. – Тогда мы двинули… Идите впереди, сержант, майор за вами, я – замыкающий.

Они подошли к воротам, выходящим на охраняемую территорию, но за сигнальную систему и контрольно-следовую полосу, которые ночью всегда замкнуты и, как ловушки, находятся настороже, заходить не стали, а свернули направо, где вдоль последнего на границе забора шла дозорная тропа. Собственно говоря, это была не тропа, а две довольно узкие, в десять-пятнадцать сантиметров шириной, уложенные рядом доски. Идти по ним без навыка было трудно, и Колмаков не раз мысленно чертыхнулся, попадая то одной, то другой ногой в летней туфле в сырую жижу, едва прикрытую скудным карельским мхом. Он было подумал, что зря не надел принесенные вечером Никитой Авдеевичем камуфлированную одежду и резиновые сапоги, но, вспомнив, что Артем, этот бывалый пограничник, и тот сплоховал, тоже балансирует сейчас в ботиночках на досточках, развеселился и, как ни странно, стал лучше держать равновесие.

Они уже были, по расчетам Колмакоаа, неподалеку от РЛС-поста, как вдруг в темноте раздался негромкий, но уверенным голосом произнесенный вопрос:

– Стой! Кто идет?

– Орша, – так же негромко ответил сержант Медяник.

– Отсекатель, – прозвучало из темноты.

Как ни старался Колмаков, не мог разглядеть впереди замаскировавшегося пограничника. И так и не разглядел бы, если бы парень, окликнувший их, не появился на тропе сам.

Увидев за сержантом заместителя начальника погранотряда, парень доложил, что он – рядовой Нечитайло, оператор радиолокационной станции, что старший расчета сержант Паршин и начальник заставы находятся на седьмом участке.

«Там забор подходит к реке, – вспомнил Николай. – А скакали мы по досточкам вдоль восьмого, девятого и десятого участков правого фланга…»

Он с внутренним удовлетворением почувствовал вдруг, как пришло к нему сейчас особое ощущение границы, это непередаваемое словами чувство, которое знакомо только пограничникам. Николай Колмаков любил границу. Он знал, что именно она сделала его таким, каков он есть.

– Товарищ подполковник, – сказал подошедший начальник заставы Звягин, – пока все тихо…

– Что же здесь было? – спросил Логинов

– Сержант Паршин, доложите, – приказал Звягин.

По словам старшего наряда выходило, что рядовой Нечитайло услышал шум двигателя. Похоже было, что стрекочет лодочный мотор. Видимость была неважная, только часть реки просматривалась визуально. На экране радиолокационной станции никаких отметок не возникало, но шум мотора то появлялся, то вдруг разом стихал. Семен Паршин сообщил об этом дежурному по заставе, а тот предупредил соседей за рекой, вторую заставу.

– Как это шум «разом стихал», – спросил Логинов. – Тише становился?

– Нет, совсем отрубался, товарищ подполковник, – пояснил Паршин. – Ну, будто мотор выключали. А потом…

Рядовой Нечитайло добавил, что видел в небе тень. Он обратил на нее внимание сержанта, но тот ничего не заметил.

– Совсем ничего, Паршин? – спросил майор Колмаков.

– Как вам сказать, – замялся сержант. – Вообще, что-то мелькнуло, но мне думается – это сова или летучая мышь.

– Летучие мыши здесь не водятся, Паршин, – сказал Логинов – А вот сова… Что на второй заставе?

– На воде они ничего не обнаружили, – ответил Звягин. – А вот шум мотора слышали.

– Значит, шум мотора, тень в небе, а на воде ничего, – проговорил Логинов. – А что это за огонек там наверху?

– Это на крыше замка Хельяс, товарищ подполковник, – пояснил начальник заставы. – К старику-хозяину неделю назад приехали гости, и он зажег все фонари в усадьбе. Это горит огонь на мачте с флюгером. Вот уже несколько ночей горит.

– Я не читал об этом в сводках об изменениях на границе, – тактично заметил Логинов, и все же окружающие явственно ощутили, как смутился начальник заставы.

– Мы не придали значения… – объяснил он.

– Потом поговорим, – мягко остановил его Логинов. – Усильте наблюдение на этом участке, предупредите второю заставу. Это приказ. Возможно нарушение воздушного пространства. Впрочем, не исключено, что оно уже состоялось. Глядите в оба, парни. И не только на воду.

Он подошел к Семену Паршину и взял его за локоть.

– Это не сова, сержант, и не летучая мышь, тем более. Над вами летал дельтаплан с небольшим моторчиком, по шуму вы приняли его за лодочный двигатель. А огонь над крышей замка – ориентир для него. Такие вот дела… Поощрите рядового Нечитайло, товарищ старший лейтенант. А теперь быстро на заставу. Мне нужно позвонить начальнику отряда. Пошли, Николай Иванович.

В той же последовательности – начальник заставы задержался на посту – они двинулись в обратный путь по дозорной тропе. Колмаков приноровился к тропе, почти не оступался.

«Еще пару ночей побегать по досточкам, и буду вовсе бравый пограничник, – подумал он, улыбаясь в темноте. – Почти такой же, каким я был тогда».

Едва он вспомнил о том времени, как память услужливо развернула перед ним роковые события никогда не забываемой тревожной ночи.

IV

Тогда их обнаружил черный Ремиз. Ему же и досталась первая пуля из пистолета одного из двух нарушителей, остановленных Петей Игнатенко.

Игнатенко был на два года старше Николая и Артема, но Петру дважды выходила отсрочка по семейным обстоятельствам, и призывались они вместе, весной 1965 года.

Мать Петр потерял, едва закончив семилетку, рано пошел работать – надо было содержать себя и отца, инвалида Великой Отечественной войны. В 1964 году Петр приехал по делам в Моздок, сам он жил в станице Черноярской, встретил случайно Настю и вскоре увез ее к себе. Навсегда покорил сердце первой красавицы города, одноклассницы Артема и Николая, этот лихой и чубатый выходец из кубанских казаков, переселившихся после революции на Терек.

Свадьбу сыграли в станице. Настя весь класс пригласила – и тех, кто остался в Моздоке после окончания школы, и тех, кто уехал учиться в вузы неподалеку – в Орджоникидзе, Нальчик, Грозный.

Через полгода отец Петра умер. Молодая жена призыву в армию не помеха – и Игнатенко получил повестку из Моздокского райвоенкомата. Маленького Петра Настя родила, когда они все трое прошли курс молодого бойца, приняли присягу и занимались в учебном отряде, в городе Кронборг.

В пограничных войсках поощряются земляческие традиции, справедливо считается психологически цементирующим коллектив заставы то обстоятельство, если служат вместе братья или трое-четверо парней из одного села, района. Поэтому всех троих и отправили на заставу № 1.

Петр Игнатенко был добрым и умным парнем, хотя по части эрудиции несколько отставал от своих земляков. Артем Логинов, сын известного в округе бывшего военного врача, осевшего в Моздоке после расформирования прибывшей из Германии дивизии, закончил десятилетку и первый курс медицинского института в Орджоникидзе. В армию он ушел, сделав вывод, что благородная профессия отца не для него. Развитым парнем был и Николай Колмаков. Его родители были местные, происходили из тех еще гребенских казаков, которые с незапамятных лет поселились за Гребнем – Терским хребтом, в нижнем течении реки. Николай рос без отца, тот оставил семью через два года после возвращения с фронта, когда мальчонке едва исполнился годик, а старшей сестре его, Веронике, было пять лет. Отец, четыре года подвергавшийся смертельной опасности, не выдержал испытания обыденностью, не смог найти себя в трудной и более чем скромной жизни тяжелых послевоенных лет. Он вернулся к фронтовой подруге, сандружиннице его роты, вдвоем они уехали на Сахалин, и откуда исправно приходили переводы и посылки с красной рыбой и икрой, невиданной прежде в их бедном доме.

Николай с раннего детства пристрастился к книгам о географических открытиях, морских приключениях и, конечно, про разведчиков. Когда подошло время выбирать профессию, он некоторое время колебался между геолого-разведочным факультетом Московского горного института и Ленинградским высшим инженерным морским училищем. Победило последнее… Но подвела математика. Николай получил на письменном экзамене тройку и не прошел по конкурсу. Он остался в Ленинграде, пошел работать матросом в речное пароходство, плавал на самоходной барже. В декабре баржу вывели из эксплуатации и поставили в затон. Такая служба показалась Николаю скучной. Он протянул еще два месяца, а в марте Вероника написала, что мама заболела, тоскует, хочет его видеть. Колмаков вернулся в Моздок, и с весенним призывом отправился служить в пограничные войска.

Когда они прибыли из учебного отряда на свою заставу, то сразу почувствовали другую организацию военного быта. На заставе каждый занимался своим делом, у каждого были определенные обязанности на все время службы, на какой-то ее отрезок и на будущие сутки. Ровно в девятнадцать ноль-ноль собирали весь личный состав на боевой расчет, и каждый пограничник получал наряд на ближайший день: чем, где и как он будет заниматься.

Поражала тишина, царившая на заставе. Здесь даже команды отдавались, не повышая голоса, ровно и спокойно, здесь не топали сапогами на плацу и не разносилась окрест разудалая маршевая песня. Пели, конечно, – кто не любит дать душе своей выговориться песней, – но по-домашнему пели, под гитару, да и то вполголоса, потому что в любое время суток кто-нибудь да спит на заставе после ночного дозора на границе.

Петр Игнатенко быстро стал любимцем заставы. Он хорошо играл на гитаре, знал множество песен на все вкусы. К нему тянулись и одногодки Артема с Николаем, и те, кто ходил уже в «старухах». Петра можно было бы назвать по модной социологической терминологии неформальным лидером, только он довольно быстро стал и формальным – начальником расчета РЛС, потом командиром отделения, сразу получил звание сержанта, три золотых лычки на зеленые погоны.

На втором году службы Петр получил в порядке поощрения отпуск, съездил в Моздок – Настя после его ухода в армию опять жила у родителей – и вернулся прямо-таки сияющий от счастья, с восторгом рассказывал, какой чудесный растет пацанчик, весь в него и в деда, которого тоже звали Петром.

Это случилось в апреле, когда трое друзей сидели, можно сказать, на чемоданах и ждали приказа об увольнении в запас. Но служба еще продолжалась, они по-прежнему ходили охранять границу, давно уже были старшими пограннарядов.

Нарушители выбрали самый удобный для перехода границы час – перед рассветом. Небо уже посерело, сверху сыпался то мелкий снег, то мелкий дождь. Петр с напарником, Васей Любиным, парнишкой осеннего призыва, недавно прибывшего из учебного отряда, обходил участок на левом фланге заставы – он упирался в берег морской бухты.

С ними был черный Ремиз, которого вел на поводке Игнатенко. Официально Петр не был проводником собаки, но он любил собак, хорошо их чувствовал и часто выходил на охрану границы вместе с Ремизом, который особенно к нему привязался.

Стоило Ремизу напрячься и чуть слышно заворчать, Петр сразу понял, что впереди – люди. А здесь, в этой полосе, могут быть только нарушители.

– Любин! Бери резко вправо! – приказал он напарнику. – Обходи зону и займи позицию у самой границы, чтобы они шли на тебя. Как действовать – знаешь. А я постараюсь задержать их здесь. По дороге позвони дежурному. Поднимай заставу в ружье! Выполняй…

– Есть! – шепотом ответил Вася Любин и тут же исчез.

Петр Игнатенко продвинулся еще вперед, едва сдерживая рвущегося Ремиза, и среди кустов увидел смутные еще силуэты двух человек. Они осторожно шли от бухты к линии контрольно-следовой полосы. Сигнальной системы в те годы еще не было…

Нарушители несли какой-то продолговатый предмет, похожий на свернутый в трубку ковер. Как выяснилось потом, это действительно был своеобразный ковер – плотное покрывало, которое бандиты хотели расстелить на контрольно-следовой полосе и перекатиться через нее, не оставляя следов на разрыхленном грунте.

– Стой! – крикнул Игнатенко. – Стой! Стрелять буду! Руки вверх.

Неизвестные бросили поклажу и разом упали на землю.

Петр спустил Ремиза с поводка, тот молча бросился вперед, навстречу ему грянули выстрелы, раздался жалобный вой собаки, и тогда Игнатенко открыл огонь.

«Ах, Ремиз! – подумал Петр. – Не уберегся, бедный…»

Один из нарушителей поднялся и побежал, не таясь, по направлению к границе.

«Надо его остановить! – лихорадочно думал Петр, целясь в перемещающуюся фигуру – Любин еще не подошел к позиции. Да и молод он, как бы не растерялся, не упустил».

Петр неторопливо тронул спусковой крючок автомата Калашникова и тут же отпустил палеи. Короткая, в три патрона, очередь догнала нарушителя, он ткнулся на бегу в землю и замер, неподвижный.

Но пока Игнатенко стрелял, второй перекатился в другое место и, прежде чем Петр обнаружил его, выстрелил по сержанту дважды. Одна из пуль задела пограничнику правое плечо. Он послал туда, откуда пришли пули, длинную очередь, чтобы не дать врагу прицелиться, и тут же сменил огневую позицию, замер, надеясь, что нарушитель сочтет его погибшим.

Так и случилось. Противник, с которым вел дуэль Игнатенко, подождал немного и, не видя пограничника, стал осторожно приподниматься.

«Взять живым! – мелькнуло в сознании сержанта. – Взять его живым…»

Прыжком вскочил Игнатенко на ноги, рассчитывая, что неожиданное возникновение ошеломит бандита. Но тот был опытным и тренированным диверсантом. Когда Петр направил на него автомат и крикнул: «Бросай оружие!», бандит выстрелил в сержанта из парабеллума, но и сам рухнул наземь, пронизанный очередью из автомата.

Пуля пробила пограничнику грудь. Петр, качнувшись, сохранил равновесие, шагнул вперед.

Он вдруг подумал, что надо подать сигнал ракетой. К нему идут на помощь, а ведь все закончилось уже… враги не прошли.

Теперь бы расслабиться, прилечь, его так тянуло к земле. Но тут из кустов раздался еще один выстрел, и Петр упал на землю, выронив оружие.

Считая, что с пограничником покончено, третий бандит, следовавший к границе отдельно от двух первых, не обращал на него больше внимания. Он метнулся к рюкзаку, который горбился за спиной второго убитого Петром нарушителя, разрезал стягивающий мешок шнур, раскрыл его и что-то оттуда выхватил.

Петр Игнатенко не потерял сознания и все видел Он упал на левый бок, силы оставляли его, но, пока нарушитель возился с рюкзаком, он достал снаряженную ракетницу.

Не выпуская из рук непонятного для Петра предмета, бандит глянул на пограничника, затем сделал шаг вперед.

– Ты жив еще, проклятый рюсся? – сказал нарушитель. – Сейчас я отправлю тебя к предкам… – Между тем что-то щелкнуло у него в руках, и над его головой стал разворачиваться шар.

В этот момент Петр выстрелил из ракетницы. Задетое пулей плечо и рана в груди помешали ему точно прицелиться хотя нарушитель был совсем недалеко.

Ракета метнулась навстречу бандиту, рванула край его левого рукава, разодрала и прожгла его до тела и, брызгая искрами, ушла в сторону бухты. Возьми Петр немного выше – ракета пробила бы оболочку гелиевого шара, который расширялся сейчас в объеме, готовясь перенести бандита через контрольно-следовую полосу. Но мутнеющее сознание Петра Игнатенко не связало появление шара над головой нарушителя с его намерением уйти за границу.

Еще одна пуля в грудь оказалась для Петра смертельной.

Когда Логинов – он первым прибежал на поле боя – приподнял голову сержанта, тот был еще жив.

– Руку, – прошептал Игнатенко, – смотрите руку…

– Да-да, Петро! – торопливо говорил Артем, выхватывая перевязочный пакет. – Сейчас… Сейчас я тебя… Все будет хорошо, Петя! Потерпи, дружище!

Логинов не понял, что умирающий Игнатенко пытался выполнить последний долг – передать товарищу след. Ведь он знал, что задел ракетой левую руку бандита.

– Шарик, – шептал, впадая в забытье, Игнатенко. Он схватил Логинова за рукав, и этот его порыв был предсмертной вспышкой энергии. – Шарик улетел… Ищите шарик…

«Бредит», – подумал Артем.

V

Василий Колотухин был избран действительным членом Академик наук СССР три года назад, ему тогда едва исполнилось тридцать восемь, и, таким образом, он был одним из самых молодых академиков страны.

Огромную оценку получила научная деятельность Василия Дмитриевича в связи с его весьма перспективными работами в области высокоинтенсивных когерентных излучений, производимых лазерами, и с очень мощными источниками микроволновой энергии. После того, как Василий Колотухин, тогда еще член-корреспондент, создал установку, лазерный луч которой на глазах у потрясенных членов государственной комиссии испарял небольшое пока количество самых различных материалов, он получил прозвище «инженер Гарин», а вся деятельность его лаборатории была переведена в ранг закрытых работ.

Уже после присвоения звания академика он подал в правительство докладную записку, в которой излагал суть нового научно-технического предложения, направленного на укрепление обороноспособности Отечества.

Обеспокоенный позицией, которую заняла не желающая мирных компромиссов администрация президента Рейгана, Колотухин вспомнил скандальное происшествие из истории освоения американскими учеными немецких ракет «Фау-2», которое проводилось под непосредственным наблюдением и с личным участием отца этих ракет, конструктора Вернера фон Брауна. В 1947 году запуск «Фау-2» производили на полигоне Уайт-Сэндз, в 64 километрах к северу от города Эль-Пасо, находящегося вблизи мексиканской границы. Ракета была запущена строго на север, поднялась в воздух, а затем… развернулась на 180 градусов и направилась на юг, в сторону Мексики, пролетела над Эль-Пасо и врезалась в старое испанское кладбище, тремя километрами южнее мексиканского города Хуарес. Специальное устройство для взрыва ракеты в воздухе на случай неудачного запуска не сработало…

Академик Колотухин задумался над вопросом: а нельзя ли искусственно вызывать подобные казусы с летящими в цель ракетами? Ведь если воздействовать на электронную систему наведения ракеты в цель каким-либо сильным излучающим источником, то можно не только сбить ракету с курса, но и задать ей другую команду. В идеале – отправить ее туда, откуда она стартовала.

Вот тогда и будет создана подлинно миролюбивая система противоракетной обороны, отвечающая основным принципам русской политики, направленной на сдерживание наступательных видов оружия. В основу нового оборонительного устройства Колотухин намеревался положить созданную им лазерную установку, которая не обладала пока еще достаточной мощностью, а тем более способностью воздействовать на летящую ракету избирательно, проникая в суть заложенной в нее программы и перестраивая ее необходимым образом. Все это еще предстояло решить.

Надо ли говорить, что предложение ученого получило поддержку правительства. Было принято решение об организации в Ленинграде самостоятельного научно-исследовательского института, обладающего необходимой производственной базой для экспериментальных работ. Институту выделили крупные средства, Василий Дмитриевич получил право на привлечение к работе над уникальным изобретением любых высококвалифицированных специалистов.

Новый институт с начала основания стал работать в режиме строгой секретности. Было бы наивным полагать, что создание нового научного учреждения, связанного с именем академика Колотухина, общие принципы деятельности которого были известны мировой ученой общественности, останется незамеченным. Рано или поздно следовало ожидать, что западные разведслужбы проявят интерес к конторе академика Колотухина. Поэтому следовало надежно перекрыть любую утечку информации из института, защитить жизненно важную для страны работу Василия Дмитриевича, его самого и сотрудников от любых посягательств.

Эта роль щита, а при необходимости и меча для лазутчиков, отводилась лично генералу Третьякову Он же для конкретной работы создал специальную группу, куда вошли опытные контрразведчики управления государственной безопасности. Возглавил группу полковник Митрошенко.

VI

После совещания на вилле «Вера крус» заместитель директора ЦРУ Сэмюэль Ларкин захотел собственными глазами посмотреть, как он выразился, «железный занавес».

– Давайте отправимся на русско-финскую границу, дядя Сэм, – предложил за ужином Майкл Джимлин. – Можно самолетом до Хельсинки, а там рукой подать… Или переправимся с автомобилями на морском пароме в Турку, оттуда прекрасная дорога до Хельсинки. Потом вдоль северного берега Балтики, через Порво и Перно, мимо Котки и Хамины, в пограничный город Раройоки. Там и граница, там и застава русских, крайняя от Кронборгского залива, именно ее так любит наш друг Стив…

Сэмюэль Ларкин с интересом посмотрел на Фергюссона.

Фергюссон был как раз не в себе. Он остро завидовал Майклу – с заокеанским боссом говорить таким вольным тоном… Но надо было как-то объяснить намек Джимлина, и Стив нехотя сказал:

– Мне приходилось проходить через эту заставу. Давно это было, в годы моей молодости. Туда, мистер Ларкин, я прошел нормально. А на обратном пути потерял двух бывших друзей моего отца. Их надо было вывести из России. Это были верные братья… Они остались там навсегда.

Сэмюэль Ларкин участливо вздохнул.

– Тогда меня звали не Стив, а Рутти, – усмехнувшись, добавил Фергюссон.

– Едем морем, – решил шеф, – потом по финским дорогам к границе. Кажется, паром заходит на Аландские острова?

– Да, – подтвердил Вильям Сандерс, – в порт Марианхамина.

– Прекрасно! Заодно посмотрим эту демилитаризованную территорию, которая запирает вход в Ботнический залив.

После ужина Сэмюэль Ларкин пригласил Вильяма Сандерса на сугубо конфиденциальную беседу.

– Мне понравился этот ваш Стив, или Рутти, – сказал заместитель директора ЦРУ. – Его идея с морской агентской фирмой в качестве прикрытия резидентуры «Осьминог» весьма удачна. Пусть подготовит подробный доклад о своей деятельности под этой крышей – я предложу руководству внести его опыт в циркуляр для резидентов приморских государств. Русские суда ходят сейчас по всему миру, и в каждом порту, где они бывают, есть посредническая фирма, услугами которой они пользуются. Возможности тут просто неограничены.

Я ознакомился также, дорогой Билл, с теми фокусами, которые проделывает наш Стив Фергюссон на русско-финской границе. На мой взгляд, они носят оттенок хулиганских выходок, реальный результат от этих ударов по системе пограничной охраны невелик. Но в этой кажущейся бессмысленности организуемых инцидентов есть большой психологический смысл. Продолжайте в том же духе. Пусть русские думают что угодно, но внимание их к границе будет приковано, это уж точно.

– Попытка Лангуста уйти из-за кордона была вполне реальна, мистер Ларкин, – слабо возразил Вильям Сандерс.

– Попытка! Вы разве не знаете, Билл, что русские пограничники стреляют в тех, кто пытается уйти за границу? И еще как стреляют… Никогда не сбрасывайте со счетов их боевую подготовку. Если даже президент Рейган одобрительно отозвался о русских «зеленых фуражках», то нам сам Бог велел учитывать традиционную выучку и отличную натренированность этих парней. Более того, этим шумом на границе вы не достигли главного: не бросили тень на финнов. Русским ясно, что финны в этом случае абсолютно ни при чем. Я вам скажу и другое: мне стало известно, что вашу компанию, прибывшую к границе на серебристом «вольво», финны засекли, и теперь этот факт занесен ими в специальное досье. Эти нейтралы фиксируют все нарушения русско-финской границы и с той и со своей стороны. Учтите это, если до сего дня вы о подобном обстоятельстве не подозревали…

– Ломать, ломать надо их дружбу! – с досадой воскликнул Вильям Сандерс.

– Для этого вы и сидите здесь, Билл, – усмехнулся Сэмюэль Ларкин. – И деньги хорошие получаете… Кстати, ваше ходатайство об увеличении отпускаемых средств на организацию пограничных конфликтов удовлетворено. Но будьте осмотрительны – здесь особый случай, здесь границу охраняют оба соседа. Финнов берегитесь тоже…

– Понимаю, мистер Ларкин.

– Теперь самое главное – академик Колотухин… Мы располагаем сведениями о том, что в Ленинграде возник новый институт, который возглавил знаменитый специалист по лазерам, сын того Колотухина, который еще в годы второй мировой войны занимался радиолокационными станциями, а затем создал в России уникальный радарный пояс, используемый советскими силами ПВО. Институт академика Колотухина прозаически назван русскими НИИэлектроприбор. Но ясно одно: ученого такого масштаба, работы которого вот уже несколько лет как засекречены, не станут отвлекать для конструирования электрического чайника или кофемолки. Он специалист по лазерам, а лазер – это оружие будущего. Поэтому вот вам официальный приказ Координационного комитета: вам поручается начать широкую операцию по выявлению существа работ этого самого НИИэлектроприбора.

– Самого академика мы держали в поле зрения, – сказал Вильям Сандерс. – Наш Сократ имел выход на его сына через одну из своих клиенток. В связи с тем, что Сократ сломался и запросил о срочном исходе из Советского Союза, этот канал, видимо, потерян. Хотя… Если вывоз Сократа пройдет успешно, можно будет использовать этот вариант по-другому.

– Сократ – агент суперкласса. Мы обязаны его сберечь. Подайте мне рапорт с подробным изложением затеваемой вами разработки. В деле академика Колотухина не должно быть проколов, Билл. Нам с вами их не простят. Специалисты Лэнгли предполагают, что деятельность нового института может быть связана с проблемами противоракетной обороны. Вы помните, как русский лидер намекал, что у Советов есть что противопоставить нашим звездным затеям? То-то и оно… Игра стоит свеч, Билл. Делайте свою ставку первым!

VII

Андрей Колотухин облегченно вздохнул. Смолкла наконец эта адская музыка. Сегодня он воспринимал ее именно так. Остервенело замигали и погасли гипнотизирующие присутствующих разноцветные фонари, обрамляющие электронную аппаратуру. Нехотя распались отдельные кучки, выделывавшие до этого движения, которые только что казались Андрею злобной карикатурой на человеческие, так как в них не было никакой информации.

Парни и девушки расходились в разные стороны, садились за облюбованные столики, принимались пить сухое вино, которое официально разрешалось употреблять в студенческой дискотеке.

На мгновение Андрею показалось, что он уже видел все это в некоем сне, или, может быть, возникала когда-либо подобная ситуация… Андрей знал множество версий, объясняющих этот феномен человеческой психики, от идеи доутробного существования его Я в обличьях представителей других времен и народов до предположения о несинхронности работы полушарий головного мозга, когда одно из них уже закончило восприятие действительного мира, а второе еще только приступило к этому процессу – отсюда и сдвиг по фазе.

Он усмехнулся над извечной привычкой объяснять любое явление, задеваемое его вниманием, и иметь всегда несколько разъясняющих вариантов, порой и взаимоисключающих друг друга… Андрей, конечно, понимал, что такая особенность его интеллекта как нельзя лучше подходит к тому поприщу, которое он выбрал для себя, поступив два года назад на философский факультет Ленинградского университета. Вообще-то, он поступил со второй попытки. Сразу после школы не хватило половинки балла И тогда он уехал строить Байкало-Амурскую магистраль, отказавшись от предложения отца пойти в лаборанты, если и не к нему, то к кому-нибудь из своих товарищей.

Теперь Андрей Колотухин перешел на третий курс. Он как будто не жалел о том, что начал профессионально изучать философию, но за два года учебы у него накопилось слишком много недоуменных вопросов. Они рождались от все той же несинхронности, но на этот раз не работы полушарий головного мозга, а из-за несоответствия между жизнью и книжными представлениями о ней.

Между тем в зале начал самодовольно разглагольствовать сидевший за пультом управления электронной звуковоспроизводящей аппаратурой диск-жокей. Никто из молодых людей его не слушал, но он давил и давил на них знанием бесчисленных западных ансамблей, различием одних от других, иностранными именами певцов и музыкантов, цифрами гонораров, которые получают все эти «Гнусные парни», «Потрошители», «Звероящеры», «Адские машины». «Икс, игрек, зет», «Киллеры», «ЭББУ», «НКЛМН»… Диск-жокей взахлеб восхищался чужим кантри, будто у предков, сидящих в зале, никогда не было сельской музыки, не было ни веселых, ни печально-протяжных, истинно душевных напевов.

Диск-жокея не слушали, но не потому, что не было интересно. Просто всем все это было давным-давно известно. Неумеренные восторги диск-жокея по поводу славной западной музыки не воспринимались уже давно. И не потому, что отвергались. Просто они уже давно были восприняты. Теперь все ждали самой этой славной музыки. Ведь она будоражит не хуже водки, под нее так легко входить в раж, кривляться, рычать, визжать, кусаться, срывать с партнерши платье… Пусть не сейчас, когда в зале кретины из комсомольского оперотряда, но вот потом.

И конечно же, ни диск-жокей, который из энтузиаста-общественника превратился в профессионала, срывающего хороший куш за каждый такой вечер в дискотеке, ни эти в общем-то неплохие парни и девушки, будущие биологи и географы, физики и журналисты, математики и языковеды, никто из них не знал, что все эти их кривляния и рычания, весь этот музыкальный бред, в который они сами себя вгоняли, все это продумано, запрограммировано, скалькулировано мистером Ларкиным, его коллегами из ЦРУ и сотнями таких же опытных и умных специалистов по разложению человеческих душ. Да, они этого не знали, хотя обязаны были знать. Повзрослев, следует понимать, что за отраву глотаешь добровольно. Когда человек совершает преступление, суд не учитывает того обстоятельства, что преступивший не знал законов. Законы должны знать все. Законы, оберегающие самого себя от растления, тоже…

Андрей Колотухин был на год старше своих однокурсников, поработал на БАМе, где укладывал рельсы, так что кое-что соображал в жизни. «Катящимися камнями»[3] сбить его с жизненной позиции было трудновато, но что делать – и такие, как он, подвержены «инерции среды». Куда ему было деваться, если его однокурсники словно заражены единым поветрием, все как один любят «расслабляться» после утомительных схваток с гранитом наук в университетской дискотеке. К тому же эта дискотека, называвшаяся несколько двусмысленно и даже кощунственно «Сквозь тернии», считалась одной из самых престижных в городе. В «Кустарник» – так переиначили дискотеку студенты – рвались не только студенты университета.

Для Андрея Колотухина, которого хорошо знали в комсомольском штабе университета, попасть на дискотеку не было проблемой. Он с первого курса ходил в лидерах, формальных и неформальных. И не как сын академика или парень, узнавший на БАМе, что такое фунт лиха. Причина была в его общительном характере, в том, что он со всеми держался просто, естественно и на равных.

Андрей сидел за столиком со Стасом и Рафиком и в который уже раз объявлял подходившим ребятам, что четвертый стул у них занят. Он ждал Марину.

Она появилась после девяти вечера Свободно и раскованно пересекла зал, не обращая внимания на танцующих, увидела Андрея и его друзей, однокурсников, махнула приветливо рукой.

– Уф, – вздохнула она, усаживаясь, – еле вырвалась… Сима Гукова заболела, пришлось ее подменить. Пришла старая клиентка, подняла шум: мне только Симочку! Ася Миронова говорит: примите ее, Марина, на вас она согласится, это очень нужный человек Что делать, если просят? Вот и провозилась с ней, сделала еще одну дуру красивой.

Марина Резник была старше Андрея на четыре года, хотя выглядела восемнадцатилетней. Прежде она училась на факультете журналистики, попала туда по протекции, которую организовала ей мама, энергичная женщина, заведовавшая модным ателье на Невском проспекте. Марина подала заявление на этот факультет, посмотрев фильм Сергея Герасимова «Журналист» и прельстившись красивой и многозначительной перспективой, которой зеленую молодежь жестоко поманили с экрана. Но этого эмоционального заряда, полученного при содействии кино, хватило Марине только на полтора курса. Мало того, что она поняла, какими довольно средними способностями обладает, ими на факультете редко кто отличался. Марина быстро сумела уловить иллюзорность журналистской профессии, установила для себя, что здесь, как и в любой армии, ой как трудно стать генералом, слишком тяжек и долог путь от мелких заметушек и примитивных очерков в многотиражке или районке до подвалов в центральных газетах или сенсационных судебных материалов в «Литературке».

Житейский практицизм, унаследованный Мариной от матери, Брониславы Иосифовны, помог ей сообразить, что из тысяч журналистов лишь единицы публикуются в столичных изданиях, и это весьма далекий журавль в небе, которого можно никогда и не поймать, даже положив на такую охоту всю оставшуюся жизнь. Не лучше ли славная добрая синица в руке? И Марина последовала совету хорошо знающей что почем мамы. Она бросила университет, поступила на курсы косметичек и уже через год после начала работы в «Салоне красоты» приобрела такую клиентуру и известность, которой позавидовал бы любой журналист в их городе. В бумажнике у нее теперь успокаивающе шуршало… Марина обрела материальную независимость, для нее не существовало проблемы дефицита, да еще одеться умела со вкусом, его с детства привила ей мать. Оставалось устроить личную жизнь, и пусть завидуют подруги, которые остались доучиваться на факультете.

Но тут накатанная дорожка свернула под откос. Однажды в ресторане «Альбатрос», куда Марину затащила ее постоянная клиентка, жена капитана дальнего плавания, она увидела брюнета с голубыми глазами. Ирина, жена капитана, знала его, он плавал раньше у ее мужа судовым врачом. Состоялось знакомство, и все для Марины завертелось, закружилось. Очнулась она, когда Борис ушел в Австралию, а врач-гинеколог, тоже клиентка, сказала обеспокоенной Марине: «У тебя, голубушка, такой срок беременности, что поздно спохватилась…»

Так и стала Марина матерью-одиночкой. Об этом мало кто знал из знакомых. Ее мама сумела все организовать так, что девочка, которую назвали Яной, особенно не обременяла Марину. А Бронислава Иосифовна, которой пополнилось только сорок пять, считала, что ее Мариночка непременно устроит судьбу, ребенок этому не помеха.

Морской доктор к появлению дочери отнесся спокойно. «Моя профессия не позволяет заводить семью, – сказал он. – Мне суждено остаться одиноким. Но от ребенка не отказываюсь, буду помогать материально… И тебя я отнюдь не разлюбил, дорогая. Все будет, как и прежде».

Яне исполнился годик, когда Марина вот в этой самой дискотеке познакомилась с Андреем. Ее привела сюда приятельница, с которой она раньше училась в университете. Теперь Клара работала в вечерней газете.

Они подружились, Андрей и Марина. Сегодня была годовщина их знакомства, и Андрей предложил встретиться в дискотеке, а потом посидеть в плавучем ресторане на Неве, поскольку через несколько дней он уезжал со студенческим отрядом в Оренбургскую область, в целинный совхоз.

За год знакомства с Мариной Андрей так и не узнал о существовании Яны. Мать Марины, которая считала, что дочь ухватила-таки журавля в небе, шутка ли, дико перспективный жених, предлагала даже удочерить внучку и выдать ее за младшую Маринину сестренку. «Возьму твой грех на себя, дурочка, – смеясь, говорила она. – Я женщина свободная, почему бы мне и не родить такую прелестную девочку в мои-то „надцать“ лет…» Марина не соглашалась. Она поощряла ухаживания Андрея, он нравился ей, но сердце ее принадлежало Борису. Когда тот приходил с моря, Марина исчезала для Андрея, ее просто не существовало для студента.

В общем и целом личностью она была посредственной, порою даже вульгарной. Круг интересов Марины не выходил за пределы модных тряпок, полуконтрабандных дисков, записей скандально нашумевших певцов, балдения в кафе, застолий в ресторанах, автомобильных выездов на берега Финского залива, теплоходных прогулок на Валаам или в Кижи. То немногое, что приобрела Марина в университете, она уже растеряла, а среда, которая ее окружала, не способствовала ее развитию.

Всего этого Андрей попросту не замечал.

Он любил Марину.

– Пойдем потопчемся, Эндрю, – лениво сказала она и взяла Андрея за локоть.

Он послушно встал из-за стола и вывел Марину в круг.

Стас и Рафик, слышавшие это, переглянулись и разом вздохнули. Им не очень-то нравилась эта девушка, но когда Рафик попытался только намекнуть Андрею: надо, мол, внимательнее присматриваться к тем, кто тебя окружает, он неожиданно резко оборвал товарища, дав понять, что это не его дело.

– Ты пойдешь с ними в ресторан? – спросил Стас у Рафика.

– Не хочется… Пусть веселятся одни.

– Неверно рассуждаешь. Нельзя оставлять товарища в беде. Ох и нахлебается Андрюшка с этой фирмовой дивой…

Домой Андрей вернулся в половине первого. Он осторожно открыл дверь, хотел, не зажигая света в прихожей, пройти в свою комнату. Только вот не успел… Отец услыхал, что он пришел, и появился в дверях гостиной.

– Значит, ты уже дома, Андрюша, – сказал Василий Дмитриевич. – Это хорошо… А мы еще не спим, ждем тебя.

– Мы? – удивился Андрей. Вот уже десять лет, с тех пор, как умерла его мать, они жили вдвоем с отцом, а хозяйство их вела двоюродная сестра Колотухина-старшего – она жила в соседнем подъезде.

– Пелагея Кузьминична приехала, – сказал отец.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Все произошло так неожиданно, что эти опытные, привыкшие к различным переделкам люди в первые мгновения растерялись, и потому Олегу удалось беспрепятственно достичь поверхности воды.

Он прыгал ногами вперед и постарался погрузиться как можно дальше, чтобы затем поднырнуть под пирс и проплыть между сваями к тем яхтам и катерам, что стояли по другую сторону.

Штурман уже ушел в воду, когда один из тех, кто стоял на пирсе, выхватил из-за пазухи пистолет с навернутым на ствол глушителем и хотел разрядить обойму, но тут же был схвачен за руку шефом.

– Вы с ума сошли, Карл! Кругом полно народа… И ведь там Рекс… Выудите сначала его. Потом займемся беглецом…

Ничего этого Олег, разумеется, не видел и не слышал. Когда кончился воздух в легких, он потихоньку всплыл, угадывая по степени освещенности, что поднимается под пирсом. Так оно и было… Олег находился под ним, примерно на середине пирса.

Теперь здесь, среди свай, можно было и не нырять – и так никто не увидит. Штурман вспомнил, что причалы в Ухгуилласуне тоже на сваях, среди них легко укрыться, а для него это сейчас самое главное.

Давыдов поплыл от сваи к свае, касаясь порой их осклизлой поверхности. Под пирсом было сумрачно, свет сюда едва проникал, но спутать направление было невозможно. Штурман плыл, стараясь не плескать, чтобы не выдать себя шумом. В горячке событий не сразу почувствовал, как холодна вода, но вскоре ее низкая температура дала о себе знать.

Добравшись до основного причала, Олег убедился: он мог двигаться незамеченным и под бетонной крышей набережной. Некоторое время колебался: в какую сторону ему повернуть. Потом взял влево, к порту.

Проплыв под причалом метров двести, штурман почувствовал, что долго в такой воде не выдержит. Надо куда-нибудь да выбираться. Но куда? На причал нельзя, его тут же схватят эти типы. Выбраться и позвать полицию? Но окажется ли она, полиция, рядом? Неизвестно… А эти, они как раз поблизости. «Эх, полиция, полиция, картофельно пюре, – вспомнил Олег песенку-дразнилку из детективного романа шведского писателя Пера Валё. – Попал я в переплет… Сейчас сведет ноги судорогой – и конец».

Он подплыл к краю причала, осмотрелся. Метров пятьдесят швартовной линии были свободны от катеров и яхт, затем стояли четыре яхты, а перед ними, в сотне метров от берега, находилось на якоре приземистое, с низкой палубой неуклюжее сооружение. Олег узнал его, хотя в наших портах видел иные конструкции. Это был морской мусорщик, специальное судно, которое собирало в бухте всякую дрянь: сброшенные в воду с судов пустые ящики, флаконы из-под моющих средств и другую дребедень, обладающую способностью плавать, а самое главное – разлитую по поверхности нефть, которой суда загрязняют портовые воды, несмотря на тщательный санитарный контроль и внушительных размеров штрафы.

«Это мой шанс, – подумал Олег. – Если доплыву до сборщика мусора незамеченным…»

Он доплыл под причалом до четырех яхт, стоявших борт о борт. От последней было ближе до мусорщика, и двигаться придется не по линии, параллельной пирсу, откуда его наверняка выслеживают, а под углом градусов в сорок пять. К тому же, едва он приблизится к мусорщику, это неказистое судно окажется между ним и его врагами, скроет его от их глаз.

Яхты он обходил не таясь, за ними его не было видно. Людей на яхтах, слава Богу, не было, а может, они сидели в каютах, словом, никто не заметил его и не поднял тревогу: «Человек за бортом!»

Давыдов благополучно миновал яхты, отдышался, держась за перо руля крайней из них, затем набрал в легкие побольше воздуха и нырнул в направлении к сборщику мусора.

Воздух в легких кончился. Но Олег чувствовал: рано подниматься на поверхность, могут заметить с пирса. Удушье раздирало грудь, кровь стучала в висках, но он сделал еще несколько сильных гребков под водой. Теперь, кажется, было можно… Едва сдерживая желание, быстрее вынырнуть и глотнуть воздуха, он осторожно всплыл. Мусорщик уже закрывал его от наблюдателей с пирса.

Давыдов приблизился к борту неуклюжей посудины вовремя – левую ногу уже сводило.

Он с трудом подтянулся и вполз на металлическую решетчатую палубу. Не поднимаясь на ноги – могли заметить с пирса – добрался до небольшой рубки. Дверь в нее не была заперта. Олег открыл ее. В рубке было тепло и относительно безопасно. Первым делом Олег посмотрел в сторону пирса. Он увидел, как вели под руки к стоявшей на причале машине Рекса, как садился в машину Кунин.

«Меня больше не ищут? – мысленно спросил он себя. – Или это попросту уловка? И что все это значит? Кто Борис на самом деле?» Но сейчас надо было подумать о себе. «Раздеться и выжать одежду, – решил Олег. – А потом будет видно…»

II

– Значит, говорите, что выходные дни не пропали даром? – сказал генерал Третьяков, когда полковник Митрошенко пришел к нему в кабинет, чтобы доложить о первоначальных следственных действиях, предпринятых его группой в связи с событиями на границе.

– Конечно, – ответил Анатолий Станиславович, – по горячим следам старались идти. И мы, и пограничники. Так что за вами отгул за воскресные дни, Лев Михайлович.

– Будет, будет нам всем отгул, дорогой полковник. Когда на пенсию выйдем… Ну да ладно. Личность угонщика и убийцы водителя трайлера установили?

– Еще до того, как Информационный центр дал нам необходимые сведения по отпечаткам пальцев, мы показали фотографию трупа ребятам в совхозном студенческом отряде. Поскольку на его куртке были нашивки районного комиссара, предъявили фото в районном и областном штабах студенческих отрядов. Его не опознали. Но водитель бетоновозки Павел Жилин со строительного объекта, находящегося на десять километров южнее совхоза «Синегорье», показал, что этот бородатый мужчина просил подвезти его до центральной усадьбы. Жилин отказал, у него сел аккумулятор…

– Теперь ему впору на него молиться, на аккумулятор этот, – заметил генерал. – Так, значит, с опознанием убийцы на месте происшествия ничего не вышло?

– Не вышло, – подтвердил Митрошенко. – Но из заключения судебно-медицинской экспертизы нам стало известно: на трупе имеется татуировка. Расположена на левом бедре. На татуировке – бывший государственный герб буржуазной Эстонии и надпись на эстонском языке: «Помни Тарту!»

– Такая татуировка была у эстонских националистов, которые служили в особом батальоне СС, сформированном немцами. Он дислоцировался в Тарту! – воскликнул Лев Михайлович. – А этому неизвестному только лет тридцать…

Митрошенко пожал плечами:

– Да, примерно столько по определению экспертов… Конечно, сам он служить в этом батальоне не мог, Лев Михайлович. Там служил его отец…

– Отец? Выходит…

– Да, мы установили личность убийцы, товарищ генерал. Это Рауни Пенсас. Его дактилоскопическая карта хранилась в Информационном центре, поскольку он дважды привлекался к уголовной ответственности.

– Расскажите о нем поподробнее, – попросил генерал.

– Рауни Пенсас родился в городе Тарту в пятьдесят четвертом году. Отец его, Рудольф Пенсас, обвиненный в многочисленных убийствах советских граждан на территории Белоруссии, Ленинградской области и Эстонской ССР, был за месяц до рождения Рауни расстрелял по приговору военного трибунала. Гауптштурмфюрер СС. После войны возглавлял банду «верных братьев». Когда ее разгромили, скрывался под чужим именем. В сорок седьмом арестован как бандо-пособник. Личность его не была раскрыта, и Рудольф Пенсас получил десять лет лишения свободы. Наказание отбывал в районе Воркуты. В пятьдесят третьем, после смерти Сталина, амнистирован. Вернулся в Эстонию, поселился в Тарту, где женился, и снова изменил имя, взяв себе фамилию жены. Это потом его сын захочет жить под отцовским именем…

Сам Рауни воспитывался матерью и младшим братом отца, который находился в отряде Пенсаса-старшего и отбыл отмеренное ему наказание. Вероятно, именно дядя отравил парню душу рассказами о «мученической» судьбе отца. Во всяком случае, учась на первом курсе – Тартуского университета, Рауни предпринял попытку организовать среди студентов антисоветскую манифестацию. Эта затея провалилась, с Пенсасом провели профилактическую беседу, на которой он как будто бы искренне покаялся и слезно молил о прощении. Из университета его все-таки исключили, но дело прекратили, простили по молодости лет…

После этого Рауни уехал в Таллинн, устроился ночным сторожем в кафе и вскоре попал в поле зрения милиции как фарцовщик, ведущий темные сделки с иностранными моряками. Было подозрение, что поторговывает и наркотиками, но явных доказательств не имелось. Накапливался соответствующий материал, но тут Пенсас оказался участником драки в ресторане и был осужден за хулиганство. Ему определили меру наказания – два года лишения свободы. Условно…

– Опять поверили? – спросил Третьяков.

– Опять, – вздохнул Митрошенко. – Но условного срока Пенсас не выдержал… Через год после первого осуждения выяснилось, что он является членом шайки преступников, занимавшихся валютными операциями. Дело вели наши эстонские коллеги. Процесс тринадцати.

– Я помню эту историю, Анатолий Станиславович. Продолжайте

– Так вот, – сказал Митрошенко. – Пенсас отбывал наказание в одной из колоний строгого режима, когда раскрыли давнее убийство двух бывших сообщников этих самых тринадцати. Когда следственные органы установили, что Пенсас непосредственно причастен к этим убийствам, по указанию прокуратуры он был этапирован из места заключения. Во время конвоирования с Урала в Эстонию бежал…

– Понимал, что его ожидает, – заметил Лев Михайлович.

– Был объявлен всесоюзный розыск, который результатов не дал. Около двух месяцев искали Пенсаса, но следов никаких не обнаружили, до прошлой пятницы, когда он сам заявил о себе. Но сейчас у нас есть предпосылки полагать, что Пенсас скрывался в пригороде Ленинграда.

– На чем основываются ваши предположения? – спросил генерал Третьяков.

– Помните сезонный билет, обнаруженный в кармане убийцы? Ханжонкина Петра Елисеевича в городе не оказалось. Но майору Колмакову пришла в голову мысль выяснить: не было ли человека с такой фамилией среди окружения Пенсаса. Среди подельщиков такого не оказалось… Но в том отряде заключенных, в котором состоял Пенсас, нашелся Ханжонкин.

– Петр Елисеевич?

– Точно, товарищ генерал! Сосед Пенсаса по койке, рядом спали.

– Что же это? Не хватило фантазии придумать другую фамилию?

– Это одна из особенностей человеческой психологии, Лев Михайлович. Искать из того, что близко лежит. И еще другое. С одной стороны, преступник боится погони, боится оказаться пойманным и старается быть максимально осторожным. И в то же время, ненавидя преследователей, он страстно хочет оставить их в дураках, не только оставить, но и выставить, посмеяться над ними. Для Рауни проездной билет на имя Ханжонкина – хохма, небольшое развлечение. Такая как будто бы незначительная деталь бодрит преступника и в то же время, как ему кажется, ничем ему не угрожает. Но рассуждения преступника всегда содержат в какой-то части недальновидность и просчет. Ведь его психика несвободна. Она отягощена и самим преступлением, и лихорадочными поисками путей к укрытию от наказания. Нам, сыщикам, куда легче. Мы можем спокойно обо всем поразмыслить и прикинуть, что билет этот у Рауни Пенсаса оказался не случайно, что он сам его купил, купил для себя, чтобы ездить на станцию Ольгино. Там и будем искать его берлогу.

– Ищите, – сказал Третьяков. – Но помните о той машине, серебристой «вольво», которая ждала тогда за кордоном. Надо предъявить фотографии Пенсаса, теперь у нас есть фото и живого преступника, постовым милиционерам, охраняющим иностранные консульства. У меня есть серьезные подозрения: эта акция не была проявлением одной самодеятельности Пенсаса. Ее спланировали другие. Надо поднять то старое таллиннское дело о валюте… Майор Колмаков на месте?

– У себя, Лев Михайлович.

– Вы ознакомились с материалами по событиям на теплоходе «Вишера»?

– Конечно, товарищ генерал

– Происшествие за происшествием, – вздохнул генерал. – Это что же такое? Чуть ли не войну нам объявили рыцари плаща и кинжала… Не кажется ли вам, Анатолий Станиславович, что нас упорно от чего-то отвлекают? Ведь все эти события как будто алогичны, бессмысленны. Говоря их языком, они попросту не дают им никакой выручки. Не деловые какие-то выходки…

– Один из способов связать нам руки лавиной происшествий, которые надо расследовать.

– Ну, рук-то у нас хватит… И голов тоже. Я думаю отправить Колмакова в Таллинн – туда зашла «Вишера». Пусть опросит свидетелей. И заодно встретится с товарищами, которые вели дело тринадцати. Может быть, всплывут связи Пенсаса с западными спецслужбами. Пригласите ко мне Николая Ивановича.

– Хорошо, – сказал Митрошенко.

III

В семье академика Колотухина эта необыкновенная женщина была живой легендой. Мало того, что вынянчила Василия Дмитриевича, растила его, что называется, с пеленок. Пелагея Кузьминична Бульба была добрым гением Колотухиных, она всегда приходила на помощь в самую трудную пору.

Так было, когда Палаша познакомилась в 1944 году с матерью будущего академика, только что вернувшейся в разоренный город из эвакуации с годовалым Васенькой на руках. Марию Сергеевну вызвал в Ленинград Дмитрий Андреевич Колотухин, инженер и ученый, занимавшийся в военные годы радиолокационными станциями. Вызвать-то вызвал, а встретить не сумел – срочно отправился на испытание нового радара в море. Товарищ, которому он передоверил устройство жены, напутал со временем, и молодой женщине с ребенком на руках пришлось добираться до их старой квартиры на перекладных. Дом отказался разбитым, а нового адреса Мария Сергеевна не знала…

Тут и появилась энергичная Палаша, недавно приехавшая из Белоруссии восстанавливать город. Случайно увидев на улице растерявшуюся женщину, она расспросила ее обо всем, отвела к себе в общежитие, быстренько разузнала, где искать Дмитрия Андреевича или его товарищей, нашла их, и те не замедлили явиться и взять остальные хлопоты на себя.

Вскоре Дмитрий Андреевич получил большую квартиру, и Мария Сергеевна уговорила Палашу перейти к ним на постоянное житье. Со стройки девушка ушла. Она возилась с маленьким Колотухиным, получала денежное содержание, которое определили ей как домашней работнице, и ходила в вечернюю школу, на чем, видя тягу Палаши к чтению и ее природный ум, настояла Мария Сергеевна. Сама она, едва появилась возможность оставить на Палашу ребенка, пошла работать к мужу, поскольку была квалифицированным радиоинженером.

Когда Василий подрос и готовился идти в первый класс, Пелагея уже закончила техникум и стала экономистом, на крупном механическом заводе. Тут она вышла замуж и тепло простилась с гостеприимным домом Колотухиных, но в каждый праздник непременно приходила с поздравлениями, да и в будни не забывала забежать, справиться о житье-бытье, узнать, какие у Васеньки отметки в школе.

Брак Пелагеи Кузьминичны был неудачным, через два года она развелась с мужем, но по фамилии осталась Мережковской. Жила скромно, одиноко и по-прежнему оставалась верным другом семьи Колотухиных. Она самоотверженно ухаживала за Дмитрием Андреевичем, когда у него случился инфаркт, а затем не отходила от заболевшей Марии Сергеевны, которая так и не перенесла смерти мужа.

Это произошло в 1964 году, когда появился на свет внук конструктора, маленький Андрей. Василий Дмитриевич женился рано, в двадцать лет, и сына его тоже нянчили добрые руки Пелагеи Кузьминичны, держа ее за руку, учился Андрюшка ходить по земле. Потом баба Палаша, как звал ее малыш, затосковала вдруг по родной Белоруссии и уехала на жительство в Брест. Но когда Василий Колотухин и его десятилетний сын осиротели, сразу же примчалась в Питер и не оставляла их, пока не наладила в доме относительный порядок и не переселила к ним поближе одинокую двоюродную сестру Василия Дмитриевича. Но и живя в Бресте, она часто наезжала в колотухинский дом, ревниво надзирая, не оставлены ли заботой одинокие мужчины, ведь Колотухин-старший так и не женился снова.

Родом Пелагея Кузьминична была из Гомельской области. В сорок втором их деревню вместе с жителями дотла спалили фашисты. Девушка спаслась только потому, что была в соседнем поселке, ходила туда за солью. Долго мыкалась Палаша по растерзанной гитлеровцами Белоруссии, пока не набрела на партизан. Была у них связной, в диверсиях на железной дороге участвовала. За это была награждена партизанской медалью.

Когда пришли наши, Палаша залечивала раненую ногу в лесном госпитале. Армия ушла дальше, освобождать Польшу, а молодая девушка вскоре отправилась в Ленинград – восстанавливать полупустой, остро нуждавшийся тогда в рабочих руках город.

IV

– А свитер мне зачем? – спросил Андрей, вытаскивая его из рюкзака. – Я его не хотел брать…

– Это я положила, Андрюша, – сказала Пелагея Кузьминична. – Теплая одежда в дороге никогда не помешает…

– Так ведь в Оренбургскую область еду! Там жара знаете какая бывает?!

– Так то днем, – не унималась Пелагея Кузьминична. – А ночью, я где-то читала, даже в пустыне иней выпадает. На то и резко континентальный климат. Да и не поймешь сейчас эту погоду – на юге летом снег идет. Вон как в Мексике было: народ на улицах замерзал. А на Чукотке плюс тридцать градусов. А чего тут удивляться? Распатронили небо ракетами, дырок понаделали, отсюда и казусы происходят. Ты, Андрюша, возьми свитерок-то, весу в нем всего ничего, а, глядишь, сгодится…

– Ладно, – отмахнулся Андрей, – возьму… А про ракеты вы напрасно. При чем здесь они? Погода зависит от солнечной активности. Вон в Сибири есть астроном-метеоролог, так он по расположению солнечных пятен ураганы в Атлантике предсказывает, когда косить-сеять дает советы. Дьяков его фамилия.

– Не скажи, Андрюша, – возразила Пелагея Кузьминична. – Веди ракеты при запуске они что? Атмосферу прожигают, кислород там и все прочее исчезает. А природа не терпит пустоты. Эту дырку заполняет другой воздух, перемешивание начинается, а с ним смерчи, прежде невиданные, и все такое прочее.

– Сдаюсь! – поднял руки и рассмеялся Андрей – Аргументация у вас, дай Бог каждому… Теперь точно – свитер беру.

– И очень хорошо… Пойдем-ка на кухню, побалуемся кофейком. А Василий Дмитриевич придет – будем ужинать. Значит, ты сегодня и отбываешь? «Красной стрелой»?

– На ней самой. Утром будем в Москве, перейдем на Казанский вокзал, оттуда покатим на оренбургском поезде.

– В добрый путь, – вздохнула Пелагея Кузьминична. – Большое дело вы делаете, студенты… Столько за эти годы понастроили! Пойду воду поставлю для кофе.

Они сидели на кухне и пили кофе. Андрей, выпив полчашки, достал сигарету. Курил он изредка, за компанию на студенческой вечеринке или когда его сильно что-то тревожило.

– Хочу вас спросить, Пелагея Кузьминична, – сделав первую затяжку, начал разговор Колотухин-младший. – Вы помните, как отец женился на маме?

– Конечно, помню, – отозвалась Пелагея Кузьминична. – Тебе подлить горяченького?.. Как женился?.. Она с год к нам ходила, а потом Васенька мне и говорит: «Хочу жениться…» И слава Богу, отвечаю, она девушка добрая, любит тебя, счастья вам да деток в дом. У дедушки твоего инфаркт тогда уже случился, но отошел он, совсем было поправился, не думали мы, что через год эта болезнь опять за него примется. Так что тогда сначала Марии Сергеевне сказали, потом Дмитрию Андреевичу. И сыграли свадьбу.

– Значит, мама бывала здесь до того, как… Ну, свадьба…

– Бывала, – подтвердила Пелагея Кузьминична. – А как же иначе? Неужели как сейчас. Явятся, и нате вам: папа, мама, знакомьтесь: моя жена… А у родителей чуть не разрыв сердца. Конечно, главное, чтобы по сердцу была, но отцу прежде не сказать – жестоко его обидеть. Дружкам ведь сообщишь… А разве есть на свете человек, кто тебе больший друг, чем отец? Такой отец у тебя, Андрюша…

Пелагея Кузьминична вдруг подозрительно посмотрела на Андрея:

– А чего это ты разговор такой затеял? Уж не собрался ли жениться?

– Собрался, Пелагея Кузьминична…

– Вот это да! Чуяло мое сердце: надо все бросать и к вам ехать… И кто же она?

– Девушка.

– Понятно, что не юноша и не старая бабка… Из университета вашего?

– Нет. Впрочем… Она раньше училась, потом ушла, стала работать.

– Ну что ж, не всем быть учеными, надо кому-то и обычную работу выполнять. Главное – человеком оставаться… И где же она работает, Андрюша?

– В салоне красоты. Она косметолог…

– Нужная профессия. Помогать людям становиться красивее – это даже благородно, если хочешь.

– Вот и Марина так считает.

– Так что же тебя тревожит? Ты с отцом говорил?

Андрей опустил голову:

– Пока нет… Не уверен, правильно ли он поймет.

– Чудак-человек! Да твой отец что хочешь поймет. У него не только светлая голова, у него и сердце умное. Сегодня же и скажи. Ведь уезжаешь… Пусть он пока привыкнет. А вернешься – свадьбу сыграем. Глядишь – еще и до твоих ребятишек доживу… Их понянчу.

Пелатея Кузьминична вдруг всхлипнула и полезла в карман передника за платком.

V

Николай Колмаков ехал в Таллинн.

Он собрался в тот же день. Сразу после беседы с генералом Третьяковым оформил проездные документы, заехал домой за «допровской корзинкой», так они с Тамарой называли в шутку его походный портфель, позвонил жене на работу, заехать проститься уже не было времени – опаздывал на поезд, поцеловал Галинку, она обложилась учебниками, готовилась к экзаменам в училище, сказал ей, что уезжает ненадолго.

Сейчас он выстраивал в голове план будущих действий в Таллинне, ведь у него два разных поручения от генерала: поискать, не было ли у Рауни Пенсаса связей, которые вели бы в направлении, касающемся их ведомства, и разобраться с тем, что произошло на теплоходе «Вишера»

Перед его отъездом генерал Третьяков подробно расспросил Колмакова о поездке на границу, узнал его мнение по поводу ЧП на контрольно-пропускном посту Клюквенное, о странных событиях на заставе имени Петра Игнатенко.

– И вы тоже считаете, что это был дельтаплан с двигателем? – спросил Третьяков, когда Колмаков закончил рассказ. – Согласны с подполковником Логиновым, выдвинувшим такое предположение?

– Видите ли, товарищ генерал, мы с подполковником Логиновым прибыли на этот участок заставы уже потом, – сказал Колмаков, – и сами шума мотора не слышали. Но о нем говорят пограничники двух застав. А один из них видел летящую тень…

– А не могла ему эта тень померещиться? – вступил в разговор полковник Митрошенко. – Солдат недавно прибыл на границу – нервы напряжены, чувства обострены. Ведь этот парень, который говорил про тень, он из новичков?

– Из новичков.

– Ну вот… Помнится мне, – продолжал Митрошенко, – что несколько лет назад как раз в Кронборгском отряде был случай, по-моему, даже на участке коменданта Зеленского, когда вот такой же первогодок уверял, что у него над головой пролетел ночью планер. В нашу сторону пролетел…

– Да-да, – оживился Третьяков. – Мне после этого начальство из Москвы не раз говорило: у тебя, мол, планеры из-за границы Ленинград атакуют…

– Всех тогда подняли по тревоге. ПВО подключили, искали, с ног сбились, по нашей линии проясняли ситуацию – продолжал Митрошенко. – А потом оказалось, что это планировала сова. Следственным, так сказать, экспериментом установили…

Колмаков пожал плечами:

– На границе любое сомнение толкуется в пользу реального нарушения. Таков закон пограничной службы, товарищ полковник.

– Ладно вам, Колмаков, – улыбнулся генерал, – не обижайтесь за свои «зеленые фуражки». Мы любим и уважаем их не меньше вашего, хотя и не служили с Анатолием Станиславовичем в пограничных войсках. Но все равно под одним девизом ходим… Просто мы уже уточнили обстановку в этом самом замке на берегу реки Муукеы – я говорю про тот фонарь на крыше, который может, по мнению подполковника Логинова, служить ориентиром для дельтапланериста. Владелец замка, это скорее вилла – двухэтажный особняк на холме, да вы его, Николай Иванович, тыщу раз видели во время службы, так этот владелец – вполне лояльный человек. Сейчас у него гостят двое племянников, студенты Хельсинского университета, а с ними еще двое парней и три девушки, их однокурсники. Это они иллюминировали дом и довольно весело отдыхают от наук. Вряд ли дельтаплан, если допустить, что он был вообще, прилетел к нам оттуда. Но сама идея с дельтапланом вполне на уровне… В ней заключено рациональное зерно. Ведь на другой стороне бухты есть аэродром для легких спортивных самолетов, принадлежащих частным лицам.

– Да, – подтвердил Колмаков, – он расположен на мысе Таннер. И там есть специальные приводные огни…

– Вот-вот, – Сказал генерал. – Надо заняться этим частным аэродромом. Тем более, что он принимает иностранные самолеты. Тоже, разумеется, частные. Но это уже не ваши заботы, Николай Иванович. Вы едете в Таллинн.

Генерал Третьяков объяснил Колмакову, чем он будет заниматься в столице Эстонии.

– Теплоходу «Вишера», потерявшему шлюпку и трех членов экипажа, было предписано зайти в Таллинн, – сказал он после того, как поведал майору о том, что случилось в море в ночь с субботы на воскресенье. – Таково было наше общее с Балтийским пароходством мнение. Если «Вишеру» вернуть в Ленинград, суды-пересуды разнесутся по всему городу, а это крайне нежелательно. Поэтому и в Таллинне теплоходу «Вишера» границу не открыли. Наши эстонские коллеги уже занялись этим делом, но вести его поручено нам. Вот и включайтесь, Николай Иванович. Спасшиеся матросы показывают, что их штурман находился в момент удара в шлюпке. Тело его не нашли, хотя он, как и все, был в спасательном жилете, так что утонуть не мог, даже если и погиб при столкновении. Что касается доктора Кунина, то известно: он поднялся на борт катера. После этого катер сразу отошел от шлюпки, развернулся и ударил ее с полного хода в борт. Более подробные сведения о Кунине, чем те, которыми мы располагаем, собираются. На «Вишере» вы должны расспросить о нем и штурмане Давыдове буквально всех членов экипажа, их сейчас тридцать один человек. А было тридцать четыре… Похоже, что неизвестный нам противник перешел в наступление. Самое обидное в том, что мы не знаем, кому заявить протест. Воды открытого моря. Национальная принадлежность катера-пирата тоже неизвестна… Поезжайте, майор Колмаков. Вдруг именно вы и нащупаете след.

VI

Они сидели на деревянной полке сауны, вдыхали раскаленный сухой пар и исходили обильным потом.

– Памятник надо поставить тому, кто придумал эту прелесть, – проговорил Майкл. – Кто у кого перенял баню, Стив? Вы у русских или они у вас?

– Не знаю, – ответил Стив. – Баня ведь есть и у японцев.

– А, – махнул рукою Майкл и поморщился – от этого движения горячий воздух обжег тело, – знаю я эту японскую баню… Приходилось бывать. Прежде у них служила для мытья обыкновенная бочка. Наливали горячей воды, залезали и мокли по горло. А сейчас в общественных банях сделаны бассейны, теперь в них сидят неподвижно все вместе, женщины и мужчины. Так, впрочем, принято было и у вас, Стив… Разве не так?

– Почти, – нехотя отозвался тот. Он считал этот разговор пустым, как многое из того, о чем любил порой разглагольствовать политический советник.

– А вот в Гамбурге, на знаменитой улице Рипербан, функционируют секс-сауны. Вы бывали в квартале Санкт-Паули, Стив? – не унимался Майкл

– Прошелся днем туда и обратно… И только. Хотелось взглянуть на улицу, которую Бисмарк называл самой грязной милей в Европе.

– Да, – вздохнул Майкл, – вы настоящий новоанглийский квакер, прямо-таки из восемнадцатого столетия. А вот если бы заглянули в секс-сауну, то, помимо вот такого родного вам жестокого пара, получили бы еще и малайский массаж. Вы знаете, что такое массаж по-малайски?

– Разве я похож на сексуального маньяка? Я противник любых извращений, Майкл. Предпочитаю нормальные отношения между мужчиной и женщиной.

– А что вы считаете нормой, дорогой Стив? Ладно, ладно… Можете не отвечать, старомодный вы человек. Скажите лучше, какой зверь оставил вам такую отметину на левой руке? – Майкл осторожно коснулся безобразного шрама.

Стив насупился.

– Один проклятый рюсся в зеленой фуражке, – медленно проговорил он. – Стрелял в меня из ракетницы. Возьми он чуть правее – вы парились бы сейчас в сауне с кем-нибудь другим, Майкл.

– Н-да, – покачал головой Майкл. – От ракеты, выпущенной в грудь на близком расстоянии, не спасёт ни один доктор мира.

Наступило молчание.

– Не пора ли нам собираться? – спросил Майкл.

– Идите в душевую, а я посижу… Пар еще высокий.

– Тогда и я потерплю. Надо же привыкать к обычаям страны, в которой работаешь. Между прочим, здесь удобное место для конфиденциальных разговоров. В бане никакие жучки[4] долго не выдерживают. Большая температура, повышенная влажность… Приходится часто менять аппаратуру, а это сопряжено с известными трудностями.

– Жучки в посольской сауне? – спросил Стив. – На кой черт они здесь нужны?

– Жучки, мой милый Фергюссон, нужны даже в собственной спальне. Чтоб записать для себя, как ты храпишь. Или то, что болтаешь во сне.

– Резонно, – отозвался Стив. – Приму к сведению.

– Поставите мне бутылку виски «Баллантайн» за идею, Стив.

– Согласен. Можно прямо сегодня.

– Ловлю вас на слове. Но сначала прокатимся в порт. Посмотрим на месте, где бы нам основать филиал вашей морской агентской конторы «Эвалд Юхансон и компания». А потом поговорим, что нам делать с хвостом, который приволок за собой из России наш знаменитый Сократ.

С некоторых пор к Рутти Лаймесону, или, если угодно, Стиву Фергюссону, пришел страх.

Рутти никогда ничего не боялся. Коллеги говорили о нем как о человеке без нервов. Лаймесон буквально рвался на опасные дела и всегда выходил сухим из воды. Даже тот случай на границе, когда он едва ли не чудом уцелел под выстрелом ракетницы и еле успел до появления советских пограничников наполнить гелием специальный шар и перелететь через контрольно-следовую полосу, даже тот случай не внушил ему страха, а только обострил его ненависть к «зеленым фуражкам».

После этого Рутти Лаймесон не единожды проходил обучение в различных специальных школах ЦРУ, участвовал во всевозможных операциях в Старом и Новом свете, стал настоящим профессионалом, которого весьма ценили в Лэнгли, где хорошо понимали разницу между агентом, работающим исключительно за деньги, и разведчиком, действующим из идейных побуждений.

Страх пришел неожиданно, когда Рутти Лаймесон занял прочное положение в ЦРУ, возглавив резидентуру «Осминог» и получив одновременно звание майора. Теперь в его ведении была широко разветвленная разведывательная сеть, крупные денежные средства и возможность самостоятельного принятия оперативных решений. Из рядового агента, умеющего только стрелять и бить кого нужно по горлу ребром ладони, он превратился в шефа, обладающего правом подставлять под выстрелы «зеленых фуражек» других. Казалось бы, все в порядке. Теперь требовалось только по-умному шевелить мозгами, планировать новые и новые операции, приводить в боевую готовность слиперов – законсервированных агентов, которые в разное время осели на охватываемой его резидентурой территории.

И вот тут-то, по неведомым ему психологическим законам, Рутти Лаймесону стало страшно. Все чаще и чаще ему снился сон о том, как его задерживают на границе. Он видел во сне парня с ракетницей, которого наверняка застрелил в ту ночь. Но во сне рюсся был живой, он насмешливо улыбался и целился в него из ракетницы, требуя поднять руки вверх. И Рутти Лаймесон понимал, что обязан поднять руки. Если он не захочет подчиниться приказу пограничника, тот выстрелит ему ракетой в грудь. Он силился поднять руки, только они, увы, не повиновались… Рутти охватывало смятение, ужас комкал все его существо. Он хватал ртом воздух и просыпался, тревожно прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу.

Страх не проходил и наяву.

Каждый раз, встречаясь с Вильямом Сандерсом или с кем-либо из более высокого руководства Лэнгли, с Сэмюэлем Ларкиным например, Рутти Лаймесон почему-то ждал приказа лично отправиться штурмовать русскую границу. При этом он прекрасно понимал, что никто и никогда не пошлет именно его переходить контрольно-следовую полосу, что глупо рисковать им по мелочам, для этого есть рядовые исполнители, но это не успокаивало. Он ждал…

Рутти Лаймесон боялся новой встречи с русскими и все-таки его необъяснимым образом тянуло к их границе. Вот и сейчас, когда Майкл, позвонив из Хельсинки, предложил встретиться в Ухгуилласуне, он категорично возразил:

– Нет-нет, Майкл, я сам приеду в Хельсинки. Хочу на месте посмотреть, где бы открыть филиал нашей фирмы.

«Олдсмобил» Майкла Джимлина следовал мимо удивительно красивого хельсинского Брунепарка. направляясь в гавань Сандвикхамина.

– Что там за история с генералом Коллинзом, Майкл? – спросил Стив Фергюссон.

– Истории уже нет, Стив, – ответил Майкл, поворачивая автомобиль на улицу Эспланада. – Решено дела этого не раздувать… А суть его стара, как мир. Вы ведь знаете, что генерал-лейтенант Коллинз еще недавно был начальникам управления по планированию и политике в штабе главнокомандующего нашими войсками в Европе, который находится в Штутгарте…

– Это мне известно, – сказал Стив, – я даже встречался с Коллинзом в Мюнхене.

– Так вот, Коллинз имел доступ к секретным вкладам в банках Швейцарии, имел право снимать деньги со счетов, предназначенных для финансирования деятельности наших спецслужб в Европе, наши с вами деньги, Стив. Он их и снимал… Но использовал не в оперативных целях, а для собственных темных делишек. Пускался в различные махинации, спекулировал, давал деньги, принадлежавшие ЦРУ, в долг под немыслимые проценты.

– Это же уголовное преступление! – возмутился Стив.

Майкл оторвал взгляд от дороги и с усмешкой глянул на своего попутчика.

– Разведка и банальная уголовщина всегда шли рука об руку, Стив… Уж кому-кому, а вам это хорошо известно. Кто, если не чистый уголовник, ваш Лангуст, которого вы с таким грохотом пытались перетащить через кордон?

– Допускается использовать уголовщину только ради высоких целей, Майкл. А генерал Коллинз лично совершил уголовное преступление ради собственного обогащения. Это разные вещи…

– Согласен с вами, Стив. Но в остальном Коллинз стопроцентный янки. Поэтому скандала велено не устраивать, а генерала отправить в отставку с выходным пособием… Слишком много грязных историй случилось за эти годы в самим Белом доме, чтобы дать прессе возможность линчевать имя человека, связанного с ЦРУ. Но, кажется, мы подъезжаем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

В рубке морского мусорщика было относительно тепло, но безопасным свое убежище Олег Давыдов считать не мог. В любой момент его враги могли сообщить полиции, что где-то в этом районе скрывается злоумышленник, преступник, опасный маньяк, бежавший из сумасшедшего дама, русский лазутчик, наконец. Полиция обыщет яхты и катера, обнаружит его на сборщике мусора без документов и с фантастической историей, которую он может рассказать полицейским в качестве версии к своему появлению в Ухгуилласуне. И если еще недавно Олег жаждал встречи с полицией, по крайней мере для того, чтобы полиция не дала его преследователям немедленно расправиться с ним, то теперь надо было попытаться самому связаться с советским посольством или, на худой конец, с агентской фирмой «Эвалд Юхансон и копания», которая обслуживала их «Вишеру» в прошлом и позапрошлом рейсах. Там он знал нескольких служащих.

Машины с причала уехали, но это еще ничего не значило. Они наверняка оставили здесь своих людей. Необходимо было сидеть на этом суденышке до темноты или дождаться, когда явится его хозяин.

Олег решил обследовать внутренние помещения сборщика мусора и поднял крышку люка, которую обнаружил в задней части рубки. Когда он спустился по скоб-трапу, то увидел, что находится в машинном отделении. Оно располагалось в кормовой части судна, управление двигателем осуществлялось дистанционно, это Давыдов определил, находясь в рубке. А передняя часть сборщика была занята механизмами для утилизации пойманного мусора, резервуарами для собранной нефти.

Олег прикоснулся рукой к одному из цилиндров дизеля и ощутил, что тот довольно теплый. Значит, смекнул он, недавно был в работе – команда, видимо, пошла завтракать или сменилась ночная вахта, сейчас заступит другая… Он посмотрел на часы и вдруг подумал, что впервые за это время видит их циферблат. Было половина восьмого. Значит, здесь, в Ухгуилласуне, половина шестого утра. Еще рано, а солнце уже высоко поднялось над горизонтом – обычное дело летом в высоких широтах.

«Надо бы подкрепиться», – подумал Давыдов. Он понимал, что в машинном отделении съестным не разживешься, и полез наверх. Оказавшись опять в рубке, Олег понял, что кубрика или каюты на мусорщике нет. Впрочем, это логично. В открытое море эта посудина не выходит, шастает только в портовых водах. Работают на ней посменно, как у станка на заводе, так что и никаких здесь излишеств вроде каюты с койкой.

Давыдов увидел шкафчик на задней переборке, открыл его и удовлетворенно присвистнул. В шкафчике стоял термос, лежали пакеты, в которых явно была какая-то еда. Олег тряхнул термосом и услышал, как плеснулась жидкость. Оказался вполне еще горячий чай с сахаром и лиманом, а в пакетах – сыр, копченая колбаса и зачерствевший белый хлеб.

Штурман уселся в правом углу у задней переборки, откуда, приподнимая голову, можно было наблюдать за причалом, и принялся завтракать, благодаря в душе неведомого человека, который позволил ему заморить червячка.

Едва он покончил с едой, как заметил, что от причала к мусорщику идет резиновая надувная лодка. В ней находились двое. Один греб короткими веслами, а второй, в оранжевой куртке с капюшоном, наброшенным на голову, сидел на корме.

«Ну все, – подумал Давыдов, – если это они, то едут меня кончать… Но так просто я им не дамся! А вдруг это дневная вахта? Можно попросить их помочь… Но сначала уйти отсюда подальше!»

Быстро убрав термос и остатки еды в шкафчик, штурман поднял крышку люка, стал спускаться в машинное отделение, не забыв прикрыть за собой люк.

«Если пришла новая вахта, – подумал он, – то они снимутся с якоря, врубят двигатель и пойдут собирать мусор… Главное – уйти отсюда. Пока они не заметят моего присутствия. А там видно будет…»

Так оно и оказалось. Через несколько минут Олег услышал шаги у себя над головой. Потом по звукам догадался, что выбирают якорь ручным брашпилем. Наконец, из рубки включили двигатель, он заработал на малых оборотах, и Олег подумал, что скоро здесь, в машине, будет ой как тошно, но надо потерпеть, – лишь бы убраться от того места, где его могут искать

Потом он понял, что посудина, приютившая его, двинулась.

II

– Какого черта Сократу понадобилось тащить за собой этого русского штурмана?! – в сердцах воскликнул Стив Фергюссон, удобно расположившийся со стаканом в руке в гостиной Майкла Джимлина – Ведь мы так и не нашли его… Неустраненный свидетель! Что может быть губительнее для нашего дела?!

– Успокойтесь, Стив, и не лезьте, как говорят русские, в бутылку. Ее содержимое мы лучше выльем в стаканы. Я знал Сократа пятнадцать лет назад… Допускаю, что за эти годы, которые он провел в России, Сократ стал русским больше, чем это допустимо при столь длительной легализации. Вы, Стив, никогда не работали под чужим именем в чужой стране долгое время, хотя теоретически должны знать, что перевоплощение разведчика не проходит для него бесследно, определенные национальные черты того человека, за которого он себя выдает, становятся чертами характера разведчика. Вот и к Сократу перешло нечто от Бориса Кунина, останки которого давно уже покоятся на европейском кладбище столицы одного из арабских государств. Сократ, вернее Джон Бриггс, он же Иоганн Штрассер, пятнадцать лет носивший имя русского парня и живший среди русских, не мог позволить, чтобы на глазах у него убили того, кто спас ему жизнь. Кстати, у Бриггса – Штрассера, так же как и у вас, Стив, течет в жилах часть русской крови.

– Далась вам эта моя кровь, Майкл, – проворчал Стив и налил в стаканы виски.

– Простите, Стив, но я упомянул это потому, что никак не могу до конца разобраться в вашей ненависти к нашему великому противнику. Ведь не выстрел же из ракетницы того мальчишки…

– Конечно, нет… Все гораздо сложнее, Майкл. Но ведь мы говорили о Бриггсе.

– Это он по матери Бриггс, она наполовину русская, его бабушка – княгиня Шаховская. А отец у Сократа немец Штрассер. Штурмбанфюрер СС Рольф Штрассер, дальний родственник того Штрассера, который основал нацистскую партию и был ликвидирован фюрером в «ночь длинных ножей» в 1934 году. Правда, в те годы Рольф твердил, что он всего лишь однофамилец. Но дело не в нем… Я ведь готовил операцию с подменой, делал тогда первые шаги в ЦРУ, поэтому хорошо помню молодого красавчика Бриггса. Впрочем, и его двойник Борис Кунин был симпатягой. Господи, о чем я говорю! Это же естественно, раз они двойники! Видимо, я перебрал сегодня виски…

– У русских есть поговорка – клин клином вышибают, – сказал Стив. – Ее финский аналог: масло можно разбавить только маслом.

– Это не совсем то, дорогой Фергюссон, – возразил Майкл. – Я понял разницу между поговорками и значит, еще недостаточно пьян. Поэтому выпью. Вас интересует эта старинная легенда?

– В порядке обмена опытом. И потом, Майкл… Сократ – мой новый заместитель, начальник нашей спецшколы на вилле «Вера крус». Я попросту обязан как можно больше узнать о коллеге.

– История в общем-то банальная, – сказал Майкл, отхлебнув добрый глоток из стакана. – Но придумал операцию наш дядюшка Сэм, поэтому Джон Бриггс, уцелевший в России после столь долгого там пребывания, – его любимый сотрудник, если допустить, что старый Ларкин вообще кого-нибудь любит.

– Вас, например, Майкл… Я помню рассказы о вашем детстве в его исполнении.

– Чепуха! Это он делает вид, работает под доброго дядюшку, хотя и в самом деле мой крестный отец. А эту байку о кремовых брюках, которые я ему описал, будучи младенцем, слышу с тех пор, как стал воспринимать мир Он прожженный пират, этот Ларкин… Ну да Бог с ним… Словом, с подменой была его идея, а я выступал в качестве одного из исполнителей. Слушайте. У Зиновия Кунина, одного из работников советского торгового представительства в том самом арабском государстве, был сын, а я был одним из рядовых сотрудников нашего посольства, работал под началом Ларкина и однажды на приеме в президентском дворце показал ему семейство Куниных. Их парень закончил тогда среднюю школу в колонии при советском посольстве и собирался ехать в Москву, чтобы поступать в медицинский институт.

Ларкин чуть ли не остолбенел, увидев молодого Кунина. Оказывается, тот как две капли был похож на Джона Бриггса, только что окончившего разведшколу в Штатах, где Ларкин возглавлял комиссию на выпускных экзаменах.

«Какое сходство! – твердил он мне весь вечер. – Какое сходство… Черт возьми, Майкл! Неужели мы не используем этот природный феномен?»

Я пожимал плечами, потому что не видел возможности его использовать.

Помог, как это часто бывает в нашем деле, Его Величество Случай. Прошло каких-нибудь три дня, и «шевроле», на котором ехали отец, мать и сын Кунины, попал в дорожную аварию. Родители погибли сразу, а Кунин-младший был доставлен в госпиталь Международного Красного Полумесяца в тяжелом состоянии. Тут и созрела у дядюшки Сэма идея подмены…

– А эта автомобильная катастрофа?.. – Недоговорив, Стив щелкнул пальцами.

– Фу, Стив, как можно… Я же говорю – случай. Его Величество Случай. Так вот, остальное было делом техники. Настоящий Кунин умер через несколько часов, но Ларкин уговорил кого надо из медицинского персонала госпиталя, жирно их подмазал, вот они и темнили трое суток, будто он находится между жизнью и смертью, не пускали к нему никого из русских. Русские не возражали: какие могут быть посещения к пациенту, находящемуся в реанимационной камере. А там прибыл Джон Бриггс, ему сделали необходимые пластические операции, обмотали бинтами с ног до головы, и еще через неделю пострадавшего смогли увидеть товарищи из советского посольства, сказать ему ободряющие слова… Хорошую партию разыграл старик Ларкин, не правда ли, Стив?

– Да, – покачал тот головой, – такое удается провернуть раз в жизни.

– Поэтому дядюшка Сэм и обожает Бриггса, – сказал Майкл. – Так что по старой дружбе советую с Бриггсом быть осмотрительнее. Вряд ли он здесь задержится, наш милый доктор… Он еще будет командовать нами. Вот увидишь! Черт возьми, наша выпивка кончается, Стив!

– Разве вы не держите запасов? – спросил Фергюссон.

– Держу, разумеется, – ответил Майкл. – Но третьего дня были гости из Штатов… С тех пор не успел пополнить бар.

– В это время достать в Хельсинки алкоголь проблема… Но если вы дадите мне ключи от автомобиля, я через полчаса приеду с бутылкой.

– Лучше с двумя, Стив. И я расскажу про идею старика Ларкина в отношении вас.

– Что это еще за идея? – насторожился Рутти.

– Дядюшка хочет послать вас с инспекционной поездкой в Ленинград. С тем, чтобы вы на месте изучили обстановку, включили в работу старых слиперов, проверили положение, в котором действуют наши люди, узнали: не водят ли они за нос старую загородную фирму. Словом, поедете ревизором…

«Так я и знал, – в смятении подумал Лаймесон, – так и знал… Недаром мне снился этот рюсся».

III

Олег Давыдов выждал с полчаса, время он определил приблизительно – в машинном отделении было темно – прикинул, что куда-то они все-таки отошли на сборщике мусора, и, ощупывая рукой скобы на переборке, полез по трапу.

Голова его уперлась в железный люк Олег попытался открыть его, но тот не поддавался. Видимо, те, кто были в рубке, повернули верхний запор люка.

– Эй, – крикнул он. – Кто там наверху! Откройте! – Но шум двигателя заглушал голос.

«Эдак и помрешь здесь в безвестности, – подумал он. – Как же мне дать, о себе знать?»

Давыдов постучал костяшками пальцев, но звук был слабый, и тогда он стал барабанить кулаком и кричать по-русски: «Откройте! Откройте!»

Олег как-то и не сообразил поначалу, что его скорее поймут, если то же самое произнести на английском языке, который во всем мире был у моряков средством общения.

Как раз в это время сверху дали двигателю малый ход, шум поутих, и Давыдова услышали. Люк вдруг распахнулся. Олег, подняв голову, увидел загорелое лицо синеглазого моряка в мятой темно-синей фуражке, с трубкой в зубах и с рыжей шкиперской бородкой.

– А ну-ка вылезай! – сказал он.

Олег не понял отдельных слов, но понял фразу по ее интонации и стал выбираться из машинного отделения. Когда он оказался в рубке, моряк в фуражке выключил двигатель.

Олег осмотрелся – мусорщик находился в восточной гавани Ухгуилласуна.

– Ты кто такой? – спросил хозяин посудины.

Давыдов растерянно улыбался.

– Эй, Хельга! – позвал моряк. – Иди посмотри, какого кролика поймал твой отец…

Дверь в рубку открылась и вошла девушка в оранжевой куртке; капюшон куртки был отброшен за спину. Увидев Олега, она улыбнулась. Вид у него в полусырой форменной куртке с погончиками, в брюках, будто изжеванных коровой – Давыдов постарался от души, выжимая из них воду, – вид у него был, конечно, еще тот.

– Кто ты такой? – снова спросил человек со шкиперской бородкой.

– Он, видимо, не знает нашего языка, отец, – сказала девушка. – Хотя по обличью – вылитый швед. Из средней части страны…

– Это, наверно, пьяный янки с «Президента Рузвельта», – проворчал ее отец. – Его экипаж не просыхает уже третьи сутки…

Олег Давыдов понимал, что его спрашивают о чем-то, но язык перестал ему повиноваться.

– Янки, гоу хоум! – заорал вдруг голубоглазый бородач, и Олег вздрогнул.

– Ноу, – сказал он по-английски, – ит из нот… Ай эм нот янки. Ай эм рашен сейлор!

– Русский моряк? – переспросила вдруг девушка на родном для Давыдова языке, правда, с некоторым акцентом. – Не может быть!

– Почему это не может быть? – спросил штурман, даже не удивившись – он перестал с некоторых пор чему-либо удивляться, – что с ним говорят по-русски. – Меня зовут Олег Давыдов. Второй штурман теплохода «Вишера», из Ленинграда.

– О, – воскликнула девушка, – Ленинград! Я была там дважды… – И спохватилась. – Простите. Моё имя Хельга. Я учусь в университете, в Стокгольме, факультет славистики. А это мой отец – Бенгт Ландстрём. – Она заговорила с отцом на шведском языке, представляя ему Олега.

– Русский моряк? – недоверчиво переспросил Бенгт. – Но как он здесь оказался? Я знаю теплоход «Вишера», видел его прежде в порту. Но сейчас там нет такого судна…

– Отец спрашивает, как вы могли попасть сюда? – заговорила Хельга. – С вами что-нибудь случилось?

Олег Давыдов вздохнул.

– Случилось, – сказал он. – Такое, что и вашему Перу Валё сочинить не под силу.

IV

– Простите, шеф, но только я не совсем ясно понял ваше задание… Замок Хельяс я знаю. Он стоит на холме, на берегу реки Муукса, неподалеку от русской границы. Ближе к берегу – коттедж егеря Яакко Юлли. Правильно я ориентируюсь?

– Все верно, Ялмар.

– Значит, мне необходимо подобраться к границе так, чтобы меня не заметили наши патрули, подойти к русскому пограничному столбу и сорвать с него государственный герб. Так?

– Совершенно верно. И что вам непонятно в этом задании, Ялмар? Более легкой задачи и придумать трудно. Ведь вы не идете через границу, вы только подходите к ней. А отодрать герб такому опытному специалисту – пара пустяков.

– Прошу меня простить, шеф, но я хотел бы уточнить кое-что. Вы правы, сорвать герб с пограничного столба для меня труда не составит. Но мне все-таки придется перейти границу. Красно-зеленые столбы стоят уже на русской территории. Следовательно как только я подойду к ихнему столбу, то буду считаться нарушителем государственной границы.

– Говорите яснее, Ялмар! К чему вы клоните, черт вас возьми?!

– Я хотел бы рассматривать это поручение как переход русской границы. Соответственно, чтоб и гонорар… За повышенный риск.

– Ах, вот вы о чем… Хорошо. Нет возражений. Принесете мне герб с той стороны – получите достаточное вознаграждение. Вы знаете, что я всегда предпочитаю переплатить, чем недоплатить своим людям.

– Замечательный принцип, шеф, с вами можно работать. Я все сделаю как надо.

– Запомните, Ялмар: герб надо снять в районе замка Хельяс.

– Понимаю. Там сейчас резвятся племянники старика Алтонена и их приятели с девочками. Все понимаю, шеф.

Это поручение руководитель резидентуры «Осьминог» дал агенту Ялмару уже на следующий день после ночной попойки с Майклом.

V

Когда Стив Фергюссон вернулся в квартиру Майкла с двумя бутылками виски, которые он раздобыл в подпольном ночном баре, политический советник уже выпил две чашки крепкого кофе и был готов к новым порциям алкоголя.

Стиву хотелось узнать подробности идеи Сэмюэля Ларкина послать его к русским, идеи, о которой проговорился Майкл, но он понимал, что впрямую расспрашивать нельзя. Надо ждать, когда Майкл вольет в себя побольше виски и снова примется болтать.

Но Майкл пока, прикладываясь к стакану, не очень-то пьянел. И снова его повлекло к психологическому анализу Стива.

– Никак не могу разобраться в механизме вашего недоброжелательного отношения к русским, дорогой Рутти, – принялся Майкл за свое. – Простите меня, вы не любите, когда вас называют прежним именем, но мы сейчас одни, позвольте мне это, коллега… Вы наполовину русский и только на четверть финн. Но большего финского националиста, чем вы, Рутти, я в Финляндии не встречал. Но ведь русские не отняли у вас земель и поместий на Карельском перешейке, их не было у ваших предков, ваши родители не подверглись репрессиям…

– Отцу пришлось в сорок четвертом году бежать в Швецию, – перебил Майкла Стив.

– Но согласитесь, – возразил Майкл, – Ивар Лаймесон был до этого слишком суров к соседям… И отец Джона Бриггса – Рольф Штрассер – тоже был зачислен в категорию людей, подлежащих ответственности за некоторые щекотливые дела в отношении русских. Нет, коллега Фергюссон, вы попросту несправедливы к ним!

– А почему я должен быть к ним справедлив? – спросил Стив. Он давно оборвал бы этот ненавистный ему разговор, но страстно хотел узнать от Майкла подробности затеи Сэмюэля Ларкина и потому терпел.

– Возьмем историю, – продолжал Майкл тоном университетского профессора, вещающего с кафедры. – Финны когда-то жили бок о бок с Новгородской республикой, но республика эта только торговала с ними, не делая попыток обратить ваших предков в христианство, не мешая поклоняться своим лесным богам. Шведы, а не русские, покорили финнов, обратили их в христианство. Не московские князья, а Густав Первый Ваза отменил феодальное право, по которому в Суоми[5] каждый землевладелец владел той землей, которую он обработал, а незанятые земли были общим достоянием. Шведы систематически ассимилировали квеков и тавастов, из которых сложилась нынешняя финская нация. Переход под руку Российской империи в 1809 году был благом для Финляндии, получившей такую автономию, которой не удостаивалась ни одна из входивших в Россию областей.

– При шведах у нас тоже была автономия, – возразил Стив. – Финляндия называлась великим княжеством.

– Ну и что? – опять возразил Майкл. – Сохранись владычество шведов до сих пор… Впрочем, что гадать. Скажу только: до семнадцатого года, когда русские позволили вам вообще отделиться от них, в Гельсингфорсе[6] было около двадцати обществ, названия которых начинались со слова «финское»… Финское научное общество, финское общество искусства, финское общество содействия ремеслам в Финляндии… Выходило пять газет на финском языке, журнал и два юмористических листка. Русские позволили вам завести собственную золотую валюту и держать национальную армию…

– Вы, Майкл, большой знаток истории Суоми, – внешне бесстрастно, но переполняясь злобой к своему собеседнику, сказал Стив. – Тогда вы должны знать, что потомки наших общих предков до сих пор населяют огромные пространства России до Урала и Волги. Мой отец боролся за справедливое воссоединение карелов, коми, удмуртов, мордвы, марийцев, хантов и эстонцев в лоне единой Великой Финляндии.

– Тогда уж распространите ее границы до Австрии, Чехословакии и Румынии, прихватите заодно и Дунай, ведь там живут венгры, которые тоже говорят на языке ваших предков… Простите, Стив, но это попросту чушь собачья… Надо быть реалистом… Тем более, когда занимаешься тайной политикой. Иначе занесет черт знает куда. Да, сегодня мы обязаны мешать дружбе финнов и русских, эта дружба мешает нашим интересам в Северной Европе. Но делать это необходимо, сохраняя трезвость мышления, не давая ослепить себя патологической ненавистью к противнику. А потому наливайте, Стив, наши стаканы уже опустели…

«Проклятый янки! – подумал Стив. – Он пьет, как лошадь… И вряд ли снова заговорит о Ларкине. Но я уже знаю, что мне делать. Завтра утром дам поручение Ялмару. Мне просто необходимо посмотреть „зеленым фуражкам“ в лицо, встретиться с ними глаза в глаза…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Еще из Таллинна Николай Колмаков позвонил в Ленинград и сообщил товарищам по отделу, что вылетает самолетом, миссию в столице Эстонии он выполнил.

На аэродром его проводил майор Рудольф Пунге, с которым они успели подружиться, пока работали вместе. Рудольф занимался в свое время делом тринадцати и ввел Николая в ту часть следственного и оперативного материала, которая касалась непосредственно Рауни Пенсаса. Вместе опрашивали на «Вишере» членов экипажа.

Не успел Николай освоиться в самолете, прикинуть в голове, как выстроит доклад начальству, зажглась надпись «Пристегнуть ремни!», и стюардесса прошлась мимо кресел, проверяя: все ли пассажиры предприняли меры безопасности.

У трапа Колмакова встречал сам Митрошенко.

– Чему обязан такой честью, товарищ полковник? – спросил, улыбаясь, Николай, когда они сели в черную «Волгу» и помчались из Пулково на Литейный проспект.

– Тебя с нетерпением ждет генерал, Николай Иванович, – ответил Митрошенко. – С корабля, так сказать, на бал… Вот я и подумал, что по дороге ты мне все расскажешь, вместе обмозгуем детали. Опять же чуткость к подчиненному проявляю, лично встретил. Ну, рассказывай… Вроде как репетиция у тебя будет.

Генерал Третьяков слушал Колмакова не перебивая, а когда тот закончил рассказ о преступной деятельности Рауни Пенсаса в Таллинне, задумчиво сказал.

– Так… Значит, прямых доказательств связи Пенсаса с западными спецслужбами по Таллинну мы не имеем. Скупка заграничного барахла, крутился возле финских туристов, иностранных моряков, покупал, продавал, менял… Обычная картина. Если и были контакты, замаскированные под коммерческие сделки, только теперь этого не установишь. Но пока вы ездили в Эстонию, Николай Иванович, у нас тут кое-что проклюнуло. Вот, взгляните.

Третьяков протянул Колмакову листок бумаги. Это было объяснение офицера милиции Валерия Гукова, который сообщал, что видел, как человек, похожий на того, кто изображен на предъявленной ему фотографии, садился в машину, выехавшую из иностранного консульства.

«Я шел в это время на дежурство, – писал младший лейтенант Гуков, – и находился метрах в четырехстах от здания консульства. Оттуда выехала машина марки БМВ, проехала мимо и свернула в переулок. Поскольку я был на углу, то повернулся и увидел, что машина остановилась у будки с телефоном-автоматом. Оттуда быстро вышел человек и сел в машину. Он был похож на этого…»

– Показание младшего лейтенанта только подтверждает нашу догадку: поступок Пенсаса – не его самодеятельность, – сказал Митрошенко. – Но практической пользы здесь маловато.

– Не скажите, Анатолий Станиславович, – возразил Третьяков. – Польза уже в том, что мы убедились в нелояльности дипломата, который сидел за рулем БМВ. А это уже много…

– В этом смысле, конечно, – согласился полковник. – Ниточка потянулась…

– Теперь по поводу «Вишеры», – сказал генерал. – Мне представляется крайне интересным тот факт, что у четвертого штурмана, который ведает судовой документацией, исчезли паспорта моряков заграничного плавания, выданные на имя второго штурмана Давыдова, судового врача Кунина и четвертого механика Борзуновича.

– Четвертый штурман Владимир Дорошенко утверждает, что все документы на момент выхода «Вишеры» в море были на месте, – сказал Колмаков.

– Естественно, – заметил Митрошенко. – Иначе их не выпустили бы из порта. Где он хранил эти паспорта?

– У себя в каюте, в сейфе… Но в этот раз штурман не сразу положил их туда. В шестнадцать ноль-ноль заступил на вахту. Паспорта в особом ящичке оставил на письменном столе. В двадцать часов Дорошенко сдал вахту, поужинал, вернулся к себе в каюту и положил ящичек в сейф. Пропажи он хватился уже в Таллинне, когда на «Вишеру» прибыли власти.

– Каюту он, как это принято на судах в море, конечно же не запер, – утвердительным тоном произнес Третьяков.

Колмаков молча развел руками.

– Но почему паспорта именно этих людей? – спросил Митрошенко. – Один из них, Борзунович, погиб, и смерть его была запланирована, по крайней мере, предполагалась, если на катере заранее решили таранить беззащитную шлюпку. Кунина в последний раз видели, когда он входил в рубку бандитского корабля. Давыдов пропал без вести во время гибели шлюпки. После удара спасшиеся матросы не видели его больше…

– Сначала прикинем: кто взял документы, – сказал Третьяков. – Оставим пока в стороне – кому они понадобились. Борзунович отпадает, в карманах его одежды ничего не нашли. Матросы тоже… Остаются штурман и судовой врач. Кто?

– Я прохронометрировал события, товарищ генерал… Когда беседовал с экипажем на «Вишере». К счастью, вахтенный матрос Савельев оказался толковым парнем, он был на мостике вместе со вторым штурманом с момента обнаружения в море сигналов бедствия. Савельев категорически утверждает, что Давыдов мостика не покидал.

– Это ничего не означает, – возразил полковник. – Он мог похитить паспорта до заступления на вахту.

– Да, документы взяли раньше, до того, как Дорошенко убрал их в сейф, – сказал Третьяков. – И взял кто-то из них двоих. Очень не нравится мне эта история…

– Чего уж может быть хуже, – согласился Митрошенко. – Дополнительно к тому, что привез с «Вишеры» Николай Иванович, мы приготовили самые тщательные разработки на этих людей. Посмотрите, Лев Михайлович?

– Давайте, – сказал генерал.

II

Бывший лоцман Бенгт Ландстрём, а ныне совладелец посудины, очищающей гавань от мусора, он же сменный капитан на ней, жил в небольшом отдельном домике на окраине Ухгуилласуна, в южной его части.

Когда Бенгт вместе с дочерью выслушали невероятный рассказ Олега, так неожиданно оказавшегося на борту мусоросборщика, опытный, вдоволь хлебнувший лиха моряк остановил импульсивное намерение, возникшее у его дочери и поддержанное русским штурманом, – мчаться сию минуту в полицию и немедленно сообщить там о случившемся

– Не стоит так спешить, дети мои, – сказал Бенгт.

Теперь они говорили между собой на английском языке, поскольку моряки знали его профессионально, Хельга же изучила еще в гимназии, а в Стокгольме подрабатывала в качестве гида, показывая туристам-англосаксам достопримечательности шведской столицы.

– Я не уверен в том, что эти бандиты не связаны с полицией, – сказал Ландстрём. – Ведь он живой свидетель преступления. А потом, дело пахнет крупным скандалом, который вовсе не нужен нашему правительству. Ведь пираты, напавшие на русскую шлюпку, пришли не куда-нибудь, а к нам в Ухгуилласун. Значит, здесь их база. Значит, ответственность за дела этих негодяев несет наше правительство. Известно ему об этом или нет – другой вопрос. Обращением в полицию, которая наверняка предупреждена, мы испортим дело. Действовать надо иначе.

– Но мы живем в свободной стране, отец! – воскликнула Хельга – Надо обратиться к нашему депутату риксдага, избранному от портовиков, ведь ты лично его знаешь, пойти в редакции газет, в конце концов! Надо действовать! Схватить преступников, разоблачить тех, кто стоит за ними…

– Стоп! – сказал Бенгт Ландстрём. – Убавь парусов, Хельга, и не трави понапрасну пар… Не в конце концов, а в начале нам нужна помощь журналистов. Одного журналиста…

– Гуннар Пальм?!

– Именно Гуннар Пальм, Хельга, – сказал отец. – Сейчас мы отведем нашего «Тролля Ареда» к причалам гавани Сандвик, там можно незаметно высадиться на берег, и доставим гостя в наш дом. Я вернусь на работу – незачем даже вынужденным бездельем привлекать внимание, а ты разыщешь Гуннара Пальма. Поехали, дети мои!

Когда сборщик мусора переползал из одной гавани в другую, Олег спросил Хельгу.

– Кто такой Гуннар Пальм?

– Это друг отца, – ответила девушка. – Редактор рабочей газеты, принадлежащей Союзу моряков. Он дальний родственник Августа Пальма, одного из основателей социал-демократической партии Швеции. Гуннар надежный человек. Кстати, он бывший штурман…

«Наверно, Бенгт и Хельга правы, – подумал Олег. – Я попал в очень грязную историю. Самому не выбраться. Выйти на советских представителей самостоятельно не смогу. Посольство охраняется полицией, которая меня и близко не подпустит. И потом посольство в Стокгольме, а я в Ухгуилласуне».

– Он знает английский язык? – спросил Олег.

– Кто? – осведомилась Хельга

– Ну, этот ваш Гуннар Пальм…

– Конечно, – улыбнулась девушка. – Он ведь бывший моряк… И еще окончил наш университет, филологический факультет. Специалист по творчеству Джозефа Конрада.

– А почему так странно твой отец называет свое судно?

– «Тролль Аред»? Это злой и жадный волшебник из народной баллады, назван он по имени библейского Иареда, такого же скряги. Тролль Аред захватил вместе с другими троллями гору Хорнелен на атлантическом берегу Норвегии и обосновался там, угрожая людям. Потом козни троллей надоели рыжебородому королю Олуфу. Он на ладье «Зубр» причалил к горе Хорнелен и расправился с Аредом.

«Как все просто в сказках, – с горечью подумал штурман. – Справедливость торжествует, добро побеждает зло… Отомщу ли я за тех ребят, что были со мной в шлюпке? Видимо, они погибли… И сам я жив лишь благодаря заступничеству доктора. Только кто он на самом деле?»

– Спроси его, – обратился к дочери Бенгт Ландстрём по-шведски, – не оставил ли он в Ленинграде молодую жену?

Услышав знакомое слово «Ленинград», Олег вопросительно глянул на девушку.

– Отец спрашивает, – смутилась Хельга, – женат ли ты…

Теперь покраснел Давыдов.

– Нет, – сказал он, – не довелось еще…

Бенгт Ландстрём оглушительно захохотал.

– Умереть можно от смеха, ребята, – вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони, проговорил, наконец, капитан «Ареда». – На всем Балтийском побережье, от Мальме до Стокгольма, мне же никто не поверит, что, вылавливая всякую дрянь в вонючих водах Ухгуилласуна, я выудил такого доброго викинга в женихи для моей Хельги!

III

Артем Логинов любил вставать рано. Как ни поздно лег бы спать, в шесть утра всегда был на ногах. Тихонько, чтобы не разбудить Настю – она вставала на полчаса попозже, – выбирался из спальни, надевал в прихожей спортивный костюм и кеды, спускался по лестнице и отправлялся бегать в парк.

Вот и сегодня он возвращался после пробежки освеженный, полный сил и энергии. У подъезда увидел зеленый «уазик» со знакомым номером. Это была машина Федора Николаевича Завалишина.

«Сам пожаловал… В такую рань?» – удивился Логинов, подходя к автомобилю.

Водителя на месте не было.

Еще больше удивившись, подполковник легко вбежал на четвертый этаж, вошел к себе в квартиру, снял кеды и в носках прошел на кухню

Навстречу ему из-за стола поднялся ефрейтор Мешавкин, вот уже второй год возивший начальника отряда. Перед ним дымился наполовину опорожненный стакан с чаем, стояла тарелка с пирожками и блюдечко с вареньем. От плиты повернулась к Артему уже причесанная, грустно улыбающаяся, улыбка никогда не была у нее веселой, но такая красивая его Настя.

– Товарищ подполковник! – вытянулся Мешавкин и начал докладывать во весь голос. – По приказу товарища…

– Тихо-тихо, Виталий, Аленку разбудишь, – сказал Логинов. – Садись… Пей чай и спокойно растолкуй мне, отчего ты примчался к нам в такую рань.

Из слов Виталия Мешавкина выходило, что полковник Завалишин только что уехал из Кронборга в Ленинград, поехал на парадной «Волге» с прапорщиком Бугровым. А его, Мешавкина, отправил на рабочей машине к товарищу подполковнику на предмет, чтобы тот выехал на участок коменданта Зеленского. Там уже ждут. Снова происшествие на первой заставе…

Услыхав слова «первая застава», Анастасия Михайловна бросила тревожный взгляд на мужа.

– Понятно, – сказал Логинов. – Далась им эта первая застава… Хоть линию Маннергейма на ней возводи… Ладно, Виталий. Ты давай ешь пирожки, а я быстро умоюсь и поедем.

Сборы Артема были недолги. Завтракать он отказался, сказал, что перекусит на заставе, лишний повод сделать приятное старшему прапорщику Колову.

– Привет им там всем от меня, – шепнула Настя, прощаясь с Артемом в прихожей. – И ему тоже…

Она говорила о Петре Игнатенко.

– Хорошо, Настенька, – сказал Артем.

Он поцеловал жену и ощутил на губах соленый вкус слез.

– Ты плачешь? – спросил Логинов. – Но почему?

– Уезжаешь на границу, – сказала Настя, и голос у нее зазвучал глухо, – а там всякое бывает.

Она всхлипнула.

– Ну что ты, что ты, родненькая, – забормотал Артем. – Ведь я сегодня же вернусь… Настя!

– Ты удивился тому, что плачу, – стараясь овладеть собой, заговорила Настя. – Я ведь каждый раз провожаю тебя будто на войну! Извечная наша доля: проводить и ждать, заливаясь горючими слезами. Прости меня, Артем, за слабость и, если будет возможность, позвони мне. Ладно?

Он еще раз поцеловал жену и, не вызывая лифта, помчался по лестнице вниз, прыгая по-мальчишески через ступеньку.

Когда Виталий Мешавкин рванул с места «уазик», Артем подумал: «Почему говорится: горючими слезами? У женщин слезы соленые… На вкус соленые. А по существу горькие. От слов горе, горечь. Но как уберечь наших женщин от слез?»

На душе было муторно. И грустное расставание с женой, и размышление о некоем роке, который навис над заставой имени Петра Игнатенко. Хотя, конечно же, рок тут ни при чем. Просто некто выбрал именно эту заставу для сомнительных экспериментов, а кто за этим стоит и какие преследует цели, разобраться предстоит как раз ему, это по его особой епархии.

«Плачет, – вдруг прорезалась мысль, – она плачет! От того, что боится за меня… Значит, меня она тоже любит?!»

Подполковнику Логинову стало неловко от присутствия рядом сидящего водителя, будто тот мог прочитать его мысли.

«Еду на границу, а душою Бог весть о чем, – смущенно укорил себя Артем – Но по делу сейчас нечего прикидывать, мне ведь неизвестно, что там произошло».

Он приказал себе переключиться и стал вспоминать дочитанный только вчера роман Достоевского «Преступление и наказание». Артем любил творчество Федора Михайловича, собирал любое печатное слово о нем, часто возвращался к его произведениям, особенно выделяя «Страсти по Раскольникову», «Записки из Мертвого дома», «Братьев Карамазовых» и роман «Бесы». И, разумеется, его гениальный «Дневник писателя», который спустя сто с лишним лет сызнова стал актуальным.

«Какая поучительная история! – размышлял теперь Артем, вспоминая судьбу запутавшегося студента. – Эту книгу необходимо включить в программу юридических вузов и пограничных училищ. Федор Михайлович намного опередил время, уже тогда разработав психологическую основу для новейших следственных и судебных методов. А как он настаивает на том, что никто не имеет права подвергать кого бы то ни было той неслыханной жестокости, которую заключает в себе ожидание наказания. Заставлять ждать исполнения смертного приговора, по Достоевскому, еще большая жестокость, чем убийство. А как быть с теми извергами, у которых руки по локоть в крови соотечественников? Когда-то они, надев мундир, стреляли в советских людей, а потом десятилетиями прятались, сами обрекая себя на мучительное ожидание смертного приговора, который рано или поздно должен быть им вынесен. По таким преступлениям не может быть срока давности, не может быть прощения… Федор Михайлович согласился бы сегодня с этим!»

Сергей Прокофьевич Зеленский, комендант участка, в который входила застава № 1, встретил Логинова у развилки, за поселком целлюлозно-бумажного комбината.

– Что там стряслось? – спросил Логинов у коменданта, который пересел в завалишинскую машину.

Зеленский забористо выругался.

– Хулиганят, – сказал он. – Или какой-то иной смысл… Государственный герб сорвали с пограничного столба.

– На каком фланге?

– На правом. Неподалеку от замка Хельяс. Сегодня рано утром это обнаружил пограничный наряд. Подняли заставу в ружье. Обнаружили следы, но к нам они не ведут. Некто, обутый в резиновые сапоги, подошел с той стороны к столбу, поддел монтировкой никелированную пластину с гербом, вырвав шурупы с мясом! И ушел обратно, не позаботившись хоть как-то заделать следы. Нарочито грубая работа. Впрочем, сейчас сами все увидите.

Вскоре они были уже на заставе и отправились к «пострадавшему» столбу в сопровождении старшего лейтенанта Звягина, начальника заставы и проводника служебной собаки сержанта Медяника.

На месте происшествия хорошо были видны следы нарушителя границы. Он пересек ее, потоптался у советского столба, сорвал герб и ушел, но уже в другом направлении.

– Ну что скажешь, Артем Васильевич? – спросил Зеленский.

– Что тут говорить… Явный, факт нарушения границы да еще с причинением нашей стороне материального ущерба. Соседей известили?

– Я пытался связаться с финским погранкомиссаром, мне сказали, что Аксель Маури в служебной командировке. Но к сведению мое сообщение приняли. Сегодня в два часа дня по московскому времени назначили встречу у этого столба. С их стороны сюда явится представитель пограничной охраны.

– Кто именно, не знаете? – спросил Логинов.

– Мне назвали фамилию, только я не разобрал по телефону. Помню, что на конце «маа». И зовут вроде Суло. Кто-то из новеньких.

– Значит, познакомимся сегодня. Ну, а раз мы уже здесь, Сергей Прокофьевич, давайте вместе осмотрим пограничные участки заставы. Как они и чем тут дышат, наши орлы в зеленых фуражках.

– Зачастили вы к нам, товарищ подполковник, – заметил, улыбаясь, Анатолий Звягин.

– А что поделаешь, если у вас казус за казусом. Видно, крепко полюбили где-то заставу номер один.

IV

– В советское посольство мне тоже попасть не так-то просто, – сказал Гуннар Пальм. – Но и терять время нельзя. Сделаем по-другому. В Стокгольме у меня есть знакомый корреспондент из Москвы, ваш соотечественник. Я ему позвоню из редакции и попрошу приехать в Ухгуилласун, не объясняя по телефону сути дела, поскольку нас могут подслушать. Когда он приедет, я расскажу ему вашу историю, Олег, и там уж мой коллега решит, как действовать дальше. Думаю, что ты, Бенгт, не будешь возражать, если мы воспользуемся твоим домом для этой встречи.

– Ради всего святого, Гуннар! – воскликнул Ландстрём. – Я уже полюбил этого славного парня, как родного сына, и сочту за честь помочь ему выпутаться из этой, прямо скажем, не простой истории. Можешь располагать и мной, и моим домом, Гуннар.

– Тогда я выпью чашечку кофе, приготовленного Хельгой, и отправлюсь звонить. – Гуннар ободряюще улыбнулся Олегу. – А вы ждите нас здесь. Надеюсь, общество его дочери вам не наскучит. Она ведь знает русский, и вы можете посвятить это время изучению шведского языка. Кто знает, может быть, он вам пригодится.

Олегу Давыдову начинало везти. Хотя было воскресенье, а все уважающие себя шведы проводили конец недели на лоне природы, Хельга отыскала Гуннара Пальма – он сидел в редакции и писал срочную статью, – привезла его домой. Бенгт тем временем возвратил «Тролля Ареда» туда, где он стоял рано утром. Сначала Ландстрём намеревался весь день собирать в бухте мусор, чтобы создать себе алиби, но вскоре не выдержал – такие дела совершаются без его участия! – и записал в вахтенном журнале выход из строя утилизационного механизма.

Повезло и Гуннару Пальму. Выпив кофе, он сел в машину, старый испытанный «ягуар» спортивного типа, Гуннар был еще и гонщик-любитель, и помчался на центральный почтамт. Он решил, что позвонить московскому журналисту из телефона-автомата – надежнее. Коллега оказался дома. Журналист готовил спешный материал для передачи по телефону, только многозначительные интонации в голосе Гуннара Пальма, которого он считал человеком в высшей степени серьезным и порядочным, заставили его все бросить и выехать в Ухгуилласун.

Уже выбравшись на скоростное шоссе, связывавшее порт Ухгуилласун со столицей, московский журналист вдруг затормозил, развернулся и двинулся снова в город. Он решил захватить с собой в эту поездку еще одного человека. С ним и беседовал потом, после общего рассказа о необычных приключениях, второй штурман теплохода «Вишера» Олег Давыдов. Беседовал наедине.

V

Стив Фергюссон, затевая на такой памятной ему русской заставе провокацию с государственным гербом, действовал с дальним умыслом. Дело в том, что он убедил себя, что переборет страх, который недавно пришел к нему, избавится от ночного кошмара, от преследующего его парня в зеленой фуражке, если посмотрит советским пограничникам в глаза. Это не так просто было сделать, но Стив Фергюссон сумел устроить себе документы специального корреспондента одной из шведских газет, которому якобы было поручено написать репортаж с русско-финской границы. Не так-то просто было организовать «визит» на границу, но у него имелись свои люди в Хельсинки. Использовав необходимые связи, он отправился в город Раройоки с разрешением присутствовать при разборе жалобы русских по поводу похищенного государственного герба.

Так он появился на правом фланге заставы № 1 вместе с одетым в капитанскую форму финским пограничником – недавно прибывшим на сборы резервистом. Сопровождал корреспондента и капитана фельдфебель из пограничной роты, которая охраняла границу на линии, совпадающей с участком Зеленского. Фельдфебель выполнял миссию переводчика, капитан-резервист языком соседей не владел, а Стив Фергюссон тем более не собирался обнаруживать перед «зеленными фуражками» знание русского языка.

Они стояли друг против друга, каждая группа у линии собственных пограничных столбов. Граница между двумя государствами проходила где-то посередине этого небольшого кочковатого пространства земли, которая ничем не отличалась от соседней.

После обмена приветствиями переводчик сказал:

– Господин капитан и корреспондент желают смотреть то место, где был украден советский герб.

– Милости прошу, – сказал Зеленский и жестом пригласил соседей и этого типа из газеты, корреспондент ему явно не нравился, перейти государственную границу, чтобы приблизиться к столбу, с которого злоумышленник, или хулиган, сорвал герб.

Фельдфебель перевел слова Зеленского и вопросительно посмотрел на капитана и журналиста из Швеции.

Капитан медлил. Стив непривычно для журналиста молчал.

– Скажите капитану Суло Тейккямаа и господину корреспонденту, что мы приглашаем осмотреть следы на земле и столб, с которого сорвали государственный герб, – сказал Артем Логинов.

Стив Фергюссон выждал, когда им переведут слова этого русского. Ему не понравилось, как этот подполковник – про подполковника Зеленского он знал, что это помощник советского погранкомиссара, – пристально рассматривает его. Понимая каждое слово, он дождался перевода, спросил разрешения у капитана и стал говорить по-фински:

– Вы уверены, что этот кощунственный акт совершен кем-то с этой стороны? Может ли господин подполковник исключить возможность того, что это сделал кто-нибудь из русских?

– Может, – сказал Логинов. – Господин капитан подтвердит мои слова о том, что появление посторонних в советской пограничной зоне исключено. Впрочем, пусть господин корреспондент подойдет поближе и рассмотрит следы. Они идут с той территории и уходят туда же.

Ах как трудно было Стиву Фергюссону сделать первый шаг! Но шеф «Осьминога» под испытующими взглядами русских офицеров, прошел на советскую территорию и принялся рассматривать оставленные его агентом Ялмаром следы.

«Как старался наследить, болван, – выругался он про себя. – Будто знал, что именно я сам, лично буду проверять его „работу“. Но задачу он выполнил – я встретился с этими людьми. А второго подполковника я где-то уже видел… Где мы могли встречаться?»

Стив Фергюссон не знал, что восемнадцать лет назад он убил друга этого русского подполковника, убил совсем недалеко отсюда.

И Артему Логинову, который внимательно, профессионально разглядывал, запоминая незнакомого ему корреспондента, и ему показалось, будто он уже видел этого человека.

«Может быть, на каком-нибудь КПП, когда этот швед отправлялся провести уик-энд в Питере? Не исключено…»

У Логинова была цепкая память на лица, но как ни пытался, он так и не вспомнил, где видел убийцу Петра Игнатенко.

Осмотрев после капитана следы и убедившись, что русские правы – ему ли это не знать! – Стив Фергюссон оглядел место на столбе, где был государственный герб, и даже потрогал пальцем дырку, из которой выпал шуруп. Потом сделал несколько снимков, разрешение у него на это имелось, молча покачал головой.

– Это прискорбный случай, – разведя руки, сказал капитан Суло Тейккямаа. – Я доложу начальству, что ваши претензии обоснованы, господа. Будем надеяться, что подобные случаи не повторятся. Наверно, пошутили туристы… К Сожалению, у нас нет недоступной зоны, как на вашей стороне. Суоми – маленькая страна и не может позволить себе отчуждения такой полосы. Поэтому наши люди живут и работают у самой границы… – Капитан показал рукою на ближайшие хутора, огороды, которые начинались сразу же за пограничными столбами.

Фельдфебель исправно переводил следом, стараясь не очень коверкать русские слова.

– Что же касается похищения русского герба, – продолжал капитан, – то мы примем все меры к его розыску и вернем вам.

«Черта с два вы его вернете! – подумал Стив, внутренне ухмыляясь. – Я подарю этот герб мистеру Ларкину. Дядюшка Сэм будет в восторге от подобного сувенира».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Салон красоты, в котором работала Марина Резник, – назывался он «Чудесницей», – был не просто косметическим заведением, призванным помогать прекрасному полу сражаться с неумолимым, жестоким временем, он был своеобразным женским клубом, состоять в котором считалось верхом престижности.

Сюда приходили, как правило, нигде не работавшие дамы средних лет. Их уже не обременяли выросшие дети, их мужья, люди ответственные, отправляющие важные и серьезные обязанности, проводили время на службе, появляясь дома лишь для сна или вечера с преферансом. Душу мужья отводили, общаясь с приятелями на рыбалке, в охотничьих домиках либо в персональных банях с бассейнами. Но это уже иная тема. А пока события, начавшиеся накануне, приблизились вплотную к личности Марины Резник.

В креслах салона красоты, где воздух был густо пропитан запахами парфюмерии, в это послеобеденное время свободных мест не было. Да и в приемной уже собралось не менее полдюжины клиенток, и они обсуждали туалеты Аллы Пугачевой, продемонстрированные ею на последнем из концертов.

Марина Резник массировала плечи дородной Анны Афанасьевны, известной тем, что ее супруг занимал определенное служебное положение в сфере коммунального хозяйства, а Анна Афанасьевна рассказывала ей, как замечательно поставлена коммунальная служба в Австрии, куда муж ездил недавно в составе делегации.

– Вы можете себе представить, Мариночка, там даже дворники, ну те, кто метут улицы Вены, приезжают на работу на собственных машинах. Живут за городом, в коттеджах, нет, вы только подумайте – в коттеджах! – и ездят в Вену мести улицы на собственных машинах…

– Хорошо, видно, получают, – ответила Марина, продолжая трудиться над лицом Анны Афанасьевны. Она умела машинально поддакивать подопечным, а сама, меж тем, думала о своем. Сейчас ее беспокоило отсутствие радиограмм от Бориса. Как ушел в море, а с тех пор прошло уже около двух недель, так и не было от него весточки. На них доктор обычно не скупился, долго ли написать пять-шесть слов, а они так грели тоскующее Маринино сердце. И Андрея не было рядом, он торчал в своей тмутаракани, упирался рогом на какой-то стройке. А может быть, и в самом деле выйти за него замуж, как советует мама? Но как же Борис? Вдруг надоест доктору когда-нибудь море, осядет на земле. Они с мамой и местечко ему подыщут… Вон сидит в приемной жена медицинского начальника. Что стоит шепнуть ей словечко?

– Дело не в зарплате, – продолжала дворницкую тему Анна Афанасьевна. – Нашим хоть какую зарплату положи – мести улицы не станут. А уж если машину заведут… Муж говорит: студентов надо привлекать, пусть город подметают.

– У них и так хватает забот, – заступилась за бывших собратьев Марина. – И на целине строят, и картошку убирают… Опять же и учиться когда-то надо… Хотя бы и между прочим.

– Известно, как они учатся, – вступила в разговор дама из кресла Симы Гуковой, соседки Марины справа. – Моя Ляля второй год на биофаке. Чем же вы занимаетесь, спрашиваю, в университете? А балдеем, мама… Вот и ответ. Мы тут с отцом ночами не спим, все думаем, как сделать нашу действительность краше и содержательнее, а они, видите ли, балдеют!

– И не говорите, – подхватила тему клиентка Софы Пономарь, соседки Марины слева. В отличие от только что жаловавшейся на собственную дочь мамаши, которая была замужем за директором крупнейшего в городе Дома торговли, эта была супругой управляющего трестом ресторанов. – Мне мой муж рассказывал: организовали они курсы барменов и метрдотелей – так среди поступавших почти все с высшим образованием. Никто не хочет в инженеры – зарплата небольшая, говорят. Все им мало! А как же мы учились на медные гроши? Недоедали, недосыпали… Да и сейчас не можем себе позволить лишнего, хотя и заслужили, кажется. Все действительно стоящее – достань, переплати, услугу какую сделай…

Теперь дамы заговорили все разом, мешая работать, и угомонились несколько лишь тогда, когда Сима Гукова, самая старшая и самая опытная из косметичек, прикрикнула на них. Никто из нетитулованных представительниц этого «света» возмутиться таким обращением с ними не решился.

В приемной салона тем временем оставили в покое наряды Аллы Пугачевой и принялись выяснять истинные причины, по которым популярный артист театра и кино Икс развелся с балериной Игрек и женился на бывшей жене писателя Зет, отбившего в свою очередь подругу у знаменитого иллюзиониста Альфа.

– А что же он не загипнотизировал ее? – спросила недоуменно жена медицинского начальника. – Приказал бы: люби меня, люби меня – и делу конец!

– Им под страхом тюрьмы запрещают использовать гипноз в личных целях, – авторитетно заявила Татьяна Михайловна Форц, единственная работающая среди сегодняшних клиенток. Татьяна Михайловна заведовала плодоовощной базой, осуществляя в семье своей принципы официального матриархата, так как муж ее был рядовым инженером. – А то бывали случаи: приходит такой гипнотизер в магазин и говорит: «Я – инкассатор! Сложите выручку вот в эту сумку…» И представьте: никакого оружия у него нет, а завмаг складывает безо всяких яких. Так же и в сберкассе… А если он подойдет ко мне на улице и скажет: люби меня?! Я и стану тут, значит, его любить, прямо на улице? Нет, таких людей надо контролировать, возле них охрану следует держать!

– Они и так на учете, эти иллюзионисты, – авторитетно заявила Мария Степановна, муж которой был крупным функционером по части сбыта продукции предприятий Худфонда. – Ведь их можно и для шпионажа использовать… А что? Очень даже просто. Ведь он куда хочешь может проникнуть. Мне рассказывали, что даже к Гитлеру такого подсылали. Усыпи его, говорят, и пусть воевать перестанет.

– И что же? – разом повернулись к ней остальные дамы, и даже кассирша Капа подняла глаза от кроссворда в журнале «Огонек».

Мария Степановна вздохнула.

– Плохо он языки знал, – сказала она. – Не твердо… Уже до самого кабинета Гитлера дошел, всех по дороге усыпил. И тут его итальянский фашист увидел, итальянцы тогда с Гитлером дружили. «Куда идешь?» – говорит. По-итальянски, конечно. А наш иллюзионист ему в ответ: «Шляфен! Шляфен!» Спи, дескать, голубчик. А тот по-немецки не знает и потому не спит. А как по-итальянски «спать» иллюзионисту неизвестно. Он и растерялся…

Тут охрана налетела. Всех он усыпить не мог. Он, гипнотизер, только на троих мог сразу работать. Вот они его и схватили…

То что произошло дальше, дамы узнать не успели. Зазвенел телефон на конторке рядом с кассой. Кассирша Капа цепко ухватила телефонную трубку.

– Салон красоты, – объявила она басом. – Марину? Ждите…

Она нажала кнопку на специальном табло, которое придумал и соорудил их шеф, Казимир Вячеславович, бывший инженер-электрик на заводе «Энергосила», а ныне заведующий салоном, и на столе Марины Резник зажглась зеленая лампочка: вызов к телефону.

Марина даже не стала извиняться перед клиенткой – про зеленую лампочку завсегдатаям было известно. Она быстренько закончила накладывание маски Анне Афанасьевне и направилась к телефону.

– У аппарата, – привычно сказала она. В свое время Марина услыхала, что так отвечает одна из ее посетительниц и это выражение показалось ей просто шикарным.

– Это Марина Резник? – спросил на другом конце линии мужской голос, в котором слышался явно нерусский акцент.

– Совершенно точно, – ответила Марина. – Согласно паспортным данным…

Ей показалось, что голос этот она уже слышала. «Кто-то из прибалтов, – подумала Марина. – Рудик Хинт из Таллинна? Или Алекс Ленберг из Риги?»

– Кто со мной говорит? – спросила Марина.

– Вы меня не знаете, – ответил голос. – Пока… Но я привез вам маленькую весть от Бориса. Надо встретиться.

– Да-да! – заторопилась Марина. – Конечно… Но где?

II

Академик Колотухин принял Николая Колмакова в точно назначенное ему время. До этого майор обратился в бюро пропусков НИИэлектроприбор, где ему, согласно всем правилам, выписали по предъявленному паспорту соответствующий пропуск, заказанный лично Василием Дмитриевичем.

Чтобы не обнаруживать причастности к определенному ведомству в некоторых ситуациях, вроде вот этой, только что возникшей, у Николая Колмакова, как и остальных его коллег, наряду со служебным удостоверением был и обычный паспорт.

На проходной института пропуск тщательно проверил строгого обличья вооруженный пистолетом вахтер, внимательно сличил фотографию на паспорте с наружностью одетого в гражданское платье майора и как бы нехотя нажал педаль, которая освобождала турникет, закрывающий проход вовнутрь.

На этаже, где размещался кабинет, академика Колотухина, у Николая Ивановича снова проверили документы. Посмотрела пропуск и паспорт Колмакова и секретарь директора, миловидная женщина лет сорока. По данным майора, ее звали Нина Григорьевна, фамилия ее была Минаева, и она давно уже работала с Василием Дмитриевичем

– К вам товарищ Колмаков, – сказала секретарь, повернувшись к пульту с тумблерами и разноцветными лампочками.

– Я жду его, Нина Григорьевна, приглашайте, – ответил голос Колотухина.

Он встретил майора на полдороге от письменного стола до входа в просторный кабинет, где все было обычным: стол хозяина, стол для совещаний, низенький столик с четырьмя креслами и торшером для приватных бесед, шкафы с книгами, средне-русские пейзажи хорошего современного письма и старомодный фикус в углу. Это доброе дерево сатирики несправедливо превратили в символ мещанства, и те, кто боялись прослыть мещанами, начисто повывели их из кабинетов и квартир.

Заметив взгляд гостя на фикус, академик Колотухин улыбнулся.

– Удивляетесь? – спросил он, пожимая Колмакову руку. – Могучее дерево… Мне оно нравилось с детства. Отец тоже любил фикус, говорил мне, что помнит его ребенком в гостиной деда. А я к деду отношусь с великим почтением. Пионер русского радио, с Александром Степановичем Поповым работал вместе, помогал ему, кстати, в организации дальней радиосвязи в 1901 году. Тогда предел приема-передачи был полтораста километров…

– Увлечение эфиром у вас наследственное, – сказал Николай Иванович в тон хозяину.

– Да, – согласился Колотухин, – только вот на мне эта линия и кончилась… Сын подался на философский. А ведь и он радиоприемники в Доме пионеров мастерил. Потом как отрезало… Я заметил: наши дети упорно не хотят следовать за нами, их не интересуют профессии отцов. А ведь так хочется, чтобы сын пошел за тобой и шагнул дальше тебя. – Академик вздохнул.

– У меня дочь, – сочувственно улыбнувшись, сказал Колмаков. – Сдает экзамены в художественное училище. Сам же я рисовать абсолютно не умею, а жена по профессии врач.

– Да-да, – промолвил Василий Дмитриевич и спохватился: – Давайте перейдем к делу, Николай Иванович. Сядем вот здесь, поудобнее, в кресла. Не возражаете против чашки кофе? Или лучше чай?

– Если можно, то чай, – сказал майор. – У нас в доме все водохлёбы. И я привык, хотя и вырос на Северном Кавказе, в Моздоке. Там больше компот пьют, или, как его называют терские казаки – узвар. А если чай – то калмыцкий, плиточный. С маслом, молоком и солью.

– Пивал я такой в Казахстане, – отозвался Василий Дмитриевич.

Он подошел к письменному столу и попросил Нину Григорьевну принести два стакана чая.

– Фирменного, – добавил академик.

Потом вернулся и сел в кресло, теперь их разделял с майором только низкий столик.

– У нас в доме и здесь, в институте, тоже предпочитают чай, – сказал он. – Сейчас попробуете чай «Наша марка». В нем разные сорта плюс особый набор трав.

Заметив, что Колмаков осматривается в кабинете, академик пояснил ему:

– Здесь я бываю редко. Совещания, встречи с людьми, звонки в Москву – телефон правительственной связи проведен сюда… Остальное время – в лаборатории. Она на этом этаже. Потом я покажу вам ее, познакомлю с ведущими сотрудниками.

– Вот этого не следует делать, Василий Дмитриевич, – мягко остановил Колотухина майор. – Ведь тогда вам придется сказать, кто я такой, а этого, кроме вас, никому знать не надо… Выдумывать мне иную ипостась – значит осложнить дело, поставить вас в неловкое положение.

– Но Лев Михайлович, который просил меня принять вас и побеседовать, дал понять, что вам поручено обеспечить…

– Совершенно верно, Василий Дмитриевич, именно мне, и моим коллегам поручено оградить вас лично и ваш институт от чужого любопытства… Но из этого вовсе не следует, что наши люди будут ходить за вами по пятам или торчать в каждом институтском углу. Мы постараемся все сделать так, чтобы никто ничего не заметил. Пусть ваши люди работают спокойно. Но вы другое дело, Василий Дмитриевич. Вы – глава этого института и кого-то из представителей нашего ведомства должны знать лично – для связи, координации мероприятий… Требуется защитить ваш НИИэлектроприбор от лазутчиков, которые, несомненно, в скором времени примутся окружать и лично вас, и ваших сотрудников, и сам институт плотным кольцом. Если уже не занялись этой работой.

– И вы считаете подобную опасность вполне реальной?

– Вполне реальной, Василий Дмитриевич, – сказал Колмаков. – Обычные люди, которые никогда не видели и, дай Бог, не увидят живого настоящего шпиона, даже вообразить не могут тех усилий и тех затрат, на которые идут ЦРУ и другие секретные службы разведывательного сообщества.

– И много их? – поинтересовался Колотухин.

– Много, – ответил Колмаков. – Могу просветить. Бюро разведки и исследований госдепартамента, Разведывательное управление министерства обороны, Агентство национальной безопасности, разведуправления сухопутной армии, военно-морского флота и ВВС, Управление аэрокосмической разведки, атомный разведотдел министерства энергетики, ФБР – старшая сестра ЦРУ по возрасту, английская Интеллидженс Сервис, разведслужбы стран НАТО.

– Да, многовато, – сказал Колотухин.

Колмаков добавил:

– Советские люди не подозревают о той войне, которую развернули против СССР эти организации изощренных профессионалов. Ведь мы не всегда можем рассказать о нашей работе – законы оперативной работы требуют в большинстве случаев держать в строжайшем секрете даже успешно проведенную контрразведывательную операцию.

– Я еще понимаю, – сказал академик, – тотальный шпионаж в годы войны. Тогда действительно требуются разведчики всех рангов – от лазутчиков до глубоко законспирированных агентов. Но в мирное время… Конечно, я не исключаю опасности, которая подстерегает наш институт. На Западе могут в принципе вычислить, для чего мы создали НИИэлектроприбор. Но мы у себя предприняли строжайшие меры к тому, чтобы предотвратить малейшую возможность утечки информации.

– Не сомневаюсь в этом, Василий Дмитриевич, – заверил Колотухина майор Колмаков. – Но боюсь, что вы неправы, считая, что тотальный шпионаж возможен только в годы войны. Я не могу поделиться с вами нашей статистикой, это служебная тайна, но вот официально обнародованные сведения наших польских коллег: за послевоенные годы, примерно, до восемьдесят второго года, органы государственной безопасности Польской народной республики обезвредили две тысячи сто сорок шпионов.

– Две тысячи с лишним! – воскликнул Колотухин.

– Представьте себе… Из них треть работала на Центральное разведывательное управление США. Семьсот тринадцать человек. Из Интеллидженс Сервис двести тридцать один агент. Двести с лишним человек из западногерманской разведки и столько же из французского «Второго бюро». Только за первую половину восемьдесят четвертого года зафиксировано триста сорок случаев особого интереса разведывательных служб стран НАТО к стратегическим оборонным объектам Польши. А в мае нынешнего года польские контрразведчики задержали дипломатов Англии и Соединенных Штатов, которые занимались шпионажем против ПНР. Вот вам факты, Василий Дмитриевич, вместе с цифрами. И, конечно же, политическая напряженность в этой стране усугубляется тоже не без помощи спецслужб.

– Да, это впечатляет, – задумчиво проговорил академик. – Поверьте мне, Николай Иванович, я с большим уважением отношусь к вашей профессии и хорошо понимаю степень обеспокоенности, контрразведки. Разумеется, я дилетант в специфичных вопросах вашей службы, но знаю, что один из принципов военной разведки утверждает: если нельзя доказать, что противной стороне неизвестен какой-либо факт – а это доказать почти всегда невозможно, – то разведка должна исходить из предположения, что противнику известно об этом факте. Так ведь?

– Совершенно верно, Василий Дмитриевич, – подтвердил Колмаков. – Поэтому нельзя рисковать, уверяя себя в том, что та сторона ничего не знает о существе ваших работ. Надо исходить из того, что им известно, по крайней мере, направление научных исследований НИИэлектроприбора. Значит, тем более следует ждать гостей из-за кордона. Возможно, они уже в Ленинграде. Возможно, по приказу ЦРУ, пробудились старые слиперы, получив приказ возобновить деятельность.

– Старые… Как вы сказали, Николай Иванович?

– Слиперы… Или еще консы. Так они зовут законсервированных агентов. Эти люди внедряются среди нас, живут, ничем не отличаясь от окружающих, и ждут сигнала.

– И долго ждут? – спросил Василий Дмитриевич.

– Порой десятилетиями… Чтобы потом в нужный для их хозяев момент и неожиданно для нас, контрразведчиков, начать действовать. Это самая опасная категория агентов.

– Мины замедленного действия…

– Вот-вот, – подхватил Колмаков. – Этих самых слиперов очень трудно обнаружить. Не занимаясь долгое время никакой шпионской деятельностью, они «следят» и становятся как бы вне подозрений. Зачастую их обнаруживают только после того, как они выполнили задание. Таких агентов держат в консервации столько времени, чтобы безошибочно и неотвратимо нанести удар… А термин «слипер» произошел от английского глагола «to sleep» – «спать»… Словом, эти спящие агенты – серьезная опасность, Василий Дмитриевич.

Академик Колотухин передернул плечами и откровенно поежился.

– Прямо скажем, ваши слова благодушному настроению не способствуют, Николай Иванович. Да, не способствуют… И к оптимизму не располагают. – Колмаков сдержанно рассмеялся и, как бы снимая напряжение, вызванное его жестким рассказом, медленно взял в руки стакан чая, отпил глоток.

– Но ведь на то и щука в море, чтоб карась не дремал, Василий Дмитриевич. Справимся и на этот раз. Главное, что вы сами хорошо понимаете опасность, которая может угрожать вашему столь важному делу. А уж что касается щита, то мы его вам обеспечим. В этом наш долг, Василий Дмитриевич.

– Спасибо, Николай Иванович, – просто сказал академик. – Мне думается, что коль контакты в этой области мы будем осуществлять, общаясь друг с другом, вам полезно будет знать, хотя бы приблизительно, чем мы тут занимаемся… Думаю, некоторое знание поможет точнее представлять направление удара, который затевают наши противники.

– Наверное, вы правы, – согласился Колмаков.

– Тогда, видимо, не надо говорить, что сам я являюсь специалистом по лазерам…

– Это мне известно, – кивнул Николай Иванович.

– Так вот сейчас мы работаем над созданием принципиально новой системы противоракетной обороны. Использование антиракет – это неэффективно, связано с большими затратами, не дает гарантии предохранения территории от поражения. В Соединенных Штатах, например, стоимость обороны городов оценивается почти в сто миллиардов долларов, но специалисты не могут гарантировать, что эти города действительно будут прикрыты.

Американские стратеги давно вынашивают идею создания спутниковой системы, которая была бы в состоянии перехватывать и уничтожать межконтинентальные баллистические ракеты вскоре после их запуска, то есть до того, как они приблизятся к их территории. Один из проектов такой системы, зашифрованный словом «Бэмби» – это аббревиатура выражения «Ballistic Missele Boost Gutecept», – предусматривает запуск антиракет либо с орбитальных платформ, либо в виде серии кассетных боеголовок с земли. Содержание этой весьма ненадежной системы обходилось бы в полсотни миллиардов долларов в год

Существует проект системы «Ника-Экс» с антиракетой «Спринт», которую американцы хотели еще оснастить и ядерной боеголовкой. Эта система позволяет межконтинентальным баллистическим ракетам пройти большую часть участка пикирования на цель. В этом случае плотные слои атмосферы помогут отсеять ложные цели от фактической ракеты. Но подрывать чужую ракету, когда она близко подошла к цели, опасно. Этот взрыв причинит ущерб территории, которая находится рядом с целью. Словом, идей и проектируемых систем противоракетной обороны предостаточно.

Колмаков улыбнулся:

– Я перед тем, как прийти к вам, Василий Дмитриевич, проштудировал отчет специальной группы изучения оборонной техники, которую возглавляет доктор Джеймс Флетчер, с предисловием Ричарда Делауэра, заместителя министра обороны США по научно-исследовательским и опытно-конструкторским работам… Кроме того, ознакомился с текстами интервью, которые дает направо и налево генерал-лейтенант Абрахамсон, шеф управления по делам стратегической оборонной инициативы.

– Тогда вы подготовленный собеседник, Николай Иванович, – в свою очередь улыбнулся академик. – Впрочем, и без этой специальной информации вы, конечно, знаете, что мы всякому новому виду наступательного оружия, а оружие «звездных войн» наступательное, что бы ни утверждали Рейган и его команда, противопоставляем оружие оборонительное. Вот и в данном случае разрабатываем установку, особый луч которой подстережет ракету противника еще до того, как она проникнет на советскую территорию, исследует электронную схему системы наведения этой ракеты в цель, а затем так перестроит эту схему, что та направит ракету в обратную сторону. Короче, как у Александра Невского: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». Добавим только: от собственного меча…

– Но это же фантастика, Василий Дмитриевич! – воскликнул Николай Колмаков.

– Ничуть, – ответил академик. – Электронные боевые средства – давно реальность нашего времени. Еще в годы второй мировой войны был разработан, например, неконтактный взрыватель, оснащенный микрорадаром, который размещался в головной части снаряда. На заданном расстоянии от цели по сигналу радиолокатора производился взрыв. И вот для того, чтобы нейтрализовать такой взрыватель, в Соединенных Штатах разработали портативный передатчик, создающий помехи в работе микрорадаров. Передатчик помещался в солдатский ранец, с его помощью можно было либо заранее подорвать взрыватель, либо вообще предотвратить взрыв.

– Значит, с помощью подобного устройства можно подрывать ракеты в воздухе? – спросил майор.

– В принципе можно, – подтвердил Колотухин. – Но мы ставим задачу шире и перспективнее. Не подрывать, это опять-таки ненадежно, а отправлять вражеские ракеты туда, откуда они прилетели.

Американские политики и пентагоновские генералы всегда исповедовали идею «первого удара». Наша установка любой первый удар превратит в последний. Они погибнут от собственного оружия.

– Да будет так! – торжественно-шутливо заключил майор Колмаков. – Работайте спокойно, Василий Дмитриевич. Думайте о щите для Отечества, а мы организуем защиту для вашего института. Как говорили когда-то: «Но пассаран!»

III

– И вы думаете, Джон, что Викингу удастся завербовать эту вашу бывшую пассию? – спросил Стив Фергюссон нового заместителя, майора Джона Бриггса, который еще недавно был известен, как судовой врач теплохода «Вишера» Борис Кунин.

– Я просто уверен в этом, – сказал Джон Бриггс. – Она влюблена в меня, как говорят в России, до потери пульса. А любовь – самое уязвимое в психике женщины. Влюбленную в тебя женщину можно заставить делать все, что угодно. Обокрасть родного отца, выдать брата, предать родину… Все, дорогой мистер Фергюссон!

– Но в этом и слабость женщины-агента, – возразил Стив Фергюссон. – Если контрразведчик будет обладать такими же мужскими данными, какими обладаете вы, Джон, то он влюбит в себя нашу сотрудницу и легко перевербует, сделает из нее двойника. Тогда она и вас продаст с последними потрохами.

– Не исключено, – спокойно согласился Джон Бриггс. – Поэтому я, лично инструктируя Викинга, рекомендовал ему не торопить события, не раскрываться перед Мариной Резник раньше времени. У него хорошая крыша, у Викинга… Сначала он передаст ей записочку от меня, которую я, якобы, написал, когда заходил еще в прошлый раз в Ухгуилласун. Этого уже достаточно для первого знакомства… Марина любит рестораны, шикарные автомобили, заграничные тряпки, словом то, что их поэт называл иронически «изячной жизнью». Наш Викинг в состоянии вести именно такой образ жизни. Главное, Марина не знает пока о моем исчезновении. По нашим сведениям, русские молчат об инциденте с теплоходом «Вишера».

– Им просто некому предъявить претензии, – заметил Стив Фергюссон. – Но все-таки вы поступили легкомысленно, Джон, прихватив с собой русского штурмана. И эта потопленная шлюпка… Наверняка были жертвы, а их в подобном случае следовало бы избежать.

– За шлюпку спрашивайте с вашего Рекса! – огрызнулся Джон Бриггс. – Я еще толком не успел прийти в себя, как он развернул катер и протаранил русских. Его самодеятельность испортила все дело!

– Ну-ну, – примиряюще заговорил Стив Фергюссон. – За шлюпку Рекс свое получил… Но все-таки он был прав, когда предлагал вам ликвидировать штурмана. Теперь этот штурман живой свидетель.

– Он мертв! – возразил Бриггс. – Я убежден в этом. Иначе бы Давыдов объявился… Не может же он находиться в чужой стране и ничем не проявить себя? Давно бы пришел в полицию… Или попытался проникнуть в посольство. Но там мы повсюду расставили сети. Ему ведь нужно что-то пить-есть, необходимы деньги, какой-то кров… Нет, Стив, как ни жаль мне этого парня, но его больше не существует. Он наверняка утонул тогда у пирса.

– Я посылал туда наших аквалангистов, – сказал Стив Фергюссон. – Они не сумели обнаружить тела.

– Вынесло течением в открытое море, захватило потоком из озера Фелар… Да, жаль Давыдова. Но умер он как моряк. Ушел навсегда в море…

– Мир праху его, – подыгрывая Джону Бриггсу, в тон произнес Стив Фергюссон. – И вы по-прежнему настаиваете на необходимости подбросить полиции труп с документами этого человека?

– Конечно. Его паспорт я предусмотрительно прихватил с собою с «Вишеры». За сходную цену приобретем в морге труп какого-нибудь неизвестного бродяги, наши специалисты обработают его так, будто над ним усердствовали волны w прибрежные скалы, и аккуратно оставим в подходящем месте на берегу. С советским паспортом моряка заграничного плавания на имя Олега Давыдова… Чего проще.

– Вы думаете, что после выдачи русским останков, они успокоятся?

– А что им останется делать? Зароют моего друга Олега Давыдова где-нибудь на Волковом кладбище – и делу конец.

– Гм, – хмыкнул Стив Фергюссон, – в логике вам не откажешь, Джон. Кстати, вы мне позволите задать вопрос, так сказать, личного свойства? Поверьте, мною движет не праздное любопытство, а исключительно профессиональный интерес…

– Задавайте, Стив, – усмехнулся бывший судовой врач. – Теперь мне до конца дней отвечать на «профессиональные» вопросы коллег.

– Я просто восхищен вашей столь длительной миссией в России, Джон… Продержаться столько времени! Я уже не говорю о вашей столь необычной и отлично проведенной легализации… Представляю, как вам было трудно в первые дни, недели, месяцы!

– Трудно было все эти годы, Стив, – перебил Фергюссона его заместитель.

– Не сомневаюсь, – согласился Фергюссон. – Но я хотел спросить о другом. Что заставило вас, Джон, так срочно просить руководство об экстренном вывозе? Возникла реальная опасность провала? Впрочем, если вам не хочется, не отвечайте. Я не обижусь, Джон.

– Нет, отчего же… Мне известно, Стив, что вы первоклассный специалист нашего ведомства, не раз бывали за кордоном нелегально и знаете, что такое жить под чужим именем. Я вас тоже как-нибудь попрошу поделиться своими собственными впечатлениями…

Джон Бриггс взял из пачки тонкую коричневую сигарету, прикурил от протянутой Стивом Фергюссоном ронсоновской зажигалки.

– Я попросту устал, дорогой Стив, устал… И до этого накатывало, но в этот раз, когда ждал выхода «Вишеры» в море, почувствовал: до такой степени исчерпал силы, что выйду на Невский проспект и заору изо всех сил: «Люди! Вяжите меня! Я американский шпион!»

– Совсем в русском духе, – понимающе улыбнулся Стив Фергюссон. – По Достоевскому…

– Верно, – согласился Джон Бриггс. – Впрочем, за эти годы я, наверное, стал более русским, чем был по происхождению. Ведь у меня есть русские корни… Да… Вот я и струсил… Конечно, заявлять о принадлежности к ЦРУ на Невском проспекте я не стал бы, но тот факт, что стал думать об этом, пусть и с мрачным юмором, напугал меня. А тут еще узнаю, что заход «Вишеры» в Ухгуилласун отменен.

– Это мы перестарались, – пояснил Стив. – Организовали Балтийскому пароходству слишком крупный фрахт.

– Тогда я и потребовал забрать меня по аварийному каналу… Понимаете, Стив, это накатывает сразу. Еще вчера ты был первоклассным агентом: хладнокровным, расчетливым, невозмутимым, логически мыслящим, рассчитывающим каждый шаг. И вдруг сегодня ты неожиданно превратился в выжатый лимон. Многие разведчики потеряли голову, когда не сумели остановиться у крайней черты! Психику нельзя напрягать беспредельно. Разведчик, если чувствует приближение срыва, должен немедленно уходить.

«Он прав, – с горечью подумал Стив. – И у меня тоже чувство приближения срыва… Только страх ко мне пришел уже здесь… А что будет, если меня отправят в Россию?»

Додумать эту неотвязную теперь мысль шефу «Осьминога» и экономическому директору морской агентской конторы «Эвалд Юхансон и компания» не удалось. В кабинете появился сотрудник фирмы, один из тех, кто пришел сюда вместе с ним и числился одновременно в кадрах ЦРУ.

– Извините за беспокойство, мистер Фергюссон, – сказал сотрудник, – но чрезвычайные обстоятельства вынуждают.

– Что случилось, Фред?

– В контору явился посетитель. Он требует встречи с руководством фирмы. Мистер Юхансон здесь, но я решил доложить об этом именно вам.

– Что за посетитель, Фред? Выкладывайте!

– Этот русский, мистер Фергюссон! Второй штурман теплохода «Вишера» Олег Давыдов…

IV

В тот день, когда Андрей Колотухин вернулся в Ленинград из Оренбургской области, в городе было непривычно жарко.

Из Пулкова, едва Колотухин-младший оказался в зале ожидания аэропорта, он позвонил домой, но там никого не было. По случаю воскресенья отец наверняка уехал на дачу и сидит сейчас на озере с удочкой в руках. Василий Дмитриевич считал рыбалку лучшим отдыхом для человека, занимающегося интеллектуальным трудом. Для него самого этот отдых заключался в том, что академик настраивал две-три удочки, запускал их в воду и тут же вынимал блокнот, черкал в нем, занимаясь сложнейшими расчетами, и не замечал, как рыбы объедали червяка или вообще отгрызали крючок вместе с наживкой.

«Баба Палаша, наверно, уехала в Брест, – подумал Андрей. – А может быть, подалась с отцом на дачу…»

Ему не терпелось сделать еще один звонок, той, ради которой он сорвался в Ленинград прежде срока, хотя это и стоило ему больших трудов. Хорошо что поддержали его просьбу Стас и Рафик. Но сейчас звонить Марине Андрей не решался. Он доберется до дома, примет душ, побреемся, ведь летел уже вторые сутки, переоденется и тогда позвонит Марине, которая так взбудоражила его телеграммой.

Добравшись до дома, Андрей вошел в подъезд и увидел молодого человека лет тридцати, в полотняных брюках, легкой свободного покроя куртке и белой кепочке с большим козырьком. Он как будто ждал кого-то, но едва Андрей появился в подъезде, сделал шаг к лифту и первым нажал кнопку вызова.

– Вам высоко? – благожелательно спросил незнакомец в лифте, с готовностью протягивая руку к панели с кнопками.

– На седьмой, пожалуйста, – попросил Андрей, благодарно взглянув на попутчика – у него самого руки были заняты дорожными сумками.

– А мне повыше, – бодро сказал незнакомец и нажал кнопку у цифры «семь».

Когда Андрей выходил из кабины лифта, он почувствовал, как в спину ему пристально смотрят. «Чушь какая», – подумал он и заставил себя не повернуться.

Захлопнулись позади двери лифта, кабина поехала дальше и, уже открывая дверь квартиры ключом, Андрей начисто забыл об этой встрече.

Через полчаса он звонил Марине домой. Трубку взяла Бронислава Иосифовна.

– А кто это говорит со мной? – спросила она. – Ах, это вы, Андрюшенька! Какая радость, что приехали… А Мариночка за городом, на даче… Повезла младшую сестренку на свежий воздух… Она вас так ждала! Да-да, Андрюшенька, ей было очень плохо, просто извелась. Вы из дома звоните? Знаете, я ведь сижу в городе по ее просьбе… Она чувствовала, что вы сегодня приедете. Вот вы и приехали! Какая радость для всех нас! Очень хорошо сделали, Андрюша… Вот что. Оставайтесь дома, а я сейчас вызову такси, это быстро, у нас таксопарк рядом, и диспетчеры меня знают, вызову машину и подъеду к вашему дому. Заберу вас и махнем в Кавголово. Там с Мариной встретитесь. В общем, ждите меня через полчаса у подъезда! Вызываю машину…

Положив трубку, Бронислава Иосифовна шумно вздохнула и только сейчас сообразила, как удачно она впервые в жизни назвала Маринину дочь ее младшей сестренкой.

«Значит, судьба, – подумала Бронислава Иосифовна, – значит, так тому и быть… Завтра же начну хлопотать об удочерении Яночки. А что? Такая доченька только омолодит новую мамочку… Может быть, и я найду академика».

А взволнованный разговором и близкой встречей с Мариной Андрей так и не спросил Брониславу Иосифовну, знает ли она, к какому подъезду ей подъехать.

Когда через четверть часа – ждать больше в огромной пустой квартире было невмоготу – Андрей спустился вниз и вышел из подъезда на улицу, он даже не заметил за кустами справа того тридцатилетнего молодца, который совсем еще недавно поднимался с ним вместе в лифте.

V

«Негативный опыт зимней кампании 1939—1940 года и участие во второй мировой войне на стороне Гитлера заставили правящие круги Суоми, национальную буржуазию, либеральную общественность резко изменить курс в сторону налаживания дружеских отношений с Россией. Немаловажное значение имело то обстоятельство, что в Финляндии, единственной из стран-союзниц Германии, не был введен режим оккупации. Кроме того, русские сочли возможным не воспользоваться правом победителей по вопросу возмещения ущерба, нанесенного им военными действиями Финляндии, выдвинув имевший большой политический резонанс принцип частичной компенсации…»

Майкл Джимлин ударил по клавише, которая ставила точку, и крутнулся на вертящемся стуле, отворачиваясь от стола с пишущей машинкой.

Советник американского посольства сочинял политический отчет о положении страны, где он был аккредитован в качестве дипломата, занимая по совместительству должность резидента ЦРУ. На этот раз Майкл Джимлин выполнял задание не Лэнгли, а ведомства, к которому официально принадлежал: справка о причинах добрососедских отношений между Советским Союзом и Финляндией потребовалась для бюро разведки и исследований государственного департамента США. Государственный департамент, выполняющий функции министерства иностранных дел, всегда был связан с разведывательной деятельностью за границей, ибо его лидеры считали, что разница между шпионом и дипломатом лишь в одном: разоблаченного лазутчика вешают, а провалившегося дипломата объявляют «персоной нон грата» и высылают из аккредитовавшей его страны.

В нынешнем виде бюро разведки и исследований госдепартамента было создано под руководством Джорджа Маршалла, который был госсекретарем США в 1947—1949 годах. Позднее, 3 февраля 1968 года, газета «Вашингтон пост» опубликовала документ, составленный Джорджем Маршаллом, своего рода директиву, где прямо говорилось:

«Основным элементом работы госдепартамента должно стать проведение наступательной активной разведки, не ограниченной в средствах. Это позволит США достичь внешнеполитических целей и исключить возможность провалов».

В обязанности бюро разведки и исследований включили сбор, анализ и распространение политической, экономической и социальной информации для остальных разведслужб, особенно для ЦРУ и, конечно же, для самого госдепартамента. Директор бюро по своему положению причислен к рангу заместителя государственного секретаря.

Откуда же черпает бюро нужную информацию? До шестидесяти процентов сведений, подлежащих затем квалифицированному анализу, выуживается из докладов, справок и отчетов трехсот с лишним американских посольств и зарубежных миссий. Сбор этих данных возложен прежде всего на политические и экономические отделы посольств. В штате самого посла имеются атташе по торговле, финансам, труду, науке, сельскому хозяйству – они отвечают за сбор и подачу сведений из сферы собственной деятельности.

Глава бюро разведки и исследований является представителем госдепартамента в национальном совете по вопросам разведывательной деятельности за рубежом, в других межведомственных организациях, связанных с разведкой, и таким образом при оценке политических, экономических и социальных фактов, собранных всем «комбинатом шпионажа», отражает точку зрения госдепартамента. При бюро существует и группа специальных исследований, которая проводит аналитическую и исследовательскую работу в области политики. Она вырабатывает рекомендации по секретным внешнеполитическим вопросам и контролирует некоторые виды тайных операций.

Информационную продукцию в бюро разведки и исследований выпускают семь исследовательских отделов. Шесть из них закреплены за определенными регионами планеты: Западная Европа, Латинская Америка, Африка, Ближний Восток и Южная Азия, Дальний Восток, СССР и Восточная Европа. Седьмой, функциональный, занимается специальными экономическими вопросами по направлениям человеческой деятельности транспорт Земли, мировая торговля, судоходство, трудовые ресурсы мира и тому подобное. Седьмой отдел занимается также составлением географических карт.

Особое место в бюро разведки и исследований госдепартамента занимает отдел текущей разведывательной информации. Этот отдел непрерывно занимается изучением и оценкой военно-стратегической обстановки в мире, он творчески перерабатывает массу сведений, которая идет от других членов разведывательного сообщества Соединенных Штатов, и аккумулирует их в оперативном центре. Этот оперцентр, созданный в начале 60-х годов, обязан срочно извещать государственного секретаря о возникновении критических ситуаций и предупреждать о назревающих кризисах, представляющих угрозу «жизненным интересам» Америки.

Майкл Джимлин вспомнил слова заместителя директора бюро разведки и исследований госдепартамента Джона Денни. Тот с предельной откровенностью заявил в палате представителей конгресса: «Для определения внешнеполитического курса правительства США должно располагать данными о положении дел не только в странах потенциального противника, но и в дружественных странах»

Политический советник усмехнулся.

«Ну, если так считает один из моих официальных боссов, то можно считать: я получил отпущение грехов. И тех, что уже есть, и тех, которые предстоит совершить мне в будущем».

Он подробно описал позиции членов правительства, парламентариев, высших чиновников, которые стоят за дальнейшее укрепление дружбы с Советским Союзом. Высветил и тех, кто не отказался от националистических убеждений, придерживается прозападной ориентации. Отметил трудности, которые возникают при работе именно в этой стране, а также рост пацифистских и нейтралистских тенденций в различных слоях финского общества, особенно среди представителей творческой интеллигенции.

«Мауно Койвисто, – написал далее Майкл Джимлин, – сменивший в 1982 году Урхо Кекконена на посту президента Финляндии, в выступлениях внутри страны и при встречах с советскими руководителями неизменно подчеркивает, что Финляндия будет непоколебимо идти по пути, который определили его предшественники. За время пребывания Мауно Койвисто у власти новый президент подтвердил твердое намерение прибавить к политическому термину „Паасикиви – Кекконена линия“ и третью, собственную фамилию.

…Современная «Паасикиви – Кекконена линия» – это упрямая позиция финнов на поддержание и развитие широкого сотрудничества со всеми государствами, независимо от их политической ориентации, на принципах невмешательства. Общественность Суоми одобрительно относится к активному участию их страны в деятельности Организации Объединенных Наций и других международных организаций, поддерживает конструктивное выступление собственных лидеров в пользу разрядки и разоружения. Финляндия прилагает крупные усилия к разрешению многих общеевропейских проблем, она способствовала успеху Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, и сейчас активно формирует «дух Хельсинки», содействует росту пацифистских настроений в Западной Европе».

Напечатав эту фразу, Майкл Джимлин остановился.

«Объективно оценивая то, что я здесь написал, – подумал он, – эту страну не отнесешь к числу настоящих друзей Америки… Но если честно – мне линия финнов по душе».

Он вздохнул, поднялся со стула, достал из холодильника лед, бросил два куска в высокий стакан с недопитым виски «Уайт хорс», долил туда из бутылки, отпил глоток и снова уселся за машинку.

Предстояло самое трудное сочинять мероприятия, имеющие целью дестабилизировать русско-финские отношения.

«Сорок лет, – подумал Майкл, усмехаясь, – сорок лет никто ничего не мог поделать с их дружбой… Надо обладать гипертрофированным самомнением, чтобы надеяться, будто мои усилия или фокусы нашего Стива, который еще и Рутти, могут что-нибудь изменить».

VI

Николай Колмаков пришел в тот день на службу за полчаса до официального срока, ему хотелось сделать кое-какие выписки для своей картотеки, составление которой было своеобразным увлечением майора.

Он коллекционировал самую разную информацию о деятельности мирового масонства, во всех его тайных и явных ипостасях.

Вчера вечером Тамара, знавшая об оригинальном хобби супруга, впрочем, оно было скорее профессиональным, преподнесла ему новый сборник материалов о масонстве – «За кулисами видимой власти», недавно выпущенный издательством «Молодая гвардия».

Поблагодарив жену, Николай тут же принялся изучать книгу, сразу отметив интересность собранного в ней материала. Сейчас он достал картотеку, которую держал в служебном кабинете, и стал просматривать списки членов так называемого Бильдербергского клуба – одной из масонских лож. Сюда входили президент США Гарри Трумэн, президент Джералд Форд, генеральный секретарь НАТО Манлио Брозио, основатель и директор ЦРУ Аллен Даллес и недавно скандально прославившийся Личо Джелли – магистр итальянской ложи П-2 или «Пропаганда сионизма-2», тесно связанной с ЦРУ.

Интересен был список членов масонской трехсторонней комиссии. Его украшали фамилии миллиардера Дэвида Рокфеллера – крестного отца этой ложи, советника президента Джеймса Картера по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, самого президента Картера, бывшего госсекретаря Генри Киссинджера, еще одного бывшего госсекретаря С. Вэнса, был тут и бывший министр финансов США М. Блюменталь, и министр обороны Г. Браун…

Николай Колмаков развернул на письменном столе лист ватмана, где им самим была вычерчена схема контактов Личо Джелли через генерала Биранделли, заместителя главнокомандующего НАТО в южной Европе, с масонскими ложами офицеров НАТО в Вероне, Ливорно и Неаполе, принялся рисовать новые кружочки. Но тут зашуршал динамик внутренней связи, и голос полковника Митрошенко произнес:

– Доброе утро, Николай Иванович… Это хорошо, что вы уже здесь. Лев Михайлович просит нас подняться к нему.

– Сейчас буду, – сказал майор и принялся быстро прибирать стол. При этом из бумаг выпала фотография – ее Колмаков еще не успел приобщить к делу. На фотографии улыбался в объектив бывший американский астронавт Джон Гленн, ныне сенатор Соединенных Штатов и масон самых высоких степеней посвящения.

По дороге на шестой этаж, где располагался кабинет генерала Третьякова, Колмаков вспомнил, как невинно определил суть этого тайного общества Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона.

«Франкмасонство или масонство задается целью нравственно облагораживать людей, – говорилось в словарной статье Ю. Гессена, – и объединить их на началах братской любви, равенства, взаимопомощи и верности…»

Это определение потянуло за собой воспоминание о том, как клюнул на удочку рассуждений о человеколюбии Пьер Безухов у Льва Толстого…

«По части ханжества и лицемерия масоны поднаторели изрядно», – подумал Колмаков и стал, прикидывать, отчего он понадобился в такую рань генералу.

Митрошенко тоже был у генерала.

– Вы давно из отпуска? – улыбнулся Лев Михайлович, поздоровавшись с майором.

– Еще не был, – ответил Колмаков. – Собираюсь в сентябре… Если товарищ полковник отпустит.

– Отпущу, – махнул рукой Митрошенко. – Я к своим офицерам добрый…

– Я тоже, – сказал Третьяков. – Хочу вас, Николай Иванович, поощрить дополнительной неделей-двумя отдыха… Не возражаете?

– Слушаю вас, – серьезно сказал, внутренне собираясь, Колмаков. Он понимал, что все эти байки начальство заняло неспроста.

– Ладно, давайте к делу, – сказал генерал. – Кое-что прояснилось по части происшествия со шлюпкой «Вишеры». Или запуталось еще больше. Это как посмотреть… Словом, нас официально известили, что неподалеку от порта Ухгуилласун на морском берегу обнаружены останки штурмана Давыдова.

– Он погиб? – спросил Колмаков. – Кто его опознал?

– Никто. Лицо обезображено… Долгое пребывание в воде, прибрежные скалы, волны… Но полиция нашла при нем документы.

– Паспорт моряка, – угадал майор.

– Совершенно верно. Тот самый, что исчез из ящика четвертого помощника капитана. Паспорт тоже пострадал от морской воды, но фамилию и название судна эксперты полиции прочитали. Через агентскую фирму «Эвалд Юхансон и компания», которая взяла на себя организацию похоронного обряда, они связались с нашим посольством. Сейчас принято решение: доставить тело Давыдова, оно уже заключено в цинковый гроб, на родину для погребения

– Родители знают?

– Пока нет. Об истории со шлюпкой «Вишеры» пока вообще никто в городе не знает. Я имею в виду широкий круг лиц. Мы ждали прояснения судьбы Кунина и Давыдова. Наши люди, как вам уже известно, сумели нам сообщить, кем был Кунин на самом деле, хотя подробности его двойной жизни еще уточняются. А вот с Давыдовым… Дело это весьма и весьма темное, Николай Иванович. Пишите рапорт на отпуск и заявление в городское бюро «Интуриста» с просьбой выделить вам путевку за собственный счет… А что? Посмотрите Скандинавию. Совсем не лишнее. А ваш законный отпуск мы вам с Анатолием Станиславовичем продлим. Так что Тамара Ивановна не будет в обиде.

– Я еду в Ухгуилласун?

– Не только. Программа круиза предусматривает там трехдневное пребывание. Теплоход будет ждать туристов в Ухгуилласуне, пока они осматривают страну. В это же самое время там будут находиться представители Балтийского пароходства. Вам надо встретиться заранее, еще здесь, в Ленинграде. А там вы продолжите знакомство. Через них поинтересуйтесь фирмой «Эвалд Юхансон и компания». Вас, мол, занимает организация международной морской торговли и, пользуясь случаем, захотелось узнать, как действует морская посредническая контора, в чем смысл ее работы, каковы функции по контракту с пароходством.

– Понимаю, – кивнул Николай Колмаков.

– Пока оформляйте поездку, готовьтесь в дорогу, – сказал генерал Третьяков. – За это время придет кое-какая информация, мы ждем ее, тогда и состоится предметный разговор.

– «Отпуск» ваш будет трудным и по всей вероятности опасным, – вступил в разговор Митрошенко. – Вы улавливаете, что я имею в виду, Николай Иванович?

– Волков бояться – в лес не ходить, – улыбнулся майор.

Часть вторая

ЩУПАЛЬЦА «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Неизвестная подводная лодка осторожно приблизилась к русской морской границе и, не пересекая ее, мягко опустилась на дно совсем неглубокого здесь Балтийского моря.

Пограничный сторожевой корабль «Громобой» шел в это время по тревоге в квадрат, который находился в пятидесяти милях от того места, куда опустилась на грунт субмарина. Две береговых пограничных заставы зафиксировали многочисленные движущиеся цели на воде, и «Громобой» помчался в этот район на форсированном ходу.

Командир подводной лодки знал об этом, но осторожности ради не торопился приступать к операции. В течение часа лежала его лодка на морском дне, не подавая никаких признаков жизни.

Все было тихо. Гидроакустические приборы субмарины внимательно прослушивали окружающее водное пространство.

– Приступаем к операции, – негромко произнес Джон Бриггс.

Он поднял руку с часами, постучал пальцем по выпуклому стеклу хронометра Shark-men[7], изготовленного специально для подводных диверсантов, выразительно посмотрел на стоявшего по другую сторону перископной шахты командира подводной лодки.

Курт Мюнгаузен, бывший фрегатен-капитан западногерманского военно-морского флота, подавшийся после выхода в отставку во вспомогательное подразделение ЦРУ, молча кивнул. Он отличался крайней неразговорчивостью. Таким Курт Мюнгаузен решил стать еще в школьные годы, когда научился читать и познакомился с довольно свободными интерпретациями приключений своего знаменитого однофамильца.

Сейчас он приблизился к переговорному устройству и произнес только одно слово:

– Mole!..[8]

Так была закодирована экспериментальная операция, для осуществления которой и прибыла подводная лодка к невидимому рубежу морской границы. Далее шли советские территориальные воды, а затем песчаная коса балтийского побережья, покрытая высокими желтыми дюнами.

– Есть «Крот»! – ответил Пит Сигер, отвечавший за инженерную часть операции, и включил в действие систему для заполнения забортной водой шлюзовой камеры.

Подводная лодка, снявшись с грунта и пройдя нужное расстояние, опять опустилась на дно, как раз там, где паслось небольшое стадо балтийской трески. Потревоженные рыбы разбежались в стороны, но вскоре собрались на привлекающий их свет.

Тем временем от субмарины отделился подводный аппарат. Медленно отплыв от массивного тела матери-лодки, он заскользил быстрее, пересек невидимую морскую границу и вскоре исчез в зюйдовом направлении.

– «Крот» пошел! – доложил Курт Мюнгаузен.

– О'кэй! – кивнул Джон Бриггс и повернулся к безучастно наблюдавшему за происходящим Олегу Давыдову.

– У тебя легкая рука, парень, – улыбнулся Давыдову бывший судовой врач. – Пока все идет оки-доки. Надеюсь, наш «Крот» окажется молодцом. Когда-нибудь и тебя эдаким макаром вернем в родные пенаты.

Давыдов не отозвался. Он и прежде был немногословен, а сейчас, оказавшись в логове «Осьминога», совсем замкнулся. Конечно, он мог бы накоротке общаться с Джоном Бриггсом, как-никак бывший друг, но ведь прежде он дружил совсем с другим человеком, которого звали Борис Кунин…

Разумеется, Джон Бриггс понимал это, не пытался восстанавливать прежние отношения, хотя и оказывал Давыдову знаки повышенного внимания, стремился завязать с Олегом, получившим официальную кличку-псевдоним Аргонавт, некие новые связи, уже на иной основе. По-своему он даже любил этого русского парня, несмотря на некоторое разочарование, которое мимолетно возникло у Бриггса, когда неожиданно для всех пропавший без вести штурман явился в морскую брокерную фирму «Эвалд Юхансон и компания» и соответствующе обработанный в «Осьминоге» согласился сотрудничать с ЦРУ.

Конечно, то, что «Осьминог» заполучил ценнейшего в перспективе агента, полностью оправдывало Джона Бриггса в том, что он не позволил Рексу ликвидировать Давыдова, когда тот очутился на катере. Но порою Джон Бриггс ловил себя на том, что сожалеет о появлении штурмана. Уж лучше бы он на самом деле утонул в бухте Ухгуилласун…

II

Пограничная застава располагалась на бойком месте, между двумя известными на балтийском побережье курортами. Такое соседство создавало пограничникам дополнительную работу и трудности. Попробуй поддерживать контрольно-следовую полосу на пляже, который днем заполняли тысячи людей, да и ночью сюда неудержимо тянуло романтиков и влюбленных. Купаться, правда, в ночное время возбранялось по правилам службы спасения на водах, но как запретишь отдыхающим подходить к кромке воды и любоваться лунной дорожкой, так похожей на серебряный помост, по которому шествовал когда-то Иван Царевич в наивном сказочном фильме?..

– А какая смена лиц в зоне заставы! Это тебе не где-нибудь в малообжитых местах, где пограничники знают в лицо всех местных жителей, где любой посторонний человек вызывает у них профессиональный интерес.

Когда-то капитан Эдуард Тююр, служивший после окончания пограничного училища в Закавказье, а потом в Средней Азии, своих однокашников, попавших на побережье Балтики или Черного моря, насмешливо называл курортниками. И надо же было так случиться, что его перевели служить в родные места, и он сам стал таким курортником.

Конечно, Эдуард Тююр был доволен переводом, и жена его, Марфа, радовалась этому, поскольку была уроженкой славного города Пскова, в окрестностях которого, и на эстонской территории тоже, проживали ее многочисленные родственники, испокон веку дружившие с потомками чуди белоглазой. Разумеется, и от Пскова до заставы было не рядом, но все-таки это не четырехдневное бдение в поезде «Москва – Ашхабад». И опять же такая изысканная публика вокруг, сверхмодные туалеты, а это для женщины, даже если она жена, бравого пограничного офицера, далеко не последнее дело.

Эдуард Тююр на новом месте службы сразу смекнул, что та методика, которую он освоил на прежних границах, здесь не подходит. Надо разрабатывать новую. Конечно, и до него здесь служили с учетом местных условий – начальник заставы тщательно изучил опыт предшественников, – но он посчитал нужным внести и собственные коррективы.

Регулярно обходившие берег пограничные наряды осуществляли общий контроль за состоянием предграничья. Но предграничье включало в себя не только узкую полоску суши, но и примыкающую к ней водную поверхность. Поэтому капитан Тююр стал уделять особое внимание радиолокационной аппаратуре, установленной вдоль береговой линии. Посты РЛС были оснащены точными, чувствительными радарами, которые позволяли операторам засекать даже щепку, плавающую на воде, не говоря уж о голове пловца, который вознамерился бы махнуть с берега через территориальные воды к морской границе. Как шутил прапорщик Фома Перепеленко, с помощью радара можно было определить, «чи под бокс тый супостат проперукарен, чи под молоденьку польку».

Не так уж часто, но одиночные отметки на экранах постов РЛС заставы бывали. Когда оператор засекал в море цель, он вел ее, докладывал дежурному по заставе, тот немедленно связывался с моряками, курсировавшими вдоль морской границы, и те шли наперерез нарушителю. Не раз приходилось морякам брать нарушителей на участке заставы. Бывали и ложные сигналы, скажем, от пустой бочки, бревна или из-за рыболовов, слишком далеко отплывших на лодке от берега. Но подобного, что произошло в эту ночь, еще не было.

Перед самым рассветом над морем появился туман.

Дежуривший по заставе Эдуард Тююр передал приказ быть начеку и пограннарядам, и операторам РЛС. Ведь туман – первый союзник нарушителя.

И тут пришло сообщение с поста номер три…

– Товарищ капитан! – докладывал сержант Камал Ходов. – Наблюдаю две цели… Идут с моря… Сектор два «б»! Еще одна! Третья цель… Там же!

– Продолжайте наблюдение, – ответил капитан и объявил по заставе тревогу.

Едва он сделал это, как командир первого поста сообщил о том, что наблюдает сразу две цели, они перемещаются вдоль морской границы, находясь в наших территориальных водах.

К тому времени, когда экстренный доклад капитана Тююра о случившемся достиг высшего пограничного руководства, в полосе морской границы, которая примыкала к заставе, уже находилась дюжина неопознанных целей.

В тревожный квадрат были направлены сторожевые корабли, в том числе и прославленный «Громобон», которым командовал капитан 2 ранга Коршун.

С капитаном Тююром связался по ВЧ командующий пограничным округом.

– Что за фокусы у вас творятся в море, капитан? – бодрым голосом спросил, будто и не подняли его вовсе с постели, генерал-лейтенант. – Кто вам их демонстрирует?

– Выясняем, товарищ генерал-лейтенант… Есть предположение, что это боевые пловцы. Ихние люди-акулы. – Во внешнем бесстрастном голосе капитана Тююра ощущалась некоторая неуверенность, прорезывалось сомнение. Очень уж велика была скорость перемещающихся на экранах РЛС целей.

III

Капитан «Громобоя» Афанасий Коршун родился в сухопутном городе Моздоке. Море впервые увидел, когда, окончив восемь классов, подался в Калининград с намерением отправиться на Кубу. Афоня, в жилах которого текла кровь терских казаков, намеревался устроиться юнгой на одно из судов, плывущих к острову Свободы, добраться до Гаваны или, скажем, порта Сантьяго-де-Куба, а затем сойти на берег, явиться к Фиделю Кастро и предложить ему казачью помощь в борьбе с «гусанос».

На корабль Афоню не взяли, возрастом не вышел, а вот в мореходное училище он поступил, на штурмана стал учиться казацкий потомок, последний в славном роду Коршунов, изрядно поизредившемся и в первую мировую, и в гражданскую, и в Отечественную. Впрочем, в мирные годы смерть тоже не обходила стороной его дядьев – позабирали их безвозвратно в тридцатые годы. Иван Коршун, батяня Афони, в сорок пятом вернулся в станицу Надтеречную израненным, и времени у него только и хватило, чтоб затеплить новую жизнь. Афанасий Коршун родился в январе 1946 года, когда родитель его уже лежал под пирамидкой на станичном кладбище.

– Свяжитесь с «Лимоном»! – приказал Коршун вахтенному офицеру. – Какова у них обстановка?.. Сообщите; через полчаса входим в тревожную зону.

«Лимоном» условно называли заставу капитана Тююра.

– Цели уходят в сторону моря! – доложил лейтенант Евгений Русских. – Наш радар их пока не пишет… Левее курса просматривается крупная отметка, расстояние – двадцать миль, пеленг – восемьдесят градусов!

– Определите положение новой цели, – распорядился Коршун. – Курс прежний!

«Что там случилось у „Лимона“? – подумал он. – Откуда такое множество нарушений сразу? Если это десант боевых пловцов, то от первоначального намерения они отказались: повернули от берега. Но почему они перемещаются по поверхности? Пловцы обычно пользуются аквалангами… Надеялись на туман? Ладно, разберемся…»

– Новая цель хода не имеет, – доложил вахтенный офицер. – Старые, по данным «Лимона», исчезают из сферы обзора!

– Курс на новую цель! – приказал кавторанг. – Самый полный вперед! Давайте форсаж…

«Ага, – внутренне ухмыльнувшись, подумал Коршун, – наседка собирает цыпляток… И, конечно, эта наседка стоит по ту сторону границы, за пределами территориальных вод. Сейчас она дала целям отбой, вот они и возвращаются… Но почему явно напоказ, демонстративно? Так подсовывают снайперу каску, надетую на палку, чтоб отвлечь внимание…»

– Цель начинает двигаться! – сообщил Евгений Русских.

– Спросите у «Лимона»: есть ли хоть одна прежняя цель у него…

– Ни одной, товарищ командир!

– Понятно, – отозвался Коршун. – Собрались под крылышко… Остается только посмотреть на этих лиходеев.

Туман был еще довольно густ, но «Громобой» во весь дух мчался к неизвестной цели – обстановки на море позволяла пограничному сторожевику расширительно толковать Международные правила предупреждения столкновения судов в море: в радиусе тридцать миль не было ни одного плавающего предмета, кроме того, что таинственно поглотил дюжину более мелких объектов, вызвавших такой переполох.

Одновременно к цели двигался и другой пограничный сторожевой корабль с гордым именем «Смелый». Командовал им кавторанг Мухацев, однокашник Коршуна по Тихоокеанскому высшему военно-морскому училищу имени С.О. Макарова, которое Афанасий закончил уже после мореходки, объяснив друзьям, что гоняться за беззащитной скумбрией и ставридой – занятие не по его казачьей натуре

…Туман редел. Теперь с «Громобоя» было видно не только пассажирский лайнер, но и надпись на его борту «Baltic Star»[9]

– Чуяло мое сердце встретим нечто в этом роде! – не удержался от восклицания замполит Иван Папуловский, рослый, невозмутимый и немногословный капитан 3 ранга, и, вынув изо рта прямую трубку, которую, находясь на мостике, держал незажженной – уважал безникотинные привычки командира, почесал мундштуком рыжую шкиперскую бородку, с которой только недавно, с учетом перестройки и плюрализма мнений, примирились в политуправлении флота.

Командир и замполит переглянулись: памятна, ох как памятна была им эта «Балтийская звезда»…

– Пощекочем капитану нервишки, Иван Авдеевич? – предложил Коршун.

– А что? – откликнулся Папуловский – И за прошлые их грехи и за сегодняшний мешебейрах[10]. Московскому начальству сны не дали досмотреть.

– Десять градусов вправо! – приказал командир, распорядившись сообщить на берег, что он встретил рядом с тревожным квадратом «Балтийскую звезду». Будет начальству над чем поразмыслить.

«Балтийская звезда» уходила на север полым ходом, но где ей тягаться с «Громобоем»!

– Прибавить оборотов! Еще, десять право! – командовал Коршун.

Теперь сторожевик обходил, сближаясь, пассажирский теплоход. Форштевень «Громобоя» был направлен чуть левее его носовой оконечности.

Слева на мостике лайнера стояли трое и смотрели на советский пограничный корабль в бинокли.

«Почему трое? – подумал Коршун. – Штурман, капитан… А кто третий? Богатый бездельник, финансирующий очередной провокационный финт, или шеф какой-нибудь спецслужбы…»

Капитану 2 ранга не дано было знать, что все трое не имели никакого отношения к экипажу «Балтийской звезды». Зато к тайным службам имели отношение самое непосредственное. С мостика лайнера на русский пограничный сторожевой корабль внимательно смотрели Сэмюэль Ларкин, Вильям Сандерс и Стив Фергюссон.

IV

«Крот» приближался к берегу СССР. Дно постепенно повышалось, глубина моря становилась все меньше, и наконец над подводным аппаратом осталось не более трех-четырех метров воды.

Водитель «Крота» дал пассажирам знак, что начинается следующий этап их рискованного путешествия. На многократных тренировках все проходило безукоризненно. Только учебный полигон это одно, а действия в боевых условиях – вовсе другое. «Две большие разницы», – как говаривал один из находившихся сейчас в «Кроте» пассажиров – бывший одессит, бывший портовый грузчик, бывший гангстер в Нью-Йорке, куда прибыл шесть лет назад для «воссоединения» и где попался на «мокром» деле и был вызволен ЦРУ, дав ему обязательство служить верой и правдой. Когда-то его звали Марк Червяга. Сейчас он носил кличку Докер. Докер прошел подготовку на вилле «Вера крус» и за кордон отправлялся впервые.

Вторым был кадровый агент ЦРУ, носивший кличку Лобстер-Омар На «Вера крус» он появился за неделю до выхода субмарины на операцию, держался особняком и никто из курсантов не знал о нем ничего определенного, кроме того, что он откликается на имя Рокко и уже побывал в России.

Тем временем «Крот» ткнулся в грунт тут же убрав подводный обтекатель и приведя в готовность рабочие лопасти, которые, собственно говоря, и превращали его в гигантское подобие землеройного животного.

Еще мгновение – и «Крот» начал зарываться в морское песчаное дно. Вот ушел в грунт его продолговатый корпус, и взбаламученная вода стала очищаться, отверстие, проделанное «Кротом», затягиваться.

Теперь, под землей, водитель вел машину по хитроумным приборам, похожим на те, которые обеспечивают шахтным агрегатам точность проходки. Тот, кто управлял «Кротом», не имел права ошибиться. Необходимо было пройти под слоем прибрежного песка линию уреза воды, миновать зону пляжа, по которой проходят пограничные наряды, и выйти на поверхность где-нибудь среди огромных дюн длинной косы, отделяющей Балтийское море от полусоленого залива.

Географию места высадки они знали хорошо, часами рассматривали сотни фотографий, сделанных разными способами, в том числе и из космоса. Оставалось удачно выйти на поверхность в дюнах, где песок скроет следы, пробраться к шоссе Калининград – Клайпеда, состыковаться с «извозчиком» в условленном месте, добраться до Паланги, сесть в самолет – а там ищи-свищи…

«Крот» шел уверенно и спокойно. Марк Червяга прикинул в уме, что пляж они миновали, начались песчаные горы, достигавшие высоты многоэтажного дома. Он представил, какая масса песка давит сейчас на них, и ему стало неуютно.

Но вот землеройный аппарат остановился, потом дрогнул и стал двигаться по наклонной – пора было подниматься на поверхность. Чем меньше давила на него многотонная толща песка, тем «Крот» двигался быстрее. Но перед самым выходом на Божий свет водитель остановился, а потом двинулся на предельно малой скорости.

Наступила самая опасная часть операции. Ведь никто не мог дать гарантию, что в точке выхода на поверхность или в непосредственной близости от нее не расположилась группа туристов, рыбаков, каких-нибудь любителей природы или ночного бдения под звездами, которых в наши дни становится все больше и больше.

Марк Червяга мысленно представил себя сидящим у костра, рядом с которым вдруг возникает из-под земли механический монстр, и мысленно усмехнулся. Его натура отличалась богатым воображением, что порой мешало ему в практической жизни. Это заметил и Стив Фергюссон, который взял Марка в личные воспитанники: ему пришелся по душе этот одессит. По традиции инструкторы учебных подразделений ЦРУ имели личного воспитанника, за которого несли персональную ответственность.

Зашуршал, осыпаясь с тела машины песок, и «Крот» высунулся из пологого склона дюны, обращенного уже в сторону залива. Струйки воды, ударившие в лобовое стекло, очистили его от пыли, и водитель увидел, что аппарат он вывел как нельзя лучше.

– С Богом! – напутствовал необычный Харон прибывших в Россию лазутчиков.

– К дьяволу! – отозвался Рокко Лобстер, быстро освобождаясь от гидрокостюма, надетого на случай аварии в воде, и нащупывая под ногами рюкзак с пожитками: ему предстояло работать под неорганизованного туриста-одиночку.

Марк Червяга обладал иной легендой – скромный клерк из отдела технической информации рыбного главка направлялся за передовым опытом к литовским коллегам. Поэтому он должен был появиться в дюнах в скромном летнем костюмчике и с видавшим виды «дипломатом».

Не задерживаясь и не прощаясь с водителем, которому предстоял обратный путь к субмарине, Лобстер и Докер поднялись на вершину песчаной горы и принялись спускаться к дороге. До контрольного срока оставалось полчаса, а им еще предстояло найти дорожный столб, который помог бы сориентироваться на месте.

Но главное было сделано – они оказались на русской территории, не оставив никаких следов при переходе границы.

V

– Вы можете отказаться, это ваше право… И вообще, давайте считать, что наш разговор ведется, как сейчас любят выражаться ваши сверстники, штурман, в порядке бреда.

– Чувство бреда я уже пережил, когда увидел, что мой лучший друг чуть ли не начальник у этих бандитов.

– Роль бывшего доктора Кунина мне еще не до конца понятна, в ближайшее время она будет, разумеется, прояснена. Но в том, что Кунин враг – сомнений нет. Самый опасный для вас противник, если не поверит в вашу искренность.

– Ну вот, – улыбнулся Олег Давыдов, – вы себя и выдали… Судя по последней фразе, убеждены, что ответ мой будет положительным.

Человек, с которым штурман разговаривал наедине в домике Бенгта Ландстрема, довольно хмыкнул и легонько потрепал Олега по плечу.

– Теперь я убежден и в другом: ты безусловно справишься с этим, сынок… Но предупредить тебя был обязан, дать тебе, как говорится, шанс. О важности твоей миссии я уже и не говорю, сам хорошо понимаешь. Детали мы обговорим, каналы связи ты получишь… Конечно, о специальной подготовке думать не приходится. Ведь то, что мы с тобой затеяли, чистой воды экспромт, но в таком деле, каким занимаемся, без подобных всплесков-озарений попросту нельзя. Рискнем?

– Рискнем! – твердо ответил Олег.

Сейчас Давыдов вспомнил этот относительно недавний разговор, вздохнул и еще раз внимательно оглядел всех, кто находился в центральном посту субмарины специального назначения. Уже тот факт, что он участвовал в операции «Крот», свидетельствовал: Джон Бриггс поверил ему. А ценность получаемой им информации вообще не поддается исчислению. К тому же Сократ имеет на него далеко идущие виды.

Давыдов разобрался в существе тех чувств, которые руководили бывшим доктором. Он разгадал в бывшем докторе то, о чем и сам Борис Кунин не подозревал.

Бывший судовой врач «Вишеры» уже похоронил друга-штурмана и всячески старался забыть о его существовании, которое было прервано, в конечном счете, по его вине. И вдруг выяснилось, что Олег Давыдов жив. Его неожиданное появление в морской агентской фирме «Эвалд Юхансон и компания» вызвало в сознании Джона Бриггса некий нравственный шок.

Когда же ему, хотя и не сразу, удалось склонить штурмана к сотрудничеству с «Осьминогом», Джон Бриггс проникся к Олегу истинно братскими чувствами. Каким бы прожженным циником не был этот разведчик, полтора десятка лет среди русских людей не прошли даром. А его, Бриггса, отношения с Олегом и прежде были весьма теплыми. Теперь же, после приобщения Давыдова к «Осьминогу», Джон Бриггс считал, что Олег сдался на его уговоры еще и в силу дружеского к нему расположения.

…Давыдов встретился взглядом с Джоном Бриггсом, который внимательно, но стараясь делать это незаметно, почти постоянно наблюдал за ним. Олег повел плечами, разминаясь, и озорно – он научился проделывать такое без особых усилий над собой – подмигнул другу. Бриггс улыбнулся в ответ, поднялся с сиденья, на котором примостился в ожидании пустого «Крота», подошел к Давыдову.

– Еще немного – и отправимся домой, Арго, – сказал он, называя Олега сокращенно от официального псевдонима Аргонавт. Подлинное имя его больше не звучало, останки Олега Давыдова, переданные местными властями русским представителям из Балтийского пароходства, давно покоились на одном из ленинградских кладбищ.

– Забавная машинка, – в тон ему ответил Олег. – Не прочь и я на ней прокатиться…

– Прокатишься, – заверил Сократ. – На полигоне… На тебя есть более серьезные виды, парень. Но и за этот подводный вояж мы получим по Бронзовой звезде.

– За что? – спросил Олег.

– Эта награда выдается в нашей армии за участие в одном сражении.

– Но о каком сражении может идти речь? – удивился Олег. – Вокруг так тихо…

– Это здесь тихо. Для того чтобы создать для нас тишину, стараются другие…

VI

– Нравственность важнее арифметики, – лаконично отвечал Иван Авдеевич, когда его, капитана 3 ранга Папуловского, спрашивали: как случилось, что он отказался от учебы на высших командирских курсах и, будучи уже старпомом, подался на философский факультет университета, а потом вообще перешел в политработники. И только кавторангу Коршуну, с которым плавал вместе уже третий год, в дружеской беседе за чашкой травяного чая, заваривать который он был великий мастак, замполит рассказал о причинах такой перемены более обстоятельно, хотя командир «Громобоя» был одним из немногих, кто на эту тему не любопытствовал.

– Перечитывал я как-то статьи Фридриха Энгельса об армиях Европы, написанные им во время Восточной или, как у нас принято говорить, Крымской войны. Энгельс безоговорочно утверждает, что русский солдат является одним из самых упорных в Европе. Его упорство, пишет Энгельс, почти не уступает упорству английских и некоторых австрийских батальонов. Ему свойственно то, что Джон Буль хвастливо приписывает себе: русский не чувствует, что побит… Всегда считалось, что легче русских перестрелять, чем заставить их отступить.

– Читал я эту работу, – отозвался Коршун. – И Бисмарка тоже… Не случайно железный канцлер не советовал соотечественникам трогать русского медведя в его берлоге.

– Это так, – согласился Папуловский и достал из кармана записную книжку, – но посмотри, что говорится у Энгельса дальше. Основной недостаток русских солдат состоит в том, что они – самые неповоротливые в мире. Они не годятся для службы ни в легкой пехоте, ни в легкой кавалерии… Русские, будучи подражателями во всем, выполняют все, что им прикажут, или все, что их заставят сделать, но они не сделают ничего, если им придется действовать на свою ответственность… Обидно такое слышать?

– Конечно, – согласился командир «Громобоя». – Но когда это было. Известно, что и классики дают маху.

– Верно, дела давно минувших дней. В русском народе таятся невообразимые запасы инициативной самодеятельности, стоит их только раскрепостить… Да что я тебе доказываю, Афанасий Иванович, историю революции ты знаешь не хуже меня. Но стоило отказаться от диалектического принципа опоры на самостоятельную активность народа и за двадцать лет попустительства мы вырастили поколение инертных в общественном отношении людей, нравственных в социальном смысле уродов, исповедующих циничный эгоизм и принцип «моя хата с краю».

– И тут ты прав, комиссар…

– И вот прочитал я давний упрек Энгельса русскому солдату и всполошился. Действительно, до каких пор мы будем оставаться подражателями во всем?! Как воспитать в русских людях самостоятельность в мышлении, в поступках, поведении, будь то модная одежда, современная музыка, новые станки или автомобили. Ведь от самостоятельности нас исправно отучали все эти годы… Посмотри, что получилось в этом году с заготовкой кормов, когда партия провозгласила курс на предоставление широких прав колхозам и совхозам?!

– Читаю газеты, – усмехнулся Коршун. – На местах ждали команды косить, а наверху боялись подтолкнуть: обвинят, что вмешиваемся в прерогативу хозяйств. Так первый укос и провалился…

– Вот именно, – подхватил Папуловский. – А меня это давно уже мучило… Вот и подумал: не взяться ли мне самому за этот самый человеческий фактор, о котором так много говорят.

– Ты мог заняться этим, став командиром корабля, – заметил Коршун.

– Не скажи… У тебя одно оружие – приказ. И огромная ответственность за действия экипажа. Конечные действия… Ты имеешь дело уже с результатом человеческого фактора, хотя, конечно, тоже воспитываешь матросов и офицеров. Но до формирования качеств, которые позволят нашему матросу обрести инициативную натуру, руки у тебя попросту не доходят. И у меня в командирской ипостаси не дойдут. А ведь надо помнить, что матросы «Громобоя» уходят от нас в мирную жизнь, чтобы там определенным образом устроить ее. Каким образом – это ни тебе, ни мне, ни Отечеству нашему не безразлично. Вот и взял я на себя миссию – готовить на корабле не только добрых морских пограничников, но и будущих вожаков там, на гражданке.

– Всегда и во всем полагайся на меня, комиссар, – сказал Коршун, поднялся и стиснул Папуловскому руку.

Теперь они стояли на мостике «Громороя» и настороженно смотрели на белый борт «Балтийской звезды», с которой они уже не однажды сталкивались и от которой могли ждать самой изощренной пакости.

– Интересно, какой флаг она поднимет в этот раз, – подал голос старший помощник капитан-лейтенант Виктор Дудко.

– В последний раз она шла из Стокгольма в Хельсинки под панамским, – сказал замполит.

– А сейчас может поднять либерийский, – проворчал Коршун, не отрывая глаз от форштевня судна, к которому стремительно приближался на сходящемся курсе «Громовой». – Может и Веселый Роджерс поднять, у них это не заржавеет… Эти мандрилы и не такое отколупнут. Десять лево!

– Есть десять лево! – отрапортовал рулевой, и нос «Громобоя» несколько отодвинулся, корабль обгонял «Балтийскую звезду», избегая опасного сближения.

В Москве готовились ко Всемирному фестивалю молодежи, столица принимала гостей, когда стало известно о затеваемой провокации, в которой ключевую роль должна была сыграть «Балтийская звезда»

Погрузившаяся на теплоход банда эмигрантских отщепенцев, набранных в Соединенных Штатах и Западной Европе, должна была выйти из Стокгольма в Хельсинки, по пути подойти к одному из эстонских островов, высадиться там и устроить демонстрацию, потребовав не больше не меньше как выхода прибалтийских республик из Союза Советских Социалистических Республик. Тогда подобный лозунг был еще в диковину, но лиха беда начало.

Задачу – не допустить высадки – возложили на пограничные сторожевые корабли «Громобой» и «Смелый». Дела предстояло не из легких. На борту «Балтийской звезды» находилось около сотни западных журналистов, телеоператоры и фотокорреспонденты, сотрудники радиостанций «Голос Америки», «Свободная Европа», эмиссары Информационного агентства США – главной базы «психологической войны» против России и остального демократического мира.

Надо было не допустить нарушения морской границы, не позволить никаких высадок хотя бы и на необитаемые острова и не поддаться при этом ни на какие провокации.

С миссией этой «Громобой» и «Смелый» справились успешно. Несолоно хлебавши «Балтийская звезда» отвернула от советских берегов и пришла в Хельсинки, где финские власти отказались выпустить хулиганствующих молодчиков на берег. Они помитинговали на борту судна и вынуждены были возвратиться в Швецию.

А вот во время совещания министров иностранных дел в столице Финляндии по поводу десятилетия подписания хельсинского Заключительного акта организаторы пропагандистской акции попытались обойти финский закон, который запрещает демонстрации иностранцев. За два дня до нового прихода теплохода-диверсанта в Хельсинки срочно собрали свору политических проходимцев, назвали ее «группой по контролю за выполнением Заключительного акта общеевропейского совещания» и поручили ей пригласить собравшуюся на «Балтийской звезде» компанию.

Когда теплоход появился в порту, его поставили на самый дальний причал. Ровно в полдень от борта началась процессия эмигрантских наемников, которые кощунственно, будто щитом, прикрыли свои грязные намерения большим бело-синим флагом Финляндии – они несли его перед собой.

Шествие направилось на кладбище, которое с незапамятных времен названо было Чумным. У могильного камня, под которым лежали тридцать два белогвардейца, отправившиеся в 1919 году на Петроград с генералом Юденичем во главе, с утра дежурил отряд операторов западных телекомпаний, добрая рота фотокорреспондентов и теплая компашка «борцов за права человека».

Вот каких «пассажиров» и на какие политические дебоши возила белоснежная «Балтийская звезда», полным ходом уходившая сейчас от русской морской границы.

«Громобой» пересек ее курс и вышел к правому борту. На этом крыле мостика никого не было. Палубы лайнера были пусты.

Ни одного человека…

– Свяжитесь с ними на шестнадцатом канале, – приказал командир.

Старпом Виктор Дудко включил ультракоротковолновую рацию на том диапазоне частот, который считался обиходным в международном мореплавнии.

– «Baltic Star» «Baltic Star»! – позвал капита-н-лейтенант на английском языке – Speaking Soviet seafrontier. Answer! Reply![11]

В динамике щелкнуло, затем послышалось покашливание, затем чей-то голос насмешливо спросил:

– Капитан второго ранга Коршун? Доброе утро, Афанасий Иванович… Не слишком ли вы суетитесь вокруг нашей коробки? Ведь мы сейчас в открытом море… А ходили в вашу сторону на рыбалку, там отлично берет на блесну треска. Приглашаем на уху, кавторанг!

Капитан-лейтенант Дудко хотел отключить УКВ-станцию, но Коршун жестом остановил его.

– Пусть поговорит… Болтливость – признак слабости, – сказал он.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

«Как бы не опоздать к назначенному часу», – подумал с тревогой Олег Давыдов и, вскинув руку, взглянул на электронные часы с калькулятором – их ему недавно подарил Джон Бриггс.

«Новый старый друг», – усмехнулся штурман.

Нынешние их отношения с бывшим судовым врачом складывались своеобразно.

По составленному для него плану действия, Олег Давыдов, когда появился в фирме «Эвалд Юхансон и компания», не должен был подозревать, что направляется прямиком в логово тех, кто организовал переход Бориса Кунина. Сначала им занимались различные люди из «Осьминога», потом подключился сам Стив Фергюссон, и лишь на том этапе, когда стало ясно, что парень созрел, в дело вступил Джон Бриггс, хотя до этого он незримо присутствовал на всех беседах с Олегом.

Неожиданное появление Джона Бриггса должно было внести дополнительный стресс в душевное состояние Давыдова. И оно внесло. Джон Бриггс получил от возмущенного Олега по физиономии. Штурман бил в четверть силы. Олегу не пришлось разыгрывать гнев, он и в самом деле испытал удовольствие, врезав бывшему другу, который оказался агентом ЦРУ.

Джон Бриггс понимал, что Давыдову надо сказать правду. Не всю, разумеется, но знать какую-то часть правды Давыдов заслужил. О разведывательной деятельности в России он, естественно, и не заикнулся, но о способе внедрения, подмене погибшего парнишки двойником поведал в деталях.

– Долго же пришлось тебе притворяться, – хмыкнул Давыдов.

Джон Бриггс уловил в голосе штурмана пренебрежительный оттенок, это задело его и он не сдержался:

– Думаешь, это все так просто? – сказал он.

– Знаю, что не просто… Я бы не смог.

– Теперь сможешь, – уверил его Бриггс. – Ты уже переступил через себя.

Поначалу Олег хотел возмутиться, сказать, что если он и согласился быть с ними, то это вовсе не означает, будто он готов напялить на себя чужую личину, но досчитал мысленно до десяти и понял: в этой ситуации лучше глубоко вздохнуть и опустить голову. Так он и сделал.

Джон Бриггс ободряюще потрепал штурмана по плечу.

«Мается парень, – с некоторой долей сочувствия подумал он. – Это понятно… Меня едва ли не с детства готовили к юдоли разведчика, а на Олега это свалилось сразу. Да и работать ему придется против соотечественников. Впрочем, он всегда был умницей, поймет, что иного выхода у него нет».

Олег Давыдов не знал, конечно, что вовсе иной позиции придерживается Стив Фергюссон, что он с самого начала противился идее завербовать штурмана и ссылался при этом на собственный опыт общения с русскими людьми.

– Вы знаете мое отношение к ним, – говорил он Джону Бриггсу, – меня трудно заподозрить в каких-либо русофильских тенденциях, но справедливости ради должен сказать, что настоящий русский никогда не станет предателем. Это случается порой с полукровками. Извините, Джон, мы оба полукровки, но мы с вами особое племя. Либо такое происходит с явными подонками, с деградировавшими личностями. Но по тому, что вы сами о нем рассказываете, этот моряк по-настоящему русский человек… Значит, либо вы в нем ошиблись, либо он из каких-то соображений темнит… И я бы крепко подумал, прежде чем делать на него ставку.

– Никто и не собирается ставить на этого парня сейчас, – возразил Джон Бриггс. – Главное, что он остается у нас, в наших руках и под нашим присмотром. Давыдов самолюбив и интеллектуален, его «ай-кю»[12] довольно высок, и когда я сообщил ему результаты тестирования, то уловил: ему приятно осознать, что он умнее других. Именно на этом я и собираюсь построить вовлечение парня в наше дело.

Стив Фергюссон так и не изменил своего отношения к затее Джона Бриггса, но поскольку она получила одобрение Сэмюэля Ларкина, внешне отступился от всего, что было связано с Олегом Давыдовым, тем более, что в личные опекуны ему Джон Бриггс определил себя. Но как шеф «Осьминога» он, конечно же, поручил доверенным людям вести за штурманом негласное наблюдение.

Впрочем, наблюдать за Олегом было делом не перспективным. Другой стороной ему абсолютно были запрещены какие-либо самостоятельные действия, любые попытки искать связь.

– Мы найдем вас сами, – заверил его тот человек, который направил Давыдова в логово «Осьминога».

– А Хельга? – спросил тогда Олег и неожиданно для самого себя вдруг залился краской.

– Она добрая и толковая девушка, – улыбнулся наставник. – И друзья у нее под стать… Вам очень повезло, Олег, что вы встретились именно с ней и ее отцом. Что Хельга? Пусть все будет так, как было. Вы сбежали от этих типов, забрались на мусоросборщик, там вас нашел Бенгт Ландстрём, привел домой, накормил, обсушил и доставил в фирму «Эвалд Юхансон и компания», которая по контракту защищает интересы вашей пароходной конторы и ее моряков. Вы уже имели дело с работниками этой агентской организации, вам сам Бог велел туда идти, так как вы уверены: у дверей консульства и посольства вас ждут бандиты, утопившие шлюпку теплохода «Вишера». Логично?

– Вполне, – согласился штурман. – А вы предполагаете, что «Эвалд Юхансон и компания»…

– Да, эта фирма прикрывает организацию, которую мы давно ищем. Вот вы и помогите нам ее найти. Про Хельгу и Бенгта расскажите все, как было, ведь все равно там надо объяснять, как вы провели эти сутки. И чем меньше разведчик придумывает, тем лучше для него. Запомните эту заповедь: самые конспиративные связи – открытые связи!

Поэтому, взглянув на часы, подаренные Джоном Бриггсом в память об операции «Крот», Олег заторопился: он опаздывал на свидание с Хельгой, которая пригласила его посетить знаменитый Железнодорожный музей, гвоздем которого был подлинный паровоз Стефенсона, а потом поужинать в ресторане «Русалка» на улице Кайни-линка.

«Интересно, – подумал Олег, – следят сейчас за мною люди из „Осьминога“ или нет… Пока ничего не замечал такого, но, наверное, это потому, что я не профессионал. А потом для разведчика важно не только обнаружить слежку, но и сделать вид, будто ничего не замечаешь. Смогу ли я? Кстати, не слишком ли долго идет следом этот тип в клетчатой кепке?»

II

Согласно инструкции, которой их снабдили, Марк Червяга и Рокко Лобстер уточнили место высадки с помощью километрового столба на шоссе Калининград – Клайпеда. Затем в назначенное время и в назначенном месте Рокко стал на обочине с рюкзаком в правой руке и с фонариком в левой, лицом на запад, откуда должна была прийти автомашина марки «Жигули», восьмая модель, светлой окраски.

Машина появилась. Едва она показалась со стороны Зеленогорска, Рокко дважды мигнул фонарем. Докер пока прятался в придорожных кустах. Когда «восьмерка» затормозила, водитель открыл левую дверцу, и Рокко подошел к нему со стороны разделительной линии шоссе.

– Мне надо в обратную сторону, – сказал он.

– Не хватит корма для моей старушки, – возразил условной фразой, водитель.

– Овес нынче почем? – спросил Рокко.

– В пудах или килограммах? – уточнил хозяин машины и, не дожидаясь ответа, предложил: – Садитесь!

– Момент, – сказал Рокко Лобстер и свистнул Докеру.

Тот сноровисто выбрался из кустов и, откинув переднее сиденье рядом с водителем, пробрался назад.

Рокко сел тоже. Ему предстояло выйти первым, в курортном городке Ниде, почти на самой оконечности Куршской косы. Там его ждала конспиративная квартира, которую пособники наняли у ничего не подозревавшей старушки Луции Вахмейстер.

III

Как ни сопротивлялся Андрей Колотухин, как ни настаивал, что он вернется в Ленинград на последней электричке, а на Финляндском вокзале возьмет такси, Марина и ее мама убедили его остаться ночевать на даче.

– Хоть сейчас и поспокойнее стало в электричках, но все равно мы с Мариной испереживаемся, – говорила Бронислава Иосифовна. – А так ты и попасешься с утречка на грядках с клубникой, да и позагораете с Мариной, в озере искупаетесь. Вода на удивление теплая, завтра двадцать шесть обещали. У нас такое не часто бывает…

Проснулся Андрей Колотухин рано. На даче все еще спали. Он с нежностью подумал о Марине, потом с благодарностью вспомнил Брониславу Иосифовну, оставившую его на даче. Ну что бы он сейчас делал в душном летнем городе?

«Интересно, – подумал Андрей, – а какой сон снится сестренке Марины?»

Резник-старшая настояла все-таки на удочерении Яны, и Марина вскоре привыкла к новому своему бездетному положению, находя в нем явную свободу, развязанные руки и даже некоторую пикантность.

Андрея Марина не любила вовсе, но Марина понимала, что сын академика – прекрасная партия. Престижная квартира, государственная и личная машина у Колотухина-старшего, дача, выход в сферы… Так или иначе, а тылы будут обеспечены. Что касается Андрея, то она привяжет его к себе накрепко, вон он какими смотрит на нее голодными глазами. Но до свадьбы перебьется, а уж потом она будет выдавать ему любовь такими порциями, чтобы он никогда не наелся досыта…

Ни о каких таких планах в отношении себя Андрей Колотухин, конечно, не подозревал. Он пребывал в обалденном состоянии, только Марина была для него светом в окошке. А Марина меж тем умело разжигала обуревавшую Андрея страсть, доводя его до предела и в то же время умело соблюдая дистанцию, чтобы не перейти Рубикон. Иначе – чем черт не шутит?! – не пройдет ли его любовь.

Берег озера, у которого стояла дача, был пустынен – рано… Справа, в высоком сосняке, затеяли утреннюю перебранку вороны. Солнце, поднимавшееся над лесом с противоположной стороны, блестело на воде так ярко, что Андрей прикрыл ладонью глаза.

Попробовал босой ногой воду – теплая… Посвистал повзрослевшему выводку, его степенно провела в пяти метрах от Андрея дикая утка, ребятишек у нее было трое.

«Для тебя маловато, а вот нам бы с Мариной в самый раз», – тепло подумал Андрей и внутренне смутился: не слишком ли размечтался?

Сам он всегда чувствовал себя обделенным от того, что рос без братьев и сестер, но так уж получилось у его отца с матерью. Теперь весь род колотухинский держался на нем одном.

Подождав, когда утиный выводок отплывет подальше, Андрей сбросил легкие брюки, стянул через голову майку и бросился в воду. Сначала он саженками вымахал метров за сто, потом перешел на плавание неспешным брассом.

Когда развернулся, направляясь к берегу, вспомнил одну из статей второго тома «Философии общего дела», в которой создатель ее, Николай Федорович Федоров, незаконнорожденный сын князя П.И. Гагарина, пишет о том, что только «восставши, приняв вертикальное положение, человек мог обозреть все, что над ним и вокруг его, и вывод из этого обозрения целого и частей его сделать средством жизни».

«А ведь верно, – подумал Андрей, медленно двигая руками. – Вот плыву я сейчас, нахожусь в горизонтальном положении, и как сузился мир, который я еще недавно, когда стоял на берегу, так широко воспринимал»

Выйдя из воды, Андрей с силой растерся полотенцем, подумав с усмешкой, что, если верить Джорджу Беркли, полотенце это существует, ибо его спина, которую он вчера несколько подпалил на солнце, довольно чувствительно сие воспринимает…

– Esse est percipi![13] – воскликнул студент философского факультета.

– Андрюша, голубчик, – услышал он голос Брониславы Иосифовны. – Доброе утро… Вы такой ранний молодой человек, вот бы на вас радовался мой папа, он всегда говорил: «Кто рано встает, тому Бог дает». Окажите любезность, сходите за хлебом, это рядом со станцией, там сейчас уже открыто. А пока вы ходите, я все приготовлю, Марина с Яночкой проснутся, сядем завтракать.

Андрей Колотухин находился еще в магазине, когда подошла электричка из Ленинграда. Пассажиров в ней было полным-полно. Андрей с улыбкой понаблюдал за тем, как многие из приехавших с некоторой ошарашенностью озираются по сторонам, прежде чем разбрестись по своим дачным убежищам. Это были, как правило, однодневки – те, кто мог провести за городом только воскресенье.

Толпа, высыпавшая на перрон, быстро редела. Андрей повернулся и направился к озеру, когда его вдруг окликнули.

– Вы меня? – спросил он, увидев среднего роста крепыша с черной бородкой и наметившейся уже лысиной.

– Да, прошу меня извинить… Кажется, я имею встречать Андрея Колотухина?

– Угадали, – сказал Андрей, смутно припоминая, что он где-то видел этого человека.

– Меня зовут Матти Бьернсон. Аспирант вашего университета, по обмену, – пояснил крепыш. – Я слушал вашу лекцию в клубе «Интеллект».

– Рад познакомиться, – сказал Андрей и протянул скандинаву руку. – Приехали отдохнуть?

– Поручили передать небольшую посылку. Мне нужна улица Заозерная…

– Я иду туда же, Матти. Могу проводить вас. Какой вам нужен дом?

– Двенадцатый, – ответил Бьернсон.

Андрей Колотухин вздрогнул и удивленно посмотрел на аспиранта. Под этим номером значилась дача семьи Резник.

IV

Когда Николай Колмаков вошел в кабинет начальника управления, то кроме Третьякова увидел еще одного незнакомого ему генерала.

– А вот и наш бравый скандинав, – улыбаясь, показал на него Лев Михайлович. – Это и есть майор Колмаков, в молодости носивший зеленую фуражку. Знакомься, Вадим Георгиевич.

– Генерал Казаков, – сказал, пожимая руку майору, гость Третьякова, и Колмаков понял, что перед ним начальник войск соседнего пограничного округа.

– Усаживайся, Николай Иванович, поудобнее и расскажи нам с Вадимом Георгиевичем о поездке в Ухгуилласун. Ты уже, конечно, докладывал об этом и письменно, и устно… Но генерал-лейтенант хотел бы услышать ту часть, которая непосредственно относится к фирме «Эвалд Юхансон и компания», уточнить кое-какие детали. Словом, постарайся изложить подробнее… Может быть, и сам что-либо упущенное вспомнишь, под иным углом посмотришь на те или иные мелочи. Значит, компания «Эвалд Юхансон» занимается…

– Посредническими операциями, товарищ генерал. Ее люди взяли на себя и передачу представителям Балтийского пароходства останков штурмана Давыдова. А поскольку мое пребывание в Ухгуилласуне проходило в рамках не только туризма, но и профессионального интереса к организации морского бизнеса, то я, естественно, знакомился в брокерных фирмах с технологией посредничества. Именно посредничество составляет основу деятельности этой конторы.

– С кем вы общались в фирме, Николай Иванович? – спросил генерал-лейтенант Казаков.

– Меня представили самому владельцу и я пытался разговорить этого самого Эвалда… Но скоро понял, что бизнес интересует Юхансона постольку поскольку… Впрочем, он мне сам заявил, что коммерческой стороной деятельности занимается его заместитель и компаньон Стив Фергюссон…

Генералы многозначительно переглянулись.

– А с ним встретиться довелось? – спросил Третьяков

– К сожалению, нет. Коммерческий директор и был в то время в Ухгуилласуне, я проверил это, но у него не нашлось времени… Занимался мною начальник информационного отдела фирмы, некто Магнус Шварц. Это относительно молодой человек, родился в Ухгуилласуне. Но отец и мать его жили прежде в Восточной Пруссии, поэтому Магнус не столько рассказывал мне о деятельности фирмы, сколько расспрашивал о Калининградской области.

– И вы удовлетворили его любопытство? – улыбнулся Вадим Георгиевич.

– Более или менее, – ответил Колмаков. – Даже пригласил приехать в гости…

– В гости – это хорошо, – согласился Третьяков. – Все, кто с добрыми намерениями, пусть приезжают… А что за намерения у этого Шварца?

Колмаков ответил:

– Думаю, что Магнус к интересующей нас категории не относится. Во всяком случае вел он себя вполне лояльно. Если фирма служит крышей для резидентуры, то нашим противникам вовсе не обязательно набирать туда одних разведчиков. О Стиве Фергюссоне Мангус отозвался, как о талантливом бизнесмене, сказал, что с его приходом началось подлинное возрождение фирмы.

– Да, но теперь мы знаем, что этот коммерческий гений не только способный делец, – иронично заметил Третьяков. – Его настоящее имя – Рутти Лаймесон. Старый наш знакомец. Высоко ценимый в Лэнгли специалист. Мы теперь, майор, знаем, что именно Стив Фергюссон и есть шеф «Осьминога».

– Жаль, что не удалось взглянуть ему в лицо, – сказал Колмаков.

– Может, еще увидитесь, Николай Иванович, – сказал Третьяков. – А вот генерала Казакова интересует такая подробность: не стояла ли в порту «Балтийская звезда»?

– Стояла, Лев Михайлович, – ответил майор. – Я обратил на это внимание, поскольку знаю о ее фокусах на Балтике.

– А не обслуживает ли этот теплоход фирма «Эвалд Юхансон и компания»? – спросил генерал Казаков. – Я имею в виду их легальные морские взаимоотношения?

– Вы знаете, товарищ генерал, я специально поинтересовался этим у Магнуса Шварца. Мы как раз ехали из конторы в город мимо стоявшей у причала «Балтийской звезды», и я спросил: «Об этой красавице тоже заботится ваша фирма»? Магнус даже поморщился, мой вопрос был ему явно неприятен.

Ответил, что владельцы судна имеют договор с агентской фирмой «Арвид Свенсон и сыновья», но и они выполняют их отдельные заказы. Позднее я узнал, что капитан теплохода Эдвин Рочестер бывает в конторе Эвалда Юхансона, но встречается только со Стивом Фергюссом, а тот наносит капитану ответные визиты на борту теплохода.

– Вы, майор, выяснили больше, чем от вас требовалось, – улыбнулся Казаков. – Узнаю школу Льва Михайловича…

– Не надо комплиментов, – отмахнулся Третьяков. – Мы у него только развили самостоятельность и инициативность, которые он приобрел на заставе. Так что лавры поделим поровну, Вадим Георгиевич.

Третьяков встал, прошелся по кабинету, приблизился к сидевшему в кресле майору. Колмаков хотел подняться, но генерал жестом усадил его, положил ему на плечо руку.

– Теперь нам доподлинно известно логово, в котором укрылся «Осьминог»… Это опасный противник, настроенный жестко, крайне агрессивно. После первой атаки с севера на Карельский перешеек «Осьминог» снова протянул щупальца, теперь уже в сторону региона, который охраняет генерал Казаков. Вот почему Вадим Георгиевич здесь. Нам надо выработать общий план борьбы с резидентурой, которой руководит Стив Фергюссон, он же Рутти Лаймесон, настоящий враг всего русского, русофоб до мозга костей.

– Со мной приехал товарищ, которому поручено заняться «Осьминогом» как потенциальной базой будущих нарушений государственной границы, – сказал генерал-лейтенант Казаков. – Это полковник Мяги, зовут его Освальд Рихардович. Он будет здесь с минуты на минуту… Вы поработайте с ним, майор, расскажите обо всем, что узнали и увидели в Ухгуилласуне. Так, чтобы Мяги дотошно разобрался в тамошней обстановке, посмотрел на нее вашими глазами.

– Это и моя просьба, Николай Иванович, – проговорил начальник управления.

– Будет исполнено, – ответил Колмаков.

– Вот еще что, – заговорил Казаков. – Директор Центрального разведывательного управления Вильям Кейси постоянно нацеливает подчиненных на глобальное внедрение в торговые, туристские, технические фирмы, которые поддерживают с нами деловые отношения. Союзникам по НАТО Билл Кейси тоже настоятельно рекомендует заручаться контактами с фирмами, которые имеют представительства в России, создавать фиктивные торговые компании… Первой воспользовалась его советом западногерманская БНД[14], организовав посредническую фирму «Карл Шанценбах». В Москве фирму представлял профессиональный шпион Пауль Арсене. Это он завербовал в марте восемьдесят четвертого года Илью Суслова.

– Самое обидное в том, – заметил Третьяков, – что этим типом следовало заинтересоваться еще в семьдесят третьем году, когда он передал дяде, уезжавшему в Израиль, пленки о запуске новейших наших космических кораблей. А этого потенциального изменника Родины делают старшим научным редактором Агентства печати «Новости», он получает возможность общаться с академиками, инженерами, работниками закрытых предприятий, космонавтами… И те напропалую разбалтывают то, что потом этот Суслов услужливо передает в Пуллах[15]. Я вас понял, Вадим Георгиевич, – продолжал Третьяков. – Нам необходимо самым внимательным образом присматриваться к торговым фирмам. Помните Грегоряна, владельца фирмы «Калифорния интернейшнл трейд корпорейшн»? Мало того, что он пытался поставить нам негодное и устаревшее оборудование, он нравственно разлагал москвичей, подкупал неустойчивых, втягивал их в неблаговидные дела. Ваше мнение, Николай Иванович…

– Если по поводу деятельности морских агентских контор, то я выборочно исследовал деятельность десятка таких фирм, с которыми имеет дело Балтийское пароходство. Работают они по-разному, как и бывает в бизнесе, кто-то удачнее, кто-то зевает, упускает конъюнктуру… Но если учесть, что наши торговые корабли заходят практически почти во все порты планеты и везде приходится иметь деловые отношения с какой-либо морской посреднической фирмой, то к их выбору надо относиться весьма серьезно. Ведь брокерная фирма – идеальное прикрытие для резидентуры.

– Подготовьте, Николай Иванович, ваши соображения на этот счет в письменном виде, – распорядился Третьяков.

Загорелась лампочка вызова, и голос секретаря сообщил начальнику управления:

– К вам полковник Мяги.

Третьяков кашлянул и выразительно оглядел сидевших у него в кабинете начальника войск пограничного округа и майора Колмакова.

– Пусть войдет, – сказал он.

V

Олег Давыдов снова посмотрел на часы, подаренные ему Джоном Бриггсом после операции «Крот». Теперь, вроде, на свидание он успевал.

Когда подводная лодка после операции «Крот» возвратилась на остров Эланд, где для нее и других кораблей специального назначения была оборудована секретная база, и небольшой самолет доставил участников операции на виллу «Вера крус», всем им предоставили двухдневный отдых.

– Чем думаешь заняться завтра? – спросил Олега Джон Бриггс, когда они встретились за ужином. – Я до обеда буду занят бумагами, а потом могу составить тебе компанию. Хочешь, махнем на озеро Вульфсунд, там для нас держат хорошую яхту. Или развлечемся на Скапа-Гатана. Есть такие злачные места… Выбирай, дружище!

– Мне бы хотелось встретиться с Хельгой, – сказал Олег. – Это позволяется?

– Чудак! – вскричал Джон Бриггс. – Ты ведь свободный человек, живущий в свободном мире. После службы, а ты просто служишь или, если это тебе больше нравится, работаешь в фирме, волен делать все, что захочешь. Надо только, придумать правдоподобное объяснение твоему пребыванию в этой стране… Для Хельги и ее отца.

– Будь уверен, – мрачно сказал Олег, – предателей они презирают так же, как и во всем мире.

– На тебя это не распространяется, голубчик. Ты – жертва обстоятельств. А может быть, баловень судьбы, как знать… Но с Хельгой я тебе помогу. В Ухгуилласуне есть представительство советского Морфлота. Почему бы тебе не стать, для Хельги и Бенгта Ландстремов, его работником? Они ведь не знают, как ты попал в Ухгуилласун на самом деле?

– Не знают. Я же говорил, что объяснил свое появление на мусорщике тем, что упал с борта парома…

– Ты на редкость предусмотрителен, Арго, – усмехнулся Джон Бриггс. – Тебе на роду написано быть разведчиком… Поэтому смело общайся с новыми друзьями. Закончишь курс Ликея, снимешь хорошую квартиру в городе, пригласишь Хельгу с отцом на новоселье, тогда и меня им представишь. А дело у тебя пойдет… Я верю в тебя, парень.

…«Верить ты, может, и веришь, – подумал Олег о Джоне Бриггсе, – а этих ищеек небось сам сюда прислал…» Теперь он на ходу незаметно наблюдал за другим типом, который, по его представлениям, был похож на классического соглядатая. В последнем штурман ошибался. За ним действительно следили, но это были люди Стива Фергюссона.

Ага, вот и кафе, о котором говорила Хельга по телефону, а у него еще пять минут до назначенного срока.

Кафе называлось «Летучий голландец», опознать его можно было по вырезанному из куска листового железа профилю старинного парусника, который висел над входом.

Прежде чем войти в кафе, Олег остановился у витрины, чтобы незаметно осмотреться. Пройти мимо окна было никак нельзя: витрину украшал настоящий скелет в треуголке и с подзорной трубой, которую он держал у пустой глазницы. Такому новичку, как Давыдов, сам Бог велел разинуть рот от изумления, что он и сделал, и это выглядело куда как естественно.

Потом Олег вошел в кафе и, уже прикидывая, какой бы занять столик, вдруг почувствовал: его крепко ухватили за локоть.

VI

– Завтра я вылетаю в Лэнгли и собрал вас вместе для того, чтобы подвести некоторые итоги, – сказал Сэмюэль Ларкин, оглядывая с доброй, прямо-таки отеческой улыбкой сидящих за круглым столом Вильяма Сандерса, Стива Фергюосона и Джона Бриггса. Не было только вездесущего Майкла Джимлина. Стив Фергюссон, вспомнив о нем, в который раз подумал, что было бы вовсе не плохо занять его место, работать под защитой дипломатического иммунитета, тогда, быть может, он избавился бы от этих ужасов по ночам.

– Среди нас нет коллеги Джимлина, – продолжал Сэмюэль Ларкин, как бы прочитав мысли Фергюссона. – Сейчас он занят подготовкой для русских кое-каких сюрпризов на Кольском полуострове. Вы уже поняли, что мы резко изменили направление беспокоящих ударов по советской границе. В этой стране на прежних участках осуществлять их сложнее – мешают финны со своим неприятием пограничных конфликтов на финско-русской границе. Все приходится организовывать через их голову. С конфликтами на финско-русской границе пока подождем – пусть зеленые фуражки ослабят бдительность. Хотя надежду поссорить двух этих соседей оставлять нельзя, надо всерьез работать в этом направлении.

– Мне довелось посмотреть с «Балтийской звезды», как реализовывались отвлекающие маневры для операции «Крот», – продолжал Сэмюэль Ларкин. – Это впечатляло… Представляю, какой переполох был в ту ночь у русских пограничников. Думаю, что следует расширять подобные операции, побеспокоиться о материальной поддержке талантливой идеи. Надеюсь, директор поддержит эту свежую и нестандартную разработку.

– Необходимо держать на Балтике второй базовый корабль, – заметил Стив Фергюссон, – и действовать, опираясь на них, одновременно. Иначе русские быстро сообразят, в чем дело.

– У них есть поговорка, – усмехнулся Джон Бриггс. – На то и щука в море, чтоб карась не дремал… Надо поточнее проделывать операции подобного типа. А главное – быстро ввертывать их. Но мистер Фергюссон прав – нужен второй корабль. И еще: «Балтийская звезда» скомпрометировала себя после антифестивальной демонстрации. Этот теплоход стал одиозным судном не только в глазах русских, но и скандинавов. Предлагаю, может быть, в перспективе, но дать «Осьминогу» другой корабль, а «Балтийскую звезду» использовать в ином месте.

– Логично, – сказал Сэмюэль Ларкин, – принимается… На днях будет переоборудован морской паром «Си хоук», мы отдадим его вам. «Балтийскую звезду», конечно, стоило бы перегнать подальше… Подумаем. А может быть, ее проще перекрасить, сменить название?

– Черного кобеля не отмоешь добела, – усмехнулся Джон Бриггс.

– Опять русская поговорка? – улыбнулся Сэмюэль Ларкин.

– Мистер Бриггс большой знаток фольклора, – скривил губы Стив Фергюссон.

– И это прекрасно! – воскликнул Сэмюэль Ларкин. – Так глубоко, я бы сказал интуитивно, знать потенциального противника… Лучшего и желать нельзя человеку нашей профессии. А как ваш новый воспитанник, дорогой Джонни? Справляетесь с амплуа Пигмалиона?

– Мне думается, что русский штурман – перспективное приобретение организации, – уверенно произнес Джон Бриггс. – Мало того, что он прекрасный специалист, умеющий находить немедленное решение в экстремальной ситуации, Аргонавт – яркая индивидуальность, и если мы сделаем его до конца своим, парень оправдает затраченные на него усилия.

– А вы уверены, Джонни, что он станет нашим парнем? – прищурился Сэмюэль Ларкин.

– У него нет иного выхода, – пожал плечами Джон Бриггс. – Аргонавт достаточно умен, чтобы осознать это.

– Ну-ну, – неопределенно сказал заместитель директора ЦРУ. – Главное, что вы достаточны умны, Джонни. Недаром много лет назад сами назвали себя Сократом. Эта кличка оказалась волшебной и бережно охраняла вас в России. Но исторические параллели опасны… Помните, как закончил жизненный путь ваш знаменитый тезка?

– Если меня приговорят к чаше с ядом, мистер Ларкин, – с нарочитой покорностью приподнялся, склонив голову, Джон Бриггс, – окажите честь и вручите ее мне лично.

– Непременно, Джонни, непременно! – захохотал Сэмюэль Ларкин. – Но видит Бог – мне этого очень бы не хотелось…

Вильям Сандерс и Стив Фергюссон вежливо улыбнулись, шутка пришлась им по душе, поскольку не касалась ни того, ни другого. Правда, некую жутковатость от черного юмора босса они ощутили.

– А теперь еще раз о самом главном. Это касается работы русских в известной вам области… Сейчас, когда продолжаются работы по созданию космической системы противоракетной обороны, нашей организации предоставлены широкие полномочия для выявления того, что предпринимает потенциальный противник. Нам известно, что академик Колотухин – непревзойденный специалист по лазерам. Эксперты считают: это самое перспективное направление, двигаясь по которому русские создадут принципиально новые оборонительные средства. У нас есть основания считать, что именно над этим работает академик Колотухин и его институт.

– Это более чем вероятно, – заметил Вильям Сандерс. – И наверняка не только он один…

– Ну что ж, мы, американцы, привыкли во всем действовать с размахом, – сказал Сэмюэль Ларкин. – Этот национальный принцип необходимо применять и в разведке. На русских мы должны навалиться по самому широкому фронту. Наряду с попытками проникнуть в НИИэлектроприбор, найти там тех, кто мог бы оказать нам услуги, необходимо плотным кольцом окружить самого академика Колотухина. Именно он – корень проблемы!

– У меня есть выход на его сына, – сообщил Джон Бриггс. – Через бывшую мою приятельницу, в неё этот балбес влюблен.

– Мы еще переговорим с вами по данному варианту, мистер Бриггс, – быстро проговорил Сэмюэль Ларкин. – Кстати, мне понравился ваш отчет о применении аппарата «Крот». Думаю, что руководство организации примет решение о серийном производстве таких механизмов.

Джон Бриггс понял, что шеф не случайно так внезапно перевел разговор, и мысленно выругал себя за поспешность.

– Заниматься разработкой академика Колотухина директор поручил мне лично, – сказал Сэмюэль Ларкин. – Конечно, я не буду держать вас на помочах, господа, но с этой минуты вы оба включены в операцию, которую мы условно назовем «Plot»… – Босс сделал паузу и обвел подчиненных многозначительным взглядом, а они изобразили на лицах понимание некоего тайного смысла в названии, ибо слово это означало в английском языке и заговор, и фабулу, и участок земли.

– Мистеру Сандерсу я предписываю оказывать всяческое содействие «Осьминогу», – продолжил Сэмюэль Ларкин. – Просьбы руководства резидентуры – мои просьбы, Билл, учтите это. Общие вопросы возлагаю на Стива Фергюссона, агентурной сетью в России будет заниматься Джон Бриггс, знаний тамошних тонкостей ему не занимать. Завтра утром осмотрю школу в «Вера крус». Вылет назначайте на двенадцать часов местного времени. В два часа пополудни у меня доклад в Совете национальной безопасности. Пока все, господа. Вы, Джонни, задержитесь на минуту.

Когда они остались вдвоем, Сэмюэль Ларкин сказал:

– Если не возражаешь, предлагаю поужинать сегодня вместе. Хочу послушать, как ты жил там все эти годы… Едва ли не половина жизни прошла у тебя в России. Да… Но это вечером. А сейчас хочу сделать тебе подарок. Это по академику… Твердый орешек, не каждому по зубам. Но я отдаю тебе прекрасного агента. Это мой собственный резерв, Джонни. На связи он будет только с тобою лично. Кличка агента – Школьник.

– Спасибо, мистер Ларкин, – поблагодарил Джон Бриггс.

Сэмюэль Ларкин ласково потрепал его по плечу.

– Зови меня просто Сэмом, мой мальчик, – сказал он.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Академик Колотухин еще раз просмотрел интервью с начальником управления по вопросам стратегической оборонной инициативы генерал-лейтенантом Абрахамсоном, опубликованное в «Defence dily»[16], и обвел красным карандашом несколько абзацев.

«– Не кажется, ли вам, мистер Абрахамсон, что, когда создание системы ПРО приблизится к завершению, русские будут спровоцированы тем самым на нанесение первого удара?

– Маловероятно, чтобы потенциальный противник не мог создать собственной системы ПРО. Мало вероятно так же, чтобы он предпринял акцию, которая может привести к уничтожению как Соединенных Штатов, так и его самого, если мы сохраним наступательное стратегическое оружие, характеризующееся высокой эффективностью и выживаемостью.

– Не означают ли ваши слова, мистер Абрахамсон, что, прикрывшись от неминуемого ответного удара потенциального противника «космическим зонтиком», мы будем по-прежнему оттачивать американский ядерный меч первого удара? И кто тогда может гарантировать: не появится ли искушение нанести этот удар, уповая на возможную безнаказанность?

– Без комментариев…»

«А вам и нечего сказать, мистер Абрахамсон, – мысленно усмехнулся Василий Дмитриевич, откладывая американскую газету. – Вы напрасно расходуете деньги американских налогоплательщиков. И если учесть, что через несколько лет потребность в обычных баллистических ракетах резко сократится, а звездная программа, объявленная Рейганом, рассчитана на тридцать – сорок лет, то ясно, какова истинная подоплека стратегической оборонной инициативы. Новые заказы для ВПК[17] – вот что лежит в основе…»

Василий Дмитриевич открыл ящик письменного стола и достал из него плотный листок бумаги, на котором были крупно напечатаны пророческие, предостерегающие слова Циолковского: «Не мешает знать те мировые враждебные силы, которые могут погубить человечество, если оно не примет против них соответствующих мер спасения. Знание всех угрожающих сил космоса поможет развитию людей, так как грозящая гибель заставит их быть настороже, заставит напрячь все свои умственные и технические средства, чтобы победить природу».

Академик Колотухин в который раз прочитал вещие слова и вздохнул.

«Догадывался ли Константин Эдуардович, какие именно „мировые враждебные силы“ будут угрожать человечеству? – подумал он. – Впрочем, Циолковский верил в человеческий разум, во вселенское добро, которое не может быть слабее зла, ибо тогда бы оно, добро, давно перестало бы существовать».

Дверь в кабинет медленно приоткрылась, и Василий Дмитриевич понял, что его бессменная помощница, референт-секретарь, напоминает о том, что пора обедать. Обо всем остальном Нина Григорьевна сообщала академику, пользуясь видеофоном.

– Как обычно, Нина Григорьевна, – благодарно улыбнулся директор НИИэлектроприбора, – на ваш вкус… – Академик не был привередлив и уже давно переложил на Минаеву выбор блюд для обеда.

Но, опустив голову к бумагам, Колотухин почувствовал, что Нина Григорьевна не уходит, и поднял глаза.

– Сегодня воскресенье, Василий Дмитриевич…

– Ах да! – воскликнул Колотухин. – Заработался, знаете ли…

– На проводе Пелагея Кузьминична… Сообщает, что на обед она приготовила вареники с вишнями… Сами поговорите?

– Да-да! Сейчас, сейчас…

Он взял трубку и щелкнул тумблером на панели.

– Извини, мамаша Палаша, – ласково заговорил академик, называя Пелагею Кузьминичну так, как звал ее когда-то в детстве. – Совсем забыл, что сегодня положено обедать дома. Сейчас выезжаю. Андрейка приехал? Гм… И не звонил? Ну ладно… Вареников-то много? Это хорошо… Через десять минут запускай их в кипяток. Еду!

Василий Дмитриевич положил трубку и сказал Нине Григорьевне о том, что готов отправиться домой и приглашает ее отведать вареников с вишнями в сметане.

Нина Григорьевна, которая проработала с Колотухиным десять лет, хорошо знала, как мастерски делает эти самые вареники Пелагея Кузьминична.

А для самого Василия Дмитриевича это было, пожалуй, единственное блюдо, к которому он был неравнодушен.

II

Когда Олег, войдя в кафе «Летучий голландец», почувствовал, как его кто-то крепко ухватил за локоть, он мгновенно собрался, просчитал ситуацию, понял, что брать его в таком положении не будут, а поэтому расслабился и неторопливо повернулся.

Перед ним стояла улыбающаяся Хельга Ландстрём.

«Какая она красивая, – растерянно подумал Давыдов. – Почему я не замечал этого прежде?»

– Здравствуй, – сказала Хельга по-русски. – Я так рада тебя видеть, Олег…

– Я тоже, – отозвался Давыдов. – Давай сядем вон там, у окна.

Когда кельнер подошел к ним, Хельга сказала, что здесь они выпьют только сок и кофе, а ужинать будут в другом месте, и Олег на английском языке заказал оранж джюс и две чашки кофе.

– Если хочешь, буду учить тебя шведскому, – предложила Хельга, когда кельнер принес заказанное.

До этого Олег успел сказать девушке, что у него все устроилось благополучно, что он будет, видимо, работать в советском торговом представительстве и они смогут видеться друг с другом. Олег заметил короткий с оттенком недоверия испытывающий взгляд, но затем его заменила искренняя радость.

«Будь на ее месте моя соотечественница, принялась бы расспрашивать, как мне удалось так нежданно-негаданно получить заграничную работу, – усмехнулся про себя Давыдов. – А для Хельги это в порядке вещей, тут все наоборот, люди за границу едут, когда не находят, чем заняться дома…»

– Это было бы просто здорово, – вслух произнес Олег. – Ваш язык мне сейчас нужен как воздух…

– И тогда ты, Олег, будешь настоящий скандинав… Такие, как ты, длинноголовые блондины сохранились в чистом виде только в срединных провинциях Швеции. К северу рост шведов уменьшается – лапландское влияние, а на юге и рост поменьше, и блондины встречаются реже, сказывается соседство короткоголовых датчан…

– Ты и антропологией увлекаешься? – заметил Давыдов. – Прежде мне и в голову не приходило, какой она у меня формы…

– Просто я люблю Швецию и хочу знать о ней как можно больше. Ваш Пушкин говорил, что гордиться, славою своих предков не только можно, но и должно…

– Не уважать оной есть постыдное малодушие, – подхватил Олег. – А еще он говорил, что мы, русские, ленивы и нелюбопытны… Вот ты цитируешь нашего поэта, а я, пожалуй, ни строчки шведской поэзии не вспомню…

– Но ведь русский язык и литература – моя профессия, – возразила Хельга.

– Погоди, – остановил ее Олег, – кое-что все же пришло на память. – Он отпил глоток апельсинового сока из бокала и негромко, но с выражением, прочитал: – «Опять восходит Орион, во тьме бестрепетно горя для всех, кто бодрствует на бригах и на шхунах, и грезится одним лишь нам, что, может быть, взойдет заря над нашим кораблем, разбившимся в бурунах…»

Хельга изумленно смотрела на русского парня, читавшего стихи Харри Мартинсона, знаменитого шведского поэта-философа, и когда моряк закончил и улыбнулся девушке, она тихонько похлопала в ладоши.

– Это перевод Витковского, – сказала она.

– Не помню… Мне понравилась идея вечного бродяжничества, глобальный дух морского скитания в стихах о Летучем Голландце. Когда идешь в южное полушарие, интересно наблюдать от вахты к вахте, как Орион становится сначала вертикально, а за экватором вообще переворачивается, и тогда Сириус, альфа Большого Пса, оказывается над Орионом, а не под ним, как в северной половине планеты.

– Я тоже люблю Орион, только он встает над моей страной уже поздней ночью. А что касается духа бродяжничества, то им пропитано все творчество нашего Харри. Он проповедовал идею движения, она пронизывает и поэзию его, и прозу. Видимо, этим и привлек тебя Мартинсон. Ты ведь представитель кочевого племени моряков.

– Наверно, – согласился Давыдов.

– Ты читал его роман «Voigan till klockrike»?

– «Дорога в царство колоколов»? – перевел Олег. – Читал… – Хельга засмеялась.

– Ты делаешь первые успехи в языке, – сказала она.

– Просто я догадался, – объяснил он.

«Мне говорили в училище, когда уговаривали защищать диплом на английском, что я обладаю способностью к языкам, – подумал штурман. – Я его и в самом деле защитил. Потом стал изучать немецкий – ведь меня сразу определили на линию Балтамерика, и основной груз мы брали в Гамбурге. А на том берегу Атлантики, особенно в Аргентине, пришлось учиться понимать испанский. После конфликта на Мальвинских островах ни один аргентинец и слова не хотел произнести на языке их обидчиков. Так что, Хельга, и со шведским у меня должно получиться. Другое меня заботит, необходимость обманывать тебя. Мне и для тебя придется играть роль. Выходит, ты будешь видеть не настоящего меня, а только мое обличье. Но что делать… Когда-нибудь и ты узнаешь всю правду… Нет, вряд ли… Тогда прости меня, Хельга, за то, что выдаю себя за другого. Во всем остальном я буду с тобой искренен…»

– Ты бывал на Кубе? – спросила Хельга.

– Много раз, – ответил Олег.

– Я тоже была. Работала в составе интернационального студенческого отряда. Нас попросили помочь посадить кофейные деревья… Дорога за наш счет, а кормили бесплатно. За работу мы, конечно, денег не брали… Там были студенты из Италии, Франции, Норвегии, Дании. Много приехало африканцев, жителей Латинской Америки, были ребята из Вьетнама. Со всей планеты собралась помощь маленькой Кубе… Я никогда прежде не испытывала этого особого чувства, когда работаешь вместе и видишь результат труда многих людей. Коллективный труд – великая сила!

Внимательно слушая Хельгу, Давыдов не забывал осторожно осматриваться вокруг. Типа в клетчатой кепке он больше не видел, но через столик от них сидели два парня, которые как будто бы и не смотрели в их сторону, но Олег понимал, что эти двое удерживают его и Хельгу в зоне бокового зрения.

«Почему за мной следят, – подумал Давыдов. – Что-то узнали? Или это просто меры предосторожности, ведь я для них еще „вещь в себе“. Так или иначе, главное не показать, что заметил… Но и здесь не пережимать, ибо, по идее, я должен смотреть, не следят ли за мной. Не пережимать ни в чем! Как завещал Гете: „Verde der du Bist!“[18] И, ради Бога, не навлеки опасности на Хельгу…»

III

Автомобиль «Жигули», восьмая модель, доставил Рокко Лобстера в Ниду, а затем подвез до паромной переправы через Куршский залив Марка Червягу.

Солнце уже поднялось над Прибалтикой и освещало дома, Клайпеду, раскинувшуюся на противоположной стороне залива, ее портальные краны, стоявшие у причалов торговые суда. Ожидавший парома Докер разглядывал тот берег, и вдруг он напомнил ему родную Одессу. Марк Червяга не был сентиментальным человеком, но сейчас почувствовал некое стеснение в левой части груди, а поэтому отвернулся и, достав из кармана пачку сигарет «Ява» – он получил их там, – прикурил от спички Балабановской фабрики. Все, что было надето на Докере и находилось в его карманах, все было изготовлено на территории страны, в которую Марк Червяга проник столь необычным способом. Его экипировка и документы изучались экспертами «Осьминога» архитщательно, чтобы исключить малейшую липу.

О том, что их фирма веников не вяжет, курсантам Ликея постоянно внушали и преподаватели, и инструкторы. В их задачу входило не только вложить в головы обитателей виллы «Вера крус» азы шпионских, наук, но и внушить им уверенность: они прекрасно подготовлены к будущим встречам с русской контрразведкой.

По поводу этих самых «встреч», которые, разумеется, относились к разряду нежелательных, Рокко Лобстер как-то заметил, что первая такая встреча и бывает для лазутчика последней.

– Еще не родился на свете шпион, который бы выиграл поединок с контрразведкой, – усмехаясь, сказал Рокко. – Как бы ни был он подготовлен, какими бы способностями ни обладал, но он действует в одиночку… Если на него обратила внимание контрразведка, это значит, что он вступил в единоборство с целым государством, его сыскным аппаратом. Тут уж никакой супермен не справится с задачей. Разве что Джеймс Бонд… Но такое бывает только в кино, парни. Конечно, можно уйти от контрразведки, лечь на дно, перейти границу, затаиться, сменить обличье – это так… Но тогда вы перестаете быть разведчиком. Поэтому, избави вас Господь, искать даже случайных знакомств среди русских чекистов. Держитесь от них подальше, коллеги!

Сейчас Докер вспомнил о том, как он тогда полушутливо возразил:

– Случайное знакомство с контрразведчиком можно использовать в собственных оперативных целях…

– Верно, – согласился Рокке. – Чтобы изучить повадки кошек, можно приобрести домашнего тигра. Теоретически существует, и такой метод. В конце концов, кое-кому удавалось и самим становиться контрразведчиками у противника. Но это, парни, скорее исключения, которые подтверждают правила.

На вилле «Вера крус» у Рокко Лобстера был странный статус. Он числился курсантом Ликея, но почти не бывал на занятиях. Порою не ночевал в казарме, так называли курсанты спальный флигель с небольшими комнатами, похожими на номера дешевой туристской гостиницы, в которых они жили по двое. Да и по остальному было видно, что ранг Омара в разведке куда более высокий, нежели у остальных курсантов. Многие преподаватели Ликея явно испытывали перед Рокко некую неловкость, лавировали между обязательной субординацией и признанием его, Омара, равным любому из них.

Когда стало известно, что именно они, Докер и Омар, испытают вдвоем новый метод перехода границы, Рокко Лобстер пригласил Марка Червягу провести с ним последний уик-энд.

– Сначала побродим по двухэтажной улице Васы, – сказал Рокко, – поглядим на длинноногих скандинавок, посидим в двух-трех кафе для разнообразия, а потом подадимся туда, где потеплее.

Рокко взял у одного из преподавателей Ликея светло-коричневый «вольво», и они отправились в Ухгуилласун.

Припарковались на площади Мергель, с которой начиналась удивительная двухэтажная улица Васы. Оба яруса ее, соединенные лестницами и галереями, были до предела насыщены всякого рода увеселительными заведениями. Вроде знаменитой Рипербан в Гамбурге, только с меньшей откровенностью, или квартала Сан-Паули, но без грубого торгашеского цинизма.

Вот там, в одном из кафе на улице Васы, Рокко и рассказал Марку историю создания им в Майами клуба по обмену женами.

– В клубе состояли большие шишки, Марк, – усмехнулся Рокко. – А поскольку я брал с них хорошие комиссионные плюс страховочные за соблюдение тайны и еще за руководство учреждением, то бизнес мои был и стабильным, и внушительным. Мне бы вовремя уволиться из нашей организации, стать частным лицом и запустить этакие клубы по всем Штатам… Но я не успел уйти со службы – прокололся, чуть не угодил за решетку.

– Но ведь обмен женами – не уголовное преступление, – возразил Марк. – Я слышал, что в Сан-Франциско накрыли разом полдюжины таких клубов. И ничего… Окружной судья заявил, что обмен женами не является преступлением.

– Верно, – согласился Лобстер, – не является… Но как президент клуба я ведь тоже обязан был ставить собственную супругу на кон… Так ведь?

– Разумеется, – подтвердил Марк Червяга.

– Я и ставил… Разыскал в Новом Орлеане старую подружку, выдал за жену и менялся ею, как собственной… Моя Розита имела успех, ибо знала все тонкости древнейшего ремесла, особенно по части французской любви. Майамские боссы норовили стать моими друзьями, навязывали различные услуги, лишь бы попасть в очередь побаловаться с женой президента клуба. Это и моим служебным интересам соответствовало, и счет в банке пополняло. Но не долго дергалась старушка в ковбоя опытных руках… На меня настучали во все инстанции сразу: в прокуратуру штата, в Лэнгли и ФБР. И чуть было не пришили обвинение в сутенерстве…

– Но при чем здесь… Менялись ведь женами!

– Это они женами, а моя Розита была профессиональной проституткой, зарегистрированной в полиции Нового Орлеана. Посылая ее кому-то в постель, я становился сутенером. Конечно, женись я на Розите – и нет проблем… Но моя бедная мамочка перевернулась бы тогда в гробу! Я не мог осквернить нашу фамилию.

Рокко Лобстер поднял глаза к расписанному голыми красотками потолку и прошептал молитву.

– Выручил меня Сэм Ларкин, чудесный старик, знает меня по Ливану… Ведь я уже ветеран, Докер, пора на заслуженный отдых. Вот вернусь из этой последней поездки в Россию… Ладно. Стоп. Праздные мысли размягчают нутро. А оно должно быть у нас крепкое. Расслабиться можно. Размякать – никогда!

Поджидая паром, который показался уже с другой стороны, Марк Червяга вспомнил уик-энд, проведенный с Рокко Лобстером, эти его слова, и подумал, что, перелетев мыслями в Одессу, он начал размягчаться…

«Этого нам вовсе не надо, Марк, – сказал себе Червяга. – Думать необходимо только вперед. Прошлое кормит одних аристократов, говаривал мой дед, заставший еще эпоху биндюжников. Рубль можно сделать только сегодня. Его можно придумать построить на завтра. Но покажите мне умника, который надеется рисовать копейку вчера…»

Когда подошел паром, Докер спокойно сел на него, уверенный, что в Клайпеде наймет такси до Паланги, а в аэропорту купит билет до Москвы, предъявив паспорт на имя Марка Ивановича Красногора, проживающего в городе Калининграде, по улице Офицерской, дом 20, квартира 84.

Так оно и случилось.

Без каких-либо приключений Докер добрался до Москвы. Здесь ему предстояло пробыть двое суток, тщательно проверяясь: ездить с вокзала на вокзал, ночевать де придется, не пытаясь даже устроиться в гостиницах.

Через двое суток, убедившись в том, что хвоста ему не прицепили, и даже внутреннего озорства ради съездив на Лубянскую площадь, чтобы обойти известное здание по кругу, Докер сел в «Красную стрелу» и отправился в Ленинград, чтобы поступить там в распоряжение личного агента Сэмюэля Ларкина, скрывавшегося под кличкой Школьник.

IV

Решение поехать на Карельский перешеек, чтобы забрать с неизвестной ему доселе дачи Андрея и привезти его домой, возникло у академика Колотухина внезапно. Тут было нечто, что называют то загадочным шестым чувством, то наитием, то другими именами, чтобы лингвистическими ухищрениями как-то прикрыть присущий людям страх перед любым непонятным явлением.

Когда Андрей наконец-то позвонил домой, вареники, приготовленные Пелагеей Кузьминичной, были съедены, чай допит, а Нина Григорьевна, принявшая участие в воскресном обеде, искренне благодарила хозяев, собираясь вскоре отбыть в уютную небольшую квартирку на Васильевском острове, где она проживала затянувшемся одиночестве.

– Ты многое потерял, Андрюша, – ласково попенял сыну Колотухин-старший. – Вареники, как всегда, были отменны…

– Надеюсь, мамаша Палаша оставила для мене с десяток, – пошутил Андрей. – Ладно, папа… Я через пару часов выезжаю.

– Хорошо тебе там? – осторожно спросил отец.

– Лучше не надо! – ответил Колотухин-младший.

В голосе Андрея академик услышал некую неуверенность и это явилось первым звеном в цепочке неосознаваемых им импульсов, потянувших за собой конкретные действия.

– Послушай, – сказал Василий Дмитриевич, – как раз собираюсь куда-нибудь за город, воздуху хочется глотнуть. Могу к тебе подъехать – заберу в город.

Никуда он ехать не собирался, решение пришло спонтанно, но теперь Колотухин-старший был убежден что ему и в самом деле надо подышать лесным воздухом Карельского перешейка.

– Прекрасная мысль, отец! – воскликнул Андрей. И как нельзя кстати… Тут Марина хотела кое-какие вещички перевезти, да и маленькая сестренка в электричке намается. Приезжай! Запиши адрес…

– Я запомню, – сказал академик, и ему вдруг стало грустно.

Он тут же справился с минутной слабостью, вернулся в столовую, где Нина Григорьевна помогала Пелагее Кузьминичне, несмотря на ее протесты, убирать со стола, и сообщил, что едет за Андреем. Не хочет ли Нина Григорьевна прокатиться за город?

Нина Григорьевна вежливо отказалась, сославшись на театр вечером, а когда молодая женщина удалилась в ванную комнату привести себя в порядок, Пелагея Кузьминична подтолкнула воспитанника локтем:

– Ну и не догадливый ты, Вася… Кто же так приглашает?

– А что? – заморгал Василий Дмитриевич. – от души…

– Ты попутно ее пригласил, понимаешь? Заодно… А надо было так подать, что ради нее за город едешь, а не за блудным сыном. А Нина стоит того, чтоб с нею прокатиться. Молода и умна, предана тебе. И никогда край не переступает, блюдет себя… Тебе бы такую подругу для жизни, Васенька. Молодой ведь мужик еще.

Мамаша Палаша вынула, из кармана фартука платочек, поднесла его к глазам, шмыгнула носом и, махнув рукой, подхватила скатерть со стола, ушла на кухню.

Недовольный собой, Василий Дмитриевич отвез Нину Григорьевну на Васильевский, любезно проводил ее до подъезда, решив завтра же расспросить о спектакле и самому пригласить ее в театр.

Потом он сел в машину и собирался было включить зажигание, как вдруг вспомнил о Колмакове и, удивляясь этому желанию, решил позвонить ему.

Николай Иванович был дома.

В отличие от академика Колотухина, который не придавал значения внезапным импульсам души, чекист Колмаков знал, что импульсы эти на пустом месте не возникают. Может быть, и не сразу сообразишь, отчего так поступил в данное мгновение, но скидывать со счетов что-то, побудившее тебя к этому, ни в коем случае нельзя. Ведь это явление в одном ряду с интуицией, а куда без нее в таком тонком деле, как разведка и контрразведка.

– Чем занимаетесь, Николай Иванович? – спросил Колотухин.

«Я ему нужен, – смекнул Колмаков. – Надо тактично дать понять, что звонок меня вовсе не потревожил…»

– Скучаю, Василий Дмитриевич… Мои в гостях, за город сегодня не выбрался, перечитываю Конан-Дойля, опыт мистера Холмса перенимаю.

Колотухин облегченно рассмеялся. Только что ему было неловко от того, что позвонил человеку, в воскресный день, да и зачем позвонил, сам этого понять не мог, и вот оказалось, что Колмаков изнывает от безделья, что телефонное беспокойство для него благо.

– А я как раз собрался за город, – сказал академик, – сына забрать с дачи, он там у своих знакомых… Не хотите за компанию?

– С удовольствием, Василий Дмитриевич, – согласился Колмаков. – Вы говорите из дома?

– Нет, я уже в пути. Если принимаете мое предложение, то сейчас заеду за вами.

– Я выйду к подъезду, Василий Дмитриевич, – сказал майор.

Уже за городом Николай Иванович спросил директора НИИэлектроприбора, который уверенно, на оптимальной скорости вел машину:

– Первый раз едете в то место?

– Сын сказал адрес… А вообще-то в Кавголове бываю часто. Почему вы спросили? Разве я похож на заблудившегося туриста?

– Не похожи, – улыбнулся Колмаков. – Но видно, что едете в неизвестное для вас место.

– Как же вы определили?

– Некое напряжение ощутил. Да, в Кавголове вы бывали, дорогу знаете. Но конечная цель для вас в тумане, адрес – расплывчатая абстракция, она угнетает вас неопределенностью, и это отражается на вашем общем состоянии.

– Ну, вы просто маг и волшебник, Николай Иванович! – засмеялся Колотухин. – И где вас только этому учат? Может быть, и мысли читать умеете?

– Сам не умею, – ответил Колмаков, – но в возможность этого верю.

– Это хорошо, – сказал Колотухин. – Приятно узнать, что именно вы, Николай Иванович, верите в могущество мысли. Разум – основная ценность бытия. Пусть мои слова не покажутся вам еретическими, но я верю в то, что разум не подчиняется физическим законам, уж во всяком случае пресловутой теории относительности, и потому может перемещаться по Вселенной со сверхсветовой скоростью – мгновенно… Когда-нибудь разум сможет отделяться от бренной оболочки человеческого тела и оказываться в далеких районах Галактики.

– Но ведь это же фантастика, Василий Дмитриевич…

– Мы называем фантастикой все, что не можем втиснуть в нами же придуманные уравнения. Вы определили, что я еду в незнакомое для меня место. Это не фантастика?

– Видите ли, существует некая теория поведение, – сказал Колмаков. – Она возникла из наблюдений за животными, образовав этологию. А поскольку мы только высшее звено в цепи эволюционирующего животного мира, значит, в принципе, возможна и теория человеческих поступков.

– Да, – вздохнул Василий Дмитриевич, – человеческие поступки… Природа создала человека с единственной целью: обучить его главному поступку – превращать мертвое в живое. А мы овладели только обратным процессом. И еще как овладели…

– Вот бы научиться силой мысли обезвреживать те горы оружия, которые выросли за последние сорок лет, – мечтательно произнес Колмаков.

Академик рассмеялся:

– Слышали бы нас с вами наши начальники. Записали бы в маниловствующие бездельники. К сожалению, человеческая мысль способна создать оружие, но пока бессильна внушить людям бессмысленность наращивания смертоносных изобретений. Недавно знакомился с проблемами, с которыми столкнулись американцы при создании пучкового оружия. В лаборатории Лоуренса в Ливерморе они соорудили ускоритель. Он генерирует электроны с энергией в пятьдесят мегаватт и нейтрализует ионные пучки при выходе из системы. Изучается, как эффективнее поражать ракеты, которые летят по настильной траектории, пролегающей в атмосфере. Серьезные работы… И все это не на пользу, а во зло людям.

– Насколько я понимаю, для ионного пучка лазер сначала прокладывает коридор в атмосфере, – поинтересовался Колмаков.

– Примерно так, – подтвердил Колотухин. – Приобщаетесь потихоньку к нашим делам, товарищ телепат?

– И до ваших дел, и до телепатии мне далеко, Василий Дмитриевич… Читаю, правда, популярную литературу, вроде бюллетеня «Ракетная и космическая техника».

– Это уже что-то, Николай Иванович.

Они помолчали. Затем Колмаков спросил:

– Вы знакомы с друзьями вашего сына, к которым мы едем?

– Совсем незнаком. Там девушка, с которой дружит Андрей. Кажется, намерения у него серьезные. Вот и поглядим заодно на потенциальную невесту.

– Извините, Василий Дмитриевич… Для всех я… Ну, скажем, ваш бывший аспирант, который теперь работает в другой области. Не возражаете против такого ученика?

– Разумеется, – весело хмыкнул академик

V

Распоряжение объявить утром тревогу, чтобы с нее начать знакомство с разведшколой на вилле «Вера крус», Сэмюэль Ларкин отдал вечером накануне.

Он отверг идею Стива Фергюссона поднять курсантов среди ночи.

– Зачем? – сказал высокий гость из Лэнгли. – Люди не выспятся, будут злы и раздражительны. Они будут правы, если оценят эту нашу с вами выходку, мистер Фергюссон, как отъявленное самодурство. Разбудить мы их разбудим, в целях мобилизации духа, но за полчаса до обычного подъема. Пусть оценят и экстремальность ситуации, в которой будет проходить инспекция, и заботу о них начальства.

Олегу Давыдову снилась родная мореходка, дискотека, куда он пригласил Хельгу. Девушка сидела одна за столиком, к ней то и дело подходили товарищи Олега, но Хельга упорно отказывалась от их приглашений танцевать и грустно смотрела на Давыдова. А тот вел музыкальный вечер, ведь он был признанным диск-жокеем, и никак не мог оторваться от пульта.

Вдруг совсем не по теме вступили барабаны, потом ударил по ушам пронзительный звук тифона.

«Туманные сигналы!» – подумал штурман, сбрасывая одеяло и готовый бежать на мостик.

Нет, он был не в уютной каюте на «Вишере». Он был в шпионском Ликее. Это хозяева «Осьминога» зовут отрабатывать горький хлеб наемника.

Сигналы боевой тревоги, к которой уже были приучены курсанты, сменились командой «Общий сбор». Все три группы будущих разведчиков – младшая, средняя и старшая – выстроились на внутреннем, прикрытом стеклянной крышей, дворе виллы.

В каждой группе, разделенной на пятерки с опытным инструктором-наставником во главе, было по двадцать человек. Занятия с каждой пятеркой проводились отдельно, поощрялась и индивидуальная работа преподавателей с курсантом с глазу на глаз. Для проведения походов различной степени трудности, отработки полувоенных операций, тренировки крупных диверсионных акций пятерки сводились в группу.

Сейчас перед Сэмюэлем Ларкином и руководством «Осьминога» выстроились все шестьдесят питомцев-головорезов, учащихся Ликея, которые, впрочем, как и обитатели древнегреческого одноименного заведения, созданного великим Аристотелем, изучали философию. Не так глубоко и не для тех целей, которые преследовали перипатетики, жившие за две тысячи лет до них, а всего лишь для постижения кратко изложенных и в соответствующем духе препарированных трудов классиков марксизма-ленинизма.

Но философия в Ликее, конечно же, не была главным предметом. Скорее всего, главным было все остальное.

Из курсантов разведшколы готовили хороших радистов, подрывников, шифровальщиков. Их учили профессионально обращаться с фото – и киноаппаратурой, уметь мастерски прыгать с парашютом, водить машины и мотоциклы любых марок, плавать с аквалангом. И конечно стрелять: на звук, на вспышку света, через одежду, не поворачиваясь к объекту стрельбы, в падении, из двух пистолетов сразу.

А способы убийства без применения оружия? Их осваивалось множество, от знаменитого «шлагбаума», заимствованного из джиу-джитсу, до мгновенного удавливания жертвы, приема, которым пользовались члены таинственной индийской секты «душителей».

В Ликее учили также изготовлению наркотиков и ядов из подручных лекарственных средств, умению оказывать медицинскую помощь, вплоть до акушерской. Кроме того, курсанты постигали приемы конспирации, тайнопись, умение подделывать документы, обнаруживать и устанавливать аппараты для подслушивания. При случае они должны были вскрыть сейф не хуже любого «медвежатника». И, разумеется, они скрупулезно изучали методы советской контрразведки и органов государственной безопасности тех стран, в которых им предстояло работать, структуру и боевую технику их вооруженных сил.

Особое внимание уделяли в Ликее психологии. Здесь она, как и философия, носила практический характер. Курсантов учили коммуникабельности, умению завязывать необходимые знакомства, составлять индивидуальные и рабочие характеристики на тех лиц, которых они намеревались использовать для агентурной разработки.

Преподаванием шпионских наук занимались отнюдь не академические теоретики, а практики, которым было что передать тем, кто готовился прийти им на смену.

Преподаватели использовали исторический материал, связанный с действиями разведок в годы второй мировой войны, документальные, научно-популярные и художественные фильмы. Фильмы тщательно анализировались на предмет, как не следует поступать в реальной действительности, ибо в большинстве своем эти ленты были надуманными, представляли собой образчик пренебрежения здравым смыслом, незнания сценаристами и режиссерами жестоких законов разведки и контрразведки.

Просматривались с широким применением стоп-кадра учебные фильмы, в которых демонстрировались приемы наружного наблюдения за конкретным объектом, способы уклонения от слежки, «сбрасывание хвоста», методы конспирации. Эти кинокартины, снятые талантливыми и компетентными авторами были, пожалуй, одними из самых действенных учебных пособий разведшколы.

Чтобы снять с курсантов нагрузку, всепоглощающие часы натаскивания сменялись увеселительной программой, именовавшейся «кайф тайм-аут».

Питомцы Ликея получали видеокассеты с порнографическими фильмами. Как правило, фильмы были датского производства, а значит, отличались особой изощренностью, тягой к суперпикантным подробностям, крупному плану. Кто-то прокручивал эти ленты у себя в кельях, иные собирались группами у больших телевизоров, установленных в холлах. Буфет и бар, безалкогольные в будничные дни, начинали отпуск спиртного.

После просмотра фильмов курсантам, взбудораженным жидким дьяволом и экранным сексом, выдавались карманные деньги. Эта сумма составляла недельный заработок, но считалась поощрением Затем ликеисты отправлялись в город, на экскурсию по злачным местам. Каждый при этом хорошо знал, что перебор со спиртным, любой конфликт с полицейскими властями ему обойдется дорого. Администрация школы постоянно внушала подопечным, что им позволено все за исключением одного, быть в чем-либо замеченными. Принцип «не пойман – не вор» считался краеугольным камнем в системе подготовки обитателей виллы «Вера крус»…

Сэмюэль Ларкин поприветствовал собравшихся по тревоге курсантов разведшколы.

По плану, составленному Стивом Фергюссоном, после общего построения питомцы Ликея должны были продемонстрировать заместителю директора ЦРУ, чему они здесь научились. А завершалась инспекция школы дружеским банкетом, на котором Сэмюэль Ларкин хотел произнести речь-напутствие.

Когда возник вопрос, кто покажет боссу приемы специальной борьбы, Джон Бриггс выдвинул кандидатуру русского штурмана. Ему было известно, что Олег Давыдов мастер спорта по дзюдо, чемпион Ленинграда, да и в школе кое-чему выучился дополнительно, не подведет. А вот руководитель «Осьминога» не знал о прежних борцовских успехах нового курсанта – бывший доктор Кунин предложил Олегу не распространяться на этот счет – и согласился на поединок с едва скрываемым злорадством.

Стиву Фергюссону очень хотелось, чтоб протеже Сократа предстал перед Сэмюэлем Ларкиным в неприглядном свете. С этой целью он выставил против Давыдова инструктора по борьбе Ивара Йака, наполовину датчанина, наполовину финна, намекнув ему, чтобы тот хорошенько помочалил этого рюсся.

Но Ивару Йака самому пришлось худо. Когда он уверенно пошел на Олега, тот вроде бы струсил, уходил от захватов, едва ли не бегал от противника по ковру Но потом, никто и заметить не успел как, провел молниеносный захват, резко бросил Ивара Йака на ковер и тут же спокойно отошел к его кромке. Инструктор вскочил на ноги, бросился на Аргонавта и вновь оказался побежденным. В третий раз Давыдов решил его немного успокоить и дополнил бросок болевым приемом, стараясь при этом не изувечить. Как-никак, а имущество разведшколы…

Ошеломленный Ивар Йак с трудом встал на четвереньки, замотал головой, не в состоянии осознать, что же с ним приключилось. К нему подбежали, поставили на ноги, увели с ковра.

Восхищенный увиденным, Сэмюэль Ларкин тихонько поаплодировал Аргонавту.

– Подойдите ко мне, молодой человек, – попросил он Давыдова. – Наверно, вы и прежде занимались борьбой, так ведь?

– Немного, сэр, – небрежно махнул рукой Олег. – В порядке самодеятельности…

– Самодеятельность у русских многое значит, – возразил гость из Лэнгли. – Я хорошо знаю ваших соотечественников, мистер Давыдов. При увлечении каким-то делом ваши люди достигают больших высот, не становясь при этом профессионалами. Что ж, физически вы подготовлены блестяще. А каков ваш коэффициент интеллектуальности?

К такой постановке вопроса Давыдов никак не мог привыкнуть и замешкался с ответом, хотя и знал о собственном высоком коэффициенте интеллектуальности. Но для него сказать о нем было все равно, что на вопрос: «Хорошо ли у вас работает голова?» заявить: «Не просто хорошо, я вообще шибко умный».

Ответил Джон Бриггс.

– Ого! – сделал вид, что приятно удивился, Сэмюэль Ларкин (он знал про «ай-кю» Давыдова), – отличное сочетание сильного тела и большого ума. У вас завидное будущее, мой мальчик.

– А я всегда считал, что разведчики – люди без будущего, – глядя в глаза заместителю директора ЦРУ, сказал Олег. – Они живут и умирают в неизвестности…

– Так в этом же особая прелесть, мистер Давыдов! – воскликнул Сэмюэль Ларкин. – Вы достаточно умны, чтобы понять суетность открытого мира, который заполняют посредственности. Ведь дело, в котором вы сейчас участвуете, – один из главных инструментов предотвращения ядерного апокалипсиса! Вы слуга мира, мой мальчик… И должны испытывать чувство удовлетворения от осознания того, что принимаете участие в деле, которое является одним из важнейших в наши дни. Помните, что таких людей, как вы и ваши товарищи, не так уж много на планете. Ваша деятельность крайне необходима человечеству!

Олег Давыдов не сумел скрыть недоверчивой усмешки, мелькнувшей в глазах, и наблюдательный Сэмюэль Ларкин заметил это.

«Естественная реакция, – подумал он. – Если бы парень подобострастно внимал моим словам, то при его уме вывод был бы для меня однозначным: притворяется».

– Вы с некоторым сомнением отнеслись к моим словам, молодой человек, – сказал Сэмюэль Ларкин, – и это понятно. В вас еще сохранились прежние стереотипы, психологические установки, привитые официальной пропагандой. Там, откуда вы пришли, считают, что мир разделен на два враждебных лагеря. Следовательно, сотрудничество с противной стороной рассматривается как измена, предательство. От этого вы – не спорьте, это так – испытываете стрессовое состояние, хотя и не виноваты в случившемся. Не так ли?

Олег Давыдов кивнул, хотя и не понимал, куда этот человек клонит.

– У нас иная точка зрения на сотрудничество с противоположной стороной. Мы считаем, что нет никаких противоборствующих лагерей, есть единое человечество, жаждущее вечного мира. В наше время, когда ядерное оружие изменило мышление большинства людей, у человечества нет альтернативы всеобщему разоружению. Но разные правительства видят разные пути к нему. У них появляется искушение склонить другую сторону на свой путь поисков мира, при этом используются военные, экологические, политические средства. Это усложняет, тормозит процесс разрядки. И тогда в дело вступают разведчики. Они раскрывают козырные карты тех или иных правительств, не дают им блефовать во время мирных переговоров, и тем самым приближают такой желанный мир. Русские ребята не дают темнить в вопросах разоружения нашему президенту, а простые американские парни рыщут по секретным закоулкам России, чтобы избавить ее от искушения обвести Америку вокруг пальца. И те и другие делают одно благородное дело, принося в конечном итоге общую пользу человечеству.

«Лихо закручено, – подумал Давыдов, внимательно слушая Сэмюэля Ларкина. – Этот дедуля не так прост, как смотрится».

«Мой крестный папа еще хоть куда, – мысленно усмехнулся Джон Бриггс. – Это ж надо так завернуть! Конечно, Давыдова на подобной дешевке не проведешь, но именно бредовость идеи общего мира и разведчиков-херувимов в нем заставляет задуматься… И дает возможность полить елеем саднящие остатки совести».

Стиву Фергюссону слова Сэмюэля Ларкина про стремление разведчиков к миру не понравились. Конечно, руководитель «Осьминога» понимал, чем вызван этот теоретический экспромт высокопоставленного шпиона, но ему, с молоком матери впитавшему принципы разделения мира на мы и они, тяжело было слушать эти выкрутасы мистера Ларкина.

А пока он размышлял над тем, как сочетать заявление шефа с прежней идеологической линией обработки курсантов, паузой воспользовался Джон Бриггс. Увидев, что бывший штурман «Вишеры» понравился Сэмюэлю Ларкину, он решил закрепить успех Давыдова.

– Курсант Аргонавт зарекомендовал себя не только способным учеником, – сказал он. – Недавно он предложил руководству школы принципиально новый метод тренировки на выживание в экстремальных условиях.

– И в чем же он состоит? – заинтересованно спросил Сэмюэль Ларкин. – Пусть расскажет мистер Давыдов…

– Тут нет ничего нового, – пожал плечами Олег. – Мне казалось, что это всем известно… Я узнал, что здесь обучают обходиться минимальным количеством пищи, жить десять-пятнадцать суток на подножном корме. Я считаю, что такая установка усложняет положение оказавшегося без продуктов агента.

– И что же вы предложили?

– Сразу переходить на полное голодание. Я исходил из того, что здоровый человек может обходиться без пищи тридцать сорок дней. Трудно бывает в первые два-три дня Сильное чувство голода, слабость, головокружение. А потом организм переключается на внутренние резервы, и они позволяют в течение двух-трех недель вести активную жизнь. Но при условии полного голодания… Если при вас есть пища, но мало, не надо дробить ее, растягивать. Питайтесь, как ели до того, а потом разом переходите на полное голодание.

– Откуда вам это известно?

– Я сам участвовал в голодном походе. Мы шли на байдарках по реке Печоре шестнадцать дней и при этом пили только воду. А в последний день играли в волейбол… Я потерял пятнадцать процентов первоначального веса, но мог продолжать путь. Об этом писали наши газеты.

– Люди организации крайне внимательно читают их, а вот не заметили… Благодарю вас, мистер Давыдов. Я позабочусь о том, чтобы… Словом, реализуйте идею Аргонавта здесь, в «Вера крус», господа. Вы, Бриггс, представьте доклад о проведенном эксперименте лично мне. Надеюсь, мистер Давыдов не откажется еще раз совершить такой поход, уже в качестве инструктора, ради нашего святого дела? Тем более, по вашим словам, это не так уж страшно…

Никак не прореагировав на предложение заместителя директора ЦРУ, Олег спокойно ответил:

– Если есть установка на преодоление чувства голода, есть знание, что чувство голода и слабость через определенное время исчезнут, то переход на полное голодание произойдет довольно спокойно. И никаких поисков замены питанию – это только ухудшит положение…

– Вы так убежденно говорите, мистер Давыдов, – улыбнулся Сэмюэль Ларкин, – что я тотчас же готов отправиться с вами в голодный поход.

– Собирайтесь, сэр, – просто ответил Олег. – Не пожалеете.

VI

Когда Андрей Колотухин сказал о том, что на дачу приедет отец и заберет с собой не только его, но и Марину с девочкой, Бронислава Иосифовна сначала переполошилась – академик едет! – а затем быстро принялась готовить серьезный обед. Протесты Андрея, его уверения, что отец не любит суеты, предпочитает простую пищу и простое обращение, не помогли.

Матти Бьёрнсона, с которым Андрей встретился утром у станции, известие о приезде академика поначалу обескуражило. Он – связник «Осьминога» Викинг – получил задание резидентуры вступить в контакт с Мариной Резник, и выйти через нее на сына академика Колотухина. На дальнейшее у Викинга инструкций не было.

Этот аспирант Ленинградского университета, вполне серьезно работавший над диссертацией «Влияние скандинавской саги на русский средневековый эпос», вовсе не был заурядным шпионом, работающим за вознаграждение. Не было у Матти, сына состоятельного судовладельца, владевшего пароходной фирмой в Ухгуилласуне, и личной вражды к русским. Он сотрудничал с «Осьминогом» из-за любви к острым ощущениям. С детства увлекавшийся легендарными подвигами викингов, Матти мечтал о необыкновенной, полной романтических приключений жизни, а его готовили к коммерческой деятельности, старательно направляли по стопам отца-бизнесмена. Будучи подростком, Матти дважды убегал из дома и, пробравшись тайком на корабль, уходил в море. Его обнаруживали и из первого же порта отправляли в родительский дом.

Когда отец окончательно понял, что пароходный принц не желает принимать корону, он не стал препятствовать его намерению изучать историю викингов. В университете о склонности Матти к приключениям проведал преподаватель старо-норвежского языка – сотрудник ЦРУ, внедренный для работы среди скандинавской молодежи, отличающейся левыми взглядами. Специалист по сагам был неплохим психологом. Он подал Матти сотрудничество с ЦРУ как некую увлекательную, хотя и опасную игру, которой могут быть достойны лишь особо одаренные люди… Метод сей стар как мир, но продолжает действовать безупречно.

К моменту окончания университета Матти был уже опытным агентом, которого ценили в Лэнгли именно за то, что разведка была для него не куском хлеба и не отдушиной для выхода ненависти к России, а попросту хобби. Все тот же наставник осторожно натолкнул Матти на русский вариант его исторических поисков, ненавязчиво подсказал тему диссертации. С ней и отправился Матти Бьернсон в ленинградскую аспирантуру.

Легенда, с которой Матти явился на дачу в Кавголове, была простой. У себя на родине, в Ухгуилласуне, он познакомился с Борисом Куниным. Тот собирался в Южную Америку на три месяца, а пока его судно стояло в порту под погрузкой. Узнав, что Матти учится в Ленинграде и скоро там будет, Борис попросил передать небольшую посылку и письмо. Резники, мол, любимые его родственники, и ему, Кунину, хочется сделать им приятное.

Джон Бриггс хорошо знал, как предана ему Марина, и надеялся, что после соответствующей психологической обработки она согласится работать на него. Он лично проинструктировал Матти Бьернсона, как действовать, в деталях обрисовал характер и жизненные установки Марины и Брониславы Иосифовны.

Встреча в Кавголове с Андреем не была для Матти неожиданностью, ибо Викинг ее вычислил. Все получилось еще удачнее, чем планировалось. Андрей, попался ему по дороге, сам привел его в дом № 12 по улице Заозерной. Знакомство состоялось самым естественным образом.

– Привез Резникам посылку от племянника и кузена, – пояснил Матти по дороге. – Встретились случайно у меня на родине. Он дома еще не скоро будет, просил передать.

Имя «кузена» Матти Бьернсон предусмотрительно не сообщил. На даче он от имени «племянника» вручил посылку Брониславе Иосифовне, а Марине незаметно от Андрея передал письмо. И Бронислава Иосифовна, и Марина приняли все это как должное, а это уже связало некоторым образом их и Викинга. Тайна, в которую вовлек женщин Викинг, была первым шагом к их особым отношениям.

В записке бывший Борис Кунин сообщал, что некоторое время не сможет увидеть Марину и девочку, но сердце его с ними… Впереди их ждут определенные испытания, но любовь все одолеет, они будут вместе. Марина может полностью довериться тому, кто передаст письмо, может быть, он снова доставит весточку.

Когда Марина прочла, уединившись в мансарде, короткое письмо Бориса, появился Матти, попросил письмо и сжег его на огне зажигалки.

– Это ведь неофициально пришло, – пояснил он. – Через кордон… Я не имел права брать… Не надо говорить о нем и посылке. Тогда смогу передавать и другие вести. – И Матти широко и доверчиво улыбнулся.

Этот прием – «открытый и добродушный парень, золотое сердце» – подействовал на Марину безотказно – ей стало легко и радостно, она поверила всему, что написал ее любимый…

Потом был обычный воскресный день на даче. Матти не отходил от Брониславы Иосифовны, делился рецептами скандинавской кухни, в меру возился с девочкой, вел с Андреем умные разговоры об исторической роли викингов, спорил о том, были варяги норманами или славянским племенем, и согласился со вторым положением – его отстаивал Колотухин-младший. Купались в озере, обедали.

Приехал Василий Дмитриевич Колотухин, да не один, привез бывшего аспиранта, человека на редкость компанейского. Николай Иванович буквально очаровал всех. Он сильным баритоном пел под гитару старинные и современные песни, рассказывал смешные анекдоты, отдал должное кулинарному искусству Брониславы Иосифовны и, что уж совсем удивительно, неплохо разбирался в современных достижениях косметики. Колотухин-старшкй только диву давался, глядя на майора.

Улучив минуту, Матти Бьернсон, которому пришелся по душе этот очень русский, по его мысленному определению, человек, спросил Николая Ивановича:

– Скажите, а вы тоже физик?

– Сейчас я скорее лирик, – улыбнулся Колмаков.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Рокко Лобстер отсиживался на Куршской косе. Он снимал в Ниде комнату в доме старой Луции Вахмейстер, с нею предварительно договорился посредник, даже не подозревавший, что оказывает услугу нелегалу из ЦРУ. Рокко заплатил хозяйке за полмесяца вперед, предупредив, что через неделю он точно будет знать, приедет ли к нему жена. Если да, то они пробудут еще две недели вдвоем.

Старая Луция Вахмейстер никогда ни о чем не расспрашивала постояльцев. Хозяйка резонно полагала, что жильцам не надо напоминать об оставленном ими большом мире, пусть от него отдохнут. Она и появлялась лишь тогда, когда в ней была действительная необходимость.

Чтобы не сорвать задуманную в «Осьминоге» и утвержденную в Лэнгли операцию, Рокко Лобстеру требовалось убедиться в том, что он, оказавшись на советской территории, не наследил. Одно дело, когда тебя возьмут в самом начале и смогут инкриминировать лишь незаконный переход границы, и совсем другое, если втянешься в операцию, поднимешь затаившихся слиперов, вступишь в контакт с теми, ради кого прибыл, навлечешь на себя компромат. Тогда и тебя изобличат как сотрудника ЦРУ, осуществлявшего шпионские действия на территории СССР, и людей за собой потянешь… Вот поэтому он и затаился, не отходя далеко от места высадки. Здесь, в малолюдной Ниде, легче выявить, не прицепился ли к тебе хвост. Пока не проверил, чисто ли у тебя за кормой, поведение должно быть безупречным, а по делу и пальцем нельзя шевельнуть.

И Рокко Лобстер исправно посещал пляж, в зависимости от погоды и времени суток бывал то на заливе, где вода теплее, то на море. Завтракал он дома, обедал и ужинал в кафе, что давало возможность внимательно изучать новых людей, появляющихся в зоне его внимания.

Через несколько дней, когда Рокко не обнаружил ничего подозрительного и постепенно запасся монетами достоинством в пятнадцать копеек – разменивать деньги на почте было неосмотрительно, – он как бы невзначай вошел в кабину телефона-автомата, связывающего Ниду с Вильнюсом, набрал номер. Когда абонент отозвался, Рокко спросил:

– Это Юозас Слуцкие?

– Нет, – ответил мужской голос, – вы ошиблись…

– Извините, ради Бога, – сказал Лобстер, повесил трубку и удовлетворенно вздохнул. Первый шаг был сделан. Названная им фамилия и слова «ради Бога» означали для того, кому звонил Рокко, что человек оттуда благополучно прибыл, участникам операции необходимо передать сигнал «Приготовиться».

Через три дня такого же внешне безмятежного, неброского существования Рокко Лобстер вновь воспользовался междугородним телефоном-автоматом. На этот раз он позвонил в Ленинград и спросил Эрнста Ивановича, а на ответ: «Вы не туда попали» реагировал словами: «Простите, опять напутал с номером». Это означало: человек оттуда готов выехать на постоянное место пребывания.

Еще через три дня скромный жилец – не пьет, не курит, не приводит в дом подружек – рассчитался со старой Вахмейстер, не дожив до условленного срока нескольких суток.

– С отпуском у жены ничего не вышло, – пожаловался он хозяйке, – буду возвращаться. Заеду к теще в Москву, похожу по магазинам, и подамся в родной Оренбург – там догуляю… – С тем и распрощался.

Рокко Лобстер переправился на пароме в Клайпеду, но в Москву не поехал, а сел на поезд, следовавший кружным путем из столицы в Калининград. На поезде он доехал только до Советска. Далее добрался автобусом в город Черняховск, через который проходил фирменный поезд-экспресс «Янтарь». В поезде Рокко тщательно проверился. Он по опыту знал, что на железной дороге сделать это проще, чем где-либо. Одни и те же люди вокруг тебя в течение определенного времени, можно потаскаться по составу, отправляясь в ресторан или просто в последний вагон. Если хвост есть, начнет волноваться – вдруг ты решил уйти, – потянется за тобой и тем самым обнаружит себя.

Все было в пределах нормы, и относительно успокоившийся Лобстер покинул «Янтарь» в Минске. Здесь он несколько часов перемещался по городу, соблюдая принцип «береженого Бог бережет», затем, предъявив в кассе Аэрофлота совсем не тот паспорт, по которому жил в Ниде, купил билет и вылетел в Таллинн.

Именно в этом старинном городе начиналась операция «Семейные каникулы».

II

– Вы помните о предложении мистера Ларкина каким-то образом повязать вашего крестника? – спросил глава резидентуры «Осьминог».

Джон Бриггс недовольно фыркнул: вечно передерживает этот квартерон – так Сократ, подразумевая четвертинки разных наций, которые объединились в Стиве Фергюссоне, стал называть про себя своего непосредственного шефа.

Он поднялся из кресла, взял с низкого столика высокий стакан с толстым дном, подошел к бару, встроенному в одну из стен кабинета Стива Фергюссона, и стал возиться с жестяными банками, составляя себе новую порцию фруктового коктейля.

Стив Фергюссон завидовал тому, что никакая сила не могла заставить его заместителя принять хоть каплю спиртного до восемнадцати часов, времени, с которого, по английской традиции, начинался вечер. Сам он иногда изнемогал от необходимости пить с утра до вечера, особенно в те дни, когда приходилось работать с Майклом Джимлином.

«Скоро вернется с норвежско-советской границы и не даст мне покоя», – с тоской подумал Стив, глядя, как этот англизированный пижон аккуратно наполняет стакан разными соками, кидает туда лед.

Джон Бриггс вернулся в кресло, отпил глоток коктейля и взял сигарету. Стив Фергюссон, щелкнув зажигалкой, поднес ему огонек.

– Благодарю вас, Стив, – сказал Джон Бриггс и, сделав затяжку, добавил: – Позвольте мне уточнить слова мистера Ларкина. Он сказал, что сотрудничество с такой незаурядной личностью, как Олег Давыдов, надо бы надежнее закрепить…

– Страсть мистера Ларкина к изящным оборотам речи известна… Но главное – в сути его слов. А суть в том, чтобы отрезать Аргонавту все пути к возможному отступлению. Когда он возвращается?

– Завтра, – ответил Джон Бриггс. – Наш наблюдатель сообщает, что парни держатся бодро, готовы идти на веслах еще неделю.

– Как бы они не съели этого наблюдателя вместе с его запасом продуктов…

– Удачная шутка, Стив, хотя и мрачноватая. Зря вы сократили время похода до двенадцати дней. Парни выдержали бы и восемнадцать. Это стало бы триумфом школы.

«И твоего любимчика тоже», – мысленно добавил руководитель «Осьминога».

Вслух он сказал:

– Признаться, Джон, я не верил, что они и двенадцать суток выдержат без пищи. Поэтому настоял на сокращении длительности похода и на наблюдателе с рацией. Вдруг пришлось бы высылать за ними вертолет с врачами и жратвой.

Джон Бриггс вспомнил, как в ответ на предложение взять в группу наблюдателя с рацией и запасом пищи для себя, Олег Давыдов пожал плечами и сказал:

– Только пусть ест в стороне от остальных, чтобы никто этого не видел…

Джон Бриггс был доволен успехами бывшего штурмана. В конце концов, он за него поручился, и Олег Давыдов его не подвел. «Но что за планы в голове у этого квартерона», – подумал он, настораживаясь, и сказал:

– Мы отвлеклись. Вы, Стив, начали с другого.

– Мистер Ларкин говорил также перед отъездом о тех хлопотах, которые причиняет организации Лассе Огрен…

Так звали председателя народно-демократической партии, главу оппозиции, которая шла к предстоящим выборам с программой, ничего доброго не сулившей ЦРУ, до сих пор вольготно чувствовавшему себя в этой стране. И у Лассе Огрена были все шансы стать после выборов премьер-министром.

– Мы не получили официального указания о проведении акции ликвидации, – сказал Джон Бриггс.

– Не ждете ли вы, Джонни, от мистера Ларкина записочку, в которой он открытым текстом предпишет вам отправить Лассе Огрена к праотцам? – язвительно спросил Стив Фергюссон. – Мы должны сами разработать операцию, коль получили намек шефа, наметить исполнителей и доложить свой план руководству. Поскольку я уже сделал кое-какие прикидки, то спрашиваю не включить ли в это дело Аргонавта? Вы его личный инструктор, вам, Джонни, и решать.

– Участие в акции ликвидации – лучший способ привязать исполнителя к организации, – подумав, сказал Джон Бриггс. – Только я не уверен: будет ли это рациональным относительно Аргонавта.

– А почему нет? – возразил Стив Фергюссон. – Стреляет он так же хорошо, как обходится без пищи… Впрочем, вовсе не обязательно, чтобы именно он нажимал на спусковой крючок, посылая пули в Лассе Огрена. Я вообще не уверен, нужен ли здесь револьвер. Может, что другое. Главное в том, чтобы Аргонавт участвовал.

– Такой поворот меняет дело, – проговорил Джон Бриггс, доставая из пачки новую сигарету. – Разрешите мне подумать над этим, Стив.

– Думайте, Джон. Время у нас пока есть, – сказал руководитель «Осьминога».

III

– Человеческий фактор, говоришь? У нас на границе это первейшее дело, Коля… Да что я тебе толкую, будто сам ты не носил зеленую фуражку…

Артем Логинов приподнялся, поправил головню в костре, пламя оживилось, принялось жарко облизывать закоптелые бока котелка, в котором варилась уха.

– Ты ведь знаешь: я назначение получил после политического погранучилища на среднеазиатскую границу. Доложился в округе, потом представили меня генералу, тот в первую очередь про человеческий фактор сказал, правда, другими словами. Затем с начальником политотдела побеседовал в отряде. Приехал на заставу… А начальника моего нету – у соседей совместные мероприятия продумывает. Старшина показал мне заставу, с жильем устроил, объяснил: капитан Платов будет только утром… Ладно, думаю, к его приезду с народом познакомлюсь… Ага, скоро уху хлебать будем. Готовьте, дамы, миски…

Идея собраться семьями и поехать на выходные дни в район заставы имени Петра Игнатенко принадлежала Артему. Он давно говорил Николаю и его Тамаре, чтоб брали Галину и – к ним, в Кронборг. А уж он расстарается, чтоб рыбалка была и грибы с ягодами. Мужики о своем вспомнят у костра, а женам их и дочкам-сверстницам тоже будет о чем потолковать.

– Хоть и хорошо у вас на Серебристом бульваре, да только на берегу Мууксы куда привольнее, – соблазнял Логинов Колмаковых.

Тамара давно хотела повидаться с Настей, да и Галина пусть границу посмотрит, узнает, куда уходят служить парни, но все упиралось в Николая – не позволяла служба. А тут генерал Третьяков разрешил майору отгулять недельку из того времени, которое отобрали у него из отпуска, отозвав досрочно, так и выдалось окошко. Приехали в Кронборг, к Логиновым, а затем вместе с ними поехали на участок коменданта Зеленского, и поселил их Сергей Прокофьевич в домике для приезжих, неподалеку от заставы имени Петра Игнатенко.

– Стал, значит, с народом общаться, – продолжал рассказ Артем. – Вызываю по одному в ленинскую комнату, задаю вопросы, так и этак подъезжаю, душу пытаюсь раскрыть у каждого… Куда там! «Никак нет». «Так точно». И все… Будто других слов не знают. Ну, думаю, роботы какие-то, а не молодые парни… А ведь мне говорили в отряде: большой педагог начальник заставы.

– Утром прибыл капитан Платов. Вот сейчас, решил я, он за меня возьмется, педагог. А Иван Власович руку пожал, подвел к столу в канцелярии и сказал: «Твое рабочее место, комиссар…», сел сам за другой стол и ноль на меня внимания: по телефону говорит, документы оформляет, иногда выходит по каким-то делам. А я сижу, собственные бумаги кропаю, как в училище учили: планы политзанятий, планы индивидуальной подготовки, планы того-сего, работаю пером, как в хорошей конторе.

Пообедали. Начальник ни слова, ни полслова о моих обязанностях, службе, месте на заставе. Поужинали. То же самое. Уже вечер прошел, час до полуночи остался, а начальник все работает в канцелярии.

– А ты, папа? – спросила Алена.

Девчонки слушали с интересом, да и женщины перестали шептаться о своем, внимали…

– Я тоже сижу, – ответил Логинов. – Делаю вид, что работаю, а голова на стол так и валится, спать до чертиков хочется. В час Платов мне говорит:

– Не устал, комиссар? Пора, вроде, и на боковую… Пошли.

Выходим, а навстречу наряд. Вот тут и дал мне Иван Власович урок на всю жизнь, на деле почувствовал я этот самый фактор… Стал он солдат расспрашивать о том, как прошла служба, какие они заметили изменения на сопредельной стороне, об их настроении, о новостях домашних. А ребята ему все как на духу… И все-то он о них знает. У одного поинтересовался, поступила ли сестренка в институт, другому сообщил, что в его родных местах газопровод стал действовать, по радио днем слышал, третьего упрекнул: твой земляк стал чемпионом Европы по борьбе, а ты тянешь заставу назад по спортивным показателям.

Потом Платов пошел по участку. И я, разумеется, за ним. Только в четвертом часу до койки добрался. Стыдно признаться, но раздеться сил не было, только сапоги сбросил. Утром растолкал меня старшина. Товарищ лейтенант, говорит, уже девять часов, завтрак стынет… Плеснул на себя воды – и в канцелярию. А там Платов, как огурчик, на командирском месте вовсю службой правит.

Вот и стал я учиться у начальника этому самому человеческому фактору. В чем суть его? Прежде чем от людей службу требовать, покажи, что ты сам исполняешь ее не за страх, а за совесть…

Помню, случился у нас селевой поток, уничтожил инженерные сооружения на границе. Отправился я туда с группой солдат навести порядок. Можно было расставить людей, организовать работу, назначить старшего, слова красивые произнести. Мол, граница ослаблена стихией, надо выложиться, чтобы границу опять на замок… Но подумал-подумал я и сделал проще: разделся по пояс, взял лопату и стал расчищать завал на контрольно-следовой полосе. Словом: делай как я… И сделали. А Платов, оказалось, вторую группу нам на смену приготовил.

– Они бы и без тебя, Артем, справились, – подначила мужа Настя.

– Конечно, справились бы, – согласился Логинов. – Но без меня, без их комиссара. А ведь на заставе при всей ее военной дисциплине существуют отношения, которые сродни семейным, родственным. Вот вообразите: приехали мы на дачу, а я вам всем вводные: Петр дрова колет, Алена картошку окучивает, мама помидоры поливает, а ваш покорный слуга на веранде чай пьет и журнал «Пограничник» листает. Неплохая картинка?

– Фантастическая, папа, – засмеялась Алена. – На этот самый чай мы с мамой тебя из огорода за обе руки вытаскиваем.

– Не знаю, – с сомнением проговорила Тамара. – В личный пример, конечно, верю… Но мне больше по душе, когда Николай организует работу других, в том числе и при ремонте квартиры.

– А сам он что-нибудь умеет? – спросила, улыбаясь, Настя.

– Умеет, – заступился за друга Артем. – На заставе не было лучшего штукатура, чем Коля Колмаков. А какой столяр из него! Столярные работы только ему и поручали… А траву как косил! Никто за ним угнаться не мог… А ведь городской парень.

– Совсем захвалил, – отмахнулся Колмаков. – Это все от предков, наследственная память. Я ведь из терских казаков, а на Руси лучших земледельцев, нежели казаки, не было.

После ухи и чая девчонки убежали к озеру, хотя час был поздний, женщины оживили костер, чтоб нагреть воду и вымыть посуду, а мужчины отошли в сторону покурить.

– Как обстановка на границе? – спросил Колмаков.

– Ты знаешь – пока тихо, – ответил Логинов. – Тьфу-тьфу-тьфу! После тех событий – будто отрезало…

– Зато у соседей, в Прибалтике, начались неприятности, – заметил Николай. – Работаю сейчас с полковником из Риги…

– Я в курсе событий. Мы тут тоже ходим настороженные. Одни и те же это щупальца. Можно в любой момент ждать ЧП. Как прошел вояж за кордон? Расскажешь что-нибудь по возможности…

– Кое-что расскажу, – улыбнулся Колмаков. – Про ихний образ жизни.

IV

По возвращении из двенадцатидневного голодного похода его участников поместили в медико-санитарную лабораторию при разведшколе, и под наблюдением специалистов они начали постепенно выходить из голодания.

Джон Бриггс навестил Олега, лежавшего в небольшой уютной палате, оборудованной по последнему слову медицинской техники

– Послушай, доктор, – обратился к нему Давыдов, – долго еще будут держать? Я прекрасно себя чувствую, а меня кормят с ложечки…

Олег никак не мог привыкнуть к новому имени человека, которого раньше считал лучшим другом и называл Борисом Куниным, и обращался теперь к нему нейтрально: «доктор».

– Идет эксперимент, дорогой Арго, – объяснил Джон Бриггс. – И ты – основной фактор в нем. Инициатор, автор идеи, руководитель полигонных испытаний… Герой, одним словом. Если бы не суперсекретность наших с тобой занятий, в твою палату ломились бы корреспонденты радио и телевидения, газет и журналов, а лучшие девушки планеты дрались бы за право отдаться такому мужественному парню.

Олег поморщился. Он был далеко не ханжа, но пошлость даже в малых дозах ему претила.

Джон Бриггс заметил реакцию Давыдова и переключился на другое:

– Информация об успешном завершении похода уже помчалась в Лэнгли, мистеру Ларкину. Не исключено, что он доложит об этом директору. Ты идешь в гору, дружище!

– Ну и что, – пожал плечами Олег. – Я предпочел бы увидеться с Хельгой Вот уже две недели, как мы не виделись. Она даже не знает, куда я так неожиданно исчез.

– Знает, – спокойно сказал Джон Бриггс. – Я звонил ей…

– Как «звонил»? – рывком поднялся в постели Олег.

– Очень просто По телефону… Надеюсь, не спросишь: «Откуда ты его знаешь». Сообщил, что тебя срочно направили в Хельсинки, в командировку, на две недели. Конечно, представился твоим коллегий – работаем вместе в советском представительстве торгового флота. Так что, Арго, есть повод познакомить меня с девушкой.

– Я обязан это сделать? – хмуро спросил Давыдов.

– Вовсе нет… Не хочешь – не надо, – нахмурился Джон Бриггс. – Просто я думал… В конце концов, мы не чужие друг другу… У меня здесь нет никого, кроме тебя. А человек, какова ни была бы его профессия, нуждается в обыкновенном общении. Ты это понимаешь?..

– Понимаю, – ответил Олег. – Ладно, познакомлю… Коль ты уже известен ей, как мой сотрудник по конторе.

– Спасибо, – оживился Джон Бриггс. – Кстати, пока ты был в походе, дважды звонил мистер Ларкин, справлялся о тебе. Он высоко тебя ценит, Арго. Это и хорошо, и опасно.

– Появились завистники? – усмехнулся Давыдов.

– Обычное дело. Ты был в толпе – и вдруг… В таких случаях надо менять обстановку, перебираться в другое место, туда, где ты сразу явишься человеком над толпой.

«Они что-то задумали, – решил Олег. – Никак не могу понять, когда он говорит со мной искренне, а когда играет роль опекуна при молодом шпионе. Хотя до конца в любом случае никогда не смогу поверить этому человеку».

– Включи телевизор, – попросил вдруг Джон Бриггс. – Сейчас передадут результаты скачек…

– Ты стал играть в тотализатор? – удивился Олег, нажав кнопку на пульте дистанционного управления.

– Знаешь, все же какие ни есть, а эмоции.

Сократ криво усмехнулся:

Он вспомнил, как, собрав руководство «Осьминога» перед отлетом в Штаты, Сэмюэль Ларкин больше часа наставлял их по части ведения стратегической разведки в современных условиях. Он особо остановился на использовании в целях разведки дефицита эмоций у ряда представителей интеллектуальной среды в России. Этот дефицит эмоций толкает их в объятия мистиков, дзен-буддистов, Богов, астральных мудрецов, которые чаще всего на поверку оказываются мошенниками, искусно спекулирующими на тяге к сверхъестественному, необыкновенному.

– Процессы над Гринблатом, над азиатами Абаем и Мирзой, Пестрецовым и другими, – говорил Сэмюэль Ларкин, – показали, что русские власти обеспокоены возрастающим влиянием оккультных идей среди молодежи, особенно в ее образованной части, интересом к религии, в частности к христианству. Зачастую приверженцами всего этого становятся люди одержимые, эрудированные, с незаурядным организаторским талантом. Не будучи мошенниками, они оказываются вне досягаемости властей. Это важно, господа! Наша задача – выявить этих людей, установить с ними контакты, затем направлять их действия так, чтобы они не догадывались, что работают на наши организации и помогают нам разлагать своих соотечественников.

Необходим диалектический подход к нашей деятельности, господа. Учите ваших людей широко использовать страх, желание укрыться от закона, страсть, гнев, обиду, алчность. И пороки, всевозможные пороки, господа! Эксплуатируйте доморощенные и насаждайте новые… Сексуальная свобода, извращенность ведут, как известно, к сокращению рождаемости, а это нам на руку. Чем больше будет в России проституток, наркоманов, алкоголиков и педерастов, тем резче сократится рождаемость, тем скорее вымрет русский народ. Другими, военными, способами с ним не справиться История доказала это!

Сейчас русские затеяли перестройку, о которой они много говорят и пишут. Кончился период, который они сами назвали периодом застоя и в который резко упала социальная активность населения. Ведь если человек видит, что бесполезно предпринимать что-либо в интересах государства, его энергия ищет выхода в осуществлении личных интересов. Этот самый период застоя был для нас золотым временем, господа! Но социальная политика нынешнего советского руководства выдвинула перед разведывательным сообществом новые проблемы. Нам тоже необходима перестройка! Курс русских на расширение гласности сводит на нет эффективность передач радиостанций «Голос Америки», «Свободная Европа», «Немецкая волна» и им подобных. Теперь их собственное телевидение разрушает больше, нежели наши мюнхенцы. И вместе с тем, честные русские пропагандисты стали работать тоньше и решительнее. Получившая карт-бланш на критику советская пресса, радио, телевидение быстро доказали высокий профессионализм. Слова «человеческий фактор» хотя и употребляются еще всуе, становятся реальной силой. Борьба с пьянством перешла в борьбу за трезвость, а это принципиально новый этап, заметьте это, господа, и серьезная для нас опасность. Конечно, пьющий человек не может быть надежным агентом, но то, что алкоголь деформирует личность, подталкивает человека к выгодным для нас решениям и поступкам, это трудно переоценить. Я уже не говорю о том, что в экономическом отношении трезвые русские могут сотворить чудо.

Поэтому помните: активные трезвенники – злейшие враги организации. Необходимо использовать любую возможность дискредитировать их, хотя осуществить подобное весьма трудно в силу более высокой нравственности этих людей. Но их можно, например, обвинить в экстремизме, можно исподволь мешать их служебной, научной, творческой деятельности. Трезвая Россия сулит нам непредсказуемые осложнения, господа! Надо во что бы то ни стало остановить это движение…

В заключение Сэмюэль Ларкин призвал сотрудников пересмотреть планы идеологических диверсий в свете того, что происходит сейчас во внутренней жизни Советского Союза, помнить об особенностях национальных характеров населяющих его народов, внимательно искать любые промахи в пропагандистской деятельности потенциального противника, самим работать виртуознее, не забывать о диалектическом методе.

– Русофобия, шельмование тех, кто сохранил любовь к отечеству, разжигание этнического национализма, игра на экономических трудностях, поощрение хаоса, стремления к наживе – вот обязательный набор в вашей работе в России, – сказал в заключение заместитель директору ЦРУ.

На аэродроме Сэмюэль Ларкин отвел Джона Бриггса в сторону, негромко сказал:

– Кажется, вам не придется лакомиться цикутой, Сократ. В этом вашем штурмане есть нечто… С нетерпением буду ждать отчет об эксперименте с голоданием. В свою очередь обещаю вам сюрприз, Джонни.

С тем он и улетел в Вашингтон.

…По телевизору объявили результаты скачек. Джон Бриггс проиграл во всех заездах, на которые ставил. Правда, суммы были небольшие, скорее символические. Пятнадцать лет жизни в обличье советского человека не позволяли бывшему Борису Купину играть с размахом, он не был приучен тратить деньги ни на что. И все же проигрыш его задел, Джон Бриггс в сердцах чертыхнулся.

– Не везет в скачках – повезет в любви, – утешил его Олег. – Я переключу программу?

– Давай, – махнул рукой Джон Бриггс. – Проигрыш – чепуха. Я играю в порядке опыта. Пробую на вкус способы эмоциональной разрядки аборигенов, пытаюсь утолить сенсорный голод. Только пойми правильно, Арго, – не нравится мне здешний образ жизни.

– Тебе? – Давыдов, не скрывая сомнения, покачал головой. – Но ты ведь один из рыцарей, которые не на жизнь, а на смерть воюют за этот образ! Будто мы из России покушаемся на него… И рыцарь, заметь, высокого ранга. Странно слушать такие речи от вас, босс.

– Ладно тебе, – буркнул Сократ. – Сам ты «босс», мистер инструктор шпионской школы. Съел? Счет один – один… Если хочешь знать, то я…

Ему не дали договорить. Осторожно постучав, вошел длинный врач-швед, огненно-рыжая бородка которого дала ему кличку Пират. В руке он держал телефонную трубку без провода, но с диском для набора номера абонента. Это был аппарат внутреннего радиотелефона.

– Извините, – сказал Пират на английском языке, на нем говорили обитатели виллы «Вера крус», – вас разыскивает мистер Фергюссон.

– Мистер Бриггс! – услышал Сократ голос Стива Ферпоссона. – Срочное сообщение из Вашингтона. По приказу директора вам и Аргонавту необходимо срочно вылететь в Вашингтон. Я уже заказал билеты на утренний рейс.

«Вот и сюрприз Сэма Ларкина», – весело подмигнув Давыдову, подумал Джон Бриггс.

V

Едва Тамара и Настя вымыли посуду, приехал Зеленский, комендант.

– Как уха? – спросил он.

– На высшем уровне, – ответила Настя. – Вам оставили, Сергей Прокофьевич. Сейчас разогреем…

– Спасибо, – поблагодарил Зеленский, высокий, жилистый, сорокалетний мужчина. – А я домой заскочил, чаю попил с пирогами. И вам привез, с брусникой. Утром позавтракаете. Я за вами! Скоро стемнеет. А ночью здесь, извините, никому не положено находиться. Даже таким славным людям, как вы.

– А мы готовы, – ответил Логинов.

Перед тем как уехать, все вместе спустились к озеру, посмотрели, как темнеет вода. Над дальним лесом на светлом еще небе проклюнулись первые звезды.

Отдаленно крякали утки. Только они и нарушали тишину заповедного места, почти не знавшего людей по особой своей предназначенности: рядом проходила государственная граница.

– Сегодня во Дворце культуры бумажного комбината встреча местных жителей с нашими парнями, – сказал Сергей Прокофьевич, когда «уазик» выбрался на основную дорогу. – Мы даем концерт, потом танцы под оркестр, игры, викторины. Словом, широкое общение защитников границы с населением. Есть желание побывать? Что скажет молодежь?

– Молодежь приветствует данное мероприятие, товарищ подполковник! – бойко ответила Алена Логинова. – А вот с родителями надо провести работу. Давненько не видела, чтоб они танцевали… Что скажешь, мамуля?

– Но ведь мы одеты по-походному, – растерянно проговорила Настя. – Даже платья подходящего нет…

– Мама, – укоризненно протянула Алена, – а салатного цвета, которое недавно сшила?

– И все-то она знает, – засмеялась Настя.

– Что есть, то и надевайте, – на мгновение повернулся к женщинам Зеленский.

– А я бы хотел заглянуть на заставу, – сказал Колмаков. – Хочется посмотреть на вечернюю службу. А потом можно и в клуб.

– Это организуем, – отозвался Зеленский.

Высадив женщин у домика – переодеваться и приводить себя в порядок, – комендант повез мужчин на заставу № 1.

Девчонки принарядились и выскочили на крыльцо караулить машину Зеленского, Настя с Тамарой остались вдвоем.

– Случилось чего, Настена? – спросила Тамара.

– Заметно разве?

– Заметно. Только не пойму: хорошее или плохое… То вся светишься, а то вдруг в себя уйдешь, словно боишься чего-то.

– Ребенка жду, – просто сказала Настя.

– Ну ты даешь, подружка! – воскликнула Тамара.

– Осуждаешь? – вдруг посуровела Настя.

– Да что ты, милая! – воскликнула Тамара. – Просто неожиданно…

Настя расплакалась.

– Перестань, перестань, Настюшка, – стала уговаривать Тамара. – Это же чудесно! Разбаловались мы, все по одному заводим, квалификацию на святое дело потеряли…

– У меня уже двое, – возразила, вытирая слезы, Настя.

– А что?! – задорно воскликнула Тамара. – Мне тоже маленького хочется… Рожу! – И она звонко рассмеялась. – Артем знает?

– Нет еще…

– Вот мужикам нашим сюрприз, – сказала Тамара. – Вернутся, а тут им прибавление семейств.

– Ты сначала заведи, – улыбнулась сквозь слезы Настя.

От поддержки подруги – Тамару она знала хорошо и в искренности ее не сомневалась – отлегло на душе у Насти. Теперь, наверно, не стоило говорить ей о подоплеке собственного решения. А пришло оно не сразу. Она совсем замучилась, не знала, что ей делать с раздвоенностью чувств. Она любила Артема Логинова и никак не могла забыть Петра Игнатенко. Понимала, что мертвый должен остаться в памяти, но заслонять собой живых не должен. А вот для нее Петр жил… Он незримо стоял между Настей и Артемом все эти годы.

Однажды Настя подумала: «Наверно, не всю меня занимают Артем и дети. Некий уголок души незаполнен, и туда приходит Петр, оттесняет живых». Конечно, она какая-то ненормальная, но что поделаешь, не в состоянии с собой справиться. Вот найти бы такое, что забрало бы ее в полон. Потом пришло озарение: ребенок! Только он возьмет ее всю целиком, поставит все на свои места. Потом Настя засомневалась: ведь у них есть Петр, Алена, а проблема не исчезла. И все же со временем решила: значит, мало ей сына и дочери, не полностью она себя реализовала как женщина. Высший долг женщины – стать матерью, и не один раз. Все остальное – от лукавого…

– Значит, правильно сделала? – спросила она Тамару, облегченно и грустно улыбаясь.

– Лучше и быть не может, умница ты моя! – одобрила ее Тамара и принялась целовать мокрое от слез лицо подруги.

«А Николай мой прав, – с накатившей вдруг грустью подумала она. – У женщин слезы соленые…»

Невольный легкий озноб охватил вдруг ее, и Тамара поняла, что несколько минут тому назад она поддержала Настин почин вовсе не ради красного словца.

«Заведу и я малыша! – решила Тамара. – Коля будет на седьмом небе. Что тут такого? Я же на полгода моложе Насти…»

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Когда Марк Червяга добрался до Ленинграда, он еще раз сменил документы. Теперь он был инженером-техником Астраханского рыбокомбината и прибыл в Ленинград по заданию предприятия в институт холодильной промышленности изучать новшества в изготовлении рыбных деликатесов.

Надо сказать, что ни одна из легенд, разработанных для Червяги в резидентуре, не была липовой. Если Докер выдавал себя за специалиста в какой-то области, то хоть что-то из этой области ему обязательно было известно. Так и в этом случае. В Одессе Марку доводилось работать по рыбной части и в технологии переработки рыбы он разбирался вполне достаточно.

Командировка, сработанная умельцами из ЦРУ, рассчитана была на месяц. После этого срока Марку Червяге предлагались три возможные варианта. Залечь на дно в другом месте и с другими документами. Вернуться назад, тут было три варианта. Продолжать работу в Ленинграде, если операция не будет закончена или агент, в распоряжение которого Докер поступал сразу после появления в Ленинграде, потребует продолжения работы по его усмотрению.

Первое, что сделал Марк Червяга, когда сошел с поезда на Московском вокзале, – поехал в институт холодильной промышленности и отметил в канцелярии командировку, причем поставил сразу две печати: и на въезд, и на выезд. Никто не поинтересовался: к кому он приехал, чем будет заниматься, кто его посылал и как он здесь оказался. Сероглазая девушка дважды тиснула его липовое командировочное удостоверение треугольной печатью, поставила закорючку, с улыбкой прощебетала «сэнк ю», когда Червяга, мужчина видный и по-южному обаятельный, положил на краешек стола плитку шоколада – и дело было в полном ажуре. Заокеанский шпион получал карт-бланш на месячное пребывание в Ленинграде на законных основаниях: человек в командировке. Теперь ты и для милиции наш человек, и в гостиницу, хотя и со скрипом, но устроиться можно.

Поселившись в гостинице моряков Балтийского пароходства – далековато от центра, но место тихое, неприметное, обстановка патриархальная, чекистами и не пахнет, – Червяга решил завтра же совершить первый подступ к контакту с агентом, который был для него, согласно инструкции, начальником.

Систему связи со Школьником, которого лично передал Сократу мистер Ларкин, разрабатывал сам Джон Бриггс. Червяга не должен был знать кодового имени агента, для него Школьник был Пятым. Червяга не имел права выходить на Пятого, тот находил его, когда было нужно. От Докера требовалось только оставлять в условленном «почтовом ящике» координаты пребывания и там же получать инструкции.

Первый заочный контакт должен был состояться на Финляндском вокзале. Но до того Марку Червяге предписывалось заглянуть в общественный туалет на Невском проспекте. Там, на внутренней стороне двери крайней справа кабинки, ожидало первое послание Пятого.

Так оно и оказалось… Когда Докер закрыл за собой дверь и повернулся, то увидел надпись, сделанную карандашом. Печатными буквами было написано: «Адик + Вика =». Далее изображалось нечто, вовсе не похожее на традиционное сердце со стрелою в середине. Но суть была не в рисунке, а в именах. Первое расшифровывалось как А590 – это был код для автоматической камеры хранения. Вика, соответственно, превращалась в В901. Три следующие буквы имени становились цифрами, под которыми они значились в алфавите.

С номером камеры было еще проще: сегодняшнее число плюс порядковый номер текущего месяца. Вот и все. Но непосвященному человеку ни за что не догадаться, что означает невинная надпись на туалетной двери.

Марк Червяга запомнил тайное «уравнение», вышел на Невский проспект и по левой стороне направился к станции метро.

На станции «Финляндский вокзал» Докер вышел из вагона и неторопливо двинулся по перрону. В этот момент, когда мужской голос произнес. «Осторожно! Двери закрываются!» и створки стали сходиться, он неожиданно прыгнул в вагон. На следующей станции проделал такой же фокус: стоя в вагоне, дождался, когда двери стали закрываться, и очумело вывалился на перрон. Не заметив ничего подозрительного, Докер вернулся на вокзал.

В ячейке автоматической камеры хранения Марк Червяга нашел скромную хозяйственную сумку, наполненную яблоками. Докер достал сумку и оставил взамен коробку с тортом. Кроме торта, там было сообщение о том, что он прибыл, устроился, передавал координаты.

Теперь кружным путем Докер повезет эти яблоки в гостиницу, чтоб там найти в сумке инструкции Пятого: как поступать ему дальше.

II

– Академиком поручено заниматься лично мне, мистер Фергюссон, – напомнил Джон Бриггс.

– Вот именно, – согласился руководитель «Осьминога». – Поэтому я и прошу вас доложить в Лэнгли мои предложения по осуществлению второй акции ликвидации. По операции, связанной с устранением Лассе Огрена, все ясно. Я готовлю ее сам, и дело подвигается успешно. Мистер Ларкин одобрил наши планы, намечены исполнители и дублирующий состав. В последний, кстати, я включил Аргонавта. Правда, неизвестно, какие сюрпризы ждут его в столице, может быть, директор назначит вашего питомца нашим шефом… Но пока он сотрудник «Осьминога», и я позволил себе наметить его будущее.

– Ладно, Стив, вы все сделали правильно, – устало проговорил Джон Бриггс. – Только не забывайте, что мы через два часа вылетаем. В чем суть второй акции?

– Тут необходима ваша помощь, Джон. Напишите прямо сейчас записку для Марины Резник, ее передаст Викинг. Я хочу использовать этот объект для первого удара по академику.

– Каким образом?

– Уберем руками Марины его сына. Это сломает Колотухина.

– Неплохо задумано… Только зачем он нам такой, сломленный, нужен?

– Вы сами утверждали, что, по заключению вашего человека, академик – стойкий в психологическом отношении субъект. Но потеря единственного сына ослабит его духовно, подготовит к тем дальнейшим мероприятиям, которые мы начнем против него.

– У меня нет оснований не доверять такому опытному профессионалу, как мой агент, но я хорошо знаю русских, Стив. У меня есть основания полагать, что ученый может ожесточиться, начать работать с утроенной энергией. Вы ведь не хуже меня знаете: русские непредсказуемы…

– Вы имеете собственный план?

– Может быть, замотать на чем-нибудь этого Андрея? – задумчиво произнес Джон Бриггс. – Алкоголь, наркотики, тряпки, женщины… Нет, судя по тем данным, которые мы имеем, этим его не возьмешь. Спровоцировать какую-нибудь уголовку? Скажем, попытку изнасилования той же Марины. Разыграть подобную сцену у нее ума хватит. Но с чего бы этому парню ее насиловать. Такой ее взбрык сразу насторожит чекистов, они поймут, что удар косвенно направлен по академику. Устранение же чревато…

– Здесь все будет чисто, – заверил Стив Фергюссон. – Естественный конец от спазма в сердце. Спустя три дня. Новейшее средство из медико-санитарного управления.

– Кондрашка, – усмехнулся Джон Бриггс.

– Что вы сказали? – не понял Стив Фергюссон.

– Так русские называют в просторечии этот ваш «естественный конец». Хватил, мол, его кондрашка… Фольклор.

Джон Бриггс поднялся из кресла и сделал несколько шагов по комнате.

– Хорошо, – решительно сказал он. – Я напишу Марине Резник, чтобы она сделала все, что скажет ей Викинг. Во имя нашей негасимой любви!

– Вы циник, Джонни, – бесстрастно произнес Стив Фергюссон.

III

Из окна кабинета виднелся добрый кусок Невы, и генерал Третьяков невольно залюбовался золотыми красками, которыми полуденное солнце расцветило широкую полосу реки.

Вот уже вторую неделю ленинградцев радовала чудесная солнечная погода. У Петропавловской крепости, где ярые любители позагорать появляются уже в апреле, яблоку негде было упасть. Все, кто имели возможность податься в Стрельну, Петергоф, Ораниенбаум, на Карельский перешеек, были уже там. Ездили загорать даже после работы, хотя какой уж там ультрафиолет в столь поздние часы.

Лев Михайлович заставил себя отвернуться от окна.

– А что у нас на границе, Николай Иванович? – спросил он у Колмакова, который с группой других сотрудников присутствовал на совещании. – Солнце и там светит?

– Светит, товарищ генерал, – ответил майор. – Беседовал я с Логиновым…

– За ухой небось, – улыбнулся генерал.

– И за ухой тоже… Тихо пока на участке Кронборгского отряда. Только некая напряженность как бы разлита в воздухе.

– По-моему, подобная напряженность – естественное состояние на границе, – заметил Митрошенко.

– Так-то оно так, Анатолий Станиславович, но тут еще примешивается нечто, – сказал Колмаков. – Даже я, случайный гость там, грибник, можно сказать, на отгуле, почувствовал…

– Что именно, товарищ майор? – заинтересовался Третьяков.

– Будто перед атакой… Такое вот состояние.

– Ну, а факты какие имеются? – не унимался Митрошенко.

– Случаев нарушений или даже намеков на них не зарегистрировано…

– И то хлеб, – вздохнул генерал. – Тут несколько вариантов. Самый простой – границу на Карельском перешейке оставили пока в покое. «Осьминогу» трудно протискивать там щупальца из-за лояльности наших соседей, которые не позволяют устраивать на общей нашей границе какие-либо фокусы. Вот они и сменили направление, пробуют на зуб морские рубежи, балтийское побережье, благо расположились прямо напротив… Опять же националистические перекосы, амбиции местных политиканов в прибалтийских республиках… Это для ЦРУ самая питательная среда.

Не исключено и другое. Нам дают понять, что Карельский регион их не интересует, перестал интересовать. Причина: заставить нас ломать головы над тем, в каком направлении нам готовится новая пакость. В любом случае это затишье перед бурей и надо ждать очередных каверз «Осьминога». Нам стало известно, что Ухгуилласун посетил заместитель директора ЦРУ. Его миссия была инспекционной. Несомненно, «Осьминог» получил инструкции. О них нам пока ничего не известно, но мы знаем, что руководители ЦРУ такого ранга сугубо в туристических целях резидентуры свои не посещают.

Из папки с грифом «только Л.М. Третьякову» генерал достал листок бумаги, положил перед собой и надел очки.

– Сообщение оттуда, – сказал Лев Михайлович, взял листок в руки. – Факт испытаний «Осьминогом» новой техники для переброски к нам лазутчиков. Техника эта выглядит фантастически…

– Человек-невидимка? – подал голос один из молодых сотрудников, старший лейтенант Митрофан Елуферьев.

– Хуже, Митрофан Александрович, – живо отозвался генерал. – На этот раз нечто жюль-верновское… Землеройный аппарат! Он проходит под границей, оставляя осматриваемую зону неприкосновенной. Аппарат закончил стадию испытаний, и есть данные, они перепроверяются, что не только испытания… Возможно, новое устройство забросило к нам двух человек в районе Куршской косы.

– Соседи знают? – спросил полковник Митрошенко.

– Разумеется… Нарушение произошло не на нашей территории, но, судя по сообщению источника, новая акция «Осьминога» направлена против академика Колотухина, его института. Вот почему центральное руководство распорядилось свести эти события вместе, а нам с вами поручено связать собственные усилия с работой прибалтийских соседей. Майор Колмаков уже сотрудничает с полковником Мяги из Таллинна. Аналогичным образом будут замкнуты на коллег из Риги, Клайпеды, Калининграда и остальные работники отдела полковника Митрошенко.

Нам известно, что ЦРУ намерено резко активизировать подрывную деятельность «Осьминога» и в скандинавских странах, и в нашей стране. Наша перестройка, гласность, демократизация будут использованы для организации целой серии подрывных работ в Прибалтике, имеются предпосылки ожидать опасных нападений «Осьминога» на НИИэлектроприбор, его руководителя. Разведывательному сообществу США отдан недвусмысленный приказ любой ценой разузнать, что за ответ мы им готовим, и сорвать наши работы в этой области. Понимаете, какая ответственность ложится на ваши плечи, товарищи?

Третьяков обвел собравшихся пристальным взглядом.

Майор Колмаков совсем по-ученически поднял руку, а когда генерал поощряюще кивнул, сказал:

– Может быть, нам порешительнее взяться за «Осьминога»? Перейти в наступление…

– Высадить десант морской пехоты в Ухгуилласуне, – вполголоса, но так, что все услышали, предложил бойкий на язык Митрофан Елуферьев.

– Слушаю вас, Николай Иванович, – сказал Третьяков, укоризненно взглянув на Елуферьева.

– Взорвать его изнутри… Поначалу пароходство разорвет отношения с фирмой «Эвалд Юхансон и компания», а затем мы раскроем перед правительством суть «Осьминога». В конце концов, ЦРУ нагло попирает государственный суверенитет нейтральной страны, разместив там шпионско-диверсионный центр. Насколько мне известно, «Осьминог» существует нелегально.

– Все резидентуры ЦРУ, если не прикрыты государственным департаментом или Пентагоном, существуют нелегально, – заметил Митрошенко.

– Дело в том, Николай Иванович, – мягко проговорил Третьяков, обращаясь к Колмакову, – что у нас мало сейчас фактов, которые бы безоговорочно компрометировали подставную фирму и скрывающийся за ней «Осьминог». Удар по резидентуре должен быть комбинированным и всенастигающим. Промазать или просто напугать эту шпионскую контору мы не имеем права. Надо отрубить хищнику щупальца здесь, а затем поразить его в собственном логове. И поскольку вы, майор, уже побывали в Ухгуилласуне, информация по фирме «Эвалд Юхансон и компания» будет сосредоточена в ваших руках. Может быть, именно вам придется ставить точку в этой операции.

Сейчас мы ждём дополнительной информации о тех двоих, судя по всему, высадившихся в Прибалтике. Весьма вероятно, что они уже гуляют у нас под окнами.

– Разрешите выглянуть, товарищ генерал? – приподнялся с серьезной миной на лице Митрофан Елуферьев, и чекисты рассмеялись.

Улыбнулся и генерал.

– Сделайте это в собственном кабинете, – сказал он. – За работу, товарищи. Майор Колмаков пусть задержится, вы, Анатолий Станиславович, тоже.

Когда в кабинете остались только Митрошенко и Колмаков, Лев Михайлович спросил у начальника отдела:

– Не слишком ли много дел повесили мы на Николая Ивановича? И зарубежная информация по Ухгуилласуну, и связь с талинцами, контакты с Кронборгским погранотрядом, институт Колотухина.

– Не слишком, – возразил Митрошенко, подмигнув майору. – Про Ухгуилласун мы только что от вас узнали… С пограничниками Колмаков общается по старой дружбе. С академиком на уровне человеческих интересов, человек Василий Дмитриевич незаурядный, разговаривать с ним одно удовольствие. Остается полковник Мяги из Таллинна. Так они друг с другом обмениваются информацией, только и всего.

– И выходит, что кроме как приятным время препровождением, майор Колмаков у нас ничем иным в управлении не занимается, – подытожил, подыгрывая начальнику отдела, Третьяков. – Но шутки в сторону. Мы снимем с вас границу, Николай Иванович, а для работы по институту Василия Дмитриевича дадим еще одного помощника.

– Пусть берет Митрофана, – предложил полковник. – Этот интеллектуал освободился от дела по каменщикам и, судя по репликам на совещании, мается от скуки. Для работы в ученом мире Елуферьев просто клад.

– Беру, – просто сказал Колмаков.

– А что тебе еще остается делать… – ворчливо начал Митрошенко, но Третьяков знаком остановил его.

– Как вам показалась семья, в которую, возможно, войдет Андрей Колотухин? – спросил генерал. – Я читал ваш рапорт о поездке на дачу, но хочу, чтобы рассказали мне об этих Резниках попросту. Как говорили в школе, своими словами.

– Видите ли, Лев Михайлович, мир этих женщин почти не простирается дальше материального, хотя Марина и училась полтора года на факультете журналистики ЛГУ. Таких у нас, к сожалению, хватает.

– Увы, – согласился генерал. – Удивительно, что этого не видит сын академика.

– А самому Василию Дмитриевичу женщины понравились, – заметил Колмаков. – Он сказал, что чувствовал себя на даче просто и уютно. Академик считает, что мужчина, много работающий на службе, имеет право отдохнуть от нее дома, где жена должна приготовить для него тихие, скромные радости. По закону контраста.

– Так-то оно так, – покачал головой Третьяков. – Но там, где тихие радости лишены духовности, всегда гнездится та или иная опасность. Мы не имеем никакого права вмешиваться в личные дела ни отца, ни сына, но наш долг оберегать их. Отца как суперносителя государственных секретов и сына как возможное средство подступа агентуры к директору НИИэлектроприбора. Что там делал этот заграничный аспирант?

– Матти Бьернсон скорее знакомый Андрея Колотухина, нежели Резников. Такое у меня сложилось впечатление. Они ведь учатся в одном университете. Судя по их разговорам, они уже хорошо знают друг друга.

– Об этом Матти вы должны знать все, Николай Иванович.

– Понял вас, товарищ генерал… Тут вот еще что. Академик удивился, что у Брониславы Иосифовны такая маленькая дочь. Дело в том, что в действительности это дочь Марины Резник. Отец неизвестен. В метрике девочки записан некий Борис, но это вовсе не обязательно имя подлинного отца. Впрочем, Марина сама Борисовна…

– Обычная рокировка, – проговорил Митрошенко. – Мать освобождает дочь, руки которой добивается сын академика, от греха, беря грех на себя. Житейски это можно понять. А вот то, что парень пролопушит такое очковтирательство, обидно…

– Да, – протянул Третьяков, – тут мы ничего исправить не можем, не наша сие епархия. Хотя подобный финт как нельзя лучше определяет этический коэффициент семейства Резников. Да… Вы вот что, майор. Не сводите глаз с Андрея. Сдается мне, что к нашему академику «Осьминог» подбирается именно отсюда.

IV

В военно-морском училище Володю Мухачева звали Робинзоном. Нет, сам Владимир не удосужился побывать на необитаемом острове в обществе попугая, прирученных коз и Пятницы, но любил рассказывать о приключениях деда по матери, который сполна хлебнул всех робинзоновских «прелестей».

Предки Мухачева, выходцы из славных городов русского Севера Каргополя и Великого Устюга, начиная едва ли не с дежневских времен, были моряками. Дед Володи плавал на судах Дальневосточного пароходства. В начале декабря 1941 года он вышел на пароходе «Перекоп», где капитаном был Александр Африканович Демидов, из Владивостока на остров Яву, в порт Сурабая. А 17 декабря, когда судно находилось в районе индонезийских островов Бунгуран, над «Перекопом» появился японский самолет. Летчик видел, что под ним судно страны, с которой их микадо заключил договор о нейтралитете, и все же сбросил бомбы. «Перекоп» получил пробоины, но продолжал путь. А на следующий день в полдень над пароходом появились две группы бомбардировщиков. На беззащитный «Перекоп» снова посыпались бомбы… Две из них разорвались в носовом трюме, хлынула вода, от взрывов других бомб на полубаке вспыхнул пожар. С дифферентом на нос смертельно раненный пароход погружался… Самураи-стервятники носились в воздухе, расстреливали спасающихся людей из пулеметов. Восемь человек из сорока нашли смерть вдали от родины. Остальные стали робинзонами. День спустя они высадились на шлюпке на дикий остров Большая Натуна, входящий в архипелаг Бунгуран, и прожили здесь около года… И никакие испытания не сломили русских моряков-дальневосточников, только в ноябре 1943 года вернувшихся на родину.

– Их считали погибшими, – рассказывал когда-то друзьям-курсантам Володя Мухачев. – А деду моему, хоть он и потом плавал, хватило впечатлений на всю оставшуюся жизнь. Помню, как он по любому случаю приговаривал: «Вот у нас на Большой Натуне был случай…» Он и сестру мою Наташку иначе как Натуной не называл.

Так и стал Мухачев, который часто пересказывал истории деда, Робинзоном… Самое интересное, что прозвище это стало ходить за ним и на службе, хотя командира пограничного сторожевого корабля «Смелый», капитана 2 ранга Владимира Петровича Мухачева Робинзоном звали, разумеется, только за глаза.

Лишь его однокашник по училищу Афанасий Коршун, который командовал однотипным «Громобоем», мог позволить себе вспомнить старое прозвище, но только на берегу и наедине.

И вот сейчас Афанасий Коршун, видя, как «Смелый» врубил форсированный ход и пошел на немыслимый в данных навигационных условиях маневр, чертыхнулся про себя и едва не закричал в микрофон ультракоротковолновой радиостанции: «Что ты делаешь, Робинзон?!»

Но тут в рубке «Громобоя» раздался спокойный баритон Мухачева.

– Второй! Я третий… Захожу на бомбометание! Объект обнаружен! Отрезаю отход к границе… Как слышите? Прием!

– Слышу вас хорошо, третий, – отозвался Коршун и тут же распорядился: – Право двадцать! Полный вперед! Третий! Выхожу мористее… Буду вас подстраховывать!

– Спасибо, Афанасий, – не по-уставному поблагодарил «Смелый».

И Коршун, и его помощники в рубке увидели, как за кормой бешено летящего по воде «Смелого» стали подниматься похожие на копны сена водяные холмики.

«Лихо он отрезал субмарину, – подумал командир „Громобоя“, стараясь собственный корабль переместить в такую точку, из которой он смог бы исключить всякую возможность для нарушительницы уйти из территориальных вод в открытое море. – Не зря мы с Робинзоном вот уже в третий раз гоняемся за призраком. Хотя иной раз и вспомнишь горьковское в „Климе Самгине“: „А был ли мальчик?“

Капитан 2 ранга не знал, что Центром сложным и многоступенчатым способом были получены сведения о первой операции «Крот». Поступившая информация позволяла предполагать, что походы шпионской подводной лодки к побережью Советской Прибалтики будут продолжаться. И тогда командование, бригады морских пограничных кораблей получило приказ отработать, довести до высшей степени совершенства уже имеющийся на вооружении морских пограничников метод поимки подводного объекта-нарушителя. Смысл его был в том, чтобы поймать субмарину в ловушку, не дать ей выбраться из нее, заставить всплыть и сдаться.

Сейчас Мухачев-Робинзон предложил нестандартное решение, которое возникло неожиданно и несло в себе серьезный элемент риска. Предполагаемая лодка находилась между «Смелым» и небольшим островом в группе Ухтью. Глубины небольшие, но для субмарины пространства хватит, чтобы ускользнуть. А вот ближе к острову Михкель дно резко поднималось… На это и рассчитывал хитроумный командир «Смелого». Если он вспугнет субмарину глубинными бомбами, лодка бросится к проходу между островами, попытается проскочить в открытое море, но у Михкеля ее ждет преграда. Перепрыгнуть барьер субмарина не сможет – либо врежется в каменистое дно, либо продует балластные цистерны, подвсплывет и высунет рубку на поверхность. Тут-то пограничные сторожевые корабли и возьмут ее в клещи.

Так и получилось… Пока, конечно, в учебном варианте. Но оба командира, да и экипажи «Громобоя» и «Смелого», еще больше утвердились в мысли, что скоро придется гоняться за реальной подводной лодкой.

До возвращения в базу сторожевики потренировались в атаке на встречных курсах. Тут тоже все зависело от вовремя развитой скорости и ювелирной работы матросов на бомбосбрасывателях.

Когда «Смелый» проходил мимо островка Виязе, где никто сейчас не жил, Мухачев вспомнил, как высаживал там десантную группу в прошлом году – был сигнал, что на острове замечен огонь. Нарушителей матросы не обнаружили, но старший группы капитан-лейтенант Дудко доложил, что в глубине Виязе стоит вполне приличный хутор, кругом яблоневый сад… «А грибов белых – хоть косой коси, товарищ капитан второго ранга!»

Остров Виязе прошел траверз, и Владимир Мухачев незаметно вздохнул.

«Вот бы забраться туда на весь отпуск одному, – подумал он. – И никаких тебе проблем, подальше от женских капризов…»

В последнее время отношения его с Любой вконец разладились. И Мухачев все чаще задумывался, осознавая, что женитьба его на этой женщине была ошибкой.

«Она ведь никогда не плачет, – почему-то подумал капитан 2 ранга. – Ни от радости, ни от горя… Я даже не знаю, какого вкуса у нее слезы».

V

Операция «Семейные каникулы» была задумана в бюро разведки государственного департамента и предложена «Осьминогу» политическим советником посольства в Швеции Майклом Джимлином. А поскольку осуществляли ее люди ЦРУ, то ее можно было считать межведомственной, что ли…

В роли катализатора, который бы активизировал те силы, что числились на Западе по графе «гражданская оппозиция в советском обществе», «ревнители свободы», «защитники прав человека», «наблюдатели за соблюдением хельсинского Заключительного акта», должен был выступить матерый разведчик-профессионал, умеющий делать не только сугубо шпионскую работу, но и обладающий способностью объединять людей пусть и под фальшивыми лозунгами. В первую очередь, под набиравшими силу в связи с перестройкой в Советском Союзе лозунгами националистскими и сепаратистскими.

Как ни парадоксально или, скорее, анекдотично, но выбор пал на Рокко Лобстера именно, в связи с клубом по обмену женами. Когда в Лэнгли судили и рядили, как поступить с Омаром из-за этой его затеи, которая так скандально провалилась в Майами, Сэмюэль Ларкин, изучивший досье Лобстера, высказался в том духе, что такого хитроумца надо наказать делом, в котором он выложился бы вконец, максимально использовал присущие ему способности.

– Нашим друзьям в России, сосредоточенным в Прибалтике, – сказал заместитель директора ЦРУ, – нужен сильный человек, лидер, обладающий к тому же специальной подготовкой, профессионал, знающий толк в конспиративной работе. Не будем обманываться: все эти так называемые диссиденты пока еще слабо выполняют задачу размывания идейной основы советского общества. Наведение мостов, деидеологизация, насаждение культа Запада, самиздат, пропаганда исхода в землю обетованную – все это, к сожалению, не приняло массового характера. Штурмовому отряду в психологической войне с Россией нужен вождь, сильная личность, а не сладкоголосые либералы из числа национальной интеллигенции, которым личные амбиции дороже действительных интересов народа. Тем более, что их личности, как правило, отягощены внутренней борьбой и страхом перед Лубянкой.

И Сэмюэль Ларкин предложил направить проштрафившегося кадрового сотрудника ЦРУ в резидентуру «Осьминога». Там он пройдет специальную подготовку для работы в Прибалтике. Затем его перебросят через границу, Рокко Лобстер осядет в Таллинне, осмотрится, установит контакты с «консенсусом недовольных» и приступит к операции «Семейные каникулы».

На Омара, выполнявшего роль временного резидента ЦРУ, возлагался не только сбор разведывательной информации политического характера. Ему вменялось в обязанность организовать акты недовольства перестройкой в среде рабочих и крестьян, технической и творческой интеллигенции. Необходимо было любыми путями опорочивать, искажать, подвергать сомнению практику новой деятельности партийных, советских и хозяйственных органов, создавать межнациональные противоречия, натравливать группы населения друг на друга. И подтолкнуть в результате инспирируемого недовольства к массовым попыткам покинуть страну через Прибалтику, морским путем. Пусть гребут к шведским берегам на резиновых надувных лодках, пусть захватывают силой яхты, прячутся среди отправляемых грузов в морских портах, хоть вплавь добираются до «берега свободы» А если при этом утонут, будут схвачены пограничниками, обнаружены в трюмах кораблей моряками или докерами – не беда. Надо создать впечатление, что затеянная новым советским руководством перестройка грубо нарушила права человека в СССР, а потому диссиденты побежала из него, как крысы с тонущего корабля. И делать это надо быстрее, пока Советы сами не приняли законы о свободном перемещении за кордон собственных сограждан.

Уговорами, посулами, перспективами в карьере, ну а где и угрозами и шантажом мы должны заставить их броситься к нам в объятья, – развивал идею мистер Ларкин. – Если же они не дотянутся до нас… значит, не суждено. Но дело свое они свершили. «Цель – ничто, движение – все», говаривал Бернштейн, которого русские марксисты до сих пор клянут за опортунизм. В данном случае бернштейновский лозунг для нас кстати. А Рокко Лобстер именно тот человек, который или уговорит русских диссидентов бежать к нам или заставит их это сделать.

Рокко Лобстер сидел в кафе «Пегас», которое размещалось в доме № 1 по улице Харью. Вниз под тупым углом уходила улица Вана-Пости. Рокко ждал встречи с неким Августом Эккерманом, который, по имевшимся у Омара данным, был как бы идеологом тех, кто верил, будто солнце может вставать только на западе.

До назначенного срока оставалось четверть часа. Лобстер держал двумя пальцами чашку с кофе, куда подлил немного сливок из небольшого изящного сосуда, и спокойно разглядывал соседей за столиками.

«Здесь или… Нет, я ошибаюсь. По-моему, интерьер был другим. Хотя… О чем ты думаешь, Рокко! Ведь прошло более сорока лет… Хочешь ты этого или нет, а здесь все просто обязано было измениться».

Рокко Лобстер умел скрывать чувства. Никто бы из посетителей кафе «Пегас», глядя на ничего не выражающее, бесстрастное его лицо, не догадался бы, что этот внутренне размякший сейчас человек вспоминает тот день сорок четвертого года, когда его, восьмилетнего мальчишку, мать в последний раз привела в кафе Старого города. Никто бы не догадался и о другом: что этот человек – разведчик ЦРУ. Нет, это обыкновенный таллинец, одетый скромно, но со вкусом. У него есть дача, хотя может отсутствовать машина. У него среднего уровня зарплата, жена и двое взрослых детей.

Да, Рокко Лобстер выглядел именно так. Недаром его высоко оценил Сэмюэль Ларкин. Ему, впрочем, не надо было разыгрывать эстонца. Он был им по крови, как и таллинцем по рождению. До сорок четвертого года.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Вместительный «Боинг» стремительно разогнался по бетонной полосе аэропорта, легко подпрыгнул и стал быстро набирать высоту, разворачиваясь и ложась на курс, который должен был привести самолет на другой берег Атлантического океана.

Джон Бриггс и Олег Давыдов направлялись в Америку.

Прямого пассажирского рейса из Ухгуилласуна в Вашингтон не было, они летели в Нью-Йорк, чтобы пересесть там на самолет внутренней авиалинии.

– Это и хорошо, – ободрял Сократ спутника, хотя Аргонавт ничем не выражал недовольства. – Долетим с пересадкой… Зато в Нью-Йорке побываем. Время позволяет, выкроим денек для экскурсий. Я звонил нашим ребятам из нью-йоркского представительства. Они встретят в аэропорту имени Кеннеди и обеспечат прогулку по городу.

Олег Давыдов только пожал плечами. Вообще-то он был доволен предстоящей поездкой, она свидетельствовала о том, что Аргонавт выбрал правильную линию поведения в «Осьминоге», а теперь вот ему приоткрылась возможность попасть в логово ЦРУ.

– Имейте в виду, Олег, – это и успех, и новые испытания, – сказал ему человек, с которым штурман успел поговорить по телефону, когда перед отъездом отправился в город попрощаться с Хельгой Ландстрём. – Вас приметили на высшем уровне, но до конца не поверили. Слишком уж необычен ваш путь во вражеский стан. Оставайтесь самим собой. Лучшая легенда для разведчика – его собственная жизнь. Она у вас подлинная, ничего сочинять не нужно, никакой для вас полиграф не страшен. Мой совет: ко всему относитесь спокойно, будто ничего вам не в диковину. Такая позиция сбивает наблюдателей с толку. Скрывайте собственное отношение к происходящему от окружающих. Сдержанность в чувствах – вот ваш стиль, ваш имидж. Впрочем, вы и в самом деле такой человек. Вот и оставайтесь самим собой!

Главное было в том, что Олегу удалось избавиться от накопленной информации, и теперь его не оставляло приятное ощущение выполненного долга. А еще он виделся с Хельгой… На этот раз он сказал Хельге правду: летит в Соединенные Штаты. Конечно, ни слова о том, кто ему на самом деле оплачивает командировку. Этот вариант был согласован с Джоном Бриггсом, который считал, что гласность, до известного, разумеется, предела, лучший вид конспирации.

Едва уплыл назад Скандинавский полуостров, о чем не замедлили сообщить пассажирам по радио, стюардессы принялись разносить напитки. Разведчики «Осьминога» летели в первом классе, поэтому раздача бесплатного алкоголя началась с их салона.

– Выпьешь виски с тоником? – скорее из вежливости предложил Джон Бриггс.

– Разве что задаром, – улыбнулся Олег. – У нас в мореходке шутили: «На шару и уксус сладкий…»

– Тогда не пей, – сказал Джон Бриггс. – Кстати, стоимость пойла мы оплатили, купив билеты. А я выпью на сон грядущий и посплю – много работал перед отъездом…

Когда Джон Бриггс отвернулся вправо и, опустив спинку кресла, задремал, Олег Давыдов стал рассматривать красочно оформленный буклет Скандинавской авиакомпании.

С обложки буклета, он был и раскладывающимся пакетом, на него смотрела улыбающаяся блондинка в униформе. А внутри Олег нашел, помимо красочно оформленного билета, массу всевозможных сувениров. Здесь были виды Ухгуилласуна и Нью-Йорка, репродуцированные с картин скандинавских и американских мастеров, подробная инструкция с правилами поведения во время перелета через океан, карты Нью-Йорка и небольшой путеводитель по городу, проспекты авиакомпании с описанием типов самолетов, которые летают на ее маршрутах, расписание всех ее рейсов, забавный диплом, который свидетельствовал, что мистер Аллен Дуглас – новое имя Олега Давыдова – пересек Северную Атлантику на высоте сорока тысяч футов… Была здесь куча и других милых пустячков, на неспешное рассматривание и изучение которых могло уйти достаточно много времени, скрасив пассажиру полет и дав возможность проникнуться чувством благодарности к фирме. Собственно, ради последнего фирма и завела все эти милые пустячки.

«Неплохо бы и нашему Аэрофлоту перенять, – подумал Олег. – Для каждого маршрута имелся бы особый пакет к билету. Пусть и за доплату. Рублевку-другую переплатил за билет, зато о каком-то районе Отечества узнал побольше. И память о полете осталась… Ведь у некоторых людей путешествие в воздухе случается раз в жизни. Сущий пустяк наладить производство таких буклетов, а пользы от них идеологической куда больше, чем от унылых стендов с наглядной агитацией».

На переборке салона развернулся экран, и стюардесса объявила, что дамы и господа смогут увидеть сейчас новый французский детектив с актером Бельмондо в главной роли. Она предложила тем, кто будет смотреть фильм, достать из спинки впереди стоящего кресла персональные наушники, поскольку картина демонстрируется без общего звука.

Аргонавт любил Бельмондо, но этот фильм он видел уже раза четыре, он был записан на видеокассету и проходил в Ликее по разряду учебных фильмов. Поглядывать на экран он, конечно, будет, только надевать наушники не стоит…

«Посмотрю-ка я лучше журналы, которые мне сунул „старый корабельный товарищ“, – решил Олег и потянул к себе обыкновенный с виду кейс, полученный им в „Осьминоге“. Это был небольшой несгораемый сейф со сложной системой набора шифров для замков, а также приспособлением, которое надежно скрепляло его с левой рукой владельца. Но поскольку никаких ценностей или секретных бумаг он не вез, приспособление хранилось пока внутри.

Перед отъездом Джон Бриггс сказал:

– Думаю, тебе следует познакомиться с литературой, которую выпускают бывшие наши с тобой соотечественники… Прости, я хотел сказать, эмигранты из России всех трех поколений. Старшее, правда, почти все вымерло или дышит на ладан, а два других еще куролесят. Для ориентировки полистай их журнальчики, я приготовил их тебе в дорогу.

Первым Давыдов раскрыл журнал «Посев» и натолкнулся на статью Романа Редлиха. Член исполнительного бюро народно-трудового союза, бывший осведомитель гестапо писал: «Ни у американцев, ни у других правителей на Западе нет злой воли. Они руководствуются доброй волей и желанием стать лучше…» Олег фыркнул и мысленно выругался. Кто у кого содрал эту ханжескую и пошлую фальшивку? Он вспомнил слова мистера Ларкина о всеобщем братстве разведчиков, проникнутых гуманным стремлением ко вселенскому миру.

«Еще одна помесь радикалов с либералами, – подумал Олег. – Мы еще с доморощенными нахлебаемся. К тому идет…»

Почти весь номер журнала был посвящен событиям в Афганистане. Стиль, манера изложения фактов были таковы, что не выдерживали испытания ни логикой, ни здравым смыслом. Но читать было необходимо, и Давыдов пробежал «Афганские зарисовки» Георгия Миллера, патологическое воображение которого живописало «ужасы русской оккупации». Усмехаясь, прочитал грубо сфабрикованное письмо, как будто бы написанное молодым советским офицером, осуждающим ту интернациональную помощь, которую Советский Союз оказал Афганистану. Затем просмотрел номера газет «Новое русское словом, „Русская мысль“, журнала „Континент“, несколько самиздатовских опусов, размноженных на Западе типографским способом

«Неужели кого-то может убедить эта макулатура? – подумал Давыдов. – И ведь вроде бы не кретины в ЦРУ, что подкармливают эту компашку… Неужели тот же мистер Ларкин, ума которому не занимать, не видит, что все эти короли эмиграции все как один голые? Хотя, конечно же, видит, но втирает очки тем, кто стоит над ним, – отрабатывает денежное, так сказать, содержание. А более высокие чины морочат голову одурманенным пропагандой честным налогоплательщикам… Да и собственный наш обыватель готов самообдуриться этим пошлым фуфлом. Не все такие умные, как вы, товарищ шпион по кличке Аргонавт».

Он вспомнил прочитанную недавно в английской газете «Гардиан» статью профессора Н. Чомски «Зачем нужна холодная война». Там с предельной откровенностью было написано: «В наше время Запад способен осуществлять внутреннюю и внешнюю политику только при наличии угрозы извне. Только с помощью манипулирования угрозой со стороны России и ее друзей власти капиталистических стран могут добиться у населения поддержки правительственной линии внутри страны и на международной арене. При отсутствии этой циничной легенды никто, от президента США до директора Информационного агентства, не сможет объяснить, зачем Пентагон наращивает гонку вооружения, втянул Америку в фантастически дорогую и бессмысленную разработку программы „звездных войн“, почему Белый дом поощряет Израиль в его агрессиях против арабского мира, вмешивается в дела Польши, Никарагуа и Афганистана… Психологическая установка на реальность мифа о „советской военной угрозе“ – вот тот кит, на котором держится все здание мирового империализма».

Тем временем Бельмондо элегантно, но бесшумно застрелил еще одного негодяя, а Джон Бриггс проснулся. Он глянул на экран, улыбнулся чему-то, потом повернулся к Давыдову:

– Шлифуешь интеллект, дружище? Это дерьмо для серьезной работы ума не годится… Пойдем-ка лучше в бар, промочим горло. Я выпью виски, а ты апельсинового сока. Мы небось уже в центре океана. Надо отметить событие.

II

Аспирант Матти Бьернсон позвонил Марине Резник на работу и предложил встретиться, намекнув, что у него есть кое-что от общего друга. В кармане у него лежала записка Джона Бриггса, которую тот написал перед тем, как улететь в Соединенные Штаты. Записка, где Марине предлагалось довериться Матти Бьернсону и выполнять его просьбы так, будто просит об этом он сам.

Звонил Матти в конце смены, и Марина сказала:

– Я скоро освобожусь и подскочу в кафе «Сольвейг».

– Нет, Мариночка, лучше у Петра Первого. Хочется прогуляться по красивым местам с красивой девушкой. А потом уж в кафе.

– Хорошо, – легко согласилась Марина. – Можно и у Петра. Погода позволяет… А потом в кафе. Привет!

Матти Бьернсон настоял на встрече с Мариной у памятника основателю города с двоякой целью. Во-первых, передать ей во время прогулки по набережной Невы послание Сократа, во-вторых, на открытом пространстве убедиться: его встречи с Мариной Резник не стали предметом интереса каких-либо определенных лиц.

– Борис остался работать врачом в смешанной фирме на Западе, – сообщил аспирант, когда они шли по набережной.

– Как в «смешанной»? – не поняла Марина.

– Ну, это значит, что фирма и советская, и еще чья-то, общий капитал, – объяснил Матти. – Там платят хорошие для ваших людей деньги. Хватит на «Волгу» и еще останется.

– А когда Боря вернется?

– Через год. Ровно через год наш доктор будет прогуливаться с вами, Марина, по этому замечательному месту. Тогда вы от счастья забудете, что эту весть вам сообщил Матти, который хочет за нее иметь свой – как это по-русски… – ма-га-рыч.

– Будет магарыч, Матти, будет! Хоть сегодня…

– Сегодня я вас угощаю в кафе «Сольвейг», вы моя прекрасная дама, Марина.

– А письма Боря не прислал?

– Письмо есть. Я отдам его в кафе.

«Тогда мне нет смысла выходить замуж за Андрея, – соображала Марина. – Ведь Боря вернется через год… И при деньгах. Да, но женится ли он? Ведь раньше не собирался. Нет, Андрея нельзя отставлять. Надо выходить замуж. Вернется Боря, заговорит о женитьбе, – разведусь. Заодно пощиплю академика по части жилплощади».

Вслух она сказала:

– Год – это ничего, год и подождать можно… Я другого опасаюсь, Матти. Вы друг Бори, можете посоветовать. Андрей жениться на мне хочет. А вдруг ребенок? Боре это вряд ли понравится. Как вы полагаете, Матти?

Матти Бьернсон на некоторое время углубился в размышления, потом сказал:

– Как я понял нашего общего друга, человек он современный, широкий. И любит вас, Марина. И дочку любит, это несомненно. Вряд ли Борису понравится, если вы к его приезду родите ребенка от Андрея. Боюсь, что подобный факт усложнит ваши отношения.

– Я тоже так думаю, – произнесла, прикидывая в голове все «за» и «против», Марина. – Но отказываться от Андрея глупо. Боря мне уже столько лет мозги пудрит.

– «Мозги…» Чего? – не понял славист Бьернсон.

– «Пудрит». Ну, это значит, что водит меня за нос, – нетерпеливо объяснила Марина Резник.

Матти Бьернсон расхохотался.

– Вы прелесть, Марина, – сказал он. – Недаром вас так любят мужчины. Но я, пожалуй, смогу помочь вам и Борису. У меня как раз есть средство, которое позволяет не производить детей… Мне оно пока не требуется.

– У меня самой этого импортного дерьма навалом, – презрительно скривилась Марина. – Это все равно, что в лаптях плавать.

– Что вы!? – отмахнулся аспирант. – Разве смог бы я предложить вам такую гадость… Есть более надежные средства. Вы о них даже не слышали, так как и у нас они не всем доступны. Но для вас и Бориса… Возьмите эту коробочку, в ней лежит небольшая пилюлька. Это средство временно делает мужчину… Как это лучше сказать… Вот! Безопасным! Да-да! Когда мужчина примет эту таблетку, от него целый год не будет детей.

– Неужели целый год? – недоверчиво спросила Марина Резник, а сама меж тем неуловимым движением – так она приучилась брать чаевые – спрятала махонькую коробочку в карман модного пиджака. – Точно подействует?

– Еще как, – усмехнулся Викинг, отмечая собственное удовлетворение от того, что не испытал никаких угрызений совести, передавая этой красотке орудие убийства. – Оно бесследно растворяется в вине…

– Андрей не пьет вина. Вы же видели на даче…

– Неужели ради вас не выпьет бокал шампанского?

– Выпьет! – уверенно произнесла Марина.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Матти Бьернсон. – А сейчас я вас приглашаю в кафе «Сольвейг». Там сегодня играет хороший джаз из Копенгагена.

– С удовольствием, – согласилась молодая женщина.

– Как это по-русски: потопаем, двинем, подадимся, рванем…

– Похиляем! – рассмеялась Марина.

III

Стив Фергюссон еще раз пробежал глазами статью в «Дагенс нюхетер»[19], исчерканную красным фломастером, и отложил в папку с двумя буквами на обложке: «VI», что означало: very interesting[20]. В статье рассказывалось о сотрудничестве шведского консорциума «Сведосеан» и французской фирмы «Жемоно», которые вели разработку методов и средств исследований морского дна и добычи минералов на больших глубинах. Французы предложили добывать марганцевые конкреции со дна Ботнического залива с помощью созданных ими автоматических подводных аппаратов.

«Дагенс нюхетер» помещала рисунок такого подводного аппарата, который мог опускаться на глубину до пяти тысяч метров, собирать минералы, затем подниматься на поверхность, находить судно-носитель, отдавать ценное сырье и вновь уходить за добычей.

Подводный аппарат напоминал «Крот», с помощью которого резидентура, руководимая Стивом Фергюссоном, намеревалась развернуть широкую кампанию по заброске лазутчиков в Советский Союз, ГДР и Польшу, используя для этого песчаные берега Балтийского моря.

«Передать информацию в отдел „Крот“, – записал в деловой блокнот Стив. Он подумал о том, что необходимо сообщить о работах „Сведосеан“ и „Жемоно“ в Лэнгли, в управление науки и техники – пусть скоординируют действия. Французские подводные аппараты могут пригодиться не только для сбора конкреций на дне океана…

Затем Стив просмотрел шифровки, которые были получены от Рокко Лобстера и Марка Червяги. Если Рокко Лобстер непосредственно и до конца подчинялся ему как руководителю резидентуры, и операция «Семейные каникулы» находилась в его непосредственном ведении, то агент Марк Червяга внедрялся сейчас в Ленинграде для связи с человеком самого Сэмюэля Ларкина, которого тот передал Джону Бриггсу. Стив Фергюссон не знал этого человека, выход на него был только у Джона Бриггса. И хотя Стив прекрасно усвоил законы оперативной работы, по которым число лиц, знающих действующего агента, максимально ограничено, он почувствовал раздражение. Ему казалось, будто шефы из Лэнгли ущемляют его права, не доверяют ему, что ли…

Тут он ошибался. В штабе ЦРУ Рутти Лаймесон был на хорошем счету, в его искренности и преданности организации никто не сомневался. Но и Сэмюэль Ларкин, и координатор ЦРУ по Скандинавии Вильям Сандерс считали необходимым подстраховать дела участием в них Майкла Джимлина, надежно прикрытого дипломатическим иммунитетом, и Джона Бриггса, опытного в русских делах, хорошо знающего ситуацию в России.

И вот теперь Стив Фергюссон читал сообщение Омара – Рокко Лобстера – о том, что тот прибыл на место и начинает переговоры с лидерами инакомыслящих, эстонскими националистами. Операция «Семейные каникулы» вступала в новую фазу. Докер – Марк Червяга – вышел на первый контакт с тем неизвестным, который был зашифрован цифрой «19». Контакт, состоявшийся с ним, относился к типу косвенных, без личной встречи.

«Ладно, – успокоил себя Стив, – у меня собственных забот по горло…»

Он отложил донесения агентов, потом поднялся и подошел к сейфу, чтобы положить туда документы. У раскрытого сейфа и застал его зуммер селекторной связи. Стив аккуратно притворил стальную дверь и, наклонившись через стол, нажал клавишу.

– Мистер Фергюссон, к вам посетитель. Он говорит, будто вы ждете его, и предъявил дипломатический паспорт на имя Майкла Джимлина, – бесстрастно сообщил голос. – Даю видео!

Вспыхнул экран, и Стив увидел на нем ухмыляющееся лицо политического советника.

«Еще немного – и этот шалопай покажет камере язык», – усмехнулся шеф «Осьминога», отдавая распоряжение проводить мистера Джимлина к нему в кабинет и остро позавидовав тому, что этот его коллега может вести себя как угодно где угодно.

«Великое благо – обладать способностью быть всегда самим собой», – вздохнул Стив Фергюссон.

IV

– Жить мы будем в гостинице «Дофин», – сообщил Олегу Давыдову его спутник, шеф и, видимо, охранник Джон Бриггс.

– На углу Бродвея и шестьдесят седьмой стрит? – спокойно уточнил Давыдов.

Джон Бриггс удивленно глянул на него, затем вопросительно тронул за плечи сидевшего впереди коллегу из нью-йоркского филиала ЦРУ, который встречал их в Международном аэропорту имени Джона Кеннеди. Тот подтвердил.

– Ну ты даешь, Арго, – сказал Джон Бриггс по-русски. – Я с детских лет бывал в Нью-Йорке и не знаю, где этот чертов «Дофин» размещается, а ты ведь в первый раз…

– Потому и знаю, что в первый, – улыбнулся Олег. – Ладно, не бери в голову и не думай, что я тайный нью-йоркер… Пока ты спал, я только и занимался тем, что зубрил путеводитель, которым одарила меня авиакомпания. На всякий случай.

– Отель «Джордж Вашингтон»?

– Лексингтон-авеню и двадцать третья улица.

– А гостиница «Виктория»?

– Седьмая авеню и пятьдесят первая стрит, – ответил Аргонавт.

– Сдаюсь, – сказал Сократ. – Я знаю еще с пяток гостиниц в Нью-Йорке, хотя их здесь куда больше сотни, но и их адреса вряд ли назову. Да ты просто феномен, Арго! Не подозревал, что у тебя такая память…

– Я тоже не подозревал, – скромно улыбнувшись, пожал плечами Давыдов. – А тут вот обнаружилось… Положение обязывает.

Джон Бриггс с сомнением посмотрел на Олега Давыдова, по документам Аллена Дугласа.

«Тут что-то нечисто, – подумал он. – Может быть, парень принял особое средство, обостряющее восприятие, подстегивающее память… Да, но откуда бы оно взялось, подобное средство, его попросту нету… Это у нас нет. Может быть, где-то и изобрели… Чепуха какая-то. Почему я отказываю Арго в чрезвычайных способностях? Ведь они раскрываются в экстремальных условиях, а в экстремальных условиях он находится сейчас постоянно. Ничего, психологи специального подразделения Ленгли всесторонне обследуют Арго».

Сократ вспомнил, как много лет назад он сам подвергался процедуре обследования психологами, проходил испытание на детекторе лжи. В основу работы этого прибора была положена вполне научная идея, но Джон Бриггс хорошо знал, что психически стойкий, тренированный человек, обладающий сильной волей, может обвести хваленый детектор вокруг пальца. Этот прибор срабатывает на хлюпиках, слабаках, которых опытному оперативнику и без помощи полиграфа нетрудно расколоть. Более перспективной оказалась идея проверки испытуемого на анонимном детекторе лжи, вмонтированном в письменный стол, диван или кресло, о чем подопытный кролик и не подозревал, а поэтому не мог бороться с полиграфом. Но эти работы, насколько было известно Джону Бриггсу, не вышли за пределы экспериментальной фазы.

Черный «крайслер» пересек Бруклин и приближался к Манхеттэну. Время от времени Эдди Картер, встретивший Джона Бриггса и Олега Давыдова в аэропорту, поворачивался с переднего сиденья и сообщал, мимо какого достопримечательного здания или памятника они проехали. Олег Давыдов все ждал небоскребов, хотя и знал, что они собрались в основном на острове Манхеттэн. Впрочем, он бывал в бразильском супергороде Сан-Паулу, где небоскребов, пусть и поменьше ростом, хватает тоже.

– У нас есть время, – сказал Эдди Картер два часа назад. – Небольшая обзорная прогулка по Нью-Йорку? Джентльмены не возражают?

– Ты как, Арго? – спросил Сократ у Давыдова. – Не устал с дороги?

– Голосую за экскурсию, – улыбнулся Олег. – В какие еще века удастся посмотреть Нью-Йорк…

И тогда Эдди Картер показал им Таймс-сквер, Центральный парк, здание ООН, таможню, прокатил по Бродвею, завернул на Уолл-стрит, обратил внимание гостей на французскую таверну, в которой была написана песня американской революции и где 4 декабря 1783 года генерал Джордж Вашингтон произнес прощальную речь перед офицерами.

У Рокфеллер-центра Эдди Картер велел водителю, хмурому рыжему здоровяку, не произнесшему ни слова, остановиться неподалеку от фонтана со скульптурой парящего в воздухе Прометея.

– На первый раз достаточно, – сказал Эдди Картер, когда они приняли его предложение размяться, вылезли из машины и принялись прогуливаться вокруг потоков льющейся в бассейн воды. – Сейчас отвезу вас в «Дофин» – короткий отдых, ванна, кофе… Потом поедем обедать в Чайна-таун, попробуете китайские деликатесы. Затем новый бар на 5-й авеню, сверхмодное заведение под названием «Секс по-венериански». Говорят, нечто грандиозное. Сам я еще там не был… Вечером – новая программа в кабаре «Лотос Мериленда». Ну а завтра с утра поедем на скачки, затем Кони-Айленд… Можно и…

– Стоп, – прервал гида Джон Бриггс. – Твоя программа, как говорят в России, не в коня корм. Ты забыл, с кем имеешь дело. Китайскую пищу мы с моим другом вкушали в московском ресторане «Пекин». Сексуально-венерианский бар нам ни к чему – совсем недавно мы с нашим гостем состояли в Обществе борьбы за трезвость. Поэтому обедаем где-нибудь в русском ресторане поскромнее – я соскучился по настоящему борщу. И отвезите нас, Эдди, в тот район, где поселились новые эмигранты из России.

– В Брайтон-Бич?

– Совершенно верно, – подтвердил Джон Бриггс. – Это будет для нас шоу «Русские в Америке». Вечером хотелось бы пойти в театр на Бродвее, хорошо бы посмотреть Чехова в американской подаче…

– Кто есть Чехов? – смешно выговаривая последнее слово, спросил Эдди Картер.

– Хороший русский писатель и весьма приличный человек, – ответил Джон Бриггс. – Можем, впрочем, согласиться и на Шекспира. Только никаких театров абсурда! Далее. Скачки отпадают, мы к ним не привыкли, тотализатор нас тоже не интересует. А вот побывать в музеях Нью-Йорка… Скажем, Бруклинский, Метрополитен, естественной истории. Что еще?

– Я бы заглянул и в музей современного искусства, – заметил Олег Давыдов. – И обязательно музей Рериха. А потом… Где-то в этом городе есть коттедж Эдгара По, в котором великий поэт написал знаменитые поэмы.

– Найдем, – кивнул Эдди Картер, изо всех сил старавшийся скрыть удивление. – В «Дофине» я запишу ваши пожелания, джентльмены. И пока вы приведете себя в порядок, составлю конкретный план действий.

– Тогда в машину, – сказал Джон Бриггс.

«В этом что-то есть, – размышлял он, усаживаясь рядом с Давыдовым. – Когда русский парень, впервые попав в Нью-Йорк, интересуется задрипанным домиком, где, видите ли, творил некий Эдгар По, до которого добрым трем четвертям американцев нет никакого дела, не означает ли это, что вряд ли мы когда-нибудь переиграем этих людей».

Джон Бриггс с горечью подумал, что и сам он напитался духовными раритетами от тех, с кем жил, и теперь ему до конца не избавиться от русского влияния.

«Главное – помалкивать об этом», – решил он и усилием воли заставил себя забыть о крамольных мыслях.

V

– В шляпе высокой, рассветной порой в Дитмарск въехал Фредрик Второй, – объявил, входя в кабинет шефа «Осьминога», Майкл Джимлин. – Здравствуйте, дорогой папа Стив!

– Что это вас потянуло на датские баллады, Майкл? – отозвался вопросом вместо приветствия Стив. – И с каких это пор я стал «папой»?

– Вы стали им с той минуты, как вообразили в собственной голове это учреждение, – ответил политический советник, пожимая руку Фергюссону, который не замедлил отметить, что на этот раз дипломат-разведчик трезв, как стеклышко.

«Ничего, – вздохнув, подумал Стив, – все еще впереди».

Будто заранее предвидя, какой удар алкоголем он получит к вечеру, у него заныла вдруг печень.

– Голову саблей дамасской вмиг снес ему Фредрик – и в лодку прыг! – продолжал резвиться Джимлин. – В каком чудесном месте я побывал, дорогой мистер Фергюссон!

– В Лапландии в это время года неуютно…

– Уже после того, Стив! Я позволил себе пять дней безмятежного отдыха на родине вашего отца…

– Вы были в Хяменлинна?

– Да, именно в этом чудесном городе. Гулял в парке Ауланко, в одиночестве обедал в ресторане Поп Хялляпюеря, заходил в дом, где родился великий Ян Сибелиус, побывал в музее старых автомобилей и картинной галерее на улице Арви Каристонкату…

– Знакомые места, – тихо проговорил Стив Фергюссон, и всегда стальные, неулыбающиеся глаза его вдруг потеплели.

«Черт возьми, – подумал Майкл, – наш железный Рутти, оказывается, может расчувствоваться…»

– Но к делу, дорогой Стив. Как говорит наш потенциальный противник: делу время, потехе час. Сообщу вам только, что все пять дней в Хяменлинна у меня во рту не было ни капли алкоголя.

– И даже пива? – не поверил Фергюссон.

– Тем более. Разве вы не знаете, что по эффективности приобщения к пьянству пиво стоит на первом месте?

– Никогда его не любил… Но вы-то, Майкл?! Что случилось?

– Готовлю духовную сущность к серьезному делу. Словом, опять работаем вместе. По своему официальному ведомству я получил приказ содействовать вам в нейтрализации некоего гражданина, который, будь он в скором времени у власти, причинит нашему правительству массу хлопот и беспокойства, а так называемым акулам аэрокосмического бизнеса – прямые убытки.

– Вы говорите о…

– Именно о нем, Лассе Огрене.

Стив Фергюссон усмехнулся.

– Парадоксы терминологии, – сказал он. – Вы называете это нейтрализацией, а организация более откровенно: executive action[21] или попросту execution[22]. Вы пришли ко мне с конкретными предложениями, Майкл? Или ограничитесь рассказом о безмятежной жизни в долине Ванаевеси… Устраивайтесь поудобнее. Вы знаете, что я люблю общаться с вами в любом качестве. А пока сварю кофе.

Сделав глоток кофе из чашки и зажмурив от удовольствия глаза – Стив отлично готовил кофе, – Майкл Джимлин сказал:

– Нам стало известно, что здесь, в Ухгуилласуне, народно-демократическая партия решила провести предвыборный съезд, на котором она выдвинет Лассе Огрена кандидатом на пост премьер-министра страны.

– Это упрощает дело, – заметил Стив Ферпоссон. – В Ухгуилласуне наши люди чувствуют себя уверенно.

– Хорошо… Мои шефы считают, что убрать Огрена надо до начала работы съезда, пока он только председатель партии и не выдвинут еще кандидатом на пост главы правительства.

– Резонное пожелание. Понимаю ваших боссов, Майкл. Правда, это сокращает время на подготовку. Но Лассе Огрен получит свое.

– У вас есть уже определенный план?

– Пока черновой вариант. Но для полной гарантии успеха операции этим розовым пацифистом будут заниматься сразу три группы специалистов.

– Бог любит троицу, – усмехнулся политический советник.

VI

Рокко Лобстер и Август Эккерман вышли из кафе «Пегас» через полчаса после того, как обменялись опознавательными фразами. Затем они лениво побеседовали о погоде, температуре балтийской воды, новой экспозиции в Кардиорге, недавней регате, новом кинофильме «Письма мертвого человека». О деле, которое свело их в «Пегасе», не было сказано ни слова. Вскоре оба они расплатились, каждый за себя, и почти одновременно вышли из кафе. На улице Рокко Лобстер медленно стал подниматься к Ратушной площади, а его недавний сосед по столику заторопился к повороту, свернул на улицу Вана-Тург. Дойдя до угла, там где улица пересекала уже довольно длинный проспект Вене, Август Эккерман резко повернул налево и вскоре был у здания со Старым Томасом наверху. Сюда же, но с другой стороны, не спеша подходил Рокко Лобстер.

– Давайте погуляем по площади и поговорим, – предложил агент «Осьминога». – За кормой у нас как будто чисто… Вы проверялись?

– Разумеется, – с достоинством кивнул Эккерман.

Август Эккерман был сыном зажиточного крестьянина с острова Сааремаа. Родился он в год освобождения Эстонии от гитлеровской оккупации, так что его мировоззрение нельзя было объяснить «тяжелым наследием прошлого». Эккерман был типичным порождением нового времени, той самой жертвой психологической войны, которую развернули против России ее бывшие союзники по второй мировой войне, едва только в Европе перестали греметь пушки.

Отец Августа, крепкий и критически мыслящий мужик, сразу понял, что возврата к прошлому не будет, и одним из первых вступил в колхоз. Правда, были у Якуба Эккермана неприятности с НКВД по поводу его младшего, брата Карла, занимавшего видный пост в буржуазной армии, затем служившего у немцев и организовавшего после сорок четвертого года лесную банду. Но Якуб доказал, что связи с Карлом не имеет, чекисты выяснили, что он говорит правду, и оставили честного крестьянина в покое.

Карл Эккерман недолго куролесил, в лесах ему было неуютно, и довольно скоро переправился на ту сторону Финского залива. И, видимо, не с пустыми руками, ибо вскоре основал торговую фирму, приобрел, два отеля, крупное молочное хозяйство, словом, успешно вписался в зону свободного предпринимательства.

А старший брат поднимал землю и растил сыновей. Их было у него трое. Младший, самый умный и любимый в семье, Август. Он закончил школу и отправился в Тарту, бывший немецкий Дерпт, а до этого русский Юрьев. Там он начал изучать в университете философию. И тут с ним произошло то, что происходит с теми, когда непривычные знания ложатся на социально неподготовленную почву. Особенно характерно это для юных студентов философских факультетов. Ведь здесь резче, нежели обычно, проявляется разрыв между системами подготовки в средней и в высшей школах.

В результате и Август, и подобные ему столкнулись с проблемой, что в школе они усвоили одно, в университете им говорили другое, а в действительной жизни они видели третье. Это ошеломляло и порождало юношеский экстремизм, который перерастал в скептическое отношение к окружавшим реалиям. Примешивались и цинизм, нигилизм. Сложным было варево, которое клокотало в сознании молодых людей.

У большинства эта «философская корь» проходила после третьего курса, когда недавние абитуриенты попросту взрослели. Кто-то побаливал до выпускного вечера, но были и такие, кто так и не находил себя в философии, расставался с ней, и лишь иногда насмешливо сообщал окружающим, что у него философское образование.

К формированию политического мировоззрения Августа Эккермана приложил руку и дядя Карл. В семье сааремааских Эккерманов о нем даже не упоминали. Но Август сам, уже будучи студентом, выспросил у матери подробности о дяде и стал искать возможность установить с богатым родственником контакт. С этой целью он выучил язык северных соседей, стал своим человеком у таллиннских фарцовщиков, которые вечно крутились возле интуристов. Вскоре и сам стал приторговывать тряпками, соблюдая максимальную осторожность и стараясь делать бизнес чужими руками – в последнем он видел признак истинно делового человека.

Передать письмо дяде Карлу через одного из гостей эстонской столицы не составило особого труда. Родственник тотчас же отозвался. Завязалась оживленная переписка, теперь уже на легальной основе. А вскоре Август получил официальное приглашение посетить город Ухгуилласун, где жил с женой и детьми Карл Эккерман. Студент отправился в гости, презрев недовольство отца, который утверждал, что младший брат его чужой теперь для них человек и ничего хорошего от якшания с ним не будет.

Молодой философ побывал у заморских родственников не раз и не два. Спустя несколько лет он вполне созрел для вербовки. Завербовал его предшественник Стива Фергюссона, работавший среди эмигрантов из Советской Прибалтики. Он подлавливал тех их родичей, которые приезжали утолить кровные чувства и увидеть такой заманчивый, яркий и необыкновенный западный мир. Всем им было невдомек, что создание мифа о Западе было самой большой ставкой специальных служб в интенсивном нравственном разложении всех слоев населения Советского Союза и других социалистических стран. Еще 18 августа 1948 года советом национальной безопасности Соединенных Штатов была принята совершенно секретная директива: «Цели США в отношении России», известная под литером СНБ 20/1. Там, в частности, говорилось: «Мы должны ожидать, что различные группы предпримут энергичные усилия, с тем чтобы побудить нас пойти на такие же меры во внутренних делах России…» А в директиве СНБ 20/4, утвержденной Гарри Трумэном[23] 23 ноября 1948 года, прямо говорилось, что «если Соединенные Штаты используют потенциальные возможности психологической войны и подрывной деятельности, СССР встанет перед лицом увеличения недовольства и подпольной оппозиции…»

Когда же ставка на эмигрантские группы и сочувствующие их националистическим бредням слои внутри страны провалились, в ход пошло все: буги-вуги, упадническая литература, самиздатовские листки, рок-музыка, антисоветские анекдоты, забивающие эфир голоса, высосанное из пальца движение диссидентов. И хотя известно, что одна ласточка весны не делает, ЦРУ продолжало ставить и на выродков-одиночек. Одним из них стал и Август Эккерман.

Принято считать, что классический тип шпиона предполагает тайнопись, микрофотоаппарат, яды, мини-рацию, бесшумный пистолет, стреляющую авторучку и подобного рода экзотические атрибуты. Верно, все это имеет место быть, есть и еще более современная шпионская техника, основанная на самых новейших достижениях научной мысли. Но сегодня на передний фронт необъявленной войны против СССР прежде всего выдвигается оружие, которое старо как мир – это психологические подрывные действия, выявление и активизация инакомыслящих, распространение ложных слухов с целью дискредитации социалистического образа жизни, изучение настроений, реакции на важнейшие события в различных категориях населения, выяснение позиции политических деятелей по определенным вопросам. Агенты, занимающиеся этими проблемами, не стреляют, не подсыпают яд в бокалы с вином, не фотографируют военные объекты, не записывают номера специальных эшелонов у закрытых объектов, не снимают копий с секретных чертежей. Но их враждебная деятельность не менее опасна и вредна, она сродни проискам в старые времена засылавшихся в осажденную крепость лазутчиков, которые ядовитым шепотком, невзначай оброненным словом уничтожали боевой дух защитников, подбивали слабодушных выкинуть белый флаг и сдаться на милость победителя.

Август Эккерман принадлежал именно к такой категории врагов Отечества. Закончив университет, он устроился преподавателем общественных наук в один из вузов и даже защитил кандидатскую диссертацию. Человек весьма коммуникабельный, он имел обширные знакомства и среди ученых-гуманитариев, и в кругу технической интеллигенции, хорошо знал многих местных писателей, журналистов, художников, деятелей кино и театра. Как лектор общества «Знание» разъезжал по республике, рассказывал о международном положении, но рассказывал так, что в души некоторых слушателей закрадывалось сомнение в правдивости советской информационной службы. Часто бывая за границей, он охотно делился впечатлениями о поездках, незаметно, но верно расширяя, упрочивая миф о западном рае.

Общаясь с широким кругом лиц, Август Эккерман закидывал бредень, который приносил порою улов, пусть мелкий, но без добычи «ловец душ человеческих» не оставался. Ну, а где рыбка была совсем никудышней, Эккерман действовал в отчетах для ЦРУ по известному рыбацкому правилу, приукрашивая собственную роль в подрывной работе.

Он ходил по краю, в известной степени рисковал, но обладая определенным интеллектом и невероятной интуицией, помноженной на унаследованную от предков-крестьян мужицкую осторожность, никогда не попадался.

Эккерман, получивший в организации псевдоним Цезарь, до сих пор работал словом, которое как известно может и лечить, а может и убивать. Теперь ему предстояло перейти к практическим делам. Повинуясь указаниям эмиссара ЦРУ, Цезарь должен был побудить наиболее ярых диссидентов на решительные действия.

Об этом они и говорили сейчас, Рокко Лобстер и Август Эккерман, степенно прогуливаясь по Ратушной площади под пристальным взглядом стоящего на восьмигранной башне Старого Томаса.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

Ефрейтор Пентти Винонен самозабвенно играл на кантелефинских гуслях.

Родом Пентти был из Петрозаводска, мать у него была карелка, а отцовские предки происходили из страны Суоми. Вот бабушка по этой линии и научила внука играть на этом нежном музыкальном инструменте.

– О чем ты пел, парень? – спросил его подполковник Логинов, когда Винонен замолчал, и в ленинской комнате, где сидели они втроем – Артем Васильевич сопровождал в поездке по границе писателя Скуратова, – наступила такая привычная на заставе тишина.

– О подвигах Калевалы… Со слов бабушки я многие песни о нем заучил. Но больше всего мне нравится та, что спел вам. Про главный подвиг героя.

– А в чем он, Пентти? – спросил Скуратов.

– В песне говорится, как молодой еще Калевала женился на любимой девушке, самой красивой в округе. И счастье его было таким сильным, что Калевала ослеп. Нет, глаза оставались у него зрячими, но душой Калевала не воспринимал ничего, кроме любви к прекрасной Хельге…

– Но это ведь не финское имя, – возразил Логинов.

– Имя это скорее варяжское, – пояснил Скуратов. – Впрочем, не имеет значения. Во всех скандинавских странах женщины носят его… И у нас тоже. Все Ольги суть транскрибированные Хельги. Дело в другом. Истории, которую рассказывает Пентти, нет в классическом эпосе о Калевале. И это самое интересное… Прости, Пентти, мы не будем тебя больше перебивать. Продолжай, пожалуйста.

Ефрейтор Виновен вздохнул и тронул пальцем струну кантеле.

– Любовь Калевалы к женщине затмила для него окружающее. А тут пронеслась весть, что в соседней округе объявился огромный медведь, который приходит в селения и забирает юных девушек, уносит их в лес. Друзья говорили Калевале, что ему надо отправиться туда, чтобы отвадить медведя-чудовище, но Калевала смеялся в ответ. Пусть он придет сюда и попробует отнять мою Хельгу, тогда я спущу с него шкуру. А идти куда-то на ночь глядя? Оставить хотя бы на один день любимую жену? Нет, это не по мне…

«Наш Калевала перестал быть мужчиной», – стали говорить его земляки, а старики качали головами и внушали юношам, что любовь к женщине не должна занимать настоящего мужчину всего целиком, таких-то и сами женщины перестают вскоре любить. У мужчины главное – дело. А любовь или помогает ему, или мешает…

Так и получилось. Хельга видела, как перестают уважать ее сильного мужа односельчане, и вскоре поняла, что не имеет права удерживать его подле себя. «Иди, Калевала, – сказала она однажды. – Иди и убей злого медведя! Не жди, когда он сам придет к порогу нашего дома. Оставь меня на время, чтобы я ждала тебя… Тогда наша любовь будет еще сильнее».

И Калевала поднялся над чувством к Хельге, он понял, что мужчина обязан покидать родной кров, идти во имя счастья других людей хоть на край света. Калевала поцеловал заплаканное лицо Хельги и тогда впервые узнал, что у женщин слезы соленые.

Пентти замолчал и тихонько тронул струну кантеле. Жалобный звук возник и растаял в воздухе.

– А у мужчин? – улыбаясь, спросил Скуратов. – У них какого вкуса слезы?

– Мужчины никогда не плачут, – строго, совсем не по возрасту, произнес Пентти и отложил кантеле.

– Это верно, – вздохнул Логинов и тут же улыбнулся, ибо по загадочной ассоциативной цепочке вспомнил недавний разговор с Настей – она рассказала ему о будущем ребенке.

Все трое помолчали.

– У тебя четверо братьев, Пентти, – заговорил подполковник.

– И две сестры, – добавил ефрейтор. – И, кажется, еще кто-то будет… Мама у нас молодая, она смеется: восьмым ограничусь, говорит.

– И это прекрасно, Пентти! – воскликнул писатель Скуратов. – Много детей – много счастья… Но вот о чем я тебя хотел спросить. Ты считаешься лучшим собаководом в комендатуре.

– Считай, что и в отряде, Глеб Юрьевич, – заметил Логинов.

– Тем более… В детстве, Пентти, у тебя были собаки?

– Нет, – покачал головой ефрейтор. – У нас ребятишек много, а живем в городской квартире, тесно, тут не до собаки. Но вот дед мой был лесничим, у него было три пса. Два для охоты, а третий дом сторожил. Я каждое лето к деду ездил, жил возле леса, с собаками возился.

– Значит, кое-какой опыт у тебя был?

– Поэтому я и попросился в погранвойска, а потом в школу служебного собаководства. И сюда, на заставу имени Петра Игнатенко. Едва разместился, как Никита Авдеевич, товарищ старшина, мне говорит: «Сходи, дружок, в питомник да взгляни на будущего приятеля. Он в дальнем вольере квартирует». Едва подошел, собаки взбеленились – ветерок с моей стороны дул и запах чужой для них доносил. Залаяли, зарычали, стали бросаться на металлическую сетку. Ладно, думаю, скоро привыкнете. Прошел в дальний угол, а там лежит в вольере здоровенный пес, а сверху табличка с именем: Ремиз.

– Правнук того Ремиза, о котором я вам рассказывал, Глеб Юрьевич, – заметил подполковник Логинов. – Прадедушка его погиб в тот день вместе с Петром…

Писатель молча кивнул и взглядом поощрил Пентти Винонена продолжать рассказ.

– Он меня сразу поразил, Ремиз… Черный весь, как дьявол. Хотя, конечно, я дьявола не видел, просто привык считать, что он должен быть такого цвета. Ну вот… Лежит Ремиз и не смотрит в мою сторону. Обидно даже стало – презирает он меня, что ли… Постучал пальцами в сетку, а Ремиз ни с места. Голову лишь приподнял и глазами будто попросил: «Отстань от меня, ладно? Не видишь разве, и без тебя тошно…» Неловко я себя почувствовал. Вгляделся в его морду и вижу вдруг: да ведь он недавно плакал, подтеки под глазами от слез. Что-то случилось с собакой…

После отбоя долго не мог заснуть, думал о Ремизе. А утром начальник заставы, наш капитан товарищ Звягин подвел меня к нему. «Вот, говорит, Винонен, ваша собака. Берегите ее. Цены нет этому Ремизу… Только не простой он пес, а из породы однолюбов. Никого не хочет признавать после старого хозяина, который уволился в запас. К себе не подпускает, пищу не берет. Уже двух инструкторов отверг. Попытайтесь… Иначе придется усыпить…»

– Как же так? – вопросительно взглянул на Логинова Скуратов.

– Так, к сожалению, – подтвердил подполковник. – Печально, но факт… Бывают такие случаи. Психика собаки сломлена, она обречена. Да… А ты рассказывай, Пентти, дальше, ведь Глеб Юрьевич на заставу приехал, чтоб повесть потом написать.

– Понял я: если не справлюсь, отличный пес погибнет… У меня аж сердце сжалось. Капитан Звягин ушел. Решил я за дело приниматься. Взял миску с пищей, приоткрыл дверцу, чтоб поставить в клетку, а Ремиз как метнется ко мне! И без единого звука… Я едва успел дверцу захлопнуть.

В вольере уже десяток мисок с пищей стоит, нетронутые все. Что делать? Снова попытаться войти?.. Опять кинется…

– Я же тебе добра хочу, чертушка, – сказал я Ремизу, а сам пристально так в глаза ему гляжу. Он тоже взгляд не отводит, словно заинтересовался, кто это так досаждает ему… И тут меня осенило. Открыл я дверцу клетки и отошел спокойно в сторону.

Ремиз вначале растерялся от эдакой моей смелости, потом пару раз глянул на меня – с чего бы это я ему поверил? – переступил с лапы на лапу и вышел на площадку перед вольером. Постоял-постоял, да как прыгнет!

– На вас, Пентти? – вздрогнув, спросил Скуратов.

– Вверх и в сторону. И давай носиться, будто молодой щенок… Чего он только не выделывал! А я не мешал, стоял в стороне и посмеивался. Потом вижу: пора власть проявить. Выбрал момент и скомандовал: «Ремиз, место!» И пес тотчас же, будто с облегчением даже, вернулся в клетку.

– А что было потом? – спросил Глеб Юрьевич.

– Потом мы стали служить вдвоем на границе, – просто ответил ефрейтор Винонен.

II

– Состоять в нашей организации, прямо скажем, не просто, – сказал Джон Бриггс Олегу, когда они завтракали в небольшом кафе на углу Бродвея, за четыре квартала от отеля «Дофин». Утром в отель позвонил Эдди Картер и сообщил, что заедет и отвезет гостей куда-нибудь перекусить. Но Джон Бриггс объявил, чтоб не беспокоился, они с этой проблемой справятся сами. Пусть через час подъезжает к гостинице «Эмпайр».

– Хоть поговорим с тобой, как белые люди, – сказал он, закончив телефонный разговор. – Надоело смотреть на все из-под чьей-то руки.

Выйдя из гостиницы «Дофин», они не торопясь пошли по Бродвею, глазея на витрины, разношерстную толпу, заполняющую тротуары в любое время суток. Трижды по пути, от 67-й до 63-й авеню, к ним подваливали пушеры – мелкие торговцы наркотиками, предлагали товар – почему-то всегда Давыдову.

Когда Олег, уже в кафе, спросил об этом Джона Бриггса, тот рассмеялся:

– Тебя принимают за денежного типа из молодых провинциалов, прикатившего в этот Вавилон встряхнуться.

– А за кого принимают тебя? – спросил с некоторой обидой Олег.

– За мафиози, за кого же еще, – улыбнулся Джон Бриггс. – Во всяком случае, они интуитивно чувствовали, что искусство crowed management[24] мне знакомо. А от такого лучше держаться подальше.

– Значит, во мне нет ничего, что говорило бы о способности командовать людьми? А как же мой штурманский опыт?.. Мне кажется, я был неплохим помощником капитана.

– А капитаном был бы еще лучшим… Мы говорим о разных вещах, Арго. То, к чему готовили тебя, вовсе не то, чему научили меня в организации, хотя, ты знаешь, в другой жизни я вообще никем не командовал.

Тогда-то, после небольшой паузы, и сказал Сократ о том, что служить в ЦРУ не просто. Затем отхлебнул из чашки горячее молоко, от кофе они оба в это утро отказались, пояснил произнесенную фразу:

– Организация у нас гражданская, но принципы, которыми руководствуемся в работе, жесткие. Практически мы давно уже написали на знамени девиз иезуитов: «Цель оправдывает средства». Рекомендованы к использованию любые методы. При этом не вплоть до убийства, а включая убийства нежелательных лиц. Разницу улавливаешь?

– Признание убийства не исключительной, а повседневной акцией, так, что ли?

– Совершенно верно. Вспомнить только, как охотилась организация за бородатым кубинцем. И с мафией стакнулись, и оппозицию пытались использовать. Разработали особый план опрыскивания радиостудии специальным химическим составом, подбирались к ресторану, где он обедал, чтоб всыпать яд в пищу, подсовывали отравленные сигары и авторучки. Управление науки и техники разработало некий порошок, его хотели насыпать объекту в ботинки, когда тот будет спать. Или намазать обувь таллием, от которого у него выпадет борода, а значит, исчезнет небывалый авторитет в мире.

– Разыгрываешь, – сказал Давыдов. – Это же анекдот какой-то!

– Этот анекдот на полном серьёзе обсуждали высокие чины в Белом доме вместе с нашими умниками из Лэнгли. А заброска на остров бацилл свиной чумы в семьдесят первом году? Впрочем, о Кубе говорить тебе нечего, вместе там бывали не раз.

– А это верно, что бывший директор Уильям Колби начинал службу там, где мы с тобой сегодня? – спросил Олег.

– Да, сразу после войны организация направила его в Швецию, Колби создавал там агентурную сеть. Он работал под прикрытием – числился политическим советником нашего посольства в Стокгольме. А почему ты спросил именно о нем?

– Он сделал неплохую карьеру, став директором фирмы. Мне вот такая должность не светит… Национальность и место рождения не позволят.

– Ого! – сказал Джон Бриггс и посмотрел на Аргонавта. – Замах у тебя – прямо скажем…

– А что? – тряхнул тот головой. – Играть так по-крупному. Раз все полетело вверх тормашками, надо прочно обосновываться здесь, дорогой god father[25].

Понимаешь, Боб, – медленно, как бы подбирая слова продолжал Олег, впервые назвав Джона Бриггса так, как звал доктора на «Вишере», и тут же отметил, как нечто шевельнулось в глазах его нынешнего опекуна, – понимаешь, я уже понял, что деньги, которые здесь, олицетворяют успех, меня заинтересовать не могут. Платят, конечно, в организации неплохо, хотя и работа стоит того. Можно жить безбедно и даже скопить кое-что на черный день. И все? Мне этого мало. Единственное, что мне импонирует, это возможность сознавать: ты повелеваешь людьми, судьбами. Организация может мне дать это. Так какими шансами я, русский штурман с зачатками юридического образования, располагаю?

«Не слишком ли пережимаю? – с некоторым опасением подумал Олег. – Хотя… Он ведь меня хорошо знает. Меркантильным я никогда не был, по мелочам размениваться не стану».

– Шансы у тебя есть, Олег. – Сократ тоже назвал его прежним именем.

– Какие? Конечно, пока мне везет. Инструктором школы сделали неожиданно… Целых две недели мне безропотно подчинялась кучка головорезов, которых я морил голодом. Правда, для их же пользы. А что дальше? Смогу ли я занять такое положение, как Сэмюэль Ларкин или хотя бы Вильям Сандерс.

– Ну ты дал пенку, секонд! – восхитился Сократ. – Метишь на пост директора ЦРУ… Если наш разговор записывают, и об этом узнает мистер Кейси…

– Он только похвалит меня, – усмехнулся Давыдов. – Пока я ему не конкурент – молод и неопытен. А когда заматерею, то папа Билл уйдет на заслуженный отдых. А ты, я вижу, не готов к ответу, крестный. Считай, я просто пошутил. Хорошее настроение после чиста американского завтрака. Двинем на выход.

Он прикрепил к лацкану пиджака изображение овода – фирменный знак кафе, его принес официант вместе со счетом, и поднялся из-за стола.

– Двигайся к подъезду гостиницы «Эмпайр». Эдди Картер, наверное, уже ждет, – сказал Джон Бриггс. – А я возьму сигареты в баре и догоню.

В небольшом вестибюле кафе к Олегу подошел мужчина средних лет в темном костюме и шляпе с закрученными полями, надвинутой на лоб.

– Мистер Аллен Дуглас? – спросил он, и Давыдов подумал, что это человек Эдди Картера.

– Это я, – ответил Олег.

Едва он заговорил, двое молодых людей, стоявших к нему спиной, вдруг повернулись и взяли его с двух сторон за локти.

– В чем дело? – спросил Давыдов.

– Выйдем отсюда потихоньку, парень, – вполголоса предложил тот, что зашел справа.

Олег скорчил удивленную мину и немного повернулся к нему, расслабившись и даже как бы обмякнув в железных тисках неизвестных типов. Затем он резко вырвал руки вверх, одновременно провел сильный удар левой ногой тому, кто стоял перед ним, а тех, кто подошел позднее, тут же резко ударил ребром обеих ладоней.

«А что потом?» – промелькнула мысль.

Он оглянулся на стеклянную дверь в зал, из которого сам только что вышел. Джона Бриггса не было видно.

И тогда Аргонавт помог тем, кого сбил с ног, подняться, вежливо смахнул с их пиджаков воображаемые пылинки и ухмыляясь сказал:

– Это ошибка, джентльмены! Но я готов следовать за вами.

III

Майор Колмаков решил встретиться с Андреем Колотухиным и сделать это словно бы невзначай. Пока ему не имело смысла раскрывать перед парнем свою истинную сущность, пусть Колотухин-младший думает, что его отец и в самом деле был когда-то научным руководителем Николая Ивановича.

Он искренне жалел Андрея в связи с его столь сильным увлечением Мариной Резник, поскольку сам составлял на нее психологическую характеристику и прекрасно был осведомлен о сути этой девицы. Только вот раскрыть глаза Андрею он не мог. Майор Колмаков обязан был заботиться о безопасности отца и сына, но вмешиваться в личную жизнь того или другого права не имел. Конечно, если бы Колмакову было бы известно о том, что Марина Резник стала игрушкой в руках Джона Бриггса и слепо выполняет его волю, он принял бы самые действенные меры. Но вся беда в том, что в таких делах русские люди порой отстают от противника на один-два порядка. В силу ряда обстоятельств, в том числе и генетического происхождения, русский национальный характер чурается мерзости в любых проявлениях. Отсюда изначальное неприятие подлости, а значит, бессознательная уверенность, будто ее не может быть в действиях противника. Ведь не у кого-нибудь, а именно у русских был славный князь Святослав, который объявлял врагам: «Иду на вы!» Второго такого воина в истории человечества не было.

Разумеется, едва эта подлость проявлялась, русские люди спуску негодяям и мерзавцам не давали, но вот с разгадыванием намерений противника припаздывали.

Так и в этом случае. Не мог пока Николай Колмаков вообразить себе, как использует Марину Резник «Осьминог», поэтому и молчал, дивясь в душе тому, что не видит влюбленный Андрей, кому отдал свое чувство.

Со дня на день должны были начаться занятия в университете, и Николай Иванович встретил Андрея Колотухина, когда тот выходил из комитета комсомола.

– Здравствуйте, Николай Иванович, – приветливо поздоровался студент с человеком, который приезжал с отцом на дачу Резников и обаял всех естественностью, простотой в обращении. – Рад вас видеть.

– Домой собрались? – спросил Колмаков и пожл руку Колотухину-младшему.

– Отзаседали, – кивнул Андрей в сторону помещения, из которого он вышел. – Прикидывали, как оценивать деятельность стройотрядов в новых условиях. А вы?

– Я тоже освободился. Если хотите, подвезу. Только машина у меня не здесь, пару остановок надо пройти.

– Мне пока не домой, – смутился Андрей. – Надо зайти, вернее заехать, в одно место.

Из здания университета они направились по набережной Невы в сторону моста лейтенанта Шмидта.

– Вот вы физик, Николай Иванович, – сказал Андрей, и майору стало неловко. Надо же было назваться учеником Василия Дмитриевича! Скрывая смущение, он молча кивнул. Физик так физик, а что делать?.. – Вы, конечно, ломали голову над вопросом: почему так и не создана до сих пор общая теория поля… Философы тоже пытаются понять, почему именно здесь застопорилась теоретическая мысль естествознания.

– Видно, мало исходных данных накопилось, – осторожно заметил Колмаков. – Количества экспериментальных работ недостаточно для качественного рывка в теории.

– Данных хватает. Мне кажется, что камень преткновения в отставании философских наук от естественных. Я уже не говорю о том, что этика безнадежно отстала от умчавшегося вперед технического прогресса, который, оторвавшись от нравственного фундамента, угрожает самому существованию человечества. Пробуксовывает и методология… Философия из царицы наук превратилась в прикладную дисциплину, которую во всех вузах, за исключением, может быть, только нашего философского факультета, всего лишь проходят по программе.

– Не слишком ли вы категоричны, Андрюша? – улыбнулся Колмаков.

– В самый раз, Николай Иванович… Вы ведь и сами это знаете… Когда-то Лейбниц мечтал создать всеобщий алфавит человеческих мыслей. Нечто вроде общей теории поля, только для духовной энергии человека. Вот такая задача мне видится в перспективе. Ради этого стоит изучать философию.

– Глобально мыслишь, Андрей, – уважительно глянул на собеседника Колмаков. – На такую программу можно, не задумываясь, жизнь положить.

– А как же иначе ее начинать? Только по максимуму. А там насколько тебя хватит… По крайней мере, сможешь сказать в конце пути: я сделал все, что мог.

«Боюсь, что у твоей пассии иная философия», – грустно подумал Колмаков.

Вслух он сказал:

– Да, фактор времени – вещь упрямая… Его не сбросишь со счетов ни в личной жизни, ни в бытии государств и народов.

Они еще успели поговорить о том, как мучительно медленно меняется политическое мышление западных деятелей, не учитывающих, что в историческом аспекте значение фактора времени состоит сейчас в отсутствии какого-либо временного буфера, позволяющего затягивать ядерные проблемы. Не существует больше простора для дальнейшего нагромождения политических ошибок.

– Недавно прочитал работу киевского писателя-фантаста Владимира Савченко «Штормовое предупреждение», – сообщил Андрей.

– Новый роман? – спросил Колмаков. – Я немного знаком с его творчеством…

– Нет, на этот раз ошеломляющее научное исследование. Физик по образованию, Савченко проанализировал справочники изотопов за разные годы, взяв в качестве базовых элементов радий-226, торий-232, уран-238 и 235, а также плутоний-239. И доказал, что периоды полураспада вовсе не постоянные величины. А ведь в их постоянстве мы были убеждены всегда и на этом убеждении строили расчеты.

Колмаков не до конца пока понял, о чем идет речь, и на всякий случай сказал:

– Но ведь и общей теории ядерных процессов пока не существует… – На этом уровне знаний физики у него хватало.

– Тем более, – сказал Колотухин-младший. – Не создав теоретического фундамента, мы выпустили ядерного джина из бутылки. Научились «включать» атомные процессы, а вот «выключать», останавливать реакцию не умеем. Неужели ни ученые, ни писатели, ни философы, спрашивает Савченко, не понимают, что природа играет с нами в поддавки? Савченко отмечает тенденцию к природному нарастанию распада и самих радиоактивных веществ, и к увеличению таких элементов. И называет восемь элементов, от теллура до платины, которые до сорокового года числились стабильными, а в наше время стали распадаться… А мы, люди, сосредоточивая вместе огромные массы ядерного горючего, не задумываемся о последствиях этого. В одном только реакторе типа чернобыльского четвертого блока заложено сто девяносто две тонны урана, обогащенного изотопом двести тридцать пять. А боеголовки с общим тротиловым эквивалентом в тринадцать тысяч мегатонн?

Наступила пауза.

– Да, – сказал Колмаков, – невеселые цифры… Я читал изложение нашего доклада в МАГАТЭ. Там указывалось, что двадцать шестого апреля в один час сорок три минуты сорок секунд внезапно возросла мощность атомного реактора четвертого блока.

– А вы обращали внимание, Николаи Иванович, на такой факт: реактор находился в режиме плановой остановки, работал всего на семи – семи! – процентах мощности!

– Тут и загвоздка… Быстрый рост мощности реактора мгновенно воспарил воду в его каналах – и грянул паровой взрыв, который разрушил часть конструкции, выбросил наружу около трех процентов ядерного топлива.

– Но это же потрясает! От семи процентов, по сути от холостого режима, до аварийных величин. Видимо, смесь урада-235 была в реакторе такой, что сработала как усилитель нестабильности.

– Задачка, – покрутил головой Колмаков. – Нестабильность параметров ядерного горючего. Тут есть нечто. Можно мне взглянуть на эту работу Савченко.

– Я отдал ее отцу… Попросил его прочесть и снять ксерокопии. Один экземпляр ваш, Николай Иванович.

– Спасибо, Андрей. Вопрос, насколько я понял, в том, что в силу нарастающей изменчивости параметров ядерных материалов их нельзя концентрировать в одном месте.

– Верно… Ни для военных целей, ни для мирных, – подтвердил Андрей. – Как бы нам в космос не пришлось выбрасывать эту заразу.

«Надо связаться с Василием Дмитриевичем, – подумал Колмаков. – Что думает по этому пугающему поводу академик?»

– Мое личное время истекло, – произнес Андрей, взглянув на часы, и посмотрел на машину, у которой они остановились. – Своя или служебная?

– Казённая, – улыбнулся Колмаков. – Мы на эксперименте: у кого есть шоферские права, водим сами за дополнительную оплату. Может быть, все-таки подвезу, если по дороге?

– Я к Марине собрался, – признался, наконец, Колотухин-младший. – Поэтому лучше на метро… Она рядом со станцией живет.

– Собираетесь пожениться? – прямо спросил Колмаков.

«В конце концов, могу я об этом спросить парня или нет?» – подумал он.

Лицо Андрея расплылось в счастливой улыбке.

– Это было бы для меня… Просто не знаю… Она такая девушка, Марина…

– Так в чем же дело? – спросил Колмаков. – Вы ведь и сами парень хоть куда.

– Предложение давно сделал. И Бронислава Иосифовна не возражает. А вот Марина… У тебя отец академик, а я кто такая… Чушь это все! При чем здесь отец?

«Марина против?! – насторожился Колмаков. – Из-за отца-академика… Не похоже на нее. Тут что-то кроется. Или пытается разжечь парня посильнее. Это мне вовсе не нравится. Тут некий ход. Но куда он ведет?»

– Возможно, сегодня у нас решающий день, – признался Андрей. – Звонил на работу… Приходи, говорит, домой, тебя ожидает сюрприз. И голос такой веселый…

«Совсем ошалел парнишка», – мысленно вздохнул Колмаков и протянул Андрею руку.

– Тогда беги к метро. Желаю удачи, – сказал он.

IV

Когда Олег Давыдов увидел, что Джона Бриггса нигде нет, он понял: сопротивляться не имеет смысла. И хотя люди, пытавшиеся задержать его, еще поднимались, рыча от ярости, с пола, Аргонавт протянул руки, помогая, и вежливо заявил, что сдается.

Тот, что спрашивал у Олега имя, кривясь от боли в паху, профессионально защелкнул на его руках наручники. Подоспевший малый слева быстро накинул сверху куртку, и Давыдов, не дожидаясь, когда подтолкнут его сзади, прошел в вертящиеся, старомодные двери, подумав, что вырубить этих троих он мог бы и посерьезнее. Тогда бы они так просто не очухались. Но в момент тройного удара Олег мгновенно сообразил, что вовсе это не ошибка, а поэтому не стоит так резко осложнять себе жизнь. Маленько проучить этих типов стоило, но калечить кадровых сотрудников ФБР или организации он пока не будет. Надо разобраться в сложившемся положении. Пока же следует учесть: первое – они знают его фальшивое имя, о котором ФБР знать не положено, и второе – слишком долго его дружок ходил за сигаретами… Хорошо, что он сразу прекратил сопротивление. Куда бы бежать, если б и вырвался на Бродвей, оставив этих молодцов лежать в вестибюле?

Серебристый «континенталь» стоял прямо перед входом. Джентльмен в шляпе рванул заднюю дверцу, и на сиденье упал правый тип, зажимавший лицо платком – удар пришелся ему в переносицу. Он потянул за собой Давыдова. С другой стороны сел второй молодой парень, тот, что накидывал на руки Олега куртку. Тот, что в шляпе, плюхнулся рядом с водителем, и машина тут же сорвалась с места.

Еще когда Олега подвели к автомобилю, он успел заметить, что стекла у него поляроидные, отражают снаружи, как зеркало. Но изнутри все было хорошо видно, и Давыдов, который спокойно сидел между двумя парнями в спортивных куртках и джинсах – невыразительные лица типов делали их похожими друг на друга – заметил, как автомобиль промчался два квартала по Бродвею и свернул направо.

Сидевший рядом с водителем тип повернулся, окинул изучающим взглядом Давыдова, хмыкнул и почти добродушным тоном спросил:

– Где тебя научили таким фокусам, сукин сын?

Олег не ответил. Он смотрел прямо перед собой, замечал боковым зрением, где они едут, и старался не думать пока ни о чем. Поскольку новой информации по поводу случившегося с ним не поступает, нет смысла и гадать, прикидывать те или иные будущие ходы. У него здесь надежная легенда и американский паспорт на имя Аллена Дугласа, вернувшегося в Штаты из Ухгуилласуна, где он служил в морской агентской фирме «Эвалд Юхансон и компания». И точка. А там будет видно.

Манхэттэн с его небоскребами остался позади и справа. «Континенталь» не кружил, водитель придерживался одного направления. Олег Давыдов, никогда прежде не бывавший в Нью-Йорке, но и как всякий хороший штурман, обладавший ощущением пространства, понял, что, судя по картам Нью-Йорка и его окрестностей, движутся они на юг, следовательно, пересекают Бруклин.

«А что потом?» – подумал он и тут же приказал себе выбросить праздные размышления из головы. Пока его вовсе не интересует случившееся.

Внутренний его вопрос как будто бы уловил сидевший рядом с водителем человек. Он снова повернулся к Олегу и ухмыльнулся:

– Что же ты не спросишь, парень, куда мы тебя везем?

– Сами скажете, – невозмутимо проговорил Олег.

Ухмылка сползла с лица этого типа в шляпе.

– Дать ему, мистер Салмон? – спросил тот, кто сидел справа.

– Легонько, Спун, – разрешил Салмон, и Спун резко ударил Олега локтем под ребра.

– Предупреждаю, ребята, – спокойно сказал Олег. – Еще раз повторится – уделаю вас, несмотря на эти браслеты.

– Дай ему и ты, Микки, – разрешил мистер Салмон, и тут же Давыдов ощутил сильный удар в другой бок.

– Прекрасно, – сказал он. – Теперь не обижайтесь: я вас предупредил.

– Не спускайте с него глаз, ребята, – сказал человек с рыбьим именем[26].

Они свернули налево. Дома на этой улице становились все меньше и стояли с разрывом друг от друга.

«Выезжаем из Нью-Йорка», – отметил Олег.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья, расслабился.

«Здесь этого делать нельзя – улица, дома, люди… Посмотрим, что будет дальше…»

Вот дома кончились вовсе, «континенталь» на большой скорости миновал мост и выскочил на дорогу, заставленную с обеих сторон причудливыми сооружениями, в которых Олег не сразу узнал зрелищные аттракционы.

«Кони-Айленд, – подумал он. – Меня везут сюда поразвлечься? Но к чему тогда эти сложности вроде наручников?..»

Олег негромко рассмеялся.

Никто не учил Давыдова, как вести себя в подобных ситуациях, но интуитивно он выбрал единственно верную линию поведения. Главное заключалось в том, чтобы по-прежнему оставаться самим собой, сохранять чувство собственного достоинства и показать этим подонкам, что он их вовсе не боится. И еще элемент непредсказуемости, который давал ему шанс в затеянной игре. Конечно же, это глобальная проверка. Не было никакого смысла везти его в Соединенные Штаты для того, чтобы бросить в Гудзон, замуровав в бочку с цементом. Такую операцию могли не менее успешно проделать люди Стива Фергюссона в Ухгуилласуне. Нет, здесь нечто другое. Попытаются развязать язык, предъявив надуманные обвинения? Может быть… Но легенда у него крепкая, точнее, никакой легенды, ему попросту нечего скрывать от детектора лжи. А вот сунуть организации шестерку вместо козырного короля он сумеет. У них мало времени. По разработке, если все разыграно так, как он думает, Джон Бриггс ничего будто бы не знает. Но пропал ведь не кто-нибудь, а их пусть и начинающий, но сотрудник! Сократ просто обязан найти молодого коллегу, подняв тревогу по всем подразделениям. И немедленно сообщить в Лэнгли, если не сумеет справиться местным цэрэушным потенциалом. И Аргонавта как бы обнаружат… Либо живого и малость поцарапанного, либо сломавшегося… Во втором варианте место ему на дне Гудзона обеспечено.

«Значит, живым, хотя и поцарапанным, я должен воссоединиться со своим другом Бобом, – усмехнулся Олег. – В этом что-то есть».

«Континенталь» сбавил скорость до сорока миль и пробирался по дороге, идущей вдоль пляжа на Атлантическом океане.

– Скоро зона, мистер Салмон, – напомнил водитель вполголоса, но Олег, нервы которого были напряжены, хотя он и изображал блаженную безмятежность, услышал это.

«Пора», – решил он.

– Мешок! – приказал Лосось.

Микки выхватил из-за пазухи плотный пластиковый сверток, быстро развернул его и приподнялся, чтоб набросить непрозрачный мешок на голову Аргонавта. Но сделать этого он не успел.

Олег изо всех сил пнул ребром подошвы ботинка по косточке ноги Микки, затем привстал, расставил локти, насколько позволяли наручники, подался вперед и, набросив руки на голову водителя, резко рванул его на себя.

Вскрикнув от неожиданности, водитель выпустил штурвал «континенталя». Мистер Салмон пытался спасти положение и схватился за руль. Но автомобиль уже заносило в сторону, штурвал вырвался из его руки.

Серебристый «континенталь» резко клюкнул правым колесом, сойдя с оборвавшегося под ним полотна дороги, и накренился. Крутящий момент приподнял левые колеса, и машину перевернуло. Инерция тяжелого автомобиля была достаточной, чтоб «континенталь» прокрутило по продольной оси еще два раза, прежде чем он застыл на песке Кони-Айленда вверх колесами.

V

– А ты и в самом деле меня любишь? – кокетливо спросила Марина Резник.

Только что она сообщила Андрею, что согласна выйти за негр замуж, но при одном условии: жить они будут здесь, в маминой квартире.

– Но почему, Марина? – растерянно спросил Андрей. – Ведь у нас с отцом такая большая квартира, куда больше вашей. Нам будет там хорошо…

– Нам… А моей маме? Она меня вырастила, а теперь я оставлю ее одну с Яной. Ей же будет очень тяжело. Она уже не девочка. Кто ей поможет? Как ты этого не понимаешь?! А еще твердишь, что любишь…

Дело было, конечно, вовсе не в Брониславе Иосифовне. Не так уж Марина о ней беспокоилась, чтобы отказаться от престижной академической квартиры. Но против нее обернулась затея матери удочерить Яну. Марина искренне любила дочку и ей не хотелось с ней расставаться.

Правда, Бронислава Иосифовна, с которой Марина проигрывала возможные варианты своего жизненного устройства, твердила, что тут нет никаких проблем. Пока поживут врозь, а потом все утрясется. Андрею можно внушить, что ребенку есть резон жить с ними. Причин для этого может найтись достаточно, хотя бы пошатнувшееся здоровье Брониславы Иосифовны. Но Марину убедить не удалось. Она решила поставить Андрею ультиматум – они должны жить у нее.

О таблетке, которую ей дал Матти Бьернсон, Марина ничего матери не сказала. Она хорошо знала, что та еще не «доросла» до таких новшеств, и осудит эту идею.

– Ну, хорошо, – стараясь говорить как можно бодрее, Оказал Андрей, – если ты считаешь, что так будет удобнее, буду жить у вас. Отец, правда, не поймет меня, но попытаюсь ему объяснить.

Марина приблизилась к Андрею и так его поцеловала, что у Колотухина-младшего закружилась голова. Неприятное чувство из-за необходимости объясняться с отцом исчезло, мир вновь стал розовым и голубым.

А Марина опять спросила его: правда ли, что он так сильно любит ее…

Андрей посмотрел на нее сияющими глазами:

– Люблю, неужели ты все еще сомневаешься?

– Тогда открываем шампанское! – воскликнула Марина. – Отпразднуем наше согласие… Доставай из холодильника бутылку, а я накрою стол в гостиной.

Марина захлопотала, все она делала быстро и аккуратно, чего-чего, а хозяйничать ее Бронислава Иосифовна приучила.

Вскоре на столе красовались фрукты, тихоокеанские крабы, красная и черная икра, бутылки с австрийски лимонадом и бутылка шампанского, и не какого-нибудь, а произведенного во французской провинции Шампань.

– Открывай бутылку, – сказала Марина.

– Может быть, подождем твою маму? – неуверенно предложил Андрей.

– Маме оставим…

– Но я-то ведь не пью шампанского, – твердо сказал Андрей. – Ты знаешь… Ничего не пью. И тебе, кстати, не советую.

– Советовать будешь, когда выйдем из загса, – прищурилась Марина. Она знала, что жених ее не пьет ничего, что содержит алкоголь, из убеждения. Но ей так хотелось, чтобы Андрей все-таки выпил. И вовсе не из-за таблетки, она сможет подсунуть ее и в лимонаде из Вены. Нет, пусть оскоромится, если уж так любит ее.

Но тактику, чтобы не перегнуть палку, надо было менять.

– Андрюшенька, – ласково заговорила Марина, – ну что с тобой случится из-за бокала шампанского? Ничего не случится… А потом мы ведь отмечаем такое событие!

Андрей Колотухин, так и не решив, будет он пить или нет, все же открыл бутылку и наполнил два бокала.

– Ой! – сказала вдруг Марина, – цветов не хватает… Твой букет в вазе на кухне. Принеси, пожалуйста.

Пока Андрей ходил за цветами, Марина бросила в его бокал таблетку. Пузырьки в шампанском побежали чуть быстрее, еще мгновение – и ничего на дне бокала уже нельзя было различить.

Андрей вернулся, поставил цветы на стол и нехотя взял бокал.

«Чокнусь, а пить не стану», – подумал он.

– За наше счастье! – сказала Марина и поднесла бокал к губам, зорко наблюдая за Андреем.

«Пригублю и поставлю», – решил он.

И тут позвонили у входной двери.

– Это мама, – проговорила Марина и поставила свое шампанское на стол. – Как она кстати!

«Очень кстати!» – подумал Андрей и тоже поставил бокал на стол.

В прихожей раздались восклицания, взаимные поцелуи, видно, Марина официально сообщила матери о принятом решении.

– Отнеси-ка это в кухню, дочь моя! – донесся командирский голос Брониславы Иосифовны. – А я пойду обниму своего сыночка!

«Сыночек» тем временем не зевал. Он уже налил для себя в пустой бокал австрийского лимонада, который по цвету не отличался от шампанского, а свой бокал с шампанским поставил у прибора, который Марина приготовила для матери.

– Здравствуй, дорогой Андрюша! – заговорила Бронислава Иосифовна, входя в комнату. – Как я счастлива! Поздравляю…

Она поцеловала Андрея, потом, увидев на столе шампанское, взяла бокал и высоко подняла его.

– Как выпить хочется! – воскликнула будущая теща. – Давай, милый Андрюша, за любовь! – Бронислава Иосифовна хрустально звенькнула своим бокалом о бокал Андрея, который тот робко приподнял в руке, и жадно выпила вино.

Тут в гостиной появилась Марина с вазой отменного винограда «Хусайне белый», который обычно называют дамскими пальчиками.

– Эх! – сказала Резник-старшая. – На счастье! – Она хлопнула об пол хрустальный бокал и заплакала.

– А ты чего ждешь? – упрекнула Марина Андрея. – Только посуду не бей, хватит и маминого бокала.

– Не буду, – улыбнулся Андрей.

– Пей до дна! – воскликнула Бронислава Иосифовна, и Андрей Колотухин послушно осушил бокал австрийского лимонада.

VI

Капитан Анатолий Звягин всегда учил старших пограннарядов не только скрупулезно изучать особенности участков, на которых им предстоит нести службу, но и перед каждым выходом на границу мысленно проигрывать путь движения, заранее определять приемы и методы маскировки с учетом местности, времени суток и сезона года. Он внушал им: ничто так не демаскирует пограничников, не подрывает саму основу их службы, как разговоры и курение в нарядах. Последнее вообще исключалось, ибо на заставе никто не курил. А подавали в этом пример офицеры и старшина заставы прапорщик Колов. «Обезьянство это», – внушал Никита Авдеевич очередному молодому парнишке, только что прибывшему из учебного подразделения, и тот, видя, что вокруг никто не курит, быстро избавлялся от дурной привычки.

Пограничники заставы хорошо усвоили, что им необходимо так перемещаться, чтобы их фигуры не появлялись на фоне неба, чтобы их не могли увидеть на открытых участках дорог и просек, на полянах, на берегу реки или озера. Всегда в тени, всегда сливаясь с окружающей средой, растворяясь в ней, становясь для нарушителя невидимкой.

Обо всём этом писатель Скуратов знал из книг и предварительных разговоров с капитаном Звягиным, его замполитом, старшиной заставы, со старослужащими. О всех них он собирался написать документальную повесть для журнала «Пограничник». Теперь писатель, отправляясь с пограннарядом и подполковником Логиновым на охрану границы, с интересом наблюдал, как воплощаются эти принципы на деле.

Скуратов заприметил, как умело пользуется следовым фонарем старший пограннаряда Семен Паршин. Контрольно-следовую полосу не осмотришь ночью без фонаря. Но стоит его зажечь, притаившийся нарушитель, если объявился на этом участке, сразу обнаружит наряд. Как тут быть? Об этом писатель не спросил капитана Звягина, но сейчас сам увидел, как пограничники пользуются фонарем. Паршин внимательно осматривал участок контрольно-следовой полосы, затем посылал луч на несколько десятков метров вперед и гасил фонарь. На мгновенье все застывали в темноте, прислушивались, затем проходили эти метры без фонаря. Иногда сержант возвращался и снова осматривал подозрительный, по его мнению, участок.

«Он действует непредсказуемо, – подумал Скуратов. – В поведении сержанта нет системы, поэтому вычислить его нет возможности. Вот он погасил фонарь, прислушивается. Но почему именно в этом месте? Об этом знает только он. Или даже не знает, ему подсказывает интуиция, как поступить. Сложная и, на первый взгляд, запутанная поведенческая система. Но запутанная она для наблюдателя со стороны – для нарушителя».

Он хотел было спросить подполковника Логинова, правильно ли он оценил действия сержанта Паршина, но тут же мысленно обругал себя: какие вопросы на границе… Наблюдай, впитывай впечатления. Спросишь по возвращении.

Ночь была лунной, но пока шли лесом от спутницы Земли мало было толку. Затем деревья поредели, и Скуратов увидел меж стволов светлую поверхность озера.

Сержант Паршин остановился.

Он двигался первым, затем шел писатель, следом подполковник Логинов, а замыкал группу ефрейтор Пентти Винонен с черным, вовсе не видимым ночью Ремизом.

Когда готовились к выходу на границу, и Пентти знакомил Ремиза с гостями заставы – надо было, чтоб пес привык к новым людям, которые отправлялись вместе с ним на службу, – Скуратов сказал, обращаясь к собаке:

– Ну и красив же ты, Ремиз… Только не хотел бы я встретиться с тобой ночью, дорогой полубрат.

– Почему «полубрат»? – заинтересованно спросил Логинов. – Насколько я помню, Есенин говорил: «братьев наших меньших никогда не бил по голове».

– Это у философа Иоганна Гердера в трактате «О переселении душ», – пояснил Скуратов. – Там он устами Феага, героя сочинения, говорит: «Я не стыжусь моих полубратьев – животных… Твердый, хитроумный и поучительный характер животного получает искру света, которую мы называем разумом, и человек готов…»

– Это про моего Ремиза, – убежденно произнес Пентти Винонен.

Все рассмеялись.

– А что? – возразил ефрейтор. – Мне нередко кажется: вот сейчас произойдет особенное, и собака заговорит. Я даже чувствую, что ему хочется сказать мне нечто, мучительно хочется – но слов он произнести не может.

– Организм собак не приспособлен для человеческой речи, – заметил начальник заставы. – Разве что Ремизу твоему операцию сделать… Приспособить наш артикулярный аппарат.

Дойдя до озера, наряд остановился. Луна светила в их сторону, и старший не выходил на открытое место. Сержант внимательно осмотрелся и принял вправо.

Через сотню-другую шагов Паршин снова замер. Ему послышался некий звук у границы, как будто бы хрустнула ветка. Ремиз тоже почуял нечто и передал сигнал Винонену.

Подполковник Логинов тронул Скуратова за плечо.

– Оставайтесь на месте. Ни шагу в сторону, – едва слышно прошептал он, и вместе с Пентти и Ремизом беззвучно исчез в кустах.

Глеб Юрьевич остался один.

«Вот и приключение, за которым гоняешься всю жизнь, – мысленно усмехнулся писатель. – Впрочем, пока ты лишь безучастный свидетель… А у них, что скрылись сейчас, это не приключение, а служба, повседневная жизнь».

Он прислушался. Вокруг было тихо. Скуратову стало не по себе от такого необычного одиночества, хотя Глеб Юрьевич никогда не боялся леса, пусть и ночного, и к тому же хорошо ориентировался на любой местности. Вот и сейчас он мог бы выйти к заставе, определяясь по луне, хотя идти ночью по незнакомому лесу занятие не из приятных. К тому же это был приграничный лес, и тишина его могла в любую минуту взорваться автоматными очередями.

Вдруг над головой Скуратова закричал филин.

«Не спится тебе, полуночник», – досадливо подумал писатель, ему было неловко от того, что неожиданный звук заставил его вздрогнуть.

Прошло еще минут десять.

Скуратову показалось, что он слышит голоса, и Глеб Юрьевич напряг слух.

Нет, наверно, показалось. Он вспомнил рассказ одного из героев собственного романа, ветерана 2-й ударной армии, который месяц скитался после окружения в лесу в полном одиночестве. Тогда ему постоянно мерещились голоса, да и сам он стал разговаривать с собой.

«Слишком мало я здесь нахожусь, чтобы рассчитывать на видения», – подумал Скуратов.

И вдруг в той стороне, куда ушел пограннаряд, протрещали выстрелы.

Над лесом взлетела ракета.

VII

Джон Бриггс видел, как в вестибюле кафе к Олегу Давыдову подошли трое неизвестных. Потом Сократ, с санкции которого проводилась эта операция, имевшая целью еще раз проверить Аргонавта, восхищенно прищелкнул языком, когда бывший штурман теплохода «Вишера» без особого, кажется, усилия отбросил от себя всех трех агентов.

Невольное восхищение быстро сменилось опасением за возможные последствия непредвиденного поступка Олега. Конечно, сейчас ему ничего не стоит уйти от этих недотеп… Но только куда он уйдет? Бросится искать его, Бриггса? Это поломает весь план операции, ее психологическая часть будет провалена. Выскочит на Бродвей и помчится по улице? Но куда ему бежать… Давыдов впервые в Нью-Йорке. Ему и невдомек, что любой полицейский, увидев бегущего человека, примет его за бандита и, не задумываясь, разрядит в него кольт 45-го калибра.

Сократ облегченно вздохнул, когда увидел, что Давыдов сдался, и трое молодцов, едва пришедших в себя от молниеносной трепки, которую задал им русский штурман, надели на Олега наручники и увлекли его на улицу, где сели в серебристый «континенталь».

Едва автомобиль отошел от подъезда, Джон Бриггс направился к машине, которая ждала его, и прямым маршрутом помчался на конспиративную виллу ЦРУ, куда более кружным путем должны были привезти Аргонавта. Еще одна машина, с Эдди Картером, шла следом за «континенталем». Из нее Картер сообщал по радио о передвижении группы захвата.

Предложение еще раз проверить Олега Давыдова исходило от Рутти Лаймесона. Он адресовал его самому мистеру Ларкину, а тот спросил совета у Джона Бриггса, когда Сократ докладывал ему, что они готовы вылететь в Соединенные Штаты.

– Вообще-то у нас нет оснований сомневаться в Аргонавте, – сказал Бриггс. – Но проверка, наверное, не помешает, мистер Ларкин.

– Вот и хорошо, Джонни, голубчик, – оживился на той стороне океана Сэмюэль Ларкин. – Тогда вы на этот случай задерживаетесь в Нью-Йорке на три дня, а я поручу все подготовить. Надеюсь, что твой крестник выдержит испытание, и я буду рад принять вас обоих в Лэнгли.

При встрече с Эдди Картером Сократ познакомился с программой проверки, которую составил шеф нью-йоркского отделения ЦРУ. Начать операцию планировалось на следующий после их прилета день. Агенты Эдди Картера должны были инсценировать арест Давыдова, затем доставить его в тайную резиденцию ЦРУ, представиться сотрудниками ФБР и предъявить Давыдову обвинение в шпионаже в пользу русских.

При этом планировалась проверка Давыдова на полиграфе.

В программе, составленной Эдди Картером, планировалось воздействие на проверяемого русского аппаратом «Электросон», который был разработан Морзе Алленом и Ричардом Рейтером. Аппарат этот подвергал человека электрошоку, имитировал легкое сотрясение мозга и заставлял уснуть. Но стоило увеличить напряжение, электрошок вызывал нестерпимую боль, которая, по мнению изобретателей, заставляла жертву говорить только правду.

Джон Бриггс категорически воспротивился намерениям Эдди Картера применить к Аргонавту этот аппарат.

– Есть указание руководства организации: «Кадровых сотрудников испытанию на этом аппарате не подвергать!» Это не полиграф. Разве вы не знаете, Эдди, что электрошок вызывает стойкую амнезию? А я не хочу, чтобы мой человек лишился такой прекрасной памяти, которую он нам с вами уже продемонстрировал.

– Но ведь он еще не кадровый сотрудник, – возразил Эдди Картер. – Этот ваш парень всего лишь агент…

– Он уже инструктор моей школы, – отрезал Джон Бриггс. – И сам мистер Ларкин имеет на него далеко идущие планы…

– Так он и утвердил эти мероприятия. Я действую с ведома старика Сэма.

– Это недоразумение, Эдди. Свяжите меня с Лэнгли, я буду говорить с шефом.

Спорить с Бриггсом заместитель директора не стал.

– Поступай, как считаешь нужным, мой мальчик, – ласково разрешил Сэмюэль Ларкин. – Думаю, что эти небольшие тесты для твоего парня не сложнее, чем умять за ленчем кусок яблочного пирога. Разделывайтесь с программой поскорее да вылетайте в Вашингтон. Надеюсь, что это небольшое приключение в шпионском стиле только развлечет Аргонавта. Да и вас позабавит. Он мне нравится, этот русский медведь. Вези его на смотрины.

И электрошок для Олега Давыдова отменили.

Собирался Эдди Картер применить к испытуемому и галлюционогены, но понял, что раз Джон Бриггс воспротивился использованию аппарата «Электросон», то будет и против того, чтобы этого русского пичкали наркотиками.

«В конце концов, ответственность за лояльность нового сотрудника нести не мне. Зачем мне упорствовать?» – подумал Эдди Картер и отменил и галлюционогены.

В программе осталось испытание темнотой в абсолютно изолированном помещении, где в мягкой обивке глохли любые звуки и не было никаких источников света. Штурману определили восемь часов этой морилки – как называли специальную комнату цэрэушники. Затем перекрестный допрос в обычной манере. Снова темная камера, но теперь уже со звуковыми эффектами: через запрятанные в стенах динамики в помещение проникали голоса: от леденящих душу воплей до ласково уговаривающих не упрямиться и признаться в собственных грехах таким добрым и милым парням из Федерального бюро расследований. Затем в дело вступал знаменитый детектор лжи… После всего этого Давыдова должен был допросить специалист из управления науки и техники ЦРУ, который обладал способностью внушения, занимался гипнозом.

Сейчас Эдди Картер свернул вслед за серебристым «континенталем» на дорогу, идущую параллельно атлантическому пляжу Кони-Айленда, и сообщил об этом на виллу, где уже находился Джон Бриггс.

Сократ немного нервничал.

«Надо ли было затевать эту канитель? – раздраженно подумал он. – Проклятый квартерон, Рутти Лаймесон, сукин сын…»

– Что они делают?! Что делают, черт побери! – взорвался динамик голосом Эдди Картера, – предчувствие беды перехватило Джону Бриггсу горло.

Часть третья

ЛОВУШКА ДЛЯ «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Капитан Эдуард Тююр, начальник пограничной заставы, расположенной на балтийском побережье, находился на радиолокационной станции, когда оператор заметил на экране первую отметку. Не успел он доложить об этом, как появилась вторая, третья.

«Опять та же история», – подумал капитан, связываясь с, дежурным по отряду и докладывая обстановку.

В прошлый раз такие же многочисленные движущиеся цели на экранах РЛС заставили примчаться в этот квадрат пограничный сторожевой корабль. «Громобой» не нашел никаких признаков нарушения морской границы. Он встретил там теплоход «Балтийская звезда», но судно находилось за пределами территориальных вод, в зоне открытого моря, хотя радары «Громобоя» зафиксировали тот факт, что в территориальные воды «Балтийская звезда» заходила. Но в последнем не было ничего предосудительного. Международное морское право предоставляет возможность любому иностранному торговому судну входить в территориальные воды любого государства без особого на то разрешения. Так что Иван Коршун, командир «Громобоя», ничего инкриминировать капитану «Балтийской звезды» не мог. С тем они и расстались, чтоб никогда уже больше не встретиться, ибо намозолившую всем глаза «Балтийскую звезду» по распоряжению мистера Ларкина перегнали в другой бассейн, а ее место заняло специально оборудованное судно.

Оно и приблизилось сейчас к советским территориальным водам.

II

Смерть от руки дочери, хотя и не ведавшей, что творит, подстерегла Брониславу Иосифовну на городском совещании, посвященном работе служб быта в новых условиях перестройки.

Резник-старшей, которая заведовала лучшим в городе ателье, предложили рассказать, как ее закройщики и портные отказались от валовки и успешно делают план, выполняя индивидуальные, часто очень оригинально задуманные заказы.

Бронислава Иосифовна прошла к трибуне – она сидела в президиуме, идти было недалеко – разложила листки, откашлялась и собралась произнести первую фразу.

Но ей не суждено было произнести в этой жизни и слова. Пронзительная боль ударила женщину под левую лопатку. Брониславе Иосифовне показалось, что ее поразили ножом в самое сердце. Она попыталась вскинуть руки и крикнуть, но сумела взмахнуть только правой рукой, левая отяжелела и бессильно повисла вдоль тела. Хотела позвать на помощь, но язык не повиновался. Женщину потянуло назад, она стала запрокидывать голову, а правая рука ее судорожно зашарила по трибуне, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

С грохотом свалился на пол графин с водой, встревоженно встал в президиуме председатель.

И тут Бронислава Иосифовна начала падать. Все вскочили, сидевшие близ трибуны люди бросились к ней. Но было уже поздно. Заведующая ателье рухнула на пол.

Секретное средство, разработанное в тайных лабораториях организации, за истекшие три дня проделало разрушительную работу в сердечной мышце, подготовило ее к множественным разрывам при малейшем напряжении. И едва оно наступило, у Брониславы Иосифовны случился обширный инфаркт.

Взволнованные коллеги перенесли ее в соседнюю комнату, вызвали «скорую помощь». Но к ее приезду жизнь оставила Брониславу Иосифовну.

Медицинское заключение было безапелляционным. Причина смерти никаких сомнений не вызывала.

III

Новое судно, которое пришло на смену «Балтийской звезде» и принимало участие в новой операции на русской морской границе, называлось «Sea hawk» – «Морской ястреб». Прежде корабль был паромом, который перевозил автомобили и пассажиров между Швецией и Данией. Затем его приобрела через подставных лиц фирма «Эвалд Юхансон и компания» и тайно переоборудовала на одном из судостроительных заводов Роттердама.

Командовал «Морским ястребом» капитан 3 ранга военно-морского флота Соединенных Штатов Генри Фитцуотер. Он работал на ЦРУ по контракту и считался как бы приглашенным со стороны. Таких «вольнонаемных» сотрудников в активе у организации предостаточно, что позволяет ей скрывать от конгресса подлинные масштабы своей деятельности.

Генри Фитцуотер привел «Морской ястреб» в назначенный квадрат и доложил об этом Карлу Сэндбергу, который отвечал за следующую часть операции.

На этот раз Стива Фергюссона на борту шпионского корабля не было. Он занимался подготовкой покушения на Лассе Огрена, и все обязанности по руководству операцией «Funny Fuss»[27] возложил на Карла Сэндберга, своего заместителя по диверсионной технике.

Стоя на правом крыле капитанского мостика «Морского ястреба», Карл Сэндберг внимательно посмотрел в сторону советского берега, который был отсюда еще достаточно далеко, прислушался, понюхал воздух и негромко приказал в микрофон начать «Забавную суету».

Вот тогда-то и возникли на экранах РЛС пограничной заставы, которой командовал капитан Эдуард Тюр, движущиеся цели.

Звонок Эдуарда Тююра в отряд был сигналом, который приводил в действие огромный механизм, комбинацию разнообразных сил, предназначенных развернуть широкомасштабную контроперацию. По этому сигналу заработала специальная группа, которой подчинялись и сухопутные пограничники, и моряки, и авиация.

С двух противоположных сторон, заходя к месту встречи по дуге, рванулись пограничные сторожевые корабли «Громобой» Афанасия Коршуна и «Смелый» Владимира Мухачева. Они должны были отрезать нарушителю путь к отступлению, лишить его возможности маневрировать.

Оба капитана 2 ранга поддерживали постоянную связь, она осуществлялась в особом режиме, который исключал подслушивание. Был разработан и специальный код, своеобразный слэнг, непонятный для непосвященного. Кроме того, и «Смелый», и «Громобой» находились в оперативном контакте с капитанами двух рыболовных сейнеров, которые будто бы случайно находились на промысле неподалеку от того места, которое облюбовал для своих загадочных нарушений «Морской ястреб».

Но главной была связь морских пограничников с их сухопутными собратьями на заставе Эдуарда Тююра. Следящие за поверхностью моря операторы РЛС передавали обстановку на данном участке в боевые рубки кораблей

– Товарищ командир! – обратился к Мухачеву вахтенный офицер. – «Лимон» сообщает: фиксируем до десятка быстро перемещающихся целей. Часть из них имеет тенденцию сдвигаться в сторону берега.

– Коршун знает? – спросил капитан 2 ранга.

– Так точно… С «Громобоем» держим постоянную связь.

– Передайте: действуем согласно пункту «Барабан и две тарелки».

«Громобой» находился сейчас к востоку от «Морского ястреба». Услышав про «Барабан и две тарелки», Афанасий Коршун резко взял на норд-ост и дал форсированный ход. Владимир Мухачев на «Смелом» проделал точно такой же маневр, но в северо-западном направлении. Теперь оба сторожевика мчались по сторонам треугольника к его вершине, а в основании оставался «Морской ястреб».

Локаторщики «Морского ястреба» тоже неустанно следили за окружающей обстановкой. Но отметки, которые слабо замаячили на пределе видимости их радаров, а потом исчезли с экранов – это были «Громобой» и «Смелый», – смутить их не могли. Как не вызывали опасений и два небольших рыбачьих сейнера неподалеку.

– Как ваши птенчики? – спросил командир «Морского ястреба» у Карла Сэндберга. – Резвятся? Я представляю, что делается сейчас в русском пограничном штабе… Может быть, достаточно? Соберем их и подадимся восвояси…

– А что им сделается в воде?! – возразил Карл Сэндберг. – Русских сторожевиков поблизости нет, никто не мешает. И потом, есть инструкция подвести их сегодня поближе к берегу, а затем двигать всю группу к границе территориальных вод. Это будет имитация массового исхода с берега в море. Посмотрим, что этому смогут противопоставить русские.

– Вы уверены в том, что мы только потреплем им нервы? – спросил, поднимая к глазам бинокль, Генри Фитцуотер.

– Обстановка располагающая, корветтен-капитан, – отозвался Сэндберг, назвав Фитцуотера его прежним званием и на немецкий манер. – У сухопутных пограничников, которые наблюдают нашу суету и не могут понять, откуда в их территориальных водах столько движущихся целей, нет на берегу необходимых плавсредств, чтобы выйти сюда и проверить показания РЛС. Они поддерживают связь с кораблями, а те еще не сорвались со штатных мест в морском дозоре.

Он поднес ко рту микрофон и распорядился.

– Птенчикам быстро переместиться к берегу, а затем начать отходить от него на минимальной скорости в сторону моря, держа курс на «Морской ястреб».

Этот маневр был тут же отмечен на экранах РЛС заставы Эдуарда Тююра. Видимые цели вдруг устремились к берегу. Хорошо были видны белые пятнышки – операторы насчитали их полтора десятка – они разом сместились к нижней половине экранов.

Мгновение спустя об этом узнали сторожевики, сейнеры и командир еще одного корабля, которому отводилась особая роль. Это была дизельная подводная лодка дважды Краснознаменного Балтийского флота «Даугава», бортовой номер 29, которая лежала сейчас на грунте едва ли не под килем «Морского ястреба».

– Немного подвсплывём, – сказал командир лодки капитан-лейтенант Аттила Садыков старпому. – Уточните, как по отношению к нам лежит в дрейфе «Ястреб».

Некая толика воздуха потеснила воду в балластных цистернах «Даугавы», и субмарина оторвалась от грунта, зависла над балтийским дном.

– «Ястреб» прямо по носу и немного мористее, – сообщил старпом. – Расстояние до него не превышает одного кабельтова…

«Это расстояние мы пройдем, всплывая на ходу», – подумал Аттила Садыков.

– Передайте на берег по гидросвязи: готовы к действиям по пункту «Альпинист», – сказал он старпому.

Теперь судьба операции зависела от Эдуарда Тююра. Именно начальник заставы, который следил за перемещением неведомых пока для нашей стороны птенцов, должен был решить, когда подать сигнал, приводящий в действие всех участников облавной охоты.

Капитан Тююр напряженно смотрел, как группа светлых отметин движется к охраняемому его парнями участку берега, к берегу его, Эдуарда Тююра, родины…

«Пора», – решил капитан и звонко крикнул:

– «Альпинист»!

Специально прибывший на РЛС-пост офицер по гидросвязи передал сигнал на субмарину.

В мгновение ока условленный код достиг боевых рубок «Смелого» и «Громобоя». Согласно этому пункту операции Мухачев и Коршун принялись резко, на полном ходу разворачивать влево и вправо. Корабли развернулись вовнутрь треугольника и теперь параллельными курсами мчались к «Морскому ястребу».

По сигналу «Альпинист» подводная лодка Аттилы Садыкова двинулась вперед и вверх, чуть вправо от шпионского судна, рассчитывая всплыть рядом с тем его бортом, который был обращен к берегу.

Про «Альпиниста» узнали и капитаны сейнеров, машины которых были в постоянной готовности, а на кормовых поворотных площадках были разложены кошельковые неводы. Сейнеры дали полный ход и двинулись к «Морскому ястребу», разворачиваясь так, чтобы сбросить свои неводы. Задача их состояла в том, чтобы окружить нарушителей, не дать им прорваться к борту «Морского ястреба», где уже всплывала субмарина, пресечь также попытки обойти лодку с правой или левой стороны.

Когда внизу, под крылом капитанского мостика «Морского ястреба», вдруг вспенилась вода и выпятилась рубка подводной лодки, бывший капитан 3 ранга вдруг вспомнил слово «Сибирь», которым во времена его службы на корабле спецназначения офицеры в шутку и всерьез пугали друг друга.

«Теперь мне ее не миновать», – подумал о мифической Сибири Генри Фитцуотер, бросаясь к пульту управления судовой силовой установкой.

– Вы куда, черт побери?! – заорал Карл Сэндберг, который, как и капитан, отшатнулся от планширя в глубь крыла, будто боялся, что с лодки его увидят.

– Надо уходить. Нас поймали! – отозвался Генри Фитцуотер.

– Ни с места! – крикнул Сэндберг. – Отойдите от пульта… Надо собрать птенцов! Мы отвечаем за них головой…

«Да, – подумал, успокаиваясь, Генри Фитцуотер, – без них нам несдобровать… Еще неизвестно, что хуже: Сибирь или…»

Тем временем Карл Сэндберг отдавал четкие указания о том, как по тревожному сигналу «Общий сбор – опасность» вернуть птенцов от берега и собрать на борту судна.

«Даугава» всплыла окончательно. Открылся люк, на мостик поднялся Аттила Садыков и громогласно заявил в мегафон, что «Морской ястреб» вошел в запрещенный для плавания район, здесь проходят сейчас военно-морские учения, и командование Советских ВМС требует немедленно отвести судно за пределы территориальных вод.

– Это случайность, – сказал Карл Сэндберг капитану Фитцуотеру, – ничего страшного… Поговорите с русским подводником. Объясните, что хотите, тяните время. Мы примем птенцов с другого борта. И дайте малый ход, будто вы собрались выполнить его приказ.

Суматоха, вызванная внезапным появлением подводной лодки, позволила сторожевикам приблизиться с севера к «Морскому ястребу». Когда их стало видно на экранах радаров, что-либо предпринимать было поздно. «Морской ястреб» был зажат со всех сторон. Попытка двинуться вперед, смещаясь влево, чтобы выйти в открытое море, не увенчалась успехом, дорогу в этом направлении перекрыл «Смелый». А «Громобой» подошел к шпионскому судну с кормы.

Сейнеры меж тем пошли на ринувшихся от берега птенцов с кошельковыми неводами. Рассчитанные на косяки рыб, поднимающихся к поверхности моря, эти сети обладали способностью не только окружить рыбу со всех сторон, но и с помощью стяжного троса лишали ее возможности уходить вниз, в глубину. Так что, если нарушители были снабжены аквалангами, это обстоятельство им все равно не помогло бы. Деваться было некуда.

– Русские взяли нас в клещи, – сказал капитан «Морского ястреба» Карлу Сэндбергу. – Что будем делать?

– Надо собрать птенцов, – процедил сквозь зубы заместитель Фергюссона. – Тогда у них не будет никаких улик.

– Но русские могут обыскать судно!

– Надеюсь, на это они не пойдут. Пятеро уже вернулись…

Да, пятеро успели ускользнуть от обхвата кошельковыми неводами и благополучно вернулись на судно через подводный шлюз в левом борту. Правый шлюз Карл Сэндберг приказал закрыть, ибо рядом с ним находилась подводная лодка.

Но остальные нарушители попались в неводы. В одном их было шестеро, в другом четверо. Когда стяжные тросы были переданы со шлюпок, осуществлявших заметы, на сейнеры и лебедки стали выбирать тросы, все они заметались по кругу, но всюду наталкивались на поплавки неводов. Они получили экстренный сигнал возвращаться, но препятствие, которого не предполагалось встретить, привело их во временное замешательство.

«Морскому ястребу» пришлось застопорить машины – впереди возник «Смелый», который исключал какой-либо маневр. Генри Фитцуотер не пытался больше вступать в полемику ни с подводной лодкой, ни с пограничными сторожевиками. Теперь он даже с некоторым интересом следил за действиями русских, которые превратили «Забавную суету» в ловушку для «Морского ястреба».

Карл Сэндберг меж тем был поглощен переговорами с теми людьми, которые должны были принимать птенцов. Команда Сэндберга не предполагала, что русские сделали ход конем, использовав для поимки нарушителей сейнеры и кошельковые неводы.

…Пространство, ограниченное буйками верхней подборы невода, сокращалось. В том неводе, где было четыре нарушителя, еще оставалось свободное место для передвижения, но попытки поднырнуть под невод не увенчались успехом. Стяжной трос был выбран, кольца у нижней подборы, невода, по которым ходил трос, сошлись вместе. Дороги вниз не было.

Надо было как-то спасаться.

Ситуация складывалась нестандартная, но сигнал, непрерывно поступающий с борта «Морского ястреба», заставил решиться. Тем более сейнеры, уже не таясь от шпионского судна, включили мощные прожекторы, чтобы осветить тех, кто попал к ним в ловушку.

Едва луч света приблизился к кольцу из поплавков, первый нарушитель взвился свечкой над водой и перемахнул через верхнюю подбору.

За ним последовал второй, третий.

– Дельфины! – закричал капитан сейнера. – Это дельфины…

IV

Матти Бьернсон стал будто невзначай появляться в тех местах, где можно было услышать весть о гибели своей жертвы. Он знал примерно, когда Марина Резник угостит жениха «противозачаточной» пилюлей, отсчитал трое суток, но слухов о неожиданной кончине студента, которого хорошо знали в университете, не поступало.

И тогда Матти Бьернсон решил позвонить Марине. Неизвестность беспокоила Викинга. А вдруг девица раздумала дать таблетку Андрею? Может быть, она как раз захотела от него ребенка. Женщины горазды на непредсказуемые поступки. А там, где дело связано с чувством, от них можно ожидать всего. Но тогда Викингу угрожает вполне реальная опасность. Марина могла рассказать обо всем жениху, потешаясь над способом уберечься от беременности. В этом случае Матти Бьернсон получил бы в лице Андрея Колотухина врага, а это крайне нежелательно. Могло быть и еще хуже. Марина отдает таблетку Колотухину-младше-му, тот сообщает о ней отцу, академик посылает препарат на экспертизу и… Тут уж Матти Бьернсону оставалось бы только немедленно бежать из Советского Союза с минимальной надеждой на успех или идти сдаваться на Литейный проспект, где ему вменили бы в вину не только шпионскую деятельность, но и покушение на убийство.

Викинг позвонил Марине в салон красоты, но не сумел дозвониться, номер телефона был постоянно занят. Позвонил домой – трубку никто не снял. Бронислава Иосифовна к этому времени уже находилась в морге, где дежурный патологоанатом готовился вскрывать тело, чтобы установить причину смерти, а Марина находилась в приемном отделении той же больницы.

Сослуживцы ателье, когда их известили о смерти своей заведующей, решили, чтобы как-то смягчить удар, сообщить Марине только то, что у Брониславы Иосифовны сердечный приступ и ее отвезли на «скорой помощи» в больницу.

Марина, узнав о случившемся, бросила клиентку – девочки доделают! – схватила такси и помчалась в больницу.

Когда Матти Бьернсон звонил Марине, она все уже знала. Смерть Брониславы Иосифовны подкосила дочь, и ее в это время отхаживали в больнице, куда незадолго до этого поступило бездыханное тело матери.

V

Майору Колмакову о случившемся стало известно от академика Колотухина.

Колмаков должен был побеседовать с Василием Дмитриевичем о некоторых сотрудниках института, относительно недавно принятых на работу. Согласно анкетным данным, ничего предосудительного за ними не числилось, но оставались некие нюансы, которые мог прояснить только сам директор, тем более что кое-кто из специалистов был принят по его личной рекомендации.

Дело это было весьма тонким и деликатным. Уже сам факт того, что иксом или игреком интересуется человек, которому поручена защита НИИэлектроприбора от происков разведывательной службы потенциального противника, мог насторожить любого руководителя.

Василий Дмитриевич принял Колмакова в комнате отдыха, которая примыкала к его служебному кабинету, усадил в кресло и принялся готовить чай, пообещав некую необычную комбинацию заварки.

За чаем, когда интересующие майора моменты прояснились наилучшим образом и видя, что времени достает, Колмаков спросил академика по поводу неустойчивости полураспада радиоактивных элементов, о которой говорил ему Андрей.

– Вас тоже это зацепило? – улыбнулся Василий Дмитриевич. – Хотя я и не ядерщик, но, как говорится, сермяжную правду в предостережении писателя-фантаста усмотрел. Математические расчеты, которые Владимир Савченко приводит в «Штормовом предупреждении», верны. Впрочем, другого попросту быть не может, он брал их из официальных таблиц. Я передал эту работу в президиум Академии наук, приложив собственную записку. Дело серьезное… Как знать, не существует ли определенной глобальной критической массы для накопленных на планете ядерных материалов? Что, если мы подойдем к этому пределу, за которым неизбежно атомное самовозгорание, вселенская ядерная реакция?

– Вы не исключаете такую возможность? – обеспокоенно спросил Колмаков.

– Не исключаю, – жестко ответил академик. – Джинна мы выпускать умеем, но вот загонять его обратно в кувшин не научились. Мирный чернобыльский реактор лавинообразным скачком за четыре секунды увеличил мощность в сто раз – и вырвался из-под контроля. А что тогда говорить о пятидесяти тысячах атомных зарядов, ждущих рокового часа? Надо избавляться от ядерного оружия! И как можно скорее…

– А за океаном стремятся вывести его в космос, – задумчиво проговорил Колмаков.

– Не вам объяснять, что в первооснове этих намерений – суперприбыли, на которые рассчитывают аэрокосмические концерны. Заказы по «стратегической оборонной инициативе» обеспечат этим фирмам процветание на тридцать – сорок лет. А с другой стороны, проект «Высокая граница» – это завоевание космического пространства, откуда янки угрожали бы всей планете. Нынешней СОИ ведь предшествовал проект БАМБИ, выдвинутый офицерами ВВС и отвергнутый по инициативе Джона Кеннеди в шестьдесят втором году министром обороны Робертом Макнамарой. Авторы БАМБИ не угомонились и в восемьдесят втором выдвинули эту самую «высокую границу». По ней ультраконсервативный «фонд наследия» провел собственное исследование, подтолкнув тем самым президента Рейгана на обнародованную им в марте восемьдесят третьего «Стратегическую оборонную инициативу». Такая вот история вопроса.

– Но ведь каждый здравомыслящий ученый понимает абсурдность попыток прикрыться космическим зонтиком от сотен баллистических ракет! – воскликнул Колмаков. – Не говоря уже о том, что другая сторона не будет сидеть сложа руки.

– Разумеется, – вздохнул Василий Дмитриевич. – И не сидим, как вы уже знаете… Опасность ведь прежде всего в качественном скачке вооружений. И вот еще что. Представьте: эта гигантская электронная система создана и размещена в космическом пространстве. Она управляет лазерами с ядерной накачкой, пучковым, динамическим и прочими экзотическими видами оружия. Строго закодированными сигналами эта махина управляется самостоятельно, без вмешательства человека, ибо сроки реакции настолько сокращены, что люди просто не в состоянии предпринять какие-либо действия, времени не хватит. И вот в пику этой системе появляется вторая, не менее глобальная, обладающая собственным сводом засекреченных сигналов. Она тоже следит за ракетами, которыми может выстрелить противная сторона, тоже управляет электронными пушками, противоракетами и еще всякой всячиной. Но любая комбинация оружия и электроники нестабильна, во всякой системе возможны технические накладки. И тогда.

– Тушите свет, – невесело улыбнулся Колмаков. – И каждому по белой простыне.

– А вот допустите такую фантастическую возможность: оба ракетно-ядерных щита сработаны безукоризненно, – сказал академик. – Обе невероятно сложные системы действуют в режиме самообучения и самопрограммирования, постоянно совершенствуясь, эволюционируя. Тогда качественно новым скачком в развитии будет их контакт между собой. Два искусственных интеллекта объединятся в одно электронное целое, уже совершенно неподвластное людям – их первоначальным творцам И тогда сбудутся самые мрачные предсказания фантастов: электронный разум сочтет излишним существование на планете разума человеческого.

– И это реально, Василий Дмитриевич?

– Вполне. Вторая моя профессия – компьютерная техника. И как специалист могу утверждать: этот прогноз находится в пределах возможного уже в наши дни. Поэтому люди должны знать и об этой стороне опасности, которую несут человечеству программы звездных войн.

– Какой трагический парадокс, – горько усмехнулся Колмаков. – Люди не в состоянии договориться между собой, а созданные ими электронные монстры потенциально открыты для таких союзов.

– Поэтому мы так активно и протестуем против космического ядерного противостояния, – сказал академик. – Экономически эта бредовая идея нас не так уж измотает, как надеются за океаном. Мы ведь не собираемся повторять придуманную американцами трехслойную ПРО. У нас уже готово эффективное противоядие. Сейчас я вам покажу, Николай Иванович, кое-какие…

Низкий зуммер переговорного устройства не дал академику закончить фразу.

– Извините, Василий Дмитриевич, нарушаю вашу просьбу не беспокоить, – произнес голос Нины Григорьевны. – Но звонит Андрей. Нечто срочное…

– Давайте Андрея, – сказал Колотухин-старший. – Извините, Николай Иванович… Слушаю тебя! Что?! Какое несчастье… Ты где сейчас? Хорошо, оставайся на месте, посылаю за тобой машину. Советую заехать домой и захватить Пелагею Кузьминичну. Она поможет на первых порах. Машину не отпускай, может быть, придется съездить куда, хлопот будет много. Если что – звони мне. Я буду на работе. Действуй, сынок. И передай Марине мое искреннее соболезнование…

Василий Дмитриевич повернулся к майору Колмакову.

– Умерла Бронислава Иосифовна. Сердечный приступ, – сказал он.

VI

С моря дул сильный ветер.

Еще вчера такая славная, солнечная погода, какой и положено быть к началу бабьего лета, сменилась хмаревой свинцовостью неба, с которого то и дело сыпался мелкий, въедливый дождик.

Привыкшие к подобным перепадам таллинцы надели плащи и раскрыли над головами зонтики. Но зонтик удобен только для пешеходов, и то если у них одна из рук свободна от сумок и авосек. А когда работаешь в порту, разгружаешь и грузишь пароходы, тут уже попросту не обращай на погоду внимания.

Только вот мало дождя, еще и сильный ветер и никак не удается прикурить. Три спички извел бригадир докеров Герман Пикк, а потом все же пришлось укрыться от ветра в длинном узком коридоре, образованном двумя рядами грузовых контейнеров, предназначенных к погрузке на бельгийский ролкер «Жан Картье».

Герман Пикк прикурил сигарету, в который раз подумал, что надо кончать с этой дурной привычкой, затянулся раз, другой и стал разворачиваться, чтобы покинуть укромное местечко. И тут ему показалось вдруг, что он слышит стон.

«Померещилось», – подумал Герман Пикк, напрягая тем не менее слух. Но больше ничего не услышал. Он уже сделал шаг, второй по направлению к ребятам, которые приступали к обработке сухогруза из Норвегии, и все же некое предчувствие заставило остановиться, помедлить, прислушиваясь.

Стон повторился.

VII

– Опять эта «Дагенс нюхетер» пишет об организациях американских правохристиан в Швеции, связывая их деятельность с убийством Улофа Пальме, – раздраженно сказал Майкл Джимлин, бросив газетные полосы на низенький столик и поднимаясь навстречу вошедшему Стиву Фергюссону.

– А почему вы так переживаете за эти секты? – спросил руководитель «Осьминога» и, подняв газету, стал пробегать глазами заголовки. – Они слишком болтливы, эти святоши, чтобы рассчитывать на них в серьезном деле. Помните, как организация «Европейско-американский евангелический поход» едва не навела полицию на след, начав перед самой акцией взывать к Господу Богу о смерти Пальме? Чем не намек для полиции и контрразведки? Если бы мы опирались на этих людей, то давно бы уже погорели, Майкл

– Это верно, Стив, – согласился Майкл, снова опускаясь в кресло и выуживая губами сигарету из пачки. – Для оперативной работы они, разумеется, не годятся. Но учтите в стране тридцать объединений американских правохристиан и еще двадцать шведских движений, деятельность которых полностью нами контролируется. Они создали антикоммунистический и проамериканский фундамент общества, в их среде удобно рекрутировать молодежь и для профессиональной работы на организацию.

– Не слишком ли они пересаливают? – заметил Стив Фергюссон. – Я прочитал интервью некоего Эрикссона в «Экспрессен»[28]. Он обвинил в убийстве Пальме русских. По-моему, это слишком…

– Что вы, Стив! – воскликнул политический советник. – Это именно то, что нужно. Чем чудовищнее ложь, тем скорее она закрепляется в сознании обывателя. Об этом говорил еще мастер пропаганды доктор Геббельс. Кстати… Отличная мысль! Может быть, нам подставить этого русского моряка? Вообразите себе: какая сенсация!

– Русские заявят, что это фальшивка. Ведь мы сами передали им труп штурмана. Есть акты опознания, полицейские протоколы, оформлена передача останков представителям Балтийского пароходства. Есть могила этого парня в Ленинграде, куда русские тут же отвезут иностранных журналистов. Есть, наконец, запись в их кладбищенских книгах.

– Ну и что? – сказал Майкл.

– А то, что нас поднимут на смех, – ответил Стив.

– Хорошо смеется тот, кто стреляет первым… Мы расскажем, что труп был чужим, а штурман попросту перебежал на другую сторону и стал членом террористической организации. Объявим его активистом какой-нибудь мифической группы, создадим для нее легенду, заготовим документы, выдадим полиции тайник с оружием. Это будет мистификация века, Стив! Глобальная провокация! Мы прославимся с вами, наши имена напишут золотом на мраморных досках в холлах организации…

Стив Фергюссон испытующе глянул на Майкла Джимлина. Не валяет ли Майкл дурака, не издевается ли над ним… Нет, как будто говорит серьезно.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что эта «глобальная провокация» ставит под удар нашу резидентуру? – спросил он. – Тебе не приходило подобное в голову?

– Отчего же, – отозвался политический советник. – Опасность, разумеется, существует. В конце концов, ваша фирма официально занималась трупом, хотя получили вы его от полиции. Ну и что? Такие печальные заботы входят в сферу деятельности морской брокерной фирмы «Эвалд Юхансон и компания». Вы и другие деликатные поручения выполняете. Вспомните тот случай, когда трое русских морячков завалились попить пива в контакт-кафе «Карусель»… Ты ведь сам отправился их выручать и заплатил по счету, хотя мог послать клерка.

Стив Фергюссон слабо улыбнулся, вспомнив перепуганные, растерянные физиономии молодых рюсся. Эти оболтусы решили потратить оставшиеся от покупок кроны, посидев в баре за кружкой пива. Той наличности, которая у них оставалась, хватило бы каждому на пару кружек в любом обычном баре или кафе Ухгуилласуна. Но нечистый попутал моряков. Подвернулась на пути «Карусель», они и вошли, не подозревая, что это контакт-кафе, а ежели по старой терминологии, то попросту бордель.

Едва парни присели за столик и попросили пива, к ним подсели девицы и принялись заказывать дорогие напитки. Разумеется, за счет клиентов, которые об этом и не подозревали, не понимая, где находятся.

Словом, платить по счету морякам было нечем, администратор вызвал полицию, а та, узнав о национальности незадачливых любителей пива, сообщила об инциденте в фирму «Эвалд Юхансон и компания», ибо именно она посредничала в пользу русских.

Стив Фергюссон сам отправился улаживать конфликт. Ему хотелось посмотреть на растерянных русских, выбитых из привычной для них сущности, в основе которой гордость от осознания причастности к Великой России. Он столько натерпелся от этих гордых рюсся, что не мог отказать себе в удовольствии с нескрываемым злорадством посмотреть в их смущенные лица.

Но сейчас Стиву стало несколько неловко от вызванного репликой Майкла воспоминания. Тогдашнее его злорадство по поводу попавших в неприглядную историю парней, которая вовсе не закончилась для них в Ухгуилласуне, а имела продолжение в Ленинграде – их лишили возможности ходить в заграничные рейсы, – сейчас показалось ему мелким, недостойным сильной личности, к каковым он себя причислял, и причислял справедливо. Поэтому Стив погасил слабую тень улыбки на своем лице и ответил:

– В любом случае, не нам с вами, Майкл, решать такую сложную задачу. За вами право выступить с этим предложением. Но предупреждаю: на мою поддержку не рассчитывайте. И еще. Самое ярое сопротивление окажет идее пожертвовать русским штурманом Джон Бриггс. А дядюшка Сэм любит его, по-моему, не меньше, чем вас, описавшего ему в младенческом возрасте брюки. Да и на этого парня мистер Ларкин имеет собственные виды. Ваши шансы невелики, Майкл.

– Убедили, Стив, – усмехнулся Майкл. – Беру предложение назад… Тем более, что вы включили русского в операцию.

– Да, парень входит в одну из трех групп, которые одновременно, страхуя друг друга, проведут акцию. Кто-то из них да отправит на тот свет Лассе Огрена.

– Санта Клауса, – поправил дипломат-разведчик. – Поскольку разработка операции началась, давайте забудем, Стив, как на самом деле зовут того типа, который намечен как объект акции.

Санта Клаус – так было зашифровано имя лидера оппозиции, который и сейчас мешал организации, а в случае прихода к власти становился в этой стране для ЦРУ врагом № 1.

– Вы правы, – согласился Стив. – Становлюсь стар – забываю о законах конспирации.

– Просто вам слишком ненавистен этот человек, – объяснил политический советник. – И называя его, вы как бы удовлетворяете отрицательное чувство, мысленно поражаете врага еще и еще раз. Остаточное явление, оно сохранилось в цивилизованном человеке еще со времен шаманства.

– Спасибо за столь глубоко научное исследование моей психики, – иронически сказал Стив, слегка наклонив голову.

– Ладно вам, Стив, – отмахнулся Майкл, – не заводитесь. Мы столько лет работаем вместе, хотя абсолютно разные люди. Давайте ладить по-прежнему… В общих чертах я знаком с вашим планом. Три группы – это хорошо. Надежность проведения акции существенно повышается.

– Компьютер гарантирует девяносто процентов, – сообщил шеф резидентуры.

– Высокий уровень…

– Группа ближнего боя, вооруженная кольтами сорок пятого калибра, попадание из него, как правило, смертельно. Затем группа средних расстояний и блокирования, у них будут русские гранаты Ф-1, снабженные осколочными рубашками.

– Сильные штучки, – заметил Майкл, – но опасные для окружающих. Дают до двухсот осколков каждая.

– Если мы вместе с Санта Клаусом угробим пару-тройку его спутников, то организация выдаст нам дополнительное поощрение, – сказал Стив.

– Поделитесь тогда со мной, – усмехнулся Майкл. – Мне платят из другой кассы. И наконец…

– Третья группа будет состоять из снайперов. В нее я и включил парня, которого вы, Майкл, предлагали заложить. Снайперов будет трое. С окончательным размещением их я не решил, поскольку мои люди из окружения Санта Клауса не сообщили пока достаточно точный распорядок перемещений объекта на день акции.

– Значит, пистолеты, гранаты и винтовки с оптическими прицелами… И все это на одного человека. А сколько исполнителей?

– Семеро. Два с кольтами, два гранатометчика и три, как я уже говорил, снайпера.

– Солидно… А как с прикрытием?

– Выделяю шесть автомобилей, снабженных рациями. Они будут стоять наготове вблизи места, где произойдет акция, и снимут снайперов. В седьмой машине 'буду я сам – руководство операцией организация доверила мне. Могу по дружбе предоставить вам место зрителя в моем «мерседесе».

– Благодарю вас, сэр, – поклонился Майкл. – В этот момент я буду находиться в собственном служебном кабинете в соседней стране. Вы же знаете, что джентльмены в визитках и полосатых брюках не занимаются подобными делами. Хотя, не скрою, мне хотелось бы понаблюдать из безопасного местечка, как рвутся русские гранаты на улице Ухгуилласуна.

– Скорее всего, это произойдет на площади Стурмсунн-Раат.

– Тем более, Стив. Нельзя ли снять это действо на видео? Я заплатил бы за такую пленку сотню-другую долларов. И на склоне лет прокручивал бы внукам, выдавая сюжет за кадры старого, давно забытого гангстерского фильма.

– Владельцу такой пленки довольно быстро оторвут голову, – усмехнулся Стив. – Вряд ли он доживет до старости.

– Это верно, – вздохнул Майкл. – А если учесть, что у меня и детей-то пока нет, то не записывайте акцию на видео, Стив. Пусть потом эти кадры воссоздают прогрессивные кинематографисты. Только вот о чем я хотел бы вас попросить…

Майкл Джимлин не договорил, поскольку раздался звонок телефона.

– Мистер Фергюссон? Да, он у меня. Будете говорить…

Он передал трубку шефу «Осьминога».

– Что? – воскликнул Стив Фергюссон. – Третий источник… Вас понял. Подготовьте раскадровку деталей. Немедленно выезжаю. Ждите!

– Неприятности? – участливо спросил дипломат, заметив, как стиснул зубы шеф «Осьминога».

– Карл Сэндберг… Похоже, что мы здорово влипли на этот раз. Русские перехватили в море «Морского ястреба».

– Я поеду с вами, Стив, – сказал Майкл Джимлин

VIII

«…Герман Пикк снова услышал стон. Это насторожило бригадира докеров. Судя по всему, стон доносился изнутри грузового контейнера № 624731 стандартного типа „Morflot“, стоявшего на втором терминале и приготовленного для отправки в Гамбург на бельгийском судне „Жан Картье“

Когда Герман Пикк убедился, что не ослышался, он сообщил о случившемся стивидору Артуру Ялгу, который и вызвал милицию. Одновременно были поставлены в известность оперативный дежурный и заместитель начальника ОКПП «Таллинн» майор Виктор Гусев.

В присутствии работников милиции – капитан Николай Гревцов и старший лейтенант Ольгерд Воот, пограничников – майор Виктор Гусев и старший пограннаряда сержант Вартан Ходжикян, понятых – грузчики Рудольф Отс и Арсен Цицикашвили, а также врач портовой больницы Елена Плотникова – контейнер № 624731 был снят с площадки и доставлен в пакгауз № 6, где распломбирован и вскрыт.

Среди различных партий груза обнаружен мужчина, находившийся в бессознательном состоянии. Лет ему приблизительно тридцать. На нем были светло-синий комбинезон, теплое шерстяное белье, туристские ботинки и вязаная шапочка с надписью по-английски.

Документов при неизвестном не обнаружено. Здесь же находилась пустая посуда, видимо, из-под воды, и матерчатая сумка, в которой обнаружены самиздаювские материалы антисоветского содержания.

Врач Елена Плотникова оказала человеку, обнаруженному в контейнере, первую медицинскую помощь, после чего он был отправлен в портовую больницу, где помещен в отдельную палату».

– Его охраняют? – спросил Митрофан Елуферьев, откладывая листок с отпечатанным на машинке текстом.

– Конечно, – ответил полковник Мяги. который принимал сотрудника ленинградского управления, направленного в Таллинн для координации контактов с эстонскими коллегами. – Сам-то он беспомощен… А вот те, кто засунул его в контейнер, могут попытаться сделать так, чтоб он навсегда замолчал. Хотя наши пограничники во главе с майором Гусевым старались, чтобы как можно меньше людей узнало об этом случае, но слухи распространились по порту, проникли в город.

– И до сих пор этот неизвестный молчит?

– Молчал пока… Да и врачи не разрешали беспокоить его. Сильное обезвоживание организма, психический стресс. По предварительным данным, он пробыл в контейнере больше недели. А воды, судя по обнаруженным с ним емкостям, было у него на трое суток. Я недавно звонил в больницу. Главный врач сказал мне, что как будто бы наш клиент созрел для разговора. По крайней мере, уже находится в ясной памяти. Приглашаю принять участие в беседе. Лев Михайлович не упрекнет тогда нашего генерала, будто мы не дали соседям получить сведения из первых рук. Поедете?

– О чем речь! Конечно! – воскликнул старший лейтенант. – Кстати, ни Лев Михайлович, ни ваш покорный слуга никогда не сомневались в гостеприимстве наших таллиннских друзей.

– Что же, и ленинградцы всегда отличались учтивостью, – улыбнулся полковник Мяги, поднимаясь с места. – Хорошо… Обменялись комплиментами – можно и в путь. – Он нагнулся к пульту селекторной связи, тронул один из тумблеров и сказал: – Карл Генрихович, берите необходимую аппаратуру и садитесь в мою машину. Мы с гостем выходим.

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

«Давно я не чувствовал себя так уютно, – подумал писатель Скуратов, удобно расположившись за обеденным столом, который гостеприимно накрыла закусками Тамара Колмакова. – До чего ж приятные люди пограничники! И боевые подруги этим бравым ребятам под стать…»

После посещения заставы имени Петра Игнатенко, куда писателя сопровождал Логинов, Глеб Юрьевич побывал на КПП «Клюквенное», беседовал с прапорщиком Бычковым, задержавшим трайлер с убийцей. Съездили они с Логиновым и на Сайменский канал, а в Кронборге знакомились с работой пограннарядов на железнодорожном вокзале, посмотрели, как проходят проверку документов туристы, въезжающие в Советский Союз на автобусах.

Когда обогащенный впечатлениями Скуратов прощался с начальником Кронборгского отряда и благодарил за хлопоты и заботу, полковник Завалишин спросил:

– А как, Глеб Юрьевич, показался вам наш Вергилий? Хорошим экскурсоводом был подполковник Логинов?

– Спрашиваете! Да если б не Артем Васильевич, я б и пятой части того, что усвоил, не узнал бы и не понял… Гид был у меня выше всех похвал. Спасибо и вам и ему!

– Тогда он и до Ленинграда будет с вами, – сообщил Федор Николаевич. – Нет, нет, не благодарите и не отказывайтесь! У подполковника есть дело в штабе округа. Так что он вроде бы заодно…

После разговора у полковника Завалишина они вернулись в кабинет Логинова. Там Артем Васильевич сразу взялся за телефонную трубку.

– Сначала позвоню другу в Питер, – подмигнул он писателю. – Надо предупредить, что везу столичного гостя. Потом звонок жене: собирай командировочный сидор… Алло! Шиповник? Дайте мне Радугу… Хорошо, подожду. Мы с ним вместе служили на заставе, с Колей. Я вам рассказывал о нем… Радуга! Наберите по прямому каналу: пять-четыре-девять-один… Сейчас дадут… Николай Иванович? Здравствуй, дружище! Слушай внимательно… К вам едет ревизор! Да не к нам, а к вам! Ладно, я шучу. Выезжаю в Питер с московским писателем. Да ты его знаешь, он о вашем брате пишет… довольно часто. Глеб Юрьевич Скуратов. Да, конечно, тот самый! То-то же… Предупреди Тамару: нагрянем в гости!

И вот они приехали в гостеприимную квартиру Колмаковых на Серебристом бульваре, заставленную книжными шкафами, меж которых висели обаятельные, нежные акварели Галины.

Николай Колмаков поднял бокал, наполненный гранатовым соком, и произнес небольшую речь, приветствуя гостя. А когда принялись пробовать замысловатые закуски, спросил у Логинова:

– Откуда копченая кабанятина? Небось, Никита Авдеевич спроворил из прошлогодних запасов… – Он знал, что в охотничий сезон на заставе имени Игнатенко отстреливают по лицензии пару-тройку диких кабанов, которых расплодилось там предостаточно. – Никто, кроме прапорщика Колова, не умеет так деликатесно коптить дичину, – добавил хозяин.

– Угадал, – усмехнулся Логинов и переглянулся с писателем. – Авдеича производство… Только уже нынешнего года.

– Но сезон еще не начался, дядя Артем! – заметила Галина.

– А ты откуда про сезоны знаешь, художница? – спросил подполковник. – Вроде это не по твоей части…

– У нас на этаже охотовед в соседях, – пояснила Тамара. – А его дочь – Галинина одноклассница, подружка.

– Тогда понятно… Этот кабан… нарушитель, одним словом. Нагнал он страху на всех. Непредсказуемо действовал – вот и угодил к нам на стол. Попросите Глеба Юрьевича – он расскажет, поскольку свидетель.

Хозяева повернулись к писателю, и Скуратов под обращенными к нему взглядами смутился.

– Какой я свидетель! – отмахнулся он. – Сидел в темном лесу, слушал стрельбу. Только ракету и видел…

– А дрожали? – улыбнулась Тамара.

– Этого не было… Наоборот, – радовался: участвую, хотя и пассивно, в настоящем деле. А потом выяснилось – кабан…

– Редкая случилась вещь, – пояснил Логинов. – Животное, как потом определили, находилось на другой стороне. А мы шли вдоль КСП, проверяли полосу, поскольку услышали подозрительные звуки. Оказывается, кабан, который в ночь залегает на отдых, страдал бессонницей, что ли… До того, как нам подойти к месту предстоящего нападения, он пересек границу, ушел туда, оставив, естественно, следы на контрольно-следовой полосе. Старший наряда зафиксировал следы и стал проверять на подлинность. А вдруг это нарушитель с кабаньими копытцами? И такое бывало. А виновник засел в сопредельной стране и наблюдает. И что-то ему не показалось в наших действиях. Махнул он через границу, сбил с ног сержанта, выбил из его рук фонарь, тот погас, мы толком ничего не рассмотрели. Поняли только: оттуда пробежало нечто в нашу сторону. Ефрейтор Винонен дал очередь вдогонку и спустил с поводка Ремиза, а Семен Паршин запустил в небо тревожную ракету.

– А вы, дядя Артем? – спросила, лукаво улыбаясь, Галина

– Пистолет вытащил. Тоже приготовился к бою, – усмехнулся в ответ Логинов. – Только стрелять уже было не в кого. Пентти Винонен догнал беднягу с первой очереди. Заставу, конечно, подняли в ружье. Обычное дело. Братья наши меньшие каждую ночь вызывают сработки сигнальной системы. Живые существа, что поделаешь, у них собственные правила обитания. Им не объяснишь, что система реагирует на любой теплокровный организм, создающий электрическое поле. Но с кабанами такого у нас еще не бывало. Вот у меня друг на польской границе служит, так он на барсуков жалуется – шастают по ночам туда-сюда и поднимают заставы по тревоге.

– А если животное с холодной кровью? – спросила Галина. – Змея, например… Она может спокойно переползти через границу?

– Змея может, – подтвердил Логинов. – Но по моим данным, в змей нарушители еще не превращались. В лосей, лошадей, горных козлов, кабанов, ишаков и верблюдов – бывало. А вообще-то идея… Нарушитель – змея! Спасибо, Галина, беру на вооружение твою подсказку. Доложу начальству. Глядишь, и медаль тебе выхлопочу. Благодарю за службу!

Все рассмеялись, а девочка покраснела от смущения.

– Ладно, ладно, – сказал Логинов, – не тушуйся, крестница. Покажи-ка нам лучше последние рисунки. Вот и Глеб Юрьевич посмотрит…

После импровизированного вернисажа пили чай. Вскоре Галина ушла к себе готовиться к следующему дню, занятия в художественном училище, где она теперь училась, уже начались. Тамара мыла посуду, отвергнув попытки мужчин помочь ей, заявила, что их дело охранять границу, ловить шпионов и писать книги. Слабому полу с этим не справиться, поэтому каждому своё.

– Если серьезно, – сказал Колмаков, когда они остались втроем, – то я равноправие женщин вижу не в том, чтобы ей предоставили возможность выполнять любую мужскую работу. Это как раз неравноправие. Главное в другом. В том, чтобы женщине ничто не мешало быть матерью.

– А кто спорит? – спросил Логинов. – Когда слышу, что женщина освоила некую экзотическую профессию, то всегда думаю: а не помешает ли это ей рожать и воспитывать детей?

– Эти сомнения не оставляют и женщину, поверьте, – вступил в разговор писатель. – Интуитивно она сомневается в правомерности существования в мужском качестве, и такое сомнение не проходит бесследно для ее психики.

– Причем женской психики, – добавил Колмаков. – А когда женская психика вытесняется неким чуждым для нее мужским началом, такое насилие над душой женщины бесследно не проходит. Поневоле вспомнишь: кесарю кесарево…

Некоторое время мужчины молчали.

– Недавно просматривал трактат Ренэ Декарта «Правила для руководства ума», – нарушил паузу Логинов. – Он свои правила, правда, не дописал, но те, что до нас дошли, – инструкция к действию для нас с тобой, Коля. В них Декарт прямо называет интуицию и дедукцию основными средствами познания.

– Декарт говорит еще и об индукции, которая завершает обретенное с помощью двух первых средств познания, – заметил Скуратов.

– Верно, – согласился Логинов. – Но я в связи с сомнением, о котором вы начали говорить, Глеб Юрьевич, вспомнил о Декарте. Сомнение, когда оно направлено изнутри вовне, на что-либо за пределами нашего Я, служит стимулом для развития знания. Это единственный способ его развития. А вот когда сомнение замыкается на себе, становится основой существования конкретной личности, это уже не есть, как говорится, хорошо. И применительно к женщине, которая взялась не за свое дело, этот психологический аргумент можно считать достаточно полновесным.

Мужчины не заметили, что Тамара уже освободилась и стоит в дверях, прислушиваясь к их рассуждениям.

– Ладно, Спинозы, – сказала она, проходя в комнату. – Меня вы убедили: не сяду на трактор, не полечу в космос, не буду учиться на капитана дальнего плавания, не стану писать и детективных романов, хотя у Агаты Кристи это вовсе не плохо получалось. Займусь женским делом: заварю вам свежего чая.

– Умница! – сказал Логинов. – И покрепче, пожалуйста… Фирменный завари, колмаковский. А потом я тебе чашечки сполоснуть на кухне помогу. Моя Настя не признает разделения труда и приучила меня. Теперь отменно мою посуду. Не то что твой ленивый хан Гирей.

Когда пили чай, Скуратов задумчиво сказал:

– Удивительное дело, но как быстро приучились мы общаться друг с другом без спиртного. Стоило только попробовать, и обычное чаепитие вдруг превратилось в подлинное застолье, где людьми управляет дружеская беседа, а не алкоголь.

– Когда двадцать с лишним лет подряд литература, театр и кино внушают людям, что без выпивки в жизни не обойтись, да еще некоторые ученые люди утверждают, будто пьянство – национальная черта русского народа, поневоле перестанешь видеть альтернативу алконаркомании, – с горечью произнесла Тамара. – У нас коллектив женский, а тоже не обходились без шампанского. А сейчас прекрасно довольствуемся чаем, друг перед другом хвастаем выпечкой… Любо-дорого посмотреть. И отношения стали искреннее.

– А не происки ли это масонов? Я говорю о настойчивом приобщении нашего народа к пьянству, – сказал Логинов и легонько хлопнул по плечу Колмакова. – Что на этот счет говорят твои знаменитые досье, Николай?

Потом он повернулся к Скуратову:

– Наш хозяин прославился уникальной коллекцией всевозможных сведений о деятельности масонов. Хобби у него такое своеобразное. Впрочем, ему и по долгу службы знать сие практически полезно.

– Поделитесь, поделитесь информацией, – оживился писатель, – у меня досье на эту ультратаинственную организацию нет, хотя кое-что из популярной литературы имеется. Книга Яковлева «1 августа 1914 года», молодогвардейский сборник «За кулисами видимой власти», работы Генри Эрнста, в частности его статья в «Журналисте», которая довольно метко названа «Масоны: незримая власть». Ну и, конечно, Иванов, Бегун, Шафаревич, Дикий, Дуглас, Рид. Тема эта сложнейшая, тайны масонства – печать за семью замками. Тот же Эрнст Генри подчеркивает, что проникнуть в секреты «вольных каменщиков» труднее, нежели раскрыть тайны разведывательных служб.

– Это верно, – согласился Колмаков. – Но еще в Евангелии от Иоанна сказано, что все тайное становится явным… Надо вашему брату, литераторам, писать об этом почаще и побольше, чтоб народ постоянно находился настороже.

– Писать о масонах, значит вскрывать их связи с международным и внутренним сионизмом, – заметил подполковник Логинов. – А любая критика и выявление происков сионистов автоматически влечет обвинение в антисемитизме. Нас всех так запугали этим жупелом, придуманным Альфредом Штеккером, придворным священником кайзера Вильгельма Второго, что мы рот боимся открыть. Того и жди, что к стенке будут ставить только за то, что ты усомнился в бескорыстности избранного народа. Подобное мы уже пережили в восемнадцатом году.

– Вы, так говорите, будто состоите со мной вместе на учете в нашей писательской организации, – усмехнулся Скуратов. – У нас, действительно, сложно бороться с сионизмом… А «зеленым фуражкам» кого бояться?

– Так у них и критиковать некого, – поддел товарища Колмаков, и все рассмеялись

– Смех смехом, а проблема эта наиважнейшая, – серьезно сказал писатель. – Сионисты в последнее время будто взбеленились. Их выступления, открытые и кулуарные, все глубже пропитаны ненавистью ко всему русскому. А русофобия в наши дни открыто смыкается с антикоммунизмом и антисоветизмом. Об этом хорошо сказал историк Аполлон Кузьмин в статье «Писатель и время», ее опубликовал «Наш современник» еще в восемьдесят втором году.

– Подождите минутку…

Колмаков встал, вышел из гостиной и тут же вернулся с книгой в руке.

– Наверное, этой работы у вас еще нет, Глеб Юрьевич, – сказал он. – Она вышла в нашем Лениздате. Автор – Александр Захарович Романенко. Он систематизировал здесь известную ему литературу по сионизму. Серьезное исследование, дарю на память.

– Огромное спасибо, Николай Иванович! – принял книгу Скуратов и прочитал на обложке: «О классовой сущности сионизма». – Заголовок-то – не в бровь, а в глаз… Слышал я об этой книжке. Спасибо!

– Пользуйтесь, – приветливо улыбнулся хозяин. – Может, пригодится. Обратите внимание: Романенко первым из авторов, пишущих о сионизме, поставил вопрос о его связи с масонством. Более того, он вслед за Кудрявцевым и Артемовым, которые писали о масонах в журнале «Молодая гвардия», выдвигает научную гипотезу о том, что эта тайная организация, ставящая целью мировое господство, существует около трех тысяч лет и возникла еще при древнеиудейском царе Соломоне.

– Ого! – воскликнул Логинов. – Вот это отцы…

– Сформировались масоны как «вольные каменщики» во время строительства храма Соломона, отсюда и название, – объяснил Колмаков. – Именно поэтому высшие уровни масонской лестницы власти могут занимать только левиты.

– Члены секты служителей культа в храме Соломона – уточнил Скуратов.

– Они самые, – кивнул Колмаков. – Именно левиты, секта которых существует до сих пор, осуществили идеологическую связь между иудаизмом и тогдашними религиями, насаждая культ бога Яхве далеко за пределами собственно Иудеи. Так вот, Романенко считает, что сионизм – это более откровенная, точнее более разнузданная пропаганда борьбы за мировое господство, которая исходит от одного источника – масонства. Да что там говорить! Печально знаменитая итальянская ложа масонов П-2, которую возглавлял Личо Джелли, расшифровывалась как «Политика сионизма-2» или «Пропаганда сионизма-2». Все предельно ясно.

– Позволь, но в нашей массовой печати в расшифровке было только слово «пропаганда», – возразил Логинов. – Меня еще смущала некая незавершенность в этом названии «Пропаганда-2». Ни о каком сионизме в связи с этой ложей ни слова в газетах не было, я хорошо это помню. Как же так?

– Что и требовалось доказать, дорогой мой Вергилий, – вздохнул Скуратов.

II

Гуннар Пальм, редактор рабочей газеты и давний друг Ландстрёмов, пригласил Хельгу прокатиться в конце недели на старом «Викинге» в Стокгольм.

– Разве он еще ходит по морю? – удивилась Хельга. – Ведь ему уже сто лет!

– Сто двадцать пять, – поправил девушку Гуннар. – Три раза тонул, четырежды горел, тридцать два раза стоял на ремонте… И до сих пор бегает по маршруту Ухгуилласун – Стокгольм.

– Невероятно!

– В Союзе моряков надеются, что старик дотянет до ста пятидесяти… На днях ему исполнится век с четвертью. Хочу сделать очерк о капитане. Эйрик Карлссон плавает на «Викинге» двадцать пять лет. У него тоже юбилей… Прокатимся? Обратно из Стокгольма нас отвезет на машине мой друг Василий, корреспондент ТАСС. Он собрался в Ухгуилласун, будет освещать съезд Народно-демократической партии, наговоришься с ним по-русски вдоволь.

– Это интересно! – загорелась Хельга и тут же остыла. – А вдруг он позвонит?

– Так ведь Олег сейчас в Америке, а телефонный разговор оттуда стоит больших денег, – принялся втолковывать Гуннар Пальм. – Кто ему оплатит счет? Русские ребята валюты получают немного, в их стране каждый доллар на строгом учете.

– Это верно, – вздохнула Хельга. – Я и не подумала… Олег обещал вернуться через две недели. Три дня уже прошло…

– Вот и отвлекись от воспоминаний. Олег – прекрасный парень, вполне достойный такой девушки, как ты, дорогая Хельга. Но у него есть дело. О нем мужчина должен думать в первую очередь.

– Странная у него работа… Вечные разъезды, вечерами занят, никогда не говорит о сослуживцах, о своих обязанностях.

– И правильно делает. Зачем забивать тебе голову скучными конторскими подробностями морского бизнеса? Куда интереснее говорить о взаимном влиянии друг на друга скандинавской саги и русской былины или о тех силах вселенского зла, которые натравили бесшабашного Карла Двенадцатого на государство московитов.

– А русский царь Петр дал ему такого щелчка, что шведы вот уже больше чем полтора века ни с кем не воюют, – засмеялась Хельга. – Это хорошо или плохо, Гуннар?

– Как тебе сказать, – наморщил лоб редактор Пальм. – Конечно, собственным примером мы учим остальной мир, как разрешать конфликты между народами без кровопролития… Мы умеем неплохо разрабатывать то, что дала нам природа, наши рабочие высокопрофессиональны, их продукция блестящего качества, жизненный уровень выше, чем у соседей, устойчивы и демократические традиции. И вместе с тем кое-кого убаюкивает все это. Нет, я вовсе не ратую за катаклизмы, но именно в нашей свободной стране убивают главу правительства, нагло, среди белого дня, в центре столицы, а полиция до сих пор не может поймать убийцу, найти тех, кто за ним стоит. Конечно, хорошо, что у нас царит мир, но встряску шведам устроить бы не помешало…

– Ты говоришь о революции? – почему-то шепотом, широко раскрыв глаза, спросила Хельга.

– Все это не так просто, – отсмеявшись, проговорил Гуннар. – Надо усиливать критическое отношение народа к частнособственнической системе, к принципам безудержной погони за прибылью, безнравственным устоям крайнего индивидуализма. Назревает недовольство свободомыслящих шведов и проникновением заокеанской массовой культуры. Кабельное телевидение несет нам новые заботы – подавляющее большинство его программ на английском языке. Скоро мы забудем шведский, черт побери! Консервативные военные спят и видят нас в объятиях НАТО, лишь традиционный нейтралитет сдерживает их от рокового шага. А рецидивы шпиономании? Пресловутые «русские субмарины» у наших берегов? И это при том, что в стране масса проамериканских организаций, управляемых из Вашингтона, которые ведут подрывную работу. Я не говорю уже о явных агентах ЦРУ, которыми хоть пруд пруди… Да, Швеция хорошая страна, я люблю нашу родину. Но и хочу, чтоб сильные сквозняки вымели из нее затхлость самодовольства, ядовитые пары эгоцентризма и серых призраков чужих разведок. Тебе нравится моя программа, Хельга?

– Конечно, – серьезно ответила девушка. – Когда надо быть готовой?

– Рано утром в субботу, – сказал Гуннар Пальм. – День мы идем вдоль побережья, вечером «Викинг» швартуется в Стокгольме, дружеский ужин у Василия, ночуем на борту судна, а на следующий день, к воскресному обеду, прибудем в Ухгуилласун.

Перед отъездом Хельга наказала отцу, чтобы тог сходил в субботу днем в магазин Консума – кооперативной продуктовой фирмы, имеющей торговые предприятия по всей стране, – и выбрал доброе мясо для отбивных по-нормандски. Ведь Хельга вернется с русским гостем только в воскресенье, а в их стране магазины закрываются в субботу после обеда и не работают до утра в понедельник. Хорошо это или плохо – Хельга не задумывалась. Она просто не представляла себе, что где-то может быть по-другому.

Покидая дом, девушка по привычке, сохранившейся с юных лет, попросила Мидгордсурмена – Вселенского Змея из народных сказок – оберегать ее отца, Бенгта Ландстрёма.

«И моего любимого, – мысленно прошептала Хельга. – Может быть, он вернется из этой противной Америки пораньше… Ну зачем, право, его послали туда?»

III

– Случай в Пярну был иного характера, – сказал Митрофан Елуферьев. – Там экипаж теплохода «Лембит» Эстонского пароходства обнаружил спрятавшегося человека в трюме. Это был уже привлекавшийся к уголовной ответственности за спекуляцию чеками Внешторгбанка Петер Ускюла, парикмахер, которому суд определил условный срок лишения свободы в два года. Пожалели по молодости лет…

– Куда он собирался? – спросил Колмаков, который у себя в кабинете расспрашивал молодого помощника, вернувшегося из соседней республики.

– Как обычно – в свободный мир… Этот Ускюла даже не знал, куда идет «Лембит». По его словам, он наблюдал за судном и, когда увидел, что на борт прошли пограничники, подумал: уходят за границу, и шмыгнул следом.

– Постой, Митрофан… А как же вахтенный у трапа?

– У парикмахера хватило ума помахать бумагой и заявить, что он стивидор, надо срочно подписать документы у капитана. Матрос и пропустил его на судно.

– Растяпа, – сказал в сердцах Колмаков. – Матросу надо было вызвать вахтенного штурмана – и затея Ускюла накрылась бы.

– У беглеца даже продуктов не было, не считая двух бутербродов за пазухой, – продолжал рассказывать Митрофан Елуферьев. – Спрашиваю его: на что ты рассчитывал, если б тебя не обнаружили в трюме и вышли в открытое море? Два дня, говорит, потерпел бы… Почему два дня? Балтийское море маленькое, отвечает, я линейкой на карте померил, нигде больше двух дней хода нет. А если б, спрашиваю, судно на Кубу или в Канаду подалось? Молчит. Такую возможность этот Ускюла не предвидел. Вот бы и загнулся в железном трюме, как тот кретин в контейнере.

– Это с твоей точки зрения он кретин, а сам нарушитель так не считает, – заметил Колмаков.

Считает. Этот-то как раз себя кретином считает. Томас Кирна имел семью, двух маленьких детей, хороший заработок, мастер-кондитер он… и это в Таллинне, где царит культ пирожных и всяких вкусных штучек на любой манер. Была у него одна слабость – любил рок-музыку. Доставал пластинки у иностранцев, покупал на черном рынке, слушал музыкальные передачи голосов и, конечно же, распространялся о том, какая у них, дескать, свобода по части рока и прочих прелестей западного мира. На этом его и подловили… Привлекли в одну будто бы группу меломанов под названием «Интеллект», а на самом деле – в националистического толка неформальное объединение. Потом его выделил некто, кто исподволь управляет такими сборищами, сеет сепаратистские и антисоветские семена. Подкинули идею – уйти на Запад. А как? Возникла идея с контейнером, который загружался в Таллинне, на фабрике трикотажа. Привезли на склад, где стоял груженый и пока неопечатанный контейнер, и засунули туда, обещав, что через трое суток он будет в Швеции. А мужик просидел там девять дней! И загнулся бы… Его счастье, что бригадир грузчиков случайно обнаружил. Какими только словами этот Кирн себя не обзывал! Кретин – это самое нежное. Ругался, как боцман-парусник, хоть и кондитер…

– Тебе не показалось, Митрофан, что в организации того и другого побега просматривается некая нарочитая небрежность? – спросил Колмаков. – Готовились они по принципу «на авось». Пройдет – ладно, не пройдет – тоже хорошо…

– Интересно, – сказал старший лейтенант. – Мне полковник Мяги то же самое сказал. И попросил сообщить о его соображениях вам. Я попросту не успел этого сделать, вы сами спросили.

– Ну а твое мнение? Сам-то что думаешь?

– Есть в ваших соображениях сермяжная правда, есть… Меня тоже смущает в этих двух историях небрежность в подготовке побега, – задумчиво проговорил Елуферьев. – Как будто организаторов интересовал не результат, а сам факт намерения этих типов смыться за рубеж. Да и кандидатуры выбраны никчемные. Так, для статистики…

– Для статистики, говоришь… Постой! Кажется, ты попал в десятку, Митрофан. Письменный рапорт руководству у тебя готов?

– Осталось вычитать после машинки…

– Вычитывай поскорее и пойдем к начальнику отдела. Теперь нам есть что сказать Анатолию Станиславовичу.

– Кажется, и я сообразил, где и какую собаку ребята с той стороны пытаются зарыть в Эстонии, – сказал Елуферьев.

IV

У Марка Червяги еще не истек месячный срок фальшивой командировки из Астрахани в институт холодильной промышленности, когда ему показалось, что за ним следят. Явного наружного наблюдения Докер не зафиксировал, это были интуитивные подозрения, но Червяга знал – ему уши прожужжали об этом инструкторы Ликея, – что русская контрразведка отличается высоким профессионализмом сотрудников и позволяет заметить внимание со своей стороны лишь в том случае, когда это входит в ее планы.

Докеру показалось, однажды, что женщину, которую он заприметил в метро, он узнает в соседке по ложе в Большом драматическом театре, куда Червяга направился вовсе не потому, что был поклонником сценического искусства, а согласно инструкции. Ему предписывалось посещать культурно-просветительные учреждения, ходить на митинги неформальных организаций, прислушиваясь там к разговорам людей, собирая сведения об их настроениях в связи с новыми веяниями в стране. С этой же целью Марк трижды стоял в очереди за водкой, слушал, как сетуют выпивохи на ограничительные меры, введенные правительством, и как-то даже поймал себя на том, что с неким злорадством думает о тех хлопотах, которые доставила его шефам развернувшаяся на его бывшей родине борьба за трезвость.

Во второй раз Докеру показалось, что парня, сидевшего напротив в вагоне электрички, он где-то уже видел. Червяга, сам изучавший методы наблюдения за объектом, знал: не полагается садиться перед тем, кого ведешь на поводке Объекту ты вообще не должен показываться на глаза. Если он уже видел где-то этого парня, случайность это или совпадение? Или он попросту запсиховал от той неясности положения, в котором находился

Червяга так и не получил заданий от агента, в распоряжение которого он поступил Он получил от него лишь один зашифрованный приказ – в мини-капсуле втиснутой в одно из яблок. Условленный код предписывал вести себя согласно легенде, не предпринимать никаких акций, ждать через намеченные каналы указаний. По вторникам и пятницам ему надлежало посещать соответственно Балтийский и Московский вокзалы и проверять одну из ячеек автоматической камеры хранения.

Через неделю проживания в гостинице моряков Балтийского пароходства Докер стал подумывать о том, чтобы сменить крышу. Жилье было безопасное, с администрацией не было никаких проблем, Марк обаял всех дежурных, угощал женщин хорошей рыбой, которую он якобы привез из Астрахани, подносил скромные презенты и мог обитать здесь до конца тридцатидневного срока. Но безмятежное существование испортил некий Гоша Чеснок, второй механик с теплохода «Дмитрий Пожарский» Мурманского пароходства. Жил Гоша в Одессе, работал в Заполярье, а в Питере находился в отпуске, который скоро кончался, – «Дмитрий Пожарский» двигался из Монреаля в Ленинград. Заприметив Докера в буфете, Чеснок признал в нем земляка, и хотя Червяга сказал, что он холодильщик из Астрахани, Гоша, которому довелось поплавать и рефрижераторным механиком, воспылал к Марку пылкой любовью и очень захотел «раздавить с земляком пузырек», да так настаивал, что пришлось Червяге заявить состою, мол, в обществе борьбы за трезвость, не потребляю из идейных побуждений. Такой аргумент утихомирил Гошу Чеснока, в смысле выпить, но его симпатии к Червяге не исчезли, он стал говорить о том, что с хорошим человеком можно общаться и без спиртного. Собственно говоря, ничего странного в поведении Чеснока, который писал стихи и все порывался прочесть Докеру историческую поэму о Соловецких островах, не было. Гоша скучал в ожидании теплохода, заняться ему было нечем, стихи, видимо, на данном этапе не складывались, вот он и прилепился к Марку Червяге, который и сам механиком был, и на «ша» говорил, совсем как в родной Одессе.

В связи с последним обстоятельством Докер вспомнил, как смущались в Ликее специалисты по диалектологии, были там и такие, тем, что он мягко произносил аффрикативное «г», – так говорят на русском языке все, кто вырос в южных районах страны, в том числе и русские по национальности, – да еще смягчал шипящие звуки так, что от него за милю несло Одессой-мамой. Попытки изменить говор Докера не увенчались успехом, и перед выпуском его из Ликея было решено легенды для него разрабатывать с учетом того, что он в детстве жил в знаменитом городе.

И вот теперь, когда Докеру стало казаться, что чекисты сели ему на хвост, он и Гошу Чеснока принялся подозревать.

«Без мыла в душу лезет, – зло думал он о веселом одессите. – Подсадили его ко мне. Точно. Тоже мне – кореш… Таких корешей надо политанией выводить!»

Докер позвонил в диспетчерскую торгового порта и спросил, когда ожидается приход «Дмитрия Пожарского» Полученные сведения совпали с тем, что говорил Гоша Чеснок.

«Ну и что?! – спрашивал себя Докер, когда трезвый голос рассудка говорил ему, что он просто запаниковал. – На Литейном, дом четыре, не лаптем уху хлебают. Все у них продумано. Этот Гоша, небось, судовой механик в прошлом, а сейчас кэгэбэшный майор».

Словом, решил Червяга рвать когти, как он любил, теперь только мысленно, выражаться. Уголовный опыт приобретенный им в Нью-Йорке, когда он входил в гангстерскую банду, и помноженный на подготовку в Ликее, подсказывал ему, что любое подозрение, любое беспокойство по поводу собственной безопасности, интуитивные страхи должны приниматься как сигнал реальной тревоги.

Синдром «по ком звонит колокол», так называл это состояние Джон Бриггс. Об этом состоянии Сократ рассказал курсантам выпуска в лекции, которая так и называлась «Интуиция и чувство опасности». А Сократу, считал Марк Червяга, можно верить, он чуть ли не полжизни провел в России на нелегальной работе.

Но куда подаваться? Уехать из Ленинграда Докер не имел права. Нельзя было прерывать связь с агентом. Надо было ждать знака в общественном туалете. Переехать в другую гостиницу? Но в какую? Крупные отели отпадают по разным причинам, главная из которых в усиленной засветке. Поискать что-нибудь в ведомственных домах для приезжих?.. Их в городе предостаточно, но там трудно затеряться среди постояльцев, размеры таких гостиничек карликовые. И Марк Червяга решил поселиться в дачном поселке. Надо было только выбрать место, куда не ездили бы туристы Стрельна, Петергоф, Гатчина и тому подобное отпадали. Оставалось искать на Карельском перешейке.

Была пятница, когда Докер решил поехать на электричке с Финляндского вокзала в сторону Сестрорецка и выйти там, где Бог на душу положит. Но пятница – явочный день, и с утра, едва отбившись от предложения Гоши Чеснока мотануть вместе на Невский, он поехал на Московский вокзал.

По дороге Докер привычно проверялся, но заметить что-либо не смог. Это несколько его успокоило и, разгуливая по вокзалу, – здесь он тоже страховался, прежде чем подойти к условленной ячейке автоматической камеры хранения, – Докер пытался даже мысленно шутить по поводу чересчур вредной для нервной системы работы. За нее молоко нужно давать!

В ячейке камеры хранения его ждал сигнал: «Приготовиться! Приступаем к операции. Подробности в почтовом ящике. Ф-49-81».

V

Руководство ЦРУ всегда придавало большое значение распространению в стане потенциального противника политических слухов подрывного характера. И в отдельных случаях, особенно в странах третьего мира, население которого находилось еще под влиянием религиозного фанатизма, инспираторам удавалось достичь ощутимых результатов. История знает немало примеров, когда агенты ЦРУ с помощью фальшивой информации подталкивали толпу на массовые убийства и мятежи, уличные беспорядки, студенческие волнения, а затем пользовались этими обстоятельствами как средством, подталкивающим развитие заговора, государственного переворота. Так было в Тегеране и Лхасе, Бразилии и Центральной Африке, в Анкаре и Сеуле.

Прибегала организация к этому древнейшему способу ослабить позиции противника и в социалистических странах: когда возникали экстремальные ситуации в Берлине – 1953 год, в Венгрии – 1956-й, в Чехословакии – 1968-й, в Польше недавнего времени. К распространению слухов привлекались великолепно оснащенные технически радиостанции «Голос Америки», «Свобода», «Свободная Европа» и служащая в качестве подголоска «Немецкая волна».

С готовностью встретили в ЦРУ и перестройку, резонно полагая, что в мутной волне, которую перестройка неизбежно вызовет, можно взять и собственный наваристый улов.

Но для выработки теории «стратегии политических сплетен» необходимы были сведения о том, как трансформируются и растекаются слухи среди разных слоев советских людей в последний период, когда органы массовой информации Советского Союза стали работать с максимальной гласностью, которая сама по себе для слухов смертельно опасна. Для выработки новых методик необходимо было знать о том, как слухи действуют на советских реципиентов, то есть тех, кто принимает ложные сигналы, инспирируемые ЦРУ. Но добыть такие сведения, находясь по ту сторону границы, невозможно. Их можно получить только от нелегальных информаторов, внедренных в советское общество, нелегалов, скрывающихся среди советских людей в обличий скромных, рядовых граждан.

В том, чтобы собрать эти сведения, свести их воедино, пропустить через фильтры приемов обработки агентурных данных, и состояла одна из главных задач Рокко Лобстера.

Сегодня Омар беседовал с Августом Эккерманом, сидя в его «Жигулях» последней модели. Автомобиль примостился на обширной стоянке рядом со зданием аэропорта, построенного к Олимпийским играм. Рокко Лобстер поглядывал на аэропорт с интересом: он напоминал ему деревенскую ригу на хуторе деда, только был несоизмеримо больше.

Автомашин на стоянке было немного, и Омар сказал Эккерману, что ярко-красный «жигуль» того слишком вызывающ.

– Учитесь искусству находиться среди людей и быть при этом невидимым, – поучающе сказал он. – Зачем вы поторопились купить модный автомобиль да еще такой окраски? Наблюдая за вами даже короткое время, я пришел к выводу, что вы пижон, Цезарь. А это качество крайне губительно для разведчика.

Август Эккерман хотел было возразить, открыл даже рот, но тут же счел за лучшее промолчать. Омар, от которого веяло жесткой непререкаемостью, подавлял его, Цезарь попросту боялся прибывшего в Таллинн эмиссара, наделенного широкими полномочиями.

– Значит, тех двоих уже взяли, – констатировал Омар. – А что говорят в портах Таллинна и Пярну? Ваши люди разжигают страсти?

– Стараются, – неуверенно ответил Август Эккерман. – К сожалению, об этих фактах сообщили местные газеты, поэтому раздувать эти истории сложно, мало горючего материала.

– Организуйте что-нибудь посолиднее! Деньги вам платят за дело, и деньги хорошие. Надо их отрабатывать. Цезарь… Что с капитаном сейнера?

– Сам он на это не пойдет, но взять меня с собой на рыбалку, когда пойдет лосось и судно будет в подходящем для нас районе промысла, обещал. Но сейчас…

– Сейчас вам и некуда подаваться, – резко оборвал Эккермана представитель «Осьминога». – Надо сначала завершить «Семейные каникулы». Результаты пока жидковаты. Вы двинули в ход информацию о том, что в Финском заливе будут добывать нефть, которая может отравить эстонское побережье?

– Слух распустили, – сказал Эккерман. – Уже поступают сведения по ответной реакции. Одни не верят, но возмущаются, другие верят и… тоже возмущаются. И мне кажется…

– Что вам кажется?! Говорите!

– Там, – Эккерман неопределенно покрутил рукой под крышей «Жигули», – не совсем продумали исходный посыл. Боюсь, что такая сплетня сработает не в нашу пользу – она консолидирует народ, заставит его обратиться к властям с протестом. А поскольку власти ничего подобного делать не собирались, по законам психологической конвергенции единение толпы и верхов лишь усилится.

– Наверное, вы правы, черт возьми… Отсюда обстановка выглядит несколько иной, чем она представляется нашим мозгоедам в Лэнгли и Ухгуилласуне. Впрочем, слух о нефти сочинен так сказать с учебными целями – для изучения самого процесса динамики и диффузии сплетен. По тем данным, которые мы здесь собираем, кто-то в управлении подрывных действий напишет секретные диссертации. Но это не наша забота, Цезарь. Что с яхт-клубом?

– Выявлены недовольные среди спортсменов. Но мотивы пустяковые. Одного оставили в запасной команде на международных соревнованиях, другому не дали квартиру в престижном доме, третий был отстранен от участия в регате «Голубая лента» за пьянку накануне. Пока все…

– Работайте с этим народом! – приказал Омар. – Растравливайте их обиду, хоть она и мелка, смехотворна. Действуйте на самолюбие, разжигайте тщеславие, ищите комплексы, через которые можно управлять их поведением… Такие неустойчивые люди с искаженным, завышенным представлением о себе – наш золотой фонд, мистер профессор!

– Я только доцент, – скромно улыбнулся Август Эккерман.

– В Штатах вы будете профессором, – заверил его Омар. – И к тому же с хорошим счетом в банке… Если эти трое угонят в Швецию яхту, такое событие оправдает все ваше пребывание в Таллинне в качестве нашего человека. Помните об этом! Вы сможете меня свести с этими парнями под каким-либо благовидным предлогом?

– Вполне, – ответил Эккерман. – Подойдет вам амплуа журналиста?

– Лучшего не надо. Я пробовал себя в этом качестве в Чили и в Анголе. Правда, представлял, конечно, не советскую прессу.

– Тогда все в порядке. Я познакомлю вас со всеми тремя поочередно, а потом придумаем, как их собрать вместе.

– Идет, – согласился Омар. – Кстати, давно собираюсь вас спросить… Как мой эстонский?

– Вполне приемлем. Но ощущается акцент… Будто эстонский не ваш родной язык. Так говорят финны, умеющие объясняться по-нашему.

– Язык-то родной, но… Для тех ребят, если спросят, я эстонец, но родившийся на Урале. Мне известно, что там есть переселенцы давнишнего времени.

– Как вы захотите объяснить, так и будет, – с готовностью согласился Август Эккерман. – Считаете затею с яхтой перспективной?

– Она обязана быть таковой. Иначе грош нам цена. В конце концов профессионалы должны показывать высокий класс. А мы с вами, Цезарь, отнюдь не дилетанты. – Рокко Лобстер рассмеялся и хлопнул Эккермана по плечу. – Все будет о'кэй, товарищ шпион, – по-русски сказал он. – Надо только держать хвост пистолетом и не прятать пистолет под хвост… И радуйтесь, что обстоятельства пока не требуют от нас мокрых дел.

– А разве такое возможно?

– Возможно все, – резко закончил эмиссар «Осьминога». – Не исключено, что через полчаса возникнет необходимость отправить вас на тот свет и воспользоваться этой пижонской машиной во имя высшей цели.

Август Эккерман поежился.

– Ладно вам, – усмехнулся Омар. – Это из сферы черного юмора… Едем в город, с удовольствием выпью чашку кофе в Томп-баре.

– Я угощаю, – облегченно вздохнул Эккерман, включил зажигание, выжал сцепление и тронул с места красное «зубило» – как прозвали в народе новую модель «Жигулей».

Едва автомобиль вырулил со стоянки, из дверей аэропорта вышли двое туристов с рюкзаками. Они подошли к такси, у которого скучал водитель, сами сунули вещи в багажник, нырнули на заднее сиденье, и салатовая «Волга» резво отправилась в Таллинн.

Август Эккерман быстро, но аккуратно вел «Жигули», старался выбросить из головы шутливый намек Рокко Лобстера, которого он знал как Пауля Вареса, и думал о том, что Платон был прав, когда утверждал в «Федоне», что не только большое само по себе никогда не согласится быть одновременно и большим и малым, но и большое в нас никогда не пустит и не примет малого, не пожелает оказаться ниже другого.

«Но в таком случае одно из двух, – размышлял Август Эккерман, пытаясь абстрактными философскими категориями заслониться от реального зла, которое воплощал сидевший рядом спутник. – Либо большое отступает и бежит, когда приблизится его противник – малое, либо гибнет, когда противник подойдет вплотную…»

Такси салатного цвета, которое двигалось в отдалении, обогнало их перед Таллинном и свернуло направо.

Ни водитель красных «Жигулей», ни его пассажир не обратили на это обстоятельство никакого внимания.

VI

Начальник управления генерал Третьяков и начальник войск пограничного округа генерал-лейтенант Казаков в кабинете начальника пограничного отряда изучали оперативные материалы, задавали вопросы тем, кто был причастен к развернувшимся в последнее время событиям. Они сообща искали ключ к тому, что произошло, потому как, овладев этим ключом, можно было бы предугадать дальнейшие действия резидентуры «Осьминог». Тем более что агентурные данные подтверждали резкое повышение активности этого подразделения ЦРУ.

Когда стало ясно, что количество информации достигло такого предела, за которым накопленные сведения требуют осмысления, оба генерала отпустили сотрудников отдыхать, и Казаков предложил Третьякову немного проветриться, сменить обстановку. Он повез его за город, в доброе местечко, в Коплискую бухту, которое непривычно для Эстонии носило экзотическое итальянское имя «Рокка-аль-Маре», что в переводе на русский язык означало: «Скала у моря». Здесь еще в 1880 году бывший бургомистр Ревеля, состоятельный негоциант Жирар де Сукантон построил на высоком скалистом обрыве загородный дом. Его и назвали «Скала у моря».

Друзья прогулялись по лесу, спустились с высокого берега по трапу к морю, долго смотрели на темные валуны в белесой балтийской воде, будто разбросанные расшалившимся великаном. Потом они снова поднялись на обрыв и залюбовались проступающим на той стороне Коплиского залива силуэтом замка Тоомпеа.

– Послушай, Вадим, – сказал Третьяков, – ты знаком с творчеством китайского поэта Цао Чжи?

– Издеваешься? – удивленно взглянув на Третьякова, спросил начальник войск пограничного округа. – Тут газету едва просматриваешь, полный цейтнот с этими событиями… Не до стихов.

– Напрасно, – возразил Третьяков. – Все дело в том, как организовать отпущенное тебе время. А стихи… Ведь я помню, что ты их любил прежде и даже сам писал. Разве не так?

– Было дело, – смущенно признался генерал-лейтенант. – Странно даже вспомнить об этом.

– И хорошо, что было… Плохо, что ты сейчас считаешь их для себя бесполезными. У меня хлопот с этими событиями не меньше, даже к тебе в регион примчался, а каждый день заглядываю в какую-нибудь книжку стихов.

– Помогает в оперативной работе? – недоверчиво усмехнулся Вадим Георгиевич.

– Иногда непосредственно, – серьезно сказал Третьяков. – Но чаще через ассоциативные связи. Кстати, Чарльз Дарвин уже на склоне лет понял, что напрасно не увлекался стихами и музыкой, они помогли бы его научным занятиям.

– И с творчества какого поэта мне начать? – продолжая иронично улыбаться, спросил генерал-лейтенант Казаков, не определивший еще своего отношения к такому повороту в разговоре с гостем из Ленинграда.

Они много лет знали друг друга, бывало так, что и служили в одном городе. Многолетнее знакомство переросло в крепкую дружбу, которая не прерывалась, хотя сейчас резиденция Казакова размещалась в Риге. В этот раз они встретились в Таллине, выехав один другому навстречу.

– Начни с Пушкина, – посоветовал Третьяков. – У него есть ответы на многие вопросы, которые возникают у нас сейчас. Для меня его гениальность в том, что он дал искусству, а значит, и огромному пласту жизни, новое правило. Рекомендую стихи Бунина…

– Хорошо, – согласился Казаков. – А при чем здесь этот китаец? Как его…

– Цао Чжи, – подсказал начальник управления.

– Вот именно…

– Он родился в конце второго века нашей эры и был младшим братом будущего императора Вэнь Ди, это было время упадка и близкого уже конца империи Хань. Однажды старший брат приказал Цао Чжи пройти под страхом суровой кары семь шагов и сложить за это время стихи. За семь шагов!

– Да, у него, прямо скажем, времени было не густо, – заметил Казаков. – Как у нас с тобой… И справился?

– Цао Чжи прошел эти шаги, тут же складывая стихи. Вот они:

Варят бобы –

Стебли горят под котлом

Плачут бобы:

«Связаны все мы родством!

Корень один!

Можно ли мучить родню?

Не торопитесь

Нас предавать огню!»

После некоторой паузы Казаков хмыкнул и сказал:

– А что? Тут есть смысл… Ты, конечно, имел в виду события последних дней… Если наложить идею стихов на смысл происходящего. Ты знаешь… Послушай, а почему ты именно эти стихи прочитал?

Третьяков рассмеялся:

– Сегодня утром раскрыл книжку стихов Цао Чжи «Семь печалей», – захватил с собою в дорогу, – прочитал эти строки и тут же подумал: процитирую их Вадиму. Они, кажется, и у тебя вызвали некую цепочку представлений. А говорил: нет времени газету раскрыть…

– Погоди, погоди, Лев. Тут у меня крутится некое соображение. Мы знали, что «Осьминог» приготовил нам сюрприз. Но чтобы дрессированные дельфины…

– К нам давно поступают сведения о том, что янки всерьез работают с этими «интеллектуалами моря», – отозвался Третьяков. – У них созданы секретные дельфинарии на Гавайских островах, в Ки-Уэст, штат Флорида, на военно-морской базе Сан-Диего и еще кое-где. Дельфины подвергаются и обычной дрессировке, и воздействию электронных систем через вживленные в их мозг датчики.

– У тех трех животных, которых мы сумели поймать, – заметил Казаков, – специалисты обнаружили эти устройства. Капитаны сейнеров подметили, что поначалу дельфины были как бы смущены окружившим их неводом. Затем они словно получили приказ я стали прыгать через поплавки.

– А трое остались? – спросил начальник управления. – Не сумели уйти или не захотели…

– Над этим и ломают голову специалисты, – вздохнул Казаков. – Профессор Щекин, большой специалист по дельфинам, прилетел с Черного моря в качестве консультанта. Он считает, что с этими животными «Морской ястреб» поддерживал двустороннюю связь. А вот каким образом – это предстоит разгадать…

– Люди с «Морского ястреба» помалкивают, – сказал Третьяков. – Капитан утверждает, что судно зафрахтовано экспедицией Норвежского института биологии моря. Научный руководитель экспериментальных работ некто Карл Сэндберг. От него за версту несет управлением науки и техники ЦРУ. По его утверждениям, «Морской ястреб» испытывал методы использования дельфинов в качестве загонщиков рыбных косяков.

– Тут они дали маху, – подхватил Казаков. – Не догадались для отвода глаз обзавестись хоть каким-нибудь рыбопромысловым оборудованием. Такие профессионалы и допустили прокол!

– Погоди радоваться, Вадим, – предостерегающе поднял руку Третьяков. – В этом уравнении, которое преподнес нам противник, еще достаточно «иксов» и «игреков». Они, увы, не расшифрованы.

– Твои стихи, Лева, вернее китайского младшего брата, навели меня на мысль о масштабности какой-то до конца еще не ясной операции. Если связать рейд «Морского ястреба» со случаями попыток перехода границы в портах Таллинна и Пярну… Словом, сразу много бобов варится в котелке… И все они, эти зерна, из одного стручка – родные братья.

– А если учесть сведения об активизации националистической пропаганды в эмигрантской среде скандинавских стран, то… Видишь, как синхронно мы стали соображать, Вадим. Кстати, наши таллиннские коллеги зафиксировали кое-какую отнюдь не лояльную деятельность одного преподавателя высшей школы. К нему давно присматривались, но этот человек ловок, как угорь, и не давал никаких зацепок. Теперь есть основания подозревать его причастность к истории с контейнером в порту и зайцем в Пярну.

– Его взяли под наблюдение? – спросил Казаков.

– Разумеется. Работают доцента таллиннские ребята, кое-кого я дал им из собственных сотрудников, для резерва. Меня держат в курсе событий. Он, этот «активист», засветился во время подхода к дяде того Пенсаса, который пытался прорваться через границу на участке Кронборгского отряда. Помнишь ту историю?

– Ну как же, – отозвался Казаков. – Специальный циркуляр получил со всеми подробностями.

– Тот дядя служил в легионе, потом разбойничал в лесу, отбыл наказание, сидел тихо, как будто бы не вредил, если не считать того, что, как мы теперь уже установили, воспитал племянника в духе злобной ненависти к Отечеству. А сейчас есть все предпосылки считать, что дядя задумал податься на север. А если учесть, что он работает в мехмастерских рыболовецкого колхоза, старший Пенсас может оказаться твоим клиентом, дорогой пограничник.

– Надо сделать все, чтобы до этого не дошло. А это уже по вашей части, товарищ чекист.

– По нашей, по нашей, – согласился Третьяков. – Лично я в Таллинне гость, координирую наши мероприятия с прибалтийскими… Вроде как старший среди равных на побережье. И не потому, что семи пядей, а попросту центр считает: главная цель происков «Осьминога» – в Ленинграде. Остальное – сопутствующие акции.

Разговаривая, они подошли к музею старого крестьянского быта под открытым небом. Среди, высоких сосен разместился хутор, за ним стояли ветряная мельница, рига, кузница, баня, старинная часовня.

– Какие молодцы, – сказал Третьяков. – Сохранили для потомков. Гольбах говорил, что нет и не может быть ничего вне природы. А я бы добавил: и вне истории…

– Традиции – великая вещь, – согласился Казаков. – Тот, кто отвергает прошлое, останется без будущего. Пойдем смотреть мельницу? У нас есть еще немного времени.

– С удовольствием, но в следующий раз, – ответил Третьяков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Траулер терял остойчивость.

Температура наружного воздуха резко упала, и летящие на палубу, надстройку, рангоут и такелаж судна брызги и каскады морской воды немедленно превращались в лед, плотная стекловидная корка которого постоянно увеличивалась.

Верх траулера настолько утяжелился от обледенения, что даже незначительное уваливание под ветер могло повлечь за собой опрокидывание корабля.

«Тонн пятьдесят уже есть», – подумал Олег Давыдов, выглядывая из окна рулевой рубки и окидывая взглядом причудливые, потерявшие истинную форму брашпиль на полубаке, траловую лебедку под фок-мачтой, невероятно толстые фока-штаги. Штурман знал, что фока-штаги являются самыми опасными собирателями льда на судне. И не только потому, что способны нести на себе большое количество льда. Свисающие с фока-штагов сосульки смерзались друг с другом, за тем схватывались с брашпилем и носовой палубой и образовывали ледовый парус с большой высотой центра тяжести.

«Там сейчас в потенции еще тот крутящий момент», – подумал Давыдов и приказал боцману перебраться с матросами на полубак и скалывать лед с фока-штагов.

Матросы работали с небольшими перерывами уже шестнадцать часов. Но лед рос быстрее, чем удавалось от него избавиться.

«Предпринять! – лихорадочно думал штурман. – Немедленно что-то предпринять… Я должен произвести маневр!»

Он уже не задумывался над тем, как попал капитаном на этот траулер, имени которого даже не знал, очутился в открытом штормовом море с резко понизившейся атмосферной температурой. Надо найти решение, и выход где-то рядом. Давыдов помнит, что о сходной ситуации он читал рассказ писателя-мариниста в журнале «Морской флот».

«Этот проклятый лед, – вспомнил он вдруг. – Так называется тот рассказ… Проклятый лед!»

В то же мгновение Олег осознал, что к нему пришло пробуждение. Но глаз не открывал, лихорадочно припоминая реальные события, произошедшие до того, как он увидел себя в рубке обледенелого траулера.

Штормовое море, лед, вечерний фруктовый коктейль в баре гостиницы «Дофин», Нью-Йорк, «континенталь», пластиковый мешок, Кони-Айленд…

Теперь Олег вспомнил. Он ощутил, что голова у него перевязана, саднит спина и болит немного левая рука. Лежит он в постели, и довольно мягкой, телом почувствовал свежесть простыней.

Сознание прояснялось, и теперь, продолжая лежать с закрытыми глазами, Олег Давыдов сумел определить, что рядом с ним находится другой человек.

– Хватит притворяться, – услышал он голос Джона Бриггса и оценил тон его как доброжелательный, свойский. – Я понял уже, что ты не спишь… Лицо изменилось.

– Скажи на милость, какие мы наблюдательные, – проворчал Аргонавт и приоткрыл один глаз. – А что же ты прозевал классический киднепинг, когда твоего друга, а главное коллегу, умыкнули из-под носа в самом центре Нью-Йорка?

«Все правильно, навигатор, – сказал он себе, открывая второй глаз и приподнимаясь в постели на правом локте, левую руку он не решился пока тревожить. – Неважно, что стояло за этим фокусом. Замешан в нем Бриггс или нет, ты должен напирать на него, не давая опомниться…»

– Теперь я понимаю, что все написанное нашими журналистами об этом проклятом Вавилоне было правдой. Но я-то – простак из России, а ты? Профессионал организации! Где ты был, когда меня взяли в вестибюле? А Эдди Картер где был? Ну и система безопасности в оплоте демократии! Доберусь до вашего начальства – выложу все.

«Не понял или притворяется? – подумал Джон Бриггс, наблюдая за тем, как внешне спокойно, но агрессивно по содержанию говорит с ним Давыдов. – Во всяком случае, выдержка у парня хоть куда. Да, но какую позицию теперь занять мне? Нести чушь о какой-то ошибке? Или свалить все на ФБР?.. Олег сразу увидит белые нитки. Не поверит он и в мифических гангстеров. Надо говорить ему правду. Это единственный выход».

Но Давыдов опередил его.

– Еще одна проверка? – спросил он. – Бездарные вы люди, формалисты… Никакой диалектики в методах! И спектакль дешевый. Ты-то сам знал об этом?

Джон Бриггс кивнул, но тут же предостерегающе поднял руку.

– Поверь, я был против какой-либо проверки! – воскликнул он. – В принципе возражал… Но таков порядок, и затею санкционировали шефы из главной конторы. А к режиссуре вообще не причастен.

– Ладно уж, – проворчал Олег, усаживаясь поудобнее. – Я б тебя совсем тогда перестал уважать как специалиста. Но ты обязан был предупредить их, что бывший штурман Давыдов – нестандартная личность. Пусть учитывают это.

– Уже учли. Оригинальным поведением ты доказал право на нестандартный режим, – сообщил Джон Бриггс, улыбаясь. Он был доволен тем, что ему не пришлось врать Олегу или оправдываться перед ним. Противно было бы вести себя так по отношению к человеку, который когда-то спас тебе жизнь.

«А я только и делаю, что предаю его», – подумал Джон Бриггс.

Вслух он спросил:

– Как ты чувствуешь себя?

Давыдов свесил ноги с постели, вытянул их, потом развел руки, ловко спрыгнул на пол.

– Можете похищать еще раз… Голова, правда, немного не в порядке. Не сумел уберечь, когда группировался в падении, ударился о крышу тележки. Кстати, как чувствуют себя «артисты»?

– У них дела похуже, – усмехнулся Джон Бриггс. – Несколько переломов на компанию плюс сотрясение мозгов, но все живы.

– У них были мозги? Я этого не заметил. Ну да ладно. Слава Богу, не угробились, – спокойно проговорил Олег Давыдов. – Мне это было бы неприятно. В конце концов ребята находились на государственной службе. – И тут же без перехода спросил: – Мистер Ларкин об этом знает?

II

Матти Бьернсон слыхал как-то от сотрудников организации, с которыми его так или иначе сталкивала общая работа, что управление науки и техники ЦРУ проводило широкие эксперименты по изучению природы человеческого взгляда.

Ученые эксперты организации, получающие такое содержание, перед которым оклады университетских профессоров меркли, исходили из того, что выражения типа «чувствовал на себе чей-то взгляд» или «затылком ощущал, что за ним наблюдают» возникают не случайно. При этом исходили они из гипотезы: человеческий глаз суть модель солнца. А коли это так, то глаз не только воспринимает лучи, но и сам направленно отдает некую энергию.

Работы начались… с тараканов. Наука и человеческая практика давно установили, что есть такие виды этих насекомых, которым присуще любопытное свойство. Стоит человеку посмотреть на таракана, как насекомое на какое-то время, до трех секунд, замирает. Что это значит? Таракан воспринимает излучение глаза? Каким образом, почему, чем именно, как действует феноменальный механизм? И нельзя ли, изучив природу человеческого взгляда, использовать его с определенными целями.

В лабораториях ЦРУ опытные биологи-препараторы сотнями пластали бедных насекомых, вживляли в их нервную систему микроскопические электроды, соединенные с необыкновенно тонко реагирующей аппаратурой. Слухи об этих фантастических работах просачивались, несмотря на режим строгой секретности, и фигурировали в среде сотрудников организации в анекдотической окраске.

И вот сейчас Матти Бьернсон с горькой отрешенностью думал, что в действиях тех сумасшедших биологов был, видимо, великий смысл. Ему казалось, что он сам превратился в огромное насекомое, на манер чудовища из рассказа Франца Кафки, и вот-вот замрет неподвижно на одной из улиц Северной Пальмиры под зорким взглядом русского контрразведчика. Весь знаменитый город представился ему вдруг гигантской ареной, на которую выпустили Матти-таракана. Чекисты наблюдают за ним и управляют его поведением, заставляя совершать как будто бы осмысленные действия. Матти ощущал себя изо всех сил бегущим насекомым, которому кажется, что оно вот-вот избавится от преследователей, и вовсе ему невдомек, что для каждого таракана на другой стороне бегового поля есть собственная отдельная ячейка.

Мистический ужас охватил на какое-то мгновение Матти Бьернсона, когда он увидел в университете Андрея Колотухина. Подойти к нему Матти не решился, но позвонил после этого Марине. На работе Марины не было, но Матти сообщили причину ее отсутствия: смерть матери. Сопоставив оба очевидных факта, Викинг понял, что «противозачаточная» таблетка досталась Резник-старшей.

Теперь не имело смысла выяснять, почему сорвалась операция по устранению Андрея Колотухина, надо было думать, чем угрожает непредвиденное обстоятельство самому Матти Бьернсону.

Больше всего его мучила мысль: связывает ли Марина смерть матери со злополучной пилюлей? «Если сообразила, то меня давно бы уже взяли, – мысленно говорил, успокаивая себя, Викинг. – Или, по крайней мере, пригласили бы для дачи объяснений… Нет, видно, обошлось! В конце концов, я знал, на что иду… Если бы копыта отбросил этот парень, то и в этом случае деваха не должна была сообразить, откуда покатилась к нему эта последняя в его жизни бочка. А может быть, – рассуждал поклонник Кафки и русского народного языка, – меня пока не замели только потому, что хотят наворотить на меня побольше компры. Тогда надо установить, какие за мной ходят хвосты, и как можно скорее рвать когти».

Матти Бьернсон дергался совершенно напрасно. Никто его пока не подозревал. Марина еще не знала, что ее бедная мама выпила вино, предназначенное для Андрея, а Николай Иванович Колмаков еще не запротоколировал ее показаний.

Неизвестность была хуже всего. Дважды звонил Матти Бьернсон Марине, собираясь назначить ей встречу и исподволь узнать, что же все-таки произошло, но оба раза, услыхав ее голос, вешал трубку телефона-автомата и медленно выходил из будки, незаметно проверяясь.

В последние дни аспирант с утра и до поздней ночи колесил по городу, устанавливал слежку за собой. Хвостов не было, но это обстоятельство не приносило покоя. Викинг понимал, что при желании захлопнуть крышку тараканьего ящика, в который он сам себя посадил, не составляет для русской контрразведки особого труда. И спрятаться некуда. Его пребывание в России было легальным. Никаких берлог для пересидки не предусматривалось. Да и легенды у аспиранта не было никакой, не говоря уже о документах. Его попросту не готовили для агентурной работы под чужим именем.

Убраться восвояси? Можно, конечно, попробовать сесть на поезд Ленинград – Хельсинки или вылететь в Стокгольм из Пулкова… Но где гарантия, что на контрольно-пропускных пунктах не ждут, когда он явится прямо к ним в руки. Его отъезд – косвенное признание вины, саморазоблачение. Честному иностранному аспиранту незачем безо всяких причин срываться вдруг с места в начале учебного года. Пойти к консулу и соврать что-либо о заболевшем папочке? Но это проверить легче простого… Да и чем поможет ему консул? Перенесет по воздуху через Финский залив?

В этот день Матти уехал в Стрельну, побродил по парку Константиновского дворца, в котором разместилось теперь Ленинградское арктическое училище. За ним никто как будто бы не следил. Затем он сел в автобус и перебрался в Петергоф. Фонтаны в этот день не работали. «Экономим воду», – объяснил аспиранту служитель. Матти Бьернсон долго стоял у Большого каскада, смотрел, как золоченый Самсон раздирает пасть льву. Большой каскад был создан в честь победы русского оружия над шведами в Полтавском сражении, и Матти Бьернсон с иронией подумал, что вот и ему, шведу, приходится терпеть поражение в России.

Он вышел на площадь Старого Петродворца и увидел три свободных такси на стоянке.

«Деньги мне теперь понадобятся нескоро, – горько усмехнулся Матти Бьернсон. – Могу позволить себе эту роскошь…» Он подошел к крайней «Волге», распахнул дверцу и уселся рядом с водителем. Тот включил зажигание, выжал сцепление, плавно подал газ и, выкатываясь с площади, включил счетчик. Потом повернулся к пассажиру, взглянул вопросительно.

– На Литейный проспект, – внушительно сказал Викинг, – дом четыре.

Таксист повел плечами и даже чуточку крякнул. Он хорошо знал этот дом и решил, что везет одного из работников этого серьезного учреждения.

«Из Прибалтики, видно, парень», – решил он про себя. Ему и в голову не пришло, что рядом с ним сидит иностранный шпион, который взял такси с намерением явиться на Литейный проспект с повинной.

III

Пелагея Кузьминична явилась добрым ангелом и для осиротевшей семьи Резников. В эти скорбные дни, когда от Марины, впавшей от горя в прострацию, не было никакого толку, пожилая женщина всю свою неуемную энергию, сохранившуюся способность всегда приходить на помощь тем, кто в ней нуждается, обратила на маленькую девочку, которая лишилась бабушки, на Марину, их дом. Ведь все в этой семье, чего там скрывать, держалось на Брониславе Иосифовне.

А похоронные заботы-хлопоты? Техническую часть, вернее бюрократическую, взял на себя Андрей Колотухин, ему помогали его друзья – Рафик и Станислав. Спасибо, что отец отдал Андрею служебную машину, а сам одалживался у заместителя, если надо было срочно куда-то выехать. Всевозможные справки, без которых, как выяснил Колотухин-младший, нельзя отправить человека в последний путь, неприятный сговор с подозрительными личностями о рытье могилы, похоронные принадлежности, венки, цветы, катафалк, автобус, продукты и выпивка для поминок…

Но вот закончилась печальная процедура, мамаша Палаша осталась побыть в доме усопшей, пока Марина не придет в себя, а Андрей отвез в салон красоты заявление, в котором Резник просила двухнедельный отпуск.

Перед девятым днем, в который по обычаю собирались помянуть Брониславу Иосифовну по второму разу, Марина, Андрей и не оставлявшая ее пока Пелагея Кузьминична собрались обсудить, кого позвать, что приготовить, что прикупить из продуктов. Не успели начать разговор, как в прихожей позвонили. Это приехал Колотухин-старший. Василий Дмитриевич был на похоронах, видел вконец убитую горем Марину и решил навестить ее, узнать, не нуждается ли она в какой помощи, ибо считал девушку почти своей родственницей.

Приехал с академиком и Николай Иванович. Еще вчера, когда Колотухин-старший наметил себе этот визит, он вспомнил тот день в Кавголове, когда вместе с Николаем Ивановичем познакомился с Брониславой Иосифовной и Мариной. Миссия, с которой Колотухин-старший собрался в дом Резников, была по сути своей не из легких, и Василий Дмитриевич, не желая признаваться себе в некоем малодушии, позвонил Колмакову и как бы между прочим сообщил ему, что собирается съездить к дочери покойной. Умеющий понимать подобную информацию с полуслова и даже порою без слов, Николай Иванович тут же попросил взять его с собой.

– Хоть мы и виделись с этой милой женщиной только однажды, я искренне жалею ее, а уж о ее детях и говорить не приходится, – сказал он, ничем не выдавая, что знает, кем на самом деле доводилась маленькая девочка Брониславе Иосифовне.

Увидев гостей, Марина оживилась. За прошедшие дни она несколько пришла в себя, постепенно обретая свое прежнее агрессивно-независимое состояние, хотя и казалась еще расслабленной от пережитого несчастья.

«Мамы больше нет, – размышляла она бессонными ночами, упорно отказываясь от снотворного зелья, – а у меня ребенок, его еще растить и растить. Что теперь делать? Как все правильно рассчитать, не ошибиться? Если б могла я на Борю положиться… Но где он, Боря?»

Марина еще в день похорон подумала о том, что надо бы сообщить ему о постигшем ее горе. Но куда телеграфировать? Она совершенно не знала, в какой организации работает Борис за границей. Весточки от него приносил Матти Бьернсон, но он в эти печальные дни не показывался. Видимо, уехал домой, решила Марина, иначе пришел бы на похороны или позвонил бы, в крайнем случае. Обаятельный скандинав нравился Марине. Раньше она порой даже игриво подумывала, не завести ли с ним роман пикантности ради.

Когда в доме появились академик и Колмаков, Марина сама принялась хлопотать по хозяйству

– Вы уж отдыхайте, мамаша Палаша, – мягко сказала она Пелагее Кузьминичне, назвав ее колотухинским домашним прозвищем. – Вы и так столько для меня сделали. Не знаю, как и отплачу за все, золотой вы человек…

Марина так искренне любила сейчас всех этих людей, что по неведомому психологическому закону чувство приятия к другим переключилось на собственную персону, наполнило ее любовью и состраданием к самой себе. У нее даже слезы появились на глазах.

Молодая хозяйка выставила на накрытый стол бутылку «Смирновской» – презент от одной из клиенток – и сухое вино. Колотухин-старший и Колмаков ограничились символическим количеством вина в бокале, Андрей выпил гранатового сока, Пелагея Кузьминична пригубила за компанию «Ркацители», а Марина налила себе рюмку «Смирновской», объяснив смущенно: «Душа застыла, может, отогреется…»

За чаем зашел разговор о предстоящих поминках. Марина сообщила, кого собирается пригласить, а кто может так прийти – вышло человек тридцать – сорок.

– Вина надо купить, – сказала Марина. – И водки… Пару ящиков. Надо съездить к Семену Марковичу, – повернулась она к Андрею.

– Зачем так много водки? – неуверенно возразил Василий Дмитриевич. – Может быть, только вина… Понемногу, для традиции.

– Да и традиция-то надуманная, – поддержал академика Колмаков. – Не было такого у наших предков.

– Ну да, – вспыхнула Марина. – А потом скажут: ну и скряга у нее дочь! У мамы каждый был и сыт, и пьян, и нос в табаке. Пусть пьют, сколько захочется… Тем более, выпивка сейчас дело дефицитное.

– Поэтому тем более не стоит, – подал голос Андрей. – Надо ломать дурные традиции. Я, по крайней мере, к Семену Марковичу за водкой не поеду.

– Хорошо, – подчеркнуто бесстрастным тоном произнесла Марина, – можешь не ехать. У меня найдется кого послать. Ты хочешь, чтобы люди осудили меня? Ты никогда не любил мою маму. Вот и сейчас помянуть не захотел. Твой отец и Николай Иванович не погнушались вина выпить.

– Но мы обычные люди, Марина, – вступил в разговор, встревожась его оборотом, Колотухин-старший. – А Андрей у нас убежденный трезвенник, борец за трезвость. А это ого-го какое нравственное обязательство.

– У них ведь принципы, – вмешался Колмаков. – Вроде обета рыцарей – никогда и ни при каких обстоятельствах ни глотка алкоголя. Поведение настоящего трезвенника зиждется на трех китах: не пей сам, не покупай в магазине и не угощай других. Мы с Василием Дмитриевичем до такого аскетизма не созрели, хотя давно уже пора.

– Аскетизм, принципы, – презрительно сощурилась Марина. – Да незадолго до маминой кончины ваш трезвенник за этим вот столом пил шампанское.

Андрей покраснел:

– Прости, Марина, но тогда я… Как тебе сказать… Обманул. Нет, это не совсем то слово… В общем, налил себе лимонада. Когда ты маме дверь открывала. А свой бокал поставил Брониславе Иосифовне.

И до того бледное, исхудалое лицо Марины, с усталыми, воспаленными от слез глазами вдруг вытянулось, обрело синюшный оттенок.

– Мама выпила твое вино? – прошептала она, запинаясь на каждом слове.

– Ну конечно же выпила! – стараясь говорить бодрым, веселым тоном, воскликнул Андрей. Его уже пугала реакция Марины, предчувствие страшного начинало нарастать, причиняло боль. – Выпила мое вино, – повторил Колотухин-младший.

Марина вдруг дико вскрикнула, глаза ее закатились и она стала валиться со стула.

Все оцепенели. И только Колмаков рванулся к молодой женщине, схватил ее за плечи, остановил падение.

IV

Главная резиденция организации располагалась в Лэнгли, прежде ничем не примечательном городке неподалеку от столицы Соединенных Штатов.

Олег Давыдов и Джон Бриггс прилетели в Вашингтон через трое суток после истории в Кони-Айленде.

Олегу климат Вашингтона показался таким же отвратительным, как и в Нью-Йорке. Но, пожалуй, в этом болотистом южном краю, сырость которого стала для американцев нарицательной, было хуже, чем в Нью-Йорке. Жаркая погода в сочетании с высокой влажностью приводила здесь к парниковому эффекту, и человеческий организм чувствовал здесь себя словно в парной бане.

К счастью, разместились разведчики не в Вашингтоне, а в загородной вилле, принадлежавшей ЦРУ. Она стояла в дубовой роще, в полутора милях от федерального шоссе номер один, идущего в американскую столицу вдоль Атлантического побережья с полуострова Флорида.

На вилле было тихо, обслуга казалась невидимой, никто здесь Аргонавта и Сократа не тревожил, не звонил, не предлагал выехать на осмотр достопримечательностей.

Олег листал многокрасочный путеводитель по Вашингтону, когда Джон Бриггс спросил его:

– Не хочешь ли поехать в город на экскурсию?

Давыдов отшвырнул проспект.

– Хватит с меня экскурсий в Нью-Йорке, – сказал он в сердцах. – Мы зачем приехали сюда? Развлекаться? Это не хуже организовано дома. Тренировать ваших боевиков по части киднепинга? Пусть поищут парней с двумя извилинами, третья для такой роли уже роскошь…

– С тобой хотят познакомиться наши боссы, – объяснил, стараясь говорить мягко, обволакивающе, Сократ.

– Одного я знаю, мистера Ларкина. А кто выше его? Директор фирмы Вильям Кейси… Читал о нем в журналах «За рубежом» и «Новое время». Заслуженный товарищ. Неужели найдет время для встречи с рядовым агентом?

– Может быть, и найдет, – ответил Джон Бриггс.

– Когда?

– Подожди немного, – вздохнул Сократ. – Так просто не делается. И у нас есть собственные бюрократы, им ведь надо тщательно все подготовить. Это займет два-три дня. Но зачем нам сидеть и ждать у моря погоды, если можно развеяться в столице. Пельменей хочешь?

Давыдов удивленно вытаращился на него:

– Ты с чего это вдруг? Каких пельменей?

– Обыкновенных. С маслом, сметаной или уксусом… Это ведь твоя слабость, приятель. Что, разве не так?

– Верно, – слабо улыбнулся Олег. – Когда приходил из мореходки в увольнение или возвращался из рейса, мама всегда…

Он нахмурился, и Джон Бриггс быстро проговорил тоном, не терпящим возражения:

– Вставай и едем. На Коннектикут-авеню есть ресторанчик, там прежде всегда подавали пельмени. Поехали!

– Так то было прежде, – недоверчиво протянул Давыдов, тем не менее поднимаясь.

– Не беспокойся… Пока ты хандрил, я позвонил туда и заказал для нас ужин. Иди переоденься!

«Он прав, – подумал Олег, проходя в ванную комнату и пробуя рукой щеку: не оброс ли щетиной. – Надо побольше двигаться, осматриваться, наблюдать и запоминать, запоминать…»

V

Этот ресторанчик на одной из вашингтонских улиц в северо-западной части города сошел бы скорее за столовую средней руки. В таких Олегу доводилось бывать в переулках Невского проспекта, славящегося тем, что там всегда найдется, где перекусить, в отличие от московского центра.

Забегаловок, кафе, баров в Вашингтоне хватало, нашлось и такое место, где хозяин, Гарри Голдфингер, – из покинувших родную Шепетовку во время оно – потчевал пельменями, которые в меню значились как «фуд фор сибирмен» – пища сибиряков.

– Не боятся этого блюда ваши гости? – спросил Голдфингера Аллен Дуглас, он же Олег Давыдов, бывший штурман теплохода «Вишера».

Сгорбленный, сильно потраченный временем Гарри понял вопрос как надо и заулыбался:

– Как раз наоборот, мистер… Они едят пельмени и начинают говорить, что если в Сибири потребляют такой кайф, то этот русский штат не так уж и страшен, как о нем пишут наши газеты.

Неведомым чутьем он угадал в Аллене Дугласе русского и, когда Джон Бриггс расплачивался по счету, склонился к уху Олега и прошептал, вдохнув, на полузабытом уже языке:

– Ведь я этим «фудом» тоже борюсь-таки за мир… Эх! Глянуть бы перед смертью на родную Шепетовку… Как там перестройка в ней происходит…

Аргонавт только пожал плечами, а Джон Бриггс усмехнулся, но промолчал.

Они вышли на Коннектикут-авеню и свернули влево, пошли в сторону Белого дома, до которого было не менее двух миль.

– Хочешь взглянуть на вигвам Белого Отца? – спросил Сократ у Олега.

– Раз уж мы на берегах Потомака, грех не потоптаться в Лафайет-сквере. Пойдем пешком?

– Далековато будет… Возьмем такси… Все расходы по твоему содержанию здесь оплачивает фирма.

– И пельмени Голдфингера?

– Их тоже. Сейчас я…

Джон Бриггс не договорил. Из-за угла выдвинулся здоровенный мулат. Он скорчил жуткую гримасу, которая должна была обозначать улыбку, и заговорил, обращаясь к Олегу Давыдову:

– Брат! Дай на чашечку кофе…

Давыдов несколько растерялся и сунул руку в карман. Но Джон Бриггс опередил его, протянул мулату долларовую бумажку.

– Купи себе и гамбургер, брат, – тем же возвышенным тоном, будто они находились в молитвенном доме квакеров, предложил Сократ и, и не дослушав сдержанных благодарственных слов «брата», метнулся к краю тротуара, где остановилось, высаживая пассажира, такси.

– Нищенство в городе запрещено, – объяснил он Олегу, когда они уселись в оранжевый «форд» и направились в сторону Джорджтаунского университета. – Поэтому парень просил на чашку кофе…

– А если бы он просил на кусок хлеба?

– Полиция арестовала бы его, а судья вкатил бы ему два месяца тюрьмы, – ответил Джон, Бриггс. – Джентльмен может одолжиться у другого джентльмена чашкой кофе… А кусок хлеба просит нищий.

– Ну и ханжи вы, братцы! – воскликнул Давыдов. – По мне шведы куда сердечнее.

– Скорее всего, одна совсем конкретная жительница Ухгуилласуна, – улыбнулся Джон Бриггс. – Ладно-ладно… Не сдвигай брови, Аллен. Я пошутил… Ага! Вот и альма-матер… Здесь я учился когда-то, в этом университете.

– Если хочешь, остановимся и зайдем, – предложил Олег.

– Зачем? Проедем мимо – и достаточно. Поезжайте через Джорджтаун, – сказал он водителю такси. – К Белому дому, потом объедем здание конгресса.

– Если можно, остановитесь у памятника генералу Гранту, – попросил Олег. На безмолвный вопрос удивленного Бриггса бывший штурман ответил: – Хочу посмотреть: на самом ли деле он сидит верхом на лошади, повернувшись задом к конгрессу…

VI

Когда генерал Третьяков вылетел из Таллинна в Ленинград, начальник управления не знал еще, какие серьезные материалы приготовили ему подчиненные.

В Пулкове начальника управления встретил Митрошенко. После обмена приветствиями он молча проводил генерала к машине и, пока они ехали в город, хранил таинственное молчание.

Когда начались первые ленинградские кварталы, Третьяков повернулся к Митрошенко – по старой традиции генерал сидел рядом с водителем – и, усмехнувшись, спросил:

– Выиграли в лотерею, товарищ полковник?

Начальник отдела встрепенулся:

– Почему вы так решили, Лев Михайлович?

– Вид у тебя, Анатолий Станиславович, уж больно того… Таинственный и самодовольный одновременно. Случилось что?

– Кое-какие сдвиги наметились… Существенные, товарищ генерал.

– Что-то я тебя не пойму… «Существенные» или просто «кое-какие»?

Митрошенко смущенно хмыкнул. Он знал, что начальник управления терпеть не может завышения результатов их трудно измеримой работы. Но с другой стороны…

– Новый поворот событий, – сказал полковник. – Майор Колмаков ждет в управлении с докладом. Он непосредственный их участник и свидетель, ему и поручили рассказать. Из первых уст.

– Это вы правильно решили, – согласился Третьяков. – Колмаков – перспективный работник. Кстати, почему он до сих пор в майорах ходит?

– Срок не вышел, товарищ генерал. Год остался…

– Но должность ведь позволяет! Составляйте досрочное представление, я с удовольствием подпишу.

– Хочу его к себе в заместители просить, Лев Михайлович, – подвинул шефа дальше Митрошенко – человек он был дальновидный, быстро ухватывающий ситуацию. – Борис Львович готовится на отдых…

– Тем более Колмакову надо получить по второй звезде на погоны. Не затягивайте с этим, Анатолий Станиславович. Так что же он такое раскопал? Ладно… Храните тайну до тех пор, пока не приедем на Литейный.

Водитель знал, что генерал любит, вернувшись из командировки, проехать по Невскому проспекту, и готовился прокатить его от клодтовских коней на Аничковом мосту до Казанского собора, а потом по Моховой выскочить на свою улицу. Но Третьяков кивком головы дал понять, что на этот раз парадный проезд отменяется. Генералу и впрямь не терпелось узнать, что же там такое раскопал этот умница Колмаков.

Когда Колмаков закончил рассказ, Третьяков захлопнул блокнот, в котором делал записи, отодвинул, покачал головой, потом резко поднялся и подошел к окну.

Так он стоял, спиною к собравшимся в его кабинете чекистам, пока не осмыслил полученную информацию.

– Очную ставку Резник и аспиранта проводили? – спросил он, поворачиваясь.

– Пока нет, – ответил Митрошенко.

– Предупредите меня, – сказал Третьяков, отрываясь от окна. – Хотя сцена будет не из приятных…

Генерал прошелся по кабинету, остановился на середине.

– Матти Бьернсон явился к нам до того, как вы узнали о таблетке, Николай Иванович? – спросил он Колмакова.

– Да, – ответил майор. – Не намного, правда, но опередил собственный арест. Когда это выяснилось, я сразу приехал в управление, чтобы доложить Анатолию Станиславовичу и подготовить запрос прокурору о санкции на меру пресечения… Тут и сообщили о его явке с повинной.

– Нет, чтобы прийти с нею до того, как совершилось преступление, – тихо проговорил Третьяков. – Погибла ни в чем неповинная женщина…

– Они метили в академика, – сказал Митрошенко. – Акции «Осьминога» становятся все более опасными. Я беспокоюсь за Василия Дмитриевича. Он-то ведь все знает… Про таблетку для сына.

Генерал вопросительно глянул на Колмакова.

– Так уж получилось, товарищ генерал, – виновато опустил голову майор. – Марина выложила эту историю, едва мы привели ее в чувство. С ней была истерика… Вот она и выкричала подробности сговора с аспирантом, убедившим ее в безвредности таблетки.

– Теперь сын академика не заблуждается, надеюсь, по поводу искренности чувств этой девицы к нему? – спросил генерал.

– Больше не заблуждается, Лев Михайлович, ответил за Колмакова начальник отдела. – Разумеется, Николай Иванович предупредил всех, кто слышал признания Резник, о необходимости соблюдать тайну.

– Значит, знают об этом, кроме самих участников, еще трое посторонних людей. – Генерал снова сел к столу. – Академик Колотухин, его сын и…

– Пелагея Кузьминична Мережковская, старинный друг семьи Колотухиных, – подсказал Колмаков. – Человек проверенный и надежный… Вырастила и самого академика, и его сына. Добрый ангел этого дома, хранительница очага… Со слов Василия Дмитриевича.

– Это хорошо, что вы позволили себе последнюю сноску, – сказал Третьяков. – У нас должна быть более профессиональная терминология. Добрые ангелы не по нашей части, Николай Иванович. Вы у нас головой отвечаете за безопасность академика и его института. А также за семью этого стратегически важного для Родины человека. Именно вы хранитель его очага, а не Пелагея Кузьминична. Это при всем нашем уважении к этой женщине. С вас спросится в полной мере за все. А вы едва не прозевали Андрея… Не знаю, как вы должны были предостеречь его от общения с этой девицей – прибегнуть к помощи отца или еще чем-нибудь, самому поговорить с Андреем… Но что-то надо было делать.

– Нынешняя молодежь не хочет слушать наших советов в личных делах, – примирительным тоном заговорил Митрошенко. – Да и что мог сказать Андрею про эту Марину Николай Иванович? Что она скрыла от него факт своего материнства? Вряд ли это отвратило бы парня… Заражена вещизмом? Это трудно доказуемо, да и для ослепленного любовью, точнее страстью, человека подобный порок несущественен. А про ее связь с Борисом Куниным, о том, что ребенок этот от него, мы, к сожалению, не знали. И про письма, которые доставлял ей Матти Бьернсон от него, нам не было известно.

– А про то, что этот Кунин стал одним из руководителей «Осьминога»?.. Разве не было у вас информации?!

– Об этом мы получили сведения относительно недавно, – упрямо оправдывался Митрошенко, защищая тем самым своего майора, на которого генерал, как казалось начальнику отдела, нападал вовсе не справедливо. – Не было звена, которое бы соединило линию: Кунин – Резник – молодой Колотухин. Теперь майор Колмаков это звено нашел, оказавшись в нужное время в нужном месте.

– Ладно, защитник, – улыбнулся Третьяков. – Я сам исповедую принцип: настоящий чекист лишь тот, кто всегда оказывается там, где он непременно нужен. А поскольку майор Колмаков в момент истерики Резник был в ее доме не случайно, то честь ему и хвала. Тем не менее не расслабляйтесь. Пилюля для Андрея – это, скорее всего, отвлекающий маневр, попытка выбить Василия Дмитриевича из колеи, сломать его. У него, у этого «Осьминога», еще не хватает щупалец, чтобы протянуть их и в НИИэлектроприбор, и к самому академику. По имеющимся у нас сведениям, «Осьминог» готовит комплекс акций. С его столь бурной деятельностью пора кончать. Этот хищник становится опасным не только для нас, но и для страны, в которой он так беспардонно устроил себе логово. Николай Иванович! Свяжитесь с Василием Дмитриевичем и условьтесь с ним по поводу чашки чая в домашних условиях. Я хотел бы посетить квартиру академика вместе с вами. А на завтра готовьте очную ставку Резник и аспиранта.

VII

Приехали за ними из Лэнгли на следующий день после пельменей по-сибирски на Коннектикут-авеню. Уставший, набродившийся за день по Вашингтону Олег Давыдов с вечера долго не мог уснуть, а потом будто провалился куда. Очнулся он от того, что Джонн Бриггс постучал в дверь его комнаты, а потом дурашливо заорал по-русски: «Рота! Подъем!»

Сопровождал гостей неразговорчивый субъект в полотняном костюме, с коротко остриженным затылком и небольшим чубчиком впереди. Внешне он напоминал Олегу очень популярного раньше на его родине киноактера, игравшего в комедиях дебильных типов, а затем отъехавшего в свободный мир. Давыдов переглянулся с Джоном Бриггсом и по тому, как тот улыбнулся, понял, что и Сократу пришли на ум те же мысли.

«Дебил», как про себя окрестил сопровождающего Давыдов, усадил их в старомодный с виду «паккард», который внутри оказался суперсовременным автомобилем, оснащенным электроникой, радиоаппаратурой и форсированным двигателем. Довольно быстро обогнули столицу Вашингтон по дуге окружной дороги и оказались в Лэнгли, небольшом, когда-то мало кому известном городке, но потом приобретшем сомнительную славу благодаря расположившейся здесь штаб-квартире ЦРУ.

«Паккард» остановился на въезде в целый комплекс зданий ЦРУ. Здесь ждал черный «мерседес», из которого вылез приветливо улыбающийся мистер Ларкин.

Увидев шефа и своего крестного отца, Джон Бриггс подтолкнул Давыдова локтем:

– Смотри-ка, парень, какая оказана нам честь… Сам дядюшка Сэм встречает у ворот. Кто же будет тем боссом, к которому повезет нас мистер Ларкин?

«Не сам ли директор ЦРУ? – подумал Олег. – Неужто и в самом деле увижу Уильяма Кейси, этого неуязвимого мошенника?»

Он хорошо знал, что нынешний шеф организации побил рекорды по части финансовых махинаций. Совсем недавно Уильям Кейси, являясь основателем и владельцем тридцати двух тысяч акций на сумму в семь с половиной миллиона долларов фирмы «Кэпитл ситз коммюникейшн инкорпорейтед», на корню скупил телекорпорацию Эй-би-си. Это было актом отмщения компании за то, что она в 1984 году поведала миру о попытке убить агента ЦРУ, который пролил свет на темную сторону одной из тайных операций организации в Азии.

Уильям Кейси, возведенный Рональдом Рейганом в ранг министра, главный советник президента в Совете национальной безопасности, глава Центрального разведывательного управления, осуществляющий оперативное руководство Обществом гражданских и военных специальных служб Америки – он же крупный бизнесмен, международный банкир, совладелец юридических фирм в Вашингтоне и Нью-Йорке «Скрибнер, Холл, Кейси, Торнберг энд Томсон» и «Холл, Кейси, Диклер энд Хоули», хозяин недвижимого имущества в Палм-Баг, Лонг-Айленде и Вашингтоне, владелец акций более чем семидесяти других фирм, первый среди боссов разведывательного комплекса, расходы которого к середине 80-х годов достигли фантастической цифры в двадцать четыре миллиарда долларов.

Из директорской ипостаси Уильям Кейси быстро приспособился выколачивать хорошие деньги. Через агентурные источники он узнает, что акции нефтяных компаний вот-вот покатятся вниз, и тут же продает за 600 тысяч долларов принадлежащий ему пакет. Вступая в должность директора ЦРУ, Кейси не передал собственные акции под анонимную опеку, как это положено делать высшим членам администрации, не сообщил о том, что он как юрист ведет дела нескольких десятков клиентов и выступает ответчиком в четырех гражданских исках. С целью уклонения от налогов он не только скрыл большую часть состояния, но и остался акционером тех компаний, которые являются поставщиками организации, использовал служебное положение и передал «своим» фирмам наиболее выгодные заказы. Особой симпатией ЦРУ пользовались концерны, расположенные в штате Калифорния, являющемся моральным и материальным оплотом президента. Так что Уильям Кейси не забывает и об иных интересах… Может быть, поэтому директору ЦРУ сходит с рук столь многое? Или это вообще в порядке вещей для «земли обетованной»? Не поэтому ли «Чикаго трибюн» недавно спокойно заметила: «Директор ЦРУ подходит к своей должности сугубо практически: если США извлекают выгоды из секретных сведений, собираемых его ведомством, почему бы и ему не извлечь из них выгоду?»

Едва Джон Бриггс и Олег Давыдов вышли из «паккарда», автомобиль тронулся с места и укатил, набирая скорость.

Мистер Ларкин встретил гостей из Ухгуилласуна самым радушным образом. Аргонавт держался сдержанно и чуточку смущенно – такой прием! – улыбался и помалкивал до поры. Да и о чем ему говорить с мистером Ларкином? Об инциденте с похищением в Нью-Йорке? Но все делали вид, будто ничего не было, и Олег решил подыграть им – пусть будет так, словно с ним вообще ничего не приключалось…

– Предлагаю позавтракать вместе, – предложил Сэмюэль Ларкин. – Тут есть миленькое заведение, где подают вкусную форель. Что вы скажете о жареной форели, мистер Дуглас?

– Рыба – это хорошо, – спокойно кивнул Олег, стараясь не думать о причинах задержки, хотя поводом могло оказаться и то невинное обстоятельство, что они с Джоном Бриггсом не успели позавтракать.

Форель оказалась действительно отменной. За столом Сэмюэль Ларкин разыгрывал доброго дядюшку, но делал это мастерски. Давыдов не переставал удивляться незаурядным актерским способностям их высокопоставленного опекуна.

– Какой вам показалась Америка? – спросил его где-то в середине завтрака Сэмюэль Ларкин.

Аргонавт пожал плечами.

– Слишком незначительным было мое знакомство с нею, – ответил он. – Но у меня такое ощущение, что я все это уже видел. Наверное, книжные впечатления, телевидение, кино… Впрочем, вам, безусловно, известно, что у нас неплохо знают эту страну. Во всяком случае, располагают большей информацией, нежели вы о России. Простите… Я имел в виду не вас лично, мистер Ларкин, а среднего американца.

– В Вашингтоне именно Аллен открыл мне генерала Гранта, показывающего конгрессу лошадиный зад, – усмехнулся Джон Бриггс.

– А разве он сидит спиной к Капитолию? – удивился Сэмюэль Ларкин. – А я и не замечал этого никогда… Вы молодел, Аллен. Я рад тому, что судьба свела нас с вами. Еще рыбы? Не хотите? Тогда выпьем кофе и отправимся потихоньку в контору. С вами хотят встретиться крупные специалисты по России. Начальник анализа Советского Союза Питер Уолш, начальник отдела советской экономики Джозеф Норен и председатель Национального совета разведывательной информации Герберт Роуэн. Возможно, будет и сам… – Сэмюэль Ларкин оборвал фразу и поднял кулак с торчащим отдельно большим пальцем.

Вскоре черный «мерседес» подобрался к комплексу зданий, составлявших ЦРУ с его отделами, службами, управлениями и директоратами.

– Главный корпус, – кивнул головой Джон Бриггс в сторону здания, у подъезда которого стояло несколько автобусов.

– Сегодня день экскурсий, – объяснил Сэмюэль Ларкин. – Со всех концов Америки, а также из-за границы приезжают люди, чтобы взглянуть на фирму, у которой, чего греха таить, порой бывают и скандальные истории. Здесь их водят по нашему штабу, показывают, как трудятся агенты и технические работники организации. У мистера Кейси есть специальный помощник по связям с общественностью, большой штат опытных экскурсоводов, ветеранов ЦРУ, респектабельных джентльменов, ничего общего не имеющих с теми монстрами, которые возникают под перьями левых журналистов. Те, кто побывал здесь, уже не верят в «каверт» и «икзекьютив экшн»[29], которыми как будто бы мы злоупотребляем. Иногда к нашим гостям выходит директор, отвечает на вопросы, рассказывает о задачах и целях организации, которая является форпостом в общей борьбе за мир.

– Роль директора играет артист, ловко загримированный под него, – усмехнулся Джон Бриггс.

– Это естественно, – вмешался Олег, не дав Сэмюэлю Ларкину ответить. – Не подставлять же директору себя под пулю какого-нибудь маньяка-террориста. А появление перед гостями ЦРУ человека в обличье шефа – отличный психологический ход, мистер Ларкин.

– Вы правы, мой мальчик. И я рад, что мы так хорошо понимаем друг друга.

«Мерседес» миновал меж тем группу зданий, свернул направо и остановился перед приземистым зданием, в котором не было окон и лишь выдающиеся из стен стрельчатые карнизы имитировали их.

Охраны у единственной двери тоже не было, но когда они вошли в небольшой вестибюль, их остановили два парня в незнакомой Олегу униформе, с короткоствольными автоматами на шеях.

Мистер Ларкин показал охранникам пропуск. Один из них внимательно изучил его, а второй нажал клавишу селектора и внятно произнес:

– Ноль девять – двадцать восемь – тридцать три…

Раздался мелодичный звон, и в глубине вестибюля раскрылись двери.

– Готово, сэр, прошу вас, сэр, – сказал охранник, возвращая Сэмюэлю Ларкину пропуск.

«Только и всего?!» – удивился Давыдов, входя в камеру, похожую на кабину грузового лифта.

На одной из стенок лифта была размещена панель с рядами тумблеров, разноцветных лампочек и кнопок, обозначенных цифрами. Сэмюэль Ларкин подошел к панели и сунул в отверстие средний и указательный пальцы правой руки.

Раздался такой же мелодичный звонок, как и прежде.

– Теперь вы, Джонни, – предложил Сэмюэль Ларкин Бриггсу.

– Слушаюсь и повинуюсь, сэр, – улыбнулся тот и повторил операцию, которую уже проделал шеф.

Аргонавт приготовил пальцы уже без подсказки Сэмюэля Ларкина. И для него прозвучал звонок, только ничего не произошло пока.

Электроника сличила капиллярные узоры на их пальцах с хранящимися в компьютерной памяти отпечатками, но, видимо, проверка на этом не закончилась, хотя створки дверей за ними захлопнулись.

– Назовите ваши имена, – предложил заместитель директора. – По документам, разумеется… Нужны образцы голосов. Мой уже сличить успели…

Он показал загоревшуюся зеленую лампочку.

– Надо произнести не менее десяти слов, – пояснил Джон Бриггс. – Любых… Меня зовут… Я приехал в Соединенные Штаты потому, что хочу воочию убедиться, как осуществлялась на этой земле Великая Мечта отцов – основателей нашей демократии.

Загорелась вторая лампочка.

– Ваша очередь, Дуглас, – сказал Сэмюэль Ларкин.

– Меня зовут Аллен Дуглас, – медленно подбирая слова, проговорил Давыдов. – Я работаю в морской брокерцой конторе «Эвалд Юхансон и компания». Мне нравится моя работа. Но если меня сочтут достойным, почту за честь работать в фирме, гостем которой сейчас являюсь.

«Молодец!» – подмигнул Олегу Джон Бриггс.

Зажглась и третья зеленая точка на панели. Кабина – или камера? – вздрогнула и принялась опускаться.

«Будет что рассказать внукам» – подумал Олег.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

– Amor omnia vincit[30], – значительно произнес Август Эккерман, подливая вина в бокал Лотару Рендуличу. – Ну и что с того, что тебя отстранили от участия в регате «Голубая лента»? Этих регат на твоей жизни будет мульён… А таких, как Магда, поискать надо. В Голливуде она была бы звездой. Ты же, гонщик с мировым именем, очень смотрелся бы рядом… А здесь тебя отстраняют от любимого дела, а Магде этот тип Сильвер подбрасывает, как жалкую кость, проходную роль в скромной киношке.

– Да еще намеки делает, гад ползучий! – Лотар Рендулич хотел грохнуть кулаком по столу, но Август Эккерман перехватил его руку.

– А ты молоток, Лоти, настоящий хаммер! – восхитился он, стараясь увести яхтсмена от раздражающих его ассоциаций. – Ловко выхватил тогда Магду со дня рождения Сильвера, этого несостоявшегося Феллини, и умчал ее на мызу Рохуныэме. Поступил как истинный мужчина!

– Да, дали мы там шороху, – самодовольно проговорил Рендулич. – Можно сказать, купались в брызгах шампанского… – Сейчас он старался не вспоминать, как после ночного кутежа он приехал в Пирита, где стояли яхты его команды, опухший от выпитого, с красными от бессонной ночи глазами. Тренер сказал ему тогда только одно слово: «Убирайся!» И он опустил голову под осуждающими взглядами товарищей, повернулся и пошел прочь.

После регаты, в которой Лотару Рендуличу участвовать не пришлось, ребята простили его, оставили в команде с испытательным сроком. Он дал слово навсегда отказаться от выпивок. И парень, возможно, нашел бы в себе силы отказаться от проклятого зелья, если бы судьба не свела его с Августом Эккерманом. Вернее, Цезарь сам вышел на яхтсмена. Он выискивал подобные случаи, брал на заметку погоревших выпивох, прекрасно понимая, что алкоголь – самое эффективное средство для подготовки человека к свершению любого безнравственного поступка, вплоть до предательства.

Поскольку и прежде они были шапочно знакомы, втереться в доверие к Лотару Рендуличу агенту «Осьминога» не составило труда. Август Эккерман стал словно бы невзначай попадаться на глаза яхтсмену, приводил его в те бары, где пока еще торговали спиртным, приглашал и к себе в дом, где напитков имелось предостаточно. Он исподволь растравливал былую обиду Лотара Рендулича на тренера, разжигал в нем самомнение и наконец решил, что тот готов для встречи с «корреспондентом», в роли которого намеревался выступить Рокко Лобстер.

– Ты знаешь, Лоти, – сказал Август Эккерман, добавив парню вина, но с тревогой подумав о том, как бы не переборщить, гость его был уже прилично на взводе, – ко мне должен прийти интересный человек. Тебе стоит с ним познакомиться.

– Товарищ в юбке? – спросил спортсмен.

– Тебе мало такой красавицы, как Магда? – укорил его хозяин. – Это журналист, Лоти… Я ему рассказал о твоих обидах, твоя судьба его заинтересовала, он хочет написать о тебе очерк.

– Как меня выгнали из команды?

– Нет, совсем наоборот… Его тема – перестройка нравственного сознания, человеческий фактор, рождение новой морали. Историю с тобой он подаст как бы ретроспективно, одним намеком. Главное – как ты стал другим человеком, готовишься выйти в гонщики экстракласса. Появится такой очерк в печати, тогда никто не посмеет зажать тебя, завистники спрячут языки куда подальше.

– А это идея! – вскричал воодушевившийся спортсмен. – Где он, твой приятель? Пусть берет у меня интервью…

– А вот и он, – сказал Август Эккерман, услыхав звонок в прихожей.

Это и в самом деле был Омар, которого хозяин представил как Пауля Вареса, корреспондента журнала «Яхтенный спорт».

Лотар Рендулич поднялся, стараясь держаться так, чтобы выглядеть трезвым, и Омар пожал руку яхтсмена, внимательно всматриваясь в него.

– Так вот вы какой, – разыграв сдержанное восхищение, сказал он. – Таким я вас и представлял по рассказам Августа… Морской волк!

– А я что говорил! – подхватил Эккерман.

– Но мне надо вымыть руки, – спохватился гость. – Проводите меня, Август.

В ванной комнате Август Эккерман тихо спросил:

– Не слишком ли он поддатый для серьезного разговора? Может быть, перенесем на завтра?

– Нет, – возразил Рокко Лобстер. – С ним надо работать грубо. Спиртного в доме достаточно?

– Вполне, – ответил хозяин.

– Тогда будем пить… Вы можете укрыть на даче человека, которого никто не ищет?

– Что вы придумали? – со страхом спросил доцент.

– Сейчас увидите… Пойдемте в ту комнату. И тащите бутылки из бара.

Лотар Рендулич пришел в себя от того, что кто-то сильно бил его по щекам. С трудом разодрав тяжелые веки, яхтсмен увидел перед собой искаженное лицо Августа Эккермана.

– Что ты наделал! Что натворил! – с ужасом восклицал хозяин.

– И что я наделал? – заплетающимся голосом спросил Лотар.

Доцент поднес к его носу пузырек с нашатырным спиртом, и в голове спортсмена несколько прояснилось. Полуосмысленным взглядом обвел он стены гостиной, увешанные картинами Анта Вильса и Гарика Видеманиса, японский стереомагнитофон, полуоткрытый бар из красного дерева и низкий дубовый стол, на котором громоздились опорожненные бутылки.

Между столом и мягким глубоким креслом лежал ничком Пауль Варес с окровавленным затылком.

Лотара Рендулича затрясло, хмель мгновенно выветрился из головы.

– Что с ним? – спросил он сдавленным голосом.

– Тебя надо спросить, сукин ты сын! – заорал Август Эккерман. – Я оставил вас два часа назад, ездил в институт. Приезжаю – и вот… Полюбуйся!

– Он… жив? – пробормотал с надеждой Лотар.

– Если бы… Уже остыл. Мертвее не бывает! Собирайся!

– В милицию? – глупо ухмыляясь, спросил Рендулич. У него начиналась истерика.

«Еще немного и парень начнет хохотать, как сумасшедший», – подумал доцент.

Он подошел к спортсмену и влепил ему увесистую пощечину.

– Идиот! Чтобы мне припаяли соучастие в убийстве? Давай-давай! Вымой руки, они у тебя в крови… И поедем! Отвезу тебя на дачу. А ночью придумаем, куда девать труп. Пошли!

Когда Август Эккерман увел вымывшего руки Лотара вниз, к красным «Жигулям» восьмой модели, Рокко Лобстер поднялся с ковра, на котором он старательно изображал «труп», а это вовсе не простое дело, и чертыхаясь, отправился в ванную комнату мыть залитую краской голову.

II

Пока Джон Бриггс со своим протеже, этим русским штурманом, угощался сибирскими пельменями на Коннектикут-авеню, экскурсировал по столице метрополии, а затем общался с руководством организации, Стив Фергюссон не покладая рук занимался черновой работой, готовил покушение на Лассе Огрена.

Организовать политическое убийство, не оставив следов, выйти из грандиозного переполоха, который неизменно превращается в международный скандал, так, чтобы ни единой ниточки не потянулось к тем, кто стоит за убийством, – дело далеко не простое.

Вступает в игру парадоксальная диалектика убийства. Сначала убийца убивает жертву. Затем убирают исполнителя, чтобы концы в воду. Стоит убрать и убийцу исполнителя – на всякий случай, для верности. Цепочку можно продолжить, но все равно где-то придется прекратить падение «костяшек домино».

Чем меньше исполнителей, тем больше организаторы акции ликвидации гарантированы от возможности утечки информации. С другой стороны, один убийца успеха операции гарантировать не может. Любая случайность может помешать ему выполнить задачу. Осечка, промах, подвернувшийся под руку субъект, перепад во времени, неожиданный обморок исполнителя или… жертвы. Внезапные угрызения совести, раскаяние – и такое бывало. Значит, нужны запасные варианты: стрелки, бомбометатели, отравители, квалифицированные головорезы в прямом и переносном смысле.

Но с расширением круга действующих лиц увеличивается опасность того, что кто-то из них засветится или вообще будет схвачен на месте преступления. Да и убрать их после удачного завершения акции сложнее. Для семерых, скажем, убийц понадобится столько же отправителей их на тот свет. Можно, конечно, свести всех убийц в одном месте, но и для такого мероприятия нужны люди, много людей, а это опять-таки нежелательные свидетели. А свидетель хорош только в виде трупа. Впрочем, бывает, что и мертвецы дают показания.

Немало усилий необходимо предпринять для того, чтобы направить расследование по ложному пути. Ведь первый вопрос, от которого пляшут сыщики, был сформулирован еще древнеримскими юристами и звучал: Cui prodest? – Кому выгодно?

Действительно, кому мешает деятельность, лидера Народно-демократической партии Финляндии сейчас и кому он будет во сто крат невыносимее, если станет премьер-министром? Ответ на этот вопрос лежит на поверхности: правым консерваторам, которые связаны экономическим сотрудничеством с транснациональными корпорациями, находящимися под контролем американского капитала; правохристианским организациям, взращенным при содействии Соединенных Штатов. Эти реакционные общества Лассе Огрен прямо обвинял в предательстве национальных интересов, в угодничестве перед заокеанскими покровителями. Крепко не любило Лассе Огрена и Центральное разведывательное управление, агентам которого, наводнившим страну, не раз доставалось в речах и печатных выступлениях лидера. Поэтому было очевидным: случись с ним что, в этом неминуемо обвинят ЦРУ. Значит, необходимо обставить операцию таким образом, чтобы отвлечь внимание полиции и прессы от возможных подозрений, которые могли бы возникнуть в отношении участия в этом деле организации.

Но как это сделать?

Проще простого было бы свалить мокрое дело на арабских террористов или мифических анархистов из левых молодежных группировок. Но в этой стране и с этим объектом такое не связывалось, не та была обстановка.

Готовясь к операции «Санта Клаус», Стив Фергюссон внимательно изучил историю похищения и последующего убийства Альдо Моро, председателя Христианско-демократической партии Италии.

Его не интересовал сам механизм похищения и последующей расправы с этим лидером, который внес компромиссные предложения объединиться с коммунистами в одном правительстве, что и послужило причиной его гибели. Руководитель «Осьминога» хорошо знал, что бандиты из «Красной бригады», осуществившие акцию, были всего лишь пешками в большой игре. Банкометом в ней была масонская ложа «Пропаганда сионизма-2». Потому и не смогли разыскать похищенного Альдо Моро, несмотря на имевшуюся у полиции достоверную информацию, ибо генерал, который руководил всеми операциями, направленными против «Красных бригад», был масоном высокой степени посвящения и входил в ложу П-2. И уж кто-кто, а Стив Фергюссон был в курсе того, что террористами манипулировал союз между официальной властью и невидимыми, но могущественными масонами, целью которых было не допустить участия коммунистов в правительственной коалиции.

Но вот как об этом стало известно прессе? Вот что интересовало руководителя «Осьминога». Планируя собственную операцию, он загодя перекрывал возможные каналы утечки информации, прикидывал, каким образом обезопасить и себя, и шефов от возможного разоблачения.

Вариантов маскировки было множество, но все они не устраивали Стива Фергюссона. Он рассмотрел уже десятки случаев, ставших классическими в практике мастеров тайных операций. Начав с наших дней, он дошел до зловещих деяний абвера и СД времен третьего рейха и был вне себя от раздражения по поводу скудности исторического опыта своих коллег, как вдруг наткнулся на хорошо знакомые слова Геббельса: чем невероятнее и чудовищнее ложь, тем скорее ей поверит толпа.

«А ведь верно, – подумал шеф „Осьминога“. – Необходим супершокинг, нечто из ряда вон выходящее. И вместе с тем нечто эдакое, простое, по-житейски понятное каждому обывателю».

И Стив Фергюссон придумал. Его идея требовала дополнительных средств, и немалых, сумма сама по себе должна была убеждать недоверчивых. Но его план прикрытия операции вызвал восторг у руководства организации, и необходимые средства выделили.

Теперь все было готово. И руководитель «Осьминога» ждал, когда вернутся из Штатов его заместитель Джон Бриггс и агент Аргонавт – один из исполнителей операции «Санта Клаус».

III

На заставу Эдуарда Тююра генерал-лейтенант Казаков собирался выбраться сразу же после завершения операции, в результате которой в руки пограничников попали три дельфина с «Морского ястреба» и была разгадана тайна множественных импульсов на экранах РЛС этой заставы. Но помешали неотложные дела, связанные с теми же событиями. Надо было принять представителей центра, прибывших для участия в операции, повидаться в Таллинне с генералом Третьяковым, отчитаться перед Москвой о том, что в округе предпринято в последнее время. Потому, едва случилась небольшая передышка, генерал приказал офицеру-порученцу позаботиться о вертолете.

– С кем полетите? – отозвался порученец.

– Все равно… Хотя… Узнайте: свободен ли от какой-либо другой службы летчик Севостьянов. О нем я прочитал недавно очерк. Вот бы и познакомились заодно… Майор, кажется.

– Уже подполковник, – улыбнулся порученец. – Пресса у нас большая сила. Даже на кадровиков действует…

– Это хорошо… А то они у нас, те, что кадрами ведают, трудноуправляемые товарищи.

Александр Никифорович оказался молодым еще по внешнему виду офицером, вовсе не похожим на классический тип авиационного аса, хотя давно был летчиком первого класса.

– Это верно, что вы двадцать лет служите в одной части? – спросил генерал, знакомясь с пилотом.

– Даже с лишком, – улыбнулся Севостьянов. – Двадцать два недавно отметил.

– И много налетали?

– Почти шесть тысяч часов, товарищ генерал-лейтенант.

«Это ведь часы, непосредственно проведенные в воздухе, – подумал Казаков. – А сколько из них пришлось на зависание в море над кораблем, посадки на пятачки среди болот, выброски десанта, патрулирование границы…»

– Добавим еще пару часов на полет к заставе? – спросил Вадим Георгиевич.

– Добавим, – застенчиво улыбнулся подполковник Севостьянов.

– Тогда представьте мне экипаж, я уже слыхал, что он у вас отличный, и летим.

С облегчением – не надо рассказывать о себе – Севостьянов назвал штурмана Лебедева, техника Нестеренко и механика Анашкина, бравых парней, с которыми летал в последнее время на задания.

До заставы Эдуарда Тююра лететь нужно было около часа. Генерал попросил Севостьянова, чтобы тот вел машину от заставы к заставе, расположенным на побережье, ему хотелось с воздуха посмотреть тот морской участок государственной границы, который входил в его округ.

Внизу проплывали песчаные пляжи, сосновый лес, хутора и поселки, железная дорога, зеркальные пятна озер. Была видна и та часть территориальных вод, которая примыкала к побережью и тоже являлась предметом забот генерал-лейтенанта Казакова. Он вспомнил рейд «Морского ястреба» с дельфинами на борту и подумал о том, что необходимо разработать целый комплекс мер, которые имели бы целью предотвращение не только традиционных, но и перспективных, в том числе и фантастических на первый взгляд, способов проникновения через границу.

«Надо нам и мыслить оперативнее, и соответственно оснащаться технически, на два-три порядка опережая противника, – размышлял Казаков. – Граница должна быть не на каком-нибудь замке, а на замке электронном или даже кибернетическом. Обидно, конечно, лучшие достижения человеческого разума использовать для различного рода замков… Но что нам остается, если за кордоном не хотят угомониться, а все лезут и лезут, с маниакальной настойчивостью испытывают пограничную службу на прочность… Вот ведь до чего додумались! „Интеллектуалов моря“ принудили заниматься грязным делом…»

Казаков уже знал первые результаты научной экспертизы в отношении выловленных сейнерами животных. Это были дельфины семейства афалина, иначе – «турсиопс трункатус», наиболее смышленые во всем дельфиньем роду. В их мозг были вживлены электроды, которые улавливали радиосигналы и управляли поведением животных. Без этих сигналов животные были абсолютно беспомощны в своих действиях. Жестокие вивисекторы оставили им только самые примитивные инстинкты. Они б не сумели прожить на свободе, ибо разучились добывать пищу и целиком зависели от человека.

«Уэллсовский доктор Моро с помощью хирургического вмешательства наделял животных почти человеческим разумом, – подумал Казаков, – а эти мерзавцы с учеными степенями превратили разумные существа в автоматы для убийства. Ничего не стоит прикрепить к такому дельфину взрывчатку и с помощью радиокоманды заставить его подорвать корабль…»

В салоне вертолета показался прапорщик Анашкин:

– Командир докладывает: мы в зоне «Лимона», товарищ генерал-лейтенант… Разрешите идти на посадку?

– Разрешаю, – кивнул Казаков.

IV

Получив от шефа-невидимки указание перейти к активным действиям, Марк Червяга приободрился. Если этот тип, которому его, Докера, подчинили, нормально функционирует, значит, все страхи неосновательны, никакой слежки за ним нет, и этот липучий Гоша Чеснок на самом деле второй механик с «Дмитрия Пожарского».

Слова «почтовый ящик» в секретном послании столь тщательно законспирированного агента означали, что Марку Червяге необходимо пойти на Центральный телеграф и до востребования получить денежный перевод. Если перевод был отправлен в четный день, то к сумме перевода надо прибавить единицу, если нечетный – отнять, получив таким образом номер телефона, по которому он должен был позвонить в ближайшее воскресенье с шестнадцати до семнадцати часов.

Переводов было два. Один на 137 рублей 50 копеек, второй – 84 рубля. Изучив штампы на бланках и произведя несложные арифметические действия, Марк Червяга получил номер телефона.

Воскресенье наступала через день. Поэтому в субботу с утра Червяга отправился на Карельский перешеек поискать для себя новое пристанище. Тем более что деньги, полученные переводом, решил считать своим дополнительным гонораром.

Ему повезло. Сезон заканчивался – ленинградцы, облегченно вздыхая, расставались с дачными хлопотами. Поэтому еще до полудня он снял в доме, сложенном из добротных бревен, две комнаты с отдельным от хозяев ходом. Щедро заплатив вперед за три месяца, он объяснил, что приехал из Астрахани готовиться к защите диссертации в институте холодильной промышленности. Готовившие Червягу эксперты считали, что без особой нужды психологически неверно менять легенду.

Теперь он был обеспечен надежной крышей. Относительно надежной, конечно, – в его положении ничего нельзя было считать надежным. Но от Гоши Чеснока он наконец-то избавится.

В тот же вечер Марк Червяга съехал из «бординг хауза», стараясь не столкнуться с Гошей и к радости администратора не потребовав денег за недожитую неделю. Он не сомневался, что на освободившееся, но продолжающее числиться за ним место дама-портье тут же запустит южного делового человека в кепке-аэродроме.

Ночь в Ольгине прошла спокойно. Хозяева дома, просмотрев программу «Время» и узнав погоду на завтра, легли спать. К двадцати двум часам в доме воцарилась тишина. Марк Червяга впервые за много дней уснул сном младенца, не подозревая, что кое-кому, наоборот, из-за его переезда пришлось бодрствовать до утра.

Утром Марк Червяга поехал в Ленинград. На Невском проспекте он купил билет на двухсерийный фильм, с интересом, порою усмехаясь наивности создателей фильма, посмотрел советский боевик, в котором моряк торгового флота лихо расправлялся с целой бандой организованных гангстеров. Затем он пообедал в ресторане «Кавказский», он чем-то напомнил ему родную Одессу, – а к шестнадцати часам был у заранее облюбованного им телефона-автомата.

Согласно инструкций Докер должен был позвонить по номеру, вычисленному с помощью денежных переводов, трижды. В первый раз ему надо было после трех гудков повесить трубку. Затем опустить ее на рычаг после первого гудка. В третий раз надо было дождаться четвертого гудка. Только после четвертого агент на том конце провода возьмет трубку. Или не возьмет… На этот случай имелись особые варианты.

В этот раз варианты не понадобились. Трубку сняли.

Начать разговор должен был Докер.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он. – Будьте любезны, скажите, пожалуйста, туда ли я попал?

Снова молчание. Но так и должно быть.

– Вы знаете, я звоню в реставрационные мастерские, – продолжил этот невинный с виду пароль Докер, – но попадаю почему-то на овощную базу. А это, навесное, квартира?..

Он замолчал, ибо сделал все так, как было предписано. Теперь оставалось ждать, что ответят. Но раздались короткие гудки – повесили трубку.

Марк Червяга пожал плечами, и снова положил в приемный код аппарата две копейки.

Трубку сняли, едва прозвенел звонок.

– Слушайте внимательно, – монотонно произнес голос – Слушайте внимательно… Вас зовут…

Докер назвал себя.

– Хорошо. Вам необходимо отправиться завтра в университет и найти там студента философского факультета Андрея Колотухина. В контейнере который ждет вас на Финляндском вокзале есть фотография. Отправляйтесь туда сейчас.

Голос был странный: тонкий и глухой одновременно.

«Гомик, что ли?» – подумал Червяга. Он их терпеть не мог.

– Установите наблюдение за объектом, – продолжал давать указания писклявый тенор. – И при первом же удобном случае проведите акцию.

– А чем? – несколько растерянно спросил Докер, чувствуя себя в некоем дурацком положении. И не потому, что его смутила необходимость убрать какого-то студента, акцией Червягу удивить было трудно. Просто все эти премудрости со звонками и переводами показались шпиону вдруг пошлым фарсом, на уровне той киношки, которую он только что посмотрел.

– Все необходимое найдете в контейнере, – ответил отвратительный тенор. – Запомните код ячейки. Для связи используйте этот телефон по четным числам в то же время.

Разговор прервался короткими гудками.

«А все-таки – гомик, – подумал Червяга аккуратно вешая трубку на рычаг. – Все они с извращенным комплексом командирства, мать их туда и сюда!»

От души выматерившись по адресу этого типа, которому он был обязан подчиняться, Марк Червяга отправился на Финляндский вокзал. Там он открыл двадцать девятую ячейку и вытащил из нее картонную коробку.

Вернувшись в Ольгино, Докер заперся на снимаемой им половине дома и вскрыл контейнер. В нем он нашел фотографию студента, пистолет с глушителем и две обоймы патронов к нему.

V

Капитан Тююр не знал, что к нему на заставу летит генерал Казаков. О самом рейсе вертолета на его заставу ему, разумеется, сообщили: мол, вылетел борт в твой адрес. А как же иначе?! Но сообщать о том, что прибывает начальник войск округа, Казаков категорически запретил. Он поступал так всегда. И вовсе не потому, что хотел застать кого-то врасплох. Казаков хорошо понимал, что каким бы не был начальник заставы, а только весть о визите генерала неизбежно выбьет его из привычной колеи. Он и сам начнет дергаться, лихорадочно выискивая несуществующий беспорядок, и людей, вольно или невольно, вгонит в стрессовое состояние. А кому это нужно, если весь смысл пограничной службы как раз и состоит в ее ритмичности, одинаковости. И когда нет здесь никого из начальства, и когда оно вот так, как сейчас, сваливается с неба. Что же касается готовности к приему гостей, то на любой заставе в принципе к этому готовы, будь то гости желанные или непрошеные. На этом пограничная служба и зиждется.

Конечно, Эдуард Тююр, встречавший вертолет, который сел на специально оборудованной площадке, в первое мгновение растерялся, увидев в дверном проеме генерала Казакова. Но это длилось доли секунды, не больше. А затем капитан отрубил парадным шагом расстояние, которое отделяло его от начальника войск, коротко доложил и отступил в сторону, широким жестом обведя все вокруг: это, мол, теперь в вашем распоряжении, товарищ генерал, командуйте.

– Мне хотелось бы увидеть тех ребят, которые непосредственно принимали участие в операции, – сказал Казаков. – Мы их наградили почетным знаком первой степени.

– Сразу всех не удастся, товарищ генерал-лейтенант… Один сейчас в наряде. А остальные отдыхают в казарме.

– Тогда отправимся на пост РЛС, – предложил Казаков. – Туда, где вы впервые обнаружили множественные цели… Какие у вас занятия запланированы на сегодня?

– Стрелковый тренаж пограннарядов сержанта Черкасова и младшего сержанта Пономарева Беседа на тему «Уловки буржуазной пропаганды в эпоху перестройки».

– А обед запланирован? – улыбнулся Казаков.

– Так точно! Строго по расписанию… На первое – борщ по-флотски, на второе – цепеллины, на третье, как обычно, компот.

– Цепеллины – это хорошо, – кивнул Казаков. Он любил это прибалтийское кушанье, в смоленской деревне на картошке вырос. – Скажите повару, чтоб учел в расчетах нашу команду. Обедать у вас останемся. И беседу хотел бы дослушать. Замполит проводит?

– Он в отпуске, товарищ генерал-лейтенант. Повез жену на Кубань, наследника ждет вот-вот. Сам побеседую с народом

– А заместитель ваш по общим вопросам?

– Недокомплект, товарищ генерал-лейтенант… Вдвоем с прапорщиком служим.

– И справляетесь?

– А что делать? – Тююр пожал плечами. – Надо справляться. У нас сержанты срочной службы самостоятельные ребята. С такими куда легче.

«Сам и воспитал их, капитан», – подумал Казаков, но вслух ничего не сказал, понимая, что дело это обычное. В этом и есть главная миссия начальника заставы – научить вчерашних школьников принимать правильные решения в нестандартных, или – как любят говорить психологи – неадекватных ситуациях. На хорошей заставе служба идет как сама собой. Глянешь со стороны и подумаешь: да этим ребятам и приказов никаких не надо отдавать, сами знают, когда и что им делать.

Они побывали на посту РЛС, и прямо там генерал Казаков вручил сержанту-оператору Никитину нагрудный знак. «Отличник погранвойск» I степени. Потом поехали на стрельбище, посмотрели, как метко поражают мишени уже освоившиеся с пограничным бытом солдаты первого года службы.

– У нас такая метода, – объяснил генералу начальник заставы. – Учим стрелять на уровне снайпера. Специальные тренировки плюс внушение идеи: пограничник – солдат высшего класса. И еще патронов на учебные стрельбы не жалеем…

– Отличная метода, капитан, – похвалил Казаков. – Попрошу редактора окружной газеты прислать к вам корреспондента. Пусть для всех распишет ваш опыт.

Обедали после часа дня, когда на заставе по ее особому расписанию начинается рабочий день.

Казаков сидел с Тююром за столом в общей комнате, где за другими столами обедали солдаты и сержанты. Никаких отдельных боковушек на заставах и в застойную эпоху банкетов не полагалось. Здоровый демократизм всегда был присущ пограничной жизни. Иначе нельзя. Ведь застава словно передовая линия фронта. Здесь каждый уходит в наряд как на войну, не зная, вернется ли вот в эту, собственными руками обихоженную столовую живым.

Летчиков накормили раньше, и они ушли к вертолету заниматься собственными делами.

Казаков ел вкусный борщ, поглядывал на обедавших солдат, которые делали вид, будто и не замечают такого высокого гостя, вели себя со сдержанной вежливостью. И генерал чувствовал себя молодым, освободившимся от множества забот и тягот, которыми так богата его жизнь. Мало того, что надо удерживать в голове возможные перепады необыкновенного, растянувшегося на сотни километров хозяйства, так еще и продумывай каверзы, которые сочиняют профессионалы на той стороне.

Краем глаза генерал заметил, что на столах пограничников не остается недоеденных кусков хлеба, остатков пищи. Он всегда возмущался, когда видел на заставах пищевые отходы. Значит, говорил Казаков, что-то у вас не так организовано с питанием. Конечно, отходы не пропадут, на каждой заставе есть свиноферма. Но это непорядок. И даже не продуктов жаль, которые сгребаются в ведра на кухне. Жаль самих молодых парней, равнодушно взирающих, как десятки килограммов несъеденной пищи переходят в категорию помоев. Ведь от таких ежедневных картин незаметно для себя они исподволь привыкают к расточительству!

Научить юношу мастерски стрелять, разбираться в следах, управлять техникой – это хорошо. Но воспитать в нем чувство хозяина в большом и малом – задача наиважнейшая. И мелочей здесь нет… Не заметил капающий кран, не погасил днем лампочку в казарме, рассыпал мешок с цементом, оставил на дороге клок сена, заготовленного товарищами для коров на заставе… Все это будто бы копейки, но без них нет рубля, без рубля нет миллионов. Бережливость в малом порождает бережливость в большом.

«Скажу ребятам об этом во время беседы», – решил Казаков.

VI

У капитана сейнера Арнольда Виру настроение было испорчено вконец. Только что он говорил с председателем рыболовецкого колхоза, который объявил: старпома твоего посылаем в Таллинн на курсы, пусть поизучает новое поисковое оборудование.

– Самая пора идти на хорошую рыбу, а вы лишаете меня правой руки, – сопротивлялся старый Виру. – Черта ли нам в этих курсах! Мой старпом закончил мореходку, а я вообще нигде не учился, а рыбу ловлю лучше всех на побережье. Разве не так?

– Ты абсолютно прав, Арнольд, дружище. Но старпому твоему в перспективе плавать в Атлантике, а там с балтийским опытом не развернешься. Ведь ты же не пойдешь в океан, скажем, на БМРТ?[31]

– А чего я там не видел, в океанах, – ворчал, смиряясь, Арнольд Виру. – Мне и на Балтике просторно. Но как же я все-таки без старпома?

– К нам должен прибыть парень на стажировку, – ответствовал председатель. – Из Пярнуского рыболовецкого комбината. Старпом, в капитаны выдвигают. Вот ты и подучишь его маленько.

На том и порешили.

Пока сейнер Арнольда Виру стоял у пирса колхозного ремзавода, но через неделю ремонтники обязались выпустить его как новенький. По недавно принятому правилу, ремзавод не только восстанавливал рыбацкий флот, но и давал на определенный срок гарантию. Теперь ремзавод зависел от конечного результата, то есть улова, поэтому в первый рейс на отремонтированном судне отправлялся механик-наставник. Любая заминка с двигателем во время первого рейса влекла за собой рекламацию, по которой этот специалист отправлялся и во второй рейс, но тогда зарплаты ему уже не платили.

Теперь механик-наставник Пенсас безвылазно копался с ремонтниками в машинном отделении сейнера едва ли не вылизывать заставлял двигатель.

Арнольду Виру и его механику Сигулду Пунгу нравился Пенсас, человек пожилой немногословный, хороший работник, от внимания которого не ускользала никакая мелочь.

Работал Пенсас в колхозе недавно, но уже зарекомендовал себя с доброй стороны. Никто из здешних рыбаков не знал, что старый Пенсас служил в гитлеровском легионе, потом шнырял по лесам с немецким автоматом в руках, отбыл заслуженное наказание, а в последнее время был завербован Августом Эккерманом для участия в операции «Семейные каникулы».

Вовсе не случайно именно Пенсас должен был идти в море на сейнере Арнольда Виру.

VII

Лотара Рендулича, потерявшего от страха самообладание, Август Эккерман прятал на даче.

Яхтсмен без колебаний поверил доценту в том, что во время попойки он ударом бутылки по голове убил корреспондента Вареса. Смакуя детали, Эккерман поведал, как вытаскивал ночью из подъезда труп, упакованный в мешковину, а затем в целлофан, как, рискуя попасть с ним на глаза кому-либо, упрятал его в багажник машины, отвез на берег лесного озера и утопил со всеми предосторожностями.

– Не всплывет? – с дрожью в голосе спросил Рендулич. – О грузе ты не забыл?

– Будь уверен, – ответил Эккерман. – Только вот с тобою что делать… Если ты думаешь, что я возьму это мокрое дело на себя, то глубоко ошибаешься. Пока все шито-крыто, я буду молчать. Но если милиция начнет копать под меня, то не обессудь. Живи пока у меня на даче, едой я обеспечу, выпивкой тоже. И буду думать, как тебе выпутаться.

Рендулич подавленно молчал.

В тот же день Август Эккерман встретился с Рокко Лобстером и доложил ему, как идет созревание подопечного яхтсмена.

– Насчет, спиртного вы перегнули, – поморщился Омар. – Если он будет заливать случившуюся с ним беду, положение перестанет казаться ему безнадежным. Алкоголь искажает представление об опасности, значительно преуменьшает ее. Да и выкинуть какой-нибудь фортель сможет… Кормите его по самой скромной норме, чтобы сытый желудок не располагал к благодушию, а спиртного – ни капли.

– Когда я могу намекнуть на появившийся выход?

– Дня через два. Представьте меня двум другим кандидатам в беглецы. Их зовут…

– Артур Чиладзе, тридцать лет, женат, детей нет, перебрался сюда из Батуми, обещали квартиру в престижном доме, а дали в обычном. Смертельно обиделся. Конфликтен в коллективе, гипертрофированное самолюбие, вспыльчив, пользуется только фирменными вещами.

– А второй?

– Юрис Михаэлис, родом из Риги. Холост. Двадцать пять лет. Хороший спортсмен, но весьма недалекий человек. Нравственно неустойчив, политически невежествен, инфантилен. Главный стимул – стать чемпионом и обрести прессу, восторженных болельщиков, женщин. Обижен тем, что на международных соревнованиях просидел в запасной команде. Считает это происками завистников из местных шовинистов. Весьма недалек.

– Годится, – удовлетворенно кивнул Рокко Лобстер. – С таким материалом можно работать. Но для серьезной подготовки этих типов к переходу на Запад у нас нет времени. Будем действовать с ними втемную. Поставим их перед фактом, когда Рубикон уже будет перейден. А Рендулича готовьте к осознанной акции. Он должен знать, что для него бегство на Запад – единственный путь уйти от ответственности за убийство. Кстати, подчеркните в разговоре, что совершение преступления в пьяном виде является по советским законам отягчающим обстоятельством. Пусть не создает себе иллюзий на этот счет.

– У человека, лишённого надежды, всегда возникает потребность в иллюзии, – явно цитируя кого-то, напыщенно произнес Август Эккерман.

– Кто это сказал, профессор? – с интересом глянув на Цезаря, спросил Омар.

– Карл Ясперс, один из столпов экзистенциализма… Только он говорил про общество в целом.

– Так вот внушите вашему подопечному, что у него нет ни надежды, ни права на иллюзии. Он выступит главной ударной силой. Я не уверен в том, что два других болвана решатся на прямой захват и угон яхты. Поэтому поступим иначе… Но руководить операцией будете лично вы, Цезарь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

В одно мгновение фигура человека наложилась на перекрестие оптического прицела – и грянул выстрел. Неожиданно возник новый силуэт. Плавно, но быстро указательный палец нажал на курок, и тут же голос наблюдателя возвестил:

– Есть второе попадание!

Стрелял Олег Давыдов.

Он когда-то показывал неплохие результаты, исправно владел спортивным пистолетом Марголина и малокалиберной винтовкой, доводилось и на стенде пробовать себя. Но потом увлекся дзюдо и пришлось выбирать. Олег занялся борьбой.

Когда Олег Давыдов вместе с Джоном Бриггсом вернулся из Вашингтона, его пригласил к себе Стив Фергюссон. Он поздравил его с благополучным визитом в метрополию, сообщил о повышении денежного содержания, теперь Аргонавт был в ранге старшего инструктора, но добавил при этом, что мистер Ларкин считает: Аллену Дугласу необходимо все-таки закончить весь курс обучения на вилле «Вера крус», хотя и по ускоренной программе.

– Ускоренной, – подчеркнул руководитель «Осьминога», – но отнюдь не сокращенной. Мне докладывали, что вы хорошо стреляете, Аргонавт?

– Стрелял, – уточнил Олег Давыдов. – Давно не имел настоящей практики.

– За этим дело не станет, – удовлетворенно кивнул Стив Фергюссон. – Я уже распорядился, чтобы с вами отдельно занимались наши лучшие инструкторы по стрелковому делу. По всей вероятности, нам скоро понадобятся ваши верные руки и глаза. Не подведете?

– Постараюсь, мистер Фергюссон, – ответил Давыдов. – Добросовестность во всем – это мой принцип.

– Хороший принцип, – отметил руководитель «Осьминога» и отпустил Аргонавта.

Некоторое время Стив Фергюссон смотрел на закрывшуюся за русским штурманом дверь, пытаясь разобраться в том двойственном чувстве, которое вызывал у него этот парень. Он нисколько не был похож ни на одного из тех перебежчиков, с которыми ему приходилось иметь дело.

«Так он и не перебежчик, – сказал себе Стив Фергюссон. – Жертва случая… Но откуда у него эта уверенность в себе, стальной стержень, который невольно внушает уважение к его личности? Такими бывают только идейные бойцы. Но ведь наши идеи никогда не были прежде идеями Аргонавта. Так что же это? Нет, без испытания кровью я не доверюсь этому человеку».

Тронув тумблер на селекторе, он спросил:

– Вы у себя, Бриггс?

– Как будто бы, – с коротким смешком отозвался тот. – Хотите меня видеть?

– Приду сейчас к вам, – сказал Стив Фергюссон.

Когда он вошел в кабинет Джона Бриггса, тот стоял у бара, перебирая бутылки.

– Хотите что-нибудь выпить, мистер Фергюссон? – спросил он.

– Разве что чашечку кофе, который вы так мастерски варите, – польстил своему заместителю руководитель «Осьминога». – Алкоголь мне приходится поглощать с безудержным Майклом. Поэтому я позволю себе роскошь трезвого общения с вами, Джон.

– Ради Бога, – отозвался Джон Бриггс, включая прибор для кипячения воды. – Кстати, я могу, как врач, провести с Джимлином беседу о вреде алкоголя.

– Боюсь, что это ему уже не поможет… Как говорят русские: горький пьяница.

Прихлебывая из чашечки действительно вкусный кофе, – Бриггс, тогда еще Борис Кунин, научился варить его в бывшей столице Бразилии Сальвадоре и в порту Ильеус, когда «Вишера» стояла на какао-кофейной линии, – Стив Фергюссон спросил:

– Вы изучили новый вариант операции «Санта Клаус»?

– Конечно. Мне о нем в общих чертах рассказал в Лэнгли мистер Ларкин, здесь я изучил ваш план в деталях. И должен сказать, что в истории подрывных действий такого неожиданного поворота событий еще не было. Не знаю, что получится из этого, но задумано дерзко. Крючок абсолютно голый, но форма у него такая необычная, что могут на него и клюнуть.

– Благодарю вас, Джон… Ваш отзыв для меня весьма важен. В принципе все готово, мы ждем приезда Лассе Огрена на съезд партии. В оставшееся время мы проиграем операцию на бумаге и прокрутим ее план на компьютере.

– Вас не тревожит возможность утечки? Ведь программистам придется сообщить исходные данные…

– Программу составляю я сам, Джон. У меня есть кое-какой опыт.

– Тогда чего уж лучше…

– И вот еще что. Я распорядился дать вашему крестнику возможность потренироваться в стрельбе. Может быть, до него не дойдет, дело кончится на первом или втором витке, но само осознание причастности к акции привяжет его к нам накрепко.

– Вы все еще сомневаетесь в его лояльности? – зло сощурился Джон Бриггс. – Удивляюсь вам, мистер Фергюссон. Парень доказал собственную незаурядность в Нью-Йорке, произвел отрадное впечатление на боссов Лэнгли… С ним хотел встретиться сам директор! Просто в последний момент его вызвал к себе президент по всем этим иранским делам… А вы тянете его в эту операцию как рядового убийцу! Так ли это важно, чтобы Аргонавт сидел на пыльном чердаке со снайперской винтовкой в руках?! Любая случайность – и мы потеряем перспективного агента. Мистер Ларкин нам этого не простит!

– Поверьте, Джон, это не простое упрямство. Нечто настораживает меня в этом русском… Он похож на разведчика из советского фильма. Уж очень правильный.

– Тем более у нас все основания доверять Аргонавту. Если бы он играл, то понял, что эта самая его правильность настораживает.

– Зря вы принимаете его участие в операции так близко к сердцу. Мистер Ларкин санкционировал это. Пусть понюхает пороху, сказал он. А уж о личной безопасности Аргонавта я побеспокоюсь лично. Обещаю вам, Джон.

– Спасибо, Стив. Вы, конечно, понимаете, что я пекусь в первую очередь об интересах организации. Вам известно, что в наших рядах достаточно дряни, и каждая сильная личность ценится на вес золота.

– Естественно… Кстати, я сократил число исполнителей акции.

– Каким образом?

– Перевел второй цикл на автоматику. Я подумал, что гранатометчики – это ненадежно, и вовсе исключил здесь человеческий фактор.

Джон Бриггс вопросительно посмотрел на шефа.

– Используем западно-германскую противотанковую мину бортового действия РАМ-1. Это оперенная кумулятивная граната, заключена в короткую направляющую, которая укреплена на треноге. Она устанавливается на земле или крепится где-либо, например на дереве или подоконнике. Угол наведения у нее по всем сторонам горизонта – вниз на сорок пять градусов, вверх на девяносто. Электронный взрыватель с датчиком в виде тонкого световода, эдакий волоконно-оптический кабель, который выкладывают на дороге. Машина Санта Клауса наезжает на кабель, обрывает его, граната разворачивается к цели и стреляет в борт. Коротко и ясно.

– Это прекрасно! – воскликнул Джон Бриггс. – Тогда зачем вам стрелки с пистолетами и снайперы на крышах? Поставьте на дороге пару-тройку подобных мин, и Санта Клаус отправится на небеса, тем более, что ехать он будет, разумеется, не на танке, заряда такой мины хватит на его автомобиль.

Стив Фергюссон с видимым сожалением посмотрел на заместителя.

– Вы прекрасный разведчик, Джон, – сказал он. – Но мало что смыслите в организации политических убийств.

II

Ремонтники постарались и выпустили сейнер Арнольда Виру на двое суток раньше намеченного срока.

Случилось это после обеда.

Капитан, уверенный во времени выхода из заводского ковша, с утра организовал снабжение судна необходимым для промысла и предупредил команду: выход в море на рассвете.

Поскольку снабжением ведает старпом, Арнольд Виру взвалил хлопоты на Эрико Хино, прибывшего к нему на стажировку. Старый Виру решил сразу посмотреть помощника в деле, ведь качества штурмана выявляются не только в том, как он определяет место судна в море или выходит на замет косяка. Хороший судоводитель обязан быть еще и коммуникабельным парнем. Ладить с девчатами в бухгалтерии, скрягами в материально-техническом отделе, с кладовщиками быть, что называется, вась-вась. Положение Эрика Хино, симпатичного здоровяка лет тридцати, усугублялось тем, что был он в здешних местах новичком, еще только знакомился с конторским и складским народом. И капитан Виру держал метания старпома в поле зрения, готовый вмешаться, ежели возникнет где-либо рецидив бюрократизма, загнанного в последнее время в неглубокое подполье. Но у Эрика Хино пока все ладилось, старому рыбаку ни разу не пришлось воздействовать на кого-либо собственным авторитетом. Словом, к концу рабочего дня старпом доложил капитану, что необходимое снаряжение для сейнера получено, а сетеснастного материала он умудрился взять на борт сверх обычного комплекта, на всякий случай.

– Тут ты молодец, парень, – довольным тоном проворчал Арнольд Виру и доброжелательно посмотрел на старпома светло-синими глазами. – В море, ежели порвешься, одолжить не у кого. Запас в рыбацком деле вещь необходимая. А карты промыслового района получил?

– А как же! – ответил Эрик Хино. – С данными последней промразведки…

– Правда, я и без карт неплохо ловлю, – сказал Арнольд Виру. – Но тебе по ним поработать будет полезно. Тем более, что ты в наших местах не рыбачил.

К ним подошел старый Пенсас, уже сменивший робу на чистое платье.

– Когда выходим в море, капитан? – спросил он.

– Гарантийный механик… – усмехнулся Арнольд Виру. – Не можем обойтись без новшеств. Ты-то на какой предмет собрался в море?

– Если что откажет после ремонта…

– Коли что откажет, я прикажу выбросить тебя за борт, – усмехнулся капитан. – Наверное, именно поэтому тебя посылают в море?

– Фирма гарантирует качество на таком уровне, что не боится потерять собственного умельца, – подхватил старпом.

– Так оно и есть, – спокойно ответил Пенсас. – Значит, выходим на рассвете…

– В пять утра быть на борту, – сказал Арнольд Виру.

Сам капитан остался ночевать на борту, он всегда так поступал перед выходом в море

Небо едва посветлело на востоке, а на сейнере уже запустили двигатель, держа машину в постоянной готовности. День обещал быть хорошим, не было ни облачка, редкое явление на балтийском побережье.

– Люди на борту? – спросил Арнольд Виру старпома.

– Нет механика с ремзавода, – ответил Эрик Хино. – Но у него еще в запасе пять минут… Ага, вон кто-то появился на причале.

К сейнеру подошли два человека. Один из них был Пенсасом, другого Арнольд Виру никогда прежде не видел.

– К вам корреспондент, капитан Виру, – поздоровавшись, сказал Пенсас. – Вчера меня встретил председатель и попросил привести его утром из гостиницы на причал.

– Меня зовут Пауль Варес, – сказал корреспондент, входя в рубку и протягивая листок бумаги. – Это записка председателя колхоза – разрешение выйти на промысел и написать о вашем экипаже статью.

Капитан развернул листок с фирменным знаком наверху и прочитал машинописный текст, скрепленный подписью председателя.

– Хорошо, – сказал он, – можете идти с нами, ухой накормим, если рыба будет. Только прошу не болтаться под ногами, когда начнем работать, не задавать глупых вопросов. Сумеете?

– Постараюсь, капитан.

– Уж постарайтесь… Море не любит суеты.

Он протянул листок старпому:

– Запишите, Эрик, в судовой журнал: по распоряжению председателя колхоза взяли на борт корреспондента. Как вас там?

– Пауль Варес.

– Его, значит, самого… А для пограничников бумага у вас есть?

– А как же! – ответил Рокко Лобстер и похлопал себя по левой части груди.

III

Как обычно, генерал Третьяков проснулся в шесть часов утра. Спал он с открытой балконной дверью, поэтому проветривать комнату не было необходимости, и Лев Михайлович после нескольких минут бега на месте стал разминаться привычными упражнениями. Затем принял душ, чередуя горячую воду с холодной, с силой растерся мохнатым жестким полотенцем, набросил на плечи легкий халат и в ожидании завтрака, который, судя по запахам на кухне, принялась уже готовить Вера Васильевна, сел к письменному столу.

Перед генералом лежала диссертация одного из его аспирантов. Будучи доктором военных наук, Третьяков всерьез занимался подготовкой теоретических работников, так необходимых ведомству, в котором он прослужил всю жизнь, хотя сочетать науку с практической деятельностью было нелегко.

Научную работу аспирант посвятил проблемам информационной работы стратегической разведки. Сейчас диссертация была раскрыта на той главе, где рассматривалась область вероятного, когда необходимо извлечь рациональное и позитивное начало из большого количества неопределенных по характеру сведений. Диссертант отмечал, что это довольно сложное, чреватое проколами, но весьма перспективное поле деятельности для специалиста по информации.

«Умение принять решение по имеющимся данным, большинство которых носит неопределенный, а зачастую и противоречивый характер, определяется прежде всего личностью разведчика, – писал аспирант. – Область вероятного – нейтральная полоса в разведке. И вооруженность знанием теории неопределенных фактов, помноженных на интуицию, опыт и смелость специалиста по информации, помогут ему сделать правильные выводы».

Лев Михайлович хмыкнул, взял листок бумаги и написал:

«Верное суждение… Тот, кто отказывается принимать решение, пока не получит в распоряжение все имеющиеся факты, уже принимает решение, но со знаком минус: он откладывает его до неопределенного времени. Если руководитель ждет от разведки глобальных сведений, ему придется ждать их до второго пришествия.

Уметь обходиться минимумом фактов – и попадать в яблочко. Вот это! Именно в этом наша профессиональная суть».

Третьяков знал, что разведывательная информация никогда не бывает исчерпывающей. Правительство всегда принимает решения, руководствуясь неполной информацией. Дело в том, чтобы у правительства всегда были под рукою люди, готовые высказаться по данному вопросу здраво и компетентно. А истинный профессионал в суждениях смел и независим, к тому же он умеет доказать истинность собственной точки зрения.

«Необходимо делать все возможное, чтобы собрать нужные сведения, – записал Лев Михайлович. – Затем беспристрастно взвесить доподлинно известное, дать оценку скрытым пока факторам, быстро принять решение и продолжать действовать на новом уже витке».

– Завтрак на столе, – подала голос Вера Васильевна.

Уже сидя за столом и обмениваясь с женой фразами по поводу погожих дней наступившего бабьего лета, Третьяков подумал о том, что его аспирант прав, считая, что информационная работа разведки не должна ограничиваться областью, где определенность стопроцентная и выводы зиждятся на достоверных фактах. Нет, разведка обязана активно вторгаться и в многообещающую область вероятности. Обоснованное мнение специалиста о том, может ли такое в принципе произойти и как себя поведут те или иные составляющие, представляет собой продуктивную ценность для информационной службы.

«Тема его работы, – подумал Третьяков об аспиранте, надевая в прихожей ботинки, – впрямую подводит к идее предвидения. Ведь все виды разведки так или иначе занимаются предсказанием будущего. Надо будет сказать ему об этом».

На очной ставке между Мариной Резник и Матти Бьернсоном молодая женщина вела себя спокойно, хотя можно было ожидать истерического взрыва – он мог случиться при виде человека, который подвигнул ее на невольное убийство матери.

Она обстоятельно отвечала на вопросы Митрошенко, который проводил очную ставку. Присутствие Колмакова сочли нежелательным. Не надо, чтобы его видел в качестве сотрудника Комитета государственной безопасности Матти Бьернсон. Да и Резник до сих пор не знает, кем на самом деле является «ученик» академика Колотухина.

Третьяков присутствовал, но вопросов не задавал, сценарий очной ставки они обговорили с Митрошенко заранее. Он лишь пытливо всматривался в лица молодых людей и старался понять, как получилось, что при разных социальных системах выросли одинаково нищие духом индивидуумы.

«О пережитках прошлого толкуем, – с горечью думал он. – Какие пережитки, если революция, разруха, голод, судороги нэпа и даже ужасы войны для этой вот Резник – глубокая история, если не сказать мифология… Тут другое. Падение нравственных устоев определяется и тем, что их подталкивают идеологические диверсанты извне и внутри страны. Это и есть настоящее. Пожинаем мы и плоды прошлого, когда в миллионах жертв бесчисленных сражений и репрессий, организованных внешними и внутренними врагами России, оказывались люди смелые и принципиальные, не умеющие ловчить и подстраиваться под фальшивые призывы и лозунги. А те, кто ухитрился выжить, родили себе подобных да и воспитывали их в собственных житейских установках. Конечно, нет правил без исключения, но социальные катаклизмы значительно подорвали нравственный потенциал нашего общества. И потом многое делалось для того, чтобы развратить народ, одна деятельность Великого Алкоголизатора в маршальском мундире чего стоит…»

Когда обстоятельства рокового альянса Марины Резни и Матти Бьернсона были выяснены, Тоетьяков собрал у себя сотрудничов группы, занимающейся ловушками для «Осьминога».

– Матти Бьернсона отпустите, взяв подписку о невыезде, – распорядился генерал.

– Но ведь он преступник! – воскликнул Митрофан Елуферьев. – Заброшенный агент «Осьминога»…

– Верно, – усмехнулся Третьяков. – И его признание в этом запротоколировано… Но через семьдесят два часа после ареста аспиранта мы обязаны обвинительное заключение довести до сведения консула, поскольку Бьернсон является иностранным подданным. История немедленно попадет в газеты, придется давать интервью иностранным корреспондентам, а мы к этому пока не готовы. А главное – спугнем хозяев аспиранта, боссов «Осьминога».

– Но Матти Бьернсон может сам организовать утечку информации, связанную с его предварительным арестом, – осторожно возразил Митрошенко.

– А вот вы и постарайтесь, чтобы этого не произошло, Анатолий Станиславович, – сказал генерал. – Во-первых, предупредите самого Матти: поскольку его все равно будут судить за содеянное в нашей стране, от проявленной им лояльности зависит уровень наказания. Во-вторых, будущие контакты Бьернсона возьмите под неусыпный контроль. Никаких визитов в консульство, встреч с журналистами… Спонтанные выходы на него связников «Осьминога», если они обозначатся, – тоже на вашей совести, друзья. Надо глухо обложить Викинга. Но тот, кто за ним, возможно, наблюдает, не должен ничего заметить.

– Если не засекли его визит к нам, – подал голос Колмаков.

– Будем надеяться, что этого не произошло, – проговорил Третьяков. – Теперь об этом типе из Одессы. Я имею в виду Марка Червягу. Чем он занимается сейчас?

– Поселился в Ольгине, – принялся докладывать Митрофан Елуферьев. Именно ему с помощниками было поручено опекать Докера. – Получил на Финляндском вокзале контейнер. Содержимое установить не удалось… Перед этим говорил из телефона-автомата. Переводы, которые Червяга получил на Центральном телеграфе, проверили. Они отправлены из сорок пятого отделения связи от имени не существующего в Ленинграде учреждения.

– А от кого он получает посылки? – спросил Третьяков.

– Мы пытались установить наблюдение за теми секциями, откуда он их вынимает, но тщетно…

– Это и понятно, – заметил Митрошенко – Кто придет к отработанному уже тайнику? Номер секции каждый раз меняется.

– Но ведь как-то узнает их ваш клиент?! – сказал начальник управления. – По телефону?

– Звонил он только один раз, – сказал Елуферьев.

– Засекли абонента?

– Никак нет, – виновато потупился Митрофан Елуферьев. – Не успели…

– Обидно, – резюмировал Третьяков. – Червяга – боевик, исполнитель. Мы хорошо знаем, что и в гангстерской банде его использовали на предмет пострелять из пистолета. Конечно, в «Осьминоге» навели на него шпионский политес, но в конечном итоге он мальчик на побегушках у серьезного, только, увы, неизвестного нам агента. Возможно, этот икс появился у нас недавно или это слипер, разбуженный по команде из Ухгуилласуна, а то и прямо из Лэнгли. Тогда он втройне опасен, ибо таких профессионалов берегут, пускают в ход, когда объявляют ва-банк. Как он ведет себя сейчас, этот Червяга?

– Перешел к конкретной деятельности, – ответил Елуферьев. – Появился в университете, долго высматривал кого-то на философском факультете, а когда наткнулся на Андрея Колотухина, то принялся осторожно, на разумном расстоянии следить за ним.

– Давно следит?

– Со вчерашнего дня, товарищ генерал.

– Почему сразу не доложили? Разве не ясно, что делается это неспроста? Складывалась ли за это время ситуация, когда Червяга и парень оказывались один на один?

– Случалось, но в многолюдном месте, – уже догадавшись, в чем дело, и побледнев от волнения, сказал Митрофан.

– Немедленно арестуйте Червягу! – распорядился Третьяков. – Срочно подготовьте обоснование ареста, материалов у нас на него более чем достаточно, и свяжитесь с прокурором. Где он сейчас находится?

– Отправился вслед за Колотухиным-младшим на дачу академика, – ответил Елуферьев

– Ваши люди с ними?

– Конечно!

– Тогда санкцию на арест пусть оформляет Николай Иванович, а вы, Митрофан, берите оперативную машину и с группой захвата отправляйтесь туда. Берите Червягу немедленно! Иначе не миновать беды!

IV

Темно-синий автомобиль марки «вольво» миновал Сэрхольмен, обогнул круглую площадь Карлавеген и по Скеппарагатан подобрался к центру Ухгуилласунской гавани. Здесь водитель вплотную прижался к небольшому кафе «Копченая салака», где обычно перекусывали докеры, притормозил и принял через заднюю правую дверь пассажира – высокого человека во флотской фуражке без кокарды, с черной окладистой бородкой, одетого в линялые джинсы, грубые башмаки и поношенную пятнистую куртку десантника.

Едва человек оказался в салоне «вольво», автомобиль резко увеличил скорость и покинул территорию порта.

– Куда поедем, Гуннар? – спросил водитель странного по внешнему виду пассажира. – Едва узнал вас в таком наряде… Когда вы успели отрастить пиратскую бороду?

– Борода фальшивая, – ответил Гуннар Пальм. – Ее ужасно сложно клеить, поэтому потерпите мою бандитскую физиономию до конца нашего разговора. У меня есть основания опасаться слежки. Поэтому и прибег к маскараду. Пусть никто не узнает, что редактор Пальм встречался с депутатом риксдага.

– Такое детективное начало меня интригует, – засмеялся Стуре Эриксдаль, давнишний друг семьи Пальмов. – Так куда мы отправимся, мистер Шерлок Холмс?

– В никуда, – ответил Гуннар Пальм. – Можешь возить меня в машине по городу до тех пор, пока я не расскажу тебе все. Если, конечно, некая служба не установила в твоем «вольво» подслушивающее устройство.

– Как будто бы нет, – отозвался депутат, поглядывая в зеркало заднего обзора. – Но я вовсе не уверен, что вот из того светлого «мерседеса», который идет за нами, не прослушивают наш разговор с помощью дальнобойного микрофона направленного действия. Подожди, я кое-что придумал.

Через полчаса быстрой езды, в течение которой Стуре Эриксдаль не раз резко менял направление движения, присматриваясь, не следует ли кто за ними, его темно-синий «вольво» выскочил на пустынную дорогу, которая пролегала через гряду песчаных дюн к востоку от Ухгуилласуна.

– Пойдем прогуляемся вдоль моря, – предложил Стуре Эриксдаль приятелю.

Они отошли от машины и неторопливо побрели вдоль уреза воды.

– Ты в каких отношениях со Стеном Викбаумом? – спросил Гуннар Пальм.

Эриксдаль хмыкнул, пожал плечами:

– Ты угодил в неприятность уголовного характера, парень? И тебе необходимо мое заступничество перед министром юстиции?

Редактор досадливо поморщился:

– Сейчас не до шуток, Стуре… Дело серьезное, государственной важности. На Лассе Огрена готовится покушение.

Депутат резко остановился, внимательно посмотрел на Пальма:

– Откуда тебе известно?

– Об этом потом… Так что с Викбаумом?

– Наши отношения неплохие, мы оба депутаты, встречаемся в риксдаге. Больше того, оба состоим в комиссии по борьбе с терроризмом.

– На это я и рассчитываю, – удовлетворенно кивнул Гуннар Пальм. – Значит, ты можешь изложить суть дела Стену Викбауму в конфиденциальном разговоре, не ссылаясь на источник информации?

– Конечно, могу! Мы ведь когда-то учились с ним в одном колледже. Правда. Стен был двумя курсами старше. Но ведь ты понимаешь, что и Викбаум потребует от меня доказательств…

– Они будут. Главное, чтоб об этом узнал пока узкий круг людей самого высокого ранга. Мы предполагаем, что у заговорщиков есть осведомители в секретных правительственных учреждениях.

– Кто это «мы», Гуннар?

– Патриоты отечества, которым претит хозяйничанье в стране иностранных спецслужб, – отрезал Гуннар Пальм. – Так ты даешь гарантию, что даже министр юстиции не узнает, от кого ты получил информацию?

– Разумеется… Если так надо.

– Тогда слушай, депутат Стуре Эриксдаль.

Когда редактор Пальм закончил рассказ об операции «Санта Клаус», его собеседник тяжело вздохнул, повернулся к Гуннару и положил руку на его плечо.

– Я верю тебе, дружище, – сказал он. – Но Стен Викбаум потребует…

– Материальные доказательства мы представим, как только их захочет иметь министр юстиции. Надеюсь, ты не откажешься быть связующим звеном?

– О чем ты говоришь! Мне давно претит, что наша старая добрая родина становится страной разгула терроризма. И этот стиль нам хотят навязать из-за океана. Я не коммунист, но солидарен с ними, когда они протестуют против американского засилья в скандинавских странах. Да разве только у нас! Экспансионистский натиск США испытывает сейчас любая страна мира, от африканских молодых государств до восточноевропейских держав. Ты ведь знаешь, что недавно на заседании риксдага депутат от партии «Коммунисты Швеции» Ерн Свенссон прямо заявил, что убийство Улофа Пальме инспирировано службой безопасности одной из западных стран. Он сказал, что усилия премьер-министра по обеспечению мира и перехода к разоружению представляли собой опасность для определенных аспектов стратегии США и НАТО.

– То-то и оно, – заметил Гуннар. – Я слыхал, что Ерн Свенссон добивается проведения открытых дебатов по вопросу о политических мотивах убийства Улофа Пальме, подчеркивая, что это проявление принципов государственного терроризма, на путь которого встали в первую очередь Соединенные Штаты.

– Да, – подтвердил депутат. – В запросе прямо говорится, что убийство нашего премьера не было актом, продиктованным фанатизмом отдельного лица, его ненавистью или душевным помешательством. Акция по устранению Улофа Пальме была тщательно продумана и хорошо спланирована. Она преследовала, несомненно, осознанную задачу. Устранение премьер-министра с политической арены продиктовано интересами определенных экстремистских кругов правого толка.

– Операция «Санта Клаус» спланирована еще масштабнее, – напомнил Гуннар Пальм.

– То, что ты рассказал, просто чудовищно! – воскликнул депутат. – И это в нашей демократической стране, так кичащейся многолетним нейтралитетом?! Нет, нас поистине втягивают в смертельный омут политического самоубийства!

– Силы, которые обрекли Улофа Пальме на смерть, вполне определенные, – сказал редактор. – Достаточно принять во внимание его деятельность в защиту мира. Ведь недаром Независимая комиссия по вопросам разоружения и безопасности носит его имя. А участие в работе делийской шестерки, которая ставила перед собой такие же цели?

– Не забывай и про другую сторону деятельности Пальме… Он всерьез занимался обеспечением строгого проведения Швецией политики нейтралитета, увязывал ее с интересами международной безопасности, особенно по части ядерного разоружения. Вот и оказался серьезным препятствием для реакционных международных сил. Деятельность Улофа Пальме была поперек горла вашингтонской администрации…

– Ей в первую очередь, – кивнул Гуннар Пальм. – Теперь они взялись за Лассе Огрена. Этот может оказаться еще более радикальным.

– Но почему ты не обратился к Ерну Свенссону? – спросил Эриксдаль. – Ведь он уже принялся раскручивать колесо…

– Именно поэтому. К информации, идущей от тебя, Стен Викбаум отнесется с большим доверием, поскольку не ожидает от депутата Эриксдаля ничего эдакого в этом роде. Ты считаешься независимым депутатом… И кроме того, мы ведь старые друзья, не так ли?

– Разумеется, – сказал Стуре. – Ты можешь на меня положиться, Гуннар.

– Тогда послушай еще кое-что.

– Как?! Разве этого мало?

– Чтобы замести следы, заговорщики придумали дьявольский план прикрытия преступления. Вот он и даст министру юстиции необходимые доказательства. Слушай… Когда Лассе Огрен выедет в Ухгуилласун для участия в съезде Народно-демократической партии, в его загородную виллу близ Стокгольма поместят большую партию наркотиков, оружие и документы, изобличающие председателя как одного из главарей международной корпорации гангстеров. После акции неизвестные сообщат в полицию, что это был акт мести за попытку Лассе Огрена надуть компаньонов при дележе доходов. И сообщат координаты тайника, где находится крупная сумма не отмытых еще денег – в числе их будут и банкноты, похищенные в разное время при ограблении банков.

– Вот это ход! – вскричал Стуре Эриксдаль. – Разразится вселенский скандал! Лидер либеральной партии – главарь мафии! Непостижимо!

– Будут подброшены и еще кое-какие «доказательства» причастности Лассе Огрена к преступному миру, вплоть до лжесвидетелей. Политическая подоплека убийства утонет в чудовищном вымысле, который станет сенсацией века. И никому в голову не придет искать убийц там, где они пребывают в полной безопасности.

– Я сейчас же отправлюсь к Стену Викбауму, – решительно повернулся Стуре Эриксдаль и зашагал к оставленному на дороге автомобилю.

– Сначала ты выбрось меня там, где я тебе укажу, – попросил Гуннар Пальм. – Мне не звони. Я сам тебя найду. Никаких телефонных разговоров на эту тему – только при личной встрече.

– Ты готов рассказать все министру юстиции? – спросил депутат

– После того, как ты расскажешь мне о его реакции на твое сообщение… Если Стен Викбаум станет колебаться, мы сорвем операцию «Санта Клаус» другим способом.

Когда они выбрались на шоссе, идущее в Ухгуилласун, Стуре Эриксдаль сказал Гуннару Пальму:

– Ерн Свенссон заявил тогда буквально следующее: «Если официальные учреждения, твердящие о приверженности демократизации и гуманизму, занимаются терроризмом и если те, кто признан виновным, остаются, по существу, безнаказанными, то это значит, что дело заходит слишком далеко».

– Куда уж дальше, – буркнул Гуннар Пальм.

«Как же нам поэлегантнее вытащить из этой грязной истории русского парня?» – подумал он.

V

Сейнер Арнольда Виру, весело постукивая малооборотным двигателем, резво бежал по спокойной утренней глади моря в назначенный ему промысловый квадрат.

Едва они отошли от колхозного пирса, Пенсас спустился в машинное отделение и вместе с механиком Сигулдом Пунгом стал колдовать у главного двигателя, проверяя его работу, а «корреспондент» тем временем устроился в тесной рубке сейнера так, чтобы не мешать рулевому – им был практикант из Таллиннской мореходки Ант Пайде, – и стал задавать капитану вопросы.

– Неудачно вы собрались с нами на промысел, – ворчал Арнольд Виру. – Сегодня вышли в море не с основной командой. Ант у нас гастролер, еще две недели – и вернется за парту. Коренной старпом уехал постигать науки, за него вот он – Эрик Хино. И в машине болтается чудак, этот странный Пенсас.

– Почему вы считаете его странным? – весело спросил «корреспондент», как бы воспринимая слова капитана за причуду, а сам насторожился: не пронюхал ли этот старый черт о прошлом бывшего легионера.

– Непонятный он человек, – пояснил Арнольд Виру. – Про таких русские говорят: ни богу свечка, ни черту кочерга. Не могу я понять, чьей он масти, этот Пенсас. С виду старательный, знающий дело механик. Но когда поворачиваюсь к нему спиной, у меня возникает ощущение, будто Пенсас показывает мне кукиш.

Пауль Варес рассмеялся.

– У вас завидная интуиция, – сказал он.

– Шестое чувство, – заметил Эрик Хино, отрываясь от карты, расстеленной в левом заднем закутке сейнера, служившем подобием штурманской рубки.

– А про вашего нового старпома вы так не думаете? – обострил разговор Рокко Лобстер, подумав, что этому старому, хрычу Пенсасу пора бы уже появиться из машинного отделения.

«Пусть он отвлечет внимание старпома, – подумал он. – Этот старпом – самый опасный противник… Во-первых, судя по всему, физически силен и видал уже виды, хотя и молод. Во-вторых, не нравится он мне… Настораживает в нем нечто. Чувствую в нем второе дно, как капитан в старом Пенсасе».

Эта мысль развеселила Рокко Лобстера, который любил повторять слова Махатмы Ганди: «Не будь у меня чувства юмора, я б покоичил с собой».

Вслух он сказал:

– Надеемся на добрый улов сегодня, капитан?

– Надеются только бездельники да влюбленные балбесы, – ответил Арнольд Виру. – Я всегда знаю, когда вернусь с полным трюмом. И сегодня именно тот день, товарищ корреспондент.

«На этот раз ты ошибся, самодовольный индюк, – подумал Омар. – Это я приду в Ухгуилласун с хорошей добычей».

Он знал, что неподалеку от того места, где власть на сейнере перейдет в его руки, в открытом море, за пределами русских территориальных вод, дежурит специальный корабль, входящий во вспомогательный флот «Осьминога». По разработанному Рокко Лобстером плану сейнер под его командованием направится навстречу этому кораблю, который будет затем сопровождать сейнер до Ухгуилласуна. А уж там оповещенные заранее корреспонденты встретят тех, кто вырвался из советского ада.

«Конечно, старого капитана вряд ли уломают подписать отречение, – раздумывал мнимый Пауль Варес. – Да и этот Эрик Хино… С мальчишкой Антом все проще, да и механик Пунг, судя по рассказам Пенсаса, может клюнуть, тем более, что у него на Западе старший брат».

Наконец из машинного отделения показался Пенсас. Он выбрался на палубу и махнул рукой:

– Эй, старпом! Сигулд Пунг просит вас сюда… Что-то неладное с насосной системой.

Эрик Хино удивленно пожал плечами, посмотрел на капитана, потом перевел взгляд на «корреспондента».

– Сходи, Эрик, посмотри, – сказал Арнольд Виру. – Осушительная система и по твоей части тоже.

Старпом глянул зачем-то на часы, снова посмотрел на «корреспондента». Тот будто не слышал этого разговора и черкал в блокноте.

Когда Эрик Хино подошел к металлической двери, ведущей в машинное отделение, Пенсас посторонился, чтобы дать ему возможность войти первым, но едва тот вошел, взмахнул тяжелым разводным ключом и направил удар на голову старпома.

То ли силы у старого легионера и лесного брата были уже не те, то ли старпом ожидал нападения и уклонился, но ключ прошел мимо затылка жертвы и врезался в левое плечо.

Мгновенно повернувшись, Эрик Хино тренированно двинул Пенсаса правой рукой в корпус, и тот скрючился, громко выматерившись на русском языке.

Старпом выскочил на палубу, быстро осмотрелся и кинулся к рубке. Рокко Лобстер успел увидеть, как превозмогая боль, Пенсас высунулся из проема овальной двери и выхватил из-под замасленной куртки изящный мини-маузер.

– Не стреляй! – хотел крикнуть ему Омар – трупы на борту сейнера отнюдь не входили в расчеты, – но было уже поздно.

Раздались выстрелы, и старпом Эрик Хино с размаху повалился на палубу.

VI

В ту самую ночь, когда капитан Арнольд Виру остался на сейнере, чтобы рано утром вывести его на промысел, доцент Эккерман не ложился спать. Трусливый по натуре, агент Цезарь вовсе пал духом, когда узнал, какая роль отведена ему на завершающем этапе операции «Семейные каникулы».

– Я уже говорил вам, Цезарь, что у нас нет времени работать с этими двумя яхтсменами, – сказал ему Рокко Лобстер накануне. – Рендулич испекся… Сейчас он готов уйти хоть к черту на рога, лишь бы избежать ответственности за «совершенное» им убийство.

– Ловко вы тогда придумали эту инсценировку, – польстил Омару Август Эккерман. – Прямо на ходу, не раздумывая долго, провернули блестящую комбинацию…

– Экспромт в разведке – великая вещь… Или вы умеете принимать мгновенное решение в нестандартной ситуации, либо вам необходимо сменить профессию. А поскольку разведчик профессия пожизненная, то… Впрочем, точнее будет сказать – посмертная профессия.

Август Эккерман незаметно поежился – ему вовсе не понравился этот лингвистический экзерсис.

– Вы говорили с Рендуличем? – спросил Омар.

– Да, он готов угнать яхту на Запад.

– Одному не справиться, его просто не выпустят из гавани яхт-клуба. А если удерет нахально, немедленно перехватят морские пограничники. Все должно быть легально. Да и слишком жидко получится – один спившийся спортсмен, выгнанный к тому же из команды. Не густо…

– Его оставили с испытательным сроком, – возразил Август Эккерман.

– Все равно, – махнул рукой Омар. – Это так, кошачьи слезы. Нужна группа. В этом уже великий смысл. Коллектив единомышленников, осознанно решившихся на побег из подавленной Советами, полвека страдающей от большевизма маленькой, но свободолюбивой Эстонии. Такой вариант прозвучит от Потомака до Новой Зеландии.

– Что вы предлагаете?

– Не предлагаю, а приказываю… Сделаете так. Обычная тренировка с выходом в залив. Те двое недовольных из команды. Тут все ясно. Рендулич присоединяется к ним как приятель из другого экипажа на предмет поучиться у товарищей кое-каким приемам управления парусами, отработки поворотов фордевинд и оверштаг – или чего там еще? – посоветуйтесь с Рендуличем. Вы сами – гость экипажа. Вам ведь, их духовному наставнику, яхтсмены не откажут в просьбе взять с собой в море.

– Не откажут, – согласился Август Эккерман.

– Прекрасно! – воскликнул Омар. – Выйдете в море именно в тот день, когда мы будем действовать с сейнером. Действовать надо синхронно! И тогда это будут настоящие «Семейные каникулы»! Шутка ли, два судна с экипажами уходят одновременно в Свободный Мир…

– А если они не захотят?

– Кто они?

– Ну, эти парни… Чиладзе и Михаэлис.

– Обязаны захотеть. Какой же вы пророк наших демократических и либеральных идей, если сомневаетесь в собственном духовном могуществе? И потом у вас будет Рендулич, которому нечего терять. Вам, естественно, тоже. Это ведь ваша последняя акция здесь, Цезарь. Свободный Запад ждет своего профессора, мой друг! Считайте эти слова официальным приглашением на тот берег… Кроме того, вы получите радиопередатчик, который подает автоматические сигналы. Их сразу запеленгует специальный корабль, он явится на ваш призыв.

И потом, не забывайте, что в ваших руках будет оружие. Снабдим пистолетом и Рендулича. Это на случай, если те два кретина не прислушаются к голосу разума. Надеюсь, что у вас самих хватит решимости образумить двух болванов.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Олег Давыдов и Хельга Ландстрём неторопливо шли по улице Седергатан, тихой, зеленой, посередине которой струил воды в море неширокий канал.

– Вчера закончила читать «Братьев Карамазовых», – сказала Хельга. – До сих пор не могу прийти в себя… Хотя читаю этот роман уже в третий раз.

– На русском языке, – спросил Олег.

– Конечно, – ответила девушка. – В переводе, естественно, многое пропадает.

Они подошли к ограждению канала и стали смотреть на медленно движущуюся воду.

– Вот ты изучаешь юриспруденцию, Олег… – начала Хельга.

– Временно прекратил изучение, – горько усмехнулся бывший штурман. – По крайней мере, в теоретическом смысле…

– Ну да, – согласилась девушка, – это пока ты здесь в командировке… Но все равно, скажи мне: почему «Братья Карамазовы» не включены в программу обучения юристов? Особенно защитительная речь на судебном процессе Мити… А «Преступление и наказание»? У нас на Западе восторгаются Холмсом, Эркюлем Пуаро, комиссаром Мегре, а ваш Порфирий Петрович возвышается над ними, как Гулливер над лилипутами.

– Ну зачем же ты так? – упрекнул Олег. – Перечисленные тобой сыщики тоже весьма достойные люди… Ты, Хельга, как я вижу, большая русофилка, нежели сами русские.

– У меня небольшой опыт общения с твоими земляками, но по тем, кого я знаю, складывается впечатление, что русские просто не знают себе цены.

Давыдов рассмеялся:

– Так в этом-то и кроются истоки нашего дружелюбия к иным нациям и народам, веротерпимости, исконного гостеприимства. Не случайно тот же Федор Михайлович, сочинениями которого ты так восхищаешься, говорил: быть русским человеком значит быть всечеловеком, братом всех людей. А настоящий брат никогда не покажет остальным членам семьи, что он хоть в чем-то выше их. Ему попросту в голову не придет такое…

Они помолчали, думая об одном и том же, но по-своему. «Кем же считает меня Олег? Одной из сестер в многочисленном семействе народов или…» А Давыдову казалось, будто он всегда знал Хельгу, может быть, даже вырос с нею в одном дворе и ходил вместе в школу. В некое мгновение ему почудилось даже, будто он в Ленинграде, так Седергатан с ее водной полосой посредине напомнила ему набережную реки Мойки.

Они дошли до угла, где в реставрированном старом доме разместился небольшой кинотеатр. У входа толпилась кучка юнцов с девчонками.

– Опять паломничество на американский фильм, – с горечью произнесла Хельга. – Голливуд задавил шведское национальное кино. А тут еще бум с видеокино… Наступление массовой попкультуры идет полным ходом.

– Надо изо всех сил сопротивляться этому духовному насилию, – убежденно сказал Давыдов, – противопоставить национальное, самобытное. У нас эта опасность наметилась тоже. Чтобы сделать кассовый сбор, кинопрокатчики гонят всякую муру, вроде: американского «Конвоя», индийского «Диск-жокея» и пошлых приключений Анжелики.

– Но ведь у вас все проще! – воскликнула Хельга. – Приказали изъять из репертуара – вот и все. Это у нас свобода частного предпринимательства. Выпускают всякую мерзость, лишь бы выручить хорошие деньги.

Олег рассмеялся.

– Свободы у нас больше, нежели где-либо, – сказал он. – Только определенной категории культуррегеры пользуются ею извращенно. До недавней поры идеологическую работу поручали лицам, которые показали профессиональную непригодность в производящих отраслях. Не справляется начальник – куда его девать? На культуру, в идеологическое хозяйство! А они и там не могут отличить, где белое, а где черное. Так что у нас, Хельга, собственные проблемы.

– Может быть, ты хочешь пойти в кино? – спросила девушка. – На предмет критики… Кажется, это фильм ужасов.

– Полтергейст, – прочитал на афише Олег. – Домовой… С полгода назад я видел эту картину в Антверпене. Ничего особенного… Как сказал Лев Толстой про Леонида Андреева: «Он пугает, а мне не страшно…» Давай сходим. Посмотрю еще раз. В техническом отношении фильм безупречен, есть просто блестящие трюки.

– Я не смотрю фильмов ужасов, – сказала Хельга. – И не потому, что боюсь… Упиваться страшным античеловечно.

– Это верно, – согласился Олег.

Через квартал им снова попалась на глаза очередь. В ней стояли только мужчины – молодые и постарше.

– Вроде магазин, – удивился Олег. – Но у вас очередей в магазинах я еще не встречал.

– Это «Система», – смущенно объяснила Хельга. – Понимаешь, такой кооперативный магазин, который имеет монополию, или, лучше сказать, лицензию на торговлю алкоголем.

– Ясно, – засмеялся Давыдов. – Знакомая ситуация… Работать с ними надо, вот с этими хвостами!

– Ты, наверное, знаешь: у нас в стране ограничения на спиртное, – сказала Хельга. – Но все равно есть общество трезвости. Оно проводит пропаганду и вот в таких очередях.

– А что, – оживился Олег, – самое подходящее место! А ты в этом обществе состоишь?

– Конечно. И отца вовлекла.

– Молодец! У нас на судне тоже была ячейка. Доктор ею заведовал… – Последняя фраза вырвалась у Олега непроизвольно. Он тут же вспомнил о докторе и замолчал так неожиданно, что Хельга удивленно посмотрела на него.

Они миновали очередь за алкоголем, прошли еще сотню шагов, как вдруг их окликнули сзади.

Молодые люди повернулись.

От магазина приближались трое парней. У каждого было по бутылке.

– Не хотите ли выпить с нами? – спросил один из них.

– Спасибо, – сухо поблагодарил по-шведски Давыдов. – Мы не пьем…

– Скажите на милость! – подхватил другой. – Трезвый иностранец! Да и янки к тому же! А трезвенников-американцев не бывает… Янки, гоу хоум!

– Гуляет с нашей девушкой, – буркнул третий. – Тогда пусть она с нами выпьет!

– На брудершафт, – уточнил первый из парней.

«Случайная встреча или провокация? Плевать… Не отвяжутся добром…» – подумал Давыдов.

– Ребята, – тщательно подбирая слова, но акцент все равно выдавал его, обратился он к парням, – пожалуйста, оставьте нас в покое. Я вовсе не американец. Я гуляю с девушкой по вашему городу и рассчитываю на ваше гостеприимство. Алкоголь мы не употребляем.

– Пусть она выпьет с нами! – упрямо повторил один из хулиганов и схватил Хельгу за руку.

«Ага, – сказал себе Давыдов, – перчатка брошена!»

– Отпусти девушку! – крикнул он.

Слева на него бросился самый высокий из них, замахиваясь бутылкой. Ему Олег сделал подсечку, направив головой на камни набережной. Среднего он вырубил ударом ноги в промежность, а того, кто держал Хельгу за руку, вывел на мельницу, раскрутил и швырнул в воду канала.

– Надо уходить! – крикнул он Хельге, оторопело смотревшей на мгновенную схватку, но было уже поздно.

От очереди у магазина к ним направились два полицейских. Вдоль канала, отрезая путь к отступлению, неторопливо вышагивали еще двое.

«Не слишком ли их много на одного русского парня? – подумал Давыдов. – И очень уж они оперативно появились…»

II

Марку Червяге никак не удавалось выполнить приказ гомика, как мысленно окрестил он невидимого шефа, с которым говорил по телефону. Студент, которого Докер высмотрел и опознал по фотографии, никак не хотел оказаться в безлюдном месте, в котором бы Докер смог элементарно пристрелить его из пистолета с глушителем. Стрелять же в университете, на улицах, в общественном транспорте было равносильно самоубийству У подъезда тоже не везло. Так уж получалось, что Колотухин-младший все время входил и выходил с кем-либо из посторонних, а свидетели Докеру были совершенно не нужны. Неудачи раздражали Марка Червягу. Он стал нервничать.

Но Докер сразу воспрянул духом, когда понял, что Андрей отправился на Балтийский вокзал и, судя по экипировке, собирается за город. Соблюдая меры предосторожности, Марк Червяга вошел в тот же вагон электрички и уселся так, чтобы видеть студента со спины То, что с двух разных точек за ним самим ведется наблюдение, он не заметил.

Тем временем, получив приказ генерала. Митрофан Елуферьев мчался на оперативной машине к даче академика Колотухина. Он уже выяснил, что пока там никого нет, и воображение его услужливо рисовало такую картину: Андрей входит в пустой дом, за ним пробирается террорист… Остальное для матерого бандита дело техники. Конечно, за ним идут по пятам люди с Литейного проспекта, но они получили указание всего лишь фиксировать каждый шаг агента, не более того.

Елуферьев с группой захвата успел добраться до места в одно время с электричкой. Дача стояла в полутора километрах от платформы, дорога к ней шла лесом, и Митрофан решил двинуться навстречу убийце и его будущей жертве.

Андрей Колотухин сошел с поезда, вскинул на плечи рюкзак и, не посмотрев даже по сторонам, пересек небольшую площадь, обогнул торговый комплекс из нескольких деревянных магазинов, стоящих впритык друг к другу, вышел на прямую дорогу к даче.

Марк Червяга решил не торопиться – впереди и позади шли люди, – выждать, когда студент останется один, или добраться до того места, куда направился объект, и там прикинуть, где и как удобнее его шлепнуть.

Группа захвата спешила навстречу Докеру и Андрею, подавленному собственными размышлениями о случившемся с Мариной и ее матерью: Колмаков уже открыл ему подоплеку этой истории.

Когда Митрофан Елуферьев увидел впереди Колотухина, он кивком головы отдал одному из участников операции распоряжение прикрыть парня, сам стал выходить на Марка Червягу, которого определил уже в одном из следовавших по дорожке прохожих.

И тут Елуферьев допустил ошибку. Надо было без лишних слов брать Докера прямо тут же, пусть и на глазах изумленных свидетелей. Конечно, слухов бы хватило на всю округу, но что делать? Таких серьезно тренированных соперников брать необходимо мгновенно, не оставляя им ни секунды на принятие какого-либо решения. Митрофан же вплотную подошел к Червяге, так, что они едва не столкнулись и, улыбаясь, сказал:

– Здравствуй, Вася! Какими судьбами?

– Отвали, – буркнул Докер и попытался обойти Елуферьева. – Я тебя не знаю, баклан.

– Зазнался, Вася, – дурашливо заблажил Елуферьев. – Отойдем в сторону… Поговорить надо! – Ему хотелось увести Червягу в сторону от дорожки, чтобы с остальными ребятами из группы захвата, которые уже подтянулись к ним, взять Докера чисто. Тогда никто из прохожих и догадаться ни о чем не сумеет.

Митрофана Елуферьева не случайно корили старшие товарищи за излишнюю самонадеянность. Он переоценил собственные возможности и недооценил Марка Червягу, этого битого-перебитого волка, прошедшего школу и нью-йоркских джунглей, и выучку в «Осьминоге».

Для Докера уже никаких сомнений в том, кто сейчас перед ним, не было. В мгновение ока он рубанул Елуферьева ребром левой ладони по горлу, а правой рукой выхватил люгер и выстрелил в грудь.

Короткий сухой щелчок не привлек внимания спешивших с электрички дачников. Не оглянулся и прошедший вперед Андрей Колотухин. Но группа захвата бросилась к Червяге, доставая на ходу оружие.

Докер развернулся всем телом, как волк. Он увидел женщину, которая катила ребенка в коляске, бросился к ней и выхватил малыша…

Подступившие было к агенту оперативники остановились. А Докер прижал ребенка левой рукой к себе – в правой он держал пистолет, направленный стволом к голове малыша, – и принялся отступать к лесу.

– Не приближаться! – крикнул он. – Иначе стреляю…

Ошеломленная мать раскрыла рот и расширившимися от ужаса глазами смотрела на беспомощное дитя в руках бандита.

Группа захвата остановилась.

Марк Червяга отходил к кустам, за которыми начинался мелкий, но густой лес. Почувствовав спиной, что он у самых веток, Докер отбросил ребенка и ринулся бежать.

Его настигли у железнодорожной насыпи.

В тот момент, когда Червяга уже поднялся на нее и мог вот-вот скрыться между вагонов остановившихся на разъезде составов, пуля одного из преследователей ударила его по ноге.

Докер упал. Пытаясь перебраться через рельсы, он не видел, что на него на полной скорости мчится электричка из Ломоносова.

Сотрудники из группы захвата разделились. Двое бросились к Червяге, чтобы снять его с рельсов, а двое других устремились навстречу электричке, стреляя в воздух, чтобы предупредить машиниста. Но тот и сам увидел человека на шпалах, включил экстренное торможение.

Марк Червяга тем временем отбросил люгер, в котором были еще патроны, и дважды укусил угол рубашки, где была зашита ампула с цианистым калием. В глазах у него полыхнуло красным. Голова бессильно упала так, что шея легла на рельс, отполированный тысячами вагонных колес.

Времени у машиниста и расстояния затормозить не достало, и на глазах у сотрудников группы захвата пригородная электричка гильотинировала агента «Осьминога» по кличке Докер.

III

– Идиот! – крикнул Рокко Лобстер. – Не стрелять!

Но команда его запоздала. Боль под ложечкой, куда его двинул Эрик Хино, помешала старому Пенсасу, который за пятьдесят метров попадал в глаз жертвам гитлеровского концлагеря, прицельно ударить в спину старпома.

Две пули противно вжикнули над головой Эрика Хино, но третья ударила его под правую лопатку и швырнула на палубу.

– Кретин, – процедил сквозь зубы по адресу старика Омар, выхватывая револьвер марки «Детоник» и направляя его ствол на капитана. – Быстро, к старпому! Осмотрите его и окажите помощь! Пошевеливайся, черт побери… Мне совсем не нужно, чтобы этот парень «вернулся к большинству»[32]. А ты, щенок, ложись на курс триста пятнадцать градусов… И не вздумай со мной шутить!

Арнольд Виру, так и не поняв еще до конца, что же произошло, направился к лежавшему ничком на палубе старпому.

На шум выстрелов из носового кубрика выскочили два матроса и застыли, изумленные, на месте.

– Капитан! – крикнул «корреспондент», потрясая «Детоником». – Прикажите им убраться вниз и сидеть там тихо. А вы, Пенсас, идите в машину и следите за тем, чтобы она работала как часы Если что – стреляйте механику в ноги.

Тем временем Арнольд Виру перевернул старпома на спину и увидел выходное отверстие на груди.

– Пуля прошла навылет, – сказал он больше себе, чем «корреспонденту», оказавшемуся бандитом. – Его надо перевязать…

– Отлично! – обрадовался «корреспондент». – Идите в каюту, возьмите простыню и как следует перевяжите его.

Рокко Лобстер не боялся отпускать капитана одного в каюту. Куда он денется? Машину охраняет Пенсас, самый опасный противник выведен из строя, мальчишка на руле под контролем. О'кэй, Лобетер! Кажется, «Семейные каникулы» удались…

«Пора подавать сигнал», – подумал он и вытащил из журналистского кофра, где хранил фотоаппаратуру и оружие, портативный радиопередатчик, который мог подавать сигналы в автоматическом режиме. Подсоединив передатчик к судовой радиоантенне, он нажал клавишу

Над Балтикой понесся условный сигнал.

– Держи точно на курсе, щенок! – приказал Омар рулевому и для вящей убедительности ткнул ему под ребра стволом «Детоника»

Сейнер полным ходом шел на норд-вест.

IV

– Скажите, Джон, как вы относитесь к фантастической затее нашего друга Стива объявить Санта-Клауса главарем мафии, торгующей наркотиками? – спросил Майкл Джимлин. Он расположился в кабинете Джона Бриггса и прихлебывал прямо из банки пиво «Антарктика».

Джон Бриггс, перебиравший бумаги на письменном столе, захлопнул папку, которую листал, отодвинул ее.

– Вам сварить кофе, Майкл? – вопросом на вопрос ответил он, выходя из-за стола. – Чего это вы с утра наливаетесь этой дрянью? Хотите нажить цирроз печени?

– Боюсь, что он уже у меня имеется, – хмыкнул Джимлин. – Разумеется, сварите мне чашечку вашего божественного напитка. Кстати, почему бы вам в частном порядке не пользовать собственных сотрудников? Ведь вы же дипломированный врач. Могли бы зашибать лишние деньги. Впрочем, деньги лишними не бывают.

– Вы забыли, Майкл, что диплом врача получен мною в России. А тамошние врачи денег за медицинскую помощь не берут.

– Невероятно! – воскликнул дипломат-разведчик. – Я давно это знаю, сам жил в Советском Союзе, только никак не могу к этому привыкнуть. Бесплатное лечение… Уже за одно это русские должны цепляться за придуманный ими строй. Да… А ведь ваше заявление, Джон, по поводу русских врачей свидетельствует о том, что вы немножко красный. Согласны?

– Ваше восхищение их порядками в системе здравоохранения говорит о том же, – в тон ему ответил, улыбаясь, Сократ.

Майкл Джимлин засмеялся:

– Сойдемся на том, что мы белые в розовую крапинку… Но вы не ответили на мой вопрос.

– О чем тут говорить, если идея нашего друга утверждена наверху. Под нее получены соответствующие средства плюс полсотни килограммов героина для тайного укрытия на вилле объекта акции.

Джон Бриггс стоял к собеседнику спиной, хлопоча у небольшого столика, где держал все необходимое для варки кофе

– Я спрашиваю вас как специалиста разведки, безотносительно к полученному нами приказу…

– Что ж, достаточно дерзко и может увенчаться успехом, – сказал Джон Бриггс. – Хотя… уж очень фантастично. Поверят ли обыватели, я не говорю уж о политиках, в тот факт, что Лассе Огрен – мафиози… Помните, как директор ЦРУ Тернер в разгар антишахских выступлений в Иране, когда власть монарха висела на волоске, предложил изобразить Хомейнй как невольную пешку в руках левых сил, добивающихся антиисламских целей?

– Мне известны и более крайние идеи, – подхватил дипломат. – Были подготовлены документы, будто аятолла – старый агент Коминтерна, который окончил специальную партийную школу в Москве еще в тридцатые годы.

Оба искренне расхохотались.

– Вы лучше расскажите, Майкл, о вашей поездке в Лапландию, на норвежско-советскую границу… Мне говорили, что ваш доклад об этом вызвал панику у наших боссов.

– А что? Я написал все, как там есть на самом деле, а не то, чего им хотелось бы… Норвегия, хотя и входит в Атлантический Союз, постоянно беспокоит наших стратегов. Все дело в том, что потомки викингов не мыслят иных отношений с русскими, кроме дружеских… Так уж сложилось с древнейших времен. Впрочем, еще живы те, кто помнит, что северные районы страны освобождала от нацистов Советская Армия.

– Кофе готов, – сообщил Джон Бриггс.

Дипломат принял из его рук чашечку, сделал глоток и зажмурился от удовольствия.

– Вы молодец, Джон… Когда выйдете на пенсию, откройте бар где-нибудь на Пятой авеню. Для разведчиков-ветеранов… И особо заслуженным, вроде меня, сами готовьте кофе. Впрочем, согласно вашим прогнозам я к тому времени окочурюсь от цирроза печени.

– Бросьте, Майкл, я ведь не практикующий врач… А скоро и вовсе потеряю медицинскую квалификацию. Так что там в Норвегии?

– Полный порядок. Так мне сказал Инге Торхауг – норвежский пограничник. С русскими у них нет проблем. Мир и покой… Вы представляете себе, Джон: норвежские пограничные посты снабжаются энергией от советской электростанции! Какой-то политический сюрреализм… Сто двадцать две мили общей границы – и никакой колючей проволоки, танков, авиации, ничего… Пять с половиной сотен норвежских солдат-пограничников и чуть больше у русских. И это все. Северных оленей, которые бродят туда-сюда, игнорируя пограничные правила, в несколько раз больше, чем солдат на обеих сторонах. Обстановка на границе настолько спокойна, что один норвежский турист с мозгами набекрень умудрился спилить «на сувенир» деревянный столб с советским гербом. Он увез его в Осло и получил за эту «шалость» три месяца тюрьмы от собственных властей. Норвежцы мне говорили, что для них это крупный инцидент, за который они извинялись перед русскими на высоком уровне. Был анекдот и с другой стороны. Норвежские куры перелетели за границу, и русские парни их, разумеется, съели, приняв, вероятно, за полярных куропаток. Хозяева потребовали компенсацию, и после серий переговоров, в которых уточнялось количество кур-перебежчиц, русские заплатили за каждую по двадцать крон.

– Многовато, – заметил Джон Бриггс, – но вполне в русском духе. Они заплатят вдвойне, лишь бы не брать греха на душу.

– А этот эпизод, наверно, совсем в русском стиле, – продолжал Майкл Джимлин. – Как-то при встрече с советским начальником заставы Инге Торхауг пожаловался: купил, мол, в Осло отличный материал, а сшить здесь, за тысячу двести миль от столицы, некому. И что вы думаете, Джон? На следующей встрече пограничников на советской территории, а они постоянно обмениваются визитами, норвежца ждала портниха…

– И вы обо всем этом написали в рапорте?

– Конечно… Пусть знают, что их опасения в отношении северного фланга НАТО имеют под собой основания. Люди, которые регулярно соревнуются в спорте, вместе ходят на подледную рыбалку, устраивают гонки на снегоходах, а потом пьют чай и смотрят телевизор, не станут стрелять друг в друга.

– Это уж точно, – вздохнул Джон Бриггс. – Не хотите ли еще чашечку?

Майкл Джимлин не успел ответить. Загорелась лампочка на селекторе и голос дежурного по школе произнес:

– К вам мистер Фергюссон, сэр.

– Хорошо – отозвался Джон Бриггс и отключил линию.

– Старина Стив будто чувствует, где моют ему кости, – заметил Джимлин. – Варите кофе, Джон. В последнее время наш главный осьминог избегает пить со мной крепкие напитки.

С тех пор, как Джон Бриггс вызволил Олега Давыдова из полиции, он еще не виделся с шефом. Поэтому тот, едва поздоровавшись, сразу спросил об инциденте.

– Ничего особенного… Подвыпившие парни привязались к девушке Аллена. Он их немного проучил. Вот и все.

– Ничего себе «немного», – проворчал Стив Фергюссон. – Мне известно что одного из них этот ваш подопечный едва не утопил в канале.

– Вот видите, – улыбнулся Джон Бриггс, – вам известно больше, чем мне, хотя именно я побывал в полицейском участке. В протоколе записано, что тот парень сам упал в воду. Но протокола уже нет. Правда, фирме «Эвалд Юхансон и компания» это обойдется в кое-какую сумму.

– Чепуха! – отмахнулся Стив Фергюссон. – Хуже, что парень засветился как служащий фирмы и теперь не сможет участвовать в операции «Санта Клаус». Вы это понимаете, Джон?

– Вполне, мистер Фергюссон, – официально ответил Сократ. – И откровенно говоря, доволен этим обстоятельством. На Аргонавта имеет виды сам мистер Ларкин. А пока он подыскивает Аллену задание, я беру его своим заместителем в морских операциях с «Кротом». В конце концов, глупо незаурядного человека использовать в качестве примитивного стрелка. Я вам уже говорил об этом.

– Бросьте спорить, друзья, – примирительным тоном сказал Майкл Джимлин. – Давайте выпьем по чашке кофе… Видите, Стив, ради мира в наших рядах я готов отказаться от алкоголя. На время, конечно.

– Я отменил уже стрелковый тренаж для Аргонавта, – сказал Стив Фергюссон. – Можете забирать его к себе со всеми потрохами.

– Спасибо, Стив, – улыбнулся Джон Бриггс. – Считайте, что я ваш должник. Авось и сумею пригодиться. Черт побери! – восклицание относилось к вспыхнувшей лампе на переговорном устройстве.

– Мистер Сандерс ищет мистера Фергюссона, сэр, – сообщил дежурный.

Все трое переглянулись.

– Сандерс? – удивился Стив Фергюссон. – Откуда он взялся? Еще утром он был в Мюнхене…

– Сообщите мистеру Сандерсу, что мистер Фергюссон находится в моем кабинете, – приказал Джон Бриггс. – И поручите кому-нибудь из свободных от вахты охранников проводить джентльмена ко мне. Господа, – проговорил он по-русски, – к нам едет ревизор!

V

Вахтенный офицер доложил капитану 2 ранга Мухачеву о том, что запеленгованы сигналы, которые идут с рыболовного судна неизвестному адресату.

– Вызывает подмогу, – сказал Мухачев. – Включите обзорный экран дальнего обнаружения целей!

– Волна, на которой работает передатчик с сейнера, не традиционная для наших раций, – пояснил начальник радиослужбы старший лейтенант Котенко.

– Это и ежу понятно, – отозвался командир, склонившись над экраном, ограниченным от постороннего света резиновым тубусом. – Не хотят, чтоб их засекли в эфире… Только на хитрую рыбу и крючок винтом. А на крючок винтом есть рыба с лабиринтом. Ага! Вот он, этот ихний «спаситель»… Идет на выручку! Дайте форсированный ход! Надо успеть отрезать сейнер от этого лихача… Полный вперед!

Пограничный сторожевой корабль «Смелый» резко развернулся и помчался в тот квадрат, где находился сейнер.

«Моряк старушку не обидит», – мысленно проговорил кавторанг любимое присловье.

Арнольд Виру тщательно перевязывал Эрика Хино. Старый фронтовик знал, как унять кровь от пулевого ранения.

– Терпи, терпи, сынок, – шептал он. – Что же нам делать теперь?

– Потяните время, капитан, – едва шевеля губами, проговорил старпом. – К нам идут на помощь. Это я оплошал… Не знал, что Пенсас вооружен. Требуйте отправить меня в кубрик вместе с вами, у меня пистолет за поясом.

– Хорошо, – сказал Арнольд Виру, вставая с колен и поворачиваясь к открытому окну рубки.

– Эй, вы! – крикнул он «корреспонденту». – Парня надо спустить в кубрик.

«Пожалуй, будет лучше, если они уберутся, – решил Рокко Лобстер. – А дверь кубрика можно держать под прицелом».

– Ладно, – согласился он. – Вызовите одного из матросов и спустите старпома вниз. И не высовывайтесь оттуда!

Когда капитан с матросом подтащили перевязанного Эрика Хино к тамбурине, Арнольд Виру повернулся и крикнул рулевому:

– Не забудь, Ант, про старые минные поля! Сейчас ты идешь прямо на них… – И с этими словами капитан скрылся.

– Что сказал этот старый хрыч? – обеспокоенно спросил Рокко Лобстер рулевого. – Какие еще поля? Балтику протралили вдоль и поперек!

– Остались еще районы, опасные для плавания, – пояснил Ант Пайде, не отрывая глаз от катушки компаса. – Посмотрите на карте… Там есть красные квадраты.

Рокко Лобстер метнулся к небольшому столику, где лежала карта. Красных квадратов на ней хватало.

– Как лучше обойти поле? – спросил он у рулевого.

– Оставить его справа. А для этого надо взять на чистый вест, – объяснил практикант. – Мы всегда так ходим…

– Так какого же черта ты медлишь? Лево на борт! Ложись на двести семьдесят градусов…

Ант Пайде послушно выполнил команду.

– Объект изменил курс! – доложил вахтенный помощник. – Перемещается вдоль морской границы.

– Это упрощает акцию, – сказал Мухачев. – А наш соперник по гонкам?

– Изменил курс и рвется прямо к сейнеру.

– Рассчитайте его и нашу скорости, – распорядился капитан, – и прикиньте, кто из нас придет первым.

Неожиданно двигатель сейнера сбавил обороты. Держа рулевого в поле зрения и направляя ствол «Детоника» в его сторону, Рокко Лобстер подобрался к переговорной трубке, снял заглушку и с силой дунул.

Ответил Пенсас.

– Что у вас там случилось? – спросил его Омар.

– Проклятый дед что-то сотворил с двигателем, – объяснил Пенсас. – Я держу его на мушке…

– Лучше разберись с машиной, старый идиот! – заорал Омар. – Давай полный ход!

– Мешает пистолет… Этот тип готов горло перегрызть! Может, его убрать?

– Ни в коем случае! Ты хочешь, чтоб нас выдали Советам как убийц? Выгоняй его на палубу! Я сам возьму на прицел…

Когда механик Сигулд Пунг выбрался из машины, Омар, угрожая ему револьвером, заставил его перебраться в кубрик. Теперь там собрался уже почти весь экипаж сейнера.

Едва механик скрылся внизу, металлические двери тамбура приоткрылись, и капитан, не показываясь оттуда, закричал:

– Ант! Бросай штурвал и ложись на палубу!

Рокко Лобстер не успел понять, для чего капитан отдал такую команду, как практикант уже лежал ничком у рулевой колонки, а из дверей кубрика грянул выстрел.

Пуля влетела в рубку, едва не задев Рокко Лобстера, и вонзилась в кренометр, висевший на задней переборке.

«Откуда у них оружие?!» – успел подумать он, пригнувшись под лобовым стеклом рубки.

Двигатель вновь работал на полных оборотах, и неуправляемый матросом сейнер пошел по широкой дуге, прокладывая курс уже в зюйд-вестовую четверть.

– Сдавайся! – крикнул Арнольд Виру из-за железной двери тамбурины. – У тебя никаких шансов, «корреспондент»! К нам идет пограничный корабль…

«Откуда он это знает?» – подумал Омар.

И словно отвечая на его мысленный вопрос, Арнольд Виру добавил:

– Мой старпом – капитан из госбезопасности… Вы давно на крючке, подонки! Сдавайтесь, пока не поздно!

Звук ревуна заставил Рокко Лобстера привстать и выглянуть из рубки.

Раскидывая форштевнем белые усы, к сейнеру приближался балтийский патруль.

– Я сдаюсь! – крикнул Омар. – А ты вставай, паренек, и засвидетельствуй, что дядя не делал тебе больно. – Потом он свистнул в машинное отделение: – Стопорите машину, Пенсас, и выходите на палубу с поднятыми руками. Мы проиграли…

Рокко Лобстер с сомнением посмотрел на сильного боя «Детоник» в собственной руке и подумал, что ни разу даже не выстрелил из него.

«Что ж, может быть, и к лучшему, – сказал он себе. – Когда разведчик начинает стрелять – он конченый человек. Мокрых дел за мной нет. А что касается Сибири… Говорят, и там живут люди».

VI

Пока они ждали неожиданно объявившегося откуда-то Вильяма Сандерса, Майкл Джимлин, решив разрядить гнетущую тишину в кабинете, сказал:

– Слыхали последнюю байку? Сенатор Томас Мур, член комиссии по иностранным делам, предложил вывесить в посольствах Соединенных Штатов транспарант со словами Томаса Джефферсона: «Наше правительство никогда не имело у себя на службе ни одного шпиона». Как вам это нравится, джентльмены?

– Звучит неплохо, – отозвался Джон Бриггс на правах хозяина, а Стив Фергюссон не счел нужным отреагировать на двусмысленную шуточку дипломата.

Явившийся вскоре Вильям Сандерс был сдержан и деловит, как президент корпорации, только что назначенный из бывших клерков. Все трое с плохо скрываемым удивлением смотрели, как он бесцеремонно уселся за письменным столом Джона Бриггса и, небрежно кивнув всем сразу, приступил к делу.

– Я привез для вас радикальные новости, джентльмены, – начал он в непривычно жесткой для него манере. – Наверху стало известно, что русские пронюхали о существовании и деятельности «Осьминога». Поэтому мы обязаны с наименьшими для нас потерями вывести резидентуру из-под крыши морской посреднической фирмы «Эвалд Юхансон и компания». Не знаю, придется ли это вам по душе, но таков приказ высшего руководства.

– Эвалд пусть остается, а компанию следует разогнать, – позволил себе сострить Майкл Джимлин. Ему-то что? Эти новости его совершенно не касались. Он дипломат, да еще аккредитованный в другой стране! Но Джимлин поторопился.

– Значит, операция «Санта Клаус» отменяется? – изменившимся голосом спросил Стив Фергюссон.

– Отнюдь, – возразил Вильям Сандерс. – Но все лица, причастные к руководству резидентурой «Осьминог», должны покинуть пределы страны на время акции.

– Это означает, что.

– Это означает, что операцией поручено руководить мне, – оборвал Стива Фергюссона гость из Мюнхена. – Вы представляете, что здесь может начаться после… Руководство фирмы могут арестовать, поскольку уже известно, что за ним стоит. Поэтому вы заранее должны исчезнуть из Ухгуилласуна.

– Куда же нам деваться? – спросил, улыбаясь, Сократ. – Может быть, мистер Ларкин отправит нас на пляжи Майами или Гонолулу? – Он был спокоен. В конце концов, это затея Стива. Олег вышел из дела благодаря драке, а до остального… Джон Бриггс был в принципе против террора, ведь он изучал историю не только по источникам Лэнгли.

– Ситуация не для шуток, Бриггс, – отрезал Вильям Сандерс. – Времени до начала акции не так много, и вы должны срочно передать мне все материалы по ее проведению, явки, связи, переориентировать намеченных людей на новое руководство и свернуть, хотя бы частично, дела резидентуры.

– А «Вера крус»? – спросил Джон Бриггс.

– Школу мы переведем в другое место. Но не это главное. Главное, чтобы в день акции здесь не было ни вас, Бриггс, ни вас, Фергюссон. Джон отправляется на субмарине к русскому побережью, высаживает «Крота» и уходит в другую базу, а вы, Стив, отправляетесь в Россию.

– В Россию? – севшим голосом спросил Стив Фергюссон.

– Мистер Ларкин лично распорядился обеспечить вам статус представителя госдепартамента, ревизующего наше консульство в Ленинграде. Так что у вас надежное прикрытие. Всего лишь небольшая экскурсия с дипломатическим паспортом в кармане. Полная гарантия личной безопасности!

– Зачем меня посылают? – глухо, еще не овладев собой, спросил резидент. – Спрятать от здешних властей?

– В момент акции вы будете в России, Стив… Хорошее алиби никогда не вредило разведчику. Можно только позавидовать! Вы любуетесь фонтанами Петергофа, а мы с Майклом отдуваемся здесь за вас…

– С Майклом? – недоумевающе приподнялся в кресле дипломат. – Но, при чем тут я?..

– Есть и еще одно обстоятельство, Стив, – продолжал Вильям Сандерс, не обращая внимания на Майкла Джимлина. – Руководство намерено покончить с нашим главным объектом в Петербурге. Джон Бриггс передаст вам выход на агента по кличке Школьник. Вы лично отдадите ему последний приказ. И проследите за исполнением. Вот и все. Видите, друзья, наши боссы все расписали как нельзя лучше.

– Вы тут обмолвились по поводу моей скромной персоны, – подал голос Майкл Джимлин.

– Не забыли и про вас, Майкл, – отечески улыбнулся Вильям Сандерс. – Вам отведена роль моего заместителя по операции «Санта Клаус». Как только мы получим информацию о результатах акции, то немедля исчезаем. Каждый в отведенный ему угол.

– А как вы объясните мое исчезновение? – спросил Стив Фергюссон. – Ведь я коммерческий директор фирмы…

– Вы снимаете со счетов максимально возможную сумму и исчезаете навсегда, оставшись в памяти ухгуилласунцев как крупный мошенник, – объяснил Вильям Сандерс. – У вас будет иное имя, другая биография, а после визита в Россию приличная должность в Лэнгли. Что же касается Бриггса, то по нему официальных указаний нет, но по секрету могу сказать, что вас, Джон, прочат главой новой резидентуры где-то на юге Европы, на Средиземноморском побережье.

– С детства обожал теплый климат, – усмехнулся Сократ. – Меня это устраивает.

– Скажите, Сандерс, а самому мне не придется стрелять в этого Деда Мороза? – в обычной для него ернической манере спросил Майкл Джимлин.

– Насколько мне известно, наш друг Фергюссон эти роли уже распределил среди других, – ответил шеф из Мюнхена.

Стив Фергюссон угрюмо молчал.

VII

Легкий прохладный ветер, который с восходом солнца устойчиво тянул с берега, стал постепенно ослабевать, едва яхта «Елена», приписанная к Пиритскому клубу, вышла на траверз острова Найсаар, который лежал к западу от мыса Рохунеэме.

– Обогнем остров, оставляя его с левого борта, – предложил Артур Чиладзе, который был за капитана. – А там должен усилиться вестовый ветер, погоняем немного в сторону Прангли, а затем и к дому повернем.

Август Эккерман условился с Лотаром Рендуличем, что они начнут акцию, когда «Елена» отойдет как можно дальше от берега.

По разработанному ими плану они должны были занять такие позиции на борту, чтобы изолировать друг от друга Чиладзе и Михаэлиса, а после разговора, в случае их несогласия, взять курс на Швецию, запугать их оружием. У Рендулича будет спрятан в спортивной сумке обрез, изготовленный им на даче Цезаря из охотничьей двустволки, а Эккерман прихватит револьвер системы наган, который тщательно хранил у себя с незапамятных времен.

Рокко Лобстер предупредил доцента, что если все пойдет по плану, то им нечего гнать под парусами к шведским берегам. До Стокгольма далековато, да могут и перехватить. Поэтому ровно в двенадцать часов севернее острова Найсаар будет проходить западно-германский грузовой теплоход «Уве Карстенс». Едва он покажется на горизонте, необходимо зажечь красный фальшфейер или выстрелить красной ракетой. Теплоход подойдет к яхте и возьмет ее на борт как потерпевшую крушение. И тогда Август Эккерман, Лотар Рендулич и остальные – куда им деваться! – сделают заявление с просьбой о политическом убежище. После этого «Уве Карстенс» направится в Стокгольм, где четверку будут ждать корреспонденты газет и телерепортеры.

– А если те двое откажутся дать интервью? – спросил Омара доцент.

– Значит, вы плохо с ними работали, Цезарь, – отрубил Рокко Лобстер. – Впрочем, это не так уж важно. Главное – раздуть сенсацию. Три прославленных спортсмена и их пассажир, эстонский профессор-философ, организованно бегут из России. А если те двое будут упрямиться, сдадим их без лишнего шума в советское посольство. В этом случае газеты о них не напишут ни слова. Вопросы есть?

– Никак нет, – по-уставному ответил доцент, хотя никогда не служил в армии Он, как и всегда, испытывал патологический страх по отношению к этому человеку.

Но сейчас, когда Август Эккерман находился на яхте, вышедшей в открытое море, он приободрился и даже почувствовал себя хозяином положения. В конце концов Лотар Рендулич целиком находится в его власти. Не может быть, чтобы и эти ребята не послушались голоса разума, не подчинились ему.

Когда на время заштилело, и паруса яхты безвольно отвисли, Артур Чиладзе предложил сделать шашлык. У него была жаровня со спиртовыми горелками, а все остальное он заранее приготовил по всем правилам. Это был настоящий шашлык, а не горелое мясо по фантастической цене халтурщиков-кооператоров.

Время приближалось к двенадцати, когда Август Эккерман подмигнул Лотару Рендуличу и стал подбираться поближе к капитану, чтобы занять место за его спиной. Его напарник тем временем прихватил сумку с обрезом и перебрался на бак, сделав вид, что осматривает, хорошо ли натянуты штаги.

Затем Цезарь, улучив время, нырнул в кокпит. Там он выхватил из специального крепления ракетницу, зарядил красным патроном и, спрятав ракетницу под куртку, вернулся на палубу, устроился на корме.

Теперь они с Лотаром занимали две крайние точки узкого корпуса яхты и могли держать в повиновении под угрозой оружия Юриса Михаэлиса и Артура Чиладзе.

– Ребята, – обратился к ним Август Эккерман, – оставьте пока ваши дела. Есть серьезный разговор.

– Вот помоем посуду, – сказал Артур, – сядем пить чай, тогда и поговорим серьезно.

– Брось ты свою посуду! – заорал с бака Лотар Рендулич. – Слушай, что тебе говорят старшие!

«Запсиховал, парень, – подумал Цезарь. – Это плохо. Как бы не сорвался раньше времени».

– Спокойно, Лотар, – сказал он сообщнику. – Сейчас мы во всем разберемся. Юрис! И ты, Артур… Вы достойные люди, настоящие мужчины, замечательные спортсмены! Это так… Вы достойны совершенно иной жизни, чем та, которой живете. Тебя, Артур, нагло обманули. Вызвали из родных краев и не дали обещанной квартиры. А ты, Юрис? До каких пор сидеть тебе в запасных? С твоими-то данными… А ведь счастье так близко. Вон оно, за горизонтом!

– Ты что такое говоришь, сукадла? – медленно проговорил Чиладзе и стал подвигаться к доценту. – Если я правильно понял, ты зовешь нас на тот берег?!

Эккерман вскочил на ноги и ухватился за кормовой леер. Дальше ему отступать было некуда.

– Только там вас ждет настоящая жизнь, Артур! – крикнул он. – И не квартиру – особняк получишь на берегу моря. И собственную яхту в придачу…

– Хороших физдюлей ты от меня получишь, – проговорил Чиладзе, подбираясь.

– Стой! – крикнул Доцент. – Стреляй, Лотар!

Рендулич выхватил из спортивной сумки обрез и разрядил в воздух один из стволов.

Чиладзе остановился, и в эту паузу Эккерман достал револьвер.

– Назад вам хода все равно нет, – стараясь сдержать колотившую его дрожь, проговорил он. – За Лотаром мокрое дело, да и мне возвращаться нельзя. Так что решайтесь: или с нами, или отправим кормить рыб на дно.

– Подонки, – сказал Михаэлис, искоса поглядывая на Рендулича и стараясь незаметно подобраться к нему поближе. – Неужели вы подумали, что по такой нулевой причине изменю родине? Да я готов всю жизнь просидеть в запасных, но в своей команде. Понимаешь ты, шкура, в своей!

– Плохо ты знаешь Чиладзе, – едва сдерживая желание наброситься на доцента, проговорил Артур. – Квартиру другую дали… Ха! Я обиделся: почему председатель спорткомитета слово не сдержал. Не надо обещать, если не можешь… Но этот тип вовсе не Советская власть. Не она меня обманула. И я ее тоже не подведу… Становись за штурвал и веди яхту. Я пальцем не шевельну. Можешь хоть тысячу раз стрелять!

Складывалось вовсе не так, как мыслилось доценту. Он глянул на часы. Было уже без десяти двенадцать. На востоке показался силуэт корабля.

«Пора! – решил Август Эккерман и выстрелил из ракетницы. – Скорее бы подошел теплоход», – с тоской подумал он.

Красная ракета отвлекла внимание Рендулича. Он поднял глаза вверх, следя за ее полетом, и этим мгновением воспользовался Михаэлис. Подобрав валявшийся спасательный нагрудник, он с силой метнул его в лицо Лотару. От неожиданности тот вздернул руки и непроизвольно нажал на спуск. Грянул второй выстрел. Поняв, что обрез теперь не опасен, Михаэлис бросился к Рендуличу. Он налетел так стремительно, что оба они сместились к борту, перевалились через ограждение и упали в воду. Там они вцепились друг в друга, выкрикивая ругательства и пытаясь утопить один другого, но сделать это было трудно, так как оба были хорошими пловцами.

Растерявшийся вконец Эккерман совсем забыл о Чиладзе, которого только что держал под прицелом. Доцент подскочил к борту и, желая помочь Рендуличу, стал стрелять, целясь в Михаэлиса.

Он успел выстрелить трижды. Две пули булькнули в воду, а третья прострелила Лотару Рендуличу голову. Выстрелить в четвертый раз доценту не позволил Артур Чиладзе. Он выбил оружие из его руки, и наган, в барабане которого оставалось еще четыре патрона, описав дугу, ушел на дно Балтийского моря.

Когда Лотар Рендулич перестал хватать Михаэлиса за руки, Юрис, не поняв еще, что тот мертв, с силой оттолкнул его от себя. И мнимый убийца и несостоявшийся перебежчик тут же скрылся под водой, оставив после себя лишь красное пятно.

Корабль, возникший на горизонте, меж тем полным ходом приближался к месту только что разыгравшейся трагедии.

Это был «Громобой» Афанасия Коршуна.

VIII

Давыдов еле выпросил у Джона Бриггса этот единственный час, чтобы заехать проститься с Хельгой. Сократ дал Олегу понять, хотя не имел права этого делать, что в Ухгуилласун они больше не вернутся.

– Наш последний выход в море, – сказал он, – и переберемся куда-нибудь в более теплые края. В Одессу, например.

– Неудачная шутка, – сказал Олег.

– Ты прав, мой старый корабельный товарищ, шутка неудачная… В Одессе нам нечего с тобой делать. А вот где-нибудь на острове Ив…

– Туда мне еще рано, – улыбнулся Давыдов. – А что мне сказать Хельге?

– Как обычно: командировка. Но если у тебя серьезное намерение, то почему бы вам не пожениться?

– А это возможно?

– Мистер Ларкин – правый консерватор. Он поощряет традиционные нравственные ценности. Семья, дети, счет в банке, недвижимость. Разведчик-конформист… Что может быть идеальнее? Думаю, что ты получишь официальное благословение шефа. Я, по крайней мере, поддержу эту идею перед дядюшкой Сэмом… Ты ведь теперь по всем параметрам мой кадр и больше не служишь у мистера Фергюссона.

– Мне показалось, что он куда-то собирается… Новое назначение?

– Ты слишком наблюдателен, дружище Аргонавт. Даже для разведчика. Но попрощаться с Хельгой можешь. Возьми мой «вольво». В твоем распоряжении ровно час. И можешь назвать ее невестой. Мол, вернусь, и отправимся в церковь… А я буду твоим шафером.

– Нет возражений, – улыбнулся Давыдов, принимая из рук Джона Бриггса ключи от машины.

К домику Бенгта Ландстрёма он ехал быстро, но стараясь не попасться дорожной полиции за превышение скорости. Нервы были напряжены до предела. Его пребывание в «Осьминоге» достигло решающей фазы. Теперь увидеть Хельгу… Потом снова воровской подскок к родным берегам. Он уже знал по отдельным репликам Джона Бриггса, что они испробуют в дюнах Прибалтики «Крот» новой модификации.

А вот и знакомая улочка. Один поворот – к старому кладбищу святой Катарины, второй – прямо к дому Хельги.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, открыв дверь и увидев за нею Олега.

– А почему ты об этом спросила? – осведомился он, входя в небольшую прихожую.

– Ты никогда не приходил поздно…

– Она хочет сказать, что по нашему обычаю поздно вечером к девушке приходит только ее жених, – подал голос из гостиной Бенгт Ландстрём.

– Папа! – укоризненно проговорила девушка. – А у нас гость, Олег. Редактор Пальм…

Гуннар уже появился в дверях, протягивая Давыдову руку.

– Очень хорошо, – сказал Олег, – мне и вам надо сказать пару слов.

– А что, – не унимался Бенгт, – лучшего жениха, чем ты, парень, я для собственной дочери не хотел бы. Прав я, Гуннар?

– Прав, дядя Бенгт. Но давай отпустим молодых… Мне кажется, что наш русский друг пришел проститься.

– Тебя долго не будет? – спросила Хельга, когда уединились в ее комнате.

– Не знаю, – ответил Олег. – Это не совсем обычная командировка… Она… как бы тебе сказать… не имеет срока. Во всяком случае, я дам тебе знать о себе при первой возможности. Понимаешь?

– Не понимаю, – прошептала Хельга. – Но все равно! Я все-все понимаю… Только бы ты помнил обо мне. Ладно? Тогда Вселенский Змей соединит нас вместе.

– На Змея надейся, а сам не плошай, – гладя Хельгу по светлым волосам, сказал Давыдов. – Я вот что еще хотел… Если вдруг позову тебя… Понимаешь, насовсем… Ты приедешь?

– В Россию? – спросила Хельга.

– Ну, – замялся Олег, – не обязательно… Вообще ко мне.

Глаза Хельги вдруг наполнились слезами.

– Ты плачешь? – испугался Давыдов.

– Это слезы радости… Значит, ты хочешь, чтобы я…

– Стала моей женой, – быстро закончил за нее Олег.

– Да, – просто ответила Хельга. – Только позови меня, где бы ты ни был.

Она бережно поцеловала Олега в глаза:

– А теперь я пойду вниз и приглашу сюда редактора Пальма.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

У комиссара полиции Матса Ханссона был собственный счет к Центральному разведывательному управлению. Нет, лично ему не приходилось сталкиваться с ребятами из Лэнгли ни по работе, ни в житейском смысле, хотя он, поддерживая оперативные контакты с секретной службой министерства юстиции, знал кое-кого из цэрэушников в лицо, когда они под тем или иным прикрытием орудовали в Ухгуилласуне.

Но в марте 1985 года Матсу Ханссону довелось побывать в одной из ближневосточных стран, где он принимал участие в раскрытии одного из конвейеров, по которому шли наркотики в Европу. Операцию проводил Интерпол, попросивший ряд стран помочь опытными профессионалами. Тогда и увидел комиссар полиции результат того, что журналисты назвали потом «политикой государственного терроризма».

…Осенью 1984 года государственный секретарь Соединенных Штатов Шульц выступил с докладом на тему «Терроризм и современный мир». В нем он призвал разработать активную стратегию, которая вышла бы из рамок пассивной обороны. Шульц предложил применять в международной политике широкий арсенал превентивных средств, которые решительно упреждали бы любые попытки терроризма, были направлены против государств, причисленных вашингтонской администрацией к лику нечистых.

После этого ЦРУ получило указание подготовить в странах Ближнего Востока специальные «национальные антитеррористические группы». Им вменялось в обязанность проведение ряда деликатных операций секретного характера.

И вот одно из таких подразделений решило провести на собственный страх и риск подобную акцию. Стремясь угодить боссам из ЦРУ, эти «антитеррористы» попытались уничтожить «одно из опасных для США» лиц, подложив в его автомобиль сильное взрывное устройство. Случилось это 8 марта 1985 года… Матс Ханссон, занимаясь собственной миссией, оказался неподалеку от того места, когда грянул взрыв, и одним из первых прибыл туда, где погибло восемьдесят человек и еще две сотни было раненых А «опасное» для ЦРУ лицо осталось невредимым…

Потом, боясь скандала, ЦРУ распустило отряды собственных террористов, но методы у этой организации остались прежними. А Матсу Ханссону долго снились те разорванные на куски люди. Вот почему он ощутил чувство удовлетворения, когда его вызвал к себе Стен Викбаум и сказал, что, хотя официально операцию по срыву покушения на Лассе Огрена будет проводить секретная служба, комиссар Ханссон назначается ответственным за действия полиции – он должен осуществлять руководство силами порядка.

– За этим покушением стоит ЦРУ, – прямо сказал министр юстиции тому узкому кругу лиц, которым было поручено возглавить разгром заговорщиков. – Хотя облечено все будет в форму расправы международной мафии с одним из главарей.

– Лассе Огрен знает об этом? – спросил начальник секретной службы Хассе Сведенберг.

– В самых общих чертах, – ответил Стен Викбаум. – Должны же мы были объяснить ему, почему изменили график его поездок и отобрали на время автомобиль, в котором он должен появиться там, где его собрались уничтожить.

– Значит, мы даем им возможность дойти до конца, – уточнил Мате Ханссон – Это опасно… Могут быть жертвы.

– Надо постараться, чтоб их не было, комиссар, – наставительным тоном заметил Викбаум. – Потому вам и поручено обеспечить безопасность населения.

– Но если мы его эвакуируем из зоны обстрела, это вызовет подозрение у бандитов, – возразил Хассе Сведенборг.

– В том-то и дело, – согласился министр юстиции. – Все должно остаться, как есть. Но полиция, ее переодетые в штатское агенты должны не допустить скопления народа, когда это начнется… Вам понятно, комиссар?

– Вполне, – наклонил голову Матс Ханссон.

Черная, поблескивающая в скупых лучах осеннего солнца машина лидера народно-демократической партии, приняв у резиденции Лассе Огрена, его секретаря и двух охранников, которые стали сопровождать государственных и партийных деятелей такого ранга после трагической смерти Улофа Пальме, покатилась с умеренной скоростью ко дворцу Грендальс, где начинался съезд партии. Но дело было в том, что в лимузин сел не Лассе Огрен, а загримированный под него полицейский агент. Да и остальные, включая водителя, были оперативными сотрудниками секретной службы. А сам лидер НДП, в комбинезоне садовника, с накладной бородой, был выведен через заднюю калитку резиденции и увезен в Грендальс на скромном «фольксвагене».

Обреченный автомобиль приближался к площади Кируна. Там были установлены две противотанковые мины – одна на окне цветочного магазина, а другая в газетном киоске, закрытом сегодня по случаю того, что владелец его срочно выехал по телеграмме в Мальм к заболевшей дочери.

За квартал до площади перед самым носом черного лимузина вдруг вывернул армейский бронетранспортер. Он развернулся и помчался прямо туда, где ему предстояло разорвать оба проводка, связанные с противотанковыми минами. Автомобилю пришлось уступить дорогу и двигаться следом на расстоянии пятидесяти метров.

Едва управляемый по радио бронетранспортер пересек линию смерти, сработали мины направленного действия. Тяжелая бронированная машина получила сильный двусторонний удар кумулятивных зарядов, которые пробили ее и взорвались внутри

Сильный грохот потряс площадь Кируна.

Те, кто приготовились стрелять в оставшихся в живых после взрыва машины, были ошеломлены, увидев, что взорвался не предусмотренный планом бронетранспортер. Опыт подсказал им: произошла накладка.

Тем временем из резко затормозившего лимузина выскочили с пистолетами в руках агенты секретной службы. Находившийся в кафе один из бандитов, решив, что это и есть объект, вскинул руку с пистолетом, но его сбил с ног Матс Ханссон.

Второй понял, что дело проиграно, и попытался скрыться, но его окружили агенты секретной службы, которые следили за гангстером еще до того, как он укрылся вблизи площади Кируна.

Снайперы, размещенные на чердаках домов, видели, как взорвался бронетранспортер. Но из машины никто не выскочил, а им было предписано стрелять в тех, кто каким-то чудом останется в живых после взрыва. Там их и арестовали специальные наряды полиции.

Через три минуты после взрыва, когда с боевиками несостоявшегося покушения было покончено, место происшествия оцепили полицейские в форме. Примчавшиеся пожарные машины быстро погасили горящий бронетранспортер, мощный автокран погрузил его на трайлер, и тот его увез.

Через час оцепление площади было снято.

А комиссар Матс Ханссон со своими людьми уже работал в здании, где размещалась морская агентская контора «Эвалд Юхансон и компания».

II

Прежде чем попасть в Ленинград, Стиву Фергюссону, а в подлинности Рутти Лаймесону, в целях конспирации пришлось выехать морским паромом в Копенгаген. Оттуда он вылетел в Нью-Йорк, затем в Вашингтон, где в государственном департаменте ему оформили надлежащим образом необходимые документы. Теперь он стал Фрэнсисом Дрейком, представителем государственного департамента в ранге первого секретаря, которому предписывалось проинспектировать деятельность американского консульства, расположенного на берегах Невы.

Последовал визит и в Лэнгли, где липовый однофамилец великого мореплавателя и пирата получил особые инструкции. После этого новоиспеченный дипломат вылетел в Россию прямым рейсом Аэрофлота.

Ошеломленность, с которой Рутти Лаймесон встретил известие о столь решительном изменении в своей судьбе, уже сменилась уверенностью, что он без особых хлопот справится с миссией в России. Дипломатический паспорт, который уютно лежал в нагрудном кармане, словно биостимулятор наполнял существо Рутти Лаймесона покоем.

В аэропорту Пулково его встретил консул, который приготовил для высокого гостя внушительные апартаменты в гостинице «Европейская» После вкусного обеда, который по местному времени сошел бы за поздний ужин, консул проводил Рутти Лаймесона до его номера и, пожелав хорошо отдохнуть, сказал, что утром он по первому же звонку мистера Дрейка пришлет за ним машину.

– Спите до тех пор, пока не надоест, – радушно предложил хозяин. – Не думаю, чтобы бумаги отняли у нас много времени. А потом я покажу вам город. Вы бывали в нем прежде?

– Не доводилось, – солгал Рутти Лаймесон.

В легенде Фрэнсиса Дрэйка прежних посещений Ленинграда не было.

Когда гостиница затихла, постоялец из Вашингтона поднялся с постели. Было около часа ночи. Он неторопливо оделся, прошел мимо дежурной, спустился вниз к портье, положил на стойку ключ с латунной грушей и сказал, смущенно улыбнувшись, на ломаном русском языке, хотя мог говорить на нем почти без акцента:

– Белый ночь… Спать не можно… Прогулка маленькая.

– Поздновато для белых ночей, – сказала женщина-портье.

Швейцар гренадерского роста, но вовсе не старик, как принято всюду изображать этого рода служителей, выпустил его из гостиницы.

На Невском проспекте было уже пустынно.

Рутти Лаймесон предполагал, что его ведут сейчас вездесущие контрразведчики. Наверняка им дали знать, кто пожаловал в город. Но сейчас это его не волновало. Мало ли что взбредет в голову досужему американцу, только что прибывшему из Вашингтона, где еще светло, и имеющему в кармане дипломатический паспорт.

Еще в номере он достал из саквояжа, с которым прилетел, небольшую металлическую коробочку. Это был радиопередатчик, работающий в автоматическом режиме и снабженный магнитной присоской. Теперь надо было найти такое место, где передатчик мог бы беспрепятственно поработать, снабжая Школьника информацией. Но поработать так, чтобы, даже запеленговав радиопередатчик, чекисты обнаружили бы его как можно позднее.

Постояв на углу Невского проспекта, словно раздумывая, в какую сторону пойти, Рутти Лаймесон повернул налево и решительно зашагал в сторону площади Восстания.

Не доходя до станции метро, он пересек Невский, затем Лиговку и оказался перед зданием Московского вокзала. Явного наблюдения за собой он пока не замечал.

«Пусть следят, – подумал он. – Пусть даже засекут. У меня иммунитет. Вышлют – только и всего…»

На вокзале он медленно обошел залы, внимательно приглядываясь к пассажирам, словно искал кого-то. Потом долго изучал расписание поездов, делал заметки в блокноте.

Объявили посадку на ночной поезд в Москву. Рутти Лаймесон оживился, быстро прошел к кассе, купил билет в спальный вагон до Калинина и двинулся на перрон. Предъявив проводнице билет, он вошел в слабо освещенный вагон, где совсем не было пассажиров.

Место у Рутти Лаймесона было в третьем купе. Но он, поглядев по сторонам, быстро открыл пятое. Захлопнув за собой дверь, он потянул вниз оконную раму и, высунув насколько мог руку вверх, прикрепил к металлической стенке вагона передатчик с магнитной присоской.

Передатчик должен был включиться через полчаса после того, как поезд тронется и наберет приличную скорость. Пока источник запеленгуют, сообразят, каким образом он перемещается, ликвидируют, пройдет некое время, и Школьник, который ждет в эту ночь приказ Лэнгли, успеет его получить.

Закрыв окно, Лаймесон вышел из чужого купе, миновал собственное и снова оказался на перроне.

– Пойду встречу друга, – приветливо сказал он проводнице. – Где-то застрял с вещами.

– Смотрите, не опоздайте! – предупредила вслед молодая женщина.

Выйдя из здания вокзала, Рутти Лаймесон почувствовал, как устал… Возвращаться пешком не хотелось и он взял такси. Но сразу в гостиницу разведчик не поехал. Он заставил водителя довезти его до Адмиралтейства, затем прокатить по набережной, свозить на Васильевский остров и только после этого вернулся на левый берег Невы.

У подъезда «Европейской» Рутти Лаймесон расплатился, позвонил у двери молодцеватому швейцару, сунул ему за хлопоты пятидолларовую бумажку и лег спать с ощущением, что больше никогда не вернется в этот город.

«Я уже попрощался с ним, – подумал он, усмехнувшись, – и завтра ни на какую экскурсию с консулом не поеду…»

Панический страх перед русскими, который Рутти Лаймесон испытывал в Ухгуилласуне, куда-то исчез. Но когда он уснул, опять явился все тот же рюсся в зеленой фуражке и, вскинув ракетницу, неотвратимо прицелился в него.

III

– Человек с рождения знает, что он когда-нибудь умрет, – сказал Джон Бриггс. – Но тем не менее поступает всегда так, будто ему суждено жить вечно. Почему?

– Не задумывался над этим, – признался Олег Давыдов. – Хотя… Мне кажется именно в этом основа для вселенского оптимизма. Человечество выстояло именно потому, что каждая отдельно взятая личность ощущала себя его частичкой, а значит, приобщенной к вечности.

– Логично, – согласился Джон Бриггс. – А как ты думаешь: вернемся мы с тобой из этого похода?

– Мы же не салаги, отправляющиеся в первый рейс… Моряки не говорят на такие темы перед выходом в плавание.

– У меня нехорошее предчувствие, – признался Джон Бриггс. – Гложет нечто…

– Угрызения совести? – спросил Олег.

– Совесть, мой мальчик, понятие для разведчика неведомое. И чем раньше ты это поймешь, тем скорее станешь профессионалом. А вот предчувствие… Это уже из области парапсихологии. Предчувствие, точнее предвидение, великое качество для разведчика. Оно заменяет отсутствующие звенья в цепи фактов. Любые прогнозы и самые надежные планы могут быть разрушены непредвиденными обстоятельствами, но настоящий профессионал в состоянии предвидеть возникновение и этих обстоятельств. Конечно, для этого необходимы полнота, достоверность и точность сведений, знание национального характера народа, против которого готовится разведывательная акция…

– Ну, в этом ты многим коллегам сто очков вперед можешь дать, – насмешливо сказал Олег.

– И еще учет устойчивых тенденций в развитии событий на данном этапе, – продолжал Джон Бриггс. – И разумеется, творческие способности, зрелость суждений, образование, опыт и дисциплинированное воображение.

– И что тебе подсказывает дисциплинированное воображение? – спросил Давыдов. – Будем ли мы в скором времени кейфовать где-нибудь на мысе Антиб?

– У меня сейчас буйное воображение, Олег, – каким-то незнакомым Давыдову тоном произнес Джон Бриггс. – И картины оно мне живописует, прямо скажем, сюрреалистические. Боюсь даже поделиться ими с тобой. Чтобы не лишить тебя боевого духа, которым ты наполнен перед атакой.

– Становлюсь профессионалом, Боб, – назвал его по-прежнему Олег Давыдов.

Ожидая сообщения бывшего фрегатен-капитана Мюнгаузена о готовности субмарины к выходу в рейс, эти двое не знали, что операция «Санта Клаус» провалилась, что Вильям Сандерс тут же все бросил и вылетел в Мюнхен, а вслед за ним, заметая следы, рейсом в Париж отправился Майкл Джимлин – он не рискнул сразу вернуться в посольство.

Перепуганного хозяина фирмы «Эвалд Юхансон и компания» подвергли перекрестному допросу, но вскоре убедились, что в делах даже своей конторы Юхансон был пустым местом. Хозяин фирмы не знал даже, что его коммерческий директор исчез, сняв со счетов максимально возможные суммы денег.

Стива Фергюссона объявили уголовным преступником и сообщили о его розыске.

Министр юстиции располагал подробной информацией о шпионском гнезде, которое свил «Осьминог» на вилле «Вера крус». Но дело это было весьма щекотливое и ставило министра в глупое положение: под носом у секретной службы иностранное государство создало в нейтральной стране центр по подготовке диверсантов… Тем не менее оставлять гнойный нарыв было нельзя.

Предполагалось захватить виллу спецвойсками, но в последнюю минуту Стен Викбаум сообразил, как обойтись без крови. Министр задержал наступление спецвойск на полчаса и послал на «Вера крус» комиссара полиции Матса Ханссона.

После коротких переговоров курсанты и, инструкторы разведшколы сдались без единого выстрела.

К этому времени их бывший начальник Джон Бриггс скрытно приближался к берегам России.

IV

Уютный свет зеленой лампы освещал заваленный бумагами письменный стол академика Колотухина. Время от времени он раскладывал кипы материалов по соответствующим папкам, освобождал стол и тщательно протирал поверхность сырой тряпкой. Но уже через день-два деловой беспорядок здесь воцарялся снова, и Василий Дмитриевич, вздыхая, ворошил листки в поисках необходимой записи. Потом это ему надоедало, и устраивалась следующая большая приборка.

Над проектами, связанными с деятельностью НИИ-электроприбора, Колотухин работал только в институте, а домашний письменный стол служил ему местом, где Василий Дмитриевич писал статьи в научные журналы, сочинял учебники, готовился к лекциям в институте, просматривал открытые диссертации учеников.

Сегодня он решил составить тезисы выступления перед рабочими и инженерами НИИэлектроприбора, которые просили рассказать об истоках появления «стратегической оборонной инициативы».

Василий Дмитриевич решил начать рассказ с деятельности гитлеровского генерала Вальтера Дорнбергера, который еще в начале 30-х годов возглавил в Германии работы по созданию баллистических ракет и вместе с Вернером фон Брауном был отцом Фау-2, разрушавших Лондон.

За последнее преступление Дорнбергер отсидел два года в английской тюрьме, откуда его вызволили американцы, сделав в Пентагоне консультантом по проблемам ВВС.

Новым хозяевам Дорнбергер предложил старую идею глобальной противоракетной системы и аэрокосмический самолет-снаряд, собственный любимый проект, о котором докладывал раньше самому Гитлеру.

В американском варианте система Дорнбергера выглядела как множество спутников с ядерным оружием на борту, вращающихся вокруг Земли на разных высотах и под разными углами. По команде каждый такой спутник мог быстро снизиться к плотным слоям атмосферы и поразить любую цель. По замыслу гитлеровского генерала, спутники должны были быть двух типов: одни с атомными бомбами, другие с небольшими ракетами, снабженными системой инфракрасного самонаведения и способными поражать другие ракеты. То есть это была предтеча «звездных войн».

Утопистов из ВВС такая программа привела в восторг. Они закодировали ее аббревиатурой АВС – спутники-бомбардировщики с ядерным оружием – и положили под сукно, ибо не было еще ни целей в космосе для перехвата, ни носителей, которые вывели бы такое оружие на орбиты.

Но Дорнбергер не угомонился. Он просто бредил использованием космоса в военных целях. Мирные запуски ракет с космонавтами на борту вызывали у него ярость. Он старался сорвать деятельность НАСА – дискредитировал ее программу, называл космические полеты «эффективными трюками», отвлекающими средства от создания жизненно необходимого США космического оружия. Газета «Нью-Йорк таймс» 6 июня 1958 года сообщила, что, выступая перед национальной конференцией ракетной промышленности, Дорнбергер заявил: «Я не затем приехал в эту страну, джентльмены, чтобы проиграть третью мировую войну. Две я уже проиграл».

Возник новый исследовательский проект, окрещенный ВАМВI – перехватчик ускорителя баллистических ракет. Космические ястребы ликовали. Но даже Пентагон посчитал этот вариант непродуманным, а в 1962 году министр обороны Роберт Макнамара вообще счел его непригодным. И офицеры ВВС, авторы проекта, стали ждать своего звездного часа.

Этот звездный час пришел с избранием президентом Соединенных Штатов Рональда Рейгана. Теперь можно было не темнить, будто Штаты преследуют в космосе мирные цели. Уже в 1981 году президент приказал создать комиссию для пересмотра Договора о ПРО. Отец водородной бомбы Эдвард Теллер показал Рональду Рейгану лабораторию имени Лоуренса в Ливерморе, образцы экзотического оружия и внушил, что уже сейчас, на основе имеющихся технологий, возможен большой скачок, который даст США эффективную противоракетную защиту, а также военное, техническое, индустриальное превосходство над Россией. А тут еще отставной генерал Грэм подсуетился с книгой «Высотная граница», заголовок которой совпадал с названием еще одного исследования по созданию глобальной противоракетной системы. Занимались им офицеры, отставленные во время оно от ВАМВI и жаждавшие реванша. А деньги давал пресловутый фонд наследия, детище крайне правых консерваторов.

Возрождалась навязчивая, параноидальная идея Дорнбергера. Картина развертывалась глобально-фантастическая. Над планетой развернется зловещая сеть из четырехсот пятидесяти двух спутников, на каждом по полсотни ракет, якобы могущих уничтожить МБР в полете, даже на фазе разгона, когда ускоритель еще не отделился от боевой части ракеты и заряды можно ликвидировать одним ударом.

«Эта часть плана оказалась самой уязвимой, – подумал Василий Дмитриевич, откладывая перо. – В ее основе ложная посылка, будто русские будут сидеть сложа руки и безучастно наблюдать, как потенциальный противник громоздит и нашем небе ярусы смерти…»

Он придвинул к себе книгу Роберта Баумена «Звездные войны: оборона или звезда смерти», изданную в 1985 году, и прочитал: «Даже если спутник-перехватчик окажется в положенном месте и будет в состоянии ударить прямо в запускаемую ракету, не сможет он достичь ее до конца фазы разгона. Тогда, если он вообще попадет во что-либо, это будет еще не остывший отделившийся ускоритель, а несущая часть с боеголовками будет тихо и незаметно лететь прямо к цели».

В Пентагоне этот сомнительный проект, реанимированная идея Дорнбергера, восторгов не вызвала. Но вдруг 23 марта 1983 года Рональд Рейган обнародовал «стратегическую оборонную инициативу…»

Позднее ближайшие помощники президента, помощник министра обороны Перл и главный научный консультант по СОИ Йознас заявили, что создание зонтика над Штатами вовсе не намерение президента сделать ядерное оружие бессильным и устаревшим, как об этом было громогласно заявлено, а лишь попытка прикрыть американские стратегические ракеты щитом, из-за которого можно было бы первыми нанести удар по России.

«Что и требовалось доказать», – мысленно подвел итог Василий Дмитриевич и откинулся в кресле.

В дверь его кабинета тихонько поскреблись. Это давала о себе знать Пелагея Кузьминична.

«Наверно, чай, – подумал академик. – Кстати…»

Вслух он громко сказал:

– Входи, мамаша Палаша… Сейчас мы с тобой вместе почаевничаем! Накрывай на журнальном столике. Посидим рядком да поговорим ладком…

Пелагея Кузьминична поставила поднос со стаканом чая на краешек письменного стола, убрала лишнее с журнального и пошла на кухню, чтобы принести остальное для более обширного чаепития.

Когда они сели друг против друга, и академик с видимым удовольствием отпил половину стакана, Пелагея Кузьминична, так и не притронувшаяся к стакану, сунула руку под фартук, который не надела, но зачем-то принесла из кухни с собой, и вдруг сказала совсем не своим, каким-то жестким тоном:

– Погоди с чаем, Василий Дмитриевич, надо поговорить нам с тобой.

– Пожалуйста, Пелагея Кузьминична, – удивленно произнес академик, отставляя недопитый стакан. – Что-нибудь случилось? С Андреем?

– Ничего не случилось. Андрей собирает в совхозе морковку. Впрочем, всякое может случиться. И с ним, и с тобой, Василий Дмитриевич. Слушай внимательно. Я говорю на «ты», ибо вынянчила тебя с пеленок, трудно по-другому. Оставим форму прежней, но содержание наших отношений с этой минуты меняется… Поставим точку над i. Я не Пелагея Кузьминична Мережковская, в девичестве Бульба…

– А кто же ты… вы… Что за шутки!

– Сегодня я получила приказ Мое имя Магда Вюртемберг. Силезская немка, агент абвера, потом сотрудник безопасности рейха, а ныне сотрудник ЦРУ по кличке Школьник. Этого достаточно, дорогой воспитанник?

Пелагея Кузьминична быстро поднялась с кресла, и Василий Дмитриевич бессознательно отметил, что сделала она это достаточно резво, вовсе не по возрасту.

– Какой абвер? – растерянно спросил он. – Ведь это же седая старина?

Магда Вюртемберг тонко улыбнулась:

– Разведке служат до самой смерти. Сегодня заканчивается мое последнее дело… От имени ЦРУ я предлагаю вам сотрудничество, академик Колотухин. Вашу личную безопасность и безопасность Андрея организация гарантирует. Сама я исчезну. С вами будет работать другой человек, который передаст вам от меня привет.

– Вы сошли с ума, – тихо прошептал Колотухин. – Или мне это снится…

– Отнюдь… Я так же реальна, как этот пистолет с глушителем.

Магда Вюртемберг откинула фартук, скрывавший ее левую руку – она была левшой, – и академик увидел направленный на него странного вида пистолет с расширяющимся стволом.

– Мне нужен ваш ответ. Только односложное «да». Этого достаточно. Никаких письменных обязательств или расписок. Наши боссы слишком ценят академика Колотухина, чтобы требовать от него каких-то бумажек.

– А если «нет»? – весело спросил Василий Дмитриевич. Ситуация забавляла его. Он все еще считал, что его разыгрывают, никак не мог поверить в реальность происходящего.

– Тогда немедленно будет уничтожен Андрей, – ответила Магда Вюртемберг. – За ним уже идет по следу профессиональный убийца… Но до того я застрелю вас, Василий Дмитриевич.

– И рука не дрогнет?

– На войне как на войне, – холодно ответила бывшая Пелагея Кузьминична. – Итак, вы говорите…

– Нет, – ответили вдруг от двери.

Магда Вюртемберг стремительно повернулась, но так, чтобы видеть сразу и академика, и того, кто появился в дверях, дважды выстрелила на голос.

Николай Иванович Колмаков, а это был он, рассмеялся.

Тогда Магда Вюртемберг, не обращая на него внимания, направила ствол пистолета на академика, и оружие в ее руках мягко защелкало. Потом она сообразила, что произошло, отбросила бесполезный пистолет и метнулась, к окну. К ней стремительно рванулся Колмаков, но успел схватить лишь оставшийся в его руке поясок старенького фланелевого халатика.

V

Гидрофоны, выставленные на дне Балтийского моря в том районе, где предполагался подход подводной лодки, сразу засекли ее приближение. Соответствующее оповещение получили и корабли пограничной охраны, и посты на побережье.

Операция предстояла ювелирная. Необходимо было провести ее в строгом соответствии с разработанным графиком, который основывался в первую очередь на сведениях, полученных оттуда.

В этом месте балтийское побережье шло в меридиональном направлении, и поэтому пограничный сторожевой корабль «Громобой» капитана 2 ранга Коршуна занял северный участок предполагаемого района высадки лазутчиков с субмарины, а «Смелый» капитана 2 ранга Мухачева – южный.

На границе между открытым морем и территориальными водами подводная лодка остановилась.

– Ляжем на грунт, – предложил Мюнгаузену Олег Давыдов.

В этом рейсе Джон Бриггс объявил команде, что мистер Дуглас является его дублером, поэтому приказы мистера Дугласа для всех обязательны, пока не вмешивается он сам, начальник экспедиции.

– Надо прислушаться, – пояснил распоряжение Аргонавт. – Может быть, где-то патрулируют сторожевики…

Фрегатен-капитан кивнул.

Акустики внимательно прослушали море, но кроме звуков, издаваемых небольшими косяками салаки, ничего не услышали.

– Хорошо бы, прошел в нужном нам направлении какой-нибудь торгаш или рыбак, – сказал Давыдов. – Под шум его винтов мы проскочили бы поближе к берегу.

– Но русские не прослушивают подводные шумы на побережье, – сказал командир субмарины.

– Раньше не прослушивали, – спокойно возразил Давыдов. – А вы уверены, что Советы не поставили гидролокаторы, скажем, вчера?

«Мой крестник становится все зубастее», – мысленно восхитился Джон Бриггс.

– Мистер Дуглас прав, – вмешался он в разговор. – Осторожность разведчику никогда не мешала. Время у нас есть. Подождем немного, послушаем море.

Но море так и не принесло подозрительных звуков, и подводная лодка, оторвавшись слегка от грунта, стала толчками, то давая ход электромоторами, то стопоря их, приближаться к берегу.

– Мы в территориальных водах, – объявил фрегатен-капитан, отчеркнув карандашом проложенный на карте курс. – Вот здесь, мистер Бриггс.

– Обращайтесь к нему, – приказал тот, показывая на Давыдова. – Я пойду в отсек провожать наших пассажиров. Командуйте здесь, мистер Дуглас.

«Прекрасно, – подумал Олег. – Теперь в центральном посту только командир и боцман. Кто из них опаснее? С кого начинать?.. Рулевой мне в этой ситуации не нужен, – решил он, – а вот командир… Его приказу подчинится экипаж».

Тем временем снаряженный «Крот» с лазутчиками покинул субмарину и направился к песчаному берегу, чтобы высадить там новый шпионский десант.

«Время, – подумал Давыдов. – Сейчас акустики обнаружат шум винтов!»

Джон Бриггс сообщил по внутренней связи, что «Крот» оставил шлюз и помещение временно закрывают.

– Шум винтов – пеленг двадцать! – сообщил вдруг акустик по общей переговорной линии.

– Шум винтов, характер тот же, пеленг сто восемьдесят!

– Русские сторожевики! – крикнул Мюнхгаузен. – Надо уходить!

– А как же «Крот»? – спросил Давыдов. – Ведь ему некуда будет вернуться…

– Наплевать! – отозвался командир. – Боцман…

«Нет, – решил Олег, – сначала его…»

Он решительно шагнул к командиру и, заломив ему руку, с силой бросил вперед головой в железную переборку.

Боцман смотрел ошалело.

– Быстро задраить переходной люк! – приказал Давыдов. – Живее, ты!

Рыжий парень, как ошпаренный кипятком, отскочил от него и мигом перекрыл доступ в центральный пост из других отсеков.

– Шум винтов приближается! – сообщили акустики. – Нас обходят со стороны моря!

Вдруг раздались сильные взрывы. Замигали лампы на подволоке. Это «Смелый» Владимира Мухачева, запеленговав лодку, сбросил мористее серию глубинных бомб для острастки.

Фрегатен-капитан Мюнхгаузен без сознания лежал ничком у переборки.

– Что происходит, Аллен? – заговорил по внутренней связи Джон Бриггс из носового отсека. – Где командир Мюнхгаузен? Послушай…

– Отключи, – бросил Олег боцману, и тот мгновенно повиновался. Голос Сократа прервался на полуслове.

Прямо по носу, севернее лодки, загрохотала новая серия глубинных бомб. Это постарался Афанасий Коршун.

– Слушайте все! – заговорил в микрофон Давыдов. – Я обращаюсь к членам экипажа в отсеках… Мы находимся в территориальных водах и окружены русскими пограничными кораблями. Они забросают нас бомбами через несколько минут. Командир лодки Мюнхгаузен тяжело ранен. Начальник экспедиции мистер Бриггс пропал без вести…

Услышав это по принудительной трансляции, Сократ бессильно выругался по-русски.

– Приказываю: продуть балластные цистерны и всплыть немедленно! Мы не совершили большого преступления и можем рассчитывать на гуманность русских законов… Продуть цистерны!

С мостиков «Смелого» и «Громобоя» их командиры с интересом наблюдали, как выкрашенная в шаровой цвет подводная лодка без номера на рубке всплывала со дна Балтийского моря. Всплывала с дифферентом на нос, раком, как непочтительно выразился Владимир Мухачев, который не знал, что вконец растерявшийся экипаж лодки продувку цистерн начал с кормового ряда.

Сторожевики вплотную приблизились к плененной субмарине, и увидели, как на ее мостик выбрался снизу высокий белокурый парень. Он замахал им синим беретом и на чистейшем русском языке крикнул: «Привет, ребята!»

Когда пескоход «Крот» выбрался из-под земли на склон высокой дюны, его уже ждал пограничный наряд. Обратно «крот» не вернулся. Да и некуда было ему возвращаться.

«Громобой» и «Смелый» конвоировали субмарину на военно-морскую базу. Капитану Мюнхгаузену оказали медицинскую помощь. Остальной экипаж был в полном здравии и порядке, если не считать вполне объяснимой подавленности, вызванной мыслями о теперь такой перспективной для них Сибири.

Джона Бриггса на борту субмарины не оказалось.

VI

– Ума не приложу, как он развязался, этот поясок, – сокрушенно говорил Колмаков. – Я ведь и ухватился-то за него, чтоб наверняка удержать старуху…

– Надо было за подол хватать, – посоветовал Митрошенко. – В женском наряде это самая надежная деталь… И потом – к такой старухе, как ты ее назвал, иные мерки нужны. Это тигр, а не старуха. Всей нашей конторе утерла нос.

– Погоди, Анатолий Станиславович, не надо так мрачно, – поднял руку Третьяков. – Ошибок мы, конечно, наделали, это факт. Вон Митрофана едва не потеряли, хорошо, выкарабкивается парень. Червягу на тот свет отпустили. У наших соседей тяжело ранен сотрудник, которому было поручено предотвратить захват сейнера. Да еще доцент случайно застрелил сообщника на яхте. Все так… Но щупальца «Осьминогу» мы начисто отрубили… И в сердце сумели поразить. Правда, руками того государства, где он соорудил логово, но ведь и наша заслуга в этом есть. Конечно, Школьник – большая промашка… Взять бы этого матерого агента живым – был бы обвинительный материал против ЦРУ, подобравшего гитлеровских агентов! И Джон Бриггс от нас ушел. Как его упустили?

– Скорее всего, Бриггс воспользовался аквалангом и выбрался через шлюз для «Крота», – объяснил Колмаков. – Другой возможности исчезнуть, кажется, не было. Когда я был в Таллинне, всю лодку облазил с Давыдовым, она сейчас в доке стоит.

– А как он сам, наш герой? – спросил Третьяков.

– В полном порядке, товарищ генерал, – ответил Колмаков.

– Мы уже подготовили подробное представление на него, Лев Михайлович, – сообщил Митрошенко. – Сделано, как вы сказали.

– Хорошо, – кивнул Третьяков. – Вот тебе и непрофессионал! Давыдов достоин высокой награды. Кто говорил, что молодежь у нас не та…

– Никто не говорил, товарищ генерал, – отозвался Митрошенко. – Если не считать некоторых горе-публицистов.

– То-то, друзья-товарищи… Признаться, я больше всего в этой истории радуюсь за Давыдова, тому, что вернулся живым и здоровым. И на белом коне…

– На подводной лодке, – поправил Колмаков.

– А ему, штурману, так и положено, – оставил генерал последнее слово за собой. – Кстати, что с его матерью?

– По-прежнему носит цветы на ту могилу… Каждое воскресенье. Как и просили в свое время, – ответил Митрошенко. – Что с могилой-то теперь делать?

– Что-нибудь придумаем, – отмахнулся генерал. – Меня сейчас Рутти Лаймесон интересует. Где он сейчас?

– Пока в консульстве. От экскурсии по городу он вчера отказался. Передатчик, прикрепленный к вагону, мы сняли уже в Бологом… Но сообщение Школьнику уже ушло… Вот Магда Вюртемберг и пошла ва-банк.

– В исполнительности немцам не откажешь, – задумчиво проговорил Третьяков. – Сорок с лишним лет прожить в русском обличье и оставаться готовой выполнить приказ давно уже сгнивших хозяев.

– Новые ее боссы еще живы и здоровы, – заметил Митрошенко.

– Все равно… Не могу я этого понять, душа противится. Целую жизнь быть близким и любимым человеком для этих людей и вдруг решиться уничтожить их… А когда не вышло – головой об асфальт с седьмого этажа.

– Русский человек, вот и не можете понять, – сказал Митрошенко.

– Будто у нас подлецов нет, – проворчал генерал. – Тоже мне, генетик-антрополог… Смотри, проведают борзописцы – запишут в адвокаты избранного народа.

– Я ведь в принципе говорю, Лев Михайлович, – смущенно попытался оправдаться Митрошенко.

– Ну разве что в принципе… Хорошо, товарищи, на этом пока закончим. С Лаймесона глаз не спускать. Все его контакты фиксировать на видео. Ох, с каким бы удовольствием я побеседовал и с ним в этом кабинете! Но высокий гость в дипломатическом ранге… Как он собирается покинуть нас?

– Билет в Штаты консульство не заказывало, – ответил Колмаков. – На поезд в Хельсинки тоже… Есть предположение, что поедет на консульской машине через финскую границу.

– Свяжитесь с вашим приятелем Логиновым из Кронборгского отряда, – распорядился генерал. – Пусть проводит Рутти Лаймесона через КПП Клюквенное. А вы, подполковник, вместо почетного эскорта поедете вслед за Дрэйком до самой границы.

– Слушаюсь, товарищ генерал!

– Не думаю, чтобы старый знакомый еще что-нибудь у нас затеял, но я лично вздохну свободно только тогда, когда этот тип совсем уберется с нашей территории.

VII

Олег Давыдов знал, что мать его ушла, как всегда это делала по воскресеньям, на кладбище. Он уже три дня находился в Ленинграде, но еще не видел родителей, хотя их уже подготовили к его возвращению. Колмаков говорил с отцом, сказал, что в самом ближайшем будущем их ждет добрая новость, пусть готовятся к встрече дорогого гостя. Для всех соседей и близких сын Давыдовых пропал без вести во время рейса в Южную Америку.

Виктор Иванович передал весть жене, та сразу поняла, о чем идет речь, но сдержала себя, даже перед мужем не выдала волнения, которое охватило ее. А в воскресенье утром, как всегда, поехала с цветами на кладбище, где под пирамидкой с именем сына лежали останки неведомого ей человека. Мариэтта Алексеевна часто думала об этом бедолаге, обреченном на вечную безвестность, и ей по-матерински было жаль его.

А ее сын был уже в городе, и все дни напролет писал, диктовал на магнитофон обо всем, что с ним так неожиданно приключилось. Этот материал имел сейчас огромное государственное значение, которое трудно было переоценить.

Генерал Третьяков предлагал ему сначала встретиться с родными, а потом заняться делом, но Давыдов отказался, понимая, что стрессовое состояние, которое вызовет встреча с близкими, в какой-то степени затуманит его впечатление от логова «Осьминога», а в том, что каждая деталь его сообщения имеет первостепенное значение, Олег нисколько не сомневался. Он только спросил Льва Михайловича:

– А смогу ли я когда-нибудь в будущем встретиться с Хельгой Ландстрём? Ведь она с отцом так выручила меня…

– Чудак-человек! – улыбнулся генерал. – Не когда-нибудь, а хоть через неделю. Устроим ей вызов в Ленинград вместе с родителем. Неделю потерпишь?

– Конечно, потерплю! – воскликнул штурман.

Сейчас он сидел в черной «Волге», которая стояла неподалеку от ворот кладбища, и ждал, когда в них покажется его мама.

Колмаков, который был знаком с Мариэттой Алексеевной, прохаживался у ворот, готовый ее встретить. Когда она появилась наконец, он подошел к ней, поклонился, взял под руку и повел к машине. Приоткрыв заднюю дверцу, Николай Иванович сказал:

– Садитесь, пожалуйста.

Оказавшись в объятиях сына, Мариэтта Алексеевна заплакала.

– Я вернулся, мама, – тихо сказал он.

VIII

Рутти Лаймесон не смог бы и себе самому объяснить, почему он выбрал такой путь возвращения из России. Чего проще – сел в самолет в Пулково и через несколько часов в Новом Свете. Нет, он попросил у консула «кадиллак» и в этой, роскошной машине решил добираться до Хельсинки, а уж оттуда лететь домой.

«Домой, – усмехнулся Рутти, когда черная, сверкающая лаком машина перемахнула через мост лейтенанта Шмидта и по правому берегу Невы принялась выбираться на Карельское шоссе. – Что теперь называть моим домом?»

Для того чтобы перегнать «кадиллак» обратно, консул отправил вместе с гостем одного из сотрудников, не имевшего, судя по всему, никакого отношения к ведомству, в котором работал Рутти Лаймесон.

«Из чистоплюев, – подумал Рутти, презрительно поглядывая на худого остроносого парня с пышной шевелюрой, который аккуратно вел мощную машину, не стараясь обогнать верткие „жигуленки“, обходившие их слева. – Небось, учился в Гарварде на папенькины деньги…»

«Чистоплюй» платил пассажиру той же монетой – он не вступал в разговор, не развлекал анекдотами из местной жизни. Во-первых, парень был воспитан в старых добрых традициях, по которым молодой человек в обществе старшего обязан помалкивать до тех пор, пока его о чем-либо не спросят. Он и в самом деле закончил Гарвардский университет, происходил из состоятельной бостонской семьи. А во-вторых, Ричард Янг давно почуял, что этот джентльмен, которого он везет в Хельсинки, – человек из Лэнгли. Не было человека с именем Фрэнсис Дрейк в списках кадровых дипломатов, которые ежегодно публикует госдепартамент и куда не поленился заглянуть этот дотошный очкарик.

Между дипломатами и цэрэушниками всегда существовала взаимная неприязнь. Поэтому в салоне царила гнетущая тишина, и Дик Янг даже не сказал своему пассажиру, что заметил белый «мерседес» с московским номером, который следует за ними, как привязанный, с самой набережной Невы.

«Если пасут нашего гостя, то это его забота», – решил молодой дипломат.

Когда они подъехали к остаткам взорванного форта на бывшей линии Маннергейма, белый автомобиль заметил и сам Рутти Лаймесон.

– Остановите, – сказал он водителю, и это было первое слово, которое он произнес на пути от Ленинграда.

Ричард Янг повиновался.

День был на редкость солнечным. Грубые обломки серого, местами покрытого лишайником бетона по обе стороны дороги резко контрастировали с осенним великолепием красок.

Рутти Лаймесон и Ричард Янг вышли из машины и, будто сговорившись, посмотрели на затормозивший белый «мерседес». Из него вышел молодой еще мужчина, тоже подошел к остаткам «несокрушимой» когда-то твердыни. Это был Колмаков, который не мог себе отказать в желании посмотреть в обычной обстановке на знаменитого в своем роде шпиона и диверсанта.

Рутти Лаймесон пристально рассматривал его.

«Где я мог видеть этого человека? – размышлял он и вдруг узнал в нем русского специалиста по морскому бизнесу, который интересовался деятельностью фирмы „Эвалд Юхансон и компания“. – Он такой же специалист, как из меня японская гейша, – подумал Рутти Лаймесон, разгадав, что этому человеку поручено проводить его до границы.

– Так проходит слава мира, – сказал по-латыни Ричард Янг, кивнув на остатки дота.

– Что вы можете знать об этом, молодой человек? – сердито – настроение у него разом испортилось – ответил Рутти Лаймесон.

– Но и вы, судя по возрасту, не могли участвовать в этой заварушке? – усмехнулся дипломат. – Не так ли?

«Зато в ней участвовал мой отец», – хотел осадить молодого пижона бывший руководитель «Осьминога», но промолчал и направился к машине.

– Природа есть отрицание абсолютной идеи, – сказал Ричард Янг, усаживаясь за руль, – но это отрицание носит диалектический характер… Видите, как природа вбирает в себя то, что подвергается отрицанию, я имею в виду эти остатки. Не понимаю, почему русские до сих пор не уберут их… – Он медленно тронул «кадиллак» с места. – А если продолжить эту мысль, то, опираясь на Гегеля, можно утверждать, что природа и влечет нас к себе, потому что дух чувствует собственное присутствие в ней… И вместе с тем она отталкивает нас как нечто чуждое, в котором наш дух не находит себя. Не так ли, мистер Дрэйк?

– Пожалуй, вы правы, – отозвался Рутти Лаймесон.

«И в самом деле, – подумал он, – разве сохранился дух моего отца в этих камнях?»

Тут он со страхом подумал, что и в себе самом он вдруг не ощущает отцовского духа, который помогал ему бороться с ненавистными рюсся. Целую жизнь отдал Рутти Лаймесон этой борьбе, скольким людям принес он смерть. И ради чего? Не из-за этих же кусков бетона, которые лишь повод поупражняться в цитировании Гегеля таким вот гарвардским молокососам…

Он почувствовал, как заныло под левой лопаткой и прижался этим местом спины к мягкому сиденью «кадиллака». Потом ощутил, как свело судорогой кисть левой руки, и принялся сжимать ее в кулак. Подумал, что надо бы принять какую-нибудь таблетку, но сердце никогда не беспокоило его прежде, и он не имел при себе никаких лекарств. Конечно, в машине была аптечка, но гордость не позволила обратиться к Ричарду Янгу.

Когда подъехали к Кронборгу, боль отпустила. Молодой дипломат предложил перекусить в ресторане «Старая башня», но Рутти Лаймесон отказался.

– Пообедаем на той стороне. Предпочитаю финскую кухню…

До КПП Клюквенное было уже недалеко. Дважды оглядывался Рутти Лаймесон и видел, как белый «мерседес», будто привязанный, двигается за ними.

На контрольно-пропускном пункте пассажир и водитель вышли из машины и передали контролеру пограничного наряда документы.

Белый «мерседес» подкатил следом. Из него вышел мужчина, которого Рутти Лаймесон видел в Ухгуилласуне и совсем недавно у остатков линии Маннергейма. Человек этот не собирался предъявлять документы. Он просто стоял и молча смотрел на Рутти Лаймесона. Затем к нему подошел подполковник в зеленой фуражке, и этот из белого «мерседеса» сердечно пожал пограничнику руку.

«Что это значит?» – подумал Рутти Лаймесон, и безотчетный страх сжал ему сердце.

Офицер-пограничник, это был Артем Логинов, заговорил с пассажиром белого автомобиля, и Лаймесон вдруг узнал в нем русского подполковника, с которым встречался на финской границе по поводу похищения со столба советского герба.

– Старый знакомый, – сказал меж тем Логинов Колмакову. – Погоди-ка, я скажу ему пару ласковых слов на прощание…

– Не стоит, – проговорил Колмаков. – Для нас он сейчас дипломат с иммунитетом. Неприкосновенная персона.

– А я с ним вежливо… Про старую встречу напомню. Хотя он делает вид, будто встретил меня впервые.

Артем Логинов надвинул на лоб зеленую фуражку и медленно направился к Рутти Лаймесону

«Рюсся! – вдруг с ужасом подумал резидент. – Тот самый рюсся с ракетницей… Это он!»

Контролер пограничного наряда окликнул его, чтоб передать проверенные документы, но Рутти Лаймесон не слышал его. Безотчетный страх сковал, пронизал его существо.

«Он идет за мной… – билось в его мозгу. – Идет за мной, идет за мной… Сейчас меня арестуют!»

Непостижимым образом Рутти Лаймесон вдруг забыл, что никакие «зеленые фуражки» ему не страшны, он вне их досягаемости, и этот офицер может разве что пожелать ему доброго пути. Он видел только ту ночь на заставе и русского солдата с ракетницей, которая выплюнет сейчас жаркое пламя и оно отправит его на тот свет… Повинуясь животному страху, он повернулся и побежал к небольшому мосту, который делила надвое государственная граница.

Удивленный Логинов остановился.

– Куда вы, мистер Дрэйк? – растерянно крикнул Ричард Янг.

– Стойте! – подал голос контролер. – Ваши документы…

Рутти Лаймесон, подгоняемый необъяснимым ужасом, изо всех сил бежал в сторону Финляндии.

Подполковник Логинов кивнул старшему наряда, и прапорщик Бычков быстрым шагом направился следом.

А Рутти Лаймесон все увеличивал скорость. Вот он добежал до моста… Еще немного – и он пересечет белую полосу, за которой Финляндия, за которой свобода. Никаких других мыслей не было у него. Только одна – позади опасность, впереди – свобода.

Финские пограничники, привлеченные шумом на советской стороне, неторопливо направились к мосту, навстречу бегущему к ним человеку, поправляя на всякий случай оружие.

Часовой у шлагбаума приподнял ствол Калашникова и хотел дать предупредительную очередь в воздух, но Логинов остановил его.

Рутти Лаймесон споткнулся на середине мостика. Падал он медленно, по ставшей его второй натурой привычке группироваться в падении. На асфальте сделал судорожное движение, будто пытался ползти, и замер на белой полосе перетащив половину тела на финскую уже землю.

Когда подбежавшие пограничники перевернули его на спину, Рутти Лаймесон был мертв.

– Зачем его бежал? – спросил финский вахмистр на ломаном русском языке.

Прапорщик Бычков пожал плечами.

Голицыно – Москва

1986—1987

Примечания

1

Игра слов. «Вера крус» означает в переводе с испанского «Истинный крест». – Здесь и далее – примеч. авт.

2

В Лэнгли (пригород Вашингтона) находится штаб-квартира ЦРУ.

3

Один из известных на Западе ансамблей называется «Роллинг стоунз» – «Катящиеся камни»

4

Миниатюрные микрофоны, устанавливаемые для тайного подслушивания (жарг.).

5

Суоми – финское название Финляндии.

6

Гельсингфорс (швед) – название Хельсинки до 1917 года.

7

Shark-men – буквально люди-акулы. (англ.).

8

Mole – крот (англ.).

9

«BalticStar» – балтийская звезда (нем.).

10

Скандал (жарг.).

11

«Балтийская звезда»! «Балтийская звезда»! Говорят советские пограничники. Отвечайте!

12

Коэффициент интеллектуальности.

13

Быть – значит быть в восприятии (лат).

14

Bundesnachrichtendienst (BND) – федеральная служба наблюдения (нем.).

15

Небольшой город в ФРГ, где находится резиденция БНД.

16

Военная газета США.

17

ВПК – военно-промышленный комплекс.

18

Будь самим собой (нем.).

19

Шведская газета

20

Очень интересно (англ.).

21

Акция ликвидации (англ.).

22

Казнь (англ.).

23

С апреля!945 года по январь 1953 года – президент США.

24

Управление толпой (англ.).

25

Крестный отец (англ.).

26

Salmon – лосось (англ.).

27

Забавная суета (англ.).

28

Шведская газета.

29

Операции, связанные с физическим устранением ненужных ЦРУ лиц.

30

Любовь превыше всего (итал.).

31

БМРТ – большой морозильный рыболовный траулер.

32

То есть присоединился к мертвым (эстонская поговорка).

Content

Станислав Гагарин
Ловушка для «Осьминога»

Часть первая АТАКА «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

II

III

IV

V

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

II

III

IV

V

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая ЩУПАЛЬЦА «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

II

III

IV

V

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть третья ЛОВУШКА ДЛЯ «ОСЬМИНОГА»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

II

III

IV

V

VII

VIII

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания