Сергей Волков

Пастыри. Черные бабочки

На прочные доспехи непременно

найдется острый клинок:

так ломается твердое.

На острый нож непременно

найдется твердый предмет:

так тупится острое.

«Гуань Инь-Цзы»

Всем детям страны Советов посвящается эта книга

Антескриптум

Учитель и Ученик созерцали Бытие.

Оно жило вокруг них. Жило по своим законам – шумело, суетилось, порождало запахи и звуки, шаркало сотнями ног и галдело сотнями голосов.

– В метро всегда найдется немало поучительного и занятного, – сказал Учитель.

– Но что же тут занятного? Обычная толпа, все торопятся. Час пик... – возразил Ученик.

– Посмотрите вон туда, мой друг. Что вы видите?

– Ну, бабка какая-то... Плющит ногой пустую банку из-под пива, чтобы сдать. Обычное дело, – пожал плечами Ученик.

– Для желающего узреть истинный смысл вещей даже эта пожилая женщина и ее занятие – прекрасный объект познания, весь состоящий из символов.

– Но какие же тут символы? Учитель, вы хотите подшутить надо мной?

– Отнюдь. Извольте, я расскажу вам то, что вижу: вот женщина. Она уже прожила жизнь, изменилась телесно и духовно. Ее одежда темных тонов поведает нам о тяжести ее бытия – и это первое из череды того, что мы можем узнать о ней.

В ее жестах и движениях заметны усталость и раздражение. Это второе.

Де юре она все еще женщина, но уже не способна выполнять главного своего предназначения – дарить жизнь. Это третье.

То, чем она занимается, красноречивее любого оратора сообщает нам о ее материальном положении. Это четвертое.

И, наконец, само ее присутствие в подземелье, коим является метро, намекает на скорый и, увы, неизбежный закат ее жизни.

– Ну, это очевидные вещи, Учитель. И так понятно, что старая бабка в коричневом пальто, собирающая пустые банки, ничего хорошего собой символизировать не может, – разочарованно фыркнул Ученик.

– Э-э, не скажите, мой друг! Давайте теперь посмотрим, что такое банка, а также – какие образы могут родиться из взаимодействия между женщиной и этим пустым сосудом.

В первую очередь, мы видим, что банка создана из металла. Металл, в отличие от дерева, всегда соотносится с мужским, агрессивным, экспансивным началом. Давя его ногой, женщина как бы побеждает мужское начало, берет над ним верх. Возможно, тут просматриваются элементы мести мужчине или мужчинам, которые встречались ей в жизни и, возможно, эту жизнь испортили.

Далее: банка имела форму, некий образ. Уничтожив эту форму, женщина создала новую, выступив интуитивным творцом, Демиургом, если угодно.

Третье: банка пуста в настоящий момент, но когда-то она была наполнена, причем наполнена спиртосодержащим веществом. Спирт по-латыни «аква вита», «влага жизни». Расплющивая банку, женщина бессознательно становится еще и уничтожителем некой жизненной силы, животворящего начала, и тут она выступает уже как олицетворение смерти.

Следующий весьма примечательный факт: некогда банка имела крышку, была запечатана. Но кто-то, скорее всего мужчина, эту крышку сорвал и выпил содержимое. Тут вам и намек на дефлорацию, и все та же тема потребления мужчиной чего-то для удовлетворения собственных эгоистических желаний, и опять – месть, но уже не мужчине, а той, что дарила ему наслаждение. Стало быть, вероятно, нашей героине приходилось сталкиваться и с адюльтером.

– Учитель, я поражен. – Ученик потупился. Помолчав, он спросил, невольно подражая своему наставнику:

– Но если даже такая простая ситуация дала вам столь богатую пищу для размышлений, то что говорить о других, гораздо более сложных и непонятных вещах, предметах, событиях? Получается – все на свете имеет массу смыслов и символов, и если научиться их видеть, то жизнь... расслоится?

– Она не просто расслоится, но и станет намного более понятной и постижимой. Впрочем, давайте-ка отложим наше философэ до другого раза, любезный Дмитрий Карлович. Мы уже опаздываем.

– Хорошо, Федор Анатольевич.

Никто не обратил особого внимания на худого белобрысого подростка и высокого костистого старика в шляпе и темном плаще. Митя Филиппов и граф Торлецкий прошли мимо топчущейся на давно расплющенной банке бабульки и затерялись в толпе пассажиров, спешащих к выходу со станции «Новогиреево»...

Пролог

– Тиш-ш-ш-е! Тише вы, криволапые! – Игорь Хижняк по прозвищу Коловрат обернулся и, выпучив глаза, погрозил кулаком в темноту: – Вожатка услышит – будет нам... посвящение!

– Не боись, – с натугой отозвался Марат Валеев, больше известный как Субудай. – А чем шипеть, помог бы лучше. Че раскомандовался, а?

– Э, братья, кончайте тарахтеть! – Костя Егоров, он же Вий, с хрустом отодрал шипастую ветку боярышника от мешка с гнилушками. Мешок тащил Субудай, самый сильный из всей их компании.

Стараясь ступать как можно тише, пригибаясь к земле, трое ребят прокрались в густой тени здания столовой к изгороди. Тут, возле высокой лиственницы, они остановились, присев на свежеструганные бревна, предназначенные для ремонта забора.

– Уф-ф... – прошептал Субудай, свалив мешок в высокую темную траву, – я чуть не надорвался!

– За оградой я понесу, – деловито буркнул Коловрат и шмыгнул носом.

– Времени-то сколько? – Вий, в отличие от друзей, выперся на посвящение в шортах и теперь яростно чесал искусанные злыми таежными комарами ноги.

Коловрат оттянул рукав штормовки. Блеснули зеленым фосфорическим огнем крохотные цифирьки «командирских» часов.

– Ого! Зырьте, братья, уже половина двенадцатого! Все, пошли! Костян, сетку отогни...

Вцепившись в мешок и изогнувшись всем телом, Коловрат с пыхтением потащил его к сетчатому забору лагеря. Вий и Субудай вдвоем приподняли упругую рабицу, открывая потайной пионерский лаз. Вскоре все трое уже пробирались по таежной тропинке, что вела, петляя меж стволов вековых лиственниц и пихт, через заросли дикой малины, через крапивники и настоящие джунгли волчьего лыка, к заветной полянке. Там, возвышаясь над ковром жухлой хвои, тунгусским идолом торчал сожженный много лет назад молнией корявый кедр.

Шумела тайга. Таинственно блистали сквозь черное шевелящееся кружево ветвей холодные звезды. В траве шуршали бурундуки и мыши, где-то далеко, должно быть, на берегу Иркута, перекликались кедровки.

Тропа сделала последний поворот и вывела ребят на поляну.

– Ну, теперь только бы Ленька не подвел! – весело хлопнул в ладоши Коловрат, первым включая фонарик. – Давайте гнилушки вязать, быстрее!

* * *

Их компания начала складываться давно, еще в третьем классе. Коловрат и Субудай учились в одной школе, сидели за соседними партами, да еще и жили в одном подъезде, правда, на разных этажах. Ничего удивительного, что ребята чуть ли не ежедневно собирались у Игоря дома поиграть в солдатиков. Поветрие тогда такое пошло среди иркутских пацанов – солдатики. До этого были проволочные шпаги, значки и марки, самострелы из резинки и прищепки, пробки от бутылок, рогатки с алюминиевыми пульками, а теперь вот – солдатики.

Одноклассники копили пластмассовые и оловянные армии, менялись, покупали и продавали штампованных и литых крохотных воинов. Особенно ценились «объемные» викинги, пираты, «ковбойцы» и гэдээровские резиновые индейцы.

Но если большинство знакомых Коловрата и Субудая просто собирали солдатиков, как взрослые коллекционеры собирают этикетки от спичечных коробков, трубки или модели автомобилей, то друзья использовали свои игрушечные армии по прямому назначению – они разыгрывали на зеленом Хижняковском паласе настоящие сражения.

Поначалу отряды пехоты и кавалерии просто расставлялись на полу, и друзья, устроившись в тылу своих войск, по очереди катали стальной шарик от подшипника в неприятельскую армию. Кто больше выбьет – тот и победил. Называлась эта игра «каталкой», и до поры до времени ребят она вполне устраивала.

Но однажды Субудай приволок из детской библиотеки здоровенную «Книгу будущих командиров». С ее страниц на пацанов дохнуло военной историей, и они, как завороженные, принялись изучать стратегию и тактику древних полководцев.

Вскоре им понадобились другие книги – от Плутарха до воениздатовской «Истории боевого фехтования». «Каталка» была забыта. Друзья теперь целыми днями, послав на фиг уроки, разыгрывали реальные сражения древности – битву при Марафоне, Фермопильскую битву, побоище при Гавгамелах, битвы Пунических войн, битву на Калке...

Именно там, на Калке, которую изображала голубая бантичная ленточка, змеившаяся по зеленому паласу, Игорь и Марат заработали свои прозвища.

Игравший за русских и половцев Хижняк в решающий момент, когда тумены Джэбэ-найона и Субудай-багатура уже прорвались сквозь половцев князя Яруна, опрокинули волынцев князя Даниила и обратили в бегство князя Мстислава Удатного, коварно высыпал на берег Калки кучу доминошек и торжественно провозгласил:

– Но тут из-за приречных холмов во фланг монгольской конницы ударил отряд Евпатия Коловрата, вовремя подошедший из Рязанского княжества!

Это было, конечно же, не совсем по правилам, точнее, вовсе не по правилам, но очень уж не любил Игорь проигрывать. И очень уж ему было обидно за глупых, но все же своих, русских князей, которые дали разбить себя по частям.

Но и Марат Валеев тоже не любил проигрывать. А по части военной хитрости и коварства ничуть не уступал своему другу. Поэтому, упрямо наклонив лобастую голову, он выдернул из конной монгольской лавы оловянного всадника и быстро сбил им главную доминошку с двенадцатью белыми точечками, выкрикнув:

– В ответ на это непобедимый Субудай, не зря прозванный багатуром, вызвал Коловрата на поединок и снес ему голову любимым двуручным китайским мечом да-дао, после чего рязанцы были рассеяны и посечены стрелами!

– Ты!.. – завопил Игорь, вскакивая: – Нечестно так! Субудай никогда бы не победил Коловрата!

– Победил бы! Монголы вообще самыми сильными были! – Марат поднялся и встал напротив, сжав кулаки.

– Ни фига! Коло врата никто не смог одолеть, его только из этих... из метательных пороков убили! – Игорь переступил через расставленных солдатиков и вплотную подошел к другу.

– Это потому что Субудай тогда уже старым был совсем! – не уступил Марат, тоже шагнув вперед.

Видя, что переспорить упрямого приятеля не получается, Игорь перешел от слов к делу и засветил тому в глаз. Марат в долгу не остался – врезал защитнику земли Русской в челюсть.

И битва на Калке перешла в новую фазу – в личный поединок полководцев...

...Помирились они через три дня. Игорь, украшенный двумя фингалами, шмыгая опухшим носом, первым пришел к Валеевым, позвонил в дверь:

– Здрасьте, тетя Гузель! А Марат дома?

– Дома, дома, – усмехнулась в ответ Субудаева мама, пропуская гостя в квартиру, и крикнула: – Маратик, тут к тебе твой... друг пришел!

– Здорово... – буркнул Игорь, входя в комнату, где не менее фингалистый Марат валялся с книжкой на диване.

– Здорово...

– Я «Энциклопедию холодного оружия» достал. Правда, на немецком, но там картинки четкие. Пошли, позырим?

– Неохота че-то, – и Марат уткнулся в книжку.

– Да ладно! Они, наверное, равные были. Ну, по силе равные. Субудай твой и Коловрат!

– Субудай сильнее!

– Дурак ты, он же монгол, а они все маленькие и кривоногие!

– Сам ты дурак!..

И быть бы тут второму сражению, да с кухни донесся голос Маратовой мамы:

– Мальчики! Идите чай с беляшами пить!

За чаем и помирились. И стал Игорь Хижняк Коловратом, а Марат Валеев – Субудаем.

Через год в их компанию влился Ленька Черкасов, пришедший в класс к Коловрату и Субудаю, имея за плечами не только репутацию хулигана, но и прозвище «Робин Гуд».

Хулиган оказался большим любителем и знатоком истории средних веков, парнем честным и надежным. В «трудные» его зачислили исключительно из-за характера – не мог Ленька пройти мимо явной несправедливости! Ну никак! А что такое несправедливость в мире десятилетних? Ясное дело – когда трое на одного, когда тот, кто постарше, отнимает у тех, кто помладше, деньги и всякую всячину... Взрослым обычно недосуг разбираться, кто прав, кто виноват. Подрались дети – все хулиганы значит. Всех на учет в детскую комнату, всех в «трудные» записать – и гора с плеч...

Последним к «историкам», как называли в школе их троицу, прибился Костя Егоров. Худенький, бледный, вечно простуженный мальчик потихонечку, на троечки учился себе в параллельном классе, и до поры до времени на него никто не обращал внимания.

Познакомились ребята случайно: как-то раз, по весне, Коловрат, Субудай и Робин Гуд отправились в Рабочее – район на окраине Иркутска с дурной славой, весь застроенный бараками и частными домами. Дома эти, по большей части серые приземистые развалюхи сто– и более летнего возраста, активно ломали, чтобы возвести на их месте новые пятиэтажки.

Целью похода «историков» были поиски всевозможных старинных вещей, а если точнее, то старинного оружия, которое свободно могло отыскаться среди руин.

– Казацкие сабли, кистени разбойничьи, пищали там разные, гаковницы, – размахивая руками, фантазировал Субудай, – Иркутск же первопроходцы основали, всякое могло потом в домах их потомков остаться...

Но полдня пролазив среди груд битого кирпича и куч сгнивших бревен и досок, друзья обзавелись лишь коллекцией чугунных утюгов и ржавых замков. Правда, Робин Гуду посчастливилось отыскать обломок косы, но считать ее старинным оружием можно было с большой натяжкой.

Под вечер голодные, грязные и уставшие «историки» двинулись восвояси. И тут на них в узком проулке, между двумя высоченными дощатыми заборами, накинулась стая огромных мохнатых псов.

Полудикие собаки в ту пору стали настоящим бичом иркутских предместий. Хозяева сносимых домов, переезжая в новые квартиры, своих цепных сторожей попросту гнали на улицу, а там пса уже ждала стая его вечно голодных собратьев. Мелких и слабых съедали, сильные и свирепые пробивались в вожаки. Жестокий естественный отбор в короткие сроки привел к тому, что в окрестностях города появились сотни волкодавов, опасных для всего живого. В газетах писали о неоднократных случаях нападений на людей, а иркутяне шепотом рассказывали друг другу леденящие кровь истории о сотнях покусанных и десятках съеденных заживо.

И вот такая стая – никак не менее двадцати здоровенных псов с оскаленными пастями – напала на троицу «историков» среди руин Рабочего.

Отмахиваясь палками и антикварными утюгами, друзья попытались бежать, но псы оказались быстрее и проворнее. Вот уже собачьи клыки с треском рвут брюки Субудая, вот уже Робин Гуд орет благим матом, изо всех сил колотя вцепившуюся ему в ногу зверюгу тем самым обломком косы, а Коловрат, прижавшись к забору и побледнев, прячет за спину окровавленную руку...

Когда дело приняло совсем скверный оборот, когда ребятам стало страшно по-настоящему, до смерти, которая и впрямь замаячила совсем рядом, пришло неожиданное спасение.

За спинами рычащих псов возник худенький пацан в резиновых сапогах и телогрейке – традиционной одежде обитателей Рабочего. Он что-то крикнул, а потом вдруг заворчал утробным, низким, нечеловеческим голосом, грозно надвигаясь на ошалевших собак.

Поджав хвосты и подвывая от страха, враз превратившиеся из волкодавов в облезлых шавок, псы быстро разбежались кто куда.

– Уф-ф! – Коловрат сполз по забору вниз и уселся прямо на землю. – А я уж думал...

– М-мамка м-мня уб-бьет за ш-штаны, – лязгая дрожащей челюстью, проговорил Субудай.

– Погоди-ка, – Коловрат поднялся, подошел поближе к их спасителю, стоявшему поодаль, – Слушай, ты же в нашей школе учишься, да? Как зовут-то?

– Константином, – тихо, но с достоинством ответил парнишка. – А на улице Вием...

– Почему Вием?

– А я веки умею выворачивать. И заговоры разные знаю. Меня бабка научила, – серьезно ответил худенький Константин.

– Ноги надо делать, братья! – оборвал их Робин Гуд и повернулся к парнишке: – Эй, пацан! Как тут к трамваю быстрее пройти?

– Это не пацан, – улыбнулся Коловрат, – это Костя Вий! Будешь с нами ходить, Вий?

– Буду, – спокойно кивнул Костя и добавил: – Я давно хотел. Только случая не было...

* * *

В пионерский лагерь «Юный геолог» четверо друзей попали, закончив шестой класс. Достать путевки помогла Ольга Валентиновна, мама Игоря, работавшая председателем профкома в Иркутском геологическом управлении. Поначалу путевка была всего одна и предназначалась она любимому чаду, но чадо твердо заявило:

– Я без пацанов никуда не поеду!

Ольга Валентиновна вздохнула, но, зная непреклонный характер сына, «выбила» еще три места.

Первую смену «историки» откровенно балдели. Для двенадцатилетних пацанов лагерь был сущим раем: кругом тайга, горы, рядом речка Иркут. Пионерские дела и заботы друзья сразу пустили побоку, а чтобы лагерное начальство особо их не доставало, добровольно приняли на себя общественную нагрузку – создали кружок юных историков, время от времени проводя шумные сборища, именуемые научным словом «семинары».

Старший методист Алла Эдуардовна Горошко попыталась было проконтролировать деятельность КЮИ, но на первом же заседании кружка ее вмиг уличили в незнании таких элементарных вещей, как национальный состав Первого крестового похода и доводы противников Норманнской теории, и методистке пришлось ретироваться с позором.

Впрочем, зла на ребят Алла Эдуардовна не затаила. Ее в тот момент волновали более важные вещи, – например, понравилась ли ее новая прическа физруку и не приревнует ли его вожатая первого отряда Райка Кузнецова...

Но Алла Эдуардовна не была бы старшим методистом, если бы не устроила «историкам» мелкую пакость – объявила, что в начале второй смены КЮИвцы должны прочитать всему лагерю лекцию по истории родного края.

На этой лекции, где с докладами о первопроходцах, об основании города Иркутска, о декабристах и об обычаях и верованиях аборигенного населения Восточной Сибири выступили Коловрат, Субудай, Робин Гуд и Вий, ребята впервые увидели новеньких девчонок из своего третьего отряда. Те сидели в самом первом ряду, все время хихикали, шушукались и откровенно скучали.

После лекции угрюмые «историки» отловили возмутительниц спокойствия и в лоб спросили – чего такого веселого они говорили?

– Да ваша эта история – тоска смертная! – смело заявила в ответ симпатичная Наташа Севостьянова.

– У тех, кто ковыряется в прошлом, будущего не будет, – нагло поддержала подружку смешливая Римма Глазко.

– И вообще: мы историей не интересуемся! – решительно тряхнула косами Аня Ефимцева.

– Чем же вы интересуетесь? Журналом «Бурда» и тем, сколько мужей было у Аллы Пугачевой? – ехидно спросил Коловрат.

– Фантастикой, – хором ответили девочки.

– Ну и дуры! – грозно выпалил Робин Гуд, сжимая кулаки. – Что фантастика, что сказки – чепухня это все на растительном масле.

– Это вы – дураки! – упрямо топнула ногой светленькая Наташа. – Без фантастики человечество вообще бы не развивалось! Научно-технический прогресс писатели-фантасты придумали. Все-все – от радио и паровой машины до подводных лодок и полетов в космос! Эх вы, историки, э-ле-мен-тар-ных вещей не знаете.

– Знаем мы, – не отступил Коловрат. – Только и без знания истории человечество обречено вновь повторять свои ошибки. Это, между прочим, всем известно!

– Ладно-ладно, – Римма Глазко стрельнула шальными глазками в сторону топчущегося Субудая, отчего тот вдруг зарделся как маков цвет. – А вот докажите, что знание истории помогло людям продвинуться вперед... Ну? Чего вы молчите?

– Ага! – торжествующе засмеялась Аня и повернулась на одной ножке. – То-то! И впредь просим звать нас не по именам...

– А как? – вытаращились пацаны.

– Меня зовут Ния... – томно произнесла Римма.

– Я – Алиса! – отчеканила Наташа.

– А я – Аэлита, – улыбнулась Аня. – Ну все, чао, мальчики!

И довольные собой, подружки убежали на ужин. «Историки» нога за ногу двинулись следом.

– Д-а-а-а... Сделали они нас! – грустно пробормотал Субудай и пнул ногой сосновую шишку.

– Ния! Иди на Астру! Алиса! Миелофон! Аэлита! Не приставай к мужчинам! – козлиным голосом проорал вслед девчонкам Робин Гуд и смущенно повернулся к друзьям: – Дуры они! Не понимают...

– А давайте им устроим... – заговорил молчавший все это время Вий.

– Чего ты им устроишь? – буркнул Коловрат.

– Посвящение устроим! Есть у меня одна идея. Пошли в беседку, расскажу! – и Вий потащил товарищей прочь от столовой, на ходу быстро что-то говоря вполголоса...

* * *

Гнилушки, два дня впитывавшие солнечный свет на плоской крыше пионерской бани, полыхали в темноте мертвенным, тревожным, пугающим бледно-зеленым светом. Ребята закрепили их вокруг огромного вытянутого дупла таким образом, что получилась жуткая светящаяся личина то ли лешего, то ли древнего тунгусского бога.

– Зеркала не потопчите! – больше для порядку, чем по делу, проворчал с кедра Субудай, привязывая последнюю гнилушку.

– Не боись! – успокоил его Вий. – Целы твои стекляшки.

Марат переживал за зеркала не только по причине ответственного характера, но еще и потому, что это была его придумка. Восемь больших осколков от длинного старого зеркала, что многие годы пылилось в прихожей штаба дружины и «нечаянно» разбилось накануне, образовывали на земле полумесяц, а множество мелких кусочков, приклеенные эпоксидкой внутри дупла, создавали вогнутую зеркальную поверхность.

В момент, когда строптивые девчонки уже отойдут от гнилушечной морды, сидящий в засаде Вий дернет за капроновый шнур, и в дупле вспыхнет красный фальшфейер, стыренный историками еще в самом начале первой смены у физрука.

Отброшенный вогнутым дупляным зеркалом яркий свет отразится в зеркальном полумесяце и осветит прибитый на самом верху обожженного кедра пустоглазый череп изюбря с длинными желтыми зубами.

– ...И полная луна заглянет в их остекленелые от ужаса глаза. Тут они и уделаются! – радостно потирая руки, фантазировал Коловрат, – завизжат на всю тайгу – и рванут куда глаза глядят! А мы будем их потом спасать по всей округе. Четко, братья?

И братья весело кивали:

– Четко!

* * *

Ленька-Робин Гуд все сделал, как в аптеке – точно по плану. Пробравшись в девчачью палату, он умудрился и переполох не вызвать, и на вожаток не напороться.

До полуночи оставалось три минуты, когда сквозь шум деревьев послышались приближающиеся к полянке голоса.

– Атас, пацаны! Ведет! – прошипел Вий и бесплотной тенью скользнул в заросли – к заветному шнуру.

Коловрат и Субудай перемигнулись, погасили фонарики и разбежались в разные стороны, скрывшись за деревьями. Когда вспыхнет фальшфейер, они должны будут заорать порезче да погромче – «для усиления эффекта», как мудрено выразился Вий.

– Ну и где этот ваш сюрприз? – прорезался сквозь таежный гул голосок Наташи-Алисы.

– Еще десяток шагов, – без эмоций, сухо, чтобы не отвлекать, ответил Ленька и, не удержавшись, все же добавил: – Трепещите, дурочки! Сейчас вы познаете всю силу богов и духов этой вечной земли...

– Ой, господи! – ахнула Аня-Аэлита, различив среди ветвей зеленоватое свечение гнилушек. – Это что, мозаика? Фосфор?

– Сама ты... – возмущенно завелся Робин Гуд, но его перебила Римма-Ния:

– Ка-а-ак ми-и-ило! Это ж портрет нашего баяниста!

Девчонки прыснули – лагерный баянист Петр Васильевич Попов был бурятом, и узкоглазая светящаяся рожа действительно здорово на него походила.

Вообще-то слово «Полночь!», служащее сигналом для Вия, должен был демоническим голосом крикнуть Робин Гуд, но он совершенно растерялся и бестолково топтался между хохочущими подружками, мыча что-то неразборчивое.

В критический момент, как известно, ответственность на себя берет не тот, кто сильнее, главнее или старше. Нет, это делает тот, кто соображает лучше. Ну, и еще тот, кто думает, что лучше соображает...

Видя, что посвящение буквально под угрозой, Костя Вий покрепче намотал на руку розоватый шнур и сам себе подал сигнал, фальцетом выкрикнув:

– Полночь!

Следом с шипением и треском вспыхнул фальшфейер. Осколки дружинного зеркала из дупла раскидали по кустам множество дискотечных зайчиков.

– У-у-у-у! А-а-а-а-а! – завопили из кустов Субудай и Коловрат.

Девчонки зашлись от хохота и повалились на усыпанную хвоей землю.

– Дуры!! – в отчаянии заорал расстроенный Робин Гуд и топнул ногой.

– Че делать-то? – обалдело озираясь, спросил выбравшийся из зарослей Вий, – мне все коленки искусали!..

Полыхал фальшфейер. Несостоявшиеся жертвы «тунгусского бога» уже не могли хохотать и тихо кисли от смеха, размазывая по щекам слезы.

Зеркальный полумесяц на земле отражал все, что угодно, только не красное пламя, ярящееся в дупле.

– Сейчас загорится. Тушить надо! – деловитый Субудай, уже в амплуа пожарного, выскочил из темноты и кривой веткой лиственницы ткнул в дупло, пытаясь сковырнуть фальшфейер. Тот сместился в сторону и наконец-то отразился в кусках зеркального стекла. Красные неровные световые столбы на секунду ударили в ночное глубокое небо и погасли. Фальшфейер вывалился из дупла и зашипел в сырой траве у подножия старого кедра.

– Смотрите! – вдруг завопили Коловрат и Вий хором. Все вскинули головы вверх – и замерли, пораженные.

Там, среди тысяч холодных, равнодушных ко всему на земле звезд, быстро разгоралось синее зловещее колечко. Вот оно налилось почти физически ощутимой ненавистью к темноте, раскалилось добела, окуталось зубчатым ореолом...

И тотчас же в небе возникли серые, полупрозрачные облака идеально круглой формы и вопреки всем атмосферным законам, начали стремительно расширяться, стремясь заполнить собой все пространство над головами притихших ребят.

– Что это?! – выдохнул Коловрат. Ему никто не ответил.

Жутковатые облака тем временем слились в сплошную мглистую пелену, сквозь которую просвечивали тусклые звезды. Лишь прямо над старым кедром оставался неровный кусок чистого неба, посреди которого лучилось бело-синее кольцо.

– Может, это спутник какой-нибудь? – неуверенно предположила Аэлита.

– Или эксперимент космический? – поддержала подругу Алиса.

И тут сияющее кольцо бесшумно взорвалось, выбросив во все стороны змеящиеся протуберанцы. От нестерпимого света у ребят заслезились глаза, а тайга вокруг стала черно-белой, изумительно четкой и контрастной.

– Бежим! – отчаянно закричал Вий, и они побежали, охваченные страхом и подгоняемые бьющим в спины мертвенным светом, льющимся с небес.

Знакомая тропа вскоре куда-то подевалась, под ногами затрещали сухие ветки. Лиственницы и кедры сменились частым сырым осинником, потом в темноте забелели стволы берез.

Неожиданно жуткий свет погас – как отрезало. Остановившись, ребята нелепо вертели головами, пытясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме.

– Куда это нас занесло? – удивленно пробормотал Субудай.

– Мы, наверное, лагерь слева обошли, – дрожащим голосом ответила Ния. – Ой, дождик!

В самом деле начал накрапывать мелкий, нудный дождь. Точнее, даже не дождь, а так, морось.

– А вдруг он радиоактивный, как в Чернобыле? – предположил Вий, и на него тут же накинулись:

– Молчи лучше!

– Умник!

– Без тебя тошно!

Столпившись под раскидистой кривой рябиной, и устроители сюрприза, и их предполагаемые жертвы молчали, ожидая чего-то. Коловрат и Субудай шарили вокруг лучами фонарей, но желтые световые круги выхватывали из мрака лишь мокрые листья – листья, листья, одни только листья, и больше ничего...

– Стоп! – Коловрат погасил фонарь и хлопнул ладонью по гладкому, как будто покрытому коричневой лайкой, стволу дерева. – Давайте все же обсудим...

– А че обсуждать-то? – фыркнула Алиса, – Заблудились мы. В трех соснах заблудились.

– Тогда уж в трех кедрах, – усмехнулся Вий.

– Глаза разуйте! – вдруг заорал Субудай, и луч его фонаря снова заметался по веткам, как живой. – Нет тут ни сосен, ни кедров! И лиственниц нет! Во – рябина! А там – береза! А это – вообще липа! Липа!

– Да какая это липа! – неуверенно заспорил Коловрат. – Это этот... как его... э-э-э... Американский клен, вот!

– В тайге не растут американские клены, – тихо сказала Аэлита.

– Так! Все, хватит! – Коловрат тоже зажег свой фонарь. – Если мы обошли лагерь слева, то нам надо идти во-он туда! А кто не хочет – сидите тут, ботаники юные. Лично я – пошел...

И он, сердито отодвигая мокрые ветки, зашагал прочь от рябины, ворча себе под нос:

– Липа, липа... Сами вы все – липа!

Ребята, коротко посовещавшись, двинулись следом. Дождь кончился, но сквозь густую листву трудно было разглядеть, очистилось ли небо.

Вскоре стало ясно, что они идут под уклон.

– По-любому к реке выйдем, а вдоль нее и до лагеря доберемся, – успокаивающе гудел Субудай.

– Ох, и всыпят нам. Сюрприз, сюрприз... Вот устроит нам Алла Эдуардовна сюрприз... – не слушая его, сокрушенно жаловалась подружкам Алиса.

– Светает вроде, – ни к кому не обращаясь, заметил Вий.

– Ты че, дурак? Время – часа два ночи. Ой, а часы-то... – Коловрат остановился и продемонстрировал всем голое запястье.

– Потерял? – участливо спросил Субудай.

– Блин, теперь от предков еще будет.

– Да найдешь ты свои часы. Там они, у вашего дурацкого идола и валяются, – Ния подтолкнула Коловрата вперед. – Давайте быстрее, может, в лагере еще не заметили, что нас нет.

– Точно – светает! – крикнул ушедший вперед Вий. – И лес кончился! Пацаны! Тут поле...

...Удивленно озираясь, ребята выбрались из мокрых зарослей невесть откуда взявшейся лещины на опушку. Небо розовело рассветными облаками, над широким вспаханным полем, уходящим в сизую даль, слоился туман, и в его мглистых глубинах мелькали тени ширококрылых птиц.

Справа лес загибался подковой, охватывая собой небольшой язык пашни, по краю которой вилась узкая желтая дорога, пропадающая среди темных, мрачных деревьев, меж которых густилась неохотно отступающая ночь.

– Глядите! – Робин Гуд изумленно ткнул пальцем в сторону дороги: – Люди! Всадники!

– Прячемся! – Коловрат ухватил отошедшего от зарослей Субудая за подол штормовки и потащил назад.

Ребята едва успели скрыться среди широких бледно-зеленых листьев, как на дороге появились первые верховые.

– Кто это?.. – хором удивленно прошептали девочки.

– Не з-знаю, – заикаясь от удивления, тоже шепотом ответил Субудай. Остальные пораженно молчали. Такого видеть не приходилось никому, – ни в жизни, ни в кино, ни на картинках...

Из лесу, по трое в ряд, не спеша выезжало войско. Или дружина. Или отряд. В общем, явная боевая единица. Но вот какой армии?

Первое, на что обратили внимание двенадцатилетние знатоки военной истории, – это кони неизвестных воителей. Общее мнение очень точно выразил Ленька-Робин Гуд:

– Да это ж не лошади совсем! У них копыта... двойные!

И верно – ниже черных кожаных попон, что скрывали бока диковинных скакунов, в дорожную грязь ступали широкие раздвоенные копыта, наподобие бычьих.

Шеи животных покрывали стальные пластины. Металлические бляшки с длинными тонкими шипами, нашитые спереди на попоны, создавали впечатление вздыбленной шерсти, а кольчужные маски на вытянутых мордах и укрытые кожаными чехлами странные приспособления на головах делали зверей похожими на жутких страшилищ из кошмарных снов.

Под стать своим коням оказались и всадники. Завернувшись в серые суконные плащи, в седлах покачивались угрюмые люди в вороненых квадратных шлемах с рогами. У каждого за спиной – ружье с необычайно длинным дулом, на боку – широкая кривая сабля. Средний в первой тройке всадник косо держал обвисшее темное знамя.

В гробовой тишине странное войско двигалось по дороге, вытягиваясь из леса, точно кольчатая черно-серая змея. Не подавали голосов жуткие кони, не переговаривались верховые. Лишь тяжелая поступь двупалых копыт ощутимо сотрясала землю.

Неожиданно налетел ветер. Зашумели деревья, взбаламутился и расползся туман над пашней, зашевелилось и развернулось знамя...

– «Чести моры дружа Голомяни наряд стольника Жима», – по слогам негромко прочитал Вий золотые буквы, заблестевшие на черном бархате.

– А это... – Субудай ткнул в человеческий череп, прихваченный блестящими скобами прямо к знамени, – это, наверное, и есть сам друж Голомяня...

– Ой, мамочки! – всхлипнул за спиной у Коловрата кто-то из девчонок. Игорь сердито обернулся и вдруг понял, что это голос Вия. Костя, побледнев, смотрел вовсе не на наряд стольника Жима, тянущийся по дороге, а в сторону, на поле.

Там, среди взрытой плугами черной земли, откуда ни возьмись возник невысокий толстый мужик. Мужик – как мужик, коренастый, на актера Леонова похож со спины. Но вот было в нем что-то... Что-то такое, что заставило ребят прикусить языки и сбиться в кучу, таясь в лещиннике.

А дальше произошло и вовсе страшное. Передовые всадники заметили толстяка – и словно очнулись ото сна! Затрепетало на крепчающем ветру черное знамя. Запели протяжно медные дудки, и по всей колонне прошло слитное движение, сопровождающееся лязгом и скрежетом.

«Наряд стольника Жима» разворачивал своих скакунов, явно намереваясь всей немалой силой атаковать одинокого толстяка, глупо торчащего посреди поля.

Полетели в стороны кожаные чехлы, и ребята увидели, что головы странных животных венчают такие знакомые, такие понятные и простые для каждого сибиряка развесистые рога!

– Да это ж лоси! – облегченно выдохнули все разом, а Вий добавил: – Ну факт, обычные лоси, только верховые! Я слышал, их на фермах разводят. И молоко у лосих питательное, лучше коровьего...

Одинокий человек на поле между тем сбросил с плеч котомку, и разговоры сами собой умолкли. Холодом и чем-то запредельным, пугающим повеяло с пашни. И больше всего страшило то, что почти пять десятков вооруженных мужиков верхом на боевых лосях собирались атаковать одного-единственного человека. Собирались всерьез – всадники укрепляли свои длинноствольные ружья в развилках лосиных рогов и целились. Все – в одного!

– Они его боятся. Очень! – проговорила Алиса. – Но их же так много...

– Кро-о-ой! – резко и пронзительно провизжал тот, что держал знамя. Длинные ружья дружно плюнули огнем, лоси вздрогнули, попятились... И тут же слитный пронзительный вой заставил ребят помимо их воли броситься в мокрую лесную траву.

Воздух вокруг толстяка словно вспыхнул. Дохнуло жаром. Огненное марево накрыло широко расставившего ноги человека, пронеслось по-над полем – и пропало.

– Смотрите – не попали! – с удивлением прошептал Вий.

– Круши!! – выхватывая саблю, снова завизжал предводитель наряда, и широкие лосиные копыта ударили в пашню. Понукаемые всадниками, рогатые скакуны размашистой рысью бросились вперед. Лязгающий вал покатился по полю, и казалось, остановить его не сможет даже установка «Град», куда уж там смешному неуклюжему толстяку!

Но сам он, похоже, думал иначе. Спокойно запустив руку в котомку, человек вытащил оттуда горсть желтых костяных фигурок – и широким жестом пахаря бросил их впереди себя.

Несколько секунд все оставалось по-прежнему. Неслись вперед хрипящие лоси, вопили что-то непонятное всадники, крутя саблями над головами, дрожала и стонала земля...

Когда передним лосям осталось пробежать всего три десятка метров до загадочного толстяка, земля у них на пути вдруг ожила, зашевелилась, задвигалась и прямо из ее жирных комьев ввысь рванулись настолько жуткие создания, что Коловрат заткнул себе рот рукой, чтобы не закричать от страха.

Слепо поводя тупыми безротыми мордами, на пути несущегося в атаку наряда встали полтора десятка единорогих обезьяноподобных монстров с огромными широкими лапами, ощетинившимися метровыми когтями. Каждый – с двухэтажный дом ростом, они неспешно сомкнули строй и, выпятив вперед свои длинные витые рога-пики, двинулись навстречу летящей лосиной коннице.

– Сейчас будет сшибка, – деревянным голосом завороженно прокомментировал Субудай. И в тот же миг враги схлестнулись в бешеной схватке, от которой над всей округой повис неживой, замогильный стон.

Монстры, люди, лоси – все смешалось в яростном мельтешении клинков, рогов, когтей, стали и кожи. Черно-золотое знамя некоторое время помаячило над сражением – и косым вороновым крылом кануло вниз, под лапы и копыта дерущихся.

Вначале казалось, что воины стольника Жима сомнут чудовищ. Отчаянно рубя направо и налево, всадники вроде бы начали теснить однорогих созданий, но те вдруг дружно вскинули головы – и ударили по врагу всей своей мощью!

И сразу стало ясно, кто действительно сильнее...

Ревели пропоротые насквозь лоси – от страшных костяных пик не спасали ни кожа, ни железо доспехов. Кровь фонтанами била во все стороны, щедро кропя привычную ко всему землю.

Орали люди, еще пытаясь пробиться сквозь строй монстров, прорваться к их усмехающемуся в стороне хозяину. Мелькали сабли, оскаленные лица, черные рогатые шлемы. Но широко загребая огромными лапами, чудовища мерно косили и косили своими когтями живых людей. Косили, пока не выкосили всех, без остатка...

И тут над полем наступила такая тишина, что стало слышно, как булькает текущая из ран кровь и тихонько урчит и стонет что-то в животах поверженных лосей...

Толстяк щелкнул пальцами. Его страшное воинство, нелепо поводящее окровавленными лапами над горой трупов, тут же исчезло, ушло в землю.

А потом он вдруг повернулся к зарослям, в которых прятались ребята, и негромко, как бы между прочим, сказал:

– Сюда ходите. Костяшки сбирайте да ложьте в суму. Шорохом!

Глава первая

«Если вам скажут, что Лондон – город туманов, не верьте. Мало того, можете смело плюнуть в рожу человеку, сказавшему вам такое, ибо он – записной лжец.

Туман – это нечто зыбкое, невесомое, романтически-притягательное и мистически-пугающее. В нем нет четкости, нет границ и очертаний.

Туман – гонец дождливых дней,

Он пуст для взглядов и теней.

Он полон только тишиной

И умирающей листвой...

И город, в котором бывают такие туманы, должен быть под стать этому хрупкому, бестелесному образу. «Вот с гор наползает волглая мгла, сизые ленты ее затапливают улицы, шевелящимся мороком поднимаясь вдоль стен домов, и вскоре позеленевшие шпили башен и острые черепичные крыши домов скрываются в призрачной пелене...»

А Лондон – это город чугуна и камня. Романтики в нем не больше, чем в хот-доге. Британцы умудрились регламентировать все, даже неформальные молодежные движения. Дисциплина у них царит везде, в том числе и на корпоративных пьянках. Чопорность здесь – непременный атрибут поведения даже у бомжей. И пресловутый лондонский снобизм тоже имеет свое лицо. Что характерно – оно удивительно похоже на лоснящееся от жира дно сковороды, на которой только что испекли традиционный английский пудинг, жуткую, кстати, гадость...»

Вадим Завадский с трудом удержался, чтобы не набить на клавиатуре ноутбука: «как и все здесь». С омерзением на лице он перечитал написанное, стиснул зубы и решительно стер из файла все строчки, за исключением первой, а потом и вовсе отключил компьютер.

Лондон, Лондон... К исходу второго месяца работы в «гнезде» ненависть к этому городу переполняла Вадима, и он готов был вступить в ИРА, Аль-Каиду, в какие-нибудь бригады каких-нибудь мучеников, лишь бы только получить возможность стереть с лица Земли кубический фаллос Биг-Бена и зубчатый частокол Вест-Министра, виселицу Тауэр-Бриджа и, сам похожий на перевернутый кверху ножками стул, Тауэр.

«Это пройдет, – сказал себе Вадим, ложась на кровать и поджимая колени к подбородку: – К вечеру это уже пройдет. А потом будет ночь без сновидений и утро. Чашка кофе, любимая яичница с ветчиной, пончики – и вперед, на смену!»

– Господи! – вслух произнес он, закрыв глаза. – Как же мне это все надоело. Если бы не хэм-энд-эггз, я бы, пожалуй, повесился...

...Четыре месяца назад, когда Вадим Завадский летел в столицу туманного Альбиона, ему казалось, что наказание, наложенное на него Великим Кругом, сродни этакой ссылке за границу, каковой подвергались великие князья во времена расцвета дома Романовых.

Либертариум Великого Круга, самая обширная и самая полная библиотека из всех, когда либо существовавших на планете! Да это же просто мечта каждого мыслящего из живущих и смертных!

Вадиму грезились бессонные ночи над древними манускриптами, предвкушение удивительных открытий, способных перевернуть всю историческую науку с ног на голову. Запах пергамента и книжной пыли щекотал его ноздри, когда он ехал в такси из аэропорта Хитроу. Пожелтевшие страницы, испещренные древними письменами, стояли перед его внутренним взором, когда он входил в коричневое неприметное здание Отдела Наблюдения, расположенное на Кромвель-роуд.

О, с каким звоном и грохотом разлетелась на куски его мечта! Вадим понял это, когда сухой лысоватый старичок-клерк, восседающий за лиловой конторкой, выдал ему предписание явиться в распоряжение эрри Кура, руководителя Комиссии по темпосканнингу.

Вадим Завадский ехал познавать и совершать открытия за письменным столом. Но оказалось, что его ждет кайло и тачка каторжника...

Темпоральное сканирование, или, сокращенно, темпосканнинг, воистину был самым изощренным, хитрым и зловещим изобретением Пастырей первого поколения.

Когда Вадим впервые спускался в «гнездо», ему хотелось выть от тоски и отсутствия перспектив, вырваться отсюда раньше окончания четырехлетнего срока.

Покинув лифт и пройдя по устланному толстым ворсистым ковром коридору, он нашел в себе силы улыбнуться охраннику, но тот, затянутый в традиционно черную униформу носатый валлиец, никак не отреагировал на это, молча приняв жетон и выдав взамен ключ-жезл.

Войдя в «яйцо» – крохотный, два метра в диаметре, круглый кабинетик, Вадим уселся за пульт темпоскопа. Сунув голову в золотую полусферу транслятора, он вставил ключ-жезл в гнездо, трижды, как учили, повернул, дернул рычаг...

В последний момент ему удалось пошутить:

– Всю жизнь мечтал от души покопаться в грязном белье Великого Круга...

* * *

Если кто-то думает, что выражение «и у стен есть уши» – это всего лишь фигура речи, то он глубоко ошибается. Уши, а также глаза и прочие органы чувств есть не только у стен, но и у одежды, мебели, предметов интерьера, посуды и даже у ваших собственных волос, ногтей, кожи и слизистой оболочки.

Главное – найти способ заставить все это говорить и показывать. Живущим и смертным, понятное дело, это не под силу, а вот Пастырям по плечу и не такое.

Темпоскоп придумал еще в семнадцатом веке легендарный эрри Соллер, ученик и сподвижник Основавшего, первым доказавший возможность прикладного использования древних марвелов.

В основу созданного им аппарата легло знаменитое Зеркало Клеопатры, металлическая полированная пластинка, позволявшая наблюдать прошлое. По легенде, царица Египта с удовольствием смотрелась в него, всегда видя себя шестнадцатилетней.

Для работы темпоскопу необходимы темпоагенты – различные предметы, с которых прибор эрри Соллера считывает информацию и проецирует ее непосредственно в мозг оператора. Хочешь знать, чем занимаются твои приятели, коллеги, подчиненные, руководство, соседи или совсем чужие, незнакомые люди? Просто подбери немного пыли с их заднего двора, вытащи пару очисток из мусорного пакета, оторви клочок обоев в прихожей, соскреби засохшую краску со стены гаража. А потом помести все это в темпоскоп – и скрытая от посторонних глаз жизнь раскроется перед тобой, как увлекательная и местами шокирующая книга.

На словах все просто. Даже очень просто...

...Мерно щелкает большое зубчатое колесо. Рассеянный свет небольшой лампы не отражается в тусклой бронзе, и колесо кажется черным, будто бы закопченным в дыму адских печей.

Тянется, тянется из отверстия в стене бесконечная гирлянда-катена, похожая на цепь из небольших вытянутых герметичных пузырей. Ныне пузыри эти, называемые целлами, делают из латекса, а раньше, насколько помнил Вадим, их сшивали из пропитанных жиром бараньих кишок. Тогда в «гнезде» стояла жуткая вонь...

В каждой целле находится темпоагент – песчинка, волосок, чешуйка краски, ниточка, щепка, сигаретный окурок, капелька крови. Иногда встречаются весьма забавные вещи – рыболовный крючок, косточка персика, удаленный стоматологом зуб.

Но чаще темпоагенты вызывают у оператора вполне объяснимые чувства и позывы. В самом деле, когда ты различаешь сквозь желтоватый прозрачный латекс отрубленный скрюченный палец, использованный презерватив или сплющенную пулю, покрытую бурой коркой засохшей крови, хочется отвернуться, закрыть глаза, подумать о чем-то ином, добром и светлом.

Но именно этого сделать и не получится. Темпосканер обречен на принудительное подглядывание через замочную скважину, ведущую в прошлое. Он сам – часть хитроумного механизма, самая важная и самая уязвимая его часть.

Вадим вспомнил вводную лекцию, на которой ему и еще десятку новичков объясняли, как важен для Великого Круга и всего человечества в целом темпосканинг, и какую нужную работу им предстоит выполнять. А в качестве иллюстрации показали короткий фильм с поясняющими субтитрами, записанный темпосканером – как пример. Вадима тогда очень впечатлило увиденное...

...На экране появилась некая комната. Вадим сразу почувствовал, что в ней стоит неестественная, вакуумная тишина. Титр внизу сообщил, что дело происходит летом 1944 года в Берлине.

Из освещенной прихожей в комнату вошли двое – молодой офицер в форме войск СС и старик, хозяин дома.

– У вас так тихо, – удивился офицер. Титр проинформировал, что его зовут Альбрехт Хаусхофер.

– Это оттого, что окна наглухо забиты ватными одеялами, – пояснил хозяин, высокий, седой, как лунь, старик с подагрическими узловатыми суставами. Относительно его личности зрителям ничего не сообщили.

– Так теплее? – понимающе кивнул Альбрехт, снимая форменный плащ и вешая черную фуражку на обломанные оленьи рога.

– Так спокойнее. Вы же знаете, геноссе, что говорят на этот счет большевики: «Свет в окне – помощь врагу!»

В небольшой комнате, заставленной старой, тяжелой, как память о кайзере, мебелью, тускло горела под потолком одна-единственная лампочка. Она почти не рассеивала мглу, лишь делая ее багровой, тревожной и мрачной.

Хозяин предложил Альбрехту кресло, сам уселся в скрипучую качалку, запахнув колени вытертым пледом. В углу сухо трещал динамиком большой напольный приемник в эбонитовом корпусе – начинались десятичасовые новости.

Трижды прозвучало: «Дойчланд, дойчланд, юбер аллес!», и бодрый, жизнерадостный, словно сперматозоид, диктор начал сыпать оптимистическими сводками с полей сражений:

«Сегодня, одиннадцатого июля тысяча девятьсот сорок четвертого года, нашим доблестным войскам удалось остановить продвижение противника на северо-восточном участке Центрального фронта и западнее крупного железнодорожного узла Столо-Бянница. На Западном фронте отбиты все попытки врага высадиться на правый берег реки Гаронны. Ефрейтор Риринг на своем „Тигре“ подбил двенадцать американских „Шерманов“, а экипажи еще одиннадцати в панике бежали, бросив свои машины. Это еще одно доказательство превосходства арийского духа и бронетехники над врагом.

Все население рейха с воодушевлением ждет новых победоносных новостей с фронта. Юные арийцы из организации «Друзья фюрера» пишут нам, что готовы в любой день отправиться на передовую и ценой своих жизней остановить продвижение большевистских орд на Востоке. По просьбе этих истинных патриотов и сынов фатерлянда мы передаем любимое произведение нашего горячо обожаемого фюрера: фрагмент из трилогии Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунгов». Хайль Гитлер!»

Альбрехт дернулся. Старик, напротив, усмехнулся и понимающе кивнул – мол, все понимаю и не осуждаю, рефлекс. Комнату наполнили грозные, давящие звуки, и сразу как будто сгустилась мгла.

– Геноссе, будьте любезны – придушите этот звукоизвергатель! – не столько попросил, сколько потребовал хозяин. Когда наступила уже знакомая ватная тишина, он продолжил: – Ненавижу Вагнера. Только умственно ущербный человек может вслух заявлять о своей любви к этому шизофренику. Впрочем, мы отвлеклись...

– Прежде всего я хотел бы выразить вам глубокую признательность от своего имени и от имени тех людей, которых я представляю, за ваше участие в нашем общем деле! – Альбрехт встал, щелкнул каблуками, коротко, по-армейски, кивнул.

– Пустое, – старик закашлялся. – Когда в двадцать первом мы с Понтером, Карлом и Ульрихом буквально за хвост вытянули из алкогольно-педерастического болота этих мальчиков, что ныне пустили Германию под откос, никто не думал, что все обернется именно так. У меня внук, геноссе Альбрехт. Славный мальчуган, мой маленький Отто. Его отец погиб под Харьковом два года назад. Его мать лежит в госпитале в Целендорфе – бомбежка, обычное дело, – и врачи говорят, что шансов выжить у нее не больше, чем у нас выиграть войну. Я не хочу, чтобы его исковерканная с самого начала жизнь тоже легла на жертвенник лжемессии. Вот поэтому я с вами, геноссе. Вот поэтому я приготовил для вас все, о чем вы просили...

Старик жестом старого фокусника откинул полукруглую крышку старинного бюро, и на вытертом сукне столешницы тускло заблестел узкий медный цилиндр. Рядом лежало несколько листов бумаги, покрытых вычислениями и чертежами.

– Это мина? – тихо спросил Альбрехт.

– Нет. Это то, что вы, геноссе, заложите вовнутрь мины. А перед тем, как сделать это, вставите вот сюда, – старик поднял оказавшийся довольно легким цилиндр и указал на отверстие в торцевом срезе, – катализатор. Видите, лежит на столе? Да, да, этот самый, похожий на карандаш. Но предупреждаю – осторожнее, катализатор весьма хрупок, а его размеры и целостность важны. Чем он длиннее, тем сильнее будет взрыв.

Со стуком вернув цилиндр на место, старик подхватил бумаги и уставился на Альбрехта немигающим совиным взглядом.

– Итак, геноссе, вот натальная карта фюрера, рассчитанная в тридцатом году самим Штайнером...

– Но он же умер в двадцать пятом! – вскричал пораженный Альбрехт.

– Тише! Прошу вас, геноссе, вы разбудите моего внука, – старик раздраженно пригладил редкие волосы и загадочно пробурчал, глядя в холодный камин: – Не вижу причин, почему бы Штайнеру не умереть в двадцать пятом, а в тридцатом не сделать фюреру гороскоп...

– Так что там напророчил Штайнер? – успокоившись, напомнил о себе Альбрехт после минутной паузы.

– О, много! Очень много занятного! – оживился старик. – В первую очередь касательно войны в Европе, – все сошлось, все легло кирпич к кирпичу. А вот потом... В общем, расхождения начинаются с весны сорок первого. Штайнер утверждал, что войска рейха в этот момент должны были готовиться к высадке в Дувре, Портсмуте и заливе Уош, а на самом деле наш великий Адди загонял эшелон за эшелоном в Восточную Польшу, готовясь к блицкригу с русским медведем.

Дальше – больше. Вместо успехов в крохотной Англии – те же успехи, но в гигантской России. Вместо полной капитуляции противника к концу октября – роковая битва в подмосковных снегах.

Ну, а дальше гороскоп Штайнера можно смело выбрасывать в макулатуру...

Мы с коллегами долго пытались понять – в чем просчитался наш гениальный Руди? Что не так?

Отгадка нашлась далеко не сразу, но она нашлась. Комета. Новая комета, открытая в сорок первом году. С/1941Q7. Она вошла в четвертый дом как раз весной того злосчастного года. Я хорошо запомнил это потому, что мой малыш Отто вступил в «гитлерюгенд» именно в день, когда была открыта эта комета.

– Зачем вы все это рассказываете? – осторожно спросил Альбрехт, не сводя взгляда с медного цилиндра.

– Вы уж простите старого болтуна, геноссе, – почти униженно прошептал хозяин квартиры и протянул гостю другой лист: – Вот натальная карта фюрера, составленная с учетом всех нюансов. Видите? Видите?! Немезида в квадратуре с нисходящим Лунным узлом, оппозиционные и Солнцу, и Марсу, и Юпитеру. Вы знаете, что это обозначает? Это – смерть! Обратите внимание на дату, вписанную рядом.

– Это что же... но откуда вы узнали, когда мы... когда мы собирались... – пораженный Альбрехт вскинул голову, с изумлением и страхом глядя на своего собеседника.

– Мой друг, все уже предопределено. А хотите, я вам расскажу, что будет дальше? – старик взял в руки последний лист, сдвинул брови и прочел: «На чрезвычайном совещании в ставке группа молодых и энергичных армейских офицеров во главе с кем-то из пехотных генералов арестует и большую часть заговорщиков, и руководство рейха. Фюрер будет объявлен павшим от рук предателей, которые хотели гибели Германии в самоубийственной войне с дружественным ей русским народом. Немедленно будет заключен мир или временное перемирие с русскими на любых условиях. Одновременно все силы и вся мощь рейха окажутся брошены на решение одной задачи – нападения на Англию и захвата Лондона. Когда Великобритания окажется выведенной из войны, США приостановят активные боевые действия в Европе и начнут эвакуацию своих и союзных войск в Северную Африку или за океан...» Достаточно? Или продолжать?

Альбрехт, пораженный, молчал. Наконец он встал, вернул старику гороскопы и сказал, глядя в угол комнаты:

– Я не очень верю во все это. Однако я знаю, что в цилиндре. Вот вы обмолвились, что все предопределено. Тогда зачем? Все обязано произойти и без дополнительной... стимуляции, ведь так?

– Я сказал тогда и повторю сейчас: все предопределено. В том числе и это, – старик кивнул на бюро: – Забирайте его – и да хранят вас Донар и Водан, геноссе!

Вновь щелкнув каблуками, Альбрехт подхватил со стола цилиндр, сунул его в карман и шагнул к двери. Старик, с трудом поднявшись, пошаркал следом за гостем в прихожую – проводить.

Комната опустела, и в тот же миг в дальнем ее конце бесшумно отворилась еще одна дверь. Полоска багрового света упала в кромешную темноту, высветив типографский плакат «Воин Тысячелетнего рейха», потертый приклад карабина, фотографический портрет фюрера и худого, нескладного мальчишку лет двенадцати-тринадцати, стриженного на армейский манер и одетого в полосатую пижаму.

Лихорадочно блестя вытаращенными от страха глазами, он в несколько бесшумных прыжков преодолел комнату, еще хранившую запах табака и дорогого одеколона, оставшийся от гостя. Подняв крышку бюро, мальчик схватил черную палочку забытого катализатора.

Несколько мгновений он думал, озираясь по сторонам. Неожиданно из коридора послышалось: «Черт! Совсем вылетело из головы! Да, да, там, на бюро. О, не утруждайте себя, я вернусь и возьму...»

Побледнев, мальчик решительно прошептал «Хайль Гитлер!» и переломил палочку пополам. Одну половинку он сунул в карман пижамы, вторую положил на место и спрятался за спинкой качалки, присев и набросив на себя свесившийся плед.

Альбрехт быстрым шагом вошел в комнату, без сомнений цапнул с бюро половинку катализатора и так же быстро вернулся обратно. Спустя пару секунд в коридоре уже гремел дверной замок, а мальчик осторожно прикрывал за собой дверь в спальню...

* * *

На этом запись прервалась. На черном экране возник еще один титр: «...По консолидированному мнению сотрудников Денверской обсерватории, а именно мистера Аарона Мальковича и мистера Джошуа Вертсбери, и их коллег из Новозеландской королевской обсерватории мистера П. Л. Самуэльсона и мистера Г. Томби, комета C/1941Q7, открытая в 1941 году немецкими астрономами, объявляется исчезнувшей вследствие невыясненных причин и вычеркивается из всех реестров и справочников». Бюллетень Всемирного астрономического общества, июль, 1944 год, стр. 12».

На этом фильм закончился, и неофитам темпосканинга предложили самим догадаться о его содержании.

Осмысление пришло к Вадиму спустя несколько дней, когда он взял в библиотеке здоровенный том «Вторая мировая война. Хроника. Факты. Даты» на русском языке, и прочел там:

«...20 июля 1944 года, в полевой ставке Верховного командования германской армии „Вольфшанце“, расположенной возле города Растенбурга в Восточной Пруссии, состоялось покушение на Адольфа Гитлера. Предвидя поражение в войне и не без оснований обвиняя во всем вождя нацистов, группа германских генералов и высших офицеров – в том числе генерал-полковники Бек и Ольбрихт, генерал-майор фон Трескоф, а также фельдмаршал Роммель и сын духовного отца Гитлера Карла Хаусхофера – Альбрехт, составили в 1943 году заговор, условно названный „Валькирия“, с целью устранить Гитлера и одновременно захватить генштаб в Берлине. Заговорщики рассчитывали, что без Гитлера сумеют изменить ход войны и избежать окончательного разгрома Германии.

Покушение не удалось из-за малой мощности бомбы, принесенной в портфеле одним из заговорщиков. В ходе последовавших за этим инцидентом репрессий гестапо и СС было уничтожено немало людей из высших слоев германского рейха».

И лишь после этого ему стало до конца ясно, почему читавший вводную лекцию Пастырь так настаивал на важности показанной новичкам записи...

* * *

...Целла с очередным темпоагентом проплыла перед глазами и канула в приемном отверстии темпоскопа. Сухо щелкнуло колесо. Вспыхнул свет, отраженный выпуклым кожухом. Запахло жженой пробкой. И в этот момент, не раньше и не позже, оператор словно бы проваливался в прошлое, становясь очевидцем того, что происходило десятки, а иногда и сотни лет назад.

После ознакомления с инструкцией по темпосканингу Вадим поразился, какой колоссальный объем работ проделали те, кто методично и придирчиво собирал темподосье на членов Великого Круга, а также на ведущих мировых политиков, ученых, общественных деятелей или живущих и смертных, волею судеб оказавшихся вовлеченными в важнейшие для мировой истории события.

Конечно, темподосье на верховных иерархов Великого Круга в «гнезде» не хранились, для них существовал специальный, строго засекреченный бункер, в котором работали только Пастыри из Отдела безопасности, причем каждый из них прошел тотальную проверку в Комиссии Верности, таинственном Делекте Ректуме. Правда, коллеги по «гнезду», с которыми Вадим встречался во время перерывов, рассказывали, что иногда кому-нибудь из темпосканеров удавалось заметить на «картинке» в чужом темподосье верховных Пастырей. Это считалось большой удачей, и счастливчика обычно ждал приличный денежный бонус.

Но уже после первых дней, проведенных в «яйце», удивление и ожидание чего-то необычного сменилось разочарованием. Зачастую темпоагенты вообще не несли никакой полезной информации, но это еще полбеды. Львиная доля всех просмотренных оператором «картинок» оказывалась пустышкой. Ничего не значащие сцены из жизни, бесконечно скучные разговоры на отвлеченные темы, утомительная физиология...

Воистину, темпосканинг оказался весьма изощренным наказанием для проштрафившегося Наблюдающего Второго уровня Вадима Завадского!

Смена длилась восемь часов, в течение которых Вадим мог выйти из «яйца» лишь трижды – на ланч, на смок-бриф и на файф-о-клок. Слава богу, создателям и проектировщикам «гнезда» и «яиц» хватило ума разместить в кабинете оператора туалетную кабинку.

Просматривать «картинки» в реальном времени, естественно, было совершенно невозможно, и по умолчании темпоскоп воспроизводил их с пятикратным ускорением. Оператор, заметив нечто интересное и важное, мог замедлить процесс и включить запись.

Рычаг, с помощью которого увеличивалась или уменьшалась скорость сканирования, имел восемь положений. Пользуясь этим, большинство операторов увеличивали скорость до максимума – за превышение суточной нормы по пропущенным через темпоскоп целлам полагалась премия и дополнительный ежемесячный выходной. Разумеется, нелишним он показался и Вадиму.

Но за такую стахановскую работу приходилось расплачиваться, и расплачиваться жестоко. От бесконечного мелькания «картинок» у Вадима уже к середине смены начинала кружиться голова, а к вечеру приходила боль. Она тупым буравом ввинчивалась в череп, и от нее не помогали никакие обезболивающие.

График операторов – день через два – подразумевал, что темпосканер за предоставленное ему время полностью восстановится, отоспится и будет как новенький. Но Вадим к исходу вторых суток отдыха еле-еле отходил от головокружения. Тем не менее, стиснув зубы, он каждый раз, усаживаясь в кресло темпоскопа и повернув ключ-жезл, упрямо передвигал рычаг в крайнее положение.

Наверное, разумно и логично объяснить, зачем он это делает, Вадим бы не смог. Но где-то в глубине души он понимал, что такого ритма долго не выдержит, и втайне желал поскорее приблизить момент, когда его организм «сорвется». Может быть, тогда Пастыри обратят на него внимание и найдут Вадиму Завадскому, исполнительному и ответственному Наблюдающему, достойное его способностей занятие?

Пока же его каторга продолжалась...

* * *

Новый год, особенно в Москве – праздник хоть и разорви-рубаха, но все же есть в нем то неповторимое, уютное очарование и особенная домашность, которые греют душу. Нестрашная таинственность Деда Мороза (Кто он? Что он? Откуда?) и сказочная чудесность наряженной пушистой елки размягчают самое огрубевшее сердце.

В новогоднюю ночь загадываются желания. И исполняются тоже. Далеко не все, правда, и далеко не всегда, но исполняются...

Илье Привалову не повезло. Его желание не сбылось. Новый год он вместе с Яной отмечал в компании своих будущих сослуживцев, среди которых, впрочем, было немало старых, еще институтских, друзей.

Санька Глотов, братское сердце и верный напарник во всевозможных амурно-питейных похождениях на протяжении трех первых курсов, позвонил Илье 30 января. Пригласил отметить вместе Новый год: «Там только свои будут! Кафешку уже заарендили. Заодно и о делах поговорим, есть у меня к тебе одно предложеньице!..»

Как выяснилось, финансово-консалтинговая фирма «РДЕ», в которой Санька трудился вице-президентом, нуждалась в хороших кадрах. Илья же нуждался в работе. Два стремления совпали, приглашение было принято, и вот уже Яна в голубом струящемся платье нимфой порхает возле сверкающей елки, смеется, танцует, веселится, и Илья не отстает от девушки ни на шаг, стараясь при этом еще и не напиться.

Он очень надеялся. И очень хотел. Потому что, глядя на Яну, не хотеть и не надеяться смог бы разве что фонарный столб.

И ведь развивалось-то все – лучше не придумаешь!

К трем часам ночи веселье начало плавно перетекать в то состояние, когда пострадавшие в битве с зеленым змием уже упали физиономией в салат или в декольте чужих супруг, когда все петарды и ракеты оказались запущены, а морды лиц еще целы, когда под залихватски-дежурный тост: «За прекрасных дам!» взлетела в потолок и кокнула плафон люстры пробка от последней бутылки шампанского. Словом, когда праздник свернулся уснувшим котом, Яна подхватила Илью под локоток и жарко прошептала:

– Р-рвем-ког-ти!

И они рванули. По заснеженной, темной и пустой Москве на ярко-желтом «Троллере», через мрак и ледяные проспекты – домой. К уюту, теплу, спокойствию и, как надеялся Илья, полной релаксации.

Наверное, у него все же имелся дар, за который презентовавшей его фее нужно оторвать руки. Дар все портить.

Разговор о Рыкове зашел как-то сам собой. Илья, крутя баранку, начал горячо убеждать закутавшуюся в шубку Яну, что тот подстроил свою амнезию, а на самом деле лег на дно и копит силы...

– Точит клыки, точит, – пьяновато щуря глаза, цедил Илья. – А потом ка-а-ак даст всем по рогам!

Яна слушала молча, рассеянно улыбаясь. Посерьезнела она как-то вдруг, внезапно, и негромко сказала:

– Вр-яд-ли...

– Да ты-то откуда знаешь! – отмахнулся Илья.

– Я б-ла-Ве-лик-й М-терью-Хто-носа. П-сть-не-д-лго, но-б-ла, – упрямо тряхнула челкой Яна и, сухо поджав губы, отвернулась.

Дзинь! – Илья вздрогнул. Все великолепие новогоднего вечера, вся сказочная атмосфера праздника, все тепло, вся любовь – все-все, что только что окутывало их волшебным покрывалом, превратилось вдруг в ледяную глыбу, треснуло, а потом раскололось, рассыпалось на множество мелких осколков.

У Яниного подъезда, уткнув «Троллер» желтой мордой в пышный сугроб, Илья попытался хотя бы поцеловать девушку – на прощание. Но задумчивая Яна подставила вместо губ холодную щеку и бросила:

– П-ока! Сп-сиб-за-чу-дный в-черок!

Цок-цок-цок! – простучали каблучки, и тяжелая подъездная дверь гулко грохнула за ее спиной...

* * *

Впрочем, испорченный праздник все же продолжился – первого января, ближе к вечеру, вся компания собралась в подземном бункере у графа Федора Анатольевича Торлецкого.

Пили чай, делились новостями. Громыко осторожно похмелялся. Яна не вспоминала про вчерашнее, и тогда взвинченный Илья решил «вскрыть нарыв», предложив начать поиски пострадавшего Рыкова, – мол, слишком много вопросов накопилось к подпольному «императору», да и кровавых долгов за ним осталось немало.

Яна отмолчалась, зато граф, Громыко и Митя Илью поддержали. Поиски начали немедленно. Митя уселся за компьютер, вошел в Интернет и чесанул по поисковым системам.

Однако Рыков как в воду канул. После нескольких прошлонедельных заметок в СМИ о том, что бритоголовый депутат обнаружен в Финляндии, весь переломанный и с амнезией, след его затерялся.

– Искать надо веером, сетью, понятно? – уверенно сказал тогда Громыко, и они засучили рукава.

Митя сутками напролет просматривал Интернет, пытаясь обнаружить хоть какие-то факты, указывающие если не на самого Рыкова, то хотя бы на его обширную тайную империю.

Яна, по-прежнему молчаливая и холодная с Ильей, через бабу Качу и ее отставников-смершевцев прощупывала неофициальные каналы. Сфера разведки и контрразведки – мир для чужих закрытый, но информация там крутится всякая, и зачастую весьма любопытная.

Граф Торлецкий за немалую мзду активизировал свою агентуру, подземных жителей столицы, всех этих субтеррян, метрошников, диггеров, бомжей-кротов и прочий катакомбный сброд.

Наконец, Громыко связался со знакомыми еще по оперативной работе в угрозыске, и в конце каждого дня получал подробные, почасовые выборки-сводки происшествий и преступлений, случившихся в стране.

К середине января стало ясно – не все так просто, как казалось. Результат усилий пяти неглупых, энергичных людей оказался нулевым.

– Наш труд, друзья, напоминает старания древнегреческого Сизифа, – резюмировал Торлецкий еще через неделю. – Совершенно очевидно, что господин Рыков явно предвидел подобный вариант и весьма хитро и качественно ликвидировал все проявления своей деятельности...

– Да, но как заводы и фабрики ликвидируешь? Куда людей денешь? А дирижабль этот громадный? А офисы? – вскинулся Громыко.

– Насчет воздушного судна не скажу, а что касаемо всего остального – так оно, я полагаю, как существовало до, так и продолжает существовать после. И люди работают там, как прежде. Рыков, скорее всего, изначально создавал свои предприятия по особой схеме, не зная которой, никогда не определишь, что все они – единый организм, – граф печально улыбнулся и продолжил: – Так что, господа, предлагаю поиски наши свернуть за их явной бессмысленностью.

После недолгих споров господа вынуждены были согласиться с Торлецким. В самом деле, ловить черную крысу в темном подвале, зная, что там у нее множество нор и ходов – занятие глупое. Один Илья держался дольше всех, настаивая на продолжении изысканий, – ему очень хотелось отомстить за Дрозда и средневолжских рыбаков, убитых Рыковым. Кроме того, во что бы то ни стало нужно было доказать Яне, что она ошибалась. Нужно, потому что отношения их так и застыли в фазе «кафе-кино-чмок-у-подъезда».

Но время шло, и Илья понял: невозможное возможно лишь в фантастических романах...

И жизнь постепенно вошла в свою обыденную, рутинную колею.

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова 13 февраля.

Вот и февраль уже вовсю наступил.

По совету Т. буду каждый раз выкладывать тут по одной «цитате дня» – что-нибудь из восточной мудрости. Итак, первая цитата:

«У праздного человека досужие мысли воруют жизнь».

Сильно сказано. А сказал это один древний китаец по имени Хун Цзычэн. Он книжку написал, «Вкус корней». Там много чего интересного есть.

Послезавтра Сретение. Самойка говорит, что этот день был позже привязан к эпизоду из биографии Христа, а изначально он – просто-напросто старинный языческий праздник победы Весны над Зимой. Полез в и-нет смотреть инфу. Нашел кучу всякой ерунды. И случайно наткнулся на статейку небольшую про черный цвет.

Вот она: «Черный – один из цветов, символизирующих абсолютное, в противоположность белому цвету. В глубинной психологии это цвет „полного отсутствия сознания, погружения в темноту, печаль, мрак. В Европе черный цвет имеет негативное значение... Черный человек, мрачный дом, темная змея – все это вещи, внушающие мало надежды“ (Э. Эппли). На черных лошадях движется „дикое войско“ – свита германского бога Вотана. И дьявол нередко изображается черным чаще, чем красным. Сатанинские ритуалы глумления над Богом именуются „черными мессами“. В средние века на людей с черным цветом кожи, негров, смотрели с большим подозрением. Для смягчения предрассудков в отношении Африки и жителей Африканского континента один из трех „святых царей“, поклонявшихся Христу (собственно, это были волхвы, маги, астрологи), изображался негром. Черный цвет – это еще и отрицание земного тщеславия и великолепия, цвет священнической одежды и соответственно символ консервативных (ориентированных на церковь) партий. Черный – цвет траура и покаяния – это и обещание будущего воскресения, во время которого он светлеет, становится серым, а потом и белым. В алхимии почернение преобразующейся в философский камень первоматерии является предпосылкой будущего успеха».

И так далее. Бла-бла-бла, в общем :]

А я-то всегда думал, что черный – это вообще не цвет никакой. Вот белый – это да, в нем весь спектр спрятан, все семь цветов радуги.

Ив природе черного цвета нет. Ну, не бывает! Даже если вам кажется, что цветок, крылья насекомого или мех млекопитающего черные – это иллюзия. На самом деле они или очень-очень темно-синие, или темно-коричневые, или темно-зеленые.

Вывод прост: черный – цвет, придуманный людьми. Попробую понаблюдать, как и где его люди используют. Не прощаюсь...

* * *

Давно отшумело новогоднее буйство. С московских улиц убрали елки, и только поблескивающие в магазинных витринах гирлянды да бумажные снежинки на окнах офисов и учреждений напоминали о прошедших праздниках.

Столица ворочалась в сотнях автомобильных пробок, кипела людскими водоворотами, завывала сиренами, сверкала огнями рекламных щитов, чадила заводскими трубами, словом, жила, дышала, работала, как и год, и два, и пять лет назад.

В метельных вихрях январь сменился февралем, наступило Сретение. Пришлось оно на пятницу, и Илья с Яной, прикупив роскошный фруктовый торт, отправились на традиционное чаепитие в Терлецкий парк, в гости к бессмертному графу.

По запорошенной снегом тропинке они добрались до исполинских дубов, у корней которых, под сдвижной заснеженной бронеплитой, замаскированной голым кустом сирени, находился главный вход в подземное жилище Торлецкого.

Многое изменилось тут с прошлого года. Исчезли многочисленные растения-слизни, ползавшие по стенам и потолку бункера. Митя, использовав жужелицу и росянку, вывел-таки хищную разновидность витофлоруса, названную им «жрун», и эти самые «жруны» в компании со Старым Гномом очистили подземелье от самоползающих анютиных глазок. Расправившись со слизнями, блестящие черные осьминожки предались каннибализму и вскоре пожрали сами себя. Последнего «жруна» с удовольствием схряпал Старый Гном. Отъевшийся ежик так и не залег в спячку. Графское подземелье весьма устроило его в качестве места жительства – тепло, сытно и безопасно.

Гостиная вернула себе привычный статус. Биолабораторию граф и Митя демонтировали, главным образом по причине того, что юный биолог всерьез увлекся восточными единоборствами. В оружейной графа, в оборудованном макиварами и прочими диковинными спортивными снарядами импровизированном тренировочном зальчике, Митя часами лупил под руководством Торлецкого по набитым песком джутовым мешкам и орал «Ки-и-я!».

В гостиную же вернулись и круглый полированный стол, и кожаный диван, и графская коллекция редкостей и оружия, и даже шкура зебры вновь украсила стену напротив входной двери.

Появились и новшества. В углу чуть ли не круглосуточно бормотал на сорока восьми каналах плосколицый корейский телевизор, а возле шкафа, на крышке резного старинного секретера, таинственно мерцал жидкокристаллическим монитором компьютер. Из его колонок периодически раздавались леденящие душу завывания – это граф с Митей слушали через Интернет звуки Марса, передаваемые на сервер NASA марсианским роботом-исследователем.

Послав графу эсэмэску с паролем, Илья и Яна дождались, пока плита отъедет в сторону, открывая вход в подземелье, спустились по каменным ступеням в Круглую комнату, прошли визуальный контроль, и вскоре уже здоровались с Торлецким и Митей.

– Позвольте вашу шубку, мадемуазель Яна! – граф, как всегда, галантный, опередил и Илью, и Митю, с явным удовольствием приняв невесомую дубленку Коваленковой.

Илья скинул свою куртку на спинку стула, подмигнул Мите:

– Ну что, Брюс Ли, как успехи?

Митя вместо ответа показал сбитые в кровь костяшки кулаков, потом озорно улыбнулся и продемонстрировал полушпагат. Сесть в полный шпагат у него пока не получалось.

– Ни-ч-го-ни-ч-го, – одобрила Яна, прихорашиваясь перед старинным зеркалом возле двери. – А-ч-го-мо-лча-то?

– «Путь воина проходит в тишине и созерцании», – солидно процитировал Митя изречение из книги, имевшей длинное название «Наставления благородным мужам, вставшим на путь воина». Изданный еще до революции фолиант, за авторством некоего древнего китайского мудреца Цинь Линя, Мите подарил Торлецкий, и теперь все свободное от физических упражнений и школы время мальчик посвящал изучению восточных премудростей.

На столе уже пыхтел начищенный до блеска самовар, благородное изделие давно почившей в бозе артели братьев Пахомовых. Дым от самовара уходил по хитрой системе коленчатых труб в подземные коридоры, сопряженные с тоннелями метро, оставляя лишь тонкий аромат горелых сосновых шишек.

Еще в гостиной пахло бергамотовым чаем, ванилью и корицей. В плетеных корзинках высились горки сушек, печенья, сухариков и пряников. Тускло посверкивали серебряными боками сахарница, молочник и подстаканники.

Илья водрузил на середину торт, азартно потер руки:

– Ну, прям мечта детства! Сейчас нахаваемся от пуза!

– Экий вы, Илья Александрович, любитель простонародных выражений, – с улыбкой укорил его граф, усаживая Яну, – нет, чтобы сказать: «Устроим пиршество на зависть Лукуллу и Гаргантюа»!

– Отстаете вы от жизни, Федор Анатольевич! – усмехнулся Илья, нарезая торт широким янычарским кинжалом, который одновременно служил и лопаточкой. – Нынешняя молодежь и не такое отчебучивает. Да, Митяй?

Митя в ответ только пожал плечами. Яна прыснула:

– П-уть-во-ина? Т-к-и-б-дешь-в-м-лчанку-иг-рать?

Немного стеснявшийся Яны Митя покраснел и пробурчал себе под нос:

– «Насмешка над юношей может принести немало горестей в будущем, ибо неизвестно, кем он может стать и чем отплатить за оскорбление».

– О, какой ты стал подкованный! – уважительно хмыкнул Илья.

– Дмитрий Карлович весьма разумно сочетает изучение силовых приемов боевых искусств с изучением трудов восточных мудрецов и воителей. – Граф, явно гордясь своим учеником, принялся разливать чай.

Пятничные чаепития у Торлецкого происходили по старинному, раз и навсегда заведенному ритуалу. Первый стакан все пили молча, смакуя. Сласти и выпечка оставались нетронутыми до тех пор, пока граф, всегда самолично колдовавший у самовара, не наполнял гостям стаканы во второй раз.

Тут и шли в дело пряники и сушки. Причем на тех, кто съел хотя бы меньше пяти сушек, граф искренне обижался: «Помилуйте, но сушка – это ж самый наш, самый исконный, русский народный продукт! Как ее можно не любить?!»

Разговоры начинались после третьего стакана, когда Федор Анатольевич принимался подтапливать самовар. Говорили о разном – о погоде, о жизни, о событиях в стране и мире и на исторические, а точнее – на военно-исторические темы.

Но сегодня главным героем стал отсутствующий Громыко. Оказалось, что благообразный руководитель частного охранного предприятия «Светлояр», вроде бы давно избавившийся от своих прежних, «ментовских», привычек, вчера в половине двенадцатого ночи позвонил графу...

– ...Будучи совершенно пьяным, господа! – Торлецкий сверкнул изумрудными глазами и сказал, как припечатал: – Лыка, пардон, не вязал наш майор, да-с! Но! Обещал он во что бы то ни стало появиться сегодня и с важным, крайне важным разговором ко всем. В исполнении Николая Кузьмича звучало это так: «Базар стопудовый у меня! Ты, Анатольич, уж собери народ, лады? А то вилы мне вылезают...» И дальше не совсем цензурное. Ну, вы понимаете, господа.

– Ну и где ж он со своим базаром и вилами? – Илья поболтал ложечкой в стакане и скосил глаза на Яну.

Некогда лучшая оперативница уголовного розыска задумчиво наматывала светлую челку на палец. Илья вздохнул. Он ревновал Яну к ее бывшему начальнику, несмотря на все уверения женатого и «воцерковившегося» Громыко. Ревновал – и ничего не мог с собой поделать...

Интердум примус

Война. Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус жестко усмехнулся и отложил кипу докладов, отчетов и донесений. Как любят живущие и смертные это слово! Они до сих пор уверены, что война – главный двигатель прогресса, локомотив их истории. Ограниченные в своем желании все понять и постичь, люди не понимают главного – война не цель и даже не средство. Она – лишь процесс, позволяющий скрыть то, что происходит на самом деле.

Иерарх Великого Круга устроился поудобнее в мягком кресле персонального авиалайнера, несущегося над спящей Европой, выдернул из бумажной кипы последнее донесение эрри Делатора, личного посланника и представителя Поворачивающего Круг в стране Изгнанных, и вновь перечел его:

«Почитаемый эрри! Во славу Атиса сообщаю вам, что, благодаря действиям живущих и смертных, контролируемых нами в высших эшелонах власти, экономическая база Слепцов подточена, и они лишены легальной возможности пополнять свои материальные ресурсы.

Под видом передела собственности в буферных государствах Восточной Европы нанесено несколько эффективных ударов по структурам, подчиненным Слепцам, и в данный момент эти структуры выведены из их подчинения.

В ходе тактических операций лояльные Великому Кругу живущие и смертные из числа так называемой элиты страны Изгнанных обнаружили и под видом государственных проверок и антитеррористических операций фактически уничтожили семь тайных баз Слепцов, на которых производилось вооружение, а также высокотехнологичные изделия двойного назначения.

Согласно информации от собственных источников, несостоявшийся Губивец в настоящее время все еще недееспособен, хотя процесс восстановления идет быстрее, чем мы ожидали. Подчиненные ему на добровольных и коммерческих началах живущие и смертные после успокоения Хтоноса потеряли инициативу и перешли от активных действий к обороне, одновременно конспирируя свою организацию.

В связи с этим обращаю ваше внимание, почитаемый эрри, на опасность потери контактов с целым рядом подразделений подпольной сети Слепцов. Позволю себе привести высказывания Первого Пастыря, эрри Сатора Фабера: «Невозможно найти всех скорпионов. Но их можно выманить ярким светом костра».

Важно: в городах Уральского и Сибирского региона Слепцы интенсивно ведут поиск и вербовку молодых мужчин с опытом военной службы, либо, что предпочтительнее – участвовавших в боевых действиях. Осмелюсь высказать предположение, что организация готовится к созданию мобильных боевых групп, предназначенных для ведения активных боевых действий.

Мои агенты, имеющие доступ к циркулирующей внутри организации информации, сообщают, что даже среди рядовых ее членов все чаще происходят разговоры о грядущей войне. Процитирую ныне чрезвычайно популярное в стране Изгнанных изречение одного из ее монархов: «У России есть только два союзника – армия и флот».

Предполагаю, что при внезапно повысившейся активности Хтоноса Слепцы могут попытаться взять власть в свои руки. Создание боевых подразделений косвенно указывает на то, что они ожидают такой активности.

Далее привожу подробный перечень выведенных из подчинения организации нашего противника предприятий и компаний и вероятный экономический ущерб, нанесенный Слепцам...»

Эрри Орбис Верус отложил донесение и задумался. Война – войной... В конце концов это всегда было, есть и будет. Однако мысли Пастыря занимало другое. Поворачивающий Круг хотел войти в историю как иерарх, положивший конец торжеству Хтоноса в восточных землях. Это легко удалось бы, не будь у древних сил такой мощной и целенаправленной поддержки среди живущих и смертных.

Подчинить их воле Великого Круга, навязать этим упрямцам иные ценности – вот какая задача виделась сегодня эрри Орбису Верусу главной!

Но беда заключалась в том, что подобное уже было однажды проделано, и не без участия злосчастного эрри Удбурда, в семидесятые-восьмидесятые годы ушедшего столетия Стоящего-у-Оси Великого Круга. Умиротворив Хтонос и развалив красную империю, Пастыри тогда посчитали, что дело сделано, и страна Изгнанных упадет к ним в руки сама, точно перезрелый плод.

Однако выяснилось, что многоликий Хтонос вовсе не утратил своих позиций. Его влияние и связь с живущими и смертными в России были куда более глубокими и прочными. В то же время крушение восточного колосса существенно ухудшило всю международную обстановку. Направление, по которому двигался Великий Круг, сами Пастыри признали не совсем верным, но эрри Удбурд воспротивился, создал оппозицию, затем началась вся эта история с Новым Путем, и в итоге для Стоявшего-у-Оси все закончилось изгнанием...

Вздохнув, эрри Орбис Верус поднялся и, пройдя коротким коридором, вышел под прозрачный колпак обзорной палубы «Боинга».

Бездонное звездное небо раскинулось над головой Пастыря. Внизу лежали бесплотные в призрачном серебристом свете гряды облаков. Пораженный тихой умиротворенностью, царившей над спящими небесами, эрри Орбис Верус вдруг, впервые в жизни, пожалел, что в свое время согласился стать Поворачивающим Круг. И дело тут было не в ответственности, отнюдь.

Одиночество, знакомое, наверное, лишь тиранам и диктаторам живущих и смертных, навалилось на не знающего душевных и телесных болезней Пастыря хуже любой депрессии.

– Мне нужен союзник... – прошептал эрри Орбис Верус, и в тот же миг откуда-то из созвездия Треугольника белой спицей скользнула вниз падающая звезда.

И иерарх Великого Круга, ухмыльнувшись, загадал желание...

* * *

Громыко ворвался в подземные апартаменты Торлецкого, словно ураган «Катрина» на улицы Нью-Орлеана.

Отфыркиваясь и задушенно матерясь сквозь зубы, он прогрохотал по лестнице, зацепился плечом за косяк двери, не глядя метнул на диван в углу пухлую бордовую папку и тяжело рухнул на стул.

Несколько мгновений за столом царило удивленное молчание. Громыко устало обвел всех мутным взглядом, точным движением вытащил из внутреннего кармана плоскую фляжку «Реми Мартин», поставил перед собой и заявил:

– Братцы, нужен совет и помощь. Кажется, без вас я не справлюсь.

– Во-первых, здравствуйте, Николай Кузьмич! – сварливо проскрипел граф Торлецкий. – Что, никак нашествие марсиан случилось на первопрестольную?

– Здравствуйте, граф, здравствуйте! – Громыко свинтил с коньячной бутылки крышку и начал шарить глазами по столу в поисках свободного стакана. Не найдя такового, он досадливо сморщился и отставил фляжку: – Ребята, дайте посуду, а? Я щас выпью и все расскажу. Митька, Янка, Илюха! Ну будьте человеками, видите, дяде Коле плохо совсем...

Прежде чем поименованные Громыко лица успели подняться, Торлецкий ловко вынул откуда-то из-за спины чайный стакан, надел его на горлышко бутылки и сурово буркнул:

– Угощайтесь, Николай Кузьмич, но не забудьте, что Господь велел делиться...

– Да, да, едрена копоть!.. – торопливо закивал Громыко, быстро набулькал себе полстакана и очень обыкновенно, как компот, выцедил янтарную жидкость.

Вновь воцарилось молчание, причем куда более долгое, чем вначале. Все внимательно наблюдали за разительными изменениями, происходящими с отставным майором.

Мутные глаза его налились цветом и заблестели, совиное лицо из пятнисто-бледного стало привычно-багровым, осанка выпрямилась, и даже взъерошенные волосы, казалось, сами собой улеглись в некое подобие прически.

– Уф-ф! – наконец выдохнул Громыко и улыбнулся: – Ох, и полегчало... А то думал – все, кранты, так и помру на бегу...

– Да что случилось-то? – не выдержал Илья, – по какому поводу такая опохмелка?

– Айн момент! – Громыко поднялся, подхватил с дивана папку и шлепнул ею об стол. – В общем, дело скверное. Тухлое, мать его, дело! Начну по порядку...

При Патриархии, как вы все догадываетесь, подвизается и кормится куча всякого народа, духовных званий не имеющего. Ну, водители, уборщики, бухгалтера там или вот мы, охрана. Ну, и журналисты тоже есть, писатели там... и прочие мастера культуры. Причем не все за деньги трудятся, многие по убеждениям, искреннее слово и дело Божье несут и отстаивают.

Громыко прервался, потянулся к бутылке, но под укоризненным взглядом графа спрятал руку в карман и продолжил менее витиевато:

– Короче! Убили месяца полтора назад, как раз под Новый год, некоего господина Раменского. Страшно убили. Жутко. Настругали, как колбасу! В натуре, по ломтику отрезали, уроды. Я – мужик бывалый, всякое видал, но такого...

– Постойте, Николай Кузьмич! Раменский – это журналист, если не ошибаюсь? Его статьи, посвященные борьбе православия и католичества на Западной Украине, весьма познавательны, да-с. – Граф покачал головой: – Кому же он помешал?

– Да хрен его знает! – Громыко сокрушенно махнул рукой, – Раменский этот про секты много писал в последнее время. Вот, как мы думали, сектанты его и того... Почикали. Твари, мать их в рот! Прости меня, Господи, за слова бранные, не со зла я!

Громыко широко перекрестился на шкуру зебры и снова взялся за бутылку:

– Ну, а вам куда наливать? Давайте выпьем за упокой души невинно убиенного, и я продолжу...

Граф достал из буфета рюмки. Громыко наплескал в них «Реми Мартин», себе опять налил полстакана, и все молча выпили. Митя принюхался и скривил лицо. Спиртного он не любил и, в отличие от своих сверстников, не пил даже пива.

– Ну вот и славно. Так на чем я остановился? – Громыко закатил глаза. – А-а-а, сектанты! Короче, пригласили меня в лавру и попросили: «Вы, Николай Кузьмич, опыт в расследовании таких дел имеете огромный. Месть – это не христианское понятие, но закон должен торжествовать! На органы наши правоохранительные надежды мало, так вы уж постарайтесь, разыщите злодеев».

Ну, я и начал искать. Сперва думал – ерундовое дело. Почерк-то характерный, маньячный. Я с ребятами знакомыми из МУРа связался, выяснил – следы есть, хотя и не так чтобы много...

Убили Раменского на даче, в Подмосковье. Место глухое, далекое – станция Бобылино. Это за Дмитровом, туда, к Талдому ближе. Кругом леса, болота. И чего покойник так далеко дачу имел? Не бедно вроде жил... Ну да это лирика все.

Поехал я на место, оглядеться, по дороге копию протокола почитал, мне Ванька Кокин, он в полковниках теперь, перекинул по старой дружбе. В общем, случилось все так: развелся Раменский с женой, как раз накануне. Со зла отписал ей квартирку, а сам на даче поселился. Каждый день «фольксваген» свой туда гонял.

В день преступления приехал он в Бобылино поздно, часов в одиннадцать вечера. Что характерно – один. Нормальные люди Новый год в одиночестве не встречают, а он... Видать, крепко страдал мужик.

Дом у него большой, капитальный, с гаражом, с отоплением. Загнал Раменский тачку, запер гараж и через заднюю дверь в дом вошел. Тут его и приняли. Сразу ногу пробили чем-то острым типа заточки. Эксперты установили – прямо в бедренную артерию попали. Наверное, кричал он, убежать пытался, но следов борьбы нет, только лужа кровавая на полу.

После этого преступники, – как минимум трое, судя по всему, – затащили Раменского на второй этаж. Ну, тут и началось... Там даже потолок в кровище! Жуткое дело. Зачем они его пытали, чего хотели узнать – один бог ведает.

Перед тем, как убить, уроды эти ему ноги отрезали. Аккуратными такими кусками, сантиметров по пятнадцать. И одну странность эксперты подметили: они резали, а он все не умирал, хотя должен был от болевого шока в самом начале скончаться. Анестезии-то никакой!

– М-жет, пья-ный-б-л? – поинтересовалась Яна, внимательно глядя на Громыко.

– Да нет, он вообще не пил... И в крови все чисто. Но это семечки! Когда неизвестные прикололи наконец беднягу Раменского, прямо в сердце, все той же заточкой, причем с такой силой, что заточка в пол на сантиметр вошла, то на этом не остановились, еще и над трупом глумились...

– Мерзостная история, – проскрипел как бы про себя Торлецкий. Митя сидел бледный, уткнувшись в стакан с остывшим чаем. Илья ковырял серебряной ложечкой торт.

– Но и это не все, мать его! – Громыко раскрыл папку. – На лбу у Раменского эти твари вырезали знак. Типа буква «г» и завитулька сверху. Вот!

На стол легла ксерокопия фотоснимка. Илья глянул только – и сразу отвернулся. С синеватого листа на него глянуло жутко обезображенное человеческое лицо – без носа, ушей и с темными дырищами вместо глаз.

Митя и вовсе не стал смотреть, зато Торлецкий и Яна внимательно изучили снимок.

– Эт-т-не-б-ква «г»! – уверенно сказала Коваленкова.

Граф кивнул:

– Абсолютно согласен, мадемуазель Яна. Это старославянская «глаголь», а «завитулька» сверху, именуемая «титло», означает, что в данном случае это даже и не «глаголь», а цифра «три». Предки наши арабских и римских цифирей не знали и пользовались своими обозначениями. «Аз» с завитулькой означало – цифра один, «буки» пропускались, «веди» – это два, и так далее...

– Ну, не одни вы такие умные, – Громыко усмехнулся, убрал страшный снимок обратно в папку. – Муровцы эту тему про старославянскую цифирь тоже сразу просекли. Пока суд да дело, я своих бойцов поднял – и пошли мы секты шерстить. Сатанистов, в первую очередь, ну и остальных, от пятидесятников до кришнаитов, в рот им всем немытые ноги!

– Ну-и-как? – спросила Яна. – С-танисты? У-г-дала?

– Фиг-с-два! – Громыко тяжело вздохнул, – стал бы я вас пугать этой историей, кабы ларчик так просто открывался...

Пока мы кололи этих убогих да скаженных, прошла почти неделя. Тут мне опять Ванька Кокин звонит. Так и так, грит, следственная бригада создана межведомственная, с фээсбэшниками. Я, грит, в составе. Хошь, грит, и тебя включим, экспертом.

Ну я ему отвечаю: мол, спасибо, Ваня, пока не надо, но в честь чего буча-то? Раменский что, племянником Чубайса оказался? Почему бригада? Почему ФСБ? А он в ответ: Коля, тут серия. Наш Раменский – девятый покойник за два года. Всех валили по-разному, но всем на лбу эту буквицу резали. И еще – все терпилы по северу Подмосковья раскиданы.

Вот такие, в общем и целом, дела.

– З-н-чит, все-т-ки с-танисты? Ш-йка? Пр-блудные? Д-икие? Да? – У Яны в глазах зажегся профессиональный ментовский огонек.

– Может быть, может быть... Но даже в этом случае я бы вас не грузил, – Громыко снова разлил коньяк, но пить не стал. Покрутив в руках стакан, он решительно отставил его в сторону:

– Попросил я у Вани данные на убиенных и начал рыть. Все они очень разными людьми оказались, ну просто совсем разными! Тут тебе и бизнесвумен, и бухгалтерша, и дизайнер, и моряк дальнего плавания. Даже уголовник один затесался, рецидивист! Жили эти люди в разных городах страны нашей необъятной, друг с другом вроде не общались, однако всех их судьба в различное время привела в Москву, а затем – в Подмосковье, где они и закончили, так сказать, свой земной путь.

Троих перед смертью пытали, как Раменского, остальных просто убили.

– Совпадение? – высказал предположение граф, – или все же у этих несчастных господ и дам было что-то общее, объединяющее?

– А-ул-ики? У-лики-то есть? – вклинилась Яна.

– Слушайте дальше, – Громыко снова раскрыл папку, пошелестел бумагами. – Значит, по уликам: кроме буквы «г» на лбу и предположительно схожих орудий преступления – заточки, ножей каких-то чудных самодельных, тесака острющего, особо ничего и нет. Ну так, мелочи – там нечеткий след ноги, тут размазанный палец, в картотеке не значащийся... Глухо, короче. По заключению экспертов, убийц от трех до пяти человек. Необычайной физической силы люди и скрытные очень. Самое главное – ни одного свидетеля нет! Во всех девяти случаях никто ничего не видел, хотя одно убийство произошло вообще на оптовке в Талдоме, в туалете рыночного кафе! И официантки, и посетители видели потерпевшего, моряка того самого, дальнего плавания. И даже как он в туалет зашел, видели. А спустя минут десять его там и нашли – кишки наружу, дырка в сердце. И буква «г» на лобешнике.

– Ну не призраки же это все сделали! Чертовщина какая-то! – не выдержал Илья.

– Именно что чертовщина, Илюха! – Громыко скривился. – Теперь внимательно слушайте, к главному подхожу.

У всех потерпевших в биографии есть только два маленьких, ничтожных объединяющих эпизодика. В одна тысяча девятьсот восемьдесят замшелом году все они, все девять, работали в некоем пионерском лагере. На разных должностях, в разные смены, но работали! Это – раз!

И у всех у них за какое-то время до того, как они оказались в Подмосковье, в жизни начали случаться неприятности. Да чего там – неприятности, бляха-муха, жизнь начала рушиться! Конкретно, такая непруха навалилась – только держись! Это – два!

Громыко шумно выдохнул и опрокинул стакан. Пока он закусывал пряником, за столом царила напряженная тишина.

– М-да... – протянул наконец граф и покачал головой. – Дело и впрямь попахивает вмешательством потусторонних сил. А карта с отметками мест убийств у вас есть, Николай Кузьмич?

Громыко молча вытащил из папки и протянул Торлецкому пятнистый кусок карты Московской области, покрытый красными кружками и стрелками. Граф, Яна и Митя склонились над ним, разглядывая зловещий многоугольник.

– Лагерь... Пионерский лагерь... – задумчиво пробормотал Илья, что-то припоминая.

– Илюха, ты чего? – не понял отставной майор. – Да не ломай ты голову, мы весь этот лагерь проверили на сто рядов. Был, был там какой-то инцидент, дети в тайге пропали, с концами. Первое, что на ум приходит, – месть родителей. Но они, родители эти несчастные, тут ни сном ни духом! Во-первых, многих уже и в живых-то нет, кто спился, кто руки на себя наложил, кто в аварию попал, а во-вторых, у всех ныне живых алиби стопроцентное – не было их в Подмосковье в последние годы. Сто пудов – не было...

– Почему вы так уверены, Николай Кузьмич? – оторвался от карты Торлецкий.

– Да потому что все они живут в городе Иркутске и Иркутской области, – махнул рукой Громыко, и закончил: – И вот когда вся эта жуть мистическая навалилась на меня, позвонил я знакомцу одному, из бывших гэбэшных волков. Он консультантом в бригаду ту межведомственную вошел, кстати. Встретились мы, посидели, выпили. Я ему в общих чертах тему обозначил, а он мне в ответ: «Существуют вещи, ни объяснить, ни бороться с которыми мы не в состоянии. Этот случай – из такого ряда. Здесь чужая воля. И чужой разум. Лучше не трогать этого. Мы все воображаем себя охотниками, а на самом деле всего лишь улитки, что выползли на рельс. Поезд пройдет – и уцелеют лишь те, кто не успел залезть повыше. От остальных ничего не останется. Совсем. Понимаешь?»

И это не капитанчик какой-то, а целый отставной генерал Комитета государственной безопасности Советского Союза мне сказал, понимаете? Вот тогда-то я и напил...

– Точно! Точно – Иркутск!! – вдруг заорал Илья, вскакивая, – а лагерь назывался «Юный геолог», так?!

У Громыко вытянулось лицо:

– Ну, так... А ты-то отку...

– Я вспомнил! Вспомнил! – снова перебил его Илья. – Зава, ну, то есть Вадим Завадский, мне рассказывал перед отъездом в Лондон. Мы с ним тогда еще поссорились... Короче, Пастыри эксперимент проводили. Там, в Сибири, прорыв Хтоноса случился, так они несколько высших марвелов использовали, чтобы какой-то темпоральный перенос осуществить. Но чего-то там не сложилось или наложилось одно на другое... В общем, дети пропали бесследно.

– Мать-твою-в-три-бога-душу! – грохнул Громыко кулаком по столу. – Пастыри! Я так и знал, в-рот-пароход...

* * *

– Нет, ну не Пастырские это методы! – кипятился Илья, стуча кулаком по столу. – Они бы памяти лишили, в дурку определили или еще какую пакость сделали. А резать, измываться – тут Хтоносом попахивает. Гадом буду – кубло там, поблизости. Вот на что хотите поспорю...

Давно остыл самовар и опустела бутылка «Реми Мартин». В гостиной графа Торлецкого бушевали страсти.

– Мозги скрипят – аж слышно! – откомментировал происходящее Громыко.

– Только толку нету, – мрачно поддакнул Митя и тут же процитировал: – «Благородный муж собьет масло даже из воды».

Версий и гипотез за час напридумывали кучу, но все они не выдерживали критики. Самый простой и верный путь, позволяющий найти хоть какую-то зацепку в этом запутанном деле, предложил сам Громыко:

– В лагере том пионерском, ети его в душу, персонала было пятнадцать человек. Где девять – мы все в курсе. Из шести оставшихся четверо умерли своей смертью в разные годы, от старости, от болезней – проверено. Один утонул, давно, в девяносто первом. Там тоже все чисто.

– Получается – остается один-единственный, как у вас выражаются, фигурант? – спросил Илья.

– Угу, – кивнул Громыко. – Его пробивали уже. Это некто Бутырин Василий Иосифович, 1965 года рождения, русский, несудимый, в прошлом школьный учитель, географ. В начале девяностых отложил он указку и тряпку, сморкнулся и двинул в бизнес. Успешно двинул, аж завидки берут. Создал фармацевтическую фирму, вышел на западных производителей, заключил дилерские контракты и развернулся по полной программе.

– П-асут-его? – поинтересовалась Яна.

– Нет, – угрюмо ответил начальник «Светлояра» и пояснил: – Летом прошлого года весь такой стабильный и отлаженный бизнес Бутырина вдруг пошел вразнос. Прокол за проколом, обвал за обвалом. В итоге обнищал наш Василий Иосифович, причем стремительно, в одночасье. Ну, а дальше по известной схеме...

– Я так думаю, – проскрежетал граф Торлецкий, – что этот господин – претендент на то, чтобы его хладное чело украсилось древнеславянской цифирью.

– Так все думают, – Громыко вздохнул, – вот только найти Бутырина ни муровцы, ни мы пока не можем. Квартира на жену записана. Причем она его выгнала, застав с блядежкой какой-то. Ну, Василий наш чемоданчик собрал, дверью хлопнул и отчалил в неизвестном направлении. Путешественник, япона-мама...

– С-ж-ной р-згов-ривали? – Яна покрутила пальцами в воздухе. – К-онт-кты-п-тались н-йти?

– Януля, ну за кого ты меня держишь? – Громыко печально усмехнулся: – И жену, и друзей, и родню, и приятелей, и партнеров по бизнесу опросили – нулево! Видать, крепко припечатало мужика – залег на дно и бухает небось с горя. Жена уж и сама не рада, ревет в три ручья. Короче, сильно подозреваю, что всплывет Василий Иосифович Бутырин только в виде трупака. И тоже где-нибудь в окрестностях станции Бобылино...

– Ну так что, господа сыщики, – подытожил граф, вставая, – рабочая версия у нас одна: по какой-то непонятной причине порождения Хтоноса уничтожают, причем очень жестоко, сотрудников скаутского, точнее, пардон ...э-э-э, пионерского лагеря, видимо, считая их виновными в том, что произошло почти двадцать лет назад в сибирской тайге. Думаю, нужно совершить вояж к местам убийств. Не могу гарантировать, но, возможно, мне удастся обнаружить какие-нибудь следы проявления хтонических энергий...

– Вот это верно! – закивал Громыко, – давай, Анатольич, завтра и поедем. Ну, а мои ребята Бутырина продолжат искать, в параллель с ментами и фээсбэшниками. Авось кому-то и повезет...

– Ник-Кузич! – вдруг торопливее обычного прострекотала Яна, вертя в руках карту с пометками, – а-с-пис-ок ж-ртв-с-д-атами-у-б-йств-есть?

– Само собой. Только зачем тебе? – Громыко порылся в папке, вытащил несколько листочков, скрепленных степлером: – На вот. Но имей в виду – над ним такие зубры колдовали, такие спецы...

– Да-л-дно... – процедила сквозь зубы девушка, впиваясь глазами в список.

– Ну, чего ты там увидела? – Илья бесцеремонно заглянул через плечо Яны, и тут же получил ладошкой по лбу:

– Пр-валов, не-м-шай!

Внимательно изучив список, Яна подошла к компьютеру, за которым уже минут двадцать сидел заскучавший Митя.

– М-тяй, др-жочек, а-пр-бей-ка-мне-в-от-э-ти-д-аты! Ну-ч-то-в-э-ти-дни-б-ло, ч-го-не-б-ыло...

– Ага, – Митя шмыгнул носом и заклацал клавиатурой, изредка сверяясь со списком.

– Зря ты, Янка. Только время тратим впустую, – пожал плечами Громыко. Похмелье, побежденное на время коньяком, потихонечку возвращалось к майору, и он на глазах сдувался, как прохудившийся мячик.

– Попытка – не пытка, – вступился за свою пассию Илья, – делать-то все одно нечего. Федор Анатольевич, а самоварчик можно раскочегарить?

– Как выражается нынешнее поколение – легко! – улыбнулся граф, сверкнув изумрудными глазами, отсоединил от самовара трубу и снял крышку.

Минут пятнадцать прошло в ожидании. Громыко, страдальчески морщась, перебрался на диван, укрылся пледом и вскоре захрапел. Илья и Яна нетерпеливо приплясывали за спиной у Мити, а тот все вбивал и вбивал даты в поисковые и новостные сайты, изредка сохраняя данные в отдельном файле.

– Прошу! – Торлецкий широким жестом пригласил к столу, разливая чай.

– Митяй, ну как, есть чего? – не выдержал Илья, садясь на свое место.

– Сейчас-сейчас... Еще минуточку... – пробормотал тот в ответ и с удвоенной скоростью забарабанил по клавиатуре.

Минуточка растянулась в десять. Наконец Митя откинулся на стуле и выдохнул:

– Фу-у... Все!

Лазерный принтер по-воробьиному зачирикал, пожирая бумагу. Ловко выхватив из приемного стопку отпечатанных листков, Митя гордо шлепнул их на стол.

– Держите. Тут все – события, происшествия, народный календарь, погода, исторические даты, курсы валют и цены на нефть. Все, что нашел.

Илья и граф одновременно протянули руки к распечатке, но всех опередила Яна. Едва не опрокинув стакан с чаем, она подхватила результаты Митиных трудов и впилась в них взглядом, быстро пробегая глазами по строчкам.

– Ну?! – Илья опять заглянул через плечо подруги, – есть чего?

– Есть! – торжествующе выкрикнула Яна и чиркнула ногтем по бумаге. – Точно – есть! Новолуния!

От волнения девушка перестала тараторить, и заговорила медленно:

– Вот смотрите: убийство Кузнецовой Раисы Павловны, бывшей вожатой первого отряда, произошло 8 апреля, в новолуние. Убийство Шитикова Петра Ивановича, физрука, – 6 июня, тоже в новолуние. И Горошко Алла Эдуардовна, старший методист, была убита в новолуние, 5 августа! Митя! Быстренько давай фазы луны за два последних года!

– Ща я, ща! – азартно прошипел юный адепт боевых искусств и бросился к компьютеру. Спустя несколько минут принтер вновь заскворчал, выдавая нужные Яне данные.

– Ну-ка, ну-ка... – пробормотала Коваленкова, сличая даты. – Точно! Все сходится. Все убийства совершались в новолуния! Ритуал! Явно – ритуал!

– Снимаю шляпу перед вашей догадливостью, мадемуазель! – граф Торлецкий встал и щелкнул каблуками. – Вот и не верь после этого в женскую интуицию...

– Когда ближайшее новолуние-то у нас? – вдруг поинтересовался с дивана «спящий» Громыко.

– Двадцатого февраля, Ник-Кузич! – откликнулась Яна, сверившись с распечаткой.

– Стало быть, три денька у нас осталось, чтобы Бутырина найти, – задумчиво пробормотал отставной майор, откидывая плед, и тут же, безо всякого перехода, добавил: – Анатольич, давай, разбанковывай свои запасы. Чапай думать будет!

Граф фыркнул, но послушно отворил резную дверцу буфета и извлек высокую бутылку «Московского» коньяка.

– От цэ – дуже гарно! – почему-то по-украински сообщил Громыко, принимая коньяк, и уселся за стол вместе со всеми, встреченный бурными возгласами.

– А ведь можно еще и вот что... – неуверенно вклинился в общий хор Митя.

– Ну, давай, боец компьютерного фронта, делись, чего придумал? – спросил в наступившей тишине Громыко.

– Логово этих хтонических убийц можно вычислить. Ну, примерно хотя бы, – дрожащим от волнения голосом произнес «боец».

– Это как же? – не понял Илья.

– Дмитрий Карлович, не томите! – поддержал его граф.

– А вот как... – и Митя, цапнув со стола карту, сиганул к компьютеру...

– ...Возьмем за точку отсчета время новолуния... – бормотал мальчик, лихорадочно вводя данные. – ...А за середину временного интервала – время совершения преступления... В первом случае это – пять часов. Во втором – пять с половиной. В третьем... Тоже пять с копейками! Так, так... Получается...

Митя глянул на масштаб карты, попросил линейку и циркуль. Взрослые, переглядываясь, сидели молчком, терпеливо ожидая результатов.

– Ну все, готово! – и Митя положил карту на стол. Вокруг каждого места убийства, отмеченного на карте, он начертил окружности, а их общую область пересечения заштриховал карандашом.

– Ну и что это за начертательная геометрия? – хмыкнул Илья, разглядывая карту.

– Я, кажется, понял, господа! – улыбнулся Торлецкий, – Дмитрий Карлович посчитал время подхода от некой точки, совпадающее со временем новолуния, до места каждого убийства и отхода предполагаемых убийц обратно до искомой точки. А какую скорость движения вы взяли, Дмитрий Карлович?

– Людскую. Ну, человеческую, – смущенно ответил Митя, – пять километров в час...

– Ну, по лесу человек медленнее идет, – задумчиво проговорил Громыко, разглядывая заштрихованное шипастое пятно на карте. – Но в принципе, как вариант... Очень даже... А, Януль?

– Да-г-ений пр-сто! – Яна толкнула Митю в плечо, отчего тот привычно залился краской.

– Ну что же, господа! – Торлецкий пришлепнул карту ладонью. – Стало быть, завтра мы с Николаем Кузьмичом выезжаем на места убийств, ну и заодно посетим этот вот вычисленный Дмитрием Карловичем участок.

– А почему это выезжаете только вы с майором? – вскинулся Илья, – нам с Янкой тоже интересно!

– И мне! – пискнул Митя, уткнувшись в стакан с чаем.

– Дмитрий Карлович, у вас же завтра учеба! – посетовал Торлецкий.

– Завтра суббота, Федор Анатольевич! Родители опять на лыжах в Измайловский парк потащат кататься, – Митя скривился. – Уж лучше я с вами.

– Опасно это, – выпив коньяка и закусив кружком лимона, благодушно сообщил всем Громыко, – мало ли кого или чего мы там нароем...

– Да-л-дно, Ник-Кузич! – Яна стрельнула глазками и поправила челку, – где-н-ша-не-пр-опадала!

– Ну что же, – Торлецкий развел руками, – на том и порешили? Возражений нет?

Возражений не оказалось. Граф разлил коньяк, предусмотрительно плеснув вновь набирающему алкогольный вес Громыко на самое донышко, и поднял рюмку:

– Предлагаю выпить за успешное расследование этого весьма запутанного дела!

Выпили. Громыко пожевал мокрыми губами и причмокнул:

– А ничего у тебя коньяковский, Анатольич, даром что наш! И зачем я, дурень, на эту импортную отраву тратился?

Илья отставил в сторону опустевшую рюмку и принялся разглядывать заштрихованный Митиной рукой кусок местности на карте.

Кусок этот не выделялся ничем особо примечательным. Леса, просеки, болото. На самом краю притулилась деревенька Сорокино.

А в самом центре зловещей колдовской руной краснел сквозь карандашную штриховку Т-образный перекресток двух проселочных дорог...

* * *

Перед тем, как разойтись, граф попросил у всех минуточку внимания:

– Господа! Я хочу сообщить вам одну новость, Дмитрий Карлович уже в курсе. Думаю, вас это удивит. Итак: я приобрел автомобиль!

– Анатольич, а что за марка? – завистливо поинтересовался Громыко, – «Хаммер» небось?

– Ну что вы, Николай Кузьмич. Автомобилям, созданным в Североамериканских Соединенных Штатах, я не доверяю. Равно как и изделиям мастеров из страны Ямато, Страны утренней свежести, и их европейских коллег. Я приобрел скромный, как любит выражаться уважаемый Олег Трофимович, «аппарат», произведенный на Ульяновском автомобильном заводе.

– «Уазик», что ли? – ошалело выпучил глаза Громыко. – Ну и на хрена ж он тебе?

– Э-э-э, не скажите, любезнейший Николай Кузьмич! Иностранные автомобили, безусловно, отличаются повышенным комфортом, но в случае поломки я вряд ли смогу исправить ее самостоятельно. А мое авто я починю в любой точке земного шара – сам. Кроме того, меня вполне устраивают отличная проходимость и надежность работы всех агрегатов в самых неблагоприятных климатических условиях. Что же касается комфорта, то я приобрел модель «Хантер», у него современный... как это? Да, современный дизайн и удобный салон: мягкие кресла, есть даже специальные подставки для поддержания головы.

– Ну, если «Хантер» – то да! – глубокомысленно покивал отставной майор. – А где ты его держишь?

– Стоит мой железный конь в гараже у соседа Дмитрия Карловича, замечательного мастера Олега Трофимовича, вы все его знаете. Оттуда мы завтра и отправимся в нашу экспедицию.

– Ну дела! – покрутил головой Громыко и тут же спросил: – Анатольич, а права? Ты же... ну, типа мифологический персонаж, хе-хе. У тебя ж и паспорта-то нет...

– При современном развитии типографского дела не только на Западе, но и в нашем Отечестве, – ехидно ответствовал Торлецкий, демонстрируя знания классики, – это не являлось для меня сколько-нибудь трудным делом!

– А за погляд денег не возьмешь? – пробурчал Громыко, быстро выдернул из сухих коричневых пальцев графа блестящий прямоугольник прав и впился в них профессиональным ментовским взором.

– М-да... Не зря я ушел, – разочарованно протянул он спустя некоторое время, возвращая права владельцу. – Вот не знай я, что они – левые, шиш бы догадался. Стареем, стареем... Правда, Януль?

– Я, Ник-Кузич, на г-л-пые-в-просы не от-веч-аю! – и Коваленкова показала бывшему начальнику острый розовый язычок.

Глава вторая

Василий Иосифович Бутырин, русский, 1965 года рождения, со вчерашнего вечера, видимо, уже неженатый, проснулся от нестерпимой головной боли. Раскрыв глаза, он несколько секунд очумело пытался понять, что с ним. Мир, видимо, сошел с ума и встал на уши. Василию сделалось плохо...

Наконец кое-как переживший мощнейшую алкогольную интоксикацию мозг заработал, и Бутырин понял, что лежит на спине, у самого края дивана, а запрокинутая его голова свисает вниз, чуть не касаясь макушкой пола.

С трудом перевернувшись, Василий скривился от бьющей в виски боли, сел и огляделся. Его похмельному взору предстало безрадостное зрелище разгромленной квартиры – вывороченные ящики шкафов, опрокинутые стулья, перевернутый стол. И всюду, буквально всюду валялись его, Бутырина, вещи – носки, трусы, брюки, рубашки, пиджаки и галстуки.

Шифоньер, гостеприимно распахнувший широкие зеркальные дверцы, хранил в себе лишь стайку плечиков да забытый Алин носочек для фитнеса, сиротливо краснеющий на пустой полке.

В комнату вползало тусклое осеннее утро.

«Это был не сон», – сказал себе Василий и повторил вслух хриплым, чужим голосом:

– Это был не сон!

Он поднялся с дивана, подтянул брюки, в которых почему-то оказался, и двинулся к двери, ведущей из спальни в коридор его немаленькой, даже по меркам обитателей домов на Рублевском шоссе, квартиры.

По дороге на глаза Василию попалась серая общая тетрадка, лежавшая на самом дне развороченного ящика с документами и письмами.

Нетвердой рукой он достал ее, открыл и прочитал: «Дневник учителя Бутырина В. И. Начат 1 сентября 1985 года».

«02.09.85.

Что им сказать? «Здравствуйте, дети?», или «Садитесь, начнем урок»? Как отреагировать на шушукание, доносящееся с камчатки? И надо ли прилюдно проверять, нет ли на твоем учительском стуле кнопок, нет ли под его ножками капсюлей от охотничьих патронов, умыкнутых кем-то из этих вихрастых охламонов у отца-охотника?

Я свой первый в жизни урок начал из рук вон: вошел, улыбнулся, поздоровался и выдал: «Здравствуйте! Я – ваш новый учитель географии! Зовут меня Василием...»

И тут же откуда-то сзади прозвучало: «Алибабаевичем!» Класс грохнул, а я заработал на веки вечные свое учительское прозвище, отделаться от которого мне поможет, наверное, только могила. Самое смешное, что я до сих пор не знаю, кто из обитателей задних парт седьмого "В" проявил тогда остроумие – круговая порука у семиклашек посуровее, чем у «Коза Ностры».

Седьмой класс – это вам не второй и не десятый, тут учитель – словно сапер на минном поле, работает без права на ошибку. Переходный возраст и чрезмерно развитая информированность современных детей делают их похожими на диких зверьков, с клыками, когтями и полным отсутствием чувства жалости, сострадания и уважения к чему бы то ни было...»

«Так или иначе, первый мой урок прошел давно», – подумал Бутырин, закрыв тетрадку: «А за ним был второй, третий, сотый... И так продолжалось несколько лет, пока мне не остодолбенило вечное безденежье. Эх, дети-детишки, первые ученички мои. Где-то вы теперь? А где теперь я? Ох...»

Отбросив дневник, Бутырин доковылял до двери, распахнул ее и каркнул в пустоту коридора, как в громкоговоритель:

– Дор-рогая! Аля! Александр-ра!!

Звонкая тишина была ему ответом.

– Она что, и вправду ушла? – сам у себя спросил Василий и сам же себе ответил: – Ну и дура!

Дошлепав по наборному, но давно не натиравшемуся паркету до кухни, напоминающей размерами школьный спортзал, Бутырин открыл холодильник, снял с дверцы бутылку «Ессентуки № 4», трясущимися руками с помощью ножа сковырнул крышечку и жадно высосал шипучую жидкость прямо из горлышка.

Полегчало.

Усевшись на стул, Василий уставился на два высоких тонких фужера – один недопитый, второй с полукружьем розовой помады – и попытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера...

...Началось все еще в обед, когда в офис отзвонился Фрунзик Каспарян и поведал шефу, то есть ему, Бутырину, что немцы из «Байера» отказываются поставлять партию лекарств без стопроцентной предоплаты, потому как «репутация вашей фирмы в деловых кругах более не считается безупречной». И добавил, что раз такое дело, он больше не будет заниматься поиском поставщиков – работать задарма ему нет никакого резона.

Василий послал Фрунзика, «Байер» и весь этот безумный, безумный, безумный мир к такой-то, многократно и разнообразно трахнутой, матери, и в одиночку выпил бутылку «Чинзано» – единственное, что нашлось в разоренном офисном баре.

Покинув кабинет, который со следующей недели ему уже не принадлежал по причине невозможности оплатить аренду, Бутырин уселся в свою покорябанную «Вольво» с разбитой три дня назад в глупой аварии на МКАД мордой.

Он направился к маме Тоне, хозяйке элитного массажного салона «Гламур». Василию срочно требовалось отрешиться от всех проблем, набросившихся на еще совсем недавно успешного предпринимателя, словно шайка гопников на прохожего в темном переулке.

Общеизвестным, простым и действенным способом «нырнуть и не всплывать» был банальный загул с девочками и морем водки, благо жену Александру совместно с ее дражайшей мамочкой Бутырин еще неделю с лишним назад отправил на Сицилию – от проблем и грехов подальше.

Мама Тоня встретила старого клиента дежурной улыбкой и деловым поцелуем в небритую щеку. Но когда речь зашла об услугах в кредит, улыбка на лице бандерши сменилась недовольной гримаской.

– Василий Иосифович, ну вы же понимаете... Наш бизнес держится на жесткой схеме: «деньги – товар – деньги». А у вас, я слышала, проблемы. Так что двух из вип-зала никак не могу. Но!

Тут мама Тоня расплылась в сладкой улыбке и поманила Бутырина толстым пальцем, украшенным несколькими золотыми ободками:

– Вот, обратите внимание! Совсем юный цветок, только что из провинции! При этом умеет многое, а главное – очень хочет научиться еще большему. Ну, вы меня понимаете?..

Василий подошел к занавеске, отделявшей кабинет мамы Тони от гостиной, где на полукруглом кожаном диване лениво листали журналы в ожидании клиентов так называемые массажистки.

– Которая? – хрипло спросил он.

– Самая левая, – грудным голосом пропела ему в ухо мама Тоня. – Метр семьдесят девять ростиком, причесочка «славянка», сорок второй размерчик носит, а грудка – третий стоячий! Для знатока – м-м-м... Вечный кайф. Ну, вы меня понимаете? Куколка, а не девочка! Берете?

Бутырин некоторое время смотрел на «куколку», здорово смахивающую на украинскую «оранжевую принцессу» Юлию Тимошенко и на продавщицу из овощного магазина одновременно, потом решительно кивнул.

– Но, сладкий мой, на ночь это выйдет в три тысячи бакинских, – тут же заторопилась мама Тоня, – и деньги не позднее понедельника, иначе все, шабаш. Ну, вы меня понимаете? Договорились?

Василий сглотнул слюну и снова кивнул. До понедельника надо было еще дожить...

...Самое смешное, что звали «куколку» Юлей. Поначалу она несколько дичилась Бутырина, но когда он привез девицу в свою квартиру и вывалил на стол все купленное по дороге, Юля оттаяла и принялась деловито хлопотать «по хозяйству», сервируя стол и одновременно заводя клиента провокационными разговорами, а также как бы случайными касаниями то налитых грудей, то округлой попы, то стройных бедер.

Выпили, поболтали, снова выпили. И вдруг Василий точно оказался в кресле самолета, рухнувшего в стремительное пике. Ни с того ни с сего он за пять минут выжрал бутылку «Русского стандарта», влил в Юлю два бокала «Вдовы Клико» и, рыча, как Кинг-Конг, потащил «куколку» в спальню, повторяя сквозь зубы:

– От жеж усе будэ гарно! От жеж усе будэ гарно!..

Что там случилось, как все было, и было ли – эти подробности из памяти Бутырина стерлись, похоже, навеки.

Он с трудом вспомнил, как они опять сидели на кухне, он снова пил, а голая Юля весело щебетала что-то и размахивала очищенным бананом.

А потом случился «анекдот наоборот» наяву...

Входная дверь клацнула, и в квартиру твердой поступью римского легионера вошла законная супруга Василия Иосифовича, вооруженная сумочкой и зонтом.

Бутырин хорошо запомнил глаза Александры в тот момент, когда она увидела своего благоверного в одной простыне, с обладательницей «третьей стоячей грудки» на коленях.

Глаза эти походили на два разбитых куриных яйца. И где-то в глубине уже шипело и скворчало что-то нехорошее и очень горячее, превращая все в омлет, до которого в былые учительские годы Вася Бутырин слыл таким охотником...

* * *

Когда поезд летит под откос, поздно дергать стоп-кран. Бутырин понял, постиг, нутром прочувствовал эту нехитрую житейскую мудрость в тот момент, когда к нему приехал судебный исполнитель в сопровождении двух угрюмых приставов.

За месяц, прошедший с ухода жены, шикарное обиталище семьи преуспевающего бизнесмена превратилось в настоящую помойку. Василий пил, пил крепко, с головой нырнув в мутную воду болотца под названием «запой».

Когда закончились последние деньги, он впервые посетил «обитель скорби» – ломбард. За хорошие швейцарские позолоченные часы – подарок коллег на пятилетие фирмы – ему предложили всего пятьсот долларов. И напрасно Бутырин бил себя в грудь, доказывая, что это настоящий «Ролекс», и цена ему как минимум пять, а по максимуму и все десять тысяч зеленых.

В конце концов он смирился и, забрав деньги, отправился опохмеляться...

Походы в ломбард вскоре стали постоянными. За три недели Василий спустил все, что было в доме более-менее ценного, включая «арамановский» серебристый костюм и куртку из бизоньей кожи.

Окрестные алкаши теперь паслись у Бутырина, точно в пивнушке. Квартира превратилась в хлев. Заляпанный пол, немытые кастрюли и сковородки со следами засохших явств на стенках и гари на днищах. Исцарапанный кухонный стол, сломанные стулья, облеванный ковер в зале, непристойные каракули на обоях – и бутылки, бутылки, бутылки...

Батареи стеклянных «несдаваемых» бутылок от водки и вина занимали полкухни, мятые пластиковые пэтфы от пива валялись повсюду, постоянно попадаясь под ноги. Бутырину в редкие минуты хорошего настроения, вызванного «правильной» опохмелкой, очень нравилось пинать коричневые гулкие баллоны и хохотать, глядя, как они летают по всей квартире.

В душе он понимал, что такая жизнь долго продолжаться не может. «Или я сам помру, отравившись какой-нибудь дрянью, или меня зарежут, или что-то произойдет», – часто думал Василий, скрипя зубами, и тут же из глубин отравленного алкоголем сознания возникала другая мысль: «Не ври себе. Ничего не произойдет. Тебя прокляли, сглазили, околдовали, заморочили. Помнишь ту девчонку? А вдруг она действительно – ведьма?»

«Ту девчонку» Бутырин помнил...

...Это случилось прошлой весной. Стоял теплый, пронзительно-синий апрель. Снег стаял недавно, но город уже просох, и на выпуклых спинах газонов сигнальными весенними огоньками вспыхнули желтые цветы мать-и-мачехи.

Слетав на два дня в Дюссельдорф, где он провел весьма удачные переговоры с крупной фармацевтической фирмой, Бутырин возвращался из Шереметьева в приподнятом настроении. Протокол о намерениях немцы подписали без звука, составлением дилерского контракта займутся юристы, и к середине лета можно уже рассчитывать на первые поставки.

«Куплю наконец-то нормальный дом! Ну сколько можно жить в этом вонючем городе. И Алька будет довольна...» – мечтал Василий, небрежно стряхивая пепел прямо на пол свой шикарной девятьсот восьмидесятой «Вольво». Машину эту, американскую по дизайну и европейскую по качеству, Бутырин любил нежной любовью, поэтому водителю, малоразговорчивому хлопцу из отставных офицеров, курить в салоне запрещалось строжайше, и тот лишь грустно потягивал носом ароматный дымок настоящего, «родного» «Данхилла».

Ленинградка встретила Бутырина вечной пробкой, и он скудно выругался, поглядев на часы – минут сорок жизни теперь псу, а точнее, вот этой толпе автомобильных идиотов под хвост...

Московские нищие, изобретательные, как архимеды, давно уже освоили весьма прибыльный вид попрошайничества – «дойку» машин, застывших в пробках. Большинство побирушек – отличные психологи, «на раз» просчитывающие ситуации, из которых можно извлечь выгоду.

Сидит в неге кожаного салона, приобняв длинноногую красотку, какой-нибудь довольный собой бизнесмен средней руки, на чьем знамени золотым по золотому начертано: «Жизнь удалась!» Солидно урчит двигатель дорогой иномарки, приятные запахи достатка витают во чреве ее, создавая непередаваемую ауру удовольствия, от которой рот сам собой расплывается в блаженной улыбке...

И тут в тонированное стекло этого личного передвижного рая стучится чумазый мальчуган с заплаканными, иконописными глазами и показывает картонку с неумелой надписью: «Мама забалела! Памогите пажалуста!»

Нет, двоим-троим из десяти произвольно выбранных предпринимателей, безусловно, будет глубокого начхать на юного коллегу Паниковского. Их сердца в жестоких битвах эпохи первоначального накопления капитала огрубели настолько, что само понятие «жалость» для них значит не более чем какая-нибудь «конвергенция».

Но остальные! Эти помягче, посовестливее – ну, россиянские же люди! И вот уже с приятным шорохом опускается стекло, и в грязную ладошку мальчика ложится зеленоватая купюра с портретом давно умершего президента чужой заморской державы.

Не был исключением из общего правила и Бутырин. Учительские гуманитарные корни крепко держали Василия, и сострадал нищим он вполне искренне. Сострадал – и подавал щедро, от души.

Побирушки пробирались сквозь строй разномастных машин, заискивающе заглядывая в приоткрытые по случаю теплой погоды окна. К Бутыринской «Вольво» сперва подъехал безногий парень в грязном камуфляже, затем подошла худая бледная девица с младенцем на руках. Василий, выкинув сигарету, вручил калеке и молодой мамаше по полтиннику баксов и почувствовал себя Саввой Морозовым и Джорджем Соросом одновременно.

И тут за синеватым стеклом возникла девочка лет двенадцати. Угловатый силуэт ее странно не понравился Бутырину, но он тем не менее снова полез в бумажник. Опустив окно, Василий протянул нищенке купюру, и только тут до него дошло, что никакая это не попрошайка.

Девочка, одетая в кожаную курточку и круглую кожаную же шапочку, явно не нуждалась в подаянии – это было заметно и по выражению лица, и по тому, как уверенно она двигалась, и самое главное – по глазам.

Большие, волчье-желтые, шальные и тревожные, они заглянули в самую душу Бутырина, заставив его непроизвольно вздрогнуть.

– Чекань, крумило! – брезгливо отодвинув руку Василия с зажатым в ней полтинником, произнесла девочка.

– Чего? – не понял он, удивленно разглядывая свою визави.

– Лыпень, зырки завей, – презрительно улыбнулась желтоглазая, – жива твоя глохает. Табынь!

И девочка сделала странное движение руками – точно набросила на Бутырина невидимый платок или сеть.

– Э! Ты что, ненормальная? – Василий наконец убрал деньги и отодвинулся вглубь салона, – шарики за ролики заехали?

– Ладень! – звонко крикнула девчонка, хлопнула в ладоши и быстро ушла, грациозно огибая замершие автомобили.

– Да дура она, Василий Иосифович! Сумасшедшая. Не обращайте внимания, – сообщил Бутырину водитель, повернув голову к шефу.

– Сам вижу, что дура, – буркнул Василий, закрыл окно и снова полез за сигаретами. Хорошее настроение куда-то делось. Впервые с начала своей весьма успешной бизнесовой карьеры захотелось послать все к черту и нажраться. Но тогда Бутырин не придал этому значения...

...Судебный исполнитель, миловидная, хотя уже и траченная жизнью крашеная блондинка лет тридцати, сухо зачитала Василию решение суда. Привычно похмельный Бутырин внимательно выслушал всю эту бюрократическую галиматью, но в памяти осело главное: «...на основании вышеизложенного предписывается Бутырину Василию Иосифовичу покинуть вышеозначенную квартиру в течение двадцати четырех часов с момента оглашения ему данного судебного решения».

– Алька – сука! – хрипло сообщил приставам Бутырин. – А вы чего, все эти двадцать четыре часа тут сидеть будете, да? Караулить меня, что ли?

Блондинка, сморщившись от долетевшего до нее Бутыринского амбре, развела руками:

– Видите ли, Василий Иосифович, мы приезжаем к вам в пятый раз. Трижды вы нам не открыли, хотя за дверью явно слышались голоса. Один раз вас не оказалось дома. Боюсь, что все сроки, отведенные вам, давно прошли. Так что вам придется выполнить решение суда, отдавшего эту жилплощадь вашей бывшей супруге, немедленно.

– Ну, ребята-а-а... – усмехнувшись, протянул Василий, – ну, вы да-ете-е-е...

Наверное, пьяным Бутырин без боя бы не сдался. Но нынешнее похмелье настроило его на фаталистический лад, и он безропотно собрал оставшиеся вещи, запихнул их в грязный баул, еще совсем недавно бывший шикарной дорожной сумкой от «Крайденс», накинул куртку и шагнул к двери:

– Я готов.

– Прошу вас, – один из приставов посторонился, пропуская Василия. И блондинка-исполнитель, и приставы вышли из квартиры следом за Бутыриным. Сухо щелкнули замки.

«Все, – с непонятным чувством облегчения подумал Василий: – все – и навсегда...»

И вдруг он, точно наяву, увидел ту девочку с колдовскими глазами. Она стояла у двери черного хода и насмешливо смотрела на Бутырина. Василий уронил сумку, дрожащей рукой провел по лицу, сильно надавил на глаза и снова посмотрел туда, где только что видел желтоглазую чертовку.

Никого...

«Вот, оказывается, как белая горячка начинается, – обреченно решил он. – Говорят, если не можешь вспомнить, как „белочка“ зовется по-латыни, значит – приехали. А как она зовется? Делириум треме? Или треве? Или не делириум, а делирум? Все, Васька, пипец. Пи-пец...»

Тяжело взвалив сумку на плечо, Василий прислонился к стене, наблюдая, как незваные гости опечатывают уже не его квартиру и не прощаясь уходят к лифту.

Достав из кармана связку ключей, Бутырин взвесил их на ладони. Неожиданно, поддавшись возникшему наконец эмоциональному порыву, он зажал в кулаке длинный тонкий ключ от нижнего замка и нацарапал на дорогой дверной обивке, разодрав ее в нескольких местах, три слова: «Прости меня, Аля!»

Затем, в лучших традициях отечественных разводов, выкинул ключи в мусоропровод и под пристальными взглядами дожидавшейся лифта троицы побрел к лестнице черного хода...

* * *

В отличие от многих коллег по бизнесу, Бутырин не имел «лисьей норы». Ему просто не приходило в голову, что выстроенная собственными руками из ничего благополучная и не зависящая ни от «волосатого дяди», ни от господа бога жизнь может оказаться мыльным пузырем и однажды лопнуть. Он, словно Тухачевский под Варшавой, думал лишь о том, что впереди, совершенно не заботясь ни о путях отхода, ни о резервах.

И точно так же, как Красная армия в августе 1920 года, Бутырин вдруг оказался один-одинешенек, на чужой и враждебной территории, то бишь посреди почти неизвестной ему «пешеходной» Москвы. У него не было денег, ему негде было жить, а вокруг шумел вечно суетящийся муравейник мегаполиса, готовый в момент схарчить любого чужака.

– Чем выше взлетел, тем больнее... – пробормотал Василий пересохшими губами и подумал, каково же придется, например, Чубайсу или Абрамовичу, окажись они вдруг на его месте.

Вначале эта мысль развеселила Бутырина – он в лицах представил себе нищего главу РАО «ЕЭС», недоуменно вертящего головой в толпе «простых» москвичей. Впрочем, разум тут же рационально отреагировал на бред непохмеленного сознания: «У Чубайса по Москве „лисьих нор“ небось – не одна, и даже не три!»

Добредя до автобусной остановки, Василий без сил рухнул на холодную железную скамейку, стеклянными глазами уставившись на огромный плакат-билборд, висящий над проспектом.

«Вера, надежда, любовь – три столпа мироздания!» – сообщал с билборда благообразный старичок, явно наряженный под деревенского попика. Однако сурово заблуждались те, кто подумал, что это реклама вечных ценностей, – фразу «три столпа» неизвестные дизайнеры ловко стилизовали в виде логотипа известной компании, производящей элитную мебель.

«Все на продажу!» – зло подумал разоренный бизнесмен и сплюнул. Впрочем, во рту у Бутырина стояла такая сушь, что плевка не получилось – ресурсов организма не хватило даже на это.

«Куда ж пойти, куда ж податься... Сейчас оклемаюсь немного, достану записную книжку, и...», – тут Василий вспомнил, что сотовый свой он неделю назад то ли потерял, то ли подарил, а в блокноте у него одни фамилии и телефоны. «Вот и все, друг сердечный! – грустно сообщил себе Бутырин. – Вот теперь ты и в самом деле приплыл. Ночевать, судя по всему, придется в теплотрассе, или где там еще спят профессиональные бомжи?»

Пошарив по карманам в поисках сигарет и не обнаружив их, Василий вдруг понял, что сейчас заплачет. Лицо его скривилось, горло сдавило и из груди вырвался то ли стон, то ли вскрик.

«Так нельзя! – попытался взять себя в руки Бутырин. – Слава богу, на остановке никого – рабочий день в разгаре. Ну, перестань. Все нормально будет. Ты же мужик! Ну!!»

Некоторое время он сидел не двигаясь и смотрел на поток проносящихся мимо машин и окрестные дома. Кутузовский проспект – занятная улица, пожалуй, наиболее полно отражающая дух современной Москвы. Всему тут нашлось место – и фешенебельным новостройкам, и помпезным сталинкам, и безликим хрущобам.

Неожиданно среди фигур прохожих на той стороне проспекта, деловито спешащих по своим неведомым делам, Бутырин увидел знакомый тоненький силуэт.

– Этого не может быть! – вслух прошептал он, привстав и жадно вглядываясь в остановившуюся у ларька «Мороженое» девочку в круглой кожаной шапочке. На секунду ее закрыла компания дородных теток с баулами, и вот уже у красно-синей будки никого нет.

«Померещилось. Опять померещилось», – облегченно и в то же время испуганно понял Василий и еще раз перечитал надпись на билборде: «Вера, надежда, любовь...»

– Вера! Ну конечно – Вера! Верочка! – Бутырин хрипло захохотал, вскакивая. Стайка сексапильных студенточек с писком шарахнулась от неопрятного, небритого мужика с испитым лицом, но Василий не обратил на них никакого внимания. Радостно улыбаясь, он уже широко шагал по тротуару, взвалив на плечо свою замызганную сумку...

* * *

Раньше вспоминать историю с Верой Бутырин не любил. Ему становилось чисто по-человечески неловко, когда в памяти возникало сморщенное личико девушки, заплаканные красные глаза и одноразовый бумажный платочек, вздрагивающий в узкой, бледной руке.

Вера появилась у них в офисе года два назад – коммерческому отделу срочно понадобился переводчик с немецкого. Обычная серая мышка, из провинциалок, девушка закончила педагогический и уже несколько лет мыкалась, перебиваясь то преподаванием на курсах, то репетиторством, то переводами. Единственной удачей в тусклой, лишенной перспектив жизни Веры была квартира в Ясеневе, доставшаяся ей буквально чудом – двадцать пять лет не признававшая внучку бабушка-москвичка неожиданно для всех родственников завещала свою жилплощадь именно Вере.

Язык она знала весьма прилично, но главное заключалось не в этом. Вера оказалась фантастически, чудовищно работоспособной. Она могла всю ночь переводить сложные, перегруженные фармацевтическими терминами тексты, а потом в течение дня участвовать в нескольких переговорах, возить гостей из фатерлянда по Москве, и все это – спокойно, уверенно, без жалоб и обычного бабского: «Ой, я не успеваю!»

То, что девушка неровно дышит к нему, Бутырин заметил почти сразу. Естественно, ни о какой взаимности и речи не велось, – во-первых, Вера была не в его вкусе, во-вторых, интрижка на работе – это пошло, в-третьих, он – женатый человек, в-четвертых... В общем, тихая Вера любила шефа молча, на расстоянии, и ничего страшного в этом Василий не видел.

Про себя он называл ее «крыска», и этим словом исчерпывалось все...

Откровенно говоря, Бутырин не особо переживал, когда увольнял Веру. Нет, где-то в глубине души ему было жаль эту не очень красивую, но очень принципиальную «крыску». Но бизнес есть бизнес, и эмоции, чувства, а также мораль и прочая лабуда тут всегда на последнем месте.

Пожилой глава известной в Германии фирмы «Хомео», специализирующейся на производстве гомеопатических препаратов, герр Рихард Готхельд, приехал в Москву с двумя целями: найти себе спутницу на оставшуюся часть жизни и провести переговоры с Бутыриным по поводу поставок продукции «Хомео» в Россию.

После двух дней пребывания в столице краснолицый немец сделал предложение Вере. Что-то в его прагматичной германской душе дрогнуло, едва он увидел прикрепленную к нему переводчицу. Казалось, все складывается – лучше некуда, но...

Герр Рихард выставил условие – Бутырин должен уговорить девушку, которая наотрез отказалась даже обсуждать с престарелым гомеопатом тему ее замужества. Василий честно почти полтора часа распинался перед Верой, рисуя ей красочные перспективы жизни в шикарном особняке Готхельда под Бонном. Только спустя какое-то время он понял, что эти полтора часа стали для переводчицы настоящей пыткой, ведь любила-то она его, Бутырина!

В конечном итоге немец выставил жесткое условие: если контракт, то Вера должна исчезнуть из поля зрения гомеопата. И Василий скрепя сердце подписал приказ об увольнении.

Он сам отвез ее в тот злосчастный для девушки день домой. И даже поднялся в квартиру. И даже утешил. Два раза. И нравился Бутырин себе тогда намного больше, чем когда подавал пятидесятидолларовые банкноты нищим.

С тех пор они ни разу не виделись...

* * *

Ясенево, конечно, не самый престижный район, но и не Коровино какое-нибудь. Бутырин хотя и был у Веры всего один раз, однако дом запомнил отчетливо – сине-белая шестнадцатиэтажка в двух шагах от вещевого рынка. Впрочем, и с подъездом проблем не возникло – девушка жила в крайнем левом. А вот с квартирой у Василия вышла промашка – ни этажа, ни номера память не сохранила...

Присев на лавочку, он водрузил рядом свой баул и принялся терпеливо ждать. «Все равно времени еще только полчетвертого, наверняка Вера на работе. Если до десяти не подойдет, начну опрашивать жильцов», – решил Бутырин. Версии о том, что девушка переехала в другой район, вышла замуж или вообще уехала из страны, он отбросил сразу – чтобы не впадать в отчаяние раньше времени.

...Она приехала почти в девять. Синяя «восьмерка» запарковалась возле подъезда, хлопнула дверца, пикнула сигнализация, мимо простучали каблуки.

– Вера, здравствуй! – тихо сказал Бутырин, поднимаясь со скамейки, – это я...

– В-Василий Иосифович? – даже в вечернем сумраке стало заметно, как глаза девушки округлились. – Это правда... вы?

Потом они сидели на кухне и молчали. Свою историю Василий рассказал, пока расправлялся с макаронами и полуфабрикатными котлетами. Вера вздыхала, украдкой посматривала на бывшего шефа, и все подкладывала ему на тарелку то салат, то помидорку-черри, то маслинку.

Затем она рассказала о себе. Василий только восхищенно крутил головой – надо же, бывают у людей светлые полосы в судьбе. После увольнения из его фирмы Вера почти сразу же устроилась на хорошую, перспективную должность в столичном филиале известной нефтяной компании. Бутырин не удержался, пошутил: «Торгуешь богатствами Родины?», но девушка юмор не приняла и очень серьезно начала объяснять, какая важная и нужная у нее работа, и что она помимо неплохого заработка получает еще и большое моральное удовлетворение от того, чем занимается.

Вскоре Бутырин заскучал. Нет, он, конечно, помнил, что Вера всегда была очень рассудительной и самостоятельной. Но кто-то, послушав ее, запросто мог бы сказать, что Вера – типичная зануда, и Василий с этим кем-то, возможно, и согласился бы.

Однако бывают в жизни приятные удивления. Вера, педантичная и принципиальная во всем, имеющем отношение к работе, оказалась абсолютной, стопроцентной Женщиной с большой буквы в том, что касалось любви и прилагающихся к ней телесных радостей, заботы, ласки и всего остального.

И если Василий некоторое время колебался – связывать ли ему свою судьбу с этой девушкой, то перед Верой подобного вопроса не стояло – она любила Бутырина. Любила «безоглядно и беззаветно», как писали в дешевых не в смысле цены бульварных романчиках, и как оказалось, просто ждала, с тихим упрямством простой русской бабы ждала, что когда-нибудь случится чудо и в ее жизнь вернется «Васенька». Но уж о том, что они съедутся и станут жить вместе по-настоящему, «как взрослые», по Вериному выражению, девушка, похоже, даже и не мечтала.

Вот так и сложилось их странное, случайное счастье...

* * *

Всякий человек, если он действительно человек, хомо сапиенс, планирует свою жизнь – кто на десять лет вперед, кто на двадцать, кто – на неделю, а кто – на ближайшие десять минут. Даже самый конченный алкаш всегда прикидывает: «Ага! Щас я слетаю к Андрюхе, у него можно перехватить „чирик“, потом к Бобру, потом – в круглосуточный, а потом валим на „наш“ бугор у „железки“ – бухать!»

Бутырин, видимо, все же был не совсем сапиенсом, по крайней мере, в последнее время. Он теперь свою жизнь не планировал, причем – никак, ни на десять лет, ни на пять следующих минут.

После краха, постигшего Василия осенью, и в особенности после потери жены, квартиры и переезда к Вере, он все же взялся за ум. Но его попытки разорвать порочный круг и вновь войти в число сограждан, обеспеченных материально, закончились весьма плачевно.

И вот после всех «киданий» Бутырина, как отъявленного лоха (а по-умному и необидному – идеалиста), после всех долгов и «счетчиков», беззастенчиво включаемых ему вчерашними друзьями-партнерами, словом, после того, как капиталиста из Василия так и не получилось, он впал в своеобразный ступор и даже внешне стал похож на зомби.

В самом деле, в глазах у Василия потух всякий намек на желание делать что бы то ни было, плечи согнулись, как у плененной турками украинки, походка стала напоминать обезьянью, а если добавить сюда выбитый залетными рэкетирами-гопстопниками в его недолгую бытность менеджером фирмы по доставке пиццы передний зуб, то очень легко представить себе, на кого он походил – ожившая мумия, или, в мужском роде, «мумий».

Вот таким «мумием» Бутырин в один прекрасный, как ему казалось, день, словно бы вдруг очнулся от спячки, окинул грустным взором опустошенную выплатами долгов Верину квартирку-переспалку, вспомнил режиссера Говорухина и громко заявил своему отражению в зеркале: «Так жить нельзя!»

План – как поправить материальное положение – возник в голове у Василия сам собой, и поначалу просто поразил его своей простотой и изяществом. Дело в том, что Бутырин в молодые годы весьма неплохо писал и даже печатался в разных перестроечных журналах, причем не единожды. Идея создать роман о злоключениях бывшего бизнесмена в современной России показалась Василию настолько заманчивой, что он присел за кухонный стол и за несколько часов набросал первую главу.

«Ну, получилось же у этой... как ее... рублевской узницы... создать бестселлер! А я-то пишу не в пример ярче, да и тема у меня интереснее! – размышлял Бутырин вечером, лежа рядом с посапывающей Верой: – Нет, решено – займу денег, чтобы не думать о хлебе насущном месяц-другой, напишу роман – и все! Все!»

Улыбнувшись, он заснул. Василию снились перевязанные красными ленточками чемоданчики с гонорарами, штабеля книг, высящиеся в витринах магазинов, толпы благодарных читателей, и почему-то все та же желтоглазая девочка, насмешливо подмигивающая Бутырину и манящая его пальцем...

...Шишаков жил практически безвылазно в большом новом коттедже где-то под Балашихой. Попасть к нему можно было двумя путями – либо на электричке, чтобы потом пропехать с десяток километров по лесной дороге, либо добравшись на автобусе до Балашихи, а дальше – на такси. Как объяснил Василию по телефону сам Шишаков, так будет быстрее и достаточно дешево, всего-то каких-нибудь сто рублей.

Взвесив все «за» и «против», Бутырин все же решил выехать пораньше и сэкономить «сотку» – в финансовом плане дела его шли из рук вон.

Пахнущая мочой и турецкой кожаной курткой электричка довольно шустро доставила Бутырина на платформу с навевающим оптимизм названием «Черное», откуда он, сверившись с указанными бывшим шефом ориентирами, двинулся пешком по скользкой лесной дороге.

Стояло сырое и какое-то необычайно лютое январское утро. В лицо постоянно дул ледяной ветер, глаза слепил снег.

Лес, чисто подмосковный, где липы и осины соседствовали с зарослями дикой малины, волчьего лыка и бересклета, шумел и стонал на сотни голосов и издавал еще бог знает какие звуки, в которых быстро утонули и грохот поездов, доносившийся со станции, и голоса обитателей местной деревушки, приехавших вместе с Бутыриным и расползшихся от платформы по своим «фазендам».

Дорога, по которой шагал Василий, оказалась не нужна никому, кроме него, и вскоре он углубился в лес, совсем перестав слышать и замечать приметы находящегося поблизости огромного города. Пора было еще раз повторить про себя все то, что Бутырин хотел сказать Шишакову:

«Дорогой Яков Михайлович! Под вашим чутким руководством я работал во вверенной вам»... Тьфу, фигня какая-то! Надо проще: «Яков Михайлович! Мы с вами коллеги, пусть и бывшие. Но я надеюсь, вы не откажете мне в моей просьбе»... Н-да, тоже погано... А если так, как говорится, «ближе к телу»: «Яков Михайлович! Одолжите мне, пожалуйста, тысячу долларов, на месяц, я сажусь писать книгу и рассчитываю рассчитаться с вами не позднее марта!» Да, «рассчитываю рассчитаться» – это шедевр русской словесности! В общем-то, неплохо, но все равно...»

«Вот ведь дурацкая у меня натура!» – сердито подумал Василий. И вроде бы не сказать, что был он особо нерешительным или трусливым, но в последнее время, как только надо совершить какое-нибудь деяние – тут же начинается мандраж. Казалось бы, чего проще – съездить к своему бывшему директору школы, под началом которого проработал несколько лет и который к тебе хорошо относится, и занять у него смешную, по сути, сумму! Самое главное – договорился ведь уже по телефону! Но все равно Бутырин шел и нервничал – а вдруг в последний момент откажет, а вдруг то, а вдруг се...

Он закурил вонючую отечественную сигарету – и как это раньше мы не замечали, какое дерьмо курим! Сегодня с утра перед Василием встала дилемма – купить пачку «Кента» и ехать на электричке зайцем, либо приобрести билет, но тогда денег оставалось лишь на «Пегас». Внушенный еще с детства страх перед нарушениями закона победил, и теперь он давился колючим, противным дымом и проклинал себя за, так сказать, «неотважность»...

Дорога нырнула в заваленный сугробами овражек, Василий поскользнулся и упал, выронив сигарету и матернувшись от неожиданности.

Овраг, в который он спустился, здорово вывалявшись в снегу, выглядел довольно мрачновато – поросшие кустами обрывистые склоны, замшелые стволы ольхи вокруг.

В довершение всего по дну оврага бежал парящий, незамерзающий ручеек. Вернее, это так принято говорить: «ручеек бежал», а этот – медленно, не издавая ни звука, тащил свою мутную воду куда-то в сторону речки с прямо-таки пушкинским названием – Черная. Вид у воды был такой, что того и гляди всплывет из невеликой глубины трупик крысы или еще какая-нибудь гадость.

Даже ветер перестал шуметь верхушками деревьев, или их шум просто не долетал на дно оврага? Василий, опомнившись, прибавил шагу, перебежал ручей по узким, в одно бревно, мосткам-кладям и принялся карабкаться вверх по тропинке, поскальзываясь и проклиная себя за то, что выпялился за город в легких ботинках.

Выбравшись из оврага, он отдышался (надо все-таки бросать курить!), как смог, отряхнулся от снега и двинулся дальше. Что-то изменилось в его настроении, но Бутырин никак не мог понять – что?

* * *

Шишаков сориентировал его достаточно точно – минут через пять Василий вышел к Черной речке и пошел берегом по узкой, извилистой тропинке. Вскоре впереди, меж деревьев, показались заснеженные крыши разномастных дач и коттеджей. Домики, дома и домищи – в зависимости от достатка владельцев, стояли на краю леса, в два ряда, и позади каждой раскинулись довольно приличные участки. Вот только использовали их дачники по-разному.

У одних девственно белела нетронутая снежная целина, у других высились, поблескивая чистыми стеклами, парники и теплицы, у третьих, видимо, самых крутых, радовали глаз расчищенные теннисные корты, торчали качели, навесы, а возле одной дачи, да что уж – дачи, дворца, – обнаружился даже бассейн, облицованный голубым итальянским кафелем под мрамор и укрытый на зиму синим горбатым тентом.

Дом Шишакова, самый крайний во втором ряду, особо не отличался от соседских – красный кирпич, крытая медными листами крыша, два этажа, просторная веранда, выходящая на участок, зеленый крашеный забор, гараж, сарайчик, словом, типовой домик «нового русского» средней руки с зеленой тарелкой разрекламированного спутникового Ти-Ви под коньком крыши.

Массивные ворота рядом с гаражом оказались заперты, но узкая калиточка сбоку – открыта, а поскольку хозяин предупредил Василия, что собаки у него нет, он смело толкнул приоткрытую створку и шагнул во двор.

Во дворе стояла тишина. Сюда выходили три широких окна дома, но они были наглухо занавешены темно-коричневыми шторами. У скамеечки из сугроба торчали лыжи – Шишаков любил спорт, это было его хобби, и он отдавал ему все свободное время. Еще посреди двора стояла машина, серый низкий слиток металла, с тонированными стеклами и странным номером. Бутырин особо не разбирался в тонкостях современных автомобильных номеров, но этот точно был каким-то необычным – много-много цифр и две буквы, латинские «Р» и «J». Машина явно не принадлежала Шишакову. Василий слышал, что он недавно купил «Мерседес», и это слегка смутило – выходит, у хозяина гости, он наверняка занят, а тут Василий со своей просьбой...

Но поскольку Рубикон в лице мутного ручейка был перейден, он решительно двинулся к дверям. Чтобы попасть в дом, нужно было пройти вдоль фасада с тремя окнами, повернуть за угол и подойти к торцу выходящей на участок веранды. Ее большие одностворчатые окна по зимнему времени наглухо закрывали ставни, а вот деревянная дверь почему-то оказалась приоткрытой.

Василий подошел к двери и уже собрался открыть ее и шагнуть на веранду, но тут его взгляд упал на развязавшийся шнурок. Появляться перед ясные очи шефа, пусть и бывшего, в таком виде не годилось, и Бутырин, придерживая локтем сумку, присел возле двери и начал завязывать ботинок. И тут до него донеслись голоса...

Нельзя сказать, что Бутырин был непорядочным человеком, но многолетнее общение с бизнесменами всех мастей привило ему одно очень поганенькое качество – скрытность. А это значит, если ты сделал что-то, неважно, плохое или хорошее, и тебя не застукали – считай, что ты этого не делал. Не пойман – не вор, короче говоря. И Василий начал подслушивать, самым гнусным образом подслушивать, притворяясь для блезиру, что возится с шнурком.

Говорили двое. Один голос – раскатистый бас, взрыкивающий, с какими-то медвежьими интонациями, явно принадлежал хозяину дома. Бутырин помнил, что еще когда они оба работали в школе, Шишаков на перемене вышел из своего директорского кабинета и рявкнул на расшалившихся не в меру первоклашек так, что один мальчик описался на месте.

Второй голос, гораздо тише Шишаковского, но очень твердый и какой-то бесцветный, не понравился Василию. Он так и не смог понять, с кем говорит хозяин дома, с мужчиной или с женщиной?

Разговор велся явно о «бизнесовых» делах. Гость что-то предлагал Шишакову, а тот отказывался, ссылаясь на то, что ему невыгодно этим «чем-то» заниматься:

– Да ну зачем мне! Не буду я ломать свой бизнес ради каких-то призрачных богатств! Да это еще вилкой по киселю писано, что прибыль будет! Да не уговаривайте вы меня! У меня квоты, у меня каналы налажены под один продукт, у меня партнеры! Нет, я вам по-русски говорю – нет!

Василий слышал в основном голос Шишакова, его собеседник говорил слишком тихо, но вот беседа перестала быть «томной» – тот, второй, тоже повысил голос:

– Ну вот что, Яков Михайлович! Я и не предполагал, что вы сразу согласитесь с нами сотрудничать, хотя, в сущности, речь идет о пустяке. От вас требуется лишь одно: оформить документы на провоз, сделать накладные, прикрыть отчетность. И вам в карман ежемесячно – пятьдесят тысяч зеленых! Разве плохо? Чего молчите?

– Хм... – кажется, Шишаков дрогнул. Василий почувствовал, как в Якове Михайловиче начали бороться бесы. С точки зрения Бутырина, ничего особо «криминального» незнакомец Шишакову не предлагал – подумаешь, документы «залипить», эко дело! А выгода-то какая! Правда, как бы тут не были замешаны наркотики...

Но тут Шишаков неожиданно выдал то, чего, видимо, говорить не должен был. Он похмыкал-похмыкал да и грянул:

– Втемную меня решили развести?! Думаете, я не знаю, какие там деньги? Да Самир мне три дня назад всю схему выложил – на блюдечке. Моя доля – не менее тридцати процентов. Да, именно так: тридцать процентов! Тогда имеет смысл продолжать разговор ...

Вдруг монолог бывшего Бутыринского шефа прервался на полуслове, словно ему сунули в рот кляп. Наступила зловещая тишина, и Василий внутренне похолодел от недоброго предчувствия. Ему сразу захотелось тихонечко выпрямиться и на цыпочках «свалить» со двора, но тут в тишине отчетливо раздался металлический щелчок и сразу за ним – холодный голос незнакомца:

– Мне очень жаль, Яков Михайлович, но вы, как выяснилось, знаете очень много лишнего. Золотое правило коммерсанта: «Молчание – золото!» Вы про него забыли. Ваша осведомленность делает вам честь, разумеется, но озвучивать ее было вовсе необязательно. Самир... С ним тоже разберутся. Но так даже лучше – теперь вы знаете, на что идете. Итак, я спрашиваю последний раз – да или нет? Но теперь в случае вашего отказа я не смогу просто так уйти. Мне придется...

– Я... никому не скажу, клянусь! – быстро и глухо перебил незнакомца Шишаков, и в его голосе зазвучал откровенный испуг: – У меня же дети... Да и как я могу согласиться, ведь в случае провала я подведу всех моих партнеров... Меня посадят, а семья... Эх, как вы не поймете! И потом – я же не знаю, даже не догадываюсь, что вы собираетесь прятать в этих брикетах! Честно! Я буду молчать, поверьте!

– Верю, – тихо ответил незнакомец, и тут же раздался негромкий хлопок, как будто лопнула туго натянутая ткань. Хлопок и сразу – звук повалившегося тела... Затем наступила тишина, и до Бутырина отчетливо донеслись чуть слышные и при этом приближающиеся поскрипывания – незнакомец шел к выходу с веранды.

Василий вскочил и бросился бежать вдоль дома к калитке. От страха у него мгновенно похолодело все внутри, ладони вспотели, а в голове билась только одна мысль: быстрее, быстрее, быстрее!

Он промчался по двору, выскочил через калитку на улицу, перебежал дорогу и нырнул за высокий грязный сугроб. Там, утонув в снегу по колено, он присел на корточки и, высунув голову, начал наблюдать за воротами.

В голове у Бутырина царил полный раздрай. То, что незнакомец убил Шишакова, у него не вызывало сомнений. Яков Михайлович узнал о чем-то таком, о чем знать не должен был, а в довершение всех бед еще и отказался сотрудничать с этими... с этим... с этой... Кто был в гостях у Шишакова, Василий так и не понял и теперь, сидя в кустах, намеревался разглядеть лицо – ведь если Шишаков убит, ему придется вызывать милицию, «Скорую» и так далее...

От этих мыслей у Бутырина внутри все заныло – он представил стражей порядка, с которыми придется объясняться, протоколы, повестки, похороны, слезы родственников...

Но тут зеленые ворота шишаковского дома распахнулись от сильного толчка изнутри, спустя несколько секунд из них вынырнул серый автомобиль, и Василий аж заскрипел зубами от собственной недогадливости – стекла-то тонированные, мать их!

Но пока он силился хоть что-то различить за бликующей лобовухой, машина развернулась боком и резво помчалась по обледенелой дороге между коттеджами, вздымая снежную пыль. И тут Бутырин вторично сел в лужу – он не разглядел в этой пыли номера. Только и запомнилось, что цифр много, да буквы: «Р» и «J».

Где-то с подвыванием залаяла собака. Неяркое солнце равнодушно смотрело на сидящего в снегу человека, и Бутырину почудилось, что светило своим цветом напоминает проклятые желтые глаза проклятой девчонки, подошедшей к его автомобилю в тот трижды проклятый день...

...Когда машина убийцы скрылась из виду, Василий выбрался из сугроба и побрел к открытым воротам. Протопав по двору, он замер у двери, ведущей на веранду. Той самой двери, возле которой завязывал шнурок. Распахнув ее, Бутырин сделал шаг – и замер, пораженный...

Грузное тело Шишакова лежало на боку, возле опрокинувшегося плетеного кресла. Большая голова с широким, «марксовским» лбом, оказалась неестественно повернута и смотрела мертвыми глазами в потолок. Прямо посредине лба виднелось небольшое, с мелкую монетку величиной, темное отверстие, без ожидаемых подтеков крови вокруг. Но вот там, где должен был быть затылок, Василий увидел какое-то месиво из окровавленных, спутанных седых волос, чего-то желтоватого, кашеобразного. По выскобленным деревянным доскам пола расползалось широкое кровавое пятно...

Несколько секунд он стоял, как парализованный, потом опомнился, схватил со стола полотенце и прикрыл им голову Шишакова.

– Прощай, Яков Михайлович, ты был хорошим человеком... – буквально заставил себя произнести Бутырин, потому что мысли его занимало сейчас совсем другое.

Первым делом нужно вызвать милицию. Судя по всему, в доме никого не было – стояла нереальная, адская тишина, только все лаяла и лаяла на другом конце поселка все та же дурная псина.

Василий шагнул с веранды в комнату и первое, что бросилось ему в глаза – на столике у камина лежал хозяйский мобильник и небольшая пачка долларов...

...Доллары он взял. Там была ровно тысяча – как раз та сумма, которую Бутырин просил у Шишакова. Может быть, кто-то сказал бы про него, что, мол, это подлость и мародерство, но Василий очень нуждался в этих деньгах, и потом – все равно Шишаков намеревался дать их ему!

Сказав себе: «Я верну их, обязательно верну... вдове или детям», Бутырин положил тоненькую пачечку долларов в карман и взялся за телефон. Немного помучавшись с неизвестной системой, он набрал наконец «02» и вытер со лба вдруг выступивший пот...

* * *

Милиция приехала почти через час. Все это время Бутырин сидел на скамейке во дворе дома, непрерывно курил и прикидывал, как будет объясняться со стражами порядка.

Майор средних лет, с ним – эксперт в гражданской одежде и еще два мужика, тоже в штатском, быстро осмотрели весь дом, проверили у Василия документы, а затем майор, эксперт и высокий блондинистый парень занялись трупом. Четвертый милиционер, чернявый и низенький, достал из папки бланк протокола и увел Бутырина на кухню – снимать свидетельские показания.

Василий довольно-таки честно рассказал про все, что слышал и видел, не упомянув лишь о том, что ехал к Шишакову занимать деньги. Вместо этого он поведал допрашивающему историю о том, что приехал к Шишакову по поводу устройства на работу. Почему он так сказал – Василий и сам не знал. Видимо, опять сработал принцип: «Не пойман – не вор».

Пока они беседовали, приехала труповозка, участковый милиционер на «уазике», а потом во двор вкатила белая «Волга» с московскими номерами.

Бутырин расписался под протоколом и вышел вслед за чернявым на веранду. Якова Михайловича уже унесли, на полу остался только обведенный мелом контур его тела, да прикрытая намокшим полотенцем лужа крови.

Майор тихо говорил о чем-то в углу веранды с двумя приехавшими на «Волге» мужчинами, эксперт и высокий белобрысый мент, похожий на баскетболиста, возились с плетеным креслом, видимо, снимая отпечатки пальцев.

– Вот этот вот! – закончив разговор, кивнул в сторону Василия майор.

К Бутырину подошел мужчина в сером костюме, аккуратно выбритый, солидный, в средних годах. На секунду он задержал взгляд своих внимательных и быстрых глаз на лице Василия, потом протянул руку:

– Городин Александр Петрович, следователь прокуратуры. Это дело буду вести я. Вы...

– Бутырин Василий... Иосифович.

Городин удивленно поднял бровь. Пришлось объясняться:

– Отца... в честь Сталина назвали, – промямлил Василий. Проблемы с отчеством были его, если можно так выразиться, «любимой мозолью».

Взяв Бутырина за локоть, Городин двинулся с веранды, как бы приглашая и его следовать за собой:

– Вы, если я не ошибаюсь, свидетель. Это вы вызвали милицию, накрыли труп полотенцем, но самого убийства не видели?

– Нет, не видел, – помотал Василий головой.

– Но вы слышали разговор... покойного и убийцы?

– Да, – в этот раз Бутырин кивнул, внутренне настораживаясь: на хрена его об этом спрашивают, если в протоколе допроса все есть? Городин между тем продолжал:

– В каких отношениях вы были с Шишаковым?

– Он был директором школы, где я работал учителем географии. Давно. Много лет назад.

– А сегодня вы приехали к нему...

Тут Василий не выдержал:

– Послушайте, зачем вы меня обо всем спрашиваете?! Я уже рассказывал это вашему сотруднику, он все записал!

Но Городин и ухом не повел. Не меняясь в лице, он также спокойно продолжил:

– Вы, Василий... Иосифович, свидетель, и мне, как следователю, лучше знать, о чем вас спрашивать. Мало того, думаю, что эти и другие вопросы я вам буду задавать еще не раз и не два, поэтому давайте без эмоций. Итак – сегодня вы приехали к Шишакову...

– Чтобы поговорить с ним по поводу устройства на работу – я безработный в данный момент и не имею источников к существованию, как пишут в газетах... – мрачно ответил Бутырин.

– В газетах обычно пишут не «безработный», а «нигде не работающий», – спокойно, без тени юмора, уточнил Городин, но от его фразы на Василия повеяло ледяным ужасом – так обычно пишут в разделах «Криминальные новости» о преступниках. И тут, впервые за все время, Бутырина осенило: «Так они же... и меня могут... подозревать?!»

Они с Городиным тем временем дошли до двора, где санитары уже уложили труп Шишакова в машину и теперь закрывали дверцы.

Посмотрев на часы, следователь повернулся к Василию:

– Василий Иосифович, у меня к вам просьба, раз уж вы были с покойным в приятельских отношениях – дождитесь его жены и сына, мы вызвали их из Москвы. Минут через тридцать они будут здесь. Объясните им все, как сумеете, вы все же учитель, человек интеллигентный... Я оставлю с вами сотрудника Балашихинского угро и участкового. До свидания, всего вам доброго.

Городин пожал Бутырину руку, махнул рукой своему спутнику, они сели в «Волгу» и выехали со двора. Следом за ними уехала и труповозка, и майор с чернявым ментом, и эксперт. Во дворе остались лишь «баскетболист» и местный участковый, старый уже мужичонка, с заметно испитым лицом, в милицейском бушлате со старлеевскими погонами, но в неформенных брюках.

Они, все вместе, молча уселись на скамейку во дворе и, не сговариваясь, закурили. Василий бросил взгляд на торчащие из снега лыжи, хорошие беговые «Чемпионы», и вдруг подумал, что Яков Михайлович уже никогда не смажет их, не пробежит по сверкающей голубой лыжне, улыбаясь рассветному солнцу....

...Чем занимался Шишаков после того, как ушел из школы, Василий знал лишь понаслышке, от общих знакомых. Говорили, что он взялся было за создание какого-то детского фонда, да рэкет, лютовавший в то время, задушил это начинание на корню. Потом Яков Михайлович занимался недвижимостью, а в итоге создал фирму «Шишаков и Ко» и взялся за торговлю нетрадиционными лекарственными препаратами – всевозможными пантами, мумие, женьшенем и прочей народной медициной. Судя по подслушанному разговору, убийца предлагал Шишакову участвовать в неком проекте, имевшем, так сказать, двойное дно.

Главное, что не укладывалось в голове Василия – почему Шишаков отказался? Ему-то какая разница была, особенно если учесть, что тут платили такие бешеные, и не только по нынешним Бутыринским меркам, бабки?

Правда, Шишаков что-то почуял. Недаром он говорил про Сабира и реальные доходы... Или нет, не Сабира... Савира? Санира? Ну да хрен с ним, сейчас не до того. Факт – убийца понял, что Шишаков все знает про второе дно, и он его...

И тут Василий поймал себя на том, что, по сути, не испытывает к Шишакову особой жалости. Слишком уж мало, а точнее, поверхностно они были знакомы друг с другом, чтобы он сидел сейчас вот тут, во дворе осиротевшего дома, в компании двух ментов и ждал жену Якова Михайловича, готовясь сообщить ей о вдовстве.

Ну да, Шишаков – хороший мужик, отличный директор, с ним было приятно работать, и... и все. И все! Больше ничего Бутырин сказать о нем не мог. Не мог, потому что знакомство их было весьма поверхностным.

«Баскетболист» и участковый сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Так, в гробовом молчании, они провели около получаса.

Жену Шишакова Бутырин почти не знал. Он видел ее всего-то два раза, на открытых учительских междусобойчиках в честь Нового года или Седьмого ноября, и помнил только, что это было нечто блондинистое, следившее за собой в плане фигуры, и очень высокомерное.

Поэтому когда из влетевшей в ворота «Тойоты» выскочила зареванная тетка в черном парике, он практически ее не узнал. Следом за матерью из-за руля вылез старший сын Шишакова, рослый парень лет двадцати, жутко похожий на отца, такой же лобастый, угрюмый и серьезный.

«Баскетболист» поднялся им навстречу, забубнил что-то про «успокойтесь, случилось несчастье» и про соболезнования, а бедная женщина и парень замерли на месте, все еще не веря, шаря глазами по окнам дома, по двору, по лицам неизвестных им, чужих мужиков, словно не понимая, зачем они здесь...

Самое ужасное в этой ситуации оказалось то, что Василий напрочь забыл имя-отчество этой женщины и не нашел ничего лучшего, как подойти к ней и брякнуть:

– Госпожа Шишакова... Я Бутырин, я работал с Яковом Михайловичем в одной школе, помните? Я... первый его... нашел...

Она вскинула на него мокрые красные глаза, помолчала и тихо попросила:

– Расскажите...

В наступившей тишине Василий сжато, без подробностей, поведал ей обо всем, что случилось на веранде. Когда он закончил, женщина несколько секунд простояла как вкопанная, потом стащила с головы парик и упала в обморок.

Сын рванулся в дом за водой и нашатырем. Несчастную вдову, повисшую на руках участкового, собрались занести в дом, но она очнулась и решительно оттолкнула милиционера. «Баскетболист» предложил ей ответить на несколько вопросов. Они прошли на веранду, но вид мелового силуэта на полу вызвал новый обморок. Тут уже стало не до вопросов – подоспевший Шишаков-младший захлопотал над матерью, и на веранде резко запахло лекарствами.

Бутырин с участковым вышли на крыльцо и вновь закурили. Честно говоря, Василия уже начала сильно тяготить вся эта история. И несмотря на весь трагизм, он принялся думать о Вере, о том, как сегодня приедет к ней, уставший и голодный, как она будет кормить его обедом... да нет, пожалуй, уже ужином, а Василий в лицах поведает ей ужасную историю, свидетелем и действующим лицом которой ему сегодня довелось стать.

И тут из дома донесся женский крик:

– Пропало! Вот здесь – деньги лежали, тысяча! Пропали они!

* * *

К Вере Василий приехал около семи вечера. Она как раз только что вернулась с работы и открыла ему дверь еще в «рабочей», как она говорила, одежде – «пакораббановском» костюмчике, и с уложенными в прическу «волна» волосами.

– Привет!

– Привет! – Бутырин чмокнул Веру в щеку, бросил в прихожей сумку и снимая затоптанные в метро ботинки, начал «радовать» девушку:

– Представляешь, я сегодня ездил к Шишакову, ну, занимать денег, а там...

Он подробно и честно рассказал Вере обо всем, что произошло на даче Шишакова, не умолчав даже о долларах, по сути, украденных им. Вера молча слушала, а глаза ее, милые, теплые, домашние глаза, медленно расширялись от ужаса и негодования. Наконец, когда Бутырин закончил, она неживым голосом сказала:

– Это кошмар – то, что ты видел, но деньги надо вернуть! Слышишь?! Вернуть немедленно!

Василий попытался «отмазаться»:

– Ну, Вер, ну понимаешь... Они же все равно были приготовлены для меня! Я их верну, конечно, ты не думай... Вот напишу книгу – и верну!

Она покачала головой:

– Зачем им потом эти деньги! А сейчас, когда у людей горе, представляешь, как им нужно – похороны, поминки и все такое...

В тот вечер семейной идиллии, включающей в себя совместный ужин, просмотр «видачного» фильма и бурную любовь на широком раскладном итальянском диване, конечно же, не получилось.

Бутырин был слишком измучен, больше морально, чем физически, а Вера дулась на него из-за долларов. Сказать по правде, Василий и сам уже начал подумывать, что их надо вернуть – уж больно скользко все выходило. Убийство, воровство... В общем, он чувствовал себя чуть ли не соучастником преступления. Но природное упрямство или еще что-то непонятное заставляло его стискивать зубы и молчать, послав совесть, как говорится, «в далекое эротическое путешествие».

В итоге они с Верой почти поругались. Девушка бросила Василию в лицо довольно злые слова, он вспылил и, не доев, выскочил из-за стола...

Остаток вечера прошел в холодном молчании, лишь телевизор грохотал и завывал на разные голоса. Бутырин лениво перещелкивал каналы, но почему-то везде натыкался на одни и те же знакомые до тошноты рожи профессиональных хохмачей. Подавив желание засветить пультом в пестрый экран, он поднялся с дивана и вышел на балкон покурить.

И в смазанном лике Луны, выползшем из-за рваных облаков, вновь увидел прищур знакомых глаз, смотревших на него с вызовом и презрением...

Интердум секундус

Заседание Внешнего Круга подходило к концу. Освещенный сотнями традиционных факелов, мрачно-торжественный зал, помнивший еще Первого Пастыря эрри Сатора Фабера, напоминал древнее капище языческого божества. На кольцевых трибунах, амфитеатром сбегавших к выложенной полированным базальтом арене, сверкали зелеными огоньками глаз шестьдесят четыре избранных Пастыря. Основа основ, фундамент, разум и мощь Великого Круга. Собравшиеся чинно сидели на своих местах, изредка обмениваясь тихими репликами.

Перед Внешним Кругом выступал глава аналитического отдела эрри Стрептус. Он поведал иерархам об успехах и недочетах социальной и экономической политики, проводимой правительствами стран, патронируемых Великим Кругом. Пастыри слушали молча. Ситуация и так была проста и понятна: если в кувшин налить слишком много вина, оно зальет весь стол.

После жестких атак на Хтонос, произведенных Великим Кругом в восьмидесятые годы прошлого века под руководством бывшего тогда Стоящим-у-Оси эрри Удбурда, Вечный Враг затаился, впал в спячку. Это немедленно отразилось на политике страны Изгнанных, России. Советский Союз рухнул, но вместе с ним рухнула и вся мировая система ценностей, с таким трудом созданная Пастырями после Великой войны сороковых годов.

Двухполюсный мир имел массу преимуществ. Запад и СССР соревновались друг с другом в качестве жизни, в социальных преобразованиях, направленных на улучшение положения живущих и смертных. В 70-е – 80-е годы подавляющее большинство населения страны Изгнанных, которое сами себя именовало «советские люди», жило сыто и было обеспечено всем необходимым. Бесплатные образование, здравоохранение, пенсии намного выше прожиточного минимума, счастливое детство – все это резало глаз правящей олигархии стран «золотого миллиарда». Великий Круг не вмешивался, ибо чаши весов совершали лишь незначительные колебания то в одну, то в другую сторону.

А потом эрри Удбурд, воспользовавшись своим положением Стоящего-у-Оси, объявил Большой Поход на Хтонос. Одновременно с этим, с его же подачи, правительства подконтрольных Великому Кругу стран начали активно направлять средства на повышение уровня жизни беднейших слоев общества живущих и смертных. Таковы были истоки «шведского социализма» и «американского образа жизни», когда простой рабочий стал получать достойную зарплату и мог позволить себе собственный дом и автомобиль.

Пастыри поняли, что ошиблись, слишком поздно. Эрри Удбурда отправили в изгнание, но спасти ситуацию практически уже не представлялось возможным. «Холодная война» закончилась, и Запад решил – более нет нужды тратить миллиарды на помощь и поддержку бедняков, ведь идеология эксплуатации человека человеком победила социализм.

С начала девяностых годов мир вернулся на тот путь, которым шел до 1917 года: богатые богатели, бедные – становились еще беднее. Сыграл свою деструктивную роль и фактор глобализации. Страны «золотого миллиарда» все активнее выводили производство в южные регионы – в Малазию, Таиланд, Вьетнам, Индонезию, – туда, где круглый год мягкий климат и чрезвычайно низкая стоимость рабочей силы. Законы рынка победили здравый смысл. Мир встал на дыбы – и понесся вскачь, но не вперед, а куда-то вбок, во тьму...

И вот и по США, и по Европе пронеслись первые ласточки грядущих катаклизмов – волнения малоимущих живущих и смертных, быстро переросшие в беспорядки. У жителей эмигрантских кварталов и фавел бедноты подросли дети и даже внуки, которые с детства знали – добренькое государство платит им пособие, помогает, пестует, нянчится...

Но в новом мире это многочисленное в силу традиционно высокой рождаемости поколение оказалось никому не нужно. Под самым сердцем Евросоюза образовались чужеродные злокачественные образования – многочисленные иностранные, в основном мусульманские, диаспоры, фактически живущие в гетто, и целые районы, заселенные беднотой. Без работы, без перспектив, приученные правительствами приютивших их стран к «бесплатному сыру» в виде ежемесячного пособия, которое вдруг перестало расти и индексироваться, обитатели гетто оказались предоставлены сами себе.

– Реакция брожения, почитаемый эррис, как известно, вызывает повышенное газообразование. А газ всегда нацело заполняет весь предоставленный ему объем – я имею в виду те беспорядки, что прокатились по ряду патронируемых нами стран осенью и зимой. Но живущие и смертные политики, как это ни прискорбно, все еще по интенции исповедуют «общечеловеческую» риторику времен «холодной войны» и не поспевают за экономической десоциализацией, – эрри Стрептус отпил воды из высокого стакана, стоящего на специальном Ораторском камне, Форенсис петра.

– Ну что же, – Стоящий-у-Оси эрри Аркс Стипес, разгладив пышную бороду, развел руками: – Пока я не вижу иного выхода, кроме как направить дополнительные средства на повышение уровня жизни беднейших слоев живущих и смертных...

В зале поднялся ропот.

– Я не закончил, почитаемый эррис! – Стоящий-у-Оси нахмурился и повысил голос: – Одновременно с этим мы должны, без особой огласки и не привлекая к этому внимания, постепенно, но в то же время без промедления, выдавить из стран, входящих в орбиту Великого Круга, менталитетно чуждых нашим ценностям живущих и смертных. Возражения есть?

Гробовое молчание было ему ответом. По традиции, это означало безоговорочное согласие.

– Слава Атису! – провозгласил эрри Аркс Стипес.

– Слава Атису! – прогудели в ответ шестьдесят четыре Пастыря.

– На этом Внешний Круг завершает совет по делам мира и... – начал произносить ритуальную фразу Стоящий-у-Оси, но его неожиданно перебил Поворачивающий Круг, все заседание без движения простоявший в стороне.

– Одну минуту, почитаемый эррис! Никоим образом не посягая на решение Внешнего Круга относительно социально-экономической политики, я хотел бы прояснить один вопрос. Почитаемый эррис знает, что к весьма прискорбному нынешнему состоянию дел мы пришли не по своей воле. Нет! У сегодняшнего катаклизма есть автор, известный и даже упоминавшийся сегодня автор. Да, да, я говорю о эрри Удбурде, ныне заточенном в темнице Великого Круга. Убежден, что необходимо, не ограничиваясь обычной следственной процедурой, создать специальную комиссию по расследованию преступлений эрри Удбурда, дабы виновный получил все, что он заслуживает. Возражения?

Желающих возражать не нашлось.

– Слава Атису! – взревели Пастыри, поднимаясь со своих мест.

И никто не слышал, как эрри Вулпио вполголоса сказал своему соседу, эрри Моллису:

– А сам-то Поворачивающий, поговаривают, был у эрри Удбурда в выученниках! О времена, о нравы, почитаемый эрри.

– Да уж... – неопределенно ответил эрри Моллис и поспешил к выходу...

Глава третья

Щелчок. Последняя целла темподосье на сэра Окленда Кэмпбелла Геддеса, посла Великобритании в США в далеких двадцатых годах минувшего века, вывалилась из темпоскопа и, увлекаемая соединительным жгутиком, уползла в стену «яйца». Очередная ускоренная короткометражка из жизни давно почившего в бозе человека закончилась.

Вадим снял с головы транслятор, помассировал виски, с хрустом потянулся. Часы показывали половину шестого. За остававшееся до конца смены время можно было свободно успеть просмотреть еще одно досье.

Вздохнув, он нахлобучил на голову золотую блестящую полусферу и решительно повернул ключ-жезл.

«Так, кто у нас там следующий? Арчибальд Льюис Тикс. Ну и имечко...» – Вадим быстро пробежал глазами пластиковый бейджик, прикрепленный к первой целле нового досье, высунувшейся из отверстия в стене: «1953 года рождения, холост, без определенного рода занятий и места жительства. Погиб 03.04.87 при невыясненных обстоятельствах. Место гибели – склады компании „S&S“, Докландс. Да-а... Та еще радость – изучать подробности жизни бомжа».

Первая целла. Вспышка, привычно бьет в нос горелой пробкой. Пошла «картинка»...

Перед внутренним взором Вадима замельтешили силуэты людей, кирпичные стены, стойка дешевого паба – бутылки, стаканы, шейкеры...

Человек, носивший монументальное имя Арчибальд, оказался банальным алкоголиком. В целом его темподосье отличалось лишь одной приятной особенностью – в нем оказалось всего двенадцать целл.

«Краткость – сестра тупости», – подумал Вадим, бросил взгляд на последний пузырь, вползающий в темпоскоп. В маленькой герметичной латексной темнице лежал обрывок от бутылочной этикетки.

– «Чивас Рег...» – вслух прочитал Вадим и закрыл глаза.

Вспышка.

...Серое небо сорит мелким дождем. Холодный ветер с Атлантики леденит спину. Нужно повернуться, нужно протянуть руку и подтащить поближе к стене склада картонную коробку...

Арчибальд Льюис Тикс явно находился в привычном для него состоянии глубокого похмелья. Вадим помимо воли ощутил во рту мерзкий металлический привкус дешевого виски, выпитого накануне.

«Картинка», несмотря на максимальное ускорение, оставалась статичной довольно долго. Потом неожиданно Тикс привстал и на четвереньках убрался подальше от мокрой багровой стены из выщербленного кирпича, забившись в узкую щель между рифлеными контейнерами и бетонным забором.

Из-за угла появился человек в длинном плаще с поднятым капюшоном. Вот он уже у стены. Вот повернулся к ней лицом. Поднял руки. Стена пошла рябью...

«Стоп!» – скомандовал сам себе Вадим, ощупью нашел справа от аппарата рычаг и с силой передвинул его вперед, замедлив темпограмму.

«Картинка» задергалась, косые струи дождя разделились на отдельные капли, и те словно зависли в сыром воздухе. Человек у стены замер с поднятыми руками, а на кирпичной кладке отчетливо обозначились концентрические вздутия.

Замедлившись, изображение перешло в режим реального воспроизведения. Вадим стиснул зубы, пытаясь не обращать внимание на головную боль. Теперь он видел все так, словно бы сам находился там, где-то на задворках Докландса.

– ...аперт! Париес – аперт! – громко произнес человек в плаще и хлопнул в ладоши.

С хрустом разошлись казавшиеся незыблемыми кирпичи, и из образовавшейся дыры высунулась огромная черная голова – покатый лоб, низкая тяжелая челюсть, сплюснутый негритянский нос.

На этом сходство монстра с негроидной расой заканчивалось – у странного создания были ярко-синие глаза, пшеничные брови и вполне европейские черты лица.

«Кого-то он мне напоминает», – Вадим старался изо всех сил успокоиться, но сердце помимо его воли билось часто-часто, а ладони стали влажными. Еще бы! Впервые за все время работы в «гнезде» Завадскому удалось найти что-то действительно стоящее внимания.

По инструкции, обнаружив нечто необычное, темпосканер обязан был просмотреть всю темпограмму до конца, затем вернуть целлу в исходное положение и вновь просмотреть ее, включив запись.

Вадим, устроившись поудобнее, вслушался...

– Приветствую тебя, Облитус! – Человек-в-плаще поклонился Голове-из-дырки.

– И твоя привет, Потестат! – глухо ответила Голова, смешно шлепая пухлыми губами.

Вадим отметил, что обладатель плаща говорил по-английски, а вот его собеседник – на каком-то странном языке, в котором угадывались славянские корни. Хорошо еще, что, благодаря устройству темпоскопа, оператор понимал смысл сказанного на любом языке, пусть и с искажениями.

«Словенский? Чешский? Сербскохорватский? Польский?»

Впрочем, гадать было некогда – Голова вновь заговорила:

– Ты принес знания, который я хотел?

– Не все так просто, Облитус, – Человек-в-плаще замялся. – Я встречался со Старейшим, но он – хитрый лис, и информацию мне пришлось буквально тащить из него клещами. Выяснилось немногое... Когда Первый Пастырь расщепил мир, возник Рамус, иначе говоря, ответвление. В самом начале Рамус полностью копировал наш мир, за одним исключением – в нем не было Атиса и Кратоса, двух вечных противоборствующих сил. Следовательно, Рамус начал свое движение по реке времени линейно, без скачков и зигзагов. Постепенно он все больше и больше отходил от нашего, стволового мира. Соответственно, ход времени в нем замедлялся. Объяснить сложно, наиболее понятное толкование связывает этот феномен с увеличением углового расстояния по векторам движения...

– Объяснить сложно – и не нужно. Моя не понять главное – Рамус обречен идти свой дорога всегда?

– Да, Облитус. Наши миры уже никогда не пересекутся. Возможны лишь пространственно-временные туннели, на короткий период связывающие их. Причем чем дальше – тем сложнее их будет создавать. Ты удовлетворен?

Голова-из-дырки промолчала в ответ и сказала про другое:

– Потестат, твоя просил мой сказать, что я хотел иметь в обмен на моя товар. Слушай же: моя хочет иметь пятерня...

– В каком смысле «пятерня»? – не понял Человек-в-плаще.

– Все просто. Пятерня – это пять палец. Пять людь. Или человеков? Их звать имя: Большун, Тыкарь, Межень, Незвань, Машун. Я подчинять пятерня. Я обучать пятерня. Я делать пятерня сильный. Я посылать пятерня твоя мир. Пятерня добывать десять душа. Десять душа людь помогать покинуть моя мир и переходить твоя мир. Потом будет много душа...

– Уважаемый Облитус! План ваш мне понятен и не вызывает никаких возражений, – несколько более церемонно, чем следовало бы, проговорил Человек-в-плаще. – И я даже не стану спрашивать вас, чем вам так уж плохо в мире Рамуса...

– Твоя хорошо знай: мой мир тяжелый, холодный, медленный. Твой – легкий, теплый, живой. Я существовать долго. Думать много. Понимать главное – у людь твой мир сладкий душа. Мой мир – человеки с тухлый душа. Моя нужна сладкий душа. Много-много сладкий душа. Твоя понимай?

– Для контроля над душами нужно как минимум иметь...

– Сфера Вечности, Потестат, Сфера Вечности! – захохотала Голова-из-дырки.

– Ах вот как?.. – Человек-в-плаще даже со спины выглядел несколько озадаченным. – Но как же вам удалось протащить ее туда?

– То великий тайна! Моя много думал. Моя хорошо думал. Душа – бабочка. Моя ловить бабочка в Сфера Вечности. Моя приказывать тела без душа, что делать.

– Тело без души... А ведь это мысль!.. – пробормотал Человек-в-плаще.

– Время, Потестат. Моя торопиться. Моя не успевать. Твоя решай быстро.

– Хорошо, хорошо, – поднял руку Человек-в-плаще. – Я же отметил, что не возражаю. Но мне не очень понятен механизм того, как мы сможем предоставить вам без лишнего шума пятерых людей?

– Очень, очень просто, – Голова-из-дырки довольно заулыбалась: – Когда твоя убирать в моя мир кусок твой мир с твоя врагами, пусть на этот кусок будет пятерня. Молодой люди. Детский люди. Не старше пятнадцать годов. Пять. Можно больше. Меньше – нельзя.

– Это сложно, – по голосу Вадим понял, что Человек-в-плаще нахмурился. – Это может привлечь нежелательное внимание ко всей акции по перебросу зоны хтонического прорыва в Рамус. Вряд ли риск оправдан...

– Потестат, я делать лишний партия товар. Лично твоя, – прошлепала губами Голова-из-дырки.

Человек-в-плаще медлил, покачиваясь на каблуках. Ветер трепал полы его одежды, и тогда становилось ясно, что плащ ему велик и надет для маскировки. Голова терпеливо ждала.

– Хорошо, – наконец сказал Человек-в-плаще. – Но то, что мне – прямо сейчас. Причем не одну, а две. И тогда Великий Круг сделает все, что ты просишь, Облитус.

– Твоя очень жадный, Потестат, – Голова-из-дырки резиново улыбнулась черными губами. – Но моя согласный. Когда твоя готов, скажи моя. А теперь...

Голова на секунду скрылась в дыре, и из темного провала неожиданно вылетело два нагих женских тела. Они покатились по мокрому асфальту и замерли у ног Человека-в-плаще.

– Потестат, моя ждет! – напомнила о себе Голова-из-дырки и сгинула. Стена поколыхалась немного и приняла свой прежний монолитный вид.

– Ну, здравствуйте, мои коняшки! – радостно потирая руки, пропел Человек-в-плаще, ухватил лежащих без движения женщин за длинные волосы и вздернул на ноги.

Вадим увидел, что это совсем молоденькие девушки удивительной, просто внеземной красоты. Впрочем, что-то с ними было не так – движения отличались размазанностью, взгляды плавали. И у обеих на лбах чернели свежетатуированные знаки, напоминающие «г» с титлом наверху.

Капли крови стекали на брови девушек, но они этого, казалось, не замечали. Человек-в-плаще, весело напевая «У Мери жил барашек», зачем-то напялил своим пленницам на головы черные шелковые мешки с прорезями для глаз и потащил их прочь от кирпичной стены. Перед тем, как повернуть за угол, он обернулся, обежал тупичок быстрым взглядом и буквально впился в Вадима, а точнее – в темпоагента, горящими зеленым пастырскими глазами.

Еле подавив невольный крик, Вадим стиснул зубы, ибо глаза Человека-в-плаще оказались куда как знакомы Завадскому.

«Эрри Удбурд! В то время он был Стоящим-у-Оси», – отстраненно подумал Вадим, наблюдая, как Пастырь, оставив девушек, обнаруживает среди мусора злосчастного Арчибальда Льюиса Тикса.

Слава Атису, смерть, что пришла к пьянице в образе двух голых женщин, оказалась быстрой и легкой. По приказу Пастыря его «коняшки» вдруг преобразились, из вялых зомби превратившись в озверевших цепных псов. Набросившись на несчастного, девушки принялись избивать и буквально топтать его, нанося удары необычайной силы. После того, как темноволосая «коняшка» проломила Тиксу грудную клетку, тот вытянулся и перестал дышать...

Удбурд и девушки скрылись за углом склада, и «картинка» статично замерла.

– Все. Шоу больше не будет продолжаться, – вслух произнес Вадим и снял транслятор.

Очень многое из того, что он увидел, требовало объяснения. Кое до чего он додумался сам. Так, например, Вадим вспомнил, что еще совсем недавно среди старших Пастырей были чрезвычайно популярны свирепые бодигардены женского пола, скрывающие свои лица за глухими полированными шлемами-сферами. Теперь становилось понятно, откуда взялись эти валькирии во плоти.

Однако Вадим никак не мог понять, что или кто такое Голова-из-дырки, о каком другой мире шел разговор и что за «пятерню» должен был получить этот черномордый Облитус в обмен на зомбированных девушек.

Лучший способ оживить память – переключиться на что-то другое. Вадим встал, размял спину, сунул в рот пластинку «Ригли». Рука в кармане наткнулась на плоский пенальчик телефона. Вытащив его, Вадим принялся листать раздел сообщений и вскоре наткнулся на большой постинг от Ильи Привалова.

И вдруг словно пелена упал с глаз – Вадим понял, о чем и о ком говорили Потестат и Облитус.

История вырисовывалась мерзкая... Получалось, что в руках у проштрафившегося Наблюдающего Второго уровня находились доказательства преступного сговора одного из высших иерархов Великого Круга, пусть и бывшего, и некоего существа из иного мира. И что особенно важно – услугами этого существа, по крайней мере в плане «коняшек» с буквицами на лбах, пользовались и другие Пастыри.

Вадим вытер платком внезапно вспотевшие ладони, снял очки и откинулся на спинку кресла. Ему предстояло принять решение. Решение настолько непростое, настолько важное и сложное, что он буквально ощущал, как откуда-то изнутри накатывают на него волны нервной дрожи – с каждым разом все сильнее и сильнее.

С другой стороны, и задачка-то вроде бы так себе, и путей ее решения всего два: либо поставить колесо темпоскопа на реверс, включить запись и позвонить заведующему сектором, либо...

Либо совершить должностное преступление, нарушив как минимум пять различных пунктов контракта, подписанного Вадимом несколько лет назад с представителями Великого Круга. Кара себя ждать не заставит, тут сомневаться не приходилось. А если учесть, что Наблюдающий Второго уровня Вадим Завадский и так на плохом счету, последствия могли быть самыми тяжкими.

«Давай рассуждать логически», – сам себе сказал Вадим и тут же скривился – затасканная фраза дискредитировала все дальнейшее на корню.

Тут он вспомнил, что отец в детстве всегда советовал: «Вадька, для того, чтобы принять решение, нужно для начала понять все о самом себе. Так будет легче».

«Ну и кто я такой?» – Вадим представил себе анкетный лист с данными, вписанными в узкие прямоугольники строчек: «Завадский Вадим Кириллович, одна тысяча девятьсот семьдесят... так, это все ерунда, это никому не интересно. Далее: место рождения – тоже никак не влияет. Пол – мужской. Национальность – русский. Образование – высшее... Хм...»

Поднявшись с кресла, Вадим сделал два шага от стены до стены «яйца», повернулся к темпоскопу.

«Пол – мужской. Национальность – русский», – повторил он про себя, и рука его потянулась к телефонной трубке, торчавшей из «стаканчика» на стене.

Мужской... Русский...

Русский... Мужской...

Рука описала в воздухе плавную кривую, и вместо холодной серой пластмассы телефона пальцы сжали упругий латекс.

Вадим Завадский быстро отцепил целлу с обрывком бутылочной этикетки от жгута катены, зубами рванул скользкую резину, выдрав изрядный кусок.

Зелененький бумажный обрывок запорхал в воздухе и лег на ворс ковра, перевернувшись кверху оборотной стороной. Спрятав дырявую целлу в карман, Вадим посмотрел на желтые разводы клея, нагнулся...

Все еще можно было исправить. Разрыв целлы объяснить тем, что она зацепилась за зубец колеса, развести руками – ну, мол, недоглядел, зато какая находка!

Русский... мужской...

Мужской... русский...

Сухой треугольный обрывок неприятно шуршал в пальцах. Открыв дверь в туалет, Вадим аккуратно опустил темпоагента в унитаз и нажал на спуск...

* * *

Суббота выдалась солнечной. С крыш потекло, на тротуарах зеркалами талой воды светились лужи.

– Зима приказала долго жить, господа! – весело проскрипел Торлецкий и полез за руль «уазика». Рядом с графом уселся Громыко, невыспавшийся Митя заполз на заднее сиденье. Яна уселась к Илье в «Троллер», и экспедиция началась...

Еще накануне вечером Илья отправил Вадиму Завадскому в Лондон по электронной почте письмо, в котором кратко изложил все то, что рассказал им Громыко в графском подземелье. Он надеялся, что Зава, в свое время упоминавший об истории с пионерским лагерем, подкинет дополнительную информацию, которая хоть как-то облегчит поиски.

Они еще не успели свернуть на Дмитровку, как мобильник Ильи пропиликал: «Хар-рашо! Все будет хар-рашо! Все будет хар-р-рашо – я это знаю, знаю!»

– О, эсэмэска! – обрадовался Илья, поднимая телефон до уровня глаз, чтобы не отвлекаться от дороги.

– Что-т-ам? – заинтересовано чирикнула Яна.

– Чер-р-рт! Это от Завы. Англичанин хренов! – Илья едва не съехал на обочину и раздосадованно чертыхнувшись, сунул девушке мобильник: – Чего-то там «сорри», «импасибл», «топ-сикретс»...

– Он-п-шет, что-п-мочь-не-м-жет, – пробежав глазами по строчкам сообщения, Яна вернула трубку Илье: – Г-рит, за-секр-чно-все-нас-мерть!

– Ну и болт с ним. На тридцать два! – оскалился Илья и тут же крутанул руль, уходя от нагло подрезавшей «Троллер» «BMW»: – Ка-азел!! Вот ей-богу, когда-нибудь времени не пожалею – догоню такого, остановлю и хлебало начищу. До зеркального блеска!

Громыко, ехавший в «уазике» графа, первую половину дороги продремал и проснулся только за городом. И тут его внимание привлекла грязно-белая «Волга», двигавшаяся по шоссе метрах в семидесяти позади.

Закурив, майор минут пять следил за «Волгой» через боковое зеркало, затем начал командовать: «Помедленнее, Анатольич!», или «Наддай! Уйди вправо!».

Не выдержав, граф поинтересовался:

– Что происходит, Николай Кузьмич? Вы, как я понимаю, подозреваете преследование?

– В натуре, хвост за нами, – мрачно кивнул Громыко, – «волжану» видишь? Висит, как приклеенная!

Торлецкий не успел ничего сказать – «приклеенная „Волжана“» замигала поворотником и свернула налево, на Клин. Громыко только крякнул.

– «Выдавать желаемое за действительное – первый признак умственного расстройства», – ехидно прокомментировал Митя с заднего сиденья.

– Опять Цинк-Глинк твой? – обиженно засопел майор.

– Не-а, это из учебника судебной медицины за 1908 год, – рассмеялся мальчик.

– Все вам хиханьки да хаханьки, – ворчливо произнес Громыко, прикрывая глаза. – А вот помяните потом мое слово – хвост это был...

...В Бобылино «конвой» из двух машин прибыл часам к одиннадцати. Ехать пришлось «вкругаля» – сперва по более-менее пустой Дмитровке до Запрудной, оттуда – до Новоникольской, а потом, поплутав немного, «уазик» Торлецкого и «Троллер» Ильи свернули на заснеженный проселок, который, петляя меж угрюмых ельников, вывел «конвой» к станции Бобылино. Замелькали деревенские домики, заборчики, сугробы у ворот, сверкнул витриной магазинчик, и машины выехали на пристанционную площадь.

И тут экспедицию ждал неприятный сюрприз. Громыко рассчитывал, что на станции в это время они увидят от силы пять-шесть человек: основная масса пассажиров, ездивших на работу в столицу, уже схлынет – до вечера.

Но бобылинский перрон заполняла огромная, шумная, пестрая толпа молодежи.

– Й-ех-ты! Это что ж такое?! – вытаращился Громыко, теребя за рукав сидевшего за рулем «уазика» графа.

– Даже и не знаю, что вам сказать, – покачал головой Торлецкий.

– Это ролевики, Николай Кузьмич! – неожиданно ответил Митя.

– Кто?!

– Ролевики. Толкиенутые, фэнтезисты, боевщики. Эльфы, гномы, орки и всякие другие хоббиты. Кон у них. Или фест. А может, боевка.

– Так что ж ты раньше-то молчал, а? – раскипятился Громыко.

– Да я и сам не знал, – удивленно развел руками Митя, разглядывая толпу на станции.

Позади «уазика» остановился «Троллер». Илья с Яной выбрались из машины и подбежали к автомобилю Торлецкого.

– Во, приехали! – сообщил им Громыко, открывая дверцу. – Ну и как тут работать? Тьфу, все наперекосяк теперь... Пойду, с аборигенами местными пообщаюсь, а вы наблюдайте пока.

Прихрамывая на отсиженную ногу, майор уковылял к магазинчику, возле которого терлись несколько мужичков неопределенного возраста.

Граф Торлецкий запер «уазик» и водрузил на нос круглые очечки а-ля кот Базилио, чтобы не шокировать прохожих своими удивительными глазами. Митя взахлеб рассказывал Илье и Яне про конвенты и фестивали ролевиков, восхищенно глядя на заполнявшую перрон толпу.

А там действительно было на что посмотреть. Прибывшие из Москвы люди на глазах преображались в фэнтезийных персонажей. Из рюкзаков и сумок появлялись плащи, жилеты, сапоги, шлемы. Звенели самодельные кольчуги и хауберты, наручи и поножи. По-весеннему яркое солнце отсверкивало на сотнях клинков мечей, сабель, топоров и секир. Бисер, мех и кожа, медь и сталь, самоцветы и хрустальные шарики – от всего этого рябило в глазах.

И пускай ятаганы и акинаки сделаны из дюраля, пускай кольчуги сплетены из медной проволоки, панцири сработаны из молочных бидонов, а на опушку эльфийского плаща пошла старая мамина лисья шуба – новоявленных урукхаев и назгулов, вастаков и харадримов, нолдор и тел ери это нисколько не смущало.

– Я-им-д-же где-то-з-видую, – тихо проговорила Яна, кутаясь в дутую пуховку. – Э-то-ж-ск-лько энт-зиаз-ма, а?!

– Ага, – Илья обнял девушку и задумчиво пробормотал: – Вот только энтузиазм у них какой-то... нездоровый! Как будто укурились все...

Громыко тем временем «вошел в контакт с местным населением», попросив огоньку у невыразительного мужичонки в поношенном сером пальто.

Похмельно сопя, абориген вытащил грязный коробок спичек, протянул майору.

– И часто у вас так? – пыхнув дымом, как бы между прочим поинтересовался Громыко, имея в виду толпу на перроне.

– Да не, мля. Второй раз, мля, такое чудо! До того, летом еще, лабухи приезжали, барды, с гитарами и бабами. Напилися – у-у-у, в дымину. Песни орали: «Как здорово, что все мы здеся...», типа того. Я ходил – и мне нолили, хе-хе. А эти... Хто такие, не знашь? – охотно откликнулся абориген, пританцовывая на месте.

– Не, не в курсах. А чего они делать-то будут, как думаешь? – снова спросил Громыко, возвращая спички.

– А хрен их маму знает, мля. На Иванову росстань, видать, подадутся, мля. Им же палатки бить надо, хавло шаманить, бикс тискать. А щас не май месяц, мля, на снегу дрючки шементом отмерзнут, мля.

– Это что за росстань? – заинтересованно оглядывая мужичка, продолжил допрос Громыко.

– Ну, перекресток тут один... Это старый роман, мля. Начальник, мне бы похмельнуться, я в тебе все в лучшем виде изложил...

Громыко широко улыбнулся, вытащил из кармана сложенную пополам пятидесятирублевку:

– Во, видал? Давай, колись про росстань.

Дернув кадыком на морщинистой шее, абориген отошел на несколько шагов и присел на железный заборчик возле магазина:

– Значит, так, начальник. В старинные времена, при Катьке-царице еще, шел тама тракт, из Твери на Сергиев Посад. Ну, купцы всякие, барыги, кресты с деревень – все по нему так и шастали. Оживленное было движение, мля. Но вот слух пошел в народе – объявились на тракте гоп-стопники, ну, бандиты типа. Пластали барыг, шмотье косили, крестов обижали. Беспред ельщики короче, мля!

А в деревне Сорокино жил мужик, звался Иваном. И у шаровых в паханах тоже Иван ходил. Ну, на росстани, где с тракта поворот на Сорокино как раз, они и встретились. Иван-кузнец с ярмарки, что ли, возвращался, а пахан от зазнобы ехал. Да, а заноба его как раз кузнецовой дочкой была. Такие расклады, мля.

Дело ночером было. Иван, который козырной, видит – телега гремит. Он волыну достал и айда на скачок. Ну, и завалил кузнеца. И тут вдруг слышит голос, баба говорит: «Ты отца моего убил, и за это смерть тебе!»

У пахана очко и заиграло – прикинь, начальник, ночь же кругом, Луна и мертвяк вставать начинает!

Бросил, значит, Иван-отморозок приблуды свои и в лес побег – от греха. А только кузнец встал, рукой махнул – и не стало леса, километров на пять не стало!

Заметался пахан, чует – карандец, ща ему кишки выпускать наружу будут. А кузнец мертвый уже от телеги шкандыбает, кнутом размахивает.

Шмальнул Иван в него – лажанулся. Шмальнул другой раз – опять фуфел. Тут обхезался он от страха, а кузнец подошел поближе и давай его кнутом мочалить. Покоцал всего, до костей, мля. Ну, пахан кони и двинул.

Наутро люди по тракту едут, смотрят – телега с лошадью стоит, а в стороне, там, где раньше лес был, луговина здоровая и два трупака лежат.

Народу такой расклад не в масть, и переиграли тракт на новое место, мля. Да, а лес тама так и не растет с тех пор. Такой вот спектакль, начальник...

– Забавный перезвон, – усмехнулся Громыко, сунул пятидесятирублевку в дрожащие пальцы аборигена: – На, заслужил. Дочка-то ведьмой оказалась у кузнеца, а?

– Че? – мужичок вскинул на майора заблестевшие в предвкушении скорой выпивки глазки. – А? Не! Дочка и знать ничего не знала. А как узнала, что и батяня ее, и хахаль ласты склеили, так и сама, дура, в петлю сунулась, мля. Бабы, че с них взять. Ну я побег, начальник?

– Погодь, – Громыко взял собеседника за рукав пальто. – Я не понял, поляна эта так и осталась до сих пор, что ли?

– Ну-да, ну-да, я ж грил – ни хрена там не растет, – часто закивал мужичок. – Ну все, начальник, все, не томи...

– Ладно, стартуй, – разрешил Громыко, развернулся и зашагал к машинам...

Пока суд да дело, с грохотом и звоном из Москвы на станцию пришла очередная электричка, из вагонов которой в разношерстную толпу влилось еще никак не меньше трех сотен ролевиков.

– Все! – перекрикивая гомон, надсадно заорал худой парень с козлиной бородкой, укутанный в пятнистый зеленый плащ, перешитый из простыни, – больше никого не ждем! Выдвигаемся на место, тут ходу час от силы! Народ! Не растягивайтесь! Все слышали?

– Все!!! – радостно завопили ему в ответ. Кто-то ударил мечом в щит, другие поддержали, и тотчас же над станцией повис оглушающий грохот.

Пошумев, ролевики наконец зашагали по заснеженному проселку в сторону от Бобылина, постепенно вытягиваясь в длинную колонну.

– А знаете, куда они идут? – спросил у наблюдавших за вакханалией друзей Громыко и сам же себе ответил: – На Иванову росстань. Как раз туда, куда и нам надо...

* * *

Пестрая колонна ролевиков неспешно двигалась по расчищенной грейдером дороге. В основном на фэнтезийный слет съехался молодняк от пятнадцати до двадцати лет, но попадались совсем взрослые мужчины и женщины, а также откровенные дети десяти-двенадцатилетнего возраста.

Помимо оружия, доспехов и амуниции ролевики волокли на себе рюкзаки и палатки, тюки с шатрами, котлы, свернутые в рулончики разноцветные туристические «пенки», спальники, пилы, топоры и прочий походный скарб.

Незаметно влиться в разношерстную толпу оказалось легче легкого – ни на Торлецкого в черных очках, ни тем более на остальных сыскарей, как назвал их компанию Громыко, ролевики не обратили никакого внимания.

Митя на правах знатока и любителя фэнтези просвещал своих старших товарищей:

– Больше всего тут, конечно же, эльфов. Эльфы разные бывают – и высокие, и темные, и зеленые. Их легко узнать по разноцветным плащам, фенечкам всяким и колокольчикам.

Гномов тоже много, но если у эльфов большинство – девчонки, то у гномов наоборот, девчонок вообще почти не бывает. Оружие эльфов – луки, мечи и кинжалы, а у гномов – топоры, секиры, кистени всякие, чеканы и палицы.

Главные противники эльфов и гномов – это орки и гоблины. Во-он они идут, с рогами, видите? У орков черные ятаганы и лица раскрашены. Еще они пирсинг любят...

– Чего любят? – не понял Громыко.

– Ну, прокалывать себе все – уши, брови, губы, язык, пупок... и все остальное, – Митя смешался и сменил тему: – Эльфы если пьют, то вино, да и то немного. Гномы пиво хлещут, бутылями здоровыми. Ну, а орки – эти водку пьют и дерутся потом.

– Погоди, Мить, – вклинился Илья, – а кто тут вообще за порядком следит? Я так понимаю, дойдет сейчас вся эта кодла до места, разобьет палатки, вскроет консервы, а под них – водочку, и начнется такой тарарам...

– Не, – Митя замотал головой, – не начнется. На конах все организовано. Тут старшие – их мастерами называют или наставниками, или богами, а то еще высшими – за порядком следят. И дружинники есть, стража коновская, и правила все соблюдают. А кто напьется там, или начнет приставать, или играть не по правилам – таких выгоняют сразу.

– Но пить-то они все же пьют?

– Потом, после игры. В Москве уже. Ну, или остаются на месте, когда мастера разъедутся. Но таких мало.

– А эт-кто-т-акие? – Яна ткнула пальцем в шагающую неподалеку группу смешно одетых ребят и девчонок, ноги которых украшали меховые лохматые гетры.

– Это хоббиты. А рядом, в шляпах, с посохами – наверное, маги. – Митя вытянул шею и, прикрыв глаза ладошкой от слепящего солнца, оглядел шумную толпу вокруг: – Да, а вон те, в пятнистых плащах с мечами – дунаданы, следопыты Севера...

– И все же интересно мне... – задумчиво пробурчал Громыко и, оглядевшись, тронул за рукав толстого гнома лет девятнадцати-двадцати с мясницким топором на плече:

– Слышь, я вот тут первый раз – далеко еще?

– Тут все в первый раз! – общительно усмехнулся гном, – мы зимой вообще не боевимся – холодно. А вчера кто-то клич бросил: «Давайте боевку устроим в лесу!» Ну, и пошло. Челы созвонились, кто-то кому-то мыл намылили, кто-то в реале встретился... Видал, сколько народу собралось? А ты кто, кстати?

– Я-то? – усмехнулся Громыко и скорчил зверскую рожу: – Упырь я. Саблезубый!

– А-а-а... – понимающе протянул гном и махнул рукой, – ваши где-то там, в начале идут.

– Во-во. Отстал я маленько, – и майор, хлопнув гнома по алюминиевому наплечнику, затерялся в толпе.

Тут в голове изрядно растянувшейся колонны грянула песня, которую подхватили сразу сотни голосов:

Ур-р-ра! Споем, друзья, втроем,

Прощай, очаг и отчий дом!

Сквозь ветер злой, дожди и зной

Мы до Раздола добредем!

Туда, где эльфы с давних пор

Живут в тени туманных гор,

Мы побредем, покинув дом,

Лихим врагам наперекор!

А что потом – решим потом,

Когда в Раздоле отдохнем, —

Нелегок долг, и путь далек,

Но мы вернемся в отчий дом!

Близка рассветная пора!

Нам в путь пора! Нам в путь пора!

– Это Толкиен написал, – уважительно сказал Митя, когда смолк многоголосый хор.

Мальчик увлеченно озирался и вскоре даже обнаружил в толпе ролевиков знакомого. В компании мрачных, облаченных в плащи цвета ночи ребят шагал Антошка Петров, Митин одноклассник. Антошка в последнее время увлекся чем-то непонятным – выкрасил в черное волосы, постоянно слушал плейер, нацепил на куртку зловещие значки с черепами и крестами, словом, начал страдать ерундой по полной программе.

Ерунда эта, как выяснил Митя, называлась движением глумов, от английского «gloomy», что переводилось как «темный», «мрачный». Интернетовские глумы на своих форумах обсуждали в основном нюансы глумовской черным-черной моды, мозгодробительную музыку и тему смерти.

Компания Антошки изображала из себя вампиров – беленые щеки, подтеки крови вокруг бледных губ, запавшие глаза. На общем пестром фоне выглядели глумы, как черная роза в букете полевых цветов – вроде и красиво, но уж слишком мрачно...

Песенное поветрие оказалось заразительным. В руках у многих ролевиков появились гитары, и вскоре, перекрикивая друг друга, отдельные фэнтезийные расы уже распевали свои народные песни.

Гномы ревели «За синие горы, за белый туман в пещеры и норы уйдет караван...», эльфы отчаянно визжали на весь белый свет: «О Элберет, Гинтоноэль, надежды свет далекий! От наших сумрачных земель поклон тебе глубокий!»

Неожиданно в этой дикой какофонии послышался знакомый всем мотив.

– О! – Громыко поднял вверх палец. – Это я послушаю, пожалуй...

И майор полез сквозь шагающую толпу туда, где несколько парней горланили:

На поле орки хохотали,

Назгулы шли в последний бой.

А молодого Гиль-Гэлада

Несли с пробитой головой.

По шлему вдарила дубина,

Причем четыре раза аж!

И трупы юных рохиримов

Дополнят утренний пейзаж.

Дул-Гулдор, пламенем объятый,

Вот-вот рванет Ородруин.

«А жить так хочется, ребята!» —

Кричал нам Черный Властелин.

Извлек Кольцо из-под обломков

Исилдур, а не Гиль-Гэлад.

И возле Ирисной низины

Стоял эльфийский грубый мат.

И полетят тут орлы Манвэ

Валаров хитрых известить,

Что Гиль-Гэлад к ним не вернется

И не приедет погостить.

В углу заплачет тихо Варда,

Взрыднет Илуватар-отец.

Никто из эльфов не узнает

Про Гиль-Гэладовский конец...

И будет Палантир пылиться

На полке в крепости Ортханк.

А ведь не помер Гиль-Гэлад бы,

Изобрети Валары танк!

– Это темные эльфы! – пояснил Митя, протолкавшись к Громыко. – Они светлых не любят и подкалывают все время.

– А Гиль-Гэлад – это типа Щорса у светлых эльфов был?

– Типа кого? – не понял Митя.

– Ладно, проехали... – махнул рукой Громыко и тут же спросил: – Слушай, Митяй, а это кто такие? Зомби какие-то...

Нестройная группка облаченных в серые простыни пацанов и девчонок угрюмой колонной по трое топала как бы отдельно от всех. Заунывными голосами они пели свою песню:

Я помню тот Гондорский порт

И рев олефантов угрюмый.

Как мы поднимались на пирс,

Оставив холодные трюмы.

Там с нами сидел Арагорн,

Что нас подписал на мокруху.

А мы в его темных делах

Не шарим ни рылом, ни ухом.

Над полем спускался туман,

Кружилась назгульская стая.

Лежал Минас-Тирит вдали,

Столица Гондорского края.

Мы орков душили шутя,

Обняв их, как родные братья.

Ревел Саурон, как дитя,

И слал нам глухие проклятья.

«Будь проклят ты, Осгилиат!» —

Кричали в тоске урук-хаи.

Сойдешь поневоле с ума —

Их били почище Мамая!

Пятьсот олефантов бегут,

Несчастные, дикие звери...

Их родина где-то вдали,

Где водятся львы и олени.

Нас жены и дети не ждут,

Хотя ждать всегда обещают.

Встречать они нас не придут,

А если придут – не узнают!

Я помню тот Гондорский порт,

И мертвые трупы назгулов.

Хихикал тогда Арагорн —

Врагов как лохов обманул он...

Громыко засмеялся:

– Во дают!

– Это армия мертвых, – почему-то тихим голосом сказал Митя. – Я про таких раньше и не слышал...

Вернувшись к своим, они застали Яну, Торлецкого и Илью весело хохочущими в компании тех самых мохноногих хоббитов.

– Митька! Ник-Кузич! Ну-где-вы-ш-стаете! Тут-т-кой-ш-нсон! – Яна повернулась к ближайшему хоббиту: – А на-бис-сл-або?

– Легко! – хоббит повернулся к своим, махнул рукой, и вся хоббитянская братия, разбившись по голосам, грянула на мотив «Братки Вани»:

Братка Мерри, идти не могу.

Я ногой зацепился за сук.

Мне в еще только рану в боку —

И тогда вообще – каюк!

И зачем на рожон было лезть,

Жизнь сто раз за Кольцо отдавать?

Братка Мерри, оставь меня здесь,

Буду тут я лежать-помирать...

– Говорить такого не смей!

Мы пять лиг всего чапаем!

Что, устал уже, Перегрин?

Шевели давай лапами!

Я травы нарвал – покури.

Вот Валарам молюсь за нас.

Потерпи, Перегрин, потерпи,

Добредем как-нибудь, Гэндальф даст...

– Мне глядеть на тебя смешно!

А трава вся пробитая...

У Валаров небось дел полно,

Чтоб возиться с хоббитами.

Ну, а если они слышат нас,

Передай мысль заветную:

Пусть пошлют они нам тотчас

Эльфов рати несметные.

– Ты словами так не шали,

Эльфов нам ни к чему приплетать...

Мы с тобой пол-Фангорна прошли,

Где же энты, едрена мать?!

Завтра утром, с восходом зари

Наберемся мы силушки.

Потерпи, Перегрин, потерпи,

Потерпи, Перегринушка!

Так, с песнями и прибаутками, ролевики вскоре дошагали до Ивановой росстани.

– Палатки ставить ближе к лес-у-у! – зычно закричал кто-то из устроителей, и сейчас же все начали передавать это распоряжение по цепочке:

– К лесу ближе ставить, слыхал? К лесу!

Выплеснувшись с узкой дороги на огромную заснеженную проплешину, ролевики привычно и неожиданно умело занялись обустройством походного лагеря.

Словно по волшебству, в разных концах луговины начали возникать разноцветные островерхие палатки и шатры. В лесу стоял треск и хруст – там шла заготовка дров. Вскоре вспыхнули первые костры, и кашевары принялись поспешно набивать в котлы и чайники снег.

– Набольших, вожаков, князей и старшин – к шатру наставников! – вновь раскатилось по лагерю многократно переданное по цепочке распоряжение.

Сыскари топтались на самом краю пустоши, возле леса. Никому не было до них дела. Шумный, на первый взгляд хаотичный, но подчиненный своим, непонятным чужакам законам, кипел поодаль лагерь ролевиков.

– Ну все, нам тут больше делать нечего, – решительно сообщил Громыко. – Я так понимаю, место, что Митяй вычислил, – это и есть Иванова росстань. Вот она, перед нами. Но ни хрена тут не нароешь, когда такой табун пасется...

– Да это просто подляна какая-то! – поддержал майора Илья. – Как нарочно!

– А-м-жет – н-рочно? – предположила Яна и повернулась к графу, – Ф-др-Ан-толич! Что-ск-жете?

Торлецкий в задумчивости потер ладони, не спеша оглядел окрестности...

– Анатольич, не томи! – не выдержал Громыко.

– Терпение, Николай Кузьмич, терпение... Я никак не могу понять... Тут, где-то совсем рядом, определенно что-то есть, но вот что? Я с таким еще не сталкивался... Это похоже... Черт меня возьми, господа, это похоже на сквозняк! Да, да! Именно – сквозняк. Как будто дует из неплотно закрытого окна.

– А где оно, окно-то это? – Илья начал озираться, словно и впрямь ожидал увидеть между деревьями обыкновенное прямоугольное окно с форточкой.

– Не пойму, никак не пойму... – бормотал граф, водя руками перед собой, – ход? Врата? Нора? Но куда?

– А я замерз! – неожиданно сказал Митя. – Может, пойдем к кострам, а? Интересно же!

– А-как-же-п-уть-во-ина? – насмешливо фыркнула Яна и натянула мальчику вязаную шапочку на нос, – т-рпи, с-мурай!

Терпеть пришлось недолго. Граф неожиданно привстал на цыпочки и, вытянув коричневый палец, указал на три толстые березы, росшие из одного комля у самой опушки:

– Вот она, господа! Видите?! Вышла!

Густые ветки щетинившегося вдоль леса кустарника надежно маскировали собой триединую березу, однако все разглядели, как меж светлых стволов что-то мелькнуло.

– Вперед! Яна, граф, Митька, – обходите слева! – скомандовал Громыко, и сыскари бросились бежать со всех ног, увязая в сугробах.

– Он в лагерь уходит! – крикнул Илья, делая гигантские прыжки.

– Не ссы, возьмем! – процедил Громыко, на удивление быстро проламываясь сквозь голый осинник.

Темная фигурка, маячившая впереди, уже почти добралась до крайних костров, но тут у нее на пути выросла Коваленкова и широко расставила руки:

– Т-рмози! Пр-хода-нет!

– Да она ж девка! – ошарашенно выпалил Илья, запнулся и полетел в снег.

– Остановитесь, сударыня! – граф Торлецкий возник совсем рядом с беглянкой, протянул руку...

– Я-я-х! – тоненько взвизгнула та, легко увернулась и бросилась в чащу.

...Сумасшедшая гонка по заснеженному лесу длилась почти полчаса и закончилась на краю огромного оврага. Тут уже не было слышно шума лагеря ролевиков. Солнце било в спины сыскарей, освещая замершую на краю обрыва беглянку.

– Ну вот и все, киса! – отдышливо крикнул ей Громыко, остановившись у кривоватой березки. – Ку-ку! Приплыли. Иди сюда, паршивка!

Ответом ему было молчание. Презрительно щуря глаза, девочка застыла на самом краю оврага и спокойно рассматривала своих преследователей. В лучах заходящего солнца снег под ее ногами горел оранжевым искристым огнем.

– Да ей всего лет двенадцать! – удивленно пробормотал Илья. – А шустрая какая... Хм... Федор Анатольевич, чего вы молчите?

Торлецкий тоже разглядывал девочку, однако свои очечки с темными стеклами пока не снимал, из чего Илья сделал вывод, что граф все еще сомневается, того ли человека они ловили и стоит ли пугать девчушку изумрудным сиянием своих нечеловеческих глаз.

Девчушка, впрочем, похоже, вовсе не собиралась пугаться. На ее месте любая другая уже давно кричала бы, размазывая слезы по щекам: «Кто вы такие?! Че вам от меня надо?! Мамочка! Милиция!! Помогите!!!»

– Не нравится мне это спокойствие, – хрипло произнес себе под нос Громыко, отцепился от березки и заковылял к остальным. Поравнявшись с Ильей, он снова крикнул: – Эй, дочка! Не дури, там высоко! Иди сюда, мы не обидим. Мы только поговорить с тобой хотим!

Девочка дернула плечиком и презрительно скривила пухлые губки. Вообще внешность ее при ближайшем рассмотрении оказалась прямо-таки рекламной: пшеничного цвета пушистые волосы, миловидное и даже красивое, насколько оно может быть красивым в этом возрасте, лицо. Большие светлые глаза, губки бантиком, вздернутый носик. И ладная длинноногая фигурка уже начинающей взрослеть девушки.

Под стать всему этому оказался и наряд беглянки – меховые сапожки, приталенная дубленка-гуцулка с капюшоном и расшитые зелено-красными узорами рукавички.

– А может, мы это... ну, ошиблись? – тихонько предположил стоящий за спиной у графа Митя.

Громыко в ответ сплюнул в снег и сердито буркнул:

– Янка, давай! Твой выход!

Коваленкова, сузив глаза, вышла вперед и несколько секунд внимательно буровила взглядом беглянку. Потом бывшая оперативница скинула свою пуховку на руки Ильи, одернула обтягивающую водолазку и сделала несколько разминочных движений руками.

Девочка у обрыва вдруг опустилась на корточки – словно капелька воды сбежала по стеклу. Произошло это настолько молниеносно, что Громыко только крякнул, а Яна покачала головой:

– Не, не-возь-му... Тут-не-чи-сто что-то! Она с-льная-и-б-ыстрая. Как з-верь!

Сильная и быстрая как зверь девочка сидела на самом краю обрыва, и закатное солнце плескалось в ее глазах. Казалось, что они тоже светятся, но не спокойной изумрудной мудростью, как у Торлецкого, а бешеным, неистовым огнем, что бушует в недрах земных, готовый в любой миг вырваться на поверхность.

– Так, ну хватит! Гиббонский папа, япона-мама, трах им обоим в дох! – распаляя себя, взревел Громыко и, выдернув из-под мышки пистолет, полез вперед, неуклюже перешагивая через сугробы.

– Постойте, Николай Кузьмич! – граф схватил Громыко за плечо, – постойте! Я попробую поговорить с ней...

Торлецкий снял очки и, миролюбиво подняв обе ладони вверх, двинулся вперед.

– Зыко! – увидев глаза графа, девочка удивленно поднялась. – Смарагдоокий!! Мира тебе.

Все пораженно застыли – беглянка явно говорила на каком-то странном, непонятном языке.

– Она – не ребенок, – вдруг тревожно проскрежетал Торлецкий и опасливо отступил назад.

– Что вы хотите сказать? – не понял Илья. – На лилипутку она не похожа...

– Девочке как минимум сорок человеческих лет. Ее... как же это лучше объяснить... душе... внутреннему существу... Я вижу... – граф совершенно смешался и растерянно замолк, разведя руками.

И тут в наступившей тишине послышался смех – точно колокольчики зазвенели.

«Сорокалетняя» девочка смеялась, глядя на остолбеневших людей, и между ее пухлых, совсем детских губок все отчетливо разглядели мелкие, треугольные зубки...

– Ой! – Митя неловко оступился и сел в сугроб. Громыко вскинул пистолет.

– Прошуйта! – крикнула девочка и вдруг упала назад, в овраг. С тихим шорохом сполз следом нависший над обрывом пласт снега.

Застыв на краю, сыскари бессильно наблюдали, как беглянка кубарем скатилась по почти вертикальному склону. Объятая снежными вихрями, она в два прыжка пересекла дно оврага, по-кошачьи вскарабкалась вверх по стволу черной липы, легко перелетела с ветки на противоположную сторону и канула в зарослях...

– Все. Упустили, – зачем-то сказал Громыко.

– Стрелять надо было! – убежденно топнул ногой Илья, – это ж не человек, а...

– А-кс-т-ти, кто-это-б-ыл? – Яна вопросительно посмотрела на Торлецкого.

Тот развел руками:

– Даже и не знаю, что вам ответить, друзья мои. Меня она назвала «смарагдооким» – «изумрудноглазым» по-древнерусски. Ее энергетическая сущность совершенно иная, чем у Пастырей или порождений Хтоноса. Она – человек, но... Дмитрий Карлович, как называется костюм для перемещений в безвоздушном пространстве?

– Скафандр.

– Вот именно – скафандр. Эта девочка... Это существо – она в скафандре, понимаете? На ней защитная оболочка. Кроме того, мадемуазель Яна абсолютно правильно оценила ее возможности: она – сильный, опытный и безжалостный боец.

– Я ж говорю – стрелять надо было! Эх... – Илья досадливо смахнул ладонью снег с ветки, вытер мокрой рукой разгоряченное лицо.

– «Стрелять-стрелять»! – раздраженно передразнил его Громыко. – А если бы, не дай бог, это простая девка оказалась, мать ее? Ну, человеческая? Что мне, потом на червонец как минимум садиться? А?

– Да-л-дно, ус-п-койся, Ник-Кузич! – вступилась за Илью Яна, – л-чше ск-ажи, ч-го-д-лать-б-у-им?

– Возвращаться будем. – Громыко спрятал пистолет, развернулся и ожесточенно зашагал обратно по своим собственным следам. – У нас теперь только одна ниточка осталась – тот самый Бутырин.

– За жизнь которого я не дам теперь и дохлой сухой мухи... – печально пошутил Илья, помогая Яне надеть пуховку.

– Федор Анатольевич, а откуда она взялась-то? – подергал графа за рукав молчавший все это время Митя.

– Из того самого окна, что порождало сквозняк, Дмитрий Карлович. Вот только после появления ее в нашем мире окно закрылось очень плотно и исчезло. У меня сложилось впечатление, что из него... посматривали, понимаете, господа? А как пришло время – открыли и выпустили... ее. А потом окно закрылось.

– И ведь как четко сработали, паразиты! – Громыко остановился и погрозил кулаком неизвестно кому. – Организовали прикрытие, ролевиков этих нагнали толпу немереную... Если в не граф, хрена лысого мы бы вообще чего заметили.

– Получается, там, за окном, знали, что мы тут появимся? Еще вчера знали? Так, что ли? Иначе от кого прикрытие-то?

– Получается, что так... – Громыко сплюнул в снег и решительно махнул рукой: – Все, пошли, пошли! Надо засветло успеть до машин добраться. Да и пожрать бы не мешало... А уж потом будем думать.

* * *

Краем леса обойдя лагерь ролевиков, сыскари вышли на дорогу.

– А эльфы-то наши угомонились. Ни шуму, ни звону, – заметил Илья.

– И верно, – поддержал его Торлецкий. – Странное ощущение, господа! До этого я чувствовал радостное возбуждение, исходящее от этих молодых людей, а теперь они неожиданно успокоились.

– Дело ясное, что дело темное. – Громыко закашлялся. – Они свою роль уже сыграли, прикрыли собой девулю нашу зубастенькую...

– Николай Кузьмич, вы сообщите тем, кто занимается расследованием дел об убийствах, про наши сегодняшние приключения? – Торлецкий в упор посмотрел на майора.

– Ване-то я в рассказал, – замялся тот, – но, боюсь, даже он не поверит. Скажет – сбрендил ты, Громыко, иди, лечись.

– Да, но надо же окно это того... контролировать! – влез в разговор Илья. – Вдруг оттуда опять кто-то вылезет? Или девчонка эта вернется.

– Вряд ли, Илья Александрович! – граф снял очки и сунул их в карман. – Я чувствую, что окно закрылось надолго. Николай Кузьмич прав – все статисты свои роли уже отыграли. И нет решительно никакой возможности узнать, куда подевались главные действующие лица этой зловещей пьесы...

Дальнейший путь до станции они проделали в молчании. Солнце, опустившись к самым верхушкам елей, окрасило все вокруг багряным. Между деревьями и в ложбинах сугробов сгустились фиолетовые тени. Знобкий февральский ветерок гнал поземку, бил в лицо, мешая идти.

– А-мне-их ж-лко-по-чему-то, – тихо сказала Яна, когда они переходили железную дорогу.

– Кого, Януль? – майор мотнул головой, – этих, эльфов придурошных?

– Ага.

– Да чего их жалеть! Они ж, как наркоши – бегут от жизни. Придумали себе раек, и балдеют там, а жизнь – побоку! – с неожиданным ожесточением выдохнул Громыко.

– Вот-по-этому-и-ж-лко... – девушка прижалась к Илье, и он почувствовал, как на душе впервые за последние дни потеплело...

...Перед тем, как сесть в машины, Громыко объявил:

– Ловить нам больше нечего и некого. Поэтому встречаемся в следующую пятницу. Как обычно, у графа. Авось какие-никакие новости появятся. Ну все, всем спасибо, все свободны!

– Все не накомандуется никак! – проворчал Илья, забираясь в выстуженный «Троллер».

«Уазик» Торлецкого уже разворачивался, а поземка быстро заметала оставленные им на обочине неглубокие колеи...

Интердум тертиус

Северную Атлантику недаром называют «кухней погоды». Круглый год в гигантском котле, ограниченном с востока Гебридами и Фарерами, с севера – гренландскими льдами мыса Фарвель, а с запада Лабрадором и Ньюфаундлендом, кипит адское варево.

Здешние воды не знают, что такое штиль. Над мрачной бездной, навеки упокоившей в себе множество судов и еще больше людей, вечно свистит пронизывающий норд-вест. Он срывает с верхушек свинцовых волн клочья кружевной пены, он гонит по океану сахарные синеватые айсберги, он поет в снастях и антеннах кораблей тоскливый реквием по усопшим в морских глубинах, словно по списку поминая сгинувших в пучине.

И ни один моряк не знает, попадет ли он в этот скорбный список или счастливая звезда все же приведет его в порт назначения...

...Белоснежная «Регина Британиа», океанская яхта Поворачивающего Круг эрри Орбиса Веруса, острым форштевнем резала тяжелую атлантическую волну, второй день пробиваясь из Глазго в канадский Сент-Джеймс.

Похожему на исполинскую белую семечку подсолнуха судну более пристало бы называться лайнером класса люкс, нежели яхтой, но так уж повелось – если корабль создан для одного пассажира, то будь он размерами хоть со злосчастный «Титаник», называть его все едино будут яхтой.

Воспоминания о ушедшем на дно где-то в этих водах «Титанике» вывели эрри Орбиса Веруса из глубокой задумчивости. Поворачивающий Круг рассеянно посмотрел на шахматную доску, затем перевел взгляд на седую бороду своего противника, Стоящего-у-Оси Великого Круга эрри Аркса Стипеса, и осторожно взялся за точеную головку черной королевы.

– Шах, почитаемый эрри!

– Хм... Я думал, вы уже забыли об игре, – улыбнулся Стоящий-у-Оси, уводя своего короля в сторону.

– Я никогда ничего не забываю, – буркнул Поворачивающий Круг, вновь погружаясь в раздумье.

Иерархи Великого Круга путешествовали по бурным водам Северной Атлантики отнюдь не из праздного любопытства. По существующей уже много веков традиции, раз в пять лет на одном из материков происходила торжественная церемония посвящения в Великий Круг новых членов. Добиться этой высокой чести простому живущему и смертному было практически невозможно, однако Поворачивающему Круг и Стоящему-у-Оси надлежало каждые пять лет посещать залы Посвящения, причем непременно по морю, как в добрые старые времена.

В нынешнем году подошел черед Северной Америки. Их зал Посвящения находился в городке Сент-Джеймс, на самом берегу океана, в канадской провинции Ньюфаундленд. И хотя заранее было известно, что никто из обитателей материка в этот раз не претендует на право войти в Великий Круг, традиции приходилось соблюдать.

Несмотря на девятибалльный шторм, в кают-компании «Регины Британиа» практически не ощущалось качки. Гидравлические компенсаторы, встроенные в корпус и управляемые главным компьютером судна, гасили все колебания, создавая иллюзию плавания по тихим водам Бенгалии или моря Банда.

Эрри Орбис Верус не любил кричащей роскоши, поэтому все внутренние помещения яхты своим убранством напоминали о функциональной скромности эпохи королевы Елизаветы. Не являлась исключением и кают-компания – темная зелень стенной обивки, благородная бронза светильников, чугунный литой камин, в котором потрескивали кипарисовые поленья. Никакой неоколониальной помпезности, никакой барочной вычурности и готического пафоса.

Исключение составляли лишь шахматы, которыми играли иерархи Великого Круга. Старинные, выточенные из редкой мамонтовой кости еще в эпоху Тридцатилетней войны, они были сработаны неизвестным мастером по эскизам Густава Селенуса, автора знаменитого труда «Шахматы – игры королей». Фигурки напоминали о тех временах, когда на полях Европы гремели кровопролитные битвы, в которых решались судьбы мира.

Мысли эрри Орбиса Веруса переключились на Селенуса. Поворачивающий Круг припомнил, что под этим псевдонимом скрывался брауншвейгский князь Август, большой любитель и знаток древней игры.

«Да что же со мной сегодня?» – Пастырь нахмурился. Он никак не мог сосредоточиться на шахматах, – что-то постоянно мешало, отвлекало, точно назойливый комар, зудящий над ухом.

Буквально заставив себя вникнуть в партию, разыгрываемую уже второй час, эрри Орбис Верус отметил про себя, насколько разная у них с эрри Арксом Стипесом манера игры.

Стоящий-у-Оси, волею жребия игравший белыми, еще в самом начале шахматной баталии развернул все свои фигуры, выведя офицеров, коней и ладьи на ключевые ударные позиции. Правда, для этого ему пришлось пожертвовать почти всеми пешками, да и белый король остался практически без защиты, но при грамотной игре эрри Аркс Стипес имел все шансы на победу.

Совсем иначе сражались черные. Действуя от обороны, Поворачивающий Круг берег свое костяное войско, связывая противника, не давая ему прорваться к возвышавшемуся в углу доски, за стеной из пешек, черному королю.

«Забавно, – эрри Орбис Верус побарабанил пальцами по подлокотнику старинного бойлегского кресла: В жизни я бы скорее действовал так, как Стоящий-у-Оси – навалился всеми силами, смял врага, загнал его в угол... Нет, все же, что бы там ни писал Селенус, жизнь и игра бесконечно далеки друг от друга, тем более что у эрри Аркса против меня нет никаких шансов».

– Вам мат, почитаемый эрри! – сухо объявил Поворачивающий Круг, передвигая своего офицера на половину противника.

– Э-э-э... Позвольте, позвольте... – эрри Аркс Стипес на секунду растерялся, скользя взглядом по фигурам. – Хм... Действительно, почитаемый эрри, вы правы! Мат! Да, вы талантливый игрок, ничего не скажешь.

– И не только в шахматы, – уголком рта усмехнулся Поворачивающий Круг.

Неожиданно мелодично тенькнул звонок. Через положенные этикетом две секунды дверь кают-компании отворилась, и на пороге возникла младший секретарь эрри Орбиса Веруса, молодая рослая шведка с непроницаемым скандинавским лицом и классическим именем Ингрид.

– Почитаемый эррис, срочное послание из Отдела Слежения, от эрри Когуса. Гриф – три раза красное.

– Читай, – нетерпеливо взмахнул рукой Поворачивающий Круг. Стоящий-у-Оси нахмурился, с хрустом сплетя пальцы, – эрри Аркс Стипес очень не любил неожиданных посланий с грифом «три красное».

Ингрид приосанилась, поднесла плоский миникомпьютер-наладонник к самому лицу и начала читать:

– «Почитаемый эррис! Довожу до вашего сведения, что в стране Изгнанных обнаружены энергетические образования неизвестной этимологии. Они не связаны ни с марвельными, ни с хтоническими полями и не могут быть классифицированы по имеющимся у нас методикам.

Возможно, мы столкнулись с предсказанными еще в трудах эрри Вайтеса точечными проколами энергетических полей так называемого Рамуса. В настоящий момент я готовлю докладную записку, в которой изложу свои соображения на этот счет более подробно.

Следящий Великого Круга эрри Когус».

На несколько секунд в кают-компании воцарилось молчание. Трещал огонь в камине, еле слышно выл за иллюминаторами ветер. Мраморной статуей застыла ожидающая распоряжений Ингрид.

Эрри Орбис Верус резко встал, прошелся по пушистому маладорскому ковру и застыл напротив девушки:

– Записывай! «Эрри Когусу, лично. Почитаемый эрри! Приказываю: всю информацию по предмету засекретить моим личным кодом. Самостоятельно ничего не предпринимать, ждать моего возвращения. Подготовить группу из трех... Нет! четырех Пастырей Внутреннего Круга, для исследования и контроля на месте». Все.

Поворачивающий Круг глянул на эрри Аркса Стипеса, в задумчивости наматывающего на палец бороду:

– Почитаемый эрри, у вас нет возражений?

– Я бы добавил к вашему посланию мою личную просьбу – пусть сотрудники эрри Когуса подготовят подробную информационную справку по этому Рамусу. Если его изучал сам эрри Вайтус, значит, проблема действительно серьезная.

– Разумно, – кивнул эрри Орбис Верус, – Ингрид, запиши.

– Уже, почитаемый эрри, – шведка склонила головку с безупречным пробором. У Поворачивающего Круг при взгляде на девушку, замершую в такой позе, неожиданно возникли совершенно неуместные в данный момент желания, и Пастырь поспешил отпустить секретаршу, однако про себя решил обязательно реализовать свои фантазии позже.

Яхта «Регина Британиа» продолжала свой путь, пеня винтами и без того взбаламученную штормом океанскую воду...

Глава четвертая

Из он-лайн дневника Мити Филиппова

27 февраля

Вот странно: если жизнь с одной стороны (в школе, например) скучная, то с другой – ну очень «веселая», даже слишком. На днях еле заснул – мне все время казалось, что сейчас кто-то в дверь позвонит и опять придется куда-то ехать, за кем-то бежать...

Цитата дня: «Достойный человек не идет по следам других людей».

Это сказал Конфуций. Умный дядька!:]

Как и обещал, продолжаю исследовать феномен черного цвета. Набрел в сети на какой-то форум. Вот что пишут люди о черном цвете:

«Черный цвет – это стильно и элегантно. К тому же на его фоне хорошо смотрятся украшения. У меня не только черная одежда, но и крашеные черные волосы и черный лак на ногтях. И глаза я всегда подвожу черным. Разве что помада не черная, потому что это было бы слишком. Я готова ходить в черном всегда, но летом жарко, приходится надевать что-то посветлее. Мне нравится вид молодежи в черном. А еще, когда я в черном, то чувствую себя более уверенной, независимой».

Хм... А мне вот вид людей в черном не нравится. На монахов и на этих... которые главные фашисты... на эсэсовцев они похожи.

Посмотрим, что там дальше:

«Выбираю черный, потому что самый удобный цвет...

Подумать только – из-за пристрастия к черному цвету меня тут между делом публично обвинили в совковом мышлении! Как мило... Оказывается, мое нежелание за счет одежды выделяться из толпы и неуважение пестрых и разношерстных «прикидов» есть потенциальный стереотип совкового мышления... Лица, с пеной у рта ратующие за искоренение штампов и ярлыков, так и норовят при первом же удобном случае налепить на тебя ярлык или поставить штамп. Нехорошо, однако. Я разве говорил о том, что ВСЕГДА хожу в вещах черного цвета? Если на дворе стоит жаркий летний день, то я, разумеется, выйду на улицу в белой футболке и светлых джинсах, а не в черном плаще и темных брюках... В реальной жизни я достаточно мрачный человек, а поэтому черный цвет наиболее соответствует моему обычному настроению, в связи с чем я и предпочитаю темные цветовые градации».

Ага, это зануда-меланхолик писал, не иначе!:]

«Просто люблю черный цвет – стройнит, чувствуется строгость и характер, люблю черный в сочетании с красным – страсть и безумие, такое сочетание кого угодно сведет сума....»

Ну, у девчонок только одно на уме!:]

« Черный цвет – мой любимый цвет в одежде, жаль, что летом в черных вещах жарко. Черный цвет – это стильно и элегантно, на его фоне хорошо смотрятся украшения. Когда я надеваю черное, то чувствую себя более независимой и уверенной в себе. Я так люблю черный цвет, что покрасила волосы в черный и постоянно крашу ногти черным лаком. Мне нравится, когда другие тоже носят черное. А еще я люблю черный цвет потому, что я любительница глума, но он мне нравился и до начала моего увлечения этим музыкальным течением».

О, а про это уже было, только другими словами. Глум... Надо будет узнать, что это такое!

И последний пример:

« Черный – очень красивый цвет. Загадочный, таинственный, стильный, цвет ночи... Я очень люблю его. Черные джинсы, черная кофточка, черная куртка, черный лак, черная губнушка, черная подводка... Он как-то изменяет тебя, когда ты носишь его... Мрачная, опасная... Леди вампир... Класс. Можно немного разнообразить черную гамму, к примеру, красным. Красный в обрамлении черного смотрится потрясающе... Черный с белым иногда тоже неплох, но только при правильных комбинациях... Носите черный! Любите себя! Бойтесь себя! Изменяйте себя!»

Опять, что ли, глум? Нет, надо бы разобраться, что это за зверь такой...

* * *

Когда немного остывший от ссоры с Верой Василий вернулся с балкона, его уже ждали. Точнее, ждали не дома, а в подъезде. Удивленная и испуганная Вера крикнула из прихожей:

– Вась, к тебе. Мужики какие-то. Я дверь не открыла. Кто это?

Бутырин глянул в глазок и нахмурился. Четверо в штатском толпились на площадке. То, что это именно «люди в штатском», он понял сразу, как и то, что ошибка исключена. Они – за ним.

Лязгнула открываемая дверь.

– Заходите! – Василий посторонился, пропуская незваных гостей. Старший предъявил муровское удостоверение, уточнил имя, сунул Бутырину под нос ордер на арест и обыск, а потом... А потом на его запястьях впервые в жизни защелкнулись стальные браслеты.

Топая и переговариваясь, двое муровцев, отодвинув потрясенную Веру, прошли в комнату. Один вышел в подъезд и очень быстро «нарыл» пару понятых, сварливую бабку-соседку и молодого мужика с верхнего этажа.

Начался обыск...

В кино Бутырин много раз видел эту процедуру – все в комнатах переворачивается вверх дном, женщины плачут, а оружие и листовки прячут в колыбель к младенцу, чтобы в момент, когда подлые жандармские руки потянутся к ребенку, с ненавистью сказать: «Дите-то хоть пожалейте, ироды!» Ироды, кстати, обычно жалели...

Здесь же все происходило совсем по-другому: старший «поимочной бригады» спросил, где Василий хранит драгоценности, деньги, наркотики, оружие и радиоактивные препараты, и услышав, что нигде, кивнул своим – приступайте.

«Свои» приступили: поворошили белье в шкафу, взбаламутили недра дивана, подняли ковер, на выбор вытащили из стеллажа и пролистали несколько книг, ошарили карманы верхней одежды во встроенном шкафу, заглянули в сливной бачок и под ванну, погромыхали кастрюлями и сковородками на кухне и развели руками – чисто, ничего, мол, нет!

– А в чем меня обвиняют? – поинтересовался Василий у старшего. Тот пожал плечами:

– Следователь объяснит...

– Ну нельзя же так... – начала Вера, явно собираясь ввернуть что-нибудь про права человека, но тут один из муровцев взялся за так и лежащую на полу возле двери сумку и выудил из ее глубин шишаковские баксы. Старший группы сразу напрягся, у него даже ноздри затрепетали, и вообще он стал похож на какую-то охотничью собаку, почуявшую дичь. На легавую или сеттера...

Вытащив из кармана блокнот, муровец что-то прочитал в нем, сверил прочитанное с номерами на купюрах и удовлетворенно кивнул своим – они!

Обыск тут же закончился. Понятые расписались там, где положено, и убыли восвояси, бросая на Веру и Бутырина недоуменные взгляды. Оперативники вывели Василия в прихожую, старший велел взять вещи, смену белья, зубную щетку и прочую дребедень, внимательно осмотрел взятое и показал на дверь – иди.

– Ой, мамо-о-очки... – тихо и тоскливо проскулила Вера и вдруг рванулась к Бутырину: – Не-ет! Не отдам! Не пущу!!

– Спокойнее, гражданка! – резко дернул ее за руку оперативник. – Вашего... сожителя обвиняют в убийстве. Так что придержите эмоции, они вам еще понадобятся.

Один из муровцев накинул на скованные руки Бутырина его же куртку, и Василия повели вниз. Машина, обычный «жигуленок»-семерка синего цвета, стояла у подъезда, и он вначале просто не обратил на нее внимания. И только в машине, вдохнув горький дым от водительской сигареты, Бутырин вдруг почувствовал, что он опять падает, падает в темную, бездонную и жуткую пропасть, из которой невозможно подняться...

* * *

Наручники с него сняли в кабинете того самого Городина, небольшой прокуренной комнате без штор, выходящей двумя окнами в узкий внутренний дворик. Старший опергруппы положил перед следователем на стол протокол обыска, доллары и вышел. Они остались одни.

– Ну, здравствуйте, Василий Иосифович! В смысле – еще раз здравствуйте! – чуть насмешливо проговорил Городин, но в лице его, бесстрастном и пустом, не было и намека на смех.

Василий, растирая занемевшие от наручников запястья, только кивнул в ответ, решив – пусть говорит, пусть объяснит ему сперва, почему он здесь и зачем.

Впрочем, с этим вопросом Бутырину и самому было разобраться несложно – Городин подозревает его в убийстве Шишакова. Собственно, а кого еще он мог подозревать? Таинственного незнакомца на серой машине с непонятными номерами, о существовании которого опять же узнал со слов Василия? Наверняка, по логике следователя, это еще бабушка с двумя поговорила, был ли тот незнакомец...

При всем при том у Городина против Василия имелась могучая, железобетонная улика, карта-«небитка», и этой «небиткой» он и начал крыть:

– Василий Иосифович, как вы объясните, что пропавшие после убийства Шишакова деньги, тысяча долларов США, были найдены у вас в сумке?

– А почему вы решили, что это именно те доллары? – глупо спросил Бутырин хриплым голосом.

– А потому, что вдова Шишакова сообщила нам, что у ее мужа в сейфе хранилась довольно значительная сумма, и он на всякий случай переписал номера всех купюр! – отчеканил Городин.

«Мудак ты херов! – ласково „поздравил“ себя Василий: – Вот теперь попробуй, докажи этому „следаку“, что ты не верблюд!»

Городин между тем продолжал:

– Сейф вы вскрыть не смогли, квалификации нужной не имеете, а вот выложенные хозяином на видное место тысячу долларов заприметили и решили присвоить...

– А как вы узнали, что доллары лежали на видном месте? – опять задал Бутырин вопрос, ожидая услышать в ответ что-то типа: «Здесь вопросы задаю я!», но вместо этого прозвучало:

– Из показаний вдовы. Она утверждает, что муж утром достал деньги из сейфа, положил их на журнальный столик, для того, чтобы взять с собой – к трем дня он собирался поехать в Москву, чтобы встретиться с... ну, неважно с кем...

– Да нет же! – горячо перебил Василий Городина: – Эти деньги он приготовил для меня! Я ехал к нему, чтобы занять тысячу долларов! Мы с ним созванивались, жена Шишакова путает...

Он запнулся на полуслове – Городин смотрел на него с нескрываемой иронией, покачивая в пальцах карандаш:

– Так, так, так... Очень убедительная версия. А как вы можете доказать, что Шишаков собирался дать вам в долг? А? И как вы объясните после этого, что деньги оказались у вас, ведь первоначально вы сообщили сотрудникам милиции, что Шишакова и, кстати, воображаемого убийцу не видели, а только слышали их разговор. Следовательно, деньги вам передать он не мог...

– Да очень просто я это объясню! – громко сказал Бутырин, привстав от охватившего его возбуждения: – Когда... ну, Якова Михайловича... не стало, а убийца, настоящий убийца, а не воображаемый, скрылся, я вошел в дом и взял эти деньги. И именно с журнального столика!

Городин устало посмотрел на красного Василия, закурил, проследив взгляд, сунул и ему сигарету, ширкнул колесиком зажигалки и тихо сказал:

– Либо ты ублюдок, ворующий у мертвых, либо убийца... Я лично большой разницы не вижу. Но я должен выяснить твое участие в этом деле, и я его выясню. А пока я задержу тебя, как главного подозреваемого, и буду с тобой работать... До седьмого пота.

Следователь молча подождал, пока Бутырин докурит, и нажал на боковушке стола кнопку звонка, вызывая конвойного. Потом он набрал номер телефона, дождался ответа и начал говорить, поглядывая на Василия своими быстрыми и какими-то неприятно острыми глазами:

– Здравствуйте, это я! Да, он у меня. Задержал как главного подозреваемого. Да, будет. Думаю, пара недель. Железные улики. Да...

Продолжая говорить, Городин кивнул на задержанного вошедшему конвойному, мол, уводи. Седеющий подтянутый прапорщик угрюмо прошипел Василию:

– Руки!

Вздохнув, Бутырин вытянул руки и на них вновь защелкнулись стальные вороненые браслеты.

– Вперед! – приказал прапорщик, открывая дверь. И уже выходя из кабинета, Василий услышал, как Бородин, явно имея в виду его, сказал своему телефонному собеседнику:

– ...расколется, как миленький! Вы же знаете, у меня СВОИ методы!..

И вот тут Бутырину стало так страшно, что перед глазами все поплыло и по телу пробежала волна панического, обессиливающего жара...

* * *

Дверь камеры распахнулась перед Бутыриным с пронзительным скрипом, и он увидел темное и мрачное помещение с рядами двухъярусных нар у стен. В конце стоял небольшой стол, слева, за кокетливой бело-синей занавесочкой, виднелся унитаз. Тускло светила закопченная лампочка, а в стене напротив двери, почти под потолком, серело забранное частой решеткой небольшое окно. Словом, типичная обитель «униженных и оскорбленных», камера-шестерка, в смысле – рассчитанная на шестерых.

Прапор снял с Василия наручники, толкнул в спину – иди, сунул ему в руки вещи, и дверь за спиной все с тем же выматывающим душу скрипом захлопнулась.

Из газет, телепередач и прочих СМИ Бутырин знал, что сейчас в стране острая нехватка «помещений тюремного типа», что сидят в десятиместных камерах человек по сорок, спят по очереди, и так далее...

В этой же, отныне его, камере, все оказалось иначе. У стола под окном двое – жилистый лысый мужичонка и высокий парень со злым, но красивым лицом, играли в шахматы. Еще один обитатель камеры спал на верхних нарах, положив на лицо полотенце, а последний «сиделец» примостился с табуреткой у нижних нар и что-то быстро писал карандашом в толстой тетради, изредка вскидывая голову с копной черных, вьющихся и довольно чистых волос. Все, больше заключенных в камере не было. Василий оказался пятым.

Еще он знал, на этот раз из книг и фильмов, что каждого нового зэка старожилы обычно придирчиво допрашивают – кто, что, по какой статье, какой масти сам, «кем будешь жить», и прочие блатные навороты. Причем, всплыло в памяти, делать это все должен был то ли какой-то «шнырь», то ли «смотрящий»... А еще у входа клали полотенце и смотрели, наступит новый сокамерник на него или нет, а еще новичков селят у параши, а еще...

– Здравствуй, дорогой товарищ, – прозвучал в тишине голос лысого шахматиста: – Выбирай место да садись, а то там, у двери, дует сильно. Тут болеть никак нельзя – помрешь.

Сказано это было ровным, бесцветным голосом, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуканьем переставляемых самодельных фигур о доску да шелестом карандаша по бумаге.

Бутырин подошел к крайним, свободным, судя по отсутствию матраса, нарам, закинул выданный ему худой полосатый мешок, который матрасом можно было назвать с большой натяжкой, наверх и принялся расправлять комковатые складки. Никто его ни о чем не спрашивал, никого не интересовало, какая у его статья, масть и «кем он будет жить».

Так для Василия началась «сизошная» жизнь...

* * *

Голая и пыльная лампочка под грязным камерным потолком едва-едва теплилась, и тонкий ее волосок светился, словно уголек потухающего костра. Бутырин лежал на жестких нарах и пытался заснуть, но сон не шел. Лишь стоило ему закрыть глаза, как начинались видения: мертвый Шишаков, доллары на журнальном столике, заплаканное лицо вдовы, осуждающее – Веры. А потом – гладкая рожа Городина, мерзковатые лица сокамерников, и голоса, настырно звучащие голоса: «...Деньги надо вернуть», – это Верин. «...Буду с тобой работать! ...СВОИ методы!» – Городина.

Василий вновь, уже в который раз, открыл глаза и уставился на пыльную лампочку. Черт, три часа ночи, а он, похоже, так и не сможет уснуть...

Однако измученный организм все же нашел в себе силы расслабиться, и уже перед рассветом Бутырин забылся тяжелым, свинцовым каким-то сном, но и во сне видел все те же лица и слышал все те же голоса...

Еще сквозь дремотный омут ему почудился лязг и скрип отпираемой двери, какое-то шушукание, а может, Василий просто подсознательно ждал, что кто-то придет за ним, вытащит на допрос или еще куда. Сложно сказать...

– Эй, сиделец! – чья-то рука грубо ткнула Бутырина в плечо, да так, что он едва не навернулся с нар.

– А?! Что?! – сползя на пол, Василий ошарашенно озирался, слабо понимая, что происходит. Вокруг стояли четверо его сокамерников, и лица их не предвещали ничего хорошего.

– Дрыхнешь долго! – присвистывая, сказал лысый и вдруг быстро, не размахиваясь, врубил кулаком под дых. От резкой, удушающей боли Бутырин застонал, сложившись пополам и ловя ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба. Тут же последовал сильный удар по спине. Василий упал на вонючий пол и успел инстинктивно прикрыть голову руками.

Его били и пинали молча, с непонятным тупым остервенением, но без злобы. Василию даже показалось, что эти... просто выполняли работу, не особо приятную, но и не тяжелую – еще бы, вчетвером на одного, козлы!

Сопротивляться было глупо, да и бессмысленно, а еще – страшно. Страшно, что своими попытками дать сдачи он всерьез разозлит их и тогда его просто забьют до смерти.

Вспышки боли во всем теле ломали и корежили Василия, но «отрубиться» ему не давали и по голове не били. Видать, опыта у бивших имелось – хоть отбавляй...

Наконец, практически запинав Бутырина под нары, сокамерники оставили его в покое и разошлись. Кто сел у стола, отдуваясь и закуривая, кто пошел к раковине умыться, кто пристроился у параши.

Василий лежал под нарами, весь в слезах и соплях, и никак не мог понять – за что?! Малейшее движение отзывалось болью по всему телу, на запястьях и ладонях, которыми он пытался прикрываться, наливались темные кровоподтеки.

– Э-э, притырок! Вылазь, хватит косить, а то еще добавим! – крикнул ему самый здоровый. Пришлось подчиниться – судя по всему, за добавкой тут не заржавеет.

– За что... за что вы меня? – еле шевеля губами, пробормотал Бутырин, медленно выбрался из-под нар и встал на ноги.

– Ах ты, гнида! – кучерявый, тот, что вчера весь вечер писал, сиганул к нему от умывальника и профессионально ударил ногой в голову. Василий кулем свалился на пол. В ушах звенело, перед глазами вперемежку с какими-то пятнами вертелись ноги обступивших его людей...

– Твою мать, Мирза! Был же базар – по колгану не бить, чтоб следов не оставалось! Че, пенек совсем? Безбашенный, да? Начало нас на запчасти разберет после такого. Или ты в общую захотел? Гляди, я шепну словечко, а там тебя ждут уже, маляву-то твои подельники давно перекинули. Притыка тебя ждет, Мирза. Понял, чурка гребаная?

Бутырин слышал эти слова как сквозь вату. Вокруг него топтались, потом чьи-то руки подхватили ставшее тряпочным тело и швырнули на нары.

– Лежи, козел! – это, кажется, Лысый. Он у них главный, «пахан», или вроде того. «Ох, больно-то как! Что ж я маленьким не сдох...» – попытался хотя бы мысленно подбодрить себя Василий.

– Ему к уху полотенце мокрое надо приложить, – озабоченно посоветовал здоровый, которого Бутырин про себя назвал Бугаем: – Эй, Мирза! Давай твое произведение!

Вскоре на горящее после удара ухо легло мокрое полотенце, и приятная прохлада утихомирила боль. Василий прикрыл глаза и завис между обмороком и явью, но тут с иезуитски противным скрежетом распахнулась дверь и зычный голос произнес:

– Бутырин Василий Иосифович! К следователю.

* * *

Потом Бутырин удивлялся – и откуда взялись у него силы доковылять до кабинета Городина? Войдя внутрь, он буквально рухнул на привинченный к полу стул, скрипя зубами от боли.

– Ну, Василий Иосифович, как вы себя сегодня чувствуете? – очень ехидно и злорадно спросил Городин, вытянул из пачки «мальборину», щелчком катнул ее через стол.

– Меня избили. Ни за что, просто так. Я прошу перевести меня в другую камеру, – вытолкнул из себя Бутырин, взял сигарету, прикурил и закашлялся, захлебываясь дымом.

– Избили, говорите... – Городин смотрел на него с брезгливым интересом, так дети смотрят на ребенка, у которого заячья губа или большое родимое пятно на щеке. Потом он перевел взгляд на синие от гематом руки Василия, удовлетворенно хмыкнул и сказал:

– Вас будут бить и дальше! Именно ни за что, просто так. А что делать? Уголовники, насильники, убийцы, беспредельщики... И других камер у нас нет, с камерами в стране напряженка. – Городин встал, взял с сейфа графин с водой, налил в желтоватый стакан, поставил возле Бутырина, потом продолжил:

– Впрочем, есть одна возможность... Вы сознаетесь в убийстве Шишакова, чистосердечно, так сказать, с мотивами и все такое прочее. Мы с вами оформляем соответствующие бумаги, я передаю дело в суд, а вы переезжаете отсюда в Бутырку. Бутырин – в Бутырку. Ха-ха! Есть в этом, согласитесь, некая предопределенность, да? Там условия в плане питания похуже наших, но бить вас там не будут... если вы сами не напроситесь, понимаете?

Сунув окурок в пепельницу, Василий посмотрел в наглые и колючие глаза Городина, с трудом разлепил пересохшие губы:

– Дело шьете... причем... как это, белыми нитками... Так у вас тут говорят? Я ничего признавать не буду. Я требую адвоката!

– Ну вот, начитались детективов... – проворчал Городин, поправил галстук, и Бутырин с неприязнью заметил, что следователь, точно торговец с рынка, носит перстень-печатку и имеет на мизинце длинный желтоватый ноготь.

– Дела в НКВД шили, – сказал между тем Городин. – Мы же проводим оперативно-следственные мероприятия, ведем расследования, боремся с разгулом преступности и – заметьте! – ежегодно увеличиваем количество раскрытых особо тяжких преступлений. Впрочем, я не настаиваю. Мало того, я даже не буду вас больше «дергать» на допросы. Сидите... спокойно! А что касается адвоката – да, вы можете его требовать, мало того, вы его обязательно получите, по закону. Но поверьте мне, он вам не поможет. Ни в чем не поможет, а вот навредит изрядно, прямо-таки торжественно вам в этом клянусь.

Городин замолчал, снова встал, подошел к забранному частой решеткой окну, за которым виднелся внутренний двор большого многоэтажного здания. Вновь заговорил он уже с некоторой укоризной в голосе:

– Вы же разумный человек, Василий Иосифович! Ну, подумаете сами – ситуация, в которой вы оказались, для вас имеет два, так сказать, выхода: либо вы чистосердечно признаетесь в совершенном вами преступлении, раскаиваетесь и суд, учитывая этот факт, скостит вам годик-другой...

– Но я же не убивал Шишакова! – перебил Бутырин следователя. Тот, как ни в чем не бывало, закончил:

– ...Либо вы просто не доживете до конца расследования! Я вам не угрожаю, боже упаси, но вы же сами видите, как складываются обстоятельства. Исключительно против вас. Ну?

Василий молчал. Мысли у него в голове, что называется, «и путались, и рвались». Если все это время где-то в укромном уголке сознания жила твердая вера в то, что события двух последних дней – ошибка, чудовищная, но поправимая или, на худой конец, страшный сон, и он вот-вот проснется, то теперь, после откровений Городина, эта вера улетучилась в никуда. Бутырин остался один на один с обреченностью послушно идти на заклание, с обреченностью стать жертвой.

Его раздумья прервал Городин, выудивший из ящика стола какой-то сверток:

– Кстати, Василий Иосифович, вам не знаком вот этот предмет?

Машинально Василий взял завернутую в полиэтиленовый пакет металлическую трубку, поднял на Бородина глаза:

– Что это?

– А вы разверните, разверните...

В пакете оказался блестящий металлический цилиндр с навинченным с одной стороны колпачком и узкой Т-образной прорезью сбоку. Повертев цилиндр в руках, Бутырин отвинтил колпачок – ничего, дырка, и все. Пожав плечами и скривившись от боли, он закрутил колпачок на место и сунул цилиндр обратно в пакет. Городин, следивший за действиями подозреваемого, вдруг оживился, подхватил пакет и ловко сунул его в стол. Улыбаясь, он сел, закурил и заговорил, не скрывая радостных интонаций:

– Вы интересовались, что это? Это однозарядное устройство для стрельбы боевыми патронами калибра 5,45. Из этого самого устройства вы и убили Шишакова, а потом зашвырнули в кусты за приусадебным участком, где его и обнаружили члены оперативно-розыскной бригады. Вопросы?

– Да какое... устройство!! – Василий вскочил, готовый стереть этого сладкоречивого гестаповца в порошок.

– А ну сядь! – рявкнул в ответ Городин, мгновенно преображаясь: – Сядь и слушай меня, придурок! На «стволе» теперь – твои пальцы! Вот, ты их только что оставил, по дурости своей. Если тебе чего-то неясно, я сейчас вызову из камеры барыгу, у которого ты купил эту самоделку и два патрона к ней на... Черемушкинском, скажем, рынке. И двух свидетелей вашей сделки представлю. Понял? Но если это все я сам раскопаю, суд тебе по полной программе организует, вплоть до пожизненного. А чистосердечное может лет до восьми срок сбавить. Понял, нет?!

И добавил, с презрением и злостью:

– Недоумок!

– Но не убивал я Шишакова! – заорал Бутырин прямо в искаженное лицо следователя: – Не убивал, понимаешь, ты! Я же вообще сидеть не должен, а ты меня хочешь на восемь лет законопатить, тварь! Ты же специально все это делаешь, убийцу покрываешь, гад!

Городин посмотрел на него с нескрываемой иронией, потом негромко сказал:

– Предложение мое остается в силе. Делаешь чистосердечное – завтра в Бутырке, через месяц-другой – суд. Если нет... Каждый день, проведенный здесь, будет сокращать твою жизнь. А на год или на восемь – это от меня зависит. Теперь вали в камеру, и помни – здоровье не купишь.

* * *

Все тот же седоватый прапор повел Бутырина обратно по гулким коридорам. Жужжали замки, лязгали стальные двери. Василий шел и лихорадочно думал – выход, должен же быть какой-то выход! Да, Городин, и все его «методы» – это так непохоже на киношных, честных и справедливых, следователей, верящих в невиновность подследственного. Но то – кино, а в жизни все оказалось по-другому...

Скорее всего у Городина заказ, вернее, приказ: посадить кого-то, в данном случае – Бутырина. И не просто посадить, а выбить это самое чистосердечное признание, чтобы у суда и тени сомнения не возникло. Приказ скорее всего отдал либо истинный убийца, либо, что еще вероятнее, его хозяин. Значит, Василий должен держаться, держаться, чтобы не дать этой сволочи шанс «замять» дело. Вот только фраза про здоровье, которого не купишь...

При мысли об этом он невольно вздрогнул и споткнулся, получив в спину тычок от прапора. Избитое тело враз налилось пульсирующей болью, и Василия буквально парализовал страх.

Если отказаться от предложения Городина, в итоге сокамерники забьют его до смерти, а если и не до смерти, то умереть Василию придется в самом ближайшем будущем. Отобьют почки, внутренности все, кости переломают... Что же делать? Что?

От тягостных мыслей Бутырина отвлек негромкий голос прапорщика:

– Слышь, парень... Мне-то по барабану, но ты все ж давай, ну, соглашайся с тем, что тебе следователь говорит. Он хороший мужик, лучше многих, просто работа у него такая. А с вашим братом нельзя иначе, вы ж скоро всю страну переубиваете, гниды! Я к чему – больно камера тебе хреновая досталась. Не протянешь ты в ней долго, дурные там сидельцы.

– Да я... – захрипел Василий, но они уже приближались к очередному посту внутреннего контроля, и прапор рыкнул:

– Не разговаривать! Смотреть в пол!

Так и дошли до камеры. Ничего путного Бутырин не придумал, и поджилки его в буквальном смысле тряслись от страха, да чего там – от настоящего ужаса перед предстоящей встречей с сокамерниками.

– О! Какие люди! – Бугай покачивающейся походкой подошел к замершему у двери Василию, дымя зажатой в зубах сигаретой и улыбаясь, словно в предвкушении большого кайфа. Зажмурившись, чтобы не видеть этой поганой хари, Бутырин сжался в ожидании удара. Бугай шумно выдохнул дым и «по-гнилому», как говорили в детстве, ударил Василия ногой в живот. Бутырин скрючился, и тут же резкая боль в правом боку электрическим разрядом прошила все тело. Перед глазами разом взорвались тысячи солнц. Вскрикнув, он провалился в спасительное бессознание, во весь рост растянувшись на холодном полу...

* * *

...По пыльной, извилистой полевой дороге шел человек. Василий давно заметил его и теперь ждал, сидя на придорожном камне и прикрывая глаза от палящего солнца ладонью. Человек шел не спеша, и легкий пыльный шлейф тянулся за ним, оседая на высокой траве, в которой стрекотали кузнечики. Бездонное, голубое-голубое небо казалось огромным куполом гигантского храма, и в центре его, в самом верху, ослепительно и яростно сияло палящее солнце. Теней не было – полдень.

Зной переливающимся маревом колыхался над нагретой травой, и силуэт приближающегося по дороге человека тоже колыхался, плыл, искажался, словно в кривом зеркале передвижной комнаты смеха.

Неожиданно подул ветер. Зашелестело, пошло волнами травяное море, в воздух поднялась целая туча всякой летучей насекомой мелюзги. На дороге взметнулись султаны невеликих смерчиков. Василий невольно зажмурился – пыль запорошила глаза, на зубах заскрипело.

Идущий по дороге приблизился, теперь их разделяло не более двух десятков шагов. Бутырин отчетливо разглядел его, точнее, ее, и нисколько не удивился. Полудетская фигурка, странная кожаная одежда то ли участницы садо-мазо-шоу, то ли мифической амазонки. Круглая шапочка, загорелые скулы.

И глаза. Желтые волчьи глаза, глядящие в самую душу.

К запаху летнего дня, к аромату трав и сладкому ветру полной, абсолютной, детской свободы вдруг примешался затхлый, чужой здесь запах тлена.

Василий встал, поудобнее перехватил найденный придорожный камень и шагнул навстречу незнакомке. Она остановилась, отставив в сторону слишком изящную для своего возраста ножку, ковырнула каблучком сапожка придорожный песок.

Занеся свое доисторическое оружие над головой, Бутырин, стиснув зубы, кинулся вперед. Девочка умоляющим жестом подняла руки, губы ее задрожали, лицо исказили испуг и раскаяние.

Трудно сказать, что заставило Василия отбросить камень. Жалость? Нет, ему не было жаль эту жутковатую, непонятную и греховно, нимфеточно привлекательную девочку.

Милосердие? А что это такое? Для Бутырина, как и для большинства его сограждан-современников, это понятие значило не больше, чем звуки букв, составляющих слово.

Тогда, может быть, страх? Вот, наверное, именно страх! Нет, не перед нею самой, и вообще не перед кем-то... Другой страх. Боязнь, что Василий будет выглядеть неспособным на жалость, на то же самое милосердие, на гуманизм, короче говоря. Страх оказаться хуже, чем надо...

– Вот и молодец, дядя. Вот и молодец, – со странной интонацией вдруг произнесла девочка и резко прыгнула вперед.

Ее жесткий, оказавшийся костяным кулак врезался в горло Василию. Сразу перехватило дыхание, он упал на спину, и трава вокруг зашелестела, точно обидевшись, что с нею обошлись так грубо. Огромное, неистовое летнее солнце ударило Бутырину прямо в широко открытые глаза, и он услышал голос, громкий, женский и очень неприятный...

– ...Вот вечно так с ними – обколются всякой дряни, а потом их корежит, ломает. Вы не поверите, товарищ следователь, – иной сам так изувечится, руки-ноги себе переломает. Мы его на койку ложим, а он орет благим матом. Ну, этот-то хоть смиренный. О, гляньте, как он руки себе расшиб! Его когда доставили, я думала – избили, наверное, а потом на венку глянула, – и поняла все. Хотела уже побои фиксировать, а раз ломка, то чего тут фиксировать – сам виноват. На койку его положили, укольчик сделали, вот он и оклемывается. Сутки уже.

Голос пропал, затих, и в наступившей тишине зазвучал бас Городина:

– Бутырин! Бутырин, вы слышите меня? Вы, оказывается, еще и наркоман вдобавок. Бутырин, откройте глаза!

Василий с трудом разлепил склеившиеся от гноя ресницы, и сквозь узкие щелки заплывших век разглядел в серо-розовой пелене силуэт стоящего над ним человека. Он захотел что-то сказать Городину, скорее всего, послать подальше – заниматься принудительным сексом со всеми его родственниками, но из изломанного горла вышел лишь хрип пополам с кашлем.

– Ладно, молчите! – досадливо махнул рукой следователь. – Говорить буду я сам, а вы, если хотите сказать «да», ладонью хлопните, мол, «да», а если «нет», то покачайте ею из стороны в сторону, вот так, понятно?

Бутырин хлопнул ладонью по простыне и с удивлением обнаружил, что у него есть рука. Городин, присев на табуретку, начал говорит:

– Вы помните мое предложение, сделанное вам вчера?

Хлопок ладони по простыне – помню.

– Оно остается в силе, но у вас всего два дня, чтобы его принять – именно столько вы пролежите в «больничке»... тьфу ты, в медизоляторе. Вы понимаете меня?

Хлопок – понимаю.

– И что вы надумали? Будем сознаваться?

Городин смотрел не на Василия – на его синюю, распухшую ладонь. Впрочем, ладонью это было назвать трудно. Синяк с пальцами, – так точнее. И он, этот синяк, замер, чуть дрожа, и дрожь, казалось, передалась и Городину.

Василий думал. Мысли, огромные, неуклюжие мысли, похожие на картофелины, кипящие в большой кастрюле, ворочались у него в голове: «Если я соглашусь, меня оставят в покое. Городин оставит. И эти уроды из камеры. Потом будет суд. Мне дадут срок – лет пятнадцать, а может, и меньше. Зона, годы и годы. Возможно, я не доживу до конца срока – мало ли что. Но если я откажусь – меня не станет. Совсем – и сейчас. Или забьют до смерти, или вколют чего-нибудь. В глазах всех остальных я все равно останусь убийцей Шишакова, да еще и наркоманом к тому же. Значит, если я сейчас покачаю ладонью, это будет все равно что самоубийство. Если хлопну – у меня будет шанс, потом, когда-нибудь, доказать, что я не виновен, найти истинных виновников смерти Шишакова и оправдаться...»

– Ну, Бутырин, я жду! – нетерпеливо понукал нависший над Василием человек: – Вы сознаетесь? Да или нет?!

Одно движение ладони, приподнятой над сероватой, пахнущей хлоркой простыней. Либо – «казнить нельзя помиловать», либо – «помиловать нельзя казнить». Безо всяких задачек про запятую. Либо смерть сразу, либо – постепенно, но с шансом.

Хлопок.

Городин довольно рассмеялся, потирая руки. Как и любой на его месте, Василий выбрал шанс...

* * *

Два дня в больничке пролетели, словно одно мгновение. За это время к Бутырину несколько раз заходил Городин, спрашивал о всякой ерунде, а в конце каждого своего монолога – говорить Василий все еще не мог, интересовался, не передумал ли он. Но Бутырин не передумывал, и хлопок ладони по простыне завершал каждую их встречу.

На третий день Василий впервые самостоятельно встал и внимательно обследовал себя.

Да-а, били мастера. Ряды синяков, ушибов и ссадин шли по всему телу, от ключиц до паха, ноги и руки тоже были покрыты темными пятнами кровоподтеков, на голове обнаружилось с десяток скрытых волосами шишек, по-научному – гематом, но это все так, семечки...

Гораздо хуже было с животом – он стал бугристым, пунцово-багряным. Куда не нажми пальцем, тут же следовала вспышка острой боли, словно чья-то рука внутри схватила все эти кишечники, печенки-селезенки, почки-желудки и прочие поджелудочные железы и жала, давила их, выворачивала с корнем, если только есть там, внутри, эти самые корни.

Врачиха, седенькая, тупая и крикливая, хотя по-своему, наверное, и добрая баба, была уверена, что Василий все это наделал себе сам, в припадке наркотической ломки. Кстати, следы от уколов действительно имелись, но Бутырину казалось, что в вены на его руках просто втыкали швейную иголку, чтобы сымитировать наркоманские «дорожки».

Наконец, вечером третьего дня его пребывание в роли больного закончилось, за Василием пришли двое конвойных, и больше он в больничку уже не вернулся...

Сперва его, еле стоящего на ногах, доставили к Городину. Ухмыляясь, следователь выдал Бутырину несколько чистых листов бумаги, и он, корявыми, негнущимися пальцами ухватив ручку, начал писать: «Я, Бутырин Василий Иосифович...» и так далее.

...В Бутырке он попал в большую камеру на двадцать человек и оказался в ней при этом тридцать седьмым. О нем уже знали – сработал «тюремный телеграф». После побоев, «лечения» и дачи признательных показаний Василий находился в каком-то сомнамбулическом состоянии. Его вне очереди уложили на нары у окна, потом старший камеры, рецидивист по клички Мост, идущий на четвертую «ходку», коротко расспросил новосела, что и как. Обозвав Бутырина распоследним лохом, которого «следак развел влегкую», зэк все же посочувствовал:

– Пережить «пресс-хату», парень – это, считай, заново родиться!

Ивээсная «пресс-хата», то есть камера, где сидели «ссучившиеся» «отморозки» и к которым вбрасывали «неколющегося» подследственного, была хорошо известна Мосту, впрочем, как и ее обитатели.

– Лысый и Бугай, как ты их обрисовал – это Шар и Кеня, они по трассе работали, на пару, беспредельники. Тачки, что на юга летом валят, тормозили, мужиков мочили сразу, баб опосля, сам понимаешь. И детей тоже, паскуды. Их, когда взяли, весточка сразу разнеслась по всем зонам – опускать надо козлов вонючих, не хер детей трогать. Вот они и ссучились, на ментов пашут. Мирза – стукач, своих сдал, по наркоте там чего-то, не знаю. Он от пера прячется, гниль. Четвертый – мутняк, про него толком ничего не скажу, он не блатной. У них еще пятый был, по внутреннему массажу спец, кликуха – Клизма, тебе покатило, что его не застал, а то он опетрушил бы тебя по самые гланды. Клизма воспитателем в детдоме работал, сука, ну и пацанов малых трахал, тварь, мать его! Такие на зоне вообще не живут, их сразу валят. А этого, вишь, даже в «пресс-хате» достали! Был такой малый беспросветный, Лениным звали, ага, он кучерявый-кучерявый, сука, точно как Картавый в детстве, на звездочке. Его загребли по-мокрому, он тоже без башни, валил народ пачками, но честно валил, по бакланке, без зверствований. Ну, взяли его, давай, говорят, колись, Ильич. А Ленин им в рожу всем – харк-тфу! Пошли на хер, мол, и все... Тогда этот твой, гладкомордый, следак из прокуратуры, его в «пресс-хату» и кинул. Как Ленин через все шмоны лезвичко прокрутил, ни хрена никто не врубается, однако ж, когда Клизма к нему ночером пристраиваться начал, вывалил ему Ленин все кишки на пол. Замочили и его, конечно, суки... Такая вот история. А тебе, парень, недолго осталось тут париться, месяц – это край-срок. Потом получишь ты годков десять-двенадцать строгача и поедешь или дырки сверлить в трубах большого диаметра, или элемент радиоактивный из камней доставать, или костыли железнодорожные затачивать. Хрен, короче, редьки не слаще. Давай, братан, держись, не тушуйся...

Мост закончил свой длинный и пространный монолог – Василий все еще говорил с большим трудом, собеседник из него был никакой, и отошел в сторону. Больше он с Бутыриным не разговаривал – ему, видать, ни к чему было, а Василию и подавно. Впрочем, почти все предсказания Моста сбылись тютелька в тютельку.

До суда Василий «пропарился» в Бутырках ровно месяц. Самого суда, как пелось у Высоцкого: «...не помню, было мне невмочь». Бутырин действительно видел и слышал все происходящее как бы со стороны, будто это происходит не с ним, а с кем-то незнакомым.

Железная клетка под названием «скамья подсудимых», все эти традиционные фразы типа: «Встать, суд идет!», суровые лица конвойных. Адвокат, активно начавший работать с Василием за две недели до начала заседания. Он в основном гнул на то, что «...характеристика с предпоследнего официального места работы моего подзащитного характеризует его как грамотного, честного и высокопрофессионального специалиста, любимого детьми и поддерживающего с коллегами ровные, дружеские отношения». Дальше этот толстозадый хмырь плел что-то про то, что, оказывается, еще когда Бутырин работал под началом Шишакова, у них были конфликты и, возможно, «...убитый, учитывая его вышестоящее служебное положение, мог легко испортить жизнь моему подзащитному...» И так далее, и в тех же красках.

Словом, получалось, что зло на Шишакова Василий таил давно, и время его не сгладило, не ослабило, а тут еще финансовое положение сильно пошатнулось, ну и совместил человек, то бишь Бутырин, приятное с полезным – и обидчика грохнул, и бабками разжился.

Плавно-гладко перешли к прениям, прения закончились последним словом подсудимого, в котором он «искренне раскаялся» и пообещал «встать на путь» и исправиться. Суд ушел, точнее, «удалился на совещание», а потом Василию впаяли десять лет и увели. Вот, собственно, и все...

Впрочем, нет. Не все. На самом деле настроение у Бутырина было вовсе не такое ерническое. Особенно он страдал из-за двух женщин, сидящих в зале – мамы и Веры. Их полные слез глаза смотрели на него все то время, пока шел суд, и даже не на него, а в него, в сердце, гулко отбивавшее свой привычный ритм...

За месяц, пока он сидел в Бутырке, Василию разрешили два свидания, с мамой и Верой, соответственно, и оба они закончились сплошными расстройствами. Вера была уверена, что ее обожаемый Васенька на почве хронической неудачливости сорвался и в самом деле мог убить Шишакова. Мама, наоборот, твердо знала, что ее сын этого не делал, но зато думала, что Бутырина подставили из-за его предыдущих «коммерческих экспериментов».

Правду же им сказать Василий не мог – обитатели «пресс-хаты» и ухмыляющаяся рожа Городина стояли перед его глазами, словно бы напоминая: «Обратной дороги нет!» Точнее, дорога-то была, но вела она прямиком на тот свет...

Скорее всего, в тот момент Бутырин просто смирился со своей участью: «Да, я убийца, да, мне дали десять лет, да, жизнь, по сути, прошла зря, семьи, нормальной семьи, уже не будет, работа, карьера – об этих словах вообще надо забыть. Суд словно перерубил мою жизнь пополам, даже не перерубил, а отрубил. До ареста – была жизнь, а теперь началась – "нежизнь"»

Злился ли он на Городина? О, да!! Василий готов был убить эту сволочь в любое время дня и ночи. Он придумывал такие изощренные виды мук и казней для следователя, что все инквизиторы, гестаповцы, энкавэдэшники и полпотовцы, вместе взятые, содрогнулись бы от ужаса. Однако эта его злость имела чисто теоретический характер – достать Городина сейчас он не мог при всем своем желании, а через десять лет... Кто его знает, каким Бутырин станет через десять лет, и удастся ли ему вообще прожить их? Так далеко он теперь и не загадывал...

В конце февраля Василия перевели в пересыльную камеру. Тут все было уже совсем не так, как в прежнем его обиталище, – другая жизнь и другие отношения. Теперь он четко определился в зэковской «иерархии», и отныне на нем стояло клеймо «мокрушника», по масти Василий являлся, безусловно, «фраером», а жить ему, если не напорет «косяков», предстояло «мужиком».

Пройдя через череду шмонов, поверок и проверок, получив пару раз в зубы от конвойных и блатных, Бутырин уже пообтесавшимся зэком «пошел по этапу». Сидеть ему первоначально предстояло в Архангельской области, в «нормальной», по словам других зэков, зоне – «беспредела нет, но „псы“ „вБУРивают“ „ни за хрен собачий“». Однако в последний момент стало известно, что его отправляют под Углич.

Там же, в пересыльной камере, Бутырин приобрел и кличку, под стать фамилии – «Тюрьма». Так перестал существовать бывший учитель географии и свободный предприниматель Бутырин Василий Иосифович и появился «осужденный по статье 105-й, часть первая, умышленное убийство» зэк Тюрьма.

* * *

Вопреки непреклонному приказу Громыко, вновь сыскари встретились гораздо раньше. Уже во вторник после обеда отставной майор обзвонил всех и велел срочно прибыть в Терлецкий парк.

– Томить не буду, – сообщил он Илье и Яне, едва они спустились вниз, – нашелся Бутырин...

– Труп? – предположила Коваленкова, проходя в гостиную, где их ждали граф и Митя.

– Да нет, живой. Правда, не очень здоровый, – Громыко хмыкнул и по-кавалерийски уселся на стул.

– Ну и где он прятался? – полюбопытствовал Илья.

– Вы будете смеяться – в тюрьме! В Бутырке. Ну, не прятался, конечно... Подсел в январе, после Нового года. Обвиняется в убийстве своего знакомого с целью ограбления. Дал признательные показания. Суд уже был. Влепили ему, учитывая первый раз и чистосердечное, как-то крутовато, по самые помидоры – червонец. Теперь ждет этапа.

– Он и в самом деле убил? – Илья пододвинул Яне стул, сам остался стоять.

– Там мутное дело. Бутырин вначале все отрицал, утверждал, что видел настоящего убийцу, но потом его прессанули, жестко, по беспределу, – и он в больничке тюремной подписал все, что нужно.

Короче, братцы-кролики, это все лирика – убил, не убил, виноват, не виноват. Меня другое волнует: Василий Иосифович этот, как вы знаете, круто жизнью ушиблен в последний год. Он солидным человеком был, лекарствами торговал – своя фирма, доходы, репутация. И трах-бах – осыпалось все, как конфетти. То есть совершенно сходный с другими терпилами по нашему делу случай. Значит, что?

– Значит, завалят Василия Иосифовича, в ближайшее время, – ответил майору Илья, – и подозреваю я, что именно для этого зубастенькая из дырки и вылезла.

– Нет, господа, что-то тут определенно не так, – проскрипел Торлецкий, – нелогично получается. Все убийства совершены на примерно равном удалении от того самого окна. Стало быть, убийцы неведомым нам образом заводили жертвы в зону досягаемости, затем убивали, и уходили обратно. Но в эту схему не укладывается ни появление из окна той... того странного существа в облике девочки, ни нынешнее местонахождение Бутырина. В окрестности станции Бобылино он попасть не может, как я понимаю, никоим образом.

– Ну, тогда Илюха прав – зубастая за Бутыриным пришла. И возвращаться ей без надобности, – Громыко потер лоб: – Черт, башка чего-то болит – погода, что ли, меняться будет? Да, я вам не досказал: Бутырина теперь из общей камеры в трешку перевели, там с ним два наших... ну, в смысле, два сотрудника кукуют, плюс снаружи целая группа. Так что шансов у киллерши этой сопливой мало. Но учитывая ее способности – хрен его знает, как все обернется. Я Кокину все же рассказал про нее... Конечно, не всю правду, а так, по минимуму – что девка крутая, шизанутая, должно быть, из диких сатанистов. Приметы дал – волосы там, зубы эти подпиленные, заостренные, рост, глаза... Ну, и предупредил, что, может быть, придет, ждите. А он...

– Не-п-верил? П-смеял-ся? – понимающе спросила Яна.

– Хуже. На хер послал и сказал, чтобы я не мешал работать, – с мрачной грустью ответил Громыко.

Практически в молчании, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами, сыскари попили чаю и разошлись...

* * *

Голова не подвела Громыко – погода действительно поменялась. С юго-востока на Москву наползли тяжелые пухлые тучи странного серо-коричневого цвета, но еще раньше, ночью, город и окрестности накрыла волна теплого, сырого воздуха, принесенного откуда-то из далеких чужих краев.

Зима вздрогнула – и разрыдалась тысячами капелей.

К обеду сугробы потемнели и осели. На тротуарах образовалась вязкая каша из мокрого снега и белесых шариков новомодного реагента, который дворники с понятным энтузиазмом принялись в невероятных количествах сыпать направо и налево, стремясь помочь весне.

Они хотели, естественно, как лучше. Но получилось у них, само собой, как всегда – и народ замотанно матерился, переживая за свои машины, собак, обувь и одежду.

В довершение всего скопившиеся над столицей тучи, полдня мрачно клубящиеся в небе, словно по беззвучному приказу свыше, разом опростались зарядами мокрого липкого снега, и Москву заштриховало серой мглой.

В такую погоду не то что собаку – крыс из амбара выгонять рука не поднимется. Однако к трем часам дня в бункере графа Торлецкого собрались все сыскари. Собрались, как по наитию, без созвонов и предварительных договоренностей.

Громыко, развалившись на диване, смотрел телевизор, Митя азартно рубился в какую-то компьютерную стрелялку, время от времени вскрикивая:

– Ага! Не попал! Мазила! А-а!

Илья и граф, сдвинув самовар и чашки, играли в кости. Черный кожаный стаканчик и темно-коричневые костяные кубики Торлецкий привез в начале сороковых годов из Ирана и утверждал, что эти кости заговорены одним кашмирским суддухом на его, Федора Анатольевича Торлецкого, персону, и поэтому проиграть он не может.

Илья, посмеиваясь, встряхивал стаканчик и выкатывал кубики на скатерть особым манером – с вывертом. Однако заговор давно почившего суддуха все еще действовал, и больше пяти очков у Ильи ни разу не выпало.

Лишь один человек откровенно не делал вида, что не мучается от ожидания. Яна Коваленкова бродила по подземелью, чем-то щелкала в оружейной, гонялась по коридору за Старым Гномом, напевая себе под нос:

– Онпр-лип-ко-мне, как-к-лючка, пр-лепился-он, т-чно-кле-щ, но-его-м-ленькая шт-чка с-мая-луч-шая в мире-в-щь...

Прислушиваясь к пению подруги, Илья тяжело вздохнул о своем, наболевшем, и вновь взялся за кости.

– Семь! – скрипуче озвучил результат его броска Торлецкий, сгреб кубики, потряс, бросил...

– Опять восемнадцать! – пораженно вытаращился Илья.

И тут телефон Громыко, валяющийся на кожаной подушке дивана, хриплым пьяным басом проревел реалтон:

– «Все небо в решетку – хоть вой! И злой вологодский конвой!..»

– Это Ванька! – Громыко подлетел вверх, как гимнаст на батуте, подхватил телефон и отрывисто бросил:

– Слушаю!

Разговор длился недолго, секунд пятнадцать. Однако за это время все сыскари успели побросать свои дела и сгрудиться возле на глазах хмуреющего майора.

– Я понял. Спасибо, Ваня. И... Если сможешь и захочешь, то передай этому новоиспеченному генералу Перфилову, а заодно и Оконникову, что они – два мудака!

Громыко отключился и раздраженно сунул телефон в карман.

– Ну что? – не выдержал Илья.

– Что, что... Руководство сводной бригады приняло решение... Короче, на Бутырина будут ловить, как на живца. Но, ясное дело, не в тюряге. На этап он сегодня пойдет. Не, ну не уроды, а? Янка, скажи!

– Ур-роды. Адна-з-начно! – кивнула девушка.

– Николай Кузьмич, а каким образом осуществляется охрана этого господина? – Торлецкий сделал огораживающий жест рукой. – Если не ошибаюсь, это называется... э-э-э... конвой? Он усилен?

– Да уж наверное, – кивнул Громыко. – И повезут в «стакане», со спецсопровождением... А самое главное – в вагонзаке к нему Леву подсадят. Ну, вроде как тоже зэка.

– Точ-илина? – изумилась Яна.

– Ну, – подтвердил Громыко, а остальным объяснил. – Это, братцы, суперопер. Опыт, интуиция, сноровка и стрельба с двух рук в темноте – девяносто семь из ста.

– А куда Бутырина определили? Куда повезут? – спросил Илья.

– Да недалеко, под Углич, на красную зону. Там его легче под колпаком держать. Завтра он уже на месте окажется...

– А кстати, – негромко сказал Митя, – сегодня ведь двадцатое. Новолуние...

– О том и речь. Начальство решило, что если нашего Василия Иосифовича и придут резать, то только сегодня.

– Углич, Углич... – задумчиво пробормотал Торлецкий и снял с полки здоровенный «Атлас СССР». – Так-так-так... Николай Кузьмич, а кто принимал решение об отправке Бутырина именно в Углич?

– Кокин сказал – так получилось. Это ближайшая красная зона. А что?

Граф не успел ответить, его опередил Митя, выпалив:

– Бобылино! Дорога в Углич – через Бобылино, да?!

– Именно, Дмитрий Карлович! – Торлецкий захлопнул атлас и ладонью припечатал его к столу. – Все произойдет нынешней ночью, господа. Нужно предупредить ваших знакомых, Николай Кузьмич...

* * *

...Громыко честно позвонил Кокину и рассказал ему о версии сыскарей по поводу ожидаемого покушения на Бутырина. Однако разговор закончился ничем.

– Он сказал, что мои сведения «будут приняты к сведению». Каламбуристы, мать их! – досадливо сообщил майор, убирая телефон.

– Они не верят... – Илья налил в стакан теплой воды из остывшего самовара, выпил, поморщился и закончил: – И никто не поверит. Я бы, например, на их месте...

– Сл-ва-б-огу, ты-н-когда-не б-дигпь на-их-м-есте! – перебила его Яна и обратилась к Громыко: – Ник-кузич! М-жет, с-ами?

– Точно! – Илья фыркнул, – лучшая опергруппа Москвы и ея окрестностей – ты, да я, да мы с тобой...

– Ну так чего, так и будем балду гонять порожняком?! – взбеленился Громыко. Неуничтожимый ментовский азарт уже бушевал в нем, и бывшему оперу, имеющему на руках пусть и смутный, но достаточно определенный расклад по всему делу, мучительно было сидеть сложа руки.

– А что вы конкретно предлагаете, Николай Кузьмич? – Торлецкий, похожий на огромного коричневого богомола, встал, шагнул вдоль стола: – Посетить станцию Бобылино, я правильно полагаю?

– Причем, милостивый государь, я даже не предлагаю, а настаиваю! – в стиле графа ответил майор и тут же добавил: – А кому впадлу или обломно, так и по херу, мы и с Янкой...

И Громыко шагнул к двери.

– Постойте... милостивый государь! – граф обвел сыскарей взглядом, и Илье показалось, что зеленое пламя вспыхнуло в глазах Торлецкого ярче обычного: – Думаю, никто не пожелает остаться в стороне. Мы с вами, Николай Кузьмич!

– А Митька?

– Я сейчас... Я сейчас отпрошусь! К Даньке Витовскому ночевать. Меня к нему всегда отпускают! – дрожащим голосом быстро-быстро заговорил Митя, вытаскивая телефон. – У них семья большая, четверо детей! И родители хорошие. Мама согласится, вот увидите...

– Ну и якши! – хлопнул в ладоши Громыко, – айда по-быстрому! Бутырина небось пакуют уже. Пока «воронок» дочапает до вокзала, пока в вагонзак загрузят, пока вагончик тронется... Короче, часа два у нас есть. Но не больше!

* * *

Выехали, как и в прошлый раз, на двух машинах. Перед тем, как сесть в «уазик» Торлецкого, Громыко позвонил дежурному и отдал приказ своим бойцам из «Светлояра» – выдвинуться в количестве восьми человек на станцию Бобылино, контролировать вокзал и территорию вокруг него, фиксировать все, о подозрительном сообщать, ждать Угличский почтово-багажный поезд.

– Вагонзаки обычно к почтово-багажным цепляют, – объяснил майор и вздохнул: – Вот только ни хрена они не зафиксируют, дуроломы.

– Зато как силовая поддержка пригодятся, – сказал Илья, вспомнив двухметровых амбалов, встреченных им в здании «Светлояра».

Молча кивнув, мол, твоя правда, Громыко забрался в машину.

Операция «Новолуние», как назвал ее Митя, началась...

Глава пятая

«Стакан» – это камера сорок на девяносто сантиметров. Грубые голоса за железной дверью. Короткая пробежка по тюремному двору, гулкий «воронок». Лязг запоров, изматывающая поездка по ночной Москве – городу, которого он не увидит очень-очень долго.

Вагонзак, грязный, темный и вонючий. Шмон, нервный конвой, унизительная процедура осмотра ануса. Последняя по счету камера – «девятка», железная дверь в частую решетку. Окно изнутри заварено, кругом железо, две откидные полки на цепях. И попутчик, точнее, сокамерник – тщедушный, вихрастый мужичонка, к тому же еще и в очках. При появлении Бутырина он встал, кивнул и сказал тихо:

– Здрасьте... Меня зовут Лева.

– Здоровей видали. А меня не зовут, меня, видишь, приводят, – хмуро кивнул Василий в ответ. На пересылке он уже успел набраться всяких словесных «прибамбасов» и кроме того уяснил – самому никогда никому ничего про себя рассказывать не надо. Спросят – ответишь. Не спросят – молчи в тряпочку. К золотому «зонскому» триединью «Не верь, не бойся, не проси!» давно уже добавился четвертый пункт: «Не базарь!»

Тщедушный Лева меж тем продолжил любопытствовать:

– Вы по какой статье? Большой срок?

– А иди ты на х... – беззлобно сказал ему Василий и в ответ услышал:

– Ну зачем вы так! Вы же интеллигентный человек, не уголовник, не бандит.

– С чего ты взял? – удивился Бутырин.

– Я, если хотите, даже попробую угадать, какой вуз вы закончили, – оживился Лева. Василий хмыкнул:

– Валяй, угадывай.

– Прошу вас, произнесите: «Здравствуйте!» Только с выражением, пожалуйста.

«Чудик какой-то», – решил Бутырин, но все же приосанился и сказал:

– Здравствуйте! Садитесь...

Почему он по инерции добавил «школьное словечко», Василий, убей бог, и сам не понял, зато Лева радостно захихикал:

– Ну вот, вы сами себя и выдали! Вы – учитель, причем... не физрук. Не математик, не трудовик... Сейчас, сейчас... Биология, география или история, верно?

Бутырин невольно улыбнулся:

– Верно. Я действительно когда-то работал в школе. И действительно географом.

Лева, торжествующе кося глазами из-под очков, вдруг на секунду сник и спросил с опаской:

– Надеюсь, не по сексуальной статье? Не с детьми связано?

– Нет, – помотал Бутырин головой: – Убийство. 105-я. Так что не радуйся, с «мокрушником» едешь!

– Эка удивили! – беспечно махнул рукой Лева, вновь разулыбавшись: – Я тоже...

– Что – тоже?!

– Тоже 105-я. Часть первая. Восемь лет.

– У меня десять.

– Ну, вы-то, наверное, действительно убили кого-нибудь?

Василий снова помотал головой, нет, мол.

– И я нет, – на этот раз Лева улыбнулся грустно: – Вот ведь парадокс – два интеллигентных человека, философ и географ, знакомятся в камере «столыпинского вагона», который везет их в лагеря, оба признаны виновными в убийстве, но оба никого не убивали, и происходит все это не в 37-м, не даже в 73-м. В двадцать первом веке это происходит! Гримасы мира чистогана, как говаривали пятнадцать лет назад сатирики от политики, или политики от «сортирики»? Я уже и не помню...

...Лева оказался жутким болтуном. Но при этом он был странным, очень странным человеком, да к тому же вокруг него происходили странные вещи.

Во-первых, Лева был не стрижен. Всех зэков на пересылке обдирают наголо. У Левы же остались волосы.

Во-вторых, Лева оказался настоящим «полил ологом», то бишь специалистом по всем наукам, хотя классическое высшее образование имел лишь по философии. И вот с этой своей полилогичностью он работал почему-то физиком, занимался исследованиями, связанными с теорией сохранения материи, а посадили его за то, что он что-то намудрил в какой-то компьютерной станции, дорогущей и очень нужной в его лаборатории. Но замдиректора НИИ по коммерции, который и добыл эту станцию, установил ее у себя в кабинете и занимался с помощью ее ускорителей виртуальным сексом с интернет-проститутками. Лева перекинул клеммы, станцию замкнуло, и зама по коммерции убило током во время третьего за час оргазма.

На суде Леве влупили восемь лет, хотя все вообще можно было списать на несчастный случай, но друзья погибшего, люди небедные и не без влияния, отвалили приличную сумму, чтобы виновный был найден и получил по полной.

Все это Василий узнал в первые несколько минут их знакомства.

Бутырина немало удивило еще, что к ним в камеру больше никого не подселяли, и у него даже сложилось подозрение, что в этом есть какая-то тайная Левина заслуга.

Впрочем, гораздо больше его раздражала болтовня сокамерника, нескончаемая, безудержная и совершенно не систематизированная. Лева трепался обо всем на свете, излагал свои мнения и соображения по поводу и без повода, причем практически всегда был оригинален или хотя бы нестандартен в рассуждениях.

* * *

Погромыхивая колесами на стыках рельс, «Столыпин» летел сквозь ночь – прочь от Москвы. Лева угомонился и уснул, тихонько посвистывая носом.

Бутырин лежал на узкой жесткой полке второго яруса и бездумно смотрел в темноту. Раньше он никогда не думал, что это возможно – смотреть в темноту. Но слово «раньше» осталось где-то там, в другой, уже безвозвратно потерянной и ушедшей навсегда жизни.

И слово «потом» тоже стало сущей абстракцией, пустым, бессмысленным звуком.

Реально существовало лишь одно понятие – «здесь и сейчас».

Здесь и сейчас Василию Бутырину было жестко и зябко, но удивительно, по-монашески умиротворенно, спокойно...

Возмездие – вот то слово, которое наиболее подошло к тому, что с ним случилось. Он получил возмездие. За что? Да за все. Если вспомнить Библию, то Бутырин в своей жизни нарушил немало заповедей. И вот к нему пришел ангел возмездия в виде желтоглазой девочки. Пришел – и покарал.

Правда, возникал вопрос: а почему возмездие настигло именно его, а не, скажем, Городина, который грешил намного больше? Но именно на жесткой полке «Столыпина» Василия осенило: грех не бывает тяжелее или легче. И возмездие всегда придет к грешнику. Рано или поздно, но ответят все! Все!

«Надо бы причаститься, что ли. Говорят, сейчас на зонах везде церкви есть», – подумал Бутырин.

...Он не заметил, как задремал. Из сонного омута Бутырина вытащили явно посторонние в вагонзаке, а потому тревожные звуки – тихий вой и глухое постукивание.

Василий приподнялся на локте, пытаясь разглядеть что-то сквозь решетку, отделявшую их с Левой камеру от коридора. Между тем вой и постукивание приближались.

Свесив ноги, Бутырин собрался уже спрыгнуть на пол, но тут снизу раздался тихий и властный шепот Левы:

– Тихо! Назад!

Силуэт сокамерника бесшумно метнулся в темноте к решетке, и Василий с немалым удивлением вдруг понял, что странное угловатое продолжение Левиной руки – это пистолет.

Замедляя ход, поезд подъезжал к какой-то станции. За коридорным окном стало светлее, зубчатая темная стена леса отшагнула в сторону, появились плохо различимые низкие постройки.

Сбоку, вдоль состава, ударил луч прожектора. По накатывающему рокоту Василий догадался, что по соседней колее идет встречный поезд, а спустя несколько секунд за окном с грохотом замелькали темные туши железнодорожных цистерн.

И тут в коридоре появилось удивительное, неправдоподобное здесь, в вагонзаке, существо. Низко наклонив лобастую голову, оно ползло на толстых коротких лапах по полу и на его спине масляно отблескивала то ли чешуя, то ли лоснящаяся кожа.

Василий не успел ничего предположить. Встречный товарняк резко оборвался, грохот стих, а в окна «столыпина» заглянул слепящий одинокий фонарь.

В его неживом, ртутном свете Бутырин ясно разглядел, что подвывающее существо, ползущее по коридору, – это окровавленный человек, опирающийся на культи отрубленных рук и волочащий за собой неподвижные ноги...

Лева отшатнулся от решетки, попятился, и вдруг пистолет в его руке дважды оглушительно грохнул. Гильзы запрыгали по полу, пахнуло кислым. Бутырин вжался в угол, зачем-то забрав в горсть ворот своей арестантской робы.

За решеткой, в коридоре, мелькнула быстрая тень, раздался неприятный тупой удар и хруст. Лева, согнувшись, молча упал на бок, не выпуская пистолета. От страха у Василия мгновенно вспотела спина. Двигаясь, точно во сне, он шагнул к упавшему сокамернику и принялся выворачивать из его пальцев оружие.

Вой в коридоре стих. Зазвенели ключи, лязгнула решетка. Бутырин, стоя на коленях возле мертвого Левы, поднял голову – и поперхнулся собственным криком.

Над ним возвышались двое. На их лица падала густая тень, но бывший учитель понял, что это подростки.

– Ребята, вы как тут? – сипло спросил он и тут же добавил: – Бегите отсюда! Спасайтесь!

– Вершунь, – непонятно сказал один из пацанов, и Бутырин разглядел в его руке короткий кривой тесак с заляпанным кровью клинком.

– Быро ходи! – второй сунулся в камеру, неожиданно сильной рукой схватил Василия за шиворот и потащил наружу. Вцепившись в кожаную куртку подростка, Бутырин попытался вырваться и тут же ощутил у себя под подбородком холодное лезвие ножа.

– Ходи, сныть моряна! – рявкнул пацан ломким баском. Пришлось повиноваться.

В полутемном коридоре Василий увидел несколько неподвижных тел конвойных. Двери в другие камеры зияли чернотой. Судя по тишине, царившей в «столыпине», все его обитатели были мертвы...

Буквально выброшенный из вагонзака на снег, Бутырин не успел даже опереться на руки, как уже другие подростки подхватили его под локти и быстро потащили к темнеющему лесу.

И тут вслед похитителям и их добыче из окна вагона ударила тугая очередь. Над головой просвистело, сверкающие искры трассеров ушли в темноту.

– Замети! – звонко крикнула та, что поддерживала Василия справа. Одна из бежавших рядом теней исчезла. Скосив глаза, Бутырин присмотрелся и обомлел – он узнал в кричавшей «ангела возмездия» ту самую девчонку в круглой «неформальной» шапочке...

...Когда окружившие его подростки дружно взмахнули клинками, он успел перекреститься и прошептать:

– Господи, прости! Спаси и помилуй...

Но тут узкое трехгранное лезвие пробило сердце, и темное небо легло на Бутырина, не давая дышать.

Остатками уже ускользающего сознания он без слов взмолился: «Знак! Подай знак!», и тогда голые ветки в вышине сплелись вдруг в кресты.

Кресты, кресты, множество крестов...

«Прощен!» – понял Василий и улыбнулся, повалившись в рыхлый раскаленный снег.

Интердум куартус

За прутьями древней, покрытой вековой ржавчиной решетки – тьма. Узнику, скорчившемуся на узкой откидной кровати, иногда кажется, что она материальна, что это вовсе не отсутствие света, а черная бархатная ткань, портьера, задернувшая собой весь мир.

Узник встает, берет свечу и, прикрывая глаза, идет к решетке. Мощные, в руку толщиной, прутья отгораживают небольшую камеру со сводчатым низким потолком от широкого коридора. Просунув руку со свечой между прутьями, узник долго смотрит на уходящие во мрак высокие арки. Затем он начинает выть...

Вой мечется по каменным катакомбам, никого не тревожа, и наконец возвращается обратно, и тогда на каменные плиты падают чешуйки ржавчины, а огонек свечи исполняет дикую пляску, бессильный оторваться от серо-черного кривого фитилька.

Загасив свечу, узник возвращается к кровати, ложится и закрывает глаза, но лишь для того, чтобы через несколько мгновений вновь вскочить, торопливо, трясущимися руками, ломая спички, зажечь свечку и опять метнуться к решетке.

Так продолжается изо дня в день, неделя за неделей...

* * *

– ...Он отлично вжился в свою роль сломленного судьбой безумца! – оторвавшись от экрана, холодно усмехнулся Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус.

– Именно так, почитаемый эрри, – согласно кивнул похожий на большую ящерицу сотрудник Отдела безопасности эрри Лакерт, отвечающий за содержание узника.

– Его должны были посещать представители следственной комиссии.

– Посещали, почитаемый эрри, двенадцать визитов, все запротоколировано. – Эрри Лакерт снял с полки диск-бокс, извлек из него радужно замерцавшую пластинку.

– Нет, не нужно, – эрри Орбис Верус ленивым жестом остановил тюремщика. – Я так понимаю, что последнее посещение произошло до того, как наш друг впал в... в невменяемое состояние?

– Да, почитаемый эрри. Собственно, когда его поместили в Каменный колпак, все и случилось...

– Хорошо. Проводи меня к нему. – Поворачивающий Круг поднялся и, не дожидаясь ответа, вышел из караульной комнаты во тьму секретной тюрьмы, надежно сокрытой под древними стенами Тауэра.

...Великий Круг всегда берег своих узников. Наверное, потому, что мало, ничтожно мало их было. Никто из живущих и смертных и не догадывается, что под подземельями старейшей британской крепости, под гранитными валунами, под пластами глины и песчаника, у самых корней острова Туманов, лежит подземная темница Пастырей.

Созданная не руками искусных мастеров и не каторжным упорством бессловесных рабов, но силами древних артефактов, веками хранит она ото всех самые сокровенные тайны этого мира.

Отсюда невозможно бежать. Здесь невозможно умереть. Но еще невозможнее здесь жить, дышать затхлым воздухом, смотреть широко раскрытыми глазами в вечную тьму – и знать, что иного тебе уже не дано.

Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус не случайно спустился в эти мрачные катакомбы. Уже не первый день иерарх Великого Круга ощущал внутреннее беспокойство и не мог найти ему разумного объяснения.

Бывший Стоящий-у-Оси эрри Удбурд, основатель Нового Пути, Изгнанный Пастырь, открыто бросивший вызов Великому Кругу и делу Основавшего, надежно заточен в подземелье. Он лишен силы, сломлен, раздавлен, почти неотличим ныне от обыкновенного живущего и смертного, и в ближайшее время его участь будет решена на тайном совете иерархов.

Казалось бы, поводов для беспокойства нет, да и быть не может. Но Поворачивающий Круг чувствовал – что-то не так.

Чтобы успокоиться, он затребовал детальный отчет у Следящих. Чтобы отринуть подозрения, он взывал к Книге Паука. Наконец, он сам спустился под землю и здесь, во тьме, вновь прислушался к своим ощущениям.

«Не верь! Готовься! Будь начеку!» – кричала интуиция, и разум вторил ей: «Это ловушка! Он никогда не сдастся!»

...Эрри Лакерт, забежав вперед, отпер тяжелую стальную дверь, ведущую во внутренний коридор темницы. Для десятков узников эта дверь стала гробовой крышкой, захлопнувшейся за ними навсегда.

Жестом руки оставив тюремщика дожидаться его возвращения, эрри Орбис Верус двинулся вперед по темному коридору.

Давящая тишина казалась осязаемой, сквозь нее приходилось продираться, как сквозь тропические заросли. Шаги Пастыря колокольно отдавались в каменных сводах, а многоголосое эхо дробило звуки, наполняя все подземелье низким рокотом.

Камера эрри Удбурда располагалась в самом конце коридора, в тупике. Каменный колпак. Конец всех надежд. Вечная мука. Нерукотворный ад под землей.

Прежде чем добраться до последнего пристанища мятежного Пастыря, Поворачивающий Круг минул десяток забранных решетками пустующих нор.

Он не нуждался в свете, видя в темноте куда лучше, чем живущие и смертные умеют видеть с помощью своих ноктовизоров. Но мрак давил даже на всемогущего Пастыря, и эрри Орбис Верус поневоле прибавил шаг, проходя мимо ржавых решеток.

Во внутреннем коридоре сейчас не содержалось иных узников, кроме эрри Удбурда. Но во внешних камерах, выдолбленных в многометровых гранитных глыбах, сидело несколько давно утративших всякий разумный облик существ. Одно из них, Поворачивающий Круг это знал, некогда было известно среди Пастырей как эрри Дикс, а среди живущих и смертных – как фюрер германской нации Адольф Гитлер.

За размышлениями прошло время. Коридор кончился, и эрри Орбис Верус почувствовал взгляд, направленный на него из темноты.

– Ты пришел, алумнус, – хрипло прошептал эрри Удбурд из-за решетки.

Поворачивающий Круг дернул щекой – меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы мятежный Пастырь, заточенный в темницу, напоминал о былом своем превосходстве над эрри Орбисом Верусом.

– Годы ученичества быстро проходят, – с достоинством ответил он узнику.

– Но запоминаются навечно, – усмехнулся эрри Удбурд.

– Оставим афоризмы мудрецам! – раздраженно отмахнулся Поворачивающий Круг.

– Я бы предпочел не оставлять никому и ничего, – упрямо возразил хриплый голос.

– Фламма! – рявкнул эрри Орбис Верус, и тотчас же словно солнце ворвалось в подземелье.

Сотни нестерпимо-ярких лампочек, вмонтированных в стены и потолок темницы, вспыхнули по приказу Пастыря, и эрри Удбурд скорчился на полу камеры, закрывая глаза от бьющего со всех сторон света.

– Я пришел, чтобы увидеть твое унижение! – загрохотал Поворачивающий Круг. – Подними голову! Посмотри на меня! Ну!!

И лишенный силы, лишенный марвелов и дарованных ими энергий мятежник повиновался. Сухое, желтое лицо казалось деревянной маской, вырезанной пьяным кукольником из бродячего балаганчика. Глаза, едва светившиеся зеленым, слезились, фиолетовые губы дрожали.

– Нас... наслаждайся... – просипел эрри Удбурд и попытался встать, но силы оставили его, и узник едва сумел доползти до своего ложа.

Поворачивающий Круг молча смотрел на своего бывшего праэсептора. Учитель... Ради чего ты стал таким?

Что-то странное происходило сейчас с эрри Орбисом Верусом, что-то незнакомое шевельнулось в его душе.

Нет, это не было жалостью или состраданием, – во-первых, Поворачивающий Круг вообще не знал подобных чувств, а во-вторых, он четко осознавал, что перед ним враг, последовательный, некогда очень сильный и коварный враг всего того, чему он, эрри Орбис Верус, служит и чем живет.

И вдруг Пастырь понял – это страх! Он, высший иерарх Великого Круга, боится! Что-то в запавших, воспаленных глазах эрри Удбурда заставило его дрогнуть и ужаснуться. Что-то... Что-то... Но вот что?

«Он уверен, что спасется, – эта мысль пришла к эрри Орбису Верусу внезапно, – он просто ждет, ждет чего-то... Или кого-то!»

– Обскурум! – скомандовал Поворачивающий Круг, и свет в подземелье мгновенно померк.

Запахнувшись в плащ, Пастырь быстро зашагал прочь по темному коридору, и тут в спину ему ударил нечеловеческий, отчаянный вой. И в этом вое эрри Орбису Верусу почудились откровенно издевательские нотки...

«Чушь! Чушь! Абсурд! – размышлял он, покидая узилище, – здесь повсюду стража, здесь повсюду охранные марвелы небывалой мощности. Ни одно земное существо не в состоянии не то чтобы войти, – а даже приблизиться к этому месту без соизволения Великого Круга. Ни одно земное существо...»

Успокоить себя не получилось. Слишком хорошо знал эрри Орбис Верус своего опального учителя, слишком хорошо изучил его характер и особенности. И поэтому страх все сильнее, все настойчивее бился в душе Поворачивающего Круг.

Бился, словно запертая в клетке гиена. Стоит ей вырваться на свободу – Пастырь это чувствовал – как произойдет непоправимое...

* * *

Темное Бобылино встретило сыскарей неприветливо – зябкой моросью и воющими собаками. Несмотря на не такой уж и поздний час, почти ни одно окно не светилось, лишь круглосуточный магазинчик из серии «выпить-закусить» возле станции зловеще манил любителей огненной воды неоновой мрачной вывеской, на которой читалось всего несколько букв:

«...р.....ук...ты».

Громыко связался с бойцами из «Светлояра», караулящими станцию, выяснил, что все тихо и спокойно, и предложил выдвинуться за пределы населенного пункта.

– Тут нам особо ловить нечего, разве что аборигены начнут подваливать, капусту стрелять на бухло. А вот в снега уйдем – и не заметит нас враг коварный, мать его! Интуиция у меня, понимаете? Чуйка! – так объяснил майор свое решение.

«Уазик» Торлецкого и «Троллер» Ильи, осторожно переползя кочковатый железнодорожный переезд, выехали на ту самую дорогу, по которой недавно браво шагали горланящие песни эльфы, гномы и хоббиты. С тех пор дорога изрядно раскисла, на межколейном бугре обнажилась жирная сырая глина, а в самих колеях блестели в свете фар стылые лужи талой воды.

– Весна, как много в этом звуке для сердца шофера слилось! – сквозь зубы процедил Илья, отчаянно ворочая рулем «Троллера», – по проходимости бразильский джип существенно уступал графскому «уазику» с его армейской подвеской.

Отъехав от железнодорожного полотна метров на пятьсот – шестьсот, маленький караван остановился.

– Машины к лесу надо отогнать! – высунувшись из «уазика» на манер председателя колхоза, проорал Громыко.

– Моя крошка там сядет навечно, – грустно сообщил Яне Илья и выжал сцепление.

Кое-как он довел «Троллер» до густых зарослей то ли бузины, то ли дикой вишни, в темноте было не разобрать, и уткнул джип бампером в мокрый древесный стволик. «Уазик» остановился чуть в стороне. Захлопали дверцы, и сыскари выбрались наружу, враз по колено утонув в мокром, тяжелом снегу.

– Знал бы – болотные сапоги бы надел! – выдергивая ноги из чавкающих сугробов, неизвестно кому пожаловался Илья.

– Знал бы прикуп – спал бы крепко! – без улыбки кивнул Громыко и повернулся к железной дороге, черной полосой темнеющей в стороне. – Итак, братцы-кролики, диспозиция у нас аховая, но лучшей тут не найти. Отсюда мы просматриваем как минимум два с лишним километра путей. Дальше в обе стороны глухие леса, я по карте проверял. Там вообще ловить нечего, разве что случайно повезет... Анатольич, вот скажи как провидец и бессмертный полу-Пастырь – может нам повезти?

– Я отвечу только с одним условием, Николай Кузьмич, – вы отклоните те сомнительные титулы, коими только что меня наградили... – сверкнул зелеными огоньками глаз граф.

– Вот все у тебя не как у людей, – сокрушенно развел руками Громыко. – Митька, давай бинокль, Чапай рекогносцировку делать будет!

– Ник-кузич, ты-п-яный, что-ль? – Яна подергала бывшего начальника за рукав.

– Да буквально две капли, Януля! А ты как узнала, я ж антиполицая съел горстину?

– А ты-б ни-за-что ре-ког-нос-ци-ров-ку тр-звым не-в-ыговорил! – засмеялась девушка.

– Да уж, – крякнул Громыко и грустно добавил: – херней ведь занимаемся, братцы! И оттого мне дюже погано...

...Поезд «Москва – Углич» появился, согласно расписанию, незадолго до полуночи. Когда гул от него еще только плыл над лесом, Громыко, сидевший на теплом капоте «уазика» рядом с графом, вскочил, сделал прямо-таки охотничью стойку и потянулся к рации.

Состав вынырнул из-за деревьев, и тут же с ужасающим скрежетом заскреб блокированными колесами по рельсам. Пучки красно-желтых искр вспыхнули в темноте новогодними фейерверками. Судорога пробежала по вагонам, они загрохотали сцепками, раскачиваясь, точно живые, и изо всех сил стараясь не опрокинуться.

– Стоп-кран! – заорал Громыко и, высоко задирая ноги, рванул по снежной целине к замершему поезду, на бегу матерясь в рацию.

– Ну, а мы?! – остолбенело спросил Илья, глядя вслед удаляющемуся майору.

Ему никто не ответил. Яна уже бежала за Громыко, пытаясь попадать своими дутыми голубенькими сапожками в дыры, оставленные ногами майора в глубоком снегу.

Граф Торлецкий, закрыв глаза, водил перед собой руками, словно слепой. Митя каменным изваянием застыл рядом, изображая из себя скульптуру под названием «Растерянный».

– А-а-а-а! – и Илья ринулся вдогонку за Яной, решив, что в любом случае он обязан быть рядом с любимой девушкой.

В остановившемся составе вдруг погас весь свет. Несколько секунд ничего не происходило, а потом где-то в хвосте, от скрытых деревьями последних вагонов, ударила автоматная очередь.

– Ложитесь! – надсаживаясь, заорал Илья Яне и убежавшему довольно далеко Громыко. Трассеры просвистели над полем и стало тихо, только набирающий силу ветер шумел в голых ветвях березняка.

Громыко неожиданно остановился, точно упершись в невидимую стену, а потом круто повернулся в сторону леса и ринулся туда, рукой показывая – за мной! Он что-то кричал, но ветер уносил слова.

Яна сразу последовала указанию майора, а Илья застрял в вязком снегу и опять приотстал. Но пока Привалов возился, выдирая ноги из сугробов, он ясно различил меж серых березовых стволов группку людей, стремительно уходящих от поезда в глубь леса...

...Сыскари воссоединились лишь на небольшой, освещенной тремя чадящими факелами полянке где-то километрах в двух от железной дороги.

– В душу, в бога, в мать-перемать! – Громыко выругался и зло сплюнул в снег. Яна подошла к лежащему вниз лицом обнаженному телу, с трудом перевернула его.

– Б-бу-тырин?

– Он, Янка. Отмучился, бедолага. Эх, не успели мы, – закурив, Громыко хмуро глянул на выбирающихся из ломких зарослей дикой малины графа и Митю.

Илья, сцепив зубы и стараясь протолкнуть вниз застрявший в горле комок, посмотрел на мертвого Бутырина – и поразился спокойной улыбке, застывшей на обезображенном кровавой буквицей лице бывшего школьного учителя.

– Что дальше? – сухо осведомился Торлецкий, укрывая еще не остывший труп обрывками тюремной робы, собранными Митей.

– Дальше? – Громыко отбросил недокуренную сигарету, выпрямился. – Сейчас сообщу Кокину, где тело Бутырина, потом отзову своих светлояровцев обратно – не хер им тут делать. А что, есть конкретные предложения?

– Есть, господа! – кивнул граф. – В тот момент, когда покойный господин Бутырин расстался с жизнью, уже известное нам окно, находящееся меж трех берез, вдруг резко увеличилось в размерах, и через него в наш мир вошло совершенно уникальное существо небывалой силы.

– Вот так, да? – неизвестно к кому обратился Громыко.

– Опять мы вроде кукол на сцене. – Илья выдернул из снега шипящий факел, осмотрел его – кол, пакля, проволока – и воткнул обратно.

– Ну и где это существо? Куда движется? Чего хочет? – майор перешагнул через мертвого Бутырина и замер перед графом.

– Я затрудняюсь ответить точно, но мне кажется, что люди, совершившие здесь э-э-э... ритуальное убийство, сейчас как раз движутся ему навстречу, – спокойно ответил Торлецкий.

– Так, может, нам тоже?.. – Илья махнул рукой куда-то в сторону далекой Москвы.

– Ну чего, сыскари, рискнем? – прохрипел Громыко и обвел всех тяжелым взглядом, – Януль, загадай число...

– Д-вяносто-д-вять! – быстрее обычного прострекотала девушка.

– Сто. Я выиграл! Ну, решено. – Громыко выдохнул и почти нормальным, человеческим голосом сказал: – Я знаю, что хуже нет ждать и догонять, но – постарайтесь, а?

Вскоре короткая цепочка из пяти человек неслась через темный февральский оттепельный лес по следам загадочных убийц, на встречу с неведомым. Над их головами шумели верхушки деревьев, под их ногами чавкал мокрый снег, за их спиной гасли на поляне догоревшие факелы, а что ждало их впереди – про это не знал никто...

* * *

Прошло около получаса сумасшедшего лесного кросса по пересеченной местности. Ночь давно перевалила за середину. Стало заметно холоднее, ветер усилился.

Трещали ветки, с хрустом ломался под ногами наст. Совершенно черное небо плакалось мелким и колючим снежком.

Призраками умерших деревьев серели во мгле стволы берез. Ветки все время лезли в глаза, цеплялись за одежду, мешали идти.

Неожиданно деревья расступились, вытолкнув уставших людей на небольшую полянку, словно бы вдавленную, вбитую в землю. Яна ойкнула – посредине из сугроба торчал грубый, сваренный из толстых труб могильный крест.

– Много в России мест. Что ни верста – то крест, – несколько переиначив Есенина, пробормотал Громыко.

Из-за снежной шапки, или еще по какой причине, но походил крест не столько на распятие, которое и создан был символизировать, а скорее на огородное пугало. Но от этого намогильный знак делался еще более жутким и страшным.

Илья зачем-то достал зажигалку, ломая наст, добрался до креста и осветил мятущимся на ветру пламенем небольшую табличку из нержавейки, прикрученную к трубе проволокой.

– «Поляков З. Б.», – громко прочитал Илья, – «родился в тысяча девятьсот...» Черт!

Огонек в его руке задергался и погас.

– Упокой, Господи, душу раба твоего! – негромко проговорил Торлецкий и перекрестился.

Всем стало неуютно.

– Раз могила, значит дорога рядом! – уверенно сказал недовольный Громыко и принялся яростно проламываться прочь с дурной полянки.

Майор не ошибся – спустя несколько минут они действительно вышли к раскисшему проселку, ведущему с севера на юг, как определил по компасу Торлецкий. Впереди, в темноте, угадывалась еще одна дорога, уходящая на запад.

– Да это ж Иванова росстань! – Громыко глухо выматерился. – Сучье вымя, мы кругаля дали! А убивцы-то наши – тю-тю... Ни хрена теперь не догоним!

– Тихо, господа! – неожиданно прошипел Торлецкий и широко повел рукой: – Я что-то чувствую... Там! Снова там, у трех берез, где было окно...

На этот раз бежать пришлось совсем недолго. Сыскари краем леса проскочили бывший лагерь ролевиков и уже готовились нырнуть в березняк, как впереди раздался громкий треск ломающихся деревьев и крики.

– Всем стоять! – растопырив руки, крикнул Громыко. – Митька, бинокль!

– Не надо, Николай Кузьмич, – тихо сказал подошедший граф, – Я и так могу сказать, что там происходит. То существо, что вошло в наш мир благодаря некоему кровавому ритуалу, только что попыталось уничтожить тех, кто этот ритуал совершил. Вполне обычное дело, отнюдь не одна только революция пожирает своих детей, другие монстры этим тоже грешат. И вот что: если наши неуловимые убийцы сумеют вырваться из смертельных объятий своего патрона, то останутся без покровителя...

– Вон они! – срывающимся голосом крикнул Митя, указывая пальцем на дорогу.

Пять невысоких темных фигур покинули березняк и, быстро перебежав проселок, канули в темной лесной щетине.

– Падающего – подтолкни! – азартно прорычал Громыко. – За ними!

И сыскари рванули через дорогу, стараясь срезать угол и успеть опередить беглецов.

А в березняке за их спиной по-прежнему трещали сучья и даже падали стволы. Но никто до поры не обратил на это внимания...

* * *

Пятеро убийц довольно ходко бежали на северо-восток, постепенно забирая к востоку. Однако вскоре стало понятно, что силы у беглецов на исходе – они сбавили темп и пару раз, как определил граф по следам, останавливались на передых.

– Наддай! Наддай! – весело подгонял своих Громыко, размахивая руками, – еще чуть-чуть – и возьмем!

Впереди возник темный мрачный ельник. Бежать через сплошной частокол из старых, густо растущих деревьев, продираясь сквозь бурелом упавших сучьев, – даже лучшему бегуну северных лесов, сохатому лосю, такое не под силу. Люди же в ельнике сразу переходят с бега на шаг. Не стали исключением и сыскари.

– Ничего, ничего! – бодрился Громыко, отодвигая колючие заледеневшие ветки и упорно пробираясь вперед, – они-то тоже небось об эти елки укололись! Давай, братцы, поднажми!

– Нас заметили! – проскрежетал Торлецкий откуда-то сбоку. И тут ельник внезапно кончился, впереди вновь засерели березы. Темные фигурки беглецов мелькали впереди, всего-то метрах в десяти.

– Стоять! – заревел на весь лес Громыко, размахивая пистолетом. В ответ что-то прошелестело, и в березовый ствол совсем рядом с лицом майора вонзился короткий метательный топорик. Брызнули щепки, и тут же второй точно такой же топорик пригвоздил край пальто Громыко к заснеженному пню.

– Ах ты ж, гребаная тварь! – дважды выстрелив в неясные силуэты, дергающиеся между деревьями на склоне заросшего холма, Громыко крикнул своим: – Сбоку заходите! Во-он оттуда!

Пронзительно воя, с заснеженного гребня сорвалась тонкая черная стрелка и, оставляя за собой огненно-дымный след, пронеслась между березовыми стволами.

Попав в старую сушнину, стрелка взорвалась, расплескав вокруг оранжевое пламя. От оглушительного грохота все пригнулись.

– Ло-ожись! – в два голоса заорали Илья и Громыко.

Талый снег с хрустом принял в себя человеческие тела. Злые язычки огня жадно лизали дерево, курчавя бересту. Яна изловчилась и бросила в пляшущее пламя ком снега. Огонь обиженно зашипел и погас.

И вновь вой, а за ним, слитно, еще и еще. Несколько хвостатых стрелок просвистели мимо, уйдя в сугробы позади сыскарей. Несильные взрывы разбросали снега. Тяжелый угарный запах поплыл по лесу.

– Давайте-ка вон туда, – Илья вытянул руку, – там вроде ямка...

Положение сложилось – нарочно не придумаешь хуже. Сыскари укрылись в неглубокой ложбинке. Прямо над ними, на гребне заросшего частым березняком холма, засел таинственный неприятель, вооруженный, как выяснилось, не только холодным оружием, но и ручными ракетометами.

– «Вот так, призрев родной обычай, лиса из хищника становится добычей!» – проскрипел Торлецкий, опасливо приподнимая голову.

– Федор Анатольевич, а вы-то чего боитесь? – к Илье вернулась давно позабытая «боевая» трясучка, и он старался отвлечься разговорами.

– Я, Илья Александрович, бессмертен физически! – в глазах графа вспыхнули зеленые огоньки. – Но это вовсе не означает, что с расколотой на части головой я останусь прежним Федором Торлецким. Отнюдь! Я превращусь в ходячую бессмертную вешалку для платья. Так что и мне есть что терять.

– А самое паршивое – у нас только один ствол! – лежа на боку, неизвестно кому пожаловался Громыко. Выщелкнув из «макарова» обойму, он дозарядил ее, вогнал на место, щелкнул затвором и тихо пропел: – «Десять винтовок на весь батальон. В каждой винтовке последний патрон...»

– Поспешу вас расстроить, Николай Кузьмич, – усмехнулся Торлецкий, вынимая из кармана своего кожаного реглана блестящий «смит-и-вессон».

– Ага, и-я! – пискнула Яна, подняла руку и по-ковбойски крутанула на пальце небольшой вороненый пистолетик, которого Илья раньше у нее не видел.

– Как не стыдно, э-э-эх, Яна-Яна, – Громыко укоризненно покачал головой, – это же с подпольного грузинского склада в Измайлове. Заныкала, стало быть, стволик? Хосподя, с кем приходилось работать...

Яна сдула с глаз челку и молча показала бывшему начальнику язык.

– У меня тоже... – сдавленным голосом сказал Митя.

– Что – «тоже»? – вытаращился Громыко. – Тоже ствол?!

– Не, у меня наваха. Толецекая. Федор Анатольевич подарил, – стушевался мальчик и помахал здоровенным складнем с кольцом на кривоватом лезвии.

– Ого! Между прочим, за ношение – до двух лет исправительных работ! Вы поосторожнее, любители экзотики, – Громыко повернулся к Илье: – Ну, а ты, друг ситный, чем удивишь? Пулемет достанешь?

– Что самое смешное, – Илья перевернулся на спину и лег поудобнее, – из всех нас только я один имею реальный опыт позиционных боестолкновений. И именно у меня, заметьте, граждане, – у ветерана локальных конфликтов, – не имеется оружия!

– Да ты известный... пацифист! – фыркнул в ответ майор.

Тут на гребне металлически-звонко тенькнуло, и в темном ночном небе возник удаляющийся свист.

– Ох, сучья лапа, эт-то что такое?! – Громыко задрал щетинистый подбородок, силясь разглядеть во мраке источник свиста.

– Похоже на... – Илья не успел договорить. В темнеющем позади ельнике хлопнуло, и тут же ослепительная вспышка фотографически резко обозначила силуэты деревьев. Ровно и мощно загудело пламя, стремительно пожирающее еловую хвою.

– Напалм! – крикнул Илья, приподнявшись на локте. – Мать моя женщина, гадом буду – напалм!

В небе вновь засвистело.

– Ну все, крандец! – Громыко затравленно огляделся. – Сейчас накроет!

Однако, вопреки его ожиданиям, второй огненный шар вспух прямо в бушующем пламени. Рев огня мгновенно усилился, искры столбом полетели в аспидно-черное небо.

– Мне так кажется, господа, что в данном случае мишенью являемся отнюдь не мы, – тревожно проскрежетал Торлецкий. Неожиданно он встал во весь свой немалый рост и, вытянув шею, вгляделся в разрастающийся лесной пожар.

– Смотрите! Смотрите, господа!

Впрочем, все и так смотрели туда, где прямо из полощущейся на ветру огненной стены появились контуры жуткой человекообразной фигуры гигантского роста.

Раздвигая руками объятые пламенем верхушки деревьев, словно луговую траву, монстр легко проломился через горящий лес.

– В нем метров семь-восемь будет! – потрясенно прошептал Илья.

Подобно фантастическому Терминатору из одноименного фильма, гигант неуязвимым прошел сквозь огонь и неспешной, мерной походкой двинулся вверх по склону, переламывая попадающиеся ему на пути березы, как тростинки. Руки и торс его тускло, каменно блестели. Абсолютно круглая голова, лишенная глаз, рта, носа и ушей, походила на черный бильярдный шар полутора метров в диаметре.

На гребне, во мраке, послышались крики. С воем несколько уже знакомых сыскарям тонких ракет прочертили дымные полосы и ударились в широкую темную грудь великана, но он не обратил на это никакого внимания.

– Наши противники уходят! – Торлецкий повернулся к остальным. – Они бегут, господа! Не кажется ли вам...

– Да, ясный пень, кажется! – рявкнул Громыко, вскакивая и рывком поднимая на ноги Митю. – Ноги надо делать! Быстро!!

– «В бегстве нет стыда. Стыд есть в трусости». Глава вторая, «Об укреплении духа и разума», – пробормотал непослушными губами мальчик, но его никто не услышал.

И они сделали ноги. Так сделали, что эти самые ноги едва не отвалились...

Трещали ветки, хлюпало и хрустело внизу, шумело и свистело вверху, ревело и трещало сбоку, а позади мерно и тупо вышагивал каменный гигант.

– Это сон! – на бегу заорал Илья. – Разбудите меня!

– А-ты ос-тан-вись! Ср-азу-пр-снешься! – зло хохотнула Яна.

– Да уж, господа, такого славного будильника я еще не встречал! – крикнул Торлецкий, таща за руку хватающего ртом холодный воздух Митю.

– Хорош базарить! – прорычал задыхающийся Громыко. – Кажись, оторвались мы. Что там впереди? Лес кончается?

– Там еще один овраг! – сообщил Илья, пробежав вперед. – Глубокий! Надо влево уходить.

– Нельзя нам влево, – четко и медленно произнесла вдруг Яна, доставая пистолет.

Все замерли и повернули головы. Неожиданно враз стих ветер. Меж белесых стволов четко угадывались пять невысоких фигур.

– Пипец! – прохрипел Громыко и закрыл собой Митю, одновременно вскидывая «макаров». Щелкнул взводимый курок графского «смит-и-вессона».

В наступившей тишине слышно было, как капает талая вода с веток. С легким шуршанием в овраге съехал пласт снега. Легонько, верхушками, зашумели березы.

И вновь стало тихо.

– Эй! – не выдержав напряженного молчания, отчаянно крикнул Илья. – Выходите, разговор есть!

Тишина.

– Мы вас не тронем! – отважно продолжил он переговоры. – Просто поговорим. Вы что, немые?

Тишина.

– Ну и чего теперь? – вполголоса обратился Илья к своим, не сводя глаз с застывшей среди голых кустов страшноватой пятерки.

Громыко, по-прежнему держа их на прицеле, левой рукой полез в правый внутренний карман куртки. Ему было неудобно, но тем не менее он все же умудрился вытащить оттуда небольшой листик бумаги.

– Сейчас проверим... Посвети! – прошипел майор Илье.

В дергающемся свете крохотного зажигалочного пламени Громыко, с трудом разбирая написанное, начал выкрикивать в темноту:

– Валеев Марат! Глазко Римма! Егоров Константин! Ефимцева Анна! Севостьянова Наталья! Черкасов Леонид! Хижняк Игорь!

– Ник-кузич, ты чего? – удивленно спросила Яна.

И тут раздался хруст веток.

Она вышла из темноты, как мотылек на пламя свечи. Дрожащий огонек зажигалки, которую Илья зачем-то все держал в вытянутой руке, скупо обозначил миловидное полудетское личико под круглой кожаной шапочкой, отразился в больших расширенных глазах, заплясал десятками бликов на кольчужных нашивках, металлических бляшках и тонком бронзовом стволе длинного ружья.

– А Ани... нет... – негромко произнесла девочка. Она говорила медленно, с трудом подбирая слова, как человек, давно забывший их звучание, – и Лени нет... тоже... Они умерли... Их... Аню много... лет назад... Леню... позже...

– Сорки задыбай, ботало! – раздался из темноты резкий мальчишеский голос, в котором слышались явно командирские нотки.

Девочка быстро обернулась, зло и тонко крикнула в ответ:

– Затынь! Затынь, тыро! Древно! Стало!!!

И добавила уже по-русски, тихонько:

– Я... я не могу... больше не могу!!!

И тут ее словно прорвало. Отбросив ружье в снег, девочка рухнула на колени и жутко, по-взрослому, разрыдалась, закрывая лицо руками...

* * *

Они рядком сидели на сыром стволе поваленного дерева, положив рядом свое чудное оружие, и говорили. Потрясенные сыскари молча слушали, пытаясь из мешанины знакомых и чужих слов понять, что им рассказывают эти странные и страшные дети.

История вырисовывалась жуткая, неправдоподобная, бредовая. И тем ужаснее звучали подробности, тем больше леденили душу откровения ребят.

Попав много лет назад в какой-то иной, невероятный и непонятный мир, они буквально сразу же оказались во власти настоящего беса во плоти.

– Троянда он... – с трудом подбирая забытые русские слова, наперебой вспоминали ребята. – Всех... потащил. Сразу – за Варяжень. Чикал. Торки ломил. Сильно... бил. Рвал. А потом...

А потом оказавшийся не то могучим колдуном со съехавшей крышей, не то маньяком, наделенным нечеловеческими способностями, Троянда начал обучать забитых и сломанных морально ребятишек убивать. Убивать профессионально, жестоко, беспрекословно, лишая жизни всех, на кого укажет.

У видавшего виды Громыко волосы шевелились на голове, когда та самая острозубенькая Наташа-Алиса, потряхивая густыми пшеничными волосами, вспоминала, как Троянда заставлял ее голыми руками душить месячных щенят, выбивая из девочки жалость к пушистым попискивающим живым комочкам.

– Я плакала. Он смеялся. Сидит и смотрит. Если я... не душу, то он... меня... а потом обольет, и кругом... ну, сначала все. И говорит: «Души!»

Троянда обучал и натаскивал ребят больше года. А потом... Потом началась нескончаемая война.

– Мы разбор чинили. Зирки рвали. Вожей тарили. Убивали то есть. Много. Градища агнили. Сжигали. Нас... нас все... живой морью звали. Смертью. Шапали: трояндичи рысут... придут то есть, – все, ложись и морай... ну, умирай. – Игорь Хижняк говорил тихо и глядел сквозь спутанные длинные волосы мимо слушавших его сыскарей.

Из рассказов ребят стало понятно, что каким-то неведомым способом Троянда умудрился навечно оставить их в том возрасте, в котором они попали в его мир. Попутно выяснилось, что время там текло куда быстрее, чем здесь, где с момента исчезновения семерых пионеров из лагеря «Юный геолог» прошло меньше двадцати лет.

О смерти Ани Ефимцевой и Лени Черкасова трояндичи рассказывать отказались. После того, как чары Троянды рухнули, ребятам и так было нелегко вспоминать то, что они пережили.

Первая вылазка в наш мир совершенно не тронула трояндичей. Омороченные своим жутким хозяином, они просто пришли, выполнили очередное задание и вернулись обратно.

– Это... это как за живенью... за водой сходить. Работа – и все, – объяснила Римма-Ния. – Мы не думали... Не могли думать... про другое...

Всего таких ходок было, как и предполагали сыскари, десять. Иногда группа шла через «лазило», как назвал Марат-Субудай окно между мирами, в полном составе. Иногда трояндичи пробирались по одному, встречаясь в условленном месте. В последние два раза, почуяв интерес «людин», они стали прикрывать, маскировать «лазило», собирая с помощью чародейства у трех берез то бардов-каэсэпэшников, то ролевиков.

Костя Егоров и Римма Глазко, оказавшиеся способными к колдовству и обученные Трояндой, набрасывали на будущих жертв «плетунь безудатный» – особый наговор, отгоняющий от человека удачу. Все, с этого момента несчастный оказывался обречен. Чары вмешивались в его судьбу, ломая ее, и вели беднягу туда, где его уже ждали безжалостные трояндичи.

– Но почему вы убивали именно их – тех, кто работал в лагере? – не выдержав, спросил Илья.

– Троянда им... тавро науголил. Выбрал... отметил... Давно, – ответил худенький Костя-Вий. – Он казав... мы морали. Все.

– Ребятки, – Яна оглядела трояндичей полными слез глазами. Илья, обняв девушку за плечи, почувствовал, что ее трясет от всего услышанного. – А родители? Неужели вы никогда не вспоминали о них, не хотели... увидеться? Дома побывать?

Тишина стала ей ответом. Шумел лес. Капала талая вода с ветвей. И почти неслышно на этом фоне прозвучал голосок Наташи Севостьяновой:

– Д-дом?.. Ма-ма?

И тут закричал, сжимая кулаки и запрокинув вверх побелевшее лицо, Костя Егоров. Непонятные слова резали слух, но общий смысл сыскари поняли: мальчик проклял своего хозяина. Проклял самым черным, самым злым, самым тяжким проклятием, на которое только был способен.

И вновь наступила тишина. Нарушил ее Громыко, давно уже порывавшийся спросить:

– Э-э-э, я правильно понимаю – бросил вас этот Троянда? Типа использовал и кинул потом? Так?

– Ну... – согласно нагнул лохматую голову Игорь-Коловрат, – мы ему... врата раскарили... отворили. И он...

– И он пришел сюда, к нам? – догадливо усмехнулся Громыко. – А кто за вами по лесу бегает, исполнителей, так сказать, убирает? Еще один его птенчик?

– Не... – Коловрат стиснул зубы. – То сам он и есть... Троянда. В Валуевой личине...

* * *

Холмик белого порошка на стеклянной поверхности туалетной полочки напоминал миниатюрный Эверест. Вадим Завадский тяжело вздохнул, едва не забыв отвернуть голову, и принялся делить холмик на две одинаковые грядки, неумело орудуя пластиковой карточкой «Visa». В ванной комнате журчала вода, но этот привычный звук лишь подчеркивал царившую тишину.

Кокаин он купил в Камден-тауне у колоритного араба, хозяина небольшой кальянной. Этому предшествовала долгая и бестолковая прогулка по Бристону, широко известному своей дурной репутацией району, где, по словам криминальных репортеров, не нюхает и не колется только ленивый.

Однако на деле купить шепотку «порошка грез» оказалось большой проблемой. Потенциальные продавцы – все эти торчащие на перекрестках или подпирающие исписанные стены афроангличане, едва странный очкастый «беляк» обращался к ним, цедили в ответ что-то на букву «f» и отворачивались.

В какой-то момент Вадиму показалось даже, что газетные сплетни о том, что следы кокаина можно обнаружить в Темзе, что ежедневно в Лондоне употребляют сто пятьдесят тысяч доз, а на каждом бумажном фунте есть следы порошка – обыкновенные журналистские утки. Но когда на его глазах две молодые, если не сказать – юные, смуглокожие девчонки с веселыми косичками, повернувшись ко всему свету очаровательными налитыми попками, быстро нюхнули по дозе, примостив порошок в ямочке у основания большого пальца, Вадим понял, что не там ищет.

И он поехал в Камден-таун, в этот город в городе, крикливый, пестрый, по-левантийски пряный, по-китайски наглый и по-американски вульгарный. Кальянная «Страна теней» соседствовала с магазинчиком по продаже списанной военной формы всех армий мира – стиль «милитари» все еще держался. Войдя в украшенную маскировочной сетью обитель Марса, Вадим потолкался среди груд армейских ботинок, пятнистых курток, примерил и зачем-то купил стрелковую кепи с длинным козырьком, камуфлированную в стиле «джанглс».

Все это время он присматривался к «Стране теней», гадая: повезет – не повезет? По идее, должно было повезти – как всякий европеец, Завадский рассуждал стереотипно – какой же кальян без гашиша? Ну, а где гашиш, там и кокаин найдется.

В принципе, наверное, Вадиму сгодился бы и любой другой наркотик, позволяющий заглушить тупую, ноющую боль в сердце. Боль, именуемую совестью. Выпивка не помогала, даже наоборот – делала эту боль нестерпимой, побуждая совершить страшный в своей непоправимости поступок.

Но два непоправимых поступка на одного Вадима Завадского – это перебор. Первый – сокрытие темпоагента – он вроде бы пережил, но второй – разглашение информации, полученной путем темпосканинга – вполне мог стать последним в жизни Вадима...

Тогда и появилась мысль о кокаине. Из литературы и от знакомых он слышал, что именно получаемый из листьев южноамериканского кустарника порошок лучше всего отвлекает от ненужных мыслей и помогает отрешиться, забыть обо всем.

Однако последней соломинкой, сломавшей спину верблюду, стали слова Жан-Пьера Виоле, единственного из коллег, с которым Вадим более-менее сошелся за месяцы, прожитые в Лондоне. Ушлый француз как-то раз забежал к Завадскому и, быстро вертя подозрительно масляными глазками, попросил подержать у себя «до послезавтра» вещи – ноутбук, папку с бумагами и сумку.

– А ты что же? – удивился Вадим. Он знал, что через два дня Виоле вновь пойдет в «яйцо», а инструкция строжайше запрещала покидать столицу вне официальных отгулов. За этим следили.

– У меня в Бресте есть знакомая. О-ля-ля, Ва-адим! – прищелкнул языком Жан-Пьер. – Это такая девушка...

– Но инструкция... тебя же моментально вычислят!

– Ничего подобного! – француз мелко, ненатурально захихикал. – Жан-Пьер все придумал. Жан-Пьер – молодец! Вот!

И Виоле продемонстрировал Вадиму небольшой пакетик.

– Всего лишь щепотка кокса – и меня не видно. Понимаешь, Ва-адим? Одна щепотка – и нет никакого Жан-Пьера! Вуаля! И пока я под кайфом, весь наш Отдел безопасности, все эти надутые Следящие и Видящие могут идти к чертовой матери, напевая на ходу гэльские народные песни!

Он уехал, и действительно исчезновения хитрого француза никто не заметил. Вадим вспомнил русское присловье про задницу с закоулками, которая всегда найдется на любой винт с левой резьбой, и сделал в памяти зарубку...

...Диалог, произошедший в пустой и темной кальянной, пропахшей черносливом и розовым маслом, сделал бы честь любому шпионскому фильму.

– Мне нужна «волшебная белая пыльца», – без эмоций сказал Вадим хозяину «Страны теней». Похожий на копченого угря уроженец Магриба молча опустил веки и сделал рукой странный жест – то ли похлопал посетителя по плечу, то ли стряхнул пылинку с рукава пальто.

Сунув руку в карман, Вадим обнаружил там маленький бумажный пакетик.

– Пятьдесят, – прошептал хозяин, двумя пальцами взял купюру и мгновение спустя уже спокойно сидел за стойкой, считая разноцветные салфетки.

Удивляясь, как просто и быстро все получилось, Вадим покинул Камден-таун и отправился домой...

...И вот теперь он в нерешительности замер над двумя белыми дорожками, отражаясь в голубоватом стекле. Скрученная в лучших традициях гангстерских киносаг из десятифунтовой банкноты трубочка подрагивала в руке. В комнате по таймеру включился телевизор, и голосом покойного Фредди Меркури запел про «Радио Га-Га».

Вадим вздрогнул, снял очки, осторожно положил их на корзину для грязного белья. В голове, в такт музыке, запульсировало: «Русский... Мужской... Мужской... Русский...»

– А, была – не была! – громко сказал Вадим, сунул трубочку в ноздрю и склонился над стеклянной полочкой...

«...Илья, ты не подумай, что я стал бездушной скотиной, все забыл и теперь служу тем, кто хочет править на этой земле. Да чего там – уже правит. Это не так! Я все помню – и нашу школу, и как мы были тремя мушкетерами. И Костю Житягина, нашего Портоса...

И то, как мы с тобой искали его, а потом хоронили, я тоже помню. Поэтому и пишу тебе.

Я даже не знаю, важна ли для тебя информация, которую я изложил выше, но, по крайней, мере теперь я спокоен. Я – не бездушная скотина. Не скотина!

И я сделал свой выбор. Наверное, в моем письме слишком много "я", но тут ничего не поделать – по-другому сейчас мне не написать. Все...»

Вадим сохранил файл, скинул его на флэшку и блаженно зажмурился, откинувшись на спинку стула.

Все... Теперь действительно – все. Волшебный порошок сделал то, чего не смогли джин и виски. Все тело опального Наблюдающего наполняла необыкновенная легкость. Он улыбался, представляя, какое лицо будет у Ильи, когда тот получит и прочтет письмо.

И как Громыко скажет: «А очкарик-то этот – мужик!» И как граф Торлецкий проскрипит своим бессмертным голосом: «Господин Завадский оказал нам неоценимую услугу».

Впрочем, может быть, что все сведения об Удбурде-Потестате и загадочном Облитусе вовсе и не нужны его друзьям в далекой Москве.

Друзья. Вадим улыбнулся еще шире. Вот чего ему действительно не хватало все эти месяцы. Вот ради кого на самом деле хочется жить и нужно жить! Вот зачем он сделался преступником...

От последней мысли стало вдруг так хорошо, что Вадим захохотал в голос, крутясь на стуле.

– Белый порошок! Лонг лив белый порошок! – кричал он сквозь смех, размахивая флэшкой с файлом письма над головой. Вращалась люстра под потолком, вращалась комната – и весь мир вращался, вращался, вращался...

...Редкие прохожие с удивлением смотрели на вроде бы приличного, на первый взгляд, молодого мужчину, что шагал вечерней порой по Уитфилд-стрит. Весело подпрыгивая и выкрикивая какие-то глупости, мужчина улыбался так искренне, обаятельно и широко, что у встречных поневоле закрадывалась мысль об его умственном здоровье, а пожилая леди в берете и с зонтиком даже прошамкала беззубым ртом:

– Мэд-мен!

Но Вадиму Завадскому было глубоко плевать на те чувства, которые он вызывал у лондонцев. Ухватившись за ручку двери знакомого интернет-кафе, он поправил очки и уверенно шагнул внутрь – как прыгнул с вышки...

Интердум квинтус

– ...Он пришел! Он пришел! Он пришел!

Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус с трудом вынырнул из уютного сонного омута и открыл глаза.

По полированной крышке круглого ломберного столика весело скакал крохотный огненный человечек и, приплясывая, тоненьким голоском напевал:

– Он пришел! Он пришел!

Несколько секунд эрри Орбис Верус непонимающе смотрел на удивительное создание, пытаясь понять, кто или что перед ним.

В Каминном зале замка Хартхайм, выстроенного еще императором Максимилианом, пахло жасминовым чаем и корицей. Поворачивающий Круг прибыл в Австрию два дня назад с инспекцией лабораторий Великого Круга, в которых шла работа над прикладным использованием марвелов. Но никто и не догадывался, что суровый иерарх попросту сбежал из Лондона, сбежал от постоянно грызущей его изнутри тревоги.

Здесь, в Линце, на берегу некогда голубого, а ныне, по зимнему времени, скорее свинцово-серого Дуная, эрри Орбис Верус наконец-то отвлекся от мрачных мыслей. Изрядно способствовали этому и умиротворенная атмосфера, царившая в его апартаментах в Хартхайме, и две специально подобранные по вкусу Пастыря наложницы – высокая длинноногая эстонка с милым именем Тииви и черноволосая, страстная смуглянка Нино, рожденная в какой-то крохотной кавказской стране.

Суд над отступником, заточенным в подземной темнице Тауэра, назначен на конец апреля. Отдохнув в Австрии, Поворачивающий Круг планировал посетить в качестве главы аудиторской комиссии Великого Круга Пустой континент – Америку, а затем вернуться на Туманный Альбион, чтобы поставить финальную точку в затянувшемся деле эрри Удбурда.

Все шло по плану, все было учтено и разложено по полочкам. И вдруг – этот огненный гномик, выплясывающий перед эрри Орбисом Верусом зажигательный и тревожный танец.

– Он пришел! Он пришел! Он пришел!

«Что же это? – Поворачивающий Круг нахмурился: – Побочный эффект работы одного из поддерживающих жизнедеятельность организма марвелов? Вряд ли, эрри Кура не предупредил бы меня. Шутка коллег? Еще более невероятно – шутник поплатится должностью и положением. Проделки Хтоноса? Тоже мимо. Ни одна хтоническая тварь не сможет приблизиться к Хартхайму ближе, чем на сотню километров. Но что тогда?!»

Память никак не желала выбросить на поверхность сознания ответ на простой и ясный вопрос. В то же время эрри Орбис Верус чувствовал, что должен, обязан знать, откуда взялся этот пламенный плясун...

И вдруг словная тугая пружина выбросила Пастыря из удобного кресла. Поворачивающий Круг вскочил, не обращая внимания на распахнувшийся халат, и резким движением сорвал с шеи крохотный медальон, значащийся в Каталоге марвелов как Вечный Хранитель.

Искорка, много лет мерцавшая в глубине сиреневого кристалла, оправленного платиной, погасла.

– Мортус!! – взревел эрри Орбис Верус. Тотчас же пляшущий человечек замер, печально вздохнул – и исчез, оставив на полированной столешнице лишь крохотную кучку пепла...

Вечный Хранитель передавался от Пастыря к Пастырю уже много веков. Традиционно его носил на шее, никогда не снимая, Поворачивающий Круг. Простенький марвел, относящийся к обычным охранным артефактам и настроенный на одну-единственную, самую невероятную ситуацию, – немудрено, что эрри Орбис Верус забыл о нем.

Но, как выяснилось, и невероятное может стать реальностью...

...Пастыря колотила крупная дрожь. Длинные сухие пальцы бегали по клавиатуре компьютера, словно желтоватые лапы фаланги по песку. Капризными младенцами беспрестанно курлыкали, мелодично звенели и мерзко пищали телефонные трубки, веером разложенные рядом.

За спиной так и не переодевшегося Поворачивающего Круг застыли похожие на каменные изваяния секретари-скрибы. Время от времени кто-нибудь из них обращался к своему патрону с предложением помочь, но эрри Орбис Верус лишь досадливо отмахивался, продолжая рассылать письма и отвечать на звонки.

В Дубовом кабинете замка Хартхайм царила та тревожная суета, от которой до откровенной паники – всего один шаг. Вызвав всех Пастырей, находившихся в замке, Поворачивающий Круг, ничего не объясняя, велел перевести лабораторный комплекс на осадное положение, вызвать с центральной базы пять рук ноктопусов, активировать все защитные марвелы и ждать дальнейших указаний.

Прошло уже больше часа, а впавший в неистовство эрри Орбис Верус все слал и слал короткие депеши, подписанные его личным электронным факсимиле.

Всем в замке давно уже стало понятно, что произошло нечто, выходящее за рамки обычной нештатной ситуации, будь то глобальный прорыв Хтоноса или открытое выступление живущих и смертных против Великого Круга.

Пастыри, рассевшись на кабинетные диваны у шкафов с книгами, тихо переговаривались, строя предположения и высказывая догадки. Пара черных ноктопусов каменными изваяниями застыла у дверей, положив закованные в вороненую сталь могучие руки на рукояти смертоносных клинков.

– Парум абест э фин! – пробормотал Поворачивающий Круг, оторвавшись от компьютера. В кабинете мгновенно воцарилась гробовая тишина.

Поднявшись, эрри Орбис Верус обвел собравшихся ярко полыхающими опасной зеленью глазами. Помолчав, он криво усмехнулся и сказал всего три слова:

– Готовьтесь! Мортус пришел...

После чего, так и не сняв халат, сгреб со стола телефоны и шагнул прямо в переливчато заколыхавшуюся стену другого измерения...

Глава шестая

Утробно рыча, «Троллер» пожирал асфальт шоссе – километр за километром. Илья гнал джип, время от времени против своей воли поглядывая в зеркало заднего вида. Умом он понимал, что неуклюжий каменный голем вряд ли выбрался из давно оставшегося позади леса, но противный липкий страх раз за разом заставлял его отвлекаться от дороги и смотреть назад.

Трое из пяти трояндичей нахохлившимися воробьями сидели на заднем сиденье «Троллера», сжимая в руках свои странные ружья-ракетометы, еле уместившиеся в салоне. Двоих оставшихся посадил к себе граф. Его «уазик» мчался впереди, и редкие дорожные фонари отражались в блестящем колпаке запаски, висевшем сзади внедорожника.

В лесу, едва только сломалась, разрушилась ледяная стена непонимания и вражды, едва только грозные убийцы, вдруг разом превратившись в несчастных, запуганных и растерянных детей, успели рассказать о себе, как появился черный гигант и, ломая деревья, бросился на них.

Ребята собрались мгновенно, за доли секунды превратившись вновь в боевую единицу. Залязгало железо, заскрипели пружины, защелкали курки, и вот уже завыли реактивные вороненые стрелы, вот уже засвистело над лесом, и огненный взрыв залил все вокруг жадным бело-оранжевым пламенем.

Наверное, у этой пятерки очень хорошо получалось воевать с людьми. Наверное, и иные существа из плоти и костей тоже отступали под их натиском. Но вот каменный монстр оказался им не по зубам.

Слепой, ворочая безглазой головой, он пер и пер вперед, и тогда Громыко, безрезультатно расстреляв в голема всю обойму, побагровев, заорал:

– Уходим! Уходим, вашу мать!!

И снова был выматывающий, тяжелый, вязкий бег по сырому снегу, сквозь буреломы и мокрый осинник – прочь, прочь, к спасительной Ивановой росстани.

Загрузившись в машины, они рванули по проселку и после получасовых блужданий по раскисшим дорогам выбрались на трассу намного севернее, возле самого Талдома.

И уже оттуда повернули к Москве, домой...

* * *

До столицы маленький караван из двух машин добрался, в общем-то, без приключений, если не считать таковыми внезапный снегопад, заставивший всех вспомнить ярость Хтоноса, и двух засыпанных снегом гаишников, от которых пришлось откупаться стодолларовой бумажкой.

Громыко, всю дорогу сычом просидевший на переднем сиденье графского «уазика», на подъезде к Терлецкому парку хмуро заявил, что хоть режьте его, но за ними половину дороги опять висел «хвост».

– Ну чую я, Анатольич, это дело! Вот гадом буду – пасут нас!

– Вам, Николай Кузьмич, нервишки требуется подлечить. Вы же сами всегда, порой излишне, верили в мои способности. Так я вам официально заявляю – никаких филеров я не чувствую. Вам просто померещилось от усталости, – раздраженно сказал граф, останавливая машину на обочине Шоссе Энтузиастов.

– Дай то бог! – хмуро проворчал Громыко, выбираясь из теплого нутра «уазика».

...В бункере трояндичи сразу заняли самую дальнюю от входа оружейную комнату, несмотря на отчаянные протесты Громыко. Торлецкий лишь пожал плечами и вместе с Митей и Яной занялся приготовлением то ли очень позднего ужина, то ли весьма раннего завтрака.

Илья и майор сунулись было к гостям – поговорить, расспросить, но наткнулись на холодное молчание. Трояндичи деловито распаковывали походные сумки и рюкзаки, чистили оружие, изредка перебрасываясь непонятными фразами на диковинном наречии, принесенном ими из того ненормального мира, который ребята покинули несколько часов назад.

– Слышь, братва, – Громыко кашлянул, – все ж перетереть нам кое-чего надо...

– Лихорь пагал, – позвякивая множеством мелких сережек в проколотых ушках, непонятно, но решительно ответила ему Рима-Ния, – или тырку зачумели сладить? Оба-два?

И девочка сделала обтянутыми тисненой кожей бедрами несколько настолько недвусмысленных движений, что Илью бросило в краску, а Громыко отвернулся и гулко сглотнул.

– Видать, крепко их дрючил этот Троянда, – возвращаясь в гостиную, задумчиво проговорил майор.

– В смысле?

– Быстро они отошли. После такого шока люди в психушку попадают, а эти... Волчата! Хотя какие на хер волчата – волки! Львы и тигры, мать их. Ты представляешь, Илюха, сколько народу они покрошили? Только у нас – человек двадцать минимум!

– Они же не в себе были, – покачал головой Илья, – ну, как биороботы.

– А ты верь им больше, – ощерился майор, – они еще и не то расскажут!

– К столу! Ребятушки – к столу! – зычно крикнул на все подземелье граф, появляясь в дверях столовой.

– Ну вот и хавчик готов, – удовлетворенно отметил Громыко, резко меняя тему. – Сейчас поглядим, как они на счет пожрать...

Гости ели быстро и молча. Торлецкий со своими добровольными помощниками приготовил две большие сковороды тушенки с картошкой, пожертвовав кулинарной изысканностью в пользу скорости приготовления.

В довесок к основному блюду стол украсили многочисленные тарелки с копченой колбасой, сыром, венскими сосисками, квашеной капустой, до которой сам граф был большим охотником, и поднос с хлебом.

За едой сыскари вновь попытались расшевелить мрачных гостей, но все их попытки обсудить любые, пусть и самые завлекательные, вещи наталкивались на едва ли не враждебное молчание.

Лишь один раз Яне, больше других переживавшей за ребят, удалось добиться ответа от Риммы-Нии, которая даже за столом не сняла с головы кожаной шапочки.

– А-это-м-ода у-вас-там-т-кая? – спросила Коваленкова.

– Это... намордник, – сухо ответила девочка, и все – всякое желание о чем-то спрашивать ребят сразу пропало.

Когда сковородки опустели, а лица сидящих за столом сыто залоснились, граф принес из гостиной самовар и водрузил его посреди стола.

– А вот кому чайку горяченького? – натянуто улыбнулся он.

– С-спасибо... клоня пятине божьей! – ответил за всех Игорь-Коловрат, поклонился и встал. Следом за ним поднялись и остальные трояндичи.

– Ребята, а хотите, в цирк сходим? – вдруг сказала Яна. Просто так сказала. Как бы между прочим. Негромко.

Но в комнате словно ярче вспыхнул свет. Все вздрогнули от синхронного движения гостей. Пять пар глаз уставились на Коваленкову.

Голубые. Карие. Черные. Серые. Желтые.

– Ц-цирк? – запинаясь, прошептала Ния, и ее губы дрогнули.

Это было похоже на колдовство. С трояндичей на мгновение как будто осыпалось все то, что долгие годы заковало души этих несчастных детей в крепчайшую броню. Страх, жестокость, цинизм, кровавый опыт многочисленных убийств и жутких боев безо всяких правил.

Лучик света из прошлого осветил их, и дети вновь стали детьми. Настоящими, милыми и ранимыми подростками, умеющими удивляться и радоваться.

Хрупкая тишина звенела. У Наташи-Алисы подозрительно заблестели глаза. Костя-Вий сморгнул и отвернулся.

Илья неуклюже развел руками и с воодушевлением зачастил каким-то фальшивым, пионервожатовским голосом:

– Ну да! Цирк! Клоуны! Медведи! Воздушные гимнасты! Фокусники! И еще...

– Ты все испортил, Привалов... – прошептала за его спиной Яна и тихонько всхлипнула.

– Че мы не лукали в вашем цирке! – выпятив челюсть, буркнул Марат-Субудай. Он первым погасил в себе то сияние, что озарило глаза ребят. Следом за ним высказался и ватажник. Конкретно высказался:

– Неха сосунцы цирку дивят, висий молот! Нам чалить шнягу на торый насад пора! – и Коловрат, сурово сдвинув брови, шагнул к двери.

– Ага, ага, – подхватил Вий, деланно улыбаясь. Он вывернул веки, и жутко пятная всех кровавой изнанкой глазниц, добавил на смеси русского и чужого: – Загостились мы, й-бишкин ствол! На мякухе сидя, гнидник не загасишь! Смарагдоокий, затынь полуки. Разговор есть.

Илья скривился и тяжело вздохнул. Граф, пряча глаза, хлопнул его по плечу и вышел из столовой следом за трояндичами, нарочито топая. За ним потянулись остальные. Последним уходил Громыко. В коридоре он замер, пристально глядя в спины гостей, но встретившись глазами с обернувшимся Вием, поспешил в гостиную и закрыл за собою дверь...

* * *

Когда трояндичи, окружив себя волосяными контрольками, силками-растяжками и запершись на все замки, угомонились, отойдя ко сну, в гостиной, за пустым столом, собрался военный совет.

Вопросов на повестке дня стояло немного, и главный из них звучал так: «Где Троянда, как его найти и что с ним делать?» Дополнительными, но тоже важными темами для обсуждения сыскари посчитали следующие: «Как оно все так получилось?» (авторство Громыко), «Как это все на нас и нашем мире отразится?» (Илья) и «Что теперь делать с этими сорокалетними мальчиками и девочками?» (граф Торлецкий).

На всякий случай дверь оставили открытой, а в глубине комнаты в кресло усадили Митю. Усадили так, чтобы он мог видеть весь коридор до самой оружейной. Доверие доверием, но когда у тебя гостит бригада профессиональных убийц, пусть и избавившихся от колдовского морока, никакая предосторожность не окажется лишней...

Граф, довольно долго общавшийся с трояндичами, для начала поделился с остальными тем, что ему удалось узнать:

– Понятное дело, господа, что мои вопросы касались в первую очередь их мрачного покровителя, этого Троянды. Но именно о нем наши гости говорили мало и неохотно. Я так понимаю, что они полны решимости сами учинить его розыск.

Меня они пытали в основном на тему государственного и социального устройства нынешней России. Советского Союза они почти не помнят, что и не удивительно – прошло слишком много времени.

Я рассказал им всю правду, ничего не скрывая. Отметил, кого нужно опасаться. Отдельно остановился на проблеме разрешения конфликтов, подчеркнув, что физическое устранение оппонентов у нас не в ходу...

– Ну, тут ты покривил душой, Анатольич! – невесело хохотнул Громыко.

Граф неодобрительно скосил на майора глаза и продолжил:

– Ответив на их вопросы, я поинтересовался, можно ли мне удовлетворить и мое любопытство. Они согласились. Тогда я расспросил их о том мире, в который они попали в 1988 году. Кстати, по нашему летосчислению, с той поры минуло, как вы можете подсчитать, почти двадцать лет, но наши гости утверждают, что провели там не менее трех десятков лет, и это тоже подлежит пониманию. Впрочем, я несколько отвлекся.

Итак, выяснилось следующее: их мир, мир Троянды или Русинье, во многом, а может быть, и во всем идентичен нашему – там такие же минералы и горные породы, очень схожая по составу атмосфера, те же самые деревья и травы, животный мир, законы природы. Различия заключаются лишь в развитии человеческого общества. У нас после двенадцатого века произошел довольно бурный прогресс сначала в религиозной, затем в государственной и военной и, наконец, в научно-технической сферах. У них же наблюдается явный регресс по всем направлениям.

Наиболее важный и требующий самого глубокого осмысления момент, о котором мне удалось узнать, таков: до конца двенадцатого века история нашего и того мира практически идентичны, за исключением нескольких незначительных фактов, которые можно отбросить в силу нашей ограниченности и неосведомленности.

Но где-то после 1180-х годов начинаются весьма и весьма сильные расхождения. Дату я взял условно, возможно, после более тщательного опроса граница сдвинется в прошлое или приблизится к сегодняшнему дню лет на тридцать – пятьдесят.

Отличия Русинья от нашего мира после произошедшего размежевания настолько разительные, что поневоле начинаешь задумываться о неком осмысленном вмешательстве и влиянии на развитие нашей цивилизации.

– Примеры в студию, Анатольич! – устало сказал Громыко. – В чем конкретно это все проявляется?

– Пожалуйста, Николай Кузьмич! – с готовностью ответил граф. – В мире Троянды практически нет монистических религий. За века, прошедшие со времен торжества христианства и ислама, эти конфессии там настолько утратили свое значение и влияние, что фактически перестали существовать. Но святое место не бывает пустым, как говорят в народе, и власть над людскими душами вернулась в лоно многочисленных языческих культов, причем это произошло и в России, и в Европе.

Как сообщили мне наши гости, за все время, проведенное в походах и путешествиях по разным уголкам мира Троянды, они встречали всего две христианские общины и одну – мусульманскую. Все – на Ближнем Востоке, в стране под названием Бекаа.

– А куда делась Палестина и Иудея? – поинтересовался Илья.

– Переходим к государственному устройству, – не обратив внимание на вопрос, сухо продолжил Торлецкий. – В этом плане Русинье так же весьма отлично от нашего. Начнем с того, что там нет никакой России...

– Это как? – не понял Громыко. Яна, Илья и Митя зашумели в недоумении.

– Тихо, господа, тихо. Этот факт, надо признаться, и меня привел в смятение. Однако, если вас это утешит, могу сказать, что в мире Троянды вообще нет крупных государств. Ни империй, ни королевств или республик – ни-че-го. На пространстве от Шетландских островов до Гибралтара, от мыса Брест до Карпатских гор, то есть на территории Западной и Центральной Европы, существует в настоящий момент около трех сотен княжеств, герцогств, марок, графств и неких непривычных нам государственных образований, именуемых не то севатасами, не то циватусами. По описаниям, это военные коммуны с обобществленным имуществом, женщинами, детьми, скотом и средствами производства.

– Ну, а у нас-то? Федор Анатольевич, а в России что? – запинающимся голосом спросил не выдержавший Митя.

– Терпение, Дмитрий Карлович! – граф сверкнул глазами. – Что же касается Азии, то и там существуют лишь небольшие ханства, каганаты и бекства. А в Африке вообще насчитывается всего с десяток государств, сосредоточенных в северной части континента. Остальная территория заселена полудикими племенами, ведущими первобытный образ жизни.

Один из удивительных сюрпризов, господа: в мире Троянды до сих пор не проведена колонизация Американского континента! Кое-какие культурные и торговые связи существуют, но из-за огромных расстояний они весьма затруднены.

Жителям Русинья известно, что Северная Америка – по большей части малолюдная территория, практически лишенная крупных населенных пунктов. То же самое можно обнаружить и в Южной Америке. Лишь на северо-востоке этого континента существует государство инков, но и оно находится в упадке.

Центральная Америка на фоне своих соседей явно процветает. Но только на фоне соседей, господа. Вряд ли мы бы назвали процветающими страны с примитивным феодальным строем, зависящей лишь от успехов аграрного сектора экономикой и жесткой тоталитарной государственной системой.

И, наконец, Россия, точнее, Русинье. Кстати, то, что обитающие там люди называют весь свой мир и землю, на которой живут, одинаково, говорит о неразвитости межтерриториальных связей.

Так вот – Русинье. На европейских землях нашего Отечества расположились Великое княжество Словенское со столицей в Господине Великом Новгороде, Великое княжество Полочанское со столицей в Полоцке, некое государство Варяжень, о столице которого узнать мне не удалось, и Итильский каганат, занимающий земли Дикого поля – от Каспия до Бессарабии.

Кроме этого, существует еще порядка двух десятков небольших княжеств. Среди перечисленных мне запомнилось своим названием лишь одно – Сетуньское княжество со столицей в городке Сетуньске, расположенном, соответственно, на речушке Сетуни, ныне входящей в городскую черту нашей Москвы. Надеюсь, господа, вы понимаете, что из этого следует?

– И что же? – Громыко оглядел остальных, ища поддержки, но сыскари смотрели на графа.

– Все очень просто, дражайший Николай Кузьмич! Никакой Москвы там нет, равно как и Санкт-Петербурга, кстати говоря. Да-с, господа, вот так! Ну-с, продолжу:

Наши гости упоминали и знакомые всем нам названия – Смоленское княжество, Владимирское... Причем Владимиров в Русинье два – стольный град одноименного княжества на Клязьме и пограничный с Итильским каганатом городок на Оке.

– А-в-С-бири-что? – чирикнула Яна.

– За Поясным камнем, как именуются у них Уральские горы, лежат земли дикие и нехоженые. По словам одного из ребят, там «пням клонятся, рыбой жрятся, мохом курятся и в ус не дуются».

Впрочем, на Дальнем Востоке, по слухам, господа, обратите внимание, – по слухам! – находится легендарное Золотое царство владыки Иоанна. Это некая земная Утопия, аналог Шамбалы и Беловодья. Много смельчаков отправлялось на поиски Золотого царства, но найти его не удалось еще никому.

– А наши башибузуки где обретались? – поинтересовался Громыко.

Торлецкий закатил глаза, вспоминая:

– Если я правильно понял, то штаб-квартира их хозяина Троянды расположена в неком Заваряжье. Так называется территория, лежащая к востоку от, соответственно, Варяжья, то есть, в нашем понимании, между Волгой и Уральскими горами.

Места эти совершенно не освоены и малонаселенны, в основном финно-угорскими племенами, не знающими письменности и государственного устройства. Троянду там почитают и очень боятся.

Но эти молодые люди не обитали в Заваряжье постоянно. Вся их жизнь в Русиньи состояла из череды походов, битв, диверсионных рейдов и разведывательно-террористических, говоря современным языком, вылазок. Пардон, господа, я отвлекся. Думать и анализировать мы будем потом, а пока, с вашего позволения, я перейду к техническому состоянию мира Троянды. Тут сразу же обнаружилась масса любопытных фактов, а именно: развитие научной мысли в том мире фактически замерло. Они не знают пороха, господа! Им неизвестно электричество. Паровая машина изобретена, но используется исключительно для забав толпы на ярмарках. Там с ее помощью раскручивают «карасальни» – аналог нашей карусели.

Впрочем, мы все были свидетелями применения нашими гостями огнестрельного оружия. Оказалось, что в качестве топлива для своих тонких ракет, запускаемых по бронзовым трубчатым направляющим, внешне так напоминающих наши ружья, трояндцы используют жидкость наподобие «греческого огня».

Это же вещество содержится и в керамических ампулах, которые мечутся в противника посредством пружинных ампулометов. На вооружении наших гостей имеется компактная складная модель, украшенная серебряными насечками, – весьма примечательный образец, надо вам сказать, да-с! Я с удовольствием приобрел бы нечто подобное для своей коллекции.

Вы все были свидетелями применения этого аналога миномета. Предполагаю, что против обычной пехоты и конницы такой ампуломет – весьма грозное и эффективное оружие.

В том мире нет радио и телевидения, нет авиации. Да что там авиация, у них нет двигателей внутреннего сгорания! Основным средством передвижения и тягловой силы там по-прежнему является лошадь! Обыкновенная лошадь, господа, да-с... А также лось, который там приручен наравне с конем. Кроме того, в Русиньи, на западе, по-прежнему водятся в немалом количестве туры, частично одомашненные.

Не могу не отметить важную деталь: и в далеком, и в недалеком прошлом, и сейчас там идут войны. Великое княжество Словенское воюет с прусской Гданьской маркой за земли Курляндии, полочане бьются с Итильским каганатом за право протектората над нейтральным Киевским княжеством, все земли которого ограничены размерами городских стен Киева, но которое является крупнейшим торговым центром Юго-Востока Европы. Варяжень, пережившая некую политическую трансформацию, вообще готовится к грандиозному походу против всех соседей сразу – во славу мировой свободы. И так далее, господа...

Позиции же наших гостей они сами выразили в такой странной поговорке: «Север – верен, Восток – морок, Юг – юрок, а на Западе – западня...»

Из нашей беседы я почерпнул еще несколько весьма занятных фактов, а именно: государственное устройство Варяжья ныне напоминает вечевую республику. Идеология удивительная – смесь анархо-коммунизма и военной демократии. Во главе стоит Дружень, нечто навроде выборного государственного совета. Но фактически всем заправляют стольники, командиры так называемых нарядов. Наряды эти – основа военной мощи Варяжья. Мобильные группы людей, для которых война – главное и единственное в жизни занятие, верхом на боевых лосях в считанные дни способны выдвинуться к рубежам государства и либо отбить нападение извне, либо совершить набег на соседей.

Соседи, однако, платят той же монетой. Новгородцы регулярно досаждают Варяжени, пытаясь закрепиться на волоках в водоразделах Волги и Днепра. Ударная сила словенцев – огневые насады. Это нечто похожее на длинные бочки или закрытые сверху лодьи, окованных медными листами. Насады либо плывут по водным путям, либо ставятся на колеса и на мускульной силе экипажа или под парусами движутся вперед. Вооружены эти амфибии грозно – мощными стационарными ракетометами, именуемыми словенцами «перунницы».

Ампулометы – полочанское изобретение. Западные соседи Варяжени создали не менее удивительный вид ударного оружия, чем огневые насады новгородцев. Это некие закрытые со всех сторон дубовыми щитами возы, которые передвигаются с помощью запряженных в них специально выдрессированных туров. Примечательно, что туры находятся внутри повозки, наружу выступают лишь голова животного в защитной железной маске и гигантские рога, расстояние между которыми у самых крупных особей достигает трех метров!

Вагенбурги полочан имеют на вооружении до трех десятков «горыней» – уже известных нам ампулометов – каждый. Как сообщили наши гости, во время Псковского похода полоцкий князь Вышеслав, имея всего три десятка таких возов, наголову разбил варяжского стольника дружа Загора, под командой коего находилось восемь полных нарядов лосиных кавалеристов. Да, простите, забыл уточнить: один наряд – это порядка полуроты в привычном нам исчислении.

– Это все того... забавно, конечно, – Громыко поскреб щетину на подбородке, – история, география, князья, насады, «горыни»... А про Троянду-то окаянного, мать его греб, чего ты узнал, Анатольич?

Граф скосил глаза на майора и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Кстати, обратили ли вы внимание, господа, что у каждого из наших гостей на груди, вот здесь, напротив сердца, красуется маленькая золотая буковка «глаголи» с титлом сверху?

– Угу, – кивнул необидевшийся Громыко, – лично я сразу срисовал.

– Так вот, – продолжил граф, – этот значок, обозначающий, как мы знаем, цифру «три», имеет глубокий смысл. Троянда – троеликое существо, и все его адепты носят печать своего хозяина. Ее же околдованные монстром дети наносили на лбы своих жертв. Видимо, это часть ритуала, позволившего Троянде проникнуть в наш мир. Но вот зачем он так рвался сюда и что будет тут делать – наши гости не знают. Действительно не знают, господа!

– А меня вот другое интересует! – Илья помолчал, повертел в руках зажигалку, чиркнул несколько раз колесиком.

– Не тяни, сержант! – попросил Громыко. Попросил как-то растерянно, можно даже сказать – вежливо. Слишком уж невероятным оказалось все услышанное от графа.

– Ну да, ну да, – Илья отпихнул от себя зажигалку, и она заскользила по полировке стола. – Смотрите: мы пришли к двадцать первому веку с атомной бомбой, с кораблями космическими, со всякой генной инженерией и клонированием. А они – с греческим огнем и верхом на лосе? Так не бывает!

– Согласен, – промычал Громыко, – если где-то что-то убыло, значит где-то что-то прибыло. В чем-то они должны быть сильнее нас.

– Я так понимаю, что обитатели мира Троянды опередили нас только в одном, но это одно может перевесить весьма многое, – проскрежетал Торлецкий. – Имеется в виду контроль над тонкими энергиями и умение их использовать. Например, среди ребят, уроженцев нашего с вами, между прочим, мира, одна из девочек, говоря по-простому – колдунья, а мальчик, тот самый, с вывернутыми веками, способен приказывать животным и влиять на здоровье и психическое состояние людей.

Теперь позвольте перейти к самому главному. Что касается самого пресловутого Троянды, то он, со слов моих собеседников, видимо, вообще – бог...

– Как так – бог? – изумились все.

– А вот так, господа. Что-то вроде легендарного Триглава, мифического Трояна, могучего Тригла из пантеона наших предков, – Торлецкий забарабанил сухими коричневыми пальцами по столу. – И как всякий бог, особенно воплощающий зло, он непредсказуем в своих деяниях и нуждается в тех, кто будет ему поклоняться. И в их душах, видимо. По крайней мере, дьяволу, например, который по сути и силе своей также является богом, нужны души. Понимаете?

– Ты это, Анатольич... На поворотах газ-то сбрасывай! – недовольно прогудел воцерковленный Громыко: – Дьявол – какой он бог? Так, уроненный ангел...

– А там, в Русинье этом, у него что, поклонников не было? – возмутился Илья, которого тонкости теологии не волновали, – чего он к нам поперся? Соплячат этих охмурил, сделал из них черте кого, заставил людей убивать. А потом их же и почикать собирался. Сволочь!

– Нравственными его поступки, конечно же, не назовешь, – согласился граф, – однако куда больше меня интересует, так сказать, этимология этого существа. Откуда оно взялось? Почему так рвалось сюда, в наш мир? Кстати, как сообщили мне трояндичи, никого подобного их бывшему хозяину они не встречали. Думаю, ответив на этот вопрос, мы сможем ответить и на главный: «Где его найти и что с ним делать?»

– Анатольич, а ты способностями своими пошустрить не можешь? – с надеждой посмотрел на графа Громыко. – Ну, там, в астрале пошарить, а?

– Увы, Николай Кузьмич, – грустно улыбнулся Торлецкий. – Я весьма и весьма ограничен в своих умениях. А если учесть, что Троянда пользуется иными энергиями, нежели я, то ни обнаружить, ни проследить за ним я не в состоянии. Еще раз увы...

Илья слушал графа, а у самого в голове вертелась какая-то мысль. Он никак не мог ухватить ее, поймать, так сказать, за хвост. Мысль вилась где-то на периферии сознания, рыбкой скользила меж своих товарок, воробышком порхала в голове, дразня Илью. То, что это была важная мысль, он не сомневался, но по закону подлости она ускользала от него, и в конце концов отчаявшись, он попросту махнул на нее рукой.

И тут же, в полном соответствии с принципами буддизма о том, что все дается нам лишь тогда, когда мы перестаем этого хотеть, мысль перестала ускользать, и перед внутренним взором Ильи огнем вспыхнули слова: «Отец Завы... коньяк... разговор... Пастыри...»

– Я знаю, как возник тот мир! – выпалил он, подавшись вперед и навалившись грудью на стол. – Это такой... вариант нашего мира, но без Пастырей!

– А кто это – Пастыри? – прозвучал от двери негромкий голос.

Все вздрогнули. На пороге гостиной стояла Ния, Римма Глазко. Точеная фигурка, ангельское личико и...

Девочка впервые предстала перед сыскарями без своей всегдашней кожаной шапочки, и все невольно уставились на ее блестящий голый череп, с которого угрожающе раздувала узорчатый капюшон натуралистично вытатуированная кобра. Злые черные глазки змеи и желтые, внимательные глаза выученицы Троянды жутковато смотрелись вместе – будто за спиной у Нии незримо присутствовал еще кто-то.

– Э-э-э... Видите ли, Пастыри... – начал Торлецкий, но Громыко опередил его, резанув правду-матку:

– Да твари это! Обычные твари, что вертят тут, у нас, всем, как хотят. Понятно тебе?

– Нет, – спокойно ответила Ния. – Но я пойму. Мы поймем. Обязательно. Кромно. То есть – во что бы то ни стало.

Она помолчала и снова заговорила:

– Вы знайте. Троянда... Он – страшный. Он сюда пришел, чтобы тут жить. Давно хотел, понимаете? И нас для этого... дыргалил... ну, учил. Мы ему дверь открыли. Теперь он людей искать будет. Чтобы – требованами стали... Поклонялись ему. Силу дарили. Понимаете? И еще: три лика у него. Смарагдоокий чуял, да? Валуя вы видели. Есть другие. Стрень и Агни. Валуй – сильный. Крепкий. Стрень хитра. Коварна. Агни бойтесь. Это – смерть.

Девочка повернулась и исчезла...

– Часовой! – зашипел на Митю Громыко. – Ты куда смотрел, трах-тарарах! Она же все слышала небось!

– Да я не отвлекался, – начал оправдываться тот, – вот честное слово! Не было никого в коридоре. Правда!

– Оставьте мальчика, Николай Кузьмич. Я уже говорил вам, что из всех наших гостей она – самая способная по части владения энергетическими потоками.

– Ага, заколдовала, стало быть, Митьку эта ведьма, – остывая, пробурчал Громыко.

– Они-все-р-вно не-с-пят! – Яна встала, подошла к двери и выглянула в коридор, – м-жет, п-проб-ем-еще-р-аз-п-грить с-ними? Ну, в-просов-то к-уча!

– Я – за! – поддержал подругу Илья. – Она про Троянду этого сказала... так, может, еще чего скажет, а?

– Боюсь, господа, это уже невозможно, – прислушиваясь к чему-то внутри себя, покачал головой граф.

– Свалили? – жестко усмехнулся догадливый Громыко.

– Ушли, – подтвердил Торлецкий. – Девочка прикрыла отход своих товарищей и покинула мое жилище последней.

– И куда они? – Илья подошел к Яне и тоже высунулся в коридор.

– Не знаю... – не сразу ответил граф. – Но уверен – они вернутся. Держу пари, что наши гости оставили часть снаряжения здесь, взяв лишь холодное оружие. После того, как наложенные на них Трояндой чары спали, перед этими несчастными детьми встало так много вопросов, что они просто не в силах оставить их без ответов.

Торлецкий оказался прав. Пятерка трояндичей действительно оставила в оружейной и тяжелую меховую одежду, и походные кожаные мешки с провизией, и даже свои длинноствольные ракетометы.

Они ушли в катакомбы и лишь нарочно оставленный открытым люк, через который во времена охоты на Удбурда впервые попали в бункер графа Громыко и Яна, сиротливо смотрел на людей черным квадратным глазом.

Илья ногой захлопнул тяжелую крышку и задвинул щеколду:

– Ну и?..

– Что «Ну и?..»? Ждать будем. – Громыко взял прислоненный к стене ракетомет, повертел в руках. – Ждать и думать. При любом раскладе либо Троянда себя проявит, либо эти архаровцы чего-нибудь натворят...

* * *

Понедельник у Антошки Петрова, носившего незамысловатую кличку «Петрович», не заладился с самого утра. Едва только Антон, бодро перепрыгивая по три ступеньки кряду, вывалился из подъезда и вдохнул студеный октябрьский воздух, как на него, прямо на плечо новой куртки, нагадила ворона.

Антошка слышал от бабушки, что вообще-то неприятность, случившаяся с ним, в народе почитается за большую удачу. «Если птичка божья человека пометит – к деньгам это!» – говаривала старушка.

Но одно дело: действительно божья птичка, синичка там, трясогузка, ну, воробушек, на худой конец. А ворона – это же летающая крыса! Причем с хорошую бройлерную курицу величиной. И объемы ее, так сказать, продуктов жизнедеятельности, как назвала бы живописную белую кляксу на Антоновом плече интеллигентная биологичка Ольга Сергеевна, такие, что хочется схватить двустволку и ка-а-ак дать с обоих (или обеих? В этом он всегда путался) стволов в поганую птицу.

И ведь что особенно обидно – мерзкая калометательница как сидела себе преспокойненько на кленовой ветке, так и продолжала сидеть, да еще и каркнула пару раз, словно хохотнула над своей растерявшейся жертвой.

– А ворона-то приметная – в хвосте посредине перьев нет, – зловеще пробормотал себе под нос Антошка, оглянулся по сторонам – не стал ли кто случайным свидетелем его позора? – и нырнул обратно в подъезд, переодеваться.

Конечно, на первый урок, всеми обожаемую (разумеется, во-о-от в такенных кавычках!) химию, он опоздал. За что и понес незаслуженную кару – грозную запись в дневнике: «Тов. родители! Обратите внимание на режим дня Антона! Регулярно опаздывает на первые уроки!»

Сказать по правде, замещавшая классную руководительницу химичка Нинелла Васильевна все же преувеличила – он никогда не опаздывал, если первым уроком стояла география или история. Впрочем, вот как раз сегодня Антон собирался прийти вовремя и пришел бы, если бы не дурацкая ворона!

– Месть! Стр-р-рашная месть! – сжимая кулаки, шептал весь русский язык Антошка, за что и был обласкан замечанием от русички:

– Петров! Ты что там бормочешь? Рэп, небось, наговариваешь в диктофон?

Антон, в отличие от большинства своих одноклассников, рэп терпеть не мог, и ему стало еще обиднее...

...Еще прошедшим летом он увлекся глумом. Гантели, книги и футбольный мяч тут же были отправлены в отставку. Мрачный и стильный глумский дух завоевал Антошкино сердце сразу и, как думал сам мальчик, навсегда.

Тусовка глумов собиралась теплыми летними вечерами возле кинотеатра «Саяны». Сюда приходили как знакомые пацаны и девчонки из Антошкиной школы, так и совершенно неизвестные личности разнообразного возраста и непонятной половой принадлежности.

От прикидов некоторых глумов у Антона натурально «срывало крышу». Черные плащи, черные куртки, черные жилетки и черные топики хорошо подчеркивали белизну лиц и рук. Многочисленный пирсинг во всех мыслимых и немыслимых местах заставлял вспомнить классику фильмов ужасов – «Восставших из ада», например. У одного парня Антон видел серебряные шипы, вкрученные прямо в голову! «Это Блэк Абадонн, он себе эти торнсы в Ингланде вкрутил», – объяснили обалдевшему Антошке знакомые глумы.

Ботинки на толстой подошве, перевернутые кресты, жирно подведенные черной тушью глаза, крашенные черной помадой губы, черный лак на ногтях – глумы не ждали от жизни ничего светлого.

Они знали – черный цвет честнее всех. Черный цвет не предаст. Тьма всегда с тобой. Тьма всегда за тебя. А если что, если станет невмоготу щуриться на этот аляповатый пестрый мир – ты можешь уйти во Тьму. Она примет тебя любым.

И она всегда ждет...

На сборище у «Саян» можно было не брать плейер – тут и так отовсюду доносилась глум-мьюзик, от «HIM» и «Doppelganger» до «Lacrimos», «Joy Division» и «Within Temptation». Именно музыка, музыка, а вовсе не внешний антураж, который, впрочем, тоже Антону весьма нравился, и приковала его к глуму.

С первых же дней, проведенных среди глумов, Антошка сразу выделил из толпы высокую девчонку с проколотой бровью, шестью черными косами и пронзительно голубыми глазами, которые она прятала за стеклами черных квадратных очечков.

Ее звали Дарк Принцесс, и среди глумов про нее ходили легенды одна другой страшнее. Будто бы Темная Принцесса несколько раз резала себе вены, топилась и вешалась, но Смерть не брала ее к себе – рано.

Антон в глубине души очень жалел эту странную даже среди глумов девчонку и поклялся себе, что постарается сделать для нее что-нибудь хорошее...

Дома, конечно, сразу возникли проблемы. Отец сквозь зубы цедил что-то о крашеных волосах, от которых один шаг до гомосексуализма, мама охала и ахала, увидев на стене в комнате сына мрачные глумовские плакаты, а бабушка каждый вечер требовала продемонстрировать вены на руках – как будто торчки ширяются только туда!

Он мужественно, как и положено настоящему глуму, отстаивал свои убеждения. В конце концов все устаканилось. Отец махнул рукой на непутевого отпрыска и даже выделил денег на новую куртку в стиле «а-ля глум». И надо же было случиться такой подляне – именно когда Антошка нарядился в обнову и первый раз вышел на улицу...

В общем, приговор вороне был вынесен и обжалованию не подлежал.

«А из ее когтей я сделаю глумское ожерелье и подарю Дарк Принцесс», – подумал он, с тоской ожидая окончания урока.

Посоветоваться по поводу истребления калообильной птицы с одноклассниками Антону даже и в голову не пришло. Во-первых, ни с кем из коллег по учебному процессу он не то что дружбы, а и приятельских отношений не имел – ну, интересы разные, что поделаешь...

Во-вторых, Антошка представил, какой хохот поднимется в классе, рискни он поведать о своем утреннем позоре. И потом – ну кто тут что может посоветовать? Придурок Иголкин ляпнет какую-нибудь дурацкую фразочку типа: «Мочить в сортире, адназначна!», Лолка Кострюкова пожмет плечами: «Внимательнее надо быть». Мишган Калачев – урка конченный, хотя и присмирел в последнее время, все перед Филипком заискивает почему-то. Сам Филипок... Ну, Димка Филиппов – вообще гринписовец и любитель природы. А остальные еще хуже – им вообще нет дела до Антошкиных проблем...

Поэтому, едва только прозвенел звонок, как он бросился искать своего соседа по двору Серегу Клязьмина, имевшего громоздкое прозвище «Вогабилар». Толстый Клязьмин учился на класс старше Антона, знал все на свете и в любом деле мог оказать неоценимую помощь мудрым и толковым, хотя и сугубо теоретическим, советом.

Правда, что касается школы, то тут Вогабилар способностями не блистал, имея репутацию твердого троечника, но от этого его авторитет среди ребят становился только прочнее. В самом деле, ну кто будет тратить время на всякие там физики и геометрии, когда на свете есть столько интересных и увлекательных книжек, фильмов и игр?!

Вогабилар нашелся в школьном буфете, где он увлеченно поглощал сосиски с горчицей. Опустив подробности про куртку, Антон сразу перешел к главному:

– Вороне тут одной отомстить надо. Че посоветуешь?

– Обгадила, что ли? – догадался проницательный Вогабилар, запихивая в рот последнюю сосиску. – Ну-ну. Месть – благородное дело. Самое простое и действенное, конечно же, средство – ружье шестнадцатого калибра с тетеревиной дробью. Пух! Пух! – и дело в шляпе. Но ружья, я так понимаю, у тебя нет?

– Не-а... – удрученно покачал головой Антошка.

– Ага! Тогда возможен вариант с пневматикой. Знаешь, сейчас продают такие винтовочки и пистолетики, с газовым баллончиком в рукоятке. Заряжаешь пистолетик шариками. Бац! Бац! – и капец твоей вороне. Вот только стоит это удовольствие почти столько же, сколько шестнадцатый калибр.

– А подешевле ничего нет, а? – просительно заглянул в маленькие глазки Вогабилара Антон.

– Хорошо, переходим к метательному оружию. Ну, арбалет отбрасываем сразу – настоящий стоит еще дороже, чем пневматика, а сделать самому практически нереально... Лук, впрочем, тоже отбрасываем.

– Почему? – удивился Антон, которому уже виделась дохлая ворона, пробитая парой длинных индейских стрел.

– А ты представь себе картину маслом – среди бела дня по двору крадется человек с луком, изображая из себя Чингачгука Большого Змея. Две из трех встреченных тобой бабок хлопнутся в обморок, а третья вызовет милицию. Вот так-то!

– Ну и че вообще, что ли, никак? – приуныл Антошка.

– Спокойствие, только спокойствие! – приободрил его Вогабилар, – безвыходных ситуаций не бывает. У нас еще осталась праща!

– Чего?

– Праща! О, это древний и весьма эффективный вид вооружения. Представляет собой ременную петлю, в которую закладывается круглый метательный снаряд из металла, камня, кости или керамики. Раскрутив пращу над головой, в нужный момент пращник выпускает снаряд, и тот со страшной скоростью устремляется в цель.

Вогабилар горящими глазами посмотрел на Антона и тут же скис:

– Нет, Петрович, и праща отпадает. Тренироваться надо слишком долго, чтобы суметь из нее в ворону попасть.

Впрочем, уныние Клязьмина длилось недолго. Подняв палец, похожий на съеденную только что сосиску, он довольно улыбнулся и изрек:

– Эврика! Тебе нужна рогатка. Обыкновенная хорошая рогатка!

...Это только на первый взгляд кажется, что современному городскому пацану сделать рогатку – раз плюнуть. Подумаешь, всего и делов – срезал с дерева подходящую рогульку, выкроил из старого противогаза резинку, проволокой прикрепил к ней посредине кожаночку, набрал шариков от подшипника – и вперед, тем более что умный теоретик Вогабилар подробно растолковал, как и в какой последовательности все это надо делать.

Но проблемы у Антошки начались в самом начале многотрудного рогаточного процесса. Едва только он начал пилить туповатым отцовским ножиком выбранную ветку в скверике неподалеку от школы, как набежала толпа разгневанных бабуль и мамаш с внуками и детьми наперевес – радеть за экологию. Пришлось спасаться бегством.

Кое-как выстругав нужную рогульку из подобранного возле мусорки тополиного сука, обломанного ветром, Антон озаботился резиной. Ни дома, ни у друзей ненужного противогаза не оказалось. Впрочем, и нужного также не нашлось, увы.

Тогда он полез в Интернет и из долгой дискуссии, возникшей в связи с его вопросом о рогатке на одном из форумов, вынес три ценные мысли:

1. Молодежь совсем тупая пошла, даже рогатку сделать не может, то ли дело мы, которые Брежнева живым помним! 2. Резину от противогаза вполне можно заменить медицинским жгутом, продающимся в аптеках. 3. В охотничьих и туристических магазинах продаются уже готовые рогатки из современных материалов, мощные и удобные.

На мощные и удобные денег, ясное дело, не хватило, а вот медицинский жгут оказался Антону вполне по карману.

Искать такую невиданную в современном мире вещь, как шарики от подшипника, Антошка даже и не стал, заменив их двумя десятками округлых камешков с детской площадки.

Потренировавшись вместе с Вогабиларом на задах родной альма матер в стрельбе по бутылкам от «Спрайта» и «Фанты», Антон в пятницу после обеда прямо из школы отправился мстить.

Твердым шагом войдя в родной двор, он стиснул в кармане горсть камешков и принялся оглядываться в поисках своей обидчицы.

Куцехвостая ворона нашлась довольно быстро – восседала себе все на той же кленовой ветке по-над Антошкиным подъездом и каркала что-то, вертя черной головой.

– Ну, ща ты у меня получишь! – процедил мститель, натягивая рогатку и прицеливаясь...

Шлеп! Фр-р-р! Резинка щелкнула по деревяшке, камешек ушел в цель, но из-за того, что рука дрогнула, прошел как раз между уцелевшими перьями вороньего хвоста, отрикошетил от ветки и...

Кухонное окно квартиры на четвертом этаже разлетелось с чудесным малиновым звоном.

– Ой-е-е... – Антон присел от неожиданности, а из разбитого окна уже высунулась толстая усатая харя.

– Ах ты угребок, твою мать! – заорала харя, наливаясь свекольной краснотой, – ну я тебя щас!

– Я нечаянно! – тонким козельтоном отчаянно крикнул Антошка, но в окне уже никого не было, видимо, хозяин квартиры бросился на улицу.

«Оправдываться поздно и бессмысленно», – с ужасом понял мальчик, сунул дурацкую рогатку в карман и дал деру, разбрызгивая на бегу лужицы талой воды.

Промчавшись через весь двор, он свернул к мусорным бакам, проскочил через дыру в заборе и оказался в узкой щели между гаражами-ракушками и глухой стеной котельной. Среди окрестных пацанов это место считалось безопасным, тихим и называлось почему-то «бычком». Скорее всего, название это появилось еще в какие-нибудь замшелые доперестроечные времена, когда малолетние курцы собирали бычки-окурки и прятались здесь, с наслаждением глотая вонючий дым.

И по сей день на «бычке» подростки со всей округи курили, причем не только табак, вели разборки, пили пиво и делали много чего такого, о чем взрослым знать не нужно и не положено.

Опершись спиной о ребристую стенку «ракушки», Антон отдышался. Настроение было – хуже некуда. Хорошо еще, что обладатель толстой хари с четвертого этажа недавно переехал в их дом. Наверняка он не запомнил худого черноволосого пацана с рогаткой в лицо. Надо только незаметно проскользнуть домой, переодеться в отмытую от вороньего подарка куртку – и авось пронесет.

Но для начала придется переждать часок-другой. Не будет же этот толстохарий мужик весь вечер бегать по двору?

Антошка шмыгнул носом и опустился на корточки. Сидеть на «бычке» одному – скучно и противно. Под ногами слякоть и мусор, запах стоит – хоть нос зажимай. И погода дрянь, то снег, то дождь. Скорее бы настоящая весна, что ли...

– А-а-а, вот ты где, сученыш!

Он вздрогнул от свирепого рыка, вскочил, затравленно озираясь, – поздно! Обладатель толстой хари навис над ним, схватил за плечи и припечатал к «ракушке»:

– Ща все руки переломаю, бля...

«Все, убьет!» – Антон сжался, сердце грохотало в ушах, ноги сделались ватными, слабыми. От страха захотелось в туалет.

– Отпусти... те, – еле выдавил он из себя, – я нечаянно...

– За нечаянно бьют отчаянно! – мужик с удовольствием выдохнул вместе с перегаром в лицо Антошки удачно вспомненное присловье и, довольный собой, заржал.

А потом, враз согнав улыбку с толстых губ, резко ударил мальчика открытой ладонью по голове – раз, другой, третий!

– Па-алучи, тварюга, па-алучи!

В ухе у Антона зазвенело, перед глазами поплыли темные круги.

– Не надо! – закричал он, вырываясь, – ну, пожалуйста! Я... Я заплачу за стекло...

– Конечно, заплатишь, урод! – продолжая экзекуцию, рыкнул толстохарий – Куда ты на хер денешься с подводной лодки...

– Отпусти, – сказал кто-то бесцветным, спокойным голосом.

– Чи-во?! – мужик остановил занесенную для очередного удара руку и обернулся, – тебе че надо, э?

Антошка, воспользовавшись моментом, рванулся и, проскребя спиной по гофрированному металлическому листу, освободился от цепкой хватки толстохарего. Но в последний момент тот ударил убегающего мальчика ногой, и Антон, вскрикнув от резкой боли в боку, упал в грязь. Защитника своего он рассмотреть не успел. Сквозь шум в ушах до него донеслось:

– Маленьких обижать нехорошо!

– Да пошел ты на хер! Этот урод мне окно выбил...

– Маленьких обижать нехорошо! – как заведенный, вновь повторил Антошкин заступник, а вслед за этим раздался странный звук – словно толстохарий пытался что-то сказать на французском языке, но у него получилось лишь грассирующее «р».

Привстав на локте, Антон огляделся. Его обидчик, раскинув руки, кулем валялся возле соседней «ракушки». Надетая на нем куртка от спортивного костюма задралась, обнажая рыхлый белесый живот с редкими черными волосками.

Над ним возвышался коренастый, а то и толстоватый невысокий мужичок, внимательно всматривающийся в поверженного противника. Неожиданно в сыром воздухе мелькнула и тут же пропала черная бабочка.

Антон сморгнул, сел, охнув от боли в боку, и мужичок повернулся к нему. Бабье лицо его отнюдь не походило на лицо героя и защитника обиженных. Скорее наоборот, такие лица бывают у трусов и слюнтяев.

– Сп... спасибо, – запинаясь, прошептал Антошка, с трудом вставая на ноги.

– Пойдем со мной, – мазнув по Антону холодным взглядом, все тем же бесцветным голосом произнес спаситель. – Не обижу. Зовут меня Темный Мастер...

И не дожидаясь ответа, двинулся прочь. Антошка опасливо обогнул по-прежнему лежавшего без движений толстохарего и послушной трусцой засеменил следом...

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова 7 марта

Завтра Международный женский день. Т. называет его «дискриминационным праздником». Наверное, он прав – ведь Международного мужского дня нет, и никому в голову не приходит его придумать!

Цитата дня: «Что невыразимо в словах – неистощимо в действии».

Клевая фразочка!:] Это из чаньских изречений.

Да, чуть не забыл! Я выяснил, что такое глум! Это такое движение молодежи, слушающей мрачную музыку, одевающейся во все черное и... и вообще в и-нете полно глумских сайтов.

Изучая черный цвет и его влияние на людей, неожиданно обнаружил у себя под самым носом настоящего глума. Это мой одноклассник А. Он – типичный одиночка, ни с кем не дружит. Учится на тройки. Носит всегда черное, а на шее у него висит египетский крестик-анк. На переменах А. все время слушает свой плейер или уходит куда-то. Глумы, я читал, принимают наркотики. Неужели А. – тоже???

* * *

Начало марта в Иркутске – самое грустное время года. До дружной, но всегда запаздывающей сибирской весны еще далеко. Свистит ветер. С тусклых, низких, каких-то инопланетных небес падает, падает, падает на серый город колючий снежок.

Сугробы вдоль улиц покрыты темным налетом угольной пыли. Кочегарки – спасение и проклятие Иркутска. В конце проклятых восьмидесятых годов городские власти приняли решение полностью перевести отопление всех районов города на газ, но красный шар Советского Союза оглушительно лопнул, и все осталось как есть. В городе есть тепло, но мало воздуха. Впрочем, когда приходится выбирать между экологией и жизнью, выбор очевиден.

...Елена Петровна Севостьянова, врач-педиатр со стажем, быстрым шагом вошла в вестибюль детской поликлиники, где работала уже почти двадцать лет, на ходу снимая старенькую собачью шубу.

Оставив одежду в гардеробе, она, тяжело дыша, взбежала по лестнице на второй этаж и, стараясь не смотреть на лица сидевших в очереди, заскочила в кабинет.

Елена Петровна опоздала на прием первый раз в жизни. Медсестра с необычным именем Серафима удивленно вскинула голову, всплеснула полными руками:

– Ой, Леночка Петровна! А я уж думала – заболела ты, не придешь! Что-то случилось?

Севостьянова только отмахнулась, быстро натянула халат, вытащила из ящика стола стетоскоп и кивнула – давай!

Пожав плечами, Серафима открыла дверь в коридор и механическим голосом произнесла ритуальную фразу:

– Заходите, пожалуйста!

В кабинет заглянула суровая мамаша, за руку втащила пятилетнего ушастого отпрыска со шкодливыми глазами.

– Здравствуйте, доктор! У нас вот... кашель, сопли. Нам бы справку для садика.

И завертелось колесико обычного, ничем не примечательного, еще одного в череде тоскливых буден дня...

...Словно во сне, Елена Петровна отработала свою смену. После приема они с Серафимой обычно пили чай, слушали радио и болтали о том о сем. У медсестры личная жизнь не сложилась, и дома ее никто, кроме ворчливой вечно болеющей мамы, не ждал.

Севостьяновой повезло чуть больше – муж у нее имелся. Правда, они уже давно общались лишь короткими фразами типа: «Мусор вынести?», «Помой, пожалуйста, за собой посуду!», «Будильник поставила?», и так далее.

Нет, когда-то, в другой, светлой и веселой жизни, все у Елены Петровны было по-другому. Дочь, хохотушка и мечтательница Наташа, озаряла собой ту навечно исчезнувшую жизнь, как электрическая лампочка освещает темную комнату.

А потом Наташа пропала. Отправляя девочку в пионерский лагерь, мать сердцем чувствовала – случится что-то страшное. Но муж тогда ласково погладил Елену Петровну по плечу и сказал: «Ну что ты, Ленка! Миллионы детей в лагеря ездят. Да и не в первый раз, в прошлом году вон как хорошо она отдохнула!»

«Пока, мама! Пока, папа!» – задорно крикнула из окошка отъезжающего автобуса улыбающаяся Наташка, помахала рукой и... И все. Больше они ее никогда не видели...

Вместе с их Наташей пропали, исчезли, испарились еще шестеро ребят из третьего отряда. Детей искали. Искали долго, до зимних холодов. А потом Севостьяновым выдали пахнущую клеем и пылью справку, где среди прочего чернели на желтоватой бумаге страшные слова: «...ваша дочь, Севостьянова Н. С., 1976 г. р., пропала без вести...»

Свет погас. Стало темно. В этой наступившей темноте Елена Петровна больше не видела мужа. Простить ему то, что он сумел уговорить ее тогда, не дал пойти на поводу у чуткого материнского сердца, она так и не смогла, хотя понимала – ничьей вины тут нет. Просто – судьба...

Нет, конечно, черное отчаяние навалилось не сразу, не вдруг. Она, как всякая русская женщина, еще очень долго, год или даже два, верила, что ее Наташенька, ее кровиночка, найдется, вернется.

Елена Петровна верила в чудо. Но чудо, как это всегда бывает, не произошло.

И тогда сделавшая уже весьма неплохую карьеру в областном отделе здравоохранения Севостьянова пошла работать в заштатную районную детскую поликлинику. Она лечила детей, она смотрела в их чистые, широко открытые глаза, ловила их улыбки и улыбалась в ответ, а по ночам беззвучно плакала в подушку. И так продолжалось день за днем, месяц за месяцем – долгие годы.

Человек не может жить, если его горе живет вместе с ним. Елена Петровна жила. Она могла бы выгнать мужа, могла бы уйти сама. Она могла бы найти хорошего человека и родить от него новую Наташу.

Но даже подумать об этом казалось ей кощунством. После исчезновения дочери на женские хрупкие плечи лег невидимый чугунный крест. И Елена Петровна понесла, точнее, потащила его. Она знала: если остановиться, если сбросить эту ношу – тогда действительно наступит конец. Нет, не физический конец ее земного существования, а конец вообще. Случится нечто такое, отчего пропадут все дети на земле. Их всех не станет.

Доктор Севостьянова тащила свой крест с терпением и кротостью истиной русской христианки, хотя ни разу в жизни не бывала в церкви...

И вот сегодня, в обычный серый мартовский день, случилось странное. Выйдя из подъезда, Елена Петровна увидела во дворе свою дочь. Нет, умом она, конечно, понимала, что эта девочка в зеленой куртке, джинсиках и вязаной саамской шапочке со смешными ушками никак не может быть ее Наташей. Но что-то в фигуре, походке, движениях, том странном жесте, который сделала девочка, прежде чем завернуть за угол соседней пятиэтажки, – все это показалось таким родным, таким знакомым, что у Елены Петровны закружилась вдруг голова, и она без сил опустилась на скамейку возле подъезда.

– ...И знаешь, Сима, что я подумала, – рассказывала Севостьянова, дрожащей рукой держа на весу чашку с чаем, – это, наверное, Бог надо мной сжалился и знак подал, что с Наташенькой моей все хорошо там...

– Где там, Мила Петровна? – удивилась Серафима.

– На небе, Сима. На небе. Где же еще... – устало ответила Елена Петровна, невидяще глядя мимо медсестры в окно.

Она не знала, что как раз в этот момент ее Наташа, зябко кутаясь в зеленую, с чужого плеча, куртку, топталась на вокзальном перроне, поджидая остальных трояндичей.

Глотая слезы, девочка смотрела в серое иркутское небо, а губы ее шептали:

– Прости меня, мама... Я обязательно вернусь... Вернусь, когда мы отомстим...

Интердум секстус

Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус никогда и нигде не жил подолгу. С самого детства, проведенного в протестантском сиротском приюте, он уяснил для себя один важный принцип: если не привязываться к вещам (а дом – тоже вещь, разница всего лишь в размерах), то и вещи не привяжут тебя к себе. И всю последующую жизнь эрри Орбис Верус следовал этому постулату, легко меняя места обитания и тех живущих и смертных, что прислуживали ему и скрашивали часы досуга Пастыря.

Впрочем, один раз Поворачивающий Круг допустил исключение из своих правил. Лет двадцать назад среди Пастырей стало модно иметь личную охрану из зачарованных «коняшек»-экулес. Экулами называли девушек, которых поставлял Великому Кругу некий Пастырь-одиночка, знакомый эрри Удбурду.

Великолепные бойцы и страстные любовницы, экулес имели одну особенность – на их прекрасные лица, клейменные странным знаком, напоминающим латинскую «r», могли смотреть только члены Великого Круга. Если же лица «коняшки» касался взгляд живущего и смертного, экула сходила с ума и погибала.

Затянутые в блестящие комбинезоны, с глухими шлемами на головах, экулес сопровождали многих иерархов Великого Круга, и эрри Орбис Верус не стал тут исключением, хотя эрри Удбурд брал за поставляемый его таинственным знакомым живой товар немалую цену.

Тогда-то и случилось удивительное – будущий Поворачивающий Круг буквально влюбился в одну из своих телохранительниц, высокую, рыжеволосую экулу по имени Игнеус, Огонек.

Справедливости ради следует отметить, что экулес всегда молчали, и ни на что иное, кроме боя и постели, они не годились. Так что приворожила Пастыря к себе Игнеус только одним – безудержной, яростной страстью и ненасытной похотью. Эрри Орбис Верус к моменту своего вхождения во Внутренний Круг имел уже немалый опыт в постельных делах, но даже его, в свое время обучавшегося тантре под чутким руководством самой великой любовницы Акари-нари, Игнеус поразила и удивила.

Тогда Пастырь и создал, не столько для себя, сколько для своей огненной наложницы, Убежище-под-скалами, Урсинус кубилу, или, говоря языком живущих и смертных, Медвежью берлогу. Сизые утесы северной оконечности острова Льюис надежно спрятали в себе несколько просторных помещений: роскошную спальню в мавританском стиле, столовую, кабинет, а также бассейн, спортивный зал и игровую – Огонек обожала компьютерные игры.

Впрочем, все это было давно. Нет уже ни Игнеус, ни других экулес. В день, когда Великий Круг приговорил эрри Удбурда к изгнанию, все «коняшки» в одно мгновение потеряли рассудок, и ноктопусам пришлось немало помотаться по миру, уничтожая взбесившихся телохранительниц...

Эрри Орбис Верус с тех пор нечасто, но все же посещал Урсинус кубилу – у Пастыря в последнее время неожиданно стала возникать потребность в одиночестве. В берлоге же он мог не опасаться, что кто-то нарушит его уединение.

Правда, Поворачивающий Круг никогда не заходил в спальню, где все осталось так, как при Игнеус. Нет, эрри Орбис Верус отнюдь не страдал сентиментальностью. Ему просто становилось грустно при мысли, что другой такой умелой и опытной наложницы у него уже не будет никогда.

Зато в кабинете, вырезанном внутри высокой пирамидообразной скалы, прекрасно думалось.

Ныне Поворачивающий Круг посетил свое потаенное убежище, чтобы поразмышлять о Слепцах страны Изгнанных. Казалось бы – после нанесенного Хтоносу в начале зимы удара живущие и смертные должны смириться, потерять волю к сопротивлению. Но нет! Они лишь теснее сплотились вокруг своего искалеченного вожака и, стиснув зубы, принялись огрызаться, да так, будто сама Великая Мать встала за их спинами.

Никогда еще за всю историю Великого Круга живущие и смертные не выступали непосредственно против Пастырей. Все войны, даже та, которую развязал эрри Дике, и в ходе которой погибло почти сто миллионов человек, всегда были битвами живущих и смертных.

А тут впервые угроза нависла над Великим Кругом. Угроза, пусть пока и малая, но все же реальная. Слепцы страны Изгнанных шли непривычным, нелогичным путем. Вместо попыток захвата власти у себя на родине они все глубже и глубже уходили в подполье, но при этом форсировали разработки новых видов вооружений. Великому Кругу приходилось вкладывать огромные средства и использовать самые сильные марвелы, чтобы не просто контролировать, а хотя бы добывать информацию о противнике.

Самое же тревожное заключалось в том, что уснувший до поры Хтонос мог пробудиться в любой момент. Этому способствовало изменение климата на планете, и Великий Круг при всем своем могуществе ничего не мог поделать с этой напастью. Меньше всего эрри Орбису Верусу хотелось думать, что к глобальному потеплению приложили руку Слепцы. Но не думать об этом, не допускать такую возможность он не мог.

И это серьезно тревожило Поворачивающего Круг. Враг постоянно уходил, ускользал от прямых столкновений. Слепцы явно чего-то ждали.

А над планетой ревели небывалые ураганы, шли дожди, цунами и наводнения смывали целые города. Вдобавок изменения климата странным образом не наносили ощутимого ущерба стране Изгнанных. В проклятой России становилось все теплее и теплее.

Эрри Орбис Верус пододвинул к себе компьютерную распечатку, пробежался глазами по строчкам:

«Сотрудники Главного ботанического сада РАН обнаружили в Москве дикорастущие и, что самое главное, плодоносящие южные деревья, пишет „МК“. "Когда мы увидели в районе Перервы первый настоящий абрикос, глазам своим не поверили, – говорит сотрудник ГБС РАН Василий Бочкин. – На дереве были плоды – небольшие, с незрелыми косточками. Мы тогда списали этот феномен на особо мягкий местный микроклимат. Ведь дерево росло возле излучины Москвы-реки, на 15-метровой насыпи». Однако позже ученые признали, что дело в общем потеплении климата. Ведь еще лет 20 назад в средней полосе России не могло выжить ни одно южное дерево. А сейчас зимы стали настолько теплыми и влажными, что даже в Москве и прилегающих районах может вырасти все или почти все. И сейчас настоящие сладкие абрикосы золотого цвета можно встретить и на севере, и на юге столицы. Узнав об этом, огородники-любители сажают деревья у себя на участках. Некоторые даже самостоятельно скрещивают их со сливами и продают потом саженцы на рынке.

Немного медленнее завоевывают Москву персики. Бочкин вспоминает лишь две встречи с этими диковинками. Первое дерево угораздило вырасти возле платформы «Текстильщики», рядом с АЗЛК, второе уродилось близ сталелитейного завода «Серп и Молот».

Косточки южных переселенцев попадают в землю случайно. Чаще всего самосев происходит вдоль железнодорожных веток. Едет с юга пассажир, жует дары природы, а косточки в окно выбрасывает.

Одни деревья радуют москвичей фруктами, другие пока только приноравливаются к нашему климату. Для того, чтобы выбросить гроздья, винограду необходима температура воздуха на два-три градуса повыше, чем сейчас. Лозу с гроздьями красной Изабеллы и белой Виниселы ботаники нашли у железной дороги Ярославского направления в районе Сокольников. Однако лоза только цветет – виноградин на ней не видно. Не хватает пока тепла и айве. На станции Бирюлево-товарная ученые обнаружили целые заросли этих, пока еще напоминающих кусты, деревьев».

«А Слепцы все ждут. Но вот чего?» – подумал Пастырь.

Но на этот вопрос не давала ответа даже Книга Паука...

Глава седьмая

В понедельник с утра у Ильи не завелся «Троллер». Вроде и холода стояли – так себе, чуть-чуть за ноль, и аккумулятор в порядке, а вот не завелся капризный бразильский агрегат, и все тут.

Проклиная щедрого Заву за эту желтую четырехколесную «шубу с барского плеча», Илья выбрался из джипа, в сердцах хлопнул дверцей и, поминутно поскальзываясь, потрусил к метро. Опаздывать на работу сейчас, когда новый офис-менеджер ввел прямо-таки драконовские правила учета прихода-ухода сотрудников, – явно лишнее, особенно если учесть, что накануне руководство завело речь о повышении зарплаты особо перспективным сотрудникам.

Ввинтившись в набитый хмурыми, невыспавшимися людьми вагон подземки, Илья протиснулся подальше от входных дверей, намереваясь подремать, повиснув на засаленном поручне. Нет, сном это состояние назвать, конечно же, было никак нельзя, но некая иллюзия досыпания возникала. Ты едешь, держишься, висишь, со всех сторон тебя подпирают спины, плечи, животы и задницы, глаза твои закрыты, а мысли относительно спокойны – чем не отдых перед напряженным рабочим днем?

Но добраться до вожделенных поручней Илье не удалось. Трое мужиков пролетарского вида и соответствующего запаха Великой Китайской стеной встали на пути. После нескольких неудачных попыток проникнуть за эту стену Илью оттеснили в торец вагона, прижав к двум девицам тинейджерского возраста и странной наружности.

Увешанные кулонами, разнокалиберными крестами и цепочками девчонки отрешенно смотрели в проносящуюся за окнами вагона темноту, ритмично подергивая головами в такт звучащей в наушниках их плейеров музыке. От нечего делать Илья начал рассматривать нечаянных соседок, про себя удивляясь прихотливости нынешней молодежной моды и пытаясь определить, к какому течению относятся эти малолетки.

Аспидно-черные волосы, закрученные в непонятные и откровенно неформальные прически. Тяжелый запах современных модных духов – ужасная смесь нафталина, пряностей и физиологии. Обильная косметика, выдержанная в цветовой гамме блэк-энд-уйат. Черная одежда, украшенная большим количеством металлических блестящих прибамбасов...

«Панкушки, что ли? – гадал Илья, скосив глаза на девиц. – Нет, у панков все неряшливо и функционально. А тут... Хм, прикиды-то не дешевенькие! Бархатная куртка у той, что повыше, явно из бутика. Да и у другой плащик не с Черкизовского рынка...»

Вспомнив теорию Вадима Завадского о том, что социальный статус и характер женщины можно определить по обуви, Илья, изогнувшись, ухитрился посмотреть, во что обуты его нечаянные соседки по вагону.

Ясности не прибавилось. Высокая легонько притоптывала тупоносым черным ботинком на толстенной подошве, напоминающим скинхэдские бутсы. Длинное блестящее голенище ботинка украшали серебристые копские кресты.

У второй девицы обнаружились черные остроносые сапожки на металлических шпильках, все покрытые остренькими крохотными шипиками, отчего сапоги напоминали собой диковинные черно-серебряные кактусы.

«Эге, – ничего не выяснив, расстроился Илья, – а теория-то того, пшикнула... Дала сбой, короче говоря».

Тут вагон ощутимо качнуло. Сдавленно охнув, пассажиры навалились друг на друга. Кто-то задушенно матернулся, взвизгнула женщина, загоготали студенты, веселой стайкой толкающиеся у входных дверей.

Одна из непонятных девиц, как раз обладательница сапожек-кактусов, пытаясь устоять, схватилась рукой за соседку. Широкий рукав ее плаща съехал, и на бледной руке вспыхнула черная вязь татуировки.

Илья успел прочитать вплетенные в узор готические, немецко-фашистские буквы – что-то про темноту, жизнь и смерть. Вагон вновь качнуло. Девицы переглянулись, отключили плейеры и между ними состоялся короткий диалог:

– Как этот быдляк достал!

– Ага. Темный Мастер вчера сказал, скоро начнутся мессы, на которых он научит, как освобождать душу, чтобы не ломать кайф...

– Я бы хоть сейчас освободилась. Насовсем. Дарк Принцесс говорила – это не больно. Как уснуть.

– Я бы тоже. Прикинь, как классно – всю жизнь спишь и видишь сны... Глум – это круто!

Поезд начал тормозить, подъезжая к «Октябрьской». Народ снова лег друг на друга. Девицы зашипели и, толкаясь, принялись пробираться к выходу.

«Глум, значит, – Илья мысленно хмыкнул. – В наше время не было никакого глума. Да-а, старею... Но до чего же дуры эти глумские соплюхи! Душу освободить. А родители потом цветочки будут носить на могилку, так, что ли?»

Двери зашипели, и поезд тронулся, набирая ход. К Илье протиснулась необъятных размеров тетка с огромным букетом роз. Естественно, для начала она ткнула мокрыми розами в лицо Привалова, а потом всем своим бегемочьим весом наступила ему на ногу.

Илья взвыл от боли, и придурошные девчонки-глумки тут же вылетели у него из головы...

* * *

Накануне они опять поссорились с Яной. Ну, точнее, не поссорились, а так... обменялись любезностями. Немало способствовало этому посещение некоего сборного концерта в «России», на котором среди иных-прочих выступала любимая Яной Пелагея.

Поначалу все шло лучше некуда. Звезды – пели, буфет – работал. Как всегда, на безупречной высоте оказалась вышедшая почти что в самом конце Пелагея. Она исполнила всего три песни, и все их Илья до этого уже слышал, но когда под сводами концертного зала зазвенело знакомое:

...Не для тебя журчат ручьи,

Текут алмазными струями.

Там дева с черными бровями,

Она растет не для тебя, —

то в горле встал упругий, неприятный комок. Необыкновенный, неземной чистоты голос, и рожденные не разумом поэта, но душой самого народа слова подобно острым стрелам пронзили Илью.

Ему было больно. Но с болью пришло понимание. Илья постиг, какой немыслимо прекрасный и невыносимо тяжелый дар несла в себе эта совсем юная девочка на сцене. Вселенной, Природой, Богом ли порожденный, дар бился в ней, точно птица в клетке. Бился – и не мог вырваться на волю. Ибо воля для русского человека – во сто крат больше, чем свобода. Свобода, как известно – это рай. Но воля – это жизнь. Райскую жизнь (как правило, для избранных) представить еще можно. Жизненный рай – нет.

И осыпались праздничной мишурой и блестками идеалистические представления Ильи о себе самом, о Яне, о друзьях и недругах.

А Пелагея все пела, и он уже не чувствовал себя, полностью погрузившись в море образов и звуков, рожденных песней:

Не для тебя придет Пасха,

За стол родня вся соберется.

Вино по рюмочкам польется...

Такая жизнь не для тебя.

А для тебя кусок свинца.

Он в тело белое вопьется...

И слезы горькие прольются.

Такая жизнь, брат, ждет тебя!

Илья посмотрел на свою спутницу – Яна, замерев, покусывала губы. Ее статичность была сродни покою натянутой тетивы, неподвижности взведенного курка, сну пули, за секунду до смертоносного пробуждения уже досланной в ствол.

Он наивно обрадовался, что его мрачное настроение не передалось девушке, но оказалось – все еще впереди.

Завершала концерт Валентина Толкунова. И когда она пела хрестоматийные уже «Носики-курносики»:

...Спят такие смирные, хорошие,

В целом мире лучше нет ребят.

Одеяла на сторону сброшены,

И зеленки яркие горошины

На коленках содранных горят.

Ну, а завтра... Если в знать заранее,

Сколь исповедимы их пути...

Что им стоит так, без расписания,

Улизнуть с урока рисования,

В космос просто пешими уйти.

Бьют часы усталыми ударами.

На Земле спокойно дети спят.

Спят мои отчаянные парни,

Спят мои Титовы и Гагарины,

Носики-курносики сопят... —

Яна заплакала. Слезы как-то нереально, кинокомедийно брызнули из глаз девушки, и она уткнулась лицом в кружевной белый платочек, сквозь который до Ильи донесся сдавленный голос:

– За что? Почему?..

После концерта, когда «Троллер», устало гудя, пробирался по набережной, лавируя среди прочей автомобильной массы, Яна сказала:

– Я живу – как будто мешок на спине тащу. Тащу, тащу... И знаю, точно знаю – бросить не могу. Не имею права.

Илья попытался успокоить свою возлюбленную, отвлечь от дурных мыслей, но получилось это из рук вон – Яна рассердилась, и так, слово за слово, они перешли в состояние «холодной войны».

Потом, уже вернувшись домой, Илья вспомнил слова девушки о мешке – и горько вздохнул. Коваленкова очень точно, медицински верно описала не только свои, но и его, Ильи, ощущения от жизни.

Мешок. Ноша. Груз. Лямки на плечах. Зачем? Почему? Ради чего?

Мешок этот казался неподъемно тяжелым еще и потому, что постоянно приходилось выбирать, принимать какие-то решения, вставать на ту или иную сторону – словом, пытаться найти в этом пестром мире свой цвет.

Это выматывало Илью. Это угнетало. Это выводило его из себя.

Может быть, те, кто всегда жил погруженным в пестроту, не переживали так остро, но у него имелся некий эталон, ориентир, с которым можно было сравнить. А от того, что ориентиром этим являлась война, на душе становилось еще ужаснее...

Там, на войне, все просто. Гнусно, грязно, страшно – но просто. Наверное, и даже наверняка, кто-то из отцов-командиров и мучается, посылая на убой сотни и тысячи, однако что тебе за дело до их переживаний?

Ты – вот. Приклад автомата уперся в плечо, берцы уперлись в камни, палец лег на спусковой крючок. Огонь!

И мир исчезает. Стайкою наискосок уходят запахи и звуки. Остается черная прорезь прицела, дергающийся автомат – и неясные фигурки на склоне горы. Эти фигурки во что бы то ни стало должны из вертикальных и движущихся превратиться в горизонтальные и неподвижные...

Нет, конечно, только барышни-корреспондентки из глянцевых журналов, приехавшие на передовую «поснимать войну», думают, что там всегда вот так – стрельба, атаки, взрывы и торжественные построения.

На деле все совершенно иначе. Война – работа. Тяжелая, изматывающая, постоянная, рутинная... Вечная переноска тяжестей, перманентная погрузка-разгрузка. Ящики, мешки, тюки, рюкзаки, цинки – сколько их Илья перетаскал за полтора года! Бесконечные вагоны, грузовики, вертолеты, самолеты, баржи, набитые консервами, боеприпасами, лекарствами, оружием, обмундированием, иногда – гуманитарной помощью. И все это приходится таскать на себе. Днем, ночью, в снег, в ветер, в зной – на себе.

Кроме того, ты еще и роешь окопы, капониры, блиндажи, склады, землянки. Роешь, хотя вокруг один камень. Но командир приказал: рыть! И подкрепил свой приказ простыми русскими словами. И ты роешь камень. Лопатой. А чаще – лопаткой.

Кстати, о простых русских словах. На войне все нервничают. Там не разговаривают – орут. Там не ходят – бегают. И не спят – дремлют.

И все матерятся. Мат успокаивает. Он дарит иллюзию превосходства и гасит страх. Говорят, во время Великой Отечественной шрафбат ходил в атаку матюкаясь. Илье в это легко верится. Ему не верится в другое – что солдаты из прочих, строевых частей, кричали во время броска на немецкие пулеметы: «Да здравствует наша Советская Родина!» Он знает, что сжимавшие в грязных руках трехлинейки бойцы рвали рты совсем другими словами, фактически не имеющими смысла, но при этом несущими в себе что-то древнее и настолько глубинное, что с этими словами даже умирать – не страшно. И, может быть, еще и поэтому они тогда победили.

Наконец, на войне бьют. Все бьют друг друга. Командиры – подчиненных. Офицеры – срочников. Контрактники – друг друга. А в бою иногда приходится еще и бить врага, но это – редко. Потому что враг очень не любит рукопашной с русскими...

Там, на войне, Илья размышлял над природой военного мордобоя, и в конце концов постиг ее, точнее, даже не постиг, а прочувствовал нутром. Когда ты получил приказ, в голове он дробится на десятки маленьких приказиков, и ты отдаешь их своим подчиненным. И все, с этого момента то, как ты выполнишь большой приказ, зависит не от тебя – от них. А они – разные. Люди потому что. Кто-то бежит слишком медленно, кто-то уснул не вовремя, а кто-то решил, что глупо соваться на этот холм, лучше переждать. И тогда ты наливаешься такой лютой злобой и начинаешь раздавать такие зверские плюхи, что пугаешься сам себя. Ведь разъяснять и убеждать – некогда! Значит, нужно заставить, во что бы то ни стало, быстро и максимально доходчиво.

Выбив передние зубы Сашке Данилову, двухметровому амбалу из Орла, отказавшемуся тащить пулеметные ленты по руслу сухого ручья, Илья понял, почему маршал Жуков в ту, большую войну иногда бил по морде даже генералов.

Война потому что. Говоря языком образов, столь любимым корреспондентками из глянцевых журналов, винтик обязан выполнить свою функцию любой ценой, иначе вся машина встанет. И тогда война может быть проиграна. И враг придет в твою страну, в твой город, в твой дом. Вот чтобы этого не случилось, Сашка Данилов и потерял свои зубы.

И все же, все же, несмотря ни на что, на войне проще. Она – черно-белая. И мешки, которые ты там таскаешь, – настоящие, а не невидимые. От них болит спина, а не душа. В этом вся разница...

А ночью Илье приснился сон.

Огромный, темный город. Москва. Он точно знал откуда-то, что видит столицу, хотя ни знакомых улиц, ни приметных зданий не было.

Стоит глубокая ночь. Окна домов погашены, фонари горят через два, а то и вовсе целые кварталы погружены во мрак. В сыром, затхлом воздухе разлита тревога и апатия. Мертвыми гробами застыли на обочинах автомобили.

Илья знает – в домах, в своих квартирах, спят тысячи, сотни тысяч, миллионы людей, и сон их тяжел, точно и не сон это, а усталое забытье.

Но вот что-то происходит. Свежий, невесть откуда взявшийся в ночи ветер проносится по темным улицам и молчаливым проспектам. Качаются ветви деревьев, посвистывают провода. Шуршащие пакеты и скомканные яркие обертки летят над мокрым асфальтом. В разрывах туч проглядывает глубокое темно-синее, не городское небо, усеянное звездами.

В домах зажигаются окна. Одно, два, пять, десять. Вскоре уже сотни и сотни разноцветных прямоугольников горят в ночи, и в каждом видны движущиеся тени – люди проснулись.

Хлопают подъездные двери. Сонные горожане покидают свои жилища, собираясь в темных дворах. В основном это мужчины, молодые и не очень. Зябко кутаясь в пальто и куртки, они негромко переговариваются, делятся сигаретами. Большинство из них незнакомы друг с другом, но сейчас это неважно.

Неважно, потому что все откуда-то знают – все! Лопнула, разлетелась на куски, расселась прахом некая огромная пружина, которую много лет сжимали, скручивали, совершенно не думая о том, что будет потом.

И вот это «потом» наступило...

Повинуясь неосознанному порыву, люди из дворов выходят на улицы, где уже целеустремленно шагают куда-то другие люди. Человеческие ручейки, состоящие из темных фигурок, сливаются в неширокие речушки, а те, в свою очередь, – в настоящие потоки, заполняющие просторные проспекты от края до края.

Над головами идущих поднимается парок от дыхания множества людей и голубоватые завитки табачного дыма. По большей части все молчат, а если и переговариваются, то негромко.

Не все дома светятся окнами – некоторые, обычно новопостроенные высотные многоэтажки, мрачно темнеют на общем фоне неживыми глыбами.

И обязательно где-нибудь посредине такой вот глыбы распахнется вдруг окно, и на вспыхивающем, дерганом фоне работающего телевизора появится некто, как правило, в белой майке на белесом теле и в очках.

Перевесившись через подоконник, он начинает истошно, как юродивый, вопить в ущелье улицы:

– Люди!! Опомнитесь! Экстренный выпуск... Только что передали... Правительство... меры приняты... войска... демократия...

И тогда пупырчатое море голов от перекрестка до перекрестка взрывается, но не негодованием, а добродушным, снисходительным хохотом. А кто-то наиболее горластый выразит общее мнение:

– Хватит! Наслушались! Засунь ты этот экстренный выпуск теще в...

И громогласное: «Га-га-га!!» покрывает конец фразы.

Илья не запомнил конец сна. Осталось только общее ощущение легкости и освобождения от чего-то тяжелого, липкого и ненужного.

Проснувшись за двадцать минут до того, как сработал будильник, он лежал в темной комнате, смотрел на расчерченный серыми квадратами теней от оконных рам потолок и скрипел зубами. Осознание того, что все увиденное – всего лишь сон, было невыносимо...

* * *

Коряво начавшийся день так и покатился дальше – криво и косо. Смазанное утро – самое худшее из того, что только может быть. Покойный Серега Дрозд любил повторять: «Встал человек – и сразу к делам. Как патрон в патронник, быстро и четко. А если глаза продирать полчаса – лучше и не вставать вовсе».

Лишь к обеду, в соответствии с лучшими традициями корпоративной этики именуемому в их фирме «бизнес-ланчем», Илья кое-как разгреб завал из служебных проблем, обрушившихся на него.

За это время у него созрело одно четкое и конкретное желание, для реализации которого он по дороге на обед заскочил в ювелирный магазинчик.

Обедал Илья, как и большинство сотрудников «РДЕ», в небольшой кафешке, расположенной в соседнем с офисом фирмы здании. За непритязательным названием «Гриль-бар» скрывалось вполне приличное заведение с неплохой среднеевропейской кухней и умеренными ценами.

Сидя за столиком у окна, Илья без особого аппетита ковырял вилкой греческий салат. Шницель показался ему суховатым и был приговорен к смерти в мусорном ведре. Суп-пюре с гренками избежал этой участи, достойно наполнив Приваловский желудок. Двойной капуччино дожидался своей очереди, ароматно курясь в высокой стеклянной чашечке.

В голове у Ильи царил редкостный раздрай. Наступило самое нелюбимое им время года, этакое предвесенье. На окружающий мир точно упала серая пелена. Организм постоянно хотел спать, а когда обстоятельства не давали ему выполнить это желание, бунтовал.

Медики утверждают, что такое состояние связано с нехваткой витаминов, усталостью от долгой зимы и «депрессией ожидания» весны.

Но Илья точно знал – витамины здесь ни при чем. Если бы у него с Яной все шло, как надо, как положено, как хочется, то никакая «депрессия ожидания» не смогла бы испортить ему настроение.

А тут еще несчастные трояндичи...

Когда Илья думал об этих жутких детях, ему становилось так горько, что хоть плачь. С одной стороны, нормальные ребята: по возрасту обаятельные, симпатичные девчонки и смешные в своей неумелой серьезности пацаны. А с другой, особенно если вспомнить, что у них руки не то что по локоть – по плечи в крови, становилось невыносимо. Хотелось кричать от бессилия покарать ту сволочь, что сделала их такими.

И он понимал, почему Яна плакала на концерте. Понимал – но вот поделать ничего не мог.

Сцепив зубы, Илья зло воткнул вилку в недоеденный салат и начал повторять про себя полное какого-то глубокого, но скрытого смысла присловье трояндичей: «Север – верен, Восток – морок, Юг – юрок, а на Западе – западня. Север – верен, Восток – морок...»

Неожиданно он увидел, как у входа в кафе припарковалась знакомая черная «Ауди». Из машины вылез Громыко, что-то отрывисто бросил невидимому за голубым стеклом водителю, пригладил пятерней волосы и толкнул дверь «Гриль-бара».

Спустя несколько секунд он уже сидел напротив Ильи и прихлебывал его капуччино, выразительно матерясь между глотками.

– Майор, имей совесть! – возмутился Илья, отодвигая растерзанный салат. – Заказал бы себе – и всех делов!

– Пить очень хочется, сержант! – Громыко отставил опустевшую чашку.

– А как ты меня нашел?

– Тоже мне, теорема Ферма, – коротко хохотнул Громыко. – На работе сказали, что ты на обеде. Зная тебя, я сразу подумал: «Заломает Илюху тащиться куда-то далеко». Вот так и нашел...

– Ты по делу, или как? А то у меня через двадцать минут обед кончается, – на всякий случай предупредил Илья. Громыко запросто мог вот так, без звонка, припереться посреди рабочего дня с бутылкой водки и предложить «забухать по-черному». В общем-то, Илью никто и никогда не замечал в рядах борцов с зеленым змием, но пускать ради сиюминутной пьянки под откос только-только налаживающуюся карьеру – это уж чересчур.

– Не боись, пацифист, по делу я. Посоветоваться. – Громыко достал сигареты, покрутил пачку, но курить не стал.

– И что ж это за дело такое, если ты у меня совета приехал просить? – с иронией спросил Илья, но внутренне напрягся. Он уже понял – Громыко серьезен, серьезен, как никогда.

Майор некоторое время помолчал, разглядывая сквозь окно улицу, потом с тоской в голосе сказал:

– Ты же знаешь, что работа в «Светлояре» для меня – не просто способ денег заработать. Ну, и само собой, начальству своему я туфту задвигать не могу. Я себя уважать после этого перестану, бляха-муха!

Громыко снова замолчал. Время шло, и Илья, тактично кашлянув, выразительно постучал ногтем по стеклу часов.

– Да знаю я, – досадливо отмахнулся его собеседник. – Понимаешь, расследование-то, мне порученное, ну, по убийству журналюги этого, Раменского, можно считать закрытым! Но вот вопрос вопросов – что я доложу по результатам? Правду? Чтобы после этого меня под белы рученьки увезли в психушку имени товарища Ганнушкина?

– А что эти, из следственной бригады? Ну, ты говорил, они на Бутырина, как на живца, хотели ловить. Я понимаю, что никого не поймали, но... – Илья повертел головой, заприметил толстоногую официантку и махнул ей – счет, мол.

– Ой, бля... Лучше не спрашивай! – Громыко в сердцах выругался. – Всю ночь опера и ОМОН по лесу лазили, по следам ходили. И ни хрена не нашли, понимаешь? Ни Троянды этого, ни сопляков наших. Они даже нас не выпасли! Уж не знаю, почему, но факты таковы: имеется дерзкое нападение на вагонзак, совершенное с особой жестокостью, труп живца Бутырина в лесу – и привет.

И знаешь, что они сделали, генералы эти, ибие-мать?! Они нашли крайнего. Отловили в Бобылине бомжару какого-то героического, рецидива с пятью ходками, прессанули его, а может, просто договорились, и такую басню сочинили – я плакал!

Банда орудовала у нас в Подмосковье, прикинь! И Бутырин в нее входил, о как! Ну понятное дело, он же по мокрой статье шел, ясно – бандит, отморозок.

Дальше – больше. Как повезли Бутырина в места не столь отдаленные, банда решила своего братана отмороженного отбить во что бы то ни стало. Я, опер с в-о-от такенным стажем, случаев нападения на «столыпина» не припомню. Кого бы не везли, каких козырей бы не конвоировали, а вагонзак брать никто не решался. Но Бутырин наш – царствие ему небесное, бедный мужик, – видать, самым козырным тузом из всех козырей оказался. Супер-джокер, короче. И банда напала на поезд.

В перестрелке полегли все бандиты, весь конвой и все зэки, один человек только и выжил – тот самый бомжара-рецидивист, ну, да еще смертельно раненный Бутырин. И потащил его наш герой, на себе в лес потащил, как красный боец красного же комиссара. А дальше все просто – Бутырин от ран скончался, а оставшегося бандита повязали в ходе успешной операции доблестные бойцы спецназа. Все, сказке конец... Чего молчишь?

Илья действительно впал после эмоционального рассказа Громыко в некий изумленный ступор. С трудом разжав сведенные судорогой от еле сдерживаемого истерического смеха челюсти, он выдавил из себя:

– Это ж... это ж лажа... Лажовая лажа! Лажее не бывает!

– Нет, сынок, – грустно ответил Громыко. – Это – официальная версия. Вот так вот у нас дела расследуют...

Пожав плечами, Илья широко развел в стороны руки:

– Даже не знаю, что тебе посоветовать.

Они помолчали, и вдруг майор безо всякой связи спросил:

– Вы это... Вы с Янкой скоро закончите Му-му топить?

– А тебе-то что за беда? – напрягся Илья.

– Ну, Янка мне – не чужой человек. Да и ты, пацифист, вроде как свой, проверенный кадр. – Громыко усмехнулся.

– Ну и насколько она тебе не чужая, – поинтересовался Илья, неожиданно бешенея и наливаясь злой, хотя и непонятной самому, решимостью.

– Ты о чем, Илюха?

– Хорошо, я прямо спрошу: ты с ней спал?

– Тьфу ты! – и откинувшись на спинку стула, Громыко вдруг рассмеялся так искренне, что подозрения Ильи еще больше усилились.

– Ну?! Не юли, майор, отвечай как мужик!

Отсмеявшись, Громыко жестом показал встревоженной официантке, что все нормально, и иронично посмотрел на Привалова:

– Я не еврей, сержант, но отвечу тебе вопросом на вопрос: ты Яну любишь?

– Ага! – взвился Илья. – Типа – если любишь, то это не важно, да?!

– Ну, в общем-то, конечно, не важно, – поскучнел Громыко, – жаль, что ты этого не понимаешь. Но раз пошла такая пьянка, режем последний огурец: не было у нас ничего. Не было. Понял, пацифист? Все, пора мне...

И он ушел не оглядываясь.

А Илья еще минуты три сидел за пустым столом и тупо вертел в руках небольшую пузатую красную коробочку, купленную час назад в ювелирном...

* * *

– Закройте глаза! – прозвучал в полумраке голос Темного Мастера. Антон не увидел, но почувствовал, как десятки собравшихся на первую мессу глумов выполнили приказ наставника, и сам тоже зажмурился.

Некоторое время в подземном вестибюле заброшенной станции метро «Имени 25-летия СССР» стояла абсолютная, непроницаемая, космическая тишина. Но вот в ней родился первый, еще робкий и слабый, звук.

«Орган, – понял Антошка. – Но как Темный Мастер сумел притащить его сюда, подключить? Кто он вообще?»

На самом деле к странному человеку, спасшему его от толстохарего соседа, вопросов у мальчика накопилось гораздо больше, прямо сказать – целая куча. Но среди глумов не принято было любопытничать. Нравится тебе – живи. Нет – не мешай жить другим.

Все просто. Тьма никого не зовет к себе насильно. Тьма – она за свободу выбора. И это правильно. Правильно!

А орган тем временем звучал все ярче, все сочнее, затапливая собой все огромное подземелье. У Антона по коже поползли мурашки, слегка закружилась голова, и он, чтобы не упасть, прислонился к облицованной пыльным гранитом колонне.

Величественная, мрачно-торжественная музыка поглотила все – звуки, чувства, время и пространство. Какое там метро, какая станция имени чего-то!

Антошка видел вокруг себя полный сверкающих звезд бездонный космос. Сквозь гром органа прямо в голове у него зазвучал тихий, но отчетливый голос, произносящий такие важные, такие значительные слова: «Тьма всегда жила в мире, ибо Тьма – основа основ его. Без Тьмы не появилось бы Вселенной. Без Тьмы не появились бы Солнце и планеты. Без Тьмы не появилась бы Земля».

Вдруг Антон понял, что он уже в океанских глубинах. Непроницаемый мрак со всех сторон окружил его. Но вот в угольной темноте зажглись удивительные разноцветные огоньки. Они переливались мертвенно-синим, ярко-зеленым и слепяще-белым цветом, танцуя фантастический, завораживающий вальс.

«Без Тьмы не появилось бы жизни», – вкрадчиво прошептал голос.

Орган взревел. Багровый огонь вспыхнул в ночи, и на низких тяжелых тучах заплясали зловещие отблески извергающегося вулкана. В исполинском кратере бушевало пламя. Потоки лавы неотвратимо надвигались на Антона. Казалось, он уже чувствует смертоносный жар, накатывающий на него.

Резко, разом музыка оборвалась, исчезла, пропала. И во вновь наступившей звенящей тишине все тот же голос произнес: «Без Тьмы не появился бы ты!»

Яростно взвыли гитары, запульсировали, зарокотали барабаны, призрачным туманом поплыли куда-то в бесконечность тоскливые переливы синтезаторов.

Антошка вздрогнул и открыл глаза.

Темный Мастер стоял в луче света, дирижируя невидимым оркестром. Его ставшие необычайно длинными и гибкими руки летали, точно черные крылья, то возникая на свету, то исчезая во мраке.

Глумы, рядами стоявшие и сидевшие вокруг, покачивались в такт удивительной музыке и движениям рук Темного Мастера. Тусклый луч света внезапно погас, и тут Антон понял, что в наступившей темноте он по-прежнему отлично видит и ставшую искристо-синей фигуру Мастера, и зеленовато-призрачные силуэты глумов, и тусклые очертания колонн станции.

«Это волшебство-о-о-о...» – слово возникло в Антошкиной голове и тут же улетело куда-то, уплыло, умчалось, оставив после себя только долгое «О-о-о-о-о-о...» – как эхо.

– В этом мире нет ничего, – опять зазвучал голос, и мальчик понял, что это голос Темного Мастера. – Все – обман, все – выдумка. И лишь Тьма – наша вечная мать – была, есть и будет. Омэн!

– Омэн-н-н... – выдохнули глумы. Сакральное слово обрело плоть, обернувшись сотнями бархатно-черных бабочек, запорхавших над головами потрясенных мессиан.

Антон завороженно следил за полетом легкокрылых созданий, постепенно отрешаясь от всего остального. В какой-то момент он выделил для себя одну, наиболее быструю, наиболее ширококрылую, причудливо кружащуюся под высоким потолком станции бабочку – и уже не сводил с нее глаз.

А потом случилось чудо. Продолжая следить за кусочком ожившей Тьмы, Антошка понял, что это он сам порхает во мраке, наслаждаясь полетом и ощущением небывалой свободы.

Нет, он не перестал быть тем Антоном Петровым, что еще несколько дней назад стрелял из рогатки в дурацкую ворону, просто там, внизу, у колонны, осталась его телесная оболочка, его манекен, ходячая и говорящая кукла.

Сам же он парил вместе с почти сотней других бабочек, постепенно приближаясь к проступающему сквозь подземную мглу черному шару с круглым отверстием.

Опередив многих, Антон-бабочка влетел внутрь и ахнул – шар оказался зеркальным! Тьма, отраженная в зеркале – что может быть прекраснее, проще и честнее!

Музыка начала стихать. Вот умолк последний синтезатор, стих барабан, на всхлипе замолчала гитара. Орган дольше других пел свою возвышенно-обреченную песнь, но в конце концов замолк и он.

Месса закончилась. Глумы, тихо переговариваясь, побрели ко входу в тоннель, по которому пришли. Но многие, и Антошка в их числе, задержались, окружив Темного Мастера.

Они ничего не спрашивали, ничего не хотели. Они просто стояли и смотрели на этого невысокого полного человека со смешным, бабьим лицом и молчали.

А их души упивались свободой внутри зеркального шара...

* * *

Из он-лайн дневника Мити Филиппова 16 марта

Зима померла. Аминь! Скоро все зацветет, наступит апрель, потом май – и каникулы. Уррра!:]

Цитата дня: «Там, где грязь, кишит жизнь. Где вода чиста – не бывает рыбы».

Это опять из Хун Цзычэна. Нравится мне он. Мудрец потому что.:]

А вот с А. творится что-то не то. Он теперь вообще неживой стал, ходит, как сонная муха.

Точно – наркотики. Дурак...:]

* * *

В пятницу Илья пригласил Яну в кино. На самом деле – в кино, а не на свидание под предлогом просмотра очередного блокбастера, крепко скроенного с помощью современных компьютерных технологий.

Дело в том, что, по странному совпадению, и Илья, и Яна любили Иоселиани. Чудноватый французско-грузинско-советский режиссер, по их общему и редкостно единодушному мнению, видел жизнь такой, какой она есть на самом деле. Яна даже подозревала, что Иоселиани знает о Великом Круге и подпускает в своих фильмах весьма острые шпильки во всемогущие задницы Пастырей.

Понятное дело, что в новомодных долбисерраундных кинотеатрах заведомо некоммерческое кино не крутили, но, на радость киноманам, в столице по-прежнему существовал «Иллюзион».

Этот кинотеатрик, изначально задуманный как «домашняя церковь» для жителей высотки на Котельнической набережной, давно уже стал прибежищем интеллектуалов и ценителей хорошего киноискусства.

В эту пятницу показывали «Охоту на бабочек» – удивительно тонкий и пронзительный фильм. Иоселиани в нем, по мнению Яны, превзошел самого себя. Илье больше нравились «Фавориты Луны», но и на «Охоту...» он шел с удовольствием. Ему полюбилось настроение, созданное в этом фильме. «Эта деревня здорово напоминает мне то место, где обрели счастье булгаковские Мастер и его Маргарита», – не раз говаривал Илья и грустно вздыхал, украдкой поглядывая на Яну...

Отпроситься с работы в пятницу – дело хитрое, но реальное. Впрочем, Илье и сочинять-то ничего не пришлось. Потрясая пухлой папкой, он сразу поставил свою начальницу-главбухшу в известность, что убывает на встречу с налоговиками, и получив барственный кивок увенчанной башней волос головы, немедленно и убыл – на станцию метро «Таганская-радиальная».

Яна из своей нотариальной конторы вообще уходила, когда хотела – в нее были безнадежно влюблены все сослуживцы-мужчины, от начальника до водителя, и даже одна женщина, считающая себя лесбиянкой.

Смотреть Иоселиани «натощак», то есть трезвым – это пытка. Напротив, после принятия любого алкоголя в водочном двухсотграммовом эквиваленте фильмы гениального французского грузина расцветали совершенно неожиданными красками, а картинка на экране словно бы раскрывалась с новой стороны, иногда даже пугая своей удивительной отточенностью.

Встретившись на выходе из метро, Илья с Яной взяли по паре баночек настоящего английского джин-тоника, продававшегося в поражавшем выбором спиртного магазинчике напротив храма Святого Николая Чудотворца, и не спеша двинулись в сторону кинотеатра.

Уютные кривоватые улочки и переулки, заполнявшие собой все пространство между Москва-рекой, Яузой и Таганской площадью, поражали своим малолюдством. Впрочем, это было вполне объяснимо – тут почти никто не жил, а старинные двух-трехэтажные особнячки занимали офисы, конторы и учреждения.

Единственным исключением был огромный, щедро украшенный лепниной и прочими архитектурными излишествами сталинский дом на Гончарной улице. Когда-то Илья бывал в нем едва ли не ежедневно – здесь обитал Вадим Завадский, верный друг Зава-Арамис, так неожиданно оказавшийся Наблюдающим Великого Круга.

Сказать по правде, Илья до сих пор не отошел от того злобного изумления, которое охватило его после признания Вадима. И где-то в глубине души Илья считал, что наказание, наложенное Пастырями на Завадского, справедливо, но не с точки зрения его вины перед Великим Кругом, а с точки зрения некой высшей, надмировой справедливости.

Зава поплатился за то, что предал самого себя, – так думал Илья, и это свое убеждение он готов был отстаивать перед кем угодно...

Впрочем, сегодня Илье не хотелось размышлять о каких-то серьезных и неприятных вещах – уж слишком весенним, слишком радостным и ярким выдался день.

В пронзительно-синем небе яростно полыхало желтое солнце. На подсохших крышах весело чирикали воробьи, и в тон им что-то дерзкое орали с веток старых тополей вороны.

Готическим храмом плыла в небесной синеве серебряная высотка, и обрамленная колосьями звезда на ее шпиле горела нестерпимым холодным огнем.

– «А тому ли я дала... обещание любить? Мама, ну не виноватая я, не виноватая я, что не могу я без любви любить богатого!» – писклявым голосом спел мобильник в кармане у Ильи. Он вынул телефон, глянул на определившийся номер – звонили с работы. «А нет меня, на фиг!», – радостно подумал Илья и отключил звук.

– Поп-суш-ник-ты, Пр-валов! – улыбнулась Яна. – У-т-бя-па-т-логи-ческая-тя-га-к-зв-здам-шоу-б-знеса!

– Ну, если звезды зажигаются, значит это кому-нибудь нужно, – философски закатил глаза Илья.

– А-га, да-т-лько-вот-они-вс-гда-гас-нут, а зн-чит – ни-ка-кие-это-не-зв-зды! – рассмеялась в ответ Яна.

Так, болтая и потягивая джин-тоник, они прошли по Верхней Радищевской улице, свернули в тихий Рюмин переулок и оказались на Гончарной. Впереди свежо белели приземистые башенки подворья Свято-Пантелеймоновского русского Афонского монастыря, а за глухой стеной высились черные, строгие купола храма Святого Великомученика Никиты.

– Здесь монахов готовят, перед тем как в Грецию, в сам Афонский монастырь, отправлять, – сообщил Яне Илья, указав рукой с зажатой в ней банкой на белый шатер колокольни.

– Ж-уть, н-верное, стр-ашная – д-вести-с-бя-до-т-го, что-бы-ст-ать-м-нахом. – Яна по-детски скривила губы.

– Кому жуть, а кому – счастье, – пожал плечами Илья, и почему-то опять подумал про Завадского: «Сидит, наверное, Вадька в каком-нибудь архиве, пыль глотает, бумажками шелестит...»

– С-м-три, Пр-валов! – Яна подергала Илью за рукав. – Р-яж-енные!

По противоположной стороне улицы двигалось десятка полтора подростков. Все в причудливой черной одежде, с одинаковыми черными волосами. У девчонок ярко выделялись на бледных лицах густо-угольные губы и жирно подведенные глаза, отчего казалось, что все они в масках театра Кабуки.

Впрочем, немногочисленные кавалеры тоже не отставали от своих подруг. До крашеных губ дело не дошло, но на щеках у пацанов чернели какие-то символы, а многочисленные цепи и всевозможные висюльки заставляли вспомнить вериги блаженных.

– Это не ряженые, – Илья усмехнулся, припомнив девиц из метро, – это глумы. Ну, типа панков там, рокеров и прочих хиппи. Неформалы, как раньше говорили.

– А-а-а! – понимающе кивнула Яна и замолчала, с профессиональной пристальностью разглядывая темные покачивающиеся фигуры.

Вереница подростков тем временем начала пересекать улицу. Глумы двигались странной, водолазной походкой. Они не разговаривали друг с другом, не вертели головами и вообще не делали лишних движений.

– Небось под кайфом все! – предположил Илья, побулькивая джин-тоником.

– Не-а, – помотала головой бывшая оперативница, – т-ут-х-уже-д-ела!

– В смысле?

– В-пр-ямом, – Яна свободной рукой легонько коснулась уха своего спутника: – О-ни-в-се-в-на-уш-никах! М-зыку-с-луш-ют!

Илья присмотрелся – и точно. Глумы отгородились от окружающего их мира незримой, но прочной стеной. Проводки наушников паучьими лапками крепко вцепились в их головы, и по ним текло нечто неслышное никому, кроме облаченных в черное подростков.

Посторонившись, Илья и Яна пропустили мрачную стайку глумов. Попробовав заглянуть в остекленевшие глаза крайнего из пацанов, Илья не увидел там ничего, и у него осталось ощущение, что он смотрел в мутную лужицу.

– Ин-тресно, – хмыкнула Яна, – у-них-у-в-сех на-щ-ках-б-аб-чки-нар-сов-аны!

В очередной раз подивившись наблюдательности подруги, Илья отметил про себя странное совпадение: они идут смотреть «Охоту на бабочек», а по дороге им попадается кучка тинейджеров-глумов с бабочками на щеках...

– Вот так родишь ребенка, а потом он вырастет, и заберут его к себе черные бабочки, – неожиданно тоскливым голосом произнесла Яна, и Илье захотелось обнять ее, прижать к себе – и никогда не отпускать...

* * *

Фирменный поезд «Байкал» лязгнул сцепками и остановился. Бледно-зеленое здание вокзала нависло над составом, заслонив черное ночное небо. Станционный фонарь заглянул в окно, осветив спящих в плацкартном вагоне пассажиров. Гулкий металлический голос, лишенный половых признаков, пробубнил: «Скорый поезд номер девять „Иркутск – Москва“ прибыл на первый путь. Стоянка поезда пятнадцать минут. Отправление в два часа четыре минуты. Повторяю...»

По перрону неторопливо прогуливались вышедшие подышать полуночники. Вился в морозном воздухе табачный дым. Бодро вскрикивая: «Пиво! Рыба!», промчалась на кривых ногах бабка-лоточница.

– Светит – как в морге! – пробормотал в душной вагонной тишине чей-то недовольный голос, имея в виду мертвенный свет, бьющий сквозь грязное стекло.

– Ты че, в морге был? – тут же отозвался с верхней полки задиристый тенорок.

– Да пошел ты...

– Мужчины, имейте совесть! Почти два часа ночи, а вы все не угомонитесь! – с «учительским» интонациями вклинилась в разговор лежащая на «боковушке» дама.

– Слыхали? Старший приказал – отбой! – пробасило откуда-то из недр вагона. Пассажиры рассмеялись.

...Трояндичи занимали крайний, у туалета, плацкартный отсек – все четыре полки и два боковых места в придачу. Четверо спали, один дежурил на «боковушке» – на всякий случай. Когда поезд остановился, «недреманным оком» был Костя-Вий. Поглядывая одним глазом в окно, он вертел в руках кубик Рубика, прислушиваясь к разгорающейся полуночной перепалке.

– Че там, брат? – тихо спросил с верхней полки Субудай, свесив вниз лобастую голову.

– Омск. Гатиры шутят, – так же негромко ответил Вий.

– Э, брат, договорились же – варяжью баюну забыть! – недовольно прошипел Коловрат.

– И ты, брат, не спишь? – с усмешкой спросила снизу Алиса.

– Как же, уснешь тут... – грустно сказала Ния, откидывая одеяло. – Я все Иркутск забыть не могу. Мама так постарела...

– И мой батя седой совсем стал, – в тон ей проговорил Вий.

Повисло тяжелое молчание.

– Братья, еще минут десять стоять. Айда-ка разомнемся! – решительно предложил Субудай и, не дожидаясь ответа, спрыгнул с полки.

Выбравшись на перрон, трояндичи с наслаждением вдохнули пусть и пахнущий железнодорожным креозотом, но все равно чистый и свежий после затхлого вагона воздух.

Проводница, переминающаяся у открытой двери, скосила глаза на ребят, но ничего не сказала. Еще при посадке в Иркутске трояндичи представились детско-юношеским ансамблем «Рябинушка», отправляющимся на музыкальный телевизионный конкурс в столицу.

– А руководитель ваш где? – поинтересовалась дотошная проводница.

– Он нас в Москве встретит, – лаконично объяснил Коловрат, и больше вопросов не возникло.

– Гляньте-ка! – удивленно вытаращился в сторону вокзала Вий. – Эт-че, облава?

Трояндичи повернули головы – из дверей вокзального корпуса на платформу выбегали крепкие молодые парни в коротких куртках. Многие сжимали в руках бейсбольные биты или хоккейные клюшки.

– Нет, брат, – тревожно покачал головой Субудай. – Это, скорее, этот... как его... погром.

– А кого громить будут? – деловито поинтересовалась Алиса, разминая затекшие руки.

Парни тем временем уже столпились у одного из соседних вагонов. Над притихшим перроном прозвучал многоголосый клич:

– Россия – россиянам!!

И тут же несколько человек, отпихнув отчаянно заверещавшую проводницу, полезли в вагон.

– Бей китаезов! Мочи узкопленочных! – заорали погромщики, колотя битами по темным окнам.

– Да тут весело! – хмыкнул Коловрат. – Нийка, прощупай-ка этих телепней...

– Уже, – меланхолично ответила девочка. – Чисто. Но...

Договорить она не успела – кто-то дико заорал, и прямо на головы разгоряченной толпе из дверей вагона вылетел один из погромщиков, зажимая окровавленное лицо.

– А-а-а-а!! Суки!! – и без того агрессивные парни при виде крови вмиг озверели и рванулись внутрь, мешая друг другу.

По ушам резанул вой сирены. С двух сторон по перрону, грохоча берцами, бежали несколько десятков стражей порядка – в касках, с дубинками.

– Ну, сейчас начнется било! – восторженно блеснул глазами Вий.

И действительно – началось. Забыв про вагон с китайцами, погромщики развернулись цепью и с каким-то звериным наслаждением схлестнулись с омоновцами. Треск бит, яростные вопли, звуки ударов – все слилось в такой знакомый трояндичам шум битвы, что у ребят невольно сжались кулаки.

Силы дерущихся оказались примерно равными и, возможно, все закончилось бы перемирием, тем более что последние погромщики покинули вагон, в котором, судя по истерзанному виду, им пришлось несладко.

Но китайцы, видимо, рассудили, что нужно помочь милиции. Из вагона как-то разом, вдруг, вывалилось не менее трех десятков вооруженных чем попало, в основном длинными ножами, черноголовых мужчин и женщин. С визгом они накинулись на погромщиков, и те, оказавшись меж двух огней, дрогнули.

Более-менее организованное столкновение превратилось в сплошное месиво из разбитых лиц, воздетых кверху рук, касок, бит, дубинок...

– А вот теперь пора сматываться! – Коловрат дернул Субудая за рукав. – В вагон, братья!

Они не успели самую малость. Ния даже ухватилась за поручни, но раненым медведем ворочающаяся толпа дерущихся докатилась до трояндичей и закружила ребят в людском водовороте.

Они попытались встать спина к спине, заученными движениями отбивая сыплющиеся со всех сторон удары, но в тесноте свалки ребят растащило в разные стороны.

Тут все бились против всех. Бились страшно, по-мужицки, забыв о жалости и пощаде. Трещали кости. Орали покалеченные. Лилась кровь. Погромщики матерились, китайцы визжали, омоновцы методично работали дубинками.

– Под вагон!! – на немыслимо высокой ноте, почти на ультразвуке, крикнула Алиса, и в нырке уйдя от удара ножом, бросилась между колесами.

Трояндичи услышали ее. В рукопашном бое среди ребят Алисе не было равных, и раз уж она предпочла не ввязываться, значит – дело табак!

Конечно, не они одни оказались такими догадливыми. Через рельсы на четвереньках, а то и ползком, на соседнюю платформу перебралось несколько окровавленных погромщиков. Один из них, сидящий прямо на асфальте широкоплечий парень с залитой кровью головой, удивленно уставился на трояндичей:

– Пацаны! Вы-то че?! Валите отсюда, убьют! Видали, как менты озверели! За китаезов врубаются, суки! Дятлы, не понимают, что лет через пять они нас всех иметь будут...

Замолчав на полуслове, парень вдруг резво вскочил и дал стрекача вдоль состава. Трояндичи заозирались, пытаясь понять, что так напугало раненого.

Группу рослых мужчин они заметили не сразу – те были облачены в какой-то очень странный переливчатый камуфляж, незаметный на любом фоне.

Четверо бойцов с короткими автоматами, в масках и серых беретах недвусмысленно направили свое оружие на трояндичей. Пятый, видимо, командир, мягкой походкой приблизился к застывшим ребятам и спокойно, подчеркнуто вежливо, произнес:

– Здравствуйте. Прошу прощения, но вам придется пойти с нами. Уверяю вас – мы не враги. Прошу вас, не делайте резких движений. Мы не сомневаемся в вашей квалификации, но наши бойцы тоже не лыком шиты.

– Дядя, а ты кто? – невинным голоском спросила Алиса, чуть смещаясь влево, чтобы открыть стоящего позади нее Субудая. Вий и Ния, перемигнувшись, одновременно щелкнули пальцами и забормотали слова заклинания. Коловрат, нехорошо усмехаясь, сунул руку за пазуху...

– Стоп! – вежливый незнакомец просящим жестом поднял руки вверх. – Братцы! Милые мои! Хорошие! Поверьте – мы вам нужны гораздо больше, чем вы нам. И пожалуйста, не вынуждайте нас применить силу...

– Не, ну ты нахал, дядя! – изумилась Алиса. Автоматчики за спиной переговорщика тем временем неожиданно начали зевать – заклятие «дрем-морь», примененное Вием и Нией, начало действовать.

– А, черт! – вежливый с досадой топнул ногой и сорвал с головы берет: – Ну не верите вы мне, так хоть вот этому поверьте!

Вытащив из берета фотографию, он протянул ее трояндичам. Коловрат взял снимок, посмотрел, потом показал остальным. Снимали откуда-то сверху и сбоку. Голые березы в огне, фигурки людей на лесистом пригорке...

И черный силуэт Валуя, Трояндовой личины, шагающий сквозь пламя!

* * *

В печке уютно трещали дрова. Отблески огня из приоткрытой дверцы круглились на желто-коричневых бревнах стен. Пахло сосной, дымом, табаком, кожей и ружейным маслом.

– Гляньте, братья, – лызунки, прям как в Заваряжье! – Субудай с удивлением указал трояндичам на широкие охотничьи лыжи, подбитые оленьим мехом.

– Ну, здравствуйте, друзья! – раздался от двери густой бас. В комнату вошел, весь в клубах морозного пара, высокий бородатый мужик. Трояндичи нестройно поздоровались, разглядывая хозяина зимовья.

То, что перед ними хозяин, сомнений не вызывало. Во-первых, ребят предупредил об этом Юрий, тот самый вежливый переговорщик в сером берете. Во-вторых, глядя на могучего, крепкого бородача, слово это – хозяин – напрашивалось само собой.

...Сюда, в глухой распадок, спрятавшийся посреди прииртышской тайги, они прилетели на удивительном воздушном судне, огромном, как гора, бесшумном, точно нетопырь, и быстром, словно атакующий коршун. Вий по дороге вспомнил, что такие летательные аппараты когда-то бороздили здешнее небо и назывались дирижаблями.

С вокзала, объятого беспорядками, трояндичей вывели по железнодорожным путям. Юрий и четверо его бойцов, с которых Вий и Ния вовремя сдернули заклятие вечного сна, проводили ребят мимо занесенных снегом складов и покосившихся заборов на пристанционную улочку. Здесь их ожидал пофыркивающий «КамАЗ» с оранжевой утепленной будкой.

Через полчаса езды по залитым ночными огнями улицам Омска машина остановилась за городом, посреди огромного пустыря. И тут сверху, прямо из небесной тьмы, буквально на головы трояндичей опустился гигантский дирижабль.

Пораженные, ребята обменивались восторженными репликами весь полет – в мире Троянды по воздуху умели летать только птицы, насекомые и, по слухам, полочанские ведухи.

...Толковище продолжалось уже не меньше часа. Хозяин зимовья, представившийся Михаилом Егоровичем и носивший грозную фамилию Бивень, оказался мужиком серьезным и обстоятельным. О том, кто такие его гости, Бивень знал практически все. Он честно признался, что его люди следили «за теми клоунами, что вам в Москве помогли», сразу заинтересовался и удивительными подростками, которые оказались взрослыми людьми, и их жутким повелителем.

Потом Михаил Егорович спросил, насколько хорошо трояндичи представляют себе то, что сейчас происходит в России и во всем мире.

– Плохо мы представляем, – ответил за всех Коловрат, а Ния добавила:

– Когда с нас Трояндовы чары спали, жутко стало. Люди вокруг другие, и страна другая. Да и вообще...

– Это вы верно подметили, – кивнул Бивень. – За то время, пока вас не было, все у нас через пень-колоду пошло. Вы ж помните перестройку?

– Помним, самое начало, – коротко ответил Коловрат. – А про то, что после произошло, уже после возвращения почитали. Бред. Сон. Верно, братья?

Трояндичи согласились, но от хозяина зимовья не укрылось, что у ребят есть немало вопросов, и он постарался как можно подробнее ответить на них. Только один раз у Михаила Егоровича не нашлось слов...

– А почему, когда СССР разваливаться начал, войны не было? Ну, с этими... с демократами? – поинтересовался Вий. – Неужели все хотели жить вот так... Как теперь?

Бивень только сокрушенно развел руками – мол, выходит, что – да, тогда хотели.

И тут Субудай задал главный вопрос:

– А вы сами-то, ну, все: и в дирижабле которые, и на станции, и ты вот – кто такие?

– А это, ребятушки, я вам сейчас растолкую! – оживился Михаил Егорович. – Стало быть, жил-был у нас в России такой человек – Сергей Павлович Рыков...

...Говорил он долго. Притихшие трояндичи узнали и о тайной империи, созданной Рыковым, и об операции «Черный снег», и о Четвертом походе, и о жестоком поражении, постигшем тех, кто вознамерился вернуть России утраченное величие.

Немало сказал Бивень и о нынешней политической ситуации, особый упор сделав на невозможности легальной деятельности их организации.

– Тут ведь штука какая – ни одна из нынешних политических сил на нашем Олимпе о России, о народе ее, не думает. Ни одна! Одни словеса мудреные и программы пустопорожние. У тех, кто себя либералами кличет, – слыхали о таких? – программа пахнет прогорклым жиром от гамбургеров, у коммунистов – сплошная архивная пыль. Патриоты отчетливо припахивают елеем церковным. Силовики – кровью и нефтью. А Россия должна пахнуть цветочным разнотравьем, сосновой стружкой, свежим хлебом, медом и березовым веником. И еще – раскаленным металлом, канифолью и машинным маслом. Но самое главное – кипяченым молоком, которое детишки пьют по утрам. Так-то.

Кто бы из нынешних политических сил не пришел к власти – процесс встраивания нашей страны как сырьевого придатка в мировую систему, созданную на Западе, не прекратится. Слишком уж все завязано на зеленых американских деньгах, слишком уж любят «радетели за народ» материальные блага. Любят – и поэтому неспособны впрячься в воз и тянуть, тянуть его из ямы.

– Так надо власть брать! – рубанул Коловрат. – Дело хоть и хитрое, но известное...

– Погоди, парень, не все так просто, – Бивень нахмурился, указал пальцем куда-то вбок, – ТАМ только этого и ждут. ИМ нас схарчить – раз плюнуть, если что. Едва мы себя обозначим – и все повторится. Гражданская война, интервенция, распад России на пять-семь отдельных банановых республик, которыми будут править откровенные марионетки.

Нет, мы к власти законно прийти должны. Народ подготовить, потихонечку, не спеша, без резких движений. Иначе, как любит говорить Сергей Павлович, вся жизнь под откос.

– А где он сейчас, ваш старшой? – спросил Вий.

– Враги наши Сергея Павловича памяти лишили, инвалидом сделали. Но он – мужик! Человечище, у-у-у! Воля и разум! Из могилы сам себя достал, буквально. И по сей день не оправился еще, но уже потихоньку начинает к делам возвращаться, – закончил Бивень и нахмурился.

– Враги – это Пастыри? – догадливо предположила Ния.

– Они, твари... – скривился Михаил Егорович. – Оседлали нас – и погоняют, и погоняют! Бьют по всем фронтам, так сказать. И экономически, и политически, и в военном смысле.

– Но у вас же такая сила! – Коловрат кивнул на темное окошко, за которым, где-то наверху, в звездной бездне, бесшумно барражировал удивительный дирижабль.

– Эх, пацан... Это разве сила... – Бивень сник и полез в карман за сигаретами, не обратив внимание на то, как в глазах Коловрата зажглись недобрые огоньки.

– От пацана слышу! – ощерился трояндич, вставая: – Ты нам тут забавные истории рассказывал – Россия, Россия... А о главном-то промолчал? Давай, выкладывай, зачем мы тебе? И резину не тяни, – дел у нас много...

Хозяин зимовья тоже поднялся, внимательно оглядел ребят и негромко проговорил:

– Есть у нас соображение, что не только вы нам нужны, и мы вам пригодимся. Где-то так, да.

– Я так понимаю, что у вас бойцов не хватает? – молчавшая все время Алиса хмыкнула. – Так это сразу мимо. Пока мы Троянде спину не сломаем, других дел у нас не будет.

– Эх, ребятушки... Бойцов у нас и в самом деле маловато, да о том ли речь. Против Пастырских жучил шестируких ни один человек не устоит... Вместе нам надо, понимаете? Ваш Троянда, он ведь не просто так, не сам по себе. У меня полных данных нету пока, но уже сейчас можно сказать – связан он с Пастырями, крепко связан. А раз так – все одно, вам с ними стакнуться придется. И потом: и вы, и мы, как ни крути – последние защитники нашей империи. Да, да, и вы тоже. Удивлены?

– Ну все, хватит козла доить! – хлопнул ладонью по столу Субудай. – Говори дело – или мы уходим.

– Ну, отсюда уйти особо некуда, – опасно блеснул глазом Бивень, – хотел я вам обстоятельно все растолковать...

– Достал ты уже с толкованиями своими! Давай вчистую! – вспылила Ния.

– Все, ребятушки! – Михаил Егорович шутливо поднял вверх руки: – Вчистую – так вчистую. Баш на баш. Мы вам Троянда вашего кончаем, а вы нам воротца в ту страну, откуда пришли, открываете. А?

Трояндичи переглянулись, заулыбались. Потом Алиса, не выдержав, прыснула, и спустя секунду хохотали уже все.

– Вы... вы Троянду... Ой, не могу! – Ния согнулась пополам, держась за живот. – Да вы хоть понимаете, кто это?

Бивень за компанию тоже подвигал бородой, изображая улыбку, потом решительно хлопнул в ладоши:

– Ну все, братцы. Хватит! Вы, видимо, тоже не вполне поняли, с кем имеете дело. Какой бы ваш бывший хозяин ни оказался крутой, одного его мы завалим как не хрен делать. Это с Великим Кругом Пастырей нам не совладать, а чародея, пусть и самого могучего, одолеем, не сомневайтесь. Против залпа «Красного петуха» никто не устоит, хотя на Троянду и «Ярилы» хватит, думаю. Меня больше интересует про воротца...

Отсмеявшись, трояндичи поутихли. Коловрат покрутил рукой в воздухе:

– А зачем вам в Русинье? Хорошего там мало. Ну, разве что воздух чистый...

Посерьезнев, Михаил Егорович затушил в банке с водой окурок и ответил:

– Если дальше все пойдет так, как сейчас, додавят нас Пастыри. Мы сегодня для их миропорядка – единственная реальная угроза. А там и России конец. Они и так уже своих людей повсюду понасажали, я ж вам объяснял. Те, курослепы, даже и не понимают, на кого работают, но свое черное дело творят исправно. Если в не Сергей Павлович, то, может статься, Калининград и Дальний Восток отвалились бы уж.

Нам база нужна, никому отсюда недоступная. Чтобы время выгадать, чтобы оттуда борьбу вести, оттуда врага жалить, оттуда готовить народ наш русский к возрождению. Понимаете? Вы же – наши! Сами говорили, что не нравится вам то, что сейчас у нас творится. Ну, так помогите Родине своей!

– Родина... – Вий сжал кулаки. – А где она, Родина? Сплошное гадство кругом.

– Погоди, Костян, – Коловрат положил руку на худое плечо друга, – с «лазилом» отдельный вопрос. А Троянду мы сами должны, понимаешь? И что такое, кстати, «Красный петух»?

– Это, ребятушки, уже детали. А что не так с «лазилом» вашим? – Бивень заинтересованно посмотрел на Коловрата.

– Тяжко его раскаренным держать без Троянды. Сил не хватает, – коротко ответила за него Ния.

– А если мы подмогнем? – спросил хозяин зимовья.

– Это чем же?

– В колдовских штучках мы не сильны, понятное дело, но есть и у нас кое-что. Враг-то на этом колдовстве собаку съел, но и мы не лыком шиты, – Бивень усмехнулся, – разжились пастырским чародейным барахлишком. Вот, глядите!

И он достал из ящика стола желтую деревянную коробку из-под артиллерийского прицела. Поставил на стол, открыл.

Трояндичи сгрудились, заглянули внутрь. На зеленом бархате покоились три предмета – оплавленное серебряное колечко, выточенная из обсидиана фигурка ящерицы и глиняное ухо с отколотой мочкой.

Ния провела ладонью над артефактами, закатила глаза. В наступившей тишине послышалось легкое потрескивание, и вдруг каменная ящерка засветилась, и между нею и рукой девочки проскочила крохотная ветвистая молния.

– Ай! – Ния потрясла пальцами, с уважением взглянула на фигурку. – Знатная справа! Пригодится живени напиться.

– Ну, так как? – Бивень поочередно посмотрел в глаза трояндичам: – Поможем друг другу? По рукам?

– Север – верен, – глядя в сторону, произнесла Ния.

– Восток – морок, – кивнул Вий.

– Юг – юрок, – решительно сказала Алиса.

– На Западе – западня! – закончил Субудай и посмотрел на Коловрата.

– Ладо... – ощерился он, – Но Троянда – наш!

Глава восьмая

Перед каникулами время становится резиновым, как бубль-гум. Оно тянется, тянется, тянется... Вроде понедельник давно прошел, но конец недели все никак не наступает, и проснувшись утром, ты понимаешь – сегодня все еще среда, а вовсе никакая не пятница.

Митя Филиппов уныло посмотрел в зеркало на свое мокрое после водных процедур лицо, вытерся пушистым китайским полотенцем и отправился на кухню, откуда аппетитно пахло гренками.

За завтраком пришлось ответить на дежурные, но полные искреннего интереса вопросы отца по поводу оценок. Впрочем, Мите тут особо напрягаться не пришлось – учился он в последнее время, по выражению одноклассницы Самойки, «удачненько», то есть почти без троек.

Проглотив безвкусное какао, Митя чмокнул маму в щеку и, быстро одевшись, поспешил в школу. Торопливо перебегая дорогу, он с тоской представлял, каково будет сегодня отсидеть шесть уроков, а в голове почему-то вертелась дурацкая фраза, услышанная накануне от Олега Трофимовича: «Раньше сядешь – раньше выйдешь».

Весь первый урок – скучнейшую алгебру – Митя зевал. Математичка Варвара Александровна объясняла у доски что-то про способы решения уравнений с двумя неизвестными, бойко стуча мелком и время от времени оглядывая класс, но смысл сказанного ею все время ускользал от Мити.

От нечего делать он начал размышлять о прочитанном накануне у учителя Цинь Линя. Вчера вечером Митя как раз одолел пятую главу: «Преображение мира путем совершения благих деяний». С китайской основательностью и дотошностью автор приводил в ней множество примеров того, как великие воины прошлого, записные рубаки и отчаянные сорвиголовы, не гнушались спасать утопающих, одаривать серебром бедняков и переносить немощных старцев через уличную грязь.

В конце главы Цинь Линь делал вывод, потрясший Митю своей простотой и значимостью: «Лишь тот муж может считаться благородным, кто к закату дня вправе сказать своему внутреннему Будде: „Сегодня я уменьшил зло в этом мире ровно на одно деяние“».

Правда, Митя не совсем понял, кто такой «внутренний Будда», и после долгих размышлений решил, что так витиевато Цинь Линь поименовал совесть.

Почему-то «внутренний Будда» виделся Мите этаким хитрованским старикашкой с длинными усами. Ты ему: «Я сегодня уменьшил зло на одно деяние – старушку через дорогу перевел!» А он в ответ: «Хе-хе! Это ерунда. Вот если бы ты преступника настоящего поймал!»

Бум! – Митина голова стукнулась о лежащий на столе учебник. «Этак я сейчас усну», – понял он, давя очередной зевок. Нужно было срочно придумать себе какое-нибудь занятие. Повертев головой, Митя собрался уже написать Самойке записку с предложением нарисовать ее портрет, но тут ему на глаза попался Антошка Петров, сидевший через ряд.

Бледный, неестественно прямой, он старательно записывал все, что говорила учительница. Но даже не это показное и непривычное для шизанутого романтика Петрова усердие поразило Митю.

На щеке Антона, чуть ниже скулы, он отчетливо разглядел маленькую черную бабочку, не то нарисованную гелевой ручкой, не то тонким фломастером.

«О! Совсем Петрович крышей съехал со своим глумством», – усмехнулся про себя Митя, но усмешка получилась невеселой. Антошка никогда не был Мите ни другом, ни приятелем, и тем не менее странный вид и поведение одноклассника встревожили Митю.

– Петрович! Эй, Петрович! – громким шепотом позвал он.

– Филиппов! Немедленно прекрати! – тут же среагировала математичка. – Послезавтра будет самостоятельная – вот там и посмотрим, насколько внимательным ты сегодня был на уроке. Кстати, это всех касается...

Но несмотря на грозный тон учительницы, Митя даже не повернул головы в ее сторону. Его поразили совершенно пустые, стеклянные глаза Антона и его реакция – едва услышав: «Кстати, это всех касается...», он втянул голову в плечи, еще сильнее выпрямил спину и застрочил ручкой с такой быстротой, словно участвовал в соревнованиях по скорописи...

...На перемене Митя подошел к оставшемуся сидеть в классе – следующим уроком была геометрия – Антошке и навис над ним:

– Петрович, колись – что с тобой? Наркота?

Повернув голову, Антон несколько секунд молча глядел в сторону, потом сказал тихим, бесцветным голосом:

– Тому, кто свободен, не нужно крыльев – он умеет летать сам...

Поперхнувшись словами, Митя вытаращился на одноклассника, но тут в класс влетели дежурные, и с воплями:

– Варвара велела проветрить! – принялись выгонять народ из кабинета.

Митя уходил последним. От него не укрылось, как послушно и быстро выполнил приказ дежурных Антон.

«А ведь раньше он бы огрызался, хамил... да и не ушел бы, пожалуй. Из чувства протеста не ушел бы, – припомнил Митя. – Нет, тут что-то не так. Тут, как говаривал Буратино: „Какая-то стрр-р-рашная тайна“».

Тайна! У Мити сладко защемило сердце. Перед глазами встали строки из любимого Цинь Линя: «Столкнувшись же со странным, надобно проявить любознательность и отвагу, дабы расширить горизонты познанного».

– Надобно проявить любознательность и отвагу! – сообщил прогуливающейся в коридоре Самойке Митя.

– Чего? – не поняла девочка.

– Буду расширять горизонты познанного и уменьшать зло на одно деяние! – улыбнулся в ответ Митя.

* * *

Весь день Митя следил за Антошкой. Ну, точнее, не то чтобы следил (чего тут следить, если объект слежки сидит через ряд!), а так – из виду не упускал, особенно на переменах. Впрочем, Петров никаких попыток улизнуть не делал – сидел на уроках робот роботом, в перерывах бродил по коридорам, заторможенностью своей напоминая карпа из рыбного магазина. Наблюдая за ним, Митя укрепился в версии о наркотиках, и в мечтах уже видел, как он подкараулит момент встречи одноклассника с наркодилером, а потом позвонит Громыко.

Шестым уроком в расписании значилась история, но в самом конце физики в класс вошла завуч и объявила, что историчка заболела, и вместо нее урок проведет другой преподаватель, причем в своем кабинете.

Второй школьный кабинет истории находился на четвертом этаже, в самом конце коридора. После звонка, дружно негодуя на несправедливую судьбу – нет, чтобы отпустить людей! – класс поплелся через всю школу, по пути теряя наиболее несознательных учеников.

Черная куртка и черные волосы Антона все время маячили впереди, и когда стонущая толпа добралась до четвертого этажа, Митя успокоился – из узкого школьного коридора Петрову деться некуда.

Но он делся. И так умело, так незаметно, что отсутствие объекта наблюдения Митя обнаружил только в классе, когда уже прозвенел звонок на урок и у доски возникла бледная, как поганка, историчка номер два Ярослава Аркадьевна по кличке «Княжна».

Проклиная про себя Антошку, наркотики, московских наркодилеров и всю международную наркомафию, Митя вскочил и рванул к двери.

– Так! Это что еще за гонки? – зазвенело среди угасающего шума ребячьих голосов колоратурное сопрано Княжны.

– Я щас! Мне – надо! – на бегу выкрикнул Митя и выскочил в коридор.

– Как фамилия?! – завопила вслед нарушителю дисциплины историчка.

– Фигдогонский! – невежливо ответил учительнице Митя, зная, что она все равно его не услышит...

...Выйти из школы до окончания уроков без записки от классного руководителя или завуча нереально – охрана не выпустит. Но на каждое хитрое правило есть не менее хитрый способ его обойти.

На цыпочках промчавшись по пустым школьным коридорам и лестницам, Митя едва не попался на глаза директрисе, но успел спрятаться за колонну в вестибюле. Когда опасность миновала, он совершил последний бросок к двери мужского туалета, пролетел предбанник с умывальниками и, тяжело дыша, остановился возле окна.

За исцарапанным всякими понятными и не очень надписями стеклом четкой и быстрой походкой радиоуправляемого киборга удалялся от школы Антошка.

«Чер-р-рт! Уйдет ведь!» – досадливо сморщился Митя. Надо было действовать, причем – быстро и решительно.

В туалете стояла тишина. На всякий случай Митя присел и оглядел кабинки. Никого. Тогда он ухватился за оконную ручку, влез на подоконник и пропихнул рюкзак с учебниками и всякой полезной ерундой через открытую фрамугу. «Только бы Петрович не оглянулся», – отчаянно подумал Митя и, вцепившись обеими руками в край деревянной рамы, принялся, пыхтя и мыча от натуги, карабкаться вверх.

Но пролезть через узкую щель сверху окна было не самым тяжелым делом. Куда сложнее оказалось спуститься – окна первого этажа с уличной стороны возвышались от асфальта на добрых два метра.

«Да плюс окно – метра полтора. Итого...», – грустно посчитал Митя, лежа животом на открытой фрамуге и со страхом глядя вниз.

А Антон уходил все дальше и дальше по школьному двору. Вот он уже возле калитки. Дальше улица, и все, пиши – пропало, найти его будет нереально.

– Благородный муж никогда не пасует перед лицом врагов своих, и тем паче – когда врагами его выступают явления природы либо неодушевленные предметы! – прошептал себе под нос вольное переложение из Цинь Линя Митя и решительно сполз по окну, повиснув на руках.

Миг – и он спрыгнул, здорово отбив пятки. Приплясывая от боли, Митя за лямку подхватил рюкзак и бросился следом за Антошкой, стараясь прижиматься на бегу к густой щетке газонных кустов...

* * *

«Барабанщики шли встречать солнце. Валька шел за ними», – эта фраза из какой-то детской книжки вертелась в голове у Мити все то время, пока он, прячась за прохожими, преследовал Антона. Наверное, если бы тот захотел выяснить, следят за ним или нет, он бы заметил Митю. Но мальчик, повесив на плечо сумку, уверенно, не оглядываясь, шагал по Федеративному проспекту, несколько нелепо отмахивая на ходу свободной рукой.

«Куда его несет?» – гадал юный сыщик, вытягивая шею, чтобы не потерять Антошку из виду. Петрович жил в соседнем с Митей дворе, но сейчас он шел явно не домой.

Ларчик, как всегда, открылся просто. На перекрестке со 2-й Владимирской улицей объект повернул налево, а когда впереди замаячила красная буква «М», ускорил шаг.

«Ага, метро! Стало быть, наркодилер не из нашего района», – с некоторым облегчением решил Митя. Перспектива прослыть борцом с наркомафией на малой родине мальчика не особо радовала. Уменьшение зла, конечно, дело хорошее, но лучше все же уменьшать его анонимно, подальше от дома – чтобы побежденное зло ненароком не отомстило.

Нырнув следом за Антоном в переход, Митя потолкался у кассы в толпе вечно спешащих куда-то взрослых, дожидаясь, пока черноволосый объект слежки не спустится на платформу.

«Перово» – станция просторная, с высоченным сводом, перекрывающим сразу оба пути. Спрятаться тут особо негде, и Митя буквально прилип к компании работяг-ремонтеров, увешанных сумками, из которых торчали бетонобойные сверла, уровни, кельмы и прочий необходимый для ремонта инвентарь.

И опять: если бы Антон вертел головой, оглядывался, он наверняка заметил бы своего преследователя. Но юный глум, нацепив наушники, соляным столбом стоял у края платформы, тупо вперившись в мраморный барельеф на стене.

Митя, выглянув из-за толстого мужика в синей спецовке, тоже глянул на барельефы – и похолодел. Ему раньше никогда не приходило в голову рассмотреть, чем украшена станция «Перово». Оказалось – тут полный набор мраморной жути: апокалипсический «конь блед», некое чудище, то ли лев, то ли тигр «рыкающий», зловещее языческое солнце-Ярило и не менее ужасная птица Рух. А может, Алконост. Или Гамаюн...

«Хоть капище устраивай! И ведь в советское время делали», – подумал Митя, но тут с гулом и воем пришел состав, и мысли о перовских чудищах сами собой куда-то делись.

Народу в поезде оказалось не так чтобы много, и он хорошо просматривался. Умудрившись сесть в соседний с Антошкой вагон, Митя буквально распластался на крайнем сиденье, прячась от стоящего боком одноклассника. Двери зашипели, точно пробитые шины, и состав, угрожающе грохоча, бросился во тьму тоннеля...

На «Таганской» Митя едва не провалил всю свою «операцию». Выход в город с кольцевой закрыли еще в ноябре прошлого года, но обдолбанный Петрович то ли забыл об этом, то ли вообще не знал. Выйдя из вагона на «Марксистской», он походкой робота Вертера двинулся на переход, но возле эскалатора наткнулся на щит, сообщающий, что для выхода в город нужно пользоваться станцией «Таганская-радиальная». Митя в это время шел по пятам за Антоном и, когда тот резко развернулся, оказался с ним лицом к лицу.

Не найдя ничего лучшего, сыщик сделал вид, что у него развязался шнурок на ботинке, и присел, склонив голову. Тут же на Митю налетела сзади какая-то чернявая тетка и возмущенно закудахтала на весь переход:

– Ну, ты что?! А если в я упала? Совсем ума нет, да?

Стиснув зубы, Митя промолчал, внимательно наблюдая исподлобья, как Антошка пошаркал мимо, так и не заметив одноклассника.

Но самое сложное началось, когда «объект» добрался до сталинской высотки на Котельнической набережной. Про этот величественный и очень красивый, чего уж там, дом Митя знал только одно: что раньше в нем жили советские знаменитости, а теперь его населяют родственники олигархов – так говорили по телевизору.

Антон, войдя во двор высотки, пересек автостоянку, подошел к выкрашенной половой коричневой краской железной двери в стене одноэтажной пристройки и скрылся внутри.

Митя от огорчения аж покраснел: ну надо же – проделать такой путь, и все впустую!

Но тут его внимание привлекла компания ребят, появившихся во дворе. Одетые, как и Антошка, во все черное, двое пацанов и три девчонки знакомой сомнамбулической походкой дошли до коричневой двери и исчезли за ней.

А за ними уже тянулись новые глумы. По одному и группами, одинаково черные и одинаково заторможенные, они шли и шли, точно на только им слышные звуки дудочки Гаммельнского крысолова.

Мите стало страшно. Посреди Москвы средь бела дня происходило что-то необъяснимое, какая-то чертовщина.

«Надо звонить графу, – подумал мальчик, – или Громыко. Или в милицию?»

Спрятавшись за серебристым «пежо», Митя кусал губы. С одной стороны, позвонить не проблема – вот он, телефон, в кармане лежит. С другой, – а вдруг окажется, что у дурацких глумов в этой хибаре сейшн какой-нибудь? Сидят они там, музыку свою идиотскую слушают, ну, может быть, таблетки глотают и травку курят... А может, и нет!

Как назло, не вспоминалось ничего подходящего из Цинь Линя. Древний китаец наверняка писал что-то про трудность принятия правильного решения, но Митя или не дочитал до этого места, или банально забыл.

Еще несколько глумов черными тенями пересекли двор и пропали за дверью. Над голыми ветвями тополей торчали перевернутыми свеклами купола какой-то церкви. Хрипло каркнула ворона. В дальнем конце двора появилась парочка пенсионеров с собачками...

«А, была – не была!» – решил Митя, выпрямился, поудобнее пристроил рюкзачок за спиной, и с самым независимым видом двинулся к зловещей двери.

Перед тем, как потянуть за круглую железную ручку, он отметил про себя, что на стене возле верхней петли нарисована черная бабочка. Точно такая же, как на щеке Антошки.

Глубоко вдохнув, Митя приоткрыл оказавшуюся неожиданно тугой дверь и скользнул внутрь, в тревожный полумрак...

* * *

Казалось, этот молчаливый марш по совершенно темным тоннелям не закончится никогда. Вокруг Мити мерно вышагивали глумы, десятки глумов, и если бы не они, мальчик давно уже потерялся бы. Но постоянно натыкаясь на идущих, Митя сохранял направление, стараясь не отстать.

Конечно, Антошку он давным-давно упустил из виду, и дело было даже не в кромешной тьме, царящей вокруг. Просто глумов оказалось так много, что даже на свету Петрович затерялся бы среди одинаково черных причесок и одинаково черных одежд.

В подземелье Митя попал по ржавой лестнице, ведущей из пристройки метров на десять вниз. Когда железная дверь хлопнула у него за спиной, он вдруг ощутил, что совершает большую глупость, вторгаясь на чужую и явно запретную территорию. Но тут следом в пристройку вошло еще несколько глумов и, чтобы не раскрыть себя, Мите пришлось вместе с ними спускаться под землю.

И вот он чуть ли не час бредет вместе с другими глумами куда-то, и ему уже даже не страшно. Ему – никак. Никак – и все! Потому что в этой сырой, вязкой темноте «как» быть не может...

Тоннель закончился – Митя понял это по ставшему гулким эху шагов. Вокруг по-прежнему царил мрак. Зато появился холодный ветерок, принесший с собой запах ржавчины, болота и горелой пластмассы.

А потом из темноты начали выплывать звуки.

Поначалу еле различимые, они слились в прекрасную и возвышенную мелодию, которая очаровывала, звала, манила куда-то, и Митя неожиданно почувствовал, как успокаивается. Никто не собирался его обижать. Тут вообще никто никому не хотел зла. И ребята, шагавшие вместе с ним по тоннелю, вовсе не были какими-то оболваненными и заколдованными биороботами. Просто вся та, верхняя жизнь по сравнению со здешней удивительной музыкой для них казалось ничего не значащей ерундой.

Впереди вспыхнул неяркий, приятный свет, какой дает живое, теплое пламя. Из мрака выступили облицованные темно-красным гранитом своды, лепнина, покрытые пылью узорчатые люстры.

«Это же метро! – понял Митя, – Только вот станция какая-то неизвестная... На „Киевскую“ чем-то похожа. Или нет, скорее на „Комсомольскую“!»

Глумы начали останавливаться, некоторые разбредались в стороны, теряясь за колоннами. Митю же потянуло вперед, туда, где потрескивали вокруг огромного, метра три в диаметре, темного шара с десяток факелов.

Неожиданно тихая музыка начала набирать мощь, одновременно наполняясь звучанием множества различных инструментов. Величественный орган, многоголосие труб, трагичный вой виолончелей, плач скрипок, пение флейт – все сплелось в удивительном, колдовском хорале, мгновенно притянув глумов к возвышению с шаром.

Митя не сразу заметил появившегося в свете факелов человека. Вначале его неприятно удивило, что невысокий мужчина зачем-то обрядился в черный шелковый плащ до пят и напялил на голову рогатую вороненую корону. Выглядело это как-то театрально, неправдоподобно. Но вот музыка чуть стихла, и человек заговорил. Его глубокий, сильный голос зазвучал под сводами станции, и Митя почувствовал, как по спине побежали мурашки...

– Друзья! Я ждал вас – и вот вы пришли! Только здесь, в убежище свободных и равных людей, ощущаем мы радость от бытия! Только здесь не довлеют над нами каменные плиты того, что рабы условностей называют законами жизни.

Друзья! Отринем же мерзкое прозябание! Тьма с нами! Тьма даст нам все, чего мы только пожелаем! Будьте свободны! Будьте сам собой! Я, Темный Мастер, начинаю нашу мессу во славу великой тьмы и безграничной свободы!

Он умолк, высоко воздев руки, и шелковый плащ затрепетал, точно крылья черной исполинской бабочки. Митя вспомнил про рисунок на щеке Антона и огляделся в надежде, что увидит одноклассника. Но в полумраке разобрать среди окружающих его глумов, кто из них кто, было совершенно невозможно, тем более что у всех пришедших на заброшенную станцию лица буквально светились экстазом, делая их похожими друг на друга.

И тут музыка грянула в полную силу!

Неистовый поток звуков подхватил Митю, зашвырнул его куда-то в бездонные пропасти, поднял до самых звезд – и отпустил, оставив свободно падать, падать, падать...

Все происходило будто во сне. Мальчик ощущал свое тело, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Зрение раздвоилось – или это он сам раздвоился?

Один Митя наблюдал удивительные, фантастически прекрасные картины – огневые закаты над широкими озерами, теплый муар осенней листвы на склонах холмов, головокружительно высокие, облитые синеватым снегом горные пики, бескрайние степи, напоенные ароматами цветущих трав...

Но вместе с этим он видел, правда, плохо, нечетко, и темную станцию, и окружающих его глумов. Адепты Темного Мастера полностью отдались во власть волшебной музыки. Кто-то из них стоял неподвижно, закрывая ладонями лицо, кто-то извивался в такт звукам, танцуя удивительные танцы. Кто-то, опустившись на холодный пол, беззвучно рыдал, сладко улыбаясь сквозь слезы...

И тут Митю словно током дернуло!

Видения прекрасных пейзажей завертелись с калейдоскопической быстротой – и пропали. Мальчик, вздрагивая и кусая губы, застыл на месте, а метрах в пяти от него, среди мешанины облаченных в черное тел, двое глумов бесстыдно занимались тем, о чем Митя до этого лишь читал или видел в Интернете.

Но самое ужасное было вовсе не в том, что под воздействием колдовской музыки люди потеряли голову. Девушка, что сладострастно извивалась, сидя верхом на своем партнере, и в приступе неземного блаженства растирала ладонями недозрелые острые грудки, выглядела один в один как Самойка!

Наваждение окончательно слетело с Мити. Вонзив ногти в ладони, он заставил себя отвернуться, но через несколько секунд вновь посмотрел ТУДА...

«Нет, не она», – с непонятным разочарованием понял мальчик. И тут случилось куда более страшное: Темный Мастер, что дирижировал всем этим подземным шабашем, вдруг начал меняться!

Непонятным и невероятным образом руки и ноги его принялись расти, увеличиваться в размерах, одновременно приобретая густой черный цвет. Туловище какое-то время отставало, но потом резко, скачком, вспухло, мгновенно удлинившись на несколько метров.

И вот уже в свете факелов высится над толпой замерших в благоговейном трепете глумов гигантский каменный голем, медленно поводящий шарообразной безглазой головой.

– Узрите силу и могущество Тьмы! – прокатилось по станции. И до вконец замороченного Мити неожиданно дошло – КОГО он видит перед собой...

Мальчик упал на четвереньки и быстро пополз сквозь толпу, толкая тянущих к своему повелителю руки глумов. Добравшись до края платформы, он кулем свалился вниз, ударившись локтем о ржавый рельс, и только тут, вскочив на ноги, заревел в голос и бросился бежать.

* * *

Потрясение его оказалось настолько сильным, что Митя совершенно не запомнил свой истерический бег по темным тоннелям. В себя мальчик пришел лишь в каком-то узком отнорке. Со всех сторон нависали низкие своды, вверх вела пологая нора, а в конце ее явственно угадывался свет.

Задыхаясь и рукавом размазывая по лицу слезы, Митя ужом извивался в узком лазе, продираясь вперед. Под ним хрустел мусор, бумажки, окурки, в нос бил острый крысиный запах, глаза запорошило многолетней пылью, но Митя плевать хотел на все это. Главное – выбраться. Выбраться и позвонить...

Вывалившись из дыры в стене, мальчик кое-как поднялся на ноги и, ухватившись за ржавую трубу, осмотрелся. За его спиной высился старый выселенный дом с заколоченными ржавым железом окнами. Вокруг расстилался жутко замусоренный пустырь, живописно украшенный штабелями бетонных плит и огороженный бетонным же забором.

Несколько бродячих собак, облюбовавших сухой пригорок, с большим удивлением смотрели на грязного, заплаканного мальчика, вылезшего из дыры в земле. Одна из собак даже встала и, обманно замахав хвостом, сделала несколько шагов по направлению к пришельцу, но Митя не стал ждать.

Всхлипывая, он заковылял к забору, без затей протиснулся в широкую дыру под ним и очутился в самом начале Арбата. Напротив, через Арбатскую площадь, яркой афишей зазывал на новое кинотворение усатого отпрыска известной фамилии кинотеатр «Художественный», справа мрачно глядел на белое здание Министерства обороны задумчивый Гоголь. По бульвару мчались машины, вокруг шли, брезгливо обходя стороной грязного беспризорника, коим сейчас выглядел Митя, люди.

Москва жила, дышала, двигалась. И никто, ни один человек не знал, что во чреве ее, посреди огромной паутины, сидит жирный паук с рыхлым, тестяным лицом. Паук, больше всего на свете любящий черных бабочек.

Слезы снова потекли у Мити из глаз. Сжав кулаки, он отвернулся к забору и уткнулся лбом в бумажную бахрому объявлений. «Позвонить. Обязательно нужно позвонить!» – как заклинание, повторял Митя, но руки дрожали, и он никак не мог достать из кармана мобильник.

Наконец, сделав двадцать один глубокий вдох по методу школы Потерянного следа и немного успокоившись, мальчик достал трубку и поднес ее к глазам.

Его телефон, подаренный на Новый год отцом, вообще-то никогда не подводил Митю. Да, модель непрестижная, дисплей черно-белый и полифонии нет, зато корпус крепкий, с резиновыми вставками по бокам, и батарейка литиевая, хватает надолго.

Хватало...

Митя тупо смотрел на потухший экранчик мобильника, чувствуя, что сейчас разобьет телефон об асфальт. Но вместо этого он подчеркнуто плавным движением положил мертвую трубку обратно в карман и обратился к высокому парню, увлеченно трущему лобовое стекло своей новенькой «десятки»:

– Простите, пожалуйста, вы не дадите мне телефон? Очень нужно позвонить, а у моего села батарейка...

Парень повернул губастое веселое лицо. Голубые свинячьи глазки под белесыми бровями смешно сморщились:

– Ты че, пацан? Может, тебе еще и лопатник дать поиграть? Вали отсюда, чамора!

– Пожалуйста, дайте мне телефон. Всего один звонок. Очень надо! – с нажимом сказал Митя, надвигаясь на весельчака.

– Ой, не могу! А если не дам – то че? Бить будешь? – захохотал парень, но тут у него за пазухой заиграло: «Пятнадцать клевых людей на проекте Дом-2...»

Вытащив навороченный черный «банан», хохотун враз потерял к Мите всякий интерес и принялся трепаться с какой-то Кариной.

В этот момент злость, родившаяся в душе у Мити как раз тогда, когда он увидел свой сдохший телефон, достигла каких-то немыслимых, запредельных значений.

Зарычав не хуже ротвейлера, мальчик стиснул зубы и по-обезьяньи прыгнул на заливающегося соловьем владельца «десятки». Вцепившись в мобильник обеими руками, Митя принялся выдирать его из хозяйских пальцев. Остолбеневший от такой наглости парень телефон выпустил, и совершенно растерянным жестом отпихнул от себя Митю.

Грохнувшись на асфальт, он тут же вскочил и, продолжая рычать, бросился к забору.

– Стой! Стой, гад!! – заорал парень, до которого дошло, что его, такого уверенного в себе и крутого, только что банально ограбили.

Но Митя уже протиснулся под бетонной плитой и помчался через пустырь, по дороге одним своим видом разогнав мирно дремавших дворняг.

...Остановился он только в конце Староконюшенного переулка. Привалившись плечом к углу дома, Митя поднес зажатый в руке телефон к уху и только тут обнаружил, что все это время мобильник работал, и соединение не разорвано.

– Алло, – хрипло сказал он в трубку.

– Алье, – тонким голосом пропела неизвестная Карина, – Шуршик, ну ты чьего-о-о. Я тут жду-жду, как дурья...

– А ты и есть дура! – неожиданно для себя самого выпалил Митя и нажал на кнопку.

Быстро набрав номер Торлецкого, мальчик постарался успокоиться и когда в трубке раздалось скрипучее графское:

– У аппарата!

Раздельно произнес:

– Добрый день, Федор Анатольевич! Это Митя. Я нашел. Я нашел Троянду...

* * *

Система подземных переходов возле Курка, то бишь Курского вокзала – место особое, непростое. Недаром в народе зовутся эти подземелья «Атлантидой».

Это вам не кривоватая «Труба» на Пушке, не китайгородский «Каток» под Старой площадью и не «Кишка» у Павлика, сиречь Павелецкого вокзала.

Человек, спланировавший здешние катакомбы, без сомнений, был гением. Гением хаоса. Его творение широко раскинуло шупальца-переходы, ведущие во все стороны – и к станциям метро «Курская» и «Чкаловская», и к театру имени Гоголя, и на платформы поездов дальнего следования, и в само здание самого большого не только в стране – в Европе – вокзала.

Здесь же, где-то в закоулках подземных коридоров, находилась и знаменитая Черная дверь, через которую, как утверждали завсегдатаи и аборигены «Атлантиды», можно было попасть в секретные тоннели правительственного метро. Правда, понять, какая из многочисленных железных дверей, имеющихся в переходе, та самая, было совершенно невозможно. За одними торговцы складировали товар, за другими хранился немудреный уборщицкий инвентарь, третьи вовсе оказывались наглухо заваренными. Но слухи о Черной двери продолжают жить. Видимо – неспроста...

Днем под Курком кипела оживленная, обычная, понятная и москвичам, и гостям столицы жизнь.

Ломились куда-то, вытаращив глаза и покрепче стискивая в руках сумки и баулы, приезжие. С недовольными минами целеустремленно резали толпу коренные жители первопрестольной, волею судеб попавшие в «Атлантиду».

Десятки ларьков и ларечков, прижавшись к кафельным стенам, торговали всякой всячиной, от сигарет и лимонада до холодного (и не только!) оружия и милицейской формы. Шныряли в толпе щипачи-карманники, сидели у стен нищие, горделиво распихивая мирных граждан квадратными плечами, прохаживались стражи порядка.

Цыганки высматривали в толпе потенциальных лохов, а высмотрев, кидались всем скопом, и вот уже побледневшая жертва, прижатая к грязноватому кафелю стены, по-бараньи блеет что-то про неверие в гадание и убежденный материализм. Спустя несколько минут черноглазые дочери кибиток исчезнут, а адепт материализма полными ужаса и непонимания глазами будет разглядывать пустой бумажник.

Отдельно, стайкой, топчутся в закутке у поворота к вокзалу бановые – вокзальные бомжихи-проститутки. Есть здесь и сорокалетние матроны, украшенные фингалами и шрамами, и четырнадцатилетние девчушки с ярко размалеванными дешевой косметикой рожицами. Но вне зависимости от возраста цена «за разок» у всех одна – пара бутылок водки, забитый косяк или три-четыре сотни рублей.

Французы придумали замечательную фразу, объясняющую сразу все в этом мире, и в том числе то, что происходит в переходе под Курком. Се ля ви – ни убавить, ни прибавить...

Шумная и оживленная днем, к вечеру «Атлантида» преображается. На город опускается ночь. Порядочные и где-то даже честные люди покидают свои офисы, конторы и заводские цехи, стремясь как можно скорее добраться до уютных, пусть и размером с курятник, квартирок, а в переходе при тех же декорациях разительно меняется состав труппы.

Они выползают из неведомых тупичков и вокзальных подсобок. Их движения ленивы и нетверды, они ходят качающейся мореманской походкой, но взгляды из-под полуопущенных век цепки и полны злобного азарта.

Их немного, обычно три-четыре бригады по пять-восемь человек. В общей колготне они не видны, и лишь опытный глаз выцепит из людской мешанины бледные, опухшие или, наоборот, изможденно-худые лица.

Но владельцы опытных глаз вместе со своими рациями, автоматами и дубинками уже покинули подземные тоннели. У милиции свои дела в это время суток, и пасти незарегистрированных приезжих, а также доить незаконных торговцев в переходе они продолжат завтра.

Поначалу бригады просто фланируют по всему переходу и его ответвлениям, прочесывая толпу, словно гребень – волосы. Наметив жертву, то одна, то другая компания на какое-то время исчезает, а затем возвращается, либо отягощенная добычей в виде нескольких купюр, часов и колец-сережек, либо пустая, и вновь подключается к «чесу».

Но вот толпа рассосалась. Близится время «Ч» и метро уже затворило свои стеклянные двери. Одинокие прохожие нет-нет да и заскочат в переход, но это либо мрачные и злые работяги, у которых в карманах, кроме мятой десятки и не менее мятой пачки «Примы», ничего нет, либо подвыпившие сборщики банок и бутылок.

И тогда бригады поднимаются на поверхность. Они расползаются по окрестностям вокзала, патрулируют улицы, дежурят у дверей кафе и ресторанов.

Их главная добыча – подвыпившие любители кабацких гулянок и посиделок. Их главная цель – набрать, «натырить», «наскокать» достаточно «баблосов» на «дозняк», чтобы пережить эту ночь и следующий день.

Настоящие, не выдуманные столичные вампиры, они еженощно выходят на охоту. Им не нужна кровь, но без нее не обходится практически ни один «скачок». Они сосут и сосут из людей деньги, тут же, в надежных точках, разбросанных по окрестностям Курка, превращая их в зелье, дарящее, пусть и на время, покой и тихую радость бытия.

...Бригада Припуха в ту ночь отоварилась удачно. Пожилой упакованный айзер и его длинноногая блондинистая спутница – редкая добыча. Сластолюбивого южного гостя подвело либидо. Покинув дорогой ресторанчик на углу Земляного вала и Казенного переулка, он, пьяновато покачиваясь, усадил свою пассию в низкий черный «Ниссан». Хлопнула дверца, но вместо того, чтобы отправиться восвояси, «Ниссан» отъехал в тупичок между домами и потушил фары.

Никита, за жутко запавшие глаза прозванный Мэнсоном, первым заприметил в тени домов мерно и ритмично покачивающуюся машину. Бригада совещалась недолго.

«Ниссан» был взят стремительным штурмом. Припух сам выбил водительское окно полукилограммовой гирькой, обернутой рукавом свитера. Ей же глушанул айзера прямо по покрытому редкими курчавыми волосами затылку.

Блондинка, судорожно натягивая на белые налитые груди мятую рубашку своего кавалера, наладилась было заорать, но получила в лоб кастетом и, жалобно всхлипнув, расползлась по сиденью.

Улов оказался богатым – почти три тонны баксов, двенадцать с копейками тысяч «рубленых енотов», толстенная витая «голда» с шеи южного гостя, цепка и золотой крестик его подруги, пяток колец с камушками с ее тонких пальчиков и шикарная золотая печатка с платиновой напайкой и брюликом.

Печатка долго не хотела слезать с толстого волосатого азербайджанского пальца, но Припух нашел простой и верный способ. По его команде двое за ноги подтащили отъехавшую бабцу поближе к кулем лежащему попрек разложенного переднего сиденья кавалеру, развели бедра пошире, и Припух сунул палец с печаткой туда, куда до этого любитель блондинок погружал свой двадцать первый палец.

Со смазкой печатка свинтилась легко и быстро.

– Ну все, валим! – распорядился бригадир, и шесть быстрых теней бесшумно растворились во мраке...

...Свою часть добычи загнали сразу – барыги не поскупились. Взяв по дозе на каждого и еще по одной – на потом, Припух повел торчков обратно в переход. Там, в конце длинного вокзального тоннеля, возле поворота, переходящего в другой коридор, у бригады была «заляга». Место теплое, спокойное. Пованивало, правда, но к запахам все в шайке Припуха давно привыкли и не замечали их.

С тех пор, как круглолицый, но полный необычайной внутренней силы мужичок спас бригаду от милицейской облавы, а потом в одиночку размазал по стенке товарного вагона шайку Длинного Анзора, постоянно прижимавшую припуховцев, часть добытого в ночных рейдах бригада отдавала ему – в обмен на помощь и странное чувство уверенности и покоя, исходящее от незнакомца.

Представился он Темным Мастером, не раз намекал, что впереди всю компанию Припуха ждут большие дела, нужно только немного подождать.

Оставив глазастого Мэнсона на атасе, бригада дружно накатила «по баяну», и в ожидании вожделенного «прихода» торчки разлеглись на толстых картонках. Кто-то натянул на голову наушники, кто-то закрыл глаза...

Мэнсон, которого зелье «торкало» не так, как всех, сычом пялился в полумрак ночной «Атлантиды», а сизые губы его шептали слова на неведомых никому на Земле языках. Сам торчок был уверен – он разговаривает с древними богами индейцев майя...

Увлекшись толковищем с солнечноликим Ахаукином, в жертву которому майя приносили только свежевырванные из груди пленников сердца, Мэнсон пропустил момент, когда в переходе появилась эта странная парочка.

Редкие тусклые лампы, спрятанные под железные дырчатые колпаки, плохо освещали грязный туннель, по которому, взявшись за руки, быстро шагали высокий белобрысый пацан лет двенадцати и его же лет девчонка в круглой кожаной шапочке, надвинутой на самые брови.

Сперва Мэнсон решил, что это малолетки из кодлы вокзальных проституток Индуса возвращаются от какого-нибудь любителя запретной клубнички. Но приглядевшись, торчок охнул и кинулся расталкивать бригадира.

– Ты че, припух? – не раскрывая глаз, недовольно буркнул главарь любимое словечко, за что и получил в свое время чудное погоняло.

– Там лох какой-то сопливый, с биксой! Прикинуты – на три косых минимум! – горячо зачастил Мэнсон, дергая Припуха за рукав.

Тот наконец разлепил склеившиеся веки, тупо посмотрел перед собой мутными глазами:

– Ну, бля, если фуфло гонишь...

Вдвоем торчки выглянули из-за угла. Малолетняя парочка тем временем подошла совсем близко. До «заляги» им оставалось каких-нибудь двадцать – тридцать шагов.

– Ни хрена себе... – только и смог выговорить Припух, разглядев, каких гостей занесло посреди ночи в «Атлантиду».

И мальчишка, и его спутница вырядились, словно для байк-шоу. Кожаные штаны, широкие ремни с металлическими блямбами, какими-то непонятными чехольчиками и поясными сумочками, проклепанные кожаные же куртки, все в шипах и кольчужных нашивках. Под куртками угадывались жилетки, тоже поблескивающие металлом, за спинами горбились квадратные рюкзачки-ранцы. И самое главное – весь этот удивительный прикид выглядел настолько настоящим, естественным и основательным, что не оставляло никаких сомнений в его «фирмовости», а следовательно – немалой стоимости.

Одежда байкеров, рокеров и прочих неформалов только на первый взгляд кажется небрежной и самодельно-вычурной. На самом деле хорошая, «правильная» косуха стоит далеко за тысячу, а то и за несколько тысяч долларов. Под стать этой сумме и цены на кожаные штаны, жилетки, банданы, перчатки-краги и разные шипасто-клепаные атрибуты. Настоящий, продвинутый байкер носит на себе целое состояние. Конечно, это не цепочки-сережки, но барыги, Припух это знал наверняка, за фирмовые кожаные шмотки отвалят немало. И главное, вдруг вспомнил торчок: Темный Мастер просил вот таких, прикинутых в кожу и железо, брать быстро и жестко – он в накладе не останется.

– Уд-дачный сегодня денек-ночек, – сцепив челюсти, сквозь зубы процедил бригадир, хищно прищурясь. И тут же окрысился на Мэнсона: – Че припух!? Бригаду поднимай!

Когда пацан с девчонкой, по-прежнему держась за руки, поравнялись с «залягой», им навстречу высыпало шестеро зевающих и поеживающихся торчков с сердитыми взглядами.

– Хэллоу, детки! – резиново улыбнулся Припух, поигрывая ножом-балисонгом, – а вам мама-папа разве не говорили, что ночью гулять – это плохо? Ай-я-яй, по глазам вижу, что говорили. Как же не стыдно! Не слушаться старших – это плохо. Вери бэд! Придется вас наказать...

Начав «за здравие», закончил бригадир откровенно «за упокой». Припуха смутили глаза малолеток. Серые, спокойные у пацана, и желтые, какие-то блудливо-игривые – у девчонки. В глазах этих прочитал бывалый вокзальный торчок досаду на непредвиденную задержку, нетерпение и откровенную скуку.

Не увидел он там только одного. Того, что, по идее, должно, просто обязано было затмить собой все остальные чувства – Припух не увидел страха.

И испугался сам. Испугался, хотя знал – за спиной стоят пятеро реальных, проверенных в деле отморозков с ножами, цепями, кастетами и прочими игрушками. Испугался – и разозлился...

– Ну че, припухли?! – визгливо завопил он на всю «Атлантиду». – А ну, снимай шмотье, недоделки! Быстро, бля, а то дырок в горле насверлю!!

– Морось, – не поворачивая головы непонятно сказала девочка красивым, певучим голосом. Сказала – и сдернула с головы кожаную шапочку. Придвинувшиеся торчки ошалело уставились на бритый череп малолетки, украшенный роскошной татуировкой: развернув капюшон, на них зло глядела, оскалив длинные клыки, до жути настоящая королевская кобра.

– Шибало, – досадливо буркнул белобрысый спутник татуированной и сделал быстрый, неуловимый шаг в сторону, одновременно взмахнув руками, в которых, словно по волшебству, возникли короткие и широкие тесаки с блестящими лезвиями.

– Чойко перынко зачила, ой, гуляй-гуляй! – весело пропела девчонка, и из рукавов ее куртки с лязгом выдвинулись вороненые трехгранные лезвия.

– Вы че, сопляки... – начал кто-то из бригады за спиной у Припуха. Там тоже лязгало и шуршало – торчки вынимали оружие, уж слишком жутко поблескивали кривые клинки в руках у белобрысого и уж слишком веселой была его желтоглазая подружка.

– Гаси их! – превозмогая из последних сил страх, заорал Припух и ткнул в пацана ножом, целясь в живот.

Удар его пришелся в пустоту, а в следующий момент бригадир уже тупо таращился на свою руку, лежащую на грязном полу. Кровь фонтаном ударила из обрубка, оставив широкую алую полосу на белом кафеле стены.

– А-а-а-а!! – многоголосый вой ударил в стены перехода, забился меж темных витрин ларьков, запертых дверей, и через мгновение замер где-то в самых дальних закоулках «Атлантиды».

– ...Бозолашки заживила, ой, гуляй-гуляй! – допела желтоглазая, ногой спихнула со своего клинка тело Мэнсона, выдувавшего кровавые пузыри из обметанного красным рта, и огляделась – все их противники без движения лежали в лужах крови.

– Замети! – распорядился белобрысый и принялся деловито рубить тела убитых торчков на куски.

– Не дорголь мамо печевью бить! – белозубо улыбнулась девочка и принялась за дело. Натянув на голову шапочку, она не глядя, на ощупь, вытащила из ранца черную высохшую собачью лапу и, обмакнув ее по очереди в кровь всех убитых, принялась вырисовывать прямо на полу колдовские знаки.

Закончив, не спеша вытерла лапу о кусок чьих-то джинсов, валяющихся в стороне, убрала обратно в ранец и вдруг жутко завыла, вздувая жилы на тонкой шее.

И тотчас же окрестности Курского вокзала огласились многоголосым собачьим воем. Он шел отовсюду – из темных дворов, из зарослей на задах магазинов, из квартир и подвалов.

– Ладо! – кивнул без улыбки мальчик и, перешагивая через куски того, что еще несколько минут назад было людьми, двинулся к железной двери в стене перехода. Буднично открыв ее вынутым из кармана ключом, он подождал свою спутницу, а когда она, насмешливо фыркнув, проскользнула мимо него в темноту, с грохотом захлопнул за собой. Прожурчал поворачиваемый в замке ключ, и в «Атлантиде» воцарилась воистину мертвая тишина.

Впрочем, стояла она недолго. С голодным лаем в переход ворвалась настоящая лавина, сплошь состоящая из оскаленных пастей, вздыбленных загривков, выпученных глаз и красных языков.

Собаки, призванные в подземелье неведомой силой, с жадностью набросились на останки торчков. Хрустели разгрызаемые кости. Псы утробно рычали друг на друга, вырывая куски мяса. Те, что послабее, поджав хвосты и жмурясь, лизали кровавые лужи на полу и подбирали то, что не съели остальные.

К пяти утра, когда в «Атлантиду» заявилась после ночного промысла бригада Тополя, в переходе возле «заляги» осталось лишь большое влажное пятно и запах.

Тяжелый, пугающий, терпкий запах смерти...

* * *

Над Терлецким парком плыли толстобрюхие, важные тучи. Апрельский дождик – это далеко не летний ливень, но и он в состоянии промочить все вокруг, особенно если идет второй день.

Граф Федор Анатольевич Торлецкий пребывал в состоянии мрачной меланхолии. От непогоды мозжило ноги. Телевизор с пугающей настойчивостью извергал исключительно плохие новости – падали самолеты, взрывались химические комбинаты, сталкивались автомобили. Люди гибли по всей планете, но особенно часто – в России.

Выключив дьявольский ящик, граф погрузился в размышления. Точнее, это были даже не мысли, а некие ощущения, давно уже присутствующие в сознании Торлецкого: как с Запада наползает на российские поля и перелески густой туман, поглощающий деревню за деревней, город за городом. И нету в стране сил противостоять ему, лишь горстка отважных пытается развеять мглу ярким, живым огнем.

В последнее время к этой безрадостной картине добавилась еще одна: как из московских недр лезет наружу чернильная, ледяная тьма, медленно, но верно затапливающая дома и переулки.

Граф поежился, и тут на стене вспыхнула красная лампочка, а в коридоре резко затрещал зуммер. Откинув плед, Федор Анатольевич встал, на всякий случай подхватил со столика «смит-и-вессон» и отправился открывать, уже предполагая, что за гости его посетили...

...Трояндичи выглядели уставшими. За несколько недель, что ребята провели в дороге, их лица осунулись, под глазами залегли серые тени. Одетые в мешковатые куртки и вязаные шапочки, они по одному выбирались из лаза в полу и сдержанно здоровались с Торлецким.

– Чайку с дороги? Или желаете подкрепиться посущественнее? – спросил граф, когда все трояндичи поднялись в бункер и крышка люка была закрыта.

– Некогда нам чаи распивать, Смарагдоокий, – сухо ответил Коловрат, – дело у нас. Ты помочь можешь. Если захочешь...

– Я, гм-гм... постараюсь, – уклончиво обронил Торлецкий, разглядывая ребят. Он чувствовал, что что-то в них изменилось, но никак не мог понять – что?

– Вещи у нас кое-какие завелись. Схоронить бы надо. – Субудай скинул синтепоновую плащовку, оказавшись под ней в кожаной безрукавке на голое тело. Причудливые татуировки оплетали его руки и плечи, а за спиной обнаружился кривой тесак, ножны которого были вшиты в жилет.

– Я так понимаю, что предоставить вам мое обиталище для хранения новообретенных вещей – это далеко не все, что от меня требуется? – иронично поинтересовался Торлецкий. Трояндичи тем временем разбирали оставленное снаряжение и оружие.

– Не все, – кивнула оторвавшаяся от своего квадратного рюкзачка Ния. – Нам Троянду надо найти. И убить. Но убьем мы сами, а вот где он...

И тут в гостиной раздался звонок телефона. Граф с помощью пульта включил громкую связь, дежурно ответил в прицепленный на воротнике микрофон:

– У аппарата!

Под сводами его подземного жилища зазвучал срывающийся голос Мити:

– Добрый день, Федор Анатольевич! Это Митя. Я нашел. Я нашел Троянду...

Интердум септимус

Перебирая узловатыми старческими пальцами черные вересковые четки, эрри Сенэкс задумчиво смотрел на огонь. Пламя плескалось в закопченной глубине огромного готического камина и казалось живым существом, разговаривающим с ним на загадочном, давно забытом языке жестов.

Гостиная скорее напоминала дворцовую залу. Тяжелые муаровые портьеры на окнах благородно поблескивали золотым шитьем. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет работы самого Дольфино Чилетти отражал прихотливые завитушки потолочной лепнины. Сверкающая тысячами бриллиантов венецианская люстра каскадом застывшей воды висела посреди всего этого великолепия, соединяя реальность и отражение причудливым сросшимся сталактитом.

В помещении стоял тихий, но забивавший собой все звуки перестук множества старинных часов. Напольные, настенные, каминные, с боем, без боя, в деревянных, каменных, металлических корпусах, часы были повсюду, лишний раз подчеркивая своим многообразием, что тут царит само Время.

Эрри Сенэкс размышлял:

«Все в этом подлуннейшем из миров – тлен, суета сует и всяческая суета.

Жизнь чередуется со смертью, а та в свою очередь – с новой жизнью. Порядок сменяется хаосом, звезды вспыхивают, растут, набираются сил, даря пространству свет и ощущение бытия. А потом они сжимаются и гаснут, но лишь для того, чтобы на их месте вспыхнули новые звезды.

Камни, трава, склоны гор, ветви деревьев, синее небо, плеск морских волн, свист крыльев и топоток лапок, рев и писк, визг и довольное урчание – в каком-то смысле все это лишь кратковременное видение, промелькнувшее за долю секунды в сознании Вселенной.

Да и сама она, необъятная, непостижимая, бездонная – тоже видение, поскольку имела начало и стремительно несет всю себя через непознанное нечто к неведомому, но уже предначертанному финалу.

Так было.

Так есть.

Так будет.

Большинство живущих и смертных в силу собственной ущербной ограниченности не способно понять самого древнего, самого верного, самого простого и незыблемого закона мироздания: ничто не вечно.

Те же, кто понимает, очень скоро перестают быть людьми...»

Старейший Пастырь Великого Круга с трудом пошевелился. Шотландский шерстяной плед сполз с квадратных костистых коленей, но эрри Сенэкс не обратил на это ровным счетом никакого внимания. Мысли старика витали далеко-далеко от помпезной комнаты, в которой он отдыхал после обеда, от Белой башни и вообще от Британских островов.

Мало того, они устремились в такие иновременные дали, куда никогда не сможет попасть ни один из живущих на земле.

Эрри Сенэкс вспоминал...

Перед его выцветшими за долгие века, а некогда отчаянно голубыми глазами проносились картины великих битв и далеких походов. Голоса давно ушедших Пастырей и людей звучали в его ушах, и кустистые снежно-белые брови то сурово сходились к переносице, то горестно обвисали, то удивленно поднимались, морщиня пергаментный лоб.

Он был в числе тех многих, кого сам Основавший, Первый Пастырь эрри Сатор Фабер разослал в разные уголки обитаемого мира в поисках древних знаний и таинственных артефактов. Тогда еще не существовало слов: «марвел», «Великий Круг», да и сами они не помышляли ни о каком пастырстве...

Долгие годы странствий по мрачным восточным краям, среди исполинских горных пиков, покрытых вечным льдом, среди безводных пустынь, в которых нет жизни, – и все это ради одной-единственной вещи.

Небольшая книга. Переплет из благородной черной бронзы. И всего несколько страниц внутри...

Эрри Сенэкс отчетливо помнил того аравийца, что передал ему книгу. Маленький, с коричневым сморщенным лицом, он поначалу не хотел даже разговаривать с белокожим великаном из далеких земель. Три недели эрри Сенэкс сидел на горячих камнях перед его шатром и хриплым от ставшей уже вечной простуды голосом пел псалмы, а рядом бродили равнодушные дромадеры и изредка страшно ревели, заглушая Божье слово.

Тогда он верил, что служит делу матери нашей Святой Церкви. Тогда он еще не знал того, что эрри Сатор Фабер понял с самого начала...

Книга Паука оказалась далеко не самым могущественным марвелом, привезенным в Рим посланцами Основавшего. Не самым могущественным – но самым ценным, ибо на ее сухих ломких страницах можно было увидеть грядущее.

«Ты нашел и привез к Божьему столу это чудо, сын мой. Тебе и быть его вечным стражем и хранителем», – сказал тогда Первый Пастырь, и эрри Сенэкс почтительно согнул колени перед своим господином и учителем.

Время казалось бесконечным. Оно не шло – оно стояло на месте, и хранитель Книги Паука окружал себя часами, чтобы быть уверенным, что это не так.

Солнечные, песочные, водяные, огненные, механические, электронные, кварцевые – часы всегда сопровождали эрри Сенэкса и его Книгу Паука. Год за годом, столетие за столетием они молчали, булькали, шуршали, тикали, били, звонили вокруг, и иногда Старейшему Пастырю казалось, что если часы вдруг замолчат – вместе с ними замолчит и его сердце.

Вздохнув, хранитель вновь погрузился в воспоминания. Ему привиделся старый друг Якоб, с которым они еще несмышлеными мальчишками, босиком,

пришли в Город Городов. Дорога из Голландии оказалась трудной и страшной. Едва не погибнув, уставшие до последней крайности, они робко поскреблись в дверь монастыря Святого Антония с просьбой о куске хлеба и ночлеге. Тяжелую дубовую дверь отворил высокий мужчина в простой суконной рясе. Он посмотрел на мальчиков и впустил их.

Так они стали первыми учениками Основавшего, Избранными. Первыми – но далеко не последними.

Пути их разошлись позже, много позже. Он, эрри Сенэкс, стал хранителем Книги Паука. А Якоб...

А Якоб поддался гордыне и превратился в Мортуса, Владыку Смерти, которого верные ему Истинные называли эрри Эрус Мортус.

И разразилась война, и брат пошел на брата, а друг – на друга. Бирюзовая кровь познавших Атис шипела на углях очистительных костров, невидимая взорам живущих и смертных, что обильно заливали своей горячей алой кровью старушку Европу.

Истинные теснили Избранных повсюду. Сосуд Превращений и Стрела Возмездия в руках Мортуса сокрушали оплоты адептов Основавшего, и все больше и больше чудесных марвелов попадало в руки врага.

И тогда эрри Сатор Фабер, что добровольно заточился в келье уединенного горного монастыря Святого Иоанна, пришел к хранителю и потребовал Книгу Паука. Долго сидел он, склонившись над нею. Прошла ночь, родился, набрал силы, угас и умер новый день, а Первый Пастырь все пытался понять, о чем повествуют ему пожелтевшие страницы.

А когда понял, провозгласил Великий Поход на отступников. И сила древних властителей вошла в него, и живущие и смертные встали под его знамена, а враги бежали.

Эрри Сенэкс зашевелил губами, словно читая «Хроники Великого Круга»: «И тогда свершил Мортус великое злодеяние, высвободив из Стрелы Возмездия всю ее силу. Стрела распалась прахом, а люди по всей земле обезумели, не имея возможности совладать с постигшими их желаниями к убийству и насилию.

Разгневанный Основавший собственноручно уничтожил Мортуса. Тело его расклевали хищные птицы, голову раздавили гранитные глыбы, руки пожрали дикие звери, а ноги – безголосые морские твари. Так закончил свои земные дни тот, кто вопреки установленному судьбой порядку вещей, вознамерился управлять миром».

Это написано в «Хрониках...». В это верят Пастыри и те из живущих и смертных, кого Великий Круг приблизил к себе.

На деле же все произошло несколько иначе...

...Марксбургский замок, в котором с кучкой верных ему Истинных укрылся Мортус, серый и мрачный, угрюмо смотрел черными провалами бойниц на отряды живущих и смертных, приведенные эрри Сатором Фабером к его стенам.

Заложенный еще во времена Третьего Крестового похода, Марксбург много лет считался самой неприступной крепостью Европы. Захватить его теми силами, что пришли к замку вместе с Первым Пастырем, нечего было и думать, несмотря на то, что у Мортуса осталось меньше сотни бойцов.

Планомерная, затяжная осада требовала обложить замок кругом, лишив его защитников возможности делать вылазки за продовольствием. Но на это требовалось не менее семи-восьми тысяч воинов, а в отрядах Основавшего насчитывалось едва ли пятнадцать сотен кнехтов.

Взять Марксбург штурмом тоже не представлялось возможным – ни осадных лестниц, ни стенобитных орудий, ни катапульт у осаждавших не было.

Однако кнехты Основавшего готовились к битве, точа мечи и молясь. Грубые солдатские голоса всю ночь звучали над притихшей долиной, и горное эхо вторило им, гулко ударяясь о стены замка.

На рассвете, в сизых сумерках, обильно приправленных туманом, кнехты пошли на штурм.

Чадили факелы, пятная серое небо дымными полосами. Звенела сталь. Тревожно ржали лошади, волокущие ко рву огромные охапки хвороста, нарубленного накануне в Марксбургском лесу.

Со стен полетели стрелы. Закричали первые раненые, упали под ноги штурмующих первые убитые. Прикрываясь наспех сбитыми дощатыми щитами, обозники принялись заваливать ров, и вскоре напротив ворот замка выросла гора хвороста, заполнившая провал.

И тогда вперед вышел эрри Сатор Фабер. Никто так и не узнал название марвела, использованного Первым Пастырем, но яркую голубую молнию, ударившую в ворота, увидели все – и осаждавшие, и обороняющиеся.

Дубовые, окованные железом створки всхлипнули – и обрушились внутрь. В проеме, среди обломков, замелькали темные фигуры Истинных, торопливо выстраивающих стену из щитов, украшенных белой Адамовой головой.

– На штурм! – взревел капитан кнехтов Гуго фон Эпштайн, размахивая чудовищным бастардом с пламенеющим вороненым лезвием и нарочито короткой крестовиной.

Ощетинившись острыми пиками и грозно сверкающими мордкастами, выставив вперед похожие на драконьи клыки кузы и напоминающие птичьи лапы рунки, воздев над головами мечи, секиры и шипастые моргенштерны, стальной кулак кнехтов, грохоча сталью и отчаянно ругаясь, бросился вперед.

Хворост хрустел под железными башмаками наступающих. Несколько стрел, свистнувших с надвратной башни, едва ли нашли себе цели – все воины штурмового отряда имели отличные доспехи работы оружейников Толедо и Пассау.

Многоголосый вой повис над замком, когда кнехты ворвались под своды въездной арки. Сталь ударила в сталь. Затрещали щиты. Загрохотали по шлемам и наплечникам воинов беспорядочные удары. Захрустели кости.

Наверное, будь у Мортуса больше ратников, он сумел бы не пустить врага в замок. Но времена, когда под знамена с Адамовой головой вставали по двадцать тысяч латников, давно минули. Последний крупный отряд Истинных был разбит год назад, в ожесточенной и скоротечной битве на изумрудных полях Лотарингии, когда ведомые Первым Пастырем наспех вооруженные толпы живущих и смертных втоптали в землю красу и гордость отступника – его собакоглавых зальцбургских чертей.

Сломив упорство защитников, кнехты вломились на замковый двор, и фон Эпштайн сорвал голос, рассылая группы бойцов в башни и на стены Марксбурга – добивать оставшихся защитников замка.

Сам Мортус с десятком наиболее преданных ему Истинных заперся в донжоне, угрожающе нависшим над опьяневшими от крови людьми. Неожиданно стало тихо, лишь где-то далеко, во рву, неистово ржала раненая лошадь.

Осаждавшие отчетливо услышали, как запершиеся в донжоне ворочают каменные глыбы, закладывая изнутри узкую и низкую дверь в башню. Это означало лишь одно – Мортус собрался стоять насмерть, лишая себя единственного выхода наружу.

И тогда вперед вышел сам Основавший, Первый Пастырь, эрри Сатор Фабер. Он взял у фон Эпштайна серебряный рог и трижды протрубил в него, вызывая Мортуса на поединок.

В ответ отступник захохотал и глухо крикнул из-за двери – словно с того света:

– Ты глупец, Ветулус! Уж лучше я завалю дверь и уйду подземным ходом прочь отсюда, чтобы вновь собрать армию и использовать Сосуд Превращений, дабы сокрушить тебя. Прощай!

Никто не знает, что вывело из себя всегда невозмутимого Основавшего – угрозы Мортуса или то, что он назвал его Ветулусом, Стариком. Но гнев Первого Пастыря оказался настолько страшен, что даже его соратники в панике рухнули на колени, моля о снисхождении.

Ревя, как разъяренный вепрь, эрри Сатор Фабер выхватил из-под плаща маленький золотой молоточек, в котором Избранные, к ужасу своему, узнали Молот Хаоса, и принялся бить им в дверь донжона. От каждого удара замок содрогался, с почерневших небес били молнии и грохотал гром.

Крики защитников Марксбурга какое-то время доносились сквозь вой ветра и громовые раскаты, но вскоре стихли.

Основавший последний раз ударил Молотом Хаоса в темное дерево двери, и молоточек, раскрошившись, золотым прахом осыпался к его ногам.

– Я разделил миры, – негромко прозвучал в разом обрушившейся тишине голос Первого Пастыря, – отступник выдворен вон и вряд ли сможет вернуться...

Первым опомнился Гуго фон Эпштайн. Подбросив вверх свой окровавленный бастард, он сипло заорал:

– Победа! Победа!!

Кнехты в сотни глоток подхватили крик своего капитана, звеня клинками о щиты и доспехи:

– Победа!! Победа!!!

И только эрри Сатор Фабер знал, что истинная победа над Мортусом откладывается на неопределенный срок...

* * *

– Почитаемый эрри, к вам Поворачивающий Круг эрри Орбис Верус! – глухой голос мажордома заставил эрри Сенэкса открыть глаза и вынырнуть из глубин собственной памяти.

Некоторое время Старейший Пастырь пытался осмыслить слова слуги. Он не особо привечал нынешних, молодых с его точки зрения, иерархов Великого Круга, тех, кто ведет золотой миллиард живущих и смертных по тернистому пути цивилизации и прогресса. Однако как хранитель Книги Паука эрри Сенэкс обязан был принять Поворачивающего Круг и оказать ему всяческое содействие.

Мажордом в изящной золотой маске терпеливо ждал, отставив в сторону руку с резным церемониальным посохом. С тех пор, как в середине прошлого века Великий Круг принял «Билль чести и достоинства», одним из параграфов которого Пастырям запрещалось находиться в услужении у кого бы то ни было, эрри Сенэкс вынуждено набрал штат слуг из живущих и смертных. Однако их лица слишком быстро покрывались морщинами, и тогда Старейший Пастырь приказал всей прислуге, включая личных секретарей, носить золотые маски с выбитыми номерами. Мажордом имел пятый номер.

«Что опять понадобилось этому Орбису?» – с непонятной злобой подумал эрри Сенэкс. Поворачивающий Круг за последнее время довольно часто обращался к Книге Паука – не иначе, дела у Великого Круга шли не лучшим образом. Но обычно иерарх присылал личного посланника, а вот теперь явился собственной персоной.

От двери донеслось легкое покашливание – тактичный мажордом напоминал о себе. Эрри Сенэкс скривил тонкие фиолетовые губы в саркастической усмешке – слуга думает, что его хозяин выжил из ума и страдает старческой забывчивостью. И это при том, что глупый живущий и смертный прекрасно осведомлен о том, сколько лет Старейшему Пастырю. «Надо бы заменить этого олуха. Девятка давно мечтает попасть из канцелярии в домовую прислугу. Вот он и заменит Пятерку», – решил эрри Сенэкс, и почувствовал что настроение улучшается.

– Проси! – он покрутил в воздухе желтым пальцем, похожим на скрюченный тыквенный стебель, и поднялся из кресла.

Поворачивающий Круг вошел в гостиную стремительной походкой, отличающей реформаторов, тиранов и параноиков. Дойдя до середины комнаты, он резко и подчеркнуто четко поклонился Старейшему Пастырю:

– Слава Атису! Почитаемый эрри, мое почтение к вам не имеет границ и не может быть выражено словами...

– Пустое! – эрри Сенэкс досадливо отмахнулся от ритуального приветствия. – Располагайтесь, почитаемый эрри, чувствуйте себя, как дома. Сейчас принесут бокалы, и мы с вами выпьем за знакомство. Где-то тут у меня было прекрасное старое вино...

И он полез в громадный буфет, видом и древностью напоминавший замковые ворота Монсегюра.

– Благодарю! – эрри Орбис Верус вновь поклонился. – Прошу меня простить, но обстоятельства складываются таким образом, что у нас нет ни минуты...

– У нас? – иронично выгнув бровь, едва не засмеялся Старейший Пастырь.

– Именно, почитаемый эрри – у нас! – подтвердил Поворачивающий Круг и после секундной паузы закончил: – Мортус вернулся...

– Что вы сказали, почитае... – посреди фразы эрри Сенэкс изменился в лице и замер, зажав в руке запыленную бутылку бордо.

Впрочем, его замешательство длилось недолго. Отбросив неимоверно дорогое вино, Старейший Пастырь одним длинным прыжком, никак не вяжущимся с его весьма и весьма преклонными годами, бросился к громадным напольным часам, угрюмо глыбящимся в углу гостиной. Отворив витражную дверцу, он проскользнул под изображавшим Луну серебряным маятником и сгинул во мраке потайного хода...

Эрри Орбис Верус швырнул в сторону мокрый плащ и устремился за хозяином Белой Башни.

* * *

Зеленоватые, точно написанные выцветшими чернилами знаки, что проступили на ломких буроватых страницах Книги Паука, прочесть и понять могли лишь те, в чьих жилах текла бирюзовая кровь древних властителей.

Впрочем, и среди Пастырей едва ли нашлось бы полтора десятка одолевших нелегкое искусство общения с величайшим марвелом. Книга Паука надежно хранила свои сокровенные знания.

Точнее, именно прочесть похожие на руны письмена не мог никто. Но посвященные умели понять написанное, увидеть и постичь то, о чем говорила Книга.

Мыслеобразы, возникающие в сознании, напоминали ожившие миниатюры из древних рукописей. Но при нарочитой простоте и даже примитивизме все картинки отличались четкостью и точностью. Никакой двусмысленности, никаких туманных намеков – Книга Паука всегда рассказывала о будущем буквально.

Эрри Сенэкс и Поворачивающий Круг с волнением склонились над покоящимся на мраморном алтаре марвелом.

Первое, что они увидели – серые камни, узловатые ветви кустарника между ними и трепещущую на ветру паутину, оплетавшую куст.

Грянул величественный и мрачный напев. Эрри Орбис Верус вздрогнул – он понял, что слышит голоса древних властителей Земли, сынов Атиса, создателей нынешнего мира.

На серебряных нитях паутины появился блестящий изящный паучок, деловито прополз в самый центр – и замер, растопырив восемь цепких лапок.

Пение стало громче. Неожиданно паук вырос, заполнил собой все сознание Пастыря, и выпуклые блестящие глаза заглянули ему в самую душу.

– Приготовься, – долетел до ушей Поворачивающего Круг голос эрри Сенэкса, – Теперь ты знаешь, почему этот марвел зовется Книгой Паука. А сейчас ты поймешь, в чем его величие...

Некоторое время вокруг царила мгла. Затем сквозь нее эрри Орбис Верус увидел полированную каменную плиту тусклого кремового цвета. И вдруг на гладкой поверхности камня возникли из ниоткуда яркие, живые картинки. Одновременно пришло осознание – точно незримый толмач растолковал Пастырю, кто есть кто.

Вот на вершине заснеженной горы, за большим столом, восседают благообразные старцы с мудрыми лицами – это Великий Круг. К западу от горы раскинулась мирная и благополучная земля с возделанными полями, уютными поселениями и ровными дорогами – страны, живущие под дланью Пастырей.

Зато на востоке зловеще тлеет багровое зарево – там неспокойно. Оттуда, из страны Изгнанных, двигаются к горе полчища уродливых созданий, демонов во плоти и вне ее. Это дети Хтоноса.

Многочисленные люди в темных одеждах сопровождают монстров, помогая им во всем. Слепцы. Те, с кем Великий Круг сейчас ведет тайную и беспощадную войну.

Багровые тучи над страной Изгнанных расходятся – и эрри Орбис Верус видит бестолково суетящихся жителей ее. Но вот среди них появляется некто. Черный и троеликий, он внушает страх и уважение.

Мортус. Вернувшийся Извне.

Старцы на горе благосклонно взирают на то, как новый хозяин восточной страны быстро приводит ее в порядок, подчинив себе души людей, представленных книгой в виде черных легкокрылых бабочек. И солнечный свет заливает преобразившиеся земли, на которых расцветают сады. Правда, особо подчеркнула Книга, чтобы укротить народ страны Изгнанных, Мортус собирает их души, но это неважно. Важен результат! А результат таков: попавшие во власть Мортуса души уже никогда не будут околдованы Хтоносом.

Вначале Вернувшийся формирует собственную гвардию – несколько тысяч юных отроков и девиц, что отдают ему свои души добровольно, ибо для них он Темный Мастер, живой Бог во плоти.

Затем с помощью гвардии Мортус берет под контроль общество, а с помощью его – и государство. Все просто, эффективно и реально.

Слепцы, оказавшись меж двух огней, бегут кто куда. Хтонические твари уходят в землю, их породившую. Всеобщий мир и процветание наступают на Земле.

Последний мыслеобраз, выделенный Книгой как ключевой: Вернувшийся просит у Великого Круга плату за усмирение восточных земель. И плата эта...

Поворачивающий Круг вновь вздрогнул, ибо Мортус потребовал в качестве виры узника подземной темницы под Тауэром, эрри Удбурда.

И тут Книга сбилась. Изображение подернулось рябью, пение смолкло. Эрри Сенэкс зашипел рассерженным котом...

– Что такое? – не понял эрри Орбис Верус, удивленно уставившись на Старейшего Пастыря.

– Будущее меняется! – прохрипел старик, вцепившись крючковатыми пальцами в мраморный алтарь. – Смотри!

И вновь неземные, властные голоса завели торжественный гимн Времени. Но теперь в нем явственно сквозили тревога и страх. Перед мысленным взором Поворачивающего Круг возникла новая картинка, всего одна: пятеро детей сосредоточенно и целеустремленно ломают красивый храм, построенный на прибрежном песке. Быстро рушатся колонны, осыпаются барельефы и декор с фронтона. Еще немного – и обвалится крыша. А пенные волны неизвестного моря накатывают и накатывают на берег, лениво облизывая тонущие в мокром песке камни.

– Что... Что это значит?! Помеха? – с дрожью в голосе выкрикнул эрри Орбис Верус, рывком захлопывая Книгу.

– Увы, почитаемый, это так. Пятеро детей могут изменить будущее. Точнее, они уже меняют его! – эрри Сенэкс устремил свой взор на Поворачивающего Круг: – И все, все станет не так, как ты видел. Конечно, можно попытаться спасти эрри Мортуса, ибо теперь он враг не нам, а нашим врагам...

– Враг моего врага – мой друг, – быстро прошептал эрри Орбис Верус, не слушая старца, и активировал свои марвелы, что раздвигали грани измерений.

Эрри Сенэкс, устало посмотрев в радужное сияние, поглотившее Поворачивающего Круг, и грустно усмехнулся. Старейший пастырь знал, что Книга Паука никогда не ошибается...

* * *

Митя с фонарем в руке шел чуть впереди, изредка светя под ноги. Торлецкий шагал сбоку, то и дело поглядывая на сосредоточенных трояндичей. Пятеро ребят легко и привычно несли на себе загадочные камуфлированные тюки и ящики, что притащили с собой.

– Сейчас туннель начнет поворачивать – и там уже станция, – тихо проговорил Митя, останавливаясь. В гудящей подземной тишине стала слышна музыка, звучащая где-то впереди.

Щелк! – фонарь погас, и тьма навалилась на семерых людей, нимало не считаясь с тем, что настоящим, биологическим человеком тут мог считаться только дрожащий то ли от страха, то ли от нервного возбуждения Митя.

Трояндичи, коротко посовещавшись, принялись быстро и споро распаковывать свою поклажу. Граф, сияя зеленью глаз, тихо шепнул Мите:

– Оружие. Они несли с собой какое-то оружие.

Слитные металлические звуки, треск липучек, тоненький писк включенной электроники, щелчки и звон – не прошло и минуты, как Коловрат, невидимый в темноте, сказал:

– Все. Мы готовы. Уходите. Сейчас тут станет слишком жарко...

– «Уходите» – и все?! – тонким от обиды голосом спросил Митя.

– Все, – твердо ответила ему темнота...

...В багряном пламени факелов бывшая станция метро «Имени 25-летия Октября» казалась ожившей картиной какого-нибудь позднесредневекового живописца, изображавшей ад.

Полу– и совершенно голые тела, сплетенные в самых бесстыдных позах. Лихорадочно блестящие глаза, темные пятна разбросанной всюду одежды. Шевелящаяся людская масса, в которой осталось слишком мало человеческого.

И величественно нависающие сверху полукружья облицованных красным гранитом арок, пыльная бронза люстр, высокие мозаичные своды теряющегося во мраке потолка...

Ревела и стонала музыка, и ей вторили сотни голосов. Сладострастные вопли изредка прорезали общую какофонию, точно молнии – густые тяжелые тучи.

А над всем этим рукотворным безумием парили хлопьями сажи тысячи черных бабочек, выпущенных Темным Мастером из зеркального шара.

Трояндичи поднялись по короткой лесенке на платформу станции. Брезгливо переступая через распростертые, дергающиеся и сотрясаемые пароксизмом животной страсти нагие тела, они двинулись к возвышению, на котором застыл черный силуэт их бывшего хозяина.

Музыка взвизгнула – и оборвалась. Совокупляющиеся глумы замерли. Затихшую станцию наполняли лишь звуки дыхания сотен людей и нежный шорох множества бархатных черных крылышек.

Темный Мастер отбросил плащ и широкими шагами двинулся навстречу трояндичам, на ходу преображаясь. Метаморфозы его оказались настолько страшны и непривычны, что вырванные из колдовского морока в страхе закричали глумы, расползаясь в стороны и прячась за колонны.

А по согретому телами зачарованных им людей камню уже шагал, звучно ударяя каменными же ступнями в пол, аспидно-черный Валуй, неуязвимая личина Троянды.

Гигант легко выдрал из потолка мешавшую ему люстру, отбросил смятую бронзу в сторону. Посыпалась штукатурка, полетели куски плафонов. Ударом чудовищного кулака Валуй разнес колонну, и гранитное крошево, словно застывшая кровь, брызнуло во все стороны. Глумы завопили и бросились прочь со станции, позабыв про брошенную одежду. Черные бабочки в стремительном вихре сплелись в живую циклопическую плеть, хлестнувшую по зеркальной сфере.

Теперь на платформе остались лишь пятеро трояндичей, застывших тесной группкой в трех десятках метров от каменного монстра. Валуй вскинул руки и двинулся вперед. И тут, подтверждая аксиому о том, что кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая, полумрак прочертила огненная струна!

Грудь черного исполина взорвалась фонтаном осколков. Коловрат быстро скинул с плеча дымящийся пусковой контейнер, а Субудай уже подавал ему второй, активированный и изготовленный к стрельбе.

Переносной бетонобойный ракетный комплекс «Дюбель» – страшное оружие, предназначенное для уничтожения вражеских дотов и дзотов на поле боя, – отлично справился с непривычной целью. В базальтовой груди Валуя зияла здоровенная воронка. Ракета пробила камень насквозь и ушла куда-то в темноту, за спину гиганта.

Троянда понял, что промедление воистину подобно для него смерти, и рванулся, но второй «Дюбель» ударил в бедро монстра, раздробив его. Грохот взрыва, свист камней и сотрясший все подземелье удар от падения огромного голема слились воедино.

И тогда повелитель черных бабочек совершил новое превращение. Клубы пыли и дыма еще не развеялись, а на месте груды базальтовых обломков уже струилась, угрожающе ревя и наливаясь силой, огромная водяная воронка.

Стрень. Вторая личина Троянды. Бешеная, непредсказуемая, коварная, как коралловая змея.

Ударив яростным пенным потоком в высокий потолок станции, Стрень на секунду замерла каскадом вздыбленной воды – и стеклянной струей рванулась к трояндичам, неся смерть.

Алиса, поправив горб ранца, выскочила вперед, припала на одно колено и направила раструб тактического плазмомета «Ярило» прямо в пенное острие летящего ей навстречу водяного копья. Движением головы бросив на глаза черную пластинку блинкофоба, девочка оскалила в жуткой улыбке свои вараньи зубки и нажала гашетку...

На станции будто зажглось маленькое солнце. По ушам резанул свист пара. Стало тяжело дышать – плотный горячий туман затопил все окрест, и в этом тумане извивался и шипел многометровый ослепительный плазменный бич, буквально испарявший Стрень.

Если ПБРК «Дюбель» попал в арсенал тайной армии Рыкова, а оттуда к трояндичам, с российских армейских складов, то ТП «Ярило» являлся собственной разработкой рыковцев. Более страшного и смертоносного оружия для ближнего боя люди попросту не придумали...

Видать, Троянда понял, на собственной шкуре ощутил это. Ощутил – и нацепил самую жуткую из своих личин.

Агни. Воплощенную Смерть.

В чудовищном, вулканическом жаре мгновенно исчез густой банный пар, оставшийся от Стрени. Громко затрещала лопающаяся плитка пола. Темно-багровый огненный шар тяжело осел посреди разоренной станции, и из него вырос уродливый, бугристый лавовый змей.

Трояндичи даже не попытались сопротивляться. Они слишком хорошо знали, на что способен их хозяин в этой личине. Побросав ненужную амуницию, пятеро бойцов опрометью кинулись в черный зев тоннеля. Агни, извиваясь и плавя камень, пополз следом.

Погоня оказалась короткой. Ребята остановились метрах в трехстах от станции. Остановились – и стали ждать. Бетонную трубу наполнял едкий запах горелой проводки, сухой жар сушил лица. Озаренный сполохами пламени, что пробегали по толстому телу лавового змея, тоннель казался дьявольской кузней, в которой вдруг взбесился раскаленный горн.

Слишком поздно Троянда понял свою ошибку. Слишком поздно он остановился, не узрев даже – почувствовав прямо перед собой неминучую смерть.

Небольшой бугорок вакуумной мины возвышался над ржавыми рельсами, точно шляпка неведомо как выросшего в одночасье зловещего гриба. Черные точки форсунок напоминали мухоморные крапины, но горе ждало всякого, кто решил бы, что поблескивающий грибок – всего лишь безобидная поганка.

Коллоидный газ, выброшенный форсунками, сиреневым облаком повис в туннеле. Агни сказочным Барлогом навис над миной и окрасился ослепительным всесжигающим пламенем в последней попытке успеть уничтожить стальной грибок.

– Кланя! – звонко крикнул Коловрат, сжимая в руке пульт дистанционного управления.

450 Трояндичи попадали, в соответствии с инструкцией широко раскрывая рты, и их вожак нажал заветную кнопку...

Взрыв был настолько сильным, что показался беззвучным. Он выел весь воздух на стометровом отрезке туннеля, и по подземелью пронесся сокрушительный ураган. Лопнули и просели бетонные кольца тюбингов, соря каменным крошевом. Кошмарными червями застыли вздыбленные, скрюченные рельсы.

Агни, разорванного взрывом на несколько частей, ринувшийся в образовавшуюся пустоту воздух попросту сплющил о стены, превратив в тусклую корку, по которой нет-нет да и проскакивали золотые искры.

И тогда великий и страшный Троянда второй раз в своей безмерно длинной жизни бросился бежать. Собрав остатки сил и плоти, он тонким огненным шнурком зазмеился по выжженному туннелю и вскоре исчез между раскрошенными шпалами, отыскав лазейку, ведущую на другой ярус катакомб.

Вскочив, оглушенные трояндичи бросились на станцию – прежде чем пускаться в погоню, у них оставалось еще одно дело.

Ния остановилась у разбитой кулаком Валуя колонны, подняла круглый зеленый тубус «Мухи».

– Вий, готов?

Мальчик сосредоточенно глядел на висевшую в конце платформы сферу. Руки его сами собой выплетали в тяжелом, чадном воздухе замысловатые узоры мимических заклинаний.

– Давай! – выдохнул он, сплетя пальцы.

«Муха» жахнула, и сфера разлетелась тысячами зеркальных брызг. Черные бабочки в панике рванулись во все стороны, но чары, наложенные на них Вием, уже подхватывали бархатно-крылых летуний – и возвращали каждую тому человеку, которому она принадлежала...

Некоторое время трояндичи завороженно наблюдали, как бабочки поднимались к закопченному потолку, на глазах бледнея, истончаясь – и исчезали, исчезали, исчезали...

– Братья! – Субудай поковырял мизинцем в ухе, тряхнул головой: – Зараза, звенит все... Братья! Надо доделать. Огненная сопля, что от Троянды осталась, к лазилу пошла. Ну, как не успеем?

– Успеем, – уверенно успокоил его Коловрат, – должны успеть.

И подобные осенним листьям, подхваченным вихрем, ребята ринулись прочь, оставляя за спиной лишь остывающий мертвый камень...

Глава последняя

Факелы чадили, догорая. Станция «Имени 25-летия Октября» быстро погружалась во мрак и привычную для этой заброшенной части московского метро тишину.

Из подплатформенной ниши, созданной специально для укрытия тех незадачливых пассажиров, которых угораздило сверзиться на рельсы, выбрались покрытые копотью, запыленные Митя и граф Торлецкий. Они, вопреки приказу Коловрата, не только не ушли из туннеля, но и сумели незамеченными прокрасться на станцию. На их глазах трояндичи бились с Валуем и Стренью, и только появление Агни заставило сыскарей укрыться в тесной и грязной нише.

– Скорее, Федор Анатольевич! – едва не подпрыгивая на месте от возбуждения, мальчик дергал бессмертного графа за порванный рукав плаща. – А то они без нас...

– Они, Дмитрий Карлович, без нас и так отлично справляются, – Торлецкий задумчиво оглядел разрушенную станцию. – Н-да. Вот уж я не чаял побывать здесь вновь. Эту станцию должны были открыть в 1942 году, да война помешала. Представьте только – вот тут располагался Главный штаб особых операций Верховного Главнокомандования! Сколь прихотливы зигзаги судьбы, вы не находите?

– Ну Федор Анатольевич! Какие зигзаги, время же дорого!

– М-м-м... – протянул граф, заложа руки за спину и покачиваясь на каблуках. – Н-да... Впрочем, ладно. Оставим предания давно минувших дней этой самой старине глубокой. Предлагаю следующий план: мы выбираемся на поверхность, связываемся с мадемуазелью Яной и Ильей Александровичем, ангажируем господина Громыко вкупе с каким-нибудь средством передвижения. Это получится быстрее, нежели ехать за моей вездеходной колесницей. Как вы считаете, Дмитрий Карлович?

– Хорошо считаю. Согласен! – донесся из туннеля голос молодого спутника Торлецкого. Митя уже бежал, подсвечивая себе фонарем. Он знал, что граф быстро нагонит его, а темнота не является помехой для удивительных зеленых глаз Федора Анатольевича.

* * *

Серый фольксвагеновский микроавтобус «Транспортер», ведомый уверенной рукой Громыко, плутал по запруженной машинами Москве. Садовое кольцо безнадежно стояло, крупные радиальные улицы тоже оказались забиты нервным гудящим автомобильным стадом. Начальник «Светлояра» крутил баранку и сквозь сигаретный дым материл весь белый свет, включая водителей, пешеходов, мэрию и правительство.

Громоздкий микроавтобус оказался единственной свободной машиной в гараже «Светлояра» – почти все подчиненные Громыко по указанию Патриархии выехали в Шереметьево-2 для обеспечения порядка во время торжественной встречи мощей святого Пантелеймона-целителя.

– Только трое нас в офисе и осталось – я, дежурный да охранник на входе! Мне эти официальные мероприятия вот где уже! У меня три кражи висят, а людей нет, – жаловался майор, с ходу вклинившись в большую пробку на Новинском бульваре. Пробка, впрочем, была движущейся, что несколько утешило Громыко. Но настроение ему, чувствовалось, испортили крепко.

– И ладно в все остальное по уму было! – распылялся майор. – А то херня прямо сегодня с утра началась. Включаю телевизор и слышу в новостях: ассоциация кофепродавцов России предлагает оплачивать детям школьные завтраки, но при условии, что дети будут каждое утро выпивать чашечку кофе! Ну, не суки? И, главное, говорят: мол, пьют же дети газировку, а она тоже не безвредная. Это ж до какого уровня цинизма нужно дойти, чтобы без зазрения совести попытаться посадить на легкий наркотик целое поколение! Детей! За жратву! Потребителей они себе растят, уроды. Не, ну что за время, а? Прямо не эпоха, а бесконечный праздник вселенской мрази...

Сыскари молчали, смотрели в окна. Илья рассеянно улыбался, но в диалог с разошедшимся Громыко благоразумно не вступал, хотя хотелось.

После короткого рассказа графа и Мити обо всем произошедшем на заброшенной станции «Имени 25-летия Октября» сыскари впали в азартное нетерпение. А когда Илья зачитал очень сумбурное послание от Вадима Завадского, пришедшее на электронный адрес Привалова буквально за несколько минут до того, как Торлецкий вызвал его из офиса, азарт сменился тревогой, если не сказать – страхом. Зловещий Троянда оказался связан с Великим Кругом, пусть и непонятно как, но связан! Ничего хорошего от такой связи ждать не приходилось.

И вот теперь «Транспортер» вез их навстречу пугающей неизвестности. Можно, можно было попросту отсидеться, не ввязываться, но сыскари даже не стали обсуждать это.

– Едем? – спросил Громыко, когда они собрались во дворе «Светлояра», и вместо ответа граф, Митя, Илья и Яна полезли в машину...

...Впереди, напротив американского посольства, показалась нестройная шеренга людей с плакатами. Потрепанные жизнью тетушки библиотекарского вида, худые патластые юноши маргинальной внешности, какие-то кликуши, городские сумасшедшие, парочка старичков в шляпах...

– О! – Громыко восторженно выматерился. – Ну и везет же сегодня на мудаков! Это ж надо было додуматься...

Вглядевшись в плакаты, Илья от неожиданности опешил. Он думал, что тут митинг в поддержку иракских партизан, или, в крайнем случае, акция протеста против вмешательства США в конфликт Грузии и Южной Осетии, но в действительности все оказалось иначе.

На отпечатанных типографским способом плакатах темнели удивительные лозунги: «Российские дети имеют право на сытую жизнь в США!», «Американские родители, мы с вами!» и даже: «Детдома – позор России!».

– Э-э-э, Николай Кузьмич, – граф Торлецкий приподнял свои темные очки и внимательно вгляделся в митингующих, – не объясните ли вы мне, что здесь происходит...

– Да на днях наши законодатели наконец-то ужесточили правила усыновления для иностранцев! – ответил Громыко. – Правда, для этого понадобилось, чтобы приемные родители пятнадцать наших детишек забили в этих гребаных Штатах насмерть, сволочи. А один, тварь такая лысая, по телеку его показывали, пятилетнюю девочку усыновил и сразу насиловать ее начал, как только привез. И семь, что ли, лет этим занимался, угребок. Жаль, не в нашу зону его посадили...

– Погоди-ка, – не понял Илья, – так что же, эти вот, – он кивнул за окно, – америкосов поддерживают?

– Ну ты ж видишь, – Громыко скривился. – Как всегда, шваль всякая собралась. Правозащитники, фруктолюбы, «общечеловеки»... Вот уж кто в натуре позор России!

«Транспортер» поравнялся с крайним демонстрантом – огромным, пучеглазым и нездорово толстым мужиком в длинном пальто. Мясистый свекольный нос нависал над курчавой бородой, такие же цыганистые волосы выбивались из-под вязаной «петушком» шапочки. Видимо, бородатый только что подошел, и свой плакат он развернул на глазах сыскарей.

На белом куске ватмана, прикрепленном к длинному древку, на двух языках значилось: «Лучше быть сытым американцем, чем голодным русским!»

– Остановите, пожалуйста, Николай Кузьмич! – вдруг раздался с заднего сиденья голос Мити.

– Чего, укачало? Или приспичило? – Громыко прижался к тротуару и выключил двигатель.

Выскочив из машины, мальчик подбежал к бородатому демонстранту и что-то крикнул ему. Тот, с высоты немаленького своего роста, брезгливо посмотрел на Митю и сделал характерный жест рукой – мол, отвали, мелюзга.

На повторное обращение реакция оказалась более агрессивная: здоровяк перехватил плакат в левую руку и довольно сильно толкнул едва достающего ему до подмышки мальчика. Митя отлетел в сторону, лишь чудом не грохнувшись на землю.

– Ну, я ему сейчас, морде толстожопой! – зарычал Громыко и полез из-за руля, но железная рука Торлецкого легла ему на плечо:

– Подождите, Николай Кузьмич...

Вокруг Мити и бородатого сгрудилось несколько демонстрантов. Они что-то доказывали мальчику, но он упорно стоял на своем. Перепалка продолжалась минуты три и закончилась тем, что Митю стукнули зонтом. Постаралась одна из библиотекарских тетушек, пунцовогубая пожилая кокетка с триколорным бантом на груди.

И тогда Митя, тщедушный скромный любитель ботаники Митя, побледнев, сжал губы и неожиданно прямой ногой ударил бородатого в пах. Тот выпучил налитые кровью глаза и присел, ухватившись за причинное место.

Сыскари распахнули двери микроавтобуса, но вмешаться не успели: худенький подросток ухватил здоровяка за уши и с молодецким хаканьем натянул побагровевшее откормленное лицо «защитника интересов русских детей» на свое острое, обтянутое вытертой джинсой колено.

Бородач булькнул и завалился на бок. Из носа и разбитых губ широко и обильно хлынула неожиданно алая кровь. Митя не торопясь вытер ноги об упавший в лужу поганый плакат и, не обращая внимания на вопли теток и волосатых «общечеловеков», предусмотрительно отбежавших подальше, вернулся в машину.

– Суров ты... Дмитрий Карлович! – ухмыльнувшись, покрутил головой Громыко, разгоняя «Транспортер».

– «Благородный муж, попустительствующий лжи, не может спокойно встречать рассвет», – подрагивающим голосом процитировал Митя любимого Цинь Линя. Яна потрепала его по затылку:

– М-лодца, Мить-ка!

* * *

До Ивановой росстани «Транспортер» добрался лишь к вечеру. Все были уверены, что опоздали – трояндичи наверняка уже успели перехватить своего поверженного хозяина и расправиться с ним. Но везение оказалось на стороне сыскарей – они застали самый финал начавшейся много лет назад в ином мире трагедии.

На освободившейся от снега луговине чернели пятна гари. Изрядно поуменьшившийся в росте Троянда под личиной Агни из последних сил отбивался от своих выучеников, отступая к лесу. Он бил по ребятам огненными молниями, а в ответ получал выстрелы из гранатомета и удары плазменного бича.

Остановив микроавтобус на глинистом взгорке, Громыко первым выскочил наружу:

– Ого, да они забили его почти! Давай, пацаны, вали гада!

Пацаны, словно услышав слова майора, хотя их разделяло не меньше трехсот метров, навалились на Троянду со всех сторон – и буквально вбили лавового змея в полевую грязь. Взметнулся к небу столб пламени и каких-то темных ошметков, громко затрещав, погас плазмомет, но дело было уже сделано – Троянда перестал существовать...

– Смотрите! Смотрите! – вдруг истошно завопил Митя.

Воздух над луговиной задрожал, как будто от нестерпимого жара. Цветные пятна побежали по краям неровного пятна, молочно-белый туман сгустился в центре – и мгновение спустя оттуда начали выскакивать черные многорукие фигуры, закованные в шипастые доспехи.

– Ноктопусы, – прошептал Илья. – Теперь всем хана – и им, и нам...

Трояндичи, видимо, сразу поняли, что этот враг им не по зубам. Мгновенно перестроившись, они ринулись туда, куда еще минуту назад пытался прорваться их бывший хозяин. Коричневая оттаявшая земля, испятнанная серыми островками умирающего снега, чавкала под ногами ребят.

– Не успеют! – отчаянно крикнул Громыко, оглядываясь.

Три руки гвардейцев Великого Круга, разбившись на пары, узким клином устремились наперерез трояндичам, отсекая их от леса. То, что могучие ноктопусы окажутся у заветных трех берез, где притаилось невидимое «лазило», раньше беглецов, стало ясно с первых же секунд – уж слишком стремительно двигались черные исполины.

Поняли это и трояндичи. Поняли – и ощетинились стволами. Над полем далеко разнесся частый стук автоматов. Но то ли броня гвардейцев Великого Круга оказалась слишком прочной, то ли они использовали марвелы, – залп трояндичей не нанес врагу никакого видимого ущерба, лишь чуть приостановив ноктопусов.

– Парни, назад! Назад! – надсаживаясь, заорал Громыко, зачем-то выхватив пистолет.

– Оставьте, Николай Кузьмич, – Торлецкий перехватил руку майора, легко вывернул из пальцев «Макаров» и сунул в карман громыковской куртки. – Вы же видите, что мы ничем не можем помочь...

– Ты! – оскалившись, Громыко зыркнул на графа и скрипнул зубами. – Что, стоять и смотреть будем?! Как их разделывают?! Как баранов, да?!

– Успокойтесь, прошу вас, – Торлецкий нахмурился. – Какой пример вы подаете...

– Да пошел ты! – оттолкнув графа, майор тяжело побежал в сторону разгорающегося боя, но через несколько шагов поскользнулся и упал на спину, нелепо задрав ноги.

А возле леса становилось жарко, причем в буквальном смысле этого слова. Трояндичи применили свой жуткий плазмомет, ударив по ноктопусам чуть ли не прямой наводкой. Огненный бич хлестнул по самой гуще многоруких гвардейцев, заставив их разбежаться в разные стороны. Но избежать пламенных объятий смерти удалось не всем – две черные фигуры, нелепо размахивая многочисленными конечностями, завертелись на месте, пытаясь сбить пламя, да так и замерли, чадя густым сизым дымом.

– Ну, давайте, давайте! – Илья не заметил, как вслух начал подбадривать трояндичей, сжав ладонь бледной Яны так, что побелели костяшки пальцев.

Гвардейцы Великого Круга рассыпались цепью, надвигаясь на сбившихся в кучу трояндичей. Второй удар из плазмомета Алиса произвела в упор, шагов с десяти. Вспышка едва не задела ее саму, но еще один ноктопус, выронив мечи, вспыхнул исполинским факелом и рухнул в грязь. Однако остальные многорукие уже нависли над пятеркой подростков.

– Все, – тусклым голосом отметил Громыко, – звездец пацанам...

Яна всхлипнула и отвернулась. Митя прижался к графу, но продолжил смотреть, судорожно вспоминая какую-нибудь дурацкую цитату из Цинь Линя про путь воина и хладнокровие.

Побросав бесполезные в бою с ноктопусами накоротке автоматы, трояндичи обнажили клинки, но даже с такого расстояния было понятно, что кривые вороненые мечи ноктопусов минимум втрое длиннее самого большого тесака, что сжимал в руке Субудай.

Окружив ребят, гвардейцы дружно взмахнули своим оружием. Илья зажмурился.

И...

Звонкое та-та-та-та-та! разорвало тишину над лесом и луговиной!

– Пулемет! – рявкнул граф первым, и его глаза вспыхнули торжествующим зеленым огнем.

Ноктопусы черными скарабеями полетели в разные стороны, теряя клинки. Сыскари завертели в недоумении головами, выискивая загадочного спасителя трояндичей, но он уже опускался вниз, разрывая низкую мглу облаков.

Гигантская туша дирижабля «Серебряный орел» повисла над краем леса. На полусфере пулеметной башенки, притулившейся под днищем грузовой гондолы, плясал зловещий оранжевый огонек. Вокруг барахтающихся в грязи ноктопусов возникали и гасли фонтанчики разрывов. Побросав убитых, уцелевшие семеро гвардейцев устремились прочь, петляя по луговине, как зайцы.

– Ура! – взвизгнул Митя, – наша победа!

Трояндичи, едва только их грозные противники оказались отброшены, тут же бросились к трем березам. Надо отдать должное их мертвому хозяину – он отлично вышколил своих бойцов, накрепко вбив в ребят, что дело нужно делать во что бы то ни стало...

И тогда из пелены иноизмерений появились те, кто командовал многорукими гвардейцами.

Четверка Пастырей, возникших на поле боя, действовала не менее быстро и слаженно, чем трояндичи. Двое поставили за спинами оставшихся в живых отступающих ноктопусов непреодолимую для разрывных пуль завесу. Остальные ударили по дирижаблю ослепительными, как сварка, огненными зарядами.

«Серебряный орел», взревев реактивными двигателями, начал уклоняться, уходя в сторону и одновременно набирая высоту.

– Эх! Все пропало! – Митя закусил губу, – неужели эти одолеют?!

Громыко матерился, Яна плакала. Илья обнял девушку, бросил взгляд на хищно раздувающего ноздри Торлецкого:

– Все, конец?

Ответ прозвучал, но вовсе не из уст бессмертного графа. С пронзительным визгом над дальним лесом пронеслось несколько неуловимых глазу теней, и там, где только что стояли монументальные в своем могуществе Пастыри и добравшиеся до хозяев ноктопусы, земля вдруг встала на дыбы, взрытая мощными взрывами.

– Ох, и не хрена себе! Это что, тяжелая артиллерия?! – вытаращился Громыко.

И вновь ответ сам обозначил себя – над Ивановой росстанью, над самым перекрестком, повис настолько удивительный летательный аппарат, что Илья только присвистнул, не в силах вымолвить ни слова.

Видимо, это был прямой потомок «Серебряного орла», но как же он отличался от своего прародителя!

Утюгообразный, многогорбый из-за надстроек ракетных комплексов и радарных сфер, снизу отягощенный наростами артиллерийских и пулеметных башен, толстый, словно раскормленный кашалот неимоверно гигантских размеров, дирижабль величественно плыл над раскисшей дорогой.

– «"Красный петух", стратосферный ракетно-артиллерийский комплекс», – прочитал Митя белые старославянские буквы на выпуклом коричневом боку дирижабля и повернул к Торлецкому восторженное лицо: – А такие бывают?

– Видимо, бывают, – улыбнулся граф.

– И видимо, их делают великие юмористы, – фыркнул Громыко и пояснил: – Это надо быть сильно уверенным в себе, чтобы назвать такую махину СРАК «Красный петух». Интересно, а как зовутся те, кто на нем служит? Сраковцы? Петуховцы? Петушники, лом им в дышло?

– Подозреваю, что у нас будет возможность узнать это довольно скоро, – Торлецкий кивнул в сторону снижающегося над усеянной воронками луговиной «Серебряного орла».

На высоте пятнадцати – двадцати метров дирижабль замер, отработал двигателями, развернувшись носом к лесу, и на землю опустилась круглая платформа.

Илья почувствовал, как Яна вздрогнула – на платформе ясно угадывался человек в кресле-каталке, сопровождаемый высокой женщиной в белом.

– О, какие люди! Никак сам господин Рыков, – дурацким голосом прокомментировал Громыко. – Прям как Ленин – живее всех живых! А что за Крупская с ним?

Тем временем женщина скатила коляску на землю и довольно легко, несмотря на грязь, принялась толкать ее по полю.

Трояндичи, окружив три березы, видимо, уже открыли незримую дверь, но отчего-то не спешили покинуть этот мир. «Серебряный орел» втянул в себя платформу и застыл в ожидании. Белая фигурка, толкающая кресло-коляску, медленно двигалась между воронками.

– Не иначе, герой наш калеченый ищет чего-то. – Громыко закурил и принялся оттирать грязь, налипшую на брюки.

– Он ищет марвелы, господа, – проскрипел Торлецкий. – И это вполне разумно – не оставлять врагу то, что может быть ему полезно. Однако почему не уходят наши гости? Чего они ждут?

– Похоже, уже не ждут, – пробормотал Илья, вглядываясь в верхушки трех берез. Голые ветки окутало странное мерцание, а потом вдруг – р-раз! – и над краем леса точно расшторили занавески, на которых были нарисованы серые, набрякшие влагой облака, и за ними отчетливо проглянуло звездное небо.

– Ого! – только и смог сказать выронивший сигарету Громыко.

Огромная вытянутая дыра все росла, как будто кто-то очень сильный внизу тянул ее края в разные стороны. Когда черный треугольник достиг высоты Останкинской башни, «Красный петух», бурой горой висевший поодаль, медленно и величественно проплыл над полем, проскользнул в чужую ночь и пропал.

Следом за ним не спеша двинулся и «Серебряный орел». На прощание с дирижабля выпустили алую ракету, и воздушный корабль канул во тьме.

– Э-э-э, товарищи дорогие! А шефа-то?! – Громыко в недоумении вытянул руку в сторону по-прежнему ползущей по вязкой глине коляски. – Шефа-то забыли! Или бросили?

Но оказалось – и не забыли, и не бросили. Видимо, отыскав все марвелы, Рыков скомандовал: «Все, шабаш!» Его спутница тут же связалась с кем-то по телефону или рации – с такого расстояния было не разобрать.

Бесшумно, точно акула из-за рифа, со стороны Бобылина возник у самой земли узкий и длинный серый сигарообразный аппарат и пронесся над завороженными сыскарями. На борту его ясно читалось два слова: «Черный ворон». Скользнув к двум замершим посреди поля фигуркам, аппарат буквально лег на брюхо, открыв в торце черный зев входа.

Выскочившие оттуда люди в камуфляже помогли женщине вкатить коляску с Рыковым внутрь. Откидной пандус поднялся, воздушное судно взмыло вверх и пропало во тьме рваной дыры, ведущей в иной мир.

– Что это было, Бэрримор? – жестяным голосом спросил Громыко.

Ему никто не ответил...

Последними с изрытой воронками и обожженной луговины ушли трояндичи. Проход за ними быстро закрылся, мерцание вокруг трех берез исчезло.

– Вот и все... – Митя поперхнулся словами.

Сыскари молчали, вглядываясь в нежно-сиреневую шерстку тальника у трех берез. Звенящая тишина окутала все вокруг, и казалось, что слышен легкий шорох, с которым плывут по быстро темнеющему небу рваные облака.

Илья достал сигарету, размял ее в пальцах, зачем-то понюхал – и выбросил под колеса «Транспортера». Потом повернулся, просто сказал:

– Янка, выходи за меня замуж.

И протянул ладонь, на которой лежало золотое колечко.

Все замерли.

Коваленкова сдула с глаз челку, двумя пальцами взяла кольцо и посмотрела сквозь него на Илью:

– А ты потом жалеть не будешь?

– Не буду.

Девушка улыбнулась:

– Завтра, Илюша. Я все скажу тебе завтра...

Эпилог

Констебль, дежурящий на железнодорожной станции Фолькстоун, заметил этого человека издали. В толпе спешащих по своим совершенно неотложным делам пассажиров он выделялся, как выделяется калека в строю марширующих морских пехотинцев Ее Величества.

Экспрессами «Евростар» обычно пользовались два типа пассажиров: туристы с материка, все эти крикливые французы, пришибленные бельгийцы, деревянные немцы и любопытные итальянцы, а также «белые воротнички» из Сити, давно уяснившие, что скоростной поезд удобнее и в конечном итоге быстрее вечно задерживающихся самолетов.

Парень, одетый в свободную куртку и камуфлированную под «джанглс» армейскую кепи с длинным козырьком, не походил ни на туриста, ни на менеджера. По представлению констебля, вот так должны были выглядеть террористы из Ирландской республиканской армии, что десять лет назад взрывали в Лондоне бомбы, аккуратно извещая Скотланд-Ярд о месте и времени предстоящего взрыва.

Но эпоха ИРА давно канула в лету. Иные террористы ныне угрожали матушке Европе. Однако констебль все же расстегнул чехол с наручниками и ленивой, фланирующей походкой двинулся наперерез плывущей к автоматическим кассам кепи.

Застыв за спиной у странного пассажира, он через его плечо посмотрел, как парень, путаясь в кнопках, приобрел один билет до Кале, и разочарованно фыркнул.

Если бы билет оказался до Парижа или Брюсселя... А в Кале из Англии едут во основном любители недорогих во всех смыслах женских и мужских ласк – на материке законы по части торговли собой куда как либеральнее, нежели в Соединенном Королевстве...

...Вадим Завадский сунул билет в карман, украдкой глянул из-под козырька на наконец-то отставшего полицейского и поспешил в туалет – до отхода «Евростара» оставалось всего семь минут.

Запершись в кабинке, Вадим быстро сыпанул кокаин из аптекарского пузырька на ладонь, уткнулся носом в белый холмик и судорожно вдохнул. Оставшиеся крупинки пришлось слизнуть, и надоевший приторно-обволакивающий вкус едва не вызвал рвотный позыв.

Он знал, что с кокаином нужно обращаться осторожно, давая организму перерыв между принятием доз, но время поджимало. Промедли теперь уже бывший Наблюдающий Великого Круга хотя бы минуту – и его засекли бы никогда не знающие отдыха Следящие...

Завадский не думал о том, что будет дальше. У него имелось еще полпузырька порошка и твердое желание – убраться как можно дальше от Лондона, туманов, темпоскопа и Великого Круга.

Надев наушники, Вадим вошел в вагон, занял свое место и надавил кнопку «play». Еще перед отъездом из Москвы он скачал на свой МР-3 плейер полтора десятка дисков «Антологии русского рока».

В наушниках загрохотало. Случайная группа, случайная песня... Вадим закрыл глаза. «Евростар» рванулся с места, рельсы засвистели и, вторя им, молодым, ломким голосом запел Кинчев:

Идет волна! Держитесь стен.

Уйдите в тину, заройтесь в мох.

Идет волна! Гасите свет.

Зашторьте окна, завершите свой вздох...

Идет волна-а-а-а...

И это «а-а-а-а...» вместе с Вадимом унеслось в пятидесятикилометровый тоннель – навстречу полной неизвестности.

* * *

Тревожно кликали во мраке дергачи. Раненым волком выл ветер. Куски грязно-белых облаков неслись по черному небу, и мутно-багровая Луна просвечивала сквозь них, точно кровоточащая рана через вату.

На Русинье пала тяжелая, обморочная ночь.

Меж темных сосен на высоком берегу Свитязя, вторя дергачам, перекликались полочанские догляды:

– Тыца?

– Вица!

– Сынь?

– Плынь!

По светящемуся в темноте пыльному проселку вдоль величаво почивающей реки шагал старик с котомкой за плечами. Просторная епанча скрывала его фигуру, войлочная вислополая шляпа – голову. Но несмотря на это, наблюдательный глаз сразу подметил бы, что старик в пути уже не первый и даже не десятый день.

И еще – что ему очень нужен отдых.

Раменная стража возникла перед путником, едва только он вошел под сень ночного леса.

– Стоя! Руцы до хорса! – придерживая лошадь, скомандовал большак раменников. Двое стражей, спешившись и закинув арбалеты за спину, принялись споро обыскивать старика.

– Званю баюнь! – прозвучало из темноты.

Путник замер. Сухие губы уже хотели вымолвить ставшими за две с лишним сотни лет привычные слова: «Я – эрри...»

Но какой он теперь эрри? Чей эрри?

И имя. Нет больше гордого и наводившего когда-то ужас на живущих и смертных имени,

что взял он себе по обычаю Пастырей своего, Третьего поколения.

Нет ничего. Он даже больше не Пастырь. Он – никто. Униженный и раздавленный каторжник. Разжалованный из властелинов мира в собаки-ищейки штрафник.

Старик заскрипел зубами, а перед глазами возникла навечно врезавшаяся в память картина:

...Пылают факелы. Надвинув капюшоны на глаза, застыли ровными рядами Пастыри. Внутренний Круг. Основа основ. Столпы мира.

Судья, эрри Актор, облаченный в строгую мантию цвета ночи, поднялся со своего места и торжественным, громовым голосом начал читать:

– Магнус Юрус Пасторс на основании всего услышанного, увиденного и доказанного постановил: бывшего Стоящего-у-Оси, бывшего эрри, лишенного имени, некогда именовавшего себя Основателем Нового пути, приговорить к...

– Толлеро! – перебил судью чей-то взволнованный голос. Подсудимый, сидевший с низко склоненной головой, сухо улыбнулся тонкими губами. Этот голос он узнал бы из миллиона. Голос своего собственного ученика. Голос иерарха Великого Круга. Голос эрри Орбиса Веруса.

– Почитаемый эррис! – торопливее обычного заговорил Поворачивающий Круг, поднявшийся со своего места. – Я воспользовался правом Толлеро, принадлежащим мне, и прервал процесс, дабы поделиться с вами некоторыми соображениями касательно судьбы подсудимого...

Говорил он долго. Бесшумно скользящие вдоль стен слуги трижды меняли факелы, а речь эрри Орбиса Веруса все длилась и длилась.

Он был лучшим учеником своего учителя. И он убедил Внутренний Круг. Пастыри проголосовали белыми камнями. «Слава Атису!» – вскричали они, когда эрри Актор огласил новый приговор.

После этого подсудимого увели из зала. Он шел мимо смотрящих в сторону Пастырей и слышал, как сидевший возле прохода эрри Вулпио вполголоса сказал своему соседу эрри Моллису:

– Рука руку моет!

– Да, почитаемый эрри. Наш Поворачивающий сам бычка догнал, сам спеленал, сам освежевал... И мясо тоже съел сам! – с усмешкой ответил эрри Моллис.

...И вот теперь он здесь, в проклятом и непонятном Рамусе. Когда старик жил в России, он любил читать тамошние сказки. Среди прочих была там и такая: «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Но он никогда не думал, что окажется в этой сказке главным действующим лицом!

Впрочем, поиски Слепцов в отколотом мире Рамуса все одно лучше, чем растянутая в вечности смерть в каменном колпаке. И если ему удастся это предприятие, то чем Атис не шутит, возможно, он сумеет вернуть себе и имя, и право зваться эрри.

Ну, а пока...

– Званю баюнь! – нетерпеливо повторил раменник, похлопывая плетью по голенищу высокого сапога.

– Меня зовут... Инноминатус! – запнувшись на мгновение, произнес тот, кто некогда был эрри Удбурдом.

* * *

...Он пришел в себя – словно кто окрикнул по имени. Вокруг царила кромешная тьма, хоть глаз коли. Антон сел, пошарил вокруг руками – земля, трубы, мусор.

«Ой, мамочки, что со мной?» – в панике подумал мальчик, и тут до него долетел тихий плач.

– Эй! Кто тут? – прохрипел Антошка в темноту, и сам поразился тому, как странно прозвучал его голос.

Всхлипы прекратились, послышалось шуршание шагов, и вдруг что-то теплое, гладкое, живое вцепилось в мальчика, обняло, обхватило...

– Не бросайте меня! Пожа-алуйста! Мне страшно! Не бросайте!

– Да я не... Я не буду... – Антон пытался оттолкнуть повисшую у него на шее девчонку, но она только сильнее сжимала кольцо рук, да еще и по-обезьяньи обхватила его ногами, рыдая в голос.

И тут до мальчика дошло, что они оба совершенно голые. Это открытие напугало его гораздо сильнее темноты вокруг.

– Э-э! – Антошка расцепил руки незнакомки и отскочил в сторону. – Не лезь! Ты кто вообще?

– Я-я-а? – продолжая реветь, спросила девочка, – я Дарк Прин... Ксюша я. Позднякова Ксения. А ты? И где мы?

– Меня Антоном зовут. А где мы – я не знаю. Не помню... Вроде я на концерте был... Музыка... Люди... Огонь... Ничего не помню!

– Антон, ты только не бросай меня... ладно? – голос у Ксюши дрожал.

– Не брошу, – твердо пообещал Антошка. – Давай руку. Выбираться надо отсюда.

Он нашарил в темноте мокрую горячую ладошку, сжал ее и потянул девочку за собой.

– Мы без одежды... – вдруг растерянно пролепетала Ксения. – Может быть, это все во сне?

– По-моему, сон как раз кончился. И мы проснулись, – пробурчал в ответ Антон, быстро шагая по темному туннелю – к свету...

Content

Сергей Волков
Пастыри. Черные бабочки

Антескриптум

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава последняя

Эпилог