Брин Дэвид

Вирус альтруизма

Дэвид Брин

ВИРУС АЛЬТРУИЗМА

David Brin

«The Giving Plague»

1987

Думаешь меня поймать? Черта с два! К нашей встрече я подготовился так, что начинай уже думать о чем-нибудь другом.

В моем бумажнике лежит карточка, где написано, что у меня четвертая группа крови, резус отрицательный и к тому же аллергия на пенициллин, аспирин и фенилаланин. Если верить другой карточке, я - убежденный адепт Церкви христианской науки [Протестантская секта, основанная на вере в духовное излечение с помощью Слова Христова от всех физических и духовных грехов и недугов. (Прим. перев.)]. Все эти хитрости задержат тебя, когда придет время (а оно, конечно же, придет, и очень скоро).

Даже если от этого будет зависеть моя жизнь, я никогда и никому не позволю втыкать мне в руку иголки. Ни за что! Никаких переливаний крови!

И потом, у меня же есть антитела. Так что тебе, СПИЧ, лучше держаться от меня подальше. Твоей пешкой я не стану. И твоим вектором тоже.

Понимаешь, все твои слабые места мне известны. Хоть ты и хитрый дьявол, но чересчур изнеженный. В отличие от ТАРПа, ты не выносишь открытого воздуха, жары, холода, кислоты и щелочи. Из крови в кровь - вот твой единственный путь. Да и зачем тебе другой? Ведь ты, наверное, думал, что нашел самый простой способ?

Как только ни называл тебя Лесли Эджисон - и «виртуозный мастер», и «совершенство среди вирусов»… Помнится, когда-то давно ВИЧ - вирус СПИДа - заставлял всех трепетать от страха. Но по сравнению с тобой он просто грубый, неотесанный мясник. Маньяк с бензопилой, болван, который убивает своих хозяев и распространяется за счет привычек, которые люди хоть и с трудом, но все же могут держать под контролем. О да, у старины ВИЧ тоже были свои приемчики, но что он в сравнении с тобой? Жалкий дилетант!

Простуда и грипп, конечно, тоже не лыком шиты. Они неразборчивы в связях и быстро мутируют. Когда-то давно они научились заставлять своих хозяев хлюпать носами, кашлять и чихать, чтобы те распространяли заразу. Вирусы гриппа гораздо хитрее, чем ВИЧ, ведь, как правило, они не убивают своих хозяев, а лишь заставляют их страдать и, кашляя и сморкаясь, заражать свежими порциями инфекции своих близких.

Лес Эджисон всегда обвинял меня в очеловечивании наших объектов изучения. Всякий раз, заходя на мою половину лаборатории и слыша, как я поливаю отборной техасско-мексиканской бранью какого-нибудь особо воинственного лейкофага, он реагировал одинаково. Как сейчас вижу: приподняв одну бровь, он сухо делает мне замечание.

– Форри, вирус не может тебя услышать, - произносит он со своим винчестерским акцентом. - Это ведь не разумное существо, даже, строго говоря, не живое. Это всего лишь пучок генов в белковой оболочке, вот и все.

– Знаю, Лес, - обычно отвечал я в таких случаях. - Но до чего же наглые эти гены! Дай им волю, они тут же вломятся в человеческую клетку и заставят ее производить полчища новых вирусов. А те потом разорвут ее на части, когда будут выбираться на свободу, чтобы напасть снова. Может, они и не думают, и все их коварство - чистой воды случайность. Но неужто тебе никогда не кажется, будто они действуют по плану? Будто кто-то управляет этими мерзкими тварями, чтобы заставлять нас страдать? И даже умирать?

– Да ладно тебе, Форри! - Он снисходительно усмехается моей американской непосредственности. - Ты бы не стал заниматься этим делом, если б не находил в этих фагоцитах своеобразной прелести.

Эх, старина Лес! Такой правильный и высокомерный… Ты так и не догадался, что вирусы завораживали меня совсем по другой причине. В их ненасытной алчности я видел такое примитивное, ничем не замутненное честолюбие, которое превосходило даже мое собственное. Тот факт, что вирусы - безмозглые создания, не слишком облегчал мои терзания. Мне, между прочим, всегда казалось, что мы, люди, сильно переоцениваем свои мозги.

Мы познакомились несколько лет назад в Остине, куда Лес приехал в академический отпуск. У него уже тогда была репутация «юного гения», я откровенно лебезил перед ним, и, возвращаясь в Оксфорд, он предложил мне присоединиться к нему. Так я оказался здесь, и начались наши регулярные дружеские споры о смысле и значении болезни под барабанную дробь, которую английский дождь выбивал по рододендронам.

Ох уж этот Лес Эджисон с его псевдоартистическими дружками и претензиями на философичность! Он вечно рассуждал о красоте и изяществе наших маленьких мерзопакостных объектов. Но меня не проведешь. Я-то понимал: он так же помешан на «нобелевке», как и все мы. Так же увлечен погоней за тем фрагментом Загадки Мироздания, за тем кусочком, который принесет больше грантов, больше лабораторных площадей, больше оборудования, больше престижа… В общем, деньги, статус и в конечном итоге, может быть, даже Стокгольм.

Сам Лес уверял, что подобная ерунда его не интересует. Но парень он был не промах, это я вам точно говорю. Иначе каким образом его лаборатория расширялась бы даже в разгар тэтчеровских гонений на английскую науку? И тем не менее он продолжал притворяться.

– У вирусов есть свои положительные стороны, - частенько говаривал он. - Конечно, поначалу они нередко убивают. С этого начинают все новые патогены. Но в конечном итоге происходит одно из двух. Либо человечество в ответ на новую угрозу изобретает защиту, либо…

О, как он обожал эти театральные паузы!

– Либо? - Подначивал его я, как мне и полагалось.

– Либо мы приходим к компромиссу… а быть может, и к альянсу.

Симбиоз. Вот то, о чем Лес твердил не переставая. Он обожал цитировать Маргулис и Томаса, а иногда и Лавлока, прости господи… В том, как он восхищался даже такими ужасными и подлыми тварями, как ВИЧ, было что-то пугающее.

– Видишь? Он встраивается в ДНК своей жертвы, - говорил Лес. - А потом затаится и дожидается, когда жертву атакуют другие микробы. Т-клетки организма хозяина готовятся дать отпор, отбить вторжение, но ее химические механизмы захвачены новой ДНК, и в результате вместо двух новых Т-клеток появляется целая армия вирусов СПИДа.

– Ну и что? - пожимал плечами я. - Практически все вирусы действуют так же. Единственное отличие ВИЧ - что это ретровирус.

– Да, Форри, но подумай дальше. Представь, что произойдет, когда рано или поздно СПИДом заразится человек с таким геномом, что он окажется нечувствительным!

– То есть его антитела среагируют достаточно быстро, чтобы остановить вирус? Или что его Т-клетки отразят вторжение?

О, когда Лес входил в раж, он становился дьявольски снисходительным.

– Да нет же, нет! Думай! - требовал он. - Я имею в виду нечувствительность после инфицирования. Уже после того, как гены вируса внедрились в его хромосомы. Но у этого индивидуума имеются некие другие гены, которые не позволяют новой ДНК начать вирусный синтез. Создания новых вирусов не происходит. Не происходит и разрушения клетки. Человек не болеет. Но теперь у него имеются новые молекулы Д НК…

– Всего лишь в нескольких клетках…

– Да. Но допустим, что одна из них оказалась половой клеткой. А теперь допустим, что с помощью именно этой гаметы он производит на свет ребенка. И вот уже каждая из клеток этого ребенка может содержать и невосприимчивость к данному вирусу, и новые вирусные гены! Ты только подумай, Форри! Это же новый тип человеческого существа. Ему не страшен СПИД, в нем уже есть все гены СПИДа, и он сам может создавать эти странные, удивительные белки… О, разумеется, большинство из них окажется бесполезными или никак себя не проявит. Но теперь геном этого ребенка и его потомков содержит большее разнообразие…

Когда он садился на этого конька, я частенько спрашивал себя: неужели он действительно считает, что объясняет мне все это впервые? Как бы уважительно англичане ни относились к американской науке, они привыкли считать нас профанами. Однако я еще несколько недель назад заметил у Леса этот интерес и кое-что предусмотрительно почитал.

– То есть как те гены, которые отвечают за некоторые виды рака? - саркастически заметил я. - Да, уже доказано, что некоторые онкогены изначально были встроены в геном человека вирусами, как ты и говоришь. И люди, унаследовавшие от предков склонность к ревматоидному артриту, тоже могли получить этот ген именно таким образом.

– Вот именно! Сами вирусы могут исчезнуть, но их ДНК будет жить в нас!

– Какой подарок для человечества!

О, как меня бесила эта его самодовольная ухмылка! Да сойдет она когда-нибудь с его лица или нет?!

Лес взял кусок мела и начертил на доске таблицу:

БЕЗОБИДНЫЙ -» УБИЙЦА! -» НЕСМЕРТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ -» НЕДОМОГАНИЕ -» БЕЗОБИДНЫЙ

– Это классический взгляд на то, как хозяева взаимодействуют с новым патогеном, особенно с вирусом. Каждая стрелка, разумеется, обозначает стадию мутации и вариант адаптации. Сначала некая форма безобидного микроорганизма соскакивает со своего предыдущего хозяина (скажем, обезьяны) на нового (скажем, на нас). У нас нет адекватных механизмов защиты, и болезнь буквально косит нас - как сифилис в шестнадцатом веке, когда за несколько дней в Европе гибло больше народу, чем за целые годы… На самом деле, для патогенов эта вакханалия - не самый эффективный способ поведения. Только очень прожорливый паразит убивает своего хозяина так поспешно. Затем настает трудное время для обоих - и для хозяина, и для паразита, когда один пытается адаптироваться к другому. Этот период можно сравнить с политикой, как своеобразный процесс ведения переговоров…

Тут я не выдержал и фыркнул от раздражения:

– Мистическая чепуха! Лес, я согласен с твоей схемой, но аналогия с войной все-таки вернее. Поэтому-то таким лабораториям, как наша, и платят деньги. Чтобы мы создавали лучшее оружие для нашей стороны.

– Хм-м… Возможно. Но иногда, Форри, процесс выглядит иначе.

Он повернулся к доске и начертил другую схему:

БЕЗОБИДНЫЙ -» УБИЙЦА! -» НЕСМЕРТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ -» НЕДОМОГАНИЕ -» ДОБРОКАЧЕСТВЕННЫЙ ПАРАЗИТИЗМ -» СИМБИОЗ

– Как видишь, эта схема совпадает с предыдущей вплоть до того момента, где исходная болезнь исчезает.

– Или переходит в скрытую фазу.

– Разумеется. Как, например, кишечная палочка, которая нашла приют в наших внутренностях. Предки кишечной палочки, без сомнения, отправили на тот свет немало наших предков, прежде чем в конце концов стали полезными симбионтами, каковыми и являются сейчас, помогая нам переваривать пищу. Готов поспорить, то же самое относится и к вирусам. Наследственные формы рака и ревматоидного артрита - всего лишь временные неудобства. Рано или поздно эти гены, несомненно, будут включены в геном человека и станут частью генетического многообразия, которое готовит нас к достойной встрече с предстоящими трудностями. Да что там! Держу пари: большая часть наших нынешних генов появилась именно таким способом - вторгшись в наши клетки в качестве захватчиков.

Чокнутый сукин сын… К счастью, Лес не пытался перенести работу нашей лаборатории в крайнюю правую часть своей волшебной диаграммы. Наш «юный гений» отлично разбирался в вопросах финансирования. Он знал: инвесторы не станут платить нам за доказательство того, что мы произошли от вирусов. Им был нужен - и нужен до зарезу! - прогресс в борьбе с вирусными инфекциями. Поэтому Лес сосредоточил свою команду на изучении векторов, то есть способов распространения инфекции.

Ведь вам, вирусам, непременно нужно как-то распространяться, верно? И как только вы кого-то укокошили, вам срочно нужна спасательная шлюпка, чтобы покинуть корабль, который вы сами же потопили. А если хозяин оказался крепким и отбился от вас - опять же надо бежать. Все время бежать.

И даже если, как утверждает Лес, вы заключили с человеком мирный договор, черт побери, вам все равно нужно распространяться! Да эти крошечные монстры - просто прирожденные колонисты!

Я знаю, знаю. Это просто естественный отбор. Те, кому посчастливилось найти хороший вектор, процветают. Те, кому не повезло, нет. Но все это выглядит так зловеще, что порой мерещится какой-то скрытый смысл…

Так вот, грипп заставляет нас сморкаться. Сальмонеллез одаривает поносом. От оспы образуются гнойники, которые, высыхая, шелушатся и осыпаются, попадая в легкие. Все это - отличные способы спрыгнуть с корабля и переселиться на новый.

Кто знает, не доисторический ли вирус заставляет кровь приливать к губам, вызывая желание целоваться? Хм! Может, это тот самый случай «доброкачественного паразитизма», о котором говорил Лес… И мы сохраняем приобретенное свойство, хотя вызвавший его патоген давно вымер. Что за идея!

Так вот, наша лаборатория получила крупный грант на изучение векторов. Вот тогда-то, СПИЧ, Лес тебя и обнаружил. Он нарисовал большущую схему, включавшую все возможные пути, по которым инфекция может переходить от одного человека к другому, и дал нам задание проверить их все один за другим.

Себе он оставил инфекции, передающиеся через кровь. И на то были свои причины.

Во-первых, Лес, видите ли, был альтруистом. Его тревожила вся эта паника и необоснованные слухи вокруг Британского запаса крови. Люди отказывались от жизненно важных операций. Шли разговоры об организации того, чем уже начали заниматься богачи в Штатах: о создании запасов собственной крови в дорогостоящей, но оттого не менее глупой попытке избежать использования донорской крови, если вдруг понадобится лечь в больницу.

Все это не давало Лесу покоя. Но еще хуже было то, что толпы потенциальных доноров уклонялись от сдачи крови из-за глупых слухов: якобы таким образом можно подхватить какую-то заразу.

Чушь! Никто еще никогда и ничем не заболел, оттого что сдавал кровь. Разве что помутит слегка да прыщами покроешься от всех этих печенюшек и сладкого чая, которыми тебя пичкают после процедуры. А что касается заражения СПИДом через переливание крови, то новые анализы на антитела быстро решили эту проблему. Но слухи остались. А ведь народ должен быть уверенным в национальном запасе крови. Лес хотел покончить с этими глупыми страхами раз и навсегда с помощью одного специализированного исследования.

Однако это была не единственная причина, по которой он предпочел сам заняться изучением крови в качестве вектора.

– Безусловно, этот вектор используется кое-какими неприятными штуками типа СПИДа. Но кроме них я могу обнаружить и кое-что подревнее, - говорил он возбужденно. - Вирусы, которые почти до конца прошли путь превращения в полезные. Те, которые так хорошо приспособились, что стали совершенно незаметны и едва ли причиняют какое-либо беспокойство своим хозяевам. Быть может, мне даже удастся найти симбионтов! Тех, кто на самом деле помогает человеческому организму.

– Необнаруженный симбионт человека? - с сомнением фыркнул я.

– А почему бы и нет? Раз явной болезни нет, кто станет ее искать? Форри, это же совершенно новое поле для исследований!

Несмотря на весь свой скепсис, я был заинтригован. Вот за это его и прозвали «юным гением» - за эти полубезумные озарения. И как только это не вышибли из него во всех этих оксфордах-кембриджах? Но отчасти именно поэтому я и связался с Лесом и его лабораторией, прилагая все усилия к тому, чтобы мое имя фигурировало в его публикациях.

Итак, я стал следить за его работой. Конечно, вся эта затея выглядела довольно сомнительно и чертовски глупо… Но я был уверен, что в конце концов она может принести плоды. Поэтому я был морально готов, когда в один прекрасный день Лес пригласил меня поехать с ним на конференцию в Блумсбери. Сам коллоквиум был чистейшей рутиной, но я видел, что Леса так и распирает от новостей. Когда все закончилось, мы отправились пешком по Черингкросс-роуд в одну пиццерию, которая находилась так далеко от университета, что можно было не опасаться встречи с кем-нибудь из коллег. Только с публикой, дожидающейся открытия театра на Лестер-сквер.

Затаив дыхание, Лес заставил меня поклясться сохранить все в тайне. Ему просто необходимо было с кем-то поделиться, а я был только рад выступить в роли исповедника.

– За последнее время я побеседовал со многими донорами, - сообщил он, когда мы сделали заказ. - Такое впечатление, что, хотя некоторые люди боятся сдавать кровь, это во многом компенсируется повышенной активностью регулярных доноров.

– Это радует, - сказал я. Чистая правда. Я вовсе не возражал против того, чтобы в стране имелся необходимый запас крови. Когда-то давно в Остине мне даже нравилось смотреть, как люди заходят в фургончик Красного Креста… Нравилось, пока кто-то не попросил меня внести свой вклад в это дело. На это у меня не было ни времени, ни желания, так что я отказался, сославшись на малярию.

– Форри, я нашел одного любопытного типа. Похоже, он начал сдавать кровь, когда ему было двадцать пять, еще во время второй мировой. И сдал за это время, наверное, галлонов тридцать пять - сорок.

Я быстро подсчитал в уме.

– Погоди-ка. Ведь он уже не проходит по возрасту!

– Совершенно верно! Он сознался в этом, только когда его заверили в полной конфиденциальности. Когда ему исполнилось шестьдесят пять, он просто не захотел завязывать с донорством. Крепенький такой старикашка… Несколько лет назад перенес небольшую операцию, однако до сих пор в весьма приличной форме. Так что, когда местный клуб «галлонщиков» устроил ему пышные проводы на заслуженный отдых, он просто переехал в другой конец округа и зарегистрировался на новой станции переливания, назвавшись вымышленным именем и занизив свой возраст.

– Забавно. Но вполне безобидно. Скорее всего, ему нравится ощущать себя нужным обществу. Готов поспорить, он любит заигрывать с медсестрами и с удовольствием лопает бесплатную еду… Устраивает себе раз в два месяца этакий регулярный праздник в компании дружелюбных и приветливых людей.

Вот только не надо думать, что раз сам я самовлюбленный ублюдок, то не способен понять поведение альтруистов. Как и у большинства людей пользовательского типа, у меня нюх на мотивы, которые движут простаками. Таким, как я, эти вещи знать просто необходимо.

– Сперва я тоже так решил, - кивнул Лес. - Потом обнаружил еще несколько подобных персонажей и решил назвать их «зависимые». Поначалу я никак не связывал их с другой группой под кодовым названием «новообращенные».

– Новообращенные?

– Ну да. Люди, которые вдруг начали сдавать кровь - внимание! - вскоре после того, как сами оправились от операции.

– Может, они таким образом частично оплачивают лечение?

– Вряд ли. Не забывай, у нас ведь государственное здравоохранение. И даже для платных пациентов такое объяснение годится лишь на первые несколько раз.

– Тогда что, благодарность?

Чувство для меня чуждое, но теоретически понятное.

– Возможно. У людей, побывавших на грани жизни и смерти, могла повыситься сознательность, и они решили стать более добродетельными. В конце концов, полчаса на станции переливания несколько раз в год - невеликое неудобство в обмен на то…

Тоже мне, святоша! Разумеется, Лес был донором. Он продолжал разглагольствовать о гражданском долге и все в таком духе, пока не явилась официантка с нашей пиццей и двумя кружками свежего горького пива. Это заставило Леса ненадолго заткнуться. Но как только она ушла, он, сверкая глазами, наклонился ближе.

– Нет, Форри, это не оплата счетов и даже не благодарность. Во всяком случае, не для всех из них. С этими людьми произошло нечто большее, чем простое пробуждение сознательности. Они стали новообращенными, Форри. Они начали вступать в клуб «галлонщиков» и даже больше! Такое впечатление, будто в каждом из них произошли изменения личности!

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что значительный процент тех, кто за последние пять лет перенес серьезные операции, полностью поменяли свои социальные установки. Помимо донорства, они увеличили пожертвования на благотворительность, стали членами родительских комитетов и отрядов бойскаутов, превратились в активистов «Гринписа» и движения «Спасите детей»…

– Короче, Лес. К чему ты клонишь?

– К чему? - Он покачал головой. - Честно говоря, некоторые из этих людей словно бы впали в зависимость… В зависимость от альтруизма. Вот тут-то мне и пришло в голову, Форри, что это ведь может быть новый вектор!

Вот так запросто он это и сказал. Естественно, я уставился на него, разинув рот.

– И какой вектор! - шептал он, все больше распаляясь. - Что там тиф, или оспа, или грипп! Сущие дилетанты! Их давно пора сдать в утиль со всем этим чиханием, шелушением и прочей дрянью. СПИД, конечно, тоже использует кровь в качестве вектора, но так грубо, что это невозможно не заметить. Он заставляет нас разрабатывать анализы, начинать долгий, длительный процесс его выделения. А вот СПИЧ…

– Спич?

– Нет, Форри. Эс-Пэ-И-Че, - ухмыльнулся он. - Так я назвал новый вирус, который мне удалось выделить. Это расшифровывается как «синдром приобретенной избыточной человечности». Ну, как тебе?

– Отвратительно. Ты что, хочешь сказать, что существует вирус, который воздействует на человеческое сознание? Да к тому же таким сложным способом?

Я отказывался в это верить и в то же время струсил так, что во рту пересохло. Я и раньше-то испытывал суеверный страх перед всеми этими вирусами и векторами. А теперь Лес запугал меня окончательно.

– Да нет, разумеется, нет, - рассмеялся он. - Все гораздо проще. Представь, что будет, если в один прекрасный день некий вирус случайно обнаружит способ заставлять людей получать удовольствие от сдачи крови?

Кажется, я только молча моргнул, не в состоянии отреагировать как-то иначе.

– Ты только подумай, Форри! Помнишь того старичка, о котором я тебе говорил? Он поведал мне, что каждые два месяца, то есть как раз тогда, когда можно снова сдать кровь, у него «все нутро болит». И этот дискомфорт проходит только после нового кровопускания!

Я снова моргнул.

– Ты хочешь сказать, что всякий раз, когда он сдает кровь, на самом деле он угождает своему паразиту, давая тому возможность переселиться к новому хозяину…

– А новые хозяева - это люди, перенесшие операцию, ведь в больнице им переливают свежую кровь. И все потому, что наш старичок оказался так щедр! Дело сделано, они заражены. Но этот вирус хитёр, он не такой жадина, как СПИД или даже грипп. Он предпочитает действовать тихо и незаметно. Кто знает, быть может, он даже достиг некоторой степени симбиоза со своими хозяевами - помогает им отражать нападения других организмов или…

Он увидел мое лицо и замахал руками.

– Ну ладно, ладно, это уже натяжка, я знаю. Но ты только представь! А ведь симптомов болезни нет, поэтому этот вирус до сих пор никто не искал.

И тут до меня вдруг дошло: он его выделил. И, мгновенно осознав, что это может сулить в смысле карьеры, я тут же принялся строить планы: как сделать так, чтобы мое имя тоже стояло на его работе, когда он ее опубликует. Я был так поглощен этими мыслями, что на несколько мгновений потерял нить его рассуждений.

– …А теперь мы подходим к самому интересному. Ну скажи, что подумает нормальный, эгоистичный, консервативно настроенный обыватель, если вдруг обнаружит, что ему хочется посещать станцию переливания крови как можно чаще?

– М-м… - Я покачал головой. - Что его околдовали? Загипнотизировали?

– Чепуха! - фыркнул Лес. - Не так устроена человеческая психика. Нет, мы склонны совершать множество вещей, сами не зная зачем.

Однако объяснения нам нужны, и поэтому мы начинаем рассуждать логически! Если очевидное объяснение не лежит на поверхности, мы его изобретаем, и желательно такое, которое помогает нам думать о себе лучше. Эго, мой друг, штука могучая! Ну-ну, подумал я про себя, не учи ученого!

– Значит, альтруизм, - произнес я вслух. - Люди замечают, что стали чаще наведываться на станцию переливания. И делают вывод, что просто такие уж они хорошие… Они начинают этим гордиться. Хвастаются перед другими…

– Ты на верном пути, - кивнул Лес. - И благодаря этой гордости, а также похвалам по поводу этой своей новоявленной щедрости, они склонны экстраполировать ее и на другие сферы жизни.

– Вирус альтруизма… - выдохнул я с благоговейным трепетом. - Господи, Лес, когда мы это опубликуем…

И тут же осекся, заметив, как Лес вдруг нахмурился. Я подумал было, это из-за того, что я употребил слово «мы». И кто меня за язык тянул… Но нет, Леса всегда интересовало нечто большее, чем просто научное признание, его запросы были гораздо выше.

– Нет, Форри, не сейчас. Пока что мы не можем это публиковать. Я изумленно покачал головой.

– Но почему? Лес, это же грандиозно! Это же подтверждает все твои идеи про симбиоз и все такое. Дело пахнет «нобелевкой»!

Тут я, конечно, дал маху - вслух высказал сокровенное… Но Лес, кажется, и не заметил. Проклятье! Ну почему он не такой, как большинство ученых, которых пуще прочего влечет стокгольмский соблазн? Лес, видите ли, был исключительным.

Исключительным альтруистом.

Так что видите, он сам во всем виноват. Он и его проклятая добродетель - это они заставили меня впервые задуматься о том, что впоследствии я решил совершить.

– Как ты не понимаешь, Форри! Стоит нам опубликовать это открытие, как кто-нибудь тут же разработает анализ на антитела к вирусу СПИЧ. Доноров, в крови которых они будут обнаружены, не пустят на порог станции переливания, точно так же, как переносчиков СПИДа, сифилиса и гепатита. А это будет невероятно жестокая мука для всех этих несчастных.

– Да плевать на них! - почти заорал я. Несколько любителей пиццы неодобрительно глянули в мою сторону. Невероятным усилием воли я заставил себя говорить спокойно. - Слушай, Лес, носители вируса будут признаны больными, верно? Так что им обеспечат врачебный контроль. А если все, что им нужно для счастья, это регулярные кровопускания, так в чем проблема? Пусть заводят пиявок в качестве домашних животных! Лес улыбнулся.

– Разумно. Но это не единственная - и даже не главная причина, Форри. Нет, пока что я не стану это публиковать, и точка. Я просто не могу допустить, чтобы эту болезнь остановили. Она должна распространиться по миру, превратиться в эпидемию, пандемию!

Я уставился на него и, увидев огонь в его глазах, понял: Лес не просто альтруист. Им завладел один из самых коварных человеческих недугов - мессианство. Лес решил спасти мир.

– Как ты не понимаешь, Форри! - продолжал он с жаром новообращенного. - Эгоизм и жадность разрушают нашу планету! Но природа всегда находит выход, и быть может, этот симбиоз - наш последний шанс, последняя возможность стать лучше, научиться помогать друг другу, пока не поздно! Предмет нашей особой гордости - предлобные доли мозга, эти куски серого вещества над глазами, делают нас намного сообразительнее зверей. Но что хорошего они нам дали? Не бог весть что. Мы до сих пор не можем придумать, как выбраться из кризиса двадцатого века. По крайней мере, от одних только дум толку мало. Нужно что-то еще. И я убежден, Форри, СПИЧ и есть это «что-то еще». Мы должны сохранить этот секрет - по крайней мере до тех пор, пока вирус не распространится среди населения настолько, что обратного пути уже не будет.

Я сглотнул.

– И как долго? Сколько ты собираешься ждать? Пока он не начнет влиять на результаты голосования? Пока не пройдут очередные выборы?

Лес пожал плечами.

– Как минимум. Лет пять, может, семь. Видишь ли, этот вирус имеет тенденцию поражать тех, кто недавно перенес операцию, а это в основном люди пожилые. К счастью, именно они чаще всего обладают в обществе определенным весом. И голосуют за Тори…

Он все говорил, говорил, а я слушал вполуха, потому что уже пришел к роковому решению. Через семь лет от этого гребаного соавторства не будет никакого проку ни для моей карьеры, ни для амбиций. Конечно, теперь, когда я узнал секрет Леса, я мог бы его выдать. Но в результате он только обозлится на меня, а все лавры все равно достанутся ему. Люди обычно помнят первооткрывателей, а не стукачей.

Мы расплатились по счету и направились к станции Черинг-кросс, где можно было сесть на метро до Паддингтона, а оттуда уже добраться до Оксфорда. По дороге мы попали под ливень и спрятались под козырьком у киоска с мороженым. Пока мы пережидали дождь, я купил нам обоим по стаканчику. Как сейчас помню: у Леса было клубничное, а у меня - малиновый лед.

Лес рассеянно бормотал что-то насчет своих исследовательских планов, а в уголке его рта расплывалась розовая капля. Я делал вид, что слушаю, но голова моя уже была поглощена другим: в ней зарождались планы и разрабатывались способы совершения убийства.

***

Преступление, разумеется, было задумано идеально.

Все эти киношные детективы любят порассуждать по поводу «мотива, орудия и способа» совершения преступления. Что ж, мотив у меня был, да еще какой, но он был таким сложным и неочевидным, что никому и в голову бы не пришел.

Орудие и способ? Да у нас в лаборатории полным-полно и ядов, и всякой заразы. Конечно, мы, профессионалы, работаем очень аккуратно, но, увы, несчастные случаи все же происходят…

Имелась, правда, одна проблема. Наш юный гений был так знаменит, что даже если бы мне и удалось его укокошить, я не посмел бы сразу же объявить о новом открытии. Черт бы побрал этого Леса! Все равно все заслуги приписали бы ему или хотя бы лаборатории, которая обнаружила СПИЧ исключительно благодаря его чуткому руководству. К тому же слишком громкая слава, свалившаяся на меня сразу после его кончины, могла навести кого-нибудь на подозрения.

Ну что ж, решил я. Так или иначе, СПИЧ получит свою отсрочку. Может, не семь лет, но по крайней мере три или четыре года, в течение которых я вернусь назад в Штаты, начну разработку собственного направления, а затем постепенно поведу дело так, чтобы методично создать всю ту научную базу, через которую Лес благополучно перемахнул в порыве вдохновения. Меня эта отсрочка не слишком радовала, но к концу этого времени создастся полное впечатление, что это моя собственная разработка. И на этот раз никакого соавторства! Нет уж, дудки!

Прелесть была еще и в том, что никому и в голову не придет связать мое имя с трагической смертью моего коллеги и друга, случившейся несколькими годами раньше. Наоборот, его гибель на время остановит мое карьерное продвижение. «Ах, как жаль, что бедняга Лес не дожил до дня твоего триумфа!» - скажут конкуренты, подавляя завистливое раздражение, когда я буду собираться в Стокгольм.

Разумеется, все это никак не отразилось ни на моем лице, ни на словах. Мы оба занимались обычной работой. Но почти каждый день я допоздна задерживался в лаборатории, помогая Лесу в нашем секретном проекте. Это было по-своему веселое время, и Лес не скупился на похвалы, глядя на то, как я медленно, занудно, но методично воплощал в жизнь кое-какие его идеи.

Зная, что Лес никуда не торопится, я тоже занимался подготовкой постепенно. Мы вместе собирали данные. Мы выделили и даже кристаллизовали вирус, получили дифракцию рентгеновских лучей, провели эпидемиологические исследования - и все это в строжайшей секретности.

– Поразительно! - восклицал Лес, обнаружив, каким именно образом вирус СПИЧ заставляет своих хозяев ощущать потребность в «благотворительности». Он бурно и многословно восхищался элегантностью приемов открытого им вируса и приписывал их случайному отбору. Я же не мог отделаться от суеверного ощущения, что это какая-то ужасно хитрая форма разума. Чем более изящными и эффективными оказывались методы вируса, тем больше восторгался Лес, и тем чаще я ловил себя на том, что эти пучки рибонуклеиновой кислоты и белка вызывают у меня отвращение.

Тот факт, что вирус казался таким безобидным (а с точки зрения Леса, даже полезным), лишь усиливал мою ненависть. Поэтому я радовался задуманному. Радовался, что помешаю планам Леса по распространению СПИЧа во всем мире.

Я собирался спасти человечество от перспективы стать марионеткой в чужих руках. Правда, ради моих собственных целей со спасением придется подождать, однако оно все же случится, и гораздо раньше, чем планировал мой ничего не подозревающий коллега.

А Лес и не догадывался, что закладывает фундамент для работы, признание за которую достанется мне. Каждое его озарение, каждый крик «Эврика!» фиксировались у меня в блокноте рядом с моими собственными столбцами скучных цифр. Параллельно я выбирал орудие убийства. В конце концов я остановился на одном чрезвычайно опасном штамме лихорадки Денге.

***

У нас в Техасе есть старинная поговорка: «Курица - это просто способ, которым размножаются яйца».

Биологи, знакомые со всеми этими латинско-греческими словами, придумали гораздо более роскошный вариант этой поговорки. Люди - это «зиготы», состоящие из диплоидных клеток, содержащих сорок шесть парных хромосом, за исключением гаплоидных половых клеток, или «гамет». Мужские гаметы - это сперматозоиды, а женские - яйцеклетки, каждая из которых содержит только двадцать три хромосомы.

Поэтому биологи говорят: «зигота - это способ, которым размножаются гаметы».

Хитро, правда? Но эта поговорка показывает, насколько трудно в природе отыскать Первопричину, некий центр головоломки, от которого ведет отсчет все остальное. Короче, что же было вначале - яйцо или курица?

«Человек - мера всех вещей», гласит другая старинная мудрость. Да неужели? Попробуйте-ка сказать это ярому гринписовцу! Один мой знакомый, любитель научной фантастики, рассказывал, что однажды читал рассказ, в котором утверждалось, что основная и единственная цель цивилизации, разума и всего такого - это построить космические корабли, чтобы комнатные мухи могли колонизировать Галактику.

Но эта идея - ничто по сравнению с убеждениями Леса Эджисона. О человеческих существах он говорил так, словно речь шла об Организации объединенных наций, не меньше. От кишечной палочки у нас в кишках до микроскопического клеща, очищающего наши ресницы, от митохондрий, вырабатывающих энергию в клетках, до содержимого самой ДНК - во всем этом Лес видел бездну компромиссов, договоренностей и сосуществования. Наши хромосомы, утверждал он, большей частью произошли от предыдущих захватчиков.

Совместное существование? Нарисованная Лесом радужная картинка в моем мозгу превращалась в кошмар: крошечные кукловоды, которые дергают и водят за протеиновые ниточки нас, марионеток, пляшущих под их дудку, ради их собственных мерзких маленьких целей…

Но ты - ты хуже всех! Как большинство циников, я всегда питал тайную веру в человеческую природу. Да, в основном люди - свиньи. Я всегда это знал. И пусть сам я паразит, у меня, по крайней мере, хватает честности это признать. Но где-то в глубине души мы, эгоистичные потребители, рассчитываем на нелогичную щедрость, мистический, загадочный альтруизм других, добрых и непостижимо порядочных людей… Тех, над кем мы всегда глумимся и перед кем втайне преклоняемся.

И тут являешься ты, чтоб тебе пусто было! Это ты заставляешь людей так поступать. И когда за дело берешься ты, СПИЧ, никакой тайны уже не остается. Ни одного уголка, не достижимого для цинизма. Проклятье! Как же я тебя ненавижу!

Точно так же, как Лесли Эджисона. Я строил планы, задумывал блестящее нападение на вас обоих. О, в те последние дни невинности я чувствовал себя таким решительным и беспощадным! Восхитительным смельчаком, хозяином своей судьбы!

И вдруг - такое разочарование. Я не успел закончить подготовку, не успел расставить свою маленькую ловушку - осколок стекла, смоченный в специальном растворе со смертоносными микроорганизмами. Потому что раньше, чем я смог испробовать себя в роли убийцы, случился КАСЛ.

И все переменилось.

«Катастрофическое аутоиммунное спадение легких» - вот имя тому кошмару, по сравнению с которым СПИД стал казаться надоедливой мошкой. Поначалу казалось, болезнь невозможно остановить. Ее векторы были совершенно неизвестны, а возбудитель не удавалось выделить очень долго.

На этот раз не было какой-то явной социальной группы, которую настиг этот новый мор, хотя заметно было, что болезнь концентрируется в индустриальном мире. В одних районах чаще всего заражались школьники. В других - секретарши и почтовые служащие.

– Естественно, к работе подключились все крупные эпидемиологические лаборатории. Лес предсказал, что патоген окажется чем-то вроде прионов, вызывающих овечий лишай и некоторые болезни растений. Псевдожизнеформа, которая еще проще, чем вирус, и которую поэтому еще сложнее обнаружить. Идею обозвали ересью, и мало кто ее поддерживал, а потом в Атланте, в Центре контроля заболеваний, решили проверить эту гипотезу - просто так, от отчаяния - и нашли тех самых вироидов в составе клея, которым обычно заклеивают картонные пакеты с молоком, конверты и почтовые марки.

Лес, разумеется, стал героем. Да все мы, в этих лабораториях, были героями. В конце концов, мы ведь стояли на передовой. И наши потери в этой войне были ужасны.

Похороны и прочие публичные сборища временно попали под запрет. Но для Леса сделали исключение. Процессия за его катафалком была в целую милю длиной. Меня попросили произнести надгробную речь. И когда меня стали умолять возглавить лабораторию, я согласился.

Так что ничего удивительного, что я стал забывать про СПИЧ. В борьбе с КАСЛом были задействованы все ресурсы общества. Я, конечно, эгоист, но даже крысы понимают, что иногда разумнее заняться спасением тонущего корабля. Особенно когда порта поблизости не видно.

В конце концов, мы научились бороться с КАСЛом. Лечение включало в себя прием лекарств и сыворотки из антител, выращенных в костном мозге самого пациента после введения опасно большой дозы ванадиевой смеси, которую я обнаружил методом проб и ошибок. В большинстве случаев это срабатывало, однако больные испытывали огромный стресс, и зачастую, чтобы пережить самую опасную фазу болезни, им требовался специальный режим переливания.

Запасы крови стали истощаться еще быстрее, чем раньше. Но теперь, как во время войны, люди с готовностью откликались на призыв о помощи. Мне ли этому удивляться, но не забывайте, ведь к тому времени я совсем позабыл про СПИЧ.

Мы отразили наступление КАСЛа. Его вектор оказался слишком ненадежным, слишком легко было перекрыть его теперь, когда мы его вычислили. Бедненькому вироиду так и не удалось дойти до той стадии, которую Лес называл «ведением переговоров». Что ж, значит, не судьба.

Мне достались все возможные почести, которых я не заслуживал. Король вручил мне орден Рыцаря Командора за личное спасение Принца Уэльского. Я был приглашен на обед в Белом доме. Подумаешь! Эка невидаль…

После этого мир получил небольшую передышку. Похоже, люди, напуганные КАСЛом, стали больше расположены к взаимопомощи. Тут мне, конечно, следовало насторожиться. Но я как раз перешел на работу в ВОЗ и взвалил на себя кучу административных обязанностей в кампании по борьбе с недоеданием.

Я забыл о тебе, верно? Шли годы, моя звезда всходила все выше, я добился славы, уважения, почета. Правда, в Стокгольм я так и не попал. По иронии судьбы, получать свою «нобелевку» мне пришлось в Осло, забавно, не правда ли? И все же в глубине подсознания я всегда помнил о тебе, СПИЧ.

Подписывали мирные соглашения. Граждане развитых стран голосовали за временное понижение собственного уровня жизни во имя борьбы с бедностью и защиты окружающей среды. Мы все вдруг словно бы повзрослели. Другие циники, с которыми мы прежде вместе пьянствовали и делились мрачными предчувствиями по поводу незавидной судьбы несчастного, пропащего человечества, - все они постепенно отказались от своих взглядов. Пессимистам было нечего делать в этом прекрасном мире - таком прекрасном, что даже у циника язык не повернулся бы сказать, что это всего лишь короткая остановка по дороге в ад.

Но мои собственные убеждения сохранили свою первозданную чистоту. Потому что в глубине души я знал: все это не по правде.

А потом, к всемирному ликованию, третья экспедиция на Марс вернулась домой и привезла с собой ТАРП. Вот тогда-то мы и узнали, какими дружелюбными, оказывается, были наши родные микробы.

***

Поздно ночью, после работы, еле передвигая ноги от усталости, я порой останавливался перед портретом Леса, который по моему приказу повесили в холле, напротив двери моего кабинета, и стоял, проклиная его самого и его проклятую теорию симбиоза.

Представьте себе человечество, пришедшее к симбиотическому единению с ТАРПом! Это будет что-то. Представь, Лес, все эти иноземные гены, добавленные к нашему наследию, к нашему богатому человеческому разнообразию!

Вот только ТАРП, похоже, не слишком заинтересован в «ведении переговоров». Его манера общения оказалась убийственно жесткой. А его вектором стал ветер.

Мир взирал на меня и моих собратьев с надеждой на спасение. Но, несмотря на все заслуги и почести, я-то знал, что я всего лишь второсортный мошенник. Как бы меня ни превозносили и ни благодарили, я знал, кто был круче меня на световые годы.

Снова и снова, до поздней ночи я рылся в записках Лесли Эджисона в поисках вдохновения, в поисках надежды. Вот тогда-то я и наткнулся на СПИЧ снова.

Я нашел тебя еще раз.

Да, верно, ты заставил нас сделаться лучше. Твои гены сейчас есть, по меньшей мере, у четверти человечества. И своим новоявленным, необъяснимым, рационализированным альтруизмом они задают тон, который поддерживают все остальные.

Сейчас, когда пришла беда, все ведут себя так чертовски правильно. Помогают ближним, поддерживают больных, делают пожертвования…

И ведь вот что интересно: не сделай ты нас такими отзывчивыми, может, мы никогда и не добрались бы до этого гребаного Марса. А если бы и добрались, то всеобщая паранойя по крайней мере обеспечила бы приличный карантин.

Но да, конечно, как я мог забыть! Ты же не мог этого предвидеть. Ведь ты просто упакованный в белковую оболочку пучок РНК, обладающий случайной способностью заставлять людей отдавать свою кровь. И больше ничего, верно? Откуда ты мог знать, что сделав нас «лучше», ты обрек нас на ТАРП… Или все-таки мог?

***

Есть кое-какие утешительные известия. От некоторых новых разработок, похоже, будет какой-то прок. На самом деле, последние новости просто чудесны. Судя по всему, мы сумеем спасти около пятнадцати процентов детей. И почти половина из них сможет продолжить свой род.

Правда, это касается только тех народов, где смешанные браки не редкость. Видимо, гетерозиготность и генетическое разнообразие способствуют лучшей сопротивляемости организма. Народам же с «чистыми», узкими генеалогическими линиями придется туго. Но, в конце концов, за расизм надо платить.

Жаль только крупных приматов и лошадей. С другой стороны, когда еще у тропических лесов появится такой шанс на выживание?

Ну а пока люди стараются изо всех сил. Никакой паники нет, в отличие от прежних эпидемий, о которых пишут в книгах. Похоже, мы наконец повзрослели. Мы помогаем друг другу.

Но в моем бумажнике лежит карточка, где написано, что я адепт Христианской науки, что у меня четвертая отрицательная группа крови и аллергия практически на всё. Переливание крови как метод лечения используется сейчас повсеместно, а ведь я важная персона. Но я не стану брать чужую кровь.

Ни за что.

Я отдаю свою, но брать чужую - никогда. Даже если буду умирать от потери крови.

Тебе меня не поймать, СПИЧ. Даже не надейся.

Я дрянной человек. Все, конечно, считают, что в своей жизни я сделал больше добра, чем зла, но это просто случайность, результат стечения обстоятельств и причудливых капризов судьбы.

Над миром я не властен, но, по крайней мере, могу принимать собственные решения. Что я сейчас и делаю.

Со своей высокой лабораторной башни я спустился вниз, на улицы, где сочатся гноем и жаром переполненные больницы. Теперь я работаю здесь. И пусть я поступаю точно так же, как остальные. Они - марионетки. Они считают себя альтруистами, но я знаю: все они - куклы в твоих руках, СПИЧ. А я - человек. Слышишь? Я все решаю сам.

Терзаемый лихорадкой, я бреду от койки к койке, пожимая руки, которые тянутся ко мне за утешением, за помощью, и делаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, чтобы спасти хоть кого-то.

Но тебе, СПИЧ, меня не поймать.

Это мой собственный выбор.

Перевод с английского:

З. Буркина

Content

Брин Дэвид Вирус альтруизма

Дэвид Брин ВИРУС АЛЬТРУИЗМА