Анна Бялко

ГИНЕКОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Яслям пошли младенца, Господи Всеблагой,

Ясности мыслям, крик – молчащим устам.

Чтоб, как во тьме ступень нашариваешь ногой,

Вдруг все понять, на город глядя с моста.

Юлия Левитова

...

Теплый летний день. Московский сквер, укрытый в колодце домов – ряды скамеечек, песчаные дорожки и шелестящая зелень лип, детская площадка неподалеку и небольшой водоем – место несущественно, пусть это будут хоть Патриаршие пруды, важны лишь солнечный свет, тепло, ленивый покой и переливающаяся мозаика прозрачных теней от листьев под ногами.

На скамье у дорожки сидит молодая белокурая женщина в светлом платье. Она читает книгу, ногой в то же время автоматически покачивая стоящую рядом большую коляску. Иногда, зачитавшись, она прерывает монотонность качания. Тогда из-под марлевого полога, отделяющего купол коляски от внешнего мира, незамедлительно раздается сонное и недовольное кряхтенье просыпающегося младенца. Женщина, виновато спохватываясь, снова начинает качать, и дитя, для порядка немного похныкав, удовлетворенно смолкает…

Благостную тишину нарушают лишь крики играющих на площадке детей. После особенно громкого их вторжения женщина сама, не дожидаясь знака изнутри, приподымает полог, обеспокоенно заглядывает внутрь, что-то осторожно поправляет. Но обитатель коляски спит. Шум смолкает. Солнце мелькает в листве. Глаза женщины постепенно закрываются, ее тоже тянет ко сну – дают себя знать ночные бдения над младенцем. Качания коляски затихают…

Но новое кряхтение не заставляет себя ждать, и все повторяется, и длится снова – качание, плывущая тишина, солнечный свет…

Эта пастельная пастораль, или, вернее, городской пейзаж, не имеет непосредственной связи с какой-либо из героинь последующих рассказов. Это лишь взмах мимолетной вечности, полдневная мечта, если угодно, пролог, главная задача которого – добравшись до конца действия, стать эпилогом. Потому что любой из рассказов о рожденных и даже нерожденных детях должен иметь конец, и если он не похож на нашу картинку, повесть становится трагедией.

Картина кажется предельно незамысловатой, ибо что может быть естественнее, чем мать и дитя, но если приподнять полог, за простотой может открыться жизнь в таких ее проявлениях, которые порой невозможно бывает предположить за стерильностью завесы.

Но все равно нет ничего радостнее, и вместе с тем целостнее и завершенней этой картины. И когда она становится эпилогом, мы можем снова и снова читать рассказы, повторяющиеся так или иначе, всегда и ежедневно – рассказы о наших вымечтанных, зачатых, живых, рожденных и ожидаемых детях.

Рассказ первый

Страшно даже подумать

Ирочка была из тех, кого называют «мамина дочка» – тоненькая, беленькая, аккуратненькая. Она и действительно была маменькиной дочкой, ничем иным она стать и не могла бы – единственный, да к тому же поздний ребенок, плюс две бабушки-пенсионерки, которые пылинке упасть на нее не давали, плюс мамин характер в придачу.

Мамин характер, это, что называется, была отдельная песня. Лариса Викторовна изнутри и снаружи, до кончиков безукоризненно наманикюренных ногтей, была типичной редакционной дамой. Редакционная дама – есть такой женский тип – это внешность, это стиль жизни со всеми вытекающими манерами, повадками, ну и характером соответственно. Высокая и худая (не путать с дамой академической – те, как правило, слегка полноваты, что, впрочем, их не портит), как бы высохшая, с птичьим островатым носом и удивленно поднятыми, выщипанными в ниточку бровями. Волосы выкрашены в неопределенно-каштановый (не яркий, упаси Боже) цвет и подвергнуты химической завивке. Впрочем, однообразие цвета волос определялось, наверное, не столько личными пристрастиями, сколько техническими возможностями – в парфюмерных магазинах в те времена изобилия не наблюдалось, и, кроме извечной хны, выбирать было особо нечего. Одета всегда скромно и изящно одновременно – все тон в тон, ничего лишнего, никаких брюк, никаких вам – фи, моветон, – мини. Элегантная юбка-годе, шарфик на шее, ну, может, легкий излишек неброской бижутерии в стиле фольк – было одно время в моде, так и прижилось. Да, и непременно крупный оригинальный серебряный перстень на сухом длинном пальце, старинный ли прабабушкин, сделанный ли народными умельцами в подпольной мастерской из мужской запонки, тут уж кому как везло. У Ларисы Викторовны, естественно, был старинный.

Работают подобные дамы, как ясно из определения, в разнообразных больших и малых редакционных коллективах, занимая должности разных уровней – от машинистки до выпускающего редактора. Причем чем меньше коллектив, тем, как правило, характернее внешность дамы. Лариса Викторовна работала в некоем географическом издательстве средней величины, должность имела не самую важную, но и не из последних, и, таким образом, ничем из ряда собратьев (сосестер) по цеху не выделялась. Ничем, кроме одного, хотя именно это одно и сыграет ведущую роль в нашем повествовании. Редакционные дамы в большинстве своем бездетны (почему – Бог весть, но факт), у Ларисы же Викторовны была дочка Ирочка, родила которую она поздно – в тридцать шесть – и для всех, включая себя самое, неожиданно. Эта неожиданность и сопутствующее ей удивление легким, почти незаметным для постороннего глаза флером всегда присутствовали в отношении матери к дочке, не слишком мешая, впрочем, воспитательному процессу.

Процесс, о да, имел место быть. Ирочка с детства не мыслила себя иначе как под строгим материнским контролем, который ничуть не ослабевал даже тогда, когда та отбывала на службу. Две бабушки, живущие с ними, Ларисы Викторовны побаивались, все указания по поводу Ирочки выполняли беспрекословно, давая по вечерам подробнейший и детальнейший отчет в каждом детском шаге и помысле. Ни в какой детский сад Ирочка не ходила, в школу-из школы (а она посещала, кроме обычной школы, музыкальную, как положено девочке из хорошей семьи, и еще художественную в придачу) бабушки ее провожали до восьмого класса, пока не была слезно вымолена пятнадцатилетнею Ирочкой хоть эта небольшая вольность – самой переходить двор и два тихих арбатских переулка.

Не стоит думать, что Лариса Викторовна была жестока к Ирочке, ничуть, дочку она любила, другое дело, что сама любовь была для нее проявлением одной из форм обладания. Она была тираном, но тираном милостивым, кроме свободы – а зачем девочке свобода – Ира ни в чем отказа не знала, ее и одевали, и учили, и к морю вывозили, благо средства позволяли. Для Ирочки же мать всегда была и образцом для подражания, и главным советчиком, чьи мнения не подвергались ни оспариванию, ни, в сущности, осмыслению.

Училась девочка хорошо, отличницей, правда, не была, но, закончив школу без троек, без больших проблем поступила в средней руки институт технического профиля. Этот технический институт был выбран Ларисой Викторовной по нескольким существенным резонам: во-первых, поступить проще, во-вторых, от дома недалеко, а в-третьих (и именно так объясняла она выбор дочери коллегам в редакции) – «Девочка решила идти по стопам отца».

Отец – ведь был же у Ирочки и отец. Работал он инженером, или даже старшим инженером, или даже начальником группы в каком-то из многочисленных КБ, уходил на работу рано, приходил поздно, спать ложился по причине громкого храпа в отдельной комнате (еще в одной жили обе бабушки, а Ирочка, сколько себя помнила, делила с Ларисой Викторовной раскладную софу в самой большой комнате, которая называлась гостиной). В воспитательный процесс папа не вмешивался, регулярно приносил немаленькую по тем временам зарплату, каждый год по весне вывозил семейство на дачу на стареньких «Жигулях», и на этом его отцовские функции практически заканчивались, если не учитывать тех пресловутых «стоп», по которым его дочь вступила во взрослую жизнь.

Первое время Ирочкина институтская жизнь мало чем отличалась от школьной – разве что уроков побольше, и ездить подальше, а так то же самое – «школа-дом, дом-школа, Ира, принеси маме зонтик». Училась она и здесь довольно успешно, не блистала, конечно, у них в группе были очень яркие мальчики, очень способные, они и в институт-то этот попали только будучи «инвалидами пятой группы», провалившись сперва по этой же причине на вступительных в МГУ и прочие престижные вузы. Дружить Ира ни с кем особенно не дружила, отношения со всеми поддерживала ровные, но какие-то безличные, чуть больше, может, приятельствовала с Таней, старостой группы, старательной отличницей и зубрилой. Они вместе делали лабораторные, ходили обедать, да давали друг дружке списать конспекты пропущенных лекций.

А на втором курсе – новые законы – парней с их курса позабирали в армию. Поуходили юные гении, осталось только несколько уж самых способных, тех, что и армию «отмотали». Группа, на две трети состоявшая из мальчишек, сильно обмелела, слили ее с параллельной, столь же осиротелой, началось бабье царство. Ожидалось, правда, что к концу третьего курса начнут возвращаться отслужившие ребята предыдущих лет, да это когда еще будет… А пока – тоска…

Ирочка вместе со всеми возмущалась суровостью и нелепостью призывных законов, закатывала глазки, но, по сути, происходящее не очень ее волновало. Жалко, конечно, ребят, но что поделать, судьба. Никаких специальных чувств мальчики, как представители противоположного пола, у Ирочки не вызывали. А вот в аспирантуру потом попасть будет легче, среди всех этих девиц Ирочка оставалась едва ли не первой ученицей.

Так прошел второй курс, потом и третий, а осенью, в самом начале четвертого, в группу из академического отпуска пришла новая девочка, Соня.

Соня была яркой творческой личностью, до академки она блистала в институтской команде КВН, пела и играла на гитаре, была заводилой многих вечеров и капустников и имела массу поклонников на старших курсах, уцелевших от армейской потравы. С ее приходом сонная жизнь в группе слегка оживилась, главным образом за счет того, что к Соньке то и дело захаживали старшекурсники, тут только знай, лови момент, шептались девчонки. К ловле момента Ирочка относилась скептически, но сама Соня ей, пожалуй, нравилась. Правда, было неясно, хорошо ли она учится, все сколько-то сложные курсовые и коллоквиумы за нее писали те же поклонники, Соня только сдавала их, ангельски глядя на преподавателя из-под рыжей челки. Но сдавала успешно, ничего не попишешь.

В группе Соня сдружилась не с Ирочкой, к легкой досаде последней, а с Мариной, высокой нескладной девицей из общежития. За длинные унылые пряди волос, свисающие над ушами, Марину в глаза называли «Спаниелем», не обидно, но характерно. Под Сониным влиянием она в короткое время разительно преобразилась, коротко и стильно остриглась, перестала сутулиться, а в довершение всего уехала из общаги. Поговаривали, что Сонька познакомила ее со своим приятелем, тот Маринку и приютил. Как бы там ни было, из серой провинциалки Марина к Новому году стала самоуверенной москвичкой, не хуже самой Ирочки. С Соней они были не разлей вода, жизнь их была окружена какими-то событиями, историями и происшествиями, какими – неясно, но по отрывочным сведениям жутко интересными.

Ирочка подумывала присоединиться к этой паре, уж больно было заманчиво, и авторитет в группе у Соньки был бесспорным, куда там старосте Тане. Но просто так, с бухты-барахты, подойти: «Давайте дружить», казалось Ирочке нелепым и недостойным, и она сильно рассчитывала в этом смысле на начало следующего семестра. Новый семестр, новая жизнь, что может быть естественней.

Отшумел Новый год, навалилась сессия. По груп-пе ходили слухи о каком-то невероятном празднестве, устроенным, ясное дело, Соней, что только укрепляло Ирочку в ее замыслах. Странное дело, каникулы почему-то впервые показались ей длинными и скучноватыми, и (еще более странное дело) она, тоже впервые, не поделилась своими намерениями с мамой.

Маме, впрочем, как раз в это время было не до Ирочки с ее туманными планами, мама вся была обуреваема одной, но пламенною страстью – делала в квартире ремонт и меняла интерьер. Это занятие поглощало целиком не только ее – обе бабушки изо всех старческих сил строчили на машинке очередные шторки и занавеси, Ирочку гоняли отмечаться в очереди на мягкий гарнитур, и даже папа не смог уклониться от развешивания полочек и карнизов. Лариса Викторовна реяла посреди всего этого, как буревестник, то и дело намечая хозяйским глазом новые свершения. Завершающим штрихом стала покупка нового столового сервиза голубого цвета, который гармонировал с цветом кухонных стен, оклеенных заново немецкой клеенкой. На многочисленные полочки были расставлены многочисленные вазочки с собственноручно подобранными букетами из засушенных цветов, и Лариса Викторовна уже предвкушала завистливые восторги сослуживцев (не всех, конечно, а удостоенных быть приглашенными).

На фоне разноплановых дизайнерских работ необходимость идти наконец учиться показалась Ирочке таким облегчением, что она даже устыдилась внутренне своих мыслей. В самом деле, мама для нас же надрывается, сколько сил тратит. Но возможное начало чего-то нового в жизни было так заманчиво, что, отринув угрызения совести, на первые занятия Ирочка ехала вся в предвкушении новых событий.

Ожидания обманули. Соня на занятия не пришла, говорили, что свалилась с гриппом; Марина, отсидев как на иголках первую пару, мгновенно утекла, оставив Ирочку с носом и разбитыми мечтами. Казалось бы, днем раньше – днем позже, какая тут разница, но ведь всем знакомо это чувство внутреннего опустошения, когда к чему-то готовишься, готовишься, а оно в последний момент возьмет да и ускользнет от тебя неожиданно.

Словом, Ирочка была расстроена. Но виду показывать нельзя было. На перерыве, когда вся группа сидела в пустой аудитории, Ира, рассказывая Тане о потрясающем ремонте, которым занималась все каникулы, вдруг заметила незнакомую девушку с русыми кудрями ниже плеч, стоящую у окна и прислушивающуюся к разговору. Та, встретив Ирочкин взгляд, не спеша подошла к ним:

– Привет. Я теперь буду с вами учиться, из академки пришла. Зовут Алина, прошу любить и жаловать.

Ирочка, поглощенная внутренними переживаниями, большого значения этой Алине не придала – подумаешь, еще одна девица из академки, одета хорошо, но только-то. А зря.

Не будь Алины, вся жизнь Ирочкина могла бы по-другому пойти, но обо всем по порядку…

Если появление Сони внесло в жизнь группы оживление и свежую струю, то с Алиной пришло нечто совсем иное. В какой-либо общественной жизни она не участвовала напрочь, отговариваясь маленьким ребенком. Справедливости ради, она и занятия-то посещала далеко не все, только семинары и те лабораторные, без которых зачета не получишь. Но при этом непостижимым образом ей удалось очаровать всех мальчиков, находящихся в ближайшем окружении. Мальчики были те еще, юные гении, грезящие о науке, до сих пор вообще неясно было, какого они пола. А тут оказалось – мужского, ходят за Алиной табуном, носят ей коржики из буфета и спорят, кто будет с ней делать очередную лабу. И это замужняя девица! С ребенком! Подумать страшно…

В целом же Алина оставалась для народа загадкой, никто, включая мальчиков из свиты, ничего про нее толком не знал. Была вполне компанейской, могла потрепаться на общие темы, обсудить моды грядущего сезона, одевалась сама потрясающе, тряпки только импортные, и где достает, поганка. Была в курсе всех новинок, будь то выставки или книги, о многом знала даже раньше других. Но все это исключительно между занятиями, а чуть звонок – фр-р, и нет Алины. Унеслась куда-то в свою отдельную жизнь. Она вообще была стремительная, влетала в аудиторию, раскидывалась, сумка, куртка, тетрадки, быстро списывала у кого-нибудь из мальчишек конспекты, на одном занятии готовилась к другому, сдавала раньше всех лабораторные, быстро что-то такое рассказывала обществу и исчезала. «Дивное явление природы, вольное в своих прихотях», – сказал про нее кто-то из юных гениев, как припечатал.

Однажды, на каких-то замысловатых лабораторных, типа электротехники, старательная Таня болела, и Ирочка осталась без напарницы. Она было загрустила – вдвоем-то гораздо легче, но тут влетела запыхавшаяся Алина, плюхнулась на свободное место рядом с Ирочкой и стала озираться в поисках кого-то из ребят. Тут Ирочка и спроси ее:

– Хочешь со мной сегодня лабу делать?

– Да? А ты одна? А у тебя и конспект есть? Здорово! Давай будем вместе делать, ну этих мужиков к черту, вечно их нет, когда надо. Пошли допуск получать, конспект я потом, в процессе перепишу.

Ирочка от такого натиска и напора слегка опешила, идея получать допуск без тщательной подготовки ей претила, но Алина в ее сомнения даже вникать не стала:

– Да чего тут готовиться-то, пошли, у меня времени мало, мне еще две лабы сегодня сдать надо. Не дрейфь, я все отвечу, ты, главное, кивай вовремя и поддакивай.

Оказалось, не одна Ирочка столбенеет от Алины, преподаватель тоже долго не выдержал, подписав Ирочкин конспект к допуску минут через пять. У Ирочки с Таней этот процесс никогда меньше двадцати минут не отнимал. В конце, правда, он робко попросил взглянуть на Алинин конспект, на что та, ласково посмотрев на него, прощебетала:

– Ой, ну он у меня там в сумке, он точно такой же, чего за ним таскаться, я вам через полчаса покажу, когда работу сдавать буду, ну что сейчас время-то терять, мы лучше пойдем работать…

С лабораторной установкой Алина обращалась столь же решительно, но возиться ей скоро надоело, она вспорхнула, слетала в подсобку и привела оттуда лаборанта, аспиранта кафедры электротехники, угрюмого молодого человека. Щебеча нечто, с Ирочкиной точки зрения совсем несусветное, и переписывая одновременно Ирочкин конспект, Алина заставила лаборанта отладить установку, провести измерения и проверить данные по таблице. Строго спросила под конец:

– Все точно? А выводы отсюда какие? – Лаборант ошалело сделал выводы. – Ир, записывай. Это с учебником совпадает? Смотри, а то ведь ни в жизнь не зачтут, этот препод такая зануда. Записала? Ну все, пошли сдавать. Геночка, ведь ты уберешь тут, правда, солнышко?

Совсем ошалевшая Ирочка пошла за Алиной к столу преподавателя, а не менее ошалевший лаборант долго смотрел им вслед, как сомнамбула, не понимая, а что же тут такое…

Через полчаса Ирочка с Алиной, сдавшие три работы вместо двух, пили кофе в институтской столовке. Это Алина по выходе взглянула на часы, вздохнула, сказала: «Фу, все успела, даже время осталось. Пошли кофе выпьем?» – отказаться было невозможно. Пока они сидели, Ирочка, слегка пришедшая в себя, выразила Алине свое искреннее восхищение, на что та ответила:

– Ты понимаешь, ну некогда мне с ними возиться, у меня ребенок там со свекровью сидит, а я ее через час отпустить должна, а если делать, как все, так в жизни не успеть. Вот и приходится форсировать. Я и с парнями-то вашими общаюсь, потому что они толковые, лабу за меня могут сделать, учить опять же меньше нужно. У тебя конспекты хорошие, в них все понятно, хочешь, будем с тобой работать? От меня тоже польза есть, ты сама видела.

Ирочка согласилась, было в Алине что-то такое, из-за чего отказывать ей было нелегко. Но жалеть потом не пришлось. Так началась их дружба не дружба, скорее сотрудничество.

Вместе делали (Ирочкины конспекты, Алинино художественное исполнение) лабораторные, вместе писали курсовые. Соображала Алина прекрасно, любые задачи решала быстро и правильно, проблема была только ее поймать и усадить заниматься. Мальчики из их группы продолжали ходить за Алиной косяком, и Ирочка неожиданно обнаружила себя в центре притяжения. На вторых ролях, правда, но, когда Алина вспархивала и улетала, все лавры оставались ей по праву. Соня с Мариной, естественно, не смогли остаться в стороне; таким образом, к весне в группе сложилась вполне устойчивая компания, в которой Ирочка считалась едва ли не основателем, о чем раньше и мечтать не могла…

Как-то в начале апреля, после сдачи очередного коллоквиума, выходя из аудитории вместе с Мариной и ребятами, Ирочка с удивлением обнаружила, что Алина (сдавшая по обыкновению первой) не испарилась, как было ей свойственно, а дожидается их, сидя с ногами на подоконнике и оживленно болтая с незнакомым парнем. Увидев, что они вышли, Алина вскочила, и все закружилось в водовороте ее энергии. За последнее время Ирочка было попривыкла к стихийным бедствиям, но этот вихрь был сильнее прочих.

– Ну, наконец, а я вас жду-жду уже. Как сдали? Нормально? Слушайте, пошли в ЦДХ сходим, там выставка классная, и погода – шепчет. Да, кстати, знакомьтесь, Слава, когда-то мы учились вместе, с тех пор, правда, сто лет прошло, он успел в армию сходить, я детьми обрасти, а было время, они за мною ухаживали, да, Славочка?

Этот текст Алина выдавала уже на ходу, спускаясь по лестнице. Направлялись, естественно, в ЦДХ, вариантов не было. Незнакомый Слава все больше помалкивал. Чуть выше среднего роста, светлый шатен с серыми глазами, обычное дело, но почему-то во всем его облике читалась какая-то необъяснимая надежность, взрослость, что ли, отличался он от ребячливых юных гениев, просто хотелось пасть на грудь и приникнуть к плечу. Смотрел же он только на Алину, при этом с таким нескрываемым восторгом, что Ирочке стало завидно и чуть-чуть обидно.

– Аль, а ребенок у тебя с кем? – Спросила она в безотчетном желании отправить Алину домой, что ли, к ее повседневным обязанностям.

– У меня сегодня отгул, – засмеялась счастливая Алина. – Детеныша мама аж до завтра вечером взяла, а муж барахло на дачу перевозит, в кои веки палец о палец. Так что часов до семи я свободна, как птица. Гуляем!

По дороге компания наткнулась на Соню. Та со своим приятелем-старшекурсником стояла в холле у выхода из института, и, увидев Славу, страшно обрадовалась:

– Славка, какими судьбами? Вернулся? Давно?

– Сонечка, как здорово. Да, отпустили наконец, я уж восстановился, почти месяц учусь.

– И не появлялся? Совести нет.

– Да знаешь, одно-другое, вот Альку встретил, а вообще все как-то поразбежались за два-то года…

– Ну, это ты не там искал. – решительно сказала Соня и взяла его под руку. – Вы куда, люди? В ЦДХ? Я с вами.

– Сонька, не кидайся на народных героев. – Алина взяла Славу под руку с другой стороны. – Имей милосердие, человек еще не привык к нашим экспансиям, к тому же, чур, я его первая нашла.

Все расхохотались, и дружно тронулись к выходу. В дверях была обычная толкотня, трое в ряд пройти не могли, Соня отстала, а Алина так и шла со Славой всю дорогу до Центрального Дома Художника на Крымском валу.

Погода в тот день была дивная, солнце грело совсем по-весеннему, капали сосульки, под ногами текли ручьи, коллоквиум был сдан, и настроение было отличное. ЦДХ оказался закрыт по техническим причинам, плюнули и пошли через дорогу в парк Горького. Все отчего-то развеселились, мальчишки затеяли возню со снежками, Алина от них не отставала, вывозилась в снегу, запыхалась, как малое дитя. Ирочка смотрела на нее с удивлением, такое поведение казалось ей немыслимым для взрослой девушки, матери семейства к тому же.

Потом все пили горячий мутный кофе из бумажных стаканчиков в какой-то забегаловке, ели резиновые сосиски, болтали о разных разностях. Расходиться не хотелось, и Ирочке вдруг пришла в голову безумная идея.

– Ребят, а пошли сейчас ко мне? Это тут рядом, на Фрунзенской. Я только позвоню, предупрежу.

Тут она даже сама испугалась сказанного, представив себе всю эту шоблу в маминой изысканной обстановке, но слово не воробей. Все согласились с восторгом, в парке уже становилось холодновато, да и забавы на свежем воздухе себя исчерпали. Ирочка робко набрала номер в первом же попутном автомате, клянясь про себя, что все потом уберет, ничего не испортит, только бы мама разрешила.

Но Лариса Викторовна согласилась на удивление спокойно, была милостива и ласкова.

Встретила горячим чаем с печеньем, с интересом знакомилась, беседовала светски, словом, была на высоте. Прощаясь, предлагала всем заходить, благо от института недалеко, так удобно – на огонек. После, когда гости ушли, расспрашивала Ирочку обо всех подробно – кто, да что. Она и раньше обо всех слышала, Ирочка с ней делилась, но тут, когда сама всех увидишь, другое дело.

– А молодой человек этот, Слава, он откуда? Ты о нем ничего не говорила.

– Это Алина сегодня привела, они учились вместе до армии.

– Ну, что Алина, я заметила, он с нее глаз не сводил. Постой, ты ж рассказывала, она замужем. И сын, кажется? Однако… Бойкая девушка…

Лариса Викторовна поджала губы осуждающе, Ирочка хотела было заступиться за подругу, но что-то внутри говорило ей, что мама права. У Алины, действительно, и муж, и ребенок, и полгруппы за ней хвостом, и все мало. А у других вообще ничего, могла бы и поделиться. Вслух, впрочем, Ирочка этого не произнесла, промямлила что-то вроде, что ничего такого, Алина-де просто активная, но мысль в голове осталась.

Слава с того дня стал постоянным членом компании, и, странное дело, Алина тоже оставалась все чаще, не убегая по своим делам. Да и сама компания сдружилась плотнее, общались уже не только в институте, часто съезжались к кому-нибудь домой. К Соне, конечно, и к Марине, но те жили по окраинам, а Ирочка – в центре, два шага от института, так что у нее собирались даже чаще.

В конце мая Марина вышла замуж, свадьбу справляли всей толпой шумно и весело, набились в крошечную квартирку Марининого мужа, гудели чуть не до утра. Соня была свидетелем жениха, а Ирочку Марина вдруг попросила быть ее свидетелем. Та согласилась с восторгом, волновалась, наряжалась, сидела потом рядом с невестой во главе стола и вообще чувствовала себя весь вечер в центре внимания.

Часов в восемь Алина засобиралась уходить, ей-де пора ребенка укладывать, без нее некому. Расцеловалась с молодыми, и вдруг, кивнув Ирочке на Славу, который тоже поднялся, предложила:

– Слушай, Ир, я Славку тебе оставляю. Чего ему со мной тащиться, пусть посидит, потом лучше тебя проводит, а ты присмотри, чтоб он тут не грустил, ладно?

Не дожидаясь ответа, вспорхнула, пошептала Славе что-то на ухо, кивнула кому-то, махнула рукой и исчезла в двери, только каблуки процокали, да лифт загудел на площадке.

Впервые в жизни Ирочку провожал домой молодой человек. Пусть не свой, пусть попросили, пусть подруга на вечер уступила, но ведь не бабушка, не папа встречал от метро… Всю долгую дорогу Ирочка сама не понимала, что чувствует, старалась изо всех сил держаться светски, говорила на разные общие темы, судорожно стараясь казаться похожей на Алину и ненавидя себя за это. Поднялись из метро, дошли до подъезда. Ирочка, видя свет в окне и понимая, что мама не спит, предложила зайти, выпить чаю. Слава отказался, сказал «Пока», потрепал Ирочку по плечу и исчез в темноте двора.

Сославшись, что страшно устала и падает, хочет спать, Ирочка ускользнула от маминых расспросов, завернулась в одеяло, дождалась, пока Лариса Викторовна заснет, и попыталась еще раз прокрутить в памяти события вечера. Но память не давалась, перед глазами вертелась пестрая карусель, в которой там и сям мелькала почему-то Алина, и Ирочка так и не заметила, как заснула.

Налетела летняя сессия, пронеслась, как гроза, началась преддипломная практика. Всех рассовали по разным местам, загрузили работой. Но вечера оставались свободными, так что все равно собирались, чаще – у Ирочки (ехать всем близко), иногда у Марины, выбирались вместе в кино и на выставки. Соню же судьба занесла в какой-то подмосковный НИИ, полтора часа на электричке, она оттуда если и добиралась к вечеру, то было ей не до компании, а Алина, хоть и осталась в Москве, что-то не появлялась. Соответственно Слава тоже нечасто захаживал.

Практика кончилась; Лариса Викторовна тут же увезла Ирочку к морю, поправлять здоровье. Не то чтоб было оно очень хрупким, но все же болела девочка то тем, то другим, страдала от аллергии, а в Москве летом, сами знаете, дышать ведь совершенно нечем.

После югов планировали провести остаток лета на даче, куда заблаговременно вывезена была бабушка (другой бабушки не было к тому времени в живых) для заботы об урожае. В пересменке между приездом-отъездом Ирочка пыталась обзвонить приятелей, застала только Марину. Взаимные приветствия, рассказы о том-о сем, стали перебирать, кто где. Сонька уехала куда-то в археологическую экспедицию, пишет письма о древних скифах, а Алина…

– Слушай, вот ведь чуть не забыла, Алька-то… Ушла от мужа, забрала ребенка, представляешь, квартиру себе организовала. Они со Славкой теперь вместе живут. Молодец баба, слов нет.

Деталей Марина сама особых не знала, она столкнулась с Алиной около института, и та поведала ей все это, буквально стоя на одной ноге и не вдаваясь в подробности. Какие-то разборки с бывшим мужем, какие-то сложности с родителями Славы, но в будущее Алина смотрела с оптимизмом, обещая собрать всех после каникул, и уж тогда…

Не то что Маринин рассказ сильно Ирочку огорошил (от Алины еще и не того можно было ждать), да и сама она никогда ничего в виду не имела, но давняя мысль, что вот одним все, и этого мало, а другим…, пошевелилась где-то в душе, оставив неприятный осадок.

В самом начале сентября Алина созвала всех на новоселье. Жила она теперь в районе метро ВДНХ, новый кооперативный дом, двухкомнатная светлая квартира. Встречали гостей вдвоем со Славой, тот держался по-хозяйски, водил по квартире, показывая, что и как. Мебель была крайне простая, да и вообще ее было не много, только необходимое. Глядя на скромную обстановку, Ирочка не могла отделаться от чувства превосходства – то ли дело у них с мамой, но сама Алина была явно очень довольна:

– И главное, места много, простор, Петька может хоть на велике гонять.

Петька, Алинин двухлетний сын, находился тут же, озирал с удивлением незнакомых людей, пытался ловить за юбку Алину, которая сновала туда-сюда, накрывая в комнате стол. В какой-то момент она взяла малыша на руки, сказала озабоченно: «Раздавят тебя тут сейчас, вот что», – поманила к себе Славу и вручила ребенка ему:

– Солнце мое, подержи пока, не пускай на пол, я еще должна пойти вилки у соседей стрельнуть, а на него тут как пить дать наступят, народ-то все к детям непривыкший. Я мигом, а потом спать его загоню, и будем садиться.

Слава стоял среди комнаты с ребенком на руках, тот уютно устроился на локте, прижался к плечу, и Ирочка, которая против воли не выпускала Славу весь вечер из вида, внезапно испытала острое чувство зависти: «Ну почему, почему у нее – все и всегда». Сдержалась, подошла, хотела сказать что-нибудь легкое-ненавязчивое, и тут малыш цапнул пухлой лапкой кулон, висевший на золотой цепочке у Ирочки на шее.

Ирочка растерялась. С детьми она никогда дела не имела, знала вчуже, что на них надо умиляться, но тут было не до умилений, она страшно боялась, что дитя порвет сейчас тонкую французскую цепочку, где ее потом будешь чинить. Кричать тоже было как-то неудобно, но тут Слава спокойно разжал детский кулачок, подмигнул освобожденной Ирочке и передал ребенка с рук на руки вернувшейся Алине. Вечер тек дальше своим чередом, но к Славе Ирочка больше старалась не подходить, почему-то все чудились детские ручки, вцепившиеся в цепочку на ее шее.

Осень прошла незаметно, учились, развлекались, все как всегда. Алина, появлявшаяся в институте не чаще обычного, общалась теперь в основном с Соней, а Ирочка, наоборот, за это время ближе сошлась с Мариной. Ну их, обе они, что Алина, что Сонька, какие-то внезапно-непредсказуемые. Алину с ее вихрями Ирочка вообще побаивалась, Марина хоть нормальный спокойный человек, сегодня такая же, как вчера.

В конце декабря Алина совсем пропала, недели три ее никто не видел, она даже на контрольные перестала появляться, а телефона у нее теперь не было. Сонька на все расспросы только пожимала плечами. Уже перед сессией, идя с консультации, девчонки вдруг столкнулись с Алиной в институтском коридоре. Она прошла было мимо, но Ирочка ее окликнула, та повернулась, скользнула невидящим взглядом, встряхнула головой, пробормотала что-то бессвязное и быстро ушла. Так непохоже это было на Алину всегдашнюю, что Ирочка испугалась, сама не зная чего:

– Что это с ней? Как мешком пыльным стукнута…

– Будешь тут, – сухо сказала Соня. – Ладно. Я расскажу, но ты этого не слышала. Если Алька узнает… – и Соня махнула рукой, недоговорив.

Оказалось, Алина делала аборт. Почему, Соня и сама не знала, Славка любил Алину безумно, по Сониным словам, он спал и видел на Алине жениться, загвоздка была в ней, но и сама Алина была противницей абортов, тут им, казалось, сам бог велел в ЗАГС, но вот поди же. Аборт сделала поздно, тяжело, после болела и переживает ужасно.

– С чего ты взяла, что она такая уж противница? – спросила Ирочка. – Кто ж ее заставлял-то?

– Не знаю я ничего, – повторила Соня. – С ней сейчас вообще разговаривать трудно. А что противница, точно, она и Маринку в свое время отговаривала, они даже ссорились тогда.

– Было дело, – подтвердила Марина. – Алька в этом смысле очень правильная, это только с виду кажется, что ей все трын-трава. Для нее дети – святое.

– Она и от мужа-то своего раньше не ушла, потому что забеременела, она мне рассказывала эту свою историю, – сказала Соня. – Не знаю, Ирка, чего ты к ней цепляешься, она столько в жизни выхлебать успела, тебе и не снилось.

– Да не цепляюсь я, с чего вы взяли, – запротестовала Ирочка. – Подождите, я не поняла, а от чего она Маринку-то отговаривала?

– Ну, ты даешь, святая слепота, от аборта, от чего же еще.

– Как, Марин, и ты тоже? – поразилась Ирочка. – Ну, вы все даете! А чего еще я про вас не знаю?

– Да почти ничего, – засмеялись Соня с Мариной. – Это только ты, Ириш, так можешь, живешь, как под колпаком, а жизнь, знаешь, какая сволочная штука. Куда Маринке было рожать, не замужем, жила там на птичьих правах, и вообще…

– Но у Алины-то квартира своя. И Слава… Чуть на руках ее не носит, сами говорите.

– У Алины и ребенок свой уже есть. А насчет Славика ты не думай, что-то там да не так наверняка, мужики только с виду такие хорошие. Алька ведь хотела оставить сначала, уже на очень большом сроке сделала, месяца три. Ладно, хватит трепаться. И ты, Ир, никому ничего, ладно? Ей и так хреново…

Это было в начале января. Всю сессию Алина появлялась только на экзамены, сдавала быстро, и исчезала, ни с кем не общаясь. Потом потихоньку отошла. После каникул регулярных занятий уже не было, все писали диплом, встречались в институте от случая к случаю, да собирались иногда посидеть у Марины. Алина тоже там появлялась, иногда со Славой, чаще одна, и тогда Слава звонил ближе к вечеру, чтобы встретить Алину по темноте.

Уже перед самой защитой Ирочка, заехав к Марине на вечерок, встретила там Славу. Тот сидел на краешке дивана, глядел перед собой в одну точку и в общий разговор не вступал. Ирочка пыталась разговорить его, но Слава отвечал односложно, а после внезапно встал, и, не прощаясь ни с кем, быстро ушел.

Марина объяснила, что Слава неделю назад разругался с Алиной вдрызг. Алина нашла себе работу в какой-то инофирме, переводчиком (она свободно говорила и по-английски, и по-итальянски, когда что успевала), ей предложили кучу денег, она обеими руками ухватилась, и люди интересные, и вообще, а Славка ни в какую, там, говорит, только шлюхой можно работать, или он – или эта инофирма, а сам что – студент, стипендия крошечная. Алина, естественно, выбрала работу, ей еще ребенка кормить надо, вот и пришлось Славику дверью хлопать. Ходит теперь, страдает. Придет – и вот знай сидит-молчит, смотреть тошно. Надеется, Алька узнает, разжалобится, назад позовет.

– А что, думаешь, не позовет? – спросила Ирочка.

– С чего бы? У нее там, знаешь, какие мужики ходят. И вообще у них с зимы уже все как-то неважно шло, так что вряд ли она его позовет. Сам виноват, нечего было выпендриваться, Алина баба суровая.

– Господи, чего ей еще надо-то, – всплеснулась Ирочка. – Так мучается человек, а она?

– Она свое тоже отмучилась, не волнуйся, – заметила Марина, на чем разговор и закончился.

В начале лета Ирочка, защитив диплом, вздохнула свободно. Позади остались беготня, суета, нервотрепки и рисование бесчисленных плакатов к защите. Миновала грандиозная пьянка по поводу окончания, и Лариса Викторовна, как и каждое лето, засобиралась с Ирочкой на юг.

Но тут, одним вечером, папа, отложив за ужином газету, глянул на Ирочку из-под очков и задал странный вопрос:

– А что ты, Ира, собственно, собираешься делать?

– Как то есть что? – не поняла Ирочка. – В каком смысле что?

– Ну, в том, что ведь распределения у вас сейчас нет, верно? Надо же какое-то занятие находить. Я к чему, в нашей конторе, в отдел технического дизайна, человек нужен. Ты ведь, мне кажется, немного умеешь рисовать? Можно было бы попробовать.

Ирочка не успела ничего сообразить – идея была неожиданной – а Лариса Викторовна уже вскинулась со своего места:

– Ну что ты выдумываешь вечно, какой еще дизайн, к чему сейчас?! Девочка устала, мы едем на море, вернемся, ближе к осени что-нибудь подберем. Для чего ей ломать глаза и горбатиться в твоем заведении, у нее все пути открыты.

Во время этой тирады Ирочка получила время для размышлений и, когда мать выдохлась, сказала тихо:

– А знаешь, пап, я бы попробовала. Рисовать я могу, зря, что ли, художку кончала, а это все же лучше, чем схемы где-нибудь в ящике паять, – и быстро, пока Лариса Викторовна не успела снова включиться, – мамочка, ну пусть я попробую, не понравится – уйду, а на юг ты можешь поехать с Тамарой (материна подруга и сослуживица), вам даже интереснее будет, ты тоже устала тут с нами.

Лариса Викторовна, посотрясав немного воздух, уступила, всё же поездка с Тамарой – это был сильный ход, собрала чемоданы и отбыла во благовремении к теплым морям.

После маминого отъезда Ирочка впервые в жизни обрела свободу. Можно даже сказать, свободу и независимость, потому что бабушку свезли на дачу, на Ирочке осталось хозяйство, она работала, получала зарплату (и не такую маленькую по тем временам), готовила отцу ужин, со всем справлялась и чувствовала себя прекрасно в своем новом качестве взрослой и самостоятельной женщины. Про мамино же возвращение Ирочка старалась не думать, подспудно понимая, как тяжело будет сдавать пусть даже недавно занятые рубежи.

Говорят, беда не приходит одна, но положительные явления тоже имеют свойство ходить косяками. Как-то светлым июльским вечером, возвращаясь с работы, неся в сумке нехитрые продуктовые закупки, около метро «Парк культуры» Ирочка столкнулась со Славой. Привет-привет, как-дела-давно-не-виделись, Слава предложил, как положено, донести сумку, Ирочка согласилась. Шли не спеша по Комсомольскому проспекту, летний вечер был спокоен и мягок, во дворе Слава стал прощаться, но Ирочка, ужасаясь про себя собственной наглости, взяла его за руку выше локтя и уверенным (Алининым, вот ведь пакость) тоном сказала:

– Куда это ты? Что ж получается, сумку тащил-тащил, а взамен что? Нет, как хочешь, пошли, с меня причитается если не магарыч, то по крайней мере ужин.

Слава глянул удивленно, но возражать не стал. Ирочка, тайно замирая от чего-то неясного, готовила ужин, накрывала на стол, стараясь сделать все на высшем уровне, и, дабы не выдать душевного трепета, болтала, сама себя не слыша. Сели, поели. Пили чай. Слава рассказывал про свой грядущий поход (оказалось, он был страстным спелеологом, Ирочка и не знала, слышала от Алины когда-то мельком что-то такое, но не запомнилось), вспоминал походные байки, все было прекрасно, пока, прервавшись на полуслове, он вдруг не спросил:

– Ир, а ты о Ней что-нибудь знаешь?

Он так произнес это «о Ней», что Ирочка сразу, молниеносно поняв, о ком речь, чего-то вдруг испугалась, внутренне сжалась, помотала отрицательно головой (она и правда Алины сто лет не видела, да как-то и не рвалась), попыталась перевести разговор на другую тему, но все, беседа больше не клеилась, а тут и отец вернулся, загремел ключами в двери. Слава поднялся и начал прощаться.

Весь остальной вечер Ирочка просидела в своей (в отсутствие мамы) комнате, сравнивая и взвешивая на душевных весах два чувства – тихого счастья от Славкиного визита вообще и горечи в понимании того, что и зашел-то он к ней скорей всего ради этого вопроса об Алине, потому лишь, что Ирочка Алину знала, была не чужим человеком, а сопричастным. Давняя зависть-обида опять воспряла, залегла на душе плотным липким комком. Ирочка умом понимала, что Алина по большому счету ни при чем, что про Славу она скорее всего и думать забыла, а саму Ирочку вообще никогда всерьез не воспринимала, но от этого было ничуть не легче, а только досаднее.

Но время шло, Слава больше на появлялся – ушел, наверное, в свои пещеры. Где-то на краю сознания брезжила мысль, что эти походы вообще-то штука небезопасная, но разрастаться ей Ирочка не давала, ведь в крайнем случае, если что случись, все равно Алина будет виновата.

Ирочка работала. Работа с самого начала не казалась ей сложной; по первости, правда, от нее много и не требовали, но навык – дело наживное, рисовать Ирочка умела, с компьютером потихоньку справлялась, чего еще желать. Народа в отделе было немного, в основном женщины в возрасте за тридцать (Ирочке в ее двадцать два они казались глубоко пожилыми), начальник – представительный мужчина около пятидесяти, и практикант, студент-недоучка, тоже из юных гениев, который был, что называется, «с компьютером на ты» и реально работал за весь отдел. Ирочке, как близкой по возрасту, удалось подружиться с ним; она периодически обращалась за помощью, и старалась перенять какие-то компьютерные штучки, которые Олег (так звали практиканта) знал во множестве, а он уважал ее художественные таланты.

Как-то Ирочка даже привела его с собой в компанию (дескать, знай наших, и за мной есть кому поухаживать), но глубокого впечатления Олег не произвел, весь вечер рассказывал о последних программных свершениях в ЮНИКСовских сетях, девицы, многозначительно приподымая бровь, переглядывались и хихикали, а Ирочка чувствовала себя идиоткой. Больше подобных попыток она не делала, оставив общение с Олегом исключительно для рабочей обстановки. Компания, впрочем, тоже слегка потеряла в Ирочкиных глазах, не настолько, конечно, чтобы уйти совсем, заменить-то было и вовсе нечем.

Как-то осенью у Ирочки случился на работе некоторый затык. Компьютер вышел из повиновения, напрочь не желал делать, что от него хотят, издевательски выдавая что-то свое. Олег, как назло, был в отпуске (возможно, зловредный агрегат оттого и выпендривался, что чувствовал безнаказанность), больше рассчитывать было не на кого – тетки к машине вообще предпочитали не приближаться, Ирочке оставалось сражаться в одиночку. Промучившись пару дней без толку, Ирочка спинным мозгом стала чувствовать над собой сгущающиеся тучи в виде срока сдачи проекта, конца месяца, лишения премии и прочего в том же духе. Как раз вечером у Марины собирался народ, Ирочка тоже пришла, и среди прочего трепа посетовала на свои производственные несчастья.

– Да что ты мучаешься, – ничтоже сумняшеся ответила Марина, – позвони Славке, он в компьютерах сечет, как Бог, справится как-нибудь и с твоим.

– Ты уверена, что это удобно? – заколебалась Ирочка, и получила в ответ Маринино:

– Абсолютно. Мы все, если что, к нему пристаем, вполне нормально. У тебя телефон-то есть? Запиши и звони, не сомневайся. Что ты, Алька что ли, это только она никогда ему звонить не станет, у нее, впрочем, и без Славика помощников хватает.

– Вот так? – подняла Ирочка брови и услышала восторженный рассказ, что за Алиной безумно ухаживает замдиректора их фирмы, там роман по полной программе, цветы-конфеты-в театр билеты, даже замуж предлагает, с отъездом за границу, со всеми делами, но Алина пока не торопится, держит его на коротком поводке и только, не более того.

Странным образом у Ирочки этот рассказ зависти не вызвал, то ли потому, что все это относилось к иным мирам, то ли просто голова была занята предстоящим звонком Славе, но Лариса Викторовна, с которой Ирочка по возвращении поделилась информацией, просто пошла по потолку:

– Вот, нет, ну ты видишь? Ты видишь, как люди устраиваются! И ты бы так могла, чем ты хуже этой твоей Алины? Даже лучше, ты интереснее, а сидишь в этой отцовой дыре, света белого не видя. Слушай, ты должна позвонить Алине, она твоя подруга, пусть найдет тебе там какое-нибудь место, на фирмах с этим просто, тем более если этот начальник…

И так далее, все выше и вперед. Но Ирочка – новое дело – ответила коротко, но твердо:

– Нет, мама, этого не будет, забудь. – И вышла из кухни, оставив обескураженную Ларису Викторовну с открытым ртом.

Лариса Викторовна вообще последнее время была озабочена на предмет Ирочкиного замужества, тут просто разговор в руку пришелся. Действительно, институт закончила, самое время, мужа надо найти приличного, не студента какого-нибудь бесштанного, времена сейчас суровые, нужно же и о благосостоянии семьи подумать. О том, где искать этого достойного кандидата, Лариса Викторовна мало задумывалась, она предпочитала порождать идеи, реализацию же их охотно предоставляла другим. В конце-то концов и эта ее идея была претворена Ирочкою в жизнь, другое дело, что результат получился далек от ожидаемого Ларисой Викторовной.

Но не стоит забегать вперед. Ирочка созвонилась со Славой, тот согласился помочь, и на следующий же день, отпросившись с работы «за консультацией специалиста», Ирочка пришла к Славе в свой, теперь уже бывший, институт. На пальцах разрешить проблему не удалось, договорились, что завтра с утра Слава зайдет прямо на работу, а пока решили сходить на новый французский фильм в «Ударник».

На следующий день Слава зашел, как обещал, наладил компьютер, пригласил Ирочку пообедать. После обеда в соседнем с работой кафе Ирочка предложила съездить на выставку в Пушкинский: «Тут не очень далеко, а на работе они подождут, ничего, и так большое дело сегодня сделали».

Расставаясь, она предложила Славе заходить, из института к ним близко, в любой день, даже можно без звонка:

– После шести я всегда дома, а то ты вот опять меня выручил, я себя чувствую должницей, буду тебя за это ужинами кормить.

Слава действительно зашел через пару дней, просидел допоздна, потом как-то опять, потом еще раз… Куда-то они с Ирочкой выходили, одно-другое, словом, так и пошло…

Странные это были отношения. Слава все больше молчал, никаких чувств, в особенности нежных, не проявляя, просто приходил и был, а там поди гадай, что он думает. Ирочка же через какое-то время поняла, что любит этого молчальника таким, как есть, на все ради него готова, а не просто девичий каприз, и если он больше никогда не придет, то… Впрочем, даже думать об этом было так страшно, что Ирочка никогда не додумывала до конца, что же: то. Но он приходил регулярно, бояться было нечего. Почти нечего.

В этот период Ирочкино и без того непростое отношение к Алине трансформировалось из невнятной досады в отчетливую неприязнь, хуже того, просто в животный страх. Ирочка жутко боялась, что вот возникнет Алина вновь в ее жизни, погрозит пальчиком, скажет:

– Что ж ты, голубка, мужика-то моего пригрела… Ай-яй-яй.

Да даже и говорить ничего не станет, просто поманит этого мужика этим же своим пальчиком, и тогда… Вот тут Ирочка всегда четко отдавала себе отчет: как бы хорошо Слава не относился к ней, стоит мелькнуть на горизонте хоть сколько-то благосклонной Алине, и ничего здесь не удержишь. Никогда не видела Ирочка у Славы таких собачьих глаз, какими он всегда смотрел на Алину…

Но это все по ночам, наедине с собой… Днем Ирочка была спокойной, ласковой и деловитой, старалась держаться уверенно, с интересом вникала в Славины проблемы, всегда готова была помочь-накормить-обогреть и даже мамино сердитое шипение (ибо не такого зятя лелеяла в мечтах Лариса Викторовна) пресекалось Ирочкою безоговорочно и жестко.

Компанию Ирочка забросила, перезванивалась лишь иногда с Мариной, даже на дни рождения – святое дело – старалась не ходить. Не то чтобы она боялась афишировать отношения со Славой, дело не в этом, все и так знали, да потом – что тут плохого, нет, Ирочка просто не могла преодолеть свой безотчетный страх перед возможной встречей с Алиной.

Так прошли осень, зима и начало весны, а где-то в апреле Слава, проводив очередной раз Ирочку до дому и отказавшись зайти (в чем не было ничего необычного, чувства Славы и Ларисы Викторовны были взаимно-равнозначны), вдруг взял Ирочку за пуговицу и выдал:

– Слушай, у меня тут, кажется, появится квартира на время пожить, поедешь со мной?

– А далеко? – глупо спросила Ирочка.

– Надо спрашивать, не «далеко?», а «надолго?», – поправил Слава. – Насчет квартиры не знаю пока, типа на полгода, а насчет меня – что тут загадывать, поживем – увидим.

Так началась Ирочкина семейная жизнь. Реакцию родителей (а тут даже папа не молчал) можно не описывать, практически все родители реагируют схожим образом, когда послушные доселе отпрыски вырываются из-под опеки, но крики Ларисы Викторовны… Хотя, решили не описывать, так и не будем.

На самом деле с внешней точки зрения семейная жизнь немногим отличалась от прежней; Ирочка работала, Слава тоже, по вечерам ужинали, ходили куда-нибудь погулять, или Слава садился писать диплом (он защищался в этом году, его звали остаться в аспирантуре, но он отказывался, ссылаясь на необходимость зарабатывать деньги, и собирался всерьез заниматься «программизмом»).

Несмотря на кажущуюся жизненную стабильность, Ирочкины страхи не прошли, а, напротив, укрепились и дали корни – теперь тем больше было ей терять. Алинин дух продолжал незримо витать над жизнью – то Славина старая бабушка назовет, оговорившись, Ирочку Аленькой, то кто-то из приятелей Славы ляпнет что-то такое…

Ирочка дергалась при этом, как от удара, ей казалось, что все сравнивают ее с Алиной, и так как сравнение это явно не могло быть в ее, Ирочкину, пользу (Алина всегда всем нравилась), она начинала думать, что вот и Слава тоже постоянно их сравнивает и долго потом не могла заснуть, перебирая в памяти те и другие Славины слова, взгляды, жесты, трактуя их так и эдак… Хотелось быть такой же, как Алина, и одновременно ни в чем на нее не походить… Терзаемая внутренней борьбой, Ирочка не высыпалась, болела голова, почему-то даже на руках проступали иногда странные красные пятна. Ирочка несколько раз показывала их врачам, те говорили: «аллергия» или «крапивница, видимо, нервное», прописывали витамины и цинковую мазь.

Странным образом, при таких глубоких душевных страданиях, Ирочка никогда не пыталась поговорить со Славой на больную тему и выяснить напрямую, как и к кому он относится. За все время был у них лишь один такой разговор, когда-то на заре их совместной жизни, да и тот дал скорее обратный результат. Начался он случайно, Ирочке позвонила Марина, то-се, заболтались, в это время вернулся с работы Слава. Пока он переобувался в прихожей, Ирочка закруглилась быстренько, но Слава успел уловить, с кем она болтала, и за ужином спросил, как бы между прочим:

– Слушай, а Маринка тебе про Альку ничего не рассказывала, как она там живет?

Поскольку Ирочка уже заранее, с самого его прихода, была в напряге, врасплох Слава ее не застал, и она с готовностью, но без подробностей выдала рассказ об Алинином романе с фирмачом.

– Так я и знал, что пропадет она в этой конто– ре, – уронил Слава.

– Почему пропадет? Ей-то, по-моему, как раз неплохо, – подняла на него брови Ирочка.

– Погибнет. Петьку жалко.

– А что тебе Петьку-то жалеть, – сорвалась Ирочка. – Он ведь не твой.

– Верно. Но знаешь, я к нему очень привязался за это время. И он ко мне. Он меня папой звал, смешной такой. Да ладно, что говорить. – Тут Слава резко встал из-за стола, вышел из комнаты и больше за вечер не проронил ни слова.

У Ирочки разговор оставил, естественно, тяжелый осадок, но кроме всего прочего, следствием его явилось решение детей пока не заводить. Не то чтобы она вообще собиралась рожать в скором времени, ей казалось – рано пока, но тут она еще раз твердо про себя решила этого не делать. «Еще не хватает, – думала Ирочка, – чтоб он моего ребенка с Алининым сравнивал. Нет, ждать, ждать, чтоб забылось все получше». Вот, собственно, и все. Несложная мысль, рожденная привычным страхом.

В конце лета у Ирочки на работе произошли перемены. Перемены, довольно резкие подчас, происходили во всей окружающей жизни: как грибы, росли вокруг разные частные фирмы, совместные предприятия, валютные рестораны и магазины, но тут волна докатилась и задела непосредственно Ирочку.

Олег собрался уходить. Начальству он это свое решение объяснял как-то невнятно, мямлил что-то невразумительное о желании завершить учебу, но Ирочке, отозвав ее в уголок, сообщил нечто совсем другое:

– Я тут место одно нашел, они делают, примерно, что и мы, но у них партнеры в Германии, и такая база… Я таких машин даже не видал, а уж работать на них… Такие штуки можно делать, закачаться… Я, между прочим, им и про тебя сказал, что есть человек, рисует классно, в паре со мной работает. Дернули туда вместе, хочешь?

Ирочка, зная Олега, понимала, что того, кроме компьютеров, вообще в жизни ничего не волнует, но, будучи более прагматичной, не могла не думать о вещах грубых и земных:

– Машины, это прекрасно, а денег там платят? Или так только?

– Денег? Черт знает, платят, наверно, это ж нем– цы. Стой, что-то он говорил мне такое, вроде у них в валюте, марки какие-то, но я могу точно узнать, если хочешь. Ирка, брось, соглашайся, там такая техника, кайф.

Техника техникой, для Ирочки это было последнее дело, она перемен не любила, но то, что Олег уйдет, было ясно, как белый день, а работать без него было бы совсем не так радужно. К тому же, если правда платят в валюте… Стоит подумать.

Платили, действительно, в валюте, и не в марках, а в долларах, причем столько, что с учетом постоянно растущего курса думать тут было не о чем. Презрев законное возмущение начальства и отцовское бурчание: «Ну как ты не понимаешь, мне же перед людьми неудобно», Ирочка работу сменила.

Новая работа была недалеко от старого Ирочкиного жилья, несколько троллейбусных остановок. Поначалу было неясно, радоваться этому, или огорчаться. С одной стороны, такое соседство естественным образом предполагало частые визиты в родительский дом и плотное общение с Ларисой Викторовной, которое в последнее время Ирочку утомляло. Всякая же попытка избежать визита трактовалась как глубокое оскорбление и вызывало потоки упреков, что было ничуть не лучше. С другой стороны…

Другая сторона проявила себя не сразу. Примерно через две недели спустя ухода Ирочки со старой работы, Слава собрался в поход. Собрался и ушел, практически в одночасье. Он и вообще был легок на подъем, а тут позвонили, что-то где-то изменилось, кто-то куда-то не может, короче, послезавтра отъезд, человека не хватает. Слава сказал: «Понял», перезвонил себе на работу, договорился за свой счет, или чтоб подменили, или еще как-то. Подробности остались неизвестны. А в результате вернувшаяся вечером домой и ничего не подозревающая Ирочка обнаружила посреди комнаты исполинских размеров рюкзак с запиской на нем: «Буду поздно. Завтра уезжаю». Все. И никаких комментариев.

По Славином появлении комментариев не прибавилось. Тот искренне считал, что поход – дело настолько святое, что в пояснениях не нуждается, и Ирочкины слезы и упреки воспринимал с детским изумлением. Чего тут плакать-то, и поход всего недели на две, ну, может, чуть больше, залезем-вылезем, все дела. Почему заранее не сказал? Сам ничего не знал, и потом, вот же записка… Ну, может, и аврал, так что? Не ходить теперь?! Он, может, всю жизнь мечтал побывать именно в этой Малой Мухозасранской пещере и не откажется от такой возможности ни за коврижки. Ну и что, что с работы попрут, во-первых, не попрут, а и так – другая найдется, несерьезно.

Через сутки, проводив Славу с Павелецкого вокзала, Ирочка вернулась домой. Всю долгую дорогу (метро с пересадкой, автобус, там еще пешочком пройтись, жили они неблизко, в Сокольниках) она держалась, стараясь думать о чем-нибудь постороннем, но когда вошла в такую пустую и сразу почужевшую квартиру… Весь вечер проплакала, утром ушла на работу, там было полегче, но к концу дня стало ясно, что провести еще один такой вечер она не в состоянии. Вопрос, куда деваться, не стоял – конечно, к родителям, благо близко. Лучше уж слушать материны поучения типа: «Ну вот, я же тебе говорила», чем гулкую тишину пустоты и собственные мысли о том, что из этих пещер не всегда подымаются тем же целым составом. Впрочем, туда двое суток на поезде, еще не доехали, но все равно радости мало.

Вопреки ожиданиям, не очень-то Лариса Викторовна и причитала. Радость от возвращения блудной дочери была сильнее желания читать мораль, так что мама была милой и ласковой, и, проведя вечер в тихой семейной обстановке, Ирочка согласилась на эти две недели вообще перебраться сюда. Заодно и на работу ближе. Решено было завтра же съездить после работы и привезти какое-то нужное барахло на первое время.

Через пару дней, возвращаясь с работы, Ирочка решила не спеша пройтись пару остановок пешком, зайти, может, в магазин-другой, посмотреть что-нибудь этакое, замечательное… Прошла буквально сотню метров и нос к носу столкнулась с Соней.

Та куда-то бежала, скользнула по Ирочке взглядом, устремилась дальше, обернулась, узнала, всплеснула руками. Ирочка неожиданно для себя почему-то этой встрече была рада, с Соней они не виделись около года, почти с самой защиты диплома.

Привет-привет, надо-ж-так-встретиться, что-слышно-все-ничего… Бестолково протолкавшись посреди улицы минут десять, отошли в сторону и присели за столиком кафе. Оказалось, что Соня работает здесь же, в двух шагах от Ирочки. Совместная фирма, продай-купи, сейчас таких полно. Выглядела она не очень хорошо, отметила про себя Ирочка, была какая-то слегка поблекшая, да и в весе явно прибавила. О себе Соня рассказала, что вот полгода, как замужем, муж из этих, который из гениев, не то, чтоб юный, зато талантливый. Физик, кандидат наук. Соня все это говорила с легкой иронией, но видно было, что и мужа она любит, и статус его ей нравится.

– Ну и вот, – закончила она. – Так и живем. Собралась, видишь, размножаться в неволе, значит, кормят неплохо.

Тут только Ирочка поняла, что значат и мешки под глазами, и «лишний» вес. Было немного странно, что вот Сонька, веселая непоседа, никогда ничего серьезного, и вдруг. Стали вспоминать старых знакомых, правда, Соня, так же, как и Ирочка, почти ни с кем не встречалась, вот только с Алиной… Но заметив, как Ирочка помрачнела, Соня быстро перевела разговор на другое.

Сонин муж тоже был в отъезде, на конференции где-то в Италии (легкий укол зависти), и она предложила встречаться после работы почаще, пока никто не мешает.

– А то что мы, разбежались все, как бирюки. Дружили ведь, так было здорово. И Маринку надо найти, сто лет ничего не слышала. Давай хоть завтра, Ир, встретимся прямо тут, посидим. Сейчас мне пора уже, я там договаривалась…

Ирочка не имела ничего против новых встреч. Действительно, делать без Славы по вечерам нечего, и в конце концов интересно. В Славино отсутствие она не очень опасалась старых знакомств, было даже какое-то странное мстительное желание увидеть и Алину, дескать, вот уехал, упустил свой шанс, а я… Не то чтобы ей на самом деле хотелось встречаться с Алиной, но хотя бы в мыслях это было сейчас допустимо.

И накликала. Когда они с Соней, встретившись на следующий день, зашли к Ирочке выпить чаю, и щебечущая Лариса Викторовна расспрашивала, ахая и охая, Соню о том-о сем, разговор свернул на многочисленные отъезды знакомых за границу навсегда. Лариса Викторовна посетовала, что вот-де, у лучшей подруги в Канаде день рождения, и, представьте, такая беда: ни позвонить – дорого, ни по почте поздравить – всем известно, как в наши дни ходит почта.

– Да ничего проще, – сказала Соня. – Вот, я знаю, у Алины на работе что ни день, кто-то ездит, и как раз в Канаду, у них там центральное отделение, можно передать все, что угодно.

Если надо, она, Соня, может захватить, они с Алиной как раз завтра должны пересечься, никаких проблем.

Проблемы были, конечно же, с маминой стороны. У нее, несмотря на сетования, ни письма не было написано, ни подарка не готово. И вообще, ей неудобно обязывать Сонечку, той явно не до них в ее положении, она запишет телефончик, и уж сама, сама…

Не нужно было быть провидцем, чтобы по маминому горящему энтузиазмом взгляду догадаться, кто именно будет эта «сама». Так и вышло. Стоило Соне уйти, Лариса Викторовна коршуном накинулась на дочь с требованиями созвониться с Алиной немедленно и пристроить еще несуществующую передачу. Ирочка отбивалась, как могла.

– Не буду я ей звонить, мам, ты же говорила, что сама, и вообще, это рабочий телефон, по нему сейчас не дозвониться.

– Ну как я могу сама, что ты даже говоришь такое, она меня и не помнит, и потом, это неприлично, в конце концов ты, а не я – ее подруга, тебе сам Бог велел звонить, и это ведь так интересно, что ты упрямишься. Мне даже странно, ты не можешь для матери сделать такой пустяк, конечно, ты взрослая, у тебя своя жизнь, что тебе я с моими проблемами…

Подобные разговоры кончались всегда одинаково. Кляня все на свете, Ирочка взяла телефон с обещанием завтра же с работы позвонить и договориться о встрече. Вопреки ожиданиям, договорились быстро и безболезненно, по телефону Алина была очень деловитой, назначила время и повесила трубку, не было даже уверенности, что она вспомнила, кто такая Ирочка вообще.

И вот Ирочка шла на эту встречу с маминым пакетом в сумке и смятением в душе. Нечего сказать, спасибо родной матери за такие развлечения. Сама виновата, нечего было встречаться с Алиной в мечтах…

Офис помещался в роскошном высотном здании на Краснопресненской набережной, пропуска при входе, скоростные лифты, стены отделаны деревом, пол покрыт серым ковром. Нужная дверь, Ирочка постучала, бодрый Алинин голос крикнул: «Входите, открыто», Ирочка потянула на себя тяжелую дверь и вошла.

Небольшая светлая комната была заполнена людьми, натурально, мужеска пола. Кто-то разговаривал по телефону, кто-то что-то рисовал фломастером по стеклянной доске на стене, двое беседовали посреди комнаты, размахивая руками, высокий молодой человек в сером костюме сражался с ксероксом, еще один колдовал в отдалении над кофеваркой, другой ему ассистировал, мальчик в свитере и драных джинсах читал толстый английский журнал, сидя при этом на столе рядом с большим принтером… Все курили, галдели и махали руками.

Обалдевшая Ирочка с трудом отыскала в этом столпотворении Алину. Та сидела слева от двери за письменным столом, на котором верещал работающий факс и подмигивал экраном компьютер, разглядывала лежащую перед ней стопку бумаг и разговаривала одновременно по двум телефонам, прижимая одну из трубок плечом. Неизвестно откуда взявшейся свободной рукой она делала указующие жесты в сторону то ли ксерокса, то ли кофеварки. Над ней стоял, наклонившись и что-то говоря, еще один мужик в сером костюме с галстуком. Тут Алина увидела Ирочку, кивнула, то есть моргнула приветственно, продолжая разговаривать (Ирочка с ужасом осознала, что по крайней мере в одну из трубок Алина говорит по-итальянски), вытащила из факса лист, подколола к нему другой из стопки и вручила мужику с галстуком, крикнула: «Идиоты, не так!» изготовителям кофе, извинилась в трубку: «Нет-нет, простите, это я не вам, это у меня тут», повесила поочередно обе трубки, сказала Ирочке: «Садись-садись, я сейчас», метнулась в направлении кофейного стола, по дороге нажав кнопку принтера, отчего тот стал жужжать, как ненормальный, выплевывая отпечатанные листы, шуганула двух мужиков посреди комнаты, а тому, что с телефоном, нажала на рычаг, сказав: «Тебя, Юрочка, клиент полчаса ждет, совести нет». Юрочка вскинулся было, но, встретив Алинин взгляд, осел и исчез. Алина добралась до кофеварки, что-то пошуршала над ней, налила кофе в две чашки и пошла обратно. Остановилась, воздев руки с чашками, и возопила: «Мужики, ко мне человек пришел, будьте людьми, налейте себе кофе, кто хочет, и освободите помещение». В ответ на этот глас все, кто еще был в комнате, посрывались с мест и окружили Алину, явно каждому было что-то нужно от нее, но, тем не менее, когда она снова села за стол, протянув Ирочке чашку кофе, в комнате не осталось никого, кроме мальчика в джинсах. Тот как сидел на столе, так за все время и не шевельнулся, казалось, ни разу.

– Ф-фу, сумасшедший дом, – сказала Алина Ирочке. – И так тут всегда, я от них спячу скоро. Это, – кивнула она на мальчика, – наш аналитик, при нем можно спокойно разговаривать, он, когда думает, ничего не слышит. Как у тебя жизнь-то?

Видно было, что Алина будет последней, кто здесь спятит. Она явно наслаждалась всей этой атмосферой, а вот Ирочка ощущала себя вполне на грани помешательства.

Она отдала Алине мамину посылочку, та взяла, осмотрела, секунду подумала, сняв трубку, набрала номер, сказала: «Там Паша не убежал еще? Попроси, пусть заскочит на секунду ко мне. Как то есть зачем? А поцелуй на прощанье?» – засмеялась и повесила трубку. Обернулась к Ирочке: «Все в порядке, успели. Прямо сейчас и отдадим, через два дня на месте будет».

Ирочка стала мямлить что-то благодарное, Алина только рукой махнула, мол, не стоит. В комнату зашел Паша, взял посылочку, поцеловал Алине руку и исчез, столкнувшись в дверях с высоким красивым черноволосым мужчиной. Тот влетел по-хозяйски, положил на Алинин стол бумаги, спросил:

– Лина, ты все сделала? У меня две минуты. А вот это нужно через полчаса сдать в экспедицию.

– Да, Игорь, все в порядке, можешь забрать. А через полчаса я все равно не успею, у меня назначена встреча, и еще в Торонто звонить, если хочешь, я отдам Лене в обработку. Что там у тебя? – Взяла, просмотрела. – Я бы вообще с этим подождала, нарваться можно. Там в министерстве напряг, но ты сам смотри.

Пробурчав что-то, Игорь схватил папку и ушел. Ирочка, которую он, кажется, так и не заметил, засобиралась тоже, но Алина удержала ее:

– Да подожди, никакого пожара-то нет. Не обращай внимания, у него всегда так. Это наш замдиректора.

– За которого ты замуж выходишь? – вырвалось у Ирочки.

– Откуда ты знаешь? Я, правда, выхожу замуж, только не за него. Я выхожу замуж за другого, он сейчас как раз в Канаде. Он вообще там живет, это он все и придумал, что мы тут делаем.

– Как живет в Канаде? Он оттуда?

– Нет, то есть да. Он отсюда, но у него канадское гражданство, и мне тоже придется там жить.

– Но это же замечательно, – сказала Ирочка. – Поздравляю. А когда свадьба?

– Дней через десять, как у Марка приехать получится. А там оформлю документы и тоже поеду. Знаешь, мне иногда даже представить страшно, так все вышло неожиданно. Я…

Тут заверещали два телефона хором, кто-то ворвался в комнату, и Алина снова закружилась в своей круговерти. На ходу прощаясь с Ирочкой, она извинялась за сумбур, говорила что-то, что вот надо бы поболтать в спокойной обстановке, Ирочка поддакивала, и обе они при этом понимали, что встрече этой не состояться теперь никогда…

Всегда при расставаниях, особенно если они окончательны, уходящего бывает жаль, даже если до того и не испытываешь к нему привязанности. Ирочке тоже было немного грустно, все-таки с Алиной была связана существенная часть жизни, даже Славу можно было считать в какой-то мере Алининым подарком… Мысль о Славе Ирочку отрезвила. Нет, определенно, только к лучшему, что Алина будет жить в другом полушарии. Чувства чувствами, а расстояния – сильная вещь, так гораздо спокойнее. Конечно, при желании Алине любые расстояния нипочем, но все-таки океан, который будет теперь между ней и Славой, заметно обнадеживал…

С новообретенной этой уверенностью Ирочкина жизнь как бы вошла в иное, спокойное русло. Теперь, когда можно было не кусать по ночам подушку в страхе потерять любимого (потерять для Ирочки значило отдать Алине, почему-то иных возможностей, включая пещеры пресловутые, она никогда не принимала всерьез), Ирочка словно вынырнула из омута, встряхнулась и начала жить.

Страну сотрясали экономико-политические бури, но на Ирочке со Славой это отражалось не сильно, их семейное благополучие только укреплялось. Ирочке прибавили зарплату, Слава сменил работу (и очень выгодно), они сняли другую квартиру, ближе к центру, уже не в Сокольниках, а на Бауманской, в двух шагах от метро (на покупку своей все же не хватало, а размениваться родители, к Ирочкиной немалой обиде, отказывались категорически), обставили ее новой мебелью, купили холодильник, огромный телевизор, машину, словом, не миновали ни одного этапа большого пути к тотальному благосостоянию.

После отъезда Алины Ирочка пыталась было возобновить прежние связи с институтскими подругами, стала опять перезваниваться и наезжать в гости, но дружбы как-то не получалось. Зимой Соня ушла с работы, родила дочку, говорить с ней после этого можно было только о каких-то дурацких подгузниках-распашонках, детской сыпи и трудностях при кормлении. Ирочку это бесило страшно, она даже посетовала как-то Марине при встрече:

– На Соню просто смотреть жалко, она, бедняжка, так деградировала, не читает ничего, не смотрит, куда что девалось.

– Побойся Бога, Ир, она ж с грудным ребенком, когда ей. И муж у нее, как второй ребенок, даром, что умный очень. Кроме того, он все время за границу мотается, деньги зарабатывает, она вообще одна крутится. Это у тебя, если что, мать на подхвате, будет с дитем сидеть, только радоваться.

Ирочка представила себе Ларису Викторовну, сидящую с ребенком, содрогнулась внутренне. Нет, что угодно, только не это.

– Я и говорю, зачем было рожать сейчас, делала бы карьеру, заработали бы денег сначала, куда спешить-то, дурное дело нехитрое. А так, она просидит дома, все перезабудет, и кто ее после этого с ребенком на работу возьмет?

– Куда-нибудь устроится, не пропадет. Не так уж и страшно, подумаешь, ребенок. Вон у Альки всегда был ребенок, ей это хоть в чем-нибудь помешало? И устраивалась, и замуж выходила, и не раз, кстати, всем бы так.

Маринин выпад был ударом ниже пояса, она явно намекала на то, что Ирочка со Славой не были до сих пор формально женаты. Ирочка не понимала, что так достало обычно сдержанную Марину, с чего она вскинулась. Загадка разъяснилась только месяца через три, когда стало ясно, что и в Маринином семействе прибавление не заставит себя ждать.

Нельзя сказать, что Ирочку не волновал факт отсутствия штампа в паспорте, волновал, конечно, с ним было бы лучше, но сам Слава об этом не заговаривал, а Ирочка поначалу предпочитала не будить лихо (известно, Алину-то он как раз изо всех сил замуж тащил), а потом не то, чтобы забылось, уж Лариса-то Викторовна не давала дочери забыть о жизни «во грехе», но как-то повода не было, вроде живем и живем.

Повод появился, когда на новой работе Славу отправили в командировку в Париж. Они сделали программный пакет, французы его купили, надо было ехать, налаживать. Слава подал оформлять документы, Ирочка сунулась было тоже, в Париж попасть – мечта всей жизни, но тетка, ведающая выездами в Славиной конторе, только взглянула на нее холодно из-под очков:

– Вы жена? Нет? Чего же вы хотите, милочка, я же не могу здесь всю Москву оформлять?

Ирочка кусала локти, но делать было нечего. Зато по Славином возвращении вопрос был поставлен ребром. Собственно, даже вопроса никакого не было, Ирочка категорически заявила, что уж в следующую-то поездку они отправятся вместе, пусть Слава делает, что хочет. Слава пожал плечами, пошутил что-то такое, но возражать не стал. Они дошли до ЗАГСА, подали заявление, а через месяц поженились.

Свадьба была тихой, да, в общем, и свадьбой как таковой это трудно было назвать. Ни платья, ни колец не покупали. Ирочка приготовила светло-голубой деловой костюм, а кольцо она выбрала себе в Париже годом спустя. Сходили с утра, поставили подписи на распечатке из компьютера. Заехали к Ирочкиным родителям, там же были и Славины, распили бутылку шампанского. Вечером собралось несколько человек, в основном Славины друзья-спелеологи. Соня прийти не могла, не с кем дочку оставить, Марине было вот-вот рожать, она не выходила из дому, с работы Ирочка не позвала никого, даже Олега, она там давно считалась замужней дамой, а тут вдруг внезапно свадьба…

Непьющие спелеологи в момент смели все, что Ирочка успела среди дня приготовить, а потом завели бесконечные разговоры о том, как кто куда залез, да как потом вылез, да что есть вот и такая пещера, и где-то там еще разэдакая… Ирочке в какой-то момент надоело, она плюнула и ушла спать…

Вообще только эти спелеологические досуги и омрачали Ирочкину плавную жизнь. Летом, раз в год, а когда и дважды, Слава собирал рюкзак, который с годами похорошел и оброс разными буржуйскими примочками, садился в самолет и исчезал недели на две-три, как придется. В остальном жизнь текла, ничем не нарушаясь. Ирочка медленно, но неуклонно делала свою карьеру, дорастя за четыре года до начальника отдела дизайна. За границу они со Славой съездили, и не раз, сперва по командировкам, а там уже и по турпоездкам, купили видеокамеру, снимали с восторгом свои путешествия и демонстрировали потом всем родным и знакомым, среди коих Ирочка слыла большим знатоком искусств и вообще прекрасного. Собирали всех в изящно обставленной квартире, включали видео… Ах, Рафаэль, ах, Ренессанс…

Напасть, как это вообще им свойственно, возникла неожиданно. Среди Славиных походных друзей (ну откуда еще можно ждать всякой пакости) незаметно появилась девочка, вроде бы привел ее кто-то, стала с ними лазать, горячо во все вникала, тренировалась, как заводная. Ирочка видела ее пару раз в общей компании, ну и что, резкая такая, юная, порывистая, напоминала мимолетно Алину в молодости. Так-то оно все так, сперва поход, потом еще, потом тренировка, поучить чему-то просит эта Леночка, потом домой зашла, слайды пещерные ей покажи, перед Ирочкой рассыпалась просто в пух: «Ах, как у вас уютно, да как все вкусно, да какое платье красивое», – Ирочка сперва даже растаяла, благоволила к ней, а за этим еще что-то потянулось третье-десятое…

Спохватилась Ирочка, когда Слава среди зимы собрался в поход. На сей раз, видите ли, в лыжный. Выяснилось, что идут он и эта Леночка, и еще пара, ее же приятели. Узнав об этом, хорошо хоть, не накануне, Ирочка потеряла покой и сон, вернулись забытые мигрени и аллергия на руках. Главное, на все упреки Слава совершенно искренне делал невинные глаза, говоря, что ревновать тут не к чему, отношения у них чисто дружеские, просто хороший товарищ, ну, как младшая сестра. К чему может привести подобная «братская» привязанность, ни одной женщине объяснять не надо, но бороться в такой ситуации крайне трудно. Более невыгодной позиции, чем позиция «ревнивой попусту жены» в классическом треугольнике и представить себе невозможно.

Ирочка не выдержала постоянного нервного стресса, свалилась с гриппом, широко гулявшим по Москве. Температура сорок, потом бронхит, задыхалась в кашле так, что руки синели. Воспаление легких, уколы, антибиотики, врачи говорили что-то об астматических осложнениях, Слава, конечно, никуда не поехал, сидел около постели, терпел даже мать, носившуюся вокруг с безумными глазами. Ирочка же болезнь свою воспринимала как подарок, ни минуты не задумываясь собственно о здоровье, главное, муж был вот он, рядом, заботливый и нежный.

Болезнь понемногу отступала, хоть Ирочка и не торопилась поправляться, но жизнь берет свое. Лежа одна дома, она, борясь с приступами давнего страха, неотступно думала, какими же еще способами удержать ускользающее счастье, ведь нельзя все время рассчитывать на спасительный грипп.

Ответ подсказал сам Слава, как-то вечером сообщив среди прочего, что у его напарника, Кольки, на днях родился сын.

– Колька, представляешь, ошалел на радостях, говорит, завяжет с подземкой, не будет судьбу пытать. Не знаю, что прямо делать, мы с ним уже лет восемь вместе ходим, где я такого напарника возьму?

Эта информация вызвала у Ирочки сразу две непрошенных мысли: во-первых, что новым напарником станет, известное дело, Леночка, такой случай, сам Бог велел, а во-вторых, она усмотрела здесь для себя дивный, чудесный, спасительный выход из ситуации.

Ребенок! Родить ребенка, что может быть проще! Просто дура, что раньше сама не додумалась, только время потеряла. Классический же способ, нет ни сериала, ни дамского романа, где не был бы он описан.

Будучи существом практичным, Ирочка продумала, впрочем, идею всесторонне. И все, куда ни кинь, выходило прекрасно – карьера, можно считать, сделана, небольшая пауза даже на пользу пойдет, ценить больше будут, зарабатывает Слава сейчас прилично, на все хватит, никаких противоречий нет. И Алина со своим Петькой забыта, кажется, давно и прочно, и с этой стороны правильно получается. И нечего совершенно было спешить, разрываться в безденежье и безнадеге, как девчонки. Главное – все вовремя и как следует.

Претворяя мечту в реальность, Ирочка свела к нулю разнообразные защитные мероприятия и стала ждать результатов. Пока же, чтоб время не пропадало, кинула клич по детным знакомым, чтобы не раздавали никому барахло, всякие коляски-кроватки, сберегли для нее…

Результаты, однако, не проявлялись. Подождав месяц и другой, Ирочка не то, чтобы забеспокоилась, но как-то слегка озадачилась. Подумав, решила, что дело все-таки ответственное, если с бухты-барахты не получается, нужна теоретическая разработка. Пришлось изучить соответствующую литературу (ряд статей из подшивки журнала «Здоровье» трехлетней давности, взятой втихаря у мамы с антресолей). Вооружившись новым знанием, Ирочка с карандашом в руках рассчитала наиболее благоприятные для зачатия дни по календарику в своей записной книжке, и стала действовать соответственно.

Впустую. Ирочка, чувствуя досаду, опять перечитала литературу, и, скрепя сердце, приступила к фундаментальным исследованиям – измерению температуры по утрам. Славе, который заинтересовался ее манипуляциями, она наплела что-то витиеватое на женские темы, он подивился, но в подробности вдаваться не стал.

Через два месяца Ирочка обладала красиво нарисованным графиком и координатами удачного момента с точностью до шести часов – и только…

Ситуация стала ее раздражать. Близилось лето, а вместе с ним и очередной Славин поход, но дело было уже не только в этом, было просто как-то обидно, что такая простая и естественная вещь, как забеременеть – дурное дело нехитрое, казалось бы, а вот поди же – уже полгода не поддается целенаправленным усилиям. Ирочка не была большим знатоком всевозможнейших бабских историй на эту тему, но все-таки знала, что все всегда стремятся к обратному, и то проколы бывают нередки, а уж если кому надо, мать-природа не заставляет себя долго ждать…

Где-то на краешке сознания замаячила неприятная мыслишка, что что-то здесь не слава Богу, не поискать ли где-нибудь если не помощи, то совета, но думать так было неприятно и страшно, поэтому Ирочка отринула мысль в корне, как несостоятельную, и просто удвоила усилия. Признаваться кому-нибудь в подобных проблемах было ей, как нож острый, она всегда избегала даже чужих откровений на эту и породненные темы, а тут самой идти, рассказывать, да еще в собственной неполноценности признаваться… «Нет уж, подумаешь, большое дело, – думала Ирочка, – сама справлюсь».

Слава тем временем действительно отбыл в поход, и действительно с Леной в напарницах, но Ирочку раздосадовал не столько сам этот факт, сколько то, что вот теперь благоприятный момент будет упущен, целый месяц жди потом нового… С другой стороны, возможно, если отдохнуть друг от друга, то потом, с новыми впечатлениями…

Рассуждая так, Ирочка брела себе потихоньку с уже порядком обрыдшего ей Павелецкого вокзала (Слава чаще всего уезжал именно отсюда, и этот раз исключением не был), намереваясь сесть на Садовом в троллейбус, брела мимо многочисленных киосков, столиков и лоточков, пестревших товарами на любой вкус и цвет, остановилась на секунду перед книжным развалом… На глаза ей попалась книжка сентиментального розового цвета «Чего ожидать от беременности», их таких во множестве появилось в продаже, и Ирочка, все так же в раздумчивости, купила ее, сунула в сумку, увидев вдалеке свой подходящий троллейбус, побежала к остановке…

Про книжку она вспомнила только вечером, уже дома, когда, задев на ходу сумку локтем, уронила ее с подзеркальника в прихожей. «А что у меня там такого тяжелого?»– озадачилась она, подымая сумку и дивясь несвойственному данному предмету весу. Книжка. Надо же. Действительно, купила и забыла.

Начав читать книгу (из соображений отчасти познавательного, отчасти дисциплинарного характера – куплено, значит, надо прочесть), Ирочка не заметила, как увлеклась. Книга была переводная, с английско-американского, причем и перевод-то топорный, как это свойственно многим современным изданиям – неважно, как перевести, лишь бы скорей, но даже этот корявый перевод не мог изничтожить свойственного американцам, пожалуй, в наибольшей степени, трепетно-уважительно-восхищенного отношения к беременности и родам, а также материнству вообще.

Ирочка почувствовала себя приподнявшей краешек занавеси и заглядывающей в новый, неизвестный ей доселе мир. Только заглядывающей, но уже с пониманием того, что мир этот чист и чудесен, и хочется, нет, просто необходимо туда попасть, попасть как можно скорее, и не гостем, а полноправным жителем. Ощущение это было столь необычным, легкое и трепетное чувство причастности к чему-то большому так завораживало, что Ирочка начисто забыла о познавательно-дисциплинарных аспектах своего чтения, и с упоением читала, примеряя к себе то или иное описываемое впечатление, задавая и отвечая сама себе на вопросы, которые были после каждой главы.

Она так явственно – впервые – представила себе ребенка, растущего в ее теле, бывшего ею – и в то же время отдельным существом, что, когда она закрыла книжку и неизбежно встретилась с реальностью, которая состояла в том, что она-то пока не беременна, начисто отказалась эту реальность признавать. Не беременна, и что же? Пока – не беременна, но это ерунда, это только пока, вот вернется Слава…

Под свежим впечатлением Ирочка купила на следующий день еще одну книжку на ту же тему, за ней последовало еще несколько. К Славиному приезду она могла вполне считаться экспертом на любительском уровне по правилам поведения женщин в период беременности. Ирочка даже в порыве радости поделилась с мужем своей мечтой, встретив в нем своего рода понимание, хотя и без излишних восторгов. Сказано было:

– Тебе хочется? Давай, я не против, только с чего ты вдруг? Вроде и так было неплохо.

Но где им, мужчинам, понять всю подоплеку? Несчастные, им просто не дано. Ирочка, заново подкованная в вопросах мужской психологии, по этому поводу никаких иллюзий и не испытывала. В конце концов, не этого от них нужно, так что Славино равнодушие радости ее не омрачило.

Омрачило другое. Прошло почти три месяца после Славиного приезда, а никаких признаков наступившей беременности – ни тайных, ни явных, Ирочка в себе не обнаруживала. Каждый день она, просыпаясь, прислушивалась к себе – не тошнит ли, не тянет ли где поясницу, каждый месяц с содроганием ждала, вернее, не ждала основного признака – и в отчаянии каждый раз дожидалась.

С этим определенно надо было что-то делать, но что? Книжки, увы, этого вопроса не предусматривали, нужно было искать альтернативные источники, и Ирочка пошла к Соне.

Почему к Соне, а не, например, к той же Марине, которая была в свое время самой близкой Ирочкиной подругой, Ирочка не могла ответить однозначно. Соня и жила поближе, и детей у нее уже было двое, и потом Соня казалась ей как-то мягче, добрее, Марина, та могла при случае ответить резко, Соня же крайне не любила никого обижать.

Словом, Ирочка пришла к Соне. Она еще не решила про себя до конца, будет ли говорить здесь о сокровенном, просто зашла под предлогом поболтать-давно-не-виделись.

Вид Сониного жилья педантичную аккуратистку Ирочку слегка потряс. Соня открыла ей дверь, махнула приветственно мокрой рукой, и с кратким: «Привет, проходи пока в комнату, я две минуты», – унеслась в ванную, откуда доносился шум льющейся воды. Ирочка зашла в комнату, и первым же ее безотчетным желанием стало немедленно выйти оттуда, причем навсегда, ибо комната больше всего напоминала картину партизанского боя в лесу. Опрокинутые стулья, накрытые сверху скомканным пледом и мятой подушкой, торчащие оттуда непонятные палки и равномерно раскиданные вокруг игрушки всех сортов и мастей придавали помещению неповторимый колорит. Ирочка сделала было шаг назад, но тут за спиной ее раздался шум и пыхтение, она едва успела отскочить в сторону, как возле нее, едва не зацепив за ногу (новые итальянские колготки!) прокатился трехколесный велосипед, на котором восседал пухлый младенец в рыжих кудрях. Крепкие ножки бодро перебирали по полу, а пустые педали крутились сами по себе; уверенно держась за руль, всадник миновал Ирочку, даже не заметив, и устремился к груде стульев. Оттуда раздался воинственный визг, плед задергался, и из-под него вылетели два плюшевых зайца и полосатый тигренок.

Поймав тигренка, летящего ей в лицо, Ирочка начала было сомневаться, действительно ли дети – такое большое счастье, но тут вбежала на крик Соня, мгновенно оценила обстановку, схватила велосипедиста под мышки, причем малолетний бандит даже в этой подвешенной ситуации пытался не расстаться с велосипедом, крикнула в сторону блиндажа: «Я его держу, вылезай оттуда, только быстро».

Плед снова задергался, стулья раздвинулись, и из-за них вылезла девочка лет пяти, кудрявая и курносая, уменьшенная Сонина копия. Тряхнув копной всклокоченных волос и озорно блестя глазами, девочка метнула в брата белую плюшевую мышь, показала язык и выбежала из комнаты. Младенец на руках возопил негодующе и забрыкался, Соня выпустила его, и он унесся следом. Из глубин квартиры снова раздались вопли, но Соня махнула рукой, рассмеялась и сказала:

– Постарайся не обращать внимания, в крайнем случае они просто убьют там друг дружку, всего и делов. Ты не думай, обычно у нас не так. Обычно у нас гораздо хуже.

Говоря все это, она подняла стулья, встряхнула и сложила пледы, нагнулась и сгребла в кучу игрушки. Комната сразу приобрела гораздо более жилой вид, в ней обнаружились диван и мягкие кресла, куда хозяйка и предложила Ирочке сесть.

– Ты чаю какого-нибудь хочешь? Нет? Правильно, через полчаса я загоню ораву спать, и тогда мы пойдем на кухню, и там будем уже как люди. Рассказывай пока, как жизнь.

Но поговорить толком не удалось, дверь распахнулась, малыш влетел в комнату, подбежал к Соне и спрятал голову у нее в коленях, за ним по пятам вбежала девочка с криком:

– Мам, ну скажи ему! Он там опять брал мою Барби!

– Фу-у, – вздохнула Соня. – Знаешь, детка, давайте-ка я вас спать отправлю, вы что-то уж совсем сегодня развоевались.

– Только пусть Сашку первого, – упрямо сказала девочка.

– Договорились. – Соня встала, держа малыша за руку. – Я пойду его укладывать, а ты развлекай гостью, чтобы она не скучала. Ир, я недолго, вы тут пообщайтесь пока.

Соня вышла. Девочка присела на краешек кресла и стала с интересом разглядывать Ирочку. Та немного растерялась, не зная, как себя вести и что говорить, но малышка заговорила первой.

– Меня зовут Аня. – серьезно произнесла она. – Мне уже пять, а Сашке только два с половиной. Я умею читать, давно уже, и музыкой тоже занимаюсь. А как тебя надо развлекать?

– Не надо меня развлекать, – ответила Ирочка. – Скажи лучше, вы чего с братом деретесь?

– Мы не деремся. Это стратегические игры, у папы такие есть в компьютере, но без него мама не разрешает.

– Понятно, – Ирочка слегка оторопела от детской эрудиции, но тут Соня позвала: «Анюта, спать».

Девочка встала, сказала: «Пока», и упорхнула, а в комнату скоро вошла Соня, и позвала на кухню пить чай.

Дети еще какое-то время попискивали из своей комнаты, но вскоре утихли, Соня улыбнулась устало:

– Знаешь, так хорошо, как вот загонишь их спать, сядешь на кухне, тишина… Кажется, так бы и сидела, а бывает, свезешь обоих к бабушке, это, правда, редко, но все равно, так и не сидится, места себе не находишь. С детьми дом, конечно, бардак, а без детей – как могила… Слушай, а чего вы-то со Славкой не обзаводитесь? Вроде пора уже…

Так, не дожидаясь Ирочки, Соня сама попала на нужную тему. У нее вообще был этот человеческий талант, она интуитивно чувствовала своего собеседника, ненавязчиво располагая к себе и вызывая на откровенность. Выслушав Ирочкины сбивчивые жалобы, Соня посерьезнела, задала пару уточняющих вопросов, и покачала головой:

– Н-да… Год, говоришь. Ну, год-то ладно, это само по себе не так много, а раньше? Ты что-нибудь с собой делала?

– В смысле?

– Я имею в виду аборты. Было?

– Нет, ты что, никогда.

– А что ты делала? Таблетки пила? Или спираль ставила?

– Да нет же, Сонь, ничего я такого специального не делала, я же говорю.

– Вот это-то и нехорошо. Год, это черт с ним, это не время, даже врачи бесплодие считают после двух лет, а вот то, что раньше ничего… Вы же сколько женаты? Лет семь?

– Шесть с половиной.

– Неважно. За такое время, и чтоб ни разу не проколоться, да еще при твоих методах… Я вот с Анькой с одного раза попалась, да и вообще… И что ты думаешь делать? Ты пойми, тут уже всерьез надо думать, тебе и лет ведь уже… Не девочка, короче.

– Да я понимаю, Сонь, только я не знаю, что, собственно, с этим делают.

– С этим идут к врачу.

– Ага, прелестно. К какому врачу? Сонь, у тебя есть знакомый хороший врач?

Соня помрачнела.

– Была. Замечательная тетка, меня с моими обоими наблюдала. Умерла прошлым летом, светлая ей память. А больше у меня знакомых нет, я и сама неприкаянная хожу… Подожди, я где-то слышала, есть в Москве место, Центр матери и ребенка, где-то в Беляево, говорят, хорошее место, только туда так не попадешь, может, за деньги можно…

– За деньги сейчас везде можно.

– Везде, да не везде, такие бывают коновалы… За твои деньги тебя же и изуродуют.

Нет, это знать надо. Я еще попробую, поспрашиваю кого-нибудь. Может, Маринку? Ты Маринку не спрашивала?

– Нет. Знаешь, Сонь, ты не говори ей. Никому не говори, ладно?

– Не волнуйся, я же понимаю. Я не буду. Слушай, а ты в свою банальную консультацию женскую ходила? Это, конечно, тоже как повезет, но там иногда бывают отличные врачи. Вот у нас раньше чудный дядька работал, потом уехал, правда. Тогда Алинка и свела меня к этой тетке, это ж ее врач был, Алинкин. Жалко, ее нет. Вот кто такие проблемы решал на раз.

– Как она там, кстати, ты не в курсе?

– Почему, мы общаемся. Нормально. Сына еще родила, и с мужиком ей, кажется, в этот раз наконец повезло. Не работает, дома сидит. Вроде, довольна.

– Ну и хорошо, – сухо сказала Ирочка. Сухо скорее по старой памяти, былая неприязнь ее к Алине как-то померкла за эти годы, и потом, другое полушарие… Ей и в этом хватало проблем.

– Так ты сходи в консультацию, – напомнила Соня. – Ну, не помогут, так хоть скажут, в крайнем разе, куда обратиться. Не тяни с этим. Да, а что твой Славка про все это думает?

– Ничего не думает. Я ему не говорила пока. Незачем.

– Тебе виднее, – пожала плечами Соня. – Вообще дело такое. Не грусти. Все будет хорошо.

– Мы поженимся и дочку Васей назовем. – Грустно припомнила Ирочка шутку институтских времен. – Спасибо, Сонь. Только не говори никому.

– Да не переживай ты раньше времени, все образуется. Пока.

Ирочка вернулась домой. Славы не было, он часто сидел на работе допоздна, а если и приходил пораньше, то все равно сразу утыкался в свой компьютер. В квартире было темно, прохладно и отчего-то сыро.

Ирочка зажгла везде свет, прошла в комнату и опустилась на диван, спрятав руки между колен. Огляделась. Почему-то не радовали глаз ни изящная итальянская мебель, ни стильный, дорогой ковер на полу, ни во множестве книги и симпатичные безделушки, навезенные из разных путешествий. Ирочка так всегда любила свою обстановку, предмет восхищения всех гостей, но сейчас… Вспомнились Сонины слова про дом без детей. Действительно, могила… Глазам предстали Сонины дети, разносящие в пух и прах любимый интерьер. Ну и пусть. Лучше уж так, а то сидишь одна, а если еще и Слава куда-нибудь уйдет, а ведь запросто, найдется молодая хабалка, и привет, залетит от него, сманит из дому… Ирочке стало холодно, и закололо в груди. Стоп-стоп-стоп, так нельзя. Не надо думать о плохом. Она пойдет к врачу, вот хоть прямо завтра, и все будет нормально, Слава ее любит. Надо пойти в кухню, и выпить горячего чаю. Впервые она пожалела, что в доме нет ничего спиртного – Слава в рот не брал, она как-то тоже, вот и не держали. И правильно не держали, беременным женщинам подобные вещи крайне противопоказаны.

Завтра, конечно, не завтра – то на работе дел было полно, то еще что-то, текучка засасывает, но дней через десять Ирочка отправилась-таки по Сониному совету в женскую консультацию, отпросившись на день с работы. Где это заведение находится, она не знала, но зато районная поликлиника была от их дома в двух кварталах, и Ирочка решила начать оттуда, справедливо рассудив, что если эти два учреждения и не соседствуют в стенах одного здания, то, по крайней мере, расположены поблизости друг от друга. Не тут-то было. Выяснить адрес консультации труда большого не составило, подумаешь, десятиминутная очередь в справочное окно, но зато оказалось искомое место у черта на куличках, пусть не очень далеко, но ехать крайне неудобно, с пересадкой на двух автобусах.

На улице моросил серый мелкий дождик. Ирочка стояла на остановке, уныло сковыривая с сапога приставший лист, и размышляла, может, ну ее к черту, эту консультацию, тащиться еще неизвестно куда, да и там тоже ничего приятного ее заведомо не ждет… Но решила – нет, раз собралась, надо. Пусть путь будет тернист, надо бороться. Тут как раз, словно решив ей помочь, к остановке подкатил нужный автобус.

Консультация была когда-то белым, а ныне обшарпанным зданием, стоящим на отшибе и видным издалека. От остановки нужно было идти через какой-то то ли скверик, то ли просто заросший пустырь, по скользкой глиняной дорожке. У входа мокла уныло пара детских колясок. Покосившись на них, Ирочка потянула на себя стеклянно-алюминиевую серую дверь, и та, визгливо скрипнув, впустила ее внутрь.

Войдя в темноватый вестибюль и оглядевшись по сторонам, Ирочка встала в очередь к окошку регистратуры. Очередь продвигалась крайне неспешно, бабулька-регистраторша все делала медленно, путала адреса и фамилии, по многу раз переспрашивая одно и то же. Ирочка разглядывала висевшее над головой расписание приема врачей, нашла своего участкового – Белочкина В.М. Веселая фамилия ей понравилась, и она даже слегка приободрилась, тем более, что и время приема было сегодня с девяти до двенадцати, она отлично успевала.

Когда подошла ее очередь, бабулька взяла паспорт, уставилась в него, непонимающе помаргивая, перелистнула странички туда-сюда, и протянула Ирочке обратно со словами:

– Это у вас чего? Это вам не сюда, вы не нашего района. Следующий.

Ирочка, действительно, к этому району не относилась, квартиру здесь они снимали, а прописана она была у родителей, но она тут жила, и даже врача из здешней поликлиники несколько раз вызывала, поэтому такой вариант был для нее неожидан. Она попыталась что-то сказать в окошко, но бабка ее не услышала, а очередь сзади недовольно загудела.

Растерявшаяся Ирочка отошла в сторону, и стала думать, что дальше. Можно было, конечно, плюнуть, и поехать в консультацию по месту прописки, не так уж, в общем, и далеко, можно было плюнуть более радикально и поехать домой, но в ней взыграл то ли азарт, то ли чувство попранного достоинства, она огляделась вокруг еще раз, увидела указатель «Зав. консультацией» и решительно направилась туда.

Постучав, она слегка толкнула дверь, та приоткрылась, и Ирочка вошла в кабинет.

За столом сидела дородная дама без возраста, в белом халате, с высокой прической и ярким макияжем на лице. Она окинула вошедшую суровым взглядом, и строго спросила:

– Что вы хотели?

Решительность вдруг покинула Ирочку, слова все сразу куда-то поразбежались, она начала бормотать что-то от порога, но заведующая, не слушая, задала свой следующий убойный вопрос:

– Почему в верхней одежде?

Ирочка вздрогнула от этого громового окрика, но сама разозлилась на собственный страх, взяла себя в руки, шагнула к столу, села на стул для посетителей, закинула ногу на ногу, изо всех сил заставляя себя не торопиться, и плавно произнесла:

– Видите ли, у меня к вам вопрос скорее организационного плана. Дело в том, что я проживаю в данном районе, не будучи здесь прописанной, но в силу территориальных удобств… и далее по тексту.

Говоря все это, Ирочка сама про себя замирала от собственной наглости, но загадочным образом ее речь произвела на заведующую то действие, какое производит бочка китового жира, вылитая в бушующие волны. Та слушала молча, кивая прической, и, когда Ирочка, выдохнув, закончила: «И, понимая неосновательность моей просьбы, я бы тем не менее просила вас данной вам властью все же сделать для меня исключение и поставить на учет во вверенной вам консультации» – то, кивнув еще несколько раз, уже совсем другим, человеческим голосом, дама сказала:

– Конечно, я понимаю, действительно, но консультация у нас переполнена, мы фактически одни на три микрорайона, боюсь, что при всем желании не смогу вам помочь. Подождите, а вы, собственно, по какому поводу? На учет по беременности? Беременных мы без проблем берем под наблюдение.

Услышав отрицательный ответ, пожала могучими плечами.

– Тогда, увы, ничего не могу поделать. Обращайтесь по месту прописки. Единственно, что я могу вам сказать, у нас тут неподалеку, вот сразу через сквер за углом, работает медицинский кооператив. Если вас устроит, пойдите туда, у них есть гинекологическое отделение, и там, кажется, даже врачи неплохие. Одна доктор даже у нас какое-то время работала. Обратитесь к ним. Всего доброго.

Ирочка попрощалась, вышла на улицу. Дождь не переставал, настроение было паршивым, даже моральная победа над заведующей не грела душу, что толку в таких победах, к врачу-то все равно не попала. Приходила искать помощи и совета, готовилась, дура, уговаривала сама себя, и это-то было нелегко, а получила… Беременных они без проблем учитывают… Да будь она беременной, она сюда на пушечный выстрел не подошла бы… Ладно… Мысль о том, что теперь надо переться на Фрунзенскую, и там начинать все хождения по новой, вызывала отвращение. Взглянула на часы, время близилось к обеду, если сейчас поехать, как раз в обеденный перерыв и попадешь. С другой стороны, если вернуться домой, то выйти во второй раз точно сил не будет, а к матери заезжать тоже неохота, пристанет с расспросами. И все равно сегодня нужно что-то сделать, не может же она вечно с работы отпрашиваться.

Так, раздираемая противоречиями, Ирочка миновала пустырь, и направилась к остановке. Тут на память пришел совет заведующей о кооперативе, по ее словам, это было рукой подать, и Ирочка решила заглянуть туда, терять-то нечего, и потом, если эта тетка говорит, то, может, там и правда не такие уж коновалы сидят, и уж во всяком случае, разговаривать будут вежливо.

Отправившись на поиски, Ирочка довольно быстро в них преуспела. Действительно, почти сразу, через два дома от угла, она обнаружила трехэтажное кирпичное зданьице, яркая зеленая вывеска на котором гласила: «Гармония здоровья. Медицинские услуги».

Внутри оказался небольшой уютный холл с мягкими креслами и журнальным столиком. Улыбчивая девица за стойкой регистрации приветствовала Ирочку, предложила повесить пальто на вешалку, и затем вопросила:

– Чем могу помочь?

Ирочка сказала, что хотела бы проконсультироваться у гинеколога, девица тут же порылась в каких-то своих бумажках, что-то быстро записала и протянула Ирочке талончик со словами:

– Пожалуйста. Третий кабинет по коридору налево. Доктор Семенов ждет вас.

Слегка опешив от такой оперативности (уж больно разителен был контраст), Ирочка послушно пошла отсчитывать двери.

Доктор Семенов оказался высоким худым человеком лет этак сорока, с залысинами на лбу и улыбающимися глазами. Все было бы замечательно, не будь только он мужчиной. Ирочка, вообще боявшаяся предстоящего осмотра как огня, однозначно предпочла бы врача-женщину, да и разговаривать с женщиной на такие темы казалось ей проще. Но делать было нечего, она уже была здесь, а доктор Семенов, приветливо поздоровавшись и предложив ей присесть, теперь с дружелюбным интересом смотрел на нее через стол.

– Если не возражаете… Как, простите, ваше имя-отчество?

– Ирина Николаевна.

– Так вот, если не возражаете, Ирина Николаевна, я бы сначала покончил с формальностями, а потом перешел собственно к приему, – и, так как Ирочка, получившая отсрочку, нисколько не возражала, доктор повернулся вполоборота к компьютеру на своем столе, и бодро защелкал по клавишам, заполняя строчки и клеточки Ирочкиными анкетными данными.

Исполнив формальности, он снова оборотился к Ирочке и ободрительно кивнул:

– Теперь я весь внимание и слушаю вас.

Собравшись с духом, как перед прыжком в холодную воду, Ирочка на секунду зажмурилась и начала:

– Видите ли доктор, я даже не знаю, как это называется, но у меня… я… одним словом, я не могу родить ребенка. У меня не получается забеременеть.

Произнеся самое страшное, Ирочка немного успокоилась, и дальше рассказывала более связно, и о своих стараниях, и о графике (тут она даже вынула его из сумки и положила на стол), и обо всех опасениях… Доктор внимательно слушал, качал головой.

По окончании рассказа задал несколько вопросов, которые почти целиком совпадали с теми, что задавала Соня. Еще покачал головой, поцокал языком…

– Да, да-да-да… Ну что же… Видите ли, Ирина Николаевна, я понял вашу проблему. Могу вас успокоить, в настоящее время эта проблема достаточно частая, жизнь изменилась, напряженные ритмы, стрессы… Вы тоже, наверное, много работаете? Да? Ну вот видите… Я заметил, вы очень напряжены… Я понимаю, что вы волнуетесь, но я имею в виду нечто другое… Ваша энергия Ян полностью превалирует над Инь…

Тут доктор разразился долгим проникновенным монологом о восточной парамедицине, который Ирочка, с напряжением ожидавшая осмотра, слушала не то чтобы вполуха, но немного рассеянно, и из которого поняла только то, что у нее ничего не выходит только потому, что в ней много мужского начала Ян и не хватает женского Инь, которое именно необходимо для получения потомства, согласно учениям тибетских мудрецов.

Закончив, доктор Семенов посмотрел на Ирочку выжидательно, и она, собирающаяся уже с минуты на минуту получить приглашение пройти на кресло, которое, полускрытое ширмой, поблескивало в глубине кабинета своими металлическими рожками, спросила, имея в виду ровно это приглашение:

– Что мне теперь делать, доктор?

Восприняв ее вопрос по-своему, Семенов закивал, заговорил снова успокаивающим тоном, что это все победимо, что ей повезло, она попала как раз в то место, где подобные проблемы решают давно и успешно, что вот он выпишет ей сейчас травки для снятия напряжения, их надо принимать по такой-то схеме (схему он записал на листке), и еще свечи для поднятия тонуса (вот по такой-то схеме), и еще он рекомендует ежедневно делать определенные упражнения (приложил листочек с картинками), заниматься медитацией, и для полной уверенности он может рекомендовать определенные позы (еще листочек), и если она последует его рекомендациям, то он почти уверен в успехе.

Доктор явно собирался на этом закончить. Ирочка, не ожидавшая такого поворота, ошарашенно спросила:

– Простите, доктор, а осмотреть меня вы не хотите? И потом, может быть, какие-то анализы? Я не знаю, конечно, но мне казалось…

Нимало не смутясь, доктор Семенов посмотрел на нее укоризненно:

– Безусловно, Ирина Николаевна, всенепременнейше. Вы, наверное, подумали, что я тут морочу вам голову, и вообще шарлатан? Нимало. Вот Вы попринимайте то, что я вам дал, кстати, все это можно купить прямо тут у нас, в киосочке, спросите на выходе, я вам трехмесячный курс выписал, Вы попринимайте, а потом придете, и если проблема еще останется, в чем я лично сомневаюсь, то мы проведем всестороннее исследование, и ультразвук сделаем, и все остальное. У нас прекрасное оборудование, японское. Просто очень многие думают, что лечиться непременно надо таблетками, гормонами, приборами, а проблемы-то наши, они в нас самих, их не лечить надо, а просто увидеть. Тем более такие, как ваши, какая же это болезнь? Не волнуйтесь, слушайте меня, все у вас наладится. Придете через три месяца, я записал вас. До встречи.

Озадаченная Ирочка вышла. Кто его знает, может, он и прав, этот Семенов с улыбающимися глазами, во всяком случае верить ему хотелось. Вообще-то его слова совпадали с Ирочкиным внутренним убеждением, что с ней все в порядке, не может быть иначе, просто что-то где-то прощелкивает, не желая вставать на свое место. Может, это как раз и есть загадочный Инь, во всех восточных знаниях много такого, что просто нам недоступно, думала она. И, следуя наказу врача, подошла к девушке-регистраторше, заплатила за визит, сказала, что ей назначено через три месяца и купила требуемые средства. Стоило все это дай Боже, но деньги у Ирочки были, а жалеть их на такое благое дело казалось настолько кощунственным, что даже обдумывания не стоило. Да если это поможет, Господи, никаких денег не жалко, и больше бы отдала, только чтоб удалось, наконец, чтоб почувствовать внутри себя крохотные скребущиеся ручки, чтоб ощутить законную причастность к светлому, неизведанному миру, дающему новую жизнь… Только бы, только бы…

Воодушевленная, Ирочка принесла домой коробочки и пакетики, исписанные загадочными иероглифами, все разобрала, внимательно перечитала инструкции, когда что принимать, уложила все в голове и стала с нетерпением ждать «после ужина», когда, по схеме, нужно было принимать первую дозу целебных средств. Но до ужина, а тем более, до послеужина, времени было еще довольно много, и Ирочка решила позвонить Соне, рассказать о достигнутом.

Соня слушала, сопереживала, отрываясь иногда не то, чтобы сказать что-то детям, крики которых непрерывным фоном отдавались в трубке, но, когда рассказ дошел до методов доктора Семенова, надолго смолкла.

– Алло, Сонь, ты слушаешь?

– Да, я тут. Я пытаюсь сообразить. Ты знаешь, Ириш, по-моему, это какая-то фигня, все эти травы, Ини-Яни, ты бы не связывалась. Ты говоришь, он тебя ведь даже не посмотрел? Несерьезно это все, они с тебя только деньги будут тянуть.

– Я думаю, ты не права. Просто мы ничего об этом не знаем, а там, на востоке, у них совершенно все по-другому, и методы, и лечение. На меня, во всяком случае, очень хорошее впечатление произвело.

– Дай-то Бог, конечно. Во всяком случае, я надеюсь, это все не повредит. Из чего хоть эти твои травы?

– Откуда я знаю, там все по-китайски написано.

– Ну-ну. Знаешь что, подруга, травы травами, но в консультацию ты все-таки сходила бы.

– Спасибо большое, ходила уже. Полдня проходила, хватит с меня этих развлечений.

Соня вздохнула в трубке.

– Ну, да, это заведение то еще… А что делать? Я попробую поспрашивать еще, может, есть у кого хороший врач без всяких фокусов.

– Спасибо, Сонь, но я, если честно, этому Семенову верю. И обследования он тоже обещал все сделать, у них там классная аппаратура, и вообще… Мне кажется, он прав, это никакая не болезнь, просто я замотанная как не знаю кто, тут напряг, там напряг.

– Слушай, напряг, а со Славкой-то у вас все в порядке?

Ни за что на свете Ирочка не призналась бы никому в том, что у нее что-то не в порядке с мужем. На эту тему она даже наедине с собой думать боялась. Да все и было в порядке, а что походы, он в них всегда ходил, ну, Леночка, а кто такая эта Леночка, висит себе там где-то на веревке в гидрокостюме, да кажется, Слава даже говорил что-то такое, вроде она замуж собиралась…

– Нет, с чего ты взяла, абсолютно. Никаких проблем, да ты же знаешь Славку. Какие там проблемы?

– Ну и хорошо, – Соня начала было что-то говорить, но тут дети заорали совсем громко, она быстренько попрощалась и бросила трубку.

Повесив свою, Ирочка осталась сидеть около телефона. В ушах еще звучали детские крики. Ей вспомнилась Сонина дочка, Анечка, смешная кудрявая девчушка. Сколько ей? Пять? Ирочка с тоской подумала, что у нее у самой тоже вполне могла бы быть такая дочка, даже постарше. Все ждала-выжидала, то Алина ей мешала, то работа, вот и досиделась. Зато путешествовала много. И это, между прочим, тоже кое-что, – с внезапным раздражением ответила она сама себе. По крайней мере, будет, что детям рассказывать. Мне еще тридцати даже нет, я двадцать раз все успею, нечего тут киснуть и накручивать сама себя, надо пойти сделать упражнения, пока Слава не вернулся, а там еще медитация, очень интересно. Все-таки есть в этом что-то, – рассуждала она, располагаясь поудобнее на полу (как велено было Семеновым) и погружаясь в своеобразный транс…

Время шло. Ирочка исправно следовала всем Семеновским указаниям, даже звонила ему пару раз, уточняла детали (телефон был предусмотрительно записан доктором на одном из листочков). Она втянулась и привыкла к упражнениям, к медитациям и ко всему прочему, даже резкий вкус настоя из трав стал ей нравиться.

Не нравилось только одно. Комплекс мер, может, и был замечателен сам по себе, но все же хотелось результата. В некотором недоумении и легком неудовольствии Ирочка пришла к Семенову на следующий прием.

Доктор был спокоен и невозмутим, как далай-лама. Нет результата? Ничего страшного, возможно, она нечетко следовала указаниям. Все четко выполняла? И прекрасно, так и надо, все непременно будет, надо продолжать, ведь беременность – дело случая, она не возникает по команде, тут задействованы тончайшие природные механизмы, только при полном сочетании которых…

Ирочка слушала, как под гипнозом. Доктор рассказывал теперь про замечательного народного целителя-натуропата Иванова, создавшего свою систему воздействия, главной идеей которой была максимальная близость к природе. А они живут в городе, пыль, грязь, выхлопные газы… Откуда тут чему взяться? Удивительно, что вообще-то удается выживать. В заключение он посоветовал ей вести по возможности естественный образ жизни, стараться ходить босиком по земле («Да-да, Ирина Николаевна, и сейчас, и по снегу, при условии, конечно, что он чистый»), пить только родниковую воду, в крайнем случае талую, ну и, конечно, продолжать предыдущий комплекс, вручил новый набор листочков…

– Да, и еще, Ирина Николаевна, в прошлый раз я обещал вам ультразвуковое обследование, так, если хотите, я могу вас записать. Это где-то через неделю будет, вам в какое время удобно?

В назначенное время Ирочка пришла на ультразвуковое обследование, неся с собой в сумке простынку и салфетки, как было велено. Обследование проводилось не в «Гармонии», а совсем в другом месте, на задворках одной из городских больниц, и Ирочка долго плутала среди одинаковых унылых корпусов в поисках диагностической лаборатории.

В темном тесном коридорчике на клеенчатых скамьях сидело четверо женщин, трое из них в застиранных байковых халатах, очевидно, здешние пациентки, а еще одна, как и Ирочка, пришедшая с улицы, держала на коленях сложенное пальто. Ирочка тоже сняла свою шубку, свернула ее мехом внутрь и присела с краешку. Она заметила, что почему-то все женщины держали в руках кто стакан, кто чашку, периодически отхлебывая и словно прислушиваясь к тому, что происходит у них внутри.

Откуда-то из глубин коридора возникла молоденькая медсестра в белом халатике, оглядела очередь, заметила Ирочку, спросила:

– Вы откуда? Давайте ваше направление.

Ирочка протянула ей свой листочек, та взяла и скрылась, прокричав на ходу:

– Вы пока готовьтесь, вас вызовут. Женщины, а вы, кто готов, подходите по одной в порядке очереди.

Ирочка в недоумении спросила тихонько свою соседку:

– Простите, а что значит – готовиться? Мне мой врач ничего не говорил, только простынку взять.

– Готовиться – это значит напиться, – охотно ответила ей женщина с пальто. – Нужно пить воду, сколько только входит, литра два, чтобы уже невтерпеж было. Вон дверка, там есть кран с водой, так что можете начинать.

Теперь Ирочка поняла, для чего у всех разнообразные емкости. Но у нее-то таковой не было, и теперь она не знала, что делать. Соседка, заметив ее растерянность, предложила ей свою чашку:

– Возьмите, я все равно больше не могу, наверно, сейчас пойду уже. Вы потом, как напьетесь, ее прямо здесь оставьте, это ихняя. – Она встала и медленно, словно боясь расплескаться, пошла в глубь коридорчика, оставив пальто на скамейке.

Ирочка брезгливо, двумя пальцами, взяла предложенную ей белую щербатую чашку с незатейливым синеньким цветочком, и пошла за водой.

Больничный туалет, где находился кран с водой, представлял собой, как и следовало ожидать, жалкое зрелище. Стараясь не смотреть по сторонам и, по возможности, не дышать, Ирочка старательно, как могла, отмыла чашку, наполнила ее и выпила залпом, повторила процедуру несколько раз, пока хватило сил, потом, налив воды про запас, вышла обратно в коридорчик.

Примерно через час подошла ее очередь. К этому моменту Ирочка не могла уже думать ни о чем, кроме одного. Войдя наконец в кабинет, и устраиваясь на кушетке возле аппарата, она забыла обо всех своих вопросах, которые даже записала заранее на листочке, и мечтала только, чтоб процедура не была слишком долгой, а то она не выдержит.

Врач, молодой совсем парень в лихо сдвинутой набекрень белой шапочке, привычно выдавил на Ирочкин голый живот прозрачный липкий гель из пластиковой банки, размазал его серым резиновым датчиком, напоминающим круглый молоток для отбивки мяса, и, довольно сильно нажимая, стал водить датчик кругообразными движениями, одновременно набирая что-то свободной рукой на клавиатуре прибора. Хотя нажатия датчика были достаточно неприятны, Ирочка, изо всех сил стараясь не концентрироваться на своих внутренних ощущениях, вытянула шею и скосила глаза, стараясь рассмотреть что-нибудь на экране. Но, кроме неразборчивых бегающих картинок, состоящих из пятен и линий, перетекающих друг в друга, ничего увидеть ей не удалось. Врач еще раз провел датчиком сверху вниз, убрал его, вставил в специальное гнездо, и, бросив Ирочке: «Одевайтесь, только вытирайтесь как следует, это не отстирывается», записал что-то на листочке бумаги. Ирочка потом потратила немалое время, пытаясь расшифровать эти каракули, но, кроме нескольких, ничего ей не говорящих цифр и значка диаметра, никаких более сведений она оттуда не почерпнула.

Расшифровкой она занималась уже дома, а тогда, в лаборатории, сил ей хватило только на то, чтобы пулей выскочить из кабинета и добежать до заветной дверки в коридоре. Два литра воды – не шутка.

Ирочке вообще было не до шуток. После всей этой процедуры она чувствовала себя униженной и испачканной, внутри и снаружи. Ну что это, в самом деле, какие-то грязные закуты где-то на задворках, вода эта… Кошмар. И ладно бы, если сказали что-то вразумительное, а так… Может, конечно, Семенов сумеет извлечь информацию из двух рядов неразборчивых цифр, но что-то сомнительно, – думала Ирочка, складывая бумажку, и аккуратно присоединяя ее к графику температур.

Семенов, на прием к которому Ирочка попала еще месяца через полтора, внимательно изучил цифры, привычно покивал:

– Ну что же, Ирина Николаевна, обследование показало, что с этой стороны у вас все в норме, органы малого таза развиты правильно, и это только подтверждает мой первоначальный диагноз. Будем продолжать…

Почему-то на этот раз витиеватые Семеновские излияния не внушали Ирочке надежд, а нагоняли тоску. Она выслушала его, вяло соглашаясь, автоматически взяла листочки, так же автоматически купила при выходе очередной набор снадобий, вышла на улицу…

Стоял солнечный ясный день, из тех, что бывают в самом начале весны, когда весело звенит капель, воздух пахнет талым снегом, а жизнь хочется начать сначала. Ирочка медленно шла к автобусной остановке, погруженная в свои невеселые мысли. Ох, кажется, Соня все-таки была права, не доверяя этой конторе, что-то идет не так, как надо, вот и еще полгода зря пропало, а куда идти теперь, совершенно непонятно. Навстречу, как назло, попалась беременная женщина, потом еще одна. Принимая во внимание близость женской консультации, ничего удивительного в этом не было, но Ирочка углядела в этом очередную насмешку судьбы. У всех весна, новая и чистая, а она, как проклятая, пьет дурацкие травы и медитирует. Ах да, еще у нее есть прогулки босиком по снегу, очень достойное и оригинальное занятие.

Очевидно, у Ирочки начинался приступ весенней депрессии, потому что тоска не прошла даже на работе, а к вечеру еще усугубилась. Ирочка сидела в кресле, завернувшись в плед, смотрела в стену, невпопад отвечала Славе, который как раз сегодня внезапно вернулся домой около семи, чего с ним давно не случалось, и больше всего на свете хотела остаться одна, а еще лучше совсем не остаться. Кое-как скоротав вечер, она ушла спать, а утром проснулась уставшая, сама на себя в раздражении. Усилием воли собралась в кучку и поехала на работу.

Масла в огонь нечаянно подлила Лариса Викторовна. По давней договоренности Ирочке нужно было заглянуть к ней после работы, и она, преодолев желание отменить этот визит (разговоров не оберешься, дешевле зайти, отсидеть час и уйти с чистой совестью), поплелась в отчий дом. Открывая дверь своим ключом, она услышала, как мать громко разговаривает по телефону с одной из своих многочисленных приятельниц:

– Ну что ты, милочка, какое там поздно. Зачем с этим торопиться, только и погулять, пока молодая. – Пауза. – И ты знаешь, дети сейчас вообще не в моде, вот на Западе, там вообще сейчас никто раньше тридцати пяти не рожает, у женщин на первом месте карьера, устройство жизни. Между прочим, ты знаешь, я и сама родила ее в тридцать шесть, тогда все ахали, что поздно, а сейчас, я смотрю, очень даже… – Пауза. – Нет-нет, я нисколько не волнуюсь, и она тоже, просто всему свое время. Ой, подожди, кажется, кто-то пришел, целую, дорогая, перезвоню позже.

Повесив трубку, Лариса Викторовна обрушила на Ирочку ворох приветствий, сплетен и новостей, не замечая ее подавленного состояния. Впрочем, Ирочка изо всех сил старалась держаться, поддакивая и задавая наводящие вопросы.

– Вот сейчас беседовала с Диночкой, – рассказывала Лариса Викторовна, – помнишь Диночку? Так вот, представь, она спрашивает, не думаешь ли ты завести ребенка. А то, говорит, возраст уже, не поздно ли. Ты подумай, какой все-таки еще темный у нас народ. Ведь сейчас медицина, особенно в этой области, достигла таких успехов, можно рожать хоть в пятьдесят… – И Ирочка выслушала весь материн разговор по новой, сжимая до боли руки в карманах, чтобы не зареветь.

Она плохо помнила, как вышла от родителей, как доехала. Выйдя из метро у себя на Бауманской, она решила не идти сразу домой, а пройтись полчаса, чтобы хоть как-то успокоиться. Представить себе, что нужно будет разговаривать с мужем, если он, паче чаяния, опять дома, она не могла.

Перед ней темной громадой вырос Елоховский собор. Ирочка медленно шла вдоль него, поравнявшись со входом, с удивлением заметила, что храм открыт, над входом горит неяркий фонарь, и старушки в надвинутых платках стайкой заходят внутрь.

Ирочку будто что-то толкнуло, она, неожиданно сама для себя, последовала за ними, и вошла в церковь. После уличной темноты там показалось светло от множества горящих на киотах свечей. Шли приготовления к вечерней службе. Ирочка совершенно не знала, как себя вести, да и вообще зачем она здесь, но уходить почему-то не хотелось, и она осталась стоять в сторонке, стараясь быть незаметной. Около нее прошла аккуратненькая старушка с висевшим на груди ящиком свечей, подошла к ближнему киоту и стала оправлять свечки, убирая догоревшие. Ирочку словно осенило, она шагнула к старушке, и попросила тихонечко купить свечу. Купив, затеплила ее тут же у киота, и опять отошла в сторону, прикрывая огонек рукой. Затем медленно пошла вдоль стены, приглядываясь к фрескам и образам, пока не остановилась перед изображением Богоматери. Будучи абсолютно не сведущей в вопросах веры, Ирочка не молилась и ничего не просила, она просто стояла перед иконой, держа в руках свечку и глядя на скорбный суровый лик на стене. Смуглая Богоматерь в полумраке смотрела строго перед собой, к плечу ее прижимался Младенец. Ирочке на память пришел почему-то Слава с Алининым сыном на руках, на Алинином новоселье. Какой он тогда был молодой, веселый, где теперь это все…

Наклонившись, она поставила свечку и осторожно, стараясь никого не задеть, вышла из храма.

На улице подмораживало. Под ногами похрустывал тонкий ледок. Ирочка с удивлением обнаружила, что на душе у нее гораздо легче, она может и хочет идти к Славе, он по-прежнему родной и близкий ей человек, и ничего еще не потеряно окончательно.

С этого дня она стала заходить в Елоховский, нечасто и ненадолго, но заходить. Постоит, посмотрит на Богоматерь, поставит свечку, и идет дальше по своим делам.

В начале лета Ирочка попала наконец после сложных перипетий на обследование в Центр Матери и Ребенка, лучшее место в Москве. Говорили, что если не могут помочь там, то надеяться после этого можно только на чудо. Остается, конечно, еще заграница, но тут, что называется, где Рим, а где Крым, лечение за бугром Ирочке было все же не по деньгам.

В Центре действительно дурака не валяли, к обследованиям и постановке диагноза подходили серьезно, и лечащий врач – молодая серьезная женщина, Елена Игоревна – Ирочке нравилась. В августе Центр закрывался на профилактику, но даже за оставшееся время Ирочка успела сдать массу анализов и сделать два ультразвука. В августе Елена Игоревна посоветовала по возможности съездить на грязи, хорошо бы в Мацесту, и Ирочка, обретшая новую надежду, совету послушно последовала.

Когда в сентябре она снова встретилась с врачом (записываться на прием каждый раз приходилось недели за две, очереди в Центре были будь здоров), та, после очередного осмотра, нарисовала Ирочке широкую программу дальнейших действий.

– Данные ультразвука никаких отклонений не дали, нужно будет сделать рентгенографическое исследование, затем гидротубацию, если ничего не найдем, будем делать лапароскопию. Попутно нужно будет гормональный фон проверить, массаж маточный поделать, так что, Ирина Николаевна, мужайтесь, будем бороться.

И если пока для Ирочки все эти слова значили не более, чем набор медицинских терминов, то за следующие три с лишним года она детально познакомилась с каждым из вышеназванных понятий. Теперь воспоминания о моральных страданиях по поводу первого ультразвука вызывали у нее тихую улыбку. Унизительно ей тогда было, горя она не знала, вот что.

То, что страдания, помимо моральных, могут быть чисто физическими, Ирочка постигла в полной мере во время лечения. Лапароскопия оказалась на практике введением внутрь световода через разрез на животе – вполне операция, хоть и под местным наркозом. Страшно и больно, и шовчики потом ноют. А маточный массаж, хоть за операцию и не считался, был жуткой сам по себе процедурой, когда в тебя, в самое сокровенное твое нутро вторгаются чуждые жесткие руки, и мнут тебя, и растягивают, и невозможно сдерживать крик, тут даже понимание того, что это все для твоей же пользы, не спасает. После этого разные мероприятия вроде гидротубации или чего другого кажутся просто развлечением, хотя и они малоприятны, а о стеснительности и прочих сантиментах забываешь напрочь. Да и само по себе нахождение в больнице (а Ирочке, естественно, приходилось периодически проводить там от недели до месяца) не способствует развитию в человеке чрезмерной стыдливости.

За время выполнения намеченной программы лечения Ирочка узнала многое не только о медицине. Она научилась лежать в больнице, где среди таких же несчастных она стала членом нерушимого женского братства. Не радостного сообщества молодых матерей, но братства женщин, лишенных по разным причинам этого такого естественного и такого необходимого счастья. Она не встречала до сих пор нигде такой искренней теплоты и бескорыстной готовности помочь, как здесь, в серых больничных палатах, среди женщин различных кругов и судеб, сведенных случайным образом в узких стенах. Невзирая на, а может быть, именно благодаря тому, что, по выходе из этих стен, встречаться им больше не приходилось, женщины здесь были предельно открыты друг другу, делясь с соседками по палате самым сокровенным, и получая столь же искренний отклик в ответ.

И Ирочка привыкла к таким отношениям и, странным образом, не то чтобы полюбила их, но после, на свободе, среди родных, среди Славиных скупых расспросов и материных суетливых причитаний, она чувствовала себя непонятой и чужой, как с другой планеты. В самом деле, ну как объяснить им, что вот прошлый анализ показал одно, а новый – совсем другое, и в этом есть повод для оптимизма, или наоборот; какими словами описать непричастному человеку, мужчине тем более, как болит все внутри после процедуры гидротубации, когда тебя всю, до маленькой клеточки, накачивают специальной жидкостью, наблюдая по приборам за ее током, и как болит потом душа, узнавая, что и это мучение было перенесено втуне. Больничный мир затягивал ее, даже работа не приносила облегчения, тем более, что там начинали коситься на ее отлучки, и, кроме того, приходилось придумывать каждый раз новые причины для очередного ухода в больницу, настоящих она там не открывала. Это действовало на нервы, и Ирочка стала подумывать о том, чтобы уйти с работы, хотя бы на время, долечиться спокойно. До чего долечиться, она не говорила даже сама себе, хотя вариантов тут было два – пан или пропал, и весы, чем дальше, тем неуклоннее клонились именно ко второму.

Как-то в конце осени, после очередных трех недель, проведенных в Центре (курс эндокринологической гормональной проверки-лечения, каждый день уколы и таблетки, от которых ломит поясницу, ноет все тело до кончиков пальцев и не хочется жить, каждый третий день – анализ крови из вены), Ирочка пришла к своему лечащему врачу на последний перед выпиской прием. Елена Игоревна у себя в кабинете перечитывала бумаги в толстой серой папке, в которой Ирочка опознала свою «историю болезни».

– Доброе утро, Ирочка. Присаживайтесь, – и продолжала листать. Закончила, закрыла папку, положила на край стола, чуть прихлопнув ладонью. – Так вот. Мне грустно об этом говорить, но я не вижу явных причин вашего бесплодия. Мы давно вас наблюдаем, мы провели множество обследований и профилактических курсов, и ничего серьезного мы за это время не находили. Были легкие следы воспалительного процесса, возможно, в результате осложнения после каких-либо инфекционных заболеваний, но, во-первых, сами по себе они достаточно незначительны, во-вторых, мы их успешно устранили. Что я могу еще сказать? На все только воля Божья. Я не вижу резонов вас дальше мучить, Ирочка, вам тут досталось за это время, – тут она подняла глаза на побледневшую, закусившую губу Ирочку, которая сидела, вцепившись, как в последнюю соломинку, в край стола.

– Ирочка, Ирочка, подожди, дослушай меня, я не собираюсь тебя бросать, я хотела предложить, наоборот, следующий вариант. Об искусственном оплодотворении слышала? О детях «из пробирки»? У нас в Центре уже несколько лет очень успешно этим занимаются, два десятка детишек выросло, знаешь, наверное? Ну вот. Только это все сложно, и тяжело, и шансы все-таки не стопроцентные, и я думала дать тебе время, где-то полгода, передохнуть, и посоветоваться с мужем, и потом, вдруг чудо случится… Кстати, Ирочка, о муже. Вообще-то мы, прежде чем лечить женщину, всегда сперва обследуем на бесплодие мужа, но ты к нам пришла уже откуда-то, и мне казалось, уже с бумажками, а тут я что-то не могу справки про мужа найти. Может, она у тебя где-то?

– Нет, Елена Игоревна, у меня нет. У меня ее вообще нет, я первый раз о таком слышу. Но знаете, с ним все в порядке, он абсолютно здоров, и у него… ну… – слова о том, что у Славы был ребенок, застряли комом у Ирочке в горле, но врач кивнула головой понимающе, и продолжила:

– Конечно, Ирочка, но ты пойми, я без такой бумажки просто не могу тебя направить. Я, по-хорошему, и лечить-то тебя без нее права не имела. Но это совсем несложный анализ, не больно, ничего. Ты тут у нас сколько всего вытерпела, не сравнить. Ты пока отдыхай, в санаторий опять съезди, а муж за это время пусть зайдет, сдаст, и я буду направление оформлять. Там еще очередь какая-то будет, так что сильно затягивать с этим не надо.

По выходе из больницы Ирочка первые несколько дней, как, впрочем, и каждый раз, завертелась в круговороте вольной жизни. Слава, родители, работа, пестрая череда событий различного масштаба, от похода в магазин до приема гостей – все это увлекало по контрасту с однообразными больничными буднями и занимало голову целиком. Тем более, на работе серьезно встал вопрос об Ирочкином увольнении – сколько фирма может мириться с ее, пусть даже наиуважительнейшими, отлучками? Ирочка, неожиданно легко для себя самой, согласилась уйти, и тут же, тоже неожиданно, получила сразу несколько предложений работы на дому, так называемой халтуры. Что было приятней всего, эта халтура щедро оплачивалась, так что она и в деньгах почти не теряла, не говоря о сознании собственной ценности. Халтура была, конечно, проявлением Олеговой заботы, он предвидел ее увольнение, и позаботился о наведении мостов. Компьютерный человек, а вот поди же…

Но бури пролетели и улеглись, жизнь устаканилась, вошла в колею, и Ирочка снова оказалась лицом к лицу со своими проблемами. Она и не забывала о них никогда, в фоновом режиме это всегда сидело в мозгу, но тут в проблему вовлекался Слава, а это было уже далеко за пределами обычного.

Нельзя сказать, что Слава совсем уж безразлично относился к Ирочкиным стремлениям, он, как примерный муж, исправно навещал ее в больнице, отвозил-забирал на машине, покорно выслушивал рассказы о больничных буднях и тонкостях лечения, но все это как-то чуть отстраненно, так что Ирочка не могла отделаться от ощущения, что Слава воспринимает ее мучения несколько вчуже, а его действия вызваны не искренним желанием помочь ей, а скорее осознанием того, что так положено. Жену положено любить и навещать в больнице. Точка. Положено вместе с ней хотеть ребенка. Положено ее поддерживать – он и поддерживает, хотя сам с гораздо большим удовольствием занимался бы сейчас изготовлением из титановой пластины горного крюка номер семнадцать.

Поэтому, прежде чем начинать со Славой разговор об искусственном зачатии, Ирочка еще и еще раз обдумала вопрос сама, желая окончательно убедиться в серьезности своих намерений, ведь, чем глубже убеждена в чем-то сама, тем легче заставить поверить в это другого. Все-таки была в таком способе зачатия некая искусственность, да что там – некая, сплошная просто синтетика, ей, конечно, хотелось бы не так. А с другой стороны, генетически все в порядке, ребенок, безусловно, ее и Славин, а что какие-то клетки соединились не в одном, а в другом месте – что с того? Носить-то она будет сама. Ирочка снова представила, как у нее внутри будут скрестись крошечные ручки… Конечно, это только ее ребенок, никаких вопросов, и все-таки, все-таки… Совершенно неясно, как Слава еще это воспримет, с его правильностью и некоторым пуританством воззрений. И посоветоваться-то ни с кем нельзя, ведь о таком способе зачатия, если они на это решатся, никто не должен знать, зачем ребенку на всю жизнь клеймо. Доктор сказала, можно еще подождать, может, и стоит? Но опять же, время идет, чуда можно ждать вечно и не дождаться, а ей уже тридцать два… Не Бог весть сколько, рожают и позже, даже и первый раз, но и с пробиркой тоже, наверное, чем моложе, тем лучше… И еще этот Славин анализ… Почему-то Ирочка, кроме прочих сомнений, еще отдельно опасалась заговаривать с ним именно об анализе.

Предчувствия ее не обманули. Слава достаточно скептически отнесся к самой идее получения ребенка искусственным способом, долго хмурился и кривился, говоря, что все эти врачебные штучки ему непонятны, да и зачем это все, когда есть традиционный способ, но Ирочкины объяснения на грани слез свое дело сделали, и в принципе он дал себя уговорить. Но когда Ирочка только заикнулась о необходимости сдачи спермы на анализ, Слава взвился. Он долго и смешанно распространялся о том, что сама она, если ей уж так надо, может до бесконца играть в эти игры, считать себя сколько угодно больной и несчастной, но он, Слава, никакого участия в этом принимать не будет, он знает точно, что он нормальный здоровый мужик, что у него все в норме, что ни на какие унизительные для человеческого и мужского достоинства процедуры он не дастся, что, если на то пошло, то не надо ему никаких детей, и вообще, если быть до конца откровенным, то нет никаких сомнений, кто тут бесплоден, как раз у него, у Славы, ребенок был, и тому есть свидетели, вот Алина может подтвердить. Наконец он выдохся, замолчал, ушел в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Ирочка потихоньку приходила в себя. Она ожидала, конечно, негативной реакции, но чтоб такой… И с чего он так разорался? Сначала она испытывала по поводу происшедшего простое удивление. Потом задумалась. По мере мысленного прокручивания в голове Славиного монолога дивный образ любимого мужа, трепетно лелеемый в душе все эти годы, как-то померк и слинял, недоумение переросло в обиду, а далее – в откровенную злость. Какого черта! Можно подумать, она сидит себе дома на диване, и от скуки гоняет его по врачам. Да столько, сколько она за эти годы перенесла, ни один мужик не выдержит. Спелеолог хренов! Особенно больно было вспоминать, как он ссылался на Алину. У Ирочки давно не было к ней никаких темных чувств, но сейчас упоминание о том, как она была беременна от Славы, резануло по живому.

Немного погодя, когда острая злость улеглась, до Ирочки вдруг дошло, что если Слава не сдаст этот самый анализ, ей не видать направления как своих ушей. Мечта, подошедшая так близко к реальности, на глазах растворялась и таяла. Нелепость происходящего так поразила Ирочку, что некоторое время она ходила, как в тумане, даже не задумываясь, можно ли что-то предпринять. Потом озадачилась. Наиболее простым способом ей показалось уговорить-таки Славу, и она сделала новую попытку. Результат был тем же, разве что крику чуть меньше, зато ссылок на Алину – больше. Ирочка опять разозлилась, правда, способности соображать при этом не потеряла.

Она стала думать, уже невзирая ни на свое отношение к Славе, ни на остатки сентиментальности. Не до того. Раз война, то как на войне. Почему, собственно, невинная просьба вызывает у него столько воплей? Ну не хочешь, так и скажи, чего орать? А не потому ли он орет, что сам не уверен в своей состоятельности? Для мужиков-то это нож острый. Да, но Алина… Ведь там действительно было, медицинский факт, она сама почти видела. Стоп-стоп-стоп, а что было-то? Алина делала аборт. Слава был в то время с нею, но кто сказал, что он был один? У них там, помнится, были сложности в отношениях, и замуж она за него отказалась, а Алина никогда не жаловалась на недостаток поклонников.

Интересно получается. Ведь, если аборт был не от Славы, значит, козырей у него больше нет, и, значит, можно будет триумфально загнать его на анализ. Да, но если результат и впрямь будет отрицательный, то что тогда толку? А очень даже, для таких случаев существуют донорские банки спермы, так что не страшно. И возразить ничего не сможет, никуда не денется.

Итак, дело за малым. Надо выяснить все до конца. Вот когда Ирочка пожалела, что Алина живет теперь в другом полушарии, ведь не будешь же писать все это в письме. Или по телефону. Да такое и в глаза-то спросить трудно, а уж так… Ирочка решила взяться пока за Соню с Мариной, дружили все близко, может, что и мелькнет.

Но не зря говорят, Бог помогает плачущим. Ирочка позвонила Соне, то-се, разговор ни о чем, как только женщины умеют, и вдруг:

– Слушай, ты знаешь, тут ведь Алька скоро приезжает, месяца на два, где-то к Новому году должна.

Ирочка настолько искренне обрадовалась, что Соня даже слегка удивилась, но, тем не менее, было решено и подписано встретиться всем вместе, семьями, вот как только, так сразу.

И ведь действительно встретились. Дело было у Сони, в ее большой, по такому случаю тщательно убранной квартире. Ирочка со Славой немного опоздали, и к их приходу от уборки остались только легкие следы, ее вообще хватило ненадолго, ни одна уборка не вынесет пятерых детей разных возрастов, да еще возбужденных встречей. Но в целом обстановка была мирной. Мужья, не будучи раньше знакомыми, вели разговоры на общие автомобильно-компьютерные темы, Соня с Мариной суетились вокруг стола, Алина…

Все же Ирочка ждала встречи с Алиной не без душевного трепета. Тут и теперешнее играло роль, и былое. Ирочка еще опасалась, как поведет себя Слава при этой встрече, колебалась даже, брать ли его вообще, но решила, что пусть, даже если его это выведет из равновесия, тем легче будет его потом обработать. Но Слава вел себя просто никак, поздоровался с Алиной, как с незнакомой, и примкнул к мужской части общества.

Алина не сильно изменилась за прошедшие годы, слегка поправилась, рассталась с копной кудрей, сменив их на безупречную короткую стрижку, да, пожалуй, стала потише, поспокойнее, воздух вокруг нее уже не начинал гудеть и вибрировать. На первый взгляд, таким образом, страшной не казалась, можно было бы и поговорить, но всему свое время.

Ближе к концу вечера, захватив бутылку вишневого ликера и блюдо с пирожными, дамы сбежали от мужей и детей на кухню, где завязалась и потекла чудесная ненавязчивая беседа. Кто не знает эти женские беседы, разговоры обо всем и ни о чем, которые постороннему мужскому уху всегда покажутся невыносимой пустой болтовней, и из которых любая женщина почерпнет больше полезной информации, чем из Британской энциклопедии. Улучив минутку, Ирочка негромко предложила Алине встретиться на днях, поболтать еще.

– Да с удовольствием, – ответила та. – Я тебе дам телефон. Давай хоть завтра, я как раз парней к маме отвезу. Где-то после обеда, только не поздно.

Они назначили встречу в центре, на Пушкинской площади, в скверике напротив памятника, через Тверскую. Летом там работает фонтан и полно народу, а сейчас, по Ирочкиным прикидкам, не должно быть толпы, и разминуться будет трудно.

Ирочка пришла чуть раньше, присела на скамью, еще раз репетируя про себя нужные фразы, и почти тут же издали увидела приближающуюся Алину. Волнения насчет выбора места были напрасны, Алина в любой толпе не осталась бы незамеченной. Белый пушистый полушубок, ярко-алый шарф вокруг головы, и, главное, стремительный летящий шаг выделял ее однозначно. Почему-то она была в темных очках на пол-лица. Когда Ирочка спросила ее об этом, та рассмеялась:

– Представляешь, такое идиотство, воздух родины разъедает мне глаза. Слезятся, ничего не могу поделать. Столько чаду в воздухе… Но вообще все очень здорово, так все изменилось, прямо Европа.

Так, болтая, в медленно опускающихся синевато-серых зимних сумерках они шли не спеша по Тверской к центру. Болтала в основном Алина, рассказывала о своей тамошней жизни, сетовала на проблемы детского образования, обсуждала одежду встречных дам. Ирочка отвечала в основном междометиями, судорожно стараясь поймать благоприятный момент для того, главного, вопроса, ради которого все и было затеяно.

Наконец, зашли в небольшое кафе, сняли шубы, сели. Мгновенно возникший официант был отправлен Алиною за кофе с яблочным пирогом, а сама она тут же стала ностальгически вспоминать, как пекла, бывало, этот яблочный пирог своими руками по студенческим временам чуть ли не из гнилой картошки, и как Слава его (пирог) любил.

– Кстати, слушай, я все хочу спросить, чего ты детей-то не заводишь? Славка был бы счастлив, он чудный мужик, и отец замечательный. Ты не обижайся на меня, я совершенно ничего такого в виду не имею, но просто как-то странно.

Тут Ирочка, решив про себя, что лучше момента все равно не будет, зажмурилась на секунду и бухнула:

– Скажи мне пожалуйста, вот ты тогда еще аборт делала, это было от Славы или нет? Мне нужно знать.

Алина слегка отпрянула. Медленно подняла руку, сняла темные очки. В ее светло-серых глазах Ирочка увидела яростный, обжигающий холод, содрогнулась внутренне, но взгляда не отвела. Она, не раскрывая рта, пыталась объяснить Алине, что не хочет ее обидеть, что ей действительно это важно, что это не касается ни Алининой жизни, ни ее давних отношений со Славой, что это нужно только ей, Ире, ради ее несуществующего ребенка, ради…

Никто не знал, сколько длилась эта пауза, пока они сверлили друг друга взглядом, во всяком случае официант успел подать злосчастный пирог и исчезнуть, но вот ярость в Алининых глазах стала постепенно исчезать, давая место пониманию, лицо смягчалось, теплело, наконец, Алина прикрыла глаза, кивнула и тихо сказала:

– Я поняла. Хорошо. Я тебе скажу. Но ты уверена, что хочешь услышать ответ?

Ирочка молча наклонила голову.

– А ты точно знаешь, какой ответ ты хочешь услышать?

– Да. То, что есть. Что было. Аль, мне правда очень важно это знать.

– Это был его ребенок.

– Ты уверена? Ошибки не может быть?

– Абсолютно. Ты можешь думать что хочешь, но у меня никогда не бывало двоих одновременно, так что и вариантов нет. Это то, что ты хотела знать? Я тебя успокоила?

Тут что-то щелкнуло у Ирочки внутри, лопнул многолетний нарыв страха, тяжелым комом сидящий в душе и мешающий жить. Господи, чего она боялась все эти годы? Алины? При чем тут Алина? Ну, бывшая Славкина баба, ну, красивая, но совершенно посторонняя и ни капли не демоническая. Сидит напротив, пирог вон ест, крошки на свитере. Ведь не она же мешала мне жить все эти годы, ведь это я сама, со своими дурацкими страхами, этого не надо, того боюсь, насочиняла себе пугал, распихала по всем углам и дрожала всю жизнь, глаза боялась поднять, подумать как следует… Алина… Никто не делает жизнь за нас, только мы сами, мы сами… Себя не надо бояться, собственных страхов, собственных мыслей… Ведь так все просто – спросила, получила ответ, можно жить дальше, только подумать, подумать…

Новые, легкие мысли рванулись потоком. Ирочка сбивчиво, не следя за плавностью текста, а только стараясь не разреветься, поведала Алине о том, зачем она ее расспрашивала, и о предложении врача, и о Славином отказе делать анализы, и как она устала от всего этого, о своей дурацкой ревности и о многом другом, о том, о чем и задуматься-то толком все эти годы боялась…

– Надо же, Господи, глупость какая! Да даже если у него был десяток детей, что это дает? Он все лазает? Чего ж ты хочешь? Там может быть все, что угодно, и обморожения, и излучения, да просто стрессы какие. Ой, мужики! Слов нет. А еще ведь, небось, сутки просиживает за компьютером… Слушай, мне кажется, надо, чтобы с ним поговорил об этом мужик, понимаешь? Не ты, а именно мужик, так, как бы между прочим, невзначай. Есть у него какой-нибудь друг, или кто-то, кому бы он верил? Ну и попроси его тихонько, ведь это святое дело. А там, глядишь, все и наладится, ведь их тоже лечат. Как мне тебя жалко, Господи, я представляю, что ты вынесла, мне это не вчуже знакомо, у меня ведь тоже было… – горячо вторила ей совсем не страшная, не чужая, а близкая и все-все понимающая Алина.

И так они долго сидели, непрерывно что-то говоря и постоянно перебивая друг дружку, внезапно сроднившись душами, и делились, делились, делились знаниями и судьбами, сливаясь в потоке сознания, бескорыстно обмениваясь тем лучшим, что составляет женскую суть каждой из нас.

Когда они наконец распрощались, на улице было совсем темно и морозно. Ирочка спустилась в метро, доехала, вышла опять на поверхность. В бархатном небе прямо над головой блестела одинокая звезда. Ирочка привычно повернула к собору, зашла внутрь. По краешку, вдоль стены, подошла к образу Богородицы, постояла, склонив голову, затем подняла глаза к лику. В полумраке, перебиваемом золотистыми бликами свечей, Богородица смотрела так же строго и прямо, но в ее печальных очах теплился, теплился легкий отблеск неизбывной женской надежды.

Рассказ второй

Никому не расскажешь

Оля вышла замуж очень рано, в восемнадцать лет. Как говорила мама: «Выскочила на свою голову». Действительно, непонятно было, к чему такая спешка, красивая, умная девочка, второй курс института, поклонников хоть отбавляй, живи да радуйся. Нет, надо замуж. И ладно бы, по безумной любви, глупо, но случается, так и такого ведь тоже у нее не было…

А что было? Был Миша, мальчик из той же группы, никакой не красавец, просто хороший мальчик из хорошей семьи, отличник в очках. Умный, тут ничего не скажешь, с блестящим интеллектом, стихи писал неплохие, о литературе мог разговаривать часами – заслушаешься, да и в науке подавал надежды, но главное – у него-то Оля была настоящей, первой любовью, которая только и бывает в восемнадцать лет, это и подкупало.

И еще семья. Сказать «из хорошей семьи» – мало, там еще какая была семья. Начать с бабушки – именитого профессора психологии, с кафедрой в Университете, с книжками, с монографиями… Потом мама, филолог, умеренная диссидентка с вытекающими последствиями, потом папа… Папа, впрочем, будучи крупным чиновником партийно-советского аппарата, разведясь с мамой тому уж несколько лет, жил отдельно, вспоминая семью пару раз в месяц заказами из привилегированных буфетов. Подачка от властей, пустяк, а приятно – такое мясо, как привозил шофер на «Волге» с госномером раз в две недели, в Олиной семье, если удавалось однажды в год достать, хранили в морозилке месяцами, сберегая до больших праздников. Но Бог с ним, с мясом, не в мясе счастье. Большая квартира в «тихом центре», просторные комнаты, высокие потолки, книги, книги… Тамиздат, Самиздат, постоянные и многочисленные сборища (не очень подходит это слово для определения тех, кто там собирался – такого количества интересных людей, зашедших просто на вечерок, Оля не видела за всю свою предыдущую жизнь), разговоры, передачи, звонки из-за границы… Все это происходило в дивной атмосфере таинственности и полузапретности, в ней, как в сигаретном дыму, плавало ощущение того, что происходит что-то очень важное, не сиюминутно-, а общечеловеческое, все это было приправлено остротой потенциальной опасности, неясно, как и от кого происходящей, но от этого не менее обжигающей. Забавно, что эта полуконспиративная обстановка перемежалась легкой, почти детской беспечностью – прийти мог практически кто хотел, телефонного звонка и рекомендации: «Я друг такого-то», было абсолютно достаточно, чтобы получить приглашение. Да, собственно, и вся их институтская компания – человек шесть, приходила совершенно свободно, усаживалась где-то в уголке прямо на пол и жадно внимала, боясь пропустить частичку захватывающего действа.

С таких посиделок, собственно, и начался их с Мишей роман. Сначала приходили всей компанией, потом Миша стал звать Олю чаще, одну, и как можно было отказаться от этого – что в юности бывает слаще чувства избранности и сопричастности. Миша приносил самиздатовские книжки, слепые копии на папиросной бумаге, читать надо было тайно, Оля глотала их за ночь – быстрота чтения, счастливый дар, – возвращала и после, гуляя где-то узкими аллейками бульваров, они взахлеб, но вполголоса, прочитанное обсуждали. Наверное, в этом не было ничего реально опасного – все-таки уже прошли времена, когда за такую книгу могли действительно посадить, в крайнем разе выгнать из института, да и кто стал бы шпионить за двумя влюбленными детьми, но, чтобы понимать это, надо не быть влюбленным ребенком, да и на картинку смотреть через призму десятилетий, а тогда…

Словом, Оля влюбилась не в собственно Мишу, а в весь Мишу окружающий мир, который ей, девочке из предместья, казался загадочно-прекрасным, как сверкающий шар на елке в новогоднюю ночь…

Девочка из предместья… Ну не деревня же, в конце концов, да, конечная станция метро, да, четверть часа автобусом, и автобуса подождать минут двадцать, да, одноликие новостройки, но и там тоже люди живут. Семья Олина, если смотреть непредвзято, была ничуть не хуже: родители – научные работники, кандидаты, технари – та же интеллигенция, даже общие знакомые обнаружились в семьях после, когда дело подошло к самой свадьбе. И книги те же, и мысли, в общем-то, те же, только больше не вслух, и…

Словом, мезальянса не наблюдалось, родители познакомились, взаимно понравились, сдружились, все шло прекрасно, и только Олина мама, негромко и ненастойчиво (где тут настаивать, быть бы услышанной) говорила ей иногда, смахивая незаметно слезу: «Доченька, ну куда ты торопишься, не спеши, подожди – не надо»…

Надо – не надо, куда там, паровоз летел вперед неудержимо. Подали заявление. (Работница ЗАГСА, только глянув на них, спросила с ужасом: «А пятьдесят копеек на гербовую марку у вас есть?» И потом: «А мама знает?») День им назначили – шестое ноября, накануне праздника (а следующая возможная дата была через месяц). Оля расстроилась было – не любила она этот праздник, но после решила – все к лучшему, можно будет вместо всенародного торжества отмечать семейное. Друзья тоже ругались – осенью цветы и так дороги, а под праздник втрое.

Стали готовить свадьбу, все как положено, чтобы гости, чтобы костюм жениха, белое платье (Оля покупать не хотела, говорила: «Я буду в джинсах», но номер не вышел – купили). От собственно свадьбы остался у Ольги среди всей суеты только набор отрывочных воспоминаний: прогулка пешком до ЗАГСа в длинном белом платье по ноябрьской слякоти, пронзительно-голубой бархат одежды дамы-распорядительницы (ни дать, ни взять – театральный занавес и на нем золотой герб на цепи посреди пуза), кольцо, упорно не желающее налезать на палец, роскошный букет свежих тюльпанов, который принесли друзья из группы – где только достали в ноябре месяце, родительская квартира, очищенная от привычной мебели и уставленная разнокалиберными столами, крики «горько» и тягостное ощущение себя в качестве фигуры речи – застольной невесты…

Они с Мишей не высидели всего положенного торжественного церемониала, смотались тихонько где-то в перерыве между горячим и десертом… Ночь тоже как-то выпала из памяти, а вот утро следующего дня…

Утром Оля проснулась рано, с гудящей слегка головой после некрепкого, разрывистого сна (и день накануне был нелегкий, и спится на непривычном месте тяжело), тихо поднялась, не будя Мишу, подошла к окну… Мишина комната была небольшой, вытянутой в длину, разложенный диван перегораживал ее почти целиком, только и умещался еще письменный стол в углу под книжными полками, и сразу начинался широкий мраморный подоконник – преддверие заоконного мира…

Снаружи стоял серый день. Дождик не дождик – серый туман низко и влажно висел за окном. Рядом рос огромный старый тополь, голый, тоже серый и по-осеннему мокрый, ветки его доставали с той стороны до стекла, сквозь них виднелся желтовато-серый кирпичный дом напротив. Оттуда почему-то слышались плавные звуки рояля…

Все эти серые дом, тополь, и даже рояль – показались Оле до того непривычными и чужими, что первой, самой непосредственной реакцией ее был испуг. «Где я? Зачем я здесь?» И сразу за ним пришло осознание, что да, она там, где и должна быть, здесь ее место, и это теперь навсегда. Игра окончилась, ловушка захлопнулась. Она еще прошептала вслух, совсем по-детски: «Мама, я хочу домой», но тут зашевелился на диване Миша, мгновенно пронеслась в голове мысль: «Но Мишка-то в чем виноват, это только я такая дура, главное – не показывать виду», и, повернувшись лицом в комнату, она шагнула к дивану с улыбкой: «Доброе утро».

Потом, растворясь в суете будней, это первое ее тягостное чувство исчезло практически бесследно, в доме толклись люди, со свекровью у нее сложились легкие, дружеские отношения, почти родство душ, родители навещали ее достаточно часто, словом, жизнь текла, находя для себя приемлемое русло. Иногда только, случайно оставаясь одна в этой огромной, так и не ставшей для нее своей квартире, она подходила к окну, смотрела на тополь и снова чувствовала себя совершенно чужой и ненужной здесь. В доме напротив, очевидно, жил музыкант, потому что звуки рояля не были случайным явлением, а наоборот, слышались достаточно часто. Само по себе это было приятно, и только под настроение, по ассоциации, нагоняло тоску.

Молодые жили, совершенно предоставленные сами себе. Вообще все обитатели этого дома жили крайне обособленно – каждый в своей комнате, приходил-уходил, ел и спал, абсолютно не соотносясь с остальными, и Оле, в семье которой совместные веселые ужины были даже не традицией, а чем-то настолько естественным, что и задумываться об этом не приходилось, это раздельное существование казалось по меньшей мере странным. Бабушку-профессора она естественным образом побаивалась, поэтому, сохраняя пиетет, общение с ней сводила к вежливым репликам при встречах; но свекровь, Соню (это обращение – Соня, по имени, но на «вы» – было выработано в результате долгих обсуждений, как компромисс между просто «Соней», «мамой», и по имени-отчеству), она всегда встречала с радостью, на открываемую Соней дверь выбегала из комнаты, здоровалась, брала сумку, ставила на кухне чайник или грела ужин, рассказывая о событиях дня. Обсуждение актуальных вещей перерастало в общий треп, из кухни – «Пойдем, покурим», – они перемещались в Сонину комнату, свекровь закуривала (курение на другой территории бабушкою строжайше запрещалось), Ольга устраивалась рядом, продолжая беседу. Соня с удивлением говорила потом Олиным родителям: «С появлением Олечки мне просто хочется приходить домой».

Возможно, эта малоестественная теплота в отношениях со свекровью (ведь, как говорят, свекровь с невесткой – лучшие враги) объяснялась еще и тем, что семейная их с Мишей жизнь обернулась далеко не тем безоблачным счастьем, как могло ожидаться сначала.

Поняв или, вернее, почувствовав в тот самый первый день после свадьбы, что Мишу она не любит, Оля, тем не менее, продолжала относиться к нему все с тем же уважением – тут-то ничего не изменилось, и даже с большей теплотой и терпимостью, чем если бы все это было по безумной любви. «В конце-то концов, – думала она про себя, – Миша замечательный человек, такой умный и хороший, и любит меня, и Соня тоже, и если я морочила им голову, то мне и отвечать, а замуж – это все равно навсегда, и надо теперь стараться, чтобы всем было хорошо. Они меня любят, если я вдруг уйду, им будет больно, а я привыкну, сама наворотила, теперь надо терпеть, и вообще все у меня хорошо…» Это рассуждение насчет неизбывности супружеских уз, которое может кому угодно показаться странным (и действительно, что тут такого, кто сейчас не разводится), Оля почерпнула из собственной семьи, в которой не то что родители, никакие бабушки и дедушки в жизни не разводились, само понятие развода было табу, об этом не то что заикаться, задумываться казалось страшным.

Миша же… Тут все было непросто. Миша молчал. Впервые началось это на второй день после свадьбы, они вышли погулять, забрели куда-то в арбатские переулки, и вдруг Оля поняла, что за все время после выхода из дома Миша ей и двух слов не сказал. Стала вспоминать, не сделала ли чего не того, не ляпнула ли чего обидного – вроде нет. Стала спрашивать – Миша только головой качает, стараясь не встречаться взглядом, а глаза смотрят при этом внутрь себя, больные-больные… Оля испугалась, усилила расспросы… При этом чувствовала себя жутко виноватой, думала, вдруг Миша понял, что она его не любит, вдруг догадался, а сказать ей об этом не может, видно же, как ему плохо, наверное, все из-за нее. И тут же страх, что можно вот так, не помирившись, вернуться домой, ведь кто увидит, кто догадается. Еле-еле допыталась, уже со слезами. Миша признался в конце концов, что ему кажется, что она уйдет, что он не первый, кого она любит, значит, и не последний, ему от этого больно, он не верит, что они будут вместе, она такая красивая. Одним словом, ревность, детски-нелепая, но от того не менее мучительная, да еще на благодатную почву Ольгиной смущенной души…

Тут надо вернуться чуть-чуть к предыстории их отношений. Оля была красивая, умная девочка, на их курсе девочек и вообще-то было немного, и с самого начала учебы мальчики ходили за ней табуном, и однокурсники, и те, кто постарше. Подруги смеялись: «С тобой, Олька, до столовой дойти нельзя, двадцать раз по пути остановишься. Просто как дубли в книжке Стругацких, сколько ж их у тебя?» Оля смеялась в ответ, ей самой ее популярность страшно нравилась, и, хотя серьезных симпатий у нее, пожалуй, никто не вызывал, она старалась поклонников не отталкивать, со всеми была легка и вежлива, создавая вокруг себя этакую ауру «первой красавицы».

Это развеселье продолжалось где-то до середины первого курса, а потом Оля влюбилась всерьез и у нее начался первый «настоящий» роман. Он был здорово старше, целых двадцать пять, и Оле, которой не было еще восемнадцати, это казалось запредельно много. Взрослый, умный (аспирант на какой-то из многочисленных кафедр), он красиво и умело ухаживал, дарил цветы и говорил слова, все как положено. Голова кружилась, глаза сияли, счастье было так возможно, уже договаривались о поездке летом куда-то в Крым, вдвоем, как вдруг…

Оказалось, что Ланселот женат. Женат уже несколько лет, и есть ребенок, тоже все, как положено. Банально, как в дешевой мелодраме. Согласно законам жанра, все и открылось-то благодаря нелепой случайности – какой-то звонок, услышанный разговор… В этом ли дело? Она решительно заявила, что все кончено. Но аспирант, казалось, всерьез привязался к Оленьке, не отставал, ходил хвостом и донимал звонками, лопотал что-то о загубленной жизни и грядущем разводе… Для Оли, конечно, все это было нелегко, с одной стороны, первая любовь, как-никак, но с другой – после развода, как можно… Нет, немыслимо. Но душа болит, и вечерами хочется плакать…

В этом-то душевном смятении Оля и сблизилась с Мишей и его высоколобой компанией, чему также способствовал и отъезд всей группой на практику, где не было надрывных страстей, а были, напротив, беседы о вечном. Так и началось.

По возвращении в Москву история поруганной любви как-то померкла, впереди были новые горизонты, а аспирант с его вздохами казался смешным, и было его просто жалко.

Самое смешное, что у Оли с ним даже до постели не дошло, хотя уж казалось бы… Кому рассказать – не поверят. Оля и не рассказывала.

И вот теперь, после свадьбы, отливались Оле аспирантские слезы. Про роман с аспирантом, естественно, знали все, и теперь Миша терзался запоздалою ревностью, мучил себя и Олю, не желал верить, что ничего не было, не хотел думать, что это и неважно, то есть, может, как интеллигентный человек, думать так он хотел, но не мог…

Из воспитанного мальчика вылуплялся мужчина-собственник, процесс нелегкий и болезненный как внутренне, для себя самого, так и внешне, для окружающих, для окружающей, чтоб быть точным, одной-единственной окружающей, опять же – для Оли…

Процесс, хоть и нелегкий, но, так или иначе, естественный, и все это могло бы быть поправимо, если бы Ольга сумела взять его – Мишу ли, происходящий ли в нем процесс – под контроль. Но какой спрос с восемнадцатилетней напуганной девочки, оказавшейся в чужом доме, в чужом месте, не виноватой ни в чем, но ощущающей на себе груз вины? Оля пыталась оправдываться (последнее дело, между прочим, оправдываться, будь ты хоть двадцать раз ни в чем не виновата – никто не поверит), пыталась уговаривать, пыталась даже сопоставлять какие-то даты, чтобы хоть так, с цифрой в руках, убедить… «Да не хочу я слушать твои мерзости! – говорил, чуть не плача, Миша, – избавь меня от этого, какая мне разница, я просто знаю, что ты нечиста, мне от этого плохо». Святая правда, ему было плохо, а кому хорошо? И не разговаривал с Олей сутками, молчал и страдал. И все это в чужой квартире, и еще бабка и Соня, и так было страшно, вдруг они заметят это молчание и спросят: «В чем у вас дело, дети?» И придется тогда рассказывать про аспиранта, что было и чего не было, и про Мишу с его подозрениями, и тут же выплывет непременно – в такой-то беседе – что Мишу она не любит и не любила, что все это обман, затеянный – а ради чего, собственно? Да нет, невозможно, нельзя, чтобы заметили, пусть после, не теперь, надо как-то уладить, уговорить, чтоб Миша отошел, чтоб хоть на сей раз отступило…

Оля боялась таких Мишиных приступов больше всего на свете. Казалось бы, дурочка, плюнь, скажи: «Да подавись ты, не нравится – не надо!», собери вещи, хлопни дверью – девочка из предместья со здоровым чувством реальности – все бы прошло, как рукой снято, Миша ее любил и на разрыв не пошел бы, перестрадал про себя и забыл – но нет, это издалека все кажется просто, а тут… Ну, хлопнешь дверью, и куда потом? Домой? Рассказывать маме, что ушла от мужа, потому что он считает тебя шлюхой? А мама говорила: «Не ходи замуж», и вообще, наверное, в чем-то Миша и прав… Какая разница, спала не спала, ведь любила другого – любила, а Мишу нет, вот и получай за это. Нет, надо терпеть, Миша поймет, что все будет хорошо, поймет и перестанет, перестанет…

Тяжелее всего было, когда во время периодов молчания к ним приходили гости. Гости захаживали часто, их институтская компания, Мишины одноклассники, да мало ли… При людях Миша не молчал, становился веселым и остроумным, заводились беседы, пили чай или, если были деньги, винцо, спорили, все было, как тогда, раньше. Оля сидела рядом с Мишей, он полуобнимал ее за плечи, она участвовала в общем трепе, и только где-то в животе густел холодный страх, что вот сейчас вечер кончится, все уйдут, закроется тяжелая дверь – и Миша замолчит, уставится в себя невидящими глазами, отвернется от нее равнодушно, только и останется, что пойти в ванну, пустить там воду, чтобы никто не слышал, и плакать тихонько в толстое махровое полотенце. Она старалась удержать гостей подольше, выдумывала новые темы для пространных бесед, а когда прощание становилось неотвратимым, выходила вместе со всеми, проводить, тащила с собою Мишу, сумбурно надеясь, что тот разгуляется и забудет про свой приступ, боясь возвращаться и ненавидя себя за это…

Так было не всегда, бывало и хорошо, муж был ласков и приветлив, и для этого не нужны были гости, но беда в том, что период нормальных отношений мог одномоментно перетечь в тяжелое молчание, и предсказать заранее это было невозможно. Сколько было так испорчено разных поездок и прогулок, походов в гости и семейных тихих вечеров, когда твой близкий человек, будучи нормальным и веселым, вдруг вспоминает что-то, оборачивает глаза внутрь, замыкается, не проронив ни слова, и хоть об стену бейся, а ничем не помочь.

Оля пыталась найти логику в этом поведении, пыталась отыскать причины этих приступов, старалась не надевать одежду, в которой общалась с аспирантом и которая могла будить в Мише тяжелые воспоминания (а попробуй-ка обойтись без большинства своих лучших тряпок, живя на стипендию в середине восьмидесятых годов), старалась не встречаться со знакомыми из аспирантской компании (при том, что их было – почти весь институт), старалась выглядеть как можно менее ярко, чтобы не привлекать на улице мужских взглядов…

Все это мало помогло в плане исцеления Мишиных переживаний, но вполне успешно привело к превращению веселой, яркой, остроумной красотки, души компании, в блеклое, бесцветное, полуиспуганное существо, одевающееся в серенькое платьице (вместе с Мишей выбирали) и не отходящее от мужа ни на шаг. И никому, никому не расскажешь, не объяснишь… Даже маме.

Пришел Новый год, милый семейный праздник. Встречали объединенной большой семьей, за общим столом, с обилием салатов и жареной индейкой – Оля с Соней постарались на славу. Застолье, веселье, много, естественно, было разговоров о молодоженах, все снова и снова желали им счастья в новом году и новой жизни, а Оля, сжимая в пальцах ножку бокала, думала только: «Пусть бы, пусть бы в новом году Миша успокоился и все было бы хорошо».

И в полночь, под бой курантов из телевизора, под двенадцатый удар, задумала то же самое: «Только бы у Миши все это прошло».

Не помогло. В новом году все шло точно так же. Может, четче надо было формулировать – что именно чтобы прошло? Миша, между прочим, тоже ее за это иногда упрекал. Когда Оля, в очередной раз доведенная его многодневным молчанием и мертвым взглядом до отчаяния, взмаливалась: «Миша, ну перестань же, я не могу больше так!», Миша, окинув ее сверху вниз холодными глазами, невозмутимо спрашивал: «Что именно я должен перестать?»

От простоты вопроса Оля терялась. Действительно, а что именно? Как выразить словами, не обидев, но доходчиво, просьбу вести себя по-человечески, и не нарваться при этом на резонный Мишин вопрос: «А что, собственно, значит – по-человечески?»

– Миша, перестань, пожалуйста, молчать.

– Но я же отвечаю на твои вопросы, значит, не молчу.

– Ну ты же понимаешь, о чем я. Перестань смотреть внутрь.

– Нет, я абсолютно не понимаю, о чем ты. Что значит «смотреть внутрь»? Как это – «внутрь»? Я смотрю, куда мне надо. Ты, Оленька, четче формулируй, если хочешь, чтобы тебя понимали.

Днем это все было еще ничего – институт, лекции, семинары, народ кругом. Потом надо уроки делать, сидеть в читалке, потом в магазин зайти… Но все равно все эти занятия имели естественный конец, а за ними неизбежно следовал вечер. Имеются в виду домашние, без гостей, вечера. Те временные промежутки, когда все насущные дела сделаны, ужин закончен, посуда вымыта и добрые люди коротают остаток трудового дня за телевизором или неспешной беседой.

Телевизор в квартире хоть и был, но в бабушкиной комнате, а туда Оля без нужды старалась не хаживать. Соня возвращалась с работы поздно, а Миша, съев ужин и буркнув что-то себе под нос, утекал, садился за письменный стол, спиной ко всему миру, и погружался в загадочный мир интегралов или чем там он своим занимался. Убрав на кухне, Оля тоже тихонько заходила в комнату, пыталась привлечь Мишино внимание – не звала, но подходила, касалась плеча, стояла рядом, глядя сверху на малопонятные крючки – и потом, убедившись в тщетности затеи, отступала. Не глядя, брала книжку с полки, пыталась читать, при этом вслушиваясь – не звякнет ли ключ в двери, открываемой Соней… В глазах вставали непрошеные слезы, буквы сливались, мысли путались…

В какой-то момент, поймав за хвост одну из таких путаных мыслей, Оля вдруг поняла, что вспоминает Ланселота, женатого аспиранта, отвергнутого с презрением поклонника. Вспоминает с нежностью и жалостью, при всех своих недостатках все же был теплый, живой человек. Не стал бы, наверное, смотреть рыбьим глазом, упрекая в несуществующей измене. Не отвечал бы: «Формулируй четче». И вообще…

Мысль завертелась, разрастаясь, но тут Миша, закуклившийся за своим столом, вдруг обернулся, окинул Олю внимательным взглядом, будто впервые заметил, и сказал какую-то гадость. Какую, неважно, Оля не очень и уловила, все Мишины гадости, впрочем, касались одной только темы, но своевременность выступления поразила и напугала ее.

«Господи, он будто мои мысли читает, – подумалось Оле почти всерьез. – Может, он вообще не человек? Инопланетянин? Живет среди нас, видит меня насквозь, изучает… Потому ему и непонятно, как можно общаться по-человечески».

Эта бредовая мысль настолько хорошо объясняла существующую реальность, что Оле стоило некоторого труда отвергнуть ее за абсурдностью. Одним из аргументов, кстати, послужило и то, что если Миша действительно не человек, то он поймет, что Оля его разгадала, и что тогда будет? Сюр, конечно, кафкианство, но ведь чего не бывает…

Как-то, сидя на том же месте в той же позе и глядя безнадежно в Мишину спину, Оле подумалось: «А если бы его не стало? Ну, мало ли, что бывает, несчастный случай, машина, или еще что… Была бы я вдова, жила бы снова дома, ни в чем бы не была виновата, и Соня бы на меня не рассердилась… Господи, о чем это я думаю? Ужас какой!»

Подобные размышления напугали Олю всерьез. Нельзя же жить, невольно желая мужу смерти. Что с этим делать, она не понимала, спросить было не у кого – такое ведь никому не расскажешь, не поймут, нет, невозможно.

Лежащая на поверхности мысль о возможном разводе даже тут не пришла ей в голову. Развод и связанный с этим вселенский позор – как ей казалось – были для нее хуже смерти как таковой, и вдруг в голове всплыла идея странного, но возможного прибежища – сходить в церковь. «Есть ведь такая вещь, – думалось экзальтированной девочке, – как исповедь. То, что я думаю – безусловный грех, я исповедаюсь, священник простит меня и научит, как быть. Может, и вообще легче станет».

Неподалеку от дома, затерянная в переулках «тихого центра», была небольшая, но действующая церковка, Оля видела ее, гуляя с Мишей по окрестностям, да Соня как-то рассказывала, что ходит туда на Крестный ход под Пасху. В ближайшую субботу с утра Оля вышла из дому под предлогом похода в магазин и, петляя переулками, быстро добежала до церкви.

Там, действительно, шла какая-то жизнь. Небольшие дверцы то и дело приоткрывались, туда и обратно сновали старушки с низко склоненными головами в серых платках. Войти почему-то было страшно. Все происходящее здесь, с одной стороны, было как-то очень обыденно и, с другой, не имело отношения к Олиной болящей душе. Она постояла немного, держась рукой в серой варежке за металлический прут ограды, торчащий в ряду своих соседей-близнецов на грязновато-желтом цоколе, и как бы глядя на себя со стороны. «Зачем я здесь? Что мне тут делать? Тут своя жизнь, я ничего не знаю про нее, лучше и не пойду». Отпустила прут, повернулась и, поскальзываясь на узкой дорожке, протоптанной в сугробах и покрытой тоненьким льдом, побрела назад.

Ну и, конечно же, ничего не изменилось. Да и что тут могло измениться, да и с чего бы?

Жизнь текла по-прежнему, светлые промежутки чередовались муторными приступами Мишиного молчания, которые вызывали у Ольги пароксизмы отчаяния и собственной вины, а вновь и вновь предпринимаемые ею жалкие попытки что-то изменить, в свою очередь, провоцировали новые приступы…

Из этого логического тупика, впрочем, был один, возможно мнимый, но все же выход. Миша очень хотел ребенка. С самых первых дней он говорил Оле об этом, не давая ей даже заикнуться о каких-то противозачаточных средствах и о том, что хорошо бы сначала кончить институт. Удивительно, откуда в мальчике девятнадцати неполных лет взялась эта тяга к немедленному продолжению рода, хотя, говоря о Мише, трудно было чему-то удивляться, желание завести ребенка, в сущности, еще довольно невинная вещь. По первости Оля слушала это вполуха, принимая потихоньку таблетки, купленные из-под полы у девчонок в институте, но уже через пару месяцев, когда ее изначально некрепкий дух был Мишею окончательно сломлен, сдалась, решив про себя, что Миша и тут прав, ребенка надо родить, что за семья без детей. Кроме этого очевидного соображения была у Оли еще надежда, что после рождения ребенка Миша успокоится, поймет, что она никуда не денется, они – семья, и можно будет жить спокойно. На чем эта надежда основывалась, неясно, общеизвестно, что ребенок никогда не укрепляет отношений в семье. Если что-то не так, то после рождения ребенка все станет трижды не так, но это же известно про других, а когда речь о тебе… Словом, Ольга выкинула все таблетки (Слава Богу, ей хватило уже ума вообще Мише о них не говорить) и стала ждать неизбежного с новообретенной покорностью и даже некоторым интересом.

Тут подоспела весна, мягкое небо, прорывающееся всплесками высокой голубизны, звенящие ручьи под ногами, капель, сопутствующее, как это положено, обновление чувств и пробуждение надежд, в таком духе. Март, апрель, близилась сессия, но еще были перед ней, как последний глоток, майские праздники, и вот на майские-то праздники Оля с Мишей собрались съездить в Крым, побродить по горам.

Оля раньше в походы никогда не ходила, ей это занятие было в новинку, а Миша вполне хаживал, у них и компания была сбита, и традиции созданы.

Согласно традициям, придумали маршрут, изучили карты, наметили планы и даты, разжились спальными мешками, канами и палаткой, закупили в дорогу круп и гадких сухих супов (даже по голодному студенческому бытью Оля такие в руки, не то что в рот, брать не стала бы, но ей объяснили авторитетно, что жизнь – одно, а поход – совсем другое, и в походе как раз – милое дело). Еще были куплены специально для Оли в «Детском мире» туристические ботинки, турботы, маленького мальчикового размера, коричневые с желтыми носами. Тяжелые были – жуть, натирали ноги, разносить их было негде, пришлось брать, как были, и в первый же день похода стало ясно, что или – ноги в кровь, или всю дорогу в кедах. Так и пролежали они весь поход в Мишином рюкзаке.

Компания в этот раз собралась небольшая – все же весна, межсезонье – кроме Миши с Олей еще четверо, все парни, два Мишиных одноклассника и их сокурсники. Ехали в плацкартном вагоне, пели песни, трепались о всяком-разном. В Симферополе вывалили из поезда, сели в знаменитый Крымский троллейбус. По горкам, по кочкам, доехали до перевала между Ялтой и Алуштой, дальше надо было идти пешком.

Мальчишки, да все бывалые походники, да по несложной местности… Оля за ними еле успевала, рюкзак на спине болтается (хоть и меньше, чем остальным, а и ей досталась изрядная поклажа). На каком-то энном километре, на очередном подъеме, Оля села на обочину, стянула рюкзак и тихо, но решительно заявила: «Все, дальше не пойду. Не могу. Хотите, оставьте меня здесь, но сил моих больше нету».

После некоторых препирательств, понуканий и попыток принуждения, мужчины сдались. Разбили бивак, две палатки: Оли-Мишина маленькая и большая на остальных; место нашлось чудесное – дубы, под ними ровная площадка и родничок поблизости. Старательно разработанный план наспех переработали: решено было на этом месте встать лагерем и налегке делать марш-броски по окрестным горам. Косые взгляды в свою сторону Оля гордо игнорировала (да, если честно, и ребята на нее не сердились всерьез – хорошенькая женщина должна капризничать, свою власть в этом месте она вполне сознавала).

Суть да дело, наступал вечер, начинало темнеть. Развели костер, набрали воды, заварили гороховый суп-концентрат. Действительно, в походе он был съедобен и даже вкусен. Вечер, дым, чай, песни под гитару – не ради ли этого люди и ходят в поход?

Наступившая идиллия была вдруг нарушена невесть откуда взявшимся мужиком помятого вида. Вывалившись из-за кустов, тот попросился к огоньку, был допущен – не гнать же, попросил чаю, достал из своего сидора шмат сала, хлеб и бутылку водки, жадно выпил, не предлагая другим, мгновенно захмелел (а может, и был уже тепленьким) и понес какой-то бред на тему грядущего конца света.

После различных наводящих вопросов выяснилось, что мужик сам из Киева (хохол – вот откуда и сало, и жадность – звучали комментарии в кулуарах), там у них стряслось что-то несусветное, какой-то взрыв, какая-то авария, ничего толком не сообщают, народ никуда из города не выпускают, а там то ли радиация, то ли что похуже, он утек чудом и хочет здесь, в горах, отсидеться, пока не полегчает. Из мало связных бормотаний: «Припять… Господь наказал… Полынь… Ангелы с трубой, прямо под Пасху… Начальство поубежало все, а нас – на демонстрацию майскую, дети с цветами… Храни Бог…» стройной картины не складывалось, мужик вдруг запросился спать, ушел в большую палатку и отключился. Остальные, посидев еще немного, отчаявшись разобраться в происходящем, затоптали костер и последовали его примеру.

Утром хохла уже не было. Исчез внезапно, как и появился. Сомнения на тему, а был ли мальчик, не было ли это коллективной галлюцинацией, этаким духом здешних мест, разбились о пустую водочную бутылку, блестевшую около костра, но породили сомнения в хохляцкой природе гостя – какой хохол бросит бутылку, пригодную для сдачи? Среди всех этих упражнений в остроумии на фоне готовящегося завтрака суть рассказанного вчера загадочным гостем как-то и вовсе стерлась за полною кажущейся бессмысленностью таковой.

Миновали и день, и вечер, а в ночь налетела буря. Настоящая буря с дождем и градом. Ветер выл, дубы трещали и качались, дождь хлестал, как ненормальный, небо раздирало молниями, а от грома закладывало уши. Маленькую палаточку сорвало и закрутило, Оля с Мишей кинулись спасать имущество и ловить собственно палатку, ребята выскочили на подмогу, пока все собрали, вымокли до нитки, тут уж не до сна никому, просидели остаток ночи все вместе в большой палатке, стуча зубами, кто от холода, кто от страха (Оля, например, и от того, и от другого). Заснули под утро.

Утром от катаклизма не осталось и следа. То есть следы в виде разоренного лагеря как раз остались, но природа дышала тишиной и благодатью. Более-менее весь день ушел на просушку барахла и восстановление жилища.

На этом походные приключения практически кончились. Больше ничего непредвиденного не случилось. Вовремя спустились с гор, успели на поезд, вернулись в Москву. И там узнали о Чернобыльской катастрофе, случившейся ровно в день их отъезда в поход. Тут только стало понятно, что иеремиады странного ночного гостя, принятые ими за пьяный бред, были на самом деле откликами реальной трагедии.

И газеты, и телевидение были полны описаниями причин случившегося, текущими сводками с места события и мрачными прогнозами на будущее. Радиация невидима, неуловима, а последствия ее неизлечимы. Массы эвакуированных, вынужденных покинуть свои дома, спасатели-ликвидаторы, гибнущие во имя долга – было так странно и непривычно читать обо всем этом в газетах, которые обычно предпочитали такие события замалчивать. Очевидно, масштаб этой катастрофы замалчиванию не поддавался, и от этого она казалась еще страшнее.

Трагедия трагедией, а жизнь продолжается. Недели через две после возвращения из похода Олю вдруг, внезапно, среди дня, затошнило – еле успела добежать до ванной, и, сопоставив это с другими необычными выходками своего организма, она поняла, что беременна.

Страшно обрадовалась – наконец-то, вот она начинается, новая жизнь. Остаток дня проходила, уже по-иному всматриваясь в себя, стараясь отыскать еще какие-нибудь несомненные признаки изменившегося состояния. Вечером, уже погасив свет в комнате, сообщила новость Мише. Тот даже не сразу поверил, все переспрашивал: «А ты точно знаешь? Ты уверена?» Но после возрадовался и просиял (насколько это можно разглядеть в темноте).

Новые доказательства не заставили себя долго ждать. На следующий день Олю снова вырвало, а еще на следующий она уже ранним утром проснулась от ощущения подступающей тошноты и, даже в себя толком не придя, помчалась в ванную.

Так и пошло. Токсикоз нарастал, рвало по несколько раз на дню. Начиналось с утра, потом обычно выдавался перерыв часов до двенадцати, потом приступы шли снова, где-то к вечеру становилось получше, а уже перед самым сном следовал заключительный аккорд и – до следующего утра. Страшно раздражали все резкие запахи (Оля раньше даже не замечала, что безобидный отвар валерианки в стеклянной банке на кухне, который бабушка имела обыкновение пить на ночь, так ужасно воняет) и, что хуже, стало сильно укачивать в любом транспорте, включая метро. Если раньше дорога в институт занимала двадцать минут на троллейбусе, то теперь приходилось выходить минимум за час, потому что через каждые две остановки Оля бледнела, вскакивала, судорожно стискивала зубы и начинала продираться к двери. Миша с обреченным лицом следовал за ней.

Вообще надо сказать, что Мишу, который так всего этого ждал и стремился, порядком раздражало Олино нездоровье, вернее, его практические проявления – и удлинившаяся дорога в институт, и то, что Оля порой не могла готовить на кухне – там почему-то тошнота усиливалась, и вообще невозможность куда-либо с ней пойти, как приличные люди. Как-то, когда она на удержалась, и ее вырвало прямо в вагоне метро, Миша даже устроил ей небольшой скандальчик. Понятно, ситуация не из приятных, и людей стыдно, и вообще, но Оля здорово на него обиделась.

Сама она принимала все свои беды стоически и даже с тайным восторгом – вот оно как бывает, совсем как в книжках, и она, Оля, теперь тоже все это переживает на себе, и в ней растет малыш, она была уверена, что будет девочка (Миша хотел сына), они вдвоем со всем справятся, пусть тошнит, это значит – процесс идет, все в порядке.

Оля, конечно же, рассказала обо всем и Соне, и маме, и прочим родным и близким. Соня была страшно рада, мама, в общем, тоже, хотя ей казалось, что лучше было бы сперва закончить институт, хотя бы курса четыре, чтобы не брать академический отпуск, но сама Оля была так счастлива и горда, что никакие слова со стороны ничего не меняли.

Соня даже попыталась ради Оли бросить курить, что у нее, впрочем, не вышло, но во всяком случае, она перестала курить дома, так что их с Олей посиделки «Пойдем, покурим» переродились в «Пойдем, поговорим», отчего не стали менее интересными. Они взахлеб обсуждали будущую жизнь: и кто родится, и как назвать, и как поставить мебель.

А время шло. Подступала весенняя сессия, и тут Оля наконец ощутила некоторые социальные преимущества своего нового состояния – ее без звука пропускали сдавать все зачеты в первых рядах (считалось, что в начале преподаватель еще не устал, и менее раздражен, да и вообще, раньше сядешь – раньше выйдешь), она прямо говорила: «Ребят, я должна сдать до двенадцати, иначе потом в этой аудитории никто ничего сдавать не сможет».

Сессия начиналась в июне, потом давали недельку вздохнуть, а в июле начинался летний стройотряд – противная обязаловка, насаждаемая комитетом комсомола – каждый должен полтора месяца из двух оставшихся от лета отпахать на «благо родины». Все были пересчитаны, переписаны и распределены по различным «трудовым фронтам». Оля с Мишей числились на карбюраторном заводе, это было по крайней мере в Москве, а не под какой-нибудь Калугой, но тут Оля здраво решила, что ее ребенку это неполезно и что надо бы от стройотряда освободиться.

С этим она направилась в комитет комсомола. Отловить сотрудника, занимающегося вопросом освобождения от стройотряда, было непростым делом, но Оля выследила его, и когда пришла, наконец, к нужной двери в нужное время, застала перед ней человек восемь таких же умных со всего института, стоящих за своей свободой. Оля заняла очередь, дело шло медленно, все успели разговориться, и в этом разговоре Оля с ужасом выяснила, что без убедительной медицинской справки за заветной дверью делать нечего.

– Подумаешь, беременная, – авторитетно сказала ей девица с соседнего факультета, – у нас в группе девчонка, у той восемь месяцев срока, так и то за справкой погнали, а у тебя и не видно ничего. Она с пузом еле в дверь вошла, а этот гад – выразительный кивок на дверь – ей заявляет: «Основания свои предъявите». Сволочи они там все.

– Да ты не расстраивайся, – вступил в беседу парень, стоящий рядом. – Возьми да сходи за справкой, делов-то. Если ты беременная, тебе дадут без звука, вам, девчонкам, хорошо, не то, что мне, я пока докажу, что у меня ревматизм…

Наслушавшись, Оля решила действительно пока не соваться, а раздобыть справку. Собственно, идея сходить к врачу все равно витала в воздухе, Мишина бабушка, например, встречаясь всякий раз с Олей в коридоре, осведомлялась: «Ну что, деточка, уже была у врача? Нет? Напрасно, напрасно».

Бабушка была поставлена в известность о грядущих событиях несколько позже других, так как Оля продолжала ее побаиваться, к новости отнеслась сдержанно положительно, вежливо поздравила, посоветовав только не тянуть и немедленно пойти к врачу.

Почему-то Оля тогда восприняла этот совет как недоверие к себе – дескать, что ты можешь понимать, вот пусть врач подтвердит, что ты беременна, тогда и поверим. Главное, Миша, слыша все это, тоже завелся – сходи да сходи, и Оле, которая жила своей беременностью, это казалось грубым посягательством на самые основы ее нового мира – ужасно было обидно. Уж он-то, казалось бы, мог бы и не требовать справки от врача.

Но теперь справка действительно понадобилась, поэтому Оля, выяснив предварительно у Сони, где находится районная женская консультация и к какому врачу идти, сообщила Мише:

– Все, можешь быть доволен, завтра пойду к врачу, получу справку, что в самом деле беременна. Могу две попросить, одну комсомольцам отдам, другую тебе оставлю.

– А комсомольцам зачем? – с удивлением спросил Миша. Зачем оная справка ему самому, вопроса не возникло.

– Стройотряд откосить. Они без справки не освобождают, я уже сегодня была, выяснила.

– Ух ты, Олища, строяк хочешь откосить, что ж я, один буду на этом Москарзе корячиться? А ты где будешь?

– Ну, допустим, вас там таких человек тридцать, со всего института, а я на дачу поеду. Мы там с детенышем будем воздухом дышать.

– Олька, ну это нечестно. Ну как это, вы там, а я здесь, один? Мне без вас будет плохо. Давай ты не поедешь, а? Насчет завода ты, конечно, права, вам там делать нечего, но уж на дачу-то? Ты тут гулять будешь, вот, в парчок сходишь, на балкончике посидишь, ну Олюш?

– Разберемся, – сказала Оля, про себя решив сейчас не спорить, но на дачу все равно поехать. Благо будущего ребенка было важнее Мишиных капризов.

Вообще с началом беременности равновесие действительно сместилось. Мишины приступы молчания то ли исчезли, то ли их заслонили приступы тошноты. Бояться Оля, во всяком случае, точно перестала. Миша пытался было восстановить статус-кво, но нарвался на суровую отповедь в том смысле, что ей, Оле, сейчас переживать вредно, она и не будет, а если ему, Мише, хочется играть у нее на нервах, то она, пожалуй, поедет к маме. И помогло. Главное, Оля нисколько не притворялась, не кривила душой, изображая напускную строгость, сказала, наконец, то, что думала в данный момент. Легкость и моментальность воздействия поразили ее и если не заставили задуматься прямо на месте, то какие-то зерна, на будущее, безусловно, были заронены.

Итак, справка. На следующий день Оля отправилась в женскую консультацию. Заведение это находилось, по счастью, недалеко от дома, нужный врач принимал (или, будучи женщиной, принимала) в удобное время, после обеда, с двух до восьми, и Оля, вышедшая из дома немного после трех, практически никаких трудностей для себя не предвидела.

Она быстро и легко нашла большое желтое здание, выходящее фасадом на Садовое кольцо, обошла, руководствуясь Сониными инструкциями, его сбоку, вошла через арку в темноватый двор и тут же, по правую руку, действительно обнаружила малозаметную дверку с малозаметной же синей вывеской «Женская консультация от поликлиники номер…».

Оля вздохнула с облегчением. По ее представлениям, поиск собственно консультации был наиболее сложной частью поставленной задачи, потому что дальше-то, собственно, какие могут быть сложности? Она беременна? – беременна. Справка ей положена? – положена. Ну и все. Добрый доктор посмотрит, головой покивает, велит есть витамины и гулять на воздухе и бумажку даст без второго слова. Все очень хорошо.

Надо сказать, Оля в свои без малого девятнадцать лет раньше никаких соприкосновений с заведениями такого рода не имела, поэтому первым – и неприятным – сюрпризом в нарисованной ею идиллической картинке стала для нее огромная очередь.

В самом деле, поднявшись по узкой темной лесенке на второй этаж и миновав окошко регистратуры, Оля обнаружила средних размеров помещение со стенками неопределенно-унылого цвета, линолеумным полом в тон, небольшим окном, до половины закрашенным белой краской, отчего в помещении стоял полумрак, но главное – все помещение было заполнено женщинами. Их было человек двадцать или больше, понять с ходу было сложно, они сидели на имеющихся больничных скамеечках, на подоконничке, некоторые просто на корточках, опираясь о стену, те же, кому стены не хватило, переминались с ноги на ногу, занимая практически все остальное пространство. За угол уходил неширокий коридор, в нем виднелся краешек белой двери с номером и табличкой.

Там, в глубине, вдруг произошло некое движение, дверь распахнулась, жесткий голос выкрикнул: «К Семеновой – следующая», женские ряды зашелестели, и следующая – счастливица – с трудом поднявшись, исчезла в проеме.

Теряя надежду на легкое избавление, Оля негромко спросила: «К Деминой – кто последний?», на что ей сразу откликнулась: «Я» – миловидная женщина лет двадцати пяти, сидевшая на одной из скамеечек с краю.

– А перед вами много народу, не знаете? – осведомилась Оля уже просто на всякий случай.

– Да человек десять, не меньше. К Деминой всегда много, – охотно ответила женщина.

Оля еще раз оглядела помещение, отыскивая себе место поближе к этой женщине, чтобы не потерять ее в толпе. Вообще-то ей страшно хотелось уйти, наплевав на справку и все остальное, но чувство долга подсказывало, что справка – нужна, без нее ребенку придется все лето дышать химией на заводе, другого пути нет, а этот день, скорее всего, не хуже всех остальных. «Ладно, потерплю, – решила Оля про себя, – все через это проходят», – и попыталась пристроиться к стене поудобнее, в расчете на долгую вахту.

«Вот черт, – подумалось ей, – могла бы книжку взять, хоть не так тошно было бы». При мысли о тошноте ее затошнило по-настоящему – в комнате было отчаянно душно – но тут женщина, с которой она разговаривала, тронула ее за руку:

– Садитесь, тут есть еще немножко места, я подвинусь. – И, видя Олино смущение, – Садитесь-садитесь, я же вижу, вам нехорошо, хлопнетесь сейчас тут в обморок, зачем это.

Оля с благодарностью села, уместившись на самом краешке скамейки, слегка отдышалась, и они с соседкой понемножку разговорились о том о сем.

Оказывается, женщина наблюдалась у Деминой несколько лет, три года назад родила дочку и врача всячески хвалила.

– Вы знаете, Тамара Акимовна мне сохранила дочку, просто спасла нас. Она очень хороший врач, вам повезло, что вы у нее будете наблюдаться. Да, к ней много народу, но это того стоит, уверяю вас. Я сама могла бы от работы в ведомственную клинику ходить, и ездить удобно, и народу там никого, а все равно вот, видите, хожу к ней, сюда.

В разговор включилось еще несколько женщин из ближнего окружения, все более-менее сходились на том, что Демина – врач хороший, хоть, может, и строга, вылечила у одной то, а у другой это, а вот Шлыкова, в соседнем кабинете, – не дай Бог.

Оля впервые попала в такой женско-гинекологический клуб, подобные разговоры были ей внове, их обескураживающая откровенность казалась ей слегка шокирующей. «Как можно, – думала она, – о таком – с незнакомыми?» По молодости она не понимала, что легкость трепа именно и основана на том, что видятся женщины в первый и последний раз в жизни, имен друг друга не знают, сейчас выйдут – и разойдутся в разные стороны. А пока – отчего не скрасить ожидание беседой о том, что всем интересно и существенно.

Наконец, где-то часа через два, подошла и Олина очередь. Соседка ее уже скрылась в кабинете, вот сейчас она выйдет – и на старт. За время сидения Оля успела подрастерять свои радужные представления о приятной беседе с добрым доктором, ей было уже все равно, что будет с ней за дверью, только скорее бы зайти туда и покончить с этим.

«К Деминой – следующая», – раздался голос из кабинета. Оля вскочила, шагнула к двери, потянула на себя ручку и, разминувшись на пороге с недавней соседкой, ступила внутрь.

По контрасту с приемной, где она просидела последние два часа, кабинет врача был полон яркого солнечного света и свежего воздуха, лившихся из двух больших распахнутых окон. У одного из них стояли валетом два стола, за одним сидела молоденькая девушка в белом халате и шапочке, чуть старше самой Оли, а за другим – женщина лет сорока, коротко стриженая, темноволосая – врач. По левую руку от нее стоял стул, на который она указала Оле резким торопливым жестом.

– Садитесь. Фамилия? – при этом врач придвинула к себе стопку медицинских карт и начала перебирать их. – Фамилия? – повторила она.

– Я в первый раз. У меня нет здесь карты, – тихо сказала Оля, слегка испуганная суровым тоном врача.

– Так. Марина, заведи карту, – кивнула Демина девушке. Та повернулась, вытащила откуда-то с полки бланк и положила перед собой.

– Фамилия, имя-отчество, – скороговоркой стала спрашивать девушка, записывая Олины ответы. – Адрес, телефон, год рождения, возраст полных лет. По какому поводу обращаетесь?

– Я беременна, – гордо ответила Оля, уже успевшая немного успокоиться за время проведения формальной процедуры.

– Что? Беременна? – вмешалась врач. Голос ее звучал возмущенно. – Почему сразу не сказала? Беременным мы другие карты заводим. Марина!

Марина с тяжелым вздохом снова повернулась, вытаскивая из шкафа другую карту, длинную и широкую.

– Господи, беременная, – недовольно произнесла она. – Только не хватало сегодня, и без того народу полно.

– Да, девушка, может, вы в другой раз придете, – строго спросила-велела врач. – У нас, действительно, очень большой сегодня прием.

– Я тоже два часа простояла, – Оля хотела сказать это возмущенно, но вышло жалобно. – Что ж мне, домой уходить?

– Ладно, – смилостивилась врач. – Ничего, Марин, мы быстренько.

Дальше они действительно быстро взялись за Олю в четыре руки, ее взвешивали, измеряли в длину (на специальной стойке) и в ширину (сантиметром и каким-то странным инструментом, похожим на большие щипцы). Все данные быстро записывались в карту, и кроме того, Марина задавала Оле всевозможные вопросы, ответы на которые тоже записывала.

– Чем в детстве болела?

– Замужем официально?

– Как давно?

– Возраст мужа?

– Срок беременности?

С ответом на последний вопрос Оля запнулась: «Где-то месяца два», чем вызвала недовольство медицинских работников.

– Ну, месячные последние когда были? – Оля тоже точно не помнила.

Врач совсем рассердилась:

– Что же вы, девушка, приходите такая неподготовленная? Знать такие вещи надо. Ладно, проходите, раздевайтесь и – на кресло, – она указала Оле рукой на ширму, отгораживающую угол кабинета. Возле ширмы была раковина и медицинский стол, на котором тусклым блеском отсвечивали разнообразные инструменты.

За ширмой стояло гинекологическое кресло. Оля видела его первый раз в жизни, и оно ей категорически не понравилось. Корявое, рогатое, покрытое рыжей клеенкой. Кругом подставочки, лоточки. Бр-р. Оля медлила, но требовательный вопрос врача: «Готова» – подстегнул ее, она быстро стянула трусишки, скинул туфли и неловко вскарабкалась наверх.

– Так, ногу туда, эту сюда, шире, попу ближе к краю, – командовала врач, надевая тонкую перчатку на руку. – Еще ближе, живот мягкий, дышим глубже…

Господи, как же больно и противно! Оля съежилась, пытаясь вытолкнуть из себя чуждую руку, и тут же нарвалась на новый окрик:

– А это еще что такое?! И тут не подготовилась! Почему кишечник не очищен? Клизму надо делать перед посещением гинеколога, всему вас учить надо!

«Господи, я же первый раз тут, откуда мне все это знать», – подумалось Оле, но вслух она это высказать не рискнула. Рука продолжала свои движения внутри, еще, и вдруг:

– А с чего ты взяла, что беременна? – прозвучал вопрос. – Я тут не вижу никакой беременности. Какой срок, говоришь?

Оля просто подавилась ответом. Как это, с чего взяла? Она молодая, здоровая, замужем, хочет ребенка, не предохраняется, у нее задержка почти два месяца, ее рвет целыми днями, что тут еще можно думать-то? Как-то нелепо объяснять все это врачу-гинекологу, да еще, по слухам, такому опытному. В растерянности она промолчала, а врач Демина снова стояла над ней с металлической трубкой в руках.

– Сейчас в зеркало посмотрю, мазок возьму, там будем думать, что с тобой делать. Не вижу я беременности, киста там у тебя.

Новое болезненное вторжение, на сей раз холодного металла. Оля снова сжалась, и телесно и внутренне, больше всего хотелось плакать, но она держалась.

– Все, одевайся. – Врач вышла из-за ширмы.

Спасительная пауза помогла Оле справиться с подступающими слезами. Когда она снова села к столу, из горла уже могли выходить связные слова. Проблема была в том, что спрашивать, рассудок отказывался признавать услышанное, поэтому Оля, собрав силы в кулак, тихо – чтобы не разреветься – сказала:

– Тамара Акимовна, а меня сильно тошнит, и по утрам, и днем. И задержка. И вообще, что со мной может быть?

– Откуда ж я знаю? – равнодушно ответила Тамара Акимовна. – Вот тебе направления на анализы, кровь-моча, завтра утром натощак, а потом зайди ко мне, я с утра принимаю, я тебя еще раз посмотрю. Только кишечник очисть, чтоб не как сегодня, поняла? – Окинула Олю взглядом и милостиво добавила. – В очереди не стой, так зайди, Марина тебя проведет.

– К Деминой – следующая! – возопила в это время Марина, и Оля поторопилась выйти из кабинета, сжимая в руке бумажки с направлениями.

Так, теперь главное – взять себя в руки. Не заплакать прямо тут, в приемной, и вообще лучше не заплакать. Домой в таком виде идти нельзя, только с расспросами будут приставать, рассказывать им тоже ничего нельзя, так и видится бабка, удовлетворенно поджимающая губы: «Я же тебе говорила». Это она меня сглазила, ведьма старая, не хотелось ей моего ребеночка, покой в квартире нарушать. Стоп-стоп-стоп, не реви, вот скамейка во дворе, куст какой-то, давай сядем и подумаем еще раз: что случилось?

Врачиха сказала, что беременности нет? Нет, она как-то не так сказала. Мало ли, что она не видит… И потом, велено завтра прийти, она будет еще смотреть. Может, и вправду это из-за клизмы все… Но откуда мне знать, как надо? Я тут вообще первый раз, что она, не видит? И нечего орать на меня. Господи, лучше б я сюда никогда не ходила, лучше бы на заводе отпахала, Мишка только рад был бы… Мишка… Ему тоже не скажешь, опять начнется… Никому ничего не говорить, завтра еще раз сходить, все сделаю, как надо, может, обойдется… И повод есть – анализы сдать. Точно. Мишке скажу – без анализов справки не дают, Соня сегодня поздно придет, а с бабкой можно особо не вдаваться…

Теперь главное – успокоиться и не реветь. Не реветь, я тебе сказала…

Тут Олю очередной раз вырвало, и это нехитрое действие ее успокоило и даже взбодрило. «Вот же рвет, – сказала она себе. – Значит, все на месте. Детеныш функционирует, жизнь продолжается». Встала с лавки и медленно побрела к дому.

Вопреки опасениям, никто ее особенно ни о чем не расспрашивал, Миша вполне удовлетворился продемонстрированными направлениями на анализы – строго велел не забыть про них на следующий день и даже нарисовал плакатик на листке бумаги: «Олька, пописай в баночку!», каковой гордо вывесил в туалете, ну, а Соня вообще поздно вернулась в тот день…

На следующее утро, в восемь часов, тщательно проделав все предписанные процедуры, голодная Оля, борясь с тошнотой, стояла в очереди на сдачу анализов. Когда у нее из вены брали кровь (впервые в жизни), она чуть не упала в обморок (тоже впервые в жизни), но справилась, устояла, и, с кружащейся головой и бешено колотящимся сердцем, пошла к Деминскому ненавистному кабинету.

Постучалась, приоткрыла дверь, заглянула. Медсестра Марина увидела ее, узнала, махнула рукой приглашающе: «Заходи-заходи», врачиха милостиво кивнула и указала на кресло повелительным жестом…

Снова холодная клеенка, унизительно-болезненная процедура осмотра, но Оля терпела, изо всех сил стараясь не напрягать мышцы, только не помешать, пусть, пусть все осмотрит как следует, я-то выдержу…

– Нет, – произнесла удовлетворенно Демина, снимая с руки перчатку. – Нет, не вижу я там никакой беременности. Киста да, есть. Марин, выписывай направление в пятидесятку, потом сбегай, позвони, пускай за ней приезжают, это их случай.

– И что? Что со мной будет? – полушепотом спросила Оля со своего кресла.

– Ну как что, – спокойно, как маленькой, ответила ей Демина, – я тебе выписываю направление на операцию, сейчас скорую пришлют, отвезут в больницу, разрежут и посмотрят, что там у тебя. Ты одевайся и посиди здесь, подожди.

Очевидно, в этот момент Олю спас только здоровый инстинкт самосохранения беременной женщины, потому что рассудок ее от этой тирады отключился сразу и намертво, никакому логическому осмыслению услышанное не поддавалось, она механически сползла с кресла, оделась, подошла к Марине, строчившей что-то на листке бумаги нечитаемыми каракулями, и ангельским голосом попросила:

– А можно, я только домой быстренько сбегаю? Я тут рядом живу, в двух шагах, я только тапочки возьму, в больницу-то. И вообще, я могу и сама доехать, зачем скорую гонять, я же в порядке и чувствую себя нормально.

Марина, которой явно не хотелось идти звонить, подняла голову, глянула вопросительно на врача:

– А правда, Тамара Акимовна, может, пусть сама съездит? Я ей тут все написала, ехать близко, в больницу мы позвоним, а в диспетчерскую сейчас не пробиться. И, получив согласие врачихи, уже Оле, скороговоркой. – Так, вот тебе направление, тут все написано, анализы, скажешь, мы пришлем, да они там и сами сделают, поедешь прямо сейчас, зайдешь в приемный покой, только отдашь направление, они разберутся. Как ехать, знаешь? – Оля молча кивнула. – Ну все, шагай, счастливо тебе, как выпишут, придешь к нам на обследование…

Зажав в руке направление, Оля медленно вышла из кабинета, прошла по коридору, стараясь не ускорять шаги и держать спину, ежесекундно ожидая, что врачиха передумает и велит вернуться, но нет, вот поворот коридора, окно регистратуры, лестница, тугая дверь и яркий, летний солнечный уличный свет.

На улице Оля пошла быстрее, почти побежала, приговаривая сама себе, что вот еще, больница, глупости какие, так и даст она резать своего ребеночка, не дождутся… Какой-то мужик посмотрел на нее с изумлением, и она поняла, что говорит все это вслух. Остановилась, встряхнула головой, потянулась поправить волосы и вдруг заметила бумажку с направлением, которую так и сжимала в руке. Безотчетным движением Оля отбросила ее прочь, но тут же передумала, подняла, сунула в сумку и пошла домой. Мыслей в голове не было просто никаких, что делать, кому что говорить, господи, да так ли все это важно перед лицом настоящей беды? Главное, она сейчас спаслась, ушла, унесла своего ребенка, сейчас он с ней, в ней, а что там будет дальше – посмотрим.

Дома была только Соня. Она открыла Оле дверь и ахнула, увидев белое без кровинки лицо. Оля прошла в ее комнату, села на диван и очень спокойно, без выражения изложила случившееся.

– Я не знаю, что теперь делать, – закончила она тем же механическим голосом. – Но ни в какую больницу я не поеду и резать своего ребенка не дам.

– Я тоже совершенно не представляю, как тут быть, – пролепетала Соня со слезами на глазах. – Может, все-таки стоит поехать, все-таки врачи… И что же будет? Мы же не знаем…

При виде Сониных слез деревянное Олино спокойствие вдруг куда-то исчезло, из глаз как-то сразу тоже потекли слезы, ей стало страшно и неуютно, она вдруг почувствовала себя той, кем и была в ту минуту – маленькой, напуганной девочкой, и в этом бедственном положении инстинктивно прибегла к самому верному средству, каким пользуется каждый ребенок в минуту отчаяния.

– Я позвоню маме, – сказала она, вытерла глаза и пошла к телефону.

Олина мама работала в одном из бесчисленных научно-исследовательских институтов, в просторечье называемых «ящиками», институт был полусекретный, звонить туда было долго и сложно, потому что звонок шел через три коммутатора, и Оля с детства была приучена по пустякам мать на работе не беспокоить. Но сейчас она стоически прошла все препоны, стараясь только не всхлипывать в трубку, услышала наконец спокойный мамин голос и рассказала ей вкратце о произошедшем.

– Так, – сказала мама на том конце провода. – Ты все сделала правильно, перестань реветь, сиди дома, никуда не ходи, жди меня, я сейчас приеду.

Всегда легче жить, имея перед собой четкие инструкции. Оля повесила трубку, вернулась в комнату, заползла обратно в диван и стала ждать маму. Ждать маму, конечно, гораздо лучше, чем вообще не знать, что делать дальше, но на душе все равно было тошно. Соня сидела рядом и жалостливо гладила ее по плечу.

Олина мама, Наталья Сергеевна, была невысокого роста, носила сильные очки и разговаривала тихим голосом, в быту и на работе отличалась добротой и скромностью, но помимо этого в ней имелось еще одно скрытое свойство. Многие люди, знавшие Наталью Сергеевну годами, могли даже не подозревать о наличии данного свойства, но те, кому выдавалось столкнуться с его проявлениями напрямую, помнили о нем долго.

Наталья Сергеевна никогда не давала в обиду своих детей. В случае неоправданных посягательств сторонних сил на детское благополучие маленькая хрупкая женщина превращалась в стальной бульдозер с программным управлением и в этом состоянии была практически непобедима. В качестве иллюстрации можно только добавить, что Оля, в бытность свою школьницей, наиклассичнейшую угрозу всех учителей: «Вот маму в школу вызову» с успехом обращала против них самих. «Может, лучше маму в школу вызвать?»– ангельским голосом предлагала она учителям в случае каких-либо конфликтов, и если учитель по неведению или наивности соглашался, то встреча с Натальей Сергеевной сильно обогащала его педагогическую практику…

Минут через сорок раздался звонок в дверь. Оля поскакала открывать. Мама вошла, спокойная, собранная, чмокнула Олю в нос, поздоровалась с Соней, рассмеялась:

– Господи, ну вы тут прямо как на похоронах сидите, девочки, вы чего? Ничего ведь не случилось пока, мало ли, кто что там сказал, умирать теперь, что ли. Ты как сама себя чувствуешь? Нормально? – Оля кивнула. – Расскажи мне все еще раз, с самого начала.

Оля, слегка воспрявшая духом после маминого прихода, снова уселась на насиженное место в диване, держа в руках мамину сумку. Рассказывая свою печальную сагу в очередной раз, она раскрыла ее и стала копаться внутри, перебирая в руках бесконечные маленькие предметы, которыми полна каждая женская сумка: записную книжку, кошелек, расческу, платочек, ручку, старые автобусные билетики, карамельку в замусленном фантике. Процесс успокаивал, все предметы были знакомые и милые, пахли домом и напоминали то время, когда маленькая Оленька, встречая маму с работы, вот так же начинала копаться в сумке, отыскивая какой-нибудь гостинец. Рассказ тем временем подходил к концу, Оля закончила его словами:

– Ну, я и ушла. Ну и все. – Развернула карамельку и сунула в рот.

– Понятно. – Мама кивнула. – Покажи направление.

– Зачем? – удивилась Оля.

– Покажи. Надо прочитать, что они там про тебя пишут. И вообще, оно – твой единственный документ, в консультацию-то ты больше не пойдешь, это ясно.

Внутренне порадовавшись, что не выбросила злополучную бумажку, Оля вручила маме скомканный «документ». Наталья Сергеевна развернула его, разгладила, насколько было возможно, ладошкой и внимательно изучила, морщась на неразборчивый врачебный почерк.

– Н-да. Не много, прямо скажем. «Направляется на госпитализацию… та-та-та… оперативное вмешательство… та-та… киста правого яичника…» Про беременность ни слова, вот зараза. Ну ничего. Хоть что-то, с чего начать.

– Наташ, что начать? – в ужасе спросила Соня. Излучаемая мамой энергия пугала ее.

– Ну как же, – пояснила мама, – надо ведь разобраться, понять, что все-таки происходит. Катастрофы, скорее всего, никакой нет, но знать-то надо. Есть и хорошие врачи, сходим к ним.

– Мам, ну ты-то веришь, что я беременна? – перебила ее Оля. – Не хочу я больше ни к каким врачам, ну их.

– Дурочка. Конечно верю, беременна, и все с тобой, скорее всего, в порядке, но дело важное, тут запускать нельзя, и времени на все не так много. Речь-то уже не о твоем здоровье, ты пойми.

– Да, правда, – вздохнув, согласилась Оля. – И что будем делать?

– У моей подруги был врач знакомый, гинеколог, неплохой. Я сейчас позвоню, и мы с тобой для начала туда съездим, а там видно будет, – подумав, сказала мама. Она взяла записную книжку и пошла к телефону.

– Ну все, я договорилась, сегодня около шести мы с тобой сходим к врачу, ее зовут Люба, она даже и живет недалеко от нашего дома, – сказала мама, закончив переговоры. – Олюнь, собирайся, поедем прямо сейчас, хочешь? Или ты Мишу будешь из института дожидаться?

– Нет, мам, я с тобой, – судорожно вырвалось у Оли. Перспектива общения с Мишей ее не прельщала, и без того сейчас тяжело. Она, конечно, все ему расскажет, но лучше потом. Может, вообще обойдется, и рассказывать будет нечего, а он ведь страдать начнет… Представить страшно.

Приехав домой, мама, даже не сняв туфель, метнулась к книжному шкафу, достала оттуда видавший виды медицинский справочник, раскрыла его на разделе «Акушерство и гинекология» и протянула Оле со словами:

– На, садись и читай.

– Мам, – удивилась Оля, – что читать? Я же не знаю, что со мной.

– Вот именно, – сказала мама. – И никто не знает. И никто и не будет знать, если ты сама этого не поймешь, потому что это никому не нужно, кроме тебя. Это ты и твой ребенок, почему ты считаешь, что какая-то тетка в консультации должна разбираться в тебе лучше, чем ты сама? Тебе это важно, а ей нет, у нее таких, как ты, десятки каждый день ходят.

– Да, но ее учили, она должна… – неуверенно пролепетала Оля.

– Вот тебе книжка, читай, думай, учись, – продолжала Наталья Сергеевна. – Я же не говорю, что врач не нужен, но ты должна все понимать сама. Давай, читай, я сейчас что-нибудь поесть соображу и тоже к тебе приду.

Мама ушла на кухню, а Оля погрузилась в чтение. Она с детства терпеть не могла медицинские книжки, потому что мгновенно находила у себя все болезни сразу, но сейчас, перед лицом обстоятельств…

Первый параграф назывался «Аборт», его Оля за ненадобностью пропустила, а уже второй, «Беременность и ее диагностика», увлек ее не на шутку. Через десять минут она примчалась к маме в кухню, крича:

– Смотри, смотри, тут написано, что возникновение кисты в яичнике происходит примерно у двадцати пяти процентов женщин, особенно с первой беременностью, это киста желтого тела, это нормально, мама, ну почему же тогда она меня послала резать?!

– А я тебе что говорила? – риторически спросила мама, взяла у Оли книжку и перечитала сама. – Самой надо все знать, хорошо, что в больницу догадалась не ехать, сейчас бы лежала там на столе…

– Но почему? Почему я могу прочитать, а она – нет? – убивалась Оля.

– Тише, тише. Подожди, надо все-таки другим врачам показаться, раз уж так все случилось, разберемся потихонечку, все будет нормально. Садись есть, у меня все готово.

Остаток времени Оля с увлечением читала справочник, уже даже не только про гинекологию, открывая для себя много нового и интересного. Звонил Миша, допытывался, что стряслось и когда она вернется, но Оля отделывалась краткими полуответами, а насчет возвращения сказала расплывчато:

– Ну, я не знаю, тут врач, вот мы все выясним… Я тебе позвоню, – и повесила трубку.

На самом деле она вдруг поняла, что не была в родительском доме практически с замужества. Нет, забегала, конечно, то взять что-нибудь, то с Мишей вместе на торжественный обед, но это же не то, а чтобы вот так, сама, спокойно посидеть и даже поваляться с книжкой… А дома так хорошо… В Мишиной квартире внутреннее напряжение никогда не оставляло ее полностью, и вообще рядом с Мишей расслабляться было нельзя. И чего, дурочка, раньше домой не ехала? В ней зародилась крамольная мысль – под знаменем медицинской необходимости остаться тут на несколько дней, и гори все огнем, но тут мама напомнила, что пора ехать к врачу, Оля снова испугалась и мысль не додумала.

Врач Люба приняла их у себя дома, выслушала, прочитала направление, осмотрела Олю (без кресла, но все равно противно), сказала, что, как ей кажется, ничего страшного нет, киста, действительно, явление вполне частое, но лучше бы сделать ультразвук, чтоб уж сомнений не оставалось, есть сейчас такое обследование, а вот где можно его сделать, она не знает, прибор редкий и в Москве их всего несколько. Лучшее место – это Центр по охране здоровья Матери и Ребенка, но попасть туда трудно, это институт союзного значения, туда чуть ли не Минздрав СССР только направляет…

– Понятно, – сказала мама. Они попрощались с Любой и вернулись домой. Оля осталась ночевать у родителей, несмотря на Мишины протесты, и с интересом прислушивалась весь вечер к маминым долгим телефонным переговорам.

– Значит, так, – подвела итог Наталья Сергеевна. – Завтра к десяти утра мы с тобой поедем в этот Центр, это где-то у метро Юго-Западная, там работает жена одного папиного бывшего сокурсника, она договорилась, и тебе сделают этот ультразвук. А дальше – по результатам, поживем – увидим.

Центр на Юго-Западе оказался длиннущим зданием серого цвета, возвышающимся среди чахлого лесочка на самой окраине города. Ехать туда было долго и неудобно, две пересадки на метро, а потом еще на автобусе, а потом пешочком пройти. Обнаружив собственно здание, Оля с мамой еще долго бегали вокруг него, пытаясь среди многочисленных входов отыскать единственно нужный. Наконец нашли, попали внутрь, и там знакомая докторша Света (та самая жена папиного бывшего сокурсника, впрочем, как выяснилось, они с мамой даже были лично знакомы) повела их уже по внутренним нескончаемым коридорам, застланным желтым линолеумом и неразличимо похожим один на другой.

Приведя Олю с мамой в нужное место, она указала им на подоконник в конце коридора, сказала: «Подождите секундочку» и исчезла за одной из многочисленных дверей. Впрочем, действительно через пару секунд возникла снова и поманила Олю рукой.

За дверью был еще один коридор, такой же желтый, но гораздо короче. В нем и было всего двери три. Одна из них была открыта, Света подтолкнула Олю туда, заглянула сама, сказала:

– Девочки, вот она, – кивнула на прощание и ушла.

Две молодые миловидные женщины в белых халатиках поздоровались с Олей и мамой, выслушали скорбную сагу (на сей раз в мамином изложении), прочитали направление, охнули, сказали что-то вроде, что это надо же, чего только в районных поликлиниках с людьми не делают, а потом одна из них дала Оле обычную фарфоровую кружку со словами:

– Вот, держи, иди тут у нас за углом, пей, сколько сможешь, а как уже не сможешь, быстро беги сюда обратно.

Оля, не очень поняв, что от нее требуется, пошла-таки в указанном направлении, где обнаружила банальный туалет и кран с водой. Она послушно напилась воды до нужной кондиции, после чего действительно почти бегом вернулась в кабинет.

Дальше все было очень быстро. Раздеться, лечь, подставить живот под мягкий резиновый датчик – все это не заняло и минуты. Одна из врачей мягко, но с нажимом катала датчик по животу, и обе они с напряженным интересом всматривались в экранчик монитора, обмениваясь отрывистыми замечаниями.

Оле очень хотелось узнать, что же они там видят, самой взглянуть она и не мечтала, хорошо бы, хоть что-нибудь потом бы сказали, хоть конечный результат сообщили бы.

Но врачи внезапно повернули экранчик так, чтобы ей тоже было видно, и, водя пальцами по перекрестьям сливающихся линий, стали подробно рассказывать, что и как. Сам этот факт признания ее значимости потряс Олю едва ли не больше, чем картинка на мониторе.

Справедливости ради, разглядеть на экранчике что-либо отчетливое Оле не удалось, поэтому она довольно скоро эти попытки оставила, зато слушать стала с утроенным вниманием.

– Вот, видите, это яичник, левый, а вот и правый, а это ваша киста, ничего страшного, бывают и не такие, а вот это, – палец поехал куда-то в угол экрана, – вот матка, вот задняя стенка, вот, – палец ткнул в еле видное, с ноготь мизинца, светлое пятнышко, – это плодное яйцо, зародыш, видите, сердечко бьется… Давайте-ка посчитаем… так… Сердцебиение в норме… Какой у вас срок, говорите?

– Семь с половиной недель. – На этот вопрос Оля теперь могла отвечать с точностью едва ли не до часа.

– Надо же, с половиной, – усмехнулась врач. – У меня тут по размеру зародыша получается недель пять, и матка тоже увеличена меньше, чем по вашим срокам выходит, поэтому, может, в консультации и не разобрались. А так все у вас нормально, киста пусть вас не беспокоит, приходите недельки через две снова, посмотрим еще разок, может, все как раз и придет в соответствие. А лучше всего, встали бы вы к нам на учет, у нас не только ультразвук, но и вообще все врачи очень хорошие, и рожать тоже можно.

– А что для этого нужно, чтоб на учет поставили? – спросила Оля, затаив дыхание. Она и сама хотела бы сюда, где эти милые женщины обращаются с ней как с человеком, а главное – говорят, что с ребеночком все в порядке.

– Ой, ну, я не знаю толком, направление, наверное, вы уточните в вашей консультации, – ответила врач, и Оля пала духом – ничего хорошего от консультации ждать не приходилось.

Домой они с мамой ехали счастливые, по дороге взахлеб обсуждая возможности устройства в этот замечательный Центр. Наталья Сергеевна решила сама сходить в злосчастную консультацию, попытаться напугать Демину ошибочным диагнозом и под этим знаменем выбить направление. Оля была так рада, что все обошлось, море казалось ей по колено, а дальнейшее наблюдение в Центре – делом почти решенным. И действительно, если есть такое место, где ей хорошо и врачи ею довольны – почему бы не лечиться только там?

У официальной медицины, впрочем, было на сей счет другое мнение. В консультации, куда Олина мама сходила через пару дней, действительно слегка испугались – Наталья Сергеевна умела быть убедительной, доктор Демина призвала даже главврача, та выслушала историю, кивала и соглашалась, но направления не дала. «Вы понимаете, лично мне не жалко, но я просто не имею права, это прерогатива только Минздрава, меня с работы уволят», – объясняла она, и даже мамины замечания, что всех их и следовало бы уволить за издевательства над беременными, успеха не имели.

– Ничего, – сказала мама мрачно, закончив отчет о походе. – Мы еще поборемся.

Так как Оле волноваться лишний раз было вредно, она в борьбе не участвовала, продолжала жить своей обычной жизнью, привычно боролась с тошнотой и сдавала сессию (странным образом, даже лучше, чем раньше – наверное, оттого, что было наплевать на результат экзамена). Миша вел себя просто как тихий ангел, водил Олю по вечерам гулять на бульвары и чуть не пылинки сдувал – когда она вернулась от родителей, он было попытался обидеться на нее в лучших традициях, но Оля молча засобиралась обратно, и этого было достаточно, чтобы обида рассосалась.

Прошло дней десять, и как-то вечером, в пятницу, когда Оля с Мишей мирно сидели дома и готовились к экзамену по сопромату, раздался звонок и в квартиру вихрем влетела Наталья Сергеевна, потрясая бумагой с гербовой печатью Минздрава СССР. Это было вожделенное направление, добытое, как говорится, не мытьем, так катаньем.

Дело было так. После очередной провалившейся попытки получить искомое прямыми, а также всевозможными окольными путями, Наталья Сергеевна решила пойти ва-банк. Она записалась на прием к нужной чиновнице, зашла в кабинет (а время шло к концу рабочего дня, а день был пятница) изложила просьбу, как основание демонстрируя направление на операцию, выслушала стандартный отказ, и заявила:

– Моего ребенка в подведомственном вам управлении едва не зарезали, никакого диагноза ей поставить не могут, время идет, а вы мне отказываете в направлении на консультацию. Я не уйду из вашего кабинета без направления, сяду сейчас и буду сидеть тут всегда, делайте что хотите.

Потом-то многие научились действовать подобным образом, но тогда, в середине восьмидесятых, на самой заре перестройки и гласности, это было в новинку и еще могло напугать. То ли чиновница опешила и испугалась, то ли ей просто не хотелось разводить волынку, а хотелось пораньше домой – пятница! – но она вздохнула, ругнулась тихонько и выписала направление.

– Очень, – веселясь, рассказывала Наталья Сергеевна, – очень осуждающе провожала меня взглядом до дверей. – «Выглядите, – говорит, – как интеллигентная женщина, а так себя ведете возмутительно».

В понедельник с самого утра Оля с мамой направились в Центр. Отдав в регистратуре направление, они заполнили несколько анкет и скоро получили на руки новенькую карту, где черным по белому выписаны были Олины имя-фамилия. Сестричка в регистратуре подробно объяснила, к какому врачу они прикрепляются и где находится нужный кабинет, и, слегка поплутав по коридорам, они оказались перед искомой дверью.

Заняв очередь (впереди было человека три, выяснилось, что это часа на полтора, прием идет долго), Оля с мамой сели на низенькую скамеечку, каковые стояли вдоль стен в большом количестве, и приготовились ждать.

Оля, к тому времени уже хорошо усвоившая, что очередь к врачу – вещь неизбежная, достала из сумки предусмотрительно запасенный детектив и начала было читать, но чтение не шло, отвлекали шуршащие слева и справа разговоры на извечные женские темы. Сперва Оля слушала вполуха, потом заинтересовалась и начала прислушиваться всерьез, потом закрыла книжку и передвинулась по лавочке поближе к рассказчице.

Разговор шел о женщинах, пострадавших во время Чернобыльской аварии. Оказывается, всех женщин, беременных на маленьких сроках, из зараженных мест привозили сюда, в Центр, долго обследовали, ничего внятного не объясняя, а потом большинству все равно делали аборт. Говорившая женщина была, собственно, матерью такой «чернобыльской беременной», привезли их из-под Киева, срок у дочки был месяцев пять, теперь уже почти семь, и что с ними будет, неизвестно.

– Вот все мытарят-мытарят, а толку нету, – горестно говорила женщина, – дочка вся извелась, это первенький у ней, и я-то так внука хотела, мы уж не знаем, что думать, и идти нам больше некуда…

В это время дверь открылась, из нее вышла худенькая девочка с большим животом и длинной косой, перекинутой через плечо. Она плакала. Женщина вскочила, обняла девочку, та зашептала что-то ей на ухо, и так, обнявшись, они и исчезли в дали коридора.

На Олю эта сцена произвела должное впечатление, все ее страхи ожили вновь, читать она уже совсем не могла и остальное время, невзирая на мамины увещевания и собственные доводы разума, так и просидела, сжавшись в комок и ожидая худшего.

В кабинете довольно молодая докторша, имени-отчества которой ни Оля, ни мама в суматохе не запомнили, пригласила их сесть и, не задавая никаких вопросов, погрузилась в чтение Олиной карты. Прочтя, с неудовольствием вопросила:

– И с чем, собственно, вас сюда направили, я просто не понимаю.

Мама начала было рассказывать, но доктор не стала слушать, сняла трубку телефона и попросила кого-то зайти к ней, «а то я просто не знаю, что тут делать, прислали здоровую женщину, нет, из Минздрава, все по форме, а показаний – никаких». После этой возмущенной тирады она повернулась к Оле с выражением вежливой тоски на лице, как бы подтверждая, что совершенно не понимает причины Олиного здесь присутствия, но и выгнать нельзя – служба.

Минуты через три в кабинет вплыла высокая крупная дама в белом халате, докторша кинулась к ней, как к родной, потрясая Олиной «историей болезни». Теперь они вдвоем погрузились в чтение, перемежая его тихими недоуменными возгласами.

Мама не выдержала и предельно вежливым тоном, в котором, однако, ощутимо слышался металл, обратилась к консилиуму:

– Простите, но сама больная перед вами, может быть, вы ее осмотрите? Вы же понимаете, будь с нами все в порядке, мы бы сюда не попали, а раз уж мы здесь…

Обе врачихи обернулись на Наталью Сергеевну с изумлением, но, встретив ее взгляд, замерли на секунду, после чего крупная дама сказала:

– Да-да, конечно, мы вас осмотрим, вас направил Минздрав, но вы тоже поймите, у нас тут все больные с очень сложными диагнозами, а у вашей девочки ничего такого нет, и…

– Моей девочке полостную операцию хотели делать на седьмой неделе беременности, – отчеканила мама в ответ. – А если вы найдете, что она здорова, уверяю вас, я не буду сильно огорчаться.

– Да-да, иди, раздевайся, – сдаваясь, кивнула первая врачиха в сторону Оли. – Мы сейчас все посмотрим.

Оля покорно поплелась за ширму, к пыточному креслу. Ей уже ничего не хотелось, только уйти скорее отсюда. Все происходящее было страшно и унизительно, ничуть не лучше, чем в той же консультации, напрасны были все мечты. Она разделась, залезла на кресло и обреченно зажмурилась. Молодая врачиха, надев перчатку, начала осмотр все с тем же выражением вежливой скуки, но вдруг лицо ее стало меняться, проходя постепенно всю гамму чувств от скуки к недоумению, потом к легкой заинтересованности, которая все нарастала, перейдя, наконец, в непонимающий испуг… Вся эта смена чувств сопровождалась различными движениями руки у Оли внутри. «Как на рояле играет», – подумала Оля несколько отстраненно (больно особо не было, а к неприятным ощущениям она притерпелась).

Врачиха тем временем извлекла руку, подошла к коллеге, которая наблюдала за процессом с возрастающим недоумением, и что-то зашептала ей на ухо. «Может быть, вы сами посмотрите?» – предложила она под конец в полный голос. Оля и мама, обе встревожившись, хором стали спрашивать: «Что? Что?», на что обе врачихи ответили ласковыми, но неуверенными заверениями, что все в порядке.

Оля вынесла новое вторжение, затем еще одно, затем врачихи попытались залезть в нее обе одновременно, уговаривая при этом потерпеть, как доярки корову. Осмотр окончился, не принеся результатов. Обе врачихи перечли еще раз карту, переглянулись и предложили Оле, одевшись, пройти с ними еще в один кабинет, «для консультации». Пока Оля слезала и одевалась, та, что помоложе, села к столу и начала с огромной скоростью строчить в карте, а та, что посолидней, читала написанное через плечо. Потом они обе подписались, крупная сгребла карту и выплыла из кабинета, поманив Олю с мамой царственным жестом. Молодая следовала в арьергарде, процессия прошла по коридору, сделала левый поворот и вошла в новый кабинет, где их ждали два новых врача. Оля даже толком не запомнила, мужчины это были или женщины, все они столпились вокруг карты, читая ее чуть не хором, потом все переключились на Олю, потом – на дальнейшее заполнение карты, но ясности не наступало. Оля уже отчаялась что-либо о себе выяснить, а мамины попытки задать уточняющий вопрос успеха не имели.

Врачи столпились у окна и что-то тихо бормотали там, перебивая друг друга. Под конец удалось расслышать фразу: «Я не понимаю, что делать» и еще: «Отведите ее к Кравковой».

Последнее предложение, очевидно, всех устроило, дискуссия окончилась, и самая первая врачиха, взяв, как знамя, Олину карту, позвала их: «Идите со мной».

В коридоре врачиха сразу взяла быстрый темп, Оля с мамой еле успевали за ней, уворачиваясь от встречных, поэтому выяснить что-нибудь не представлялось возможным. Они вышли на лестницу, поднялись на этаж выше, сделали несколько зигзагов и остановились в очередном коридоре, где напротив большого окна находилась дверь с табличкой «Кравкова Е. Н.». Врачиха тихонько постучалась, потом слегка приоткрыла дверь и заглянула туда. Движения ее были неуверенны и почтительны. Из-за двери раздалось басовитое: «Да входите же, кто там», и они вошли.

Новый кабинет был не больше всех предыдущих, но отчего-то казался светлее. За письменным столом сидела старая дама в больших очках, с некрасивым, но сильным и властным лицом, в руках у нее была сигарета(!), а перед ней стояла пепельница с несколькими окурками. Коротким мужским движением Кравкова затушила сигарету в пепельнице, встала, высыпала пепел в мусорную корзину, поставила пепельницу обратно и обернулась к вошедшим. Довольно высокого роста, она при этом сильно сутулилась, почти горбилась, и почему-то напоминала Оле черепаху Тортилу. Мудрую старую черепаху Тортилу.

Черепаха Тортила кивком головы показала Оле с мамой на стулья около стола, и они тихонько прошли и сели. Кравкова вернулась на свое место. Пришедшая с ними врачиха чуть ли не на цыпочках подошла к столу, выложила на стол перед Кравковой Олину карту, услужливо раскрыв ее на нужной странице и начала было говорить что-то, но была прервана суровым: «Идите, я разберусь», – и исчезла за дверью.

Оля, которая была всем происходящим затравлена окончательно, сидела на своем стульчике, безразличная ко всему, и ждала, пока эта самая Кравкова изучит всю «историю болезни» и погонит ее опять на кресло. Мама рядом тоже подавленно молчала.

Кравкова не спеша взяла карту, не глядя, закрыла, отложила на край стола, оперлась подбородком на руку и, внимательно глядя на Олю, неожиданно ласковым голосом произнесла:

– Ну, деточка, что же с тобой произошло?

От этого простого человеческого вопроса у Оли мгновенно в горле встал комок, а глаза наполнились слезами, и она смогла только выдавить, показав на карту:

– Там все написано.

– Да наплевать мне, что там написано, ты сама расскажи, по порядку, что с тобой случилось, и что ты сама обо всем думаешь.

Оля, справившись с непрошеными слезами, начала рассказывать, сперва неуверенно, потом, видя, что слушают ее с интересом, все более подробно, и про тошноту, и про кисту, не упустила и ультразвук, о котором они с мамой еще раньше решили никому не говорить, чтобы не подставлять врачей.

Кравкова, слушая, согласно кивала, а когда Оля закончила, похвалила ее за точный рассказ и правильное понимание происходящего.

– А теперь разденься, деточка, я тебя посмотрю, – попросила она, вставая из-за стола и направляясь к столику с инструментами.

Оля – в который раз за день – забралась на кресло, зажмурилась, снова ожидая болезненного осмотра, и вся непроизвольно напряглась.

Вдруг она почувствовала ласковое похлопывание по животу, рука была теплая и сухая, и кравковский бас сказал над ухом:

– Ну, девочка, расслабь пузо, не будет больно, я тебе точно говорю.

Не то чтобы Оля поверила этим обещаниям – ученая уже – но слово «пузо» ее насмешило, она фыркнула и действительно расслабила мышцы. Но Кравкова почему-то с осмотром не торопилась. Подождав минуту-другую, Оля осторожно раскрыла глаза и увидела, как черепаха Тортила, наклонившись, снимает перчатку над столиком.

– А смотреть меня вы не будете? – робко спросила Оля, и услыхала в ответ спокойное:

– А я уже посмотрела. Сейчас вот еще пару железок придется в тебя засунуть, это немного неприятно будет, ты уж потерпи.

От обалдения Оля почти не обратила внимания на засовывание железок. Это надо же! Она за последние две недели многих врачей повидала, но чтобы совсем не почувствовать болезненного осмотра, да еще на истерзанное нутро… Фантастика.

Но чудеса не кончились. Когда Оля слезла с кресла и оделась, мудрая Тортила снова села за стол и очень подробно объяснила, что, по ее мнению, с Олей происходит.

– У тебя матка по размеру не соответствует срокам, она меньше и мягче, и это не очень хорошо. В такой ситуации можно бояться внематочной, но если ультразвук показал, что яйцо на месте, значит, не в порядке что-то еще.

– Но ребеночек там, и сердце бьется, – всполошилась Оля.

– Правильно. Это самое главное, но и матка должна расти, как положено.

– Может, это из-за кисты?

– Вряд ли. Кисты, кстати, я вообще не увидела, только яичник слегка увеличен. Она, как правило, к восьмой неделе и рассасывается, – покачала головой Кравкова. – Я не хочу тебя лекарствами пичкать, навредить тут – проще простого. Мы сделаем так. Ты придешь через неделю, принесешь все анализы, вот я пишу, какие, и сделаешь еще ультразвук. Тогда будем решать. А пока гуляй больше, дыши воздухом. И ничего не бойся, это хуже всего, когда мамочки пуганые.

Оля поняла, что даже если доктор Кравкова вдруг обернется чудовищем о трех головах, она, Оля, все равно ее любит и, что гораздо важнее, верит ей.

За отведенную неделю, бегая, как заяц, Оля успела сдать нужные анализы, для чего пришлось дважды (сдать и забрать) съездить в свою старую поликлинику на краю Москвы – не в консультацию же было идти, мимо этого места пройти лишний раз было страшно. Еще в институт приходилось ездить – сессия все-таки, да и к экзаменам готовиться, хотя это как раз беспокоило Олю на удивление слабо – это ее-то, которая, бывало, в ночь перед экзаменом заснуть не могла от волнения.

И вот, как было велено, в очередной понедельник они с мамой (одну Олю теперь к врачам не пускали, Миша порывался сам ее сопровождать, но она соглашалась только на маму) снова блуждали по коридорам и этажам.

Ультразвук в этот раз делал молодой угрюмый мужик, с Олей он не разговаривал, картинок ей не показывал, только щелкал клавишами и возил датчиком по животу. Мычал что-то угрюмо себе под нос, снова стучал по клавишам. Спросил только, какой врач прислал Олю, услышал, что Кравкова, уважительно хмыкнул, но и только.

Написав заключение на листочке, Оле его почему-то не дал, позвал сестричку и велел отнести. «Ну и пожалуйста, – подумала Оля, – Тортила мне все равно все расскажет, она не то, что вы».

К Кравковой в этот раз сидела очередь, небольшая, два человека, но прием еще не начинался.

– На операции она, – объяснила женщина, сказавшаяся последней.

– На какой операции? – с ужасом спросила Оля, для которой слово «операция» ассоциацию имело единственную.

– Как это – на какой? – удивилась женщина Олиному вопросу. – Кравкова-то, она же хирург. Что вы! Она у них тут старейший хирург, у нее опыт тридцать лет, к ней только самых сложных посылают, когда уж никто не знает, что делать. Она сама редко режет теперь, больше консультирует, но все-таки… Вы смотрите, хотите – не стойте, она может поздно прийти.

– Ничего, мы подождем, не страшно, – ответили Оля с мамой и сели на лавочку.

Смешно, но Оля испытала гордость, узнав, что ее консультирует такой опытный врач. «Вот, повезло мне, попала наконец к хорошему врачу, – подумалось ей. – И ведь я не знала, какой она врач, а сразу поняла, что хороший. И разговаривает по-человечески, и вообще…» Мысль о том, что вообще-то к опытному хирургу на консультацию кого попало не приводят и все это неспроста, в тот момент в голову ей не пришла.

И зря. Когда, высидев в очереди два с половиной часа, Оля одна, без мамы – чего бояться-то – зашла наконец в кабинет к Кравковой, мудрая черепаха долго смотрела ее («Надо же, ну совсем не больно», – радовалась Оля), долго изучала результаты анализов и ультразвука, молчала, думала, а потом усадила Олю перед собой, и, глядя ей в глаза, заговорила:

– Слушай внимательно, детка. Ничего хорошего у нас с тобой не получается. Матка не увеличивается, скорее наоборот, плодное яйцо не растет, и сердцебиение слабое, почти не прослушивается. Это значит, что беременность гибнет. Сделать тут ничего нельзя, более того, мы даже причину ее гибели определить сейчас не можем. Может быть, это удастся понять после, по гистологии. А чистку делать придется, выхода нет, и ждать долго тут нельзя, да и ждать, к сожалению, больше нечего.

Увидев Олины круглые глаза, Кравкова грустно кивнула, и продолжила:

– Ничего не поделаешь, деточка, так надо. Твоей вины тут нет, и ничьей нет, и очень важно сейчас определить, почему это произошло, чтобы потом у тебя все в порядке было. Я тебя положу к себе в отделение, и все анализы мы сделаем как надо. Сегодня у нас понедельник, в среду комиссия по госпитализации, там я выбью тебе место, а в четверг с утра придешь в приемный покой, это вход со двора, и скажешь, что у тебя – койка у Кравковой. С собой халатик возьми, тапочки там, дня три полежать придется.

Будь это сказано любым другим врачом, Оля пыталась бы протестовать, бунтовать, плакать в конце концов, но, поверив Мудрой Черепахе Тортиле однажды и навсегда, от нее Оля приняла даже такую новость. Черепаха была не врагом, но союзником, она сражалась за новую жизнь вместе с Олей, на ее стороне, и вместе с Олей же этот бой проиграла.

Все равно Оля плохо помнила, как вышла из кабинета, как они с мамой ехали домой, что она говорила Мише… Время перестало быть объемным, сплющилось в линию, линия скрутилась в тугую спираль, а в центре этой спирали были только они, Оля и ее нерожденный, теперь уже навсегда нерожденный ребенок.

Оля не вставала с дивана даже днем, сидела, завернувшись в шерстяной плед, несмотря на теплую летнюю погоду, вяло отказывалась от еды и другого стороннего участия. Иногда, просто чтобы совсем не терять связь с реальностью, она брала с полки произвольную книжку, перелистывала страницы, скользила глазами по строчкам, не цепляясь за содержание. В какой-то момент Миша насильственно растряс ее, говоря, что нужно немедленно вставать и ехать в институт сдавать экзамен по очередной бессмысленной термодинамике, но Оля резко, почти грубо отказалась и снова погрузилась в свое забытье.

В середине этого (впрочем, может быть, и следующего, они мало различались между собой) дня Оля почувствовала неясную боль в пояснице. Сперва она даже не выделила ее как отдельную, внешнюю боль, настолько ей было плохо в целом, но постепенно боль монотонно усилилась, затем распалась на периодические ритмичные спазмы и директивно заставила себя заметить. Единожды заметив, отключиться от нее было невозможно, боль мерцала и пульсировала, отдаваясь из поясницы уже по всем участкам тела. Напуганная Оля пожаловалась Мише, тот тоже испугался и предложил вызвать скорую.

Перспектива общения с чужими врачами показалась Оле страшнее, чем любая боль, к тому же уже завтра пора было ехать ложиться к Кравковой, и она истерически запротестовала. Но что-то делать было надо, и Оля решила попытаться справиться с болью какими-нибудь домашними средствами, а первым из таковых она всегда считала горячий душ.

Держась одной рукой за спину, другой за Мишу, Оля встала с дивана и медленно пошла по направлению к ванной, но вдруг в середине коридора Миша, издав испуганный возглас, резко отпустил ее. Оля в недоумении прислонилась к стенке, обернулась и тоже увидела капли крови на полу и свою окровавленную ногу.

На шум в коридор вышла Мишина бабушка, окинула сцену взглядом и, ни слова не говоря, удалилась. Через секунду Оля с Мишей услышали, как она диктует адрес по телефону своим поставленным голосом.

Скорая приехала через полчаса. Раздался резкий звонок, в квартиру вошла средних лет полноватая женщина в белом халате, окинула Олю, которая так и сидела в коридоре на полу, боясь пошевелиться, быстрым взглядом, и скомандовала:

– Все ясно, поехали.

Оля попыталась промямлить что-то на тему, что, может, не надо, ей завтра и так в больницу, но женщина даже слушать не стала, взяла крепко за руку выше локтя, подняла и вывела из квартиры. Миша, неловко пытаясь поддержать Олю с другой стороны, устремился следом.

У подъезда стоял медицинский «Рафик», шофер читал книжку. Фельдшерица распахнула боковую дверцу, впихнула Олю внутрь, сама села рядом с шофером, сказала по рации: «У меня аборт в ходу, едем в пятидесятую», хлопнула дверцей – и понеслись.

Понеслись, впрочем, весьма относительно. Никаких сирен и мигалок, ехали спокойно, фельдшерица читала шоферу книжку вслух. Книжка почему-то была детская, текст был Оле явно знаком, она читала его когда-то раньше и теперь всю дорогу пыталась понять, что же это за книжка, но память отказывалась работать, и это страшно злило, как будто что-то зависело оттого, вспомнится название или нет.

Машина сделала несколько коротких поворотов и остановилась во дворе невысокого здания грязно-желтого цвета. «Приехали», – сказал шофер. Фельдшерица вышла и скрылась в дверях. «А вы чего ждете, вылезайте», – обратился шофер к Оле с Мишей.

Миша быстро выскочил и помог Оле, в это время из двери показалась низенькая бабулька в замызганном, когда-то белом халате.

– Которую тут привезли с выкидышем? – закричала она, хотя кроме Оли, Миши и шофера никого вокруг не было.

– Так, давай быстро, заходь, – сказала она, пропуская Олю в дверь перед собой, а Мишу, направившегося было вслед, остановила ладошкой.

– А тебе, милок, нельзя, ты тут подожди, а лучше иди домой, в справочной узнаешь потом, это быстро не делается.

Растерянное Мишино лицо мелькнуло последний раз в сужающемся дверном проеме, и дверь захлопнулась. Оля осталась одна.

Она покорно последовала за бабулькой по темноватому проходу, закусив губу, чтобы не вскрикивать, когда боль проявлялась особенно сильно. Боль была ритмичной, спастической – сожмет, так что не вздохнуть, потом слегка отпустит, потом новый приступ… «Да это же схватки, – вдруг догадалась Оля. – Те самые, какие при настоящих родах бывают. Господи, только бы не закричать».

Бабулька обернулась к Оле, подтолкнула ее к низенькой скамеечке, притулившейся около стенки возле открытой двери:

– Посиди тут пока, счас позовут, – и нырнула в дверь.

– Ребят, привела я девочку на чистку, ждет, – раздался ее голос, и в ответ:

– Пусть посидит немножко, мы тут скоро. Тебе чаю наливать?

Сквозь дверь была видна часть комнаты, или кабинета, стол, заваленный разными папками, медицинскими карточками, прочим барахлом, за ним открытое окно, зелень кустов, смеркающийся июньский день. Откуда-то изнутри доносились голоса, звон посуды, какой-то шорох, иногда мелькали человеческие фигуры в белом – врачи пили чай.

Оля сидела, скорчившись на своей скамеечке, в промежутках между схватками старательно разглядывая коричневое клеенчатое покрытие, рваный уголок, из которого вылезала бурая пакля, разводы грязи на кафельном сером полу. Когда схватка накатывала особенно сильно, она цеплялась обеими руками за край скамеечки и тихонько раскачивалась вперед-назад. Неизвестно, сколько она так просидела, но вдруг схватки утихли, и стало горячо и мокро внизу живота. Оля приподнялась со скамеечки, пузырящийся поток крови хлынул по ногам, растекаясь лужей на грязном полу. Посреди этой лужи трепетал странный, полупрозрачный, стеклянистый комок размером с грецкий орех.

Все это Оля видела и осмысляла чуть отстраненно, как сквозь стекло, будто бы со стороны, будто кто-то другой стоит над лужей собственной крови неизвестно где. Вчуже мелькнула мысль: «Что это там такое странное?», и пришел ответ: «А это собственно зародыш и есть». Следующая мысль была – уйти отсюда поскорее, пока никто не видел. Но тут в памяти выплыли откуда-то слова Кравковой: «Самое важное – сделать гистологию, тогда можно будет найти причину».

Оля подумала еще секунду, затем присела над лужей на корточки и осторожно, кончиками пальцев, попыталась выловить стеклянистый комок. Это удалось ей лишь с третьей попытки, и вот она стоит в полутемном больничном коридоре, держа комок в сложенных лодочкой ладонях и судорожно думает, что делать дальше.

По своей воле ни за что бы не пошла она к этим врачам, которые пили чай, пока она тут рожала, но нужно было отдать вот это, в ладонях, на анализ, и Оля не знала, насколько срочно. Может быть, эту гистологию нужно делать немедленно, тогда некогда ждать, пока они завершат чаепитие.

Она вошла в кабинет, огляделась, это помещение было смежно с другим, где сидели вокруг стола несколько врачей. Кто-то пил чай, кто-то курил возле открытого окна, звучали разговоры и смех, который оборвался, когда общество заметило Олю.

– Тебе чего? – спросила, подымаясь из-за стола, одна из врачей. – Тебе же сказали, подожди пока.

– Я и ждала, – ответила Оля, – но у меня тут вот, – она протянула врачихе сложенные ладошки, – и это, наверное, надо на гистологию сразу…

Она не докончила фразы. Врачиха отскочила, всплеснула руками, взвизгнула:

– Что это? Какая гадость, убери сейчас же!

От неожиданности Оля дернулась, содержимое ладоней выскользнуло и снова плюхнулось на грязный кафельный пол. Подошла толстая тетка со шваброй и совком и споро собрала с полу «материал для гистологии».

(Потом Оле сделают гистологическое исследование, как положено. В графе «диагноз» будет стоять слово «анэмбриония», то есть отсутствие эмбриона как такового. Кого, право, волнует несовпадение диагноза и анамнеза…)

Еще одна врачиха неохотно поднялась из-за стола и поманила Олю: «Пошли, что ли, раз такая прыткая». Оля повлеклась за нею, они прошли пару кабинетов, которые анфиладой переходили один в другой, и оказались в операционной.

Тут две невесть откуда появившиеся медсестрички в зеленых одеяниях, колпаках и масках сняли с Оли ее заляпанную кровью одежду, натянули на нее марлевый зеленый же халат с разрезом на спине и такие же бахилы и бодро водрузили ее на операционный стол.

Стол был по сути тем же гинекологическим креслом, только более откинутым горизонтально, да еще ноги закреплялись так, что пошевелить ими было нельзя. Над головой зажглась ослепительно яркая лампа, одна из сестричек встала сзади, придерживая Олину откинутую голову, другая копошилась у ног, неприятно звякая чем-то металлическим. Та, что была в головах, нагнулась к Олиному уху и сказала:

– Сейчас я тебе надену маску, это эфир, наркоз, вдыхай глубже, считай до десяти, и заснешь крепко-крепко.

К носу и рту прижалась резиновая маска, Оля послушно закрыла глаза и принялась считать, но то ли эфира на нее пожалели, то ли напряжение чувств было таким сильным, что наркоз не подействовал, никакого сна, что там сна, даже расслабления не наступало.

В это время там, в ногах, между ног, во всем теле Оля почувствовала такую адскую боль, что, забыв, кто она и где, забилась в кресле, пытаясь вырваться, руками срывая с лица бесполезную маску, визжа и проклиная все вокруг, не выбирая выражений.

Она слышала сердитые возгласы врачей, кто-то сильно и больно схватил ее руки, не давая вырываться, она в панике замотала головой и вдруг, раскрыв глаза, увидела воочию собственный крик, взлетающий вверх, отражающийся от белого потолка и осыпающийся вместе с кусками штукатурки…

Внезапно боль кончилась. Из тела убрались раскаленные железки, руки, держащие ее, разжались, ноги тоже стали свободны, и недовольно-обиженный голос откуда-то сверху сказал:

– Все, вставай, скандалистка. Никаких сил на вас не хватает, откуда вы только беретесь такие горластые… Нельзя же с врачами драться. Вот тебе лед, клади на низ живота и ступай в палату.

– Ну извините, – огрызнулась Оля. Стыдно ей ничуточки не было. Она прижала к себе красный резиновый пузырь со льдом и соскочила на пол. Довольно бодро сделала несколько шагов, но вдруг, почувствовав головокружение и слабость в коленках, покачнулась на месте.

– Погоди-ка, не спеши, попрыгунья, – раздалось рядом. Оля обернулась и увидела давешнюю бабульку. – Пойдем, провожу. Ты ж, поди-ка, и палату сама не найдешь. Хочешь, обопрись вот.

Оля, уже пришедшая в человеческий облик, поблагодарила, но опираться не стала, а просто тихонько пошла за бабулькой в палату.

Палатой оказался наполовину отгороженный ширмой закуток, конец коридора с окном.

Там стояли три кровати, две были заняты, а третья предназначалась Оле. Бабулька подвела ее к кровати, откинула серое больничное одеялко, помогла лечь, устроила на животе пузырь со льдом и ушла.

Оля, приподняв голову с подушки, поздоровалась с соседками. Она была в больнице первый раз в жизни, но зато уже имела кой-какой опыт хождения по поликлиникам, знала о существовании женского «профсоюза» и что с соседками надо дружить.

Соседками были две молодые женщины, если и старше самой Оли, то ненамного. Лежащую напротив звали Ира, а ту, что около окна – Марина. Обе они были беременные, на сохранении, в больнице лежали довольно давно и новым впечатлениям в Олином лице были рады.

Около Ириной кровати Оля увидела пару костылей: оказалось, та вывихнула ногу, из-за чего, собственно, и была направлена на сохранение. Срок у нее уже был большой, недель семнадцать, а у Марины – десять.

– А у меня восемь, почти девять… было, – начала рассказывать о себе Оля и вдруг почувствовала безумную усталость, сразу, во всем теле. – Ой, девочки, вы извините, я, наверное, посплю немного, потом поговорим, ладно…

Оля действительно отключилась, а разбудила ее медсестра, поставившая на тумбочку около кровати тарелку с ужином. Вообще-то больным полагалось ходить на ужин в столовую, но так как Ира ходить не могла, ужин принесли заодно и всей палате.

Ужин состоял из тарелки серого картофельного пюре со сморщенной сосиской, кусочка хлеба и стакана жидкости мутного цвета. Есть Оле не хотелось, она неуверенно предложила свой ужин соседкам и даже удивилась энтузиазму, с которым предложение было принято.

– Муж сегодня в вечернюю смену, – объяснила ей Ира, сгребая пюре в свою тарелку, – передачу не смог принести, а есть все время жутко хочется.

«Конечно, – вдруг подумалось Оле с горечью, – им за двоих надо есть, у них-то детишки внутри. Это мне уже все равно, ешь – не ешь, все впустую. В пустую, пустую, пустую…»

Спасительная завеса отстранения, за которой Оля пребывала последнее время, вдруг рассеялась, и она с новой ясностью осознала, что весь кошмар последних дней случился именно с ней, что это она собирала своего ребенка на кафельном полу, что никакого ребенка больше нет и тем самым смысл существования утерян…

Усилием воли она отогнала эти мысли, хотя бы на время, пока не придет пора спать, и заставила себя улыбаться и разговаривать с соседками о чем-то светском. Зато когда пришла ночь…

Снова и снова прокручивая в голове случившееся, снова и снова задавая бесполезный вопрос: «Почему? Ну почему именно я, именно со мной?», Оля полночи проплакала под подушкой и заснула тяжелым сном, уже когда за окном засветился синевой новый день.

Новый день начался с появления в палате сердитой заспанной нянечки. Недовольно морщась и протирая глаза, она трясла Олю за плечо со словами:

– Давай, просыпайся, к тебе там муж ни свет, ни заря пришел.

– Какой муж? – не поняла Оля спросонок.

– Как какой? Твой. Погодь, это тебя вчера положили?

– Меня. И муж мой. – Оля уже проснулась и пришла в себя. – Мне обязательно к нему идти?

Нянечка, что называется, прифигела.

– Как то есть? Муж-то твой. Прибежал вот, беспокоится. Одежу тебе принес, ты ж, глянь, до сих пор в больничной рубахе. Иди-ка давай, – и, уже совсем от удивления подобрев, спросила. – Сама-то дойдешь? А то давай, помогу.

– Дойду, спасибо. Где он?

– Да вон, во дворе на лавочке. Ты вот что, в обход не бегай, а тут, правее, черный ход есть, так он не заперт, прямо во двор и выйдешь.

Нянечка зашаркала прочь. Оля тихонько встала, стараясь не разбудить соседок, сняла со спинки кровати замызганный больничный халат неопределенного цвета, сунула ноги в брезентовые опорки и отправилась на поиски черного хода. По дороге ее осенило, что, прежде чем выходить, было бы неплохо умыться, но где туалет, она не знала, а спросить было не у кого. Потом она подумала, что ладно, Миша все равно, наверно, пришел не надолго и, наверно, принес зубную щетку с полотенцем, так что оно и к лучшему, умоется позже, зато как человек.

Погруженная в эти философические раздумья, она дошла до нужной двери, толкнула ее и оказалась на улице. Прямо в лицо брызнули яркие лучи, день с утра казался таким чистым и радостным, что Оля невольно зажмурилась и улыбнулась.

«Может, переживем? – подумалось ей. – Я еще молодая, жизнь не кончилась, солнышко вот светит…» И, вдохновленная, побежала разыскивать Мишу.

Он сидел в тени большого сиреневого куста, на покосившейся лавочке, и Оля, еще издали увидев его лицо, поняла, что чья-то жизнь, может, и продолжается, но у нее теперь жизни не будет точно.

Миша, не глядя на нее, буркнул: «Привет», протянул белый пластиковый мешок, сквозь который просвечивал знакомый узор Олиного домашнего халатика и встал, явно собираясь уходить.

Оля, опустившаяся было рядом с ним на скамейку, жалобно протянула к нему руку, пытаясь остановить, и только выдохнула:

– Подожди, ты уже уходишь?

– У меня консультация перед экзаменом, мне уже пора, и вообще, что ты от меня хочешь? Одежду я тебе принес.

– Ну, а я? Ты бы хоть спросил, как я себя чувствую?

– А какая теперь разница? Все, я пошел. – И удалился в сиянии солнечного света.

Оля сидела, медленно приходя в себя после беседы с мужем. Удар был тем более болезнен, что нанесен был неожиданно. Хотя, собственно, сама, дура, виновата, зачем расслабилась.

По старой привычке Оля начала было оправдывать Мишу внутри себя. Конечно, он тоже ужасно переживает, он так хотел этого ребенка, ему больно, вот он и пытается как-то выместить это на ней. Сам как ребенок, что с него взять, он не хотел ее обидеть.

Но где-то, на следующем подуровне души, медленно закипали яростный протест и злоба. Какой, к дьяволу, ребенок. Мужик, вот и веди себя, как мужик! Больно ему! Он, что ли, нерожденного ребенка с полу собирал, его, что ли, без наркоза резали… Больно. А ей не больно? Почему, в конце концов, она должна еще кого-то жалеть, она и так крайняя. Ушел, и черт с ним, обойдется. Прибежит еще, никуда не денется.

Злоба дала Оле сил встать и вернуться в палату. Уже проснувшиеся девочки накинулись на нее с такими, казалось бы невинными расспросами:

– Оль, ты где была? Муж приходил? Надо же, в такую рань прибежал, волнуется за тебя. Любит, наверное… А вы давно женаты-то?

Оля им отвечала, старательно следя за тем, чтобы приветливая улыбка не сползала с лица, а в душе изо всех сил давила звериный вой.

«Господи, господи, ну почему, ну за что мне это? Ну почему я даже поплакаться никому не могу? Как такое можно рассказать кому-то? Все равно никто не поверит, да и нельзя такое рассказывать, – разговаривала она сама с собой, уединившись наконец в туалете. – Господи, что же мне делать, научи меня, дай мне сил, если б хотя бы меня отсюда отпустили, хотя бы других беременных не видеть, ведь и у меня мог бы быть такой живот, уже почти был, ну почему, почему, в чем я так провинилась, господи…»

А больничный день тек своим чередом. Завтрак, уборка в палате, обход врачей. Олина мечта выйти из больницы растаяла, врач наотрез отказалась выписать ее сегодня, говоря, что положено лежать три дня, а в выходные никто ее выписывать не станет, вот в понедельник с утра – пожалуйста. Оля выслушала отказ достаточно спокойно, даже сама удивилась.

Часов в двенадцать появилась в палате нянечка, кивнула на Олю: «К вам там пришли».

Удивленная, Оля выбежала через знакомую дверь во двор. Соня. Пришла навещать, принесла громадный пакет черешни с рынка. У Оли чуть не сорвалось с языка: «Да зачем мне теперь?», но вовремя спохватилась, смолчала. Сели рядышком на скамеечку. Соня спрашивала про самочувствие, про выписку, получала односложные ответы, спрашивала что-то еще… Разговор не клеился. Наконец Соня поднялась, погладила Олю по голове, попрощалась, обещав зайти завтра.

Вернувшись в палату, Оля щедро угостила соседок черешней. Те брали, немного смущаясь, – лакомство было дорогое.

– Ешьте-ешьте, девочки, берите еще, – подбадривала их Оля.

– Ты сама-то что не берешь? – удивлялись они.

– Я потом…

Ближе к вечеру пришла мама. Зашла прямо в палату, тоже с кульком черешни.

«Сговорились они все, что ли?» – подумалось Оле. Потом они сидели на той же скамье, тоже молчали, но молчать с мамой было все-таки легче. «Может, рассказать, как мне плохо? – думала Оля. – Или не стоит, только расстрою ее, а лучше все равно не станет…» Через двор медленно ковыляла Олина соседка Ирина на своих костылях, сбоку ее поддерживал высокий парень в белой рубашке, видно было, как они смеются чему-то, легко и радостно. Олю опять пронзила волна острой зависти.

– Я пойду, мам, прилягу, устала что-то. Ты не мотайся ко мне завтра, тебе далеко, а со мной все в порядке. Миша придет и Соня, а в понедельник уже домой отпустят, – сказала Оля искусственно бодрым голосом, сжигая корабли.

– Тебе точно ничего не нужно? Мы бы с папой тогда на дачу поехали.

– Да точно. Конечно, поезжайте, чего в Москве пылью дышать. Я бы тоже поехала.

– Ну ладно. Ты держись, не грусти тут, – мама поцеловала ее и ушла.

Монотоннее больничных будней могут быть только выходные в больнице. И без того вялотекущая жизнь еще больше замирает, не оживляемая обходами врачей, лечебными процедурами и суетой медсестер.

Оля честно пыталась все эти дни учить термодинамику, памятуя о сдаче пропущенного экзамена, а также пытаясь занять мозги полезным делом. Миша приходил, как часы, два раза в день, они сидели в саду или прогуливались вокруг больничного здания, в основном молча, иногда обмениваясь ничего не значащими фразами об Олином экзамене или о грядущем стройотряде. Если не считать Мишиного молчания и обращенного внутрь взгляда, он больше не пытался сделать Оле больно, но все равно общение с ним напрягало. Честное слово, она испытывала облегчение, почти радость, когда он прощался, исчезал в больничных воротах и можно было вернуться в палату.

Вообще в больнице было не так уж и плохо, если бы не соседки. Сами по себе они были Оле вполне симпатичны, она довольно быстро научилась общаться с ними так, что их вопросы о ее семейной жизни не причиняли ей боли, скользя по поверхности, для чего пришлось просто придумать красивую легенду о неземной любви и слиянии душ (каковую легенду весьма украшали частые визиты мужа и долгое общение с ним), а если и присутствовало тут немного скрытого мазохизма – так что же? Но по-настоящему больно бывало Оле, когда девчонки обсуждали свои животы, сравнивая ощущения и выбирая имена будущим детям. В такие моменты, если не находилось благовидного предлога сбежать из палаты, Оля ниже нагибала голову над учебником и выкручивала себе под простыней палец, чтобы отвлечься.

Но все проходит, и в понедельник с утра, после обхода, Оля уже стояла в канцелярии, получая на руки больничный лист и узел со своим платьем. На платье обнаружились следы высохшей крови, но было вроде не очень заметно, а во дворе уже ждал Миша, да и делать было нечего – Оля решила, что сойдет, быстро оделась и вышла, поклявшись в душе никогда сюда не возвращаться.

Когда по дороге домой они тряслись на задней площадке набитого троллейбуса, Миша, до тех пор молчавший, нагнулся к ее уху и тихо, но отчетливо произнес:

– Я всегда знал – ты шлюха, а у них детей не бывает.

Оля не ответила. Если Миша рассчитывал причинить ей новую боль, то он ошибся. У каждого существует предел, по достижении которого боль перестает ощущаться. Олина душа свой предел перешла.

Рядом с Мишей стояла не юная, зеленая девочка, а пожившая, крепко этой жизнью побитая женщина. Она хорошо расслышала сказанное, и хорошо запомнила услышанное.

Не причинив боли, не задев сознания, фраза, тем не менее, впечаталась в память. Она будет извлечена оттуда после, если понадобится, сейчас не время тратить силы на адекватный ответ. Сейчас женщина думала о другом.

Впереди ее ждало многое. Тяжкое ожидание, упреки мужа, многочисленные врачи, отчаяние и надежда и прочее, чего никто не может знать наперед. Сейчас она твердо знала только одно: о будущей своей беременности, в наступлении которой ни на йоту не сомневалась, так вот, о будущей своей беременности до тех пор, пока это не станет всем очевидно, она не расскажет никогда никому.

Рассказ третий

Никогда нельзя знать

Машу всегда все считали счастливой. В смысле везучей. Удачливой. Как будто везучесть – это такое же свойство человеческой натуры, как, например, глупость или скромность. Маша не особенно спорила с общественным мнением, хотя, слегка кокетничая сама с собой, всегда говорила: «А что я? Я как все, ничего такого». Потому что те вещи, которые кому-то могли, конечно, казаться сказочным везением, были для нее совершенно естественны.

Ей повезло родиться москвичкой. В хорошей, в том смысле, что полноценной, достаточно, но не чрезмерно обеспеченной семье, где мама и папа – с высшим образованием.

Потом внешность. Не роковая красавица, на которую взглянул – и упал к ногам, но очень и очень ничего. Фигурка, белокурые волосы копной до плеч, яркие глаза – уже немало для нехитрого девичьего счастья, Маша же придачу была еще и не дурочка. Отличница с первого до десятого класса, гордость семьи и школы. Обычной средней школы, никакой не специальной, окончив каковую с золотой медалью, легко, с первого раза, поступила в институт. Не МГИМО, не Университет, даже не Иняз, но и не совсем уж арбузолитейно-заборостроительный.

Институт, помимо диплома о высшем образовании, дал Маше некоторое количество разноплановых знаний, полезные знакомства и связи и, что, пожалуй, главное – замечательную компанию друзей.

Потом Маше еще раз повезло, и она устроилась на работу, которая, почти не имея отношения к полученной в институте специальности, была интересна и для своего времени достаточно денежна. Называлось безумно красиво – редактор отдела переводов научно-технической литературы издательства «Мир» – не работа, а мечта, но главное было даже не в этом, а в том, что Маша ее любила. И народ был в отделе хороший, и сама работа как процесс Маше нравилась. Каждое утро бежать на работу, как на праздник, а в выходные считать часы, оставшиеся до понедельника – разве не счастье?

Безусловно, жизнь никогда не стелится под ноги сплошной ковровой дорожкой, у всех случаются и взлеты, и падения, но Маша, которая считалась везучей и которой нравилось это свойство своей натуры, во-первых, старалась неудачи особенно окружающим не демонстрировать, а, во-вторых, научилась относиться к ним творчески.

Все неудачи, рассмотрев их попристальнее, можно разделить на те, что в какой-то мере зависят от твоего поведения, и те, что никак не зависят. Вот, например, если на улице с утра льет дождь и вообще погода пакостная – ты ничего не можешь с этим поделать. А если ты выходишь из дома в такую погоду в любимом платье и туфлях на шпильке и, отойдя два метра от подъезда, скользишь и падаешь в лужу, губя туалет безвозвратно – никто, кроме тебя, не виноват. Можно не грозить кулаком небу, самой надо было раньше думать.

Так вот, у Маши было это ценное умение определять степень собственной вины в случившихся неудачах и относиться к ним соответственно. Странным образом, если тебе удается понять, что в произошедшем твоей вины всегда хотя бы половина, пережить случившееся бывает гораздо легче. Это относится даже к тем несчастьям, которые при правильном отношении не поворачиваются к тебе своей положительной стороной. Очень многие поворачиваются, стоит только эту положительную сторону разглядеть. И в любом случае, житейский опыт вещь полезная.

Тут можно возразить, что на своих ошибках учатся только дураки, что есть святая правда. Все наши прошлые, настоящие и будущие ошибки уже не только кем-то когда-то совершены, но даже описаны в литературе. Причем в классической. К сожалению, нужная книжка не всегда попадается под руку (или, вернее, на глаза) в критический момент жизни. Читаешь, бывало, задним числом и думаешь – вот, прочесть бы это года три назад, сколько глупостей бы не натворила…

Вернемся к Маше. Ее личная жизнь была богатой – она была замужем в третий раз. Каждый следующий муж был, по общему мнению, лучше предыдущего, поэтому считалось, что и здесь ей везет. Подобному мнению способствовало и то, что удачливая Маша каждый раз выходила замуж сразу после предыдущего развода, последний раз просто до смешного – штампы о разводе и новом браке стояли в паспорте одним числом. С одной стороны, это было проявлением такой всеобщей женской мудрости – не разводись, не имея «запасного аэродрома», а с другой – личного Машиного отношения к вопросам семьи и брака. Ей просто претило быть разведенной, что бы ни думали об этом феминистки.

Но два развода – это два развода, и какой ценой они даются, знала только сама Маша. Ну, может, еще самая близкая с институтских времен подружка Леля. От первого, студенческого, брака у Маши был сын, и снова – как хорошо, говорили все: сама молодая и уже такой большой ребенок. А возня с этим ребенком, бессонные ночи, стирки и беготня за кефиром по детским кухням вместо подготовки к экзаменам, которые все равно надо сдавать – кто же помнит такие мелочи.

Третий брак у Маши был действительно очень счастливым, без дураков. Для обоих он был не первым, у каждого уже были дети, и такой паритет очень упрощал отношения. Муж Саша, красавец с золотым характером, программист высокого класса, хоть и старше на шесть лет, в житейских вопросах был достаточно непрактичен, знал это за собой и предоставлял Маше вести хозяйство по ее усмотрению, не вмешиваясь и не критикуя по мелочам, что тоже способствовало установлению семейной гармонии.

Поскольку муж, как уже было сказано, был программистом, и программистом хорошим, то работу он мог себе выбирать и по понятным причинам экономического характера выбирал ее за границей. Контракт здесь, контракт там, тут год, здесь два, Маша везде ездила с ним – они немало помотались по разным странам. Такой образ жизни тоже не мог не вызывать зависти окружающих: «Живет, как сыр в масле, катается по заграницам, слов нет».

За свою интересную жизнь Маша заплатила любимой работой, отсутствием постоянного места жительства и существованием на чемоданах, а также проблемами детского образования. На самом деле жизнь состоит в основном именно из этого, остальное не более, чем красивая рамка. В целом Машина жизнь отличалась от жизни офицерской жены (кому придет в голову завидовать офицерской жене?) только пунктами назначения. Трудно спорить, Париж, безусловно, привлекательней Урюпинска, но если ты сидишь в этом Париже в нетопленой полупустой квартире, учишь вместе с ребенком орфограмму номер один о правописании безударных гласных в середине слова, не видишь мужа целыми днями, а кроме него тебе особенно не с кем словом перемолвиться, потому что французский ты еще не выучила, то, право, различия не столь уж велики.

Маша мало кому описывала эти стороны своей жизни, только, может быть, родным и Лельке, близкой подружке, оставаясь для остальных вечной счастливицей.

Все равно бесполезно объяснять, что по уровню своего благосостояния они с Сашей устойчиво относятся только к среднему классу – на жизнь хватает, на роскошь нет, проблемы у каждого свои, а отсутствие стабильной крыши над головой не напрягает только в студенческие годы…

– Мы – безродные космополиты, – шутя, описывал Саша их образ жизни и был стопроцентно прав, особенно в части безродности.

Тем не менее, если брать картину в целом, Маша была довольна. Они с Сашей любили и понимали друг друга, какие-то деньги в семье водились, ребенок рос, обучался и радовал, Саша только что продлил еще на год контракт в небольшой, но симпатичной ближневосточной стране, где они прожили предыдущий год, и это придавало жизни хоть какую-то определенность…

И тут оказалось, что Маша беременна. В принципе возможность дальнейшего увеличения семьи обсуждалась и раньше, но все больше в сослагательном наклонении будущего времени, связывая это с получением Сашей какой-нибудь более постоянной работы в какой-нибудь более конкретной стране, а также с решением жилищного вопроса. Дети никогда не заводятся вовремя, что не мешает им быть желанными. В конце концов, решили Маша с Сашей, живем втроем, проживем вчетвером, момент, конечно, не оптимальный, но и не самый плохой, год стабильной жизни впереди просматривается, а там видно будет. Все равно когда-то пришлось бы, отчего не сейчас. Кроме того, в маленькой восточной стране аборты все равно были запрещены государством, так что и вариантов особенных не было.

Что касается Маши, она еще до всех этих дискуссий про себя решила, что ребенку – быть. Ей тридцать два, времени впереди не очень много, работы все равно нет и не предвидится, кому здесь нужен ее прекрасный русский язык, и все равно через год уезжать. Старший ребенок вырос – почти одиннадцать, а маленького хочется ужасно.

Она, конечно, с Сашей советовалась, с наисерьезнейшим видом взвешивала и обсуждала те и эти возможности, но чего хочет женщина – того хочет Бог, и все было решено, как надо.

Еще Маше очень нравилось, что рожать она будет не в Москве, а за границей.

Воспоминания о первых родах до сих пор вызывали в ней содрогание, несмотря на то, что она – счастливица – рожала недолго, не покалечилась и мальчик получился на десять баллов. А что роддом был, скажем так, не идеально чист, и акушерки обращались… неласково, и мужа туда не пускали – это, в сущности, мелочи. К сожалению, такие мелочи тоже отравляют воспоминания, и теперь Маша радовалась, что вот, родит, как белая женщина, в чистоте и комфорте, муж будет сидеть рядом и держать за руку, а врачи – разговаривать с придыханием, всемерно способствуя появлению на свет нового человека.

Ей даже сон приснился, как она рожает, лежит на удобном диване в прекрасном светлом зале с огромными окнами и видом на сад, рядом две сиделки, угощают ее чем-то вкусным, она требует позвать мужа, а ей отвечают, что с радостью, да он вот уехал по неотложным служебным делам.

– Ах так, – кричит во сне Маша. – Уехал! Вообще тогда не буду рожать, делайте что хотите.

А вокруг все забегали, заволновались, уговаривают… Красота. Маша даже проснулась от удовольствия.

Но ничего нельзя знать наверняка, пока не увидишь своими глазами. На поверку местная медицина не выглядела столь прекрасной, как во сне. И помещения были потеснее, и народу в очередях было будь здоров, и врач никаких восторгов не выражал… Осмотрел, сказал, все в порядке (естественно, а у Маши по-другому и быть не могло), дал направление на анализы, выписал витамины и велел зайти через месяц. Осматривал, правда, на ультразвуковом мониторе, техника на грани фантастики, но и только-то. Впрочем, Маша ничего больше пока и не хотела, чего хотеть на сроке в два месяца, она и к врачу-то пошла скорее из желания посмотреть, как тут все устроено.

А потом начался токсикоз. Не просто так токсикоз, когда с утра вырвет и живешь как человек – к этому Маше было не привыкать, у нее вообще рвота по утрам была первым признаком беременности, что в первый раз, что сейчас. Тут был токсикоз, как надо. И утром, и через час, еще и еще, а если, не дай Бог, что-то съешь в промежутке…

Маша опять пошла к врачу. Тот выслушал ее с мрачным видом, изучил результаты анализов и заявил, что с ней все в порядке, а токсикоз – обычное явление и исчезнет сам по себе к концу третьего месяца. После Машиных уверений, что, может, это и обычное явление, но сил никаких нет, врач полез в стол, извлек медицинский справочник, полистал его и велел продолжать прием витаминов и пить больше жидкости. С тем Маша и ушла.

Она и рада была бы пить больше жидкости, да даже, может, и ела бы что-нибудь, если бы удавалось. Но увы. Даже при одной мысли о том, что в квартире есть кухня, где готовится еда, начинались мучительные спазмы в желудке. Скоро у Маши не осталось сил на сколько-нибудь осмысленное существование, она лежала пластом, периодически только наклоняясь к тазику, который бессменно поселился под кроватью.

Так прошел третий месяц беременности, за ним четвертый. Облегчения не наступало. Эскулап отказывался предпринять что-либо, объясняя Маше, что все ее беды от того, что она злонамеренно не принимает витамины и пьет мало жидкости. На пятом месяце беременности Маша весила на семь килограммов меньше, чем до нее, из цветущей женщины превратившись в скелет, обтянутый бледно-зеленой кожей.

«Господи, – думала Маша, – как только меня муж еще терпит, я даже сама себе отвратительна».

Муж Саша, между тем, был на высоте. Поскольку Маша превратилась в лежачую больную, на него помимо основной работы свалились домашнее хозяйство и заботы об уже имеющемся ребенке. Саша, который был вечно погружен в какие-то свои вычисления, отчего производил на непосвященных впечатление слегка не от мира сего, начал бегать по магазинам и детским кружкам, освоил азы кулинарии (даже съедобные супы научился варить) и навыки больничной сиделки. А в промежутках между этой разнообразной деятельностью – и это потрясало Машу больше всего – он, присев на краешек кровати, убедительно рассказывал жене, или тому, что от нее осталось, как он ее любит и что все будет хорошо.

К середине пятого месяца беременности и третьего месяца нескончаемого кошмара Маша поняла, что больше так жить нельзя. Добравшись до врача, она села в его кабинете на стул и тихо, но решительно заявила, что скоро умрет, и если немедленно не будут предприняты решительные меры, то она уже никуда отсюда не уйдет, а будет ждать смерти прямо здесь. Если хочет, пусть вызывает полицию. Врач не рискнул связываться с полицией, злобно пробурчал что-то на своем загадочном языке, и дал направление в местный госпиталь.

Из госпиталя, где она провела сутки, Маша вернулась с двумя яркими впечатлениями.

Первым было то, что для решения проблемы токсикоза, от которого она за три месяца чуть не загнулась, потребовалось шесть часов и две капельницы физиологического раствора, то есть примерно два литра соленой воды. В Москве такую процедуру можно было проделать амбулаторно в районной поликлинике, не доводя беременную женщину до полусмерти.

Вторым впечатлением было посещение родильного отделения. Маша со своей капельницей лежала в крошечной палате напротив входа в вышеназванное отделение и имела возможность наблюдать за его жизнью. Больше всего обстановка родильного отделения напомнила ей Киевский вокзал в Москве.

Рождение ребенка – большое радостное событие. По этому поводу все родственники и друзья (а семьи на Востоке немалые) считают своим долгом навестить роженицу в больнице. Теперь, если учесть, что палата – на восемь человек, и вокруг каждой постели толпятся родные и близкие, включая детей и стариков, можно вообразить себе всю красоту картины.

На фоне впечатлений от увиденного Машины мечты о родах за границей как-то поблекли, а палата на четырех человек в московском роддоме, куда не пускают никаких близких, стала казаться ей просто чудом асептики и антисептики.

Будучи женщиной решительной, Маша вывод из всего произошедшего сделала единственный – рожать здесь она не будет, а поедет домой, причем чем скорей, тем лучше.

На то, чтобы убедить Сашу в правильности своего решения (несмотря ни на что, он был принципиально против разделения семьи), заказать билеты, собраться и все такое, ушло недели две. К концу первой недели токсикоз начал понемногу отвоевывать оставленные позиции, и о грядущем полете Маша думала с легким ужасом.

За два дня до отлета Маша проснулась среди ночи. Внутри нее что-то легонько трепетало, очень нежно, словно маленькая птичка в ладони. Биение было мимолетно, трепыхнулось – и замерло. По срокам ребенок имел право на первое шевеление, и Маша разбудила Сашу. «Слушай, – велела она ему. – Вроде бы зашевелился». Сонный Саша прижался ухом к животу, ничего не расслышал и снова заснул. Ребенок, судя по всему, тоже и больше никаких признаков жизни пока не проявлял.

Накануне вылета ее снова рвало по десять раз в день, и в самолет она предусмотрительно набрала с собой огромное количество пластиковых пакетов. Но они не понадобились. За всю дорогу Машу вырвало единственный раз – уже по приземлении, в аэропорту Шереметьево, и на этом токсикоз кончился, как отрезало.

Уже потом врач в женской консультации объяснила Маше, что токсикоз такой силы был, скорее всего, проявлением акклиматизации, незаметной для здорового человека. С этим оставалось только согласиться, тем более, что в глубине души Маша всегда считала беременность тяжелой болезнью.

Итак, Маша с пузом и сыном Коленькой стали жить после долгого перерыва в своей московской квартире. Квартира осталась Маше от бабушки как раз незадолго до Колиного рождения, в глазах всех знакомых став еще одним свидетельством невероятной Машкиной везучести: еще двадцати лет нету, а уже отдельная квартира.

Коля пошел в школу, и Маша наконец вздохнула с облегчением – не надо было больше отвечать за детское образование. Выяснилось кстати, что образован ребенок был ничуть не хуже регулярно учившихся сверстников (Маша страшно собой гордилась).

Стоял конец марта, но было холодно и полно снега. Маша, не видевшая нормальной зимы уже несколько лет, с удовольствием гуляла по утрам в небольшом скверике около дома, покупала себе в огромном количестве газеты и книжки на родном языке и наслаждалась звучавшей повсюду русской речью. Ей, после перерыва оказавшейся снова дома, нравилась даже привычная ругань продавцов в магазинах, тем более что продукты перестали быть дефицитом, покупка еды не была больше борьбой за выживание, были бы только деньги. Деньги были, даже на треть Сашкиной зарплаты в Москве можно было жить, ни в чем себе не отказывая.

Вообще в Москве Маше нравилось. Тут были родители, масса знакомых и друзей, по всем она успела соскучиться. Колька был пристроен – когда не в школе, то ездил по бабушкам, поэтому проблемы свободного времени не возникало. Чувствовала она себя прекрасно, как и не лежала в лежку четыре месяца. Наоборот, была настолько бодрой, что тихое домашнее существование казалось ей тесно, и Маша стала искать, куда бы направить энергию.

Вопрос – о, вечное везение – решился неожиданно быстро и сам собой. Среди многих визитов Маша зашла навестить свою бывшую работу, где была встречена с распростертыми объятьями. Ей там не только по-человечески обрадовались, но вдруг предложили поработать – издательство стало частным предприятием, заказов было полно, а Маша по старой памяти считалась хорошим редактором. Но, несмотря на заманчивость предложения, ходить каждый день в офис показалось ей утомительным, и Маша ограничилась надомной вычиткой и правкой подстрочников. За это платили деньги, правда, очень небольшие, на жизнь их количество никак не влияло, просто было ужасно приятно наконец снова почувствовать себя полноправным членом общества, приносящим в дом получку.

Словом, жизнь была прекрасна и удивительна. Омрачало ее только отсутствие мужа. Маша, уезжая вопреки Сашиным уговорам, где-то в глубине души даже немного радовалась предстоящей разлуке, полагая, что будет только полезно, если Сашка немного отдохнет от вида полудохлой жены, да и вообще она не представляла себе, что ей будет так его не хватать. Не то чтобы они никогда не расставались за прошедшие годы, периодически то Саша ездил в короткие командировки, то Маша выбиралась с Колькой в Москву навестить родителей на месяц-другой, но эти разлуки были легкими, только украшающими семейное бытие.

Сейчас все было по-другому. То ли из-за того, что Сашка ухаживал за ней все последние месяцы, как за малым ребенком, то ли беременность сказывалась таким неожиданным образом, но Маша жутко скучала по мужу. Иногда, особенно вечерами, когда сын засыпал у себя в комнате и Маша оставалась сама с собой, просто плакать хотелось от одиночества, так было себя жалко, беременную, неприкаянную. Днем такое тоже иногда бывало, когда, например, Маша останавливалась перемолвиться словом с бабушками у подъезда. Бабушки Машу прекрасно знали, как знали всех, живущих по соседству, знали и Сашу и Колю, но все равно, при виде них Маше безотчетно хотелось втянуть живот, спрятать его от любопытных глаз и сочувственных шепотков. Почему-то было стыдно ходить беременной без мужа, глупо, иррационально, муж-то имелся, но тем не менее. Маша вдыхала, убирая пузо поглубже, расправляла куртку попросторнее. Поскольку ходила она в основном в брюках (нечеловеческое счастье, да здравствует западная цивилизация – брюки для беременных!), то можно было тешить себя надеждой, что на посторонний взгляд ты кажешься просто в меру упитанной, но при этом симпатичной дамой. Все равно ужасно хотелось, чтобы Сашка оказался рядом, чтобы пройти с ним мимо бабушек гордо, под руку, пузом вперед. Но днем ладно, от бабушек можно уйти, а вот вечерами…

Маша не выдерживала, брала телефон, набирала длинный-длинный международный код и их домашний номер, дожидалась, пока Сашка на том конце снимет трубку (два доллара минута разговора), и быстро опускала свою. Муж понимал, в чем дело и перезванивал. С той стороны звонки были дешевле. Маша плакалась, Саша утешал, говорил, что и сам безумно скучает. Маша так живо представляла его, одинокого, в этой чужой полупустой квартире, ей становилось жалко уже его, в общем, слезы. Ребенок в животе начинал брыкаться, как ненормальный, чтоб перестали рыдать, унять его потом было невозможно.

До сих пор Маша не знала, кто живет у нее внутри, мальчик или девочка, на ультразвуке вредное дитя лежало так, что с определенностью сказать было нельзя. Очень хотелось дочку, тем более, что сын уже был. Саша тоже предпочитал девочку, а Колька упорно требовал брата. Точно Маша знала только одно – кто бы оно ни было, зловредностью характера отличается исключительной. Отказавшись шевелиться при Саше, чтобы отец хоть послушал, дитя начало проявлять двигательную активность немедленно по отрыве самолета от земли и больше уже не давало забыть о себе надолго, напоминая о себе то так, то эдак.

Вообще у Маши складывались странные отношения с этим младенцем. Колька, будучи в таком же состоянии, вел себя идеально, с ним можно было дружить, он отзывался на просьбы проявиться или, наоборот, успокоиться. Маша давала ему слушать музыку, читала книжки и просто постоянно находилась в контакте. С новеньким все было не так. Наверное, Маша сама была отчасти в этом виновата, так как, изведенная токсикозом, долгое время воспринимала ребенка не как отдельное живое существо, а как собственную болезнь, и человеческими чувствами к нему прониклась только после начала шевелений. Да и то это была скорее не любовь, а любопытство исследователя: «Ну, и что еще оно мне сейчас устроит?» Ребенок, очевидно, понимал это и отыгрывался, как мог. Он напрочь отказывался шевелиться, если его просили, зато когда не надо, брыкался так, что чуть не скидывал Машу со стула. Кроме того, каждый день, примерно в одно и то же время (когда уставшая за день Маша ложилась спать и уже почти засыпала), дитя просыпалось и начинало рыть себе ход наружу, скребясь в бок изнутри так, что можно было всерьез опасаться за его – бока – целостность, да и больно было чертовски, но унять стервеца было невозможно.

Если же не считать детских диверсий, то в остальном чувствовала она себя ну просто на удивление хорошо.

– Очевидно, – рассказывала Маша мужу по телефону, – мне просто не хватало привычной концентрации выхлопов в воздухе. Теперь она есть, и я чувствую себя прекрасно.

Все-таки примерно через месяц после возвращения Маша озадачилась решением медицинского вопроса. Самочувствие самочувствием, а рожать все равно придется, и надо определиться, где именно, раз уж за границей не вышло. Маша провела широкий опрос знакомых и выяснила, что лучшим местом в Москве считается Центр Матери и Ребенка на Юго-Западе, бывшая клиника Союзного значения. Помимо прочих достоинств, туда еще и ехать с Машиного Балаклавского проспекта было не очень долго, и решение было принято. Узнав по «09» телефон, Маша позвонила в этот замечательный Центр, чтобы узнать, как туда попадают.

Оказалось все очень просто. Если есть деньги, то приходишь и ложишься. Отдельная палата, полный уход, хочешь – с мужем, хочешь – без.

– Бог с ним, с мужем, – сказала расчетливая Маша. – А если без денег?

– Без денег сложнее, – ответили ей. – У вас есть московская прописка?

Выяснилось, что при наличии таковой Маша имеет-таки право на бесплатное обслуживание, но для этого нужно принести направление из районной женской консультации, заверенное в базовой консультации же. Это огорчило Машу. Ее воспоминания о визитах в женскую консультацию во время первой беременности были отнюдь не радужными, наоборот, она вынесла оттуда четкое убеждение, что с подобными заведениями лучше не связываться вообще, а уж получить от них что-то полезное для себя… Бр-р.

– Девушка, а это обязательно? – взмолилась Маша в трубку.

– Нет, конечно, за деньги мы никаких направлений не требуем, – лучезарно ответила девушка.

Тогда Маша стала оценивать масштаб бедствия. Расценки, будучи немаленькими, ей не понравились. Не то чтобы они были уж совсем недоступны, в крайнем случае Маша с Сашей могли такое себе позволить, но если можно без этого… Поблагодарив девушку и повесив трубку, Маша еще немного подумала, посчитала в уме, после чего решительно взяла с полки телефонный справочник и стала искать в нем районную женскую консультацию.

– В конце концов, – говорила она сама себе, – за такие деньги я потерплю. Лучше я, в крайнем разе, им там, в консультации, приплачу. И потом, даже если там до сих пор так же гадко, я-то в любом случае стала старше и опытней, справлюсь с ними как-нибудь.

Но все равно было противно. В голову лезли картины двенадцатилетней давности. Все общение с врачами из консультации четко ассоциировалось у Маши с какими-то бесконечными унижениями и страхом. Вот Маша, беременная на седьмом месяце, сидит в кабинете врача, и та кричит на нее за то, что Маша прибавила в весе не триста грамм за полмесяца, как положено, а пятьсот.

– Вон, – кричит врач, – за вашей спиной у меня целый шкаф с мертворожденными, вы тоже туда хотите, что ли?

А Маше девятнадцать лет, у нее первая беременность, чувствует она себя неуверенно и что отвечать в такой ситуации, не знает.

Потом она научилась, конечно, вести себя правильно, но тем не менее каждый поход в консультацию вызывал у нее такой ужас, что тут же начинался приступ гипертонии, а повышенное давление, в свою очередь, давало врачу новый повод для крика. В конце концов Маша просто перестала ходить туда, а дома не подходила к телефону, потому что врач звонила каждый день и рассказывала всякие ужасы про Машину дальнейшую судьбу каждому, кто брал трубку. Поскольку Маша, несмотря ни на что, чувствовала себя неплохо, а ребенок Коля брыкался вовсю, врачихе никто не верил, но на нервы эти звонки действовали ужасно. Это продолжалось до тех пор, пока однажды звонившая не нарвалась на Машиного папу.

– А что вы, собственно, хотите от моей дочери? – задал папа резонный вопрос. – Она здорова, но ходить ей трудно, а пользы в визитах к вам она не видит. И вообще ей скоро рожать, не волнуйте ее.

– Вы не понимаете, – заверещала врачиха, – мы несем за нее ответственность…

– Вот и несите ее дальше, – ласково сказал папа и бросил трубку.

На этом звонки прекратились, а фраза об ответственности надолго вошла в семейные анналы. Маша благополучно родила через две недели и за хлопотами воспоминания об общении с врачом стерлись и померкли, но если теперь опять начнется что-то похожее, то, может, дешевле сразу заплатить и не мучиться…

Все-таки Маша преодолела себя и в консультацию решила сходить. «Будут обижать – уйду, но попробовать надо», – решила она. В конце концов, раз на раз не приходится, а заранее ничего знать нельзя.

Готовясь к походу, Маша оделась понаряднее, памятуя, что встречают по одежке, собрала в сумку все свои иностранные бумажки с данными об анализах и морально приготовилась к длинной очереди и неприятной беседе.

Но все оказалось совсем не так плачевно. Первым сюрпризом, настигшим Машу еще в регистратуре, стало то, что эта консультация была базовой в своем районе, а следовательно, задача упрощалась вдвое.

Вдохновленная, Маша поднялась на третий этаж собственно к врачу и была приятно удивлена полным отсутствием очереди перед нужным ей кабинетом.

Она постучалась, заглянула, послышалось приветливое: «Войдите». Маша вошла в кабинет. Врач и сестра, обе довольно молодые и миловидные, хором всплеснули руками, радостно восклицая: «Ой, надо же, беременная. Садитесь, садитесь».

Маша осторожно присела, продолжая недоумевать. Она ожидала чего угодно, но чтобы такой радушный прием…

– Вы, наверное, к нам на учет будете вставать, – заботливо спрашивала тем временем врач, Любовь… Михайловна, кажется, вспоминала Маша табличку на двери. – Верочка, достань карточку. Ваше имя-отчество?

– Мария Алексеевна, – ответила Маша, и кинулась в бой. – Я, собственно, не знаю, надо ли мне становиться к вам на учет, я только что вернулась из-за границы, я там работаю (что было враньем, полезным для создания образа деловой современной дамы, которой труднее отказать, чем заштатной домохозяйке), и вот теперь (изящный кивок на живот) вернулась, и я уже договорилась в Центре Матери и Ребенка, у меня там знакомый врач, и мне, собственно, нужно только направление, чтобы, знаете, уладить формальности…

Врач с сестрой слушали, как завороженные. Когда Маша остановилась, врач, мило улыбаясь, сказала ей:

– Конечно, Мария Алексеевна, вы не волнуйтесь, мы вам выпишем направление, мы беременным сейчас вообще ни в чем не отказываем, их у нас мало. Вам только все равно придется на учет у нас встать и анализы сдать – их надо в направлении указывать. А в какой стране вы работали?

Маша стала рассказывать про свою заграничную жизнь, описывала в красках токсикоз, ругала чужую медицину, демонстрировала данные обследований, говорила, почти не кривя душой, что если бы нашим врачам, да тамошнее оборудование… В процессе увлекательной беседы ее обмерили, взвесили, прослушали и осмотрели, вручили бумажки анализов с заверениями, что как только будут готовы, так тотчас же и направление выпишут. Словом, расстались лучшими друзьями.

По дороге домой Маша потрясенно размышляла, насколько же должна была упасть рождаемость в стране, чтобы заставить советскую – ах, нет, уже российскую – медицину повернуть лицо свое к народу своему… Она знала, конечно, что экономическая ситуация не блестяща, что реформы идут тяжело, все это неоднократно и ежедневно повторялось всеми средствами массовой информации, но одно дело в газете читать, а другое – своими глазами увидеть…

При этом в процессе общения с многочисленными своими знакомыми у Маши отнюдь не сложилось впечатления, что кто-то из них так уж бедствует. Наоборот. Все были страшно деловые, все где-то работали, в основном что-то кому-то продавали, через одного у всех пищали пейджеры или – того круче – мобильные телефоны. В разговорах часто мелькали деньги, пренебрежительно так: «Ну, слушай, это и стоило-то совсем немного, подумаешь, штука баксов». Маше все время казалось, что она чего-то не понимает. Для них с Сашей штука баксов – по-человечески тысяча долларов – были очень даже существенной суммой.

При этом даже лучшая подруга Лелька как-то бросила Маше в разговоре:

– Ну конечно, для тебя не существует этих проблем, ты же у нас богатая иностранка.

Услышь она это от кого другого, она бы и внимания не обратила. Но Лелька… За все годы отсутствия Маша, кроме родителей, поддерживала связь только с ней, писала обо всех своих заморочках, о нетопленых квартирах, о том, как никогда не известно, подпишет Сашка следующий контракт или нет и где это все будет…

Лелька все это время работала в коммерческом банке, который из крошечного дорос за пять лет до финансового гиганта, а Лелька дослужилась до должности старшего (или главного?) менеджера кредитного (или учетного?) отдела, получала, по Машиным прикидкам, больше Саши раза в полтора, и еще муж у нее работал, и детей не было, и вот поди же… «Богатая иностранка».

Лельке Маша ничего тогда не ответила, но переживала потом целый вечер и не смогла придумать лучшего объяснения, что Лельке, скорее всего, досадно, что у нее детей нет, а у Маши уже второй, а дети в этой стране теперь считаются роскошью. Хотя Лелька-то могла бы, кажется, позволить себе все, что угодно, а если жалко фигурой рисковать, то тут, что называется, кто ж тебе доктор.

Впрочем, сказала себе наконец Маша, может, ничего такого Лелька и не имела в виду, а просто ты со своей беременностью, как дура с писаной торбой, окончательно помутилась мозгами, вот и выдумываешь, что было и чего не было. А фигура у Лельки действительно классная, ничего не скажешь… Тут Маша мрачно подумала, что и у нее когда-то была ничуть не хуже, и даже лучше – ноги красивее, а теперь, конечно, после вторых-то родов, ничего не соберешь. На этих мыслях ребенок забрыкался особенно яростно, продирая дырку в боку, и думать о чем-либо связном стало невозможно.

Время шло, снега таяли, пузо росло… Его уже почти невозможно было спрятать под верхней одеждой, а тут еще начало мая выдалось исключительно жарким. Маша, оставшись без маскировочных курток и широких свитеров, перебрала все свои летние платья, выбирая побольше и посвободней, что могла, распустила в талии, и все равно беременный живот гордо реял надо всем. «Ну и черт с ним, – решила Маша, – все равно скоро у Кольки занятия в школе кончатся, уедем на дачу, а там я буду вообще голая ходить, пусть тело дышит».

Уже перед самым отъездом на спасительную дачу – жара никак не спадала, и в городе было просто нечем дышать – Маша получила наконец в консультации вожделенное направление и съездила в тот самый Центр Матери и Ребенка, где собиралась рожать.

Место ей в целом понравилось, кабинеты были чистыми, врачи – внимательными, а оборудование, по крайней мере на Машин непросвещенный взгляд, мало чем уступало заграничному.

По словам Татьяны Ивановны, наблюдающего Машу врача, никаких проблем ни с беременностью, ни с самой Машей не предвиделось, токсикоз явного вреда наделать не успел, роды вторые, женщина здоровая, все будет замечательно. Маша и сама, в общем, догадывалась, что с ней все будет замечательно, но такое всегда приятно слышать, особенно из ответственных источников. Единственно, Татьяна Ивановна шутливо посоветовала Маше с родами не тянуть, по возможности не перехаживать, так как срок у нее – к концу июля, а с первого августа Центр закрывается на ежегодную чистку и профилактику. Информацию Маша к сведению приняла, но глубоко задумываться над ней не стала, потому что представить, что это дитя что-то там пересидит… Чушь. Она даже пожаловалась Татьяне Ивановне на детскую подрывную работу, та глянула на живот, привычно огладила его рукой, потом сделала какое-то неуловимое хватательное движение и спросила:

– Здесь скребет?

Маша подтвердила.

– Так это пятка, – удовлетворенно кивнула врач. – Вот, смотри, я ее держу. Пятка, это ничего, она гладкая, ею не поцарапаешь.

Она взяла Машину руку и провела, сильно прижимая, по животу и под рукой Маша действительно почувствовала на мгновение круглую выпуклость маленькой пяточки, и тут же дитя дернулось недовольно, выдрало ногу и мстительно садануло Машу под ребро.

– Да, такой герой, пожалуй, действительно, долго не засидится, – усмехнулась Татьяна Ивановна. – Мальчика хочешь?

– Да ни за что! – воскликнула Маша. – Спасибо, есть уже. Мне бы девочку, дочку…

– Постараемся, сделаем и дочку, – согласилась врач.

Под конец Маше велено было, если все будет в порядке, приходить каждые две недели и в промежутках следить за давлением – измерять два раза в день, а если что – являться немедленно. Маша послушно кивала, думая про себя, что никакого «если что» с ней, конечно же, не произойдет.

Вскорости Маша с Колькой перебрались на дачу. Дача была замечательная, генеральская, полученная еще Машиным дедом в незапамятные времена – огромный участок в сорока километрах к северу от Москвы.

Сам дом был тоже огромным, все немалое семейство: Маша с Колькой, мама с папой, бабушка и брат Иван с молодой женой, помещалось там без труда и как бы растворялось в многочисленных темноватых его комнатах, собираясь вместе только к обеденному столу. Завтракать и ужинать все могли когда попало, это определялось личным режимом дня каждого, но обед – нерушимая семейная традиция. Накрывался здоровенный стол на террасе, на середину его водружалась торжественная супница, и общество стекалось к трапезе. Обедали долго, шумно и весело, а потом, отяжелевшие и полусонные, разбредались снова по дому – спать.

Помимо домашних, на дачу часто наезжали разнообразные гости – дом славился уютом и хлебосольством, но даже нашествие гостей не могло смутить тишины и покоя.

Жить на даче Маше было, пожалуй, лучше, чем в Москве, тут она была избавлена от готовки и хлопот по дому, которые начинали тяготить ее в последнее время. Кроме того, здесь все время была мама, можно было ходить за ней по пятам и приставать, что-де живот большой и мешает, что жарко – никаких сил нет, что один противный ребенок проскреб дыру в животе, а другой противный Колька носится целыми днями на велике неизвестно где, мужа тоже нету и вообще она, Маша, несчастная сирота. Мама всегда с готовностью жалела «сиротку Хасю», и довольная Маша, получив свою порцию любви и заботы, уползала к себе на второй этаж. Там, в комнатке, заваленной старыми журналами, она читала детективы в больших количествах, жевала сушеные яблоки и размышляла над будущим детским именем, что, впрочем, плохо получалось из-за неопределенной половой принадлежности.

Дачная жизнь имела один существенный недостаток – там не было телефона. Поскольку телефон был единственной возможностью общения с Сашей, Маше приходилось как минимум раз в неделю ездить в город. В принципе, она не имела ничего против, поездки можно было совмещать с визитами к врачу, кроме того они придавали жизни разнообразие, надо было собираться, одеваться, принимать городской приличный вид. Живот, еще отросший на дачной свободе, совершенно не желал поддаваться какому-либо насилию и упихиваться в цивильные платья, пришлось совместно с мамой сшить для него летний комбинезон, зеленый в веселую клеточку. Брат Иван, едва увидев Машу в новом наряде, тут же прозвал ее «наша гусеница». Прозвище, данное отчасти за цвет комбинезона, отчасти за новые нерасторопность и плавность движений всегда раньше быстрой, порывистой Маши, мгновенно прижилось, и ближние скоро вообще перестали называть Машу как-то иначе.

– А где наша гусеница?

– Да вон, к гамаку поползла, – так и слышалось на участке.

Маша не обижалась на домашних, но, добравшись до телефона, не упускала случая пожаловаться мужу:

– Они меня там гусеницей дразнят, я это пузо уже еле таскаю, а тебя нету, заступиться некому, приезжал бы ты уже скорей, что ли…

– Ты не гусеница, ты пузеница, – смеялся Саша в ответ.

С приездом у него вроде бы получалось, но не раньше двадцатого июля, и это было уже впритык. Маша, которой хотелось, чтобы ребенок хотя бы родился в присутствии отца и мужа, не говоря уже о себе, пыталась настаивать на перенесении срока на пораньше, но тщетно.

– Машунь, ну что ты меня дергаешь, как сдам проект, так приеду, я же там не один завязан. Мне и так не хотели отпуск давать, я уж вырвался. Расскажи лучше, как там мелкий себя ведет…

Кроме беседы с мужем, Маша использовала свои поездки в Москву для подготовки детского хозяйства. Вспомнив как следует, что бывает нужно для ухода за младенцем в первое время, Маша составила список и методично заготовляла необходимые вещи.

Существует примета, что до появления ребенка на свет не нужно покупать никаких вещичек, чтобы не сглазить, и в свое время с Колькой Маша следовала ей, доверив подготовку маме, но в этот раз решила наплевать на приметы и все-все приготовить самой. Магазины изобиловали различными нужными, не очень нужными, полезными и просто приятными штучками для маленьких детей. Маша с огромным удовольствиям бродила в этом детском царстве, покупая то одно, то другое и не переставая поражаться, как же все изменилось со времен Колькиного младенчества.

Главным революционным событием явились, конечно, памперсы, то есть одноразовые подгузники. У Маши просто в глазах мутилось при воспоминании о бесконечном кипячении, полоскании и проглаживании Колькиных пеленок и подгузников, а сейчас – нет проблем. Снял, одел сухое, грязное выбросил. Все счастливы и довольны. Все же, по зрелом размышлении, Маша решила не экономить и купить на всякий случай еще и новую стиральную машину, чтобы сама кипятила. Она понимала, что Сашка сможет пробыть с ней только месяц, а она, в свою очередь, никуда не поедет, пока младенцу не будет хотя бы месяца три, так что придется одной вертеться. Стиральная машина – это полжизни при маленьком ребенке, а потом маме останется, тоже неплохо.

Решено – сделано. Маша обзвонила несколько магазинов, выбрала, что хотела, и была в очередной раз потрясена возросшим уровнем российского сервиса. Утром она позвонила и договорилась о покупке, а часам к пяти вечера, не выходя из дома, стала счастливой обладательницей новенькой, уже подключенной и работающей машины. На радостях Маша достала с антресолей тюк старых, еще Колькиных пеленок и распашонок, перекипятила их все и, так уж и быть, заодно и выгладила.

Потихоньку Маша подготовила детский стол, накрыла чистой простыней и разложила на нем в строгом порядке все причиндалы, от стопки разутюженных пеленок до баллончика для очистки детского носа от непрошеных соплей. Уезжая на дачу, она всякий раз накрывала стол марлей от пыли, а возвращаясь, снимала марлю и с гордостью оглядывала свое стерильное хозяйство, добавляя то одну мелочь, то другую, или перекладывая что-то более удобным образом.

Так в хлопотах прошли остаток мая и большая часть июня. Маша чувствовала себя очень и очень неплохо, насколько это вообще возможно в ее состоянии при такой жаре. Пошаливало слегка давление, но в целом Татьяна Ивановна была Машей довольна, о чем и говорила при каждом новом визите.

Где-то с середины июня ходить стало совсем тяжело. С утра, пока было не очень жарко, Маша выползала в гамак, подвешенный в теньке за домом, лежала там до обеда, а после уходила долеживать день на диване в своей комнатке или на террасе. Поездки в Москву пришлось оставить – сил не было. Маша только радовалась, что успела-таки сделать основные дела, Сашке осталось лишь привезти от знакомых детскую кроватку да собрать коляску, лежавшую на антресолях с Колькиных времен.

В следующий поход к врачу, в последних числах июня, Машу сопровождала мама – одна она ехать уже не рискнула. Татьяна Ивановна и в этот раз была всем довольна, но велела Маше сходить на последний перед родами ультразвук. Маша отправилась, в душе надеясь, что, может, вредное дитя хоть на этот раз повернется к лесу задом, а к ней передом и даст разглядеть свой пол, но не тут-то было. Зато ей сказали, что детская шея обмотана пуповиной.

Встревожившись, Маша зашла еще раз к Татьяне Ивановне, сказала, так мол и так, не сделать ли лучше кесарево сечение, но врач ее успокоила, сказав, что обвитие пуповины встречается у трети всех детей и ничего страшного собою не представляет.

Маша с мамой пообсуждали еще все это по дороге на дачу, но остановились на том, что врач знает, что говорит, и волноваться особенно не о чем.

Дня через три после этого визита Маша проснулась ночью от боли в животе. Ей снился тяжелый, мутный сон, как будто она пришла в гости к подружке Лельке, та уговорила ее остаться ночевать, а Маше с утра к врачу, но она зачем-то осталась, спала плохо, проснулась рано, с болью во всем теле, и вот едет через всю Москву в душном метро и ругает себя, зачем ночевала у Лельки, Лелька нарочно ее оставила, а в метро теперь полно народу, ее больно толкают в живот, дышать нечем… Словом, кошмар.

Усилием воли Маша проснулась. Сон кончился, но боль в животе осталась. Строго говоря, это была не совсем боль и не совсем в животе, ныла поясница, тянуло бок, ребенок тяжело ворочался, как медведь в берлоге, а на душе был липкий страх.

Маша заставила себя успокоиться, встала, выпила воды и съела пару таблеток ношпы. Подошла к окну, откинула штору. Ночь была ясной и свежей. Маша постояла, глядя на звезды и уговаривая себя, что ей все приснилось, ничего не болит и бояться нечего, потом снова вернулась в постель. Заснуть до утра ей так и не удалось.

Как только утром послышались шаги и голоса, Маша с трудом спустилась на террасу. Выглядела она, надо полагать, соответственно, потому что мама встревожилась еще до того, как Маша открыла рот. Было решено перебираться в Москву – там и врач ближе, и телефон под рукой, и вообще спокойнее. Беда в том, что перебираться было не на чем – в таком состоянии на электричке Маше ехать не хотелось, кроме того, встал вопрос, куда девать Кольку. По такой жаре ребенку в городе и вообще-то делать нечего, а тут уж и совсем будет не до него.

Тут Машу осенило. У ее первого мужа, Колькиного отца, была машина, а также новая жена с ребенком и, по слухам, тоже дача где-то под Москвой. Отношения с первым мужем были не то, чтобы уж очень теплые, но достаточно ровные, и Маша решила попросить его взять Кольку недели на две, приехать за ним сюда на машине и на обратном пути подбросить ее в Москву.

План был не бесспорен, но сработал. Мама сходила позвонить на почту, и к вечеру под окнами стояли видавшие виды «Жигули», куда грузили раскисшую Машу, взволнованную маму и Кольку, который был страшно рад поехать к папе купаться на озеро.

Оказавшись наконец в своей квартире, Маша почувствовала себя лучше. Успокаивало то, что до больницы – полчаса на такси и телефон под рукой, и вообще дом есть дом. Стол с детским барахлом мирно светился стерильной белизной в углу, вселяя надежду. Маша позвонила мужу, но потом даже пожалела об этом, потому что Сашка разволновался не на шутку, а самой Маше уже казалось, что страхи были напрасны.

Поклявшись на прощание, что завтра после возвращения от врача она немедленно перезвонит (на работу! – не шутка), Маша повесила трубку.

На следующий день с утра пораньше помчались на такси к врачу. Татьяна Ивановна, слегка удивленная Машиным внезапным появлением, внимательно выслушала и осмотрела ее, но никаких отклонений не обнаружила. Поскольку Маша продолжала настаивать на том, что с нею что-то не в порядке, Татьяна Ивановна, подумав, отправила ее на мониторинговое обследование, велев после зайти опять.

Это самое обследование оказалось страшно долгим и скучным мероприятием. Живот обмотали разноцветными проводками, приложив там и сям круглые датчики, данные с которых поступали на самописец. Тонкое перышко с легким скрипом выводило извилистые линии на бумажной ленте, понять ничего было нельзя, двигаться запретили, читать тоже.

Так прошло два часа, после чего Маше вручили исписанную ленту и сказали, что все в порядке.

Она вернулась к Татьяне Ивановне. Та уже закончила прием, отпустила сестричку и сидела в кабинете одна. Маша вручила ей ленту. Доктор развернула ее, рассмотрела и подтвердила, что с ребенком все в порядке, он бодр и активен ровно настолько, насколько надо, и волноваться не о чем.

Но Маша как-то не могла успокоиться. Спина еще побаливала, похожих ощущений во время первой беременности Маша не помнила, чувствовала себя слабой и незащищенной, и это было непривычно. Было страшно и при этом неясно, надо ли бояться, а если надо, то чего, и неопределенность происходящего пугала еще больше.

Когда она лежала на мониторинге, на соседних койках подвергались той же процедуре еще две женщины, обе в больничной одежде, и Маша узнала, что они лежат здесь в отделении патологии беременности, где держат до самых родов. Маше подумалось, что и ей лучше всего было бы лечь сейчас в это отделение и там долежать спокойно оставшееся время. Так она Татьяне Ивановне и сказала.

Та задумалась. Потом взяла листочек бумажки, и стала на нем считать.

– У тебя сейчас какой срок? Восемь месяцев, тридцать шесть недель. Рожать тебе, безусловно, рановато, еще хотя бы недельки две надо походить, хотя ребенок крупный и активный. Видишь ли, Машенька, я бы тебя положила, мне не жалко, и тебе было бы спокойней, и мне, но Центр наш через две недели закрывается, поэтому каждый случай на госпитализацию чуть не через микроскоп рассматривают, а у тебя явных показаний нет.

– Как через две недели закрывается? – испугалась Маша. – Вы же говорили, первого августа.

– Первого августа совсем закрывается, а с пятнадцатого июля прекращается прием новых больных, и рожениц в том числе.

Маша только ахнула.

– Татьяна Ивановна, а как же я? Мне ведь как раз после пятнадцатого рожать. Что ж со мной будет? Я не хочу, я не могу в районную больницу, я к вам сюда из-за границы рожать приехала, возьмите меня. Положите сейчас ну хоть как-нибудь, тогда уж не выгонят, Татьяна Ивановна, миленькая, не бросайте меня, я вам буду так благодарна…

То ли магическая фраза про благодарность возымела действие, то ли Маша просила уж очень жалобно, Татьяна Ивановна посмотрела пристально Маше в глаза и сказала следующее:

– Слушай внимательно. Положить в патологию прямо сейчас я тебя никак не могу, но если ты придешь в родильное отделение в мое дежурство и будешь говорить, что рожаешь, я возьму тебя в родилку, подержу там сутки, а оттуда переведу в патологию. Я дежурю сегодня, а потом – через три дня, пятого. Поняла? Но я тебе ничего этого не говорила.

Маша согласно кивнула, попрощалась, вышла из кабинета. Мама, сидевшая все это время на скамеечке около двери, кинулась было к ней с расспросами, но Маша жестом показала ей: «Погоди». Молча они прошли по длинному коридору, вышли на лестницу, и тут, оглядевшись, Маша вкратце пересказала маме разговор с врачом.

– Она согласна меня положить, но только через родилку. Я думаю, надо обязательно соглашаться, а то они тут еще закроются, вообще на улице останусь. Лучше я лишнюю неделю в больнице полежу, всем спокойней будет.

Мама, подумав, согласилась, что это, наверное, и в самом деле наилучший вариант, но сегодня этого делать не стоит, а вот через три дня – в самый раз.

Они тем временем спустились по лестнице и шли к выходу через длинный холл. Одна стена была застекленной, а вдоль другой тянулись ряды раздевалки, которая по летнему времени не работала. Но свято место пусто не бывает, теперь там расположились лоточники-коробейники со своим разнообразным товаром. Тут можно было купить и книжки, и косметику, и какую-то одежду, но больше всего было детских товаров – специфика обязывала.

Маша невольно замедлила и без того небыстрый шаг, приглядываясь к барахлу. На одном из лоточков она заметила люльку-корзинку для переноски младенцев, голубую, шелковую, с кружевами. Вещь в обиходе совершенно ненужная, красоты она была потрясающей. Маша остановилась рассмотреть поближе. Продавщица, заметив ее интерес, начала всячески нахваливать колыбельку, говоря, что вещь исключительная, завезли только сегодня, было две, осталась последняя. Как всегда, подобные уговоры, особенно тот факт, что последняя, возымели действие, и Маша полезла за кошельком. При этом где-то в подсознании снова шевельнулась мыслишка, что не надо бы заранее, тем более, что и вещь не первой необходимости, выпендреж один, но колыбель манила неудержимо.

В упакованном виде она оказалась хоть и плоской, но длинной и неудобной, ни к Маше, ни к маме в сумку не лезла, пришлось так подмышкой и тащить.

По дороге домой такси решили не брать. Центр находился на окраине, такси там косяками не ходили, пока еще дождешься, а нужный автобус сам подкатил к остановке.

Трясясь на автобусном сиденье и крепко прижимая к себе колыбель, Маша снова и снова передумывала – ложиться ей в больницу или понадеяться на авось и доходить на свободе, гадала то так, то эдак, приводила маме аргументы за и против и сама же их опровергала.

Собственно говоря, против отделения патологии серьезных аргументов не было, разве что Машино негативное отношение к больницам вообще да необходимость прорываться с боем через родилку, все это было несерьезно, а польза получалась вроде немаленькая, но тут такое дело, что никогда нельзя знать наперед…

В любом случае было ясно, что если и ложиться, то не сегодня, и таким образом впереди есть как минимум три дня. Дома Маша постаралась отвлечься, вытащила люльку из пакета, поставила на детский стол. Та сияла своей небесной красотой, и Маша возрадовалась.

Немного погодя, мама, убедившись, что Маша более-менее в порядке, засобиралась съездить к себе домой, приготовить папе обед. Маша попутно поручила ей докупить еще кое-каких мелочей из детского списка и, закрыв за мамой дверь, схватилась за телефон – звонить мужу.

Саша неожиданно оказался против больницы, причем основным его аргументом была какая-то нелепость вроде:

– Ну да, и будешь там две недели недосягаемая без телефона, а я про тебя ничего знать не буду и буду с ума сходить. Я и так работать уже почти не могу.

– Вот и хорошо, – парировала Маша. – Может, в таком случае тебе стоит приехать побыстрее?

– Машка, прекрати. Я тебе миллион раз объяснял, я приеду двадцатого.

– До двадцатого я двадцать раз рожу. Мне с этим делом надо вообще до пятнадцатого успеть.

– Гусеница зловредная! Не смей без меня рожать!

– Тогда, милый, тебе придется поторопиться. В крайнем случае, можешь освоить курс родовспоможения, будешь двадцатого принимать роды сам.

Хотя переругивались больше в шутку – всерьез они почти никогда не ругались – разговор все равно Машу расстроил. Снова зашевелились в голове разные сомнения.

Тут еще позвонила подруга Леля, они протрепались минут пятнадцать ни о чем, но Маше снова вспомнился сон, с которого начались болячки, она расстроилась еще больше, и даже вернувшаяся к вечеру мама не могла ее успокоить.

Спала Маша плохо, всю ночь вертелась с боку на бок, везде было неудобно и трудно дышать. Утром встала помятая, голова гудела, настроение было неважным. В довершение опять заболела спина, и Маша начала всерьез жалеть, что не воспользовалась Татьяниным предложением еще вчера.

– Ну и ладно, – мрачно сказала она в конце концов маме, – по крайней мере, последние сомнения отпали. Пятого точно пойду ложиться, если вообще доживу.

Но ребенок и тут себя проявил. С утра не захотел шевелиться, ни на какие уговоры и постукивания не отзываясь, пятку найти тоже не удавалось. До пятого было еще больше полутора суток, и Маша распсиховалась окончательно. Спина ныла, не переставая, а вечером к этой боли добавилось еще и неприятное ощущение, что кости таза сами собой начинают раздвигаться в стороны. Одновременно с этим начались густые белые, как вазелин, выделения. Но это-то как раз было Маше знакомо, такое уже было перед первыми родами, примерно за сутки. Восприняв этот сигнал организма, как руководство к действию, Маша решила больше ничего не ждать, и ехать в роддом немедленно.

– Ничего, – говорила она маме, судорожно собирая в сумку необходимые в больнице мелочи, – положат, никуда не денутся, полежу лучше там денек, а потом Татьяна придет, а то сейчас прихватит как следует, второй раз, наверное, это быстрее, чем первый, вообще доехать не сможем. Сегодня третье, вечер, Татьяна дежурит пятого, уж сутки пережду как-нибудь.

Поймав такси, они быстро доехали до больницы. Несмотря на довольно позднее время, по-летнему еще только смеркалось, и в синеве сумерек длинное здание Центра казалось загадочным кораблем, на котором Маше предстояло отправиться в нелегкое плаванье.

Но сначала им предстояло найти вход. Тот, через который они обычно заходили в поликлинику, был закрыт, кругом – ни души, так что спросить было не у кого.

Маша с мамой медленно пошли вдоль здания, дергая поочередно все попадающиеся двери, но тщетно. От волнения у Маши даже прошли все боли, и в глубине души зародилась мысль, не плюнуть ли и не вернуться ли домой, подождать нового дня.

Но, дойдя почти до самого конца здания, они обнаружили искомое. На полуподвальной двери, обитой цинком, красовалась небольшая табличка: «Родильное отделение. Приемная», и тут же, пониже, белел листочек с суровой рукописной надписью: «Не стучать!»

Слегка озадаченная этим запретом, Маша толкнула дверь. Она не поддалась, явно будучи запертой. Маша с мамой переглянулись. Может, конечно, это и не та дверь, которая им нужна, но на ней хотя бы табличка правильная. Тут Маша заметила на косяке кнопку звонка. Нажала. Звонок отозвался где-то внутри резким звоном, но ничего более не последовало. Маша повторила попытку, на сей раз задержав руку подольше.

– Чего трезвоните? – раздался неожиданно из-за двери сердитый голос. – Иду, не ясно?

Дверь со скрипом и скрежетом открылась, и Маше с мамой предстала низенькая, полуседая и страшно сердитая тетка в белом халате.

– Ну, чего надо? – накинулась она на них. – Чего раззвонились, потерпеть не могут, сказано же – не стучать.

– Я, вообще-то, рожать сюда пришла, – огрызнулась Маша, решив, что тетка – больничная нянечка или санитарка, которые грубят только безответным, а от решительного тона пасуют. – Не можете открыть вовремя – не запирайте.

– Учить она нас тут будет, – проворчала тетка, но уже менее злобно, – документы давай, роженица.

Маша протянула ей паспорт и обменную карту с выпиской. Тетка схватила бумажки, споро пролистала и обрушилась на Машу с новой силой.

– Роженица, тоже мне, – заверещала она. – Да у тебя сроку тридцать шесть недель, тебе еще месяц ходить, знаю я вас таких, вы в патологию лезете, не буду класть!

Может, в какой-то другой момент Маша и испугалась бы, тем более что в словах тетки про патологию была доля истины, но сейчас она и без этого была достаточно взвинчена, а хамский выпад окончательно ее разозлил. Приняв, как ей казалось, надменный вид, Маша самым своим барственным тоном изрекла:

– Вы-то, конечно же, меня класть не будете, это не в вашей компетенции находится, а вот врача позовите и побыстрее, он сам решит.

– Не стану я никого звать, – не сдавалась нянька. – Нечего тебе тут. Домой езжай, через месяц придешь.

Маша собрала в кулак все силы, чтобы не разреветься. Звенящим от обиды голосом она, стараясь казаться спокойной, отрезала:

– Не станешь – не надо, не зови. Но чтоб вы знали, у меня идут схватки, никуда уходить я не собираюсь, выгнать меня вы не имеете права, а если со мной что случится – пойдете под суд!

То ли этот аргумент возымел свое действие, то ли нянька поняла, что Машу не напугаешь, но она молча развернулась и исчезла в глубине коридора, унося бумажки и бормоча в Машин адрес что-то нелестное. Мама ободряюще подмигнула Маше – мол, наша взяла, не тушуйся.

Маша перевела дух и огляделась. Вожделенный приемный покой оказался на поверку темноватым помещением с кафельным нечистым полом и мутно-голубыми крашеными стенами, возле которых стояла пара низких больничных дерматином обтянутых скамеечек. Из него уходил вдаль и сворачивал где-то там за угол совсем уже темный коридор, в самом начале которого была неплотно прикрытая дверь. Из-под нее пробивался яркий, но неестественный люминесцентный свет. Мама, присев, позвала и Машу, но той не сиделось, и она продолжала нервно прохаживаться туда и сюда, хотя ожидание обещало быть долгим.

В подобном неласковом приеме не было ничего необычного – привычная практика московских роддомов, Маша уже сталкивалась с ней во время первых родов (и тогда впечатление было гораздо более ярким). Непонятно, на что рассчитывает в подобных случаях персонал – что женщина передумает рожать? Или что уйдет из выбранного, часто по блату, роддома? Или что, сломавшись, заплатит еще и здесь? Скорее же всего это просто неистребимое желание безнаказанно утвердиться за счет слабого, столь присущее, увы, «нижним чинам», помноженное на естественную усталость ночной смены. Беременная женщина, да еще с начинающимися схватками – где уж тут взять сил на то, чтоб постоять за себя перед нянькой приемного покоя, да и страшно, да и времени жаль, что говорить…

Сколько прошло времени, Маша не знала – было не до того, напряжение не отпускало ее – но вот вдали что-то громыхнуло, послышались шаги и голоса, и из коридора появилась давешняя нянька в сопровождении высокого и худого молодого человека в зеленом халате и шапочке на голове – очевидно, врача.

– Это вы рожать пришли? – приветливо обратился он к Маше, заглядывая одновременно в ее бумажки. – Мария Алексеевна? Тридцать два года, вторые роды, тридцать шесть недель? Пойдемте, я вас посмотрю.

Маша послушно пошла за ним в приоткрытую дверь. По пути она обернулась к няньке, стоявшей чуть поодаль, и не удержалась – скорчила значительную рожу. Нянька сделала вид, что не заметила.

За дверью начинался уже настоящий приемный покой. Белый кафель, несколько коек, покрытых рыжей клеенкой, белые же медицинские шкафчики и столы, два письменных стола с кучей разных папок и бумаг и душ за занавеской. Врач подвел Машу к одной из коек, велел раздеться и лечь. Пока Маша раздевалась, врач внимательно расспрашивал ее, что, собственно, ее беспокоит, почему она считает, что это начинаются роды, и где и как у нее болит. Выслушав Машины жалобы, он покивал головой, подумал, мягко и осторожно помял живот в разных местах, послушал его стетоскопом и сказал, что придется, хоть и не хочется, осмотреть ее изнутри.

– Понимаете, Мария Алексеевна, внутренним осмотром мы можем спровоцировать начало родов, а вам бы еще рановато, надо постараться, подождать хотя бы недельку.

– Я понимаю, доктор, – отвечала Маша, – но мне кажется, не будет тут никакой недельки, у меня уже и кости раздвигались, и пробка отошла.

– Посмотрим, посмотрим, – кивал головой доктор. – Мы очень осторожненько…

Проникновение руки оказалось неожиданно болезненным, Маша непроизвольно дернулась и тут же почувствовала, как под спину потекло что-то теплое.

Врач поднялся. Рука его в перчатке была мокрой и чуть розоватой. Он перехватил Машин испуганный взгляд.

– Не волнуйтесь, Мария Алексеевна, у вас чуть подтекал плодный пузырь, я нашел, где, и попытался зажать отверстие. Ничего страшного, попробуем пока не рожать. Я сейчас заберу вас к нам в родильное, сделаем вам укольчик, ночку полежите у нас, а завтра после обхода, если все будет в порядке, переведем в патологию.

– Я наблюдалась у Татьяны Ивановны, – вспомнила Маша кодовые слова. – Она должна меня к себе взять.

– Что ж вы раньше не сказали? – обрадовался врач. – Она как раз завтра с утра придет, вот и разберетесь. Нина Петровна, – крикнул он няньке, – оформляйте женщину к нам, только без клизмы, будем сохранять. – И вышел из комнаты.

– Там мама, моя мама ждет, – вскинулась Маша. – Надо сказать ей, что меня кладут, пусть едет домой, а то поздно, отсюда ж не выедешь.

– Разберемся, – сурово огрызнулась нянька. – Подождет, мне ей еще одежду твою отдавать, паспорт опять. Приехали ночью, так подождет.

У Маши уже не было сил ругаться и вообще никаких сил не было, хотелось только, чтобы это все скорей кончилось, хоть как-нибудь. В ней уже начался процесс превращения живого человека в обезличенного обитателя больницы – «больного». Удивительно, насколько быстро, попав в больницу, человек теряет черты индивидуальности, начиная с одежды и кончая характером, становится покорным и боязливым, слушая указания медиков как небесные откровения и опасаясь прогневить их хоть чем-то. Забавно, что сами медики, с одной стороны, всячески поощряя такой переход, с другой – презирают больных за эту покорность, относясь с некоторым уважением к тем, кто за броней «дурного характера» исхитряется сохранить черты полноценной личности, хотя «работать» с такими неудобно.

С Машей же еще все только начиналось. Нянька, покопавшись в шкафу, вынула оттуда и бросила ей халат и рубашку. И то, и другое, многократно прошедшее прожарку в стерилизаторе, было бледно-серого цвета и не имело пуговиц. Кое-как натянув эти тряпки, Маша обнаружила кучу дыр, которые, к несчастью, в некоторых местах совпадали, так что в целом вид был малоприличный. О больничной бедности Маша была наслышана и, в общем, больших претензий не имела – кто ее тут видит, кроме врачей, тем уж точно все равно, а завтра она наденет свое, домашнее. Сунув ноги в жуткого вида безразмерные кожаные тапочки, брошенные нянькой, Маша встала, выражая готовность к дальнейшим процедурам.

Нянька, сидевшая за столом, начала задавать Маше разные вопросы, ответы на которые записывала с дикой скоростью в многочисленные графы больничной карты величиной с небольшую простыню. Покончив с этим, она поднялась, взяла в одну руку паспорт, другой сгребла кучку машиной цивильной одежды и направилась к двери.

Маша, сообразив, что та сейчас будет отдавать все это маме, направилась за ней, надеясь через мегерино плечо крикнуть, чтоб мама не волновалась и ехала скорее домой, с ней, с Машей, все в порядке.

Она вполне преуспела. Нянька, правда, рыкнула на нее, загоняя обратно в кабинет, и наотрез, с руганью, отказалась брать у мамы сумку с Машиными больничными вещами: «Не положено своего в родилку, не знаете будто, а еще лезете…», но Маша успела помахать рукой и сказать почти все, что хотела. А сумку, в конце концов, мама завтра передаст.

Вернувшись в приемный, нянька, по инерции продолжая ворчать, достала из очередного шкафчика пробирки и блюдечки и позвала Машу к себе.

– Иди, счас кровь у тебя буду брать на группу.

– Так у меня группа в карте записана, – удивилась Маша. – В консультации брали, да и у вас тут, сколько ж можно.

– Не знаю ничего, так положено, – и Маша сдалась.

Глядя, как нянька споро крутит по тарелочке Машину кровь, определяя группу, Маша, подумав, решила, что нянька, наверно, не совсем нянька – судя по тому, какие достаточно сложные манипуляции она производит самостоятельно. «Наверное, должна быть дежурной акушеркой, – рассуждала она сама с собой. – Интересно, чего она тогда так на людей бросается?»

Определив и записав группу крови, нянька-акушерка вновь наорала на Машу за то, что та не остригла дома ногти, не сняла обручальное кольцо и не побрилась. Маша и сама себя за это ругала, знала ведь, что придется, хотела все это сделать, но потом в суете и страхе забыла. Ворча и бранясь, тетка выдала ей тупые здоровенные ножницы и ржавый станок и указала на душевую кабинку.

Пока Маша возилась там в тесноте, раздался пронзительный звон. Маша не сразу сообразила, что он означал прибытие ее новой товарки по несчастью.

– О, ходют и ходют! – возопила тетка. – Одну не успела оприходовать, а тут вона.

Она не спеша направилась открывать, и скоро Маша различила доносящийся из-за двери уже знакомый ей радушный диалог.

Впрочем, случай с новой роженицей был явно более экстренным, чем Машин, потому что акушерка сама привела новенькую в приемный, усадила на койку и довольно быстро пошла за врачом.

Женщина примерно Машиных лет кулем сидела на койке, согнувшись пополам и держась за живот. Лица ее Маша не видела, но откуда-то из колен доносились сдавленные всхлипы, и Маше показалось, что та плачет. Осторожно подойдя, Маша погладила женщину по плечу, спросила сочувственно:

– Больно?

Женщина подняла голову. Она действительно плакала, глаза были красные, лицо в потеках туши. Переведя дыхание, она с трудом ответила:

– У меня срок… тридцать недель… И схватки сильные… Я упала, и вот…

– Ну ты подожди, – заторопилась Маша, не зная, как утешать в такой ситуации. – Сейчас врач придет… Они что-нибудь сделают… Еще обойдется… У меня тоже раньше началось, врач сказал – остановят.

– А у тебя какой срок? – со вспыхнувшим интересом спросила женщина. – Тебя как звать?

– Маша. У меня тридцать шесть. Почти тридцать семь, – добавила она тут же, из каких-то суеверных соображений не желая на себя наговаривать даже ради успокоения плачущей.

– А я Ира. Нет, у меня не остановят, уже сильно очень. Только бы ребенка спасли, – и Ира снова заплакала.

– Ты не плачь, постарайся успокоиться, – затеребила ее Маша. – А у тебя еще дети есть?

– Есть. Сын. А я так дочку хотела, – Ира зарыдала в голос. – У меня девочка, дочка, – с трудом выговаривала она.

Тут в комнату вбежала акушерка Нина Петровна и за ней два врача. Все втроем они засуетились вокруг Иры, и Маша сочла за лучшее отойти и не лезть под ноги. Сев в отдалении на одну из коечек, она стала ждать, пока у кого-нибудь дойдут руки и до нее.

Снова раздался звонок. Через какое-то время на сцене появилась новая роженица, на этот раз почти девочка – первые роды, девятнадцать лет. Иру только что увели, и Нина Петровна занялась новенькой, крича не нее еще громче, чем раньше на Машу – девочка боялась и слово в ответ сказать.

Маша поняла, что если не хочет просидеть тут всю ночь, надо как-то напомнить о себе. Перебив особенно звучную тираду акушерки, она потребовала, чтобы с ней тоже что-нибудь делали, например, сменили бы ей драный халат, а нет – отправили бы уже в отделение.

Онемев на секунду от Машиной наглости, да еще в присутствии другой больной, акушерка обрушилась затем на нее, как девятый вал:

– Приперлась тут в патологию ложиться, да еще права качает, тебе что, ты тут как огурчик, а эти девочки у меня в родах, потерпишь, не сахарная!

– Да уж конечно, – не сдавалась Маша. – Я тут рожу, вы не заметите. Врач что сказал?

То ли Нине Петровне надоело ругаться с Машей, то ли смелость и вправду города берет, но она вдруг подошла к телефону, стоящему тут же на столе, набрала три цифры на диске и сказала в трубку:

– Родильное? Пришлите кого-нибудь, у меня тут женщину к вам забрать надо. Да, Юра смотрел. Говорит, схватки. – При этих словах она окинула Машу скептическим взором и повесила трубку.

Минут через пять в комнату вошла симпатичная белокурая сестричка, взяла со стола машину карту и увела Машу с собой.

Они прошли по длинному темному коридору мимо каких-то дверей, нагроможденных друг на друга загадочных предметов и толстых труб. Маше стало ясно, что при ходьбе ее одежды распахиваются абсолютно непристойным образом, и страшно жалела, что не настояла на выдаче других. Где-то в простенке вдруг открылся грузовой лифт, они шагнули в него, сестричка нажала кнопку, и агрегат загудел, подымая кабину вверх…

Лифт остановился. Следуя за сестричкой, Маша вышла из него и оказалась перед стеной из толстого зеленого стекла, на которой горела красными буквами надпись: «Родильное отделение. Стерильно. Посторонним вход воспрещен».

Сестричка потянула на себя дверь и пропустила Машу внутрь. Родильное отделение представляло из себя большой зал, левая часть которого была нарезана перегородками, не достающими до потолка, на несколько закутков-пеналов, а в правой, более темной, стояло несколько письменных столов, диван, кресла, конторская стойка, какие-то медицинские шкафы и холодильник – и суетилось несколько человек в белых халатах. И был крик.

Крик был везде – он плыл над помещением, окутывал его, проникая во все уголочки. Собственно, крик не был единым, он распадался на многоголосые стоны, всхлипы, причитания и вопли, связные и бессвязные, тихие и громкие, но все они, разнообразные, как бы сплетались в один непрерывный вой, монотонный и ужасающий.

Впрочем, ужасающий только для непричастных. Маша даже почти не испугалась – ей уже приходилось рожать и она помнила свои ощущения по этому поводу. Когда кричишь – легче. Первые роды обошлись у нее – счастливицы – довольно легко, она рожала всего часов шесть и не успела ни намучиться, ни накричаться, но хорошо помнила свою тогдашнюю соседку по палате, рожавшую вторые сутки – та даже кричать уже не могла, только стонала при каждом вдохе, а Маша, жалея ее, собственной боли почти не заметила.

Сестричка тем временем провела Машу в ближний ко входу пенальчик. Тут стояло четыре кровати – по две вдоль стенки. На одной, дальней, кто-то лежал. Сестричка указала Маше на дальнюю кровать у противоположной стены и шепотом сказала:

– Вы устраивайтесь пока, я сейчас к вам приду, укольчик сделаю. У нас шумно, конечно, но вы постарайтесь поспать.

Маша легла на сыроватую простыню, укрылась тоненьким байковым одеялом и только сейчас поняла, как ноет от усталости тело. Опять всплыла боль в пояснице, теперь она разошлась по всей спине до плеч. Только ребенок не возился, но как раз лучше бы было наоборот. «Эй, там, малыш, ты где?» – неуверенно окликнула его Маша. Бесполезно. «Впрочем, дитя и в лучшей обстановке на зов не откликалось, – сказала себе Маша, не давая страхам разгуляться вновь, – а тут мы как-никак под присмотром».

Вернулась сестричка со шприцом, велела Маше повернуться задом.

– Простите, а что это? – подозрительно поинтересовалась Маша. – Может, не надо?

– Не волнуйтесь, это просто успокоительное, чтоб вы поспали.

– Не надо, я так засну, у меня ребенок не шевелится, – забормотала Маша, но сестричка уже поднимала одеяло.

– Не волнуйтесь, все в порядке с вашим малышом, это легкое, совершенно не повредит. Спите.

Снотворное, судя по всему, было действительно крайне легким, потому что вообще не подействовало. Заснуть Маша так и не смогла, продремала остаток ночи в полузабытьи под несмолкающий крик, а утро встретила с мутной головой и противным вкусом во рту. Почистить бы зубы, так ведь нечем. Зато спина болела немного меньше.

Женщина на соседней кровати тоже уже не спала. Заметив, что Маша открыла глаза, она приподнялась, потянулась, улыбнулась Маше.

– Доброе утро. Проснулась? Пойдем умоемся, пока сестры не пришли.

На ней был человеческого вида домашний халат и нормальные тапочки. Откуда-то из-под подушки она вытащила полотенце, мыло и зубную щетку. Маше стало завидно.

– Слушай, а откуда у тебя все это? Сюда ж ничего не пускают.

– Ну еще скажешь… Я из патологии, меня вчера вечером привели, что ж я, щетку не возьму?

Вздохнув, Маша поплелась за соседкой, которую звали Лена, в умывальную. Кое-как выполоскав рот и почистив зубы пальцем, она все же почувствовала себя лучше. Пожалуй, даже есть захотелось. По прежнему опыту Маша знала, что никакой еды до родов не светит, потому что желудок должен быть пустым, и настроилась на долгое ожидание. К ее удивлению, в палате их встретила веселая женщина средних лет, которая при виде их всплеснула руками и сказала:

– Вот они! А я смотрю, куда ж мои девочки запропали! Давайте-ка быстренько завтракать, а то обход скоро.

Она провела их в какой-то закуток на половине врачей, где на небольшом столе стояли уже две тарелки с манной кашей и два стакана чая.

– Кушайте и идите ложитесь, мы тут потом уберем, – и убежала, мелькнула только большая копна мелкокудрявых рыжих волос.

Маша удивленно посмотрела на соседку.

– А я думала, перед родами есть нельзя.

– Вера Федоровна сказала, что можно, значит, можно, – невозмутимо ответила та, отправляя в рот ложку каши.

– А кто это – Вера Федоровна?

Лена посмотрела на Машу с неудовольствием, как бы удивляясь ее неосведомленности.

– Вера Федоровна – старшая акушерка. Она сегодня дежурит. Повезет, если успеешь в ее смену родить.

– Почему?

– У нее руки золотые, так примет – не заметишь. И сама тетка отличная, мы, в патологии, ее все знаем, стараемся в ее смену попасть. Тут уж, конечно, как кому повезет. А сегодня еще Татьяна Ивановна в ночь дежурить будет, это вообще класс – такая пара. Они с Верой часто вместе дежурят.

Маша при этих словах приободрилась. Перспектива попасть в хорошие руки радовала, как никогда. Она быстро доела кашу, выпила остывший чай и следом за соседкой вернулась на койку.

Больничное время – странная штука. Казалось бы, ничем не заполненное, оно должно тянуться бесконечно, но почему-то пролетает неожиданно быстро. Маше казалось, что не прошло и получаса, как они вернулись с завтрака, когда в их закуток вбежала еще одна медсестра со словами: «Девочки, обход, обход», – поправила им одеяла, смахнула рукой невидимую пыль со спинок кроватей…

Обход был впечатляющ. В узкий пенальчик вошло одновременно человек десять, все в белых халатах и шапочках, страшно торжественно. В центре этой группы шел довольно пожилой, солидного и строгого вида седовласый господин в роговых очках. К нему почтительно обращались: «Профессор».

Обход сперва подошел к Лениной кровати. Из толпы выступила женщина, в руках у нее была открытая карта. Подав ее профессору, врач стала быстро что-то рассказывать про Лену, перемежая речь латинскими словами. Маша пыталась было вслушиваться, но быстро отключилась. Профессор кивал, прочие хранили почтительное молчание. Затем врач откинула одеяло с живота Лены, профессор пощупал живот в двух местах, снова кивнул.

– Продолжайте, – милостиво сказал он врачу и направился к Маше. Все, толкаясь, устремились – насколько можно было в узком промежутке – за ним.

Про Машу рассказывал вчерашний доктор Юра, который ее принимал. Он быстро и сбивчиво оттараторил историю Машиного появления в больнице, ее жалобы, свои впечатления и закончил тем, что Маша – больная Татьяны Ивановны, та сегодня принимает смену, и он полагает оставить Машу здесь до ее прихода.

Профессор благосклонно кивнул, склонился к Маше, сам приподнял одеяло – врач Юра запоздало дернулся помочь, но не успел. На Машин живот легла сухая, твердая рука, слегка надавила, чуть сдвинулась…

– Профессор, – шепотом сказала Маша, – я со вчерашнего дня шевелений не чувствую.

Профессор молча протянул другую руку куда-то назад, в нее мгновенно легла палочка стетоскопа. Приставив стетоскоп к животу, профессор стал слушать, вытянув трубочкой губы и насупив седые брови. Маша напряженно ждала.

– По-моему, все в порядке, – наконец подытожил профессор. – Сердцебиение отчетливое. Впрочем, – тут он обернулся к врачу Юре, – направьте ее на ультразвук, пусть посмотрят еще раз. И ждите Татьяну Ивановну.

Профессор поднялся, и вся процессия потекла к выходу. Маша торопливо прошептала: «Спасибо, профессор», но вряд ли была расслышана.

Еще через какое-то время – счет ему был Машей абсолютно потерян, кроме того стало неудержимо клонить в сон – в закуток вошла молоденькая медсестра.

– Кого назначили на УЗИ?

Маша приподнялась на койке.

– Вставай, я тебя отведу.

Они вышли из-за стеклянной стены, прошли по очередному коридору – их было в этом здании какое-то бесконечное множество – зашли в лифт.

– Ты хоть причешись, – сказала вдруг Маше сестра, кивая на стенку лифта.

Маша вдруг осознала, что это зеркало. И в нем она, Маша, с всклокоченной головой и в неприлично драном халате. Пригладив волосы рукой, она попыталась как-то перераспределить на себе халат и рубашку, чтобы дырки на них хотя бы не совпадали, но тут лифт остановился, двери раскрылись, и Маша оказалась в коридоре, полном людей, не больных, а обычных, нормально одетых людей. И ей пришлось идти между ними, как сквозь строй, прикрывая руками самые крупные дыры и ловя на себе сочувственные взгляды. От стыда Маша даже не сразу узнала знакомый коридор поликлиники, где и сама, бывало, просиживала часами в очереди на этот же ультразвук.

Сейчас ее осмотрели без очереди – хоть какая-то радость. Врач, повозив по животу датчик, подтвердил сестричке, приведшей Машу, что с ребенком все в норме, если не считать обвития пуповины вокруг шеи.

– Тридцать семь недель, – уточнил он сроки. – А по размеру головы – тридцать восемь. По вашим подсчетам, какой у вас срок? – обратился он к Маше.

– Тридцать шесть с половиной, – ответила та.

– Ну и точность, – засмеялся врач. – Тридцать семь. Значит, просто голова большая. Умный будет.

– А кто будет-то? – с надеждой спросила Маша. – Не видно там?

– Не, не видно. Да вам уж недолго ждать, скоро узнаете.

Обратный путь уже не показался Маше таким мучительно-стыдным, а в закуток за стеклянной стенкой она вошла, как домой. Крики рожающих больше не казались такими ужасными – а может, днем их просто было меньше. Ее ждала Вера Федоровна с обедом, а Лены не было. На вопрос Маши, где же соседка, Вера Федоровна засмеялась:

– Где-где… Все вы там будете. Рожать пошла.

– Вера Федоровна, – вдруг вырвалось у Маши, – у меня пуповина на шее. Вы меня возьмете к себе, хорошо?

Та окинула ее внимательным взглядом.

– Ладно, чего ж не взять. Ты не волнуйся, пуповина у половины детей на шее, и ничего.

– Но вы возьмите меня, я хочу с вами рожать.

– Договорились, иди ложись, – и Вера Федоровна исчезла.

Маша легла, попыталась устроиться поудобнее и подремать, но сон не шел. Она тяжело ворочалась с боку на бок, то тут, то там болело, почему-то начали мерзнуть ноги. «Господи, – думала Маша, – ну хоть бы кончилось все это поскорее, хоть бы рожать уж начать, что ли, или в патологию уж бы перевели. Впрочем, когда-нибудь все кончится, деваться некуда, надо терпеть».

Мысли были нечеткими, какими-то муторными. Наверное, Маша все-таки задремала, потому что вдруг оказалось, что около кровати уже стоит Татьяна Ивановна.

– Ну, здравствуй, красавица. Ты тут что делаешь-то?

– Я? – Маша постепенно приходила в себя. – Ой, Татьяна Ивановна! Здравствуйте! А мне вчера нехорошо стало, я испугалась, решила прийти. У меня уже пробка отошла, и воды капали…

– Ну и хорошо, – улыбнулась ей Татьяна Ивановна. – Значит, будем рожать. Готовься, я сейчас всех обойду, вернусь и посмотрю тебя как следует.

Немного погодя она действительно вернулась в сопровождении медсестры, которая несла какие-то инструменты и белый эмалированный лоток.

Татьяна Ивановна заставила Машу сесть на постели с поднятыми коленками, ловко подсунула под нее лоток, надела резиновые перчатки и что-то такое стала делать у Маши внутри. Больно не было, Маша чувствовала только холод металла, и вдруг хлынул поток – Маше показалось именно так – горячей жидкости, зажурчал в лотке, а довольная Татьяна Ивановна поднялась и стала снимать перчатки.

– Воды светлые, все в порядке, даже раскрытие началось, где-то полпальца. Мариночка, переведи женщину в предродилку и начинайте готовить.

– Ой, – спохватилась Маша, – а мне вчера… ну… клизму не сделали – думали, обойдется.

– Хорошо, что сказала, умница. Марин, проводи ее вниз, пусть все сделают, и постель ей подготовь. Все, девочки, меня ждут.

Татьяна Ивановна ушла. Медсестра Марина помогла Маше подняться на ноги, свернула ее постель скаткой и скинула на пол.

– Пошли, я тебя пока в приемное отведу, а вернешься – тогда и в предварительную положим. – Поглядев вслед Татьяне Ивановне, Марина укоризненно покачала головой и доверительно прошептала Маше:

– Вот так всегда, как дежурит, так в ее смену чуть не тридцать родов идет, носится всю ночь, как бешеная. Все хотят с ней рожать.

Снова коридор, лифт, темные проходы и уже знакомый приемный покой. Там сидела другая акушерка, тоже пожилая и с виду ничуть не добрее вчерашней.

Марина передала ей Машу с указаниями, что нужно делать, и убежала. Тетка проворчала что-то на тему, что у нее и без того полно работы, но стала наполнять водой здоровую кружку.

– Иди, ложись вон, – указала она на узкую коечку, накрытую клеенкой, над которой высился штатив. – Бери наконечник, засовывай в себя как можно глубже.

Маша покорилась. Когда она справилась с задачей, тетка установила кружку в штатив, что-то подсоединила и открыла краник.

Маша взвыла. Любой взвоет, если в него зальют литра два холодной воды, а Маше и до того было не по себе. Выдрав из себя наконечник, она бегом – как только позволяло пузо – кинулась в закуток, где стоял унитаз, мечтая только об одном – как бы не родить прямо на месте.

Тетка проводила ее мрачным взглядом и пошла заниматься другими жертвами – в приемном, ожидая своей очереди, сидели, держась за живот и постанывая, еще две совсем молодые женщины.

– Нечего стонать, – прикрикнула на них тетка. – Первородки. Терпите, вам не скоро еще. – Она не спеша заполняла медкарты.

Маша выползла из туалета, пытаясь держаться за все участки тела сразу, и рухнула на стул.

– Ну, все? – мрачно спросила ее акушерка. Маша кивнула. – Подождешь немного, я счас вот еще девочек оформлю, всех вместе вас отведу.

Это был не вопрос, а приказ. Маша снова кивнула, ей казалось, если она раскроет рот, то тутже и родит. Она несколько раз глубоко вдохнула, осторожно пошевелилась – нет, вроде отпускает…

– Кстати, – вдруг вспомнила она, – раз я все равно тут сижу, дайте мне, пожалуйста, другой халат, этот жутко рваный.

– Можно подумать, – фыркнула тетка, – другой лучше будет. Мне не жалко, я дам.

Она кинула Маше другой комплект, который и вправду был ничуть не лучше. Но все-таки дырки там были в других местах, и Маше удалось наконец придать себе почти приличный вид – по крайней мере, сквозных дыр не зияло.

Ждать было еще довольно долго – тетка с оформлением не торопилась. Маша рассматривала новеньких, чувствуя себя по сравнению с ними бывалым аборигеном. Одна девочка была очень красивой, совсем молоденькая, с длинной черной косой. Она громко стонала, закусив губу, и с трудом отвечала на теткины вопросы, вызывая у той законное раздражение. Другая, сжавшись в комочек, испуганно смотрела на происходящее и явно старалась сдерживаться от стонов.

Маше захотелось хоть как-то их поддержать – ведь они-то тут первый раз, постоять за себя толком не могут, ничего не знают, и больно, и страшно… Она подошла поближе и тихонько заговорила с той, которая молчала – что, да давно ли схватки, да сильно ли болит – обычный бабский разговор, но, честное слово, от этого, бывает, становится легче.

Тетка мрачно покосилась на Машу, но промолчала. Закончив опрашивать красотку, она поманила к себе тихую девочку и повела ее сдавать кровь и делать прочие процедуры.

Стоны оставшейся девушки перешли в тихое подвывание. Она согнулась пополам, держась за живот, коса моталась по полу. Маша подсела к ней, стала что-то говорить, просто чтобы та отвлеклась. Девушка смотрела на нее полубезумными глазами, как загнанный дикий зверь.

– Ну подожди, – говорила Маша. – Ты не стони, ты дыши глубже. И считай: раз, два, три, а на четыре – вдох.

– Я не могу, – выдохнула та. – Раз, два, три, – ооо! Не могу! Сейчас умру!

– Не умрешь! – это вернулась акушерка. – Пошли кровь сдавать!

Она увела девушку с косой. Из-за перегородки раздались уже не стоны, а просто-таки вопли и акушеркина брань. Маше захотелось уйти, потому что слушать все это было достаточно тошно. У акушерки в приемном, конечно, работа собачья, не позавидуешь, но трудно было отделаться от мысли, что в ее поведении – да что в ее, все они совершенно одинаковы, как с одной пластинки, – есть еще что-то специально злобное. Словно чем-то виноваты перед ними приходящие рожать женщины.

В приемную зашла медсестра Марина – Татьяна Ивановна беспокоилась, куда запропала ее подопечная. Маша обрадовалась – в родилке было, пожалуй, спокойней.

Новое Машино место было уже в дальнем конце родильного отделения. Проходя по коридору, Маша остановилась было около отгороженного прозрачной стенкой родильного зала – там на кресле кто-то рожал, суетились врачи, очень хотелось посмотреть, но Марина быстренько увела ее. В предродовой палате, мало отличавшейся от закутка, где Маша провела ночь, – разве что места побольше, кровати повыше и их всего три, Марина помогла Маше забраться на ближнюю к двери койку, подоткнула ей под спину подушку, прикатила откуда-то капельницу на штативе и ловко ввела Маше иголку в вену возле локтя. Закрепила пластырем, открыла вентиль капельницы, велела лежать спокойно и убежала. Через несколько минут вернулась, катя на тележке уже знакомый Маше прибор для мониторинга, облепила датчиками живот, накрыла сверху одеялом и исчезла окончательно.

То ли раньше за суетой Маша этого не замечала, то ли это началось только что, под действием капельницы, но вдруг она почувствовала, как по ней прокатилась волна – не боли даже, а какого-то внутреннего мышечного напряжения, начавшаяся в области поясницы и разошедшаяся по всему телу вверх и вниз, от макушки до пяток.

«Схватки, – сообразила Маша, сразу вспомнив ощущения первых родов. – Ну слава Богу, началось, теперь уже недолго, только потерпеть осталось». В первый раз Маша рожала часов шесть, а второй раз, говорят, еще быстрее. Главное, наконец наступила ясность, потому что все время в роддоме Машу слегка, где-то в подсознании, мучили некая неопределенность ее положения и сомнения в том, на самом ли деле ей надо здесь находиться.

Схватка повторилась, даже сильнее, чем первая. Прижав к животу руку, Маша подумала, не начать ли уже кричать, но тут схватка отпустила, и Маша отложила свое намерение. С криками тоже все не так просто, тут есть важный психологический момент – те, кто кричат много и громко, естественным образом раздражают врачей, но про тех, кто совсем молчит, они могут в суете позабыть. Кричать надо начинать не тогда, когда уже совсем невмоготу, а немного заранее, чтобы успели помочь. С другой стороны, над тобой не будут стоять неотлучно все время, поэтому если начнешь орать сильно заранее, в самую трудную минуту лимит помощи будет исчерпан. Помочь, правда, особенно нечем – никаких сильных обезболивающих при родах все равно не дадут, но даже простое стороннее участие, просто чтобы кто-то подошел и подержал за руку – в такой ситуации очень помогает. Маша запоздало пожалела, что уехала из-за границы – непонятно, хорошо ли там рожать, но мужу точно разрешают участвовать в процессе, можно вцепляться в него и кричать – пусть сочувствует. Кроме того, рассказывали, что там делают эпидураль – один укол и полное обезболивание. Ход рассуждений был прерван новой схваткой, а когда она кончилась, Маша решила больше не ждать и в следующий раз заорать обязательно.

Тут же она вспомнила, как во время первых родов лежала вот также в предродилке и думала, надо ли уже начинать орать или можно еще потерпеть – дальше будет хуже. Лежащая рядом с ней женщина мучилась схватками вторые сутки, уже даже кричать не могла – только глухо стонала и была почти без сознания. Маша все думала: «Вот будет мне так же худо – буду кричать», но так и не успела – пришла акушерка и сказала, что Маше пора рожать.

«Все, сейчас заору, – сказала себе Маша, – а то опять рожу и даже наораться не успею». Схватка, как назло, не наступала, а когда наконец подошла и Маша изготовилась, в палату в сопровождении Веры Федоровны вошла уже знакомая Маше девочка снизу – та, красивая, с черной косой. Девушка шла, согнувшись вдвое и не переставая рыдать в голос. Вера Федоровна быстро и ловко уложила ее на соседнюю с Машей кровать, прикрыла одеялом и подошла к Маше.

– Видишь, соседку тебе привела – веселее будет. Как сама-то?

– Оо-у-оо, – запоздало взвыла Маша вслед уходящей схватке. – У меня, Вера Федоровна, схватки вовсю. Больно!

– Ну и замечательно. Сейчас поглядим, – весело согласилась акушерка, подняла с Маши одеяло и осторожно осмотрела ее. – Да у тебя уж на два пальца раскрытие, еще пару часиков – и рожать пойдем. Молодец!

Словно в подтверждение ее слов тут же началась новая схватка, очень болезненная, и Маша застонала уже непритворно.

– Вера Федоровна, не уходите, побудьте со мной!

– Ну, деточка, ты ж не одна у меня. Вон Сюзанка, – она кивнула в сторону Машиной соседки, – вот-вот рожать начнет. Я приду, когда надо будет, ты не волнуйся.

Схватки следовали уже одна за другой, Маша еле дух успевала переводить. Соседку по указанию Веры Федоровны куда-то увели, но Маша почти не заметила этого.

– Господи, – думала она, – и так еще два часа… Ой, мама! – это уже вслух. – Мамочка!

Характер схваток постепенно изменился. Они будто спустились ниже, стали менее болезненными, но более настоятельными, распирающими изнутри. Маша вспомнила, что так же было и в первый раз и это называлось «тянет на низ» и означало совсем скорые роды. «Странно, – подумалось ей, – говорили – часа два, а тут и часа не прошло, не может такого быть. Ой, нет, может-может».

– Вера Федоровна! – закричала она вслух. – Кто-нибудь! Посмотрите на меня.

К ней почти сразу подошла Татьяна Ивановна, спрашивая, что случилось.

– По-моему, – всхлипнула Маша, – у меня уже потуги начинаются. На низ тянет. Я знаю, что рано, посмотрите, пожалуйста… Ой!

Татьяна подняла одеяло, взглянула на происходящее и совершенно спокойно произнесла:

– Умница. Вот и дождались. Вставай, пошли рожать. Верочка, – позвала она куда-то в коридор, – ты освободилась? Тут еще наша девочка готова.

В палате возникла довольно взмыленная Вера Федоровна в забрызганном кровью халате. Она присела на Машину кровать, глянула под одеяло, шумно выдохнула, перевела дух и снова встала:

– Да, эта готова. Ну, и я готова. Пошли, Машенька.

Татьяна Ивановна приподняла Машу за плечи. Маша, превозмогая очередную схватку, потянулась было вставать, неловко дернула рукой и сбила иголку капельницы, до сих пор торчавшую в вене. Честно говоря, она вообще забыла о ней, за суетой-то. Игла выпала, оцарапав Маше руку, из капельницы что-то полилось. Вера Федоровна ловко подхватила трубочку, ведущую от мешка с жидкостью к игле, быстро вправила саму иголку обратно в вену, плотно прижала, позвала еще сестричку и велела той нести за Машей штатив.

Такой живописной группой – в центре корчащаяся от боли Маша, слева Татьяна Ивановна, справа Вера Федоровна, зажимающая машину руку в локте, сзади сестричка со штативом от капельницы – они прошествовали по коридору в родильную палату.

Родильная палата – их в отделении было две – представляла собой здоровенное помещение, залитое ярким голубовато-зеленым светом, похожим на дневной, только более пронзительным. Помимо обычных ламп тут горели, кажется, еще и кварцевые – пахло озоном и еще чем-то медицински-стерильным. В середине возвышалось родильное кресло, чуть поодаль еще одно, вокруг которого суетилось три человека в белых халатах – там шли очередные роды. Вдоль стен столы и стеллажи, полные чего-то разного – разглядывать было некогда.

В промежутках между схватками Маша с помощью Веры Федоровны забралась на кресло и оказалась в полусидячем положении с чуть приподнятыми ногами. Для них были специальные подставки – довольно удобно, мелькнуло в голове. Вера Федоровна производила какие-то манипуляции где-то в районе ее ног – Маша не видела, какие именно, но и не старалась вникать. Руки тем временем сами нащупали по краям кресла две ребристые рукоятки и на автомате вцепились в них.

– Слушай меня внимательно, – раздался тем временем откуда-то из-за спины строгий голос Татьяны Ивановны. Маша попыталась было закинуть голову и извернуться, чтобы увидеть ее лицо, но голова закружилась, и она перестала.

– Мы сейчас будем рожать. Главное – дыши глубоко и ровно. Считай на выдохе до восьми. Не ори. Будешь орать – ребенку будет нечем дышать. Дождись потуги посильнее, хватайся крепче руками и считай. Поняла?

Маша кивнула, но тут началась такая потуга, что все указания тут же вылетели у нее из головы, она забыла обо всем на свете, потеряла самое себя и заорала, завыла – тем самым, утробным, всепоглощающим, необъятным воем.

Потуга слабела, и сквозь нее, сквозь звон в ушах, вернувшаяся Маша различила строгий и спокойный голос врача:

– Безобразно. Я что тебе говорила? Ты тут орешь, а ребеночек там головой об кости бьется. Не смей орать, дыши и считай. До восьми.

– Я не могу, – выдохнула Маша, сознавая – впрочем, неявно – свою вину.

– Можешь. Ты бы уж родила, если б не орала. Давай – сейчас.

Вновь подступила потуга, и Маша, чувствуя ее приход заранее, снова непроизвольно собралась заорать, но тут что-то зажало ей нос, она захлебнулась собственным криком, судорожно схватила ртом воздух, еще раз – в то же мгновение опомнилась, почувствовала резкую и одновременно тянущую боль где-то внизу и странное, невероятное мышечное напряжение, уперлась крепче ногами – перед глазами поплыла красная пелена – и начала считать:

– Два, три, четыре…

– Молодец! – услышала она откуда-то из красного тумана голос Веры Федоровны. – Еще немножечко! Не останавливайся!

Маша изо всех сил дернула на себя рукоятки, снова напрягла ноги…

– Шесть, семь…

Внезапно где-то внутри нее пробежала мокрая горячая волна – внутри, но будто выскальзывая одновременно наружу, страшное напряжение как-то сразу отпустило, Маше стало тепло и пьяно, она закрыла глаза (были ли они открыты?), отпустила руки и, уже на самом окончании выдоха, досказала: «Восемь…»

И тут же раздался новый звук, сначала тихий, неуверенный, но все набирающий громкость и приобретающий знакомые черты – крик младенца.

И невозможно было не раскрыть глаз, не посмотреть – откуда раздается новый крик, не продолжение ли это крика собственного, не кажется ли ей…

Маша приподнялась на локтях, успела заметить что-то красное и трепыхающееся в руках у акушерки, но тут же ее порыв был остановлен тем же строгим голосом, звучащим, впрочем, гораздо менее сурово:

– Куда, куда? Лежи. Отдыхай пока, с тобой еще не закончили.

Спорить совсем не хотелось. Маша послушно опустилась обратно, снова закрывая глаза, и только спросила:

– Все в порядке?

– Абсолютно, – ответила ей Татьяна Ивановна. – Слышишь, как орет? Не хуже тебя.

– А кто? – задала тогда Маша главный вопрос.

– Девочка, – раздался бодрый ответ Веры Федоровны уже откуда-то издалека. – Отличная девочка, три сто, Апгар семь-восемь…

Эти слова отпечатались в Машиной памяти чисто механически, тогда она не понимала даже их смысла, осознание придет потом, когда она будет перебирать их, как четки, ища спасения в каждом из звуков, оправдывая и пытаясь понять…

А тогда она не думала ни о чем, кроме счастливого: «Девочка», погружаясь в легкое полузабытье… С ней еще что-то делали, но больно уже не было, она, кажется, успела еще раз спросить, все ли в порядке с ребенком и получить положительный ответ, а потом ее переложили с кресла на каталку и повезли, повезли…

Она пришла в себя какое-то время спустя. Собственно, «пришла в себя» – неточное определение, она все время была более-менее в сознании, просто не было ни сил, ни желания шевелиться и соображать. Из блаженной прострации ее вывело ощущение холода. Особенно мерзли ноги. Когда чувство некомфортности все-таки пересилило нежелание шевелиться, Маша приподнялась на локтях и осмотрелась. Оказалось, она лежит на каталке неподалеку от родильного бокса, напротив нее – конторская стойка, за которой с другой стороны сидит и что-то быстро пишет молоденькая сестричка. А рядом с сестричкой стоит телефон.

Телефон! Машу как подбросило. Надо сейчас же позвонить своим, маме, Сашке. Они ничего не знают, а она тут дочку родила! Вот только как до него добраться… Каталка оказалась неожиданно высокой, а уверенность в надежности собственных ног неожиданно слабой…

Машина возня привлекла внимание сестрички. Она поднялась, подошла к каталке, первым делом откинула одеяло с Машиных ног, что-то проверила и, будучи явно удовлетворенной результатом, спросила Машу:

– Проснулись? Как себя чувствуем?

– Хорошо, – честно ответила Маша. – Только холодно. Ноги мерзнут.

– Сейчас я еще одеяло дам. А чаю хотите горячего?

– Хочу. А можно? И еще, знаете, – заторопилась Маша, – можно, я домой позвоню?

– Вообще-то больным не полагается… – с сомнением протянула сестричка.

– Я быстренько, – настаивала Маша, – и потом, я уже не больная, я тут дочку родила, знаете, как дочку хотела, сын-то у меня уже есть…

– Ладно, – засмеялась сестричка и подкатила Машу к стойке с телефоном. – Только, правда, недолго, а я пока чаю принесу.

Сестричка вышла, а Маша быстро набрала знакомый номер и уже через секунду разговаривала с мамой. Потом трубку взял папа, и тут Маша вдруг заметила на телефоне табличку с номером.

– Пап, – прервала она поток поздравлений, – возьми быстро карандаш и запиши, – она продиктовала номер, – скажи Сашке, пусть позвонит мне сюда. Когда он приезжает? И вообще, какое сегодня число?

– Шестое. Кажется. Сейчас вообще три часа ночи. Сашка вечером звонил, он сегодня и прилетает. Номер записал, сейчас позвоню ему, жди.

Довольная Маша повесила трубку и снова легла. Сестричка принесла ей чая в кружке с умилительным синим цветочком, и Маша пила его потихоньку, удивляясь, каким вкусным может быть больничный чай.

Внезапно зазвонил телефон. Сестричка сняла трубку, и по ее удивленно поднимающимся бровям Маша поняла, кто это звонит.

– Вы уверены? – недоуменно вопрошала сестричка в телефон. – Вы понимаете, куда звоните? Это родильное отделение, а не справочная…

Трубка клокотала что-то в ответ.

– Это меня, меня, – закричала Маша. – Ой, сестричка, миленькая, это мой муж, он из-за границы звонит, не вешайте трубку…

Сестричка недовольно пожала плечами, но трубку все-таки дала. Маша слушала захлебывающийся где-то там вдалеке Сашкин голос, и на все отвечала только: «Угу». А что еще говорить? Сашка уже знал, и что дочка, и даже все параметры, и что все хорошо. А Маша и всегда знала, что он ее любит. После очередного Машиного: «Угу» сестричка не выдержала и возопила:

– Да скажи ж ты ему хоть что-то по-человечески! Муж ей, такой везучей, в родилку звонит черт-те откуда, кому рассказать – не поверят, а она все «Угу» да «Угу»!

Маша засмеялась и стала прощаться с мужем.

– Я там тебе все написала дома, что еще сделать, и мама все знает, и я тебя завтра жду.

– Да не завтра, сегодня, – поправил ее Саша. – У меня самолет через три часа. Привет.

Повесив трубку, Маша не стала ложиться, а наоборот, осторожно села, проверяя, на месте ли все части организма. Сестричка предусмотрительно откатила ее подальше от телефона.

– Ты полежи, полежи пока, – сказала она, – скоро уже в палату отвезу.

Маша осмотрелась. Оказывается, кроме нее и сестрички, вокруг было полно народу. Не так далеко виднелся вход в родилку, туда кого-то вели, оттуда периодически выбегали врачи и медсестры, рядом стояло несколько каталок, на которых лежали такие же, как Маша, отмучившиеся счастливицы. У одной на груди лежал довольно большой байковый сверток – Маша не сразу поняла, что это младенчик.

– А где моя? Я тоже хочу! – потребовала она в пространство.

Откуда-то рядом с ней возникла Татьяна Ивановна.

– Как себя чувствуешь? – заботливо спросила она.

– Нормально, – ответила Маша. Новая мысль внезапно пришла ей в голову.

– Татьяна Ивановна, я так быстро рожала, наверное, вся порвалась?

– Ничуточки, – гордо ответила врач. – Как новенькая, завтра бегать будешь.

– А можно мне ребеночка посмотреть? – кивнула Маша на соседнюю каталку.

Татьяна Ивановна чуть поморщилась.

– Нет, Маш, девочку уже унесли. Там педиатр небольшие проблемки с дыханием нашла, ты ее завтра посмотришь.

– Но с ней все в порядке? – вскинулась Маша, внезапно встревожившись.

– Ну ты ж сама слышала, как кричит, – снова сказала Татьяна Ивановна, попрощалась и быстро ушла.

Хоть и говорят, что материнское сердце – вещун, но никаких настораживающих мыслей Маше в голову ни тогда, ни после не приходило. Она была совершенно спокойна и довольна. И девочку родила, и сама не покалечилась – красота. Впрочем, у Маши по-другому и быть не могло.

Машиной соседкой по двухместной послеродовой палате оказалась та самая красивая девушка с косой, которую Маша видела в приемном покое, Сюзанна. Она тоже благополучно родила дочку, это были ее первые роды, и она была полна впечатлений. Они с Машей проговорили безостановочно часа два, причем каждая практически в режиме монолога. Насколько Маша помнила, после первых родов с ней тоже было нечто похожее, очевидно, это такой общеженский способ выхода из родового шока. Потом Маша решила встать и сходить умыться, благо умывальня – кран, душ и туалет – были в той же палате. Поход ей удался неожиданно легко – страшно было только первый раз оторваться от кровати. Вообще она чувствовала себя на удивление прилично, только очень хотелось пить. В умывальне Маша нашла литровую банку, наполнила водой из-под крана и выпила, не отрываясь. Наполнила снова и взяла с собой в палату, но по дороге снова выпила почти всю. Сюзанна уже спала и во сне почему-то всхлипывала. Маша тоже легла и уснула.

Их разбудила нянечка, разносящая утренние градусники. Обе застонали и попытались укрыться в подушках, но та была неумолима:

– Вставайте, вставайте, через полчаса завтрак, потом обход. Привыкайте, вот как кормить начнут носить, чего делать-то будете?

Кормить! Маша подскочила на кровати. Действительно, ведь детишек приносят кормить. Интересно, пришло ли молоко? Маша пощупала грудь, та была горячей и твердой. Черт! Надо начинать расцеживать, а то мастит в момент заработаешь. С Колькой ей в свое время пришлось помучиться, молока было много, и больно поначалу было ужасно.

Нянечка вернулась за градусником, и Маша спросила:

– А когда кормить принесут? И мне чашка для сцеживания нужна стерильная.

– Чашку дам, – ответила нянечка, – а кормить принесут, как здорова будешь, у тебя вон температура тридцать семь и пять.

– Это от молока, – Маша ничуть не огорчилась. – А если все в порядке, то когда?

– Ну, может, завтра. Врача спроси. – И ушла.

После невкусного больничного завтрака Маша сходила в молочную комнату – была такая – и обзавелась там стерильной чашкой. Роль чашки, правда, выполняла майонезная баночка, но какая разница, главное, чтоб стерильная была, а эту Маша лично достала из стерилизатора. Пришла в палату, уселась поудобнее и занялась доильным процессом.

Не так-то это просто – извлечь молоко из отвыкшей трудиться груди. Но Маша не сдавалась, и минут через двадцать напряженной работы – даже пальцы устали – в баночку стало по капле стекать сперва прозрачное голубоватое молозиво, а потом и настоящее, белое, густое молоко.

Надоив примерно полбаночки и почувствовав, что грудь снова стала мягкой, Маша на время прекратила процесс. Сюзанна, отказавшаяся подвергать себя экзекуции, скептически оглядела результат Машиных трудов.

– И что, этого хватает? Как же малыш наедается?

– Да ты что? – рассмеялась Маша. – Это только сначала. Потом чем больше кормишь, тем больше молока приходит. Только сцеживать надо.

– Ну уж нет. Я лучше буду смесями кормить, чем так мучиться. Сейчас отличные смеси, водой развела – и готово.

Маша посмотрела на нее, как на дурную младшую сестренку. Сюзанна ей нравилась. Она была младше самой Маши лет на десять – другое, новорусское, поколение. Закончила школу, вышла замуж. Муж чем-то таким торговал, вроде машинами, но точно ей известно не было. Все это Маша узнала вчера во время их безумной беседы. Сюзанна не училась, не работала и не собиралась. Маше все это было странно и непривычно, но интересно. Как будто наблюдаешь за диковинным животным. Сюзанна даже внешне напоминала какое-то прелестное животное, вроде оленя – глаза, коса… Очень была красивая. Как с картины Веронезе. Маша сказала ей об этом, но комплимент пропал втуне – Сюзанна не знала, кто такой Веронезе. При этом она была доброй и ничуть не жадной. Вскоре после завтрака нянечка притащила в их палату две полные сумки – от Сюзанниных родственников, и та, разобрав их, немедленно начала закармливать Машу невиданными фруктами и французскими йогуртами, отдавая ей даже больше, чем ела сама. Так как завтрак был, прямо скажем, не ах, саму Машу никто пока не навестил, а есть хотелось, Маша принимала угощение с благодарностью, в душе понимая, что отдарить соседку равноценным образом не удастся – при всех их с Сашей достатках и заграничной жизни она половины продуктов в глаза не видала. Она даже попыталась сказать Сюзанне об этом, но та махнула рукой.

– Да перестань ты, я все равно всего не съем, они шлют, как безумные, а мне тут что – лопни? Сейчас, вот увидишь, еще принесут.

Между тем Маша стала задумываться, где же ее-то родные? Сашка ладно, он, может, и не долетел еще, а мама? С вещами и едой? Хочется же, в конце концов, нормальный халат одеть, не говоря уж о рубашке и прочем. Как удалось выяснить, родственники даже сюда, в палату, могли пройти, стоило только «попросить» как следует, не скупясь, нянечку внизу. Мама должна была прийти, уж Маша-то свою маму знала. А вот не шла. Это было странно, но даже тогда не подумалось Маше ничего плохого.

А после обеда ей принесли пакет с вещами. Маша быстро разворошила его – халат, рубашка, тапочки… Ни записки, ничего.

– А там кто-нибудь внизу ждет? – спросила удивленная Маша нянечку, доставившую пакет.

– Да что ты, какое ждет, – отмахнулась от нее та. – Пакет с утра лежит, его ж и не сдали по-человечески, сунули на стойку. Я уж пожалела, думаю, дай снесу…

Нянечка явно напрашивалась на гонорар за свой человеческий подвиг, но Маше было не до того. Она по-настоящему испугалась. Что должно было случиться с мамой – пакет был точно от мамы – чтобы та вот так бросила его и ушла? Не зашла, не написала записки, не подошла снизу к окну… Маша помнила, как все было прошлый раз – тогда, конечно, о визите родственников в палату нечего было и думать, времена были не те, но записки ей писали, и под окном все время кто-то стоял, и вообще… Нет, там явно что-то случилось. Но что? Она же разговаривала вечером, все было в порядке. Может, Сашка? Там самолет… Да что она в конце концов гадает, надо сейчас же пойти и позвонить домой.

Маша решительно поднялась, натянула халат, вышла в коридор и зашагала. Потом до нее дошло, что она, собственно, не знает, куда идти. Где тут телефон, и есть ли он вообще… В принципе должен быть хотя бы телефон-автомат, но у нее и жетончика нет… Тут она поравнялась с сестринским постом, где сидела, читая журнал, пожилая медсестра.

Маша кинулась к ней, говоря, что ей срочно нужно позвонить, а у нее нет жетона и вообще что ей делать в такой ситуации. Сестра, строго посмотрев на нее, вдруг спросила:

– Ты из какой палаты?

Маша ответила.

– Тебя ночью привезли? – уточнила сестра.

Маша, не понимая, согласно кивнула.

– Звони, – решительно сказала медсестра, открывая тумбу стола и извлекая оттуда телефонный аппарат. – Тебе, правда, нужно.

Все еще не понимая, почему ей – нужно, но полная дурных предчувствий, Маша дрожащими руками набрала мамин номер. Гудок, еще один.

Трубку сняла мама. Едва узнав Машу, не дав ей еще сказать ни слова, она нервно, взволнованно спросила:

– Ну как там, что?

– Да все нормально, мам, – ответила опешившая Маша. – Что у вас-то происходит? Сашка долетел?

– Да, он уже к тебе поехал, – отмахнулась мама. – Там-то что?

– Где там, мам? – Машино недоумение начало переходить в раздражение. – Я не понимаю, ты о чем вообще?

– Чего ты не понимаешь? – рассердилась в свою очередь мама. – Где твой ребенок?

– Как, то есть, где, – Маша вдруг поняла, что действительно не знает ответа на этот простой вопрос. – Ну, там где-нибудь, где положено. Нам еще не носили кормить. Но с ней все в порядке, я видела, отличная девочка, восемь баллов, и Татьяна говорила…

Маша услышала, как мама вздохнула.

– Сейчас к тебе приедет Саша, – сказала она уже другим, очень ровным тоном. – И вы с ним пойдете и найдете ребенка. Если сможешь, вечером мне позвонишь. – И отключилась.

Маша застыла с трубкой в руке. Сознание отказывалось работать и воспринимать происходящее. Явно случилось что-то ужасное, и это что-то, похоже, случилось с ней, с ее девочкой, но этого просто не может быть, это немыслимо, такого не бывает. Она, Маша, видела девочку, и девочка кричала, значит, была живая, и Маше ее показали, и там было восемь баллов, и… Да, но потом ребенка не дали, и Татьяна говорила что-то про проблемы с дыханием, но это не прозвучало, как что-то серьезное, она говорила – завтра. Стоп, чего гадать, надо сейчас же пойти и действительно найти девочку. Собственно, даже идти не надо, тут же у сестры и спросить…

Так Маша и сделала.

Сестра, сочувственно глянув на Машу (ох, не понравился Маше этот взгляд, лучше б уж наорала), перелистнула большую амбарную книгу, что-то проверила и сказала:

– На нашем этаже точно нету, пойди в интенсивную терапию, спроси там.

– А где это?

– Этажом выше, потом по коридору направо.

Маша побежала в указанном направлении. Лестница, коридор, нужное отделение за закрытой дверью. На стук вышла женщина в белом халате. Маша задала свой вопрос.

– Нет, – покачала головой женщина. – К нам не поступала.

– Вчера, вечером, – продолжала настаивать Маша.

– Да нет же, точно. У нас всего трое детишек, и все мальчики.

– А где же тогда моя? На этаже тоже нету…

– Надо, значит, в патологию идти. Это далеко. Подожди, – она дотронулась до Машиной руки, – я позвоню туда. Как зовут?

– Никак пока. Я не знаю.

– Да не ребенка, дурочка. Тебя как зовут? Как спрашивать?

Маша, плохо понимая, что происходит, назвала имя-фамилию. Женщина скрылась за дверью, потом возникла снова – Маша не знала, сколько времени прошло в промежутке – и объявила:

– Ну вот, я дозвонилась, там твой ребеночек. Девочка, три сто, пятьдесят сантиметров.

– Она… С ней все в порядке? – не смея надеяться, выдохнула Маша.

– Это я не знаю. Когда в порядке, сама понимаешь, в патологию не кладут. Иди туда, тебе скажут. Надо подняться на шестой этаж, это последний, там по коридору до конца, далеко-далеко, до другой лестницы, и по ней спустишься на третий. Там увидишь. Но девочка там.

Маша пустилась бежать по лестницам и коридорам. Здание было огромным, длинным и сложным. Снаружи оно выглядело более-менее обычно – серый бетонный параллелепипед, внутреннее же его строение, казалось, со внешним никак не соотносилось – два разных мира, разделенных больничным порогом. Этажи загадочным образом сливались, переходя один в другой, один раз лестница внезапно кончилась, и продолжение обнаружилось только за углом. Шестой этаж был сквозным – коридор шел вдоль всего здания, ни поворотов, ни перегородок, с одной, левой, стороны – внешние окна, из которых падал серый мутный свет, с другой – непрерывная стена с бесконечными пластиковыми окошками в какие-то помещения. В одном из них, кажется, шла операция – горел яркий белый свет, что-то делали люди в масках, но Маша, гонимая собственной бедой, бежала мимо, не останавливаясь, не приглядываясь, так что, возможно, это видение мелькнуло только в ее смятенном сознании.

Коридор наконец кончился. Окно в торце и чуть правее желтая дверь с надписью «Выход». Три этажа промелькнули в одно мгновение, Маша толкнула очередную дверь и оказалась в нужном месте.

Нужное место представляло из себя небольшой закуток, нечто вроде лестничной площадки, с небольшим окошком в торце же и двумя застекленными, замазанными белой краской дверями чуть поодаль. На одной из них Маша увидела табличку с длинной надписью: «Отделение чего-то-там и тра-та-та патологии». Оно. Маша толкнула дверь. Тщетно. Она подергала ее сильнее, постучала, снова подергала. Никакого ответа. «Бред какой-то, – подумалось Маше. – Туда же только что звонили. Куда они все подевались?» Она с силой застучала по проклятой двери, стекло задребезжало под рукой. Безрезультатно. «Черт знает что, пойду в другую дверь, спрошу, что тут происходит».

Другая дверь – Маша в спешке даже не глянула, что на ней написано – открылась на первый же стук. Оттуда вышла тетечка в белом халате, уютная такая тетечка среднего возраста, посмотрела на Машу вопросительно.

– Скажите пожалуйста, – обратилась к ней Маша, – я вот тут в патологию пришла, у меня дочка там, а дверь закрыта, нет никого…

– Бог с тобой, деточка, – был ответ, – там и не может никого быть, патология закрылась на профилактику летнюю, уж три дня, как последнего ребеночка перевели.

– А как же я? – поразилась Маша. – А моя девочка? Да нет, вы что-то путаете, мы ж только что звонили, сказали, девочка в патологии.

– Так это про тебя звонили, – сказала тетечка. – Это к нам. Тут твоя девочка. Вчера вечером привезли.

– Да, да, – подтвердила Маша, облегченно радуясь, что наконец сошлись концы с концами и можно что-то связное выяснить. – Как она там? Можно посмотреть?

– Сейчас узнаю, подожди тут, – пообещала тетечка и исчезла, закрыв за собой сплошную белую дверь. Перед Машиными глазами оказалась темно-вишневого цвета табличка с четкими золотисто-желтыми печатными буквами: «Отделение реанимации новорожденных».

Так и осталось неизвестным, сколько времени простояла окаменевшая от ужаса Маша перед этой дверью, но в конце концов она снова открылась, и та же тетечка, возникшая на пороге, произнесла:

– Там сейчас врачи работают, зайти нельзя, а ты приходи через часок, тогда и ребеночка посмотришь, и с доктором поговоришь. Сегодня Ольга Викторовна дежурит.

– Ольга Викторовна, – автоматически повторила Маша и вдруг вскинулась:

– А она, в смысле… девочка… – тут Маша подавилась словом и договорить не смогла, но тетечка поняла ее.

– Да господь с тобой, живая, конечно, что б она тут иначе была, – зажурчала успокоительно, – хорошая девочка, доношенная, вес вон – три сто, у нас знаешь, какие лежат – полтора кило, и тех выхаживаем. Ты вот что, ты приходи через час, все сама увидишь, и не реви смотри, молоко пропадет. Молоко сцеживаешь?

– Угу, – кивнула Маша сквозь действительно набежавшие откуда-то слезы, – сцеживаю.

– Вот давай, счас самое первое дело – молоко-то. Иди, поешь, после придешь.

Маша медленно побрела в свою палату по бесконечным лестницам и переходам. Дорогу снова пришлось искать, как в первый раз, будто и не неслась тут, как одержимая, какие-то минуты назад. Правда, теперь еще слезы мешали ориентироваться. Скоро Маша не выдержала, села на подоконник посреди очередного коридора и заревела по-настоящему, даже не заревела – зарыдала, молча, беззвучно. Ни сил, ни мыслей не было, только слезы, они лились и лились, Маша давилась ими, всхлипывала, пытаясь загнать их обратно, но они выливались снова, стекали между пальцев, впитываясь в байковый рукав халата, которым она безуспешно пыталась вытирать глаза…

Потом слезы кончились. Легче не стало, страх и тоска, сжимающие горло, грудь, что-то еще пониже – душу? – никуда не делись, просто слезы кончились. Маша еще посидела, бесцельно глядя в окно перед собой, но ничего не различая в нем, попыталась собраться с мыслями.

– Ну подожди, ты ничего толком не знаешь, ребенок жив, да может, и страшного-то нет ничего, надо посмотреть сперва, а потом вдаваться в истерику, что толку от твоего рева, – старалась она уговорить сама себя, а изнутри рвался животный вой:

– Что ничего, все уже случилось, если ничего страшного, так в реанимацию не кладут, если и живой, то неизвестно, здоровый ли, и вообще, какая разница, этого просто не должно быть, никак, никогда, это не со мной, я ничем не виновата, я не сделала ничего настолько ужасного, чтобы быть так наказанной, со мной такого быть не может, не может, не-е може-е-ет, НЕТ!

Откуда-то взялись новые слезы.

– Нельзя так сидеть, – пронеслась в гудящей, кружащейся голове здравая мысль. – Надо идти и вообще надо как-то держаться, а то в самом деле молоко пропадет.

Маша встала и потихоньку двинулась вдоль коридора. Коридор, поворот, лестница – она добралась до своей палаты. Прежде чем войти, зашла в умывальник, плеснула в лицо водой. Из зеркала глянули на нее красные заплаканные глаза.

– Не сметь, – злобно сказала Маша сама себе, предупреждая новый потоп. – Не сметь реветь, дура.

Вошла в палату. Сюзанка, соседка, кинулась к ней:

– Ой, Маш, ну где ж ты ходишь, к тебе тут муж приехал, внизу ждет, вон записка!

Маша взяла клетчатый листочек, на котором Сашкиным четким почерком стояли ее фамилия и номер палаты, развернула. Сосредоточиться не получалось, слова упорно не желали складываться в осмысленные фразы. Лучшее, на что Маша оказалась способна среди потока обрывочных мыслей, это спросить у Сюзанки:

– Он сказал, внизу будет ждать?

– Ну не он, конечно, нянька сказала, будет ждать ответа, наверно, внизу, где ж еще-то.

– Я сама схожу, – Маша повернулась к выходу.

– Маш, ты с ума сошла, куда ты пойдешь, тебя не пустят. Какая-то ты не в себе, что с тобой?

– Схожу, – повторила Маша и вышла в коридор.

Откуда-то среди путаницы мыслей и горького кома отчаяния в душе у Маши появилась почти волшебная способность безошибочно ориентироваться в хитросплетенных коридорах и переходах здания. Она не могла бы сказать, каким образом она знает, куда идти, на какую кнопку нажать в лифте и в какой поворот завернуть, но через пять минут, ни разу не замедлив хода и не сбившись с пути, она очутилась в приемном холле на первом этаже. Маленькая незаметная дверь, через которую она вышла, находилась в пяти метрах – снаружи – от барьера, за которым цербером сидела нянька, принимающая передачи. Няньку со всех сторон атаковали счастливые родственники, да и вообще ей не было дела до того, что происходит перед барьером. Почти напротив дверки, прислонившись к простенку между окнами, стоял муж Саша.

Он не заметил жены, потому что, естественным образом, не ожидал такого ее появления, и это дало Маше крошечную паузу, промельк секунды, чтобы попытаться поймать хоть какую-нибудь связную мысль.

– Господи, ну что я ему сейчас скажу? Впрочем, – и это была первая разумная мысль за последний час, – может быть, он что-то знает и сам мне расскажет?

И тут она уже оказалась рядом с мужем, носом ему в плечо, его рука на затылке, и на мгновение ей стало легче, что вот уже и не одна, а есть рядом кто-то сильный, надежный, в здравом уме, не отравленный больничным слабодушием…

И это было так уютно-обнадеживающе, что она с новыми силами оторвала лицо от спасительного плеча, глянула мужу в глаза, спросила:

– Саш, ты что-нибудь знаешь, ты понимаешь, что с нами происходит?

И чудо кончилось. Не сразу, не вмиг, муж никуда не исчез, и рука его была все так же тепла и отрадна, но дивная секундная легкость – что кто-то, не ты, сейчас решит все проблемы и отведет беду рукой – стала меркнуть неумолимо, разгоняемая Сашкиными растерянными, путаными словами.

– Маш, я тоже толком не в курсе, теща сказала – ребенок дышать не может, лежит тут где-то, чуть не в реанимации, это бардак какой-то, с тобой же все было в порядке, я ничего не понимаю…

Маша молчала. Они успели выйти из здания клиники на улицу, в теплый июльский день, сели на лавочку во дворе. Под ногами на красновато-коричневой глинистой земле путались жесткие стебли цикория, подмигивали голубым глазом цветка.

Маша закрыла глаза. Сейчас, сейчас… Надо только сосредоточиться, привести мысли в порядок – ох, не кружилась бы еще так сильно голова, зачем, дура, столько ревела, ну ничего, сейчас, я справлюсь – сейчас я все пойму, расскажу Сашке, мы подумаем вместе и все обойдется, только бы не заплакать снова, нет, не буду, еще секунду… Ну почему всегда я должна все знать за всех, я не хочу быть сильной, пусть кто-то утешает и ободряет меня… Но никого нет, мама неизвестно где, Сашка ничего не знает, весь в своих закорючках, а девочка там… Моя девочка там…

– Да, девочка в реанимации, я там была, но меня не пустили, сказали прийти через час. Сколько сейчас времени? Без десяти шесть? Ну вот, через пятнадцать минут пойдем. Я не знаю, отчего это случилось, все было нормально, она кричала, я слышала, и баллов было восемь. Каких баллов – ну, ребенка оценивают по десятибалльной шкале, шкала Апгар, так что восемь – совсем неплохо. Не знаю, что теперь делать, сейчас узнаем, что врачи скажут – то и будем. Сама? А что сама? Что со мной может случиться? Да лучше бы со мной что-то случилось, чем так…

До сих пор Маша говорила тихим монотонным голосом, отвечая на мужнины вопросы как автомат, но под конец не выдержала, слезы снова вытекли наружу, она уткнулась лицом в Сашину майку и замолчала.

Саша тоже молчал. Может, это было и лучше, но Маше хотелось услышать хоть что-нибудь ободряющее, хотя бы, что тут никто не виноват. Почему-то казалось, что своим молчанием Сашка обвиняет ее, Машу, в том, что случилось, что это именно она недосмотрела, сделала что-то не так. Маша и сама все время искала подспудно свою вину, но сама – это одно, а от кого-то, пусть даже от мужа, тем более от мужа…

Она поднялась со скамьи.

– Пойдем, пора уже. Тут не так просто, пока еще доберемся…

Чтобы церберша на входе не цеплялась к Саше, они вошли в здание через другой подъезд, ведущий в поликлинику – там, в толпе людей, никто вопросов не задавал. Ведомая своим новым чутьем, Маша четко находила дорогу, безошибочно ориентируясь в безликих коридорах. Ее самое удивляла эта открывшаяся способность – в обычной жизни Маше, напротив, был присущ полный «топографический кретинизм» – извечная способность интеллигентной женщины заблудиться в трех прямых углах. Наверное, Центр принял меня и я теперь с ним срослась – мелькнула безумная мысль, но Маша от нее отмахнулась, потому что за последним пролетом лестницы, по которой они подымались, уже ждало их – и чем ждало, неизвестно – отделение реанимации новорожденных.

На этот раз их пустили внутрь. Давешняя тетечка, узнав Машу, молча взяла ее за руку и провела по узкому коридорчику в какую-то вроде приемной маленькую комнатушку, кивнула в сторону узкой скамеечки, стоявшей вдоль стены и вынула из шкафа белые халаты, зеленые бахилы, маски и шапочки на головы.

– Одевайтесь пока, я сейчас доктора позову.

Маша с Сашей стали торопливо натягивать выданную одежду, путаясь в завязках от бахил, и тут в комнатку вошла худенькая высокая женщина, довольно еще молодая, с усталым добрым лицом.

– Здравствуйте, меня зовут Ольга Викторовна, я ведущий врач вашей девочки…

Маша вскинулась было что-то спросить, но Ольга Викторовна сделала рукой останавливающий жест, дескать, не перебивайте, и Маша промолчала.

– Состояние ребенка тяжелое, в наличии синдром дыхательных расстройств, ателектаз легких, начинающаяся пневмония, была проведена интубация дыхательных путей, подключен аппарат «искусственные легкие», ребенок получает…

Далее следовал перечень лекарств, состоящий из непонятных полулатинских названий. Маша слушала все это, как-то странно успокаиваясь, словно бы все эти медицинские термины, половину которых она не могла уяснить до конца, не могли иметь отношения ни к ней, ни к ее ребенку.

Доктор закончила, сделала паузу, затем кивнула Маше:

– Что вы хотели спросить?

– Ольга Викторовна, – выговорила Маша хриплым шепотом (почему-то ей свело горло), – а если так, попроще, как там? Как она?

Маша имела в виду, конечно, тот самый главный вопрос: «Будет ли жить?», но произнести его ей было не по силам. Врач, впрочем, кажется, поняла.

– Ну что я могу вам сказать? Состояние, конечно, тяжелое, у нас легких детишек нет, но при этом ваше положение далеко не худшее. Ребенок стабилен, через машину, но дышит, потом, она все-таки почти доношенная, вес совершенно нормальный, хотя сейчас отеки большие, точно трудно сказать, но девочка крепенькая, и мы делаем все, что можем… Будем надеяться.

– Скажите, – Маша собралась с силой для нового вопроса, – а отчего такое могло произойти? Ведь все было нормально, и беременность, и роды, она кричала, как родилась. Почему?

– Ну, точно вам этого никто не скажет. Может быть ряд причин – роды были слишком быстрые, – Маша кивнула, соглашаясь, – ребенок хоть и немного, а все-таки родился раньше срока, мало ли, что еще.

– Там пуповина была на шее, – подсказала Маша.

– И это тоже могло сказаться, хотя навряд ли. Асфиксии-то как раз почти не было. Словом, теперь не скажешь, будем стараться справиться. Пойдемте, я вам ее покажу.

Маша совсем забыла, что Сашка тоже был здесь, и даже удивилась, услышав его вопрос:

– Скажите, доктор, мы можем что-нибудь сделать? Ну, я не знаю… Чем-то как-то помочь…

– Да, конечно, – доктор слегка улыбнулась. – Я собиралась вам об этом сказать чуть позже, но раз вы спросили… Из тех лекарств, что получает ваш ребенок, есть одно – я напишу вам название – его больница не дает, оно дорогое, и родители покупают сами. Вам мы пока переливаем, но как бы в долг, взяли пока из запасов, покупают же сразу на весь курс. Так вот, вы тоже найдите, оно довольно редко где бывает, и принесите как можно быстрее. Я вам напишу и телефон справочной дам. Кстати, – добавила она, – у нас тут, прямо в здании, хорошая аптека, может быть, в ней как раз есть – неделю назад там кто-то покупал. Ну, пойдемте.

Они проследовали за доктором в глубь отделения, та остановилась перед одной из дверей, подняла на лицо маску и жестом показала Маше с Сашей сделать то же.

За дверью был большой светлый зал, все стены его были уставлены медицинской аппаратурой, датчики, трубки, провода, а на некотором расстоянии от этих стен стояли один, два… восемь прозрачных пластиковых ящиков, закрытых со всех сторон. Ящики были опутаны проводами и трубками, и в каждом на чем-то белом и мягком неподвижно лежал крошечный розовый младенец. Зрелище было настолько фантасмагорическим, неожиданным и жутким, что Маша не сразу осознала, что один из этих младенцев – ее собственный.

– Вот это – ваша, – указала вдруг Ольга Викторовна на третью справа коробку. – Посмотрите пока, я сейчас подойду, – и вышла.

Младенец – трудно было назвать его девочкой, мальчиком ли – лежал, раскинувшись, на спине. Ножки, ручки – в стороны. Крохотные запястья были обмотаны матерчатыми манжетами, от них шли провода к разным датчикам на стене. Из носа, уголка рта, пупка торчали и уходили куда-то еще пластиковые трубки. Головенку охватывала еще какая-то лента, из под нее тут и там торчали рыжие волосики.

– Смотри, Сашка, она рыжая, – удивленно прошептала Маша. Муж не ответил.

У младенца был аккуратно очерченный ротик с капризно вздернутой верхней губой, носик-пуговка. Под глазами чернели жуткого вида синяки. Почему-то Маша отдельно заметила очень длинные, тонкие пальчики на руках и круглые розовые пятки.

Надо сказать, при всем обилии трубок и безобразии синяков, младенец не производил впечатления, будто вот-вот умрет. Казалось, он просто спит и трубки ему мешают – на мордочке было довольно хмурое выражение.

– Сашка, ну посмотри же, у нее такое лицо, как у тебя, когда от работы отвлекают. Совершенно твой ребенок, ну, гляди…

Поскольку ответа опять не было, Маша оторвалась от ребенка и глянула, что ж там с мужем-то происходит. Сашка стоял, отрешенно глядя в одну точку, и будто не слыша Маши. «Только не хватало еще, – пронеслось в голове, – не грохнулся бы тут в обморок, тогда и меня пускать перестанут».

– Сашка, – сказала она вслух. – Сашка, очнись немедленно! Слышишь, что говорю?

Муж посмотрел на нее, словно с трудом узнавая, но все же взял себя в руки.

– Маш, я пожалуй, выйду, – тихо произнес он. – Я тебя лучше там подожду.

Маша не возражала. Строго говоря, ей было не до него. Она вдруг поняла, вернее, даже почувствовала, что хотя бы для относительного душевного спокойствия ей теперь нужно просто все время находиться здесь, что, когда она видит девочку, кошмар отступает, где-то за дверью остаются страшные слова и непонятные события, а здесь ребенок, он просто спит в своей коробке, ему снятся сны, ничего ужасного не происходит, а трубки и датчики… Ну подумаешь, трубки, можно и с ними жить…

Ребенок вдруг засопел, дернул ногой.

– Ш-ш, – улыбнулась Маша, – ш-ш, тише, маленький…

Вернулась Ольга Викторовна, посмотрела на Машу вопросительно.

– Мне надо уходить? – огорчилась она. – Ольга Викторовна, а когда еще можно прийти? А можно, я буду тут что-нибудь делать, как-нибудь помогать?

– Нет, – покачала головой врач. – Помогать нам тут нельзя, но вы не волнуйтесь, у нас медсестры замечательные и врачи тоже.

– Ну ладно, а можно, я просто так, в уголку…

– Нет, милая, – врач была мягка, но настойчива. – У нас тут реанимация все-таки. Прийти посмотреть можно, вот так, ближе к вечеру, когда поспокойней, а оставаться нельзя.

– А что еще можно? – не сдавалась Маша.

– Молоко приносить можно, – сказала вдруг Ольга Викторовна. – Кормить-то мы их кормим. Только не прямо к нам, а относи на молочную кухню, они там стерилизуют и раздают, ты свое подписывай, ребенку родное материнское молоко лучше.

– А если оно лучше, зачем его стерилизовать? – Маша не представляла, что в ней может быть столько настырности. – Я могу прийти и прямо здесь нацедить, прямо куда надо, все будет стерильно, ведь ребенку так же полезнее? Когда без стерилизатора?

Ольга Викторовна усмехнулась и снова покачала было головой, но, взглянув нечаянно Маше в глаза, вдруг согласилась.

– Ребенку, действительно, лучше. Ну что ж, попробуем. Приходи завтра к двенадцати, чуть пораньше, в двенадцать кормление, я скажу сестрам, что-нибудь придумаем. А сейчас надо идти.

Маша неохотно пошла за ней к выходу. На пороге она обернулась, поглядела еще раз на свою коробку, потом пробежала глазами по остальным инкубаторам. Вдруг она поняла, что ее ребенок тут самый крупный, остальные детишки были совсем крохотными, Маше показалось, чуть ли не в два раза меньше, чем ее девочка.

– Господи, – подумалось ей, – я-то убиваюсь, что же другим родителям делать?

В приемной, пока Маша вылезала из халата, бахил и прочего, Ольга Викторовна принесла Саше листочек бумаги с написанным названием лекарства.

– И еще, знаете, памперсов купите, – сказала она. – А вас – это уже Маше, – жду завтра к двенадцати. До свидания.

Маша с Сашей вышли из отделения. Оба молчали. На площадке лестницы они, не сговариваясь, привалились к стене у окна. Саша достал сигареты, закурил. Маша спрятала лицо в ладони. За пределами реанимационной палаты все страхи тут же вернулись.

– Я теперь понимаю, – сказала она неожиданно, – почему мама ко мне не зашла. После такого…

Она не договорила.

Саша докурил, обнял Машу за плечи, повел по лестнице вниз. Они вышли на улицу, на крыльце стали прощаться. Говорить об увиденном было невозможно, обсуждали текущие дела, пытаясь, как за соломинку, цепляться за осмысленность действий.

– Значит, ты завтра с утра ищешь лекарство, покупаешь памперсы и до двенадцати мне все это привозишь. Я тебя буду ждать до без двадцати. Подожди, – пришла Маше в голову светлая мысль, – тут же есть аптека, дай просто мне денег, я сама куплю с утра эти памперсы, тогда, если найдешь лекарство – приедешь, а нет – нечего и таскаться. Я буду тебе звонить. И еще, принеси хоть чего-нибудь пожрать съедобного, тут столовка, сам понимаешь, та еще, а есть хочется, у меня же молоко приходит.

Тут Маше действительно сразу захотелось есть и заболела грудь. Она распрощалась с мужем чуть быстрее, чем, может быть, следовало ожидать – они, в конце концов, не виделись больше трех месяцев – и рысью припустилась по ставшим почти родным коридорам домой, то есть в свою палату.

Сюзанка на нее напустилась.

– Ну где ж ты пропала, уже ужин кончился, нянька дежурная так ругалась, что тебя нет, хотела главврачу настучать, я ей сказала, чтоб закрывала она свою столовку, все равно это у них не еда. Я тут сижу-сижу, тебя нет, слова сказать не с кем. Чай будем пить?

– Будем, – ответила Маша. – Поесть чего-нибудь дашь?

– Да уж. Должен же кто-то это есть, протухнет ведь, а я не бочка. Они мне тут, посмотри, котлет каких-то натащили, и мать, и свекровка, все в кастрюлях дурацких, хоть бы договаривались, что ли… А вот торт, он вкусный, с ананасом, мой любимый, это муж постарался. А где ты была-то?

Рассказывать Сюзанке обо всем происшедшем было совершенно бесполезно, только душу травить. Маша сквозь набитый рот сплела ей что-то о приехавшем муже, с которым полгода не виделась, и соседку это совершенно удовлетворило. Она простила Маше вечернее отсутствие, свою скуку и объяснения с нянькой.

– Знаешь, им, этим нянькам, совершенно по фигу, кто где, мы хоть вообще поуходи. Ты ей дай просто пятерку, она и заткнется. Тем более завтра суббота, врачей не будет, она тебе за пятерку мужа прямо сюда приведет.

Весь этот треп возымел неожиданное действие. Маша, вдруг отрешившись слегка от главной своей беды, внезапно осознала, что ведь действительно они с Сашкой сто лет не виделись и, почитай, даже не поздоровались толком. А сейчас он сидит там один в пустой квартире, есть ему, наверное, нечего, на душе тоже несладко… В конце концов, она всегда знала, что в бытовых вопросах муж не силен, это всегда была ее сфера действия, кто ж мог подумать, что бытовые вопросы затянутся на шее таким узлом…

– Сюзан, я сейчас сбегаю быстренько, мужу позвоню, как он доехал там, – и выскочила из палаты.

Она на удивление быстро дозвонилась. Разговор получился бессодержательный, но после него у обоих посветлело на душе, потому что, в конце концов, даже когда каждому очень тяжело, вместе все же немного легче.

На обратном пути Маша зашла в молочную комнату, взяла баночку и под скептические Сюзанкины замечания расцедила перед сном окаменевшую грудь. Хотела отнести добытое молоко на молочную кухню, но сил уже не хватило, да и кухня, наверное, уже закрыта, подумалось ей… Завтра… Теперь все завтра…

Ночью ей приснился сон.

Она бежит по больничному коридору в своем больничном халате, ей нужно позвонить, она вбегает в какую-то комнату, а там сидят три медсестры-ведьмы и не дают ей телефон, гонят ее, а позвонить почему-то жизненно важно, и Маша дерется с ними, вырывает телефон, кричит:

– Я не уйду никуда, у меня ребенок в реанимации.

И тут открывается дверь, и в комнату входит Самый Главный и с ним ассистент. Самый Главный похож немного на профессора, который осматривал Машу в родовой палате. Шум сразу стихает, и тетки, льстиво улыбаясь, говорят:

– А вот наша Машенька.

Главный смотрит на Машу суровыми глазами и вопрошает:

– Чего ты хочешь?

– У меня ребенок в реанимации, – говорит Маша, которая хоть и боится Главного, но знает, что уходить нельзя.

А Главный протягивает руку назад, и ассистент уже с готовностью подает ему папку – историю болезни, и Главный смотрит ее, переворачивает странички, и Маша ждет в нетерпении…

– Случай, конечно, трудный, – произносит в раздумье Главный, – но жить она будет…

И дальше все закружилось, как это бывает во сне, и Маша проснулась, как бы и не просыпаясь, и помнила только это:

– Случай, конечно, трудный. Но жить она будет.

И утром, проснувшись, она помнила эту фразу и на душе было спокойно, будто бы и взаправду ее дело разобрали в высшей инстанции и обжалованию решение не подлежит. Маша гордилась собой, что вот не струсила, не ушла, кто бы там без нее стал разбираться с ее делом, злые тетки затерли бы в суете, а так Главный посмотрел, и как он сказал – так и будет.

В утренней больничной суете – завтрак, уборка, обход – время летело неожиданно быстро. Сцеживаться Маша не стала, решила оставить побольше молока к двенадцати часам, а вот вчерашнее надо было отнести. Она надписала на листочке бумаги свою фамилию и палату ребенка – «реанимация новорожденных, 3 этаж», прикрыла баночку и побежала на молочную кухню.

В коридоре перед кухней ей встретилась женщина с такой же баночкой в руках, лицо ее было Маше почему-то знакомо. Женщина поздоровалась с ней, и тут Маша ее узнала – это была Ира, Маша видела ее в приемном покое, она мучилась схватками, и срок у нее был – тридцать недель.

– Ты как? – кинулась Маша с расспросами. – Кто у тебя?

– Мальчик. Кило семьсот. – Лицо Иры стало расплываться в слезах. – Он там, в кювезе, в реанимации.

– У меня тоже… – Маша указала на баночку в своей руке, – в реанимации, девочка.

К глазам подступили слезы.

– Ты только не реви, – быстро сказала ей Ира, – а то я тоже начну. У тебя хоть срок нормальный, а у меня – тридцать недель, семи месяцев нету. – Она отвернулась.

– А что врачи говорят? – Дурацкий вопрос, конечно, но надо было что-то спросить, потому что Маша невольно чувствовала себя немного виноватой, как это всегда бывает, когда у кого-то положение хуже твоего. Глупо, конечно, что значит – хуже, всех их выровняли эти слова – реанимация новорожденных, и все равно где-то в глубине билась надежда – а вот у нас хоть срок нормальный, значит, и шансов больше, мы не крайние еще…

– Да что они скажут… Работаем, не волнуйтесь, мамаша… – Ира махнула рукой. – Тебя когда выписывают?

Маша даже не задумывалась еще на тему выписки, не до того было – так и сказала.

– А я в понедельник попрошусь. Не могу я тут, сил нет смотреть, как девчонкам кормить носят. Чувствую себя нормально, чего сидеть-то.

– А ребенок? – спросила Маша.

– Приходить буду. Мне тут недалеко. Все равно пускают только раз в день, на десять минут посмотреть. Ладно, счастливо тебе, я пойду.

Ира ушла. Маша постояла немного, размышляя. Первой, тайной, мыслью было, естественно, то, что ее-то пускают на дольше, и кормить вот дают, пусть через трубки какие-то, но ведь не гонят, и, значит, ее ситуация не самая плохая и есть, есть надежда, что все еще выправится. «Не сглазить бы», – тут же осекла Маша сама себя и, чтобы отвлечься, усилием воли стала думать о чем-то другом. Выписка. В этом действительно есть смысл. Чего сидеть в больнице, когда можно быть дома с Сашкой. Кормить, конечно, придется ездить, зато не надо будет скрываться от нянек, да и еда дома лучше, а ездить не так уж и далеко. Ира говорила – в понедельник, а сегодня что?

– Какой у нас день сегодня? – спросила Маша у нянечки на молочной кухне.

– Проснулась, – засмеялась та. – Суббота нынче с утра была.

Суббота. Значит, еще два дня здесь, а потом домой. Обидно, что наступили дурацкие выходные, так бы она спокойно могла выписаться хоть сегодня – чувствовала Маша себя отлично, будто и не рожала. «Господи, – мелькнуло в голове, – да пусть бы лучше я вся порвалась, а с девочкой было бы нормально». Привычным усилием запретив себе развивать эту мысль, она вернулась в палату.

В палате Татьяна Ивановна осматривала Сюзанку. Маша села на свою постель, Татьяна Ивановна подошла к ней.

– Как себя чувствуешь, Машенька? Давай-ка я тебя посмотрю.

На глаза снова навернулись слезы.

– Да я-то отлично, Татьяна Ивановна, – вырвалось у Маши. – Как корова. А вот девочка…

– Знаю, Машенька. – ответила врач. – Я там утром была. С девочкой все не так страшно, она довольно крепенькая, врачи там у нас хорошие. Я еще попрошу, чтобы тебя пускали почаще, все обойдется потихоньку.

– Я сегодня кормить пойду, – всхлипнула Маша. – В двенадцать.

– И правильно, – подтвердила Татьяна Ивановна. – Это сейчас самое важное. А осмотреть я тебя все равно должна. Ложись-ка как следует.

После осмотра Маша спросила про выписку.

– Я бы тебя хоть сейчас выписала, но ты подумай. Если тебе кормить разрешают, тебе здесь будет удобнее. И не ездить, и полежать есть где между кормлениями. Ты можешь тут на неделю остаться, я бы на твоем месте не рвалась бы домой.

– У меня муж там, и вообще…

– Да я понимаю. Но бумажки лучше в понедельник делать, ты уж дождись. И с кормлением определишься. А решишь – в понедельник пойдешь домой, без вопросов.

После ухода врача Маша задумалась. Может, и правда, подождать неделю. Сашка не маленький, а тут все-таки к девочке ближе… Видно будет.

– Слушай, – спросила вдруг Сюзанка, – ты сколько ей будешь платить?

Маша совсем забыла про этот аспект своей больничной жизни. А ведь и правда, платить надо, она ведь так и договаривалась. И Вере Федоровне…

– Не знаю. А ты что думаешь?

– Я-то? Я с Верой Федоровной договаривалась, я только ей буду. Долларов двести. И еще, наверное, цветы куплю. А тебе, конечно, и Татьяне тоже надо, вон она как с тобой носится. Давай к Вере вместе пойдем.

Пойти решили в понедельник, теперь еще надо было не забыть сказать Сашке, чтобы принес завтра деньги. Вере Федоровне Маша решила заплатить сотню, а Татьяне Ивановне побольше – триста. Может, придется еще просить ее о чем-то, связанном с девочкой, надо, чтобы она не обижалась.

Время подходило к двенадцати, и Маша стала собираться. Собственно, собираться было почти нечего, вымыла грудь, предупредила Сюзанку и пошла. Лестницы, коридоры, заветная дверь.

Машу встретила молоденькая и страшно деловитая сестричка.

– Здрасьте, я – Света, одевайте халат, косынку и идите за мной.

Света привела ее не в детскую палату, как надеялась Маша, а в пустую комнату, где стояли две детских пустых кроватки – не обычных, а пластиковых, прозрачных, как корытца на высоких ножках. Еще там стоял письменный стол и рядом с ним черное кресло из дерматина.

– Садитесь сюда, – указала ей Света. – Сейчас пробирку принесу. Вам мыться нужно?

– Вообще-то я мылась, – ответила Маша, – но я с тех пор к вам пришла, наверное, лучше еще раз?

– Вон раковина, – указала Света. – Тогда и мыло принесу.

Действительно, у входа в комнату был еще крошечный закуток с раковиной. Маша зашла туда, расстегнула халат и рубашку и тщательно вымыла принесенным мылом оба соска. Света ждала ее с пробиркой, заткнутой комком марли.

Маша подошла к креслу, держа вымытую грудь на весу и ощущая себя хирургом перед операцией.

– Значит, так, – говорила Света, помогая ей сесть и подстилая под грудь чистую хрустящую марлевую прокладку. – Пробирка стерильная, молоко тоже. Надо, чтоб оно попало в пробирку, ничего больше не касаясь. Сами сможете, или я помогу?

– Лучше помогите, – попросила Маша. – Хотя бы первый раз, а то я боюсь. Пробирка еще такая узкая.

– Давайте. Значит, так – я держу пробирку, а вы сцеживайте. Первые капли не надо, их вон в марлю, а в пробирку струйку.

Маша сжала грудь, стараясь не коснуться соска пальцем, оттуда вдруг вырвалась веселая струйка, миновала пробирку и забрызгала Светин халат.

– Ничего-ничего, – подбодрила Света. – Нормально. Сейчас я точней подставлю.

Со второго раза все попало, куда надо, и Маша, приноровившись, быстро нацедила с полпробирки.

– Так, – остановила ее Света, приподнимая пробирку и глядя на деления. – Двадцать грамм. Хватит.

– Как хватит? – огорчилась Маша. – У меня еще молока-то полно.

– Ну и хорошо, – ответила Света, затыкая пробирку марлей. – В три снова придете. Или сцедите, на кухню сдайте, молоко всегда нужно.

– Я сдам, – закивала Маша. – И в три приду.

– Вот и чудненько. Я тогда вам тут все положу прямо, и мыло, и пробирку. Двадцать грамм нацедите, я заберу.

– Свет, – робко спросила Маша, – а можно мне на нее глянуть? Хоть немножко.

– Сейчас лучше не надо. Там врачи, и вообще. Лучше в три. А еще лучше в шесть. Я тогда вам покажу, как мы их кормим.

Маша успела пообедать и сходить позвонить мужу, впрочем, безуспешно. Сашки дома не было. До трех часов оставался примерно час времени, и, чтобы провести его с толком, Маша решила наведаться в местную аптеку.

Она легко нашла путь – аптека помещалась в том же здании, во внешнем крыле. В нее вело два входа – внутренний, которым и пришла Маша, и внешний, более парадный, с улицы. На площадке перед ним теснились роскошные машины.

Содержимое аптеки Машу потрясло. Ей случалось за границей бывать и в аптеках, и в детских магазинах, но такого великолепия в таких количествах и разнообразии, собранного в одном месте, видеть не довелось. Тут было все, что может понадобиться – нет, не ребенку, а обожающим родственникам, и даже то, что никаким родственникам в голову не придет. Коляски, кроватки, креслица, подставочки и подложечки, соски, пустышки, бутылочки и чашечки, разнообразнейшие одежки и игрушки, а чуть подальше, у двери – небольшой загон детских автомобильчиков.

Маша с некоторым трудом разыскала среди всего этого памперсы нужного размера (для девочки, возраст меньше трех месяцев) и, все еще ошарашенная, направилась в кассу – платить. Касса вплотную прилегала к собственно аптеке – большому киоску с лекарствами, и Маша справилась там о необходимом препарате. Он там был – что совершенно не было удивительно на окружающем фоне – но стоил довольно дорого. Денег у Маши с собой не было – Саша оставил вчера только на памперсы, кроме того, она не знала, нашел ли лекарство муж, поэтому она договорилась с аптекаршей – та была сама любезность – что лекарство ей отложат до вечера, а она потом зайдет.

Из аптеки, все еще под впечатлением от увиденного – ох, с каким восторгом она закупила бы там для младенца то, еще вон то и еще вот это – Маша отправилась по начинавшему становиться привычным маршруту, то есть в отделение реанимации новорожденных. Процедура прошла еще быстрее, чем в прошлый раз – Маша знала, что и как делать и не боялась. Сестричка Света обрадовалась принесенным памперсам, похвалила Машин выбор: «Вот вы хорошие купили, итальянские, они сами легкие, а держатся долго», и велела возвращаться к шести.

Слегка усталая, Маша вернулась в палату и сразу легла. Наверное, она задремала, потому что как-то вдруг оказалось, что ее трясет за плечо незнакомая нянечка со словами: «Давай, давай, подымайся, к тебе там муж пришел, давай, некогда мне…»

Маша вскочила, не понимая, потом, постепенно придя в себя, глянула на часы – пять. Действительно, Сашка должен был прийти. Наскоро умывшись, Маша побежала вниз.

Сашка был злой, как черт. Оказывается, он весь день носился по московским аптекам в поисках лекарства, но ничего, кроме заверений фармацевтов, что препарат страшно дефицитный, если и бывает, то раз в год, а так распределяется по больницам, не обнаружил. Машино радостное сообщение, что в здешней аптеке как раз есть, и даже уже отложено, почему-то разозлило его еще больше.

– Они нарочно это делают, – шипел он. – Если есть в больничной аптеке, давали бы детям сами и не морочили бы голову. Скрытое вымогательство. Так и говорили бы, что им денег надо.

Маша только вздохнула. Все эти переживания казались ей мелкими и неважными – какая разница, кто что может подумать. Главное, нужное лекарство есть, и девочка его получит, а как, где и каким способом оно куплено – совершенно не имеет значения.

– Деньги давай, – пресекла она мужнины ламентации. – И жди меня тут, я сейчас куплю, и кормить уже пора.

Сашка затих и будто опомнился. Они сходили в аптеку, получили заветную упаковку – шесть здоровенных флаконов – и молча поднялись наверх.

– Пойдем, – позвала Маша мужа, уже открывая дверь в отделение. – Мне обещали показать, как ее через трубку кормят. Я только сцежусь, это одна минута.

К ее удивлению, Саша входить отказался.

– Я тебя здесь подожду.

– Да пойдем же, – продолжала настаивать Маша. Ей совершенно искренне было непонятно, как можно по доброй воле не пойти посмотреть на ребенка еще один раз. Впрочем, долго уговаривать было некогда, время близилось к шести, и она только махнула рукой. В конце концов, не хочет – и черт с ним, он вообще какой-то странный сегодня.

Мойка и подготовка к дойке – так Маша про себя стала называть ставший привычным процесс – отвлекли ее мысли от странностей мужского поведения, а когда Света, зашедшая взять пробирку, поманила ее за собой, муж был забыт совершенно.

Сегодня дитя лежало на животе, подобрав под себя ножки и будто бы упираясь в матрас коленками. Смешные круглые розовые пяточки и сморщенные крошечные пальчики. Мордочка, повернутая на бок, сохраняла нахмуренное, недовольное выражение.

Несмотря на обилие трубок и датчиков ребенок показался Маше более крепким, почти настоящим. Она хотела тут же спросить об этом Свету, но та покачала головой: «Потом, потом», просунула руки в кювезу, ловко перевернула малыша на спину – выражение мордочки стало еще более суровым – приподняла головку и молниеносным движением просунула в детский нос, прямо в крошечную ноздрю, тоненькую прозрачную трубочку.

К другому концу трубочки так же молниеносно – Маша не успевала следить – Света подсоединила шприц, уже наполненный молоком, р-раз – белая жидкость устремилась вверх, по трубочке, в нос.

– Ой, – только и вырвалось у Маши. – Как же это – носом.

– Ну видишь, ничего – усмехнулась Света. – Им вообще нравится. Они хитрые, дети, ни работ, ни хлопот – а живот полный. А после вообще сосать не хотят, ленятся, чтоб их через зонд кормили.

Маша, потрясенная, молчала. Потом, опомнившись, спросила:

– А вообще она как, лучше? Мне кажется, сегодня как-то покрепче выглядит…

– По-моему, без изменений, – ответила Света. – Ты пойди врача спроси, она там, в ординаторской. Мне видишь, еще всех накормить надо.

– Состояние стабильное, – устало объясняла Маше врач Ольга Викторовна. – Видимых ухудшений нет. Продолжаем лечить.

– А улучшений? – робко спросила Маша. – Мне как-то показалось, она сегодня покрепче.

Ольга Викторовна грустно улыбнулась.

– Что вы, милая. Об улучшениях говорить пока рано. Стабильное состояние – в вашем случае лучшее, что может быть. А выглядит – это, может, отеки поменьше стали.

– Ну все равно – хорошо, – не сдавалась Маша. – Ой, да, – спохватилась она, – я же там лекарство принесла.

– Вот это вы молодец, – обрадовалась врач. – Мы вам чужое переливали, в долг, так теперь я рассчитаюсь.

Маша вспомнила Сашкино бурчание о вымогательстве… Нет. Не похоже. Да и незачем это было бы – разве она сама не отдала бы этим людям всего, чего те ни потребуй… Глупость какая-то.

Саша сидел на подоконнике, пролетом ниже.

– Ну, как там она?

– Врачи говорят – состояние стабильное, а мне, знаешь, кажется – лучше. Но даже если стабильное, это все равно хорошо, – Маше казалось, что ее убежденность сама по себе может что-то изменить. Если верить в хорошее, если очень сильно верить, если убедить в этом других, то, может, природа, устав сопротивляться, тоже сдвинется, хоть на чуть-чуть, в этом же направлении.

Следующий день, воскресенье, раздробленный на части четырьмя «дойками» (Маше разрешили ради выходного прийти и в девять утра) прошел почти незаметно. Вечером приехал Саша, они погуляли – побродили вокруг здания – серого корабля, поговорили. Распрощавшись уже, Маша все проматывала в голове эти разговоры. Сашка был вроде тот же – свой, родной, все понимающий Сашка, но где-то, необъяснимо, разговор начинал вдруг проскальзывать, повисало стеклянной пеленой странное непонимание. Вроде об одном говорят, а как сквозь туман. Это одно был ребенок, и что с ним случилось, и как дальше быть… Маша все пыталась уловить, в чем же Сашка ее не понимает, но никак не выходило. Выходило одно – рассчитывать можно только на себя. И это бы не страшно – Маше не привыкать было, а вот что она тут, бессловесная, в халате, в тапочках, одно слово – «больная», не человек. Нет, выпишусь завтра, думала Маша про себя, пробираясь родными до дрожи коридорами в свою палату.

Жизнь, втиснутая в жесткие рамки дневного распорядка, только кажется нудной и медленной, а пролетает – не заметишь. Любая рутина затягивает, а уж больничная… Маша в понедельник и обернуться не успела, а над ней уже стояла нянечка с бумажками на выписку. Карта, больничный, одежду свою забирайте…

– Какую одежду, – спохватилась Маша, – у меня нет никакой.

– Ну вас же встречают там, принесли.

И тут Маша с ужасом поняла, что Сашке-то она про выписку не сказала. Решила, с врачом поговорила и забыла – не до того. Сашка, конечно, вечером придет, но без одежды, и вообще. Еле уговорила няньку подождать часок, сбегала позвонила мужу, хорошо – дома застала.

Сашка одежду принес. Частично. Заглянув в пакет, Маша обнаружила там свои беременные еще брюки и – все. Хорошо еще, не пошла сразу в палату, догадалась в холле посмотреть.

– Сашка, – возопила она, – а майку?! А туфли, в конце концов? Я что, босиком поеду? Чем ты думал, когда собирался?

Думал муж, как выяснилось, в момент сборов интегральным ретранслятором, то есть о нем или о сходной какой-то пакости. Маша даже вникать не стала. Майку, устроив небольшой прилюдный стриптиз, муж снял с себя на месте, благо у него в сумке была на всякий случай куртка-ветровка, а вот проблема обуви сходу не решалась. В конце концов Маша решила ехать, как есть, в тапках, благо свои, не больничные. Видик, конечно, тот еще, но наплевать, да и в такси не видно.

Но и с такси тоже было не все так просто. Они в этом районе водились нечасто, поэтому, когда, пропрыгав минут двадцать на дороге, Сашка заметил выезжающий из-за поворота автобус, он, не говоря Маше ни слова, подхватил сумки с пожитками и рванул к остановке. Пришлось догонять, теряя на ходу проклятые тапки…

«Ничего себе, – мрачно думала Маша, трясясь на автобусном сиденье и привычно обнимая рукой живот, – торжественная встреча из роддома. Ни тебе такси, ни тебе цветочков, ни собственно ребеночка…»

Тут, конечно, удержаться было невозможно, из глаз натекли слезищи, пришлось скорей отворачиваться к окну и вытираться локтем – рыдать в общественном транспорте ей пока еще все-таки претило.

Но самое страшное было дома. Когда Маша вошла в такую свою, такую родную и привычную квартиру, когда увидела все – пустую кроватку, сложенные детские вещи, застеленный белый стол – все это, с такой любовью и надеждой уложенное и теперь застывшее в своей стерильной готовности, злосчастные ясли, так и не получившие долгожданного младенца – пустые, ненужные и обманутые, как она сама. Слезы хлынули без удержу, потом кончились, потом… Сколько Маша просидела на своем диване, забившись в угол, всхлипывая и стараясь не смотреть в сторону кроватки – это вызывало новые спазмы – неизвестно. Саша даже не пытался ее утешать – постоял в дверях, поглядел и растворился.

Отрыдав, Маша вышла в кухню. Ужин был готов, и Сашка ждал ее над горячей тарелкой. Непонятно было, о чем разговаривать. Говорить о ребенке было трудно и страшно, а все разговоры о чем-то другом казались мелки и пошлы. Но молчание тоже не спасало – исчезла куда-то блаженная способность молчать вместе об одном и том же.

Маша глядела в стену. «Господи, я совсем одна, – было в голове. – Ни Сашки, никого. Дома ничуть не легче. Мама помочь не может. Первый раз в жизни мама не может мне помочь. Я одна. Я крайняя. Никто не поможет и никто ничего не исправит. Я на что-то надеялась, а ничего нет. Только я – а я уже не могу, не могу. Все рушится, и некому остановить».

А потом начались телефонные звонки. Понемногу все как-то узнавали о ее возвращении, и звонили. Зачем? Поздравить – так не с чем, а сочувствовать…

На первый звонок и вопрос: «Ну как дела?» Маша просто опять разрыдалась в трубку. Хорошо, что это был отец, свой человек, но и он был обескуражен. На остальные звонки отвечал уже только Саша, Маша ушла в свою (детскую?) комнату, легла на диван лицом к стене…

Но и через отчаяние жизнь берет свое. Пришло молоко, заболела грудь, пора было сцеживаться, нужно было вставать, кипятить банку, готовить то, другое… Молока набралось почти литр, густого, желтоватого. «Как корова, – опять вспомнилось Маше. – Ничего, завтра поеду, отвезу, покормлю… Ничего…»

Рутина помогала. С утра завтрак, «дойка», к двенадцати – в больницу на кормление. Маша ехала в автобусе, везла в сумке две литровые банки с молоком. В реанимации сестричка, увидев их, ахнула:

– Это все ваше?

– Ну да.

– Здорово как! И молоко такое хорошее. Ну, мы теперь заткнем молочную кухню.

– Как это? – не поняла Маша.

– Ну как же – нашим деткам молоко в первую очередь полагается выписывать, а мамочки нервные, молока у них мало, у кого совсем нету, они не сдают, и на кухне каждый день разборки – ваше отделение не сдает, а только берет. Заткнутся теперь. Вы только носите, не забывайте.

– Да господи, – вздохнула Маша, – как же я забуду. У меня ребенок тут.

– Девочка?

– Ну да.

– Хорошая такая девочка, крупненькая. Вы не волнуйтесь, она у нас молодец.

Ободренная Маша быстро выполнила привычную процедуру, сняла халат, вышла из отделения и поняла, что впереди у нее три часа до следующего кормления, домой ехать глупо, а деваться ей совершенно некуда – пожалуй, врач была права, не советуя ей выписываться, так можно было бы в палату пойти, полежать. Но поезд, что называется, ушел. Маша поплелась в больничную столовую – после сцеживания хотелось пить, да и есть, чтоб быть точной, тоже.

Там ее ждал сюрприз – столовая была закрыта навсегда. Не навсегда, конечно, а на профилактику – весь центр потихоньку закрывался, больных выписывали, врачи уходили в отпуска, дошел черед и до столовой. Абстрактно Маша об этом знала, но вот непосредственно…

Есть сразу захотелось ужасно. Маша вышла на улицу, поискать по окрестностям хоть чего-нибудь удобоваримого. Побродила по окрестным выселкам, прожевала застывший чебурек. Зато время прошло незаметно.

Сюрпризы на этом не кончились. После следующего кормления Машу поймала в коридоре завотделением – небольшого роста страшно деловая и суровая женщина.

– Вы знаете, что наш Центр закрывается на профилактику? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Наше отделение закрывается последним, через три дня. Детей, которые к этому времени не будут выписаны, мы переведем в другие больницы.

– А с нами как будет? – холодея, спросила Маша.

– Ну, судя по всему, на выписку домой вам рассчитывать не приходится, значит, будем переводить. Я вам советую поискать место где-нибудь в больнице поприличней, таких условий, как у нас, конечно, нет нигде, но есть, знаете, и совсем плохие. Мы переводим по скорой, тут куда попадешь, а если место заранее есть, мы не возражаем.

До Маши постепенно доходила тяжесть удара. То, что такого ребенка не то что куда-то везти, трогать лишний раз не надо, ей было ясно, но у нее и места никакого нигде не было, и вообще. Сказать было совершенно нечего, надо было как следует подумать. Собственно, это Маша и ответила заведующей:

– Спасибо, что предупредили, я подумаю.

– Только недолго, – отозвалась та. – Я завтра к вам подойду.

Остаток больничного дня прошел для Маши в судорожных метаниях мысли. Она вспомнила все свои старые московские связи, имеющие и могущие иметь хоть какое-то отношение к медицине. Не очень-то их было и много, да еще телефоны бы их отыскать.

Но здесь, в больнице, неподалеку от ребенка, проблема не показалась ей столь уж глобальной, да и отвлекающих факторов хватало – малышку, как выяснилось при вечерней беседе с Ольгой Викторовной, днем пытались экстубировать, то есть перевести на естественный способ дыхания, отключив машину, но большого успеха это не имело. Через полчаса ребенок снова стал задыхаться даже в кислородной палатке (что это, Маша не знала, но звучало убедительно-пугающе). Хоть Ольга Викторовна и объяснила, что полчаса – это тоже прогресс, Маша все равно расстроилась. Потом нужно было покупать новое лекарство, молочная кухня не хотела возвращать банки из-под молока, снова хотелось есть – каждое, даже само по себе незначительное событие требовало внимания и мешало сосредоточиться.

И только в тряском автобусе по дороге домой до уставшей Маши дошла наконец вся тяжесть свалившейся на нее новой беды. В Центре ребенок, хоть и в тяжелом состоянии, но все-таки стабилен, врачи и сестры здесь хорошие, ведут девочку с самого начала, а новый персонал пока вникнет… Недаром же известно, что Центр – лучшая в Москве клиника для подобных детей, она сюда еле попала, и как это оказалось правильно, в другом месте совсем могли не спасти… И вообще, как можно даже подумать о том, чтобы куда-то везти ребенка, который не может дышать самостоятельно дольше получаса, Машиному пониманию было недоступно. Ее же сейчас тронь лишний раз, и за последствия ручаться нельзя, а уж везти…

Беда разрасталась. Теперь на ее фоне возможные медицинские знакомства казались мизерны и убоги, а собственные силы – ничтожны. Может, позвонить все-таки маме, мама всегда во всем ее выручала, уж она-то как-нибудь разберется с этой проблемой… Но тут же вспомнилось, как мама не нашла в себе сил навестить ее, Машу, в роддоме после визита в реанимацию. Нет, маме нельзя. Господи, ведь ей к шестидесяти, и давление скачет, и здоровье уже не то, нельзя вешать на нее еще и такое. Да и что она может, чего не могла бы Маша сама? Знакомые-то все одни и те же.

Сашка? На Сашку в области быта и никогда-то не было особых надежд, а тут он совсем растерялся, вон и с лекарством тогда… Нет. Значит, надо самой. А сама она – она же трубку телефонную не может в руки взять, чтобы не разреветься, ей бы цедить свое молоко, да сидеть неотрывно над детской кроваткой, в этом режиме она еще существует, а с кем-то разговаривать, да еще про беду свою объяснять…

Вечной счастливице, Маше невозможно было представить, как она будет просить кого-то чужого помочь ей с ее бедой. Почему кто-то должен ей помогать? У всех своего хватает, а она, Маша, гордая и прекрасная, идет по жизни, как по ковровой дорожке, и до проблем не снисходит. Конечно, это не так, но кто же об этом знает? Счастливая, удачливая, богатая иностранка… И вдруг такое.

И Маша, отчетливо сознавая, что да, свои проблемы надо решать самой, так же отчетливо вдруг поняла, что если она не переступит сейчас через свои слабость и немощь, гордыню и истерику, комплексы, предубеждения и Бог весть что там еще, ее ребенок, долгожданная девочка, просто спокойно погибнет во время плановой перевозки, а она, Маша, гордая и прекрасная, сможет сидеть над детской могилкой до конца дней.

– Значит, так, – сказала Маша себе. – Значит, так.

Вернувшись домой, кинулась за записной книжкой. Один телефон, другой – набралось номеров шесть полезных. Сашка, вникнув в проблему, ничего конструктивного, как и ожидалось, не внес, зато сообщил, что списался по электронной почте с приятелем в Америке, у которого есть знакомый хороший врач, который считает, что ребенку в таком состоянии самое главное – покой.

Маша промолчала. За короткий срок в ней произошла-таки разительная перемена. Она, как говорят спортсмены, «уперлась». Все стало понятно и определенно. Если кто-то способен что-либо сделать для девочки, то это – она, и только она. Отчаяние в ее душе, сплетясь с яростью, образовало сгусток разрушительной энергии, которую жаль было тратить на внешние раздражители. Маша почти физически ощущала в себе этот ком. Он выжигал внутренности, но странным образом блокировал нервы. Она больше не плакала. Очень спокойная, она звонила, как автомат, по всем найденным номерам, четко и грамотно формулировала проблему, составляла дальнейшие планы и записывала результат.

«Здравствуйте, это Маша, у меня такая проблема: мой новорожденный ребенок пяти суток от роду находится в реанимации на аппарате искусственного дыхания с диагнозом (следовал диагноз), наша больница закрывается на профилактику, его должны куда-то перевести, я ищу место в хорошей детской больнице с отделением реанимации новорожденных».

Как правило, ей давали телефон еще кого-то, кто может что-нибудь знать, цепочки вились, но результата пока не было.

Саша позвал ужинать. Отзвонив последний номер, Маша рассталась с телефоном, прошла на кухню. Едва опустилась на стол, телефон зазвонил. Саша, памятуя о вчерашнем, рванул было отвечать, но Маша успела раньше, сняла трубку сама.

Это была Татьяна Ивановна, Машин врач – звонила узнать, как дела. Маша ей рассказала.

– Ни в коем случае ты не должна никуда ее забирать.

– Но что можно сделать? Центр закрывается…

– Центр закрывается, а часть детей они все равно оставят. Ты должна поговорить с этой завотделением. Будет стоить денег, но это лучший вариант.

– Да господи! Какой разговор, но она ведь, как стена.

– Ты не волнуйся, молоко пропадет. Молока хватает?

– Не то слово – литрами вожу.

– Ну и все. Вози. А с заведующей я завтра поговорю, и ты потом подойдешь, скажешь – так, мол, и так, оставьте ребеночка, я готова частным образом… Ну знаешь же.

Маша молчала. Решение казалось гениально простым. И что было самой догадаться… Перед глазами встало суровое лицо заведующей. Да нет, непохоже было, что денег хочет – ни слова, ни намека.

– Татьяна Ивановна, а если она не согласится? Непохоже было…

– Тогда будем думать. Но она согласится. Я же сказала, я с ней утром поговорю. Иди ложись спать.

Утром Маша ехала в больницу, как осужденный идет слушать приговор. Банки в сумке звякали, сердце падало. Но все обошлось очень спокойно. Заведующая нашла ее после первого же кормления, позвала в кабинет. Очень буднично изложила программу действий:

– Мы официально закрываемся послезавтра, до этого дня ребенок лежит на общих основаниях, а со следующего числа вся бригада врачей, получается, будет работать на вас.

Маша только кивала.

– Это будет стоить, – она назвала сумму в рублях, Маша судорожно пересчитала, получилось около ста долларов, – в день. А там уж, сколько пролежите. Девочка ваша идет ровненько, через пару дней, думаю, искусственное дыхание не понадобится. Мы ее положим в отдельную палату, будете приходить, заниматься с ней. И вы абсолютно правы, такого ребенка очень опасно куда-то перевозить.

Заведующая глядела на Машу почти ласково. Маша снова закивала головой, чтобы она только не передумала, но та и не собиралась.

– Ну вот, мы с вами договорились, приходите на следующее кормление. Если хотите, я скажу девочкам, чтобы вас пускали отдохнуть на диванчик в ординаторской.

На диванчик Маша хотела. Идея снова болтаться по окрестностям не привлекала, а еду она сегодня взяла с собой. Быт стремительно обустраивался. Непонятным оставалось только одно – зачем было вчера доводить ее до нервного срыва. Ради ста долларов в день? Она бы и вчера согласилась, она и на большее согласилась бы, можно же было по-человечески сказать… Интересно, сколько тут будет таких, как она?

Таких оказалось еще двое. Диванчик в ординаторской трансформировался в небольшую палату. Кроме диванчика там стояло три пластиковых корытца на ножках («детские кроватки», – не сразу догадалась Маша), пеленальный столик, два шкафчика с лекарствами и какими-то медицинскими штучками, пара кресел и письменный стол. У стола, положив на него голову, спала женщина. Машин приход разбудил ее.

У Лены – так звали женщину – ребенок родился семимесячным, но чувствовал себя хорошо, набирал в весе, выписка у них была не за горами. Лена жила в этой комнатке уже дня три, мальчик ее лежал тут же, просто сейчас был на процедурах. Кроме них была еще женщина, с девочкой, но она приходила редко, раз в день – проведать.

– В общем, тут хорошо, – рассказывала Лена. – За деньги они стараются. Сестрички хорошие, и врачи. Нормально.

– Ой, да я так рада, что сюда попала. Увезли бы неизвестно куда, и что. А тут все-таки…

Беседа их прервалась приходом медсестры с младенцем на руках. Лена споро подхватила его, понесла на столик перепеленывать, уверенно развернула, подхватила, переложила… Маша смотрела на нее с суеверным ужасом – казалось, если бы ей самой дали подержать ее девочку, она бы обращалась с ней, как с хрустальной, а тут… Счастливая Лена…

Медсестра перехватила Машин взгляд.

– Не переживайте, скоро и вы так будете.

На глаза опять навернулись слезы. Маша всхлипнула и отвернулась.

Так начался новый этап ее отношений с больничным Центром. В Машином сознании все, связанное с этой историей, слилось постепенно в единое понятие, реальным воплощением которого стало это серое длинное здание – Центр. Где-то в его глубине, в сплетении коридоров, лежало ее дитя, как спящая красавица в сказке, и пробуждение не зависело от внешних причин. Ее жизнь была там, внутри, а все, что оставалось снаружи, не имело значения. Когда она подъезжала по утрам на автобусе, и через легкую завесу березовой листвы начинал, как корабль, проступать издалека знакомый силуэт, на глаза неизменно наворачивались слезы. На время утренней дороги приходилось надевать темные очки.

Все эти дни Маша жила, словно отгородившись от внешнего мира прозрачным непроницаемым колоколом, изваянным из терпения и надежды. Она почти ни с кем, кроме врачей, не разговаривала и почти никаких эмоций, кроме этих утренних слез, спрятанных под очками, не проявляла. Сгусток энергии в ней не исчез, а тоже затаился, проявляясь наружу лишь иногда резкими всполохами локальных паранормальных явлений.

Так, однажды утром Маша бежала на свой автобус – она ездила к одному и тому же времени, к девяти утра, и примерное расписание автобусов уже знала – и водитель, прекрасно видя, как она бежит, не дождавшись, тронул автобус и издевательски помахал Маше рукой. Маша только проводила его тяжелым взглядом – автобус, не проехав и двухсот метров, вдруг задымил, застучал, тяжело осел на заднее колесо. Водитель выскочил из кабины, забегал вокруг, явно чертыхаясь… А к Машиной остановке уже подъезжал неизвестно откуда взявшийся пустой автобус нужного маршрута.

Другой раз ее пытался не пустить в Центр охранник. Здание уже стояло пустым, на единственном входе несли вахту дюжие ребята в камуфляжной форме, а у Маши, естественно, никакого пропуска не было. Объяснениям охранник верить отказывался и вообще слушать ее не хотел. Маша приподняла темные очки, пристально взглянула ему в глаза – здоровенный бугай шарахнулся вдруг назад и рухнул, подвернув ногу, с каменной приступочки крыльца. Маша аккуратно обошла его и прошла внутрь.

Это все были мелочи, и она совершенно не замечала их тогда. Вне Центра важным было одно – ее ребенок лежит в реанимации, она должна быть там с девяти утра до шести вечера, а все остальное было вторично, проскальзывало, не задевая сознания, не оставляя следов.

Зато все, что происходило внутри, фиксировалось Машей до мелочей – каждое слово любого врача, каждое шевеление младенца, каждый промельк цифр на мониторе. Машу теперь чаще подпускали к ребенку, она быстро разобралась, для чего нужен каждый прибор, подсоединенный к крошечному тельцу, и следила за ними, как сторожевой пес. Потом же, на диванчике в «ординаторской», все эти данные она обобщала, анализировала, пыталась вычленить из них главный результат – стало ли, изменилось ли что-нибудь к лучшему. Она старалась не дергать врачей вопросами лишний раз, вместо этого она отследила, где держат детскую карту с записями, и наведывалась туда раза два в день, пытаясь разобрать в каракулях медицинских почерков судьбу своего ребенка. Она подружилась со всеми сестричками и теперь звонила им по вечерам из дому, чтобы на свой единственный вопрос: «Как?» услышать быстрый ответ: «Все нормально», после чего можно было ложиться спать.

Маша почти физически ощущала сама себя человеком, который пытается сдвинуть с места громадную неподвижную глыбу, упираясь в нее по очереди плечами, руками, спиной. Глыба неподъемна, но ты бьешься и бьешься, и вот потихоньку, почти незаметно, что-то в ней содрогается от твоих усилий, и это – начало ее, глыбиного, конца. Изменения к лучшему все-таки были. Как и обещала заведующая, через три дня девочке отсоединили дыхательную машину, вынули ее из кювезы и переложили в кроватку-корытце в Машиной комнатке. Над кроваткой постоянно горела лампа-обогреватель, трубка капельницы торчала в вене на детском темечке, на ручках оставались датчики-браслеты, все так же мелькали цифры на мониторах, и вынуть ребенка было нельзя, но все-таки можно было подойти, посмотреть поближе, даже потрогать тихонько крошечную лапку. Все пальчики были в темных следах от уколов – анализы крови брали по два раза в день.

Малышка все время спала, не просыпаясь даже на время кормлений – вливаний молоко трубочкой через нос. Совсем не плакала, иногда только во сне морщила страдальчески мордочку, тихонько всхлипывая.

Маша простаивала над кроваткой неотрывно, отходя только, когда приходили врачи или сестры, чтобы не мешать. Иногда она пыталась разговаривать с девочкой, и это было очень странное чувство – ребенок определенно не хотел ее слышать, он не хотел просыпаться, ему явно нравилось собственное состояние забытья. Маша была уверена в этом, хотя объяснить эту свою уверенность не могла, и только продолжала свои уговоры, рассказывая маленькой упрямице, что за кроваткой есть большой зеленый мир, там дует ветер, летают птицы и вообще хорошо.

У девочки еще не было имени – сперва Маша как-то не подумала об этом, потом было страшно сглазить, а потом уж и вовсе… Но теперь она поняла, что имя нужно срочно давать, имя – важная вещь, если угадать его правильно, может, дитя наконец откликнется ей из своего сонного небытия.

Вечером она, выступив из собственного небытия, предложила Саше обдумать этот вопрос. Тот был так удивлен самим фактом Машиного к нему обращения, что даже не понял поначалу сути разговора.

Маша не знала, как бедный Сашка прожил все эти дни. Она возвращалась – он ждал ее с горячим ужином, она молча ела и уходила к себе, утром он вставал раньше и кормил ее завтраком, она ела и уходила, а что делал он в промежутке? Она не задавалась этим вопросом. Задавшись же, задала его мужу вслух. Окружающий мир стал потихоньку проступать из-за стен колокола. Сашка рассказывал ей, она что-то отвечала и чувствовала, как с каждым словом подтаивает стена, отделяющая ее от всего, что не было Центром. Девочку решили назвать Аней, Анютой.

На следующий день она открыла глаза. Светло-карие, Сашкины. В ней вообще что-то явно изменилось к лучшему, это заметила и дежурный врач, которая тут же велела перестать кормить через зонд и начать бутылочное кормление.

Теперь у Машиного стояния над кроваткой появился новый смысл. Она стояла не просто так, она пыталась влить в младенца положенные сорок граммов молока из бутылочки. Младенец был не в восторге от нового способа получения пищи, поэтому процесс по первости занимал весь отведенный промежуток между кормлениями, и стоило Маше опорожнить наконец бутылочку, ее уже надо было наполнять вновь.

Но борьба – дело увлекательное, а главное – живое. Дело шло, количество выпитого молока увеличивалось, а время принятия пищи сокращалось.

В какой-то из дней Маша, придя, не увидела привычной капельницы, торчащей из детской макушки, да и датчиков вокруг явно поубавилось. Можно стало брать малышку на руки и обращаться с ней, невзирая на внутренний страх, почти как с нормальным ребенком. Все Машины соседки к этому времени уже повыписались, комната была полностью в Машином распоряжении, и она помногу «гуляла» от стенки к стенке, покачивая на руках спящую дочку.

Наконец как-то вечером к собирающейся домой Маше подошла завотделением. Маша привычно напряглась. Заведующая перечитала детскую карту, подошла и осмотрела ребенка, после чего сказала:

– Я с завтрашнего дня отменяю вам последний антибиотик. Рассчитывайте на выписку на послезавтра, если ничего не случится.

И, прервав Машин захлебывающийся поток вопросов и восклицаний, сухо добавила:

– А завтра я бы хотела с вами рассчитаться.

И вышла.

Маша тогда же на радостях зашла на обратном пути в роскошную аптеку и купила там, невзирая на все опасения и зароки, роскошный детский комбинезон – пушистый, зеленый, весь в золотистых хомяках.

В день выписки с утра лил дождь, у Маши в руках сломался напополам зонтик, они упустили автобус и долго ловили попутку, под которую Сашка в конце концов чуть не попал. В сумке Маша везла с собой две последние банки молока, кучу детских одежек в стерильном мешке и роскошную голубую люльку.

Когда Аньку запаковали наконец в домашние одежки и уложили в люльку, сестричка хотела было торжественно вручить ее отцу, но Маша молча шагнула и решительно переняла в свои руки кружевной сверток.

Потом она долго стояла с дочкой в больничном холле, ожидая, пока Сашка поймает такси. Дождь перестал, сквозь тучи неуверенно проглядывало августовское солнце. Вместо долгожданного счастья Маша испытывала дикий страх – как они будут жить теперь за пределами Центра? Ведь, выходит, никогда нельзя знать, что может случиться с тобой в любую минуту, и ни в чем нельзя быть уверенной, будь ты хоть счастливица из счастливиц.

«Да вы у нас просто счастливица, – снова сказал Маше кто-то из врачей, прощаясь при выписке. – С такими-то исходными данными мы вас выписываем практически без видимых последствий!»

К крыльцу подкатила машина, из нее выскочил Сашка. Маша вздохнула, крепче прижала к себе дочку и потянула на себя тяжелую больничную дверь – навстречу дальнейшему счастью.

Машина тронулась. Серое здание Центра качнулось ей вслед и исчезло за поворотом.

...

Женщина, взглянув на часы, не торопясь встает, убирает книжку в коляску, берется за ручку и медленным шагом идет по аллее. Под колесами чуть поскрипывает песок, плещутся тени, на блестящих ручках играют лучики солнца. Коляска чуть покачивается в движении, развевается светлое платье. Летний день царит над московским сквером. Шелестящая зелень лип, тепло и покой.

Content

Анна Бялко
ГИНЕКОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Рассказ первый Страшно даже подумать

Рассказ второй Никому не расскажешь

Рассказ третий Никогда нельзя знать