Александр Новиков

Охотник

Все события, равно как и персонажи, описанные в этой книге, являются не более чем авторским вымыслом. Все возможные совпадения – случайны.

А. Н.

ПРОЛОГ

26 июля 1992 года, Калининградская область.

Он был уверен, что зависнет в Москве надолго – хорошо, если на пару недель. А то и на три. А может, на месяц или на еще более долгий срок… не угадаешь. Ясно было одно: возьмутся за него основательно. Крутить будут по полной схеме: от того дня, как попал, до побега и дальше по всем "гастролям". Каждое слово, каждый шаг будут проверять и перепроверять. А такие проверки быстро не делаются.

Сопровождающие его старший лейтенант и прапорщик были в штатском, но с оружием. Держались предельно корректно. Но он точно знал, что на случай возникновения острой ситуации им даны соответствующие инструкции… и они их выполнят.

…Границу он перешел в районе Подзерок – там сплошные болота, топи и озера, тьма ручьев и речушек. Считается, что летом местность здесь практически непроходима. Этот очень сложный для перехода участок он выбрал потому, что уже проходил здесь однажды. Правда, тогда он шел в противоположном направлении – из Союза в Польшу… давно это было. Он выбрался из болота перед рассветом – насквозь промокший, грязный, смертельно усталый – и довольно скоро вышел на сигналку… ну вот и все – дома.

Он "отметился" на сигналке, сел под деревом, распаковал спички и запалил костерок. Осталось дождаться появления погранцов. По его прикидкам тревожная группа должна была появиться минут через десять-двенадцать, но в действительности прошло около получаса, и он уже почти задремал, когда наконец услышал движение в тумане… он встал, поднял вверх руки и крикнул:

– Я здесь, у костра… я – один и без оружия. В тумане начали проявляться человеческие фигуры в камуфляже, с автоматами в руках… Господи! Родные вы мои! Как долго я к вам шел.

– Лечь на землю! Руки-ноги раскинуть. Не двигаться.

Он послушно лег, окунул лицо в траву с еле уловимым запахом прелых листьев и грибов… предательски защипало в глазах.

Вскоре между лопаток уперся ствол АКМ.

Начальник заставы – немолодой уже, годам к сорока, майор – внимательно рассмотрел разложенные на столе предметы: паспорт на имя гражданина Греции Андреаса Стилиманоса, бумажник с небольшой суммой в долларах, немецких марках и злотых, пластмассовую гильзу из-под импортного лекарства со спичками и "чиркашем", хороший складной нож испанского производства, компас и монокуляр четырехкратного увеличения – китайского. Потом перевел взгляд на нарушителя и сказал:

– Вы нарушили государственную границу Российской Федерации.

Нарушитель улыбнулся. Майор удивился и добавил:

– Это карается статьей 83[1] УК РСФСР.

Нарушитель улыбнулся… он очень странно улыбнулся.

– Чему вы улыбаетесь? Часть первая статьи 83 предполагает санкцию до двух лет лишения свободы… это смешно?

– Товарищ майор, – произнес нарушитель, – нам нужно поговорить с глазу на глаз… попросите товарищей офицеров выйти.

Майор хмыкнул и посмотрел на двух старших лейтенантов. Они молча вышли. Майор повернулся к нарушителю… тот опять улыбнулся и сказал:

– Цитрус.

Теперь начальник заставы посмотрел на нарушителя очень внимательно… в отличие от нарушителя, он знал, что пароль "Цитрус" отменен больше двух лет назад.

– Возможно, – сказал нарушитель, – пароль изменен…

– Возможно, – кивнул начальник заставы. Он уже кое-что понял. В своей должности он прослужил почти шесть лет, но еще ни разу ни один нарушитель не назвал совершенно секретный пароль, предписывающий оказывать всемерную помощь нарушителю границы… нарушитель не знает действующего пароля, но он знает старый. Это о многом говорит. – Возможно… Что требуется от меня?

– Обеспечить связь с Москвой.

– Связи с Москвой у меня нет.

– А со штабом округа есть?

– Со штабом округа есть.

– Мне нужно связаться со штабом.

Если бы нарушитель назвал правильный пароль, начальник не имел права отказать. Но действующий пароль так и не был назван. Майор подумал и ответил:

– Это невозможно. Вы же понимаете, что "Цитрус"… в общем, этот плод давно сгнил.

– Хорошо, – согласился вдруг нарушитель, – звоните вы.

– Кому?

– Дежурному второго управления.

Начальник заставы подумал: значит, я правильно понял – "летучая мышка"… спросил:

– Что я должен сообщить?

– Скажите просто: у меня находится Гурон. Он пришел с "Цитрусом".

Начальник заставы положил руку на аппарат.

Дежурный в штабе округа выслушал и после некоторой паузы произнес:

– Повторите по буквам.

– Галина, Ульяна, Роман, Ольга, Николай.

– Ждите. В течение пятнадцати минут вам перезвонят.

Начальник заставы положил трубку на аппарат, посмотрел на Гурона… прошло десять минут… пятнадцать… двадцать… Телефон зазвенел только на сорок третьей минуте ожидания. Голос дежурного произнес:

– За ним приедут. До прибытия сопровождения обеспечьте полную изоляцию Гурона. Вы поняли, товарищ майор? Полную.

В переводе на нормальный человеческий язык это означало: смотри, майор, чтобы не сбежал – головой отвечаешь… вот это номер. Вот тебе и "Цитрус"!

Спустя два часа из Калининграда приехали трое в штатском на "Ниве" с частными номерами. По документам – капитан, старший лейтенант и прапорщик. Спустя еще два часа Гурон сидел на конспиративной квартире ГРУ в Калининграде, его вежливо… очень вежливо, "по-товарищески", но все-таки допрашивали. Он отнесся к этому спокойно – знал, что так будет. А как иначе? Его не было два года. Больше чем два года.

Спустя еще три часа в сопровождении (под конвоем?) старлея с прапорщиком Гурон поднялся на борт транспортного ИЛа. Опережая борт, в Москву ушла шифровка.

Все время полета он проспал. Сели в Кубинке. Первое, что увидел Гурон, выбравшись из чрева транспортника – серая "Волга" с тонированными стеклами на краю летного поля.

В "Волге" сидели трое… невзирая на жару, все трое были в костюмах и галстуках.

– Ну, что скажешь, Валерий Виталич? – произнес мужчина, сидящий на переднем сиденье. – Это он?

Тот, к кому был обращен вопрос, сидел сзади, неотрывно смотрел на Гурона, молчал… молчание затягивалось. Водитель удивленно посмотрел на Валерия Витальевича через зеркало заднего обзора: негоже молчать подполковнику, когда вопрос задает генерал.

А подполковник все смотрел и смотрел на загорелого бородатого мужчину… смотрел и молчал. Потом вдруг резко распахнул дверь, выскочил из машины и побежал к самолету по горячему бетону аэродрома.

– Вот блин немазаный! – в сердцах сказал генерал-майор Семенов. Водитель крякнул.

Подполковник Кислицын остановился в трех шагах от Гурона… несколько секунд они смотрели друг другу в лицо, в глаза. Потом одновременно двинулись навстречу, обнялись.

Двое сопровождающих за спиной Гурона переглянулись.

– Ну здравствуй, Гурон, – сказал подполковник Кислицын. И тихо добавил: – А ведь мы тебя похоронили.

Часть первая

БЕЛЫЙ МОЛОТ

Глава первая

МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

Его поселили на подмосковном объекте, "загримированном" под дачу. Там был неслабый забор с колючкой и сигнализацией, обслуга из крепких немногословных ребят и собачки… собачек он ненавидел. Конечно, эти овчарки не были похожи на доберманов, которые бегали за запреткой Острова. Но непохожи только внешне, суть у тварей была та же – рвать на куски чужих. Для овчарок Гурон был чужой.

Конечно, положение Гурона на подмосковной "даче" сильно отличалось от положения пожизненного заключенного на Острове. К нему обращались по имени-отчеству – Жан Петрович. Или по званию – товарищ капитан. Он прошел полное медицинское обследование и психологическое тестирование. Он сбрил бороду, ходил в штатском, спал на нормальной кровати и ел вполне приличную пищу, смотрел телевизор. Он был дома!

…Но положение его продолжало оставаться неопределенным. Формально ему никто не запрещал выход с территории "дачи", но он отлично понимал, что это невозможно. По крайней мере, до тех пор, пока не будет проведена хотя бы предварительная проверка. Ему никто не запрещал пользоваться телефоном, но он и сам не пытался сделать этого.

Он только спросил про маму, и ему сказали правду… он спросил: когда? – В апреле прошлого года.

Вечером он напился. Подошел к "садовнику": нет ли водки, Саша? Тот пожал плечами, но через полчаса принес бутылку "Столичной". Гурон ушел к себе и напился в одиночестве. Аппаратура, обслуживающая его комнату, зафиксировала, как он скрипел зубами во сне и ругался на трех языках.

Сначала он написал многостраничный отчет про два последних года своей жизни – начиная с того дня, когда напоролись на засаду "Золотых львов", и заканчивая переходом границы в Подзерках. В отчете фигурировали десятки имен, дат, географических названий, случайных и неслучайных фактов.

А после этого началась проверка. Каждый день с ним работал офицер. Иногда – двое. Оба умели профессионально ставить вопросы и слушать ответы. Оба обладали хорошей реакцией и интуицией. Один из них очень хорошо знал регион, и Гурон понял, что он, видимо, работал раньше в добывании. Вероятно, побывал в провале. А если добывающий офицер проваливался, то его мигом отправляли в Союз… если успевали выхватить из-под рук полковника Хороте. А если не успевали, то – подвалы контрразведки, а потом – лагерь Тропик-Айленд, знаменитый Остров. А оттуда не выбирался никто… почти никто. Гурон был вторым за полувековую историю Острова, кому это удалось. А может быть, первым – рассказы о побеге какого-то малайца, которые гуляли по Острову, сильно смахивали на легенд у. Впрочем, и его, Гурона, побег тоже был похож на сюжет из голливудского боевика.

С ним работали плотно, профессионально, уважительно и тактично… Правда, каждый вопрос задавали по несколько раз. Уточняли, переспрашивали, "случайно" путали какие-то незначительные детали, отслеживали его невербальные реакции.

Привезли детектор, дважды прокрутили на детекторе.

Он не обижался, он понимал, что и сам бы проверял и перепроверял слова офицера, которого почти два года считали погибшим, а он выжил, совершил побег из лагеря, из которого нельзя убежать, и вернулся, пройдя нелегально половину Африки и всю Европу. Формальное объяснение этому почти невероятному побегу и рейду по тылам было: его специально натаскивали на выживание… но не снимало некоторых вопросов. Как говорил бывший оперативник СМЕРШ, который учил молодого Гурона оперативной стрельбе: ежели в войну наш офицер попадал к немцам, а потом бежал, то автоматически считался завербованным. И был счастлив, если отправлялся в штрафбат.

С ним работали тактично… проводили формальные опросы и неформальные "беседы". Иногда даже выпивали. Но всегда, в самой неформальной беседе за выпивкой, вскользь, "случайно", мимоходом, снова и снова задавались вопросы, вопросы, вопросы…

– Слушай, Петрович, а вот когда в порту Танжера ты поджег тюки с хлопком…

– Ты ошибся, Владислав Сергеич. Это был не хлопок – пакля.

Или:

– Жан Петрович, давай уточним один момент. Ты написал в отчете, что в Лиссабон ты приехал на автобу се.

– Было такое дело. А что?

– Не помнишь, сколько стоил билет?

Или:

– Помнишь, ты рассказывал, как старый негр переправлял тебя через пролив и жаловался на свой радикулит… или, кажется, остеохандроз?

– Он не жаловался ни на радикулит, ни на остеохандроз. Он и слов-то таких не знает. Он говорил: совсем у меня спину скрутило… извини, что перебил, Юрий Иваныч. Что ты хотел спросить?

И Юрий Иванович задавал какой-нибудь незначительный вопрос, призванный замаскировать главную цель: поймать Гурона на мелких нестыковках… Оба понимали суть происходящего, но, принимая правила игры, вели себя соответственно. Каждый день Гурон отвечал на вопросы, показывал на карте свой невероятный "вояж", описывал местность, по которой перемещался, чертил схемы. Он отдавал себе отчет, что опытные разведчики умеют расставлять такие ловушки, которых он даже не заметит. Его специальность называлась "разведчик-диверсант", но, как считал сам Гурон, порядок слов в названии явно перепутали… в первую очередь он – диверсант. А двое офицеров, которые с ним работают – разведчики… а в данном случае – контрразведчики.

Шли дни. Они состояли из "бесед" с Юрием Ивановичем и Владиславом Сергеевичем, игры на бильярде, телевизора, изредка – умеренной выпивки и долгих ночей, когда ворочаешься на скомканных простынях, не можешь заснуть и все вспоминаешь ту засаду, сеть, и Остров с рядами колючки и человеческими костями на берегу… Вспоминаешь нелепую, чудовищную смерть Анфисы… ты вспоминаешь то, что хочешь забыть, но не сможешь забыть никогда.

Шли дни. Юрий Иванович и Владислав Сергеевич – опытные профессионалы, агентуристы – уже склонялись к выводу, что Гурон говорит правду. И даже доложили о своих соображениях начальству. И даже намекнули об этом Гурону. Но в Европе и Африке еще работали сотрудники ГРУ, которые всеми доступными способами и средствами пытались на месте проверить его слова. Иногда это удавалось легко – шуму он наделал немало, иногда проверить его слова было весьма сложно, а иногда невозможно вовсе.

Для Гурона развязка наступила в тот день, когда сотрудник резидентуры ГРУ в Сербии получил подтверждение об участии Гурона в разгроме группы "Црна Ласта". После того, как в Центр пришла шифровка: "Версию Гурона полностью подтверждают бойцы РДО", генерал-майор Семенов, курирующий "дело Гурона", приказал прекратить допросы. Это вовсе не означало, что разработка Гурона закончена – она будет продолжаться. Потому что стопроцентно исключить вариант с вербовкой нельзя… да, Гурон действительно прошел тем маршрутом, который указал в отчете – это подтверждается. Да, Гурон заслуженный боевой офицер с прекрасными характеристиками. Да, он детально и достоверно описывает каждый свой шаг… Но! Как ни крути, а нужно иметь в виду, что он прошел через руки контрразведки. А уж как работают живодеры полковника Хороте – известно. Больше года он провел на Острове. Нельзя исключить, что именно там, на Острове, его сломали, вербанули и помогли бежать. Эксперты считают, что Гурон говорит правду… Кислицын вон тоже тельняшку на себе рвет, за Гурона – горой! А что – эксперты никогда не ошибались? А Кислицин что – господь бог? Да хрен там! Не все так просто и не стоит торопиться с выводами. Полиграф, например, "считает", что Гурон не на сто процентов искренен, что что-то он определенно не договаривает… полиграф, конечно, тоже не господь бог, но торопиться с окончательными выводами не следует.

Да вот, кстати, и медицина считает, что у Гурона наблюдаются симптомы нервного истощения. Это, в общем-то, естественно, но к работе допускать его нельзя. По крайней мере, до тех пор, пока он не пройдет реабилитацию.

А какая, к черту, реабилитация, если он и сейчас испытывает мощнейший стресс при просмотре телевизионных передач. Психологи говорят: классический случай, "синдром колодца", "синдром летаргии"… Конечно! Он улетел из страны в 89-ом. Почти три года провел за границей, из них без малого два года – в полной изоляции, без связи. Он ни хрена не знал, что тут у нас творится. Улетел из СССР, вернулся в совершенно другую страну. Тут, блин немазаный, даже у Штирлица крыша поедет… вот тебе и реабилитация!

Конечно, его незнание косвенно подтверждает, что он чист. Но прекращать проверку рано. Генерал Семенов приказал: допросы прекратить, проверку продолжить. А как только Гурон отдохнет и вернется на службу, поставить под плотный оперативный контроль… если, конечно, будет признано целесообразным оставить Гурона в штате ГРУ. А это под ба-а-льшим знаком вопроса.

* * *

Вечером 21 августа на "даче" появился подполковник Кислицын. Он принес литровую бутылку "Кремлевской" (такой водки Гурон никогда в жизни не видел), пакет с закуской и… орден Красной Звезды.

– Вот, – сказал он, – доверили вручить.

Гурон посмотрел на орден удивленно, спросил:

– Когда успели?

– Полтора года назад… посмертно.

Гурон помолчал, потом спросил:

– А Доктора с Цыганом наградили?

– Конечно… вас всех вместе.

– Понятно, – сказал Гурон. И вдруг задал неожиданный вопрос: – Кричать: "Служу Советскому Союзу!" – надо?

Кислицын отвел глаза и сказал:

– Как хочешь, Иван… вот только Советского Союза уже нет.

Гурон усмехнулся:

– Так ведь и меня тоже больше нет… пожалуй, за это стоит выпить. А, Грач?

Грач промолчал. Водка потекла в стаканы – классические, граненые. В Советской Армии существовали особые ритуалы получения наград, и это для каждого офицера – святое. Гурон ими демонстративно пренебрег. Выпили, закусили, помолчали. Подполковник закурил и сказал:

– Может, продолжим на свежем воздухе? Тут речка недалеко.

– Что? – рассеянно спросил Гурон.

– Пойдем, Ваня, на речку, – произнес Кислицын и подергал себя за мочку уха. Гурон понял, кивнул.

* * *

Речка была узкой, в кувшинках, в зеленых берегах. Клонились к воде и отражались в ней опрокинутые ивы, щебетали птицы.

Сели на поваленное дерево, закурили.

– Что ж не спрашиваешь? – сказал Кислицын.

– Сам расскажешь.

Подполковник кивнул, сильно затянулся раз, другой… выщелкнул окурок в воду и заговорил:

– В общем, Костя после того ранения не выжил – перитонит… Димон подорвался на мине. Обе ноги – на хрен, но спасли. Живет в Ростове, с матерью, пьет сильно. Я был у него недавно… смотреть, Иван, страшно. Кто б мог подумать, что железный Димон сломается… я-то думал, что в жизни и в людях уже кое-что понимаю… А теперь понял, что ни хера не понимаю.

– Остальные как?

– Остальные, слава богу, живы-здоровы… а на вопрос: как? – отвечу: кто как. Здесь же все трещит, Жан Петрович. Все рушится. Ты просто еще нашей жизни не знаешь…

– Телевизор смотрю.

– Э-э, брат – телевизор! В телевизоре – цветочки. Нас же тут по-всякому склоняют: убийцы, палачи, живорезы.

– Погоди, погоди! – перебил Гурон. – То есть как это? Про нас же…

– Раньше! Раньше не знали… помнишь, нас информировали о том, что на Западе вышла книжка Резуна о ГРУ?[2]

– Ну, помню.

– Ну, помню! А теперь его книжонки и здесь издаются.

– …твою мать, – сказал Гурон.

– Толковая оценка, Ваня. Согласен. Подписываюсь… В общем, кроют нас, Жан Петрович, в хвост и в гриву все кому не лень: расформировать! Разогнать! Судить палачей международным трибуналом. Больше нас только Комитету достается… Нашу группу уже расформировали.

– Ты что? – вскинулся Гурон. Кислицын закурил новую сигарету, сказал:

– Расформировали, Жан. Слышал про ГКЧП?

– В газете прочитал.

– Вот после этого самого гекечепе нас и разогнали… ладно, сам-то как?

– Нормально… давай выпьем, майор.

– Давно уж подполковник.

– Поздравляю.

– Мерсите вас ужасно, засунь себе в жопу свои поздравления… я бы лучше майором остался, но на своем месте. Наливай, Петрович.

Выпили, долго сидели молча, смотрели на черную, почти неподвижную, воду речушки. После длинной паузы Грач спросил:

– Так как же получилось, что ты остался жив? Я же своими глазами видел "твой" труп, Ваня. Когда мне позвонил Семенов и сказал, что в Калининграде объявился некто, назвавшийся Гуроном… в общем, я же собственными глазами видел "твой" труп… сам "тебя" хоронил.

Гурон усмехнулся и сказал:

– Значит, мой отчет тебе не показали?

– Какое там? Я нынче на пррыподавательской ррработе… молодых натаскиваю.

– Понятно… ты, Грач, видел труп французского наемника.

Они почти допили бутылку. За разговором и не заметили этого.

– Вот так, – сказал Кислицын, – вот тебе и пироги с ватрушками… как жить дальше будешь, капитан?

– Не знаю, – ответил Гурон. – Сейчас хочу домой съездить. К родителям на могилу хочу сходить… отпуск-то мне положен?

– Положен. Тебе и зарплата за все это время положена. И звезда майорская… Кстати, вот возьми. – Кислицын снял с руки шикарный хронометр, протянул Гурону.

– Что это?

– Часы. Швейцарские, между прочим… нам напоследок подарили, подсластили, так сказать, пилюлю.

Гурон надел часы на руку. Посмотрел, потом снял и протянул подполковнику.

– Ты что? – удивился Кислицын.

– Так ведь это тебе подарили, а не мне.

– А я тебе дарю. Понимаешь? Я дарю Тебе.

– Спасибо, – кивнул Гурон. Надо было бы что-то подарить в ответ, но у него ничего не было. Только крест, который купила для него Анфиса, но подарить этот крест Грачу он не мог.

– Устал, Ваня? – спросил Кислицын.

Гурон пожал плечами… устал? Пожалуй, устал… но эту усталость ему носить в себе долго. Очень долго… возможно, всю оставшуюся жизнь.

Гурон пожал плечами, улыбнулся и сказал:

– Все нормально, командир… все нормально.

Опускалась темная и плотная августовская ночь.

* * *

В понедельник, 24-го, с самого утра Гурон был в "стекляшке".[3]

Генерал-майор Семенов пожал ему руку, поблагодарил. Намекнул, что присвоение очередного воинского звания "майор" – вопрос уже решенный. Гурон отвечал довольно сдержанно. Генерал подвел итог:

– Ну что же, Жан Петрович… отдыхайте, набирайтесь сил. Специалисты вашего уровня нужны военной разведке как воздух. Распоряжение о выдаче вам документов и денежного довольствия я уже отдал. А вот вопрос с жильем… вопрос, конечно, непростой, но будем решать. Вы сейчас в Петербург?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

– А где жить собираетесь?

– У меня в Ленинграде полно родных, – сказал Гурон неправду – из родных у него была одна тетка. Да и то он не знал, жива ли она – пожилая очень.

– Ну, не буду вас задерживать, Жан Петрович, – произнес, закрывая разговор, генерал. Поднялся, пожал руку, пожелал всего доброго. Как только Гурон вышел, Семенов выдвинул ящик стола и извлек из него пухлую папку. На обложке стоял гриф "Секретно", чуть ниже от руки было написано: "Группа "Африка". Псевдоним "Гурон". Генерал вытащил из пачки "мальборо" сигарету, закурил и раскрыл папку.

С первой страницы на него смотрел старший лейтенант Жан Петрович Петров. Фотография была сделана всего шесть лет назад, и внешне Гурон изменился не так уж сильно… но вот глаза.

Семенов вспомнил его глаза и покачал головой.

* * *

Документы ему выдали сразу. Рублевую часть зарплаты за три года, как теперь говорили – "деревянные" – тоже выдали сразу и в полном объеме. Гурон с удивлением смотрел на незнакомые купюры – на них еще присутствовал знакомый с детства профиль Ленина и вид на Кремль, но строгая надпись "Государственный казначейский билет СССР" исчезла, вместо нее появилось: "Билет Государственного банка СССР", да и сами купюры уже как-то неуловимо изменились. А появление двухсотрублевых купюр стало для Гурона полной неожиданностью…

Он еще совершенно не разбирался в нынешних ценах и думал, что на руках у него куча денег…

А за валютой следовало ехать во Внешэкономбанк. Он вышел из комплекса зданий ГРУ и пешком пошел к "Полежаевской". На нем были чужие поношенные джинсы и чужая поношенная куртка, в руке – полиэтиленовый пакет с деньгами… вот ты и вернулся домой, Гурон.

* * *

Он тормознул такси и поехал на улицу Гастелло. Там находился Внешэкономбанк, в котором получали валютную часть зарплаты вернувшиеся из заграничных командировок офицеры и дипломаты невысокого ранга. Гурону уже доводилось бывать в банке после первой командировки, и он знал, что на процедуру уйдет минут сорок, возможно – час, не больше.

…Очередь перед входом в банк растянулась метров на триста!

– Тормози, – сказал Гурон, – приехали… сколько с меня?

Таксист назвал цену, Гурон переспросил: сколько-сколько? Таксист повторил и, глядя на Гурона сбоку, спросил:

– Офицер? Долго дома не был?

– Три года, – ответил Гурон, расплачиваясь.

– О-о, родной… тебе сейчас много интересного откроется. Мало не покажется.

– Уже, – буркнул Гурон.

– Это только начало. Скоро ты запоешь: "Товарищ, я вахту не в силах стоять, – сказал кочегар кочегару". Видел я уже ваших-то… тут, бляха-муха, такие эмоции – караул! То ли запой на три месяца, то ли: "Измена Родине!". А ты говоришь: уже!

Гурон расплатился и вылез из машины. Тогда он еще не понял, что имел в виду таксист.

…В очереди на вопрос: сколько же здесь стоять? – Гурону ответили: неделю.

– То есть как неделю?

– А вот так – неделю. Валюты нет, в день "отоваривают" пятьдесят человек… бывает – двадцать, бывает – пять… бывает, что и вообще ни цента не дают. Сегодня, вон, они еще и не открывались…

Гурон растерялся, медленно двинулся вдоль очереди. Он слышал какие-то отдельные фразы:

– Валюты нет? Да хрен там нет! Крутят нашу валютку, навариваются…

– За десять процентов от суммы можно получить без очереди…

– Ага! Я в пустыне полтора года "загорал" для того, чтобы кому-то за здорово живешь отдать десять процентов кровных?

Гурон ничего не понимал. Он медленно дошел до "головы" очереди, упирающейся в шикарные двери банка, остановился и закурил, решая про себя: что делать?

Неделю париться в очереди? – Глупо. Глупо и унизительно.

Неожиданно очередь заволновалась: открывают, открывают!

Гурон оглянулся: массивная створка двери открылась и оттуда появились шесть крепких молодых мужиков в униформе и… с резиновыми дубинками в руках. Один из них объявил громко:

– Сегодня банк обслужит двадцать человек.

Очередь заволновалась еще больше, зашумела, ее "голова" стала уплотняться, раздуваться, как капюшон кобры… счастливчики по одному проскальзывали в дверь. Когда внутрь прошел двадцатый, мужики в униформе попытались закрыть створку. Очередь напирала. Звучали возмущенные голоса, охрана отпихивала людей дубинками… смотреть на это было противно. Гурон выплюнул сигарету и отвернулся.

И тут раздался крик… злой матерный крик. Гурон стремительно обернулся, увидел: охранники молотят дубинками группу мужчин, пытающихся прорваться в банк.

Гурон остолбенел. Он не верил своим глазам… А в воздухе висел густой мат, мелькали дубинки. Банковская охрана избивала офицеров!

…О-о, тебе сейчас много интересного откроется!

Мордовороты в униформе успешно "отразили атаку" и заперли двери изнутри. Гурон сплюнул на пыльный асфальт и пошел прочь.

* * *

Самолеты в Санкт-Петербург (Гурон никак не мог привыкнуть к этому новому старому имени родного города и продолжал говорить "Ленинград") почти не летали – не было керосина. Это обстоятельство искренне его удивило: в нефтедобывающей стране нет керосина? Он купил билет на поезд и пошел бродить по столице.

Его многое удивляло в Москве: разномастные ларьки (по-московски: палатки), в которых открыто торговали спиртом… бабушки, приторговывающие с рук сигаретами… дорогие иномарки, мелькающие в потоке "волг" и "жигулей"… пикеты с плакатами "Гайдар – наемник сионизма!"… "Чубайса – на фонарь!"… пункты обмена валюты… какие-то типы с плакатиками на груди: "Куплю ваучер!"…

Его изумили цены в кооперативном кафе, куда он зашел пообедать и выпить пятьдесят граммов коньяку… Его представления о сумме, которая лежала в полиэтиленовом пакете, сильно изменились.

* * *

На Арбате торговали всякой всячиной: матрешками с лицами первых лиц СССР… советской военной атрибутикой… балалайками в яркой аляповато-лубочной росписи… валенками… порнографией… газетами… портретами Сталина и Николая II… иконами… "живописью"… самоварами… шапками-ушанками. На Арбате, где пели белогвардейские романсы – "Раздайте патроны, па-а-ручик Га-алицын", наяривали "Кумпарситу" и матерные частушки… где с завыванием читали стихи безвестные поэты… На Арбате он вдруг увидел мужичка, торгующего наградами! Сначала он не поверил своим глазам… он подошел ближе – на груди у мужичка висела обтянутая красным бархатом фанерка. А на ней – медали и ордена: "За боевые заслуги"… "За оборону Сталинграда"… Одессы… Кавказа… "За освобождение Варшавы"… "За взятие Берлина"!.. "За отвагу"! Ниже – ордена в ряд: Ушакова… Александра Невского… Отечественной войны… Красного Знамени!.. Славы!..

И – "Красная Звезда"! Точно такой, какой лежал сейчас у него во внутреннем кармане. Только на том, "продажном", эмаль была темнее от времени.

Он смотрел несколько секунд… не понимая, что происходит… не спит ли он? За спиной кто-то надрывно пел под аккордеон:

Ма-асква златаглавая, звон калакалов…

Ца-арь-пушка державная, разлет сидаков…

– Интересуетесь или желаете приобрести? – прозвучал голос.

– Что? – спросил Гурон, поднимая глаза на продавца.

– Я говорю: желаете купить, господин? Или, может быть, есть что продать?

У продавца были сальные волосы и глаза тоже – сальные.

– А вы покупаете?

…Ка-анфетки-бараночки, словно лебеди саначки…

– Покупаем. И цену даем хорошую… а что у вас, господин?

– За "Звезду" сколько даете?

– В каком, позвольте полюбопытствовать, состоянии? С документами?

– В отличном состоянии, – сказал Гурон чужим голосом. – С документами.

– Э-э… двадцать пять сразу.

– Двадцать пять рублей? – спросил Гурон, вспоминая свою поездку на такси и обед в кооперативном кафе.

– Хе-хе… что ж я – не человек, что ли? Долларов, господин, долларов.

Гурон посмотрел в глаза продавцу… тот улыбнулся… Гурон смотрел в глаза, в глаза! И продавец понял вдруг, что этот дурной мужик запросто может убить его. Прямо здесь и сейчас. И никто – ни братки, которым он отстегивает бабки, ни менты, которым он тоже отстегивает, – не сможет этому помешать. Продавец отодвинулся, пискнул: ты чего, ты чего? Ты чего, мужик?

…Э-эх! Гимназистки румяныя, от мороза чуть пьяныя…

Гурон повернулся и пошел прочь.

Страна, в которую он вернулся, была очень сильно не похожа на страну, из которой три года назад он улетел в последнюю командировку…

* * *

Гурон долго не мог заснуть, лежал на верхней полке плацкартного вагона, слушал храп соседа и смотрел на пролетающие за окном огоньки. Там было темно, шел дождь и лежала огромная страна – Россия… капли дождя размазывались по стеклу, размывали то немногое, что можно разглядеть ночью – худо освещенные станции, слепенькие поселки, шлагбаумы на переездах, темные пакгаузы, товарные вагоны. Иногда мимо пролетали встречные поезда, наполняя купе желтым мелькающим светом, воем и колесным перестуком.

За стенкой слева скрипучий женский голос долдонил: да когда уже ты напьешься, наконец, паразит? Да когда уже ты подохнешь, наконец, пьянь ты несчастная, сволочь ты последняя? Ведь всю кровь ты мою уже выпил! Ведь сколько лет я уже с тобой мучаюсь, с алкашом проклятым? В ответ невнятно мычал что-то мужской голос.

За стенкой справа другой женский голос говорил: четвертый месяц зарплаты не видим. Четвертый, Тоня, месяц! А что на книжке лежало – все прахом пошло… мы ведь на машину копили, в очереди за "жигуленком" стояли… шесть триста стоил. Вот – накопили! Теперь на эти деньги только велосипед купить можно… ой, не знаю, Тоня, как и жить-то дальше.

Гурон уткнулся лицом в тощую подушку, приказал себе: спать, – но уснул только через полчаса. Раньше он засыпал почти мгновенно.

Он уснул и сразу накатило: светила африканская луна, они шли по ручью…

Глава вторая

…КАК УТРЕННЕЕ ОБЛАКО

…Светила набирающая силу луна. Они шли по широкому ручью, прижимаясь к затененной стороне, держали интервал метров пятнадцать. Первым двигался Цыган, за ним – Доктор, замыкающим шел Гурон. Началось все с того, что информатор из деревни сообщил: "львы" ушли. Информатор был сыном местного колдуна и законченным алкоголиком – от него всегда разило зудаби.[4]

А уж за бутылку дурного местного виски он, кажется, готов был продать и папашу. А еще он был законченным подонком. В деревне его не любили, но не связывались. Как же? Папаша-то – колдун. А в колдовство в этих краях верят безоговорочно… над этим можно иронизировать, но еще во время первой командировки Гурон понял, что не все так просто. Здесь, в африканской глубинке, иногда происходят такие вещи, что… в общем, не все так просто, ребята. Сообщение информатора проверили, и оно подтвердилось: "львы" снялись и укатили в полном составе. С какого такого перепугу – непонятно, но факт налицо: в старом форте "львов" нет. Сынка колдуна поощрили, выдали большую бутыль виски.

Гурон убедил Грача, что упускать такой шанс нельзя – раз уж "львы" ушли, то стоит наведаться в форт и оставить "львам" "гостинцы". Достали они уже – козлы! – до самых печенок. Осторожный Грач сомневался, а Гурон настаивал. Дело-то, сказал он, плевое: пришли, поставили пару-тройку зарядов, ушли. Заодно и молодых в деле посмотрю… да и что за дело-то? Ночь туда, ночь обратно – прогулка… Грач сказал: черт с тобой, иди. Да смотри там!

Гурон беззаботно и фальшиво пропел:

…Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим.

Именно он называется жизнь.

Он пропел и ушел готовить ночной выход. Грач покачал головой и буркнул ему вслед: певец хренов!

Вот так все это начиналось.

Светила луна, они шли по ручью, до форта оставалось совсем ничего… джунгли тяжело дышали гнилыми малярийными легкими, кричали птицы. Над головой навстречу им пролетели несколько летучих мышей. Тогда Гурону показалось, что это добрый знак…[5] потом, позже, он думал: а может, подружки предупреждали? Может, подсказывали: возвращайтесь обратно… Но это было уже потом.

Потом Гурон думал, что если бы он шел первым, то все могло бы обойтись – у него был развитый нюх на опасность… впрочем, это относилось к тем случаям, когда опасность исходит от человека, и ты можешь "запеленговать" его эмоции – ненависть, страх, агрессию. А какие эмоции у бездушной коробки с тротилом, лежащей на дне ручья? Какие эмоции у капкана?.. Потому и получается, что даже матерый и опытный зверь попадает в капкан.

Все это Гурон отлично понимал и, тем не менее, потом корил себя. Все казалось, что если бы первым шел он… В ту ночь, меняясь, впереди шли молодые. И сколько бы он потом себя ни корил, на самом-то деле это было правильно. Он что – солдатиков срочной службы послал впереди себя? Нет, он послал вперед офицеров спецназа ГРУ. И не просто офицеров спецназа ГРУ, а кандидатов на зачисление в группу "Африка". А сюда детей не направляют, сюда направляют только тех, кто прошел жесточайший отбор и уже имеет реальный боевой опыт.

Первым шел Цыган… Взрыв на мгновение осветил джунгли и столб взметнувшейся вверх воды. Осколки прожгли воздух, ударная волна опрокинула Гурона на спину, прошла над руслом, выплескивая из берегов воду, обрывая листья и лианы.

Гурон выплюнул изо рта воду с илом, рывком переместился к берегу и крикнул по-английски: Док! Ты жив?.. Он молил бога, чтобы уцелел хотя бы Доктор.

В ушах еще звенело, глаза после яркой вспышки ничего не видели и он, разумеется, не услышал ответа и не увидел Доктора. Он еще раз переместился, спрятался за упавшим деревом, среди перепуганных гигантских лягух.

– Док! – снова крикнул он. – Док, ты жив?

– Жив, – раздался голос над водой. Дважды ахнули глухие выстрелы, и в небе стало светло. Повисли на парашютиках два маленьких, но ярких солнца – осветительные ракеты. Их свет был резок и безжалостен. Тени стали глубокими и черными.

– В лес надо уходить! – крикнул Доктор. Конец фразы съела пулеметная очередь, но Гурон догадался, что сказал Доктор. Стреляли неприцельно, и пули хлестали по черной воде, как будто капли сюрреалистического ливня. Гурон видел, как Доктор на секунду высунулся из-за бревна и выстрелил на вспышки – пулемет заткнулся, стало очень тихо… так, как бывает только после стрельбы. Ракеты медленно сносило в сторону. Гурон осторожно выглянул, увидел плывущее по течению тело Цыгана. Речка после взрыва была густо усеяна листьями, и труп в пятнистом камуфляже казался кочкой на воде. Голова лейтенанта уходила под воду… несколько секунд Гурон пристально вглядывался, все еще на что-то надеясь… Тело Цыгана проплыло совсем близко. Казалось, протяни руку и достанешь. Камуфляж был иссечен осколками… Тело проплыло мимо, потом зацепилось за какую-то корягу, и его развернуло течением. Гурон стиснул кулаки… прогулка, говоришь?

Над головой вспыхнула еще одна ракета, снова загрохотал пулемет. Пули, чавкая, срывая обомшелую кору, прошлись по бревну, за которым лежал Гурон.

– Уходим, командир! – закричал Доктор. Гурон ответил: – Не торопись, Док, не торопись.

Он отлично понимал, что уйти будет не легко. Одно дело, если бы они просто наскочили на мину. Но они напоролись на засаду… а это совсем другой коленкор. Это значит, что "львы" заранее выбрали позицию, которая обеспечивает им максимальное преимущество, что все тропы перекрыты засадами либо заминированы. И, значит, прорываться придется с боем. И уходить не назад, а вперед, прямо сквозь огонь "львов".

Они показали зубы: в два ствола задавили к чертовой матери пулемет. Прикрывая друг друга огнем, пошли вперед. "Львы" такой "наглости" не ожидали, растерялись. А Доктор – лейтенант Решетилов – работал нормально, грамотно… в другой ситуации Гурон бы только порадовался. Сейчас радоваться было нечему. Ты хотел посмотреть молодых в деле? – Смотри!

Когда подошли на расстояние гранатного броска, синхронно, не сговариваясь, положили по гранате. "Львы" отошли, и появилась надежда, что все получится… только потом Гурон понял, что их заманивали.

Они выдвинулись к тому месту, откуда работал пулемет, нашли там два трупа и тяжелораненого.

За следующим поворотом ручья должен был открыться форт. Они дошли до поворота и… сверху обрушилась сеть. Почти невесомое, сплетенное из синтетических нитей полотно опустилось беззвучно и нежно, как утреннее облако. Цепко схватило за руки, за оружие, за каждую застежку разгрузки, сковало движения… Гурона накрыло, он дернулся, пытаясь достать нож, но нежная ловушка не собиралась выпускать добычу. Она – напротив, обхватила плотнее.

– Твою мать! – выругался Доктор. Гурон понял, что Доктора тоже накрыло.

– Накрыло, Док? – спросил Гурон, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он понимал, что сеть может быть оснащена сигнальной системой и "львы" уже знают, что добыча в ловушке.

– Краем зацепило. Сейчас освобожусь, – ответил Доктор, – только бы нож достать.

– Главное, не делай резких движений, Док, – посоветовал Гурон. Сам попробовал разорвать сеть руками, но ничего из этого не вышло.

– Есть, командир, – произнес Доктор. – Достал. Режу ее, стерву… сейчас я тебе помогу…

Доктор хотел сказать еще что-то, но снова взлетели осветительные ракеты, залили все светом. А через несколько секунд вокруг засвистели пули. Гурон бросился в воду. Пули ложились рядом, почти впритык. Работали, определенно, снайпера. Работали с целью деморализовать, подавить, сковать.

– Уходи, – крикнул Гурон. Доктор не ответил, он лихорадочно освобождал от сети автомат. – Уходи, Док, ты прорвешься.

Доктор высвободил АКМ, дал очередь над головой Гурона. Матерясь, Гурон еще раз рванул сеть – бесполезно… Пью! – пропела над ним пуля. А автомат Доктора вдруг захлебнулся, замолчал.

Стрельба стихла, Гурон повернул голову и увидел, что Доктор лежит в воде неподвижно. Гурон ожесточенно рванул сеть, потом попытался дотянуться до кармана с гранатой. Снова запели вокруг пули. А по воде к нему уже бежали несколько человек. Их тени были непроглядно черными.

Барахтаясь, хватая ртом воду, Гурон все-таки дотянулся до гранаты и уже готов был вырвать чеку, но в этот момент его ударили прикладом по плечу. Гурон зарычал, попытался встать, но его сбили с ног, навалились, притопили.

…Над ним стояли четверо, их лица были в тени, и Гурон видел только слабый отблеск глаз. Один нагнулся над телом Доктора, перевернул и сказал: мертвый.

Другой произнес:

– Черт с ним… займитесь этим. Снимите с него все до последней нитки и наденьте на труп француза. Потом взорвите рядом с французом пару гранат. Так, чтобы ему разворотило морду – ни одна собака не заметит подмены.

– А с этим что?

– Этого – в контрразведку. Там им займутся… да, не забудьте заслать ящик виски этому алкашу в поселке.

Сильные руки освободили Гурона из объятий сети, раздели догола. Потом его снова спеленали той же пакостной сетью, привязали к шесту и понесли, как носят добычу местные охотники… через несколько минут он услышал два взрыва…

* * *

Капитан Жорж снял и аккуратно повесил на плечики свой белоснежный китель. Потом кивнул конвою: свободны… потом не спеша подошел к холодильнику, достал бутылку "пепси", открыл и с удовольствием сделал глоток. Спросил у Гурона: хочешь? Гурон промолчал. Капитан Жорж сел в кресло, положил ноги на стол, потянулся и сказал:

– До чего же ты мне надоел, Немой. Три месяца я с тобой мучаюсь. Три месяца! Я уже устал от тебя. Обычно даже самые упертые держатся два-три дня. Максимум – неделю… Я ведь почти поверил, что ты немой. Это потому, что я очень хорошо к тебе отношусь. Гуманно. Год назад ко мне попал один араб. Тоже, знаешь, такой… идейный. Тоже сначала молчал… долго молчал. А как стали ему руку ломать – заговорил… Как у тебя-то рука срослась – нормально?

Гурон молчал. Капитан Жорж с досадой покачал головой и сказал:

– Ты мудак, Немой… все белые мудаки, но ты из мудаков мудак. Ты слышал про Остров… про Тропик-Айленд?

Гурон подумал: еще бы! Еще бы я не слышал про Тропик-Айленд! Здесь даже дети знают про Тропик-Айленд.

– Молчишь, мудила? Ты, конечно, слышал… но ты слышал херню. Сказки. Страшные сказки. А на самом-то деле все еще страшней. Белые там долго не живут… там, вообще-то, и черные долго не живут… но белые там проклинают тот день и час, когда появились на свет. Они проклинают папу, маму и своего белого бога. Ты тоже будешь проклинать своих родителей за то, что они произвели тебя на свет… ты крепкий мужик, ты хорошо держался, но там, на Острове, ты поймешь, что ты кусок дерьма, что ты просто мясо. Ты, Немой, думаешь: там, на Острове, тюрьма? Концлагерь там? Глупости! Там – свобода! Да, да, там – свобода… Там есть даже церковь! А еще там очень красивый пляж, прекрасный морской воздух… и свобода. Свобода без ограничений! Полторы тысячи убийц и насильников разгуливают по Острову совершенно свободно. Роют себе норы там, где им нравится. Питаются мясом… человеческим. Мясо белых считается там деликатесом… завтра ты отправишься на Тропик-Айленд.

Капитан Жорж сделал глоток "пепси", продолжил:

– Но избежать поездки на Остров можно. Это стоит всего десять тысяч баксов… смешная сумма. Верно, Немой? Неужели твоя баба… у тебя же есть баба? Есть, Немой, есть. У тебя в Европе есть смачная белая бабенка с упругой попкой… с розовой пипкой, с сиськами… хочешь к ней вернуться, Немой? Всего десять тысяч баксов, Немой. Неужели твоя баба пожалеет десять тысяч сраных баксов? Сейчас ты напишешь ей письмо, Немой. А как только она пришлет мани-мани, ты поедешь домой, в свою Германию… или в Польшу… или в Словакию… а может, ты русский? Или швед?

Гурон молчал. Он молчал уже три месяца. И закричал только однажды, когда уже не мог больше терпеть. Он закричал: Мама!

– Молчишь, сука? Как хочешь… но через сутки ты отправишься на Остров.

* * *

…Катерок, как будто в насмешку, назывался "Счастливчик". Он двигался со скоростью черепахи, покачивался на волне, стучал изношенным дизелем. Впереди, на лазурной воде, лежал остров. Он был красив, как на рекламном проспекте – зеленый на желтом песке, с белой ниткой прибоя. Над пальмами торчал шпиль церкви. Гурон сидел на палубе и перебирал цепь. Кроме него к цепи были прикованы два негра и китаец. Гурон смотрел на остров, и было ему очень тоскливо.

Катерок изменил курс, огибая полузатопленную шхуну со сломанными мачтами, и двинулся к северной оконечности острова. Берег приблизился, стало возможным разглядеть отдельные стволы деревьев и черные фигурки людей на берегу. Стало видно, что крест на церкви покосился, а часть кровли отсутствует… из-за мыса выскочил катер с пулеметом на носу, подошел, сбросил ход, закачался. Из рубки вышел здоровенный бородатый негр с сигарой в толстых губах и закричал:

– Эдуардо, старый пердун, если ты и в этот раз не привез ничего стоящего, я потоплю твою посудину!

– Привез, Джошуа, привез! – прокричал в ответ капитан "Счастливчика". – Я привез тебе такой экземпляр, что ты обалдеешь!

– Белый? – спросил бородатый, разглядывая Гурона.

– Нет, желтый.

– Если экземпляр стоящий, я угощу тебя виски! – прокричал бородатый. – Давай быстрей, я жду.

Бородатый нырнул в рубку, заревел мощный двигатель, и катер с пулеметом отвалил. Спустя двадцать минут "Счастливчик" подошел к причалу. Там уже стоял давешний "крейсер", а по причалу прогуливался бородатый, дымил сигарой. В стороне стояли человек десять негров, часть – в форме, часть – в штатском. На поясе у каждого висел револьвер и мачете. Трое или четверо были вооружены английскими "стэнами". У их ног, вывалив розовые языки, лежали черные псы.

– Добро пожаловать на Остров, придурки, – оскалился бородатый. Звеня цепью, четверо сошли с борта "Счастливчика" на бетон причала. Бетон был горячий, обжигал босые ноги. Гурон шел последним. Вскочили, насторожившись, доберманы, натянули поводки. Бородатый выплюнул сигару, подошел и остановился напротив китайца.

– Здравствуй, желтый сувенир, – сказал бородатый и рванул на груди китайца рубашку. Полетели пуговицы. Бородатый посмотрел на грудь китайца, потом перевел недоуменный взгляд на капитана "Счастливчика".

– На спине, – сказал тот. Бородатый сорвал рубашку с китайца… На пару секунд Гурону открылась спина с выколотым трехцветным драконом, потом бородатый развернул китайца.

– Фак ю! – восхищенно произнес бородатый. Капитан "Счастливчика" рассмеялся. Бородатый потрепал китайца по щеке и скомандовал вертухаям:

– Желтого ко мне, остальных – в зону.

К китайцу подскочил мелкий, с серьгой в ухе, с зубилом и молотком в руках, ловко срубил головку заклепки. Китайца освободили от кандалов и куда-то увели. А Гурона и двух негров повели в глубь острова по дороге со следами тракторных гусениц. Гурон нес в руках кандалы китайца. Псы натягивали поводки, роняли слюну с клыков. Шли не долго – метров через четыреста дорога вышла на широкую просеку, изрытую гусеницами, и закончилась, упершись в ворота, густо перевитые колючкой. На высоких столбах сверху были надеты человеческие черепа, налево и направо уходили ряды колючей проволоки. По земле стелились спирали Бруно. С интервалом метров в сто торчали вышки с прожекторами, скалились стволами пулеметов. Справа от ворот, метрах в двадцати от них, стоял большой сарай. На обоих концах просеки синел океан.

За проволокой лес был вырублен в глубь территории метров на сорок. Гурон фиксировал все это чисто механически, в результате многолетней привычки разведчика.

Высокий толстый негр с нашивками капрала вышел вперед и сказал:

– Слушай сюда, суки. Сейчас снимем с вас железо. По одному пойдете в зону… там вас сожрут, потом вые…ут. Тьфу, наврал! Сначала вые…ут, потом сожрут… если у кого-то из вас есть родственники, готовые заплатить выкуп – шаг вперед… Эй, ты, белое дерьмо! Ты чего стоишь? У тебя что – нет сучки, которая отстегнет маленько капусты? Что молчишь?

Капрал подождал несколько секунд, но шаг вперед так никто и не сделал.

– Итак, все ясно: никому вы на хер не нужны, суки. Если б было кому за вас заплатить, то вы бы сюда не попали. Все сливки всегда снимают пидорасы в столице, а к нам попадают одни нищие.

Капрал потерял всякий интерес к заключенным, отдал своим команду. Два негра неторопливо двинулись к сараю. Спустя полминуты из-за сарая донесся звук двигателя, рыча выкатилась гусеничная боевая машина. Она была сильно похожа на французскую бээмпэшку АМХ, но чем-то от нее отличалась… Гурон понял, что следы гусениц, которые он принял за тракторные, оставлены этой БМП. Машина остановилась, выбросила густой клуб пахнущего соляркой дыма. Повернулась башня, нацелилась на ворота стволами автоматической пушки и пулемета.

– Жуан, снимай с них железо, – сказал капрал.

Мелкий с зубилом и молотком взялся за работу… скрипнули, приоткрывшись, ворота… заорала сирена, залаяли псы, бээмпэха повела стволом.

– Первый – пошел!

– Второй – пошел!

Мелкий отомкнул кандалы на ногах Гурона, скомандовал:

– Третий кусок говна – пошел!

Гурон подошел к воротам… остановился…

– Пошел, пошел… дерьмо белое!

Он вошел в щель, ворота за ним сразу закрыли… смолкла сирена. За воротами была узенькая тропинка. Он прошел по тропинке метров пять, наткнулся на первый скелет… на второй…

Из леса навстречу Гурону вышли шестеро негров. Все с дубинами и копьями – заостренными бамбуковыми стволиками. Первым шел высокий мощный негр в фетровой шляпе с ярким пером и с длинным ножом на боку. Гарда выдавала в ноже обломок сабли. Гурон остановился, негры тоже. Тот, что в шляпе, восторженно хлопнул в ладони и сказал:

– Белый! Чтоб я сдох – белый! Ох, давно я не ел белых.

В идиотской шляпе он выглядел почти комично.

– Иди сюда, сладенький, иди, – почти ласково позвал Шляпа. Остальные, стоя за его спиной, скалились, сверкали глазами. По большей части они были молоды – не старше тридцати, все крепкие, мускулистые… В лесу раздался чей-то крик – страшный, наполненный смертным ужасом… захлебнулся, стих.

Вот так, подумал Гурон, вот так… хорошо, если убьют сразу. А если не сразу? Если сначала они меня…

Руки и ноги Гурона были свободны от цепей и кандалов… впервые за те три месяца, как он попал в плен. Он очень долго ждал этого момента и уже не верил, что такое когда-нибудь произойдет… впрочем, он вообще не рассчитывал остаться в живых.

Но вот и произошло. Вот ты стоишь – живой и свободный от цепей… живой и свободный… что ты будешь делать?

Он внимательно осмотрел ухмыляющиеся лица и принял решение. Он сделал шаг назад… еще один… и увидел на земле толстую суковатую палку. Он наклонился и поднял ее… выпрямился… улыбнулся и сделал шаг вперед. В его поведении не было ни капли никчемного героизма, был только трезвый расчет: лучше погибнуть в бою, чем быть изнасилованным… Гурон улыбнулся и сделал шаг вперед. Негры удивленно загомонили, а Шляпа хлопнул себя по ляжкам и рассмеялся.

…Он погиб первым – Гурон обрушил на его голову свою дубинку. От удара сук переломился, в руках у Гурона остался короткий острый обломок. Гурон воткнул его в горло главаря, отшвырнул тело в сторону, одновременно выдернул длинный нож из ножен на поясе трупа. А с ножом-то всяко веселее. Гурон закричал по-русски: э-эх! Приходи, кума, любоваться! – и пошел вперед.

Он очнулся, когда его, связанного, несли на шесте в глубь острова. Он сразу вспомнил, что точно так же несли его "Золотые Львы", зарычал от бессилия, закричал по-русски матерно, зло… его сильно ударили по голове, и сознание вновь померкло.

Второй раз он пришел в себя в Храме… впрочем, тогда он не знал, что это Храм. Он лежал на ворохе пальмовых листьев и, кажется, слышал чьи-то голоса. Слов было не разобрать, они сливались в монотонное: бу-бу-бу… Гурон констатировал про себя: жив. Констатировал механически – без радости или сожаления. Сейчас он был не способен радоваться или сожалеть. Он попытался встать и не смог.

Несколько дней Гурон находился между жизнью и смертью. Он просыпался и засыпал вновь, метался в бреду… в бреду он видел какие-то странные лица и даже разговаривал с кем-то.

Он несколько раз умирал… но все же не умер. В одну из ночей он пришел в себя и долго лежал, прислушиваясь к тому, что происходит рядом. А рядом, в темноте довольно большого помещения, находились люди – много спящих людей. Сквозь прорехи в кровле светили звезды. Гурон осторожно приподнялся, осмотрелся и начал пробираться к выходу, который угадал по отсвету пламени. Он добрался до широкого арочного проема, выглянул наружу… метрах в пяти от входа, на мощеной камнем площадке, горел костер. Рядом спали два негра, третий сидел и дремал, облокотясь на копье. У его ног стоял медный чайник. Как только Гурон увидел чайник – сразу понял, что хочет пить… невероятно хочет пить! Больше всего на свете он сейчас хочет пить!

Заставляя себя двигаться медленно, осторожно, он подошел к чайнику… схватил его и жадно приложился к длинному, вычурно изогнутому носику. Он пил так, как пьют люди, сильно изнуренные жаждой, – не отрываясь, впитывая жидкость каждой клеточкой тела.

Он высосал не меньше литра жидкости, прежде чем понял, что пьет какой-то слабоалкогольный напиток… впрочем, ему было все равно, что пить: чистую родниковую воду, кровь животного, коньяк или жижу из болота.

Гурон на несколько секунд оторвался от носика, перевел дыхание и вновь присосался… слабо светил костер, тихо и однообразно шуршали джунгли, мерцали звезды над головой.

Гурон выпил почти все, что было в чайнике. А потом с силой опустил его на голову негра с копьем. Черный "страж" без звука упал на бок. Гурон подхватил копье… и ощутил пристальный взгляд в спин у. Он обернулся… он обернулся и увидел совершенно невообразимое существо.

Существо было черным и совершенно голым, если не брать в расчет расшитого золотом широкого ремня с портупеей и блестящих высоких сапог… но – самое главное – вместо головы у существа был череп! Гурон вспомнил, что уже видел это существо в бреду, и решил, что его бред продолжается… или же он окончательно сошел с ума.

– Я знал, что ты выживешь, белый, – сказало существо на одном из местных "языков", в котором перемешались слова нескольких языков: английского, французского, португальского и, разумеется, речи аборигенов. Этим "эсперанто" Гурон тогда владел слабовато, но все же каким-то образом понял, что сказало существо, и это еще больше укрепило его в мысли, что все происходящее – галлюцинация. Наверно, он должен был испугаться, но почему-то ему стало весело. Он не понял, что уже началось действие алкоголя на ослабленный организм, спросил:

– Ты кто?

– Я – король Острова, Ужасный.

– Да уж, – сказал Гурон, – красавцем тебя не назовешь.

Он внимательно вгляделся в Ужасного, рассмотрел то, что не увидел сразу: невероятную худобу "короля", обилие татуировок на теле, шрамы, на шее бусы из человеческих зубов… на одном боку висит морской кортик, на другом – малайский крис. А череп без нижней челюсти был просто надет на голову, как маска… Гурон удивился: слишком реалистично для галлюцинации… слишком много неправдоподобно-правдоподобных деталей… да еще и слуховая галлюцинация… и сенсорная… так бывает?

– Ты смел. Или пьян, – произнес "король". – Ты убил троих моих бойцов… а я тебя спас. Я запретил тебя трогать, я приказал колдуну вылечить тебя.

Гурону сделалось не по себе. Он подумал: а что если это не галлюцинация? Он вспомнил свою отчаянную схватку, вспомнил, что над ним, действительно, читал заклинания какой-то урод… Гурон пощупал левый бок и обнаружил там грубый шов. Он посмотрел на чайник, на оглушенного чайником стража, на костер – все это было избыточно реально, насыщено деталями… Он четко ощутил вкус браги во рту, ощутил запах джунглей, прикосновение ветра к горячей коже, шершавость камня под босыми ногами…

Таких галлюцинаций не бывает!

– Кажется, ты прозрел, белый, – произнес Ужасный, и Гурон содрогнулся.

– Зачем ты спас меня? – спросил Гурон.

– Убить тебя я всегда успею…

– Зачем ты меня спас?! – почти закричал Гурон, сжимая свое копье.

– Во-первых, я давно не видел белых… Я уже тринадцать лет на Острове. За эти тринадцать лет я вижу белого третий раз. Во-вторых, мне нужны умелые воины… Ты ведь воин?

Из дверей здания один за другим выскочили несколько негров с копьями и дубинками, окружили "короля". Ужасный сказал:

– Накормите белого и дайте ему вина.

После этого он повернулся и скрылся в проеме… Глядя ему в спину, Гурон убедился, что на голове Ужасного всего лишь маска, изготовленная из человеческого черепа.

– Ладно, – процедил Гурон, – ладно… Может, ты и ужасный. Но я тоже не подарок.

Гурон ел жареное мясо, приправленное зеленью, пил вино… вокруг него стояли десятка два негров, смотрели недобро. И мясо, и вино казались Гурону невероятно вкусными. Он старался ни о чем не думать.

После ужина (завтрака?) Гурон сказал: спасибо. Один из негров – как оказалось позже, тот самый колдун, что выходил Гурона, – произнес:

– Пойдем, Ужасный хочет говорить с тобой.

Гурон вытер руки о траву и пошел вслед за колдуном, обвешанным белыми человеческими костями. Кости стучали друг о друга. Гурон подумал, что колдун похож на большую погремушку.

Ужасный сидел на высоком кресле, напоминающем трон. По обеим сторонам трона чадили светильники… разумеется, сделанные из черепов. После ужина с вином Гурон смотрел на жизнь почти философски и не обратил на это никакого внимания. Колдун буркнул: я привел белого, Ужасный, – и сел в стороне.

– Тебя накормили? – спросил "король".

– Да.

– Тебе понравилось?

– Я сыт.

– Мои люди всегда сыты. Если ты станешь моим подданным, то всегда будешь сыт.

– А если не стану?

"Король" произнес равнодушно:

– Тогда ты долго не проживешь.

– Прикажешь своим подданным убить меня?

– Нет… но одиночки здесь, на Острове, долго не живут. Здесь все враги друг другу, все охотятся друг на друга. А ты – белый, ты погибнешь очень быстро… либо станешь рабом.

Гурон понимал, что "король", вероятно, прав: выбор невелик. Либо стать воином, либо рабом.

– …либо станешь рабом. Но навряд ли ты станешь рабом. Раб должен уметь делать что-то полезное: шить одежду, делать вино, лечить раны… а что умеешь ты?

Гурон слушал "короля" и думал: выжить одному будет трудно… а в стае, пожалуй, можно. Сам-то "король" – если, конечно, не врет – живет на Острове тринадцать лет. Мне сидеть тут тринадцать лет не с руки. Мне бы окрепнуть немного, осмотреться… А уж там, глядишь, чего и проклюнется.

– Ты не знаешь ремесел, белый. Поэтому годишься только на то, чтобы подставлять свою белую задницу.

Ну уж нет! Вот этого, ребята, не будет.

– Поэтому у тебя один выход: стать моим подданным… ты согласен?

Гурон молчал. "Король" повторил:

– Ты согласен?

– Да, я согласен.

– Правильно. Колдун будет тебя лечить и кормить… пока ты не окрепнешь. Колдун, покажи белому его место.

Большая Погремушка, как окрестил колдуна Гурон, сказал: пошли, белый, – и вышел… Он показал Гурону ворох листьев: вот твое место, – и собрался уйти, но Гурон спросил:

– Скажи, колдун, а что за мясо я ел?

Колдун ответил… Гурон сумел сдержать рвоту и начал кое-что понимать про Остров.

* * *

Дня три после этого Гурон не мог есть мясо. Не мог даже видеть, как едят его другие…

Колдун бормотал: многие сперва не могут… привыкнешь.

В программу подготовки спецназа в обязательном порядке входит курс преодоления психологических барьеров. Если ты не умеешь преодолевать естественную брезгливость… если ты не можешь заставить себя есть лягушек, змей, червей, насекомых… если ты не можешь пытать языка или добить раненого противника – тебе нечего делать в спецназе. Или – или. Не убьешь ты – убьют тебя. Проявишь слабость – погибнешь сам и погубишь своих товарищей.

Гурон вспомнил рассказ ветерана-разведчика, который в 43-ем выполнял задание в Норвегии, в глубоком тылу у немцев. Задание было, в общем-то, не самое трудное: десантироваться в заданной точке, принять у разведывательно-диверсионной группы захваченного немецкого подполковника и вернуться с ним обратно. Сначала все шло как надо – их очень удачно выбросили прямо на костры, они приняли немца и двинулись обратно… им предстояло пройти около восьмидесяти километров (восемьдесят – это по прямой) до ближайшего "аэродрома", то есть до площадки, где сможет сесть "дуглас". Восемьдесят километров по сопкам, по скалам, по лесотундре, через незамерзшие речки – ох, не мало. Карт на этот район вообще не было – топчи маршрут, как хочешь. Но вначале все шло гладко – они приняли "попутчика" и пошли. Их было четверо, "попутчик" – пятый. Спали вместе, ели вместе… "прогулка" заняла на трое суток больше времени, чем рассчитывали. Они съели все продукты, но почти дошли до "аэродрома", когда вдруг скурвилась погода. Начало ноября в Заполярье – та еще погодка, жди любых сюрпризов. Из последних сил дотянулись до "аэродрома". С базы пришла шифровка: нелетная погода, ждите. Они уже голодали, но делать нечего – ждали. Сутки, двое, трое… А погоды все не было. Раз за разом с севера шли снежные заряды, пуржило. Прошла неделя, за это время "дуглас" вылетал за ними трижды и трижды возвращался с полпути… а они уже доходили от голода. Если поголодать неделю, сидя в теплой квартире, уже мало не покажется. А что такое голод для человека, который совершил восьмидесятикилометровый (реально – двухсоткилометровый) рейд по чужой территории?.. Короче, на десятые сутки голодухи командир принял решение… нелегко ему далось это решение – к "попутчику" уже успели привыкнуть, но… чтобы выжить, нужно есть.

Гурон вспомнил историю, рассказанную старым разведчиком, и тоже принял решение… Он никогда и никому не расскажет о том, чем ему доводилось питаться на Острове. В отчете, который он напишет спустя два года, будет вскользь упоминаться, что на Острове "имели место случаи каннибализма". Позже Гурон поймет, что Остров и не мог прокормить несколько сот человек. Да, джунгли давали какую-никакую зелень, океан – рыбу и черепах, на деляночках рос картофель, но этого было недостаточно.

* * *

Колдун поил Гурона отварами каких-то трав, и это, определенно, шло на пользу. Уже через три дня Гурон ходил и даже начал понемногу тренироваться. "Соплеменники" смотрели на него с откровенной неприязнью, и Гурон понимал, что в любой момент он может получить нож в спину… он все время держался начеку, и это изматывало.

Здание, в котором обитал "король" и его банда, оказалось той самой церковью, которую Гурон видел с борта "Счастливчика". "Подданных" у Ужасного было человек двадцать пять. Гурон присматривался к ним, прислушивался к их разговорам… открывал для себя много нового. Оказалось, что Ужасный несколько преувеличил, назвав себя "королем Острова". На Острове существовали десятка полтора крупных и мелких банд. Их возглавляли "вожди" и "короли". Все они пребывали в состоянии постоянной войны друг с другом. Войны велись из-за рабов, плантаций ибога[6], пищи и амбиций главарей. Тем не менее Ужасный считал себя самым главным. Он провел на Острове уже тринадцать лет, что само по себе казалось невероятным. Он никогда не снимал маску, сделанную из огромного человеческого черепа – жутковато. Своей резиденцией Ужасный избрал старый храм, сохранившийся еще с той поры, когда на Острове заправляли португальцы. Сам обитал в алтаре. Позже Гурону расскажут, что этот немощный старик убил на воле больше двухсот человек… А уж сколько народу он погубил на Острове, никто не считал. Главной целью Ужасного была война с племенем Горбуна. Если бы он одержал победу, то стал реальным и полновластным королем Острова. Но пока у Ужасного не хватало сил для войны с Горбуном.

Все это было очень сильно похоже на фантастику дурного толка… на страшилку. Но самым страшным было то, что все это было реальностью.

Когда Гурон окреп, его вызвал Ужасный.

– Завтра мы выступаем в поход… ты готов, Белый?

– Да, Ужасный, я готов. А с кем воюем?

– С племенем Мертвеца.

* * *

На следующий день "войско" из двух десятков человек "выступило в поход". Гурону выдали массивную дубину, сделанную из какого-то корня… вперед! За "правое дело"!

Гурону было даже весело. Единственное, что его заботило: как бы в горячке не перепутать "соплеменников" и "врагов"… большой разницы между теми и другими Гурон не видел, но убийство "своих" ему, пожалуй, не простили бы.

Все обошлось. Они напали на племя (банду) Мертвеца, одержали победу, захватили трофеи и рабов. Гурон в этом бою отличился.

А вечером праздновали победу. Колдун сварил из ибоги зелье, от которого у победителей явно ехала крыша. Гурон умудрился выпить совсем мало, но и он ощущал эйфорию. Ужасный выступил с пламенной речью и торжественно объявил, что отныне Гурон носит имя "Белый Молот"… невменяемые "соплеменники" встретили это с восторгом.

Всю ночь в старом храме продолжалась оргия: насиловали пленных, обжирались человечиной и пили зелье.

Гурону было тошно – край.

* * *

О побеге он думал с самого первого дня, с той самой минуты, как его спеленали сетью "Золотые Львы". Мысли о побеге не оставляли его ни днем ни ночью и, возможно, именно они помогли выстоять под пытками в контрразведке… вот только возможностей для побега не было никаких. До тех пор, пока он не попал на Остров.

Гурона могли убить, но не убили – Ужасный оценил, как он в одиночку положил троих. И он стал одним из "подданных" "короля". Наравне с другими "подданными" он ходил в набеги на других "вождей" и "королей"… Вместе с "соплеменниками" он праздновал "великие победы", танцевал боевые танцы и "общался с духами" под воздействием ибоги.

А по ночам он тосковал, ему снилась поземка над заснеженным полем, голые деревья и стаи ворон над ними. Ему виделся тусклый, крошечный солнечный диск, опускающийся в ледяную пустыню Финского залива… Он грезил о побеге, о возвращении домой, и не находил вариантов.

Искал, но не находил.

Он тщательно изучал жизнь Острова… о, эта была более чем странная, фантастическая жизнь! Когда капитан Жорж в контрразведке сказал Гурону: там свобода, – он сказал правду… почти правду.

Остров лежал около экватора, в тридцати милях от западного побережья Африки. Он был невелик – около шести квадратных километров, и разделен на две неравные части. В северной части – меньшей – обитала охрана. В южной, отделенной от северной колючкой и пулеметами, находилась собственно зона. Южная и северная части никогда "не пересекались". Охрана не входила в зону и не интересовалась тем, что там творится. Зеки режут и едят друг друга? Ну и что? Пусть режут и едят… на то и Остров! Он и задумывался как место, откуда нет возврата…

Южная часть острова была густо покрыта тропическим лесом. Здесь, в этом лесу, обитали "на воле" несколько сот убийц и насильников. Сколько их было, никто не считал… Банды постоянно враждовали между собой, каннибализм был обыденным делом. Одиночка не имел никаких шансов выжить на Острове – он обязательно становился либо рабом, либо пищей… Даже "закон водопоя" у единственного источника пресной воды соблюдался весьма условно.

Изредка приходил "Счастливчик", доставлял на Остров новых заключенных. Как-то Гурон разговорился с Большой Погремушкой:

– Послушай, колдун. Ты знаешь все. Объясни мне простую вещь. Я попал на Остров в цепях. На одной цепи со мной были еще трое… так вот: трое попали в зону, а четвертого – он был китаец – куда-то увели. Что это значит, колдун? Куда его увели?

Колдун захихикал, обнажая гнилые зубы, загремел всеми своими цацками.

– А у твоего китайца были татуировки, – произнес он скорее утвердительно, нежели спрашивая.

– Были.

Колдун опять захихикал и сказал:

– Теперь его шкура хранится у старого Джошуа… он любит такие штуки. Говорят, сдирает кожу с живых.

Гурону стало не по себе. А Большая Погремушка радостно скалился, и кости на его "наряде" стучали…

* * *

Белый Молот изучал Остров, его географию, обитателей и "славные" традиции. Он искал пути бегства… и не находил их. Вырваться на свободу можно было, только преодолев тридцать миль океана.

Добраться до материка вплавь? – Нереально. Тем более, что в океане полно акул.

Тайно построить плот или лодку? – Совершенно нереально.

Поднять восстание? С боем прорваться через заграждения, перебить охрану и захватить катер? – Еще более нереально. Организовать "соплеменников" на восстание невозможно, тем более, что многим из подонков даже нравится на Острове: здесь нет полиции. Здесь можно убивать, насиловать, грабить и употреблять ибогу… с точки зрения убийцы и насильника – Рай земной!

А в северной части острова был причал. А у причала стоял большой катер, который может всего за час-другой добраться до материка… но северную и южную часть разделяла широкая просека с рядами колючки и сигнализацией. А за ней – охрана, собаки, пулеметы и даже БМП… Гурон искал выход и не находил его.

* * *

Прошла уже вечность с того дня, как "Счастливчик" доставил Гурона на Остров. Белый Молот отдавал себе отчет, что еще немного, и он сойдет с ума или станет таким же, как его "соплеменники", – будет использовать для секса рабов, а высшей ценностью считать галлюциногенный транс.

Белый Молот поклялся, что все равно убежит, и однажды ночью предпринял рискованную вылазку к запретке. Первая же экспедиция дала совершенно неожиданный результат: Белый Молот выяснил, что в его "распоряжении" находятся сотни, а возможно – тысячи, противопехотных мин. Он даже снял одну. Это была хорошо знакомая китайская игрушка, именуемая "Тип 69" – в Афгане на этих "типах" много народу полегло… Мину он принес Ужасному. Ужасный пришел в восторг и спросил у Белого Молота: можно ли использовать мины в войне против Горбуна? Белый Молот ответил, что можно. Ужасный спросил: как? Белый молот ответил, что можно заминировать территорию, где обитает племя Горбуна. А еще можно сделать метательную машину и метать мины прямо по старой казарме, в которой обитает племя Горбуна. Ужасный пришел в неописуемый восторг, а Белый Молот получил указание немедленно приступить к изготовлению такой машины. Заодно он получил законное право отлучаться по ночам – за минами. С этого момента жизнь его переменилась.

Днем Белый Молот занимался изготовлением конструкции, напоминающей огромный арбалет, и отсыпался. А по ночам он уходил к запретке, наблюдал и ему открылось много нового… Он понял, что охрана выполняет свою работу кое-как, полностью полагаясь на собак, минирование и заграждения. Случалось, охранники напивались и гоняли вдоль запретки на БМП. Однажды даже открыли огонь из пушки, распугав собак… Этот чертов БМП вызывал какое-то беспокойство, чем-то тревожил, но Белый Молот никак не мог сообразить, чем именно…

И вдруг однажды он прозрел! Он вспомнил, что эта модификация АМХ называется "Маrine" – "морская"[7]. Эта модель была разработана французской компанией GIAT по заказу Индонезии и предназначена для ведения боевых действий в море…

В море! В море, черт побери!

Белому Молоту все стало ясно.

Два с лишним месяца он ходил к запретке почти каждую ночь, и, если ветер благоприятствовал, дул со стороны собак, он снимал мины – иногда по семь-восемь штук за ночь. Одну мину из ночного "урожая" он приносил "королю", остальные до поры до времени прятал…

Ужасный торопил с постройкой метательной машины, а Гурон сознательно затягивал дело. Он изготовил один образец и сам же его забраковал, хотя "арбалет" исправно выбросил тяжелый снаряд метров на сто. Приступил к изготовлению второго. Ужасный торопил. Гурон, как только мог, затягивал – он еще не был готов к рывку на волю.

И вот наступил день, когда Белый Молот сказал себе: все готово… готов ли ты?

И ответил себе: да, я готов.

– Ты уверен, что у тебя получится?

– Пошел ты к черту с детскими вопросами! Назвался груздем – полезай в кузов. Не получится, так хоть погуляем напоследок, наведем шухеру в этом гадюшнике… согласен?

– Согласен… когда?

– Сегодня ночью.

Глубокой ночью Белый Молот проник в "апартаменты" Ужасного и заколол его его же кортиком… впервые он увидел лицо этого монстра без чудовищной маски. Без маски оно было еще страшней.

Он взвалил на плечо громоздкий "арбалет" и потащил его к запретке.

Спустя полчаса Белый Молот лежал в загодя выкопанном окопчике в сорока метрах от запретки. Ночь была невероятно душной и казалось, что весь мир окутан влажной банной духотой… но Белый Молот точно знал, что в Ленинграде сейчас зима – февраль. Возможно, идет снег, в густой штриховке снегопада город кажется призрачным, нереальным… на заснеженных улицах громыхают трамваи, сыплют искрами с проводов… висят на крышах сосульки… спешат куда-то, привычно поругивая погоду, прохожие…

…Белый Молот уперся ногами в бамбуковый лук, руками взялся за тетиву и с трудом взвел свой "арбалет". Он положил на направляющую бамбуковый стволик с прикрепленной на конце миной… несколько секунд он сидел неподвижно, потом сказал: поехали!

Он ударил камнем по колышку, удерживающему тетиву. Плети бамбукового лука распрямились, "арбалет" вздрогнул, выбросили "стрелу". Завывая, "стрела" с миной ушла вверх под углом градусов сорок пять. Белый Молот прикинул, что выброшенная под таким углом "стрела" пролетит метров двести, а может, и больше… он не знал, где она упадет, да это было и не важно. Важно навести шороху, вызвать панику. Прошло четыре – пять секунд и грохнул взрыв.

Белый Молот плотно вжался в свой окопчик, приоткрыл рот и резко дернул длинную, почти стометровую проволоку, привязанную к взрывателю мины. В стальном корпусе "Тип 69" сработали вышибные заряды, выталкивая наружу основной заряд. В обычных условиях он подпрыгивает на полтора метра и расходится на сотни осколков, выкашивая все живое в радиусе пятнадцати метров… сегодня "прыжок" не получился – на мину-детонатор была уложена пирамида из сорока с лишним "типов". Подрыв инициирующей мины привел к мгновенной детонации более чем четырех килограммов взрывчатки. Взрыв образовал трехметровую воронку, оборвал колючку, тысячи осколков прошили плотный воздух.

Белый Молот подорвал вторую пирамиду… Два этих взрыва носили отвлекающий характер, прогремели в стороне от реальной точки прорыва. Вот там, на реальном направлении, Белый Молот сосредоточил более сотни мин!

Он дернул последний проволочный привод… И земля вздрогнула от третьего удара Белого Молота. Погасла часть прожекторов, в ужасе разбежались доберманы. Теперь – вперед! Без сомнений. Без раздумий. Без оглядки. Теперь все зависит только от тебя – от твоего мастерства, выучки, нервов… и от удачи.

Вперед, капитан Петров! Вперед, Белый Молот!

Гурон вскочил и стремительно побежал вперед.

Он быстро пробежал сорок метров до запретки, спрыгнул в воронку, выскочил из нее… навстречу выбежал ошалевший негр с вытаращенными глазами, направил на Гурона "стэн". Гурон заколол его кортиком казненного "короля", подхватил пистолет-пулемет и побежал дальше. Кажется, он что-то кричал, но сам себя не слышал… Сейчас ему нужна была "Маrine"!

И машина сама выкатилась навстречу. Она светила одной фарой, рычала двигателем, из распахнутого люка торчала голова механика-водителя. Гурон дождался, пока машина поравняется с ним, и стремительно взлетел на броню. Оба люка десантного отделения были открыты. Гурон нырнул внутрь, в стальное вибрирующее чрево броневика. Он "воткнул" ствол "стэна" в спину механика-водителя. Тот испуганно оглянулся. Гурон подмигнул, вытащил револьвер из кобуры на поясе негра и сказал ему:

– Все нормально, приятель.

А может быть, он сказал это себе. Он и сам до конца не верил, что ему удалось прорваться и так успешно, так легко, захватить бээмпэшку… Он опустился на какой-то ящик, стер со лба пот и грязь.

– Гони на берег, сынок, – крикнул Гурон, перекрывая гул двигателя. Негр непонимающе заморгал. Гурон показал стволом револьвера: налево. Негр кивнул, повернул налево, машина, плавно покачиваясь, покатила по просеке…

Когда выскочили на берег океана, Гурон спросил:

– Сколько у тебя топлива, сынок?

Оказалось, что топлива меньше сотни литров.

– До берега дотянем?

– До какого?

– Тормоз ты, однако, братишка… до материка.

Водитель округлил глаза, потом промямлил:

– Я не знаю.

Хреново, подумал Гурон, очень хреново… приказал:

– Вперед!

– Мистер! – сказал негр. – Не надо, мистер… мы не доплывем.

– Вперед, чукча, – приказал Гурон.

– Мистер, не надо. Я никогда не плавал на этой машине… мы погибнем.

– Курс – на восток, – уверенно повторил Гурон. – Ты не ссы, чукча, в теплой воде тонуть не страшно.

Навряд ли житель черного континента знал, кто такой чукча… он тяжело вздохнул, поднял волноотражающий щиток и двинул амфибию вперед. "Маrine" вползла в родную стихию. Зашумели насосы, загудели водометы. Расталкивая щитком воду, бронированная черепаха медленно отплыла от берега. Гурон стиснул зубы – больше года он провел на этом чертовом Острове… и вот вырвался! Неужели правда? Неужели все это правда?

А ведь это правда!

Гурон рассмеялся и запел:

Не нужен мне берег турецкий И Африка мне не нужна!

Негр испуганно оглянулся. Гурон подмигнул, сказал: курс – на восток, земеля.

Гурон обнаружил, что сидит на ящике с пивом. Он ухмыльнулся, взял бутылку и выбрался на "палубу". Он сидел на броне, скрестив ноги по-турецки, обвешанный оружием, как пират, и пил пиво. Пиво было теплым и горьким… никогда в жизни он не пил более вкусного пива – пива со вкусом свободы!

Вибрировала "палуба", ночной бриз шевелил волосы. Океан был спокоен, в небе горели мириады звезд. "Маrine" медленно, но уверенно шла на восток.

…Минут через двадцать из-за мыса показался луч прожектора. Он шарил по воде и быстро приближался – катер… Они шли без света, и Гурон надеялся, что их не заметят. Сначала так и получилось: луч света прошел мимо них раз… другой… и ушел дальше.

Обнаружили их часа через два, когда уже рассвело и они прошли примерно половину пути. Гурон услышал звук двигателя, оглянулся и увидел приближающийся на полном ходу катер… Низкое солнце слепило, катер стремительно надвигался. Он казался темной хищной птицей над водой.

– Врагам не сдается наш гордый "Варяг", – пробормотал Гурон. "Черепаха" не могла конкурировать с катером ни по скорости, ни по маневренности… но она была защищена броней и имела автоматическую двадцатипятимиллиметровую пушку.

По борту хлестнули пули, над океаном прогрохотала пулеметная очередь.

– Да хрен возьмете меня, суки! – выкрикнул Гурон зло, азартно.

Он спустился вниз, занял место в боевой башенке, стал разбираться с артиллерией. Оказалось не так уж и сложно…

Катер описывал эллипсы, маневрировал, постреливал из пулемета. Пули калибром "7,62" молотили по броне, но пробить ее не могли. "Черепаха" уверенно ползла, дымила выхлопной трубой по правому борту.

Гурон ловил катер стволом, но все никак не мог приноровиться… на катере осмелели, подошли ближе – Гурон дал очередь. Снаряды прошли по борту катера, вспороли обшивку, брызнули вспышками разрывов. Катер резко отвалил в сторону, задымил.

Гурон рассмеялся. Над океаном вставало солнце, и стальная плавающая "черепаха" несла его к свободе.

Глава третья

ОКЕАН

Топливо кончилось, когда до берега осталось километров десять-двенадцать… двигатель фыркнул раз, другой и затих. Прекратилась надоедливая вибрация корпуса.

– Приплыли, – сказал Гурон.

– Я не виноват, мистер, – испуганно заявил негр-механик. – Я предупреждал.

– А никто тебя и не винит, – ответил Гурон довольно беззаботно. "Черепаха" по инерции все еще двигалась вперед, и Гурон, пребывая в эйфории, еще не осознавал всей серьезности положения. Казалось, что земля уже близко, что попутный ветер так или иначе подгонит "черепаху" к берегу. Он ничего не знал о течении, которое сносит машину на юг и неизбежно унесет в океан… а на борту есть только ящик пива и ни крошки пищи.

Часа через три стало ясно, что "черепаха" медленно дрейфует к югу, а береговая полоса не только не приблизилась, но – напротив – отдаляется.

Насосы не работали, а внутрь корпуса начала поступать вода. К вечеру берег скрылся из виду, "черепаху" несло в Атлантический океан.

* * *

Гурон избавился от "напарника". Это было жестоко и, вероятно, несправедливо. Но он отдавал себе отчет, что негр зарежет его через пять минут после того, как он, Гурон, уснет. А он уже валился с ног от усталости.

Он избавился от напарника, вычерпал воду и лег спать. Спал плохо, тревожно.

На другой день был шторм. "Черепаха" то поднималась на гребень волны, то проваливалась вниз… каждый такой "провал" казался Гурону последним. В корпус поступала вода, ее нужно было отчерпывать, но Гурон был не в состоянии – он боролся с морской болезнью и с ящиком пива, который швыряло по стальной утробе.

Сколько часов продолжался шторм, он не знал… казалось, что несколько дней. Когда шторм прекратился, Гурон был измотан вконец, но отдыхать не пришлось. Когда он отдраил люк, то увидел, что "черепаха" сидит почти вровень с водой. Несколько часов Гурон черпал воду, выливал ее обратно в океан. Потом упал, совершенно обессиленный. Уснул в мокрой, пропитанной солью одежде.

Когда проснулся, его роба стала белесой от соли и казалась жесткой, как наждак. Соль была везде – на теле, в волосах, в бороде.

Прошел еще один день. Он снова вычерпывал воду, пил пиво. Он экономил пиво, как только мог, но понимал, что как ни экономь, "запасов" хватит дня на три. Потом – финал.

* * *

Он выбросил за борт пустую бутылку – последнюю! – и лег на палубе. Нужно было спуститься вниз вычерпывать воду, но он подумал: зачем? Без жидкости он продержится в этой парилке максимум двое суток… ну, допустим, трое… потом он начнет пить соленую воду… потом сойдет с ума, будет бредить, галлюцинировать и все равно подохнет… так зачем вычерпывать воду?

У него был английский пистолет-пулемет "стэн" с полным магазином и бразильский "таурус". В барабане "тауруса" одного патрона не хватало, но какое это имеет значение? Нужен-то всего один.

* * *

Океан был тих. Абсолютно тих. Ветра не было совсем, серо-зеленая вода лежала неподвижно, как лужа. Гурон лежал на горячей броне, засыпал, просыпался и снова засыпал… в очередной раз он проснулся ближе к вечеру. Открыл глаза и сразу увидел большого белого альбатроса. Альбатрос сидел на башне и глядел на Гурона черными неподвижными глазками.

Гурон подумал, что все еще спит и видит сон. Или начинается бред. Он бы не удивился, если бы птица вдруг заговорила человеческим голосом. Пожалуй, он бы даже поддержал разговор. Она не заговорила. Неправдоподобно большая, она сидела на башне и глядела на Гурона круглыми равнодушными глазками.

Все еще сомневаясь в реальности происходящего, Гурон встал на колени и протянул к птице руку. Альбатрос пошевелился и… больно ударил по руке клювом.

– … твою мать, птичка! – хрипло произнес Гурон. Он посмотрел на руку, на выступившую мгновенно кровь и осознал вдруг, что птица существует не только в его воображении. Она – реальна. И – она съедобна!

Он схватил птицу за шею. Альбатрос дернулся, распахнул огромные крылья. Вдвоем человек и птица покатились по палубе. Альбатрос был очень сильным, он бил человека крыльями, издавал горловые звуки, стремился ударить клювом. Гурон был уже очень слаб, но не отпускал птицу. Они скатились в воду. Альбатрос бил крыльями, человек стискивал руки, душил, стремился сломать шею… возможно, в этот момент он не был человеком.

Альбатрос затих, распластал по воде крылья. Обессиленный человек лег на спину, раскинул руки и прикрыл воспаленные глаза. Было очень тихо, садилось солнце, на неподвижной воде неподвижно лежали три тела – воняющая запахом солярки бронированная боевая машина, мертвая белая птица и полумертвый человек.

Он вытащил альбатроса на "палубу", кортиком вскрыл горло и прильнул губами к ране. Он пил соленую, горячую кровь, захлебывался ею и пил, пил…

Наступила ночь. Над океаном высыпали звезды. Гурон сидел на "палубе". Губы, борода, грудь и руки его были в засохшей крови. К крови пристали пух и мелкие перья. Он был страшен. У его ног лежала наполовину съеденная птица. Длинное узкое крыло свешивалось в воду.

* * *

Палило солнце, воняли протухшие остатки альбатроса… Гурон сидел на палубе и разговаривал с Большой Погремушкой. Большая Погремушка говорил:

– Ты принес в жертву птицу, Белый Молот. Ты поступил как настоящий хунган[8] … правильнее, конечно, принести в жертву петуха. Лучше всего черного петуха.

– Где же мне взять черного петуха, Большая Погремушка?

– Тебе негде взять петуха, Белый Молот… Духи понимают это. Духи приняли жертву и помогут тебе.

– Ага! Дождешься от ваших духов, – ответил Гурон… и вдруг услышал звук двигателя. Он присмотрелся и увидел приближающийся катер. Катер летел над водой, на носу у пулемета стоял живодер Джошуа – коллекционер татуированной кожи. Он курил сигару и улыбался.

– Хрен тебе, – сказал Гурон. Он залез в башню и сел к пушке. Над океаном прогрохотала очередь.

Гурон стрелял до тех пор, пока пушка не съела весь боекомплект, потом потерял сознание.

* * *

Он очнулся от звука голосов. Два голоса – мужской и женский – говорили по-английски.

– Заткнитесь, – сказал он, не отрывая глаз. – Заткнитесь, надоели.

Мужской голос сказал:

– Он живой. Черт возьми, он же живой!

Женский ответил:

– Надо перенести его на яхту, Майкл.

– Пошли к черту, – пробормотал Гурон и снова отключился.

* * *

На потолке гуляли блики, и было прохладно. Гурон закашлялся и попытался сесть. Над ним склонилось женское лицо. Показалось, что он где-то его уже видел. Женщина несколько секунд вглядывалась в лицо Гурона, потом улыбнулась и закричала:

– Майкл! Иди сюда, Майкл. Он пришел в себя.

Он попытался сесть, но женщина сказала:

– Лежите. Вам сейчас лучше лежать… как вы себя чувствуете?

Ответить Гурон не успел, перед глазами появилось лицо мужчины лет пятидесяти.

– Привет, – сказал мужчина. – Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Сомнительно, но… Как вас зовут?

– Где я? – спросил Гурон, проигнорировав вопрос.

– Вы на борту яхты "Синди". А мы – супруги Майкл и Синди Собински.

– Как я здесь оказался?

– Вы совсем ничего не помните?

– Нет.

Мужчина и женщина переглянулись. Мужчина покачал крупной седой головой и сказал:

– Сначала мы услышали стрельбу. Стали осматривать океан. И – видит Бог! – мы могли вас не заметить. Ваш танк сидел в воде так, что торчала только башня. Его трудно было заметить. Мы даже решили, что нам послышалось. В океане всякое бывает – миражи, обман слуха… но потом Синди все-таки рассмотрела вас в бинокль. Признаюсь, нашему удивлению не было предела. Танк в сотне миль от ближайшего берега? Когда я расскажу об этом коллегам, мне, боюсь, не поверят.

На потолке каюты гуляли блики, кондиционер нагнетал прохладу. Гурон лежал на диване, смотрел в потолок, слушал голос Майкла.

– Мы подошли. Вы сидели около башни вашего танка, сжимали в руке револьвер. В первый момент мне показалось, что вы мертвы. Вы выглядели, извините, как мертвец. Но тут я заметил, что вы дышите.

– Спасибо, – сказал Гурон.

Майкл и Синди рассмеялись. Синди сказала:

– Очень трудно было переправить вас на яхту.

– Трудно?

– Очень! Вы сопротивлялись… даже хотели выстрелить. Майкл отобрал у вас револьвер.

– Да, дружище, я отобрал вашу пушку. Кое-как мы вдвоем с Синди переправили вас на борт.

– Спасибо.

– Да бросьте вы. А вот ваш танк, извините, утонул. Буквально через двадцать минут после того, как мы вас сняли… как вы себя чувствуете?

– Отлично, просто отлично.

– Не похоже, – сказала Синди.

Майкл произнес:

– Действительно… когда я влил вам глоток воды, вы просто вырвали у меня бутылку.

– Вырвал?

– Да, дружище, вы вырвали у меня бутылку. Вы пили так, как пьет человек, который совершенно изнурен жаждой. Потом вы попросили еще воды. Синди принесла еще бутылку. Вы выпили и ее. А потом уснули прямо на палубе, прижимая пустую бутылку к себе. Я хотел отобрать ее, но это оказалось невозможно… вы давно в океане?

– Я… не знаю.

– Понятно… ну а имя-то свое вы помните?

– Имя?

– Имя, имя… вы уже однажды приходили в себя. Я спросил, как вас зовут, и вы ответили мне, что вас зовут Белый Молот.

– Я не помню… ничего не помню.

Супруги Собински опять переглянулись. Майкл сказал:

– Согласитесь, что это довольно странно: танк в океане, на нем – человек с револьвером в руке. И этот человек даже не помнит, как его зовут.

– Оставь его, Майкл. Ты же видишь: ему досталось… вы сможете сейчас поесть? Я сделаю вам бульон.

– Спасибо, – сказал Гурон.

* * *

Вечерело. Яхта слегка покачивалась, довольно бодро шла на север. Супруги Собински и Гурон сидели в кокпите.[9]

Майкл сказал:

– Слава богу, кончился этот проклятый штиль… теперь дойдем быстро.

– А куда вы идете? – спросил Гурон.

– Идем с Сантоме на Фернандо-По. Если ветер не переменится, через сутки будем там… кстати, не хотите выпить, мистер Белый Молот?

– Майкл! – сказала Синди укоризненно.

– Ерунда, – произнес Майкл уверенно. – Наш гость уже пришел в себя. Схожу принесу виски.

Майкл поднялся и пошел к каюте. У двери в каюту он остановился и обернулся. Посмотрел на Гурона пристально и сказал:

– У нас есть испанское вино, виски нескольких сортов и русская водка… вы, дружище, наверно, предпочитаете водку?

– Почему вы так думаете? – спросил Гурон.

Майкл улыбнулся и скрылся в каюте. Вскоре он вернулся, принес пластмассовые стаканчики, бутылку красного вина, "пепси" и… литровую бутылку "Столичной". Гурон онемел, впился взглядом в бутылку.

Майкл расставил стаканчики на столе, налил жене вина. Себе и Гурону – водки. Открыл бутылочку "пепси".

– В России, – сказал он, – водку пьют, не разбавляя.

– Правда? – спросил Гурон.

Майкл улыбнулся, поднял свой стаканчик:

– Ну, за ваше чудесное спасение.

Гурон сделал глоток водки… на глазах выступили слезы. Подумал: как ни банально, а ведь это – свидание с Родиной.

– Никогда не пили русскую водку? – спросил Майкл.

– Нет.

– Странно.

– Что в этом странного?

Майкл достал из нагрудного кармана сорочки сигареты, протянул Гурону. Гурон поколебался секунду и взял… он не курил уже больше полутора лет. Майкл щелкнул зажигалкой. Гурон прикурил, сразу закружилась голова. Майкл сказал:

– Видите ли в чем дело, дружище… во сне вы очень много разговаривали.

– Правда?

– Да-а… вы много разговаривали и ругались.

– Я прошу прощения. Особенно у миссис Собински, – сказал Гурон.

– Не стоит, – ответил Майкл. Он затянулся, посмотрел на Гурона. – Не стоит, дружище. Синди не поняла, что это ругань… ведь вы ругались по-русски.

Голова у Гурона шла кругом. Наверно, от сигареты и глотка "Столичной".

– …вы ругались по-русски.

– По-русски? Почему вы так думаете?

– Потому что моя фамилия "Собински" – произошла от русской фамилии "Собинов". Мой отец – русский.

Яхта "Синди" бодро шла на север. Гурон поднял свой стаканчик и выпил водку залпом. Майкл тоже сделал глоток и сказал:

– Вы, наверно, догадываетесь, что по приходу в Малабо я обязан сообщить властям о том, что на борту "Синди" появился пассажир.

– Майкл, – произнесла Синди.

– Подожди, Синди. Не перебивай. Итак, я обязан сообщить властям о появлении на борту пассажира. Очень странного пассажира, мистер Белый Молот. Согласитесь, что не каждый день встречаешь в океане человека, который путешествует на плавающем танке… у которого нет никаких документов. Нет денег. Нет багажа… но есть револьвер…

который уверяет, что ничего не помнит и при этом ругается по-русски. Какова, по вашему, будет реакция властей?

Гурон молчал. Реакцию властей представить было очень легко.

– Итак? – произнес Майкл.

– А вы не могли бы высадить меня где-нибудь в таком месте, где…

– Это противозаконно.

– Понятно, – сказал Гурон.

– Это противозаконно… но я это сделаю, мистер Белый Молот. Знаете почему?

– Почему?

– Я второй раз в жизни встречаю русского… и помню, что у меня русские корни. И что мой отец называл меня "Мишка".

* * *

Утром на горизонте показался пик Санта-Иса-бель на острове Биоко.

– Фернандо-По, – сказал Майкл. – Он же Маси-ас-Нгема-Бийого. Он же Биоко. Вам туда нельзя. Я высажу вас на острове Гранде. Там есть рыбацкая деревушка. Сумеете договориться – вас переправят на континент… большего я сделать не могу.

– Спасибо, Мишка, – сказал Гурон. Он сказал это по-русски. Майкл бросил на него изумленный взгляд, потом рассмеялся.

В сумерки подошли к островку Гранде. "Синди" бросила якорь в полукилометре от берега.

– Ну вот, – сказал Майкл, – здесь расстанемся. Я перевезу вас на берег.

Синди принесла рюкзак, сказала смущенно:

– Вот здесь… в дорогу… и немножко денег.

Гурон и Майкл спустились в надувной "Зодиак", Майкл дернул шнур стартера, завыл десятисильный "эринвуд", лодка пошла к берегу. Синди с борта яхты помахала рукой.

Лодка сбросила ход, закачалась на длинной океанской волне. Гурон перелез через борт, протянул Майклу руку.

– Прощай, Белый Молот, – сказал Майкл. – Я не знаю, кто ты, но… желаю тебе удачи.

– Спасибо, Мишка, – ответил Гурон. – Тебе тоже.

Он подхватил рюкзак и пошел к берегу.

– Эй! – крикнул ему в спину Майкл. Гурон обернулся. – Деревня на северном берегу. До материка двадцать миль.

Заревел мотор, лодка, задирая нос, пошла к яхте. Гурон стоял по пояс в воде, смотрел из-под руки ей вслед. Слепило низкое солнце, набегала волна, покачивалась на волне яхта "Синди".

* * *

Гурон сидел под масличной пальмой. Над головой шуршали огромные, метров по шесть в длину, перистые листья. Он сидел и смотрел, как яхта уходит под белым облаком паруса.

Гурон расстегнул клапан рюкзака. Вытащил сверток – шорты, рубашка, кроссовки… карта, компас, складной нож… бутылка "Столичной", консервы, галеты, три пачки "честерфилд", спички… да это же целое богатство!

В нагрудном кармане рубашки Гурон обнаружил конверт. В нем лежали несколько бумажек по пять долларов, мелкие французские купюры… спасибо.

На самом дне лежало что-то тяжелое. Гурон сунул руку – револьвер. Он откинул барабан, увидел донышки патронов… А вот за это – огромное спасибо, Мишка.

Гурон распечатал пачку и вытащил сигарету. Закурил. Яхта "Синди" сделалась уже совсем маленькой. Она направлялась туда, где торчал из океана трехкилометровый пик Санта-Исабель.

* * *

Утром он пришел в деревню. Он придумал малоубедительную сказочку про то, кто он такой и как здесь оказался, но это оказалось излишним. Никто не удивился появлению белого, никто не спросил, что он здесь делает. А когда он показал деньги, то тут же приобрел массу желающих помочь господину.

Через пролив его переправил старик, который довольно бойко шпарил на пиджин-инглиш. Старик всю дорогу жаловался на спину, иногда напевал что-то тягучее.

Лодка под большим косым парусом в заплатках всего за четыре часа доставила Гурона на берег. Он расплатился со стариком и пошел прочь от берега.

* * *

Через две недели он вышел к форту. К тому самому форту, где его взяли в плен, где погибли Цыган и Доктор. Он пришел рассчитаться за ребят. Сутки он отдыхал – отлеживался и наблюдал за фортом. Среди развалин старого форта стояли палатки "Золотых львов", грузовик и джип, но самих "львов" было всего шесть человек. Остальные, видимо, ушли в рейд. Гурон решил: то, что нужно.

Ночью он легко "выключил" полусонного часового, завладел автоматом и расстрелял палатку, в которой спали "львы". Потом долго допрашивал часового, пытаясь узнать про группу белых "наемников", но не узнал ничего. Часовой клялся, что белые "наемники" ушли больше года назад…

Гурон поставил в форте несколько растяжек, погрузил в джип оружие и автоматический гранатомет с лентой на пятьдесят выстрелов. Потом накинул на плечи львиную шкуру, расшитую золотом, сел за руль "лэндровера" и поехал в деревню.

Он ехал по главной и единственной улице. Шарахались из-под колес куры, прятались в дома люди. Гурон остановился прямо у дома колдуна, выпрыгнул из машины, ногой выбил дверь хижины. Сынок колдуна сидел в низком плетеном кресле. Рядом на столике стояла бутылка и стакан. На стенах были развешены пучки сушеных трав, ящериц и мышей, какие-то скелеты и скелетики, кости и рога… под самым потолком висела, расправив крылья, летучая мышь.

Сынок не узнал Гурона. Он посмотрел нетрезвыми глазками, спросил:

– Ты кто такой?

– Не узнаешь? – ответил Гурон вопросом и опрокинул ногой столик. Покатилась по земляному полу бутылка, у сынка отвисла челюсть.

– Ты! – закричал сынок. – Как ты посмел?! Ты знаешь, что ты вошел в дом великого хунгана?

– Ничего, я тоже, понимаешь, хунган… тот еще хунганище.

– Я превращу тебя в паука! – угрожающе выкрикнул сынок, поднимаясь.

– Не узнаёшь, – произнес Гурон, – не узнаёшь… А ну-ка, посмотри мне в глаза.

Сынок встал, сделал шаг к Гурону и заглянул Гурону в глаза… он смотрел в темную глубину и трезвел. Он наполнялся ужасом. Он вспомнил этого человека. Он закричал и начал отодвигаться в глубину хижины. Зацепился ногой за столик, упал. Гурон подошел, наступил ногой на горло и начал работать. Он задавал "великому хунгану" те же вопросы, что и часовому в форте: где сейчас группа белых? Как их найти? К его удивлению, колдун тоже отвечал, что белые ушли больше года назад и с тех пор не возвращались…

Гурон задушил колдуна, снял из-под потолка летучую мышь, положил ее на труп.

* * *

Возвращения "Золотых львов" из рейда Гурон ждал больше полутора суток. Он поставил джип в укрытие и надежно замаскировал его. Гранатомет – ох, тяжелая дура – перетащил на берег ручья неподалеку от форта. Он выбрал отличную позицию, вырыл окопчик, установил гранатомет на треноге и заправил ленту с пятьюдесятью осколочными гранатами. Поставил перед окопом две растяжки… осталось дождаться возвращения "львов".

Они вернулись на рассвете. Гурон спал, но проснулся, как только услышал звук автомобильных моторов. Он вскочил, выглянул из укрытия, сразу увидел колонну. Три автомобиля – джип и два армейских грузовика – двигались по ручью. Они были похожи на гигантских жуков…

Гурон сел за гранатомет, поднял рамку прицела. До головного джипа было метров пятьсот, и он решил подпустить их поближе. Надсадно рыча движками, колонна приближалась, ярко блестело на солнце лобовое стекло. Когда они подошли метров на триста, Гурон дал короткую пристрелочную очередь. Ствол полыхнул огнем, сорокамиллиметровые гранаты с воем прошли над руслом. Гранаты легли с недолетом, обозначив себя цепочкой разрывов. Гурон взял повыше. Гранатомет завыл, изрыгая огонь и сталь. Очередь накрыла головной джип… Нормально, Гурон? А-а-атлично, Белый Молот!

С джипа посыпались фигурки. Рванул бензобак. Задницу джипа подбросило, развернуло… это вам за Цыгана!

Гурон перенес огонь на грузовик. К черту вылетело лобовое стекло, ходуном заходил брезент на ку – зове… гранатомет выл, жевал ленту, плевался толстыми гильзами… это вам за Доктора!

Из заднего грузовика уже выпрыгивали ошеломленные "львы", и уже кто-то начал стрелять. Над окопом пропели пули. Гурон повел стволом по воде, выкашивая осколками "львиный прайд"… гранатомет дернулся и затих. Раскаленный ствол дымился. Гурон кувырком откатился назад, подхватил рюкзак, автомат и рванул прочь. Сзади доносилась ожесточенная стрельба. Минут через пять он был уже у "своего" "лэндровера".

Он услышал взрыв – кто-то из "львов" налетел на растяжку – пустил движок и поехал.

* * *

Рейд по черному континенту занял почти четыре месяца. Гурон ехал на поездах, автобусах и даже на верблюде, плыл на лодке, но большей частью шел пешком, обходя города и поселки. Он воровал, прикидывался то путешественником, то бродягой, то сумасшедшим. Однажды его задержали полицейские. Избили, ограбили и отпустили. Так или иначе, но через три месяца он оказался в Касабланке, на северо-западе континента. До Европы осталось всего триста километров – сущая ерунда.… но у него не было ни денег, ни документов. Полдня он отсыпался на пляже, а к вечеру отправился в город.

Глава четвертая

КАСАБЛАНКА – ТАНЖЕР

Касабланка – огромная, космополитичная, в которой говорят на арабском, французском, испанском и еще на десяти языках, встретила пришельца…

Касабланка, прославленная Кертисом в одноименном фильме… шумная, наполненная шорохом пальм, запахом моря и гулом прибоя на черных скалах… наполненная в намаз голосами муэдзинов… наполненная криком автомобильных клаксонов… запахом специй, апельсинов, рыбы и жареного мяса… наполненная европейской роскошью и откровенной нищетой, обняла пришельца…

Касабланка – строгая, распутная, жадная, криминальная, романтическая и торгашеская… с сотнями отелей, баров, стриптизов, мечетей, притонов… с толпами туристов, трансвеститов и гомосексуалистов… с проститутками обоих полов… с автомобилями, которые ездят, не признавая никаких правил… Касабланка приняла и поглотила Гурона, как принимает и поглощает она десятки тысяч других авантюристов, преступников, бродяг и наркоманов.

Здесь было много – избыточно много! – всего – машин, звуков, людей. Сновали клерки в европейских костюмах, шли по своим делам арабы в длинных, до пят, джеллабах. Шаркали по асфальту бубушами без задников. Шли водоносы в красном, в широкополых шляпах, увешанные колокольчиками, несли за спиной меха из козлиной кожи, стучали посохами.

Гурону хотелось есть, хотелось курить. Он долго шел по городу, высматривая добычу. Забрел довольно далеко от центра. На одной из улиц, возле бара, увидел пьяного белого. Белый стоял, прислонившись к стволу пальмы, блевал и бормотал по-английски. На него уже нацелились двое арабов. Гурон сказал арабам: салам. Пьяному громко крикнул: Рой, старый пьяница! Как ты здесь оказался? Тебя же здесь ограбят! – потом подхватил англичанина под мышки и поволок. Арабы что-то прошипели и пошли следом. В ближайшем переулке Гурон вытащил из кармана англичанина бумажник. Поискал документы, но не нашел. Подбежали арабы, стали что-то доказывать. Видимо, они считали англичанина своей законной добычей. Гурон сказал: пошли вон, уроды… его не поняли, зашипели зло: мани! Мани.

– Пошли вон, – повторил Гурон устало. Один из арабов вытащил нож – длинный и узкий. Гурон покачал головой, сказал: не надо, сынок… я жрать хочу, некогда мне тут с вами лясы точить.

Второй араб тоже вытащил нож – выкидной. Гурон ругнулся, положил обоих, подобрал выкидуху и быстро пошел прочь. На ходу проверил бумажник – доллары, фунты, дирхамы. Визитки на имя Грэхама Дж. Сноу, менеджера по персоналу компании "British Petrolium". Фотография миловидной женщины и мальчика лет десяти… ну, извини, мистер Сноу.

Уличный торговец жарил на плоском противне нечто вроде мясных колбасок с овощами. Пахло так, что текли слюнки. Здесь принято торговаться, но Гурон не стал… кажется, торговец был даже разочарован этим обстоятельством.

Гурон ел прямо посреди улицы. Его хватали за одежду, за руки, что-то предлагали. Он ел колбаски, обжигался, не обращал внимания ни на кого. Во рту горело от специй… он перебил голод, купил две сигареты, напился воды у водоноса и начал расспрашивать, как пройти к порту. Сразу нашлась куча желающих показать ему дорогу… показали – в переулке сзади набросили на голову мешок из-под перца. Он пытался освободиться, но дыхание мгновенно перехватило, огнем резануло глаза. Боль была чудовищной. Он на секунду потерял контроль, его ударили под ребра, потом по почкам.

…Он снова ночевал на берегу океана. Над ним горели звезды, но Гурон их не видел…

Утром он ограбил немецкую парочку – мужа с женой, которых черт вынес на пляж полюбоваться (О-о, wunderbar![10]) рассветом. Они вышли полюбоваться рассветом и поглазеть, как солнце освещает вершину строящейся мечети Хасана II – самой высокой в мире, а нарвались на Гурона. Гурон раздел немца до трусов, отобрал деньги, кредитные карты и часы… а вот паспорта у немца тоже не оказалось. Через два часа Гурон уехал автобусом в Танжер.

Прощай, Касабланка. Прощай, город-миф, придуманный в Голливуде.

* * *

Автобус нес его в Танжер мимо оливковых рощ, мимо апельсиновых рощ. Из динамиков над головой текла арабская музыка, у которой нет начала и нет конца. Гурон сидел на заднем сиденье, стараясь не привлекать к себе внимания – шикарный костюм, снятый с бюргера, не очень-то гармонировал с его бородатым лицом и опухшими от перца веками… он зря беспокоился, здесь и не такое видывали.

Автобус нес его в Танжер, Гурон вспоминал, как Валька Паганель пел под гитару песню Городницкого:

Слышен волн несмолкающий рокот, Светят звезды на южный манер. Мы плывем в королевство Марокко, В замечательный город Танжер.

Гурон дремал, и голос Вальки сплетался с арабской музыкой, у которой нет ни начала ни конца.

* * *

Танжер…

Танжер – огромный, космополитичный, в котором говорят на французском, арабском, испанском, английском, португальском и еще на сотне языков…

Танжер – город, где ветер с океана несет соленую влагу, а ветер из пустыни – песчаную пыль и зной.

Танжер – город, пропитанный запахом океана, гашиша и контрабанды… Сокко Чико… Европейский квартал… кофейня с гудящим самоваром… аромат мятного чая… всюду – старые геи, ищущие любви… всюду – молодые геи, ищущие заработка… всюду – лица, изъеденные сифилисом, всюду похоть и жажда денег.

Когда-то в Танжер приходили пиратские фелюги. Теперь пиратов нет, но дух наживы по-прежнему витает над городом и портом… казалось, что время в Танжере остановилось. В портовых кофейнях почти открыто курили гашиш. Дымились кальяны и самокрутки. Европейцы курили кайф – дурь из листьев конопли, арабы курили маджун – дурь из зерен конопли. Смотрели друг на друга остекленевшими глазами, вели неспешные, бесконечные беседы. Играли в редондо, для которого требуется колода из сорока двух карт… случалось, на кон ставили чью-то жизнь.

В кофейнях у порта собирались докеры, матросы, контрабандисты, сутенеры, игроки, беглые преступники. Здесь были люди всех цветов кожи, всех национальностей.

В кофейнях собирались подонки. У каждого второго был нож, у каждого первого – два.

Гурон поселился в маленькой гостинице, где не спрашивали документов. Туда на час-другой заскакивали парочки – иногда мужчина и женщина, но чаще мужчина и мужчина. Хозяином этого притона был португалец. Может, и не португалец, но Гурон слышал, как хозяин бросил одному из постояльцев пару фраз на португальском. Гурон присмотрелся к хозяину: тот еще тип – все открытые части тела покрыты татуировками, в ухе – серьга, а на морде написано: за бабки продам мать родную. С трудом подбирая слова, Гурон сказал по-португальски:

– Bom dia. Ha guartos livres neste hotel?[11]

Хозяин кивнул, изучающе посмотрел на Гурона и назвал цену. Цена была явно завышена, но Гурон не стал торговаться.

Гурон прожил в гостинице сутки. Кондиционера, конечно, не было, зато были полчища клопов. На это Гурон не обращал внимания… ночью он вдруг проснулся. За хлипкой дверью, в коридоре, явно что-то происходило. Он услышал приглушенные голоса, потом короткий вскрик. Он встал, заглянул в замочную скважину – в плохо освещенном коридоре двое тащили волоком третьего. На полу оставался багровый след. Спустя несколько секунд появился помощник хозяина с ведром и тряпкой. Гурон подумал: хорошее место, гостеприимное.

Утром Гурон спустился вниз. Хозяин дремал на стуле, но, как только скрипнули спупени лестницы, приоткрыл правый глаз.

Гурон подошел, вытащил пухлый бумажник немца и сказал:

– Ola. Cambieme, por favor, o dinneiro.[12]

Португалец оценил толщину бумажника, пачку купюр внутри и кивнул. Глазки у него загорелись. Он быстро поменял немецкие марки на дирхамы. По "специальному" курсу.

Гурон решил рискнуть. Вполне вероятно, что хозяин стучит в полицию, но если хорошо заплатить… он сказал:

– Perdi o passaporte.[13]

Хозяин внимательно посмотрел на Гурона, опять невозмутимо кивнул и сказал:

– Muito prazer em conhecelo. O senhor fala ingles?[14]

Гурон кивнул. По-португальски он знал несколько десятков слов и ходовых фраз. И то только потому, что страна, где он работал, была раньше португальской колонией.

Они перешли на английский.

– Здесь плохо жить без паспорта, – сказал хозяин безразлично. – Особенно приезжему.

– Да, – согласился Гурон. – Без паспорта плохо.

На этом разговор закончился, но Гурон был уверен, что он еще будет иметь продолжение.

Вечером в номер постучали. Гурон достал из-под подушки нож, убрал его в левый рукав.

– Войдите, – сказал Гурон, спуская ноги на пол. Вошел хозяин, присел на единственный стул и улыбнулся.

– Без паспорта плохо, – сказал он.

– Дерьмо, – ответил Гурон.

– Но это решаемая проблема… у вас есть фотография?

– Нет.

* * *

Они шли по узким улочкам медины, забираясь все дальше и дальше. По привычке Гурон пытался запомнить дорогу, но вскоре понял, что это бесполезно. Он вспомнил, как заблудился в восточном городе Миронов в "Бриллиантовой руке". Усмехнулся невесело.

Хозяин остановился перед низкой дверью, сказал: нам сюда. Он постучал явно условным стуком, им открыл человек в европейской – джинсы и кожаная жилетка на голое тело – одежде, с серьгой в ухе: салам. – Салам. Гурон, за ним португалец протиснулись в узенький коридорчик. За спиной лязгнул засов, португалец сказал: проходите… Гурон явственно ощутил опасность, но отступать было некуда. Гурон нащупал рукоять ножа и пошел вперед. За поворотом открылось помещение неправильной формы, с низким потолком.

Внутри тускло светила керосиновая лампа, на полу и на стенах были ковры, пахло гашишем и убийством. На низеньком диване сидели трое арабов, смотрели на Гурона равнодушными глазами – для них он был уже мертв. Гурон все понял… собственно, он был к этому готов. Он не стал ждать, пока они начнут. Он широко улыбнулся, сказал: салам, уважаемые, – сделал шаг вперед и резко ударил ногой по лампе. Лампа опрокинулась, звякнуло тонкое стекло, мгновенно вспыхнул ковер, заметались тени на стенах. Гурон выхватил нож. Разворачиваясь, широким маховым движением рассек горло португальц у. Закричали, вскакивая, арабы.

Гурон швырнул тело хозяина гостиницы на ковер, на пламя. Пламя погасло, навалилась темнота – непроглядная… Гурон быстро ушел в сторону и вперед, замер. Теперь он стал на равных с противником. Его союзниками стали ковер под ногами и тьма – ковер глушил его шаги, тьма скрывала перемещения. И даже то обстоятельство, что он был один, работало на него: он не боялся случайно ранить кого-то из своих – своих здесь нет.

Вспыхнул огонек зажигалки, осветил силуэты слева от Гурона. Он мгновенно ударил ножом ближнего к нему араба в область сердца, сразу же переместился, оказался за спиной у второго, ударил в почку. Огонек зажигалки погас. В темноте остро запахло кровью, кто-то хрипел. Гурон снова ушел в сторону, застыл, пытаясь "увидеть" своих противников интуитивно. Трое из пяти были выведены из игры, но Гурон не расслаблялся – знал, что даже смертельно раненый человек опасен. Только в кино человек, которого ударили ножом, погибает мгновенно. В жизни так бывает далеко не всегда.

Гурон пытался ощутить своих противников интуитивно, "запеленговать" на биоэнергетическом уровне, но ничего не получалось – темное помещение с запахом крови и гашиша, было до краев наполнено животным страхом… жутью.

Из коридорчика вдруг грохнул выстрел… второй. Во вспышках пламени Гурон разглядел кожаную жилетку стрелка, его искаженное лицо. Кожаный стрелял явно наугад, "на нервах", но и это в маленьком помещении было опасно – запросто поймать случайную пулю… во вспышке следующего выстрела Гурон засек третьего араба. Он стоял столбом посреди комнаты. Гурон быстро метнулся к нему, спрятался, как за щитом. Механически подумал: хорошо, что стены в коврах – рикошетов нет… Он укрылся за арабом, обхватил левой рукой за горло, прильнул к его спине и приставил нож под лопатку, но тут же тело араба дернулось. Гурон физически ощутил, как пуля вонзилась в его "щит", неслышно матюгнулся.

Из-под тела португальца вдруг вырвался язык пламени – яркий, коптящий. Гурон увидел, что кожаный бросил на пол свой пистолет и метнулся в коридор. Араб в руках Гурона обмяк, начал опускаться на ковер. Гурон оттолкнул тело, швырнул в кожаного нож… не попал.

Перепрыгнув через тела, через пламя, бросился следом. Догнал кожаного только у двери, когда тот уже отодвигал засов. Быстро сломал шейные позвонки, обессиленно опустился рядом с мертвецом.

Ковер на полу разгорался, помещение наполнялось дымом. Гурон быстро обыскивал трупы. Он искал документы… хоть какие-нибудь документы… но не нашел ничего и зло выматерился, пробормотал: вот и разжился паспортом, простофиля.

Он быстро осмотрел костюм. Пиджак и брюки в крови, никуда не годится. Он снял с кожаного джинсы и жилетку, переоделся. В глазах уже пощипывало, дышать стало трудно. Он подобрал с пола пистолет кожаного – четырехствольный "дерринджер"[15] – и быстро покинул притон.

Из лабиринта старого города он выбирался долго. Плутал в бесконечных кривых улочках, которые к тому же нередко заканчивались тупиком. В гостиницу не пошел – опасно. Единственным плюсом было то, что в кармане жилета он нашел патроны для "дерринджера".

Но из Танжера так или иначе нужно выбираться.

* * *

Из Танжера на Гибралтар ходили паромы, но человеку без документов нечего делать на их борту. Гурон с тоской смотрел на белые лайнеры, уходящие в море. А проблема с документами все не решалась, и Гурон решил выбираться из Марокко нелегально.

В порт Гурон просочился вместе с группой арабов-грузчиков. Он рассчитывал попасть на какое-нибудь судно, которое идет в Европу, и остаться на борту, но не повезло – их бригаду направили на причал, где грузились небольшие каботажные посудины, курсирующие вдоль западного побережья Марокко. Это Гурону было совсем ни к чему, он потихоньку откололся от "своих" и забрался в огромный пакгауз. Решил, что отсидится здесь до вечера, а ночью попробует найти подходящий транспорт.

Ночью он "гулял" по порту, выбирал "попутку" на Европу. Ошиваясь возле какого-то чумазого пароходика, подслушал разговор двух мореходов. Он даже не понял, на каком языке они разговаривают. Он прислушивался к чужой речи и вдруг ухватил слово "Измир"… Измир – это, кажется, Турция? Да, Измир – это Турция. Решил: это мне подходит. От Турции рукой подать до советской границы. Оставалось только пробраться на пароход. Весь вопрос: как? На причале лежали тюки с паклей. Не терзаясь сомнениями, Гурон поджег паклю и пока ее тушили, под шумок, никем не замеченный, поднялся на борт.

Он совершил ошибку. Пароходик был обычный трамп[16] и шел на юг, в Касабланку, с грузом запчастей для сельхозтехники, текстиля и электрического кабеля.

Гурон этого не знал. Он поднялся на борт, залез под брезент спасательной шлюпки в корме и спокойно слушал, как на причале тушат паклю.

Утром пароходик вышел в море.

* * *

Свою ошибку Гурон осознал не сразу. Пароходик определенно двигался на юг, но сначала Гурон не придал этому значения. Черт его знает, какие в этой навигации правила… может, так и надо. Но пароходик все шел и шел на юг, и Гурон понял, что прокололся. Какое-то время он лежал и обдумывал ситуацию. Потом принял решение.

Он выбрался из-под брезента. Пароход раскачивало на длинной океанской волне, за кормой расходились кильватерные усы, реяли чайки. Гурон вытащил "дерринджер", подошел к надстройке, рванул дверь и шагнул внутрь. На него изумленно посмотрели два араба. Один стоял у штурвала, второй пил кофе за маленьким столиком в углу.

– Куда плывем? – спросил Гурон по-английски. Оба "синдбада" молчали, смотрели на пистолет в руке Гурона.

– Кто-нибудь понимает по-английски?

– Я понимаю, – с чудовищным акцентом ответил тот, что пил кофе, и медленно поднялся.

– Отлично. Вы – капитан?

– Я капитан. А вы кто такой?

– Куда мы идем? – спросил Гурон, игнорируя вопрос.

– Кто вы такой? Что происходит?

– Я спрашиваю: куда мы идем?

– В Каса, – ответил капитан после паузы.

– Куда?

– В Каса… В Касабланку.

В Касабланку! В Касабланку, твою мать!.. Гурон едва не рассмеялся – в Касабланку!

Он не рассмеялся, он спокойно сказал:

– Мне нужно в Европу.

– Что? – вытаращил глаза капитан.

– Я сказал: в Европу. Меняйте курс, капитан.

– Это невозможно… это совершенно исключено.

– Сколько народа на вашем пароходе?

– Экипаж? Экипаж четыре человека.

– А в этой штуке, – Гурон взмахнул пистолетом, – четыре патрона… не заставляйте меня пойти на крайние меры, капитан. Мы идем в Гибралтар.

Гурон разбил радиостанцию и запер в трюме троих членов экипажа. На штурвал встал поникший капитан. Пароход изменил курс, пошел на север. Начинался шторм.

* * *

– Что это за берег? – спросил Гурон, вглядываясь в предрассветные сумерки.

– Не знаю, – устало и раздраженно отозвался капитан. – Испанский берег… думаю, что это окрестности Кадиса.

Из-за шторма и полной штурманской неграмотности капитан ошибся почти на восемьдесят миль. Гурон взял бинокль и начал осматривать берег. На берегу лежал симпатичный городок с белыми домами и многочисленными лодками на берегу. Людей в этот ранний час не было.

– К берегу, капитан, – скомандовал Гурон.

Когда спустили шлюпку, Гурон сказал: – Не держите на меня зла, капитан. У меня не было другого выхода.

– Что б ты сдох, – ответил капитан. Гурон спрыгнул в качающуюся шлюпку, оттолкнулся от борта и вставил в уключины весла.

В тот самый момент, когда через сорок минут шлюпка ткнулась носом в песок, к борту марокканского пароходика подошел катер береговой охраны Португальской Республики. Пароход был задержан. Капитан задержанного парохода дал чистосердечные показания об обстоятельствах проникновения в территориальные воды Португалии. Мгновенно были подняты по тревоге пограничники. Сообщение о нарушителе границы (возможно, террористе) передали в полицию. Спецсообщение передали в штаб-квартиру SIRP[17] в Лиссабоне и в региональное отделение в Фаро, а также испанским коллегам – пограничникам.

Механизм оперативного поиска закрутился. Розыском Гурона занимались более четырехсот человек.

Глава пятая

ПОРТУГАЛИЯ

Гурон совершенно не представлял, где находится. Но четко знал, что нужно, не мешкая, уходить. Он бросил шлюпку и двинулся в нарядный белый, в цветах, городок. Проходя мимо уличного кафе, прихватил со столика прибор со специями, обработал след. Он не знал, что его уже ищут, но и не исключал такой возможности.

Гурон искал транспортное средство и очень скоро наткнулся на старенький "пежо" – беззаботно незапертый, с опущенным стеклом и ключами в замке зажигания. Не терзаясь сомнениями, он сел в автомобиль, пустил двигатель и поехал. Выезжая из поселка, прочитал на дорожном знаке название: "Villa Real de Sto. Antonio". Название ни о чем ему не говорило. Он поехал вдоль побережья на запад, в направлении, противоположном тому, куда ему было нужно…

Минут через тридцать, читая указатели и надписи на рекламных щитах, Гурон осознал, что находится в Португалии. Открытие было не самым приятным.

* * *

Поисками Гурона занимались более четырехсот человек. Дорожная полиция перекрыла дороги. Патрули пограничной стражи приступили к заградительно-поисковым мероприятиям. Практически сразу была обнаружена шлюпка с марокканского трампа, служебно-разыскная собака уверенно взяла след… и потеряла его через пятьсот метров.

Капрал-кинолог заявил, что дорожка следов обработана каким-то веществом. Это обстоятельство еще сильнее насторожило руководителей розыска, так как означало, что преступник владеет специфическими навыками.

* * *

Совершенно рассвело. Гурон вел угнанный автомобиль по цветущей стране, по хорошей дороге, среди многочисленных кемпингов, ресторанчиков, гостиниц… среди зеленых полей с миндальными, пробковыми и рожковыми деревьями. Эта сказочная страна была похожа на сплошной рекламный буклет. Он был чужим в этом раю.

Неподалеку от городка с названием Тавира Гурон повернул на другую дорогу, заложил крюк и выскочил на шоссе № 122… тут-то и произошла его встреча с полицией.

…Полицейский взмахнул жезлом, показал на обочину. Гурон подумал: это должно было случиться… Он показал правый поворот, снизил скорость, но, поравнявшись с полицейским автомобилем, дал по газам. В зеркало увидел, как стражи порядка бросились в машину.

– Ну, началось, – вслух сказал Гурон, утапливая газ, выжимая из старенькой машинки все, что она могла дать. Он понимал, что от полицейской тачки с мощным движком ему не уйти.

Над полицейским автомобилем вспыхнула мигалка, машина резко взяла с обочины. В зеркало Гурон наблюдал, как полицейская машина понемногу приближается, увеличивается в размерах… ну, что делать будем? Может, "сдаться", обезоружить ребятишек и прихватить их тачку? Глупости, тут тебе не Африка. Этим ты ничего не добьешься… а ребятки-то догоняют. Ребятки уже почти рядом. Еще и сирену включили… ух, звук какой мерзкий!

Гурон резко бросил машину на прилегающую грунтовку, едва не ушел в кювет, затормозил, выскочил и побежал по полю. Он бежал минуту-полторы, его не преследовали. Спустя какое-то время он вышел к ручью и двинулся по нему… положение у него было дрянь, и он очень хорошо это понимал.

В это время старший полицейского патруля уже докладывал по рации об обнаружении преступника. Спустя одиннадцать минут с аэродрома базы береговой охраны поднялись два вертолета, а к месту происшествия на шоссе ? 122 устремились три десятка легковых автомобилей с полицией и офицерами SIS, катили грузовики с пограничниками и бойцами GOE.[18]

* * *

Гурон услышал звук вертолета и укрылся под деревом. Обнял за ствол, прижался плотно. Была еще надежда, что это какой-нибудь случайный вертолет… ну, что-нибудь типа сельскохозяйственной авиации.

Но через полминуты над ним прошел "Алуэтт-3" в боевой раскраске… все стало ясно. Все стало предельно ясно. Похоже, взялись за него капитально. Сейчас они подтянут сюда полицию… а может, и войска… а может, и собачек… блокируют "квадрат" и будут гнать его, как охотники гонят волка.

А он не то, что не знает местности, так даже плохонькой карты у него нет. Если бы дело было ночью, то еще были бы какие-то шансы… а днем? Днем – извини-подвинься, капитан, шансов почти нет.

Над Гуроном снова прошел вертолет. Гурон матюгнулся и пошел в сторону ближайшего холма – осмотреться. Он поднялся на холм и вот тут матюгнулся уже от души – в полукилометре от него по грунтовке медленно катили армейские грузовики, из них на ходу выпрыгивали бойцы в камуфляже. Рядом с некоторыми из них мелькали темные упругие тела – собаки.

Против него было все – обстоятельства, псы, вертолеты и люди. У них есть подробные топографические карты, надежная радиосвязь и оперативный штаб, координирующий их действия. А у него нет ничего, кроме собственных ног, головы и опыта… есть еще нож и четырехствольный пистолетик, но о них лучше вообще забыть.

Около минуты Гурон осматривался, но больше никакой полезной информации не получил. Он быстро срезал несколько веток, скрепил в некое подобие шалашика, надел на себя. Он оценил направление ветра, укрываясь под деревьями, спустился к ручью… Семь лет назад Гурон уже был в подобной ситуации, но именно в подобной. Дело было на Алтае и называлось "Практические занятия по теме № 8: "Уход от преследования с собаками". Гурон уходил от солдатиков внутренних войск. Играли всерьез: "вованы" были уверены, что Гурон – "бежавший из мест заключения особо опасный преступник-рецидивист" и имели полное право использовать оружие на поражение. С ними, конечно, провели инструктаж, разъяснили, что преступник по каким-то соображениям позарез нужен живым, но обернуться-то могло по-всякому. Инструктора? рассказывали, что два года назад в аналогичной ситуации "вованами" был тяжело ранен лейтенант… Может, правда… а может, нет. Может, инструктора? просто напрягали, чтобы "салаги" не расслаблялись. Тогда, на Алтае, Гурон ушел. Зарезал собаку и ушел. Даже если бы не ушел, то максимум, что ему грозило, так это собачьи укусы да избиение солдатиками, озлобленными долгой погоней. И, конечно, пересдача зачета…

Сейчас "пересдача зачета" ему не грозила.

Гурон спустился к ручью, пошел по воде… периодически он слышал шум вертолетных двигателей. Он знал, что с воздуха его хрен засекут – заросли всегда укроют, но вертолеты создавали дополнительный фактор нервозности, заставляли сбивать темп.

Минут через сорок ручей резко сменил направление, развернулся почти вспять. Пришлось его оставить.

Теперь Гурон шел по земле, по редколесью, что делало его гораздо более уязвимым как для собак, так и для вертолетов… воздух уже прогрелся и стало жарко. С одной стороны, это плюс – при высокой температуре и низкой влажности воздуха собаки хуже держат след. А с другой: чего ж хорошего? Сам устаешь как собака.

Еще минут через тридцать Гурон поднялся на очередной холм… и обнаружил, что движется прямо навстречу цепочке солдат. Он различал даже овалы лиц – до цепи было не более трехсот метров. В траве мелькали собаки. Гурон развернулся и побежал. Спустя десять минут он различил еле слышный собачий лай. Все! Взяли след.

Гурон бежал, сердце колотилось, пот заливал глаза. Он отдавал себе отчет, что долго так продолжаться не может – его уже обнаружили и, значит, скоро затянут петлю туго… над головой прошел вертолет, обдал плотной струей горячего воздуха, сделал разворот, завис. Из вертолета раздался громоподобный, искаженный динамиками голос. Гурон ничего не разобрал, но и так нетрудно было догадаться, что прозвучала команда остановиться.

Гурон выдохнул: хрен вам! – взбежал на очередной холм… внизу, на маленькой лужайке под деревьями, стояла яркая палатка и сверкающий хромом мотоцикл с черным флагом на флагштоке. Рядом с палаткой стоял толстый бородач. Он был в черной кожаной куртке, но без штанов, и вид имел изумленный. Из палатки выглядывала голая девица с татуировками на плечах. Гурон ринулся вниз.

– Socorro![19] – пискнул бородач неожиданно высоким голосом, когда Гурон направил на него пистолет. Он говорил с сильным акцентом, и Гурон понял, что бородач – не португалец.

– Ключи давай! – бешено закричал Гурон по-английски… в тридцати метрах от них висел над холмом вертолет, вещал что-то в свой матюгальник. Гурон не слушал. Он смотрел на толстяка и на "харлей". Толстяк застыл в ступоре, Гурон выстрелил ему под ноги.

– Отдай ему ключ, Тедди! – выкрикнула девица. – Ты что, не видишь? Он сумасшедший!

Бородач прошептал: мой "харли", – и бросил на траву ключи с брелком.

"Харлей-Дэвидсон" взревел табуном "лошадей", скрытых в его цилиндрах. Гурон вдруг подумал: разобьюсь к черту! Опыта езды на мотоцикле у него было мало, да и тот давний – последний раз он ездил на отечественном "Урале" три года назад… Разобьюсь к черту, подумал Гурон и отпустил сцепление. "Харлей" рванулся вперед так, что Гурон едва не вылетел из седла. Машина стремительно взлетела на вершину холма и ринулась вниз. Гурон едва успевал работать рулем и уклоняться от веток деревьев…

Гурон мчался по полю прямо на цепь пограничников. Над "харлеем" развивался "Веселый Роджер".

Тяжелую машину бросало на неровностях, Гурон едва удерживался в седле, но продолжал добавлять газу. "Харлей" был сейчас его единственным дру гом и шансом прорваться. Гурон низко склонился к рулю.

С небес неслась команда остановиться, над мотоциклом упруго бился черный флаг, ревел двигатель. Метнулось в сторону тело в пятнистом камуфляже, и Гурон проскочил сквозь цепь. Все происходило очень быстро и неправдоподобно-киношно.

Сзади грохнули несколько запоздалых выстрелов.

Мотоцикл выскочил на плотную грунтовку. Гурон с удивлением констатировал, что все еще жив, что все еще каким-то чудом удерживается на спине этого мощного зверя. Слева и чуть впереди скользили по траве тени двух вертолетов.

Пилот "алуэтта" передал сообщение на базу: нарушитель на мотоцикле движется в сторону Мертолы. Через не сколько минут выскочит на трассу ? 122. Что делать? База раздраженно ответила: какой мотоцикл? Что там у вас происходит, "Альбатросы"? Какой, к черту, мотоцикл?

– Похоже, "харлей", – невозмутимо доложил пилот. – Что мы должны делать?

– Продолжайте преследование, – после некоторой заминки ответила база.

– Вас понял. Продолжаем преследование. Но топлива осталось минут на двадцать полета.

База молчала. Видимо, там как всегда совещались – бюрократы чертовы… Пилоты двух "алуэттов" смотрели, как по узкой дорожке мчится черный мотоцикл. Сверху он был похож на распластавшуюся в беге пантеру.

База вышла на связь:

– "Альбатросы", постарайтесь принудить его к сдаче.

Гурон приближался к трассе. Он уже видел знак "Уступите дорогу", когда громовой голос в который раз повторил приказ остановиться, а потом раздались выстрелы, и пули ударили в землю метрах в двадцати перед мотоциклом.

– Да вот хрен вам! – азартно выкрикнул Гурон. Он поверил в "харлей", и к нему пришел кураж. Он бросил мотоцикл влево… вправо… трехсоткилограммовая машина безупречно слушалась руля. Гурон думал: только бы выскочить на дорогу. А там уже ездят машины, там уже вертолетчикам будет затруднительно применять оружие.

С вертолета снова дали пулеметную очередь, пули выбили облачка пыли и брызги мелких камушков из дорожного полотна.

Гурон выскочил на асфальт, переключился на третью, до упора притопил газ – "Fat Boy"[20] зарычал полуторалитровым двигателем, рванулась стрелка спидометра. На скорости семьдесят миль в час он обошел фуру, переключился на четвертую. Стрелка спидометра ползла по часовой, приближаясь к цифре "100". Поток встречного ветра выжимал слезы из глаз, слева неотрывно скользили тени вертолетов.

Конечно, "харлей" не мог тягаться в скорости с "алуэттом", и Гурон отлично это понимал. Как понимал и то, что его координаты и направление движения передаются в штаб и в любой момент путь ему могут перекрыть полицейские. И все же он продолжал давить на газ.

Пилот "Альбатроса-3" снова напомнил базе, что горючее почти на исходе. База хмуро ответила: "Альбатросам" преследование прекратить, возвращаться в Фаро.

Вертолеты заложили вираж и ушли на юг, на аэродром в Фаро.

Гурон не сразу заметил, что "алуэтты" исчезли – он был слишком сосредоточен на дороге. Когда же до него все-таки дошло, что вертолеты исчезли, он понял: вот мой шанс. Он сбросил скорость, ушел на прилегающую грунтовку, проехал по ней несколько километров и загнал "харлей" в кусты около моста через небольшую речушку.

Он заглушил двигатель, одобрительно похлопал мотоцикл по бензобаку, слез с него и лег на землю. Несколько минут Гурон лежал неподвижно, вдыхал запах травы и бензиновую вонь от двуствольного глушителя.

* * *

Офицеры СИС допрашивали гражданина Германии Иоганна Штоппера и его несовершеннолетнюю подружку из Голландии Лену Гартсен. Проверяли версию о том, что Штоппер может быть сообщником нарушителя. Версия с самого начала казалась сомнительной, но отработать ее было необходимо.

При досмотре у "сладкой парочки" нашли пакетик с марихуаной, а у голландки еще и следы инъекций на венах. Она стала блажить: вы не имеете права! Вы не имеете пра… Ей дали затрещину и сказали: заткнись, сука! Здесь тебе не Голландия. Девица заплакала.

Немец был почти невменяем, всю дорогу твердил: мой "харли", мой "харли"!

В общем, контрразведке стало понятно, что ни девица, ни байкер не имеют никакого отношения к преступнику. Их, однако, задержали, доставили в Фаро и проверили через Интерпол… розыск преступника продолжался.

* * *

После короткого, но напряженного кросса на "харлее" Гурон очень устал. Хотелось лежать и ни о чем не думать… Это было исключено – времени нет. Охота на него безусловно будет продолжена, и чем дальше он оторвется от охотничков, тем лучше для него. Гурон встал, открыл багажники "харлея", вытряхнул содержимое на траву… так, что тут у нас? Полиэтиленовый пакет с дамскими шмотками и косметикой. Шмотки – на фиг, а вот духи могут пригодиться… а тут? Шорты, рубашка… солнцезащитные очки, сигареты… карта Португалии, атлас Европы… презервативы… еще презервативы… господи! Куда ему столько?.. фонарик… еще презервативы… фотоаппарат "Олимпус"… пяток отснятых кассет… бутылка виски "J amp;В"… аптечка… а вот документов, по закону подлости, нет.

Гурон отложил в сторону те вещи немецкого байкера, которые могли пригодиться. Остальное запихал в багажник мотоцикла, потом оседлал "харлей", завел двигатель и съехал в реку. Оказалось настолько мелко, что вода не смогла полностью скрыть мотоцикл, даже если положить его на бок. Гурон матюгнулся, загнал его под мост. Было очевидно, что машину скоро найдут, но большего он сделать не мог.

На берегу Гурон разделся, надел шорты и рубашку немца, остальную "добычу" сложил в полиэтиленовый пакет. Потом вошел в реку и двинулся прочь.

Минут через тридцать опять появились вертолеты, начали барражировать над холмами.

* * *

По описанию капитана марокканского трампа был составлен композиционный портрет преступника, во все территориальные органы полиции были отправлены ориентировки. Особое внимание рекомендовалось обращать на случаи угонов – вполне вероятно, что преступник попытается завладеть авто – или мототранспортом. Отпечатки пальцев, оставленные преступником в брошенном "пежо", проверили по учетам Интерпола, но положительного результата не получили.

Оперативно-розыскные мероприятия продолжались. Все дороги провинций Аллентежу и Серра-ди-Монишки были блокированы. По городкам и деревням, по многочисленным гостиницам, кемпингам и мотелям пошли оперативники СИС в штатском.

Немца и его подругу отпустили, а вот весь экипаж марокканского парохода пока оставался под арестом.

* * *

Палило нещадно солнце. Гурон шел, как заведенный механизм. Периодически он обрабатывал след духами и йодом из аптечки. Он обходил стороной поселки, прятался от вертолетов. Первый привал он сделал только через три часа. Подкрепился глотком виски и привязался к местности, ориентируясь на название последней деревни, которую миновал. Оказалось, что он находится на юго-западе Португалии, километрах в пятидесяти от побережья и в двадцати от границы с Испанией.

Он отдыхал всего четверть часа, а потом снова пошел. Было очень жарко, но он продолжал идти. Радовало только то, что вертолеты появлялись все реже. Это означало, что он вырвался из "квадрата", где его ищут особенно интенсивно. Он прошептал про себя: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. А от тебя, сигуранца, и подавно уйду…

* * *

Ночь Гурон провел в заброшенном сарае без крыши. Над головой было звездное небо, верещали цикады. К утру стало довольно холодно, он согревался виски и прикидывал, что делать дальше. Даже беглый взгляд на карту показывал, что он находится на "краю географии", в сотне километров от самой западной точки Европы. До ближайшей границы Союза даже по прямой как минимум две с половиной тыщи верст… Рвануть через континент? Нелегально пересечь полдюжины границ? Без документов, без денег… по густонаселенной территории… без нормального знания языка… нереально.

Не-ре-аль-но!

А что делать? Ну, что ты будешь делать, капитан? Ты же хлестался: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Да ты даже от сигуранцы еще не ушел по-настоящему. Ты только чуть-чуть оторвался.

Гурон сделал глоток виски, натянул на голову рубашку, закурил. В слабом отсвете затяжек начал рассматривать карту Португалии… Лиссабон. До Лиссабона не так уж и далеко. А там – советское посольство… Лиссабон…

Лиссабон?

Лиссабон!

* * *

В столицу Португалии он въезжал через Мост 25 апреля. Двухкилометровый вантовый мост висел над широченной Тежу. Справа в закатном солнце лежал разлив Мар-ди-Палья, впереди раскинулась панорама Лиссабона. Город спускался к реке и разливу, как будто стекая с холмов пастельно-белой пеной, обрамлял берег Тежу тысячами домов.

Пассажиры рейсового автобуса "Каштелу-ди-Види – Лиссабон" вздыхали, глядя на панораму города. Гурон сидел в самом конце автобуса и не обращал никакого внимания на всю эту красоту. Он думал только о том, что скоро автобус придет на вокзал, а там, на вокзале, обязательно будет полиция. А у каждого полицейского – ориентировка на него. Конечно, он уже сменил одежонку, но…

Автобус миновал мост, пассажиры оживились. Некоторые стали доставать с полок багаж – верный признак того, что вокзал совсем близко. Гурон уже собрался встать и направиться к водителю. Он хотел выйти не доезжая до вокзала, сославшись на то, что ему вдруг стало плохо… он уже собрался встать, но к нему вдруг повернула голову сидящая впереди женщина.

– O senhor pode ajudarme?[21] – спросила она.

– Que deseja?[22] – ответил он вопросом.

Женщина поняла, что перед ней иностранец, и, кажется, слегка смутилась. Гурон вежливо улыбнулся. Поколебавшись, женщина указала на своего сына. Мальчику было лет пять, он спал, уютно свернувшись в кресле. Женщина произнесла длинную фразу, которую Гурон, разумеется, не понял… но смысл уловил: мой сын спит. Я не хочу его будить, а у меня багаж. Вы не могли бы мне помочь?

Из автобуса Гурон вышел с мальчиком на руках и большой сумкой через плечо. В нескольких метрах от дверей автобуса стояли двое полицейских, внимательно смотрели на выходящих пассажиров. Гурон физически ощущал цепкий изучающий взгляд двух пар глаз. А мальчуган вдруг открыл глаза, посмотрел на Гурона и заплакал… Многоголосо шумел вокзал, голос диктора объявлял посадку на автобус, уходящий в Пенеда-Жереш. Было очень душно. Гурон чувствовал, как прилипает к телу рубашка. Взгляд полицейского давил…

– Хосе, – сказала женщина очень нежно и погладила мальчика по голове.

Полицейские проводили Гурона взглядом.

– Obrigada,[23] – сказала женщина, когда они дошли до стоянки такси. Гурон выдавил:

– Nao ha de gue.[24]

Гурон двинулся в город. Вообще-то, он планировал прямо на вокзале купить телефонный справочник и узнать адрес советского посольства, но в последний момент передумал. Решил, что сделает это где-нибудь подальше от вокзала и бдительных полицейских.

Гурон шел неторопливым, уверенным шагом человека, который точно знает куда идет. Он шагал по широкой, плотно набитой автомобилями и пешеходами, улице. Улица называлась Avenida da Ribeira das Naus. Гурону было совершенно наплевать, как она называется. Он шел, периодически проверялся, но, кажется, все было в порядке. Примерно через полкилометра Гурон вышел к квадратной площади, пересек ее, резко изменил направление и пошел по крутым и кривым улочкам, по узким лестницам, поднимаясь вверх, вверх… мимо работающих кафе и закрытых магазинов… мимо бесчисленных вывесок… мимо старинных вычурных фасадов, балконов и черепичных крыш… вверх, вверх… Он уходил от вокзала, стремясь потеряться в этом странном городе.

Он остановился на мирадору[25] и закурил сигарету, обозревая панораму города. Мирадору еще была залита вечерним светом, а внизу уже лежали сумерки. Там, в сумерках, лежала широкая гладь Мар-ди-Палья с огнями судов, паромов и катеров. Там были растянувшиеся, насколько видит глаз, причалы и верфи… Цепочки фонарей вдоль улиц… Медленно ползущие букашки фуникулеров. И – крыши, крыши, крыши.

Лиссабон был прекрасен, но Гурон не видел этой красоты… Не хотел ее видеть. Не мог. А главное – он был чужим в этом городе. Рядом с Гуроном на площадке были еще несколько человек. По всей видимости, туристы. Они тоже были чужими в этом городе. Но они были чужими по-другому.

Гурон выкурил сигарету, собрался идти… и вдруг услышал русскую речь.

Его как будто током ударило. Он медленно обернулся, скользнул "рассеянным" взглядом по площадке, засек двух мужчин. Оба были в костюмах, но без галстуков… кажется, слегка подшофе. Довольно молодые, крепкие, раскованные. Они остановились в нескольких метрах от Гурона, курили и разговаривали. В речи проскакивал явный украинский акцент.

Они говорили о каких-то поставках и сроках, обильно пересыпая свою речь матом… Гурон вслушивался в их разговор, как в музыку. Про себя он решил, что ребята, видимо, сотрудники советского торгового представительства… а кто же еще? На дипработников не похожи – ни по манере держаться, ни по разговору не тянут они на дипломатов. И на туристов они тоже не похожи – наши туристы за границей ведут себя по-другому.

Мужики тем временем перекурили, бесцеремонно бросили окурки на мостовую, выложенную из черно-белой брусчатки. Какой-то азиат с видеокамерой неодобрительно покосился на них, и один из мужчин сказал ему с вежливой улыбкой:

– Че ты зыркаешь, чурка гребаная? В чайник хочешь, сука? Так это у нас строго.

Гурона такое поведение удивило. Он знал, как накачивают наших перед командировкой за бугор. По десять раз напоминают: товарищи, помните: возможны провокации. Он подумал: зря вы, ребята, так, зря. Напрасно. Провокации – это, в общем-то, фигня на постном масле, но так себя вести не следует…

Мужчины неторопливо двинулись вниз, Гурон выждал несколько секунд и пошел следом. Они совершенно ни на что не обращали внимания, были поглощены разговором. Гурон шел за ними, держась на разумном отдалении, контролируя обстановку. Он выбирал момент для контакта. Вообще-то, служебные инструкции запрещали не только раскрывать каким-то образом свою принадлежность к ГРУ – об этом даже говорить смешно, но и вообще вступать за границей в какие-либо контакты без крайней необходимости. Гурон считал, что сейчас и есть та самая крайняя необходимость. А ему и нужно-то было только узнать, где находится советское посольство. Н у, и – если уж совсем честно – ему очень хотелось поговорить со своими. Совсем немножко, чуть-чуть… просто перекинуться парой фраз.

Он шел и шел за двумя мужчинами, выбирал момент. Но момент все никак не подворачивался, а мужчины в конце концов обратили на него внимание.

– Ты смотри, Олег, какой-то хрен за нами увязался, – сказал один. Второй окинул Гурона взглядом и ответил: – Тю! Да это местный синяк.

Гурона – бородатого, дочерна загорелого, в потрепанных джинсах и не очень свежей сорочке – легко было принять за бродягу… он решился. Он решился и, оглянувшись, сказал негромко:

– Товарищи… земляки… мне нужна помощь.

Лица у мужиков вытянулись. Они переглянулись растерянно, потом тот, которого звали Олегом, оскалил золотые зубы и произнес:

– Земляки? Какие мы тебе, москаль гребаный, земляки?

Второй сказал:

– То-о-варищи… ты что, блядь – коммуняка недобитый?

Гурон растерялся. Он ожидал какой угодно реакции – недоверия, нежелания выходить на контакт из опасения той самой пресловутой провокации. Он ожидал любой реакции… но не такой.

– Что ты зенки вылупил, жопа? То-о-варищи! В совдепии были товарищи, в эсесесере. Так нету больше вашего сесесера горбатого. Кончилась ваша совдепия! Украина теперь незалэжна. Пошел на х… отсюдова!

Гурон мгновенно побледнел. В нем как будто лопнула какая-то струнка, и он неожиданно подумал: а может быть, то, что он прочитал в газете в порту Танжера – правда?

…Первую газету после полутора лет полного информационного вакуума (на Острове, естественно, не было никаких газет) он увидел в порту Танжера, когда, дожидаясь ночи, отсиживался в пакгаузе… Он проник в пакгауз, залез на высокий штабель ящиков и лег. Сверху, сквозь пыльное окно, ему была видна панорама порта и залив. По заливу сновали буксиры, лоцманские боты, а далеко-далеко, у самого горизонта, плыл в солнечном мареве белоснежный круизный лайнер… Впрочем, Гурон не мог сказать с уверенностью, что это не мираж.

Он лежал на больших ящиках, которые пахли портом и тавотом, в открытые настежь ворота пакгауза влетал горячий воздух пустыни, наполнял помещение зноем. Гурон решил, что в его ситуации лучше всего выспаться – ночью-то спать не придется – распластался на досках… и вдруг увидел газету. Она торчала из щели прямо напротив лица. Гурон механически прочитал заголовок статьи на английском: "Что ожидать человечеству от распада Советской империи?". Он ничего не понял, жадно схватил газету, дернул и в спешке разорвал. В руках у него оказался жалкий обрывок, а газета провалилась в щель. Он матюгнулся и начал читать: "…итак, после подписания известного соглашения в Беловежской Пуще мир изменился кардинально – с карты мира исчез атомный монстр, известный под именем Советский Со…"

Он ничего не понял, тряхнул головой и прочитал фразу еще раз. И снова ничего не понял. Он начал читать обстоятельно… настолько, насколько позволял обрывок статьи без начала, конца и правой колонки: "…вопреки результатам референдума о сохранении СССР… президент России Борис Ельцин… роспуск Варшавского договора… очевидно, что процесс над КПСС требует политической воли (а также известной деликатности) и по значению сравним только с Нюрнбергским процес… по образному выражению одного из демократических лидеров Анатолия Собчака ликвидация СЭВ является… неудавшийся августовский путч… президент Ельцин недвусмысленно дал понять, что возврат к коммунистическому прошлому невоз… а также восстановление дипломатических отношений с Израилем…"

Тогда Гурону казалось, что он бредит, что от жары и нервного напряжения у него начинаются галлюцинации. Конечно, он не поверил газетенке.

Посчитал, что статейка – провокация, футуристический "прогноз" какого-нибудь западного "советолога".

– Кончилась ваша совдепия! Украина теперь незалэжна! – сказал Олег и плюнул Гурону в лицо. Двое "земляков" засмеялись, повернулись и пошли вниз по лестнице. Гурон долго смотрел им вслед…

* * *

Настроение было паскудное – край. Гурон зашел в ресторанчик и выпил медроньи.[26]

Он сидел, меланхолично курил и думал, что пора позаботиться о ночлеге… вот тут-то и увидел на подоконнике визитку: "Массажный салон "Эммануэль". Работаем круглосуточно". На картонном прямоугольничке была изображена "массажистка" с большим бюстом, стоял и номер телефона и адрес. Гурон спросил у официанта, далеко ли салон "Эммануэль". Тот улыбнулся и ответил, что рядом, за углом, и "массаж" там делают очень хорошо. Он и сам иногда туда заходит… ну, вы же понимаете… Гурон спросил, можно ли там остаться до утра. Официант посмотрел на Гурона скептически и ответил, что если есть деньги, то можно остаться хоть на год.

Денег у Гурона было значительно больше, чем можно предположить по его виду. Он сходил в туалет, спрятал под раковиной часть денег и пистолет, потом отправился в салон. Как и положено в классическом борделе, ему предложили на выбор трех "массажисток". А ему было все равно. Он, собственно, хотел только выспаться. Он пожал плечами и выбрал молодую бразильянку по имени Мерседес.

* * *

С утра было душно, парило, с Атлантики ползли тучи. Гурон испытывал изжогу от выпитого накануне портвейна. Он попрощался с Мерседес, оставил ей щедрые чаевые и пошел в ресторанчик, где накануне оставил свой пистолет. Он вяло позавтракал, перекинулся парой фраз со вчерашним официантом (Понравился "массаж"? – Очень.) и ушел. В киоске он купил телефонный справочник и схему Лиссабона.

Он устроился на одной из мирадору и быстро выяснил, что советское посольство находится на Rua Visconte de Santarem, 59. Гурон остановил такси и отправился на эту самую Rue. Из соображений конспирации назвал таксисту соседнюю улицу. Таксист был мулатом, всю дорогу трепался, не обращая внимания на то, что пассажир вовсе не слушает его. С утра было душно, кондиционер в машине не работал. Зато на полную мощь орала магнитола, наполняла салон старого "мерса" латиноамериканской музыкой.

Было очень душно… С океана ползли тучи, постепенно затягивая небо над столицей. Гурон ощущал тревогу.

Машина выехала на Rua Visconte de Santarem, Гурон впился взглядом в улицу. Он очень надеялся увидеть красный флаг у дома № 59… где-то над океаном змеисто выпрыгнула молния, громыхнуло. Тучи закрыли небо почти целиком, сделалось темно.

Гурон напряженно всматривался… он очень надеялся увидеть красное полотнище у дома ? 59. Он уже видел здание посольства, видел флаг у входа, но в темноте не мог разглядеть его.

Упали первые капли дождя, над Rua Visconte de Santarem прошел вихрь, развернул флаг. Снова ударила молния. В ее вспышке Гурон рассмотрел незнакомый бело-сине-красный триколор.

Когда доехали до конца улицы, Гурон попросил остановиться, расплатился и вышел. На тротуар падали крупные и редкие капли дождя, взрывались, как миниатюрные бомбы. Вовсю грохотало, молнии били почти непрерывно. Гурон двинулся обратно, в сторону дома ? 59. Он шел медленно, дождь усиливался, редкие прохожие раскрывали зонты. Напротив посольства Гурон на секунду приостановился, бросил взгляд на массивную бронзовую доску… прочитал: "Посольство Российской Федерации" – и прошел мимо.

* * *

Весь день Гурон бродил по городу, а к вечеру снова пришел в "Эммануэль". Спросил Мерседес, но оказалось, что она занята. Ему предложили Николь, француженку… Он подумал: Николь так Николь. Какая разница? После "посещения" посольства он уже принял некоторые решения, и теперь ему нужно было кое-что спокойно обдумать и нормально выспаться.

Вместе с Николь он прошел в ее "кабинет", устало опустился в кресло. Николь – высокая, спортивная, с короткой стрижкой – быстро разделась, осталась в одних чулках и туфлях на высоченной шпильке. Гурон сидел, курил, молчал… Николь спросила, не хочет ли он выпить. Он кивнул. Она спросила: чего? – Медроньи. Она достала из бара бутылку, фужеры, орешки. Выпили. Николь легла на сексодром, сказала:

– Ну, что ты расселся, козел вонючий?

Гурон не понял… В первый момент ничего Гурон не понял. И во второй тоже. И только спустя три секунды до него дошло, что Николь произнесла фразу по-русски.

Он посмотрел в глаза женщине, а она сказала:

– Ну, до чего же козлы тупые… Ты трахаться пришел? Так нечего сношать Муму – раздевайся.

– Ты русская? – спросил Гурон по-русски. Женщина мгновенно сжалась в комок, натянула на себя простыню, посмотрела на Гурона изумленно и испуганно.

– Ты – русская, – повторил Гурон. А она вдруг заплакала.

Она вдруг заплакала, Гурон тоже растерялся.

– Ну перестань, перестань, – сказал Гурон. – Ус – покойся. Никто тебя не обидит… тебя что – обижают здесь?

Она посмотрела затравленно, жалобно. По лицу текла черная тушь, превращая лицо в клоунскую маску. Гурон вздохнул, налил в бокалы медронью. Протянул один "француженке". Она села на кровати, взяла бокал в ру ку – рука дрожала. Гурон выпил свою водку, поставил бокал на столик… он сидел и смотрел, как пьет женщина – некрасиво, всхлипывая и обливаясь. Было слышно, как постукивают зубы о стекло.

– Тебя звать-то как? – спросил Гурон. Она вытерла рот рукой. Жест получился каким-то простонародным, крестьянским.

– Анфиса.

– Да уж… имечко. Прямо "Угрюм-река"… Как же ты из Анфисы в Николь превратилась?

Анфиса вскинула лицо, спросила неожиданно зло:

– А тебе какое дело?

– Да в общем-то… в общем, ты права: не мое дело, – Гурон пожал плечами, вытащил из пачки сигарету, закурил.

– Дай и мне, – попросила Анфиса. Гурон дал ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Какое-то время они сидели напротив, молча дымили.

– Ты что – из этих? – спросила Анфиса.

– Из каких "этих"?

– Ну… из братвы?

Он не понял и спросил:

– Из какой еще братвы?

Анфиса посмотрела долгим взглядом и ничего не сказала.

– Моряк я, – произнес Гурон. – С траулера.

– Налей еще водки.

Гурон налил. Выпили. Анфиса сказала:

– Моряк, значит?

– Ага, моряк… Николай меня зовут.

– Я уже полгода здесь, а ни одного нашего моряка не видела.

Гурон раздавил сигарету в пепельнице и сказал:

– Ну, ладно, пойду я.

– Постой! А как же…?

– Да ладно, подруга, не переживай. За все уплачено.

Гурон поднялся, взял со столика сигареты. Анфиса сказала нервно:

– Постой. Постой, Николай. Не уходи.

Гурон понимал, что лучше немедленно уйти – и так уж глупостей наделал. Он понимал, что лучше уйти, но что-то удерживало. Он снова опустился в кресло. Анфиса, не глядя на него, сказала:

– Если клиент заплатил за ночь, а ушел через пять минут, значит, он остался недоволен… значит, меня накажут.

Гурон подумал: дурдом.

– Налей-ка еще, Николай, – попросила Анфиса.

Дурдом, дурдом, подумал Гурон. Сижу тут и пью с проституткой. Уж лучше б я попал к этой Мерседес… он налил медроньи. Выпили.

– Хочешь знать, как я из Анфисы в Николь превратилась? – спросила Анфиса. Было заметно, что она опьянела. Гурон пожал плечами.

– Не хочешь… насрать тебе на это… ну и правильно.

Анфиса сама налила себе водки. Много – до краев. Гурон сказал:

– Не пей, напьешься.

Анфиса выпила и посмотрела на Гурона в упор.

– Ты что – дурак? Если здесь не пить – с ума сойдешь в две недели.

– Ну так бросай свое ремесло, найди другую работу.

Она засмеялась – нехорошо, глумливо, потом резко оборвала смех и сказала:

– Ты, Коля, точно дурак… куда я уйду? Как? Кто меня отсюда отпустит, Коля?

– Это как это?

– Как, как? Ни хрена ты не понимаешь, рыбачок с траулера… я же здесь никто – рабыня.

– Нормальное кино, – сказал Гурон озадаченно. – Ну-ка объясни толком.

– Толком? Толком тут не объяснишь, – тоскливо произнесла Анфиса. Она провела ладонью по лицу, размазала свою маску. В коридоре кто-то пьяно заорал.

– Толком не объяснишь, Коля… я сама-то из Пскова. – Гурон подумал: елки-палки, почти землячка! – а Анфиса спросила: – Не бывал во Пскове? – Гурон соврал: нет. – Зря, город у нас древний, красивый. Кремль у нас старинный, церквей много. Так вот: я сама-то псковская, скобарка. Мама у меня там, младший брат – Юрка… я в техникуме училась, в сельскохозяйственном. А тут началась эта перестройка горбачевская, кооперативы… потом пошла мода челночить… кто в Польшу, кто в Турцию за шмотками. Меня подружка, Катька Листьева, подбила попробовать. Ну, я разок попробовала, смоталась в Польшу… понравилось. То есть, конечно, нечему там нравиться – ничего там хорошего нет. Но жить-то надо! Отец нас бросил, когда мы еще совсем маленькими были, мать одна нас поднимала – тяжело! А тут еще и перестройка эта… в общем, я один раз съездила, кое-что заработала. А тут говорят: Польша – фигня, в Турцию надо ехать. Но это уже по-серьезному надо ехать, с реальными бабками – тогда круто приподняться можно… у меня денег-то настоящих не было. И у Катьки не было. Стали занимать. Взяли у одного барыги под проценты чумовые… много взяли. В общем, поехали мы с Катькой… и попали!

– Куда попали? – спросил Гурон.

– В полную жопу! Ограбили нас в солнечной Аджарии. До нитки обобрали, до копейки. Джигиты с обрезами автобус наш остановили и все – привет! А долг отдавать надо? Надо! А отдавать нечем! А проценты капают! Каждый день!.. Наш барыга и говорит: чего делать будем, девоньки? Мы ему: Казбек, дай кредит еще раз – все сполна отбатрачим… Э-э, говорит наш "благодетель", да вы совсем ох…ели! Так дела не делают… Мы: а как быть-то? Нет у нас ничего… Ладно, говорит, подмогну вам. Поедете в ту же Турцию, но не челночить, а работать… Как? Кем?.. А, говорит, танцовщицами в бар. Вы девочки обе спортивные… а мы с Катькой обе-две художественной гимнастикой раньше занимались… вы, говорит сволочь Казбек, девочки спортивные, все у вас получится. А заработки там хорошие. И долг отдадите, и бабок срубите… нам, конечно, страшно, но Казбек говорит: да не бойтесь вы ничего. Я уж не первых вас отправляю. Еще и спасибо мне потом скажете… Вот гнида! Если бы могла – своими бы руками придавила гада, на кусочки бы порезала…

Анфиса умолкла, взяла из руки Гурона сигарету, затянулась сильно, от души. Гурон удивился тому, с какой ненавистью сказала женщина про этого неизвестного ему Казбека.

– Что же дальше? – спросил Гурон.

– Дальше-то? Поехали мы… приехали в Анкару. Нас встречает господин Хафиз – три подбородка, пальцы в перстнях. Сам любезный, как мармелад. Улыбается, цветет и пахнет. Как там, говорит, поживает мой брат Казбек? В общем, отвез он нас на красивой машине в дом загородный. Паспорта сразу забрал. Сказал: на регистрацию, мол… Мы спрашиваем: а где, господин Хафиз, мы работать будем? А здесь, говорит, и будете работать… Как – здесь?.. А так – здесь! Сейчас и приступим к проверке профессиональных качеств. Покажите мне, как вы умеете делать минет. Мы, конечно, в трансе обе. Сначала даже подумали, что ослышались, не поняли его. Но он быстро нас вразумил – избил обеих, изнасиловал по-всякому. Мы не понимали ничего, мы в шоке были, кричали про полицию… ох, дуры мы были наивные! Ох, дуры!

Анфиса покачала головой, замолчала. С сигареты на пол упал длинный столбик пепла.

– Про что я говорила? Ах, да, про полицию… через три дня, когда нас уже обломали, была и полиция. Пришли к Хафизу двое детективов. Я одному и говорю: так, мол, и так: нас здесь силой удерживают, насилуют, избивают… А он смеется: а ты зачем сюда приперлась? Ты думала: тебя здесь будут халвой угощать? Ты давай-ка отсоси у меня для начала… так-то, Коля. А ты говоришь: полиция!

Гурон ничего не говорил про полицию. Он вообще ничего не говорил. Он сидел, молчал и слушал. Было очень противно.

– Что, Коля, – интересно тебе? – спросила Анфиса. Гурон не ответил. – А давай-ка выпьем, Коля.

– Не хочу…Ты когда из Союза уехала в эту свою Турцию? – спросил Гурон.

– В мою? Издеваешься? Издеваешься, да?

– Нет, не издеваюсь… просто спросил.

– Тыщу лет, как уехала. Дома, поди, считают, что меня и в живых-то нет… в восемьдесят девятом уехали мы. В сентябре.

Гурон стиснул кулак – он тоже улетел из Союза в сентябре восемьдесят девятого.

– Давай-ка выпьем, Коля, – сказала Анфиса.

Гурон налил водки. Выпили. Анфиса вытерла рот рукой, размазала помаду, закурила и продолжила:

– А хуже всего стало, когда нас албанцам продали. Вот эти совсем зверье… ой, зверье! У Хафиза нас хоть кормили нормально, почти не били… а как же? Синяки товарный вид портят. А уж у албанцев что было! Я и вспоминать не хочу. Был там один – Азиз… ох, сволочь какая! Катюха бежать попробовала. Поймали, избили до полусмерти. Она кровью мочилась… где сейчас – не знаю. Да и жива ли? Мне одна девочка-хохлушка говорила, что продают для садистских фильмов. А там-то и изувечить могут, и убить…

Гурону не хотелось верить в то, что рассказывает Анфиса, но он чувствовал, что женщина не врет.

– Потом меня албанцы продали сюда… как дело было, не помню – кололи меня чем-то. Да мне, по правде сказать, уже было все равно… В общем, так я здесь и оказалась. Сначала в Порту работала, потом сюда, в Лиссабон перевезли, и стала я Николь. Француженка. Парижанка. Вот так-то, Коля-Николай… а ты говоришь: не пей.

Гурон ничего не говорил. Гурон молчал. Внутри него поднималась волна гнева. Он понимал, что Анфиса, как и он, оказалась в плену, в рабстве.

– А ты сам-то откуда? – спросила Анфиса после долгой паузы.

– Я? Я с Урала.

– А домой, в Россию, когда твой траулер пойдет?

Гурон посмотрел на женщину исподлобья и вдруг сказал то, чего еще минуту назад не собирался говорить:

– Ты домой хочешь?

Она усмехнулась:

– А кто меня туда пустит? Да и отсюда кто меня выпустит?

– Что-нибудь придумаем, – сказал Гурон, злясь на самого себя. Анфиса засмеялась пьяненько и сказала:

– Фигня все это, Коленька. На мне уже крест можно ставить… я тебя вот о чем попрошу: ты как в России будешь, отправь моим письмо. Я напишу сейчас, а ты отправь… De acordo?[27]

Гурон промолчал.

– Ну, что молчишь? – спросила Анфиса. – А давай-ка выпьем лучше… а то давай трахаться. Ты ж за этим пришел.

– Анфиса! – перебил Гурон. – Анфиса, прекрати.

Она вдруг опять заплакала. Гурону стало тошно – невмоготу. Он залпом допил остатки водки, сел на кровать, обнял женщину за плечи. Плечи под простыней крупно вздрагивали. Он гладил женщину по голове и говорил, что все будет хорошо, что все будет просто отлично… он говорил это и не верил сам себе.

* * *

Проснулся Гурон от ощущения пристального взгляда. Несколько секунд он лежал неподвижно, не открывая глаз… потом распахнул глаза и сразу встретился взглядом с Анфисой. Она сидела в кресле, закутавшись в халат, и внимательно рассматривала его. Гурон улыбнулся и сказал:

– Доброе утро.

– Привет.

– Как настроение?

– Отличное, – сказала она кисло. Гурон сел на кровати, попросил:

– Кинь мне сигарету.

Анфиса швырнула ему сигареты и зажигалку. Он закурил, спустил ноги на пол… было чувство неловкости. Анфиса молчала.

– Анфиса, – сказал Гурон.

– Аюшки?

– Что ты надумала?

– Ты про что? – спросила она напряженно.

– Ты домой хочешь?

– Дурацкий вопрос, Коля. Ничего ты не понимаешь, если такие вопросы задаешь… куда мне домой? Как? У меня даже паспорта нет.

– Если хочешь, – твердо сказал Гурон, – то собирайся по-быстрому.

Она вдруг побледнела и ответила:

– Меня даже из этого борделя не выпустят.

– Я сказал: собирайся.

Анфиса сделалась еще бледней и неуверенно произнесла:

– Там на дверях Антониу – вышибала. Он, Коля, бывший боксер.

Гурон улыбнулся, сказал: или собирайся немедленно, или… Она встала, как лунатик, подошла к шкафу… она суетилась, выбрасывала вещи на пол и приговаривала:

– Ой, да мне собирать-то нечего… да у меня и нет ничего… весь гардероб-то – блядский… Одному клиенту подавай "горничную", другому "школьницу"… ой ты, господи! Ну что же я надену-то?

Гурон сидел и думал про себя: ну, капитан, ты и дурак. Альтруист хренов, дон Кихот сраный. Вляпался в говно… и ведь никто тебя за язык не тянул – сам вляпался.

– Я готова, – сказала Анфиса. Гурон посмотрел на нее, буркнул: классно… Классного было мало – Анфиса надела платье до пят, но с огромным декольте и очень высоким разрезом. В этом платье она действительно выглядела проституткой. – Классно, – буркнул Гурон. – Пошли.

В холле было пусто и тихо. Антониу сидел в кресле, читал газету. Он удивленно посмотрел на Анфису, потом на Гурона. Гурон улыбнулся: bom dia.[28]

Антониу кивнул тяжелой головой с перебитым боксерским носом, спросил у Анфисы:

– Ты куда это собралась?

Анфиса остановилась, а Антониу сложил газету и начал подниматься. Гурон сделал стремительный подход, ударил его ногой в грудь и опрокинул на пол. Не давая подняться, нанес два удара в живот. Анфиса стояла на месте, как вкопанная.

– Пойдем, – сказал Гурон. Она продолжала стоять, со страхом глядя на Гурона. Гурон взял женщину за руку, потащил к двери. Она спотыкалась на высоких каблуках.

* * *

Удивительно, но ему попался тот же самый таксист, что и в предыдущий раз. Гурон сказал ему как старому приятелю: Ola![29] – и назвал адрес: Rua Visconte de Santarem. Мулат нисколько не удивился, кивнул, и они поехали. Анфиса была очень бледна, рассеянна. Гурон инструктировал ее, что и как нужно говорить в посольстве, она кивала.

Вышли там же, где и в прошлый раз. Гурон рукой указал Анфисе на триколор, сказал:

– Это и есть советск… тьфу, российское посольство. Сейчас ты пойдешь туда и расскажешь все то, что говорила мне. Ты поняла?

Она кивнула: да.

– Вперед, – сказал Гурон. – Они обязаны тебе помочь.

Анфиса посмотрела на него темными глазами, потом притянула к себе и поцеловала в щеку… на них смотрели прохожие.

– Иди, Анфиса, иди, – подтолкнул ее Гурон. Она повернулась и пошла на своей высоченной шпильке. Гурон смотрел ей вслед. У него было какое-то нехорошее предчувствие.

Гурон сидел в кафе, пил чудовищной крепости кофе и смотрел на посольство. Над входом слегка трепыхался триколор. Прошло около сорока минут, как Анфиса вошла в посольство… Гурон подумал: что ж сидеть-то? Надо идти… Он подозвал официанта-араба и тут же увидел, как из здания посольства вышла Анфиса. Она стояла, опустив плечи, и была похожа на сломанный манекен.

Анфиса постояла так несколько секунд, потом пошла через дорогу. Она шла, как слепая, не глядя по сторонам… завизжали тормоза… Гурон швырнул на стол купюру, выскочил из кафе.

Анфису он догнал метров через триста. Некоторое время шел следом, потом приблизился, взял за руку. Она остановилась… обернулась… Гурон все понял. Он осторожно спросил:

– Что они тебе сказали?

– Они посоветовали мне обратиться в полицию… в отдел по делам нелегальных мигрантов.

– Козлы, – сказал Гурон.

* * *

Гурон и Анфиса сидели на мирадору… Гурон думал: что теперь делать? Тащить ее с собой? – Глупо. Бросить здесь? – Подло… подло, подло…

ты сам спровоцировал ее, сам сказал: что-нибудь придумаем.

– Ну… я пойду, – сказала Анфиса.

– Куда? – встрепенулся Гурон.

– Куда же? В "Эммануэль".

– Сиди, дура.

– Ты не сердись на меня, Коля.

– Тихо. Чапай думать будет, – ответил он, злясь не на нее – на себя… сам виноват, сам всю эту бодягу затеял. Палило солнце, было жарко, внизу лежали тысячи крыш и разлив.

– Ну вот что, – сказал Гурон через несколько минут. – Если ты хочешь идти в свой долбаный салон – иди, удерживать не стану… Если хочешь домой, то…

– То что? – спросила она со слабенькой надеждой.

Гурон, ненавидя себя, произнес:

– То пойдешь со мной.

– Куда?

– Куда, куда? Домой.

– Как это?

– А уж это как получится… сразу предупреждаю: не факт, что дойдем. Это такое дело, что… в общем, может, и не дойдем. Повяжут, посадят.

Она молчала. Она еще не понимала ничего. Гурон, злясь уже и на нее, сказал:

– Короче, если хочешь пойти со мной…

– Коля! – перебила она. – Коля, я с тобой на край света.

– Край света далеко. Нам бы до Союза дойти.

– Да я, Коля…

– Да я, да я… слухай сюды! Начнем мы вот с чего…

* * *

Начали с гардероба. В ближайшем магазине переоделись в стандартную общеевропейскую "униформу" – джинсы, футболки, кроссовки. "Проституточье" платье осталось в примерочной. Когда Анфиса вышла из кабинки, Гурон одобрительно кивнул. В другом магазине они купили "цивильное" платье. Гурон – серый вельветовый костюм, сорочку и галстук. Он сразу приобрел респектабельный вид и стал похож на бизнесмена средней руки. Впечатление несколько портила неухоженная борода, но это вполне можно было списать на некоторую экстравагантность. Анфиса оделась в элегантный бежевый костюм в светлую полоску и белоснежную блузку. Туфли выбрали под цвет костюма… Анфиса радовалась, как ребенок, и Гурон подумал: дите. Вслух сказал: о'кей, едем в центр.

– Зачем? – спросила Анфиса.

– Погуляем.

Магазины и рестораны в Байше[30] сияли витринами, сновали туристы. Гурон и Анфиса прогулялись по Ru Augusta, вышли на Rosio. Анфиса смотрела на все это великолепие широко распахнутыми глазами, а Гурон работал.

Они посетили полтора десятка дорогих магазинов, но ничего не купили. Потом еще побродили по улицам, и Гурон сказал: хватит, нагулялись. После этого они направились на вокзал Санта-Аполония и приобрели билеты до Порту. Анфиса спросила: мы едем в Порту? Гурон ответил: да… Ехать в Порту он не собирался. На такси поехали в кафе, где Гурон спрятал свой "арсенал". Он прошел в туалет, забрал "дерринджер", нож и деньги "на черный день".

* * *

За час до закрытия магазинов Гурон угнал машину. Он выбрал скромный и не новый "фиат", пилкой для ногтей поднял фиксатор замка и, не церемонясь, вырвал провода из-под "торпеды". Закоротил напрямую, двигатель забормотал. Анфиса, стоя на тротуаре, смотрела на Гурона изумленно.

– Что стоишь? – сказал он. – Садись.

Она послушно села и задала дурацкий вопрос:

– Ты угнал машину?

Гурон ухмыльнулся и сказал:

– Не-а, это моя. Просто я ключи потерял.

На "фиате" поехали в охотничий магазин. Гурон долго выбирал, а потом купил два камуфляжных костюма, бинокль, компас, комплект крупномасштабных топографических карт, фонарь, рюкзаки, аптечку, шесть армейских "сухих пайков" и топорик. Он расплатился остатками денег, сказал: ну вот вроде бы и все.

Поехали в Байшу. Гурон остановился на одной из улиц, заглушил двигатель. Он посмотрел на часы, пробормотал: самое то.

– За углом, – сказал Гурон Анфисе, – ювелирный магазин. Мы заходили туда днем, там какая-то пожилая тетка примеривала браслет… помнишь?

– Да, а что?

– Она сказала, что покупает… браслет дорогущий. Значит, в кассе сейчас лежит куча денег.

– Коля! – сказала Анфиса, но Гурон спокойно произнес:

– Не перебивай старших. В кассе – куча денег. До закрытия магазина двадцать минут. Охранник всего один, да и место подходящее. Сейчас мы пойдем туда и возьмем эти деньги.

– Коля, но это же…

– Ограбление. Но нам с тобой очень нужны деньги. Ты можешь не ходить, я схожу один.

Анфиса прикусила нижнюю губу. Гурон взялся за ручку двери… Анфиса сказала:

– Я иду с тобой.

– Тогда слушай инструктаж.

* * *

Внутреннее стекло витрины было зеркальным. Это плюс – случайный свидетель с улицы не сможет подсмотреть, что происходит в магазине. Гурон галантно распахнул дверь перед Анфисой. Звякнул колокольчик. Анфиса вошла первой, на секунду замешкалась, Гурон в это время быстро перевернул табличку висевшую на двери, превратив таким образом "Aberto" в "Fechado".[31]

Покупателей в магазине не было – это несколько облегчало дело. За столиком сидели две продавщицы, у окна скучал охранник – молодой накачанный амбал лет двадцати пяти. Из открытой кобуры на поясе торчал револьвер. Продавщицы профессионально-радостно заулыбались, разом поднялись со своих антикварного вида стульев… Анфиса растерянно остановилась посреди зала.

Гурон не знал, где у них находится тревожная кнопка… где-нибудь под руками. Но пока руки на виду, воспользоваться ею они не смогут. Он быстро выхватил пистолет, закричал по-английски:

– Руки! Всем поднять руки!

Одна из продавщиц мгновенно побледнела, вторая еще продолжала улыбаться. Охранник сделал движение к кобуре. Гурон направил на него стволы "дерринджера", покачал головой: не надо, приятель.

– Я хочу, чтобы все подняли руки вверх. Нам нужны только деньги.

Обе продавщицы подняли руки вверх, охранник помедлил и сделал то же самое. Гурон подошел к нему, вытащил из кобуры револьвер, приказал:

– Ляг на пол, дружище.

Охранник сверкал глазами, косился на витрину. Там, всего в двух метрах, шли люди. Они шли и не подозревали, что здесь грабят магазин.

– На пол! – повторил Гурон с угрозой, с напором. Охранник пробормотал что-то – Гурон не понял – и лег на кафельный пол. Гурон покосился на Анфису. Она стояла бледная, как и обе продавщицы.

– Откройте кассу, – сказал Гурон. Продавщицы переглянулись. Гурон обострил: – Откройте кассу или я прострелю ему ногу.

Угроза возымела действие, одна из продавщиц двинулась к сейфу.

– Джулия, – обратился Гурон к Анфисе. Она никак не прореагировала на свое новое имя. – Джулия!

Анфиса вздрогнула, посмотрела на Гурона. Стволом револьвера Гурон показал: иди за ней.

Продавщица вставила ключ в замок сейфа, набрала четырехзначный код… Из чрева сейфа раздался негромкий щелчок, бледная продавщица сказала по-английски:

– Сейф открыт, сэр.

Гурон ответил:

– Благодарю вас. Джулия!

Анфиса кивнула, вытряхнула из сумочки полиэтиленовый пакет и пошла к сейфу… Денег оказалось на удивление мало – не больше, чем в бакалейной лавке.

– Где деньги? – спросил Гурон у той из продавщиц, что говорила по-английски.

– Это все, что есть, сэр, – ответила продавщица.

– Ложь… днем пожилая леди покупала браслет стоимостью около шестисот тысяч эскудо.[32]

Браслета я не вижу. Значит, она его купила.

Охранник, лежа на полу, слегка повернул голову и заметил, что налетчик отвлекся на разговор с продавщицей.

– Да, сэр, она его купила.

– Где деньги?

– Она расплатилась по магнитной карте, сэр… наши клиенты редко платят наличными. Особенно крупные суммы, сэр.

Гурон понял, что совершил крутой прокол.

Охранник собрался и прыгнул… боковым зрением Гурон засек его прыжок, выбросил навстречу руку с револьвером. Охранник налетел на рукоятку собственного револьвера, рухнул на пол. Под шумок вторая продавщица нажала кнопку тревожной сигнализации.

* * *

Патрульный экипаж прибыл на место уже через полторы минуты после сигнала тревоги. Они блокировали магазин снаружи, дождались прибытия еще двух машин. Офицер полиции позвонил в магазин, но трубку никто не снял. Четверо бойцов группы захвата – вооруженные автоматами, в бронежилетах – ворвались в магазин.

Обнаружили пустой сейф, запертых в туалете продавщиц и раненого охранника. На полу нашли бумажник с несколькими мелкими купюрами и билетами на поезд в Порту. До отправления поезда осталось чуть более часа. На вокзал срочно стянули около полусотни оперативников и сотрудников службы наружного наблюдения в штатском. По приметам, которые дали продавщицы магазина, опера быстро задержали семейную пару из Канады и адвоката из Порту, который на свою беду носил бороду. Учитывая, что преступник вооружен, дерзок и опасен, брали жестко. Канадцы отнеслись к происшествию спокойно и даже с юмором. А вот адвокат оказался с говнецом. Сначала он сильно перепугался, а потом оклемался и начал орать, что он обязательно напишет заявление в прокуратуру и статью в "Диариу". Но при досмотре у него обнаружили пачку фотографий с обнаженными мальчиками, и адвокат как-то сник. Перед канадцами извинились, с адвокатом достигли компромисса: он не будет поднимать шума, а полицейские, со своей стороны, готовы забыть про злосчастные фотографии.

В магазине, естественно, были видеокамеры. Следователи просмотрели контрольную запись. Почти сразу был сделан вывод, что налетчик сильно похож на преступника, который три дня назад нелегально проник на территорию страны, объявлен в розыск, но до сих пор не задержан. Дальнейшие оперативно-следственные мероприятия (дактилоскопия, опознание по видеозаписи экипажем марокканского трампа и германо-голландской "сладкой парочкой") подтвердили, что это так и есть – он… Позже будут проведены еще несколько экспертиз, в том числе лингвистическая. Согласно заключению экспертов, акцент налетчика свидетельствует о том, что родным языком для него является один из славянских. Скорее всего, восточно-славянской группы.[33]

Более точного заключения эксперты дать не смогли.

Фотографии налетчика и его сообщницы немедленно передали в Порту. Оперативно были перекрыты аэропорт Portela, вокзалы и паромные линии.

* * *

А Гурон и Анфиса в это время ехали на восток, в сторону испанской границы. Молчали. Мурлыкала магнитола, на дорогу ложились длинные тени. Анфиса временами поглядывала на Гурона, как будто хотела что-то спросить, но не спрашивала.

В долине Гвадианы Гурон свернул с шоссе ? 256 на грунтовку, проехал рощей пробковых дубов и остановился на берегу.

– Приехали, – сказал он, – вылезай.

Гурон достал из багажника рюкзаки, скомандовал: переодевайся, – быстро разделся сам и вошел в воду. Глубина его вполне устроила, он выбрался на берег, сел в машину и пустил двигатель. Поднимая волнишку, "фиат" сполз в воду. Двигатель заглох, но машина по инерции проплыла еще несколько метров. Гурон выбрался через опущенное стекло, в несколько взмахов доплыл до берега. "Фиат", покачиваясь, плыл по течению, медленно погружался.

Гурон долго изучал карту, потом сказал: – До границы пять километров… как тут у них границу охраняют, я, конечно, не знаю, но думаю, что постольку-поскольку. Как стемнеет, выдвинемся примерно вот сюда – смотри… здесь подождем. Перед рассветом пойдем через границу. Если нарвемся на погранцов, то… в общем, по обстановке. Да ты не бойся, Анфиса, проскочим. Здесь – Европа. Здесь границы, что твое сито.

– Ведь ты не моряк с траулера, Коля, – сказала Анфиса тихо. – Кто ты, Коля?

* * *

Ночь дышала теплом, трещали цикады. Ближе к рассвету пошел дождь. Каменистая тропа вела все в гору, в гору. Подъем был невелик, но все же утомлял. Периодически Гурон объявлял привал. Во время одного из привалов Гурон вдруг прошептал: тихо! Он прижал Анфису к камню, прикрыл лицо капюшоном и вытащил револьвер… Спустя две минуты мимо них с испанской стороны прошли трое мужчин с рюкзаками. В предрассветной мгле их темные силуэты выглядели почти бестелесными и только тяжелое дыхание и звук шагов выдавал в них людей.

– Кто это был? – спросила Анфиса, когда трое скрылись.

– А я знаю? – пожал плечами Гурон. Двинулись дальше. На следующем привале Анфиса поинтересовалась: когда же граница?

– Да мы ее уже прошли, – ответил Гурон.

Глава шестая

ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

Гурон считал необходимым как можно скорее уйти подальше от границы. Здесь, конечно, нет погранзоны в привычном понимании… здесь и границы-то в нормальном, "человеческом", понимании нет… но лучше уйти подальше. Если бы он шел один, он бы "врубил пятую передачу". Но он шел не один. Часа через два стало понятно, что Анфиса совершенно выдохлась.

Гурон выбрал место в зарослях кустарника и объявил стоянку. Анфиса обессиленно опустилась на землю. Солнце стояло уже высоко, было жарко, гудели насекомые.

– Помру я, – сказала Анфиса. Гурон вытащил из рюкзака бутылку с водой, бросил ей и добавил: – Питьем не злоупотребляй.

Он достал из рюкзака карты, углубился в них. Анфиса жадно пила из горлышка.

– А как мы дальше пойдем? – спросила Анфиса, когда напилась.

– Как пойдем? А черт его знает, как пойдем. Как получится… Думаю, стоит попробовать маршрут по южной Европе: через Францию, Италию, Югославию…

– Нет! – воскликнула Анфиса. Гурон посмотрел на нее удивленно, а женщина смотрела на него со страхом. – Нет, не надо в Югославию.

– Почему? – спросил Гурон. Она молчала. Она молчала и смотрела тревожно, почти с ужасом. Гурон повторил: – Почему?

– Там…

– Ну… что там?

– Там… албанцы. Там Азиз.

– Кой черт? Какие албанцы? Какой Азиз?

– Там албанцы, Коля, – повторила она. – Не продавай меня албанцам.

– Ты что, с ума сошла?

– Коля! Коля, не продавай меня албанцам, – произнесла женщина. Голос у нее задрожал, она сжалась в комок. – Ко-Коля! Не… продавай… меня… албанцам! Коля, Коленька, не продавай меня. Я рабой твоей буду. Я всю жизнь, Коля… я ноги твои целовать буду, Коля. Только не продавай меня албанцам!

У Анфисы начиналась истерика. Ее колотило, в лице появилось что-то безумное… Гурон оторопел.

– Не продавай меня албанцам, Коленька! Не продавай! Не продава… я умоляю тебя, Коля!

Анфиса опустилась на четвереньки, подползла к Гурону, обхватила за ногу, завыла. Гурон попытался вырваться и не смог… он собрался пресечь истерику, дать женщине пощечину, но что-то его остановило. Гурон погладил Анфису по голове, обнял за плечи.

– Успокойся, – сказал он. – Успокойся, Анфиса… н у, что ты? Что?

– Ко-Коля… не надо, Коля… не продавай… меня… НЕ ПРОДАААВАЙ!

Гурону было страшно. По-настоящему страшно. Он смотрел в искаженное лицо… на дрожащие губы… он гладил вздрагивающие плечи и говорил что-то… говорил… говорил.

Он говорил: да черт с ней, с этой Югославией.

Он говорил: забудь раз и навсегда про этих албанцев.

Он говорил: я никому тебя не отдам… никто никогда тебя не обидит.

Постепенно Анфиса успокоилась, прильнула к Гурону.

Жарило солнце, гудели насекомые, прижимались друг к другу мужчина и женщина. У них не было сейчас никого роднее…

* * *

Испанию прошли как-то очень легко. В городке Мерида их подобрал водитель-дальнобойщик – молодой и на удивление молчаливый каталонец, довез до Мадрида. Дальше их пути разошлись – дальнобойщик ехал на юг, в Аликанте, а Гурону с Анфисой нужно было на северо-восток. Им снова повезло, их подобрал другой дальнобойщик, довез до Барселоны. Испанию, таким образом, пересекли всего за сутки. От Барселоны до французской границы осталось около двухсот километров.

В Барселоне, в парке Гуэль, Гурон украл бумажник у шведского туриста. Он не оставлял надежды обзавестись какими-либо документами, но документов в толстом бумажнике не оказалось. Была магнитная карта, но как ею воспользоваться? А наличных было совсем немного. На эти деньги сняли номер в гостинице, где снимают номера на два-три часа. Отдохнуть по-настоящему, конечно, не отдохнули, но зато приняли душ. По настоянию Гурона Анфиса подстригла ему бороду, а сама перекрасилась в блондинку…

Анфиса заметно повеселела. Гурон тоже делал вид, что все прекрасно. На самом-то деле он не был в этом уверен. Прошли одну границу… ну и что? Впереди еще несколько границ, а документов как не было, так и нет… а полиция в Европе давно уже имеет структуру под названием "Интерпол". Черт его знает, насколько эффективно работает эта организация, но помнить про нее надо.

Еще Гурона беспокоил хозяин отеля – довольно часто владельцы сомнительных заведений постукивают в полицию. Таким образом они покупают лояльное к себе отношение. А хозяин явно обратил внимание на то, что Гурон и Анфиса несколько "подкорректировали" внешность… На всякий случай Гурон оставил хозяину весьма щедрые чаевые. Это, однако, ничего не изменило. Уже через десять минут после того, как Гурон с Анфисой покинули гостиницу, хозяин позвонил в полицейское управление, сообщил курирующему офицеру о довольно странной паре.

Инспектор своего информатора выслушал, сделал пометку в блокноте. Задумался: приняли меры к изменению внешности… хм! Конечно, парочки, которые наведываются в такие отели, не очень хотят себя афишировать, но чтобы красить волосы… это, пожалуй, перебор. Там, в этих отелях-борделях, интересная публика встречается. Года два назад в таком же вертепе взяли пару, на которой висело одиннадцать убийств… их, правда, не то чтобы взяли – они отстреливались, ранили полицейского, а потом легли в постель и выстрелили друг в друга. Страшненькая была картинка: когда спецназ ворвался в номер, женщина была еще жива, а вся постель залита кровью… Инспектор оборвал никому не нужные воспоминания, сосредоточился на информации, полученной от хозяина гостиницы. Решил: пожалуй, стоит проверить.

Именно так бы он и поступил, но раздался еще один звонок. Агент сообщил, что только что видел около порта Учителя… Инспектор ринулся в порт. Как очень часто бывает в полицейской работе, информация не подтвердилась. Человека удалось задержать. Он был похож на Учителя, но не Учитель. Это стало ясно с первого взгляда – последняя жертва, которой повезло остаться в живых, сумела прокусить Учителю ухо, а у задержанного уши были в целости и сохранности… Спустя два часа инспектор вернулся в управление и вспомнил о звонке Вонючки – хозяина гостиницы. Ехать в гостиницу не хотелось, но инспектор пересилил себя и поехал. Разговор с хозяином ничего не дал. Ну, были двое… ну, покрасила женщина волосы, а мужчина подравнял прическу и бороду… ну и что из того? А ну-ка опиши их как следует, клоп вонючий… Хозяин начал описывать постояльцев и в голове у инспектора что-то замкнуло. Он мгновенно вспомнил ориентировку Интерпола.

Спустя час в гостинице уже работали двое инспекторов Интерпола. Хозяину предъявили фотографии мужчины и женщины, которые ограбили ювелирный магазин в Лиссабоне, и хозяин мгновенно их опознал. В номере сняли отпечатки пальцев, нашли несколько волосков и пустой бумажник, засунутый под душевую кабинку. Интерполовская машина закрутилась… но с большим опозданием – Гурон и Анфиса уже находились на испано-французской границе и готовились к переходу.

Перешли как по маслу. На железнодорожном узле какого-то городка забрались в пустой товарный вагон. Он двигался на восток, и это Гурона совершенно устраивало. Куда конкретно он направлялся, было совершенно неясно. Главное, что подальше от границы. На этом товарняке доехали до Марселя.

* * *

В Марселе Гурон решился на ограбление банка – надоело, как он выразился, "мелочь по карманам тырить". Анфису его идея явно напугала, и она даже пыталась отговорить Гурона. Она сказала:

– А может, не стоит?

– Деньги нужны.

– У меня есть немного.

– Немного нам мало. Нам надо много.

– Ну… ну, я могу заработать.

– Как это? – удивился он, а когда понял, как она может заработать, сказал только: – Ну ты, Анфиска, дура.

На улице, прилегающей к набережной Корниш, Гурон присмотрел филиал "Swiss National Bank". Филиал был невелик – маленький операционный зал с четырьмя операционистками, застекленная кабинка начальника, обмен валюты, депозитарий, банкомат и один полицейский. Этот ажан был лет пятидесяти и с большим животом… навряд ли, подумал Гурон, он захочет получить пулю в этот живот.

Гурон и Анфиса посетили банк, покрутились около банкомата и довольно убедительно разыграли сценку, из которой следовало, что Анфиса забыла в гостиничном номере свою карту. Анфисе это было нетрудно – она действительно была растеряна… Ажан снисходительно смотрел, как иностранец отчитывает свою жену. А бабенка хороша, хороша… ух, я бы ее насадил на жезл!

Они вышли из банка, Гурон весело сказал:

– Подходит. Как стемнеет – будем брать.

Анфиса его юмор не поддержала. Гурон добавил:

– Про "как стемнеет" пошутил. Работать будем через полчаса.

Сверкал залив, кружились над ним средиземноморские чайки.

* * *

Они подъехали к банку на такси, попросили водителя подождать минуту-другую. Гурон вошел в прохладное, кондиционированное помещение банка первым. Он улыбнулся ажану, как старому приятелю, вытащил из нагрудного кармана пиджака карту, украденную в барселонском парке, и решительно двинулся к банкомату. Из четырех операционисток на своих местах были только трое, только у одной сидел клиент – похожий на брачного афериста хрен в пестром галстуке. Возле банкомата стоял какой-то старый хиппи. Клерк в застекленной конторке разговаривал по телефону. Проходя мимо полицейского, Гурон выхватил из-под полы револьвер и громко отдал команду:

– Ограбление! Всем лечь на пол! При первой попытке вызвать полицию – стреляю.

Пузатый ажан растянулся на полу первым. Гурон нагнулся над ним, расстегнул кобуру и выдернул пистолет. В зал вошла Анфиса, остановилась рядом с Гуроном.

Клиент, сидящий рядом с операционисткой, замер с раскрытым ртом. Пожилой хиппи произнес:

– Ну, мать твою… классно!

Клерк в застекленной кабинке вытаращил глаза. Гурон тоже вытаращил глаза, направил на него оба ствола и закричал:

– Деньги давай! Быстро, быстро!.. Я не шучу.

Гурон вручил пистолет ажана бледной Анфисе, схватил за ремень тучного полицейского, заставил подняться на ноги, потащил через зал, к кабинке клерка.

– Быстро! – скомандовал Гурон. – Открывай сейф.

Клерк растерянно кивнул, начал набирать код… у него была совершенно безобидная, "бухгалтерская" внешность… и очень решительный характер. Он только изображал растерянность.

"Бухгалтер" подошел к сейфу, посмотрел на Гурона и начал набирать код. Вообще-то, код у сейфа был шестизначный, но "бухгалтер" набрал семь цифр. Последняя была сигналом для полиции: ограбление. Гурон этого не знал… "Бухгалтер" набрал код, но сейф не открылся.

– Быстрей! – приказал Гурон.

– Я не могу быстрей. Сейф открывается с минутной задержкой.

Гурон не понял про минутную задержку, снова приказал: быстрей! Клерк стал объяснять, помогая себе активной жестикуляцией, что придется ждать минуту… Гурон понял, чертыхнулся про себя. В это время четыре патрульных экипажа уже получили сообщение о срабатывании тревожной сигнализации. Один из них находился всего лишь в четырехстах метрах от магазина.

Секунды текли медленно. На полу распростерлись операционистки, клиент и хиппарь. Хиппарь все повторял: классно, классно, мать твою! Ажан покрылся потом. Анфиса заметно нервничала, Гурон мысленно отсчитывал секунды… Казалось, что этот чертов сейф не откроется никогда. Огромное стекло вдруг озарилась всполохами мигалки, напротив дверей филиала остановился полицейский автомобиль. Из машины выскочили двое полицейских в бронежилетах, с пистолетами.

Украдкой ухмыльнулся "бухгалтер", растерянно замерла Анфиса, Гурон матюгнулся, а полицейские заняли позиции за капотом автомобиля, направили стволы на дверь.

– Классно, мать вашу! – воскликнул хиппи. Гурону очень захотелось дать ему по заднице.

Одна за другой подъехали еще три полицейские машины, потом еще две. Улицу быстро заполнили полицейские, на дверь банка смотрели не менее десятка стволов. Потом из одной машины вылезли двое в штатском. Один из них – тот, что помоложе, – держал в руке мегафон. К ним подскочил полицейский, доложил что-то. Старший из двух приехавших махнул рукой, взял у молодого мегафон.

Гурон почти весело подумал: а ведь все это я уже не раз видел в заграничных фильмах: банк, захваченный преступниками… полицейские автомобили с мигалками… снайперы на крышах… по идее, сейчас должен появиться главный герой – Бельмондо, Делон или Вентура…

На залитой солнцем улице человек с мегафоном поднес его к мясистым губам, произнес уверенно:

– Говорит комиссар Шаплу. Здание блокировано силами криминальной полиции. Сопротивление бессмысленно и бесполезно. Я предлагаю вам сдаться.

Комиссар Шаплу говорил по-французски. Гурон ничего не понял и подозвал к себе хиппи. Тот подошел с широкой улыбкой на лице.

– Что он говорит? – спросил Гурон и кивнул на окно. Хиппарь пожал плечами и перевел в достаточной степени вольно.

– Ну вот! – шепнул Гурон Анфисе. – Вместо Бельмондо – какой-то Шаплу… обидно даже.

Анфиса не поняла, при чем здесь Бельмондо. Гурон подмигнул и подумал: действительно, Бельмондо здесь совсем ни при чем… Потому что это не кино. Если спецназ – в тяжелых бронежилетах, в титановых сферах – пойдет на штурм, то даже с двумя стволами… в общем, воевать с ними бессмысленно. Это не кино, капитан, и сейчас нужно думать, как выбираться… А крепко ты влип, капитан.

Комиссар Шаплу смотрел через дорогу на солидные двери филиала солидного банка. Он был неплохой профессионал и отлично знал все, что сейчас будет… Сценарий операции предусмотреть невозможно, но все то, что будет сопутствовать ей, он знал наизусть.

Например, он точно знал, что в самое ближайшее время налетят падальщики – репортеры. Потом начнутся звонки от начальства всех уровней.

Потом начнут названивать руководители банка… но репортеры будут первыми.

Было жарко, с утра напоминала о себе печень… как ни крути, а через два месяца пятьдесят лет. Из них половина – в полиции. Шарлотта говорит: ты еще о-го-го, комиссар Шаплу! В постели ты молодому фору дашь… это она мне льстит. Старый я стал, старый. Неужели это я когда-то в одиночку повязал банду Мексиканца? Самому не верится…

– Господин комиссар! – окликнул его чей-то голос. Шаплу, не оборачиваясь, узнал Пифоля из "Монд"… и это комиссар тоже предвидел. Конечно, он не мог знать наверняка, что первым будет именно Пифоль. Вполне могла бы оказаться эта старая лесбиянка Моргенштау или молодой Руже Проныра… Какая, собственно, разница? Все они падальщики, всем им нужна сенсация. Лучше всего – штурм банка. Еще лучше – со стрельбой. В идеале – с трупами… А начальству штурм нужен только в том случае, если он будет успешным: "Вы же понимаете, комиссар, как нас размажет пресса, если пострадает хоть один заложник?" Банковским шишкам – напротив – штурм крайне нежелателен: "Вы же понимаете, господин комиссар, как дорога нам наша репутация?!"… Нет, неужели это я когда-то повязал банду Мексиканца?

Шаплу посмотрел на часы. Прошло уже пять минут, как он обратился к преступникам через мегафон. Никакого ответа они не дали… ну что ж, это он предвидел.

Комиссар сел в машину, бросил инспектору Ланжю:

– Дайте мне минералки и наберите номер банка… нужно с ними поговорить.

Ланжю протянул ему стаканчик с минералкой. Она была теплой… и это комиссар тоже предвидел.

На столе "бухгалтера" заверещал телефон. Все посмотрели на него, потому что все ждали этого звонка. Телефон звонил, звонил… звонил… и все смотрели на него. После седьмого звонка Гурон снял трубку. Услышал голос, в котором опознал голос комиссара Шаплу. Конечно, голос прозвучавший из трубки, отличался от голоса, искаженного мегафоном… Гурон узнал его не по тембру или каким-то иным голосовым характеристикам, а по интонации – властной и твердой.

Комиссар начал что-то говорить, но Гурон сразу перебил:

– Только по-английски, комиссар. Не понимаю по-французски.

В двадцати метрах от Гурона комиссар Шаплу покачал головой: ну и ну… французские банки теперь грабят субчики, которые даже не говорят по-французски. (Банк был не французским, а швейцарским, но Шаплу об этом не думал.)… Ну и ну! Такого в моей практике еще не было… впрочем, незнание французского может быть маскировкой.

Комиссар передал трубку Ланжю: полопочи-ка ты. Ты у нас бойко по-заморски лопочешь.

Гурон понимал: влип крепко. После бегства с Острова так крепко я еще не влипал… да еще и Ан-фиску втравил! Теперь думай… А думай, не думай, ситуация простая, как хрен за три копейки: помещение с единственным выходом, который блокируют полтора десятка вооруженных полицейских. Свободы маневра – ноль. А в активе два ствола… ну, два с половиной, если брать в расчет "дерринджер". В общем, думай не думай, а вариантов всего два: сдаться, или… Гурон выбрал "или".

А в трубке вновь раздался голос полицейского, но уже другого:

– Говорит инспектор Лонжю.

– У меня заложники, – сказал Гурон. Было довольно противно. Ему уже доводилось брать заложников, но это были бойцы противника. А здесь – штатские люди, в том числе – женщины.

– Понятно. Чего вы хотите?

– Уйти отсюда. Я никому не причинил вреда и не собираюсь делать это впредь, если вы выполните мои требования.

– И это понятно, – устало сказал инспектор. – Можете передать трубочку кому-либо из персонала?

– Могу, – ответил Гурон после паузы. Он осмотрел своих "заложников", выбирая наиболее вменяемого… Он уже хотел дать трубку "бухгалтеру", но совершенно неожиданно вмешался "хрен в бабочке":

– Дайте трубку мне, – нервно приказал он. Хиппи презрительно сказал:

– Дерьмо прилизанное.

"Хрен" скривился, облизнул губы и произнес, обращаясь к Гурону:

– Я – секретарь посольства Соединенных Штатов Америки.

Ланжю мгновенно переменился в лице и произнес, прикрывая трубку рукой:

– Господин комиссар, среди заложников – американский дипломат.

Шаплу устало прикрыл глаза, потом выругался – грубо и цинично. Ланжю сказал:

– Не берите в голову, комиссар. Может, оно и к лучшему – пусть теперь с ними парится спецслужба.

Комиссар сердито посмотрел на инспектора, но ничего не ответил. В принципе, Ланжю был прав: раз в заложниках оказался американский дипломат, то это уже головная боль спецслужб… но вони будет!..

* * *

С того момента, как прозвучали слова: я секретарь посольства, прошло около часа. За этот час многое переменилось. Это ощущали все. Буквально через полчаса после "исторического" заявления посольского секретаря позвонил другой хрен с безукоризненно вежливым голосом. Он представился первым секретарем посольства Соединенных Штатов Америки и попросил Гурона не предпринимать "некорректных действий". Гурон согласился, что – да – "некорректные действия" предпринимать нехорошо. Тогда первый секретарь выразил пожелание поговорить со своим коллегой… возможно ли это в настоящий момент? Гурон ответил, что в настоящий момент это возможно. Дипломаты переговорили. После этого первый секретарь вновь захотел поговорить с Гуроном. На этот раз выразил надежду, что уважаемый мистер… э-э…(Гурон сказал: просто мистер)… э-э… уважаемый просто мистер позволит войти в помещение банка врачу. Руководствуясь соображениями гуманности. Гурон ответил: нет. Если вы хотите, чтобы ваш коллега поскорее оказался в безопасности, примите меры.

– Какие конкретно? – спросил первый секретарь.

– Необходим микроавтобус, который доставит всех находящихся в банке в аэропорт. И вертолет. Как только я окажусь внутри вертолета, ваш коллега получит полную свободу.

После этого все и закрутилось.

Гурон спокойно перечислил требования: – Во-первых, мне нужно десять больших белых наволочек.

– Принято, – ответил Лонжю. Рядом с ним в машине сидел офицер контрразведки. Он слушал разговор через дополнительный наушник.

– Далее: микроавтобус на десять мест. Полностью заправленный, исправный, с затемненными стеклами… его нужно подогнать к банку вплотную. Оставить с распахнутыми дверями, включенным двигателем. Улицу полностью очистить от полиции.

– Принято, – ответил Лонжю.

– Далее: обеспечение беспрепятственного проезда в Мариньян, в аэропорт. Желательно полицейское сопровождение.

– Принято.

– Вертолет.

– Принято… но необходимо уточнение: куда вы собираетесь лететь?

– Какое тебе дело?

– Если вы хотите лететь за пределы Франции, то необходимо провести дополнительные согласования, – сказал Лонжю.

– Я не собираюсь лететь за пределы Франции, – ответил Гурон и солгал. Условия обговаривали еще около часа.

Микроавтобус "Тойота-хайэйс" остановился посреди улицы, напротив двери филиала "Swiss National Bank". Водитель вышел из машины. На нем были только шорты и кроссовки. Водитель распахнул все двери, снова сел за руль, красиво развернул микрик, давая возможность людям в банке убедиться, что в салоне пусто, и задом подогнал "тойоту" к двери. Сзади лежала стопка белоснежных наволочек, поверх нее – сотовый телефон.

– Сходи, дружище, принеси наволочки и телефон, – обратился Гурон к хиппи.

– А на хрена нам эти сраные наволочки? – спросил тот.

– Бабки будем в них грузить.

– Классно, блин!

За два с лишним часа сиденья в банке хиппи уже успел взорвать косячок и чувствовал себя прекрасно. Он подошел к двери, распахнул ее безо всякого страха, сделал неприличный жест в сторону полицейских и взял с заднего сиденья наволочки и телефон.

– Мы выходим, – сказал Гурон в телефон. – Если вдруг что… ваш секретарь погибнет первым. Следом за ним все остальные – у меня в руке граната с выдернутой чекой. Понятно?

Ланжу несколько секунд молчал, потом произнес:

– Эй, мы так не договаривались. Вставь в гранату чеку.

– Перебьешься.

– Твою мать! Вставь чеку… а вдруг ты просто споткнешься?

– Не будете стрелять – не споткнусь… через десять секунд мы выходим.

Комиссар Шаплу подумал: сволочь! – и сказал: сволочь!

Майор контрразведки Зваан подумал: если этот урод взорвет гранату – конец карьере, а вслух сказал: вы допустили недоработку. Вы не учли, что у него может быть граната.

Инспектор Ланжю подумал: а ты? Ты здесь для чего отирался? – вслух он сказал: да пошел ты!

Шаплу взял в руки радиостанцию и произнес в нее:

– Говорит комиссар Шаплу. Снайперам: огонь не открывать. Повторяю: даже если вы его стопроцентно вычислите – не стрелять.

Жарило солнце, напряжение нарастало.

Под наволочкой было очень жарко. Напряжение нарастало. Гурону казалось, что он предусмотрел все… настолько, насколько это возможно.

Гурон пожал Анфисе руку, шепнул: ничего не бойся, все будет хорошо.

Комиссар Шаплу откинулся на сиденье, впился взглядом в улицу. Посреди улицы стоял автомобиль дорожной полиции с включенной мигалкой, да у дверей банка – "тойота". Все застыло в ожидании. Если бы не всполохи мигалки, улица казалась бы совершенно мертвой…

Дверь банка отворилась. Оттуда протиснулась группка людей – мужчины и женщины. В огромных белых наволочках, надетых на голову, они казались персонажами какой-то глупой комедии. Они жались друг к другу и даже на расстоянии ощущалось, что они напряжены и напуганы… Шаплу попытался определить, который же из них налетчик, но сделать этого не мог. Он сказал сам себе: черт с ними… черт с ними со всеми.

Гурон знал, что снайперы где-то рядом – на крышах, в подъездах, но был спокоен. Знал, что со стороны невозможно разобраться, кто есть кто. Со стороны они кажутся стадом каких-то мутантов в белых накрахмаленных мешках с дырками для глаз. А снайпер работает только по конкретной цели… полицейский снайпер – тем более.

В наволочке было жарко, душно, грубо прорезанные дырки все норовили съехать в сторону, закрыть обзор. "Мутанты" при посадке в "тойоту" толпились, мешали друг другу.

– Спокойно, господа, спокойно, – подбадривал Гурон свое "стадо". – Вы же сами видите: все спокойно.

За руль он посадил "бухгалтера", сам сел рядом. Тонированные стекла надежно скрывали их от внешнего мира. Гурон снял наволочку, вытер ею взмокшее лицо и взялся за телефон:

– Эй, Лонжю! Уснул ты, что ли?

– Слушаю.

– Вертолет готов?

– Ждет вас.

– Отлично. Сообщи в машину сопровождения, что мы тоже готовы. Начало движения по сигналу клаксона. Скорость – разумная.

– Сейчас сообщу. Но ты бы, мистер, вставил все-таки чеку в гранату.

– Хорошо, – легко согласился Гурон. – Вставляю.

"Бухгалтер" тоже сдернул с головы наволочку, вопросительно посмотрел на Гурона. Гурон кивнул: поехали. "Бухгалтер" выжал сцепление, воткнул передачу. Гурон положил ладонь на клаксон, трижды прерывисто надавил. Полицейский автомобиль тронулся. Следом – "тойота".

* * *

В аэропорту их уже ждали. Взмыл вверх шлагбаум, обе машины выскочили на бетон летного поля, помчались в дальний конец. Над бетоном дрожал раскаленный воздух, размазывал очертания самолетов и силуэт транспортного вертолета вдали. Гурон присмотрелся и узнал "Супер Фрелон". "Тойота" бежала по полосе, обрамленной линиями разметки и посадочных фонарей. Вертолет приближался. В руке у Гурона запел телефон.

– Слушаю.

– Как видишь, мы свои обязательства выполняем, – произнес Лонжю. – Ты обязан отпустить заложников.

– Отпущу, – ответил Гурон. – Отпущу всех, кроме одного.

В трубке было очень тихо. "Тойота" остановилась возле вертолета.

– Что это значит? – напряженно спросил Лонжю.

– Это значит, что наш американский друг полетит со мной.

– Вертолет не взлетит, пока ты…

– Еще и как взлетит, – жестко перебил Гурон.

"Супер Фрелон" оторвался от бетона. Внутри были четверо: пилот, Гурон, Анфиса и секретарь посольства США. Хиппарь очень просил, чтобы взяли и его, но Гурон сказал: в другой раз, приятель… Внизу, на горячем бетоне, осталась стоять "тойота" и группа людей в белых наволочках. Люди и автобус медленно уменьшались в размерах… внезапно одна из женщин сорвала с себя наволочку и стала прощально размахивать ею над головой.

Перекрывая гул, пилот что-то прокричал. Гурон не расслышал. Пилот показал рукой на наушники справа от Гурона. Гурон понял, надел. Сразу стало заметно тише, а голос пилота звучал четко и внятно.

– Куда летим? – спросил пилот по-английски.

– На восток.

– Конкретно?

Гурон назвал пункт назначения. Пилот покрутил головой и произнес:

– Вы сошли с ума.

На минутку отвлечемся от ткани нашего повествования и заметим, что вся эта история вызвала грандиозный скандал. В ней было все: попытка ограбления банка, захват заложников, неловкие действия французских властей. Если бы дело касалось только французских граждан, оно осталось бы внутренним делом Франции. Но среди заложников оказался дипломат Соединенных Штатов Америки. Это сразу придало делу совершенно иную окраску… А тут еще и вторжение боевого вертолета ВВС Французской Республики в воздушное пространство сопредельной дружественной державы! Это, знаете ли, нечто… В общем, скандал перешел в разряд международных, соответствующие ведомства обменивались официальными нотами и неофициальными упреками. Ехидничали газеты. Виновными в конечном итоге оказались двое полицейских – комиссар Шаплу и инспектор Ланжю. Да еще командир вертолета. Комиссара с треском отправили на пенсию, инспектора перевели с понижением в провинцию. Перспективного летчика, который должен был вот-вот пойти на повышение, затерли, задвинули служить к черту на куличики, в Новую Каледонию. На карьере был поставлен жирный крест. А начальники, конечно, между собой договорились…

– Вы сошли с ума, – сказал пилот. – Во-первых, у меня нет полетных карт этого района. Во-вторых, это вторжение в воздушное пространство другой страны… вы отдаете себе отчет?

– Плевать.

– Вы не понимаете… ПВО Италии имеет полное право сбить нарушителя.

– Не собьют, просто принудительно посадят, – ответил Гурон. Пилот покосился на него и неопределенно хмыкнул. А Гурон добавил с издевкой: – Вы же партнеры по НАТО… А вот я могу сбить тебя прямо сейчас. Одним выстрелом из вот этой пукалки.

Гурон продемонстрировал пистолет. Вертолетчик был парень не робкий, принимал участие в операции "Буря в пустыне", но в словах преступника он почувствовал несгибаемую волю – такой запросто выстрелит… А в конце концов, именно он, пилот, отвечает за боевую машину стоимостью несколько миллионов франков. Пилот доложил на базу о требовании преступника и развернул "Супер Фрелон" в сторону моря.

* * *

До границы вертолет сопровождали два французских истребителя "Мираж-2000". Над Лигурийским морем их сменили два итальянских "F-16". Казалось бы, совсем пустяковая деталь… Однако этой "невинной" замене предшествовали невидимые миру, но драматические события. Все то время, пока вертолет летел к границе, продолжались нервные и тяжелые трехсторонние – франко-итало-американские – переговоры. Итальянский МИД категорически отказывался принимать вертолет с вооруженными преступниками. Французы вяло уговаривали. Американцы нагло давили… исход дела решил прямой звонок президента США премьер-министру Италии. Криминальному вертолету дали "добро"… при условии, что он будет посажен на натовскую военную базу в Авиано. Тем самым итальянское правительство как бы отмежевывалось от вертолета. База американская? Американская. Заложник – американец? Американец. Вот пусть американцы и берут ответственность на себя.

* * *

Море внизу было невероятной синевы. Оно сверкало, слепило и завораживало. Гурону страшно хотелось закрыть глаза и отключиться от всего… это было невозможно. Даже при самом благоприятном раскладе еще несколько часов отдыхать не придется.

Иногда то справа то слева появлялись "миражи". Их пилоты переговаривались с пилотом вертолета. Гурон механически зафиксировал бортовые номера. Хорошо было бы узнать и их позывные, но его наушники работали только в режиме внутренней связи. На горизонте ползла гряда облаков, под ногами мелькали острова и паруса яхт… Впереди появились две серебристые искорки. Они быстро увеличивались в размерах и скоро превратились в два итальянских "F-16", вышли на связь с пилотом, приказали следовать за ведущим.

Стремительно приближался берег. Синь воды сменилась желтым, коричневым и зеленым. Замелькали крыши вилл, изумрудные капельки бассейнов. Вертолет прошел над отрогами Аппенин, немного снизился. Внизу быстро пролетали поля и сады Ломбардии. Ведущий истребитель шел значительно выше, сверкал серебряным телом. Гурон высматривал место для посадки, но ничего подходящего не было. Ему требовался относительно глухой район… а где его сыщешь в этом густонаселенном краю?

– Что за город впереди? – спросил Гурон.

– Венеция, – нехотя буркнул пилот.

Гурон сверился с картой. Похоже, что так оно и есть.

– Горючего у тебя сколько? – спросил Гурон.

– Почти на нуле, – процедил пилот.

– Плохо. А ну-ка давай…

Пилот перебил:

– На нуле, но до базы дотянем.

– До какой базы? – встрепенулся Гурон.

– До базы Авиано. Вон она – впереди.

Гурон увидел впереди – справа огромный аэродром, самолеты на нем, строения. А вертолет уже шел на снижение… Гурон понял. Он все понял и заорал:

– Вверх! Вверх давай, сука!

А внизу уже стелился серый бетон летного поля.

– Поздно, – сказал пилот.

* * *

Лопасти еще крутились, а вертолет уже окружили несколько армейских джипов, из них высыпали солдаты, взяли в кольцо. Соскочил на бетон некто бравый в форме полковника американской армии, одернул китель.

– Коля, – сказал Анфиса за спиной. – Коля, что же теперь будет?

– Все будет хорошо, – ответил Гурон преувеличенно бодро. Он даже не отругал ее за то, что она заговорила по-русски.

Полковник Коллинз (43 года, стаж службы в ВВС США – 22 года, католик, женат. Жена – Сьюзен Коллинз, домохозяйка, по образованию социолог. Трое детей: Жаклин, 17 лет; Джеймс, 14 лет; Энтони, 3 года. Собака – спаниель Честер. Прекрасный семьянин, спортсмен) подошел к вертолету, остановился в пяти метрах, вскинул руку в приветствии. Садилось солнце, тени были длинные-длинные… Полковник опустил руку, вытащил из нагрудного кармана сотовый телефон, нажал кнопку. Запищала "моторола" в нагрудном кармане Гурона.

Гурон вытащил телефон, бросил:

– Слушаю.

– Полковник Коллинз… Вы незаконно удерживаете гражданина Соединенных Штатов Америки. Предлагаю вам немедленно освободить его.

Гурон и полковник смотрели друг на друга через стекло кабины. Гурон находился несколько выше, и полковнику приходилось смотреть на него снизу вверх. Гурон молчал. Напряженно молчал пилот. Молчала, прикусив нижнюю губу, Анфиса. Шумно дышал гражданин Соединенных Штатов Америки.

– Повторяю, – начал полковник, но Гурон перебил… он принял решение и перебил:

– Гражданин Соединенных Штатов будет освобожден немедленно… как только вы заправите вертолет.

– Это ваше условие?

– Да.

Коллинз выключил телефон, повернулся и пошел прочь. Он сел в огромный "шевроле", машина сорвалась с места. На авиабазу Авиано опускалась темнота.

* * *

"Супер-Фрелон" стоял посреди голого бетонного пространства, залитого электрическим светом. Ночь была душной. Слепили прожектора. Американцы тянули с принятием решения. Анфиса дремала, секретарь посольства США скулил, что ему нужно в туалет. Галстук он давно снял, весь как-то сник, резко обозначились морщины… сейчас он нисколько не походил на того щеголеватого джентльмена, что сидел в банке.

– Лей в штаны, – отрезал Гурон.

– То есть как?

– Молча. Здесь тепло, не простудишься.

Секретарь замолчал. Пилот спросил:

– Куда вы хотите лететь?

– Обратно. Я предпочитаю сдаться французским властям, – ответил Гурон. Он говорил неправду. Он сам еще не знал, куда хочет лететь. Главное сейчас – вырваться отсюда.

Пилот повеселел: лучше уж лететь домой, чем черт знает куда. Он улыбнулся и сказал:

– Скоро с этой базы янки будут бомбить Сербию.

– С какого это перепугу? – удивился Гурон.

– Мировое сообщество не хочет терпеть геноцид в самом центре Европы, – с иронией произнес пилот.

– Погоди, погоди, – озадаченно сказал Гурон. – Я не понял.

– А чего тут не понять? Все просто: кое-кому не нравится режим Милошевича… даже если бы эта война не началась, ее бы спровоцировали. Спроси вон у господина дипломата.

– Какая война? – изумился Гурон. Пилот повернул к нему голову и спросил:

– Ты откуда свалился? С Луны? А-а, понял… ты так занят санацией банков, что тебе некогда смотреть телевизор. Это правильно – работа прежде всего… слушай, а сколько банков ты уже ограбил на пару со своей подругой? Кстати, на каком языке она разговаривала? Она из Сербии?

– Нет, – ответил Гурон. – А про какую войну ты говорил?

– Нет, ты точно с Луны свалился! Ты что – не знаешь?

– Да я… недавно из тюрьмы вышел.

– А в тюрьме телевизора нет? – пилот скептически хмыкнул. – Поинтересуйся у господина советника… про политику он тебе больше меня расскажет.

– Я писать хочу, – подал голос американский дипломат.

Пилот вздохнул и сказал:

– Давай-ка я лучше включу новости на "Бибиси". Как раз время новостей. Уж о сербско-боснийских делах обязательно будут трещать… просветишься.

Пилот покрутил какую-то ручку, из наушников раздался голос диктора. Гурон поднес один наушник к уху, услышал: "…в районе боснийского города Прибой. Минометно-артиллерийский обстрел не прекращался почти шесть часов, что привело к огромным потерям среди мирного населения. Сербские карательные отряды наступают при поддержке наемников. По некоторым оценкам, количество наемников превышает полторы тысячи человек. В подавляющем большинстве это бывшие советские офицеры. В основном прекрасно подготовленные профессионалы из воздушно-десантных войск и спецназа военной разведки…"

У Гурона бешено забилось сердце.

"…эти профессиональные убийцы мелкими группами полулегально проникают на территорию бывшей Югославии и присоединяются к карательным отрядам Милошевича. Наивно было бы полагать, что боевики из России действуют на свой страх и риск. Компетентные эксперты считают, что действия наемников негласно координируются спецслужбами".

Гурону все стало ясно. Теперь он точно знал, куда следует лететь.

Заверещал сигнал вызова, Гурон очнулся и схватил телефон.

– Готовьтесь, сейчас подадим заправщик, – произнес голос полковника Коллинза. Гурон ответил:

– О'кей, мы готовы, – повернулся назад и сказал секретарю: – Скоро пописаешь, мистер.

Секретарь ничего не ответил, только сердито засопел, а по вертолету поплыл запах мочи.

– Фу-у, – сказал пилот и брезгливо сморщился.

Из темноты выкатился ярко-оранжевый заправщик с мигалкой, подъехал к "фрелону".

– Заправка – сто процентов, – произнес пилот. Оператор заправщика скатал шланг и отъехал. Подошел Коллинз, вытащил из кармана телефон. Гурон взял свой.

– Ваш вертолет заправлен, – сказал полковник.

– Да.

– Я жду советника.

– Сейчас он выйдет, – ответил Гурон. Он прикрыл телефон ладонью, повернулся к пилоту и сказал: – Как только советник выйдет – взлетаем… заводи свою вертушку.

Пилот чертыхнулся, ответил:

– Я не имею права… я должен согласовать…

– Тебя как зовут? – перебил Гурон. Ему было наплевать на какие-то согласования. Для себя он все уже согласовал. Пилот помедлил и ответил:

– Пьер.

– Женат?

– Да… жена у меня замечательная. Через месяц будет пять лет, как мы познакомились.

– А дети, Пьер… дети есть у тебя?

– Выпустите меня! – заорал сзади обоссавшийся советник посольства Соединенных Штатов Америки. – Немедленно освободите меня!

– Двое, – сказал пилот. – Две девчонки.

– Немедленно освободите меня! – орал гражданин США.

Полковник Коллинз стоял на бетоне аэродрома, требовательно смотрел на Гурона. Гурон поднес трубку к уху, услышал:

– Немедленно освободите советника Берковица.

– Дерьмо! – сказал вдруг пилот. – Дерьмо!

Было совершенно непонятно, к кому или к чему это относится.

Советник Берковиц вывалился из люка, шлепнулся на четвереньки. На брюках расплывалось мокрое пятно, острый запах мочи распространялся в ночном воздухе. Из нагрудного кармана пиджака свисал галстук.

Полковник Коллинз подошел строевым шагом, вскинул руку к фуражке и произнес:

– Приветствую вас на авиабазе Авиано… сэр.

Кто-то из солдат в оцеплении заржал.

В кабине "фрелона" слабо светилась шкала приборов, еле слышно гудел компьютер. Пилот сидел с отрешенным лицом, Анфиса спала.

– Я не имею права, – почти жалобно произнес пилот.

– У тебя же дети, Пьер, – жарко говорил Гурон пилоту. – Ну, проявишь ты героизм… а дети-то, Пьер? А ведь у меня выхода нет – пойми!.. А к тебе какие претензии могут быть? Ты под принуждением действовал, под стволом.

– Меня отдадут под трибунал… меня выгонят к черту.

– Дурак ты! Ну, выгонят… ну и что? Зато живой останешься! – говорил Гурон. Он был противен сам себе, но обстоятельства не оставляли ему выбора. – Думай, Пьер, думай… ты отличный парень, но я просто вынужден буду прострелить тебе ногу. Куда ты без ноги?

Пьер затравленно посмотрел на Гурона и запустил двигатель.

* * *

"Супер Фрелон" шел над ночным морем, прижимался к воде. Лопасти рубили воздух, пилот ругался, орал на Гурона:

– Как я сяду? Как, скажи, идиот, я посажу машину? Где?

– Посадишь, – отвечал Гурон. – Скоро рассвет.

– Идиот! Крейзи! А если нас собьют?

– Не собьют. Низко идем.

– Ты думаешь, нас не видят… еще и как видят. Над Адриатикой круглосуточно патрулируют АВАКСы.

– А при чем здесь АВАКСы? – спросил Гурон, но Пьер ничего ему не ответил.

Вертолет шел на юг, слева, на югославском берегу, мелькали огоньки поселков и городов. Пилот сильно нервничал, и это было очень плохо – ему еще предстояло посадить машину. Ночью. В незнакомых условиях и без помощи с земли. Да еще и на чужой территории.

– Сядем, – уверенно повторил Гурон. – Скоро рассветет.

Садились жестко, пилот матерился. Испуганно молчала проснувшаяся Анфиса.

– Выметайтесь быстрее, – закричал Пьер. Гурон протянул ему руку, но Пьер крикнул: – Да пошел ты!

Гурон пожал плечами: ну, мол, извини. Он выпрыгнул из вертолета, помог Анфисе. "Супер Фрелон" сразу же взлетел, выключил фары, пошел в сторону моря. Анфиса спросила:

– Где мы находимся, Коля?

Говорить правду не хотелось… вполне можно было бы придумать какую-нибудь отговорку… но ведь рано или поздно все равно придется сказать правду. Он сказал:

– Мы в Югославии, девочка.

Она отшатнулась. Она отшатнулась и произнесла: нет… нет, нет… нет!

– Успокойся. Успокойся, Анфиса. Я все тебе сейчас объясню.

– Нет! – повторила она. Гурон взял женщину за плечи, встряхнул.

– Слушай, что я тебе скажу. Во-первых, у нас не было другого выхода. Во-вторых, Югославия – самый подходящий для нас с тобой вариант. Здесь идет война, здесь преобладает славянское население и здесь, в конце концов, воюют полторы тысячи наших…

– Каких наших, Коля? Каких, к чертовой матери, наших? – перебила она Гурона жалобно и агрессивно одновременно.

– На стороне сербов воюют полторы тысячи наших офицеров… ты просекла: наших, советских офицеров. Это тебе не чинуши из посольства. Они нам обязательно помогут. Главное – найти их. И мы обязательно их найдем.

Анфиса села на траву и заплакала. Гурон опустился рядом с ней.

Уже стих шум вертолета вдали, а рассвет все не начинался.

Глава седьмая

НАШИ

– Надо нам с тобой двигаться, – сказал Гурон. – Вполне вероятно, что югославские ПВО засекли нашу вертушку и с минуты на минуту здесь могут появиться пограничники или контрразведка… а нам сейчас такая встреча совсем не с руки. Пойдем-ка, мать, искать наших.

И они пошли искать "полторы тысячи советских наемников".

Гурон имел очень смутное представление, где их искать… из передачи "Бибиси" следовало, что где-то в районе города Прибой. Но он даже приблизительно не знал, где они с Анфисой находятся и где этот самый Прибой. Следовало как-то привязаться к местности, затем выбрать маршрут. Это при том, что он совершенно не ориентировался в местных условиях, да и карт у него не было… Когда он проводил "воспитательную работу" с Анфисой, говорил: Югославия – самый подходящий для нас с тобой вариант – здесь идет война… Сам себе отдавал отчет, что это не так уж и хорошо. Конечно, с одной стороны, война – это беженцы, это хаос, в котором легко затеряться. А с другой стороны, война – это усиленные армейские и полицейские заградительные мероприятия, проверки документов, всеобщая подозрительность, доходящая порой до явной шпиономании со всеми вытекающими последствиями в виде комендатур, фильтрационных лагерей и комендантского часа… в общем, все не так уж и гладко. Но Анфисе говорить об этом не стоит.

Всюду были следы войны – воронки в полях, сгоревший грузовик на обочине, дома без крыш и стекол. Они прошли два или три километра по дороге, вышли к развилке. Там стоял дорожный указатель, иссеченный осколками. Гурон прочитал: "Вишеград. 12 км". Ага, вот тебе и привязка к местности… вот только карты все равно нет!

Над землей стелился туман, Гурон сидел на камне, курил, думал: куда идти? Где искать своих?

Ответ подсказала Судьба. Она произнесла его голосом пулемета. Стреляли где-то в стороне, на слух – метрах в пятистах или чуть дальше. Точно не определишь: пересеченная местность да еще и туман. В тумане звук распространяется хорошо, но верное представление о расстоянии и направлении составить довольно трудно… пулемет умолк, но застучали автоматы. Как минимум – три-четыре. Стало очевидно: где-то рядом идет бой.

Гурон подумал: а может?.. Он сказал Анфисе: ты побудь здесь. Я схожу посмотрю, чего там такое. Анфиса сразу заявила: нет, я пойду с тобой… Отговорить ее не удалось. Гурон махнул рукой, сказал: пойдешь за мной след в след. Тут запросто могут быть мины.

Они осторожно двинулись на звук выстрелов, обогнули невысокий холм, поросший орешником. Темп стрельбы был рваный. Он то сливался в сплошной ожесточенный лай, то утихал, то оборачивался одиночными выстрелами.

Звук выстрелов стал ближе… низко пригибаясь, пошли по овражку. В чистом утреннем воздухе потянуло запахом сгоревшего пороха. Вскоре наткнулись на россыпь – десяток штук – стреляных гильз. Гурон подобрал одну. На ощупь гильза была теплей, чем камни, на которых она лежала. Значит, стреляли только что, пять-десять минут назад. Гильза по виду "калашниковская", калибром "7,62", но маркировка на донышке не наша.

Гурон сказал Анфисе: дальше я один, ты сиди здесь. Странно, но на этот раз она не стала возражать, кивнула, сжалась.

Гурон двинулся вперед. Стрельба продолжалась и была где-то уже совсем рядом. Очень скоро Гурон заметил впереди лежащего человека. Остановился, лег, присмотрелся и понял, что человек мертв. Вполне возможно, что именно он "рассыпал" на земле гильзы… Гурон подполз к покойнику: почти новенький камуфляж, кроссовки… залитое кровью смуглое бородатое лицо с азиатскими чертами. В левой руке плотно зажат "Калашников", из широких нагрудных карманов торчат два запасных магазина. На груди – полевой бинокль, на черных ремнях портупеи – кривой кинжал в ножнах и новенькая пистолетная кобура.

Несколько секунд Гурон разглядывал покойника, потом вырвал у него автомат. Мертвец держал оружие крепко, но Гурон рванул и вырвал. Вытащил оба магазина, сунул в карманы. Расстегнул кобуру, извлек новенький "вальтер", проверил – магазин полный, патрон в патроннике… Снова пополз вперед, на звук выстрелов.

Через пару минут он вынырнул из низинки. Туман разошелся, и Гурону открылась картинка: впереди справа, всего в сотне метров от него, устроились среди камней двое с ручным пулеметом. На пятьдесят метров дальше, на небольшой высотке, расположился еще один пулеметный расчет и несколько бойцов. Все бородатые, в таком же камуфляже, как и на трупе, который он нашел… Перед позициями пулеметчиков лежало невспаханное поле шириной метров двести пятьдесят – триста. Посреди поля – небольшая роща. Даже не роща, а просто группа деревьев, да несколько валунов между ними. На этих-то деревьях и был сосредоточен огонь пулеметов. Среди деревьев Гурон заметил две… нет, три человеческие фигурки. Подумал: да, ребята, попали вы, как кур во щи. Положение у вас, прямо скажем, дрянь.

Стрельба затихла. Гурон пристально всмотрелся в фигуры между деревьями… и вдруг увидел тельняшку, мелькнувшую в распахе камуфляжной куртки. Стало тут капитану Петрову не по себе. Несколько секунд он лежал неподвижно, потом быстро вернулся к трупу, сорвал с груди бинокль.

Шестикратная оптика приблизила островок деревьев посреди поля… приблизила и ребят в тельняшках и черных беретах, с "калашниковыми". Гурон пробормотал: красиво гуляем, ребята… Он отчетливо видел, как человек в черном берете отсоединил магазин от автомата, начал выщелкивать патроны… Гурон видел даже, как шевелятся его губы под рыжеватыми усами, считая: один, два, три… пять, шесть… семь…

Гурон стиснул зубы – ему самому доводилось считать патроны, и он очень хорошо знал, как это бывает и что означает.

Губы под рыжеватыми усами еще несколько раз шевельнулись. Гурон не столько прочитал, сколько догадался, что человек произнес: е… твою мать – пи…дец! Отвоевались!

Гурону все стало ясно.

А человек загнал патроны в магазин, присоединил магазин к автомату и что-то сказал второму. Второй кивнул, вытащил из кармана разгрузки гранату, вытащил оттуда же короткий шнур. Подергал, проверяя, надежно ли он закреплен, и начал привязывать к кольцу чеки. Снова загрохотал пулемет, полетели листья и ветки, срезанные с дерева.

Гурон еще раз сказал: красиво гуляем, славяне, – передернул затвор, поставил переводчик на одиночные, прошептал: держись, славяне! Сейчас дадим прикурить.

Оба пулеметных расчета были, как на ладони, а расстояние даже до дальнего не превышало сто пятьдесят метров… Эх, да с "Калашниковым"! Да с двумя-то полными магазинами! Да когда они не ждут удара с фланга. Приходи, кума, любоваться.

Он прицелился в пулеметчика: бах-бах! Бородатая голова дернулась, ткнулась в приклад пулемета. Его напарник еще ничего не понял, пригнулся… видимо, он считал, что пули прилетели со стороны рощицы в поле. Он еще ничего не понял, а Гурон снова дал сдвоенным: бах-бах!.. Готов второй.

Гурон мгновенно перенес огонь на дальнюю группу, продолжая работать в своем фирменном стиле – сдвоенными: бах-бах! Бах-бах! Он сделал четыре выстрела и уничтожил второй расчет. Один из пулеметчиков был, кажется, только ранен, но никакого значения это не имело… это даже лучше – вид раненого деморализует сильнее, чем вид убитого.

Оставшиеся в живых бородачи наконец сообразили, что их обстреливают с фланга. Часть из них спряталась за камни, часть открыла бешеный огонь по Гурону. Ничего, пусть порезвятся – ситуация уже переменилась, она совсем не та, что была всего полминуты назад. Гурон перекатился в сторону, прицелился, снял еще одного. Снова перекатился, посмотрел в сторону деревьев. Увидел, что черные береты зашевелились. Кто-то высунулся из-за дерева, надсадно, сипло закричал:

– Эй! Ты кто? Ты откуда взялся, братушка?

Гурон был изрядно оглушен выстрелами, да и расстояние скрадывало крик. Он почти ничего не понял, но крикнул в ответ:

– Держись, славяне, прорвемся!

Скорее всего, черные береты тоже не поняли Гурона, но оживились и даже поддержали огнем из нескольких стволов. Гурон перевел АК на автоматический огонь, дал длинную очередь по высоте. Быстро заменил полурасстрелянный магазин и побежал, постреливая, к высоте. От перелеска в том же направлении побежали трое с автоматами наперевес…

Кричали: ура! От этого слова у Гурона мороз пошел по коже. Он тоже заорал: ура-а-а! Ему было очень хорошо.

Через минуту все было крнчено. Из десяти моджахедов ушел только один.

Гурон и трое в черных беретах стояли напротив, друг друга.

– Слушай, ты откуда взялся? – спросил высокий усач – тот самый, что считал патроны.

– Да так… мимо шел. Смотрю: вы тут гуляете. А у меня аккурат сигареты кончились. Дай, думаю, стрельну сигаретку.

– Сигареткой угостим, – сказал усатый. Он перекинул автомат из правой руки в левую, протянул грязную руку: – Евгений. Можно проще: Князь.

– Иванов, – сказал Гурон. Все засмеялись. А один – крепкий, светловолосый – сказал:

– Ну коньечно… тутай все ивановы, да? Един я Михульский.

Князь сказал:

– Не переживай, Томек. Скоро из госпиталя Петр вернется.

Томек вытащил из кармана пачку "Лаки страйк", протянул Гурону. Гурон взял сигарету. Томек протянул руку:

– Михульский. Можно: Томек. Польша.

Гурон ответил:

– Иванов. Можно: Иван, – подумал и добавил: – Советский Союз.

Третий боец тоже протянул руку, представился:

– Александр.

Князь обернулся в сторону перелеска, махнул рукой. Через несколько секунд оттуда вышел еще один человек – четвертый, которого Гурон раньше не засек. Прихрамывая, двинулся к высоте. Глядя на него, Гурон вспомнил про Анфису. Сказал:

– Мужики, я не один… сейчас отлучусь, приведу человека.

Черные береты переглянулись, но никто ничего не спросил.

Гурон нашел Анфису там, где оставил. Женщина сидела на камне, обхватив локти ладонями. Увидев Гурона, вскочила, заплакала. Он подошел, обнял. Сказал: ну, что ты? Что?

– Коля! Коля, родненький мой! Я думала: тебя убили.

– Это ты неправильно думала… мы же с тобой домой идем. Как же я позволю, чтобы меня убили? Слышала такую песню: помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела?

– Слы-слышала.

– Ну вот! А то: убили! Устанут они меня убивать.

Анфиса вздрагивала и прижималась к Гурону. Они простояли так минуту. А может, две… или десять. Потом Гурон услышал шорох. Он мгновенно обернулся, вскинул автомат и увидел четверых мужчин в черных беретах.

– Вот, – сказал он, – познакомьтесь: Анфиса… моя жена.

Анфиса посмотрела на Гурона снизу вверх огромными глазами, и в этом взгляде было такое… такое… Гурон смутился.

Томек подогнал потрепанный грузовичок "ситроэн". Собрали трофейное оружие, свалили в кузов и поехали "на базу". Анфису посадили в кабину к Томеку, сами ехали в кузове. Минут через сорок были в поселке С. на берегу Дрины. Поселок был изрядно разрушен, населения в нем почти не осталось. На заборах тут и там висели белые листки бумаги с текстом на сербском. Гурон подумал, что это объявления о продаже, спросил у Князя:

– Дома продают?

– Нет, это смертовицы.

– Смертовицы?

– Община и родственники сообщают о своей скорби по поводу гибели кого-то, кто жил в этом доме… много смертовиц висит по Югославии нынче.

Стены большого крепкого дома, в котором обосновались наши, были основательно поклеваны пулями и осколками. В оконных проемах лежали мешки с песком, с чердака смотрел ствол пулемета. Наметанным глазом Гурон определил, что с точки зрения обороны дом выбран грамотно, толково – с налета не возьмешь.

Их встретили несколько вооруженных бойцов. Если точно, – шестеро. Гурон был разочарован. Когда Князь сказал: возвращаемся на базу, – Гурон подумал, что увидит некий гарнизон. Если не роту, то хотя бы взвод!

На Гурона и Анфису смотрели с интересом, но с вопросами не лезли. А вот Князю, Александру, Томеку и четвертому "берету", который представился Гурону как Одессит задали массу вопросов: что случилось? Как получилось? Засада?

Князь сразу увел Гурона и Анфису в дом. Бросил своим на ходу: чем языками чесать, делом бы лучше занялись… баня чтоб в пять минут!

В доме Князь снял с плеча автомат, повесил на стену. Предложил: располагайтесь.

Гурон опустился на шикарный кожаный диван, прожженный сигаретами, Анфиса присела рядом. Гурон с интересом осматривался: дорогая мебель, камин, наполненный пустыми бытылками, канделябры… на стене – пустая рама с осколками зеркала, большая карта Югославии, дыры от пуль… масса оружия… ящик с гранатами – знакомая фронтовая обстановка.

Князь сказал:

– Вот так и живем… сейчас ребята баньку смастрячат, приготовят завтрак… или уже, пожалуй, обед?.. Потом отдохнете, а пока давайте познакомимся. Я командир русского добровольческого отряда. Зовут Евгений, но ребята прозвали Князем. Называйте, как вам удобней… Для начала я должен сказать: спасибо, Иван. Без твоей подмоги… ну, в общем, сам понимаешь. Спасибо.

Гурон пожал плечами:

– Да не за что.

Помолчали. Потом Князь сказал:

– Расскажите о себе.

– Мы… домой идем.

– Откуда? – спросил Князь с искренним интересом.

– Издалека.

– Понятно… не хочешь говорить – твое право. Может, выпьем за знакомство?

– Можно.

Князь принес бутылку "Хеннесси", коньячные бокалы и плитку шоколада. Налил. Чокнулись, выпили, закурили, помолчали… Гурон почувствовал, как побежало по телу коньячное тепло. Князь хотел что-то спросить, но тут вошел боец, сказал:

– Баня готова, Князь.

Князь поднялся:

– Отлично… все разговоры потом. А сейчас – извольте в баню. Я вас провожу.

Спустились в подвал, Князь распахнул дверь. Открылось просторное помещение, отделанное деревом и кованой бронзой. Внутри был бассейн, сауна и бар. Из чудом уцелевшего витражного окна на уровне земли падали разноцветные отсветы. Подсвечивая гостям керосиновой лампой, Князь сказал:

– Раньше здесь все было по-другому… Сауна была на электричестве. Теперь электричества нет.

Теперь – вот так. Но помыться и попариться можно… простыни, веники – все в наличии.

Тени бродили по стенам, тонули в глубине пустого бассейна. Гуляло эхо, где-то шуршали мыши. В свете лампы блестела шеренга бутылок на стойке бара. Князь передал Гурону лампу, повторил мрачно:

– Раньше здесь все было по-другому.

Гурон понял: Князь говорит не о бане – о стране… Князь пожелал, чтобы пар был легким, повернулся и вышел.

Анфиса посмотрела на Гурона… робко… робко… Гурон поставил лампу на стойку бара. Вытащил из-за ремня, из карманов четыре пистолета, положил их туда же. Дребезжа, прокатилась по стойке, упала на пол и разбилась пустая бутылка. Гурон снял грязный пиджак, повесил на спинку стула, сорвал рубашку. За спиной зашелестела одеждой Анфиса… Гурон посмотрел на шеренгу бутылок, высматривая, нет ли чего выпить. Нашел…

– Коля, – позвала Анфиса. Гурон обернулся. Анфиса стояла обнаженная, высокая, стройная… ее лицо тонуло в тени, а тело… тело почти светилось в дрожании керосиновой лампы. Гурон застыл… Прошло больше трех суток с того момента, как он закатился в "Эммануэль". К проститутке. Прошло уже больше трех суток, которые они провели вместе, бок о бок… а между ними еще не было физической близости… Пламя лампы подрагивало, выхватывало из темноты обнаженное женское тело с упругой грудью, плоским животом и стройными сильными ногами…

– Коля, – тихо повторила Анфиса. Пустой бассейн отразил звук ее голоса… между ними еще не было физической близости, но уже было нечто большее… Гурон сделал шаг… другой… Положил руки на плечи женщины, притянул ее к себе и прильнул к ее губам.

* * *

Из бани вышли нескоро – утомленные, расслабленные. Их уже ждали. Уже накрыт был стол, уже все бойцы отряда были в курсе того, что произошло… К Гурону подходили, пожимали руку. Томек преподнес Анфисе букет полевых цветов.

Князь пригласил всех к столу, а на Гурона навалилась страшная усталость. Князь от лица всех поблагодарил Гурона за помощь, произнес тост. Анфиса сияла. Она была чудо как хороша после бани, а Гурон чувствовал, что валится с ног. Он просидел за столом минут пятнадцать, потом извинился, попросил разрешения уйти.

Им отвели комнату на втором этаже. С огромным "сексодромом", с картинами на стенах. Солнечный свет проникал в щели досок, которыми было заколочено окно. Гурон сунул под подушку два пистолета, рухнул, не раздеваясь… а Анфиса долго сидела рядом с ним, смотрела задумчиво и грустно.

* * *

Гурон проснулся, когда было уже темно. Спала, свернувшись по-детски, в клубочек, Анфиса, на улице верещали цикады. Гурон осторожно поднялся, достал из-под подушки оружие. Некоторое время он сидел на кровати, прислушиваясь. В доме было тихо, только откуда-то из-за стены доносился храп. Гурон спустился вниз, в холл… там горела лампа, у стола сидел молодой, по пояс голый парень, чистил автомат. Кажется, его звали Антон. На левом плече синела наколка – эмблема ВДВ. Он кивнул Гурону, спросил: чаю хотите? Гурон ответил: спасибо, нет, – и вышел на улицу.

– Если будете курить, – сказал вслед Антон, то лучше за домом… тут иногда мусульманский снайпер появляется. Постреливает…

Гурон спустился с крыльца, обогнул дом, сел на какой-то ящик. Он прикурил, прикрываясь полой пиджака, сильно затянулся. Верещали цикады, в небе было полно звезд, ночной ветерок с Дрины остужал лицо. Гурон подумал, что уже давно не сидел вот так – спокойно и безмятежно… После долгого-долгого пути, который он прошел, ему необходима была передышка. Хоть совсем короткая… хоть какая… И вот он оказался среди своих. Он чувствовал себя спокойно и безмятежно.

Почти спокойно, почти безмятежно… Он уже докуривал сигарету, когда услышал шаги. Он зажал сигарету в кулаке, отпрянул в тень акации. Из-за угла вышел Князь. Всмотрелся в темноту, подошел, присел рядом.

– Отдохнул? – спросил он.

– Спасибо.

– Да не за что. – Князь вытащил сигареты, чиркнул, прикрываясь, зажигалкой, выдохнул почти невидимое облачко дыма и сказал: – Ну, коли отдохнул, давай потолкуем… Вижу, что рассказывать о себе ты не хочешь. Неволить не буду. И так вижу, что ты из наша…ВДВ?

Гурон кивнул.

– А я морпех… старший лейтенант. Видимо, Князь ожидал, что Гурон тоже назовет свое звание или представится как-то по-другому, но Гурон промолчал. Князь затянулся, продолжил:

– Странно как-то ты появился у нас, Иван. Как будто с неба свалился. – Гурон усмехнулся. – Странно, странно. На вопросы не отвечаешь, отмалчиваешься… Вот что я о тебе знаю? Ничего. Знаю, что идешь ты, Иван, домой… идешь издалека… с женой, которая, кстати, называет тебя Колей… Мне ведь, в общем-то, все равно, Иван, кто ты такой. У меня в отряде разные люди собрались. Кадровых военных всего трое. Остальные… разные, в общем, люди. Кто по убеждениям сюда попал, а кто и по авантюрному складу. Есть у меня тракторист, есть разорившийся бизнесмен, есть даже бывший батюшка…

– Поп, что ли? – спросил Гурон удивленно.

– Если хочешь – поп.

– Погоди, погоди, – сказал Гурон. – А как же полторы тысячи советских наемников-профессионалов?

– Газет западных начитался? – с иронией спросил Князь.

– Нет, по радио слышал.

– Так это из одной бочки разливают… нет никаких полутора тысяч наемников-профессионалов. И не было никогда. Есть небольшая группа людей, которым небезразлично, что убивают сербов – наших братьев. Что касается "наемников", то скажу так: мы здесь не ради денег. Денег нам, конечно, подбрасывают… столько, чтобы хватило на сигареты и обратный билет. Вот тебе и "наемники". Вот ты когда в бой вступил, что – о деньгах думал?

– Я своих выручал.

– И мы тоже здесь своих выручаем. Ты в курсе того, что здесь происходит?

– Нет.

Князь растоптал окурок, сказал:

– То-то и оно… здесь, брат, идет война на уничтожение всего славянского. Помнишь классические строчки: "Здесь русский дух, здесь Русью пахнет"?.. Вот этот русский, или, если угодно, сербский дух хотят уничтожить. Поэтому мы здесь. Заметил, что у нас есть поляк? Есть и болгарин – Петр… он в госпитале сейчас – снайпер зацепил… Здесь все не просто. Здесь, в Югославии, сошлись несколько народов. Несколько культур, несколько религий… А ведь жили же мирно. Бок о бок жили. Здесь же все перемешано, здесь масса смешанных браков. А ведь идут этнические чистки, создаются концлагеря – беда! Страна рушится, судьбы ломаются в пять минут. Ты же сам видишь: деревни стоят пустые… сожженные, разграбленные. Храмы православные – осквернены, сожжены, взорваны…

– Ты что, – спросил Гурон, – верующий?

– Верую. Не в религиозном, конечно, смысле.

– А в каком?

– Как тебе сказать?.. Попробую ответить словами поэта Коржавина. За точность не ручаюсь, но звучит примерно так:

…Вот такими словами начать бы хорошую повесть.

И с тоски отупенья – в широкую жизнь переход.

Да, мы в Бога не верим, но полностью веруем в совесть,

В ту, что раньше Христа родилась и не с нами умрет.

Князь помолчал несколько секунд, потом сказал:

– Кстати, ты, наверно, не знаешь, а в Косово, в Дечани, есть храм… старинный. Так вот, в этом храме есть фреска, изображающая Иисуса Христа с мечом в руке. Больше нигде в мире нет подобного изображения.

– Не понял… ты это к чему?

– Я тоже сначала не понял… повоевал здесь, посмотрел… вот тогда начал кое-что понимать. А полторы тысячи наемников – это, брат, пропаганда. Ее гонят средства массовой информации тех держав, которые и спровоцировали распад Югославии и последовавшие за ним войны… Они почему-то совершенно "не замечают" многих тысяч моджахедов. Они "не замечают" уничтожения православных храмов и многочисленных убийств сербов. "Не замечают", как в Боснии и Хорватии сербов выгоняют из поселков, где жили они веками… Они "не заметили", что президент Хорватии Туджман издал указ, разрешающий хорватам отбирать любое имущество у серба, если серб живет на хорватской земле… А вот нас – десяток славянских парней – заметили сразу. Тут же окрестили наемниками, обвинили во всех смертных грехах и завысили численность в сто пятьдесят раз. Понял?

– Понял, – сказал Гурон, хотя на самом-то деле он понял далеко не все… но что-то ощутил. Помолчали. Потом Князь сказал:

– Мне кажется, у тебя проблемы?

– Есть такое дело.

– Чем могу помочь?

Гурон подумал и ответил:

– Документы нужны. Ни у меня, ни у Анфисы нет документов.

– Это действительно проблема, – сказал Князь. – Попробуем помочь, но – сам понимаешь – в два дня не получится.

– Если нужны деньги …

– Брось! Вот этого не надо… Утром обсудим твой вопрос с Томеком. Кажется, у него есть какие-то каналы. Он парень-то непростой, здесь скрывается от польской полиции – чем-то он там отличился. Но человек надежный.

Князь замолчал, вытащил из кармана сигареты, протянул пачку Гурону. Закурили. Князь сказал:

– Слушай, Иван… у нас тут акция намечается…

– Акция?

– Операция. Серьезная… а силенок маловато. Пойдешь с нами?

– Что за акция?

– Можно прижучить мусульманский спецназ.

Гурон долго молчал, потом ответил:

– Нет… нет, старший лейтенант, не пойду. Не имею права.

– Понятно, – сказал Князь. Он затоптал окурок, поднялся. – Пойдем-ка в мои аппартаменты, покажу тебе кое-что.

Вдвоем они вернулись в дом. Антон сидел и наполнял патронами магазины "Калашникова". Князь и Гурон прошли в комнату на первом этаже. Окно здесь было заложено мешками с песком, на столе лежало с десяток гранат, топографические карты, тетрадь, стояла бутылка, два стакана. Еще была тарелка с фасолевой похлебкой – "посули", хлеб и желтоватая брынза – военно-полевой натюрморт. На стуле дремала кошка.

– Присаживайся, – сказал Князь и согнал кошку. Она недовольно мяукнула. Зубами Князь вырвал пробку из бутылки, налил в стаканы ракии. Чокнулись, выпили, занюхали хлебом. Князь перегнулся назад и взял с тумбочки засаленную канцелярскую папку. Медленно развязал тесемочки и высыпал на стол кучу фотографий.

– Взгляни, – произнес Князь.

Гурон взял в руки фото… смотрел на него несколько секунд… взял другое… третье… Спросил глухо:

– Кто это сделал?

– "Црна Ласта" – "Черная Ласточка". Мусульманский спецназ. Сволочи. Понтуют черной формой… никого не щадят… детей… женщин… Никого! На заводике по гашению извести устроили крематорий. Сейчас, кажется, появилась возможность их ущучить.

Князь смахнул фотографии на пол, прикурил, остро посмотрел на Гурона, спросил: – Пойдешь со мной?

Гурон ответил:

– Да.

* * *

Утром переговорили с Томеком насчет документов. Томек выслушал, кивнул и сказал:

– Сделаем. Но мне нужно позвонить в Белград.

Позвонить было неоткуда, и Князь позволил Томеку и Антону съездить в П., где в этот момент находились "положаи" (позиции) "юречного" (ударного) отряда Аркановых.[34]

Они съездили, Томек позвонил оттуда по спутниковому телефону самого Аркана. В отряд вернулись к вечеру, хмельные. Антон – не сильно, а вот Томек – изрядненько. Он увидел во дворе Анфису, встал на колено и начать читать Мицкевича:

…Я скакал во мраке ночи

Милой панны видеть очи,

Руку нежную пожать,

Пожелать для новоселья

Много лет ей и веселья

И потом навек бежать![35]

Антон взял Томека за плечо и утащил к Князю. Смущенная Анфиса спросила у Одессита: что это Томек?

– На нервах, шо б я так жил, – ответил Одессит, но расшифровывать не стал. А дело было в том, что Томек и Антон изрядно рисковали, мотаясь к Аркановым – на "тигров" охотились мусульмане, и ребята запросто могли попасть в лапы "правоверным"… а от них еще никто не возвращался.

* * *

Гурон подробно расспросил Князя о предстоящей операции, или, как здесь говорили, акции. План предусматривал участие в акции сербского юречного отряда и был достаточно прост и традиционен: окружение поселка, где обосновалась "Црна Ласта", минометно-пулеметный обстрел и – штурм.

В принципе, все правильно, но… Гурон спросил Князя:

– Евгений, ты мне доверяешь?

– Странный вопрос, Иван… конечно, доверяю.

– Спасибо… А уж раз доверяешь, то выслушай мое предложение. Твой план вполне реален, выполним… но ведь неизбежны потери?

– Верно… а что предлагаешь?

– В поселок я войду первым. Один.

– Один?

– Один, – твердо ответил Гурон. – Я сниму часового, расчищу дорогу от растяжек и "сюрпризов", проведу, в общем, подготовочку.

Князь долго молчал, подергивал себя за ус, поглядывал на Гурона. Потом спросил:

– А справишься?

– Справлюсь, опыт есть.

– А ты знаешь, что будет, если ты попадешь в руки к…

– Знаю, – сказал Гурон. Какое-то время Князь колебался. Потом сказал: давай.

Гурону выдали старенький камуфляж, вооружиться предложили на свое усмотрение. Одессит провел его в "закрома". Гурона больше всего интересовали гранаты. В "закромах" было полно югославских М-75 в пластиковом корпусе, но Гурон предпочел польские F-1 – копию нашей "лимонки"[36] – привычней. Гурон взял сразу дюжину. А еще, к своему удивлению, он обнаружил пару хороших финок. Спросил у Одессита: можно взять?

– А на хера тебе это дерьмо? – ответил Одессит. – Даже упора для руки нет.

Гурон ничего не ответил, финки забрал. Позже он потренировался на заднем дворе, вспоминая навыки. Отлично сбалансированные ножи с темным антибликовым покрытием летели, как маленькие черные молнии…

* * *

На следующий день подтянулась группа от Аркана – полтора десятка угрюмых мужиков, увешанных оружием. Быстро согласовали план операции и поздним вечером выехали на двух грузовиках и "Ниве".

Провожая Гурона, Анфиса украдкой перекрестила его вслед.

Ехали по грунтовке, "огородами". По предварительным прикидкам выходило, что до места доедут часа за два – два с половиной, но в пути напоролись на взорванный мост. Пришлось ехать в обход. В результате приехали с большим опозданием. Остановились у подножия холма, в заброшенных виноградниках. Дальше предстояло идти пешком. Томек подмигнул Леониду – бывшему батюшке:

– Ну что, пан Леонид, поиграем в пейнтбол?

Леонид забросил за спину "золи" – одноразовый гранатомет. Потом произнес:

– Не в силе Бог, но в правде. Двинулись. Им предстояло пройти около двух километров и на рассвете начать акцию.

Сербский поселок М., где обосновалась "Црна Ласта", взяли в клещи. Населения в поселке уже, вероятно, не было – там, где вьет гнездо "Черная Ласточка", живых сербов не остается.

Гурон минут двадцать рассматривал поселок в бинокль с одной позиции, потом переместился и долго изучал с другой. Он пытался обнаружить часового, но не обнаружил. В предрассветных сумерках дома и улицы выглядели призрачно, нигде не было ни движения, ни огонька. Гурон вымазал лицо глиной, попрыгал – ничего не звякнуло – и пошел в сторону поселка.

Через пятнадцать минут он был на окраине. Рассветало, плыл над землей туман, пахло навозом, где-то похрюкивала свинья – сельская идиллия… но где-то в этой идиллии спрятался мусульманский спецназер-часовой. Где-то дремали гранаты с полувыдернутой чекой. Они ждали того, кто неосторожно зацепит за проволоку… если в гранате стоит обыкновенный запал, то у тебя есть три-четыре секунды, чтобы отпрыгнуть в сторону, залечь, укрыться. Если в гранатку ввернули запал диверсионный, то этих секунд у тебя нет… Гурон задавил в себе все эмоции – эмоции в деле неуместны – и медленно, бесшумно двинулся вперед. Вскоре он нашел первый привет от "ласточек" – в двадцати сантиметрах от земли через дорогу была натянута серо-зеленая миллиметровая леска. Гурон аккуратно перерезал ее финкой. Полюбопытствовал, чем "встречают". "Встречали" австрийским "подарком" типа "аргез". Пластмассосовое "яйцо", внутри которого лежали пять с половиной тысяч дробинок, было примотано к штакетине, блестело от капелек росы. Гурон повесил на забор кусок бинта, обозначая ребятам расчищенный путь.

Часового он обнаружил метров через пятьдесят. Молодой статный азиат с едва намечающейся бородкой сидел на крыльце дома, с интересом наблюдал за чем-то, что было скрыто от Гурона углом каменного амбара. Гурон предположил, что мусульманин смотрит на свинью – из-за угла доносилось похрюкивание… Гурон удивился: правоверный и рядом – "нечистое" животное? Странно… очень странно.

Гурон заложил крюк, подошел к часовому сбоку. В последний момент тот что-то почувствовал, повернул голову. Темные глаза удивленно распахнулись…

Гурон вытер нож о фасонистую черную форму, убрал его в ножны на штанине. За углом каменного амбара безмятежно похрюкивала свинья. Гурон бесшумно подкрался к строению, заглянул за угол и замер. То, что он увидел, было невозможно… невероятно… исключено… Маленькая и крепенькая свинья… даже не свинья – крупный поросенок… маленькая и крепенькая свинья смачно чавкала, хрустела челюстями… подрагивал розовый хвостик, сочилась по морде кровь… Хрюшка – сильненькая, здоровенькая – обгладывала плечо мальчика лет десяти… она выплевывала клочки рубашки, крутила хвостиком, повизгивала…

– … твою мать! – прошептал Гурон. Свинка услышала, обернулась… она смотрела на человека вполне дружелюбно, крутила розовым штопором. На нижней челюсти висела розовая слюна, свисал клочок рубашки. Ткань была пропитана кровью, но даже сквозь кровь на этом клочке просвечивала наивная клеточка.

– … твою мать! – почти вслух произнес Гурон, вырвал из ножен финку, метнул. Свинья закричала высоким голосом, вскинулась, побежала галопом, звонко ударяя копытцами по камням… упала, засучила ножками.

Гурон был уверен, что после того, что он видел на Острове, его уже ничем не прошибешь… оказалось, что есть "вещи" пострашнее, чем примитивный каннибализм.

Хрюшка (ах, слово-то какое ласковое, домашнее!) затихла. Гурон присел на корточки. Его поташнивало от отвращения… Он сказал сам себе: идиот. Идиот, блин немазаный! Вот тебе и задавил все эмоции! Соберись… Соберись, фантик! Ты вышел на акцию, от тебя зависит жизнь людей.

Гурон сидел на корточках, уперев приклад автомата в землю. Он избегал смотреть туда, где лежало детское тело. Ему было очень трудно, но он все же заставил себя собраться… Он внимательно вслушивался в утреннюю тишину, соображая: не насторожил ли кого крик свиньи?.. все было тихо. Небо над горами стало красным.

Помечая кусками бинта путь, Гурон вышел к большому двухтажному дому в центре поселка. Возле него стояли три джипа "шевроле" и советский ЗИЛ с крупнокалиберным пулеметом в кузове.

Гурон обошел дом по периметру – тихо, спят… ничего, скоро разбужу.

Он выбрал позицию напротив входа, присел за колесом ЗИЛа и вытащил из кармана рацию. Вызвал Князя. Над горами появился край солнца. Минут через двадцать по улице заскользили тени.

…Со всех сторон в окна полетели гранаты. Зазвенело стекло. Взрывы выбрасывали наружу полотнища штор и стеклянный шквал вперемешку с осколками… еще гранаты! Еще! Кто-то кричал осатанело, воздух дрожал от взрывов. В окне второго этажа появился голый по пояс мужчина с ручным пулеметом наперевес. Разбил стволом стекло, выкрикнул: Аллах акбар! – выпрыгнул наружу, стреляя из пулемета… на землю упал уже мертвый.

Взрывы стихли, Гурон стремительно пересек двор, ударом ноги распахнул дверь, дал очередь, упал влево и мгновенно ощутил чужой взгляд. Он направил автомат в глубину коридора… на него смотрели черные глаза – пронзительные черные глаза распятой на стене женщины. Кожа на ее грудях была срезана, из ладоней торчали шляпки ржавых гвоздей. Тело женщины крупно вздрагивало… Гурон закричал: суки! Суки, твари!

А в дом уже врывались наши и Аркановы.

Когда осматривали поселок, в подвалах двух домов обнаружили около полусотни трупов. Многие со следами пыток… Дома были подготовлены к уничтожению – в них стояли канистры с бензином.

Гурон начал понимать, почему в косовском храме Иисус изображен с мечом в руке.

* * *

Через день Томек снова съездил к Аркановым, вернулся с хорошей новостью: завтра-послезавтра паспорта будут готовы… Сам Аркан передал Гурону личную благодарность и "подорожную", удостоверяющую личность Гурона и Анфисы. К этому документу Гурон отнесся скептически, но позже он пригодился. Гурон и Анфиса собрались в Белград.

– А может, останешься? – спросил Евгений.

– Извини, не могу. Домой мне надо – край!

– Да чего извиняться… не можешь, так не можешь. А жаль. Мы бы тут с тобой…

Они пожали друг другу руки, обнялись. Евгений вытащил из кармана складной испанский нож, протянул Гурону: на память… Гурон снял с руки часы.

Подходили ребята, обнимали, тоже что-то дарили, а Гурону нечем было отдариваться. Он раздарил три трофейных ствола… кого тут этим удивишь?

Последним подошел Томек, сказал:

– Телефон в Белграде запомнил, пан Иван?

– Запомнил, пан Томек… человек-то надежный там?

– Увидишь его – сам поймешь… Но помни, пан: небеспечно тутай, бардзо небеспечно.

– Я помню про это, Томек.

Они обнялись, потом Томек церемонно поцеловал руку Анфисе. Анфиса покраснела, а Томек жестом фокусника извлек из-под камуфляжа алую розу… шляхтич!

До Белграда добирались "на перекладных", но, в целом, без проблем. Пару раз у них проверяли документы… бумажка, подписанная Арканом, оказывала магическое действие – их пропускали, не задавая никаких вопросов.

Глава восьмая

ЖУК ЖУЖЖИТ В ТРОСТНИКЕ

Белград… Наjлепши на свету град Београд… Прекрасный Белград встретил грозой и ливнем. По улицам бежали потоки воды, прохожие прятались на остановках и под зонтиками уличных кафе, непрерывно грохотало. Небо над городом было темным, вода в Саве кипела.

Гурон позвонил по телефону, что дал Томек. Ответил женский голос: хелло.

– Мне нужен Инженер, – сказал Гурон.

– А кто спрашивает?

– Передайте, что я привез привет от Томека.

– Передам. Перезвоните через полчаса, – сказала женщина и положила трубку. Полчаса Гурон и Анфиса просидели в кафане. Анфиса ела сладолед – мороженое, Гурон пил кофе. Гроза прошла, улица за стеклом кафаны блестела, в водостоках бурлила вода. Спустя тридцать минут Гурон повторил звонок. Та же женщина произнесла: через сорок минут в кафане "знак вопроса".

Гурон не понял. Гурон спросил: какой знак вопроса?

Женщина засмеялась, сказала:

– У вас есть деньги на такси?

– Есть.

– Возьмите такси и скажите таксисту: знак вопроса. Он поймет.

Таксист действительно понял, кивнул, привез их на улицу Кральа Петра, остановился у ничем не примечательного двухэтажного здания. Над входом висела лаконичная вывеска: "?".

Гурон по привычке занял место в углу – так, чтобы видеть вход. На улице снова начался дождь – крупные капли неслись сверху, из безмятежно-голубого неба, взрывались на асфальте.

– Грибной дождь, – сказала Анфиса. У нее было прекрасное настроение. Гурон промолчал. Спустя сорок минут после второго звонка дверь кафаны отворилась и внутрь вошел… Томек. Анфиса застыла. Гурон мысленно чертыхнулся, но уже через секунду понял, что мужчина на пороге кафаны – не Томек. Он очень похож на Томека, но все-таки не Томек – он старше лет на десять, у него более жесткие черты лица и седина уже пробивается. Гурон вспомнил свой вопрос: человек-то надежный там? – И ответ Томека: увидишь его – сам поймешь… Гурон понял.

Инженер был одет в стильный и дорогой костюм, в распахнутом вороте рубашки блестела массивная золотая цепь, на пальце правой руки сверкал большой камень. Надо полагать – бриллиант.

Инженер внимательно осмотрелся, встретился взглядом с Гуроном и подошел к столику.

– Dzdzysty dzien[37], - произнес он. – Вот сholera какая!

Непроизвольно Гурон улыбнулся – про "холеру" он постоянно слышал от Томека.

Инженер протянул руку.

* * *

Инженер привез их на квартиру на окраине Белграда. Дверь отворила женщина лет пятидесяти. У нее была осанка балерины и породистое лицо. Инженер сразу сказал:

– Бася, у нас гости. Они поживут у тебя день-другой… их прислал Котек.

– Как там поживает мой маленький Котечек? – спросила хозяйка, и Гурон понял, что именно она отвечала на звонки.

– Потом, Бася, потом, – сказал Инженер. – Люди с дороги, голодны… приготовь оbiad.

Инженер увел Гурона в комнату, затворил дверь и посмотрел Гурону в глаза.

– Выпьешь, пан Иван?

Гурон пожал плечами. Инженер открыл дверцу бара, вытащил бутылку виски… выпили. Инженер сказал:

– Поживете здесь, у Барбары. Твой паспорт, Иван, готов. Осталось только вклеить фото. А вот паспорт для пани придется чуть-чуть подождать.

– Понял, – сказал Гурон. Потом спросил: – Сколько это будет стоить?

Инженер удивленно посмотрел ему в глаза, потом ухмыльнулся и спросил:

– Как там мой Котек – все воюет?

Гурон сказал: да. Инженер покачал головой:

– Дурак. Мой братец всегда был… э-э… романтик. Люди деньги делают, а этот… Cholera! – Инженер безнадежно махнул рукой и… улыбнулся. Он поднял свой бокал: Na zdrowie! – сделал глоток. Потом произнес: – Влюбился он в твою жену, пан Иван… романтик, kurwa такая.

Инженер еще раз улыбнулся, поднялся и уже серьезно сказал:

– Фотографа я пришлю. Пока – отдыхайте.

Инженер ушел. В окно Гурон видел, как он перешел улицу, сел в сверкающий "мерс" и стремительно сорвался с места.

– Вот холера, – пробормотал Гурон.

Хозяйку звали Барбара, но она сразу предложила называть ее Басей. Ей было на вид около пятидесяти, и Гурону казалось, что это несколько фамильярно. А вот Анфиса быстро нашла с Басей общий язык. Они вдвоем приготовили обед. При этом оживленно о чем-то разговаривали… Анфиса была весела, смеялась.

Обеденный стол Бася-Барбара застелила накрахмаленной скатертью, поставила бутылку зубровки. Сказала:

– Это настоящая польская зубровка… а не та холера, что пьет Войцех… то есть пан инженер.

Бася сама налила зубровки и произнесла:

– У нас в Польше говорят: гость в доме – что Бог в доме.

Она очень прилично, хотя и с акцентом, говорила по-русски, за обедом много рассказывала о Варшаве и Париже, где танцевала когда-то в "Мулен Руж". Проявляя такт, ни о чем не расспрашивала гостей. После обеда Гурон прилег отдохнуть во второй комнате, а Бася стала обучать Анфису польскому. Начала почему-то с самой "легкой" фразы: "Жук жужжит в тростнике". По-польски это звучало, как "Chrzaszcz brzmi w trzcinie". Гурон несколько раз попробовал произнести про этого горемычного жука, запутался в согласных, сказал в сердцах: вот холера какая, – и незаметно для себя задремал.

* * *

Вечером пришел молчаливый мужчина с профессиональной камерой "никон", сфотографировал Анфису и Гурона на фоне белой простыни и сразу ушел.

Потом Бася гадала Анфисе на картах. Выпадала все какая-то неожиданная встреча…

Ночью Гурон спал плохо. Снился сон про то, как он вместе с Большой Погремушкой и поросенком ест человечину.

* * *

Утром Бася с Анфисой собрались пройтись по магазинам. Гурон сказал: стоит ли? На это ему ответили, что он ничего не понимает и что у женщин есть свои маленькие секреты… Гурон пожал плечами. Потом он сто раз проклянет себя за то, что отпустил их.

Гурон принял душ, почистил "дерринджер"… почему-то было тревожно.

Примерно через час позвонил Инженер, сказал, что все готово, и он сейчас заедет и привезет. Гурон встал у окна, за шторой, принялся наблюдать за улицей.

Через несколько минут он увидел Басю и Анфису. Они шли по пустынной, залитой солнцем улице, оживленно беседовали. На Анфисе было новое платье бордового цвета, новые, в тон платью, туфли. На плече висела бордового цвета сумочка, а в левой руке Анфиса несла большой пакет… она размахивала пакетом, как ребенок – беспечно.

– Ты счастливая, девочка, – говорила Бася. – С таким мужиком не пропадешь.

– Почему вы так думаете, Бася? – весело спросила Анфиса. Ей было очень хорошо. Бася всплеснула руками, произнесла:

– Ale jaja![38]

А то я не вижу, девочка! Уж в мужиках-то я разбираюсь.

Анфиса рассмеялась… и вдруг увидела Азиза. Азиз в обществе двух крепких парней стоял возле черного джипа с немецкими номерами. Анфиса застыла…

…Анфиса застыла. У нее мгновенно похолодели руки и ослабели ноги. Если бы у нее хватило воли пройти мимо, то все могло бы быть по-другому… Но она остановилась. Ее сковало ужасом от одного только вида Азиза. Азиз стоял, прислонившись спиной к машине, курил, перебирал четки.

И Азиз тоже увидел ее. Сначала он, видимо, не узнал ее… но она стояла, как столб, с ужасом глядя прямо на него, и он невольно обратил внимание на женщину в бордовом платье… несколько секунд он всматривался, потом на лице появилось выражение узнавания… потом он отшвырнул сигарету, ухмыльнулся и направился к ней…

Гурон увидел, как Анфиса внезапно остановилась. Как появилось на ее лице выражение страха… нет – ужаса. Он еще ничего не понял. Улица была солнечной и абсолютно мирной. Он посмотрел туда, куда смотрит Анфиса и увидел большой черный "Опель-фронтера". Рядом с машиной стояли трое мужчин… Один из них вдруг оттолкнулся спиной от черного борта, отшвырнул сигарету и сделал шаг в сторону Анфисы и Баси.

– Сучка, – сказал Азиз, потирая щетину на щеке. – Вот мы и снова встретились, сучка.

Бася смотрела непонимающе, испуганно… палило солнце. Из распахнутых дверей ближайшей кафаны доносилась музыка…

– Как ты здесь оказалась? Я же продал тебя португальцу.

От ужаса Анфиса не могла говорить. Она даже думать не могла…

– Сбежала, что ли, сучка?

У нее застучали зубы.

– Значит, сбежала, – сказал Азиз и радостно оскалился. Бася что-то произнесла гневно, двинулась вперед… Азиз оттолкнул ее в сторону, бросил презрительно: пошла вон, блядь старая! – и схватил Анфису за локоть. Стиснул сильно, больно… ему нравилось причинять боль. Он и кончить мог только тогда, когда щипал за сосок или выворачивал пальцы.

– А ты стала шикарной телкой. Значит, в этот раз продам дороже, – подвел итог Азиз и засмеялся. Его слова, его отвратительный смех и – главное – его прикосновение отрезвили Анфису. Она закричала: сволочь! – бросилась на нелюдь в человеческом облике, вцепилась ногтями в ненавистную морду. Азиз выдохнул: сука! – схватил за волосы, ударил лицом о борт автомобиля. Полетел на асфальт пакет, упала сумочка.

Гурон схватил "дерринджер", прыгнул, не раздумывая, в окно… Удар был жестким – третий этаж. Он выронил пистолет, перекатился, подобрал его с асфальта. Вскочил, закричал: стоять! – выстрелил в воздух.

На звук выстрела трое у "фронтеры" обернулись. Секунду они смотрели на Гурона, потом один что-то коротко выкрикнул. Анфису запихнули в машину.

– Стоять! – снова закричал Гурон, снова выстрелил. Вскочил. Побежал, хромая, к черному джипу… Бася вцепилась в дверцу. Ее ударили кулаком в лицо. Заворчал стартер.

Гурон бежал. До джипа было всего полсотни метров… он уже добежал, он уже готов был прыгнуть на подножку… "Фронтера" рванулась вперед, как выброшенная катапультой. Гурон пытался схватиться за задний бампер, промахнулся, упал. Кричала Бася, ревел двигатель, черная машина уходила…

…Скрипнув резиной по асфальту, остановился "мерс". Выскочил Инженер, бросился к Басе. Она сидела на асфальте и зажимала рукой окровавленное лицо.

– Что, Бася? – спросил Инженер. – Что случилось?

Бася показала рукой на удаляющийся джип. Невнятно пробормотала разбитыми губами: Анфиса, Анфиса… Инженер бросил взгляд на "фронтеру" в конце улицы, крикнул Гурону:

– В машину, холера!

Гурон прыгнул в "мерс". Из кафаны уже выбегали люди, смотрели растерянно. Кто-то спрашивал: миа, шта овде?[39]

Инженер зарычал на них: хитна помоч![40]

– прыгнул за руль.

Визжали в повороте колеса. Черный корпус джипа маячил впереди. Ярко вспыхивали огни стоп-сигналов, когда "фронтера" притормаживала на поворотах.

– За город рвутся, – зло произнес Инженер. – Может быть, в Сурчин.[41]

– Албанцы? – спросил Гурон.

– Ты где был, курва?! – закричал Инженер, игнорируя вопрос.

– Быстрей, холера, – огрызнулся Гурон. Инженер посмотрел на него удивленно, пробормотал что-то себе под нос… Выскочили на трассу, Инженер прибавил газу, расстояние между машинами стало сокращаться. "Мерс" шелестел широкой резиной, рокотал двигателем, расталкивал горячий воздух лобовым стеклом.

"Фронтера" резко затормозила, ушла, кренясь, на прилегающую грунтовку. Инженер повторил маневр. "Мерс" вылетел на грунтовку, подпрыгнул на ухабе, ударился днищем о полотно. Поднимая фонтаны грязной воды, проскочил лужу, оставшуюся после вчерашнего ливня.

– Дави, дави, – почти закричал Гурон. – Уйдет. Уйдет он от нас на грунтовке.

– Не учи отца сношаться, – буркнул Инженер. Впереди высился скелет какой-то стройки, "фронтера" лихо шла по ухабам и лужам.

– Уйдет, блядь!

– Никуда он не денется… Я ведь раллист, Ваня. Бывший. Но его я и на грунтовке сделаю.

"Фронтера" лихо шла по ухабам, "мерс" не отставал. Мягкая подвеска "мерседеса" давала частые "пробои", колеса вышвыривали грязь, широкая лапа дворника едва успевала сгребать воду с лобового стекла. Проскочили стройку. Инженер вдавил педаль газа в пол, "мерс" подпрыгнул на груде щебенки, пролетел несколько метров по воздуху, шлепнулся в лужу. Под машиной что-то захрустело, с треском оторвалась выхлопная труба, покатилась по дороге. Инженер топил педаль газа, расстояние между машинами сокращалось.

Два автомобиля – бампер в бампер – летели между полей, как связанные, но обогнать джип на узкой, петляющей дороге не было никакой возможности.

Гурон посмотрел на зажатый в руке разряженный "дерринджер"… Инженер перехватил взгляд, понял. Он открыл бардачок, вытащил оттуда "беретту", протянул Гурону. Гурон жадно схватил пистолет, опустил стекло… в салон ворвался рев двигателя. Гурон почти наполовину высунулся из машины – в лицо ударил ветер с запахом бензина и полевых трав. Двадцатизарядная армейская модель "беретта 93Р" позволяет стрелять как одиночными, так и очередями по три выстрела – это серьезно… Машину бросало, в лицо полетели брызги. Первая очередь прошла мимо. Второй Гурон зацепил правое заднее. Пробитая девятимиллиметровой пулей резина мгновенно осела, загуляла по обод у. Зад джипа занесло, и Гурон двумя очередями "сделал" левое колесо.

"Фронтера" продолжала движение. Ее мотало по всей ширине дороги.

Водитель джипа, видимо, понял, что на простреленных колесах уйти не сможет. На очередном повороте грунтовки он направил машину прямо в поле. Инженер пробормотал: холера! – бросил "мерс" вслед. Подвеска стонала, хрякала. Инженер лихорадочно работал рулем, обходя густо рассыпанные по полю камни.

Джип, используя преимущества полного привода, упорно катил и отрывался, отрывался. С левого заднего колеса уже сорвало изжеванную резину, но передние колеса тянули "фронтеру" вперед… Гурон матерился сквозь зубы и не решался стрелять, а джип уходил. Голый обод высекал искры из камня.

Джип преодолел горку и скрылся из вида.

– Упустим! – закричал Гурон. Инженер промолчал. "Мерс" забрался на горку, замер – внизу лежал неглубокий овраг. На дне, воткнувшись радиатором в камень, стояла "фронтера". Три дверцы автомобиля были распахнуты, а по противоположному склону бежали наверх трое мужчин.

– Холера! – сказал Инженер, бросил машину вперед. Подпрыгивая, скрежеща днищем по каменной осыпи, "мерседес" ринулся вниз. Когда до джипа осталось метров десять, Иван распахнул дверь, выкатился из машины. Стукая по камням раскрытой дверью, "мерседес" с ревом рванулся вверх по склону. Гурон с колена дал очередь по одной из человеческих фигурок наверху. Человек упал, но тут же вскочил и побежал.

Гурон осторожно подошел к джипу. Внутри клокотало, во рту было сухо, как после крутой пьянки… его очень беспокоило то, что Анфиса не выходит из машины… Он заглянул внутрь салона. Анфиса – бледная, как мел, но невредимая – сидела на заднем сиденье, смотрела огромными глазами.

– Коля, – произнесла она тихо. Гурон выдохнул и опустился на камни рядом с джипом, положил на землю "беретту". Сверху доносился рев "мерса".

– Коля, – сказала Анфиса. Он поднял голову… Анфиса была очень хороша в этом бордовом платье… только очень бледная. – Поцелуй меня, Коля.

Гурон поднялся, мгновенно ощутил боль в ноге – наверняка, вывих – и неловко влез в салон. Под ногами что-то хлюпало. Он посмотрел вниз и увидел кровь… много крови… Он похолодел, метнул взгляд на Анфису и только сейчас заметил, что правой рукой она держится за живот. Между пальцами сочится красное, липкое.

– Что? – закричал Гурон. – Что?

Он оторвал руку Анфисы от живота, но в первый момент не увидел ничего – красное на бордовом не очень бросается в глаза…

– Я говорила: не надо в Югославию, Коля… здесь – албанцы… Азиз здесь…

– Молчи, – сказал он, – молчи… все будет хорошо.

Она посмотрела огромными глазами, прошептала:

– Коля… Коля… поцелуй ме…

Гурон лихорадочно искал аптечку… Ему довелось видеть много раненых, и он уже знал, что аптечка ни к чему, но продолжал искать…

Гурон шел, спотыкаясь, нес женщину на руках. Он поднялся наверх, увидел "мерс". Машина стояла всего в сотне метров, из-под капота валил пар… Инженер стоял рядом. Ругался и стучал по крыше кулаком.

Лопаты у них не было. Они опустили тело в ямку и начали таскать камни… один… другой… третий… сотый… Они носили серые камни сербской земли и опускали их на тело русской женщины из древнего Пскова.

Потом Инженер опустился на колени и стал читать католическую молитву. Безбожник Гурон хотел было сказать, что Анфиса не католичка, но не сказал… он молча стоял рядом и слушал строгие слова, произносимые на латыни. Было очень тихо, ветер шевелил цветы…

– Мы поставим ей памятник, – сказал Инженер.

– Зачем ей памятник? – сказал Гурон.

– Мы поставим ей памятник, – сказал Инженер упрямо. – Что на нем написать?

Гурон промолчал. Инженер схватил его за плечи, развернул к себе, закричал:

– Что на нем написать?

– Напишите: жук жужжит в тростнике.

* * *

– Девочка, – сказала Бася. – Ай, девочка! Как же так? За что?

Гурон и Инженер сидели молча, смотрели в скатерть. Бася заплакала. Инженер сказал:

– Не плачь, Бася.

Бася плакала. Слезы текли по разбитому лицу.

– Не плачь, Бася, – повторил Инженер. Бася несколько раз кивнула, прикусила нижнюю губу и продолжала плакать. Инженер ударил кулаком по столу и третий раз сказал: не плачь, Барбара.

Бася встала, вышла в прихожую и вернулась, неся в руке сумочку бордового цвета.

– Вот, – сказала она. – Это сумочка Анфисы.

Гурон смотрел на изящную сумочку, не понимая, зачем она здесь… зачем она теперь? Для кого?

Бася поставила сумочку на стол, сказала:

– Откройте, Иван… там… подарок для вас.

– Подарок?

– Да. Анфиса хотела сделать вам подарок.

Гурон смотрел на сумочку… А жук в тростнике все жужжал, жужжал… А красное на бордовом не очень заметно… Гурон расстегнул застежку, открылся нежно-зеленый шелковый зев. Внутри лежала бордовая, похожая на человеческое сердце косметичка… носовой платок… и маленькая, обтянутая бархатом, коробочка… Гурон посмотрел на Басю. Бася кивнула… Гурон осторожно взял в руки коробочку… нажал на золотистую кнопочку сбоку. Раздался еле слышный щелчок, поднялась подпружиненная крышка… на черном бархате лежал золотой крестик.

* * *

– Поможешь мне найти их? – спросил Гурон.

– А чего их искать? – пожал плечами Инженер.

– Они убили мою женщину.

– Да я не в том смысле… я в смысле: искать-то их нечего – двое были "сурчинские", третий албанец – Азиз. Он женщинами торгует.

– Откуда знаешь? – быстро спросил Гурон. Они сидели в огромной квартире Инженера, пили… Выпили уже немало. Инженер запьянел, а Гурона хмель не брал вовсе.

– Откуда, откуда? Пока ты там, в овраге… ну, в общем, я покатался на "мерседесе"… пока не пропорол картер… покатался, погонялся за этими суками. Одного сшиб… того, которого ты ранил… – Инженер замолчал, прикуривая.

– Ну, – поторопил Гурон.

– Ну! Вот тебе и ну… задал я ему несколько вопросов. Он и раскололся: "сурчинские" они… парни с горячего асфальта. Но спутались с этим албанцем… с Азизом.

– Какие парни? – раздраженно спросил Гурон. – С какого-такого асфальта?

Инженер уронил сигарету на стол, небрежно смахнул ее на пол.

– С горячего, Ваня, с горячего… так здесь братву называют: парни с горячего асфальта… А я и сам такой же – ма-а-фиозо! Но! Но я не торгую женским телом и наркотой… Я хочу себя уважать! Ты понимаешь, холера? У-ва-жать!

Гурон досадливо сморщился, перебил:

– Погоди, пан Инженер, погоди…где теперь тот парень?

– Какой?

– Да тот, которого ты сшиб… подраненый.

– Э-э, пан Иван… он уже того, – Инженер показал пальцем наверх.

– Ясно, – сказал Гурон. – А как найти Азиза?

Инженер снял трубку с аппарата и сказал: айн момент! Сейчас распоряжусь.

* * *

Спустя час приехали двое – Миха и Шмайссер. Так, по крайней мере, их представил Инженер. О чем-то пошептались с Инженером. Потом Инженер подозвал Ивана, сказал:

– Они в Сурчине, в бильярдной… они часто там бывают. И сейчас там.

– Дай мне ствол и объясни, как добраться в этот самый Сурчин.

Инженер помолчал, потом сказал неожиданно трезвым голосом:

– Поехали.

"Опель-омега" мчался по ночной дороге, за рулем сидел Шмайссер. Рядом с ним Миха. Фары рассекали ночь. Инженер курил сигарету. Молчал. Гурон тоже молчал. Магнитола наигрывала мелодию из "Крестного отца".

…Сурчин оказался невзрачным поселком. Улицы были освещены худо, и только на центральной площади было светло, у двух питейных заведений и бильярдной толпились нетрезвые. Пожилой дядька играл на аккордеоне "Очи черные".

– Вон она – бильярдная, – сказал Миха, хотя и так было понятно – над входом висели перекрещенные кии.

– Спасибо, мужики, – сказал Гурон. Он передернул затвор "беретты" и протянул руку Инженеру. – За все спасибо, Инженер… за паспорт, за помощь… н у, пойду я.

Инженер покачал головой и произнес:

– Вот холера! Куда ты один пойдешь?

– За Азизом.

– Один ты никуда не пойдешь, – решительно сказал Инженер. – Эй, Шмайссер! Пукалка твоя где?

– В багажнике, шеф.

– Давай сюда.

Через минуту на коленях у Инженера лежал немецкий пистолет-пулемет МП-38.[42]

– Пошли, – сказал Инженер.

– Шеф! – сказал Миха. Инженер ответил:

– Не лезь, Миха, не лезь… Я знаю, что делаю. Это брат у меня романтик-идеалист, а я… в общем, я знаю, что делаю. Я хочу себя уважать.

Гурон тоже сказал:

– Послушай, Инженер. Может, не стоит?

– Холера! – закричал Инженер. – Да что вы все сегодня!?. Ты идешь или нет, холера?

Гурон распахнул дверцу и вышел из машины.

Костяной стук шаров был слышен с улицы… Гурон и Инженер остановились у окна, вглядываясь в зал. Там стояли три бильярдных стола, за всеми шла игра. У дальней стены – штук пять игровых автоматов, в центре – барная стойка. За столиками в углу сидели полтора десятка мужчин. Было довольно сильно накурено и шумно.

– Вот он, – сказал Инженер, – у стойки бара.

– Вижу, – ответил Гурон.

– Тогда пошли.

Гурон посмотрел в глаза Инженеру… тот подмигнул. Кажется, хотел что-то сказать, но не сказал ничего.

Гурон с пистолетом в руке, а за ним Инженер с пистолетом-пулеметом вошли в бильярдную, остановились на пороге… с треском разлетелась пирамида. А потом звуки стали стихать. Кто-то еще смеялся, еще издавал бравурную музычку игровой автомат, но постепенно в зале становилось все тише… тише. Те, кто стоял или сидел спиной к входу, начали оборачиваться… смолкли все звуки. Только аккордеон на площади все играл "Очи черные". На Гурона и Инженера смотрели десятки напряженных глаз.

Азиз обернулся, встретился взглядом с Гуроном… побледнел. Он медленно сполз с высокой табуретки, двинулся вбок, прижимаясь спиной к стойке… локтем сбил пивную кружку. Она упала на кафельный пол, разлетелась на миллион осколков… Гурон поднял "беретту". Тишина в зале сделалась неестественной… Азиз завыл – страшно.

Гурон трижды нажал на спуск… трижды "беретта" выплюнула пули… трижды дернулось тело албанца… смолк аккордеон на площади.

Кто-то закричал, все пришло в движение. Инженер дал длинную очередь по потолку, по полкам с рядами бутылок… Потом они повернулись и вышли. Никто не пытался их остановить.

* * *

На другой день Гурон уехал в Австрию. Его документы не вызвали у пограничников никаких вопросов.

Вечером двадцать второго июля он сидел в кафе, в венском аэропорту Швехат, пил кофе, ждал рейса на Варшаву. По телевизору передавали новости. Он ни черта не понимал по-немецки, смотрел на экран совершенно бездумно… а потом на экране появилось лицо Инженера. Его трудно было узнать, но Гурон узнал сразу. Инженер сидел в издырявленном пулями "мерседесе", и лицо его было спокойно… Второй был, кажется, Миха, но точно Гурон сказать не мог. Голос диктора скороговоркой произносил текст, в котором Гурон выхватывал только отдельные слова: "инженер", "калашников", "криминаль вендетта"… впрочем, ему и так все было понятно…

Гурон подошел к стойке и спросил бармена, нет ли у него польской водки… Бармен ответил, что польской водки, к сожалению, нет… А русская? – О, да! Русская, конечно, есть.

Гурон выпил сто граммов "столичной". Через десять минут объявили рейс на Варшаву.

Еще через три дня он пересек границу в районе Подзерок. Он сел под деревом, запалил костерок. Осталось дождаться появления погранцов… они появились минут через тридцать. Старший сержант направил на Гурона автомат и закричал неожиданно пронзительным бабьим голосом:

– Подъем, господа пассажиры, подъем! Просыпаемся, сдаем белье, через полчаса – Санкт-Петербург. Город, так сказать, герой… подъем!

Гурон открыл глаза. Шел дождь, капли стучали по крыше вагона.

Гурон вышел на перрон, сунул в рот сигарету и поднял воротник куртки. Он чиркнул спичкой, прикурил и ощутил чей-то взгляд… он скосил глаза и увидел Чапая и Паганеля. Снова защипало в глазах. Совсем как тогда, когда погранцы положили его лицом в землю.

Часть вторая

ПОСЛЕДНЯЯ КРОВЬ

Глава первая

ЭТО КЛИМ ВОРОШИЛОВ И БРАТИШКА БУДЕННЫЙ…

Они обнялись… они обнялись и стояли обнявшись на перроне Московского вокзала, мешая пассажирам и носильщикам. И – удивительное дело! – даже хамы-носильщики объезжали их. Они долго стояли обнявшись, потом, не сговариваясь, двинулись к вокзалу. Пробились сквозь толпу цыганок, торгующих сигаретами и спиртом… не обращая внимания на гвалт шустрых извозчиков, бомжей и нищих, вышли на Лиговку.

Валькин "Олень" ожидал на стоянке. На широком лобастом стекле, на хромированном радиаторе блестели капельки дождя. Паганель открыл машин у, достал из салона дворники, зеркало, установил на машине. Из кармана пиджака Валька достал фигурку оленя, потер о рукав, водрузил на капот. Гурон подумал вдруг, что когда Валькин отец возил их, сопляков, на рыбалку, ему, Гурону… хотя он тогда и не был еще Гуроном… ему больше всего нравилась в "Волге" именно эта летящая на капоте стремительная фигурка оленя…

Заворчал стартер, зарокотал двигатель, "Олень" выехал со стоянки.

С Лиговки можно было сразу уйти на Суворовский, оттуда через Большеохтинский мост на Охту и – домой, на Гражданку. Но Валентин обогнул площадь Восстания, покатил по Невскому. Изредка взмахивали дворники, стирали со стекла дождинки. Потом стекло снова покрывалось сеточкой дождя… там, за дождем, тускло светилась игла Адмиралтейства, и плыл в сером небе золотой фрегат.

Ты – дома. Ты все-таки снова дома. В твоем родном городе, из которого уехал почти три года назад… о котором мечтал и не надеялся увидеть… ты вернулся.

Они проехали по Невскому, по набережным, по Литейному мосту переехали на Выборгскую сторон у. Гурон смотрел в широкое лобовое стекло, молчал…

Паганель и Чапай тоже хранили молчание.

* * *

Они были ровесниками. Они появились на свет в 62-ом году. Это было странное время, которое позже назовут "оттепелью", когда в "Новом мире" опубликовали "Один день Ивана Денисовича", когда в СССР начали издавать Достоевского… Но в том же 62-ом была безжалостно расстреляна демонстрация рабочих в Новочеркасске… в 62-ом на экраны вышел "Человек-амфибия" и первый выпуск киножурнала "Фитиль"… Нона Гаприндашвили стала чемпионом мира по шахматам… советские граждане еще носили галоши завода "Красный треугольник", на телевидении был всего один канал, "Вечерка" публиковала сообщения о разводах… а в метро появились первые автоматы по размену денег… а в дни весенних каникул в ленинградском зоопарке проводили "День птиц"… открывались кафешки, в которых собирались молодые романтики – физики и лирики… вся страна, за исключением "отщепенцев", строила коммунизм под руководством первого секретаря ЦК КПСС т. Хрущева Н. С… В том далеком 62-ом Владимир Владимирович Путин еще учился в начальной школе, а Борис Абрамович Березовский уже стал студентом Московского лесотехнического института… трансляция "Новогодних огоньков" собирала у телевизоров всех – от мала до велика, а с крошечных экранов с огромными линзами пели Кристалинская, Пьеха, Магомаев, великий Райкин жег глаголом… в 62-ом две супердержавы сошлись в противостоянии в Карибском море, и в любую минуту могла начаться война – атомная. Но тогда Советская Империя была еще сильна, и с ней считались… Как давно это было!

…В 1962-ом в Ленинграде появились на свет три мальчика. Один родился на Васильевском острове, второй – на Выборгской стороне, третий – в самом центре города, на Моховой. Судьба сведет их позже, когда их родители получат отдельные квартиры на Гражданке и все они окажутся соседями, будут учиться в одной школе и в одном классе.

Выпили за встречу, долго и как будто слегка удивленно разглядывали друг друга… Голову наполнило обманчивое алкогольное тепло. Гурон размяк, подумал: как бы не потерять контроль… и вдруг понял, что это неважно, что впервые за три последних года он может полностью расслабиться. Потому что – дома. Потому что рядом – друзья. Рядом – мужики, которых он знает двадцать лет, две трети прожитого… не так уж и мало, верно?

– Мужики, – сказал Гурон. – Мужики…

Сказал и умолк… он очень долго представлял себе эту встречу, ждал ее, а сейчас не знал, что сказать.

– Где же ты был, Индеец? – спросил Паганель. Жан стал разминать сигарету. Он очень долго разминал сигарету, а Валентин и Сашка ждали ответа.

– Служил я, мужики, – ответил Гурон и подмигнул: – Командировочка подвернулась такая… длинная.

– За три года хотя бы пару раз ты мог позвонить? – с упреком произнес Паганель. – Или валютку жалко было?

– Виноват, гражд?не… но я исправлюсь. А ты наливай, Валя, наливай – я ж в отпуску, гражд?не. Мне сейчас положено пить, гулять и… э-э… в общем, радоваться жизни.

– Радуешься? – спросил Чапов. Гурон посмотрел на него и встретил внимательный, понимающий взгляд. Мгновенно понял, что опер Чапов, в отличие от Валентина, уже что-то просек… несколько секунд они смотрели друг на друга. Паганель разливал водку и ничего не замечал.

– Радуюсь, – ответил Гурон и сам понял, что сфальшивил. – Радуюсь, гражд?не, радуюсь… Но какая-то жизнь у вас нынче пошла странная, мужики.

– А это у нас теперича свобода, – сказал Паганель и подцепил на вилку грибочек. – Скинули ненавистный народу тоталитарный режим и – рраз! – оказались на свободе – лепота! Это ты еще просто к свободе не привык, Ваня.

– К свободе? – спросил Гурон. А Паганель взял гитару, прошелся по струнам и пропел с блатными интонациями:

Это Клим Ворошилов и братишка Буденный Даровали свободу, и их любит народ.

Чапай усмехнулся, а Валька склонил голову, хрипло произнес:

– Спасибо, дамочка, спасибо, молодой человек – помогли инвалиду кровавой империалистической бойни… а ты, с пистолетом, что не подаешь?

Чапов покачал головой: ох, понесло тебя на блатату, журналер, – и поднял стопку:

– Ну, чтоб мы были толстыми, а наши враги пускай сдохнут.

– Глыбкий тост, – сказал Валентин. – Емкий. Присоединяюсь.

Гурон не сказал ничего. Три стопки сошлись, звякнули. Чапов закинул вдогонку водке соленый грибочек, спросил:

– Ну, и как оно там?

– Где – там?

– Там, где ты был, Индеец… в длинной командировке.

– Жить можно… а как вы тут, на свободе-то?

– Жить можно, – произнес Паганель, копируя интонацию Гурона… помолчал и добавил: – Ванька, а ведь ты на вопрос-то не ответил.

Гурон закурил, посмотрел в глаза Паганелю, потом Чапаю, сказал:

– Мужики… мужики, я вас люблю. Но рассказать правду не могу. А врать не хочу. Может быть, потом расскажу… когда-нибудь. А сейчас – все, закрыли тему. Ну, рассказывайте, как вы-то живете?

Чапов кивнул головой на Валентина:

– Валя вот замуж собрался.

– Правда?

Паганель ничего не ответил, только кивнул и озарился почти детской улыбкой. Гурон сказал:

– Поздравляю, Валя. Когда гуляем?

– Не знаю, заявления еще не подавали, но… скоро.

– А кто она?

– Она замечательный человек, Индеец… я вас сегодня же познакомлю.

– Пожалуй, лучше завтра или послезавтра. Или через пару дней… мне нужно немножко прийти в себя.

– Договорились. Как только ты мало-мало отдохнешь, мы – Наташа и я – ждем тебя в гости. И тебя тоже, Чапай.

– Не знаю, – сказал Чапов. – Обещать не могу.

Гурон спросил:

– Много работы, Саня?

– Да ее в розыске всегда хватало, – ответил опер. – Но теперь…

– Что теперь? Невпроворот?

Чапов разлил водку, сказал:

– Невпроворот… но не в этом дело. Раньше в нашей работе был смысл. Теперь – нет… почти нет.

– Не понял. Поясни.

– Давайте выпьем, а потом попробую объяснить… если сумею.

Выпили без тостов, закусили… Валентин снова взял гитару, стал тихонько перебирать струны.

Гурон спросил:

– Так в чем дело, Саня?

– Все не так просто, Жан Петрович… все не так просто. Но я попробую объяснить. Полицейская система, разумеется, несовершенна и мне – менту – ее пороки видны изнутри лучше, чем кому-либо… дуроломства хватает, показухи хватает. В общем, дерьма – хватает.

Паганель перестал бренчать и сказал:

– Тебе – верю.

– Вот видишь, Жан, господин журналист мне верит… Он, кстати, сам еще недавно разоблачал ментов поганых в своей газетке – только держись! Но не в этом суть… к тому, что нас кроют в хвост и в гриву, мы давно привыкли. Как говорится: плавали, знаем. Дело-то не в этом. Дело в том, Ваня, что я – мент – не понимаю, нужен ли уголовный розыск нынешнему государству. Мордовороты с "демократизаторами" властям, понятное дело, нужны – пикеты и митинги разгонять… а вот розыск, кажется, не нужен.

– Почему ты так думаешь, Саша? – очень серьезно спросил Гурон.

– Объясняю. Во времена "застолья" наша система работала… далеко не идеально, но работала. А уж по тяжким – убийствам, разбоям – мы давали очень хорошие результаты… по каждому случаю убийства создавалась оперативно-следственная группа. Пахали день и ночь. Не за деньги – по убеждениям. Я-то еще старых оперов помню. Все – либо язвенники, либо гипертоники. Почти у всех семейная жизнь не сложилась. Практически все – пьющие. Но – пахали, приземляли мокрушников, воров, грабителей… Принцип был сформулирован просто: вор должен сидеть. И конечный результат был виден наглядно. А теперь?

Чапов замолчал. Гурон с интересом спросил:

– А что теперь, Саша?

Чапов налил себе водки, выпил, выдохнул, но закусывать не стал.

– Теперь? – спросил он, морщась. – Теперь количество убийств и тяжких телесных только по бытовухе выросло на порядок. В каждом ларьке круглосуточно торгуют "роялем"… да ладно бы "роялем" – "красной шапочкой"…

– Чем-чем? – спросил Гурон.

За Чапова ответил Валентин:

– Заморским спиртом, Ваня. "Ройял", как правило, довольно приличного качества, а вот "красная шапочка" – откровенная отрава. Ее разливают в фунфырики по двести грамм с красным пластмассовым колпачком. Потому и называется "Красной шапочкой". Вот с этой-то "шапочки" башку капитально клинит. Стоит, однако, дешево. Потому – пьют. Напившись, обманутые, обобранные и обозленные люди срывают свое зло на тех, кто рядом… до Кремля-то не дотянуться! А сосед, брат, сват, жена – под рукой.

Чапов продолжил:

– Да что там бытовуха?! С бытовухой мы худо-бедно можем справиться. Но есть еще и организованная преступность. А вот это уже – беда.

– Почему?

– Почему, почему… потому, что преступность, благодаря горбачевским и ельцинским реформам, окрепла, выросла, организовалась, вооружилась. Еще пару лет назад они на свои стрелки-терки-разборки ездили с дубинками да кастетами. Теперь – со стволами.

– Постреливают, Саша?

– Стреляют, Иван, стреляют. Раньше каждый выстрел был – ЧП. Теперь – норма.

– Разбои-налеты?

– Это тоже есть. Но главная проблема – рэкет. Теперь бандитам нет нужды инкассатора брать – теперь они с бизнесменов получают. Жируют, пальцы растопыривают, никого в х… не ставят. Потерпевших нет – боятся, свидетелей нет – тоже боятся… Да что свидетели? Понятых, бывает, не уговорить… Беспредел страшный. И это только начало. Сейчас они воюют за ларьки, за магазины, а скоро начнется массовая приватизация предприятий и вот тогда развернется настоящая война… но дело-то ведь не в том, что у бандитов есть оружие. Дело в том, что у них есть деньги. А на деньги они покупают чиновников, покупают людей в прокуратуре, в суде… да и среди наших уже немало народа с бандитской ладошки клюет.

Паганель сказал:

– И опять верю.

– Иди ты в баню, Валька… а то среди журналюг нет продажных?

– Как ты циничен, Саша, – горестно покачал головой Паганель. – Ты же на самое святое замахнулся – на свободную прессу… как ты можешь, Саша? Как ты можешь?

Чапай собрался огрызнуться, но Гурон опередил:

– Да хватит вам собачиться… Я понял так: есть организованная преступность. И что – нельзя с этим бороться?

– Можно, – хмуро сказал Чапай.

– Так в чем дело?

– Не дают, Ваня, не дают… Рядовых быков, конечно, закрывают. А вот до главарей практически не дотянуться. Сами они очень редко идут на какие-то действия, за которые можно привлечь. За них все делают быки… Но даже если кого-то из лидеров удалось прихватить на конкретном, это еще не значит, что он сядет. Мигом набегут "правозащитники" всех мастей, "свободная" пресса подсуетится, адвокаты хай поднимут до небес… звонки пойдут сверху: парень-то несудимый. Спортсмен. С хорошими характеристиками из ЖЭКа, где он дворником работает. Подумайте, товарищи: а есть ли необходимость такого хорошего парня в СИЗО содержать? Может быть, стоит ограничиться подпиской о невыезде? Глядишь: через неделю он уже на свободе гуляет. Свидетели и терпилы в ужасе: как же так? Вы же обещали, что этот урод сядет. Не-ет, господа сыщики, при таком раскладе я от дачи показаний отказываюсь. Да и все остальные на ус мотают: у братков все куплено, все схвачено, лучше и не связываться… Ну а уж если и удалось дотащить дело до суда, то… Знаешь, как у нас сейчас братки говорят?

– Откуда мне знать?

– То-то и оно… а братки говорят так: менты закроют – суд выпустит. И ведь выпускает, Ваня, выпускает! Бандит выходит из Крестов, наносит личные "визиты" терпиле, свидетелям – все! Люди психологически сломлены, дела больше нет. И: бери шинель, пошли домой.

Валентин сказал:

– Пес-с-ним-мистическая трагедия… или, скорее, фарс… или, пожалуй, трагифарс.

Он взял несколько аккордов и спел:

Это Клим Ворошилов даровал нам свободу. И теперь на свободе будем мы воровать.

– Это точно, – усмехнулся Чапов. – Свободу воровать, грабить, насиловать и убивать дали.

Гурон спросил:

– Так что же – выхода нет?

– Не знаю, – устало сказал Чапов. – Не понимаю я уже ничего… Я, Индеец, по убою работаю… а организованная преступность – это линия ОРБ.

– А это что еще за зверь такой?

Чапов посмотрел на него странно, усмехнулся, и сказал:

– Это, Ваня, чудовище, а не зверь… Звери по улицам ходят, людей едят. Звери – моя специализация. А ОРБ – это "Оперативно-разыскное бюро". Они борются с организованной преступностью.

Валентин накрыл струны ладонью, сказал:

– Хреново они, Чапай, борются.

– Как умеют. Можешь что-то предложить – предлагай.

– Могу, – сказал Валентин. – Я вот давеча разговаривал с одним интереснейшим человеком. Зовут его Рясной Василий Степанович[43]. Генерал-лейтенант. Чекист. Во время и после войны Украину от бандеровцев чистил… Рассказал он про Львов послевоенный. А там такое творилось – караул! Бандеровские банды орудовали, наших резали, стреляли в спину. Был случай – офицеру прямо в парикмахерской горло бритвой перехватили… брр! А была еще и уголовная преступность. Сплошной беспредел, как нынче говорят. Люди стонали, из дому вечером боялись выходить… Хрущев, а он в те годы был первым секретарем ЦК Украины, вызвал к себе Рясного: ну, что будем делать? А Рясной: если глаза закроете, я сам все сделаю… Что сделал Рясной? Он подтянул своих волкодавов – мужчин и женщин, приодел их по тогдашней моде – шляпы, крутые макинтоши, кожаные регланы, женщинам – меха. И вечером в город вышли "влюбленные парочки", а то и женщины-одиночки. Подходят братки: пардон, пани, сымайте ваши польты… "Польты" распахиваются, а оттуда – ТТ! Бабах в лобешник и все – звездец котенку… через неделю во Львове стало тихо и безопасно.

Чапов крякнул, сказал:

– Нормальные методы пропагандируешь, господин журналист… ты же, вроде, всегда осуждал "милицейский произвол"?

– Так ведь тупик, Саша, тупик… Ведь вокруг нас уже сложилась Цивизация Кастета.

Чапов еще раз крякнул, ответил:

– Цивизизация Кастета? Это ты оставь для заголовка в газетке – броско. Но если по существу, то, конечно… в стране определенно складывается государство криминального типа.

Гурон не сказал ничего… но рассказ Паганеля запомнил.

В тот день было много переговорено и выпито немало. Вечером Валентин поехал домой. Гурон остался у Чапова – куда ему идти?

* * *

Утром Чапай собрался на службу. Он оставил Гурону ключи от квартиры, сказал:

– Отдыхай… что делать-то собираешься?

– К родителям съезжу, Саша.

– Ага… дело.

Чапай был уже был в прихожей, когда Гурон сказал вдруг:

– Саня, у меня просьба к тебе.

– Слушаю.

– Помоги найти адрес одного человека.

– Попробуем. Что за человек?

– Человек из Пскова…

– Ну, а фамилия-имя-отчество есть у твоего человека?

– Только имя.

– Ну ты, Индеец, даешь! – Чапов озадаченно потер подбородок.

– Очень нужно, Чапай.

– Да-а… дата рождения?

– Не знаю, – смущенно сказал Гурон. – Возраст примерно двадцать пять – двадцать семь лет.

– Да-а-а… ну ты даешь! А имя-то какое?

– Анфиса.

Чапай покачал головой, посмотрел на Гурона исподлобья, произнес:

– Ну, имя, в общем-то, редкое. Это плюс… Анфиса, говоришь?

– Анфиса. У нее еще брат есть. Младший. Юра зовут.

– Ценная информация… а что ты еще про эту Анфису знаешь?

– В сентябре 89-го она выехала в Турцию… и не вернулась. А еще…

– А вот это другой коленкор, – перебил Чапов. – Это уже совершенно конкретная информация. Итак, подбиваю итоги: жительница Пскова двадцати пяти-двадцати семи лет, зовут Анфиса, выехала в Турцию в сентябре 89-го и не вернулась… будет тебе адрес этой Анфисы, Жан Петрович.

Чапов ушел. Гурон побрился сашкиной бритвой, перемыл посуду и поехал на кладбище.

* * *

За три с лишним года, что Гурон не был на Ковалевском, оно успело сильно вырасти в размерах и обильно покрылось подрастающим кустарником и деревьями. И все же, ведомый памятью и чутьем профессионала, он безошибочно вышел к могиле.

Могила тоже переменилась – на скромной плите добавился эмалированный овал с фотографией мамы и две рубленые строчки с фамилией, именем, отчеством и двумя датами… Гурон остановился у могилы, прошептал: здравствуйте, я наконец-то пришел. Он долго смотрел на родные лица, потом положил к плите астры.

Он снял куртку и долго выпалывал руками сорняки, выросшие на могиле. Потом присел на чужую скамейку, достал из полиэтиленового пакета бутылку водки и две стопки. Налил себе и отцу, выпил. Палило солнце, щебетали птицы… отец смотрел с фотографии строго, мать – с улыбкой и слегка грустно…

Прости меня, мама… прости. Я не смог тебя проводить. Я виноват. Ты – я знаю – простишь, но я виноват. Отец всегда гордился тем, что сын у него боевой офицер. Он говорил: ты служишь Родине, сын. А ты говорила: береги себя, сынок… я знаю, что втайне от отца ты ходила в церковь и ставила свечки. Возможно, твои молитвы помогли мне выжить. Ты знаешь, мама, что я безбожник, но теперь мне почему-то кажется иногда, что это твои молитвы помогли мне выжить… прости меня, мама. Я служил Родине и не смог прийти на твои похороны… теперь оказалось, что все то, ради чего я воевал и сидел в плену, – ошибка. Чудовищный Большевистский Эксперимент. Тупиковая Ветвь Исторического Развития… В центре Москвы за доллары скупают наши ордена… какие-то уроды запросто продают русских женщин в рабство за границу… по улицам разъезжают бандиты… Прости меня и ты, отец. Может быть, даже хорошо, что ты не дожил до Этого. Ты бы не смог спокойно смотреть, как подонки торгуют орденами Героев. Ты всегда говорил мне, что превыше всего – честь офицера. Я видел офицеров, которые лезут на штурм банка. Их бьют дубинками, но они все равно лезут… за этими самыми долларами. Я не осуждаю их. Я понимаю, что у них семьи, дети… Но я не уверен, что смогу продолжать службу в армии, в которой служат такие офицеры. Порой мне кажется, что люди на улице смотрят на меня и думают: он тоже из этих… прости меня, отец.

Я не знаю, в чем я виноват, но знаю точно: я – виноват… Простите меня.

Гурон сидел, задумавшись. Щебетали птицы, припекало солнце. Мимо Гурона, по разбитой, в ухабах, дороге, проехал похоронный автобус. Вслед за ним ехал черный "мерседес", потом вереница машин, почти сплошь – "девятки" с тонированными стеклами, некоторые – без номеров. Замыкал кортеж еще один автобус. Гурон проводил их взглядом. Процессия проехала метров тридцать, остановилась возле свежевырытой могилы. Из автомобилей неторопливо выбрались молодые мужчины – крепкие, коротко стриженные, в черных костюмах. И женщины в черных платьях. Выбрался поп в рясе. Из замыкающего автобуса высыпали человек десять военных музыкантов с инструментами. Из первого автобуса вынесли гроб – даже на вид очень дорогой, с массивными бронзовыми ручками. Четверо мужчин понесли его к могиле. Все четверо были неуловимо похожи друг на друга. Гурон даже подумал сначала: братья. Потом понял: нет, сходство в другом. И не братья они – братва… парни с горячего асфальта. Он сделал глоток водки и выкурил сигарету. Встал, прошептал: до свиданья, – и медленно двинулся к выходу.

Когда он отошел метров на триста, ветер донес до него звук траурной музыки – военный оркестр исполнял "Адажио" Альбиони на могиле бандита.

* * *

Чапов протянул Гурону листок бумаги. Гурон взял в руки, прочитал: "Кораблева Анфиса Антон., 18.04.1970., г. Пс., Железнодорожная, 23. Выехала в Т. 03.09. 89., З/пас. 43 ? 253278. Кораблев Юрий Антон., 17.02.76., Кораблева Антонина Дмитр., 03.03.48.".

Гурон подумал: значит, ей было всего двадцать два… сказал:

– Спасибо, Саня.

– Считай, что тебе повезло, – ответил Чапай. – Есть у меня во псковском розыске хороший кореш… он и помог. Кстати, рассказал, что вместе с Кораблевой пропала еще одна девушка – ее подружка Екатерина Листьева. Туркам был направлен запрос. Они дали ответ в том духе, что да, мол, границу обе гражданки СССР пересекли, в Турцию въехали… но о дальнейшей их судьбе ничего неизвестно. Кстати, кореш мой псковский через неделю будет в Петербурге. Если тебе, Ваня, нужны подробности, то…

– Не нужны, – перебил Гурон. Чапай посмотрел внимательно, потер подбородок и сказал:

– Я в душу тебе, Жан, лезть не хочу, но… Как бы поделикатней?.. Тут, понимаешь ли, такие дела, что… в общем, Анфисы Кораблевой, скорее всего, в живых уже нет.

– Я знаю, – сказал Гурон.

– Понятно, – озадаченно произнес Сашка, но расспрашивать не стал.

* * *

Гурон сошел на перрон. Голос Анфисы произнес: …город у нас древний, красивый. Кремль у нас старинный, церквей много…

Н у, здравствуй, древний Псков. Гурон сунул в рот сигарету, пошел по перрону.

Железнодорожная оказалась на самой окраине. Там, где собственно город уже кончился, где стояли частные дома с садами и огородами, с поленницами дров. Гурон медленно шел по разбитому, потрескавшемуся асфальту… ноги отказывались идти, но он все-таки шел.

Дом № 23 он нашел почти что в самом конце улицы. Остановился у калитки. На участке росли яблони, закрывали фасад одноэтажного дома под старым, потемневшим от времени шифером. Гурон поднял щеколду, распахнул калитку. Навстречу ему выбежала мелкая трехцветная собачонка с рваным ухом, тявкнула дважды, уставилась на Гурона черными блестящими пуговицами глаз.

– Привет, – сказал ей Гурон. Собачонка закрутила хвостом. – Хозяева-то дома?

Собачонка тявкнула еще раз. Гурон решил, что это означает: да, – и пошел по дорожке к дому. Он прошел между яблонь, кустов красной смородины. Ему открылся огород с грядами картошки, слева – дом, справа – сарай и поленница. На низеньком крылечке сарая сидел юноша, возился с мопедом. Несколько секунд Гурон смотрел на него, потом окликнул:

– Юра.

Юноша вскинул голову, близоруко сощурил глаза. У него были подбородок и губы Анфисы… Он поднялся, вытер руки грязной тряпкой. Гурон через силу улыбнулся, подошел.

– Здравствуй, Юра.

– Здравствуйте, – ответил Юра неуверенным, ломающимся голосом. Гурон протянул руку:

– Давай знакомиться. Меня зовут Николай.

Юра показал испачканные в смазке ладони, Гурон пожал ему руку выше кисти, кивнул на мопед, спросил:

– Ремонтируешься?

– Да вот… ступица…

– Ступица… а мама-то дома?

– На работе… вы к маме?

– К маме… и к тебе тоже. А скоро придет Антонина Дмитриевна?

– Теперь уже скоро.

– А можно я подожду здесь?

– Конечно.

Гурон присел на крыльцо, вытащил из кармана сигареты. Пахло яблоками и керосином.

– А вы… – хотел спросить что-то Юра, но Гурон быстро перебил – он боялся вопросов:

– Ступица, говоришь? Ну, давай посмотрим, что там с твоей ступицей.

Минут через сорок залаяла собачонка, убежала к калитке. Юра сказал: вот и мама, – а потом появилась сама Антонина Дмитриевна. В руках несла холщовую сумку, застиранную до белизны. На ткани слабо проступал трафаретный лик Пугачевой… Антонина Дмитриевна выглядела старше своих лет, одета была плохо и… в общем, она представляла собой хорошо известный всем тип женщины, замордованной жизнью. Достаточно посмотреть на нее и становится понятно: пьющий муж… а то и вовсе нет мужа – ушел, сидит или сама паразита выгнала… тяжелая работа… плюс халтура… плюс еще одна… да дети, которых надо поднимать… Все это было написано на лице ее, в глазах отрешенных, в руках с синими прожилками вен. Все знакомо. Все до боли знакомо… сколько их таких в России? Никто не считал…

Гурон поднялся, вытер руки, двинулся навстречу.

– Здравствуйте, Антонина Дмитриевна, – сказал Гурон. Она посмотрела тревожно, почти со страхом. Гурону тоже было не по себе. Он совершенно не представлял, как сообщит этой усталой женщине о том, что дочь ее убита. Убита и похоронена (Похоронена? Себе-то не ври – она завалена камнями в яме!) далеко-далеко от дома… как ты это скажешь? Какими словами?

– Здравствуйте, – произнесла Антонина Дмитриевна.

Н у, что ты молчишь, капитан? Что же ты не скажешь ей, что из-за тебя – из-за тебя! – погибла ее дочь… Она говорила: Коля, не надо в Югославию. Там албанцы, там Азиз… ну, что ты стоишь и молчишь? Скажи. Скажи, что Анфисы уже нет. Убей последнюю надежду, которая, может быть, еще теплится в этой усталой женщине…

– Вы… – произнесла Антонина Дмитриевна… жук в тростнике – холера! – жужжал… жужжал, жужжал… Гурон посмотрел в глаза женщине – в них жила тревога – и вдруг сделал то, о чем потом будет сожалеть… Иногда он будет даже хвалить себя за то, что поступил именно так. Но чаще – сожалеть.

– Антонина Дмитриевна, – сказал Гурон. – Антонина Дмитриевна, я привез вам привет от вашей дочери.

Женщина ахнула и выронила сумку.

…Они пили жиденький чай на веранде, на столе стояло варенье, печенье, огурцы соленые и бутылка водки, к которой Гурон так и не притронулся. И он врал, врал, врал: …замужем. Муж любит ее безумно… да, муж – очень состоятельный человек, очень! Огромный дом, бассейн, прислуга, автомобиль… ну и что, что не умеет водить? Ей и не нужно водить, у нее свой водитель. Персональный…

Гурон врал, ненавидел себя за это и сам удивлялся, как складно у него получается. Он видел недоверие, проскальзывающее временами в глазах Антонины Георгиевны и усиливал ложь. Помнил, что ложь, чтобы в нее поверили, должна быть чудовищной.

…Почему не пишет? А вот уж это – извините, написать вам она не может. Муж у нее – высокопоставленный чиновник. А в той стране не одобряют любые контакты с Советским Союзом… ее муж, Теодор, и так имел некоторые осложнения в связи с женитьбой на советской гражданке… впрочем, может быть, ситуация там переменится и Анфиса сможет написать… а может быть, даже и приедет… нет, детей нет пока, но, надо полагать, еще будут… Гарем? Ну что вы, Антонина Дмитриевна?! Какой же может быть гарем? Теодор – образованный человек, учился в Европе… все у Анфисы отлично, она просто счастлива. Только вот по дому, по вам с Юрой, скучает… а так все отлично, просто отлично…

В глазах у Антонины Дмитриевны стояли слезы. Гурону было очень стыдно. Он вытащил из кармана и положил на клеенку коробочку, купленную Анфисой в белградском ювелирном магазине "Зла-тар филигран", нажал на кнопочку.

– Это Анфиса прислала вам… в подарок.

Крест сиял, Антонина Дмитриевна и Юра смотрели на него, как смотрят на новогодний подарок дети. Антонина Дмитриевна подняла глаза на Гурона, спросила робко:

– Это же, наверно, очень дорого стоит?

Гурон понятия не имел, сколько стоит крестик даже приблизительно. Он пожал плечами и вытащил из кармана пачечку денег:

– Вот еще… немного денег… Анфиса давала в валюте, но я поменял на рубли.

Антонина Дмитриевна заплакала.

Он уходил, когда уже темнело – опустошенный, злой на себя. Антонина Дмитриевна поцеловала его, прижалась мокрой щекой.

– Юра, – сказал Гурон, – проводи меня немножко.

Антонина Дмитриевна стояла у калитки, махала вслед. Гурон курил, ощущал усталость безмерную – как после марш-броска. Спросил:

– Юра, а ты не знаешь человека по имени Казбек?

– Карабаса, что ли?

– Вроде бы, – неопределенно ответил Гурон.

– А кто ж его не знает? Его здесь все знают.

– А чем он так знаменит?

– Ну! Он крутой, блин… у него тут все схвачено.

– Так уж и все? Он, вообще-то, чем занимается?

– Да всем… а сейчас та-ак развернулся! Вон, модельное агентство открыл.

– Модельное агентство?

– Ну! К нему в очередь стоят. Он девушек в Ленинград отправляет, в Москву… даже, говорят, за границу… крутой!

– Даже, говоришь, за границу? – спросил Гурон. – Понятно… а где его агентство находится?

* * *

Модельное агентство Карабаса находилось в самом центре Пскова, в одном здании с рестораном.

Когда Гурон подошел к ресторану, было уже совсем темно, горели фонари. Гурон смотрел на кабак с противоположной стороны улицы. Довольно обшарпанный фасад "украшала" мертвенно-бледная неоновая вывеска, за стеклом входной двери маячил швейцар, перед входом столпились полтора десятка автомобилей – сплошь "восьмерки" и "девятки" с тонированными стеклами. Со стороны могло показаться, что Гурон кого-то ожидает или решает для себя вопрос: а не зайти ли в кабак? Гурон закурил, пересек улицу и остановился у двери. Слева от нее обнаружил две таблички. Одна была черного цвета с изображением знаков Зодиака и текстом: "Салон прорицательницы Эмилии". Другая – "золотая" – гласила: "Модельное агентство "Kasbek". Ниже, прямо на стене было написано синим фломастером: "Второй этаж. Вход через вестибюль ресторана". Гурон посмотрел на окна второго этажа – в одном из них горел свет. Возможно, в окне агентства "Kasbek". Гурон собрался уже отойти в сторону, но швейцар вдруг услужливо распахнул дверь… Гурон подумал секунду и вошел внутрь.

– Добрый вечер, – сказал щвейцар. Гурон огляделся: впереди – вход в ресторан, слева – закрытый гардероб, справа – две двери – "М" и "Ж", и лестница, ведущая на второй этаж. Видимо, к прорицательнице Эмилии и в агентство "Каsbek"…

Гурон прошел в зал ресторана, сел у стойки бара. Подошел бармен – безразлично-вежливый, в бабочке и несвежей сорочке, с синяком под глазом, замазанным кое-как тональным кремом. Спросил: что желаете? Гурон попросил полтинничек водки и дольку лимона. Давила "музыка", слащавые голоса долдонили про Фаину, повторяя безостановочно: фаина, фаина, фаинафаинафаинафаинафаина… Гурон подумал: Большой Погремушке эта "песня" пришлась бы по вкусу.

Он выпил водку, окинул взглядом публику: бритые затылки, спортивные штаны и кожаные куртки, слегка разбавленные малиновыми пиджаками…

– Казбек, – прозвучал вдруг голос сзади. Гурон замер. Несколько секунд он сидел неподвижно, потом "лениво" обернулся назад. Увидел в вестибюле плотного мужчину восточной внешности, в хорошем черном в светлую полоску костюме… с усиками… с глазами слегка навыкате. Рядом с ним стояли две молодые девушки в коротких юбках, на очень высоком каблуке. Чуть сбоку и сзади от Казбека стоял амбал, жевал резинку… через зал к Казбеку шел тип с жабьей мордой, в малиновом пиджаке, с руками, распростертыми для объятия. Казбек широко улыбнулся, двинулся навстречу.

Стихла "музыка", Гурон отвернулся. Он сидел, курил, думал: что дальше? Что ты собираешься делать дальше?

Ответ был совершенно очевиден, предопределен словами, произнесенными ломающимся юношеским голосом: он девушек… отправляет за границу.

Если бы эти слова не прозвучали, то я просто вернулся бы в Петербург… Вот не надо! Не надо обманывать себя. Ты сам спросил про Казбека. Ты совершенно сознательно спросил у Юры Кораблева про Казбека… еще там, в Югославии, у ямы, накрытой серыми камнями, ты решил, что обязательно встретишься с Казбеком. Вот и встретились… что ты собираешься делать?

Гурон снова бросил взгляд назад – Казбек, девицы, мордоворот и Жаба поднимались по лестнице на второй этаж.

В очередь, говоришь, девушки стоят? За границ у, говоришь, отправляет?.. ну-ну.

– Повторить? – произнес бармен.

– Да, – сказал Гурон.

Он залпом выпил водку, швырнул на стойку купюру и вышел.

Гурон вышел на улицу. К автомобилям, стоявшим у входа, добавился еще один – "Форд-скорпио". Надо полагать, что именно на нем приехал Казбек – крутой! Гурон посмотрел на окна второго этажа. Свет горел уже в двух окнах. Одно из них было крайнее, угловое. Гурон зашел за угол, в переулок. И здесь, со стороны переулка, тоже светилось угловое окно, на шторе шевелились тени.

Гурон наскоро выкурил сигарету, осмотрелся, принял решение…

Он вытащил из кармана горсть монет, выбрал помассивней – двадцатирублевые, прицелился в уличный фонарь. Попал с третьей попытки. Лампочка тоненько звякнула и погасла. В переулке стало темно, только луна пробивалась сквозь облака. Гурон подошел к стене, поставил ногу на кронштейн водосточной трубы.

Гурон лез, труба издавала жестяной скрежещущий звук. Он почти добрался до второго этажа, когда окно над ним распахнулось. Он приник к стене, замер. Через несколько секунд мимо него пролетел, вращаясь, окурок, потом чей-то голос – кажется, Жабы, – произнес:

– Давай, давай… по-быстрому, детка, по-быстрому.

– Не надо, – ответил неуверенно почти детский голос. – Я прошу вас: не надо.

– Э, нет, детка… ты же хочешь стать моделью? А вход в модельный мир лежит через анал.

– Я прошу вас… не надо, не надо!

Раздался звук пощечины и голос Жабы произнес:

– Быстро подставляй жопу, сучка.

Гурон стиснул зубы. Медленно, очень медленно, он преодолел последний метр, вылез на карниз.

С проспекта в переулок свернула компания нетрезвых подростков, остановились внизу, прямо под Гуроном, взялись орошать стену в три струи. Гурон стоял на карнизе, вжимался в оконную нишу, терпеливо ждал, пока они уйдут. Они мочились долго, невероятно долго. Казалось, это не кончится никогда…

Гурон заглянул в щель между шторами. В комнате горело два торшера. Жаба в спущенных до колен брюках стоял спиной к Гурону, двигал белыми ягодицами, охал, кряхтел… правой рукой он упирался в спину согнутой в три погибели девушки, левой вцепился в ее волосы, оттягивал голову назад, выворачивал. В зеркале на противоположной стене Гурон видел его физиономию – похотливую, перекошенную… довольную.

Гурон спрыгнул в комнату. Жаба мог бы увидеть его в зеркале, но не увидел – он был слишком занят…

Жаба сделал несколько мощных толчков тазом, выгнулся, закрыл глаза, зарычал – утробно, по-звериному. Девушка вскрикнула. Жаба небрежно оттолкнул ее от себя, приказал:

– Теперь, сука, оближи.

Гурон сделал шаг к Жабе, рубанул ребром ладони в основание черепа. Жаба осел на пол. На жабьей морде все еще сохранялось выражение удовлетворения. С толстого члена еще стекало белое, клейко е.

Изумленно, испуганно смотрела на Гурона девушка… только теперь Гурон разглядел ее как следует и понял, что ей не больше шестнадцати-семнадцати лет.

– Тихо, – сказал ей Гурон и поднес к губам палец. – Тихо.

Она кивнула, в глазах стояли слезы. Гурон показал на дверь, спросил:

– Казбек там?

Она снова кивнула. Гурон подошел к двери, прислушался, но ничего не услышал. Он рывком распахнул дверь, на секунду замер, охватил помещение взглядом. Первое, что бросилось в глаза – девушка в школьной форме в свете двух прожекторов… фотокамера на треноге… длинноволосый молодой парень возле нее… А в стороне, в тени, в креслах у низкого столика – Казбек и мордоворот, которого Гурон видел внизу, в вестибюле.

Все четверо обернулись на распахнувшуюся дверь. Первым очухался мордоворот. Он вскочил с кресла, сунул руку под куртку. Гурон сделал шаг вперед, схватил прожектор на стойке, швырнул его в голову мордоворота. Вскрикнула "модель", вскочил Казбек, заорал мордоворот, фотограф испуганно отпрянул. Гурон походя оглушил его, подскочил к мордовороту, дважды ударил ногой в пах. Мордоворот скорчился, упал на бок, из-за брючного ремня на пол вывалился ПМ. Застыла девица в школьной форме, как вкопанный стоял Казбек. Гурон подобрал с пола пистолет, опустил предохранитель, передернул затвор. На пол выпрыгнул патрон.

Гурон толкнул Казбека в грудь. Тот шлепнулся в кресло.

– Вот, значит, какое у тебя "модельное агентство", Казбек-Карабас, – сказал Гурон.

– Ты кто такой? Ты что беспредел творишь? – произнес Казбек с напором, но неуверенно. – Кто тебя прислал?

– Жук.

– Жук? Я не знаю никакого Жука.

– А зря… жук жужжит. Жук жужжит в тростнике. И знаешь, Казбек, что он мне нажужжал?

– Нет! Нет, не знаю… волыну убери.

– Он нажужжал мне, что ты, Казбек – мразь. Что ты продаешь русских женщин за границу.

– Они сами… они сами туда хотят.

– Может быть, и хотят. Но они не знают, что ты продаешь их в рабство…

– Нет! – закричал Казбек. Гурон склонился над Казбеком, быстро сунул ствол в открытый рот. Крик превратился в неразборчивое мычание. Гурон наклонился еще ниже, к самому уху торговца живым товаром, прошептал:

– Ты помнишь двух девушек, которых ты продал в Турцию три года назад? Одну звали Анфиса, другую – Катя… помнишь?

Казбек что-то мычал, судорожно сглатывал слюну. Гурон смотрел на него сверху… смотрел так, как смотрят на дохлую крысу.

– Больше ты не продашь никого, – сказал Гурон и нажал на спуск.

Он тщательно стер свои "пальцы", вылез по той же водосточной трубе и неторопливо прошел мимо ресторана… он даже успел на электричку, которая уходила в Лугу. Он сидел в почти пустом вагоне и смотрел, как проплывают мимо залитые лунным светом поля, как бегут невесомые, почти прозрачные облака в небе… Стучали колеса, Гурон думал: все! Все, никогда больше… хватит с меня. Этим выстрелом я подвел итог трех последних лет своей жизни. Теперь – все. Это была последняя кровь. Я больше никогда не возьму в руки оружия.

Он очень сильно заблуждался.

Глава вторая

НОЧНАЯ ТАКСА

Весь следующий день Гурон гулял по городу. Он узнавал и не узнавал свой город. Кажется, все здесь было, как раньше, – мощно и гордо стоял Исакий, атланты по-прежнему держали небо, вставали на дыбы бронзовые кони на Аничковом, а дева, хранительница града Петрова, парила на шпиле Петропавловки… Но что-то было уже не так, что-то неуловимо изменилось.

Чапай пришел поздно, сильно усталый и не совсем трезвый. Поужинали, выпили, вяло поговорили, легли спать.

Ночью Гурон проснулся. В незашторенное окно светила полная луна. Из-за стены доносился храп Чапова. В кухне капала вода из крана. Гурон посмотрел на часы – 01:34. Он встал, нашел на неубранном столе сигареты и закурил. Подошел к распахнутому окну. Все небо заполняла луна, ветра не было, и тяжелые кроны лип замерли неподвижно. В доме напротив светилось одно-единственное окно. С проспекта Науки изредка доносились звуки проезжающих автомобилей.

Он с ногами забрался на широкий подоконник, сел, затянулся. Прямо под ним тускло, желто, светил фонарь, вокруг лампы порхали два бледных мотылька. На асфальте метались их тени – тоже бледные. Он выкурил сигарету, выщелкнул за окно. Окурок прочертил кривую светящуюся траекторию, ударился о колпак фонаря и брызнул искрами.

Гурон опустил босые ноги на пол и пошел в прихожую, к телефону. Не включая света, он набрал номер. Понимал: глупо… за три года она могла выйти замуж… могла переехать… она может быть сейчас в отпуске… или на даче… и вообще – ночь. И она, как все нормальные люди, спит.

…и в лунном свете на полу, укрывшись тонким слоем пыли, дремлет одиночество…

…глупо, глупо! Он задержал палец на последней цифре, удерживая диск, потом отпустил его. Негромко пощелкивая, диск покатился в исходное положение… против часовой стрелки. Вспять!

Как она сказала в последний раз? – Уезжай! Уезжай и не возвращайся больше… я устала тебя ждать, капитан. Я выхожу замуж.

Из трубки потекли гудки. Набатно ударила капля в раковине: капп! Забормотал во сне Чапов.

– Алло… алло, говорите… вас не слышно, – произнесла трубка ее голосом.

– Это я.

Тишина в трубке… в мире – тишина… капп!

– Господи! Это – ты? Где ты? Откуда ты звонишь?

– Я…

– Приезжай.

– А… твой муж?

– Немедленно приезжай. Слышишь? Приезжай немедленно, капитан! Я жду тебя. Если ты не приедешь, я сойду с ума.

* * *

Он поймал частника, сказал: на Лиговку, мастер. "Мастер" – шустрый, с бородкой "а-ля Троцкий" – сказал: тяжелый ночной бомбардировщик к вашим услугам, сэр. Таксу знаете? Гурон упал на продавленное сиденье, закурил. Разбитая "копейка", дребезжа, рванулась по проспекту Науки.

Ночной, залитый лунным светом, город летел навстречу автомобилю. Рассеченное косой трещиной лобовое стекло таранило плотный воздух. Воздух влетал в салон, шевелил волосы.

– Где сейчас можно купить бутылку шампанского? – спросил Гурон.

– Можно прямо у меня, сэр.

– По тройной цене?

– Ночная такса, сэр… водочка подешевле.

– Давай.

– Прямо щас изволите?

– Водку давай сейчас.

– Как скажете… но бабульки вперед. Времена, знаете ли, такие, что…

– Знаю, – перебил Гурон. – Теперь уже знаю.

Водила хмыкнул, остановился на набережной и вышел из машины. Открыл багажник. Гурон смотрел на Неву… по лунной воде плыл буксирчик. На низкой мачте горели два огонька – красный и зеленый.

Хлопнула крышка багажника, водила вернулся, принес бутылку шампанского и водку.

– Хорошо бы расплатиться, сэр… времена, знаете ли…

Гурон, не глядя, сунул ему несколько купюр… водила посмотрел искоса, ничего не сказал, пустил двигатель.

Гурон сорвал с бутылки беленькую "бескозырку", по машине поплыл запах разведенного спирта. Он сделал глоток из горлышка, сунул бутылку во внутренний карман. Город стремительно набегал на автомобиль, желтые вспышки светофоров предупреждали о беде. Лунный свет обжигал кожу наждаком.

– Где сейчас можно купить цветы? – спросил Гурон.

– На Московском вокзале – без проблем.

– Тормознешь.

На Гончарной водила остановился, сказал:

– Цветы, сэр. – Гурон взялся за ручку дверцы. Водила добавил: – Но сначала не худо было бы подбить окончательный расчет… времена, знаете ли…

Заниматься расчетами-расплатами не хотелось – Гурон матюгнулся, расстегнул браслет и снял с руки часы: держи залог, зануда… я быстро.

Он выпрыгнул из машины, пересек Гончарную… за спиной зарычал двигатель, и "копейка" стремительно рванула по улице, унося оплаченное шампанское и подаренные Грачем швейцарские часы. Гурон ринулся наперерез, но не успел. Он проводил удаляющийся автомобиль взглядом, сплюнул и пробормотал: ночная такса… ночная такса, мать твою… времена нынче, знаете ли…

На вокзале он купил желтые хризантемы, заплатил сумму, которая еще три года назад казалась совершенно фантастической, и пошел пешком.

* * *

Вероника открыла дверь и сделала шаг назад. Большая прихожая, оклеенная красноватыми обоями под кирпич, освещенная несколькими бра в красных абажурах, казалась зевом огромной печи, входом в преисподнюю… Хозяйка преисподней – миниатюрная рыжеволосая женщина в красном до полу халате – стояла и смотрела на Гурона зелеными глазами. В ее правой руке дымилась длинная сигарета. Он протянул цветы.

– Желтые хризантемы, – сказала она глубоким грудным голосом. – Желтые…

Сквозь щель в шторах тек лунный свет… в этом нереальном свете лежали на полу спальни хризантемы. Вероника перевернулась на живот, потянулась за сигаретой. Огонек зажигалки осветил лицо без косметики, морщинки в углах глаз, миниатюрный кулончик – символ Водолея – на золотой цепочке. Огонек зажигалки погас, вспыхнула сигарета.

– Зачем ты приехал? – спросила Вероника.

– Ты сказала: немедленно приезжай.

– Когда я говорила: не уезжай, – ты меня услышал?

Он сел, взял со столика пачку "мальборо", спросил:

– Ты замужем?

– Была… зачем ты позвонил?

– Извини, – сказал он и поднялся.

– Куда ты?

– Хочу поставить цветы в воду… погибнут.

– Ставь-не ставь – все равно погибнут.

Он не обратил внимания на эти слова, подобрал цветы с полу и вышел.

В кухне он положил цветы в раковину, открыл кран с холодной водой. Потом опустился на стул, прикурил и долго смотрел, как сигаретный дым растворяется в лунном свете.

Вспыхнуло электричество, Гурон повернул голову – в двери стояла Вероника. Молочно-матово светилась кожа под незапахнутым халатом.

– Выпьем за встречу? – спросила она.

– Да… да, конечно. Я вез шампанское, но… меня ограбили.

– Тебя? – спросила она, широко раскрывая глаза. – Тебя ограбили?

– Но у меня есть водка, – торопливо произнес он, понимая, что говорит что-то не то.

Вероника опустилась на табуретку, стряхнула пепел с сигареты и засмеялась.

– Почему ты смеешься?

Она продолжала смеяться, и в этом смехе было что-то неправильное.

– Почему ты смеешься?

Она смахнула слезинку, затушила сигарету и сказала:

– Какая водка? Ну какая водка, Жан? Мы будем пить виски. Мне подарили замечательный шотландский виски… горе ты мое!

– А кто тебе подарил?

– Да какая разница? – беспечно произнесла она. – Мы просто будем пить хороший виски.

– Виски – он? – зачем-то спросил Гурон.

– О, господи! О чем ты спрашиваешь!.. тебе это надо?

– Не знаю.

– Вообще-то, согласно нормам русского языка, виски – несклоняемое существительное среднего рода, то есть – оно. А вот Вертинский считал, что виски – это он. Я больше верю Вертинскому.

– Кому?

– Александру Николаевичу Вертинскому. Он пел: "Как хорошо с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски".

Вероника посмотрела на Гурона долгим-долгим взглядом и сказала:

– Сейчас мы с тобой, Жан, будем пить виски. Я принесу, а ты пока достань бокалы… помнишь, где стоят?

Гурон помнил. Он поднялся с табуретки и вдруг подумал, что совершенно гол… раньше он не стеснялся наготы в присутствии Вероники, а сейчас вдруг…

– Что это? – спросила она за спиной.

– Что? – произнес он, оборачиваясь.

– Что это? – глухо повторила она, с ужасом глядя на Гурона… на рваные багровые рубцы на левом боку и ноге. Он понял, почему ему мешает собственная нагота.

– Это? Это… немного не повезло – упал, – сказал он правду… почти правду… маленькую-маленькую долю правды. Вероника закрыла лицо руками и заплакала – жалобно, по-бабьи. Он присел рядом, обнял за плечи и стал успокаивать, что-то шептать в ухо. Сам понимал – ерунду, банальщину… ее тело под халатом вздрагивало. Хотелось как-то пожалеть, но он давно забыл, как это делают.

Они пили "дикую курицу".[44]

Виски отдавал торфом и солодом.

– Где же ты был, Жан? – спросила Вероника.

Где я был? Вы все задаете один и тот же вопрос… Один и тот же. Один. И тот же. Где я был?

А где, черт возьми, я был?!

…- где же ты был, Жан?

– В командировке.

– Не хочешь говорить?

Гурон затянулся сигаретой… сильно, глубоко…

– Хочешь, я останусь? – сказал он вдруг то, что не собирался говорить. – Совсем останусь.

– Зачем?

– Мы поженимся.

– О-о, куда тебя понесло, мсье Жан… зачем?

– Не знаю… но люди женятся… живут вместе. Детей рожают.

– Глупости… глупости, глупости. Я, кстати, старше тебя почти на три года.

– Какое это имеет значение?

– Имеет, капитан, имеет… бабий век короток, Жан. Я скоро начну стариться, а ты… ты мужик видный, на тебя тетки внимание обращают. Я буду тебя ревновать, ты будешь раздражаться, потом начнешь тихо меня ненавидеть… кому это надо?

– Вероника!

– Плесни мне еще виски.

Гурон налил в бокал коричневую жидкость, Вероника сделала глоток, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Ты опоздал, Жан. Ты опоздал на год… вернее – на жизнь. Я уезжаю.

– Куда?

– В Тель-Авив.

– Куда-куда?

– В Израиль.

– А… надолго?

Она посмотрела странным взглядом, и он вдруг понял. Он растерялся, он сказал:

– Подожди, подожди… у тебя же отец русский.

– Вот именно – отец. А национальность у нас, евреев, определяют по материнской линии. Помнишь, была раньше такая похабная поговорочка: ты – еврей, а мне не повезло?.. Мне повезло, Жан. Я уезжаю… В Тель-Авив. В Израиль. На историческую, как принято говорить, Родину, мой милый.

– Но… почему?

– Я не хочу больше здесь жить… в этой стране я не хочу жить. И не могу! Хватит, наелась уже! Досыта! Макашовы, баркашевы… "Память" эта поганая! Ждать, пока начнутся погромы? Увольте, я уезжаю. Пока еще не поздно. Пока "народ-богоносец" не обезумел вконец.

Гурон сидел молча. Он ничего не понимал. Он еще ничего не понимал в этой новой реальности. Он вспомнил московского таксиста, который вез его в банк: "Товарищ, я вахту не в силах стоять, – сказал кочегар кочегару".

– Что ты молчишь?

– А что я должен сказать?

– Я не знаю… скажи хоть что-нибудь.

Он залпом выпил виски, бросил:

– Ну… я пойду.

– Куда? Куда ты пойдешь посреди ночи?

– Домой… желаю тебе счастья на исторической Родине. Прощай.

Он быстро оделся и ушел. Рыжеволосая женщина села на пол прихожей, похожей на вход в преисподнюю, и тихонько завыла.

В кухне стыли желтые хризантемы.

* * *

Небо затянуло густой облачностью с залива, пошел дождь. Гурон вышел на набережную. Большеохтинский мост был разведен, волнишка лизала покрытый пятнами старческой пигментации гранит. Вверх по Неве медленно двигался сухогруз. С борта сухогруза доносилась музыка, ранняя битловская вещь – "Lucy in the skies with diamonds"[45].

Гурон вытащил из кармана бутылку, сделал глоток, поставил бутылку на парапет и побрел прочь.

Из темноты вылез бомж… осторожно понюхал бутылку, потом влил маленький глоток в беззубый рот – расцвел, прижал бутылку к сердцу.

Много ли надо человеку для счастья?

Как и Люси, бомж воспарил к небесам… с бриллиантами…

Гурон медленно шел по набережной, смотрел на воду… мимо него проехала черная "Волга". Он не обратил на автомобиль никакого внимания… "Волга" и "Волга" – много таких. На них – ухоженных, в исполнении "люкс" – в советскую эпоху возили номенклатуру.

В машине, которая проехала мимо Гурона по набережной, тоже ехал начальник. Он не принадлежал к номенклатуре, не имел привилегий, но он тоже решал вопросы. Довольно часто он решал их гораздо быстрей и эффективней, чем, например, мэр или городской прокурор. У него не было положенной высоким должностным лицам "вертушки" или права отдавать официальные приказы. Но и без "вертушки" он справлялся со своим делом весьма неплохо.

В совсекретных документах ОРБ "должность" пассажира "Волги" называлась "авторитет, лидер ОПГ", а вместо ФИО часто использовалось прозвище – Рафаэль.

Прошедший день у Рафаэля оказался довольно хлопотным. С утра пришлось выкупать в ментуре Гуся, который сдуру и по пьяни спалился со стволом на кармане. Менты запросили триста баксов за Гуся и двести за возврат ствола. Рафаэль подумал: это вы, ребятки, перепутали… должно быть как раз наоборот, – но ничего объяснять не стал, заплатил. Когда выбрались из ментуры, Рафаэль дал Гусю по морде и зарядил на семьсот бакинских. Вперед – наука!

Потом на рынок завалилась какая-то залетная команда. Внаглую поставили станок, стали крутить наперстки… к ним подошли, поговорили. Оказалось, команда из Карелии. Им объяснили: пацаны, хотите крутить – крутите. Нет вопросов. Но нужно отстегивать, потому что рынок под нами… Карельские повели себя неправильно и Буйвол – бывший омоновец, один из "замов" Рафаэля – забил им стрелу на вечер.

Потом пришлось разбираться с одним барыгой. Урод сам пришел два месяца назад, попросился под крышу… добро пожаловать, родной! Еще он попросил кредит на развитие бизнеса, красиво все обосновал: он купит в Эстонии мини-заводы по производству копченой колбасы, сыра, молочной продукции. Начнет гнать первоклассный продукт, быстро вернет кредит с хорошими процентами и, соответственно, будет отстегивать хорошие крышные… Барыга был эстонец, но жил в Питере, имел здесь хорошую трехкомнатную квартиру на Петроградской и, вообще, производил благоприятное впечатление. Он говорил убедительно, показывал проспекты этих самых мини-заводов и бумаги с экономическими обоснованиями. Кредит – пятнадцать тысяч баксов – ему дали.

Вместо того, чтобы заняться делом, этот эстонский желудок пошел по питерским кабакам и шлюхам… И ведь никто ни о чем не догадывался! Всех развел чухонец долбаный! Облажались, как дети малые… А он периодически появлялся, показывал какие-то бумаги на эстонском языке, с печатями, какие-то счета, рассказывал, как движется дело.

Первые подозрения появились, когда он попросил еще тысяч пять на непредвиденные расходы. Хорошо – не дали. А потом пацаны случайно встретили его в кабаке. Он был пьян, сорил бабками. Его взяли за шкварник, стали разбираться… оказалось, что никаких заводов он не покупал, денег у него уже почти не осталось и, вообще, он обыкновенный алиментщик в бегах. Бумаги, которые он демонстрировал, оказались исполнительными листами на взыскание алиментов… Рафаэль схватился за голову! Кинули. Как лоха последнего развели… Это взбесило Рафаэля сильнее, чем финансовые потери.

Но и финансовые потери были не малые. Рафаэль хотел было отобрать у эстонца квартиру. И вот тут выяснилось, что никакой квартиры у него нет… Тere![46]

Очень большой Теrе! Со злости Рафаэль избил горячего эстонского парня едва ли не до полусмерти, но денег-то от этого не добавилось! Решение вопроса отложили "на потом".

А вечером была стрелка с карельскими. Стрелу забили на пустыре за рынком, заранее приготовились. Карельские пацаны приехали на навороченной "девятке", были мгновенно блокированы двумя грузовиками, окружены людьми Рафаэля. Бойцы держали в руках дубинки и стальные прутья, двое – помповые ружья. Карельские такого оборота не ожидали – смешались.

Не спеша подошел Рафаэль с ракетницей в руке, выплюнул на капот "девятки" сигарету и сказал:

– Некрасиво, пацаны, получается.

Один из залетных попытался выйти из машины, но Буйвол врезал стальным прутом по боковому стеклу. Стекло осыпалось, северный варяг благоразумно остался сидеть в машине. Рафаэль сказал:

– Ай, не красиво. Мы ведь предлагали вам жить дружно… предлагали?

Тот, что хотел выйти из машины, кивнул. Рафаэль спросил:

– Значит, согласны жить дружно?

Варяг опять кивнул.

– Тогда предлагаю скрепить нашу дружбу салютом, – сказал Рафаэль, направил короткий ствол ракетницы в окно автомобиля и нажал на спуск. Бабахнуло, ствол фукнул языком пламени, швырнул в салон "девятки" ракету. Четверо сидящих внутри мужчин оторопели, а ракета пересекла салон, ударилась в стойку, вспыхнула и заметалась внутри, как огненная синица в клетке.

Она ударялась в стекла, в потолок, попадала в ошеломленных людей… отскакивала, кидалась снова, шипела и разбрасывала искры. Тесное пространство салона наполнилось нестерпимо ярким светом и человеческим криком. На одном из бойцов вспыхнула куртка.

Карельские братки начали выскакивать из машины. На них обрушились дубинки. Перепуганные водители грузовиков, которых принудили блокировать "девятку", со страхом смотрели на расправу из кабин КАМАЗов.

Вот такой выдался день у Рафаэля…

После стрелки поехали в "Бочонок" – отметить победу. Пацаны веселились, как дети. Рафаэль не веселился. Понимал, что за эту стрелу еще могут предъявить, потому что – беспредел. Даже вор законный Столб, под которым находилась группировка Рафаэля, вполне мог осудить… Вообще-то, Рафаэль относился к ворам скептически, считал их дармоедами. Но лично Столба уважал за умение делать дело, отсутствие консерватизма и серьезную биографию – вор и на свет-то появился за колючей проволокой, на "мамкиной" зоне. Треть жизни просидел, но не превратился в зэчару засиженного, а сумел хорошо вписаться в новые времена…

В отличие от вора, Рафаэль родился во вполне благополучной семье ленинградских интеллигентов. Была такая особая, ныне почти вымершая порода – ленинградская интеллигенция. Как и мамонты, они погибли в результате глобальных катаклизмов. Но не природных, а социальных… Да, Игорь родился в семье искусствоведов, и никто даже предположить не мог, что из мальчика, который почти все время проводит в кружке рисования и в музеях, еженедельно посещает театр и Капеллу, может вполне толково, увлеченно и со знанием рассуждать о творчестве Караваджо и Йорданса, Вермера и Тинторетто… никто не мог подумать, что из этого скромного мальчика получится нечто прямо противоположное тому, о чем мечтали его родители.

А вышло так, что в пятнадцать лет мальчик вдруг влюбился в девочку из соседнего дома. Влюбился так, как влюбляются только в пятнадцать, – безоглядно. Но девочке нравились совсем другие мальчики – решительные, дерзкие, способные постоять за себя в драке.

Он забросил мольберт и – к ужасу родителей! – стал заниматься в подпольной секции модного тогда карате. Ни уважения, ни любви девочки он этим не снискал – она уже успела закрутить любовь с восемнадцатилетним "королем двора" по кличке Кент…

Лет через пять, когда Кент вернется после отсидки, его убьют в пьяной драке собутыльники, заподозрив в нем опущенного. А бывшую девочку бывший примерный мальчик случайно увидит в 90-ом. Пьяненькая и неряшливая, она будет стоять на Сенной, торговать семечками. Он подойдет и купит стакан семечек. А она его не узнает… а он с удивлением спросит себя: неужели его судьба изменилась под влиянием этого никчемного и жалкого существа?

Но все это будет потом, а тогда, в 79-ом, она казалась ему богиней, и именно из-за нее Игорь стал заниматься карате, влился в круг спортсменов, а в 83-ем, так и не закончив Политехнический, подсел за участие в разбойном нападении. В Крестах получил погоняло Рафаэль – за то, что умело рисовал шаржи на сокамерников и контролеров. Получил пять лет, отсидел от звонка до звонка и вышел в 88-ом – аккурат к тому времени, когда пришла пора ковать деньги, и все конкретные пацаны бросились их ковать.

Он был уже отравлен тюрьмой и не видел никаких моральных препятствий для того, чтобы уйти в криминал.

Он присоединился к бригаде некоего Слона и около года пребывал на "рядовой работе": собирал дань с ларечников, выбивал долги, ездил на стрелки. Потом его заметили, повысили. Потом кто-то вкатил в голову Слона две порции нарубленных гвоздей из обреза охотничьего ружья, и Рафаэль неожиданно для многих стал бригадиром… для многих, но только не для него самого. Он-то знал, кто снес голову Слону.

После двух выстрелов из обреза криминальная карьера Рафаэля стала стремительной. Он выбился в авторитеты, руководил коллективом из двух десятков человек, пользовался уважением. Он старался не раздражать ментов, редко прибегал к прямому насилию и даже внешне сильно отличался от классического братанского облика. Он носил приличные костюмы, не злоупотреблял наркотиками – так, покуривал травку – интересовался живописью и серьезной музыкой.

Но все, кому нужно было знать, знали, что Рафаэль расчетлив, жесток и обид не прощает.

Черная "Волга" с Рафаэлем и двумя охранниками промчалась по набережной мимо Гурона. Ни тот ни другой даже не подозревали о существовании друг друга… но скоро, очень скоро, случай (случай ли?) сведет их лицом к лицу.

Глава третья

НЕТ, РЕБЯТА, ВСЕ НЕ ТАК…

Когда Гурон проснулся, Чапова дома уже не было. Гурон бесцельно побродил по пустой квартире, прикидывая, чем заняться. Дело, собственно, было одно-единственное: навестить тетку… Впрочем, нынешней ночью образовалось еще одно.

Он позвонил Чапову на службу – повезло, застал на месте – и попросил:

– Саня, пробей мне одну машиненку… могем?

– Могем… проблемы, Ваня?

– Нет проблем. Просто хочу одного знакомого навестить.

– Ладно, диктуй номер.

– Анна 46-24, Леонид, Евгений.

– Принято, перезвони минут через цать.

* * *

Спустя час Гурон вошел во двор "сталинского" дома на Лесном. Сразу увидел знакомую машину, приткнувшуюся около подъезда – "тяжелый ночной бомбардировщик". Гурон удовлетворенно усмехнулся, вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Он остановился у нужной ему квартиры, приложил ухо к двери и услышал музыку и голоса. Значит, "пилот" "бомбардировщика" выспался после ночных "полетов" и уже бодрствует. Гурон вытащил из кармана пустой конверт, только что купленный в киоске "Союзпечати" (еще, помнится, подумал: интересно – Союза нет, а "Союзпечать" есть), нажал на кнопку звонка.

Через несколько секунд за дверью раздались шаги, глазок потемнел, потом голос извозчика, слегка приглушенный дверью, спросил:

– Кто?

– Заказное письмо для Антонова Геннадия Захаровича, – ответил Гурон, искажая голос.

Дверь приоткрылась на ширину цепочки:

– Давай сюда.

– Ага, давай! А расписаться в получении? Понимать же надо: заказное!

Дверь закрылась – звякнула цепочка – дверь распахнулась… "Ночной пилот" – в тренировочных штанах и тельняшке, с картишками в левой руке – посмотрел на Гурона, все понял и попытался захлопнуть дверь. Конечно, ничего у него не получилось… Жан шагнул в прихожую, подмигнул извозчику и сказал:

– Вот и встретились два одиночества.

– Ты че, мужик? Ты че? Че те надо? – быстро и с напором заговорил таксист. Он был тертый, наглый и немного выпивший.

– Ночью вы, помнится, говорили мне: сэр.

– Ты че в квартиру ломишься, мужик? Я тя не знаю. Вали отсюда на х…!

Мужской голос из кухни спросил:

– Че там у тебя, Борода?

– Да вот, лох какой-то понты кидает. Наезжает, сука, внаглую.

Гурон сказал:

– Часы верни, урод… дареные часы.

– Какие часы? Какие, бля, часы? Ты че – о…уел в атаке? Вали отсюда быстро.

Из кухни вышел еще один мужчина – плотный, краснорожий и тоже с картами в руке:

– Че тут за х…?

– Да вот видишь, Колян… чего-то приперся мэн борзой, права, бля, качает.

– Права качает? А по сопатке?

Гурон спокойно повторил:

– Часы верни.

Из кухни высунулись еще двое – молодой со шрамом на щеке, и другой, постарше, с глазами палача.

– Часы верни.

– Пошел на х…! – нагло ответил Борода.

Гурон понял, что разговаривать бесполезно и ударил ногой в пах. Борода согнулся. Краснорожий выдохнул: твою мать! – и пошел в атаку. Гурон встретил его прямым в голову. Осенними листьями порхнули карты, краснорожий рухнул на пол.

Двое в дверях кухни переглянулись. Тот, что постарше, сказал:

– Ты что это, брат? Пришел в чужой дом, людей бьешь… нехорошо.

– Он ночью слинял с моими часами, – ответил Гурон. – Часы дареные.

– Эге… не те ли, что он на кон поставил? Ты посмотри сам – они вон, в кухне, на столе. Зачем же сразу морду-то бить? Можно ж и по-человечески… верно?

Гурон перешагнул через краснорожего, шагнул в кухню. На столе, покрытом клеенкой, стояла початая бутылка водки, стаканы, несколько бутылок чешского пива… дымилась сигарета в пепельнице, лежали карты, деньги… и лежали подаренные Грачем часы – шикарная "Омега".

– Твои котлы, брат? – спросил из-за плеча молодой со шрамом.

– Мои, – ответил Гурон.

– Ну так получи, – сказал неуловимо изменившимся голосом молодой. Гурон нырнул, ушел в сторону, мимо плеча просвистела сковорода, врезалась в стол. Зазвенело стекло, хлынуло пиво из разбитой бутылки. Гурон локтем, с развороту, ударил молодого в лицо, сломал нос и, заломив руку за спину, быстро развернулся к старшему:

– Есть вопросы?

Тот покачал головой: нет. Гурон оттолкнул тело в угол, взял со стола часы, застегнул браслет и вышел из кухни. Водила все еще охал, держался руками за "хозяйство", смотрел с ненавистью… проходя мимо него, Жан увидел на подзеркальной полочке ключи от машины. Он подцепил ключи указательным пальцем.

– Э-э, – промычал водила. Гурон вышел.

Он отпер дверцу "копейки", сел в продавленное кресло. Крутанул стартер, и старенький двигатель затарахтел, заметно подтраивая на холостых. Гурон до упора вытянул подсос, посмотрел по сторонам… выбрал помойку. Он разогнал машину насколько позволяло ограниченное пространство и "воткнул" ее в угол бетонной коробки. Захрустело железо, капот вздыбился, из разорванного радиатора хлынул тосол.

Гурон аккуратно обтер баранку и набалдашник рычага переключения передач. Вылез из машины. Обтер наружную и внутреннюю ручки… закурил, полюбовался своей "работой" и выбросил ключи в контейнер с мусором.

Удивительно, но на душе стало немножко легче. Он вышел на Лесной, остановился и задумался: а что дальше?

Делать ему было абсолютно нечего, и он подумал, что надо, все-таки, проведать тетку. Потом сообразил вдруг, что в десяти минутах ходьбы – Выборгская набережная и дом, где он провел первые годы своей жизни… стоит навестить?

Сентиментально и банально до дури, но, пожалуй, стоит, раз уж оказался здесь. Он вышел на Кантемировскую и двинулся к Неве. Он шел и пытался зрительно восстановить образ дома ? 35 – маленького, двухэтажного, с печным отоплением и плотно забитыми коммуналками… и сараи за домом… и поленницы возле сараев. Там, среди сараев и дров, пацаном он играл в войну. Разве думал тогда, что война станет его жизнью?

Он дошел даже быстрее, чем предполагал. Он вышел на набережную у Кантемировского моста, повернул налево, к своему дому… а дома не было!

Гурон остановился… как же так? Как же так – ведь был дом! Мой дом! Старый. Двухэтажный. С печным отоплением… с сараями… с поленницами… как же так?

Он быстро, почти бегом, двинулся вперед. Ему хотелось обнаружить хотя бы следы дома, хотя бы фрагменты фундамента… но и фундамента не осталось.

* * *

Гурон стоял на улице, ждал Валентина. Валентин опаздывал. Гурон посмотрел на часы, и в этот момент из-за поворота, сверкая хромированным оленем на капоте, выехала бежевая "Волга".

Гурон улыбнулся – "двадцать первая" "Волга" досталась Паганелю от отца и была предметом гордости. Машине было уже больше четверти века, но она выглядела игрушечкой. И покойный Степан Валентинович и сам Валька в машине души не чаяли. Она хранилась в гараже, зимой на ней не ездили и только с наступлением весны "Волга" покидала гараж с тем, чтобы возить семью Корзуновах на рыбалку. Тяжелый советский автомонстр был невероятно прожорлив, жег бензин нещадно. В те времена, когда литр бензина стоил четыре копейки, эксплуатация "двадцать первой" не была чрезвычайно накладна. Но стоимость бензина выросла многократно и теперь "Олень", как называли "Волгу" в семье Корзуновых, выезжал из гаража крайне редко.

Жан предположил, что Валька приехал на "Олене" только для того, чтобы прокатиться, "вспомнить молодость".

"Олень" плавно затормозил, Валентин высунулся в окно, весело закричал:

– Эх, прокачу!

Гурон засмеялся, сел на переднее сиденье.

– Здорово, – весело сказал он, протягивая ладонь. – Опаздываешь.

– Извиняй, начальник! Рработа! Но через десять минут мы уже будем сидеть за столом… эх, будем водка пить, пьяный морда грязь валяться.

– Орать матерные частушки в мусоропровод, – подхватил Гурон.

– Точно. А Наташа уже на стол накрыла… ждет.

У "Академической" Гурон сказал: тормозни, Валя, на минутку.

– Зачем?

– Цветы купить.

– Не надо, Индеец… дорого это нынче.

– Обижаешь, Валя… Неужели ты думаешь, что я поеду знакомиться с невестой друга без цветов?

Валентин спорить не стал. Знал: не переспоришь… Взять, да и проехать мимо цветочниц, не останавливаясь? Так ведь выпрыгнет на ходу… Индеец – он, собака, такой. Он это запросто.

Валентин остановился, Гурон вышел и через несколько минут вернулся с шикарными розами. Валентин покосился, но ничего не сказал. Гурону показалось, что все-таки он остался доволен.

…Наташа оказалась высокой, чуть полноватой пепельной блондинкой с выразительными глазами и чем-то напоминала молодую Доронину. Она слегка смущалась, но в этом не было никакого кокетства и придавало ей своеобразный шарм.

– Знакомлю, – сказал Паганель, – эту женщину зовут Наташа… в тот самый момент, Ванька, когда ты позвонил из Москвы, я как раз сделал ей предложение, и она сказала: да.

– Очень приятно, – пробормотал Гурон, вручая розы. Наташа слегка порозовела.

– А это, Наташа, тот самый Индеец… он же Жан, но ты не думай – он не француз, он шпаненок с Выборгской стороны, так что можешь называть его Ванька. Он и на Ваньку откликается.

– Очень приятно, – произнесла в свою очередь Наташа. – Спасибо за цветы.

За те три года, что Гурон не был в квартире Корзуновых, здесь почти ничего не изменилось. Те же географические карты и фотографии на стенах, старая подзорная труба, те же модели парусников и тот же глобус… Гурон подошел и крутанул его… побежали, побежали континенты и океаны… океаны и континенты… Гурон ткнул пальцем и попал, конечно, в Африку. На глобусе не было и не могло быть Острова – крошечного клочка суши на экваторе, в тридцати милях от западного побережья Африки. Гурон приблизительно определил его место, а потом прикинул расстояние до Калининграда – а чего? Не так уж и далеко. Если наложить большой палец на Остров, то мизинцем аккурат дотянешься до Калининграда.

– Па-апрошу к столу, – сказал Валентин. Выпили за знакомство, Наташа предложила закусывать… А стол был домашний и Гурон вдруг понял, что уже давно он не сидел за таким столом… если не вспоминать обед у Баси. А он и не хотел вспоминать.

Гурон смотрел на раскрасневшуюся от вина Наташу, на шумного Паганеля… он видел, какими глазами они глядят друг на друга. От этого становилось тепло, хорошо и немножко завидно.

В жизни Гурона женщины появлялись и исчезали сами собой. Он никогда не задумывался об этом. И только теперь вдруг понял, что что-то в его жизни было не так, было неправильно… Мне уже тридцать, думал он. По обычным человеческим меркам – половина жизни… к моей жизни эти мерки не особенно применимы, но все же… все же – тридцатник. За спиной уже столько всего, что и самому не верится. И с чем же я пришел к своему тридцатилетию? Семьи нет, детей нет, страны, которой служил, тоже нет… маму похоронили без меня…

– Жан, – сказала Наташа. – Жан, да что же вы не едите-то? Вот – пирожки с капустой.

Действительно – пирожки с капустой! В нормальной человеческой жизни должны быть пирожки с капустой… должны быть домашние тапочки, телевизор, диван… должна быть женщина, которая ждет.

Но для того, чтобы были хотя бы домашние тапочки, должен быть дом! А у тебя даже своего угла нет.

А что есть? Память и ордена… последним из них ты награжден посмертно. Так что и тебя самого как бы уже и нет. Ты есть, но тебя нет…

Наташа что-то спросила, Гурон не расслышал, ответил наобум:

– Спасибо. Замечательные пирожки.

Наташа улыбнулась. Паганель рассмеялся, сказал:

– Пирожки действительно замечательные. Но не о них речь… Ты о чем задумался, Ванька?

– Задумался? Да, в общем-то, ни о чем… Вы знаете, ребята, я тут недавно побывал на Выборгской набережной. Хотел взглянуть на дом, в котором прошло мое детство… так нет больше дома-то – снесли… даже фундамента не осталось.

– Ностальгируешь? – спросил Валентин.

– Да как сказать? Дом был очень старый, дореволюционной постройки. Наверное, правильно, что снесли, но… я же в нем вырос. Хотелось посмотреть.

– Вы, Жан, помните этот дом? – спросила Наташа.

– Помню, – кивнул Гурон. Он хорошо помнил дом на набережной. Набережной, как таковой, в годы его детства еще не было, а был спуск к Большой Невке и галечный берег с лодками… У отца тоже была лодка. И нос и корма у нее были одинаково острыми и назывались такие лодки финками. С лодки отец вылавливал плывущие по реке бревна – так экономили на дровах. Жан всегда просил, чтобы отец взял его с собой, и отец наверно взял бы, да мама категорически противилась этому. Взмахивая длинными веслами, отец уплывал один, а Жан оставался на берегу. По весне лодки обязательно смолили, и над берегом плыл изумительный запах кипящей смолы… смолу, когда она остынет, можно было жевать – вкусно! А по воде можно было пускать "блинчики"… А на противоположном берегу стояла телебашня. Когда над Невой плыл туман, казалась, что башня падает… это было захватывающе и жутковато. Семья Петровых занимала двенадцатиметровую комнатку в большой коммуналке на втором этаже. В квартире было восемь комнат и больше тридцати жильцов. Почти половина мужчин имели срок? за спиной. Практически все мужики выпивали и время от времени получали новые срок? или хотя бы "пятнадцать суток" за пьяные безобразия. В квартире все про всех все знали… в большой кухне (а может, и не была она такой уж большой? Может, это сейчас так кажется?) сплетничали, случалось – скандалили, бывало – дрались… Однажды сосед, дядя Коля Олень, наловил в заливе угрей, бросил их в раковину под струю воды, а сам по какой-то надобности отлучился. А мама пришла в кухню и хотела набрать воды в чайник. Она подошла к раковине… и увидела там извивающийся клубок черных змей! Мама закричала, уронила чайник и едва не лишилась чувств. Прибежал изрядно нетрезвый Олень, сильно обрадовался, что так смешно получилось. Он схватил пару змееподобных рыбин и стал пугать маму. Прибежал отец, без лишних разговоров дал Оленю в зубы… а мама после того случая еще долго подходила к раковине с опаской. Следующей весной Олень утонул по пьянке, перевернувшись на лодке у самого берега, и его искали в Неве водолазы. Жан на всю жизнь запомнил, как их круглые шлемы с иллюминаторами скрываются под водой, а из-под воды вырываются пузыри воздуха… Одно время он даже мечтал быть водолазом.

Помнил ли он дом своего детства? Да, он помнил… вероятно, не столько сам дом, сколько связанные с ним образы и эмоции: ледоход на Неве… первые книжки, которые он прочитал… праздничный салют… мамины руки… свою скарлатину… и как он учился кататься на двухколесном велосипеде, но еще не научился поворачивать и кричал: уйдите все с дороги! Я поворачивать не умею… запах внесенных с мороза дров помнил… и запах корюшки… помнил роскошных гэдээровских солдатиков, которых подарили ему на новый год… и как с приятелем Колькой украли у отца папиросы и попробовали курить… и еще многое, многое другое…

Помнил ли он дом своего детства? Да, он его помнил. И неосознанно берег в себе эту память. Теперь дома нет.

– Помню, – кивнул Гурон. – Но не так, чтобы очень хорошо – мал еще был… А вот – нет его. Даже и фундамента нет.

А Паганель сказал:

– Во многом ты, Индеец, прав: наш дом разрушен… ностальгия заедает. Кто бы мог подумать? Ты ведь знаешь, что к так называемой "советской власти" я всегда относился, мягко говоря, скептически…

– Знаю, – слегка усмехнулся Гурон.

– Вот-вот… даже не к "советской власти" – не было такой власти. Была власть кепеэсэс. Господи, как я презирал всех этих партийных царьков, профсоюзных шестерок и комсомольских проституток. А сейчас, когда все они вдруг стали "демократами", презираю еще больше. Потому и в партию не вступил, карьеры не сделал… да и хрен с ней! А вот теперь, ребята, накатила ностальгия, пришло понимание: у нас была Империя! У нас была Великая Советская Империя! Не понимали… ничего тогда не понимали. А имена? Имена какие были? Георгий Константинович Жуков… Юрий Алексеевич Гагарин… Юрий Владимирович Андропов… Вячеслав Михайлович Молотов! Ах, какие были имена. Какие были титаны… теперь их обгаживают пигмеи. Валентин снял со стены гитару, тронул струны, спел:

Ах, девочки! Война, война, Идет аж до Урала. Ах, девочки! Весна, весна, А молодость пропала!

Он резко оборвал игру, сказал:

– Я давеча смотрел хронику с записью парада на 7 ноября… вспоминал: ветер! Ветер над проспектами, над площадями. Знамена. Батальоны шагают – левой!.. Голенища… аксельбанты… Ну, на трибуне, конечно, товарищ Романов Г. В. В шляпе… Ах, черные "Волги", синие кальсоны… водка в граненом стакане… ноябрь – холодно! И: "Поздравляем с днем Великой Октябрьской социалистической революции, товарищи! Урра, товарищи!"… Империя! Мы жили в Великой Империи… не понимали!.. Лагеря. Пельмени… "Как насчет халвы, Бекас? – А может, лучше насчет пива?"… "Жигули", дубленки – дюфьсит… стенка "Вега" – по записи, подписка на "иностранку" и "За рулем" – по блату… Бог ты мой! Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать, что всего этого больше не будет? А над проспектами и площадями – ветер, ветер… не по-ни-ма-ли! Коробки – бетонные. В них – пьянство, ругань, телевизоры с программой "Время". А на Новый год – запах мандаринов. Но план – любой ценой: "Если план не дадим, товарищи, в райкоме, блядь, нас не поймут!" извини за мат, любимая, но – тошно! Накипело. Но Империя – была. Валька прошелся по струнам:

…нет, ребята, все не так, все не так, ребята.

Гурон слушал, смотрел на Паганеля и что-то закипало внутри, закипало, рвалось наружу…

– Извините, – сказал Валентин. – Извините меня. Наливай, Ваня… а в одном ты все-таки не прав – фундамент остался.

Наташа осторожно прикоснулась к руке Валентина…

Гурон категорически запретил себя провожать, попрощался, ушел. Валентин и Наташа помахали ему рукой из окна на третьем этаже. Гурон вышел на проспект Науки. Было темно, прохладно, половина фонарей не горела, у ларьков на углу орали пьяные голоса… Нет, ребята, все не так… все не так, ребята!

* * *

Когда Гурон вернулся, Чапов был уже дома. Он посмотрел на Гурона скептически, спросил:

– Хорошо погуляли?

– Нормально.

– Может, чайку попьем?

Сели в кухне. Чапай поставил на плиту чайник, щелкнул клавишей старого магнитофона, по шестиметровой кухоньке поплыл голос Окуджавы.

– Ну, как тебе Наташа? – спросил Чапай.

– Думаю, Валька вытащил счастливый билет, – сказал Гурон. – У нее глаза светятся, когда она на Вальку смотрит.

– Он тоже как на крыльях парит… может, дернем по каплюхе за счастье молодых?

– По каплюхе можно.

Чапов распахнул дверцу холодильника, достал бутылку, открытую банку кильки и полузасохший кусок сыра.

– Извини, – сказал Чапай, кромсая сыр ножом, – с закусоном нынче напряг.

– А с чем нынче не напряг?

– Со всем напряг… со жратвой, с сигаретами, с мылом, стиральным порошком. Только вот с этим, – Чапай щелкнул по бутылке, – полный ажур.

– Спирт?

– Он и есть. В порт каждый день приходят пароходы, набитые этим добром под завязку. На разгрузку – очередь. Таможня взятки берет – мама, не горюй!

– Как же так, Саша? Ведь на спиртное существует госмонополия.

– Существовала, Индеец. Гайдар и его команда объявили свободу предпринимательства.

– Ну и как на свободе-то?

Чапов разлил разведенный спирт по стопкам, ответил:

– А как Паганель давеча спел: "…и теперь на свободе будем мы воровать!" Теперь в каждом подвале – биржа, в каждой общаге – банк. Каждый первый – дилер, каждый второй – брокер… ну, давай дернем за жениха и невесту.

Чокнулись, выпили, закусили килькой.

– Значит, процветает свободное предпринимательство? – спросил Гурон.

– Ага, цветет и пахнет… благоухает. На уровне натурального хозяйства: я тебе вагон тушенки, ты мне – контейнер телевизоров. Для солидности обзывают всю эту мышиную возню словечком бартер.

– Сильно, – бросил Гурон.

– Еще как… но верх совершенства, когда один продает накладную на несуществующий товар, а другой расплачивается фальшивой платежкой.

– И так бывает?

– Сплошь и рядом. Все эти "биржи" и "банки" как раз для этого и создаются… а заправляют в них либо братаны, либо вчерашние партийные и комсомольские князьки.

– Это и есть "свобода предпринимательства"?

– Ага… сначала кидают друга, потом начинаются стрелки-терки-разборки. Со стрельбой, со взрывами. Но это – помяни мое слово – только начало. Скоро начнется серьезная приватизация – приватизация заводов, шахт, нефтепромыслов… вот тогда начнутся настоящие войны.

Гурон щелкнул зажигалкой, прикурил и задал вопрос:

– Ты-то чем сейчас занимаешься?

Чапов помрачнел, налил спирт в стопки.

– Чем занимаюсь? Оно тебе надо – чужое горе? Давай-ка лучше выпьем, Индеец.

– А все-таки?

– Я нынче в убойном отделе, Ваня, пашу.

– Много работы?

– Много. А сейчас полный звездец – серия пошла. Бродит по городу какая-то сволочь, женщин режет.

– Найдете?

– Найдем. Серийщиков практически всегда находят… вот только пока мы его ищем, он режет.

– Понятно… его расстреляют?

– Навряд ли.

– Почему?

– Ты, Индеец, что – вчера родился?

– Почти.

– У нас теперь не расстреливают, Ваня. У нас теперь гуманизьм. Теперь суды почти не выносят смертных приговоров… в духе, так сказать, нового времени. Судьи опасаются – их ведь тоже обвинили во всех смертных грехах. Но даже если какого-нибудь упыря и приговорят к вышке, так "гарант Конституции" помилует. Он сейчас перед Западом гнется – только держись. Доказывает, что он "лидер нового типа", что у него "европейское мышление". А скоро, возможно, на смертную казнь введут мораторий[47].

Или вовсе отменят. Да и вообще: вполне вероятно, что этого зверя признают невменяемым и направят на принудительное лечение в закрытую психушку. А годика через три он, "излечившись", оттуда выйдет… вот так. Нынче у нас не расстреливают, Ваня. А ты не знал?

Гурон посмотрел исподлобья, сказал:

– Нет.

Чапов налил спирту, сказал:

– А должен бы знать.

– Откуда мне это знать? Я целых три года был в командировке.

Чапай долго молчал, потом произнес:

– Я, Индеец, много людей оттуда видел. Меня обмануть трудно. Если человек отсидел хотя бы пару лет, у него в глазах… в общем… В общем, мне одно непонятно: где ты сидел, Индеец?

Гурон залпом выпил спирт, сказал:

– Я далеко отсюда сидел, Саша… очень далеко.

– За пределами России?

– Да.

– Тогда понятно, почему в ГУИН нет никакой информации. Я ведь запросы по всем каналам рассылал – нет ответа… срок-то какой?

– Пока не сдохнешь.

– Вот оно чего, – протянул Чапай. – Сбежал?

– Да, сбежал… а больше, Саша, не спрашивай.

– Понял, – сказал Чапов. Жан подумал: ничего ты, Саша, не понял… Встал перед глазами Остров.

– Ваня, – окликнул Жана голос Чапова. – Ванька, ты где витаешь?

Гурон через силу улыбнулся и ответил:

– На сказочно красивом острове под пальмами, Саша… век бы о нем не знать!

* * *

Август 92-го заканчивался, заканчивалось лето. Город наполнился ребятишками, открылись "Школьные базары", ГАИ проводила акцию "Внимание – дети!". Цены росли безудержно, везде открывались пункты обмена валют, на телевидении крутили "Санта-Барбару" и рекламу тампонов-сникерсов-памперсов. В "аналитических" программах, ласково улыбаясь, светился Егор Гайдар… Иногда вместо улыбчивой жопы Гайдара показывали суровое мурло Бурбулиса Гени или озабоченного Григория Алексеевича Яблинского… В независимой Ичкерии травили русских. Но тут же уговаривали не уезжать: "Русаки, не уезжайте. Нам нужны рабы и проститутки"… И в независимой Эстонии травили русских… и в независимой Литве… и в Латвии тоже… Лихо плясала канкан мадмуазель Новодворская… по швам трещали Югославия и Чехословакия… полыхало в Абхазии… в Таджикистане… в Приднестровье… на артскладах в Приморье рвались снаряды… требовали автономии Башкирия и Татария… В расплодившихся видеосалонах гоняли американские ужастики, гонконгские боевики и порнуху, именуемую "эротикой"… Вовсю циркулировали слухи, что грядущей зимой не будет отопления, не будет электричества, не будет газа. Население скупало спички, свечи, соль, консервы… Солидная финская газета опубликовала большую статью на тему: что делать, если через границу хлынут десятки тысяч голодных беженцев из России?.. Возле станций метро и в ларьках скупали ваучеры… В подъездах нюхали клей подростки… в общем, шел август 92-го.

Август 92-го… Я помню тебя. Я помню растерянных старушек в ломбардах… многочасовые очереди на бензоколонках… талоны на "колбасные изделия"… Поиски "золота партии" – помню… малиновые пиджаки и наглые морды бизнесменов – помню! Клетчатый пиджак Собчака и роскошные усы Руцкого – помню.

Я никогда не забуду тебя, август 92-го… я не забуду тебя никогда.

* * *

Гурон, наконец-то, собрался нанести визит тетке. С Анной Георгиевной у него никогда не было сколь-либо дружеских отношений, но она осталась единственной из родственников. Теткиного телефона он не помнил, поэтому приехал без предварительного звонка. Это было ошибкой. Пожилая женщина его не признала, дверь открывать не захотела, обозвала аферистом и пригрозила вызвать милицию.

Наверно, нужно было повернуться и уйти, но Гурону очень хотелось расспросить тетку о том, как тут жила последний год мама. Он сказал: вызывай, Анюта. Я подожду.

Он положил на ступеньки тортик, купленный по случаю визита, присел сам и стал ждать. Сквозь хлипкую дверь было слышно, как тетка возбужденно говорит по телефону: в квартиру ломится грабитель, представляется моим племянником. А мой племянник геройски погиб, выполняя интернациональный долг… Гурон только головой покачал.

Наряд прибыл минут через десять. Один из двух ментов был с автоматом. Гурон уже несколько раз наблюдал на улицах вооруженную милицию, и это искренне его изумляло. В 89-ом, когда он улетел из страны, даже дубинка в руках милиционера казалась чем-то из ряда вон выходящим, вызывала шуточки. Теперь никого не удивлял страж порядка в бронежилете, с автоматом и даже в каске… прифронтовой город?

Он хотел предъявить документы, но ему скомандовали: лицом к стене! Руки на затылок!

– Скиньте обороты, ребятки, – ответил Гурон. – Я офицер.

Он полез в карман за документами, но молодой мент мигом направил на него автомат и закричал:

– Лицом к стене, я сказал! Офицер он, понимаешь.

Гурон подумал: щенки, – пожал плечами и повернулся к стене. Его споро обыскали, нашли удостоверение. Молодой сказал:

– Щас пойдем в отделение, там и разберемся, что ты за хрен.

А второй, постарше, возразил:

– Да погоди, Коля… давай-ка бабуле его предъявим. Может, он и есть.

Сержант позвонил в дверь, сказал:

– Бабушка, откройте. Это милиция. Задержали мы вашего "грабителя".

Анна Георгиевна отворила дверь, и ей "предъявили" Гурона. Она долго всматривалась, моргая поверх очков, не узнавая. Гурон спросил:

– Помнишь, тетка Анюта, как я твою любимую вазу разбил, а ты меня полотенцем отхлестала и в угол поставила? Чешская была ваза, с журавлями…

Тетка ахнула и узнала. Она сказала: Жан! Жанчик! – и схватилась за сердце. Пока тетка Анюта принимала "валокардин" и приходила в себя, Гурон выкурил с ментами по сигарете, перекинулся парой фраз.

– А что вы хотите? – сказал тот, что постарше. – Каждый вечер Невзоров в "секундах" рассказывает им об убийствах и ограблениях. Запуганные они все – край.

– А как же "моя милиция меня бережет"?

– А что мы можем? У нас даже бензина нет. Мы вот и к вам пешком пришли. Хорошо, что отделение рядом, а то, бывает, и не доехать.

Гурон подумал: действительно – край!

Менты мирно убыли, Анна Георгиевна пришла в себя и усадила Жана пить чай. Она укоряла Гурона за то, что он потратился на торт, гладила его по руке и все приговаривала:

– Ах, если бы Верочка дожила… ах, если бы не похоронка!

Гурону мучительно было это слышать, но он терпел. Выждал, пока тетка немного успокоится, спросил:

– Как мама жила последние годы?

Анна Георгиевна стиснула сухонькие кулачки, покачала головой:

– Плохо, Жанчик, жила. Как все – плохо. Пенсия – слезы, цены Гайдар "отпустил"… а главное – похоронка. Сначала-то весточки от тебя передавали, потом – тишина полная. А уж потом, спустя месяца три, как последняя от тебя открытка была, пришел мужчина военный, сказал: погиб. Награжден посмертно. Обещал, что орден передадут, да так она ордена-то и не дождалась… а квартиру отобрали. Как же ты теперь?

– Ничего, тетка Анюта, – бодро сказал он, – квартиру дадут.

– Теперь, Жанчик, никому ничего не дают.

– Мне дадут.

– Хорошо, если так. А пока дадут, поживи-ка ты у меня.

Гурон подумал, что жить в крошечной однокомнатной квартирке вдвоем с теткой станет сущим наказанием, и отказался. Соврал, что сейчас – пока, временно – ему дали комнату в служебном общежитии… Анна Георгиевна снова приняла какое-то лекарство, сказала:

– Я ведь мебель-то спасти не смогла.

– Мебель? – безучастно спросил Гурон.

– Квартиру вашу мигом отдали каким-то беженцам, то ли с Абхазии, то ли с Азербайджана – их теперь много… ничего не успела я спасти. А вот вещи кой-какие все-таки забрала.

– Вещи?

– Ну, не вещи конечно, а… на память: альбомы, письма, ордена отцовы, бинокль, книг немного. Что успела, то забрала. А потом-то уж эти беженцы меня и на порог не пустили… все им осталось. Что делать-то?

– Не переживай, – сказал Гурон.

– Ты, Жанчик, заберешь все сейчас или уж потом, как квартиру получишь?

– Потом… а сейчас хочу посмотреть… в руках подержать. Понимаешь?

Тетка Анюта покивала головой, сказала:

– Понимаю, Жанчик, понимаю. Все лежит в коробках, на шкафу.

Гурон снял со шкафа большую и очень тяжелую коробку из-под телевизора "Рекорд", поставил на стол. Раскрыл – книги: Тургенев, Бунин, Шолохов… Он взял в руки первый попавшийся томик, оказалось – Гоголь, прижался к нему лицом, вдохнул знакомый с детства книжный запах… вспомнил, как прочитал в двенадцать лет "Вий". Валька Паганель сказал, что "Вий" можно читать только днем, а кто читает на ночь, тот потом всю ночь не уснет и будет с ума сходить от страха, и он, Паганель, даже лично знает одного парня, который с ума сошел… Индеец дождался ночи и сел читать. Было очень страшно, но он упорно читал и почти дочитал до конца, но не дочитал – уснул. На другой день он сказал Паганелю, что только слабаки боятся читать какие-то там книжки на ночь. И они, конечно, подрались и попались на глаза завучу и были вызваны на педсовет.

Гурон положил томик Гоголя на место, снял вторую коробку. Она была значительно меньше первой, легче и без каких-либо этикеток. Сверху лежала шкатулочка с наградами отца… А вы покупаете? – Покупаем. И цену даем хорошую… Каанфетки-бараночки, словно лебеди, саночки… Гурон погладил шкатулку кончиками пальцев. Рядом стоял подстаканник отца – старинный, серебряный, со специальным выступом под большой палец. Отец пил чай только с этим подстаканником. Чай он пил всегда очень крепкий, дымил при этом беломором. Говорил: с дымком вприкуску. Гурон отставил подстаканник в сторону. Ниже лежали альбомы с фотографиями. Он взял верхний, раскрыл. Фотографии были старые, черно-белые, с затейливо обрезанными краями. На первом фото – отец и мама в день, когда они поженились. Они пришли домой из ЗАГСа со свидетелями и сели праздновать в крохотной комнатке коммуналки на Выборгской набережной. На фото они – молодые, красивые и счастливые. Они сидят за круглым столом. За их спинами видна на стене гитара с бантом и кусок круглой вертикальной печки в гофрированном железе. А на столе – вареная картошка в кастрюльке, квашеная капуста в миске, крупно нарезанная колбаса, селедка, бутылка водки и граненые стаканы… свадебный натюрморт эпохи конца пятидесятых…

Гурон перевернул страницу. На фото снова были отец и мама на демонстрации. Отец в лихо сдвинутой на затылок шляпе, в длинном двубортном пальто с широкими лацканами, держит на руках маленького Жана. Отец, наверно, немного выпил и смотрит в объектив ФЭДа[48] с улыбкой, лукаво. Мама – счастливая, нарядная, в длинном светлом пальто, с белым газовым шарфиком и в маленькой плоской шляпке-таблетке. В руках у нее – воздушный шарик… маленький Жан тянет к шарику ручонку.

Гурон захлопнул альбом. Он чувствовал, что не готов сейчас просмотреть его до конца. Он бегло перебрал остальные "вещи" – трофейный цейсовский полевой бинокль в кожаном футляре… свой собственный "маузер" в деревянной колодке… пачка писем, схваченных выцветшей ленточкой, старые театральные программки, коробочка с золотом – две сережки с фианитами и крохотный кулончик на цепочке… поздравительные открытки с красными знаменами, космонавтами и летящими над землей спутниками. На спутниках – надпись алыми буквами: "СССР"… тощая пачечка облигаций… отцовы старшинские погоны, в которых он вернулся с войны…

Тяжело… тяжело сдавило сердце. Гурон аккуратно сложил "вещи" в коробку, оставив только отцов подстаканник, да мамин кулончик на тонкой цепочке.

– Вот это я возьму? – спросил он. Почему-то он испытывал чувство неловкости. Тетка Анюта замахала руками: ты еще спрашиваешь!

Через полчаса он попрощался и ушел. Анна Георгиевна заплакала и перекрестила его вслед.

* * *

Гурон приехал "домой", то есть к Чапаю, снял рубашку, лег на диван и закурил. С того самого момента, как неделю назад Гурон вышел из "стекляшки", он жил в каком-то странном состоянии раздвоенности. Впрочем, это началось раньше, с того дня, как по возвращении он начал смотреть телевизор и читать газеты…Он был шокирован, он был ошеломлен. Но ему казалось, что все не так, как показывают по телевизору и пишут в газетах, и что как только он выйдет за ворота "дачи" и все увидит своими глазами, "раздвоенность" пройдет.

Он вышел за ворота "дачи"… увидел все своими глазами. Стало еще страшнее.

Он пересек половину Африки, пересек Средиземное море… он пересек всю Европу и пришел домой… и не нашел даже фундамента.

Гурон лежал на диване, курил сигарету и вдруг понял… он вдруг все понял.

Все события, явления, разговоры последнего месяца: орден посмертный… московский таксист со словами: О-о, родной! Тебе сейчас много интересного откроется… очередь в банк… избиение банковскими шестерками офицеров… торгаш с орденами в центре столицы… ка-анфетки-бараночки, словно лебеди, саночки… пилот "тяжелого ночного бомбардировщика", укравший часы… хрупкая рыжеволосая женщина посреди прихожей, напоминающей вход в преисподнюю: увольте, я уезжаю… сорняки на месте дома № 35 на Выборгской набережной… похороны бандита на Ковалевском… горячий монолог Паганеля об Империи… и еще многое, многое, многое другое… все эти эпизоды сложились в законченную картину. Гурон понял, что все это неслучайно, что все это должно было произойти, и оно произошло.

У него как будто открылось какое-то особое зрение и он увидел все со стороны. Он и себя увидел как бы со стороны. И осознал, что пришел не в ту страну, в которую шел. И что одиночный рейд не закончился – он продолжается.

С сигареты на голую грудь упал столбик горячего пепла, но Гурон даже не почувствовал этого.

Если уместно сравнение человека с неодушевленным предметом, то Гурона следовало бы сравнить с гранатой, поставленной на растяжку. Усики чеки уже разогнуты, и только самый кончик удерживает ударник. Теперь достаточно, чтобы кто-то чуть-чуть задел натянутую проволоку – чека выскочит, спусковой рычаг отлетит в сторону, ударник нанесет удар по капсюлю-воспламенителю. Вспышка огня подожжет замедлитель запала, от него, в свою очередь, сработает капсюль-детонатор и вот тогда…

Глава четвертая

ТРУБНЫЙ ГОЛОС "ОЛЕНЯ"

Вечером 28-го августа Гурон лежал на диване, читал рассказы Зощенко. Зазвонил телефон. Гурон снял трубку, бросил: але.

– Здравствуй, Иван, – произнес Паганель тусклым голосом. – Чапай еще не пришел?

Жан сразу понял: что-то не так. Спросил:

– Что случилось, Валя?

– Попал я, Индеец.

– Куда попал?

– В дерьмо.

– Та-ак… ну-ка, объясни толком.

– А Сашки-то нет еще?

– Нет. Ты, Валя, не крути вола. Ты объясни, что случилось.

– Лучше я сейчас к тебе подъеду. Спускайся, через пять минут буду.

Гурон подумал: мудрит Валька, – оделся и вышел на улицу. Через несколько минут со стороны Карпинского вырулил "Олень". Хронированный радиатор сиял, сияла фигурка оленя на капоте… советская автоклассика!

"Волга" остановилась, Гурон сел рядом с Валентином, пожал протянутую руку. Спросил:

– Ну, чего случилось-то?

Паганель достал сигареты, закурил… это было очень нехорошим симптомом – в салоне "Оленя" курить было не принято. Валентин посмотрел на Жана, сказал:

– Тачку зацепил чужую.

– Сильно помял? – спросил Гурон.

– Да нет – только молдинг отлетел.

– А чего переживаешь?

– Тачка бандитская, – сказал Валентин и, вывернув шею, показал левую сторону лица – на скуле растекался синяк.

– Тьфу ты, – произнес Гурон. – Из-за такой ерунды расстраиваешься? Плюнуть и забыть.

– Это не ерунда, Ваня… это серьезно. Через час я должен подвезти им тысячу долларов.

Гурон присвистнул, спросил с недоумением:

– А этот молдинг что – золотой?

– Нет, он бандитский.

– Расскажи-ка толком.

Валентин с недоумением посмотрел на сигарету в руке и вышвырнул за окно. Гурон наблюдал молча. Видел: Паганель не в себе.

– Ну, в общем, я выезжал со стоянки… разворачивался задом и зацепил иномарку – БМВ. Чуть-чуть зацепил, по касательной. Я думал – протиснусь… понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Гурон.

– Зацепил… а этот молдинг сраный отлетел к едрене-фене. Из бээмвухи выскакивают трое – бритые, в кожаных куртках, в "адидасе"… в общем – бандюки. Первым делом в морду лица сунули кулаком, потом начали напрягать на деньги… документы отобрали.

– А ты? – спросил Гурон, мрачнея.

– А я, Индеец, растерялся… оказался совершенно не готов к такому обороту.

– Понятно. Что собираешься делать?

– Надо Сашку найти… я на службу звоню – так нет его, бегает где-то.

Гурон на несколько секунд задумался. Потом сказал:

– Не надо Сашке звонить, он и так вконец замотанный… когда, говоришь, у тебя встреча с этими бандюшатами?

Валентин посмотрел на часы, буркнул:

– Осталось меньше часа.

– А где встреча?

– Стрелка.

– Что – стрелка?

– Теперь это называется стрелка.

– Пусть будет стрелка… где?

– На пустыре за Северным проспектом, у пруда… а зачем тебе?

– Как это "зачем"? Прокатимся, объясним ребятишкам, что они не правы.

Валентин покачал головой, сказал:

– Нет, Индеец, ты не понимаешь.

– Чего, Валя, я, по-твоему, не понимаю?

– Это крутые ребятишки… их на "вы не правы" не возьмешь.

– Так ты что же – собираешься им заплатить?

– Ты чего, Ванька, с дуба рухнул? Даже если бы у меня были эти деньги, то я бы платить им не стал – это унизительно. Я – журналист, я пишу на эти темы… я бандитам платить не имею профессионального и морального права. Нужно Сашке позвонить, проконсультироваться… понял?

– Понял, не дурак… но Сашку мы вмешивать в эту ерунду не будем – сами разберемся.

– Нет, Ваня, ты не отдаешь себе отчет… это – бандиты. Это агрессивные быки, привыкшие к безнаказанности. Почти наверняка – вооруженные. Они могут пойти на крайность.

Гурон ухмыльнулся:

– Ты помнишь, что ты давеча рассказывал про "метод Рясного"?

– Ты что? – отшатнулся Валентин. – Ты хочешь их…

Гурон рассмеялся:

– Хорошо бы… но для этого у меня нет двух славных корешей – Тульского с Токаревым. Есть только нерабочий "маузер"… Да не бери ты в голову, Валек. Думаю, что троих уродов мы и без оружия вразумим… поехали на твою стрелку.

* * *

Хромированный олень на капоте сверкал, продолжая свой долгий, длящийся уже больше четверти века, бег. Валентин сидел за рулем напряженный, Гурон – напротив – был совершенно спокоен. Солнце опустилось уже низко, слепило, лобовое стекло было густо покрыто пятнышками разбившихся насекомых.

– Кажется, здесь, – сказал Валентин. Он свернул на грунтовку, проехал по пустырю и остановился в десяти метрах от пруда. Гурон осмотрелся, что-то прикинул и сказал:

– Переставь, Валя, тачку во-он туда, к березе.

– Зачем?

– Чтобы солнце не слепило… не люблю, когда солнце в глаза.

Паганель не понял, причем тут солнце, но беспрекословно перегнал "Оленя" туда, куда указал Гурон. Гурон остался доволен.

– Валя, – сказал он, – ты не беспокойся ни о чем, вперед не вылезай – я сам с ними поговорю. Они поймут, что были не правы, и принесут свои извинения. Документы и деньги вернут.

Валентин скептически покачал головой, но ничего не возразил.

* * *

Буйвол был немного выпивши и в хорошем расположении духа – а чего? Считай на халяву срубили косую за сраный молдинг… Молдинг – тьфу! – уже поставили на место, а лавэ терпила вот-вот подвезет.

За рулем БМВ, принадлежащего Буйволу, сидел Сивый, а сам Буйвол развалился на правом сиденье, покуривал сигарету и жевал резинку. Сивый повернул со Светлановского на Северный, и вскоре Буйвол увидел "Волгу" на пустыре. Он удовлетворенно сказал:

– Ага, лавэшки прибыли. Если этот писака привез не всю сумму – на счетчик поставлю… давай-ка, Сивый, прокатимся туда-сюда, посмотрим, не привел ли журналюга ментов.

Машина с бандитами проехала мимо "Волги", и Буйвол рассмотрел, что в салоне, рядом с лохом, владельцем "Волги", сидит еще какой-то фраерок. Это хорошо, это повод накинуть еще стоху-другую баксов. Потому как терпиле безответному сказали: приезжай один… а он еще кого-то с собой притащил. Ну-ну… Бээмвуха еще раз проехала мимо "Волги" на пустыре, на углу Светлановского проспекта развернулась и двинулась обратно.

– А может, – вслух подумал Буйвол, – тачку у него заберем?

– А на кой хрен это старье нужно? – спросил Компот.

– Да это теперь почти раритет, антик… она, бля, денег нынче стоит.

Про "раритет, антик" Компот ничего не понял, а про "денег стоит" понял – про деньги он все хорошо понимал.

– Ты смотри, – удивился он. – Старье, а денег стоит.

БМВ выкатилась на пустырь, остановилась метрах в тридцати от "Волги". Буйвол выплюнул в окно комочек резинки и сказал:

– Посигналь ему, Сивый.

Сивый нажал на клаксон, над пустырем прозвучал сигнал.

Гурон разглядывал БМВ[49] – в девяносто втором иномарок в городе было еще не много, они являлись "визитной карточкой" владельца, подтверждали его "крутизну". Шиком считались густо тонированные стекла, особым шиком – отсутствие номерных знаков… Непонятно почему, но у братвы особой популярностью пользовалась именно продукция БМВ, и даже сама аббревиатура произвольно расшифровывалась, как "боевая машина братвы". На той бээмвухе, которую разглядывал Гурон, все было "как положено" – стекла тонированы, номера отсутствуют… Над пустырем раздался пронзительный сигнал клаксона.

– Сигналят, – хмуро сказал Валентин, глядя на БМВ. – Пошли, Ваня?

– Да что мы – дрессированные цуцики, чтобы по их свистку бегать? Сами подойдут. Посигналь-ка им, Валентин Степаныч.

Валентин нервно облизнул губы, спросил:

– Думаешь, стоит?

Гурон сам положил руку на клаксон, надавил. Раздался трубный голос "Оленя".

– Ну, блин, борзой, – удивленно произнес Буйвол. – Хрен он у меня отмажется за косарь. Тачку – забираем.

– А до кучи построим зубы в кучу, – сказал Сивый. Компот заржал – "шутка" показалась ему очень смешной. Буйвол бросил:

– Компот, сходи-ка за ним и приведи сюда… раком будем ставить.

Компот выбрался из машины, вразвалочку пошел к "Волге".

– Идет бычок, – весело сказал Гурон. – Вот теперь, Валентин Степаныч, я вылезу, покурю… а ты пока посиди.

– Я отсиживаться за твоей спиной не собираюсь. Вместе пойдем.

– Валя, – сказал Гурон мягко, – я знаю, что ты за чужую спину никогда не прятался… дело-то не в этом.

– А в чем дело?

– Если начнется раздача, то – извини, конечно, – но ты будешь только помехой. Мне придется думать еще и о тебе. Я тебя прошу: посиди в машине… договорились?

Паганель угрюмо кивнул. Гурон вставил в рот сигарету, вышел и, обогнув машину, остановился, привалившись к левому переднему крылу. Бычок шел, щурясь на солнце – собственно, именно этого и добивался Гурон, когда предложил Валентину переставить машину. Он не думал, что дело дойдет до крайностей, но все же занял позицию, которая обеспечивает некоторое преимущество… как учили.

Компот подошел, остановился метрах в двух и уставился на Гурона. Компот был крупный, наголо бритый детина с перебитым носом. Он привык к тому, что под его пристальным взглядом люди чувствуют себя неуверенно… Гурон спокойно выдержал взгляд, щелкнул зажигалкой. Компот подошел ближе, положил руку на крышу машины и наклонился к опущенному стеклу.

– Эй, ты, писака, – сказал Компот Валентину. – Ты это… вылезай. Ты бабки привез?

Валентин вопросительно посмотрел на Жана.

– Ты че, баран – глухой? – повысил голос Компот. – Чего молчишь, перхоть?

Гурон, не глядя на быка, произнес:

– А чего с тобой, шестерка, разговаривать? Пахана своего позови сюда.

Компот на миг онемел от такой наглости, выпрямился, ощерился:

– А ты кто такой?

Жан выдохнул дым, посмотрел быку в глаза:

– Передай пахану, чтобы принес документы, которые отобрали у Валентина Степаныча. Быстро!

– Ты чего вякаешь? Ты кого шестеркой назвал?

– Тебя, если ты еще не понял… зови пахана быстро, шестерка.

Компот зарычал и бросился на Гурона… Жан поймал руку, сломал – Компот закричал от боли – и негромко сказал на ухо:

– А теперь иди и передай своим, чтобы вернули документы Валентина Степаныча… двадцать секунд есть у вас. Через двадцать секунд я сам к вам приду – тогда будет плохо.

Гурон легонько подтолкнул быка в сторону бээмвухи. Придерживая правую руку левой, Компот поплелся к своим. Жан произнес ему вслед:

– Идет бычок, качается, вздыхает на ходу…

Братки в БМВ отлично видели, что произошло возле "Волги". Для них это было полной неожиданностью.

– Пошли, – сказал Буйвол сквозь зубы.

Они вышли из машины. Хлопнули дверцы. Сивый на ходу выхлестнул из рукава телескопическую дубинку.

Гурон ждал. По виду двух приближающихся братков понял, что настроены они решительно. Ну… не я первый начал. Из "Волги" вылез Валентин с монтировкой в руке. Это было совершенно некстати, но возражать Гурон не стал. Он ободряюще подмигнул Валентину. Когда до бандитов осталось метра три, Гурон стремительно ринулся вперед, на Сивого.

Сивый взмахнул дубинкой. Гурон нырнул под удар, сбил Сивого с ног, впечатал затылком в землю. В движении подхватил дубинку и оказался уже за спиной Буйвола… Буйвол был не совсем трезв, но оценил ситуацию правильно: он один против двух мужиков. У одного – дубинка, у другого – монтировка. Буйвол развел руками, сказал:

– Ребята, давайте жить дружно.

Гурон широко улыбнулся, спросил: – Документы Валентина Степановича у тебя? Буйвол несколько секунд молчал. Потом сунул руку в карман и вытащил бумажник.

– Посмотри-ка, Валя, все ли на месте, – сказал Гурон, передавая Валентину бумажник.

Паганель быстро просмотрел содержимое потертого кожаного портмоне:

– Не хватает редакционного удостоверения… денег нет.

– Где? – произнес Гурон.

– Удостоверение – у него, – кивнул Буйвол на Сивого.

Гурон покачал головой:

– Ему-то зачем? Хотел при случае под журналиста закосить? С его-то рожей? Он в зеркало на себя когда последний раз смотрел?

Сивый застонал.

– Деньги верни, – сказал Гурон. Буйвол неохотно вытащил из кармана еще один бумажник. На этот раз – свой. Протянул Гурону, но Жан отрицательно покачал головой – кивнул на Валентина. Паганель колебался. А Буйвол смотрел исподлобья – он не привык сдаваться, выбирал момент для удара.

– Валентин Степаныч, – сказал Гурон, – отбросьте сомнения. Все очень просто: вас ограбили и вы всего лишь возвращаете назад свои честно заработанные деньги.

Валентин отсчитал несколько купюр, протянул бумажник Буйволу, но Гурон сказал:

– Не торопись, Валя… документы этого бугая там есть?

– Да, есть "права"… техпаспорт есть.

– Прочитай-ка мне вслух данные этого быка. Валентин извлек из шикарного кожаного "лопатника" "права" и техпаспорт на БМВ, прочитал вслух. Гурон сказал:

– Теперь, господин Молчанов Сеня, я знаю, где тебя найти… ты меня понял?

– Думаешь, ты самый крутой? – процедил Буйвол.

– Нет. Но тебя, если вздумаешь глупости делать, в землю зарою… ты меня понял?

Буйвол молчал. Сивый застонал, начал подниматься с земли, но его повело, он упал на бок.

– Ты понял меня, Сеня? – с напором повторил Гурон.

– Понял.

– Умница. А теперь нужно принести извинения Валентину Степановичу.

– Извини, мужик, – выдавил Буйвол. Извиняться он не привык.

– Принимаешь? – спросил Гурон Валентина. Валентин кивнул. Гурон подвел итог: – Все! Забирай своего урода и проваливайте. Надеюсь, что мы больше никогда не встретимся.

Буйвол взял свой бумажник и пошел к машине. Сивый встал на четвереньки, с трудом выпрямился. Его качало, как пьяного.

Буйвол плюхнулся на заднее сиденье. Колотилось сердце, душила злоба.

– Плетка где? – спросил он у Компота. Компот, морщась от боли, выдавил:

– Под сиденьем.

Буйвол запустил руку под сиденье, вытащил обрез "магазинки" МЦ-20[50].

– Может… это… не надо? – неуверенно произнес Компот.

– Заткнись, – ответил Буйвол. С обрезом в руках он выбрался из машины, расставив локти, оперся на крышу.

– Ванька! – крикнул Валентин. Гурон мгновенно обернулся и увидел Буйвола с ружьем в руках. Подсечкой Гурон сбил Валентина на землю, метнулся в сторону. Почти одновременно на стволе ружья полыхнуло пламя, раскатился выстрел. Просвистела картечь… Язык пламени был очень длинным, Гурон догадался: обрез. Он стремительно переместился, встал за спиной Сивого.

Буйвол – клац-клац – открыл затвор, выскочила дымящаяся латунная гильза. Клац-клац – закрыл затвор. Буйволу сильно мешало солнце, он щурился, но видел только темный силуэт. Силуэт покачивался. Буйвол навел наполовину обрезанный ствол, нажал на спуск…

Картечь ударила Сивого в грудь и в левый бок. Он еще раз качнулся и повалился на землю. Буйвол ничего не понял – он видел, что силуэт раздвоился, распался на два тела… одно осталось лежать на земле, другое метнулось в сторону… Буйвол механически передернул затвор, дослал третий патрон.

– Сивый! – закричал Компот, и Буйвол понял, что завалил Сивого.

Как только Сивый упал, Гурон стремительно переместился вперед, в сторону стрелка, и влево. Он уже давно не упражнялся в качании маятника, но тело все помнило само и само принимало решения.

Буйволу мешало солнце, мешала злость и выпитая водка. Но более всего мешало то, что темный силуэт все время уходит вправо, вправо. Буйвол доворачивался всем корпусом в сторону надвигающегося противника, но не успевал за его движением.

А Гурон закручивал движение влево, влево, неумолимо приближался… до Буйвола оставалось метров семь. Жан хорошо видел черную дырку ствола и чумовые глаза Буйвола над стволом… до БМВ осталось пять метров… три метра… метр. Гурон взлетел на капот, на крышу, ногой выбил обрез и прыгнул на Буйвола сверху.

Гурон взял обрез за ствол и швырнул его в пруд. Вращаясь, полуметровая железяка пролетела метров пятнадцать, упала в воду. Разошлись круги, всплыли несколько пузырьков воздуха.

– Готов, – сказал Гурон, мельком взглянув на тело Сивого.

– Нужно вызвать милицию, – сказал Валентин. Гурон быстро проверил карманы убитого, нашел удостоверение Валентина и буркнул:

– Сваливать надо по-быстрому, Валя.

– Но так нельзя… нужно вызвать милицию.

– Ты потом спроси у Чапая, чем заканчиваются контакты с ментами. Уезжать отсюда надо, Валя… быстро, Валя, быстро.

Гурон подхватил Валентина под руку и повел к машине, усадил на заднее сиденье. Сам сел за руль.

* * *

В ларьке на проспекте Науки Гурон купил бутылку водки "Распутин" и бутылку какого-то напитка. В машине свернул с "Распутина" винтовую пробку, сунул в руки Валентину: пей.

– Зачем? – спросил Валентин.

– Так надо, – сказал Гурон твердо.

Валька был бледен. Он неуверенно приложился к бутылке, сделал несколько глотков. Кадык на горле судорожно ходил вверх-вниз. Гурон прикурил сигарету, сунул Валентину в рот. Паганель затянулся и сказал:

– Но мы же не хотели… мы же не думали, что так…

– Успокойся, Валя. Не мы это начали.

– А тот человек… он точно мертв?

– Точно.

– Но ведь мы не хотели… мы же не хотели, Индеец! Правда?

– Правда, Валя, правда… не бери в голову, выпей водки.

– Я не хочу.

– Как хочешь… но лучше выпей.

Валентин растерянно посмотрел на Жана, на наглую физиономию Распутина на этикетке, приложился к бутылке… закашлялся, выскочил из машины. Его начало рвать.

* * *

Гурон загнал "Оленя" в гараж, запер изнутри ворота. Сказал Валентину:

– Что ты так переживаешь, Валя? Соберись, возьми себя в руки.

– Человек погиб.

– Бандит, Валя, бандит. Он сам выбрал свою судьбу.

– Думаешь?

– А что тут думать? Тем более, что убили-то его не мы.

– Водка осталась?

– Хоть залейся.

Валентин вылез из машины, достал с полки стаканы. Выглядел он очень нехорошо. Гурон налил ему полный стакан. Паганель выпил залпом.

* * *

Оркестр наяривал: "Бухгалтер, милый мой бухгалтер". Буйвол плечом отодвинул какого-то фраерка – не стой на дороге, жопа! – прошел в зал. На эстраде кривлялась тощая певичка в очень короткой юбке. Рафаэль в окружении братвы сидел за угловым столиком. Буйвол подошел, взял бутылку, налил водку в фужер, выпил залпом. Рафаэль сказал:

– Красиво… закуси.

Он протянул Буйволу вилку с маринованным огурчиком.

– Сивый, – сказал Буйвол. Мгновенно стало тихо за столом.

– Что – Сивый? – спросил Рафаэль.

Буйвол молчал, а Рафаэль переменился в лице.

– Карельские? – произнес он напряженно.

– Нет.

– Присядь, Сеня.

Буйволу придвинули стул. Он сел, ответил, глядя в скатерть:

– На стрелке… мы одного лоха нагрузили на косарь… забили стрелу. А он, сука, приехал с каким-то отморозком. Тот сразу мочилово затеял.

Рафаэль чувствовал, что Буйвол чего-то не договаривает. Он смотрел на Буйвола испытующе и строго… Буйвол налил еще водки, выпил.

– Ну? – сказал Рафаэль.

– В общем, попал Сивый под мой выстрел.

Рафаэль улыбнулся… Рафаэль улыбнулся и вдруг вонзил вилку с наколотым огурчиком в руку Буйвола.

* * *

Решением "коллектива" постановили: Буйвол должен оплатить похороны Сивого и выплатить "компенсацию" вдове убитого. Сам для себя Буйвол решил, что должен найти и покарать отморозка, из-за которого он влетел в такой стремный блудняк.

Глава пятая

СДЕЛАЕМ, ДОКТОР

Утром Валентин проснулся с изрядной головной болью. Потом вдруг вспомнил вчерашние "приключения" и к головной боли добавилось ощущение беды. Он брился в ванной и думал: неужели это правда? Неужели вчера вечером у него на глазах убили человека? Неужели это было? Наташа дважды окликала его из кухни, он отвечал: сейчас, сейчас, – и с тоской смотрел в зеркало, на свое помятое лицо с синяком.

Когда он все-таки вышел из ванной, Наташа сказала с мягким укором:

– Вчера ты был хорош… с чего это вы, любимый, так укушамшись были?

Валентин посмотрел на Наталью почти со страхом: разве я могу объяснить тебе – с чего? А она истолковала его взгляд, как смущение, потрепала по голове и слегка прижалась… В окно кухни било солнце, вкусно пахло бразильским кофе, Наташа была свежа со сна и весьма соблазнительна в коротком халатике. А подавленный Валентин ничего этого не замечал. Он торопливо позавтракал и собрался на работу. Он чмокнул Наташу (она шутливо сказала: ах, амбре какое!) и быстро ушел.

Вместо того, чтобы поехать на работу, Валентин отправился на тот, вчерашний, пустырь. Он не знал, зачем это делает, но ноги сами принесли его туда.

Трупа на пустыре, конечно, уже не было… да там и вообще никого не было. О событиях вчерашнего вечера напоминало только темное пятно на том месте, где лежал убитый бандит. В центре пятна белел забытый экспертом-криминалистом квадратик картона с цифрой "4". Валентин долго смотрел на этот квадратик…

Он присел на пенек, закурил и задумался. Он пытался убедить себя в том, что ни его вины, ни вины Индейца в произошедшем нет… что убитый – бандит, и его убийца тоже бандит. Но в голове неотвязно крутилась мысль: если бы ты поступил иначе, если бы обратился в милицию, то этой нелепой смерти можно было бы избежать… И ты, как журналист… как гражданин… Господи! Что я несу? При чем здесь жуналист, гражданин? Как нормальный человек, я обязан был заявить в милицию.

Сзади упала тень, и чей-то голос сказал вдруг за спиной:

– На ловца и зверь бежит… здорово, журналер.

Валентин обернулся, посмотрел снизу вверх и против солнца, узнал Буйвола. Он попытался встать, но на голову обрушился тяжелый кулак.

* * *

Буйвол оказался на пустыре неслучайно – он специально приехал посмотреть, обнаружили тело Сивого или еще нет. Тело, как он и предполагал, уже обнаружили. Тут ничего мудреного нет – на пустыре собачники выгуливают своих питомцев – кто-нибудь из них и нашел… А вот увидеть на берегу пруда вчерашнего лоха-журналиста Буйвол никак не ожидал. Сначала он насторожился, а потом понял, что удача сама прет в руки и решил воспользоваться моментом.

Буйвол оглушил Валентина, быстро подогнал БМВ, погрузил тело в багажник и сразу уехал.

Спустя пять минут он в загнал свой БМВ в ремонтный бокс, с которого получала бригада. Машины там ремонтировали от случая к случаю, зато нередко разбирали на запчасти угнанные. Двум труженикам "сервиса" Буйвол сказал:

– Сегодня, самоделкины, у вас выходной. Ноги в руки и гуляйте.

"Самоделкины" были понятливые, нрав Буйвола знали и удалились без споров, пошли пиво пить. Очень надеясь втайне, что, придя завтра на работу, они не найдут на полу лужу крови… были уже прецеденты.

Как только они ушли, Буйвол запер ворота, повесил на них табличку: "Закрыто по техническим причинам". Он вытащил Валентина из багажника и врубил на всю катушку магнитофон. Потом обыскал карманы и "дипломат" Валентина. Нашел то, что хотел – записную книжку. Она была толстой, разваливающейся от времени и частого употребления, с десятками фамилий и телефонов. Буйвол взялся изучать ее. Он помнил, что журналистик крикнул своему корешу: Ванька… Ни одного Ивана в записной книжке он не нашел. Зато обнаружил двух Ивановых и одного Иванцова. Вполне вероятно, подумал он, что "Ванька" – производное от фамилии. Ладно, поглядим. Скоро журналист сам все расскажет.

Когда Валентин открыл глаза, Буйвол подмигнул, сказал:

– Здравствуй, господин журналист. Удачно мы встретились. Я думал: тебя выпасать придется, время попусту терять… а ты сам явился – оба-на!

У Паганеля сильно болела голова. Он осторожно сел, сразу подкатил приступ тошноты, его вырвало. Буйвол удовлетворенно констатировал:

– Наблевал на пол… а ведь интеллигентный человек – журналист! Красиво поступил, да? Красиво? А ведь здесь люди работают. Зарабатывают свою трудовую копейку мозолистыми, так сказать, трудовыми руками. Писал, поди, при коммунистах статейки типа "Слава человеку труда!"?.. Да писал, писал. Ну, ладно, блевотину ты своим же пиджачком и подотрешь. А сейчас расскажи-ка мне, журналист, про своего дружка.

– Про кого? – с трудом выговорил Валентин.

– Про Ваньку.

– Про какого такого Ваньку?.. Не понял.

– Да понял ты все… про отморозка, которого ты вчера на стрелу привез.

У Валентина очень сильно болела голова, ему было трудно сосредоточиться, но все же он понимал, что находится в руках у бандита, и что его, возможно, будут пытать… в начале девяностых и пресса, и телевидение, и обыватели взахлеб рассказывали о паяльниках, вставленных в задний проход, о сожженных заживо коммерсантах и насмерть запытанных должниках. Все эти репортажи, статьи и разговоры работали на бандитов – создавали им имидж беспощадной мафии.

– Денег нет, – с трудом произнес Валентин. – Забирайте машину.

– Деньги не вши, сами не заведутся, – рассудительно ответил Буйвол. – Лохматку твою конечно заберем, хотя цена ей – три копейки… А теперь и квартиру имеем право забрать – ты же, падла, кореша моего под выстрел подставил, детей сиротами сделал.

Буйвол врал: детей у Сивого не было.

– Ты теперь по жизни нам должен. Но я сейчас не про тебя. Я сейчас про твоего дружка-отморозка спрашиваю: кто такой и где найти?

– Он… я не знаю.

– О-о, да ты совсем плохой, – Буйвол присел на крыло машины, носком кроссовки несильно пнул Валентина в грудь. – Слухай сюды, пресса: я буду тебя мочить до тех пор, пока ты не вспомнишь, где твой кореш окопался. Наколочку на него ты мне по-любому дашь, падла такая.

Валентин попытался собраться с мыслями. Это было невероятно трудно – голова болела, перед глазами плыли разноцветные круги.

– Ну? Бум колоться?

– Я его не знаю.

– Ай, как некрасиво врать. Еще раз напоминаю вам, гражданин: добровольное признание облегчает участь.

"Ментовский" тон, на который перешел Буйвол, подсказал Паганелю решение.

– Он офицер ОРБ, вам не по зубам, – сказал Валентин.

Буйвол рассмеялся:

– Не смеши, писака. Ментов я за километр вижу… какой он, на хрен, мент? Менты на стрелках себя ведут по-другому – я-то знаю. Ну давай, колись, колись. Облегчи, так сказать, участь.

Валентин молчал.

– Ну, сам виноват, – произнес Буйвол и взял с верстака кусок толстого резинового шланга.

Избиение Валентина Буйвол начинал с ленцой – он был уверен, что интеллигентик сломается после двух-трех ударов шлангом. Потому что – вшивота… хотя, с другой стороны, встречаются и среди них характерные. Тот же Рафаэль, например. Из интеллигентов, а кремень… ну, ладно, сейчас поглядим, чего этот журналистик стоит.

Буйвол начал с ленцой, но, встретив "сопротивление материала", начал заводиться… Валентин молчал. Он пытался сосредоточиться на чем-то, что могло бы отвлечь от боли, но ничего не получалось. Уже не раз и не два мелькнула предательская мысль: а чего я так боюсь за Индейца? Он умен, осторожен и подготовлен к любой экстремальной ситуации. Он – офицер-десантник! Допустим, я назову этому быку адрес Чапая. Ну и что? Если они туда сунутся, то получат жесткий отпор. Индеец чикаться не станет – искалечит. Достаточно назвать адрес – и пытка прекратится… ведь это так просто – всего лишь назвать адрес.

Он обрывал себя, говорил сквозь боль: нет. Нет, это невозможно. Это – предательство.

Постепенно Буйвол начал звереть, удары шлангом сыпались без разбору. Потом он начал бить Валентина ногами. А Валентин только закрывал голову и продолжал молчать. Иногда Буйвол садился перекурить и тогда Валентин получал короткую передышку. Но постепенно он приближался к такому состоянию, когда человек перестает ощущать себя человеком, становится куском истерзанной плоти.

Буйвол сделал очередную передышку, сказал:

– Ты не понимаешь, пидор… пока я тебя только разминаю. Но ты, сука, уже начал меня доставать и скоро я возьмусь за тебя всерьез. Ты даже не представляешь, что значит "всерьез".

И снова принялся бить. У Паганеля была уже сломана рука и несколько ребер. Кровь из разбитой брови заливала лицо. Он уже потерял ощущение реальности и был готов сдаться. В этот момент за него решила судьба – он "отключился".

А когда пришел в себя, услышал человеческие голоса. Слов, впрочем, он не воспринимал.

– Это кто? – спросил Рафаэль. Он был в роскошном белом костюме, высматривал, на что можно присесть. Присесть в грязнущей мастерской было не на что, и Рафаэль остался стоять. Двое бойцов, что приехали с ним, стояли поодаль, у ворот.

– Лох, – ответил Буйвол. – Тот самый, что на стрелку отморозка привез.

Рафаэль понимающе покивал, вытащил из нагрудного кармана беломорину с анашой и с видимым удовольствием прикурил от золотого "ронсона".

– Лохов надо учить, – сказал Рафаэль, выпуская дым. – Что за бизнеса крутит?

– Какие, на хер, бизнеса? – Буйвол отшвырнул в сторону шланг. – Писака газетный, журналер.

– Журналер, значит? – произнес Рафаэль равнодушно… снова затянулся и вдруг взорвался, почти закричал. – Буйвол! Буйвол, мать твою! У тебя что – совсем мозги отшибло?!

Буйвол отодвинулся, а Рафаэль – напротив – сделал шаг к нему.

– Да я чего? – сказал Буйвол.

– Да ты мудак! На кой хрен ты с журналистом связался?

– Да он что – Познер? Он в какой-то зачуханной газетке статейки строчит, я о такой даже не слыхал, Рафаэль.

– Да ты, кроме "Пентхауза", вообще ничего в руках не держал, – раздраженно произнес Рафаэль. – Мне не важно, где он работает – в "Комсомолке" или в засранном "Гудке". Важно, что он из пишущей кодлы. Они, конечно, все уроды…

– Я и говорю: козлы, – подхватил Буйвол. Но Рафаэль перебил:

– Ты лучше помолчи. Да, они готовы друг друга с говном схавать. Но если где-нибудь вдруг завалят журналюгу, они хором поднимают кипеж: нападение на журналиста! Атака, блядь, на прессу! Просим данный материал считать официальным заявлением в прокуратуру… Нам это надо?

– Да я ж его не завалил. Так, помял маленько.

Рафаэль подошел к Валентину и присел на корточки. Заглянул в залитое кровью лицо и сказал:

– Помял, говоришь, маленько? Это ты прокурору будешь объяснять. В Крестах! Ты же, мудила, до полусмерти его уработал. А до смерти не забил только потому, что я тебе помешал.

Рафаэль встал, сильно затянулся дымом конопли.

– Так, – сказал он, – косяка ты упорол хорошего… за что ж ты его так?

– Хотел, чтобы он на кореша своего отмороженного вывел.

– А он?

– Молчит, падла.

Рафаэль задумался. Он добил косяк, растер окурок подошвой щегольского ботинка. Вообще-то, в автосервис он приехал по другому делу – совершенно неожиданно назрели осложнения с карельскими, грозившие перерасти в серьезную проблему. Поэтому Рафаэль хотел пополнить арсенал за счет хранящихся здесь, в сервисе, патронов. Но неожиданно образовалась еще одна проблема: избитый журналист. Проблема, конечно, не бог весть какая… ну, допустим, этот журналер обратится в ментовку… ну, допустим, Буйвола прихватят. Так это личная проблема придурка Буйвола.

А с другой стороны, не так все просто: Буйвол – член коллектива. А Рафаэль за этот коллектив отвечает… м-да, а ведь есть еще и отморозок – кореш этого журналиста. Мужик, судя по всему, с характером, с некоторыми специфическими навыками и привычкой решать вопросы жестко и конкретно. Как он поступит, когда узнает, что его приятеля изувечили?

Спрогнозировать его поступки трудно, но очевидно, что отморозок может создать вполне реальные проблемы. Собственно говоря, уже создал. На фоне непоняток с карельскими это совсем ни к чему, это вызывает лишний напряг… В общем, с этим делом надо как-то решать.

Рафаэль подумал-подумал и вынес решение. Он сказал Буйволу:

– Крутой, говоришь, корефан у этого журналера?

Буйвол нехотя ответил:

– Да уж… ловкий бес.

– В общем, поступим так: журналера вывезешь на окраину, выбросишь и вызовешь "скорую". Карманы ему выверни – ограбление, блядь. Оставишь только журналистскую ксиву. А сам проследишь, в какую больницу повезут… вот там-то, у больнички, и нужно выпасать того отморозка. Если они действительно кореша, то он в больничке появится. Тогда и будем с ним решать… просек?

Буйвол подумал: толково. Что ни говори, а голова у Рафаэля пришита как надо.

– Только на своей бомбе не езди – приметная, – сказал Рафаэль. – Возьми мою "Волгу".

* * *

Буйвол вывернул карманы Валентина, погрузил его в багажник "Волги" и вывез на Суздальский проспект. Там выбросил на троллейбусной остановке, а редакционное удостоверение пристроил так, чтобы оно наполовину выглядывало из кармана рубашки – быстрее заметят. Из автомата Буйвол позвонил по "03" и вызвал "скорую". "Скорая" ехала минут пятьдесят. Буйвол прокатился вслед за ними и выяснил, что журналиста отвезли в "третью истребительную".

* * *

Гурону в голову не могло прийти, что братки вознамерятся мстить. Гораздо больше его беспокоил Паганель. В смысле его душевного равновесия. Гурон решил, что с Валентином следует спокойно поговорить. И что вечером он обязательно встретится с Валькой и проведет разъяснительную беседу… а то наломает Валька дров. После семи вечера Гурон начал названивать Валентину, но к телефону никто не подходил… а потом неожиданно позвонила Наташа, сказала нервно:

– Жан! Жан, с Валей – беда.

– Что случилось, Наташа?

– Беда, Жан, беда, – сказала она с дрожью в голосе. Гурон насторожился, понял: дело, кажется, серьезное.

– Что такое, Наташа? – спросил он. – Где Валентин? Откуда вы звоните?

– Я? Я в больнице… с Валей.

Гурон выругался про себя, но от сердца немножко отлегло: раз в больнице, значит, по крайней мере, жив Валька.

– В какой?

– В третьей истре… на улице Вавилова.

– Понял, – сказал Гурон. – Буду через двадцать минут.

* * *

Буйвол уже задолбался ждать. Он просидел в салоне "Волги" целый день. Уже опускались сумерки и жрать хотелось со страшной силой. Буйвол думал: а может, и не придет отмороженный? Или придет завтра… так мне тут чего – до завтра париться? Сидеть тут не жравши, не пивши, да вот и курево кончается… А на кассетах у Рафаэля одна классика и этот джаз. Как он, бля, такое говно слушает?

Буйвол вытащил из пачки последнюю сигарету, пачку скомкал и выбросил за окно. Решил: на хер! Сгоняю к ларькам, возьму пивка, жрачки какой-никакой и сигарет… всяко веселей будет.

Сеня повернул ключ в замке, двигатель "Волги" заурчал. Сеня уже собрался включить фары, но вдруг увидел, как из припарковавшегося такси выскочил тот, вчерашний, отморозок.

– Здрасте, я ваша тетя, – сказал Буйвол. Он проследил, как отмороженный быстро прошел к больнице и скрылся в вестибюле. Сеня прикинул: отморозок проведет в больнице никак не меньше получаса… значит, все успеваю.

Он включил фары, поехал искать телефон. Работающий аппарат нашел только у "Академической".

Буйвол вышвырнул из телефонной будки какого-то суслика в очках, позвонил Рафаэлю:

– Есть клиент! Подгони ко мне пару пацанов, я в больничке на Вавилова.

* * *

Наташу Гурон увидел в курилке. Она разговаривала с какой-то женщиной, сигарету в руке держала неумело. Гурон подошел, поздоровался… глаза у Наташи были припухшие, без косметики – плакала.

– Как он? – спросил Гурон.

– Плохо, Жан, плохо… его сильно избили. Очень сильно. Сюда привезли в бессознательном состоянии.

– А что врачи?

– Врачи говорят: непосредственной угрозы для жизни нет, но…

Гурону стало тошно. Он быстро, перебивая, сказал:

– Медицине, Наташа, нужно верить. Сейчас с ним можно поговорить? Он в сознании?.

– Да, он в сознании… он про вас спрашивал, Жан. Я потому и потревожила вас, что Валя сказал: позвони Индейцу… то есть, извините…

– Не нужно извиняться. Паганель именно так и сказал: позвони Индейцу.

Мимо проехала медсестра с каталкой. Гурон сказал:

– Ну, я пойду поговорю с Валей.

– Да, да, конечно… он вас ждет.

* * *

Лицо у Валентина было опухшим, черным – смотреть страшно. На голове – повязка, на груди – тоже, рука в гипсе. Гурон присел рядом, спросил негромко:

– Как ты, Паганель?

– Нормально, Индеец, – с трудом ответил Валентин. В нижней челюсти не хватало двух зубов, и слова он выговаривал не очень чисто.

– Они?

– Они.

– Суки! Из милиции к тебе уже приходили?

– Нет, не было никого, – сказал Валентин, дыша тяжело, со свистом – Ты вот что, Индеец… ты Наташу спрячь куда-нибудь. Хоть в Выборг, что ли. Она же из Выборга сама, у нее там и квартира есть.

– Об этом не беспокойся, – сказал Гурон. – Сделаем.

– Ты не понимаешь, Ваня… это – зверье. Они же тебя ищут.

Гурон помолчал, потом процедил:

– Считай, что они меня уже нашли.

Паганель сделал движение – протестующее – скривился от боли и произнес:

– Ты не понимаешь, Ваня… не связывайся с ними. Ты лучше пришли ко мне Чапая…

– Погоди, Валя, – перебил Гурон. – Чапая я, конечно, к тебе пришлю – не вопрос. Но… не надо ничего рассказывать Чапаю. Никому ничего не надо рассказывать. Придет завтра ментовский следак, будет спрашивать: что? Кто? Почему? – отвечай: не знаю, шпана какая-то.

– Почему? – спросил Валентин. Закашлялся, скривился. На соседней койке застонал пожилой мужчина.

– Потому, что так надо, – ответил Гурон. – Поверь мне, Валя: так надо.

– Что ты хочешь сделать, Индеец?

– Потом объясню… дай мне слово, что никому ничего не расскажешь.

– Ванька!

– Дай мне слово, Паганель, – настойчиво повторил Гурон. Валентин вздохнул, произнес:

– Сукой буду.

* * *

Наташа все так же стояла в курилке, крутила в руке погасшую сигарету, смотрела пустыми глазами. Гурон подошел, взял сигарету из ее руки, сказал:

– Зачем вы курите, Наташа? Вы же не курите.

– Я… я разнервничалась.

– Я понимаю. Но нервничать не надо. Все будет хорошо.

Гурон взял сигарету из ее руки, выбросил в урну. Наташа спросила:

– За что его так, Жан?

– Не знаю… обычная шпана. Разве таких сейчас мало?

– Господи, это же звери какие-то… это не люди.

Гурон кивнул:

– Звери. Вы пойдите сейчас к Вальке, а я схожу побеседую с врачом.

Наталья кивнула: да, да, – и ушла. Гурон посмотрел ей вслед, подумал: повезло Вальке с женой.

* * *

Врач был одних, примерно, с Гуроном лет, выглядел усталым, курил дешевую "Приму". Спросил:

– Вы кем приходитесь Валентину Степановичу?

– Друг.

– Понятно… ну что вам сказать? Прямой угрозы для жизни нет. Но били его сильно: рука сломана, три ребра, зубы, множественные ушибы… это – семечки. Подлечим. Но – сотрясение мозга и субдуральная гематома. У нас пролежит как минимум пару недель, а там посмотрим… но били его страшно, на убой били. В сопроводительных документах сказано, что его подобрали на улице. А у меня такое впечатление, что его доставили прямиком из пыточного застенка…

Гурон задумался… он очень хорошо представлял себе, что такое пыточный застенок.

– Это же не люди, – продолжил хирург. – Я бы таких расстреливал.

Гурон кивнул:

– Сделаем, доктор.

– Простите, не понял, – сказал врач удивленно.

– Это я так… о своем задумался, – ответил Гурон. – Что необходимо, чтобы поставить Валентина Степановича на ноги?

– В первую очередь – лекарства… с лекарствами, Жан Петрович, у нас туго. Если сможете, то…

– Сделаем, Сергей Василич. Пишите рецепты.

– Рецепты нынче не нужны, нужны денежные знаки. Как говорят наши больные: дешевле помереть, чем вылечиться.

Хирург написал на бумажке, что нужно. Гурон пожал ему руку и вышел. Внутри клокотало… на убой, говоришь, били?

* * *

Через полчаса к Буйволу подскочили Горбач и Чирик, сели в "Волгу". Буйвол объяснил задачу. Осталось дождаться появления "отморозка". Ждали больше часа. Буйвол даже засомневался: а может, просмотрел? Может, этот отмороженный через какой другой выход вышел? Когда Гурон наконец-то появился в дверях, Буйвол сказал:

– Ййеес! Вот он, козлина.

– И баба с ним, – заметил Горбач. – С бабой-то что будем делать?

– Бабу – на х…! – отрезал Буйвол. Горбач довольно заржал и сказал:

– А как же? Бабу, известное дело, тока на х… и сажать. На то она и баба.

– Все шуточки тебе, Горби? Все хохмочки? Если этого урода сразу не вырубим – вот тогда посмеешься.

Горбач сказал:

– Да ладно тебе, Буйвол. Говно-вопрос, возьмем, как цуцика… подгони-ка тачку поближе.

Буйвол воткнул первую передачу и переместил "Волгу" к калитке в больничной ограде. Все трое – Горбач, Червонец и Буйвол – вышли из машины. Буйвол открыл крышку багажника, Горбач достал из багажника милицейскую дубинку.

Гурон вел Наташу под локоток, говорил какую-то ерунду про то, что, мол, Валю мы поставим на ноги в два счета – и к бабке не ходи. А вы, Наташа, обещайте мне, что на свадьбе вы обязательно пригласите меня на белый вальс… Гурон пытался отвлечь Наташу, врал, а сам думал о другом: где взять деньги? И – где взять оружие?.. Без оружия-то обойтись можно, но вот деньги на лечение Паганеля нужны. Денег почти нет. И было не так-то много, да еще он отдал большую часть матери Анфисы… Можно занять в долг у тетки Анюты. У Чапая можно взять. У Наташи спросить можно… Так ведь они сами нищие – много ли у них возьмешь?.. Продать что-нибудь? Так ведь нечего… заложить мамины "драгоценности"? Отцов серебряный подстаканник? А сколько за них дадут?

Как можно взять деньги, Гурон знал. Дело-то, если подойти умеючи, не особо хитрое. Заповеди: "Не обмани", "Не укради", "Не убий", – в программе подготовки разведчика-диверсанта звучат так: обмани, укради, убей. А потом уйди, перехитри собак, оставь в дураках полицию, пограничников, подбрось им ложный след… оторвись, затаись, растворись… в лесу, в городе, в толпе… такая вот наука.

Как добыть деньги, Гурон знал – прошел же Африку и Европу. На всем протяжении маршрута воровал и грабил и не испытывал при этом никаких угрызений совести… но это было там, на войне.

А здесь? Разве здесь я не на войне?

Гурон шел рядом с Наташей, поддерживал ее под локоть, что-то говорил, а сам уже прикидывал план действий.

На трех мужиков, которые курили и что-то "заинтересованно разглядывали" в открытом багажнике "Волги", Гурон не обратил никакого внимания.

Первой в калитку прошла Наташа. Гурон – следом. Опасность он ощутил очень поздно…

…Горбач взмахнул милицейской дубинкой, наотмашь ударил ею по затылку Гурона, а Буйвол подхватил тело. Наташа замерла, не понимая, что происходит, потом закричала… Червонец схватил женщину за плечо, рукой зажал рот и вдруг увидел, что со Светлановского проспекта на Северный выворачивает милицейский УАЗ.

– Менты! – сказал Червонец. – Менты, блядь… Че с бабой-то делать?

Горбач и Буйвол запихнули Гурона в багажник, Наташа пыталась вырваться, мычала. Буйвол оглянулся – милицейский автомобиль приближался.

– Давай ее в машину, – ответил Буйвол. – Потом разберемся.

Извивающуюся Наташу запихнули на заднее сиденье, хлопнули дверцы, и "Волга" сорвалась с места.

Глава шестая

ЗАГОРОДНАЯ ПРОГУЛКА

Гурон пришел в себя довольно скоро. Не сразу, но понял, что едет в багажнике машины, вероятно – той самой "Волги". Обругал себя: шляпа! Попался, как салажонок… а еще выпендривался: "Считай, что они меня уже нашли"… вот и довыпендривался – нашли! Гурон пощупал затылок – там наливалась огромная опухоль… да, неслабо приложили. Он посмотрел на часы. Стрелки слабо светились, показывали без четверти десять. Значит, "катаемся" уже минут восемь-десять. Два главных вопроса: куда едем? Что с Наташей?

Едем, похоже, по трассе – скоростишка приличная, под сотню… хотя могу и ошибиться. Но, пожалуй, все-таки по трассе – едем без остановок и без поворотов. Надо полагать, в северном направлении – на Выборг, Сосново или на Кавголово. До других выездов из города за десять минут доехать невозможно… вот и вся информация, которой я располагаю – не густо.

Выводы? Хреновые выводы, товарищ капитан: ты в ловушке, и против тебя – трое. Вероятно, они вооружены, а у тебя из "оружия" только ключи от сашкиной квартиры… хорошо, хоть руки не связали. Ладно, как вырываться будешь, капитан? – А хрен его знает. Давай-ка посмотрим, нельзя ли открыть замок.

Гурон поворочался, с трудом вытащил зажигалку, осветил замок… так, так… ну-ка, ну-ка… а ведь, пожалуй, можно попробовать. Если удастся отжать вот этот язычок, то… вот только чем? Чем, чем – инструментом. В багажнике должен быть инструмент, ищи.

Неловко ворочаясь (спасибо, багажник у "Волги" просторный, в "жигулях" лежал бы скорчившись, как цыпленок за рупь пять) Гурон начал исследовать нутро багажника. Так, домкрат есть, насос есть, баллонный ключ есть… а больше ничего нет – братки инструмент не возят, ни к чему им. Их инструмент – кастет, обрез, дубинка.

Гурон матюгнулся. Ругательство было обращено к себе: какой ты, к черту, диверсант, если у тебя нет с собой не то что НАЗа[51], но просто маленького складного ножика? Гурон вытащил из кармана ключи, но оба были слишком толсты и внутрь проклятого замка не пролезали… Ворочаясь в багажнике, мучаясь от боли в голове, Гурон довольно быстро устал. Спокойно, сказал он себе, спокойно. Отдохни, подумай. Бывали ситуации и похуже…

А "Волга" вдруг начала замедлять ход, потом повернула налево и поехала по грунтовке. Гурон понял: кажется, приехали. Теперь уже замок открывать поздно, теперь нужно готовиться к драке… Он посмотрел на часы, прикинул: ехали примерно сорок-сорок пять минут. Гурон взял в руку массивный баллонный ключ и расслабился, насколько это было возможно.

Минуты через три "Волга" еще раз повернула, проехала двести-триста метров и остановилась. Дважды вскрикнул клаксон.

* * *

Буйвол посигналил, из окошка в воротах выглянуло лицо Ганса. Несколько секунд Ганс разглядывал "Волгу", потом отворил ворота. Машина въехала, ворота закрылись. Буйвол подкатил прямо к дому, выключил фары и заглушил двигатель. На крыльцо вышел Рафаэль, за ним – Тайсон и овчарка Тайсона по кличке Грета.

Буйвол, Червонец и Горбач вышли из машины.

– Привезли, Рафаэль, – сказал Буйвол довольным голосом и выразительно похлопал по багажнику.

Грета подбежала к "Волге, к багажнику, встала на бампер передними лапами и подала голос.

– А кто это там в машине сидит? – поинтересовался Рафаэль.

– Да это баба его.

– Бабу-то зачем привезли? – спросил Рафаэль с явным раздражением.

– Так получилось… там вдруг откуда ни возьмись менты нарисовались. Пришлось ее прихватить, иначе она бы сразу к ментам сунулась. А у пацанов стволы на кармане и отморозок в багажнике – отмазываться устанешь.

Рафаэль спустился с крыльца, подошел и заглянул в салон. Из тускло освещенного салона на него смотрела испуганная женщина. Рафаэль выпрямился, повернулся к Буйволу:

– Ну, и что прикажешь с ней делать? Она же дорогу видела и запросто ментов сюда приведет… мне такое счастье надо?

Буйвол молчал. Рафаэль снова склонился к проему двери, посмотрел на Наташу, спросил:

– Как тебя зовут?

– Наташа.

– М-да… и хотел бы сказать: очень приятно, – но прозвучит глупо.

Гурон внимательно прислушивался к тому, что происходит "за бортом"… все было плохо. Во-первых, стало очевидно, что противников у него не трое, а, как минимум, четверо. Во-вторых, у них есть собака. Собака – очень опасный противник, иногда значительно более опасный, чем человек… "Фактор собаки" сводит вероятность успешного прорыва почти к нулю. Но самое паршивое: они захватили Наташу. А это значит, что теперь он несет за нее полную ответственность и не имеет права на ошибку.

Голос человека, которого называли Рафаэль, произнес:

– А что этот отморозок?

– Да в багажнике.

– Ну так открывай. Посмотрим, что за конь такой.

Буйвол сказал Червонцу:

– Подстрахуй. А то борзой он сильно.

Гурон услышал характерный звук передернутого пистолетного затвора, потом крышка багажника поднялась, в глаза ударил яркий электрический свет, а над бортом возникла оскаленная собачья голова.

– Вылезай, боец, – сказал Рафаэль. – Вылезай и без глупостей. Собачка на куски порвет.

Гурон медленно вылез из багажника. Он ждал, когда глаза привыкнут к свету, и он сможет спокойно осмотреться, оценить ситуацию.

В бок уперся пистолетный ствол, овчарка – ученая тварь – стояла в метре, не отрывала внимательного взгляда блестящих глаз… да, совсем кисло.

Буйвол, поигрывая дубинкой, сказал: – Дай его мне, Рафаэль. Я его разомну маленько. Рафаэль промолчал. Он внимательно разглядывал пленника, думал: вот еще одна проблема. Подошел Горбач, с похабной улыбочкой попросил:

– А мне, Рафаэль, отдай его бабу. Я бабу маленько… разомну.

– Успеешь еще, – бросил Рафаэль. А пленник мгновенно напрягся, произнес глухо: – Если кто пальцем ее тронет – убью.

Гурон сказал: если кто пальцем ее тронет – убью. Он отлично отдавал себе отчет в неубедительности своей угрозы. Это только в кино безоружный герой в одиночку вступает в схватку с несколькими противниками и выходит победителем. В кино это возможно. Кино и есть кино. А в жизни схватка с четырьмя… хрен там – с пятью! Пятый, вон он, на крыльце стоит… а от ворот идет шестой… итого, с шестью вооруженными противниками, да плюс – собачка… А собачка – это серьезно. Людей еще можно как-то отвлечь, обмануть и, поймав момент, начать работать, вращаясь внутри группы, как белый молот. Шансы невелики, но они есть. А собаку обмануть, практически, нельзя. При первом же резком движении она вцепится в руку или ногу, лишит свободы движения… на две-три секунды, но людям хватит этого времени, чтобы опомниться, наброситься скопом, заломать, забить, застрелить… В общем, исход такой схватки предопределен.

Пока обыскивали, Гурон незаметно осматривался: довольно большой участок земли, обнесенный двухметровой кирпичной стеной, кирпичный же двухэтажный дом, в стороне – какие-то хозяйственные постройки, штабель досок, поддон с кирпичом, котлован в земле – наверно, под бассейн… все новое, необжитое, неуютное. Из растительности – несколько сосен, группа елочек в углу участка, да высокая, местами по пояс, трава.

Гурона обыскали, вывернули карманы, вытащили все, что там было.

– Ты кто? – спросил Рафаэль.

– Прикажи, чтобы отпустили женщину, Рафаэль. Тогда будем разговаривать.

Рафаэль подумал: дерзкий мужик.

– Ты не борзей, – сказал Рафаэль. – А то быстро спесь собьем – пустим на круг твою телку… ну-ка, вытащите ее из машины.

Горбач ухмыльнулся, склонился к дверце и произнес: кис-кис-кис. Наташа сжалась в комок, Горбач схватил ее за руку и выдернул из салона. Толкнул ее в сторону Буйвола. Буйвол поймал, вопросительно посмотрел на Рафаэля… Рафаэль усмехнулся. Буйвол принял эту усмешку за разрешение и демонстративно отвесил Наташе пощечину.

Гурон подобрался… Буйвол бил не сильно, он, можно сказать, только обозначил удар, чтобы сбить спесь с этого отморозка, показать, кто здесь хозяин. Наташа сказала: ах!

Гурон подобрался, собака сразу оскалила зубы, в поясницу уперся ствол пистолета, время остановилось. В этот момент за воротами раздался звук автомобильного двигателя, и пропел клаксон.

– Посмотри, Ганс, кого там принесло, – приказал Рафаэль. Ганс – морда конопатая – пошустрил к воротам.

Гурон мучительно соображал: что делать? Что, черт побери, можно сделать?

Ганс тем временем выглянул в "форточку" и спустя несколько секунд отворил дверь в воротах. Быстро вошел молодой крепкий мужик в кожаной куртке и штанах "адидас"… все собравшиеся во дворе смотрели на него. Только овчарка не сводила глаз с Гурона, да ствол пистолета упирался в поясницу.

Мужик подошел к Рафаэлю и что-то негромко – Гурон не расслышал – сказал ему на ухо. Рафаэль спросил: точно?

– Точно, – ответил вновь прибывший.

– Уроды, – сказал Рафаэль зло. Потом приказал: – Этих запереть в гараже. Некогда сейчас с ними, есть дела поважнее. А с ними будем разбираться утром.

Буйвол, Горбач, Червонец и Тайсон повели Гурона и Наташу в глубину участка, к постройкам. Червонец подталкивал Гурона стволом ТТ, рядом шла овчарка. В спину светили установленные на доме прожектора, впереди двигались по дорожке уродливые раздвоенные тени.

Под конвоем прошли метров двадцать пять, остановились у металлических ворот гаража. Тайсон вытащил из пробоя ржавый болт, распахнул половинку створки: заходи.

– Погоди, – сказал Буйвол. – Дай-ка гляну, чего тут.

– Чего там глядеть? – ответил Тайсон. – Тут строители свое барахло держат.

– Вот именно. Может, они здесь пулемет держат.

Тайсон повернул рычажок рубильника, из приоткрытой створки на землю упал свет. Буйвол вошел внутрь, загремел каким-то железом. Потом выбросил наружу лом, две лопаты, вынес два ящика с инструментом и бензопилу, недовольно сказал:

– Видишь, Тайсон, что ты ему хотел оставить?

Тайсон почесал в затылке, Горбач ухмыльнулся:

– Боишься, Буйвол, что он нас бензопилой перемочит? Это ты видика насмотрелся.

– Мудак! С ломом и лопатой он за ночь отсюда выберется… понял, мудачок?

Горбач окрысился:

– Ты, Буйвол, базар фильтруй.

А Тайсон примирительно сказал:

– Да ладно… даже если он замастрячит подкоп, Грета его не выпустит.

Гурона и Наташу втолкнули в гараж, створка ворот закрылась, заскрежетал болт в пробое. Через несколько секунд погас свет. Голос Тайсона приказал:

– Охранять, Грета. А голос Буйвола злорадно произнес: – Утром за вас возьмемся… и за тебя, крутой, и за твою мамзель особенно.

Свет погас, голоса и шаги стихли… и тогда Наташа заплакала. Гурон растерялся, Гурон подошел, обнял за плечи, погладил, как ребенка, по голове.

– Не плачь, Наташа, – сказал он. – Не плачь, все будет хорошо.

– Мне страшно, Индеец.

В гараже плавал полумрак, свет проникал через три узких, вытянутых, как бойницы, незастекленных проема высоко над головой… и плакала женщина.

Гурон стиснул зубы. Гурон дал себе слово, что обязательно вытащит ее отсюда. Во что бы то ни стало он вытащит ее отсюда… Тут же пристыдил себя: не обещай того, в чем не уверен стопроцентно.

Кое-как он успокоил Наташу, наврал, что Чапай уже принимает меры к розыску. Перепуганная женщина приняла его слова на веру. Даже не задалась вопросом: а откуда Чапов знает, что они в беде? Когда Гурону удалось хоть немного успокоить женщин у, он приступил к работе – осмотру гаража.

Гараж был совершенно новым, еще не оборудованным внутри. Посредине, напротив ворот, была яма со стальным кессоном, прямо за ней стояла ручная лебедка – видимо, строители пользовались ею, когда затаскивали кессон. Рядом стоял сварочный аппарат и маленькая циркулярка, под ней золотился холмик пахнущих сосной опилок. В углу стояли банки с краской, лежал штабелек досок, ящики с гвоздями, несколько листов битого стекла, обрезки провода. На гвоздях висели ватники, и еще какие-то шмотки. Видимо, рабочая одежда строителей. Гурон бесцеремонно обыскал карманы. Нашел пачку "беломора" с десятком папирос, спички и даже полбутылки со спиртным. Судя по запаху – с самогоном. Гурон с удовольствием закурил, спросил:

– Хотите выпить, Наташа?

– Выпить?

– Выпить. Напиток, правда, не самый изысканный, но вам станет полегче.

Она колебалась, но он уже нашел под досками стакан, тщательно промыл его самогоном и налил ей сразу полстакана… вспомнил: чуть больше суток назад точно так же "отпаивал" Паганеля. Почти силой Гурон влил в нее самогон, потом хлопал по спине, "проталкивая" спиртное внутрь.

– Индеец, – спросила она, справившись с пойлом, – что с нами будет? Нас убьют?

– Нет. Вам, Наташа, лучше поспать. Я постелю вам на досках. Они пахнут очень вкусно – сосной пахнут… я постелю вам ватники, и вы поспите.

– Я не смогу уснуть.

– Сможешь, – уверенно сказал он.

Когда Наташа уснула, он сделал глоток самогона из горлышка, выкурил еще одну папиросу и продолжил осмотр гаража. Стены? Добротные, без лома или кувалды не пробьешь… лом Буйвол предусмотрительно унес. Да и с ломом не особенно-то поработаешь – шуму много.

Пол? Пол, как таковой, отсутствует, и, если бы было, чем копать, то подкоп был бы наиболее реальным делом. Но ничего, способного заменить шанцевый инструмент, не наблюдалось.

Ворота? Ворота заперты снаружи, вскрыть их без инструмента невозможно… и, кстати, за воротами лежит овчарка с романтическим именем Грета.

Гурон заглянул даже в темную дыру кессона, но ничего интересного там не увидел.

Крыша? Ну-ка, что там у нас с крышей?

Гурон поднял глаза наверх – до наклонной односкатной крыши было метра четыре, но на высоте чуть больше двух метров проходила сварная конструкция, предназначенная, вероятно, под антресоль. Гурон ухватился за стальной "уголок", подтянулся и выбросил тело наверх. В затылке вспыхнула боль, как будто внутри взорвалась ручная граната, перед глазами вспыхнули разноцветные пятна.… две или три минуты он неподвижно пролежал на острых ребрах "уголков", ожидая, пока боль хотя бы немного утихнет и восстановится зрение.

Он осторожно поднялся на ноги, выглянул в "бойницу", посмотрел вниз… и встретился взглядом с Гретой. Собака оскалилась и негромко зарычала. Гурон втянул голову в проем, тварь замолчала. Умная тварь, ученая… опасная. И все же, подумал он, собака – проблема ?2. Проблема ?1: как выбраться из гаража? Если решить ее не удастся, то и с собакой нечего заморачиваться.

Он осмотрел крышу, но и здесь его ждало разочарование – чтобы выбраться через крышу, предстояло разобрать добротное перекрытие из доски-"сороковки" и оторвать жесть. А как это сделать без инструмента и, главное, без шума?

Гурон чувствовал себя очень худо – болела голова и шея, но отдыхать не собирался. Он вновь прошел по гаражу, исследуя его, даже спрыгнул в кессон… и нашел там то, чего не заметил раньше и что невероятно его обрадовало – длинный, полутораметровый кусок арматуры. Один конец прутка был тупым, но второй был слегка расплющен и обрублен под углом градусов сорок пять – копье! И, кстати, инструмент.

Вылезая из кессона, Гурон ударился головой о рукоятку лебедки, едва не закричал от боли… и вот тут-то его осенило! Он осмотрел лебедку, ворота и сделался спокоен… Он выкурил папиросу и начал поэтапно, шаг за шагом, продумывать свой план. План обрастал конкретными деталями, все в нем было просто и выполнимо.

Гурон вновь залез на антресоль, через "бойницы" изучил обстановку, наметил место, где они с Наташей пойдут через стену. Он посмотрел на часы – полночь… нужно выждать часа три-четыре. Самый глубокий сон наступает после трех, а в четыре утра наступает час диверсанта. В это время у бодрствующих неизбежно притупляется работа всех органов чувств, ослабевает внимание, снижается бдительность. В это время снимают часовых, берут языков, минируют объекты… жаль только, что на собак это правило не распространяется. Даже глубокой ночью собака опасна так же, как и днем.

Куском битого стекла Гурон отпорол штанину у рабочих штанов неизвестного ему работяги, надел штанину на "копье", обрезками провода плотно обвязал один край на расстоянии сантиметров двадцати от заостренной части. В образовавшийся "карман" напихал килограмма три гвоздей и перебинтовал штанину сверху… осмотрел, прикинул на руке и остался доволен.

Потом он завел гак лебедки за внутренний запор ворот, осторожно вращая рукоятку-храповик: щелк-щелк – выбрал слабину троса. Напоследок Гурон изготовил "руку" – надел на кусок доски рваную перчатку, набил ее тряпьем и надежно привязал… вот, собственно, все и готово. Теперь можно отдохнуть. Тем более, что отдых ему просто необходим.

Гурон сделал глоток самогона, выкурил папиросу и лег прямо на землю. Уснул мгновенно.

* * *

В половине четвертого он разбудил Наташу. – Что? – вскочила она, не понимая, видимо, что произошло и где находится. – Что такое?

Гурон физически ощутил, как насторожилась тварь за воротами.

– Тихо, Наташа, тихо… сейчас мы с тобой отсюда уйдем.

– Как? – спросила она.

– Я все объясню, – ответил Гурон и спокойно, обстоятельно, объяснил, что надо делать.

– Мне страшно, – сказала она.

– Не бойся, все у нас получится.

Гурон заставил Наташу выпить самогону – для храбрости. Потом еще раз повторил инструктаж, "вооружил" ее "рукой", а сам взял "копье" и залез на антресоль. Он немного постоял, собираясь, выставил в "бойницу" руку с зажатым в ней "копьем" и прошептал Наташе: давай.

Грета ощущала исходящую из гаража опасность. Еще несколько минут назад чувство опасности было слабым, но вдруг резко усилилось, стало ярко выраженным, заставило подобраться, сконцентрироваться… Грета приблизилась к воротам, негромко зарычала, предупреждая: я здесь, я не сплю.

– Давай, – прошептал Гурон и ободряюще улыбнулся. Навряд ли Наташа могла разглядеть его улыбку, но все же он улыбнулся.

Наташа сглотнула комок в горле, ощутила пакостный привкус самогона и кивнула. Она просунула в щель под воротами палку с надетой на ней перчаткой…

…Сначала Грета засекла руку, выставленную в "бойницу", насторожилась. Потом она увидела другую "руку", вылезшую из-под ворот. Овчарка зарычала и рванулась вперед.

Гурон ждал этого. Понимал: если он сейчас ошибется, то… момент, когда овчарка оказалась строго под копьем, он определил интуитивно. Он разжал кисть, арматурный пруток с косо срезанным носом и утяжеленный тремя килограммами гвоздей, рухнул вниз.

…Грета вдруг что-то почувствовала, отпустила перчатку, отпрянула в сторону.

"Копье" пролетело два с половиной метра, ударило Грету в голову, вспороло шкуру, пробило череп, на три сантиметра вошло в мозг… от удара штанина, наполненная железом, лопнула, на собачью голову хлынул поток гвоздей.

Гурон выглянул в бойницу, убедился, что дело сделано, и спустился вниз. Наташа сидела у ворот, бледная.

– Мы убили ее? – спросила она нервно. – Мы ее убили?

Гурон очень жестко ответил:

– Успокойся. Ее убил я! Отойди от ворот.

Она продолжала сидеть, как сидела… Только этого мне не хватало, подумал Гурон.

– Наташа, – сказал он. – Послушай меня, Наташа… Я убил не собаку. Я убил врага. Понимаешь? Врага. Не нужно по этому поводу комплексовать, не нужно на этом зацикливаться. Если бы мы этого не сделали, то не смогли бы отсюда выйти. Ты меня понимаешь?

– Да, да, понимаю.

– Тогда отойди, пожалуйста, от ворот. Времени у нас мало.

Неловко, на четвереньках, она отползла в сторон у. Гурон взялся за рукоять лебедки… рраз! – сделал он восьмую часть оборота… храповик защелкал: щелк-щелк-щелк… трос напрягся. Он был уже старый, с лопнувшими прядями… рраз!.. рраз!.. Приваренная к створке ворот скоба запора слегка изогнулась… лишь бы не лопнул сварной шов… рраз! – щелк-щелк… лишь бы не лопнул!.. Гурон навалился на рукоять всем весом – барабан лебедки сдвинулся на один зуб храповика – щелк!.. курчавились пряди троса… лишь бы трос не лопнул!.. лишь бы он не лопнул!.. створка ворот начала выгибаться внутрь… щелк! еще!.. Еще немного… щелк!.. лишь бы не лопнул трос, лишь бы не лопнул шов… У Гурона уже не было сил, чтобы вращать рукоять лебедки… Он схватил доску, упер ее в станину и стал помогать себе рычагом – щелк! Щелк!.. лопнула еще одна прядь троса. Гурону казалось, что трос дымится… щелк! Нижний край створки ворот выгибался внутрь подобно загнутой странице книги, приоткрывая треугольную щель, хру – стел сварной шов… щелк… щелк!.. с Гурона лился пот, вздулись вены… "Треугольник" в воротах увеличивался, увеличивался… достиг ширины, достаточной, чтобы проскользнула Наташа… еще чуть… щелк…еще чуть-чуть… щелк!

– Вперед! – сказал Гурон. Наташа стояла, как в столбняке. – Вперед, Наташа.

– Там – собака, – прошептала она. – Я боюсь.

– Она мертвая.

– Поэтому и боюсь.

Он приказал: – Вперед! – и подтолкнул ее к воротам.

…Пролезая через "треугольник", Гурон ощущал напряжение деформированного металла. Он выбросил тело наружу, на землю, усыпанную гвоздями, забрызганную собачьей кровью… Уже выбравшись наружу, вдруг сообразил: забыл в гараже ватник, а он еще пригодится. Гурон сунул руку в дыру, схватил ватник, рванул его на себя… В этот момент трос лопнул, изогнутая створка ворот "отыграла" назад, хлестнула, как гигантский бич, отрубила у ватника кусок рукава. Ворота загудели, завибрировали, издавая низкий, камертонный звук… Гурон подумал: идиот. Сейчас остался бы без руки. Или с рукой, но зажатой гигантским капканом.

– На стену! – крикнул Гурон Наташе… она стояла, как вкопанная, смотрела на труп овчарки. Смертельно раненая Грета с "копьем" в черепе сумела проползти по земле несколько метров и лежала теперь на углу гаража.

– Вперед, Наташа, на стену! – снова крикнул Гурон, схватил ее за руку и потащил к стене.

Он швырнул ватник на стену, на уложенную поверху колючку, сложил ладони в замок, скомандовал:

– Ногу!

Наташа поставила ногу в его ладони, Гурон легко выбросил ее наверх, на гребень стены… оглянулся на дом – там уже загорались окна, и кто-то уже выскочил на крыльцо. Гурон бросил взгляд наверх – Наташи на гребне уже не было… Молодец, сказал Гурон, умница. Он вскинул тело на стену, механически подумал: а голова-то почти не болит, – и спрыгнул вниз.

* * *

Вечером двадцать восьмого августа Александр Чапов вернулся домой в скверном настроении. После встречи с бывшей женой он всегда пребывал в скверном настроении. Он говорил себе: плюнь, – но каждый раз получалось одно и то же. Каждый раз Алла умудрялась найти какой-то повод, чтобы изгадить настроение.

Обычно все начиналось со звонка с напоминанием про алименты. Формально супруги Чаповы находились в браке и, соответственно, на алименты Алла не подавала. Это, кстати, немало удивляло Чапая – если уж Алка имела возможность сделать гадость, она ее непременно делала. А тут что-то вдруг заскромничала. Коллега по розыску, майор Шарапов, сказал как-то Сашке: чего ты удивляешься? Алка твоя понимает, что сам-то ты на дочку тугриков отслюнявишь побольше, чем казенные двадцать пять процентов по исполнительному листу… ты же – совестливый.

В общем, обычно все начиналось со звонка бывшей супружницы: Чапов, ты еще не забыл, что у тебя есть дочь? – Помню, сегодня заскочу.

Двадцать восьмого Алла позвонила, произнесла дежурную фразу: Чапов, ты еще не забыл… он ответил: помню… Потом он весь день крутился, как заведенный, про разговор с женой забыл совершенно, а вспомнил только тогда, когда после работы принял с Шараповым сто пятьдесят граммов… кстати, настоящая фамилия майора была Сарапов, но иначе, как Шарапов, его никто в УРе не называл. Был даже случай, когда ему едва не залепили выговор в приказе на фамилию "Шарапов"… так вот, о необходимости отвезти жене алименты Сашка вспомнил только после того, как принял сто пятьдесят граммов в обществе Шарапова.

– Тьфу ты, елы-палы! – сказал Чапов. – Совсем забыл: у меня ж еще дело, мне же бежать надо.

– Да брось ты, Саня, всех дел не переделаешь, – ответил Шарапов. – Давай-ка лучше дернем еще по соточке и полирнем пивком.

Но Чапов "полировать" отказался и поехал к жене… Дочка, конечно, уже спала, а Алла повела носом, учуяла запах и произнесла еще одну традиционную фразу:

– Ну что, Чапов, опускаешься все ниже?

– Нет, все глубже… как Настя?

– Хорошо… пока не видит своего папочку-мента – все хорошо.

– Алла, прекрати.

– Ой-ей-ей, какие мы нервные! Ты, Чапов, не командуй. Ты не у себя в ментуре… кстати, ты всерьез считаешь, что на эти гроши можно поднять ребенка?

И – понеслось… все, как всегда: упреки вперемешку с мелкими подколами. Чапай искренне не понимал, чего в Алке больше: глупости или стервозности? Ведь была же когда-то нормальным человеком… и он даже ее любил…

В общем, от жены он ушел в скверном настроении. Ехал на трамвае домой и думал: наплевать! Сейчас приеду и выпью с Индейцем… да, мы спокойно, по-мужски, выпьем, вспомним старое и, как принято говорить, доброе время… интересно: а что в нем было такого уж доброго?

Дома Индейца не оказалось. Чапай не особо удивился, решил, что Ванька сейчас у Паганеля. Он набрал номер Валентина, но и там никто не снял трубку… Чапай пожал плечами и решил, что они вместе уехали в Выборг – у валькиной невесты там есть квартирка и сараюшка на берегу Выборгского залива, что заядлого рыбака Паганеля особо устраивало. Чапай как-то даже сказал Валентину: ты, Паганель, наверно, потому женишься на Наташе, что тебе сарайчик на берегу понравился. Валентин согласился: да, классное приданое.

Чапов сел в кухне, достал из холодильника бутылку спирта. Подумал-подумал и убрал ее назад в холодильник.

На всякий случай он написал записку для Индейца: "Придешь – разбуди. Чапай", – лег на диван и через пять минут спал. Приснилось, как в пятом классе они поймали голубя, зажарили на костре и съели… Заводилой был, конечно, Жан. Он тогда был увлечен книгами и фильмами про индейцев, за что и получил кличку Индеец. А до этого многие старались повесить ему кличку Француз – из-за странного имени, разумеется. Жану "Француз" не нравился. Он объяснял, что Жаном его назвал отец в честь прадеда и называть его Французом не следует. Если тот, кому Жан объяснил происхождение своего имени, повторно называл его Французом, Жан лез в драку.

Потом было увлечение индейцами, и за Жаном закрепилась кличка Индеец. Увлечение прошло, а кличка осталась. Во сне старшему оперуполномоченному Чапову снилось, как он ест полусырую голубятину и говорит: вкусно… И Индеец говорит: вкусно… И Паганель говорит: вкусно, очень вкусно…

Утром Чапов проснулся и понял, что Индеец так и не пришел. Значит, решил он, точно уехали в Выборг.

* * *

…После того, как преодолели стену, Гурон увлек Наташу в лес. Они пересекли неглубокий овраг, широкую поляну, углубились в подлесок и легли на мох в кустарнике. Гурон сказал:

– Не бойся, Наташа. Здесь нас не найдут… сейчас они очухаются, будут нас искать, но не найдут.

Гурон точно знал: без собак найти в темном лесу человека непросто. А если человек ведет себя грамотно – не двигается, не шумит, соблюдает элементарные правила маскировки – практически невозможно… если у преследователей нет соответствующей подготовки. У бандитов ее, разумеется, нет. Он точно знал: пройдет минута или больше, прежде чем братки натянут свою одежонку и организуют какое-никакое преследование. При этом будут ломиться по лесу, как стадо слонов, и подсвечивать себе фонарями. Если бы Гурон был один, без Наташи, он бы непременно взял одного… это просто: пропустить мимо, свернуть шею, забрать оружие, одежду, если повезет – деньги документы и … Если бы Гурон был один, то, взяв первого и вооружившись, он мог бы "поиграть в пейнтбол" с остальными. Но на нем "висел хомут" – Наташа, и снова начала болеть голова.

Бандиты появились только минуты через три. Двое вышли с левой стороны стены, двое обогнули стену справа. Рафаэля среди них не было… Все четверо сбились кучкой (эх, сейчас бы АКМ!) около ватника на стене, посовещались и двинулись в лес. У одного было ружье, у остальных пистолеты. Как и предполагал Гурон, включили фонари… Они даже не обратили внимания на следы, сознательно оставленные Гуроном на дороге чтобы сбить их с толку, направить в сторону… Охотнички хреновы! Следопыты!

Да, если бы не Наташа… если бы не голова… можно было бы славно "поиграть в пейнтбол" и положить всех. Потом наведаться на виллу и поговорить с этим Рафаэлем. Совсем недавно Гурон дал себе зарок, что никогда больше не возьмет в руки оружия… после истории с Валентином он подумал, что поторопился. А уж после того, как история получила продолжение, сомнения отпали.

Наташа была напугана. Она дрожала, и инстинктивно прижималась к Гурону. Он погладил ее по голове, прошептал: не бойся. Не бойся, все будет хорошо.

Спустя две минуты один из братков прошел всего метрах в шести-семи от Гурона и Наташи. Он бестолково шарил лучом фонаря по земле, по кустам, держался неуверенно. Гурон чувствовал его страх. Чувствовал, что "охотничек" сам боится ночного леса и засады… Луч фонаря скользнул по кустам, ушел в сторону.

Братки шумели на весь лес, и Гурон по звуку отслеживал их перемещение. Когда они углубились метров на двести, он сказал:

– Ну вот и все, Наташа, уходим.

– Может быть, останемся здесь? – неуверенно спросила она.

– Нет, Наташа, нельзя. Вот-вот ляжет роса, и мы наследим не хуже, чем лыжник зимой… надо уходить. Ты хотя бы примерно поняла, где мы находимся?

– Мы недалеко от Зеленогорска, – ответила Наташа.

– Молодец, умничка, – похвалил Гурон. – Пошли.

Они пошли. Наташа прихрамывала, но старалась не отставать.

* * *

Четверо снаряженных на поиски бойцов побродили по лесу чуть больше получаса, посовещались и решили возвращаться: хрен ли кого тут ночью найдешь?

Их встретили злой, невыспавшийся Рафаэль и очень злой, нетрезвый Тайсон. Тайсон скорбел по Грете.

Бойцы рассчитывали отдохнуть, расслабиться, но Рафаэль приказал:

– По машинам. Двое – в Зеленогорск, на вокзал. Двоим – утюжить трассу. Возможно, они попытаются поймать попутку.

– А может, – сказал Буйвол, – перехватить их у ментовки?

Рафаэль ответил:

– В ментовку он не пойдет… а вот сюда он вернется запросто. Может быть, уже сегодня.

– З-зачем? – удивился Ганс. Рафаэль посмотрел на него, как на больного. Впрочем, к Гансу все именно так и относились: он заикался и вид имел придурковатый… но стрелял – отменно.

– А чтобы спасибо нам сказать, – ответил Рафаэль с усмешкой. – Чего стоим?

Бойцы сели в две тачки и укатили, Тайсон пошел копать могилу для Греты. Рафаэль сел на ступеньки крыльца, вытащил папиросу с анашой, прикурил от золотого "ронсона". Приближался рассвет.

* * *

Приближался рассвет. Он был серым, мутным и зябким. Жан и Наташа вышли к Зеленогорску.

– Куда мы идем, Индеец? – спросила Наташа. – В милицию?

Этого вопроса Гурон ждал. Он поднял с земли палку с рогатинкой на конце, оперся на нее, как на костыль и ответил вопросом:

– Знаешь, Наташа, на кого мы сейчас похожи?

– На бомжей мы похожи… так куда идем?

– Нет, Наташа, мы похожи на кота Базилио и лису Алису, – сказал он и заковылял на своем костылике.

– Смешно, – сказала Наташа без тени улыбки. – Так куда же, все-таки, мы идем? В милицию?

– Нет, Наташа, в милицию мы не пойдем.

– Почему? Почему?! Нужно, чтобы этих бандитов немедленно аресто…

– Погоди, Наташа, погоди, – перебил Гурон. Он увидел впереди скамейку и предложил: – Давай присядем.

Гурону предстоял очень тяжелый разговор, и он не был уверен, что женщина – измученная и испуганная женщина – сможет понять то, что не понимают многие мужики. Они присели на скамейку, Гурон вытряхнул из пачки последнюю беломорину, прикурил, затянулся горьким дымом.

– Выслушай меня внимательно, Наташа, – сказал Гурон.

– Я слушаю.

– Выслушай и попытайся понять… Мы не пойдем в милицию. Мы не пойдем в милицию потому, что, во-первых, это бессмысленно – не поможет милиция. А во-вторых, есть другой, гораздо более эффективный способ наказать этих уродов.

– Какой? – быстро спросила Наташа.

– Не важно, – сказал Гурон. – Главное, что он сработает.

– Ты хочешь их… как овчарку?

Гурон закашлялся, подумал: правильнее сказать: как бешеных собак… Он кашлял, затягивая ответ, но Наташа все поняла и вдруг спросила:

– Метод Рясного?

Гурон удивленно вскинул голову, посмотрел ей в глаза. А Наташа снова спросила:

– Вы уверены, Жан, что у вас есть такое право?

Гурон мог бы ответить: да, уверен. Меня учили, что действовать нужно самым эффективным образом. Всегда. При любых обстоятельствах. В данных обстоятельствах самый эффективный образ действий: физическое уничтожение Рафаэля и его подручных… так что же тут мудрить?

Он сказал:

– Наташа, эти шакалы избили и едва не убили Валентина.

– Как? – сказала она. – Вы же говорили…

– Я говорил неправду. Вы что же думаете: на нас напали случайно? Нет, у них есть серьезные претензии к Вальке и ко мне. Итак: они едва не убили Валентина – раз. Они захватили нас – два. Если бы мы не смогли сбежать, то утром за нас взялись бы всерьез – три. Вы понимаете, что вас ожидало?

– Догадываюсь, – тихо ответила она.

– Вам их жалко?

Она опустила голову, ничего не ответила. Гурон сильно затянулся, отбросил окурок, сказал:

– Сейчас я отвезу вас…

– Мы снова на "вы"?

Две минуты назад Наташа сама перешла на "вы", но не заметила этого, а Гурон не стал поправлять.

– Извини, – сказал он, – конечно, на "ты"… Я отвезу тебя в Выборг.

– Но Валя…

– Именно Валя так решил, – жестко отрезал Гурон. – Я отвезу тебя в Выборг, ты поживешь там два-три дня, а я за это время постараюсь все уладить… Ты любишь Валентина?

Она кивнула и заплакала… Гурон обреченно вздохнул.

* * *

Денег не было ни рубля – у Гурона бумажник забрали при обыске, Наташа сама забыла свою сумочку в "Волге". Не на что было купить пачку сигарет, выпить чашку кофе, взять билет на электричку.

– Деньги достанем, – сказал Гурон. – Сиди здесь и жди меня.

– А ты… куда?

– Сиди здесь, я быстро.

Он ушел. Он еще не знал, где и как достанет деньги, но точно знал, что достанет… Он шел по пустынной улице и довольно скоро увидел указатель: "АЗС. 300 м". Он направился туда, куда указывала стрелка, и через четыре минут был у заправки. Он осмотрелся, решил: пожалуй, то, что нужно – место тихое, кусты скрывают выезжающий с заправки автомобиль от оператора.

Гурон подобрал пустую бутылку из-под пива и засел в кустах. Часы показывали шесть с минутами, толстые шланги были обернуты вокруг колонок, на колонках висели таблички: "Бензина нет". На заправке не было ни людей, ни машин. Гурон настроился на долгое ожидание, но уже минут через пять на заправку въехала "девятка" цвета "мокрый асфальт" с тонированными стеклами и магнитной антенной на крыше. Открылась правая передняя дверца, из нее на всю дурягу закричал приблатненый баритон:

Пусть суд идет, пусть собраны улики.

Не зарекаясь от сумы и от тюрьмы,

Я говорю вам, пацаны: все чики-чики,

Все чики-чики, говорю вам, пацаны.

Потом из дверцы вылез "добрый молодец" в кожаной куртке, спортивных штанах и золотой цепью на мощной шее… Гурон решил: подходит… сейчас все будет "чики-чики". Молодец по-хозяйски размотал шланг и вставил пистолет в горловину бака. Голос "королевы бензоколонки", усиленный динамиком, произнес:

– Не видите, написано: "Бензина нет"?

"Добрый молодец" подошел к окошку и громко, не хуже динамика, сказал:

– Мама, не лечи. Максаю чухонскими рубликами.

Он протянул в окошко деньги – видимо, финские марки – и благополучно заправился из колонки, в которой "бензина нет".

Гурон – грязный, небритый, в расстегнутой чуть не до пупа рубашке – вывалился из кустов едва ли не под колеса выезжающей с заправки "девятки". Он шел покачиваясь, размахивая бутылкой из-под пива… скрипнули тормоза, машина остановилась. Гурон покачнулся, оперся о капот. Из машины неторопливо вылез "добрый молодец", вслед ему несся приблатненный баритон.

Со словами: убью урода, – молодец сделал шаг к Гурону. И Гурон сделал шаг навстречу молод цу, широко раскинул руки и сказал:

– Подкинь до Питера, мастер.

– Щас подкину! – ответил молодец, выбросил вперед кулак, но кулак провалился в пустоту, а на голову молодцу опустилась бутылка. Магнитола орала:

Я говорю вам, пацаны: все чики-чики.

Все чики-чики, говорю вам, пацаны.

* * *

Наташа сидела на скамейке, думала: господи, как долго его нет… как долго!.. не случилось ли чего?

Из переулка вдруг выскочила "девятка" с тонированными стеклами, остановилась напротив Наташи… она посмотрела на машину с тревогой. Открылась передняя дверца, из машины выскользнул гоблин в обычной бандитской униформе – кожаная куртка, спортивные штаны, золотая цепь. Наташа сжалась.

– Садитесь, маркиза, поехали, – сказал гоблин голосом Индейца.

– Где ты взял машину? – спросила она. – И этот… наряд?

– Один добрый молодец дал напрокат.

Наташа покачала головой, ничего не сказала и села в машину. Гурон резко, с проворотом колес, взял с места.

До Выборга они не доехали, бросили "девятку" в лесу, сели на электричку. В вагоне Гурон сразу задремал.

* * *

В Выборге был туман. Он стелился над вымощенной булыжником Вокзальной площадью, лохматыми клочьями покрывал залив Салакка-Лахти. В прорехах тумана лежала темная неподвижная вода. Крепостная башня, казалось, плыла на белой волне. Где-то в тумане нервно вскрикивала пароходная сирена.

– Вот мой дом, – сказала Наташа, когда они пришли на улицу Водной заставы. – Ключей нет, придется будить маму.

Гурон кашлянул в кулак, сморщился от боли в затылке.

– Наташа, – сказал он, – мне очень жаль, что все так получилось…

– Не надо… не надо об этом. – Наташа открыла дверь подъезда. – Сейчас я напою тебя чаем, потом ты ляжешь спать.

Гурон взял ее за локоть:

– Минутку, Наташа. За предложение спасибо, но мне нужно вернуться в Питер.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– Но…

– Так надо, Наташа, – твердо сказал Гурон. – У тебя есть телефон?

– Да, но…

– Тебе придется оставаться здесь, пока я не позвоню. Диктуй номер.

Механически она продиктовала номер, потом растерянно спросила:

– Куда ты такой поедешь? Тебе нужно выспаться, тебя нужно показать врачу.

Гурон через силу улыбнулся:

– В электричке высплюсь… жди звонка. И ни о чем не думай – все будет хорошо.

Он пожал руку Наташи чуть выше локтя, повернулся и пошел. Наташа печально смотрела ему вслед.

* * *

В электричке Гурон спал. Его разбудили, когда поезд прибыл на Финляндский вокзал. На вокзале было полно людей с сумками и рюкзаками – суббота, дачники отправляются на "фазенды" копать картошку. В аптечном киоске Гурон купил упаковку пенталгина, проглотил сразу две таблетки, запил минералкой. Он чувствовал себя очень скверно, но времени на жалость к самому себе не было… впрочем, он и не умел жалеть себя.

В буфете на вокзале он выпил три чашки скверного, но горячего кофе, наметил план действий. План был прост и стратегически построен на фразе, произнесенной лечащим врачом Валентина: расстреливать таких надо.

Сделаем, доктор!

* * *

Гурон предполагал, что возле больницы его могут ждать и проник в нее с тыла, через служебный вход. На хирургии он нашел лечащего врача Паганеля, вручил пакет с лекарствами. Как и вчера, врач выглядел усталым, жевал резинку, но сквозь земляничный аромат все равно прорывался запах алкоголя.

– Доброе утро, Сергей Василич, – сказал Гурон. – Как Валентин?

– Пока порадовать вас нечем.

– Понятно… Я принес лекарства.

Врач внимательно изучил лицо Гурона и ответил:

– Давайте-ка я вас посмотрю.

– Зачем это?

– Затем, что вы, голубчик, явный кандидат на госпитализацию.

– Пустое, Сергей Василич… просто я ночь не спал.

Хирург покачал головой, но ничего не сказал. А Гурон спросил:

– Скажите, Сергей Василич, можно ли организовать запись о выписке Валентина Степаныча?

– Ему рано выписываться. Я же вам объяснял.

– Я понимаю… я имел в виду другое: можно спустить в справочное информацию, что пациент Корзунов выписан?

Хирург помолчал, потом сказал: можно. Гурон пожал ему руку, направился к дверям… Хирург окликнул его:

– Жан Петрович.

Гурон обернулся. Сергей Васильевич подошел, вытащил из кармана халата пачку таблеток, протянул.

– Принимайте вот это… поможет.

– Спасибо.

– И еще: я не знаю, в какие игры вы играете, но… я желаю вам удачи.

* * *

Паганель выглядел худо. Гурону даже показалось, что хуже, чем вчера. Валентин лежал и смотрел в потолок. Поверх одеяла покоилась загипсованная рука. Гурон положил на тумбочку пакет с "передачкой", присел рядом.

– Привет, Паганель.

– Здорово, Индеец.

– Как ты?

– Нормально… Наташу отвез?

– Обижаешь, начальник.

– А эти… уроды… не проявлялись?

– Да брось ты, Валя. Они в штаны наложили. Забудь про них раз и навсегда.

– Хорошо бы. Но навряд ли, Ваня, я когда-нибудь забуду.

– Забудь, Паганель, забудь, – убежденно сказал Гурон. – Слушай, я ключи от сашкиной квартиры потерял. Можно у тебя тормознуться на денек?

– Не вопрос. Я черкану записку Эдите.

Спустя полчаса Гурон покинул "третью истребительную" через служебный вход.

* * *

Соседка Паганеля, Эдита Яновна, по записке Валентина выдала Гурону ключи от квартиры… она бы и безо всякой записки выдала – Жана она знала с той поры, когда Индеец, Чапай и Паганель были еще детьми.

Увидев Гурона, Эдита Яновна всплеснула руками, ахнула:

– Жан… Французик! Это ты?

– Я, Эдита Яновна, я, – склонил голову Гурон. Ему очень хотелось лечь, но пришлось потратить минут двадцать на чашку чая и разговор с Эдитой. После того, как ключи были выданы, Гурон заглянул в валькину квартиру. Он пробыл там три минуты – взял ключи от гаража и кой-какие мелочи. Потом поставил на входную дверь две простенькие "контрольки" и ушел в гараж.

Он разложил сиденье "Волги", принял таблетку, предложенную доктором, и лег в машине. Уснул мгновенно, как будто провалился в колодец.

* * *

Гурон проспал до вечера. Проснулся, прислушался к своим ощущениям – самым главным был голод. Голова болела, но уже меньше. Он выбрался из своей "берлоги", отправился на квартиру. Прежде, чем подойти к подъезду, долго изучал двор. Наблюдения не было, обе "контрольки" тоже оказались на месте.

Не включая света, не приближаясь к окнам, он побрился и поужинал. Потом лег на пол и выкурил сигарету… он лежал, курил и думал: нужен ствол. Любой ствол – хоть самый завалященький. Но где его взять?.. В принципе, оружие можно добыть нападением на часового в воинской части или на сотрудника милиции. Но это гнилой вариант. Ты же не в Африке, ты дома… Стоп! Чапай говорил, что в Апраксином дворе приторговывают из-под полы оружием. Чапай говорил так: там в полный рост торгуют газовыми пистолетиками, но если очень постараться, там можно купить и боевое оружие… Если очень постараться…Значит, на блюдечке не вынесут, сначала помурыжат. А времени нет… Стоп! Стоп, капитан – на дне пруда лежит обрез, который ты сам отобрал у Буйвола и сам же в пруд и забросил.

Глава седьмая

ИГРА В ПЕЙНТБОЛ ПО-ВЗРОСЛОМУ

Было совершенно темно, облачно, накрапывал дождь. По обеим сторонам пустыря светились окна домов. Гурон остановился на берегу пруда. Вода казалась густой, маслянистой.

Гурон постарался восстановить в памяти, как все происходило, где стоял БМВ и как летел, вращаясь, полуметровый обрез… он сосредоточился, прикрыл глаза, восстанавливая картинку и сенсорные ощущения от броска. Он встал на то место, откуда бросил обрез, разделся, вошел в воду. Вода была холодной. Гурон пошел вперед, погружаясь все глубже и отдавая себе отчет, что может запросто ошибиться на два-три метра по расстоянию и плюс-минус несколько градусов по курсу… дно резко ушло из-под ног, он поплыл.

Оказалось, что в этом пруду приличная глубина – как минимум, метра три, а вода внизу совсем ледяная. На третьем погружении он нащупал левой рукой рукоятку обреза, обрадовался, схватил правой за то место, где должен находиться ствол и понял: коряга. Он нырял раз за разом, шарил руками в слое донного ила, но обреза не было… возникла мысль: может, менты протралили пруд в поисках оружия и выудили этот чертов обрез? – Ерунда, если бы они протралили пруд, дно было бы чистым. А оно усыпано корягами, бутылками и вообще не пойми чем… Он нырял раз за разом и на двенадцатом, а может, пятнадцатом, погружении нашел обрез. Обессиленный, он выбрался на берег, сел на траву и положил опасное железо рядом… в черной воде пруда отражались звезды.

* * *

Гурон вернулся в гараж, выпил полстакана водки, перекурил и принялся за дело. Он расстелил на верстаке полотенце, положил на него обрез… Охотничье ружье МЦ-20-01 выполнено по классической винтовочной схеме, восходит корнями к винтовкам Мосина и Бердана[52], имеет поворотно-скользящий затвор и отъемный магазин на два патрона, третий заряжается прямо в патронник. Гурон открыл затвор, на верстак выпрыгнул тусклый латунный патрон. На донышке гильзы стояла маркировка завода-изготовителя, номер партии и калибр – "20"… Лучше бы, подумал Гурон, калибр был покрупнее, но, с другой стороны, уменьшение калибра несколько повышает кучность. Для обреза это особенно важно. Он извлек затвор, заглянул в ствол. Ствол был забит илом… ну и ладно, будем чистить.

Раствора для чистки оружия у Гурона, разумеется, не было, но его это не смутило – в полевых условиях ему доводилось обходиться мокрой золой от костра и даже собственной слюной… сейчас под руками было хозяйственное мыло и керосин. Он настрогал мыло в керосин, разобрал механизм, отсоединил магазин и соорудил ершик… он чистил свое "кулацкое" оружие и это простое, привычное занятие успокаивало.

Он вычистил обрез, дал ему просохнуть, смазал ствол и механизмы тонким слоем веретенки. Потом подмигнул оленю на капоте "Волги" и лег спать.

* * *

От Сенной к Апрашке народ тек сплошным потоком, как на демонстрации. Гурон шел в этой толпе, с интересом прислушивался к разговорам. Сзади шагали два мужика, переговаривались:

– Говорят, ваучер через год будет стоить, как три "Волги".

– Ага, будет… чего ж за него больше литра "рояля" не дают?

– Это сейчас не дают. Чубайс по ящику говорил: три, бля, "Волги". Теща слышала.

– Ты губоскат купи, чучело. А лучше два – себе и теще.

– А ты, Колян, чего со своим ваучером делать будешь?

– Да я этот вонючер лучше поменяю на литруху "рояля". Пока ты свои "Волги" дождешься, у меня уже похмелье пройдет!

Впереди Гурона шли две женщины. Одна жаловалась другой:

– Купила дочке "варенку". Продавец сказал: фирменная вещь, настоящая Турция. И что ты думаешь? Оказалось, подделка!

– Дурят нас, Люся, как хотят… ты талоны на колбасные изделия отоварила?

Гурон шел в толпе, слушал чужие разговоры и сам ощущал себя чужим.

Вдоль Садовой стояли бабушки. Они торговали сигаретами, продуктами, водкой… книжками, клеем "Момент", вязаными носками, школьными тетрадками… мылом, колготками, шампунем из гуманитарки. Стояли подростки, торговали лампочками со следами краски… На углу Садовой и Апраксина переулка мужик, сидя на корточках, раскидывал на куске картона три карты, азартно-весело выкрикивал:

– Подходи поближе, наклонись пониже! Будешь внимательным – выиграешь обязательно!

Карты мелькали, вокруг мужика толпились желающие разбогатеть на халяву… картишки мелькали, мелькали, мужик покрикивал:

– Не будешь жадным – получишь навар, поставишь рупь, а наваришь долла?р!

К удивлению Гурона, желающих "наварить долла?р" было не так уж мало.

На входе в Апрашку… продавали входные билеты. Гурон только головой покачал: он всегда считал, что на рынок зазывают, уговаривают зайти. В новой, свободной России все было наоборот, за вход на рынок требовалось заплатить. Он платить не стал, просто посмотрел на "контролера" и прошел внутрь.

Внутри крутился водоворот из покупателей и продавцов, дрянных товаров и обесцененных денег, карманников и оперов из отдела по борьбе с "карманной тягой". Гурон продирался сквозь толпу, высматривал торговцев газовыми баллончиками. Нашел их в дальнем углу. Мужчины и женщины, молодые и не очень, стояли в ряд, держали в руках разноцветные и разнокалиберные баллончики. На груди у многих висели картонки с изображением пистолетов и револьверов.

Гурон прошел вдоль ряда, остановился напротив молодого белобрысого парня. Тот сразу сказал:

– Широкий выбор средств самообороны для вас и членов вашей семьи. Реальные цены. Скидки при покупке трех и более предметов.

– Мне нужно десяток, – сказал Гурон, глядя в глаза парню.

– Чего именно, господин? – заинтересованно спросил тот. Гурон вытащил из кармана патрон, подбросил на ладони и снова убрал в карман.

Торгаш почесал в затылке и сказал:

– Может, и есть у кого… но денег будет стоить.

Гурон вспомнил "добра молодца" на заправке, произнес с его интонацией:

– Папа, не лечи. Максаю чухонскими рубликами.

– Понял, – сказал белобрысый. – Щас узнаю, подождите вон там.

Гурон отошел в сторону, закурил… мимо него прошла плачущая женщина. Срывающимся голосом невнятно бормотала:

– Сволочи… сволочи… всю получку… всю!.. до копейки… – Сволочи!

Апрашка жила своей обычной жизнью – жестокой и подлой, замешанной на обмане, пропитанной духом наживы.

Гурон курил, посматривал по сторонам, и было ему тошно. Подошел белобрысый, подмигнул и сказал:

– Я вас с человеком познакомлю. Он поможет.

– Пошли.

– Десять марок.

– Что? – не понял Гурон. Он совершенно не разбирался в ценах, в курсах валют и вообще не понял, что значит "десять марок": за один патрон? За десять патронов? – Что – десять марок?

– Десять марок за посреднические услуги, сэр.

– Шустрый ты малый, – усмехнулся Гурон. "Посредник" понял это по-своему, сказал:

– Ну, ладно, для вас – пять. И я познакомлю вас с одним человеком.

"Один человек" был очень толстым и неопрятным. Он ел чебурек, запивал его пивом "хайнекен" из горлышка. По тройному подбородку тек чебуречный сок.

– Охотник? – спросил он.

– Ага, – подтвердил Гурон. – Любитель.

– А чего в магазине не купишь, любитель?

– Охотничий билет забыл дома на рояле.

– Понятно. Чего надо?

– Двадцатый калибр. Картечь. Желательно – покрупнее. Десяток штук. – Деньги давай.

– Сколько?

Толстяк назвал цену, и Гурон, не торгуясь, расплатился. Толстяк сказал: жди, – и ушел. Гурон остался ждать… он бы нисколько не удивился, если бы его "кинули", но спустя полчаса к нему подошел какой-то угреватый тип и сказал:

– Не вы пакетик обронили?

– Нет, не я.

– А мне кажется: вы… вон лежит возле урны. Заберите.

Гурон понял, подобрал пакет. Он прорвался сквозь толпу и вышел на улицу. Там заглянул в полиэтиленовый пакет – внутри лежала коробка с патронами. Двадцатый калибр. Картечь восемь миллиметров.

Гурон вернулся на рынок, погулял по толкучке. Он купил триста метров тонкого провода, моток изоленты, три фонарика, иголку, нитки, две недорогих рубашки коричневого цвета и коробку пластилина. С покупками он поехал домой, на Гражданку. В хозяйственном магазине на проспекте Науки купил двенадцать – больше не было – литровых пластиковых бутылок с растворителем "647" и более-менее подходящий для его целей нож. В спортивном приобрел туристский костюм защитного цвета и рюкзак. Потом заскочил в аптеку, купил презервативы… вот, кажется, и все – можно приступать к работе.

* * *

В гараже Гурон разложил свои покупки, прикинул, не упустил ли чего. Потом перекурил и около часа тренировался в перезаряжании магазина МЦ.

Гурон распотрошил один из патронов, высыпал из него порох. Потом раскурочил два фонарика, нарезал провод и изготовил два простеньких электровоспламенителя[53].

Пультом служил корпус фонарика с кнопкой, семьдесят пять метров провода соединяли его с лампочкой, обмазанной пластилином и упакованной в презерватив. Гурон проверил, насколько плотно входят воспламенители в горлышко бутылок с растворителем. Оказалось – слабовато. Он подмотал их изолентой до нужного диаметра и остался доволен. А потом перешел к высокому искусству кройки и шитья – отрезал у одной из рубашек рукав и половину спины. Вторую рубаху и остатки первой безжалостно распорол на ленты шириной в палец, ленты нарезал на кусочки длиной десять-двенадцать сантиметров и начал нашивать эти обрезки на туристский костюм. Он работал, как заведенный, и через два часа новенький костюмчик превратился в нечто лохматое, похожее на шкуру лешего или снежного человека. Из "спины" рубашки Гурон сшил балахон на голову. Грубо прорезал дырки для глаз.

Он примерил свой оригинальный – Юдашкин отдыхает – костюм, сказал сам себе: сойдет… Потом разложил по карманам "пульты" и воспламенители.

Долго выбирал место для ножа и наконец закрепил его на рукаве… не фонтан, конечно, но лучшего в условиях самодеятельности не придумаешь.

Отпоротым рукавом он обмотал ствол обреза, к рукоятке прикрепил ременную петлю.

Потом он аккуратно, тщательно – мелочей в таком деле не бывает – уложил в рюкзак все свое снаряжение: "шкуру лешего", бутылки с растворителем, фонарики-пульты, обрез, патроны и старое байковое одеяло… ну, кажется, теперь-то все.

Теперь, пожалуй, стоит выспаться.

Перед тем, как выйти на дело, он все же поднялся в Паганелеву квартиру, принял душ и надел чистое белье. На шею повесил мамину цепочку с кулончиком, с полки взял старый театральный бинокль… что ж, пора идти.

* * *

До Зеленогорска Гурон доехал электричкой. Кажется, она была последней. В почти пустом вагоне ехали две немолодые тетки, поддатый мужик с бородкой и гитарой, да нетрезвая девица в лосинах и с вульгарно накрашенным лицом. Мужик перебирал струны, напевал "Утро туманное, утро седое".

В Зеленогорске Гурон вскинул рюкзак на плечо, вышел из вагона. Ветер гнал по перрону мусор, в дальнем конце кого-то били, лаяла собачонка. Гурон быстро двинулся по Вокзальной в сторону Санкт-Петербурга. Спешить ему было совершенно некуда, но он хотел поскорее покинуть город, дабы избежать ненужных встреч с милицией. Углубившись в лес, он надел камуфляж, тщательно уложил рюкзак, попрыгал – ничего не звякнуло – и двинулся вперед.

Через час с небольшим он вышел к вилле Рафаэля. Вилл, собственно, было несколько. Все обнесены стенами и расположены на некотором отдалении друг от друга. Гурон достал бинокль из рюкзака, залез на сосенку в сотне метров от виллы, принялся изучать "театр военных действий"… возле дома стояла знакомая бээмвуха и "девятка", а вот "Волги" не было. Два автомобиля – это, как минимум, два человека, как максимум – десять, но скорее всего – четыре-пять… может быть – шесть, а больше навряд ли.

Он просидел на сосне минут сорок, убедился, что в доме тихо, никаких движений не наблюдается. Потом бесшумно спустился и около получаса лежал в папоротнике, выжидая и настраиваясь на работу.

В 3:10 он снова залез на сосну, еще раз осмотрел территорию объекта, никаких перемен не обнаружил и спустился вниз. Он уложил бинокль в рюкзак, а из рюкзака достал обрез, патроны, маску, воспламенители и старенькое одеяло. Еще несколько минут ушло, чтобы полностью экипироваться, подогнать лямки изрядно опустевшего рюкзака… Гурон снова попрыгал – порядок – и пошел к вилле.

В канаве он вымазал руки грязью, пересек дорогу и присел у стены. Часы показывали 3:26 – самое то. Он натянул рукав и завязал тесемочку плотно – так, чтобы рукав не мог задраться и обнажить блестящий браслет.

Вперед, капитан. Поиграем в пейнтбол, как говорил Томек… холера!

Стену он преодолел легко, одеяло оставил на гребне, а сам спрятался за елочками. Несколько минут он выжидал, но в доме было тихо. Он быстро, пригибаясь, переместился к дому. Снял рюкзак и вытащил первую бутылку с растворителем. Проткнул пластиковый бок ножом, положил на землю, из бутылки сразу пополз густой ацетоновый запах. Он достал вторую бутылку… третью… Спустя минуту двенадцать бутылок с растворителем марки "647" лежали под окнами вдоль восточной и южной стороны дома, из ножевых "ран" медленно вытекала жидкость. С двух последних бутылок Гурон снял крышки, в горлышки плотно воткнул воспламенители… Разматывая провода с фонариков, двинулся прочь от дома, к загодя выбранной позиции.

До начала операции остались считанные секунды.

Ганс втянул ноздрями воздух и уловил паскудный запах ацетона… понятно: Петька, поганец, опять свой пятновыводитель нюхает! Совсем, засранец, от рук отбился… а кому смотреть? Мать совсем с катушек сошла, пьяная каждый день, некогда ей сыном заниматься. Ей что ни скажи, она свое: ты, Геня, старший брат. Ты и должен за Петенькой присмотреть. Вот вернется отец… ага, вернется он! Жди! Сколько себя помню, столько он и сидит… папаша, хрен ему в обе руки! А если и вернется, так не больше, чем на полгода. А там по новой: опять по пятницам пойдут свидания и слезы горькие моей родни… Но Петруха, засранец, обещал больше ни в жизнь эту дрянь не нюхать. Ну, щас я засранцу впендюрю. Щас так впендюрю – мало не покажется!

Ганс открыл глаза и вдруг понял, что он на вилле, а младший брат дома, в Питере… Ганс принюхался – запах ацетона был очень сильным и явно шел с улицы, из распахнутой форточки. Ганс опустил босые ноги на пол и подошел к окну. За окном лежал освещенный участок, было очень тихо. Ганс подумал: что за черт? Откуда эта вонь? Может, мудачки-строители чего разлили? Нет, не должно быть, днем не пахло.

В эту же секунду Ганс уловил какое-то движение… как будто бы тень от облачка скользнула… как будто бы ветер пошевелил траву. Ганс, напрягая зрение, всмотрелся – нечто большое и бесформенное медленно двигалось в траве… вдруг исчезло… Показалось? Да, наверно померещилось. Ага, а ацетоновый запах тоже показался? Ганс бесшумно отодвинулся от окна, натянул спортивный костюм и вытащил из-под подушки ТТ.

Гурон замер… ему показалось, что на него смотрят. Он знал, что почти невидим в своем лохматом камуфляже. А если не двигаться, то вовсе неразличим. Он замер и больше минуты сидел на корточках совершенно неподвижно… было очень тихо, и ничего не происходило, только в холодном ночном воздухе распространялся запах ацетона.

Гурон решил, что ошибся, что показалось – если бы засекли, то уже поднялась бы тревога – и медленно двинулся дальше, разматывая провода воспламенителей. Спустя минуту Гурон укрылся за поддоном с кирпичами, перевел дыхание и положил на траву "пульты"… оставалось немного подождать, пока растворитель из пробитых бутылок подвытечет и образует лужицы. Тогда он включит воспламенители, две стороны дома окажутся в огне и братки начнут выскакивать через дверь или окна двух других стен… прямо под выстрелы Гурона.

Ганс напряженно всматривался и вскоре снова увидел "тень"… засек, как "тень" скрылась за кирпичами. Он думал: объявлять тревогу или нет? Если "тень" только одна, то нет никакого смысла шуметь – на дистанции двадцать метров он гарантированно ее положит… а если есть еще несколько "теней"? Что тогда? И что означает запах ацетона? Что он (они) задумали?.. Еж твою мать – поджог! Запах ацетона означает, что "тень" готовит поджог!

Ганс метнулся в соседнюю комнату, толкнул в плечо Тайсона. Тайсон сразу открыл глаза.

– Шу… шу, – начал Ганс. Когда волновался, он заикался сильнее обычного. Тайсон разглядел пистолет в руке Ганса, спросил удивленно:

– Ты чего – окабанел?

– Шу-шухер! – выдавил наконец Ганс. – Бу… бу… буди остальных!

Тайсон сел на диване, а Ганс выскочил обратно, взял на прицел поддон с кирпичами.

Гурон подумал: пора. Растворитель уже растекся и можно начинать… Он взял в руки корпус фонарика, размотал изоленту, страхующую выключатель от случайного нажатия, и выглянул из-за бокового ребра стопки кирпичей. Хотел посмотреть, как полыхнет… строго говоря, самой вспышки он не мог увидеть, так как находился на противоположной стороне дома, но отблески пламени – вполне.

Ганс увидел, как из-за кирпичей появилась темная тень. Стремительно вскинул пистолет, нажал на спуск…

Гурон уже собрался переместить вперед ползунок выключателя, но вдруг мгновенно и остро ощутил опасность… замер… Окно на первом этаже озарила вспышка, стекло мгновенно осыпалось блестящим водопадом, пуля клюнула в кирпич в нескольких сантиметрах от головы Гурона.

Ганс был отменный стрелок, но стрелял прямо сквозь окно и не учел искажения, которое дает двойное стекло. Именно это спасло Гурону жизнь.

Гурон отпрянул за кирпичи, матюгнулся. Было очевидно: он обнаружен, фактор внезапности утрачен… Он сдвинул вперед ползунок на корпусе китайского фонарика, ток напряжением два с половиной вольта побежал по проводам, достиг лампочки. Гурон услышал сильный хлопок. Звук был похож на тот, какой бывает, когда открывают бутылку шампанского… пробка летит в потолок, пена рвется из горлышка.

Вместо пены из пластиковой бутылки вырвался огненный бес. Тишину прорезал чей-то голос:

– Пожар!

Гурон отбросил в сторону ненужный уже фонарик, стремительно метнулся влево, за укрытие штабеля досок. С опозданием ударил выстрел, пуля вдребезги разнесла кирпич за спиной Гурона. Он на секунду высунулся из-за штабеля, навскидку выстрелил в окно. Услышал крик и понял, что зацепил стрелка. Гурон передернул затвор, на траву выскочила дымящаяся гильза, из ствола дохнуло порохом.

Из-за дома доносились хлопки – одна за другой взрывались бутылки с растворителем. Гурон понял, что второй, дублирующий "пульт" уже не нужен – пошло, горит – оторвал от него провода и сунул в карман. В доме кричали, на траве танцевали отсветы пламени.

Картечь обожгла Гансу левое плечо. От боли Ганс закричал – зло, матерно. За окнами метались языки пламени, наполняли холл зловещим светом. Тайсон посмотрел на Ганса, растерянно сказал:

– Надо перевязать.

– Вы-вырываться надо, – ответил Ганс. Странно, но он почти не заикался. – Вырываться н-надо – здесь сгорим к чертовой м-матери.

– А там перестреляют, – неуверенно произнес Тайсон. Он был боксер, рукопашник, хорошо стоял в драке, но в перестрелках не бывал и сейчас сильно нервничал. Горбач спросил:

– Сколько их?

– Хе-хер его знает, – морщась от боли, сказал Ганс. Куртка на плече потемнела, пропиталась кровью. – Я в-видел одного.

На лестнице, ведущей на второй этаж, показался Буйвол. Вечером он крепко выпил, еще не протрезвел и не понимал, что происходит.

– Пожар, блядь! – заорал Буйвол спьяну. – Где, блядь, огнетушители?

– Не ори, – зло бросил Тайсон. Буйвол нащупал выключатель. Ганс закричал: свет не включать! – но опоздал – Буйвол включил люстру. Тут же на улице грохнул выстрел. Вдребезги разлетелось стекло, просвистела картечь, расплющилась о стены, разбила один из рожков люстры. Буйвол кубарем скатился с лестницы. Ганс, Тайсон и Горбач бросились на пол.

– Надо п-прорываться, – сказал Ганс, Горбач согласно кивнул. Тайсон тоже.

После выстрела Гурон быстро сменил позицию. Прошло уже секунд тридцать, как он поджег растворитель, но никто из дома не выскочил… это сильно напрягало. Скоро, очень скоро растворитель выгорит, бандиты поймут, что реальной опасности пожара нет, и тогда из-под прикрытия кирпичных стен их будет не выманить – придется штурмовать дом. Ничего особо страшного в этом нет – не в первый раз! – но хорошо бы положить пару-тройку братков до начала штурма… Гурон отсоединил магазин обреза – надо перезарядить.

– Я п-пойду первым, – сказал Ганс. – Прикроете меня огнем… Горбач, шмальника по люстре.

Горбач вскинул "моссберг", выстрелил в люстру. Свет погас, посыпалось стекло и искры от замкнувшей проводки.

– Я п-пошел, стреляйте в окна, – сказал Ганс. Горбач подполз к окну, встал сбоку от проема и выставил наружу короткий ствол ружья. Тайсон встал к другому окну, взвел курок "нагана". Буйвол ошалело пялился то на огонь, то на своих "соратников".

– Бу-буйвол, п-прожектора выруби, – сказал Ганс. Буйвол кивнул и побежал к распределительному щиту. Он пробежал босиком по битому стеклу, но боли не почувствовал.

Горбач наугад трижды выстрелил в окно, в опасную темноту.

Прозвучали три выстрела из охотничьего ружья. Гурон понял, что это "артподготовка" перед "вылазкой"… ну что ж – именно этого он и хотел. Гурон спокойно загнал в магазин патроны. Прожектора на доме погасли.

Как только погас свет, Ганс выпрыгнул в окно, перекатился, лег у крыльца. Он ожидал выстрела, но его не было. Над головой бабахнуло – это Горбач шмальнул из своего фирменного "Моссберг Секьюрити-88". Ганс прощупывал взглядом территорию, ожидая засечь движение или проблеск оружия. Ганс единственный из всех братков имел реальный боевой опыт, приобретенный в Афганистане (там и был контужен, стал заикаться), и понял, что противник далеко не прост. А еще понял, что он пришел один и арсенал у него слабоват… Ганс прощупывал взглядом территорию, но противника не видел.

А Гурон лежал в пятнадцати метрах от Ганса и мог снять его наверняка, но не делал этого. Ему хотелось, чтобы из дома выскочил еще один браток. Больше-то и не надо, а рассыплются по участку и контролировать их будет трудно. Придется гоняться за ними по всей территории.

Горбач кивком головы показал Тайсону на окно: пошел… Тайсон сглотнул, кивнул, подошел к окну и прыгнул в него.

Гурон ждал этого момента, отчетливо видел силуэт в подсвеченном пламенем окне. Он нажал на спуск – тело Тайсона тряхнуло от попадания трех картечин… Тайсон приземлился под окном, замер, сделал несколько шагов и рухнул на бок.

Ганс отлично видел длинную вспышку пламени на стволе обреза. Она четко обозначила позицию стрелка и находилась значительно правее того места, которое Ганс мог предположить, то есть в крайне неудобном для Ганса секторе… Ганс лежал распластавшись, опираясь локтями в землю. Он начал разворачиваться, но темноту прорезала еще одна вспышка, картечь пробила голову, грудь, левый бок. Ганс ткнулся лицом в землю.

В доме Горбач и несколько протрезвевший Буйвол поняли, что дело худо. Противник расстреливал пацанов, как будто мишени в тире… желание вырваться из дома пропало. Горбач начал лихорадочно наполнять подствольный магазин "моссберга" патронами, Буйвол сбегал за пистолетом. Заодно сделал неслабый глоток водки… он уже начал догадываться, кто орудует там, на улице.

Гурон перезарядил обрез. Растворитель почти прогорел, из-за дома видны были только слабые отсветы… Гурон выждал некоторое время, но больше никто из дома не появился. Ну, что ж – настало время штурма. Он быстро переместился к дому, остановился в мертвой зоне на углу, прикидывая, как сподручнее проникнуть внутрь. Из окна, что находилось на фасаде, высунулся короткий ружейный ствол и это определило выбор. Гурон просунул руку в ременную петлю, повесил обрез на запястье и, пригнувшись, скользнул к окну. Обеими руками он схватился за ствол ружья, резко дернул к себе…

Ружье вдруг рванулось из рук, Горбач инстинктивно нажал на спуск, грохнул выстрел.

…Грохнул выстрел. Усиливая энергию отдачи, Гурон резко толкнул ружье назад, затылок приклада врезался в лицо Горбача, сломал челюсть.

Ошеломленный Буйвол начал стрелять в оконный проем – бах! Бах! Бах!.. Он сделал пять выстрелов, пока не понял, что впустую расходует патроны.

Гурон вырвал ружье из ослабевших рук Горбача, перепрыгнул через труп Тайсона, пригибаясь на ходу, взлетел на крыльцо. Он выстрелил в дверь – сноп восьмимиллиметровой картечи пробил дыру размером с кулак, вырвал замок. Левой рукой Гурон выхватил из кармана фонарик, заорал дико: граната, бляди! – швырнул его в окно.

Буйвол был полуоглушен выстрелом в дверь, но страшный крик: граната! – услышал. И даже разглядел влетевшее в окно темное тело. Секунду он стоял в ступоре, потом метнулся в комнату, за стенку.

Ударом ноги Гурон распахнул дверь, в нижнем уровне влетел в холл, упал налево. Оттолкнувшись ногой от косяка, на боку заскользил по усыпанному битым стеклом паркету. Он не знал, сколько братков осталось в доме, предполагал, что двое-трое, но в поле зрения был только один – тот, у кого он вырвал ружье. Он сидел на полу, держался руками за лицо. Гурон по-штыковому выбросил вперед "моссберг", сломал Горбачу гортань и вскочил на ноги. Теперь все нужно было делать быстро, очень быстро, не давая противнику времени прийти в себя. Натиск и непреклонная агрессивность атакующего деморализуют, подавляют волю к сопротивлению. Гурон передернул цевье, коротким стволом "секьюрити – 88" толкнул ближайшую дверь, ворвался внутрь в нижнем уровне, ушел налево – в комнате никого не было.

Следующая дверь… в нижнем… налево… никого. Следующая… в нижнем… налево… Все чувства обострены, нервы натянуты, как проволока растяжки… быстро! Еще быстрей! Прошло уже четыре секунды, скоро они поймут, что никакой гранаты нет… Быстро, капитан, быстро!.. Следующая дверь была открыта настежь. Гурон влетел в комнату и сразу увидел Бу йвола. Буйвол сидел в углу, обеими ру ками держал перед собой пистолет. Стремительно падая на бок, Гурон выстрелил из ружья поверх головы Буйвола. В ответ грохнул пистолетный выстрел, пуля оторвала "погончик" на правом плече. Гурон перекатился, ногой выбил ПМ из рук Буйвола, с силой "воткнул" ствол "моссберга" в солнечное сплетение. Буйвол выпучил глаза, раскрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Гурон смотрел на него тяжелым, немигающим взглядом. Было желание добить – прямо здесь и сейчас… просто нажать на спуск и вогнать в мощное тело порцию горячих свинцовых шариков диаметром восемь миллиметров. Он сказал себе: рано, этот ублюдок еще нужен. Он "выключил" Буйвола ударом в голову, подобрал с пола ПМ и двинулся дальше.

Гурон провел "зачистку" дома, убедился, что кроме Буйвола и Горбача, в доме никого нет… в шикарно обставленном кабинете на втором этаже нашел свои документы и Наташину сумочку. Хрустя битым стеклом, он спустился вниз, прошел в комнату, где сидел оглушенный Буйвол. Гурон присел на корточки напротив него и закурил. Он сидел и курил, сквозняк шевелил посеченную разбитым стеклом штору, уносил дым. Хрипел, булькал изувеченным горлом Горбач. Из прорехи в облачности выглянула луна, наполнила комнату призрачным светом.

Спустя пару минут Буйвол застонал и открыл глаза. Гурон затушил окурок об пол, сунул его в карман… потом сдернул с головы колпак. Буйвол узнал его сразу, отодвинулся в угол… Гурон долго смотрел на него, сказал негромко:

– Я же предупреждал тебя, Молчанов Сеня.

Буйвол молчал. Гурон повторил:

– Я же предупреждал… зачем ты изувечил Валентина?

Буйвол опустил глаза, тихо произнес:

– Я не хотел. Меня заставили.

– Кто?

Буйвол молчал.

– Кто, урод, тебя заставил?

– Рафаэль, – выдавил Буйвол.

– Рафаэль где? Где остальные?

– Уехали.

– Куда?

– В Питер.

– Когда будут?

– Не знаю.

– Понятно… где найти Рафаэля? – спросил Гурон. Буйвол молчал. Гурон приставил ствол пистолета к его колену. – Сейчас я прострелю тебе колено… Отвечай быстро: где найти Рафаэля?

– Улица Ушинского, сто сорок, квартира пятьдесят три… ты меня убьешь?

– Телефон?

Буйвол продиктовал номер телефона и снова спросил:

– Ты меня убьешь?

– Другие адреса-телефоны есть? – произнес Гурон, не обращая внимания на настойчивый вопрос Буйвола.

– Ты меня убьешь? – В третий раз спросил Буйвол. Гурон понял, что толку от него не будет. Ответил вопросом:

– А как ты сам думаешь?

У Буйвола задрожали губы. Он был жалок.

– Я… я… я не хотел, – сказал Буйвол. – Мне приказали.

– А бить женщину тоже приказали?

– Но я… я же…

– Зря ты ее ударил, – сказал Гурон и выпрямился. Буйвол все понял. Он закричал: а-а-а! – бросился вперед, целя головой в живот… Гурон нажал на спуск. Тупая девятимиллиметровая пуля вошла в бритый череп сверху, пробила его насквозь, вышла в нижней части затылка.

Гурон стремительно вышел из комнаты… больше ему нечего было делать здесь.

* * *

Луна заливала все вокруг неживым светом, сосны бросали на дорогу зубчатые тени, справа лежал Финский залив. Вода залива была неподвижна, в лунном свете выглядела замерзшей, как будто схваченной первым ноябрьским льдом. Гурон гнал "девятку" в Санкт-Петербург, в багажнике лежал рюкзак с маскхалатом и грудой трофеев. Светилась шкала приборов, ровно работал двигатель, гудели шины. Гурон сосредоточенно смотрел на дорогу… он одержал победу, но не испытывал никакого удовлетворения от победы.

До города он не доехал – опасно, можно запросто напороться на случайную проверку ГАИ… не воевать же с ними? Он бросил машину неподалеку от Сестрорецка, дождался первой электрички и вернулся в Санкт-Петербург как обычный дачник, который провел выходные на своих шести сотках.

Он лег спать в гараже, уснул быстро и проспал почти до полудня.

Глава восьмая

СЛАВНАЯ КОМПАНИЯ

Сладок ли хлеб братанский? Легок ли?

Нет, ребята, он горек и тяжел. И каким крутым ты ни будь, всегда найдется кто-то, кто круче. Отморозок. Беспредельщик.

А за что воюем? За независимость? За идеалы?

Нет. За бабки. За лавэ. За тачку имени "Баварских моторных заводов", за квартиру в "евростандарте" с паркетами, зеркалами, мебелями и "джакузями". За возможность гулять в кабаках… В общем, за житуху сладкую.

Так, значит, все-таки, сладок хлеб-то бандитский? Ах, корочка на нем подрумянилась… ах, жаром пышет!

А корочка-то – кровь запекшаяся. А жар – огнестрельный, тротиловый.

И – страх. Страх постоянный, что можешь оказаться следующим… и о тебе скажут несколько слов в местных "Новостях" и покажут твой БМВ с пулевыми дырками… А подходишь к подъезду своему – мерещится проволока, к чеке гранаты прикрученная рукою опытной. Чудится щелчок предохранителя…

…В церковь… в церковь! Помолиться неумело, свечу поставить, на храм пожертвовать, нищим подать щедро. Глядишь – зачтется… А потом – в баню… Водки! Косячок! Девок… быстро, бля!

Баня, баня, тела распаренные… на мощной шее цепура золотая, плетение "Бисмарк"… шрам афганский… шрам тюремный – ногами конвой месил, дубинками… зубы – фарфор. Стоят, брат, немерено… что – тоже такие хочешь? Погоди. Вот выбьют на этапе – поставишь. А пройдись-ка веничком, в Крестах, брат, не попаришься… Наливай, поехали. Блядям – шампанского… Еще наливай… Еще!

И – нету страха. Нет его. Нет! Нет! Нет!

…Так легок ли хлеб бандитский? Сладок ли?

А ты сам попробуй… поймешь, когда распробуешь.

* * *

Вопрос с карельскими пацанами, которые жаждали мести, решали через Столба – вора законного. Пока еще окончательного решения не было, но оно уже намечалось.

В понедельник утром команда собралась, как было велено – к десяти. Опаздывали только Буйвол и Горбач.

– Где они? – недовольно спросил Рафаэль.

– А хер их знает… вчера вроде собирались к тебе на фазенду – в баньке попариться, – сказал Гусь.

– И, видать, напарились по полной программе, – добавил с ухмылкой Сухой. – Ужрались.

– За опоздание оштрафую обоих, – бросил Рафаэль. – Минута – доллар.

Рафаэль перешел к делу, но сам иногда поглядывал то на дверь, то на часы. Когда сумма штрафа доросла до сотни долларов, стало понятно: что-то случилось. Рафаэль сказал Гусю: сгоняй-ка на фазенду… я буду в офисе.

Гусь уехал, вернулся через полтора часа сильно не в себе.

– Ну, что там? – спросил Рафаэль. Гусь наклонился к уху, прошептал:

– Амбец, Рафаэль… завалили их… всех!

Рафаэль несколько секунд сидел неподвижно, потом ударил кулаком по столу и прошептал:

– Убью падлу!

Встал и пошел к выходу, повскакали и потянулись за ним пацаны.

* * *

В справочное "третьей истребительной" позвонил мужчина и поинтересовался: на каком отделении лежит Валентин Степанович Корзунов? Медсестра ответила: выписали. Мужчина уточнил: точно выписали? Медсестра ответила: точно.

Спустя полчаса к дому Паганеля подкатила "девятка" с тонированными стеклами, встала неподалеку так, чтобы видеть подъезд.

* * *

Гурон вычистил свой "арсенал". Оружия теперь у него было до черта, но с патронами наблюдался большой напряг. Только у "нагана" барабан был полон. Именно поэтому Гурон выбрал его в качестве основного.

К полудню он вылез из своей "берлоги", перекусил в кафе и поехал в центр. В оружейном магазине Гурон купил кобуру для "нагана". Продавец сватал ему оперативную "сбрую", но Гурон выбрал открытую поясную кобуру – "сбруя" эффектно смотрится на красавцах-сыщиках в кино, но в реальной жизни она не так уж и удобна. "Сбруя" сильно натирает "холку", а в рукопашке имеет свойство "гулять". Он выбрал практичную итальянскую кобуру "сэндвичевой" конструкции со шлевками, которые позволяют регулировать положение кобуры на ремне.

В "Гостином дворе" Гурон купил брючный ремень и куртку цвета хаки. Продавщица сказала: эта вам чуть великовата, возьмите на размер поменьше. Он ответил: нет, возьму эту. Потом он купил… парик. Вообще-то, парик был женский, но при отсутствии выбора… Пока Гурон примерял парики, продавщицы в отделе переглядывались, а когда он ушел со своей покупкой, одна сказала другой:

– Такой с виду мужчина мужчинистый, а поди ж ты – гомик. Никогда бы не подумала.

– Да в Катькином садике таких "мужчинистых" пруд пруди, – отозвалась другая. – Тьфу!

* * *

Вернувшись в гараж, Гурон взял ножницы и основательно поработал с париком – подстриг его покороче спереди и с боков, а сзади стянул волосы в пучок. Примерил и оценил "экстерьер", глядя в боковое зеркало "Волги"… м-да, чучело то еще.

Он отрегулировал положение кобуры под "наган", потренировался в быстром извлечении.

Внутри левого рукава куртки пришил неглубокий карманчик под ТТ[54].

Начал отрабатывать извлечение и едва не уронил пистолет. Стало понятно: необходима страховка. Гурон оснастил оба ствола страхующими шнурами и продолжил. Он тренировался более двух часов, выхватывая поочередно то "наган", то ТТ, то оба одновременно. Он набил синяк на локтевом сгибе левой руки, набил мозоли на ладонях, но добился того, чтобы оружие "само выпрыгивало" в руку.

Потом он напялил парик – чучело, блин немазаный! – и поехал на улицу Ушинского.

* * *

Дом № 140 оказался двенадцатиэтажной свечкой в самом конце улицы – дальше была железная дорога, гаражи и поля… Рядом с домом стояла блочная пятиэтажка и торговый центр, с противоположной стороны – платная стоянка. Гурон прогулялся мимо стоянки, но знакомых автомобилей не увидел. У торгового центра он нашел работающий – почти чудо – телефон, вошел в будку с выбитыми стеклами и набрал номер, который сообщил ему Буйвол.

После четвертого гудка трубку сняла женщина: алло.

– Будьте добры Рафаэля.

После секундной паузы женщина, судя по голосу – молодая, спросила:

– А кто спрашивает?

– Старый знакомый.

– Его нет. Что передать?

– Ничего не нужно. Скажите, пожалуйста: в какое время перезвонить, чтобы его застать?

– Не знаю.

– Мне хотя бы ориентировочно… в восемь вечера? В девять? В десять?

– Не могу сказать ничего определенного. Оставьте ваш телефон, он сам вам перезвонит.

– К сожалению, я в Петербурге проездом, у меня нет телефона… извините, всего доброго.

Гурон повесил трубку, вышел из будки. Он посмотрел на дом, в котором уже зажигались окна, подумал: кем приходится Рафаэлю эта женщина: жена? Любовница? Есть ли у них дети?

Становилось прохладно, на небо вылезла ущербная луна. Гурон закурил, поднял воротник куртки и двинулся к дому. Он подошел, осмотрел дверь единственного подъезда. Дверь была стальная, с кодовым замком. Гурон щелкнул зажигалкой, подсветил себе и легко вычислил четыре кнопки, потемневшие от частого пользования.

Он вошел в просторный холл подъезда с двумя лифтами – пассажирским и грузовым, вызвал оба. Первым приехал грузовой, Гурон шагнул в него и поднялся на последний этаж. Вниз двинулся по лестнице. Квартира ? 53 была на пятом этаже. Дверь, разумеется, стальная, с хорошим панорамным глазком. Гурон остановился у двери, но в квартире сразу же залаяла собака и он отошел прочь, к лифтам.

У Гурона еще не было никакого определенного плана и он некоторое время "бесцельно" болтался вокруг дома, присматриваясь, прикидывая, как лучше поступить. Он не знал, есть ли у этого Рафаэля охрана и если есть, то какова она по количеству и качеству. Он понятия не имел о распорядке дня Рафаэля, о том, насколько бандит осторожен, или – напротив – беспечен. Точно Гурон знал одно: он доведет дело до конца. Возможно, это удастся сделать сегодня же.

Гурон присел на скамейку, закурил и начал рассматривать варианты.

* * *

Сожительница Рафаэля Марина нервно ходила по квартире. Ей было страшно. Год назад Марина приехала из Саратова поступать в университет на юрфак, но не прошла по конкурсу. Не найдя своей фамилии в списках, выскочила из здания невероятно огорченная, в слезах. Через две минуты, переходя Университетскую набережную, угодила под "Волгу" Рафаэля. За рулем тогда сидел Тайсон. Он успел затормозить, а Марина отделалась испугом, порванными джинсами и синяком на ноге. Тайсон выскочил из машины, начал орать: ты чо, бля, охренела, дура? В морг торопишься?.. Она испугалась еще сильней, но из машины вылез Рафаэль. Он внимательно посмотрел на девушку и спросил: вы сильно ушиблись?

Так Марина познакомилась с Рафаэлем. Вскоре стали жить вместе. Сначала она считала, что Игорь бизнесмен. Да он и сам так сказал: деловой, мол, человек. Уже через неделю Марина начала догадываться, чем занимается Игорь. Ей стало страшно, она хотела уйти, уехать в Саратов, но что-то удерживало… она боялась признаться себе в том, что это что-то называется любовь.

В общем, она осталась. Она носила ему передачки, когда его закрыли. Она не отходила ни на шаг, когда его ранили на стрелке с тверскими, она простила его даже тогда, когда он принес триппер от проститутки… она любила. Любила и боялась. Несколько раз пыталась поговорить на тему: зачем тебе все это, Игорь?

А он только посмеивался и отвечал: это моя жизнь, девочка.

Он никогда ничего не рассказывал о своих делах, но все же она обо многом догадывалась и всегда очень остро чувствовала, когда надвигается очередной кризисный период… как раз такой период был сейчас.

Марина ходила по квартире, курила, роняла пепел на пол… на нее настороженно смотрел огромный кавказец по кличке Мент. Вообще-то, в родословной у пса была совсем другая, благородная кличка, но Игорь назвал его Мент. Да так оно и повелось… Марина раздраженно швырнула сигарету в пепельницу, подвинула к себе модный телефон с АОНом, набрала номер… занято. Она взяла из пепельницы недокуренную сигарету – на полоске губной помады, испачкавшей фильтр, прилип пепел. Не обращая на это внимания, она затянулась, нажала кнопку повтора.

Трубку снял Гусь, бросил: але.

– Игоря позови, – сказала она. Голос Гуся произнес: Рафаэль, тебя… Игорь подошел только через минуту. Он взял трубку, но еще продолжал кому-то говорить: этими платежками он может подтереться. Так ему и передай… але!

– Игорь, это я.

– Привет… да-да, так ему и передай… извини, малыш, я тут заморочился совсем. У тебя что-то случилось?

– Мне страшно.

– Та-ак… а в чем дело?

– Кто-то звонил, спрашивал тебя.

– Кто?

– Не знаю, он не назвался… сказал: старый знакомый, в Питере проездом… АОН номер не определил. Игорь, он настойчиво интересовался, когда ты будешь дома.

– Вот так? А как он меня называл?

– По кличке твоей дурацкой.

– Н у, во-первых, клички – у собак. У людей – прозвища. Во-вторых, не такое уж оно и дурацкое, малыш.

– Какая разница?

– Перескажи-ка мне подробно разговор с этим "старым знакомым".

Марина пересказала почти дословно.

– Ну, и что же тебя напугало?

– Не знаю… а потом, сразу после звонка, кто-то подходил и стоял у двери.

– Ты уверена?

Марина не ответила, и Рафаэль задумался. Он молчал несколько секунд, потом сказал:

– Да ерунда все это, малыш… но если тебе страшно, я сейчас пришлю Сухого.

– Не надо никого присылать.

– Да нет уж, теперь пришлю… я сегодня буду поздно, а вы там поболтаете, перекинетесь в картишки… договорились, малыш?

– Хорошо. Но тогда я тоже выдвину условие. – Какое?

– Когда будешь уходить – надень бронежилет. Он рассмеялся, но потом сказал: – Договорились, малыш… ты ничего не бойся. Все будет хорошо. Ты мне веришь?

– Да, – сказала она и положила трубку.

Рафаэль тоже положил трубку и задумался. Странный звонок от "старого знакомого"? Кто-то неизвестный, который подходил к двери квартиры? – Ерунда… Ерунда? Ерунда, если ты живешь жизнью обычного обывателя – инженера-токаря-пекаря-водителя троллейбуса… Живешь и живешь, никому ты и на хрен не нужен. Сопи себе в две дырочки, соси лапу, получай нищенский оклад. А когда ты в братанских делах по уши, такая "ерунда" может обернуться выстрелом в подъезде или тротиловой шашкой под днищем автомобиля. Там, где деньги, там всегда риск, и сколько уже пацанов легли на Богословском и Южном… на Ковалевском и Северном… на Серафимовском и Большеохтинском… а сколько таких, чьей могилой стала яма в лесу или озеро на Карельском перешейке? – Не сосчитать!

Нет, странные звоночки – не ерунда, совсем не ерунда. Особенно после того, как на даче перебили пацанов.

Рафаэль обернулся, подозвал Сухого.

– Сухой, давай-ка гони ко мне, поводи жалом вокруг дома… если вдруг чего стремного надыбаешь – звони. Подъезд осмотри от подвала до чердака. Если все путем – поднимешься к Маришке и останешься там до моего возвращения.

Сухой сказал: понял, – встал и направился к выход у.

Рафаэль окликнул:

– Стой.

Сухой обернулся.

– Там может крутиться мужик один… лет тридцати пяти, моего роста, волосы русые, короткие, в джинсовом костюме… если увидишь такого – звони немедленно.

– Понял, – сказал Сухой озадаченно и взялся за ручку двери.

– Стой, – снова окликнул Рафаэль. Сухой снова обернулся.

– Ты вот что… ты прихвати с собой Гуся.

* * *

Гурон сидел в торговом центре, в кафе. Сквозь окно он видел, как к дому Рафаэля подкатила "восьмерка". Остановилась, постояла минуту-другую, потом дважды объехала вокруг дома. Из нее вышли два "добрых молодца" (до чего же они все похожи друг на друга. В инкубаторе их лепят, что ли?), покрутились около дома, заглянули в бетонную коробку помойки, в крайний подъезд ближней пятиэтажки и вошли в дом Рафаэля… Совершенно не факт, что они приехали именно в квартиру № 53, но интуиция подсказывает, что туда, туда.

Гурон усмехнулся: ну-ну, давайте, ребята, давайте… чем больше вас здесь соберется, тем легче мне будет прихлопнуть вас всех одновременно.

* * *

Спустя сорок шесть минут после того, как Рафаэль направил Сухого и Гуся к себе домой, Сухой отзвонился уже из квартиры, сказал: все путем, чисто вокруг… Рафаэль отлично понимал, что это ничего не значит, но все же на сердце стало немного спокойней.

* * *

Гурон еще раз прокачал все варианты и решил, что работать будет прямо у подъезда. С двумя стволами он сумеет все сделать, как надо. А пока нужно сменить позицию – в кафе (в гадюшнике, где одни пьяные морды) он просидел уже больше часа, ничего, кроме дрянного кофе, не употреблял, и, видимо, всем намозолил глаза.

Гурон встал, вышел в темноту, пронизанную промозглым ветром, и пошел в сторону пятиэтажки. Следом за ним вышли два молодых мужика с руками в наколках. Буфетчица посмотрела им вслед и покачала головой. Она знала, что бывает, когда Шлема и Брысь выходят вслед за прилично одетым человеком…

Гурон шел довольно медленно и скоро его догнали. Он услышал шаги за спиной, потом голоса:

– Дай, Серега, спичек.

– Да нету у меня… вон, спроси у гражданина.

В голосах была некая неестественность, какая бывает в спектаклях самодеятельности, когда актеры стараются, но не умеют. А Шлема и Брысь, действительно, разыгрывали спектакль. Свои роли они знали наизусть. Вообще-то, как правило, они "делали" только пьяных, но клиент с хвостом на голове выглядел полным лохом, да и лопатник засветил с хорошими башлями. Грех такого упускать.

– Товарищ, – раздался голос сзади. – Товарищ, у вас огоньку не будет?

Гурон остановился, обернулся и увидел двух уголовников, которые сидели в кафе. Горел один-единственный фонарь, но все же он их узнал… В кафе с ними была еще девка, которая пыталась завязать с Гуроном знакомство, да он вежливо ее отшил… теперь девки не было.

Гурон посмотрел на две морды и сразу все понял.

– Как не быть? – сказал он. – Будет… сейчас все будет.

– Паазвольте прикурить, – произнес Брысь и подошел вплотную. Шлема зашел сбоку – сзади. Гурон усмехнулся… Шлема плотнее сжал кастет. Гурон сделал вид, что опускает руку в карман, за зажигалкой… Шлема размахнулся, Гурон присел. Рука с самодельным кастетом пролетела над головой, врезалась в лицо подельника. От удара что-то хрустнуло, Брысь рухнул, как спиленное дерево. Гурон спокойно захватил руку Шлемы, сломал ее в двух местах и пошел дальше… Подумал: в ближайшие пару месяцев эти двое навряд ли выйдут промышлять.

Гурон ушел не оглядываясь. У него было важное – очень важное! – дело.

Он вошел в подъезд пятиэтажки, занял позицию на втором этаже. От дома Рафаэля его отделяло не более двадцати пяти метров – вполне реальная дистанция для стрельбы. Осталось дождаться.

* * *

Рафаэль сказал: ша! На сегодня – ша! Погнали по домам.

Он вытащил из шкафа бронежилет "Кираса-2Б". Подкинул на руке – килограммов пять, не меньше. Рафаэль покачал головой и надел жилет, плотно застегнул липучки на боках, сверху надел куртку… пацаны говорили, что бывают еще самые настоящие бронированные куртки… называются, кажется, "Мираж"… весят вдвое больше, но зато защищают целиком и корпус, и руки. Надо бы, пожалуй, обзавестись такой хреновиной. Хотя, с другой-то стороны, целиком в броню не оденешься… штык-то, может, и не молодец, а вот пуля – точно – дура. Куда поцелует – не знаешь.

Рафаэль вышел из опустевшего офиса, в "предбаннике" кивнул менту-охраннику. На молодом сержантике тоже был надет бронежилет.

…Как они в этих жилетах часами парятся? Нет, надо будет купить этот "Мираж". Может, в нем комфортней?.. Но какой, интересно, хрен придумал название "Мираж"? От броника пассажир ждет защиты и надежности, а ему сразу в лоб: это, брателло, мираж… А ведь, по сути, так оно и есть – мираж! Леха Конь, говорят, без жилета на улицу не выходил. И что? Завалили вместе с телкой в бане… в бане-то он без броника был… Алику Хромому из Австрии пригнали бронированного "мерина". На всю Москву, говорят, один такой был. Помогло это Хромому?.. То-то и оно.

Рафаэль вышел на улицу. Там было холодно, ветер нес мусор. Рафаэль сел на переднее сиденье, рядом с охранником, скомандовал: поехали домой.

В подъезде пятиэтажки рядом с домом его ждал убийца.

* * *

Гурон ждал. Он умел ждать и знал, что дождется… Но когда он дождался появления рафаэлевой "Волги", улица озарилась сполохами мигалки, и к дому подкатила милицейская машина… Она появилась у дома бандитского авторитета совершенно случайно, не имела никакого отношения ни к самому Рафаэлю, ни к Гурону, но акцию Гурон вынужден был отменить.

"Волга", покачиваясь на разбитом асфальте, подкатила к дому, остановилась рядом с милицейским УАЗом. Виталий – один из двух "торпед", постоянно сопровождающих Рафаэля – выскочил из машины и пошел к подъезду. В левой руке он держал рацию.

Спустя двадцать секунд рация донесла его слегка искаженный голос:

– Первый этаж – чисто.

Виталий проверил все двенадцать этажей подъезда, сообщил по рации:

– Чисто… я спускаюсь. Прием?

– Принято, – ответил Сирота. – Мы поднимаемся.

Сирота и Рафаэль выбрались из салона "Волги", двинулись к подъезду.

Гурон стоял в двадцати метрах от Рафаэля, сжимал рукоятку "нагана" и смотрел, как Рафаэль уходит.

А Рафаэль даже не догадывался, что в этот вечер судьба подарила ему отсрочку.

* * *

День первого сентября был прохладным и солнечным… прозрачным. Гурон выбрался из гаража, прищурился от яркого света, поправил парик. Он почесал щетину на щеке и двинулся к дому Паганеля. По улице шли мамы и папы, бабушки и дедушки, вели в школу первоклашек – с цветами, с ранцами. У многих девчушек были заплетены косы, повязаны большие банты… невольно Гурон улыбнулся. Маленький рыжий веснушчатый шкет, которого вела бабушка, показал Гурону язык. Гурон ответил тем же. Ему тоже захотелось вдруг стать маленьким, окунуться в тот возраст, в котором самая большая проблема – двойка в дневнике… в котором есть мама, эскимо за одиннадцать копеек, киноутренники и твои первые книжки: "Путешествие Нильса с дикими гусями", "Маугли", "Робинзон Крузо"… в котором новогодняя елка с обещанием чуда… в котором есть девочка с косичками, сидящая на передней парте – самая красивая девочка на свете… и ожидание каникул… а людоеды – только в сказках… и субботний поход с отцом в баню… после бани отец выпивал в буфете сто граммов водки и кружку пива, а ты от пуза наливался лимонадом и пузырьки газа щекотали в носу…

…Рыжий с бабушкой уже прошли мимо, а Гурон все смотрел им вслед. А рыжий повернулся и опять показал Гурону язык.

Нам не дано вернуться в свое детство, где мама, книжки и девочка с косичками…

Нам не дано вернуться туда никогда…

…Рыжий показал Гурону язык, Гурон ответил тем же. Потом повернулся и пошел, глубоко засунув руки в карманы куртки. Под курткой, на ремне слева, сидел в итальянской кобуре "наган", изготовленный на Тульском оружейном заводе в 1931 году, в рукаве – "Тульский – Токарев", изготовленный там же в 1939-ом… славная компания.

* * *

К вечеру небо затянуло, пошел дождь – мелкий, противный, с ветром. Свет уличных фонарей в дождевой пелене дробился, рассеивался. Гурон приехал на улицу Ушинского на такси, побродил вокруг "объекта"… вновь встал вопрос выбора позиции.

Гурон решил, что работать будет прямо в подъезде. Не лучший, конечно, вариант… а с другой стороны: никогда не знаешь, какой вариант окажется лучшим, какой худшим.

Вообще, подъезд был спроектирован очень своеобразно, а с точки зрения Гурона просто глупо: лестница – жуткая, глухая, без окон, на каждом этаже выходила на балкон – большой, нелепый и мрачный.

Гурон выкурил сигарету и вошел в подъезд, лифтом поднялся на одиннадцатый этаж и вышел на балкон. На грязном бетоне со следами голубиного помета валялись окурки, тюбики из-под клея "Момент", пузырьки из-под "красной шапочки"… Гурон облокотился на ограждение. Под ним лежали плоские, утыканные антеннами, блестящие от дождя крыши. Перед ним простиралась панорама огромного города, светились тысячи окон. Из-за дождя картинка расплывалась, как будто на фотографии со сбитым фокусом.

Ветер на высоте одиннадцатого этажа оказался значительно сильней, чем внизу. Он трепал волосы парика, забрасывал на балкон капли дождя, гнал в небе тяжелые, клубящиеся облака.

Гурон плотнее запахнул куртку, встал, укрываясь от ветра и дождя, в угол.

* * *

Черная "Волга" несла Рафаэля домой. Днем он встретился и переговорил с вором. Столб сказал, что с карельскими не все так просто… а еще были непонятки с этим журналистом и его дружком-отморозком. Это раздражало, тревожило. За час до того, как Рафаэль закончил свой рабочий день, позвонила Марина. Поинтересовалась, когда он вернется домой, напомнила про бронежилет. Рафаэль почувствовал, что и она встревожена, направил к ней Сухого. Марина сказала: не надо, – но он все равно направил.

"Волга" несла авторитета домой, в салоне звучал оркестр Глена Миллера.

Около метро "Гражданский проспект" Рафаэль велел остановится. Вышел, купил букет алых роз для Марины.

* * *

Прошло три с половиной часа. В домах уже начали гаснуть окна, все реже доносились из подъезда звуки лифта. Гурон изрядно замерз. Подумал: а может, зря жду? Может, Рафаэль давно дома? Или уехал куда по своим бандитским делам?

Гурон решил: жду еще тридцать минут. Он засек время и, бросивши взгляд вниз, увидел "Волгу". Стопроцентной уверенности, что это именно та "Волга", не было. Машина тем временем подкатила к дому и остановилась. Из нее выскочил мужчина, вошел в подъезд. В руке он что-то держал, но разобрать – что именно? – было невозможно. Вскоре донесся звук заработавших лифтов – оба лифта поехали вниз.

Гурон быстренько сделал короткий разминочный комплекс.

Сирота вошел в подъезд, осмотрелся, подергал висячий замок, запирающий вход в подвал и вызвал оба лифта. Убедившись, что лифты пусты, Сирота двинулся вверх по лестнице. На каждом этаже он выходил на площадку, осматривал ее, докладывал по рации в машину и поднимался на следующий этаж.

Гурон внимательно прислушивался к тому, что происходит в подъезде. Ему мешал шум дождя и ветра, но Гурон особенно не задумывался об этом. Пока все складывалось удачно: один из охранников сам идет в руки. Остается только оглушить его, спокойно спуститься вниз и "сделать" тех, кто сидит в машине. В первую очередь – Рафаэля… всего-то и делов.

И только когда охранник поднялся на десятый этаж, Гурон отчетливо услышал его шаги, а потом голос:

– На десятом чисто.

Стало понятно, что охранник пользуется рацией, докладывает с каждого этажа и, значит, вырубать его нельзя. Как только связь с ним прекратится, его коллега забеспокоится, примет меры… шаги охранника приближались, Гурон лихорадочно решал: как поступить? Сделать вид, что я, мол, просто так… я, мол, свежим воздухом здесь дышу… нет, не катит этот номер. Телохранитель на это не клюнет и обязательно сообщит своим… Спрятаться? Но куда? Здесь просто некуда спрятаться.

Шаги приближались… пройдет всего несколько секунд, охранник преодолеет пролет лестницы и выйдет на балкон. Тогда уже думать будет поздно. Гурон выглянул за ограждение балкона: есть, на что встать? Плита межэтажного перекрытия выступала за ограждение всего на два-три сантиметра… а шаги охранника приближались. Гурон стремительно перебросил тело через ограждение, встал носками кроссовок на скользкую от дождя и голубиного помета узкую полоску бетона, присел, держась кончиками пальцев за мокрый верхний край ограждения. Порыв ветра с дождем навалился с неожиданной силой, стремясь оторвать, сбросить вниз. Ветер хлестал по лицу мокрой тряпкой, колоколом надувал куртку, трепал хвост на затылке. Отворачивая от ветра лицо, Гурон посмотрел вниз – под ним было тридцать пять метров пустоты, наполненной только дождем и ветром.

Спустя десять секунд Гурон услышал голос телохранителя:

– На одиннадцатом – чисто.

Гурон "висел" на стене. Ждал, когда охранник Рафаэля обследует двенадцатый этаж и двинется обратно. Секунды тянулись медленно, стервенел ветер, кончики пальцев от напряжения начали неметь.

Гурон подумал: сорвусь – упаду прямо на крышу рафаэлевой "Волги"… тут-то ему и конец. Очинно даже самурайское решение. Банзай, блин, камикадзе… бусидо, блин, харакири…

Гурон не знал, сколько времени прошло, прежде чем телохранитель, поднявшись на двенадцатый этаж, покрутился там и пошел обратно. Казалось, что очень долго… Гурон осторожно привстал, выглянул из-за барьера. Потом надежно ухватился руками, перевалился на балкон и сел на корточки. С куртки стекала вода, в висках пульсировала кровь. Гурон обругал себя: мудак ты последний, капитан. Гробануться-то было, как два пальца обрызгать… самурай хренов.

Растирая руки, Гурон встал, двинулся по лестнице вниз.

* * *

– Принято, – сказал Виталий в хвостатую коробочку рации, когда Сирота поднялся на двенадцатый, и доложил, что все в порядке. – Принято, мы поднимаемся.

Рафаэль и телохранитель одновременно выбрались из машины, разом хлопнули дверцами.

На балконе десятого этажа хлопок услышал Гурон. Он выглянул наружу и увидел Рафаэля. Гурон вытащил "наган" и продолжил спускаться. На ступеньках оставались капли воды.

Гурон занял позицию на балконе пятого этажа. Позиция была не идеальной, но позволяла контролировать площадку. Сквозь полупрозрачное матовое стекло с трещиной Гурону был хорошо виден силуэт телохранителя и темные прямоугольники лифтовых дверей… через несколько секунд створки дверей одного из лифтов – интересно: какого? – разъедутся в стороны, из них выйдет Рафаэль и второй телохранитель. Чтобы полностью исключить возможность какой-либо случайности, нужно будет дождаться, когда дверь лифта закроется, и вот тогда… до лифтов всего метров семь-восемь – промахнуться невозможно.

Створки пассажирского лифта раскатились в стороны, Гурон взвел курок револьвера. Он видел, как на площадку вышли один за другим два человека. Сквозь матовое стекло было не разобрать, который из них Рафаэль. Да и не важно – быков тоже придется валить.

Марина и Сухой сидели в кухне и пили чай, рядом лежал Мент, смотрел на них внимательными глазами – ревновал. Сухой травил анекдоты, Марина улыбалась. Сухой умел рассказывать анекдоты так, что слушатели не смеялись – ржали. Ему было обидно, что рафаэлева цаца реагирует так вяло…

– А вот еще такая заморочка, – начал Сухой. – Прибегает Петька к Василий Иванычу…

Мент вдруг насторожился, вскочил и заторопился к входной двери. Марина поднялась, сказала оживленно:

– Кажется, Игорь приехал.

Створки лифта с негромким шелестом сошлись, Гурон ударом ноги распахнул дверь балкона, сделал шаг вперед. Закричал:

– Стоять!

Рафаэль собрался отпустить телохранителей и уже повернул голову к Виталию, чтобы отдать распоряжение, но балконная дверь вдруг распахнулась и на площадку вышел незнакомый мужик в мокрой куртке… с револьвером в правой руке! Заорал: стоять! Реакция у Рафаэля была молниеносной, он бросился в сторону, намереваясь укрыться за Сиротой. Грохнул выстрел, пуля сильно толкнула Рафаэля в грудь, защищенную бронежилетом. Он упал. Вылетели из руки, рассыпались по полу красные розы… С этой секунды все закрутилось очень быстро.

Телохранитель Рафаэля Виталий дважды выстрелил прямо сквозь карман. Первая пуля пробила дверь, ударилась в бетонное ограждение балкона, разлетелась на куски. Вторая прошла рядом с Гуроном, вдребезги разнесла дверное стекло, ушла в темное небо… В практически замкнутом бетонном пространстве выстрелы оглушили, по лестнице прокатилось эхо.

На лестнице грохнул выстрел, Мент залаял и бросился на дверь… Марина замерла. Вскочил из-за стола Сухой. Марина все сразу поняла: стреляют в Игоря. Она поняла это так быстро потому, что всегда знала: когда-нибудь это случится. И подспудно, против своей воли, ждала… прозвучали еще два выстрела подряд, Марина подскочила к двери, протянула руку к замку. Мент бросался на дверь, лаял, мешал ей…

Выстрелов "из-под полы" Гурон не ожидал. Он вдруг увидел, как полыхнула огнем пола куртки телохранителя, ушел влево, перевел револьвер с Рафаэля на Виталия, выстрелил, попал телохранителю в грудь. Виталий качнулся, но устоял на ногах… Внезапно в глубине коридора распахнулась дверь квартиры Рафаэля, и оттуда выскочила огромная кавказская овчарка. Гурон мгновенно перевел "наган" на нее. Пес с места совершил мощный прыжок, Гурон выстрелил. Пуля попала собаке в голову, упал Мент уже мертвым. Тяжелое тело рухнуло на пол, по инерции заскользило по линолеуму, царапая его когтями. Из двери выскочила молодая женщина в джинсах и футболке, закричала… Гурон матюгнулся.

Атака пса отвлекла Гурона на секунду-полторы, но за эту секунду Сирота успел выхватить свой ИЖ… Патрон был уже в патроннике, оставалось только опустить предохранитель.

На лифтовой площадке, как на сцене, происходило одновременно несколько действий:

…посреди площадки, покачиваясь, стоял раненый Виталий. Он раз за разом бессмысленно давил на спуск, из разорванной в лохмотья правой полы куртки летели пули, щелкали по стенам, сбивали штукатурку…

…пронзительно кричала женщина…

…Рафаэль пытался вырвать пистолет из-под ремня, но ему мешал бронежилет…

…в коридоре лежал мертвый пес с пулевой дыркой между глаз, дергал в судороге задними лапами…

…из-за полуприкрытой двери квартиры, как из-за стальной кулисы, в глазок разглядывал "сцену" Сухой. Он мгновенно оценил ситуацию и принял решение… Сухой схватил заряженный "моссберг" – он всегда стоял в прихожей, в углу – и побежал ко второй двери.

На площадке остро пахло порохом, метались, рикошетировали пули, висела пыль отбитой пулями штукатурки, по полу катились пистолетные гильзы, истошно кричала женщина, металось эхо…

…на полу у лифта пламенели три розы…

Сирота опустил предохранитель, выстрелил навскидку, промазал… выстрелил еще дважды. А Рафаэль вырвал, наконец, свой ПМ, встал на колени. Гурон переместился влево, прикрылся Виталием. Одновременно начал стрелять Рафаэль. Он держал пистолет обеими руками и молотил в дурном "ковбойском" стиле: бах! Бах! Бах! Бах! Лязгал затвор, летели гильзы. Оставаясь за своим "укрытием", Гурон выстрелил, вкатил пулю в правое плечо Сироты. Тот вскрикнул и выронил пистолет.

Гурон отдавал себе отчет, что работает худо, медленно, "полупрофессионально" – сказывалось длительное отсутствие тренировок. Он недооценил телохранителей, не подумал про собаку. Но сейчас оба телохранителя и собака – тварь! – были надежно выведены из строя… Гурону казалось, что он выигрывает этот бой.

Он не знал о том, что Рафаэль недавно купил вторую, смежную, квартиру и объединил их. Дверь этой квартиры находилась за спиной у Гурона… он ничего не знал про квартиру, не знал про Сухого, который уже бежал к двери, заходя Гурону в тыл.

Пятая пуля, выпущенная Рафаэлем, попала в Виталия. Полусферическая девятимиллиметровая пуля толкнула раненого телохранителя в левый бок, сломала ребро, разорвала сердце, швырнула на пол. Гурон кувырком ушел влево, встал на колено и мгновенно вкатил три выстрела в грудь Рафаэля. Но пули "нагана" не смогли пробить бронежилет[55], они только отбросили тело авторитета к лифтовой нише.

Марина вдруг замолчала, закрыла рот руками… на площадке стало очень тихо.

Гурон поднялся на ноги, двинулся к Рафаэлю. После тройного удара в грудь Рафаэль был в нокдауне. Как бывший каратист, он умел держать удар, пытался подняться… Гурон выбил пистолет ногой, остановился напротив.

Сухой добежал до двери второй квартиры, передернул цевье "моссберга", а за дверью вдруг наступила тишина. Сухой оттянул язык замка, досчитал до трех, выдохнул и резко распахнул дверь. Ему сразу открылась картинка: застывшая в коридоре Марина, труп Виталия на полу, Сирота, зажимающий раненое плечо… кровь, стреляные гильзы, розы, висящая в воздухе белая пыль… и, конечно, спина мужика в мокрой куртке, с револьвером в руке.

– Руки! – закричал Сухой. – Руки, блядь, подними!

Гурон замер, начал медленно поднимать руки. Сухой сделал шаг вперед, приказал:

– Пушку кинь на пол.

Гурон слегка повернул голову, периферийным зрением ухватил стрелка с ружьем в руках.

– Не крутись, падла – завалю! Пушку кинь на пол.

Гурон выронил револьвер. "Наган" до пола не долетел, повис, болтаясь, на страхующем шнуре. Рафаэль облегченно вздохнул и откинулся к стене. Сухой сделал еще шаг, крикнул Марине:

– Жив он, Мариша, жив.

Марина сказала: ах! – и безвольно опустилась на пол рядом с трупом Мента. Сухой матюгнулся сквозь зубы: дура, етит твою в душу… радоваться надо, а она: ах! Ах!

Сирота сел на пол, а Рафаэль расстегнул молнию куртки, провел ладонью по жилету. Из многослойного кевлара торчали донышки деформированных от удара пуль.

– Жилет, – хрипло произнес Рафаэль. – Жилет спас… жилет "нагану" не по зубам.

Рафаэль оперся на руку, начал подниматься. Сирота застонал, стиснул зубы. Пуля раздробила ему плечо, он был на пороге болевого шока. Сухой скомандовал Гурону:

– Эй, ты! Повернись ко мне.

Гурон начал медленно поворачиваться.

Как только Гурон по команде Сухого поднял руки, ТТ выскользнул из кармашка в рукаве, уперся в локтевой сгиб. Для того, чтобы пистолет оказался в ладони, достаточно было опустить руку вниз. Но прямо в спину смотрел ружейный ствол, палец стрелка лежал на спуске.

Сдаваться Гурон не привык. Он стоял с поднятыми руками и думал, чем можно отвлечь стрелка – хотя бы на секунду. Но ничего путного в голову не приходило.

– Эй, ты! Повернись ко мне, – скомандовал Сухой. Гурон медленно повернулся… позиция лицом к противнику, конечно, предпочтительней, но в сложившейся ситуации погоду не делает… Ну хоть бы высунулся кто из жильцов! Хоть бы дверь какая открылась!

И дверь открылась. Она находилась справа от Сухого, Сухой механически повернул голову, и Гурон резко махнул рукой, опуская ее. ТТ в рукаве скользнул вниз, лег в ладонь. Стремительно падая на бок, Гурон выстрелил "плоским пистолетом"[56].

Пуля ударила Сухого в бедро, пробила насквозь, срикошетила от стены и вдребезги разнесла электросчетчик… Сухой закричал и с опозданием нажал на спуск. Провизжала картечь, обрушила со стены целый пласт штукатурки.

Гурон выстрелил второй раз – в голову. Сухой упал, уронил ружье. "Моссберг" ударился в пол затылком приклада, от удара цевье механически передернулось.

Мгновенно захлопнулась приоткрывшаяся дверь, на линолеум посыпались искры из разбитого счетчика.

Гурон повернулся к Рафаэлю… Рафаэль вжался в угол ниши, пробормотал что-то, но Гурон не расслышал. Он посмотрел Рафаэлю в глаза и спросил:

– "Нагану", говоришь, жилетик не по зубам?

Рафаэль молчал… ему хотелось вжаться в стену, провалиться в шахту лифта… исчезнуть.

– "Нагану", значит, не по зубам?.. А "Тульскому, Токареву"?

Рафаэль снова что-то произнес, и теперь Гурон разобрал: ты кто?

Гурон снял парик, одними губами спросил: теперь узнал? Рафаэль узнал. Гурон несколько секунд смотрел Рафаэлю в глаза, а потом поднял пистолет. Две пули ТТ легко пробили переднюю сторону бронежилета, пробили тело бандита и застряли в кевларе спинной секции.

Гурон обтер пистолет полой куртки, оборвал шнур, бросил ТТ на пол… точно так же обошелся с "наганом" и медленно пошел к лестнице. Он чувствовал себя опустошенным. Он шагал по ступенькам – вниз, вниз, тускло светили помеченные синей масляной краской лампочки, а сверху летел пронзительный женский крик… он нарастал, усиливался, отражался от стен, дробился, разбиваясь на ступеньках… Гурон спускался вниз, вниз, и лестница казалась ему бесконечной… бесконечной, как одиночный рейд.

Гурон вышел на улицу, гулко хлопнула за спиной подпружиненная дверь подъезда. Все так же шел дождь, ветер трепал кусты и раскачивал жестяные колпаки редких фонарей. Их желтый свет отражался в черных лужах. Гурон шагал, подняв воротник, глубоко засунув руки в карманы. Он чувствовал себя усталым и опустошенным, как бывает после окончания долгой и трудной работы.

Город лежал вокруг темный, мокрый и неуютный – чужой. Город был на пороге осени, и в нем уже жила тревога.

Гурон шел, не задумываясь, куда идет, и совершенно не представлял, как будет жить дальше…

Короткий и необязательный эпилог.

Валентина выписали только через две недели, в середине сентября. Чапов ругался:

– Раздолбаи! Авантюристы! Мне не могли сказать?

– Саша, – начал было Гурон, но Чапай закричал: – А ты, Индеец, лучше вообще помолчи – с тобой разговор отдельный!

Гурон пожал плечами: отдельный, так отдельный.

Ни Гурон, ни Паганель Чапаю ничего не рассказывали, но Чапай был опер "по жизни". Совершенно непонятно как, но он сам о чем-то догадался, а потом сумел вызвать на откровенность Наташу. Конечно, Наташа тоже многого не знала, но Чапову хватило того, что она рассказала. Он сопоставил факты, аккуратно навел кой-какие справки и все понял… два дня он ходил мрачный, поглядывал на Гурона, но молчал. А уж когда Валентина выписали, Чапай затеял "мальчишник". Собрались, выпили по первой, и – Чапая понесло: раздолбаи! Авантюристы!

"Раздолбаи" даже не пытались оправдаться, помалкивали. А Сашка довольно быстро выговорился, махнул рукой и подвел итог: ну, идиоты… ну, блин, идиоты! Всяких уже видал идиотов, но чтоб таких!

Стало понятно, что Сашка остыл. Валентин сказал:

– Да брось ты, Саня… дело-то уже прошлое. Давай лучше выпьем.

– Ага, вам бы только глаза залить… а тебе-то, Валька, хорошо – в беззубую пасть лить легко.

Все вдруг рассмеялись. Хотя, признаться, это был не очень веселый смех.

На другой день Сашка отдельно, обстоятельно, переговорил с Гуроном. Если называть вещи своими именами: инструктировал, как себя вести… Хмуро сказал: на тот случай, если нароют чего на тебя, дурака.

– А могут? – равнодушно поинтересовался Гурон. Чапов взвился:

– Ты что, Ванька – дурак? – Закурил, добавил после паузы: – Навряд ли – чистый глухарек вытанцовывается, но чудеса всякие бывают.

– Чудес, Саня, не бывает.

– Чудес не бывает, но они случаются. Это я тебе как старый опер говорю.

Гурон почесал в затылке и согласился: да, случаются.

Братков из команды Рафаэля похоронили кого где. Все "хозяйство" Рафаэля и оставшиеся в живых пацаны перешли к Столбу.

Марина осталась "незамужней вдовой", уехала к себе в Саратов, через восемь месяцев родила девочку. Все говорили: ах, на маму-то как похожа… А сама Марина была твердо убеждена, что Машка похожа на Игоря.

Наступило бабье лето – теплое, прозрачное. На березах пробилась первая желтизна. Гурон съездил в Москву и подал рапорт на увольнение, чем беспредельно удивил генерала Семенова… Гурону уже присвоили очередное воинское звание "майор", но рапорт подписали.

Вероника прислала открытку из земли обетованной. Написала, что у нее все в порядке. Коротенький текст заканчивался словами: "Как хорошо с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски".

Чапов наконец-то выполнил обещание, данное дочке полгода назад – сходил с ней в планетарий.

Прошел сентябрь, прошуршал листопадами, пролился дождями…

А первого октября во дворце на Петровской набережной состоялось бракосочетание Наташи и Валентина. Паганель все еще носил гипс на правой руке, и Наташа надевала ему кольцо осторожно-осторожно… Гости – немного их было – спрашивали: что с рукой-то, Валентин? – А Валентин счастливо и глуповато отвечал: шел, упал, потерял сознание. Очнулся – гипс… Зубы Валька, конечно, еще не вставил, говорил и выглядел довольно комично.

Свадьба получилась хорошая, веселая. На другой день молодожены уехали в Выборг.

1

По старому кодексу, действовавшему до 01.01.97 г.

2

Suvorov Victor. Soviet Militari Intelligence. London, 1984.

3

"Стекляшкой" сотрудники ГРУ называют главное здание комплекса ГРУ. Разумеется, в разговорах между собой. Название "Аквариум" – липа, его придумал предатель Резун.

4

Ананасовый самогон.

5

На эмблеме ГРУ изображена летучая мышь, раскинувшая крылья над земным шаром.

6

Ибога – кустарник, произрастающий в тропических лесах Западной Африки. Корень кустарника содержит алкалоид ибогаин, обладающий мощным галлюциногенным действием.

7

Эта модель называется АМХ-10Р Marine. Разработана по заказу Индонезии для морской пехоты… Вообще-то, среди семейства БМП довольно-таки многие машины "умеют плавать". Но, как правило, это их умение сводится к преодолению небольших водных преград при отсутствии сколь-либо значительной волны и требует времени для подготовки. А Маrine специально создавалась "водоплавающей". У нее увеличенный запас плавучести, два мощных водомета, позволяющие развивать на воде скорость до 10 км/час, что весьма немало. Для перехода с суши на воду не требуется дополнительной подготовки.

8

Колдун.

9

Кокпит – часть открытого палубного пространства в корме яхты. Находится ниже уровня собственно палубы.

10

Великолепно (нем.)

11

Здравствуйте. У вас есть свободные номера? (португал.)

12

Привет. Поменяйте мне деньги. (португал.)

13

Я потерял паспорт. (португал.)

14

Рад с вами познакомиться. Вы говорите по-английски? (португал.)

15

Неавтоматический двух – или, реже, четырехствольный пистолет. Портативный, удобный, надежный. На Западе пользуется известной популярностью. Калибры – на выбор, от "мелкашки" – 5,6 мм, до вполне убойных 9 мм.

16

Судно, которое движется без какого-то определенного маршрута, перебиваясь перевозкой случайных грузов.

17

SIRP – Servico de Informacoes de Seguranca – система информации республики Португалия, т. е. госбезопасность. Включает в себя "Службу информации и безопасности" – SIS, и "Службу стратегической информации в интересах обороны" – SIEDM, то бишь военную разведку. Репутация у Португальских спецслужб не очень хорошая.

18

GOE – Grupo de Operacoes Especiais – "Группа спецопераций", т. е. спецназ. Входит в состав полиции общественной безопасности. Основное направление работы – борьба с терроризмом.

19

На помощь (португал.)

20

Эта модель "харлея" получила бешеную популярность после выхода в свет "Терминатора". Именно на ней рассекает в фильме Шварц.

21

Вы не могли бы помочь мне? (португал.)

22

Что вы хотите? (португал.)

23

Спасибо. (португал.)

24

Не за что. (португал.)

25

Терраса, площадка для обозрения. Мирадору в Лиссабоне многочисленны и являются одной из "визитных карточек" города.

26

Водка из крупноплодной земляники.

27

Согласен? (португал.)

28

Доброе утро. (португал.)

29

Привет. (португал.)

30

Центральный, престижный район Лиссабона.

31

Соответственно "открыто" и "закрыто". (португал.)

32

Около 4000 долларов.

33

К восточно-славянской группе относятся белорусский, русский и украинский языки.

34

Аркановы – полувоенная сербская радикальная организация. Название произошло от имени лидера – Аркана, что означает "Тигр".

35

"Воевода", перевод Александра Сергеевича Пушкина.

36

Читатель, вероятно, считает, что наша знаменитая Ф-1, известная также, как "лимонка", получила свое название из-за сходства с лимоном. Это не так. Граната была разработана на базе гранаты конструкции Лемона. Отсюда и название.

37

Дождливый день (польск.)

38

Буквально: ну и яйца! Звучит грубовато, но означает скорее удивление, одобрение, нежели ругательство.

39

В чем дело? (серб.)

40

Скорая помощь. (серб.)

41

Сурчин – небольшой поселок в десяти километрах от Белграда. В начале 90-х в Сурчине сформировалась одна из мощнейших в Югославии криминальных группировок – "сурчинские". В маленьком городке Земун на левом берегу Савы сложилась вторая группировка – "земунские".

42

Этот пистолет-пулемет широко известен по фильмам о войне. Как правило его ошибочно называют "шмайссер". Однако известный немецкий оружейник Хуго Шмайссер не имеет никакого отношения к этому образцу.

43

В описываемый период В. С. Рясной носил звание "Комиссар государственной безопасности 3 ранга".

44

Виски "Famous Grouse".

45

"Люси в небесах с бриллиантами".

46

Привет (эст.)

47

Мораторий на смертную казнь ввели в августе 1996 г.

48

Советский фотоаппарат. Название расшифровывается как Феликс Эдмундович Дзержинский.

49

От "Bayerishe Motoren Werke" – "Баварские моторные заводы".

50

Одноствольное неавтоматическое магазинное охотничье ружье 20-го калибра.

51

НАЗ – носимый аварийный запас. В спецназе Советской армии штатный НАЗ включал в себя складной нож, мини-аптечку, 3 рыболовных крючка, 3 грузила, 6 метров лески, 15 запаянных в полиэтилен спичек с куском терки, 2 половинки бритвенного лезвия, а также булавки, нитки, иглу и презерватив. Не подумайте худого – презерватив можно использовать, как емкость для воды. Конечно, НАЗ выполняет ограниченное число функций, но многим людям он помог выжить в экстремальных ситуациях.

52

Собственно, первые образцы охотничьего оружия такого типа изготавливались в 20-30-х годах как раз путем переделки из боевых винтовок, например из Бердана. В быту их так и называли – "переделки". Оружие получилось простое, мощное и надежное, пользовалось большой популярностью. Позже в СССР выпускались знаменитые "фроловки" – ружья конструкции Фролова на базе винтовки Мосина. В настоящее время, "в целях самообороны", в России производятся две аналогичные модели – МЦ-20-08 и ТОЗ-106. Первое – "полуобрез", т. к. при нормальной длине ствола у него отсутствует приклад. Второе можно смело назвать настоящим обрезом – приклад у него складной, а ствол укорочен до 250 мм. Считается, что стрельба при сложенном прикладе невозможна, но эту блокировку – во-первых – легко обойти. А во-вторых, ТОЗ-106 со сложенным прикладом очень удобно носить под одеждой. Разложить же приклад дело секундное.

53

По вполне понятным причинам технологию изготовления не описываю.

54

Такой способ ношения пистолета применялся еще во время войны офицерами СМЕРШа. Плоский ТТ хорошо "вписывается" в рукав. Концом ствола он помещается в карманчик. Для быстрого извлечения оружия нужно резко согнуть руку в локте – пистолет выпадет из карманчика. Потом руку опустить – пистолет сам выскочит в ладонь.

55

"Наган" имеет массу достоинств. Среди них: высокая надежность оружия, точность и кучность стрельбы. Но имеет и недостатки. К ним прежде всего относятся низкая скорость пули (270 м/с) и, соответственно, невысокая дульная энергия (170 Дж). Для сравнения: у ПМ эти показатели равны 315 м/с и 330 Дж. У ТТ – 420 м/с и 508 Дж.

56

Один из способов оперативной стрельбы, при котором пистолет "лежит на боку".

Content

Александр Новиков
Охотник

ПРОЛОГ

Часть первая БЕЛЫЙ МОЛОТ

Глава первая МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

Глава вторая …КАК УТРЕННЕЕ ОБЛАКО

Глава третья ОКЕАН

Глава четвертая КАСАБЛАНКА – ТАНЖЕР

Глава пятая ПОРТУГАЛИЯ

Глава шестая ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

Глава седьмая НАШИ

Глава восьмая ЖУК ЖУЖЖИТ В ТРОСТНИКЕ

Часть вторая ПОСЛЕДНЯЯ КРОВЬ

Глава первая ЭТО КЛИМ ВОРОШИЛОВ И БРАТИШКА БУДЕННЫЙ…

Глава вторая НОЧНАЯ ТАКСА

Глава третья НЕТ, РЕБЯТА, ВСЕ НЕ ТАК…

Глава четвертая ТРУБНЫЙ ГОЛОС "ОЛЕНЯ"

Глава пятая СДЕЛАЕМ, ДОКТОР

Глава шестая ЗАГОРОДНАЯ ПРОГУЛКА

Глава седьмая ИГРА В ПЕЙНТБОЛ ПО-ВЗРОСЛОМУ

Глава восьмая СЛАВНАЯ КОМПАНИЯ

1